Виктор Пронин

БАНДА

КНИГА ПЕРВАЯ

Часть первая

Утреннее убийство

Чуч с дубиною придет,

Всем затылки прошибет —

Как водица талая,

Кровь польется алая.

Детская песенка

Дождь начался сразу после полудня и продолжался до самого вечера, то затихая, то снова набирая силу. Иногда в тучах погромыхивало, где-то за городом вспыхивали молнии, потом вдруг над домами возникали голубые просветы, обещая ясный, тихий вечер. Но опять наплывали тучи, и снова шел сильный упругий дождь. Дочиста вымытые булыжники блестели под вечерними фонарями, в асфальте отражались огни светофоров, витрины, окна домов. Хотя машины шли медленнее, прохожие шарахались от брызг, и висело в воздухе какое-то недовольство дождем, погодой, друг другом.

Проезжая по улицам мимо освещенных витрин, Пахомов видел темные очереди за водкой. За молоком стояли так же сумрачно и молчаливо. Правда, водочные толпы были скорее мужскими, а за молоком стояли в основном старухи и дети. В одном месте очередь показалась ему поменьше других, и он остановил машину.

— За чем стоим, бабуля? — спросил он у крайней женщины.

— А ни за чем.

— Это как?

— Чего привезут, за тем и стоим. Пока ничего не подвезли. Значит, так стоим… На всякий случай. Если подбросят чего, рыбу какую, крупу, консервы — а мы уж наизготовке.

— Шустры, — Пахомов подивился сноровке старушек.

Уже не задерживаясь, он отогнал машину в гараж, выключил мотор и некоторое время словно прислушивался не то к себе, не то к перезвону капель по железной крыше кабины. Никто не подходил к нему, никто не торопился рассказать анекдот, хотя совсем недавно его бы уже плотно окружили ребята. О, как радостно они приветствовали его из самых дальних углов автобазы! Сквозь лобовое стекло он видел, что в гараже идет обычная жизнь, в свете сильных прожекторов мелькали знакомые водители, звучали голоса, но все проходили мимо, как бы огибая его…

— Ни фига, ребята, — пробормотал Пахомов.

С силой захлопнув дверцу кабины, подергав для верности ручку, он направился к выходу. Ни к кому не подошел, не стал навязываться, зная, что, кроме неловкости, ничего не увидит в глазах ребят. У каждого найдется неотложное дело, которое нужно выполнить ну вот прямо-таки в эту секунду, не то случится что-то страшное. А отбежав в сторону, они уже не вернутся — то одно их задержит, то другое.

Пахомов вышел из гаража не через проходную, а в ворота, перешагнув через натянутую над дорогой цепь. И неожиданно оглянулся, чтобы проверить себя. Едва ли не от каждой машины, из каждой ремонтной ямы на него смотрели водители, механики, ремонтники. Все правильно — его возвращение из рейса и этот вот уход из гаража не остались незамеченными.

Дождь немного утих, но с неба продолжала сыпаться мелкая водяная пыль. Пахомов не торопясь зашагал в сторону радужного сияния проспекта. Все последние дни стояла изнуряющая жара, кабина раскалялась, мотор перегревался, стоило где-то остановиться ненадолго, и колеса начинали медленно погружаться в расплавленный асфальт. А затянувшийся дождь, кажется, снял и дневную усталость, и дневное раздражение.

Пахомов почувствовал, что кто-то вцепился в его рукав, повиснув на нем живой тяжестью. Он повернул голову — женщина. Она заглядывала ему в глаза с вопросом, но он молчал, и тогда она спросила сама:

— Ну что смотришь? Сообразим?

— Разоришь, — усмехнулся Пахомов.

— Сотней?

— Сотней от тебя не отделаешься.

— Не переживай, отделаешься. Ну? Смотри, какой скверик… Дождь кончился, фонари люди добрые разбили… Вижу, что хочешь! — Женщина была молодая, шалая, но какая-то заброшенная, Пахомову даже показалось — пыльная.

— Ты ведь уже хорошо поддала сегодня?

— Еще хочу! — честно ответила женщина.

— Извини, дорогая, — Пахомов решительно снял ее ладонь со своей руки. — Как-нибудь в другой раз.

— Ну и дурак! — со вкусом произнесла она. — А с виду ничего еще мужик.

— Только с виду, — усмехнулся Пахомов. — Только с виду.

Через некоторое время он поймал себя на том, что старается идти по освещенным, многолюдным улицам, обходя темные переулки, не останавливаясь у сумрачных скверов. Усмехнулся своему открытию и, закурив, резко обернулся — кто это так настойчиво идет за ним? Он даже отшатнулся к стене, пропуская преследователя вперед. Девушка, похоже, и не заметила его, прошла мимо, слегка царапнув мокрым зонтиком по плечу.

— Простите, — произнесла она в пространство, опять не увидев его, не выделив из толпы.

Дальше он не пошел. Остался стоять у стены. Нащупав спиной какую-то нишу, втиснулся в нее и, невидимый, курил сигарету, пряча огонек в кулак. И за все это время никто из прохожих не вызвал у него подозрений, никто не привлек его внимания. «Если так и дальше пойдет, то можно умом тронуться», — подумал Пахомов, выходя из ниши и снова вливаясь в поток прохожих.

Потом он поймал себя на том, что стоит у освещенной, застекленной витрины. Вверху шла крупная красная надпись: «Их ищет милиция». С плохо отпечатанных снимков на него смотрели молодые парни с какими-то обиженными, скорбными взглядами, будто, фотографируясь, заранее знали, в какую витрину попадут и какой текст будет напечатан рядом с их физиономиями — «опасный преступник», «рецидивист», «возможно, вооружен»…

Вторая половина витрины называлась «Пропал человек». Здесь были помещены фотографии молодых красивых девушек. То ли название подействовало на Пахомова, то ли в самом деле так и было, но здесь на всех лицах ему виделись ласковость, мягкость и обреченность. Этим красавицам будто ничего и не оставалось, как пропасть в свои десять или в свои шестнадцать лет. «Вряд ли их найдут, — подумал Пахомов. — А если и найдут, то скорее всего то, что от них осталось. А где искать — надо спросить у этих молодых людей, которые так плотно расположились за соседним стеклом».

И еще обратил внимание Пахомов — на обеих частях витрины были фотографии красивых в общем-то людей. Конечно, и тех и других красота убедила в какой-то избранности, исключительности. Но одних она толкала на рискованные поступки, ведь внешнюю привлекательность надо было подтверждать, а других красота обрекла на жизнь, полную опасностей и непредсказуемых ловушек. На каких-то житейских перекрестках их су́дьбы пересекались, высекая криминальные искры, оставляя кровь и боль…

Прежде чем толкнуть дверь отделения милиции, Пахомов замялся, помедлил, но все-таки вошел. Внутри он увидел узкую, затоптанную мокрыми следами прихожую, громадное витринное стекло с прорезью. За ним — дежурный у пульта. Но сейчас рядом с ним сидели еще несколько милиционеров в позах расслабленных, располагающих к разговору, длинному и пустому. Они курили, чему-то смеялись, их фуражки лежали на свободных стульях, на пульте. Едва Пахомов вошел, все взглянули на него, и что-то неуловимо в них изменилось. Они как бы слегка подобрались, не сделав при этом ни одного движения.

— Слушаю вас, — посерьезневший дежурный смотрел на Пахомова требовательно и недовольно. Появление его было некстати — чей-то рассказ прервался, как это обычно и бывает, на самом интересном месте.

— Хочу сделать заявление, — произнес Пахомов давно заготовленные слова. Из внутреннего кармана куртки, расстегнув «молнию», он вынул мятый, чуть подмокший конверт. Дежурный с подозрением смотрел на действия посетителя. Он показался ему, как и его конверт, каким-то подмокшим, издерганным. Хотя старался держаться спокойно, но с каждой минутой его уверенность словно таяла.

— Слушаю вас, — повторил дежурный, стараясь произносить слова мягче — как бы этот странный посетитель не выкинул какой-нибудь фокус.

— Как… Прямо здесь?

— А вам здесь не нравится? К сожалению, у меня нет другого помещения, — дежурный оглянулся на приятелей, приглашая и их послушать — разговор намечался забавный. — Мы внимательно вас слушаем.

— Хорошо, — вздохнул Пахомов. — Дело в том, что мне стало известно… В общем, существует опасность для моей жизни.

— Простите, но и для моей жизни существует опасность, — дежурный не мог отказать себе в удовольствии подпустить немного ехидства. — Жизнь вообще опасна, от нее умирают.

Пахомов прекрасно понял издевку, но решил не отступать, он не был уверен, что придет сюда еще когда-нибудь. А если уж зашел, надо довести дело до конца.

— Я не шучу, — сказал он, и это прозвучало укором. — Мне вообще не до шуток. Вот мое заявление. Я хочу, чтобы вы взяли его… официально. Чтобы в журнале об этом была запись.

— О чем? — не понял дежурный.

— О том, что вы взяли у меня письменное заявление.

— Вы нам не доверяете? — Дежурный почему-то обиделся.

— Я хочу, чтобы все было… По правилам. Чтобы остались следы моего здесь пребывания. — Пахомов говорил размеренно и почти без выражения, запретив себе как-то откликаться на слова дежурного.

— Так, — тот озадаченно взял конверт, повертел в руках, осторожно положил на угол стола. — Кто вам угрожает?

— Если вы спрашиваете, кто именно угрожает, от кого исходит опасность… То такого человека назвать не могу.

— Его нет?

— Он есть, но я его не знаю. И он не знает о том, что станет причиной…

— Вашей смерти? — подсказал дежурный.

— Да, можно и так сказать.

— Почему же вы решили прийти сюда? — Дежурный обернулся к дружкам, откровенно прося поддержки. Он не понимал, что происходит, но чувствовал, что человек, стоящий перед ним, озабочен всерьез.

— Когда меня убьют…

— Вы все-таки настаиваете на том, что вас хотят убить?

— Когда меня убьют, — повторил Пахомов, — я хочу, чтобы вы знали, где искать концы. Кроме того, я надеюсь… Если им станет известно о моем заявлении… Может, отступятся.

Дежурный помолчал, повертел в пальцах конверт, вчитался в адрес, фамилию, имя… Снова положил его подальше, будто чувствовал исходящую от него опасность.

— Пахомов Николай Константинович… Это вы?

— Да, это я. И адрес, который там указан, — мой адрес.

— Простите, — дежурный затеял долгий разговор не только из служебной добросовестности — он видел, что его приятели заинтересовались происходящим. — Итак, вы не знаете человека, который хочет вас убить… А этот будущий убийца тоже не догадывается о своем желании?

— Это не его желание. Будет приказ.

— Ах, так! — воскликнул дежурный. — Заказное убийство?

— Примерно.

— Николай Константинович, но мы не можем предоставить вам телохранителей.

— Я и не прошу телохранителей. Тем более что они бесполезны в данном случае. Речь идет не об уличных хулиганах, а о людях достаточно умелых в своем деле. И я прошу, чтобы вы сейчас, при мне, занесли в журнал сведения о моем посещении, о том, что я передал заявление для руководства. Чтобы остались следы.

— Завтра же ваше заявление будет на столе у начальства. Можете не сомневаться.

— Я хочу, — опять начал Пахомов, но дежурный его перебил:

— Вы нам не доверяете?

— Я уже ответил. Не имеет ровно никакого значения — доверяю, не доверяю… Если бы не доверял, то не пришел бы, — поспешил успокоить дежурного Пахомов, остро ощутив, как в том закипают гнев и обида. — В моем заявлении намечен путь поисков убийцы.

— Какого убийцы?! — не сдержавшись, закричал дежурный. — Что ты несешь?!

— Его имени я не знаю, но наводку даю. След.

— Чей след?!

— Человека, который убьет меня. Я не думаю, что вам придется ожидать слишком долго. Вы не хотите сделать в журнале запись?

— Я не хочу, чтобы потом надо мной смеялось все городское управление!

— Над вами не будут смеяться, — негромко произнес Пахомов. — Но вопросы задавать будут.

— Вопросы — ладно, на вопросы мы ответим, — обернувшись, он подмигнул примолкнувшим приятелям. — Запишем, занесем, зарегистрируем, — он придвинул к себе толстый журнал, отметил дату, время, с конверта списал данные заявителя. А тот сквозь стекло внимательно следил, что именно пишет дежурный. Когда он уже собрался было отодвинуть журнал, Пахомов его остановил.

— Вы ничего не записали о содержании заявления.

— И что же мне записать? — растерянно спросил тот, глядя на Пахомова уже с некоторой беспомощностью.

— Так, дескать, и так… Предупреждение о готовящемся убийстве. Вот, — удовлетворенно проговорил Пахомов, увидев, что нужные ему слова легли на страницу журнала.

— Может, вам поговорить со следователем? Кажется, кто-то из них задержался в кабинете, а?

— Мне нечего ему сказать. А ему не о чем у меня спрашивать. Ведь пока ничего не произошло. Так, — Пахомов сделал рукой неопределенный жест, — невнятные душевные волнения. Мне нужно расписаться в вашей книге?

— Если хотите — пожалуйста… Большого криминала здесь нет, а вам, думаю, будет спокойнее.

— Конечно, — Пахомов старательно поставил свою подпись, найдя свободное место под записью о содержании заявления. — Ну что ж… Все, что мог, сделал. Если возникнут вопросы — всегда рад прийти, — Пахомов произносил необязательные слова, и чувствовалось, что он тянет время, ему, видимо, не хотелось выходить из этого неуютного, но безопасного помещения.

— Послушай, Пахомов, — сказал дежурный, поняв его состояние, — если ты действительно опасаешься чего-то серьезного… Заночуй у нас, а? Помещение свободно пока… Может быть, к двенадцати подселим какого-нибудь заблудшего пьяницу, — дежурный, кажется, впервые за время разговора проникся сочувствием к Пахомову.

— Спасибо, конечно… Но не стоит… Тогда мне пришлось бы оформлять здесь постоянную прописку. Я не знаю, когда это произойдет, когда…

— Может, и не произойдет?

— Дай бог, конечно… Но вряд ли.

— Тогда держись, Пахомов. В случае чего — звони, ребята у нас ничего!

Не отвечая, Пахомов махнул рукой и вышел.

Нет, не зря несколько раз дежурный задал ему один и тот же вопрос: «Вы что же, не доверяете нам?» «А вот и не доверяю, — сказал себе Пахомов. — И вы прекрасно это знаете. И знаете, почему. Вы сами себе не доверяете…»

На улице в лицо Пахомову ударил порыв ветра, брызнули холодные капли дождя с мокрой листвы, но свежий воздух был приятен после прокуренной, провонявшей хлоркой дежурки. Пахомов вышел на освещенную часть дороги и, уже не задерживаясь, направился к дому. «Погодка еще та…» — подумал он, поднимая воротник куртки. «Самый раз… Но не сегодня. Сегодня вряд ли решатся… А если еще видели, что я в милицию заходил, что подзадержался там на какое-то время… Не решатся. Доложат, посоветуются, перезвонятся. Они должны убедиться, что не возникло ничего непредусмотренного. Хотя исполнителям на все эти тонкости наплевать. Но опять же смотря каким исполнителям, ведь в конце концов отвечать придется им… Нет, если они не круглые дураки, то сегодня не тронут. А если дураки? А от дураков все равно не спасешься. Нигде от них не спасешься. На то и дураки».

Неожиданно для самого себя Пахомов впрыгнул в остановившийся троллейбус — водитель замешкался с продажей талонов, и секунды хватило, чтобы принять решение. Двери тут же захлопнулись за его спиной, и троллейбус тронулся с места. Приникнув к стеклу, Пахомов увидел метнувшегося следом человека в сером дождевике и кепке. Но тот опоздал и с досадой несколько раз ударил кулаком по дверям. Водитель остановил троллейбус, открыл двери, подождал подбежавшего мужчину. Но Пахомов в этот вечер принимал решения довольно необычные — в тот самый момент, когда мужчина входил в троллейбус, он успел выскочить на тротуар. И, довольный собой, проводил взглядом удаляющийся троллейбус. Четкий контур человека в кепке на заднем стекле убедил его, что на этот раз удалось избежать больших неприятностей.

* * *

Странно, необъяснимо вел себя последнее время Николай Пахомов. Домой старался прийти пораньше, нигде не задерживался, соседи не могли соблазнить его ни пивом, ни домино, и через свой двор он проходил озабоченно, стараясь побыстрее нырнуть в подъезд. А едва пройдя в квартиру, тут же запирал дверь на один замок, на второй и лишь после этого раздевался.

— Лариса! — кричал он из полумрака прихожей. — Ты дома?

— Где же мне еще быть…

— Какие новости?

— Горбачева за рубеж не пускают.

— Это хорошо… Меня никто не спрашивал?

— Жорка спрашивал… Сотню просил. Водка во дворе у наших ханыг уже триста рублей бутылка.

Лариса прекрасно понимала, что не этих ответов ждет от нее муж, но дерзила и посмеивалась. Она, казалось, не замечала никаких перемен, вела себя ровно, чуть снисходительно, с усмешечкой. Так ведут себя с человеком, заболевшим неопасно и ненадолго. Заметив, как Николай запирает замки на двери или старается поплотнее задернуть шторы, насмешливо стреляла глазками.

— Там еще небольшая щелка осталась, — говорила Лариса, глядя, как муж возится со шторами. Словно не чувствуя подковырки, он покорно шел к окну и поправлял штору.

— Да, — соглашался, — так будет лучше.

И, бросив на жену взгляд опасливый и затравленный, тут же отворачивался, находя себе какое-то занятие.

— Напрасно ты, Коля, все это затеял…

— Что напрасно?

— Да все эти замочки, «глазочки», крючочки… Хороший мужик, если ему очень уж захочется, плечом высадит нашу дверь вместе со всеми твоими жестянками. Что бы ни случилось, Коля, но дома, здесь… Никто тебя не тронет.

— Тебе виднее.

— Потому и говорю, — жестковато произнесла Лариса.

— Тебе виднее, — повторил Пахомов, и в этом было желание обидеть. В нем вдруг проступила нездоровая твердость, кулаки сжались, на щеках вздрогнули бугристые желваки, весь он сделался каким-то угловатым — локти и плечи как бы заострились, выступили наружу. Такие люди обычно склонны к поступкам вызывающим, к словам скандальным, хотя в жизни часто занимают место довольно скромное, работают слесарями при домоуправлениях, грузчиками в овощных магазинах, таксистами. Пахомов перепробовал немало занятий, побывал и в строителях, и в шахтерах, а задержался все в тех же водителях. Какую-то шутку с ними постоянно играет природа — при всей заносчивости, обостренной гордыне оказываются они рано или поздно в услужении, как говорится, на подхвате. Обладая врожденной добросовестностью, такие люди служат исправно, способны бесконечно долго сносить пренебрежение, насмешки и даже явное унижение, но однажды с ними происходит мгновенное и неожиданное превращение. И тогда косого взгляда достаточно, чтобы их покладистость взорвалась остро и болезненно. И никто уже не может предсказать их следующий шаг, никто не поручится, что они будут вести себя хотя бы в пределах нормального поведения. Все их существо требует возмездия за многолетние обиды, которые, конечно же, люди наносили сознательно и зловредно, они жаждут немедленного самоутверждения, их гордость, столь долго попираемая, вдруг извергается бешено, неуправляемо, приобретая формы дикие, а то и безумные. Но до этого предела Николай Пахомов, кажется, еще не дошел.

А Лариса была женщиной, которых принято называть красивыми. Наверно, они и в самом деле красивы, такие женщины — мягкие, спокойные, податливые, часто полноватые. Гладкие переливчатые волосы они нередко зачесывают назад так, чтобы открывался чистый высокий лоб. У них узкие, круто изогнутые брови, впрочем, женщины эти сами делают их такими, чувствуя, что именно брови «в ниточку» требуются для полной завершенности облика. А вот губы у них чаще бывают тонкими. Это неприятно, досадно, и они исправляют оплошность природы с помощью яркой помады, пририсовывая недостающую полноту.

У таких женщин ясный взгляд человека, который кое-что знает о вас, о тайных ваших желаниях, а то и грехах, более того, готов пойти навстречу в исполнении и желаний, и грехов. Поэтому ясность взгляда не должна вводить в заблуждение. Такие женщины пойдут на многое, на что угодно могут пойти, и взгляд их останется таким же чистым и незамутненным. Возможно, за этим стоит сила характера, уверенность в каком-то своем превосходстве, во всяком случае, ближние охотно подчиняются им, понимая, что подчинение обещает обернуться какой-никакой выгодой, удачей. Но это ошибка. Если кого и ждет счастье, то настолько горькое, вымученное и издерганное, что его и счастьем-то назвать трудно. Так, маета сердечная и мука душевная. Впрочем, многие именно к этому и стремятся, именно это и называют счастьем, и, кто знает, может быть, они правы. Нельзя твердо сказать, что Лариса была именно из этих женщин, но внешне очень на них походила.

Войдя в комнату и увидев, что Николай сквозь щелочку в шторах смотрит в темноту ночи, она усмехнулась, передернула плечами, словно в этом его занятии увидела личное оскорбление.

— Знаешь, Коля, — сказала она с нервной улыбкой, — перестал бы ты метаться от окон к дверям, от дверей к унитазу… Смешно все это и глупо. Глупо и смешно.

— Может быть.

— Я уже говорила — здесь с тобой ничего не случится.

— Ты уверена?

— Да, Коля. Уверена.

— Тогда ты, очевидно, знаешь, где со мной может кое-что случиться, где со мной может кое-что произойти?

— Нет, этого я не знаю. Если бы знала — сказала. Можешь не сомневаться.

— Но случиться что-то может? — продолжал допытываться Николай, зная и следующие свои вопросы, и ее ответы, потому что такие разговоры происходили каждый вечер.

— Конечно, — ответила Лариса, тяжело вздохнув. — Но ты же сам этого хотел. Признай наконец, что все происходящее создано твоими неустанными усилиями. Как говорят, за что боролись, на то и напоролись.

— Я добивался другого.

— Чего же ты добивался, Коля? Чего ты хочешь?

— Хочу, чтобы у нас с тобой все было нормально. Это что, слишком много?

— Да как тебе сказать… Скучно все это. У нас с тобой все прекрасно, и эти бесконечные…

— Дело в том, Лариса, что у тебя все прекрасно не только со мной.

— О боже, — проговорила Лариса и вышла из комнаты. Пахомов слышал, как она возилась на кухне, собирая ужин, как выпала из ее рук и со звоном разбилась тарелка, как текла вода из крана. Он поднялся, выключил свет и, подойдя к окну, долго всматривался, пытаясь что-то рассмотреть среди зарослей кустов во дворе. Из их квартиры на первом этаже хорошо была видна освещенная фонарями дорожка, лужи на асфальте, изредка мелькающие прохожие под зонтиками. Ничего подозрительного, настораживающего Николай не увидел, но это его не успокоило. Так и не включив свет, он сел за стол.

Неожиданно резко зазвонил телефон. Гудки шли частые и длинные — звонили из другого города. Пахомов сидел не двигаясь. Пришла из кухни и остановилась в дверях Лариса, молча глядя на Николая.

— Может быть, я возьму трубку? — спросила она.

— Да нет, поговорю… — Николай подошел к телефону. — Слушаю. Говорите, я слушаю!

— Николай? — Голос у собеседника был густой и сдержанный.

— Ну? Николай, дальше что? — Пахомов говорил с нарочитой грубоватостью, но она прозвучала как-то по-мальчишески.

— Что хорошего в жизни?

— Ни фига!

— Это плохо… Могу помочь… Ты же знаешь, я всегда готов тебя выручить… И выручал.

— Спасибо. Больше ничего не надо. У вас все?

— Почти… Будь добр, дай трубку Ларисе.

— Не дам.

— Ну что ж… Скажи мне, Коля, как ты решил поступить? Ты что-то затевал, а?

— Как решил, так и поступил.

— Ты хочешь сказать, что… что уже осуществил свою угрозу?

— Да, именно это.

— Жаль… Напрасно ты так сделал, Коля. Ох, напрасно. Даже не знаю, что тебе сказать…

— У вас все?

— Подожди. Не перебивай, может случиться так, что мы с тобой разговариваем последний раз. Ты уж потерпи мою старческую болтовню. Долго говорить не буду, да и монетки кончаются… Пять штук осталось… Так вот, Коля… Похоже, ты и сам не представляешь, на что замахнулся. Иначе бы этого не сделал. Рискуешь, Коля. И я честно предупреждаю.

— Я уже слышал ваши предупреждения!

— Еще послушай… Они не будут продолжаться слишком долго. Ты должен знать, что замахнулся не только на мою жизнь, но и на других людей, куда более сильных… Понимаешь? И нам ничего не остается, как защищаться. У нас семьи, малые дети, даже внуки… Мы обязаны заботиться о них… Согласен? Времена наступили сложные, непредсказуемые… Мы не можем бросить на произвол судьбы наших близких. А своим поведением ты развязываешь нам руки, Коля. Мы вынуждены идти на крайние меры, чтобы спастись, понимаешь?

— Понимаю.

— Это хорошо… Ты всегда был сообразительным. Нетерпеливым, обидчивым, но все-таки сообразительным.

— Почему был? — спросил Пахомов и почувствовал, что вопрос его прозвучал как-то смазанно, невнятно. То ли горло пересохло, а может, губы… Они плохо повиновались, как бывает после обезболивающего укола. Уверенный, спокойный, чуть сипловатый голос собеседника лишал его той злой правоты, которой он жил последнее время. Все, что делал Пахомов, этот человек легко, играючи превращал в обыкновенную истерику, и после этого отстаивать что-то становилось невозможно, оказывалось, отстаивать-то и нечего. И Пахомов невольно стремился быстрее закончить разговор, вырваться из этой паутины предостережений, добрых советов.

— Ты что-то спросил? — услышал Пахомов после некоторой паузы.

— Я спросил, почему «был»? Почему вы говорите «был»?

— Прости, Коля, сорвалось! — Собеседник усмехнулся. — Раньше времени сорвалось. Прости. И вот еще что… Я не знаю всех тонкостей в твоих отношениях с Ларисой, но, похоже, у вас не сложилось. Бывает. Она немного подышала другим воздухом, сделала всего несколько вдохов… И для нее все стало на свои места. Ваше семейное блюдо уже не склеить. Уйди от нее… Прояви гордость, жесткость, еще что-нибудь прояви… И все, мы остаемся если не друзьями, то добрыми знакомыми, всегда готовыми прийти на помощь друг другу, а? Это же прекрасно! А так она сама от тебя уйдет… Уйдет, Коля. Уходи лучше ты, это достойнее для мужчины. Ведь ты еще мужчина?

— Так что мне, заткнуться?

— Да, Коля, да! Именно!

«Что-то у него никак монетки не закончатся, — раздраженно подумал Николай. — Боится, что трубку брошу, и пудрит мозги этими пятью монетами!» Но, поняв маленькую хитрость собеседника, все-таки не решался прервать разговор. Слишком долго он выполнял каждое желание этого человека, слишком многое их связывало.

— Хорошо, я подумаю, — сказал Пахомов.

— Ты слаб, Коля. Жизнь продолжается, и где-нибудь в другом месте, с другими людьми ты окажешься сильнее. И тогда заткнуться придется им. Понимаешь? Затыкаться приходится и мне, Коля. Честно тебе признаюсь. Но сейчас — ты. Так надо. А от заявления своего откажись. Скажи, что вызвано оно ревностью, семейными неурядицами. Тебе поверят, потому что это правда. Правда убеждает. Тебя поймут. Знаешь, кто тебя поймет? Те самые люди, которым ты и отправил свои разоблачения. Они уже получили твое письмишко… Да-да, Коля. И тут же позвонили мне, — как, дескать, быть? Я сказал, чтоб не торопились с выводами, сказал, что поговорю с тобой, а то ведь… Люди на службе, могут сгоряча и натворить всякого… А, Коля? Ты меня слышишь?

— Я вам не верю.

— Почему? — искренне удивился собеседник. — Почему, Коля? Разве я тебе когда-нибудь врал? Ты возил меня лет семь, наверно, и могу поклясться, что ни единого лживого слова ты от меня не услышал. Я вообще не вру, Коля! Я могу о чем-то умолчать, чего-то не сказать, но врать… Это так бездарно! Это невыгодно, Коля! Это неуважительно по отношению к самому себе.

— Ладно, не будем, — перебил Пахомов. — Замнем для ясности.

— Если дело в этом, если ты мне не веришь и хочешь убедиться, что я не вру… Через пятнадцать минут после нашего разговора тебе позвонит человек, которому ты и направил свои писульки. И он спросит — неужели это правда, неужели это возможно… А ты, убедившись в моей искренности, заверишь его в том, что твои писания — сплошная выдумка. Ну? Ладушки?

— Я отправил письма не только по местным адресам, — Пахомов только сейчас увидел, что в дверях стоит Лариса и давно уже с напряженным вниманием вслушивается в разговор. Правда, она слышит только его слова, но и по ним может представить все, что говорит Голдобов, а что позвонил Голдобов, Лариса, конечно, догадалась.

— Знаю! Знаю, Коля! Если еще куда отправил — разберемся. Но этому человеку ты скажешь о своей опрометчивости. Ну что, любовь и дружба?

— Нет.

Произнести это коротенькое словечко ему было непросто. Пахомов понимал, что все затеянное действительно глупо и бесполезно, но сейчас не мог вести себя иначе. Потом, когда этот разговор отойдет в прошлое, когда он не будет слышать льющиеся из трубки усмешливые слова, в самом деле разумные и убедительные, он снова наберется сил и утвердится в своем решении. Но сейчас только упрямство не позволяло ему признать поражение.

— Ох, Коля…

— У вас все?

— Еще одна монетка… Послушай меня, Коля… Если твой бунт направлен на то, чтобы отстоять Ларису… То зря. Она не сможет жить с тобой. И ты не сможешь. Я немного тебя знаю, ты ей никогда не простишь… Хочешь, расскажу немного о ее московских командировках? К кому она ездила, зачем, другие подробности… Лариса нас очень выручала. И мы в долгу не оставались. Она там приглянулась, ее заметили, оценили по достоинству. Мы уже просто вынуждены были отправлять ее в Москву гораздо чаще, чем требовалось по делу. И она всегда справлялась, блестяще справлялась со всеми своими обязанностями. Даже с теми, которые я не указывал в приказе о командировке. Она наш человек, Коля. И сама уже не сможет жить иначе. И не захочет жить иначе.

— Вы в этом уверены? — зло спросил Николай, снова обретя уверенность.

Последних слов Голдобову не следовало произносить. Это была ошибка. Дала себя знать спесь крупного начальника, который привык видеть почтительное послушание, а сейчас вынужден был уговаривать собственного водителя. Не сдержался Голдобов, оплошал.

— Да, Коля. Конечно, уверен, — ответил он после молчания, осознав, что занесло его, занесло, но было поздно.

— Вот и я хочу в этом убедиться, — сказал Николай и положил трубку.

Не прошло и минуты, как телефон зазвонил снова.

— Прощай, Коля, — услышал Николай тот же голос. — Я всегда буду помнить о тебе. Прощай, дорогой.

На этот раз Николай не успел бросить трубку. Он все еще держал ее в руке, а из нее уже неслись частые гудки отбоя.

— Он? — встревоженно спросила Лариса.

— Да.

— И что?

— Грозит. Рассказывает о твоих московских похождениях.

— Дерьмо. Много он о них знает!

— Тебе виднее.

— Коля, — проговорила она, помолчав. — Коля, послушай… Никаких московских похождений не было. Он не мог о них рассказывать, он мог только намекать. Ну?

— Намекал, — кивнул Николай.

— Как бы там ни было, Коля… Ты можешь думать обо мне все, что угодно… Но это страшный человек. Он готов на все, если почувствует опасность. Не остановится ни перед чем. У него есть люди, готовые выполнить любое приказание, Коля. Любое, — с нажимом повторила Лариса.

— Этот твой Голдобов…

— Остановись. Забудь эту фамилию и никогда не произноси ее вслух. Нигде. Коля! — Она присела перед ним, заставила поднять голову и посмотреть ей в глаза. — Ты слышишь? Нигде и никогда.

— Разберемся. — Николай поднялся, постоял, глядя в пол, и повторил: — Разберемся. — Не говоря больше ни слова, прошел в спальню и с размаху упал на узкую лежанку. Лариса осторожно прикрыла дверь снаружи. Теперь только уличные фонари освещали комнату, создавая зыбкий полумрак. Но не пролежав и пяти минут, Николай, мягко ступая в носках, прошел к окну, не впрямую подошел, а как-то наискосок, сбоку, и сдвинул край шторы. Увидел редкие светящиеся окна домов, зарево над проспектом, поблескивающую под фонарями мокрую дорожку между домами. Ни единой души в это время не было на улице. Николай зашел с другой стороны окна, но и отсюда не увидев ничего подозрительного, снова лег.

И опять не удалось ему полежать в одиночестве.

Распахнулась дверь, и в светлом прямоугольнике он увидел Ларису.

— Тебя к телефону, Коля.

— Кто?

— Не знаю. Он не назвался. Но голос незнакомый, раньше не звонил.

Николай медленно поднялся, оглянулся на окно, постоял, опустив голову, и побрел к телефону.

— Слушаю, — произнес он, стараясь говорить спокойнее. Последнее время не было у него ни встреч, ни звонков, которые можно было бы назвать приятными. За каждым звонком таилась опасность, каждая встреча была чревата угрозами, предостережениями…

— Товарищ Пахомов?

— Ну?

— Анцыферов говорит. Я получил ваше письмо… Оно написано на мое имя.

— Ну… Получили, и хорошо. Значит, почта еще работает. И ваша канцелярия работает.

— Не надо нукать. Я к этому не привык и не собираюсь привыкать. Вы говорите с прокурором города и будьте добры выражаться соответствующим образом.

— Простите.

— Так вот, ваше письмо получено. Там сделана приписка — чтобы вручили лично. Ваша просьба выполнена. А эта приписка дает мне право позвонить вам домой. Если, конечно, не возражаете.

— Чего возражать… Уж позвонили.

— Выдвинутые вами обвинения очень серьезные и направлены против людей тоже достаточно серьезных. Они не только занимают высокие должности, они народные депутаты, носители демократических перемен в обществе… Должен сразу предупредить, что если обвинения не подтвердятся, то отвечать уже придется вам. По закону, разумеется. Как быть? Как мне поступить?

— По закону, — ответил Николай, почувствовав, что ладони его взмокли. Перехватив трубку в левую руку, правой ладонью он несколько раз провел по штанине, пытаясь стереть липкую влагу. Разговаривать с прокурором города ему еще не приходилось, тем более в таком тоне. Но он уже начал дерзить, и отступать было нельзя, хотя бы потому, что этот разговор — продолжение предыдущего. Голдобов предупредил, что через пятнадцать минут последует звонок от человека, к которому он обратился за помощью.

— По закону? — усмехнулся Анцыферов. — В этом можете не сомневаться. Если письмо написали действительно вы, если вы настаиваете на всех его положениях… Ведь случается, что люди пишут под влиянием минутной обиды, слабости, по пьянке, на спор, по каким-то личным мотивам… Все это бывает, верно?

— Бывает, уж коли вы об этом говорите, — ответил Николай. «Опять начинаются уговоры, — подумал тоскливо, — сейчас будет припугивать ответственностью… Ох, и влип ты, Коля, ох, и влип!»

— Николай Константинович, прошу понять меня правильно… Я хочу убедиться, что письмо написано именно вами, что в самом этом факте нет провокации, что вы готовы поделиться своими подозрениями…

— Да уж поделился, чего об этом трепаться!

— Очень хорошо, — голос собеседника был мягок, речь лилась свободно, ему не приходилось подыскивать слова, все они у него были наготове, и разговаривать ему с Пахомовым было легко и просто. — Уж коли все подтвердилось, все, как говорится, всерьез, я завтра же подключаю следователя. Он и займется вашим письмом и вами.

— Это в каком смысле? — Николай чутко уловил перемену и в голосе собеседника, и в содержании его слов — прокурор явно нанес удар.

— В том смысле, — охотно подхватил Анцыферов, — что следователь пришлет повестку, вы явитесь на допрос, подробно расскажете обо всем, что знаете, обо всем, что написали в письме, о чем умолчали, что предпочли забыть… И так далее. Следователь запишет ваши слова, вы поставите под ними свою подпись, он предупредит о том, что ложные показания влекут за собой уголовную ответственность, а они действительно грозят уголовной ответственностью. И начнется большая, кропотливая работа. К подобным заявлениям, как вы сами понимаете, мы не можем относиться легковесно. Брошено обвинение уважаемым людям, поставлена под сомнение не только их честь, но и честность. Кроме того, мы должны быть уверены, что за вашими обвинениями не стоят козни политического характера. Есть немало людей, готовых вернуть нас к постыдному прошлому. Вы, очевидно, знаете, уважаемый Николай Константинович, что в задачу прокуратуры входит не только наказание виновных. С не меньшим усердием мы должны защищать достоинство оговоренных, оклеветанных, оболганных… Вы меня понимаете?

— Как же, как же… Очень хорошо понимаю.

— Итак, вы настаиваете на расследовании?

— Да уж деваться некуда! Слово не воробей…

— Отчего же… Если вы не уверены в тех сведениях, которые сообщаете, если у вас возникли сомнения в их истинности… Напишите записку, объясните, что обстоятельства изменились, что ваш необдуманный поступок вызван… Ну, скажем, семейными неурядицами, личной неприязнью… Да и вообще можете ничего не объяснять!

— Хорошо, я подумаю.

— Только не очень долго. У нас жесткие сроки. Прокуратура обязана своевременно откликаться на заявления граждан. Вы согласны со мной?

Вместо ответа Николай лишь тяжело вздохнул — он не поспевал за этим человеком. Тот вываливал на него такое количество слов, доводов, терминов, что переваривать все это, понимать, отвечать… Нет, у него так не получалось.

— Спокойной ночи, — заботливо проворковал Анцыферов. Наверно, с такой же вот заботой палач поправляет на плахе голову осужденного.

— Ну до чего же ловкий, — воскликнул Николай почти восхищенно. — Ну до чего же верткий! Не ухватишь ни за одно слово!

— Прокурор потому что, — пожала плечами Лариса.

Николай не мог знать того, что осторожный Анцыферов все свои разговоры строил так, что, будь они записаны, куда надо представлены, с пристрастием прослушаны… Никто не смог бы его ни в чем упрекнуть. Даже упрекнуть. И потому говорил так, что ни одна живая душа не нашла бы второго смысла, не уловила бы в его словах ни сговора с Голдобовым, ни запугиваний простоватого водителя. Все слова были выверены, произнесены с должной интонацией, в которой явственно звучало беспокойство о справедливости. И предупреждение сделал, и закон объяснил, и совет дал, как человек опытный, поднаторевший в правовых схватках.

— Как насобачился словами сучить! — продолжал зло восхищаться Николай. — Ухватить не за что! А по спине мурашки! Представляешь?! Он заботится обо мне, а у меня мурашки по спине! А мы все думаем, что бестолковые они, что дурью маются… Ни фига! Нашему Голдобову топать и топать до этого прокурора.

Лариса быстро взглянула на мужа, видимо, не согласившись с ним, хотела возразить, но промолчала.

— Коля, — она остановилась перед ним и в упор посмотрела ясными голубыми глазами. — Ты уж извини, но я больше не могу… Я с тобой лягу, ладно?

Николай неожиданно для себя обнял ее, поцеловал в высокую теплую шею, опустил лицо в распущенные волосы, всхлипнул, не выдержав напряжения последних дней.

— Конечно, — прошептал он. — Конечно…

— Не верь этим подонкам, Коля… Они приходят и уходят, а мы с тобой остаемся… Мы ведь все равно с тобой остаемся?

— Конечно…

— Они завязли, они крепко завязли… — Лариса вдруг почувствовала, что Николай весь напрягся. Осторожно высвободившись из его объятий, она увидела, что он с ужасом смотрит в окно. Обернувшись, Лариса успела заметить лишь мелькнувшее белесое пятно чьего-то лица.

Николай бросился в коридор, схватил приготовленный у двери топорик и, откинув щеколды замков, в одних носках выбежал из квартиры.

— Куда? — простонала Лариса. — Зачем? — И присела на стул, не в силах сделать ни шагу. Из распахнутой двери тянуло свежим воздухом, со двора доносились голоса, но, сколько она ни прислушивалась, шума схватки не услышала. Это ее как-то утешило.

Николай пришел минут через пять. Молча бросил в угол топорик, снял перепачканные мокрые носки. Некоторое время рассматривал их, словно решая, как с ними поступить, потом отнес в ванную. Похоже, самые простые решения давались ему с трудом.

— Ну что, — спросила Лариса, — догнал?

— Ушел.

— Кто это был?

— Не знаю, не рассмотрел… Какая-то узкая, тощая морда… А может, через стекло так показалось. Когда я обежал дом, он уже драпал через кусты. Там мотоцикл ждал за углом… Прыгнул на заднее сиденье и был таков. Еще шлем успел надеть, падаль патлатая!

— Какая падаль? — улыбнулась Лариса.

— Патлатая… — Николай с удивлением посмотрел на жену. — У него длинные волосы, почти до плеч… Надо же, выругался и вспомнил. Почаще ругаться надо.

— Может, случайный человек… Пьяный… Искал кого-то… А?

— Чего ж ему удирать? А мотоцикл с заведенным мотором? Нет, Лариса, все одно к одному, все одно к одному. — Николай подошел к холодильнику, вынул бутылку водки, налил половину стакана и выпил. И остался стоять у кухонного столика, забыв поставить стакан на место. И только увидев протянутый Ларисой огурец, понял, что нужно чем-то закусить. А потом уже, поздним вечером, он замешкался, раздеваясь, не зная, куда бросить рубашку, и Лариса увидела громадный синяк на его предплечье.

— Господи, а это когда? — воскликнула она.

— Да уж несколько дней… Досталось маленько.

— Как?

— Как это бывает… Привязались трое, слово за слово… Вижу, что цепляются, повод ищут… Хорошо, успел руку подставить, удар хороший намечался… А когда увидели у меня в руке монтировку, так рванули врассыпную, что не знал, в кого запустить… Трусоватые они какие-то, а?

— Может, у них такая задача, — осторожно обронила Лариса, не глядя на мужа.

— Какая такая?

— Не доводить до крайности… Припугнуть… Так тоже бывает.

— Так-то оно так, а мне все равно достается.

— Бедный ты, бедный… Как же мне тебя утешить?

— Ложись. И утешишь. Может, хоть здесь у меня что-то получится.

— Здесь-то получится, здесь и от меня кое-что зависит, — улыбнулась Лариса. И легкий озноб пробежал по его телу, как бывало всегда, когда он слышал этот ее ночной голос.

* * *

Убийство произошло утром. И это было самым странным обстоятельством. К утру обычно страсти утихают, ненависть входит в привычные берега, а похмельные страдания располагают к чему угодно, но только не к убийству. Человек делается мягким, уступчивым и в поисках утешения готов припасть к любому плечу. Все было бы куда понятнее, случись убийство ночью, отпали бы многие загадки и недоумения, а мастера поиска и сыска сразу оказались бы в привычной своей колее. Ночью для них все проще, объяснимее — выпил лишнего, луна подействовала, телефон не отвечает, а вместо желанного голоса слышишь удручающие, безнадежные гудки, так похожие на прощальные… Ночью почти не бывает свидетелей. А если и найдется какой-нибудь подвыпивший, подзагулявший очевидец, то и доверия к нему немного, и убрать его нетрудно, если уж очень мешает. Да он и сам все это прекрасно понимает, потому помалкивает.

А утром люди приходят в себя, освобождаясь от тягостных неистовств, совладать с которыми ночью нет ни сил, ни желания, человека посещает здравость суждений или уж во всяком случае осторожность. Да и причины для того, чтобы отправить кого-то на тот свет, к утру попросту забываются, теряют злую свою убедительность.

После ночного дождя утро оказалось необыкновенно светлым — ни единого облачка на чистом, до синевы вымытом небе. Солнце сверкало в окнах, в оставшихся на асфальте лужах, на крышах легковушек. В утреннем воздухе далеко был слышен звон трамваев, редкие гудки машин, а шелест шин по влажным еще дорогам ощущался свежим и чистым.

Ночные страхи подзабылись, и Николай шагал к автобазе легко, размашисто, похлопывая по ноге свернутой газетой. Утром он не ожидал опасности и до середины дня обычно бывал спокоен. Что-то подсказывало ему, что в это время ничего с ним не случится. Только где-то в четыре, в пять часов он начинал оглядываться, старался быть среди людей.

Лариса проводила его до двери, а потом еще подошла к окну и помахала рукой в форточку, что случалось нечасто. Николай не мог видеть ее лица, и хорошо, что не видел. Скрытая отражениями в стекле и занавеской, Лариса плакала навзрыд. Вряд ли подозревая, что все произойдет именно в это утро, она гораздо лучше мужа знала людей, которым он бросил вызов. Получилось так, что весело машущая ладошка Ларисы в форточке и ее лицо в это время являли собой полную противоположность.

Треск мотоцикла многие услышали задолго до того, как он появился на перекрестке. Но никто не обратил на него внимания. В городе уже достаточно было звуков — гудел автобус, поторапливая ненавистного частника, с надсадным ревом шел на крутой подъем грузовик с бетонными плитами, скрежетал трамвай на повороте. Поэтому мотоцикл приближался к перекрестку хотя и у всех на виду, но незамеченным. Так незамеченным входит в дом почтальон, все в упор не видят дворника, оплошно забывают о водителе в пустом троллейбусе. Пыльный мотоцикл с забрызганным грязью номером, с двумя седоками, тоже какими-то пропыленными, от ботинок до круглых шлемов, шел в общем потоке транспорта, но старался держаться поближе к тротуару.

Проскочив перекресток на желтый свет, мотоцикл взял круто вправо и теперь ехал рядом с пешеходной дорожкой, иногда обдавая неосторожных прохожих водой из мелких луж. Но вода была чистая, оставшаяся после ночного дождя, и потому проклятия вслед мотоциклистам неслись не слишком яростные. Постепенно скорость мотоцикла снизилась, и теперь при желании его можно было даже обогнать, если чуть прибавить шагу.

Так они и сближались — Пахомов, беззаботно помахивающий свернутой газетой, и запыленный, словно после долгой езды по проселочной дороге, мотоцикл. Когда расстояние между ними сократилось до десяти метров, человек, сидевший сзади, вынул из-за пояса что-то продолговатое — потом никто толком так и не смог сказать, что это было. Их разделяло не более пяти метров, когда человек вытянул руку вперед вправо и выстрелил. Сильным и неожиданным ударом Пахомова отбросило в сторону, и упал он уже за пределами тротуара, на мокрую после дождя траву.

Когда прохожие подбежали к нему, он уже был мертв. Лицо его серело прямо на глазах, он пытался что-то сказать, даже произнес какие-то слова, но никто ничего не понял. Потом, уже в морге, установили, что в грудь ему вошли два полных заряда картечи, с которой обычно ходят на кабанов и медведей. Следовательно, можно было сделать вывод, что стреляли из обреза. Расстояние было совсем небольшое, и рассеивание оказалось незначительным — свинцовые обрубки двумя плотными гнездами вошли в грудь, проломив и искрошив ребра. Значит, стреляли из двух стволов одновременно. Это утверждали и свидетели — прогремел один выстрел, но необычайно громкий, он перекрыл уличный шум и слышен был в нескольких кварталах от перекрестка.

Но что больше всего потрясло прохожих, и в этом они тоже были единодушны, — стрелявший весело рассмеялся. Верхняя часть лица его была закрыта очками, но вот улыбку, когда он оглянулся на упавшего, улыбку запомнили все. Не торжествующие крики, не проклятия и ругань — только смех.

После выстрела мотоцикл резко набрал скорость, через несколько секунд свернул вправо и скрылся за углом. В этом тоже была какая-то странность. Он не помчался по широкой проезжей части улицы, где можно было развить большую скорость, а свернул в переулок, на грунтовую дорогу, еще не просохшую после дождя. Правильно ли поступили убийцы, ошиблись ли, однако своего они добились — скрыться с глаз им удалось за несколько секунд.

Кто-то побежал вслед за мотоциклом, пытаясь на ходу рассмотреть номер, но через десяток метров понял бессмысленность своей затеи, кто-то наклонился к пострадавшему, но тут же отшатнулся, увидев кровавые дыры в груди, некоторые бросились к телефонам-автоматам, которые, конечно же, не работали — прожженные сигаретами диски, обрезанные трубки, разграбленные монетоприемники, вскрытые рукой дурной и безжалостной. Разумнее всех поступил парнишка в белой шведке — вошел в подъезд жилого дома, постучал в первую же квартиру и по домашнему телефону вызвал «Скорую помощь», хотя в этом уже не было надобности. Все с тем же самообладанием он позвонил и в милицию. Как потом выяснилось, именно его сообщение оказалось самым надежным.

— Записывайте, — сказал он. — Три минуты назад совершено убийство… Перекресток рядом со сквером… Двое на мотоцикле, в шлемах. Стреляли из обреза. Номер замазан грязью… Свернули в переулок направо. Поторопитесь, пока есть свидетели, — добавил он, почувствовав недоверие дежурного.

«Скорая» приехала через десять минут — видимо, в этот ранний час у них не было вызовов. И тут же примчалась милицейская машина.

— Вот оно как бывает, вот! — не замолкая твердила женщина. — Вот так и бывает, а вы как думали!

— Зря стрелять не станут, — раздумчиво произнес мужичок в синем спецовочном костюме. — Еще надо разобраться — кого, за что…

— Уж если пошли на такое… Это надо заслужить.

— Вот так хлопнуть средь бела дня и ищи-свищи?

— Заслужить надо, — твердил толстяк, пристально оглядывая толпу, видимо, в поисках того, кто собирается возразить. Но никто не возражал, и он опять повторял все с большей убежденностью: — И не говорите мне! Такое просто так не случается! Это надо заслужить!

— Заслужишь! — обронил молодой парень.

Санитары молча положили тело на носилки, вдвинули их в машину, захлопнули заднюю дверцу и отъехали. Прибежавший участковый вызвал дворника из соседнего дома и велел навести порядок. Дворник откровенно прикидывался дураком, делал вид, что ничего не понимает, не знает, как ему поступить, что вообще он человек темный, ни к чему не приспособленный, и даже сделал попытку удрать, но участковый проявил твердость.

— Слушай, ты! Хмырь болотный! Исполняй, когда тебе говорят, а то я тебе обещаю — будем встречаться чаще!

— А я что, я ничего…

— Засыпь кровь песком, песок сгреби и унеси. Потом это место окати водой. Понял?

— Так ведь песок найти надо!

— Помочь? — с тихим бешенством спросил участковый.

— Справимся, — недовольно проворчал дворник, но все сделал быстро, хотя не переставал чертыхаться — дескать, убирать прилегающие улицы в его обязанности не входит.

— Слушай, ты! Хмырь! Если хочешь, я тебя добью твоими же обязанностями! Ты у меня сделаешь двор образцовым, понял?!

— Ладно-ладно… Разошелся, понимаешь, как холодный самовар…

Подъехавшие оперативники из управления внутренних дел бросились искать свидетелей, спрашивать о подробностях, но ни от кого толком ничего добиться не могли. Кто ушел, не желая связываться, кто промолчал, охваченный необъяснимым страхом, а кто про себя решил, что уж если хлопнули мужика, то за дело. Но нескольких оплошавших свидетелей все-таки удалось уломать — дали они свои телефоны, позволили записать фамилии, согласились побеседовать со следователем, хотя сразу предупредили, что видели мало, помнят и того меньше, а уж судить о случившемся им и вовсе не дано.

Через полчаса уже новые прохожие, конторские, более нарядные и ухоженные, торопились мимо этого места. И никому в голову не приходило, что сыроватое пятно на траве совсем недавно, еще этим утром, было Николаем Пахомовым, неплохим парнем, но уж больно самолюбивым и обидчивым. Примерно через полчаса в кабинете прокурора Анцыферова раздался звонок. Хотя звонили по прямому, он выждал три-четыре звонка и лишь потом поднял трубку. Звонил начальник городской милиции генерал Колов.

— Издалека к телефону бежал? — спросил усмешливо.

— Дай отдышаться, — ответил Анцыферов.

Человек, который постоянно слышал бы их разговоры, наверняка заметил бы некоторую странность — они не здоровались и не представлялись, сразу узнавая друг друга по голосу, по той доверительности, которая с некоторых пор установилась между ними. Это было удобно — посетители в кабинете, если таковые и оказывались, никогда не знали, с кем разговор, о чем. Но сегодня их кабинеты были свободны от посторонних и оба могли говорить откровенно.

— О происшествии знаешь? — спросил Колов.

— А что случилось?

— Убийство. Мне только что доложили.

— Утром? — удивился Анцыферов.

— Да, действительно, — согласился Колов. — По-моему, у нас такого еще не было.

— Кого? Как? За что? Уж если ты решил позвонить, то, очевидно, что-то из ряда вон?

— Убит некий Пахомов. Это тебе о чем-нибудь говорит?

— Нет, — ответил Анцыферов, но внутри у него что-то заныло, застонало. — Ничего не говорит. А что мне должна говорить эта фамилия, подскажи.

— Лукавишь, Анцышка! — рассмеялся Колов. — И голосом не владеешь. Убит выстрелом из обреза, с мотоцикла. Подъехали двое прямо на улице, бабахнули и скрылись. Надо бы Илье позвонить, как ты думаешь?

— Позвони, — коротко ответил Анцыферов.

— Хитер, — опять рассмеялся Колов. — Ладно, я думаю, он сам позвонит. Он всегда все раньше нас знает. И я не думаю, что этот случай — исключение.

— Первый знает? — Первым называли бывшего первого секретаря Сысцова. Ныне он стал председателем городского Совета, но прежнее его звание осталось — в качестве клички.

— Да. Минут пятнадцать назад я сам ему сообщил.

— Как он?

— Приказал срочно бросить все силы на раскрытие преступления.

— Хм, — усмехнулся Анцыферов. — А что он мог еще сказать… Сложное дело.

— Чепуха! — оборвал прокурора Колов. — Все очень просто. Он — водитель, они — на мотоцикле… Наверняка своя компания. Чего-то не поделили, из-за чего-то поцапались… Публика пошиба невысокого, на расправу скорая. У них это быстро. Да еще целый спектакль с убийством устроили на глазах у всего города. Серьезные люди так не поступают. Я совершенно уверен — пьяницы, перекупщики запчастей, рокеры… Что-то в этом духе.

Анцыферов промолчал. Он представил себе Колова в кабинете — при полном параде, со всеми орденскими планками, с литым стриженым затылком и упругим животом. Весь он был плотный, тренированный, тренированным казалось даже его лицо — крупноватое, румяное.

— Так-то оно так, — раздумчиво проговорил Анцыферов, — но, сдается мне, возможны неожиданности…

— Ничего подобного! Все просто, как пареная репа. На улице были сотни свидетелей, все произошло среди бела дня. Тебе даже не придется подключать лучшие силы. Пусть лучшие твои силы занимаются более сложными делами. А это дело поручи какому-нибудь простачку, дай парню шанс отличиться.

— Такое убийство… И простачку? — не понял Анцыферов.

— Да! — рявкнул в трубку Колов. — Да, черт подери! Надо верить в людей, Анцышка! Глядишь, самый вроде бы тупой и безнадежный, а дело сделает как надо! Пусть покопается… Оперативников подключу… Хорошие ребята, не сомневайся в них. Крепкие, положительные, старательные… С твоим следователем неплохо сработаются, они будут просто без ума друг от друга!

— Ну что же, — Анцыферов понял наконец, что предлагает Колов. — Есть такой следователь… Тоже крепенький, старательный… Как я понимаю, главное — чтоб он был неутомим в поисках, чтоб в версиях у него недостатка не было.

— Во-во! — одобрил Колов. — И это… приглядывай за ним. Может, помочь надо, направить, посоветовать… Не бросать же человека без присмотра. Возьми под свое личное покровительство, понимаешь? У тебя опыт, знания, да и понимание задач шире, чем у исполнителей. Будут новости — звони.

— Будут, — заверил Анцыферов.

— Своему можешь дать полную свободу действий. Пусть даже в Сочи слетает, чтобы проверить — где был Илья в это роковое утро. Разворот следственных действий нужен, понимаешь? Всеохватность. Город взбудоражен, мы должны этому убийству уделять постоянное внимание. Придут корреспонденты, может быть, тебе придется выступить по телевидению, дать заметку в газету… Но торопиться не надо. Пусть сначала твой крепыш разберется, мои крепыши постараются… тогда и разговор будет.

— Все понял.

— Желаю успехов.

Анцыферов послушал короткие гудки, озадаченно положил трубку, да так и остался сидеть с рукой на телефонном аппарате. Окинув себя взором как бы со стороны, он понял, что поза у него получилась красивая. Синий костюм-тройка, галстук сине-красными полосами, такой же платочек в кармашке, и сам он подтянутый, моложавый, с легкой проседью на висках, которая только красит настоящего мужчину… Злые языки утверждали, а в наше время злые языки самые правдивые, так вот они поговаривали, что уж раз в день, но обязательно, забегала к нему в кабинет молодая парикмахерша из соседнего салона — поправить прическу, освежить, сделать легкий массаж. Говорили и о других услугах, тем более что иногда девица задерживалась гораздо дольше, нежели требовал прокурорский пробор. Хотя, если задуматься… Комната отдыха была, в ней холодильник, душ, диван, отдельный вход-выход… Для испорченного мышления этого вполне достаточно.

Почувствовав, что рука его на телефоне слегка занемела, Анцыферов поднялся, подошел к окну, остановился, отодвинув штору и опершись рукой о подоконник. Тоже красивая поза, если смотреть от двери. За окном стояла громадная липа, под ней безобразной толпой клубились всевозможные жалобщики, сутяги, свидетели, заявители и прочая шелупонь, которая ошивалась у прокуратуры каждый божий день. Он смотрел на них с высоты третьего этажа, сквозь гардинное полотно, невидимый, скорбный и могущественный… Да, прокурор города был могущественным человеком, принимал он позы или нет, тешился с юной парикмахершей или читал ей вслух статьи Уголовного кодекса, называли его Анцышкой или каким другим непочтительным именем.

Заскучав у окна, он подошел к столу, набрал номер по внутренней связи и коротко сказал:

— Павел? Зайди.

И через несколько минут он вошел — Павел Николаевич Пафнутьев. Едва взглянув на него, сразу можно было сказать, что со следователем Пахомову явно не повезло. Нет, Пафнутьев не казался таким уж дураком или убогим, но огня в нем было немного, если вообще был в нем огонь. Выглядел смурным, какая-то угнетенность светилась в его глазах, над которыми нависал тяжелый лоб. Бывает, конечно, что хотя человек и не хватает звезд с неба, но шустростью берет, усердие проявляет, по земле перемещается с некоторой живостью. А этот… Нет, ничем похожим Пафнутьев не отличался.

Вот вызвал его начальник, пришел он… Ну, поздоровался бы, руку пожал, улыбнулся бы, к окну подошел, сказал бы какие-то слова насчет толпящихся внизу граждан, которые, похоже, умом тронулись от безуспешных своих попыток найти правду и справедливость, о погоде что-нибудь ляпнул бы, похвалил бы начальство за нарядность, дескать, прекрасно выглядите, Леонард Леонидович… Нет. Вошел, остановился у двери, руки вдоль тела свесил, голову набок склонил и смотрит, не то затравленно, не то обреченно…

Надо сказать, что одевался Пафнутьев прилично, рубашонка хоть и заношенная, но чистая, местами даже выглаженная. Пиджак и брюки хотелось бы видеть на нем одного покроя, от одного костюма, но это не всем удается. К тому же тесноват на нем был пиджак, тут никуда не денешься, тесноват. То ли Пафнутьев купил его таким, то ли сам располнел за те годы, пока этот костюм носил. Носовой платок при нем был постоянно и, замечали, чистый, но всегда каким-то несуразным комком, отчего карман пиджака отдувался, а стоило ему вынуть платок, на пол вываливались крошки, мелочь, обломки спичек, троллейбусные билеты, какие-то таблетки, понять назначение которых было невозможно.

С начальством Пафнутьев здоровался постоянно, когда замечал, разумеется, причем с подчеркнутой уважительностью, даже если не слышал ни слова в ответ. Некоторые утверждали, что у него и настроение улучшалось, если удавалось где-то столкнуться с Анцыферовым и хорошо, не торопясь, поздороваться, остановившись и вытянув руки вдоль тела. Впрочем, это могли быть и наговоры. Но не было, не было в нем блеска, не было привлекательности, если не для женщин, то хотя бы для мужчин. Ни у тех, ни у других ничто не содрогалось при виде Павла Николаевича. Женщины не манили его в укромные уголки, в липовые аллеи под лунный свет, в сиреневые заросли, в светелки свои, в постельки не завлекали, хотя Пафнутьев и не возражал бы. И мужчины не тащили его в свои забегаловки, а он и здесь бы не отказался. Правда, когда все складывалось, от забегаловок Пафнутьев не уклонялся, посещал. И стаканчик мог пропустить, и второй. Но пить с ним было неинтересно — не пьянел. Впрочем, нет, он пьянел, но чем больше выпивал, тем более становился нормальным человеком. И когда собутыльники теряли всяческую над собой власть, Пафнутьев выглядел как огурчик, был тверд на ногах, весел, шутлив. И только тогда, только тогда возникал вокруг него тот самый ореол некоторой привлекательности, которой ему так не хватало в каждодневной жизни.

Вот этого следователя и вызвал к себе прокурор Анцыферов. До сего дня Пафнутьев занимался несложными делами и слыл специалистом в семейных конфликтах, в бухгалтерской отчетности и торговых махинациях. Не потому, что он действительно во всем этом разбирался, а потому, что никаких других преступлений Анцыферов просто не решался ему поручить, опасаясь срама и конфуза.

— Здравствуйте, — произнес Пафнутьев, остановившись в дверях. — Вызывали, Леонард Леонидович?

— А, Паша! — обрадованно произнес Анцыферов, подошел к следователю, пожал руку, подхватил под локоток, усадил за приставной столик, участливо заглянул в глаза. — Как самочувствие?

— Спасибо. Не жалуюсь. Много доволен, Леонард Леонидович.

— Прекрасное утро, не правда ли? — Анцыферов улыбался широко, доброжелательно и с заметным превосходством, поскольку был уверен, что на такие вот необязательные слова следователь сказать ничего не сможет, недоступны они ему.

— Да, утро ничего, — согласился Пафнутьев. — Мороз и солнце, день чудесный, еще ты дремлешь, друг прелестный, — вдруг заговорил он нараспев. — Вставай, красавица, проснись…

— Остановись, — посерьезнел Анцыферов. — Что-то тебя не в ту степь занесло… На улице жара, асфальт течет, все сточные решетки уж закупорил, а ты про мороз…

— Виноват, — Пафнутьев потупил глаза.

— Паша, перестань валять дурака. Произошло чрезвычайное событие.

— Чего там стряслось?

— Похоже, убийство.

— Похоже или убийство? — уточнил Пафнутьев.

— Ведь речь идет о насильственном лишении жизни.

— Тогда убийство, — кивнул Пафнутьев, будто снял для себя какие-то сомнения. — Но я-то здесь при чем?

— Как? — возмутился Анцыферов и даже ладошками всплеснул. — Ты следователь прокуратуры. Кому же заниматься опасными преступлениями, как не тебе! Что-то, Паша, я тебя не понимаю! Ты задаешь такие вопросы, что…

— Ладно, — перебил Пафнутьев с простоватой бесцеремонностью. — Замнем. Поехали дальше. Ты же меня никогда на убийства не посылаешь, Леонард! Вот я и думаю — что же это за убийство такое необыкновенное, что ты решил послать именно меня? Чем же это я в лучшую сторону отличаюсь от всех прочих?

Анцыферов не сразу нашелся, что ответить. Он некоторое время иронически посматривал на следователя, как бы слегка его жалеючи, а сам быстро-быстро соображал, потому что вопрос Пафнутьев поставил достаточно жестко.

— Но, Паша, надо ведь когда-нибудь заявить о себе! Ты же у нас самый способный! — пошутил Анцыферов, но шутка оказалась настолько прозрачной, что он сам устыдился и, чтобы сгладить промах, похлопал Пафнутьева по руке, дескать, мы-то с тобой прекрасно друг друга понимаем.

— Самые способные в отпуск летом ездят. Вон, половина кабинетов пустые. В командировки, на совещания разные… Благодарности получают, а то и ордена. Я не прав?

— Прав, как всегда, — ответил прокурор с легким раздражением. — Дадут и тебе орден. Если заслужишь.

— Спасибо. Буду стараться.

Против желания Анцыферова разговор получался тяжелый, с какими-то обидами, с намеками на что-то недополученное. Не любил он такие разговоры, не было в них легкости, понимания с полуслова, готовности пойти навстречу, помочь.

— Значит, так, Паша… Человека застрелили час назад прямо на улице. На пересечении Карла Маркса и Миклухо-Маклая. Проезжали двое на мотоцикле и на ходу, из обреза, картечью… Представляешь? Ужас. Собрался народ, шум, крики, в наш адрес слова нехорошие прозвучали…

— Что-то новенькое, — с интересом проговорил Пафнутьев.

— Да, я тоже ничего похожего не помню. Было-было, но такого… Ни в какие ворота.

— Кого убили?

— Водитель. Некий Пахомов.

— Где-то я слышал эту фамилию…

— В прошлом личный шофер Голдобова — начальника управления торговли.

— Да? — Пафнутьев первый раз за все время разговора в упор посмотрел на прокурора, причем с таким неподдельным изумлением, что тот ощутил неловкость, будто по неосторожности оплошал, брякнул что-то неуместное. Так оно, в общем-то, и было, Анцыферов спохватился, настороженно взглянул на следователя — понял ли тот его промашку? Но Пафнутьев сидел сонно-недовольный, и, похоже, это его настроение было вызвано лишь свалившейся нервотрепкой с расследованием убийства.

— Значит, договорились, — Анцыферов поднялся, неуловимым движением одернул жилет, вышел из-за стола. — Отправляйся немедленно на место происшествия. Вернешься — расскажешь во всех подробностях.

— Так уж и во всех, — Пафнутьев тоже поднялся, неловко выпрямился у стола.

— Дело шумное. Никаких заявлений журналистам и телевизионщикам… Молчать ты умеешь, я знаю.

— У меня на сегодня люди вызваны, — Пафнутьев не пожелал услышать похвалу. — Как с ними?

— Отменяй все допросы, запросы… Понял? Отменяй.

— Было бы велено, — Пафнутьев пожал плотными плечами, скучающе посмотрел в окно. — А что… Уже кто-то вел следствие?

— Убийство совершено час назад! — отчеканил Анцыферов. — Какое может быть следствие? Что ты несешь?!

— Так это… Если тебе, Леонард, уже известно, что стреляли из обреза, что в патронах были не пули, не дробь, а картечь, что убийц было двое, они на мотоцикле, если тебе известно, что убит водитель Голдобова… Я и подумал… Чтобы собрать такие сведения, нужно хорошо поработать.

Анцыферов смотрел на собеседника в полнейшей растерянности, но лицо на всякий случай старался держать усмешливое, как бы жалея непонятливого Пафнутьева. И мелькнула опасливая мыслишка — не ошибся ли он, подключив к расследованию этого человека? Но тут же успокоил себя — Пафнутьев просто запомнил то, что он сам, Анцыферов, ему рассказал.

— Паша, — прокурор взял Пафнутьева под локоток, проводил к двери, — Паша, что мне успели сказать, то я тебе и передал. Поможет — буду рад. Окажется информация ложной — извини, дорогой. Ты уж меня не подведи, прошу. А за мной, как говорится, не заржавеет. Понимаешь… Колов звонил, — сказал Анцыферов и сразу пожалел об этом.

— Колов? — встрепенулся Пафнутьев и осторожно высвободил локоть из прокурорских пальцев. — А он-то при чем? Ему какое до этого дело?

— Паша! Он же начальник милиции города.

— Что же, он по каждому убийству звонит? — с подозрением спросил Пафнутьев.

— Через одно. Понял? Если по одному не позвонит, то уж по следующему — обязательно. Все! Иди. Не теряй времени, его уже и так потеряно достаточно.

— А эти… Оперы и прочие?

— Все уже там. Ты вот только никак не соберешься, все дурью маешься.

— Обижаете, Леонард Леонидович!

— Катись! — И Анцыферов закрыл за Пафнутьевым дверь. Он знал — ничто так не поощряет подчиненных, как доверительная грубоватость начальства. А если еще по доброте душевной и словечко непечатное ввернуть, то некоторые просто захлебываются от счастья и приобщенности к чему-то высокому. Знал, потому что сам из таких, сам бывал польщен, услышав мат из начальственных уст.

Вернувшись к столу, Анцыферов в рассеянности побарабанил пальцами по телефону, отбросил подвернувшийся карандаш и замер, уставившись в окно. Что-то ему не понравилось в разговоре с Пафнутьевым, что-то насторожило. Отточенное годами чутье отметило не то слово какое, не то взгляд… Пафнутьев спросил о следствии, не проведено ли уже следствие… Правильно спросил, не лезь, Леонард, раньше времени со своими познаниями. Но ведь я лишь передал слова Колова… Все равно нехорошо получилось. Но, с другой стороны… Пафнутьев понятия не имеет, что именно сообщил Колов, а тот мог узнать подробности от участкового, который уже успел побывать на месте преступления. Дальше… Пафнутьев удивился звонку Колова… В самом деле, зачем тому звонить прокурору из-за какого-то убийства, если их на день случается по нескольку? Мало ли кого удавили, утопили, угробили…

«А, ерунда, — мысленно отмахнулся от собственных сомнений Анцыферов. — В конце концов, Пафнутьев он и есть Пафнутьев. И не более того. Специалист по семейным скандалам и отчаянный борец с самозастройщиками. Все! Иди, мальчик, гуляй! А может, позвонить Колову? Нет, совсем ни к чему. Он попросил об одолжении? Я выполнил просьбу. Назначил на расследование человека, который никогда убийствами не занимался. Так что и ты, Колов, иди гуляй. Все, отвалите! Надоели!» — произнеся мысленно эти слова, вытолкав из себя всех, кто внушал ему беспокойство, Анцыферов почувствовал уверенность. И чтобы окончательно избавиться от дурных предчувствий, решительно набрал номер парикмахерской.

* * *

Выйдя из кабинета прокурора, Пафнутьев постоял в растерянности, взлохматил шевелюру, поскольку думать мог только при взлохмаченных волосах, и вышел на улицу. Слепящее солнце набрало силу, и день обещал быть таким же нестерпимо знойным, как и предыдущие. Почти две недели стояла изнуряющая жара, и переносить ее становилось все труднее. Кто отсиживался дома, время от времени забираясь под холодный душ, кто уехал за город, и улицы выглядели свободнее, чем обычно. Но Пафнутьев не мог позволить себе даже снять пиджак — ему нужны были карманы для блокнота, удостоверения, ручки, проездного билета, ключей и всей той мелочи, которую служивые люди вынуждены таскать с собой повсюду. Единственное, что он сделал — снял и сунул в карман галстук, расстегнул верхние пуговицы рубашки, сразу из следователя превратившись в простого прохожего.

«Так, Павел Николаевич, — сказал он себе, заложив руки за спину и размеренно вышагивая по направлению к перекрестку. — Попробуем понять, что происходит… Спозаранку нашему Анцышке звонит генерал Колов и сообщает сведения, которые выглядят несколько преждевременными. Тем не менее осведомленность Колова в общем-то легко объясняется… По своим каналам узнал. Хорошо, допустим…»

Пафнутьев остановился перед светофором, дождался, пока вспыхнет зеленый, пока промчатся отчаянные водители, испытывающие судьбу красным светом, и лишь после этого перешел улицу.

«Продолжим, Павел Николаевич… Как бы там ни было, убийству придается большое значение в высших кругах нашего города. Но что делает Анцышка? Он назначает следователя не просто неопытного, но и весьма недалекого, то есть тебя, Павел Николаевич».

Пафнутьев не боялся употреблять по отношению к себе самые жесткие слова, его самолюбие это нисколько не затрагивало. Он прекрасно знал, что о нем думает тот или иной человек, как оценивает его умственные способности, как относится к его одежде, привычкам, внешности. Возможно, его интуиция пересиливала ум, а может быть, ум был замаскирован настолько тщательно, что никак не проявлял себя даже в самых необходимых случаях. Как бы там ни было, Пафнутьев после трех минут общения уже знал, что Анцыферов считает его если и не туповатым, то явно неспособным к работе, требующей смекалки, хватки, быстроты. Но Пафнутьев никогда не пытался исправить впечатление о себе в чьих-то глазах. Ему доставляло удовольствие оставаться как бы неузнанным, непонятым. Может быть, именно эта черта характера и привела его когда-то в следственные коридоры. Во всяком случае, его не тревожило, как глубоко он пал в тех или иных представлениях, вполне довольствуясь тем, что сам к себе относился неплохо, кое за что даже уважал себя, принимал от себя поздравления, такое тоже случалось. Наверное, это было тщеславие.

«Что происходит… К расследованию Анцышка подключает не многоопытного Дубовика, не Чистякова, необычайно самолюбивого и гордого, а потому неутомимого, не разгорающуюся звезду Спицкого… Нет, он назначает тебя. Вывод? А вывод простой — у Анцышки появился свой человек… И ему требуется место. А ты, завалив расследование, такое место освободишь… Ох и умный ты, Павел Николаевич, до чего же ты все-таки умный!»

На месте убийства уже ничего не напоминало об утренних выстрелах. Спешили по своим делам прохожие, по тому месту, где лежал несчастный Пахомов, несколько раз прошла поливальная машина, от горячего асфальта вода поднималась паром и высыхала прямо на глазах. Рядом прохаживался взмокший на жаре участковый, невдалеке, в тени деревьев, лакомились мороженым оперативники, присланные уголовным розыском. Ждали указаний. Едва взглянув на них, Пафнутьев утвердился в своих подозрениях — от него ждут провала. Оба они, Ерцев и Манякин, были известны нерасторопностью, если не сказать бестолковостью. Вряд ли о ком-то еще рассказывали столько забавных историй. «Компания, однако же, подбирается еще та… — подумал Пафнутьев. — Если явится Худолей в качестве эксперта, то можно сливать воду…»

— Привет, Паша! — раздался радостный возглас, и кто-то хлопнул его сзади по плечу. Пафнутьев обернулся. Так и есть. Худолей. Длинный, с нервно искривленным ртом, в облаке легкого перегара, с какими-то по-бабьи несчастными глазами. Не то умолял понять и простить, не то пытался внушить сочувствие к своей незадавшейся судьбе, но оба предположения были ошибочными. Пафнутьев прекрасно знал, что́ за этим просящим выражением — Худолею наверняка не хватало на бутылку водки.

— Рад тебя видеть, — ответил Пафнутьев и направился к участковому. Тот, похоже, был здесь самым толковым человеком, но и от него ничего нового узнать не удалось. — Так, — проговорил Пафнутьев. — И это все? — поскольку Пахомов, отброшенный зарядом, упал на траву, на тротуаре были нарисованы лишь его ноги.

— Они даже не остановились. На ходу бабахнули и сразу в переулок. И ищи-свищи.

— Какой мотоцикл?

— А черт его знает! Я попытался опросить кое-кого… Говорят, старый. Как я понимаю, он был не столько старый, сколько грязный. И это не случайно, грязь оправдывала и то, что номера прочитать невозможно, и цвет не все увидят, и модель не рассмотрят… Готовились ребята, это однозначно.

— А седоки? — спросил Пафнутьев, уже догадываясь об ответах.

— Паша, ты знаешь, как они ездят… Шлем с очками закрывает все лицо. Единственное, что можно сказать, — глушитель на мотоцикле не был снят. Нынешние пижоны его снимают, чтоб треску было больше, этот треск приводит их в восторженное состояние. Так вот, здесь глушитель был на месте. Грамотно, в общем-то, зачем шум поднимать.

— Сколько было выстрелов?

— Знаешь, могу ошибиться, но кажется, дуплетом из двух стволов. Я видел этого парня, когда он еще здесь лежал… Тут в другом странность, — участковый посмотрел на Пафнутьева, словно проверяя, готов ли тот воспринять то, что он скажет. — Они смеялись, эти мотоциклисты.

— Как смеялись?

— Свидетели говорят, что весело. Оглянулись, увидели, что парень упал, и просто залились счастливым смехом.

— Дичь какая-то, — пробормотал Пафнутьев. — А что это за переулок? Тупиковый?

— Не ищи легких решений, Паша. Конечно, нет. Рядом с этой улицей, за домами, идет другая, из частных домиков. А с этой она соединяется перемычками, переулками то есть. Они могли свернуть в переулок, проехать квартал по той улице, снова выехать на асфальт и уже спокойно отправиться восвояси. Мало ли мотоциклов шастает по улицам.

Пафнутьев обернулся к оперативникам. Расправившись с мороженым, они подошли и остановились рядом, чем-то похожие друг на друга. У обоих во взгляде была преданность и готовность немедленно что-то делать — пусть только Пафнутьев скажет, пусть только направит их. И еще они выглядели слегка виноватыми — вместо того, чтобы искать убийц, лакомились мороженым и их застали за этим. Худолей курил в сторонке, сплевывал под ноги и растирал плевки подошвой. На Пафнутьева он поглядывал несчастными глазами и словно умолял пощадить, учесть жестокое его похмельное состояние.

— Виталий! — резко сказал Пафнутьев, и Худолей вздрогнул всем своим немощным телом. — Быстро! С крыши вон того дома нужно снять весь перекресток. Чтоб как на ладони. Понял? И с крыши того дома.

— Паша, я не уверен, что есть лестница…

— С чердака заберись.

— Там же все перекрыто!

— Найди слесарей, коменданта, домоуправа… Они откроют. Вот это место — крупно. Но с привязкой к местности. Чтобы был в кадре угол киоска или крышка люка, что угодно. Когда подойдет троллейбус, попроси водителя задержаться, заберись на крышу и сними место происшествия. Понял, да? Дальше… Что было перед глазами у преступников в момент выстрела. И еще — что видел пострадавший, какой вид открывался перед ним.

— Это же на два дня работы, Паша! — в ужасе воскликнул Худолей. — Это для целой бригады экспертов… Это…

Пафнутьев терпеливо молчал, глядя на Худолея, и тот остановился сам. Открыл сумку, вынул фотоаппарат, повертел его в руках, будто не мог понять — что это за штуковина такая?

— Ладно, — сказал. — Я попробую…

— Виталий! Пробовать не надо. Одна попробовала…

— И что? — с интересом спросил Худолей.

— Сам знаешь. Она была очень озадачена результатами своих проб. — И, не слушая жалобных причитаний эксперта, Пафнутьев зашагал к переулку. Оперативники потоптались, переглянулись и потянулись за ним.

— Паша, — не выдержал один из них, — нам за тобой идти или как?

— Вы уже были здесь? — обернулся Пафнутьев.

— Да нет, дело в том, что…

— Почему?

— Тебя ждали, Паша! Мы подумали, вот придет товарищ Пафнутьев, во всем разберется, даст задание… Тебя ждали.

— Зачем?

— Ну как… Я же сказал… Чтоб все было по порядку.

— А мороженое где брали?

— Ну как где… Купили… В киоске продавали. На той стороне площади. Там, у сквера… Наверно, уже кончилось. Жара…

— Значит, за мороженым смотаться успели, сообразили и меня дожидаться не понадобилось? Ладно, начинаем… Осмотреть переулок, опросить жителей. Тут живут частники, они встают рано, могли видеть мотоцикл… Кто на нем ехал, куда, где свернул и в какую сторону. Может, по дороге с него кто-то соскочил или на него кто-то вскочил, может, они раньше этот мотоцикл видели или знают, кто его хозяин… И так далее. Ясно? Вперед. Виталий! — крикнул Пафнутьев, обернувшись к эксперту. — Хватит стонать, иди сюда… Пейзажи снимешь потом, в нерабочее время. Твоя задача — пройти по проезжей части переулка. Видишь, асфальта нет, дорога грунтовая. Где-то наверняка отпечатались колеса. Понял? Не может такого быть, чтобы после убийства у них руки не дрогнули. А если дрогнут, то обязательно съедут с наезженной колеи. Смотри, вот тебе для начала! Едва свернули с улицы, как тут же выехали на пешеходную дорожку… Видишь? Ну, скажи хоть — видишь?! — закричал Пафнутьев, потеряв терпение, — не мог он смотреть на понурого Худолея, который только сейчас, кажется, начинал понимать, по какому поводу здесь оказался.

— Вижу, — кивнул он. — Очень хорошо вижу… Ясно так, отчетливо.

— А резкость?

— Да, и резкость хорошая. Только это, Паша… А если это не они проехали? Ведь может такое быть? Вдруг окажется, что они вовсе и не убийцы, которых ты ищешь так настойчиво и целеустремленно?

— Шутишь, да? Значит, просыпаешься. Слушай меня — всю ночь шел дождь, убийство совершено около часа назад, сейчас еще утро… Большая вероятность, что именно они пальчики свои оставили.

— Протекторы, — поправил Худолей.

— Правильно. Протекторы. Молодец. Умница. Виталий, проползи вдоль переулка на брюхе и сними все самые малые кусочки протектора, самые малые отпечатки. Смотри, вот четкий след… Но какой-то вихляющий. Они поторопились набрать скорость и не вписались в поворот. Смотри, как их вынесло к забору! Они просто врезались в него! Видишь? Спрашиваю — видишь?!

— Вижу, — кивнул Худолей.

— На заборе осталась полоса — они теранулись о доски. Соскобы, понял? Соскобли — и в лабораторию. Пусть установят, что это за темная полоса. Смазка, грязь от ботинка, примеси бензина, масло машинное… Кроме того, они сами должны удариться об эти доски и оставить ворсинки, шерстинки, нитки, кусочки искусственной кожи, если были в куртках… Но снимки, Виталий, снимки я должен иметь сегодня к вечеру.

— Ха! Скажите, пожалуйста! Он должен иметь к вечеру! — В голосе Худолея появились капризные нотки. — А что буду иметь к вечеру я?

— И ты будешь иметь. Обещаю.

— Точно? — Худолей недоверчиво посмотрел на следователя. — Тогда, Паша, совсем другое дело. А теперь иди к этим недоумкам, к этим любителям мороженого. И не мешай мне. Иди, Паша, иди.

Переулок казался тупиковым, но в зарослях кустарника, в ветвях деревьев, свисающих из-за заборов, скрывался поворот. Пройдя переулок до конца, Пафнутьев опять увидел след мотоцикла. Здесь, видимо, следили за порядком и, чтобы не было грязи, присыпали дорожку песком. Он помахал Худолею, подзывая его к себе. Тот подбежал, запыхавшись. Лоб его то ли от жары, то ли от вчерашнего перебора покрывали маленькие капельки пота.

— Виталий, смотри… Отпечаток… Откладывать нельзя, песок высохнет, и отпечаток осыпется… Щелкни, а потом дуй к забору…

Но самое удивительное поджидало Пафнутьева, когда он прошел метров тридцать за поворот. Здесь след мотоцикла обрывался. Шел четкий отпечаток, и вдруг исчезал. Казалось, в этом месте седоки встали и дальше пошли с мотоциклом на руках. Но тогда остались бы следы человеческих ног. Однако не было и их. Ровная поверхность песка, прибитая ночным дождем, и след протектора, словно обрезанный ножом. Рядом шли отпечатки шин какого-то грузовика, но с ними ничего не произошло — они так и тянулись вдоль улицы.

Подошли оперативники и дружно доложили, что никто из жителей мотоцикла не видел, шума мотора не слышал и потому ничего полезного сказать не может.

— А мы, говорят, от шума деревьями отгородились, поэтому если кто и пройдет, то нам и не слышно, и не видно, — сказал Ерцев, показав на густые деревья, которые росли вдоль заборов.

— А потом, говорят, улица рядом, и даже если чего услышишь, то не поймешь — там ли кто газу поддал или по нашему переулочку проехал, — добавил Манякин.

— У кого-нибудь в этих домах есть мотоциклы? — спросил Пафнутьев.

— А кто их знает, — пожали плечами крепкие, румяные оперативники. — Надо уточнить.

— Кто-то мешает?

— Да никто… Было бы указание.

— Считайте, что оно у вас уже есть. Начинайте. Один берет правую сторону улицы, другой — левую.

— А кому брать правую? — спросил Манякин.

— Конечно, тебе.

— Почему?

— А потому! — ответил Пафнутьев серьезно.

— Ну, тогда ладно, — кивнул Манякин, будто уяснил для себя что-то важное. Повернувшись к Ерцеву, он развел руками — вот так-то, брат!

Пафнутьев посмотрел вслед неторопливо удаляющимся операм, вздохнул протяжно, снова склонился над следом протектора.

— Повезло тебе, Паша, с операми, — посочувствовал Худолей. — Те еще оперы.

— Да мне и с тобой повезло.

— А что я? Я в порядке! Знаешь, какой я фотограф? Нет, скажи — знаешь, какой я фотограф?

— Тебе на резкость сегодня не нужно наводить? — усмехнулся Пафнутьев.

— А, вон ты о чем… Я уже с утра, Паша, свою резкость в порядок привел.

— На заборе нашел что-нибудь?

— Ох, забыл! — Худолей трусцой побежал к забору, в который врезались утренние мотоциклисты.

— Да не по следам же! — простонал сквозь зубы Пафнутьев. — Затопчешь!

— Не боись, Паша, я их уже на пленку заснял. Не боись. Все у нас с тобой будет прекрасно. Ты даже удивишься. Преступников мы возьмем тепленькими. И одного, и второго.

— Пока я вижу только одного тепленького.

— Нехорошо говоришь. Очень нехорошо. Ведь я знаю — совесть тебя, Паша, просто замучает. Ты же спать не будешь, пока не позвонишь и прощения не попросишь за свои несправедливые слова. Но лучше не звони. Считай, что я тебя простил. И надеюсь на взаимность. Ведь я могу надеяться на взаимность?

— Конечно, Виталий. Сказал, будет, значит, будет.

— Все, Паша! Бегу! Даже если на том поганом заборе ничего не найду… Да я знаешь что сделаю… Со своей куртки соскобы соскоблю! Собственной кровью доски повымажу! Морду свою отвратную в грязи отпечатаю, чтоб легче тебе было злодея изловить! Бегу!

И, неловко вскидывая коленки, Худолей побежал какими-то прыжками разной длины — то далеко прыгнет, то чуть ли не на месте остается, но к забору тем не менее приближался.

— Крепко же тебя похмелка прижала, — пробормотал следователь озадаченно.

* * *

Возвращался Пафнутьев один. Медленно вышел из переулка, постоял на перекрестке, на том самом месте, где сделал последние свои шаги по земле Николай Пахомов. «Вот здесь, у этого киоска, и настигла его картечь, как утверждает прокурор Анцыферов, — не без ехидства подумал Пафнутьев. — Ну что ж, начальству виднее».

Была во всем случившемся странность, которая не давала следователю покоя. Он чувствовал, что, найдя ей объяснение, поймет остальное — зачем понадобилось совершать убийство среди бела дня, на глазах прохожих? Какой смысл в этой театральности, вызове, в этом кураже?

Понимаю — решили парня убрать. Заслужил ли, знал ли что такое, чего знать ему было не положено, плохо хранил чужие секреты, неважно. Главное — решили убрать. Но ведь можно его подстеречь и на дальнем перегоне, можно остановить на трассе, в лесу… Вон недавняя история… Какой-то шизик пятерых водителей убил, мстил за что-то оскорбительное. Останавливал машину, просил подбросить на окраину города, садился на заднее сиденье. И в момент остановки в безлюдном месте стрелял водителю в затылок из малокалиберного пистолета. Выстрела почти не слышно, водитель падал на руль, шиз выходил и исчезал.

Здесь же нечто вопиющее. Фильмов насмотрелись, что ли? Там на каждом шагу происходит что-то похожее… Неужели подростки? — осенило Пафнутьева. — Да и свидетели рассказывают, что после выстрела они смеялись, выкрикивая что-то озорное…

Но водитель директора — не просто шофер, это доверенное лицо, помощник, хранитель семейных и деловых тайн своего шефа. Вряд ли он мог связаться с какой-то шелупонью, у них не могло быть общих дел, интересов, конфликтов… Но чтобы вот так, с мотоцикла, на ходу, влепить в грудь заряд из обреза, который к прицельной стрельбе вообще не приспособлен… Сноровка нужна. Хладнокровие. Натасканность… Нет, это не подростки. Те увлечены скоростью, самими собой и подружками, которые повизгивают за спиной на крутых виражах.

«В то же время, — продолжал бормотать про себя Пафнутьев, — мы должны признать, что на подобное не идут без предупреждений. Наверняка чего-то от него добивались и, лишь убедившись в бесполезности, могли пойти на крайние меры. Если, конечно, это не шалость, не картежный проигрыш, не риск ради риска…»

Оперативники ушли, получив задание. Жена, дети, работа, начальство, автобаза, собутыльники, любовницы, слабости и увлечения — все это должен был проработать Манякин, сам вызвался. Ерцеву достались рокеры, моторынок, дорожники, гаишники. В конце концов, надо плясать от того, что мотоциклисты — люди дорог, и появилась у них в последнее время забава — стрелять на ходу из обрезов по дорожным знакам. Вокруг города не осталось ни одного не расстрелянного знака. А в таких случаях происходит неизбежное — рано или поздно шалунам надоедает стрелять по бессловесным жестянкам, хочется кой-чего острее, рисковее.

«Но среди бела дня? — который раз воскликнул про себя Пафнутьев. — Вот загадка! Вот что не вписывается ни в какую схему! Рокерная публика смела и отчаянна в стае, среди своих». Ему приходилось иметь дело с этими бесстрашными владыками ночных городов — когда они в стае, к ним лучше не подходить, друг перед дружкой выпендриваются. А один на один — и смотреть не на что. Трусоваты.

Есть надежда, что у Худолея получатся снимки протектора. Но они заработают, когда найдется мотоцикл. А это непросто, мотоциклисты носятся без номеров, крадут машины друг у друга, одалживают, меняются колесами, шлемами, колясками…

Что еще? Худолей настрогал с забора щепок — на них могут обнаружиться следы мотоцикла, ворс от куртки, кровь… Но все обретет доказательный смысл лишь с появлением подозреваемого… Вот тогда обследуем его, определим группу крови, с пристрастием осмотрим мотоцикл…

А пока… Полная неопределенность. Но надо что-то доложить Анцыферову. Мечется, наверно, по кабинету в ожидании новостей. Уж если его потревожили сверху, не успокоится, пока не доложит о победе. Очень любит докладывать о всевозможных свершениях. И правильно, это надежный путь наверх. Пусть о неудачах и срывах докладывают другие. Анцыферов прекрасно знает, что отсвет провала неизбежно ложится тенью на человека, который сообщил о нем. Не зря древние правители казнили гонцов, приносящих печальные вести.

* * *

По дороге Пафнутьев решил заглянуть еще в одно место — был у него заветный человек, с которым ему было необходимо переброситься несколькими словами, чтобы вернуться в мир естественных понятий, далеких от кровавых происшествий. Это был Аркадий Халандовский, носитель здравого и насмешливого отношения к чему бы то ни было. Если он и приворовывал, то даже с неким чувством правоты, полагая, что обязан это делать, чтобы не выглядеть белой вороной. Он мог быть щедрым и не скрывал того, что это недорого ему обходится. Халандовский знал многих влиятельных людей в городе, и далеко не со всеми у него были добрые отношения. Но вел себя осторожно, на рожон не лез, храня чужие тайны и собственное благополучие.

Подойдя к небольшому гастроному, занимавшему первый этаж жилого дома, Пафнутьев воровато оглянулся, втянул голову в плечи, сразу сделавшись меньше и зависимее. В магазине, не оглядываясь по сторонам, прошмыгнул мимо продавца и скрылся за тощей картонной дверью. Продавщица покосилась на него, но, видимо, повадки Пафнутьева отвечали ее представлениям о людях своих, надежных, и она даже не спросила, кто он, куда направляется и вообще по какому такому праву проникает на запретную территорию.

А Пафнутьев бочком, бочком, как это делают люди невысокого положения, но пользующиеся благосклонностью торговых, транспортных, гостиничных и прочих служб, мимо ящиков, коробок, банок протиснулся к двери, на которой была прикреплена маленькая фанерная дощечка с надписью: «Директор А. Я. Халандовский». Осторожно толкнув дверь, с выражением шаловливым и самую малость заискивающим, Пафнутьев заглянул внутрь, готовый тут же уйти, если окажется некстати.

— А я — Пафнутьев, — сказал следователь.

— А я — Халандовский, — улыбнулся смуглый мохнатый мужчина. Это была их обычная форма приветствия. Произнося «А я — Халандовский», он просто называл свои инициалы и фамилию. — Заходи, Паша, рад тебя видеть, — полноватый директор, влившийся в затертое кресло, сделал попытку подняться, но тут же снова упал на сиденье. — Что-то давно тебя не видать? Все ловишь?

— Ловлю, Аркаша, ловлю! Без сна и отдыха.

— Садись, отдыхай… — Халандовский приглашающе махнул рукой в сторону свободного стула. — Слышал, у нас тут на углу сегодня утром ахнули одного?

— Вся прокуратура гудит об этом! Начальник милиции с утра прокурору нагоняй дал, — Пафнутьев сознательно выдавал служебную тайну. И Халандовский, конечно, оценил доверие следователя. — Кого ахнули, Аркаша?

— Лукавишь, — усмехнулся Халандовский. — Уж если в дело вмешался генерал Колов, если твой недоделанный Анцыферов тебя ко мне посылает…

— Сам пришел, — успел вставить Пафнутьев. — Никто не посылал.

— Тогда ладно… А кого порешили при ясном солнце и скоплении народа… Персонального водителя директора управления торговли Голдобова. У самого же Голдобова — железное алиби. На юге он. В Сочи. Отдыхает.

— А при чем тут алиби? — невинно спросил Пафнутьев. — Разве оно ему требуется?

— Не знаю, как в данном случае, — Халандовский из-под мохнатых бровей испытующе посмотрел на Пафнутьева, прикидывая, насколько можно довериться. Его большие, чуть навыкате глаза, наполненные непреходящей грустью, выдавали, как больно и огорчительно видеть ему текущую вокруг жизнь. Уши директора гастронома настолько заросли и снаружи, и внутри, что Пафнутьев постоянно удивлялся, обнаруживая, что Халандовскому как-то удается слышать слова собеседника. Из носа у него тоже торчали пучки шерсти, и опять удивительно — как он может дышать? И из распахнутого ворота рубахи выпирала мохнатая грудь, вздымавшаяся мерно и тяжело. — Не знаю, насколько ему нужно алиби в данном случае, — Халандовский настораживающе поднял волосатый указательный палец, — но иногда оно требовалось ему позарез. И всегда находилось. Ты меня понял, Паша? Алиби у Голдобова было всегда, есть оно у него и сейчас.

— Так, — протянул Пафнутьев, втискиваясь в угол кабинетика, выгороженного, по всей видимости, из спальни бывшей здесь когда-то квартиры. — Обычно персональным водителям много известно, но воспитание не всегда позволяет им с должной осторожностью относиться к своим знаниям.

— Как приятно поговорить с умным человеком! — воскликнул Халандовский с искренним восхищением.

— А чем занимается водитель, когда начальник в отпуске?

— Видишь ли, Паша, у Голдобова с водителем были отношения… Хорошие. Настолько, что они и в отпуск ездили вместе.

— Ишь ты! Что же это за дружба такая? Уж не любовь ли?

— Ни то, ни другое, Паша, — Халандовский в упор посмотрел на следователя. — Для дружбы у него есть более влиятельные люди… Твой шеф, например.

— Анцыферов?!

— Паша, я стараюсь не произносить вслух имен больших людей. Не надо. Это… чревато. Ты, к примеру, выскажешь восхищение, а кому-то покажется, что в твоем голосе прозвучало осуждение, издевка.

— Ну хорошо, для дружбы у него были люди… С этим ясно. А для любви?

— Ты еще не говорил с женой пострадавшего?

— Нет. А что?

— Поговори, — Халандовский потупил глаза.

— Даже так? — озадаченно проговорил Пафнутьев. — Даже так… Странные нравы, я смотрю, в торговой сети… Наводят на размышления.

— Тебя только наши нравы изумляют?

— Да нет… Нельзя же каждый день с утра до вечера изумляться… Для этого надо быть немного дураком.

— Значит, тебе поручено это дело? — спросил Халандовский, не поднимая глаз, словно бы стесняясь собственной проницательности.

Пафнутьев встал, распахнул пошире форточку, снова сел, оглянулся по сторонам, но прежде, чем понял, чего ему хочется, Халандовский опустил руку и, нащупав что-то в маленьком холодильнике, поставил на стол бутылку минеральной воды, придвинул стакан.

— Пей, Паша… Жарко… Эта жара меня доконает… Ты извини, но должен подойти один человек… Если он увидит тебя здесь, если узнает, кто ты, то больше не придет. А мне бы этого не хотелось, мне бы хотелось, чтобы он почаще заглядывал.

— Понял. Ухожу.

— Говори, Паша… Тебе ведь что-то нужно?

— Бутылка.

— Ты же не пьешь! — удивился Халандовский. И тут же поправился: — Ведь ты только со мной пьешь!

— Эксперту пообещал.

— Чтобы лучше следы прочитывал?

— Совершенно верно.

— Но ведь после бутылки… Он увидит следов в два раза больше!

— На это я и надеюсь, — усмехнулся Пафнутьев.

— Куда идем, Паша?

— Когда-нибудь оглянемся.

— Оглядываться будем уже не мы, — Халандовский ленивым движением полной смуглой руки открыл тумбочку, пошарил там и поставил на стол бутылку водки, держа ее за кончик горлышка. — Одной хватит?

— Вполне, — Пафнутьев щелкнул замком потрепанного портфеля и среди бумаг аккуратно положил бутылку, чтоб не разбилась при случайном ударе, чтоб не раскололась в трамвайной толчее, чтоб цела осталась, если упадет невзначай портфель со стола, сброшенный рукой равнодушной и бестолковой. И полез в карман.

— Не надо, Паша, — остановил его Халандовский. — Ей-богу, это немного смешно.

Пафнутьев заколебался, посмотрел в тоскливые глаза Халандовского, но, пересилив что-то в себе, вынул кошелек.

— Знаешь, Аркаша, все-таки возьми. Я думаю не о твоих расходах. О себе пекусь. И в будущем я надеюсь пользоваться твоим расположением, злоупотреблять твоими возможностями и добрым отношением… А если начну слишком уж… Твое расположение пойдет на убыль. Этого я опасаюсь больше всего.

— Паша, если бы ты знал, как иные пользуются моим расположением, как злоупотребляют…

— Не хочу им уподобляться.

— Как знаешь, — Халандовский все с той же ленцой взял деньги и, оказывая уважение гостю, запихнул их в раздутый кошелек. — Зайди как-нибудь, посидим… А?

— Зайду, — пообещал Пафнутьев, поднимаясь. — Обязательно зайду. Посплетничаем, о чужих женах посудачим, о дружбе и любви.

— Это всегда интересно, — ответил Халандовский. — Значит, все-таки подсунули тебе этого водителя?

— Подсунули, Аркаша.

— Но это же не твой профиль?

— В том-то и дело… Я тоже в недоумении.

Словно забыв о госте, Халандовский рассеянно смотрел в окно, и лицо его, усыпанное солнечными зайчиками, пробивающимися сквозь листву деревьев, казалось значительным и скорбным. Маленький вентилятор гнал струю горячего воздуха, тронутые сединой волосы Халандовского слегка шевелились на искусственном ветерке, полуопущенные веки создавали впечатление не то крайней усталости, не то сонливости, но Пафнутьев знал — это высшая сосредоточенность. Отрешившись от будничных подробностей, суеты, Халандовский в такие моменты проникал в суть грядущих событий. Вот он встряхнулся, поморгал глазами, вздохнул.

— Рискуешь, Паша. Голдобов на взлете. Начальник… Народный избранник… Демократ… На митинге при массовом стечении народа сжег партийный билет, отрекся от проклятого прошлого… Метит в Москву… Обычно Голдобов не идет на крайние меры… А если он на них пошел… Ты в зоне риска, — Халандовский поднял заросший указательный палец.

* * *

В кабинете, помимо Пафнутьева, сидели еще двое следователей — у каждого небольшой столик и общий телефон. Естественно, когда они собирались вместе, работать было невозможно, поэтому все стремились поменьше бывать в кабинете и все, что можно, выполнять на стороне. Действительно, допрашивать одновременно трех человек, когда один признается, второй запирается, третий пудрит следователю мозги…

Но самым забавным в комнате были разбросанные повсюду вещественные доказательства. Новому человеку, впервые попавшему сюда, было явно не по себе, когда он видел окровавленную рубаху, свисавшую со шкафа, топор, завернутый в газету с подозрительными бурыми пятнами, затертый лифчик, давно уже пылившийся на подоконнике. В углу стоял опечатанный бидон с самогоном, у стены — радиатор с клочьями ткани и с пятнами, «по виду напоминающими кровь», как было сказано в протоколе. Тут же валялись поношенный женский сапог, пробитое цинковое ведро, самодельный нож невероятных размеров — похоже, умелец собирался сделать меч, но еще до окончания работы вынужден был пустить его в дело. На стене висел расколотый мотоциклетный шлем, из-под стола Пафнутьева торчала лошадиная нога со сбитой подковой, в шкафу на полочке лежал высохший человеческий палец, словно бы в ожидании, пока явится за ним хозяин. Все это были молчаливые свидетельства происшествий, которые расследовались хозяевами кабинетика. Конечно, вещественным доказательствам положено лежать опечатанными и неприкосновенными, чтобы не видели их ни свидетели, ни потерпевшие и не могли бы, увидев эти предметы, поправить свои показания. Но следователи даже не мечтали о других условиях, поскольку никогда других условий и не видели.

Войдя в кабинет, Пафнутьев в дальнем углу у стола увидел зареванную женщину с синяками на полной руке, а перед нею — проникновенного Дубовика, в глазах которого было столько боли и сочувствия, что любой бы разрыдался на месте женщины.

— Старик, — Дубовик оторвался от протокола, — что произошло? Каждые две минуты забегает шеф и задает один и тот же глупый вопрос — где Пафнутьев? Будто это не кабинет, а туалет… Ты бы зашел к нему, успокоил.

— Надо же, — проговорил Пафнутьев, усаживаясь за стол.

— Я сказал, что, как только появишься, сразу отправляю тебя к нему… Что там случилось?

— А! — Пафнутьев махнул рукой, поставил в угол портфель, помня о его содержимом. — Прихлопнули одного… Вот и беспокоится. Любопытно ему.

— Как, сегодня? Так ведь это… Утро!

— Жизнь. — Пафнутьев развел руками. Что-то заставило его замолчать, и вовсе не женщина была тому причиной. Обычно они и при посторонних могли обменяться незначащими подробностями. Но сегодня, едва он заговорил об убийстве, возник в памяти настораживающий мохнатый палец Халандовского.

— Тоже верно, — согласился Дубовик, и снова нос его завис над строчками протокола. Нос у Дубовика с годами не только краснел, но наливался какой-то внутренней силой, словно в нем что-то зрело, грозя каждую минуту взорваться не то диковинным цветком, не то уже зрелым плодом. А иногда он казался органом, вышедшим из повиновения и живущим своей таинственной жизнью. Но глаза оставались добры до беспомощности, характер у него тоже сохранился тихий и какой-то сочувствующий. — Итак, я вас внимательно слушаю, — проговорил Дубовик, с почти религиозной смиренностью обратившись к женщине. — Продолжайте, прошу вас.

— Когда мы вышли из ресторана, было уже темно, — начала женщина слабым голосом. — И вдруг появляется этот самый…

Сложив руки на столе, Пафнутьев сидел, уставившись взглядом в стену, на которой висели отвратительно сработанные отмычки, целая связка кривых, мятых, жеваных гвоздей, которые, тем не менее, в преступных руках работали не хуже родных ключей. Но Пафнутьев не видел отмычек, он опять брел по переулку, всматривался в следы протектора на мокрой земле, щупал свежие доски забора, в который неосторожно врезались мотоциклисты, удирая с места убийства.

«Так, — проговорил он про себя с вялой медлительностью, — постараемся прокрутить еще раз… На заборе должны были остаться ворс и кровь… Допустим, я буду знать группу… А на фига мне группа крови, если нет подозреваемого… Водитель Пахомов… Характеристика с места работы? Можно, но что она даст? Жена… Да, там еще жена… Голдобов со своим сочинским алиби… Колов, который с утра так разволновался, что принялся звонить прокурору и чего-то там лопотать… Скажите, какой впечатлительный… Теперь еще Анцыферов весь издергался… Что он хочет услышать? И что я должен ему сказать? Ладно, разберемся. А на заборе должен остаться ворс от куртки, а на куртке — занозы от свежих досок. И ушиб на левой руке, локте, плече, а может быть, он и коленкой приложился…»

На этом месте мысли Пафнутьева неожиданно прервались — дверь распахнулась, и на пороге возник прокурор — молодой, подтянутый и взволнованный.

— А, ты уже здесь, — проговорил удовлетворенно. — Зайди ко мне. Прямо сейчас. — В голосе Анцыферова звучало нетерпение. — Я жду, — успел сказать он еще до того, как за ним закрылась дверь.

— Во дает мужик! — озадаченно проговорил Дубовик.

— Разберемся, — Пафнутьев со вздохом поднялся, по привычке оглянулся на стол — не оставил ли чего, одернул пиджак. Анцыферов уже сидел за столом, куда-то звонил, отрывисто бросая в трубку односложные слова. Пафнутьев сразу понял, что говорит прокурор с человеком, который в чем-то выше его. Еле заметная зависимость проскальзывала в голосе Анцыферова.

— Ну что? — обратился он к Пафнутьеву, еще не совсем расставшись с предыдущим собеседником. — Пришел? Хорошо… Ближе садись. Что нового?

— Колбаса опять подорожала. Теперь я на свою месячную зарплату могу купить два-три килограмма, притом не самой лучшей. Ужас какой-то!

— Да? Это хорошо. На месте происшествия был?

— Свинью ты мне подложил, Леонард. Не пойму вот только — за что? Вроде не ссорились, на место твое не мечу…

— Подожди! — остановил Анцыферов. — Что ты несешь? При чем здесь колбаса? В каком смысле свинью?

— В самом полном. Приехали отчаянные ребята, бабахнули из какой-то штуковины, завалили мужика и были таковы. Все. К моему приезду труп убрали, кровь смыли. И ты, Пафнутьев, иди и узнай, где преступники в настоящее время водку пьют.

— Что, совсем глухо? — опечаленно спросил Анцыферов, но Пафнутьев с удивлением заметил, что в голосе прокурора нет сожаления. Он произнес эти слова чуть ли не с облегчением.

— После того как выстрелили, тут же свернули в переулок. А там асфальта нет, земля после вчерашнего дождя сырая… Ну, если присмотреться, то следы, конечно, увидеть можно…

— Следы?! — вскрикнул Анцыферов. — А говоришь, ничего не обнаружено! Значит, что-то все-таки есть?

— А! — Пафнутьев махнул рукой. — Следы от протектора… Тянулись, тянулись эти следы и вдруг пропали. Будто это был небольшой самолет, замаскированный под мотоцикл. Наш Худолей излазил, исползал на брюхе весь этот злосчастный переулок, отснял целую пленку, но, боюсь, толку не будет. Опросили местных жителей… Там частные домики, вроде должны были что-то видеть… Не видели. В двух домах мотоциклы, но не те. Во-первых, чистенькие, один вообще в смазке, а что касается второго…

— Твои соображения? Что намерен делать?

— Пойду перекушу. С утра не ел…

— Я спрашиваю, что ты намерен делать по этому происшествию, — холодно сказал Анцыферов, давая понять, что шутить не время и обедать тоже рановато.

Пафнутьев помолчал в полнейшей растерянности, пошевелил в воздухе пальцами, посмотрел на Анцыферова беспомощно и обреченно.

— Что делать… Медэкспертиза должна заключение прислать… Почитаем, ознакомимся… Снимки со следов протектора надо изучить, вдруг мелькнет счастливая находка… А? — Он вопросительно посмотрел на прокурора. — А потом — личность убитого, круг друзей, знакомых, возможная причина убийства… Может, счеты свели с мужиком, может, он где-то повел себя опрометчиво… Ведь так бывает в жизни, правильно, Леонард?

Анцыферов посмотрел на Пафнутьева — ему показалось, что тот попросту потешается над ним. Но нет, Пафнутьев был серьезен, на прокурора смотрел с надеждой, ожидая, видимо, одобрения.

— И все? — нетерпеливо спросил Анцыферов. — И это все, что ты можешь предложить? Маловато, Паша.

— Ну так уж и мало! Скупишься, Леонард. Я вот еще о чем подумал, мне вот еще что показалось…

— Ну? Слушаю тебя!

— Чтобы попасть в движущуюся цель с мотоцикла, который, в свою очередь, сам движется… Тут ведь сноровка нужна! Вот так, с бухты-барахты… Нет, Леонард, это подготовленные люди. И два заряда всадить в грудь…

— Откуда ты знаешь, что именно в грудь, что два заряда? — с подозрением спросил Анцыферов.

— Так ведь ты сам мне и сказал!

— Ну… Я сказал предположительно, — смешался прокурор. — Просто допустил такую возможность…

— Да? Ну ладно… А то мне показалось, что ты уже все разузнал, чтобы облегчить расследование… — Пафнутьев разочарованно развел руками. — Но не волнуйся, Леонард! Прошло всего два часа после преступления. И уже есть первые впечатления.

— Да и впечатлений у тебя маловато. Не знаю даже, как быть… Ты, Паша, должен знать, что это дело для тебя — счастливый шанс… И ты должен его использовать. Я всегда верил в тебя, всегда знал, что ты способен…

— Леонард! — перебил Пафнутьев. — Ты не волнуйся. Все образуется. Или уже дергать начали?

— Начали, Паша.

— Откуда?

— Не будем об этом. Выстрелы много шуму в городе наделали. Знаешь, какие слухи? Перестрелка, мафия, трупы, невинные жертвы среди прохожих…

— Скажи, что подключил лучшие силы.

— Да уж, лучшие, — хмыкнул Анцыферов. — Лучше не бывает…

— А чего ты так? — обиделся Пафнутьев. — Сомневаешься — отдай дело Дубовику.

— Поздно отдавать. Я уже оповестил, что ты занимаешься. Ладно. Встретимся вечером. Не уходи, пока со мной не встретишься, понял? Да, с оперативниками все в порядке?

— Отличные ребята, — серьезно сказал Пафнутьев. — С ними можно горы своротить.

— Давай, Паша. Не подведи. — И Анцыферов снова потянулся к телефону.

* * *

Вернувшись в свой кабинет, Пафнутьев увидел, что Дубовик продолжает допрос. Женщина уже не рыдала, да и никто не сможет слишком долго так рыдать, теперь в ее облике чувствовалась усталая безутешность. Но Дубовик выглядел еще более участливым.

— Да, — обратился он к Пафнутьеву, и голос его тут же сделался самым обыкновенным, как у актера, который, отыграв на сцене что-то очень трогательное, прошел за кулисы и попросил воды. — Тебе звонили из милиции, от дежурного. Что-то связано с сегодняшним убийством. Спросили, кто им занимается… Я скрывать не стал, назвал тебя… Что бы это значило, а, Паша?

— Разберемся. — Пафнутьев быстро набрал номер дежурного. — Здравствуйте. Пафнутьев из прокуратуры. Выполняю ваше указание — звоню.

— Привет… Тут вот какое дело, — голос у дежурного звучал замедленно, будто он в это время что-то искал на столе. — Тут вот какое дело… Пришла ориентировка по поводу утреннего убийства. Некоего Пахомова якобы застрелили… Я заступил на дежурство утром, два часа назад… И вижу в журнале запись…

— О чем запись? — нетерпеливо спросил Пафнутьев.

— Вот, слушай… Приходил какой-то Пахомов, тот самый или нет — тебе судить… Приходил и оставил письмо на имя начальника. Указано и содержание письма — гражданин Пахомов опасается за свою жизнь, о чем заблаговременно ставит милицию в известность. Подпись, дата, время и все такое прочее. Это тебе интересно?

— Где письмо?

— Передано начальству. Как и положено.

— Сейчас оно у секретаря?

— Вряд ли, уже у Колова. Она все ему передает.

— Кто дежурил?

— Этот… как его… Вахромеев. Сегодня отдыхает. Дрыхнет, надо понимать.

— У него есть телефон?

— Нету. Где-то на частной квартире со своей бабой живет. Хотя нет, подожди… Вот подсказывают — поженились они месяца три назад. Так что он скорее всего с женой… Но долго женились, все квартиру искали, по уголкам мыкались, чуть ли не в парке на скамейке тешились… Вот ребята подсказывают — даже в нашей камере изредка ночевали. Когда она свободна была, конечно. Но иногда и нарочно выпускали нарушителей… Если они были не очень опасны. Голь на выдумки хитра, а? Вот ребята подсказывают — в «рафике» летом ночевали… Не представляю, как там можно устроиться… Ребята вот смеются, говорят, не самый худший вариант, а, Паша, как считаешь? Тут у нас один старшина такое устроил, такое устроил, что ум меркнет. Представляешь… — Пафнутьев положил трубку и рванулся к двери.

— Я в милицию, — успел он бросить Дубовику.

В дежурке все еще стоял хохот — неожиданно возникшая тема получила продолжение, и свободные от выездов милиционеры наперебой припоминали, как кому приходилось преодолевать жилищные сложности.

— А Жорка Шестаков до чего хитрый оказался, до чего сообразительный! Как только дежурство сдал, подружку под мышку и на вокзал. А там у него с бригадирами поездов дружба — раньше в железнодорожной милиции работал. Садятся в мягкий вагон, в двухместное купе, и всю ночь едут. Просыпаются в Ленинграде, Днепропетровске, Казани, Симферополе, знакомятся с местными достопримечательностями, мороженое кушают, винцом балуются. А вечером на вокзал. И снова в отдельном купе, и снова ночь вдвоем. А мы все удивлялись — что такое, почему после смены не можем Шестакова найти для сверхурочного дежурства! А попробуй найди его, если он за тысячу километров на Черном море балдеет. Отдохнувший возвращается, посвежевший, весь довольненький! Не Жорка, а самовар тульский!

Дослушав историю про сообразительного Жорку, Пафнутьев постучал в стекло, напоминая о себе.

— А, Паша! Сейчас покажу… Вот, смотри, какая интересная запись, — дежурный протянул журнал. — Все, как я тебе сказал.

Прочитав немногословную запись, Пафнутьев вернул журнал разочарованным — никаких дополнительных сведений обнаружить не удалось. Действительно, здесь, в дежурном отделении милиции, был человек по имени Николай Пахомов, который оставил письмо. В письме он вроде бы сообщал об опасности, которую чувствует в последнее время. Откуда опасность, кто преследует — ни слова.

— Колов у себя? — спросил Пафнутьев.

— Вроде на месте. Он не любит далеко от телефона отходить, — рассмеялся дежурный. — Только на расстояние прямой видимости. Или слышимости. Большой начальник хорош в кабинете, чтоб всегда на него выйти можно было. Хочешь зайти?

— Хочу.

— Попробуй. Может, получится. Обычно он визитов не поощряет. Мы у него бываем только по вызову. Но ты — другое дело. Опять же, по делу.

На второй этаж Пафнутьев поднимался медленно. Что-то подсказывало — удачи не будет. Слишком все было бы просто. Раз — и на́ тебе письмо со всеми именами, адресами и приметами убийц. Так не бывает. И потом, если Колов звонил Анцыферову… Если все в открытую… То Пафнутьев знал бы о письме от прокурора. Если, конечно, все в открытую, — подвел Пафнутьев итог своим раздумьям.

Крупная блондинка с крашеными волосами и ярко-красными губами сидела на секретарском месте, зажав в зубах перемазанную помадой сигарету. Увидев Пафнутьева, улыбнулась, но улыбка была как бы про себя, словно она вспомнила об этом человеке что-то смешное или увидела что-то неприличное. И многие, попадая в приемную впервые, столкнувшись с этой улыбкой, растерянно осматривали себя — в порядке ли брюки, не торчит ли где чего смешного или срамного.

— Здравствуй, Зоя, — приветствовал ее Пафнутьев. — Что хорошего в жизни?

— А, Паша, — секретарша улыбнулась, окинув Пафнутьева взглядом. И он не мог удержаться, чтобы не провести пальцем по ширинке — все ли там в порядке.

— Послушай, от вашего дежурного должно поступить письмо на имя Колова. Было?

— Вся почта у него.

— А сам он?

— Занят. Не принимает.

— У него много народу?

— Один сидит. Но на телефоне. Доложить?

— Конечно!

Зоя, не глядя, нажала кнопку и, выпустив облако дыма изо рта, подмигнула Пафнутьеву. Сейчас, дескать, все решим, не дрейфь.

— Слушаю! — раздался искаженный динамиком голос Колова.

— Геннадий Борисович… Пафнутьев из прокуратуры.

— В чем дело?

— Хочет сам доложить.

— Это что… Срочно?

— Говорит, срочно.

Наступило молчание.

— Начальство думает, — сказала Зоя, прикрыв трубку рукой. — Это хорошо. Когда думает, соглашается. Если бы почаще думал, золотой был бы человек.

— Пусть войдет, — разрешил Колов.

— Вот видишь, — усмехнулась Зоя, искривившись от сигаретного дыма.

Пафнутьев передернул плечами, поправляя пиджак, и, решительно перешагнув порог, оказался в длинном кабинете, казавшемся еще длиннее оттого, что от двери к столу тянулась красная ковровая дорожка. Стены были обиты древесными плитами, сработанными на местном мебельном комбинате. Кабинеты всех приличных начальников города были обшиты этими плитами из прессованной стружки, и к кому бы ни явился новый человек, он не мог избавиться от ощущения, что все время оказывается все в том же кабинете, приходил ли в больницу к главврачу, в милицию, в исполком. И Пафнутьев не удержался, хмыкнул про себя, удивившись, что на месте Анцыферова на этот раз сидит Колов — кабинет прокурора был отделан такими же плитами.

Генерал Колов сидел за полированным столом, похоже, собравшись на прием чрезвычайной важности, — столько в нем было блеска и торжественности. Пуговицы форменного кителя зеленого цвета сверкали, обжигая взгляд, значки играли вишневой эмалью и золотом, колодки наград, оправленные в металл и покрытые прозрачной пленкой, придавали генеральскому облику нарядность и недоступность. Впрочем, впечатление парадности было не так уж далеко от истины. Колов шел по жизни как на параде — уверенной, неуязвимой поступью. Короткая стрижка, седоватые волосы, выбритое, отяжелевшее лицо бывшего боксера создавали облик человека волевого, сильного. Даже без кителя каждый сразу бы заподозрил в Колове генерала. А перебитый в юности нос придавал ему некую романтичность, чувствовалось, что этот человек через многое прошел. Пафнутьев знал, что и шутка, и злость генерала рядом, и никогда нельзя заранее знать, что вызовут в нем твои слова — ярость или смех. Впрочем, и ярость в нем держалась недолго, и смех не был столь уж веселым.

— Здравствуйте, Геннадий Борисович! — бодро приветствовал его Пафнутьев, невольно включаясь в торжественность, наполнявшую помещение.

— А, Пафнутьев, — Колов решительно отодвинул в сторону бумаги. — Проходи. Садись. Рад тебя видеть. Как поживаешь? Что привело?

— Дела, Геннадий Борисович.

— Это хорошо. О делах забывать нельзя.

— Да они сами о себе не дают забыть.

— Тоже правильно. Тем и живы. Делами, заботами, хлопотами. Зачем пожаловал?

— Убийство, Геннадий Борисович.

— Это плохо. Рождение — хорошо. Убийство — плохо. Знаю, о чем ты говоришь, что имеешь в виду. Анцыферов звонил. Значит, тебе поручено?

— Как видите…

— Одобряю. Молодец Анцыферов. Соображает.

Несмотря на откровенную и наглую лесть, Пафнутьев ощутил в душе теплую волну благодарности. Знал, что ничего не стоят слова Колова, знал, что тот попросту лжет ему в глаза, но ничего не мог поделать — было приятно.

— Спасибо на добром слове, Геннадий Борисович.

— Ха! А я о тебе ничего не сказал. Я Анцышку похвалил, его выбор одобрил. Ладно, не обижайся, и ты доброе слово заслужишь, все впереди. Слушаю тебя.

— Убит Пахомов. Личный водитель Голдобова…

— Да, будет подарок Илье Матвеевичу к возвращению. А ведь он возил меня, этот Пахомов. Как-то зашел по делу к Голдобову, а он и доставил меня домой. И Пахомов вел машину. Но сказать, что запомнил его… Нет, не запомнил.

— Он был здесь, Пахомов, — Пафнутьев настойчиво продирался к цели своего прихода.

— У меня? В этом кабинете?!

— Нет, в дежурной части, — Пафнутьев удивился неожиданной резкости Колова. — В журнале есть запись о том, что он был…

— Сейчас вызову дежурного.

— Не надо! Потом, если возникнет необходимость. Около девяти вечера Пахомов зашел в дежурную часть, оставил письмо.

— Письмо? — встрепенулся Колов. — Какое письмо?

— Пахомов опасался за свою жизнь, об этом и написал в письме.

— Ты видел письмо?

— Нет, к сожалению…

— Как тогда можешь судить о содержании?

— Геннадий Борисович! — взмолился Пафнутьев. — Послушайте! В журнале есть запись, краткое содержание заявления. И там сказано — посетитель опасается за свою жизнь. Письмо передано вам. Для следствия оно имеет важное значение. Возможно, в нем названы люди, названы причины… Вот я и решил зайти.

— Хм, — сказал Колов озадаченно и принялся беспорядочно просматривать бумаги на столе. Несколько раз мелькнуло плотное письмо в стандартном конверте, Пафнутьеву нестерпимо захотелось выхватить его из общей кучи, он даже приподнялся, но Колов каждый раз успевал перевернуть письмо, накрыть другими бумагами. Однажды даже взял в руки и вчитался в надписи, но тут же снова бросил на стол. — Странно, — сказал он, нажимая кнопку звонка. — Если письмо передали, оно должно быть здесь. А если его нет, значит, мне его не передавали.

Вошла Зоя, молча остановилась у двери. На этот раз сигарету она держала в руке.

— Зоя, возникло недоразумение… Пафнутьев утверждает, что должно быть письмо от некоего гражданина Пахомова… Ты мне все передала?

— Почта у вас, Геннадий Борисович.

— У тебя ничего не осталось?

— Нет, все у вас на столе. Я сама положила.

— Странно, — проговорил Колов. — Ну, ничего страшного, найдется. А ты посмотри у себя повнимательней, может, где и затерялось… Всякое бывает.

— Геннадий Борисович, — начала было Зоя, но Колов перебил ее:

— Ты все-таки посмотри. Это ведь не очень трудно? Руки не отвалятся? — Колов, улыбаясь, посмотрел на секретаршу, и та исчезла быстро и бесшумно. — Если письмо было, мы его обязательно отыщем, — продолжил Колов. — Ты вот что… Позвони Зое через час. К тому времени все выяснится. Я еду на совещание, меня не будет, связь поддерживай с Зоей. Она баба толковая. Теперь скажи, тебе известно, что именно было в письме?

Пафнутьеву вопрос не понравился. Десяток лет он проработал следователем, почти ежедневно допрашивая людей, задавая им сотни вопросов. И шкурой чувствовал скрытый смысл сказанного.

— Могу только предполагать…

— Слушаю! — произнес Колов. И это его слово можно было истолковать как «немедленно выкладывай все, что знаешь».

— Если Пахомов решился зайти в милицию, если он объяснил дежурному причину своего визита… Значит, его уже достали. Он был на пределе. Вполне обоснованно можно предположить, что в письме речь шла именно об этом. Думаю, мы вправе допустить, что в письме он указал источник опасности. Очевидно, от него что-то требовали или к чему-то склоняли… Иначе какой смысл угрожать… То есть в любом случае письмо может оказаться хорошим подспорьем. Сразу отпали бы многие вопросы. Не исключено, что следствие могло закончиться прямо сегодня.

— Сегодня? — усмехнулся Колов. — Круто. — Он встал, прошелся по кабинету. Пафнутьев убедился, что и брюки у генерала позволяли ему прямо сейчас отправиться на парад. — Тебе часто приходится расследовать дела, связанные с убийствами? — спросил Колов.

— Да нет, не очень.

— Не очень — это как?

— С подобным я сталкиваюсь в первый раз, — смешался Пафнутьев. — Но следователем работаю достаточно долго, насмотрелся всякого, — попытался он поправить свой авторитет.

— Но убийство — первое?

— Да.

— Это чувствуется, — Колов вернулся к столу и сел.

Помолчал, глядя на лежащие перед ним бумаги. Наконец поднял глаза на следователя. В его взгляде не было уже ни улыбки, ни готовности вести разговор.

— Прости, но у тебя облегченный подход к делу. Вот найдется письмо, вот раздастся голос автора с того света — и к вечеру следствие закончено. Музыка играет, барабаны бьют… Нет, Пафнутьев, так не бывает. Анцыферову, конечно, виднее, кому поручать следствие, не мне об этом судить… Желаю успеха. А что касается письма… Если оно действительно было… Найдем. Удастся тебе помочь — будем рады. Не удастся — не взыщи. — Колов поднялся и протянул руку. Пафнутьеву ничего не оставалось, как пожать крепкую, суховатую ладонь бывшего боксера. — Будут новости — не таи, порадуемся вместе.

— Порадуемся, — обронил Пафнутьев. — Был бы повод.

В приемной он остановился у столика секретарши, ожидая, пока она закончит разговор по телефону.

— Все ему отдала, — прошептала Зоя, прикрыв трубку рукой.

— И письмо? — спросил Пафнутьев тоже шепотом.

В этот момент затрещал телефонный динамик и в приемной раздался смазанный голос Колова.

— Зайди ко мне.

Зоя бросила трубку, перемазанную губной помадой, сделала прощальный жест — «Иди, ради бога! Хватит тебе здесь торчать! Иди, пока отпускают!». Уже выйдя в коридор, Пафнутьев еще раз придирчиво осмотрел себя — вроде все в порядке. Пуговицы, которым положено быть застегнутыми, — застегнуты, которым позволительно быть расстегнутыми — расстегнуты. «Тогда нечего лыбиться», — проворчал он про себя и покинул мрачноватое здание Управления внутренних дел. На улице его встретило серое от зноя небо, слепящий свет, размякший асфальт. Сунув руки в карманы, Пафнутьев бесстрашно шагнул на залитый солнцем тротуар.

* * *

— Падай, падаль! Падай, ты убит! — закричал Андрей, не сдерживая восторга, когда увидел, что Пахомов, в которого он целился с пяти метров, рухнул на высохшую траву газона. На ходу сунув обрез за пазуху, он ухватился за ручку и крикнул на ухо Махначу: «Гони! Теперь твоя очередь!»

Но Махнач, то ли от излишней поспешности, а скорее с перепугу, не рассчитал скорости, и на повороте их вынесло на высокий забор из неструганых досок. В последний момент Андрей успел оттолкнуться, мотоцикл выровнялся, и, проскочив лужу, они выбрались на плотную песчаную дорожку. Им повезло — переулок был пуст, не встретилось ни одного человека, да и за заборами, насколько успел заметить Андрей, тоже не мелькали любопытные лица. Свернув в конце переулка влево, оба с облегчением перевели дух. Все шло как и намечалось — посредине проезда стояла грузовая машина с крытым верхом, а из кузова свисала на дорогу толстая доска. Чуть притормозив, Махнач въехал по доске в кузов и резко нажал на тормоз. Машина стояла с заведенным мотором, и водитель так рванул с места, что они еле устояли на ногах. Доску пришлось втаскивать уже на ходу.

Прошло не больше минуты, и грузовик влился в общий поток транспорта и ехал, никого не обгоняя, соблюдая правила движения, притворяясь машиной добропорядочной и трудолюбивой. Ни у кого не вызывал ни малейшего подозрения фургон, на котором можно перевезти мебель, мешки с картошкой, бочки, а то и несколько сот кирпичей. Еще до того, как примчалась «Скорая» к месту происшествия, грузовик был уже далеко и продолжал неумолимо удаляться от опасного места.

— Ну, Вовчик! Славно мы сработали! — восторженно проговорил Андрей. Он все никак не мог успокоиться, был возбужден, и ему не терпелось выплеснуть свою радость. — Ты видел, как он рухнул, нет, скажи, ты видел? — Сняв шлем, Андрей стоял с всклокоченными волосами, и лицо его заливала счастливая улыбка.

— Видел, — кивнул Махнач — коротко остриженный парень с впалыми щеками и редковатыми зубами. — Все видел, — ответил он, слегка не в тон. Что-то мешало ему отдаться радости успеха.

В машине находились еще двое — тощий, сутулый, с волосами до плеч, и коротковатый толстяк. Они придерживали лежащий мотоцикл, чтобы не бился он о металлический пол грузовика. Эти в разговор не вмешивались, молчали.

— А мы, главное, едем, смотрим — нет мужика! — продолжал рассказывать Андрей. — Неужели, думаю, на третий круг пойдем, а это уже ни к чему, уже и заприметить нас могли, верно говорю?

— Верно, — кивнул Подгайцев — парень с длинными спутанными волосами до плеч. Был он старше других, сутуловатый, с тощими руками. Что-то заставляло остальных заискивать перед ним, искать поддержки собственным словам, поступкам.

— Когда смотрю — идет! — В глазах Андрея сиял откровенный восторг от пережитого приключения. — Причем так все удачно получилось, дальше некуда. Я заметил его метров за пятьдесят — было время и подготовиться, и прицелиться. Ну, думаю, все — сейчас стрельну из двух стволов, и сматываемся. И Вовчик его заметил, хотел мне подсказать, но я его успокоил, да, Вовчик? Говорю, вижу! Сам вижу! Мы подъехали почти вплотную, Вовчик, скажи! Когда я выстрелил, до него не было и пяти метров!

— Да, что-то около этого, — вяло подтвердил Махнач. Видно было, что радость Андрея его смущает, он старался как-то погасить ее собственной сдержанностью. Проведя рукой по взмокшим волосам, Махнач приник к щели в кузове, пытаясь определить, где находится грузовик.

— Представляю, как там менты носятся! — воскликнул Андрей, обернувшись к остальным, и только сейчас обратил внимание, что с ним никто не говорит, ни о чем не спрашивает, радости его никто не разделяет.

— Какие-то вы, ребята, смурные, — озадаченно проговорил Андрей.

— Повеселимся потом, Андрюша, ладно? — сказал Подгайцев, остро глянув на него снизу. — Приедем, отдохнем, тогда и повеселимся.

— Как скажешь, Михей, как скажешь, — Андрей сделал последнюю попытку пошутить и тоже смолк. Сев на пол рядом с Махначом, он придерживал подпрыгивающий на ухабах мотоцикл, поглядывая на ребят, и никак не мог понять их настроения.

— Приехали, — подал голос молчавший до сих пор Феклисов — невысокий, толстоватый, если не сказать жирный. Его так и звали в своем кругу — Жирный. Мягкий безвольный живот нависал над затертым ремнем, штанишки были ему тесноваты, а щечки, как говорят, почти на плечах лежали. В духоте закрытого кузова он потел, под мышками растеклись мокрые пятна, ручьи пота стекали по шее на спину. Время от времени Феклисов смахивал пот, оставляя на лбу грязные разводы. — Все, уже можно не трястись, — продолжал Феклисов, приникнув к щели в кузове. — Я уже ворота вижу.

— Да в общем-то никто и не трясется, — как бы про себя сказал Махнач. — Правда, некоторые усиленно потеют… Но это не от страха, это от здоровья. — Все рассмеялись, и атмосфера в кузове немного разрядилась. И дорога к концу подошла, и шутка кстати оказалась, тем более что над Феклисовым все смеялись охотно, зная, что это ничем не грозит. Он безропотно терпел насмешки, даже если они переходили в откровенную издевку.

Грузовик тем временем замедлил ход и судорожно, рывками проехал в арку, сваренную из толстой арматурной проволоки. Когда-то здесь был гараж — несколько крытых отсеков для машин, эстакада из железных балок, двор, залитый бензином и маслами, небольшая конторка на пять-шесть комнат, где и располагалось правление кооператива «Автолюбитель». Здесь же размещался склад запасных частей, сторожка, бухгалтерия и кабинет для руководства — с пыльным телефоном, затертым диваном и небольшим фанерным столиком.

Посреди двора, на самом солнцепеке, стояли несколько машин, предназначенных, судя по их виду, для ремонта — помятый в столкновении «жигуленок», «Москвич» без колес, «Запорожец» без мотора. Над раскаленным металлом дрожал воздух, воняло смазкой, резиной.

Грузовик вкатился во двор, царапнув бортом по проволочным воротам, дернулся, остановился. Водитель, тощий парень в обвисших штанах, выскочил первым и бросился к воротам. Сведя вместе обе половины, он протянул цепь, накинул замок.

— Приехали, — выдохнул водитель. — Вылезай, кто жив… Да поживее, а то какие-то вы все приморенные.

— Сам бы проехал в этой железке при такой жаре, — проворчал Феклисов, спрыгивая на землю.

— А тебя никто не заставлял туда забираться.

— Заткнись, — беззлобно ответил Феклисов и поковылял в тень.

— Ты куда? — взъярился Подгайцев. — Назад! Машину на эстакаду и вымыть так, чтоб ни пылинки с того перекрестка не осталось.

— Ты, Михей, не суетись, — остановил его водитель. — С машиной я разберусь.

— Андрей! — не унимался Подгайцев. — Мотоцикл выкатить из кузова и из шланга, понял?

— Что-то ты расшумелся, — с недоумением проговорил Андрей. — Дело сделали, вернулись без потерь, «хвоста» тоже не видать… Михей! Дай дух перевести!

Подгайцев подошел к Андрею, приблизил к нему лицо с узко поставленными глазами и прошептал сквозь зубы:

— Потом будем дух переводить, понял? Если этот дух останется в тебе к тому времени.

— А может и не остаться?

— Остановись, — Махнач взял Андрея под локоть и оттащил в сторону. — Не видишь, наш Михей вот-вот в штаны наложит, верно, Михей?

— Не забудьте про номера, — сказал Подгайцев. — А я пошел звонить.

Андрей с Махначом откатили мотоцикл в угол двора к водопроводному крану, торчащему прямо из земли. Грузовик уже стоял на эстакаде, и водитель в упор поливал его упругой струей, смывая не только пыль дороги, но и невидимые, а то и несуществующие следы преступления. С каким-то злым наслаждением он выбивал из колес грязь, которая там скопилась, наверно, за последние годы, потом залез в кузов и принялся орудовать струей, вымывая из щелей пыль, крошки, бумажки, забившиеся в щели между железными листами. Закончив работу, спрыгнул, не закрывая крана, отбросил тяжелый шланг, еще раз осмотрел машину.

— Доски заберешь? — спросил Андрей.

— Ты что, одурел? — прошипел водитель с таким напором, будто доски что-то решали. — Найду доски! А этими пользуйтесь сами!

— Как хочешь.

— На них следы, понял? — вдруг нервно закричал водитель. — Они меченые! Я к ним не прикоснусь!

— Ну и не прикасайся, — Андрей отошел к мотоциклу. — Что-то вы, ребята, задергались, что-то вы засуетились… Такие были отважные ребята, а, оказывается, столько дерьма в каждом скопилось…

Водитель хотел что-то ответить, но, видимо, решил не терять времени — залез в кабину, включил мотор, съехал с эстакады. Выскочив из кабины, он открыл ворота и до того, как они успели снова соединиться, выехал со двора, опять царапнув бортом по арматурной проволоке.

Махнач проводил взглядом грузовик, поднявший на дороге клубы пыли, постоял, глядя, как Андрей смывает с мотоцикла пыль, оглянулся по сторонам.

— Слушай, — сказал он негромко. — Когда ты выстрелил из этой штуки… Ничего не заметил?

— А что? — резко повернулся Андрей. — Что я мог заметить?

— Ну, понимаешь… В том смысле… Ничего странного не показалось?

— А тебе показалось?

— Когда я оглянулся… Вроде он упал как-то не так… Не так он упал, понимаешь?

— Как смог, так и упал, — Андрей передернул плечами. — А как ему надо было упасть?

— Как-то уж очень всерьез… От испуга так не падают.

— А как падают от испуга?

— Его отбросило.

— Да ну тебя! — отмахнулся Андрей. — Нормально упал мужик, чего там… Как ему еще падать?

— Что-то тут не то, Андрюша… Посмотри на ребят… А этот истеричный водила… Даже доски свои оставил, побоялся забрать. А как ему без досок? Он же мебель возит… Шкаф затолкать, буфет какой-нибудь… Не взял. А Михей как мотанулся к телефону… В машине, помнишь, когда ехали… Ты там что-то рассказывал потешное… Никто даже не улыбнулся.

— Ты тоже не улыбался? — спросил Андрей.

— Понимаешь, я сразу почувствовал, что они взвинченные какие-то… Им не до шуток. Они перепуганы, Андрей, оглянись. В деле были мы с тобой, ты стрелял, я вел… А перепуганы они.

— Черт их знает! — Андрея раздражал этот разговор.

Он чувствовал, что Махнач прав, происшедшее имеет какой-то смысл, ускользающий от него. Да, конечно, он заметил странности в поведении ребят, но объяснял это необычностью всего, что случилось.

— Может, они вообще трусоваты? — предположил Андрей, найдя самое простое объяснение.

— Нет, они не трусоваты, ребята тертые… Бывали во всяких переделках. И Жирный, и Михей… Вон машину как обработали… Когти рвали, чтоб побыстрее грузовик со двора выпихнуть. А водила как дергался…

— Слушай, Вовчик, ты на что намекаешь? Скажи прямо, придумаем что-нибудь!

— Да нет, я не намекаю… Но упал тот мужик по-чудному… Так не падают.

Андрей с недоумением посмотрел вслед Махначу, попытался вспомнить подробности всего, что произошло утром, но ничего нового на память не пришло. Направив струю воды на номер, он смыл грязь, которую сам же утром старательно наносил, отодрал два кусочка изоляционной ленты, наклеенных на номер, они превращали тройку в восьмерку, а из девятки делали ноль. Теперь это был истинный номер мотоцикла, и никто уже не сможет доказать, что видели его на месте происшествия.

Мотоцикл стоял на небольшом возвышении, и черный ручей стекал за пределы гаража в небольшой овраг, навсегда унося следы утренней поездки. Андрей старался промыть углубления протектора, зная, что грязь на колесах позволяет доказать — именно этот мотоцикл был в какое-то время в этом месте. Вода, унося песок, как бы омывала и душу, очищая ее от слабых угрызений совести, от боязни разоблачения. Андрей не просто мыл мотоцикл, он смывал с себя ощущение вины. Очищался и мотоцикл, это уже было не серое механическое сооружение с фальшивым номером — проявились никелированные части, вспыхнул красным цветом бак, заиграли на солнце фара, габаритные фонарики, заискрились спицы, проступили мордашки наклеенных на бак красоток.

Но слова Махнача не забывались. Андрей снова и снова вспоминал падающего после выстрела человека, его удивленное лицо. Андрей видел того человека шагающим, потом расширенные глаза, грохот выстрела, человек отшатывается, падает… А дальше их бросило к забору, но Махнач успел вырулить, и, проскочив переулок, они по приготовленной доске въезжают в кузов грузовика.

Сзади приблизилась чья-то тень. Оглянувшись, Андрей увидел Подгайцева. Тот внимательно наблюдал за работой, но был в его глазах еще какой-то смысл, он не просто интересовался, хорошо ли отмывает Андрей мотоцикл.

— Ну как? — спросил Андрей, ощутив неловкость.

— Ничего. Колеса лучше промывай. Чтоб от того переулочка не осталось ни единой песчинки. Номер поправил? Хорошо… Протри бензином, чтобы следов ленты не осталось. И шлем вымой, на всякий случай.

— Зачем?

— А затем, мой мальчик, что, когда тебя заподозрят в чем-нибудь, и твой номер отдадут на экспертизу, и твой шлем, а тебя самого станут просвечивать да прощупывать.

— Думаешь, будут прощупывать?

— Чего не бывает, — криво усмехнулся Подгайцев, и опять не понравилась Андрею его улыбка — был, все-таки был в ней второй смысл, в чем-то опасный. — На всякий случай. Не помешает. И тебе спокойнее, и всем нам не так страшно. Да, где обрез?

— А вон, — Андрей показал на обрез, лежащий на скамейке у здания конторы. Освещенный солнцем, он хорошо выделялся на фоне выгоревшей доски.

— Ты что?! Быстро!

Андрей не успел удивиться резкой перемене в тоне Подгайцева, не успел даже обидеться — какая-то сила заставила его броситься к скамейке. Нагретые на солнце стволы обжигали ладонь. Переломив обрез, он вынул две горячие латунные гильзы.

— Забудь, что он был у тебя, и не вздумай никому о нем напомнить. Даже мне, понял. Чтоб я и не слышал о нем ни слова. — И, прихватив обрез, Подгайцев заторопился в контору.

В окно было видно, как он набирает номер телефона.

«Кому это он все время докладывает? — подумал Андрей, возвращаясь к мотоциклу. — Что-то они в самом деле засуетились. Ну, сделали дело, вернулись в целости и сохранности, без потерь в живой силе и технике. Что же их так растревожило? Да еще Вовчик со своими опасениями…»

— Кончай, — услышал он голос Подгайцева за спиной. — Хватит мыть. Теперь вот что… Садись на мотоцикл и погоняй по грунтовке минут десять.

— Зачем, Михей?

— Слишком чистый он у тебя. Нельзя, чтоб он был таким чистым. Вроде специально отмывал.

— Но ты сам сказал…

— А теперь говорю другое! Садись и прогони несколько километров. Чтоб была на нем пыль, грязь, но не из того дурацкого переулка.

— Поеду домой — запылится, — беззаботно ответил Андрей.

— А я говорю — сейчас! — сорвался на крик Подгайцев. — Понял? Сию минуту! — Его длинные волосы, взмокшие еще в грузовике, не просохли, узко поставленные глазки горели злобой, но в них явно проступал страх.

— Что-то ты, Михей, плывешь, — озадаченно проговорил Андрей, откатывая мотоцикл от крана.

— Значит, так надо, — Подгайцев похлопал его по плечу. — Кому-то ведь и поволноваться надо, если все вокруг такие невозмутимые. Ты ведь спокоен, Андрюша?

— Да вроде…

— Вот и хорошо. Как говорится, здоровеньким помрешь да спокойненьким. А я помру старым, больным, нервным, всеми брошенным стариком. Договорились? — Подгайцев рассмеялся, показав желтоватые несвежие зубы. Андрей почувствовал, что это не тот смех, к которому можно присоединиться. Окинув взглядом двор, Андрей поразился неподвижно застывшим фигурам приятелей. Все смотрели на них с Подгайцевым, словно вот тут, возле мотоцикла, происходило главное.

— Что-то я вас, ребята, не пойму, — пробормотал Андрей, выруливая за ворота. Оказавшись на дороге, он резко увеличил скорость. С одной стороны мелькали высокие теплые сосны, с другой — желтое поле недавно скошенной пшеницы. Упругий воздух бил в лицо, трепал волосы, надувал пузырем рубашку. Вдали от гаишных постов Андрей ехал без шлема, без тяжелых липких очков, едва ли не впервые за последнее время остро ощутив радость быстрой езды.

Когда через полчаса он вернулся в гараж, от тягостного настроения не осталось и следа. Казалось, все выдуло настоянным на соснах ветром. Все-таки Андрей водил мотоцикл лучше всех в этой компании, и его удивило, что Подгайцев поручил ему стрелять, а вести мотоцикл должен был Махнач.

* * *

Ребята сидели в тени за небольшим столом, наспех сколоченным из досок. Обед намечался плотный — на расстеленной газете лежали колбаса, хлеб, несколько банок консервов, сало, стояла бутылка водки со сдернутой уже пробкой. Феклисов высматривал куски повкуснее, незаметно передвигаясь к ним по скамейке. Махнач сидел как бы в стороне, настороженно поглядывая на приготовления. Орудовал за столом Подгайцев.

— Присаживайся, Андрюша, — сказал он. — Подкрепись после трудов праведных. Устал небось? С самого утра все на ногах, на колесах, да и работа нервная, а? «Жигуленок» надо бы сегодня перекрасить, — продолжал Подгайцев. — Так что вы уж, ребята, поднатужтесь… Хватит в прохожих из обрезов палить, пора и за дело браться. А завтра с утра займитесь мотором. Особо уродоваться не надо, но чтоб следы работы были — хозяин придет, вонять начнет, жлобиться…

— А ты, Михей, чем будешь заниматься? — спросил Феклисов, еле ворочая языком, — рот его был набит до отказа и слова ему давались с трудом.

— А я, Женя, буду смотреть, чтоб ты не отлынивал, чтоб не зря хлеб ел, не зря салом обжирался, чтоб не растолстел ты еще больше, хотя не представляю, как можно растолстеть больше. Аппетит у тебя, я смотрю, как у нас всех, вместе взятых… Много пищи переводишь, Женя. С продуктами в стране плохо, а ты только про свою утробу думаешь… Жируешь. Нехорошо. Но уж коли проявил интерес, спрашиваешь, чем буду заниматься, скажу — на мне запчасти. Хочешь поменяться?

— Ни за что! — уже внятно произнес Феклисов, торопливо проглотив непрожеванное сало.

Подгайцев хотел было разлить по стаканам водку, но вдруг замер, прислушиваясь, поднял руку, требуя полной тишины. И действительно, среди шелеста листьев, журчания воды из незакрытого крана все услышали мотор приближающейся машины.

— Шеф, — сказал Подгайцев и молча обвел всех глазами. Но взгляд Андрея ему удалось как-то обойти, он проскочил место, где сидел Андрей, словно его там и не было. Махнач на секунду прикрыл глаза, как бы говоря: «Вот видишь, я предупреждал…»

Подгайцев встал и быстро подошел к воротам. Но еще до того, как успел распахнуть их, раздался гудок. Шеф проявлял нетерпение и полнейшее пренебрежение к Подгайцеву, поторапливая его, хотя и видел, что тот несется к воротам трусцой — более обычного ссутулившийся, спутанные, нечесаные волосы развевались на бегу, длинные руки уже за несколько метров тянулись к замку на воротах. А за ними стоял, посверкивая в лучах солнца, зеленый перламутровый «Мерседес». Андрей уже знал, что шеф, он же Александр Заварзин, пригнал его в прошлом году из Германии, заплатив за машину пять тысяч марок. Вообще-то было бы куда разумнее продать сверкающую игрушку и купить на эти деньги три новых «жигуля», но у Заварзина были, видно, свои соображения.

Проволочные ворота неохотно распахнулись со ржавым скрежетом, и «Мерседес» мягко и внушительно въехал во двор. Подгайцев бросился закрывать ворота, а едва накинув цепную петлю, снова метнулся к машине — хотел раскрыть дверцу, чтобы выпустить Заварзина, но опоздал. Тот сам вышел из-за руля — под два метра ростом, под сто килограммов веса, в светлом свободном костюме он производил впечатление весьма внушительное. Крупное лицо, светлые волосы, зачесанные назад, светлые кожаные туфли… По сравнению с мелковатыми, замызганными ребятами он казался человеком какой-то другой породы и, кажется, прекрасно это сознавал. Все невольно встали из-за стола и подошли, остановившись на почтительном расстоянии.

— Команда в сборе, Саша, — сказал Подгайцев. — Рады приветствовать нашего кормильца и поильца! Просим к столу. Там, правда, Жирный крепко поработал, но кое-что осталось и на твою долю.

Но Заварзин не был настроен шутить. Дверца машины мягко захлопнулась за его спиной, он приблизился к подчиненным, замершим на солнцепеке.

— Кто стрелял? — спросил негромко.

— Я, — ответил Андрей. — Как и договаривались… А что?

С неожиданной для его крупного тела легкостью Заварзин рванулся вперед и что есть силы ударил Андрея в лицо. Тот охнул и упал на залитую маслами землю. Но едва поднялся, прижимая ладонь к подбородку, Заварзин нанес еще один удар. И хотел было пнуть ногой, уже занес ногу, но его остановил Подгайцев.

— В чем дело, Саша? Остановись! Ты его убьешь! — Подгайцев повис на Заварзине.

— Он меня уже убил… Теперь моя очередь! Вставай, дерьмо! Вставай, кому говорю! — Андрей лежал на спине, не в силах подняться. Махнач и Феклисов помогли ему встать на ноги, усадили на скамейку, отошли в сторону, опасаясь, как бы гнев Заварзина не обрушился и на них. — Слушай ты, подонок! — Заварзин навис над сидящим Андреем. — С тобой как договаривались? Ну? Отвечай!

— Пужануть мужика договаривались… — Андрей сплюнул кровавую кашицу. — Что и сделали.

— Ты его убил, мудак!

— Как убил? — Андрей с ужасом посмотрел на Заварзина. — Он что… С перепугу… того?

— Ты всадил в него картечь!

— Не может быть… Я холостыми…

— Ты всадил в него кабанью картечь, дерьма мешок! Вся милиция города на ногах!

— Ребята… Я сам заряжал… Даже прокладки сделал помягче, чтобы нечаянно его не повредить… А картечи у меня и не было никогда…

Заварзин снова размахнулся, но на удар у него уже не хватило ни злости, ни сил. Пошатываясь, он обошел вокруг стола, сел. Некоторое время молчал, уставившись в пространство, потом как бы очнулся, налил стакан водки, выпил и опять замер. Все стояли рядом, не решаясь присесть. Только Подгайцев опустился на лавку рядом с Заварзиным, легонько похлопал его по спине. Ничего, дескать, Саша, что-нибудь придумаем.

— Что делать будем? — Заварзин поднял голову, как-то затуманенно оглянулся, посмотрел на каждого, задержался взглядом на Андрее. — Вы хотя бы представляете, в какую историю влипли? Мы все замочены. Этот идиот стрелял, Вовчик вел мотоцикл, вы дожидались в грузовике, а я… Выходит, что я организатор, — он горько усмехнулся. — А неплохо все начиналось. — Заварзин окинул взглядом гараж. — Мы замочены, ребята. Идет следствие, создана оперативная группа, эксперты шастают по переулку, вынюхивают каждую травинку… И они вынюхают то, что им нужно, можете не сомневаться.

— Он умер? — негромко спросил Андрей.

— Умер? — Заварзин зло расхохотался. — Вогнать в человека два заряда рубленого свинца, ты хоть представляешь, что это такое? У него разворочена грудь, сердце перемешано с печенкой, из ребер сделано крошево! И после этого спрашиваешь, не умер ли он?

— Я стрелял холостыми, — повторил Андрей. — Картечи там не было. Я сам сделал прокладки, сам вкладывал патроны в стволы…

— Ты все перепутал, мальчик… Сижу у себя дома, вдруг звонят… Так и так, убийство в центре города… Двое на мотоцикле, обрез и так далее. Неужели, думаю, мои ребята уделались… Точно.

Андрей поднялся и пошел к крану. Плеснул в лицо холодной водой, прополоскал рот, наклонившись, подставил голову под струю. Тяжесть и дурнота после заварзинских ударов понемногу проходили. Он с облегчением убедился, что зубы вроде остались на месте, — Андрей почему-то больше всего опасался, что останется без зубов. Нет, кроме припухшей рассеченной губы, других повреждений не было.

— Где обрез? — донеслись до него слова Заварзина.

Андрей думал было, что обращаются к нему, но ответил Подгайцев, успокоительно ответил, избавляя его от необходимости разговаривать.

— Это хорошо, — кивнул Заварзин, но тут же снова взвился: — Его нужно не просто спрятать, его нужно уничтожить! Ты понял, Михей? Уничтожить.

— Сделаю.

— А как быть с этим идиотом? — Заварзин кивнул в сторону Андрея, который все еще топтался возле крана, не решаясь присоединиться к остальным.

— Кончать его надо, — подсказал Феклисов.

— Еще одного? — тихо спросил Подгайцев. — Вроде многовато будет. Пусть себе идет. Он больше всех замаран, ему ли еще возникать…

— Правильно, — согласился Заварзин. — Гнать его. Эй ты, придурок! Иди сюда. — Он исподлобья посмотрел на Андрея, который остановился в нескольких шагах. — Значит, так… Ты нас не знаешь, мы тебя не знаем… Катись на все четыре стороны. И упаси тебя бог попасться мне где-нибудь на глаза. Выкручивайся как знаешь. Прячься, уезжай, сиди в подвале… Нас это не касается. Мы ребята попроще, тебе не чета. Можем кому-то по шее дать, поматериться, Михей вон у кого-то колеса спер… Но не больше… Мокрые дела делай без нас… С Вовчиком мы разберемся, ты же и его под расстрел подвел, хоть это понимаешь?

— Патроны были холостые, — твердил Андрей, уже не столько отвечая Заварзину, сколько пытаясь убедить самого себя.

— Что ты там бормочешь? Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Все понял?

— Все.

— Вопросы есть?

— Нет.

— Тогда катись. И не вздумай где-то сболтнуть… Загремишь первым. Если, конечно, до тебя дотянется рука правосудия… Мы ведь и сами можем разобраться. Ты и подсказал, как это сделать. Только без большого шума, без стечения народа… Сумеем.

Андрей молча пересек залитый солнцем двор, приблизился к своему мотоциклу. Смахнул ладонью пыль с нагретого солнцем бака, постоял, но сесть в седло не смог. Отошел к забору и опустился на землю. Мотоцикл как бы отгораживал его от всех.

— Ты чего ждешь? — крикнул Подгайцев.

— Не могу ехать… Посижу немного.

— Боюсь, посидеть тебе, мальчик, придется еще достаточно, — усмехнулся Заварзин. — Присаживайтесь, ребята… Тут у вас, я смотрю, еще немного осталось… Выпьем с горя, а?

Журчала вода из крана, от стола донесся глухой перезвон стаканов, невнятный говор. Андрей сидел, прислонившись спиной к дощатому забору, и с удивлением ощущал наступившее равнодушие. Прошло первое удивление, ужас, непонимание происходящего, и наступило спокойствие. Он смирился с тем, что сейчас, в эти минуты, все равно ничего не поймет. И вдруг в наступившей тишине услышал внятные слова Подгайцева, тот говорил громче, чем требовалось, видимо, хотел, чтобы и Андрей его слышал…

— А знаешь, боюсь, мы немного погорячились… Все не так уж и страшно… Смотри сам — ребята удачно смылись, не наследили, «хвост» за собой не привели… Погони не было, я сам смотрел — ни одна машина не увязалась, ни один мотоцикл… Что видели свидетели? Мотоцикл с фальшивым номером, двое ребят в шлемах… И все. На нас не выйдут. Скажи, Вовчик?

— Не должны, — согласился Махнач. — Мы чисто сработали.

— Вот видишь, Саша… Главное — не надо горячиться. С нами, в нашей компании, Андрей будет надежнее, чем сам по себе, согласись. Среди друзей под присмотром… Чуть что — поддержим, поправим, а? Парень он все-таки стоящий.

— Это уж точно, — хмыкнул Заварзин, но возражать не стал.

— Нет, Саша, говорю без дураков… Ты видел, как он водит мотоцикл? Бог! Вовчик, скажи!

— Нормально водит, — солидно кивнул Махнач, польщенный тем, что Подгайцев обращается к нему за поддержкой.

— Да уж получше Вовчика, — проговорил Феклисов, осознав, что разговор идет как бы мимо него.

— Не знаю, лучше ли, но уж во всяком случае не хуже, — завершил тему Подгайцев. — Давай, Саша, подумаем… Ну перепутал парень патроны… Может, это из тех, которыми он тренировался… Мы же провели испытательные стрельбы… И незаряженное ружье раз в год стреляет — это нам старшина в армии все втолковывал. Понял? Незаряженное стреляет, а тут сами зарядили… Вышла накладка. Он же сам больше всех и подзалетел! Ему и отвечать в случае чего, ему и вселяться в камеру смертников… И его же мы гоним? Нехорошо, не по-людски это, Саша! Ты как хочешь, но тут я с тобой не могу согласиться.

Андрей с удивлением прислушивался. После всей нервотрепки сегодняшнего дня слова Подгайцева вдруг вызвали в нем такой прилив благодарности к этому патлатому, сутулому парню, что Андрей невольно всплакнул и, устыдившись слабости, поспешно смахнул слезы ладонью.

— Тебя послушать — ему и премию надо выписать? — возмутился Заварзин. — Этак окладов пять, а?

— Не надо ему премии, — твердо проговорил Подгайцев. — Перебьется. Но кому-то и работать надо, Саша! А работник он неплохой, нам вон надо еще к завтрашнему дню «жигуленок» перекрасить, мотор в порядок привести… Свои полторы он отработает, не то что некоторые, — Подгайцев в упор посмотрел на Феклисова, который все это время непрерывно жевал.

— Так, — протянул Заварзин. — Не знаю, ребята, не знаю… Решайте. Давить на вас не хочу, а что в городе происходит… Я доложил.

— Останется без работы, сразу к нему вопросы пойдут — что случилось, почему выгнали… Вот тебе и подозрения, — обронил Махнач, ни на кого не глядя. — А так он при деле.

— А ты, Жирный, — спросил Заварзин, — что скажешь? Ведь кончать его предлагал, я правильно понял?

— Да ну — кончать! — вскинулся Феклисов. — Это так, для разговора… Я как все. Если ребята оставляют Андрея, вроде того, что на поруки берут… Не возражаю. Парень он надежный. Все сделал как надо. Оплошал маленько — по морде схлопотал. Следующий раз осторожнее будет. А если выйдут на нас… В чем дело — вот он, стервец, забирайте его с потрохами, судите своим справедливым судом. Я так понимаю. А, Михей? — Феклисов не мог ничего сказать от себя, он постоянно просил других подтвердить его слова.

Андрей слышал разговор, поскольку все говорили громче, чем требовалось. Понимал, что все складывается не самым худшим образом, но подойти к ребятам, заверить их в своей преданности не мог. Он смутно ощущал легкую, почти неуловимую фальшь в разговоре, ему казалось, что все чуть играли, говорили не столько между собой, сколько для него. Но это мимолетное ощущение тут же было вытеснено благодарностью к Подгайцеву, Махначу, даже к Жирному. Голова еще гудела, тело оставалось неповоротливым, и, чтобы подняться, подойти к столу, у него просто не было сил.

— Иди сюда! — услышал Андрей голос Заварзина и понял — это ему. С трудом поднявшись, пошатываясь, подошел, сел на подставленный Подгайцевым табурет, оперся спиной о стену дома. — Что-то ты совсем раскис… Соберись!

— Собрался, — обронил Андрей.

— Тогда слушай, — твердо сказал Заварзин. — Ребята решили тебя оставить. Их благодари. Но отрабатывать придется. Понял?

— Понял, — кивнул Андрей, стараясь не встретиться взглядом с Заварзиным. Нет, страха не было, но останавливало опять промелькнувшее ощущение игры.

— Значит, остаешься. Так будет лучше, я согласен. Ты сейчас в шоке, еще глупостей наделаешь, с повинной явишься, себя загубишь и ребят подведешь… За тобой нужен глаз да глаз. Все понял?

— Да понял…

— Это хорошо. И в нашей конторе никаких перемен. Ничего не произошло. Запомни — ничего не произошло ни этим утром, ни вчерашним, ни позавчерашним. Нигде не трепаться. Даже между собой, — Заварзин посмотрел на каждого. — Даже между собой, — повторил он, опустив на стол тяжелый кулак, покрытый светлыми волосами. — Если узнаю, что вы трепались о сегодняшних похождениях… Изничтожу. Михей, это на тебе.

— Все будет в порядке, Саша.

— И ты, Жирный, запомни. Твой язык и твою дурь я знаю. Чуть что — прихлопну. Веришь?

— Верю, — кивнул Феклисов.

— И на этом все. Завязали. Михей, наливай. Андрею плесни побольше, чтоб мозги хорошо встряхнулись. Еще налей, еще… Вот так. Сегодня ему ездить не придется, пусть из шока выходит. Менты говорят, что после убийства человек больше месяца в шоке пребывает и совершает всякие глупости. Благодаря этим глупостям и ловят вашего брата. Слышишь, Андрей? Не вздумай сегодня куда-нибудь уходить. Заночуй здесь. Предупреди кого надо по телефону, чтоб в городе искать не бросились. Но сам оставайся здесь. Место в конторе найдется, диван есть. Это на тебе, Михей.

— Понял, Саша.

— Что я забыл?

— Ты забыл пожелать трудовых успехов.

— Желаю вам трудовых успехов, — проговорил Заварзин без улыбки. — Чтоб «жигуленок» завтра был готов. Я пообещал человеку, он надеется. Клиентов подводить нельзя. Все. Прощаюсь. А ты держись, — он легонько ткнул Андрея в бок, но тот, не ожидая толчка, свалился на землю. — Да ну тебя, в самом деле, — подхватив Андрея под мышки, Заварзин снова усадил его на табуретку.

— Ничего, мы его восстановим, — сказал Подгайцев. — Все будет в порядке.

— Поеду на разведку, — Заварзин поднялся. — Есть у меня люди в тех самых органах. Узнаю, как продвигается следствие, какие следы оставили доморощенные убийцы… Андрей, тебе ведь интересно, как идет следствие?

— Не знаю… Наверно.

— Если что-то серьезное — доложу. Если очень серьезное… Придется устранять опасность. Тогда с тебя причитается, слышишь? Нынче все денег стоит.

— Слышу.

— Я незлопамятный, но добрые обещания помню. Скажем так — я добропамятный. Все, что мне обещано, помню. Надеюсь и жду.

— Дождешься, — обронил Андрей.

— Это в каком смысле? — насторожился Заварзин.

— Все в том же, в добропамятном.

— А, тогда ладно. А то уж как-то угрожающе у тебя прозвучало… Или мне показалось?

— Мне ли еще угрожать, — усмехнулся Андрей, сразу почувствовав боль в губе. Он вылил в рот остатки водки и сморщился от жжения.

— Я тоже так думаю. — Заварзин вышел из тени на сильное полуденное солнце и зажмурился от удовольствия. — Держитесь, ребята, — раздались его слова откуда-то из слепящего сияния. — В любом случае я с вами. Михей вон знает, что это кое-что значит. Михей, объясни.

— Да, если Саша сказал, на него можно надеяться. Я в этом убеждался не раз. Вы тоже убедитесь, если вам повезет.

— Пируйте, ребята, — сказал Заварзин. — Но не забывайтесь. И ты, Андрей, кончай кукситься. Проехали. Забудьте. Михей, проводи меня. — Быстро и легко, несмотря на свой вес, Заварзин прошел к сверкающему перламутром «Мерседесу», соскользнул в раскрытую дверцу. Подгайцев подошел, склонился так, что виден был только его тощий зад в промасленных спецовочных штанах. — Как я? — спросил Заварзин. — Ничего?

— Да ты что! Малый театр! — шепотом восхитился Подгайцев.

— Гастроль удалась?

— Все отлично, Саша! Ты и сам видишь. Не знай я всего заранее, сам бы проглотил, не поперхнувшись. Он просто обалдел от всего…

— Ну ладно… Пока. Продолжай в том же духе.

— Да иначе уже и нельзя, — заверил Подгайцев.

— Но за ним приглядывай… Что-то в нем бродит… И не отпускай сегодня. Оставь на ночь — пусть посторожит.

— Все отлично, Саша. Ни пуха! Будут новости — звони.

«Мерседес» неслышно скользнул в ворота, развернулся в сторону города и резко рванул с места, скрывшись в клубах горячей, разогретой на солнце пыли. Через десять минут сверкающая зеленой искоркой машина нырнула в городские кварталы, а пыль все еще стояла над дорогой неподвижно и округло.

* * *

Когда Подгайцев вернулся к столу, ребята, до того молчавшие, оживились, снова почувствовав себя вправе говорить.

— Что он сказал? — спросил Махнач.

— Кто? — недоуменно поднял брови Подгайцев.

— Как кто? Заварзин!

— Какой Заварзин?

Махнач некоторое время смотрел на Подгайцева в полнейшем недоумении, но постепенно в его глазах возникло понимание происходящего.

— Все понял, Михей. Прошу прощения.

— Если понял, мотанись к холодильнику. Там должна остаться бутылка… Я вижу, вы не прочь пригубить еще по одной, а? Нет возражений? Да! Чуть не забыл… — Подгайцев вынул из кармана несколько пачек сторублевок в банковских упаковках. — Это аванс за сегодняшние волнения… Андрей, правда, поработал больше остальных, но мы ведь об этом не договаривались… Поэтому всем поровну. — Подгайцев перед каждым положил по пачке. — Вопросы есть?

— Кто платит? — спросил Андрей.

— Как всегда — заказчик. Еще что-нибудь? — в голосе Подгайцева прозвучали нотки, заставившие Андрея замолчать. — И правильно. Не надо лишних вопросов. Не надо лишних знаний. Не надо ничего лишнего. Мы хорошо сработали в прошлом месяце, считайте это премией. Болтать о ней не стоит, поскольку в наших отчетах она не проходит. Вовчик, а где же водка? — Махнач сорвался с места и исчез в дверях.

* * *

А Заварзин, въехав в город, направился к переговорному пункту. Остановив машину в тени больших тополей, вышел, небрежно бросив за собой дверцу, еще раз насладившись звуком, с которым она захлопнулась. Нет, это не дребезжащая дверца «Запорожца», в которую, кажется, насыпаны обрезки жести, не жесткий сухой стук «Жигулей», не тяжелый грохот «Волги», когда металл бьется о металл… Хлопок «Мерседеса» был мягким, надежным, скрывающим и хранящим уют, услышав его, не нужно перепроверять запор, тыкать ключ, поворачивать его, а затем снова дергать ручку. Нет, здесь требуется немногое — красиво выйти из машины, легонько толкнуть дверцу за спиной и, не ожидая хлопка, спокойно отправиться по своим делам.

Войдя в кабину, Заварзин набрал номер, оглянулся. Сквозь мутное несвежее стекло он не увидел ничего подозрительного. Переговорный пункт был попросту пуст — не находилось желающих в такую жару запираться в тесную кабину, в которой мгновенно покрываешься липким потом. Его звонка, видимо, ждали — трубку подняли тут же. Разговор получился недолгим, а многим он показался бы странным.

— Простите, — сказал Заварзин, — куда я попал?

— А куда вы звоните? — спросил напористый голос.

— Видите ли, я по делу…

— И как дела?

— Хорошо идут дела… Голова еще цела.

— С чем я вас и поздравляю! Внимательней набирайте номер!

— Виноват! Исправлюсь! — ответил Заварзин, но не было в его голосе ни смущения, ни растерянности. Повесив трубку, он вышел на улицу. Вокруг «Мерседеса» толпились зеваки, заглядывали в кабину, любовались зелеными переливами. Заварзин не стал им мешать. Он постоял в сторонке, прошелся по улице и только потом, легонько раздвинув толпу у машины, уселся на желтое бархатное сиденье. Заварзин не торопился. Включил магнитофон, ткнул в узкую прорезь кассету, уменьшил звук и некоторое время сидел, откинувшись на спинку сиденья, бездумно и расслабленно. И только по двигающимся под закрытыми веками глазам можно было догадаться, что он видел в эти минуты что-то беспокойное, тревожащее. Минут через десять он включил неслышный мотор и тронул машину. Бросив взгляд в зеркало, удовлетворенно кивнул — восторженные зеваки обалдело смотрели ему вслед. Сверкающий под полуденным солнцем зеленый «Мерседес» миновал перекресток, на котором произошло убийство. Ничто сейчас не напоминало о трагедии — асфальт был чист и сух, прохожие предпочитали затененную противоположную сторону улицы, лишь несколько человек толпились у киоска с мороженым. Заварзин, не замедляя скорости, проехал мимо, хотя на светофоре уже горел желтый. Постовой проводил его взглядом — он знал эту машину.

На пляж Заварзин успел как раз к назначенному времени — крупноватая девушка с короткой стрижкой уже сидела под грибком, с легким нетерпением оглядываясь по сторонам.

— А вот и я, — сказал Заварзин. — И почти без опоздания.

— На такой машине грешно опаздывать.

— Ох, не сглазь, Наташа! Ох, не сглазь! — Заварзин снял светлый пиджак, мимоходом коснувшись ее груди. — Ой! Что там у тебя? Ты что-то прячешь?

— Шарики! — легко ответила Наташа. — Теннисные шарики. — Крупноваты для игры?

— Смотря для какой. Поиграем, тогда и разберемся, а? — Он посмотрел исподлобья. — Не возражаешь?

— Поиграем. Вот жара немного спадет…

— Эх, дожить бы! — шутливо простонал Заварзин.

* * *

Пафнутьев разложил на столе фотографии, которые принес Худолей, и не торопясь рассматривал одну за другой. Снимки получились неплохими, даже на глянец эксперт не поскупился, что бывало с ним нечасто. Сам Худолей сидел тут же, закинув ногу за ногу так, что тощая выпиравшая коленка была видна во всех анатомических подробностях. Скучая, Худолей листал какой-то журнал, листал шумно, резко, словно его раздражала каждая страница и он торопился побыстрее ее перевернуть. Время от времени взглядывал на следователя, пытаясь понять его настроение.

— Так, — произнес наконец Пафнутьев, откладывая в сторону один снимок. — А словами можешь что-нибудь сказать — вслух, внятно, четко?

— Тяжелый случай, Паша. Но кое-что есть, не зря мы ползали по этому переулку. Ты правильный снимок выбрал. Как ни старались ребята, а всего не предусмотрели — протектор оказался меченым. Зная, как они гоняют по дорогам, по бездорожью, можно предположить, что повреждение обязательно обнаружится. И оно обнаружилось. Смотри, вырвана часть протектора в виде этакого треугольничка довольно правильной формы…

— Вижу, — Пафнутьев взял снимок, всмотрелся в него. — Авось сгодится… Когда мотоциклиста поймаем, — он сунул снимок в потрепанную папку. — Помнишь, как обрывался на дороге след мотоцикла? Резко и навсегда. Мотоциклы, насколько мне известно, пока еще не летают… Куда он мог деться?

— А черт его знает? Скорее всего вкатили на что-нибудь… Другого объяснения не вижу.

— Вкатили? — с сомнением проговорил Пафнутьев. — Хлопотно это… И потом, что значит вкатили… Сначала должно быть торможение, потом остановка, кто-то должен с мотоцикла слезть… След в этот момент наверняка завиляет, появятся отпечатки подошв… А там ничего этого нет. Ладно, разберемся. Что еще?

— Кровь на заборе — третья группа. На левой руке у одного из мотоциклистов наверняка есть ссадина, содранное место… Что-то в этом роде. Эти охламоны с перепугу не вписались в поворот… Несколько метров они ехали вдоль забора и все это время от досок отталкивались.

— Это все? — уныло спросил Пафнутьев.

— На рукавах у преступников, на левых рукавах, должны остаться древесные занозы. Мелкие, почти незаметные. Их так просто не вытащить из ткани. И куртка оставила след на заборе… черная куртка из брезентовой ткани. И еще, Паша… Когда мотоцикл бросило на забор, один из седоков оперся ногой о землю. И оставил отличный отпечаток подошвы. Рубчатая подошва ботинка типа туристского… Если найдешь, доказать несложно, — Худолей протянул еще одну фотографию.

Пафнутьев взял снимок, всмотрелся в него и, не сказав ни слова, сунул в папку.

— Все это хорошо, — вздохнул он, — все это мило… Но у нас нет ничего, что помогло бы установить их самих.

— Я, конечно, извиняюсь, — перебил его Худолей, — но ты несешь чушь. Как это ничего нет?! А мотоцикл ни о чем не говорит? Рокеры-шмокеры тебя не интересуют? А обрез? А заряд? А прокладки? А связи бедолаги Пахомова? Эти убийцы, между прочим…

— Как ты думаешь, чем они сейчас занимаются?

— Водку пьют, — не задумываясь, ответил Худолей. — Тут и думать нечего. Все, кто достал водку, пьют. А кто не достал — маются.

— Да, кстати, — Пафнутьев поднял с пола портфель, не торопясь пощелкал замками и, порывшись в его глубинах, вынул бутылку водки. Как недавно Халандовский, он взял ее за самый кончик горлышка и поставил на стол. — Хотя ты во мне и сомневался… Однако же должен признать, что слов своих не забываю.

— Паша! — вскочил Худолей. — Паша… Представляешь, надежда в душе теплилась, слабая, гаснущая надежда… Но верить боялся. Как мы все-таки изверились, как обнищали духом! Как мало в нас осталось высокого и чистого! Если я когда-нибудь…

— Спрячь, — сказал Пафнутьев. — А то выгонят обоих.

— Да я мигом, да я… — Худолей сунул бутылку в карман, сверху на торчавшее горлышко натянув рукав, прокрался к двери, осторожно выглянул наружу. Убедившись, что опасности нет, выскользнул из кабинета, большими бесшумными шагами пробрался в конец коридора, где висели противопожарные ведра да топоры с крючьями, и нырнул в свою каморку. Там, пометавшись из угла в угол, он наконец сообразил сунуть бутылку в корзину для мусора, сверху набросал бумаг, от двери обернулся, чтобы убедиться в надежности тайника, а выйдя, уже не торопясь вернулся к Пафнутьеву.

— Паша, — торжественно сказал Худолей, — я твой должник по гроб жизни.

— Хорошо, что ты это понимаешь.

— Используй меня как душа пожелает! Я сообразительный, Паша! — Худолей прижал тощие ладошки к впалой груди и преданно заморгал длинными женскими ресницами. — Я все пойму, Паша! Верь мне, истинно говорю тебе!

— Значит, определимся… — Пафнутьев помолчал. — Ты не уходишь отсюда, пока не сделаешь полсотни таких снимков, — он постучал пальцем по папке. — Рисунок протектора с треугольничком.

— Полсотни?! — ужаснулся Худолей. — На кой, Паша?! Неужто на всех углах расклеивать будешь?

— Участковым раздам. В мотоклуб занесу… Кто у нас рокерами занимается?

— Шестаков. Жорка Шестаков. Раньше Иван Лавров все воевал с ними, а теперь Шестакову поручено. Успехов у него немного, можно сказать, и нет никаких успехов по причине врожденной бестолковости, но какой-то учет ведет.

— Вот ему нужно несколько фоток подарить.

— Не советую, Паша. Завалит. Начнет этим же рокерам и показывать. Уж очень бестолковый.

— Ладно, подумаем. И еще одно… — Пафнутьев запнулся, окинул взглядом вещественные доказательства, которыми был завален кабинет, с сомнением посмотрел на Худолея, и тот понял его колебания.

— Говори, Паша! Говори! Я же сказал — верь мне и не пожалеешь.

— Попробую…

— Паша! — снова взвился Худолей. — Я могу напиться, деньги семейные прокутить, слово нехорошее произнести могу, и даже в женском обществе. Но человека, который мне доверился, не предам. У алкоголиков, Паша, суровые законы порядочности, хотя ты в это и не поверишь. Да, среди нашего брата есть подонки, готовые ради рюмки водки и отца родного… Есть. Но в то же время у нас очень своеобразные понятия о нравственности, достоинстве… Да, Паша, да! Многие чувства у представителей нашего круга болезненно обострены… И часто обостренной бывает честь. Хоть для некоторых это звучит и смешно!

— Да нет, почему смешно… Нормально звучит, — смутился Пафнутьев под горящим взглядом Худолея.

— Тогда говори, Паша.

— Значит, так, Виталий… Дело это довольно своеобразное, как ты только что выразился… Некоторые вещи смущают, некоторые настораживают…

— Меня тоже. Я, например, очень озадачен тем, что расследование этого убийства поручили именно тебе. Не в обиду, конечно, будь сказано.

— Значит, мы с тобой мыслим в одном направлении. — Пафнутьев смахнул со стола невидимые крошки, словно расчищая место для разговора откровенного и прямого.

— Говори, Паша. Я очень хорошо тебя понимаю. — Худолей уважительно поморгал ресницами. Глаза его в это время оставались, как всегда, красновато-скорбными.

— Анцыферов, — наконец произнес Пафнутьев, преодолев в себе какое-то сопротивление. — Он ведь и тебя вызовет, будет долго, нудно расспрашивать о подробностях, успехах, находках… Это его право, разумеется. Может быть, даже долг…

— Я не должен говорить ему все? — спросил Худолей в упор.

— Видишь ли, Виталий, я не уверен в том, что он…

— Понимаю.

— Да? — Пафнутьев озадаченно посмотрел на Худолея. — Ну хорошо. Если все сопоставить… От моего назначения до…

— До личности пострадавшего, — подхватил Худолей, — то картина вырисовывается недоуменная. Паша, об этом нельзя говорить вокруг да около. Или в лоб, или совсем не надо. Намеки не пройдут. Иначе собьем друг друга с толку. Если мы вступаем в преступный сговор, надо так и сказать… Преступный сговор.

— Ну, так уж и преступный, — Пафнутьев досадливо отвернулся. — Обычное рабочее совещание.

— Пусть, если тебе так легче.

— Хорошо, — вздохнул Пафнутьев. — Так и быть. Не надо Анцыферову о треугольничке. Иначе мы его никогда не найдем, он исчезнет с лица земли. И про куртку с деревянными занозами в левом рукаве. И про то, как странно исчез мотоцикл… Про кровь можешь сказать — поменять группу еще никому не удавалось.

— Отпечаток подошвы? — спросил Худолей.

— Не надо.

— Правильно, — одобрил эксперт. — Но ведь это… Сложная получается игра, Паша.

— Авось. Скажи мне вот что, Виталий… Мне впервые приходится сталкиваться с убийством, с таким убийством… Ты в этих делах вертишься постоянно. Я не спрашиваю у тебя имен, мне не нужны даты и цифры… Скажи в общем… Тебя ведь не в первый раз понуждают скрывать те или иные обстоятельства того или иного преступления по настоянию того или иного человека?

— А как же, Паша! — воскликнул Худолей, прижав ладошки к груди. — А как же иначе! Ведь истина — это не потаскушка, которая с любым согласна… Истина — это приличная девушка, из хорошего общества, у нее уважаемые родители, у нее возвышенные представления о жизни… Это все надо учитывать. Выходя замуж, или, другими словами, выходя к людям, истина должна выглядеть пристойно, чтобы все радовались, на нее глядя, чтобы никто не упрекнул ее в низменных страстях, недостойном поведении, вульгарности манер… Дома, у себя на кухне или в спальне, она может выглядеть как сама того пожелает, но на людях, другими словами, в зале правосудия, она должна быть прекрасной… Свежей и румяной…

— Как покойник?

— Что-то в этом роде, Паша. Вон подобрали Пахомова на асфальте… Знаешь в каком он был виде? А в гробу не узнать, залюбуешься. Он тоже будет свежим и румяным, — горящие, обрамленные красноватыми веками глаза Худолея говорили о предельной откровенности.

— Ну ладно, — проговорил Пафнутьев, — это что касается видимости, внешней подачи… А по сути?

— А какая разница? — воскликнул Худолей с азартом. Чувствовалось, что нечасто ему приходилось говорить на эти темы, но хотелось. — Подробности, видимость, способ подачи создают суть, а суть тоже нуждается в поправках.

— И закон?

— Да, Паша! И закон. Ведь мы живые люди, мы не можем бездумно и бессердечно втискивать судьбу человека в железные прутья параграфов, статей, пунктов и подпунктов. Не роботы, слава богу!

— Ну ладно, — Пафнутьев устал от разговора. — Мы договорились?

— Паша! Могила!

— И чтоб не было недомолвок, скажу сразу… Румяна меня не интересуют. И укладывать истину в гроб я тоже не собираюсь.

— Паша! — в отчаянии вскричал Худолей, но высказать ничего не смог — распахнулась дверь и вошли оперативники, Ерцев и Манякин. Они не выглядели усталыми и изможденными, от предложенного чая отказались, сославшись на то, что только от стола. Где и чем их потчевали, Пафнутьев уточнять не стал, хотя знал, что вот так просто, по одному лишь своему желанию, перекусить в городе невозможно. Оперативники уселись рядом у стены, с интересом огляделись, окинули одинаковыми взглядами Худолея. И тот невольно съежился, потускнел. Теперь у стены сидел не разгоряченный спором, раскованно и дерзко мыслящий человек, сидел, плотно сжав ладошки коленками, человек выпивающий, причем частенько и многовато.

— Готов вас слушать, ребята, — сказал Пафнутьев.

— Вот адрес пострадавшего, Пахомова Николая Константиновича, — Ерцев положил на стол листок бумаги.

— О, да это совсем недалеко! — воскликнул Пафнутьев.

— Рядом, — подтвердил Манякин. — Если дворами — не больше десяти минут ходу. В квартире осталась его жена, Лариса Пахомова. Дочь, у них есть дочь. Но родители примерно месяц назад отправили ее к бабке на Украину. В Мариуполь. И сама Лариса из Мариуполя. Женаты десять лет. Жили в мире и согласии, пока Пахомов не стал личным водителем Голдобова — начальника управления торговли. Ты, Паша, должен знать одну вещь… Голдобов хорошо знаком с бывшим Первым, ныне председателем Совета… С Сысцовым. И не просто знаком, а, можно сказать, пребывает в личных друзьях. Что, естественно, ко многому нас обязывает.

— К чему, например?

— К осторожности. К осмотрительности. К почтительности, — проговорил Худолей, невозмутимо глядя в окно.

— Вот! — подхватил Манякин. — Человек все знает.

— Лариса Пахомова, — напомнил Пафнутьев.

— Да! Поговаривают, что у нее с Голдобовым отношения не только служебные…

— Зря говорить не станут, — согласился Худолей, не отрываясь от окна, словно видел там срамные сцены из жизни высшего света города.

— Где работает?

— В системе торговли. Числится товароведом. Часто бывает в командировках.

— С Голдобовым?

— И с ним тоже. Как видишь, специалист незаменимый. Ее фотографию мы видели на Доске почета в управлении.

— Красивая?

— Вполне, — кивнул Ерцев.

— Блуд в глазах, — добавил Манякин. — Блуд и похоть.

— Значит, красивая, — умудренно заметил Пафнутьев.

— Это как, Паша? — удивился Худолей.

— А так… Красота — это ведь не цвет волос и не разрез ноздрей… И не завитушки над ухом. Красота — это и есть блуд в глазах. Можно сказать поприличнее — стремление к любви, готовность к любви, способность к любви… — Пафнутьев впервые за весь день рассмеялся, глядя на озадаченные лица оперативников. — А коли есть блуд, значит, у нее и в остальном все в порядке. Значит, уверена в себе, в своих ближних и получает от них все, что требуется для нормальной жизни.

— Ну, Паша, ты даешь! — искренне восхитился Худолей.

— Минутку, — Пафнутьев придвинул к себе телефон и набрал номер. — Зоя? — проговорил он голосом ласковым и почтительным. — Пафнутьев тебя тревожит…

— Пафнутьев меня не тревожит, — быстро ответила секретарша. — И никогда не тревожил.

— Но, может быть, в будущем, Зоя…

— Сомневаюсь.

— Сомнения — это моя профессия, Зоя. Сомнения питают душу… Опять я насчет письмишка… Принес человек письмо, а оно возьми да и затеряйся в вашей конторе. Принес вечером, а утром его насмерть застрелили… А в письме он своими опасениями поделился, сомнениями опять же…

— Нет письма.

— И не будет?

— Может быть, когда-нибудь найдется… Сейчас нет.

— И не было? — задал Пафнутьев главный вопрос. И секретарша поняла, что это и есть самое важное в разговоре. Зоя помедлила с ответом, в ней явно боролись две противоположные силы — желание быть искренней и верность служебному долгу.

— Что тебе сказать, Паша, — проговорила она раздумчиво.

— Спасибо, Зоя. Я понял. — И Пафнутьев положил трубку.

Некоторое время он сидел молча, разглядывая собственные ладони. Все молчали, уважая высокие его раздумья, лишь изредка переглядываясь и делая друг другу незаметные знаки — тише, дескать, начальство думает.

— Ладно, хватит вам перемигиваться, — Пафнутьев откинулся на спинку стула. — Слушай мою команду. Виталий, с тебя снимки. Сделай пару десятков, потом при надобности допечатаешь. Срок исполнения — завтра к утру.

Вместо ответа Худолей сложил руки на груди и склонил голову.

— На тебе, — Пафнутьев повернулся к Ерцеву, — ревизии последнего года. Все, что касается управления торговли. Кого привлекли и за что, кого посадили и на сколько, кого помиловали, на поруки взяли, кто откупился, отвертелся, отгавкался… Короче — вся уголовная хроника.

— Ни фига себе! — воскликнул Ерцев. — Да это на месяц работы!

— Не нужно слишком много подробностей, — успокоил его Пафнутьев. — Но общая сводка, из которой можно было бы заключить о положении вообще, понимаешь? Повторяю — сводка. Усек? Завтра жду с первыми успехами.

— Думаешь, они будут? — с сомнением спросил Ерцев.

— Уверен! — с преувеличенной напористостью произнес Пафнутьев. — Ты еще себя не знаешь! — Он повернулся к Манякину. — На тебе результаты медэкспертизы, опознание…

— А кто опознает?

— Жена. Друзья. Соратники. Соседи. Хватит? Еще кого-нибудь назвать?

— Для начала достаточно.

— Но ты же знаешь, вовсе не обязательно, чтобы опознавали все, кого я перечислил?

— Да уж сообразил.

— Слава тебе, господи! — облегченно воскликнул Пафнутьев. — И с баллистиками все нужно выяснить. Уточняю — картечь самодельная или заводская, бывают шарики от подшипников, колотый чугун, рубленый свинец и так далее. Может быть, что обнаружится — пыжи, жаканы, прокладки… Не забудь о содержимом карманов.

— Деньги? — оживился Манякин. — Так их уже санитары расхватали на сувениры.

— Какие деньги! — простонал Пафнутьев. — Блокнот, записная книжка, телефоны, квитанции, билеты на поезда и самолеты, на трамваи и автобусы, письма, наброски, бумажки для туалета…

— И это нужно? — удивился Манякин.

— Да! — заорал Пафнутьев. — Да! Изымешь для собственного употребления. Разве ты не знаешь, что в стране нет туалетной бумаги?!

Корчился от хохота Худолей, вертел головой Ерцев, не зная, как помочь товарищу, а тот озадаченно оглядывался по сторонам, пытаясь понять, что стоит за последним указанием следователя.

— Мне кажется, — медленно проговорил Манякин, — что если при пострадавшем действительно была туалетная бумага в каких-то количествах, то санитары и ее…

— Все! — закричал Пафнутьев. — Нет больше сил моих. Катитесь!

* * *

Ушли оперативники, убрался в свою каморку Худолей, в кабинете наступила тишина, и Пафнутьев со вздохом откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и закрыл глаза. Это была его привычная поза — затылком в холодную стену, выкрашенную масляной краской, и неустойчивое раскачивание на двух задних ножках стула. Он перебирал услышанные за день слова, вспоминал лица, имена, сведения и тасовал все это, тасовал, пока не начинала устанавливаться взаимосвязь между событиями, пока не появлялся в них просвет.

В коридоре время от времени вспыхивали разговоры, перебранки, кто-то прощался, кто-то канючил, жалуясь на жизнь. За окном шумела городская жизнь, наполненная гудками машин, голосами, шелестом ветвей, — начался ветер, и появилась надежда, что опять короткий дождь освежит зелень, хоть на какое-то время смягчит зной.

— Похоже, Павел Николаевич, вы крепко влипли, — проговорил Пафнутьев вслух и, оттолкнувшись от стены, склонился над телефоном. Этот номер он набирал медленно, словно еще не решив окончательно, стоит ли звонить. Но палец продолжал набирать одну цифру за другой, и наконец раздались длинные гудки, прозвучал в трубке знакомый голос. Пафнутьев не сразу отозвался, все еще колеблясь. — Привет, Таня, — произнес он каким-то нерабочим, вечерним голосом. — Как поживаешь?

— А, Паша, — без подъема проговорила женщина. — Здравствуй, Паша. Жив?

— Местами, — у Пафнутьева сразу изменилось настроение. Шаловливые слова, которые уже плясали на кончике языка, исчезли, уступив место усталым и раздраженным.

— А вообще, что нового? — женщина явно тяготилась разговором.

— Самая большая новость в моей жизни — это то, что я вот собрался позвонить тебе. Неплохая новость, а? — Пафнутьев сделал попытку придать разговору хоть какой-то смысл.

— Долго собирался.

— Ждал, что ты позвонишь…

— Некогда, Паша.

— Дела? — участливо спросил Пафнутьев, уже жалея, что затеял этот разговор.

— Да… Сама удивляюсь, куда уходит время.

— Давай встретимся, и я подробно, со знанием всех обстоятельств, объясню, куда уходит время. Твое, мое…

— Сегодня не получится, Паша, — произнесла женщина, не потрудившись придать голосу хоть какое-то сожаление.

— Экзамены? — подсказал Пафнутьев.

— Не только… Подруга заболела, надо навестить… Дома полный кавардак… Все собиралась за уборку взяться…

— Гостей ждешь?

— Да какие гости, — небрежно сказала Таня, и Пафнутьев улыбнулся своему печальному знанию человеческих слабостей.

— Ох, Таня, Таня, — вздохнул он непритворно, — ты даже не представляешь, с каким страшным человеком разговариваешь. А если я скажу, что еще неделю назад приставил к тебе одного толкового оперативника, который не спускал с тебя глаз ни днем, ни ночью? Теперь я могу сказать, чем заболела подруга, какие тебя ждут экзамены и сколько они еще будут продолжаться. Могу сказать, почему у тебя кавардак в доме, какие подарки кому подарила, что вручили тебе и за какие заслуги… Кто посетил тебя и кого посетила ты…

— Слушай, неужели в самом деле приставил?! — ужаснулась Таня. — Это ведь… Это незаконно!

— Очень даже законно. К нам прибыли на практику двое ребят… Надо же их на чем-то проверить. Одного я приставил к тебе, поскольку всегда могу оценить достоверность добытых сведений.

— Паша, это нечестно! — жалобно проговорила Таня.

— Если ты будешь и дальше вести себя со мной вот так безжалостно, — жестко проговорил Пафнутьев, — я его попросту посажу.

— За что?

— А почему ты не спрашиваешь, кого я собираюсь посадить? Эх, Таня, не любишь ты меня, не жалеешь!

— Ну почему же… Я очень тебя люблю.

— Когда говорят, что люблю очень, это значит, что не любят совсем. Мне не нужно, чтобы ты меня любила очень. Очень — никто никого не любит. Все проще: или любят, или нет.

— Опять ты за свои следовательские штучки…

— Я говорю только о любви.

— За что ты к нему прицепился?

— Ну… Прицепился я больше к тебе… А за что его сажать… У него три пары джинсов. — Конечно, Пафнутьев не знал, сколько штанов у нового поклонника Тани, но он знал Таню.

— Это преступление?!

— Чтобы иметь три пары джинсов, надо совершить не одно преступление. Такова жизнь. Давно его знаешь?

— Месяца два…

— О, так у вас все впереди!

— Не все.

— Даже так, — упавшим голосом обронил Пафнутьев. — Даже так… Ну ладно, приятно было с тобой поговорить. Если что — звони. Всегда рад, как говорится.

— Зашел бы как-нибудь, Паша!

— Зайду. Обязательно. Как пригласишь, так и зайду.

— Приходи сейчас, — произнесла Таня несколько вымученно.

— Что же это получается — запугал бедную девочку, нагнал страху и, воспользовавшись ее беспомощным состоянием, в дом проник… Нет уж! В другой раз. Но предупреждаю — я страшный человек. А в гневе даже неистовый. Все. Целую.

И Пафнутьев положил трубку, хотя слышал, что Таня еще что-то пыталась объяснить. Он снова откинулся на спинку стула, нашел затылком привычное место на холодной стене. Его озадачивала двойственность собственного положения. С одной стороны, от него требуют результатов, но в то же время предпринимаются явные усилия, чтобы их не было. Иначе как понимать, что именно его, никогда убийствами не занимавшегося, вдруг бросают в это дело? Теперь эта пропажа письма в милиции… Колов не учел, что в журнале может быть запись о посещении Пахомова… Здесь у них прокол. И устроил им это… Пахомов. Он знал, что находится в зоне риска. Наверняка от него что-то требовали, к чему-то склоняли, чем-то угрожали. И если убийство состоялось, значит, Пахомов не дрогнул. Следовательно, убийство было не случайным.

А убийцы — всего лишь исполнители. За ними стоят другие люди — состоятельные и осторожные. Они могут сделать заказ, расплатиться и остаться в стороне. И то, что ты, Павел Николаевич, оказался в роли следователя… Это их выбор. Ты должен уяснить и запомнить — именно они, организаторы преступления, выбрали тебя. А задача их заключается в том, чтобы следствие шло активно, но без результатов. Ты не должен их обнаружить. Да тебе никто и не позволит. Значит, ты, Павел Николаевич, оказался вроде чучела — руками маши сколько угодно, но с места не двигайся. Ну что ж, будем махать руками… Но почему выбор пал на меня? А потому, Павел Николаевич, что ты в прокуратуре самый занюханный и никто в тебя не верит. Ты самый бестолковый и потому самый безопасный. Нравится это тебе или нет, ласкает это твой слух или оскверняет…

Дальше — Колов… Он принял меня, чтобы убедиться — расследование в надежных руках. Ха! Письмо не отдал. А потому не отдал, что в нем все ответы изложены открытым текстом. Письмо не найдется, в этом, Павел Николаевич, не сомневайся. И не стоит тебе тревожить Колова, тешить его своей беспомощностью. Он сам позвонит… Не выдержит неизвестности и сам подаст голос… Если, конечно, сможешь создать некую завесу таинственности вокруг следствия. Итак, твоя задача — поменьше трепаться. Или наоборот — трепаться побольше, но бестолковее, дурнее. Чтобы все знали — глухо. В этом твой шанс и твое спасение… Он окинул взглядом кабинет, заваленный окровавленными тряпками, корявыми кастетами, обрезами, ножами, железками и деревяшками, торчавшими из-под каждого шкафа, стола, стула, мысленно посмотрел на себя — сероватый, тесноватый костюм, бесформенные туфли, застиранный воротничок рубашки, который когда-то блистал белизной.

— Все правильно, — проговорил он вслух. — Все правильно… Зашморганный ты, Павел Николаевич. И смотреть на тебя просто противно. И показания тебе дают, не уверенные даже в том, что правильно поймешь сказанное, оценишь откровенность, прямоту, отчаяние сидящего перед тобой человека… Таня — ладно, с Таней разберемся. Бог даст… Но в этой жалкой одежонке ты приходишь словно бы из прошлого, из паскудного прошлого… Над тобой смеются, а теперь еще и в дураки записали… Поприкинули, кто тут всех дурней? Конечно, Пафнутьев. Вот ему и поручим… Валяй, Павел Николаевич! Вперед! Ату!

«Неужели не ошиблись во мне? — вдруг подумал он зло. — Неужели для того меня и держат здесь, чтобы поручать время от времени такие вот забавные дела? Напрасно, ребята, это вы напрасно». Пафнутьев вдруг ощутил упругие удары сердца.

— Напрасно, — повторил он. — Не надо так, ребята, со мной. Как бы не ошибиться… Как бы вам не сплоховать.

Поколебавшись, Пафнутьев набрал номер телефона Халандовского.

— Аркаша? Опять я… Пафнутьев.

— Слушаю тебя, Паша.

— Скажи, пожалуйста… Только откровенно… Я не показался тебе… занюханным?

— Хм… Смотря что иметь в виду…

— В самом полном и прямом смысле слова!

— Видишь ли, Паша, — Халандовский помялся, сбитый с толку неожиданным вопросом, — возможно, у тебя такая работа, что легкая занюханность и не мешает?

— Значит, есть? — Пафнутьев представил себе печальные глаза своего друга.

— Как и у всех нас, — помедлив, ответил Халандовский. — Это то качество, которое свойственно всему нашему государству. И потом, Паша… Когда с нами происходят те или иные события, на первый взгляд пустяковые, незначительные события, мы обнаруживаем, что слегка занюханны, слегка заброшенны, слегка отвергнуты… Чаще всего это дает понять женщина… Может быть, сама того не желая. Начальство принимает нас в любом виде, подчиненные тоже готовы многое простить, семья… Семья часто не представляет даже, что мы можем быть другими… А вот женщины… С ними сложнее. Я прав, Паша?

— Ох-хо-хо!

— Это печально, — умудренно ответил директор гастронома. — Я могу тебе помочь?

— Только ты, Аркаша! Я знаю безграничность твоих возможностей, поэтому и звоню.

— Говори, Паша.

— Мне нужно несколько хороших вещей… Туфли, штаны, кепочка… Может быть, легкий костюм… Или курточку? Как посоветуешь?

— Ты ведь не позволишь подарить тебе все это?

— Не могу, Аркаша. С удовольствием, но не могу. Меня неправильно поймут.

— Все это стоит примерно половину твоей годовой зарплаты.

— Сколько?!

— Да, Паша. Да. Это грустно, но это так.

— Как же быть?

— Бери взятки.

— Не дают, — рассмеялся Пафнутьев.

— Начни с меня.

— Ты серьезно?

— Вполне.

— Хм… Больно круто.

— Тогда назови это дружеским подарком. Ты, Паша, можешь быть уверенным в том, что я никогда не напомню об этом. И тебе не придется ради меня нарушать закон.

— Ха, я сам его нарушу! По своей доброй воле, когда дело коснется тебя.

— Спасибо, Паша, я буду это помнить. — Несмотря на расслабленность Халандовского, при разговоре с ним надо было всегда соблюдать крайнюю бдительность. Он слышал все, не пропускал ни единого неосторожного слова, опрометчивой интонации, рискованной шутки, мгновенно подсекая собеседника, как простодушную рыбешку, и выволакивая его, беспомощного и покорного, на ясное солнышко.

— Ладно, созвонимся, — Пафнутьев прибег к привычной уловке, чтобы закончить чреватый разговор. «Созвонимся», — говорил он Тане, когда в прежние счастливые времена она слишком уж допекала его укорами, это словечко он бросал и подчиненным, и начальству, когда нечего было сказать или когда хотелось уйти от обещаний, к которым его подталкивали.

— Созвонимся, — великодушно согласился Халандовский.

* * *

По привычке оглянувшись — не забыл ли какую бумажку, запер ли сейф, прикрыл ли форточку на случай ночной грозы, Пафнутьев покинул свое рабочее место. Опять же по привычке постарался побыстрее и незаметнее прошмыгнуть через коридор, чтобы не натолкнуться на начальство, не встретиться с человеком, который бы снова увлек его в пыльные недра прокуратуры по делам важным и неотложным. Выйдя на порог, он с наслаждением зажмурился от яркого предвечернего солнца и, лишь постояв несколько мгновений, решился шагнуть со ступенек. Отойдя на сотню метров, вспомнил, что так и не заглянул к Анцыферову.

— Перебьется! — проговорил он в сердцах и размеренно зашагал в сторону перекрестка, где утром разыгрались столь печальные и неожиданные события.

Обычные обязанности Пафнутьева не требовали от него большого напряжения, не были слишком уж нервными, и по вечерам он не ощущал себя закабаленным очередным делом. Все, что не успел сегодня, можно было закончить завтра, послезавтра, через неделю. Дела, которые поручали Пафнутьеву, странным образом соответствовали его характеру. Вполне возможно, что ему и подбирали дела, не требовавшие срочности, отвечавшие его собственной неторопливости и основательности. А он, привыкнув, невольно склонялся к мысли, что дела все такие.

Это было заблуждение, и Пафнутьев знал, что это заблуждение. Он видел, как работает тот же Дубовик — бессонные ночи, неожиданные выезды, досадные срывы, когда вынужден, наплевав себе в душу, освобождать какого-нибудь хмыря, за которым носился не одну неделю. Но следовал телефонный звонок или добродушный совет, следовала выволочка от Анцыферова и… И приходилось отпускать, стараясь не замечать блудливую улыбку подонка.

Бывало, что делать, и с Пафнутьевым бывало. Ну что ж, рассудительно говорил он себе в таких случаях, — специфика работы. И вспоминал лукавые слова Анцыферова: «Задача не в том, чтобы отлавливать и сажать всех, кто того заслуживает, задача в том, чтобы содержать общество в разумном правовом равновесии, чтобы каждый знал о существовании справедливости, но не был в ней полностью уверен, тогда он управляем и законопослушен… Не стремитесь к бытовой справедливости, не увлекайтесь так называемым житейским здравым смыслом. Есть смысл более высокий, есть целесообразность высшего порядка… Государственная!» — И он со значением поднимал обе руки, как бы поддерживая пошатнувшуюся планету.

Теперь же Пафнутьев неожиданно ощутил острую неуютность в душе. Он и Тане позвонил в какой-то смутной надежде обрести прежние покой и уверенность. И, кажется, она его поняла, даже предложила повидаться. И не потому, что так уж испугалась за своего приятеля, она понимала, что Пафнутьев ничего плохого ему не сделает, даже если для этого будут основания. Таня с первых дней их знакомства поняла, что Пафнутьев живет не по статьям закона, а по устаревшим приметам здравого житейского смысла, от которого так настойчиво и безуспешно отучал его прокурор Анцыферов.

«Чаще надо позванивать красивым женщинам, Павел Николаевич, — корил он себя, удаляясь от прокуратуры. — Даже когда для этого вроде бы и нет прямой необходимости. Напоминать надо о себе, чтобы они ни на минуту не забывали — есть, есть на свете Павел Николаевич Пафнутьев, который их любит, к ним стремится, хотя и безуспешно…»

Да, неуютно было Пафнутьеву в этот вечер. Слишком многое было нарушено в его привычных представлениях. По его понятиям, сразу же после убийства нужно было организовать следственную группу из ребят опытных, цепких, шустрых. Он мог бы войти в эту группу в качестве одного из многих, и было бы вполне разумно поручить ему проверить состояние дел в том же управлении торговли. А тут вдруг нечто несуразное — он да еще два опера-недоумка… Но с другой стороны, Павел Николаевич, тебе дается шанс проявить себя, показать наконец, на что ты способен, тебе предоставляется возможность заглянуть в замочную скважину городской жизни, скрытой от посторонних глаз, ушей и прочих органов дознания…

Остановившись у газетной витрины, Пафнутьев пробежал взглядом по заголовкам, отдавая предпочтение четвертым полосам газет, — нет ли чего про неопознанные летающие объекты? Он чувствовал к ним какую-то неодолимую тягу, как и к откровениям экстрасенсов, астрологов — эти ребята тоже тревожили его следовательскую душу своими непредсказуемыми способностями в области сыска. Он видел в них коллег, испытывая некую ревность, — слишком легко и просто им открывалось то, чего он должен был добиваться неустанными усилиями, работой долгой, изнурительной. Что же касается политических страстей, экономических бурь, социальных потрясений, то все это не интересовало Пафнутьева — по простоте душевной он уклонялся от всего, во что не мог вмешаться.

Но в этот день его внимание привлекли не столько астрологические прогнозы на год черной обезьяны, сколько прекрасные кожаные туфли, о которых он и сам мечтал не один год. Человек в туфлях стоял по ту сторону газетной витрины, Пафнутьева видеть не мог, и потому следователь рассматривал туфли подробно, с явной заинтересованностью. Желтая кожа, мягкая выделка, литые пряжки из красноватой меди — все выдавало нездешнюю добротность. Не поговори час назад с Халандовским о желании одеться достойно, Пафнутьев, вполне возможно, и не увидел бы этих туфель, а так они стали как бы продолжением разговора.

И было еще одно обстоятельство — Пафнутьев сегодня уже видел эти туфли. Не так уж часто мы встречаем хорошие вещи, чтобы тут же о них забыть, они врезаются в воображение, истязая напоминанием о скромности наших возможностей.

Так вот — Пафнутьев на эти туфли сегодня уже бросал взгляд тоскливый и жаждущий. И сейчас, время от времени поглядывая на переминающиеся по ту сторону витрины туфли, он пытался вспомнить — где?

Утро… Место происшествия… Перекресток, переулок, эксперт Худолей, оперативники, прохожие… Нет, отпадает. Идем дальше… Анцыферов? Отпадает. У него туфли не хуже, но черные, в тон костюму. И потом, Анцыферов строже, он себя блюдет и не наденет на работу столь легкомысленную обувь. Дальше — милиция. Приемная Колова, секретарша Зоя, в приемной посетители… Что-то там промелькнуло… Человек в углу с газетой… Нога за ногу, лица не видно, раскрытый газетный лист… Ждал приема? Но у Колова никого не было, и Зоя вполне могла его впустить… А она не обращала на него внимания… Случайных людей в приемной начальника городской милиции не бывает… Но когда я выходил от Колова и приставал к Зое со своими вопросами… Мне ничто не мешало… Если бы в приемной сидел этот человек, я бы не решился спросить о письме… Значит, его уже не было. Куда же он делся? И какого черта дожидался? Ну ладно, тут я могу ошибиться, поскольку в приемных больших начальников здравость мышления часто уступает место чему-то другому.

Идем дальше, Павел Николаевич… Прокуратура. Ты вернулся в свою родную контору. Общался с Худолеем, вручил ему бутылку водки в слабой надежде, что тот вовремя сделает снимки и вообще отнесется к обязанностям более или менее пристойно… Как бы там ни было, водку ты вручил, чем осчастливил несчастного на целые сутки… Потом рванулся к Анцыферову, но передумал, по каким-то надобностям выскакивал в коридор…

Стоп!

Есть!

Пафнутьев с облегчением перевел дух и оглянулся — не слишком ли явно выдает свою радость. Ну, молодец ты, Павел Николаевич, ну, молоток!

В прокуратуре, как всегда, было полно народу — свидетели, жалобщики, доносчики, обвиняемые. В конце коридора сидел человек явно здесь чужой — это Пафнутьев понял сразу и еще отметил его роскошные туфли. Парень сидел с газетой, но не с развернутой во всю ширь, а в несколько раз сложенной. Он не связан с прокуратурой, это ясно, иначе не выглядел бы столь вызывающе. А он выглядел вызывающе.

Работа в прокуратуре дала Пафнутьеву одну странную способность — едва взглянув на человека, он сразу мог определить цель его прихода в эти сумрачные коридоры, мог сказать, вызван этот человек в качестве свидетеля, подозреваемого, пострадавшего. По внешнему виду Пафнутьев легко узнавал алиментщиков, самозастройщиков, людей, у которых угнали машину, увели жену… Вряд ли он смог бы толково перечислить признаки, которые подсказывали ему тот или иной вывод, но ошибался редко.

Итак, парень сидел, закинув ногу на ногу, откинувшись на спинку стула, поигрывая носком туфли, — так в этом коридоре не сидят. В позе сквозила непричастность к здешним кабинетам и их служителям. Человек вызванный — уже зависим. Даже если его пригласили консультантом, экспертом, советником. Так уж сложилось, что прокуратура в восприятии наших граждан являлась учреждением если и не зловещим в полном смысле слова, то весьма непредсказуемым.

А этот парень сидит, закинув ногу на ногу. Причем газета ему явно надоела. Пафнутьев знал, как читают газету с интересом, как скучают с газетой, как с помощью газеты тянут время, как маскируются. Так вот, этот тип — маскировался. На нем был светло-серый костюм и голубая рубашка, — вспомнил Пафнутьев. Рубашка со свежим, жестковатым воротником. Запомнил он эту подробность, потому что сопоставил его воротник со своим — смятым и скомканным…

Напустив на лицо скуку, Пафнутьев, не отрывая взгляда от газет, медленно двинулся в конец витрин, намереваясь обогнуть их и зайти с другой стороны. Но обладатель желтых туфель, видимо, ожидал чего-то похожего и тут же двинулся в противоположную сторону. Ему казалось, наверно, что он выбрал удачную позицию — оставаться невидимым, находясь в шаге от объекта наблюдения. Действительно, едва Пафнутьев обошел витрину, парень нырнул за поворот.

«Если допустить, что этот тип сидел в приемной Колова, — подумал Пафнутьев озадаченно, — если я уверен, что наткнулся на него в прокуратуре, если я вижу его сейчас в двух шагах, то просто вынужден сделать вывод прямой и очевидный — слежка. Но, судя по всему, парень в оперативном деле новичок. Настоящие оперы такие туфли не носят. Тем более на работу. Хорошие вещи ныне у кого угодно вызывают настороженность и желание немедленно ими возобладать. Для опера это не просто недосмотр, это грубая ошибка, в которую и поверить-то невозможно. Отсюда вывод… Туфли для него — вещь настолько естественная, что он даже не подозревает, что выглядит вызывающе. И в прокуратуре вел себя глупо, стараясь подчеркнуть пренебрежение ко всем этим допросам, вопросам, запросам… И сидел в конце коридора, в небольшом тупичке. Обособлялся. Следовательно, ни в какой кабинет не стремился — люди обычно торчат у двери, за которую им необходимо попасть. Это не опер», — твердо решил Пафнутьев.

«Кто же он?

Представитель противной стороны? Другими словами, убийцы приставили своего наблюдателя?

Но как тогда понимать его пребывание в приемной Колова? У того есть оперы, и неплохие, грамотные. Почему же он прибег к помощи этого пижона?»

Пафнутьев озабоченно посмотрел на часы, дескать, пора. И, не оглядываясь, пошел прочь от газет. И подумал, поймал себя на опасливой мыслишке — пистолет остался в сейфе. Напрасно. Если сегодня все сойдет, на будущее надо иметь в виду.

* * *

Это был обычный пятиэтажный дом из серого силикатного кирпича. У подъездов сидели старушки, в стороне, на железных прутьях, крючьях, кольцах визжали дети, воображая себя не то космонавтами, не то обезьянами — и то и другое приводило их в одинаковый восторг. Сваренные из толстой проволоки аттракционы, призванные украсить детство, похоже, вполне справлялись с поставленной задачей. В глубине двора за разросшейся зеленью, полувытоптанной, полуобломанной, виднелась покосившаяся беседка, которая вряд ли когда пустовала. Пафнутьев и сейчас мог поспорить, что, зайдя в нее, увидит подвыпивших мужичков, перекидывающихся в картишки, в домино, в углу обязательно стоит замызганная сумка, а в ней несколько бутылок водки, которые мог купить каждый желающий за тройную, естественно, цену.

Старушки на скамейке шептались зловещими голосами, обсуждая утреннее происшествие, коснувшееся их дома, их соседа, на прохожих поглядывали с подозрением, дружно замолкали при появлении нового человека, отовсюду ожидая опасности. Даже на детей не покрикивали, а лишь шикали, чтоб те не кричали слишком громко, не нарушали их горестную сосредоточенность.

Пафнутьев, поколебавшись, решил вначале заглянуть в беседку.

— Привет, труженики! — сказал он, входя. — Как жизнь молодая?

На него уставились молча, неодобрительно. Здесь не принято было приветствовать, восклицать, вот так круто входить в разговор. Пафнутьев знал об этом, но на нарушение обычая пошел сознательно.

— Водка есть?

И опять никто не ответил, но на него посмотрели уже с интересом, как на человека в чем-то забавного. Гость явно пренебрегал принятыми нормами общения, не те слова говорил, да и в тоне звучала снисходительность. А должен был проявить зависимость, готовность все стерпеть, чтобы получить в конце концов бутылку. И само слово «водка» вслух не произносится, да еще с такой легкостью. О ней спрашивают как о заветном, о чем и сказать грешно. Сначала одними бровями ты должен вскинуть: «Есть?» Или же произнести нечто незначащее, вроде ни о чем, например: «Ну как?» Да и вопрос задается опять же со смущением и беспомощностью, готовой тут же превратиться в безутешность. А вот так сразу, со ступеньки требовать: «Водка есть?»… Грубо это, безнравственно. Оскорбительно. Мужики от этого вопроса поежились, переглянулись, потупились.

Сознавая все сделанные им оплошности, Пафнутьев вошел в беседку, сел на узкую скамейку, весело глянул на обитателей.

— Ладно, — сказал он, — не будем темнить… Соседа вашего сегодня хлопнули, а мне вроде того, что поручили этим заняться… Тыкаюсь-мыкаюсь, а узнать нигде ничего не могу… Вроде водителем работал, вроде в этом доме жил, вроде жена у него… Дочка где-то… Может, вы чего скажете?

— А чего услышать хочешь? — с какой-то испитой нервностью спросил небритый тощий парень.

— И сам не знаю, — вел свою дурацкую линию Пафнутьев. — К чему подступиться, с какого конца — понятия не имею. Вот и подумал — может, вы чего знаете про этого самого Пахомова? Вы же в этом дворе все знаете… А убили мужика так, что в нашей конторе за головы схватились. Не было такого никогда! Средь бела дня, из двух стволов, на виду всего города… Ошалеть можно.

— Да, гробанули Кольку — будь здоров! — согласился пожилой степенный мужик в спецовочно-синем халате — не то грузчик из соседнего магазина, не то слесарь из ближайшего подвала.

— Главное — узнать, за что! — подхватил Пафнутьев.

— А! — спецовочный махнул рукой. — Какая тайна, никакой тайны тут нет… Вон подойди к подъезду — любая бабка все секреты откроет.

— Ну, бабки — ладно, скажи сначала ты, уж коли давно все известно, — в голосе Пафнутьева прозвучало и почтение к знаниям мужика, и пренебрежение к бабкам, и собственная благодарная заинтересованность.

— Персональным был Колька. Большого начальника возил. Тут надо копать. Говорили ему — брось это дело, запутаешься… Не послушал. И вот, нате вам!

— А здесь, во дворе, он ни с кем не ссорился, морду никому не бил, баб чужих не трогал?

— Не то что не бил, знаться не хотел, — выкрикнул нервный парень с какой-то исступленной обидой. — Ты вот сидишь в беседке? Отвечай, сидишь?

— Ну, сижу, — кивнул Пафнутьев. — И что?

— А он ни разу! Чего ему здесь делать? Бутылку всегда на складе возьмет, начальство в багажнике забудет пару поллитровок, баба в сумочке принесет… На кой мы ему? Какая ему от нас корысть?!

— Тут еще, наверно, и в бабе евойной дело, — проговорил спецовочный. — В Лариске.

— А что баба? — живо повернулся к нему Пафнутьев.

— Та еще баба! — Нервный сплюнул сквозь провал в зубах и отвернулся, словно бы не в силах больше продолжать этот разговор.

— Не понял! — требовательно произнес Пафнутьев. — Что она у него — дура?

— Игривая больно, — негромко пояснил мужик в синем халате. — Понял? Играться, значит, любит. Дошло?

— С детишками, что ли, обожает возиться?

— Ха, с детишками! — воскликнул нервный. — Это уж точно! Только тем детишкам уж паспорта давно повыдавали. А некоторым и о пенсии пора подумать, о заслуженном отдыхе… Такие у нее детишки.

— Круто, — покачал головой Пафнутьев. — Это что же, она с соседями такие кренделя выделывает? Оно вроде бы и ни к чему при таком надзоре, — он кивнул в сторону плотных рядов старушек.

— Какие соседи! — возбуждаясь, закричал парень. — Какие, к чертовой матери, соседи! — Он махнул ладошкой, из которой выпирали тонкие, почти куриные косточки. — Иногда такая машина подкатит к подъезду… Закачаешься! Понял?! Закачаешься.

— «Мерседес», — негромко сказал в наступившей тишине третий мужичок, до того молча сидевший в дальнем углу беседки и вроде не проявлявший интереса к разговору. Был он плотный, со здоровым цветом лица, в клетчатой рубашке с подкатанными рукавами. На следователя взглядывал изредка, но остро, как бы не во всем доверяя ему. «Похоже, механик», — для себя определил Пафнутьев.

— Ты Михалыча слушай! — опять взвился небритый парень. — Он в машинах… Бог, царь и герой. Не нам с тобой чета. Верно, Михалыч?

— Что-то я не видел в городе «Мерседеса», — растерянно тянул свое Пафнутьев. — Надо же, как бывает…

— Зеленый «Мерседес» с перламутром, — негромко проговорил механик. — Цвет… Вот, — он вынул из-под скамейки и поставил на стол пивную бутылку. — Цвет бутылочного стекла — так и называется. И перламутр. Мелкая искра. Модель не новая, ей уж лет десять. Оттуда пригнана, из-за бугра. Из Германии.

— Почему именно из Германии? Может, из Голландии? Оттуда тоже, я слышал, гонят.

— Буква Д на багажнике, — терпеливо пояснил механик. — Дойче, надо понимать. Они эти буквы навечно ставят, ни снег, ни зной на них не действует. Буква уж чуть тронутая, старая буква, и машина старая. По их понятиям. А для нас — чудо света. Вид неплохой, но в руках побывала.

— Может, кто из заезжих посетил соседку? — раздумчиво проговорил Пафнутьев.

— Наш номер, — отрезал механик. — Частный.

— И что же она, постоянно на этом «Мерседесе»?

— Какой постоянно! — опять взвился нервный. — Пару раз приезжала. Но это такая машина, что не забудешь… А чаще «Жигули». Иногда «Волга». Черная. Понял? Черная, последней модели. Казенная.

— А за рулем «Мерседеса» кто был?

— А черт его знает! Мордатый хмырюга, упакованный.

— Это как?

— Не знаешь, что ли? — рассмеялся парень, довольный своей осведомленностью. — Глянешь и сразу понимаешь — все у него есть. И видик дома стоит, порнухой набитый до отказа, и со шмотками порядок, и баба всегда под рукой… Одно слово — упакованный. И это… чисто хряк.

— Молодой?

— За тридцать. Самый сок.

— Жирный?

— Не сказал бы… Но зад такой, что этот несчастный «Мерседес» стонет под ним, — парень сплюнул под ноги то ли от презрения к мордатому хмырю, то ли от презрения к самому себе — человеку, у которого нет ни «Мерседеса», ни бабы. — В порядке мужик, — добавил он, уставившись в пространство двора маленькими больными глазками. — С ним это… Лучше не заводиться.

— Может, это для вас важно, — заговорил механик, терпеливо переждав крики парня. — Чуял Николай опасность, знал, что угроза подстерегает. И это… нервничал. Помню, сидим вот так же…

— Да-да-да! — зачастил парень. — Точно! Ты слушай Михалыча, ты его слушай. Михалыч, давай!

— Так вот, — невозмутимо продолжал механик, — сидим недавно вот здесь в этом же составе. Уже стемнело… Вдруг грохот — распахивается дверь подъезда и выскакивает Коля. Босиком. В руке — топор. И прожогом — за дом. Они живут на первом этаже, и мы подумали, что скорее всего кто-то к окну подобрался в темноте… Там кустарник, подобраться можно… Минут через пять возвращается. Вошел в подъезд, по сторонам не смотрит. Мы подумали — уж если выскочил босиком, с топором… И тихонько, кустами за дом прошли. Вдруг там кто-то с раскроенным черепом лежит…

— А что! Запросто мог уложить! — нервно вскрикнул парень, видимо, все еще переживая увиденное. — Зря человек хвататься за топор не станет! А если схватился, то тут трудно удержаться, чтоб в дело не пустить.

— Нет, — спокойно продолжал механик. — Все было чисто. Никого Николай не порешил в тот вечер. Да и вы в своей конторе уж знали бы.

— Но хотелось, — протянул парень. — Видно было, что не прочь Коля топориком поработать.

— Не поработал, — твердо повторил механик.

— Зато над ним поработали! И как! Говорят, на три метра мужика отбросило! А! — Глазки парня горели от возбуждения, он, похоже, ярче других представил утреннее убийство.

Пафнутьев помолчал, подумал, что неплохо бы записать услышанное, составить протокол, взять адреса мужичков, но отказался от этой мысли. После такой доверительной беседы переключиться на протокольный допрос будет непросто, да и не будут мужички уже столь откровенны и бесхитростны. Спросил только:

— А сами здесь живете? В этом доме?

— Да, если это можно назвать жизнью! — расхохотался парень, показав провалы в зубах. — Наверно, к себе пригласите? Показания будете снимать?

— Да надо бы, — вздохнул Пафнутьев. — Может, попозже, не сейчас. А Лариса дома?

— Только что прошла. Вон наши старухи высыпали, как мухи… Боялись пропустить ее возвращение, — пояснил спецовочный. — Теперь и мышь не пробежит незамеченной — круглосуточное наблюдение установили бабки.

— «Мерседес» последний раз давно видели?

— Да уж месяц прошел, не меньше… Чаще «семерка» заезжала, — ответил механик.

— А за рулем в «семерке»? Тот же хмырь?

— Не могу сказать. Не видел. Они, наверно, договаривались по телефону… Только машина подойдет, только остановится — уж и она из подъезда выходит.

— Понятно. А теперь, если не возражаете, запишу ваши фамилии — вдруг уточнить что потребуется. Мало ли…

Поначалу все насторожились, помялись, видимо, не чувствуя себя вполне чистыми перед законом, но согласились. Назвали и адреса, и телефоны. Пафнутьев старательно все записал в своем блокнотике, почувствовав удовлетворение, какое посещало его после удачно выполненной работы. Появились зацепки, версии, люди, которые могут опознать и «семерку» «Жигулей», и зеленый «Мерседес», и мордатого хмырюгу. Расследование наполнялось живыми людьми.

Подходя к подъезду, Пафнутьев почти физически ощущал нестерпимый интерес старушек, занявших две скамейки вдоль прохода. Годы однообразного существования приучили их ценить самые незначительные события, а тут вдруг жизнь подбросила такое кошмарное происшествие. «Небось помолодели от волнения, — усмехнулся про себя Пафнутьев. — Ничего, бабули, мы еще встретимся, еще поговорим, и вы расскажете все, что томит ваши души…» Он шел между скамейками, и старушечьи лица, как подсолнухи за солнцем, поворачивались вслед за ним.

Дверь квартиры Пахомовых отличалась от соседних — плотная обивка, перетянутая тонкими стальными струнами, создавала рисунок изысканный, ощущение добротности и недоступности жизни, протекающей в этой квартире. Соседние двери были просто выкрашены коричневой краской, казалось, строители лишь недавно ушли из подъезда.

Нажав кнопку звонка, Пафнутьев прислушался. В квартире стояла полнейшая тишина, потом что-то прошуршало, он явственно почувствовал, что за дверью есть живой человек. Видимо, там колебались — открывать ли, не стоит… Но замок в конце концов щелкнул, и Пафнутьев увидел перед собой хозяйку. И сразу понял — да, это она, Лариса Пахомова. Она не выглядела слишком уж убитой происшедшим. Лишь бесконечная усталость была на ее сером лице.

— Здравствуйте. Вы Пахомова?

— Да.

— А я — Пафнутьев. Следователь прокуратуры. Войду, если вы не возражаете.

— Входите, — сказала она безразлично. И, не оборачиваясь, пошла по коридорчику, свернула на кухню — босиком, в длинном розовом халате, прошитом квадратами, отброшенные назад волосы плескались по спине.

Пафнутьев осмотрелся. Квартира была довольно бестолково обставлена, но все вещи были хорошими. Мелькнула в комнате стенка, сверкнула искорками хрусталя люстра, в кухне высокий холодильник непривычного зеленого цвета. Хороший холодильник. Наверняка там найдется бутылочка минеральной воды…

— Вы уж меня извините, — сказал Пафнутьев, останавливаясь на пороге кухни. — Понимаю, что некстати…

— Да ладно… Ваши уже приходили, тоже извинялись… А потом повезли на опознание.

— Опознали?

— Да, все в порядке, — она улыбнулась, и Пафнутьев понял, что хозяйка слегка под хмельком. — Опознала, — она села на стульчик, втиснутый между стеной и маленьким столиком. Механически передвинула сахарницу, чашку. — Садитесь, чего стоять… В комнате полный бардак, лучше здесь посидим… Чаю выпьете?

— Лучше водички, если, конечно, найдется.

— Найдется. А как насчет водки? — Она в упор посмотрела на него, вскинув тонкие изогнутые брови.

— Можно и водки, но как-нибудь в другой раз. Служба… Прошу простить великодушно.

— Как хотите. А я с вашего позволения пригублю, — Лариса поднялась, вынула из холодильника бутылку нарзана, и Пафнутьев не смог сдержать внутреннего стона.

Вынула и початую бутылку водки, и хорошей водки, отметил следователь, «Сибирской». В продаже такой нет и, наверно, уж не будет. Поднявшись на цыпочки, Лариса взяла с полки два тонких стакана. Пафнутьев заметил — кроме халата, на ней не было ни единой одежки. Откуда-то возникшим в ее руке ножом открыла бутылку нарзана — он завороженно смотрел, как под действием небольшого взрыва рванулись вверх мелкие пузырьки. Наполнив его стакан, Лариса почти столько же налила себе водки. Пафнутьев удивился, но промолчал. Вода оказалась холодной, острой, и он почувствовал, как что-то оживает в нем. Лариса выпила так же спокойно, до дна. И отставила стакан, немного помедлив, словно прислушиваясь к себе.

— Пейте еще, — она поймала стыдливо брошенный на бутылку взгляд Пафнутьева. — Там такая жара… Пейте, я еще открою, если захотите.

— Спасибо. Скажите, Лариса, как вы объясняете происшедшее?

— Чушь какая-то. Не знаю, что и думать. — Пафнутьев внимательно посмотрел на женщину и согласился со всем, что сегодня услышал о ней. Действительно, во взгляде у нее была игра, которую можно было назвать и блудом. Но сейчас все было подавлено горем. Вспомнил слова Ерцева, странные слова… Когда ей сообщили об убийстве, то первое, что она произнесла, было — «убили все-таки…».

— Может быть, у него завелись враги, недоброжелатели? — спросил Пафнутьев.

— Да какие враги! Он же водитель.

— Никто не угрожал ему? Возможно, были какие-то звонки, письма…

— Мне об этом ничего не известно.

— Знаете, о чем я подумал… Ведь для того, чтобы убить водителя, вовсе не нужно устраивать такой фейерверк в центре города. Он бывает в поездках, на дальних дорогах, в стороне от жилья… Там куда удобнее. А тут… Наши просто ошалели от такой наглости.

— Вам виднее. — Лариса добавила себе «Сибирской». — Вам виднее. — И медленно выпила. Но заметил, все-таки заметил Пафнутьев настороженный взгляд, который она бросила на него поверх стакана.

— Говорят, будто Николай Константинович написал какое-то письмо в милицию…

— Письмо? — удивилась Лариса. — В милицию? Мне об этом ничего не известно, — повторила она уже знакомые Пафнутьеву слова. Он частенько слышал именно эти слова во время допросов от людей, которым было что скрывать. — Мы с мужем обычно не касались личной жизни друг друга. — Лариса снова добавила себе водки, сделала глоток.

Пафнутьев начинал понимать — она хотела опьянеть. И весь разговор, все ее слова теряли смысл. Но пока Лариса держалась, отвечала внятно. Увидев на подоконнике тарелку с солеными молодыми огурчиками, Пафнутьев поставил их на стол, как бы предлагая закусить.

— Спасибо, — сказала Лариса. — Вы еще что-то хотели? Торопитесь, а то я, честно говоря, устала… Вернее, опьянела.

— Вы давно были женаты?

— Лет десять… Что-то так.

— Дети?

— Дочка. На Украине, у бабки.

— Школьница?

— Да, пойдет в третий класс. Сейчас загорает на Азовском море, там мои родители. Чего ей здесь делать? Здесь стреляют прямо на улицах, — Лариса усмехнулась, отвернулась к окну и вдруг заплакала. — Как же мне паршиво, — проговорила она сквозь слезы, — как же мне паршиво, если бы кто знал… Такое чувство, будто я его убила…

— Почему вы так думаете? — насторожился Пафнутьев.

— Не успокаивайте, я знаю, что говорю… Я всегда знаю, что говорю, даже после «Сибирской». — Она выплеснула в стакан остатки водки и тут же выпила, вытерев губы рукавом халата. — Две вот такие дыры в груди, — она показала свой кулачок. — Какие сволочи, какие сволочи… Разве так можно…

— Что же нужно натворить, чтобы с тобой так поступили? — проговорил Пафнутьев сочувствующе, но в то же время ожидая, что Лариса как-то откликнется.

— На такое можно пойти, только спасая собственную жизнь, — проговорила она, а Пафнутьев никак не мог понять, к кому относились ее слова — к убийцам или к их жертве. — Ах, Коля, Коля… Я же тебе говорила, я тебя предупреждала… Дурак, какой дурак… Из-за такой чепухи…

Лариса подняла голову и увидела Пафнутьева. Поморгала, пытаясь, видимо, вспомнить — кто этот человек и как он здесь оказался?

— Знаете, мне плохо, — проговорила она невнятно. — Я, похоже, совсем опьянела… Мне очень плохо… Хочу прилечь, помогите добраться до дивана…

Пафнутьев осторожно провел Ларису в комнату, уложил на диван, целомудренно поправил халат, соскользнувший с ее бедер, под голову положил подушку. Лариса вела себя послушно, не пытаясь ни противиться, ни возражать.

— Спасибо… Все хорошо… Я скоро приду в себя…

— Не беспокойтесь, — утешил Пафнутьев. — Вам надо отдохнуть, хорошо выспаться. И все станет на свои места.

— Да-да, конечно, — бормотала женщина заплетающимся языком. Мягкий диван, удобная поза, подушка под головой делали свое дело — она засыпала прямо на глазах. А когда Пафнутьев набросил на нее теплое мохнатое одеяло, Лариса тут же заснула. Он отошел в сторонку, сел в кресло. Прошло всего несколько минут, и лицо Ларисы разгладилось, исчезло напряженное выражение. Ровное дыхание не оставляло сомнений — женщина крепко спала.

— Вот и хорошо, — пробормотал Пафнутьев, поднимаясь. В комнате ничто не привлекло его внимания, он лишь еще раз убедился — все вещи были явно повышенного качества. Если здесь жил водитель, то довольно необычный. Семейная кровать в залитой солнцем спальне вообще озадачила следователя — белая, с золотыми резными завитушками, покрытая желтой шелковой накидкой с громадными золотистыми розами, посверкивающими в солнечных квадратах от окна…

— Желтый — цвет разлуки, — пробормотал Пафнутьев и направился к столику, стоявшему в углу. Видимо, здесь готовила уроки дочка Пахомовых — он не видел другого места, где можно было бы присесть и что-то написать.

Стол был чист, но у самой стены стояла картонная коробка с письмами, открытками, счетами за телефонные разговоры… Пафнутьев присел и начал внимательно просматривать содержимое коробки. Если Пахомов отнес письмо в милицию, то вряд ли ему удалось с первой попытки изложить все, что он хотел, должны остаться заготовки, черновики… Если, конечно, никто не побывал здесь раньше. Но убийство произошло лишь сегодня утром… Пафнутьев перевернул коробку и высыпал все на стол.

— Слава тебе, господи! — шепотом воскликнул он, увидев продолговатую бумажку — такие полоски из нескольких почтовых квитанций отрывают, когда человек отсылает письма сразу в несколько мест. Пафнутьев вчитался в адреса — прокуратура, редакция, какой-то контрольный орган… — Спасибо, Коля, ты продолжаешь действовать.

Квитанцию Пафнутьев сунул в карман, а остальные бумаги положил на место. Отошел, оглянулся — вроде все, как прежде, явных следов не оставил.

Лариса спала. Обнаженная полноватая рука свесилась с дивана, на лице ее возникло скорбное выражение, она, кажется, легонько всхлипывала во сне. Пафнутьев осторожно завел руку под одеяло, поправил подушку, сбившуюся в сторону. «Красивая? — спросил он себя. — Как сказать… Наверно, может эта женщина довести до неистовства. Не каждого, не всегда, но может… Впрочем, как сейчас шутят, плохих женщин не бывает, бывает мало водки…»

И еще знал Пафнутьев, что в каждом кругу людей складываются свои понятия о красоте, и женщины подстраиваются, подгоняют себя под те или иные требования. Вряд ли та же Лариса, работая, к примеру, в прокуратуре, стала бы делать такие тонкие изогнутые брови… А оказавшись в управлении торговли, сделала, и не ошиблась. Добилась и потрясла. Конечный результат, правда, оказался печальным, но это уже другое сработало… Хотя толчок, самый первый, неслышный, неприметный, возможно, дали именно брови, яркая помада, золотой перстень с розовым камнем или тем, что принято называть камнем — настоящих самоцветов такого размера и цвета в природе не бывает.

Полюбовавшись перстнем, Пафнутьев положил его на полку и вздрогнул от резко прозвучавшего телефонного звонка в прихожей — шли длинные с паузами звонки, кто-то пробивался из другого города. Поколебавшись, Пафнутьев взял трубку.

— Слушаю, — сказал он негромко, стараясь не разбудить хозяйку.

— Ларису мне, — произнес мужской голос с некоторым недовольством.

— Она плохо себя чувствует… Передать ей что-нибудь?

— Что значит плохо чувствует? И к телефону подойти не может?

— Как вам сказать… Она недавно заснула…

— А кто это? С кем я разговариваю?

— Родственник, я только сегодня здесь оказался, — сказал Пафнутьев чистую правду. — А вы, простите, кто будете?

— Передайте Ларисе, что звонили из Сочи. Она знает. Скажите, что снова буду звонить.

— А вы знаете о несчастье? Сегодня случилось… — Пафнутьев хотел подольше послушать этот хрипловатый властный голос.

— Какое еще несчастье? — спросил мужчина после заминки. — Что вы имеете в виду?

— Дело в том, что убит Коля… Вы знакомы с Колей? Это ее муж… Он работал водителем… Извините, я не знаю вашего имени, как мне вас называть?

— Не надо меня никак называть. Передайте, что буду снова звонить. Вот и все.

— А как ей о вас сказать-то? — прикинулся Пафнутьев круглым дураком.

— Скажите, что был звонок из Сочи. Все.

На том конце провода положили трубку, и Пафнутьев услышал частые гудки отбоя. Но он был доволен этим кратким и вроде бы бестолковым разговором. Многое в нем звучало странно, во всяком случае озадачивало. Человек звонит в чужой дом, а говорит тоном недовольного хозяина. Ему сообщают о смерти знакомого, а он не выказывает ни малейшего интереса. Значит, знает об убийстве, но что-то заставляет его скрывать свое знание… И довольно забавно прозвучало в конце словечко «все». Так закончить разговор мог человек, привыкший работать с секретарем, который выполняет указания, сидит на телефоне, охраняя от разговоров ненужных, от просителей никчемных. Похоже, большой начальник звонил, усмехнулся Пафнутьев. А в Сочи в данное время находится только один начальник, который мог звонить Ларисе Пахомовой в этот день, — Илья Матвеевич Голдобов.

«Ну что ж, Илья Матвеевич, вот мы и познакомились», — подумал Пафнутьев, выходя из квартиры и старательно закрывая дверь. Старушки опять повернули к нему свои вопрошающие лица-подсолнухи и продолжали поворачивать, пока он проходил между скамейками. «С нетерпением жду вашего возвращения с южных берегов, Илья Матвеевич, — продолжал Пафнутьев свой мысленный разговор с Голдобовым. — Надеюсь, вы хорошо отдохнули и сможете выкроить часок, чтобы ответить на мои невинные вопросы. Заверяю вас, уважаемый Илья Матвеевич, что постараюсь подготовиться к встрече и сделаю все, чтобы наш разговор не оказался пустым. Водителя вашего „все-таки убили“, как выражается его жена, и мне любопытно, какими словами вы сами расскажете о столь печальном происшествии».

Выйдя из затемненного двора на залитую солнцем улицу, Пафнутьев невольно зажмурился, привыкая к свету и зною, а заметив телефонную будку, направился к ней. Она стояла на самом солнцепеке и была настолько раскалена, что к ней нельзя было притронуться. Но автомат, как ни странно, работал, и Пафнутьеву удалось связаться с прокуратурой.

— Леонард Леонидович? — почтительно произнес он, узнав голос Анцыферова. — Рад приветствовать вас в столь солнечный день! Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете?

— Кончай трепаться. Что у тебя?

— Первые поиски и находки. Первые просьбы, Леонард…

— Слушаю тебя! Говори быстрее, у меня мало времени!

— Надо бы срочно установить прослушивание домашнего телефона Пахомовых. Прямо сейчас, Леонард.

— А основания? И потом — зачем? Что это даст?

— Дело в том, что сегодня, может быть, даже в ближайший час или два, жене Пахомова будет звонить Голдобов.

— Выразить соболезнование?

— Возможно. Но он, как мне кажется, скажет и нечто существенное.

— Павел? При чем здесь Голдобов? Он за тысячи километров, ведь не будешь же ты утверждать, что…

— Именно это я и буду утверждать, — твердо сказал Пафнутьев. — Пахомов, расстрелянный сегодня утром в центре города, долгие годы был не просто водителем Голдобова, но и его доверенным лицом, человеком, который знает все его тайные и явные деяния. А жена Пахомова, краса и гордость управления торговли, была, как многие утверждают, любовницей Голдобова.

— И ты этому веришь? — рассмеялся Анцыферов, но как-то напряженно. — Надеюсь, ты не считаешь, что Голдобов стрелял из Сочи, да так метко, что…

— Остановись, Леонард. Ты поступишь так, как считаешь нужным. А я говорю тебе то, что сам считаю нужным. В течение ближайшего часа будет звонок от Голдобова. И я вполне официально прошу тебя установить прослушивание. Ты отказываешь мне, я правильно понимаю?

— Нет. Не отказываю. Но мне нужны основания. Откуда тебе известно, что такой звонок последует?

— Откуда? — Пафнутьев хихикнул в трубку. — Я только что разговаривал с Голдобовым. И он твердо заверил меня, что позвонит.

— Что?! Ты разговаривал с Голдобовым? Зачем? Как?

— По телефону, Леонард. По телефону. Междугородному.

— И что он сказал? — каким-то смазанным голосом спросил прокурор, и Пафнутьев догадался: в кабинете еще кто-то есть.

— Знаешь, привета он тебе не передавал, пренебрег, хотя, возможно, ты огорчишься. А в остальном все нормально. Чувствует себя неплохо, загорел, посвежел. Скоро собирается вернуться. Очень опечалился, узнав о смерти Пахомова.

— Павел, то, о чем ты просишь, я не могу решить походя, между прочим. Такие вещи требуют серьезных и обоснованных… Обоснований.

— Обоснованных обоснований? — переспросил Пафнутьев. — Леонард, ты выражаешься с каждым днем все изысканнее. — Тебя кто-то смущает в кабинете. Но я заканчиваю. И хочу повторить… Совершено убийство. Через час в телефонном разговоре будут обсуждаться подробности преступления. А ты, прокурор, не желаешь эти подробности знать. По каким-то своим, очевидно, уважительным причинам. Отныне я не очень в тебе уверен, Леонард. Следовательно, отныне и ты не можешь быть вполне уверен во мне. Согласен?

— Павел, послушай меня… Голдобов — не тот человек, с которым можно вести себя столь… Бесцеремонно.

— Я ничего не говорю о Голдобове. Я говорю о телефоне Пахомова, убитого сегодня утром в двух шагах от прокуратуры, — отчеканил Пафнутьев. И повесил трубку. И подумал: «Анцыферов допустил ошибку, Анцыферов засветился».

Из раскаленной будки Пафнутьев вышел с облегчением. У него не возникло ни огорчения, ни досады после разговора с прокурором. Конечно, Голдобов мог сказать нечто существенное, как-то определить свою роль в происшедших событиях, могла раскрыться и Лариса. Но досады не было. Прокурор подтвердил, что надеяться на него не надо, что Пафнутьев в одиночестве. И все, что он подумал плохого о начальстве, — справедливо. Его расчеты верны, а это приятно само по себе.

Увидев в тени большого тополя бочку с квасом, Пафнутьев, не раздумывая, стал в очередь. Ему нужно было осмотреться, а очередь подходила для этого как нельзя лучше. И опять он не ошибся — обладатель желтых туфель стоял у табачного киоска. Теперь Пафнутьев мог рассмотреть его подробнее. Пиджак светло-серый, в легкую клетку. Рубашка голубая, воротничок действительно четкий, поскольку новый. Короткая стрижка. «В наше время это говорит о том, что парень не чуждается спорта, а поскольку фигура его не отличается атлетическими излишествами, то спортом он увлекается скорее всего бойцовским. Осторожнее с ним надо. Подойти поговорить? Не получится. Он решений не принимает. Откровенничать не станет. Его задание простое как пареная репа — проследить, знать мой сегодняшний день, чтобы оценить мои успехи, если таковые появятся. Охотиться на меня рано, я не представляю пока никакой опасности. Я управляем, я под контролем, я хмырь поганый… Ладно, пусть так. Но что делать? Не заметить? Это тоже ход, и неплохой. Не заметить, когда замечаешь, не понимать, когда все прекрасно понимаешь, ничего не предпринимать, когда все наизготовке…»

Пафнутьев, не торопясь, пил квас, поглядывая поверх кружки на парня — тот беззаботно скучал на скамейке, поигрывал только что купленной пачкой сигарет. А сигареты купил дорогие. Далеко не каждый вот так запросто подойдет к киоску и возьмет курево за двести рублей. Значит, не опер. Ни одна зарплата не позволит курить сигареты по десятке за штуку… Задержать? И что дальше? Смех, конфуз и позор.

Ну, ничего, разберемся.

И Пафнутьев с преувеличенной решительностью снова направился к телефонной будке, не без содрогания вошел в ее раскаленное нутро, пошарил в карманах, сделал вид, что набрал номер, склонился словно бы в каком-то важном и срочном разговоре, но тут же в сердцах бросил трубку на рычаги и спешно зашагал в сторону от проспекта. Когда-то эта несложная игра ему крепко помогла. Звонок из будки должен был убедить кретина в желтых туфлях, что произошло нечто чрезвычайное и сейчас важно не упустить объект. Пафнутьев сознательно не делал ничего отвлекающего — не оглядывался по сторонам, не наклонялся, чтобы завязать шнурок, не смотрел сквозь витрины киосков, он вел себя с легкомысленной простотой, как это и положено человеку самоуверенному и туповатому.

Свернув в переулок, Пафнутьев прошел вдоль длинного дома, потом в глубину двора и через несколько минут оказался в безлюдном месте. Когда-то здесь располагалась автобаза, но несколько лет назад ее разогнали, перевели куда-то на окраину города, а неспешные городские архитекторы никак не могли сообразить, что делать с освободившейся площадью. С тех пор и стояли эти покосившиеся железные ворота, осталась и рассохшаяся деревянная будка, в которой когда-то коротал бесконечные и бессмысленные часы вахтер. Убедившись, что парень след не потерял, Пафнутьев вошел в будку. Сквозь ее немытое стекло заглянуть внутрь было невозможно, зато изнутри все прекрасно просматривалось, а дверь распахивалась от одного удара ноги.

Ждать пришлось недолго.

Сначала Пафнутьев увидел, как на солнечную щель между половинками ворот легла тень — кто-то осторожно заглядывал во двор автобазы. Убедившись, что все спокойно, парень протиснулся в ворота, стараясь не запачкать пиджак. Он отряхнул следы ржавчины, оставшиеся на рукаве, и лишь потом осмотрелся. «Пижон», — подумал Пафнутьев. Через просторный пустырь тянулась протоптанная местными жителями тропинка. Все говорило о том, что именно по ней и удалился следователь. Еще раз оглянувшись, парень торопливо направился в глубь пустыря. Но не успел сделать и нескольких шагов, как сзади раздался грохот распахиваемой двери. Тяжелый Пафнутьев одним прыжком настиг его, свалил на залитую мазутом землю и, не давая подняться, всем телом вдавил в грязь.

— Лежать, подонок! Лежать, а то придушу!

Однако следователь не знал, с кем имеет дело, и это его подвело. Парень лежал покорно и с недоумением смотрел на красное от натуги лицо Пафнутьева. Но стоило тому чуть разжать хватку, чуть приподняться, как он тут же спружинил, откатился в сторону и вскочил на ноги. Через секунду в его руке блеснул нож.

— Спокойно, дядя, — проговорил он. — Спокойно. Не надо горячиться. Не советую…

— Брось нож! — приказал Пафнутьев, даже не надеясь, что тот послушает, но ему важно было вступить в разговор.

— Уйди с дороги, дядя, — сказал парень. — Дя-дя! Ты меня слышишь? Уйди с дороги, — он, видимо, хотел снова нырнуть между половинками ворот, не зная, какая неожиданность подстерегает его в глубине заброшенного гаража. Возможно, там у Пафнутьева назначена встреча и его ждут сообщники… А за воротами уже знакомое пространство.

Отскочив к воротам, Пафнутьев поднял с земли обрубок трубы. Это уже было оружие. Держа нож перед собой, парень начал осторожно заходить сбоку, стараясь повернуться так, чтобы щель в воротах осталась у него за спиной. Он добился своего, но просвет был слишком узок, чтобы можно было с ходу проскочить в него. «Сейчас последует отвлекающий прием», — подумал Пафнутьев. Ему важно выиграть время, две-три секунды, а за воротами его уже не поймать. И в самом деле парень вдруг, попятившись, с искаженным от ужаса лицом уставился Пафнутьеву за спину. Следователь с трудом подавил инстинктивное желание повернуться, и когда парень выбросил вперед руку с ножом, успел ударить по ней трубой.

Нож выпал, но в тот самый момент Пафнутьев ощутил сильный удар под дых. Это у него получилось, подумал он, заваливаясь на бок. Согнувшись в поясе, парень в прыжке нанес удар головой в солнечное сплетение и, проскочив вперед, поднял нож. Единственное, что давало Пафнутьеву надежду на спасение, — это кусок трубы. Падая, он не выпустил ее и, пытаясь отдышаться, лишь успевал поворачиваться, грозя подсечкой опрокинуть противника наземь.

— Хитер ты, дядя, — проговорил парень, заходя то с одной стороны, то с другой. — Но староват… Для таких дел уже не годишься… Придется тебя кончать… Извини, дядя, но ты сам захотел…

— Слушай, — Пафнутьев смог наконец продыхнуть, — а ведь это в твое задание не входит… Остановись. А то, глядишь, свои же и накажут…

Парень на мгновение отступил, озадаченно прикидывая, как поступить, и Пафнутьев, изловчившись, что есть силы ударил его трубой по коленке. Тот сел, взвыв от боли, а едва оперся рукой о землю, Пафнутьев нанес удар по ладони. И, не теряя времени, зашел сзади, захватив парня трубой под горло. Тот захрипел, попытался освободиться, но Пафнутьев сжимал все сильнее.

— Так… Продолжим наши игры, дорогой, — почувствовав, что противник теряет сознание, он немного отпустил трубу. — Как? Говорить будешь?

— Сука… Отпусти, задыхаюсь…

— Кто послал? Ну? — И труба снова впилась в горло. — Отвечай, а то ведь, знаешь… Тебя здесь не скоро найдут… Да и найдут ли… Когда завоняешься, а в такую жару ты наверняка завоняешься… Тогда и найдут… Говорить будешь? Кто послал?

— Дай продыхнуть…

— Кто послал?

— Колов.

— Зачем?

— Следить… Только следить.

— Кому докладывать?

— Ему.

— Когда?

— Вечером… Сегодня вечером… Отпусти, — просипел парень, и Пафнутьев почувствовал, что тот вот-вот потеряет сознание.

— Твоя фамилия? Имя? Ну?!

— Дышать…

— Оттащу в отделение… Там заговоришь…

— Тащи…

— А, не возражаешь… Тогда еще поиграемся… Фамилия?

— Жехов…

— Зовут?

— Олег… Олег Жехов.

Воспользовавшись тем, что Жехов был почти в бессознательном состоянии, Пафнутьев быстро очистил его карманы и, лишь убедившись, что у того не осталось ни одной бумажки ни в пиджаке, ни в брюках, отпустил его. Последнее, что он нашел, — тонкий кожаный бумажник в потайном кармане пиджака. Всю добычу он, не глядя, рассовал по своим карманам.

— Грабишь, дядя? — прохрипел Жехов.

— Деньги верну… С остальным разобраться надо. Не сейчас… — Но в паспорт, найденный в пиджаке, Пафнутьев все-таки заглянул, убедился, что Жехов не соврал, назвав свою фамилию. — А теперь все-таки в отделение, — Пафнутьев подобрал на земле нож, спрятал лезвие, сунул в карман. — Поднимайся. Вздумаешь бежать — пеняй на себя. Буду бить трубой по темечку. Понял? Трубой по темечку.

— Ладно, дядя… Пошли.

Жехов с трудом поднялся, попытался было отряхнуться, но понял, что занятие это бесполезное. Он постоял, пошатываясь, оглянулся по сторонам и, прихрамывая, зашагал к воротам.

— В обратную сторону, — приказал Пафнутьев. — Вот так. По тропинке, медленно, не торопясь… Давай-давай, дорогой…

Это глухое место отличалось еще и тем, что совсем рядом, за двумя домами, находилось отделение милиции. Когда здесь располагалась автобаза, кипела жизнь, когда едва ли не каждый день возникали недоразумения между водителями, заказчиками, между механиками и слесарями, милиция была весьма кстати. Но база убралась, жизнь установилась спокойная и размеренная. В это отделение и доставил Пафнутьев своего пленника. Помог подняться по ступенькам, поддержал сзади, когда тот пошатнулся, втолкнул в дежурную часть.

— Привет, ребята! — поздоровался Пафнутьев. А увидев полноватого капитана, даже развеселился. — А, Шаланда… Рад тебя видеть… Доставил вот клиента, а то совсем вы тут разленились… — Пафнутьев чувствовал, что у него очень мало времени, что каждая прошедшая минута работает против него — приходит в себя Жехов, могут кинуться искать его, да и ему самому лучше бы побыстрее отсюда смотаться.

— Где подобрал? — Шаланда вышел из-за стеклянной перегородки, пожал Пафнутьеву руку, остановился перед Жеховым, уперев кулаки в бока.

— Да рядом. Иду по автобазовскому пустырю, а он из-за кустов и сразу в штыки, — Пафнутьев протянул капитану нож с выкидным лезвием.

— Ого! — присвистнул Шаланда, выпятив красные сочные губы. — Прямо со статьей заявился голубок сизокрылый.

— А как не хотел, как упирался, — огорченно покачал головой Пафнутьев. — Пришлось поговорить… Как видишь, убедил. Значит, так… Времени у меня нет. Бегу. Вот нож этого гражданина, вот его паспорт, вот мое удостоверение…

— Да знаю я тебя!

— Мне важно все оформить как можно официальнее, — сказал Пафнутьев. — Не возражаешь?

Через полчаса он уходил из отделения, унося в кармане протоколы задержания и предварительного допроса гражданина Жехова Олега Михайловича, спортивного организатора завода «Коммунар», как значилось в его удостоверении. Больше всего радовало Пафнутьева, прямо наполняло гордостью за себя — в протоколе было упомянуто о том, что слежка велась по указанию Колова. Сначала Жехов, видимо, решил, что фамилия генерала произведет впечатление на Шаланду и тот возьмет да и отпустит. Однако Пафнутьев ухватился за эти слова, вписал их в протокол, чуть ли не силой заставил Жехова подписать, уговорил поставить подпись и Шаланду. Деньги Жехова оставил в отделении вместе с паспортом, а удостоверение и записную книжку с телефонами захватил с собой. Жехов смотрел на его действия с легкой снисходительностью, будто был у него козырь, перебивающий всю эту следовательскую суету. Но Пафнутьева его взгляды не трогали, он понимал — у генерала прокол.

— Послушай, Шаланда, — обратился Пафнутьев к капитану, — просьба — в кутузку до утра. До полной проверки данных. И главное — ни в коем случае, повторяю — ни в коем случае он не должен ни с кем связываться.

— А если о нем спросят?

— О нем не спросят, потому что никто не знает, где он находится. Да и некому о нем спрашивать. Бандит-одиночка. Что тебя смущает?

— Видишь ли, он упомянул генерала…

— А завтра назовет президента!

— Колов ближе…

— Сдашь дежурство — доложишь. Как положено. Я ни к чему тебя не склоняю. Наоборот, делаю все, чтобы малейшее нарушение не просочилось в наши действия.

— Это меня и смущает, — признался Шаланда, бросив на Пафнутьева осторожный взгляд из-под пухлых век.

— Ну и пусть смущает! Девиц вон тоже многое смущает, а потом проходит. Смущение — это такое чувство, которое не может находиться в организме слишком долго. К утру отпустит.

Когда Пафнутьев ушел, Шаланда посидел в задумчивости над записью в журнале, которую сделал сам, с досадой вспомнил, что Пафнутьев унес протоколы и на них стоят его подписи. Что-то терзало Шаланду, он все сильнее ощущал раздражающее беспокойство. Поведение Пафнутьева явно выходило за рамки обычного задержания. Покряхтев, Шаланда тяжело поднялся и направился к камере — захотелось взглянуть на задержанного. Тот сидел в конце коридора, отгороженного от остального помещения стальной решеткой. Увидев Шаланду, Жехов поднялся.

— Капитан, слушай меня внимательно… При том мудаке я не мог всего сказать…

— Говори, — Шаланда, наклонив голову вперед, внимательно рассматривал носки своих ботинок.

— Подойди ближе, я не могу кричать… Немедленно свяжи меня с начальником милиции.

— Зачем?

— Надо. Понял? Надо.

— Вот завтра сдам дежурство, и связывайся с кем хочешь, — Шаланда повернулся и уже зашагал было по коридору, но его остановил свистящий шепот Жехова.

— Капитан, ты сгоришь!

— Рабочий день у начальства кончился. Его уже нет на месте. Связаться с ним невозможно. — Шаланда стоял, полуобернувшись к задержанному.

— Позвони домой!

— Мне не положено знать его домашний номер, — широкое лицо Шаланды выражало в этот момент сложные чувства. Он уже понимал, что дело куда сложнее, чем ему показалось вначале. Да еще его подпись на протоколах, с которыми ушел Пафнутьев, будь он проклят!

— Я дам тебе номер его домашнего телефона, — сказал Жехов.

— Не положено звонить по домашнему, понимаешь? — Он подошел к самой решетке. — Не положено. Каждый должен знать свое место.

— Капитан, послушай… Если Колов узнает, что ты мог и не связал меня с ним… Он тебя размажет по этим стенам. Допусти к телефону, говорить буду я. Уложусь в одну минуту. Скажу, что сижу в твоем отделении, под твоим присмотром. И все.

— А следователь предупреждал, чтобы я ни с кем тебя не связывал… Ведь не зря же он предупреждал! — медленно сдавался Шаланда.

— Дерьмо он, а не следователь! Пойми, мне надо связаться не с бабой, не с рестораном! А с генералом Коловым! С твоим же начальством! И с моим! Ты это можешь понять?!

— Добре, — сказал Шаланда. — Набрать номер телефона… Позволю. Но говорить не буду. Если услышу, что разговор не тот… Связь прекращу.

— Ладно, открывай. Хватит трепаться, — нетерпеливо сказал Жехов.

Часть вторая

Кто есть кто?

Андрей с облегчением проводил взглядом уехавших ребят. Клубы пыли еще долго стояли над дорогой красноватыми, окрашенными закатом глыбами. К вечеру пыль остыла, но поднималась в воздух так же легко и невесомо. Андрей видел, что ребята уезжали с явной поспешностью. Не только он был в шоке, им тоже требовалось время, чтобы прийти в себя.

Вслушиваясь в лязг цепи, которую он продевал сквозь прутья ворот, Андрей как никогда раньше ощутил свое одиночество. От низкого солнца, лежавшего на горизонте, стены конторы казались вымазанными в красноватые пятна. Что-то раздражало Андрея в этих пятнах, видеть их было неприятно, и он вошел внутрь. Кривоватый коридор, пыль на полу, шелушащиеся стены, когда-то выкрашенные масляной краской, жиденькие двери… Последнюю комнату заняли Махнач и Феклисов, иногда оставаясь здесь на ночь. Подгайцев не возражал — и охрана надежная, и люди под рукой.

Поколебавшись, Андрей запер дверь не только на ключ, но и засунул в ручку подвернувшуюся швабру — теперь сюда никто не сможет войти. Постоял, прислушиваясь, привыкая к тишине. Взгляд его упал на электрический счетчик. Колесико его медленно вращалось. Это насторожило Андрея, он вспомнил, как восторженно Заварзин относился ко всевозможным штучкам вроде магнитофонов, передатчиков, телефонов с самописцами… Поставив табуретку, он выкрутил одну пробку. Колесико остановилось, лампочка на длинном шнуре погасла. Вздрогнул, словно поперхнувшись, холодильник. Обойдя еще раз всю контору и убедившись, что он один во всем здании, Андрей прошел в приемную и присел к телефону.

Диск скрипел, заклинивался, приходилось силой возвращать его в исходное положение, но номер набрался.

— Света? Привет. Как поживаешь?

— Ты куда пропал? Мать не знает, никто не знает… У тебя что-то случилось? — У Светы был низковатый голос, Андрей хорошо узнавал его по телефону. Рыжеватая, с чуть припухшими веками, которые придавали ей слегка сонное выражение, и джинсы он представил, и голубую рубашку мужского покроя… — Андрей! Ты слышишь меня? Что случилось?

— Да так… Небольшая неприятность. Ты можешь приехать на мою новую работу?

— Так ты там… А почему бы тебе оттуда не уехать? Или тебя еще и ночным сторожем определили? Бешеные деньги будешь получать?

— Света, слушай меня внимательно… Я крепко влип. По самому большому счету.

— Сильней не бывает? — Он понял, что девушка улыбается.

— Да, можно и так сказать. Сильней не бывает. Приезжай. Садись на мотоцикл и дуй сюда как можно скорее.

— Даже так… Тебе паршиво?

— Хуже не бывает.

— Ни фига себе! Что-нибудь, связанное с твоими новыми приятелями? Я была права?

— Да.

— Полностью? — Она никак не могла проникнуться ощущением беды. Слишком безоблачными были их отношения до сих пор, да и жизнь в общем-то шла без больших осложнений.

— Все хуже, чем тебе казалось.

— Ты не можешь говорить открыто?

— Нет.

— Ну хорошо… Я еду. Надену что-нибудь приличное и выезжаю. Через полчаса буду у твоих ворот.

Положив трубку, Андрей тут же набрал еще один номер. Забитый пылью диск с трудом отщелкивал знакомые сочетания цифр.

— Мама? Привет. Слушай, сегодня все так складывается, что ночевать я скорее всего не приду… Нет, Света здесь ни при чем. Меня попросили переночевать в конторе… Мало ли чего… Так им спокойнее. Машины пригнали на ремонт, а нашего брата кооператора последнее время частенько поджигают, — пошутил он. — Здесь все есть. Холодильник, диван… Не беспокойся, жизнь прекрасна и удивительна. Пока. До завтра! — Он так и не позволил ей сказать что-то связное.

Низкое солнце теперь светило прямо в окно, и Андрей вздрогнул, увидев, что его руки, лежащие на столе, красные по локоть. Он поспешил убрать их, но тут же увидел в косо висящем зеркале свое лицо. Освещенное последними лучами солнца, оно тоже было неестественно красного цвета. Андрей встал и вышел в коридор.

Дальнейшие его действия очень удивили бы приятелей, окажись они здесь, — он принялся за обыск. Начал с приемной — осмотрел стол, стулья, заглянул во все ящики, под шкаф, ощупал куртки и плащи, висевшие на гвоздях. Потом настала очередь батареи парового отопления, он простучал доски пола — нет ли под ними тайника. Покончив с приемной, Андрей перешел в кабинет, в котором иногда задерживался Заварзин, и, не торопясь, осмотрел ящики стола, тумбочку, бумаги. В папке среди бланков он нашел конверт с несколькими сотнями рублей, в глубине стола наткнулся на спрятанную на черный день бутылку водки, обнаружил коробочку с французскими духами. Но все это нисколько его не заинтересовало. Искал Андрей нечто совершенно иное — два желтых латунных патрона.

Услышав нетерпеливые гудки за воротами, Андрей выглянул в окно и увидел мотоцикл с седоком в блестящем шлеме. «Светка!» — обрадованно подумал он и бросился открывать ворота. Света резко рванула с места, так же резко затормозила, спрыгнула с седла. Сбросив шлем, встряхнула рыжими волосами, обеспокоенно посмотрела на Андрея.

— Жив? — спросила она. — Похоже, жив.

Андрей запер ворота, подошел к Свете, взял у нее из рук шлем.

— Пошли, — сказал он. — Поговорим в конторе. Ах да! Нужно закатить твоего зверя, чтобы с дороги не было видно.

— Ну и пусть, — возразила Света, почувствовав странность в поведении Андрея.

— Не надо, — поморщился он.

Что-то произошло с Андреем, он стремился поступать так, чтобы не оставлять следов. Мотоцикл? Убрать с глаз долой. А недавно он поймал себя на том, что, позвонив, сдвинул аппарат, вернул в прежнее положение. И замок на воротах поправил, передвинув вправо, в прежнее положение, хотя, казалось бы, какая разница? Он помог Свете закатить мотоцикл в гараж, набросил на него промасленный брезент, оглянулся — хорошо ли спрятал.

— Думаешь, я приехала надолго? — спросила Света, озадаченная его поведением. — Я сказала своим, что вернусь часа через полтора…

— Там будет видно, — неопределенно ответил Андрей.

— Слушай, а почему ты не радуешься, почему не касаешься меня?

— Пошли, — он подтолкнул ее к конторе. — Последнее время я почему-то стараюсь не торчать под открытым небом… Вроде какая-то от него опасность исходит… Такое ощущение, — пояснил он, оправдываясь. Пропуская Свету вперед, Андрей полюбовался ее волосами — они свободно плескались по плечам, но прежней взволнованности не ощутил, и это его огорчило.

— Как я сегодня? Ничего? — обернулась Света.

— Ты прекрасна, — он обнял ее в темноте коридора, поцеловал, с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться.

— Какой-то ты не такой, — пробормотала она растерянно, когда они оказались в приемной. Она подвела Андрея к окну, повернула к себе, всмотрелась в его лицо. — Ну? Рассказывай.

— Ох, Светка, Светка… Я влип, как…

— Ладно, хватит причитать. Что у тебя?

— Знаешь, кто я? Я есть убийца. Сегодня утром убил человека. В городе. Вот этими руками, — он протянул растопыренные ладони.

— Это… тот случай, о котором весь город гудит? — медленно проговорила Света.

— Он самый.

— С мотоцикла?

— Да.

— Зачем? — спросила она почти спокойно.

— Сдуру. Такое можно сделать только сдуру.

— За что?

— Понятия не имею. Ни за что. Просто так.

— Вы там были всей компанией?

— Да, почти все.

— Но стрелял ты?

— Так уж вышло. Стрелять пришлось мне. По закону подлости.

— Ну ты даешь, — она откинула назад волосы, оглянулась беспомощно, села на жесткий диванчик, стоящий у стены. — А это… Ты хоть знаешь, кого убил?

— Понятия не имею.

— Слушай, но тогда получается, что… Получается, что ты стал наемным убийцей?

— Похоже на то.

— И тебе заплатили?

— Не знаю. Может быть, именно за это и платили? — Андрей сел рядом со Светой, зажал вздрагивающие ладони коленями, посмотрел ей в глаза, словно надеясь, что она в чем-то разубедит его, найдет случившемуся объяснение простое и невинное.

— Ты пьяный?

— Немного. Да и прошло уже… Это утром, после всего… Вот слушай, сейчас все расскажу… Только не перебивай. А то заткнусь. У меня сил не хватит начать сначала. Значит, так… Ребята пригласили меня в этот кооператив. «Автолюбитель» называется. Здесь их база. Гараж, ремонтные ямы, запчасти, эта вот контора. В моторах я разбираюсь, а они как раз решили открыть лавочку по ремонту частных машин. Определили мне десять тысяч рублей в месяц, а если все будет нормально, то еще и премия.

— Неплохо, — не удержалась Света.

— Молчи. Поначалу вроде все шло хорошо. Зарплату платили, потом и премию дали. Хотя, честно говоря, работы было не очень много. Ну ладно… Как-то ребята говорят — надо одного подонка проучить. Сволочь, дескать, и гнида. Ну надо, значит, надо. И это… Ничего особенного — поговорить с ним построже, если случится, по физиономии съездить. И все. Но он тоже оказался не промах… В общем, как-то подстерегли его поздним вечером, а у него в руках монтировка… Короче, разбежались. Потом Михей, наш вроде как бригадир, так вот, Михей и говорит, что тот мужик продолжает подличать… Не буду долго рассказывать, скажу сразу — решили припугнуть серьезнее.

— Это как?

— Ну как… Бабахнуть в него холостыми патронами из обреза. Чтоб знал, что дело имеет с ребятами крутыми. А тут еще Заварзин подключился…

— Заварзин? — Света старалась задавать вопросы покороче, чтоб не сбить Андрея с рассказа.

— Председатель нашего кооператива. Он и деньги вложил, пробил решение в горсовете, печать ему сделали… Ну и так далее. Короче — шеф. У него связи, блат, какие-то знакомства… Здесь бывает не часто. Михей Подгайцев встречается с ним где-то в городе. Короче — решили. Вопрос — кто? И как-то само собой получилось, что Вовчик Махнач сядет за руль, а мне придется стрельнуть. И все это было, знаешь, со смехом, с шуточками. В общем — хохма.

— Дурацкая хохма, — не сдержалась Света.

— Говорю же — закон подлости, — Андрея немного отпустило, и он рассказывал уже без прежнего напряжения. — Но это сейчас так кажется. А тогда… Заварзин пару бутылок принес, угощать начал, ребята завелись, поддали, треп…

— Всем легко и весело, но стрелять тебе? — суховато спросила Света.

— Понимаешь, я и не возражал особенно. Мне так мне. Какая разница. Патроны холостые… Нам этот мужик никакого вреда не сделал, а мы просто на стороне справедливости… Но вот сейчас припоминаю — никто вроде и не рвался стрелять. «Бабахнешь? — спросил Михей. — Или слабо?» — «Бабахну». И все решилось.

— Я всегда тебе, Андрей, говорила…

— Заткнись, Света. Слушай. Всю нашу подготовку я пропускаю…

— И подготовка была?

— О, еще какая! Заварзин настоял. Щит установили у дороги. Вовчик мотоцикл разгонял, я с десяти метров по этому щиту палил…

— Холостыми?

— Нет, настоящими. — Андрей встретился с недоуменным взглядом Светы. — Что ты так смотришь?

— А зачем по щиту боевыми патронами… если стрелять собирались холостыми?

— Ну вроде как твердость руки проверяли, — недоуменно ответил Андрей.

— Зачем? — повторила Света.

— Теперь и я могу спросить — зачем! — вспылил Андрей. — А тогда все казалось игрой… Игра, и все тут. Слушай дальше… Я сам, понимаешь, своими руками подготовил два патрона. Холостых. Сам засыпал порох, пыжи изготовил… Причем делал их помягче, чтобы не повредить того мужика… С близкого расстояния даже пыжом можно глаз выбить… И сегодня утром зарядил обрез.

— А обрез чей?

— Не знаю. Он тут давно болтался без дела…

— Значит, пристроили к делу, — как бы про себя произнесла Света.

— Повторяю — я сам подготовил патроны и сам вставил их в стволы. Это я помню до последней секунды. Сто раз уже прогнал в мозгах каждый свой шаг, каждое движение… Не мог я перепутать патроны по той простой причине, что не было у меня боевых патронов. Их не было!

— А они говорят, что перепутал? — усмехнулась Света.

— Да! Именно! И вроде того, что я круглый дурак!

— Послушай, — она положила ему руку на колено. — Остановись… Вспомни… Постарайся вспомнить… Перед самым выездом на эту вашу операцию… Ты на минутку отлучился?

— Откуда ты знаешь? — отшатнулся Андрей.

— Умная потому что. Если ты вложил холостые патроны, а они оказались боевыми, значит, их подменили. Если ты не видел, как их подменили, значит, отлучился. Могу предположить, что отлучился не сам по себе, а тебя куда-то послали, о чем-то попросили… Ну? Вспомни?

— Тут вот что произошло… Когда собрались выезжать, меня позвали к телефону…

— Кто позвал?

— Кто… Сейчас скажу… Подгайцев. Нет, не так, Михей послал Вовчика, чтобы он позвал. Я подумал, что ты звонишь… Мне сюда больше никто не звонит, еще не успел никому дать этот номер… И я подумал, что это ты… И, конечно, со всех ног бросился вот в эту комнатку… Знаешь, когда звонишь ты, я все бросаю и бегу, — он вымученно улыбнулся.

— Вот и нашли виноватую.

— Да нет, Света, ты здесь ни при чем… Когда я вошел в конторку, трубка лежала на столе. Это точно. Но уже шли короткие гудки. Михей сказал, что, наверно, не дождались и положили трубку и что сейчас снова позвонят. Дескать, подожди минутку. И я, как последний дурак, сижу и жду второго звонка.

— И, конечно, его не было, — произнесла Света.

— Само собой.

— А этот ваш председатель… Заварзин? Он был здесь?

— Нет, только я и Михей. Потом он ушел. Я остался у телефона один. Подождал-подождал, вышел во двор. И там увидел Заварзина. Он приехал на своем «Мерседесе», весь в белом, двор залит солнцем, так что на нашего шефа смотреть было больно. Тут, конечно, суета, Михей дает последние указания, Махнач бегает туда-сюда…

— А где обрез? — остановила Света воспоминания Андрея.

— Обрез лежал на седле моего мотоцикла. Как я его положил, так он и лежал.

— На самом виду?

— Получается, что так… И все бегают, ни за кем не уследишь.

— И все только для того, чтобы припугнуть какого-то мужика? — с сомнением спросила Света.

— Да, сейчас кажется подозрительным… А тогда все шло мимо внимания. Понимаешь, как Михей объяснил… Пообещали хорошему человеку убрать ухажера его жены, а человек с возможностями, нас еще десять раз выручит. А коли пообещали, отказываться неудобно, надо, мол, держать слово. Да и дело-то пустяковое, за час управимся и назад вернемся.

— Скажи, Андрей, — медленно проговорила Света, — а патроны, которые ты подготовил… Их кто-нибудь видел?

— В каком смысле?

— Вот ты подготовил холостые патроны. Так? Но чтобы заменить их на боевые, нужны очень похожие! Правильно? Вдруг ты увидишь, что патроны другие… Так вот, твои патроны должны были видеть.

— Да я и не скрывал… Как-то даже похвастался… Приехал Заварзин, мы обед организовали, он тоже присоединился.

— И твои патроны видел?

— Да что там видел, он их в руках держал!

— Больше вопросов нет. Суть закона подлости тебе понятна?

— Почти…

— Что не ясно?

— Мне не ясно, кто это сделал. Кто именно.

— Это важно?

— Я должен знать, кого благодарить.

— Неужели ты не понимаешь, что они все устроили тебе ловушку? Так ли уж важно, кто к телефону звал, кто в этой конуре задерживал, кто патроны менял? Надо срочно от них сматываться.

— Не получится, — обреченно проговорил Андрей. — Не отпустят. Я на крючке.

— Не вижу никакого крючка!

— Что ты, Света! Теперь я для них незаменимый человек. Если они так ловко все обставили, так незаметно включили меня, значит, это убийство у них не первое. Кооператив — прикрытие. Они не стремятся расширить дело, некоторых клиентов вообще отшивают, хотя те готовы хорошо заплатить. Им некогда. У них все время какие-то дела, встречи, поездки. Это банда, Света. Это банда. Пройдет немного времени… И они дадут мне другое задание. И тогда им не придется комедию ломать. Патроны я вынужден буду сам вложить. Боевые патроны.

— А если откажешься?

— Я уже не смогу отказаться. В один голос дадут суду свои чистосердечные показания, и этого будет вполне достаточно. Они сами об этом сказали. И потом, знаешь… Наверняка предусмотрен и такой поворот. Дескать, начнет ерепениться — поговорим иначе. Это банда, Света.

Некоторое время оба молчали, завороженно глядя на маленькое красное пятнышко на стене — последний лучик солнца, пробившийся сквозь бетонные стены брошенного строительства. Красноватые сумерки, наступившие в приемной, быстро темнели, становились фиолетовыми, потом синими. Андрей и Света сидели на диване рядом.

— Знаешь, не верится, что все они одинаково виноваты, — наконец произнесла Света. — Кто-то из ребят, как и ты, не знает, куда попал, что произошло…

— Поэтому я хочу найти мои патроны. Если найду, сразу все станет ясно.

— Ты их узнаешь?

— Там есть пометки. Все охотники ставят знаки на своих припасах. Приемную и кабинет я обшарил, пока тебя дожидался. А в той комнате живут двое наших, Махнач и Феклисов. Иногда остаются ночевать. Я тебе их как-то показывал…

— Помню… Один толстяк, второй стриженый, — усмехнулась Света.

— Хочу устроить им легкий шмон… Поможешь?

Света молча поднялась и направилась в коридор, Андрей проводил ее взглядом и решил, что этой ночью домой ее не отпустит, он просто не сможет остаться один. Света оглянулась, словно почувствовав его мысли.

— Подожди, я включу свет… — сказал Андрей. — Пробку надо ввинтить.

Вспыхнула лампочка, показавшаяся непривычно яркой. В желтоватом свете коридор выглядел особенно грязным, заброшенным. Андрей проверил запор, снова вставил швабру в ручку входной двери и первым вошел в комнату Махнача и Феклисова. Двери не запирались, и он, не откладывая, принялся за дело. Обыск был несложным — в комнате не было ничего, где можно спрятать патроны. Две раскладушки, стол, рассохшийся шкаф без дверцы, одежда. Вскоре Андрей и Света убедились, что патронов здесь нет.

— Их могли просто выбросить, — предположила Света.

— Вряд ли… Это были хорошие гильзы. Металлические. Сейчас таких почти нет. У всех картонные, но это не то. Если человек хоть немного общается с оружием, он никогда не выбросит латунные гильзы. И потом — зачем? Они ничего не доказывают. Это не улика. Только я знаю, что на них есть метки, только я могу эти метки увидеть… Во всем они чисто сработали, а здесь промахнулись — нельзя было допустить, чтобы эти патроны у меня оказались. Оплошал Михей, крепко оплошал. Слушай, надо опять пробки выкрутить.

— Зачем?

— На всякий случай… Вдруг где-нибудь магнитофон подключен… Мало ли…

— Что же, так и будем в темноте сидеть?

— Почему… Можно и прилечь, — медленно проговорил Андрей. — Если ты, конечно, не возражаешь.

— Да тут у вас и негде… Этот диван слишком узок для двоих. Мы не поместимся.

— Придется в два этажа.

— Это как? — не поняла Света, но постепенно до нее стал доходить смысл сказанного. Как и все рыжие, она краснела быстро и ярко. Андрей обнял ее, отвел волосы в сторону, поцеловал в шею, да так и остался стоять. — Осторожнее, — прошептала Света. — А то я потеряю самообладание.

— Теряй быстрее, — он потрогал губами ее ухо.

— А кто ляжет сверху? — прошептала она, и Андрей содрогнулся от этого ночного шепота.

— Как хочешь… Могу я…

— А потом поменяемся?

— Поменяемся.

— Все, — произнесла она, решившись. — Все… Гаси огни.

Андрей протянул руку и щелкнул выключателем. Теперь свет шел только от фонаря, который висел во дворе.

— С ним тоже надо разобраться, — сказала Света, показав глазами на окно. — А то какой-то он… Нахальный.

Дотянувшись до выключателя, Андрей погасил и этот фонарь.

— Ох, Андрей… И угораздило же тебя… Как же тебя угораздило… Бедный ты мой, бедный, — она расстегнула пуговицы на его рубашке, и он, поняв, осторожно раздвинул «молнию» на ее куртке.

— Давно хочу тебя раздеть, — прошептал он на ухо. — Я уже делал это… В уме.

— Я знаю… А наяву?

— Боялся. И сейчас боюсь.

— Это хорошо, — Света присела на кушетку и привлекла его к себе. — Боже, как мне страшно, как страшно.

— Будем бояться вместе. Будем?

— Надо, — прошептала она.

* * *

Их разбудил настойчивый, повторяющийся стук — кто-то колотил в железные ворота. Приподняв голову, Андрей долго не мог понять, что происходит. Стук не затихал, ворота гудели, дребезжали в темноте. Света тоже проснулась, прислушалась, начала одеваться.

— Кто это может быть? — спросила она.

— Наши, наверно… Проверять пришли.

— А если милиция?

— Значит, милиция, — Андрей выглянул в окно, но, кроме сероватой предрассветной полоски над верхушками деревьев, ничего не увидел. И только тогда вспомнил — свет во дворе выключен. Ему не хотелось, чтобы кто-то знал об этой его предосторожности. Что-то подсказывало — будет лучше, если приятели убедятся в полном его доверии к ним.

Выйдя в коридор, Андрей нащупал выключатель. Во дворе вспыхнул сильный фонарь, вырвав из темноты гараж, эстакаду, решетку железных ворот. Стук прекратился. Андрей спустился по ступенькам, подошел к воротам.

— Чего надо?

— Открывай.

— Кто такие?

— Открывай, Андрюха, свои, — это был голос Михея Подгайцева. Невдалеке темнел контур «Мерседеса». Значит, и Заварзин здесь…

— Чего это вам не спится на рассвете? — спросил Андрей, вставляя ключ в скрежещущий замок. Заварзин и Подгайцев вошли, придирчиво осмотрели его, остановились с разных сторон.

— Почему не открывал?

— Спал потому что, — Андрей присел на ступеньку крыльца, стараясь понять цель их приезда. Вроде все спокойно, в руках у них ничего нет…

— Зачем свет выключил? — спросил Подгайцев. Длинная и изломанная тень его протянулась к ногам Андрея.

— Фонарь в глаза бил… Вот и выключил. А вы? Вы-то здесь зачем? Не спится?

— Не надо, Андрюша, так с нами разговаривать, — Заварзин присел на ступеньку рядом. — Сбавь обороты. Привыкай к вежливости со старшими. Старшие о тебе беспокоятся, ночей не спят.

Опершись о плечо Андрея, Заварзин поднялся и прошел в контору.

— О! — пропел он из глубины коридора, увидев Свету. — Да наш вахтер неплохо устроился! Михей, иди сюда… Ты только посмотри! Видишь, кто завелся в нашем домике? Какая симпатичная зверюшка… Кто ты, девочка?

— Ее зовут Света, — сказал Андрей. — Для первого раза этого вполне достаточно. Света, иди сюда!

— Э нет, так не пойдет, — Заварзин встал посредине коридора, перегородив проход. — Я должен знать, кто шастает по ночам в моем заведении. Александр, — он улыбчиво протянул руку.

— Света.

— Михаил, — Подгайцев тоже решил представиться, подыграть начальству.

— Так, — протянул Заварзин, — продолжим. Андрей, это наш человек? А то ведь тут последнее время случаются разные происшествия… Мы можем надеяться, что этот человек не подведет?

— Не бойся. Машину она не угонит.

— Ну раз так… Понимаешь, главное, чтоб машину не угнала, — он хохотнул. — Иначе репутация нашего заведения пострадает, упадут доходы, заработки… И ты не сможешь ей гостинцы дарить… Все взаимосвязано, верно, Андрей?

— Похоже на то.

— Я рад, что ты это понимаешь. Все, Михей, сматываемся. Не будем мешать. Мы убедились, что у тебя порядок, ты на посту. Есть, правда, небольшая недоработка по части освещения, но она простительна. Верно, Света? Кстати, мы можем подбросить вас к городу… Уже светает, родители, наверно, все милицейские телефоны оборвали…

— Не надо ее подбрасывать, — сказал Андрей из темноты, он все еще стоял у Заварзина за спиной.

— А я у тебя и не спрашиваю. Когда мне придет в голову дурная мысль спросить у тебя о чем-либо… Тогда и спрошу. Мы девочке предлагаем наши услуги… Она и ответит, если найдет нужным. Верно, Света?

— Я останусь, — сказала она.

— Жаль, — произнес Заварзин. — Очень жаль. Одно меня утешает — это ведь не последняя наша встреча? Наши пути еще пересекутся, а, Света?

— Не знаю, — она отбросила прядь рыжеватых волос и в упор посмотрела на Заварзина. — Жизнь покажет.

— А мне известно, что покажет жизнь, — усмехнулся Заварзин. — И ты, девочка, не сомневайся, нам с тобой жизнь устроит немало радостных сюрпризов.

— Держи карман шире, — обронил Андрей.

— Дерзишь… — кивнул Заварзин, и его черная тень шатнулась от потолка до пола, кажется, поколебав стены конторки. — Это хорошо. Зачтется. Ладно… Сейчас, ребята, сделаем как вам хочется. Но вы должны знать, что так будет не всегда. Иногда и тебе, Света, и тебе, Андрюша, придется нам тоже идти навстречу. Договорились?

— Заметано, — сказал Андрей, все еще отгороженный Заварзиным от Светы.

— Дерзишь… Значит, есть характер. Значит, оправился от вчерашних потрясений. Хотя некоторым на это требуются годы. Я учту твои способности, Андрей. Они нам понадобятся. Но, Михей, ты только посмотри… До чего хороша Света на рассвете! До чего хороша! Единственная моя мечта в жизни — увидеть ее снова после полуночи. — Заварзин улыбался благодушно, почти отечески. — Чувствую за спиной недовольство Андрея и потому замолкаю. Он человек опасный, я это уже знаю и потому прощаюсь. Понимаю, вы немного устали… Пока отдыхайте, а там будет видно. Пошли, Михей.

Он круто повернулся и удалился по коридору. Вслед за ним суетливо метнулся Подгайцев. Прочастили его шаги по гулким доскам, хлопнула дверь. Андрей и Света увидели в окно, как Заварзин пересекал двор, направляясь к воротам. Весь в белом, он шел словно в каком-то сиянии. Даже туфли на нем были белые, белая рубашка и поверх нее белый галстук. У Заварзина явно намечалось брюшко, но не дряблое и безвольное, нет, его живот был сильным, упругим, стянутым ремнем из желтой кожи. И шел он величественно, в походке чувствовалась властность. Подгайцев еле поспевал за ним — в замызганном пиджачке, сутулый, с длинными спутанными волосами. И тень его была какая-то ломаная, чуть ли не прерывистая.

Выйдя к «Мерседесу», Заварзин даже не оглянулся. Подгайцев прикрыл ворота, закинул цепь и показал появившемуся на крыльце Андрею — повесь, дескать, замок. Раздались мягкие хлопки дверей, и машина тронулась с места. Прохладный ночной воздух и мотору, казалось, был приятен. Клубы остывшей за ночь пыли бесшумно поднялись в воздух и скрыли удаляющуюся машину.

Андрей сел на ступеньку крыльца, к нему присоединилась Света. Он положил ей на плечи руку, прижал к себе. Так они и сидели, глядя на светлую полоску над деревьями. Рассвет становился все ярче, небо розовело, поглощая густые августовские звезды.

— Засветилась, ты, Света, — проговорил Андрей с сожалением. — Ох, засветилась.

— Ты о чем? — Она повернула к нему голову.

— Теперь они знают, что ты есть.

— Это плохо? Почему? Не буду здесь появляться, и все. Они не знают, кто я, что я… Где живу, не знают.

— Все проще… Они знают мое слабое место.

— Я — твое слабое место? — возмутилась Света.

— Виноват… Ты — мое самое сильное место.

— Вот так. И не забывай об этом.

* * *

Вечером, не сказав никому ни слова, Пафнутьев отправился на вокзал. Сначала прогулялся по городу, потом забрел в знакомый гастроном, но Халандовского не застал, чему был даже рад. Вышел через черный ход во двор, загроможденный пустыми ящиками, бочками, кучами мусора и прочими отходами торговли. Так что если слежка продолжалась, «хвост» должен был оборваться. На вокзале ему повезло — билет купил сразу, не пришлось прибегать к помощи красного удостоверения. И здесь удалось не оставить следов.

Войдя в купе, Пафнутьев поздоровался, осмотрелся, забросил портфель на полку, а едва поезд тронулся, начал стелить себе постель. Кто-то из попутчиков уже нетерпеливо намекал насчет ужина, второй, успевший натянуть на себя тренировочный костюм, доставал бутылку, третий спешно, боясь осрамиться, опорожнял свою сумку, пытаясь откупиться закуской, но Пафнутьев твердо пренебрег приглашением и, пожелав всем приятного вечера, забрался на верхнюю полку. Перебрав в уме события прошедшего дня, убедившись, что явных промахов вроде не допустил, незаметно уснул.

А проснулся, когда уже светало, когда попутчики, страдая и маясь, бегали в туалет, пили воду, а стонали так надрывно и жалобно, будто перенесли накануне жестокие пытки. Пафнутьев поторчал в коридоре, потом еще час провалялся на полке, глядя в вентиляционную решетку купе.

Прислушиваясь к себе, Пафнутьев с огорчением отмечал, что не испытывает ни волнения, ни радостного нетерпения, как это бывало в более молодые и беззаботные годы, когда он вот так же подъезжал к столице. На этот раз ничего подобного не возникало в душе. Была щетина на щеках и подпухшие после вагонного сна глаза. С трудом заставил себя умыться, побриться и только плеснув в лицо одеколоном какого-то ядовито-зеленого цвета, почувствовал, что проснулся, что готов жить дальше.

В редакцию журнала «Право и личность» он прибыл прямо с поезда — помятый, с вечным своим потрепанным портфелем, но утешало хотя бы то, что побрит и благоухает на весь трамвай, в котором добирался до Олимпийского проспекта. Вход в журнал был устроен со двора, и он издали увидел клубящуюся толпу жалобщиков, съехавшихся со всех концов страны. Невинно осужденные, обиженные и гонимые, их родственники и возлюбленные стремились сюда в последней надежде что-то доказать, чего-то добиться, в чем-то оправдаться. Пафнутьев лишь горько усмехнулся, зная несбыточность этих устремлений. Его тут же определили в какую-то очередь, и он с удивлением увидел свою фамилию в конце списка, занимавшего целую школьную тетрадь.

— Ведь вы по убийству? — проницательно спросил его старик, увешанный всеми мыслимыми наградами — от Звезды Героя до значка передовика производства. — Я сразу вижу, когда по убийству.

— Да, — растерянно кивнул следователь. — Можно и так сказать.

— Отмечаться в очереди приходите на следующей неделе… К концу месяца вас примут.

— А сегодня не получится?

— Сегодня? — удивился ветеран. Желание Пафнутьева было настолько диким и невыполнимым, что старик попросту потерял интерес к разговору.

Потолкавшись в толпе, Пафнутьев убедился, что люди прибыли в редакцию по самым разным делам — у кого-то посадили сына, у кого-то выселили из комнаты мать, дед приехал спасать внука, сбежавшего из армии, жена пыталась доказать, что муж ее, прячущийся где-то в сибирских лесах, никого не убивал. Но больше всего удивился Пафнутьев юридической грамотности очереди. Толпящиеся здесь люди, оказывается, прошли все правовые коридоры, кабинеты, конторы и уже сами могли кому угодно дать консультацию на самом высоком профессиональном уровне, причем реальный совет, а не придуманный, не вычитанный в кодексах и комментариях. В толпе мелькали фамилии прокуроров всех республик, их помощников и заместителей, здесь, не стесняясь, крыли матом самых высоких правовых светил государства, открытым текстом называя взяточников и мздоимцев, причем с точностью указывали, кто сколько берет, за что, кто отрабатывает, кто только делает вид и дурачит, кто берет натурой, а кто предпочитает канистры с медом, ящики с армянским коньяком, ковры и строительный кирпич, собак и мастеров каменной кладки, кто берет валютой, кто рублями, кто зарубежными путевками, а кто японской радиотехникой.

Мелькали на слуху фамилии, кто-то материл следователя, кто-то клялся собственными руками задушить прокурора. Но большинство покорно и обессиленно сидели во дворе длинного дома, похоже, ни на что уже не надеясь, а просто исполняя некий последний долг, чтобы потом, через годы унижений и проклятий, не корить себя за то, что не попытался использовать последний шанс. Молча, с неподвижным лицом, рыдала не первый день женщина, которая, как объяснили Пафнутьеву, хотела узнать лишь одно — расстреляли ее сына или еще нет, а расстрелять его должны были за то, что убил двух бандитов, решивших убить его. Не рассчитал парень своего гнева, не учел собственной жажды жизни и тем самым ножом, которым хотели зарезать его, лишил жизни двух подонков. И все инстанции, включая центральные газеты, Генерального прокурора и Президента страны, подтвердили — заслуживает расстрела. А вывод из всего услышанного Пафнутьев сделал только один — никто не читал ее жалоб. И судьи, вынося приговор, прекрасно знали — никто после них в дело не заглянет.

Не обращая внимания на возмущенные крики за спиной, отрывая от себя руки, пытающиеся остановить его, Пафнутьев продрался сквозь толпу по ступенькам крыльца, вошел в коридор, отодвинув дверью сразу нескольких жалобщиков, и оказался в бестолковом угластом помещении. Вел прием тощий человечишка с пустым рукавом, замусоленными орденскими планками и со странно длинными зубами, которые к тому же были редковатыми и росли как-то вразнобой, словно по нынешним порядкам им была предоставлена слишком уж большая свобода. Человек беззлобно, но яростно кричал на всех, сыпал номерами статей и фамилиями прокуроров, дышал легким водочным перегаром и, как понял Пафнутьев, был посажен здесь, чтобы принимать на себя удары гнева и надежд, отвлекая ходоков от других кабинетов, чтоб не мешали работать, — ведь кому-то надо и журнал выпускать. Накричавшись, человечек с красными несчастными глазами алкоголика, горестно подперев единственной своей рукой щеку, выслушивал очередную старуху, мог всплакнуть вместе с ней, потом без переходов и без предупреждения начинал орать на нее, отчитывая за упущенные сроки, просроченное время, за то, что не обратилась она к нему в прошлом году, в позапрошлом… Старуха благодарно кивала, однорукий давал ей в утешение какую-то бумажку, и она уходила с таким видом, будто уж теперь-то наверняка начнется у нее новая жизнь, куда счастливее прежней.

Дождавшись, когда из кабинета выйдет просительница, Пафнутьев решительно шагнул к двери. В него тут же вцепились несколько высохших ладошек, пытаясь остановить, уберечь от греха — старушки решили, что он пытается прорваться без очереди. Но он шел, и постепенно опадали, разжимались на его рукавах слабые старушечьи пальцы.

— Я здесь работаю, — объяснил Пафнутьев. — Я на минутку…

— Товарищ, — строго сказал алкоголик, — вы здесь не работаете. Не вводите людей в заблуждение. Их и так всю жизнь дурачат.

— Нет, работаю, — Пафнутьев показал ему следовательское удостоверение. — Мне нужно к главному редактору. Где он тут у вас сидит?

— Вы правы, товарищ, — охотно подхватил консультант, шало сверкнув глазами. — Он действительно сидит. И пока еще у нас. Но вас не примет.

— Почему?

— Потому что для приема я посажен.

— Значит, так… Примет или не примет — это наше с ним дело! — Пафнутьев начинал терять самообладание. — И мы с ним как-нибудь разберемся.

— Без меня? — Консультант окинул насмешливым взглядом Пафнутьева. — Что касается вашего удостоверения, то здесь у каждого пятого такое же или очень похожее. Пройдите в конец коридора, увидите дверь с деревянной ручкой. У нас все ручки железные, а на той двери — деревянная. Там и найдете заместителя главного редактора. Зовут его Тюльпин Святослав Юрьевич.

— А главный?

— Товарищ, вам нужно самолюбие ублажить или решить дело?

— Конечно, дело! — усмехнулся Пафнутьев. С этим человеком невозможно было говорить всерьез.

— Вот и идите, куда я направил. В редакции нет главного редактора. Нет, — консультант с дурашливой безутешностью отвел в сторону единственную свою руку. — Дома он сегодня. С женой. Детектив пишут.

— С какой женой? — не понял Пафнутьев.

— Естественно, со своей. С чужой женой обычно занимаются другими делами. А со своей — детективы. Понимаете, вместе они творят — главный редактор и его жена. Есть такое ученое слово — конгениальность. Слышали? Так вот, нашему главному редактору очень повезло с супругой. Как выяснилось, она у него конгениальна, — в глазах алкоголика плясали веселые искорки.

— А он… тоже…

— И он конгениален. Ей. А она ему. И получается оба они по отношению друг к другу конгениальны.

— Понятно, — произнес Пафнутьев, окончательно запутавшись. — И о чем же они пишут?

— А! — Консультант махнул тощей, почти лягушачьей лапкой. — Зарезали, повесили, отравили, поймали, посадили. Вот и все. Главное не это, главное я вам уже сказал.

— А они только за столом конгениальны, или в…

Алкоголик весело рассмеялся, простодушно откинув голову назад и показав Пафнутьеву все особенности своих зубов. Потом вынул свежий платочек, промокнул глазки, благодарно взглянул на Пафнутьева.

— Это мысль! — проговорил он. — Мы ее обязательно обсудим на наших редакционных летучках. У нас тут, знаете, иногда после работы собираются летучки…

— Как и везде, — кивнул Пафнутьев.

— Совершенно верно. Я работал в суде, в прокуратуре, даже в операх одно время ходил, адвокатский хлеб мне тоже знаком… Везде эти летучки примерно одинаковы. Едва начальство домой, тут и начинается настоящая жизнь. Обещаю — то, чем вы поинтересовались, обязательно выясню. Я ведь и следователем работал, так что для меня это не будет слишком сложно.

— Обязательно приеду к вам еще раз, — заверил Пафнутьев.

— Буду ждать вас с нетерпением! — проговорил консультант и вдруг закричал свирепым голосом: — Где же вы были последние два месяца?! Упущены все сроки! Я же говорил! Вон отсюда! Чтоб и духу вашего здесь больше не было! Куда вы?! Назад. Садитесь. Пишите под мою диктовку…

Удаляясь по коридору, Пафнутьев слышал, как за его спиной продолжалась борьба за справедливость в великой безбрежной стране. Оглянувшись, он увидел, что темпераментный алкоголик слушает заплаканную женщину, а та несмело сует ему толстый пакет бумаг в целлофановом пакете. Наверняка это были приговоры, заключения, акты экспертиз, ответы из всех судов и прокуратур, куда только можно было послать крик о помощи. Но знал Пафнутьев — ничто не поможет женщине, и до конца своих дней она будет хранить эти бумажки, время от времени покупать билет и отправляться с ними в столицу. Уже одно то, что она не успокоилась, не смирилась с беззаконием, будет давать ей какое-то удовлетворение в жизни и чувство достоинства. Алкоголик бесстрашно взял пакет, вынул бумаги с печатями, фирменными бланками, подписями и углубился в их изучение. Вот только за это женщина будет благодарна ему, будет слать поздравления к Новому году и благодарить за помощь в трудную минуту, хотя никакой помощи этот человек оказать ей не в силах. Но Пафнутьев искренне восхитился его мужеством и самоотверженностью, он давал людям утешение. Только утешение, но это было не так уж мало. Да они и сами это понимали, и ничего им больше не нужно было — только бы кто-то живой и участливый проникся их горем и возмутился вместе с ними, вместе с ними всплакнул бы…

— Как они могли написать такое! — услышал Пафнутьев отчаянный в своем гневе и возмущении крик однорукого консультанта. И улыбнулся понимающе. Женщине больше ничего и не нужно было. «Какие люди там работают! Какие люди!» — будет она рассказывать после возвращения из Москвы. И слух о могущественном консультанте пройдет по всей стране.

Заместитель главного редактора благосклонно кивнул, едва Пафнутьев приоткрыл дверь.

— Входите, — сказал он добродушно. — Присаживайтесь.

Тюльпин был откровенно стар, но это была добротная, ухоженная старость человека, который всю жизнь провел на высоких постах, а если что и тревожило его душу, то только по большому счету — состояние преступности в стране, статистика правонарушений, количество опротестованных приговоров.

— Моя фамилия Пафнутьев. Следователь. Веду уголовное дело по факту убийства Пахомова Николая Константиновича. Некоторое время назад он послал в вашу редакцию письмо. Предполагаю, что в этом письме есть сведения о людях, которые с ним и расправились, — с этими словами Пафнутьев положил на стол квитанцию об отправке заказного письма, ту самую квитанцию, которую похитил, преступно воспользовавшись опьянением Ларисы Пахомовой.

— Вы хотели бы получить это письмо?

— Совершенно верно. Если это возможно.

Тюльпин поднял трубку, набрал какой-то номер, произнес какие-то слова. И ровно через пять минут в кабинет впорхнула девчушка в мини-юбке и, обдав Пафнутьева духами, положила на стол письмо Пахомова с подколотой карточкой журнала. Красная полоса, пересекающая карточку по диагонали, придавала письму вид важного государственного документа. Тюльпин взял письмо, прочитал его, поднял глаза на Пафнутьева.

— Ну что ж, — сказал он с проникновенностью в голосе, — поздравляю. Ваша следовательская интуиция не подвела. Пахомов пишет здесь, что разослал копии в различные инстанции, в том числе и в вашу милицию… Это так?

— Это так, — кивнул Пафнутьев. — Но письмо, посланное в милицию…

— Затерялось? — подсказал Тюльпин с понимающей улыбкой. — Бывает. Но мы вас выручим. — И он легонько подтолкнул письмо через пустой стол к Пафнутьеву.

— Может быть, сделать копию? — неуверенно предложил следователь.

— А зачем? Автор, как вы утверждаете, убит, отвечать ему нет надобности. Вам же, как я понимаю, проще работать именно с оригиналом, а не с копией. А подобных писем у нас… Сорок человек в редакции отвечают авторам писем. Сорок человек. А вся редакция — пятьдесят человек. Так что — берите, не стесняйтесь. Желаю успешного расследования. Ни пуха! — Тюльпин встал, протянул широкую, чуть усохшую ладонь.

— К черту, — замявшись, произнес Пафнутьев, а про себя подумал, что он вот так просто с письмом бы не расстался. — Простите, а вы не хотите послать к нам своего корреспондента? — неожиданно спросил Пафнутьев, хотя секунду назад ничего подобного у него и в мыслях не было. — Все-таки, знаете, ваш автор, прислал письмо, его убили, в результате следствия разоблачения подтвердились…

Тюльпин несколько мгновений смотрел на Пафнутьева в полнейшем недоумении, потом перевел блекло-голубой взгляд на окно, отбросил назад упавшую на лоб благородную прядь чистой серебряной седины и, все еще пребывая в раздумьях и колебаниях, нажал кнопку звонка. Вошла секретарша. Дородная, спокойная, с замедленностью в движениях и во взгляде. На Тюльпина посмотрела с легкой укоризной — дескать, что это вы, Святослав Юрьевич, взялись беспокоить меня по пустякам?

— Фырнина ко мне, пожалуйста.

Секретарша посмотрела на Тюльпина на этот раз даже осуждающе, но промолчала и вышла все с той же невозмутимостью. Пафнутьеву показалось, что она не все поняла. Но тем не менее минуты через три в кабинет вошел Фырнин. Был он светловолос, лысоват, в сером костюме, на Тюльпина смотрел с почтением, но не слишком большим. На Пафнутьева взглянул только для того, чтобы поздороваться.

— Знакомьтесь… Это Фырнин. Валентин Алексеевич. Лучший наш очеркист.

— Очень приятно. Пафнутьев. Следователь.

— В командировку не хотите? — спросил Тюльпин.

— Хочу, — ответил Фырнин.

— Вот с этим товарищем…

— Когда? — спросил Фырнин.

— Сегодня, — ответил Пафнутьев.

— У них там человека убили, — пояснил Тюльпин с легкой зависимостью в голосе. — А тот успел перед смертью нам письмо написать. И отправить успел. Его письмо мы нашли. Но вмешаться не успели. Товарищ Прокофьев…

— Пафнутьев, — поправил следователь.

— Извините. Этот товарищ ведет расследование. Он уже добился больших успехов, вышел на банду расхитителей народного добра. В деле, оказывается, замешан начальник управления торговли, но взять его оснований пока нет. Однако с этим письмом все упрощается и можно поспеть как раз к главным событиям… Я правильно понял?

— В общих чертах, — Пафнутьев восхитился способностью Тюльпина несколькими словами изложить суть происшедшего.

— Все ясно, — сказал Фырнин. — Поезд отходит сегодня вечером, утром будем на месте, — он вопросительно посмотрел на Пафнутьева, и тот кивнул — все именно так.

— Тогда готовьтесь, Павел Николаевич сейчас к вам зайдет, вы подробно обсудите положение, познакомитесь с письмом, наметите план действий… И так далее.

— Все ясно, — повторил Фырнин и вышел, осторожно притворив дверь.

Все решалось так быстро, что Пафнутьев ощутил какую-то легковесность. Ни вопросов, ни сомнений, к которым он так привык…

— Видите ли, Святослав Юрьевич, — начал он, стараясь подобрать слова, наиболее уместные и не обидные для Тюльпина. — Положение у нас в городе довольно своеобразное… Послушайте, пожалуйста… Очевидно, ваш корреспондент очень способный человек…

— Очень! Это вы верно подметили.

— Но положение таково, что способности сами по себе не столь важны… Он в любом случае разберется, со мной или без меня, за два дня или за две недели… Разберется. — Пафнутьев сложил письмо Пахомова, аккуратно поместил его во внутренний карман пиджака, а потом для верности еще и застегнул на пуговицу. — Но мне бы хотелось быть уверенным только в одном его качестве…

— Это любопытно! — воскликнул Тюльпин. — Какое же качество вас тревожит более всего?

— Мне бы хотелось быть уверенным в том, что, когда ему предложат пять, десять или сто тысяч рублей, он не потеряет самообладания.

— Он его не потеряет, — сказал Тюльпин, поджав губы. — В этом можете не сомневаться.

— А возьмет?

— Не знаю… Но в любом случае напишет правду.

— У вас были возможности в этом убедиться?

— Да, — сказал Тюльпин. — Должен вам сказать, многоуважаемый Павел Николаевич, что Фырнин довольно странный человек, мы здесь не всегда его понимаем… Наверно, как и он нас. Скажу больше… Если ваша позиция, если ваши действия не очень правомерны, скажем так… Или не слишком мужественны… Он может вас разочаровать.

— А в противном случае? Не разочарует?

— Восхитит.

— Это меня устраивает. — Пафнутьев протянул руку. — Спасибо за помощь.

— Желаю удачи. Позвольте предположить, что если уж вы приехали к нам вот так неожиданно… И не просите отметить командировочное удостоверение…

— У меня его нет.

— Я так и подумал… Сложная обстановка?

— И даже более того.

— Тогда Фырнин — тот человек, который вам нужен. Не сомневайтесь в нем. Некоторые его поступки могут показаться странными, каковыми они кажутся и нам в редакции… Не обращайте внимания.

Пафнутьев вышел от заместителя главного редактора, ощущая в кармане приятное похрустывание письма. Больше всего его радовало именно письмо. Тем более что этот листок прошел через отделы журнала. Адрес, почтовый штемпель, красная полоска на учетной карточке, дата получения… Это уже не просто личное письмо Пахомова, это документ. Первоклассный документ для хорошего уголовного дела. «Спасибо тебе, Коля!» — искренне воскликнул про себя Пафнутьев, обращаясь к Пахомову.

Фырнин сидел в маленькой комнатушке, где с трудом помещались два письменных стола. Редакция разместилась в первом этаже жилого дома — несколько квартир соединили одним проходом. В этой комнатушке скорее всего была кухня — убрали раковину, газовую плиту, еще какие-то удобства и поставили столы.

— А, привет, — Фырнин улыбнулся Пафнутьеву как старому знакомому. — Освободились от нашего старика?

— Да, вроде…

— Отлично. Давайте письмо.

— Как? Вам…

— Копию надо снять. Не могу же я ехать с пустыми руками. Да и начальству вашему надо что-то предъявлять…

— А это обязательно — предъявлять?

— Как договоримся, так и сделаем.

— Лучше бы уклониться.

— Заметано, — Фырнин взял письмо из дрогнувших пальцев Пафнутьева и вышел. Вернулся он минут через десять. Письмо уже было перепечатано на машинке. Копию он взял себе, оригинал вернул Пафнутьеву. И тот взял его с явным облегчением, словно и не надеялся снова получить в руки заветный конверт. — А теперь коротко, в двух словах — что у вас случилось?

Выслушав Пафнутьева, как тому показалось, совершенно безучастно, Фырнин только и произнес:

— Ни фига себе! Кто-нибудь знает, что вы здесь?

— Нет.

— Это мне нравится, — Фырнин посмотрел на Пафнутьева с интересом. — А теперь скажите… Зачем я вам нужен? Хотите очерк о следствии?

— Нет, об очерке я не думал… Мне показалось, что будет не лишним иметь… Скажем так — еще одну систему отсчета. Могут быть неожиданности, я человек служивый, со мной им проще… Отстранили от дела — и весь сказ. С вами сложнее… Если мы будем вместе, они совсем заскучают, так мне кажется. А очерк… Решать вам.

— Тоже верно, — согласился Фырнин. — Союзники у вас есть?

— Найдем, — с легкой заминкой ответил Пафнутьев.

— Ясно… Значит, пока нет. Вариант «Одинокий бизон».

— Не понял?

— Это я для себя определяю. Вы — один. Их расчет — на вашу управляемость. И в деле вы до тех пор, пока они не почувствуют опасность, верно?

— Примерно, — согласился Пафнутьев.

— Вот я и говорю — одинокий бизон. Теперь по делу… Сегодня вы отправляйтесь один. Я вылетаю завтра.

— Гостиницу сделаем, — заверил Пафнутьев.

— Ни в коем случае! Прилетаю, звоню вам, встречаемся, обмениваемся новостями, намечаем коварные планы. Встречать меня не надо. Говорить обо мне никому тоже не стоит. Встретит меня или прокурор, или кто-нибудь… Из управления торговли. И гостиницу устроят.

— Не понял? — Пафнутьев был ошарашен. — Но ведь они… они…

— Замараны? — усмехнулся Фырнин. — Ничего. Всегда полезно иметь в друзьях людей могущественных, обладающих возможностями, связями… Верно? Не переживайте. У вас есть маленькие профессиональные тайны? У меня тоже. Поэтому гостиницу заказывать не надо. Они все сделают, ваши клиенты. Глядишь, еще и оплатят, а? — Фырнин рассмеялся.

* * *

Приближаясь к прокуратуре, Пафнутьев увидел бежавшего навстречу эксперта. Худолей был чем-то взволнован, дышал часто и виновато, перед следователем остановился, не в силах перевести дух, прижав к груди красновато-прозрачные ладошки.

— Паша, — с трудом выговорил он. — Паша… Это самое… Я сейчас все объясню…

— Конечно, объяснишь, куда ты денешься?

— Я сейчас…

— Давай-давай, я подожду, — Пафнутьев не столько рассматривал Худолея, сколько принюхивался. Но никаких подозрительных запахов не уловил.

— Паша, ты должен знать, что вчера… Тебя не было, правильно? Я искал, но не нашел… Водка, понял?

— Вот как сказал «водка», так я сразу все и понял.

— Подожди, не злись…

Взяв Пафнутьева под руку, Худолей отвел его в ближайший сквер, усадил на скамейку, сел рядом. Дыхание его восстановилось, и он смог наконец произнести несколько связных слов.

— Паша, ты просто обязан мне поверить, у меня есть свидетели, и они подтвердят… Твою бутылку я унес с собой в тот же вечер. Угостил ребят… Они знали, что я приду с бутылкой. Предупредил, что один хороший человек, по доброте душевной… Ты — понимаешь, я имел в виду тебя… Здесь я не выпил ни капли, даже не открыл бутылку… Уходя, сунул в портфель и унес с собой.

— А потом в портфеле ее не оказалось? — предположил Пафнутьев.

— Нет! — досадливо отверг Худолей оскорбительную догадку. — Все в порядке, она оказалась там, куда я ее положил.

— Вы ее выпили?

— Во единый дух! Прекрасная водка! Просто на удивление… Ты веришь, что я унес бутылку с собой? Веришь?

— Если еще произнесешь слово «бутылка», я набью тебе морду. Понял? Нет сил слушать.

— Хорошо, пусть так. Тогда сразу… Пленка пропала.

— Какая пленка? — охнул, как от удара, Пафнутьев.

— На которую я снял место происшествия. Нет пленки. Прихожу утром пораньше, думаю, к твоему приходу отшлепаю пару десятков снимков, а это… Ее нет. Она висела возле увеличителя. У меня всегда так… Пленка, которая в работе, висит на виду, чтоб я не забывал о ней… А ее нет.

— Снимки?

— И снимков нет. Ни одного.

— А дверь? Опечатана?

— Знаешь, когда я открыл ее, то не заметил повреждений. Явных повреждений не было, это точно. А если бумажку заменили или надорванную подклеили… Это возможно, но и этого не заметил.

— Так… — произнес Пафнутьев осевшим голосом. — Так… Жить стало лучше, жить стало веселее, шея стала тоньше, но зато длиннее.

— Паша, я ушел трезвым… Если бы дверь осталась открытой, вахтер поднял бы шум, он перед сменой осматривает все двери… Я был в порядке.

— Остановись, Виталий… помолчи. Очень много слов… Я так не могу… Ты пришел на работу за полчаса до начала, так?

— Понимаешь, когда ты мне сказал, что…

— Заткнись. Я задаю вопрос, ты отвечаешь. И все. Ты пришел за полчаса?

— Да. Даже минут за сорок.

— И ни пленки, ни снимков не было?

— Скажу больше — рядом в корзине валялись пробные отпечатки. Понимаешь? Там недодержка, там передержка, всегда первые снимки оказываются бракованными… Я их выбрасываю в корзину. Они плохие…

— Их тоже нет?

— Ни единого. На полу валялись несколько незакрепленных, изображение на них просто почернело… И тех нет. Паша, сними грех с души, скажи… Два отпечатка, которые ты отобрал, — рубчатая подошва и треугольничек на протекторе… Они целы?

Пафнутьев с удивлением посмотрел на Худолея, задумался на секунду и несколько суетливыми движениями раскрыл папку, вынул черный конверт, заглянул внутрь… И облегченно перевел дух.

— Слава богу! — Худолей воздел глаза к небу. — Хоть что-то осталось!

— А теперь слушай меня внимательно, — Пафнутьев положил руку на тощую коленку эксперта, усмиряя его восторги. — Ты кому-нибудь говорил о пропаже?

— Ты что?! Думаешь, я дурак? Да? Ты в самом деле думаешь, что я спившийся идиот? Так и скажи! Скажи! Ну?!

— Виталий, дорогой… Заткнись. Помолчи. Отвечай на вопрос. И больше ни слова. Ты говорил хоть одной живой душе о пропаже в лаборатории?

— Нет, Паша, клянусь.

— И не скажешь. Понял?

— Но тебе-то я уже сказал…

— Значит, знаем об этом только мы двое. Не считая похитителя. Ты ведешь себя так, будто ничего не произошло. Ничего у тебя не пропало и никогда не пропадало. Если хочешь жить.

— Ты пугаешь или предупреждаешь?

— Предупреждаю. Но не преувеличиваю. Если доложишь о пропаже, Анцыферов выставит тебя в течение часа. По статье.

— Паша… Как перед богом!

— Я предупредил. К тебе будут разные вопросы… Ты должен стоять как скала. У тебя все в порядке, ты прекрасный работник, а лаборатория — образец для подражания. И ты тоже — образец для подражания. А теперь катись. Нам лучше встречаться в рабочей обстановке, а не в тени скверов и парков.

— Паша! — Худолей прижал ладошки к груди, склонил голову к одному плечу и прикрыл глаза, выражая покорность, благодарность и твердость. И, тут же повернувшись, странной подпрыгивающей походкой, в которой все шаги, казалось, были разной длины, удалился в сторону прокуратуры.

Проводив взглядом эксперта, Пафнутьев посидел еще несколько минут, привыкая к неожиданной новости. «Вот тебе, Павел Николаевич, и ответный удар… Чтоб не думал ты, будто очень умный…» Он поднялся и медленно побрел к подъезду, украшенному красными и черными стеклянными вывесками. И по мере приближения к прокуратуре лицо его становилось привычно благодушным, даже немного сонным. Не желающие быть причесанными вихры торчали над одним ухом более вызывающе, нежели над другим, а тесноватый костюм выдавал человека не очень удачливого, если не сказать незадачливого.

В кабинете еще никого не было, он пришел раньше положенного — прямо с поезда. Усевшись за стол, Пафнутьев обвел взглядом помещение, унылые стены, вещдоки, загромождавшие подоконники и шкафы. Взгляд его остановился на листочке папиросной бумаги, испещренной фиолетовыми строчками под копирку, — ежедневная сводка о происшествиях уже лежала на столе. Пафнутьев механически придвинул ее поближе, продолжая думать о своем — мелькали перед ним очеркист Фырнин, эксперт Худолей, ограбленная его фотолаборатория, похищенная пленка. Потом он еще раз продумал причину вчерашнего отсутствия… «Скажу, что выезжал в район, где якобы пропал мотоцикл — не на нем ли совершено преступление… Как-нибудь припудрю мозги нарядному Анцышке». И тут взгляд его зацепился за знакомую фамилию в сводке, что-то в нем напряглось, и Пафнутьев уже со вниманием вчитался в строчки: «В третьем часу ночи в состоянии алкогольного опьянения выпал из окна девятого этажа Жехов Олег Михайлович, работавший на заводе „Коммунар“ в качестве спортивного организатора. Смерть наступила немедленно».

Пафнутьев ощутил, как на него словно бы дохнуло холодком. Лицо его уже нельзя было назвать сонным. Он все-таки надеялся, что в печальных событиях последних дней большая доля случайностей и недоразумений. Теперь же понял, с кем имеет дело, понял, насколько небезопасно его собственное положение.

— Прикинем, — Пафнутьев тяжело навис над столом, уставившись в шелестящий под его дыханием листок папиросной бумаги. — Пленка пропала. И снимки исчезли. Это ты, Павел Николаевич, усвоил. Погиб Жехов… Это уже крутовато. Отказаться от дела? В конце концов, твоя специальность куда проще… А с убийствами пусть возится кто-нибудь другой… Но ты уже завяз… А Жехова убрали… Объяснение может быть только одно — он назвал Колова. И письмо пропало со стола Колова… Да, Жехов назвал Колова. И это отражено в протоколе. А где протокол? У следователя Пафнутьева, то есть у тебя, дорогой Павел Николаевич. Что из этого следует? Из этого следует, что надо открыть сейф, вынуть пистолет и повесить его себе на одно место…

Придя к этому выводу, Пафнутьев не торопясь запер входную дверь, все с той же основательностью, но не теряя ни минуты, подошел к облезлому сейфу, открыл его, вынул пистолет в исцарапанной запыленной кобуре, дунул, встряхнул ремень и принялся влезать в эту упряжь, покряхтывая и раздражаясь, — носить пистолет под мышкой в такой зной было сущим наказанием. Затянув пряжки, Пафнутьев надел пиджак, подвигал плечами, стараясь придать пистолету то единственное положение, которое позволяло бы его терпеть. Потом одернул рубаху, запихнув складки за брюки, и почувствовал себя готовым к будущим схваткам.

* * *

Скорбно, но с интересом Пафнутьев рассматривал тело человека, с которым так свирепо дрался совсем недавно — прошло с тех пор всего две ночи. Жехов умер, видимо, мгновенно, падение с высоты девятого этажа на асфальт оканчивается счастливо только в газетных заметках, посвященных всевозможным курьезам.

— А он вроде и без больших повреждений, — обернулся Пафнутьев к медэксперту.

— У него очень большие повреждения… Нам не сразу удалось придать ему столь приличную позу… Переломы, разрывы, потеря крови… Шансов не было.

— Надо же, как неудачно. — Пафнутьев постепенно подбирался к главным вопросам.

— Он был пьян, — сказал медэксперт, неотрывно глядя в серое лицо Жехова. — Просто очень пьян, — оторвав взгляд от трупа, медэксперт, не меняя выражения, так же пристально и отстраненно посмотрел на Пафнутьева, — тому даже стало как-то не по себе от этого взгляда больших прозрачно-голубых глаз на изможденном кривоватом лице. Сквозь толстые стекла очков глаза его казались неестественно громадными.

— Это интересно, — проговорил Пафнутьев, с трудом стряхнув с себя оцепенение… «Поддает этот эксперт, что ли… Конечно, поддает, тут не удержишься». — А очень — это как?

— В нем было не меньше бутылки водки. С таким количеством алкоголя человек передвигаться не может. Я имею в виду — самостоятельно передвигаться. В организме срабатывает защитный блок. Что-то в нем, в человеке, стоит на страже… И выключает двигательную систему.

— Если двигательная система выключена, — медленно проговорил Пафнутьев, — то как ему удалось вывалиться из окна?

— Сие есть загадка, — мрачно ответил медэксперт. — В человеческом теле много загадок. Медицина, например, до сих пор не может ответить на вопрос — почему бьется сердце.

— Не может быть! — удивился Пафнутьев.

— Да, это так, — безутешно кивнул медэксперт, не отрывая взгляда от трупа. — Сердце десятилетиями гонит кровь, перекачивает ее за жизнь тысячи тонн, но что заставляет его работать… Сие есть тайна.

— Если я правильно понял, — не в силах больше стоять рядом с мертвецом, Пафнутьев отошел к окну, — человек, выпивший такое количество водки, впадает в бессознательное состояние?

— Да, так можно сказать, — с загадкой в голосе проговорил медэксперт и взглянул на Пафнутьева сквозь свои необыкновенно толстые очки. — Хотя известны случаи, когда люди и в таком состоянии совершали весьма осмысленные действия…

— Например?

— Например, сажали самолеты, — эксперт решил, видимо, что не стоит говорить более подробно, вряд ли поймет все сказанное этот полноватый человек с неподвижным лицом.

— Надо же, — без интереса произнес Пафнутьев. — Чего не бывает, — добавил он, чтобы не огорчить собеседника равнодушием. — Мне бы очень хотелось, чтобы вы в заключении подробно отразили именно этот момент.

— Какой, простите?

— О котором только что рассказали. О том, что в желудке этого человека обнаружено количество водки, позволяющее предполагать его бессознательное состояние во время происшествия. Ведь это так?

— Я в этом уверен. Учитывая его небольшую комплекцию и полное отсутствие закуски…

— Постойте-постойте! — остановил Пафнутьев. — Подробнее о закуске, пожалуйста.

— Подробнее не получится. В желудке ее попросту нет.

— То есть вы утверждаете, что он выпил бутылку водки не закусывая? Я правильно понял?

— Да, вы понятливый человек, — лицо медэксперта искривилось, и Пафнутьев не сразу сообразил, что это была улыбка. — Меня настораживает данное происшествие… Погибший не был пьяницей. Его внутренние органы в очень хорошем состоянии. Он вел жизнь весьма здоровую. И вдруг это страшное количество водки в пустом желудке… Сие есть загадка. Меня она наводит на размышления, — он посмотрел на Пафнутьева, словно надеясь найти понимание.

— Меня тоже, — кивнул следователь. — Скажите… Нет ли у него в полости рта, на губах, на деснах… или еще где-нибудь… Нет ли там небольших повреждений, ссадин, царапин… Я имею в виду…

— Есть, — не дал ему договорить эксперт. И внимательно посмотрел на Пафнутьева — оценил ли он смысл его ответа.

— И это будет отражено в заключении?

— Уже.

— И в заключении можно высказать предположение — откуда могли появиться эти ссадины?

— Уже, — повторил эксперт и, взяв со стола несколько листков, протянул Пафнутьеву.

Тонкая бумага чутко передавала дрожание рук. «То ли волнуется, — подумал Пафнутьев, — то ли в самом деле поддает…» На последней страничке стояла жирная фиолетовая печать, заковыристая подпись, дата, указано место и время. Пробежав глазами по строчкам и убедившись, что все необходимое в тексте отображено, Пафнутьев сложил листки и спрятал их в карман, неосторожно обнажив рукоятку пистолета.

— И до этого дошло? — усмехнулся эксперт невероятной своей улыбкой.

— Значит, вы утверждаете, что его внутренние органы были совершенно здоровы? — спросил Пафнутьев, не пожелав услышать последнего вопроса.

— Впечатление такое, что он никогда не пил. Его внутренности можно показывать студентам. Как пример для подражания. И об этом я написал в заключении, — предупредил эксперт следующий вопрос следователя. — Если уж мы с вами заговорили открытым текстом, то могу предположить… Это был здоровый человек примерно тридцати пяти лет, в которого насильно влили пол-литра водки, дождались, пока он опьянеет настолько, что потеряет ощущение реальности, и… — эксперт замялся.

— И выбросили с девятого этажа, — подсказал Пафнутьев.

— Где-то так… Выбросили, сбросили, столкнули…

— Это точно? То, что они дождались опьянения?

— Понюхайте его мозг, — эксперт отбросил простыню, заставив Пафнутьева содрогнуться. — Понюхайте, — настаивал он. — От него просто разит алкоголем.

— Верю на слово, — Пафнутьев пожал красную от постоянного мытья руку эксперта. — Кто-нибудь уже интересовался результатами вскрытия? До меня?

— Было.

— Кто?

Эксперт натянул простыню на вскрытый череп, разгладил складки, посмотрел на свою работу, склонив голову, почти стыдливо взглянул на Пафнутьева.

— Зачем это вам?

— А затем, что в эту дурацкую жару я вынужден таскать с собой больше килограмма железа, — он показал на выпиравшую из-под пиджака рукоять пистолета. — Если я правильно понимаю, интересовался человек, который делает это впервые?

— Да, впервые. Раньше ваше руководство подобные вещи не интересовали, — эксперт поднял голову и посмотрел Пафнутьеву в лицо. Его глаза за стеклами очков были расплывчаты и мутны. — Я надеюсь, что вы…

— Договорились, — ответил Пафнутьев. — Спасибо. Большое спасибо. — И он поспешил выйти на свежий воздух, на солнце и зной, к живым людям, которые хотя и ведут себя не очень хорошо, пакостят, ругаются, пьют водку, но все-таки остаются живыми. Посещения морга всегда действовали на Пафнутьева угнетающе.

* * *

Начальник отделения милиции Шаланда сидел в глубокой задумчивости и медленно водил пальцем по столу, выписывая на пыльной поверхности фигуры, сложные и непознаваемые, словно бы отражающие непредсказуемость его мыслей и поступков. На Шаланде был, как обычно, китель, полы которого с трудом сходились на животе, создавая глубокие поперечные складки. Китель тоже казался пыльным, нуждающимся не просто в чистке, а в пропарке и длительном разглаживании. Только так можно было убить ощущение, что Шаланда в нем и спал, не расстегивая пуговиц на животе.

— Привет, Шаланда, — сказал Пафнутьев, входя и плотно закрывая за собой дверь. — Рад тебя видеть. Вот и опять повстречались.

— А, здравствуй, — ответил тот без выражения. — С чем пожаловал?

— С трупом.

— Знаю, — кивнул Шаланда, завершая создание очередного узора на пыльном слое стола. — Нехорошо вышло. Не повезло парню.

— С милицией ему не повезло. С тобой, Шаланда.

— Ну это как сказать…

— Скажи, я просил не выпускать Жехова? Просил не давать ему связи? Ты обещал. Почему же сделал наоборот? Почему ты послушался его, а не меня? Скажи мне, добрый человек, чем этот уголовник лучше меня? Чем он тебя взял? Или вы в одной связке?

Шаланда помолчал, склонив голову к плечу, так что обильная щека легла на погон.

— Паша, ты ведь знаешь ответы на все эти вопросы. Зачем задаешь? Хочешь меня обидеть?

— Я хочу убедиться, что знаю правильные ответы.

— Поэтому ходишь с пистолетом?

— Случай с Жеховым меня убедил, что так будет лучше.

— Тебе поручили расследовать этот несчастный случай? — понимающе спросил Шаланда. — И стало страшно жить?

— Слушай, Шаланда… Страшно жить или не очень… Это не мешает мне делать свое дело. Но я знаю некоторых людей, которые не боятся ничего на свете, такие они смелые да отважные… Да только что-то мешает им свою отвагу в дело пустить, а, Шаланда? Чего ты испугался? После чего полные штаны наделал? Ведь они у тебя до сих пор полные, до сих пор от тебя дерьмовый дух идет… Ну?

Шаланда распрямился, придвинулся ближе к столу, сложив на нем руки, сразу став официальным и неприступным. Но Пафнутьев заметил, как капитан метнул настороженный взгляд к двери — достаточно ли плотно прикрыта.

— Не надо, Паша… Остановись. Не будем друг перед другом выворачивать наши штаны наизнанку… У каждого там хватает добра… Ты слышал, как он назвал одну интересную фамилию? И я слышал. Ты настоял на том, чтобы эти его слова занести в протокол… Я не возражал. Пошел тебе навстречу. Хотя… нам не следовало этого делать. Тебе это пригодилось? Очень рад. Но не мешай и мне поступать так, как я считаю нужным.

— Зачем ты связал его с Коловым?

— Он попросил меня об этом.

— А моя просьба не столь важна?

— Не столь, Паша.

— Я только что из морга… По заключению эксперта, который вскрывал его… Не исключено, что парня напоили силком, а потом выбросили из окна.

— Чего-то похожего я ожидал, — Шаланда отвернулся к окну, и по его лицу скользнули тени от листьев. — Не все имена можно произносить вслух… В нашей с тобой компании самое лучшее, что он мог сделать, это засунуть свой язык в собственную задницу.

— Он ошибся, — печально проговорил Пафнутьев. — Он, похоже, новичок…

— Или дурачок.

— Он думал, что эта фамилия прозвучит для нас паролем, что, едва услышав про Колова, мы тут же его отпустим…

— Пароль нужно произносить только своим, — отрешенно заметил Шаланда. — Не стоит, Паша, переживать, не бери это себе в голову. Люди знают, на что идут… А наша с тобой задача — уцелеть. Мы ведь меж двух огней… У тебя вон под мышкой что-то выросло за ночь, я свою машинку тоже почистил, в порядок привел. История с Жеховым не кончилась. Ни для тебя, ни для меня.

— Скажи, — Пафнутьев помедлил, — за Коловым такое водится?

— Знаешь, Паша… Я не удивился происшедшему. Чего-то похожего можно было ждать. Он пожелал связаться с Коловым по домашнему телефону. Я не мог ему в этом отказать. Просто не мог. Дело в том, что…

— Колов тебе бы этого не простил.

— Ну вот видишь, — облегченно вздохнул Шаланда. — Все мы понимаем, оказывается. Он дал его домашний телефон. Это уже кое о чем говорит. И я их связал. Колов тут же, по телефону, велел выпустить парня. И сказал, что высылает за ним машину. Мне показалось даже, что Колов опасается, как бы парень не сбежал от него… Пришла машина.

— «Мерседес?»

— Нет, какой-то задрипанный «жигуленок». Даже номера не заметил, — Шаланда на пыльном столе написал пальцем — 78–69. Убедившись, что Пафнутьев увидел цифры, он смахнул их со стола вместе с пылью. Шаланда был прав — если у Пафнутьева слева под мышкой торчала рукоятка пистолета, то справа неслышно вертелась кассета диктофона. — И я его выпустил. Он расписался в получении своих вещей и вышел. А на улице его уже поджидали ребята. Мне показалось, что он не очень обрадовался, когда их увидел. Но те заулыбались, подхватили его под руки, будто год не виделись… И уехали.

— Увезли, значит, — уточнил Пафнутьев.

— Неправильно себя ведешь, Паша, — сказал Шаланда, глядя в свои пыльные узоры. — Ты завелся. С пистолетом вот ходишь, хотя раньше никогда… Ты же знаешь, пистолет ни от чего не спасает. С ним хуже… Он дает право поступать с тобой как угодно. Не знаю, Паша, не знаю… Это твое дело запросто может оказаться последним, — Шаланда искоса посмотрел на Пафнутьева, их глаза встретились.

— Скажи мне лучше вот что… Ты можешь написать все, что рассказал? О том, как Жехов связался с Коловым, как за ним пришла машина, как его увезли… Можешь?

— Конечно, нет, — улыбнулся Шаланда.

— Почему?

— Жить хочется, Паша.

— Разве тебе что-нибудь угрожает?

— Пока нет… Но если напишу… Угроза появится.

— Но ведь у меня все равно есть протокол допроса… Там упомянут Колов, там стоит и твоя подпись.

— Нет у тебя никакого протокола, Паша, — уже без улыбки тихо произнес Шаланда. — Забудь о нем. Колов посоветовал мне выбросить из головы жеховскую историю и все, что с ней связано. Я подумал, что это хороший совет. И выбросил. Твой протокол просуществует до того момента, когда решишь где-нибудь его показать. Сейчас можешь немного с ним поиграться, но не заиграйся, Паша.

— У тебя тоже остались кое-какие документы… Задержание, обыск, то-се… Ты от них избавился? — спросил Пафнутьев.

— Да. Я все отдал Колову.

— Напрасно.

— Почему?

— Ты стал беззащитным. Я бы на его месте постарался избавиться от тебя. Немного подождал бы, пока все затихнет, а потом под зад коленом. Неграмотно ты поступил.

— А как поступить грамотно? — Шаланда лег грудью на стол и посмотрел на Пафнутьева снизу, словно примериваясь к прыжку.

— Дураком прикинуться. Круглым дураком.

— Как ты?

— Да. Как я, — ответил Пафнутьев, поднимаясь. Он пожал руку капитану, с силой встряхнул ее. — За разговор, за номер машины, на которой Жехова от тебя увезли, — спасибо.

— Рад стараться, — проворчал Шаланда.

Выйдя на крыльцо, Пафнутьев прищурился от яркого солнечного света и легко сбежал по ступенькам, на ходу выключив диктофон в кармане пиджака.

* * *

С некоторых пор Пафнутьев неожиданно для себя ощутил некую власть над Анцыферовым. Тот продолжал неусыпно контролировать следствие, интересовался самыми незначительными подробностями, высказывал недовольство, как-то даже пригрозил отстранить от дела, но когда Пафнутьев, до того сидев потупившись, вдруг поднял глаза и сказал: «Выгоняй, что тебе мешает, Леонард», — тот растерянно осекся. И Пафнутьев понял — роли поменялись. Хотя Пафнутьев и выполнял какие-то следственные действия, не получая, правда, видимых результатов, но проявлял явную непокорность, иногда исчезал, иногда надолго. Это беспокоило прокурора.

Понял Пафнутьев и другое — теперь над ним нависла опасность. Не начальственный гнев, не увольнение за бездарность, а нечто более серьезное. Печальная судьба заводского организатора Жехова показала, как все может кончиться. Однако, прикинув свое положение, он решил, что в любом случае у него есть неделя некоторой неуязвимости. Противник не ощутил пока опасности. Да, его кое-что может раздражать, кое-что не нравиться, но все вписывается в естественное развитие событий.

— Послушай, Павел, — с деланым раздражением произнес Анцыферов, — где оперативники? Чем заняты? У меня такое ощущение, что ты совершенно устранил их из расследования!

— Да бестолковые они какие-то, — Пафнутьев виновато развел руками. — Не могу же я всюду бывать с ними только для того, чтобы подсказывать… Что сказать, о чем спросить, как поступить…

— Но если всю работу взвалишь на себя, тоже пользы будет немного!

— Да загрузил я их… Пусть повозятся. Один отрабатывает общество охотников — стреляли ведь из обреза. Может, обнаружатся какие-то концы. Второй исследует контору Голдобова. Уж если Пахомов был персональным водителем, а убили его не случайные собутыльники, уж если убийство было по всем показателям заказное…

— Так уж и заказное! — вспылил Анцыферов. — Никогда у нас не было заказных убийств!

— Возможно, я ошибаюсь, — миролюбиво протянул Пафнутьев, — но мне так показалось… И я предположил — свели счеты. Или устранили исходящую от него опасность, утечку информации…

— Какое-то уж больно зловещее у тебя понимание этого происшествия!

— Простоват! — Пафнутьев виновато улыбнулся. — У меня же это убийство первое… Всюду мерещатся покушения, погони, трупы… Тот же Жехов… Вечером я с ним потолковал, а утром ему уж вскрытие в морге делали.

— Не вижу никакой связи!

— Я тоже не вижу, может, в самом деле слаб по этому делу, но чудится мне, Леонард, — Пафнутьев доверительно понизил голос, — чудится мне, что и этот труп не последний.

— Ну ты даешь! — Анцыферов побледнел. — Кто же следующий?

— Откуда мне знать… Приходят в голову мысли, я и делюсь ими. Ведь кто-то же замарал шаловливые свои ручонки об эти два трупа, кто-то приложил усилия…

— Опять ты их связываешь вместе! Ведь установлено — по пьянке вывалился мужик. К бабе полез на соседний балкон!

— А я что? Я ничего… Пусть так, Леонард Леонидович, пусть так. Тем лучше, как говорится.

— Почему лучше? — опять насторожился Анцыферов.

— Да потому, что преступления нет. Есть несчастный случай. И не надо никаких расследований. И статистика в порядке. И все прекрасно. А напился мужик или с балкона ему дали под зад коленом… Так ли это важно!

Стремительный Анцыферов, в темно-синей тройке, голубоватой рубашке, в галстуке с изысканными красно-синими полосами, пробежал по кабинету, мимолетно отражаясь в застекленных шкафах, набитых сводами законов, и, успев оценить прекрасное свое отражение в высоких стеклах, резко остановился перед Пафнутьевым.

— Звонил Колов, — произнес он так, словно все сказанное до сих пор было пустой болтовней и вот только теперь пора приступать к главному.

— Да? — неуклюже повернулся Пафнутьев. — Как поживает? У него все в порядке? Жена? Дети?

— Он просил тебя зайти к нему, — Анцыферов попросту не услышал следователя.

— Но мне нечем его порадовать… Может быть, нашлось письмо, которое исчезло с его стола? Да, наверно, письмо, — утвердился Пафнутьев в своей догадке и поднялся, чтобы уйти.

— Он ничего не говорил о письме, — бесстрастно сказал Анцыферов, с трудом сдерживая гнев. — Он говорил о том, что ты доставил в милицию хулигана, а тот пытался спекулировать его именем.

— Этого хулигана звали Олег Михайлович Жехов, — ответил Пафнутьев, потупив глаза.

— Ты хочешь сказать, — растерялся Анцыферов. — Ты утверждаешь, что…

— Да, Леонард! Именно это я и хочу сказать. Как бы мы с тобой ни относились к этому делу, но их двое. Пока двое.

— Кого их?!

— Пахомов и Жехов. И я своевременно ставлю тебя об этом в известность.

Анцыферов некоторое время молчал. Потом посмотрел на часы — в затруднительном положении он всегда смотрел на часы, будто надеялся увидеть подсказку — что сказать, как поступить, какое решение принять. Через некоторое время опять выбросил левую руку вперед и взглянул на часы, похоже, не видя ни стрелок, ни циферблата.

— Но ты все-таки зайди к нему, — сказал устало.

— Зайду, как не зайти… Прошлый раз он очень хорошо отнесся ко мне… Принял, поговорил…

— Кончай, Павел, трепаться. Куда сейчас?

— Хочу в автоинспекцию заглянуть. Может, чего о мотоциклистах узнаю… Рокеры-шмокеры, мало ли…

— Тоже верно. Сходи… Помощь нужна? Как знаешь… Тогда — ни пуха.

— К черту! — с веселой злостью ответил Пафнутьев и увидел входящего Фырнина. Робкого, слегка подавленного величием кабинета и собственной незначительностью. Пафнутьева он не узнал, лишь кивнул отстраненно и бочком протиснулся в кабинет. — К вам посетитель, Леонард Леонидович. — Пафнутьев закрыл дверь с наружной стороны и, поковырявшись в кармане пиджака, выключил диктофон. Постоял в коридоре, прошелся взад-вперед, ожидая — не пригласит ли Анцыферов для разговора с журналистом? Нет, не пригласил. Не счел. Ну и хорошо. Ну и ладно. Переживем. Переморгаем.

Двор оказался самым обычным, какой только можно себе представить у девятиэтажного дома, выстроенного на пустыре, — со всех сторон он и просматривался, и продувался. Зимой здесь, конечно, мела поземка и злые сквозняки выдували тепло и из самого дома, и из прохожих, а сейчас от вытоптанной земли поднимались жаркие волны горячего воздуха. Неизменные старушки сидели у подъезда на скамейках. Пафнутьеву показалось даже, что это одни и те же старушки кочуют за ним от дома к дому, поворачивая к нему свои высохшие лица, на которых неизменно было написано одно и то же — настороженное любопытство.

— Привет, бабули! — поздоровался следователь, присаживаясь рядом. — Ну, рассказывайте, что тут у вас произошло? Что случилось?

— А что случилось? — опасливо зашелестели старушки. — Ничего не случилось.

— Ну как же! У вас что, каждую ночь люди из окон выпадают? Так привыкли, что уж и не замечаете?

— Да, беда, — проговорила одна, скорбно кивая головой. — Ох, беда…

— Хорошо знали парня-то? Ну, который выпал?

— Да знали… Он лет пять здесь жил. Как дом построили, так и вселился. От завода ему квартиру дали.

— Бобылем жил?

— Как сказать… Захаживали к нему девушки, и хорошие девушки, случалось, захаживали… А вот не женился. То ли они ему не очень подходили, то ли он им.

— Может, поддавал крепко?

— Олег, что ли? Да вы что? Ни разу не видела его поддавшим… Не-е-ет! Это наговоры. И в праздник мы его видели, и когда возвращался поздненько… Мой сын как-то попросил его помочь мебель затащить в квартиру… Помог. А от рюмки отказался. Так, из уважения пригубил, поздравил и был таков. Больно общительным его не назовешь, это правда, ну а с другой стороны — чего с нами якшаться… У него свои друзья.

— И много друзей?

— Были, — кратко ответила старуха. — Были, — повторила она, подумав о своем.

— Заезжали за ним?

— А то как же! И заезжали, и заходили… Без этого нынче и нельзя.

— На машине? — уточнил Пафнутьев.

— И на машине, и на мотоциклах… Вот разве что на велосипедах не видела.

— А машина? — вел свою линию Пафнутьев. — Большая, иностранная, зеленого цвета, верно?

— Не помню… — пригорюнилась старушка. — Иностранная да еще зеленая? Нет, не могу припомнить такой.

— Не было, — твердо сказала старуха, сидевшая рядом.

— Она знает, — закивали остальные. — Тихоновна — она разбирается. Ты ее слушай, Тихоновну-то.

— Ну, спасибо, подружки… Пойду с его соседкой познакомлюсь. Говорят, невиданной красоты девка, а? И что дружил он с ней душа в душу, а?

— А! — Тихоновна махнула загорелой до черноты рукой. — С ней особенно не задружишь… Да и зачем Олежке с ней путаться? Прощелыга, и весь тут сказ, — Тихоновна даже рот вытерла, настолько неприятно было ей говорить о жеховской соседке.

— А там как знать, — рассудительно протянула маленькая старушка, до сих пор не проронившая ни слова. — Соседи, через стенку живут, дело молодое, организм своего требует…

— Что ты несешь?! — возмутились сразу несколько ее подружек, а Пафнутьев, воспользовавшись общим гамом, нырнул в подъезд. За спиной его продолжалось осуждение безнравственного заявления маленькой старушки, а он уже мчался в грохочущем лифте. Убедившись, что диктофон на месте, нажал кнопку на запись и позвонил в квартиру. Его долго рассматривали в «глазок», но наконец то ли любопытство взяло верх, то ли внешность Пафнутьева успокоила хозяйку, замок щелкнул, дверь приоткрылась. На пороге стояло существо вида весьма странного. На девушке было малиновое трико и длинный, растянутый свитер. Нечесаные волосы торчали во все стороны от миловидного личика, и прошло какое-то время, пока Пафнутьев убедился, что кавардак на голове и есть прическа.

— Ну? Что скажешь, папаша? — спросила девица. — С чем пожаловал?

— Моя ты деточка! — усмехнулся Пафнутьев. — Ты сначала в дом пригласи, водой хотя бы угости, вон жарища какая стоит, спасу нет… А потом уж вопросы задавай. Сказок не читаешь, наверно, а там все про это написано.

— Про бабу-ягу, что ли? — Она прищурилась, склонив голову. — По-твоему, я на бабу-ягу похожа?

— Не вся, конечно, — миролюбиво сказал Пафнутьев, осторожно придерживая дверь, чтобы девушка не успела ее захлопнуть. — Так, местами.

— Ну тогда входи… Только без этих… Без глупостей.

— Постараюсь, конечно… Хотя, глядя на тебя, сдержаться будет нелегко.

— Это почему же? — Она вызывающе откинула голову с невероятной своей прической.

— Больно соблазн велик!

— Ну ты, папаша, даешь! — Она рассмеялась на удивление простодушно. — С тобой не соскучишься! Ладно уж, заходи, хватит в темноте топтаться. — И она первой прошла в залитую солнечным светом комнату.

Пафнутьев осмотрелся. Странное жилище предстало перед его изумленным взором. Громадная кровать, сооруженная скорее всего из раздвинутого дивана, на кровати мохнатый ковер красного цвета, перед ним телевизор, расположенный так, чтобы можно было смотреть, не вставая с кровати, а включать и выключать — собственной пяткой. Вместо штор висели простыни, косо прихваченные к проволоке бельевыми прищепками. Простыней, видимо, не хватало в этом доме, и на окне болталась и скатерть, залитая винными пятнами…

— Да, — протянул Пафнутьев. — А ничего, уютно.

— Шторы в стирке, — смущенно пояснила девушка. — Пришлось повесить что попало. А то, знаешь, заглядывают… Внаглую. Всем интересно, как люди в кроватях ворочаются.

— А что, сон плохой?

— Это почему?

— Если всю ночь ворочаться приходится…

— Ну ты даешь! — рассмеялась девушка. — С тобой и в самом деле не соскучишься. Молоток, папаша!

— С тобой, я вижу, тоже не заскучаешь, а?

— Стараюсь, — она смутилась.

— Это хорошо. Старательность — отличное качество для молодой девушки. Ну ладно, порезвились и будя, — он сел в низкое продавленное кресло. — Пафнутьев моя фамилия. Следователь. Занимаюсь твоим соседом, который вот с этого балкона, говорят, свалился прошлой ночью.

— С моего? Ты что, ошалел?! Никто с моего балкона не сваливался! И нечего мне мозги пудрить.

— Тебя как зовут?

— Вика. Виктория, если хочешь. Это значит победа. Понял? Так и заруби себе на носу — победа. А фамилия Инякина.

— Тогда слушай меня внимательно, гражданка Инякина. — Пафнутьев вместе с креслом сдвинулся в сторону — солнце, бьющее в окно, слепило его, заливало комнату безжалостным светом, обнажая запыленные углы, захватанные стеклянные дверцы стенки, полировку телевизора. — Что произошло… Парень свалился с балкона. Разбился насмерть. Я только что из морга. Его уже успели вскрыть. Смерть наступила от сильнейшего удара об асфальт. На вашем асфальте внизу еще пятна крови не успели смыть, — Пафнутьев сознательно наговорил кучу ненужных вещей, зная, что небогатый разум красотки будет подавлен жутковатыми его словами. — По данным, которыми располагает следствие, в деле оказалась замешанной и ты… Слушай и не перебивай, — сказал он, заметив, что Вика рванулась было возразить. — А потом скажешь все, что пожелаешь. Свидетели утверждают, будто Жехов лез к тебе на балкон, но сорвался. А может, ему кто помог.

— А кто ему мог помочь?

— Конечно, ты.

— Та-ак, — протянула девушка озадаченно. — Вон оно что выстраивается… Интересно. С тобой надо ухо востро — я сразу это поняла.

— И я сразу понял, что девушка ты умная, красивая, образованная и разговаривать с тобой одно удовольствие.

— Не надо, папаша! — Она выставила вперед узкую ладошку. — Я видела, как ты болтал с нашими старухами, и знаю, что они могли сказать обо мне.

— Как же он все-таки свалился? А, Вика?

— А черт его знает!

— Но сама-то ты его знаешь? Вы знакомы?

— Слегка… Не очень.

— Подожди, что значит — не очень? Если Жехов вздумал пробраться на твой балкон, значит, бывал здесь? — Пафнутьев окинул долгим взглядом широкую кровать.

— Не надо нас дурить, — она опять выставила вперед ладонь с длинными красными ногтями на пальцах. Вика вытащила из-под подушки сигареты, зажигалку, прикурила, пустила дым к потолку и лишь после этого взглянула на Пафнутьева. По ее взгляду он понял, что Инякина не столь проста и не столь глупа, как ему показалось с первого взгляда. — Закуришь? — спросила она, протянув сигареты.

— Не курю.

— Все понятно, значит, пьешь. Но выпить у меня нечего.

— Я слушаю тебя, Виктория.

— Ничего не знаю, ничего не видела, ничего никому не скажу. И кончен бал.

Пафнутьев с трудом выбрался из низкого кресла, подошел к балкону… И ужаснулся. Он весь был завален хламом — велосипед, сани, лыжи, громадная кастрюля, самовар без ручек, размокшая коробка с бельем, ножки стола, мотки проволоки… Воспользоваться балконом, чтобы войти в квартиру… Нет, это было совершенно невозможно.

— Жаль, что разговор у нас не получается, — Пафнутьев опять опустился в кресло. — Я надеялся, что мы покалякаем полчасика без свидетелей и на том дело закончим. А раз ты так… Получишь повестку, придешь в прокуратуру…

— А если не приду?

— Пришлем еще повестку. А на третий раз доставим силком. С помощью наряда милиции. Проведем допрос со всеми формальностями. Запросим характеристики, ты же где-то работаешь или хотя бы числишься? А?

— Учусь.

— Значит, с места учебы… Ректор или учебная часть выделят своих представителей, общественных обвинителей… Или защитников… В зависимости от того, как к тебе относятся.

— Ты что, папаша? Офонарел?

— Человек погиб. Моя задача — выяснить обстоятельства. По нашим данным, он к тебе добирался по балкону.

— Что же это получается… Я влипла?

— Похоже на то, девочка.

— Я не девочка. И не надо, понял? Не надо.

— Хорошо, не буду называть тебя девочкой. Хотя тебе это слово идет. Но как же тебя называть? Гражданкой подследственной?

— Если поговорим по-человечески, отстанешь?

— Отстану.

— Честно?

— Послушай, Вика… Если скажешь нечто важное и я увижу, что ты не имеешь к этой истории никакого отношения… Мы с тобой встретимся, только если сама захочешь.

— И подписывать ничего не придется?

— А почему ты об этом спрашиваешь?

— Я уже пообещала ничего не подписывать.

— Кому?

— Так ли уж это важно, — она легко махнула рукой, показавшейся Пафнутьеву тонкой и беззащитной.

— Записывать ничего не буду. С тобой больше не встречаемся. Дорогу к этому дому забываю до конца жизни. Мы должны поговорить. Ты же сама предложила условия. Я их принимаю. Ну? Смелее.

— Покажи удостоверение.

Пафнутьев откинул полу пиджака так, чтобы Вика рассмотрела рукоять пистолета, на многих это действовало убедительно, достал затертую книжечку. Вика взяла ее с некоторой опаской, долго вчитывалась, всматривалась в печати, подписи, сроки действия, в портрет всмотрелась, бросив взгляд на Пафнутьева, и наконец вернула.

— Похож, но не очень… Раньше ты выглядел моложе.

— Тебе хорошо говорить… Ты-то никогда моложе не выглядела.

— Почему? — Вика приготовилась обидеться.

— Потому что моложе выглядеть невозможно.

— Хм… Спасибо, папаша… Я уж и не надеялась, что ты замечаешь такие вещи. Ладно, Павел Николаевич, где наша не пропадала. Спрашивай!

— Я уже все спросил. Теперь очередь отвечать.

— Отвечаю… Никакого отношения ни ко мне, ни к моему балкону Олег не имел. Посмотри на балкон — это же свалка районного масштаба. Я нарочно забросала его всяким хламом, чтобы ни у кого не возник соблазн спуститься сюда с крыши. Дом девятиэтажный, мой этаж девятый. Понимаешь, повадились воры с крыши прямо на балконы. И уходят по веревочной лестнице обратно. И будь здоров. Жехов не лез на мой балкон. Подумай — зачем? Если бы у нас с ним что-то корячилось, что мешало ему постучать в дверь? Что мешало мне впустить его? При чем вообще здесь балкон?

— Действительно, — пробормотал Пафнутьев.

— Но шуму за стеной было много.

— Музыка?

— Какая к черту музыка! Крики! Но была и музыка, тут ты, папаша, правильно подметил. Сначала вроде ругались, сосед орал так, что у меня мурашки по спине побежали. Потом затих. Свет я не включала, сидела в темноте, дверь и окна заперла. Но слышимость у нас неплохая. Слышу, открывают дверь на балкон, выходят, переговариваются. Хотела и сама выглянуть, но сообразила, что это мне ни к чему.

— Что они с ним сделали?

— Не понятно? Разжевать? — с неожиданной злостью спросила Вика. — Сбросили вниз. А что было дальше, ты знаешь лучше меня, дальше уже ты должен рассказывать. Хотя подожди… Минут через пять начали ко мне в дверь звонить. Но я не открыла. Притворилась, будто меня и дома нет. Но дрожала, как… Как в постели.

— Представляю, — кивнул Пафнутьев.

— Да? — удивилась Вика. — Ну ладно, это потом… Взяла секач на кухне и думаю: так — если вломятся, буду рубить, не глядя, по чему попаду… Но до этого не дошло.

— Так и не открыла?

— Нет. Ушли.

— Значит, здесь они не были?

— Сюда не приходили.

Что-то странное прозвучало в словах Вики, да и в выражении ее лица осталась какая-то неопределенность.

— Ну, давай заканчивай, — сказал Пафнутьев, посмотрев на часы, — пленки в диктофоне оставалось минут на пять. — Чем все кончилось?

— Сегодня утром, когда вышла из дому… Во дворе увидела машину. Уже почти прошла мимо, как дверца распахнулась и меня просто втащили внутрь. И поговорили. Рассказали мне то же самое, что и ты… Сосед, дескать, крепко напился, воспылал чувствами и решил пробраться в мое гнездышко через балкон… Но не рассчитал сил и свалился. Был пьян потому что… И предупредили, что со мной случится то же самое, если в этом засомневаюсь. А я и не сомневаюсь, — сказала Вика с вызовом. — И кому угодно скажу, что нет у меня на этот счет никаких сомнений. Так что их скромное пожелание я выполнила.

— Машина была новая?

— Машина? Нет. Подержанная, и хорошо подержанная. А вот номер у нее был новый. Он прямо светился на солнце. В глаза мне зайчики от этого номера ударили, поэтому и обратила внимание.

— Цифры запомнила?

— Нет… Но в номере была девятка, это я помню. А когда меня внутрь втащили… Тут уж не до номеров. Выжить бы…

— А ребят сможешь узнать?

— Мы же договорились, папаша!

— Нет-нет, никаких встреч с ними не будет, никаких опознаний устраивать не собираюсь. Спрашиваю так… Для общего развития. Узнаешь?

— Может быть… Не уверена. Аккуратненький такой, коротко подстриженный мальчик сидел за рулем. Мотор работал. Втащили меня на заднее сиденье. Ну, думаю, попалась птичка, сейчас начнется любовь да ласка. Но у них ко мне был только разговор.

— Сколько их было, кроме водителя?

— Двое. Один полненький такой парнишка, невысокий… Да, упитанный мальчик. Второй длинный, тощий, старше. И длинные волосы. Они у него под береткой были, но когда я начала дергаться, я же решила спасать свою девичью честь… Так вот, беретка у него свалилась, и волосы оказались на плечах.

— Красивые волосы?

— Красивые? — задумалась Вика. — Нет. Немытые и нечесаные. Это я запомнила. Каштановые. Не черные и не светлые. Я, конечно, все, что им хотелось, пообещала. Они вытолкнули меня и уехали. Толстяк, правда, еще успел полапать немножко.

— Это как? — не понял Пафнутьев.

— Похватал за всякие места, которые ему показались на мне наиболее удачными. У меня же есть несколько таких мест, верно?

— Скромничаешь, — усмехнулся Пафнутьев. — Ты вся из этих мест состоишь.

— Ну, папаша! — с восхищением протянула Вика. — Я от тебя такого не ожидала… Глазастый!

— Эти ребята не звонили?

— А что, позвонят?

— Могут. Но ты будь спокойна. Ни на одной бумаге разговор наш не изложен, никто, кроме нас с тобой, не знает, что я здесь был. Но тебе бы уехать на месячишко… Куда угодно. Есть такое место?

— Найдется. Скучать не будешь?

— Буду. Ты же незабываема, Вика. И прекрасно это знаешь. Слушай, уезжай, прошу тебя. Не тяни. Лучше сегодня. У тебя же каникулы? Вот и отлично. Ребята они отчаянные, жизнь у них начинается нервная… — Пафнутьев услышал, как в кармане раздался слабый щелчок диктофона — пленка кончилась. — Хватай такси — и на вокзал. Лучше без вещей. Сумка и все, чтобы никому в голову не пришло, что уезжаешь. И на билет время не трать, в кассе не толкайся, не светись. Сразу в вагон, договаривайся с проводником и мотай. Вот мой телефон, — подвернувшейся ручкой на клочке газеты он написал несколько цифр. — Прибудешь на место, заскучаешь — дай знать. Телефон домашний. На службу не звони. Все поняла?

— Да, я сообразительная, хотя с виду этого и не скажешь.

Пафнутьев поднялся, еще раз осмотрел комнату, будто проверяя, не забыл ли чего. В прихожей оглянулся.

— Хорошая ты девушка, Вика… Мужа бы тебе раздобыть…

— Бери меня, я вся твоя!

— Я подумаю, конечно… Но ты ведь сообразительная и сама понимаешь… У меня несколько другие вкусы, — Пафнутьев посмотрел на ее малиновое трико, прическу.

— А я изменюсь! Не веришь?

— Почему… Ты можешь. Тогда и поговорим. Через месяц. Пока, Вика, — он легонько тронул ее за локоть.

— Пока, папаша! Простите… Павел Николаевич!

— Ого! Меняешься прямо на ходу! До скорой встречи, Вика!

Пафнутьев вышел, закрыл за собой дверь и, лишь услышав щелчок замка, направился к лифту.

* * *

Большой самолет тяжело накренился на одно крыло, и опасливо охнувшие пассажиры увидели прямо перед собой в боковых окошечках землю, кромку леса, прямую дорогу с бегущими машинами, а пассажиры с другой стороны с не меньшим страхом смотрели в небо, пустое и безжизненное. «ИЛ» уверенно и грузно шел на посадку. Свободная, прожженная солнцем бетонка расстилалась перед ним до самого горизонта.

Загорелый пассажир в белой рубашке с подкатанными рукавами приник к окошку, рассматривая пригородные строения. Лицо его было нестарым, довольно добродушным, но, казалось, на нем многовато кожи, как на морде у крупной породистой собаки. Да, Голдобов возвращался из отпуска. Два часа назад он покинул сочинское побережье, с сожалением последний раз взглянув из самолета на сероватую от зноя полоску пляжа, усыпанную точечками тел. Он чувствовал себя готовым к поступкам и решениям.

Самолет выровнялся, за бортом мелькнула выжженная и порыжевшая трава, запыленные аэродромные фонари, колеса коснулись бетонки, самолет тряхнуло, и по салону, напоминающему зрительный зал средних размеров, пробежал вздох облегчения. Голдобов улыбнулся, показав крупные, чуть редковатые зубы.

Пассажиры засуетились, не в силах совладать с собой, начали расхватывать вещи, стремясь побыстрее покинуть помещение, где два часа томились, маялись и надеялись выжить. Выжили. Голдобов закрыл глаза и откинулся в кресле. Пусть торопятся, ругаются, оттаптывают друг другу ноги. Все равно дома он будет первым. Его ждут, его встречают, у него все в порядке.

Голдобов разрешил себе подняться из кресла, когда в самолете почти никого не осталось. Набросив пиджак на руку, в другую взяв небольшой кожаный чемоданчик с наборным замочком, свободно прошел по мягкой ковровой дорожке, спустился по ступенькам на первый этаж — он умел ценить эти мимолетные удовольствия. У самого выхода, ослепленный солнечным светом, он тем не менее увидел стюардессу, которая всю дорогу баловала его холодной минеральной водой, поцеловал ей руку, шало глянул в глаза.

— До скорой встречи, Наташенька. Еще полетаем?

— С вами? Хоть на край света! — весело ответила девушка, беззаботностью скрывая серьезность ответа.

— Договорились, — кивнул Голдобов и сбежал по трапу. Не ожидая душного автобуса, он зашагал через летное поле к зданию аэропорта, прекрасно сознавая, что нарушает порядок. В этом не было желания выделиться, нет. Он просто хотел избежать автобусной толчеи, а кроме того, великодушно давал встречающим возможность увидеть его заранее и не метаться в потной нервной толпе.

И действительно, едва он приблизился к зданию аэропорта, из стеклянных дверей, отодвинув в сторону человека в форме, навстречу выбежал плотный молодой человек в светлом костюме. На ходу пожав Голдобову руку, он взял у него чемоданчик и, легонько направляя под локоть, повел в сторону от главного входа — там можно было выйти на площадь, минуя общий поток пассажиров. Еле заметная зависимость промелькнула в поведении молодого человека, наблюдательный человек мог бы понять, что встретились не просто друзья, встретились хозяин и работник. И Пафнутьев, зажатый в плотной толпе, это понял. Выбравшись на залитую солнцем площадь, он убедился, что Заварзин встречал Голдобова не один, был еще парень — длинный, сутулый, с волосами до плеч. Этот держался в стороне. Не останавливаясь, Заварзин сунул ему в руку какую-то картонку. «Квитанция на багаж», — догадался Пафнутьев. Длинноволосый тут же метнулся в здание.

Тем временем Голдобов со своим спутником, не торопясь, но и не задерживаясь, пренебрегая таксистами и нагловатыми частниками, прошли к стоянке автомобилей. И здесь Пафнутьев впервые увидел машину, о которой уже был наслышан. Зеленый «Мерседес», играющий искорками перламутра, стоял в длинном ряду машин, выделяясь добротностью и нездешней изысканностью. Он был тщательно вымыт и, несмотря на жару, казалось, хранил в себе свежесть и прохладу.

Забежав вперед, Заварзин распахнул перед Голдобовым дверь, подождал, пока тот усядется, вручил ему чемоданчик со сверкающими уголками и осторожно захлопнул дверь. И только после этого, полубегом обойдя машину, сел за руль. Пафнутьев проводил ее задумчивым взглядом, вынул блокнотик и записал номер.

— На дачу, — сказал Голдобов, сложив руки на чемоданчике.

— Понял, — кивнул Заварзин. — Как отдохнулось, Илья Матвеевич?

— Да ладно… Что тут у вас?

— Представляете, какой ужас… Николая убили, — Заварзин ловко обошел несколько машин и, вырвавшись на простор широкого шоссе, снова перестроился в правый ряд.

— Надо же, — обронил Голдобов. — Жаль… Хороший был парень. Мы с ним… немало поездили. И водитель хороший. Я ему доверял. И помогать приходилось. — Голдобов замолчал, сочтя, видимо, что достаточно сказал о покойнике и можно переходить к делу. — Как это произошло?

— Утром, до начала рабочего дня, двое на мотоцикле…

— В шлемах?

— Конечно! А как же иначе! И это… На ходу из обреза. Сразу из двух стволов. Картечью.

— Попали, значит? — Голдобов неотрывно смотрел на дорогу, и со стороны могло показаться, что разговор совершенно его не интересует, что слова он роняет, только чтобы не заснуть.

— Оба заряда в грудь, Илья Матвеевич… Он скончался на месте, до «Скорой», до милиции… Ларису возили на опознание, она там потеряла сознание, когда увидела…

— Выходит, опознала, — кивнул Голдобов.

— Да, лицо оказалось нетронутым, чистое лицо было у Николая.

— Да-да, — кивнул Голдобов. — Ты говорил с ней?

— Не получилось.

— Что так?

— Пьет. Все время пьяная, Илья Матвеевич. Как ни позвоню — еле языком ворочает. Меня даже не узнает. А словечки у нее еще те… Приложит — не разогнешься.

— Знаю я, какими словечками она иногда пользуется. Пусть. Попьет-попьет, душа устанет, опустеет. И отойдет. А что следствие? Началось?

— Да, поручили какому-то охламону… Он до этого занимался незаконными заселениями квартир, самозастройками, семейными скандалами… Я видел его. Мурло. Но вышла небольшая накладка. Этот Жехов…

— Знаю, — оборвал его Голдобов, и Заварзин понял, что продолжать об этом не следует, что не только он докладывает Голдобову о происходящих событиях. — И еще… Не забывай про Ларису. Понял? Все, что нужно, у нее должно быть в неограниченном количестве. Она больше «Лимонную» любит. Охлажденную.

— Сделаю.

— Опять же следователь с ней захочет поговорить… Пусть бы они встретились попозже… А то она сейчас малость не в себе, может что-то лишнее брякнуть. С ней это бывает. Ты приглядывай за ней… Поплотнее.

Машина свернула в сторону от города и понеслась по асфальтовой дороге, хотя и узкой, но свободной. По обочинам стояли сосны, с каждым километром они становились гуще, массивнее, и наконец машина свернула на незаметную дорожку, над которой висел знак «въезд запрещен». Через несколько минут «Мерседес» остановился у железных ворот, выкрашенных зеленой краской. Заварзин открыл ворота, въехал во двор.

Здесь зной не ощущался, в тени сосен стояла летняя прохлада. Пройдя по дорожке, усыпанной сухими сосновыми иглами, Голдобов придирчиво осмотрел дачу — двухэтажное сооружение из новых бревен. Высокое крыльцо выдавало наличие подвала, направо шла застекленная терраса. Еще одна терраса, открытая, выходящая прямо в сосновые ветви, была на втором этаже.

— Сауна? — спросил Заварзин, когда они оказались в большой комнате.

— Потом. Все потом.

— Рюмка водки?

— Можно… И поговорим, — Голдобов со вздохом опустился в большое плюшевое кресло.

Заварзин вышел и через несколько минут вернулся с небольшим подносом, на котором стояла запотевшая бутылка «Московской», тут же светилась уже открытая баночка красной икры, щедро нарезанные ломтики копченой осетрины были прикрыты кружочками лимона. И черный хлеб — он знал вкус хозяина. Не говоря ни слова, Заварзин наполнил стаканы водкой.

Голдобов окинул взглядом столик, убедился, что есть все необходимое для беседы, поднял стакан в приветственном жесте.

— Будем живы, — сказал он и, не торопясь, выпил с каким-то чувством освобождения, будто долго сдерживал себя и вот наконец смог поступить, как давно и нестерпимо хотелось. Осторожно поставил стакан, бросил в рот кружок лимона, зачерпнул ложку икры. — Ну что, вроде как обошлось?

— Как нельзя лучше. Значит, так, Илья Матвеевич, все сделал новый парень. Никто из наших даже руки не приложил. Мы все чисты и перед богом, и перед законом.

— И как удалось?

— Парнишка оказался глуповатым, откровенно говоря… Сказали ему, что нужно одного типа припугнуть. Он и обрадовался — приключение, дескать. А в последний момент холостые патроны я заменил на боевые. Он и саданул из двух стволов сразу. С мотоцикла, с ходу. И тут же скрылись. Всё. Ищи-свищи ветра в поле.

— Но теперь-то он знает, что стрелял боевыми?

— Теперь он и место свое знает.

— Его не пора…

— А зачем? Он один виноват… Все происшедшее — результат его неосторожного обращения с патронами. Если что-то вякнет — на себя же вякнет. А убирать рано. Пригодится. Этот парень, как выяснилось, неплохо стреляет.

— И он… Пойдет?

— А куда деваться? Жить-то хочется. Ведь знает, что за Пахомова светит в лучшем случае пятнадцать лет. Нет, с ним все в порядке. Он вполне управляемый.

— Ладно, покажешь как-нибудь. А второй?

— Проболтался Жехов… Этот следователь, даже представить не могу, как ему удалось… Захватил Олежку в какой-то подворотне, приволок в милицию и выдавил из него одну фамилию…

— Какую?

— Генеральскую. И когда тот узнал…

— Впал в гнев и неистовство? — усмехнулся Голдобов, наливая себе вторую дозу. Заварзину не налил. И тот не решился добавить себе сам.

— Не то слово, Илья Матвеевич! И приказал — немедленно! В тот же вечер. Что и было сделано.

— Дело завели?

— Никакого дела. Оказывается, Олежка по пьянке сорвался с балкона. Представляете, напился и воспылал неудержимыми чувствами к своей соседке… Живет рядом с ним одна, прости господи… Понимаете. И полез. И, конечно, сорвался. Несчастный случай.

— А парень был ничего, — протянул Голдобов. — Ты плесни себе… Не робей. Что-то в последнее время нам с тобой частенько приходится пить за упокой… А эта женщина… Соседка… Она подтвердит?

— Уже подтвердила.

— За ней бы присмотреть.

— Я предупредил ребят. Они будут наведываться. К ней стоит наведываться, — ухмыльнулся Заварзин. — Один раз сходят, а потом их поганой метлой оттуда не выгонишь.

— А вот этого не надо, — Голдобов поставил пустой стакан на поднос. — Когда происходят подобные вещи, начинается нечто непредсказуемое… Николай Пахомов — свежий тому пример.

— Согласен, — кивнул Заварзин. — Предупрежу ребят.

— Обязательно. — Голдобов посидел некоторое время, отведал осетрины с лимоном, закончил баночку с икрой, но чувствовалось, что без радости. Чем-то он был озабочен. — Значит, ты утверждаешь, что у вас все в порядке и нет никаких оснований для беспокойства?

— Я этого не утверждаю, — поправил Заварзин, исподлобья глянув на Голдобова. — Я сказал только, что сделано все, о чем договаривались. И сделано неплохо. Возникла накладка, но и здесь приняты срочные меры. Хвост обрублен по указанию одного человека, которому не хотелось, чтобы его фамилия мелькала где попало. И хвост этот — его, не наш. Вот так, Илья Матвеевич, — закончил Заварзин, давая понять, что его покорность имеет свои границы.

— Ладно, не заводись. Иди подыши немного, мне позвонить надо.

— При мне не хотите?

— Могу и при тебе, — Голдобов посмотрел на Заварзина с пьяным добродушием. — Но тогда в случае чего буду знать — разговор слышал мой лучший друг Саша. И потому снимать его с подозрения не имею права. Если хочешь — оставайся, — Голдобов поднял трубку.

— Нет уж, Илья Матвеевич, увольте, — Заварзин поднялся. — Как-нибудь в другой раз. Лучше подышу свежим воздухом. Вы все помните?

— Ты имеешь в виду деньги? — жестко усмехнулся Голдобов. — Помню. Я о них всегда помню. Как и о собственной смерти.

— Не понял! — остановился Заварзин в дверях.

— Ладно, потом. Тебе этого не понять. Сам-то ты думаешь о собственной смерти?

— Опять не понял…

— Это не угроза, Саша. Это философия. И немного возраста. Значит, не посещают тебя мысли о смерти… Это прекрасно. А я только о ней, проклятой, и думаю.

— И о деньгах, — напомнил Заварзин.

— Это одно и то же, — Голдобов тяжело поднялся, проводил Заварзина до выхода на террасу, запер за ним дверь и, вернувшись, снова опустился в кресло, придвинул телефон.

Складки кожи на лице еще больше сделали его похожим на старого породистого пса. Втыкая короткие толстые пальцы в дыры телефонного диска, резко и круто поворачивая его, он набрал номер.

— Привет, старина, — сказал Голдобов, откинувшись в кресле. — Как поживаешь?

— А, вернулся… Поздравляю. Давно о тебе слышно не было… Уж заскучали маленько.

— Слышал я, как вы тут скучаете… Эхо до самого Черного моря докатилось.

— Что делать, что делать… Выбирать не приходится. Как там, на югах-то?

— Жарковато… Не так, конечно, как здесь, но тоже… Жарче, чем у вас, наверно, нигде нет.

— Ты вот вернулся, авось попрохладнее станет… Знал, когда вернуться, — с укором произнес собеседник.

— Нет, я знал, когда уехать! — рассмеялся Голдобов.

Разговор получался странным. Собеседники не называли друг друга по имени и вообще не произносили имен.

Посторонний, случайно услышавший их беседу, наверняка решил бы, что они просто не знают, как убить время. Но человек опытный сразу бы сообразил, в чем странность разговора, — оба говорили так, словно заранее были уверены, что их подслушивают, что кто-то записывает их слова и вертятся, вертятся колесики с магнитной лентой.

— Везучий ты…

— Нет, я просто хитрый. Как с работой? Справляетесь? Поделись, может, радость какая есть, может, неприятность… Глядишь, советом помогу, делом, а? А то и повидались бы… По маленькой пропустим, попаримся, глядишь, жизнь-то и помягчает. Про баб давно не говорили, они уж заскучали небось, бабы-то?

— Неплохо бы… Да никто не зовет.

— Заглядывай завтра после службы, а, старина? Отложи важные дела — государство уцелеет и без твоего усердия.

— Опоздал ты со своими советами. Государство не уцелеет даже с моим усердием. Похоже, ничто уже наше государство не спасет. Есть такое понятие в авиации — флаттер. Неудержимое разрушение самолета в воздухе. Срабатывает ошибка в конструкции. Вот мы сейчас и попали в этот самый флаттер.

— А я прилетел — даже не заметил, — Голдобов не хотел ввязываться в разговор, в котором употребляется такое опасное слово, как «государство». — Так как насчет баньки?

— Договорились. Может, и шефа затащить?

— Чуть попозже… Пусть потерпит маленько.

— А то у него свои проблемы…

— Знаю.

— Он ждал тебя. Письмами его одолевают отовсюду. Посылали эти письма отсюда, теперь они вернулись к нему. Ответы писать надо, объяснения, а тут стреляют на улицах…

— Знаю, — резко повторил Голдобов. — До встречи, старина. — И он положил трубку. И тут же без раздумий набрал еще один номер. Голос его изменился, сделался ленивым, будто говорил человек, довольный всем на свете, лежа на диване и почесывая под мышками. — Привет, дорогой… Рад слышать… Тебя так не хватало в дальних краях… Это единственное, чего мне там не хватало.

— О! Кто приехал! Загорел небось, похорошел?

— Не без этого… Как тут моя красотка? Говорят, неприятности у нее?

— Плывет твоя красотка. Похоже, крепко запила.

— Слышал. Но ты не обижай ее… Не придавай значения ее маленьким женским слабостям. Ее можно понять, такое случается не с каждым… Кто угодно поплывет.

— Это уж точно!

— А то, говорят, натравил на нее какого-то пса злобного, он ей прохода не дает, все допытывается, домогается, все что-то узнать от нее хочет.

— Да ну, какой там пес… Дворняга!

— Однако пришлось предпринимать нечто срочное, а? Значит, не такая уж и дворняга?

— Это не его заслуга. Парень слабаком оказался. Ты посмотришь на него и сам успокоишься. Он ведь и с тобой повидаться хочет.

— А это зачем? — нахмурился Голдобов.

— Положено. Тут я не могу ему помешать. Не переживай, все обойдется. И потом, мы тоже не дремлем. Кое-что сделано. Я же знаю, что у него есть… Пустая папка.

— Ну, смотри… Он на тебе висит.

— Да я только что с него стружку снимал.

— А я что? Я — ничего. Как у тебя завтра? Повидаться бы, а? Посидим, попаримся, про баб поговорим… Давно про баб не говорили.

— А что, пора?

— Давно пора, — серьезно ответил Голдобов, а знающий человек, услышав их разговор, мог бы догадаться, что за предложением поговорить про баб может стоять что-то другое, более важное. — До завтра, старина.

Положив трубку, Голдобов вынул из чемоданчика небольшой блокнотик и записал: «20 августа 15 часов 30 минут. Разговор с Коловым и Анцыферовым. Пригласил в баньку поговорить про бабки». Спрятав блокнот в чемоданчик и сдвинув цифровой набор, он налил себе водки, уже успевшей нагреться, медленно выпил и методично доел все, что еще оставалось на подносе. Потом откинулся в кресле, заложив руки за голову, и произнес с тяжелым вздохом:

— Вот ты и приехал, Илья…

* * *

Добираясь в автоинспекцию, Пафнутьев вымок насквозь. Но это его не слишком огорчило. Свежие струи дождя после изнурительной жары были приятны, и он не стремился спрятаться от них. Шагая под дождем, он поднимал вверх голову, подставляя лицо под удары капель. Волосы его намокли, прилипли ко лбу, но его узнали, дали полотенце вытереть лицо.

— Ребята, — начал Пафнутьев, — вопрос на засыпку… Кому принадлежит зеленый «Мерседес», который совершенно безнаказанно разъезжает по городу, под номером 54–78?

— Хозяин… Александр Владимирович Заварзин, — ответил лысоватый и добродушный лейтенант, покопавшись несколько минут в своих папках. — Адрес нужен?

— Конечно!

— Записывай!.. Вокзальная, семнадцать, квартира шестьдесят пять. Председатель кооператива «Автолюбитель». Ничего кооператив, пока не жалуются, — улыбнулся гаишник. — Но и у него, и у нас все впереди.

— Думаешь, пожалуются? — недоверчиво спросил Пафнутьев. — А на что именно?

— Могу спорить… начнут халтурить, деньгу зашибать, попадутся на скупке ворованных запчастей, потом похищенную машину постараются разобрать… Ну и так далее. Все это уже было, — он усмехнулся виновато, будто от него зависело, как скоро попадутся кооператоры.

— А где этот кооператив расположился?

— Скажу… Если по южному шоссе выехать из города, то примерно через семь километров с правой стороны увидишь железные ворота из арматурной проволоки, знаешь, рубчатая такая проволока… Над ними надпись «Автолюбитель». Тоже из проволоки, только выкрашена какой-то краской, чуть ли не красной, не помню. Чтобы не проскочить мимо, запомни — слева корпуса недостроенного завода. Там собирались кирпичи выпускать, но что-то помешало нашим строителям. Теперь в цехах деревья растут, кустарники, бездомные юноши и девушки занимаются любовью. Поэтому корпуса завода имеют подпольную кличку «бардак».

— А «Мерседес» зеленого цвета… — начал было Пафнутьев, но лысый лейтенант его перебил:

— В прошлом году Заварзин пригнал его из Германии. Утверждает, что купил за пятьсот марок. Хотя я отлично знаю, что отдал он за него не менее пяти тысяч. Или около того.

— Это… слухи?

— Какие слухи, Павел Николаевич! Все, кто перегоняет оттуда машины, указывают одну и ту же стоимость — пятьсот марок. Как думаешь, почему? А потому, что за границу разрешено вывозить именно пятьсот марок. На самом деле они еще здесь прикупают валюту и едут гораздо увереннее в себе. Машина в таком состоянии — семь лет возраста и сто тысяч пробега по их дорогам — стоит примерно пять тысяч. А пятьсот марок — это для дураков. Там продавец вписывает в купчую ту сумму, которую назовешь. Попросишь, чтоб он вписал стоимость десять марок, впишет десять.

— Ясно. Этот Заварзин по вашей линии никак не проходил?

— Вроде нет… Водит осторожно, машину бережет, знает, что починить в наших условиях не сможет. Зарегистрировали мы ее быстро, в тот же день он и номер получил. Помню, был какой-то звонок сверху, кто-то ему помогает. Есть у Заварзина мощная мохнатая лапа. Ты это имей в виду, не нарвись. Мне никто не звонил, выходили прямо на майора. Если хочешь, уточни у него.

— Да нет, не стоит… Я знаю, откуда был звонок.

— Точно? — по-детски удивился лейтенант. — Откуда?

— Управление торговли.

— Очень может быть… По нынешним временам это посильнее Комитета госбезопасности. Те сами в торговле пасутся.

— Голдобов у них заправляет, — мимолетом обронил Пафнутьев, надеясь, что лейтенант как-то откликнется на эту фамилию. И не ошибся — тот с интересом вскинул брови.

— Да? Как-то я прихватил его на дороге… Пьяный, с бабой. Хамоватый мужик.

— И водитель был?

— Нет, двое. Сам сидел за рулем. Не успел я протокол закончить, входит майор, спокойно берет у меня листочки, на моих глазах рвет их на четыре части и бросает в корзину. «Вы свободны», — говорит. И, не добавив ни одного слова, вышел. Голдобов тоже поднялся… «Заходите, в случае чего, — приглашает. — Всегда буду рад». А майор наутро сам извинялся. Прости, мол, но уж больно высокий звонок был.

— Кто звонил?

— Да ладно, Павел Николаевич. Кто звонил, откуда… Замнем для ясности.

— Володя, ты же знаешь, если спрашиваю, значит, по делу. Завяз я маленько, а кто помогает Голдобову, для меня важно.

— Колов, — сказал лейтенант, понизив голос и оглянувшись на инспектора, который никак не мог что-то найти в журнале регистрации. — Тебе помочь? — с раздражением спросил у него лейтенант. — Домой возьми, завтра у тебя выходной, за день-то найдешь то, что нужно?

Ничего не ответив, тот закрыл журнал, положил его на полку и вышел.

— Любопытство вообще-то не порок, — пробормотал Пафнутьев, — но качество часто неуместное.

— Свинское качество, — уточнил лейтенант.

— Опять Колов, — вздохнул Пафнутьев. По жестяному карнизу звонко и часто стучали капли дождя, шумела листва тополя, стоявшего у самого окна, в кабинете установились серые влажные сумерки. Но ни лейтенант, ни Пафнутьев не включали настольную лампу и некоторое время сидели молча, и лица их время от времени вспыхивали от голубоватых отблесков молний.

— Я смотрю, ты не очень удивился? — спросил лейтенант.

— Скорее огорчился.

— Ухватил ниточку?

— Мне так кажется.

— Будь осторожен.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Житейском, обывательском смысле слова. В городе происходит много загадочных событий, далеко не все из них поддаются объяснению, не по всем с нас требуют объяснений, а иногда задача сводится к тому, чтобы вообще уклониться от каких бы то ни было объяснений.

— Значит, какие-то отголоски и до вас докатываются?

— А как же, Павел Николаевич! Мы на дорогах. Мимо нас не проедешь. Все видим, обладаем странной способностью запоминать номера, знать машины, их хозяев… Ну и так далее.

И опять они помолчали, вслушиваясь во влажный перезвон капель. Машины за окном включили подфарники, над прохожими распахнулись разноцветные зонтики, с грохотом, в облаках водяной пыли проносились тяжелые грузовики. Лейтенант встал, открыл окно пошире. В кабинете сразу пахнуло свежестью. Мокрые листья тополя оказались совсем рядом и засверкали в свете фонаря, вспыхнувшего над дорогой.

— Вроде стихает, — Пафнутьев поднялся, ощутив влажность своей одежды. — Дома обсохну.

— Уже просветы появились. Завтра опять будет жара.

— Засиделся я у тебя…

— Но не зря?

— Нет… Все в одну масть, все в одну масть, Володя. Теперь у меня на повестке дня Заварзин.

— В случае чего — звони. Подсоблю… В пределах возможного, — лейтенант улыбнулся. — А ты смотри бдительности не теряй.

— Авось, — улыбнулся Пафнутьев не столько словам инспектора, сколько собственным мыслям. — Авось, — повторил он уже на крыльце.

И наступил момент, которого Пафнутьев более всего боялся, — он не знал куда податься. Впереди был долгий вечер, совершенно пустой, не заполненный ни людьми, ни делами. В походке Пафнутьева появилась расслабленность, если не беспомощность. Перебрав мысленно знакомых, друзей-приятелей, он всех их забраковал, для этого вечера они не годились, встреча с каждым требовала водки и неизбежно превратилась бы в пьянку. Это становилось нормой, ему одинаково обрадовался бы и профессор-хирург, и актер из местного театра, и сосед, и Аркашка Халандовский. Правда, у Халандовского есть водка, и приди Пафнутьев со своей бутылкой, тот мог бы оскорбиться, сам постарался бы выставить три, и, конечно, все три они бы, не торопясь, выпили за приятной вечерней беседой.

«Может, так и поступить? — подумал Пафнутьев. — Нет, Халандовский будет попозже. Хорошо бы Фырнина к нему сводить, но тут нужно позволение Аркаши, он не с каждым пожелает разговаривать, а тем более пить».

Пафнутьев зашел в телефонную будку, потом во вторую, поскольку телефон не работал, в третью… И только в пятой раздались обнадеживающие гудки.

— Таня? — спросил он. — Рад слышать твой голос! Он, как всегда, полон жизни!

— А, Паша, — протянула женщина, и привычное разочарование прозвучало в ее тоне. — Как поживаешь?

— Прекрасно! А у тебя, наверно, стирка в разгаре?

— Откуда ты знаешь?

— Следователь потому что. И из трубки распаренным бельем тянет.

— Да, немного есть, — без подъема ответила женщина.

— И по голосу чувствуется. Голос у тебя какой-то распаренный, размокший, кисловатый… Следующий раз, когда ты позвонишь, я буду отвечать таким же голосом. Успехов тебе, дорогая. Обрати внимание на скатерть — винные пятна плохо отмываются.

И Пафнутьев раздраженно повесил трубку.

* * *

Как и каждый уважающий себя журналист, Фырнин имел свои представления о том, как собирать материал, как его излагать, как вести себя в редакции, каким быть в командировке. Некоторые его коллеги начинали с того, что еще из Москвы звонили первым людям города, давая понять, какой скандал может разразиться и как много зависит от него, от человека, который едет в командировку, как правильно поступит начальство, приняв журналиста на уровне главы дружественной державы — с машиной на перроне, с оплаченным номером гостиницы, с холодильником, способным ублажить самые необузданные вкусы приезжего корреспондента. А к вечеру неплохо бы накрыть стол в укромном месте, неплохо бы к столу пригласить местную красотку, которая давно мечтает познакомиться с московским журналистом и готова… В общем, ко многому готова.

Так вот, Фырнин не принадлежал к этому пробивному неукротимому племени. Чем многих вводил в заблуждение, поскольку, попрощавшись, расплатившись за билет, который хозяева великодушно достали для него, уезжал с искренней благодарностью в глазах, но никто не мог сказать определенно — напишет ли он фельетон, хвалебный очерк или не напишет ничего. И чаще всего начальство склонялось к тому, что ничего не напишет. «Такие не пишут, — решало начальство. — Видно, приехал проветриться». И жестоко ошибались. Потому что, вернувшись домой и открыв свой блокнот, Фырнин не бывал ничем связан — ни оплаченной гостиницей, ни роскошным застольем, ни волнующими знакомствами с местной богемой. Конечно, такой подход делал его жизнь несколько скучной и обыденной, но он утешался событиями, которые начинались после опубликования его материалов — гневные звонки начальства, протесты в вышестоящие органы, тысячи писем от читателей со всей страны. Поэтому, возвращаясь без тяжелых коробок с коньяком и балыками, Фырнин не страдал от комплекса неполноценности.

И, приехав в командировку, он тоже вел себя не совсем обычно. Забросив вещи в гостиницу, но не оставив в номере ни единого документа, отправлялся гулять по городу. Не стремясь во что бы то ни стало объявить властям о своем прибытии, шатался по улицам, покупал газеты, лакомился мороженым, мог зайти в кино, посидеть в ресторане, заглянуть в магазины. Он прекрасно знал, что администратор гостиницы в ближайшие же полчаса позвонит в Большой дом, позвонит еще по двум-трем телефонам, и о его приезде будет известно. И, конечно, многих озадачит его исчезновение, начальнички обеспокоятся — где он, с кем, кто и какие материалы ему передает в эти минуты. И знал, что одним из первых вопросов завтра в высоком кабинете будет примерно такой:

— Как вам понравился наш город, как провели время?

— Прекрасный город, — неизменно отвечал Фырнин, сияя широкой улыбкой, поскольку отвечал искренне. В его глазах светился простодушный восторг и даже польщенность тем, что столь большой человек великодушно отдавал ему часть своего времени.

При этом Фырнин прекрасно сознавал, как на него смотрят, что думают, насколько весело будут смеяться, когда он уедет. И не возражал. А люди, видя перед собой если и не круглого дурака, то личность весьма незначительную, даже не считали нужным слишком уж таиться.

И опять жестоко ошибались. Ни единого оброненного ими слова, ни единого жеста, даже выражения глаз не забывал Фырнин и воспроизводил в своих очерках достоверно и глумливо. Да, тон его очерков был именно такой. И часто людей, которых он описывал, возмущало не столько раскрытие их неблаговидных дел, сколько тон — преувеличенно уважительный, но неизменно глумливый. Случалось, месяцами ходил Фырнин на судебные процессы, где обвиняли его в клевете, оскорблении достоинства, откровенном издевательстве. Наверно, это был едва ли не единственный журналист в Москве, которого вызывали в суд не за искаженные факты, а за скрытые намеки и куражливость.

Поскольку Пахомов в своем письме в редакцию обвинял Голдобова, с него Фырнин и решил начать. И на следующее утро, перекусив в гостиничном буфете, направился в управление торговли. Верный своим повадкам, не позвонил, не предупредил, а сразу бочком протиснулся в приемную с неловкой улыбкой, словно заранее прося прощения за то, что он, такой никчемный, посмел объявиться здесь.

— Простите, — остановился он в нескольких шагах от стола секретарши — огненно-рыжей, со взглядом непреклонным и подозрительным. — Простите, — повторил Фырнин, — первого его обращения секретарша не услышала. — Мне бы к Голдобову попасть, если вы, конечно, не возражаете.

— У него прием по пятницам.

— Я из редакции, из Москвы… Мы получили письмо от вашего товарища… Пахомов его фамилия…

— Минутку, — что-то неуловимо изменилось в секретарше, и поднялась она из-за стола совсем другим человеком — участливым и доброжелательным. — Я узнаю, здесь ли он. — И скрылась в кабинете. Вышла она через несколько минут.

— Ну как? — спросил Фырнин. — Нашелся?

— Кто?

— Голдобов нашелся?

— А он и не терялся! Илья Матвеевич ждет вас. Заходите.

Фырнин постоял, склонив голову, оглянулся на ожидавших приема сотрудников, улыбнулся виновато, поскольку его принимали вне очереди.

— Надо же, ждет… Придется зайти.

Голдобов поднялся со своего места, бодрый, загорелый, в белой рубашке, светящийся радостью.

— Меня зовут Илья Матвевич.

— Валентин Алексеевич.

— Это прекрасно, — Голдобов пружинисто прошел к столу, сел, нажал невидимую кнопку, а едва вошла красногривая секретарша, повернулся к ней. — Жанна! Кофе, пожалуйста! Вы не против? — обратился к Фырнину.

— Что вы! В гостинице напоили такой бурдой!

— Я угощу настоящим кофе! — не в силах сдержаться, Голдобов хлопнул в ладоши, рассмеялся в предвкушении приятной беседы с журналистом. — А в гостинице у вас все в порядке? Номер хороший?

— Да, в порядке. Бывают, конечно, лучше, но я ненадолго… Несколько дней.

— Буфет там отвратительный… Может быть, немного выручить, а? Подбросим сухой паек, глядишь, и продержитесь эти несколько дней!

— Постараюсь, — неопределенно ответил Фырнин, но на кодовом языке больших людей он знал, что это означает согласие на сухой паек. Он не стал отказываться вовсе не потому, что так уж ему хотелось осетрового балыка, апельсинов или грузинского коньяка. Он знал другое — если откажется, то разговора с Голдобовым не получится. И к кому бы он ни напросился на беседу, все в городе будут знать — пришел враг. И в самом невинном вопросе будут искать ловушку, отвечать уклончиво, лукаво. Приняв же дар от Голдобова, он даст понять — с ним можно договориться.

Голдобов не спросил, где он остановился, в каком номере, и Фырнин оценил класс его работы. Он знал — вернувшись в гостиницу, скорее всего обнаружит, что его переселили в другой номер, с видом на реку, что появился холодильник, сам по себе починился телевизор, дырявое полотенце исчезло и вместо него висит новое, с китайскими цветастыми разводами. И про себя радовался, потому что все это косвенно подтвердит сведения из письма Пахомова.

— С чем пожаловали? — спросил Голдобов, разливая кофе из металлической турочки.

— Да так, мелочи… У меня здесь несколько заданий, но перед отъездом дали еще письмо. Пришло оно из ваших владений. Надо что-то ответить автору… Хочу посоветоваться, Илья Матвеевич.

Невинные слова произнес Фырнин, и сколько ни изучай, невозможно обнаружить в них тайный смысл. А он присутствовал. Этими словами Фырнин дал согласие на дары, подтвердил готовность сотрудничать с Голдобовым.

— Вот оно, — сказал Фырнин и протянул машинописную копию письма Пахомова. На письме стоял красный штамп редакции, скрепкой была подколота карточка, он сам красным фломастером размашисто написал в углу — «Срочно» и, никого не обманывая, поставил свою собственную подпись, правда, не слишком разборчивую. Несколько цифр в письме обвел этим же фломастером и на полях поставил птички, как бы обращал внимание читателя на рубли, тонны, даты. Фырнин прекрасно знал, как все это действует на сознание и с каким возрастающим ужасом будет читать письмо этот загорелый, жизнерадостный и гостеприимный начальник.

— Да, — произнес Голдобов без прежней удали, — крутоватое письмо.

— Мы других не получаем, — опять произнес Фырнин условные слова. А означали они примерно следующее: не беспокойтесь, Илья Матвеевич, если у нас с вами все хорошо сложится, то мне ничего не стоит к этому письму отнестись точно так же, как к тысячам других, — списать в архив. И Голдобов это понял.

— Еще кофе?

— С удовольствием! — воскликнул Фырнин благодарно и этим еще раз подтвердил — он свой человек и столковаться с ним можно.

— Жанна! — Голдобов поднял правую, невидимую для Фырнина бровь и чуть заметно подмигнул. — Кофе повтори, пожалуйста. Может, у тебя еще что-то найдется, печенье какое-нибудь…

Поднятая бровь означала, что Жанна может принести и коньяку, немного, но хорошего, рюмки желательно хрустальные и очень маленькие, закуски должно быть мало, но подороже. Жанна была подготовленной секретаршей, и когда она появилась, на небольшом подносике стояло все, чего хотел Голдобов, правда, с единственным нарушением — бутылка была явно великовата. Но оправдывало Жанну, а значит, и Голдобова то, что бутылка была темной, матовой, с красивыми золотыми буквами «Наполеон», и важное обстоятельство — она оказалась початой.

— Ни в коем случае! — гневно воскликнул Голдобов проверочные слова.

— Я подумала, вдруг окажется кстати… Вы уж меня простите, мальчики!

И эти ее слова были условным кодом. Самое значительное слово — «мальчики». Фырнин, услышав его, сделал для себя нужные выводы. Он все понял. Оно означало, что Жанна прекрасно к ним обоим относится, одинаково их любит, что маленькие рюмки со временем, может быть, даже сегодня вечером, она заменит на другие, что она готова не только называться девочкой, но и быть ею.

— Спасибо, девочка, — этими словами Фырнин согласился пригубить коньячку.

— Вы можете и не пить, — сказала Жанна, улыбнувшись Фырнину. — Я уж согрешу до конца… Или выполню долг гостеприимства… Налью, а вы решайте… Хорошо?

Наполнив хрустальные рюмки размером с голубиное яйцо, она вышла, помахивая пустым подносом, да еще успела скорчить Фырнину гримаску, дескать, не робей, с Голдобовым можно себя вести свободнее, он ничего мужик.

Фырнин взял рюмку, вроде бы любуясь ее диковинными формами, игрой солнечных бликов в гранях. Голдобов поднял рюмку увереннее, уже для того, чтобы выпить.

— За успех вашей командировки, — сказал он.

— Спасибо, — кивнул Фырнин. — Для вас, я думаю, такие письма не редкость?

— Ох, не говорите, — вздохнул Голдобов, благодарный гостю за сочувствие. — Но с этим письмом вышла накладка… Дело в том, что автора… Вы уж извините… Нет в живых.

— Не понял, — Фырнин отложил недочищенный апельсин. — В каком смысле?

— В прямом. Погиб… Это очень печально, но лучше сразу назвать вещи своими именами. Он же из шоферни… Там свои счеты, своя система расчетов. То ли проигрался, то ли проворовался… Он долгое время пытался меня шантажировать, требовал деньги, припугивал самыми невероятными разоблачениями… Пользовался тем, что является моим персональным водителем. Конечно, я не мог это выносить слишком долго, от его услуг отказался. Сначала он писал на меня в местные органы, а когда увидел, что это не действует, вышел на Москву.

— И он писал на вас даже здесь, в городе? — пораженно воскликнул Фырнин.

— Что делать, — горестно качнул головой Голдобов и, словно бы в забытьи, опять наполнил рюмки.

— Будучи вашим персональным водителем? — в голосе Фырнина прозвучали гневные нотки.

— В газету писал, — произнес Голдобов горько, — в прокуратуру…

— И сколько это продолжалось? — Фырнин уже собирал материал, Голдобов не почувствовал, когда кончилась светская беседа и начался допрос.

— Да не меньше года, наверно… Он надеялся получить с меня некую сумму, я надеялся, что он образумится, потом наши надежды иссякли.

— И что?

— Я его выгнал. Согласитесь, нельзя держать рядом человека, который следит за каждым твоим шагом, за каждым словом.

— А по его письмам что-то предпринималось, как-то откликались контрольные органы?

— Ни единого раза! — твердо сказал Голдобов. — Они же сразу видят, с кем имеют дело.

— Но его вызывали? Беседовали с ним?

— Конечно!

— А он опять за свое?

— Он просто потерял совесть! Я столько для него сделал, столько раз помогал! Продуктами, деньгами, жену его трудоустроил…

— А как жена относилась к его разоблачительской деятельности?

— Останавливала, пыталась образумить… Ничего не помогло. Хороший специалист, здравый, спокойный, исполнительный. С ней все в порядке.

— Может быть, мне с ней поговорить?

— Я бы не советовал, — сказал Голдобов. — Убийство произошло совсем недавно, несколько дней назад, и она сейчас не в таком состоянии, чтобы связно говорить о чем-то.

— А с ним, значит, свои и разобрались, — задумчиво проговорил Фырнин. — Идет следствие?

— Да… Не скажу, что очень уж успешно, но какие-то результаты у них есть.

— Если известно, что своя же шоферня все устроила, то выйти на убийцу нетрудно?

— Нисколько не сомневаюсь, что их найдут, — Голдобов снова наполнил рюмки. — За справедливость!

— Прекрасный тост, — с пьяным возбуждением воскликнул Фырнин. — Да, дело усложняется, даже не знаю, как быть… Я надеялся, что все объяснится легко и просто, а тут убийство… Илья Матвеевич… А если я вас попрошу ответить редакции на письмо? Вам это проще сделать, вы знаете обстановку, знаете, что стоит за тем или другим утверждением Пахомова, как опровергнуть… А я только напутаю… Напишете, Илья Матвеевич?

— Работы многовато, честно говоря, — Голдобов озабоченно покрутил головой. — Но так уж и быть… Поручу своим специалистам, им уже приходилось отвечать на пахомовские обвинения, ответят еще раз. Ведь все, что здесь написано, — Голдобов постучал веснушчатым пальцем по письму, — он повторяет уже больше года. И все одно и то же, одно и то же.

— И он получал ответы?

— Многократно. И от нас, и из прокуратуры, и из милиции. Заклинило человека.

— Будем прощаться, Илья Матвеевич, — Фырнин поднялся. — Спасибо за кофе… Мы с вами еще увидимся.

— Звоните, приходите, всегда рад. А не поужинать ли нам сегодня вместе, Валентин Алексеевич?

— Прекрасная идея… Но давайте созвонимся ближе к вечеру. А? — это был отказ, и Голдобов понял.

Выйдя из здания, Фырнин благодушно постоял на крыльце, щурясь на яркое солнце, медленно сошел по ступенькам и, чувствуя на себе взгляд из голдобовского кабинета, заранее зная, что за ним будут приглядывать, потоптался на площади, давая возможность назначенному человеку увидеть себя, чтоб не пришлось тому метаться и искать его.

Пройдя в тень и расположившись на первой попавшейся скамейке, Фырнин вынул блокнот и записал несколько вопросов…

«Как понимать, что ни на одно письмо в городе никто не откликнулся?»

«С каких пор шоферня сводит счеты средь бела дня в центре города?»

«П. писал в местные газеты, в прокуратуру и в милицию? Значит, там сохранились его письма. А если их нет, то Г. лжет». «Г. ничего не знает о сути конфликта П. и шоферни?» «Но он не может об этом не знать: шоферня — это его же ребята, а П. — его личный водитель. Или же конфликта не было, или же он сам этот конфликт организовал».

«Если П. писал письма в местные органы, если ни одно из его писем не повлекло за собой проверки, то круг куда обширнее, нежели это может показаться».

— Спасибо, Илья Матвеевич, за откровенность, — проговорил Фырнин удовлетворенно. Захлопнув блокнот, сунул его во внутренний карман и для верности задернул «молнию». — Простите! — остановил он проходящую девушку. — Редакция городской газеты… Где?

* * *

Такое с Голдобовым случалось нечасто — он явственно, прямо-таки шкурой ощущал неуверенность. Больше всего его раздражало то, что он никак не мог понять причины. Все вокруг вроде было спокойно, все надежно, а в душе сумятица.

Ему нужно было сделать важный звонок — Голдобов обладал удивительной способностью безошибочно определять время такого звонка, его содержание и продолжительность. И самое главное — тональность. Рассказать ли анекдот, поделиться производственными сложностями, поболтать ни о чем, попросить или предложить — ни единого раза интуиция не подвела его. А сейчас он никак не мог настроиться на разговор. Обычно за недолгие секунды, пока Голдобов набирал номер, приходило решение, причем, он знал совершенно точно — решение правильное. А сегодня… С утра он несколько раз поднимал трубку и снова опускал ее. Телефон стоял перед ним, и весь мир, казалось, был готов откликнуться на его голос, на просьбу или приказ, но проходил час за часом, а он все не мог заставить себя набрать знакомый номер.

Секретарша, зная о его настроении, блокировала все звонки, и, несмотря на то, что многие хотели прорваться к Голдобову после месячного его отсутствия, сделать это никому не удалось. А он продолжал оцепенело смотреть в телефонный диск, напоминающий мишень с расположенными по кругу пулевыми пробоинами.

В дверь заглянула секретарша — копна ярко-красных мелко завитых волос, маленькое смуглое личико и явно великоватый зад, обтянутый джинсовой юбкой.

— Простите, Илья Матвеевич… На проводе Анцыферов, — произнесла она виновато, зная, что поступает плохо.

— Жанна, — тяжело проговорил Голдобов, не отрывая взгляда от телефонного диска, — я уже сказал, что есть только один человек на белом свете, с которым я хочу сегодня говорить. И ты знаешь этого человека. Сгинь.

Жанна тут же исчезла, не забыв, однако, повернуться так расчетливо, чтобы шеф увидел ее в соблазнительном повороте. И он успел-таки в последний момент бросить взгляд вслед уходящей секретарше.

— Оторва, — пробормотал Голдобов.

Он встал, подошел к окну, постоял, раскачиваясь с носков на каблуки, потом медленно приблизился к столу, поправил телефонный аппарат, сел и поднял трубку. Набрал номер и, пока где-то раздавались гудки, успел вытереть взмокшую ладонь, скомкав и бросив в корзину лист бумаги. В его облике, в позе, в выражении лица постепенно проступала игривость, готовность говорить быстро, легко, не задумываясь, о чем угодно.

— Верочка? Привет! Тебя приветствует гражданин Голдобов! Весь из себя загорелый и красивый до невозможности!

— Здравствуйте, Илья Матвеевич! Вы уже вернулись?

— Верочка, я нигде не могу находиться слишком долго, если не слышу вашего голоса!

— Позванивали бы чаще!

— Старался, Верочка! Стремился и преодолевал! Да, кстати, ты здорово меня выручила! Благодаря тебе я был в курсе… Я задолжал тебе бешеное количество всевозможных гостинцев, и сейчас увешан этими гостинцами, как новогодняя елка!

— Ну что ж, — улыбнулась Верочка чуть снисходительно, поскольку голдобовские гостинцы давно перестали быть для нее чем-то слишком уж неожиданным. — Жду вас с нетерпением, Илья Матвеевич.

— Тебе не придется ждать слишком долго! Может быть, тебе совершенно не придется меня ждать! Скажи, будь добра… Иван Иванович у себя?

— Но у вас есть прямой телефон!

— Не могу же я звонить, не посоветовавшись с тобой, Верочка! Ты прекрасно это знаешь!

— Звоните, Илья Матвеевич. Он сегодня благодушен, как сытый лев. Но вы не должны забывать, что это все-таки лев.

— Спасибо, Верочка, спасибо, моя ненаглядная! — Голдобов осторожно положил трубку, перевел дух. — Спасибо, дорогуша. Родина тебя не забудет. А теперь соберись, Илья. Возьми себя в руки. Все равно от этого звонка тебе не уйти. И сделать его нужно сегодня, сейчас, сию минуту.

И Голдобов, не колеблясь, набрал еще один номер.

— Да! — прозвучал голос глуховатый, слегка раздраженный, но Голдобова это не смутило, он знал, что первый человек города любил напускать на себя раздраженность, это говорило лишь о его хорошем настроении. Да, Первый, бестрепетно порвав свой партбилет при массовом стечении народа на митинге, благодаря чему стал Председателем и возглавил демократические силы города, оставался верным своим прежним привычкам. Любил Иван Иванович Сысцов дать понять, что неуместными звонками его отвлекают от дел важных и насущных.

— Иван Иванович, дорогой! Голдобов тебя приветствует!

— А… Вернулся, значит.

— Да! Прилетел! — В голосе Голдобова было столько неподдельной радости, искреннего ликования, что Сысцов смягчился.

— Ну и позвонил бы сразу, — добродушно проворчал он.

— А вдруг вопрос какой задашь? Я же знаю тебя — сразу к делу! А я, к примеру, не готов… Сробел, Иван Иванович, прости великодушно! Хочу вот проситься у Верочки к тебе на прием… Как посоветуешь?

— Приезжай, — бросил Сысцов и положил трубку.

Некоторое время Голдобов сидел неподвижно, грузно обмякнув и не в силах сделать ни единого движения. Сколько ни прокручивал он этот короткий разговор, ничто не настораживало его, ничто не говорило о зарождающейся опасности. Все шло не так уж плохо, не так уж плохо.

Весь день над городом стояла такая безысходная жара, что она просто не могла не закончиться дождем. Тучи начали клубиться сразу после полудня, но долго собирались, словно не решаясь броситься на город, словно ждали подкрепления. А потом вдруг за какие-то полчаса закрыли полнеба, навалились на город, и сразу стало прохладнее и сумрачнее.

Выйдя из подъезда управления, Голдобов увидел, как над окраиной полыхнула первая молния и на небольшую площадь, уставленную машинами, упали первые капли дождя. К нему бросились было знакомые, приятели, но он не пожелал никого увидеть. Не глядя по сторонам, решительно пересек площадь, помахивая знаменитым своим чемоданчиком, в котором, по слухам, всегда болталось несколько пачек сотенных, Голдобов прошел к черной «Волге», сел и захлопнул дверцу.

— Поехали, — сказал он. — А то сейчас набегут… — Машина тронулась с места в ту же секунду, промчалась мимо подъезда, оставив позади обескураженных просителей, людей, предлагающих свои услуги и жаждущих услуг.

— Куда едем? — спросил водитель.

— В горсовет. Сысцов ждет, — не мог не похвастаться Голдобов.

— Хорошо идет мужик, — проговорил водитель. — Был первым секретарем, теперь председатель…

— Называй как хочешь, но он всегда будет первым, — заметил Голдобов. — Но постарел, сдавать начал.

— Еще подержится, — философски обронил водитель, — я с его ребятами разговаривал… На Москву виды имеет. Есть там у него свои люди.

— Даже так? — удивился Голдобов. — Не знал. Ну что ж, дай бог.

За всю дальнейшую дорогу не было произнесено ни слова. Водитель знал свое место и чувствовал, когда ему позволительно произнести слово, а когда лучше помолчать. Да и дорога-то была недолгой, около десяти минут. Совсем недавно на его месте сидел Пахомов — тому позволялось быть разговорчивее, а новый водитель еще не получил права голоса, Голдобов только присматривался к нему, пытаясь понять, насколько предан.

Площадь перед зданием, отделанным белой мраморной крошкой, была уже мокрая, уже пузырились лужи и частые капли били по крышам черных блестящих машин. В нарушение всех правил, водитель подъехал к самому крыльцу, чтобы Голдобов, выйдя из машины, сразу оказался под козырьком.

— Жди, — сказал он, захлопывая за собой дверцу.

Водитель молча кивнул и отъехал в сторону, пристроившись к общему ряду машин, ожидающих своих хозяев. Опустив стекло, он откинулся на спинку, почти не глядя ткнул пальцем в кнопку магнитофона. Сложив на животе руки, закрыв глаза, водитель мог часами дожидаться начальство, и не будь Голдобова сутки, неделю, месяц, он все так же сидел бы в своем кресле невозмутимо и бездумно. Но была в этом и непоколебимая надежность. Что бы ни случилось в мире — война, землетрясение, бунт, — черная «Волга» Голдобова стоит на месте и ждет хозяина.

Милиционер у входа знал Голдобова и даже не поднялся со стула, чтобы проверить документы. А тот прошел к лифту, поднялся на третий этаж и по алой ковровой дорожке зашагал в приемную. В громадной комнате с распахнутыми окнами, за которыми уже вовсю хлестал дождь, Голдобов направился к маленькой невзрачной женщине, сидящей за угловым столом. По сравнению с другими секретаршами местного начальства она действительно выглядела бледнее, но ее благосклонности искали самые влиятельные люди города. К их заискиваниям она относилась со снисходительным спокойствием, сознавая, что и в самом деле может кое-что для них сделать. Все знали, что Сысцов ценил ее мнение и не прочь был иногда посоветоваться с ней.

— Каков я? — Голдобов, как мальчишка, повернулся на одном каблуке. — Хорош?

— О! Илья Матвеевич! — Женщина подняла ладони, как бы сдаваясь на милость победителя. — Вы как бог!

— Как юный бог! — поправил Голдобов, заливаясь счастливым смехом. Поставив чемоданчик на стол, он звонко поиграл замочками, откинул верхнюю крышку и вынул большую коробку конфет. — Верочка, вам привет из страны Голландии! Там, оказывается, многие вас знают, помнят и велели кланяться.

— Илья Матвеевич! Где вы только берете такие конфеты! Спасибо! А у моей дочки как раз день рождения… Благодаря вам я буду на высоте.

— Вы всегда на высоте, Верочка! Со мной или без меня.

— Иван Иванович ждет вас. Проходите, пожалуйста.

— Как он, ничего?

— Вполне.

И все-таки Голдобов не мог скрыть волнения. Слишком многое зависело от этой встречи, или, лучше сказать, слишком большими неприятностями она могла обернуться. Лицо его дрогнуло, напряглось, на щеках появились веснушки, движения стали резковатыми, неловкими, но он решительно шагнул к двери, вошел в небольшой темный тамбур, открыл следующую дверь и остановился на пороге.

— Разрешите, Иван Иванович?

— Входи, — Сысцов поднялся, вышел из-за стола, сделал шаг навстречу, протянул руку. — Некоторые отдыхают, ездят на моря, нежатся в тени пальм и кипарисов… А тут некогда вверх глянуть, некогда дух перевести.

— У меня есть время глянуть вверх, но там я вижу только вас, Иван Иванович! — изловчился на комплимент Голдобов и с облегчением понял — вписался, вписался в разговор, в эту приемную, в то положение, которое на сегодняшний день сложилось.

— Ладно тебе трепаться… Как отдохнул?

— Погода была хорошая, море оказалось на месте, несмотря на всеобщую политическую кутерьму. Границы перекраивают, возникают всякие республики — дворовые, квартальные! А море на месте. Что-то ведь должно в нашей жизни оставаться непоколебимым, а, Иван Иванович?

— Да, чувствую, отдохнул… Словами тешишься. Словоблуд.

— Какой отдохнул! — сделал Голдобов еле заметную поправку в тоне. — Если каждый день звонишь в управление и продолжаешь вариться в этой каше…

— Да? — У Сысцова была странная привычка — он переспрашивал самые простые вещи, будто опасался, что его вводят в заблуждение или скрывают что-то важное. В начале их знакомства Голдобов терялся, принимался доказывать, что сказал правду, но в таких случаях Сысцов опять перебивал, делая отбрасывающий жест рукой, чем повергал собеседника в окончательное расстройство и недоумение, поскольку жест этот можно было понять как недоверчивый, а то и пренебрежительный. Ладно, дескать, все равно я знаю, что ты плут и обманщик, давай-ка переходи к следующему вопросу. Ладонь у Сысцова от многолетней руководящей работы стала не просто нежной, а какой-то изысканной. Глядя на нее, невольно представлялся человек, который каждое утро ухаживает за нею, устраняя лишнее, подравнивая и подкрашивая в нужных местах. Иван Иванович Сысцов был крупен телом, ухожен и наряден той сдержанной начальственной нарядностью, которая складывается из добротных вещей, хорошего питания, уважительного к себе отношения и возможности влиять на судьбы других людей.

На фоне всенародной запущенности Сысцов, как и весь круг людей, к которому он принадлежал, отличался новыми вещами. Никто не видел на нем заношенных рубашек, не пользовался он обувью, побывавшей в руках пьяных мастеров из сапожных мастерских, и костюмы его не носили на себе следов безжалостной химчистки. Да, он принадлежал к тем людям, для которых приличная одежда заменяла многое — знания, остроумие, способность принимать решения быстро и держаться за них твердо. А когда был помоложе, должность и одежда вполне заменяли обаятельность при общении с женщинами. Да и женщины зачастую оказывались его подчиненными, а то и попросту прислугой — горничными, машинистками, секретарями. Ни о каком отпоре с их стороны и речи быть не могло, они прекрасно знали, что их податливость оборачивается квартирами, путевками, премиями.

Нет-нет, Иван Иванович Сысцов не был человеком глупым или подлым и на своем посту оказался отнюдь не случайно. Его задача многие годы была довольно простой — выглядеть достойно и всегда уметь найти виновного в собственных промашках. И в этом была закономерность должности и времени. А кроме того, опыт, знание явных и скрытых возможностей своего поста, знание людей, с которыми он шел по жизни несколько десятков лет, позволяли ему быть и сильным, и властным, хотя многие считали его грубоватым. Впрочем, грубоватость тоже считалась качеством если и не самым необходимым, то желательным.

Как и многие люди его круга, любил Иван Иванович подарки, гостинцы, сувениры. И не из корысти, а скорее из-за некой детскости натуры. К подношениям он относился как к забавным игрушкам. Или делал вид, чтобы даритель не слишком много о себе понимал. Впрочем, он всему этому не придавал слишком большого значения, поскольку это находилось в полном соответствии с нормами поведения. Так было принято, считалось хорошим тоном. Откажись однажды Иван Иванович от знаков уважения — и очень много людей вокруг него сразу насторожились бы и почувствовали себя в опасности.

— Вы не поверите, Иван Иванович, — начал Голдобов с выражением необыкновенной оживленности на лице, — но я нашел того человека, который владеет кубачинским кинжалом. Да, нашел! — Он приблизился к первому столу области, сдвинув бумаги с напускной небрежностью, но на самом деле расчетливо и осторожно, потому что сдвинул в основном сегодняшние газеты, установил на освободившееся место свой чемоданчик, щелкнул замочками, открыл верх и вынул продолговатый предмет, завернутый в мятую бумагу, надорванную, а местами еще и промасленную, и это тоже было продумано. Спешно и даже как бы волнуясь от нетерпения содрал Голдобов бумагу, отбросил ее в корзину, и глазам изумленного Сысцова предстал самый настоящий средних размеров кавказский кинжал кубачинской работы с позолоченными ножнами, украшенными резьбой и чернением по серебру. Узкая рукоять с массивным набалдашником была украшена двумя наростами, призванными предотвратить скольжение в руке, когда все будет залито дымящейся кровью врага, и пусть уважаемый Иван Иванович пользуется кинжалом спокойно и уверенно, он не подведет.

— К сожалению, только прошлый век, — сокрушенно произнес Голдобов. — Видел я кинжалы и позапрошлого, но… Время сделало свое дело, Иван Иванович. Может быть, они годятся для битвы, но для подарка — никак. Так что можете быть уверены — делали его не в нынешних лагерях, не зеки в промасленных фуфайках, а самые настоящие мастера в заоблачных высотах Кубачей.

— Хм, — сказал Сысцов и через некоторое время повторил: — Хм… — и были в этих его звуках озадаченность, недоверие к ценности подарка, восторг, когда и слов-то подходящих не найдешь.

— Обращаю ваше внимание, Иван Иванович, что клинок не очень тверд по нынешним временам, но выкован он в сакле, где клинки куют уже тысячу лет, ножны сделаны в соседней сакле, где тысячу лет делают только ножны… И так далее. Но не надо эту сталь недооценивать — она самозатачивается при употреблении по прямому назначению. Клинок надо почаще в дело пускать.

— Да? — недоверчиво спросил Сысцов.

— Проверьте! — И Голдобов рванул на груди пиджак, показывая тем самым натуру увлекающуюся, открытую и верную до гроба.

— Ну да… А потом отвечай за тебя.

— Чтобы проверить, не надо по ночам выходить на большую дорогу. Заглядывайте иногда на собственную кухню и рассекайте кинжалом парное мясо!

— Ну как же! Сейчас достанешь парное мясо, — добродушно проворчал Сысцов, показывая знание проблем, которыми живут простые люди. Но Голдобов пожелал истолковать его слова иначе.

— Иван Иванович, дорогой! Да я не остановлюсь перед тем, чтобы поставлять вам каждое утро хорошее мясо! Только убедитесь — этот кинжал обладает невероятным свойством самозатачивания, достигая остроты просто чудовищной!

— Ловлю на слове!

— Договорились! Кстати, вот эти стекляшки на ножнах и на рукояти… Это не стекляшки. Это камешки.

— Какие еще камешки? — Сысцов, сообразив, что на этот раз Голдобов превзошел самого себя, на всякий случай принял выражение недоверчивое и даже слегка туповатое — дескать, что ты там за ножичек притащил, о каких камешках толкуешь?

— Иван Иванович, это самые настоящие камешки. Может быть, обработаны не так, как это принято сейчас, со всякими там гранями, искрами, но именно тем они и хороши. И этот синий, и красный, и зеленый…

— Да, цвет похож на изумрудный, — протянул Сысцов.

— Объясняется очень просто, Иван Иванович, — это и есть изумруд. — А вот этот бесцветный всех перекрывает…

— Да ну тебя, Илья, ты наговоришь! — Сысцов взял кинжал и бросил его в ящик стола. — Тут есть кое-что поважнее, — он придвинул к себе папку, по всей видимости, приготовленную для разговора. И сердце Голдобова предупреждающе екнуло. — Из центральных органов, из прокуратуры и не только… Пришли письма. Отправлены они отсюда. Автор один — некий Пахомов. Он утверждает, что является твоим персональным водителем. — Сысцов замолчал, как бы предлагая разъяснить недоразумение.

— Жалко парня, — сокрушенно сказал Голдобов, обессиленно присаживаясь к приставленному столику. — Хороший был водитель и как человек тоже неплохой.

— Что с ним? — воскликнул Сысцов, и Голдобов понял — тот все знает.

— Пока я был в отпуске, произошла какая-то глупая история. В него стреляли и… убили. Думаю, шоферня свела счеты. У них там свои игры. Идет следствие, разберутся.

— Да, — Сысцов в задумчивости побарабанил пальцами по папке, сунулся было в стол, но, наткнувшись взглядом на посверкивающий кинжал, снова задвинул ящик. — Ладно. Я поинтересуюсь. Колов, надеюсь, в курсе?

— Да, он все знает. Только приехал, а меня как обухом по голове… До сих пор в себя не приду, — Голдобов вынул платок и протер лоб.

— Да? — переспросил Сысцов.

— Ведь мы с Колей Пахомовым не один год вместе работали, а уж километров наездили. Хватило бы несколько раз вокруг Земли объехать.

— Да? — удивился Сысцов. Он продолжал смотреть на Голдобова, словно бы дивясь его умению владеть собой. — Надо бы семье помочь… Уж коли вас так многое связывало последние годы, — Сысцов скорбно опустил глаза, чтобы Голдобов не увидел в них откровенной издевки.

— Сделаем, Иван Иванович, все сделаем, — неуязвимо ответил Голдобов, поняв и слова Сысцова, и настроение. — Его жена ведь у нас работает, в нашей системе… Прекрасный человек! — неосторожно произнес Голдобов и тут же пожалел об этом.

— Я слышал, что у нее не только душа хороша? — усмехнулся Сысцов, показывая знание всего, что происходит в городе.

— Очень толковая женщина. Переживает, конечно, дни тяжелые… Но поможем. Тут уж вы не беспокойтесь, — произнес печально Голдобов и тут же чертыхнулся про себя — сейчас опять Сысцов даст ему по шее — тот не упускал таких возможностей.

— Да я особенно-то и не беспокоюсь. Думаю, все, что можно, ты уже сделал, — в голосе Первого прозвучала явная жесткость, нарушившая приятный тон беседы. — Ну ладно, оставим это, — произнес он, не дождавшись ответа. — Потрепались и хватит. Так вот, письма… Пахомов его фамилия? — Он перевернул листок. — Да, Пахомов Николай Константинович. Значит, не врет, что был твоим водителем?

— Был.

— Здесь сообщается о вещах, которые требуют особого разговора. Технология воровства, как он выражается. Причем описывает довольно дельно. Убедительно, я бы сказал. Потайные склады, пересортица, передача товара кооператорам, частным ресторанам, слишком уж тесные контакты с мясокомбинатом… И везде имена, телефоны, адреса, даты… Ты его, Илья, недооценил. Или где-то перешел границу, переходить которую непозволительно никому. Я бы не решился. А ты решился. И получил под дых. Не знаю, сможешь ли ты восстановить дыхание.

— С вашей помощью, Иван Иванович.

— В отличие от тебя, Илья, и в отличие от твоего водителя, я друзей не бросаю. Может быть, в этом мой недостаток. Но я такой и об этом не жалею, — Сысцов посмотрел в упор на Голдобова ясным, твердым взглядом.

— Иван Иванович! Дорогой!

— Помолчи, Илья. Ты уже много чего сказал сегодня. Ты действительно в состоянии контролировать себя, свои поступки и решения? Ты в состоянии вести себя так, чтобы не ставить под удар друзей? Или эта способность тебя покинула? Надеюсь, ты понимаешь, что по этим письмам можно принять решение в течение пяти минут? Может быть, годы берут свое, а, Илья? Чтобы допустить такой прокол, надо быть немного идиотом, тебе не кажется? Забраться в кровать к жене своего водителя! Да тут… Тут кролик тебя растерзает!

— Бес попутал, Иван Иванович! — искренне простонал Голдобов, впервые ощутив холодок в лицо. — Не велите казнить…

— Если подтвердится десятая часть того, о чем пишет этот парень, нас с тобой надо сажать в одну камеру! — взревел Сысцов, поднимаясь из кресла. — Что ты нашел у нее под юбкой такого, что заставило забыть обо всем на свете?! Что я тебе сделал плохого? За что сажаешь на скамью?! Ко мне журналист из Москвы второй день на прием просится… И у него копии всех этих писем, — Сысцов грохнул кулаком по столу.

И вдруг Голдобов неловко сполз со стула и опустился на колени. Но самое удивительное — Сысцова это не удивило. В этот момент приоткрылась дверь, в кабинет заглянула Верочка. Увидев странную сцену, она тут же нырнула обратно, нисколько, впрочем, не поразившись. И надо же, ее появление, то, что она видела Голдобова на коленях, а его — возвышающегося над ним, вдруг смягчило суровость Сысцова. Что-то неуловимо изменилось в кабинете, атмосфера безжалостности исчезла, и Голдобов остро это почувствовал.

— Иван Иванович, — надломленным голосом произнес он, — я могу много чего сказать, но не буду… Одно скажу — поверь мне, — Голдобов сознательно перешел на «ты». — У тебя нет более надежного человека.

— Встань, Илья, — устало произнес Сысцов и тяжело опустился в кресло. — Не надо ломать комедию. Встань и отряхни колени. Тебе много чего с себя отряхнуть придется. Я отдаю тебе эти письма. Ты знаешь свое хозяйство, разберись. Если нужно — проведи ревизии, обнаружишь нарушения — будь строг. Установишь что-нибудь по этим фактам, — он постучал ухоженным пальцем по письмам, — гони. Понял? Гони. Если понадобится — подключи Анцыферова. Необходимо подготовить обоснованное, грамотное письмо. И заранее снять вопросы, которые возникнут в будущем. Тебе придется кое от кого избавиться, с этим смирись. Не исключено, что Пахомов отправил свои разоблачения и в другие адреса, — необходимо упредить. Займись немедленно. Обрати внимание… Нам прислали копии. Оригиналы они оставили себе. Постараюсь их как-то нейтрализовать. Не думаю, что это будет просто. Будет сложно, хлопотно…

— И дорого, — подсказал Голдобов, почувствовав заминку в голосе Сысцова.

— Хорошо, что все понимаешь правильно. Если бы ты был таким же умным до событий, а не после них. Все, Илья. Иди. Я сделал для тебя самое большее, что вообще возможно. Говорю тебе открытым текстом — заметай следы.

— Будьте спокойны, Иван Иванович. Разберусь и доложу.

— И не тяни. Понадобятся смещения, замены, увольнения… Повторяю — пусть не дрогнет твоя рука. Люди сейчас проявляются с самой неожиданной стороны. Твои работнички уже сыты. Набери голодных. Пока не наедятся — мясом, деньгами, дачами… Будут служить верно. Не столько знания важны и опыт, сколько верность. До самоотверженности! — чувствовалось, что эти слова Сысцов говорит не только Голдобову, но и себе, и себя он в этот момент в чем-то убеждает.

Голдобов стоял со своим потускневшим чемоданчиком, как провинившийся школьник перед разгневанным директором. Во всем его виде, в позе, в выражении лица была преданность и благодарность — Сысцов развязал ему руки.

* * *

…Наверное, каждый время от времени стремится к какой-нибудь берлоге в стороне от больших дорог и суматошных городов, к берлоге, в которой можно спрятаться, зализать раны. А раны приходится зализывать всем — большой ты человек или совсем тебя не видать из-под куста. И только после того, как затянутся швы, окрепнет молодая кожа, срастутся мышцы на теле, на душе, в памяти, в отношениях с кем-то, после того, как мир снова сделается понятным и доступным, можно осторожно выбраться из укрытия, опасливо оглядеться и медленно двинуться к людям.

Была такая берлога и у Андрея. Он, правда, не знал еще, что это берлога, не мог называть ее берлогой, потому что не приходилось ему до сих пор прятаться от людей и зализывать раны. Пройдет немало времени, прежде чем до него дойдет — это Берлога. С большой буквы, потому что значение ее в жизни человека велико и постоянно. Конечно, он придет к этой истине, но лишь в том случае, если уцелеет, если подарит ему судьба годы, предназначенные для прозрения. А может, и не подарит.

Он приехал со Светой на мотоцикле в маленький домик на окраине деревни уже под вечер, когда садилось солнце, где-то за лесом мычали коровы, когда в воздухе разлилась благодать, тепло и мягкий свет, какой бывает разве что на иконах. Но вот-вот должен был начаться дождь — тучи шли за ними до самого города. Избушку оставил ему дядька, уехав в Москву искать счастья и удачи. Дом поначалу решил продать, но предложили такую смехотворную цену, что, обидевшись, он не стал продавать вовсе. Подарил племяннику, то бишь Андрею. И ни разу об этом не пожалел. Теперь сам иногда наезжал сюда, вспоминал детские свои годы и это… Зализывал раны. Был дядька уже в том возрасте, когда понимают — это не просто избушка, это Берлога. Никто не знал, что она есть у него, и никто бы никогда не нашел его, заберись он сюда, спасаясь от закона, от начальства, от молодой жены, подозрительной и тщеславной.

Дом был небольшой, но сделан добротно. Была в нем одна комнатка с бревенчатыми стенами, кухонька, русская печь, терраска и хозяйственный двор, в котором когда-то водилась живность, а ныне свалены дрова, сено и тот инвентарь, без которого в деревне делать нечего, — косы, лопаты, топоры. И был еще запущенный яблоневый сад. И небольшая речка в ста метрах. И большак, недавно покрытый асфальтом. Проходил он в трех километрах от деревеньки, и водители, проносясь мимо, даже не подозревали, какие сказочные места начинаются за гривкой леса. Если свернуть вовремя, попасть на незаметную для чужого глаза тропинку, выключить мотор, то можно бесшумно скатиться под уклон в самую деревню, к избушке, во двор.

Вот так, выключив мотор, скатились на мотоцикле под уклон Андрей со Светой часа полтора назад и, сев у окна, смотрели на стену дождя, шелестящую на расстоянии вытянутой руки. В стороне начинался лес, у речки покорно мокло небольшое коровье стадо. В доме пахло сырыми бревнами и старым сеном, сваленным на чердаке. Там постоянно шуршало, шла какая-то жизнь, выяснение отношений…

— Сегодня Заварзин намекнул, что пора подумать о возвращении долга, — сказал Андрей. — Как видишь, наши опасения потихоньку сбываются.

— А что он имел в виду?

— Я тоже спросил… Сколько, мол, я тебе должен. Речь не о деньгах, говорит. Что касается денег, то как раз я тебе должен, зарплату, дескать, пора выдавать. Речь о другом.

— О чем же?

— Мы, говорит, тебя выручили, теперь твоя очередь.

— Так и будете без конца друг друга выручать? Опять кого-то напугать потребовалось? — Света встревоженно посмотрела на Андрея.

— Ой, Светка! Боюсь, что к этому идет… Но теперь, наверно, он может все называть своими именами. Надо, дескать, кого-то пришить или, как они говорят, завалить.

— Андрюша, послушай глупую бабу… Сматываться тебе надо. И весь разговор.

— Они меня продадут.

— Никогда! — воскликнула Света. — Ведь они сами замараны. Да, стрелял ты, да, главная вина твоя! Да, самого сурового наказания заслуживаешь ты. Но ведь им всем тоже светит кое-что… Кто вел мотоцикл, кто увозил вас на грузовике, кто отмывал машину после операции?.. Кто организовал это дурацкое пугание? Заварзин организовал. Они что, все согласны сесть на пять лет только для того, чтобы тебя посадили на пятнадцать? Нет же! Что тебя держит?

— Ты держишь… Мать.

— Значит, полная безнадега?

— Не торопи… Подожду немного. Ни на какие дела не пойду, но время потяну. Знаешь, хочу забраться в квартиру к Заварзину и там устроить хороший шмон.

— А если он тебя накроет?

— Чего мне бояться? Самое страшное позади, — Андрей усмехнулся невесело, запустил пальцы в ее светло-рыжие волосы. — Я даже знаю как. И ты мне поможешь.

— Слушай, я боюсь!

— Ты будешь делать только то, что умеешь. И ничего больше.

— А что я умею? — Во влажных сумерках вечера ее глаза сверкнули любопытством. — Ну, отвечай! — потребовала она, заметив, что он колеблется.

— Целоваться.

— И это все?

— Думаешь, это мало? Да это сила, которая движет миром! Светка! Ты себя недооцениваешь! Если ты перестанешь меня целовать… Если ты не перестанешь меня целовать, я их всех в порошок сотру! Всех!

— Хорошо… Считай, что их уже нет. Один порошок остался. Теперь скажи — что ты задумал?

— Шиш с маслом! Ничего не скажу! Только в последний момент. А то будешь думать, переживать, маяться… Не надо. Потом. А сейчас, — он вскочил, обежал вокруг небольшого стола, накрытого старой льняной шторой и, взяв Свету на руки, отнес в угол, где стояла большая деревянная кровать с необъятной периной и множеством подушек. — Света, послушай, что я тебе скажу… Я тебе такое скажу, такое скажу, что просто обалдеешь! Их всех не существует! Их нет. Это мы их придумали, потому что пошел дождь, потому что небо затянуло тучами, скрылось солнце и мы не смогли пойти за грибами, поняла? Дура ты, дура! Они нам придумались только потому, что у нас плохое настроение. А будет хорошее настроение, и мы придумаем других людей — веселых, щедрых! Придумаем другой город, море придумаем, пляж и киоск с мороженым! А вот сию секунду, прямо не сходя с места, я придумаю рыжие твои волосы, руки, губы, которыми ты собиралась меня целовать, и все остальное, о чем я даже подумать боюсь, но все-таки думаю, каждый день думаю и каждую минуту! Но для всего этого придется сделать одну вещь, — проговорил он с неожиданной грустью.

— Какую? — Она в полумраке попыталась рассмотреть его лицо.

— Слушай, на тебе столько всего понадето, столько понапялено… Как ты только передвигаешься?

— Несчастный! Думаешь, на тебе меньше?! Да ты же весь в ремнях, в железных пуговицах, кнопках, «молниях»!

— Рокер потому что, — серьезно ответил Андрей. — Положено.

— Сейчас я покажу, что положено, а что не положено… Знаем мы вашего брата рокера. — И Света сосредоточенно принялась расстегивать на его рубашке одну пуговицу за другой. — Сам чего без дела лежишь? Видишь, не могу до своей «молнии» дотянуться…

— Слышишь, как дождь шумит?

— Это не дождь… Это ш-шепот хорош-шенькой, рыж-женькой девуш-шки, — прошептала Света на ухо Андрею.

* * *

…«Мерседес» мягко вполз в распахнутые ворота и остановился посредине двора. Андрей с Махначом перебирали мотор, Феклисов, покряхтывая, зачищал «жигулевское» крыло перед покраской, Подгайцев, поглядывая на них из окна конторки, трепался по телефону, получая от этого какое-то больное наслаждение. Он полулежал на кушетке, закинув ногу на ногу, в руке дымилась сигаретка, говорил медленно, с придыханиями. Его узко поставленные глазки время от времени закрывались, словно бы от сладкой истомы, а когда он открывал их, то с преувеличенным вниманием рассматривал носок стоптанной туфли, пепел, готовый вот-вот сорваться с сигареты, телефонный диск, который давно бы не мешало протереть.

— Кончай трепаться, — сказал Заварзин, входя. Он взял у Подгайцева трубку и положил ее на рычаги.

— Что ты сделал?! — вскричал Подгайцев. — Важный разговор, не видишь!

— Важные разговоры не ведут лежа. Важные разговоры не могут продолжаться больше минуты. Важные разговоры нельзя вести, засыпая и просыпаясь. Заткнись, Михей. Я пять минут стоял за дверью и слушал твой маразм. Впрочем, иногда он мне напоминал оргазм.

— Я говорил с женщиной, Саша!

— Стонать по телефону — это извращение. В постели стонать надо, даже если тебе этого и не хочется. А по телефону с женщиной можно обсуждать только три вопроса — где, когда и сколько. Где ты ее оседлаешь, когда это произойдет и сколько она за это запросит.

— С женщиной о деньгах, Саша — это так пошло! — Подгайцев все еще обижался.

— Ты кретин, Михей! Разве я что-нибудь сказал о деньгах? Сколько — это количество алых роз, которые ты ей вручишь. Сколько бутылок шампанского вам понадобится на ночь. Сколько аметистов в ожерелье, которое ты для нее уже купил. Не спорь, Михей. Ты в этом слаб. В чем-то другом ты, возможно, сильнее, но здесь… Собирай своих охламонов, буду зарплату выдавать.

— Это другое дело! Так бы и сказал! — Подгайцев так шустро мотанулся по коридору, что его длинные волосы некоторое время развевались, не успевая упасть на плечи. — Орлы! — заорал Подгайцев во дворе. — Кончай работу! Начальство деньги выдавать будет!

Наскоро ополоснув руки, все собрались в конторке. Сам Заварзин светлым праздничным пятном возвышался за столом, который Подгайцев успел застелить старой газетой.

— Ну что, мастера… Славно поработали, славно заработали, — Заварзин вынул из бокового кармана пиджака новую пачку тысячерублевок, развернул ведомость, положил на нее шариковую ручку. — Начнем! Андрей, подходи! — Заварзин отсчитал пять бумажек, сдвинул их на край стола.

Андрей взял деньги и положил их в карман. Расписался. В ведомости стояло около десятка фамилий, хотя их всех вместе с Заварзиным и Подгайцевым было вдвое меньше.

— Что-то многовато нас здесь, — проговорил он удивленно.

— Так надо, — негромко ответил Заварзин.

— А я что… Я ничего. Тебе виднее. Мое дело маленькое, — он сделал над собой усилие и посмотрел Заварзину в глаза. До этого Андрей все отводил взгляд, не находя в себе сил взглянуть прямо, в упор. Ожидал наткнуться на злобу, ненависть, боялся, что не справится с собой, но нет, все обошлось. В глазах Заварзина он увидел лишь улыбчивое ожидание. Ну-ну, дескать, что ты еще скажешь, что там у тебя еще приготовлено. Андрей отошел за спины ребят и сел в углу, считая разговор исчерпанным. Но Заварзин, увидев непокорность, сомнения в его действиях, решил продолжить.

— Ты прав, Андрей, мне виднее. Прав и в том, что твое дело маленькое. И совать нос, куда не положено, просто не стоит. Себе же в убыток.

— Все понял.

— А что касается ведомости, которая тебя так взволновала, то тут придется просто смириться… Так надо. У нас есть снабженцы, транспортники, слесаря. Мы должны их поощрять, правильно? Кроме того, есть и мертвые души. Как и в любой другой бухгалтерии нашей необъятной родины. Ты знаешь, что такое мертвые души?

— Догадываюсь.

— Не надо догадываться, Андрюша. Или ты что-то знаешь твердо и до конца, или совершенно не знаешь. Нарушение этого святого правила тебя уже однажды подвело. Подвело?

— Похоже на то, — уклончиво ответил Андрей.

— Не похоже, Андрюша, а так и есть. А мертвые души — это несуществующие работники. Наличие их в ведомости позволяет руководству, в данном случае мне, утаивать от государства заработанные деньги и уберегать их от налогов.

Феклисов захохотал, звонко хлопнув себя по обильным ляжкам, Махнач, как всегда, смотрел на Заварзина серьезно и настороженно, Подгайцев хмыкнул, поерзал на табуретке, хотел что-то добавить, но промолчал.

— Ладно, проехали, — сказал Андрей.

— Нет, еще не проехали. Дело в том, Андрюша, что все мы слегка мертвые души. Да-да. Про нас нельзя сказать наверняка — живые мы или уже нет. До каких пор живые, с каких пор нет… Подумай как-нибудь над этим в нерабочее время. Вопросы есть?

— Нет и не будет.

— Вот теперь вижу, что ты все понял, — удовлетворенно кивнул Заварзин, но чувствовалось, что его задели последние слова Андрея. Покорности в них было больше, чем требовалось. А излишек был уже вызовом. — Ты вот деньги получил, а ребята еще нет… Дуй к «мерсу» и неси сюда все, что найдешь в багажнике, — Заварзин вынул из кармана пиджака связку ключей. — Вот этот от машины.

Андрей вышел, ощущая нервную дрожь. Свернув в коридор, он только там решился рассмотреть ключи. Единственное, о чем пожалел — не было под рукой пластилина, чтобы сделать оттиски. Он медленно брел по коридору, оглядываясь по сторонам, не подвернется ли чего, не окажется ли рядом хотя бы банки с солидолом. Хотел было пробежать в гараж, но в этот момент из распахнутого окна раздался голос Заварзина:

— Быстрей, Андрюха! Мы тебя ждем!

И ему ничего не оставалось, как направиться к машине. Открыв багажник, он увидел две большие дорожные сумки. Вынул одну, вторую, захлопнул багажник и, оставив ключи в замке, понес сумки в контору. Но едва вошел, Заварзин протянул руку.

— Давай, — сказал он.

— Что?

— Ключи.

— А… Они в багажнике остались… Сейчас.

И эта его хитрость не удалась. Но Андрей все-таки был доволен — он подержал ключи в руках, успел рассмотреть, некоторые сможет узнать. Заварзин водрузил на стол сумку, со звоном вспорол «молнию», победно осмотрел всех и, запустив обе руки внутрь, вынул сразу две бутылки водки.

— О! — завизжал Феклисов. — Живем!

Заварзин тем временем вынул еще две бутылки.

— Хватит для начала?

— Для начала хватит, — кивнул Подгайцев без улыбки.

— Еще останется, — пробормотал Андрей в полном смятении, он знал, что выпито будет все, оставлять недопитое в компании было не принято.

— Посмотрим, — беззаботно ответил Заварзин. И поставил на стол еще две бутылки. Посмотрел испытующе на Андрея. Тот посрамленно молчал. Но про себя подумал: «Грядет что-то страшное». Из другой сумки Заварзин выложил копченый окорок, две буханки хлеба, пакет с помидорами, несколько бутылок минеральной воды, алюминиевые тарелочки из ресторана — там лежали отбивные с картошкой.

— Хорошо, что у тебя не оказалось третьей сумки, — подавленно сказал Махнач.

— Третьей? — удивился Заварзин. — Как не оказалось… А где же она? А, понял! Держи! — Он протянул Махначу связку ключей. — Мотанись к машине, там на заднем сиденье еще кое-что дожидается. А то ишь, говорят… Нет, ребята, вы еще не знаете, с кем связались, вы еще узнаете, — бормотал Заварзин, но Андрей заметил — поглядывает, все-таки поглядывает в окно, где у машины возился Махнач. Значит, он с нее глаз не спускает и никому здесь не доверяет. А то, что дает ключи то одному, то другому, — это игра. Если не провокация. Но в любом случае — проверка.

Дверь распахнулась, и в комнату ввалился Махнач с ящиком пива. Не в силах удерживать его на весу, он с грохотом поставил ящик в угол. Бутылки глухо звякнули, Заварзин победно осмотрел всех.

— Каково?

— Нет слов, Саша, нет слов! — восхищенно покрутил головой Подгайцев. — Неужели все это еще можно достать? Неужели где-то еще имеется в наличии?

— Кончай, Михей, причитать! Главное, чтобы все это имелось в наличии здесь. Сейчас. У нас. Остальные пусть разбираются сами. Мы никому не докучаем своими слезами. Пусть и к нам не лезут! — сказал Заварзин с веселой злостью. — Ребята, хочу перед вами повиниться… Вы получили по пять штук. А расписался каждый за пять с гаком. Все эти мелкие излишки я на свой страх и риск бросил на стол. Надеюсь, вы не в обиде, а? Жирный, ты как?

— Какая обида, Саша! За такой стол не жалко никаких денег!

Поглядывая на Заварзина, Андрей видел, что тому не терпится побыстрее сорвать алюминиевые пробки с бутылок и разлить водку по стаканам. Он даже мог сказать, сколько нальет Заварзин в каждый стакан — не менее половины. И произнесет какой-то пустой тост, и первым выпьет, и посидит некоторое время, закрыв глаза. Андрей уже знал — Заварзин время от времени напивался. То ли это было невнятное томление души, то ли за очередным запоем стояли более простые и будничные вещи. Во всяком случае, Заварзин мог месяцами появляться трезвым, щеголять с теннисной ракеткой, и не просто щеголять, а доводить себя до изнеможения на корте. Иногда Заварзин при самой соблазнительной пьянке оставался трезвым, попивая минеральную воду, посмеиваясь и глядя, как пьянеют и теряют разум его приятели. То вдруг сам прикатывал с водкой и, не обращая внимания на слабое сопротивление своих подчиненных, закатывал такую жестокую пьянку, что все потом три дня еще чувствовали в себе ее отголоски, хандрили и сочиняли способы выздоровления — от томатного сока и кефира до похмелки, которая могла оказаться куда более суровой, чем сама пьянка.

Сегодня предполагалось нечто похожее. И отказываться от выпивки было нельзя. За этим виделось не только пренебрежение, но даже предательство, к такому человеку все начинали присматриваться и недолюбливать. Это был закон — если напиваться, то вместе.

Все еще чувствуя себя отторгнутым после накачки, Андрей пристроился к столу сбоку, но Заварзин подтащил к себе стул и хлопнул по сиденью, присаживайся, дескать. Андрею ничего не оставалось, как подчиниться. Однако чувство отторгнутости не исчезло, остальные участники застолья оставались чем-то объединенными, что-то сплачивало их за столом, уставленным чудовищным количеством водки.

— Ну, — Заварзин осмотрел всех. — Надо выпить, я полагаю. Мы просто обязаны… Иначе нам не простится.

— Ничего, Саша, — сказал Подгайцев, глядя на вздрагивающую поверхность водки. — Ничего. Это всех укрепит и сплотит. Другого выхода просто не было. И пусть никого из нас не постигнет подобное.

— Ну что ж… — И Заварзин судорожно выпил до дна свою водку. Все последовали его примеру.

Андрей выпил только половину и так поставил свой стакан между тарелками, чтобы его не было видно. Хитрость удалась. Разливая вторую бутылку, Заварзин лишь немного долил в его стакан, уравняв с остальными. Он быстро захмелел, глаза его подернулись пленкой, в движениях появилась размашистость. Но лицо осталось непривычно печальным.

Поставив локти на стол, Заварзин уставился невидящим взглядом в колбасу, нарезанную как-то рвано, с торчащими красноватыми ломтями. Остальные набросились на закуску, торопясь набить рот до того, как Заварзину придет в голову разлить по стаканам третью бутылку. Андрей ощутил волнение — подворачивался шанс, которого он ждал так долго. Появилось чувство, что он, неузнанный, находится среди врагов и ему предстоит нечто важное. Он покосился на пьянеющего Заварзина, бросил быстрый взгляд через стол — Махнач и Феклисов уминали отбивные, стараясь придать своим лицам выражение задумчивое и скорбное.

Андрей понял, что повод для сегодняшней пьянки скорее печальный, чем радостный. В окне виднелся «Мерседес», залитый лучами закатного солнца. В этом освещении он выглядел как никогда роскошным, но больше всего Андрея интересовали ключи, которые Феклисов оставил в дверце. Выволакивая ящик пива с заднего сиденья, он забыл ключи в дверце, и Заварзин о них пока не вспомнил.

— Я сейчас, — сказал Андрей, поднимаясь.

— Один уже готов, — хмыкнул Феклисов.

— Не задерживайся, — пьяно приказал Заварзин и погрозил пальцем.

Выйдя в коридор, Андрей остановился. За ним никто не шел. Донеслись слова Заварзина: «А парень был неплохой… Жаль, что так получилось…» В конце коридора Андрей оглянулся. Проход был пуст. Он вошел в комнатку, где стоял телефон. Быстро набрал номер.

— Света? Слушай внимательно. Не перебивай, только слушай. Где твой мотоцикл?

— Во дворе.

— На ходу?

— Заправиться надо.

— Срочно заправляйся. Сейчас половина восьмого. В десять ты должна стоять напротив нас в пролете завода.

— Какого завода?

— Стены напротив нашего гаража знаешь? Вот там. Маскируйся и жди. Час, два, сколько потребуется. Поняла? Все.

И Андрей положил трубку. Когда он вернулся в приемную, Заварзин разливал третью бутылку. Пьянка шла с ускорением.

— Что-то вы, ребята, маленько не в себе…

— А потому мы, Андрюша, маленько не в себе, — врастяжку проговорил Заварзин, — что повод у нас сегодня не больно веселый. Человек погиб, понял? Надежный, между прочим, человек… Зря в общем-то.

— Шефу виднее, — обронил Подгайцев.

— Ни фига ему не виднее! — вдруг закричал Заварзин. — В штаны наделал шеф, вот и все. Перетрухал! И мы тоже хороши…

— Мы сделали то, что от нас требовалось, — тихо, но твердо сказал Подгайцев. — А этот надежный парень раскололся перед поганым следователем, как… Как последнее дерьмо.

— Все правильно, — кивнул Феклисов. — Все путем, ребята.

— От нас он не ожидал такого, — хмыкнул Махнач. — Все понял, только когда я кружку с водкой поднес… Ну, ничего, ему не было больно. Когда столько выпьешь — уж ничего не помнишь.

— Мир праху его, — сказал Заварзин, в очередной раз поднимая стакан.

— Дай бог, чтоб и за наш упокой кто-нибудь выпил, — проговорил Подгайцев каким-то смазанным, пьяным голосом.

— Выпьем, — кивнул Заварзин. — Не переживай, Михей… Это я тебе обещаю.

Подгайцев быстро взглянул на него, но без страха, с ухмылкой, как бы зная что-то про себя, что-то уже прикидывая.

Андрей потерял ощущение времени. Вся его забота сводилась к тому, чтобы меньше выпить. Он прикидывался опьяневшим, неловко опрокинул свой стакан, тут же наполнил его водкой, что-то говорил и время от времени остро поглядывал за окно — ключи все еще висели на дверце «Мерседеса». После четвертой бутылки он окончательно убедился, что Заварзин не решится сегодня сесть за руль, заночует здесь. Пьянка продолжалась, и только темнеющее небо отмечало проходящие часы. Выйдя во двор, Андрей взглянул в сторону завода — ему показалось, что в провале стены полыхнули фары. Но, сколько он после этого ни всматривался, ничего не увидел. То ли Света затаилась, то ли еще не приехала.

Когда он вошел в комнату, Подгайцев разливал по стаканам пиво — значит, сейчас все пойдет еще круче. Пиво к хмелю прибавит дури, тяжести, сонливости. Андрей разлил две бутылки пива по стаканам, хотя видел, что в них оставалась и водка. Этого никто не заметил. Первым взял свой стакан, пригубил, но тут его качнуло, он с трудом выровнялся и прислонился к стене.

— Держись, парень! — хохотнул Заварзин. — Держись, Андрюха! Тебя еще ждут кое-какие испытания. Жизнь продолжается!

— Какие испытания?

— О! — протянул Заварзин, подняв вверх указательный палец. — Очень ответственные! Очень! Ну просто невероятно ответственные. Но мы в тебя верим. С некоторых пор мы верим в него, правда, ребята? Теперь он наш, — положив тяжелую руку на плечо, Заварзин сочно поцеловал Андрея в щеку. — Куда ему, бедному, теперь податься… Кругом одни враги, опасности, следователи шныряют по следам… Но мы с ними разберемся, правда, Андрей? Со всеми расквитаемся.

И опять Андрей расчетливо долил водку в стаканы, в которых еще были остатки пива. Эта смесь наверняка свалит самых крепких. Феклисов, уставившись перед собой, жевал, бездумно запихивая в рот кусок за куском. У Махнача взгляд остановился и глаза сошлись к переносице, к тому же он весь сотрясался и вздрагивал — началась икота. Подгайцев склонился над столом, и волосы его лежали среди тарелок. Заварзин, неопределенно улыбаясь чему-то, сидел со стаканом в руке и чуть кивал, как бы разговаривая с собой.

— Значит, так, ребята, — вдруг проговорил он ясным голосом. — Завтра утром мы должны навсегда забыть и эту пьянку, и повод. Ясно? И пьянку, и повод. Ничего не было. Никаких трогательных воспоминаний. Все. Я пошел спать. Хотя на посошок еще можно бы, а, Михей?

— Даже нужно, — Подгайцев неловко сковырнул ножом пробку с горлышка бутылки. Но разлил уверенно, поровну. — Андрей, поставь пиво на место. Пусть на утро останется, а то не выживем. Саша, тебе слово.

— Ребята… Значит, так… Мы будем живы и здоровы до тех пор, пока будем держаться друг за друга. Как только кто дрогнет, так сразу каюк. Поэтому предупреждаю… Если замечу, — он с пьяной пристальностью посмотрел на Андрея, пытаясь собрать его расползающийся образ, — если замечу, что кто-то дрогнул… Тому будет первый каюк. Это должен знать каждый. Чтоб потом не обижаться. Один вот дрогнул, и что же… Не пережил ближайшей ночи. Не надо отрекаться, ребята. Нам уже нельзя… Самый чистый из нас и тот тянет, — он снова посмотрел на Андрея, — если не на расстрел, то на десяток лет уж точно, а то и на полтора. Через пятнадцать лет никто не возвращается. Поверьте мне… Я видел некоторых… Это уже другие люди… Они немного похожи на прежних, даже могут узнать своих прежних друзей, но это другие люди. Он говорит мне: Саша, ты меня не узнаешь? Я же Ваня! Смотрю — это не Ваня. Он когда-то был Ваней… А сейчас он Ваней только притворяется. Слушайте меня… Все летят на бабах, на жадности и на водке. Ну как мог Олег струхнуть перед этим недоделанным следователем! Как он мог выболтать…

— Он не струхнул, — сказал Подгайцев, не поднимая головы. — Он ошибся.

— В чем?!

— Неправильно оценил положение. Он решил, что если назовет шефа, то это сразу снимет все проблемы. А потом уже было поздно. Да и следователь сдуру вцепился в него, как в… Вот и все. Это не предательство. Это оплошность. И мы поступили правильно. Потому что струсить и продать он мог позже. А так ушел чистым.

— Ну и черт с ним! — с неожиданной злостью сказал Заварзин. — Будем живы! — Он залпом выпил полстакана водки, не глядя, взял что-то со стола и, сунув в рот, принялся жевать. — Все. Проехали. И отвяжись от нас, Олежка! Воздали мы тебе, выпили за твой упокой, и отстань. У тебя там свои дела, у нас здесь свои… Все. Жизнь продолжается.

Заварзин встал, качнувшись, но на ногах устоял, выровнялся и вышел в коридор. Там что-то громыхнуло, что-то упало, вразнобой прогрохотали тяжелые шаги, и все стихло.

— Спекся командор, — проговорил Подгайцев. — Спать пошел. Пора и нам… Марафет наведем завтра. Я занимаю диван, а вы устраивайтесь где хотите.

— Да у меня здесь целые хоромы, — хмыкнул Феклисов. — И у Вовчика тоже… А ты, Андрей, где?

— В гараже матрац есть… Все нормально. — И он, пошатываясь, вышел из комнаты.

На крыльце Андрей остановился. Заварзин возился с сиденьями в «Мерседесе», но у него ничего не получалось. Андрей подошел, нащупал рычаг и опустил спинку. Заварзин молча стоял рядом, раскачиваясь вместе с дверцей. Увидев, что постель готова, он вполз в машину и с надрывным стоном перевернулся на спину.

— Все, ребята… Отвалите. Я готов…

Андрей отошел с колотящимся сердцем — в кармане его куртки позвякивали заварзинские ключи. Глянул в освещенное окно — Подгайцев разливал по стаканам пиво, Феклисов и Махнач сидели за столом. Вот они встрепенулись, видимо, Подгайцев что-то сказал, без охоты взяли стаканы, выпили. Махнач тут же упал головой на стол, Феклисов тоже почти спал, откинувшись на стуле. Андрей уже знал, что в таком состоянии они могли просидеть до утра — просыпаясь, снова впадая в забытье, расталкивая друг друга и опять засыпая. Поэтому решил вмешаться в события. Войдя в комнату, он, не говоря ни слова, взял Феклисова сзади под мышки и, не обращая внимания на его слабое сопротивление, поволок в конец коридора. Втащив на кровать, снял с него туфли, расстегнул пояс, чтобы ничего не мешало ему спать спокойно и долго. Вернувшись в комнату, то же самое проделал с Махначом. Этот и не пытался сопротивляться.

— Андрей… Ты настоящий друг… Я тебе верю… Тащи меня, я вся твоя…

— Договорились.

— Свинью тебе ребята подложили, но ты уж прости… Я тоже рисковал.

— А чем ты рисковал? — спросил Андрей, когда они были уже в коридоре.

— Как чем… Жизнью… Свободой… Мы оба замазаны.

— Почему оба?

— Ты стрелял, я вел…

— И патроны ты подменил, — пробормотал Андрей. — Ты патроны подменил, я знаю.

— Не, я дурной, я бы не догадался… И не сумел бы… Водить могу, а подменить, подсунуть, подложить… Не дано.

— А кто?

— О! — Махнач вдруг отстранился, откинулся на крашеную стенку коридора и, раскачиваясь из стороны в сторону, погрозил Андрею пальцем. — Какой хитрый… Скажи ему, а потом самого с балкона тю-тю… И только свист в ушах и хруст костей, брызги крови в стороны…

— Ладно, пошли, — Андрей положил себе на плечо руку Махнача и двинулся с ним вдоль коридора. — Будто не знаю… Мне же сказали ребята.

— Что сказали? — внятно спросил Махнач, отстраняясь.

— Сказали, что ты… Пошли.

— Я?! — Неосторожно откинувшись назад, Махнач ударился затылком о стенку, но даже не заметил этого. Взяв Андрея за рукав, он подтащил его к окну. Там, в ночной темноте, освещенный сильной лампой, мерцал перламутром зеленый «Мерседес». Не произнося ни слова, Махнач ткнул в него пальцем. — Понял?

— Саша? — переспросил Андрей.

— Я ничего не говорил… Думай, что хочешь. — Несмотря на смертельную дозу водки, Махнач сохранял осторожность.

— Какая разница, — проговорил Андрей. — Дело сделано.

— Это точно, — Махнач с размаху рухнул на раскладушку. Пружины охнули от тяжести, раскладушка поехала к стене, а Андрей скинул с ног Махнача туфли, расстегнул ремень, забросил соскользнувшую ногу на матрац и вышел.

В приемной Подгайцев сидел за столом один. Подперев щеку, он смотрел в окно. Не задерживаясь, Андрей вышел во двор и, зная, что Михей наверняка видит его, заплетающимися шагами доковылял до гаража, нашел промасленный матрац, на который они ложились, забираясь под машину, и упал на него, положив под голову подвернувшийся ватник.

— Не заснуть бы сдуру, — пробормотал он, чувствуя, что действительно может уснуть — тоже выпил немало.

* * *

Андрей нащупал в кармане ключи — пока не складывалось, как хотелось. Появлялась возможность проникнуть наконец в логово Заварзина. В какой-то момент он почувствовал, что засыпает, но его разбудил осторожный шорох. Всмотревшись в темноту, он увидел крадущуюся фигуру Подгайцева, мелькнувшую напротив освещенного окна. Подойдя к машине, тот заглянул внутрь — видимо, хотел убедиться, что Заварзин спит. Потом Андрей неожиданно услышал шаги совсем рядом — заскрипел сухой щебень. Шаги остановились над самой головой, он даже слышал сипловатое дыхание, на стене видел изломанную тень Подгайцева и, приоткрыв глаза, внимательно наблюдал за ним, готовый вскочить при первых же признаках опасности. Но все обошлось. Постояв с минуту, Подгайцев так же медленно двинулся дальше. Вот он пересек двор, приблизился к воротам, попытался закрыть. Ему долго не удавалось с ними совладать — как только он подтягивал одну половину ворот, из рук уходила вторая, а притянув вторую, упускал первую. Андрей слышал, как Подгайцев вполголоса бормотал проклятия. Наконец он ухватил обе половины ворот, свел их вместе, захлестнул петлей из ржавой цепи.

Продолжая материться, Подгайцев поднялся на крыльцо, сел на ступеньку и закурил. Некоторое время Андрей видел вспыхивающий огонек сигареты да мятую физиономию, возникающую в темноте. Вот сигаретка трассирующим огоньком отлетела в сторону. Но, сообразив, что сделал оплошность, Подгайцев двинулся вслед за сигареткой и, найдя ее, принялся настойчиво затаптывать. И лишь после этого ушел в дом.

Время тянулось бесконечно долго. Андрей ждал, когда погаснет свет в приемной и Подгайцев уляжется на свой диван. Он видел, как тот налил себе в стакан водки и выпил. Потом из этого же стакана выпил пива. Что-то взял со стола и, сунув в рот, жевал, стоя под лампой с закрытыми глазами и медленно раскачиваясь из стороны в сторону. Открыв глаза, Подгайцев оглянулся с недоумением, видимо, не понимая, где находится и что с ним. А сообразив, принялся шарить руками по стене, пытаясь найти выключатель. Только по этому Андрей понял, насколько тот пьян — Подгайцев попросту не видел ничего и лишь ощущал раздражающий свет. Наконец окно погасло.

Андрей не двигался. Он допускал хитрость Подгайцева — вдруг тот вздумает из темной приемной понаблюдать за освещенным двором? Прошло пять минут, десять. Впрочем, может быть, прошла всего минута, но Андрей больше не мог ждать. Он поднялся, прошел в глубь гаража — там была железная дверь, выходящая на пустырь. Покинув свое убежище, прислушался. Все было спокойно. Не колеблясь больше и не медля, перемахнул через забор и бросился бежать к стенам недостроенного завода. Света, наверно, услышала его издали — он неожиданно оказался в ее объятиях.

— Светка? Ты?

— Я уже думала — не придешь. Что у вас там происходит, чего вы всю ночь по двору бродите?

— Тихо… Я пьяный, как последняя сволочь… Но еще кое-что соображаю. Вести мотоцикл не смогу, садись за руль и покажи все, что умеешь.

— Куда?

— В город. Дуй, Светка, в город… Улица Вокзальная. Там покажу. Только это… без перехлестов… Чтоб нас не задержали.

— Пошли, — Света уверенно шагала в полной темноте, видимо, за время ожидания неплохо изучила пустырь. Вскоре Андрей увидел знакомый контур мотоцикла. На дорогу они вывели его вместе и метров двести катили, не включая мотора. — Хватит, — сказала Света. — Садись.

Мотор взревел от одного касания ее ноги, вспыхнула фара, и машина, словно заждавшись, рванула вперед по ночному шоссе. Холодный ветер бил Андрею в лицо, выдувая алкогольные пары.

— Не упадешь? — обернулась Света.

— Авось!

Город уже спал. Только редкие окна сумрачно мерцали голубоватым светом — хозяева смотрели телевизоры.

— Налево, — командовал Андрей. — А сейчас прямо… Прямо… Въезжай вон в те кусты и там жди. Вот так, — удовлетворенно проговорил он, когда холодные, пахнущие пылью листья, полоснули его по лицу.

Мотоцикл остановился. Во дворе дома не было ни души.

— Все, жди, Светка, и молись. Жди и молись, — повторил он. — У тебя в багажнике топорик был… Давай его сюда… И фонарь.

— Ты что, зарубить кого-то решил? — спросила она с опаской.

— Когда решусь, тебя впутывать не стану. Все. Пока. Я должен вернуться через полчаса.

— А если не вернешься?

— Езжай домой.

— Бросить тебя здесь?

— Это будет лучше всего. Наши ребята, как я понял, — люди крутые. Твои рыжие кудри их не тронут.

— Как знать, — улыбнулась Света. — Дай я тебя обниму.

— Ой, Светка, до чего же ты красивая… Спасу нет!

То ли водка тому виной, то ли переживания последних дней притупили его восприятие, но Андрей, не таясь, быстро вошел в подъезд, поднялся на третий этаж и позвонил. Никто не отвечал. Он позвонил еще раз. И только после этого решился вставить ключ в дверь. Услышал, как сработал замок и стальная пластина ушла в сторону. Быстро вошел в темноту прихожей и захлопнул за собой дверь. Единственное, что он слышал, это бешеные удары собственного сердца.

Включив фонарь, Андрей обошел комнаты, кухню — нет ли здесь кого. Квартира была пуста. И тогда, не теряя времени, взялся за обыск. Решил начать со спальни, тем более что здесь мебели было немного. Диван, платяной шкаф, ящики трюмо. Он не старался не оставлять следов — пусть Заварзин почувствует беспокойство. Запертые на ключ ящики Андрей взламывал топориком, выбрасывая содержимое на пол. Подвернувшиеся три пачки сотенных в банковских упаковках без колебаний сунул в карман. Но не за этим он пришел, ему нужны были патроны. В коробках на шкафу оказалась обувь, какие-то бумаги, фотографии.

Следующей была большая комната, но и здесь патронов Андрей не нашел. Не оказалось их и на кухне, хотя он просмотрел все шкафы, красивые банки с индийским чаем, подарочные коробки с ложками, вилками, ножами.

Уже решив уходить, Андрей зашел в туалет. Здесь тоже был устроен шкаф. Раскрыв его, он насторожился. Увидел несколько коробок. Заглянул в одну — вакса, щетки. Во второй — запасы зубной пасты, мыльного крема, какие-то флаконы. Все это он безжалостно сбрасывал на пол. В третьей коробке оказались вещи самые неожиданные. Шпингалет, краник от ванны, шариковая ручка, какие-то блестящие железки. И тут сердце его дрогнуло — среди металлического хлама он увидел два желтоватых, масляно блеснувших патрона. В луче фонарика он рассмотрел у капсюля еле заметную черточку, на которую можно было вообще не обратить внимания, если бы он не знал совершенно точно, что сам процарапал ее иглой. На втором патроне была точно такая же царапинка.

— Ну вот, Саша, — проговорил он. — С тобой все ясно.

Андрей уже сунул было патроны в карман, но спохватился и бросил их в общую кучу на полу. И тут услышал то, чего больше всего боялся, — в дверь кто-то вставлял ключ. В ужаcе Андрей оглянулся — в метнувшемся луче фонарика блеснул баллончик дихлофоса. На его боку была изображена не то муха, не то еще какое-то зловредное насекомое. Сорвав крышку с баллончика, Андрей нажал кнопку. Ударила свежая струя яда, значит, годится в дело. Применить топорик он не решился, ему и в голову не пришло воспользоваться им.

Кто-то спокойно и уверенно продолжал возиться с замком. Вот дверь открылась, вспыхнул свет в прихожей. Слышалось тяжелое дыхание — человеку, видимо, нелегко дался лестничный подъем. То ли толстый, то ли старый, успел подумать Андрей. Человек уже проходил мимо, но что-то его насторожило. Он остановился, постоял, прислушиваясь. А когда открыл дверь в темный туалет, Андрей направил сильную струю дихлофоса в широко раскрытые, удивленные глаза ночного гостя.

Дикий крик боли пронзил спокойный воздух квартиры. Закрыв лицо руками, пожилой человек бросился в комнату. Оглянувшись напоследок, Андрей вдруг увидел на полу в прихожей небольшой черный чемоданчик. Раньше его здесь не было. Значит, принес этот тип. Не раздумывая, Андрей схватил чемоданчик, на ходу изловчился открыть замок, распахнул дверь и выскочил на площадку. Толкнув дверь за собой, он, не оглядываясь, побежал вниз по лестнице. Выскочив из подъезда, сразу нырнул в кусты и тут же наткнулся на Свету. И только тогда увидел в своей руке баллончик дихлофоса. Забросив его подальше в кусты через забор детского сада, сел на заднее сиденье мотоцикла.

— Жми, Светка! Жми что есть силы, — выдохнул он ей в ухо. — Подальше отсюда, подальше.

— А я красивая?

— Даже в темноте!

— Особенно в темноте, Андрей. Особенно.

Мотоцикл рванул с места так резко, что Андрей едва удержался. Холодный ночной воздух снова бил в лицо, трепал волосы, а он, обхватив Свету и прижавшись к ней, кажется, даже поскуливал от волнений, которые пришлось пережить в последний час. Закрыв глаза и вспоминая последние секунды в квартире Заварзина, ужас, охвативший его при звуках поворачивающегося ключа в замке, а потом дикий вопль незнакомца, Андрей подумал, что где-то видел этого человека, где-то он его видел…

Света тем временем вырулила на трассу и уже через несколько минут заглушила мотор среди бетонных стен.

— Нашел? — спросила она, отбросив шлем.

— Да.

— Взял?

— Нет, нельзя было… Он бы догадался.

— Правильно. Молодец.

— Ты видела, в подъезд кто-то заходил?

— Он тоже вошел в его квартиру? И видел тебя?

— Не успел.

— Ты с ним что-то сделал?!

— Немного… Дихлофос подвернулся… Ничего, отойдет. Это не смертельно. Свет, вот моя добыча. Чемоданчик… Можешь посмотреть, но ничего не бери. Ох, чуть не забыл. — И Андрей отдал ей пачки сторублевок.

— Да ты удачливый грабитель! — восхитилась Света.

— Немного есть.

— Не тем ты занимался до сих пор, Андрей! Ох, не тем!

— Ну вот и вышел на свою дорогу. — Он усмехнулся. — Отвези в нашу берлогу и спрячь. В подвале, в картошку зарой. И мотай оттуда. А днем я тебя найду дома.

— Заметано, — ответила Света и, опустив стекло шлема, села в седло. На этот раз Андрей даже не сделал попытки поцеловать ее. Включив мотор, она почти бесшумно выехала на трассу и только там набрала скорость.

Пробравшись к гаражам, Андрей некоторое время лежал за оградой, но ничего подозрительного не увидел. Окна были погашены, «Мерседес» стоял посреди двора с распахнутыми дверцами. Перевалив через ограду, он нашел в темноте железную дверь, протиснулся в нее. Постоял, прислушиваясь, и проскользнул к своему лежаку. «Неужели обошлось?» — подумал. Над крышей гаража звезды сияли по-летнему густо и ясно, но узкий месяц побледнел, сместился к городу и теперь отражался в перламутровой крыше «Мерседеса». Прошумел утренний ветер в ветвях деревьев. На фоне светлеющего неба раскачивались колючие листья чертополоха, лиловые кисти тяжелых цветов.

«Ключи!» — вспомнил Андрей. Нащупав в кармане связку, он поднялся, чуть враскачку вышел на середину двора и, проходя мимо «Мерседеса», уронил ключи в пыль. Не останавливаясь, прошел к водопроводному крану и, подставив голову под холодную струю, еще раз осмотрел двор. Напился, ополоснул руки, смывая с них ночные похождения. Вернувшись, снова лег и закрыл глаза.

Сна не было, опасность выветрила остатки хмеля, и он смог восстановить каждый свой шаг. Даже теперь, вспоминая неожиданную встречу в квартире Заварзина, Андрей чувствовал, как сердце его начинало биться учащенно. Хорошо все-таки, что не пришлось применить топорик. Он вспомнил, что был в перчатках — Света увезла их вместе с чемоданчиком. Значит, и здесь вроде ничего не забыл.

С этой мыслью Андрей заснул. Ему снилось, что он бежал босиком по холодной проселочной дороге, над ним при ясном дне горели неправдоподобно громадные звезды. А бежал он длинными тягучими прыжками, стремясь как можно реже касаться дороги — в пыли время от времени попадались торчащие гвозди. Ему везло — гвоздь он замечал рядом со ступней, в метре, а то он оказывался как раз между пальцами. Гвозди торчали из дороги все гуще, но он оставался неуязвимым, ему везло. И что-то заставляло его бежать, не останавливаясь, дальше, дальше… А проснулся он, когда все уже были на ногах, неприкаянно бродили по двору, прикладываясь то к водопроводному крану, то к остаткам пива.

* * *

Заварзин медленно прошел по своей обесчещенной квартире, поддал ногой коробку, запутался в какой-то тряпке, с раздражением отцепил ее от ноги. Внимательно осмотрел подоконник, форточку, пол возле окон — никаких следов. Включив свет в прихожей, долго рассматривал диковинные замки, которые, казалось, обещали жизнь спокойную и надежную. И на замках не нашел ни царапины. Вздохнув, Заварзин прошел в ванную и подставил голову под струю холодной воды. Боль в затылке отпускала, но совсем не исчезала и через несколько минут наваливалась снова. Заварзин знал, что теперь до самого вечера ему придется страдать — похмелье он переносил тяжело. Утренняя рюмка не помогала, от нее становилось еще хуже. После короткого облегчения боль возвращалась, к тому же угнетало ощущение подавленности, бессмысленности существования, а это было еще неприятнее. Он знал — маяться ему часов до пяти вечера, потом можно выпить немного водки, вот тогда она поможет, не раньше.

Заварзин прошел в комнату, нащупал кресло и осторожно опустился в него. Глаза его, казалось, не могли двигаться, и, чтобы посмотреть в сторону, он вынужден был поворачивать голову, а каждое движение оживляло задремавшую боль, она вспыхивала, медленно набухала, раздувалась и вот уже, округлая и несуразная, ворочалась где-то в затылке, перемещалась к виску, и было такое ощущение, будто бугром выпирала изо лба. Заварзин некоторое время сидел с закрытыми глазами, но все-таки нашел в себе силы собраться.

— Хватит, — сказал он как-то искаженно, но, поняв, что слово это получилось у него невнятно, повторил уже четче: — Хватит стонать. Рассказывайте, Илья Матвеевич.

Перед ним сидел человек, который, похоже, страдал не меньше — лицо его было закрыто мокрым полотенцем, изредка он тихо, сквозь зубы не то постанывал, не то поскуливал. Голдобов пошевелился, подтянул к себе вытянутые ноги, распрямился в кресле, снял с лица полотенце. Было такое впечатление, что он сутки напролет рыдал — красные опухшие глаза, пятна на щеках, бесформенный нос. Но ночные страдания отразились не только на глазах Голдобова, он словно потерял уверенность в себе, выглядел слабым, почти беспомощным.

— Саша… Значит, так… Все как договаривались. После двух я подошел к дому…

— Кого-нибудь встретили?

— Никого. Ни единой души.

— Дальше, — Заварзин снова откинул голову на спинку кресла, глядя на посверкивающую хрусталиками люстру. Колкие искорки отдались в голове новой болью, и он прикрыл глаза.

— Вхожу. Что-то меня насторожило… То ли скрип какой, то ли шорох, не знаю. Включаю в прихожей свет — все спокойно. И тут увидел возле туалета, у самой двери… Вроде как мусор, набросано, беспорядок, коробки валяются. Подумал, может быть, кот… Но у тебя нет кота. Дверь в туалет прикрыта не полностью, коробки не позволяли. Заглядываю в туалет… И тут мне в глаза струя какой-то гадости… Боль дикая… Я закрываю глаза и чувствую, что струя бьет мне в нос, в рот. Рванул в комнату, упал на пол, катаюсь по этому ковру… Сколько это продолжалось — не знаю, не могу сказать.

— А дальше?

— Вдоль стен пополз в ванную. Знаешь, было такое чувство, что если они еще в квартире — пусть добивают.

— Сколько их было?

— Не знаю. В какой-то момент я пробрался к двери и убедился — заперта. Значит, ушли. Чемодан исчез. Когда в глаза плеснули, я стоял с чемоданом. И выронил. Наверно, они и прихватили, уходя.

— Так… Значит, знали, что вы придете? Получается, что попросту поджидали вас?

— Не знаю, Саша… Не знаю.

— Утечку информации допустили, Илья Матвеевич. Нехорошо.

— Заткнись, Саша… Подумай лучше, кому проболтался ты… Ведь они знали, что тебя в эту ночь не будет? Откуда? Только от тебя самого. — Голос Голдобова окреп, в нем появилась привычная властность.

— Неужели знали? — Заварзин неосторожно опустил голову и тут же снова откинулся на спинку кресла. — Неужели знали? — с сомнением проговорил он.

— Вот и подумай, — Голдобов сидел с красными, распухшими глазами, в мокрой майке, со всклокоченными волосами и смотрел на Заварзина зло и ненавидяще. — Из-за тебя я подзалетел, Саша. Еще хорошо кончилось. Могли и чем потяжелее ударить. Так что поприкинь — кто мог знать? И заодно подумай — у кого могли быть ключи от твоей квартиры. Когда я входил сюда — замки сработали четко. Они не были взломаны. Окна заперты изнутри. Думай, Саша, думай. Тебе вообще не мешает почаще думать, а то, я смотрю, ты как-то расслабился.

— Никак полегчало? — усмехнулся Заварзин в потолок.

— Да, мне стало легче. Но не думаю, что тебя ждет такое же облегчение, Саша. Подумай, что они могли искать, что могли найти. Про мой чемоданчик никто не знал, это точно. Только в последний момент я решил забросить его сюда. В последний момент.

— Я знал об этом раньше, — неуверенно проговорил Заварзин.

— Вот это меня и смущает. Там у тебя в холодильнике что-то есть… Похмелись, не страдай.

— Не могу, — жалобно сказал Заварзин. — Похмеляться не могу… Хуже будет.

— Значит, еще не спился. Это хорошо. Глядишь, сгодишься на что-нибудь… Не очень ответственное.

— Ладно, не добивайте, — Заварзин поднялся с кресла. — К вечеру буду в норме.

— До вечера еще много чего случится, — Голдобов снял с дивана рубашку, надел ее, пытаясь приобрести вид если и не бравый, то хотя бы приличный, прошел в ванную.

Оставшись один, Заварзин закурил, подошел к окну. Рядом стояла небольшая табуретка, видимо, для того и предназначенная — он встал на нее, и лицо его оказалось как раз на уровне открытой форточки. Так и курил — вдыхая свежий воздух и выпуская дым на улицу. Услышав, что Голдобов вышел из ванной, он положил окурок на палец и щелчком послал его в верхушки деревьев, которые раскачивались под окном.

Направляясь на кухню, Заварзин невольно задержался у туалета. Увидев два латунных патрона, поднял их, взвесил на ладони, раздумчиво подбросил несколько раз, словно не зная, как с ними поступить — что-то его озадачило. Поколебавшись, опустил желтые цилиндрики в карман пиджака.

Решив позвонить Подгайцеву и уже начав набирать номер телефона, Заварзин остановился, что-то сдерживало его, что-то все время настораживало. С подозрением посмотрев на телефонную трубку, он медленно положил ее на рычаги. Его небольшие глазки, обрамленные короткими жесткими ресницами, еще раз обежали квартиру. На крупном лице Заварзина застыло выражение злости и беспомощности. Взломай ночные гости дверь, все было бы ясно — грабеж. За каждой добротной дверью этой мелюзге вонючей мерещатся видики, магнитофоны, кассеты и прочая дрянь. Если бы остались следы на форточке, на подоконнике, тоже ясно — забрались с крыши. Но ведь здесь, в квартире, шел самый настоящий обыск — вот что более всего смущало Заварзина. Вывернутые ящики, ссыпанные на пол коробки, пакеты говорят только об одном — что-то искали.

Но как они могли попасть сюда, как проникли? С выражением полнейшего недоумения Заварзин еще осмотрел замки — они уже не вызывали в нем ощущения неуязвимости. И, выглянув во двор, он ничего подозрительного не заметил. Никто не следил за ним, никто не поджидал. И «Мерседес» стоял на обычном месте, призывно сияя на солнце. Впервые Заварзин поймал себя на том, что не испытывает при виде этой машины ни радости, ни волнения и не хочется ему сесть за руль на зависть всем прохожим. А ведь еще вчера каждая поездка была для него маленьким праздником…

Все-таки подошел Заварзин к телефону, пересилил себя. Позвонил в приемную Голдобова.

— Привет, — сказал он краснокудрой Жанне. — Какие новости? Илья Матвеевич интересуется.

— Был звонок из прокуратуры.

— Анцышка?

— Нет. Следователь. Его фамилия… только не смейся, — она сверилась с записью, — его фамилия Пафнутьев.

— И что он?

— Мне кажется, он приглашал Илью Матвеевича на допрос.

— На допрос, Жанна, не приглашают. На допрос вызывают. Или приводят. Смотря по обстоятельствам. Но при чем здесь Илья? Его же не было в городе! Он был за тысячу километров отсюда! — И, не дожидаясь ответа, Заварзин положил трубку.

Голдобов сидел в низком кресле, положив сжатые кулаки на подлокотники и глядя исподлобья прямо перед собой. Когда Заварзин вошел, он невольно наткнулся на этот его тяжелый невидящий взгляд.

— Поздравляю, Илья Матвеевич… Вас ждет большая радость — следователь Пафнутьев желает с вами познакомиться.

Но тот то ли не слышал Заварзина, то ли не считал нужным ответить, то ли не было в его словах ничего такого, на что стоило бы отвечать.

— Где ты ночуешь? — произнес наконец Голдобов. — Где тебя черти носят по ночам? Ты ведь знал, что я должен подойти?

— В кооперативе задержались с ребятами.

— Нажрались?

— За упокой невинной души пригубили, — попытался улыбнуться Заварзин, но Голдобов шутки не принял.

— Дерьмо! — произнес он.

— Кто?

— Ты.

— Да? — усмехнулся Заварзин. — Не надо так, Илья Матвеевич, не стоит. — Он опустился в кресло, сжав на подлокотниках побелевшие ладони, словно боясь, что они выйдут из подчинения. — Не надо, — повторил он чуть слышно. — Чего не бывает в жизни… Все может случиться… Сегодня со мной, завтра с вами…

— Может или уже случилось? — с тихим бешенством спросил Голдобов. Он, кажется, окончательно пришел в себя.

— И то и другое, Илья Матвеевич. — Заварзин чаще, чем требовалось, называл Голдобова по имени и отчеству, и были в этом подчеркнутом почтении непокорность, вызов. — Поговорим спокойнее, Илья Матвеевич.

— Ты знаешь, что было в чемоданчике?

— Догадываюсь.

— Ты догадываешься, а я знаю.

— Никак «зелененькие»? — усмехнулся Заварзин.

— Не только. И доллары — не самое ценное, что там было.

— Что же, Илья Матвеевич? Что может быть дороже и желаннее? — Заварзин явно шел на нарушение сложившихся отношений. Когда Голдобов соблюдал нормы вежливости, Заварзин терпел. Он знал, кто главный, но оскорбления прямого и сознательного не прощал.

— Там была компра, — негромко и внятно произнес Голдобов.

— На кого? — задал Заварзин вопрос и сразу понял — ответа не будет.

— Там были документы, которые позволяли мне, а значит, и тебе, чувствовать себя спокойно. Что бы ни случилось. Теперь понял, что мы потеряли?

— Как не понять, Илья Матвеевич, — вздохнул Заварзин. — Как не понять.

— Кто мог забраться к тебе в квартиру?

— Официальное правосудие так не действует. Ночью, тайком… Им нужны протоколы, свидетели, понятые, акты изъятия, постановление на обыск. И так далее. Здесь все было иначе.

— Это был обыск или ограбление?

— Кое-что, конечно, похищено. Но так, по мелочи. Однако же есть и признаки обыска. Что-то искали. Причем явно нервничали, взламывать было не обязательно, поскольку рядом, в соседнем гнезде, торчали ключи от этих же ящичков. Такое впечатление, что они нарочно хотели оставить следы, нашкодить… Или же действовали в панике, в спешке, не зная, куда ткнуться.

— Откуда у них твои ключи? — Голдобов изменил направление разговора, изменил и тон. Заварзин понял, что его подозревают. — Скажи мне, дорогой Саша, откуда у шелупони подзаборной оказались ключи от твоих финских, шведских и прочих замков? Ведь не было взлома, не было отмычки, у таких замков не может быть отмычки. Не было отжатия, потому что твоя дверь, изготовленная в моих мастерских, не поддается отжатию. Там были использованы ключи от этих замков. Именно от этих, Саша! — прокричал Голдобов прямо в лицо Заварзину. — Как ты это объясняешь?

— Вы так спрашиваете, Илья Матвеевич, что мне даже показалось…

— Плевать я хотел на то, что тебе показалось!

Заварзин помолчал, наливаясь обидой и гневом, потом полез в карман и с силой припечатал к столу связку ключей.

— Вот! Они всегда при мне. К ним пристегнут автомобильный ключ, поэтому я ни шагу не могу ступить без этой связки. Кольцо спаяно, ни один ключ отстегнуть невозможно. Вы сами на этом настояли, Илья Матвеевич! Это ваш совет — спаять кольцо.

— Да, был такой разговор, — неохотно согласился Голдобов.

— Должен вам напомнить, дорогой Илья Матвеевич, что такие же ключи есть и у вас.

Голдобов молча поднялся, пошарил в карманах и положил перед Заварзиным ключи на тонком блестящем колечке. Потом, не говоря ни слова, снова сунул их в карман.

— Понял? — спросил он. — И никто, ни одна живая душа не знает, откуда эти ключи, куда можно проникнуть с их помощью, где замки, которые можно отпереть этими ключами. Я пользовался ими только два или три раза.

— Знаю, — кивнул Заварзин. — Когда одна красотка никак не могла найти место для ночевки.

— Чем они плеснули мне в глаза? — спросил Голдобов, немного успокоенный тем, что у Заварзина ключи оказались в порядке.

— В туалете стоял небольшой баллончик дихлофоса… Жара, в комнате комары летают… Иногда перед сном я выпускаю в воздух немного этой отравы. Скорее всего они приняли вас за очень большого комара.

— Да так удачно, что я всю ночь глаза держал под проточной водой.

— Значит, пригодилась моя отрава. Вам еще повезло. Не окажись дихлофоса, неизвестно, до чего бы дело дошло… Так что вы хорошо отделались.

— Никто еще не отделался, Саша, — тихо проговорил Голдобов, снимая остроту разговора и как бы извиняясь за обиду. — Никто. Говоришь, звонил следователь, который занимается Пахомовым? Вызывает на допрос?

— Похоже на то, Илья Матвеевич.

— А! — Голдобов досадливо махнул рукой. — Он, видишь ли, был моим водителем… Мы, видишь ли, давно знакомы… Его жена, видишь ли… Анцышка заверял меня, что поручил дело последнему дураку. Если этот Пафнутьев у них последний дурак, то могу себе представить, как работает первый дурак. Уж больно цепким оказался. Слышишь? Я говорю, что Пафнутьев оказался слишком цепким.

— Отстранить от дела! Пусть Анцышка и займется.

— Нельзя. Пока нельзя. Но вот если с ним что-то случится… Тогда другое дело, — Голдобов бросил быстрый взгляд на Заварзина, и тот опустил голову, чуть заметно кивнув. — Жехова он расколол так быстро, что… Пришлось принимать срочные меры. Колов в штаны наделал, а это с ним бывает нечасто.

— Еще повезло, что успели.

— Да вроде сошло. Дело не возбудили, уже хорошо. И Колову легче — отчетность будет лучше, все-таки несчастный случай. Но Пафнутьев… Он и на тебя вышел. Ты это должен знать — на тебя он вышел. Мне доложили ребята из автоинспекции. С этим зеленым лимузином мы погорячились. Жди вызова.

— Пока не вызывал.

— Теперь этот ночной визит… Не нравится мне это, ох, не нравится. Полная неизвестность — вот что плохо.

— Выясним, — заверил Заварзин.

— Чувствую свежий ветерок за спиной, — вздохнул Голдобов, — чувствую холодный сквознячок последнее время. Это нехорошо.

— Может, написать заявление в милицию? Пусть поработают, пусть поищут моих ночных гостей, а?

— Не надо, — Голдобов нервно постучал короткими толстыми пальцами по подлокотнику, — не надо. Все-таки не надо… Чемоданчик больно… Чреватый. Ах, как жаль чемоданчика, как жаль! Опять же Пафнутьев…

— Утрясем, — сказал Заварзин.

Голдобов промолчал и этим как бы дал согласие. Более того, молчание прозвучало почти требованием. Заварзин лишь усмехнулся про себя, он понял хитрость Голдобова — тот вроде ни о чем не просил, ни на чем не настаивал, но приказ отдал.

— Ты все понял?

— О чем вы?

— Ночные гости висят на тебе. Мы не сможем работать дальше, если не будем знать все. Сейчас даже не знаем, как понимать, как к этому относиться. И меня беспокоит этот придурочный следователь.

— Может быть, поговорить с Анцышкой?

— Пока говорю с тобой. И больше ни с кем. Ты понял? Никто, кроме нас с тобой, об этом разговоре не знает. Никакой Колов, никакая Анцышка. И шантрапу свою приструни. Ложимся на дно. Никаких пьянок, сделок, разборок. Честно зарабатывайте свой хлеб ремонтом машин. И старайтесь ремонтировать качественно. Чтобы никому и в голову не пришло жаловаться. Заведите книгу благодарностей. Просмотрите свои карманы, ящики столов, склады, номера телефонов. Ложимся на дно, Саша.

— Я понял, Илья Матвеевич. Думаете, есть опасность?

— Опасность всегда есть.

— Но если ложимся на дно… Как быть с Пафнутьевым? — спросил Заварзин, зная заранее, что не произнесет Голдобов ничего внятного.

— Думай, Саша. Решай. Как сказал классик — твори, выдумывай, пробуй. — Он с силой хлопнул Заварзина по плечу.

* * *

До кооператива «Автолюбитель» Пафнутьев добрался на попутном «Москвиче» — пыльном, дребезжащем, щелястом. Похоже, хозяин давно использовал его для хозяйственных нужд — картошка, удобрения, строительство дачи.

— Спасибо, дорогой. — И Пафнутьев с облегчением шагнул из машины на прожженную солнцем обочину. Даже сквозь подошву туфель он чувствовал жар дороги. Железные ворота были приоткрыты, и он свободно прошел во двор. К нему тут же направился длинноволосый сутулый парень с маленькими, узкопоставленными глазками.

— Вы, простите, по какому вопросу?

— Следователь, — Пафнутьев привычно показал красные корочки удостоверения. — Прокуратура. Пафнутьев. Павел Николаевич.

— Подгайцев.

— Очень приятно.

— И мне очень приятно.

— Жара…

— Да, просто нечем дышать.

— Тяжелая у вас работенка!

— Да я смотрю, и у вас не легче.

— Вот и познакомились.

Пафнутьев ходил по гаражу, улыбчиво рассматривая хозяйство — от склада запасных частей до ремонтных ям. Везде было ему любопытно, все вызывало неподдельный, почти детский интерес. Подгайцев охотно отвечал на несложные вопросы, но проскальзывало в его ответах и насмешливое ожидание — что, мол, дальше? Он понимал, что разговор впереди, и приглядывался, привыкал к новому человеку, пытаясь понять его цель. Пафнутьев тоже не торопился с подозрениями. Помещение ему показалось достаточно просторным и неплохо приспособленным для ремонта машин. Однако в то же время он отметил запущенность, какое-то пренебрежение к самой работе. Ремонтные ямы неплохо бы почистить, убрать лишние детали, промасленное тряпье, сваленное в углу гаража, можно вообще вынести на пустырь и сжечь, а запчасти — разложить на полках, чтобы все были под рукой, на виду, а то ведь нужно немало покопаться в этой куче, чтобы найти необходимую деталь.

Как ни сопротивлялся Пафнутьев, но не мог от этого отделаться — ему казалось, что многое в гараже как бы напоказ, словно кто-то спешно, на скорую руку, стремился создать видимость ремонтных мастерских. Здесь почему-то курили, хотя пожар мог вспыхнуть от одной небрежно брошенной сигареты. Освещение внутри было явно слабое, работать при таком свете невозможно. И одинокий «жигуленок» с поднятым капотом не убеждал Пафнутьева. Сомнения его множились, и он их уже не останавливал, чувствовал, что его обманывают. Так бывает — еще вроде бы ничего не сказано, но в воздухе стоит запах обмана. И он сделал первый вывод — рабочее место не выглядело рабочим. Проходя мимо «жигуленка», мимоходом провел рукой по дверце, а отойдя, посмотрел на пальцы. Так и есть — густой слой пыли. Причем пыли не дорожной. К машине последнюю неделю наверняка не притрагивались.

За Пафнутьевым, не отпуская его ни на шаг, плелся длинноволосый парень, назвавшийся Подгайцевым. Он несколько раз порывался что-то объяснить, Пафнутьев кивал благодарно, не прерывая его, но вопросов не задавал, и Подгайцев замолчал. Лишь изредка посылал ребятам, разбросанным по двору, какие-то сигналы — не то успокаивал, не то призывал к бдительности.

— Сколько вас здесь работает? — неожиданно повернулся к нему Пафнутьев как раз в тот момент, когда Подгайцев махал кому-то рукой.

— Четверо. Я и трое механиков. Они все здесь, кстати.

— Значит, вы и есть самый главный?

— Нет, я бригадир. Есть еще директор или, правильнее сказать, председатель кооператива.

— Как его зовут?

— Саша… Простите, Александр Заварзин.

— Это он по городу на «Мерседесе» разъезжает?

— Кто его знает, — Подгайцев на всякий случай уклонился от ответа.

— Не понял? — повернулся к нему Пафнутьев. — Вы механик, ремонтируете автомобили, в своем деле профессионал… И не знаете, какая машина у вашего председателя?

— Видите ли, — Подгайцев понял, что слегка влип, — тут такое дело… Конечно, я знаю, на какой машине он ездит. Знаю, в каком она состоянии, сколько километров прошла, сколько литров бензина жрет. Но машина — это нечто личное, почти интимное, — он усмехнулся, — и говорить о ней без хозяина… Это все равно, что обсуждать прелести его жены. Мне так кажется.

— Надо же! — покачал головой Пафнутьев. — Забавно. Ну а все-таки зеленый «Мерседес» — его машина?

— Я не знаю, какой «Мерседес» вы имеете в виду.

— Плывете, гражданин Подгайцев, плывете. Причем на ровном месте.

— Это в каком смысле?

— В прямом. Я задаю, можно сказать, самый невинный вопрос. А вы юлите. Следовательно, делаю вывод — вам есть что скрывать.

— Это ваша работа, — замкнулся Подгайцев.

— Конечно. Но вопрос повторяю: зеленый «Мерседес» 54–78 — машина Заварзина?

— Д…да, — с трудом выдавил из себя Подгайцев.

— Слава тебе господи! — воскликнул Пафнутьев. И подумал: «А отчего, собственно, он так опаслив, этот тип? Почему вздрагивает, едва я поворачиваюсь к нему? Почему смотрят за каждым моим шагом эти любознательные механики, почему не работают?»

Возможно, на месте Пафнутьева другой следователь, более тонкий и проницательный, смог бы увидеть больше, глубже понял бы характер кооператива, взаимоотношения работников, но даже то, что оказалось доступным Пафнутьеву, насторожило его и еще раз заставило усомниться в истинности всего, что он видел и слышал. Его опасались.

— Простите, — заговорил идущий сзади Подгайцев, — а чем, собственно, вызван ваш приезд? Чем мы заинтересовали прокуратуру?

— О! — весело рассмеялся Пафнутьев. — Наконец-то я слышу вопрос, который вы должны были задать с самого начала!

— Не решался, — развел руками Подгайцев. — Власть все-таки! Надо вести себя почтительно.

— Какая власть! — махнул рукой Пафнутьев. — Была власть, да вся вышла… Ну и жара, а? Ужас какой-то! Неужели она когда-нибудь кончится? Вы бы хоть двор изредка поливали, деревья бы вдоль забора посадили.

— Посадим, — кивнул Подгайцев с таким видом, будто выслушал указание заезжего начальства. — Все сделаем. Со временем. Деревья посадим, цветы, новые ворота поставим.

— Чем вызван, спрашиваете?.. Любопытством. Самое невинное человеческое качество. Дело в том, что ваш шеф, Заварзин, владелец роскошного «Мерседеса»…

— Да ну, роскошного! — пренебрежительно сказал Подгайцев. — Ему уж десять лет. Сто тысяч километров накрутил.

— Да? — удивился Пафнутьев. — А говорят, что невероятной красоты машина… Я, правда, не видел. Так вот, Заварзин знает одного человека, вернее, знал. Пахомова некоего. Убили его недавно.

— Не слышал.

— Да? — удивился Пафнутьев. — Странно.

— Что же здесь странного?

— Ну как же, вы не слышали того, о чем весь город гудит уже который день! Так вот, я как раз занимаюсь расследованием этого убийства. Ребята сработали так ловко, что… Но следы оставили, голубчики мои ненаглядные.

— Следы? — осевшим голосом спросил Подгайцев.

— Конечно! А как же! Следы всегда остаются! Наши эксперты тоже не оплошали. Ну ладно, это уже, как говорится, следственные подробности. Давайте так сделаем… Вы занимайтесь своим делом, не буду вам мешать, а я пока подожду вашего председателя. Посижу возле краника.

— Он может и не приехать.

— Подожду, — Пафнутьев плеснул себе в лицо водой, радостно пофыркал, разбрызгивая воду, вытер руки носовым платком, уселся в тени и, раскрыв блокнот, углубился в него, вроде бы полностью уйдя в свои заботы.

Подгайцев ушел в конторку, и некоторое время во дворе не было ни души. Потом из дверей показался толстоватый парень, за ним вышел еще один, с короткой стрижкой, причем непривычной какой-то — почти выбритая сзади шея и длинные патлы на темечке. Подойдя к «жигуленку», оба принялись с интересом рассматривать его внутренности.

Пафнутьеву вспомнилось, как однажды по следовательским делам он зашел в театр на утреннюю репетицию и вынужден был больше часа сидеть в пустом темном зале, поджидая нужного ему актера. Он наблюдал, как постепенно складывалась сцена, как герои находили свои места, начинали замечать друг друга.

Нечто похожее происходило сейчас перед его глазами. Три работничка никак не могли заняться осмысленным делом. Без всякой цели они подошли к машине и, забыв, что нужен инструмент, принялись шарить руками в моторе, что-то трогать, говорить друг другу какие-то слова…

Пафнутьев даже развеселился — сколько же они будут вот так разыгрывать перед ним сцену? И зачем? Будь он гораздо глупее, и то вынужден был бы сделать вывод — или они не умеют работать, или им приходится заниматься этим чрезвычайно редко, или вообще здесь заняты другим.

И тут щемящее чувство узнавания охватило его — он наблюдал за бестолковыми перемещениями длинноволосого Подгайцева, толстяка, модно выстриженного парня, и не покидало его ощущение, что он знает эту троицу. Может, сон был, может, давнее воспоминание? Или кто-то говорил о них? Страницу за страницей он перелистывал свой блокнот с записями, которые имели смысл только для него… «Пропажа пленок» — и дата. «Вызов к Анцыферову. У него Колов». «Слежка». «Сорвался с балкона?» «Бедная Инякина…» «Стоп, — сказал себе Пафнутьев. — Здесь что-то стало горячее… Инякина… Красивая девушка, только слегка запуганная… Припугнули ее…»

И он вспомнил.

Именно этих, во всяком случае, очень на них похожих, описывала Инякина, когда рассказывала, как ее затащили в машину. Правильно, вот запись… Один — патлатый, с длинными волосами, второй — неопрятный толстяк, а третьего, за рулем, она запомнила только по стрижке, назвала его стриженым…

«Боже, да я, кажется, в самое гнездо попал!» — воскликнул про себя Пафнутьев, и от его расслабленного состояния не осталось и следа. Все правильно — Патлатый, Толстяк и Стриженый… Так и будем их величать.

Чтобы не выдать своего состояния, Пафнутьев подобрал с земли прутик и принялся чертить по земле, вроде бы скучая, вроде бы совершенно не интересуясь ничем вокруг. Рядом звучали голоса, грохотали железки, ребята покрикивали друг на друга, а Пафнутьев, склонившись над влажной землей, приходил в себя от ошарашивающего открытия. Его отвлек автомобильный гудок, подняв голову, он увидел, что это мотоцикл. Парень в шлеме, закрывающем все лицо, и в черной куртке на скорости въехал во двор и резко затормозил у самой колонки, обдав Пафнутьева жаром разогретого мотора. Не успел следователь произнести и слова, как на крыльце возник Подгайцев.

— Андрей! — крикнул он. — Зайди сюда… Быстрей! Тебя к телефону! Уже третий раз звонят!

— Иду! — Парень на ходу сбросил шлем и побежал к конторе.

«Не иначе как боится Подгайцев, что я задам неподготовленному человеку каверзный вопрос, — подумал Пафнутьев. — Чудак, невдомек ему, что нет у меня никаких вопросов, осталось только желание — побыстрее смотаться отсюда».

Снова на крыльце показался Подгайцев. Найдя глазам Пафнутьева, он направился к нему.

— Звонил Заварзин, — сказал он. — Предупредил, что его сегодня не будет.

— Вы сказали, что я его жду?

— Не успел… Он нас не балует долгими разговорами… Скажет, что считает нужным, и тут же вешает трубку. Хозяин, — Подгайцев виновато развел руками.

— Жаль, — вздохнул Пафнутьев и поднялся. — Жаль. Придется пригласить в прокуратуру, уж коли здесь побеседовать не удалось.

— Пригласите, — кивнул Подгайцев. — Не знаю, правда, сможет ли он… Дел, как всегда, по горло.

— Сможет. Можете мне поверить, — Пафнутьев заговорил жестче, понимая, что их разговор станет известным Заварзину не позже чем через пять минут. Оглянувшись, он заметил, что члены кооператива неотрывно наблюдали за ним, у всех в руках были инструменты — у кого монтировка, у кого ключ. — Уезжаю, ребята, — сказал он. — Извините, что не смог побыть подольше. Но если Заварзина не будет, то и мне здесь делать нечего.

— Ну что ж, — протянул Подгайцев. — Рады были познакомиться.

— Один вопрос — как добраться до города? — спросил Пафнутьев. — Может, подбросишь? — обратился он к Андрею. — Тут недалеко, а для такого мастера, как ты… Минутное дело. А? — Он повернулся к Подгайцеву.

— Подбросит, — солидно кивнул тот. — Он у нас такой водила, что вы и ахнуть не успеете, как окажетесь в прокуратуре. А, Андрей? Доставишь товарища следователя?

— Можно.

— Только это… Без фокусов. Спокойно. Он должен быть на месте живым и невредимым. Я правильно понимаю задачу? — Подгайцев, кажется, впервые посмотрел Пафнутьеву в глаза.

— Спасибо, — Пафнутьев пожал его узкую потную ладошку, ощутив ее какую-то не то вялость, не то дряблость. Для механика слабовата ладошка, подумал он.

Андрей надел шлем, развернул мотоцикл, подкатил к Пафнутьеву. Почти неуловимым движением нажал на педаль, мотор заработал четко и уверенно.

— Отлаженная машина! — искренне восхитился Пафнутьев. — Чувствуется рука мастера.

— Стараемся, — проговорил Андрей. Его голос из-под шлема прозвучал глухо и искаженно.

Пафнутьев взгромоздился на заднее сиденье, ухватился за ручку, обернулся.

— Спасибо, ребята! До скорой встречи, как говорится! Пока!

Мотоцикл резко дернулся, проскочил сквозь узкую щель в воротах и через несколько секунд мчался по горячей проселочной дороге.

— Давно водишь? — прокричал Пафнутьев.

Не отвечая, Андрей поднял руку и показал три пальца.

— Три года? Я думал, больше… Хватка профессиональная. В соревнованиях не участвовал?

Андрей покачал рукой из стороны в сторону.

— Кишка тонка! — крикнул он, повернув голову к Пафнутьеву.

— Скромничаешь! Хочешь, устрою?

На этот раз рука Андрея оторвалась от руля и сделала в воздухе несколько вращательных движений — дескать, кто его знает, стоит ли.

— Потом поговорим! — крикнул Пафнутьев и замолчал до самого города.

* * *

…Подгайцев долгим взглядом проводил удалявшийся мотоцикл, вернулся в комнату и сел к телефону. Его движения были сосредоточенны, словно он боялся отвлечься и забыть о главном.

— Саша, — сказал он, услышав голос Заварзина. — Значит, так… Выехал. Только что. Да, обещал прислать тебе повестку. Якобы ты знал Пахомова. Твоим лимузином интересовался, знает номер. Говорит, наследили ребята в переулке. Конкретно ничего не сказал, но похвастался. Андрей его подбросит к прокуратуре. Думаю, стоит подойти и посмотреть, как это произойдет. Они там будут минут через пятнадцать. Как скажешь, — обиженно произнес Подгайцев и положил трубку. Озабоченно вышел на крыльцо, окинул нервным взглядом свое хозяйство — нет ли где такого, чего не замечал он и что мог заметить следователь? Машина в ремонте, механики с инструментом, трезвые…

— Все в порядке? — спросил Феклисов.

— Нет.

— А что? Подзалетели на чем-то?

— Если следователь появился на третий день… Значит, наследили. Да он и сам об этом сказал.

— Ведь спрашивал Заварзина…

— Во всяком случае, он так сказал. Зря я Андрея с ним отпустил, ох, зря.

— Думаешь, расколется? — спросил Махнач.

— Дело не в этом… Чую, что зря. Не надо было. Он не так прост, этот Пафнутьев… Как бы и с ним не пришлось разбираться.

— Многовато будет, — опасливо сказал Феклисов. — Что-то мы зачастили последнее время.

— Семь бед — один ответ. Если сразу не смогли чисто сработать, приходится зачищать.

— Сколько ж можно… зачищать? — пробормотал Махнач.

— Пока не станет чисто. Тут от нас уже ничего не зависит. Понял?

* * *

Пафнутьев ехал, плотно прижавшись к Андрею своим большим жарким телом. И тот чувствовал себя сжатым не только этим человеком с простоватой улыбкой, его сдавили события, из которых он никак не мог вывернуться. Подкатив к самому крыльцу прокуратуры, он подождал, пока следователь неловко сполз с сиденья, и уже хотел было рвануть с места легко и освобожденно, но Пафнутьев остановил его.

— Погоди, — сказал он беззаботно. — Уж коли приехал, возьмешь повестку для Заварзина. А то пока почта доставит, неделя пройдет.

— Я и так могу сказать, — попробовал было отвертеться Андрей, но Пафнутьев не принял отговорки.

— Нет, — он покачал головой. — У нас, старик, так не принято. Заварзин не придет и будет говорить, что ты ничего не сказал, что он перепутал время, число и так далее. Да и мне спокойнее. Повестка вручена, а там уж пусть сам решает — являться или не являться. Пошли. Оформлю повестку и вручу тебе.

— Да я здесь лучше посижу.

— Ну что, мне так и бегать по двору? — Пафнутьев беспомощно развел руками. — Не бойся, отсюда твой мотоцикл не угонят. Да и вернешься через пару минут. Пошли, старик, не робей. Посмотришь, в каких условиях работаем.

Сняв шлем, Андрей нехотя поплелся вслед за Пафнутьевым. Волосы его взмокли, торчали в стороны, но он даже не пытался привести их в какое-то причесанное состояние. Молча прошел через двор, поднялся по ступенькам. Пафнутьев пропустил его вперед, сам вошел следом, и это невинное вроде бы обстоятельство лишило Андрея равновесия. В какой-то момент уже решил было сбежать — пока этот неповоротливый следователь сообразит, в чем дело, он успеет выскочить на мотоцикле со двора. Но Пафнутьев, словно угадав его намерение, взял сзади за локоть, плотно взял, не просто из вежливости.

— Вот мы и пришли, — Пафнутьев распахнул дверь своего кабинета и подтолкнул Андрея сзади. — Садись, а я пока сбегаю в канцелярию за повесткой, — он сделал неприметный знак Дубовику — дескать, присмотри за парнишкой. Тот кивнул, а едва Пафнутьев вышел, со скучающим видом поднялся, подошел к шкафу у двери, раскрыл его так, что дверцы полностью перекрыли входную дверь, и принялся что-то искать, заглядывая в какие-то папки. Поняв, что мимо этого длинноносого типа ему никак не проскочить, Андрей решил пока подождать. Он с удивлением смотрел на вещдоки, загромождавшие кабинетик, на все эти железки, ружья, с легким ужасом увидел торчавшую из газетного свертка высохшую человеческую ладонь, окровавленный нож, топор в странной тряпке, от одного вида которой хотелось бежать подальше.

— Ну как тут у нас, ничего? — спросил Дубовик, не отрываясь от папки.

— Ничего. Жить можно.

— Потому и живем.

А Пафнутьев тем временем с необычной для него живостью пробежал в конец коридора, постучал в дверь эксперта. Там какое-то время стояла тишина, потом что-то прошелестело. Пафнутьев постучал еще раз. Дверь открылась, и показалась прищуренная физиономия Худолея.

— А, это ты… Чего ломишься? Снимки печатаю.

— Слушай внимательно…

— Видишь ли, Паша, — начал было Худолей, вынимая сигареты из кармана, но Пафнутьев затолкал сигареты опять в карман его рубашки.

— Заткнись и слушай. Во дворе стоит мотоцикл. Ты должен срочно пройти к нему и посмотреть заднее колесо. Сними на пленку, если увидишь чего необычного. Помнишь тот треугольничек? Через пять минут выйдет хозяин мотоцикла. Он в моем кабинете. Все понял?

— Надо же было предупредить! У меня аппарат не заряжен. Да и пленка…

— Если через пять минут не снимешь колеса, я задушу тебя собственными руками, — прошипел Пафнутьев с яростью, и Худолей понял — тот не шутит, что-то похожее может сделать.

— Паша. — Он прижал красные ладошки к груди.

— Будет! — заверил Пафнутьев.

— Тогда другое дело. — В движениях эксперта сразу появились уверенность, неотвратимая кошачья мягкость.

… — Ну что, старик, заскучал? — Пафнутьев бодро вошел в кабинетик, отодвинул в сторону Дубовика, который сразу нашел то, что так долго и безуспешно искал. — Тесновато у нас, но ты уж не взыщи… У вас в гараже свободнее, да и конторка побольше нашей, а?

— Не знаю. — Увидев, что Пафнутьев достал повестку не из кармана, а из стола, Андрей усмехнулся. — Оказывается, бланки у вас были?

— Старик, а согласовать?! А записать в журнал! А поставить в известность! Лучше скажи — ты слышал что-нибудь об убийстве несколько дней назад в центре города?

— А что я мог слышать… Убили кого-то, а кого, кто, за что…

— Тебе легче, — вздохнул Пафнутьев. — Мне вот приходится этим делом заниматься с утра до вечера.

— А к нам зачем приезжали?

— Шефа вашего искал, Заварзина.

— Он что… Имеет какое-то отношение?

— Черт его знает! — Пафнутьев искоса глянул на напряженное лицо Андрея. Так бывает: посмотришь на чей-то портрет и видишь куда больше, чем он вроде бы позволяет, — настроение человека, его слабость, озлобленность, глупость, доверчивость… И Пафнутьев, взглянув на Андрея, вдруг остро ощутил, что состояние парня никак не соответствует невинному положению, в котором он оказался здесь.

Неторопливо и старательно выводя буквы, Пафнутьев выписал повестку, что-то переспросил у Андрея, уточнил, над чем-то про себя хмыкнул. И все больше убеждался — тот не просто напряжен, он почти в панике. И тогда взгляд Пафнутьева сам по себе соскользнул с лица Андрея к его левому плечу, по руке вниз и зашарил, зашарил там возле локтевого изгиба.

— Где ты у нас вымазаться успел, — проговорил Пафнутьев самым невинным тоном, на который только был способен в этот момент. И, подойдя к парню, несколько раз с силой стряхнул что-то с его левого рукава. И увидел, все-таки увидел мелкие проблески древесных занозок. После этого невозмутимо сел за стол, расписался на повестке. Почувствовав перемену в настроении следователя, Андрей забеспокоился.

— А этот, Заварзин… Он подозревается?

— Ну, ты даешь, старик!.. — воскликнул Пафнутьев. — Заварзин знаком с начальником управления торговли, а у начальника убитый служил водителем. Может, чего знает, подскажет… Кроме того, он знаком с женой убитого, на красивой своей машине катает ее иногда. Вот и мелькнула у меня шальная мыслишка — может, во всех этих знакомствах и удастся зернышко найти. Как думаешь?

— Не знаю. — Андрей невольно взглянул на левый рукав своей куртки — у него осталось ощущение, что надо бы его почистить.

— Сейчас шлепну печать, и все, — Пафнутьев поднялся и вышел, успев бросить выразительный взгляд на Дубовика.

Выйдя на крыльцо, он увидел странную картину — Худолей лежал на земле, пристраиваясь к заднему колесу мотоцикла. Обернувшись на Пафнутьева, он сделал успокаивающий жест рукой — не беспокойся, все в порядке. Щелкнув еще несколько раз, вскочил и, не отряхиваясь, бросился к крыльцу.

— Паша! — свистяще прошептал Худолей. — Паша, я тебя поздравляю! Это он! Это он, Паша, поверь мне! Я едва взглянул на треугольничек, сразу понял!

— Значит, есть треугольник?

— Есть, Паша! Есть!

— Тот самый?

— Он, Паша!

— Быстро в лабораторию. Мне пора его выпускать.

— Не делай этого, Паша! Его пора брать, а не выпускать! У тебя все доказательства!

— Боюсь, цепочка оборвется. Смотри, не потеряй и эту пленку.

— А я и ту не терял!

— Все! Хватит! Пока!

И Пафнутьев быстро прошел в свой кабинет.

Убедившись, что больше ничего интересного не увидит, поднялся с дальней скамейки и Заварзин. С возрастающим ужасом он наблюдал, как суетился вокруг мотоцикла эксперт с фотоаппаратом, как перебросился он несколькими словами с Пафнутьевым, как вместе вошли они в здание. «Загремел парень», — подумал Заварзин, но в последний момент грохот двери заставил его оглянуться — со ступенек сбежал и направился к своему мотоциклу Андрей.

— Ах, вон ты какой хитрый, — проговорил Заварзин. — Ишь, какой ловкий следователь нам попался!

Через соседний двор он вышел на улицу, как раз к тому месту, где стоял «Мерседес».

* * *

Яркое утреннее солнце светило в окно, ветерок проникал в открытую форточку, шевелил штору. Свежий воздух всю ночь втекал в комнату. Лариса проснулась рано и чувствовала себя слабой, но выздоровевшей. Не болела голова, не мучила жажда, в теле была легкость. Появились силы разговаривать, принимать решения, она поняла, что многое зависит от нее и есть люди, которым стоит ее опасаться.

Окно выходило в заросший сквер, но сейчас Лариса была даже рада его запущенности — здесь никого никогда не было, разве что к вечеру собирались мужички распить бутылку-вторую. Лариса прошла на кухню, недоуменно осмотрелась. Немытая посуда, остатки пищи на полу, подсохшая колбаса, корки хлеба… Открыв холодильник, усмехнулась понимающе — там стояло не меньше пяти бутылок водки. Хорошей водки, на «Золотое кольцо» не поскупился Голдобов. «Водкой откупиться решил мужик», — жестко подумала Лариса и захлопнула холодильник. Пить не хотелось. Более того, одна мысль о выпивке вызывала отвращение.

Не торопясь, продумывая каждое движение, она поставила на газовую плиту турочку, вылила в нее чашку воды. Подумала, включила газ. Потом взяла баночку с кофе. Так… Газ горит, вода залита, кофе всыпан… Вроде все. Остается подождать, пока закипит вода.

Кофе пила маленькими глотками и чувствовала, что напиток работает. Уходит сон, остатки ночной разморенности, появляется желание что-то делать. Это хорошо. Лариса сидела за загроможденным столом, освободив лишь место для чашки. На грязную посуду смотрела с брезгливостью.

И вдруг вспомнился сегодняшний сон. Снился муж, но как-то странно — он был совсем молоденький, каким встретила его лет десять назад. Николай возникал перед нею в самых разных местах, где бы она ни оказалась. На улице, в какой-то перенаселенной конторе, в бескрайнем поле — он неизменно оказывался рядом, улыбался и молчал. Ни единого слова так и не произнес. Пропадал, снова появлялся, и настолько ясно, четко, что у нее на какое-то время появилось жутковатое предчувствие — Николай и сейчас, через секунду, может возникнуть перед ней — улыбчивый, молодой и молчащий. Она уже потянулась к холодильнику, чтобы налить себе водки, но остановилась. Да, он что-то хотел сказать ей, что-то давал понять, но не решался произнести вслух… Неожиданно в сознании возникли слова, которые Николай мучительно хотел произнести там, во сне, но так и не решился или же не смог… «Ты знаешь, ты все знаешь…» Да, именно эти слова были в его глазах.

Раздался телефонный звонок. Трубку она подняла с невозмутимой усталостью:

— Слушаю.

— Здравствуй, Лариса.

— Здравствуй, Илья.

— Как поживаешь?

— Прекрасно.

— Что-нибудь нужно?

— Нет.

— У тебя все в порядке? — Голдобов был растерян ее немногословностью.

— Да.

— Что снилось?

— Николай.

— Прости.

— За что?

— Я подъеду к тебе, — сказал Голдобов, намереваясь положить трубку.

— Не надо, — успела сказать Лариса.

— Почему?

— Не хочу.

— Плохое настроение?

— Ничуть.

— В чем же дело?

— Отвали, Илья.

И положила трубку.

И подумала — он будет здесь через пятнадцать минут. И настолько хорошо его знала, что заранее открыла дверь, чтобы не подниматься, когда он войдет.

Лариса ошиблась — Голдобов приехал через полчаса. Вошел быстро, порывисто, пытаясь как-то расшевелить ее. Лариса все так же сидела за кухонным столом, заканчивая вторую чашку кофе. Голдобов молча подошел, поцеловал в щеку, потянулся было к шее, но она отстранила его.

— Слушай, какая-то ты не в форме. — Он присел перед ней на корточки.

— А вчера я была в форме? А позавчера? Когда я валялась пьяная вот на этом полу — ты мне этого не говорил. Что же ты называешь моей формой, Илья? Думаешь, не знаю, зачем ты забил холодильник этим дерьмом. — Она распахнула дверцу и показала на ряд бутылок.

— Зачем так, Лариса!

— Я позволяла накачивать себя потому, что мне так хотелось, понял? Не потому, что ты такой хитрый, ловкий, нет, Илья. Я позволяла тебе быть таким или казаться таким. Понимай, как тебе приятнее. А ты ведь даже не попытался вытащить меня из запоя. Более того, сделал все, чтобы запой продолжался. Не понимаю, что тебе мешало прийти однажды, открыть газовые краны и уйти. Я бы умерла, даже не протрезвев. Очень чистая была бы работа. Ты оплошал, Илья.

— Хочешь сказать… — начал Голдобов, но Лариса перебила его.

— Оплошал, не отказывайся… И пожалеешь об этом. Неужели не приходило в голову такое простое решение?

— Приходило, — кивнул он.

— Мне тоже, — сказала она. — Не знаю, как и удержалась. Думаю, ты не открыл краники, полагая, что я это сделаю сама. Видишь, не оправдала твоих надежд. Опять не оправдала.

— Что ты несешь?! — воскликнул он, пытаясь заглянуть ей в глаза. — Как ты можешь, Лариса?!

— А почему нет? Я теперь все могу. Мне теперь все можно. И думать, и говорить, и поступать.

— Это с каких же пор?

— С тех пор, Илья, как ты убрал Николая. Мы так не договаривались. Мы не договаривались с тобой об убийстве. А ты, Илья, совершил убийство. Нарушил договоренность.

— Лариса, послушай меня внимательно. Я сам был вне себя от горя! Прервал отпуск и примчался сюда, как только узнал о случившемся. Произошло дикое недоразумение. Я просил ребят поговорить с ним, припугнуть, если уж на то пошло, но так… ты даже представить не можешь, что я с ними сделал!

— Почему же не могу, очень даже хорошо могу представить. — Она передернула плечом. — Ты строго постучал пальцем по столу. И заплатил больше, чем полагалось. Вот и все.

— Послушай, Лариса… Кто-то тебя сбил с толку!

— Илья… Ты отчаянный человек, энергичный, честолюбивый… Этого у тебя не отнимешь. Но ты не очень умный человек, Илья. Ты дурак. Потому что только человек невысоких умственных способностей может других считать такими недоумками. Если бы твои костоправы подстерегли Николая ночью, избили, слегка не рассчитали удары… Все могло быть. Но то, что произошло, то, как произошло… Иначе и не могло кончиться. Убийство было предусмотрено, Илья. Я видела Николая в морге, меня возили на опознание, оказывается, это очень нужное дело — опознание. Так вот, у него на месте груди яма. Провал. А ты говоришь, что ребята погорячились… Не надо, Илья.

— У нас неприятности.

— Уже? — спросила она без интереса.

— А ты знала, что они будут? — спросил Голдобов с подозрением.

— Конечно. Ты думал, что убийство — это конец? Нет, только начало. Не знаю, кто из вас уцелеет, не знаю.

— Ты уцелеешь, — обронил он.

— Боюсь, что после этого разговора и мне не выжить.

— За кого ты меня принимаешь, Лариса?

— Мне кажется, Илья, ты сам до конца не знаешь о своих способностях. Ты не один раз говорил, что тебя ничто не остановит. В тех или иных случаях… Я поверила. И теперь еще раз убедилась, ты говорил правду. Тебя ничто не остановит. Ты доказал это. Поэтому я вполне отдаю себе отчет в том, что мне грозит за такие непочтительные речи.

Голдобов подошел к холодильнику, вынул бутылку водки, с хрустом свинтил пробку, налил в первый попавшийся стакан и выпил.

— Тебе налить? — спросил у Ларисы.

— Конечно, нет.

— Как хочешь. Что намерена делать?

— Не знаю… Не решила. Подумаю.

— Тебе нужно уехать. Подальше и надолго. Так будет лучше для всех нас.

— Особенно для тебя, — криво усмехнулась Лариса.

— Нет, Лариса, — зло сказал он. — Особенно для тебя. Ты ведь тоже слегка… замарана. Ты тоже нуждаешься в спасении. Не меньше, чем другие. В том, что случилось с Николаем, есть и твоя вина.

— Есть, Илья… Тут ты прав… Вина есть. Но убийца — ты.

— Нет, — улыбнулся он, показав редковатые зубы. — Я просил ребят поговорить с Николаем, не более. Он рассылал разоблачительные письма, и ты знаешь, почему это делал — ты изменять ему начала направо и налево.

— В основном налево. С тобой, Илья. Я знаю, все понимаю и все помню. Но от всех вас я отличаюсь. Есть маленькое различие…

— Ну?

— Я не хочу спасаться.

— Да? — Он раздумчиво посмотрел на нее, налил себе еще водки, медленно выпил, не спуская глаз с Ларисы, задержался взглядом на распахнувшемся халате, она сознательно не хотела его поправлять и сидела, закинув ногу на ногу — единственное, что сделала, чтобы прикрыть наготу.

— Тебе надо уехать. Я позабочусь об этом, — Голдобов вдвинул стакан в грязную посуду на столе.

— Никуда не поеду.

— Поедешь, Лариса. Я тебе обещаю. Все. Пока. Убрала бы на кухне… Воняет, — сказал уже из коридора и вышел, с силой захлопнув дверь.

— Воняет ему, — усмехнулась Лариса. — Привыкай, дорогой. Баланды похлебаешь — не к тому привыкнешь. Запахи ему здесь не нравятся, скажите, пожалуйста!

* * *

Анцыферов смотрел на сидящую перед ним Ларису и не столько слушал ее, сколько рассматривал. Ну что ж, думал, Голдобова можно понять, с такой и я бы не отказался… пообщаться в ночное время, впрочем, не только в ночное. Но вскоре он оставил свои шаловливые мысли и с ужасом слушал Ларису. А она открытым текстом говорила об убийстве мужа, о том, что оплатил убийство Голдобов, она складывала на столе черновики писем, которые муж рассылал во все правовые службы, включая и эту вот прокуратуру.

— Вы утверждаете, что Голдобов организовал убийство, находясь в тысяче километров отсюда?

— А разве это столь уж невозможно? Разве имеет большое значение — находится он в тысяче метров от убийства или в тысяче километров?

— Да, действительно, — растерянно ответил Анцыферов.

— Чтобы оплатить убийство, разве обязательно присутствовать при нем?

— Возможно, вы и правы… Но дело в том, что нужны основания… Голдобов — уважаемый человек, известный в городе, кормилец наш, можно сказать, поскольку является начальником управления торговли. И что с бухты-барахты…

Лариса иронически смотрела на прокурора и поняла — пришла зря.

— Разрешите? — в дверь заглянул Пафнутьев.

— Потом, Паша, потом, — отмахнулся Анцыферов, но Пафнутьев оказался не столь хорошо воспитан, как хотелось бы прокурору. Увидев Ларису и лишь в коридоре вспомнив, кто это, он снова вошел.

— Лариса Анатольевна, если не ошибаюсь? — радостно улыбнулся Пафнутьев. — Здравствуйте, Лариса Анатольевна! Как вы себя чувствуете?

— Павел Николаевич, о самочувствии поговорите, когда она выйдет из этого кабинета, хорошо? — Анцыферов мог иногда говорить настолько холодно, что неподготовленного человека пробирал мороз.

— Вы полагаете, выйдет?

— А что ей может помешать?

— Вы полагаете, ничто не помешает?

— Ну не запру же я ее в шкафу! — возмутился Анцыферов.

— Вы полагаете, не найдется кому это сделать? — Пафнутьев улыбнулся широко и беспечно.

— Здравствуйте, — наконец произнесла Лариса. — Я узнала вас. Вы ведете следствие по убийству Николая. Может быть, ему тоже интересно узнать то, что я рассказываю? — повернулась она к Анцыферову. — Уж коли он ищет убийцу, а я прямо его называю, настаиваю на том, что это сделал Голдобов… А?

— Видите ли, Лариса Анатольевна, — значительно проговорил Анцыферов, — вы пришли к прокурору города. И позвольте мне решать, кого пригласить к нашей беседе, а с кем повременить. Согласны?

— Извините, я думала…

— О, да вы и документы принесли! — воскликнул Пафнутьев так, словно ничего не слышал. — Я смотрю, там не меньше двадцати страниц, — говорил он, стоя на пороге и тем выполняя пожелание начальства — не входить в кабинет. — С таким количеством доказательств мы найдем убийцу к вечеру. И, разумеется, задержим его! Да, там не меньше двадцати страниц…

— Двадцать две, я посчитала, — Лариса доверчиво обернулась к Пафнутьеву. — Вы меня простите, пожалуйста, — обернулась она к Анцыферову, — но прошлый раз, когда этот товарищ приходил ко мне, я была… Как бы это сказать…

— Немного уставшая, — подсказал Пафнутьев, вкрадчиво приближаясь к столу.

— Да. — Она благодарно улыбнулась следователю. — И мы не смогли поговорить подробно.

— Павел Николаевич! — Анцыферов обрел наконец твердость. — Я приглашу вас, когда это будет необходимо.

— Прошу прощения, — Пафнутьев опять попятился к двери, но успел, успел из коридора заговорщически подмигнуть Анцыферову — дескать, мы-то знаем, как себя вести, мы-то всегда договоримся, уважаемый Леонард Леонидович.

Когда дверь за Пафнутьевым закрылась, Анцыферов некоторое время барабанил пальцами по полированной поверхности стола, словно пытаясь забыть о грубом вторжении, которое позволил себе подчиненный.

— Знаете, Лариса Анатольевна, — грустно проговорил Анцыферов, решив, видимо, что грусть наиболее уместна для продолжения разговора, — разумеется, вы имеете право на любые подозрения… — Анцыферов встал, прошелся в задумчивости по кабинету, показывая поджарую фигуру, костюм-тройку, озабоченность судьбой этой красивой несчастной женщины. Лариса внимательно смотрела на него, ожидая, что прокурор как-то закончит свою мысль, но, не дождавшись, решила продолжить сама.

— Разве я что-то говорила о подозрениях?

— А разве…

— Я говорила о том, что знаю. Но не о том, в чем сомневаюсь.

— Но, насколько мне известно… Вы с Голдобовым вместе…

— Если вам интересно, что именно мы с Голдобовым делали вместе, то могу сказать, — волна неуправляемой злости подкатила к ее груди. — Мы вместе работали. Ездили в командировки. Спали в одной кровати. Могу поделиться подробностями, если это интересно. Но тем более вы должны доверять моим словам…

— А не вызваны ли они личными отношениями? — усмехнулся Анцыферов, обрадовавшись подсказке, которую Лариса дала сама. — Обычно после того, как люди побывают в одной постели, отношения между ними могут развиваться в самом неожиданном направлении. Поверьте, Лариса Анатольевна, мне с этим приходится сталкиваться едва ли не каждый день.

Лариса сидела, глядя в пол, и, казалось, ничего не видела вокруг, но, когда Анцыферов мягкими шагами подошел к ней сзади и потянулся к листкам бумаги, которые она принесла, Лариса быстро положила на них руку.

— Простите? — удивился Анцыферов. — Мне показалось, что вы принесли их для ознакомления.

— Но ведь вы с ними ознакомились?

— Я должен иметь документы под рукой, их необходимо зарегистрировать…

— Мне хочется поговорить со следователем, который занимается убийством. Если вы не возражаете.

— Разумеется! Он знает об этом куда больше меня. А знаете, не поступить ли нам таким образом… Пафнутьев прекрасный человек и отличный следователь… Но, боюсь, у него не хватит сил, чтобы совладать с Голдобовым, если вдруг ваши слова подтвердятся. Голдобов вхож во все советы, исполкомы, комитеты… Он депутат, неприкосновенная личность. А я помогу вам встретиться с начальником милиции, с генералом Коловым.

— Какой в этом смысл?

— Милиция располагает оперативными данными. И потом… Генерал Колов очень влиятельный человек в нашем городе. Это не Пафнутьев.

— Значит, вы советуете…

— Это не совет. Это разумное предложение. Если вы не против, я прямо сейчас с ним свяжусь?

Поспешность прокурора насторожила Ларису, она видела и его растерянность. Но чем это было вызвано, не догадывалась. Беспомощность? Нежелание связываться со сложным делом? Вступать в конфликт с сильным человеком? Неверие? Сомнения в ее искренности?

— Ну что ж, — сказала Лариса. — Пусть так.

— Конечно! — обрадовался Анцыферов. — Как я сразу не подумал! Ведь он может очень быстро навести справки.

— Мне всегда казалось, что именно прокуратура…

— Да! — вскричал Анцыферов. — Совершенно правильно! Но! Когда речь идет о рядовом преступнике, о чем-то очевидном и заурядном! Но когда убийцей вы называете одного из самых известных людей города… Простите, Лариса Анатольевна, но все мы ходим под богом. — Он быстро набрал номер. — Геннадий Борисович? Анцыферов. У меня в кабинете Лариса Анатольевна Пахомова… Да, жена погибшего. Представляете, она утверждает, что убийство организовал и оплатил… Илья Матвеевич Голдобов.

— А почему ты решил впутать в это дело меня? — спросил Колов.

— Есть основания. И я вас с ними познакомлю. У Ларисы Анатольевны с собой документы. Она достаточно близко знает Голдобова, давно с ним работает, они вместе выезжали в командировки…

— Ты прокурор — вот и возись.

Анцыферов с опаской посмотрел на гостью, но, вспомнив, что она не слышит слов генерала, решил продолжить.

— Мне кажется, будет лучше, если вы пришлете за ней машину. И через пятнадцать минут она будет у вас. Предстоит большая работа. Есть и другие соображения, при встрече поговорим подробнее. Я очень прошу, Геннадий Борисович! Дело серьезное и… Чреватое для всех нас, — решил наконец Анцыферов произнести главное.

— Хорошо. Машина будет через десять минут.

Прокурор положил трубку, побарабанил пальцами по столу, потом взгляд его наткнулся на письма, которые принесла Лариса. Достав из стола большой конверт, он все их сложил туда, заклеил лентой и подвинул Ларисе, словно в них было что-то взрывоопасное, от чего лучше бы поскорее избавиться.

— Может быть, мне зайти к следователю? — спросила Лариса.

— Пока не надо. Пафнутьев — исполнитель, и прежде чем его подключать к делу, мы должны определиться, выработать линию поведения.

— А разве он не подключен?

— К исполнению того или иного поручения — да. Но не более.

— Извините… Возможно, я ошибаюсь, но мне показалось странным, что вы не проявили никакого интереса к этим документам.

— Я не проявил праздного любопытства, — отрезал Анцыферов. — Тут вы правы. Но я уделил вам больше часа времени, выслушал внимательно и углубленно. Связался с начальником милиции города. Он ждет вас вместе с документами. Я уверен, что генерал уже посоветовался с Большим домом, — Анцыферов значительно поднял указательный палец вверх. — И после этого вы упрекаете меня в невнимании? — Прокурор смотрел на Ларису несколько соболезнующе, как на человека, который не понимает очевидного.

— Простите, — Лариса поднялась.

— Сидите. Когда подойдет машина, я увижу ее в окно. А вот и она… Ни о чем не беспокойтесь — у генерала Колова мертвая хватка. Если Голдобов действительно в чем-то виноват, от наказания ему не уйти — можете мне поверить. Пойдемте, я вас провожу, а то у нас в коридоре иногда собирается странная публика.

Убедившись, что Лариса села в «Волгу», Анцыферов почти бегом вернулся в свой кабинет и тут же набрал номер Колова.

— Она отъехала, — сказал он, запыхавшись.

— Тогда объясни, что произошло… Как понимать? Ведь по закону я не должен вмешиваться.

— Должен. В исключительных случаях не возбраняется начальнику милиции выслушать заявление гражданки, которая сообщает об организованном убийстве. Поверь прокурору — здесь все в порядке.

— Она…

— Слушай и не перебивай. Она открытым текстом шпарит, что организатор убийства — Голдобов.

— Кто еще знает о ее визите к тебе?

— Никто… Хотя нет… Пафнутьев.

— Опять Пафнутьев! Где ты его выкопал? Ведь была договоренность!

— Кто знал, что этот сонный тюлень проснется!

— Отстраняй. Возьми и отстрани от дела как неоправдавшего.

— Придется так и сделать. Но это завтра. Я отправил ее к тебе только для того, чтобы исключить вмешательство Пафнутьева. Понял? Нет у меня документов, нет заявления, нет заявителя. И Пафнутьев с носом.

— Похоже, ты его опасаешься, Анцышка?

— Подожди… Он не все мне говорит, но, кажется, взял след.

— Не может быть!

— Взял.

— Илья знает?

— Боюсь, что нет.

— Надо сказать.

— А стоит ли?

— Но что-то делать необходимо, — медленно проговорил Колов. — А если поступить просто?

— Слишком часто последнее время мы поступаем просто.

— Разберусь, — сказал Колов и положил трубку.

* * *

Анцыферов заглянул в кабинет следователей и, увидев дремавшего за столом Пафнутьева, подождал, пока тот заметит его. И поманил пальцем. Зайди, дескать. Когда Пафнутьев зашел к прокурору, тот сидел за столом, положив руки на свободную полированную поверхность. Руки отражались, двоились, и казалось, что у него их гораздо больше, чем две. Пафнутьев закрыл дверь, прошел к столу и плотно сел, словно готовясь к длинному и тяжелому разговору.

— Как успехи, Паша?

— Ничего. Потихоньку.

— Так… Я только что разговаривал с Коловым.

— Да? И как он? Здоров? Весел?

— Получил взбучку от Первого. А я взбучку иду получать завтра.

— За что, если не секрет?

— Плохо расследуем дела.

— Какие? — поинтересовался Пафнутьев.

— Перестань, Паша, притворятся кретином. Сам знаешь какие. То самое дело, в котором ты барахтаешься, как щенок в луже! Ты это хотел услышать? Получай. Единственное, что могу завтра сказать на ковре, это об отстранении тебя от дела и передаче расследования другому, более опытному.

— Я отстранен? — тихо спросил Пафнутьев.

— Да. Я вынужден это сделать. Передашь дела Дубовику. У меня все. Можешь идти.

— Круто.

— Пойми, Паша, и ты меня… Мне некуда деваться. Нечего положить на стол. У тебя пропадают документы, фотографии, ты не можешь дать задания операм, которые тебе выделены! Это кошмар какой-то! Иду сегодня на работу, а они сидят на скамейке и щелкают семечки. «Где Пафнутьев?» — спрашиваю. Пожимают плечами. Я прихожу…

— Остановись, — обронил Пафнутьев.

— Что? — не понял Анцыферов.

— Я просил тебя остановиться. Если хочешь, могу попросить заткнуться.

— Послушайте, Пафнутьев!

— Заткнись. И слушай. Убийцу я знаю. Сегодня с ним разговаривал. В своем кабинете.

— И не задержал?!

— Леонард, заткнись и слушай. Хватит кривляться. Убийцу я знаю. Знаю, почему именно мне поручено расследование, за что хочешь отстранить меня от дела. Я много чего знаю, Леонард. Почему ты вытолкал меня, когда здесь была Пахомова. Почему не показал документы, которые она принесла. Почему поспешил отправить ее до того, как я смог задать пару вопросов. На кого работаешь, Леонард?

— Продолжай.

— Продолжу. Не надо меня отстранять от дела. Хотя, возможно, кое-кому ты уже пообещал это сделать. Объясни как-нибудь… Ты сумеешь. Скажи, что сделаешь завтра, послезавтра… Мне нужно еще несколько дней.

Анцыферов подошел к окну, принял красивую и озабоченную позу, постоял, ожидая, пока Пафнутьев посмотрит на него, увидит, как он хорош и как печален у золотистой шторы на фоне зелени, освещенной вечерним солнцем.

— Ты сказал, что знаешь убийцу?

— Знаю.

— Почему отпустил?

— Зачем он мне? Кроме него, есть другие, более значительные фигуры. Тебе их назвать?

— Если ты так ставишь вопрос…

— Хорошо, пусть будет по-твоему. Не назову.

— Ты уверен, что я не хочу их знать?

— Леонард, ты же не сказал — да. Начал словами играться, кружево вязать. Не надо. Тебе придется принять мужественное решение.

— О чем?

— О самом себе.

— Не понимаю!

— Все понимаешь. Не мешай мне, Леонард. Дай хотя бы несколько дней. Лариса назвала Голдобова! Леонард, ты меня слышишь? Лариса назвала Голдобова!

— Что значит назвала! — раздраженно выкрикнул Анцыферов. — Какие у нее могут быть доказательства, если он был в Сочи?

— Понятно. Этим двум мудакам, которых Колов приставил ко мне, я найду работу. Я им столько работы найду, что они языки высунут. Но к главному не допущу. Кто выкрал пленки у Худолея?

— Понятия не имею!

— Значит, ты еще ничего не решил, Леонард… Твое дело. У эксперта прокуратуры пропадают пленки и снимки. Со стола у Колова пропадает заявление, которое сделал Пахомов перед смертью. Оно у меня есть, как и пропавшие снимки, но факт остается — идут пропажи.

— У тебя есть копия письма?

— Почему копия? Оригинал.

— Как же тебе удалось?

— Работаю, Леонард. Заметь, один работаю.

— Что ты хочешь делать? Если не секрет?

— Тебе скажу… Дам шанс…

— Шанс и тебе не помешает.

— Я знаю все, что мне грозит. И уже принял свое решение. Положение обостряется. Я не уверен, что трупы кончились.

— Разве их несколько?

— Не надо, Леонард. Не надо мне пудрить мозги. Их пока два. И дай бог, чтоб на этом кончилось. Когда все завертится… У многих найдется человек, от которого хотелось бы избавиться. От тебя никто не захочет избавиться?

— Что ты хочешь делать? — повторил Анцыферов.

— Допросить Голдобова.

— Он не придет.

— Приползет. И будет скрестись в мою дверь, как нашкодивший пес.

— Не трогай Голдобова. Его нельзя трогать.

— Почему?

— Не трогай его, Паша. Ты даже не представляешь… возможных последствий. У тебя есть убийца? Есть. Ты славно сработал. И угомонись.

Пафнутьев поднялся, упершись кулаками в стол, тяжело и неотвратимо навис над Анцыферовым, как бы решая — что с ним делать.

— Ну что ты на меня уставился? — не выдержал прокурор. — Что я такого сказал, что…

— Я остаюсь в деле?

— Сколько тебе нужно времени?

— Три дня.

— Два!

— Ладно, пусть два. Там посмотрим.

— Береги себя, Паша.

Пафнутьев остановился у двери, постоял, не оборачиваясь, посмотрел на прокурора из-за плеча.

— И ты, Леонард, береги себя. Мы оба в зоне риска. Оба. И я не знаю, кто в более рискованном положении.

— Можно вопрос, Паша? Скажи, зачем тебе все это нужно?

— Скажу, — Пафнутьев снова приблизился к столу. — Мы вот живем. День за днем. Пьем водку, спим с бабами или им позволяем спать с нами, короче, блудим, хитрим, предаем и продаем ближних, убиваем ближних, кто ножом, кто словом, кто из обреза. Притворяемся дураками, дураками считаем других. И так привыкаем ко всему этому, что теряем ощущение настоящей жизни, забываем, кто мы есть, куда идем, чего хотим! А однажды происходит какое-то событие — большое или совершенно незначительное… Убийство, ночной дождь, бессонница, чей-то взгляд… И ты понимаешь, что вот сейчас или никогда! Понял, Леонард?! — Пафнутьев с трудом сдерживался, чтобы не впасть в крик. — Сию секунду ты должен ответить самому себе — полное ты дерьмо или в тебе осталось еще что-то живое? Надо тебе дальше жить или, кроме душистого парного дерьма, ты в своей жизни ничего уже больше не произведешь! Прошу тебя, Леонард… Не мешай мне. Я знаю, что делаю, знаю, на что иду.

— И надеешься выжить?

— Как и ты, Леонард. Как и ты. — Пафнутьев направился к выходу и обернулся, уже взявшись за ручку двери. — А Пахомову ты напрасно умыкнул от меня, ох, напрасно. Ну да ладно, теперь это уже не имеет никакого значения.

* * *

…Сейчас, когда, казалось бы, имела значение каждая минута, Заварзин ехал медленно, покорно пережидая красный свет светофора, тормозил, едва начинал мигать зеленый. Поняв зыбкость своего положения, он вдруг почувствовал острую жажду надежности, неуязвимости. «Мерседес» давал такую возможность, и Заварзин невольно старался подольше оставаться в машине, понимая, что, стоит только выйти из нее, тут же навалятся события, от которых он давно и безуспешно пытался уйти.

Поставив «Мерседес» на площадке перед зданием управления торговли, Заварзин замедленно вышел из машины, захлопнул дверцу и размеренно зашагал к выходу. Его здесь многие знали, он отвечал на приветствия, подчеркнуто вежливо, с необычной почтительностью здоровался, но никого не видел, никого не запомнил. Заварзин был если и не в полной панике, то в состоянии, близком к этому.

— На месте? — спросил у Жанны, забыв даже поприветствовать ее, прижать красно-завитую головку к своей груди, как делал обычно.

— Саша, там полно народу.

— Соедини, — Заварзин подошел к телефону, подождал, пока откликнется из кабинета Голдобов, взял трубку. — Илья Матвеевич? Заварзин беспокоит. Хочу проситься к вам на прием. Не возражаете?

— Подожди, у меня люди.

— Люди? И это люди?

— Через полчаса! — Голдобов уже хотел было бросить трубку, но Заварзин опередил его.

— Нельзя, — сказал он.

— Не понял?

— Будет слишком поздно.

— Для чего поздно? Для кого?

— Для нас с вами, Илья Матвеевич. — Заварзин неожиданно ощутил облегчение, осознав, что Голдобову сейчас будет куда хуже, чем ему, что не он один оказался в столь беспросветном положении.

— Да? — Голдобов был озадачен. — Но десять минут можно подождать?

— Лучше не надо.

— Даже так…

— Я не могу ждать ни минуты. — Эти слова предназначались и секретарше, и Голдобову. Но если Голдобов мог понимать их буквально, то Жанна поняла лишь то, что Заварзин торопится.

— Ты хочешь сказать, что все так…

— И даже больше.

— Ну что ж… Заходи.

Когда Заварзин, распахнув дверь, шагнул в кабинет, несколько человек, сидевших за приставным столиком, уже поднимались. Что сказал им Голдобов, чем объяснил решение прервать совещание, Заварзина не интересовало. С кем-то он поздоровался, кто-то приветственно похлопал его по спине, а он лишь механически кивал, улыбался, даже нашел в себе силы ответить на чью-то шутку, но Голдобов сразу увидел и окаменевшее его лицо, и серость губ, и ту непривычную для Заварзина вялость, за которой угадал смертельную опасность.

— Жду вас завтра утром, — говорил Голдобов, провожая сотрудников. — Ровно в десять. Тогда и продолжим. Срочное сообщение из Москвы, мне еще сегодня нужно подготовить отчет, поэтому вы уж… Простите.

Он прошел к выходу вместе с замешкавшимся директором гастронома, плотно закрыл за ним дверь, вернулся на свое место и сел, положив на стол рыжеватые кулаки.

— Слушаю. — Он вопросительно посмотрел на Заварзина. — Разогнал всех моих директоров, я вынужден извиняться, завтра придется все начинать сначала… Давай! Бей!

— Значит, так, Илья Матвеевич, — Заварзин сел в кресло у окна. — Значит, так… Дела обстоят плохо. Все идет к тому, что тот самый недоумок, которого Анцышка натравил на нас…

— Какой недоумок? — раздраженно спросил Голдобов. — Говори так, чтобы я не переспрашивал тебя после каждого слова! Яснее надо выражаться.

— Следователь Пафнутьев.

— Ну?

— Он сел нам на хвост.

— Саша, ты паникер! — рассмеялся Голдобов. — Ну и что из этого следует? Махнем хвостом, и нет его!

— Боюсь, долго махать придется, Илья Матвеевич. Сегодня он был в нашем кооперативе. Приехал якобы для того, чтобы увидеться со мной. Но при этом облазил весь гараж, контору, даже в ремонтные ямы заглядывал, представляете?

— Говори, Саша, я слушаю. — Из голоса Голдобова постепенно исчезала напряженность. Он ожидал чего-то худшего.

— Мне крепко не нравится этот Пафнутьев. У него собачья хватка. А Анцышка… Или же он дурак и не знает людей, с которыми работает, или же… Илья Матвеевич, Пафнутьеву все известно.

— Что именно, Саша? — заботливо спросил Голдобов, и в его вопросе промелькнула жалостливая нотка.

— Он знает все, что произошло в то утро, когда такое несчастье случилось с вашим бывшим водителем, Илья Матвеевич, — Заварзин произнес все это, стараясь, чтобы в его тоне заботливости и жалостливости было не меньше. — Он знает участников печальных событий, организаторов и исполнителей. Он знает, на каком мотоцикле ехали убийцы и кто стрелял.

— И как же ему все это удалось?

— Мне он уже выписал повестку. Вы тоже получите.

— Я спрашиваю о другом.

— Когда он был в нашем кооперативе, Подгайцев, вы его должны помнить…

— Это который с немытыми волосами?

— Он самый. Так вот, Подгайцев отправил следователя в город на мотоцикле. Чтобы быстрее выпроводить из гаража. Повез его Андрей. На своем мотоцикле. На том самом, который…

— Понял, продолжай.

— Андрей сделал все, что от него требовалось, — доставил Пафнутьева к прокуратуре. Но вместо того, чтобы тут же развернуться и уехать, он вошел вместе с Пафнутьевым внутрь. В прокуратуру. Как я понял, следователь затащил его в свой кабинет.

— Твой Подгайцев — круглый идиот.

— Я знаю, — кивнул Заварзин. — Ни при каких условиях нельзя было отправлять Андрея со следователем. Он это сделал.

— Кого ты набрал, Саша? Кому доверился?

— Как бы там ни было, следователь и Андрей побеседовали с глазу на глаз.

— Откуда сведения?

— Сам видел.

— Ты тоже случайно оказался в прокуратуре?

— Почти. Мне позвонил Подгайцев и сказал, что Андрей повез Пафнутьева в город. Не на чем было выехать из кооператива, вот Андрей и повез его на своем мотоцикле, — повторил Заварзин, стараясь втолковать Голдобову, что все произошло естественно и случайно. — Подгайцев попросил меня подойти к прокуратуре и посмотреть, как все будет происходить. Я был на месте раньше их и смог найти неприметное местечко.

— Что же ты видел? — На этот раз в голосе Голдобова прозвучало бесконечное терпение.

— Ровно через три минуты после того, как они вошли, из здания выскочил тощий тип с фотоаппаратом и принялся елозить в пыли вокруг мотоцикла Андрея. Больше всего его интересовало заднее колесо, протектор заднего колеса. Шина, которая и оставляет следы на дороге. Вам понятно, что это значит?

— Немного. Что дальше?

— Минут через десять, когда этот тип уже скрылся в здании, вышел Андрей. И как ни в чем не бывало подошел к мотоциклу, надел шлем, завел мотор и выехал со двора.

— Зачем следователь приглашал Андрея в прокуратуру?

— Он объяснил это тем, что хотел вручить тому повестку для меня.

— А почему нельзя доставить повестку обычным способом?

— Якобы долго. Почтой неделю идет. А тут оказия — парень из моего же кооператива.

— При чем здесь ты? Почему он вздумал встретиться с тобой?

— Понятия не имею!

— А я имею! — с неожиданной злостью сказал Голдобов и грохнул крупным кулаком по столу. — На «Жигулях» надо ездить, а не на «Мерседесах», дерьмо собачье! Пешком надо ходить, на велосипеде жир сгонять, а не на теннисных кортах! Жизни красивой захотелось?! Он тебе устроит красивую жизнь!

Заварзин кротко выслушал начальственный гнев, сковырнул со стола прилипшую крошку, подышал на него, протер подвернувшейся бумажкой, глянул сбоку — не осталось ли на столе следов, даже рукавом протер. И только после этого, склонив голову к плечу, взглянул на Голдобова. Не было в его глазах ни страха, ни почтения. Это был слегка удивленный взгляд, в котором светилось даже нечто поощряющее. Давай, дескать, говори, что ты там еще припас для меня.

— Что касается дерьма собачьего, — тихо начал Заварзин, — то тут нужно разобраться… Мне так кажется, Илья Матвеевич.

— Заткнись. Потом будешь обижаться. Когда будет время, когда будет много свободного времени и много свободных денег. А пока заткнись.

— А что касается «Мерседеса», то я знаю некоторых уважаемых людей нашего города, которые тоже не прочь побалдеть на мягких сиденьях.

— Саша, я тебя прошу!

— Хорошо. Но в следующий раз, Илья Матвеевич, такие выражения вам придется оплачивать. Я не возражаю, когда меня называют дерьмом. Но не бесплатно же! В минуту опасности я становлюсь обидчивым и жадным, Илья Матвеевич.

Голдобов молча положил плотную ладонь на руку Заварзину, пожал ее, встряхнул, и все это выглядело просьбой о прощении. Заварзин кивнул. Дескать, принимаю, поехали дальше.

— Скажи вот что… Это был тот самый мотоцикл?

— Да.

— Ты не припоминаешь… Говорил ли я тебе, что для таких дел нужен другой, ничей мотоцикл, говорил?

— Илья Матвеевич… Это было давно. А сегодня, сейчас — Андрей на крючке.

— Продаст?

— Он не продаст. Он расколется. Тем более что мы с ним такую шутку сыграли. И если ему представится возможность восстановить справедливость…

— Надо сделать так, чтобы у него такой возможности не было.

Заварзин помолчал, посмотрел на свои ладони, поднял глаза на Голдобова.

— Вы уверены, что я вас правильно понял?

— Нам ничего не остается. Мотоцикл должен исчезнуть… Как и его хозяин. Нам ничего не остается. Уж если Пафнутьев дал нам время… Грех не воспользоваться.

— Воспользуемся, — обронил Заварзин. — Хотя… Возможны варианты.

— Какие?

— Надо кое-что прикинуть. Мне не дает покоя ночной гость. Кто это был? Случайный грабитель? Но целы все замки… Все комплекты ключей на месте…

— Вывод?

— Не на крючке ли я, Илья Матвеевич… Вот что меня смущает.

В этот момент дверь открылась и вошла секретарша. Она молча остановилась в отдалении, ожидая разрешения говорить. Голдобов знал, что так просто она не зайдет, когда Заварзин в кабинете.

— Что случилось?

— Звонят из прокуратуры… Следователь Пафнутьев.

— Что ему нужно?

— Хочет поговорить.

— Нет меня. Так и скажи — нет. И в ближайшие дни не будет. В командировке я. Все.

Но не успела секретарша выйти, Голдобов остановил ее.

— Постой! — Он несколько мгновений сидел набычившись, потом сонно посмотрел в окно, снова поднял глаза на Жанну. — Соедини.

— Правильно, — кивнул Заварзин. — А то потом думай — зачем звонил, что имел в виду.

Голдобов с некоторой опасливостью взял трубку, подержал на весу, как бы прикидывая на вес.

— Слушаю, — сказал он значительно и с долей раздраженности, как может сказать человек, которого оторвали от важного дела.

— Илья Матвеевич? — Голос Пафнутьева, смазанный динамиком, прозвучал в кабинете неожиданно громко. — Приветствую вас! Что хорошего в жизни?

— Простите… С кем имею честь? — Голдобов решил сразу поставить нахала на место.

— О, виноват! Мне показалось, что секретарь доложила… Следователь Пафнутьев из прокуратуры. Павел Николаевич, с вашего позволения. Занимаюсь расследованием убийства Николая Константиновича Пахомова. Надеюсь, это имя вам известно?

— Чем могу быть полезен?

— Видите ли, Илья Матвеевич, нами проделана большая работа, пришлось поговорить со многими людьми… Надо бы и с вами увидеться.

— Телефона недостаточно?

— Дело в том, что нужно составить протокол, подписать его, оформить соответствующим образом…

— Протокол чего?

— Протокол допроса.

— Вы собираетесь меня допрашивать?

— Придется, Илья Матвеевич.

— В качестве кого? Надеюсь, не обвиняемого?

— Что вы! Моя мечта довольно скромная — в качестве свидетеля.

— Но меня не было во время убийства в городе.

— Да, я знаю, вы были в Сочи, отдыхали, как говорится, под солнцем юга. Завидую! А если и присутствовали здесь, то только мысленно. Но, видите ли, убит давний ваш друг… Мне говорили, что у вас с ним были добрые отношения, вы хорошо знакомы с его женой… Она, кстати, была у нас сегодня и дала весьма интересные показания. С документами приходила, с письмами покойного мужа.

— С какими письмами? — спросил Голдобов и тут же пожалел об этом. Но уж больно многословно говорил Пафнутьев, как-то угодливо говорил, все время нестерпимо хотелось его перебить, а когда упомянул о письмах, Голдобов не сдержался.

— Да и не письма, в общем-то, так, черновики, наброски… То, что после мужа осталось… Так вот, надо бы нам с вами поговорить. Сегодня я подписал повестку одному вашему приятелю… Заварзин его фамилия. Жду его завтра с утра.

— А он какое отношение имеет к убийству?

— Видите ли, Илья Матвеевич, есть убедительные данные, что он частенько подвозил жену Пахомова на своем лимузине, надо полагать, они хорошо знакомы, плотно, как говорится. Вы, может быть, не поверите, но все ее соседи в один голос уверяют, что Заварзин — ее любовник, с вашего позволения.

— Любовник с моего позволения? — взревел Голдобов.

— Нет… С вашего позволения — это у меня проговорочка такая, от робости, Илья Матвеевич… А кроме того, Лариса Пахомова часто ездила с вами в командировки… Некоторые утверждают, что без производственной необходимости. Тут все так перепутано, что без вас, боюсь, и не разобраться. Кстати, я сегодня был в кооперативе, которым руководит этот самый Заварзин. Странное, должен вам сказать, заведение, очень странное. Ну да ладно, разберемся. Так что вопрос, Илья Матвеевич… Когда сможем увидеться?

— Даже не знаю, что и сказать… Боюсь, что в ближайшее время не смогу. Очень много работы.

— Может быть, я подъеду? Назначайте, готов в любое время, даже в нерабочее.

— Не знаю, не знаю… Я вообще не уверен, что смогу сказать что-то полезное.

— Не беспокойтесь, Илья Матвеевич, позвольте уж об этом судить мне, — сказал Пафнутьев все с той же предупредительностью, но фраза получилась весьма дерзкая, и Голдобов сразу это почувствовал.

— Не понял?

— Я сказал, уважаемый Илья Матвеевич, что не надо беспокоиться о том, принесут пользу ваши показания или окажутся бесполезными. Поскольку я ищу убийцу и у меня есть все основания полагать, что найду, то я бы хотел среди многих томов уголовного дела видеть и ваши показания. Тем более, уважаемый Илья Матвеевич, что у меня в деле копии всех писем, которые Пахомов рассылал во многие инстанции. А в этих письмах частенько упоминается ваше имя, причем в таком смысле, что возникают разные мысли.

— Какие же мысли у вас возникают?

— С удовольствием поделюсь с вами, уважаемый Илья Матвеевич, когда вы придете по моей повестке в прокуратуру.

— Вы уверены, что я приду? — хмыкнул Голдобов.

— А как же, Илья Матвеевич! А как же! Я просто хотел посоветоваться, когда удобнее… Но раз такого часа нет, то думаю, повестка освободит вас от непосильных служебных обязанностей.

— Почему вы решили, что они для меня непосильны? — прорычал Голдобов.

— Простите, сорвалось. И потом… Если уж вы не можете выкроить часик для столь важного дела, как разоблачение убийцы близкого человека… Согласитесь, моя оплошность простительна. Не судите строго, Илья Матвеевич.

— Мне не нравится, как вы со мной разговариваете!

— О, Илья Матвеевич! Как вы правы! Как проницательны! Должен признаться — очень мало людей на белом свете, которым нравится, как я с ними разговариваю. Так ли уж удивительно, что и вы не попали в их число. Такова работа. Когда же мы встретимся, Илья Матвеевич?

— Я подумаю. Мой секретарь позвонит вам.

И Голдобов положил трубку, с силой вдавив ее в аппарат.

— Хамло! — сказал Заварзин с такой злостью, будто Пафнутьев разговаривал с ним столь дерзко и непочтительно.

Голдобов не успел ничего ответить — на пороге снова возникла секретарша.

— Опять Пафнутьев, Илья Матвеевич.

— Слушаю! — Голдобов поднял трубку с нескрываемой брезгливостью, он даже держал ее не всей рукой, а двумя пальцами, остальные оттопырив в сторону, чтобы не запачкаться.

— Простите, Илья Матвеевич, опять я… Дело в том, что вы не совсем поняли… Если вы собираетесь вместо себя прислать секретаршу, то… Не надо этого делать. Мне нужно поговорить именно с вами. И мне бы хотелось надеяться, что не придется прибегать к крайним мерам, или, как сейчас говорят, непопулярным, что мы с вами будем придерживаться цивилизованных отношений, — несколько церемонно произнес Пафнутьев.

— Какие меры вы называете крайними? — насторожился Голдобов.

— О, Илья Матвеевич, их перечисление недостойно нашего приятного разговора. Я имел в виду принудительный привод, который допускает в отдельных случаях даже применение наручников. Но я уверен, что у нас с вами до этого не дойдет.

— Спасибо, Павел Николаевич, я все понял. Мой секретарь свяжется с вами и сообщит, когда я смогу приехать. Но мне кажется, вам вообще не стоит беспокоиться. Я позвоню Анцыферову, и мы решим. Вас поставят в известность.

— Ну что ж, как говорится, до скорой встречи! — с подъемом произнес Пафнутьев, и в кабинете оглушающе раздались частые короткие гудки.

Некоторое время Голдобов и Заварзин молчали. За это время заглянула и исчезла Жанна, солнечный квадрат переместился в самый угол кабинета, несколько раз подолгу звонил телефон.

— Этот Пафнутьев меня достал, — мрачно произнес наконец Голдобов. — Саша, он меня достал, — повторил Голдобов, капризно выпятив губы.

* * *

Колов выглядел точно так, как и должен был выглядеть генерал, командующий милицией города. Обилие всевозможной информации, которая стекалась к нему о похождениях последних пьяниц и первых лиц, о детях, женах, любовницах тех и других, о скрытых и явных пружинах всех событий в городе, сделало его лицо чуть усталым, чуть снисходительным, но во взгляде оставалась жесткость, позволявшая везде чувствовать себя уверенно. Он был не стар, следил за собой, вовремя посещал парикмахерскую, врача, парную, не забывал о спортивном зале, где подготовленные ребята раз в неделю мяли его, осторожно бросали на ковер, отворачивались, когда он поднимался, но, надо сказать, Колов далеко не всем позволял бросать себя через плечо. И уж если ему удавалось провести прием, делал он это охотно и всласть. Поэтому у тренеров выработалась опаска, когда они выходили на ковер против генерала, — и не бросить того слишком круто, и самому не подставить бок.

Когда вошла Пахомова и остановилась у порога, ничто не дрогнуло в лице Колова. Он все так же сидел за своим столом и умудренно, слегка недовольно смотрел на женщину. Она должна была проникнуться и неуместностью своего появления, и собственной незначительностью.

— Слушаю вас, — произнес Колов.

— Моя фамилия Пахомова. Я только что была у прокурора. Он сказал, что…

— Знаю. Проходите. Садитесь. — Создавалось впечатление, будто приход этой женщины нарушил все его планы. — Слушаю.

— Моего мужа убили неделю назад…

— Мы ищем убийцу, но пока сказать ничего не могу.

— Я о другом… Он оставил записки… Может быть, они вам пригодятся, — Лариса раскрыла сумочку и вынула конверт.

Колов нахмурился, принялся просматривать бумаги, но тут же отодвинул их в сторону, поднял трубку телефона.

— Ко мне кто-нибудь есть? — спросил он.

— Нет. Никого, — раздался голос из динамика.

— Вы свободны.

Колов положил трубку, рассеянно пошевелил бумаги, которые принесла Лариса, отодвинул их в сторону. Но в его движениях ощущалась разочарованность.

— Все это мы знаем, — сказал он. — Эта версия отработана в первый же день. Искать надо в другом месте.

— И в них нет ничего… существенного? — спросила Лариса обескураженно. Если бы Колов знал ее чуть лучше, он бы понял, что не только растерянность прозвучала в ее голосе. Была в нем и настороженность.

— Выпить хотите? — спокойно спросил Колов. И, не ожидая ответа, подошел к сейфу, открыл его, вынул початую бутылку коньяка, две маленькие хрустальные рюмки на высоких ножках, большое красное яблоко. — Знаете, Лариса…

— Анатольевна.

— Знаете, Лариса Анатольевна… Конечно, то, что случилось с вашим мужем — это ужасно, и я прекрасно вас понимаю. — Колов перенес рюмки к маленькому столику, у которого стояли два кресла, разрезал на несколько частей яблоко, легонько коснулся локтя Ларисы. — Пересядьте вон туда, — усадив гостью в низкое кресло, сам сел в соседнее, наполнил рюмки. — Но должен вам сказать… В этот кабинет стекается столько всевозможных бед, трагедий, столько смертей, что к вечеру уже не знаешь — жив ты сам или тоже… Мне кажется, вам не помешает глоток коньяку. — Колов поднял рюмку, и Ларисе ничего не оставалось, как взять и свою. — Держитесь, — проникновенно сказал Колов, зная, что от такого тоста мало кто сможет отказаться. Конечно, он увидел и сомнение в глазах женщины, и ее намерение уклониться от коньяка, но слова его прозвучали так дружески и участливо, на плечах так значительно сверкнули расшитые золотом звезды, а лицо сделалось столь печальным и безутешным… Лариса взяла рюмку. — Держитесь, — повторил Колов. Их рюмки коснулись. Раздался мягкий звон. — Пока все, что я могу вам сказать. Держитесь. — И одним глотком выпил коньяк. И подумал: «А почему бы и нет?»

Лариса тоже выпила, осторожно поставила рюмку на стол, тихонько отодвинула подальше от себя, говоря этим, что больше пить не намерена. Колов, словно думая о своем, для других недоступном, снова наполнил рюмки и, прежде чем Лариса успела сказать что-то, заговорил сам, не глядя на коньяк, не видя его, забыв о нем.

— Вы когда-нибудь выезжали на место происшествия? — спросил он.

— Куда?

— На место, где совершено убийство. — Колов снова задумался. — Это страшно, — сказал он, и голос его дрогнул. Лариса с удивлением посмотрела на генерала, но не заподозрила ничего лукавого. — Я понимаю, вы потеряли близкого человека, но поймите и меня. Если выезжаешь на убийства изо дня в день многие годы… Наступает момент, когда начинаешь думать — господи, да есть ли места, где не бывает убийств, есть ли вообще на белом свете люди, которые не совершают убийств… Это по-настоящему тяжело, Лариса.

— Кажется, я вас понимаю, — откликнулась женщина.

— Тогда поддержите меня хотя бы в этом, — Колов поднял рюмку. — Давайте выпьем за простые, нормальные, человеческие отношения между людьми. Именно этого нам всем не хватает, именно к этому все мы стремимся. — Он подождал, пока она справится со своим колебанием. — Безуспешно стремимся, Лариса Анатольевна.

Лариса с удивлением увидела, что рюмка ее пуста, значит, она выпила. Усмехнулась про себя, но не возникло в ней ни сожаления, ни опасливости. Она как бы хмыкнула: «Ну дает баба. С генералом коньяк хлещет…»

— Мои бумаги вам не понадобились, я, пожалуй, их возьму. — Это была последняя вспышка здравого смысла, она сделала попытку подняться, но Колов властно остановил ее.

— Не поднимайтесь, — сказал он. — Успеется. Да и пусть они, в конце концов, остаются. Чего не бывает… Вдруг пригодятся. — Колов пристально посмотрел на Ларису. — Кстати, я могу вас подбросить, если не возражаете.

И лишь после этих слов Лариса обратила внимание, что к ним за все это время никто не зашел, не позвонил, что солнце, просто ломившееся в окна, ушло, в кабинете царил вечерний сумрак, бутылка, которая была почти полная, теперь опустошенно стояла на полу. Колов сидел перед нею в распахнутом кителе, а генеральский галстук лежал на столе.

«Однако же…» — подумала Лариса, но ничего не сказала. Поднялась, одернула платье, чуть пошатнулась, но Колов успел ее подхватить.

— Осторожней, — сказал он.

— Спасибо. — Она беспомощно оглянулась — что-то было у нее в руках… Да, сумочка, в которой принесла бумаги. — Вы оставляете эти записки?

— Какие? — удивился Колов. — Ах, вы про это… — Он махнул рукой, полагая, что этого ответа вполне достаточно. Генерал надел галстук, сбросил в ящик стола все, что находилось на столе, пустую бутылку поставил в сейф и запер его. Потом сел к столу, задумался, по памяти набрал номер. — Новостей нет? — спросил, не представляясь. — И все? Отлично. До завтра. Если что будет, я позвоню. — Положил трубку, помолчал, видимо, прикидывая услышанное, и широко улыбнулся Ларисе. — Не заскучали?

— Да нет, ничего.

— Тогда поехали. Вы домой?

— Куда же еще…

— Ох, простите! Я и не подумал… Простите великодушно за солдатские замашки. Знаете что… Прекрасно понимаю — возвращаться в пустую квартиру… А если нам немного прокатиться? Проветритесь, поболтаем о жизни, а? Не оставляйте старого генерала в такой вечер, а, Лариса? Поехали! — сказал он, будто уверившись в правильности принятого решения. И Колов направился к выходу из кабинета. Лариса невольно пошла следом. По губам ее блуждала шалая усмешка. «Ну-ну! — как бы говорила она. — Ну-ну».

Колов распахнул перед Ларисой заднюю дверцу машины, с силой захлопнул ее, сам же сел впереди. Сесть на заднем сиденье он позволить себе не мог. То, что он впереди, придавало поездке служебный вид, а окажись он рядом с женщиной — и характер поездки сразу менялся. Колов никогда не забывал, что он на виду, что за ним неотступно наблюдают тысячи глаз, он может их не замечать, может на них не обращать внимания, но они всегда есть — в ночной темноте, на пустынных улицах, в толпе, где, казалось бы, его не знает ни единая живая душа. В этом был важный урок власти, известности, который вынес Колов из своего положения. Поэтому сразу за стенами кабинета его поведение резко изменилось. Ларису он почти не замечал, шел впереди, даже не оглядываясь, когда сзади, перед самым ее лицом, хлопала брошенная им дверь. И даже приоткрыв заднюю дверцу машины, чтобы помочь ей войти, а скорее отрезать иной путь, он сделал это с заметной брезгливостью — вот, дескать, еще чем приходится заниматься, вот с кем вынужден иметь дело.

Машина тронулась, Колов сидел, все так же непоколебимо глядя перед собой в ветровое стекло. Никто не смог бы обнаружить в его поведении интереса к сидящей на заднем сиденье женщине. И, лишь отъехав на некоторое расстояние, Колов заговорил, не оборачиваясь и не обращая внимания на водителя…

— Видите ли, уважаемая Лариса Анатольевна… У нас сложились своеобразные нормы поведения, и каждый играет свою роль. Она может понравиться новому человеку или не понравиться, но мы ее исполняем и не можем ничего изменить. Да и не хотим менять, если уж откровенно. — Он глянул на нее в зеркало. — Эта роль позволяет… Она все упрощает и ставит на свои места. Поэтому я могу показаться вам невоспитанным, неумным, прямолинейным… Не доверяйтесь первому впечатлению. Условия нашего существования вынуждают к этому. Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю?

— Вполне, — ответила Лариса.

— Вы уверены? — переспросил Колов, уловив иронию.

— Конечно. Вы говорите очень внятно. И человек даже менее подготовленный, нежели я, в состоянии все понять.

— А в чем вы чувствуете себя подготовленной?

— Видите ли, генерал, — она позволила себе такое обращение, справедливо рассудив, что коньяк подействовал не только на нее. И потом Лариса знала, что генералам нравится, когда их называют генералами. Колов нахмурился, но, похоже, больше для водителя, чем для нее. — Видите ли, мне иногда приходилось общаться с самыми разными… руководителями. И систему взаимоотношений… если позволите так выразиться…

— Позволяю!

— Систему отношений в верхах я представляю.

— Хм, — сказал Колов и, покосившись на водителя, добавил: — Ну что ж… Пусть так.

— Куда едем? — Лариса прекрасно сознавала дерзость вопроса, но решила, что имеет на это право. Она не могла сказать, когда это произошло, но само собой пришло понимание — можно.

— Тут недалеко, — ответил Колов.

«И я совершенно уверена — там будет, что выпить», — подумала Лариса, но ничто не возмутилось в ней этому открытию, даже пришло удовлетворение. Она уже знала дальнейшие события, знала коловские намерения, в которых, возможно, и себе еще не признавалась.

Ничто в этот долгий вечер ее не удивило, не озадачило. Самые, как казалось Колову, неожиданные его слова, предложения, шалости она воспринимала чуть снисходительно, но в общем благосклонно. Ее предвидение полностью оправдалось — на генеральской даче действительно было что выпить, было чем закусить, а окружающий лес надежно охранял от посторонних глаз.

И только утром, когда в большое окно начал просачиваться серый, разбавленный листвой рассвет и Лариса проснулась с тяжелой головой и гадливостью в душе, к ней пришло другое настроение. Скосив глаза, она увидела возвышающуюся тушу голого генерала, услышала его надсадное сопение. Повернув голову, увидела окно, листву, легкие капли дождя на стекле. Оказывается, был ночной дождь.

«Это хорошо, — подумала Лариса. — Дождь в дорогу — хорошая примета. Дрянь, боже, какая же ты, Лариска, дрянь… Как легко тебя напоить, как легко… Каждый кретин, выставив бутылку коньяка, уже имеет у тебя большие шансы. Стерва ты, Лариска, стерва и больше ничего».

Осторожно отодвинувшись от Колова и завернувшись в простыню, Лариса прошла в ванную, стала под холодную воду, но, не выдержав ее напора, тут же вышла. Стало легче. «Я найду убийцу! — клялся вчера пьяный Колов. — Я город переверну, но найду и брошу к твоим ногам!» Он, наверно, и сам верил себе в тот момент. Найдет он, как же… Бросит к ногам… Скажите, сложность какая. Да я и сама могу его найти за пять минут.

Лариса замерла, кажется, она произнесла вчера эти слова, кажется, сказала. Он ошалел. И единственное, что сообразил, — вместо ответа выставил еще одну бутылку. Такой коньяк себе не покупают, такой коньяк только для взяток делают. Так бы и назвали — «Взяточный»… И каждый бы знал — это лучший коньяк, который только есть на белом свете.

Медленно пройдя в комнату, окинула взглядом остатки пиршества, подсохшую икру, свернувшиеся за ночь ломтики балыков, надрезанные апельсины. Как выгодно, оказывается, охранять покой граждан. А бедные граждане и не знают, во что им покой обходится.

Запахнувшись в махровую простыню, украшенную диковинными птицами с длинными клювами и острыми крыльями, она села в кресло, закинула ногу на ногу, придвинула хрустальный стакан с тонкими стенками и тяжелым толстым дном, поколебавшись, плеснула в него щедрую дозу коньяку. Повернув бутылку, прочитала на этикетке — «Двин».

— Ну что ж, придется двинуть. — И спокойно выпила. Замедленно, словно неторопливостью хотела смягчить безнравственность утренней пьянки, Лариса отрезала дольку апельсина. — За все надо расплачиваться, генерал, — проговорила вслух. — Это будет не самый лучший твой день, как, наверное, и ночка была не из лучших. — Она усмехнулась, вспомнив его пьяный азарт и пьяную беспомощность. И еще вспомнила — в какой-то момент Колов сбросил свой роскошный халат и остался нагишом. «Ну как?» — игриво спросил, встав в позу и втянув живот. «При звездах ты лучше», — ответила Лариса. Колов обиделся. «Что ты понимаешь в звездах», — пробормотал. «Зато я понимаю кое в чем другом», — рассмеялась она.

Утренний коньяк действует быстрее вечернего, и уже через несколько минут Лариса почувствовала себя готовой к действиям. Она быстро оделась, привела в порядок прическу. Заглянула в спальню — Колов спал, широко разметавшись на громадной кровати.

— Приятного пробуждения, дорогой, — пропела Лариса вполголоса и, пройдя на кухню, взяла из холодильника две бутылки «Двина», решив, что генерал не обеднеет, ему должно быть даже лестно оттого, что ей так понравился его коньяк. Кроме того, он должен знать, что красивых женщин опасно приучать к красивой жизни. Обуваясь в прихожей, Лариса оперлась рукой о стену и наткнулась на незнакомый предмет — это был ремень с кобурой. Колебалась она недолго — и пистолет охотно утонул в ее сумке среди платочков, рядом с зонтиком, под косметической коробочкой. — Чего не бывает в нашей жизни, полной тревог и опасностей… — произнесла она с пьяной улыбкой и уже хотела было толкнуть дверь, но, бросив прощальный взгляд в комнату, увидела, что на столе осталась бутылка с коньяком и такой соблазнительный апельсин, на котором пылал первый солнечный блик утра. Лариса на цыпочках прошла в комнату, налила себе еще «Двина», вздохнула, как перед приятным испытанием, и выпила. Прихватив апельсин, не задерживаясь больше, вышла из дому.

Черная «Волга» стояла у порога, и сонный милиционер протирал стекла от вечерней пыли.

— Я вас приветствую в это прекрасное утро! — сказала она несколько нараспев.

— Здравствуйте, — почтительно сказал милиционер. — Как спалось?

— Спасибо, хорошо. Генерал сказал, что вы можете подбросить меня в город.

— Прямо сейчас?

— Да. Он еще отдыхает, и вы успеете вернуться за ним.

— Он спит?

— Да, ему нужно отдохнуть.

— Понятно, — ухмыльнулся милиционер. — Понятно… Тогда прошу. — Он распахнул дверцу.

— Спасибо! — Лариса села на переднее сиденье, положив сумку на колени. Бутылки предательски звякнули, но водитель, кажется, не услышал.

— Что-то вы рановато, — проговорил он, трогаясь с места. — Седьмой час утра… Спать и спать. — Он сладко зевнул.

— Что делать… Такова жизнь… Я опущу стекло?

Свежий утренний воздух ворвался в машину, мягкой волной ударил в лицо, отбросил назад волосы. Водитель осторожно поглядывал на Ларису, но молчал, не чувствуя права заговорить первым.

— Ну что? — спросила Лариса. — Неважно выгляжу?

— Да нет, ничего… Вполне. На уровне.

— На генеральском уровне?

— Вы меня, конечно, извините… Может, я не в ту степь…

— Валяй, чего уж там!

— Я так скажу… Чем выше звание, тем ниже уровень. Так что вы не на генеральском уровне… Выше. На лейтенантский тянете.

— Ну, спасибо! — Лариса рассмеялась. — Самые приятные слова за последний месяц.

— Да?! Так я таких слов наговорю, что обалдеете! Вы таких еще не слышали.

— Нет уж, хватит. Слишком хорошо — тоже нехорошо.

Город был пустынным, редкие прохожие торопились к трамваям, автобусным остановкам. Жара еще не навалилась душно и потно. В центре им встретились две поливальные машины — сильные струи воды сметали с улиц следы ночной жизни.

— Направо и во двор, — сказала Лариса. — Все, приехали. Я благодарю вас за эту прекрасную поездку! — Она улыбнулась. — Всего доброго!

— До скорой встречи! — попрощался водитель.

— А вот этого, боюсь, не будет.

— Жаль! — Он помахал рукой, когда она оглянулась с крыльца. — Очень жаль.

И черная «Волга», хищно скользнув через двор, выехала на простор широкой улицы. Через полчаса она снова въезжала на дачу генерала Колова. Солнце поднялось выше, и теперь его лучи пробивались не через доски забора, а сквозь колючие ветви сосен.

А Лариса, войдя в сонный еще и гулкий подъезд, открыла почтовый ящик, положила туда пистолет, прикрыв его газетами, снова заперла. Теперь сквозь дырочки железной дверцы был виден только газетный шрифт. Стараясь не задерживаться, она, никем не замеченная, скрылась в квартире. «Можно считать, что ночное приключение закончилось вполне благополучно, — подумала Лариса. — Без жертв. А вообще-то, смотря что называть жертвой».

* * *

У Заварзина были свои представления о жизни, и он им неуклонно следовал. Касалось ли это женщин и их повадок, общественных нравов, капризов начальства — обо всем он имел мнение, хотя сам часто об этом и не догадывался. Но, когда приходилось принимать решение, оказывалось, что он прекрасно знает, как поступить, у него есть понимание событий и опасностей, которые могут ему чем-то угрожать. Получив повестку, он почесал затылок, хмыкнул под нос, шало глядя на Андрея, хмуро стоявшего перед ним, и наконец кивнул.

— Скажи своему приятелю Пафнутьеву, что я приду.

— Приятелю?

— А что, разве вы не знакомы?

— Да вот вчера познакомились.

— Очень полезное знакомство, — одобрил Заварзин. — Такие встречи ценить надо. Люди платят большие деньги, чтобы обзавестись связями, а тебе даром дается.

Андрей отошел в гараж, занялся какими-то делами, а Заварзин бухнулся на сиденье «Мерседеса», захлопнул дверцу, но так и не сдвинулся с места. Вынув скомканный листок бумаги, еще раз вчитался во все предупреждения, пояснения, потом вышел из машины и поднялся в контору.

— Что ты думаешь по этому поводу? — спросил он Подгайцева, протянув повестку. Тот бегло взглянул на нее, пожал плечами.

— Надо идти.

— Думаешь, надо?

— Зачем светиться, доводить дело до скандала.

— Может, протянуть время?

— Лучше сходить, поговорить, узнать, чего он хочет, чем интересуется… А уж потом можно и слинять, если что-то серьезное.

— Тоже верно… А вдруг возьмет подписку о невыезде?

— Ну и что? Возьмет и пусть тешится. Если нет ничего серьезного, можно и не уезжать, а если что-то вынюхал, все равно придется когти рвать.

— Михей, уже вынюхал! Они засняли все рубчики на колесах Андрея. Он уже у них на крючке! Ты понял?!

— Саша… Послушай меня… — Подгайцев сидел, ссутулившись, в углу. — Я не хочу ничего советовать. Это опасно — советовать. Тем более тебе. Но если ты спросил мое мнение, то скажу. Если Андрей действительно влип, то влип Андрей, а не мы с тобой. Ему отвечать, какие у него колеса, где эти колеса побывали, где следы оставили… А Андрей будет молчать.

— Ты уверен?

— Ему только нужно шепнуть пару слов о его девочке. И все. Дескать, в случае чего девочка наша будет, общая. Кольнем ее раз-другой, и отвыкнуть уже не сможет. Сама за нами бегать станет. И он будет молчать, как могила. Больше скажу — он на себя все возьмет и отсиживать пойдет, сколько бы ему ни дали.

— Что-то в этом есть, — с сомнением проговорил Заварзин. — Что-то есть…

— Единственный человек, на которого можно положиться, — это Андрей. Другие могут дрогнуть, потому что у них есть возможность вывернуться, хотя и они… Но Андрею уже не выбраться. Ему сейчас что угодно поручи, и он выполнит. Но с ним надо поговорить.

— И задание ему нужно подобрать, — сказал Заварзин.

— Можно подобрать, — согласился Подгайцев. — Можно и повременить… Это уже не имеет слишком большого значения.

— Имеет. Но об этом я еще подумаю. А по повестке схожу, так и быть. Схожу.

И, говоря это, Заварзин уже знал, когда пойдет, что скажет и во что будет одет. Он полагал, что знает категорию людей, к которой относил следователя, и был уверен, что за их силой, возможностями, властью стоит самая обыкновенная завистливость — они не могли пить, что хотели, спать, с кем хотелось, надеть на себя то, о чем мечтали. Но все это мог Заварзин.

И когда он сидел перед Пафнутьевым, на нем был просторный великоватый пиджак, создававший ощущение легкости, свободы, удобства, просторные брюки, мягкие кроссовки. А на Пафнутьеве все выглядело тяжеловато, ему было жарко, неуютно в кабинете, за этим маленьким поскрипывающим столом.

— Мне передали вашу повестку, — Заварзин положил на стол скомканный листок бумаги. — И вот я здесь.

— Очень рад.

— Честно говоря, я не совсем понимаю, чем привлек ваше внимание, зачем вообще понадобился.

— Сейчас объясню. — Пафнутьев достал бланк протокола, аккуратно расправил его, вписал анкетные данные Заварзина. Тот охотно отвечал на все вопросы — о дате рождения, месте работы, семейном положении, и постепенно настороженность все более охватывала его, а от того превосходства, с которым зашел пятнадцать минут назад, не осталось и следа. Заварзин с опаской поглядывал на зловещие несуразные предметы, торчавшие из-под шкафа, разложенные на полках, валявшиеся прямо под ногами. А Пафнутьев, о, этот лукавый Пафнутьев прекрасно знал, какое впечатление производят на нового человека все эти вещдоки, и не стремился очистить от них свой кабинетик. — Ну что, Александр… Вот мы с вами и встретились, — проговорил он удовлетворенно.

— Да я, в общем-то, и не скрывался.

— Да? — удивился Пафнутьев. — Надо же… Интересно. — Он произносил слова, которые не значили ровно ничего для человека невиновного, но того, кто в чем-то замешан, они явно нервировали. — Скажите, в каких отношениях вы находились с убитым? — Пафнутьев склонил голову, приготовившись слушать.

— Каким убитым? — отпрянул от неожиданности Заварзин.

— С Пахомовым, которого застрелили на прошлой неделе.

— А я его и знать не знаю.

— Странно… Весь город знает, а вы не знаете. Весь город об этом гудит, а вы слыхом не слыхивали. Люди про колбасу забыли, про мыло, про водку — только и трепу об этом убийстве, а вы будто с Луны свалились!

— Ну, я слышал, конечно, что кого-то стрельнули…

— Ага, все-таки слышали. Это меняет дело. Так и запишем. Значит, решили отказаться от первоначальных своих показаний.

— Послушайте… Не надо мне пудрить мозги! — взъярился Заварзин. — Получается, что я вроде бы одно говорю, потом другое… Не надо.

— Значит, об убийстве вам известно?

— Да. Но никакого Пахомова не знаю.

— Очень хорошо. Так и запишем. Вы не возражаете, если я так запишу?

— Ради бога! Пишите что хотите!

— Подпишите, пожалуйста, ваше заявление. Вот здесь… Что Николая Константиновича Пахомова вы знать не знаете. А о том, что кого-то убили в городе на прошлой неделе — слышали. Я правильно изложил ваши слова?

— Более или менее, — сказал Заварзин и небрежно расписался на рыхловатой бумаге протокола. Но была в его движениях и нервозность. Он насторожился, поняв, что ухо нужно держать востро. А Пафнутьев был, казалось, беззаботен.

— Значит, с Пахомовым незнакомы и о его существовании никогда не слышали?

— Да. Именно так.

— Прекрасно. Скажите тогда, в каких вы отношениях с его женой?

— Не понял? — Заварзин откинулся на спинку стула.

— Повторяю… В каких отношениях вы находитесь с Ларисой Пахомовой, женой человека, застреленного на прошлой неделе?

— Вы что, путаете меня, ловите, никак не пойму?

— А мне непонятно, что вас настораживает? Если вы не знали мужа, если впервые услышали его фамилию… То как быть с женой? Как нам быть с Ларисой? — Пафнутьев склонился над столом, стараясь заглянуть Заварзину в глаза.

— Не пойму, что вы хотите?

— Хорошо. Разобью вопрос на несколько, чтобы он был более доступен, — пустил Пафнутьев первую шпильку. — Знакомы ли вы с Ларисой Пахомовой?

— Нет.

— Слышали ли когда-нибудь это имя?

— Нет.

— Знали ли вы о ее существовании на белом свете?

— Нет.

— Подпишите вот здесь… Благодарю. Из всего этого следует, что вы не знаете, где она работает, где живет, с кем общается?

— Я ее вообще не знаю! — заорал Заварзин.

— Распишитесь.

— Слушайте, что-то много подписей… Так не бывает!

— А откуда вы знаете, как бывает? Вы уже сталкивались со следователем? Привлекались к уголовной ответственности? Были в конфликте с правосудием?

— Никогда. Ни разу. И не собираюсь!

— Почему же вас смущает, что приходится подписывать свои собственные заявления? Обычная практика. Правда, чаще она применяется во время очных ставок, когда требуется устранить противоречия в показаниях нескольких свидетелей или подозреваемых. Но поскольку вы делаете очень важные заявления, а они находятся в противоречии с данными, которыми располагает следствие, то я, чтобы устранить эти противоречия, и прошу подтвердить сказанное. Что же в этом плохого? Ведь таким образом вы полностью устраняете мою предвзятость, если она каким-то образом проявится. И ваша позиция на суде будет неуязвима, разве нет?

— Что-то вы рановато о суде заговорили, — растерянно пробормотал Заварзин.

— Ничуть. По-моему, в самый раз. Да и зачем вам-то об этом думать? Это мои проблемы.

— А о каких противоречиях вы говорили?

— А! — Пафнутьев махнул рукой. — Дело в том, что некоторые люди утверждают, будто вы не единожды катали на своем роскошном «Мерседесе» вышеупомянутую Ларису Пахомову.

— Мало ли кого я мог подвезти! Сотня на бензин никогда не помешает.

— Дело в том, что свидетели утверждают, будто вы заезжали за Пахомовой к ней домой, где она проживала вместе со своим мужем Николаем, тем самым, который был застрелен на прошлой неделе, о чем вы ничего не слышали, хотя весь город…

— Хватит! — не выдержал Заварзин. — Хватит надо мной издеваться!

— Простите, — Пафнутьев виновато склонил голову. — Если у меня невзначай сорвалось какое слово непотребное, если нечто неуважительное сорвалось… Прошу меня извинить. Я старался следить за своей речью, потому что знаю — некоторые свидетели очень болезненно относятся к словам следователя и могут истолковать их превратно, поскольку сама обстановка…

— Прошу вас, хватит, — простонал Заварзин. — Ничего обидного вы не произнесли. Нет у меня на вас обиды! Нет!

— А как же нам быть с Ларисой?

— Тут какое-то недоразумение.

— Ну что ж, давайте разберемся… Скажите, в каких отношениях вы находитесь с Голдобовым?

— Это кто? — Заварзин не смог так быстро переключиться, ему требовалось время.

— Тот самый, который оплатил вашу роскошную покупку.

— Какую покупку?!

— «Мерседес».

— Что вы несете?!

— А разве нет? Тогда извините, прошу великодушного прощения. Скажите тогда, за какие деньги вы купили «Мерседес»? Я бы не стал задавать этот вопрос, но дело в том, что этот злополучный «Мерседес» постоянно участвует в наших беседах, его поминают свидетели, на нем раскатывает Лариса Пахомова, а ее муж падает, сраженный кабаньей картечью, в то время, как Голдобов… Впрочем, я увлекся. Голдобова вы, оказывается, тоже не знаете.

— Я этого не говорил!

— Значит, знаете?

— Слушайте, как же я устал от вас! — искренне воскликнул Заварзин. — Это обычная манера допроса?

— Какого допроса?! Мы просто беседуем, но дело в том, что мои вопросы вы воспринимаете как-то настороженно. Совершенно напрасно. Вам незачем меня опасаться. Все мои устремления направлены лишь на то, чтобы узнать правду. И больше ничего. Так что у вас с Голдобовым? Вы что-то хотели сказать, но я вас перебил… Слушаю, — Пафнутьев приготовил ручку, чтобы вписать слова Заварзина в протокол.

— Ничего у меня с Голдобовым…

— Но вы с ним знакомы?

— Слегка.

— Это как?

— Ну как… Здрасьте-здрасьте… Вот и все.

— То есть отношения чисто приятельские?

— Вы знаете, кто такой Голдобов? — со значением спросил Заварзин, намереваясь пойти в атаку.

— Какая-то шишка из торговли… Он тоже пользовался вашим «Мерседесом»?

— С чего вы взяли?

— Сам видел, — широко улыбнулся Пафнутьев.

— Вы видели, как Голдобов ехал в моем «Мерседесе»?!

— Ага, — кивнул Пафнутьев.

— Не помню. У него своих машин хватает.

— Если вы отрицаете, я так и запишу.

— Я сказал, что не помню.

— И Ларису не помните?

— Не помню.

— И мужа ее?

— И мужа не помню.

— Так и запишем.

— Да подождите вы писать! Давайте выясним… Какая-то бестолковщина идет, у меня все смешалось!

— Будем выходить на прямую дорогу. Среди ваших приятелей есть человек по имени Олег Жехов?

— Жехов?

— Да, тот самый, который однажды, перепившись, неосторожно вывалился с балкона… Хотя некоторые утверждают, что ему помогли сорваться. Впрочем, извините. Это случайно листок из другого уголовного дела мне под руку попался. Извините. Забудем о Жехове, мир праху его. В каких отношениях вы с Николаевым?

— А это еще кто такой?!

— Как же! Ваш работник, член кооператива…

— А, Андрей… Господи! Я же говорю — все перемешалось. А какие отношения… Он у нас работает недавно, я его толком еще не знаю. Вроде ничего парень. У нас зарплата хорошая, многие рвутся, но выдерживают требования не все. Отвыкли работать за годы Советской власти, — Заварзин улыбнулся, словно извиняясь за политическую дерзость. — А чем он-то вас заинтересовал?

— Да вот подвез меня на мотоцикле… Хорошо водит, этого у него не отнять.

— Рокер. Бывший, правда.

— Вон оно что… Тогда ясно. Он механик?

— В моторах разбирается.

— Сколько ему платите?

— Десять тысяч, — ответил Заварзин, поколебавшись.

— Неплохие деньги. Мне таких не платят. Меня возьмете? Я ведь тоже неплохой механик, а?

— С испытательным сроком.

— В чем же вы хотите меня испытывать?

Заварзин усмехнулся, достал из кармана сигареты, вопросительно посмотрел на Пафнутьева. Тот согласно кивнул — кури, дескать, не возражаю.

И допрос продолжался.

И чем больше он длился, тем более успокаивался Заварзин. Если раньше у него были какие-то сомнения, надежда отвертеться и уйти чистым, то теперь он понимал, что выход у него один — спасаться надо немедленно. Если этот увалень выпустит сегодня, уже никакие силы не заставят его снова прийти в этот кабинет. И больше всего угнетало — Пафнутьеву каким-то образом удалось связать в один узел погибшего Пахомова, его шалопутную бабу Ларису, Голдобова, этого недотепу Андрея, мелькнула даже фамилия Жехова…

Пафнутьев почувствовал перелом в настроении Заварзина. Если в начале допроса тот пытался все представить каким-то недоразумением, то теперь его поведение изменилось. Он часто задумывался, уточнял вопросы, интересовался, в какой связи и для какой такой надобности это необходимо знать следователю. Свои показания подписывать не торопился, ссылаясь на плохую память — дескать, насколько помню, если не ошибаюсь, боюсь ввести в заблуждение. Пафнутьев понял, что перелом произошел не только в настроении Заварзина, но и в ходе следствия. Можно сказать, что он раскрыл некоторые свои карты и показал, что намерения его достаточно серьезны. Теперь он наверняка столкнется с круговым молчанием, его будет подстерегать опасность куда бо́льшая, чем до сих пор. Но он и противника заставит подняться из окопов. Несколько раз Пафнутьев поймал выражение Заварзина не то чтобы угрожающее, а приглядывающееся. Да, он, похоже, успокоился. Он просто пережидал этот допрос.

Выйдя от следователя, Заварзин не увидел ни роскошного цвета своей машины, ни ее форм и даже звука захлопывающейся дверцы, которым всегда наслаждался, не услышал. И момента, когда заработал мотор, не почувствовал, хотя прежде это было одно из самых радостных его ощущений. Посмотрев в зеркало, Заварзин увидел сзади отвратительного типа, того самого, который недавно ползал вокруг мотоцикла Андрея. Теперь он совершенно откровенно, расставив тощие кривоватые ноги, фотографировал его, Заварзина.

— Во дурак-то! — воскликнул Заварзин и не удержался, подъехал к Худолею. — Слушай, как тебя там… Если нужны мои портреты, поехали ко мне домой — дам сколько унесешь!

— Нет, мне важнее мои любительские фотки. Они более подходят для уголовного дела, — Худолей тоже мог при случае произнести несколько слов из прокурорского набора.

— Для какого уголовного дела?!

— Которые находятся в производстве, — не задумываясь, ответил Худолей и щелкнул Заварзина, выглядывающего из машины. После этого тому оставалось только чертыхнуться. Мощный мотор в секунду вынес машину со двора прокуратуры.

Заварзин продолжал материться про себя, когда через десять минут входил к Голдобову. Он не спросил разрешения у секретарши, а на человека, который сидел в кабинете, даже не взглянул. Подошел к приставному столу, сел и положил на него тяжелые руки.

— Ну? — произнес Голдобов.

— Похоже, папаша, мы на крючке.

— У кого?

— У Пафнутьева, этого гада!

— А кто это?

— Следователь!

— Разве он еще жив?

Заварзин медленно повернул голову и встретился со спокойным, почти безмятежным взглядом Голдобова.

— Вы говорили, что его отстранят от дела?

— Его отстранили. Он просто хулиганит. Дело уже поручено другому.

— Но он меня допрашивал! Собирается допрашивать вас! И, похоже, умеет это делать. Анцышка нас дурит! Он не отстранил Пафнутьева от расследования.

— Анцышка подписал приказ. С завтрашнего дня Пафнутьев уходит в отпуск. Поэтому если с ним что-то случится, то случится с отпускником, а не с человеком, который распутывает страшные преступления. И шума не будет. — Голдобов посмотрел Заварзину в глаза. — Мне кажется, ты чего-то недопонимаешь.

— Чего там особенно понимать… — Заварзин поднялся и, не сказав больше ни слова, вышел.

Часть третья

Стреляй нежно!

Теперь Заварзин в полной мере оценил преимущества своей машины — почти бесшумно неслась она по улицам города. Позади остался центр, пригороды, и вот он уже на раскаленной под солнцем грунтовой дороге. Заварзин остановился у самых ворот, а увидев Андрея, подозвал его.

— Садись. — Он распахнул дверцу.

— Зачем? Я могу на мотоцикле… — неуверенно проговорил Андрей. — Все-таки свежий воздух… Там у вас душно…

— Садись. — И Андрей понял, что сопротивляться бесполезно. Заварзин тронул машину, круто развернулся и, не обращая внимания на выстроившихся у ворот кооператоров, на Подгайцева, сбегавшего по ступенькам конторы, рванул так, что колеса покрутились на месте.

— Куда едем? — спросил Андрей.

— Домой. Ко мне домой.

— Зачем?

— Надо.

— Кому?

— Кому, спрашиваешь? — Заварзин глянул на Андрея, оценив дерзость вопроса. — Тебе.

— Сколько заботы, волнений… Уж не знаю, смогу ли оправдать такое доверие.

— Сможешь. Я в тебя верю. С некоторых пор.

— С каких, интересно?

— С тех самых, когда мы по твоей дурости вляпались в историю с убийством. Понял?! Вот с тех пор я в тебя и поверил.

— Я тоже, — сказал Андрей несколько бестолково.

— Что — тоже? Выражайся яснее!

— Тоже поверил, — улыбнулся Андрей. — В себя.

Он уже понимал, что происходит нечто важное. И первая мысль была: неужели Заварзин что-то узнал о его ночном визите? Неужели остались какие-то следы? Потом Андрей как-то внове осознал, с кем едет. Убийство того мужика на улице… Да, это сделал он, но организовал Заварзин, сам оставшись в стороне. Эта дикая пьянка — ведь пили за упокой чьей-то души, опять кого-то пришили. Правда, на этот раз обошлось без него, но суть-то прежняя — рядом человек, готовый завалить его в любой момент.

И Андрей осторожно оглядывался по сторонам, чтобы успеть выскочить, как только Заварзин снизит скорость. Вот они проскочили поворот, впереди светофор. Но Заварзин нажал на газ, и машина успела проскочить на желтый.

— Ты это, — сказал он с ленцой, — не надо.

— Что не надо?

— Суетиться. Дверь не откроется… Блокировка. Да и опасаться тебе нужно не меня. Помнишь того мужика из прокуратуры, которого вез недавно? Вот его опасайся. Он к тебе уж ручонки свои шаловливые протягивает.

— А чего ему ко мне протягивать?

— Ну как же… Убийцу ищет. Говорят, еще не было случая, чтобы не нашел. Невероятной цепкости товарищ. Не зря он настоял, чтоб ты его подвез.

— Мне Михей приказал.

— Михей? — рассмеялся Заварзин. — А почему? Не знаешь? Могу сказать — потому что его об этом попросил твой новый друг Пафнутьев.

Андрей не ответил. Насмешливый тон Заварзина позволял промолчать. Пусть думает что угодно. Как бы там ни было, Андрей понял — зачем-то он опять понадобился.

— Приехали, — сказал Заварзин, круто сворачивая во двор. Андрей с интересом огляделся — это был тот самый двор, в котором он побывал недавно среди ночи. — Пошли. Поговорить надо.

— Поговорим, — ответил Андрей, и по тому, как взглянул на него Заварзин, понял — и этот ответ тому не понравился.

— Все ершишься… Напрасно.

— Напрасно старушка ждет сына домой, — улыбнулся Андрей.

— А вот тут ты уж прав. В самую точку попал.

Заварзин шел по лестнице позади Андрея, опасаясь, что парень может, чего доброго, попросту удрать. И дверь открывал так, чтобы Андрей при всем желании не смог бы проскочить мимо.

— Входи, — Заварзин чуть ли не силой втолкнул Андрея в квартиру и тут же захлопнул дверь, нажав какую-то неприметную кнопочку — заблокировал запор. — Проходи в комнату, располагайся. Ты ведь у меня еще не был в гостях?

— Только собирался.

— Считай, что твоя мечта сбылась. — Заварзин сбросил пиджак. — Садись. — И толкнул его в грудь так, что тот упал в низкое кресло. — Что ты все топорщишься… Расслабься парень, расслабься… Выпьешь?

— Не хочется… Жара…

— Как хочешь… А я выпью, — Заварзин открыл бар, достал бутылку водки, поставил на столик два стакана, сходил на кухню и принес из холодильника воду, формочку с кубиками льда. — Оцени, как ухаживают за тобой, а?

— Наверно, стою того…

— Ну ты даешь! Что ни скажи, все тебе не так, все ты поперек!

— Но ведь главное еще не началось!

— И опять ты прав… Потому и терплю твою непочтительность. Главное сейчас начнется. И тогда тебе вряд ли захочется хамить. — Заварзин бухнулся в кресло, налил себе из большой бутылки треть стакана водки, бросил туда кубик льда. — А теперь слушай. — Заварзин взглянул на Андрея жестче, без улыбки. — Знаешь, зачем следователю понадобилось, чтобы именно ты отвез его в город на своем мотоцикле? Не надо отвечать. Я спрашиваю не для того, чтобы ты отвечал. Пока ты сидел в его кабинете и пил чай, не знаю, чем он там тебя еще угощал… Он отлучался? Спрашиваю — отлучался?

— Д…да.

— И довольно долго это было?

— Да, минут пять.

— Я могу даже предположить, что он отлучался не один раз?

— Два раза, — подтвердил Андрей. — Он сказал, что повестку оформлял… То печать, то подпись… А когда все сделал, я уехал.

— Бланки повесток со всеми печатями и подписями у него в столе. Там их столько, что он полгорода может вызвать, не отрывая задницы от стула. Пока ты сидел и хлопал ушами, он провел съемку колес твоего мотоцикла.

— Откуда ты знаешь? — насторожился Андрей.

— Сам видел.

— Случайно мимо проходил?

— Парень, кончай. Мне это надоело. Я не проходил мимо. Едва ты отъехал со своим следователем, мне тут же позвонил Михей и обо всем доложил. Я рванул к прокуратуре. И из соседнего двора сквозь кустики все видел. Выскочил тощий мужичонка с фотоаппаратом и давай вокруг твоего мотоцикла вертеться. Больше всего его интересовал протектор заднего колеса. Знаешь, почему?

— Они у меня не краденые.

— Дурак. Они не ищут краденое. Они ищут убийцу. А когда мотоцикл скрывается с места преступления, на дороге отпечатывается протектор именно заднего колеса. Ты как удирал? Переулком? Накануне шел дождь, земля была мокрая, следы на ней отпечатываются со всеми подробностями.

— Не помню…

— Ты ни фига не помнишь, потому что драпал, наделав в штаны. Он полдня фотографировал ту дорожку после того, что ты устроил в то утро.

— Ну, устраивал, допустим, не только я…

— Заткнись, Андрей. Ты на крючке, понял? Протектор — это все равно что отпечатки пальцев. Царапины, камушки, повреждения… Тебя не возьмут до тех пор, пока не проявят пленку, отпечатают снимки и сравнят с теми, которые сделали на месте убийства. Понял?

— Дальше, — проговорил Андрей, чувствуя, что внутри у него все похолодело.

— И мне хотелось бы знать — что будет дальше. Для всех нас. Или продашь, или не продашь. Назовем вещи своими именами… Ты всех крепко подвел, по твоей милости мы оказались участниками убийства, хотя договаривались совсем о другом.

— Дальше?

— Перестань повторять это слово! Нам светит срок. Про тебя не знаю, суд решит — расстрелять или посадить на пятнадцать лет. Не хочу об этом думать. Но о ребятах, оказавшихся под угрозой трех, пяти, семи лет тюряги… — Заварзин закурил и, подойдя к окну, распахнул форточку. Поднявшись на небольшую табуретку, он отвел штору в сторону, несколько раз глубоко затянулся, выпуская дым в форточку. Выбросив окурок за окно, снова опустил штору и сел в кресло. Андрей выпил воды, осторожно поставил стакан на столик.

— Хорошая вода, — сказал он, зная, что и эти его слова Заварзину не понравятся.

— И водка хорошая. Но наше положение от этого не становится лучше. Ребята согласились тебе помочь, хотя одно лишь наше молчание уже является уголовным преступлением. Это называется недоносительством.

— Если я правильно понял, — медленно проговорил Андрей, — от меня опять что-то требуется?

— Слушай, ты, мудак! — Заварзин вскочил, схватил Андрея за горло, но тут же отпустил. — Мне не нравится, как ты разговариваешь! Понял?! Не нравится.

— А я в полном восторге, как ты со мной разговариваешь, — Андрей поправил воротник, запихнул подол рубашки под ремень. — Только просьба — хватит. С меня достаточно. Я провинился? Хорошо. Виноват. Хотя мы сейчас оба знаем степень моей вины, верно? — Андрей исподлобья посмотрел на Заварзина. — Мы ведь оба знаем, насколько я виноват и насколько не виноват? И не надо мне пудрить мозги. Тебе есть что сказать — говори. Нечего сказать — гуляй.

Заварзин налил себе водки, бросил в стакан кубик льда, звякнувший глухо и влажно, подождал, когда он почти растаял, и выпил холодную, чуть ослабленную водку.

— Хорошо. Продолжим… Ты на крючке. Не только у следователя, но и у меня. Согласен? В конце концов, к чему бы ни пришел Пафнутьев, мы с ребятами свидетели… Если скажем, что в это время ты был в гараже, ремонтировал машину… Никто не сможет перешибить наши показания. Если скажем нечто противоположное, то и этого никто не перешибет.

— Короче!

— Должок за тобой, парень. Пора платить. Заплатишь — и можешь отвалить. Если захочешь, конечно.

— И на этот раз патроны менять не будешь? — Андрей вылил в стакан остатки воды, но ставить бутылку на стол не торопился, даже взял ее как-то странно — горлышко оказалось в кулаке, а сама бутылка торчала в сторону, напоминая короткую стеклянную дубинку.

Заварзин усмехнулся.

— Поставь. Ты мне нужен живым. Пока ты в долгу, тебя никто пальцем не тронет. Вот так. — Он взял у Андрея бутылку и поставил ее в угол. — Кстати, пустая бутылка гораздо опаснее полной.

— А каком смысле?

— В прямом. Полной бутылкой можно лишь оглушить человека, удар получается мягче. А пустой — это смерть.

— Запомню.

— Сейчас тебе пригодится другое. Ты спрашиваешь о патронах… Патроны будут боевые. Это говорю сразу.

— И после этого отвалите?

— Как сам захочешь, Андрюша. Может получиться, что войдешь во вкус и не захочешь расставаться. Все-таки мы надежные ребята, на нас можно положиться. И работаем грамотно, не оставляя следов.

— В этом я убедился.

— Вот видишь, теперь и сам знаешь — своих следов не оставляем. Теперь ты уж наш, теперь тебя беречь будем… А если подведешь… Не будем беречь, и девочку твою не сможем спасти, если с ней что случится. Знаешь, сейчас столько хулиганья, пьяни всякой… А она девочка видная, каждый оглянется, у каждого душа дрогнет или еще там что…

— Значит, и о ней заговорили?

— Я же сказал — мы работаем надежно. С подстраховкой. Говорят, с мамашей живешь, вдвоем? Видел я ее как-то, совсем старенькая… Она не перенесет, если с тобой что случится. Хорошая женщина, но жизнь, видно, у нее была несладкая… А?

— Хочешь сказать, что я хорошо влип?

— Это зависит от того, как все назвать… Может, влип, а может, познакомился с отличными ребятами.

— Это я уже знаю.

— Правильно. Тебя же ведь не дали в обиду!

«Продадут, — спокойно, будто это само собой разумелось, подумал Андрей. — Ведь с кем-то разобрались, за чей-то упокой пили в тот вечер. Вот так же напьются, когда со мной разделаются. Они не будут долго колебаться — я для них становлюсь опасным. Или придется так в крови вымазаться, чтобы и сомнений во мне не возникло, или же будут постоянно испытывать заданиями с боевыми патронами… А может, не врет? В самом деле выполнить эту просьбу, снять угрозы со Светки, с матери… Ведь с матерью им разбираться не придется — как только узнает, что меня осудили за убийство… Для нее это будет конец. А они не остановятся…»

— Говори, я слушаю, — сказал Андрей.

— Ты готов?

— Да.

— Тогда пошли.

— Куда?

— В одно место. Не робей, все будет гораздо проще. Никаких мотоциклов, обрезов, погонь, перестрелок…

Заварзин долго возился у двери — видимо, заменил замки, но еще не привык к их секретам. Андрей, как и час назад, шел впереди, чувствуя спиной жар большого заварзинского тела. Воздух в «Мерседесе» разогревался точно так же, как и в любой другой машине, и Заварзин, распахнув дверцы, подождал несколько минут, пока ветерок остудит внутренности обитой золотистым плюшем машины.

Ехали недолго, остановились на какой-то площадке с разбитым асфальтом и дальше пошли пешком. События последних дней приучили Заварзина к осторожности, теперь он избегал ставить свой «Мерседес» возле тех домов, куда приезжал, а последний квартал старался пройти пешком.

— Сюда, — сказал Заварзин и первым вошел в неприметный подъезд, привычно отодвинув сорванную с петель дверь. Вместо стекол в нее были вставлены фанерки, вырезанные из овощных ящиков, вместо ручек зияли дыры, будто кто-то пытался открыть эту дверь с помощью бульдозера. Весь потолок был усеян черными пятнами, словно подъезд постоянно подвергался какому-то дьявольскому обстрелу. Но все было гораздо проще — здесь тешились шаловливые ребята. Юные, непотревоженные мозги это забавляет, и потом, приятно вот так безнаказанно напомнить о себе. Это же чувство толкает юношей и девушек к обрезанию телефонных трубок, вспарыванию сидений в автобусах, битью окон в проносящихся электричках, снятию глушителей с мотоциклов. И все вместе создает ощущение, что город захватили не то марсиане, не то мощная десантная группировка враждебной державы.

Заварзин открыл дверь, исцарапанную гвоздями точно так же, как были изуродованы все остальные двери, и вошел в квартиру.

Андрей с любопытством огляделся.

Полутемная, тесная прихожая с замусоленными обоями и слабой лампочкой под пыльным светильником из крашеного стекла, тряпичная дорожка, картинка в засиженной мухами рамке — не то «Незнакомка», не то «Три богатыря», не то «Медведи в сосновом лесу» — все эти картины смотрятся на удивление неразличимо. В единственной комнате Андрей увидел диван с накидкой и большой столик прессованной стружки, сдвинутый к окну. В комнате стоял полумрак, поскольку плотные шторы не пропускали солнечного света, и только узкая щель напоминала, что за окном ясный день.

Еще раз окинув взглядом комнату, Андрей утвердился в своем подозрении — квартира нежилая. В ней, наверно, кто-то прописан, числится здесь и не забывает напоминать соседям о собственном существовании.

— Как гнездышко? — спросил Заварзин. Он сдвинул с дороги стул, отдернул штору, обнажив немытое окно.

— Ничего… Жить можно. А как это понимать? — спросил Андрей, показывая на полосатый несвежий матрац, лежащий почему-то на столе.

— Не все сразу, дорогой. Не все сразу. Скажу только — здесь нет ничего случайного, никто по пьянке на этом столе не спал, а матрац приготовлен для тебя.

— Даже так? Кому-то было известно, что я здесь буду?

— Конечно.

— И ты знал?

— А куда же тебе деваться? Я как увидел твою девочку в нашей конторе той ночью, помнишь? Так вот, увидел и сразу все понял.

— Что же ты понял?

— Мне стало ясно, Андрюша, что отныне никуда тебе от нас не деться. Но не будем об этом… Подойди сюда, — Заварзин подозвал его к окну. — Что ты видишь?

— Ничего особенного… Город.

— Правильно. Ты находишься на четвертом этаже. Перед тобой сквер. Вон там разворачивается трамвай, причем со страшным скрежетом. И во время разворота люди на расстоянии ста метров не слышат ничего другого. Только скрежет. Все они в это время смотрят на красный трамвай и ждут, когда же он закончит свой идиотский разворот, от которого все переворачивается внутри. Теперь смотри на этот сквер. Посередине клумба с прекрасными цветами…

— Вижу.

— Молодец. А чуть правее, в просвете между деревьями, скамейка голубого цвета. Видишь?

— Вижу.

— Сейчас на ней никто не сидит. А завтра ровно в двенадцать часов дня на эту скамейку сядет человек в пиджаке и брюках грязно-серого цвета. Ты уже имел счастье общаться с ним.

— Следователь?

— Умница. Ты в это время будешь лежать на этом столе, на этом матраце. В руках у тебя будет прекрасная штуковина с оптическим прицелом. Стрелять умеешь. Ты делаешь один выстрел, ставишь винтовку вон в ту кладовочку и спокойно уходишь. И мы в расчете.

— А если не соглашусь?

— Согласишься. По многим причинам. Первая — твоя девочка. Ты ведь не хочешь ее потерять? А мы вынуждены будем принять к ней меры, чтобы сохранить дисциплину в наших рядах. Вторая причина — ты на крючке. Ты же убийца, Андрюша! Тебе спасаться надо. И самое главное — я привел тебя сюда, рассказал о нашей невинной затее… И если все сделаем сами, то тем самым отдаем себя в твои руки. А мне бы этого не хотелось.

— Но тогда я отдаю себя…

— Нет, не отдаешь. Ты уже у меня в руках.

— И мы в расчете?

— Клянусь!

— А почему ты хочешь, чтобы это сделал я? Зачем еще одного человека впутывать?

— У тебя такие дела хорошо получаются. И потом… Мне кажется, ты сам искал способ расплатиться за доброе отношение… Смотри — идет трамвай. Слышишь скрежет? Это здесь, на четвертом этаже, в ста метрах от поворота… А какой ужас там, на перекрестке!

— Я никогда не стрелял с оптическим прицелом.

Заварзин прошел в коридор, открыл дверцу встроенного шкафа, вынул винтовку, причем она оказалась гораздо меньшего размера, чем ожидал увидеть Андрей. Над стволом действительно красовалась черная труба прицела с линзами, сверкнувшими зловещим фиолетовым блеском. Заварзин любовно погладил винтовку, щелкнул затвором, протянул Андрею.

— Познакомься. Очень послушная, исполнительная… Я отношусь к ней, как к любимой женщине… И она отвечает взаимностью. Вы поймете друг друга, и, кто знает, между вами может возникнуть чувство… А?

Андрей взвесил винтовку на ладонях — она оказалась достаточно тяжелой.

— Еще несколько подробностей, — Заварзин подошел к окну. — Смотри, рама будет приоткрыта сантиметров на пять… Не больше. Окна грязные, сквозь них ничего не видно. Ты ложишься на стол, устанавливаешь ствол и спокойно дожидаешься, когда на голубую скамейку справа от дерева сядет известный тебе человек. Да, чуть не забыл. — Заварзин прошел в коридор и вернулся с короткой черной трубкой. — Глушитель! Выстрел будет не громче щелчка пальцев.

— И мы в расчете?

— Да! — воскликнул Заварзин. — Да, черт тебя подери!

— Завтра?

— Да, завтра, в двенадцать ноль-ноль наш приятель сядет на ту скамейку. Но может и опоздать — советская система, ничего не поделаешь. Несколько технических советов… Внутри, в этой штуковине, — он положил ладонь на прицел, — нанесено перекрестие нитей… Ты должен совместить…

— Знаю.

— Это неважно, — опять нахмурился Заварзин. — Я должен быть уверен, что ты знаешь. Не надо рвать спусковой крючок… Спокойно, нежно, понял? Не торопи выстрел. Просто дожидайся, пока эта штуковина сама решит, что пора выстрелить. Терпеливо нажимай на крючок, не торопясь. Эта красавица сама знает, когда кончить. Понял?

— И мы в расчете?

— Да! — взревел Заварзин в бешенстве.

— И я сматываюсь?

— На все четыре стороны.

— Как я войду сюда?

— Я дам тебе ключ.

— Давай.

— Завтра. Утром, за пятнадцать минут до срока, ты возьмешь ключ под ковриком у входа. Эту штуковину найдешь в кладовочке, заставленной лыжами, швабрами и прочей гадостью. И в ней будет один патрон.

— Одного мало.

— Это хороший патрон, и его будет вполне достаточно. После выстрела ставишь винтовку на место, ключ вешаешь на гвоздик возле двери и уходишь. Захлопнешь дверь и отправляйся по своим делам. Мотоцикл оставь где-нибудь подальше, за пару кварталов. Вопросы есть?

— Ты уверен, что я его узнаю?

— За пять минут до двенадцати зазвонит телефон, — Заварзин поискал глазами аппарат. — И тебе сообщат, во что тот человек одет.

— Звонить будешь не ты?

— Не имеет значения. Звонить будет тот, кому удобнее.

— И мы в расчете?

— Если задашь этот вопрос еще раз, я сам прикончу тебя из этой штуковины, понял? А теперь иди и отсыпайся. Не вздумай пить. У тебя должна быть твердая рука.

— И верный глаз, — добавил Андрей, поднимаясь.

* * *

Расставшись с Заварзиным, Андрей бездумно сидел на той самой скамейке, на которой завтра в двенадцать ноль-ноль должен оказаться Пафнутьев. Вроде бы слежки не было, но Заварзин вряд ли вот так легко оставит его одного. Наверно, все-таки откуда-то наблюдают.

Андрей ждал трамвая. Действительно, приблизившись к перекрестку, тот стал разворачиваться с таким металлическим визгом, что выстрела, прозвучавшего вон там, за тем окном на четвертом этаже, наверняка здесь никто не услышит. Человек бесшумно откинется на скамейке, и долго его будут принимать за пьяного, пока кто-нибудь не взглянет внимательнее.

Андрей осмотрелся. Никто не выглядывал из-за газетного киоска, никто не обращал на него внимания с соседних скамеек, из толпы на остановке трамвая. Но за ним легко было наблюдать сквозь немытые окна гастронома, из машин, стоявших на противоположной стороне улицы, из окон домов, окружающих этот небольшой пыльный скверик…

«Ладно, — подумал он, — авось». И с удивлением вдруг ощутил спокойствие. То ли продуманность покушения убедила его в собственной неуязвимости, то ли принятое решение освободило от колебаний, но Андрей почувствовал вдруг какую-то опустошенность. До него дошло, что спасаться надо не только от Пафнутьева, но и от своих друзей. Вряд ли они оставят его живым после того, как выполнит задание. Хотя им ведь и в будущем понадобятся исполнители для таких деликатных дел… И опять все начнется сначала? Так и в самом деле можно стать наемным убийцей… У него не было выхода. Или же его возьмет Пафнутьев, и тогда будет суд за умышленное убийство, или же его возьмут свои, и исход будет ничуть не лучше.

В последний момент, когда двери трамвая вот-вот должны были захлопнуться, Андрей сорвался со скамейки, в несколько прыжков преодолел расстояние до остановки и успел впрыгнуть в вагон. Выглянул в окно — никто не бросился вслед, никто не выскочил из-за киоска. Правда, несколько машин, стоявших перед красным светофором и у тротуара, тронулись с места. Одна из них двинулась по улице вслед за трамваем. Тут уже была какая-то определенность — если следят, то только из этого вот зеленого «жигуленка», который бойко мчал по улице, но тем не менее трамвай не обгонял.

Остановка. И хотя впереди горел зеленый свет, «жигуленок» притормозил, причем остановился не посередине дороги, как это бывает, а причалил к обочине. Но едва трамвай двинулся дальше, выполз на проезжую часть и «жигуленок». Андрей знал, что впереди будет тупик — достаточно широкий круг, внутри которого стояли всевозможные ларьки, киоски, небольшой цветочный базар, и машина не сможет сопровождать трамвай на всем протяжении разворота. Пройдя вперед, Андрей сел у самой кабины водителя, но так, чтобы тот не мог видеть его в зеркало. Когда на последней остановке все сошли, он остался, пригнувшись на своем сиденье. «Жигуленок», казалось, пребывал в растерянности — Андрея среди пассажиров не было, но и вагон со стороны проезжей части выглядел пустым. Водитель заметался — дал задний ход, потом рванулся вперед, но там не оказалось дороги. А трамвай тем временем, не закрывая дверей, продолжал свой путь по кругу. И в тот момент, когда проходил мимо цветочного базара, Андрей выпрыгнул наружу и тут же протиснулся в узкое пространство между ларьками. Оказавшись перед дощатым забором какой-то стройки, перемахнул через него, пробежал, не останавливаясь, между завалами бетонных плит, балок, кирпичей. Стройка оказалась безлюдной, и, выйдя в распахнутые ворота, Андрей почувствовал себя в безопасности. Он был доволен собой — оторвался от преследователей, даже не дав им понять, что заметил их.

К дому, где жила Света, Андрей прошел по дороге, которой никогда не ходил. И даже в последний момент не решился войти сразу, а лишь дождавшись, когда на дорожке вдоль дома не было ни души, проскользнул в подъезд.

Света сама открыла дверь, и Андрей, войдя, тут же захлопнул ее за собой.

— Гонятся? — спросила она с улыбкой.

Андрей молча смотрел на нее, не слыша вопроса. Он был уже счастлив, что видит Свету, что она дома.

— Какая ты красивая, — произнес он привычным приветствием. — Просто невероятно.

— Ты тоже ничего… Только задерганный немного… Что-то случилось?

— Ты одна?

— Одна, но мои скоро вернутся. Через полчаса… Можем успеть, а? Если постараться, конечно. Постараемся?

— Нет, — он покачал головой. — Потом…

Раздался телефонный звонок, и до того как Андрей успел остановить Свету, она взяла трубку.

— Да? — сказала она с улыбкой. — Слушаю! — И тут же протянула трубку Андрею. — Тебя.

— Меня?! — Он сжал ладонью микрофон и с ужасом смотрел на Свету. — Но никто не знает, что я здесь… Вернее, никто не должен знать. Он назвался?

— Нет, просто попросил передать трубку. Я подумала, что ты ждешь этого звонка… Если хочешь, скажу, что тебя нет, а?

— Да уже поздно… Слушаю, — сказал Андрей в трубку.

— Ты так ловко обставил моих мудаков, что теперь-то я уверен в тебе полностью, — Андрей узнал голос Заварзина.

— А ты сомневался?

— Конечно.

— Подбери другого.

— Лучше парня мне не найти. И Свете тоже. — И Заварзин повесил трубку.

Андрей прошел в комнату, упал в кресло и опустил лицо в ладони. Света пристроилась рядом, попыталась заглянуть в глаза.

— Ну давай, — сказала она. — Выкладывай.

— Они снова взяли меня в оборот, — произнес Андрей, помолчав. — Они снова взяли меня в оборот.

— Новый заказ?

— Да.

— Когда?

— Завтра.

— Это прекрасно! — воскликнула Света. — За ночь мы проедем не меньше пятисот километров. А при хорошей погоде и всю тысячу.

— Тысячу километров — это хорошо, — проговорил Андрей. — Но в какую сторону?

— А! — Она шало блеснула глазами. — На все четыре стороны!

— Ну, ты даешь… — Встал, подошел к окну, долго сквозь гардину всматривался в уличное движение и все-таки высмотрел уже знакомый зеленый «жигуленок».

— Света, слушай внимательно. Я не знаю, как все сложится дальше, но у меня должны быть развязаны руки. А для этого ты должна быть в безопасности.

— В каком смысле?

— Если я сделаю что-то не так — пострадаешь ты.

— Пусть попробуют!

— Не надо, Света. Они могут. Ты должна исчезнуть. На неделю. За эти дни много чего случится… Я сейчас на двух крючках — у следователя и у Заварзина… Помолчи. Ты должна исчезнуть. Прямо сейчас. Я выхожу из дому, вслед за мной отъезжает вон тот зеленый «жигуль», — Андрей подвел Свету к окну, — видишь? Ты говорила, у тебя есть подруга? Можешь к ней забраться на неделю?

— В общем-то, могу, но я не понимаю…

— Да не надо ничего понимать! — сорвался Андрей. — Я предупреждаю тебя об опасности. Я говорю, откуда она, эта опасность. Я говорю, как ее избежать.

— А я должна только слушаться!

— Да. Ты должна слушаться.

— Но сию секунду я не могу исчезнуть… Может быть, вечером? Андрей! По-моему, ты паникуешь… Ведь ничего не случится, если я чуть повременю, а?

— Ты даешь слово, что сегодня же исчезнешь на неделю?

— Даю.

— Позвони ей сейчас, своей подруге, и договорись. И главное — чтобы она держала язык за зубами. Никому. Понимаешь — в полном смысле слова.

— Все так опасно? — посерьезнела Света.

— Опасней не бывает. Знаешь, какая моя главная задача на эту неделю? Выжить.

— Может быть, нам обоим скрыться у подруги, а? Прекрасная будет неделя, Андрюша?

— Понимаешь… Это будет, конечно, прекрасная неделя, но… последняя. Я на двух крючках, и мне нужно избавиться от обоих.

— Это возможно?

— Попытаюсь. Все. Мне надо идти. — Андрей поднялся, еще раз посмотрел в окно. Машина стояла на месте. — Сейчас я ее уведу. И ты не затягивай. Скоро такое завертится…

— А мне не хочешь рассказать?

— Хочу. Но нельзя. Ты не должна этого знать. Так будет безопаснее. Не знаешь, и все. Это сразу видно — знаешь или нет.

— Думаешь, попадусь?

— Ох, Света… Я стараюсь все предусмотреть… Ну… — Он обнял ее, поцеловал в губы. — Если бы ты знала, какая ты красивая!

— Не скромничай. Ты тоже ничего. Ну, ни пуха!

— К черту!

Андрей никак не мог понять — зачем Заварзину понадобилось именно его задействовать на это убийство? Ведь куда проще подключить своего боевика и без всяких хлопот убрать Пафнутьева, если уж он так мешает. Но постепенно понимание приходило к нему, и он вынужден был признать, что расчет Заварзина правильный. Убийство должен был совершить именно Андрей. Следы он оставит в любом случае. Отпечатки пальцев на винтовке, наверняка его сфотографируют возле этого дома, возле той скамейки скорее всего уже щелкнули. При необходимости его легко можно будет сдать правосудию и заткнуть им все дыры. А поскольку у них есть люди в милиции, значит, кто-то еще и звезду получит. Если в этом надобности не возникнет, то Андрей навсегда становится послушным исполнителем. Опять же, у него явная причина избавиться от Пафнутьева — ведь тот его заподозрил, если, конечно, верить Заварзину. Но тут он, похоже, не врет… Остается один выход — Пафнутьев должен исчезнуть, а Заварзин должен отстать.

Выйдя на улицу, Андрей оглянулся на зеленый «жигуль» и пошел на противоположную сторону. Машина осталась на месте. Через сотню метров опять оглянулся — его никто не преследовал. Значит, стерегли Свету.

Он вошел в телефонную будку.

— Ты еще дома?

— Да, вот собираюсь… Уже созвонилась с Леной. Она ждет.

— Подожди, пока не выходи. По-моему, зеленый «жигуль» стоит под твоими окнами.

— Знаешь, его нет. Только что уехал. Но не за тобой, а в другую сторону.

— Понятно. Будь осторожна. Главное начнется завтра.

Андрей повесил трубку, осторожно выглянул из будки, но не увидел ничего подозрительного. Ему нужно было побывать в нескольких местах, причем оставаясь незамеченным. Это было главным условием задуманного.

Сначала он пришел к дому, где жил Заварзин. Но, сколько ни ходил вокруг, ничто не привлекло его внимание. Окна квартиры были, как всегда, зашторены, форточки закрыты. Тогда Андрей направился к дому на противоположной стороне улицы.

Судя по всему, здесь недавно шли ремонтные работы — вокруг разбросаны комья смолы, тут же бочка, в которой эту смолу растапливали, в торце дома был установлен подъемник. С его помощью, видно, на крышу доставляли смолу и заливали протекающие места. Дом был окружен бестолково разросшимися кустами, поэтому, когда Андрей бродил вокруг, никто не заметил его, никто не обратил внимания. Он и сам не знал, зачем забрался сюда, но чувствовал, что не зря.

— Ничего, ребята, — время от времени бормотал он себе под нос. — Дайте немного времени, совсем немного, и мы все утрясем… Только не торопите меня, не толкайте под локоть…

Андрей поймал себя на том, что не хочет думать о безвыходности своего положения. Природа словно бы взяла на себя заботу о его духовном здоровье, выключив тяжкие раздумья. Он понимал, что положение скверное, но не отказался от попытки спастись. Так начинающий шахматист, проиграв партию, все-таки не сдается, надеясь то ли на чудо, то ли на зевок противника, то ли на осознание своего положения.

«А почему они решили избавиться от Пафнутьева? — вдруг возник вопрос в его сознании. — Заварзин не хочет, чтобы он вышел на меня? Но тогда куда проще избавиться от меня… Значит, он и на них вышел… И попались они по-крупному, если даже мое исчезновение их не спасает…»

Андрей вдруг увидел, что сидит на скамейке, на которой завтра должен оказаться Пафнутьев. С удивлением осмотрелся, пытаясь вспомнить, как здесь оказался, какой дорогой пришел…

Трамвай долго стоял на остановке, входили и выходили люди, наконец он тронулся. Приблизившись к повороту, остановился. Горел красный свет светофора. Вспыхнул зеленый, и тут же начал набирать силу скрежет колес о рельсы.

«Как я раньше не замечал этого визга, — озадаченно подумал Андрей. — Сколько вообще всего происходит вокруг, чего я не вижу… И нужны какие-то события, потрясения, чтобы это стало видимым, ощущаемым».

Откинув голову назад, он увидел сероватую от пыли листву. Листья, казалось, были вырезаны из жести и раскрашены в зеленовато-серый защитный цвет. И небо, с которого лилась невыносимая жара, тоже было какого-то сероватого цвета.

— Ну что ж, — сказал он, поднимаясь. — Ну что ж…

Андрей перебежал через дорогу и прошел во двор пятиэтажного дома, из которого завтра ему предстояло стрелять. Вошел в подъезд, медленно поднялся на пятый этаж, осмотрелся. Сделанный в потолке лаз был закрыт металлической дверью. Хотя к раме были приварены петли, замка он не увидел. Спустившись вниз, зашел в соседний подъезд, потом еще в один и, наконец, в пятом или шестом нашел то, что искал — тяжелую лестницу. Не раздумывая, он отнес ее в первый подъезд и повесил на пустующие крючья между четвертым и пятым этажами. Такие лестницы должны висеть в каждом подъезде. Никто не остановил его, никто не обратил внимания.

Уже спустившись во двор, остановился. Что-то озадачило его. Подобрал во дворе толстую рейку от какой-то упаковки. Снова поднялся на пятый этаж. Уперев в квадратную дверь на чердак, с силой надавил на нее. Дверь поддалась. Значит, не была завалена, значит, ею можно пользоваться. После этого перешел в крайний подъезд с другой стороны — и здесь дверь поддалась…

Когда мать открыла дверь, он поразился, словно впервые увидел ее возраст.

— Слава тебе, господи, — проговорила она. — Пришел…

— А ты уж и не надеялась?

— Да как тебе сказать. — Мать тщательно запирала замок. — Не знала, что и думать… У тебя ничего не случилось?

— Да вроде… А почему ты спрашиваешь?

— Не знаю… Почему-то подумалось, почему-то спросилось…

Андрея опять резанули маленькие открытия — ее возраст, беззащитность, готовность принять сына таким, каков он есть. Если раньше она пыталась что-то в нем исправить, что-то улучшить, то теперь этого не было.

— Мне никто не звонил?

— Света звонила… Что-то давно ее не видно… — проговорила мать как-то неловко, словно позволила себе заглянуть в недозволенное место. — У вас все в порядке?

— Можно и так сказать.

— Андрюша, ты что-то недоговариваешь?

— Ты спросила, все ли в порядке? Отвечаю, у нас с ней все прекрасно.

— А на работе?

— И там. Более или менее.

— Есть будешь?

— Как скажешь, — Андрей понимал, что ей хотелось усадить его за стол, накормить обедом. И хотя есть не хотелось, он все-таки сел. Потом вышел во вторую комнату, вынул из книги несколько тысячных бумажек и, вернувшись на кухню, положил на стол. — Возьми… Авось сгодятся.

— Боже, откуда столько?!

— За два месяца заплатили… У них не всегда деньги есть, часто задерживают… Вот и дали сразу.

— А у тебя осталось?

— Да. На бензин есть.

Андрей не помнил, как пообедал, не смог бы, наверно, сказать, что ел, и осознал себя лишь за своим столиком — просматривая письма, записки, телефоны и сбрасывая в корзину все лишнее, ненужное. Вынув из-под бумажной подстилки в ящике сберегательную книжку, он положил ее сверху, чтобы мать могла найти сразу. Его охватило желание закончить все дела, подчистить свое пребывание на земле.

— Да! — воскликнул он, увидев в дверях мать. — Я пообещал свой мотоцикл Николаю!

— Какому Николаю?

— Привет! Двоюродному брату! Если объявится — скажешь, что мотоцикл может забирать.

— А сам как же?

— А! — Андрей вскочил, вспомнив, что звонила Света. Она оказалась дома. — Ты звонила.

— Да, хотела убедиться… Ничего не отменяется?

— Все остается в силе. И даже более того.

— Я уже собралась. Тут родители пришли, сейчас пробегусь по магазинам и… Хлеба куплю, молока… И все.

— Света, я очень тебя прошу — не тяни!

— Будь спок! — И она положила трубку.

Горькое чувство охватило Андрея. Он прощался. С домом, с матерью, со Светой, прощался с самим собой. Он знал, что завтра его не будет, не будет того, кем был сегодня. И заранее разрывал отношения с собой сегодняшним. Искоса поглядывая за спину, видел в дверях мать — она наблюдала за ним, не говоря ни слова.

— Послушай, — спросил Андрей, — помнишь, у меня был тубус для чертежей? Толстая такая черная труба, а сбоку ручка?

— Посмотри на антресолях… Там твои рисунки лежат. Я как-то собрала их, все свернула, в эту трубу и засунула.

Андрей приставил кухонную табуретку, забрался на нее и через минуту спрыгнул на пол, держа в руках тубус. Когда-то он ходил в изостудию, рисовал кувшины, пластмассовые овощи, и Андрей был потрясен, подавлен, когда натурщица, раздевшись донага, спокойно поднялась на подставку. Студийцы тоже были в легком шоке, расходились, возбужденно разговаривая о чем-то постороннем — это были молодые ребята, вчерашние школьники, и многие из них вообще впервые видели голую женщину. Все это вспомнилось Андрею, когда он освобождал тубус от старых чертежей. Мельком пролистнув их, нашел и ту девушку — на ней задержал взгляд чуть подольше. Завернув рисунки в газету, сунул за шкаф. А вот тубус осмотрел внимательнее, проверил замочек, хорошо ли укреплена ручка, плотно ли прилегает крышка. Все действовало, все было в порядке, а то, что тубус оказался исцарапанным, в разноцветных пятнах, оставшихся со времен художественной студии, не смущало.

— Уж никак снова решил заняться рисованием?

— К тому идет, — усмехнулся Андрей.

— А что, у тебя неплохо получалось. — Мать поняла ответ сына — на этот раз совсем не для рисования понадобился тубус.

* * *

Не сразу, далеко не сразу согласился Халандовский на встречу с корреспондентом. Кряхтел, стонал, но в конце концов Пафнутьев уломал его, пообещав вести себя пристойно и лишних вопросов не задавать. Потому-то Халандовский встретил Пафнутьева и Фырнина с некоторой настороженностью. Он обреченно взглянул на них, хотел что-то сказать, но не сказал, лишь смутно улыбнулся, махнул рукой в сторону комнатных тапочек. Попытку Пафнутьева извлечь что-то глухо звякнувшее он пресек — просто взял чемоданчик у того из рук и поставил в угол. И тут же подхватил гостей под локти, повел их по коридору в комнату. Прекрасно знал Халандовский, что осталось в чемоданчике. Едва лишь взглянув на Пафнутьева, сразу понял — с водкой явился. Но, представляя, как она ему досталась, великодушно пренебрег бутылкой.

Фырнин вошел в комнату, с любопытством осмотрелся. И многое его здесь не то чтобы удивило, он знал, к кому пришел, многое озадачивало. Ему приходилось бывать в квартирах, где дорогие вещи были в центре существования хозяев, казалось, хозяева жили при них в качестве музейных служителей — чтобы смахивать пыль, обслуживать и показывать посетителям видеомагнитофоны, телевизоры, наборы фужеров с золотыми нашлепками и прочую дребедень. В квартире Халандовского все это присутствовало, но как-то естественно, вроде иначе и быть не могло. На видеомагнитофоне стояла пепельница, и в ней дымилась сигарета. Японский телевизор был засунут в угол, заставлен какой-то вазой с подвядшими цветами, причем экран чем-то запачкан, а роскошные фужеры, место которых только за толстыми стеклянными дверцами, стояли на журнальном столике и словно ждали, когда их возьмут в руки, ощутят их тяжесть, посверкивающие грани насечки.

— Садись, Паша, — сказал Аркаша, — и вы тоже присаживайтесь, — он показал Фырнину на кресло. Халандовский не сделал даже попытки включить диковинный телевизор, похвастаться каким-то фильмом, он и не вспомнил об этих игрушках. Но зато, открыв какую-то дверцу в шкафу, вынул запотевшую бутылку «Смирновской», украшенную царскими гербами, наклейками и капельками влаги на боку.

— Ого! — сказал Пафнутьев, подхватив бутылку и тут же принявшись ее рассматривать.

— Круто, — обронил Фырнин, оживившись.

— Ребята подарили, — безутешно произнес Аркаша. — Если по-вашему, это взятка. — Поднявшись с кресла, он задернул плотные шторы, отгородившись от слепящего солнца, и в комнате сразу установился приятный полумрак.

— От такой взятки и я бы не отказался, — сказал Пафнутьев без всякой задней мысли, просто, чтобы поддержать разговор, но Халандовский понял по-своему, он все понимал по-своему, причем каждый раз оказывалось, что понимал правильно. Произнесенное слово у него начинало работать, едва только он проговаривал его.

— Подарю, — кивнул Халандовский.

И Пафнутьев понял — никакие силы морали и закона уже не спасут его, он уйдет отсюда с бутылкой «Смирновской». Пафнутьев и сопротивляться не стал. А хозяин тем временем все с той же неспешностью принес из холодильника уже нарезанную рыбу. Пафнутьев не знал даже, как она называется — копченая, полупрозрачная, без костей, и шел от нее запах, способный перебить все человеческие убеждения, все статьи Уголовного кодекса, да и гражданского тоже. Потом Халандовский на глазах гостей порезал крупные красные помидоры, не стараясь сделать кусочки изысканнее — они были крупными, на срезе сахаристыми, и в свете низкого закатного солнца, бросившего сквозь шторы щедрый свой луч на столик, помидорные кусочки вспыхнули, будто в каждом загорелась маленькая электрическая лампочка.

— Вы какие рюмки предпочитаете? — спросил он у Фырнина, раскрыв стеклянную дверцу стенки. Тот помолчал, пытаясь понять вопрос, а ответить так и не успел. — Я так и думал, — одобрительно кивнул Халандовский. — Будем пить из профессиональных.

— Это каких? — радостно изумился Фырнин.

— А вот из этих, — на столе будто сами по себе возникли граненые хрустальные стопки, граммов по сто емкостью. — Недавно был в гостях. Хорошие ребята… И спеть могут, и сплясать, и власть умеючи ругают… — Халандовский ушел на кухню, продолжая неторопливый свой рассказ, вернулся, и, таким образом, гости услышали только окончание истории. — Наливают мне, а в рюмке… Ну, не больше чайной ложки… Я выпил, как порядочный, чтоб хозяев не огорчать, а потом долго всматривался в стопку — не то было что-то в ней, не то не было…

— Так и ушел трезвый?

— Нет, пришлось слукавить… Хозяйка петь взялась, все ей внимание уделили, хозяин принялся гитару в порядок приводить, а я тем временем — вроде бы дурак глупый и ничего не соображаю — выливаю полбутылки водки в стакан для воды, подкрашиваю компотом… Песни веселые слушаю, а сам из стакана прихлебываю… Прекрасный получился вечер. — Тяжело опустившись в кресло, Халандовский наполнил рюмки, поднял свою в приветственном жесте и молча выпил. Пафнутьеву и Фырнину не оставалось ничего, как последовать его примеру. Водка от всех прочих отличалась тем, что пахла не ацетоном, не самогоном, хотя и самогон может пахнуть обворожительно, нет, она пахла водкой, от чего Пафнутьев отвык давно и даже не представлял себе, каков у нее настоящий запах. — Как напиток? — спросил Халандовский, он все-таки знал цену своему столу и хотел чуть-чуть признания.

— Что тебе сказать, Аркаша… Вот так живешь, за кем-то бегаешь, кого-то ловишь… И постепенно теряешь ощущение настоящей жизни, забываешь даже, как она пахнет, как выглядит, забываешь, какой у настоящей жизни вкус, цвет… А пахнет она, оказывается, вовсе не хлоркой из следственного изолятора, не конфискованным самогонным аппаратом… Вот ты и напомнил, как настоящая жизнь пахнет, какой у нее вкус, какова крепость…

— Такие напитки — это счастливейшие вехи в нашей жизни, — добавил Фырнин.

Халандовский кивнул. Он был удовлетворен ответом.

И в благодарность за хорошие слова снова наполнил стопки. Белая рубашка на его груди была распахнута, рукава подкатаны, от уха по шее тихонько пробирался ручеек пота, но Халандовский не замечал его. Он снова поднял стопку и как-то безутешно выпил. Прислушиваясь к себе и убедившись, что водка попала, куда ей и следовало, подцепил на вилку сразу два ломтя рыбы, сунул в рот. Пафнутьев не мог не восхищаться той убежденностью в каждом жесте, которая исходила от хозяина.

— Говори, Паша, — сказал Халандовский. — Мы здесь одни.

— Голдобов богат?

— Да.

— Очень? — спросил Фырнин.

— Да. Ведь мы на «ты», правильно? Я так и думал… Ты хочешь спросить — законные ли его богатства… Отвечаю — нет. С твоей точки зрения. А с моей — вполне законны.

— Хорошая рыба, — сказал Пафнутьев. — Как она называется?

— Осетрина холодного копчения. Сейчас еще нарежу… — Халандовский поднялся и, не обращая внимания на протестующие крики Пафнутьева, вышел на кухню. Вернулся он с деревянной подставкой, на которой лежал початый балык. Плотно усевшись в низкое кресло, нарезал несколько кусков балыка. — Уж коли не знаешь, как она называется, ты должен хорошо ее запомнить… Эта закуска всем хороша, но есть у нее и большой недостаток.

— Не заметил.

— От нее не пьянеешь. И приходится пить вдвойне. Вы к этому готовы?

— Как пойдет разговор, — улыбнулся Фырнин. Он не торопился задавать вопросы, зная, что в любом случае о нем не забудут и о его интересах тоже.

— Тоже правильно, — кивнул Халандовский. — Колбаса стоит тысячу рублей килограмм. Рулон бумаги для обертки весит тысячу килограмм. Продав всю колбасу, завернутую в этот рулон, я получаю чистый и честный миллион рублей. Правильно? Никого не обвешивая, никого не обманывая. Это один колбасный отдел одного гастронома. И от Голдобова зависит, получит ли этот гастроном колбасу, получит ли бумагу. Заметь, миллион получается при совершенно честной работе.

— А при недостаточно честной?

— Эту цифру можно удвоить. А если колбасу продать подороже, то, сам понимаешь…

— И это тоже зависит от Голдобова? — спросил Фырнин.

— Да. Нужна очень кропотливая экспертиза, чтобы установить истинную цену колбасы… Ну и так далее. Я назвал самый простой, школьный пример. Об остальных говорить не буду, да это тебе и не нужно. Ты вышел на Голдобова?

— Да.

— Колбасные дела?

— Нет. Убийство, — Пафнутьев отвечал не только Халандовскому, но и Фырнину.

— Коля Пахомов? Правильно, это его ребята.

— А ты его знал?! — откинулся в кресле Пафнутьев.

— Конечно, — печально ответил Халандовский. — Это все знают. Но ведь нужны доказательства, правильно? Ты нашел доказательства?

— Похоже, что нашел.

— Тогда берегись. Твой шеф — его человек.

— Анцыферов? — уточнил Фырнин.

— Валя, не надо фамилий, хорошо? Я неуютно себя чувствую в собственном доме, когда звучат такие фамилии. — Халандовский снова разлил водку в стопки. Бутылка оказалась пустой, и он отставил ее в угол. — Сейчас пропустим по одной, и покажу свои семейные фотографии…

— Может быть, в другой раз семейные-то?

— Я покажу, а если не понравятся, отложишь в сторону. Но ты не отложишь, ты попросишь на память, хоть одну, хоть половинку… Но я не дам. Посмотреть позволю, а подарить не могу.

— Почему, Аркаша?

— Жить хочется, Паша.

— Кто-то мне уже говорил эти слова…

— Ты услышишь их еще не раз. Каждый умный человек, к которому подойдешь со своими вопросами, может их произнести. — Халандовский взял с полки конверт и протянул его Пафнутьеву. — Когда ты позвонил, я сразу понял, какие вопросы будешь задавать. И подготовился. Пойду пошарю в холодильнике, может, найду чего закусить, а вы пока посмотрите фотки. — Халандовский поднялся и вышел на кухню.

Снимки оказались странные. На всех была изображена часть улицы, снятая сверху, — решетчатый забор, ворота, машина с раскрытым багажником и люди, несущие какой-то груз. На одних снимках они были рядом с машиной, на других уже по ту сторону ворот, на третьем кто-то придерживал ворота…

— Это Первый, — сказал Халандовский, ткнув толстым волосатым пальцем в человека, придерживающего ворота. — А это Голдобов. — Он показал на человека, который стоял у второй половинки ворот.

— А зачем так много снимков? Ведь они одинаковые? — спросил Фырнин.

— Видишь ли, Валя, если взглянуть на них внимательнее, — Халандовский с хрустом свинтил пробку со второй бутылки, — то увидишь, что на одном снимке весна, на другом — осень… И так далее. Вывод простой — круглый год начальник управления торговли подпитывает Первого. Специалистам нетрудно установить, что в этих ящиках, их приблизительную стоимость. Одно время у меня были неважные отношения с Голдобовым, и я решил подстраховаться… И заказал такие вот картинки. Когда дело дошло до разрыва, пришел к Илье Матвеевичу на прием и показал. Он посмотрел и вернул их мне. Молча. Потом подумал и снова забрал. Сказал, что для разговора у него времени нет, что я могу идти. И я ушел. С тех пор у нас вполне терпимые отношения. Он меня не трогает, дань плачу исправно, хотя и не столь щедрую, как другие.

— Дань кому? — Фырнин опьянел, беспричинно улыбался, явно отдавал предпочтение осетрине, но вопросы задавал вовремя и именно те, которые требовались.

— Голдобову. Сам-то он за прилавком не стоит… А жить хочется и ему. Он пробовал договориться с Пахомовым, но… Был грех — женой его попользовался. И Колю заклинило.

— А зачем Голдобову понадобились снимки? Ведь он знал, что у тебя остались экземпляры?

— На случай, если у него испортятся отношения с Первым.

— Но они не испортились?

— Пока нет.

— Ты говоришь — пока…

— Я имею в виду твою деятельность. Ты, Паша, перешел черту. Ты в опасной зоне. Можно сказать… в мертвой зоне. Твой шеф…

— Анцыферов? — опять вставил вопрос Фырнин, не в силах удержаться от уточнения.

— Да, — Халандовский поморщился недовольно и, чтобы как-то сгладить промах корреспондента, наполнил рюмки. — Давайте пригубим, закусим, я кое-что нашел. — Фырнин с удивлением увидел на столе баночку красной икры и два кружка домашней колбасы. — Не взыщите, пища у меня простая. Но здоровая. Завтра утром будете в форме. Поехали. — И он так же, как после первой стопки, прислушался к себе — туда ли пошла «Смирновская». «Смирновская» пошла куда следует, и Халандовский прямо рукой взял круг колбасы. — Налегайте, ребята, на икру, я к ней спокойно отношусь. Что хочу сказать… Защититься от Голда я смог… Но нападать на него… Это не просто рискованно, это опасно. Для жизни опасно.

— И мне не советуешь?

— Как я, Паша, могу советовать… Мы с тобой в разных весовых категориях… Если бы ты поделился новым способом, как сделать миллион, я бы мог сказать что-нибудь дельное… А здесь… То, что это опасно, то, что это смертельно опасно… Ты и без меня знаешь. У тебя сколько трупов в деле?

— Два.

— Если не остановишься, еще будут. В конце концов, Голдобов войдет в твой кабинет чистеньким. С улыбкой на устах. И никак иначе. И не раньше. Твои коварные вопросы будут его только смешить. Не заблуждайся, Паша, на этот счет. Тебя шеф уже отстранил от дела?

— Откуда ты знаешь? — опешил Пафнутьев.

— Предположил, — грустно улыбнулся Халандовский. — Это самое простое и невинное действо… Если не сработает, будут другие. Каждый раз все жестче. По нарастающей. Вы ко мне пришли пешком?

— Пешком. А что?

— Обратно поедете на машине.

— А к чему это? — Фырнин после выпитого не мог ни о чем спросить без широкой простодушной улыбки.

— Несу ответственность за своих гостей. Я только тогда выполню долг хозяина, когда буду знать, что вы в своих постельках и в ваших головах нет посторонних предметов.

— А какие посторонние предметы могут быть…

— Это ты у меня спрашиваешь? — Халандовский посмотрел на Фырнина удивленными глазами, поморгал и снова обратился к кружку домашней колбасы, от которой сумасшедше пахло настоящим мясом, чесноком и прочими полузабытыми вещами.

— Хорошо, Аркаша, скажи вот что… — Пафнутьев помедлил, прикинув количество водки во второй бутылке, помолчал. — Первый у Голдобова на крючке?

— Хм, — Халандовский, кажется, соображал лучше, когда в руках у него была бутылка. Он отвинтил крышку, разлил водку в стопки, поставил пустую бутылку в угол. — Хм… Если Голдобов так думает, то он ошибается. Опасно держать на поводке дикого зверя. Его можно подкармливать, поддерживать состояние сытости, но упаси боже прозевать момент, когда зверь проголодается или почувствует опасность. Первый будет помогать Голдобову, выручать, пускать его в свой кабинет только до тех пор, пока это не будет для него ничего стоить. Голдобов оставил у себя снимки… Но самая большая ошибка его будет, могу даже сказать, что это будет последняя ошибка… если он решится показать Первому эти снимки. — Халандовский смотрел в окно, залитое красным закатным солнцем, и говорил медленно, тихо, будто вещая. — Голдобов бывает у Первого чаще других, бывает у него гораздо чаще, чем требуется… Он привык к Первому, как смотритель зоопарка привыкает к тигру… И даже не ощущает опасности. Голдобов должен был выкупить у меня снимки за любые деньги только для того, чтобы их уничтожить… а ему это и в голову не пришло. Он думает, что снимки опасны для Первого. Нет, они опасны для него самого! Я мог бы убрать Голдобова в течение суток. Для этого нужно только одно — положить Первому на стол эти снимки.

— Почему же ты этого не делаешь?

— А зачем? — удивился Халандовский. — Зачем, Паша?! Голдобов меня не трогает, у нас установились ровные, взаимовыгодные отношения, мы ценим друг друга, как достойные противники, соратники… Он знает, что я его не продам, но он меня при необходимости продаст. И стараюсь не подставлять бока. И потом… Как знать, кто придет вместо него, сколько новый потребует для первого знакомства…

— А в том, что потребуется, ты не сомневаешься?

— Очень глупый вопрос, Валя. Ты же не сомневаешься в том, что завтра взойдет солнце? Оно может оказаться за тучами, может быть в тумане… Но солнце взойдет минута в минуту. И я тоже минута в минуту появлюсь в кабинете нового начальника с плотным пакетом в кармане. Давай, Валя, выпьем… За твои творческие успехи. Выпьем за то, чтобы наш друг Паша успешнее, чем прежде, ловил карманников, мошенников, кладбищенских воров, которые торгуют могильными цветами, а эти цветы юноши трепетно дарят своим возлюбленным, а те потом всю жизнь помнят их и даже в момент смерти цветы стоят перед глазами умирающих, как нечто давнее, счастливое, чистое…

— Остановись, Аркаша! — властно приказал Пафнутьев. — Что-то тебя не в ту степь понесло!

— После второй бутылки такое случается, — Халандовский виновато развел руками. — Я очень умный человек, Паша, я не встречал в своей жизни никого умнее меня. Но даже я, даже в таком вот вдохновенном состоянии не могу сказать, что ждет тебя завтра. Пытаюсь и не могу. Темнота. Неопределенность. Ты себе, Паша, уже не принадлежишь. Это я знаю точно.

— В каком смысле? — с подозрением спросил Пафнутьев.

— В том смысле, что твои решения и поступки уже не влияют на твою судьбу. Другими словами, своими поступками и решениями ты уже не можешь ничего изменить. Покатилось Большое колесо. И, похоже, ты сам сдвинул его с места.

— Разберемся, — бросил Пафнутьев, набирая в баночке полную ложку красной икры. — Разберемся. — И он сунул ложку в рот.

— Ну как, Паша, еще по глоточку? — спросил Халандовский.

— Что ты, совсем ошалел? Нет, спасибо, мне пора.

— А ты, Валя?

— Разве что на посошок, — Фырнин решил не противиться хозяину.

— О! — радостно воскликнул Халандовский. — Вот она, столичная закалка! А ты, Паша, замшелый какой-то, опасливый.

— Ладно, уговорил, — махнул рукой Пафнутьев. — Наливай.

После «посошка» хозяин взял телефон, положил себе на колени, набрал номер.

— Толик? Ты в порядке? Молодец… Через пятнадцать минут на обычном месте будут стоять два человека. — Он окинул взглядом Пафнутьева. — Один из них в сером костюме, почти трезвый, и с чемоданчиком не первой свежести. Второй юн и прекрасен, — Халандовский подмигнул Фырнину. — Ты их узнаешь. Их все узнают. Лады? Пока.

— Что это значит? — спросил Пафнутьев.

— Я же тебе говорил, Паша… Ты должен сегодня добраться домой. Скажу больше — ты позвонишь мне, когда окажешься дома. Или я позвоню. Только тогда сон мой будет спокоен, здоров и целебен. Да! — воскликнул он, поднимаясь. — А это гостинец на добрую память о нашем прекрасном вечере. — В руке Халандовского словно сама по себе возникла плоская бутылка «Смирновской» водки. Но вдруг, как-то неловко пошатнувшись, он выронил ее на паркет. Пафнутьев в ужасе закрыл лицо руками, Фырнин вскрикнул как от боли. Но когда прошла секунда, вторая и не раздалось звона разбитого стекла, они опасливо посмотрели на пол и увидели бутылку, которая лежала как ни в чем не бывало и даже, казалось, усмехалась над ними — точно так же, как усмехался счастливый Халандовский. — Что, Паша, напугался? Это шутка, пьяная шутка, может быть, не очень хорошая, но если расстаемся с улыбкой на устах — это прекрасно! Понимаете, ребята, поганые буржуи выпускают водку в мягких бутылках. С виду не скажешь, а когда она падает, то может только подпрыгнуть… Во живут, а?! Потрясающе! — И он вручил по бутылке Пафнутьеву и Фырнину.

— Спасибо, Аркаша. Это царский подарок. Я надеюсь пригласить тебя на эту бутылочку, когда все закончится…

— О, тогда мы ее никогда не выпьем.

— Почему?

— Потому что все никогда не кончится.

— Разберемся, — повторил Пафнутьев. — Спасибо, Аркаша, за ужин, все было прекрасно. Если еще твой человек развезет нас по домам, можно считать, что жизнь удалась.

— Ну что ж, до скорой встречи, Паша.

— Снимками не поделишься? — спросил Фырнин.

— Знаешь, Валя, чего я боюсь… Пропадут они у тебя. Исчезнут. Ты и знать не будешь, кто взял, когда, куда пошли… Паша, у тебя такого не бывает?

— Да как сказать, — смутился Пафнутьев.

— Вот и я о том же. Ребята, когда эти снимки понадобятся жестко и срочно… Считайте, что они у вас уже в кармане. Отдам. Я ведь тоже дома их не держу.

— На войне как на войне, — усмехнулся Пафнутьев.

— Да, Паша, да… Я рад, что «Смирновская» не сбила тебя с толку… Провожать не пойду, мне нельзя. Смотри, — он подвел Пафнутьева к окну, — видишь просвет в кустах? Вы выходите по этой тропинке, и ровно через минуту останавливается машина. «Девятка». Верный человек довезет вас куда надо, поможет подняться на этаж, открыть дверь и уйдет, закрыв ее…

— Неужели мы выглядим настолько пьяными?

— Мне неважно, как вы выглядите, что при этом чувствуете и что думаете… Я хочу спокойно спать. А для этого должен знать, что вы дома и у вас все в порядке. Не о вас пекусь, о себе. И машину вызвал, беспокоясь о собственном самочувствии. Это чтоб вы не заблуждались. Видите, как я себя люблю, на какие жертвы иду, чтобы обеспечить себе спокойный сон. Пока, Паша. До встречи, Валя, — Халандовский проводил взглядом Фырнина, не совсем твердо отправившегося в туалет, и наклонился к Пафнутьеву. — И еще, Паша… В машине на заднем сиденье увидишь пакет… Это тебе. Не забудь его, когда будешь выходить. Впрочем, Толик напомнит.

— Что там? — отшатнулся Пафнутьев.

— Костюм. Ведь ты просил костюм? О, Паша! — Халандовский закатил глаза. — Благородный серый цвет, покрой, отделка, пуговицы… Бельгия, Паша! Там же в пакете — рубашка и галстук.

— Аркаша… Пакет останется в машине, — твердо сказал Пафнутьев. — Хочу, но не могу. Боюсь тебя потерять.

— А ты не бойся… Там же, в кармане, найдешь счет. По этому счету и оплатишь. В центральном универмаге. В городе три таких костюма, береги его. А галстук — с нашим знаменем цвета одного.

— Аркаша! — Растроганный Пафнутьев разлил по стопкам оставшуюся в бутылке водку. — За тебя, Аркаша! За хозяина! — повторил он, увидев в дверях Фырнина. — Давай, Валя, за хозяина надо пригубить!

Халандовский подошел к окну, подождал, пока появятся внизу его захмелевшие гости. Те оглянулись, помахали руками. А едва вышли на дорогу, возле них остановилась машина. Девятая модель «Жигулей» — как и обещал Халандовский.

* * *

Лариса услышала настойчивый звонок в дверь, когда была в ванной. Она закрутила краны, прислушалась — так и есть, в дверь кто-то звонил. Так можно было звонить, лишь наверняка зная, что хозяйка дома. Оставляя на полу мокрые следы, она подошла к двери и глянула в «глазок». На площадке стоял генерал Колов в полной парадной форме. Впрочем, возможно, это была и не парадная форма, но погоны, звезды, разноцветные колодки, строгий вид самого генерала создавали впечатление торжественности.

— Надо же, — пробормотала Лариса. — Только генерала здесь и не хватало… — Окинув себя взглядом — она была не только голая, но и мокрая, — чуть поправив полотенце на плече, открыла дверь, прекрасно зная, какое впечатление произведет ее вид на Колова. И не ошиблась. Тот отпрянул, оглянулся в беспомощности — за его спиной стояли двое молодых ребят в форме.

— Здравствуйте, — сказал Колов, и это было единственное, что он мог произнести.

— А, Гена, — улыбнулась Лариса. — Наконец-то… А я уж заждалась… Это с тобой? Входите, ребята, хотя в этом доме моему Генуле ничего не угрожает. Во всяком случае, для жизни, — да, Гена?

Колов смешался, еще раз оглянулся на сопровождающих, но взял себя в руки.

— Они подождут на площадке. Я хочу с тобой поговорить.

— Всегда рада тебе, Гена, ты же знаешь! — Лариса безошибочно нашла нужный тон, понимая, что только вот такая вызывающая интимность может сбить генерала с толку. — Ты появляешься так неожиданно, но всегда желанно, — успела пропеть она до того, как генерал, переступив порог, с силой захлопнул дверь.

— Что ты несешь?! — со злостью прошипел он. — В каком свете меня представляешь?!

— Я тебя представляю только в высшем свете, Генуля! А разве я ошибаюсь?

— Боже, какая дура, какая дура! — простонал Колов.

— Ни фига себе! Ворвался в мой дом… И дура? Неужели я так плохо выгляжу? — Она повернулась перед зеркалом, не очень-то стараясь поймать соскользнувшее полотенце. — По-моему, только сейчас те ребята зауважали тебя по-настоящему, а? Гена? У тебя такие строгие глаза, что я подозреваю… Ты, наверно, разлюбил меня? — спросила она плачущим голосом. — Это очень печально. Но я переживу. Я последнее время научилась себя преодолевать… И чувствую, у меня получается… Проходи, Гена, садись.

Колов ощутил беспомощность. Эта женщина его не боялась, смеялась над ним, и он не знал, что делать. Все было бы проще, если бы не стояли на площадке его сотрудники, если бы не видели ее голой, с мокрыми волосами, если бы не было той дурацкой ночи, когда он, перепившись, позорно заснул и, самое обидное, не мог припомнить, что было, а чего не было.

— Ты молодец, — щебетала Лариса. — Я уж думала, что не выполнишь своего обещания.

— Какого обещания? — хмуро спросил Колов.

— Как?! Ты все забыл? О, Гена… Это так на тебя не похоже! Обещал захаживать… Обещал, что наша ночь в том доме не последняя… Подарки обещал…

— Кстати, о подарках. У меня такое впечатление, что кое-что ты прихватила, не дожидаясь, пока сам подарю.

— Гена! — Лариса округлила глаза, насколько это было ей под силу. — Ты подозреваешь меня в воровстве?! Ты?! Меня?!

— Пропал мой пистолет.

— Он, наверно, очень дорогой? Я могу помочь? У меня есть деньги на книжке…

— Остановись. Он не дорогой. Если бы тебе понадобились пистолеты, я достал бы десяток. Но пропал мой пистолет.

— Ты считаешь, что его взяла я?

— Я не могу его найти после того, как ты побывала на даче. Ты уехала утром, сказала водителю, что я тебя отпустил. А я не отпускал.

— Ты хотел оставить меня у себя? Навсегда?! — Лариса опять сделала круглые глаза.

— Сядь, ради бога, я не могу смотреть на тебя в таком виде… — Колов снял фуражку, вытер лоб и опустился в кресло.

— Прошлый раз ты хотел видеть меня именно в таком виде. — Она обиженно передернула плечами. — Говорил, что именно такой мой наряд тебе нравится. Вот я и подумала, что…

— Что ты подумала?

— Я подумала, что ты говорил эти слова не только потому, что выпил коньяка, — закончила она жестко. — Извини, дорогой, сейчас прикрою срам, чтобы сделать тебе приятное.

Колов вскинулся, хотел ответить что-то резкое и злое, но, увидев, как Лариса, отбросив полотенце, пытается попасть в рукав халата, промолчал, подождал, пока она повяжет пояс и сядет в кресло.

— Ты брала пистолет? Если брала — отдай. И мы останемся друзьями. Обещаю.

Лариса помолчала, поиграла кисточкой халата, глядя в окно, скорбно опустила голову.

— Ты мне не веришь, — проговорила она с трудом, и одинокая слезинка упала ей на руку. — Я все поняла… Ты меня не любишь. И тогда не любил.

— Как я могу тебе верить, если пистолет исчез вместе с тобой в то же утро?! — вскричал Колов.

— Может быть, он исчез еще вечером?

— Как?

— Не знаю, о каком пистолете ты говоришь, но вечером я видела у тебя в руках… Ты хотел пойти пострелять…

— Я? Пострелять? В кого?

— Ты хотел показать, как это делается… Я отказалась, но ты все-таки пошел…

— И стрелял? — растерянно спросил Колов.

— Не знаю… При мне… При мне вроде нет…

— Но выстрелы ты слышала?

— Я в этом не разбираюсь…

— Но грохот, грохот был?

— Что-то грохотало… Может быть, гром, может, кто-то пробежал по листу железа, может, это были и выстрелы… Я ведь, Гена, в тот вечер тоже немного выпила… Наверняка больше бутылки… Я как чувствовала, что такого коньяка мне уж не попробовать.

— Не прибедняйся! Голдобов пьет коньяк не худший.

— Гена, возможно, у него есть коньяк даже лучше твоего, но угощает он только водкой.

— Не может быть! — вскричал Колов изумленно.

— Я говорю то, что знаю, — Лариса нерешительно протянула руку и провела пальцем по колену Колова. Он поймал ее ладонь, заставил посмотреть себе в глаза.

— Послушай меня, Лариса… Ты очень красивая женщина, и мы могли бы с тобой надолго стать очень близкими друзьями… Я надеюсь, что это еще возможно… Я бы очень этого хотел. Но пистолет — это из другой области. На нем номер, этот номер числится за мной. Слишком многое на кону. Сейчас те ребята, которые остались на площадке, сделают обыск. Не возражаешь?

— У меня? Здесь? Сейчас?

— Да. У тебя. Здесь. Сейчас.

— А если буду возражать? Обыска не будет?

— Он будет в любом случае. Но если ты очень уж против, то я проведу обыск официально. С понятыми, протоколом и так далее. А если возражать не будешь, то мы все сделаем, можно сказать, в узком, почти семейном кругу.

— Эх, Гена, — проговорила Лариса и, поднявшись, подошла к окну. Обхватив себя руками за плечи, она смотрела на листву, на прохожих, изредка мелькавших во дворе, потом подошла к кровати и с размаху упала на спину. — Валяйте!

— Ты должна понять…

— Тебя что-то смущает? Чего ты ждешь?

— Может быть, пока посидим на кухне? — предложил Колов.

— А вдруг пистолет спрятан как раз там?

— Вообще-то да. — Он прошел в прихожую, открыл дверь, впустил в квартиру двух хмурых ребят. — Приступайте, — сказал он. — Начните с кухни. Потом хозяйка перейдет туда варить кофе, а вы займетесь остальным.

Закинув руки за голову, Лариса безучастно смотрела в потолок. Колов помялся около нее, сел в кресло, пытался что-то сказать, но Лариса не отвечала. Изредка по ее губам пробегала скорбная улыбка.

— Скажи мне, Гена, — наконец произнесла она негромко, — скажи мне вот что… Ты действительно ищешь пистолет или же обыск понадобился для чего-то другого?

— Не понял? — Колов вскинул брови.

— Не надо прикидываться дураком… Я прекрасно знаю, что вы заметаете следы, не хотите, чтобы был пойман убийца Николая… Я достаточно повертелась среди вашего брата… Среди таких вот начальничков — генералов от общепита, генералов от партии, генералов от милиции. Все вы одним миром мазаны. Все готовы напоить бабу, тем более что покупать коньяк не приходится, вам его приносят в кабинет, на дачу, в квартиру… Так что пьянки, закуски обходятся недорого… Потом вы залезаете на бабу, на ней же и засыпаете, забыв, зачем забрались, — Лариса заговорила громче, почувствовав, что ребята на кухне прислушиваются к ней. — А потом готовы прийти с обыском, чтобы вернуть потерянные по пьянке носки, трояки, трусы, пошитые женой… Вот наутро, допустим, после такой дикой ночки перепутаете мундиры, перепутаете кабинеты и телефоны… Никто даже этого не заметит. Ты завтра уйдешь в горсовет, Первый сядет на твое место, прокурор сделается начальником общепита… И все будет продолжаться, как и сейчас… Ты пришел к бабе, которую напоил, — голос ее зазвенел, — изнасиловал…

— Что ты несешь? — Колов в ужасе оглянулся на сотрудников.

— А почему мне так не сказать? Я могу так сказать. Я пришла к тебе по делу, принесла документы, которые выводили на убийцу моего мужа. С этими же документами я была у твоего собутыльника Анцыферова, этого красивенького прокурора… Мудак! Вы заинтересовались? Да ничуть! — Оба сотрудника стояли в дверях и внимательно прислушивались, готовые исчезнуть, едва лишь Колов обернется. — Анцыферов насмерть перепугался, принялся тебе звонить, ты, сколько мог, отпихивался, но потом все-таки согласился принять, поговорить со мной. И что же? Дал команду, вызвал следователя, группу захвата? Нет, Генуся… Ты открыл сейф и вынул коньяк… Потом усадил в машину, увез на дачу, затащил в постель…

— Остановись, Лариса! Иначе ты пожалеешь…

— Генерал! И ты меня пугаешь? Дешевка… Заметались вы, заметались… И Голдобов, и Анцыферов, и ты вот заплясал, как вошь на гребешке… Тоже еще, пистолет он ищет… Знаю я, что ты ищешь… Письма, документы, расписки, накладные.

— Но у меня действительно пропал пистолет! — вскричал Колов.

— Пить надо меньше, — спокойно сказала Лариса. Она уже поняла, как остановить обыск. Нужно говорить Колову дерзости, а он не потерпит, чтобы все это слышали подчиненные.

— Прекрасный совет! Для тебя же!

— Да, но я не устраиваю обысков в чужих квартирах… Незаконных обысков без ордеров. Не прячу убийц. Мне не несут взятки. Я не вступаю в сговор с прокурорами, которых годами подкармливают общепитовские генералы. С тобой Голдобов чем расплачивается, Гена? — Заметив краешком глаза, что сотрудники скрылись в прихожей, не вынеся столь суровых разоблачений, Лариса заговорила громче: — Ты вот коньячок выпьешь, рыбку скушаешь и небось забыл? А у меня все записано. Оприходовано. И снимочки сделаны, и свидетели уж свои показания написали. На крючке вы, ребята, на крючке…

— Лариса, тебе придется отвечать за эти слова!

— А тебе — за дела. Я знаю, что могу уже не выйти из этой квартиры, знаю, кого ты привел… Вольете в меня бутылку водки, откроете краники на кухне и пожалуйста… Не выдержала жена разлуки с любимым мужем… А, Гена? И записку можете заставить написать… А что, пальцы в дверь зажмете — что угодно напишешь… Я ведь знаю, с кем имею дело. Мой Николай не первый! И не последний. После него уже были похороны…

Колов молчал. Думал, как поступить. И Лариса поняла — где-то она переступила допустимую грань. В квартире сгустилась опасность. Голдобов предупреждал ее. Она тоже замолчала, прикидывая, что делать.

— Ребята! — тихо позвал Колов в наступившей тишине. — Тут вот что у нас получилось. — Он помялся, оглянувшись на Ларису. И в тот момент, когда Колов снова обернулся к сотрудникам, чтобы закончить приказание, она схватила со столика тяжелый керамический светильник и изо всей силы запустила в окно. Легкая гардинная ткань не смягчила удар, и большое двойное стекло с оглушительным звоном вывалилось наружу. Воспользовавшись замешательством гостей, Лариса вслед за светильником швырнула телефон, а потом и сама, высунувшись из окна, закричала что-то истошно и тонко. Колов вскочил, схватил ее поперек туловища, оттащил от окна, бросил в прихожую, но больше сделать ничего не успел. За окном раздались обеспокоенные голоса, кто-то попытался заглянуть в квартиру.

— Уходим, — сказал Колов и первым вышел на площадку. Вслед за ним быстро и неслышно вышли его сотрудники. Раздался щелчок замка, и Лариса поняла, что она в квартире одна.

— На этот раз пронесло, — проговорила она, даже не пытаясь подняться. — И то ладно.

— Эй, хозяйка! Живая? — В разбитое окно заглядывал, тараща глаза, какой-то парень. Лариса узнала его, он жил в соседнем доме.

— Вроде живая. — Она поднялась, поправила волосы, попыталась улыбнуться.

— А что случилось-то?

— Попытка ограбления.

— А грабители?

— Сбежали. Так драпанули, что… В дверь сбежали…

— Ну, ты молодец. — Он одобрительно покрутил головой. — Сообразила.

— Тут сообразишь… Если жить захочешь… — Лариса взяла из рук парня телефон, подняла трубку к уху. — Надо же, работает.

— Значит, жизнь продолжается, — сосед подмигнул ей. — Может, в милицию сходить? Тут недалеко, а?

— Да нет, не стоит. Я позвоню им… спасибо. — Лариса втянула в комнату гардину, расправила ее и снова упала в кровать.

* * *

…Едва проснувшись, Пафнутьев настороженно прислушался к себе — как голова после вчерашней зверской пьянки? Что делать, что делать, обреченно подумал он. В таком положении оказываемся все мы время от времени. Когда каждая бутылка водки достается лишь героическими усилиями, когда любая закуска вызывает радостно-недоверчивое оживление, стоит ли удивляться, что, увидев на столе и то и другое, люди теряют бдительность и отдаются застолью легко и безоглядно. Но Пафнутьев зря опасался головной боли и подавленности — он чувствовал себя прекрасно. Конечно, в теле ощущалась алкогольная усталость, он искренне и убежденно корил себя за слабодушие, но крепкий чай сделал свое дело, и он вышел из дому почти в боевом состоянии духа. О вчерашней пьянке вспоминал без прежнего гнева, вспоминал, изумляясь своему безрассудству, как после ночи, проведенной с женщиной хоть и порочной, но красивой и дерзкой.

Придя в свой кабинетик, не глядя, поддал ногой торчащее из-под стола лошадиное копыто, затолкал за шкаф сплющенное, сдавленное в аварии ведро, а высохшую человеческую руку сунул в ящик стола Дубовику, причем, негодник, так рассчитал, чтобы ящик оказался на упоре, и когда Дубовик потеряет терпение и откроет его с силой, рука вывалится наружу, и неизвестно еще — хватит ли следователя по физиономии или свалится ему на колени.

Прежде всего он набрал номер Халандовского.

— Привет, собутыльник, — сказал Пафнутьев. — Жив?

— Еще не знаю… Дай сообразить.

— Послушай, Аркаша, чем ты объясняешь этот безудержный загул?

— Сложностью обстановки в обществе. И больше ничем.

— Значит, наша с тобой личная испорченность здесь ни при чем?

— Мы вели себя достойно. Разве мы сказали друг другу грубые слова? Разве вы пренебрегли моим угощением? Разве я пренебрег вашим обществом? Если бы, Паша, все пили так, как пили вчера мы, в обществе давно бы забыли, что такое преступность.

— Спасибо, Аркаша, если бы ты знал, как мне нужно твое сегодняшнее утешение!

— И твой звонок, Паша, меня тоже порадовал. Как ты вообще?

— Уже лучше.

— Загляни днем, поправим здоровье, а?

— С удовольствием, Аркаша… Если получится. Позвоню.

— Как костюм?

— Я себя не узнал! Я неотразим, Аркаша! Этот костюм меня толкает к жизни ночной, распутной и безнравственной.

— Все помнишь, что я говорил?

— Главное помню.

— Главное — это ты, Паша. Береги себя. Мне будет жаль потерять собутыльника.

— Буду стараться. — И Пафнутьев положил трубку.

Подняв глаза, он увидел сидящих перед ним двух оперативников. Они смотрели на него с легким укором, но в их позах ему привиделась и некоторая готовность действовать. Подперев щеки кулаками, Пафнутьев некоторое время молча разглядывал их, прикидывая, какое бы им задание дать, и все никак не мог придумать, поскольку картина преступления была ему ясна, участники известны и теперь наступала весьма щекотливая часть расследования, когда важно было определить, кого брать в первую очередь, с кем повременить, куда нанести очередной удар.

— Какие новости из управления общественного питания? — спросил Пафнутьев. — Там были ревизии, разоблачения?

— Ничего серьезного… Небольшие обвесы…

— Это как понимать — небольшие?

— Ну… Вместо пятисот граммов отвешивали четыреста… Но это по отдельным магазинам, отдельные продавцы… В масштабе управления — полный порядок.

— Почему вы решили, что в управлении полный порядок?

— Нам показали документацию.

— Вы что же думаете, в управлении покажут вам какую-то другую документацию? Ладно, дальше неинтересно… Слушайте внимательно… Вот номер мотоцикла… Мне нужен и он, и его хозяин. Будьте осторожны. Возможны неожиданности…

— Павел Николаевич… Мы, в общем-то, зашли попрощаться… нам сказали, что ты отстранен и мы будем работать с другим следователем.

— Так… Ну, хорошо. Вы попрощались? А теперь идите. И чтоб духу вашего в этом кабинете больше не было.

— Что ж ты так, Павел Николаевич, — начал было Ерцев, но Пафнутьев в бешенстве перебил его:

— От вас воняет, ясно? Воняет! Выметайтесь!

— Как бы от тебя не завоняло, Павел Николаевич, — сказал Манякин с улыбкой. — Как вон от того копыта. — Он кивнул в сторону лошадиной ноги.

— Вон! — Пафнутьев замахнулся телефоном, и оперативников вымело из кабинета.

«Спокойно, Павел Николаевич, — сказал себе Пафнутьев, снова усаживаясь за стол. Он не испытывал ни раздражения, ни раскаяния в своем столь несдержанном поведении. Эта вспышка окончательно погасила все алкогольные недомогания, и он снова чувствовал себя свежо. — Этот день еще мой, и Анцыферов не сможет отнять его у меня; Колов забрал оперативников? Это он сделал напрасно. Будь они при мне — генералу было бы спокойнее. Что они могут сделать? Могут похитить мотоцикл… И у меня не будет никаких доказательств. Вот это уже плохо… В самом деле, убийца на крючке только благодаря мотоциклу. Достаточно утопить его в лесной луже, загнать в гараж, и мне никогда ничего не доказать. Значит, срочно — мотоцикл… Но тогда вся банда получит предупреждение…»

Вошел Анцыферов, изящно прислонился к косяку двери, с улыбкой посмотрел на Пафнутьева.

— Как успехи, Паша?

— У меня забрали оперативников. Как раз в тот момент, когда я собирался арестовать убийцу.

— Это Колов. Я проговорился, что отстранил тебя от дела.

— Все это у вас отлично разыграно. Привет! — поздоровался он с вошедшим Дубовиком. — Но послушай и ты меня… У меня забрали оперативников в тот момент, когда я дал им команду арестовать убийцу, — эти слова Пафнутьев произнес уже для Дубовика.

— Я дам тебе десяток оперативников, — Анцыферов все понял, забеспокоился. — Только задерживай, ради бога. Приходи. Решим. Дадим. Похвалим за усердие. — И он вышел.

В это время раздался телефонный звонок.

— Слушаю!

— Здравствуйте, — раздался в трубке вежливый голос, и Пафнутьев тут же почувствовал, что уже где-то слышал это воркование, но вспомнить не смог, очевидно, разговаривал с человеком в живую, не по телефону. — Вы занимаетесь делом по убийству Пахомова?

— Занимаюсь.

— Ровно в двенадцать часов дня… — Говоривший помолчал, давая возможность Пафнутьеву усвоить сказанное. — Сегодня ровно в двенадцать часов дня у торгового центра… Там небольшой сквер возле поворота трамвая…

— Знаю! — отрывисто сказал Пафнутьев.

— Вы будете сидеть на голубой скамейке… Их там несколько, но голубая одна… К вам подойдет мальчик и передаст кое-какие документы. Они могут пригодиться. Все.

Пафнутьев с недоумением посмотрел на трубку, из которой уже неслись частые гудки, и осторожно положил ее на рычаги.

— Что, Паша? — спросил Дубовик. — Взятку предлагают?

— Черт их знает… Может быть… Пока предлагают встретиться.

— Ночью на кладбище?

— Нет, в том-то все и дело, что нет… Средь бела дня, в оживленном месте… Какие-то документы…

— Надо брать, — сказал Дубовик. — Может, подключить ребят? А? Взять в кольцо…

— Бесполезно. Подойдет посторонний мальчик… Он ничего не знает. А документы он и так передаст…

— Ну, смотри… А то как бы чего не вышло. Убийство тоже ведь средь бела дня… Со странной публикой ты связался, Паша… Они не прячутся в ночной темноте и потому неуловимы.

— Ограниченно неуловимы, — поправил Пафнутьев. — В некоторой степени до определенного момента.

— Пойдешь?

— Конечно. Что еще остается следователю, отстраненному от дела. Но легкое беспокойство клиентам сейчас придам. — Пафнутьев быстро набрал номер. — Управление? Мне, пожалуйста, Голдобова. Занят? Совещание? Очень важное? А если он отвлечется на две минуты, город охватит паника, голод, одичание? Следователь Пафнутьев. Благодарю. Вы очень любезны. — Последние слова Пафнутьев умудрился произнести таким тоном, что любой мог бы вскипеть от оскорбленности. — Илья Матвеевич? Всегда помнящий о вас Пафнутьев. Вы еще не возжелали дать показания?

— А разве вы еще ведете это дело?

— А разве нет?

— Слухом земля полнится, Павел Николаевич, — улыбнулся Голдобов.

— Видите ли, Илья Матвеевич, обычно до нас доходят только те слухи, которые мы сами желаем услышать.

— Значит, продолжаете свою деятельность?

— И весьма успешно.

— Поздравляю.

— Установлен убийца вашего давнего друга Пахомова. Установлена группа поддержки. И даже, хотя вы и не поверите, группа обеспечения.

— И такая есть? — усмехнулся Голдобов, но вопрос его прозвучал несколько нервно. — И чем же она его, то есть убийцу, обеспечивала?

— Материально поддерживала, Илья Матвеевич.

— Надо же… Так что вы, собственно, хотите?

— Встретиться. Жажду встречи.

— В тринадцать часов вас устроит?

— Вполне.

— До встречи, Павел Николаевич.

Пафнутьев положил трубку, и опять на его лице было недоумение. На этот раз его озадачило время, назначенное Голдобовым — тринадцать часов. Не конец рабочего дня, что было бы естественно, не перед началом, а именно в тринадцать, в обеденный перерыв… Хотел того Пафнутьев или нет, но в его сознании это почему-то связывалось с уже назначенным временем — двенадцать часов дня в сквере. И мелькнула, все-таки мелькнула шальная мысль — кому он сейчас ни позвонит, никто не помешает ему в двенадцать часов дня быть на трамвайной остановке. И он решил проверить. Позвонил по домашнему телефону Заварзину. Тот поднял трубку сразу.

— Да! — отрывисто сказал Заварзин, будто к телефону подбежал уже от двери, собираясь куда-то умчаться.

— Пафнутьев беспокоит. Здравствуйте. Как поживаете?

— Вашими молитвами.

— Тогда хорошо. Послушайте, Заварзин, мне нужны домашние адреса и телефоны ваших работников. Это ведь не очень сложно?

— Да нет… В личных делах есть все данные… Когда хотите получить?

— Сегодня. К середине дня.

— Хорошо, в тринадцать.

— Нет, не смогу. Важная встреча.

— Тогда… В четырнадцать?

— К сожалению, я не уверен, что к четырнадцати успею освободиться.

— В пятнадцать? В шестнадцать?

— А в двенадцать?

— Извините, Павел Николаевич, но в двенадцать уже у меня важная встреча, — ответил Заварзин напряженным голосом. — Могу даже сказать где, если это вас интересует.

— Интересует, — произнес Пафнутьев прежде, чем успел сообразить. Он и в самом деле не смог бы объяснить, зачем ему это понадобилось. Но в голосе Заварзина прозвучало что-то провокационное — проверь, дескать, меня, проверь, если уж взялся.

— Я буду в ресторане. В аэропорту.

— Ждете кого? Провожаете?

— Ни то, ни другое. Встречаюсь. Утром там тихо, просторно, свежо, пахнет расстояниями… А кроме того, Павел Николаевич, у меня там блат… Всегда примут, усадят за хороший столик, дадут котлету, которая еще не побывала в чужих тарелках… И так далее. Ведь вы знаете, что такое блат в ресторане?

— К сожалению, я лишен этих жизненных благ… Ну хорошо, я жду вас после обеда.

— Всего доброго, Павел Николаевич.

К прокурору Пафнутьев не пошел. Решил повременить. Опасался вот так сразу взять и назвать убийцу. Что-то подсказывало — тот может просто исчезнуть. Пока он не подписал ордер, пока все плавает в неопределенности, оставалась надежда на успех. Уголовное дело по-прежнему было тощим и бестолковым, и, если судить только по нему, Пафнутьева действительно можно было отстранять. И ни у кого не возникло бы сомнений в правильности действий Анцыферова.

* * *

Андрей взглянул на часы — у него было около тридцати минут. Он обошел небольшую площадь, купил мороженое и сел на голубую скамейку, на которую через полчаса должен опуститься следователь Пафнутьев. Настороженно поглядывая сквозь темные очки поверх пачки мороженого, Андрей пытался определить — нет ли провокации, не подстроил ли Заварзин какую-нибудь пакость, как в прошлый раз с подменой патронов. Но, сколько ни всматривался в прохожих, в стоящие машины, в толчею у газетных и табачных киосков, ничего подозрительного не видел. Все так же размеренно подходили трамваи, скрежетали колеса о рельсы, и Андрей все больше убеждался в том, что операция задумана надежно. Даже без глушителя выстрел здесь наверняка никто не услышит. А дом напротив с сотнями маленьких окон, задернутых шторами, занавесками, гардинами вряд ли вызовет какие-то подозрения. Подумают, что стреляли из машины, из кустов, из грузовиков с крытым верхом, но на дом обратят внимание в последнюю очередь. Его нищенский обшарпанный вид служит надежной маскировкой — в таком сооружении не могут вызреть сильные страсти, отчаянные решения, опасные преступные замыслы. Самое большее, что может произойти в таком доме, — это кухонная склока, бытовая пьянка, здесь могут дать кому-то по шее, подбить глаз, но не больше.

Однако все эти мысли Андрея не успокаивали. С каждым поворотом секундной стрелки волнение его росло и охватывал не то чтобы страх, а какое-то напряженное ожидание неизвестности. Он еще и еще раз продумывал каждый свой шаг и не находил изъяна. Все сходилось, стыковывалось, все должно было сработать.

Подошел очередной трамвай, высыпали на остановку люди и тут же бросились врассыпную по магазинам в отчаянной надежде что-нибудь купить, опередить других, стать в начале очереди, а не в ее конце. И не приходило им в голову, что и час, и полчаса назад подходили трамваи, так же разбегались из них люди с той же неисполнимой надеждой.

Часы показывали без двадцати двенадцать. Андрей медленно подошел к урне, бросил в нее бумажку от мороженого и снова посмотрел на часы — без четверти. И тут его охватил испуг, он почувствовал, что не контролирует время. Вдруг уже вечер, уже зашло солнце и вообще он опоздал всюду, кроме одного места — камеры в следственном изоляторе.

Не медля больше, он подхватил со скамейки черный тубус и быстро направился к дому. Тубус служил своеобразной маскировкой, с ним можно выглядеть студентом, художником, оформителем этих вот пустоватых и грязноватых витрин. В любом случае тубус придавал Андрею вид занятого человека, торопящегося по своим делам.

Не оглядываясь, не видя, что происходит вокруг, Андрей озабоченно приблизился к нужному подъезду и вошел, придержав за собой дверь, чтобы она не хлопнула слишком сильно, не привлекла бы к себе внимания. Поднявшись на площадку между первым и вторым этажами, Андрей внимательно осмотрел двор. Он не мог поверить, будто ему настолько доверяют, что не проследят за каждым шагом. Но и здесь не заметил ничего подозрительного. В глубине двора сидели старушки с детьми, мужички играли в домино и тихонько торговали водкой по тройной цене, на дороге у примыкающего дома стояла машина, но водителя в ней он не видел. То ли стекло блестело, то ли его в самом деле там не было.

Андрей поднялся на четвертый этаж, приподнял коврик и увидел под ним ключ. Значит, ничего не отменяется. Только сейчас он понял, что все время надеялся — ключа не будет.

Нет, все остается в силе. Осторожно пройдя в квартиру, Андрей бесшумно закрыл за собой дверь.

Взглянул на часы — без десяти двенадцать. Хорошо, подумал он, пока все хорошо.

Сам не зная зачем, опустил кнопку замка — теперь к нему никто не сможет войти.

Теперь винтовка. Андрей подошел к кладовочке, открыл дверь. Все, как в прошлый раз — завал лыж, палок, швабр. Пошарив в углу, нащупал холодный гладкий ствол. Винтовка оказалась на месте. Значит, ничего не отменяется.

Хорошо. Пусть так. Патрон. Заварзин выделил ему на операцию всего один патрон. Этого достаточно, подумал Андрей, если, конечно, не будет осечки.

Патрон был в стволе.

Глушитель навинчен.

Часы показывали без пяти двенадцать. Ну, ничего, в конце концов, в двенадцать операция только начинается, а сколько она продлится, сколько следователь будет сидеть на скамейке, сколько придется ждать трамвая, с его скрежетом… Это все впереди.

С неожиданной резкостью прозвенел телефонный звонок.

— Слушаю, — сказал Андрей.

— Ты на месте, — удовлетворенно сказал голос. Андрей узнал Подгайцева. — Молодец. Белая рубашка, подкатанные рукава, черная папка.

На этом разговор окончился. В трубке зачастили короткие гудки. Андрей вернулся к окну. Не прикасаясь к шторам, осмотрел сквер. Скамейка была пуста. На соседних сидели девушки, рядом пристроились мужички с банкой пива, но на голубой скамейке не было никого. Может быть, потому, что она стояла на самом солнцепеке, ее обходили стороной. Он представил, как она разогрелась на солнце, какой зной стоит там среди раскаленных трамвайных рельсов, среди металлических киосков, жестяных крыш, и невольно вытер вспотевшие ладони о штаны. В белой рубашке с подкатанными рукавами — вспомнил он и вдруг ясно представил, как по этой рубашке будет растекаться кровавое пятно…

Взглянув в очередной раз на скамейку, Андрей вздрогнул. В самом ее центре сидел плотный человек в белой рубашке с подкатанными рукавами и обмахивался черной папкой. Это был следователь, которого он подвез на своем мотоцикле.

— Так, — проговорил Андрей вслух. — Операция начинается.

Но дальнейшие его действия выглядели странно. Как-то замедленно, словно через силу, словно что-то преодолевая в себе, он прошел в коридор и вернулся с черным тубусом. Открыв его, затолкал внутрь винтовку. Она оказалась слишком длинной. Крышка тубуса не закрывалась. Тогда Андрей свинтил глушитель и, обернув подвернувшейся газетой, затолкал в тубус рядом с прицелом. Теперь крышка захлопнулась. Ему даже удалось захлестнуть петли замочков. Еще раз подошел к окну — следователь сидел на прежнем месте, с любопытством оглядываясь по сторонам. В глубине улицы показался красный трамвай. Через три минуты он будет на остановке. Через пять минут раздастся скрежет, который должен погасить звук выстрела.

Но выстрела не будет.

Андрей оглянулся — не забыл ли чего. Нет, тубус с ним. Винтовка внутри. Патрон, который он вынул из замкового устройства, тоже внутри тубуса.

У двери прислушался. Не услышав никаких звуков на площадке, вышел, закрыл за собой дверь. Ключ оставил в кармане. Спустился на один пролет, взял железную лестницу и приставил ее к провалу в потолке. Взобравшись на самый верх, с усилием открыл люк и протиснулся на чердак. Здесь стояла невероятная духота, но он не заметил ее. Согнувшись так, что свободной рукой приходилось опираться на острые комья шлака, Андрей пробрался к первому подъезду. Самое большое, чего он опасался, — люк заперли на замок. Но страхи оказались напрасными. Дверь поддалась, и он откинул ее в сторону. На площадке никого не было. Взяв ручку тубуса в зубы, Андрей свесился вниз, повис на руках. Пол площадки был от него в метре. Спрыгнул почти бесшумно. Прислушался. Все было спокойно. Сбежав на первый этаж, выглянул наружу. Приоткрыл дверь, выскользнул из подъезда и скрылся в кустах. Даже если кто-то наблюдал за дверью, в которую он вошел, то вряд ли он догадался присматривать и за этим подъездом, в ста метрах от первого.

Кустами Андрей пробрался в соседний двор, оказался в детском саду, а пройдя задами, вышел к соседней улице. Мотоцикл стоял на месте. Через десять минут он уже выезжал из города. А еще через полчаса лежал на сене во дворе маленького бревенчатого дома. Сено было теплым, свежим, еще не совсем просохшим. Андрей покусывал травинку и еще и еще раз припоминал свои действия за день. Не все ему нравилось, кое в чем он себя упрекал, чертыхнулся, но главное удалось. И пока он еще был в безопасности.

«Чемоданчик», — вдруг вспомнил он. Ведь здесь уже два или три дня лежит чемоданчик, который он прихватил в квартире Заварзина. Андрей вскочил, бросился в дом, сбежал в подвал и за мешками с картошкой увидел завернутый в мешковину прямоугольный предмет. Здесь же в подвале он его и открыл. И разочаровался — чемоданчик был набит бумагами. Но, вчитавшись в них, убедился, что они не так уж и бесполезны. Это были накладные, расписки, личные записки с просьбами выдать деньги, выдать продукты, загрузить машину и так далее. На дне чемоданчика Андрей нащупал несколько плотных пачек в почтовых конвертах. Развернув их, увидел доллары. Сотенные купюры были сложены в несколько пакетов и перетянуты резиновыми кольцами. Он не стал их пересчитывать, но про себя прикинул — три пачки по сто штук в каждой… Тридцать тысяч долларов. При нынешнем курсе черного рынка… Пятнадцать миллионов рублей. «Неплохая добыча за вечер», — криво усмехнулся Андрей. Отделив доллары от бумаг, он завернул их в мешок и запихнул под ссыпанную в углу картошку. Чемоданчик снова поставил в угол на прежнее место, замаскировав мешками.

— Крутой ты парень, Андрюша, — сказал он себе, выбираясь из подвала. Содержимое чемоданчика нисколько его не обрадовало. Наоборот, он ощутил беспокойство, только теперь поняв, какой удар нанес Заварзину и всей его компании. — То ли еще будет, — пробормотал Андрей, падая на сено. — То ли еще будет…

* * *

Подгайцев остановил машину, заглушил мотор и некоторое время сидел без движения, осторожно оглядываясь по сторонам. Не заметив ничего подозрительного, перешел улицу и поднялся по ступенькам в ресторан. У стеклянных дверей стояла унылая очередь, но он протиснулся сквозь потные тела, и была в его движениях та уверенность, которая обычно раздвигает самые плотные толпы.

К стеклу придвинулось массивное красноватое лицо швейцара, и двери открылись.

— Спасибо, батя, — Подгайцев опустил в карман старика сотню. Взглянув на часы, остался собой доволен. Он вошел в назначенное время. В углу стоял маленький двухместный столик с холодной закуской. Подгайцев сел и спокойно принялся за еду.

Через пять минут от компании в другом конце зала отделился Заварзин, подошел и сел напротив.

— Аппетит, смотрю, у тебя хороший, — сказал он. — А дела?

— А дела плохи.

— Что там опять?

— Клиент пришел вовремя и ждал целый час. Минута в минуту. Но ничего не произошло. Клиент поднялся и ушел.

— Так, — крякнул Заварзин с досадой. — Дальше.

— Наш человек вошел в дом напротив. За пять минут до срока с ним был разговор. Все по плану. В половине первого звоню ему, чтобы спросить, в чем дело…

— А он?

— Не отвечает. Думаю, его там нет.

— Видел, как он выходил?

— Нет, из подъезда Андрей не выходил. А другого выхода нет. Войти в квартиру мы не решились — вдруг продался… И нас бы там взяли. Пошли на маленькую хитрость… Соседу на четвертом этаже я отнес записку и сказал, что, мол, поскольку друга моего нет, то надо бы ему записку передать. Взял у него телефон. Звоню через полчаса. Записку передал? Не передал, отвечает. В квартире никого нет.

— Но Андрей вошел туда?

— Я сам видел, а потом разговаривал с ним по телефону. Он был на месте. Сказал, что все в порядке, приступает.

— И как все это понимать?

— А черт его знает! Как бы инструмент не унес…

Заварзин некоторое время сидел, подперев щеки кулаками и глядя на закуску, которую Подгайцев сначала несмело, а потом все охотнее снова принялся поглощать, торопясь покончить с ней до завершения разговора. Время от времени он виновато взглядывал на Заварзина, дескать, дела делами, а подкрепиться надо, ты уж прости великодушно.

— Хватит жрать, — наконец произнес тот. — Нет времени. Работа ждет.

— Какая? — поперхнулся Подгайцев.

— Девочка. Очень рад был повидаться, дорогой друг, извини, больше не могу уделить времени. — Он тяжело поднялся, оперевшись о стол так, что скатерть съехала в сторону, и Подгайцев в последний момент успел подхватить падающий фужер. — Расплатиться не забудь, — сказал на прощание Заварзин и, чуть покачиваясь, пошел к оставленной компании.

Подгайцев успел что-то бросить в рот, выпил стакан воды, в целлофановый пакет запихнул остатки трапезы, оставил под рюмкой деньги и, не задерживаясь, вышел из ресторана.

* * *

Когда раздался звонок, Света насторожилась — так никто не звонил. Длинный, уверенный, какой-то нахальный звонок, словно человек заранее был уверен, что его ждут. Подойдя к двери, она увидела в «глазок» искаженное лицо незнакомого парня. Короткая стрижка, кожаная куртка, смотрел в сторону, словно для него не очень было и важно — откроют ему или же дома никого не окажется. Света продолжала наблюдать за ним, когда раздался второй звонок, еще более длинный, но теперь он звонил у нее над самым ухом, и она не выдержала.

— Кто там?

— Свои, — послышался ответ.

— Кто свои?

— Я от Андрея… Он просил подойти…

— А почему сам не пришел?

— У него неприятности…

Света накинула цепочку на дверь и осторожно приоткрыла ее. Парень не делал никаких попыток раскрыть дверь пошире, просто переместился на площадке, чтобы она могла его лучше видеть.

— Он тут недалеко, в машине… Сам не может подойти… У него ранение.

— Какое ранение?! — ужаснулась Света.

— Только вы не переживайте, ничего страшного. Можете подойти к окну, там видно…

Света бросилась в глубину квартиры, выбежала на балкон. На противоположной стороне улицы действительно стояла машина, зеленый «жигуленок». На заднем сиденье сквозь опущенное стекло она увидела человека с перевязанной головой. Заметив ее, тот помахал приветственно рукой, как бы узнавая, как бы приглашая к себе. Не колеблясь больше, Света выбежала на площадку. Парень еле успевал за ней, стараясь не отставать. Дверца была предусмотрительно открыта. Света, не задумываясь, наклонилась, и в этот момент парень, который бежал сзади, с силой подтолкнул ее, человек с перевязанной головой схватил ее руки, втащил в машину, дверца захлопнулась, и она оказалась на заднем сиденье зажатой с двух сторон.

— А теперь, цыпа, веди себя хорошо, — сказал стриженый, и она увидела щелкнувшее в его руке лезвие ножа. — Жалко будет такую рубашку испачкать…

— Кровь не отмывается, — подтвердил с ухмылкой человек с перебинтованной головой. Он небрежно стянул с головы бинты, и она увидела толстомордого детину.

Машина резко рванулась с места, и уже через несколько минут они были далеко от дома. Света попыталась осмотреться. За рулем сидел тощеватый парень с длинными волосами, сиденье рядом с ним было свободно.

— Куда вы меня везете? Что происходит? Где Андрей?

— Значит, так, — заговорил, не оборачиваясь, водитель, и Света встретилась с его взглядом в зеркале. Больше всего ее поразили неживые глаза, смотрящие со стеклянной поверхности зеркала. Не было лица, в воздухе над нею вздрагивали на ухабах только вот эти глаза. — Значит, так, дорогуша… Послушай… Я отвечу, на все твои вопросы отвечу, и даже больше… Прежде всего успокойся. Ничего тебе не угрожает… Пока. Твой парень повел себя с нами не очень хорошо. А мы его предупреждали, мы сказали ему… Андрюша, если ты поведешь себя плохо, то твоей девочке будет тоже плохо… Видишь, как он с тобой поступил… Не пожалел. А напрасно. Я бы такую девочку пожалел… Ну, ничего, может быть, мне еще представится такая возможность…

— Где Андрей? — выкрикнула Света, не в силах больше слышать этот размеренный голос.

— Не надо кричать… Иначе мы заткнем твой очаровательный ротик. Мы не знаем, где Андрей… Ищем… И надеемся на твою помощь. Ты спросила, что происходит… Отвечаю — похищение. Оно удалось, как видишь. Мы едем по городу, и ты можешь спокойно смотреть по сторонам… А через некоторое время на голову, ты, конечно, должна нас понять… что-нибудь наденем. Видишь ли, нам бы не хотелось, чтобы ты знала, куда едем. Иначе что это за похищение, правда? Приступайте, ребята…

Света рванулась, успела дотянуться рукой до двери, но ее с силой наклонили и натянули на голову плотный мешок. Она попыталась закричать, но один из парней сквозь ткань мешка сунул ей в рот рукоятку ножа, и она захлебнулась от отвращения — мешок чем-то нестерпимо вонял.

— Потерпи, дорогуша, — услышала она размеренный голос водителя. — Через полчаса будем на месте. Это недалеко. И место приличное… Потерпи.

Света чувствовала себя сдавленной, голова ее лежала на коленях одного из парней, воздуха не хватало. Казалось, они едут уже не первый час, и она с облегчением услышала, что наконец-то машина остановилась. Громыхнули ворота, ее вывели, не снимая мешка с головы. С двух сторон ее держали за руки. Поднялись по ступенькам, прошли по коридору, Света услышала звяканье ключа в замке, скрип двери. После этого с нее сдернули мешок.

— Добрались, — проговорил второй, тот, который так ловко обманул ее, выманив из квартиры.

Света осмотрелась. Это была большая комната с высоким потолком. Окно задернуто плотной шторой, сквозь щель виднелись ставни. В углу стоял диван, тут же был журнальный столик, уставленный бутылками, и два кресла.

Вошел сутулый парень с длинными волосами. Быстро осмотрел всех, налил себе в стакан водки, выпил, постоял, прижав ладонь к губам. Потом вздохнул облегченно и сел в кресло.

— Приехали, — проговорил он.

Света невольно сдвинулась в сторону, присела на край дивана, исподлобья глядя на своих похитителей.

— Во! — ухмыльнулся толстяк. — Девочку уже в постельку потянуло. Хорошую мы девочку привезли.

— Правильную, — согласился длинноволосый. — А теперь, рыжая, слушай меня… Бежать тебе некуда. Окно закрыто, там дубовые ставни. Если выскользнешь за эту дверь, дальше все равно перекрыто. И пытаться не надо. Потому что мы будем нервничать и, кто знает, как себя поведем… Усекла? Кричать тоже не надо, место уединенное. Тут и не такие кричали… Опять же, мебель вокруг дорогая… Ее надо беречь. Не пачкать, не рвать, не резать… Тебе в машине ребята сказали — кровь не отстирывается. Мы здесь люди временные, помещение должны вернуть в сохранности. Питание обеспечим, в туалет будем водить… Хотя ты к этому и не привыкла. Выпить захочешь — пожалуйста, сколько угодно. А выпить ты захочешь, можешь быть уверена… Что еще… Насчет опасностей… Кроме того, что предусмотрено природой, тебе ничего не грозит. Никаких членовредительств, избиений, истязаний… Упаси боже! Но что природой предусмотрено — извини, тут мы над собой не властны. Да ты, наверно, и сама не властна, а? А пока отдыхай. Нам надо немного посекретничать, кой-куда позвонить, кой-кому доложить. — Подгайцев тяжело поднялся из кресла. — Набирайся сил, дорогая.

* * *

Жара спала, зажглись фонари, город приобрел нарядный вид. Истомившись в бетонных конторах и квартирах, люди вышли на улицу, и прохожих в этот вечер было как никогда много. Андрей на своем мотоцикле потратил не более десяти минут, чтобы добраться до центра. Он забрызгал грязью номер, постарался как-то изменить шлем — наклеил несколько цветных полос. Из предосторожности выбрал дорогу, которой не ездил никогда. Благодушный, разморенный вид города нисколько не сбивал Андрея с толку, он знал, что объявлена охота, что ищут его и заварзинские ребята, и следователь. Причем примерно с одной и той же целью. И попасться одинаково опасно как в одни руки, так и в другие.

Поставив мотоцикл во дворе дома, среди машин и колясок, Андрей, прихватив шлем и тубус, направился к торцу дома. Войдя в кусты и постояв там минут пять, он убедился, что слежки нет, что можно приступить к задуманному. Железные перекладины подъемника были еще теплыми после дневной жары, и, когда он забирался наверх, руки прилипали к уголкам — ремонтники, конечно, все перемазали смолой.

По крыше Андрей прошел к трубе и сел у основания. Он хотел отдышаться, привыкнуть к новому месту и убедиться, что никто в этот вечер больше не воспользовался краном — ни мальчишки, жаждущие приключений, ни влюбленные в срамных своих игрищах. Но все было тихо. Доносились снизу голоса, гудки машин, гремела из окон соседнего общежития музыка. Андрей только радовался этим звукам. Понимая, что они ему не помеха, более того, чем громче музыка, чем чаще гудят машины на соседней улице, тем лучше.

Андрей поднялся, пригнувшись, прошел в противоположный конец крыши и лег на горячий, залитый старой смолой рубероид. Отсюда хорошо были видны окна на противоположной стороне улицы. Он быстро нашел окно, которое его интересовало, — оно светилось. Красные шторы с золотыми полосками подтвердили — это именно та квартира.

Сосредоточенно и неторопливо Андрей откинул крышку тубуса, достал винтовку, привинтил глушитель, вставил в ствол единственный патрон. Тубус положил перед собой — на него надежно улегся ствол винтовки.

Он знал невинную привычку хозяина квартиры — выпускать дым сигареты в открытую форточку. У окна стояла невысокая табуретка, хозяин взбирался на нее, отодвигая шторы в сторону, распахивал форточку и, затянувшись, выпускал дым на улицу, чтобы в квартире воздух оставался чистым. На этой его любви к свежему воздуху строились все расчеты Андрея. Он был готов лежать всю ночь, даже не одну ночь, пока тот захочет покурить.

Наблюдая за окном, Андрей понял, что в доме кто-то есть, но задернутые шторы не позволяли ничего видеть. Приникнув к прицелу, он хорошо рассмотрел ту самую форточку, которая должна рано или поздно открыться.

Постепенно стихали городские шумы, людей на улицах становилось все меньше, но гром музыки из окон женского общежития, казалось, только набирал силу.

Прошел, наверно, час, потом еще один. В комнате за шторами явно появился еще один человек — тени стали мелькать чаще, причем и за кухонным окном, и в комнате. И наконец наступили те недолгие пять-десять секунд, ради которых он готов был лежать здесь всю ночь.

Сначала на шторе возник смутный контур человеческой фигуры, потом она как бы подросла на полметра — человек становился на табуретку. Вот штора колыхнулась, легонько пошла в сторону, и Андрей в прицел увидел глаза человека совсем рядом, настолько, что в какой-то момент его охватила уверенность — тот тоже его видит. Но, сообразив, что из залитой светом комнаты вряд ли можно что-то рассмотреть в темноте, тем более на черной, погруженной в ночь крыше, он взял себя в руки. И начал медленно совмещать прицел. В тот момент, когда человек выдохнул облако дыма, как показалось Андрею, прямо ему в лицо, он даже почувствовал запах хороших сигарет, перекрестие нитей легло на его переносицу. Андрей начал осторожно спускать курок, помня слова наставника: винтовка сама решит, когда надо выстрелить.

И, выбрав момент, она легонько дернулась в руках. Звука выстрела Андрей не услышал. Но хорошо видел, как, падая, отшатнулся от окна Заварзин, как захлопнулась за ним форточка и, колыхнувшись, снова закрыла окно штора.

И только тогда Андрей остро ощутил запах асфальта, ночную прохладу, увидел луну, зависшую над городом с какой-то бестолковой значительностью, себя, устроившегося в лунной тени от трубы, почувствовал нервную легкость в теле. Он старался не смотреть на окно, от которого так долго не отрывал взгляда, хотя краешком взгляда заметил, что в окне все осталось без изменения. Посмотрел вниз — и там было все, как обычно, никто не мчался к нему, не сбегались люди, не показывали пальцем в его сторону. Это его немного удивило, и, продолжая прислушиваться к себе, Андрей понял, что удивление было приятным. Он не торопился побыстрее свинтить глушитель, запихнуть винтовку в тубус, подобрать отскочившую в сторону горячую гильзу. Все это Андрей проделал основательно, стараясь ничего не забыть. Обернувшись, чуть не вскрикнул от досады — на месте, где он лежал, остался шлем, тускло поблескивая в лунном свете. Андрей настолько устал за эти два часа, что у него не было сил прятаться. Он открыто прошел по крыше, спустился по крану вниз, нашел свой мотоцикл, прикрепил тубус, надел шлем. Со стороны его движения казались даже ленивыми и потому не вызывали подозрений.

* * *

Пафнутьев молча сидел в углу дивана и наблюдал за действиями оперативников. Заварзин лежал, раскинув руки, посреди комнаты, и лицо его было почти таким же, каким видел Пафнутьев несколько дней назад. Вот только небольшая ранка с запекшейся кровью под правым глазом. На затылке рана была побольше, гораздо больше. Ковер был испачкан, видимо, Заварзин бился в агонии на ковре. По его позе определить, где он находился в момент выстрела… Этого сделать было нельзя.

Еще раз окинув комнату взглядом, Пафнутьев вздохнул. Он не понимал происшедшего. Квартира на третьем этаже. Балкона нет. Шторы задернуты. С улицы заглянуть в квартиру невозможно. Красивая девушка, которая в данный момент рыдает в истерике на кухне, утверждает, что они были вдвоем. Не верить нет оснований — она сама позвонила и в «Скорую помощь», и в милицию. Никаких стреляющих предметов в доме не обнаружено. Самоубийцы не стреляют себе в щеку. Кроме того, не кончают самоубийством такие люди, как Заварзин.

«Третий труп, — повторил про себя Пафнутьев и не мог не вспомнить предупреждения Аркаши — тот говорил, что жертвы еще будут. — Сколько же у них там миллионов, если это уже третье убийство? — озадаченно подумал Пафнутьев. — И вообще — что на кону?»

Поставив на колени телефон, Пафнутьев медленно набрал домашний номер Голдобова. Тот оказался на месте.

— Илья Матвеевич? Добрый вечер. Звонит Пафнутьев.

— Кто? — растерянно спросил Голдобов, но тут же, совладав с собой, воскликнул уже другим голосом: — Неужели вы когда-нибудь оставите меня?

— Боюсь, не скоро. Погиб ваш друг…

— Поймите, не был он мне другом! Он работал у меня, и только!

— Вы кого имеете в виду, Илья Матвеевич?

— То есть как кого? Пахомова.

— А я — Заварзина, — негромко, но внятно произнес Пафнутьев.

— Не понял? — произнес Голдобов, но голос его дрогнул, он боялся поверить в то, что услышал. Именно это Пафнутьеву и нужно было узнать — известно ли Голдобову о смерти Заварзина. — Простите… Вы не оговорились?

— Нет.

— Что с ним?

— Разбираемся.

— Где он?

— У себя в квартире. — Пафнутьев не мог не отметить четкость вопросов, которые задавал Голдобов. Среди них не было пустых. Все по делу.

— Я могу приехать?

— Вы хотите?

— Если не возражаете.

— Не стоит, Илья Матвеевич. Наши хлопоты… Они еще продлятся какое-то время. Да и зрелище не из приятных…

— Он мертв?

— Да.

— Как это случилось?

— Выстрел в лицо. Навылет.

Стон, раздавшийся из трубки, еще раз убедил Пафнутьева — Голдобов не играет, он действительно в ужасе.

— Илья Матвеевич, если позволите, один вопрос… Есть такой человек… Женщина. Назвала себя Дашей… Именно она сообщила о происшествии. Она тоже здесь. Ей немножко плохо… Вы ее знаете?

— Красивая, крупная, светлая, загорелая? — спросил Голдобов.

— Да, именно такая.

— Последнее время Заварзин часто виделся с ней. Можно сказать, что он виделся только с ней.

— Ее стоит подозревать?

— Послушайте, вы сами сказали, что она вас вызвала!

— И все-таки! — настаивал Пафнутьев.

— Я бы не стал ее подозревать… У них слишком далеко все зашло и… И все, как бы это сказать… Простите, я сбиваюсь… У них все было безоблачно. Нет, оставьте ее в покое. А что, разве больше некого подозревать?

— Найдем, Илья Матвеевич, — сказал Пафнутьев. — Всего доброго. Утром буду у вас.

Пафнутьев озадаченно крутнул головой и, поставив телефон на диван, прошел на кухню. Светловолосая девушка сидела на слишком маленькой для нее кухонной табуретке и неотрывно смотрела в стенку прямо перед собой.

— Опять я, — сказал Пафнутьев, присаживаясь рядом. — Даша, не думайте, что я вас не понимаю. Но я обязан что-то делать, вы уж простите. Просто я обязан куда-то мчаться, ловить, хватать… Поднатужьтесь, пожалуйста, ответьте на два-три вопроса, и я уйду. Идет время, Даша, и злодей уходит все дальше. И поймать его все труднее… Задам вопрос, ладно?

Девушка кивнула, и только по этому ее жесту он убедился, что она его слышит.

— Сколько вас было в квартире?

— Двое.

— И никого больше, ни единой души?

— Только двое.

— Кто-то входил, уходил, посещал вас… Почтальон, слесарь, милиционер… Обычно эти люди не вспоминаются…

— Никого не было.

— Вы что-то затевали на этот вечер?

— Ужин… — Она беспомощно махнула рукой. — Ужин… — Даша обвела глазами кухню, где все стояло в неприкосновенности — тушка кролика и две бутылки сухого вина.

— Заварзин никуда не торопился?

— Нет… У нас долго не получалось встретиться, он все время был занят, а сегодня сам позвонил… Давай, говорит, повидаемся… Давай, говорю… Он сказал, что у него все есть, брать ничего не надо… И действительно — вино, мясо, сыр, рыба…

— А почему вино не в холодильнике? — спросил Пафнутьев. — Белому вину положено быть в холодильнике. Тем более в такую жару.

— Оно и было в холодильнике… Я его вынула, уже на стол собиралась поставить… И слышу — в комнате грохот…

— Грохот?

— Ну да… Такой, когда, знаете, падает человек… Я бросилась в комнату, а он катается… И это… умирает. — Она обхватила лицо руками.

— А выстрела? Выстрел не слышали?

— Не было выстрела.

— Да, — Пафнутьев был явно озадачен. — Может быть, тихий… Вроде щелчка… А?

— Не слышала… А вот грохот был… Я бросилась к нему, думала, что он упал и ударился, но, когда перевернулся лицом вниз, я увидела затылок… Там сплошная дыра…

Пафнутьев помолчал, давая возможность Даше справиться с рыданиями, прошел в комнату, еще раз все осмотрел, и взгляд его упал на опрокинутую табуретку. Он только сейчас увидел ее. Табуретка была явно лишней в этой ухоженной дорогой квартире. Мягкая мебель, полированные поверхности, золотистые шторы, видеотехника… И табуретка. Он подошел к ней, присел на корточки и, не прикасаясь, начал рассматривать. Нет, ничего особенного он на ней не увидел.

— Грохот, — проворчал он вслух, — надо же, она услышала грохот… Если я сейчас упаду, никакого грохота не будет… Упадет мешок с травой, и только… Грохот может произвести табуретка, если ее хорошо грохнуть об пол… Виталий, — обратился он к Худолею, — сделай, будь добр, снимочек от двери к окну, только, понимаешь, чтобы захватить всю комнату, я знаю, есть у тебя такой широкозахватный объектив.

— Будет чуть искривлено… Не страшно?

— Ничего… Главное, чтоб все на одном снимке. Усек?

Пафнутьев снова прошел на кухню. Дашу он застал в той же позе — она сидела, закрыв лицо ладонями.

— Опять я, — сказал он, присаживаясь. — Даша, милая… Простите за настырность… Вот вы мне сказали, что, дескать, первая ваша мысль была, что он упал и ударился…

— Мне так показалось.

— А откуда он мог упасть?

— Не знаю… — Она первый раз посмотрела на Пафнутьева заплаканными глазами. — Почему-то подумалось.

— И вы не поссорились?

— Нет. — Она покачала головой. — Когда долго не видишься, какие ссоры…

— Долго — это сколько?

— Наверно, больше недели не виделись.

— Давно знакомы?

— Около года… Мы на корте познакомились… Но… Как вам сказать… Это было мимолетное знакомство. И только месяц назад мы стали…

— Понимаю. А замуж он вам не предлагал?

— Нет, но… Разговоры о будущем были. Хорошо бы туда поехать, хорошо бы вдвоем по Средиземному морю…

— Это было всерьез?

— Думаю, да.

— А как вы думаете, Даша, что произошло? Как это могло случиться? Ведь ни в какие же ворота!

— Понятия не имею! Ничего не могу понять!

— Вы уверены, что ни к чему в комнате не прикасались до нашего приезда!

— Что вы имеете в виду? — Она повернулась к нему.

— Ну… Например, окно было распахнуто, но, когда все это случилось, вы закрыли окно, задернули штору…

— Нет-нет! Чтобы пройти к окну, чтобы пройти в комнату, мне пришлось бы переступить через него… А я как увидела, так сразу сюда…

— А как же позвонили? Ведь телефон в глубине комнаты?

Даша молча показала на неприметный телефончик в виде подвесной трубки с кнопками.

— Понятно, — несколько смущенно кивнул Пафнутьев. А про себя опять подумал: «Третий труп. Неужели не последний?»

* * *

В кабинете Первого находился журналист, их разговор затягивался, и Голдобов нутром чувствовал, что это плохо. Уж коли он шастает не по правовым коридорам, не в прокуратуре и в милиции, а сидит здесь, то хорошего здесь мало. Значит, замах не на плохое ведение следствия, значит, замах покрупнее…

В приемную входили люди, о чем-то договаривались с секретаршей, но Голдобов их не слышал. Барабаня пальцами по чемоданчику, он еще и еще раз просчитывал задуманное. Не все казалось ему надежным, но отказаться тоже было нельзя. Уже нельзя. И потом, в атаке ему всегда везло.

Открылась дверь, и из кабинета вышел Фырнин. Голдобов остро глянул на него и успокоился. Существует такое испытание для шахматистов — им дают взглянуть на шахматную доску в течение одной секунды и после этого предлагают оценить позицию. Так вот, этой секунды бывает вполне достаточно, чтобы уверенно сказать о преимуществе черных или белых фигур. Потом, при изучении позиции, игроки найдут и скрытые возможности, и тайные замыслы, и коварные ходы, но первое впечатление, секундное, всегда оказывается верным. Голдобов смотрел на Фырнина не более секунды и вывод сделал — безопасный, управляемый или, уж во всяком случае, покупаемый человек. Простодушная улыбка, румянец от волнения — как же, пообщался с первым человеком края. Голдобов с улыбкой наблюдал, как Фырнин подошел к столу секретаря, суматошно шарил по карманам в поисках командировочного удостоверения, которое надо отметить, иначе ему в редакции не выдадут суточные, как заискивал, прося отметить не сегодняшним днем, а завтрашним…

Вывод Голдобова был тверд и суров. Но он ошибся. И в этом не было его вины. Просто ему не приходилось сталкиваться с такими мягкими, беспомощными людьми, которые, однако, садясь за свой письменный стол, превращаются в людей отчаянных, рисковых и весьма самоуверенных в выводах и заключениях. А улыбку, потерянный вид, бестолковость можно было бы назвать маскировкой, если бы все это не было искренним. Голдобов привык общаться с другими людьми — напористыми, цепкими, с которыми всегда держат в кармане козырь для любого, с кем придется встретиться.

— Входите, Илья Матвеевич, — сказала Вера.

— Да вот сначала надо поприветствовать Валентина Алексеевича, — широко улыбнулся Голдобов, гордясь способностью запоминать имена.

— О! А я к вам собрался… В управление…

— Собираетесь писать статью?

— Не то чтобы собираюсь, но если уж так случилось, то ведь это…

— Значит, еще не решили?

— Знаете, Илья Матвеевич, вот я и хотел об этом с вами поговорить… Решить-то решил, статья будет, но некоторые положения требуют…

— Проверки? — подсказал Голдобов нетерпеливо, уже держась за ручку двери, ведущей в кабинет Первого.

— Нет, я уже все проверил… В общем-то, факты подтвердились, да и Иван Иванович их не отрицает… Он одобрил мои намерения. Речь идет о согласовании формулировок, выводов, если позволите так выразиться…

«Боже, какой дурак! — простонал про себя Голдобов. — Похоже, в газеты идут люди, которых до этого успели выгнать из десятка контор». И, не желая отказать себе в удовольствии, он спросил:

— Скажите, вы до газеты работали где-нибудь?

— О! — Фырнин махнул ладошкой. — В десятке контор! И отовсюду выгнали!

— Что так? — вежливо удивился Голдобов. Будь он менее самоуверенным, мог бы сообразить, что человека, изгнанного из многих учреждений, надо особенно опасаться. Уж если изгоняли, значит, находили в нем что-то неприемлемое, значит, почему-то не уживался. Но Голдобову было не до столь сложных рассуждений. Слишком многое свалилось на него в последнее время, чтобы он мог позволить себе проявлять опасливость и неуверенность. Этот небольшой разговор лишь убедил его в собственном превосходстве, утвердил в правильности принятого решения. — Подождите меня, если есть время… Мы могли бы вместе пообедать, — предложил он.

— Конечно, я подожду, тем более что мне нужно еще позвонить… Если вы не возражаете. — Он повернулся к секретарше, а Голдобов, воспользовавшись паузой, прошел в кабинет.

Сысцов не поднялся ему навстречу, не взглянул, не улыбнулся. Он разговаривал по телефону, глядя в окно, и лицо его, освещенное белесым небом, казалось бледным и более, чем всегда, морщинистым. Голдобов, потоптавшись у стола, неловко сел, положив папку на приставной столик.

— Хорошо, — сказал Сысцов. — Позвоните утром. Вас соединят. Я предупрежу. Надеюсь, что к тому времени будут новости. — Он положил трубку, так и не взглянув на Голдобова. — Слушаю вас.

Такое начало не предвещало ничего хорошего. Но Голдобов знал и то, что Первый поддается влиянию, разговоры с ним получались даже при таком вот начале.

— Я только что в дверях столкнулся с журналистом, этим… газетчиком… — Он замолчал, ожидая, что Сысцов подхватит его слова и сам расскажет о состоявшейся беседе, но тот невозмутимо молчал, глядя Голдобову в глаза. И тому ничего не оставалось, как продолжить: — Что-то он не показался мне слишком уж…

— Говорите, я слушаю.

— Как бы он не напутал… Только что похвастался — его выгнали из десятка контор.

— Из журнала его пока не выгнали. И не собираются. Я только что разговаривал с заместителем главного редактора. Человек, с которым вы столкнулись в дверях и который вызвал у вас столь пренебрежительное отношение… пользуется у них полным доверием. Они напечатают все, что он напишет.

— Значит, надо позаботиться, чтобы написанное выглядело достаточно пристойно… Мы договорились вместе пообедать. Обычно хорошая пища на таких людей действует…

— Ну? Как она на них действует? Очень даже интересно, — Сысцов усмехнулся, показав белоснежные, отлично сработанные зубы.

— Хорошо действует. Они начинают понимать свое место в жизни, Иван Иванович.

— Ценное наблюдение. — Сысцов побарабанил пальцами по столу, посмотрел в окно, полистал бумаги, лежавшие перед ним. Голдобов увидел, что это листки из школьной тетради, причем скорее всего копии, сделанные на ксероксе. — Некоторое время тому назад, Илья Матвеевич, — размеренно заговорил Сысцов, — я дал вам письма, пришедшие на мое имя. Я просил проверить изложенные в них сведения и доложить. Речь шла о многочисленных нарушениях в вашем ведомстве. Помните, я предупредил о серьезном отношении к этим письмам. Что сделано?

— Работа идет, Иван Иванович, — осторожно сказал Голдобов, подталкивая Сысцова к тому, чтобы тот выложил новые сведения.

— Идет, говорите? Это прекрасно. Делаю вывод — вы пренебрегли моей просьбой. Я не должен был давать эти письма. Они предназначались не вам. Но я пошел на это нарушение, полагая, что наши добрые отношения подтолкнут вас к работе быстрой и четкой. Вы не смогли или не пожелали погасить письма. И вот они снова на моем столе, — Сысцов постучал пальцами по листкам из школьной тетради. — Мне дал их почитать человек, который, как вы утверждаете, никогда не знал хорошей пищи. Но этот человек вполне в силах лишить хорошей пищи и вас, и меня. Вы понимаете, о чем я говорю? — Голос Сысцова зазвенел от сдерживаемого гнева.

— Да, Иван Иванович. Но все не так уж страшно…

— Это хорошо, что вам не страшно. А мне страшно. И я намерен действовать. Я разговаривал с прокурором Анцыферовым. Завтра утром он мне доложит полную картину происшедших событий. Странное убийство вашего водителя, странные ваши взаимоотношения с женой убитого, странно убедительные письма, которые он рассылал во все инстанции. И последнее — убит выстрелом в лицо еще один ваш приближенный. Этой ночью! Что происходит, Илья Матвеевич? Мы взрослые люди, давно знаем друг друга, и я надеюсь, вы не будете меня убеждать, что все это козни врагов. Мужайтесь, Илья Матвеевич.

— Ну что ж, Иван Иванович, будем мужаться, — Голдобов твердо посмотрел в глаза Сысцову. Это была недопустимая дерзость, и Голдобов знал, на что идет. То ли неожиданная смерть Заварзина его потрясла, то ли события последних дней измотали нервы, но он совершил ошибку. Он знал, что совершает ошибку, но не мог сдержаться.

— Продолжайте.

— Я все сказал. Нам всем придется мужаться.

— Не понял?

— Мы действительно давно с вами работаем, Иван Иванович, и, я надеюсь, еще поработаем. Эти события… — он небрежно махнул рукой в сторону приемной, — прошелестят и забудутся.

— У журналиста полная папка документов, сведений, выводов следователя, который ведет дело об убийстве. Не помню его фамилию…

— Пафнутьев. Следователь немного увлекся… Он большой любитель детективов… Это его первая попытка расследовать серьезное преступление. До сих пор он занимался семейными делами.

— Остановитесь, Илья Матвеевич. Меня не интересует служебная биография следователя. Меня интересует моя собственная биография. И я не намерен подвергать ее какому бы то ни было риску.

— Другими словами, вы решили рискнуть моей биографией?

— Ничуть, — улыбнулся Сысцов. — Пусть во всем разберутся люди, которые должны это делать по своим служебным обязанностям. Я слышал, что вы отказываетесь встречаться со следователем, не являетесь по вызову, ведете себя пренебрежительно… Это нехорошо. Так нельзя. Он исполняет свой служебный долг.

«Исполнял», — чуть было не сказал Голдобов, но вовремя сдержался, поняв главное — его приносят в жертву.

— Ну что ж, — Голдобов непритворно вздохнул. — Жаль, что у нас с вами идет такой разговор… Обычно мы хорошо понимали друг друга. Особенно когда я входил сюда не с пустыми руками. Но я не знал, что сюда нужно постоянно входить не с пустыми руками.

— Я слушаю вас, продолжайте, Илья Матвеевич.

— К вам поступают письма? Ко мне тоже… Вот, например, недавно пришел пакет с фотографиями… Вначале я не придал им значения… — Голдобов открыл чемоданчик, звонко щелкнул замочком и протянул Сысцову черный пакет. Тот взял его, повертел в пальцах с заметной брезгливостью, словно его заставили прикоснуться к чему-то не очень чистому, но все-таки открыл его и вынул несколько цветных фотографий. Снимки были сделаны сверху, снимали издали, с помощью телеобъектива. На одних снимках явно чувствовалась осень, на других была зима, были снимки, на которых буйно цвела зелень, один был сделан во время дождя, и в мокром асфальте отражалась все та же картина — машина, ворота из кованых решеток и люди, несущие какие-то ящики. Конечно, Сысцов сразу узнал себя на одном снимке. Он помнил случай, когда неосторожно попридержал ворота. Узнал и Голдобова — тот стоял в сторонке, в черном плаще, с непокрытой головой, улыбался широко и довольно.

— Я слушаю, — обронил Сысцов.

— Вот пришли снимки… Сколько их отпечатано в мире, в какие адреса они пошли или пойдут — можно только догадываться, Иван Иванович. Но в любом случае нынешние газеты могут на них клюнуть. Ведь они, нынешние, на любую падаль клюют… Им бы только человека свалить. И что делают, сволочи, — чем крупнее человек, чем известнее, тем они с большим удовольствием… Какая-то садистская радость, вам не кажется?

— Вы повторяетесь, Илья Матвеевич. Если у вас есть что-либо добавить к сказанному — пожалуйста. Если нет… Вы свободны. — Снимки, небрежно сдвинутые в сторону, остались лежать на столе.

Голдобов некоторое время молча смотрел на Сысцова исподлобья и все яснее понимал, что видит перед собой совершенно незнакомого ему человека. Если раньше это был улыбчивый, недалекий, с ускользающим взглядом чинуша, который охотно брал его подарки и шел на мелкие услуги, то теперь… Перед ним сидел уверенный в себе боец с твердым взглядом и плотно сжатыми губами. Но отступать было нельзя, Голдобов уже поднялся из окопа.

— Иван Иванович, мой вам совет… Давайте жить дружно.

— Ваш совет что-то уж больно смахивает на угрозу.

— Понимайте как вам удобнее.

— Хорошо, — согласно кивнул Сысцов. — Я так и сделаю. Насколько мне известно, так же поступаете и вы. Прежде чем вы уйдете отсюда вон в ту хорошо знакомую вам дверь, хочу сказать несколько слов… Уж коли мы с вами вышли на эти слова. Вы, Илья Матвеевич, крепко прокололись в махинациях. Я не спрашиваю, сколько у вас миллионов, сколько вы перевели в другие валюты… И ваши сувенирчики отнюдь не лишили меня разума.

— Эти сувенирчики, Иван Иванович, между прочим…

— Не надо. Остановитесь. Я прекрасно знаю, что вы скажете. Вы скажете, что этим сувенирчикам цены нет. У них есть цена. И я неплохо расплатился с вами, Голдобов.

— Чем же?

— Вашим благополучием. Вашей должностью. Вашей жизнью, в конце концов. Вы не дослушали. Так вот, вы прокололись. И не только в махинациях. Убийство вашего водителя. Следы ведут к вам. Перед смертью он успел разослать во многие адреса письма и в них подробно рассказал о ваших делах. Я эти письма передал вам в надежде, что вы достаточно грамотный человек, чтобы их погасить. Я ошибся. Я сожалею о том, что поступил столь легкомысленно. Постараюсь исправить свою ошибку.

Голдобов все отчетливее понимал, что это его последняя встреча с Сысцовым, никогда ему уже не быть в этом кабинете, никогда уже не удастся поговорить с этим человеком по телефону. В жизни обрывалось что-то важное, и он с каждой секундой все острее чувствовал холод, охватывающий его. Слова Сысцова били столь безошибочно, что он только теперь в полной мере начинал сознавать — пробраться на это кресло и усидеть в нем в течение пятнадцати лет мог совсем не тот чиновник, которого он видел в предыдущие свои визиты. Это мог сделать только вот этот человек. Так бывает, когда ввязываешься в драку с опустившимся пьяницей, а через несколько секунд выясняется, что это бывший чемпион по боксу и далеко не все свои качества он растерял…

— Дальше — больше, Илья Матвеевич. Вы не ограничились одной жертвой, вам понадобилась новая…

— Ложь! — вскричал Голдобов.

— Не надо, — Сысцов поднял ладонь. — Не надо меня перебивать. Не надо кричать здесь и употреблять такие слова. Я не собираюсь спорить с вами и великодушно даю понять, что я не столь глуп, как вам казалось, достаточно осведомлен о происходящих событиях. Вы пришли шантажировать меня? Это ошибка. Это выдает ваш уровень, Голдобов. Он невысок. В своих торговых рядах вы, может быть, и производите впечатление на… чужих жен, которые тоже, кстати, из торговых рядов… Но не выше. Вы заблуждаетесь, Голдобов, относительно собственной персоны.

— Как и все мы.

— Разумеется, — улыбнулся Сысцов. — Но уровень наших заблуждений соответствует нашей сущности. А теперь — пошел вон!

— Ну, знаете… — вскочил Голдобов. — Ну, знаете…

— Пошел вон, — проговорил Сысцов с легкой усталостью. И именно эта прозвучавшая в его голосе искренняя усталость более всего потрясла Голдобова. Ярость, презрение, злость — все было куда менее опасно, нежели этот вырвавшийся вздох. Словно все решения приняты, приговоры вынесены и говорить больше не о чем. И самое лучшее, что он смог придумать в эти секунды, это гневно схватить свой чемоданчик и выйти из кабинета, печатая шаг. Он хотел, чтобы его шаги прозвучали дерзко и громко, но ковровая дорожка погасила его вызов, он хотел было хлопнуть дверью так, чтобы посыпалась штукатурка, но маленький стальной рычажок прикрыл дверь мягко и неслышно.

А Сысцов, уже без улыбки посмотрев вслед прыгающим от оскорбленности ягодицам Голдобова, поднял трубку, набрал номер генерала Колова и с той же усталостью произнес:

— Зайди.

И положил трубку, не дав себе труда даже убедиться, что его поняли. Сысцов знал, что именно такое приглашение заставит генерала прибыть через несколько минут. И Колов вошел через пять минут, слегка запыхавшийся, что можно было объяснить и спешкой и пониманием важности вызова. Сысцов молча показал ему на стул у приставного столика. Генерал сел, стараясь не громыхнуть нечаянно, успокоить учащенное дыхание. Впрочем, вполне возможно, что он опасался дыхнуть на начальство коньяком. Сысцов прекрасно все понял, даже не подняв глаз.

— У меня был Голдобов, — сказал он негромко. — Этот человек полностью потерял чувство реальности.

— Иван Иванович, я всегда говорил…

— Помолчи. Его наглость, его хамство… Переходят всякие границы. Он угрожал мне.

— Как?! — вскочил Колов.

— Сядь. Он становится опасным человеком, тебе не кажется?

— Я всегда говорил…

— Он становится очень опасным человеком, — повторил Сысцов, глядя Колову в глаза. — На нем многое висит… И он на многое может пойти.

— Не посмеет!

— Посмеет… От страха за свою шкуру.

— Не успеет, — решительно заявил Колов.

— Хорошо бы, — проговорил Сысцов. И повторил: — Хорошо бы.

Колов не решался прервать высокую задумчивость, а Сысцов, похоже, не собирался произносить еще что-либо, полагая разговор оконченным. Многолетняя власть научила его не быть многословным, больше доверять непроизнесенным словам. Подчиненные всегда идут гораздо дальше, когда им предоставлено право додумать желание руководства. Колов тоже не был новичком в этих коридорах. Поначалу он не понял заминки Сысцова, испугался своей догадки, потом засомневался. И чтобы еще раз проверить себя, спросил:

— Я пойду?

— Да-да, конечно, — спохватился Первый, как бы прося извинить его забывчивость.

* * *

На следующее утро Андрей проснулся с ощущением беды. Он не сразу вспомнил события вчерашнего дня, но беспокойство навалилось сразу, едва открыл глаза. Он лежал на сене, сквозь дырявую крышу сарая пробивались слепящие солнечные зайчики, издалека доносились безобидные деревенские звуки — крик петуха, лай собаки, голос человека, озабоченного чем-то простым и естественным. И постепенно в его сознание начали просачиваться состоявшиеся события. Через несколько секунд он вспомнил все. Пафнутьев на скамейке, скрежет трамвая, гонка на мотоцикле, несколько часов на крыше дома… И нежный спуск курка этой черной штуковины. Протянув руку, Андрей нащупал холодный ствол винтовки. И только тогда проснулся окончательно. Он понял, что все произошло всерьез и навсегда, что вернуть ничего нельзя, да он и не хотел ничего возвращать… Ощущение несчастья было связано не с прошедшими событиями, его тревожили события предстоящие. «Света!» — неожиданно вспыхнуло в сознании, и он вскочил. Она давно должна быть здесь.

Андрей выбежал из сарая в надежде, что Света уже дома готовит завтрак, но тут же остановился — на двери висел замок. И ведро, которое он поставил вчера на крыльце, стояло точно в том же положении — за прошедшую ночь никого здесь не было. Что-то случилось, значит, что-то случилось. И Андрей начал действовать так, словно заранее все обдумал, прикинул все обстоятельства и возможные опасности.

Прежде всего спрятал винтовку — засунул в щель между бревнами и крышей сарая, забросал сеном. Винтовка ему уже была не нужна. Заварзин дал всего один патрон. Дальше — мотоцикл. Найдя канистру в углу сарая, Андрей наполнил бак так, что бензин потек по крутому красному боку. Оттащив канистру на место, Андрей занялся номером. Его нужно было изменить, ездить со своим номером он уже не мог, на любом посту его могли остановить.

Взяв черную изоляционную ленту, он из тройки сделал восьмерку, из девятки ноль, а из ноля — шестерку. Набрав в пригоршню пыли, сыпанул на номер, чтобы не выглядел слишком уж свежим, и, отойдя на несколько метров, придирчиво осмотрел.

Странное чувство охватило его. Андрею показалось, что изменился не только номер мотоцикла, что в чем-то изменился он сам, что он уже не тот, кого люди знали до сих пор, теперь это совсем другой человек, да и человек ли…

Андрей не торопился, но и не медлил, чувствуя, что времени у него немного, что это убежище не может быть надежным слишком долго. Время от времени он невольно поглядывал на дорогу — она просматривалась на протяжении двух километров. Пока дорога была пустой. Войдя в дом, заглянул в холодильник, выпил скисшего молока, оглянулся. Вроде все в порядке.

Выйдя во двор, еще раз оглянулся. Дом заперт, никаких следов его пребывания не осталось. И, похоже, в деревне не знали, что кто-то ночевал здесь, — мотоцикл он догадался еще вечером вкатить в сарай. Все нормально, все в порядке, все отлично, невольно повторял он про себя. То ли успокаивая, то ли готовясь к неожиданностям. В какой-то момент Андрей ощутил легкую нервную дрожь. И удивился. Вчера события были куда опаснее, но он оставался спокоен, во всяком случае, не было в теле этой противной дрожи.

Возникавшая время от времени в его сознании Света определяла главную цель, главное направление сегодняшних действий. Дальше он не думал. Надо решить со Светой, а там будет видно, надо решить со Светой… Остальное неважно, остальное приложится.

— Андрюша! — услышал он вдруг голос совсем рядом и, резко обернувшись, увидел соседку, тетю Нюру. — А я уж думаю, здесь ты иль нет тебя… — Она не торопясь шла к калитке.

— Здесь я, — недовольно проворчал Андрей, раздосадованный тем, что его увидели.

— Я вот чего, — женщина уловила его недовольство и поспешила объяснить свой приход. — Человек недавно приходил, про тебя спрашивал… Вроде как из милиции.

— А чего это он здесь меня искать вздумал?

— В других местах, говорит, уже искали… Я подумала — не случилось ли чего, а?

— А что могло случиться? Ничего не случилось. Ты это, теть Нюр… Если будут спрашивать, говори, что нет меня, что здесь не бываю.

— И не приедешь на денек?

— Это другое дело. Я говорю, что отвечать надо. Поняла?

— Соображу… Но ты тоже знай про себя — спрашивали.

— Спасибо, теть Нюр… Сегодня выясню, что им нужно.

— Это уже тебе решать — выяснять или не надо. — Женщина повернулась и так же, не торопясь, направилась к своему двору, погоняя перед собой гуся, который далековато забрел от двора. Не уйди гусь, она бы и не увидела Андрея.

Значит, вышли все-таки на меня, значит, не врал Заварзин… А может, ищут после того, как… его нашли? Нет, днем он еще живой был. А может, всю нашу контору решили допросить? Тоже нет, ведь я был у следователя, и он меня на допрос не приглашал. Значит, Заварзин навел… Ну что ж, больше не наведет.

Андрей легко сел в седло, надел шлем, перчатки, затянул ремешок шлема, поерзал, находя ту единственную удобную точку, на которой чувствовал себя уверенно. С треском промчался мимо тети Нюры, до смерти напугав слишком уж самостоятельного гуся, и, не слыша шутливых проклятий, вырулил на дорогу к большаку. Мотор работал ровно, в баке ощущалась приятная тяжесть, жара еще не наступила, и в прохладном утреннем воздухе пахло скошенным сеном.

И вдруг все кончилось — Андрей увидел, как с большака, неуклюже переваливаясь, на грунтовую дорожку съезжает «газик». Такие машины бывают у председателей колхозов и у милиции. На крыше «газика» в ярком свете солнца мелькнул синий отблеск фонаря. Сворачивать Андрею было некуда, и он, сбавив скорость, ехал навстречу «газику». Тот двигался медленно, и в этой неторопливости ощущалась настороженность — тот ли это человек на мотоцикле, который нужен? «Тот, тот», — пробормотал про себя Андрей. Машина приближалась, он уже различил водителя, второго человека, сидевшего рядом, а через несколько секунд увидел, что оба в форме.

Машина еще замедлила ход, а потом и вовсе остановилась. Андрей продолжал ехать по колее, занятой левыми колесами «газика», но про себя прикинул — в последний момент у него будет возможность взять вправо и обойти машину. Из «газика» вышел человек в милицейской форме без фуражки. Зайдя вперед, остановился и показал рукой перед собой, дескать, остановись здесь. Андрей еще сбавил ход, показывая, что никаких тайных замыслов у него нет, что готов остановиться. Мотоцикл шел все медленнее, но только он знал, что произойдет, если резко повернуть ручку газа. Успокоенный его послушностью, милиционер оперся рукой о капот. И когда до машины оставалось десять метров, когда мотоцикл уже завилял передним колесом, Андрей до отказа выжал газ, круто взял вправо и с оглушительным треском промчался мимо машины, обдав ее жаром отработанных газов и степной пыли. В зеркале он увидел, как забегал опростоволосившийся милиционер, как впрыгнул в «газик», как тот задергался на дороге, стараясь развернуться.

— Давайте, ребята, — пробормотал Андрей. — Может, вам и повезет. — А про себя подумал: в город нельзя, в городе его ждут на каждом перекрестке.

Но, выскочив на асфальт большака, все-таки круто повернул к городу. Мчавшийся следом «газик» уже не тревожил, а прозвучавшие за спиной выстрелы вызвали у него невеселую усмешку. Это был совсем не тот случай, чтобы обращать внимание на предупредительные выстрелы. Не тот случай, ребята, повторил он про себя.

Несколько раз обернувшись, Андрей убедился, что «газик», хотя и безуспешно, продолжает его преследовать. Он уже знал, что будет дальше. Сейчас въедет в город, сделает несколько поворотов, «газик», конечно же, отстанет и затеряется. Но из первого же отделения милиционеры передадут его приметы, и карусель завертится. На выходах из города дороги, конечно, заблокируют, посты предупредят, и все будут наизготове. Тот простенький прием, который помог несколько минут назад, уже не сработает. Андрей понимал, что положение его сложное — ловят убийцу. У него было еще полчаса до того момента, когда сработает неповоротливая, но всеохватная система поимки.

Он остановился, вкатил мотоцикл в кусты, снял шлем и вошел в телефонную будку. Для начала решил позвонить домой. Трубку долго не поднимали, и он уже решил было повесить ее, но в автомате что-то щелкнуло, монета с грохотом провалилась в преисподнюю, и он услышал голос матери.

— Алло, — сказала она. — Я слушаю…

Он поразился напряженности, неестественности ее голоса, но решил отозваться.

— Это я, Андрей. Привет.

— Тебя ищут, у нас люди, Света не звонила, — успела торопливо сказать мать, и тут же в трубке раздались гудки.

— Все ясно, — пробормотал Андрей. — Все ясно. Но успела маманя сказать. Молодец. Теперь те олухи клянут себя за то, что подпустили старуху к телефону. Вся засада коту под хвост. Небось сутки сидели, чаи гоняли, а тут вдруг двумя словами старушка разбила все их планы. «Но почему не звонила Света?» — вдруг похолодел он. И набрал номер ее телефона.

Трубку поднял отец.

— Это я, Андрей. Сергей Николаевич…

— Где Светка? — заорал тот, не дослушав.

— Не знаю… Ее нет дома?

— Она не с тобой? Я спрашиваю — она не с тобой?

— Нет… Я сам ее ищу… Она не звонила?

— Не звонила, — выдохнул человек на том конце провода.

— Странно, — пробормотал Андрей. — А у Лены ее нет?

— Лена сама была здесь утром… Она у себя нашла ее вещи, а самой Светы нет.

— И ни записки, ни звонка?

— Ты не догадываешься, где она может быть? — не отвечая, спросил усталый мужской голос. Досталось им сегодня, подумал Андрей. Вряд ли они заснули в эту ночь… И, не отвечая, повесил трубку.

Он все понял. Надежда на лучший вариант исчезла.

Состоялся худший.

Андрей прошел в пустоватый двор, сел на скамейку, стоящую среди окурков, водочных пробок, сигаретных пачек. «Так, — пробормотал он. — Светку похитили. Они предупреждали… Но я сделал все, что мог, я ее спрятал. Как-то они пронюхали и обманули ее. Она у них. Когда это могло случиться? Если не ночевала, если и днем не звонила, значит, похитили еще днем. До моего выстрела в форточку. Значит, команду выкрасть дал Заварзин.

Ну что ж, он получил по заслугам. Тут все правильно. Когда Пафнутьев, живой и невредимый, поднялся со скамейки и направился в свою контору, они поняли, что я взбунтовался. Нет винтовки. Нет меня. Возникает что-то непонятное. Ребята немного перетрухали и решили подстраховаться… Но когда узнали, что Заварзина хлопнули… Теперь они готовы на все… Что же делать, что же делать?..»

Андрей посмотрел на часы.

Было девять утра.

Начиналась жара.

* * *

Приближаясь к прокуратуре, Пафнутьев решил, что прежде всего надо бы поговорить с Анцыферовым. В конце концов — в деле я или отстранен? Выпрошенное унизительное время, выделенное ему прокурором, закончилось. Он назвал имя преступника, милиции известны словесный портрет Андрея Николаева, номер его мотоцикла, адреса, где он может находиться. Он сделал свое дело. Пафнутьев уже хотел было выплеснуть на голову прокурора всю свою обиду, но тот перебил его.

— Ты в деле, — сказал Анцыферов. — Приказ отменен. Продолжай работать.

Так и не проронив ни слова, Пафнутьев вышел. Это получилось даже красиво. В его кабинетике сидели Ерцев и Манякин.

— Здравствуйте, Павел Николаевич, — произнесли они почти хором и поднялись, преданно глядя в глаза.

— Приветствую вас! Что нового?

— А что… Продолжаем работать.

— Убийцу задержали?

— Нет, мы полагали…

— Не надо полагать. Его зовут Андрей Николаев. Вот адрес, вот номер мотоцикла, вот адрес его девушки… Что еще?

— Мы подумали, что, поскольку произошло новое преступление, нас и подключат… Убит Заварзин…

— Разберемся с Заварзиным. Без вас.

— Что-то ты больно суров, Паша, — пробормотал Ерцев.

— Приведи Николаева, и я буду целовать тебя до конца рабочего дня.

— Какой ужас!

— Катись!

Не задерживаясь в кабинете, Пафнутьев покинул прокуратуру. Он намеренно отказался от машины, решив пройтись пешком и подготовиться к разговору с Голдобовым. Услышав о смерти Заварзина, тот сделался любезнее, и его готовность поговорить надо было использовать. Пафнутьев пересек сквер, на котором вчера прождал битый час неведомого благодетеля, и вышел на площадь перед управлением торговли. Ничто не задержало его внимания, ничто не остановило взгляд, и, только оглянувшись, он подивился обилию машин у подъезда. «Вот что дает ему уверенность, — подумал Пафнутьев, — вот откуда он подпитывается. Небось все с пакетиками приехали. Что это у него сегодня, сбор дани, что ли?»

Пафнутьев прошел мимо вахтера, и тот не сделал даже попытки остановить его. Поднявшись на второй этаж, следователь обратил внимание на небольшую толпу в конце коридора. Он подошел и скорее механически, чем с любопытством, заглянул через спины. Увиденное потрясло его больше всего за последние дни. С портрета на него смотрел улыбающийся человек с несколько нагловатым выражением лица. Нижний угол портрета пересекала широкая черная лента. Пафнутьев поморгал глазами, перешел чуть правее и, поднявшись на цыпочки, снова глянул поверх спин — на портрете был изображен весело хохочущий Голдобов.

— Что случилось? — спросил он, ни к кому не обращаясь.

Несколько человек обернулись, но никто не произнес ни слова. Пафнутьев прошел в приемную. За столом сидела секретарша с зареванными глазами и сквозь рыдания пыталась что-то сказать по телефону. Пафнутьев молча взял трубку и положил ее. Секретарша не удивилась.

— Моя фамилия Пафнутьев. Что произошло?

— Ах, вы уже приехали… Я только что звонила прокурору… Представляете… Авария.

— Какая авария?

— Автомобильная. Илья Матвеевич ехал вчера на дачу, и произошло столкновение с грузовиком. И всю ночь, всю ночь он пролежал в разбитой машине. Дорога глухая, движения там почти нет, и он… Если бы помощь оказалась вовремя, то кто знает…

— А грузовик?

— И грузовик там же… Водитель сбежал.

— Так, — крякнул Пафнутьев. И подумал: «Четвертый».

Набрал номер Анцыферова.

— Ты знаешь, что Голдобов убит?

— Он попал в аварию, — поправил его прокурор. — Подробностей пока немного. Мне позвонили дорожники… Кто-то угнал по пьянке грузовик, и… это… столкновение, — Анцыферов не выглядел уверенным, как обычно.

— После столкновения водитель, конечно, удрал?

— А, ты уже знаешь? — В голосе прокурора прозвучало облегчение.

— Да нет, предположил. Могу еще предположить… Хочешь? До сих пор тебя не интересовали мои предположения, а сейчас?

— Предположи.

— И этот не последний.

— Остановись, Паша! — чуть ли не в ужасе воскликнул Анцыферов.

— Кто будет заниматься Голдобовым?

— К тому идет, что опять же тебе придется, Паша. Бери в подмогу Дубовика. Цепочка одна тянется.

— Наконец ты это понял, — ответил Пафнутьев и положил трубку. Посидел, молча наблюдая за секретаршей. Она взяла ключ и направилась к кабинету Голдобова. — Одну минутку, — Пафнутьев встал, остановил Жанну у самой двери. — Ключ изымаю. Кабинет опечатываю.

— Но у нас там документы!

— Потому и опечатываю. Ключи от сейфа у вас?

— Нет, они всегда были у Ильи Матвеевича.

— Хорошо. — Пафнутьев оторвал от листка узкую полоску, поставил на ней свою роспись и, взяв со стола клей, собственноручно наклеил бумажку на дверь. — Под вашу ответственность, — сказал он, глядя секретарше в глаза. — Вы меня поняли? До скорой встречи. Да, чуть не забыл… А как вам удалось так быстро найти портрет Голдобова? Вы что, заранее знали, что он попадет в аварию?

— Как вы можете так говорить, товарищ Пафнутьев! — укоризненно произнесла Жанна, и ее маленькая смуглая мордочка сморщилась. — У Ильи Матвеевича через неделю юбилей… Он двадцать лет руководит нашим управлением… Готовился вечер, поздравления…

— А с чем собирались поздравлять?

— Как вы можете, — опять скорбно произнесла секретарша, и столько неподдельного горя было в ее голосе, что следователь устыдился.

* * *

«Что же произошло? — не переставал задавать себе вопрос Пафнутьев. — То, что они перегрызлись, что наружу вылезли какие-то концы, это наверняка. Неужели я их так расшевелил? Но у меня не так много успехов, я не мог прижать к стене ни Заварзина, ни Голдобова… Уж не сам ли он избавился от своего подручного, а тот сумел предупредить своих… Нет, больно плотно пошли события. Если Голдобов убрал Заварзина, то его самого прибрали бы к рукам не сразу, его подоить было бы не грех, данью обложить… Тут другой механизм сработал…

Фырнин? Его появление, конечно, ускорило процессы. Но — только ускорило. Не более.

А может, в самом деле чистая автомобильная авария? Чего не бывает… Но как оказался угнанный грузовик на глухой трассе в блатном дачном поселке? А ведь он уже ехал оттуда! Грузовик ехал не из города! То есть речь идет не о пьяной безрассудной гонке. Самый простой вывод может быть таким… Грузовик действительно угнали, уехали за город, затаились в уютной рощице и выжидали. С помощью нынешних радиосредств нетрудно предупредить о приближении цели… Водитель заводит мотор, выезжает на дорогу, а тут навстречу собственной персоной мчится Илья Матвеевич… Здравствуйте, Илья Матвеевич!

И все.

После этого водитель протирает руль и рычаги, чтобы не оставить отпечатков пальцев, и спокойно идет на дорогу, где его поджидает другая машина. И вопрос заключается только в одном — оставят ли в живых этого удачливого исполнителя?»

Войдя в кабинет, Пафнутьев попал на самое интересное — Дубовик допрашивал красивую подружку Заварзина. Молодой женщине было неуютно в этом маленьком помещении, заваленном следами прошлых преступлений, стул тоже для нее был маловат, он скрипел, шатался, зажатый между батареей и сейфом, но в глазах Дубовика, в его знаменитом носе, налитом какой-то таинственной силой, было столько искреннего сочувствия, что вряд ли бедная красавица замечала бытовые неудобства помещения. Замечательный психолог, Дубовик перед важными допросами всегда на видном месте небрежно оставлял высохшую человеческую руку — он давно заметил, что, глядя на нее, врать почти невозможно.

— Боже, — стонал Дубовик, заглядывая женщине в глаза снизу вверх, — неужели все произошло при вас? Как же вы вынесли?! — В этом месте женщина зарыдала, уже не сдерживаясь. — Тебя все время добивается какой-то молодой человек, — сказал Дубовик.

— Он не назвался?

— Нет… Но сдается мне… Не тот ли это парнишка, которого ищет вся милиция города.

— Да? — изумился Пафнутьев. — Обещал еще звонить?

— Не обещал, но, думаю, позвонит.

— Ну что ж, — Пафнутьев в задумчивости посмотрел на человеческую руку, от которой безуспешно пыталась отодвинуться заварзинская красотка. — Ну что ж, буду ждать.

Он снова попытался состыковать происшедшие события в какую-то связную цепочку. Убийство Пахомова… Тут все ясно. Человек вынес сор из избы, в которой сам долго жил и кормился. Он мешал. Его нужно было убрать. Все правильно, так и должно быть. Исход мог быть иным, но суть не менялась. Идем дальше — с перепугу прокалывается один жидковатый боевичок. Он называет фамилию, произносить которую вслух не стоило. И здесь смертельного исхода могло не быть. Посоветовали бы ему исчезнуть на годик — этого было бы вполне достаточно. Но, видимо, какая-то нервозность охватила банду… Нервозность? Пафнутьев вскинул брови, склонил голову к одному плечу, к другому. Из-за чего? Следователь, который ведет дело, то есть я, Пафнутьев, можно сказать, выключен. У меня, правда, появились кое-какие подозрения… Но для них это не очень опасно. Мало ли какие мысли появляются у кого…

И вдруг загадочное убийство Заварзина. Неужели эта красавица так нехорошо с ним поступила? Вряд ли. Не верю. Ей в таком случае не было надобности вызывать «Скорую» и милицию, достаточно запереть дверь и выйти. И никто бы месяц ни о чем не догадывался, пропал Заварзин и пропал. А по ее вызову «Скорая» приехала, когда он еще остыть не успел, то есть где-то через пятнадцать минут. Она сказала, что слышала грохот…

— Скажите, — неожиданно обратился Пафнутьев к женщине. — Эта табуретка в комнате… Она всегда там стояла или ее время от времени заносили?

— Табуретка? — Она удивленно посмотрела на Дубовика. — Не знаю…

— Может быть, он пользовался ею, когда забирался в шкаф, там у него высокие полки… Или на антресолях что-то брал… Или лампочки в люстре менял… Вспомните?

— Знаете… Мне кажется, — медленно заговорила женщина, так медленно, что Дубовик уже решил было перебить ее, но Пафнутьев успел приложить палец к губам. — У меня такое впечатление, что Саша забирался на табуретку, когда курил… — Она преданно посмотрела на Пафнутьева.

— Это интересно! — воскликнул он с воодушевлением, хотя ничего не понял. — Получается, что курить он мог только на возвышении? А сидя, лежа, стоя не мог?

— Мог, конечно, — с облегчением улыбнулась женщина. — Но дело в том, что я запрещала ему… Ну, в смысле, просила не курить в комнате. Не переношу дыма. У каждого бывают свои заскоки, у меня вот такой. Саша покурит в комнате, а я прихожу через день и не могу в комнату войти… Воняет.

— А что менялось, когда Заварзин забирался на табуретку?

— Менялось. — Женщина была, видимо, довольна тем, что сможет доказать свою правоту. — Он в форточку дым выпускал. Затянется, а дым выдыхает на улицу. Становится на табуретку, отодвигает штору, открывает форточку…

— Мне кажется, в протоколе нужно очень подробно записать этот рассказ свидетельницы — как курил Заварзин, куда забирался, какую такую штору отодвигал в сторону.

— Но кто-то должен был знать об этой его привычке, — с сомнением проговорил Дубовик. — И у кого-то было много времени, чтобы дождаться, пока Заварзин решит закурить, пока заберется на табуретку, отодвинет штору в сторону…

В этот момент раздался телефонный звонок.

Пафнутьев поднял трубку.

— Да! — сказал он. — Слушаю!

* * *

Андрей чувствовал, что все больше теряет самообладание, он словно бы впал в какую-то странную истерику, когда каждый поступок оказывался неожиданным и непредсказуемым, когда личная безопасность уже не имела значения, даже наоборот — то, что он подвергался опасности, словно в чем-то оправдывало его, снимало с него часть вины. Он с утра искал Свету, нигде не находил, уже наверняка зная, что она похищена, и все еще боясь поверить в это. Воспаленное воображение рисовало картины одну ужаснее другой — он видел ее заплаканное лицо, видел совершенно обнаженную, ее били, прижигали сигаретами груди, насиловали…

Убедившись, что ее нет у подруги, он позвонил Подгайцеву, Махначу, Феклисову. Тех не было дома, никто не знал, где они, их не видели двое суток. Пренебрегая опасностью, на бешеной скорости рванул в гараж. На ржавых воротах висел замок, прикрепленная рядом бумажка объясняла заказчикам, что ремонтная мастерская закрыта по техническим причинам. Так же лилась вода из крана, так же воняло маслами и бензином, но людей здесь не было. Не веря в это и веря одновременно, Андрей перемахнул через забор, вышиб окно и проник в контору. Пройдя ее всю до последней кладовки, убедился — пусто.

Вернувшись в город, он позвонил Пафнутьеву, но не застал. Андрей и не надеялся его застать, он знал, где тот — расследует убийство. Уже в полной истерике он сделал круг на мотоцикле по самому центру города. За спиной раздавались милицейские свистки, кто-то рванулся в телефонную будку, кто-то пытался встать на дороге, но мотоцикл был послушен, как никогда, и он уходил, уходил, въезжая во дворы, скрываясь в беспорядочных зарослях, среди мусорных ящиков, доминошных столов. Увидев между двумя пятиэтажками телефонную будку, он позвонил следователю.

— Да! — услышал Андрей. — Слушаю!

Это был Пафнутьев. И сразу вся его истерика словно бы улеглась, отступила и пришла трезвость, четкость, ясность мысли.

— Здравствуйте, — сказал Андрей.

— Добрый день, — услышал он доброжелательный голос, готовый говорить с ним долго и о чем угодно — такое настроение собеседника чувствуется сразу.

— Простите, как вас зовут?

— Павел Николаевич, если позволите. А вас?

— Андрей. Я был у вас недавно… Вы передавали мне повестку для Заварзина. Помните? Николаев моя фамилия.

— А как же, Андрюша! Прекрасно помню! Ты сейчас далеко?

— Неважно.

— А то зашел бы, поговорили… У нас есть о чем, а?

— Как-нибудь в другой раз. Павел Николаевич… Дело вот в чем… Случилось несчастье… У меня есть хорошая знакомая… Светлана… Ее похитили. Улица Плещеева, восемь, это ее адрес.

— Не понял.

— Ее выкрали и куда-то увезли. Может случиться все, что угодно. Если вы ее найдете, если вы ее вовремя найдете… Я приду к вам в любое время. Понимаете?

— Подожди, Андрей! Это твоя девушка, правильно?

— Да… И даже больше. Они предупреждали меня. Я ее спрятал, но они нашли… Она была совсем в другой квартире, в другом районе города…

— Кто предупреждал, что с ней что-то может случиться?

— Заварзин.

— Но ее похитил не Заварзин.

— Я знаю! — выпалил Андрей и тут же спохватился.

— Что ты знаешь? — вкрадчиво спросил Пафнутьев. — Откуда ты можешь знать, что ее похитил не Заварзин?

— Мне так кажется. И потом, я знаю, кто это сделал. Они в нашем гараже работают, у вас есть их данные.

— Знаешь, я обещаю тебе, что сделаю все возможное. Но ты не можешь ставить условия. Ты приходишь, мы подробно беседуем, я записываю и начинаю действовать. Договорились?

Андрей некоторое время молчал, прекрасно понимая, что предлагает следователь. Тот предлагал ему сдаться.

— И оформляем наилучшим для тебя образом, — неосторожно добавил Пафнутьев.

— Явку с повинной?

— Вот видишь, ты и сам все понимаешь.

И тут Андрей не сдержался. Вся истерика, которая накапливалась в нем эти дни, вдруг прорвалась тяжелой, неуправляемой злостью.

— Слушай, ты! — закричал он в трубку. — Ты хоть знаешь, почему похитили Светку?! Потому что я, понимаешь, я отказался стрелять в тебя, мудака! Ты сидел на скамейке в сквере?! Так вот знай, что ты сидел под моим прицелом! Оптическим! Как последний дурак, сидел на солнце и обмахивался своей вонючей папкой. Из дома напротив на тебя уже был нацелен ствол! И мне сказали… Не сделаешь — со Светкой будет плохо. Понял?! А ты после этого предлагаешь оформить меня наилучшим образом?!

— Что же ты хочешь, Андрюша?

— Я хочу, чтобы ты спас Светку.

— Как?

Не выдержав, Андрей разрыдался, не сдерживаясь, и только через некоторое время догадался повесить трубку. Он отошел в кусты, сел под мотоцикл и еще некоторое время содрогался в рыданиях, стараясь и остановить их, и в то же время упиваясь ими. Кто-то прошел мимо, кто-то заглянул к нему, шло время, и он постепенно успокаивался. Он был даже рад, что сорвался. Боль осталась, но терпимая, она позволяла поступать разумно. И он снова направился к телефонной будке, вспомнив, что у него есть еще один номер, по которому можно позвонить. До этого дня он запрещал себе даже думать об этой возможности, но сегодня запреты потеряли силу, наступил час, когда все можно, когда нет ничего, что могло бы остановить. Он нашел в маленькой затрепанной книжечке телефон Ларисы Пахомовой. Несколько раз он приезжал к ней с поручениями от Заварзина — то записку передать, то коробку, то взять что-то. И Андрей знал — Лариса связана с ними. Да, убит ее муж, да, убил его именно он, но теперь это не имело значения.

— Здравствуйте. Это Андрей… Может быть, помните, я несколько раз приезжал к вам от Заварзина… На мотоцикле…

— Помню.

— Простите, я хотел зайти к вам на пару минут… Если вы не возражаете?

— Что-то срочное?

— Да.

— Ну… Если так…

— У вас никого дома нет? Не помешаю?

— Приезжайте, я одна.

Дворами, переулками, пустырями он безошибочно выехал к нужному дому. Он помнил, что Пахомовы жили на первом этаже, и быстро нашел нужный подъезд. Позвонил. Дверь сразу открылась. Но Андрей смотрел не на хозяйку, а мимо, в глубину квартиры, готовый каждую минуту выбежать во двор к своему мотоциклу. Для верности он даже не заглушил мотор.

Лариса его поняла.

— Входите, я же сказала, что одна.

Она повернулась и прошла в комнату. В любое другое время Андрей содрогнулся бы от собственной наглости — он пришел за помощью в дом, которого сам же лишил хозяина.

— Садитесь, — сказала Лариса. — Хотите выпить?

— Нет! — быстро ответил он. — Я на… Я на машине. Я пришел к вам… Прошу помочь. Дело в том, что Заварзин и его ребята похитили девушку… Мою девушку.

— Заварзин убит, — бесстрастно сказала Лариса.

— Да, я знаю, мне сказали.

— Кто сказал?

— Следователь. Я знаю, что вы знакомы с Заварзиным, что у вас какие-то отношения… Саша говорил, что Голдобов и вы…

— Голдобов убит.

— Ой, — только и вымолвил Андрей, невольно опускаясь в кресло.

— Мне позвонили из управления… Порадовали.

— Как?

— Автомобильная катастрофа. Столкновение с грузовиком. Так что у вас с девушкой?

— Понимаете, они предложили одно дело… И сказали, что если откажусь, то с ней будет плохо… Они предупредили меня.

— И вы не отказались? — усмехнулась Лариса.

— Не отказался, но и не сделал.

— Что они поручили?

— Понимаете, дело в том…

— Убийство? — жестко спросила Лариса.

— Да.

— Голдобова?

— Нет.

— Кого?

— Следователя.

— Какие дураки! — Она схватилась за голову и принялась раскачиваться из стороны в сторону. — Какие кретины! С кем ты связалась, Ларка, с кем ты связалась… Его-то зачем? Не будет его, будет другой, а убийство следователя — это чрезвычайное происшествие! Да завтра же здесь будет половина Москвы!

— Но я этого не сделал, — сказал Андрей, видя безутешность хозяйки. — Хотя…

— Жалеешь? Не надо. Все правильно. Все, мальчик, правильно. — Лариса прошла на кухню, Андрей услышал хлопок холодильника. Вернулась она со стаканом в руке и с бутылкой водки. — Тебе нельзя, ты на машине, хотя можно догадаться, какая у тебя машина…

— А как можно догадаться? — не удержался Андрей от вопроса.

— Вон зеркало, подойди и посмотри на себя… В тебе мотоциклист виден за квартал. Ну да ладно. — Она налила водку в стакан, выпила, отставила бутылку в сторону, на пол, но недалеко, при случае легко можно дотянуться. — Заварзина нет. Но его не жалко, это подонок, это он мужа застрелил, я знаю… Голдобова нет… Коли моего тоже нет… Все кончилось, все кончилось… Помочь, говоришь… Когда пропала твоя девочка?

— Вчера. Днем.

— Значит, ночь она провела с ними… О-хо-хо-хо, — вздохнула Лариса с искренней печалью. — Боюсь, плохие у тебя будут новости… Держись, мальчик. Держись. — Она наклонилась к нему, положила руку на плечо, чуть встряхнула. — Знаешь, что я тебе скажу… Ты сейчас думаешь, что нет в мире горя больнее твоего… А оно есть. Есть. И я через него прошла… Это никому легко не дается. Я вот сломалась… — Она подняла пустой стакан, повертела его перед глазами. — А ты держись… Помочь? А чем я могу тебе помочь?

— Может быть, вы знаете, где они могут быть?

— Хм, можно подумать… В вашем гараже их нет?

— Нет.

— Дома у них побывал?

— Да.

— Есть еще пара мест… Но после смерти Заварзина и Голдобова эти точки накрылись… Остается… Остается, — она шало блеснула глазами, — остается дача Голдобова.

— Дача? — Взгляд Андрея остановился.

— Никольское шоссе. За семнадцатым километром крутой поворот направо. Зеленые железные ворота. А над каждой половинкой ворот — голубок из листового железа. Когда ворота закрыты — голубки оказываются клювик в клювик. Где-то на юге он такую красоту увидел. Ворота зеленые, а голубки белые. Очень красиво, — Лариса выплеснула в стакан остатки водки.

Андрей уже стоял в дверях, прикидывая, как удобнее уйти.

— Подожди, — сказала Лариса. — Не торопись… Я дам тебе одну вещь, но с условием… Никогда и ни при каких обстоятельствах не скажешь, где взял. Договорились?

— Да.

— Хорошо. Если бы ты стал убеждать, не поверила бы… А так — верю.

С неожиданной легкостью она поставила стул в проходе, взобралась на него и сняла с антресоли металлическую кастрюлю. Когда Лариса спрыгнула на пол, Андрей увидел, что кастрюля доверху наполнена орехами. Не раздумывая, Лариса тут же в коридоре опустилась на колени и, перевернув кастрюлю, высыпала на пол все ее содержимое. На горке рассыпающихся орехов оказался сверток из газетной бумаги.

— Держи.

Осторожно взяв сверток, ощутив его форму, тяжесть, Андрей понял — пистолет.

— Пользоваться умеешь?

— Приходилось… В армии.

— Обойма только одна. Но на месте. На предохранителе.

— Вижу.

— Берешь?

— Беру.

— Не пригодится — выбросишь. Мне он не нужен. Возвращать не надо. — Она опустила голову, и ее длинные волосы упали, скрывая лицо. — Коля убит, Илья убит, Саша убит… Что происходит?

— Я пойду, мне пора.

— Ни пуха, мальчик. Держись. Никольское шоссе… Сразу за семнадцатым километром… И ворота с голубками… Клювик в клювик… Какая дурацкая пошлость! — вдруг сказала она с неожиданной злостью. — Не так ли и мы с тобой, Ларочка! — передразнила она кого-то и сплюнула от отвращения.

* * *

Пафнутьев уже положил трубку, но все еще, казалось, слышал рыдания этого в общем-то сильного парня. И почему-то вспомнилась давняя история из школьного учебника — заяц, загнанный собаками, бросается к ногам охотника в поисках защиты. И охотник его спасает от собственных же разъяренных псов.

— Значит, и так бывает, — пробормотал Пафнутьев. Он оглянулся и с удивлением увидел, что женщина, которую допрашивал Дубовик, уже ушла. — Слушай, ты ведь нынче в моем подчинении?

— Нынче — да, — улыбнулся Дубовик, и знаменитый его нос опять налился какой-то неведомой жизненной силой.

— Тогда записывай… Светлана Сергеевна Королева… Примерно двадцать лет… Плещеева, восемь… Это ее адрес. Пропала вчера. Похищение.

— Но я разбираюсь с Заварзиным, — попробовал возразить Дубовик.

— С Заварзиным уже разобрались, — невозмутимо ответил Пафнутьев. — Пиши дальше… В похищении подозреваются работники авторемонтного кооператива… Феклисов, Махнач и Подгайцев. Вот их данные, — Пафнутьев протянул листок.

— И что мне с этими данными?

— Ты лучше меня знаешь, что делать с этими данными. Срочно к Королевой. Подробный опрос, фото во все отделения, всем участковым. Группы по адресам этих кооператоров. Опросы, допросы, протоколы и так далее. Забирай моих оперативников. Подключай своих. Анцыферов тебе еще пару выбьет. Советую настоятельно — пройдись по адресам Голдобова и Заварзина.

— Голдобов? Начальник управления торговли похищает девок с улицы?

— Советую очень настоятельно, — повторил Пафнутьев. — В моей просьбе прошу не отказать, — добавил он без улыбки.

— А ты?

— А я буду искать этого парня, пока он не перестрелял полгорода. А он может. У него винтовка с оптическим прицелом. И если он начнет охоту… А он может начать охоту… Созрел.

— Откуда ты знаешь про винтовку?

— Он сам сказал.

— И ты поверил?

— Да. В таком состоянии врать невозможно. Я у него в долгу. А долги надо платить. Если хочешь оставаться человеком. Позвонит — скажи, что все силы областной милиции брошены на поиски его Светки. Успокой как можешь. Если потребует задействовать воинские части, артиллерию и авиацию — скажи, что танки уже вышли на исходные рубежи.

— Ну так уж и танки! — воскликнул Дубовик, который, похоже, все слова Пафнутьева принял всерьез. И когда тот вышел, Дубовик все еще ворчал себе под нос: — Надо же — танки, авиация, артиллерия… А что обстреливать, скажите, пожалуйста? Гараж?

Пафнутьев вышел из прокуратуры и, хотя в его распоряжении была машина, отправился по улице пешком.

— Я свободен? — крикнул водитель.

Пафнутьев обернулся — свободная машина не будет слишком долго стоять во дворе. Вернулся и сел рядом с водителем.

— Садовая, — коротко бросил он.

— Так это через дорогу, Паша!

— Садовая. Гастроном.

Халандовский был на месте. Поскрипывая, гудел вентилятор, в углу стоял ящик с пивом. Сам хозяин в распахнутой рубашке сидел за столом. Увидев в дверях Пафнутьева, улыбнулся, сверкнув бесконечно печальными глазами, сдвинул бумаги в сторону, протянул мягкую волосатую руку.

— Рад тебя видеть, Паша, живым и невредимым. Кругом трупы, кровь и смерть, а ты… Хоть бы хны! Глоточек?

— Потом, Аркаша, потом. Ты не переживай, я наверстаю. Я тебя догоню.

— О! Какая самонадеянность, — Аркаша покачал головой. — Стремление похвально, но неосуществимо. Тебе, Паша, меня уже никогда в этом деле не догнать.

— Но похвально хотя бы стремление! — усмехнулся Пафнутьев. — Скажи мне, Аркаша, что случилось с твоим шефом?

— А ты не знаешь?

— Я знаю только то, что наши на дороге увидели.

— А… — Халандовский налил пива в граненый стакан, выпил, прислушался к себе и, видимо убедившись, что пиво пошло по назначению, поднял глаза. — Помнишь, Паша, я говорил тебе, что он может сделать ошибку? Он ее сделал. Он нехорошо повел себя с одним человеком.

— С кем?

Мохнатый палец Халандовского указал на потолок.

— Первый? — прямо спросил Пафнутьев.

— Похоже на то, Паша. Я думал, что он на довольствии у Голды. Оказывается, все далеко не так, все гораздо сложнее и естественнее… Они оба были друг у друга на довольствии. Симбиоз. Есть такое ученое слово. Оно означает…

— Знаю, Аркаша. Дальше.

— Помнишь, я говорил о фотографиях, которые вручил однажды нашему общему другу Голдобову Илье Матвеевичу? Так вот при обыске у Голдобова их не найдешь. Но ты их найдешь у Первого, если таковой обыск случится. По некоторым признакам я понял, что Голдобов все-таки показал Первому фотографии. И мой тебе совет… Будешь у Первого, а ты у него будешь… Он наверняка захочет знать о твоих поисках и находках… — Халандовский поднял свой мохнатый палец, но теперь в этом жесте было предупреждение и даже восхищение собственной прозорливостью. — Так вот не повтори Илюшину ошибку. Упаси тебя бог сказать нечто такое, в чем он может усмотреть угрозу скрытую или явную. Преданность! Только преданность должна сверкать в твоих глазах, только робость и признательность за то, что тебе позволено предстать перед столь высоким лицом.

— Неужели он? — озадаченно проговорил Пафнутьев.

— Не сомневайся, Паша… Я ведь тоже с утра успел кое-где побывать, вопросы кое-какие задал… Вали все на Голдобова, на Заварзина, на кого угодно… А у него можешь просить только понимания и поддержки. Но не вздумай требовать. Первый… не очень умный человек, но у него звериное чувство опасности. И власть. А власть — это больше, чем ум, Паша. Власть вполне может заменять ум, и даже очень успешно.

— Времена меняются, — неопределенно заметил Пафнутьев.

— Забудь об этом! — с неожиданной живостью ответил Халандовский. — Забудь и выбрось из головы. Времена меняются! Но не при жизни одного поколения. Люди остаются прежними.

— Ты не веришь в перемены?

— Я верю в перемены! — Халандовский попытался порывисто вскочить, но у него не получилось, и он остался в кресле. — Я верю в перемены! Я жду их с нетерпением и даже с опаской.

— Почему с опаской?

— Потому что я не верю в счастливые перемены. Подозреваю, что их не бывает. И потом, Паша, тебе нужно пореже присутствовать на разных совещаниях, поменьше читать газеты и слушать радио. Отключись от этих пустобрехов и оглянись вокруг… И убедишься — ничего не меняется.

Пафнутьев хотел что-то ответить, но смолчал. Не хотелось ему сейчас вступать в спор, для этого будет другое время. Да и пришел он не за этим.

— У тебя сложности, Паша, — проворковал Халандовский, снова наполняя пивом свой стакан. — Говори.

— Боевики Голдобова…

— Ну? — насторожился Халандовский.

— У них есть укромный уголок? Берлога?

Халандовский поправил ручку, отодвинул какие-то бланки, подняв голову, надолго уставился в высокое окно.

— Мне бы не хотелось говорить на эту тему, Паша, — наконец произнес он. — Извини.

— Жить хочется?

— Вот и опять ты, Паша, попал в самую точку.

— Послушай, — Пафнутьев положил руки на стекло стола, как и хозяин кабинета. Их лбы почти соприкасались, смотрели они друг на друга исподлобья, но без зла. — Послушай… Голдобова нет. Он отлучился, и, похоже, надолго. Заварзин вроде бы того, что боевиками слегка командовал… Его тоже нет. И не будет. И боевики… Они уже больше таковыми не являются. Это разбегающееся хулиганье.

— Ошибаешься, Паша. Человек, который прошел школу Голдобова, всегда найдет себе приличное место. Кстати! — неестественно оживился Халандовский, откидываясь на спинку стула. — У тебя есть машина?

— Личная? Нет. Государственная стоит у твоего гастронома.

— А вот это напрасно. Не надо свои машины ставить у моего заведения. Я уже говорил.

— Виноват, — Пафнутьев положил ладонь на руку Халандовскому. — Виноват.

— Жаль, что у тебя нет машины. А то я мог бы порекомендовать тебе очень приличное место по ремонту. Они и перекрасить могут, и запчасти достать, каких ты нигде не достанешь… И вообще, там работают отличные ребята.

— Работали.

— Что так?

— Мимо, Аркаша. Они свое заведение закрыли. На неопределенное время. Я с ними немного познакомился.

— И жив? — радостно изумился Халандовский.

— Жив, хотя на прицеле уже был… Целый час на прицеле.

— Что же им помешало спустить курок?

— Это одна из загадок…

— Если ты целый час был под прицелом, а курок так и не спустили, — рассудительно проговорил Халандовский, — значит, что-то у них разладилось. И Заварзин опять же, и Голдобов опять же…

— Ну, вот видишь, ты и сам все понял.

— Эх, Паша, если б ты знал, как мне жаль Голдобова, — скорбно проговорил Халандовский, но лицо его при этом приобрело необыкновенно хитрое выражение. — Золотой был человек, щедрый, душа широкая, для друзей такие столы закатывал… Ты никогда не был у него на даче? О, Паша! — Халандовский свел ладони вместе, приблизил их к лицу и, закрыв глаза, тихонько завыл.

— Для меня, Аркаша, не бывает угощения выше и дороже, чем то, которое я ощутил на себе как-то вечером!

— А! — с неподдельным презрением крякнул Халандовский. — Это ты говоришь по невежеству, потому что не был на даче у Голдобова. — И он поднял мягкий мохнатый указательный палец, пытаясь подчеркнуть и придать значение своим словам. — Участок, — продолжал восторженно стонать Халандовский, — подсобные помещения, подвальные…

Пафнутьев наконец понял. Халандовский называл дачу Голдобова. «Боже, но он же боится даже здесь! Даже в своем кабинетике не может говорить откровенно! — поразился своему открытию Пафнутьев. — Ну что ж, может быть, он и прав. Ведь и я могу говорить только намеками… Как и все мы, как и все мы… Это урок, Паша. И кто тебе его преподает? Директор гастронома. Мудрец, вор и пройдоха. И он же — твой лучший друг».

* * *

Андрей понимал, что напрямую выскочить на Никольское шоссе ему не удастся, и решил пробираться пустырями, переулками частных пригородов. Но в одном месте ему все-таки пришлось проскочить через оживленный перекресток. Пристроившись сзади к тяжелому самосвалу, он шел за ним на расстоянии одного-двух метров. Хорошо, что тот хоть не гнал на большой скорости, а то запросто можно было врезаться при неожиданном торможении. Когда до гаишного поста оставалось около ста метров, Андрей начал потихоньку обгонять самосвал с таким расчетом, чтобы тот прикрыл его от бдительных гаишников.

Все получилось как нельзя лучше — мимо поста он проехал рядом с самосвалом и тут же пошел на обгон. Его заметили, когда он был уже далеко впереди. В зеркало Андрей видел, как рванулся в будку гаишник, но он уже не опасался его — впереди было несколько развилок, и вряд ли они догадаются, куда именно он свернет.

Семнадцатый километр оказался неожиданно близко. То ли он шел с сумасшедшей скоростью, то ли не замечал предыдущих километровых столбов, но Андрей успел сбавить скорость, только когда мимо промелькнул указатель с цифрой «семнадцать». А вот и поворот направо — все правильно. Лариса точно описала дорогу. Пошли заборы. Андрей медленно ехал по тихой улочке, высматривая зеленые ворота с голубками. И он их увидел. Ворота оказались высокими, закрывались внахлест, без щели. Калитка тоже была железная. На ней не было даже ручки, только сбоку почти неприметная кнопочка звонка.

Поколебавшись, Андрей решил не звонить. Прокатил мотоцикл до соседнего участка — там шло строительство и ворота были лишь чуть прикрыты. Он поставил мотоцикл во дворе так, чтобы его не было видно с улицы, осмотрелся. То ли строители закончили раньше времени, то ли и не начинали в этот день.

Забор, отделяющий голдобовский участок от соседнего, был совсем простой — штакетник, правда, был набит плотно, без просветов.

Перемахнув через него, Андрей оказался в густом кустарнике. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, а дача выглядит безжизненно, он переместил пистолет на спину, запихнув его под ремень. Что-то подсказывало ему, что такая предосторожность не помешает.

Обойдя двухэтажный бревенчатый дом со всех сторон, он убедился, что войти можно только с главного входа. Медленно поднявшись по ступенькам крыльца, подергал дверь — она оказалась запертой.

И тогда постучал. Ни единого звука не раздалось в ответ, но по каким-то признакам Андрей понял, что в доме есть люди. Постучал еще раз — сильно, по-хозяйски. В доме от этих звуков должно было все грохотать.

— Кто? — Андрей узнал голос Подгайцева.

— Свои. Открывай.

Дверь распахнулась. Подгайцев стоял в майке и трусах. Слегка покачиваясь. Похоже, пьян, но не сильно.

— А, Андрюшенька… Явился не запылился… Проходи, дорогой, а то мы уж тут заждались…

В глубине коридора из двери показалась толстая физиономия Феклисова. И Андрей шагнул внутрь дома. За спиной Подгайцев возился с дверью, снова запирал ее на несколько замков. У самой двери, из которой просачивался свет, Андрей остановился. В этот момент Подгайцев настиг его и, распахнув дверь, с силой толкнул в спину, успев подставить ножку. Не удержавшись, Андрей с грохотом ввалился в комнату и, пролетев через все ее пространство, упал на пол у противоположной стены.

— Вот там и сиди, — сказал Подгайцев, входя следом. — Попробуешь подняться, снова усажу. Понял?

Несмотря на угрозы, страха Андрей не ощущал. То ли длинные трусы Подгайцева, его майка, косо повисшая на узких плечах, были тому виной, то ли события последних дней закалили его.

— Решил, что от нас можно вот так просто удрать? — закричал Феклисов. — Где винтовка?

Андрей осмотрелся. Стол был уставлен пустыми бутылками, тут же на листах газеты лежали куски колбасы, хлеба, лука, пол был усеян огрызками и пробками…

И вдруг он увидел Свету.

Она сидела на диване и отрешенно смотрела на него, пытаясь прикрыться простыней. Больше всего Андрея поразило то, что она молчала.

Он медленно поднялся, подошел к ней.

— Ладно, так и быть, поговори с девочкой или кто там она, — разрешил Подгайцев. — Я вижу, вам хочется пошептаться… Это можно.

Андрей присел на диван, провел рукой по рыжеватым волосам Светы. Она отшатнулась. Андрей с трудом узнавал ее — затравленный взгляд, искусанные губы, ссадина на плече, еще эта грязная, в кровавых пятнах простыня…

— Света, что с тобой?

— Ты опоздал… Опоздал…

— Что тут было?

— Андрей… Они напоили меня водкой… Силой влили в меня и… и… — она всхлипнула.

— Все? — спросил Андрей негромко.

— И не один раз, — ответил Подгайцев за его спиной. — А сейчас еще и при тебе проделаем… Как, ребята, поднатужимся? А будет желание — то и с тобой тоже. Ты должен знать, как это бывает… Пригодится в будущей жизни. Жизнь у тебя еще та начинается…

— И не один раз? — спросил Андрей.

— Да, — кивнула Света.

— И кто же больше старался?

— Я их даже не различала… Они по-разному заставляли меня… Каждый раз иначе…

— Андрюша, а ты знаешь, что такое по-разному? — хихикнул сзади Феклисов. — Это когда все идет в дело… И ручки, и губки, и все остальное. Света — хорошая девочка, у нее все сгодилось.

— Что… трое сразу? — спросил Андрей, ощутив внутри какую-то звенящую пустоту. Даже собственный голос показался ему глухим и звучащим словно бы в отдалении. Он продолжал спрашивать и спрашивать, почувствовав какое-то болезненное желание знать как можно больше, знать все, что происходило здесь в последние сутки.

— А ты что, никогда не пробовал? — спросил Махнач. — Мы тебе покажем. Света, покажем? Ему будет интересно. — Махнач подошел и рванул простыню у Светы из рук. Она вскрикнула, попыталась прикрыть грудь руками, но Андрей увидел следы укусов, синяки, кровоподтеки. И ощутил вдруг тишину. Не слыша ни звука, видел, как хохотал Феклисов, наливая водку в стакан, что-то говорил Махнач. Подгайцев, присев на диван, по-хозяйски похлопывал Свету по бедру, и все были настроены как-то благодушно, но чувствовалось, что благодушие это недоброе, что оно каждую секунду может превратиться в неуправляемую ненависть.

— А ты знаешь, ведь можно и вчетвером, — предложил Феклисов. — Вертолет называется. Присоединишься? Обалденное удовольствие получишь!

Андрей посмотрел на Свету. В ее взгляде он прочел только одно: «Да, Андрей, да… Было».

Он поднялся, прислушался к себе. С удивлением ощутил полнейшее спокойствие. Он все это время знал, что Свете плохо, может быть, очень плохо, но именно неопределенность терзала его, больше всего заставляя беситься. Теперь же все стало на свои места, сбылось все, что он предвидел, случилось то, чего больше всего боялся. И еще, наверное, его спокойствие можно было объяснить тем, что отпали сомнения, колебания, у него остался только один выход. И ему уже не нужно было думать, как поступить, куда мчаться, кому звонить… Все упростилось, все сжалось до размеров этой комнаты.

— Вертолет, говоришь? — с улыбкой обернулся Андрей к Феклисову. — Это как?

Все смотрели на него настороженно. А он медленно поднялся с дивана, подошел к окну, отгородившись ото всех столом.

— Ты не поверишь, Андрюша, но можно даже впятером! — расхохотался Феклисов. — Тут один хмырь ходит, соседнюю дачу сторожит, мы можем и его пригласить, он не откажется. И тогда покажем полный вертолет. Хочешь?

— Чуть позже, Жирный… Чуть позже, — Андрей медленно, словно бы даже не торопясь, вытащил пистолет из-за спины, передернул затвор и сдвинул предохранитель. Теперь оружие было в полной готовности. — Так, говоришь, вертолетом это называется? Ну что ж… Сейчас вам, ребята, будет немножко больно…

И, не говоря больше ни слова, вытянул руку с пистолетом вперед, опустил так, что ствол оказался направленным как раз в выступающий из тренировочных штанов комок плоти. И спустил курок. Выстрел в небольшой комнате прогремел неожиданно громко. Непривычная к пистолету рука Андрея дернулась вверх. Но про себя он отметил, что попал удачно — все феклисовское достоинство пуля превратила в кровавое месиво.

Феклисов вскрикнул, мгновенно побледнел, схватившись руками за рану. Сквозь пальцы сочилась кровь, нечеловеческая боль бросила его на стенку, не в силах стоять, он упал на пол, согнувшись и подтянув колени.

— Что ты наделал, пидор! — Подгайцев бросился к Андрею, но остановился в двух шагах, наткнувшись на поощрительную улыбку Андрея.

— Ты что-то сказал, Михей? — спросил Андрей, и ствол пистолета начал медленно опускаться с уровня груди вниз и наконец замер, нащупав цель. — Ты, наверное, чего-то опасаешься? Или тебе что-то не нравится, а? Поделись, Михей, не держи в себе. Дело в том, что тебе тоже будет немножко больно.

И прогремел еще один выстрел.

Но уже не столь удачный — пуля прошила бедро. Не задумываясь, Андрей тут же выстрелил еще раз. Этот выстрел получился точнее. Кровь брызнула из трусов тонкой струйкой — видимо, была повреждена вена. Подгайцев закричал что есть мочи, и прозвучала в его крике не только страшная боль, но и предсмертная тоска, понял Подгайцев, что живыми им отсюда уже не выбраться.

— Что, Михей? — заботливо спросил Андрей. — Писька болит? Ай-яй-яй! Как жалко… Письке больно… Ну, ничего, Михей, это будет недолго. Немножко поскулишь, а потом сниму боль. Обещаю.

Махнач бросился на Андрея с бутылкой, зажатой в руке, но тот ожидал чего-то похожего и опередил его. Отшатнувшись назад, он опрокинул перед собой стул. И Махнач, со всего размаха налетев на торчащие ножки, грохнулся наземь.

— Не подниматься! — приказал Андрей. — Лежи! А теперь сядь… Вовчик, если не будешь слушаться, я просто пристрелю тебя в харю. Ты же видишь, что мне некуда отступать… Одним больше, одним меньше… Какая разница? — Андрей смахнул со лба выступивший пот. Сейчас он мало походил на человека, которого знали знакомые, — все действия его были замедленные и какие-то механические.

— Андрей, это не я… Это все они… Я не хотел, мы же с тобой вместе на мотоцикле… Света, скажи ему! Света!

Света с отрешенной улыбкой смотрела на залитый кровью пол. И не было в ее взгляде ни радости избавления, ни удовлетворения. Не было даже понимания происходящего.

— Вертолет, — бормотал Андрей с застывшей мертвой улыбкой. — Надо же, как красиво звучит… Полет, синева, простор… Да? А теперь, Вовчик, раздвинь ножки. Раздвинь, Вова, ножки… Ты же не хочешь, чтобы я выстрелил тебе в морду?

Но Махнач не мог ничего с собой поделать. Он зажал свое богатство в руках, и, похоже, никакие силы не смогли бы раздвинуть его ноги, сведенные судорогой. Андрей выстрелил дважды, стараясь попасть между коленями. Ладони Махнача оказались пробиты пулями, под ними тут же образовалась лужа крови, и он потерял сознание. И лишь тогда Андрей услышал завывание Подгайцева и Феклисова.

— Как писька? — спросил он, встретившись с помутненным взглядом Подгайцева. — Не прошло? Болит? Сейчас пройдет.

Света сидела, зажавшись в угол, не глядя на ерзающих в крови истязателей.

— Все правильно, Света. За все надо платить. Эти заплатили. Но еще не полностью, с них еще кое-что причитается. Где твои джинсы?

— Они все в коридор выбросили…

— Пошли.

Света осторожно обошла лежащего без сознания Махнача, подобрала простыню, чтобы концы ее не упали в кровавую лужу возле Подгайцева, и вышла в коридор. Ее одежда валялась на полу.

— Одевайся, я сейчас, — сказал Андрей, направляясь к выходу.

— Нет-нет… Я боюсь. Вдруг они выскочат…

— Хорошо. Только быстрее. У нас мало времени.

Они спустились по лестнице в подвал. Пошарив там, Андрей нашел дверь в гараж. Машины не было, но стояло несколько канистр с бензином. Подхватив две из них, он поднялся наверх. Света молча шла за ним.

— Выходи из дома, — сказал он. — Подожди меня у крыльца.

— Андрей…

— Подожди у крыльца! — заорал он, и Света послушно направилась к двери.

Войдя в комнату, Андрей, не обращая внимания на Подгайцева и Феклисова, смотревших на него с немым ужасом, вылил бензин на пол, разбавив кровь. Когда в канистре оставалось еще около трети, он так же сосредоточенно принялся поливать Подгайцева, Феклисова и все еще бесчувственного Махнача.

— Андрей, — слабым голосом проговорил Подгайцев. — Ты не сделаешь… Это уже слишком… Мы получили свое…

— А кому ты такой нужен? — спросил Андрей, и не было в его голосе ни гнева, ни злорадства, просто интерес — неужели Михей такой кому-то нужен?

— Не надо, — простонал Феклисов. — Прошу тебя…

— Интересно, а Света вас о чем-нибудь просила? — Андрей открыл вторую канистру. — Ребята, поймите… Мне ведь нельзя вас оставлять… Вдруг очухаетесь, сил поднакопите, хоть и без яиц, но все-таки в вас будет опасность… Лучше я эту опасность заранее устраню… — Он наклонил канистру и, пятясь, потянул за собой струйку бензина. Выйдя из комнаты, закрыл дверь, а обнаружив в ней ключ, для верности еще и повернул его два раза. Не обращая внимания на вопли за дверью, Андрей протянул ручеек по крыльцу, через двор и продолжал отходить в глубь участка, пока не кончился бензин. Света молча шла рядом. Похоже, она даже не понимала, что происходит, что задумал Андрей и чем все это может кончиться.

Андрей помог Свете перелезть через забор и, убедившись, что она уже на той стороне, у мотоцикла, не колеблясь, чиркнул зажигалкой и поднес огонек к залитой бензином траве. Пламя, словно дождавшись команды, рванулось в сторону дома, а Андрей в тот же миг перелез через забор. Последнее, что он слышал, это нечеловеческий вопль, раздавшийся из дома, — похоже, ребятам опять стало немножко больно. Он старался не оглядываться, чувствуя, как за его спиной огненная змея скользнула вверх по ступенькам крыльца, нырнула в коридор, под дверь комнаты, как бешено взревел огонь в сжатом пространстве…

Андрей молча тащил мотоцикл сквозь заросли кустарника, торопясь отъехать до того, как языки пламени вырвутся из окон, до того, как на этой тихой улочке начнется паника. Света безучастно шла следом.

— Садись, — сказал он. И она села. — Держись! — И она ухватилась за ручку. — За меня держись! — Света послушно обхватила Андрея сзади.

Объехав кучи строительного мусора, кирпичи, корыто для раствора, передним колесом Андрей оттолкнул половинку ворот и выбрался на дорогу. Он не поехал в сторону города — свернул в глубь поселка, надеясь лесными тропинками, проселочными дорожками выехать на шоссе.

* * *

— Кажется, что-то горит, — сказал водитель.

— Вижу, — ответил Пафнутьев.

— И хорошо горит…

— Похоже на то.

Когда они подъехали к зеленым воротам, на улице уже собралась толпа. Это были пожилые люди, обитавшие на дачах. Стояли молча, смотрели на огонь с интересом, но большого волнения на лицах Пафнутьев не увидел. Наверное, весь интерес они в своей жизни уже израсходовали. Только пьяненький мужичонка в великоватых резиновых сапогах метался между старухами и что-то причитал.

— Там люди! — вопил он пронзительно и тонко. — Там остались люди! Я слышал, как они кричали!

— Пить тебе, Петя, надо меньше, — сдержанно произнесла сухая старуха с костылем. — Уж неделю у них ни души не видать. Электричество, наверно, замкнуло, — сказала она.

— Да, скорее всего, — согласился Пафнутьев. — Чья это дача?

— Голдобовская, — ответила старуха. — А добра, сколько же там добра…

Дом полыхал, языки пламени вырывались из окон, густой дым валил с чердака, и оттуда же выныривали тонкие языки пламени. Даже здесь, на улице, чувствовался страшный жар, который шел от дома. Дерево должно было вспыхивать только от этого жара, без прямого огня. Пьяный в резиновых сапогах, видя, что ему не верят, видимо, сам засомневавшись, молчал и лишь иногда не то всхлипывал, не то вскрикивал.

— Ворота изнутри закрыты! — вдруг взвизгнул он. — Кто-то их изнутри закрыл!

— Эти ворота всегда изнутри закрыты, — рассудительно ответила старуха. — Илья закрывал изнутри, а сам выходил через соседний участок.

— Пожарникам позвонили? — спросил Пафнутьев, обращаясь сразу ко всем.

— Позвонить-то позвонили, — горестно простонал мужик, — да вот только через десять минут здесь и тушить нечего будет… — Ой! — вскрикнул он в ответ на мощный взрыв, раздавшийся в глубине дома. Из окон полыхнуло жаром, дымом, огнем.

— Газовый баллон взорвался, — рассудительно сказала старуха. — А еще у них там внизу гараж, канистры с бензином… Сейчас начнет рвать.

Пафнутьев прошел на соседний участок, внимательно глядя себе под ноги. На строительном растворе у железного корыта четко отпечатались протекторы мотоцикла. Присев, он долго всматривался в переплетения узоров, медленно перемещаясь вдоль следа, наконец увидел то, что ожидал — повреждение в виде треугольничка. Да и рисунок протектора был ему знаком. Пафнутьев подошел к забору и долго смотрел на пожар. Потом, преодолевая жару, перелез на голдобовский участок и тут же заметил, как прямо от его ног в сухой от зноя траве к дому идет выжженная полоска. Он осмотрел заросли кустов и увидел канистру. Перевернул ее вниз горлом — на землю потекла струйка бензина. Видно, человек, забросивший ее в кусты, очень торопился и не стал дожидаться, пока выльется бензин до последней капли.

— Суду все ясно, — пробормотал Пафнутьев, отбрасывая канистру в сторону. — Кто-нибудь видел здесь посторонних? — спросил он, выйдя на дорогу.

— Да вроде никого не было… а что? — Старуха с костылем подозрительно посмотрела на Пафнутьева.

— Что и требовалось доказать, — пробормотал тот себе под нос.

В это время крыша дома с треском рухнула, провалившись вниз. Из окон первого этажа вырвались кучи искр. Опять тонко вскрикнул мужичонка, закрыв от ужаса глаза, удовлетворенно кивнула суровая старуха, пробежал шепоток по сжавшейся толпе.

— Поехали, — сказал Пафнутьев, усаживаясь рядом с водителем. — Опоздали маленько… Больно шустер парнишка оказался.

— Тот мужик утверждает, что там люди были? — спросил водитель.

— Пьяный, — неопределенно ответил Пафнутьев.

— Допросить бы их…

— Ты же слышал — никто ничего не видел.

— Немало, видно, было всего в этой дачке! — Водитель покрутил головой.

— Бог дал, бог взял, — философски заметил Пафнутьев.

* * *

Всю дорогу Света молчала. И Андрей был даже благодарен ей за это молчание, хотя оно уже начинало тревожить его. Он долго петлял по лесным тропинкам, ехал через какое-то бесконечно широкое поле, потом по деревянному мостику они перебрались через речку и через полчаса были далеко от дачного поселка, в котором полыхал невиданный пожар. Андрей следил лишь за тем, чтобы город оставался справа, он как бы объезжал его по кругу, надеясь, что рано или поздно выедет на шоссе.

— Ты как, еще держишься? — спросил он у Светы.

— Держусь, — ответила она. И он не услышал в ее голосе ни усталости, ни раздражения, ни радости. Ее спросили, она ответила. И все. «Ладно, — подумал Андрей. — Главное — добраться до нашей берлоги. А там уже легче, там будет видно».

На шоссе они выбрались во второй половине дня. По километровым столбам Андрей понял, где находится, — оказывается, лесными дорожками он проехал гораздо больше, чем рассчитывал, и теперь ему пришлось возвращаться. Несколько раз он прибегал к испытанному приему — прятался за рефрижераторами, грузовиками, постепенно обгоняя их так, чтобы мимо постов милиции проскочить незамеченным. Как-то пришлось попросту удирать, когда его засекли, дали знак остановиться, а он в ответ лишь прибавил газ. Гаишник рванулся к мотоциклу, бросился вслед, но Андрей лишь усмехнулся.

— Держись, — бросил он Свете. А через двадцать километров свернул на знакомую тропинку и, выключив мотор, съехал в ложбину. По инерции он проехал еще метров двести по самой деревне, бесшумно вкатился к себе во двор, но не остановился, пока не свернул за угол дома. Здесь уж наверняка его никто не увидит.

— Приехали. — Он помог сойти Свете, снял и бросил в траву шлем.

— Надо же… Деревня… — Света потерянно стояла у мотоцикла, словно не зная, как ей поступить.

— Ты в порядке? — спросил он настороженно.

— Почти… Устала… Если бы ты знал, Андрей, если бы ты знал, какие это звери…

— Потом. Как они тебя выманили?

— Сказали, что ты раненный в машине… Выглянула в окно — там действительно машина и человек с забинтованной головой… И я вышла.

— Понятно. Пошли, — Андрей открыл сарай с сеном, бросил сверху одеяло, подушку. — Ложись. Или вначале на речку сходим?

— Нет, не сейчас… Нет сил. Устала… — И Света, подойдя к копне сена, рухнула на одеяло. — Ты не уходи, ладно? Вдруг они вернутся…

Андрей внимательно посмотрел на Свету — она говорила серьезно.

— Они не смогут вернуться.

— Но все-таки не уходи… ложись рядом, а то я боюсь, что ты уйдешь.

Света говорила странно спокойным голосом, и Андрей никак не мог понять ее состояния. И решил, что лучше не торопиться с расспросами. Все это можно отложить на завтра, на послезавтра, а если удастся, то и вовсе не вспоминать. Он чувствовал на груди легкую тяжесть ее руки, слышал всхлипывающее дыхание и только сейчас начинал приходить в себя, постепенно осознавая все происшедшее. И чем больше подробностей вспоминал, тем более убеждался в том, что все правильно и никак иначе он поступить не мог. Любое другое решение было бы слабым.

— Пепел, — прошептал он. — А сейчас там пепел… Хотя черепушки, может, и найдут…

— А сегодня ты не сказал мне, что я красивая, — произнесла Света ровным голосом.

— Наверстаю.

— Нет, — она покачала головой. — Я уже не буду красивой. Никогда. Они все выжрали. До дна. Они всю меня выжрали.

— Света, ты несешь чушь! Отоспимся, парного молочка попьем, картошки молодой сварим… И через пару дней все это будет далеко. Спи.

— Тебе не противно со мной?

— Кончай трепаться!

— А мне противно… Себя живой ощущать противно… Я вся еще там, с ними… И они все здесь… Они все здесь! Вон Михай в углу бутылку открывает, Жирный хихикает, Вовчик…

— К чертям собачьим вместе с дымом! — заорал Андрей. — Нет их больше на белом свете! Там пусть хихикают!

— Они всегда будут рядом… Мне так кажется… Я не могу свободно говорить с тобой. Они слушают…

— Все! Хватит! Молчим. Молчим и дышим. Все. Слышишь?

— Что?

— Жук гудит… Петух кричит… Это петух тети Нюры… Страшно глупый, но красавец… А сейчас трактор… Далеко, в соседней деревне… Ты должна поспать двенадцать часов, встать, умыться и сказать: «До чего жрать хочется!»

— Я так и сделаю, — Света улыбнулась, закрыла глаза, похлопала ладошкой Андрея по груди. — Спим.

Андрей закрыл глаза и снова увидел перед собой дорогу, мчащиеся грузовики, километровые столбы, мелькнул дорожный пост, рефрижератор, который несколько раз надежно прикрывал его от бдительных глаз, потом мелькали лесные тропинки, дорога через поле. Получалось, что он словно бы ехал в обратную сторону, постепенно приближаясь к даче Голдобова. Через минуту перед его глазами уже прошли зеленые ворота, белые голубки, клювиками ткнувшиеся друг в друга, опасная тяжесть канистры, слабый желтый огонек зажигалки и пламя, метнувшееся к дому вверх по крыльцу, по коридору… И вопль, дикий звериный вопль… «Ну что ж, я обещал им, что вскорости мучения закончатся, свое обещание выполнил. По-моему, они там недолго барахтались», — с какой-то отстраненностью подумал Андрей. И тут же увидел себя входящим в дом, увидел растерзанную Свету, безуспешно пытавшуюся прикрыться грязной простыней, Подгайцева в длинных трусах и растянутой майке, Феклисова с пахом, выпирающим из тренировочных штанов, Махнача… И какая-то у всех была… Сытость. Вроде как наелись.

— Ну что ж, — прошептал Андрей, — приятного аппетита.

Скосив глаза, он увидел, что Света наконец заснула. Осторожно сняв с груди ее руку, немного отодвинулся. Света спала. Тогда Андрей поднялся, принес из дома одеяло и накрыл ее. Света что-то произнесла невнятно, перевернулась на бок, подложив ладошку под щеку. Взглянув на свою ладонь, Андрей увидел, что пальцы дрожат. Он попытался растереть их, размять, но ничего не помогало. Тогда он прошел в угол сарая, снял куртку, только сейчас догадался снять ее, несмотря на жару. И неожиданно рука наткнулась на пистолет, до сих пор торчавший за поясом. Он осмотрел его со всех сторон, удивляясь результату, который произвел этот маленький невзрачный предмет. И бросил на куртку. Сверху на пистолет положил рубашку, потом брюки. Он уже не мог находиться в этой одежде, ему казалось, что вся она забрызгана кровью, что кровь осталась на руках, что пальцы слипаются от крови.

Странное нетерпение охватило Андрея. Оставшись в одних трусах, он с беспокойством оглянулся, осмотрел себя — что еще можно снять, чтобы убить ощущение липкости? Убедившись, что Света спит, вышел из сарая. Солнце уже склонялось к закату. И тогда, не раздумывая больше, он направился к реке. Пройдя метров сто через луг, заросший высокой травой, он оказался на берегу. С ходу, не останавливаясь, вошел в воду, нырнул. Несмотря на жару, вода была холодной, и он с удовольствием погрузился в нее, продолжая смывать с себя несуществующую кровь. И чувствовал — становилось легче. Ключевая вода уносила пыль дорог, вонь разлитого бензина, запах преступления.

Продрогнув, Андрей вышел из воды и сел на солнце, чтобы согреться. Тихое течение воды, безопасные звуки деревенской жизни, нервотрепка последних дней… И он, положив голову на колени, задремал. А проснулся оттого, что кто-то положил ему руку на плечо. Андрей вздрогнул, поднял голову. Рядом с ним сидел следователь Пафнутьев.

— Привет, Андрюша, — сказал он. — Устал?

— Как… Откуда вы узнали…

— А! — Пафнутьев беззаботно махнул рукой. — Ты же сам попросил меня найти Свету… Подняли на ноги все… Ее отец вспомнил про эту деревеньку… А здесь уже мне показали на тебя… Вон, говорят, на речке купается… Свету нашел?

— В сарае спит.

— А что ж ты с ребятами так круто?

— Они всю ночь насиловали ее… А перед этим силой напоили… И при мне еще собирались… Вертолет, говорят, тебе покажем…

— Вертолет? — Пафнутьев, казалось, удивился. — Тогда ладно, тогда все правильно. Как же тебе удалось справиться с ними?

— У меня был пистолет.

— Где взял?

— Не помню…

— Ты что, сначала их перестрелял, а потом сжег?

— Нет… Они еще живые были… Я по яйцам стрелял.

— Надо же! — ужаснулся Пафнутьев. — Больно ведь!

— Я же не по своим.

— А, тогда ладно, тогда ничего… Послушай, — Пафнутьев положил руку на тощеватое плечо Андрея, — ты в самом деле должен был в меня стрелять?

— Да. Тогда, говорят, и Светку не тронем, и мать жива будет…

— А винтовка где?

— В сарае.

— А патроны?

— Патрон был только один.

— Почему был? Его уже нет?

— Использовал.

— Удачно?

— Не знаю… Кажется, да.

— Если имеешь в виду Заварзина, то удачно. Не сомневайся. А почему в меня не стрелял?

— Я бы тогда совсем завяз.

— Тоже верно… Значит, девчонкой пожертвовал?

— Я не жертвовал. Я ее спрятал в другой квартире. Они как-то узнали… Обманом выманили и увезли. Я не знал. Я не стал бы ею жертвовать… Даже ради вас…

— Мог бы и выстрелить?

— А куда деваться… Светкой я бы не стал рисковать.

— Спасибо за откровенность.

— Пожалуйста… Чего уж там… Теперь-то уж все равно.

— Почему?

— На крючке я у вас. Похоже, на расстрел тяну… А?

— Да, примерно, — Пафнутьев, щурясь, смотрел на низкое закатное солнце. — Пахомов тоже на тебе?

— Они меня обманули. Я должен был только припугнуть… Заварзин заменил патроны. Были холостые, а он вставил с картечью. Я не знал. Я бы не пошел на это.

— А к ним как попал?

— Один из них предложил в мастерской поработать… Подгайцев. Зарплата приличная… Я согласился. Потом то, се… Мелкие поручения, должок… И так далее.

— Тяжелый случай… Пахомов, Заварзин… Теперь еще трое… Что-то ты разошелся… Многовато все-таки, а?

— С этими вы бы иначе поступили?

Ответить Пафнутьев не успел. Со стороны дома вдруг четко прозвучал выстрел. Андрей диковато взглянул на Пафнутьева, вскочил. Он бежал, и уже на бегу лицо его кривилось от рыданий. Он понял, он все понял мгновенно, еще когда в ушах стоял звук выстрела. Вбежав в сарай, Андрей увидел, что Света еще жива. И только теперь, вот только теперь в глазах ее он увидел ясный свет понимания. Пистолет лежал рядом, а левой рукой она закрывала рану на груди.

— Вот и все, Андрюша, — прошептала она. — Вот и все… Так лучше, мне так лучше… И тебе…

Не обращая внимания на выросшего в дверях Пафнутьева, Андрей рыдал, не выпуская Свету из рук. А почувствовав, что жизнь уходит из нее, он потерял самообладание — бился головой о стены сарая, выл, как смертельно раненный зверь, и в какой-то момент рванулся к тому месту, где лежал пистолет, выроненный Светой, но Пафнутьев предусмотрительно сунул его в карман.

— Отдай! — кричал Андрей. — Отдай, ради бога! Прошу, прошу тебя! Отдай! — И бросился на Пафнутьева. — Я не хочу больше жить! Я не хочу…

Вместе с вбежавшим шофером они скрутили Андрея и уложили на сено. Обессилевший, он широко открытыми глазами смотрел в потолок сарая.

— Отдай пистолет… Это мой… Я тебя не трону… Я никого больше не трону… Отдай, прошу…

— Иди, Володя, — сказал Пафнутьев водителю. — Мы еще с парнишкой поговорим немного, он уже в порядке, он крепкий парень.

Не поднимаясь, Андрей подполз к Свете и лег рядом, уткнувшись лицом в ее рыжие волосы.

— И все, — бормотал он. — И ничего больше не хочу… Ничего не хочу… И уйдите от меня… Я один…

Пафнутьев молча сидел в углу на копне сена. Когда Андрей, вскочив, бросился было из сарая, он взял его за слабые руки и снова уложил на сено. Прошло какое-то время, и Андрей забылся, потом у него начался бред, он, видимо, снова стрелял, поджигал дом, несся на мотоцикле между громадами грузовиков… Пафнутьев поднял с пола куртку Андрея и всмотрелся в левый рукав, удовлетворенно кивнул. Обойдя дом, он нашел мотоцикл и присел у заднего колеса. Убедившись в чем-то, оставил куртку на мотоцикле и вернулся в сарай. Андрей лежал без сознания. Отпущенные ему природой силы кончились. Вместе с водителем Пафнутьев отнес его в дом, уложил в кровать. Послал водителя пройтись по деревне и найти понятых. Пришла тетя Нюра, еще какая-то старушка. Пафнутьев показал им Свету, пистолет, составил протокол, сделал все, что положено в таких случаях. Погрузив Свету на заднее сиденье «газика», отправил водителя в город.

Убедившись, что остался один с Андреем, Пафнутьев начал неторопливые поиски. Он переворошил сено, забираясь во все углы, и, добравшись, наконец, до самого верха, в щели между бревнами нащупал холодный ствол винтовки. Спрыгнул вниз, внимательно осмотрел ее. Винтовка действительно оказалась не заряжена. Пафнутьев внес ее в дом и поставил в угол.

Еще раз проверил — Андрей спал. Тогда Пафнутьев с неторопливой основательностью осмотрел карманы куртки Андрея и, не найдя там ничего, вынес в сад. Наклонив мотоцикл, плеснул на нее бензин и, отбросив в сторону, поджег. Он не отошел, пока не убедился, что куртка превратилась в пепел. Разбросав его подвернувшейся палкой, вернулся в дом.

Андрей стонал во сне, вздрагивал всем телом, всхлипывал.

И Пафнутьев все с той же скорбной неторопливостью, словно выполняя последний долг, занялся мотоциклом. Найдя в ящике ключи, завернутые в промасленную тряпку, свинтил оба колеса, а корпус мотоцикла затащил в сарай, забросал досками, присыпал сеном. После этого, прихватив колеса и канистру, сволок их в овраг, облил бензином и бросил сверху зажженную спичку. Колеса вспыхнули, задымили. Убедившись, что уже ничто не помешает им сгореть до железного каркаса, Пафнутьев вернулся в дом.

Андрей сидел на кровати, свесив ноги.

— Где Света? — спросил он.

— Увезли.

— Она умерла?

— Да.

— Вы за мной?

— Да. Отвезу тебя к маме. Мама волнуется, это ей вредно.

— А меня не заберете? Почему?

— Нет оснований. Не можем же мы хватать каждого встречного.

— Объясните…

— Повторяю — нет оснований задерживать тебя по каким бы то ни было подозрениям. Запомни — в Пахомова ты не стрелял. И вообще ни в кого не стрелял. Даже в меня. Понимаешь, о чем я говорю?

— Кажется, понимаю.

— Слушай и запоминай. Вдруг придется на чей-нибудь глупый вопрос отвечать… Ты сейчас не в форме, встретимся через несколько дней и спокойно обо всем поговорим.

— Ну что ж, — Андрей почти не слушал Пафнутьева.

— У тебя была черная куртка?

— Была.

— Так вот — у тебя ее никогда не было.

— Пусть так…

— Только так, — поправил Пафнутьев. — И еще… Неделю назад с твоего мотоцикла свинтили колеса. Похитили. Неделю назад. Помнишь?

— Помню. Но я ездил на нем…

— Это были уже другие колеса. Ты сможешь срочно достать колеса? Старые, подержанные, лысые… Какие угодно, сможешь?

— Смогу…

— Вот и хорошо. Кажется, все… У тебя есть где-нибудь родня?

— Тетка на Украине.

— Мой тебе совет — немедленно дуй к тетке. Чтоб через неделю был у нее. Учитывая тяжесть содеянного… После той мясорубки, которую ты устроил, тебе год в себя приходить надо. Тетка примет на год?

— Она будет счастлива.

— Я тоже. Выучишь украинский язык, он уже становится вроде как иностранным. Кажется, подъехал мой водитель… Пошли. Отвезу тебя домой.

— Так что… получается, отпускаете?

— А за что мне тебя задерживать? Не вижу причин. — Пафнутьев хотел поторопить Андрея, встряхнуть его, но, видя, что тот попросту еле ворочает языком, что каждое слово дается ему с трудом, присел рядом, положил руку на плечо. — Ну? Как? Легче?

— Нет. — И Андрей, уткнувшись в тяжеловатое плечо Пафнутьева, разрыдался. Слезы лились у него из глаз, как у ребенка. Увидев появившегося в дверях водителя, Пафнутьев махнул рукой, подожди, дескать. Водитель сочувственно покачал головой и осторожно попятился из сарая. — Ведь все могло быть иначе, все могло быть иначе, — сквозь рыдания проговорил Андрей. — Как они узнали, куда я ее отвез, как?

— Твой телефон прослушивался, — бесстрастно произнес Пафнутьев.

— Кем?! — Андрей отшатнулся, чтобы лучше видеть лицо следователя.

— Прокурор дал команду.

— Я убью его, — прошептал Андрей, глядя мокрыми глазами в стену сарая.

— Не надо, — спокойно произнес Пафнутьев. — Ты и так славно поработал. Отдохни малость… Сделай передышку. Я сам с ним разберусь.

— Точно?

— Доверься мне в этом деле.

— Подождите, — сказал Андрей, — посидите здесь, я сейчас. — И, прежде чем Пафнутьев успел сообразить, в чем дело, Андрей выскочил из сарая и метнулся за угол дома. Пафнутьев бросился за ним, но споткнулся, упал, а когда поднялся, Андрей уже вылез из погреба, держа в руках черный чемоданчик. — Вот, — сказал он. — Там полно бумаг, может, пригодятся…

Пафнутьев взял чемоданчик, с опасливостью положил его на стопку дров, потрогал пальцем замочки.

— Я уже открывал, — сказал Андрей. — Нет там никакой взрывчатки.

Открыв крышку, Пафнутьев внимательно просмотрел несколько листочков.

— Боже, — прошептал он потрясенно. — Боже… Андрей, где ты все это взял?

— У Заварзина.

— Ты знаешь, что это такое?

— Документы какие-то… Но фамилии там мелькают забавные… Сысцов, Колов, Анцыферов…

— Андрей! — торжественно произнес Пафнутьев. — Ты страшный человек. Это же приговор. Голдобов всю жизнь собирал эти документы, надеясь, что когда-нибудь они спасут его, отведут удар… Они бы спасли его, если бы он успел кому-нибудь о них сказать… Но они у него пропали. И это все ускорило… В чемоданчике больше ничего не было?

— Нет, — ответил Андрей, помолчав.

— Да? Ну ладно. Ты со всеми расквитался… Не только с теми недоумками, но и с этой публикой, — Пафнутьев похлопал тяжелой ладонью по крышке чемоданчика.

— Там что-то важное?

— Расчеты… Взаимные расчеты.

— Этого достаточно, чтобы их взять?

— Не сразу. Честно предупреждаю — не сразу. Не смогу. Но это уже моя родная стихия — бумаги, подписи, расписки, обязательства, — счастливо улыбнулся Пафнутьев. — Здесь не будет погонь, стрельбы, а может, и трупов не будет… Все, старик. — Он обнял Андрея за плечи. — Пошли. Нам пора. Да и мама, наверно, волнуется.

* * *

В коридоре прокуратуры Пафнутьева ожидал Фырнин. Он загородился от всех газетой, надел на нос очки и углубился в чтение. И только иногда поверх газетного листа бросал настороженные взгляды на каждый хлопок двери. Наконец появился Анцыферов — его тоже не было с самого утра.

— Хорошее же впечатление останется у вас о нашем городе! — воскликнул прокурор с подъемом.

— Да, — согласился Фырнин. — Жарко… Знаете, на юге Таджикистана есть такой городок Курган-Тюбе… Вот там уж жарко по-настоящему. — Он прошел вслед за прокурором в кабинет.

— Надо же! — изумился Анцыферов. — А мне казалось, что такое возможно только у нас!

— Вы, наверно, имеете в виду убийства? — спохватился Фырнин. — Да, многовато. Но когда я был в Нагорном Карабахе в момент вспышки национального достоинства…

Анцыферов про себя выматерился, и, очевидно, этот мысленный посыл был столь мощный, что заставил Фырнина резко изменить тему.

— Скажите, Леонард Леонидович… У вас наверняка есть какие-то объяснения… Почему на одной неделе погиб и водитель, и его шеф? Неужели случайность?

— Да, это печально, — Анцыферов удрученно развел руками. — Что делать?.. Что делать?..

— Я слышал, что Голдобов долгое время пользовался личным покровительством Сысцова, это правда? Мне говорили, что они вместе ездили на охоту, на рыбалку… Наверно, это большой удар для Председателя?

— Это для всех нас удар, — Анцыферов непритворно вздохнул.

— Как? Голдобов — и ваш друг?! Простите, я не знал… Мне казалось, что… Потеря близкого человека… Простите.

— Голдобов не был моим близким другом, — холодно сказал Анцыферов. — Да, мы встречались, по работе находили общий язык… Но дружить… Нет.

— Да? Интересно… Я понимаю, я прекрасно все понимаю. — И Фырнин принялся что-то быстро записывать в свой блокнот. Причем делал он это как-то слишком уж долго, Анцыферов маялся, ерзал на стуле и, не придумав ничего лучшего, в раздражении начал набирать номер телефона. Фырнин тут же перестал записывать и замер, с напряженным любопытством ожидая разговора, который сейчас состоится. Анцыферов в полнейшей растерянности положил трубку.

— Простите, если у вас больше нет вопросов…

— Есть! — радостно воскликнул Фырнин. — Я слышал, что на месте личной дачи Голдобова обнаружены человеческие останки… Кости, черепа… В городе говорят, что в подвалах дачи была маленькая тюрьма… Неужели это правда, Леонард Леонидович?!

— Кто вам сказал такую чушь? Кто вам мог такое сказать?

— А что… Это закрытая информация?

— О боже! — Анцыферов схватился за голову.

— Леонард Леонидович, я понимаю, огласка всегда нежелательна, но вы должны согласиться, что пресса имеет право…

— Тюрьмы не было! — твердо сказал Анцыферов.

— Но там горы скелетов!

— Не знаю. Не видел.

— Скажите, а труп прекрасной девушки… Мне говорили, что ее застрелил генерал Колов? Он признался?

— Как Колов? Почему Колов? — Анцыферов от неожиданности откинулся на спинку стула.

— Случайно, по своим каналам я узнал, что пуля выпущена из его пистолета… Таково заключение экспертизы. И у меня есть ее копия.

— Как она к вам попала?

— Значит, все правильно? Значит, вы подтверждаете? — И Фырнин опять принялся писать в блокнот.

— Что вы там пишете?

— Что вы согласны с заключением экспертизы.

— Я этого не говорил! — заорал Анцыферов.

— Как? Уже отказываетесь?! Но вы же сказали, что пистолет Колова фигурирует в деле… Ведь в деле есть пистолет?

— Пистолет есть, но…

— И прекрасно! — подхватил Фырнин. — Понимаю, вы не можете сказать всего, следствие не закончено, но даже то, что сказали… Очень вам благодарен, очень! Я позвоню из Москвы и зачитаю все места, где приведены ваши слова.

Дверь открылась, и в кабинет заглянул Пафнутьев, озадаченно посмотрел на бледного Анцыферова, возбужденного Фырнина с блокнотом в руке.

— О, Павел Николаевич! Здравствуйте! Заходите, пожалуйста! — закричал Фырнин. — Леонард Леонидович рассказывает потрясающие вещи! Оказывается, все скелеты на даче Голдобова — это не выдумка! Они есть! Оказывается, Сысцов, представляете — личный друг Голдобова и долгие годы покрывал его и покровительствовал ему.

Анцыферов поднялся и, пошатываясь, вышел из кабинета.

— Он, кажется, тронулся умом, — прошептал Фырнин. — Он созрел. Но и для тебя кое-что есть…

— Пройдемся. И по дороге поговорим, голова кругом идет.

Они вышли на улицу, прошлись немного и сели на ту самую скамейку, на которой несколько дней назад Пафнутьев ожидал собственной смерти, сам того не подозревая. Так же толпились люди на остановке, в киосках торговали всякой всячиной, да время от времени душераздирающе скрежетал трамвай.

— Итак, Паша… Докладываю о собственных поисках и находках. — Манера разговора Фырнина изменилась настолько, что, будь при их беседе Анцыферов, он бы ушам своим не поверил. Вместо бестолковых, дурацких вопросов он бы услышал дельные слова. — Я заинтересовался машиной, которая сбила Голдобова.

— А я не успел, — сокрушенно покачал головой Пафнутьев. — Но задание ребятам дал.

— Это хорошо, но вряд ли им повезет так же, как повезло мне. Машина принадлежит третьему автохозяйству. У них все машины во дворе не помещаются. И на ночь многие остаются на соседней улице. Но ключи сдают диспетчеру. Утром берут ключи и едут по своим делам. Дежурил в ту ночь некий дядя Петя…

— Фамилия?

— Подожди, Павел. Есть и фамилия, и показания, и его подпись. Все есть. Ты слушай. Его проведал участковый. Обходил квартал и забрел к нему. Попросил чайком угостить. Покалякали о том о сем, и участковый ушел. Дядя Петя хвать — на доске под стеклом нет ключей. Он к машине — нет и машины. Дядя Петя сделал в журнале запись…

— Участкового упомянул?

— Дописал по моему совету.

— Молодец.

— Я или дядя Петя?

— Вы оба молодцы. Дальше.

— Под утро опять зашел участковый. Чайку выпил, покалякал и ушел. Дядя Петя глядь — ключи на месте. Дядя Петя к машине — машины нет.

— Все ясно. Машина похищена и разбита. И найдена будет лишь с рассветом. Сработано грамотно.

— Рад стараться, — улыбнулся Фырнин. И вынул из кармана маленький сверток, вручил его Пафнутьеву. — Это, Павел, тебе на память о нашей совместной борьбе с преступностью. Магнитофонная кассета. Подробный разговор с дядей Петей и участковым. Конечно, он не сказал, что брал ключи, но что дважды приходил на дежурство, что чай пил, что видел щит с ключами и прочее, и прочее. В умелых руках запись может сработать.

— Сработает, — кивнул Пафнутьев. — Писать будешь?

— Хотелось бы… Но надо поговорить. Насовать в очерк побольше крючков… Авось кто-то клюнет.

— Клюнут. Наши еще не пуганые… И потом, у них полная уверенность, что выкрутились.

— Они ошибаются? — спросил Фырнин.

— Очень.

— Поделишься добычей? Мне ведь для очерка документы нужны.

— Копии тебя устроят?

— Вполне.

— Заметано, — Пафнутьев звонко шлепнул ладонью по тощеватой фырнинской коленке. — Сегодня подведение итогов у Сысцова… Он тебя не приглашал?

— Что ты! Конечно, нет!

— Напросись, — посоветовал Пафнутьев. — Я поддержу. Услышишь много забавного. И увидишь тоже. Для полноты картины тебе только нашего сборища не хватает.

* * *

… — Разрешите, Иван Иванович? — Пафнутьев заглянул в дверь и улыбнулся широко, с легким вызовом, но была в его позе и в голосе приличествующая почтительность.

— Да-да, конечно… Ждем, Павел Николаевич… Только о вас и разговоры…

Сысцов с неподдельным интересом рассматривал Пафнутьева. Тот был оживлен и радостно предупредителен. Но не настроение следователя обращало на себя внимание — Сысцов был изумлен прекрасным костюмом Пафнутьева. Благородный серый цвет, почти незаметная красная полоска, светлая рубашка, не белая, нет, чуть затемненная в еле заметную сероватость. Сысцов полагал, что он разбирается в галстуках, и его маленькой слабостью было отмечать бездарность посетителей по этой части туалета. Но тут вынужден был признать — галстук Пафнутьева в сочетании с серым костюмом и рубашкой был безупречен. Глухо-красный, с четкой серой полоской по тону темнее рубашки, но светлее костюма, он был завязан легко, свободно, с почти неуловимой небрежностью.

Пафнутьев увидел за приставным столиком Анцыферова, в кресле у окна расположился Колов, на стуле у стены сидел Фырнин. Хотя место ему предложили не самое почетное, он тем не менее сумел сесть таким образом, что выглядел независимо и даже весьма значительно — расстегнутый пиджак, приспущенный галстук, нога на ногу, рука легко лежит на спинке соседнего стула. Второе место у приставного столика было, очевидно, оставлено для Пафнутьева.

— Садись, Павел Николаевич, — Анцыферов кивнул в сторону свободного стула. — Вместе отдуваться будем.

— Зачем же вместе? — подхватил Сысцов. — Отдуваться будешь ты, Анцыферов. А Павел Николаевич доложит о своих успехах, — Сысцов приподнялся и с подчеркнутым уважением пожал Пафнутьеву руку. — Говорят, вы с подлинным блеском распутали преступление, которое всех нас поставило в тупик? Расскажите, что же произошло в нашем городе на самом деле. С кем бы мне ни приходилось разговаривать, мнения совершенно различные, противоположные, взаимоисключающие… Звонят из Москвы, а я не могу сказать ничего внятного… Глупейшее положение! Спасайте, Павел Николаевич!

— Да ну! — Пафнутьев махнул рукой. — Какой блеск, Иван Иванович! Рутина. Будни. Суета.

Анцыферов поморщился, склонив голову к столу, — не принято было махать вот так рукой на слова Первого. Здесь принято стоять, вытянув руки, с папкой или без, в новом костюме или старом. Всего полчаса назад он достаточно подробно рассказал Пафнутьеву, как надо вести себя в этом кабинете. Но тот, похоже, сознательно все сделал наоборот.

— Позвольте с вами не согласиться, — улыбнулся Сысцов. — То, что для вас рутина и будни, для нас, простоватых — тайна, загадка, мистика. Не томите, Павел Николаевич.

— Не тяни! — свистяще прошептал Анцыферов. — Начинай доклад!

— Спасибо, Иван Иванович, за добрые слова, но должен откровенно признаться, что это мое первое дело, связанное с расследованием убийства. И если бы не помощь, ежедневная, с утра до вечера помощь и дружеские наставления Леонарда Леонидовича, — он поклонился в сторону Анцыферова, — мне бы не скоро удалось распутать это дело.

— Скромничаешь, — улыбнулся Анцыферов. — Прибедняешься.

— Да, с прокурором нам повезло, — кивнул Сысцов. — Его опыт, знания, преданность делу все мы ценим. Думаю, нам не следует бояться столь высоких слов.

— Да, Леонард Леонидович очень активно вмешался в расследование, и мы можем только благодарить его, — солидно произнес Колов. — Это тот случай, когда опыт старшего и напор молодости дали прекрасный результат.

— Должен сказать, что у Леонарда Леонидовича с самого начала мелькнула правильная догадка, — поддержал генерала Пафнутьев, бесстыдно глядя Анцыферову в глаза. — И все дальнейшие его советы отличались необыкновенной проницательностью, которая говорит не только о высоком профессиональном уровне, но и о прекрасном знании человеческой натуры, без чего ни один юрист не может выполнять свои обязанности, — с подъемом произнес Пафнутьев, не сводя глаз с лица Анцыферова. А тот увидел столько издевки в этих словах, столько откровенного пренебрежения, что попросту не осмелился открыть рот. «Тут, пожалуй, меня занесло, — подумал Пафнутьев. — Надо бы сбавить обороты».

— А вы не стесняйтесь, Леонард Леонидович, — поощрительно произнес Сысцов. — Похвала подчиненных часто стоит куда дороже, нежели похвала начальства.

— И заслужить ее труднее, — добавил Колов.

— Благодарю, — Анцыферов поднялся и церемонно поклонился каждому, даже Фырнину, хотя тот и не произнес ни единого слова. Он только улыбался широко и даже как-то радостно, открывая для себя Пафнутьева в новом качестве — бесстрашного и мстительного насмешника.

— Итак? — Сысцов в упор посмотрел на следователя, и тот сразу вспомнил устремленный в потолок мохнатый палец Халандовского. Пафнутьев встал, подвигал плечами, чувствуя себя слегка скованно в новом костюме, задержался взглядом на лице Сысцова, на его старой руке с обвисшей кожей, помолчал…

— Все произошло по старым, но строгим законам детективного жанра, — он бросил взгляд в сторону Фырнина — слушай, дескать, внимательно. — В начале всех происшедших печальных событий стоит Илья Матвеевич Голдобов. Двадцать лет он возглавлял управление торговли. Насколько я могу судить — это прекрасный человек, честный, самоотверженный работник.

— Полностью с вами согласен, — скорбно кивнул Сысцов.

— И вдруг на самом неожиданном месте возникает конфликт. Несколько раз за последние годы Голдобов вынужден был поехать в командировку с экономистом Пахомовой. Сами понимаете, что многие вопросы без экономиста решить нельзя — отчеты, планы, сметы… Но, к несчастью, мужем этой женщины оказался личный водитель Голдобова, некий Николай Пахомов. Человек, надо сказать, не самого лучшего пошиба. И только великодушие Ильи Матвеевича, его терпимость, может быть, даже простодушие позволяли Пахомову какое-то время оставаться на этой работе.

Сысцов согласно кивнул, а Анцыферов, увидев этот, почти неприметный, кивок, поспешил поддержать Пафнутьева.

— Да-да, совершенно с этим согласен. Прекрасный человек. Что касается Пахомова, у нас есть несколько его писем… Это какой-то кошмар! Вы не поверите…

— Продолжайте, — Сысцов кивнул Пафнутьеву, останавливая не в меру разволновавшегося Анцыферова.

— И этот человек, буквально ошалев от ревности, потеряв всякий человеческий облик…

— Это Пахомов? — уточнил молчавший до сих пор Фырнин.

— Именно! — твердо сказал Пафнутьев. — Он засыпал своими кляузами все мыслимые и немыслимые инстанции. Журналы, газеты, прокуратуру! Здесь присутствует корреспондент «Личности и права» Валентин Алексеевич Фырнин… Он приехал с одним из писем Пахомова и может подтвердить мои слова.

— Да, мы получили письмо Николая Константиновича Пахомова, — кивнул Фырнин. — Это письмо отличалось от многих других… Его невозможно было не заметить.

Сысцов с подозрением посмотрел на Фырнина, видимо, не услышав в его словах безусловного мнения. Склонив голову к одному плечу, что-то черкнул ручкой на листе бумаги, лежавшем перед ним.

— В этих письмах Пахомов обвинял Голдобова во всех смертных грехах. Взяточничество, поборы, завышение цен, подкуп высших должностных лиц города, строительство сверхдорогих дач, валютные операции… Продолжать не буду, все мы знаем, в чем можно обвинить человека в наше время. Не ограничившись этим, Пахомов начал вымогать у Голдобова деньги.

— Какая наглость! — обронил в тишине Фырнин, и Сысцов опять пристально посмотрел на него. Что-то не понравилось ему в самой интонации корреспондента, не понравилось и замечание — слишком уж оно было категоричным. Где-то рядом таилась если и не издевка, то насмешка. Но Фырнин оставался серьезным, и Сысцов успокоился.

— И надо признать, — продолжал Пафнутьев, — что Илья Матвеевич поступил неправильно — он дал деньги своему водителю. Вместо того чтобы сразу обратиться к нам, смалодушничал.

— Скорее проявил неуместное великодушие, — поправил Анцыферов, довольный тем, что смог наконец вставить слово. То, что все внимание было обращено на Пафнутьева, которому именно он, Анцыферов, дал это выгодное расследование, раздражало его и повергало в уныние.

— Может быть, — снисходительно кивнул Пафнутьев. — Как бы там ни было, он дал деньги. Пахомов потребовал новую машину. И Голдобов дал ему новую машину. Но постоянно видеть этого человека, держать его рядом с собой в качестве личного водителя он уже не мог. Это, в общем-то, понятно. Голдобов переводит Пахомова на другую работу, не столь легкую, не столь почетную. Переводит, кстати, в полном соответствии с действующим законодательством. И тут выясняется, что Пахомов действовал не в одиночку, а вкупе со своими давними приятелями — Заварзиным, Махначом, Подгайцевым и Феклисовым. Такая вот сложилась теплая компания. Деньги, преступным путем полученные от Голдобова, они делили между собой. Кроме того, упомянутые лица организовали авторемонтный кооператив. Естественно, им требовались запчасти. Где их взять? Опять приходит на выручку Пахомов — он свой человек в автобазе управления. Аппетит, как говорится, приходит во время еды.

— Совершенно правильно, — сказал Сысцов. — Полностью с вами согласен. Обратите внимание, Павел Николаевич не вдается в мелкие, незначительные подробности, он мыслит крупно и социально. Это именно то, чего всем нам не хватает в работе с людьми. Путаемся в параграфах, статьях, инструкциях… Да, это все необходимо, но совещания подобного уровня, — он обвел всех отцовским просветленным взглядом, — требует углубленного подхода. Надо видеть суть событий, а не их… — Он помялся и, не найдя нужного слова, обернулся к Пафнутьеву: — Простите меня… Продолжайте.

— Как всегда бывает в таких случаях, кто-то нарушает договоренность. Приятели выяснили, что Пахомов их обманывает, что часть денег, предназначенных для всех, попросту присваивает. Они несколько раз предлагали погасить долг, но он не придавал слишком большого значения их требованиям, пренебрег угрозами. И напрасно. Они его убили. Об этом говорить подробно не буду, об этом весь город знает.

— До сих пор письма идут, — кивнул Колов. — Требуют покарать убийц.

— А это ваша вина, — живо обернулся к нему Сысцов. — Вместо того чтобы сразу объяснить жителям, что произошло, как понимать это происшествие, кто погиб, от чьей руки, по какой причине… Вы жалуетесь на то, что от вас требуют объяснений! Так объясните!

— Теперь, когда следствие закончено, мы обязательно это сделаем, — заверил Пафнутьев. — Раньше было бы преждевременно. Все-таки тайна следствия должна соблюдаться.

Колов благодарно взглянул на Пафнутьева, показав поднятый вверх большой палец — молодец, дескать, вовремя поддержал. Анцыферов же смотрел на Пафнутьева со все возрастающим изумлением — он не ожидал той ловкости, с которой следователь выстраивал версию происшедшего.

— Разумеется, все это время Голдобов находился во взвинченном состоянии, — продолжал Пафнутьев. — И его можно было понять. Постоянные угрозы вымогателей, смерть Пахомова, с которым он проработал не один год… И хотя сам Голдобов был в отпуске, он вынужден был еще и оправдываться, доказывать свою невиновность.

— Бедный Илья! — воскликнул Сысцов. — Как же мы все-таки не ценим друг друга, как редко приходим на помощь!

— Да, мы ничем ему не помогли… Он как-то обратился в прокуратуру, я… Посоветовал набраться терпения. А что я еще мог посоветовать? — горестно пожаловался Анцыферов. — Вот-вот должно было закончиться следствие, и тогда все стало бы на свои места.

— Надо обязательно подумать о достойных похоронах, — заметил Сысцов. — Он заслужил благодарность земляков. Не помешала бы статья в городской газете… Многие наши горожане даже не догадываются, какого человека потеряли.

— Будь Илья Матвеевич в более спокойном состоянии духа, никогда бы не произошла эта глупейшая автомобильная авария, — внес Пафнутьев и свою долю сочувствия. — Но мы не можем предусмотреть все неожиданности, которые подстерегают нас каждый день! Голдобову позвонили с его же дачи! Позвонили вымогатели, которые в отсутствие хозяина забрались туда, прихватили с собой какую-то девчонку, может быть, не самого лучшего пошиба, не исключено, что она сама в погоне за приключениями села к ним в машину, надеясь развлечься в тот вечер… Предполагать можно разное. Однако суть заключается в том, что эта компания забралась на дачу Голдобова и устроила там разнузданную пьянку. Перепившись, они начали звонить к нему домой, угрожать, глумиться, требовать денег… Нетрудно предположить, чем они могли угрожать, — конечно, речь шла о поджоге. Мы знаем, как достаются в наше время дачи, и нет ничего удивительного в том, что Илья Матвеевич сломя голову среди ночи помчался на свою дачу… Вскрытие подтвердило, что он был трезв.

— Но никакое вскрытие не может сказать, в каком состоянии был человек в момент столкновения, — безутешно сказал Колов, потупив глаза. — Он был трезв, а я грешным делом подумал — выпей он на дорогу сто грамм коньяка, глядишь, и ничего бы не случилось.

— Да, все это очень печально, — согласился Сысцов. — Продолжайте, Павел Николаевич.

— Я заканчиваю. Не дождавшись Голдобова, пьяная братия обратила внимание на девку, приехавшую с ними, — ее они тоже напоили… Ну, что сказать… Конечно, они вели себя не очень нравственно…

— Как я их понимаю, — расхохотался Колов.

— Протрезвев наутро, девица сама ужаснулась той дикой оргии, которая произошла ночью. И, улучив момент, удрала. Кое-что прихватив у своих благодетелей. В том числе пистолет. Да, в деле фигурирует пистолет. Судя по номеру, о его пропаже нигде не заявлено. Добравшись до укромного уголка, наша девица… Выстрелила в себя. То ли повлияло тяжелое похмельное состояние, то ли это была неосторожность, любопытство… Судить трудно. Выстрел оказался смертельным. К тому времени я уже знал, где ожидать дальнейших событий.

— Павел Николаевич по оперативности превзошел все мыслимое! — воскликнул Анцыферов, снова вклиниваясь в разговор. — Вы только представьте, Иван Иванович! Девка, которую никто не знает, нет даже заявления о розыске, из чего можно предположить, что она частенько не ночевала дома, не известны ни ее имя, ни адрес… Павел Николаевич знал лишь, что какая-то девица в штанах подсела в машину к какой-то странной компании. И уже к середине следующего дня он нашел ее в маленькой деревеньке.

— Я немного опоздал, — сокрушенно сказал Пафнутьев. — Я даже слышал выстрел, когда ворвался в сарай, она была еще жива… Но… Составили протокол, деревенские жители подписали его в качестве понятых… Могу сказать, что этот факт для следствия совершенно ясен и не вызывает никаких сомнений.

— Но вызывает сомнения другой факт, — подал голос Фырнин.

— Какой? — живо обернулся к нему Пафнутьев.

— Мне случайно удалось узнать, что по результатам экспертизы выстрелы звучали и на даче Голдобова. Найдены гильзы, установлены прижизненные повреждения в некоторых останках…

— Могу предположить, но с достаточной степенью уверенности, — Пафнутьев невозмутимо посмотрел на Фырнина. — Да, выстрелы на даче прозвучали. Более того, установлено, что стреляли именно из данного оружия. Это подтверждается и тем, что, когда я изъял пистолет, в нем оставалось всего три патрона. Подсчет найденных гильз, баллистическая экспертиза, извлеченные пули доказывают — стреляли из этого пистолета. Что могло произойти… Напившись до бессознательного состояния, наши герои перессорились. Не исключено, что они стреляли друг в друга. Возможно, девице удалось выбраться из дома не без помощи пистолета… Как бы там ни было, пулевые повреждения обнаружены не во всех останках. Это говорит о том, что не все были ранены. Поэтому вывод не подлежит сомнению — перепились, подожгли дачу и сгорели вместе с ней.

— Собаке собачья смерть! — крякнул Колов. — Скажите, Павел Николаевич… По моим каналам стало известно, что якобы в происшедших событиях несколько раз мелькнула винтовка необычной модели… Это так?

— Нет, — спокойно ответил Пафнутьев, глядя Колову в глаза. — О винтовке мне ничего не известно. Вот бутылок было много.

— Позвольте, но вы ничего не сказали еще об одном убийстве… — напомнил Сысцов. — А этот… как его… Заварзин?

— Это чисто бытовое убийство и к нашим событиям не имеет никакого отношения.

— Но он тоже был знаком с Голдобовым? — спросил Фырнин.

— Да, они были знакомы, но общих дел между ними следствием не установлено. Единственное, что нам удалось узнать, — Илья Матвеевич иногда пользовался услугами Заварзина как водителя. Но этими услугами пользовались многие в городе. Дело в том, что у Заварзина был «Мерседес», и он, как говорится, попросту подрабатывал. Каждому лестно проехаться в столь престижной машине.

— А убит Заварзин не из того ли пистолета?

— Пуля найдена, к пистолету она не имеет никакого отношения.

— Вы уже написали обвинительное заключение? — спросил Сысцов.

— Да, и я вам его только что изложил.

— Что ж, мне оно показалось весьма убедительным. А вы, генерал, что скажете?

— Очень грамотное, добротное расследование. Я, как говорится, старый по этому делу, и то не нахожу ни единого шва. Хотелось бы только пожелать следователю не пренебрегать подробностями. Суд убеждают именно подробности. Время, место, свидетели, показания…

— Но суда не будет, — заметил Анцыферов. — Некого судить.

— Что касается подробностей, их предостаточно в деле… Просто я не считал нужным утомлять вас, — заметил Пафнутьев.

— И правильно сделали! — поддержал его Сысцов. — Подожди, Леонард. — Он поднял ладонь, заметив, что Анцыферов хочет что-то сказать. — Подожди. На всех совещаниях ты жалуешься, что у тебя нет людей, способных мыслить смело, самостоятельно, творчески… А теперь вижу, что ты просто морочишь голову! Вот этот человек, перед нами! Прекрасный специалист, профессионал высокого класса. Как я заметил, он мыслит куда шире, нежели многие другие, которым мыслить положено по должности, а, Леонард?

— Да, Иван Иванович, полностью с вами согласен.

— Э, нет, так не пойдет! — весело воскликнул Сысцов. — Я никогда не говорю комплиментов, тем более в этом кабинете. И все, что сказано о Павле Николаевиче, сказано для дела. Ты как-то плакался, что некого назначить начальником следственной части. Был разговор?

— Да, у нас один товарищ исполняет обязанности, — промямлил Анцыферов.

— Леонард, ты меня понял?

— Вполне, Иван Иванович.

— И согласен со мной?

— Разумеется.

— Поздравляю, — Сысцов поднялся, протянул Пафнутьеву руку. — Вы заслужили эту должность. И, надеюсь, сможете теперь проявить свои способности гораздо шире, масштабнее, я бы сказал.

— Спасибо, Иван Иванович, — Пафнутьев тоже встал и пожал прохладную ладонь Сысцова. — Рад стараться.

— Все, товарищи, — Сысцов обвел взглядом участников встречи. — Благодарю за участие, всего доброго! Павел Николаевич… Задержитесь на минутку. Присядьте, — Сысцов тоже сел, нетерпеливо поглядывая на дверь, ожидая, когда все выйдут в приемную. — Меня заинтересовала, Павел Николаевич, в вашем рассказе одна подробность… Пистолет. Вы сказали, что девица похитила его у этих бандитов?

— Да, так это и было. Она сама мне сказала перед смертью.

— А откуда у них пистолет?

— Следствие этим не занималось, но, судя по номеру на пистолете…

— Говорите, я внимательно вас слушаю, — поощрительно улыбнулся Сысцов, показав роскошные искусственные зубы.

— Боюсь огорчить, Иван Иванович.

— Не бойтесь, вам не удастся меня огорчить.

— Хорошо… Это пистолет генерала Колова. Не знаю, стоит ли отражать в обвинительном заключении…

— Отразите, — посерьезнел Сысцов. — Поскольку суда не будет, мне кажется, одна-две строчки в заключении не получат широкой огласки. А без них следствие будет неполным.

— Да, действительно, — охотно согласился Пафнутьев.

— Тем более что этот пистолет сыграл большую роль в происшедших событиях. Колова тревожить не стоит, я сам поговорю с ним. И возьму с него объяснение. Жизнь продолжается, Павел Николаевич, не так ли?

— Конечно! И будет продолжаться еще некоторое время.

— Вполне с вами согласен. Скажите… Нет ли у вас соображений… Как мог пистолет генерала попасть к этим забулдыгам?

— Видите ли, Иван Иванович… У милиции предусмотрены особые методы работы. Им приходится иметь дело с… далеко не лучшими представителями общества. И часто эти отношения…

— Перерастают в дружеские? — подсказал Сысцов.

— Совершенно верно. Известны случаи, когда подонки… Пользуясь своими особыми отношениями, брали оружие как бы в долг, как бы в аренду…

— Но не у генералов же!

— У генералов проще… Никому и в голову не придет.

— Тоже верно, — с сомнением проговорил Сысцов. — Вы можете свои соображения внести в обвинительное заключение?

— Отчего ж… Конечно.

— Внесите. И еще одно… Меня настораживает корреспондент. Мне показалось, что у него свой взгляд на события… Вам не кажется?

— Думаю, после этого совещания он изменит свое мнение, — сказал Пафнутьев.

— Ну что ж… Это прекрасно, — Сысцов встал, протянул руку. — Еще раз поздравляю вас! Пригласите как-нибудь в свой новый кабинет!

— С радостью!

— Но при одном условии, — Сысцов предупредительно поднял палец, — только в качестве гостя!

— Разумеется, Иван Иванович! — широко улыбнулся Пафнутьев и не мог не подумать: «Встретимся на очной ставке, дорогой! У меня для вас с Коловым найдется пара очень забавных вопросов…» И еще подумал: «Как же я напьюсь сегодня с Аркашкой и Фырниным, как же я напьюсь!»

И радость предвкушения озарила его лицо.

КНИГА ВТОРАЯ

Вышел месяц из тумана,

Вынул ножик из кармана —

Буду резать, буду бить,

Юных девочек любить.

Детская считалка

Часть первая

Удар в спину

Овсов — такая фамилия была у заведующего травматологическим отделением городской больницы. Степан Петрович Овсов. Фамилия не придуманная, не вычитанная в исторических романах или дворянских хрониках, а доставшаяся от предков, которые, по всей видимости, как раз и имели дело с овсом, лошадьми, телегами. Впрочем, об этом можно было догадаться и по внешности Степана Петровича — был он плотен, невысок, нетороплив, обстоятелен. Весь, как говорится, от земли. Слова его были просты и непритязательны, мысли не отличались ни лукавством, ни возвышенностью. Жизнь обошлась с Овсовым довольно милостиво — с его головы не упало ни единого волоска, но зато все они к сорока годам сделались совершенно белыми. На мир Овсов смотрел чуть исподлобья, из-под тяжелых морщин, улегшихся вдоль лба. Но во взгляде не было угрюмости. Взгляд у хирурга был если и не ласков, то достаточно доброжелателен, людей он выслушивал с интересом, не перебивая, и по лицу его в это время блуждало какое-то усмешливое недоумение.

Кабинет Овсова являл собой дальний угол, выгороженный в общей ординаторской шкафами так, что их стеклянные дверцы смотрели наружу, а фанерные ящики с наклеенными ценниками служили стенами кабинета. Ценники эти из порыжевшей бумаги и с пятнами проступившего клея Овсов не отдирал и другим запретил — по этим бумажным клочкам можно было неопровержимо установить, что всего несколько лет назад фанерные шкафы стоили в тысячу раз дешевле, нежели те, которые стояли в магазинах сегодня. Кабинет получился небольшим, примерно три метра на три. Но этого оказалось достаточно, чтобы внутри расположить письменный стол с телефоном, узкую кушетку, накрытую казенной простыней с расплывшимся фиолетовым штампом, и стоячую металлическую вешалку. Проход, оставленный между шкафами, был завешен опять же белой простынею с фиолетовым штампом, приходившимся как раз на уровень лица входящего человека.

Конечно, можно было посуетиться, поклянчить и выбить у главного врача под кабинет маленькую палату, предназначенную для тяжелых больных, тем более что она чаще всего пустовала, а если кто и поселялся в ней, то по высоким звонкам — именно для таких случаев главврач и держал эту палату. Если же кто-то предлагал похлопотать за него, Овсов от таких предложений уклонялся, причем не просто уходил от разговора, а уходил в полном смысле слова — из мест, где разговоры затевались.

— Сами предложат, — говорил он.

— Держи карман шире! — кричали ему вслед.

— Не могу, — оправдываясь, ворчал Овсов. — Гордыня одолела.

При этом не шутил и не придуривался — просто называл вещи своими именами. Была, была у него эта самая гордыня, которая не позволяла чего-то просить для себя, будь это теплый месяц для отпуска, кабинет или мешок картошки, завезенной для больницы выздоровевшим председателем колхоза. Собственно, только в этом его гордыня и проявлялась, да еще в том, что он самонадеянно брался за любые операции. Будто наверняка знал, что эту работу больше сделать некому. Что, в общем-то, так и было.

* * *

Это случилось почти полгода назад, душной и черной июльской ночью. Весь день стоял такой изнуряющий зной, что спастись от него было невозможно даже за кирпичными стенами больницы. Они прогревались, кажется, насквозь, и даже ночью Овсов вынужден был надевать халат на голые плечи, прихватив полы двумя пуговицами у пояса.

Дни стояли длинные, дороги были в хорошем состоянии, уйма народу разъехалась по отпускам, и в травматологическом отделении наступили более спокойные времена. А к полуночи миновали и напряженные часы, когда чаще всего поступали колотые, резаные, давленые больные. А после двух ночи только что-то уж совсем чрезвычайное могло потревожить Овсова. Правда, могла еще потревожить немногословная, дерзкая санитарка Валя. Но это уж как сложится, как получится…

Овсов тяжело поднялся со стула, и его белая фигура в халате легким привидением скользнула в черном окне. Выглянула из двери — длинный и тусклый коридор был пуст и тих. Где-то в дальнем сумраке проковылял больной на костылях, решив загодя сходить в туалет, чтоб среди ночи не подниматься. Из соседней палаты донесся чей-то сдавленный стон, чей-то храп. Привычные больничные звуки. Мелькнула озабоченная фигурка санитарки, тоже обычное дело — помчалась кому-то колоть обезболивающее.

Убедившись, что все идет своим чередом, Овсов вернулся в кабинетик, старательно задернул за собой простынку, открыл тумбочку стола. Сунув вглубь руку, пошарил там и вынул бутылку какой-то диковинной водки, подаренной сегодня залежавшимся больным. Тот наконец выписывался, уходил из больницы на своих двоих и счел долгом отблагодарить Овсова, тем более что знал — тот не откажется. А знал, потому что и Овсову как-то среди ночи приходилось угощать этого больного — ничего, кроме водки, в больнице в тот раз не нашлось обезболивающего. От чего-то другого Овсов, может быть, и отказался бы, сочтя подношение оскорбительным, но отказаться от бутылки сил в себе не находил. Да и не искал в себе этих сил, если уж говорить откровенно. Видимо, такой подарок затрагивал в его душе что-то важное и Овсов не просто брал, брал с благодарностью, искренне радуясь и простодушно дивясь замысловатым формам бутылок.

— Распутин, — озадаченно пробормотал Овсов, вглядываясь в бородатого мужика на этикетке. — Надо же, Распутин… Ишь бы! А Гриша, как мне помнится, предпочитал сладкие вина… бедный Гриша. — И Овсов с хрустом свинтил пробку с горлышка бутылки. И вслушался в хруст — и по этому, вроде бы незначащему признаку, можно было определить качество водки. Пробка свинтилась хорошо, легко, четко. И разрыв ее металлических перемычек тоже был приятен для уха. У Овсова всегда портилось настроение, когда пробку приходилось сковыривать ножом, вилкой, зубами, обдирая в кровь пальцы, и отбрасывать в сторону нечто жеваное, рваное, с торчащими во все стороны заусеницами. Но такое случалось лишь с отечественными бутылками, в которых плескалась странная жидкость, от которой тяжелели виски́, судорожно колотилось сердце и сутками не проходила тянущая боль в желудке.

Овсов залпом выпил полстакана водки, прислушался к себе, осторожно поставил стакан на стол. Потом несмело, как бы стесняясь, взглянул на собственное отражение в окне и со вздохом откинулся на спинку стула.

— Ну вот, — пробормотал чуть слышно. — И хорошо.

— Добрый вечер, Степан Петрович. — Простыня на двери колыхнулась, и в просвете появилась девичья мордашка в белом больничном кокошнике. — Не помешала?

— А, Валя, — Овсов улыбнулся, не оборачиваясь. — Входи… Всегда рад тебя видеть.

— Да ну, рад видеть! Заливаете, Степан Петрович!

— Ничуть, — Овсов убежденно покачал головой, продолжая наблюдать за сестрой в оконном отражении. Валя прошла вперед, села на угол стола, выдавая тем самым их достаточно близкие отношения. Взяв стакан, понюхала, отставила в сторону, подальше от себя. — Хочешь выпить? — спросил Овсов.

— Нет… Дрянь какая-то.

— Да, водка неважная, — согласился Овсов и, поколебавшись, осторожно положил ладонь на Валино колено, которое вызывающе светилось прямо перед его глазами.

— Не позовете, не пригласите, — проворчала Валя, запустив пальцы в его волосы.

— Прекрасно знаешь, что я всегда тебе рад… Когда бы ни пришла.

— А я хочу слышать зов. — Валя с дурашливой капризностью выпятила губы.

— Ты его слышишь.

— Не всегда!

— Понимаешь, — Овсов провел рукой по ее бедру, но, когда хотел убрать ладонь, Валя ее задержала. — Понимаешь… В определенном возрасте мужчина уже не может вот так запросто что-то там намекать красивой девушке. Поблажка нужна, посыл какой-то…

— И какая же тебе еще нужна поблажка? И какой же тебе еще нужен посыл? — Она легко перешла на «ты». — Ты должен знать, Овсов, что возраст, которого ты опасаешься… Еще не наступил. Для тебя еще не наступил.

— Виноват, — пробормотал он. — Исправлюсь.

— Торопись, Овсов.

— Хорошо, — кивнул он. — Сегодня… Останешься? — Он невольно посмотрел в сторону узкой кушетки и тут же, поняв, что девушка заметила его воровской взгляд, густо покраснел, но взял себя в руки и спросил с улыбкой: — Или как?

— Что же мне остается… Зов прозвучал… Надо как-то откликаться. — Она взъерошила седые волосы Овсова, спрыгнула со стола. — Пойду на последний заход, там где-то в семнадцатой бабуля причитает…

— Пусть причитает, — обронил Овсов. — Ей так легче.

— Может, кольнуть ей чего-нибудь?

— Кольни.

— А чего кольнуть-то?

— Это не имеет значения… Ей важно, чтобы вокруг немного посуетились, побегали, — проговорил Овсов как-то отстраненно, думая о своем.

— Помрет бабуля?

— Нет. — Овсов обернулся на стоящую за его спиной Валю. — Во всяком случае, не скоро. Она еще лет десять будет постанывать, покряхтывать, попукивать… Родня привезла ее, чтоб хоть немного отдохнуть, дух перевести… Ты заметила, какой у нее аппетит? — усмехнулся Овсов. — Обрати внимание. Трех хороших мужиков прокормить можно…

В коридоре простучали быстрые частые шаги и смолкли у двери ординаторской. В больнице знали об отношениях хирурга и медсестры и вот так с ходу распахнуть дверь в ординаторскую не решались. Ничто не изменилось в позах Овсова и Вали, они не сделали ни единого движения, но между ними сразу появилась какая-то отчужденность. Теперь, кто бы ни вошел, он увидит лишь руководителя и подчиненного. И ничего больше. Занавеска отошла в сторону, и вместо фиолетового штампа появилось встревоженное лицо пожилой женщины.

— Степан Петрович… Извините, Валечка, — даже во взволнованном состоянии женщина не упустила возможности легонько куснуть сестру. — Там такое, такое… Степан Петрович, — и она без сил опустилась на кушетку, но, взглянув на Валю, тут же встала, словно невзначай села на чужое место. — Привезли на попутной машине… Я не знаю, что это такое…

— И где «оно»? — спросил Овсов с еле заметным раздражением.

— Сразу на рентген отправили.

— Хорошо. Сейчас иду. — Последние слова прозвучали как просьба оставить его одного.

Обе женщины поняли и быстро вышли. Овсов несколько мгновений сидел неподвижно и, лишь дождавшись, когда хлопнет дверь в коридор, открыл тумбочку и достал бутылку. Встретившись с собой взглядом в темном оконном стекле, подмигнул, извиняюще развел руками и, налив полстакана водки, медленно выпил.

— Так-то будет лучше, — проговорил негромко и, завинтив крышку, поставил бутылку в тумбочку стола. Он привык четко оценивать свои ощущения и сейчас, почувствовав в душе что-то теплое, обнадеживающее, задумался. И тут же понял, в чем дело, — в бутылке оставалось еще достаточно водки, и у него будет возможность выпить после операции.

* * *

То, что лежало на операционном столе, являло собой зрелище довольно страшноватое. Это было какое-то месиво из мяса, костей, окровавленной одежды. Привычные контуры человеческой фигуры даже не угадывались. Человека положили на стол совсем недавно, но из-под него уже вытекала кровавая жижица, которую и кровью-то назвать было нельзя.

— Ни фига себе! — невольно пробормотал Овсов.

— Такого еще не было, Степан Петрович, — прошептала женщина, которая недавно приходила в ординаторскую.

— Он живой? — спросил Овсов.

— Пульс есть, но слабый… Затухающий.

— Снимки сделали?

— Проявляют.

— Вы бы хоть форму ему какую-нибудь человеческую придали, — проворчал Овсов. — Чтоб похоронить можно было в гробу, а не в ведре. Будут снимки, принесите… Я у себя.

Овсов повернулся, чтобы уйти, уже дошел до двери, но что-то его остановило. Хирург обернулся, еще раз окинул взглядом кровавую горку, возвышающуюся над столом, и вдруг встретился взглядом с этим существом — иначе его назвать было нельзя. Да, из складок сорванной кожи, торчащих розовых костей на него смотрели глаза. Овсов подошел поближе, думая, что показалось, померещилось. Нет, это действительно были глаза, и они в упор смотрели на него не мигая.

— Ты меня слышишь? — спросил Овсов, и голос его дрогнул.

Глаза мигнули.

— Ты живой? — произнес Овсов скорее утвердительно, чем с вопросом.

Глаза опять мигнули.

— Он в сознании, — Овсов распрямился и обвел всех взглядом, в котором уже не было ни раздраженности, ни уверенности. В его глазах была полнейшая растерянность, если не ужас. — Готовьте, — пробормотал он и, круто повернувшись, вышел.

— А вот сейчас и не следовало бы, — осуждающе сказала пожилая сестра.

— Ему виднее, — ответила Валя, но не было в ее голосе уверенности.

Овсов прошел в ординаторскую, протиснулся за свои шкафы и задернул занавеску. Достав из тумбочки «Распутина», он замер, прислушиваясь к себе, словно ждал какого-то сигнала, совета, разрешения. И, получив нужный сигнал, быстро отвинтил пробку, налил в стакан водки, поколебался, плеснул еще немного и спрятал бутылку. Перед тем как выпить, тяжело, протяжно вздохнул, а выпив, спрятал и стакан. Сел, положив руки на холодное стекло стола, исподлобья взглянул на собственное отражение в окне. Там, за стеклом, была уже глубокая ночь, огни в окнах погасли, город спал. Шел второй час ночи.

— Господи, господи, помоги мне сегодня, — чуть слышно пробормотал Овсов, опустив лицо в ладони. — Господи, господи, не оставь меня сегодня…

Вошла Валя с мокрыми снимками. Он всмотрелся в один снимок, расположив его у настольной лампы, взял второй, третий…

— Ни фига себе…

— Похоже, у него не осталось ничего целого, — чуть слышно сказала Валя.

— Яйца-то хоть у него на месте?

— Кажется, да… И что к ним прилагается тоже.

— Все утешение, — и Овсов поднялся.

Он быстро шел по коридору, и его тяжелые шаги становились все тверже. Он не видел ни выглядывающих из палат больных, разбуженных полуночной суетой, ни жмущихся к стенкам дежурных медсестер, ни Вали, едва поспевающей за ним. Лицо его напряглось, седой пробор уже не выглядел таким четким, челка упала на лоб.

В операционной все было готово. Яркий свет, стол с возвышающимся посредине телом, инструменты, пожилая сестра с резиновыми перчатками. И единственный помощник — практикант, который, кажется, вот-вот брякнется в обморок.

— Знаешь анекдот? — спросил его Овсов. — Идет операция… «Скальпель! — командует хирург. — Тампон! Спирт! Еще спирт! Еще спирт! Огурец!»

Практикант стоял бледный и даже не улыбнулся. Он лишь сглотнул слюну и кивнул, давая понять, что все услышал, все понял.

— Как же тебя угораздило, бедного, — пробормотал Овсов, шагнув к столу. Он снова хотел встретиться взглядом с этим человеком, но глаза того были закрыты. Над ними нависала сорванная с головы кожа. — Ну… с богом, — вздохнул Овсов. — Поехали, девочки…

* * *

Когда Овсов, едва волоча ноги от усталости, добрел до своего кабинетика, в окно било яркое солнце. Было уже утро, и далеко не раннее утро. За больничным забором проносились переполненные троллейбусы с пассажирами на крышах, на трамвайной остановке стояла молчаливая и какая-то безнадежная толпа. Следом за Овсовым в кабинет вошла Валя. Она обессиленно опустилась на кушетку, некоторое время молча смотрела в тяжелую спину хирурга, склонившегося над столом, потом спросила:

— У вас там что-нибудь осталось?

— Поделюсь, — сказал Овсов. Рука его привычно скользнула в тумбочку, нашарила бутылку «Распутина» и извлекла ее на яркий дневной свет.

— Он умрет, Степан Петрович?

— Это меня не касается. Это одному богу известно. Спасет его только бог. Я что… Механик. Режу, пилю, зашиваю, зажимаю, вколачиваю гвозди… Действия простые, можно сказать, бездумные… — Овсов разлил водку в два стакана, один протянул Вале, из второго медленно выпил сам.

— Жалко будет, если умрет, — проговорила Валя, скривившись от водки. — Столько усилий, такая ночь…

— Потрудились сегодня славно… — согласился Овсов.

— Но сердце бьется!

— Да, — кивнул Овсов, думая о чем-то своем. — «И сердце бьется в упоенье, и для него воскресли вновь и божество, и вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь…» Приблизительно так выразился один товарищ. — Овсов повернулся наконец к Вале. — Тут особенно и думать нечего… Если он все сделал на этой земле, если выполнил свою задачу, ту, ради которой он сюда, на землю, заслан… То умрет. Если ему кое-что предназначено, если стоит перед ним еще какая-то задача… Выживет.

— А вы как думаете?

— По мне… Он не должен умереть. Слишком много затрачено усилий, чтобы его убить. Кому-то очень хотелось от него избавиться, кому-то он очень мешал самим своим присутствием на земле. А любое действие рождает противодействие. Равное ему по силе, а то и гораздо превосходящее. Ветер рождает бурю.

— Думаете, его хотели убить? Но это же автомобильная авария, Степан Петрович!

— А как понимать ножевую рану в спине? — Овсов укоризненно посмотрел на Валю.

— У него… рана в спине?

— Ее можно было и не заметить, но она есть.

— Потому и произошла авария?

— Нет… Удар нанесен после аварии. Его добивали.

— Добивали человека в таком состоянии?

— Действовали наверняка. Но у создателя были другие планы. И в результате он оказался на моем столе. Нашелся сердобольный водитель, который привез к нам эту гору мяса, я оказался почти трезвым, ты оказалась на месте… И сегодня… Валя, ты не представляешь, сколько раз мне сегодня просто повезло… будто не я делал эту операцию, а кто-то руководил мною. — Глаза Овсова были полны недоумения. — Я бы не смог все повторить… Опять же наш юный друг, этот практикант, умудрился не грохнуться в обморок… Какая-никакая, а все поддержка. Нет, — Овсов тяжело повел головой из стороны в сторону, — нет, тут все к одному, все говорит только об одном…

— О чем же все это говорит?

— Это говорит о том, что вступили в действие силы противоположного направления, — размеренно проговорил Овсов, глядя в пол с такой пристальностью, будто видел там какие-то признаки, подтверждающие его вывод.

— Ну и слава богу, — легко ответила Валя, чтобы хоть как-то оборвать этот тягостный разговор, полный недомолвок и странных намеков на высшие силы. Она смотрела на мир проще и не хотела усложнять его.

Бросив взгляд на бутылку и убедившись, что она пуста, Овсов спрятал ее в тумбочку. За окном неожиданно громыхнуло — по жестяному карнизу застучали редкие тяжелые капли. Начинался дождь. Солнце, еще совсем недавно слепившее и заливавшее кабинет безжалостным светом, скрылось, и теперь на улице установился какой-то полумрак. Говорить не хотелось, перед глазами все еще лежало растерзанное тело, которое они всю ночь пытались сшить.

— Разрешите? — Занавеска у входа отодвинулась в сторону, и в проходе показался румяный парень в черной кожаной куртке и великоватых зеленых штанах. Затылок его был выстрижен, короткий ежик поднимался надо лбом.

— Ну? — проговорил Овсов, предлагая посетителю объясниться.

— Я, конечно, извиняюсь, — бойко начал парень, входя в кабинет, — но дело в том, что меня попросили заскочить к вам, узнать…

— Что вы хотите узнать? — спросил Овсов, чувствуя смутную неприязнь к этому гостю. Что-то в нем настораживало, у него была цель, о которой он не хотел говорить, — именно это почувствовал Овсов.

— К вам вчера доставили пострадавшего, — парень вопросительно посмотрел на Овсова. — После дорожной аварии.

— Доставили то, что от него осталось, — хмуро ответил Овсов.

— Но он жив? — И опять в голосе парня прозвучала двусмысленность — он хотел узнать нечто такое, о чем не мог спросить открыто.

— Кто он? При нем не оказалось документов. Мы даже не знаем, кому сообщить, куда позвонить… Кто этот человек?

Странно было видеть, как бойкий, самоуверенный парень вдруг смешался. Валя смотрела на него с нескрываемым удивлением. Она хотела было что-то сказать, но Овсов успел жестом ее остановить.

— Видите ли, — заговорил парень, справившись с неловкостью, — я проезжал мимо, меня попросили заехать к вам и узнать о состоянии пострадавшего.

— Родственники попросили?

— Да нельзя сказать, что они родственники… Друзья.

— Они хотят его забрать? — спросил Овсов.

— А его можно забрать? — И в голосе парня прозвучало облегчение. Он понял слова хирурга как подтверждение того, что пострадавший умер.

— Когда угодно, — сказал Овсов и сделал небрежный жест рукой. Дескать, о чем говорить. — Когда угодно, — повторил он.

— Ну что ж, — парень попятился к двери. — Я так и передам.

— Кому? — жестко спросил Овсов.

— Ну… этим… Друзьям.

— Оставьте их телефон, мы позвоним и скажем, когда они могут приехать.

— Хорошо, — парень полез было в карман, но остановился. — Они сами позвонят. Спасибо. У них будет много хлопот… В таких случаях всегда много хлопот… До свидания.

— Вы не хотите записать мой телефон? — спросил Овсов.

— Да, действительно, — опять парень захлопал ладошками по карманам. — А впрочем, ваш телефон узнать нетрудно… В любой справочной. Всего доброго!

— Как будет угодно, — холодно ответил Овсов и отвернулся к окну, по которому уже хлестали сильные частые струи дождя.

Парень, пятясь, вышел из кабинетика, быстро пересек ординаторскую и вышел в коридор с явным облегчением. Он опасался продолжения разговора, не мог ответить на вопросы, которые здесь были просты и уместны.

— Странный тип, — проговорила Валя.

— Немного есть, — кивнул Овсов.

— Я так и не поняла, чего он хотел?

— Он хотел убедиться, что наш клиент мертв. За этим и приходил. Можно сказать точнее — его за этим и присылали.

— Вы думаете… он из них? Из тех, кто расправился с нашим больным?

— Черт его знает! — в сердцах ответил Овсов. — Но мне он не понравился. Ему хотелось знать, что клиент мертв. Я дал ему повод так думать.

— А я и не поняла, — беспомощно улыбнулась Валя.

— Я сказал, что нашего клиента можно забирать когда угодно. Он понял так, что можно забирать труп. И тут же сбежал, подпрыгивая от счастья. Ему больше ничего не требовалось. Ему же было сказано — больной не опознан. Но он не пожелал назвать его, дать телефон, не сказал, куда и кому сообщить…

— Странный тип, — повторила Валя.

— У меня такое ощущение, что нас ждет еще немало странностей. — Овсов поднялся со стула и пересел к Вале на кушетку. — Ну его к черту! Забудь. Мы свое дело сделали. И настолько хорошо, насколько сумели. Теперь можно и дух перевести. — Он положил плотную руку Вале на плечи, и она тихонько, почти неуловимо качнулась к нему.

* * *

Простояв у окна, Андрей вернулся в купе и забрался на вторую полку. За окном быстро темнело, жаркое украинское солнце прямо на глазах опускалось в бесконечные поля еще не убранных подсолнухов. Когда совсем стемнело и свет станционных фонарей стал резко бить по глазам, Андрей затянул окно клеенчатой шторой. В купе установилась полнейшая темнота. В темноте было легче и засыпать, и думать. А единственное, о чем он думал последний год, это о собственном возвращении. Он представлял его много раз во всех подробностях, десятки раз поговорил со всеми, кого помнил, к кому стремился, с кем уже никогда не встретится. Каждый раз, когда в своих воспоминаниях он добирался до Светы, до тех печальных событий, которые произошли с ними год назад, словно какой-то несуразный ком застревал в душе, и тогда Андрея пугала сама мысль о возвращении — он опасался встретить Свету в городе. Да, это было. Зная, что она погибла, что похоронена, он тем не менее иногда всерьез думал о том, как неожиданно встретит ее на улице, в магазине, в парке. Она еще жила в нем, и он не мог ничего с этим поделать. Да, откровенно говоря, он и не стремился изгнать ее из своей души, из своих мыслей, даже наслаждаясь своими нездоровыми фантазиями.

Вначале он устроился на работу в автоколонну, где его тетка работала диспетчером, исправно выполнял свои обязанности, но дружбы ни с кем не заводил, в пьянках не участвовал. Пригнав машину в гараж и сдав ключи, тут же уходил домой. И было еще одно место, куда он торопился после работы, — секция каратистов. Вот там, в полуподвале пятиэтажки, он выкладывался полностью, доводя себя до изнеможения. Не существовало причины, из-за которой он мог бы пропустить занятие, уклониться от тренировки, позволить себе дольше поспать или раньше лечь. Учебные схватки, часто довольно жесткие, отвлекали его от прошлогодних событий, и он втянулся в этот образ жизни, привязался к нему, как к наркотику, который неизменно давал если не утешение, то забвение.

— К чему готовишься, Андрюша? — однажды спросил его тренер Станислав — человек с перебитым носом, с ушами, превратившимися в два сгустка хрящей, с печальными синими глазами.

— А что, заметно? — усмехнулся Андрей.

— Если спрашиваю, значит, заметно. Присаживайся, — Станислав похлопал узловатой ладошкой по мату, на котором сам сидел. — Дружбы, я смотрю, ты ни с кем не водишь, водку не пьешь, за девушками не ухлестываешь… Хочешь совет?

— Хочу.

— Остановись. Ты неплохо выглядишь, поднакачался, кое-чему научился…

— Нет, Станислав. Мое колесо уже покатилось, пусть катится.

— А в нашем городе надолго? — Станислав поглядывал по сторонам, словно и сам Андрей, и разговор не очень-то его интересовали. Так, сидим, обмениваемся словами, которые нас ни к чему не обязывают, потом разойдемся и забудем, о чем говорили. Такое примерно было у него выражение.

— Как получится…

— Ну что ж… — Станислав помолчал. — А всерьез… По-настоящему… этим делом, — он кивнул в сторону ребят, которые увлеченно швыряли друг друга об пол, — не хочешь заняться?

— Хочу.

Станислав поднялся, подошел к ребятам, бросил наземь одного, второго, что-то медленно показал — куда идет рука, куда клонится корпус, как взлетает вверх нога. А вернувшись к Андрею, как ни в чем не бывало произнес:

— Знаю одного китайца… Хороший мастер. Хиленький, тощенький, всем кланяется, извиняется… Но тронуть его, обидеть, оскорбить… Иногда он берет учеников… Но не с улицы. Могу поговорить о тебе… Хочешь?

— Да.

— Долларами берет.

— Пусть.

— У тебя они есть?

— Неважно, — Андрей передернул плечами, видимо, вопрос Станислава задел какую-то его болевую точку. — Если он берет доллары, он их получит.

— И ты не спрашиваешь, сколько берет? — Станислав посмотрел на Андрея с явным интересом.

— Не спрашиваю.

— Ты ему понравишься! — Станислав улыбнулся.

— Чем?

— Он разговаривает так же, как и ты. Без лишних слов.

— Когда пойдем?

— Подожди… Ты не представляешь, о чем я говорю… То, что ты получишь от китайца… Если, конечно, получишь… Очень опасно. Ты сделаешься опасным.

— Для кого?

— Хм… Для окружающих. Если станет известно, что ты брал у него уроки, занимался… Пригласят для разговора в какую-нибудь организацию, внесут в какие-нибудь списки, могут предупредить, предложить…

— Не станет, — сказал Андрей, не сводя глаз с ребят на жестком ковре.

— Что не станет? — не понял Станислав.

— Известно не станет.

— А! — И тренер, повидавший многое, со свернутым носом и с кистями рук, усыпанными хрящевыми наростами, делавшими кулак не то кувалдой, не то булавой, посмотрел на Андрея озадаченно. — Послушай… Ты недавно в нашем городе… Я не знаю, откуда ты приехал, что тебя заставило… но здесь не останешься.

— Это видно?

— Ты не заводишь связей. Я немного тебя узнал в этом зале, на этих матах… Мне бы хотелось верить, что ты с толком распорядишься оружием, которое тебе даст китаец… Что ты не станешь вышибалой, наемным убийцей…

— Не стану. — Андрей в упор посмотрел в синие глаза тренера, словно удивляясь, что приходится столь простые вещи повторять несколько раз.

— У тебя что-то случилось в жизни?

— Да.

— И ты еще там?

— Да.

— Хочешь расквитаться?

— Уже.

— А здесь… Скрываешься?

— Нет. Я же на работе, прописан… Со своими документами. Нет, я не скрываюсь. С этим у меня все в порядке.

— Это хорошо, — кивнул Станислав.

— Веди меня к своему китайцу, Слава… Все будет нормально.

— Готовь тысячу долларов.

Китаец Чан жил в маленьком частном домике с вишневым садом. Участок был огорожен забором, вдоль которого росли густые кусты, полностью скрывающие от прохожих и дворик, и сад, и все, что в саду происходило. Площадка для занятий была под деревьями, здесь же стоял плетеный столик с самоваром и банкой вишневого варенья. Под вишнями за этим столиком и сидели на следующий день Андрей, Станислав и Чан. Китаец пил чай вприкуску, улыбался, кивал головой. Был он лет пятидесяти, впрочем ему можно было дать и сорок лет, и шестьдесят. На нем была полотняная рубашка, свободные штаны и какие-то шлепанцы. Андрей с некоторым сомнением смотрел на худые, беспомощные руки китайца. Тот поймал его взгляд, улыбнулся виновато, успокаивающе положил свою смуглую ладонь на плечо.

— Когда начнем? — спросил Андрей, прерывая затянувшееся молчание — все пили чай, прихлебывали и щурились на мелкие лучики солнца, пробивающиеся сквозь вишневую листву.

— Сейчас, — ответил китаец и опять виновато улыбнулся.

— Деньги, — напомнил Станислав.

Андрей вынул из кармана десять зеленоватых бумажек и молча положил их на стол. Китаец с легкой небрежностью сдвинул деньги на край стола и продолжал пить чай. Взглянув на Андрея, он сказал, улыбнувшись:

— Ты хороший человек… Я вижу… Не злой, не глупый, не спесивый… Это хорошо, — китаец успокаивающе похлопал Андрея по руке. И Андрей почувствовал, как что-то нахлынуло на него, он с трудом удержался, чтобы не расплакаться, даже вынужден был прикрыть глаза чашкой. Китаец уже без улыбки опять похлопал его своей смуглой ладошкой — все, дескать, в порядке. Он сделал неприметный знак Станиславу, и тот сразу же поднялся, оставив чашку, пожал руку китайцу, подмигнул Андрею и ушел.

Андрей и раньше замечал за собой слабость — он готов заплакать при самом невинном проявлении сочувствия к нему, поддержки. Он все еще находился во взвинченном состоянии, напряжение событий прошлого года не покидало его.

— Есть время, — сказал китаец, глядя в пространство вишневого сада, — и есть человек. И больше ничего нет. Время и человек.

Не зная, что ответить, Андрей согласно кивнул.

— Мертвые остаются с нами, — сказал китаец, глядя Андрею в глаза. — Они всегда с нами, — он невесомым движением ладошки сделал круг вокруг себя.

Андрей опять кивнул.

— Им нравится, когда мы помним их и думаем о них хорошо, — Чан испытующе посмотрел на Андрея, словно желал убедиться, что тот слышит его, понимает, согласен с ним. — Им нравится, когда мы живем хорошо. — Чан замолчал, решив, видимо, что для первого раза сказал достаточно.

— А что значит жить хорошо? — спросил Андрей.

— Жить хорошо? — Китаец чуть шевельнул почти незаметными бровями. — Не ссориться с собой, не обижать себя, не обманывать себя… Это им нравится.

Андрей опять промолчал, не чувствуя себя готовым к такому разговору. И что-то подсказало — китаец прав, он произнес слова, которые ему хотелось услышать.

— Пошли, — сказал Чан. — Тебе надо переодеться.

Занятия начались немедленно и продолжались три месяца. Андрей даже не заметил, как промелькнуло жаркое лето, как наступила осень, сухая, ясная, теплая осень украинских степей. Китаец потребовал, чтобы Андрей приходил к нему через день, но обязательно. Пришлось уволиться с автобазы, поскольку дальние рейсы не позволяли выдерживать это условие. Когда закончились три месяца, он отнес китайцу еще тысячу долларов, и занятия продолжались. Но теперь уже каждый день. Андрей чувствовал, что меняется. Он стал сдержаннее, невозмутимее, спокойнее. Чай перед занятием и немногословные откровения китайца были не просто приятны, они стали необходимы, и Андрей уже с утра думал о том, как он приедет в вишневый сад, как они с Чаном выпьют чаю, посидят молча, как Чан скажет что-то новое или продолжит вчерашние свои слова. Однажды, когда Андрей опаздывал и вбежал в сад запыхавшись, он увидел, что китаец уже сидит на своем месте, пьет чай из блюдечка и смотрит черными глазами в ясное украинское небо.

Андрей поклонился, поздоровался, сел напротив.

— Опоздал немного, — сказал он.

— Опоздал, потому что торопился, — ответил китаец. — Не надо торопиться. За временем не угонишься. Уходит автобус — пусть уходит. Это не твой автобус. Улетает самолет — пусть летит. Это не твой самолет. Уходит девушка — пусть идет. Это не твоя девушка.

— А если умирает девушка? — неожиданно спросил Андрей.

— Значит, она не уходит, — Чан твердо посмотрел Андрею в глаза. — Она остается.

— Со мной?

— С тобой.

Андрей невольно оглянулся, но, кроме трепещущих на земле и в листве солнечных бликов, ничего не увидел. И, смешавшись, поднял к лицу чашку.

— Она здесь, — сказал китаец чуть слышно. — Я ее вижу. Ты мне не веришь? — спросил он, поймав ускользающий взгляд Андрея. — Тебе сказать, какая она?

— Да.

— У нее длинные рыжие волосы. На ней синие джинсы и полотняная куртка с «молниями»…

— Она что-нибудь говорит?

— Молчит, — сказал китаец, глядя в вишневую листву.

— Зачем она здесь? — Андрей спросил, не поднимая глаз от стола, — он боялся столкнуться взглядом со Светой.

— Ты сам ее вызвал. Все время вызываешь… Не отпускаешь…

— Это плохо?

— Для тебя плохо.

— Она хочет, чтобы я ее отпустил? — в голосе Андрея невольно прозвучала обида.

— Нет, — ответил китаец.

— Как же мне быть?

— Живи, — ответил Чан, и Андрей понял, что продолжать этот разговор не следует, что-то подсказывало — остановись. Но он не мог не задать еще один вопрос.

— Скажи… Ты можешь научит меня видеть подобные вещи?

— Да, — помолчав, ответил китаец. — Но это слишком…

— Дорого? — уточнил Андрей.

— Нет. — Китаец сделал отбрасывающий жест рукой, словно его заподозрили в чем-то недостойном. — Это слишком долго, опасно, потребует много жертв от тебя. Ты молод, тебе рано видеть… И потом… должно быть позволение высших сил, — закончил китаец.

— Как я буду знать, что такое позволение есть?

— Если позволение будет, ты узнаешь. Однажды проснешься и почувствуешь — можно. А если спрашиваешь, значит, рано. Собираешься уехать? — неожиданно спросил Чан.

— Откуда ты знаешь? — изумился Андрей.

— Поезжай, — с какой-то отстраненностью произнес китаец, закрыв глаза. По лицу его скользили солнечные зайчики, пробивающиеся сквозь листву. — Пора.

— Я привык к тебе…

— Это хорошо.

— Мы еще увидимся?

— Ты опять приедешь сюда… Застанешь меня живым или мертвым, но увидимся, — произнес китаец странноватые слова и улыбнулся виновато.

* * *

За неделю Андрей собрался, купил билет, попрощался с теткой и выехал в свой город. И теперь, глядя со второй полки на знакомые пригороды, почувствовал, что все еще не избавился от оцепенения в душе. Без радости возвращался, настороженно, с опаской. Его никто не встречал, он не сообщил о своем приезде даже матери. В купе молча собрался, кивнул попутчикам и вышел на перрон. Домой отправился пешком. И, проходя квартал за кварталом, словно здоровался с городом.

Едва позвонил в дверь, мать открыла тут же, словно стояла и ждала его. Она припала к груди и на какое-то время замерла.

— Ну и слава богу, — проговорила наконец. — И слава богу… И ладно. И хорошо.

Андрей бросил на вешалку куртку, сумку оставил на полу, присел к кухонному столику.

— Как тут у вас?

— Все хорошо, Андрюша, все хорошо.

— Никто не искал, никто не звонил, никому я не нужен?

— Вроде не звонили… Все знают, что тебя нет в городе… Чего звонить…

— Опустел, значит, город, обезлюдел.

— Не скажи… Такие толпы по магазинам носятся — того и гляди затопчут! А знаешь… — обернулась мать от плиты, — был звонок… Совсем недавно… Как же он назвался? Тут у меня записано на календаре… Вот, Павел Николаевич. Знаешь такого?

— Встречались.

— Он хороший человек?

— Надеюсь. Ничего не передавал?

— Спросил, когда возвращаешься.

— А ты?

— Не знаю, говорю… Я ведь и в самом деле не знала, когда приедешь… Предложила ему оставить телефон — отказался. Сказал, что ты знаешь, как его найти.

— Найду, — обронил Андрей.

— А больше вроде никто не звонил. — Мать попыталась продолжить разговор, но Андрей замолчал.

А уже вечером, погуляв по городу, начав потихоньку привыкать к нему, набрался наконец решимости позвонить родителям Светы. Он понимал, что звонить все равно придется, и чем быстрее это сделать, тем лучше. Иначе он будет думать только об этом звонке, только к нему готовиться, только его опасаться. Дождавшись, когда мать выйдет на кухню, он набрал знакомый номер. Трубку поднял отец Светы, и Андрей поразился перемене — его голос был почти старческий.

— Здравствуйте, Сергей Николаевич… Это Андрей.

— Андрей? Простите… Какой Андрей?

— Не узнаете, Сергей Николаевич?

— А… Теперь вот узнал. — На другом конце провода наступило молчание, и чем дольше оно тянулось, тем становилось тягостнее. Андрей понял, что разговора не получится.

— Я только сегодня приехал… И вот решил позвонить…

— Понятно… Проветрился, значит, немного, развеялся… Спасибо, что не забыл, очень приятно.

— Как я мог забыть, Сергей Николаевич!

— Вот и я говорю… Только вот что, Андрей… Не надо больше звонить. Знакомство исчерпано, воспоминания, связанные с тобой, радостными не назовешь… Живи себе. — Из трубки послышались частые короткие гудки.

Андрей осторожно положил трубку на рычаги и остался неподвижно сидеть у телефона. Ничто не изменилось в его лице, во взгляде, в позе. Человек, взглянувший на него со стороны, увидел бы лишь невозмутимость Андрея, спокойствие, хотя точнее было бы назвать это состояние какой-то окаменелостью. Этому он научился у китайца. Радость ли у тебя, горе, испуган ты, подавлен, торжествуешь победу — твои чувства пусть клокочут внутри. Единственное, по чему можно было догадаться о волнении Чана, — он вскидывал голову, словно подставляя лицо под удары, от которых не уклонялся, которыми скорее упивался. И вот сейчас, услышав короткие гудки, положив трубку на рычаги, Андрей незаметно для самого себя вскинул подбородок. Бейте, дескать. Заслужил.

Был ли он потрясен разговором, обескуражен, сражен? Нет. Более того, наступило горькое удовлетворение. Незаслуженная обида всегда освобождает человека для действий свободных и раскованных. Он сделал то, что считал необходимым, он позвонил, и только он один знает, чего ему это стоило, он произнес слова, которые казались ему уместными. Он сделал свое дело. С ним не пожелали разговаривать? Как будет угодно.

— Пей до дна, — говорил в таких случаях Чан. — Ты должен выпить до дна любую чашу, которую тебе подносит судьба. Вино это, молоко или яд — пей. Горе, обида, бедность, отчаяние — пей до дна. И если судьба дарит любовь, дарит радость, самую малую, радость утреннего пробуждения, радость при виде восхода солнца или отблеска луны на вишневых листьях — пей до дна.

Андрей не раз убеждался, что китаец прав. И не стремился смягчить себе боль, уйти от неприятного разговора, уклониться от опасной встречи. Все, что предлагала ему судьба, он выпивал до дна, спокойно, смиренно.

Едва ли прошло более получаса после разговора с отцом Светы, и он снова набрал номер — позвонил Пафнутьеву. Но за прошедший год его номер изменился, пришлось объясняться с секретаршей, набирать еще номер, еще… И наконец в трубке прозвучал почти забытый голос следователя.

— Павел Николаевич? Здравствуйте… Это Андрей.

— Какой Андрей?

— Тот самый, — ответ невольно получился излишне самоуверенным, но не подвернулось других слов, да Андрей и не знал, как объяснить, кто он такой — он еще не пришел в себя после предыдущего разговора.

— Да? — Пафнутьев задумался, помолчал, что-то подсказывало ему, что трубку бросать не следует. И вспомнил. — Андрей? Это ты? Елки-моталки, как давно я тебя не видел!

— Сегодня приехал, — Андрей облегченно перевел дух — он опасался, что и здесь получит разворот.

— Из-за границы?

— Да… С Украины.

— Как Украина?

— Хиреет.

— Ну что ж, — раздумчиво произнес Пафнутьев. — Зато свое государство. И никто не заставляет москалям поганым сало отдавать.

— Сами отдают, — усмехнулся Андрей. — Все поезда забиты бабками с салом.

— Да? — удивился Пафнутьев. — Ну да ладно… Какие планы?

— Никаких. Мама сказала, что вы звонили, вот я и решил, что…

— Молодец! Повидаемся?

— А надо ли?

— Старик! Я тебя не узнаю! Разве нам не о чем поговорить?

— А разве есть? — Андрей все еще опасался безразличия Пафнутьева.

— Да! — закричал в трубку следователь. — У нас с тобой прекрасный повод для встречи! У нас куча незаконченных дел!

— Какие дела? — Андрей растерялся от неожиданности. — Разве они не закрыты? — голос его дрогнул, и Пафнутьев понял, что парень до сих пор опасается последствий прошлогодних событий.

— Старик, слушай меня внимательно, — размеренно заговорил Пафнутьев. — Прошлый раз, когда мы встречались с тобой на природе, помнишь? Так вот, я дал тебе слово или, скажем проще, — обещание, кое с кем разобраться.

— Помню.

— Обещания я не выполнил. Виноват. Но и не отказался от него. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да.

Только после общения с китайцем Андрей понял, насколько полны смыслом самые простые слова — «да» и «нет». Люди нередко произносят сотни умных, тонких, многозначительных слов с одной целью — не обронить одно из этих коротеньких слов. И вот Андрей, оценив их силу, частенько даже злоупотреблял ими, но никто не возражал, потому что действительно просто разговаривать с человеком, который может вот так легко сказать — да или нет. Сразу обнажается суть разговора и суть взаимоотношений.

— Мы продолжаем наши игры? — спросил Пафнутьев.

— Да, — сказал Андрей.

И Пафнутьев даже рассмеялся от удовольствия.

— Какой же ты молодец! Ты тверд в своем решении?

— У меня нет других дел.

— На этой земле? — улыбнулся Пафнутьев.

— Да.

— Ну, старик, ты даешь! Ты не стал разговорчивее. Но это хорошо. Столько вокруг развелось пустобрехов… Старикам Светы не звонил?

— Звонил.

— Это правильно. Поговорили? Как они?

— Отшили.

— Это они напрасно.

— Нет, все правильно. Со мной им нельзя иначе. Я для них как дурное привидение из прошлой жизни. Гнать меня надо и креститься после этого.

— Ладно, Андрей… Не кори себя, разберемся. Нам со многим надо разобраться.

— Я правильно понял — мы продолжаем?

— Не так круто, конечно, как в прошлом году, но… Направление прежнее.

— Круто не круто… Жизнь покажет, Павел Николаевич.

— Жду тебя завтра утром, — уклонился Пафнутьев от уточнения. — Кабинет у меня другой, но ты парень сообразительный, найдешь. Тем более что табличка на дверях.

— Приду, — сказал Андрей.

Положив трубку, он остался сидеть у телефона, наслаждаясь чувством облегчения, которое охватило его после разговора со следователем. Последнее время Андрея угнетала странная скованность — вернувшись в свой город, он чувствовал себя не просто чужим, а отторгнутым, чуть ли не проклятым. Теперь же все встало на свои места. Есть человек, который ждет его, который придаст смысл его жизни. И было еще одно обстоятельство — этот человек был из его прежней жизни. Только там, на Украине, он в полной мере осознал то, что сделал для него Пафнутьев. Андрей даже представить себе не мог, как тому удалось вывести его из уголовного дела, как удалось завершить это дело, отпустив на свободу преступника, уложившего нескольких человек. И то, что следователь не бросил трубку, а, более того, охотно поговорил, пересыпая разговор радостными криками, успокоило Андрея. Все хорошо, все идет как надо, и он, Андрей, должен быть чистым, надежным и смиренным. Это он вынес из общения с китайцем Чаном — надо быть чистым, надежным и смиренным.

* * *

Осень наступила раньше обычного, но, словно убедившись в своей силе, не торопилась все подчинить и во все вмешаться. Дни стояли прохладные, но солнечные и сухие. Листва желтела, оставаясь на деревьях, и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь красные, оранжевые, желтые листья, казались теплыми, и вообще в природе установилась атмосфера какого-то благодушия. Проходили дни за днями, погода не менялась, и лишь изредка короткие дожди освежали воздух и листву.

Криминальная обстановка в городе оставалась постоянной, без больших перемен. Ежесуточно угоняли десятки машин, находили две-три, да и то лишь те, которые похитили школьники младших классов, чтобы покататься и пошалить. Едва начинало темнеть, улицы и электрички быстро пустели и гость, нерасчетливо задержавшийся до восьми, до девяти вечера, оставался ночевать у хозяев, не решаясь воспользоваться транспортом. В электричках наутро находили отрезанные головы, в оставленных рюкзаках — руки, ноги, на обочинах — остальное. Поймали несколько людоедов. Один питался исключительно девочками, второй предпочитал любовниц. Отощавшие пенсионеры, роясь по утрам в мусорных ящиках, находили мертвых младенцев в целлофановых мешках — юные мамаши избавлялись от детей с какой-то остервенелостью, а пойманные за руку, дерзили в телекамеры, злобно смеялись, истерично рыдали, объясняя все беспросветностью своего существования — они не могли купить себе ни японского телевизора, ни турецкой кожаной куртки, не могли поехать на Канарские острова и посетить солнечную Грецию. А без этого жизнь казалась им пустой, дети — обузой, прохожие — врагами. Рыночные отношения безжалостно наступали на простодушную нравственность древнего народа. Президент время от времени исчезал на неделю-вторую, появлялся на телеэкранах с заплывшими глазами и говорил о великой дружбе с великой Америкой. Политические его недоброжелатели сидели в тюрьмах, а мордатые соратники обещали через два-три года падение страны замедлить.

Шел 1993 год.

* * *

Задача каждого была определена заранее, и каждый не один раз опробовал все, что от него требовалось. Поэтому все выполнялось четко, быстро, без суеты и неразберихи. Сынок должен был вскрыть дверь — это главное. Причем дверь должна быть вскрыта не только без шума, не только быстро, но и без повреждений, иначе будет испорчен товарный вид машины, потребуются новые расходы на ремонт и покраску, а многим покупателям это не нравится, многие попросту опасаются машин с подобными повреждениями, несмотря на безукоризненные документы.

Внешность Сынка ни у кого не вызывала подозрений. Был он невысокого роста, выглядел тщедушным, если не сказать хилым, а его чистое тонкое лицо с печальными глазами неизменно вызывало доверие всех, к кому он обращался. Но Сынок был непревзойденным мастером по вскрытию запертых автомашин, и не смущали его никакие хитроумные запоры, сигналы, сирены. Они скорее тешили его и возбуждали любопытство. Дружбы он ни с кем не водил, с остальными общался в минуты крайней необходимости и появлялся в группе за несколько минут до угона, а получив свою долю, исчезал.

Когда Сынок распахивал дверь, за руль тут же бухался Юрик — крупный, длинноволосый, причем волосы его были собраны на затылке в пучок, скреплены кожаным шнурком, а глубоко посаженные глаза, трепетные ноздри и нависший лоб еще более делали его похожим на известного певца Малинина. Похоже, Юрик сам прилагал усилия, чтобы подчеркивать сходство — и девушек это страшно возбуждало, да и самому нравилось, придавало значительность.

Когда Юрик оказывался за рулем, Сынок уже должен был сидеть справа — в его обязанности входило помочь завести мотор. Если все шло нормально, по плану, вдвоем они и скрывались на машине. Но если возникали сбои, появлялось препятствие, в дело вступал Борис по кличке Боксер — коротко остриженный, с ежиком надо лбом, в черной куртке и зеленых штанах на вырост. Милиция, прохожие с неуместной своей участливостью, неожиданно возникший хозяин — все это лежало на нем. Отшить, успокоить, прикинуться простачком и направить погоню по ложному следу.

И только в самом крайнем случае, при явной угрозе срыва всей операции, должен появиться Амон, устранить помеху и исчезнуть. Амон был небольшого роста, но широкоплечий, одевался во все черное и сам был смуглый, с настороженным взглядом, с редковатыми, но крепкими зубами. Его побаивались даже свои, опасаясь произнести нечто такое, что ненароком зацепит его, обидит, а когда обижается Амон, что его зацепит — предсказать было невозможно. Уже начало темнеть, и желтоватые осенние сумерки сгустились между домами. Первым появился Амон. Медленно прошел вдоль дома, где, по всей видимости, и жил хозяин машины, обошел двор и, не найдя ничего настораживающего, расположился на скамейке, закинув ногу на ногу. Рядом молодой папаша в полотняной куртке возился с дитем. Ухватившись за указательный палец отца, малыш в сером комбинезончике и вязаной шапочке усердно вышагивал вдоль скамейки, сосредоточенно глядя себе под ноги.

— Закурить не найдется? — спросил молодой отец, проходя мимо Амона.

— Не курю, — ответил тот, глядя в сторону.

— Это правильно, — парню, видимо, хотелось поговорить. — Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет, — рассмеялся он.

— Помрет, — кивнул Амон, не очень-то вникая в слова — он был озабочен появлением Сынка и Юрика. Те, не торопясь, шли по дорожке вдоль дома, приглядываясь к стоявшей у торца дома серой «девятке».

— Володя! — раздался из окна звонкий женский голос. — Идите домой! Хватит гулять! Ужин стынет!

Отец и малыш одновременно подняли головы и улыбнулись — это их звали.

— Идем! — крикнул папаша, подмигнув Амону — извини, дескать. — Начальство зовет, — улыбчиво пояснил отец, показав пальцем вверх, не то на пятый этаж дома, не то в осеннее небо.

Амон не ответил, неотрывно глядя на возню Сынка и Юрика у машины. И папаша, не услышав отзыва на свои слова, обернулся и, увидев, как напряженно Амон смотрит в кусты, тоже взглянул туда. Он не сразу понял, что происходит, а когда до него дошло, что идет угон, что вскрывают машину, он, не раздумывая, оставив малыша на дорожке, бросился к машине.

— Елки-моталки! — успел крикнуть он Амону. — Машину угоняют!

Когда он подбежал к машине, Юрик уже сидел за рулем, а Сынок справа от него. Парень рванул дверь на себя и с какой-то необыкновенной ловкостью выволок Юрика из машины. Тот не успел ничего сообразить, как получил сокрушительный удар в челюсть и тут же рухнул в желтую листву. После этого парень с той же легкостью выволок из машины и Сынка. К ним бросился из кустов Боксер, но, получив сильный удар ногой в живот, не успел ничего предпринять. Парень действительно оказался бойцом. Пока Боксер сипел, согнувшись пополам, пока медленно поднимался, приходя в себя, Юрик, пока дергался Сынок в сильных руках парня, со скамейки раздумчиво поднялся Амон и неторопливой, тягучей походкой направился к месту схватки. Какая-то замедленность, если не леность, была во всех его движениях. Ухватив покрепче вырывающегося Сынка, парень обернулся и увидел Амона.

— Видал, ловкачи! — весело крикнул он. — У соседа решили «девятку» угнать. Сейчас мы с ними разберемся!

— Разберемся, — проговорил Амон чуть слышно, скорее про себя, и, приблизившись к парню сзади, крякнув, всадил ему нож в спину чуть повыше пояса. Для верности он еще и провернул его там, во внутренностях, и выдернул. Подхватив Сынка из слабеющих рук парня, Амон швырнул его к машине. Сынок упал прямо на сиденье и тут же начал возиться с ключом зажигания. Приковылял к машине и бухнулся на заднее сиденье все еще согнутый пополам Боксер, неуверенно сел рядом с Сынком Юрик.

Парень умирал на глазах. Известково-серая бледность покрыла лицо, жизнь из него уходила в какие-то секунды. Амон чуть сонно взглянул на него, хотел было нанести еще один удар, но передумал, в этом уже не было надобности. Он лишь наклонился, поднял полу куртки и тщательно вытер свой нож. Еще раз обернувшись на умирающего, он все с той же ленцой подошел к машине, уселся на заднее сиденье и захлопнул дверцу. В зеркало он видел, как к мертвому подошел сынишка и улыбчиво начал дергать его за куртку, решив, что отец хочет поиграть с ним.

— Спокойнее, Сынок, — сказал Амон, откидываясь на спинку и закрывая глаза. — Не надо так сильно волноваться. — Весь его вид производил впечатление страшно уставшего человека. — А то машина не заведется.

— Ты свое сделал? — оскалился Юрик, сидевший рядом с Сынком. — Вот и сиди. И не воняй!

— Воняешь ты, — чуть раздвинулись в улыбке губы Амона. — Из штанов вонь идет… Не забудь сменить, когда приедем…

— Знаешь что?!

— Скорость превышать не надо. — Амон так и не открыл глаз. — В городе скорость не должна превышать шестьдесят километров в час.

— Заткнись, Амон.

— Откуда появился этот тип в куртке? — спросил молчавший до сих пор Боксер. Он наконец отдышался и смог заговорить.

— Сосед, — ответил Амон. — Он не должен был появиться.

— А ты зачем? — спросил Юрик, остывая. Машина к этому времени выехала на проезжую часть, влилась в общий поток и уже не вызывала подозрений.

— Если я появляюсь, значит, подготовка была плохая, — сказал Амон. — Значит, кто-то плохо сделал свое дело. Время выбрано неправильное, много выпили вечером, много мяса кушали, много девочек щупали… Дело сделай — потом щупай, — он опять улыбнулся, показав редковатые зубы.

— Мы бы и сами справились… Ты не должен был появляться… А теперь — мокруха… С шефом будешь разговаривать сам.

— Моя плохо говорит, — улыбнулся Амон, сознательно коверкая слова. — Моя молчать будет. Твоя будет говорить с шефом. Твоя будет улыбаться, извиняться, руки в стороны разводить… Моя спать будет.

— Ты его убил?

— Думаю, да.

— Зачем?

— Сильно машина хорошая.

— Я спрашиваю — убивать зачем?

— Моя не знает. Ножик спроси. Твоя не знала, что у меня ножик в кармане? Твоя думала, у меня член в кармане?

— Похоже, что у тебя и в голове, кроме члена, ничего нет, — ответил Юрик зло и тут же пожалел об этом. Он надеялся, что Амон не заметит оскорбления, но Амон все замечал, особенно оскорбления. И не прощал. Он мало говорил, и поэтому никогда нельзя было знать наверняка, что он услышал, что понял, как к чему относится.

— Нехорошо говоришь, — сказал Амон после долгого молчания. За это время машина остановилась перед красным фонарем светофора, снова двинулась, снова остановилась, и лишь тогда в наступившей тишине Амон произнес свои слова. — Нехорошо говоришь, — повторил он чуть тише. — Моя обиделась.

— Перестань, Амон, — Боксер легонько похлопал его по коленке. — Мы все свои ребята, заняты одним делом, чего обижаться? Сегодня у него слово сорвалось, завтра у тебя…

— У меня слова не срываются, — Амон опять перешел на правильный язык. — У меня другое может сорваться.

— Это что же? — беззаботно улыбнулся Сынок.

— Моя молчит. Моя устала.

— Приехали, — сказал Юрик, подвигав плечами, поправив пучок волос на затылке.

Машина ехала по дороге, расположенной на возвышении, а внизу простиралась бесконечная, чуть ли не до горизонта чешуйчатая поверхность гаражей красновато-ржавого цвета. Прошел мелкий осенний дождь, и чешуинки крыш поблескивали в желтоватом свете заката. Гаражи были изрезаны бесконечными проездами, тупиковыми переулочками, к некоторым гаражам тянулись дорожки, полные осенней грязи, кое-где успели проложить асфальт, кое-где уже успели его разъездить. В это железное скопище въезжали через десятки ворот, через сотни мест можно было из него выехать. Никто не знал наверняка, сколько здесь машин, сколько гаражей, что здесь происходит и кто обитает. Здесь нетрудно было спрятать сотню машин, и никто бы никогда не смог их обнаружить. По некоторым дорожкам выезжали проржавевшие «Мерседесы», по другим въезжали новые «девятки», по третьей волокли обглоданный скелет «Волги», и во всем чувствовалась непрекращающаяся напряженная жизнь. Когда стемнело, во многих гаражах стали заметны вспышки электросварок, слышался надсадный вой мощных моторов, визжали шлифовальные круги, время от времени раздавались гулкие удары кувалды.

Это могло показаться странным новому человеку, но с наступлением темноты вся эта деятельность не только не затихала, а, кажется, приобретала еще больший накал, какую-то судорожную спешку. На незнакомых смотрели подозрительно, долго уточняли и переспрашивали, кто нужен, зачем, по какому поводу, и, только убедившись в полной безвредности человека, немногословно объясняли, как найти шустрого жестянщика, где обитает маляр, который к утру перекрасит машину в любой мыслимый цвет, где найти колесо к «Опелю», карбюратор к «Вольво», где можно купить водки, познакомиться с девочкой, продать доллары, получить визу в Польшу или в Литву…

«Девятка», некоторое время переваливаясь с боку на бок, пробиралась узким проездом, останавливалась, ожидая, пока закроют ворота гаражей, иначе невозможно было протиснуться в узком проезде, потом уперлась в железные ржавые ворота на замке. Боксер, выскочив из машины, быстро открыл замок, распахнул ворота, а едва «девятка» протиснулась в них, тут же снова повесил замок на место. Вязкая жижа, покрывавшая дорогу, тут же затягивала все следы, и установить, когда последний раз проехала здесь машина — час назад, год назад, — это уже было невозможно. Боксер снова прыгнул в машину, и она двинулась дальше, въехала в улочку пошире и продолжала пробираться неслышно, с одними лишь тусклыми габаритными огнями, и наконец скользнула в какой-то ржавый мятый гараж. Ворота тут же закрылись, громыхнули в петлях два лома, запершие их намертво. Несмотря на неказистый вид снаружи, гараж внутри был на удивление обустроен — достаточный свет, освещенная яма, стеллажи вдоль стен, под потолком балка с передвигающимся подъемником. И все было в прекрасном состоянии — чистое, смазанное, действующее. В задней стенке гаража виднелась дверь, и из-под нее выбивался яркий свет — видимо, там было еще одно помещение, более благоустроенное.

Машину ждали несколько человек. Едва она остановилась над ямой и все сидевшие в ней тут же удалились через железную дверь в соседнее помещение, ожидавшие, вооруженные отличным инструментом, немедленно принялись за дело. Это были настоящие мастера, профессионалы в нелегком своем промысле. Они были трезвы, выбриты и молчаливы. Приподняв машину на четырех домкратах, они тут же свинтили все четыре колеса. Вряд ли на это ушло более трех минут. За несколько минут были сняты и все четыре дверцы. Машина обнажалась прямо на глазах, превращаясь в беспомощный и какой-то жалкий скелет. Без колес, без дверей, со снятым капотом, свинченными фарами, она выглядела так, словно ее обглодало какое-то чудовище. Все, что снималось с машины, тут же через незаметную дверь выносилось из гаража и укладывалось на прицеп. Через десять минут, когда на него погрузили сиденья и закрепили их уже приготовленными тросами, его подсоединили к подошедшему «Москвичу», и он тут же отбыл, словно провалился в темноту. Когда через полчаса «Москвич» с прицепом подъехал к гаражу, на него с помощью лебедки погрузили мотор «девятки». Все стеклянные, электрические, пластмассовые детали, приборы, счетчики, датчики были аккуратно упакованы в картонные коробки и тоже загружены в прицеп.

За все это время ни один из рабочих не закурил, не отошел в сторону отдохнуть, не произнес ни единого слова. Вряд ли прошло больше часа с того момента, когда «девятка» въехала в это помещение, но теперь над ямой на четырех домкратах стояла лишь рама — все, что осталось от роскошной «девятки» цвета мокрого асфальта. В третий заезд на прицеп погрузили и раму. «Москвич» тут же выехал с освещенного пятачка и растворился в темноте.

«Девятки» не стало.

И в тот момент в соседнем с гаражом помещении, в котором на диване и в двух креслах расположились угонщики, зазвенел телефон. Трубку поднял Юрик.

— Как дела? — прозвучал негромкий спокойный голос.

— Все в порядке.

— Есть проблемы.

— Амон…

— Знаю.

— Погорячился немного…

— Знаю! — раздраженно повторил голос. — А сейчас как?

— Вроде заканчивают ребята.

— Товар?

— Все сдали.

— Хорошо. Зайди ко мне сегодня.

— У нас ведь на вечер еще одно мероприятие…

— Вот после него и зайди.

— Амон идет с нами?

— Нет.

— Дать ему трубку?

— Не надо. Он тебе поверит.

— Он сегодня вообще мог бы и не возникать! С ним уже становится страшно разговаривать. Если так и дальше пойдет…

В трубке раздались частые гудки — собеседник прекратил разговор. Юрик недовольно повертел трубку перед глазами и с силой вдавил ее в рычаги. Обернувшись, увидел откинувшегося на диване Амона. Тот улыбался с закрытыми глазами.

— Нехорошо стучать, дорогой, — проговорил Амон.

— Отдыхай, дорогой, — ответил Юрик. Выйдя в гараж, он увидел лишь торчащие у ямы домкраты. Он всегда поражался мастерству механиков. — Через часок-второй опять можем подъехать, — сказал он.

— Подъезжайте, — сказал механик постарше и плотно прикрыл дверь, из которой выбивался свет. — Амон с вами?

— Шеф сказал, что может отдохнуть.

— Тогда ладно… — Механик облегченно вздохнул. — Не брали бы вы его вообще.

— Почему? — Юрик присел на деревянный брусок.

— А! — Слесарь махнул рукой, опасливо покосился на дверь. — Помощи никакой, одна кровища. Из-за него по ножу ходим… Одно дело — угон, другое — убийство.

— Шефу виднее.

— Ничего ему не виднее! Смотрите, ребята… А то знаешь, поговорка есть про веревочку, которая вилась-вилась да и оборвалась. Слышал?

— Ладно, хватит. Как говорит наш лучший друг Амон, моя твоя не понимай — иди к ядреной матери!

С ржавым душераздирающим скрипом дверь медленно открылась, и в светлом квадрате возникла низкорослая, широкоплечая фигура Амона. Он некоторое время молча смотрел на яму, на стеллажи, на которых остались лишь инструменты, потом его сонный взгляд скользнул в сторону Юрика, переместился дальше и наконец уперся в механика.

— Нехорошо говоришь, дорогой. Не надо больше так говорить.

— А как надо? — взвился тот.

— Как хочешь, дорогой. А так — не надо. Моя обижается.

Амон отступил на шаг в комнату, и дверь за ним с тем же невыносимым скрипом закрылась. Повернувшись к механику, Юрик развел руки в стороны — вот так-то, дескать.

* * *

Была уже глубокая ночь, часов около одиннадцати. Город в это время становился совершенно пустым. Засидевшиеся в гостях люди оставались на ночь, не решаясь выйти на улицу. И не осень была тому виной, не прошедший дождь, не похолодание — люди боялись за свою жизнь. Газеты каждый день сообщали о десятках квартирных краж, об убийствах и изнасилованиях, о перестрелках в центре города с применением автоматов, пулеметов, гранат. Обстановка мало чем отличалась от фронтовой или, уж во всяком случае, от оккупационной. К восьми вечера можно было встретить лишь загулявших приятелей да юнцов, которые по молодости и по глупости все никак не могли поверить, что и с ними может случиться что-то неприятное. Радость жизни оказывалась сильней предосторожности и доводов разума, но это продолжалось недолго — до первого ограбления, до первого изнасилования, до убийства человека, которого хорошо знал. Частники на машинах проносились без остановок, и не соблазняли, не трогали их сердца ни красотки в шубейках, ни старички с кошелками, ни мамаши с детишками — все это могли быть подсадные утки, специально выставленные, чтобы заставить водителя остановиться. А потом обычное сообщение в уголовной хронике — выехал и не вернулся. Среднего роста, средних лет, среднего телосложения…

Юрик шел чуть впереди, и его длинная изломанная тень путалась в ногах у Боксера и Сынка. Потом фонарь оказывался позади, и теперь уже Юрик топтал тени своих приятелей. Шли, не разговаривая, внутренне готовясь к тому делу, ради которого и вышли в это время. Не в самое лучшее время — к ночи повышалась бдительность владельцев машин, бдительность милиционеров, которые разъезжали на машинах по нескольку человек, не решаясь показываться в одиночку. Были вооружены они короткими десантными автоматами, переговаривались по рации, напряженно вглядываясь в темноту и каждый момент ожидая нападения — такие автоматы хотели бы иметь многие.

Последнее время люди разобрались в старых «Мерседесах» и «Опелях», покатались на них и успокоились — потянуло к отечественным «жигуленкам». И рэкетиров нечего дразнить собственным благополучием, да и починить всегда можно в случае какой-нибудь дорожной незадачи. А происшествий становилось все больше, атмосфера на дорогах устанавливалась прямо-таки грозовая. Грузовики в открытую охотились за легковушками, явно отдавая предпочтение иностранным моделям, поддавали их из шалости и озорства, от хорошего настроения и дурного воспитания, притирали к обочинам, вынуждая на полном ходу сворачивать на пашню, в лесок, в придорожные канавы. Те кувыркались, мялись, горели, а самосвалы шли дальше, весело попыхивая выхлопными трубами.

Что-то в приятелях настораживало редких прохожих, и все стремились обойти их стороной, спешно перебегали на противоположную сторону улицы, ныряли в ближайшие подворотни, якобы по нужде прятались в кусты, лишь бы пропустить, не столкнуться с лениво шагающей троицей. Прохожие напрасно их опасались — сегодня они никого не трогали. Цель была намечена заранее, и все трое хорошо знали, куда идут, зачем, и не отвлекались на мелочи. За сотню метров до цели они остановились, стараясь расположиться так, чтобы оказаться в тени — из многих окон за ними в этот миг наверняка наблюдают опасливые, настороженные взгляды автовладельцев.

— Слушай сюда, — сказал Юрик, подождав поотставших приятелей. Тяжелые надбровные дуги скрывали его глаза, и только в свете фонаря из-под бровей иногда вспыхивали маленькие искорки. — Даю установку…

— Да ладно тебе! — нервно перебил его Боксер. — Нашелся еще Кашпировский! Не трясись. Чую — все будет отлично.

— Заткнись! — проговорил Юрик, в возбуждении поправив пучок волос на затылке. — Я говорю это не для тебя и не для Сынка, понял? Говорю это для себя. Я сам хочу быть уверенным, что ты услышал, что требуется, и твоя дурь не помешает сделать дело. Повторяю — даю установку.

— Давай-давай, — кивнул Боксер с преувеличенным послушанием. — Умные слова всегда приятно слушать.

— Если перебьешь еще раз, возвращаемся. И я докладываю шефу, что дело не состоялось по твоей вине. Объясняйся с ним сам. Понял? — Юрик захватил на груди низкорослого Боксера все одежки и с силой притянул к себе. — Если ты задышишь громче обычного, я поворачиваюсь и ухожу. Морду твою я бить не буду. Вопросы есть?

— Виноват, — Боксер покорно склонил голову.

— Сынок?

— Все понял. Я и раньше все понимал.

— Делаю третью попытку… Клиент прибывает с минуты на минуту. Сынок подходит к нему в тот момент, когда тот откроет дверцу, чтобы выйти из машины. Сынок подходит к нему с самыми вежливыми словами, которые только найдутся в его красивенькой головке…

— Обижаешь, Юрик, — успел вставить Сынок, но негромко, чтобы не прервать наставления Юрика.

— Ты говоришь: «Извините, пожалуйста…» Или что-то в этом роде. Он поворачивает к тебе свою поганую физиономию, и ты тут же, в ту же секунду пускаешь ему в глаза струю газа. Но смотри не перестарайся, иначе мы сами не сможем потом сесть в машину. Пока клиент страдает и мается, Боксер берет его за шиворот и оттаскивает в сторону. Можно к нему даже слегка приложиться, если он почувствует себя недостаточно плохо. Но предупреждаю — осторожно. Одна мокруха у нас сегодня уже есть.

— Амон… — начал было Сынок, но Юрик остановил его:

— Заткнись. Амона здесь нет. Здесь мы. Боксер отволакивает старика в сторону, Сынок в это время уже сидит справа, я за рулем. Сынок открывает заднюю дверцу и впускает Боксера. И сматываемся. Вопросы есть? — Юрик хмуро посмотрел на своих подчиненных. — Вопросов нет. А вот и он…

В конце улицы показались огни машины. Скорость была небольшая, водитель знал, что ему сейчас придется сворачивать во двор.

— Все-таки приятно иметь дело с точным человеком, — пробормотал Сынок.

— Разошлись, — скомандовал Юрик. — Боксер, ты с ним все-таки поосторожней. Человек он пожилой, сердечко наверняка слабенькое, головка тоже… По крови мы сегодняшний план уже выполнили. Главное — менять почерк. Запомните, делюсь заветным: все угоны должны быть различными.

Новенькая белая «семерка» мягко, почти бесшумно, въехала во двор, приблизилась к крайнему подъезду. Погасли фары, распахнулась передняя дверца, и в салоне вспыхнул несильный свет. В это время по дорожке к машине приблизился невысокий щуплый парнишка. Со стороны он мог показаться учеником восьмого-девятого класса и, наверно, поэтому не вызвал у водителя никаких опасений.

— Простите, пожалуйста, — обратился он к водителю, и тот доверчиво высунулся из машины. Это был пожилой человек с коротенькими седыми усами.

— Слушаю вас, молодой человек?

— Видите ли, — Сынок вплотную приблизился к водителю.

— Ну? — поощрительно улыбнулся тот.

И в этот момент прямо ему в лицо ударила сильная струя газа. Сынок приблизил баллончик к самому лицу водителя, поэтому рассеивания почти не было. Старик попытался было вдохнуть свежего воздуха, но Сынок ждал этого момента и ударил струей прямо в рот. После этого водитель бесшумно вывалился на мокрый, усыпанный листьями асфальт. Боксер тут же поволок безжизненное тело в сторону. Он даже с некоторой заботливостью втащил старика в кусты, но с таким расчетом, чтобы ноги его оставались на тротуаре, — тогда соседи увидят, вызовут «Скорую помощь», в общем, не дадут умереть. Но это произойдет только в том случае, если кто-то узнает. Случайный человек наверняка примет за пьяного и пройдет, брезгливо поджав губы, хотя, может быть, всего несколько дней назад сам валялся точно в таком же положении. Что делать, такие нравы — мы настойчиво убеждаем себя, что валяется пьяный, хотя сердце подсказывает — нагнись, присмотрись. Нет, торопливо проходим мимо зарезанных, избитых, умирающих.

Двери белой «семерки» мягко захлопнулись, и машина бесшумно тронулась с места. С небрежной неторопливостью проехала мимо всего дома и свернула на дорогу. На перекрестке «семерка» послушно остановилась перед красным сигналом светофора, дождалась зеленого, не соблазнившись желтым, когда уж, кажется, могла бы сорваться с места. Нет, тронулась она только при полном зеленом и, набирая скорость, помчалась по пустынной ночной улице.

* * *

Вернувшись с обхода, Овсов прошел в свою загородку и тяжело опустился на кушетку. Потер лицо ладонями, словно снимая участливое выражение человека, от которого зависит чья-то жизнь. Старушки, которые по неосторожности сломали себе ноги, пьяные мастера, сунувшие руки в циркулярные пилы, смертельно избитые ребята, вздумавшие кому-то доказывать свое достоинство, — все эти люди мало его волновали. С ними все было очевидно, и его задача заключалась лишь в том, чтобы поставить на место вывернутые суставы, сшить разорванную кожу, наложить гипс, спрятать внутрь торчащие наружу кости. По-настоящему его беспокоил больной, лежавший в отдельной маленькой палате. Выжила, все-таки выжила та несуразная гора мяса и костей, которую однажды поздним летним вечером доставили ему с Никольского шоссе, и он всю ночь провозился над этим существом. А теперь это существо, приняв вполне благообразный человеческий облик, лежало в позе трупа, но каждое утро требовательно встречало одним и тем же вопросом:

— Доктор, кто я?

— А бог тебя знает, — Овсов присаживался на край кровати и принимался ощупывать, осматривать ноги, руки, суставы этого человека. — Сам-то не вспомнил?

— Если бы вспомнил, не стал бы спрашивать.

— И я не стал бы дожидаться твоего вопроса, если бы узнал, кто ты есть или кем ты был в прошлой жизни.

Овсов подсел к письменному столу, придвинул телефон. Но набирать номер медлил, все еще колеблясь, все еще не уверенный в том, что этот звонок необходимо сделать. Неслышно вошла Валя — он узнавал ее по легкому шелесту простыни за спиной. Остановившись сзади, она положила ему на плечо руку, а он молча и благодарно потерся об нее небритой щекой.

— Как там наш? Не пристает?

— Пристает.

— Уже? — радостно удивился Овсов, подняв голову и встретившись с Валей взглядом.

— С вопросами пристает.

— Все его вопросы я знаю.

— Костыли сегодня попросил.

— Будут ему костыли. Все будет.

— Говорит, где-то я тебя уже видел…

— Понятно… Это он вспомнил о том, что он мужик. Тоже неплохо для начала, как ты думаешь?

— Наверно, — Валя передернула плечами. — Хочешь кому-то звонить?

— Да есть у меня один дружок. В прокуратуре работает.

— А ему-то зачем? Что-нибудь случилось? — Легко вспрыгнув, Валя села на подоконник.

— Ты не забыла, что у нашего крестника в спине была хорошая ножевая дыра? Ведь его привезли не с простой автомобильной аварии… Это преступление.

— Ну и пусть возятся, Степан Петрович! Тебе-то что?

— Вот позвоню, и пусть возятся, — в голосе Овсова прозвучало еле заметное раздражение.

— Я сказала что-то не то?

— Ты меня извини, конечно… Может, я из прошлых времен, а ты из нынешних… Может, где-то что-то у нас не стыкуется… Но знаешь, Валя…

— Давай-давай! — она поощрительно рассмеялась. — Вываливай!

— Видишь ли, Валя, может быть, ты поступаешь правильно… Сужая свои обязанности… Не служебные, нет, здесь у тебя все в порядке. Начальство нареканий не имеет. Ты сужаешь обязанности человеческие. Ты не вмешиваешься в дела, которые впрямую тебя не касаются.

— Это плохо?

— А я вмешиваюсь.

— Это хорошо?

— Валя, не надо заводиться… Я не осуждаю тебя и не хвалюсь. Я просто объясняю разницу. И невмешательство может быть хорошим, и вмешательство может оказаться неуместным. Но как бы там ни было — я вмешиваюсь.

— И оказываешься в дураках!

— Полностью с тобой согласен, — улыбнулся Овсов, снимая напряжение. — Но я согласен десять раз оказаться в дураках, чтобы в одиннадцатый раз вмешаться кстати и своевременно. И потом… у меня есть козырь… Я не боюсь выглядеть дураком… Иногда мне это даже нравится.

— И такое бывает? — удивилась Валя.

— Видишь ли, миллионеру не страшно появиться в обществе в драном свитере — это никого не введет в заблуждение. Так и я… Мне не страшно впасть в дурь. Меня простят.

— Ты меня осуждаешь, — проговорила Валя.

— Упаси боже! — воскликнул Овсов и, поднявшись со стула, обнял девушку. — Я просто балдею от того, что ты не подлаживаешься, не стараешься выглядеть лучше, а ведешь себя так, как считаешь нужным. А то, как ты относишься ко мне… Вообще повергает меня в глупый восторг.

— Ну, спасибо, — Валя сделала попытку освободиться из его объятий.

— Валя, — проговорил Овсов, и в его голосе при желании можно было услышать и укор, и призыв к благоразумию, и раскаяние, и объяснение в любви.

— Ладно, замнем для ясности, — сказала она несколько грубовато, но легко. И оба перевели дух — опасный порог в разговоре благополучно миновали. Уже выходя, отодвинув простыню в сторону, она обернулась. — Звони своему прокурору. Он тут нам такое устроит…

— Да ты в него влюбишься! — рассмеялся Овсов.

— Вот и я о том же, — несколько не в лад, но с вызовом ответила Валя. Дверь из ординаторской хлопнула за ее спиной сильнее обычного. «Делай что хочешь, дурак старый!» — так примерно понял этот хлопок Овсов и был не слишком уж далек от истины.

— Как будет угодно, — пробормотал он и, уже не колеблясь, набрал номер телефона. — Павел Николаевич? Рад приветствовать. Овсов.

— О! Овсов! — Пафнутьев, кажется, готов был шумно радоваться каждому человеку, который появлялся перед ним, писал ему, звонил или просто встречался на улице. — Что-то давно тебя не видно, не слышно? Все латаешь, штопаешь, долбишь, пилишь, а? Признавайся, Овсов! Кайся!

— Что делать, Паша… Что делать…

— Но сам-то — жив, здоров, бодр, влюблен?

— Местами, Паша.

— Какая-то в тебе безутешность, Овсов! Чует мое сердце — не зря позвонил, не по велению сердца, а? Корысть какая-то в твоем звонке прослушивается, а?

— Заглянул бы как-нибудь, а, Паша?

— Загляну. Обязательно. При первом же удобном случае. Как говаривал какой-то наш вождь — пренепременно.

— Сегодня бы и заглянул.

— Есть о чем поговорить?

— Найдется.

— Ишь ты! Я начинаю волноваться, Овсов!

— И правильно. Зайди, Паша… Познакомлю тебя с одним человеком.

— Твой клиент?

— Можно и так сказать.

— Как звать-величать клиента? — спросил Пафнутьев напористо, Овсов даже представил, как тот придвинул к себе чистый лист бумаги и взял ручку.

— Понятия не имею.

— Не понял? — удивился Пафнутьев. — Ты хочешь познакомить меня с человеком, о котором сам…

— Да, Паша. Да. Зайдешь?

— Дай подумать… Я сейчас большой человек, мне нельзя вот так с бухты-барахты… У меня все по часам расписано… А знаешь, я прямо сейчас и подъеду. Годится?

— Жду. — И Овсов положил трубку, чтобы Пафнутьев не передумал, не спохватился, не спрятался за какую-нибудь отговорку.

* * *

Человек, который знал Пафнутьева раньше, был бы, наверно, удивлен происшедшими в нем переменами. Следователь, а теперь уже начальник следственного отдела, не стал угодливее, но появилась в нем этакая предупредительность. Начальству стало легче с ним разговаривать, с ним стало менее хлопотно. Пафнутьев сделался понятливее, а дурашливость, позволительная на прежней должности, как-то сама по себе исчезла. Понятия, раньше до него не доходившие, ставившие его в тупик, теперь он схватывал с полуслова. Другими словами, Пафнутьев стал как бы более причесанным, и в прямом смысле слова тоже. Никаких вихров, никаких непокорных локонов за ушами. Это был чиновник хорошего ранга, своевременно посещающий парикмахерскую. Изменился и взгляд у Пафнутьева — появилась в нем легкая утомленность, собеседник сразу понимал, что имеет дело с человеком влиятельным, с широкими обязанностями и полномочиями.

Правда, кое-что осталось в нем и от прежнего Пафнутьева. Роскошный костюм, который ему как-то по случаю устроил давний приятель Халандовский, Пафнутьев надевал нечасто, разве что на совещания у Сысцова, на встречи с жителями города, на свидания с Таней, которая относилась к нему так неровно. У Пафнутьева было такое ощущение, что в этом костюме он просто вынужден был произносить слова торжественные, имеющие значение не только для правопорядка вообще, а и для судеб государства. Это ощущение осталось у него от первого появления в кабинете Сысцова в прошлом году, когда он так нагло и бесцеремонно изложил сочиненную версию нескольких убийств. Но через некоторое время он понял, что все сошло вовсе не потому, что он такой ловкий да хитрый, вовсе нет. Просто его версия всех устраивала. И ее приняли благосклонно и снисходительно. Она позволяла оставшимся в живых после той мясорубки сохранить свои позиции.

— То, что вы нам рассказали, дорогой Павел Николаевич, очень забавно. Только не думайте, пожалуйста, что все мы такие простачки, — обмолвился вскоре после тех событий Сысцов по телефону.

— Упаси боже! — дурашливо закричал Пафнутьев в трубку. — Я ведь понимаю, что главная моя забота не о мертвых, как бы хороши они ни были при жизни, а о живых людях, дорогой Иван Иванович!

— Вот тут вы правы. На все сто процентов. Но не больше, — добавил Сысцов.

— А бывает больше?

— Да, — сказал Сысцов негромко. — Бывает. Когда истина существует сама по себе, а события — сами по себе. И на истину они никак не влияют и никак в ней не отражаются. Тогда требуется более ста процентов правоты.

— Простите, но тогда истина…

— Совершенно верно, Павел Николаевич, — невозмутимо перебил его Сысцов, чуть повысив голос. — Истина — это версия, которая мне нужна. Которая мне нравится, в конце концов.

— Понял, — Пафнутьев с готовностью кивнул, хотя в этом не было никакой надобности — разговор шел по телефону.

— Вас устраивает такое толкование?

— Вполне.

— Тогда нас с вами ждет долгая и счастливая жизнь, — улыбнулся Сысцов, и Пафнутьев, кажется, даже на расстоянии увидел его опасно сверкнувшие белоснежные зубы. — Разумеется, в пределах, отпущенных нам природой.

— Ха! — осторожно рассмеялся Пафнутьев, поддержав шутку большого человека.

Этот разговор Пафнутьев вел уже из своего нового кабинета и поэтому не был еще вполне уверен в себе. Кабинет представлял собой небольшую комнату размером метров двенадцать — три на четыре. Поначалу такое роскошество несколько угнетало Пафнутьева — как-никак это был первый отдельный кабинет в его жизни, и он отнесся к нему с тем простодушным восторгом, с которым входят измаявшиеся жильцы коммуналок в свою первую отдельную квартиру. Пафнутьеву нестерпимо хотелось заменить штору, самому покрасить пол, захватанную пальцами дверь, вымыть большое окно, выходящее прямо в листву громадной липы — распахнув рамы, он мог даже потрогать листву рукой. По утрам он иногда здоровался с липой как бы за руку. Естественно, убедившись, что никто не стоит за спиной и не хихикает тихо, мелко и пакостно, как выражалась все та же Таня, которая относилась к нему так непостоянно. Иногда, задумываясь о ней, Пафнутьев мимолетно огорчался, сознавая, что это не очень-то его тревожит. А хотелось, хотелось терзаний и маяты, радостной взвинченности, но… Не было. Он понимал — Таня уходит из его жизни. Спрашивая себя время от времени, хотелось бы ему, чтобы она осталась, он отвечал себе искренне и убежденно — да, хотелось бы, да, пусть бы оставалась. Но предпринять что-то решительное и дерзкое… На это не находилось ни времени, ни духу. И мысли об этой женщине чаще всего заканчивались словами, которые он произносил вслух: «Давай, дорогая, давай… Тебя ждут конкурсы красоты, призы в сверкающих коробках, собранные на полях чудес, тебя ждут прекрасные молодые люди в вислых зеленых штанах, тебя ждут широкие кровати и глухой стук хрусталя с шампанским в полумраке… Давай, дорогая… Прямой тебе дороги в этот самый полумрак…»

Так думал Пафнутьев, растравляя в себе обиду, наслаждаясь своим не очень сильным горем, упиваясь легкой тоской по этой женщине. И кончались подобные его мысли чаще всего тем, что он хмуро и сосредоточенно набирал телефонный номер Тани.

— Не помешал? — спрашивал он напряженным голосом, и Таня сразу все понимала — его настроение, состояние, надежду.

— Паша, ты себя переоцениваешь… Ничему помешать ты просто не можешь.

— Так уж и ничему?

— Да, Паша, да.

— Боюсь, ты меня недооцениваешь.

— Хочешь сказать, что я ошибаюсь?

— Ошибаешься.

— И готов доказать?

— Готов.

— Что же тебе мешает сделать это? — улыбалась Таня в трубку.

— Ты еще поговори у меня, — ворчал Пафнутьев и, посрамленный, ехал к Тане, заглядывая по пути в один-второй коммерческие киоски, которые как-то незаметно и неотвратимо выросли вдоль улиц, вокруг трамвайных остановок, во дворе прокуратуры и даже в самом здании прокуратуры, правда, с внешней стороны, с торца.

* * *

В больницу Пафнутьев приехал через полчаса после телефонного разговора с хирургом. С интересом оглядываясь по сторонам, прошел по длинному сумрачному коридору, вдыхая острые больничные запахи, поднялся по холодной бетонной лестнице на второй этаж. Когда сестра спросила его, кого ищет, к кому пришел, Пафнутьев лишь приложил палец к губам — тише, мол, могут услышать. И сестра этим вполне удовлетворилась, тут же отправившись по своим делам. Подойдя к ординаторской, он вкрадчиво заглянул в дверь, неслышно приблизился к загородке. Отодвинув простыню в сторону, он увидел Овсова, сидящего к нему спиной. Но самое интересное было то, что по седому затылку хирурга медленно и как-то раздумчиво скользила девичья ладошка.

— Руки вверх! — сказал Пафнутьев, входя. — Вас это не касается, — сказал он девушке, когда та испуганно отдернула руку от головы Овсова. — Положите ладошку туда, где она и была, иначе он не простит моего появления.

Девушка стрельнула глазами и, не проронив ни слова, вышла.

— Обиделась? — спросил Пафнутьев.

— Простит, — Овсов поднялся, пожал гостю руку, похлопал по спине.

— Ну ты, Овес, даешь! — Пафнутьев восторженно покрутил головой. — Чем же ты взял ее?

— Она меня, Паша, — Овсов виновато поморгал глазами. — Сам бы не осмелился.

— Чем, Овес?

— Чем берут в таких случаях… Молодость, красота, непосредственность… А остальное у меня самого есть. Выпить хочешь?

— Во́ времена настали! Куда ни придешь, везде спрашивают, не хочу ли я выпить! Не могу же я постоянно признаваться, что хочу… Прямо не знаю, что и ответить…

— Поэтому ты признаешься в этом только давним друзьям, — улыбнулся Овсов, и рука его потянулась к тумбочке стола. — Ты заметил, что административные взлеты разрушают дружеские связи, а? Толпы подчиненных заменяют нам друзей, а?

— Ложный вывод, — твердо сказал Пафнутьев, усаживаясь на кушетку. — Совершенно ложный, безнравственный вывод.

— Тогда ладно, — кивнул Овсов. — Как поживает наш лучший друг Халандовский? Жив ли, здоров ли, как прежде, мудр и печален?

— В основном печален.

— Что так? — Овсов нащупал наконец в глубине тумбочки то, что искал, и вынул какую-то диковинную бутылку с ярко-синей жидкостью.

— Ты что?! — ужаснулся Пафнутьев. — Неужто стеклоочистителем балуешься?

— Ты, Паша, каким был, таким и остался — темным и невежественным. По нынешним временам это самый ценный напиток, и дарят его только выдающимся мастерам своего дела, хирургам в основном. — Овсов безжалостно свинтил с бутылки роскошную пробку тоже синего цвета. — Смотри! — И он поставил бутылку на стол, повернув этикеткой к гостю. На этикетке были изображены море, пальмы, а на берегу не то красотки, не то обезьяны. — Райское наслаждение, как утверждает реклама, — и он бестрепетно разлил жутковатый напиток в две чашки с отколотыми ручками. — Принесли вот какую-то бурду… Начал искать на этикетке крепость, но, кроме голых негритянок, ни фига не нашел… Так что печалит Халандовского?

— Флажкуют его, а за что — не пойму.

— Друзья у него чреватые. — Овсов протянул гостю чашку с синей жидкостью.

— Может быть, может быть, — Пафнутьев быстро глянул на Овсова, кажется, впервые задумавшись о таком объяснении халандовских неприятностей, — он осторожно понюхал напиток, опасливо посмотрел на Овсова, который, опустошив свою чашку, уже поставил ее на стол.

— Мне приходилось и зеленое пить из таких бутылок, и красное, и черное… Не поверишь, однажды даже молочное. Не наши это спортивные цвета, ох, не наши.

— Зачем берешь?

— Дают — бери, бьют — беги. Понимаешь, благодарные клиенты не видят другой возможности отблагодарить врача. Просто зайти и сказать спасибо… Безнравственно это и как-то по-жлобски. Да, честно говоря, я и сам на их месте поступал бы так же… Я тоже не вижу другой возможности отблагодарить меня за усердие. — Овсов плеснул в чашки еще немного вина и спрятал бутылку в тумбочку. — Чем хорош такой напиток… Кто зайдет — ни за что не поверит, что поддаем. Подумает, микстура какая-нибудь… ну да ладно… Есть у меня, Паша, клиент…

— Вот-вот, пора уже и о нем.

— Слушай… Поступил он к нам уже больше трех месяцев назад в виде совершенно непотребном. Гора мяса и костей. Провозился я с ним часов десять, не меньше. Что мог — вправил, вшил, подтянул, удлинил, сколотил… Сейчас у этого человека вид более или менее нормальный… Ноги — там, где им положено быть…

— А это было не всегда?

— Я же сказал — месиво. И руки на месте, и голова в верхней части туловища. Нос вправили, скальп был содран — натянул, пришил. В прежней жизни у него залысины намечались — сейчас их нет и в помине.

— Помолодел, значит?

— А ты не улыбайся, он и в самом деле выглядит моложе. Челюсть срослась, хотя контур лица, конечно, изменился. Рост стал больше…

— Это как? — удивился Пафнутьев.

— Ну, починил я ему ноги… Переломы сдвинулись, шипы поставил, стальные стержни. Сантиметров на пять стал выше. Руки… И руки в порядке… Позанимается, гантели потаскает… Поваляется он у меня еще пару месяцев… Но все это чепуха.

— Есть кое-что и пострашнее?

— Да, Паша. Во время операции выяснилось, что у него в спине ножевая рана. Хорошая такая рана, профессиональная.

— А помяло его где?

— Автомобильная авария. На Никольском шоссе. Ко мне сюда несколько раз приходили гаишники, но ничего внятного я им сказать не мог. Но они мне рассказали — машина, в которой он ехал, сгорела дотла. Вместе со всем, что в ней было. А его, похоже, выбросило. Или сам выполз.

— Откуда же рана?

— Тут какая-то невнятица, Паша… С такой раной машину вести невозможно. Да и в спине она, с левой стороны… А водители, насколько мне известно, сидят, упершись в спинку сиденья. Сквозь спинку нанести такой удар невозможно.

— Вывод? — Пафнутьев все еще подозрительно принюхивался к чашке.

— Его добивали после аварии. Когда машина горела синим пламенем, а он лежал на обочине.

— Что же ты молчал до сих пор? — укоризненно спросил Пафнутьев.

— А что я мог тебе сказать? В ГАИ все известно, протоколы составлены, акты подписаны… А от моего клиента ты все равно ничего бы не смог добиться. Ты и сейчас ничего от него не добьешься.

— Это почему же?

— Я еще не все сказал, Паша. Я еще не сказал главного…

— Мне страшно, — без улыбки произнес Пафнутьев.

— Этот парень ни фига не помнит. Он не помнит, как его зовут, кто он и откуда. Он не помнит, что с ним произошло и кем он был раньше. Это какое-то новое существо. Без прошлого. Зомби. Ты знаешь, что такое зомби?

— Встречать не приходилось, но слышать слышал. Ожившие мертвецы с какой-то заданной программой.

— Вот-вот. В самую точку. Ожившие мертвецы с заданной программой. Единственное, что он помнит, — человеческие слова. Слава богу, хоть русские слова. Бог не лишил его совсем уж всего. И еще… Он проявляет все возрастающий интерес к моей Вале — вот которая была здесь недавно.

— Мужской интерес?

— Да не совсем… Хотя и до этого дойдет рано или поздно… Для такого интереса все, что требуется, у него сохранилось в прекрасном состоянии. Валя ему кого-то напоминает… Он так говорит. А кого именно — не знает. Не помнит.

— И при нем никаких документов, водительских прав, блокнотов, записок?

— Ни фига. Кроме вот этого. — Овсов вынул из ящика стола небольшую, в половину почтовой открытки фотографию. — Посмотри.

Пафнутьев взял снимок. Это был портрет молодой женщины. Едва уловимая улыбка, взгляд исподлобья, который можно было бы назвать и выжидательным, и настороженным, короткая прическа, светлая блузка, пиджак. Ее наряд не выглядел праздничным, но это была хорошая одежда.

— Красивая женщина, — сказал Пафнутьев. — Мне нравится. — Он перевернул снимок — оборотная сторона была чиста. Ни даты, ни имени, ни росчерка. — Твой Зомби видел эту фотографию?

— Конечно. Он ее не помнит.

— Послушай… Если он был, как ты говоришь, в неважном состоянии, если машина сгорела, а у него в спине дыра от ножа… Как же сохранился этот снимок?

— Он был в целлофановом конвертике. Знаешь, выпускают такие для удостоверений… Все было залито кровью, но снимок в конвертике не пострадал.

— Где нашли? — спросил Пафнутьев.

— В заднем кармане штанов.

— А в остальных карманах?

— Пусто. Его хорошо обшарили… Только в задний заглянуть не догадались. Или же не смогли — он лежал на спине. — Овсов взял снимок, еще раз всмотрелся в женское лицо.

— И он не знает, кто это?

— Паша, повторяю в сотый раз: не знает, кто он сам. Зомби. Каждое утро встречает меня одним и тем же вопросом: «Ну что, узнали, кто я?»

Пафнутьев подошел к окну, потрогал крашеную раму, провел пальцами по стеклу, щелчком сбросил с подоконника дохлую муху, снова сел на кушетку.

— Хорошая кушетка, — сказал он отстраненно. — Надежная.

— Да, вполне, — согласился Овсов. — Не люблю мягких кроватей. На мягком плохие сны снятся… Задыхаюсь, проваливаюсь куда-то, тону… Ну и так далее.

— Хорошая кушетка, — повторил Пафнутьев и без всякой связи спросил: — Он сильно изуродован?

— Ничуть, — ревниво ответил Овсов. — Я хорошо поработал. Если ему немного начесать волосы на лоб, отрастить небольшую бородку и надеть темные очки… То вообще ничего не заметишь. А со временем и в очках надобность отпадет. Нет-нет, все сработано на хорошем уровне. За ту ночь я вполне доволен собой. Да и с парнем повезло — больно живучим оказался. После того ножевого удара, не говоря уже об остальном… Не каждый бы выкарабкался. Далеко не каждый.

— Хороший удар?

— Это удар не случайного человека. Ты так не сможешь. И я не смогу. Так сработает только тренированный в своем деле человек. Нижнее ребро отсечено начисто.

— Надо же, — озадаченно пробормотал Пафнутьев.

— Хочешь познакомиться?

— Боязно как-то…

— Все страшное уже кончилось. Нормальный парень. Тебе понравится. Вот увидишь.

— Пошли, — Пафнутьев поднялся, взял со стола фотографию неизвестной женщины и сунул в карман. — Это я забираю. Постараюсь узнать, кто она.

— Сможешь? — с сомнением спросил Овсов.

— Овес, ты меня еще не знаешь. Ты меня еще узнаешь. Скажи мне, Овес, вот что, — Пафнутьев остановил хирурга у двери. — Есть какие-то запретные темы, вопросы при разговоре с ним? А то вдруг ляпну что-нибудь несусветное, а?

— Мы говорим откровенно. Обо всем. Да с ним и невозможно играть в какую-то деликатность, темнить… Как я понял, человек он был довольно жестковатый, вещи называет своими именами. — Выйдя в коридор, Овсов первым зашагал к маленькой палате, где уже несколько месяцев лежал странный больной, которого он окрестил Зомби. — Единственное, что его волнует, — он хочет знать, кем был в предыдущей жизни.

— Ответим, — кивнул Пафнутьев. — На все вопросы ответим. Веди меня к нему. Я хочу видеть этого человека.

* * *

Палата оказалась действительно отдельной, но настолько маленькой, что крупноватые Пафнутьев и Овсов протиснулись в нее с трудом. Кровать одной спинкой упиралась в окно, вторая спинка почти перекрывала вход, поэтому войти можно было только боком. На кровати, подняв подушку и упершись в нее спиной, лежал человек. В руках его была газета. Как успел отметить про себя Пафнутьев, старая газета, недельной давности. Еще целый ворох газет лежал на полу. Похоже, чтение составляло главное занятие больного.

Увидев вошедших, больной отложил газету в сторону, приподнялся, сбросив ноги на пол, сел на кровати, выжидательно улыбнулся. Чему, дескать, обязан? Пафнутьев ожидал увидеть на его лице следы перенесенных операций и, конечно, их увидел. А не знал бы о случившемся, может быть, ничего бы и не заметил, не обратил бы внимания. Человек был в синем тренировочном костюме, на ногах — больничные шлепанцы.

Лицо больного можно было назвать если и не красивым, то, во всяком случае, приятным. В то же время Пафнутьев заметил в нем какую-то настораживающую странность и не сразу понял, в чем дело. Потом догадался — в выражении лица больного была неуверенность, он словно бы сам сомневался в том, что улыбка у него получилась, что выражение лица соответствует положению, в котором он оказался, что вообще вписывается в разговор. И в движениях его тоже ощущалась неуверенность, он словно не знал, как себя вести.

— Привет, старик, — сказал Пафнутьев и, похлопав легонько больного по плечу, присел на стоявший у кровати стул. Овсов опустился на край самой кровати. — Познакомимся… Пафнутьев Павел Николаевич, — он протянул руку. Пожатие больного оказалось неожиданно сильным, без болезненной вялости.

— Очень приятно, — сказал он, улыбнувшись странной своей улыбкой. — К сожалению, назвать себя не могу.

— Степан Петрович рассказывал про твои проблемы.

— Хотя сам Степан Петрович называет меня Зомби… Не столь благозвучно, но зато точно.

— Как отнестись, — немного смешался Овсов.

— Не возражаю, — благодушно подхватил Пафнутьев. — Все это, в конце концов, неважно. Доберемся и до настоящего твоего имени. Прекрасно выглядишь, — Пафнутьев оценивающе склонил голову набок. — После всего, что рассказал мне Степан Петрович… Я не ожидал увидеть тебя в столь цветущем виде.

— Стараюсь.

— Прекрасно парень держится, — кивнул Овсов. — Другой бы запросто скис. А тут чувствуется настоящая закваска.

— Думаете, крутым парнем был? — спросил больной.

— О крутизне сказать ничего не могу, но то, что ты был человеком непростым… Это очевидно.

— Что пишут новенького? — Пафнутьев показал взглядом на газеты.

— Ха, для меня все новенькое.

— Интересно читать?

— Да. — Больной неопределенно повертел рукой в воздухе.

— Все понятно?

— Не понял? — Он с удивлением посмотрел на Пафнутьева.

— Поскольку ты кое о чем забыл из своей прошлой жизни, то я и спрашиваю — все ли понятно, о чем пишут наши мыслители, вдохновители, провокаторы и прочая шелупонь?

— В общем… Да.

— Встречаются незнакомые слова?

— Незнакомые? — Больной задумался. — А знаете, нет. Не встречаются.

— А эти все брифинги, саммиты, эксклюзивы, консалтинги, которыми, как дерьмом, вымазали русский язык… Это слова понятны?

— Знаете… да. А почему об этом спрашиваете?

— Пытаюсь понять, кто ты есть.

— И кто же я?

— Если мы выйдем на улицу, остановим сто человек и спросим значение слов, которые я только что произнес… выговорить их второй раз у меня просто нет сил… Так вот, только один из ста сможет объяснить их значение. А для тебя они ясны.

— Я как-то об этом не задумывался… Хотя задумывался о многом.

Овсов молчал, давая возможность Пафнутьеву проявить свою проницательность, умение понять человека, заставить его сказать нечто существенное. Последние слова убедили Овсова, что Пафнутьев действительно может поговорить с человеком с пользой для себя.

— Ты знаешь, что с тобой случилось? — спросил Пафнутьев.

— Да… Степан Петрович рассказал во всех подробностях. Теперь знаю.

— Но сам не вспомнил, как все это произошло?

— Нет.

— Тебя, наверно, ищут?

— Должны… Если есть кому.

— А кто может тебя искать?

— Друзья… Враги, — улыбнулся Зомби. — Учитывая характер происшедшего… И тем, и другим я просто необходим.

— Почему?

— Ну… событие, в общем-то, из ряда вон… Правильно? Автомобильная катастрофа, тяжкие последствия, материальный ущерб… Погиб человек…

— Это кто же погиб? — спросил Пафнутьев.

— Я себя имею в виду. Причем не просто погиб, а исчез… Пропал, не оставив следов. При загадочных обстоятельствах… Так можно сказать?

— Можно, — кивнул Пафнутьев. — Продолжай.

— А раз так, то необходимо похоронить хотя бы то, что от меня осталось. Головешки какие-нибудь… Но возможны и отклонения… Вот в газете прочитал сегодня… Горы невостребованных трупов: близкие родственники не хотят хоронить — дорого… Нет денег. Случается, что трупы родственников просто выбрасывают на свалки… Их обнаруживают, начинается следствие, проводятся розыскные меры, устанавливают личность трупа, находят его родственников… И выясняется, что никакого преступления нет, человек помер от инфаркта, а обнищавшая родня свезла тело бывшего кормильца на свалку… новые времена, новые нравы, — больной усмехнулся.

— Ладно, все это я и без газет знаю, — хмуро сказал Пафнутьев. — А почему ты решил, что у тебя могут быть враги?

— Ну… Враги должны быть у каждого порядочного человека. Мне так кажется. А если они есть, то им тоже необходимо убедиться, что я погиб. Я здесь уже три месяца, но не видел ни друзей, ни врагов… Это мне кажется странным. Или я ошибаюсь?

— Нет, — вздохнул Овсов. — Не ошибаешься.

— Может быть, я вообще не из этого города? Может быть, меня ищут в других местах?

— Ты из этого города, — сказал Овсов. — Тебя искали… Вскоре после того как ты попал к нам, чуть ли не на следующее утро… Да, наутро после операции… Был человек, интересовался…

— Был? — быстро переспросил Пафнутьев.

— Заглядывал, — с нарочитой беспечностью подтвердил Овсов. — Молодой такой, румяный, в нынешней униформе — зеленые штаны на вырост и черная кожаная куртка.

— А каков из себя?

— Зайди в любой коммерческий киоск и там обязательно встретишь. Короткая стрижка, ежик над невысоким лбом, легкая полноватость от обильной, качественной пищи и частых застолий. Самоуверенность хозяина жизни. Чрезвычайная обидчивость на почве комплекса превосходства. Все они вдруг в одночасье решили, что отныне и навсегда страна принадлежит им. Причем не просто так, а по закону, по справедливости, поскольку долгие годы они, эти качки с вислыми животами, страдали в лагерях, маялись без свободы слова, воевали за страну и отечество… И вообще, все, что происходило со страной печального за эти десятилетия, это происходило с ними лично. И вот их горести кончились, наконец они могут взять все свое, когда-то отнятое, обратно. И берут. Такой вот примерно молодой человек приходил ко мне наутро после операции.

— Чего хотел? — хмуро спросил Пафнутьев.

— Интересовался самочувствием пострадавшего.

— Как он его назвал?

— Никак. Доставили, спрашивает, вечером несчастного с Никольского шоссе после аварии? Доставили, говорю. Как он? — спрашивает. Уточняю — вы спрашиваете о нем или о том, что от него осталось? Он понял эти мои слова как сообщение о смерти. — Овсов кивнул в сторону больного.

— И как он воспринял эти слова?

— С явным облегчением. Это меня насторожило, я начал уточнять, кто такой сам… И он завилял. Знаешь, как виляют молодые и не очень умные люди?

— Знаю. Дальше.

— Я спросил, не родственник ли он… Опять манная каша в ответ… Вроде знакомый или знакомые попросили заехать узнать… Оставьте телефон, говорю. Это ему не понравилось… Спрашивает, можно ли его забрать? Отвечаю, что можете забирать хоть сейчас… Это он тоже понял, как признание смерти… Спасибо, говорит, моих телефонов не берет, свои не оставляет, к двери пятится, говорит, родственники приедут, заберут… И с концами.

— Больше никто не появился?

— Никто.

— И звонков не было?

— Ни единого.

— Я не смогу найти его, пока не буду знать, кто я, — в наступившей тишине негромко прозвучали слова больного.

— Ты хочешь его найти? — удивился Пафнутьев. — Зачем? Для какой такой надобности?

— А что мне еще остается в этой жизни?

— Да? Где-то я слышал недавно похожие слова… Кто-то их совсем недавно произнес… Хорошо, постараюсь тебе помочь. Я скажу тебе, кто ты. Но сначала скажи мне, кто это? — Пафнутьев вынул из кармана фотографию женщины, которую ему вручил Овсов.

— Я уже видел эту фотку… Степан Петрович показывал. Но не знаю, кто это.

— Нравится?

— Да, приятное лицо. Хотя бывают и лучше… У Вали, например. — Больной быстро взглянул на Овсова.

— А как женщина годится?

— Не знаю… Возможно.

— В постель затащил бы? — не отставал от парня Пафнутьев.

— У меня такое ощущение, что в этом и надобности бы не было — тащить в постель. Она сама бы туда забралась.

— То есть у тебя к ней отношение не очень хорошее?

— Даже не знаю, что вам сказать… Дело в том… Да ладно, чего уж там…

— Э нет! — пресек отступление больного Пафнутьев. — Слушай внимательно… Не так важно, что ты скажешь четко и внятно, как то смутное и невнятное, что промелькнуло на долю секунды в твоей помятой голове, что вызвало бессвязные ощущения… Понимаешь? Вот ты сейчас хотел что-то сказать, но тут же остановился. Что ты хотел сказать? Что напрашивалось на язык?

— Мне показалось… У меня промелькнуло подозрение, что я уже был с ней в постели.

— Это было прекрасно?

— Не знаю… Восторга не чувствую.

— Может быть, это твоя жена?

— Не знаю.

— Но у тебя есть жена?

— Возможно… Степан Петрович говорит, что мне около тридцати, значит, вполне вероятно.

— Дети? Дети не возникают перед твоим смутным взором?

— Нет… А вот детские голоса иногда слышу… Малые дети, лет пять, может быть, три… Что-то так.

— Как эти голоса к тебе относятся?

— Вроде зовут меня… Или я их разыскиваю, а они откликаются откуда-то… А откуда именно, не пойму. Между нами что-то стоит… Они словно проходят сквозь меня, не замечая… Или я прохожу сквозь них и тоже не вижу их, не ощущаю. Только голоса. Иногда громче, иногда тише. Иногда детский плач, тихий такой плач, как могут дети плакать в одиночку. — Больной взял со спинки кровати полотенце и осторожно промокнул взмокший лоб. — Простите, я устал. Не могу долго работать умственно, — он виновато улыбнулся.

— А газеты? Такую гору газет можете прочитывать? — спросил Пафнутьев, поднимаясь.

— Это не умственная работа. Это так… Забава. Простите, — он посмотрел на Овсова, потом на Пафнутьева, — вы так и не представились… Кто вы?

— Пафнутьев. Павел Николаевич.

— Это я уже слышал…

— Следователь прокуратуры.

— Ага… Значит, разговор был серьезным?

— Вполне.

— Простите… А зачем вы приходили?

— Мне необходимо было убедиться, что у моего друга Овсова есть такой вот клиент, что он выглядит вот так и что у него именно те проблемы, о которых говорил Овсов.

— А теперь? В чем ваша задача теперь?

— Для начала я хочу знать твое имя.

— И вы мне его сообщите?

— Немедленно.

— Тогда я найду этого типа в зеленых штанах, — как бы про себя проговорил больной. — Ведь сейчас он меня не узнает, верно, Степан Петрович?

— Да, ты немного изменился, — смешался Овсов. — Узнать тебя действительно трудно даже для тех, кто хорошо тебя знал.

— Это облегчит мою задачу.

— А в чем твоя задача? — вкрадчиво спросил Пафнутьев, обернувшись от двери.

— Я найду его, — повторил больной, откидываясь на подушку.

— Это будет непросто, — предупредил Пафнутьев. — Сейчас половина парней в возрасте от шестнадцати до шестидесяти ходят в зеленых штанах, кожаных куртках, выстригают затылки и притворяются крутыми ребятами. А иногда и ведут себя достаточно круто, потому что вынуждены так себя вести, чтобы не осрамиться перед приятелями и приятельницами. Наглость стала признаком хорошего тона. Въезжаем в рынок, дорогие.

Зомби слабо улыбнулся и закрыл глаза.

* * *

Вернувшись в ординаторскую, Овсов усадил Пафнутьева на кушетку, выплеснул в чашки остатки синей жидкости из заморской бутылки, тут же выпил свою долю и вопросительно посмотрел на следователя.

— Что скажешь?

— Ничего напиток, — ответил Пафнутьев, чуть сморщившись. — Когда ничего другого нет, сойдет и этот.

— Я не о напитке.

— Знаю… Шучу. Знаешь, мне кажется, он не притворяется.

— Ну ты, Паша, даешь! Мне это известно давно. Ведь он без сознания лежал три недели, потом начал постепенно в себя приходить, первые слова произнес! Первый вопрос: где я? В больнице, говорю. Через несколько дней спрашивает: кто я? Нет, он нас не дурачит.

— Ты знаешь, какая дикая мысль посетила мою голову? — спросил Пафнутьев. — Мне показалось, что, когда он перестанет быть твоим клиентом, он сделается клиентом моим.

— В каком смысле?

— Я, Овес, выражаюсь только в прямом смысле. Ты видал его твердое намерение найти типа в зеленых штанах? Такое стремление посещает далеко не всех наших законобоязненных граждан. Наши граждане в большинстве своем довольно трусоваты. Дочь насилуют во дворе собственного дома, а отец не может решиться на ответные действия. Братья, родные братья, не могут набраться гнева и отваги, чтобы ответить насильнику по-мужски. И она сама, шестнадцатилетняя девчонка, вынуждена брать на себя исполнение святого закона мести. Подстерегает подонка в полупустом зале кинотеатра и, пристроившись сзади, во время сеанса втыкает ему нож в шею!

— Это было?! — Овсов и Пафнутьев, обернувшись, видят в дверях Валю — они даже не заметили, когда она подошла и что тоже слушает страшноватый рассказ Пафнутьева.

— Было, — ответил следователь. — Позавчера.

— И что?

— К сожалению, «Скорая помощь» приехала слишком поздно, — с преувеличенной скорбью проговорил Пафнутьев. — Спасти не удалось.

— А девушка?

— Будет жить.

— На свободе?

— Суд решит, — Пафнутьев развел руками.

— А что он решит? — Валю, похоже, потрясла история страшной мести во время показа фильма.

— Что следствие ему на стол положит, то и решит. Мы немного ушли в сторону от нашей главной темы… С девушкой, ладно, разберемся. Но ваш Зомби что делает! Едва придя в себя, оторвав голову от смертного одра, твердо говорит — найду. Поэтому мне стало интересно — кто же он?

— Что ты намерен делать? — спросил Овсов.

— Для начала хочу познакомиться с этой красавицей. — Пафнутьев похлопал себя по карману, где лежала фотография в целлофановом конверте.

— Это возможно?

— Для меня? Обижаешь, Овес. — Пафнутьев поднялся. — Спасибо за угощение, теперь я внутри совершенно синий. Было очень приятно познакомиться, — он неуклюже поклонился Вале. — Будут сложности — заходите, звоните, пишите.

— Вы тоже нас не забывайте, — улыбнулась девушка. — В случае чего — сразу к нам. Починим, заштопаем, залатаем, в случае если бандитская пуля… Верно, Степан Петрович?

— Лучше, конечно, увернуться от этой самой пули, но если что… Вне всякой очереди первым под нож пойдешь.

— Больно жутковатые у вас приглашения.

— Работа такая, — Валя протянула руку. — Не забывайте нашего Зомби.

— К сожалению, это уже невозможно.

* * *

На обратном пути в прокуратуру Пафнутьев попросил водителя сделать небольшой крюк.

— Заглянем в одно место.

— Обед, Павел Николаевич! — жалобно протянул водитель.

— У всех обед. За десять минут управлюсь.

— Не управитесь.

— Спорим?

— На спор кто угодно управится.

— Тебе, старик, не угодишь, — усмехнулся Пафнутьев.

Он хотел поговорить с родителями Светы. Год назад они виделись мельком, и единственное, что он запомнил, — это сжавшиеся от горя мужчина и женщина. Они не плакали, ни о чем никого не спрашивали, пребывая в каком-то оцепенении, словно до конца не веря еще в случившееся. Они, казалось, боялись произнести хоть слово, чтобы не сорваться, не потерять самообладания, чтобы не вырвалось, не выплеснулось из них горе. Пафнутьев сам тогда пришел к ним и рассказал, как все произошло. Они выслушали его молча, не задав ни одного вопроса. Пафнутьев хорошо их понимал и не стал терзать подробностями. А сейчас, увидев в дверях Сергея Николаевича, он сделал над собой усилие, чтобы узнать этого человека. Да, это был он, отец Светы.

— Здравствуйте! — громким голосом Пафнутьев хотел всколыхнуть Сергея Николаевича, да ему и самому надо было избавиться от неловкости, убедить себя в том, что поступает правильно. — Моя фамилия Пафнутьев. Павел Николаевич. Следователь. Если помните, мы встречались с вами в прошлом году.

— Как же, припоминаю. — Сергей Николаевич отступил в глубину квартиры: — Проходите. А вы изменились.

— Вы тоже, — брякнул Пафнутьев неосторожно и тут же пожалел о своих словах.

— О нас и речи нет, — чуть улыбнулся Сергей Николаевич, — давние знакомые не всегда узнают. А напомнишь — неловкость… Слушаю вас. — Он показал на стул.

— Начальником вот стал, — Пафнутьев произнес это извиняющимся тоном, словно что-то непотребное совершил.

— Это, наверно, по результатам того дела?

— Не только. — Пафнутьев чертыхнулся про себя: опять сказал что-то некстати. — Я к вам на несколько минут… Вернулся Андрей, его почти год здесь не было.

— Да, он звонил мне.

— И вы поговорили с ним довольно круто?

— Для крутого разговора у меня нет ни оснований, ни духа… Попросил его больше нас не тревожить. Мне кажется, я сделал это достаточно мягко.

— Сергей Николаевич… Послушайте меня, — Пафнутьев положил ладони на колени. — Вы вправе относиться к нему, как сами того пожелаете. Тут я вам не советчик. Но для полноты картины могу сказать — он вел себя достойно. Во всех смыслах этого слова.

— Да? — вежливо удивился Сергей Николаевич. — Надо же…

— Он сделал то, на что ныне способен один человек из миллиона.

— Что же он такого замечательного совершил? Уехал к тетке на черешню?

— Он уничтожил всех прямых виновников… То есть преступников. Он бы и с остальными расправился, да я его остановил.

— И много этих… остальных?

— Трудно сказать… Но троих бы он на тот свет отправил. Это уж точно.

— И это было бы правильно? Справедливо?

— Вполне.

— Зачем же вы его остановили? — Сергей Николаевич сидел бледный, с напряженно выпрямленной спиной, на Пафнутьева старался не смотреть, вопросы задавал мертвым, бесцветным голосом, словно до сих пор боялся выдать свои чувства или опасался, что они выплеснутся наружу помимо его воли.

— Четверых вам мало? — негромко произнес Пафнутьев.

— Простите, я не то говорю.

— Сергей Николаевич, скажу вам еще… Был момент, когда Андрей сам хотел отправиться вслед за Светой. И опять я остановил. Удалось схватить за руку в последний момент. Поймите, у вас нет оснований упрекать его в самом малом. Если вам это не очень тяжело, позвоните ему, снимите камень с его души. Он до сих пор в шоке. Я опасаюсь, что он до сих пор не вполне отвечает за себя. Не хотите звонить — не надо. Но просьба моя такая. — Пафнутьев поднялся.

— Вы полагаете, я должен это сделать.

— Это было бы хорошо. Все, что произошло… Это очень печально… Но жизнь продолжается. И схватка продолжается.

— Вы имеете в виду… оставшихся троих?

— И их тоже.

— Если это вам поможет… Я готов. Извинюсь.

— Я пришел сюда не за помощью, — жестковато сказал Пафнутьев. Последнее время стал ловить себя на этом — он говорил людям достаточно жесткие слова, не испытывая в этом большой надобности. Если раньше он легко пренебрегал словами обидными, снисходительными, насмешливыми, то теперь не желал делать вид, что прост и непритязателен, что готов все выслушать и все проглотить. В ответе Сергея Николаевича был укол, и он не стал делать вид, что не заметил его.

— Простите, — несколько растерялся хозяин. — Мне показалось, что это вам нужно для дела…

— Нет. Все, что мне требуется для дела, я нахожу в другом месте. Я позволил себе дать вам совет. Как вы поступите… Решайте.

— Я действительно не знал, что Андрей… Что он так вел себя. Он пытался поговорить со мной еще тогда, но я не нашел в себе сил. Во всем винил его.

— Значит, и вам надо снять камень с души, — мягко сказал Пафнутьев, как бы извиняясь за слишком уж суровые слова, которые вырвались у него. — Всего доброго, Сергей Николаевич. Рад был вас повидать. Надеюсь, еще увидимся.

— Да, конечно, — нескладно поднялся со стула хозяин. — Это надо помнить… Живые тоже нуждаются и в поддержке, и в признательности.

— Вот именно, — улыбнулся Пафнутьев.

На улице его встретил дождь. Мелкий и плотный, он мягко шуршал в желтой листве деревьев, обещая скорые холода. Пафнутьев постоял под навесом подъезда, поднял воротник плаща и побежал к поджидавшей машине. Пока он разговаривал с Сергеем Николаевичем, ее крыша успела покрыться большими красноватыми листьями клена.

* * *

Общение с китайцем Чаном научило Андрея многому, в том числе — чувствовать себя спокойно и уверенно не только на улице или в ночной электричке, но и в самых неожиданных житейских положениях. Назревающий скандал, затухающая драка, оскорбления, которые выкрикивают прямо в лицо, стараясь задеть больнее, — везде он оставался невозмутимым, или, говоря точнее, у него хватало сил сохранять невозмутимость.

— Человек может тебя обидеть только в том случае, если ты сам обидишься на него, — говорил Чан. — Человек слаб и злобен, и не все его слова надо слышать.

— Что же, молчать? — спрашивал Андрей.

— Да. Молчать.

— Но он меня оскорбляет!

— Если ты идешь мимо забора, а там беснуется и лает на тебя собака, ты что же — остановишься, станешь на четвереньки и начнешь отвечать ей лаем? — улыбнулся китаец. — А завтра козел тебя боднет, а послезавтра ворона уронит на тебя свой помет…

— Но это же животное, птица!

— А ты можешь сказать, где кончается животное и начинается человек? Где кончается человек и начинается птица? Я этого сказать не берусь. Но знаю твердо: пока молчу, я человек.

И Андрею ничего не оставалось, как согласиться.

Вернувшись в свой город, он заметил за собой одну особенность — стал иначе относиться ко времени. Раньше он не мог стоять в очереди, не мог заставить себя потерять даже несколько минут на ожидание, пока кассирша выбьет чеки трем-четырем покупателям. Его терзала и мучила сама необходимость вынужденного бездействия, казалось, уходит впустую лучшее его время, уходит жизнь, уплывают надежды чего-то достичь, что-то совершить. Жизнь представлялась бесконечным и безостановочным стремлением к чему-то, и он готов был прилагать все усилия, чтобы его движение не останавливалось ни на миг, потому что в самом движении уже был и смысл, и цель. Он стремился к Свете, мчался к ней на мотоцикле, потом торопился домой, в ремонтную мастерскую, на заправочную станцию, а обнаружив, что уже глубокая ночь, на бешеной скорости по безлюдным улицам, темным пригородам добирался домой, обессиленный падал в кровать и вскакивал утром снова готовый к скорости, километрам, встречам…

Теперь многое изменилось. Он почувствовал смысл и даже наслаждение от собственной неторопливости и смиренности. Андрей ждал Пафнутьева в коридоре прокуратуры уже третий час и в какой-то момент поймал себя на ощущении, что ему нравится само ожидание. Он сидел неподвижно, забившись в полутемный угол на повороте коридора, не проявляя ни малейших признаков нетерпеливости, раздраженности. Неподвластное время текло, словно огибая, омывая его, дыхание было ровным, сердце билось спокойно и размеренно.

Несколько раз к нему обращалась секретарша, пробегая мимо по коридору, сама, казалось, изнуренная его ожиданием. День был неприемным, в коридоре, кроме Андрея, никого не было, а одинокое ожидание, видимо, казалось ей особенно гнетущим.

— Все нормально, девушка… Все хорошо. Я подожду. Мне некуда теперь спешить.

— И некого больше любить? — рассмеялась на ходу секретарша.

— Да, — кивнул Андрей без улыбки. — Некого.

— Не верю!

— Что делать. — Андрей чуть шевельнул ладонями в незаконченном жесте. И голос его был так спокоен и искренен, что смешливая секретарша не осмелилась продолжать шутливый разговор, почувствовав, что затронула что-то важное.

— Если я что-то не так брякнула, вы уж не имейте на меня зуб, — пробормотала она, пробегая в очередной раз по коридору.

— На вас? — улыбнулся Андрей, и она почувствовала себя прощенной. — Никогда!

Наконец появился Пафнутьев. Он на ходу заглянул в один кабинет, во второй, что-то сказал, произнес какие-то слова, явно начальнические, хотя его тон приказным назвать было трудно. Не привык еще Пафнутьев командовать, отдавать распоряжения и указания. Когда он подошел к своему кабинету, Андрей молча встал перед ним.

— Здравствуйте, Павел Николаевич, — сказал он.

— Вы ко мне? — удивился Пафнутьев.

— Я — Андрей. Я звонил вам недавно…

— Андрей? Звонил? Что-то было… О! Старик! — Пафнутьев обнял его, ввел в кабинет, закрыл за собой дверь. — Ну, давай садись, рассказывай.

— О чем рассказывать?

— Да это у меня поговорка такая… Собственная. Садись, рассказывай. Но ты в самом деле садись…

— Вас с повышением можно поздравить?

— Можно поздравить, можно не поздравлять… И поздновато, и не с чем особенно… Вот видишь, как на наших с тобой событиях в прошлом году я возвысился? — Пафнутьев обвел взглядом довольно унылые стены своего кабинета. — Отдельную камеру выделили, телефон поставили, машину дали…

Андрей осмотрел кабинет, но ни на чем взгляд его не задержался, ничто не привлекло внимания. Или же, что скорее всего, ничего не отразилось на его лице.

— Понятно, — сказал он, присаживаясь к столу. — Все это отрабатывать придется, верно?

— Уже приходится, старик!

— Тогда я вам не помощник… Хотя за мной, конечно, должок остается.

— Если остается — отрабатывай, — рассмеялся Пафнутьев, падая в жесткое кресло с подлокотниками.

— Готов, — Андрей исподлобья, настороженно глянул на следователя.

— Это хорошо. Это разговор.

— Прошлый раз вы обещали кое с кем разобраться… Что-нибудь удалось? Состоялось?

— Виноват. Оплошал, — Пафнутьев беспомощно развел руками. — Не разобрался.

— Ни с кем?

— Ни с кем, — кивнул Пафнутьев.

— Случай не подвернулся? Возможности не было? Желание прошло?

— Ну ты, старик, даешь… С тобой не забалуешь… Случай, спрашиваешь… Не подворачивался случай, тут ты прав. Возможность? И возможности не было. Желание… Тут я перед тобой чист — желание осталось.

— Тоже ничего… Хоть что-то, — Андрей поднялся. — Повидались, Павел Николаевич, спасибо, что не забыли… В случае чего — звоните. Авось пригожусь. — Андрей протянул руку для прощального пожатия. Но Пафнутьев своей руки не протянул. Молча смотрел на гостя из-за своего стола — что тот еще скажет, что еще выкинет. Потом поднялся, оглянулся на стол — не осталось ли чего важного, на ходу подергал ручку сейфа и уже возле двери обернулся.

— Пошли… Проведу тебя немного.

Дождь перестал, и в городе сгустился осенний туман. В ста метрах домов уже не было видно, и только по серым контурам угадывались кирпичные громады. В мелких лужах на асфальте плавали листья, машины шли медленнее обычного, с зажженными подфарниками, в городе стало заметно тише, звуки словно вязли в густом тумане. Пафнутьев и Андрей некоторое время шли молча, постепенно удаляясь от прокуратуры, и, только свернув несколько раз, скрывшись от неизвестного наблюдателя, который, возможно, следил за ними, перебросились несколькими словами.

— Куда идем? — спросил Андрей.

— Есть тут одно приятное местечко… Недалеко…

Выйдя на площадь, они свернули к скверу, прошли по пустынной аллее, и наконец Пафнутьев остановился, приглашающе показал на скамейку недалеко от трамвайной остановки. На ней, видимо, недавно кто-то сидел — остались газетные листы.

— Прошу, — сказал Пафнутьев. — Я здесь когда-то целый час тебя ожидал… Как потом выяснилось, под прицелом штуковины, помнишь?

— Помню, — сказал Андрей, садясь и плотнее запахиваясь в плащевую куртку. — Кстати, а где эта шкуковина? Цела?

— Уже понадобилась?

— Пока нет…

— Но заскучал по ней?

— Не знаю… Но лучше, когда она под рукой.

— Понадобится — скажешь.

— И маслины есть?

— Пришлось похлопотать.

Разговор продолжался в том же духе, немного странный разговор — Пафнутьев вроде бы отвечал на вопросы Андрея, тот тоже не отмалчивался, но в то же время посторонний человек, даже догадавшись, о чем идет речь, ни за что не смог бы установить их отношение к той самой штуковине. Не прозвучало в разговоре ни явного подтверждения чего бы то ни было, ни прямого отрицания. Вот спросил Андрей штуковину, цела ли, дескать? Что ответил Пафнутьев? Да ничего. Просто уточнил — понадобилась? И от ответа ушел, и дал понять — цела штуковина, в надежном месте, и все, что к ней требуется, тоже есть в наличии. А Андрей понял — не исключает Пафнутьев, что штуковина понадобится, не исключает и применение ее по прямому назначению.

— Где нашлись маслины-то? — спросил Андрей, даже не надеясь на ответ, потому что знал: на подобные вопросы не отвечают.

— При обыске… В одном кабинете. Целая коробка.

— Тогда же?

— Да.

— Это хорошо. — Андрей зябко повел плечами, поднял капюшон куртки. — Как будем жить дальше, Павел Николаевич?

— Давай решать. — Пафнутьев помолчал, пережидая, пока перекресток проедет скрежещущий трамвай, пока снова установится тишина. — Если я правильно понял, ты готов начать боевые действия?

— Почему бы и нет?

— Не пойдет. Не те люди, не те цели. Простого продолжения не будет. Все сложнее… Если ты их хлопнешь одного за другим, а ты сможешь… Они уйдут героями. Жертвами бандитских группировок. Невинными жертвами, Андрей.

— Пусть уходят кем угодно. Лишь бы ушли.

— Нет. Они должны уйти подонками.

— Вы меня, конечно, простите, Павел Николаевич… Но если я правильно понимаю… Сейчас вы с ними в одной связке?

— Они так думают.

— Они что — дураки?

— Нет, этого не скажешь.

— Значит, так не думают.

— Ты изменился, Андрей.

— В какую сторону?

— Конечно, в лучшую. Послушай меня… Немедленных действий прямо с завтрашнего утра не будет. От нас требуется спокойствие. Терпение. Выдержка. И готовность к действию.

— Вы тоже изменились, Павел Николаевич.

— И знаю, в какую сторону. Я стал опасливее. Я стал больше себя ценить. Я уже не могу сказать, что ничего не боюсь. Оглянись, Андрей. Мы живем уже не в той стране, в какой жили в прошлом году. Это совсем другая страна. Здесь действуют другие законы, нами правят другие люди…

— А я слышал, что Сысцов остался на месте?

— Значит, другие люди правят Сысцовым. Большую охоту устраивать не будем. Никаких отстрелов. Тихая, спокойная работа.

— Ложимся на дно?

— Что ты намерен делать? — спросил Пафнутьев, не отвечая. — Работать, учиться, шататься без дела?

— Надо работать… Мать чуть жива… И вообще.

— В прокуратуру пойдешь?

— Что?! — отшатнулся Андрей.

— А что… Биография у тебя прекрасная, рабочая биография. Ни в чем предосудительном не замечен, в дурных связях, сомнительных знакомствах не уличен. В армии отслужил, есть и специальность…

— Какая?

— Водитель. Механик. Физическая подготовка тоже не самая худшая.

— Она у меня даже лучше, чем это может показаться.

— Отлично. Устрою тебя в группу, будешь заниматься самбо, карате-шмарате…

— Боюсь, мне там нечего делать.

— Даже так?! — восхитился Пафнутьев. — Тогда тем более надо записаться в какую-нибудь секцию. Форму надо поддерживать… Короче — мне нужен водитель. Я тебе уже говорил — машину дали. Положена машина. Будешь моим водителем. Это не самый худший вариант… Мы вместе — это важно. Мы рядом. И не надо никому объяснять, почему мы рядом. Понимаешь?

— Да.

— У тебя будет некое общественное положение, удостоверение, ты сможешь бывать в разных местах, куда обычным нашим гражданам попасть сложно. А это важно в тех играх, которые мы с тобой затеяли… Я тоже могу бывать в разных местах, никому не объясняя, почему там оказался. Мы повязаны с тобой, Андрей. Мне нужно иметь рядом человека, на которого можно положиться. А события близятся. Если тебе показалось, что весь этот год я только и делал, что отрабатывал чьи-то блага, то это заблуждение. — Пафнутьев сидел под слабым осенним дождем без фуражки, в куртке с поднятым воротником и говорил монотонным негромким голосом, глядя куда-то в туманную даль улицы. Человек, понаблюдавший за ним, за его собеседником, мог решить, что они ждут трамвая, что им и поговорить-то не о чем.

— Подумать надо, — сказал Андрей.

— Не надо, — быстро ответил Пафнутьев. — Я уже подумал. Поступишь в какое-нибудь училище, я помогу. Получишь офицерское звание. Должность. Кабинет… Надо смотреть вперед.

— А что там, впереди? — усмехнулся Андрей.

— Впереди крутые времена. Впереди схватки. Впереди кровь.

— Вы говорите о наших с вами клиентах?

— Я говорю о России.

Андрей взглянул на Пафнутьева и отвернулся к трамваю, который с душераздирающим скрежетом разворачивался на перекрестке. Этот скрежет избавлял Андрея от необходимости что-то отвечать. Поворот в разговоре получился настолько неожиданным, что Андрей не знал, что ответить. Когда трамвай скрылся в тумане, он проговорил негромко:

— Я должен привыкнуть к этой мысли.

— Привыкай. А я пока начну потихоньку шевелиться.

— Это в каком смысле?

— Начну работу по внедрению тебя в органы прокуратуры, — усмехнулся Пафнутьев. — Это не так просто, как может показаться новому человеку. Мы сами не заметили, как оказались в какой-то бандитской стране, где все делается дикими способами. Ты думаешь, что если великодушно согласишься прийти в прокуратуру водителем, то достаточно написать заявление и утром выйти на работу? Ни фига. Я должен выйти на нужного человека, заверить его в своих добрых к нему чувствах, распить с ним бутылку водки, да не одну, подарить ему какую-нибудь заморскую штуковину, какое-нибудь электронное дерьмо, выручить его племянника, которому грозит два-три-четыре года за хулиганство, изнасилование, за неуплату налогов, помочь другому племяннику обзавестись киоском на площади… И только тогда, Андрей, только тогда он с доброжелательным вниманием прочтет твое заявление. При этом он не должен почувствовать никакой для себя опасности, он должен увидеть во мне родственную душу, которая корысти ради, только корысти ради взялась устроить на теплое местечко нужного человека. Если он заподозрит во мне порядочность, преданность делу, если решит, что я, упаси боже, устраиваю тебя по доброте душевной, — все пропало…

— Павел Николаевич! Неужели…

— Только продажный! — перебил Пафнутьев Андрея. — Только испорченный взятками и подачками, я интересен ему, вызываю его уважение, желание водиться со мной. Честный, я никому не нужен. С меня ничего не возьмешь. Честному человеку надо все объяснять, его надо учить жить, а это слишком хлопотно. Да и нет никакой гарантии, что честный однажды не взбунтуется и не предаст своего благодетеля.

— Дожили, значит, — кивнул Андрей, отстраненно глядя перед собой в сгущающийся туман.

— К рынку идем, семимильными шагами, — безмятежно ответил Пафнутьев. — Новые наши властители дум убеждают нас, что так и должно быть.

— Нам их не одолеть, Павел Николаевич, — проговорил Андрей с непривычной горечью, с каким-то отчаянным прозрением.

— А я и не собираюсь их одолевать, — ответил Пафнутьев так быстро, что Андрей понял — эти разговоры следователь ведет с собой постоянно, эти мысли каждый день терзают его душу, а сейчас он просто высказался вслух. — С меня достаточно того, что я буду делать свое дело. Настолько хорошо, насколько смогу. Я не мечтаю о победе. Она невозможна в ближайшие несколько поколений. С меня достаточно того, что я хоть немного отдалю их победу. С меня достаточно того, что они пока меня не сломали. И тебя, надеюсь, тоже.

— Значит, нас уже двое? — улыбнулся Андрей.

— Немного больше. С нами еще Худолей. Очень надежный человек.

— Кто он?

— Эксперт. И алкоголик.

— Тогда у нас действительно есть шансы на победу.

— Пробьемся, Андрей. Не боись. И потом есть четкая, ограниченная цель.

— Три цели, — поправил Андрей.

— Не торопись считать. Ошибешься.

— Вы решили кого-то исключить из нашего списка?

— Нет, — Пафнутьев покачал головой. — Их наверняка окажется больше. Как сказал международный проходимец Наполеон, главное ввязаться в бой, а там будет видно.

— Когда ввязываемся?

— Мы уже ввязались. Еще в прошлом году.

— А почему… — начал было Андрей и замолчал, увидев, что прямо перед их скамейкой стоит девушка довольно раскованного вида. Естественно, в кожаной куртке, но в джинсах, сумка на длинном ремне, заброшенном на плечо, над головой зонтик. Пафнутьев тоже взглянул на нее с недоумением и тут же отвернулся.

— Папаша! — произнесла она с вызовом. — Ты что же это, своих не узнаешь? — Не ожидая приглашения, девушка присела на скамейку рядом с Пафнутьевым.

— Своих-то я узнаю, а вот вас, милая девушка… — начал было следователь, но гостья решительно перебила его.

— Не надо, папаша! — сказала она, выставив вперед тонкую ладошку. — Не надо нам пудрить мозги! — И только после этих ее слов, которые прозвучали своеобразным паролем, что-то дрогнуло в лице Пафнутьева. Да, он видел эту девушку, он разговаривал с ней, правда, вид у нее был не столь благопристойный, не столь…

— Инякина! — обрадовался Пафнутьев, вспомнив, кто сидит рядом с ним.

— Я, Павел Николаевич! Собственной персоной!

— Ну ты даешь! — Он восхищенно окинул ее взглядом. — Тебя и в самом деле узнать непросто.

— Не надо, — она опять выставила вперед ладошку. — Кому надо — узнают. Нехорошо себя ведете, Павел Николаевич, нехорошо! Обещали захаживать, внимание уделять, о моей безопасности заботиться… И что же? Дуля с маслом!

— Виноват! — искренне воскликнул Пафнутьев. — Каюсь. И не нахожу себе прощения. А зовут тебя, насколько я помню…

— Виктория! — подсказала девушка, не дождавшись, пока Пафнутьев вспомнит ее имя. — Победа, значит. Усекли?

— Надо бы нам почаще встречаться, Вика.

— Золотые слова! И вовремя сказанные! Что же мешает, Павел Николаевич?

— Теперь уже ничто не помешает!

— Врете!

— Вика! Ну как ты можешь…

— Трепло вы, Павел Николаевич. Самое настоящее трепло.

— Зато я спас тебя… Хотя нет, вру. Спас тебя в прошлом году вот этот прекрасный молодой человек… Знакомьтесь… Его зовут Андрей, — Пафнутьев хлопнул Андрея по коленке. — А эту прекрасную девушку, как ты слышал, — Виктория, что означает «победа». Ее, между прочим, тоже в машину затаскивали… И те же самые хмыри, с которыми ты поговорил так сурово… Правда, отделались они легко. Так что вы оба — участники одного несостоявшегося уголовного процесса. Вика, послушай меня… Я вас сейчас оставлю… Убегу. Найди меня в прокуратуре, ладно? Меня там легко найти, каждая собака знает. И я всегда к твоим услугам.

— Какие услуги вы имеете в виду, Павел Николаевич?

— Вика! Любые. Без исключений!

— Заметано.

— Андрей, мы с тобой обо всем договорились. Звони. Все решаем на этой неделе… Вика, не обижай его… Он хороший парень, хотя по воспитанию явно от тебя отстает… На пару столетий примерно. Но это поправимо. Вопросы есть? Вопросов нет. Бегу. А то Анцыферов там уже рвет и мечет. Пока!

И Пафнутьев решительно зашагал в сторону прокуратуры. А если говорить точнее, он попросту сбежал. Растерялся Пафнутьев, увидев Вику, а это бывало с ним нечасто. Неожиданно для себя он вдруг осознал, что не может, не может говорить с ней спокойно. Проскочили, все-таки проскочили между ними невидимые искры, и, что бы они ни говорили, какие бы слова ни произносили, оба знали — это не главные слова. Пафнутьев понял, что и Вика растерялась, и весь ее напор, бравада — маскировка. Она тоже не была спокойной и уверенной в себе. А ему не хотелось выглядеть перед нею сухим, жестким, деловым. Общение с Викой требовало легкости, шалости, поведения на грани греха. Все это у него было, он мог себя так вести, но не при Андрее. И шалость была в характере у Пафнутьева, и поиграть на краю нравственной пропасти он мог, да что там мог, он частенько стремился к этому, но не при Андрее. Получилось так, что Андрей оказался в роли судьи при их встрече, а этого Пафнутьеву не хотелось.

И он сбежал. Свернул за угол, напоследок обернувшись воровато, он ясно осознал — сбежал. И пожалел. Но возвращаться было нельзя.

«Надо же, Павел Николаевич, какие еще слабости водятся за тобой, — сказал он самому себе, вышагивая в сторону прокуратуры с поднятым воротником и засунутыми в карманы руками. — Оказывается, и на красивых девушек ты еще не прочь обернуться, и шутки с ними рискованные не прочь шутить, и мысли у тебя при этом отнюдь не высоконравственные, Павел Николаевич. Что это: моральная испорченность или неувядаемая молодость? А может, мечта о надежном пристанище? А, Павел Николаевич? Скажи, дорогой, хотя бы самому себе… Отвечай не задумываясь! Смотри в глаза! Все будет занесено в протокол, и под всеми показаниями тебе придется поставить подпись. Так что же ты сейчас ощутил: испорченность, неувядаемость, усталость? Боюсь, всего понемножку… Подпорченная нравственность на почве неувядаемой молодости, при явной унылости существования… Вот так, пожалуй, будет наиболее правильно, хотя и не очень понятно».

— Кому нужно — поймет, — проговорил Пафнутьев вслух и, взбежав по ступенькам, рванул на себя дверь прокуратуры. И тут же поймал себя на этом — взбежал легко. И еще — после встречи с Викой осталась в душе встревоженность.

И это ему понравилось.

* * *

Худолея Пафнутьев застал в лаборатории — сумрачной захламленной комнате с задернутым черной шторой окном. Освещена комната была лишь каким-то зловещим красным светом фотофонаря. Прошло некоторое время, пока Пафнутьев смог разглядеть эксперта — тот сидел посреди лаборатории, ноги его были вытянуты, руки бессильно свешивались вдоль туловища, голова откинута на спинку стула, глаза закрыты. Когда Пафнутьев вошел и закрыл за собой дверь, Худолей даже не пошевелился. Только рука слабо дернулась то ли от смутного желания закрыть дверь, то ли в неосознанном протесте — кого еще черти принесли, зачем…

— Живой? — спросил Пафнутьев.

— Местами, — прошептал Худолей в ответ.

— Как настроение? Боевое?

И опять лишь слабое движение руки — той, что была ближе к гостю.

— Устал? — напористо спросил Пафнутьев. — Ночная смена? Наверно, вспотел весь?

— Ох, Паша…

— Все один, все один… — продолжал истязать Пафнутьев. — Ни сна, ни отдыха измученной душе, а?

— Ох, Паша…

— Включаю свет!

— Включай… Выключай… Я сегодня не работник.

— А когда ты работник? Хоть бы расписание повесил на дверях… Так, мол, и так, прошу обращаться после дождичка в четверг, а?

— А почему в четверг? — слабо поинтересовался Худолей, чуть приоткрыв глаза.

— Ну не в понедельник же! — Пафнутьев включил свет и, увидев в углу стул, присел. Вынув из кармана целлофановый пакет с фотографией, он положил снимок на стол и легонько постучал пальцем, пытаясь привлечь внимание полумертвого эксперта.

— Слушаю тебя, Паша, — чуть слышно проговорил тот и с усилием оттолкнулся от спинки стула, приняв хоть и неустойчивое, но все же вертикальное положение. Но тут же, пронзенный страшной болью, снова откинулся назад. — Говори, Паша… Я все слышу…

— И все понимаешь?

— Почти… Говори, самое важное я пойму… Хотя, может, ты со мной и не согласишься…

— Что пили? — спросил Пафнутьев.

— О! — встрепенулся Худолей, снова принимая вертикальное положение. — Как приятно, Паша, пообщаться с умным человеком… Я тебя имею в виду… Ты ведь не зря повышение получил… Есть в тебе, Паша, умение задать человеку самый главный вопрос… Обладаешь, ничего не скажешь… И что еще в тебе есть… Да, есть, не отнимешь… тут ты, конечно, того… В общем, понимаешь. На твои вопросы, Паша, хочется отвечать и отвечать… И все так душевно, тактично… Не то что некоторые…

— Кому-то на глаза попался?

— Попался, — безутешно кивнул Худолей и скорбно посмотрел на Пафнутьева красными с перепоя глазами.

— Кому?

— Начальству. — Худолей неопределенно провел в воздухе тощей, узкой ладошкой какого-то синеватого цвета — будто мерзкой тушкой цыпленка провел по воздуху.

— Что пили? — повторил Пафнутьев.

— Ты знаешь, Паша, что самое страшное в нашей жизни? В нашей жизни самое страшное — французское зелье под названием «Наполеон». Уточняю — не коньяк, а какой-то злобный напиток, который имеет ту же крепость, продается в тех же роскошных бутылках с золотыми буквами, но обладает человеконенавистническим характером…

— Втроем уговорили? — прервал Пафнутьев чистосердечные признания эксперта.

— Нет, четвертого угостили, но немного…

— Остальные живы?

— Еще не знаю… Да и сам… То ли выживу, то ли нет…

— Выживешь, — успокоил Пафнутьев. — Закалка — большая вещь.

— Нехорошо говоришь… Вроде как осуждаешь… Совесть тебя, Паша, будет мучить. Но я тебя прощу… Перед смертью положено всех прощать, ни на кого обиды нельзя держать, уходя в лучший мир, — последние слова Худолей проговорил с трудом, и глаза его увлажнились. Он достал из кармана комок носового платка, приложил его к одному глазу, к другому и снова спрятал в карман. — Что у тебя?

— Девушка. Вернее, молодая женщина. Вот посмотри… Сразу предупреждаю — на снимке одна женщина. Если тебе покажется, что там их две, то зайду позже.

— Красивая. — Эксперт отдалил снимок на вытянутую руку и, насколько смог, всмотрелся в портрет. — Красивая, — снова повторил он.

— Неужели заметил? — усмехнулся Пафнутьев.

— Познакомишь?

— Она не пьет дурные напитки из заморских бутылок и не водит сомнительных знакомств.

— Это я, что ли, сомнительный? — Худолей обиженно поморгал воспаленными ресницами.

— Скажи мне вот что… У тебя есть знакомство в городской газете?

— Ну? — насторожился эксперт.

— Тогда слушай внимательно. Ты делаешь с этой фотографии репродукцию. Увеличь ее раза в три, не меньше… Глянец, кадрировка, обрезка… Чтоб все было на высоком уровне. Когда сделаешь, отнесешь в газету.

— Хочешь девочке приятное сделать? — усмехнулся Худолей.

— Я делаю девочке приятное другим способом.

— Каким? — живо поинтересовался Худолей.

— Не скажу. Отнесешь снимок в газету…

— Я позвоню, и тебя там примут, обласкают…

— Третий раз повторяю… отнесешь снимок в газету. Мне там нельзя возникать.

— Опасно? — проницательно спросил Худолей.

— Да.

— Ага, понятно… Где опасно, иди ты, Худолей… — Эксперт отвернулся к черной шторе на окне.

— Отдашь фотокорреспонденту, секретарю, редактору… Кому хочешь. Но снимок должен быть опубликован. И под ним текст. Три-четыре строчки, не больше.

— Какой текст?

— Сейчас я тебе продиктую… Примерно так… Всеобщей любовью пользуется на кондитерской фабрике имени Миклухо-Маклая…

— Такой фабрики нет! — перебил Худолей.

— Ну и не надо, — с легким раздражением ответил Пафнутьев. — Нет такой фабрики, напиши, что на заводе имени Карла Маркса, Фридриха Энгельса, Иосифа Сталина… Неважно. Работает и пользуется всеобщей любовью мастер — золотые руки, что там еще…

— Душа коллектива…

— Правильно, — одобрил Пафнутьев. — Душа коллектива Надежда Петровна Притулина.

— Это она и есть?

— Нет, это совсем другой человек.

— Ничего не понимаю! — Худолей передернул плечами, поерзал на стуле, пытаясь найти более удобное место, сидя на котором он бы все понял.

— Пьешь потому что не то, что нужно, — жестко ответил Пафнутьев.

— А что нужно пить, Паша? Подскажи!

— Нужно пить настоящую, чистую, русскую водку.

— Как ты прав, Паша! Как прав! Я готов немедленно последовать твоему совету! Прямо вот сейчас, не сходя с места! Нет, с места мне, конечно, придется сойти, но я имел в виду… В общем, ты меня понял.

— Когда покажешь фотографию этой красотки на газетной полосе, можешь требовать что угодно. Твое пожелание выполню. Я даже не спрашиваю, какое будет пожелание, потому что знаю.

— Как ты догадлив, Паша! Как мудёр!

— Я не знаю, кто на снимке. Но мне нужно это знать. Если она появится в газете, да еще на первой полосе, под именем той же Наденьки Притулиной, наверняка найдется человек, который ее знает, именно ее. — Пафнутьев ткнул указательным пальцем в снимок, лежащий на столе. — И не откажет себе в удовольствии прислать в редакцию издевательское письмо. Или сделать назидательный звонок… Эх вы, дескать, грамотеи! Какая же это Притулина, если зовут ее Лиля Захарова, если живет она по соседству со мной уже десяток лет… Ну и так далее. Понял?

Худолей некоторое время молча смотрел на Пафнутьева, и было в его глазах потрясение. Потом взгляд его скользнул по затянутому черной тряпкой окну, задержался на все еще горящем красном фонаре и, снова нащупав лицо Пафнутьева, остановился на нем с выражением искреннего восхищения.

— Какой ты все-таки умный, Паша! Если я скажу своим приятелям, что знаком с таким человеком… Они не поверят.

— И правильно сделают. Ты не тот человек, которому можно верить на слово. — Пафнутьев поднялся. — Я пошел. А ты делаешь репродукцию. В завтрашний номер ставить ее, конечно, поздно, — Пафнутьев посмотрел на часы, — но послезавтра утром она уже будет во всех киосках и во всех почтовых ящиках. Если не подведешь, то к вечеру того же дня я буду знать, как зовут эту женщину.

— Скажи, Паша… а когда ты узнаешь ее имя, адрес, семейное положение и род занятий… Наша с тобой любовь не прервется? — Худолей поднял на Пафнутьева несчастные глаза.

— Ни в коем случае! Наша с тобой любовь только окрепнет, потому что она выдержит испытание преступным сговором, в который мы вступаем. Ничто так не роднит, не скрепляет отношения людей, как преступный сговор, — торжественно произнес Пафнутьев. — Это я говорю тебе как профессионал.

— И нас уже ничто не сможет разлучить?

— Только этот дерьмовый «Наполеон», которому ты отдал свою душу, свой разум, свои чувства! С которым ты изменяешь мне на каждом шагу! — мрачно закончил Пафнутьев.

— Паша! — Худолей прижал голубоватые, полупрозрачные ладошки к груди и посмотрел на Пафнутьева с такой преданностью, что тот не выдержал и произнес, все-таки произнес слова, которых так ждал от него несчастный эксперт:

— Я же сказал — за мной не заржавеет.

— Как ты мудр… Просто потрясающе, — облегченно проговорил Худолей. — Только одна просьба, Паша…

— Ну?

— Никаких «Наполеонов»!

— Заметано! — И Пафнутьев, не задерживаясь, вышел из душной лаборатории.

* * *

Чем больше знакомился Пафнутьев с обстоятельствами угона «девятки», тем более крепло в нем понимание — в убийстве не было никакой надобности. Свидетели, которые видели происшедшее из окон окружающих домов, в один голос говорили — угонщиков было четверо. Следовательно, один человек, отнюдь не богатырского сложения, да еще с ребенком на руках, не мог им помешать. Они могли оглушить его, отшвырнуть, попросту избить так, что тот не оказал бы им никакой помехи, но всадить нож в спину, нанести удар заведомо смертельный, с какой-то сумасшедшей уверенностью, что так и надо поступать…

Все это озадачивало. Обычно угонщики не шли на мокрые дела, не усложняли себе жизнь, понимая, что угонов за сутки случается несколько десятков и по каждому случаю возбуждать уголовные дела, затевать сложные расследования никто не будет.

Самое печальное было еще и в том, что убитый оказался посторонним человеком, соседом. Машина принадлежала не ему, не из-за своей машины он погиб так неожиданно. Гуляя с ребенком, уже собираясь уходить домой, он увидел, что несколько человек орудуют у соседской машины. И, не раздумывая, вмешался, видимо, хотел предотвратить угон, никого не задерживая, никого не стремясь наказать.

У машины возились трое, к ним он и подошел. Успел одного из них вытащить из-за руля, успел оттолкнуть второго…

Но тут откуда-то появился четвертый…

Медэксперт стоял рядом с Пафнутьевым и скорбно ждал, пока тот закончит осмотр тела и начнет задавать вопросы. Его прозрачные глаза, до невероятных размеров увеличенные толстыми стеклами очков, казались какими-то водяными существами за аквариумными стенками.

А Пафнутьев не столько рассматривал лежащее перед ним тело, сколько пытался представить себе происшедшее, снова и снова повторяя про себя строчки протокола осмотра, который подготовил Дубовик. Трое в деле, один в засаде. Грамотно… Если нет неожиданностей, эти трое спокойно уезжают. Четвертый остается на месте происшествия и наблюдает за событиями. Если начинается суета, вызов милиции и прочее, он может вмешаться и дать показания, которые наверняка собьют с толку любого…

— Был только один удар? — Пафнутьев кивнул в сторону трупа.

— Увы, да.

— И никаких других повреждений? Ударов, ушибов, ссадин?

— Нет… Этого оказалось вполне достаточно.

— А что вы можете сказать о самом ударе?

— Сильный удар… Глубокий. Необычно глубокое проникновение ножа.

— Так бывает нечасто?

— Почти не бывает. Знаете, я бы употребил такое слово… Продуманный удар, если не возражаете.

— Как я понимаю, случайный человек такой удар нанести не сможет?

— Вряд ли… Сзади, чуть пониже ребер… Это надежно.

— Надежно для чего?

— Чтобы лишить человека жизни, — назидательно пояснил эксперт, сочтя, видимо, вопрос Пафнутьева не очень умным.

— Следовательно, можно сказать, что такая цель была — лишить жизни?

— Сие есть тайна… Мне трудно говорить о том, какая цель была у автора удара… Если вы позволите мне так выразиться.

— Выражайтесь, как вам угодно. А нож? Что можно сказать о ноже?

— Если вы позволите мне сделать предположение…

— Позволяю!

— Длина лезвия около двадцати сантиметров… Это много. Ширина… Около трех сантиметров… Это тоже необычная ширина… Не исключено, что ширина могла составлять и четыре сантиметра.

— А точнее сказать нельзя?

— Нельзя. — Эксперт чуть обиженно поджал губы. — Дело в том, что убийца не только нанес удар, но и провернул нож внутри… Повреждения внутренних органов очень большие. У этого человека, — эксперт положил руку на труп, — не было шансов выжить. Убийца знал, куда бить, и знал, какие будут последствия.

— Значит, все-таки была цель — убить?

— Сие есть тайна великая… Но сказать так… можно. Вот посмотрите. — Эксперт хотел было отдернуть простыню, чтобы показать Пафнутьеву поврежденные органы, но тот решительно пресек эту попытку.

— Нет-нет, — Пафнутьев задернул покрывало. — Верю на слово. Скажите, вы встречались в последнее время с такими вот ударами, с такими последствиями?

Увеличенные стеклами глаза эксперта сделались еще больше, на какое-то время замерли в неподвижности, потом, оторвавшись от лица Пафнутьева, медленно шевельнулись, нащупали тело, лежащее на толстом каменном основании с углублением, потом снова шевельнулись, и Пафнутьев скорее догадался, чем увидел, — эксперт смотрит ему прямо в глаза.

— Должен вас огорчить… Не припоминаю.

— Почему же огорчить, — невольно усмехнулся Пафнутьев. — Я счастлив, что такого больше не было. Надеюсь, и не будет.

— К нам сюда попадают люди только в исключительных случаях… Вроде вот этого… А что касается удара… Позволю себе предположить, что не все удары того человека приводят к таким вот результатам.

— Вы так думаете? — спросил Пафнутьев механически, чтобы что-то ответить, и вдруг почувствовал беспокойство, чем-то его встревожили последние слова эксперта. Где-то рядом была догадка, но в чем она заключалась, к чему вела, Пафнутьев понять не мог. — Вы так думаете? — снова повторил он свой вопрос, пытаясь понять, осознать, что зазвенело в нем после невинных слов эксперта, какая связка наметилась… — Простите, как вы сказали? Повторите, пожалуйста, ваши последние слова.

— Хм. — Эксперт дернул острым плечом, которое казалось еще острее от угластого, накрахмаленного халата. — Я позволил себе предположить, что не все удары, ножевые удары этого человека приводят к последствиям столь необратимым.

— И что из этого следует?

— Из этого можно сделать только один вывод, — эксперт посмотрел на Пафнутьева с некоторой растерянностью — он не понимал последних вопросов, они казались ему слишком простыми, словно их задавал человек, который его не слушал.

— Какой же вывод следует? — Пафнутьев и в самом деле прислушивался не столько к словам эксперта, сколько к самому себе — где-то в нем зрела догадка, где-то в его сознании гуляла счастливая мысль, но поймать ее, вытащить на ясный свет он не мог.

— Вывод один… Возможно, есть на белом свете люди, которые повстречались с этим убийцей, но после этого выжили. Остались жить, — пояснил эксперт, не уверенный, что следователь его понял. — Ведь, насколько я понимаю, вас интересует не столько этот несчастный, — он кивнул в сторону тела, возвышающегося под покрытием, — сколько …м-м… убийца. Верно?

— Значит, после такого удара выжить все-таки можно?

— После любого удара можно выжить, и сие есть тайна непознаваемая. Известны случаи, когда человек выжил после того, как ему в автомобильной аварии оторвало, простите, голову.

— Где ему оторвало голову? — Пафнутьев задал явно не тот вопрос, который ожидал услышать эксперт.

— В автоаварии, — ответил он озадаченно.

— Так бы и сказали сразу, — Пафнутьев улыбнулся широко и счастливо, и, похоже, эта улыбка поразила эксперта больше всего — столь она была неожиданной и неуместной при разговоре об оторванной голове. — Да, а голову-то пришили? — спросил Пафнутьев, все еще радуясь пойманной мысли.

— Да… Пришили… И человек жил… Должен вам сказать, что сие есть…

— Спасибо! Я уже понял, что сие есть тайна великая и непознаваемая. Это еще что! Я вот недавно встречался с человеком, у которого после автокатастрофы голова вроде бы и уцелела, а вот мозги отшибло начисто!

— О! — Эксперт пренебрежительно махнул красной, шелушащейся от частого мытья ладошкой. — Это на каждом шагу!

— Вы так думаете? — шало спросил Пафнутьев — ему стало совсем легко. Теперь он знал, что делать дальше, кому звонить, с кем встречаться, какие вопросы задавать.

— Мне так кажется, — осторожно поправил эксперт. — Быть совершенно в чем-либо уверенным… — начал он, но Пафнутьев непочтительно его перебил.

— Это прекрасно! — воскликнул он. — Это просто замечательно! Послушайте меня, пожалуйста… Через час я приведу сюда одного человека, вашего коллегу…

— Он тоже вскрывает трупы?

— Нет, он вскрывает живых людей. И вы ему покажете этого гражданина, — Пафнутьев кивнул в сторону тела. — И ответите на два-три вопроса, если они у него возникнут. Договорились?

— С большим удовольствием.

— Да? — удивился Пафнутьев. — Ну что ж, если с удовольствием, то тем более. До скорой встречи!

* * *

Овсов внимательно осмотрел ножевое ранение, молча выслушал пояснения эксперта, который при разговоре с коллегой позволил себе быть немного разговорчивее, смелее в предположениях. Время от времени Овсов настороженно взглядывал на стоявшего в сторонке Пафнутьева.

— Мне все ясно, — произнес наконец Овсов. — Спасибо. Полностью с вами согласен, — он чуть заметно поклонился в сторону эксперта. — Хорошая профессиональная работа, — добавил Овсов.

— Всегда рад. — Лицо эксперта сморщилось в какой-то странной улыбке, показавшейся Овсову не столько радостной, сколько страдальческой. Будто он похвалил его совсем не за то, за что тот ожидал услышать.

Выйдя из стылого помещения морга, Овсов догнал Пафнутьева на дорожке, и они вместе вышли на слепящее солнечное пространство, где разогретый ветерок чуть шевелил пыльные листья, а по дорожкам ходили живые люди. Некоторое время они шли молча, выдыхая из себя сырой воздух мертвецкой, пока Овсов не нарушил наконец молчание.

— Я знаю твой вопрос, — сказал он.

— И каков ответ?

— Утверждать не могу… Но очень может быть. Во всяком случае, не исключено.

— Чуть подробнее, пожалуйста.

— Можно… — Овсов опять помолчал. — Удар ножом в спину, нанесенный моему Зомби, и удар, который я только что видел… Вполне возможно, что нанесены они одним человеком.

— А если к этому прибавить, что оба эти печальных события как-то связаны с машинами… — продолжил Пафнутьев. — Там автоавария, здесь автоугон…

— К медицине это, естественно, никакого отношения не имеет, но вероятность совпадения увеличивается.

— А если учесть… — начал было Пафнутьев, но хирург нетерпеливо перебил его:

— То вероятность увеличится еще больше.

Пафнутьев не стал повторять свой вопрос, почувствовав, что Овсов отвечает неохотно, занятый своими мыслями.

Солнце перевалило за полдень, и его лучи сквозь полупрозрачную желтую листву били прямо в глаза. Можно было сойти на боковую дорожку в тень, но после посещения морга, после тех жутковатых впечатлений, которые получили там, и Пафнутьев, и Овсов невольно сворачивали на залитые солнцем дорожки, стремясь побыстрее освободиться от тягостных картин. Навстречу попадались прохожие, они толкали их, протискивались между Овсовым и Пафнутьевым, но тех это ничуть не раздражало — все-таки это были живые люди.

— Еще вопрос, — проговорил Пафнутьев, сосредоточенно глядя себе под ноги. — К тебе ведь каждый день попадают покалеченные, растерзанные, порезанные… Скажи, Овсов, подобных ран среди всего этого множества не встречается?

— Так, чтобы вот до полного подобия… Нет. Не помню.

— Но эти два случая похожи?

— Сам видишь. — Овсов укоризненно посмотрел на следователя, как на бестолкового ребенка, который изводит взрослых вопросами, не имеющими ответов.

— Прости, Овес, я понимаю, что своими глупыми вопросами испытываю твое бесконечное терпение, отрываю от важных дел и от приятного общения с приятными особами… Но ты сам вовлек меня в это дело, поэтому терпи. Знаешь, так хочется получить хоть слабое подтверждение собственным подозрениям… Даже от человека, который о твоих подозрениях ничего не знает.

— Почему же не знаю? — Овсов обиженно пожал тяжелыми плечами, обтянутыми белым халатом. — Знаю я все твои подозрения. Могу даже вслух произнести… Тебе пришла в голову шальная мысль, — он опустился на деревянную скамейку, стоящую на самом солнце и пригласил Пафнутьева присесть рядом. — Тебе пришла в голову мысль о том, что в городе действует крепко сколоченная банда, которая занимается угоном машин. Всех, кто оказывает малейшее сопротивление, кто может что-то сказать, кто что-то увидел или услышал, банда безжалостно убирает. Причем не просто убирает с дороги, нет, они ведут себя куда круче — убирают из жизни. Я правильно понимаю? — Овсов откинул голову на разогретую спинку и закрыл глаза.

— Говори, Овес, говори, — быстро произнес Пафнутьев. — Только не останавливайся. Продолжай.

— Так вот, есть, очевидно, в этой банде некий… Ну, скажем, мясник, если ты мне позволишь так его назвать… Есть у мясника коронный номер — удар ножом сзади, в спину, чуть повыше пояса и чуть пониже ребер. Печень, почки, селезенка… Все приводится в полную негодность, и человек умирает в течение пяти минут, не успев ничего сказать о том, что видел, что слышал, что произошло у него на глазах.

— Овес, ты снял с меня тяжкий груз. Теперь я могу считать, что мои бредовые подозрения не столь уж и бредовые. Они разумны, обоснованны и могли прийти в голову человеку действительно талантливому.

— Это ты о себе? — усмехнулся Овсов.

— И о тебе тоже.

— Спасибо, Паша… А знаешь, я вот подумал, — медленно проговорил Овсов, словно преодолевая внутреннее сопротивление. И Пафнутьев тут же смолк, по опыту своей работы зная, что ни в коем случае нельзя перебивать человека, который заговорит вот так — отрывисто, негромко, словно советуясь с самим собой. — А знаешь… — повторил Овсов и опять замолчал.

— Говори, Овес, говори, — осторожно произнес Пафнутьев. — Я внимательно тебя слушаю.

— Мне кажется, этот тип…

— Ты говоришь о мяснике?

— О нем… Мне кажется, что он очень сильный физически… Кроме того, он невысок ростом и, следовательно, широкоплечий… Спорт, который развивает силу, реакцию, умение обращаться с человеческим телом…

— Есть такие виды спорта? — тихо спросил Пафнутьев.

— Бокс, борьба, карате… Мало ли… — беззаботно усмехнулся хирург. Пафнутьев знал, что слова, произнесенные вот так бездумно, словно в какой-то проговорке, чаще всего и таят в себе истину. И предсказать будущие события можно только в такой вот проговорке. А тужась, пуча глаза и надсадно пытаясь что-то в себе или в другом увидеть… Это бесполезно. Поэтому Пафнутьев всегда ценил такие вот легкие, беззаботные трепы — в них больше правды и больше искренности, нежели в разговорах серьезных, значительных, утяжеленных важностью темы. «Если разговор не допускает шуток, значит, это несерьезный разговор», — говорил в таких случаях Пафнутьев. И когда Овсов заговорил вдруг о внешности преступника, он не отмел эти слова, не посмеялся над ними, а занес в свою память почтительно и добросовестно.

— Если ты таким его увидел, значит, так оно и есть, — похвалил Пафнутьев Овсова за проницательность. И тот, сам того не заметив, решил продолжить:

— Если удар сильный, если нож проникает сквозь одежду, кожу, хрящи… На двадцать сантиметров… То этот человек явно сильнее, нежели большинство людей… А направление удара чуть снизу вверх… Так бывает, когда человек знает точку, куда надо бить, а точку эту в движении поймать непросто… Он ее ловит… И бьет снизу вверх… Он невысок ростом, Паша. Он ниже тебя и ниже меня.

— Это уже кое-что, — сказал Пафнутьев.

— И проворот, — добавил Овсов. — Он проворачивает нож в ране… Он подлый человек, Паша. Я сомневаюсь… — начал Овсов и замолчал, все еще сидя с запрокинутой к солнцу головой.

— В чем ты сомневаешься?

— Я сомневаюсь в том, что он… Он не русский.

— Почему ты так решил? — спросил Пафнутьев, больше всего опасаясь, как бы его вопрос не прозвучал недоверчиво.

— Не могу сказать точно… Рост, спорт, нож, удар в спину… Проворот…

— Среди нашего брата тоже хватает…

— Я не заблуждаюсь относительно нашего брата… А что, это выгодно — машины угонять? — Овсов круто переменил тему и, оттолкнувшись от спинки, посмотрел на Пафнутьева.

— Да, — кивнул следователь. — Сейчас нет ничего более выгодного. Машина, простой «жигуленок», тянет на десяток миллионов. А если его разобрать и продать по частям, можно получить еще больше. Недавно в нашей газете было объявление… У какого-то мужика угнали иномарку… Он предлагал пять миллионов только за сведения о возможных угонщиках… То есть сами угонщики могут вернуть ему машину и спокойно получить свои пять миллионов, ничем не рискуя.

— До каких мы времен дожили, Паша! — Овсов с недоумением посмотрел по сторонам. — До каких времен… Миллионы на кону… Раньше ко мне поступали люди с подбитым глазом, с выбитыми зубами, с отрезанным пальцем…

— А сейчас?

— Я чувствую себя фронтовым хирургом. Я вынимаю пули из тел, зашиваю ножевые ранения, залечиваю следы пыток…

— И это, значит, бывает…

— Все ты прекрасно знаешь. Причем что интересно — даже не признаются о том, что их пытали. Огнем, холодом, удушением, утоплением. В темном подвале с голодными крысами оставляют… Это очень сильное воздействие. А для женщин просто предельное. Я бы не вынес. Все бы отдал, все бы подписал, от всего бы отрекся.

— Так чаще всего и бывает.

— Но некоторые выдерживают?

— Случается… Зато потом мы находим то голову, то ногу… И выясняется — три ноги, рука только одна, но зато две головы…

— И сколько машин угоняют в сутки? — спросил Овсов.

— В нашем городе… Десятка два в сутки. Бывает больше, бывает меньше…

— А находят?

— Одну… Две… Три… Не больше.

— Куда же они исчезают?

— Кавказ, Прибалтика, Украина… Да и Россия-матушка не так уж мала даже в безбожно урезанном виде, который ей устроили беловежские зубры… На запчасти машины разбирают. Их найти, сам понимаешь, уже невозможно.

— Слушай, облаву какую-нибудь устроили бы, а? Ведь краденые машины, поддельные документы распознать несложно, а?

— Дело в том, Овес, что украденные машины мы иногда обнаруживаем. Бывает. Случается. Но еще не было случая, чтобы нам удалось обнаружить поддельные документы.

— Это как? — не понял Овсов.

— Все документы подлинные, — повторил Пафнутьев. — Подлинные бланки, печати, штампы… Даже подписи.

— И о чем это говорит?

— Это говорит о том, что десять-пятнадцать миллионов, за которые можно продать машину, не оседают в одних руках. Они оседают в разных руках. Угонщики в лучшем случае получают десятую часть. Поэтому машин им требуется все больше. И, как видишь, им требуются для работы не только классные водители, механики, сборщики-разборщики, но и мясники.

— У меня нет машины, — сказал Овсов.

— Я тоже как-то обхожусь… прокурорской, — усмехнулся Пафнутьев. Он тоже расслабленно сидел на скамейке, подставив лицо нежарким лучам осеннего солнца. Сложив руки на животе, поигрывал большими пальцами, и их вращение то замедлялось, то ускорялось, полностью отражая разговор и настроение самого следователя. — Как поживает наш Зомби? — спросил он, подождав, пока мимо пройдет какой-то слишком уж любопытный больной.

— Ничего, поживает. Приветы передает.

— Спасибо. Помнит, значит, меня?

— И тебя помнит, и твое обещание назвать ту красавицу, которую нашли у него в кармане полгода назад.

— Пусть потерпит денек-второй…

— И назовешь? — недоверчиво скосил глаза в сторону следователя Овсов.

— Назову. Рвется в бой?

— Сегодня вышел на первую прогулку… Гулял по двору, присматривался, принюхивался… Обошел весь двор, заглянул во все щели… Я за ним из окна смотрел.

— Что же его больше всего заинтересовало?

— Через какую калитку люди выходят, через какую входят… Где забор проломлен, где через него перебраться можно…

— Какой-то у него криминальный интерес…

— Я тоже на это обратил внимание.

— Ну что… — Пафнутьев посмотрел на часы. — Будем прощаться, Овес.

— Подожди… Я не сказал тебе одной важной вещи… Этот мясник… Он левша.

— Что? — вскочил Пафнутьев. — Левша?! И ты молчал?!

— Думал, — невозмутимо ответил хирург. — И у моего Зомби, и у того парня, — он кивнул в сторону морга, — удары нанесены слева.

— Но в левую часть спины можно ткнуть и правой рукой?

— Можно, — согласился Овсов. — Все можно… Но эти двое получили удары слева, в спину, чуть повыше пояса… И оба нападения связаны с машинами — ты сам это подметил.

— Ладно, — сказал Пафнутьев. — Разберемся. Пока… Скоро приду проведать Зомби. Пусть готовится.

— К встрече с тобой он всегда готов. Еще неизвестно, кому надо готовиться, — произнес Овсов загадочные слова.

— Не понял? — живо обернулся Пафнутьев.

— Я вот думаю… То ли ты собираешься использовать его в своих планах… То ли он тебя…

— Даже так? — спросил Пафнутьев почти с восхищением. — Ну-ну!

* * *

Частный гастроном господина Халандовского за год преобразился в полном соответствии со всеми переменами, происходящими по велению президента и его круглоликих соратников. На окнах появились занавески, продавцы стояли в белых халатах и накрахмаленных кокошниках. Даже уборщицы, появлявшиеся изредка в торговом зале, были в неизменно белых халатах и кокошниках, что было явным перебором, поскольку покупатели простодушно считали, что это продавцы, оторвавшись от колбас, орудуют тряпками. Сквозь вымытые окна солнечный свет проникал обильно и беспрепятственно. Да и товаров стало больше, зато покупателей поубавилось — за килограмм приличной колбасы нужно было отдать половину зарплаты, а за бутылку хорошей водки люди могли раскошелиться разве что по случаю золотой свадьбы или найденного в трамвае кошелька.

В ближайшем отсеке гастронома расположился коммерческий киоск, или, как стали называть, — комок. Здесь продавалась всякая всячина: выпивка, парфюмерия, газовые пистолеты, автозапчасти, банки с селедкой, заморские трусики, под потолком были развешаны люстры, пиджаки и юбки.

Но покупали в основном жвачку школьники из соседней школы. От смуглолицых продавцов веяло восточной ленью, невозмутимостью и непредсказуемостью. Глаза их были наполнены негой и тоской. На покупателя смотрели долго, с какой-то нездешней истомой, словно никак не могли понять, как он здесь оказался и зачем пришел?

В другом конце гастронома работала установка по поджариванию сосисок. Восточные люди покупали сосиски здесь же, поджаривали, увеличивали цену в пять раз и продавали. Поджаривали на вращающихся железных стержнях, сосиски на них тоже переворачивались, от неравномерного и безжалостного разогрева покрывались какими-то ненормальными вздутиями, пузырями, напоминающими жженые раны на человеческих конечностях. Но — покупали. Стараясь убедить себя в том, что первое впечатление ложное, что жженые пузыри на сосисках — признак их качества и свежести…

Пафнутьев давно здесь не был и оглядывался с веселой озадаченностью. На все перемены смотрел с любопытством, словно все время пытался понять нечто от него ускользающее. И наконец до него дошло — в магазине не было покупателей. Хотя на витринах он увидел и несколько сортов колбас, и ветчину, и копченые вырезки, и всевозможные рулеты, от одного вида которых рот наполнялся слюной. Пафнутьев поспешил отвернуться и прошмыгнул в подсобное помещение. Здесь его еще помнили, и добраться до кабинета директора ему удалось без помех, хотя несколько молодых ребят в черных куртках и зеленых штанах проводили его взглядами. Увидев, что гость уверенно пробирается к директорскому кабинету, ребята сонно отвернулись.

Пафнутьев постучал.

— Да! — раздался знакомый голос.

— Позвольте? — Пафнутьев робко заглянул в дверь. Халандовский возвышался над столом в белоснежной сорочке, и была во всем его облике какая-то монументальность, он напоминал еще не открытый памятник, затянутый белым полотном в ожидании стечения народа, оркестра и фейерверка. Только голова памятника, не уместившаяся под покрывалом, торчала наружу, поглядывая на окружающий мир лениво и величественно.

— О! — вдруг воскликнула голова с неподдельной радостью. — Вот кого я всегда рад видеть и приветствовать! Паша! Неужели жив?!

— Не уверен, — Пафнутьев перешагнул порог.

— Но жизненно важные места уцелели?

— Надеюсь, — ответил Пафнутьев со сдержанной скромностью, чтобы дать почувствовать хозяину, как он значителен и почитаем.

— Это прекрасно! — Халандовский сделал почти неприметное движение мохнатой ладонью, вроде как смахнул крошки со стола, и сотрудница в белом халате, все поняв, неслышным облаком выплыла из кабинета. — Садись, Паша! Отдыхай! А то, смотрю, какой-то ты весь изможденный…

— Только что из морга.

— Кто-то помер?

— Убили.

— Это ужасно, — сокрушенно сказал Халандовский. — Но что делать, убийства стали приметой нашего времени, наряду с духовной раскрепощенностью, свободомыслием и рыночным беспределом. Это ужасно, Паша, но нам надо к этому привыкнуть. И чем быстрее, тем лучше… Пока свободою горим, пока сердца для мести живы. — Халандовский скорбно подкатил глаза к потолку.

— Тебе что-то грозит?

— А как же, Паша!

— Что-то серьезное?

— Увы, — Халандовский развел руки в стороны. — Но забудь об этом! Я рад тебя видеть, я пока жив и здоров, ты тоже местами сохранился… Предадимся дружескому общению.

— Ну что ж, предадимся. — Пафнутьев сел у окна, огляделся. В кабинете директора тоже произошли перемены. Здесь стоял новый письменный стол, кресла тоже новые, хотя и не такие удобные, как прежде, жестковатые появились кресла, для деловых переговоров скорее предназначенные, а не для благодушного привечания гостей. На окне висела сверкающая золотом штора, по блеску своему и по радужному сиянию выдававшая свое восточное происхождение — не то турецкое, не то арабское. На стене висел пейзаж, написанный самыми настоящими масляными красками. Раньше на этом месте висел портрет лысого вождя с растекающимся кровавым пятном на лбу, потом висел портрет другого вождя — с заплывшими от невоздержанной жизни глазами и отечным лицом, но в конце концов Халандовский, видимо, плюнул на их чехарду и повесил картину, которую не нужно менять после каждого митинга, демонстрации, референдума, после защиты Белого дома, после обстрела Белого дома, после ремонта Белого дома…

— Что скажешь? — спросил Халандовский, проследив, как Пафнутьев осматривает его кабинет.

— Хорошо живешь, Аркаша.

— Все хуже с каждым днем.

— Плохо раскупают товар?

— Не в товаре дело. — Халандовский наклонился и, пошарив в тумбочке стола, вынул плоскую бутылку «Смирновской» водки. А Пафнутьев лишний раз убедился, что, хотя стол у Халандовского новый, шторы из Сирии и уборщицы в кокошниках, однако порядки остались прежними. Далее Халандовский опять сделал неприметное движение мохнатой рукой, и на столе, как бы сами собой, возникли две граненые стопки, тарелочки с нарезанным балыком, две булочки и еще одна тарелочка с маленькими пупырчатыми огурчиками, один вид которых вызывал нестерпимое желание выпить стопку водки и немедленно, не теряя ни секунды, бросить такой огурчик в рот целиком, с хрустом разжевать его, проглотить и только тогда перевести дух — облегченно и счастливо. И почувствовать, как зреет где-то в тебе, ширится и наполняет тебя радость бытия, радость общения с хорошим человеком, твердая уверенность, что будет еще стопка водки, будет еще огурчик, хрустящий и брызжущий острым соком, и ничто в мире не сможет омрачить и погасить этот счастливый внутренний пожар в тебе…

Халандовский с безутешным выражением разлил в стопки водку, хорошо разлил, щедро, не лукавя и не пытаясь остаться трезвым за счет захмелевшего гостя. Потом придвинул поближе к Пафнутьеву тарелочку с балыком, придвинул вилку, хорошую вилку, не какую-то там алюминиевую, перекрученную и жеваную, какими сейчас пользуются в столовых и ресторанах России, сам взял такую же вилку себе и тяжело, с надрывом вздохнул.

— Рановато, — пробормотал Пафнутьев смущенно, но ничего от себя не отодвинул, потому что пришли времена, когда не можем мы, ну просто не можем отказаться от приличного угощения, даже зная, что нет времени и неуместно, да и для здоровья вредно. Не отказываемся. И правильно делаем. Когда оно будет, следующее угощение, да и будет ли?

— Что рановато? — спросил Халандовский, подняв бесконечно печальные черные глаза.

— Пьем рановато… Рабочий день впереди, начальство… То-се… Как-то оно…

— Будем живы, Паша! — перебил Халандовский, не желая слушать это беспомощное бормотание. Да и знал он, что причитает Пафнутьев вовсе не потому, что гложет его совесть или не желает он со старым другом стопку водки хлопнуть. Нет, бормочет он, утешая себя, уговаривая себя, укоряя себя. Перед самим собой оправдывается Пафнутьев, не более того.

— Прекрасный тост! — произнес наконец Пафнутьев внятные слова и, выпив стопку до дна, тут же сунул в рот огурец. — Какой огурчик, какой огурчик… Неужели такие еще где-то растут!

— Растут, — ответил Халандовский и, не прикоснувшись к закуске, уставился на Пафнутьева безмерно грустным взглядом. — Закусывай, Паша, закусывай… А то если я начну говорить, то аппетит у тебя пропадет. Пока он есть, пользуйся, радуйся жизни, общайся с девушками… Ты с девушками общаешься?

— Иногда.

— Это хорошо. А я — нет. И жизнь меня не радует.

— Что так? Магазин твой, в личной собственности… Товар идет, друзей угощаешь…

— Друзей я и раньше угощал, если помнишь…

— Помню, — кивнул Пафнутьев. — «Смирновская» всегда в радость… Разве нет?

— С горя пью, — мрачно сказал Халандовский. — Разве можно такую водку пить в радость? Нет, Паша. В радости любая водка сойдет, а вот в несчастье хочется хоть чем-нибудь себя утешить. Как балычок? — заботливо спросил Халандовский.

— Прекрасный балык, — еле смог проговорить Пафнутьев с набитым ртом. — Такого еще не ел. И, наверное, уже не придется…

— Спасибо, — Халандовский удовлетворенно кивнул, будто Пафнутьев похвалил его самого. — Спасибо… Еще нарезать?

— Конечно.

— Хорошо… Я попрошу девочек, приготовят.

— Слушаю тебя, Аркаша, — сказал Пафнутьев. — Я ведь вижу, что-то у тебя изнутри наружу просится. Поделись. Не таи в себе, это нехорошо.

— Поделюсь. — Халандовский повернул голову к окну, и лицо его, освещенное слабым осенним солнцем, показалось Пафнутьеву как никогда горестным. — Что сказать тебе… Есть такая фамилия… Байрамов. Слышал?

— Нет, не приходилось.

— Счастливый ты человек, Паша. Пора тебе эту фамилию знать… Мне кажется, пройдет совсем немного времени, и все твое заведение…

— Ты имеешь в виду прокуратуру?

— Да… Все ваше заведение может посвятить себя этому человеку. Если, конечно, он позволит вам заняться его персоной.

— А может и не позволить? — усмехнулся Пафнутьев.

— Может, — кивнул Халандовский без тени улыбки. — И не сомневайся.

— Чем он занимается?

— У него много интересов… Чрезвычайно разносторонняя личность. С подобным мы еще не сталкивались.

— Мы — это кто? — уточнил Пафнутьев.

— Я не сталкивался, и ты тоже… Это совершенно новое явление в нашей жизни. Подобного не было. В том питательном бульоне, в который наши демократы превратили Россию, вырастают такие чудовища, такие невиданные монстры, что… Дрожь пробирает в собственной постели.

— Это потому, что с девушками не общаешься, — рассмеялся Пафнутьев.

— Паша! — строго сказал Халандовский. — Прекрати. Не надо смеяться. Все гораздо серьезней, чем может показаться… Выпьем по стопке, и я продолжу. — Халандовский ткнулся толстой стопкой в стопку Пафнутьева несколько поспешно, и капелька драгоценной влаги потекла по его пальцам, но он этого не заметил. Выпил, хрустнул огурцом, потом сунул в рот еще один. Убедившись, что Пафнутьев тоже распрощался со своей стопкой и уже приступил к балыку, Халандовский решил продолжить: — Паша… Все то, с чем ты сталкивался в своей жизни до сих пор… Это детский сад. Ну наделал мальчик в штанишки, ну дернул девочку за косичку, ну опрокинул манную кашу на белую скатерть… Вот так примерно.

— Вот такой крутой бандюга? — озадаченно спросил Пафнутьев. — Почему же я о нем ничего не знаю?

— Паша, ты не понял. Не бандюга. Все проще и страшнее — не человек. Он мутант. Знаешь, писали газеты, что в московском метро крысы развелись в человеческий рост?

— И ты веришь?

— Верю! — твердо сказал Халандовский. — Раньше не верил, а когда в городе появился Байрамов, я и в московских крыс поверил. Это — мутант. Все издержки, злоупотребления, младенцы в мусорных ящиках, человеческие головы в городских скверах, вокзальные дети, которых можно выменять за бутылку водки, — вот все это, вместе взятое, привело к появлению новых существ. На земле до сих пор ничего подобного не было. Представь себе, что вирус СПИДа вымахал в человеческий рост! Представил? Вот это и есть Байрамов.

— Познакомимся, — кивнул Пафнутьев и бросил в рот последний огурчик. — Хорошие были огурчики.

— Лучше не надо с ним знакомиться.

— Почему?

— Опасно.

— Если не возражаешь, я еще глоточек пригублю, а? Для храбрости… А?

— Наливай… И мне тоже. Он редко бывает в городе. Чаще его можно поймать в Германии. Есть какой-то маленький городок, там его берлога. Оттуда звонит, пишет, шлет факсы… Но бывает и здесь. Но только в высших сферах.

— Или в самых низших, — добавил Пафнутьев.

— Почему ты так решил?

— Потому что это одно и то же. Высшие сферы — они же и низшие.

— Может быть, — согласился Халандовский. И, помолчав, добавил: — Да, наверно, так и есть. Ты прав.

— Чем он тебя достал, Аркаша?

— Положил глаз на мой магазин.

— Ну и пусть! Не дотянется из Германии-то?

— Уже дотянулся. У меня каждый день ревизии, проверки, какие-то типы устраивают драки прямо в магазине, бьют бутылки, сдирают шторы с окон, санитарные инспекторы не вылезают из моих подвалов, во дворе у моих окон какие-то самосвалы без опознавательных знаков вываливают горы зловонного мусора… На меня все время составляют протоколы, акты, собирают показания подставных свидетелей, подкарауливают моих покупателей, взвешивают их покупки, и опять акты, протоколы… При том, что я знаю — мой магазин едва ли не самый лучший, самый чистый…

— И кто стоит за всей этой деятельностью?

— Байрамов.

— Он может быть заказчиком… Но кто-то должен и осуществлять эту кампанию. Я не поверю, если ты скажешь, что не знаешь.

— Колов.

— Но у него же милиция! Зачем ему магазин?

— Магазин нужен Байрамову. Прикинь — центр города, прекрасное помещение, рядом остановка автобуса и троллейбуса, вокруг жилой массив, покупателей полно… Верные люди мне уже донесли — вопрос решен. На самом высоком уровне.

— Сысцов? — спросил Пафнутьев.

— Да. Он свое уже получил и теперь отрабатывает. И отработает. Мне уже дали понять — выметайся подобру-поздорову, пока с тобой ничего не случилось.

— Аркаша, и ты вместе со всей своей торговой братвой не можешь дать отпор?

— Послушай меня, Паша… Я же сказал — мутант. Все, что происходит в нашем городе в эти дни, — происходит впервые. И заметь — как и во всей России. Не было у нас такого. Деньги, валюта, связи, наемные убийцы — все идет в дело. Паша… Только между нами… Подозреваю, что Байрамов положил глаз не только на мой магазин.

— Еще что-то присмотрел?

— Мне кажется… Он наш город присмотрел.

— Да ну… Ты паникуешь.

— Ты знаешь, сколько магазинов только в центре принадлежит Байрамову?

— Сколько?

— Семь. Это только магазинов… Я не говорю о другом… Баня, школа, институт…

— Авось! — сказал Пафнутьев, все еще не в силах проникнуться чувством опасности.

Халандовский наклонился к тумбочке, достал еще одну бутылку водки, с хрустом свинтил пробку и, не говоря ни слова, наполнил стопки. После этого, убрав бутылку, он постучал кулаком в стенку за спиной. Там возникло какое-то движение, что-то звякнуло, скрипнуло, и через несколько секунд дверь в кабинет открылась, и женщина, пышная и белоснежная, как облако, вплыла, держа в руках поднос. Пафнутьев стыдливо бросил взгляд на закуску — свежие помидоры, тонко нарезанная копченая рыба, несколько кружочков свежеподжаренной домашней колбасы, от которой сумасшедше пахло мясом и чесноком.

— Аркаша! Так нельзя! — в ужасе воскликнул следователь, но Халандовский только досадливо махнул рукой — нашел, дескать, на что обращать внимание. Женщина-облако неслышно выплыла из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь, и снова собутыльники остались вдвоем. Халандовский придирчиво осмотрел принесенную закуску, бросил вопросительный взгляд на Пафнутьева.

— Ничего? — спросил он. — Есть можно?

— Что там есть! За такое угощение и сесть можно! Если, конечно, узнает Анцыферов, что меня вот так потчуют!

— Твоего Анцыферова потчуют не так, — проворчал Халандовский. — Я знаю, как его потчуют. — Он поднял свою стопку, подождал, пока Пафнутьев, преодолев смущение, поднимет свою, чокнулся и молча выпил. Посидел некоторое время, с горестной задумчивостью глядя на поднос, потом, словно преодолевая себя, подцепил вилкой половинку помидора, посмотрел на него, как бы все еще колеблясь, и сунул в рот. И отвернулся к окну, давая возможность Пафнутьеву бесконтрольно наслаждаться рыбьим балыком.

— Если кому-нибудь расскажу, чем меня угощает Халандовский… Мне никто не поверит.

— Тогда и рассказывать нечего… Он хочет завалить мой магазин зарубежным тряпьем, электроникой, зажигалками и прочим дерьмом. У него ведь не только магазины! У него баня, школа… У него автостоянка, заправочная станция, автомастерская… Говорю же — он положил глаз на наш город.

— Автостоянка? Заправочная станция? — переспросил Пафнутьев — последнее время его настораживало все, что касалось машин.

Халандовский не ответил. Он подцепил вилкой несколько срезов рыбы и сразу сунул их в рот.

— Моих девочек несколько раз ловили на недовесах, представляешь? При том, что я могу голову положить на прилавок — не было недовесов. Они, вонючки вонючие, никак не могут отказаться от прежних обвинений. Времена переменились. Мне выгоднее не делать недовесов. Мне выгоднее работать честно. Чтобы все знали, Халандовский — это фирма, это надежно, это качество. Мне незачем делать недовесы — я сам устанавливаю цену на товар. На кой черт мне эти старые большевистские хохмы? И девочкам своим я наказал строго-настрого — пусть лучше будет больше, но ни в коем случае этих вульгарных приемов прошлого. И вот уже несколько актов — недовесов. Девочки ревут, клянутся и падают передо мной на колени — утверждают, что работали чисто. Я верю девочкам.

Меня они обманывать не будут. Мои девочки — честные работники и прекрасные люди. И девочки хорошие, — добавил Халандовский, несколько смутившись.

Пафнутьев не мог не улыбнуться, вспомнив полных румяных женщин в белых халатах и кружевных кокошниках, женщин, о которых говорят, что лифчики они надевают каждый раз на новое место, потому что не имеет значения, куда именно она наденет этот лифчик.

— Ты вот улыбаешься, а внешний вид продавца, здоровый, доброжелательный, добродушный вид действует на наших дистрофических покупателей как витамин! Как калория! Они идут в мой магазин, может быть, не столько за покупкой, сколько затем, чтобы полюбоваться на моих девочек, набраться от них силы, уверенности, здоровья.

— И подышать вот этими запахами, — Пафнутьев кивнул на поднос.

— Да, и понюхать, — кивнул Халандовский, не возражая.

— Откуда у Байрамова деньги? — неожиданно спросил Пафнутьев.

— Ты где работаешь? В прокуратуре? Кем работаешь? Начальником? Тебе каждый день кладут на стол сводку происшествий? Читай. Думай. Делай выводы.

— Значит, его деньги криминальные?

— Паша… Это мутант. Чудовище. Осьминог. Динозавр.

— И ты утверждаешь, что Колов…

— Я ничего не утверждаю! — резко перебил Халандовский. — И стараюсь не произносить святых имен в этом прибежище торговли и обмана. И тебе не советую. Что вы за люди, не понимаю? Как вы можете работать с такими длинными и бестолковыми языками?!

— Виноват. — Пафнутьев сложил руки на груди, точь-в-точь как это делал эксперт Худолей, когда тому очень хотелось выпить. И, осознав это, он вспомнил, зачем заглянул к Халандовскому. — Да, чуть не забыл, Аркаша…

— Говори, Паша, — Халандовский склонил голову, выражая готовность выслушать все до конца и не перебивая.

— Бутылка нужна… Только наша. В киосках боюсь покупать.

— И правильно. Водку бери только у меня. Продают такую отраву, такую гадость… Сами печатают наклейки, сами разводят какие-то технические спирты, сами разливают, устанавливают цену… В своих же киосках и продают. А люди мрут, Паша, люди мрут в самом прямом и полном смысле слова.

— Знаю, — кивнул Пафнутьев.

— А почему не сажаешь?

— Сложно это, Аркаша. Рыночные отношения…

— А меня на недовесах ловят! — Глаза Халандовского в первый раз сверкнули гневно и оскорбленно.

— Разберемся.

— Один мой приятель специально в машине, в бардачке отраву держал. С виду водка как водка… А в ней отрава. И об этом знал только он. А водку эту, это угощение, он держал специально для угонщиков. И надо же — угнали.

— Машину угнали? — уточнил Пафнутьев, опять насторожившись.

— Ну! И все у них получилось, все удалось. Угнали, скрылись, спрятались. Обшаривая машину, нашли бутылку. И на радостях выпили.

— И им стало плохо? — предсказал Пафнутьев.

— Нет! — отверг Халандовский. — Они умерли в течение десяти минут.

— Какой кошмар! — ужаснулся Пафнутьев, поднимаясь. — Мне пора, Аркаша. До скорой встречи.

— Нет, ты мне скажи — судить этого мужика будут?

— Не стали мы его судить, — устало проговорил Пафнутьев. — Он сказал, что сам купил эту водку за полчаса до того, как угнали машину.

— Так ты знаешь эту историю… — разочарованно протянул Халандовский.

— Я все знаю.

— А про Байрамова не знал!

— Теперь знаю и про Байрамова, — Пафнутьев протянул руку. — Не дрейфь, Аркаша. Разберемся.

— Только не очень долго, Паша… Силы мои на исходе. И деньги тоже. Ведь деньгами приходится все погашать.

— Будут новости — звони. А это за бутылку для эксперта. — Пафнутьев положил на стол три тысячи рублей.

— Ты меня смешишь, Паша, — горько усмехнулся Халандовский, смахивая деньги в ящик стола.

— Посмеемся вместе, Аркаша?

— Неужели придет такой час? — проговорил Халандовский, когда Пафнутьев уже покинул его кабинет. — Неужели придет такой час, — повторил он, пряча пустую бутылку в тумбочку стола.

* * *

…Знаменитый нос Дубовика, налитый неведомой жизненной силой, завис над протоколом в каком-то горестном ожидании — перед ним сидел заплаканный пожилой человек, который, похоже, не в силах был произнести ни единого слова. И Дубовик, пригорюнившись, терпеливо ждал, пока свидетель придет в себя, справится с волнением, слезами и переживаниями. То ли сочувствовал ему Дубовик, то ли скучал в ожидании.

Заглянувший в дверь Пафнутьев увидел эту невеселую картину и уже хотел было уйти, но очнувшийся Дубовик сделал ему неприметный жест рукой — заходи, дескать, не помешаешь. Пафнутьев вошел в кабинет, в котором до прошлого года обитал сам, и втиснулся в угол между шкафом, до сих пор набитым знакомыми вещдоками, и батареей парового отопления. Он положил на нее руку — ребра батареи были холодны, хотя уже неплохо бы и затопить, прохладно в кабинете.

— Повторим, а то не все понял, не все запомнил, — сказал Дубовик для Пафнутьева, чтобы тот вошел в суть разговора. — Вы утверждаете, Николай Петрович, что все произошло на ваших глазах?

— Господи! Да на балконе я стоял, на балконе! И все видел. Я часто стою на балконе — машину стерегу. Нынче ведь угоняют полсотни машин в сутки! Находят две-три… Так что при любой свободной минуте выхожу на балкон. И покурить, и чайку попить, и с соседом поговорить… Он на своем балконе — внучку пасет, чтоб маньяк какой не съел, я на своем — на «девятку» поглядываю…

— И тут вы увидели этих людей, — Дубовик прервал слишком уж подробный рассказ потерпевшего и направил его слова в нужное русло.

— Да. Увидел. — Николай Петрович замолчал, ожидая следующего вопроса.

— И что?

— Ну что… Потолкались они, походили… Я подумал вначале — ждут кого-то… Люди как люди… У меня и мысли не возникло, что они собираются машину угнать… А оно вона что вышло.

— Дальше… Что было дальше?

— Вижу, что один из них, маленький такой, вроде как парнишка с виду, еще в школу ходит… Старшеклассник вроде… Так вот, подходит он к моей красавице…

— К кому подходит? — уточнил Дубовик.

— Ну, к «девятке»… Красавицей я ее называл, когда жива была… То есть когда ее еще не угнали… Подходит, сует что-то в дверной замок, дверца и распахивается. Я и слова не успел произнести, прямо дыхание во мне остановилось… Как ему удалось, что он такое сделал — ума не приложу… Всего полчаса назад я был внизу, у машины, запер все замки, проверил все двери, и тут такое…

— Это потрясающе! — вмешался в разговор Пафнутьев. — Скажите, малыш, который дверь открыл… Он что, один был?

— Нет! — воскликнул старик. — В том-то и дело. Только дверь открылась, возникают еще двое… Малыш влез в машину, второй сел за руль, третий уже дергает заднюю дверцу… Изнутри ему уже кнопку поддернули…

— А вы?

— Я, конечно, в крик! А что мне было делать? Сбежать вниз с пятого этажа без лифта в моем возрасте… Да еще пересечь двор, это метров пятьдесят… Добраться до машины… Они к этому времени будут уже на другом конце города.

— Значит, вы остались на балконе и продолжали кричать?

— Да. Продолжал кричать, — подтвердил Николай Петрович с некоторой обидой в голосе. Что-то, видимо, не понравилось ему в том, как поставил вопрос Пафнутьев. — И тут вижу — идет Степан с дочкой. «Степан! — кричу я ему. — Смотри!»

— Степан — это кто? — спросил Дубовик.

— Сосед. Прекрасный человек! Живет в первом подъезде! Простите… жил. Похоронили вчера… — Старик замолчал, снова, видимо, перенесясь в печальные события, и Пафнутьев вдруг увидел, что тот попросту не может продолжать — слезы навернулись на его глаза и безутешно падали вниз. Старик начал суматошно искать носовой платок, нашел его в каком-то кармане уже в виде мокрого комка и принялся промокать глаза. — Простите, не могу… Как вспомню… Не могу… Степан с дочкой шел… Дочке пять лет… Выросла на наших глазах… Когда они с женой вместе шли куда-то, Оленьку у нас оставляли… Его жена позвала их ужинать… Сам слышал — вышла на балкон, какое-то время смотрела на отца с дочкой, как прощалась, ей-богу… Потом позвала… И Степан направился домой. Позвал Оленьку, она тут же подбежала… Послушный ребенок… И они пошли к дому. Оленька что-то рассказывала ему, он смеялся, подбросил ее, снова на землю поставил, сейчас, говорит, маме расскажем… Рассказали. — Старик помолчал, глядя мокрыми глазами в окно. Потом спохватился, посмотрел на Дубовика, на Пафнутьева — он, похоже, не мог вспомнить — давно ли сидит, давно ли вот так молчит.

— Что же было дальше? — осторожно напомнил Пафнутьев.

— Черт меня дернул крикнуть Степану… Дескать, смотри, в машину мою кто-то лезет… Гори она синим огнем, пропади она пропадом… Говорят, покупай, покупай, а то деньги все равно в труху превратятся… Купил. Не столь для езды, сколько деньги спасал… Спас, называется. Ни денег, ни машины, ни Степана…

Пафнутьев сидел, опустив голову и внимательно рассматривая собственные ладони. Он не мог перебить старика и попросту ждал, когда тот снова выйдет на тропу связных показаний. Впрочем, и эти вот его причитания тоже имели смысл — они давали представление о том, что произошло, правда, несколько с другой стороны. Хотел было задать вопрос Дубовик, но Пафнутьев остановил его — пусть, мол, выплачется. Кто-то заглянул в дверь, Дубовик ответил кому-то по телефону, сам позвонил…

Наконец старик взял себя в руки, резко, насухо вытер глаза рукавом, поднял голову.

— Простите, — сказал он. — Который день плачу и не могу остановиться. Как вспомню Степана, как вспомню Оленьку… Так реву. Баба бабой…

— Итак, вы крикнули с балкона Степану, что, дескать, в вашу машину лезут чужие люди, — проговорил Дубовик. — Что произошло дальше?

— Ну что… Оставил он Оленьку на дорожке, а сам бросился к машине… Выволок из-за руля длинного рыжего… Просто захватил его за шиворот и выволок, как кутенка… Он же здоровый мужик был, наш Степан… Во дворе ребята соревновались… Знаете, локти ставят на стол, ладонь в ладонь, и кто кого положит. Так вот, Степан всех укладывал, и левой рукой, и правой… Знал, что сильнее других, потому и вмешался… Он бы и с этими без труда расправился, если бы не черный…

— Какой черный? — негромко, как бы между прочим спросил Пафнутьев, опасаясь спугнуть воспоминания старика.

— Ну, выскочил черный…

— Откуда выскочил? Из машины?

— Нет, в машине были только трое… Длинноволосый, потом малыш и еще один…

— А черный откуда взялся?

— Черт его знает! Я видел этих троих — малыш, рыжий и еще один… В зеленых штанах. Знаете, модно сейчас короткую стрижку делать… Вроде как спортсмен. Раньше мы такую стрижку называли «под польку». Впереди небольшой чубчик, а сзади все выстрижено… Прическа для людей не очень образованных — шахтеры так стриглись, шофера, шелупонь приблатненная…

— А черный? — вспомнил Пафнутьев.

— Да, черный, — повторил старик и снова замолчал, унесясь в тот вечер, в те трагические события. — Выскочил черный… Вроде как из кустов? — он не столько утверждал, сколько спрашивал, словно ожидая, что Пафнутьев подтвердит его догадку. — Может, он и раньше там прятался… А?

— Значит, их было четверо? — спросил Дубовик.

— Четверо? — удивился старик и замолчал. — Погодите, надо подумать… — Увидев в руках несуразный комок носового платка, он с недоумением посмотрел на него и сунул в карман. — Знаете, получается, что четверо. Эти трое возникли вначале, потом появился четвертый… Черный.

— А почему вы называете его черным? — спросил Пафнутьев.

— Даже не знаю…

— Ну а все-таки! — продолжал настаивать Пафнутьев, дав знак Дубовику воздержаться от вопросов.

— Знаете, мне показалось, что он весь в черном… И штаны, и куртка… Сейчас модно такие куртки носить… Вроде как шик, вроде как моложе кажешься…

— Кожаная куртка?

— На расстоянии трудно наверняка определить… Но не исключено… Скорее всего кожаная, — уже тверже сказал старик, почесав и взлохматив густые седые волосы. — Такие ребята не будут носить куртки из клеенки, из заменителей. Это для них вроде как позорно.

— Тоже верно, — согласился Пафнутьев. — А этот черный… Высокий? Низкий?

— Высокий? — переспросил старик. — Нет, он был ниже Степана. Чуть ли не на голову ниже.

— А прическа?

— Не помню… Но был он без головного убора… Это точно. И волосы у него черные.

— Вы видели, как он ударил Степана ножом?

— Знаете, самого удара не видел. Помню только, что этот черный вроде как на секунду приник к Степану сзади… И тут же отпрянул в сторону. Просто отпрыгнул… А когда Степан упал… Черный подошел к нему и вытер об него свой нож. — На глаза старика опять навернулись слезы. — Представляете, каким зверем надо быть, каким…

— Подождите! — жестковато перебил старика Пафнутьев, не давая тому расслабиться и снова впасть в слезливость. — Вы утверждаете, что, когда Степан упал, черный снова подошел и вытер нож об одежду Степана? Я правильно понял?

— Да, он так и поступил… Когда мы сбежали к Степану, он был уже мертв… Не дышал, и лицо такое… Серое. Сразу видно, что мертвый. Я наклонился и увидел на подкладке куртки кровавое пятно… У него на куртке была светлая подкладка, в полосочку, шелковистая такая… И по пятну я понял — нож вытер. И я подумал — какой зверь, какой…

— Вы сказали, что этот черный приник сзади к Степану на какое-то время? Правильно?

— Да, так оно и было.

— Что значит приник? Объясните.

— Ну, как… Подскочил сзади, не помню, откуда именно он возник… И как бы прижался к Степану… К спине.

— Прижался к нему правым боком или левым? Может быть, прижался всем телом? Или только грудью?

Старик некоторое время с недоумением смотрел на Пафнутьева, пытаясь понять вопрос, потом повернулся к Дубовику, словно за помощью — дескать, как понимать?

— Отвечайте! — сказал Пафнутьев.

— Видите ли… Я смотрел сверху, с пятого этажа… И Степан, и черный были ко мне спиной… И мне показалось, что на короткое время этот тип прижался к Степану… Подбежал к нему или подпрыгнул даже… И приник.

— Вот так? — Пафнутьев поднял из-за стола Дубовика, поставил его лицом к окну, а сам подошел сзади и на секунду прижался грудью к тощеватым лопаткам Дубовика.

— Примерно. — Старик не понимал, чего от него добиваются следователи.

— Или вот так? — Пафнутьев на этот раз прижался к левой лопатке Дубовика своим правым боком.

— Мне думается, что было так, как вы показали первый раз, — несмотря на растерянность, старик твердо держался за свои показания. — Простите, не понимаю ваших вопросов… Если объясните, в чем дело, я смогу говорить более толково…

— Хорошо, — Пафнутьев колебался, но потом все-таки решил поделиться своей догадкой. — Дело вот в чем… Если все происходило, как вы рассказываете, значит, этот черный — левша. Удар ножом нанесен в левую часть спины. Если же убийца прикоснулся к Степану правым боком и нанес удар правой рукой… То он правша. Понимаете?

— Более или менее…

— А для поисков убийцы имеет большое значение — левша он или правша.

— Ага, — кивнул старик, давая понять, что он понял, чего от него добиваются. Его взгляд остановился, упершись в доски пола, и некоторое время все молчали, стараясь не помешать его сосредоточенности. Старик несколько раз качнулся вправо, влево, видимо, представляя события того вечера. — Знаете… Все-таки он навалился на Степана всем телом. Как я и говорил.

— Левша, — кивнул Пафнутьев. — Что и требовалось доказать. Значит, это он… Мясник.

— Тебе и профессия его известна? — удивился Дубовик.

— Нет. Суть. Он мясник. Так его и назовем. Подготовишь ориентировку во все отделения милиции… Невысокий, широкоплечий, одевается в черное, сам тоже смугловатый… Левша. Жесток, вооружен ножом, не прочь покрасоваться. Одна эта подробность чего стоит — наклонился и вытер нож об одежду убитого… Связан с автоугонщиками. Его берегут. Держат на крайний случай. Возникает только при опасности срыва всей операции. Не появись тогда Степан, не появился бы и Мясник.

— Где искать? — спросил Дубовик.

— Сам знаешь… Рестораны, вокзалы, коммерческие киоски, рынки… Драки, случаи применения ножей, все самое незначительное, что связано с угонами, с машинами, с запчастями и авторынками, все, что связано с гаишными грешками… Под самый жесткий контроль. И — мне на стол.

— Все понял, — кивнул Дубовик.

— К вам просьба, — Пафнутьев повернулся к старику. — Будет время — погуляйте по тем местам, которые я только что назвал. Вас этот человек не видел, вы ничем не рискуете. Чего не бывает, вдруг мелькнет знакомая фигура в черном, а?

Не возражаете?

— С удовольствием, — несколько невпопад ответил старик, поднимаясь.

— Насчет удовольствия не знаю, — усмехнулся Пафнутьев. — Наверное, все-таки ниже среднего… Но случается всякое. Сами ничего не предпринимайте. Увидите — сразу к нам. Или позвоните… Запишите телефоны…

Из окна своего кабинета Пафнутьев видел, как старик спустился по ступенькам, осторожно переставляя несильные ноги. Сделав несколько шагов, опустился на скамейку. Шел мелкий осенний дождь, изредка с деревьев срывались желтые листья, но старик, похоже, ничего не замечал. Потом спохватился, надел кепку, тяжело поднялся, опершись на спинку скамьи, и медленно зашагал к автобусной остановке.

* * *

Был у Пафнутьева друг, о котором не знала ни одна живая душа. И о том, что у того есть приятель по фамилии Пафнутьев в должности начальника следственного отдела прокуратуры, тоже никто не догадывался. Друг о друге знали только они сами. Никто не видел их вместе. Если приходилось перезваниваться по телефону, они никогда не называли друг друга по имени и старались побыстрее закончить разговор. В их записных книжках не было телефонов друг друга — помнили наизусть.

Пафнутьев со своим другом виделись чрезвычайно редко, при самой крайней необходимости, и каждый знал — если второй просит встречи, значит, его прижали по-настоящему. Да, в самых трудных обстоятельствах, при смертельной опасности помочь, выручить, спасти может только он, никому не известный друг. А то, что никому не известен, каждому давало уверенность в надежности другого. И позволяло самому быть надежным.

Звали этого человека Ковеленов Евгений Владиславович.

Он был вор.

Хорошим вором был Ковеленов, без болезненной жестокости, алчности или какой-то там подловатости. Работал в одиночку, предпочитал брать квартиры. Не нуждался ни в наводчиках, ни в сообщниках. Увязавшись на улице за женщиной в роскошном манто, без труда узнавал квартиру, где можно было поживиться. Мальчишка, купивший в киоске две-три видеокассеты, тут же разоблачал состоятельность своих родителей. А замызганный мужичонка, взявший в киоске большую бутылку «Смирновской», наводил его на свою богатенькую берлогу.

Иногда Ковеленов попадался.

Это бывает с каждым. Ошибка, недоработка, случайность…

И тогда перед ним стояла одна-единственная задача — побыстрее сообщить Пафнутьеву. А тот делал все возможное, чтобы Ковеленова из беды выручить. Задача осложнялась тем, что Пафнутьев не мог делать это в открытую, ему нельзя было светиться. Спасти Ковеленова нужно было столь изящно, чтобы никому и в голову не пришло, какие силы задействованы, какие люди приняли участие в судьбе квартирного вора. До сих пор удавалось, и Ковеленов каждый раз убеждался в могуществе своего покровителя. И в меру сил тоже старался быть полезным.

Да, Ковеленов работал на Пафнутьева. И больше ни на кого. Можно сказать иначе — Ковеленов отрабатывал те благости, которые оказывал ему Пафнутьев в самые тяжелые минуты жизни. Как Пафнутьев бросал все силы, чтобы спасти Ковеленова, так и тот мог продать кого угодно, лишь бы выполнить просьбу следователя.

Дружба их началась давно, когда Пафнутьеву однажды пришлось допрашивать Ковеленова. Попался тот случайно — его задержали прямо в квартире, с чемоданом, в который уже были уложены хозяйские ценности, а тут появляется хозяин, да еще с друзьями, да все навеселе… В общем, получилось очень смешно и печально. Ковеленову тут же, куражась и посмеиваясь, набили морду, хорошо набили, потешаясь, поволокли в милицию и сдали его тепленького, хотя тот умолял простить его и отпустить к единственной дочери. Насчет дочери он не врал — жена в свое время бросила его с этой самой дочерью и навсегда исчезла из их судьбы. Дочь выросла, стала красивой и горделивой, деньги у отца брала охотно, но как бы снисходя, как бы оказывая ему одолжение, поскольку понимала, откуда у него деньги. А вот общаться с ним не желала. Бедный Ковеленов страдал, поскольку дочь любил, но изменить ничего не мог. После нескольких безуспешных попыток найти общий язык с красавицей бросил это и замкнулся в себе. Жил скромно, одевался без вызова, ел мало и не пил вовсе.

И вот тогда, выслушав вопросы Пафнутьева, ознакомившись с документами, показаниями хозяина и его приятелей, которые дружно и весело изловили злодея, убедившись, что спасения нету, Ковеленов отодвинул от себя все эти уличающие его бумажки и проникновенно посмотрел на Пафнутьева.

— Начальник, — сказал он тихим голосом, — отпусти меня с богом… Ты можешь, я знаю. И ребята эти не будут возражать, — он кивнул на показания.

— Мысль, конечно, интересная, — усмехнулся Пафнутьев.

— Отпусти, начальник. Я отработаю. Ты не пожалеешь.

И Пафнутьев ему поверил. И отпустил. Поговорил с потерпевшим, тот снял обвинение, правда, запросил компенсацию за моральный ущерб, великовато запросил, но тут уж жлобиться было нельзя. Пафнутьев сам одолжил денег у Халандовского, вручил их Ковеленову, тот погасил ущерб, через некоторое время совершил кражу более удачную, вернул долг Пафнутьеву, а тот отнес деньги Халандовскому, так что директор гастронома даже не подозревал, кого выручил и спас.

Ковеленов вышел на свободу чисто и для своего окружения, и для окружения Пафнутьева, получив, таким образом, возможность оказывать следователю прямо-таки неоценимые услуги. Для общего торжества справедливости он делал, наверное, не меньше, чем его высокопоставленный друг.

Выглядел Ковеленов вполне прилично, напоминая по внешнему виду не то школьного учителя, не то больного и потому непьющего слесаря, не то частника, подрабатывающего на ремонте старых телевизоров. Носил галстук, правда неважный, не получил он должного воспитания для того, чтобы носить точный галстук. Впрочем, вполне возможно, что плохие галстуки он носил сознательно, чтобы не светиться, потому что в наше время надеть приличный галстук — значит выдать себя в чем-то важном. Был он худощав, с лицом, несколько помятым превратностями жизни, говорил мало и негромко, что Пафнутьеву нравилось. Не пытался Ковеленов стать ближе, не пытался распотешить его анекдотом, хотя забавных случаев в его воровской жизни было, надо полагать, достаточно. Вообще к Пафнутьеву Ковеленов относился предупредительно, сознавая разницу в общественном положении. Но и не угодничал, не лебезил, не стремился показать свое усердие и исполнительность. Их беседы чаще всего напоминали разговор двух соратников, в равной степени озабоченных возникшей проблемой и в равной степени ответственных за ее скорейшее разрешение. Оба прекрасно понимали, что если уж прозвучала просьба о встрече, то положение крайнее. Это не просто предложение встретиться, это крик о помощи. По пустякам, по житейским надобностям никто из них другого не беспокоил, хотя оба немало могли бы сделать друг для друга.

И, глядя в окно на старика, который удалялся от прокуратуры по мокрой осенней улице, Пафнутьев неожиданно для себя вдруг понял — пора подключать Ковеленова. Он еще раз мысленно прокрутил все происшедшие за последние дни события и опять пришел к тому же — пора.

Пафнутьев набросил плащ, еще не успевший просохнуть, и, подняв воротник, вышел из прокуратуры. На крыльце посмотрел в небо, наслаждаясь мелкой водяной пылью, которая сыпалась откуда-то сверху. И, не задерживаясь, направился в сквер, где, как он знал, есть работающий телефонный автомат.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здравствуйте, — ответил Ковеленов, сразу поняв, с кем он говорит.

— Как поживаете?

— Спасибо, ничего. — Словами оба обменивались совершенно нейтральными, такими, которые ни у кого не могли бы вызвать никакого интереса.

— Как сегодня со временем?

— Нормально.

— Через час устроит?

— Вполне.

И оба, взглянув на часы, одновременно повесили трубки. Встреча должна была состояться не просто через час, а точно через час, ни одной минуты лишней никто ждать не должен. Место было назначено давно и пока не вызывало подозрений. Ковеленов на небольшой скорости подъезжал на машине к скверу, который зарослями кустов выходил на дорогу. А едва останавливался у неприметной тропинки, из кустов в машину протискивался Пафнутьев. И «жигуленок» тут же трогался с места. Даже если бы за Ковеленовым следили, если бы следили и за Пафнутьевым, вряд ли кому-то удалось бы заметить, кто именно сел в машину, в какую машину, да и сам факт того, что кто-то подсел в те считаные секунды, пока машина стояла у кустов, установить было непросто. Важное значение оба придавали согласованности действий. За минуту до назначенного времени Пафнутьев выходил на тропинку, которая вела через кусты, и, не торопясь, шагал к месту встречи — фонарный столб с дорожным знаком, разрешающим поворот направо. И одновременно трогалась машина Ковеленова, стоявшая до этого в трехстах метрах у небольшого магазина. У столба с дорожным знаком машина останавливалась, и еще не было случая, чтобы она простояла больше минуты. Этого времени вполне хватало, чтобы Пафнутьев по тропинке приблизился к столбу, протиснулся сквозь кусты и упал на заднее сиденье.

— Одна минута — это уже плохой результат, — сказал как-то Ковеленов.

— Согласен, — кивнул Пафнутьев.

И с тех пор им стало хватать и полминуты — оба неожиданно для себя осознали, что тридцать секунд — это очень большое время.

— Здравствуйте, Евгений Владиславович, — Пафнутьев плюхнулся на сиденье и захлопнул за собой дверцу. Сегодня им хватило десятисекундной остановки.

— Рад вас видеть, Павел Николаевич, в добром здравии, — ответил Ковеленов, сворачивая вправо и вливаясь в общий поток транспорта. — Что нового в жизни?

— Сама жизнь каждый день поворачивается все новой стороной, — ответил Пафнутьев. — И все более неожиданной. А у тебя, Женя, все в порядке?

— Да, можно и так сказать.

— Появились крутые ребята, Женя… Очень крутые. Даже как-то непривычно.

— Чем занимаются?

— Угоняют машины. «Девятки» любят.

— Все «девятки» любят, — кивнул Ковеленов.

— Не останавливаются ни перед чем.

— Есть трупы?

— Есть.

— Это не наши. Приезжие.

— Возможно… Последний раз их было четверо. Один высокий, в спортивном костюме… Длинные волосы, собирает их на затылке в пучок. Еще один — совсем вроде как малыш, за школьника можно принять… Специалист по дверям.

— Понял.

— Третий — короткий ежик, спортивного склада. Черная куртка и зеленые штаны… О четвертом слушай внимательно… Невысокий, широкоплечий, смуглый… И сам одевается в черное. Не исключено — левша. Главная убойная сила.

— Кавказ?

— Не знаю.

— Кавказцы любят черный цвет.

— А в Средней Азии?

— Не так… Там поярче предпочитают. Что еще?

— Жестокий. Может уложить человека без видимой надобности. Из интереса.

— А левша… Это точно?

— Есть основания так думать.

— Сложно. Такие группы закрыты наглухо. Они не входят в контакт с нашим братом.

— Будь все проще, мы бы не встретились.

— Понял.

Ковеленов не торопясь ехал по какой-то малоприметной улице, позволяя обгонять себя всем, кому хочется. Поглядывая время от времени в зеркало, убеждался — все спокойно, «хвоста» нет. Высадить Пафнутьева он собирался точно так же, как и взял его, но в другом месте, в другом конце города. Машина останавливалась, Пафнутьев нырял в кустарник, пересекал двор и выходил к трамвайной остановке.

— Приехали, — сказал Ковеленов, останавливая машину. — Рад был повидаться.

— Ты там… В старом доме, возле универмага… Ничего не затеваешь?

— А что?

Пафнутьев усмехнулся, заметив, как напряглись руки Ковеленова, лежащие на руле.

— Отставить. Засветился.

— Спасибо, — кивнул вор.

Пафнутьев открыл дверцу и вышел на дорожку сквера. Проводив взглядом неприметный «жигуленок», зашагал к трамвайной остановке. Надежды на Ковеленова было немного. Пафнутьев и сам знал, что угонщики не общаются с воровским миром, что это особая секта и люди в ней чаще всего новые, несидевшие. Поэтому и выйти на них сложно, разве что удастся задержать. Но это чрезвычайно опасно, поскольку без оружия на дело они не идут, могут и очередью из автомата полоснуть, и из гранатомета пальнуть. Если это, конечно, не школьники угнали машину покататься, чтобы было что утром девицам рассказать. Забавы с уголовщинкой стали уже признаком мужества и достоинства. Прыжками с парашютом или боксерскими призами уже никого не удивишь. Вот украсть, угнать, избить… Это ценится куда больше. Но знал Пафнутьев и другое — Ковеленов обладал потрясающей интуицией. Если хоть раз увидит Мясника, он его не отпустит, мимо не пройдет. И еще… Ковеленов у него в долгу. Пафнутьев сознательно предупредил об опасности, которая подстерегала его в квартире старого дома возле универмага. А для Ковеленова оказаться в долгу — вещь совершенно невозможная.

* * *

Подходя к прокуратуре, Пафнутьев издали заметил странное существо, которое, подпрыгивая и размахивая руками, неслось ему навстречу, расталкивая прохожих и разбрызгивая лужи. Прошло еще какое-то время, прежде чем он узнал эксперта Худолея. Глаза его радостно сияли, руки совершали какие-то непонятные движения — не то Худолей пытался взлететь, не то удержаться за бренную землю. Уже по тому, что он заметил следователя метров за триста, Пафнутьев догадался, что Худолей давно уже выглядывал его, поджидал и томился.

— Паша! — кричал он издали. — Паша… Удалось! Получилось! Все состоялось, — прошептал он уже совершенно без сил, доковыляв наконец до следователя и чуть не упав ему на грудь.

— Скажи мне, ради бога, что у тебя состоялось? С женщиной, наверно, что-то сумел сотворить, признавайся!

— После такого, Паша… Можно и с женщиной.

— Думаешь, получится?

— У меня теперь все получится! Вот! — И Худолей протянул Пафнутьеву размокший под дождем клочок газеты и даже отступил на шаг, чтобы видеть потрясение Пафнутьева.

— Что это? — Следователь брезгливо взял газетную четвертушку, повертел ее перед глазами. — Где подобрал? Зачем?

— Вот! — Худолей, с картинной капризностью выгнув руку, ткнул указательным пальцем все в тот же клочок газеты. Лицо эксперта сияло от еле сдерживаемого восторга, но была, была в нем и легкая тень затаенного ожидания. Впрочем, вполне возможно, что Пафнутьеву это только показалось — ведь он хорошо знал все тайные надежды эксперта.

— Паша, — шептал тот, потеряв самообладание, — получилось… Удалось и свершилось.

— Если ты не заткнешься, я пройду мимо и больше никогда тебя даже не узнаю, — тихо, но внятно произнес Пафнутьев.

— Паша, прости, — прошептал Худолей свистяще. — Уж больно велика радость! За тебя радость, Паша! Твой гениальный замысел свершился самым блестящим, самым потрясающим образом… Смотри! — Худолей развернул клочок газеты, и Пафнутьев увидел неожиданно большой портрет женщины, который нашел Овсов в кармане Зомби. — Читай… Надя Притулина, лучшая конфетка кондитерской фабрики имени Джордано Бруно!

— Это который сгорел? — Пафнутьев рассмеялся, вчитавшись в несуразные строки текста под снимком.

— Кто сгорел? Я сгорел?! — ужаснулся Худолей.

— Джордано Бруно сгорел… Лет пятьсот назад… Или около этого. Ну да ладно. Чем нелепее, тем лучше.

— Ты хоть представляешь, чего мне стоило уговорить ихнего фотографа Боловина пойти на эту провокацию?

— А зачем было говорить, что это провокация?

— А я и не сказал! Ты что же думаешь, я круглый дурак? Да? Думаешь, что я кретин и идиот? Да? Тогда так и скажи! Скажи!

— Ладно… Как я понимаю, тебе это далось нелегко, — примиряюще проговорил Пафнутьев.

— Ох, Паша… Опять ты о своем! Просто не можешь ни о чем говорить, не намекнув на бутылку водки!

— Это я? — возмутился Пафнутьев. — Хорошо… Только я не понимаю, почему твоему другу и собутыльнику Боловину не пойти тебе навстречу и не опубликовать снимок? Тем более что на гонорар ты тут же покупаешь бутылку, которую с тем же Боловиным и выпиваешь? Ты в самом деле не сказал, что эта публикация — провокация?

— Что ты, Паша! Если бы я сказал, то мне пришлось бы ставить ему не бутылку, а ящик!

Пафнутьев с Худолеем подошли к самому крыльцу прокуратуры и остановились, пропуская посетителей — не то жалобщиков, не то ответчиков.

— Послушай, — негромко сказал Пафнутьев. — Эта фотография — только полдела… Главное — вызвать поток возмущенных писем и звонков, чтобы читатели сообщили, кто это на самом деле… Твой Боловин должен проследить, чтобы гневные письма и звонки не затерялись в общем потоке… Ты понял?

— О! — Худолей махнул бледно-розовой, как мороженый морской окунь, ладошкой. — Не боись. Если прозвучит хоть один звонок… Боловина вызовет главный редактор и немедленно его уволит.

— Ну, уволит, — засомневался Пафнутьев. — Может быть, не стоит до этого доводить, а?

— Паша, он его каждую неделю увольняет по два раза.

— За что?!

— За ошибки. За нарушение морального облика… И потом… Знаешь, резкость у него часто хромает… Снимки нерезкие получаются.

— Почему? — не понял Пафнутьев.

— Ну как… Мы с ним повстречаемся, покалякаем о том о сем… И это… Резкость у него после этого сразу падает. Но через день восстанавливается. И редактор его опять принимает в штат. Только это, Паша… Полдела, но сделано… И неплохо, а? Как ты думаешь?

— Все понял, — кивнул Пафнутьев. — Через полчаса зайдешь ко мне в кабинет и за шторой у окна на полу найдешь все, чего твоя душа желает.

— А ты знаешь, чего желает моя душа?

— Об этом знает вся прокуратура, редакция городской газеты…

— Нехорошо говоришь, Паша, очень нехорошо, — погрустнел Худолей. — Но я зайду.

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

— И я в тебе, Паша, не сомневаюсь.

Худолей вошел в кабинет Пафнутьева не через полчаса, как обещал, а через час. Следователь удивился, но спрашивать ничего не стал, да и весь вид Худолея не располагал к расспросам — он вошел в мокром плаще, с которого стекали ручьи осеннего дождя, с мокрыми волосами, и была в нем какая-то значительность, что-то он такое знал, но вот так просто сказать не мог, ему, видимо, хотелось, чтобы его расспрашивали, интересовались, и наконец, когда все изнемогут, он скажет что-то такое-этакое…

Войдя в кабинет, Худолей, не торопясь, снял плащ, бросил его на стоячую вешалку у двери, подошел к столу, сел, отвалился на спинку стула, закурил. Задумчиво так, невозмутимо.

— Тебя повысили? — спросил Пафнутьев.

— Я только что из редакции, — помолчав, ответил Худолей.

— Как поживает Боловин?

— Его уволили.

— Давно?

Худолей посмотрел на часы, опять помолчал, стряхнул пепел, перегнувшись через весь стол, так что Пафнутьеву даже пришлось отшатнуться.

— Полчаса назад.

— За что? — спросил Пафнутьев, начиная понимать, с какими вестями заявился к нему эксперт.

— За плохое отношение к служебным обязанностям, — сказал Худолей со скорбью в голосе.

— Что же он натворил? — усмехнулся Пафнутьев.

— Опубликовал непроверенные данные. Перепутал фамилии, имена, фотографии… Читатели возмущены, звонки идут потоком, все телефоны в редакции раскалены… Выход завтрашнего номера газеты под угрозой… Кошмар какой-то, — Худолей нервно затянулся подмокшей сигаретой — у него и сигареты оказались подмокшими.

— Ты, наверно, имеешь в виду тот снимок, который подсунул, воспользовавшись его доверчивостью, дружеским расположением… А?

— Да, но меня к этому подтолкнули… Люди, которых я искренне уважаю, преклоняюсь перед их человеческими и служебными качествами… Вот как они с нами поступили.

— С кем это — с вами?

— Со мной и с моим другом Боловиным.

— Как же мне теперь искупить вину?

— Ха… Сам знаешь. Не впервой.

— Это что же получается, — закручинился Пафнутьев. — По бутылке на брата?

— Мы и от твоей не откажемся, — Худолей скромно потупил глаза — и надеясь на третью бутылку, и боясь в нее поверить.

— Не справитесь, — сказал Пафнутьев.

— Не сразу… И потом, у нас с Боловиным друзья… Они все за нас рады… Когда я рассказал им о твоей проницательности, справедливости, человеческом участии… Они все пожелали выпить за твое здоровье, Паша. Вот так, — Худолей состроил странную гримасу — потупив глаза и вскинув брови. Получилось очень достойно и прилично.

— Ладно, — согласился Пафнутьев. — Свою отдам. Но на третью не потяну.

— Ну что ж… Нет, так нет… Жила бы страна родная, и нету других забот.

— Ну, говори уже… Хватит душу мотать.

— Ее зовут Цыбизова. Запиши, а то забудешь… Цыбизова Изольда Федоровна.

— Причудливо!

— К красоте люди тянутся. — Худолей поднялся, подошел к окну, откинул штору. — Паша, здесь только одна, — Худолей посмотрел на следователя со смешанным чувством удивления и обиды.

— Я же не знал, что ты так быстро все сделаешь… Приготовил одну. Приходи завтра в это же время… Там будет стоять вторая. Но ты не сказал, где она живет, чем занимается, телефон, семейное положение…

— Паша! — вскричал Худолей. — Ты… ты неблагодарная… Прости, — спохватился он. — Но об этом не было разговора.

— Среди профессионалов это само собой разумеется. Ладно, спасибо и за фамилию. С меня причитается. Родина тебя не забудет.

— Родина — ладно… Бог с ней. Главное, чтоб ты, Паша, об этом помнил. А я, — Худолей обернулся уже от двери, — я, честно говоря, об этом помню постоянно. А если уж совсем откровенно, — Худолей улыбнулся, и его тощая мордочка приняла страдальческое выражение, — я только об этом и помню, и о твоем обещании, Паша. О благородстве и бескорыстии… О великодушии твоем и щедрости…

— Был случай, чтоб я забыл? — резковато спросил Пафнутьев.

— Ни единого! — твердо сказал Худолей, прижав розоватые ладошки к груди.

— И не будет!

— Какие прекрасные слова, — со вздохом промолвил Худолей и вышел из кабинета, осторожно прикрыв за собой дверь — чтобы не хлопнуть слишком громко, чтобы не выронить бутылку, торчащую из кармана штанов, чтобы не нарушить ход начальственных мыслей.

Пафнутьев проводил взглядом Худолея и еще некоторое время сидел, уставившись в дверь, за которой скрылся эксперт.

— Цыбизова, — бормотал он про себя. — Изольда Федоровна… Очень красивое имя… Тут уж не собьешься с цели, — он положил перед собой фотографию и еще раз всмотрелся в женское лицо. — Значит, все-таки опознали тебя, красавица, наши бдительные граждане, значит, не стерпели неточности в газете, не смогли допустить, чтобы слава досталась кому-то другому… И для Зомби будет сюрприз…

Что-то екнуло в душе Пафнутьева, когда вечером оперативник положил ему на стол сведения о Цыбизовой. В справке был и ее адрес, и телефон, и род ее занятий — страховым агентом, оказывается, работала очаровательная молодая женщина.

— Ну что ж, — пробормотал Пафнутьев, — пусть так, пусть страховой агент… Значит, у нее достаточно свободного времени, она может выкроить себе не только денек-второй, но и пару недель… Что еще? Она посещает состоятельных граждан, знает, сколько стоит их дом, мебель, видеотехника, машина… ей доверяют не только материальные, но и матримониальные тайны… Прекрасная работа.

Прочитав справку, Пафнутьев не ощутил ни успокоения, ни разочарования. Пришла уверенность в том, что этот портрет не случайно оказался в кармане убитого, но выжившего человека. Чего-то похожего он ожидал. Впрочем, нет, не ожидал, скорее надеялся на что-то похожее. Вот если бы действительно она оказалась работницей кондитерской, швейной или мебельной фабрики… Тогда — другое дело, тогда все гораздо менее интересно…

— А как у нее насчет друзей, подруг? — спросил Пафнутьев у оперативника.

— Никто внятно сказать не мог. Если и есть друзья, а они наверняка есть, то они хорошо законспирированы. — Оперативник сидел у двери, мял в руках вязаную шапочку, которая за день промокла насквозь, переставлял промокшие ноги в разползшихся туфлях и, похоже, единственно, о чем мечтал — это добраться до ванной.

— Что она страхует? — спросил Пафнутьев.

— Все. Квартиры, детей, молодоженов…

— Машины? — нетерпеливо перебил Пафнутьев.

— Да… Как и все агенты. Тут она ничем от прочих не отличается. Кстати, это одна из наиболее выгодных страховок. И вещь дорогая, и взносы большие, и отчисления ей идут неплохие… Да и угонов все больше.

— Замужем?

— Нет.

— И не была?

— Говорят, не была. Во всяком случае, никто не помнит ее замужней… Что, в общем-то, странно.

— Почему?

— Соблазнительная бабенка.

— И никаких ухажеров?

— Ходят смутные разговоры о каком-то настойчивом хахале. То ли он был ее мужем, то ли все ограничилось пламенной любовью, то ли они собираются внести поправку в свое семейное положение… Но разговор такой есть. А она на подобные темы ни с кем не говорит.

— О чем же она говорит?

— Ни о чем.

— Молчит? — уточнил Пафнутьев.

— Нет, она не молчит, — поправил оперативник и пересел на другое место, поскольку под стулом, на котором сидел, образовалась лужа. — Цыбизова очень разговорчивая женщина, красивая, себя держит в полном порядке… А вот говорит она ни о чем.

— Это как?

— Вчерашние телепередачи, помолвка Аллы Пугачевой, черный муж Понаровской, способы похудения, цены, поездки, наряды… Ну и так далее.

— У нее самой есть машина?

— Есть. Старенький «жигуль», чуть ли не первых лет выпуска, на вид неказистый, но на ходу. Я видел его… И покрасить бы не мешало, и зарихтовать есть что, и лобовое стекло нуждается в замене…

— Водит сама?

— Сама.

— Гараж?

— Нет, машину оставляет во дворе.

— Что же она так неосторожно?

— Эту машину я бы не стал угонять, — усмехнулся оперативник.

— Ей действительно нужна машина?

— Круглый год. Страховому агенту без машины тяжело… Клиенты разбросаны по нескольким кварталам, есть и в других районах города…

— Я смотрю, ты достаточно плотно с ней познакомился?

— Она подвезла меня немного… Разговорились, — усмехнулся оперативник. — Хорошая девочка… Но…

— Самое интересное для меня, когда ты произносишь «но»! — воскликнул Пафнутьев. — Продолжай, пожалуйста, именно с этого слова «но». Хорошая девочка, но…

— Больно четкая. Рядом с ней я себе показался простоватым. Недотепой каким-то. Цены, моды, валюты, курсы доллара, акции…

— До чувств дело не дошло?

— Чувства у нее есть, но, похоже, они нисколько не влияют на поступки… Очень конкретная девочка.

— У нее были случаи больших выплат клиентам?

— Были.

— Угоны?

— Да.

— Бывала за рубежом?

— В прошлом году круиз по Средиземному морю. Большой белый корабль, артисты, фокусники, бизнесмены, конкурс красоты… Ну и так далее. Я бы не отказался.

— Даже с ней? — усмехнулся Пафнутьев.

— Особенно с ней.

— Уж не влюбился ли ты случаем?

— Если и дальше буду ее разрабатывать, то не исключено.

— Но денек-второй выдержишь?

— Постараюсь, Павел Николаевич. Хотя… Это будет нелегко.

— Надо же… Но в круиз вряд ли сможешь ее пригласить… Даже по Волге, не говоря уже о Средиземном море.

— Она пригласит, — усмехнулся оперативник.

— Ну-ну… Как она сама объясняет этот круиз? Даже по нынешним временам это… Из ряда вон.

— Поговаривают о каком-то благодетеле. То ли сама проболталась, в чем я сомневаюсь… Скорее всего, сознательно назвала источник, чтобы не задавали лишних вопросов. Спонсор — и все тут. Женщина, говорит, я молодая, на здоровье не жалуюсь, а организм своего требует.

— Раскованная девушка, — пробормотал Пафнутьев.

— Да, это качество все отмечают. Но другие в страховых агентах и не задерживаются. Надо уметь и расколоть человека, и в доверие втереться, и убедить в собственной надежности.

— И для нашей работы подошла бы?

— Вполне, — не колеблясь, ответил оперативник. — На ней висит что-то серьезное?

— Пока не знаю.

— Но не исключено?

— Да, так можно сказать… Послушай, Миша, уж коли она так тебе по душе пришлась… — Пафнутьев помолчал, преодолевая собственные сомнения. — Сделай полную фотографию ее рабочего дня. От того момента, когда вспыхнет свет у нее на кухне, до того момента, когда свет погаснет в спальне. Разумеется, она не должна об этом знать.

— Можно.

— Давай прямо завтра. Не откладывая.

— С удовольствием.

— И еще… Она ведь при каком-то районном управлении, верно?

— Наверняка.

— У них должна вестись картотека, ведь дело связано с выплатой больших денег… Карточки на клиентов, карточки на агентов… Понимаешь? Потрудись, ладно? Кто ее клиенты, что застраховано… И это… Самое главное — списки выплат. Когда, за что, сколько… Есть такая возможность?

— Я там кое-кого знаю, в этом управлении. Помогут.

— А кто там у тебя?

— Не помню, как ее зовут… Симпатичная такая…

— Все понятно, — усмехнулся Пафнутьев. — Не настаиваю. Пусть будет по-твоему. Возникнут неожиданности — звони.

— Не хотелось бы мне, чтобы она влипла, — сказал оперативник, поднимаясь. — Ох, не хотелось бы!

— Знаешь, Миша, мы ничего изменить не можем. Если влипла, то уже влипла. И, как я понял, ты этого не исключаешь?

— В том-то все и дело, Павел Николаевич. Уж больно рисковая девочка. И чует мое оперативное сердце — может пойти на серьезное. Может.

— Что я тебе, Миша, скажу, — Пафнутьев поднялся, проводил оперативника до двери. — Злобствовать не будем, от мстительности удержимся… Но дело свое сделаем. Чтобы было за что уважать себя, чтоб рисковым девочкам было за что нас любить.

— Красиво говорите, Павел Николаевич, — улыбнулся оперативник. — Прямо записать хочется.

— Валяй, дорогой! Записывай, — проворчал Пафнутьев.

* * *

Вика и Андрей несколько раз сталкивались в кабинете Пафнутьева — то ли везло им по молодости, то ли лукавый Пафнутьев подстраивал встречи. Как бы там ни было, встречались, все больше знакомились, но не возникало, ничего трепетного между ними не возникало. Андрей уже работал в прокуратуре водителем и бывал довольно замкнут. И по своему внутреннему состоянию, и по должности — водителю не положено быть слишком уж разговорчивым. А Вика, приходя в кабинет Пафнутьева, вольно или невольно все внимание уделяла хозяину кабинета. И Пафнутьев вынужден был откликаться на ее внимание, на блеск ее глаз и дерзкие слова — ведь в его кабинет пришла, его жизнью интересуется, в него шпильки свои невинные запускает.

Понимая двусмысленность происходящего, Пафнутьев частенько выходил из кабинета, оставляя их вдвоем, иногда задерживался и у Анцыферова, и у Дубовика, принимая участие в допросах, которыми мог и пренебречь. А возвращаясь, нередко заставал в кабинете одну Вику или одного Андрея. И, может быть, самое удивительное было то, что Пафнутьева это нисколько не огорчало. Он и сам этому удивлялся — делал все, чтобы ребята сошлись поближе, и ничуть не огорчался, когда видел, что этого не происходит.

Сложные процессы происходили в душе начальника следственного отдела, и он не стремился расследовать собственные чувства, уклонялся. Знал Пафнутьев, что с ним происходит, но избегал называть вещи своими именами. Устраивая иногда неожиданные встречи Вики и Андрея, он этим словно снимал с себя какую-то вину, будущие обвинения, которые могут прозвучать из тех или иных уст. А куражливое, вызывающее поведение Вики облегчало эту задачу, позволяло говорить вещи важные, но в то же время не нагружать их угрюмой значительностью.

— Не любите вы меня, Павел Николаевич! Не жалеете! — горько восклицала Вика, уходя из кабинета.

— Что ты, Вика! — притворно ужасался Пафнутьев. — Как ты можешь так говорить! Люблю я тебя всей душой и всегда буду любить!

— Всегда? Может быть… Но это уже неважно.

— А что же важно, Вика? — Пафнутьев ловил себя на том, что ему нравится как можно чаще произносить ее имя.

— Важно, что вы не любите меня именно сейчас! Сегодня! В эту минуту!

— Люди вокруг, Вика!

— Но меня эти же самые люди не смущают!

— А меня смущают, — краснел Пафнутьев, краснел, и Вика это видела. И забавлялась. Не по испорченности, не по надменности характера, а скорее от беспомощности — она тоже не решалась перейти на отношения серьезные и ясные.

— Так вы стеснительный?

— Да, — Пафнутьев виновато разводил руки в стороны, по-дурацки кланялся, прося извинить его за неуклюжесть и за такую вот слабость — стеснительность.

— Придется вами заняться, — говорила Вика, протягивая узкую свою ладошку.

— Займись, Вика, буду тебе чрезвычайно благодарен.

— Больше некому?

— Видит бог — некому!

— Это наводит на размышления, Павел Николаевич!

— Да, Вика! — охотно подтверждал он. — Но на грустные размышления. Только на грустные! — Пафнутьеву нравилось подольше стоять вот так в дверях и подольше пожимать прощально руку.

— Заметано! — решительно говорила Вика. — Я подумаю, что с вами делать, Павел Николаевич! Берегите себя! Нынче бандитские пули летают по городу как никогда часто и прицельно.

— Знаю, Вика, знаю, — вздыхал Пафнутьев, закрывая за ней дверь. Некоторое время он еще смотрел в дверной проем, словно в нем еще присутствовал силуэт этой женщины. Но через минуту наваливались дела и он забывал о Вике до нового ее появления. И она появлялась, как обычно, некстати. Но он терпел, легко и охотно откладывая дела, отлагательства не терпящие.

* * *

Выйдя из кабинета Пафнутьева, Андрей и Вика остановились на крыльце, привыкая к мелкому осеннему дождю. Постояв с минуту, оба как-то неловко посмотрели на небо, на поредевшую листву деревьев и наконец просто вынуждены были взглянуть друг другу в глаза.

— Тебе в какую сторону? — спросила Вика.

— Туда, — Андрей неопределенно махнул рукой вправо только потому, что стоял справа от Вики.

— А мне туда, — она показала в противоположную сторону, хотя идти ей надо было тоже направо. — Пока.

— Всего, — ответил Андрей.

Вика сбежала по ступенькам, раскрыла на ходу зонтик и словно бы отгородилась им от Андрея. По тому, что она ни разу не оглянулась, не махнула рукой, не улыбнулась на прощание, Андрей понял — обиделась. «Ну и пусть, — подумал. — За всеми не угонишься…»

Да и не хотелось. Именно это и пугало его последнее время — не хотелось. Не было ни малейшего желания ухаживать за кем бы то ни было, общаться, улыбаться, а о более плотном общении он вообще думал с легким содроганием.

— Послушай, тебе нужно познакомиться с хорошей красивой девушкой, — сказал ему как-то Пафнутьев.

— Не сто́ит, Павел Николаевич.

— Встанет! — заверил Пафнутьев, придав разговору другой смысл.

Больше они к этому не возвращались.

И сейчас, глядя, как оскорбленно трепыхается на длинном ремне кожаная сумка Вики, глядя на ее четкие, напряженные, тоже оскорбленные шаги по мокрому асфальту, Андрей лишь усмехнулся своему пониманию. Печальному пониманию, можно добавить, потому что понимание всегда печально. Он как-то отстраненно, словно на экране, видел Вику — она шла в серой плащевой куртке, капюшон был отброшен на спину, гладкие волосы едва достигали плеч, красно-бело-синий зонтик четко отражался в лужах, и фигурка ее, удаляясь, становилась все меньше, недоступнее.

— Вика! — неожиданно для себя крикнул Андрей. И по тому, как быстро она оглянулась, как резко остановилась, догадался — ждала его окрика. — Подожди! — И он, сойдя со ступенек, подбежал к ней. — Провожу.

— Надо же, — протянула она с защитной насмешливостью, и опять он догадался — обрадовалась.

— Уж коли мы с тобой втянулись в криминальные знакомства, оставлять тебя без присмотра опасно.

— Всем нам лучше не оставаться без присмотра, — проговорила Вика, беря Андрея под руку.

— Договорились.

— Ха! Скажите, пожалуйста! Он решил, и мы уже договорились! — Вика явно дерзила, отыгрываясь за согласие пройтись с Андреем. — Крутовато!

— Ладно, кончай, — примирительно сказал он.

— Что-что?! — Вика резко остановилась и повернулась к нему, распахнув невинные глаза. — А что ты сделал для того, чтобы я кончила?

— Ну ты даешь! — растерялся Андрей.

— Далеко не каждому! Далеко! Что бы не рассказывал твой распрекрасный Пафнутьев.

— Вика! — взмолился Андрей. — Дай дух перевести! Я не поспеваю за тобой!

— Ладно, дыши, — сжалилась Вика. — Привет! — она помахала кому-то рукой. — Пиши! Звони! Заходи!

— Слушай, а чем ты вообще занимаешься? — спросил Андрей, когда Вика снова повернулась к нему.

— Чем занимаюсь? Хм… Живу.

— А в свободное время?

— Знаешь, считается, что учусь. Хотя на самом деле я не стала бы этого утверждать. Что-то из меня готовят, а какое блюдо получится… Одному богу известно. Все перепуталось в этом мире. О чем говорить, если сейчас самая распространенная и уважаемая профессия — сиделка в коммерческом киоске.

— Почему сиделка?

— Да по той простой причине, что в киоске больше делать нечего, только сидеть. Или отсиживать, как тебе больше нравится. У них же ничего не покупают. А на киоске написано, что работает круглосуточно. Могу себе представить их ночные смены… Где-то с двух до пяти… А? — Вика шало посмотрела на Андрея.

— На кого ты все-таки учишься?

— Поступила в библиотечный. Но скажи, кому нужны сейчас эти разнесчастные библиотеки? В этом тысячелетии — не понадобятся. Не до книг. Не до чувств. Не до истин.

— Почему… Покупают книги, сам видел. Вон, посмотри, какие прилавки!

— Эти книги в библиотекарях не нуждаются. Так же, как и покупатели.

Они миновали скрежещущий трамвайный поворот, прошли мимо длинных книжных рядов с детективами, мистическими сочинениями, астрологическими откровениями, рекомендациями по колдовству, по белой и черной магии, мимо христианских и буддистских изданий, мимо всех тех книг, о которых совсем недавно никто и слыхом не слыхивал. А сейчас, многократно и роскошно изданные, они лежали совершенно доступные, не привлекая внимания редких прохожих, которых чаще всего останавливали только жутковатые обложки и не менее жутковатые цены.

— Посидим? — предложила Вика и первой села на свободную скамейку. — Не могу в это время домой идти.

— Что так? — спросил Андрей, уже раскаиваясь в своей минутной слабости — согласился проводить Вику.

— Понимаешь… Придется, наверное, квартиру менять. У тебя ничего на примете нет? Хорошая однокомнатная квартира, девятый этаж, лоджия, все удобства, телефон, паркет…

— А чем плоха?

— Соседями. Был в прошлом году хороший сосед, да нечаянно с балкона свалился… Дружки помогли.

— Жехов, что ли? Слушай, давай лучше пройдемся… мокрая скамейка. — Андрей поднялся.

— А ты откуда его знаешь? — Вика тоже встала.

— Пафнутьев немного рассказал о подробностях.

— Ну так вот, — Вика перепрыгнула через лужу и снова взяла Андрея под руку, распахнув над ним цветастый зонтик, — квартира жеховская освободилась. И тут выясняется, что он то ли продал ее еще при жизни, то ли завещал, то ли в момент убийства подписал какую-то бумагу… Как бы там ни было, теперь в его квартире обитает странная компания… Кошкин дом… Вон они, мои соседи… Сидят на скамейке… Дышат.

— А чем занимаются?

— Не то воруют, не то торгуют… Скорее всего и то и другое. А где начинается одно и заканчивается другое, наверно, и Павел Николаевич не разберется.

— Южных кровей ребята?

— Южных, — подтвердила Вика. — В том-то и дело… Пришлось летом побывать в Челябинске, Мурманске, Иркутске… И везде они. Ни в одну гостиницу не попасть. Слушай, Андрей, может, это какая-то тихая бескровная оккупация?

— Насчет бескровной я сомневаюсь… А что касается оккупации… То очень может быть. — Андрей посмотрел на часы — через полчаса начиналась тренировка, и он не хотел ее пропускать. Но Вика сразу заметила его настроение.

— Все! Будь здоров, дорогой. Очень рада с тобой поговорить. Иди, а я еще похожу, подышу, — она протянула руку.

Андрей взял ее ладошку, остро ощутив и слабость и обреченность ее напускной бравады. Как-то неожиданно для себя он понял, что вся ее раскованность заканчивается чаще всего слезами в ночную подушку. И продолжал стоять, держа в руке ее холодную ладошку.

— Ну? — спросила Вика. — В чем дело?

— Пошли, — сказал Андрей. — Провожать, так до конца.

— До чего?

— Покажешь, как живешь, чайком угостишь, — он уже знал, что слова у нее иногда выскакивают довольно двусмысленно, и был готов к этому. — Угостишь?

— Без сахара.

— Сойдет. Будем пить вприглядку.

— Чай грузинский, — предупредила Вика.

— Соседи снабжают?

— Держи карман шире! Они снабдят! Догонят и еще раз снабдят. Да и они, похоже, из других стран. Ладно, чего уж там… Пошли.

— Может, зайдем в магазин? Чего-нибудь к чаю купим? — предложил Андрей.

— Ни фига ты там не купишь! А в киосках разоришься до нитки. Прошли, Андрюша, те времена, когда можно было вот так запросто зайти в магазин и чего-нибудь к чаю прихватить. И не жалей о них, о тех временах. Мы и об этих будем вспоминать с восторгом — неужели было такое, неужели можно было вот так запросто зайти к человеку и выпить чаю?! Когда-нибудь через год угостит нас, к примеру, Павел Николаевич морковным чаем, а мы и вспомним… Помнишь, Андрей, как зашли однажды ко мне домой, а у меня — грузинский чай! И так очаровательно, так потрясающе несло от него распаренным банным веником!

— Достану я тебе чаю, — пообещал Андрей. — Достану. Авось и веником вонять не будет.

— А что, бывает такой? — рассмеялась Вика.

— Все бывает… Пошли.

Скамейка у подъезда была сделана с небольшим пластмассовым навесом, и, подойдя поближе, Андрей действительно увидел расположившихся на ней двух парней. Один был одет в черное, да и сам он выглядел смугловатым, смотрел неулыбчиво, исподлобья, будто давно уже поджидал Андрея с Викой и вот теперь дождался, чтобы получить с них какой-то долг. На втором был модный по нынешним временам спортивный костюм, расшитый лиловыми, зелеными и фиолетовыми клиньями. Костюм был легкий, вздувающийся, посверкивающий, вроде новогодней игрушки. Этот парень был заметно крупнее черного, волосы на затылке были собраны у него в пучок.

— Спокойно, Андрей, только спокойно, — прошептала Вика. И Андрей почувствовал, как пальцы ее впились в его локоть.

— А я что… Я ничего, — ответил Андрей, присматриваясь к парням, прикидывая, какая опасность в них может таиться.

Оба они сидели расслабленно, в позах была ленца, будто после долгого застолья они вышли на свежий воздух подышать и сменить обстановку. Парни скучали и на приближающихся Андрея и Вику смотрели с поощряющим интересом, выжидающе.

— Молча проходим и сразу в подъезд, — прошептала Вика. — Не задерживаясь… Не вздумай что-нибудь выкинуть… Понял?

— Не все.

— Остальное поймешь позже… Я объясню.

— А сейчас не хочешь?

— Андрей… Я прошу… Молча и сразу в подъезд. И ни слова. Ни единого слова.

Расстояние между Андреем с Викой и сидящими на скамейке парнями сокращалось, вот уже осталось метров двадцать, десять, вот их разделяло всего несколько шагов. Парень в спортивном костюме сидел, вытянув ноги и положив их на спинку скамейки, его приятель поставил локти на колени, подперев ладонями подбородок.

— А вот и наша соседка, — сказал он, раздвинув губы, но улыбки не получилось, просто шевельнулись губы и обнажились негустые, но крепкие зубы.

— Хахаля приволокла… Ничего хахаль, — добавил второй. — Трахаться пришли…

— Славная будет ночка, а, Вика? — спросил низкорослый в черной куртке. — Освободишься — загляни к нам… Мы тоже по палке бросим. На хлеб заработаешь…

— Приятное с полезным! — захохотал его приятель.

— Времена тяжелые настали, — продолжал черный, — надо помогать друг другу.

Андрей остановился, ответил на улыбку черного. И Вика уже не тащила его к подъезду. Где-то парни перешли границу, и теперь пройти мимо, сделав вид, что ничего не произошло, уже было нельзя. И парни это знали, они эту грань перешли сознательно — хотелось потоптаться по самолюбию Вики и ее спутника, позабавиться хотелось.

— Вика, — проговорил Андрей, — ты ничего не хочешь сказать? Скажи им что-нибудь… А то неловко как-то… Они обращаются к тебе, а ты вроде и не слышишь…

— Козлы вонючие! — с силой сказала Вика.

— Совершенно с тобой согласен, — кивнул Андрей невозмутимо, будто речь шла об обезьянах, сидящих за прутьями решетки. — Самые настоящие козлы. И очень вонючие. Но, знаешь, — он пошел дальше к подъезду, продолжая говорить чуть громче, чем требовалось, чтобы те, на скамейке, слышали его, — невонючих козлов и не бывает. Они все вонючие. Некоторые, правда, воняют меньше, некоторые вообще нестерпимо, но воняют все. — Он повторял и повторял это слово, прекрасно сознавая, как царапает оно самолюбие. Знал Андрей и то, что его слова тоже нельзя пропустить мимо ушей, они тоже требовали ответа — словом ли, действием, но без ответа остаться не могли.

Так и произошло.

— А ну подожди! — Низкорослый легко поднялся, мягкими быстрыми шагами догнал Андрея и, схватив за рукав, резко развернул к себе. — Что ты сказал?

— Что я сказал? — Андрей высвободил рукав. — Ничего я не сказал.

— Кто козел? — Низкорослый вплотную приблизился к Андрею, уставясь на него злыми глазками, которые посверкивали откуда-то из-под бровей.

— У тебя что, со слухом плохо? Девушка, по-моему, ясно сказала… Я сразу догадался, кого она имела в виду.

— Кто козел? — От ненависти, распиравшей его, парень не мог говорить свободно и только повторял свой вопрос.

— Ты, — сказал Андрей с улыбкой.

— А ты знаешь кто? Знаешь, кто ты?

— Кто?

— Труп. Ты труп, понял? Тебе не жить, понял?

— Понял, — Андрей похлопал парня по рукаву, улыбнулся и снова направился было к двери, но низкорослый снова схватил Андрея за рукав, развернув его к себе. Он стоял, согнувшись в поясе, как перед прыжком, с отведенными назад кулаками.

— Если ты не упадешь на колени, если ты не будешь ползать в этой грязи и лизать мои ноги… Если ты сейчас… — брызжа слюной, черный никак не мог закончить угрозу и без конца повторял одно и то же. — Ты труп, понял?

— Я все понял, — улыбнулся Андрей. — У меня со слухом порядок. Это с козлами случается… Уши шерстью зарастают, насекомые в ушах заводятся, колючки всякие, репейники…

— Пошли, Андрей! — стонала за его спиной Вика, понимая, что начинается что-то страшное, нечто такое, что не закончится ни сегодня, ни завтра.

— Никуда он не пойдет, — сипловато, врастяжку проговорил низкорослый. — Уже пришел. — Зубы его были сжаты, но губы приоткрыты, отчего он казался каким-то ощерившимся. Андрей даже не уловил молниеносного движения рукой, только вдруг увидел, что черный стоит с ножом, зажатым в руке. Оттеснив Вику к двери, он спиной втолкнул ее в подъезд и остался один на один с низкорослым парнем. Второй, в цветастом костюме, тоже поднялся со скамейки и, посмеиваясь, подошел ближе. Он, видимо, нисколько не сомневался в исходе предстоящей схватки и не спешил вмешиваться. Он знал, что черный в помощи не нуждается, его можно только сдерживать, но помогать ему в таких случаях нет никакой нужды. Такое примерно выражение было на его крупноватом лице.

Андрей оставался спокойным. Единственное, что он сделал, это отступил на шаг назад, поднявшись еще на одну ступеньку и этим увеличив разницу в росте. Но черного это нисколько не смутило — то ли злость помутила его рассудок, то ли слишком привык он к своему превосходству. Дернувшись в одну сторону, в другую, попытавшись сбить Андрея с толку, он вдруг вынырнул слева и быстрым, четким движением выбросил нож вперед. Но Андрей оказался готовым к этому выпаду. Перехватив руку черного, он легонько отвел ее в сторону, легонько уклонился от удара, вроде бы даже с удивлением посмотрел на нападавшего, и тот вдруг взвизгнул от сильной, неожиданной боли. Нож со звоном упал на бетонные ступеньки крыльца. Согнувшись в поясе и зажав руку, черный сделал несколько шагов от Андрея, пытаясь прийти в себя.

Андрей поднял нож, повертел его перед глазами и, сунув лезвие между бетонными блоками фундамента, надломил его. Лезвие, хрустнув, упало на ступеньки. Это произвело на черного совершенно неожиданное впечатление — то, что вот так осквернили, уничтожили его нож, взбесило его куда больше, чем личное оскорбление. Забыв о боли, он снова набросился на Андрея, но неуловимо быстрый удар ногой под дых отбросил его на несколько метров. Он приподнялся на четвереньки, и, стоя в луже, бормотал непонятные проклятия.

Видя такой поворот событий, на Андрея бросился парень в спортивном костюме, но с ним все произошло еще проще — Андрей неожиданно сделал шаг в сторону и подставил ногу. А когда здоровяк, споткнувшись о нее, полетел вперед, он добавил ему ускорение легким ударом по шее. Тот со всего размаха, всем весом врезался лицом в бетонный угол подъезда.

— Надо же, — озадаченно проговорил Андрей. — Такие вонючие козлы, да еще и бодливыми оказались…

— Ты труп, — продолжал бормотать страшную свою угрозу низкорослый парень — он все еще стоял на четвереньках в луже, и то, что не мог подняться, не мог броситься на Андрея, наполняло его какой-то сочащейся злостью. — Никому такое не сходило… И тебе не сойдет.

Андрей подошел к нему, постоял, как бы раздумывая — что с ним делать, потом приподнял, ухватив за шиворот, бросил на скамейку. Заметив, что тот еще пытается укусить его за руку, нанес, кажется, единственный удар за все это время. Да и был ли этот удар, неизвестно. Даже если бы вокруг стояла толпа, вряд ли у всех было бы одно мнение — был удар, не было, куда, с какой силой, какой рукой… Однако низкорослый, широкоплечий парень, одетый в черную куртку и черные штаны, весь как-то обмяк, по всему было видно, что ему стало плохо. Андрей наклонился, поправил его на скамейке, чтобы тому было удобнее сидеть.

— Если ты, козел вонючий, скажешь этой девушке хоть слово, если ты прикоснешься к ней, посмотришь косо… Понял, козел? Даже если ты в ее сторону косо посмотришь… То трупом будешь ты. Веришь?

Тот что-то промычал, не в силах ответить внятно.

— Повторяю… Веришь мне? — Андрей обернулся и нанес неожиданный удар ногой подкравшемуся сзади здоровяку, и тот молча, даже с каким-то облегчением опустился на землю. В глазах его была пустота. Он попытался опереться руками об усыпанный листьями асфальт, но руки подгибались, и он прекратил свои попытки, распластавшись на земле.

— Оставь его, — Вика потащила Андрея в подъезд. — Ну я прошу — оставь!

— Этого козла вонючего? Пусть вот так здесь и воняет?

— Сам же сказал — козлы не могут не вонять!

— Тоже верно.

— Что ты с ними сделал? — спросила Вика, опасливо оглядываясь на лежащих парней.

— Поговорили, — неопределенно ответил Андрей. — Какой-то хлипкий козел пошел последнее время… Вони много, а как до дела… Один понос.

Губы низкорослого медленно раздвинулись в какой-то нечеловеческий оскал, но глаза оставались закрытыми.

— Задал ты мне работы, — проговорил он отрывисто.

— Выздоравливай, — бросил Андрей и, пропустив Вику вперед, вошел в подъезд.

Лифта долго не было, Вика нервничала, оглядывалась на входную дверь. Наконец откуда-то сверху послышался нарастающий грохот, и через минуту-вторую кабина, скрежеща и лязгая железными деталями, остановилась перед ними. Вика распахнула железную бронированную дверь и первой вошла в кабину, провонявшую мочой.

— Я смотрю, вонючие козлы здесь уже побывали, — проговорил Андрей.

— Они везде уже побывали! Слушай, ты в самом деле такой спокойный?

— Притворяюсь.

— Зачем?!

— Характер. Не дергаться по каждому поводу.

— И давно ты такой смелый?

— Смелый я, наверное, всегда был… А вот такой… С полгода.

— А тебе не кажется, что ты просто пижонишься? — Вика дерзила и не могла остановиться — слишком многое ей пришлось пережить за последние десять минут.

Но Андрей, кажется, не замечал ее взвинченности, раздраженности, он понимал только смысл вопроса, не желая вникать в его тон, в его оскорбительность.

— Я не пижонюсь, — сказал он, глядя в ряд прожженных сигаретами кнопок пульта. — Ты спрашиваешь — я отвечаю. Я могу бояться, опасаться, нервничать… Но это мое личное дело, или, как сейчас говорят, личные проблемы. Это никого не касается. И тебя тоже, — последними словами Андрей все-таки дал понять Вике, что он понимает не только смысл вопроса, но и его тон.

— Извини, — сказала Вика. — Но все-таки, Андрей… Надо ведь как-то жить дальше?

— Авось.

— Хорошо, ты — авось. А я?

— Что ты? — Андрей оторвал наконец взгляд от изуродованных кнопок и посмотрел Вике в глаза. — Теперь ты отошла как бы в сторону. У них появился враг… Это я. И есть цель — врага уничтожить. И доказать тебе, что они сильнее, что слов на ветер не бросают. Самое страшное, что тебе грозит… Ну, принесут мою голову в авоське… Выдержишь?

— Авось, — нервно усмехнулась Вика и раскрыла дверь лифта. — Приехали, — сказала она и первой вышла на площадку.

…С Викой произошло маленькое превращение — переступив порог собственной квартиры, она оробела. Ни в ее словах, ни в ее поведении уже не было вызова, игры слов, когда каждое замечание Андрея она легко превращала во что-то смешное, срамное, несуразное. Введя Андрея в свое жилище, Вика словно открылась в чем-то заветном, словно отдала себя на его суд. Все-таки квартира — это не зловонный лифт, не уличная скамейка, мокрая, холодная, разболтанная, не вытоптанный двор и не скрежещущий трамвай. Впустив гостя в квартиру, она в чем-то впустила его в самое себя, потому что квартира отражала ее отношение и к себе, и к людям.

Едва войдя, Вика на ходу бросила на вешалку сумку, не останавливаясь, повесила на крючок куртку, прошла на кухню, громыхнула чайником, щелкнула зажигалкой для плиты. Она все время пыталась найти себе какое-то занятие, чтобы не остановиться, не взглянуть Андрею в глаза и не увидеть его приговор. А он, как когда-то Пафнутьев, стоял на пороге и внимательно осматривался.

— Ну что? — не выдержала Вика и, пробегая мимо, бросила на Андрея осторожный взгляд. — Что скажешь? — спросила она уже из кухни.

После посещения Пафнутьева в прошлом году здесь мало что изменилось, разве что на окнах вместо простыней, залитых вином, висели шторы — значит, она все-таки получила их из химчистки, значит, не лукавила тогда перед следователем. И скатерть уже не висела на окне, она лежала на столе, как ей и было положено. Громадная семиспальная кровать, накрытая красным мохнатым ковром, занимала, как и прежде, центральное место во всей квартире.

— Потрясающе, — проговорил Андрей озадаченно.

— Ты о чем?

— Конечно, о кровати… Сколько вас на ней располагается?

— Не больше двух! — Вика выглянула из кухни, стрельнула глазами на Андрея и тут же скрылась снова.

— Ну что ж… Пусть так. Наверно, кровать соответствует вкусам, наклонностям хозяйки.

— Ха! — Вика возникла в проходе и остановилась, уперев кулачки в бока. На ней уже был передник, на плече висело полотенце. — И что же за наклонности, позвольте поинтересоваться?

— Нормальные наклонности… Всласть поспать, причем… — Андрей замялся, снял куртку и отвернулся, разыскивая на вешалке свободный крючок.

— Да-да! Конечно! Ты прав! Всласть поспать, причем не в одиночку. В одиночку на этой кровати можно заблудиться. Полностью с тобой согласна. — Она прошла в кухню, и Андрею ничего не оставалось, как проследовать за ней. — Ты в самом деле не боишься этих типов? — Вика кивнула в сторону окна.

— Как можно их не бояться… Боюсь. Они же дурные, не соразмеряют сказанное, сделанное… У них одна цель — доказать превосходство. Унизить, потоптаться по самолюбию. Если на них не обращают внимания, впадают в бешенство. А вот сойди с дороги в грязь, пропусти их — они счастливы. Дебилы.

— В каком смысле?

— В самом прямом. В медицинском.

— Не поняла.

— Они дебилы, — повторил Андрей. — Умственные способности ниже средних, духовно не развиты, нет ничего, что бы они ценили, полное пренебрежение к окружающим, агрессивность… Жертвы времени. То ли их зачали по пьянке, то ли слабая нервная система не выдержала напора действительности… По статистике сегодня каждый третий — дебил. Они опасны, потому что уже не люди.

— Может, еще не люди? — обернулась Вика от кухонного столика.

— Нет, людьми они уже не станут… Ладно, как-нибудь образуется.

— А у меня водка есть… Хочешь?

— Водка? Знаешь, не надо… Лучше не надо. А то опьянею, впаду в неистовство, что-нибудь с собой сделаю или с тобой…

— Для этого и предлагаю, — улыбнулась Вика.

— Да? — Андрею понадобилось какое-то время, чтобы в полной мере понять и оценить сказанное. — Ага, — пробормотал он смущенно. — Дошло.

— Слава богу!

— А ты выпей, если есть настроение… А настроение у тебя, я вижу, есть, к тому же…

Андрей обернулся на резко прозвучавший звонок телефона. Вика хотела было поднять трубку, но он остановил ее.

— Это меня, — сказал он. — Слушаю.

— Ты! Пидор! — прошипел голос негромко, но столько в нем было злости, столько бешенства, что любой бы, наверно, на его месте дрогнул.

— Да, это я, — спокойно сказал Андрей. — Продолжай.

— Ты знаешь, сколько тебе жить осталось?

— А… Козел вонючий… Позвони позже. Мы сейчас заняты… Нам некогда слушать твое блеянье. — И Андрей положил трубку.

— Ты не перегибаешь палку? — спросила Вика.

— С ними можно и нужно только так. Все круче и круче. Если почувствуют малейшую слабинку… Все пропало. Спасение только в этом — все круче с каждым разом.

— По-моему, все началось так, что круче и не бывает.

Телефон зазвенел снова.

— У тебя вилка выдергивается? — спросил Андрей.

— Да, вон там, за телевизором.

Андрей нашел телефонную розетку и отключил аппарат. Звонки прекратились.

Вика продолжала молча возиться у столика — нарезала хлеб, колбасу, сыр. Поставила на металлический поднос чашки, сахар. Вынула из холодильника початую бутылку водки.

— Куда? — спросил Андрей, беря поднос.

— В банкетный зал.

— Что?!

— Господи, ну что тут непонятного! Неси в комнату, неси в спальню, если тебе так больше нравится. Комната-то одна! Называй как угодно! Как только увидишь кровать, считай, что пришел.

— Дошло, — кивнул он.

Китаец Чан научил его не обижаться, китаец Чан научил его не бояться задавать глупых вопросов, признаваться в незнании, в оплошности, в невежестве. И убедил, что именно в этом истинное достоинство, истинная сила духа. Не юлить, не суетиться, не уходить ни от вопросов, ни от ответов. Быть самим собой и быть искренним перед самим собой.

Маленький журнальный столик был расположен так, что присесть к нему можно было, только расположившись на кровати. Единственное кресло из-за полнейшей дряхлости было выставлено на балкон.

— Прошу! — Вика приглашающе хлопнула ладошкой по кровати рядом с собой.

Андрей растерянно оглянулся в тщетной попытке найти хоть какие-нибудь стул, табуретку, подставку и, убедившись, что в комнате ничего такого нет и в помине, столкнулся с насмешливым взглядом Вики.

— Не ищи, Андрюша… Ничего нет. Только кровать.

— Да? — нескладно спросил он.

— Да, Андрюша. Кровати тебе сегодня не миновать.

— Ну что ж… Чему быть, того не миновать, — и он сел рядом с Викой.

Андрей был гораздо тяжелее Вики, и она невольно съехала в его сторону. Неожиданно остро он вдруг ощутил запах ее духов, свежий после дождя запах волос, не глядя, почувствовал, что в этот момент она улыбчиво косится в его сторону.

Пили чай, заедая сыром и колбасой.

И молчали.

Наконец Вика не выдержала.

— А знаешь, что я думаю? — спросила она.

— Знаю, — сказал Андрей.

— Что?

— Думаешь, что мне сегодня лучше остаться ночевать здесь.

— Ну что ж… По сути правильно. Тебе просто нельзя выходить из дома. Тут уже ничего не зависит от твоей ловкости, смелости или чего-то там еще… Просто нельзя выходить за эту дверь. Хотя ты все время думаешь, как бы все-таки уйти.

— Видишь, какие мы с тобой проницательные. — Он повернулся к Вике, и их лица оказались совсем рядом. Некоторое время оба в упор смотрели в глаза друг другу, но взгляд Вики оказался тверже — Андрей отвернулся к столику.

— Вот-вот, — удовлетворенно сказала она и плеснула себе в стакан глоток водки. Раскрутив водку в стакане, Вика полюбовалась на вращающуюся жидкость и выпила. Отставила стакан, повернулась к Андрею. — Поговорим?

— Давай, — сказал он, не глядя на нее.

— Скажи честно… Тебе паршиво?

— Паршиво? — удивился Андрей. — Как тебе объяснить… Паршиво может быть час, день, неделю… А когда дольше… Это уже что-то другое. Не знаю, как назвать… Сам становишься другим, когда тебе паршиво слишком долго. Меняешься, не зная в какую сторону. В это состояние входишь, привыкаешь к нему, начинаешь даже находить в нем какие-то радости, утешения…

— Ты нуждаешься в утешениях?

— Я этого не сказал.

— Ну хорошо… Поняла. И ты вошел в это свое состояние, когда тебе паршиво. Освоился, обжился в нем, начал даже находить в нем что-то утешительное… Подожди, не перебивай. Я могу говорить не очень точно, но в конце концов на прямую дорогу выйду… Дело в другом. Ты вошел. Ты уже там. В состоянии. А выходить собираешься?

— Пытался.

— Тебя там что-то держит?

— Не знаю, держит ли и что именно… Но выйти пока не удается.

— Да и желания большого нет? — спросила Вика.

— В общем-то, да.

— И вот эта твоя угнетенность…

— Остановись. — Андрей положил руку Вике на колено, не заметив этого. Она осторожно скосила глаза, посмотрела на него, но колено не убрала. — Нет у меня никакой угнетенности. Нет подавленности, заторможенности или еще чего-то там… Не надо, Вика.

— А что есть?

— Дай сообразить… Мне, наверно, проще сказать, чего нет… Нет желания радоваться, гудеть в компаниях, куда-то нестись, с кем-то встречаться… Понимаешь, у меня был недавно учитель… Можно назвать его наставником… Он мне очень хорошо объяснил, что такое суета…

— И многое в жизни тебе сейчас кажется суетой?

— Да.

— Павел Николаевич рассказал мне твою историю… В общих чертах, конечно… Думаю, что понимаю тебя. Скажи… Она что, все время рядом?

— Да.

— И сейчас… Она здесь?

— Да, — кивнул Андрей со странно застывшим, напряженным лицом. — Вон в том углу стоит… Возле шторы… Держится за штору… На нас смотрит.

— Стоит и смотрит? — спросила Вика шепотом.

— Да, — кивнул Андрей, стараясь отвернуться от окна. — Стоит и смотрит.

— На тебя или на меня?

— На обоих… Попеременно. Улыбается.

Вика плеснула себе в стакан еще немного водки, тут же выпила, закусила кусочком хлеба. На Андрея она изредка взглядывала с некоторой опаской. Но потом, словно отбросив сомнения, заговорила негромко, медленно, но твердо.

— Это не она, — сказала Вика. — Она здесь ни при чем. Это ты повсюду таскаешь ее за собой. Это ты не отпускаешь ее от себя ни на минуту. Да, Андрюша, да. Ты заставляешь ее маяться, улыбаться тебе из-за шторы, из окна трамвая, из темноты, из света… Отпусти ее наконец! Прояви милосердие и к ней, и к себе.

Андрей с удивлением посмотрел на Вику — он не ожидал этих слов. И был явно озадачен, не зная, что ответить. Была, все-таки была в ее словах какая-то правда, или, может быть, правота. Во всяком случае, он, привыкший быть искренним перед самим собой, не торопился с ответом. Андрей не знал наверняка, годилась ли правота Вики именно для него, примет ли он ее, смирится ли с ней. Он внимательно посмотрел на нее — светлые волосы, пахнущие дождем, тонкий серый свитер, чуть хмельные глаза…

— То, что с тобой происходит, — Вика помолчала, подбирая слова, — это не верность, не доблесть… Это слабость.

— Слабость? — Андрей так резко повернулся, что с каким-то неприличным звуком скрипнула кровать. — Это слабость?

— Конечно. Ты боишься новой жизни. Но тебе от нее никуда не уйти. Она вокруг. А ты опасаешься новых привязанностей, новых знакомств… И, прости… Мне кажется, что ты еще и немного любуешься собой в этот момент, ты нравишься себе в этой печальной роли, Андрюша.

— Почему ты так решила?

— Умная потому что.

— Я подозревал, что ты умная, но чтобы настолько… Мне и в голову не приходило.

— Знаешь, как говорят картежники в подобных случаях? Карту надо ломать.

— Не понял?

— Тебе все последнее время идет плохая карта… Нет козырей, навалом шестерок… А ты уныло и покорно сдаешь снова и снова, пасуешь, уходишь от игры, а карта все хуже и хуже… А ты попробуй, возьми на себя игру при плохой карте! Закажи крупную игру, когда нет ни одного приличного козыря! Ты проиграешь, ты наверняка проиграешь, но сломаешь карту. Нарушишь беспросветный ряд…

— И она уйдет?

— Вот трахнешь меня этой ночью, и уйдет, — сказала Вика почти неслышно, но в ее голосе прозвучала такая твердость, что Андрей не решился ни возразить, ни возмутиться, ни обидеться. Он посмотрел Вике в глаза и не увидел там ни вызова, ни решимости. В глазах была печаль и ничего больше. Смысл сказанного дошел до него не сразу, вначале он осознал только одно слово, которое нельзя было не услышать, и только спустя какое-то время в полной мере понял остальное.

— Ну ты даешь, — пробормотал он растерянно.

— Да! — сказала Вика. — Иногда. Это мы с тобой уже выяснили, — она легонько повернула его к себе. — Надо смотреть друг другу в глаза. Чтобы не было недоразумений. Согласен?

— Конечно.

— Я знаю, ты не пьешь… И правильно делаешь… Но я бы все-таки предложила тебе глоточек… Выпей. Сегодня ты уже никуда не уйдешь. Не пущу. Выпей и увидишь, что карта твоя, привычная бездарная карта, слегка нарушилась… Появился первый козырь, маленькая, хиленькая шестерка бубён…

— Почему бубён?

— А потому, что бубён так похож вот на эту подушку, — она хлопнула ладошкой по цветастой наволочке. — Идти тебе нельзя, эти звери тебя пришибут, зарежут, застрелят… Они же в бешенстве. А спать здесь можно только на этой кровати. Другого места нет. Не в ванне же! Правда, у кровати такой размер, что можно всю ночь искать друг друга и не найти… Но я тебя найду.

Андрей улыбнулся, провел рукой по ее щеке, запустил пальцы в волосы, привлек к себе. Вика высвободилась, шало посмотрела на него.

— Ну? Попробуем? Рискнем?

Андрей, не отвечая, медленно налил себе половину рюмки, долго принюхивался к ней, несколько раз бросил опасливый взгляд в сторону окна, и Вика, поняв эти его взгляды, сама подошла к окну и поправила штору, а вернувшись, села на ковер у его ног.

— Знаешь… Боюсь, — сказал Андрей, выпив глоток водки.

— Я тоже, — быстро ответила Вика.

— Знакомый разговор…

— На эту тему все разговоры знакомые! — Она вскочила, подошла к шкафу, распахнула дверцу. — Вот пижама…

— Твоя?

— Нет. Твоя. Вот полотенце… Бери и дуй в ванную. А я здесь сделаю остальное. Как говорят картежники… Карта не лошадь, к утру повезет.

— Ну ты даешь, — пробормотал Андрей, поднимаясь.

Вернувшись из ванной, Андрей увидел, что верхний свет выключен, что комната освещена лишь сумеречным светом экрана телевизора, а Вика лежит в кровати под одеялом и, заложив руки за голову, смотрит передачу.

— Представляешь, какой кошмар! — воскликнула она, увидев Андрея. — Оказывается, предсказатель Нострадамус пятьсот лет назад сказал, что большевики продержатся семьдесят три года и семь месяцев!

— При Нострадамусе не было большевиков.

— Но он условно сказал… Назвал их безбожниками, варварами, еще как-то… Разрушители церквей…

— Он не сказал, когда они вернутся?

— А вернутся?

— Я бы не возражал.

— Садись. — Она уже знакомым Андрею жестом похлопала узкой ладошкой по одеялу.

— Давай его выключим, этот телевизор, — предложил Андрей. — Без Астродамуса разберемся.

— Давай, — легко согласилась Вика и, выпростав ногу из-под одеяла, быстро нашла нужную кнопку. Экран погас, и комната погрузилась в темноту. — Найдешь меня?

— Буду идти на голос.

— Главное, иди все время прямо, все время прямо… И рано или поздно ты наткнешься на меня.

— Уже наткнулся. Это ты?

— В нашем лесу больше никого нет.

— Да, действительно, это ты, — прошептал Андрей и вздрогнул, ощутив ладонью ее небольшую грудь. От неожиданности он отдернул руку, но тут же протянул снова.

— А узнал как?

— На ощупь.

— Видишь, какая я узнаваемая…

— Ты молодец… Какая же ты молодец! Даже не представляешь!

— Почему… Очень хорошо представляю. Я иногда себя в зеркале вижу.

— Ничего ты в зеркале не увидишь, — прошептал Андрей и, сделав глубокий вздох, откинулся на подушку. Пришло ощущение, будто он вернулся откуда-то издалека, вернулся к себе. Его бил легкий озноб — то ли после душа, то ли совсем по другой причине. — Меня немного колотит, — сказал он.

— Пройдет, — прошептала Вика, прижимаясь к нему всем телом. — Рядом с такой женщиной кого угодно будет колотить… Я тоже маленько не в себе.

— Привыкнем… У нас есть время… Ты пахнешь сеном… Откуда?

— Волосы… И немного водкой. Это ничего?

— Это прекрасно, — сказал Андрей.

— А ты меня поцелуешь?

— Я тебя уже целую… Я давно уже целую тебя и оторваться не могу.

— Надо же… Я и не заметила…

— Темно потому что…

* * *

Андрей проснулся от странных звуков, раздававшихся где-то совсем рядом. Не открывая глаз прислушался. Вспомнил, где он находится. Звуки не прекращались. Так, это квартира Вики, это кровать Вики. Так… И рядом лежит, конечно, Вика. И плачет. Он открыл глаза, осторожно повернул голову. Так и есть — в слабом лунном свете он увидел тонкий профиль, рассыпавшиеся по подушке волосы, поблескивающий на щеке ручеек слезинки.

Андрей не успел сказать ни слова, наверно, и дыхание его не изменилось, но Вика почувствовала, что он проснулся. Повернувшись на живот, она вытерла лицо о подушку.

— Что-то не так? — спросил Андрей.

— Все нормально.

— Да? И слезы в подушку?

— А это самое нормальное, что вообще может быть с бабой после прекрасной ночи.

— Надо же…

— Слушай, — сипловато сказала Вика, — ты знаешь, что такое одиночество?

— Знаю.

— Ни фига ты не знаешь! Одиночество — это когда рядом спит ублаженный мужик, а ты не знаешь, куда себя деть. Ты боишься к нему притронуться, чтобы не разбудить его, потому что у него, видишь ли, горе и такие переживания, такие переживания, что ты сама их не стоишь. А твои переживания ему, как говорится, до одного места.

— Какого места? — улыбнулся Андрей.

— До жопы.

— Ну извини… Но, Вика… Ты не права. Это бывает со всеми. Мужики после всех этих дел спят обессиленные, как кролики, а у женщин открывается второе дыхание. У настоящих женщин.

— А у настоящих мужчин ничего не открывается?

— Глаза.

— И вы начинаете видеть что-то такое-этакое?

— Мы начинаем видеть любимых женщин во всех их достоинствах, о которых раньше и не догадывались.

— Скажите, пожалуйста! — сказала Вика, но в голосе у нее уже не было напряженности. Была скорее озадаченность, может быть, даже смущение.

— И еще, Вика… Не надо меня попрекать моими бедами, я с ними никому не навязываюсь. Да, совсем недавно, в прошлом году, я был немного другим человеком, я был веселее, беззаботнее, глупее. С тех пор немного изменился. Но сегодня… Какой я есть, такой и есть. Тут уж ничего не поделаешь. Когда-нибудь я снова изменюсь и стану прежним. Почему ты считаешь, что я должен…

— Ты мне ничего не должен.

— А я и не говорю, что должен тебе, — чуть жестковато произнес Андрей. — Я говорю о другом. Почему ты считаешь, что я обязательно должен соответствовать твоим представлениям о хорошем мужике? Или спрошу иначе… Почему тебе нужно переживать оттого, что я этим твоим представлениям не соответствую? У тебя тоже открылись глаза, и ты вправе делать свои выводы… Я с ними соглашусь. Я плох? Ну что ж… Скоро утро, уже светает… Пойдут трамваи, троллейбусы… И прости-прощай, село родное… В края дальние пойдет молодец.

— Да не плох ты, не плох! Ты сказал мне, чтоб я не лезла в твои переживания? Сказал. Я утерлась. И ты в мои тоже не лезь. Я тебя не будила. Проснулся — терпи. Скажите, пожалуйста, какой деловой! Баба в подушку уже поплакать не может!

Андрей приподнялся, неловко взгромоздился, лег на Вику, поцеловал ее в мокрые глаза, потерся щекой о щеку.

— Ну? — спросил. — Все в порядке?

— Да, теперь порядок. Не уходи, полежи так.

— Не тяжело?

— Ничуть… Это самое естественное положение женщины… Это та тяжесть, о которой она только мечтает. Я могу задать тебе один вопрос?

— Валяй.

— Нас здесь двое?

— Да.

— За шторой никого нет?

— Никого.

— Это хорошо?

— Да, — ответил Андрей, помолчав. — Это хорошо. Во всяком случае, нормально. — Он соскользнул с нее, лег на спину. Почувствовав неладное, Вика провела рукой по его лицу, по глазам и ощутила влагу.

— Ну вот, видишь, — проговорила она. — Люди братаются — кровь смешивают, а мы с тобой — слезы… Выходит, породнились?

— Похоже на то, Вика, похоже на то… Хорошо, что я проснулся, что мы поговорили с тобой сейчас. Нам не хватало этого разговора. Мне, во всяком случае.

— Иди ко мне, — прошептала она.

— Иду.

* * *

Пафнутьев некоторое время молча смотрел на лежащего на кровати человека. Со времени их последней встречи он стал выглядеть намного лучше — порозовело лицо, движения стали увереннее, во взгляде появилась усмешка, понимание происходящего. Возле кровати лежала куча газет, подоконник тоже был завален газетами, причем, как заметил Пафнутьев, под рукой у больного лежали уже свежие, сегодняшние газеты. На Пафнутьева человек смотрел с незнакомой твердостью, даже требовательностью.

— Я вас приветствую, — сказал Пафнутьев, протягивая руку.

— А мы тут уже заждались, — улыбнулся Зомби. — Не знали, что и думать… Все глаза проглядели.

— Как ты нас находишь? — спросил Овсов из-за спины Пафнутьева.

— Вижу большие перемены. И все к лучшему. Глаз горит, румянец играет, руки зудят — работы требуют. Верно говорю? — спросил Пафнутьев у Зомби.

— Да, что-то такое есть.

Человек на кровати улыбнулся, ему, видимо, было приятно слушать добрые впечатления о собственном здоровье. Хотя, как заметил Пафнутьев, улыбка не была ни заискивающей, ни слишком уж доброжелательной.

— Он называет себя Зомби, — сказал Овсов, предупреждая Пафнутьева от неловкого шага.

— Ему виднее, — сказал Пафнутьев. — Это все-таки лучше, чем Даздраперма.

— А что, и такое имя есть? — удивился Овсов.

— Да, милое девичье имя. Сокращенно — Да здравствует Первое мая. Была у меня такая подследственная. Все знакомые любовно называли ее Спермой. И проще и благозвучнее. Сперма Ивановна. А Зомби… Несколько жутковато, но привыкнуть можно.

— Я уже привык, — сказал Зомби. — Живу по той программе, которую вкладывает в меня Степан Петрович. Помню только то, что со мной происходит сейчас, что прочитал уже здесь, в больнице… Я действительно Зомби. И весь тут сказ. Оживленный мертвец с вложенной в него новой программой жизни. Так будет точнее.

— Пожалуй, — согласился Пафнутьев, присаживаясь на белую табуретку.

— Мне кажется, у вас есть новости? — спросил Зомби у Пафнутьева. — Поделитесь.

— О каких новостях вы хотите услышать?

— Несколько дней назад вы взяли у меня портрет красивой женщины… У меня такое ощущение, что вы уже знаете, как ее зовут, где живет, чем занимается…

— Почему вы так решили? — Пафнутьев был озадачен проницательностью этого человека, который дальше больничного парка никуда не выходил, ни с кем, кроме Овсова, не общался и ничего, включая собственное имя, не помнил из прежней жизни.

— Да ладно вам, Павел Николаевич, — Зомби легко махнул рукой. — Вы видите эту гору газет? Это не наводит вас ни на какие мысли? Я понял ваш прием, видел портрет той женщины на первой полосе…

— Где вы его видели?

— На первой полосе… Объясните, пожалуйста, я не понимаю смысла ваших вопросов.

— Вы не сказали, что видели портрет на первой странице, вы не сказали, что видели женщину просто в газете… Вы сказали, что видели на первой полосе. Это профессиональный термин — полоса. У вас нет ощущения, что вы когда-то имели отношение к газете?

— Такой уверенности у меня нет, — медленно проговорил Зомби, окидывая взглядом пол, устланный газетами, — но нет и жесткого отрицания… Другими словами, ваше предположение не кажется мне диким.

— И за то спасибо.

— Ваш прием — блестящий. Опубликовать снимок с заведомо чужой подписью… Я до этого не додумался. Наверняка кто-то позвонит в редакцию и упрекнет газетчиков в неточности… Я правильно понимаю ваш замысел?

— Ее фамилия Цыбизова. Изольда Федоровна Цыбизова. — Пафнутьев неотрывно смотрел в глаза Зомби. Но нет, ничего в них не появилось, ничего в этих внимательных, напряженно уставившихся на него глазах Пафнутьев не прочитал.

— Изольда Цыбизова, — Зомби обессиленно откинулся на подушку. — Золя Цыбизова… — Лицо его оставалось совершенно бесстрастным. То ли он прекрасно владел собой, то ли действительно не помнил этого имени.

— Глухо? — спросил Пафнутьев.

— Знаете, как иногда бывает… Услышишь имя, фамилию, и они сразу кажутся несовместимыми, чуждыми друг другу… В одной из этих газет, — Зомби кивнул в сторону подоконника, заваленного прочитанными газетами, — я наткнулся на человека по имени Арчибальд Васяткин. Или Васюткин… Не помню. Но сочетание незабываемое, правда? Вроде Даздрапермы Ивановны.

— И что из этого следует? — спросил Овсов.

— Изольда Цыбизова… Имя и фамилия не показались мне несовместимыми, случайными… У меня такое ощущение, что за ними стоит живой, реальный человек.

— Стоит, — мрачно кивнул Пафнутьев. — Страховой агент.

— Да? — И в глазах Зомби промелькнуло что-то осмысленное, но тут же выражение узнавания сменилось напряженным, а потом и беспомощным выражением. — Нет, не могу… И что же она страхует?

— Все, что под руку подвернется, — людей, детей, дома, машины…

— И машины? — спросил Зомби. И этот его вопрос больше всего порадовал Пафнутьева за весь этот тягостный и затянувшийся разговор.

— А почему вас заинтересовало именно то, что Цыбизова страхует машины?

— Понятия не имею, — улыбнулся Зомби простодушно. — Выскочило почему-то…

— Может быть, вы хотите еще что-нибудь уточнить? — вкрадчиво спросил Пафнутьев.

— Еще? — Зомби задумался. — Она страхует любые марки машин? И наши, и иностранные?

— А разве это имеет какое-нибудь значение?

— Не знаю, — на этот раз потупил глаза Зомби. — Но мне кажется, должна быть какая-то разница… Здесь что-то должно таиться… Скажите, она страхует машину вместе с водителем? Или по отдельности? Только не спрашивайте, почему этот вопрос пришел мне в голову. Я не смогу ответить. Просто вспомнил собственную историю… Я ведь должен был сгореть вместе с машиной… Но не сгорел. Хотя в каком-то смысле с лица земли исчез.

— Появишься, — заверил его Овсов. — Не сомневайся.

— Я был на своей машине? — спросил Зомби.

— Смотря что иметь в виду, — уклончиво ответил Пафнутьев.

— Она была застрахована?

— Да.

— Цыбизовой?

— Да, — ответил Пафнутьев, неотрывно глядя на Зомби. Он вынужден был отметить, что вопросы тот задал точные. С каждым вопросом что-то открывалось, появлялись новые соображения. — Машина, на которой вы попали в аварию… была угнана два года назад.

— По документам?

— Документы сгорели вместе с машиной. Известно одно — машина угнана, ее законный владелец получил страховку, которую оформила Цыбизова. Два года назад.

Заскучавший Овсов решил вмешаться в разговор.

— Я слышал, что в Англии какой-то актер застраховал за миллион долларов щелочку между своими передними зубами. Улыбка у него с этой щелочкой получалась своеобразной, привлекала женщин… Из-за этой щелочки его и приглашали сниматься в фильмах… Щелочка его и кормила. Впрочем, щелочки нынче многих кормят.

— Надо же, — сказал Зомби без улыбки. — Чего не бывает на белом свете… Цыбизова Изольда Федоровна… Вы с ней встречались? — спросил он у Пафнутьева.

— Нет. Решил сначала с вами поговорить.

— Ничего не могу сказать. Я ее не помню. Разве что… это имя кажется мне естественным… Такое ощущение, что я к нему уже привыкал когда-то… Скажите, — Зомби помялся, глядя на Пафнутьева, — а почему бы вам не узнать мое имя, уж коли вы так блистательно справились с первой задачей…

— Блистательно? — с интересом переспросил Пафнутьев.

— Ну да! Даже с некоторым профессиональным изыском!

— Изыском? — повторил Пафнутьев.

— А что, собственно, вас удивляет? — насторожился Зомби.

— Редкие слова употребляете… Блистательно… Изыск… Овсов, ты когда-нибудь слышал такие слова?

— Может быть, по телевизору…

— Вот-вот! — подхватил Пафнутьев. — А как, вы думаете, это можно сделать? — повернулся он к Зомби. — Как узнать ваше имя?

— Мне казалось, что в таких подсказках вы не нуждаетесь… Есть дата, когда я попал в аварию. К вам поступают заявления от родственников, знакомых, организаций о пропавших гражданах… Соберите за месяц, прошедший после аварии, все эти заявления… Их ведь не сотни… Ну, несколько десятков… В газетах пишут, — Зомби кивнул на гору газет у кровати, — что люди пропадают пачками ежедневно… Но вы сразу отсейте женщин, их большинство, отсейте детей, подростков, безумных стариков, которые вышли из дому и забыли, кто они есть, отсейте алкоголиков, бродяг… У вас останется не больше двух-трех человек. Наверняка я один из них. Проведите опознание…

— Тебя никто не узнает, — обронил Овсов.

— Узнают, — заверил Зомби. — Цвет волос, родинка какая-нибудь, одежда… Ведь осталась какая-то на мне одежда?

— Не осталось, — ответил Овсов. — Твоя одежда была в таком виде, что хранить ее было невозможно. Окровавленное тряпье. Ее выбросили в тот же вечер. Карманы, правда, осмотрели. Кроме снимка в целлофановом пакете, ничего не нашли.

— Это я знаю, — сказал Зомби. Как показалось Пафнутьеву, он перебил Овсова с некоторым нетерпением. — Так как вам нравится моя идея? — спросил Зомби у Пафнутьева.

— Неплохо. Такое ощущение, что в своей прошлой жизни вы уже проводили расследования.

— Может быть.

— А почему ты так ответил — может быть? — спросил Овсов. — Что-то вспомнил?

— Нет… Но мне показалось, что все это очевидно. Мне понравился сам ход рассуждений, приятно было сознавать, что я все-таки худо-бедно мыслю. Цыбизова, страховой агент, — бормотал Зомби с напряженным лицом. Он что-то хотел вспомнить, что-то было совсем близко в его сознании, но нет, опять обессиленно откинулся на подушку. — Золя Цыбизова… Астры…

— Что? — быстро спросил Пафнутьев.

— Астры, говорю… Хорошие цветы… Вам нравятся?

— Это неважно. Лишь бы они нравились женщине, которой я их дарю. Астры как-то связаны с Цыбизовой?

— Наверно, есть какая-то связь, уж коли слово выскочило. Зря слова не выскакивают, как я понимаю.

— Опиши эти астры, — попросил Овсов.

— Темно-фиолетовые, махровые… Большие цветы с желтой серединкой… И среди них попадаются розовые… Эти бледно-розовые как бы оттеняют и усиливают цвет фиолетовых…

— Они растут в саду? Или собраны в букет? В руках у женщины? В ведре на базаре? Выброшенные в мусор?

— В руках у женщины, — тихо произнес Зомби.

— Это Цыбизова?

— Может быть… Лица я не помню, но по ощущению… И имя где-то рядом — Золя…

— Золя — это Изольда, — пробормотал Пафнутьев.

— Может быть, — повторил Зомби и улыбнулся. Пафнутьев отметил, что, несмотря на уйму поломанных костей, зубы у того оказались совершенно целыми. — Сколько мне лет, Степан Петрович?

Овсов задумчиво посмотрел на больного, повернулся к окну, снова поднял глаза на Зомби.

— Думаю… Тридцать с небольшим… Где-то так…

— Тогда еще ничего, — пробормотал Зомби. — Я боялся, что больше…

— А какого своего возраста вы опасались? — спросил Пафнутьев.

— Вдруг, думаю, уже за пятьдесят, — улыбнулся Зомби.

— Вам гораздо меньше, — заверил его Пафнутьев. — Вам действительно тридцать… тридцать пять.

— А вы из чего заключили?

— Жажда деятельности, цепкость мышления, возраст Цыбизовой…

— Вы подозреваете, что у меня с ней что-то было?

— Как знать… Когда выписываетесь? — спросил Пафнутьев.

— Вопрос сложный, — ответил Овсов. — Ему некуда деваться. Если бы нашлись родные, его уже сейчас можно было бы перевести на домашний режим. Он гуляет во дворе, общается с больными, его уже знают все… И он знает всех… сестричек.

— Они непосредственные, — сказал Зомби, отметая намек Овсова.

— На волю не тянет? — спросил Пафнутьев.

— Знаете… Воля, как мне кажется, понятие условное… Я вот в газете прочитал, что лев спокойно переносит неволю, лишь бы его кормили… А лайка погибает. Для человека воля — это близкие люди, возможность видеть их в любой момент. Это знакомые места и возможность их посещать. Это женщина, к которой стремится твоя душа, и опять же возможность посетить ее, когда ты того пожелаешь… Воля — это возможность общаться со своим прошлым. А поскольку прошлое от меня отрезано, то и тянет меня в основном во двор больницы. Там у меня уже есть мое маленькое, скромное прошлое. Там я познакомился с одной хорошенькой девушкой, меня ждет старик, чтобы продолжить рассказ уже о его прошлом, собираются доминошники и играют на деньги, которые им приносят родные при посещениях… Так что можно сказать: я вполне свободный человек.

— Ну что ж, — Пафнутьев поднялся. — Постараюсь узнать, кто вы на самом деле. Кое-какие соображения на этот счет у меня уже есть.

— Поделитесь, — попросил Зомби.

— Могу… Вы — непростой человек, не от сохи, это совершенно ясно. Вы умеете анализировать положения, легко выстраиваете логические связи, умеете оценить собственные чувства, у вас есть способность иронически относиться к себе, к своему положению, к ближним… А это доступно далеко не каждому. У вас есть качество, которое можно назвать мужеством, жизненным опытом. Следовательно, в прошлой своей жизни вы прошли через какие-то испытания. В вас есть то, что можно назвать нравственностью, достоинством. Здесь несколько раз промелькнула тема женщин… У вас не сорвалось ни одного пошлого слова, намека, суждения… Слова, которые вы употребляете, та легкость, с которой вы их произносите, их точность… Все это говорит, что образование у вас скорее всего высшее, гуманитарное, и работали вы скорее всего по специальности. Вы критически относитесь к ближним, даже ко мне, даже к Овсову… Это говорит о том, что в прошлой своей жизни вам приходилось оценивать людей, выносить свой суд, может быть, вмешиваться в их судьбы… Хватит?

Зомби выслушал Пафнутьева с напряженным вниманием, неотрывно глядя ему в глаза. Он чуть ли не проглатывал каждое произнесенное следователем слово. Когда Пафнутьев закончил, Зомби некоторое время молчал, прикрыв глаза.

— Когда вы придете? — наконец спросил он у Пафнутьева.

— А что?

— Я хочу вас видеть. Мне хочется продолжить этот разговор. Мне кажется, мы можем нащупать мое прошлое.

— Ну, если так, то… Через денек-второй… Как-нибудь к вечеру… Если не возражает Степан Петрович… А?

— Буду чрезвычайно рад, — сказал Овсов. — Не забудь прихватить с собой цветов. Лучше астры… Темно-фиолетовые, с желтой серединой. Поставим на подоконник… Не возражаешь?

— Пусть стоят, — безразлично проговорил Зомби, все еще находясь под впечатлением слов следователя.

— До скорой встречи, — сказал Пафнутьев свои привычные прощальные слова.

— До свидания… Только один вопрос, если позволите…

— Слушаю вас.

— Скажите… К вам в последнее время попадали люди с такой же раной в спине, как у меня? — спросил Зомби.

Пафнутьев, уже взявшийся за ручку двери, удивленно обернулся, встретился с пристальным, полным осмысленности взглядом Зомби. Слукавить было невозможно. Да и ни к чему было лукавить. Пафнутьев опять поразился проницательности Зомби. Значит, здесь, в этой небольшой палате, шел не менее напряженный поиск объяснений происшедшего, чем там, за стенами больницы. И теперь Пафнутьев убедился — не менее успешный поиск.

— Да, — ответил он.

— Это хорошо, — кивнул Зомби, откидываясь на подушку и закрывая глаза.

Эти слова удивили Пафнутьева и насторожили. За ними могло стоять многое. Он понял, что отныне он должен заняться странным пациентом Овсова всерьез. Как бы там ни было, но от него тянулась, тянулась цепочка в его сегодняшние дела и заботы. Цепочка эта во многих местах разорвана, к нему иногда попадают отдельные звенья, но что-то все эти разрозненные звенья роднит.

Пафнутьев еще раз обернулся уже из коридора — по губам Зомби блуждала еле заметная улыбка. На его лице было выражение злорадного удовлетворения.

— Он не сбежит? — спросил Пафнутьев, когда они с Овсовым отошли подальше от палаты.

— Ему некуда бежать. У него нет денег, нет одежды… Если он что-то и вспомнил, то слишком мало для того, чтобы начинать самостоятельную жизнь.

— Мне показалось, что он вспомнил гораздо больше, чем нам кажется.

— Но это прекрасно!

— Не знаю, — проворчал Пафнутьев. — Он что-то задумал. А одна вещь меня очень насторожила… Ну просто очень.

— Слушаю тебя.

Они остановились в небольшом холле у лестничной площадки.

— Почему он не попросил привести к нему Цыбизову? Почему никак ею не заинтересовался? Почему не пожелал видеть?

— Может быть, ему это не пришло в голову?

— Ему так много всего приходит в голову, что это… Это просто не могло не прийти.

— Подсказал бы…

— Это не входит в мои планы, — ответил Пафнутьев и спешно попрощался с Овсовым.

* * *

По дороге в прокуратуру Пафнутьев решил заглянуть в парикмахерскую. Что-то заставляло его перед важными событиями приводить себя в порядок. Иногда случалось даже совершенно удивительное — он еще не знал о предстоящем, ничто в мире не тревожило его и ничто не говорило о приближающихся потрясениях, но он догадывался о них, ловя себя на том, что вдруг захотелось надеть новую рубашку, к которой не прикасался несколько месяцев, затевал с утра глажку брюк или же с вечера начинал начищать туфли. События еще не просочились в его сознание, но где-то назревали и каким-то образом давали о себе знать. И сейчас вот, увидев себя в большом зеркале парикмахерской, он нахмурился, не сразу понял, где находится, а сообразив, насторожился — к чему бы это? И привычно прокрутил мысленно все дела, которые вел, допросы, задержания, на которые уже получено прокурорское одобрение…

— Здравствуйте, Павел Николаевич! — Перед ним стояла, широко улыбаясь, красивая девушка в белом халате и с невероятно изысканной прической — затылок ее был выстрижен, тонкая девичья шея обнажена, золотая цепочка с кулончиком посверкивала между маленьких грудей.

— Здравствуйте, красавица.

— Не узнаете?

— Как же, как же! Вас невозможно не узнать…

Это была личная парикмахерша Анцыферова, и ее радостная улыбка озадачила Пафнутьева больше всего — до сих пор Лена, он вдруг вспомнил, что ее зовут Лена, не баловала его своим вниманием, и самое большее, на что он мог рассчитывать, — это вежливый кивок издалека, холодноватый и снисходительный. Пафнутьев на большее и не надеялся, этого кивка ему вполне хватало. И вдруг столько внимания, столько теплоты…

— Не понимаю я вас, Павел Николаевич, — продолжала Лена, — дали бы команду, пришла бы к вам в кабинет… Леонард Леонидович не уклоняется… Заодно бы и вас привела в порядок, а?

— Заодно, пожалуй, не стоит, — не то смутился, не то обиделся Пафнутьев.

— Могу не только заодно, — девчушка явно показывала неплохой класс разговора, она прекрасно понимала второй смысл сказанного.

Но понимал ее и Пафнутьев, с каждым словом все более настораживаясь, все более замыкаясь в себе, хотя слова произносил легко и улыбчиво.

— Вот это другое дело! — обрадовался он несколько поспешно и потому глуповато. — Это прекрасно! Если, конечно, найдется у вас для меня свободная минутка!

— И вторая тоже!

— Вторая? Так вас двое? — изумился Пафнутьев, хотя сразу понял нескладную шутку Лены.

— Павел Николаевич, — капризно поморщилась девушка, — перестаньте! Я имела в виду, что для вас найдется не только одна минутка, но и вторая, третья…

— И так до ста?

— Можно и до ста, Павел Николаевич, — она добавила его имя уже с некоторой назидательностью, почти неуловимой раздраженностью, давая понять, что все предварительные слова сказаны и уже можно наконец произнести что-то определенное. — Можно и до ста, если вам требуется так мало, — здесь она позволила себе уколоть его. Но это был укол красивой девушки, которая готова была идти вперед быстрее и решительнее, чем стоящий перед ней мужчина.

— До чего же ты красивая в этом зеркале! — искренне восхитился Пафнутьев.

— А я и живьем ничего! — она шало передернула плечами.

— Эх, увидеть бы! — простонал Пафнутьев.

— Зарастайте быстрей… И у вас будет прекрасный повод. И у меня тоже.

— Нет, это не годится. Слишком долго. Я поступлю иначе — буду каждый раз стричься все короче. И тогда смогу приходить к вам хоть каждый день. Как идея? Ты не против? — Пафнутьев сознательно перешел на «ты», ожидая замечания, но Лена этой существенной перемены даже, кажется, не заметила.

— Всегда к вашим услугам, — проворковала она, сумев вложить в эту казенную фразу столько смысла, и явного, и скрытого, что Пафнутьев смешался и постарался быстрее пройти в зал, где было много людей и где можно было прекратить этот рискованный разговор.

Сидя в кресле, укутанный в свежую простыню, поглядывая на себя недовольно и разочарованно, он думал: «Что-то торопится Анцыферов, что-то он заметался, занервничал… Ладно, разберемся. А девочка все равно хорошая. По заказу она любезничает со мной, по доброте ли душевной или же просто потрясена моими прелестями…»

Добравшись до кабинета, Пафнутьев прежде всего бегло пробежал сводку происшествий. Семь изнасилований, семнадцать угонов, разбойные нападения, пожары, взрывы, похищения детей, убийства, самоубийства… На самоубийствах он невольно задержался — они всегда задевали его больше всего. Среди самоубийц обязательно попадались дети, подростки. Что происходит с этими мальчиками и девочками, если петля, прыжок с крыши дома, какая-нибудь отрава кажутся им единственным выходом? Кого растим, если они так легко лезут в петлю из-за несчастной любви, из-за двойки по математике, из-за родительской взбучки… Что происходит? В каком мире, напряженном, опасном, нервном, взвинченном, живут эти дети, если собственная смерть кажется им облегчением? А ведь идут на самоубийство не только из-за любви, но и из-за штанов, магнитофона или видика, который хочется иметь, но который стоит слишком дорого… Что же произошло с мальчиками и девочками, если жизнь, звезды, Вселенная, оказывается, ничего не стоят по сравнению с синими штанами с золотой нашлепкой на ягодице?

Будь его воля, Пафнутьев забросил бы все свои кровавые расследования и занялся бы одними самоубийцами. И тогда виновными, а он бы их обязательно нашел, выявил, узнал, оказались бы люди весьма благопристойные, обеспеченные и образованные. Почему-то считается, что человек сам доходит до какого-то предела в своей жизни, сам принимает решение и сам осуществляет его… Нет, это не так. Виновные есть. Может быть, не просто их посадить за решетку, дать приличный срок, но хотя бы назвать их, хотя бы имя их произнести вслух и публично… Воинствующее, убежденное, спесивое равнодушие — вот диагноз, который неизменно ставил Пафнутьев, когда ему по долгу службы или по собственной воле удавалось узнать хоть какие-нибудь подробности самоубийств…

— Жаль, очень жаль, — пробормотал он и пробежал сводку еще раз. — Семнадцать угонов, — произнес он вслух, увидев входящего в кабинет Анцыферова. — А вчера было двадцать восемь. Итого — сорок пять машин угнано за два дня. А найдено три. Да и те шалуны сами бросили. Покатались и бросили.

— Не переживай. — Анцыферов беззаботно махнул рукой, присаживаясь к столу Пафнутьева. — Некоторым машины и не нужны, для них угон — это избавление. У других машины куплены на взятки, этих не жалко… На заработанные деньги машину не купишь, по цене она нынче к двадцати миллионам рублей подбирается…

— Так, может быть, нам наладить службу угона? Чтобы облегчить людям жизнь?

— Не переживай, — повторил Анцыферов. — У тебя есть машина? Нет. Значит, не угонят. И успокойся. Я о другом хочу поговорить, если не возражаешь.

— Внимательно слушаю тебя, Леонард.

— Мы с тобой, Паша, люди служивые, — раздумчиво начал было Анцыферов, но Пафнутьев перебил его:

— Кого-то надо посадить? Выпустить? Привлечь? Упечь? Сей момент! — Пафнутьев потянулся к телефону.

— Остановись, Паша, — недовольно поморщился Анцыферов — Пафнутьев своей дурашливостью сбил его с тона, а начать снова было нелегко. А кроме того, после столь бесцеремонно названных услуг, на которые был готов Пафнутьев, действительно обратиться с просьбой тоже вроде бы некстати. — Ты посиди, Паша, спокойно, дай мне сказать… А потом будешь петь, плясать… Что там тебе еще захочется… Куражиться, дурачиться, валять дурака… Ты можешь помолчать?

— Говори, Леонард. Прости великодушно, я не знал, что этот разговор для тебя так важен и что душа твоя прямо трепещет от дурных предчувствий. Говори.

Анцыферов помолчал, гася в себе раздражение, посмотрел в окно, по которому с тихим, почти неслышным звоном били мелкие холодные капли осеннего дождя, и наконец, пересилив себя, смог заговорить:

— Скажи, Паша… Мы с тобой друзья?

— По гроб жизни!

— Я могу на тебя надеяться?

— Могила! — Пафнутьев прижал руки к груди.

— Какие-то уж больно зловещие у тебя заверения… Гроб, могила…

— Хорошо, скажу иначе… Я буду молчать, как асфальт.

— От тебя не требуется такого уж сурового молчания… Послушай, Паша… Запомни — ты не следователь. Ты начальник следственного отдела. И с прежними замашками… Надо кончать, Паша. Твоя должность сейчас, может быть, не столько следственная, сколько… Ну, скажем, политическая. Дипломатическая. Посмотри, что делается за нашими окнами…

— А что там? — Пафнутьев приподнялся со стула и принялся что-то высматривать за окном.

— Перестань прикидываться дураком. Ты не дурак. В этом я убедился. Хотя раньше был другого мнения… Заблуждался. Виноват. За окном происходят события, в которых мы с тобой обязаны участвовать по долгу службы и по долгу… товарищества.

— Товарищей отменили. Нынче все господа. Значит, и законы взаимоотношений тоже стали господскими. Чего желают господа?

— Заткнись, Паша. Заткнись и слушай. За окном идут митинги, шествия, путчи, перевороты. За окном бурлит страна. Приходят и уходят политики, дельцы, проходимцы. Нам с тобой надо вертеться, чтобы не оказаться за воротами. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Пафнутьев, как большая умная собака, склонил голову к одному плечу, потом в раздумье склонил ее к другому и наконец в полном недоумении посмотрел на Анцыферова.

— Знаешь, Леонард, все слова, которые ты произносишь, мне понятны и доступны… А вот общий смысл ускользает, не проникает в меня.

— Врешь. Все в тебя проникает, и ничего от тебя не ускользает. Так вот, один хороший человек, — Анцыферов показал взглядом на потолок, — просил напомнить, что за тобой должок.

— Большой?

— А долги хороши тем, — продолжал Анцыферов, не обратив внимания на вопрос, — что дают возможность показать себя с хорошей стороны, показать себя благодарным, признательным, учтивым.

— И много я задолжал? — повторил вопрос Пафнутьев.

— Не очень… Должность, кабинет, зарплату, общественное положение… Ну и все, что с этим связано.

— Значит, все-таки кого-то надо упечь?

— Никого не надо упекать. Именно в этом состоит твоя задача.

— Совсем никого?

Анцыферов посмотрел на Пафнутьева почти с ненавистью и отвернулся к окну, чтобы не сорваться и не наговорить лишнего. Разговаривать в таком тоне он не мог, да и не желал. Пафнутьев явно нарушал правила — он называл вещи своими именами, причем в каком-то дурашливом, обнаженном тоне, все преувеличивая, доводя смысл до какого-то идиотизма. Впрочем, можно сказать, что он выявлял суть, причем жестче и четче, нежели это принято в приличном обществе. И невинная просьба выглядела сговором, ни к чему не обязывающее замечание зазвучало как приказ, а напоминание о долге воспринималось угрозой…

В высших сферах города так никто не разговаривал. И Анцыферов в соответствии с принятыми нормами приличия предпочитал недоговоренность, ограничивался намеками, позволял собеседнику самому додумывать просьбу. Это была школа, выработанная десятилетиями скрытой, но тем не менее всемогущей власти. Вроде никто ни о чем не просил, ни к чему не принуждал, не отдавал никаких приказов, а жизнь все-таки вертелась в нужном направлении. Подобная манера давала неуязвимость, чужой человек, даже прослушав весь разговор, оставался в недоумении.

И было еще одно обстоятельство — Анцыферов с некоторых пор опасался Пафнутьева. Он хорошо запомнил прошлогоднее совещание в кабинете первого, когда этот простоватый следователь переиграл всю их компанию, а они, мудрые, опытные и могущественные, без единой поправки приняли предложенную им версию, хотя прекрасно понимали, что она весьма далека от действительности. Нет, не верил Анцыферов своему подчиненному, звериное чувство опасности подсказывало, что доверяться этому вроде бы недалекому человеку… нельзя. Он живет и действует по каким-то своим правилам, и предугадать, как он поступит в том или ином случае, совершенно невозможно. Капризность? Нет. В его поведении просматривается система. Тупость? Тоже нет. Тщеславие? Жажда повышений? Опять нет. Строптивость? Пожалуй, тут что-то есть… Но это чисто внешнее проявление… А что за ней? Что ее питает? Что дает ему право на эту самую строптивость?

— Сажай кого хочешь, — проговорил Анцыферов устало — он действительно устал за время их разговора. — Сажай кого хочешь, — повторил, поднимаясь. — Даю тебе такое право. На основании закона, разумеется… Ты сейчас угонщиками занимаешься? — спросил Анцыферов от двери.

— Убийством при угоне машины.

— Вроде среди них какой-то смугловатый парень есть?

— Есть.

— Ты на него вышел?

— Вышел, — кивнул Пафнутьев и почувствовал, как тяжело дрогнуло его сердце. Слукавил он, слукавил перед начальством, но что-то подсказало ему, что так будет лучше. Потом, побродив по городу, придя домой, забравшись под одеяло, он, может быть, поймет, почему слукавил, но в таких вот случаях слова произносились раньше, чем он успевал подумать. И чаще всего такие вот необдуманные, вроде бы случайно выскочившие слова оказывались точнее, неотразимее, нежели слова многократно выверенные и подготовленные.

— Вышел? — Анцыферов, казалось, даже вздрогнул. — Как?

— Секрет фирмы.

— От кого секрет?

— Я от себя любовь таю, а от тебя тем более, — пропел Пафнутьев. И ответил вроде бы, и ничего не сказал, и намекнул — он уверен, спокоен, он не врет.

— Я серьезно спрашиваю, — Анцыферов подпустил в свой голос холода и даже подбородок вскинул, давая понять, что не намерен объясняться с подчиненным с помощью песен.

— А я серьезно отвечаю. Я не готов дать сейчас полную картину всех моих поисков и находок. Буду готов — сам приду и доложу. А если ты, Леонард, хочешь мне что-то сказать серьезное — скажи. Я пойму.

— Ты уверен, что поймешь? — усмехнулся прокурор.

— Не уверен, что пойму, — не говори. Перебьюсь. Оботрусь.

— Мне кажется… — Анцыферов вернулся к столу и сел, — мне кажется, ты можешь совершить ошибку. Мне рассказывали весьма уважаемые люди, что те ребята, на которых ты вышел… вполне нормальные люди.

— Я тоже так думаю.

— Да? — обрадовался Анцыферов.

— Вполне. И руки на месте, и ноги… Один нос, два уха, и между ног болтается все, чему природой положено болтаться.

— Как бы, Паша, не вышло недоразумения… Разберись.

— Леонард, — Пафнутьев исподлобья посмотрел на Анцыферова, — они угоняют машины, они убивают людей…

— Ну! Убивают! Это еще доказать надо.

— Если таково твое указание, — Пафнутьев не отводил усмешливого взгляда от Анцыферова.

— Мое указание — разобраться.

— И отпустить?

— Да. И отпустить, — Анцыферов раздраженно встал. — Если задерживать дольше нет оснований.

Анцыферов стоял, а Пафнутьев все так же сидел в своем кресле и не торопился подниматься, хотя понимал неловкость положения. Но решил, что, в конце концов, он находится в своем кабинете, а Анцыферов вроде бы как гость.

— Если в этом заключается твоя личная просьба… — начал было Пафнутьев, но прокурор резко его перебил.

— Не личная! Не моя! И не просьба! — с силой выкрикнул Анцыферов и вышел, бросив за собой дверь.

Пафнутьев озадаченно смотрел некоторое время в дверь, будто видел в ней гневное изображение прокурора. Потом вздохнул, потрогал телефонную трубку, опять вздохнул, ослабил узел галстука, порылся в ящике стола, передвигая с места на место скрепки, кнопки, ручки, леденцы в замусоленных обертках…

И неожиданно набрал номер Анцыферова.

— Леонард, — сказал он примирительно, — может быть, мне самому позвонить тому человеку на потолке?

— Ни в коем случае! — тонким голосом вскрикнул Анцыферов. — Ни в коем случае! Это нарушение всех правил! Паша, ты с ума сошел. Это была деликатная просьба, даже не просьба, а так, вопрос. Он просто посоветовался со мной!

— И я с ним посоветуюсь…

— Нет! Пойми, его слова были совершенно необязательны…

— Нечто вроде намека?

— Можно и так сказать.

— А ты, Леонард, уверен, что намек понял правильно? Может быть, его желание противоположно?

— Я все понял правильно, Паша. И ты тоже все понял правильно.

— Тяжело тебе живется, Леонард.

— Меня, Паша, утешает то, что с некоторых пор ты сможешь разделить мои горести и хлопоты. Да, Паша, да. Ведь я говорил тебе, что твоя должность в какой-то мере политическая. А политику некоторые называют грязным делом… Что делать, Паша, немного испачкаемся. Куда деваться… Попаримся в баньке, отмоемся, порозовеем… У этого человека на потолке, как ты выразился… Очень хорошая банька.

— Уже побывал?

— Приходилось.

— Отмылся?

— Не надо, Паша. Нравится тебе это или нет, но мы с тобой в одной лодке. Какая разница, кто сидит на носу, кто на корме, кто гребет, а кто рулит… Лодку болтает, тучи сгущаются, волны все круче…

— Леонард… Но ведь этому не будет конца?

— Почему? Время от времени приходится принимать непопулярные решения… Непопулярные для самого себя. И только.

— Предлагаешь мне исчезнуть?

— Ни в коем случае! Оставайся на своем месте! Со временем вселишься в мой кабинет. Он просторнее, удобнее, обладает бо́льшими возможностями… Ты неплохо будешь себя в нем чувствовать.

— А ты?

— Не думай обо мне… Я тоже куда-нибудь переселюсь…

— Метишь в областные прокуроры?

— Как знать, Паша, как знать, — уклончиво ответил Анцыферов. — В любом случае ты не исчезнешь.

— Ты не понял… Я совсем в другом смысле говорил об исчезновении. Как тело, носитель пиджака и штанов, я, может быть, и уцелею. Но исчезнет, растворится нечто другое, что для меня не менее важно… Понимаешь?

— С трудом, — холодно ответил Анцыферов, из чего Пафнутьев заключил, что тот прекрасно все понял. Но все-таки решил пояснить, чтобы уж не оставалось недомолвок.

— Леонард, мне очень важно, как ты ко мне относишься, как ко мне относится человек на потолке или человек в подвале. Но для меня более всего важно, как я сам к себе отношусь.

— По-моему, ты слишком хорошо к себе относишься. С каким-то священным трепетом! — зло рассмеялся Анцыферов.

— Я и впредь хочу относиться к себе все с тем же трепетом, — ответил Пафнутьев и положил трубку, прекрасно сознавая, что в этом уже заключалась непростительная дерзость — трубку мог вот так неожиданно положить Анцыферов, но уж никак не он. Все еще испытывая неловкость от слишком уж откровенных слов, которые вырвались у него в разговоре с прокурором, Пафнутьев резко поднялся, прошел в свой бывший кабинетик и, увидев за столом печально-задумчивого Дубовика, сказал:

— Забрось мне дело об угоне с убийством.

— Появилось что-то новое?

— Забрось, — повторил Пафнутьев и вышел.

* * *

Зомби проснулся необычно рано и без движений, без сна, действительно, как говорил Овсов, в позе трупа, пролежал часа два, наблюдая, как забрезжил рассвет, как он постепенно набирал силу. В палате становилось все светлее, появились предметы — выключатель на стене, кнопка вызова врача, больничная тумбочка, выкрашенная белой масляной краской. Через час, а то и больше, на стене напротив окна возник розовый солнечный квадрат. Он медленно перемещался по стене, становился ярче, золотистее… В коридоре слышались первые утренние голоса, шаги, где-то хлопнула дверь, заканючил больной, истомившийся от бессонной ночи, в ординаторской еле слышно прозвенел ранний звонок — кто-то, потеряв терпение, просил, видимо, хоть что-то сказать о здоровье ближнего…

Зомби смотрел на наливающиеся светом солнечные квадраты на стене, прислушивался к своим болям и шрамам. Ничего не болело, и он откровенно наслаждался ощущением жизни. С ним уже было когда-то нечто похожее — тоже был рассвет, какая-то палата, светлая, залитая солнцем, он был не один, рядом на кроватях тоже были люди, очень молодые люди, мальчишки, можно сказать. И он с ними был на равных. Значит, и он был тогда мальчишкой. И вспомнилось ему, все-таки вспомнилось, что в тот день, в то давнее утро, он был наполнен ожиданием чего-то приятного, полузапретного, но вполне осуществимого. Зомби напрягся, пытаясь вспомнить — что же его ожидало? И вспомнил — море. Да, все происходило на берегу моря, их было много, может быть, сотня, может быть, несколько сотен девчонок и мальчишек… Это был какой-то лагерь на берегу моря. И были горы, высокие, возвышающиеся над всем. И солнце на закате пряталось за горы. Да, правильно, солнце вставало из моря, а опускалось вечером за горы. И наступали ранние сумерки, когда солнца уже не было видно, а над горами долго еще полыхало красноватое сияние…

Это было его первое воспоминание из предыдущей жизни. Наверно, он вспомнил самое счастливое время. И Зомби обрадовался этим давним картинкам своей жизни, как какому-то важному сообщению и доброй примете. Из далекого и жутковатого подсознания пришла радостная весть — восстанавливается память. Она может не восстановиться полностью, и все кончится солнечными картинками, и он навсегда будет обречен наслаждаться морем, увиденным в детстве. Но как бы там ни было — он не закостенел, в нем идут какие-то процессы.

— Подъем, Зомби, подъем! — сказал он себе и, нащупав трость у стены, ухватил рукоять, поднялся. Поднялся легко, почти без усилия, у него еще оставались силы пройти к двери. В коридоре было тихо и свежо. Недавно прошла уборщица со шваброй, и на линолеуме еще кое-где поблескивали лужи. Зомби прошел вдоль всего стометрового коридора, вернулся назад. Ничто не насторожило его, ниоткуда не поступало сигнала тревоги — нигде не кололо, нигде не пронзала боль, сознание было ясным, он понимал, где находится, помнил о том, что сегодня предстояло.

Зомби свернул в небольшой холл и сел на клеенчатую кушетку, ощутив ее влажность — видимо, уборщица заодно провела шваброй по сиденью. Солнце светило прямо ему в лицо, и он, откинув голову, прикрыл глаза. Пришло понимание — это хорошо, что он вот так сидит на диванчике, что солнце слепит лучами, что лицо залито солнцем. Это хорошо… Что-то происходит в нем, он не знает, что именно, но главное — чтобы не замер он в этом своем состоянии.

— Процесс пошел, — пробормотал он знаменитые слова бестолкового вождя, который получил, кажется, все премии мира за успешный развал собственной страны. — Процесс пошел…

Кто-то присел рядом, но Зомби продолжал сидеть, не открывая глаз. Состояние приятного одиночества и сосредоточенности исчезло, и он уже хотел было подняться, когда услышал знакомый голос.

— Балдеешь? — Это был Овсов.

— Немного есть… А вам не спится?

— Выспался… Ночка была спокойная. Никого, слава богу, не зарезали, не задавили… А ты как?

— Сегодня вспомнил… Было такое время… Солнце, ребята, утро… Я был на море, какой-то пионерский лагерь, нас там много было, несколько сот, как мне кажется… И в этот день мы должны были идти на море… Нам не каждый день позволяли купаться, то ли боялись, как бы кто не утонул, то ли вода казалась им холодной… Но именно в этот день нам обещали купание…

— Море — это хорошо, — кивнул Овсов. — Я последние годы в Пицунду ездил… Хорошее место. На целый год хватало сил… А этим летом нигде не был. В Пицунде война… В газете видел снимок… Детям куски хлеба раздают… Целая очередь детишек выстроилась… По глазам их понял — боятся, не всем хватит… Дом, в котором я останавливался, сгорел, хозяев убили… Дети их потерялись. В газетах пишут — несколько тысяч детей потерялось из тех мест… Рассеялись по вокзалам, притонам, подвалам нашей бескрайней родины.

— Это плохо, — бесстрастно проговорил Зомби.

— Иногда ездил в Крым, в Ялту… Там у меня однокурсник… Сейчас это другая страна, в чем-то враждебная… Однокурсник озверел, ходит на митинги и машет желто-голубыми тряпками. Глаза горят, рот перекошен, слюна летит такая, что радуга на солнце возникает. А их толстомордые вожди несут такую же чушь, как и наши… Не менее толстомордые вожди. Сытые у власти.

— Это плохо, — так же невозмутимо отозвался Зомби.

— Как-то в Прибалтике удалось побывать… Дубулты, Юрмала… Не думаю, что я там так уж много у них съел и выпил… К тому же заплатил им за все выпитое и съеденное столько, сколько они запросили… А сейчас ткнулся — говорят, хватит нас объедать.

— Деньги нужны, Степан Петрович.

— Зачем? — повернулся Овсов к Зомби, который все это время сидел, откинув голову и закрыв глаза.

— Мороженое, цветы…

— Какие цветы? — с интересом спросил Овсов.

— Разные… Женщины любят цветы.

— Откуда ты знаешь?

— Мне так кажется… А что, разве нет?

— По-всякому бывает, — уклонился от ответа Овсов. — Ты когда-нибудь дарил женщинам цветы?

— Кажется, да. Астры. Терпеть не могу гладиолусы. Они кажутся мне не цветами, а какими-то архитектурными сооружениями. Много о себе понимают… Не представляю себе женщины, к которой можно прийти с гладиолусами… Это все равно что прийти на свидание с кактусом.

— Некоторые кактусы цветут очень красиво… А их запах просто валит с ног.

— Если в этом цель, — начал было Зомби и замолчал.

— Я смотрю, у тебя сложные отношения с цветами, — Овсов озадаченно посмотрел на Зомби.

— Сам удивляюсь, Степан Петрович! Секунду назад не думал ни о цветах, ни о деньгах, ни о женщинах.

— Пафнутьев прав — жизнь у тебя была довольно насыщенная…

— Просто у меня была жизнь, — поправил Зомби.

— Ты хочешь куда-то идти?

— Ненадолго.

— Ночевать вернешься?

— Я отлучусь на час… Может быть, на два.

— Что-то вспомнил?

— Нет… — Зомби помолчал. — Надеюсь вспомнить.

— Я могу пойти вместе с тобой… Если хочешь.

— Не стоит… Знаете, как бывает… Когда кто-то ведет, дороги не запоминаешь. А когда доберешься сам… Значит, ты уже знаешь дорогу.

— Что-то в этом есть, — с сомнением проговорил Овсов и, сунув руку в карман халата, вынул десятитысячную купюру. — Возьми, авось хватит.

— Хватит.

— Вчера кто-то всучил… Впрочем, прости… Кто-то подарил. Выделил из скудных своих достатков. Даже не знаю за что… Людей приучили давать деньги на каждом шагу. Их убедили в том, что рыночные отношения — это когда ты в каждом кабинете выворачиваешь карманы и отдаешь все, что там еще осталось. Послушание — вот главное, что нам привили. Послушание — это надолго.

— На год, на два?

— На поколение, на два, на три, — ответил Овсов.

— Не думаю, — возразил Зомби, пряча деньги в карман. — Газеты полны сообщениями о том, как наши такие послушные граждане берут в руки ножи, пистолеты, топоры… И крушат все, что попадется под руку, — жену, детей, соседний киоск, ненавистный завод…

— Это тоже послушание, — повторил Овсов. — И дерзость, и несогласие, и возражение должны быть осмысленными, к ним нужно прийти, их надо принять. А зарезать ближнего… много ума не надо. Чаще всего на это идут как раз послушные люди, привыкшие подчиняться собственному безрассудству или безрассудству других.

— Беру с возвратом, — сказал Зомби.

— Бери, пока дают. А там видно будет.

— Кто-то мне в прошлой жизни говорил эти слова… Дают — бери, бьют — беги. Вспомнил… Это был мой дед. Да, у меня был дед, он знал много поговорок, прибауток, скороговорок… Хороший был дед, интересный.

— Умер?

— Думаю, да.

— Ты его помнишь?

— Нет, просто знаю, что у меня был дед, что он был шутником и балагуром, что он умер. Просто знаю. Будто мне об этом кто-то сообщил.

— А эту… Цыбизову? Не вспомнил?

— Нет. Пойду знакомиться.

— Надо бы с Пафнутьевым посоветоваться… Вдруг у него какие-то планы на этот счет, намерения… А?

— Ее фотография была в моем кармане, а не в его, верно? Значит, она моя знакомая. И я могу поступать по отношению к ней, как мне захочется. Я в чем-то ошибаюсь?

— Нет, все правильно. Такая логика вполне допустима. Но есть небольшое обстоятельство… Речь идет о неких криминальных проявлениях… И ты сюда попал не по доброй своей воле…

— Пафнутьев меня порадовал, сообщил ее фамилию… Я тоже хочу кое-что ему преподнести.

— Что именно?

— Не знаю… Что получится. Понимаете, Степан Петрович… Я вдруг понял — хочу видеть Цыбизову. Зачем, почему, на кой она мне понадобилась — не знаю. Хочу и все.

— Ну если так… Тогда другое дело, — согласился Овсов. — Цветы для нее?

— И цветы тоже, — и ответил, и не ответил Зомби.

— Ну что ж, — проговорил Овсов озадаченно, — ну что ж… С нетерпением буду ждать твоего возвращения. Надеюсь, ты придешь в лучшем виде, нежели в первый раз… Полгода назад.

— Я тоже на это надеюсь.

— Как с одеждой? Ты же не пойдешь по городу в этой пижаме? Тем более к красивой женщине…

— Тут один выручит меня… Мы уже договорились.

— Не заблудишься?

— Все, что происходит со мной сейчас, я хорошо помню… Все ложится, как на чистый лист бумаги.

— Чистый лист бумаги? — с улыбкой переспросил Овсов.

— Да… А что тут странного?

— Пафнутьеву понравилось бы это сравнение. Он бы сделал из этих слов много четких и убедительных выводов о твоем прошлом.

— Да? — Зомби, кажется, и сам задумался над словами, которые вырвались у него. — Действительно, сравнение позволяет кое о чем подумать…

— Когда ждать? — спросил Овсов.

— К обеду… Если все пройдет нормально.

— Ты знаешь ее адрес?

— Да.

— А как узнал? Насколько я помню, Пафнутьев тебе не сообщил адреса, телефона…

— Знаю я и адрес, и телефон… Позвонил по справочному, и мне все сообщили. В ординаторской никого не было, вот я и злоупотребил вашей беспечностью. Оказывается, по телефону можно получить любую справку, но за плату. Меня предупредили, что это удовольствие дороговато стоит…

— Кто предупредил?

— В справочной, куда я позвонил… Так что вы уж не удивляйтесь, когда на больницу придет счет тысячи на три… Моя вина.

— Три тысячи? — ужаснулся Овсов.

— Что же здесь удивительного? Бутылка водки или несколько буханок хлеба… Три пакета молока — вот стоимость моего звонка.

— Вообще-то да. — Овсов поднялся. — Ни пуха.

Отойдя на несколько шагов, Овсов остановился, оглянулся, хотел что-то сказать, но передумал. Посмотрел на Зомби долгим озабоченным взглядом и молча направился в ординаторскую.

* * *

После завтрака Зомби вышел во двор и некоторое время присматривался, словно примеряясь к прыжку. Потом осторожно, как бы переступая препятствие, вышел за ворота. Прежде чем повернуть за угол, оглянулся. Увидев в окне ординаторской бледный контур, помахал рукой. Овсов махнул ему в ответ.

— Зомби идет по городу, — пробормотал про себя Зомби. — Зомби идет по городу, — повторил он понравившиеся ему слова.

Первое, что поразило Зомби, — город не показался ему совершенно незнакомым. Он не знал расположения улиц, не знал их названий, но он не видел за очередным поворотом ничего неожиданного, ничто не удивляло, ни на что не хотелось оглянуться. Он присматривался к киоскам, к магазинам, скверам. Если они не казались ему знакомыми, то и незнакомыми тоже не выглядели, как это бывает, когда приезжаешь в новый город, где никогда не был раньше.

— Простите, — остановил Зомби проходившую мимо девушку, — ищу улицу Чекистов… Не подскажете?

— А вон она, за углом. — И, прошелестев плащом, девушка пошла дальше.

— Спасибо, — бросил Зомби ей вслед, но она не услышала его.

Он проводил девушку взглядом, остро ощущая досаду, неприятный зудящий осадок остался в душе после этого мимолетного разговора. Зомби остановился. «Почему? — спросил он себя. В больнице он привык разбираться во всем, что с ним происходило, что чувствовал, о чем думал. — Так… Я спросил, где нужная мне улица… Она ответила и пошла своей дорогой. Тогда почему я недоволен? Я же понимаю, что причина моего состояния — именно эта девушка… Я ее знал раньше? Нет, дело не в этом. — И вдруг он понял: девушка не заинтересовалась им лично. Своим вопросом он не затронул ее сознания, ее чувств. Она ушла, безразличная к нему. — Ага, — пробормотал Зомби удовлетворенно, — если меня это задело, значит, прежде я привык к другому отношению…»

Зомби подошел к витрине, придирчиво всмотрелся в собственное отражение. Он уже знал, что ничем не напоминает того человека, которым был когда-то. Овсов рассказал, что у него изменилась линия волос надо лбом, рост стал даже больше — стальные вставки в ногах прибавили около пяти сантиметров.

Значит, если раньше его рост составлял сто семьдесят пять сантиметров, то теперь сто восемьдесят. Существенно… И все-таки, несмотря на перемены, ощущение опасности оставалось, ему не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал его, будь то друг или враг. Он бы не узнал ни того ни другого и, как вести себя с ними, не представлял. Чтобы уж наверняка избежать неожиданностей, Зомби вынул из кармана и надел темные очки в тонкой металлической оправе — выпросил на день у больного из соседней палаты.

На углу продавали цветы. Он остановился, поискал глазами астры — их не было. И он купил розу. Выбрал самую лучшую, на длинном толстом стебле, утыканном кривоватыми, загнутыми вниз шипами, напоминающими шпоры. Роза была не из простых — семь тысяч рублей пришлось отдать за нее, но зато Зомби почувствовал себя увереннее.

Нужный дом оказался сразу за углом. Обычная пятиэтажка, без лифта, с загаженным подъездом, провонявшим кошачьей, да и не только кошачьей, мочой. Медленно, стараясь не сбить дыхания, Зомби поднялся на третий этаж. Постоял на площадке, собираясь с духом. Здесь было чище, окно было почти прозрачным, видимо, его все-таки иногда мыли. Он не торопился, ожидая, пока успокоится дыхание. Разговаривать запыхавшись, выталкивая из себя слова и хватая воздух раскрытым ртом… В этом было что-то унизительное.

Зомби удивился, осознав, что нисколько не волнуется. Предстоял необычный разговор, который мог закончиться чем угодно, предстояла встреча с человеком, роли которого в своей жизни он даже не представлял, он вообще первый раз встречался с человеком после полугодового пребывания в больничной палате. А волнения не было. Это его озадачило. Но Зомби лишь передернул плечами — ну что ж, пусть будет так…

Для предстоящего разговора он придумал себе имя — Алексей Птицын. Откуда-то из памяти вдруг выплыло это имя… То ли встречался ему человек с таким именем, то ли вычитал где-то эту не совсем обычную фамилию…

И, подойдя к нужной двери, Зомби нажал кнопку звонка.

Дверь открыли не сразу, в доме, видимо, не ждали гостей. Его внимательно рассматривали в дверной глазок, и он, чувствуя это, держал розу у самого своего лица, давая понять, что пришел человек с добрыми намерениями. Когда дверь наконец открылась, он увидел на пороге именно ту женщину, которую искал, — молодую, красивую, с дерзким требовательным взглядом.

— Простите… Вы — Цыбизова?

— Если это вас устраивает, — женщина улыбнулась, глядя не столько на Зомби, сколько на розу.

— Изольда Федоровна?

— Она самая.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте… А вы, собственно, по какому поводу?

— Я из редакции, — Зомби протянул розу.

— Через порог нельзя. — Женщина отступила на шаг в глубину прихожей, и Зомби ничего не оставалось, как пройти вслед за ней. — Я, кажется, догадываюсь, в чем дело… Хотя вопросы остаются.

— Вопросы всегда остаются, — проговорил Зомби, вручая розу.

Взяв ее, Цыбизова поднесла ее к лицу, поглядывая на гостя поверх цветка. И тут же, повернувшись, ушла на кухню. Она вернулась через минуту — роза уже стояла в узкой хрустальной вазе, наполненной водой.

— Спасибо, — сказала она. — Вы не разорились на покупке этой королевской розы?

— Почти… Но не жалею. Вы не торопитесь?

— Полчаса у меня есть. Этого хватит? — спросила она, явно вкладывая в вопрос второй смысл.

— С вашей помощью уложусь. — Он и сам удивился той легкости, с которой нашел слова, чтобы ответить и на явный вопрос, и на скрытый.

— Ну-ну! — усмехнулась женщина. — Ну-ну…

Зомби прошел в комнату, осмотрелся. Нет, ничего здесь его не затронуло, не возникло того щемящего чувства узнавания, когда попадаешь вдруг в места, где когда-то бывал. Зомби прислушался к себе — волнения не было, хотя он и понятия не имел, что скажет, о чем спросит…

— Уютно, — произнес он, усаживаясь на диван, хотя приглашения не было.

— Стараемся. Итак? — Хозяйка улыбнулась поощряюще и, пройдя к столу, поставила вазу с розой в самый центр. Отойдя на несколько шагов, обернулась.

— Нравится? — спросил Зомби.

— Да, в этой вазе ей будет неплохо. Я слушаю.

— У нас был опубликован снимок…

— Знаю. Вы напечатали мой портрет под чужим именем, с какой-то дурацкой подписью. Мне звонят друзья, знакомые — поздравляют, смеются… Согласитесь, положение совершенно ненормальное. И я, как последняя дура, всем рассказываю, что не работаю на фабрике, что меня зовут иначе…

— Да, это досадно, — произнес Зомби, поправляя очки. — Скажите, пожалуйста… Это действительно ваш портрет, или вы просто похожи…

— Это мой портрет.

— Вы уверены?

Цыбизова прошла к стенке, взяла с полки альбом и протянула его гостю.

— Посмотрите… Вы напечатали не просто мой портрет, вы напечатали именно вот этот снимок! Я даже помню, где фотографировалась. В квартале отсюда есть ателье, там работает старичок…

— А как фотография снова оказалась у вас?

— Да он сделал шесть штук! Так положено. И у меня осталось не то две, не то три…

— А вы не можете сказать, как оказался в редакции ваш портрет? Как под ним появилась чужая подпись, я предположить могу, но фотография! В папке нашего ответственного секретаря! Может быть, вы знаете кого-нибудь из редакции? И сами подарили свой портрет?

— Нет, никого не знаю и никогда не знала! — жестковато ответила Цыбизова.

Зомби насторожился. Как-то уж очень решительно она ответила, заинтересованно. И отрицает знакомство с явным перебором — не знает и никогда не знала. Ну, не знала и ладно, чего, собственно, волноваться?

— Может быть, кто-то из ваших друзей пошутил? — осторожно спросил Зомби, неотрывно глядя в лицо Цыбизовой сквозь темные очки.

— У меня нет друзей, способных шутить так глупо! — рассмеялась Цыбизова. — Еще чего! — добавила она с жестом, который тоже насторожил Зомби. Этот жест вдруг вступил в какое-то противоречие с тем ее образом, который до сих пор складывался. Вдруг что-то пошловатое, вульгарное выглянуло из нее и тут же спряталось. Роза, ваза, изысканная поза в кресле… И вдруг это подергивание плечами, будто перед ним сидела полупьяная девица вокзального пошиба. «Она не такая, — подумал он. — Во всяком случае, она далеко не всегда такая… В ней есть второе дно. И еще надо разобраться, какое дно — второе…»

— Ну а если предположить? — настаивал Зомби. — Скажем, в порядке бреда… Для себя вы нашли какое-нибудь объяснение случившемуся?

— Думайте что хотите, — она беззаботно отмахнулась от всех подозрений и предположений. — Наверно, все-таки кто-то из моих приятелей по пьянке взял да и устроил эту хохму! Отправил в редакцию, а вы и рады! Тут же тиснули.

— Да, — согласился Зомби. — Что-то подобное может быть… А что касается того, что мы, не глядя, вот так запросто тиснули, как вы говорите… Все и проще, и сложнее. Хорошо сделанный снимок красивой женщины украсит любой номер газеты… Вот сердце нашего ответственного секретаря и дрогнуло…

— Ладно! Замнем для ясности! — рассмеялась Цыбизова, чуть заметно покраснев от столь откровенного комплимента. — Передайте вашему секретарю, что я его прощаю.

— Как бы там ни было, мне поручено принести вам наши глубокие извинения, — несколько церемонно проговорил Зомби, но Цыбизова не уловила в его словах фальши. — Это у нас первый случай, и надеюсь, такого больше не повторится. Разве что в порядке извинения мы опубликуем вашу фотографию уже с истинной фамилией и вашей настоящей профессией. А? Как вам такая идея нравится?

— Нет уж! Увольте! С меня хватит и этой славы! И так на весь город ославили!

— Скажите, а вам не кажется, что мы с вами где-то встречались? — Зомби произнес один из заготовленных вопросов.

— Встречались? С вами? — Цыбизова склонила голову к плечу, некоторое время рассматривала гостя пристальнее, чем раньше, снова передернула плечами. — Вряд ли… Я хорошо запоминаю людей. По работе мне приходится встречаться с десятками, если не с сотнями незнакомых людей… И всех я помню.

— Какая же у вас работа?

— Страховой агент. Вы не боитесь за свою жизнь?

— Думаете, мне грозит опасность?

— Конечно! Для жизни всегда есть опасность. Иначе люди не умирали бы… А если они время от времени умирают, значит, опасность существует.

— И что же из этого следует?

— Единственный выход — застраховать свою жизнь! — рассмеялась Цыбизова, и Зомби не мог не отметить ее прекрасные зубы, открытую, раскованную улыбку человека, который отлично владеет собой.

— И тогда опасность исчезнет? — улыбнулся и Зомби.

— Нет, конечно… Но в случае, если вы останетесь живы, у вас будет какое-то утешение… В виде нескольких миллионов рублей.

— А что вы еще страхуете? — чуть подправил разговор Зомби, выводя его на нужное направление.

— Господи! Да все, что пожелаете! Дома, имущество, машины… Ну, так что? Договорились?

— Надо подумать… Уж больно неожиданное предложение…

— А что у вас есть?

— Все, что вы только сейчас перечислили, — дом, имущество, машина, жизнь вот пока еще есть… — Он оглянулся по сторонам. — Знаете, мне кажется, что я здесь уже был…

— Ошибаетесь. Но это понятно — все квартиры одинаковы, вся мебель одинакова…

— Но не хозяйки!

— А! — она шало рассмеялась. — И хозяйки, при ближайшем рассмотрении, конечно, тоже одинаковы!

Ответить Зомби не успел — зазвонил телефон. Поначалу Цыбизова не хотела брать трубку, она пренебрежительно махнула рукой в сторону звонка и снова повернулась к Зомби. Но ему было важно услышать даже самый пустячный ее разговор, и он показал рукой на аппарат. Дескать, говорите, я могу и подождать. И Цыбизовой не оставалось ничего иного, как взять трубку.

— Да! — резко сказала она посерьезневшим голосом. — Слушаю.

Некоторое время Цыбизова молча слушала, сдвинув брови и сразу сделавшись старше. Поймав ее скошенный в его сторону взгляд, он понял, что она не может говорить откровенно, пока он в квартире.

— Хорошо, — сказала она. — Пусть будет так. Я буду через пятнадцать минут. Тут у меня неожиданный гость, — она улыбнулась Зомби, — но мы уже заканчиваем беседу. Да так, пустяк. — Он понял, что она объясняет причину его появления. — Нет, никогда, — она сказала кому-то, что видит его впервые. — Об этом потом. — Зомби догадался, что Цыбизова объясняет кому-то причину его появления, кто-то встревожен, кто-то хочет подробных объяснений. Причем речь идет не о шутливой ревности или любовном подзадоривании. Кто-то задавал Цыбизовой жесткие вопросы.

И он поднялся.

Цыбизова тут же положила трубку.

— Извините, пожалуйста, — сказал он, нащупывая у стола свою трость. — Я вас задержал… Мои полчаса истекли… Надеюсь, мы еще увидимся?

— Что значит «надеюсь»?! — воскликнула Цыбизова. — А страхование?! А ваша жизнь, ваш дом, ваша машина… Кстати, какая у вас машина?

— «Девятка».

— И она не застрахована?!

— Это так важно?

— Это первое, что вы должны сделать. Ваша жизнь вряд ли кому понадобится, а вот машина… Где она стоит?

— Во дворе.

— Под открытым небом?

— Да… Это плохо?

— Сколько вы на ней наездили?

— Тысяч десять… Может быть, двенадцать…

Зомби прекрасно видел ее неподдельный интерес ко всему, что касалось машины, и отвечал именно то, что, по его мнению, было важно для человека, решившего его машину угнать, то есть он отвечал в подзадоривающем, провоцирующем духе.

— Ваша беспечность меня удивляет, — сказала Цыбизова. — Вот моя визитная карточка… Звоните в любое время дня и ночи. Зовите меня, и я немедленно к вам прихожу.

— Даже так?

— Дозвониться ко мне вы сможете только тогда, когда я сама этого пожелаю, — она рассмеялась. — На ночь я телефон выключаю, на выходные выключаю, когда у меня друзья… тоже выключаю… Поэтому говорю смело — звоните в любое время дня и ночи.

— Понял… Спасибо. Обязательно позвоню. — Он повернулся и направился к выходу, чувствуя страшную усталость от затянувшегося разговора.

— Постойте, а как вас зовут? Ничего себе познакомились!

— Алексей. Алексей Птицын.

— Оставьте и вы свой телефон, раз уж случилось у нас такое неожиданное знакомство.

— Не беспокойтесь, я вас найду, — заверил Зомби, улыбаясь и удивляясь себе — откуда у него эта неуязвимая наглость, откуда эти слова, которые он произносит так легко, не задумываясь, причем человеку, которого видит, может быть, первый раз в жизни. «В этой жизни», — уточнил он для себя, осторожно спускаясь по лестнице.

В подъезде на него опять дохнуло густой вонью мочи, и он постарался быстрее выйти на свежий воздух. Ему не понравилось, как пристально на него смотрел человек, стоявший в телефонной будке, не понравился внимательный взгляд из-за приспущенного стекла «Жигулей», но у него уже не было сил на это откликаться. Он свернул за угол и побрел ближайшей дорогой к больнице. И единственное, чего ему хотелось, — как можно быстрее добраться до своей маленькой палаты и рухнуть в кровать.

* * *

Последнее время Вика соблюдала особую осторожность — подходила к дому каждый раз с другой стороны, а подойдя, еще и присматривалась — нет ли поблизости ее соседей, с которыми Андрей поступил так непочтительно.

Какое-то время удавалось избегать встречи с ними, но она понимала, что рано или поздно с ними столкнется, рано или поздно придется посмотреть им в глаза.

Некоторое время она надеялась, что Андрей придет и на следующую ночь, а там, глядишь, чего не бывает, останется на какое-то время.

Но нет, не пришел. И не позвонил.

Она обиделась. Но не потому, что не пришел, это, в конце концов, его дело, и у нее нет на него никаких прав. Дело было в другом — он оставил ее один на один с этими хмырями болотными, получается, что бросил им на растерзание. Вот этого она не простила. Да, у него могли быть основания, могли быть важные дела, непреодолимые обстоятельства, но все равно, все равно та ночь давала ей право на иное к себе отношение.

— Не пришел… И не позвонил, — повторяла она вслух и все больше проникалась мыслью, что надеяться может только на собственную осторожность. Да, конечно, Андрея можно понять — он еще не отошел от прошлогодних событий, его рыжекудрая подружка до сих пор преследует его, выглядывая из-за каждой шторы, из телефонной будки, прячась в толпе или в листве скверов. Да, все это можно представить и понять. Но он не пришел и не позвонил.

Однажды, не выдержав, Вика сама набрала его номер. К телефону долго никто не подходил, потом в трубке раздался женский голос, очевидно мать. Голос был вполне доброжелательный, Вике он показался даже участливым, но она не решилась заговорить и повесила трубку.

Вика почувствовала опасность, когда уже ничего нельзя было изменить — перед ней стоял раскрытый лифт, рядом никого не было, а сзади мягкими, неслышными шагами приближался человек, которого она последнее время боялась больше всего на свете. Еще не увидев его, еще не услышав ни единого слова, поняла — он. Амон вышел из тени лестничной площадки, видимо, поджидал там, среди ведер и швабр. Скорее всего он увидел ее еще на подходе к дому, обогнал и, войдя в подъезд, затаился в темноте. И теперь молча, улыбчиво — она, даже не оборачиваясь, видела выражение его лица — приближался к ней сзади.

— Далеко, красавица? — спросил Амон, отрезая путь к выходу из дома.

Приблизившись вплотную, он грудью подтолкнул ее к лифту, и Вике ничего не оставалось, как войти в кабину. И она вошла, решив про себя — будь что будет. Войдя следом, Амон нажал верхнюю кнопку. Двери с грохотом захлопнулись, кабина дернулась и поплыла вверх. Теперь никто, ни единая живая душа на всем белом свете не могла прийти на помощь. Вика была в полной власти этого человека.

— Какой приятный встреча, да? — спросил он, опершись спиной о дверь лифта.

Он нарочно коверкал слова, поддразнивая ее, прекрасно зная, как побаиваются люди такого говора, какая слава идет о людях, которые вот так произносят русские слова.

Вика молчала.

Кабина проскочила первые этажи, не останавливаясь, и Вика начала уже робко надеяться на благополучный исход этой жутковатой встречи. Но когда до девятого оставалось два-три этажа, Амон нажал красную кнопку. Кабина остановилась между этажами. Рядом прогрохотала вниз вторая кабина. Вика первый раз пожалела о том, что есть эта вторая кабина, не будь ее, люди уже через несколько минут колотили бы ногами в железные двери на этажах. А если есть вторая кабина, этого не будет. Человек подождет лишнюю минуту и доберется, куда ему нужно.

— Поговорим? — улыбнулся Амон, и Вика как-то внове увидела его редковатые зубы, растянутые в улыбке пересохшие губы. Глаз его не видела, боялась взглянуть в глаза, но знала наверняка — глаза его не улыбались. Только низенькие, крепенькие зубы с неприятным белесым налетом были перед ее глазами.

— О чем? — Она взглянула наконец ему в глаза.

— О жизни, красавица… О чем же еще… О любви. Хочешь поговорить со мной о любви?

— Нет.

— А о чем желаешь?

— Ни о чем.

— Тогда займемся любовью, а? Ты умеешь, я знаю… Все говорят, что ты умеешь заниматься любовью. Я тоже хочу в этом убедиться, чем я хуже других?

— Выпусти меня! Слышишь?!

— Хорошо тебя слышу. Только не надо так громко кричать. Я не люблю, когда люди кричат, когда громко разговаривают… Мне тогда хочется закрыть им рот. И я закрываю.

— Тебе уже один раз закрыли рот? — зло спросила Вика. — И еще закроют.

— Не надо напоминать об этом… Я и так все помню. Очень хорошо помню. А ты, красавица, хорошо запомнила, что я сказал тогда твоему хахалю?

— Я запомнила, что он сказал тебе.

— Не надо, красавица… Не надо. Здесь твоего хахаля нету. А я очень обидчивый человек… Когда я обижаюсь, я даже себя не помню… Не рискуй, красавица. А твоему хахалю я тогда сказал, что он труп. И он уже труп. Пусть немного еще походит по земле, пусть немного воздухом подышит… Может даже тебя трахнуть пару раз… Но это уже конец, это уже прощание. Если я не отрежу ему голову завтра, отрежу послезавтра… Если не на этой неделе, то на следующей… У меня нет в жизни другого желания. Тебя я не буду убивать, тебя я трахать буду, а его убью. Так ему и передай.

— Передам, все передам. Только не вздумай снова оказаться у него на пути.

— Не надо так говорить, — Амон вплотную приблизился к Вике, зажав ее всем своим телом в угол кабины. — Ты хорошо меня понимаешь? — Он неожиданно рванул платье на ее груди в стороны. Кроме этого платья, на Вике ничего не было, и перед глазами Амона оказались ее небольшие груди.

Вика закричала, но Амон, словно ожидая этого ее крика, легонько ударил ее кулаком под дых, и она, поперхнувшись, замолчала.

— И кричать не надо, — сказал он как-то замедленно, будто ему самому слова давались с трудом. Он стоял перед ней бледный, на лбу выступила испарина, его шершавые губы посерели. — А то я быстро заткну тебе рот… Ты знаешь, чем я заткну тебе рот? Не знаешь? У меня есть чем заткнуть твой рот, если ты будешь кричать. — Амон отступил на шаг и одним движением руки расстегнул «молнию» на штанах, принялся копаться там, пытаясь извлечь нечто громоздкое. И все это время он не сводил глаз с Вики. — Догадываешься, да? Посмотри, какой красавец… Ты ему тоже понравилась, видишь, как он весь потянулся к тебе? Видишь? Он прямо устремился к тебе, он тебя хочет… Ты видишь, как он тебя хочет? Он хочет в тебя забраться… Весь… Давай ему поможем, а?

Вика не смотрела вниз, боясь даже искоса глянуть на то, что так настойчиво расхваливал Амон. Она смотрела в потолок кабины, чтобы невзначай не опустить глаза. Но когда Амон снова сделал к ней шаг, она рванулась к двери, распахнула легкие дверцы, но, уперевшись в железную дверь лифта, изо всей силы закричала, так что крик прокатился по всей лифтовой шахте сверху донизу. Где-то послышались голоса, кто-то кричал снизу, пытаясь понять, что происходит.

— Помогите! — снова отчаянно закричала Вика, но Амон резко оттолкнул ее от двери, зажал ладонью рот.

Мимо них прогрохотал лифт. И Вика, и Амон понимали, что никто не сможет пробиться к ним. Даже если десятки людей сейчас вот, услышав отчаянные крики, бросятся на помощь, а этого наверняка не будет, так вот, даже если бросятся, то в ближайший час они не смогут пробиться в эту кабину, и Амон здесь может совершить все, что ему заблагорассудится. Знала Вика и то, что потом, когда кабину отключат, опустят, откроют, никто в этом доме не сможет задержать Амона, не сможет ничего с ним сделать, ни в чем ему помешать. В доме сейчас одни дети да старухи, все, кто может ходить, работать, что-то делать, все ушли на заработки, какие ни есть — продавать газеты, копаться в мусорных ящиках, воровать, грабить, торговать…

Когда-нибудь потом, в спокойной обстановке, она подумает о том, что вот в таком же сжатом и беспомощном положении живут все люди в этом городе, в стране России. Они могут страдать, умирать от ножа или голода, от безденежья, произвола властей или произвола местной банды, никто не сможет им помочь, да и вряд ли кто захочет помочь. И самые близкие люди, спрашивая о делах и здоровье, улыбаясь и раскланиваясь, будут проходить мимо — они не в состоянии выручить из беды, в которой сами погибают годами. А лифт, подумает когда-нибудь Вика, лифт — далеко не самое страшное, он просто поярче, потому что самые жуткие минуты года или жизни оказались сжаты им до предела.

Что-то кричал ей в лицо Амон, тычась в нее налившимся кровью членом, ухмылялся мертвой ухмылкой, чем-то грозил и о чем-то предупреждал — она не слышала. Закусив губу, она смотрела вверх, в тусклую грязную лампочку с торчащими проводами и болтающейся изоляцией. Она впала в какое-то оцепенение и словно сама не понимала, что происходит. Природа словно решила ее оградить от слишком жестоких впечатлений и отключила сознание настолько, что потом, спустя несколько дней, Вика с трудом будет вспоминать происшедшее, да и то далеко не все подробности.

Она очнулась, услышав грохот чьих-то каблуков в железную дверь. И лишь тогда замолчала. Оказывается, она все это время кричала, чтобы не слышать ничего, что говорил Амон. Отвернувшись лицом в угол кабины, она, не переставая, кричала, и теперь уже на всех этажах люди осторожно выглядывали из дверей, а самые отважные вышли из квартир и колотили ногами в железные двери лифта. Вся шахта грохотала и гудела, как одна большая труба, и этого гуда не вынес Амон. Он задернул «молнию» на ширинке, поднял тусклый, неживой взгляд на Вику.

— Час, поняла? У меня еще есть час, пока эти кретины смогут добраться сюда.

— Козел!

— Не надо обижать, соседка… Я обидчивый. Скажи своему хахалю, что я на него обижаюсь.

— Сам скажи! Или очко играет?!

— И сам скажу. И он, — Амон похлопал ладонью по выпирающей ширинке, — тоже обидчивый.

— Вот и обижайтесь! Расскажите друг другу про свои обиды, поплачьте вместе…

Амон улыбнулся, показав крепкие желтоватые зубы.

— Он поплачет вместе с тобой, красавица… О, сколько будет у него сладких слез!

— Держи карман шире! — Почувствовав, что Амон оставил свою затею, Вика оттолкнула его от пульта и нажала кнопку девятого этажа. Лифт вздрогнул, что-то в нем дернулось, напряглось, скрипнули стальные канаты, и кабина, резко рванув с места, пошла вверх. На девятом этаже выйти Вика не смогла — на пути стоял Амон.

— Уйди, козел!

— Уйду… Но помни и готовься.

— К чему?

— Не поняла?

— Нет.

— Все равно отсосешь, — прошипел он ей на ухо. — И не раз.

— Козел вонючий! — И, с силой отодвинув его в сторону, она выскочила из кабины, придерживая разорванное на груди платье. Вика подбежала к своей двери, нашла в сумочке ключ, открыла дверь и быстро проскользнула внутрь квартиры. Дверь она быстро захлопнула за собой. И только тогда разревелась, не раздеваясь упав на громадное свое лежбище. — Козел, — сквозь слезы проговорила она.

Но теперь имела в виду Андрея.

* * *

Под вечер, потолкавшись по улицам, Пафнутьев забрел в городскую больницу. Овсов оказался на месте — сидел в выгороженном шкафами углу и смотрел старенький черно-белый телевизор. Достался он Овсову совершенно бесплатно — пациент расщедрился, привез из дому, поскольку девать этот ящик было некуда. Нога, которая по всем законам жизни и смерти должна была остаться в стылых подвалах больницы, в общей куче непригодных человеческих деталей, сохранилась при нем. Она, правда, не очень хорошо сгибалась, ее приходилось подволакивать, но это была его, родная, хорошо знакомая нога. Вот он, подволакивая эту ногу, и приволок телевизор.

— А! — обрадовался Овсов. — Пришел все-таки… Ну и молодец!

— А я иду мимо, дай, думаю, зайду… Вдруг кстати окажусь, вдруг не прогонят. — Пафнутьев основательно уселся на низенькую кушетку.

Прошло совсем немного времени, и на табуретке между друзьями вроде бы как бы сама собой возникла бутылка с каким-то отвратным напитком, но неимоверно красивой этикеткой, на которой голые негры и негритянки принимали какие-то замысловатые позы. Люди по простоте душевной полагали, что чем дороже бутылка, чем красочнее и экзотичнее на ней нашлепка, то тем более счастлив и доволен будет хирург. И несли ему бутылки одна другой непонятнее и подозрительнее. Овсов кивал головой, хмуро благодарил, невнятно произнося какие-то слова, которых никто не мог разобрать, да и не для того они произносились, чтобы их понимали и на них отвечали. Оба, и излеченный человек, и вылечивший его хирург, преодолевая неловкость, торопились расстаться, поскольку понимали, что и благодарность, и эта вот готовность принять благодарность находятся за пределами нравственности общества, в котором они жили. Сколько лет их убеждали со страниц газет, с экранов телевизоров, по радио и с высоких трибун, что подобные подарки, или, как еще их называли, подношения, унижают и дарителя, и спасителя. Но здравый смысл и вековая, хотя и отвергнутая новой властью нравственность народа протискивались сквозь эти наспех слепленные нормы, запреты, укоры. И Овсов не отказывался от бутылок, рубашек, конфет, а кто-то однажды даже подарил ему целый комплект мужских трусов, очень неплохих, кстати, трусов — можно было без опаски раздеться в любом приличном обществе, даже в женском. Правда, о том, что в этом сверкающем пакете находятся трусы, Овсов узнал через несколько дней, когда догадался заглянуть в сверток.

Некоторое время друзья молчали, глядя в экран телевизора со смешанным чувством недоумения и неприятия. Шла какая-то странная передача, когда в непонятной игре вдруг обнаруживались победители, и им тут же вручали всевозможные награды — телевизоры, магнитофоны, печки. И без конца повторялось название фирмы, которая расщедрилась на такие дары. Тут же мелькал хорошо одетый представитель этой фирмы — улыбался, кланялся и нес такую откровенную чушь, что Пафнутьев и Овсов, чтобы как-то погасить неловкость, одновременно потянулись к бутылке, чтобы наполнить стаканы ядовито-желтой жидкостью — на этот раз она была ядовито-желтая.

— Будем живы, — сказал Овсов, поднимая свой стакан.

— До чего ты всегда хорошие слова произносишь! — искренне восхитился Пафнутьев. — Где ты их только берешь!

— Здесь много людей бывает, — философски заметил Овсов. — Люди, Паша, это главное наше достояние.

— Да, я помню, — кивнул Пафнутьев. — Кадры решают все.

— Вот-вот. Особенно вот такие кадры, — он кивнул в сторону телевизора — на экране выстроились почти голые победительницы конкурса красоты. Девушки были возбуждены предстоящим награждением, играли ножками, принимали позы и улыбались так, что сердце стыло. Неожиданно перед ними возник невысокий, полноватый, с брюшком человек в черном костюме. Человек был с довольно небрежным пробором и в неглаженых штанах, широколиц, смугловат и маслено улыбался, сверкая в лучах юпитеров золотыми зубами.

Ведущий, захлебываясь от восторга, оповестил, что их сборище посетил спонсор конкурса Марат Вадимович Байрамов. И сейчас победительницы конкурса получат из рук Марата Вадимовича награды — путевки на остров Кипр. Байрамов улыбался, делал ручкой кому-то в зале, но успевал, успевал все-таки отметить и достоинства конкурсанток. У него была странная манера — если он окидывал взглядом девушку, то делал это не одними глазами, а всей головой, даже вся его нескладная из-за живота фигура тоже устремлялась вслед за собственным взглядом.

Неслышно открылась дверь, потом отодвинулась в сторону занавеска, и в кабинетике появился Зомби. Он негромко поздоровался, бросив взгляд на бутылку, и присел на край кушетки. Награждение победительниц конкурса красоты явно его заинтересовало.

— Все финалистки едут на Кипр! — объявил Байрамов и жестом фокусника выхватил из кармана пачку конвертов. — Там будут подведены окончательные итоги! На берегу Средиземного моря! В амфитеатре, который нам оставили древние греки!

Байрамов, проходя мимо голых девиц, каждой вручил конверт, в котором, очевидно, должны были лежать билеты на остров Кипр, гостиничная бронь и деньги на карманные расходы. Но одна телекамера, неосторожно заглянув в конверт, обнаружила, что он пуст.

— Не огорчайтесь, милые девушки! — воскликнул Байрамов. — Это же телевизионная передача, здесь может случиться все, что угодно… Билеты заказаны, каюты на корабле забронированы, деньги выделены. И самое главное — я еду с вами!

Радостно, как подстреленный, вскрикнул ведущий передачи, загалдела массовка, из-за кулис выскочили застоявшиеся девушки с цветами, и тут же по экрану поплыли прилавки магазинов, которые успел приобрести всемогущий спонсор. Далее пошли адреса магазинов, телефоны, списки товаров…

— Я знаю этого человека, — неожиданно произнес Зомби.

Вначале Пафнутьев не обратил внимания на его слова, вроде бы и не слышал их, но спустя некоторое время медленно повернулся к Зомби.

— Откуда ты его знаешь?

— Я писал о нем.

— Куда?

— В газету.

— В какую?

— Не знаю…

— А что писал? Статью? Заметку? Подпись под фотографией? Разгромный фельетон?

— Не помню.

— Когда это было?

— Может быть, год… Или два… Я вообще-то не уверен и в том, что на самом деле писал… Просто пришло такое ощущение. Я и поделился.

— И правильно сделал, — сказал Пафнутьев. — А в этих своих писаниях ты ругал Байрамова? Хвалил?

— Восторгался, — тихо проговорил Зомби и, с усилием поднявшись с низкой кушетки, вышел из ординаторской.

Овсов проводил Зомби долгим взглядом, налил в стаканы непривычного напитка, уже который раз всмотрелся в этикетку, поднял глаза на Пафнутьева.

— Что скажешь, Паша?

— Он все еще пребывает в позе трупа?

— Знаешь, это уже только поза. Чаще всего он вспоминает то, что связано с эмоционально напряженными событиями. Что-то его связывает с этим Байрамовым, это точно, что-то у них было в прошлом… А что именно, когда, в какой связи…

— Это нетрудно установить, — заметил Пафнутьев, осторожно прихлебывая желтую жидкость.

— Как?

— Пойти в редакцию городской газеты и спросить, что у них было об этом проходимце Байрамове. Личность в городе заметная…

— Все заметнее с каждым днем, — проговорил Овсов, думая о чем-то своем. — Настолько заметная, что иногда становится не по себе.

— Что ты имеешь в виду?

— Даже не знаю… Что-то шевельнулось в голове, какой-то там сигнальчик пискнул… Знаешь, я подумал… Все мы немного зомби, все мы что-то помним, о чем-то забываем, и проходят годы, прежде чем до нас доходит — помним пустяки, а забываем главное. Все мы зомби… Одни чуть больше, другие меньше… И все мы через этот вот экран подвергаемся мощному, постоянному, ежедневному зомбированию. Если каждое воскресное утро по четырем телевизионным каналам выступают сразу четыре заморских проповедника и что-то там талдычат, что-то внушают, что-то вбивают в наши податливые мозги… Это не происходит само собой. Идет мощное зомбирование нации. Нас убеждают в том, что мы дебилы, в том, что мы ни к чему не способны, что все мы на грани гибели… Нам без конца рассказывают истории о том, как сын по пьянке изнасиловал собственную мать, отец зарезал сына, семилетний мальчик повесил трехлетнего… Теперь вот эти конкурсы красоты… Ну, этих наградят, — Овсов кивнул на экран, по которому в каких-то сатанинских плясках носились красавицы финалистки, показывая телезрителям самые, как им казалось, соблазнительные свои места, — а сколько семей разрушится, судеб надломится…

— Почему? — не понял Пафнутьев.

— Потому что глупые мужья убедятся, что их жены недостаточно хороши… А тысячи хороших девушек впадут в комплекс неполноценности… Ведь им говорят — вот как надо выглядеть, вот что такое настоящая красота, вот к чему вам следует стремиться… Разве это не зомбирование?

— Знаешь… — Пафнутьев помолчал, — этот Байрамов начинает интересовать меня все больше… О нем приходят сведения из самых различных мест… И эти сведения как бы все в одну масть… Если он спонсор передачи, или, говоря по-русски, содержатель программы…

— А программа, выходит, содержанка? — невесело усмехнулся Овсов.

— Конечно… Так вот, в таком случае Байрамов и в жюри верховодил. И всех этих финалисток, — Пафнутьев показал глазами на экран, — выбирал он сам. Единолично. Я совершенно уверен, что никакого конкурса не было.

— С чего ты решил, Паша? — удивился Овсов. — Я допускаю, что там напряженные, закулисные игрища, но не настолько же!

— Посмотри на этих красавиц… Они все на одно лицо. Это вкус самого Байрамова. Все пятеро — блондинки, не слишком высоки ростом по нынешним понятиям, а их полнотелость, или, скажем, упитанность, явно великовата для того, чтобы победить на честном конкурсе. Толстоваты красавицы-то! Неужели не видишь?

— А по мне так ничего, — пробормотал Овсов, разливая в стаканы остатки желтой жидкости.

— Значит, у вас с Байрамовым одинаковый вкус, — усмехнулся Пафнутьев. — Он просто набрал себе гарем для поездки на Кипр.

— Неужели такое возможно? — усомнился Овсов.

— А почему нет? Объявили городской конкурс, отобрали лучших девушек, Байрамов уже из них выбрал самых-самых и вручил путевки на сказочный остров. А там он с ними разберется, можешь не сомневаться. Он сам только что сказал, что окончательный выбор первой красотки будет там, на Кипре… Ладно, мне пора, — Пафнутьев поднялся. — Не забывай нашего Зомби, уделяй ему внимание. Телевизор с ним смотри, газеты приноси… Особенно местные… Особенно про Байрамова. Последнее время не бывает ни одного номера газеты, в котором так или иначе не упомянули бы нашего любвеобильного благодетеля… То в рекламе, то у него интервью берут, то снимок, то стишок… Ведь о нем уже и стихи пишут, — рассмеялся Пафнутьев.

— Это называется зомбированием, — мрачно подвел итог Овсов.

Часть вторая

Смерть стукача

У редактора городской газеты оказалась невероятно потрепанная физиономия, просто на удивление потрепанная. У него, правда, сохранился живой блеск глаз, подтянутая, даже тощеватая фигура, оживленные, свободные манеры, но физиономия… Фамилия у редактора была Цыкин. Короткая, броская, хотя и не слишком благозвучная. Таилось в ее звучании какое-то скрытое пренебрежение к человеку, который коротал век с таким вот прозвищем. Да, она напоминала прозвище. Эта фамилия скорее для фельетониста, репортера уголовной хроники или скандалов на сексуальной почве, а уж никак не для главного редактора.

Пафнутьева Цыкин принял охотно, даже с радостью, словно тот избавил его от необходимости выполнять какую-то постылую обязанность. Он провел следователя в свой кабинет, усадил за стол, задернул штору, чтобы было уютнее дорогому гостю. Пафнутьев все эти знаки внимания принимал снисходительно, как бы в полной уверенности, что их заслуживает. Он понимал редактора, он вообще хорошо понимал таких людей. Был когда-то юный шустрый парнишка с повышенным, но здоровым тщеславием, который соблазнился журналистикой, насмотревшись фильмов об этой профессии, наслушавшись рассказов и песен. Это и в самом деле прекрасно — трое суток не спать, трое суток шагать ради нескольких строчек в газете. Опять же с «лейкой» и блокнотом, а то и с пулеметом первому врываться в города… Но что делать, истинные редакционные будни оказались не столь ярко окрашенными, они нередко оказывались попросту унылыми, как и всякие другие будни. К тому же появились и невоспетые в песнях обстоятельства — гонорар надо обмыть, с героем очерка неплохо бы выпить, иначе его не разговоришь, а у друзей-товарищей тоже всегда находилось достаточно поводов, чтобы опрокинуть рюмку-другую. Если же и редактор соглашается с тобой чокнуться, то вообще жизнь можно считать удавшейся.

Девушки, вьющиеся вокруг редакции, тоже были достаточно раскованными, жизнелюбивыми, отчаянными в поступках и решениях. И постепенно наш юноша вошел в эту жизнь, принял ее и полюбил настолько, что уже не представлял себе, чем еще можно заниматься, какое еще занятие можно найти столь же достойное и увлекательное. Проносились годы, приходил опыт, от больших и шумных скандалов судьба его хранила, а что касается небольших конфузов — перепутанная фамилия, ночевка в вытрезвителе, командировочное недоразумение с гостиничной девицей, жалоба обиженного начальника, — это тоже были будни, естественные и неизбежные. Старились и уходили старшие товарищи, появлялись новые юноши и девушки, столь же восторженные, неопытные и ко всему готовые, лишь бы остаться в этих коридорах, лишь бы зацепиться в журналистике. С опытом шел и неизбежный служебный рост — литературный работник через десять лет становился спецкором, собкором, завотделом, членом редколлегии, заместителем редактора и наконец редактором.

Физиономия к этому времени, естественно, делалась потрепанной, но это уже не смущало, к ней за годы привыкаешь и начинаешь находить даже что-то привлекательное. Манеры же оставались прежними, мальчишескими, в этом тоже был признак неувядаемой молодости, готовности с кем угодно поговорить, подружиться, отправиться хоть на Северный полюс, а если таковой поездки не предвидится, то можно хотя бы в ближайшей забегаловке распить бутылку-вторую и тем самым еще раз подтвердить — не стареют настоящие журналисты.

Из высоких партийных коридоров приходили редакторы массивные, застегнутые на все пуговицы, с выпирающими животами и тройными подбородками, недоступные и спесивые, больше всего озабоченные собственной значимостью и каким-то нечеловеческим ужасом перед самой простенькой опечаткой, неувязкой, ошибкой. А Цыкин, Цыкин был другим — состарившийся, оживленный, доброжелательный мальчик с неизрасходованным интересом к жизни, к новым людям и неугасшим желанием выпить рюмку водки с хорошим человеком.

— Слушаю вас внимательно, Павел Николаевич, — сказал Цыкин, сложив руки на столе.

Пафнутьев ответил не сразу. Была явная опасность скатиться в разговор длинный, оживленный и бестолковый, после которого в блокнот записать будет нечего, кроме разве что телефона редактора.

— Меня интересует наш новый городской магнат… Байрамов.

— О! — воскликнул редактор обрадованно. — Вы видели, какой обалденный конкурс он организовал? Вчера передавали по телевидению. Никогда не думал, что в нашем городе столько красавиц! Мы решили опубликовать портреты… Во весь рост, разумеется… Все финалистки будут на страницах нашей газеты. Моя идея! На редколлегии все поддержали. Тираж разойдется мгновенно. Просто мгновенно! Большая фотография, на три колонки, краткие биографические данные, черты характера… Можно даже привести и воспоминания школьных учителей, как вы думаете?

— Неплохо, — кивнул Пафнутьев.

— Когда я увидел этих девушек вчера по телевидению… меня гордость обуяла!

— Только гордость?

— Ну и, конечно, ощущение бесконечной утраты… — Лицо Цыкина сморщилось в горестной гримасе. — Я не могу, к сожалению, всем им уделить достаточно внимания, которого они заслуживают.

— Да, это печально, — согласился Пафнутьев.

— Мы решили устроить так называемый круглый стол и собрать всех участниц в этом кабинете… Шампанское, фотографии, милая беседа…

— Они будут голые? — поинтересовался Пафнутьев.

— Кто? — не понял Цыкин.

— Девушки.

— Ну почему голые… Одетые. Все будет очень прилично, достойно. Вчера, во время передачи…

— Я видел эту передачу, — Пафнутьев воспользовался мимолетной паузой и вернул разговор на более практическое направление. — Очень красивые девушки. Особенно одна… Но и те, которые отправятся на Кипр сопровождать нашего друга Байрамова…

— А мне показалось, что это он будет их сопровождать.

— Какая разница? Результат будет один.

— Какой? — быстро спросил Цыкин.

— Вернутся они уже не девушками, — серьезно ответил Пафнутьев.

Цыкин весело рассмеялся, промокнул глаза подвернувшимся листом бумаги, благодарно посмотрел на Пафнутьева, который так распотешил его.

— Ну, девушки — это же условность… Я не уверен, что они и сейчас еще хранят, так сказать, свое, так сказать…

— Богатство, — подсказал Пафнутьев.

— Вот именно!

— А Байрамов богат?

— О! Вы не представляете, что это за человек! Он недавно завез в дом престарелых сто матрацев, представляете? — Морщины на лице редактора расположились в виде самой восторженной гримасы, которую он только мог изобразить. — Вы знаете, какие там были матрацы? На каждом померло не менее двадцати престарелых! А что они сделали с этими матрацами, прежде чем умереть… Говорить не буду. А он — новые! Бесплатно. Дар городу. Убедительно?

— Да, это прекрасно… А куда дели старые? — спросил Пафнутьев.

— Матрацы? Передали в пионерский лагерь.

— Разумно, — одобрил Пафнутьев. — С точки зрения рыночной экономики очень здравое решение.

— А вы видели, что сделал Байрамов с нашими подземными переходами в центре города? Ведь это были… общественные туалеты! Разбитые лампы, кучи дерьма на каждом углу, нищие с обнаженными язвами, пьяные в собственной блевотине… А теперь! Это сверкающие стеклом и сталью подземные универмаги! Заморские товары! Освещение, музыка! А продавцы! Вы видели, какие там продавцы?! Юные, ухоженные, вежливые! Каждую можно выдвигать на конкурс красоты!

— Да, я видел. — Сегодня, кажется, Пафнутьев выбрал самую удачную манеру разговора: не спорил, со всем соглашался, все одобрял, хотя Цыкину этого было мало — он желал не просто одобрения, он желал восторгов. — Наши подземные переходы действительно стали рассадником новой жизни. Даже я, как-то попав туда, не смог отвертеться, и пришлось купить бутылку водки. Кстати, отвратительной оказалась водка.

— В чем дело! — обрадованно воскликнул Цыкин. — Я угощу вас хорошей водкой! — И, не ожидая согласия, вынул из тумбочки початую бутылку «Абсолюта», блюдечко с подсохшими корочками сыра и поставил все это перед Пафнутьевым. — По граммику? — Он уже свинчивал пробку. Но пить в редакторском кресле ему, видимо, было неловко, и он, встав, обошел вокруг и присел к приставному столику с другой стороны.

— По граммику можно, — кивнул Пафнутьев. Хотя пить не хотелось, но он понимал, что за рюмкой разговор будет другим — откровеннее, доверчивее и, в конце концов, полезнее.

Редактор с какой-то преувеличенной решимостью наполнил довольно объемистые граненые стопки, поднял свою, подождал, пока поднимет и Пафнутьев, молча чокнулся, выпил и тут же бросил в рот корочку сыра.

— Отличная водка!

— Да, водка не самая плохая, — сдержанно похвалил Пафнутьев.

— Не понравилась?! — ужаснулся Цыкин.

— Потрясающая водка! — поправился Пафнутьев.

— То-то же!

— Так вот Байрамов, — начал было Пафнутьев, но Цыкин, уже ощутив жаркий наплыв хмельного азарта, решительно его перебил:

— Может быть, вы, Павел Николаевич, и не поверите, но ведь именно наша газета открыла этого представителя зарождающегося класса бизнесменов! Это сделали мы! Первыми!

— Поздравляю.

— Спасибо. Еще когда Байрамов купил первый овощной киоск на базаре, когда он начал завозить яблоки и картошку… Еще когда он только начинал торговать жвачкой и цветными презервативами в колбасном отделе гастронома… А решение было смелое, вам не кажется?

— Колбаса в цветном презервативе?

— Ха-ха! — рассмеялся Цыкин. — Просто тогда не было колбасы! Но представьте: реклама колбасная, а на прилавке презервативы! И в этих… как их… в пупырышках. Народ толпился! Краснел от смущения, но товар расхватывал! — Цыкин опять свинтил крышку с бутылки.

— А в чем выразилось ваше открытие этого человека?

— Мы о нем писали! И как мы о нем писали! Только благодаря нам он смог так быстро и уверенно стать на ноги! И Байрамов не забывает редакцию, не забывает тех, кто породил его! Посмотрите, какие телефоны в отделах! Какие калькуляторы! Вы знаете, что он однажды сотворил в День печати?

— Понятия не имею. — Пафнутьев вдруг увидел, что его стопка полна, Цыкин уже поднял свою и смотрит на него призывно и страстно. Пришлось и Пафнутьеву поднять стопку.

— Пришел в редакцию в День печати и как ни в чем не бывало каждому сотруднику вручил японский калькулятор, шариковую ручку и газовую зажигалку. Представляете? И сказал: «Пришло время цифр и точных данных… Любая информация недостаточно хороша, если она не напичкана цифрами… Я хочу, чтобы моя любимая газета была самой точной, самой правдивой и оперативной». А? Как? Это он о нас говорил.

— Да, — кивнул Пафнутьев. — Крутой человек.

— Не то слово!

— Мне бы хотелось поговорить с вашим сотрудником, который написал о Байрамове самые первые материалы в газете. Это не сложно?

— Самые первые? — Цыкин задумался, повернул лицо к окну, и в косом свете стали особенно четко видны все бесконечные складки на его мятой физиономии. — А вы знаете… Я вас огорчу… Этот человек у нас больше не работает.

— Перешел к Байрамову? — усмехнулся Пафнутьев.

— Боюсь, что он перешел в более печальные места, — Цыкин поднял глаза к потолку.

— С ним что-то случилось?

— Он пропал.

— Спился?

— Хуже. Он просто пропал. Знаете, как сейчас пропадают люди? То ногу найдут где-нибудь на свалке, то ладошка обнаружится, запеченная в буханке хлеба, то голова в посылке по почте придет…

— Что же осталось от него?

— А от него — ничего. — Цыкин разлил остатки водки в стопки. — Не будем чокаться… Помянем Сережу… Хороший был журналист. И человек неплохой. Осталась жена, детишки…

Пафнутьев выпил, склонил голову не то перед памятью прекрасного журналиста, не то перед качеством прекрасной водки. Помолчал, пожевал скудную закуску.

— Как его звали?

— Сергей Званцев. Сергей Дмитриевич Званцев.

— Он хорошо знал Байрамова?

— Да, — помолчав, ответил Цыкин. — Он его знал достаточно хорошо. Бывал у Байрамова дома… Я вот не могу, а он захаживал. Это когда уже вышла одна статья, вторая, третья… Байрамов его к себе как бы приблизил.

— Три статьи об одном человеке? — осторожно спросил Пафнутьев, стараясь не вспугнуть откровенность редактора. Но тот после нескольких стопок уже не столь тонко воспринимал течение разговора.

— Нет, дело не в этом… Речь шла не о Байрамове как таковом. Просто мы на его примере рассказывали читателю о новых ценностях нравственности, морали…

— А что, нравственность так быстро меняется?

— То, что раньше было под запретом, за что сажали, теперь можно… Раньше была спекуляция, а сейчас это самое почетное занятие… И так далее. Писали о становлении бизнеса в стране, о развитии рыночных отношений… и так далее. И получилось так, что Байрамов, человек энергичный, цепкий, использовал эти статьи как рекламу собственного дела. Так бывает… Если пишут о человеке, значит, ему можно довериться, в банке дадут хороший кредит, на распродаже объектов ему больше внимания, могут пойти навстречу…

— Он знаком с первыми людьми города, как я понимаю?

— Да, — кивнул редактор, — знаком. Дела у него идут неплохо, он частенько устраивает презентации, приглашает влиятельных людей… Стол, сувениры, девочки… Ну и так далее.

— Сысцов? — спросил или скорее подсказал Пафнутьев. — Колов? Анцыферов?

— Нет, на презентациях их не бывает… Зачем светиться. — Цыкин едва ли не первый раз за весь разговор улыбнулся, показав такие роскошные белоснежные зубы, что Пафнутьеву сразу стало ясно — свои родные зубы редактор растерял, проходя через бурную, насыщенную встречами молодость. — Они встречаются в более узком кругу. Думаю, это правильно. Их встречи, беседы, даже пьянки, если таковые и случались… отражаются на судьбе города, на наших судьбах.

— Разумеется. — Пафнутьев, опустив голову, помолчал, рассматривая собственные ладони и ожидая, пока из его глаз исчезнет выражение насмешливое и куражливое. И, лишь уверившись, что в глазах снова появилась должная уважительность к собеседнику, поднял голову. — А этот… Званцев…

— Он пропал как-то уж совсем неожиданно. Не пришел на работу, и все. И до сих пор. Приходила жена, звонили знакомые, друзья, подруги… Но ничего утешительного сказать мы не могли. Как сквозь землю.

— Он уволен?

— Приказа об увольнении не было. Я не стал этого делать. Мало ли… Вдруг возникнет… Его трудовая книжка в моем сейфе.

— Не покажете?

— Покажу, почему нет…

— Что-то жене платите?

— Первое время платили… Сейчас прекратили. Нет оснований. Она иногда подрабатывает у нас на разборке почты — вот за это мы ей платим.

— И никаких слухов о Званцеве?

— Если вас интересуют слухи…

— Очень! — горячо заверил Пафнутьев.

— Ну если так… — Цыкин взял бутылку, повертел ее перед глазами и, убедившись, что она пуста, поставил под стол, вопросительно посмотрел на Пафнутьева. Тот понял редактора и отрицательно покачал головой, дескать, на сегодня хватит. — Есть такой слух, — со вздохом проговорил Цыкин, видимо, он не возражал бы против небольшой добавки, но раз гость против, пусть будет так. — Есть такой слух… Но предупреждаю — только слух, — Цыкин поднял вверх указательный палец. — Так вот, злые языки клевещут, что Байрамов подарил нашему Званцеву машину. «Жигуленок». Не новый, но в хорошем состоянии. «Пятерка». Два года назад это был… если был, конечно… это был вполне реальный подарок. Это сегодня цены на машины взлетели до десятков миллионов. А тогда… можно было и поверить.

— Званцев заслужил такой подарок?

— Повторяю, Павел Николаевич, я не утверждаю…

— Понимаю. Мы говорим только о слухах. Но если бы такое действительно произошло… Это заслуженный подарок?

— Думаю, да. Статьи Званцева очень помогли Байрамову, он сразу оказался в деловой элите города… Кроме того, подобные подарки делаются и в счет будущего…

— Но опубликование восторженных статей о Байрамове зависело не только от Званцева… Если он их написал, то поместить на газетных страницах могли только вы, главный редактор. Вам Байрамов подарил машину? — Вопрос оказался довольно жестким, Пафнутьев и не рассчитывал получить на него ответ, но ему важно было отношение редактора к вопросу.

Тот неожиданно улыбнулся, опять обнажив сверкающий ряд зубов.

— Поскольку мы с вами немного выпили и в какой-то мере уже породнились, то скажу… Вы правильно понимаете редакционную кухню. Действительно, я могу поставить статью в номер, а могу ее не поставить. И для того, и для другого у меня всегда найдется достаточно оснований. Статьи Званцева я в номер ставил. Но машины Байрамов мне не дарил. Он со мной иначе расплатился.

— Но расплатился?

— Сполна. Вам интересно, как?

— Очень, — улыбнулся Пафнутьев.

— Отвечу… Поскольку мы говорим только о слухах… И еще потому, что подобные взаимоотношения перестали быть криминальными… Я съездил на Кипр. На две недели.

— За счет Байрамова?

— Можно и так сказать.

— Как там, на Кипре?

— Ничего… Но не больше. Европейское захолустье. Глухомань. И выпить по-настоящему не с кем было.

— Говорят, там красивые девушки? — провокационно улыбнулся Пафнутьев.

— Красивые… Ну и что? — Цыкин вопросительно посмотрел на Пафнутьева, словно даже не понимая, о чем тот спрашивает. И Пафнутьев понял — этот вопрос редактора больше не тревожит. Убедившись, что гость все понял правильно, Цыкин поднялся, открыл сейф и вынул трудовую книжку Званцева. — Вот, — он положил книжку перед Пафнутьевым. — Полюбопытствуйте. Биография достаточно колоритная, но у нас все с колоритными биографиями.

Пафнутьев полистал книжку, как бы пробежавшись по годам пропавшего человека. Оказывается, Званцев работал в геологической конторе, бурил скважины, искал воду в области, был в театре рабочим сцены, одно время работал даже таксистом. «Ага, — удовлетворенно кивнул Пафнутьев. — Это уже хорошо. Значит, в машинах разбирается…»

— А если я попрошу у вас ее на время? — спросил он у Цыкина. — Не возражаете?

— Нет проблем. Только оставьте расписку, чтоб я мог в случае чего что-то на стол положить.

Пафнутьев тут же, не сходя с места, взял со стола редактора подвернувшийся лист бумаги и написал расписку. Поставив подпись, должность, дату, он протянул ее Цыкину. Тот пробежал глазами по строчкам и сунул расписку в сейф, на то самое место в картонной коробке, где до сих пор лежала трудовая книжка Званцева.

— После того, как пропал ваш человек… Кто сейчас освещает в газете тему рыночных отношений?

— Все кому не лень, — не задумываясь, ответил Цыкин. — Видите ли, в чем дело… Несколько лет назад это было внове, мало кто решался говорить о рынке, мало кто мог это делать со знанием дела. А теперь этот рынок у всех на языке. Театр, кино, религия, народные промыслы, образование, медицина — все свелось к рыночным отношениям, и все взахлеб воспевают их, ничем особенно не рискуя.

— Кроме собственного будущего, — вырвалось у Пафнутьева.

— Вы так думаете? — вскинул брови редактор. — А впрочем… Наверно, вы правы.

— У него было в редакции свое рабочее место?

— Конечно. А что, собственно…

— Остались его бумаги? Блокноты? Наметки?

— Возможно… Хотя маловероятно. Свято место пусто не бывает… За его столом сейчас сидит новый сотрудник… Если он не выбросил бумаги, которые там оставались… то они на месте. А что случилось? Вы, Павел Николаевич, гораздо менее откровенны, чем я… Званцев нашелся? Или он в чем-то замешан?

— Трудно сказать… Но если бы его бумаги сохранились, это многое прояснило бы… Это было бы неплохо.

— Он жив? — напряженным голосом спросил Цыкин и даже грудью припал к столу в ожидании ответа.

— Возможно.

— То есть?

— Не исключено, что жив… Твердо сказать не могу… Не знаю.

— Но есть основания предполагать… Да?

— Вот именно. Есть некоторые основания надеяться, что Званцев жив… Хотя никакой уверенности.

— Так… — Цыкин подвигал бумаги на столе, в волнении схватился было за телефонную трубку, но тут же положил ее снова. — Послушайте, Павел Николаевич, а не послать ли мне секретаршу за бутылочкой, а? Мне кажется, она нам не помешает?

— Не возражаю, — легко согласился Пафнутьев. — Но открывать вы будете ее без меня.

— Ну что ж… Понимаю, понимаю… Слишком хорошо — тоже нехорошо… Мы, честно говоря… у себя в редакции его уже похоронили. Сами знаете, последнее время люди исчезают частенько, не оставляя никаких следов… Разве что палец найдется или ухо… Из милиции нам сообщили, что его машину нашли совершенно сгоревшую, но трупа в ней не было… Что нам было думать?

— Байрамов заглядывает к вам?

— Чрезвычайно редко… Но его объявления мы печатаем постоянно, чуть ли не в каждом номере. Расплачивается он своевременно — почему бы нам и не заработать на нем?

— Что в его объявлениях?

— В основном о поступлении новых товаров в его магазины, о ценах, адреса новых торговых точек…

— У него много магазинов?

— С десяток наберется. — Цыкин поднял трубку зазвеневшего телефона и снова положил ее на место. — Точнее сказать не могу, потому что у него каждый месяц этих магазинов все больше…

— Чем торгует гражданин Байрамов?

— Всем. Зажигалки, расчески, мебель, одежда, машины…

— Продукты?

— Да, все завозное, упакованное… Кофе, чай, печенье, конфеты… Да, и спиртное тоже, — подчеркнул Цыкин, видимо, увидев в этой подробности что-то для себя существенное.

— Будем заканчивать, — Пафнутьев устало откинулся на спинку стула. — Значит, мы договорились — вы поищете его бумаги, записи, блокноты?

— Понимаю… Поищем. Естественно, вас интересуют не его творческие планы?

— Особенно творческие планы! — с нажимом проговорил Пафнутьев. И повторил для уверенности, что его правильно поймут: — Особенно творческие планы.

— Будет сделано, Павел Николаевич. — Увидев, что Пафнутьев поднялся, встал со своего места и Цыкин.

— Кстати, вас не смущают подарки Байрамова?

— Ничуть, — усмехнулся Цыкин с некоторой доверительностью. — Кстати, вот этот костюм на мне — тоже его подарок. Ничего, правда?

— Хороший костюм, — Пафнутьев пощупал ткань на рукаве. — Давно о таком мечтаю.

— Могу устроить.

— Нет, спасибо. Боюсь, не отработаю.

— Было бы желание, — сказал Цыкин. — Отработаете.

— Вот как раз с желанием у меня всегда большие трудности… Дайте, пожалуйста, адрес Званцева, его домашний телефон… Как жену зовут…

— О! Нет ничего проще. — Цыкин вернулся к своему столу, с яркого бумажного куба сорвал листок и быстро набросал несколько цифр, протянул Пафнутьеву.

Тот взял маленький листок, вчитался, удовлетворенно кивнул. Потом взял в руки разноцветный бумажный куб, внимательно осмотрел его со всех сторон, полюбовался.

— Тоже Байрамов?

— Разумеется, — рассмеялся Цыкин, и лицо его сморщилось так, что уже не было никакой возможности определить, где совсем недавно были глаза, нос, рот. Но когда смех кончился, из обилия морщин снова вынырнул нос, сверкнули хитроватые, хмельные глазки, по бокам лица возникли мятые уши. И снова у стола стоял главный редактор городской газеты Цыкин. В хорошем костюме и с неистребимым желанием выпить.

* * *

Пафнутьев сосредоточенно вышагивал квартал за кварталом, не замечая ни мелкого осеннего дождя, ни ветра, ни машин, которые, проносясь рядом с тротуаром, время от времени окатывали его водой. Пафнутьев пытался навести порядок в собственных мыслях и разобраться в том, что открылось ему в этот день. А открылось нечто неожиданное — оказывается, Зомби, беспамятный клиент Овсова, жертва жестокого преступления, не такая уж невинная жертва, как об этом хотелось думать. Выясняется, что у этого Зомби есть имя, должность, адрес, выясняется, что это Сергей Дмитриевич Званцев, журналист, верный певец Байрамова, который этого монстра, этого мутанта, как выражается Халандовский, создал, взрастил и выпустил в свет. Известность обернулась для Байрамова настолько существенной прибылью, что он смог даже одарить своего создателя машиной. Эту машину надо было и заработать, и отработать, а Байрамов, судя по всему, не тот человек, который будет заниматься благотворительностью. Вот завез матрацы для умирающих старух, и все — уважаемый спонсор…

Что же произошло полгода назад на Никольском шоссе? Что могло произойти, если уж Званцева привезли Овсову в виде мешка с мясом и костями? Обычная авария? Бывает. Мог он влететь в аварию по собственной оплошности? Мог. Запросто. Все происшедшее можно, конечно, объяснить стечением дурных обстоятельств, но как тогда понимать ножевую рану?

Внутренняя разборка?

Конкуренты?

Удар по Байрамову?

Похоже на то…

Что же делать? Прежде всего необходимо, бесспорно, установить, что Званцев и Зомби — одно и то же лицо. Если это подтвердится, то становится ясно, почему Зомби так настойчиво стремится в город — ему нужна связь. Он наверняка помнит больше, чем говорит. Да, Павел Николаевич, ты должен это зарубить себе на носу — Зомби помнит больше, чем думает Овсов.

И опять вопрос — что же произошло на Никольском шоссе полгода назад? Дорожная авария? Попытка убийства? Сведение счетов? Бандитская разборка?

Пафнутьев и сам не заметил, как вошел в телефонную будку — автомат, естественно, не работал. Он вошел в следующую, в следующую, продолжая свое неторопливое движение по городу. Наконец нашелся автомат, который откликнулся на его усилия… Номер набрался, в железном ящике что-то громыхнуло, будто не монета провалилась, а вся железная будка с незакрывающимися дверями и выбитыми стеклами.

— Овсов? — спросил Пафнутьев. — Жив?

— Временами.

— Тогда слушай… Похоже, я узнал, кто есть твой клиент.

— Зомби?

— Называй его как хочешь… Это человек Байрамова.

— Даже так? — озадаченно проговорил Овсов. — Хм… И что же из этого следует?

— Будь осторожен. Он помнит больше, чем тебе кажется. Не исключено, что он у тебя просто прячется. Ты меня слышишь?

— Говори, Паша, я все хорошо слышу.

— Ты как-то говорил, что за ним приходили, о нем спрашивали, а потом вроде успокоились, когда ты сказал, что клиент мертв.

— Было.

— Овес, он у тебя прячется. Он пережидает. Его могут искать где угодно, но только не у тебя. Да и у тебя его искать не будут, поскольку считают, что он…

— Остановись, Паша… Я все понял. Но должен сказать, что все это для меня не очень важно. Зомби — мой больной, и я отношусь к нему как к своему больному. И он будет находиться у меня ровно столько, сколько потребуется для полного выздоровления. Паша… ты не видел, в каком виде его привезли… У него не осталось ни одной части тела, по которой его могли бы узнать родные. То, что он потерял память, — это бесспорно. Первые две недели я слышал только его бред. И этот бред тоже о многом говорит… Это был бред нормального человека, может быть, даже неплохого человека.

— У него осталась одна мелочь, по которой его можно узнать, — сказал Пафнутьев.

— Да? — удивился Овсов. — И что это за мелочь?

— Голос.

— Но для этого нужно найти людей, которые бы…

— Я их нашел.

— Уж не думаешь ли ты засадить его за решетку? — обеспокоенно спросил Овсов.

— Разберемся, — ответил Пафнутьев и повесил трубку на искореженный, жеваный рычаг. За его спиной громыхнула тяжелая разболтанная дверь телефонной будки.

* * *

…Долгий суматошный, нервный день заканчивался, и Пафнутьев уже с некоторым нетерпением поглядывал за окно, где моросил мелкий осенний дождь, облетали последние листья и откуда раздавались звуки, обещавшие свободу и отдых, — гудки машин, голоса людей, визги детворы во дворе. Он собрал бумаги со стола, не разбирая, сложил их в одну стопку и сунул в сейф. Окинул взглядом унылые стены кабинета, и рука его невольно потянулась к телефону, хотя он и сам еще не знал, кому позвонить, с кем скоротать недолгий осенний вечер.

И в этот момент телефон зазвонил сам.

— Паша? Привет. Как хорошо, что я тебя застал, а то уж, думаю, отдыхает, наверно, Павел Николаевич.

— Привет, — пробурчал Пафнутьев, даже не спрашивая, кто говорит и чего хочет.

— Шаланда тебя беспокоит… Помнишь такого?

— Как же, как же… Тебя, Шаланда, забыть невозможно. Только о тебе и помню.

— Вот и хорошо. — Шаланда тут же обиделся, поскольку обидчивость была самой первой и естественной его реакцией на любые слова собеседника. Что-то всегда он находил в этих словах обидное для себя. Поэтому общаться с Шаландой могли далеко не все, но у Пафнутьева это получалось, поскольку он сам постоянно давал Шаланде основания для обид — то слова шутливые бросал, слова, которые можно было истолковать и так и этак, то не узнавал Шаланду по телефону, то вдруг просил напомнить, как того зовут, то вообще вдруг спрашивал: «Какая еще Шаланда?» — зная, что Шаланда тут же нальется краской и смертельно обидится… На час, а то и на полтора.

— Говори, Шаланда, — смягчился Пафнутьев. — Слушаю тебя. Думаю, если уж ты позвонил на ночь глядя, то наверняка случилось что-то чрезвычайное.

— Случилось, — немного отошел и Шаланда, услышав слова уважительные и серьезные. — Ты вот был у нас как-то, разговоры всякие вел, жить учил, наставлял, кого ловить, кого не надо… И помнится мне, говорил о каком-то парне, невысокого росточка, южных кровей…

— Ну-ну! — встрепенулся Пафнутьев.

— Не погоняй, Паша. Спешить некуда, у меня этот тип. Сидит. Говорил ты, что вроде одевается он мрачновато, темное предпочитает… Опять же к нашему брату-милиционеру относится без должного уважения.

— К машинам, какое-то отношение к машинам имеет? — напомнил Пафнутьев нетерпеливо.

— Имеет, — невозмутимо кивнул Шаланда.

— Где он?

— Задержали мои ребята. Не знаю, он ли, нет ли… Но думаю, если Пафнутьев так слезно умолял поискать такого, то, думаю, почему бы мне по старой памяти и не откликнуться на просьбу старого друга…

— Остановись, Шаланда! — взмолился Пафнутьев. — Остановись!

— Все понял. Дает показания. Разговорчивым его не назовешь, но и не молчит, роняет изредка словечки. Я так понял, что слов он вообще знает не очень много, но какие знает — произносит… Цедит.

— Где задержали?

— Возле «Интуриста».

— Пьян?

— Трезв как стеклышко.

— Так, — Пафнутьев произносил это слово, будто делал зарубки в собственном сознании. — В черном?

— Даже удивительно, Паша! Носки и те на нем чернее ночи. А уж в душе у него, чую, вообще… Как у негра в одном интересном месте. Чреватый тип, Паша.

— Так… Что там произошло?

— Небольшая летучая драка. Этак мимоходом друг дружке по мордасам съездили. Но этот уж больно свирепый оказался… Ну, повздорили ребята, ну, поматерились маленько, с кем не бывает, ну, пообещали при случае разобраться… И расходись по домам. Но этот прямо в бешенство впал, в неистовство… Мало того, что свалил парня с ног, начал топтать его ногами, причем норовил каблуком в голову, в лицо… Тот уж подняться не может, кровища хлещет, а этот знай его ногой в голову колотит… Пришлось отправить в больницу, «Скорую» вызвали… А твоего задержали.

— Так, — обронил Пафнутьев. — Дает показания, говоришь?

— Больше молчит, усмехается, но иногда и словечко обронит.

— Значит, этот тип дает показания? — в который раз спросил Пафнутьев.

— Ну я же сказал! — с раздражением ответил Шаланда, опять обидевшись.

— Хорошо, — тихо проговорил Пафнутьев. — А теперь слушай меня, Шаланда, внимательно. Не перебивай, только слушай… Значит, так, ты сейчас положишь трубку и тут же дуй в кабинет, где этот тип сидит с твоим дознавателем, или как там его… И прихвати с собой еще кого-нибудь!

— Давай, Паша, давай… Я слушаю тебя, — в голосе Шаланды появились благодушные нотки. Как только он уловил беспокойство, тревогу, озабоченность Пафнутьева, сразу стал снисходительным, готовым выслушать, посочувствовать, при возможности даже помочь.

— Шаланда, заткнись и слушай! Ты берешь трех ребят и входишь с ними в кабинет, где идет допрос. И тут же занимаете боевую позицию. Один у окна, второй у двери, третий стоит рядом с типом. Вы должны блокировать все пространство кабинета. Понял? Только так. И сию же секунду. Не забудь про наручники. Пойми — я не шучу и не паникую.

— Паша, погоди, — забеспокоился Шаланда, но все еще отказываясь осознать опасность. — Дело в том, что кабинет…

— Заткнись, Шаланда. Я мчусь к тебе. Возьми с собой не трех человек, возьми с собой пять человек. И вваливайтесь в кабинет. Блокируйте все пространство, наваливайтесь впятером на этого типа и надевайте наручники! — воскликнул Пафнутьев, чувствуя, что Шаланда все еще колеблется. — Когда-то ты, Шаланда, не пожелал меня послушать, прости, что напоминаю. Послушай меня сейчас. Я бросаю трубку и несусь к тебе. Если это тот человек, которого я ищу, то твоя жизнь в опасности, Шаланда.

— Ну хорошо, хорошо…

— Он тешится с вами, Шаланда! Он забавляется.

— Не понял! — Пафнутьев, кажется, увидел, как горделиво распрямился на стуле Шаланда, уловив, что кто-то не очень серьезно к нему относится.

— А когда ему эти забавы надоедят, он уложит вас всех и выйдет через парадную дверь. И уедет на твоей машине, Шаланда.

— Да ну тебя, Паша!

Пафнутьев не стал отвечать. Бросив трубку, он снова открыл сейф, наспех влез в кожаную упряжь ремней, которые позволяли носить пистолет под мышкой, и, набросив пиджак, схватив в руки плащ, выскочил в коридор. Машина прокурора оказалась на месте, и он с разгона плюхнулся на сиденье рядом с водителем.

— Двенадцатое отделение милиции! Быстро!

— Анцыферов сказал, чтоб я подождал, он вроде собирается…

— Плевать мне на Анцыферова. Я ему потом все объясню.

— А мне нагоняй?

— Если ты сию секунду не сдвинешься с места, я выкину тебя из машины.

— Понял, — сказал водитель, и через минуту машина уже неслась по проспекту, повизгивая тормозами на крутых поворотах. Машины шарахались в стороны от этой ополоумевшей черной «Волги», и Пафнутьев видел, как матерились водители «Жигулей» и всех этих разношерстных иномарок, когда им приходилось уступать дорогу, тормозить, съезжать чуть ли не на тротуар.

Пафнутьев опоздал.

Когда он вошел в отделение, навстречу по длинному тусклому коридору шел Шаланда с извиняющейся улыбкой. Правой рукой он придерживал припухшую щеку, а в левой беспомощно позвякивали теперь уже ненужные наручники. Увидев Пафнутьева, он еще издали развел руки в стороны — вот так-то, брат, вот такие у нас тут дела. Остановившись у своего кабинета, Шаланда приглашающе раскрыл дверь — входи, дескать. Пафнутьев с интересом заглянул. Правильно, примерно это он и ожидал увидеть: стол перевернут, пол усеян бумагами, голубоватыми бланками протоколов, в углу свалены деревянные рейки — все, что осталось от стула. У окна на полу — россыпь битого стекла — то, что совсем недавно было окном.

— Вот так, Паша, — горестно проговорил Шаланда, с трудом ворочая языком.

— Что произошло?

— Мы его допрашивали…

— А он?

— Сначала ничего, а потом вроде как засобирался куда-то. Мы, конечно, возражали, но он нас не послушался.

— Ты все сделал, что я тебе советовал?

— Все, Паша, в точности, все твои указания мы выполнили, — в голосе Шаланды была не только горестность, но и лукавство. Дескать, не одни мы виноваты, и ты, Паша, нам кое-что советовал.

— Сколько человек ввел в кабинет?

— Я вошел, со мной еще один парень, неплохой парень, семьянин…

— А я сказал — пятеро. Я был прав?

— Да, Паша, как всегда.

— Почему не послушал?

— По глупости, Паша, по самонадеянности.

Происшедшее, видимо, произвело на Шаланду столь гнетущее впечатление, что он забыл о своих обидах, о своем неуправляемом самолюбии.

— Ты был прав, Паша, — повторил Шаланда, кисло улыбаясь и растерянно оглядывая свой разгромленный кабинет.

— А ты? — резко повернулся к нему Пафнутьев.

— А я не прав… Как всегда, — Шаланда опять попытался улыбнуться, но перекошенная щека придала ему столь горестное выражение, что Пафнутьев сжалился.

— Ладно, рассказывай.

— Ты все знаешь, Паша… Все получилось так, как ты сказал по телефону. Когда мы с дежурным вошли, нас оказалось трое… Как ты и посоветовал, я остановился в дверях, а дежурный блокировал окно…

— А на фига было его блокировать, если оно забрано решеткой из арматурной проволоки?

— Ты же сам сказал, Паша, — ответил Шаланда с уже привычной обидой. Значит, начал приходить в себя. — Допрос вел капитан Космынин…

— Где он?

— Мы отвезли его домой.

— Ясно, — вздохнул Пафнутьев. — Дальше.

— Когда этот тип увидел у меня в руках наручники… С ним что-то произошло… Паша, с ним случилось что-то совершенно невероятное… На стуле сидел спокойный молодой человек, скромно так, достойно держался… Посмеивался, рассказывал, с кем подрался, из-за чего… Тот о его маме сказал нехорошее… Как я понимаю, по матушке его послал. А этот тип по глупости все отнес к своей маме… В общем, понимаешь. И вот я вхожу с наручниками, и он на моих глазах превращается в какое-то дикое чудовище.

— А где дежурный, с которым ты вошел?

— В туалете… Примочки делает. Наверно, ему придется недельку-вторую на больничном побыть… У него такой вид, что его можно только в ночные засады посылать.

— Почему?

— Чтобы люди его не видели, чтобы дети не пугались, — Шаланда опять скривился в страдальческой улыбке.

— Значит, вы вошли в кабинет, постояли, потом ты вынул из кармана наручники.

— Да, все так и было. Я, честно говоря, вначале подумал, что ты слегка паникуешь, когда сказал, чтоб мы входили числом не менее пяти… Паша, это не человек. Это зверь. Это самый настоящий зверь. Я так говорю не потому, что сравниваю его со зверем, нет, я не сравниваю. Он действительно, в самом полном и прямом смысле слова зверь.

— Значит, это был он, — проговорил Пафнутьев. — Протокол хотя бы успели составить?

— Успели, — печально кивнул Шаланда.

— Он его подписал?

— Подписал… Но он взял протокол с собой.

— Не понял?

— Когда этот тип уходил, он взял протокол допроса с собой, — пояснил Шаланда, маясь от позорных пояснений.

— Вы не возражали?

— Мы возражали, но он нас не послушал. Я сам сказал ему, чтоб он не трогал бумаг…

— А он?

— А он мне вот сюда, — Шаланда показал на щеку, которая за время их разговора увеличилась вдвое.

— Он сказал, как его зовут?

— Сказал… Амон.

— Омон? — удивился Пафнутьев.

— Паша, А! Амон.

— Дальше.

— Как только он увидел наручники… Взрыв. Понял? С ним произошел взрыв. Помню, что он вскочил, вдруг вижу — на капитана вроде как сам по себе опрокидывается стол, стул летит в окно, но там решетка, и он вместе с битым стеклом падает на пол… Потом оказалось, что я все это наблюдаю, лежа вон в том углу… Когда он начал бумаги собирать, я сказал ему, строго так сказал, чтоб он не смел этого делать.

— А он?

— Ногой в скулу, — пожаловался Шаланда. — И унес протокол с собой.

— Хорошо, что он тебя не захватил… А ведь мог.

— На кой я ему?

— Заложником. Как заложник, ты очень даже неплох. Без пищи месяц можешь продержаться. На подкожном жиру.

— Обижаешь, Паша.

— Неужели достал? — рассмеялся Пафнутьев.

— Ладно, Паша. Замнем. Как ты думаешь, что он сейчас сделает? Как поступит?

— Ляжет на дно. Постарается выехать… А скорее всего… Завтра утром жди — в сводке происшествий обязательно будет угон машины с тяжкими последствиями для владельца.

— Ты думаешь?

— А ты?

— Ладно, Паша. Остановись. Потоптался по мне, и хватит. Побереги силы. Жизнь продолжается. А то, я смотрю, ты был настроен на легкое решение… Позвонил Шаланда — иди, Паша, забирай своего особо опасного. Ни фига. И тебе попотеть придется. Ишь, какой шустрый! — Шаланда немного оправился от шока, нащупал довод, который если и не оправдывал полностью, то позволял вести себя с достоинством.

— Ладно, Шаланда… Выздоравливай. — Пафнутьев похлопал майора по плечу. — Все хорошо кончилось. Могло произойти и худшее. Поправятся твои ребята, вспомнят подробности… Теперь он засветился. Вы его видели, узнаете в случае чего… Напиши подробный словесный портрет. Сделаешь?

— Распишу. Уж я его распишу… До родинок под мышкой.

— Родинки, может, и не стоит, а вот все остальное — ты уж поднатужься. Когда поймаю твоего Амона — приглашу. Пойду на нарушение — позволю тебе съездить его по морде. Не откажешься?

— Не откажусь, — ответил Шаланда, сосредоточенно глядя в угол разгромленного кабинета. — Ох, не откажусь, Паша. Всю душу вложу.

* * *

…Сысцов сидел под громадной липой, в плетеном кресле, закутавшись в мягкий свитер, и расслабленно наблюдал, как медленно и одиноко падают один за другим желтые листья. «Скоро зима, — думал он, — скоро зима…» У ног его, прямо в листьях, стояла открытая бутылка, в руке он держал тонкий стакан с густым красным вином.

С некоторых пор он пил только красные грузинские вина — «Оджелеши», «Мукузани», «Киндзмараули». Этих вин не бывает в продаже, их делают слишком мало для того, чтобы продавать. Не появлялись они в магазинах еще и по той простой причине, что у них не было цены. Люди, разбирающиеся в винах и имеющие деньги, платили за них столько, сколько запрашивали, — тысячу рублей, десять тысяч, сто тысяч рублей за бутылку. Поэтому и продавать их не было смысла, их можно было только дарить. Ящиком такого вина можно было расплатиться за зарубежную поездку, вызволение родственника из тюрьмы, за министерскую должность или приличную квартиру. И люди, которые хотели привлечь на свою сторону Сысцова, знали, что для этого достаточно подарить ящик красного грузинского вина. Никакие испанские, французские, итальянские, греческие вина по качествам своим, по вкусу, запаху и цвету даже близко не могли приблизиться к «Оджелеши» или «Мукузани», не говоря уже о «Киндзмараули». Поэтому эти вина даже сравнивать с лучшими зарубежными было бы просто нечестно, потому что они являли собой уже нечто другое, нечто более высокое и ни с чем не сравнимое.

Сысцов их и не сравнивал. Грузинские красные вина — единственное, что его интересовало в оставшейся жизни. Все, что он делал, к чему стремился и что искренне ценил, — это красные грузинские вина. Ради них он наказывал и поощрял, возносил и ниспровергал, ради них, в конце концов, ввязывался в кровавые схватки, рисковал жизнью и благополучием.

Конечно, был и авантюризм натуры, укоренившаяся привычка управлять, была животная жажда властвовать, но если спросить — чего хочет для себя лично, он задумается, поводит в воздухе ладонью с обвисшей кожей и ответит примерно так: «Разве что пару ящиков „Оджелеши“… Ну и, конечно, „Киндзмараули“…»

И улыбнется виновато, словно по оплошности выдал что-то важное о себе, словно раскрылся в чем-то заветном.

Хмель, который давали эти вина, не мог сравниться ни с чем. Водка попросту оглушала и рассчитана была, в общем-то, на молодой организм и безудержный аппетит. Коньяки из тех же грузинских подвалов, лучшие коньяки мира, сравнивать которые с «Наполеонами», «Мартелями», «Камю» было бы тоже нечестно по отношению к этим зарубежным суррогатам, так вот эти настоящие коньяки тоже не трогали душу Сысцова. Он любил хмель легкий, воздушный, хмель, который можно было поддерживать достаточно долго, сидя в низком плетеном кресле и наблюдая за угасанием природы. И чтобы неяркое солнце пробивалось сквозь редеющую листву липы, и покалывало бы глаза, щеки нежными несильными уколами, и постепенно все легче становилась бы бутылка у его ног, но это бы его нисколько не огорчало, потому что Сысцов знал — в подвале дома стоит ящик точно с такими же бутылками, едва начатый ящик. И достаточно махнуть рукой, как красивая девушка в сером свитере и синих джинсах сбежит по ступенькам его дома и будет у нее в руках тяжелая, только что открытая бутылка божественного «Оджелеши». А на лице у девушки будет улыбка, не осуждающая, нет, упаси боже, не угодливая или заискивающая, это еще страшнее, у нее будет просто радостная улыбка. Она будет счастлива оттого, что он, Иван Иванович Сысцов, на какое-то время поставил ее на один уровень с «Оджелеши», оттого, что, пусть совсем недолго, они являли собой одно целое — тяжелая бутылка лучшего в мире вина и радостная красивая девушка с легкой походкой. Да, она искренне радовалась за Сысцова, который чувствует себя настолько хорошо, что душа его, усталая и могучая, мудрая и утомленная, потянулась к ней и ко второй бутылке. Возраст и уходящие, подыстощавшиеся силы не позволят Сысцову дать этой девушке все, что полагалось ее юному, любвеобильному естеству. Но сил, чтобы принять ее ласки, чтобы ответить на них, этих сил у Сысцова было еще достаточно. И красные грузинские вина, девушка в великоватом свитере делали даже эти его годы счастливыми и чувственно наполненными.

Подняв из желтых листьев бутылку, он, не торопясь, наслаждаясь цветом вина, хмельным духом, которым пахнуло, едва он вынул длинную, пропитанную вином пробку, упиваясь звуком тяжело льющейся в стакан рубиновой жидкости, бросил взгляд в сторону дома и еще раз убедился — сквозь занавеску за ним наблюдает радостная девушка и ждет его сигнала принести вина. А Сысцов оттягивал этот момент, и все тело его купалось в девичьем взгляде, как в теплых солнечных лучах. Он бы расстался с девушкой немедленно, улови хоть раз недобрый практичный прищур, улови брезгливость, подневольность, угнетенность, разочарование в нем, в Сысцове. Все это было бы тем более нестерпимым, если бы он знал — для всего этого у девушки были основания, всего этого он заслуживает и вполне мог вызвать все эти чувства в человеке молодом и красивом. Но девушка оказалась не менее сильной, чем он, и не давала Сысцову самого незначительного повода усомниться в ней.

И Сысцов был благодарен ей за это. И баловал. И любил — как мог.

Неожиданно запищала лежащая на столике трубка радиотелефона.

— Слушаю, — сказал Сысцов, поднеся трубку к уху. В голосе его прозвучало еле уловимое недовольство — звонок нарушил его одиночество.

— Иван Иванович! Дорогой! Как я рад тебя слышать! Как здоровье? Как дела? Как успехи?

— Отвечать на все вопросы или можно выбрать только один? — усмехнулся Сысцов, сразу узнав собеседника по восточному ритуалу.

— Ответь на главный, дорогой, — как здоровье?

— Держусь.

— О! Иван Иванович! Остальное приложится. Главное — чтобы здоровье было, остальное мы преодолеем.

— Откуда звонишь?

— Дорогой! Я совсем рядом! Из машины звоню… Хочу видеть тебя, хочу обнять тебя!

— Обними, — сказал Сысцов, смиряясь.

— Прямо сейчас?! — обрадовался собеседник.

— Зачем откладывать хорошие дела?

Свидания с этим человеком тяготили Сысцова, он понимал, что их дружба не может продолжаться слишком долго, но проходил месяц за месяцем, а в стране не случалось ничего такого, что заставило бы его насторожиться и пресечь эти встречи. С некоторых пор Сысцов даже поощрял Байрамова к дальнейшим встречам, тем более что никто не приходил к нему с такими дарами.

И все-таки Байрамов его тяготил. При встречах с ним Сысцов не чувствовал своего всевластия, более того, он ощущал растущую зависимость. Сысцов все понимал и имел мужество называть вещи своими именами — его подкармливали, его покупали, с ним расплачивались. Опыт подсказывал — все это не могло продолжаться слишком долго. Их дружба должна или прекратиться полностью, или принять другие формы. А измениться их отношения могут только в одном направлении — он станет полностью зависимым, полностью управляемым.

Сысцов ни на мгновенье не заблуждался, что Байрамов — если и не убийца в полном и прямом смысле слова, то преступник весьма опасный и, уж во всяком случае, законченный.

Ему хорошо запомнилась их первая встреча…

Байрамов записался на прием, терпеливо прождал несколько часов в коридоре, не отлучаясь и не пытаясь как-то скрасить затянувшееся ожидание, — сидел на стуле, поставив чемоданчик на колени и глядя прямо перед собой. Можно было подумать, что он присел на минутку, хотя просидел в такой позе не один час. Это было достаточно унизительно для его положения, но Байрамов, казалось, шел на это сознательно — пусть высокое руководство знает, как много он готов перенести ради нескольких минут приема. Встреча Сысцова и Байрамова действительно продолжалась десять минут, а если уж точнее, то одиннадцать. И единственная его цель была — познакомиться. И больше ничего. Представиться первому человеку города.

— Мы будем с вами встречаться, дорогой Иван Иванович, — сказал Байрамов на прощание. — Я очень благодарен за то, что вы нашли время принять меня. Я отнял у вас, — он посмотрел на часы, — ровно одиннадцать минут. Да, ровно одиннадцать минут, — повторил Байрамов, видимо, придавая этому обстоятельству важное значение.

Так все и оказалось.

Уходя, он скромно, но с достоинством положил на сысцовский стол красивый, с золотым тиснением конверт. Сысцов пренебрежительно передернул плечами, пожал руку уходящему гостю, а конверт сдвинул в сторону, чтобы не мешал разговаривать с другими посетителями. Сунуть конверт в ящик стола Сысцов не решился. Мало ли… И весь этот приемный день Сысцов искоса поглядывал на конверт, опасаясь прикоснуться к нему, словно чувствуя исходящую от него заразу, словно тогда уже предвидел, что отношения с этим человеком будут долгими и чреватыми. Вечером он смахнул все скопившиеся за день бумаги со стола в ящик, причем так расчетливо, что золотистый байрамовский пакет оказался в самом низу — Сысцов так и не прикоснулся к нему.

Потом он сделал несколько контрольных звонков — Колову, Анцыферову. Те были на месте, в их тоне, в их словах он не почувствовал опасности. И лишь тогда взял конверт и вскрыл его. Там лежали одиннадцать новеньких тысячедолларовых бумажек. Одиннадцать тысяч долларов. Вот почему Байрамов несколько раз повторил эту цифру. Номера на купюрах шли подряд, что говорило о весьма важном обстоятельстве — деньги были получены в зарубежном банке. Тысячедолларовые бумажки, это Сысцов знал, были чрезвычайно редки, и в обращении их почти нет. Слишком крупна купюра, чтобы можно было ею где-то расплатиться, получить сдачу. Ею пользуются только в таких вот случаях. Сысцов прикинул — это больше двадцати миллионов рублей.

Круто, подумал он тогда.

Из разговора с Байрамовым он знал, что тот хочет кое-что приватизировать в центре города. Ну что ж, Сысцов рассчитался с ним сполна — тому удалось приобрести не слишком дорогой обкомовский особняк, несколько магазинов, авторемонтные мастерские. Чем больше перемен, тем больше все остается по-прежнему — эти слова Сысцов знал, и последние годы еще раз подтвердили их справедливость. Несмотря на перемены в обществе, Сысцов, как и прежде, мог помогать хорошему человеку.

— Чем круче перемены, тем бесспорнее все остается по-прежнему, — проговорил Сысцов вслух, любуясь девушкой, бежавшей к нему по щиколотку в шуршащих осенних листьях, прижимая к груди темно-зеленую бутылку с красной этикеткой. Полюбовавшись ее лицом в осеннем золотистом свете, коснувшись ладонью ее щеки, проведя рукой по ее бедру, он сказал:

— Сейчас машина подойдет… Надо впустить. И это… Стакан и легкую закуску… Будь добра, а? Для юных ножек это только забава, верно?

— Это мои-то юные? — засмеялась девушка.

— Нет, мои, — пробормотал Сысцов, чуть смешавшись от срамных своих мыслей и возникших вдруг желаний. Стараясь побыстрее погасить неловкость, он поглубже утонул в плетеном кресле, а девушка безошибочно поняла — что-то будет сегодня, что-то будет… И лицо ее приняло шаловливое выражение — «Ну-ну, Иван Иванович, ну-ну…»

Управляемые чьей-то невидимой рукой, ворота открылись, и на территорию дачи медленно, неслышно въехала машина темно-серого цвета с затемненными стеклами. Почтительно остановившись в отдалении, у самых ворот, чтобы даже близостью своего разогретого мотора и горячими выхлопными газами не осквернить высокую задумчивость хозяина. Дверца машины тоже распахнулась неслышно, и на желтые листья ступил человек в черном костюме, черном плаще. Он сразу вписался в колорит участка — золотая оправа очков, широкая золотозубая улыбка, черный чемоданчик, поблескивающий бронзовой отделкой. По мере приближения к Сысцову, который все так же сидел в кресле, Байрамов разводил руки все шире, пока они не приняли горизонтальное положение. В одной руке болтался чемоданчик, в другой посверкивали на солнце целлофановыми бликами розы. Байрамов умышленно шел медленно, делая маленькие шажки. На ногах его были черные остроносенькие туфельки на явно увеличенных каблуках — хотелось, хотелось Байрамову выглядеть выше и стройнее. Был он широколиц, его можно было назвать и щекастым, а если уж не побояться обидеть, то и мордатым. И было брюшко. Да, обильная, отборная пища, широкие постели, изысканные напитки, безбедная жизнь — все это давало о себе знать. Но он принадлежал к тем людям или, лучше сказать, к тем нациям, где полноту считали достоинством, полнота говорила о том, что этот человек зарабатывает себе на хлеб отнюдь не лопатой, а умом, талантом, высокой образованностью.

Не зря Байрамов шел медленно, не зря издали развел руки в стороны, улыбаясь широко и радушно, — не выдержал Сысцов, сказалось все-таки пролетарское происхождение. Поднялся и сделал несколько шагов навстречу, тоже протянул руки вперед, вроде бы в нетерпении обнять дорогого гостя. Не обратил внимания, простая душа, как в машине за приспущенным стеклом хищно и коварно сверкнул фиолетовым глазом объектив фотоаппарата. И когда обнялись, как старые друзья, глава администрации и международный пройдоха, опять сверкнул объектив, опять в машине раздался чуть слышный щелчок надежного фотоаппарата.

— Счастлив видеть тебя в добром здравии! — проговорил Байрамов. — Прекрасно выглядишь, дорогой!

— Спасибо, Маратик, — по-отечески поблагодарил Сысцов, торопясь вырваться из объятий человека более молодого, более сильного, четко знающего, чего хочет от этой встречи.

— Прекрасная погода, Иван Иванович! А?

— Неплохая, — сознательно пригасил Сысцов восторги Байрамова. — Садись, — он кивнул в сторону второго плетеного кресла. И отметил про себя, что девушка все успела сделать вовремя — на столике уже стояли два свежих стакана, несколько яблок в плетеной корзинке и тонко нарезанные в блюдечке ломтики балыка.

— Какой стол! — восхитился Байрамов. — Какой стол! Я обязательно должен вручить эти розы хозяйке!

— Вручишь, — невозмутимо проговорил Сысцов. — Я передам твои розы и скажу, что от тебя. Положи их пока у дерева. — И этим Сысцов дал понять Байрамову, кто здесь хозяин. — А что касается стола… Я знаю, какие столы тебе нравятся. — Сысцов тяжело опустился в кресло на плед, еще не успевший остыть.

— Вынужден не согласиться, — Байрамов склонил голову, как бы прося извинить за непочтительность, — но стол хорош, когда отвечает своему назначению. Ведь для красивой девушки мы не накрываем роскошный стол, для нее более подходит стол небольшой, но изысканный. А налоговому инспектору стол подавай не большой и не изысканный — ему нужен стол дорогой. И чтобы бо́льшая часть выпивки и закусок не выставлялась на столе, она должна быть упакована в коробки.

— Ты мудрый человек, Марат, — проговорил Сысцов, озадаченный откровением Байрамова. — Ты не по годам мудрый.

— Я, с твоего позволения, закончу, — тонко улыбнулся Байрамов, и Сысцов не мог не подумать — вот так тысячелетиями улыбались своим владыкам восточные царедворцы. Обманывая царей, льстя им и предавая их. — Этот стол… Ведь нам не нужен другой, и другой не может быть уместнее. Для двух настоящих мужчин красное вино и мясо… Что может быть лучше? Для этой осени, для солнца и желтых листьев — прекрасные яблоки! Что может быть лучше, дорогой Иван Иванович?

— Ладно, убедил, — Сысцов опустил голову, словно утомленный безудержной лестью гостя.

— Я позволил себе небольшую вольность, — еще более тонко улыбнулся Байрамов, показав узкую-узкую золотую полоску зубов — на осеннем солнце она сверкнула не то жалом, не то обещанием. — Думаю, пара ящиков грузинского красного не слишком загромоздит твои подвалы? — Байрамов подал знак, и из машины вышел невысокий парень, одетый во все черное. Фигура его показалась Сысцову как-то нарушенной, и прошло некоторое время, пока он понял, в чем дело, — у парня были неестественно широкие плечи. — Сейчас Амон занесет…

— Грузинское красное — хорошее вино, — вроде бы незначащие слова произнес Сысцов, но передавали они ясный и твердый смысл — пусть заносит. — Да, грузинское красное — хорошее вино… — повторил Сысцов. — Когда оно хорошее.

— Иван Иванович! — укоризненно протянул Байрамов, и его золотая улыбка-полоска сделалась еще тоньше, протянувшись чуть ли не от уха до уха. — Обижаешь, дорогой.

— Как же, тебя обидишь, — со стариковским благодушием проворчал Сысцов. Чуть повернув голову, он смотрел, как Амон без видимых усилий понес ящик с вином к крыльцу. Едва он поднялся по ступенькам, на пороге возникла радостная девушка. Она придержала дверь, пропуская Амона, а когда он шагнул в дом, дверь тут же захлопнулась. И все это время Сысцов внимательно наблюдал за девушкой, пытаясь уловить что-то для себя неприемлемое. Он бы ни за что не признался даже самому себе, но Сысцов мучительно ревновал и, глядя на молодого, сильного, с тонкой талией и широкими плечами Амона, глядя, как он и девушка обмениваются какими-то словами, он словно оцепенел, не слыша того, что говорил Байрамов. Тот все понял, улыбнулся еще тоньше и прошел ко второму креслу.

— Прекрасная погода, — сказал Байрамов, давая возможность Сысцову снова вернуться к разговору.

— Что нового в большом мире? — спросил Сысцов.

— О большом мире знаешь только ты, Иван Иванович.

— Да? — словно бы удивился Сысцов. — Ну что ж… Пусть так. А все-таки — что нового?

— Киснет мир. Захирел в обжорстве и бестолковости.

— Но тебя эти беды миновали?

— Только благодаря друзьям, — заверил Байрамов, а Сысцов в очередной раз подивился умению гостя превращать каждый ответ не то в комплимент, не то в праздничный тост.

— Что-то давно тебя не было видно, — продолжал Сысцов, не пожелав обратить внимание на похвалу Байрамова.

— Вот и появился! От друзей никогда не скрываюсь, дорогой Иван Иванович.

— Говорят, где-то в Германии обосновался? Знающие люди говорят, что особняк купил?

— Мой дом — твой дом, Иван Иванович! — опять тостом ответил Байрамов.

— А в гости не зовешь…

— Иван Иванович! Дорогой! Только дай знать! Встретит человек, привезет, доставит из любой точки земного шара.

— Широко живешь, — не с осуждением, а скорее одобрительно отозвался Сысцов, наливая вино в стаканы. — Ну, что ж… Дай бог. — И он поднял стакан, из чего можно было заключить, что за это он и предлагает выпить — чтоб Байрамов и дальше жил широко.

— О Иван Иванович, — тонкие губы Байрамова, алые от вина, растянулись в улыбке, — когда ты будешь у меня в гостях, я познакомлю тебя с людьми, которые действительно живут широко… И ты поймешь, что бедный Байрамов только на побегушках…

— Ладно тебе… Побегушки. Знаю я твои побегушки… Побежишь — не угонишься.

— Ох, чуть не забыл! — воскликнул Байрамов совершенно искренне. — Надумаете приехать в гости — дайте знать хотя бы за день. А дорога, мало ли чего может случиться в дороге, — он вынул из внутреннего кармана и положил на стол небольшой конверт. Сысцов даже не взглянул на него. — Дороги нынче непредсказуемы… А здесь достаточно, даже если вы решите добираться ко мне в Германию через Сингапур.

Как ни ловок был Байрамов, как ни увертлив, а передача денег и ему давалась нелегко. Понимал, что как ни хороши их отношения, как ни похожи они на дружеские, а происходит нечто криминальное. Короче, покупал он Сысцова, и хотя тот не возражал, чувствовал Байрамов опасность и силу, исходящие от этого старика в клетчатом пледе и с хмельными глазами. Между ними ничего не происходило и никогда не произойдет навсегда. Все временно. Да, сегодня Сысцов взял доллары, но это говорит только о том, что сегодня у них все нормально. Какими отношения будут завтра… Этого никто не мог сказать.

Но ловкий царедворец Байрамов понимал и другое — с каждой такой вот их встречей Сысцов вязнет, и все меньше у него возможностей для праведного гнева и неожиданных поступков. И Байрамов продолжал опутывать того не видимыми простым глазом паутинками, состоящими из таких вот посещений, тонких улыбок, содержательных конвертов.

Когда Амон, оттащив ящик с вином в подвал, показался на пороге, Байрамов тут же накрыл конверт тарелочкой.

— Деньги не любят солнечного света, — пояснил он. — Деньги любят темноту, Иван Иванович.

Лишние слова произнес Байрамов, если подойти к их беседе строго, но Байрамов не произносил лишних слов. И упоминание о деньгах понадобилось ему только для того, чтобы остались его слова на пленке — вертелись маленькие бобины в его кармане, записывая каждое слово Сысцова. Чего не бывает в жизни, подстраховаться никогда не грех. Но для того, чтобы эта пленка, эта запись стала документом, требовалась дата, и следующими же словами Байрамов ее назвал…

— В прошлом году, в это же время… Да, была середина сентября… Да! — в восхищении воскликнул он. — День в день! Как раз семнадцатого сентября девяносто второго я был на Кипре… Какое было море! Какие женщины! Какое вино!

— Лучше этого? — ревниво спросил Сысцов, не уловив главного в словах Байрамова — даты их сегодняшней встречи.

— Иван Иванович, — сразу посерьезнев, произнес Байрамов. — Это, — он указал на бутылку, — не вино. Это нектар. Или амброзия. Не знаю. Они там пьют вино… Но это… Это для богов.

— Слушаю тебя, Марат, — устало проговорил Сысцов, давая понять, что пора перейти к делу. Он снова наполнил стаканы, продолжая сонно наблюдать, как Амон понес в дом второй ящик. Опытным глазом отметил — это уже другое вино, но тоже красное, тоже грузинское. И внутри разлилось удовлетворение — у него снова достаточно хорошего вина. И пришло неосознанное ощущение, что все не так уж плохо в этом мире — пока стоит на пороге залитая солнцем радостная девушка в сером свитере и синих брючках, пока шуршит под ногами осенняя листва, пока сидит он в этом низком удобном кресле, пока стоит перед ним красное грузинское вино…

— Когда мы встретимся в Гифхорне, Иван Иванович…

— Где?

— Так называется немецкий городок, где я обосновался… Кстати, Иван Иванович, ты единственный человек, который знает название моего городка… Не считая Амона, — Байрамов указал в сторону парня, который опять уселся за руль. — Так вот, когда встретимся и сядем у камина, у нас будет возможность поговорить подробно и обо всем. А сейчас… Я рад, что повидал тебя, что ты в добром здравии, отлично выглядишь… Что жизнь продолжается, — Байрамов в приветственном жесте поднял свой стакан.

— Красиво говоришь, — усмехнулся Сысцов. — Слушал бы тебя и слушал… И все-таки?

— Ну… Если настаиваешь… Проблемы, конечно, есть… А у кого их нет? Чем крупнее человек, тем крупнее его проблемы. — Байрамов опять хотел было произнести нечто вроде почтительного тоста, но Сысцов его перебил:

— Дальше я знаю. К делу.

— Хорошо… Мои люди присмотрели парочку магазинов… Плохонькие магазины, грязные, запущенные, торгуют кое-чем… Стыдно смотреть. Надо бы их товаром наполнить, чтобы покупатели толпились, чтобы яркий свет заливал залы, чтобы лилась праздничная музыка… А сейчас там тухлятиной воняет, окна немытые, кто ни зайдет — обязательно обвесят, обманут, обсчитают… Нехорошо это, Иван Иванович… Наш город достоин…

— Купить хочешь?

— Хочу.

— Что мешает?

— Не знаю… Если бы знал — устранил бы… Стена, а стены не вижу. Деньги… Даже не знаю, кому деньги дать.

— Знаешь, — коротко бросил Сысцов.

— Спасибо, Иван Иванович! Ты настоящий друг! На тебя можно надеяться, а таких людей в наше время… Знаешь, я таких людей и не встречал!

— И не надо тебе их встречать. — Сысцов допил вино, отставил стакан подальше, давая понять, что больше пить не намерен. — Документы подал?

— Давно.

— Это хорошо, — кивнул Сысцов.

Вроде и не было сказано ничего определенного, но Байрамов понял, что приехал не зря — Сысцов пообещал помочь. Более того, он твердо заверил, что вопрос решит и что никаких дополнительных усилий предпринимать не надо.

— Всех, кого надо, ты уже встретил, — пробормотал Сысцов. Он откинул голову назад, и тени от редких, оставшихся на липах листьев скользнули по его лицу. — Рад был повидать тебя, Марат.

Байрамов все понял и тут же поднялся. Почти неслышно заработал мотор серой приземистой машины.

— Хочешь такую, Иван Иванович? — Байрамов поймал взгляд Сысцова, осторожно брошенный в сторону «Мерседеса».

— Хорошая машина, — кивнул тот.

И этим все было сказано.

— Будет, — заверил Байрамов. И, в поклоне пожав руку Сысцову, направился к машине. И «Мерседес» медленно, неслышно пополз ему навстречу. Открылись сами по себе и снова закрылись ворота. Сысцов, оставшись один, задремал. Осторожно подошла девушка, убрала столик, унесла пустые бутылки. И через несколько минут уже ничто не напоминало о недавней встрече двух соратников по совместной борьбе за красивую жизнь.

* * *

— Позвольте, Павел Николаевич? — в дверь кабинета Пафнутьева почтительно заглянул Дубовик.

— А если не позволю, не зайдешь?

— Все равно зайду. И даже с большим удовольствием. — Следователь перешагнул порог, прижимая под мышкой черный пакет из-под фотобумаги.

Дубовик сел к приставному столику, положил на него пакет и, свесив над ним пламенеющий свой нос, налитый, как обычно, неведомой жизненной силой, осторожно взглянул на Пафнутьева, словно из-за собственного носа выглянул.

— Есть новости? — спросил Пафнутьев.

— Есть.

— Хорошие?

— Лучше не бывает.

— Что же тебе мешает рассказать о них, поделиться с любимым начальником? — Пафнутьев начал раздражаться.

— Значит, так, Паша… Помнишь то недавнее убийство при угоне машины? Ну, когда парня зарезали?

— Что значит помню! Я только этим и живу!

— Так вот… Удар был нанесен сзади в спину. Потом убийца совершил нечто совершенно циничное — наклонился к убитому и вытер нож о его куртку. Об этом еще старик рассказывал на допросе…

— Помню. Дальше.

— А куртки, как ты знаешь, нынче шьют не такие, как в наши с тобой времена.

— Мои времена еще не кончились, — вставил Пафнутьев. — Надеюсь.

— Неважно. Речь не о тебе. В нынешние куртки вшивают клочки кожи, «молнии», воротнички, хлястики, этикетки с названиями фирм, спортивных обществ, стран, а то и целых континентов.

Пафнутьев кивнул в знак того, что все понял и принял к сведению. Он опасался перебить Дубовика, чтобы не вызвать нового потока лишних слов и сведений.

— В эту куртку был вшит клеенчатый ярлык, или как там его назвать… В общем, у него была гладкая поверхность.

— Неужели отпечатался? — просветлел Пафнутьев, сразу догадавшись, в чем дело.

— Как в учебнике, — расплылся в улыбке и Дубовик. Нос его покраснел еще больше, хотя, казалось бы, уже дальше некуда. — Его бог наказал, иначе я объяснить это не могу. Бог все видит. И время от времени слишком уж зарвавшихся наказывает. Когда этот тип наклонился и вытер свой нож от крови, его большой палец попал как раз на эту целлофановую нашлепку…

— Дубовик! — торжественно сказал Пафнутьев. — Ты — великий следователь!

— Я догадывался, — кивнул Дубовик, зардевшись от похвалы. — Но я, Паша, не сказал главного.

— Боже! Неужели еще что-то есть?

— Есть, Паша. Куртку эту я изъял в больнице. Конечно, сразу обратил внимание на эту нашлепку. Связался с Худолеем. Как ни странно, но у него получилось. Отпечаток… Картинка! — Дубовик положил на стол перед Пафнутьевым увеличенный снимок отпечатка пальца. — У меня были сомнения… Вдруг, думаю, врачи отметились, вдруг соседи, когда тащили парня к машине… Мало ли… Но Худолея я озадачил, и дело свое он сделал.

— Бутылку потребовал?

— Перебьется. Это ты его балуешь…

— А почему ты решил показать отпечаток именно сейчас? — спросил Пафнутьев.

— Приступаю к главному… Помнишь недавний разгром в хозяйстве Шаланды?

— Он?! — вскричал Пафнутьев.

— Он, — кивнул Дубовик.

— Боже, какой ты проницательный, какой талантливый…

— Конечно, — кивнул Дубовик. — Он там у Шаланды оставил столько отпечатков, что следователю средней руки на всю жизнь хватит разбираться. Я выбрал самый внятный, красивый, полный… Он оказался на осколке настольного стекла господина Шаланды. Худолей его сфотографировал… А я возьми да и сличи. — Дубовик вынул из черного пакета второй снимок и положил перед Пафнутьевым рядом с первым. — Докладываю… Человек, совершивший убийство при угоне машины несколько дней назад, и человек, который устроил оскорбительное бесчинство в двенадцатом отделении милиции… одно и то же лицо.

— И нет никаких сомнений? — настороженно спросил Пафнутьев.

— Никаких. Сличай! — Дубовик кивнул в сторону снимков.

— Так… Значит, немного повезло…

— Повезло?! — возмутился Дубовик. — Ты что же, считаешь, можно совершить кучу преступлений и не оставить никаких следов? Следы, Паша, всегда остаются. Хоть на земле, хоть в воздухе, хоть в душе человека остаются следы! И толковый следователь их найдет и прочтет. Свидетелем чему ты сейчас являешься.

— Прости, я хотел сказать, что кто-то может назвать это везением, но мы-то с тобой прекрасно знаем, что это настоящая профессиональная работа.

— Это другое дело, — сжалился Дубовик.

— Документально все закреплено?

— Паша! — укоризненно протянул следователь. — Как ты можешь?

— Опять виноват, — быстро сказал Пафнутьев. — Прошу великодушного прощения… От радости не те слова выскакивают.

— Я пойду? — Дубовик поднялся.

— Значит, наследил все-таки, значит, оставил пальчики… Дерьмо вонючее.

— Полностью с тобой согласен, Паша. Я недавно разговаривал с Шаландой… Его ребята совместными усилиями сочиняют словесный портрет злодея… С художниками пытаются его нарисовать… Если не исчезнет — возьмем.

— Не исчезнет, — сказал Пафнутьев. — При одном условии.

— Каком? — обернулся Дубовик от двери.

— При условии, что, — начал было Пафнутьев, и вдруг что-то заставило его остановиться. И он не стал продолжать. — При условии, что ты его не предупредишь, — неловкой шуткой он попытался снять недоумение Дубовика. — Принеси мне документы, снимки, протоколы и прочее, связанное с этим делом.

— Зачем?

— Хочу углубиться.

— Надо же, — пожал плечами Дубовик и через несколько минут принес Пафнутьеву папку с десятком страничек текста и снимками, оформленными печатями и подписями. Пафнутьев быстро просмотрел содержимое папки. Мелькнули снимки окровавленной куртки, разгромленный кабинет Шаланды, увеличенные отпечатки пальцев, заключение экспертов…

— Оставь пока, — сказал Пафнутьев. — И одна просьба — не болтать.

— Заяц трепаться не любит, — заверил Дубовик.

— Даже в этих стенах, — Пафнутьев выразительно посмотрел на Дубовика.

— Особенно в этих стенах, — поправил тот, подмигнув Пафнутьеву уже из коридора.

* * *

Пафнутьев задержался в кабинете дольше обычного. Копался в бумагах, куда-то звонил, бездумно листал свой блокнот. Он не мог остановиться ни на одной мысли. Его словно несло в теплых волнах, и он только поворачивался, подставляя солнцу то спину, то живот.

Позвонил Тане, которая всегда относилась к нему так неровно, меняя свое отношение от подневольной жертвенности до полного неприятия.

— Здравствуй, Таня, — сказал Пафнутьев.

— Здравствуй, Паша, — ответила женщина, и не услышал он в ее голосе ни радости, ни воодушевления, ни желания говорить с ним, с Пафнутьевым.

— Очень рад был слышать твой голос, — сказал он и положил трубку на рычаги. Подумал, посмотрел на залитое осенним дождем окно, и сладкая грусть необратимости уходящего времени охватила его. Он подпер щеку кулаком и некоторое время смотрел, как струятся потоки воды по стеклу. Пафнутьева посещало такое состояние, и он ему никогда не противился, чувствуя, что это хорошо, полезно, что идет внутри его какая-то напряженная работа, идет очищение. В такие минуты он мог говорить только с близкими людьми, только на житейские темы, только благожелательно и сочувствующе.

Неожиданно позвонил Вике.

— Здравствуй, Вика, — сказал он, и слова его получились теплыми, почти отеческими.

— А, Павел Николаевич… Здравствуйте-здравствуйте.

— Как поживаешь?

— Плохо.

— Что так? — обеспокоился Пафнутьев, но не очень сильно.

— Обижают.

— При таких-то друзьях?

— Вот и я думаю — что это за друзья у меня такие, если позволяют со своей лучшей подругой-красавицей поступать как кому захочется!

— Приди, пожалуйста… Примем меры.

— Уже пожаловалась… Андрею.

— А он? Помог?

— Обещал.

— Это хорошо, — проговорил Пафнутьев. — Обещания надо выполнять. Я ему напомню.

— Напомните, Павел Николаевич. Ему о многом надо напоминать. И, как я понимаю, постоянно. Или не делать этого вовсе.

— У вас нелады? — удивился Пафнутьев. — Это меня радует.

— Почему? — удивилась Вика, и он, кажется, увидел ее широко раскрытые от изумления глаза.

— У меня появляются шансы.

— Не надо мне пудрить мозги, Павел Николаевич! Ваши шансы всегда были достаточно высоки, чтобы отшить кого угодно. И я вам сказала об этом открытым текстом в первую же нашу встречу. Забыли?

— Не то чтобы забыл… Не придал должного значения. Оробел. Подумал — шутит девочка.

— Я никогда не шучу, — отчеканила Вика. — С мужчинами.

— И правильно делаешь. Они шуток не понимают.

— Они и прямые слова понимают далеко не всегда.

— Исправлюсь, — заверил Пафнутьев, мучительно размышляя о том, что в их разговоре шутка, а что объяснение в любви. И холодок, тревожный холодок молодости пробежал по его душе, вызывая те чувства, ради которых, собственно, и стоит жить. — До скорой встречи, Вика, — обычной своей скороговоркой поспешил попрощаться Пафнутьев, осознав вдруг, что дальше продолжать этот разговор он не готов, потому что закончиться он мог только одним — розами. С букетом красных роз должен был явиться Пафнутьев к Вике сегодняшним же вечером, если бы их разговор продлился еще минуту-вторую. А это разрушило бы его сегодняшнее состояние, которое он ценил в себе больше всего на свете. Это была сохранившаяся с мальчишеских времен способность отрешиться от дел, от будничных забот, впасть в необязательное настроение, когда ничто не вызывает гнева, ярости, страха. В таких случаях хотелось одного — сидеть, откинувшись в кресле, снисходительно улыбаясь миру и всем его проблемам.

Но это было и наиболее опасное состояние для окружающих, потому что в такие часы Пафнутьев начисто отметал служебную почтительность, терял всякую способность произносить слова щадящие и двусмысленные. Он просто и ясно говорил то, что думал, делился самыми неуместными своими мыслями. Позвони ему сейчас Сысцов, Халандовский, та же Таня — со всеми он разговаривал бы одинаково — с ленцой, терпением и откровенной снисходительностью.

Да, в опасное состояние впал Пафнутьев. Такое состояние напоминало ему давние времена, когда он был молод, глуп и влюблен, когда только искренность имела право на существование, когда только искренность он позволял себе в отношениях с девушками и с друзьями. Это и тогда приводило к частым осложнениям, а уж сейчас, в наше время, в его должности быть искренним равнозначно проявлению хамства, самонадеянности, полнейшей беспардонности.

Пафнутьев это знал. И улыбался, глядя в диск телефона и пытаясь угадать, кто нарвется на это его настроение. И действительно, телефонный звонок не заставил себя ждать.

— Слушаю, — вкрадчиво сказал Пафнутьев.

— Это я, — ответил мужской голос, негромкий и ломкий, как у подростка. И еще была в этом голосе подростковая неуверенность, готовность тут же оборвать разговор и исчезнуть. — Вы меня узнаете?

— Конечно, — Пафнутьев сразу узнал голос своего самого верного и надежного стукача Ковеленова. Они здоровались, разговаривали и прощались, не называя друг друга по имени. Предосторожность не больно хитрая, но от глупой случайности предохраняла. Подслушанный разговор для постороннего или больно уж любопытного уха мало что мог дать. Для постороннего человека это была пустая болтовня двух не очень умных людей, которые не знали, чем заняться. Даже оставаясь в кабинете один, Пафнутьев не нарушал этого правила и говорил слова незначащие, пустоватые. — Рад тебя слышать.

— Мне тоже приятно… Рабочее время кончилось, но я подумал, вдруг повезет, вдруг застану. — Ковеленов явно тянул резину, и Пафнутьев догадался — тот звонит из автомата, и кто-то стоит рядом.

— Откуда звонишь?

— Тут рядом гостиница «Интурист»… По всему городу ни одного работающего автомата — все выворочено, разгромлено, разграблено… А этот работает, причем от рублевых монет… Я сначала бросил пятнадцатикопеечную монету — не сработало. Потом жетон бросил… Представляете, за двести рублей купил жетон, не сработал…

— Рядом люди? — спросил Пафнутьев, устав слушать это бесконечное переливание из пустого в порожнее.

— Один… Не знаю даже, чего хочет… Настырный какой-то… Я почему звоню, может, в ресторан заглянуть? Тут на втором этаже гостиницы неплохой ресторан есть… Дорогой, но зато и условия…

— Думаешь, сто́ит? — насторожился Пафнутьев.

— Я бы заглянул на вашем месте.

— Он там? — прямо спросил Пафнутьев.

— Он или очень на него похожий… Так мне кажется. Проведена большая работа, и вот… я здесь.

— Он тебя не засек?

— Нет. Тут и водочка на разлив, и бутербродик неплохой могут сделать, блюдо не обязательно заказывать… Полное блюдо тысяч в двадцать влетит… При наших с вами доходах это полное разорение.

— Скромничаешь, — усмехнулся Пафнутьев, чувствуя, как уходит из него расслабленное состояние души. Не прекращая разговора, он взглянул на сейф, вынул из кармана ключ, еще не подумав о том, зачем он это делает, — расстегнул полы пиджака. Через минуту он снимет его и влезет в упряжь ремней кобуры. — Он там один?

— С ребятами.

— Их много?

— Три-четыре…

— Пока, — сказал Пафнутьев и положил трубку. Он представил себе, как в эти самые секунды выходит из-под телефонного козырька Ковеленов с непокрытой головой и намокшими волосами, как он, подняв куцый воротник плаща и сунув руки в карманы, ссутулившись, удаляется по улице под мелким осенним дождем. И отражается в мокром асфальте его серая, неприметная фигура, и растворяется, растворяется среди прохожих, среди домов, луж, деревьев. Проводив его мысленно и как бы попрощавшись с ним, Пафнутьев снова потянулся к телефону, набрал номер, который помнил наизусть. — Шаланда?

— Майор Шаланда, — поправил его собеседник.

— Тем более. Майор-то мне и нужен.

— Бери меня, я вся твоя, — пошутил Шаланда.

— Ты не хочешь повидаться с тем типом?

— Хочу! — быстро ответил Шаланда, сразу поняв, о ком идет речь. — Неужели взял?

— Нет, но если поможешь со своими ребятами…

— Я закрываю отделение на ключ, беру с собой всех, включая уборщицу, каждому вручаю по автомату Калашникова! И плотными рядами движемся в указанном тобой направлении, дорогой Павел Николаевич! — отчеканил Шаланда одним духом.

— Не так круто, но что-то похожее тебе придется сделать. Гостиница «Интурист», второй этаж, ресторан…

— Он там? — выдохнул Шаланда так, словно и сам боялся поверить в такую счастливую возможность.

— Надеюсь. Я буду там через пятнадцать минут.

— Я тоже, — заверил Шаланда, и в трубке раздались частые, как удары шаландовского сердца, гудки. Казалось, даже телефон передает его радостное возбуждение, нетерпение побыстрее захватить наглеца, который так покуражился не только над ним самим, но и над руководимым им отделением.

Пафнутьев перед выходом из кабинета окинул себя взглядом. Серый костюм, красноватый галстук, более или менее приличные туфли — в таком наряде его все-таки должны были пропустить в ресторан «Интуриста».

В этот день дежурил Андрей, и Пафнутьев был благодарен судьбе за это небольшое подспорье — идти на столь чреватое предприятие все-таки спокойнее, имея рядом надежного бойца.

— Привет, — бросил Пафнутьев, падая на сиденье рядом с Андреем. — Гостиница «Интурист».

— Что-то важное? — Андрей заметил кобуру под мышкой у Пафнутьева. — Опасное? Срочное? — Пока он задавал вопросы, «Волга» выехала со двора и уже мчалась по улицам города.

— Всего понемногу, — ответил Пафнутьев.

— Мне оставаться в машине?

— Пошли со мной.

— Что-то прихватить?

— Ты хорош и сам по себе… С Викой разговаривал, — вспомнил Пафнутьев. — Жаловалась… Кто-то ее обижает. Не рассказывала?

— Один тип, сосед… Чуть не изнасиловал в лифте.

— Даже так? — удивился Пафнутьев. — И что же, мы не можем ей помочь?

— Разберусь, — Андрей неотрывно смотрел на дорогу, но Пафнутьев заметил, как дрогнули его желваки. — Я как-то уже поговорил с ним… Хорошо поговорил, — сказал Андрей. — Он не внял. Его просто надо лишить возможности поступать так в будущем. В лифте или в другом месте.

— Помочь? — спросил Пафнутьев.

— Не надо.

— Не забудешь?

— У меня не так уж и много дел, Павел Николаевич.

— Приехали, — удовлетворенно проговорил Пафнутьев и поправил ремни под пиджаком.

Закрыв машину, они быстро прошли к гостинице, пересекли небольшую площадь перед входом, поднялись по ступенькам. Швейцар, ставший было на их пути, взглянув в лицо Пафнутьеву, тут же отошел в сторону. Пафнутьев попросту не заметил его, не обратил внимания на попытку остановить их.

— Наша задача? — спросил Андрей.

— Если повезет — взять одного человека.

— Каков он? — Андрей спрашивал со спокойным выражением лица. Ничто не тревожило его слишком уж сильно, ничто не выводило из себя, не было у него каких-то желаний, которые бы заставляли метаться, суетиться, терять самообладание. Похоже, общение с китайцем наложило на него отпечаток не только физический.

— Каков он? — переспросил Пафнутьев, поднимаясь по широкой полукруглой лестнице на второй этаж. Лестница была устелена ковровой дорожкой. Их шаги были бесшумны, мягки и от этого казались неотвратимыми. — Постараюсь объяснить… — Пафнутьев остановился у пальмы — она появилась здесь совсем недавно и наверняка подняла стоимость всех услуг гостиницы. — Человек вроде бы южного типа… Кавказ, Средняя Азия… Что-то так. Рост небольшой. Предпочитает темные цвета одежды. Плечи широкие, волосы короткие черные. Лицо не назовешь приветливым. Некоторые употребляют слово «угрюмое». Возраст — до тридцати. Возможно, левша.

— Знакомая фигура вырисовывается, Павел Николаевич, — озадаченно проговорил Андрей. — У меня такое впечатление, что я встречал этого человека, причем совсем недавно. И есть намерение повидать его снова. И повод есть.

Они постояли перед широкими стеклянными дверями, осматриваясь, вживаясь в новые условия. Ресторан был почти пуст, видимо, наполнялся он попозже, когда состоятельные люди города, потеряв надежду потратить деньги еще где-либо, устремлялись сюда.

— Ну что ж, вперед, — сказал Пафнутьев и первым шагнул к стеклянным дверям. Хитрая электроника услужливо распахнула двери при одном только его приближении, и Пафнутьев, а следом за ним и Андрей ступили на ковровое покрытие зала. — Вот к нам торопится мой давний знакомый, — усмехнулся Пафнутьев, увидев заскользившего между столиками официанта. — За ним небольшой должок, так что ему даже приятно будет выручить нас.

На официанте был черный фрак, белоснежная рубашка и белая бабочка, придававшая всему его облику торжественность и даже некоторую богемность. Но основное впечатление производила физиономия официанта — донельзя плутоватая, если не откровенно блудливая. На его улыбку, в которой читались почтительность, и понимание ваших слабостей, и сочувствие к ним, не откликнуться было невозможно.

— Кого я вижу! — радостно закричал официант, разведя руки в стороны и тут же опустив их, смутившись собственного радушия. Не принято было здесь так явно выражать свои чувства, да и вспомнил, похоже, официант, что с Пафнутьевым его связывают не только дружеские воспоминания.

— Да, это я, — скромно подтвердил Пафнутьев.

— Одна, только одна у меня надежда в жизни, дорогой Павел Николаевич, — продолжал официант, и улыбка на его помятой лысоватой зализанной физиономии становилась то горестно-безутешной, то в ней вдруг действительно вспыхивала надежда.

— Если надежда одна, то ее нетрудно исполнить! — усмехнулся Пафнутьев.

— Да! Конечно! А заключается она в том, что вы пришли со своим юным другом не по делу! Что пришли вы насладиться отдыхом, кушаньями и напитками! Что пришли вы повидать своего старого друга и вашего покорного слугу!

— Боже, до чего изысканно ты стал выражаться, — озадаченно проговорил Пафнутьев. — Аж противно, Жора.

— Но я могу надеяться? — И выражение лица официанта стало настолько плутоватым, что все предыдущие гримасы померкли, как слабые и невыразительные.

— Надежды юношей питают, — ответил Пафнутьев.

— Понял, — официант учтиво склонил голову. — Где желаете приземлиться?

Зал был почти пуст, вечерние посетители только начинали собираться, и Пафнутьев, окинув взглядом пространство ресторана, высмотрел в дальнем углу небольшую компанию человек из трех-четырех.

— Нам с молодым человеком надо немного поговорить, — произнес он с растерянностью в голосе. — Может быть, найдется местечко где-нибудь… Чтобы и народу было поменьше, и музыка не так грохотала?

— Вы отстали от жизни, Павел Николаевич. Музыка в нашем заведении давно не грохочет. Она играет настолько тихо, настолько нежно, — официант всем своим блудливым лицом подмигнул Андрею, решив, что тот лучше его поймет, — как шепот любимой девушки на рассвете.

— А как они шепчут на рассвете? — поинтересовался Пафнутьев.

— С легкой хрипотцой, — не задумываясь, ответил официант.

— Почему с хрипотцой?

— От усталости.

— Да? — Пафнутьев задумался, попытавшись осмыслить все услышанное. — Что же произошло с вашей музыкой?

— Изменился контингент, — значительно произнес официант, довольный тем, что у него с первого раза получилось столь заковыристое слово. — Мальчики и девочки, желающие потрястись в экстазе и побалдеть в объятиях друг друга… Их больше здесь нет. Они отправились в другие места, где подешевле. Сюда приходят люди пошептаться. И вовсе даже не о любви.

— О чем же они шепчутся?

— О деньгах.

— А чего о них шептаться?

— Чтобы плодились. Все как у людей… Люди тоже пошепчутся-пошепчутся, а потом, глядишь, и ребеночек родится.

— Все понял, — кивнул Пафнутьев. — И кто же приходит шептаться? Я имею в виду общих знакомых.

— О, Павел Николаевич! — Физиономия официанта расплылась в улыбке. — Вы знаете об этом лучше меня. А я… Вряд ли мне стоит трепаться об этом… Нынче так трудно найти приличное место… Пусть это будет маленькой профессиональной тайной.

— Нашей общей тайной. — Пафнутьев поднял вверх указательный палец.

— Как скажете, Павел Николаевич, — поскучнел официант. — Как скажете. Но это требует более подробного обсуждения.

— Обсудим.

— Как-нибудь, — успел вставить официант, давая понять, что он не готов сию минуту говорить на столь щекотливые темы.

— Договорились, — вбил Пафнутьев последний гвоздь в их договоренность. — А теперь, Жора, посади нас, будь добр, в какой-нибудь дальний угол… Вон там, например, — Пафнутьев указал в конец зала, где уже сидели несколько человек в красноватом полумраке.

— Вообще-то все столики там уже расписаны… Но если вы уложитесь в час-полтора, то…

— Уложимся.

— Хорошо. Прошу следовать за мной. — Официант хитровато подмигнул Пафнутьеву — дескать, и мы можем при случае ввернуть в разговор рискованное словечко из вашего, Павел Николаевич, набора.

— Слушаюсь, — подыграл ему Пафнутьев.

Они сели за маленький столик, официант положил перед ними меню, смахнул невидимые крошки, сделал любезное движение рукой, приглашая отдаться его гостеприимству, и удалился, заверив, что через пять минут подойдет.

— Осваивайтесь пока. — На этот раз он подмигнул обоим — и Андрею, и Пафнутьеву. Похоже, он не мог произнести ни единого слова без того, чтобы как-то не подкрепить его гримасой. Пафнутьев сел лицом к компании молодых людей, Андрей расположился к ним боком — вроде и не интересуется ими, но все видит и ко всему готов. Сесть к ним спиной он не пожелал. Да и китаец Чан, его учитель и наставник, вряд ли одобрил бы такое легкомыслие.

Пафнутьев присмотрелся к компании, сидевшей от него в нескольких шагах. У самого крупного из них, в легком лиловом пиджаке, волосы были забраны в пучок на затылке. Другие были одеты менее экзотично, в основном в темное. Компания выглядела достаточно молодой, вряд ли кому-нибудь было больше тридцати. Пафнутьев сразу выделил черноволосого парня, сидевшего у стены. В разговоре не участвовал, медленно жевал жвачку, смотрел перед собой не то сонно, не то безразлично. Он провожал взглядами официантов, передвигающихся по залу, осматривал редких посетителей, изредка взглядывал на приятелей.

Пафнутьев напустил на себя такое дремучее выражение сонливости, туповатости, что парень, несколько раз скользнув взглядом по его лицу, равнодушно отворачивался. Пафнутьев сидел как человек, помотавшийся целый день по городу и мечтающий только об одном — пропустить стаканчик водки, зажевать чем-нибудь подешевле и отчалить восвояси.

Подошел официант, заговорщицки подмигнул и поставил перед Пафнутьевым и Андреем бутылку водки, щедрый салат из отборных красных помидоров, залитых сметаной, тарелку с тонко нарезанным холодным мясом и маленькую вазочку с хреном.

— Не понял? — Пафнутьев поднял глаза.

— Не надо, Павел Николаевич, так на меня смотреть, — официант подмигнул — дескать, все и так ясно. — Я же не советую вам, как надо вести себя в собственном кабинете? И меня не надо учить. Этот скромный знак внимания позволит и мне, и вам чувствовать себя несколько увереннее. Я-то, право же, я даже растерялся, когда вас увидел… Вот эти ребята, — официант понизил голос, — только что сделали заказ на триста тысяч рублей. Я их немного знаю, они бывают здесь… Так вот, этот их заказ — только начало. Сумма наверняка удвоится.

— Круто, — Пафнутьев бросил осторожный взгляд в сторону соседнего столика. — И часто?

— Бывает.

— В этом же составе?

— По-разному.

— Уходят… без посторонней помощи?

— Они всегда в норме.

— Женщины?

— Никогда.

— Купюры?

— Самые крупные.

— Чаевые?

— Когда как, — неопределенно протянул официант, не желая говорить на столь деликатную тему.

— Ну что ж, — не стал продолжать Пафнутьев. — В чужой монастырь со своим уставом не ходят, верно?

— Совершенно с вами согласен, — расплылся в улыбке официант. — Очень умные слова вы произнесли, Павел Николаевич. И к тому же уместные.

— Стараюсь, — усмехнулся Пафнутьев, свинчивая с бутылки золотистую пробку.

— Приятного аппетита. — И официант, подмигнув на прощание Андрею, дескать, уломали мы твоего приятеля, пятясь, отошел на несколько шагов и только там, на расстоянии, решился повернуться к гостям спиной.

Выпить Пафнутьев не успел.

Из-за соседнего столика поднялся парень в темном пиджаке, подойдя к ним, отодвинул свободный стул и сел, внимательно глядя Андрею в глаза. Андрей спокойно, как только что на официанта, смотрел на незваного гостя.

— Мы встречались, да? — спросил парень.

— Может быть.

— Совсем недавно, да?

— Смотря что иметь в виду.

— Слова разные говорили, да? Обидные слова говорили, да? И вот встретились. — Парень словно бы через силу улыбнулся, раздвинув серые губы и показав редковатые низенькие зубы. — Радостная встреча, да? Ты с другом, я с друзьями…

Пафнутьев сразу понял, что разговор получается далеко не дружественный. Прикинул складывающееся положение — двое против четырех… Случай не самый худший. Невозмутимо налив водку в две рюмки, бутылку поставил рядом с собой.

— Об этом человеке, Павел Николаевич, Вика вам рассказывала.

— Да? — поднял брови Пафнутьев. — А что она о нем рассказывала?

— О том, как они в лифте повстречались.

— Да? — Удивление Пафнутьева на этот раз было более искренним и заинтересованным. — Надо же, — он внимательно посмотрел на парня. — Ишь ты…

Андрей взял вилку, взял нож и принялся невозмутимо накладывать в тарелку мясо. Потом, отложив вилку, ножом подцепил щедрую порцию хрена.

— Амоном его зовут. Он не виноват — папа с мамой так его назвали… Амон, — пояснил Андрей.

— Красивое имя, — поддержал разговор Пафнутьев. — Что-то мне недавно о нем рассказывали…

— Кушать хочешь, да? — Амон не отставал от Андрея. — Аппетит? — Он задавал вопросы, постепенно подбираясь к решительным действиям.

— Да. Аппетит.

— Меня не помнишь?

— Помню.

— Извиниться не хочешь?

— Извини, дорогой… У нас тут разговор… Когда понадобишься, позовем. А сейчас иди к себе, иди, дорогой. — Андрей не торопясь жевал, говорил с паузами, прекрасно видя, как забегали желваки под ушами Амона. И ясно понимая в то же время, что чем злее и безрассуднее Амон, тем легче с ним справиться.

— Амон, — позвали из-за соседнего столика. — Иди к нам, мы тут скучаем без тебя, — приятели забеспокоились, зная взрывной характер Амона.

— Помнишь, как назвал меня? — спросил он, разжигая в себе обиду, раззадоривая себя, вспоминая свой позор.

— Помню, — кивнул Андрей. — Я назвал тебя козлом. Вонючим козлом. Может быть, ты не такой уж и вонючий, может быть, есть козлы и более вонючие… Но то, что ты козел… Это уж точно. Пришел за чужой стол, тебя сюда никто не звал, устраиваешь какие-то разборки… У нас тут так себя не ведут. Может быть, на ваших козлиных пастбищах так принято, так привыкли, но здесь, в нашем городе, все по-другому…

Не успел Андрей договорить свои прочувствованные слова, не успел и Пафнутьев выпить глотка водки, как терпение Амона кончилось и он, откинувшись назад, опрокинул их столик навзничь. Пафнутьев остался сидеть с рюмкой и вилкой, на которой празднично светился свежим срезом помидор, а Андрей остался сидеть с вилкой в одной руке и ножом в другой. Он с улыбкой смотрел на Амона — тот отпрыгнул в сторону и, сжав в руке нож, ожидал ответных действий. Но на него никто не нападал. Насмешливо поглядывал Андрей, Пафнутьев тоже не выражал никакого беспокойства. Единственное, что изменилось, — на его лице появилась легкая заинтересованность: что это за странный тип такой подсел к ним нежданно-негаданно?

— Вот видите, Павел Николаевич, как ведут себя вонючие козлы, попадая с родных гор на равнинную местность. — Андрей хорошо понимал, что не просто произносит слова оскорбительные, это был удар, вполне сравнимый с ударом физическим, он лишал противника разума и осторожности. И действительно, с побелевшим, перекошенным лицом, Амон бросился вперед.

Но то, что произошло дальше, выглядело странно. Андрею каким-то образом удалось уклониться от столкновения — он опрокинулся назад, но так, что снова оказался на ногах, а взбешенный Амон со всего разгона налетел на торчащие ножки опрокинутого стула. И снова повторилось прежнее положение — Андрей невозмутимо стоит на ногах, а Амон, запутавшись в скатерти, ворочается у его ног. Андрей шагнул к соседнему столику, положил вилку и нож, которые все еще держал в руках, потом медленно, мучительно медленно, как показалось Пафнутьеву, взял из стаканчика салфетку, вытер рот, пальцы и, скомкав ее, бросил на все еще лежавшего на полу Амона.

Это тоже был удар.

И разум, постепенно возвращавшийся к Амону, снова покинул его. На этот раз он шел медленнее, сжимая в руке выкидной нож, в левой руке, как заметил Пафнутьев, в левой руке, в левой, повторял он про себя, не столько опасаясь ножа, сколько радуясь, что все совпало, состыковалось и все сошлось вот здесь, в этом ресторане, и что где-то уже несется со своими ребятами майор Шаланда и все идет далеко не самым худшим образом. И не столько из желания обезопасить себя и Андрея, сколько из озорства и шалости, Пафнутьев, воспользовавшись тем, что Амон не обращал на него внимания, что есть силы поддал его под зад массивным своим ботинком. Небольшого по росту Амона этот удар, кажется, даже подбросил в воздух, он вскрикнул не то от боли, не то от неожиданности, повернулся к Пафнутьеву, но тут уж не упустил возможности Андрей и коротким жестким ударом ладони чуть пониже затылка свалил противника на пол.

Только сейчас приятели Амона словно вышли из оцепенения, вскочили, стали полукругом вокруг Пафнутьева и Андрея, но броситься в открытую не решались, видя, как легко расправились с их неустрашимым и безжалостным Амоном, главной ударной силой. Андрей и Пафнутьев не могли оглянуться, но чувствовали, что за спинами у входа в зал происходят какие-то события, хорошие для них события, потому что ребята, так решительно было на них двинувшиеся, вдруг замялись, глянули друг на друга и отступили.

— Сматываемся, — сказал длинный, с пучком волос на затылке. Он наклонился над Амоном, пытаясь поднять его, но Пафнутьев решительно вмешался.

— Не надо, — сказал он. — Этот останется с нами.

— Что?! — заорал детина. — Отвали, папаша, пока цел! Отвали, говорю!

— Он останется здесь. И вы тоже никуда не сматываетесь…

Их спор оборвал Амон. Он пришел в себя после удара, легко, как кошка, вскочил и тут же с перекошенным лицом бросился на Пафнутьева. Но то ли все происшедшее лишило его осторожности, то ли он попросту еще не пришел в себя, но Пафнутьев простым, но очень убедительным ударом в челюсть в очередной раз свалил Амона на пол. А после этого, воспользовавшись растерянностью длинноволосого, Пафнутьев ткнул его кулаком под дых, справедливо рассудив, что до челюсти ему не дотянуться. Парень согнулся пополам, а Андрей, перешагнув через лежащего Амона, уложил здоровяка все тем же коротким ударом по шее. Остальные двое замерли в нерешительности — теперь противников было поровну.

— Козлы! — вдруг прозвучал в наступившей тишине негромкий голос Андрея. — Ах вы, козлы. — И он сделал шаг вперед, второй шаг. — Да я вас сейчас размажу по этим стенам! Я вас просто размажу, как манную кашу!

Парни дрогнули, отступили, и только тогда Пафнутьев решился оглянуться назад — через зал быстро и решительно шагал майор Шаланда, а за ним торопились несколько милиционеров из его отделения.

— Ну вот это другое дело, — пробормотал Пафнутьев устало. — Я так и думал — Шаланда не подведет.

— Никому не расходиться! — командовал Шаланда. — Всем оставаться на месте. К стене! Быстро к стене! Руки на стену! Ребята, — обернулся он к своим, — обыскать. А где этот шибздик? — повернулся он к Пафнутьеву.

— Отдыхает, — Пафнутьев ткнул ногой лежавшего в нокауте Амона. — Он?

Шаланда подошел, взял Амона за одежду на груди, приподнял с пола и бросил. Амон с трудом открыл мутные глаза. Что-то пробормотал…

— Здравствуй, дорогой, — ласково проговорил Шаланда. — Как поживаешь?

Андрей молча подошел к Амону и, чуть отодвинув плечом Шаланду, защелкнул наручники на суховатых запястьях Амона. Тот лишь чуть заметно улыбнулся.

Пафнутьев почувствовал, что кто-то настойчиво дергает его сзади за рукав. Он оглянулся — это был плутоватый официант. Но теперь в его глазах не было ни плутовства, ни желания подмигивать. Он был напуган, бледен, веко его чуть подергивалось.

— Отойдем в сторонку, Павел Николаевич… Я вот что хочу тебе сказать. — Официант даже не заметил, как в волнении перешел на «ты». — Это очень крутые ребята. Я немного с ними знаком, я это знаю наверняка…

— Я тоже, — Пафнутьев успокаивающе похлопал официанта по руке.

— За ними водится многое…

— Знаю, Жора.

— Да? Но если вы их взяли… Неужели другие времена настали, Павел Николаевич?

— А ты этого еще не понял?

— Не знаю, не знаю… Их больше, чем ты думаешь, Павел Николаевич… Их далеко не четверо.

— А сколько?

— На десять умножать не стоит, а вот утроить можно спокойно.

Пафнутьев лишь махнул рукой, порываясь оставить официанта и присоединиться к Шаланде.

— Павел Николаевич, ты должен знать… Я видел их в обществе очень влиятельных людей.

— Догадываюсь даже, с кем именно… Что же теперь делать? Семь бед — один ответ. Спасибо за прекрасный вечер. Стоимость угощения запиши на этих козлов.

— Нет, Павел Николаевич… Я уж лучше из своего кармана.

— Что так?

— Очень опасные ребята. Особенно тот маленький, которого твой друг отделал. Его все боятся. Его даже свои опасаются. Был случай — своего пырнул. У меня такое ощущение, что он самого себя может зарезать от злости.

— Разберемся. — И Пафнутьев пошел помочь Андрею отвести упирающегося Амона в машину. Шаланда со своими ребятами занялись остальными.

* * *

…Хорошо это или плохо, но, наверное, в жизни каждого человека неизбежно наступает момент, когда новое знакомство уже не приносит ничего нового. Смотришь на человека, слушаешь, всматриваешься в лицо и понимаешь — было. Это уже было. Все уже знакомо настолько, что ты можешь без труда предугадать то, что будет дальше, какой кандибобер выкинет этот человек, в какую пакость скатится, какое великодушие его может невзначай посетить. А он, бедолага, полагает себя единственным в мире, необычным, значительным, непредсказуемым, а он, бедолага, строит глазки, произносит слова, принимает позы, ждет восторга и умиления. И надо ли удивляться, что человек, который по долгу службы ежедневно общается с десятками людей, и не просто общается, а стремится вывернуть их наизнанку, узнать о них самое главное, то, что они и сами от себя скрывают, этот человек уверенно предсказывает нравственные изъяны по форме ногтей, невидимые физические недостатки — по цвету кожи, форме носа, может догадываться о половых устремлениях человека по форме его губ или подбородка…

Да, речь о Пафнутьеве.

Водилась и за ним такая слабость или, вернее будет сказать — сила. Случалось — смотрит Пафнутьев на девушку в троллейбусе, любуется изысканным цветом кожи, чувственными губами, густыми волосами, аристократическим профилем и вдруг понимает — у нее совсем неважные зубы. Чтобы проверить себя, произносил какие-то глупые слова, вынуждая девушку улыбнуться. И с грустью убеждался — все так и есть.

Так вот Пафнутьев…

Глядя на сидящего перед ним Амона, всматриваясь в его сероватое, обтянутое тонкой кожей лицо, на его руки, сцепленные наручниками, встречаясь с ним взглядом, он уже хорошо представлял себе этого человека. Мясник? Да, этот может быть мясником. Сильный, непритязательный, выносливый, хорошо переносит лишения и боль, но совершенно не переносит малейшего оскорбления или пренебрежения. Болезненная гордыня, замешанная на какой-то неполноценности. Да, в нем явственно просматривается изъян, о котором он, возможно, и сам не догадывается. Женщины? Да, скорее всего, у него с женщинами получается далеко не все и далеко не всегда. Но это не физический недостаток, это следствие образа жизни и отношения к женщинам. Он не ждет от них помощи, полагая, что брать их можно только силой, только решимостью и мужественностью. И то, что произошло в лифте, — болезненное проявление этого комплекса. Скорее всего, происшедшее — это все, на что он был способен, подумал Пафнутьев. Иначе все могло кончиться далеко не столь благополучно…

Конечно, он и сам не знает, какие скрыты в нем комплексы, что им движет в том или другом случае. А скажи ему — не поверит, озлобится, впадет в привычную ярость. Это привычная, естественная его реакция на все, чего не понимает, с чем не согласен, что ему попросту недоступно. Девушка, равнодушно прошедшая мимо, вызывает бешенство, человек, оказавшийся сильнее, бросает в злобную дрожь, и Пафнутьев вызывает в нем столь невыносимую ненависть, что Амон не может ее даже скрыть или не считает нужным скрывать, упиваясь чувством, которое затопило сейчас все его существо. И Дубовик со своим проникновенным голосом, с налитым неукротимой жизненной силой носом, со своей милой гнусавинкой вызывает в нем настолько явное неприятие, что Амон даже отворачивается, чтобы не видеть этого человека, чтобы по возможности даже не слышать его.

Допрос вел Дубовик, а Пафнутьев, как начальник отдела, человек, принимавший участие в задержании, сидел в сторонке и, закинув ногу на ногу, слушал. Он не вмешивался в допрос, даже когда в чем-то не соглашался с Дубовиком, понимая, что главное сейчас даже не то, что скажет Амон, важно, как он себя ведет. А вел он себя вызывающе. Нет, он не дерзил, не хамил, не позволял себе каких-то рискованных шуточек, нет. Он тянул время, поглядывая на телефон, откровенно давая понять, откуда ждет избавления. Да, он ждал звонка, который избавит его от унизительного общества, прервет унизительный допрос, позволит уйти из этого заведения, унизительного для настоящего мужчины.

— Вас задержали в ресторане? — гнусавил Дубовик.

— Конечно, дорогой. Твой друг и задержал, — он кивнул на Пафнутьева.

— Надо составить протокол, — бормотал вроде про себя Дубовик, обкладываясь бланками.

— Составляй, дорогой, составляй. Все, что нужно, делай, чтобы начальник был доволен.

Амон сидел, откинувшись на спинку стула и вытянув перед собой ноги. Поза вызывающая, но Пафнутьев не делал замечания, решив, что раскованная поза вызовет у Амона и внутреннюю расслабленность. Пусть почувствует какое-то там превосходство, неуязвимость, пусть все, что угодно, почувствует. Тем легче из него будут литься слова, тем скорее он скажет что-нибудь существенное. Люди невысокого умственного пошиба не могут удержаться от соблазна сказать о себе что-то значительное, возвышающее их над окружающими.

— Вы были не один? С друзьями? — спросил Дубовик, склонив голову к плечу и глядя на Амона даже с некоторой угодливостью, с желанием задать ему приятный вопрос.

— Какие друзья? — Амон передернул плечами. — Подсел к ребятам, они не возражали. Первый раз их видел.

— Но они так решительно бросились вас защищать… Совершенно незнакомого человека?

— Дорогой, ты не знаешь законов стола… Мы сидим вместе, за одним столом, мы уже братья. И если кто вмешается, он становится общим врагом.

— Вы подсели к Павлу Николаевичу, — Дубовик показал на Пафнутьева, — и к его другу… С ними вы тоже сделались братьями?

— Не надо меня путать, дорогой… Я подсел, чтобы задать несколько вопросов…

— И опрокинули столик?

— О! — Амон досадливо скривился. — Чего не бывает в ресторане! Ты что, не знаешь, как бывает, когда люди выпьют?

— Итак, вы утверждаете, что вас начали избивать? — уточнил Дубовик.

— Ну… Не так чтобы уж избивать, — даже при допросе Амон не мог признать, что кто-то его избивал. Драка — да, пусть будет драка. Но чтобы его, Амона, избивали в ресторане какие-то пьяницы?! — Начальник, что говоришь? Какие вопросы задаешь? Что случилось? Кто-то подрался в ресторане, я оказался замешанным… Какая беда? Штраф? Пожалуйста, возьми с меня штраф. Нужен стол? Будет хороший стол. В том же ресторане… Он виноват, я виноват, ты виноват… Все виноваты. Встретимся, обсудим наши обиды, выпьем и разойдемся. Зачем все эти протоколы, вопросы, допросы…

— Кури. — Дубовик придвинул к Амону пачку сигарет.

— Спасибо, не курю. Но ради тебя, начальник, закурю. Чего не сделаешь для хорошего человека!

— На что живешь, Амон? — неожиданно вмешался в разговор Пафнутьев.

— А, дорогой! Друзья помогают, земляки не забывают… Перебиваюсь кое-как.

— А друзья… Большие люди?

— Какие большие?! Совсем маленькие люди. Но если это настоящие друзья, значит, большие люди.

— Давно в городе?

— Неделю уже… Может, меньше. Совсем недавно.

— Раньше никогда здесь не был?

— Почему не был… Был. Когда приедешь, когда уедешь, разве запомнишь?

— Где живешь?

— Где придется! В гостинице удастся поселиться — хорошо. Добрый человек переночевать пустит — опять хорошо. Девушка-красавица полюбит на ночь — совсем хорошо.

— Жалуются на тебя девушки…

— Кто жалуется? — Глаза Амона прищурились.

— Есть такие… Нехорошо себя с девушками ведешь. Как по вашим законам должен поступить ее отец, брат, жених, если ее кто-то обидит?

— А, наши законы! Предрассудки, начальник! Чего не бывает между парнем и девушкой… Сегодня она плачет, завтра смеется. Все, что случается между мужчиной и женщиной, — только они могут разобраться. Все остальное неправда.

— Хорошие слова, — кивнул Пафнутьев.

— Отпускать меня надо, начальник.

— Рановато, — обронил Дубовик.

— А если… позвонят? Отпустишь?

— Смотря кто позвонит.

— Тогда ладно, тогда хорошо, — Амон улыбнулся, пустив дым в сторону Дубовика. Следователь писал протокол и не заметил этого. Но Пафнутьев все увидел и сразу почувствовал, как тяжело дрогнуло сердце, налились тяжестью руки. Подобного пренебрежения Пафнутьев не прощал никому, подобное он всегда замечал, даже когда нечто похожее происходило без злого умысла. Самое невинное пренебрежение заставляло его забывать о всякой служебной субординации. Этого вот дыма в лицо он не простил бы ни Анцыферову, ни Сысцову, а уж Амону…

— У нас есть несколько заявлений, — медленно проговорил Пафнутьев. — В некоторых упоминаетесь вы, Амон.

— Хорошие заявления?

— Неплохие. В одном говорится об убийстве при угоне машины, в другом о разгроме отделения милиции, в третьем о попытке изнасилования в лифте…

— А что произошло в лифте? — Амон выбрал самое невинное обвинение.

— Речь идет о вашей соседке…

— О, начальник! Мало ли где каких соседок приходится трахать за гостеприимство, за доброе отношение, за вкусный обед. — Амон посмотрел на Пафнутьева как бы свысока, прищурившись, — вот, дескать, как с вашими красотками разговариваю. — Лимон подаришь, она уж готова на что угодно. Банан гнилой с базара принесешь… Счастье девичье. Как-то пару гранатов подобрал у мусорного ящика… Поверишь, начальник, сколько ходил за девушкой — никакого успеха. Гранаты отдал — сама в постель потащила. Щедрость красит настоящего мужчину, верно, начальник?

Не стоило произносить Амону этих слов, ох, не стоило. Не знал он, простодушный, что наделал, какого зверя разбудил негромким своим голосом. Теперь перед ним сидел совсем не тот человек, который был всего минуту назад. Пафнутьев опустил голову, спрятав и от Амона, и от Дубовика свой взгляд. Некоторое время он молчал, сжав зубы и пытаясь совладать с собой, не дать выхода тому гневу, который распирал его изнутри. Дубовик уже сталкивался с чем-то похожим и сразу понял, что произошло, почему сник Пафнутьев — со стороны могло показаться, что тот действительно сник. И лишь усмехнулся про себя, удовлетворенно усмехнулся, потому что всегда радовался, когда ему удавалось видеть начальство в таком состоянии. Дубовик испытывал те же чувства, правда, были они не столь ярко выражены, не столь сильно приправлены гневом и страстью. Но чувства были те же, и Дубовик улыбнулся Амону сочувствующе, даже соболезнующе. Не ощутил Амон, не увидел, что потолок в кабинете затянуло тяжелыми тучами, не слышал, как громыхнуло у него над головой, как сверкнуло зловеще. Он все еще думал, что над ним ясное небо, и продолжал выпускать дым, усмехаться своим мыслям, своим наблюдениям над повадками местных красавиц.

— Соседка, говоришь? — Амон решил продолжить приятную для него тему. — А у нее как, с женским вопросом все в порядке? А то ведь некоторые такие фантазии сочиняют… У любого мужика член встанет от этих девичьих фантазий, а, начальник?

Пафнутьев облегченно усмехнулся.

Сомнения, колебания отпали.

— Вот ее заявление, — Пафнутьев положил тяжелую ладонь на несколько листков, лежащих перед ним. Это не было заявление Вики, она не успела его еще написать, Пафнутьев всего час назад узнал, что Амон — именно тот человек, который куражился над Викой в лифте. — Вот ее заявление, — повторил Пафнутьев. — Пригласим потерпевшую, проведем опознание… Соберем несколько человек, таких же корявеньких и гнилозубых, как ты, чтоб все были немного похожи… И предложим потерпевшей указать человека, который пытался изнасиловать ее в лифте.

— Я не пытался! — заорал Амон, которого унизили так спокойно, так между прочим, словно и не заметив этого. — Если я собираюсь кого-то трахнуть, то я трахаю!

— И на старуху бывает проруха, — развел руками Пафнутьев, чрезвычайно довольный своим ударом. — И кажется мне, что ты вообще слаб по этому делу.

— По какому делу?

— По мужскому.

— Не слаб, — обронил Амон. — Слово даю.

— Слово свое можешь запихнуть себе в штаны. Сзади. Только там ему и место, — нанес Пафнутьев еще один удар.

Амон не ответил, только сейчас начиная понимать, что атмосфера в кабинете изменилась. Он прищурившись смотрел на Пафнутьева, поигрывал желваками. Недокуренную сигарету выплюнул на пол. Дубовик с некоторым изумлением проследил за полетом окурка, склонил голову к плечу, словно пытаясь осмыслить увиденное.

— Напрасно, начальник, ты так говоришь, — наконец произнес Амон.

— Простоват, — усмехнулся Пафнутьев. — Не каждый день таких князей приходится допрашивать… Которые в лифте кончают при виде юбки.

— Не надо, начальник, — уже, кажется, попросил Амон. — А то я за себя не отвечаю.

— А тебе и не надо отвечать. За тебя сейчас я отвечаю. Слушай меня, дорогой… Тебя взяли в ресторане, где ты затеял драку с представителем прокуратуры, то есть со мной. История с лифтом — это два. Есть люди, — Пафнутьев опять положил ладонь на листки, лежащие на столе, — есть люди, которые видели тебя при угоне машины. Там, во дворе, остался труп. Удар ножом нанесен сзади в спину. Козел вонючий, — вырвалось у Пафнутьева.

— Кто козел вонючий? — тихо спросил Амон.

— Убийца.

— А я тут при чем?

— Ни при чем. Ты же не козел? Или козел?

— Не надо, начальник. Прошу тебя — не надо.

— Это уже мне решать… Будем проводить опознание. Если тебя узнают… Плохи твои дела.

— О моих делах не надо думать. О своих лучше думай.

— С некоторых пор, Амон, твои дела — это мои дела.

— Звезду хочешь?

— Хочу. И вот он хочет, — Пафнутьев кивнул в сторону Дубовика. — И еще одно… Недавно произошла очень неприятная история в двенадцатом отделении милиции. Сбежал преступник. Очень опасный преступник. Перед этим нанес тяжкие телесные повреждения начальнику отделения майору Шаланде, другим сотрудникам. Нанесен большой материальный ущерб помещению. Оскорблена честь, достоинство офицера при исполнении служебного долга, — Пафнутьев сознательно заговорил казенными словами, понимая, что Амон лучше воспримет именно такие слова.

— А я при чем? — спросил Амон без прежнего напора, это Пафнутьев уловил сразу. — Что где случилось, и все на меня вешаешь?

— Сюда сейчас придет майор Шаланда… Он уже выздоровел, врачи разрешили ему выходить на улицу, вот с ним и поговори… При чем ты или ни при чем.

— А что там во дворе произошло? Машину угнали? — спросил Амон несколько фальшивым голосом — это ясно услышал Пафнутьев.

— Машина — ладно… Человека убили.

— Хорошего человека? — усмехнулся Амон.

— На глазах у его дочки… Дочке семь лет…

— Очень жаль, — произнес Амон.

— На месте преступления убийца оставил следы.

— Какие следы?

— Следы, которые позволяют твердо, обоснованно, документально сказать, кто именно убил.

— И кто же убил?

— Ты, Амон.

— И докажешь?

— Уже доказал.

— Мне докажи!

— Это в мои обязанности не входит. Главное — чтоб суд поверил. На вышку тянешь, Амон.

Амон откинулся на спинку стула, скованные наручниками руки лежали на коленях. Он долго смотрел в окно, потом взгляд его, ленивый и какой-то отсутствующий взгляд, скользнул вниз, на наручники, потом он быстро и как-то воровато взглянул на Дубовика, на Пафнутьева, лицо его слегка оживилось, как у человека, принявшего спасительное решение.

— Хорошо, начальник, — вздохнул Амон. — Поговорили, и ладно. Попугали немножко друг друга, обидели немножко… Миллион хочешь? Каждому из вас по миллиону? А?

— А что на него купишь, на миллион? — уныло спросил Дубовик, даже не подняв головы, не оторвав взгляда от бумаг, которые лежали перед ним.

— Да? — Амон посмотрел на Дубовика с уважением. — Но миллион, он и есть миллион.

— Колесо от машины, — обронил Дубовик.

— По костюмчику нам предлагают, — заметил Пафнутьев. — Правда, по хорошему костюмчику. Раньше такие костюмы стоили не меньше ста рублей.

— Хорошо, — тихо произнес Амон. — Если все закроете без следов… По машине. Даю слово.

— По какой машине? — спросил Пафнутьев, опасаясь, что дрогнет его голос при этом вопросе, что замолчит Амон, что-то почувствовав или испугавшись. Но голос не дрогнул, Амон ничего не заметил.

— По любой, — ответил он. — Выбирайте. Любая советская марка машины.

— Сколько же у тебя их, если можешь любую предложить?

— Мое дело. Сколько надо, столько и есть. — Амон горделиво вскинул голову.

Все-таки слишком много выплеснулось на него за два часа допроса, слишком много было перепадов в настроении, в обвинениях. И Амон уже не мог контролировать себя, осознавать — говорит ли он нечто оправдывающее его или усугубляющее подозрения следователей. Ему казалось, что он ведет выигрышный для себя торг, что он обводит вокруг пальца этих двух замухранных следователей, и не замечал, не замечал, простая душа, дитя гор, что только сейчас прозвучали самые важные вопросы. Два часа Пафнутьев не решался задать их, и вот надо же, Амон сам помог, предложив торг, предложив взятку. Своими неосторожными словами Амон подтвердил самые смелые предположения и подозрения. Конечно, не все слова лягут в протокол допроса, но работал магнитофон, и Пафнутьев в эти секунды искренне благодарил тех неведомых ему законодателей, которые позволили наконец магнитную запись считать документом, доказательством, уликой.

— Новая? — спросил Пафнутьев.

— Почти, — честно ответил Амон.

— Что значит почти? Сто тысяч пробега? Тридцать тысяч? Пять тысяч?

— Зачем сто… Десять, двадцать… Не больше.

— Пять! — с вызовом произнес Пафнутьев, не давая возможности Амону осознать суть торга, в котором он зашел слишком уж далеко, чтобы можно было на ходу, без раздумий осознать суть выскакивающих слов.

— Можно и пять, — поморщился Амон — слишком уж капризничал следователь. — Бери, начальник. Можно «девятку», «восьмерку»… «Семерка» тоже хорошая машина, — Амон улыбался по-свойски, полагая, что дело сделано, что наживку следователи заглотнули. Да и кто откажется от машины, если стоит она десяток миллионов.

— И «семерка» есть? — спросил Дубовик.

— Бери «девятку»! У «семерки» кресла высокие, девочку не положишь… Девочке неудобно будет лежать.

— Какая девочка, — покраснел Дубовик — нечасто ему, видимо, приходилось говорить на подобные темы.

А Пафнутьев понял другое — «семерки» почти не выпускались, и найти машину с пробегом в пять-десять тысяч километров было трудно. А «девятку» — проще, они шли с конвейера потоком.

— Но тогда полная «девятка», — выдвинул Пафнутьев новое условие. — «Девяносто девятая».

— Могу, — кивнул Амон. Он не сказал, что у него есть такая машина, не сказал, что знает человека, у которого есть такая машина, он сказал «могу». Это были слова не хозяина, это были слова угонщика.

— И мне «девятку», — напомнил о себе Дубовик. — Тоже полную.

— Будет, — кивнул Амон, не сознавая, что цена заломлена слишком высокая. Тем самым он подтвердил, что деньги для него значат не слишком много, что он вел счет не на рубли, а на машины.

— Не обманешь? — спросил Пафнутьев, чтобы не допускать перерыва, не дать Амону возможности спохватиться.

— Нет, начальник. Не обману.

— Как докажешь?

— Не знаю… Если обману, всегда можешь взять меня снова, верно?

— А если уедешь к себе, в свои горы, степи и долины?

— Не уеду. Мне здесь нравится.

— Машина с документами? — вставил вопрос Дубовик, подхватывая затею Пафнутьева — не давать передышки.

— Ты что же, документы не можешь себе сделать? — усмехнулся Амон. И это был вопрос угонщика. Он подтвердил, что его машины будут без документов, то есть ворованные.

— А ты можешь?

— Могу.

— Ну и сделай! — уже с вызовом сказал Дубовик, понимая, что допрос идет хорошо, что доказательства, пусть косвенные, получены, что причастность Амона к машинным делам установлена.

— И сделаю! — завелся Амон.

— Фальшивые?

— Зачем, начальник! — Амон уже не мог остановиться. — Зачем фальшивые? Настоящие. Только фотографию дай, остальное — мои проблемы.

Ответить Пафнутьев не успел — зазвонил телефон.

Трубку поднял Дубовик.

Послушал, склонив голову к плечу, выразительно посмотрел на Пафнутьева.

— Тебя. Он. — Дубовик показал пальцем в потолок.

— Слушаю, — настораживаясь, сказал Пафнутьев. Знал — не будет Анцыферов звонить по пустякам во время допроса, а о задержании Амона уже знала вся прокуратура.

— Зайди ко мне, — сказал Анцыферов холодновато и положил трубку.

Пафнутьев повертел трубку перед глазами, бросил взгляд на Амона — тот улыбался. «Анцыферов нервничает, — подумал Пафнутьев, — Амон улыбается, что-то затевается». Дубовик тоже почувствовал неладное, заерзал на стуле.

— Вы тут поторгуйтесь без меня, — сказал Пафнутьев, — а я скоро приду. Свидетели, наверно, подошли, — повернулся он к Дубовику. — Начинай опознание. И не тяни. Чем быстрее, тем лучше.

— А может, обойдемся без этих процедур, а, начальник? — приподнялся со стула Амон.

— Должны же мы подстраховаться, — усмехнулся Пафнутьев. — Не бойся, это не больно.

— Я боли не боюсь, — мрачно ответил Амон.

— А чего боишься?

— Ничего.

— Я тоже, — ответил Пафнутьев.

* * *

Анцыферов нервно ходил из угла в угол, изредка бросая придирчивые взгляды на самого себя в стеклах шкафов. Был он тщательно причесан, с четким пробором, из чего Пафнутьев заключил, что совсем недавно здесь была девочка из парикмахерской. Золотисто-вишневые томики Ленина из прокурорских шкафов были с позором изгнаны, снесены в сырые подвалы, а за стеклянными дверцами горками выросла брошюрочная шелуха нынешних вождей — как они шли по жизни, как презирали власть, которая поднимала их все выше и выше, как они тяготились ею, как стремились из роскошных поликлиник в районные медицинские забегаловки, описывали, насколько приятнее им было добираться на службу в потном месиве трамваев и троллейбусов, нежели в этих отвратительных правительственных «Чайках» с кондиционерами, барами, телевизорами и опять же ласковыми девочками на задних сиденьях…

И надо же, находились люди, которые верили.

Истеричные дамочки, потрясенные сексуальными прелестями новых вождей, готовы были бросаться на каждого, кто позволял себе усомниться, усмехнуться, вскинуть в недоумении бровь. И бросались. И царапались. И визжали, выплескивая на случайных, ни в чем не виновных попутчиков остатки нерастраченных в молодости чувств, неудовлетворенных срамных желаний и вожделений. Кстати, страсть к вождю — это и есть вожделение.

— Леонард! — простовато произнес Пафнутьев, едва возникнув на пороге. — У тебя потрясающая способность появляться в самый интимный момент. Мы все готовы были уже кончить, а тут твой звонок. Что происходит?

— Происходит, — кивнул Анцыферов, услышав лишь последние слова Пафнутьева. — Кто там у Дубовика?

— Задержали одну гниду поганую… Некий Амон. Думаю, что это тот самый…

— Это хорошо, — перебил его Анцыферов. — Это хорошо, Паша, что ты думаешь. Будем думать вместе.

— Тогда начинай думать ты. — Пафнутьев без приглашения сел, но не к приставному столику, нет, он позволил себе опуститься в кресло у книжного шкафа, сразу давая понять, что готов к разговору свободному, без жестких служебных ограничений. Пафнутьев сел в кресло в распахнутом пиджаке, верхняя пуговица рубашки у него всегда была расстегнута, а галстук всегда немного приспущен. Все это создавало впечатление легкости, непосредственности, а кроме того, Пафнутьев держался за такой вот стиль, зная, что это очень не нравится Анцыферову, у которого узел галстука неизменно подпирал острый кадык.

— Паша, — Анцыферов подошел и сел в соседнее кресло. — Паша, скажи, мы с тобой соратники?

— Да! — твердо ответил Пафнутьев. — Соратники по совместной борьбе с организованной преступностью.

— Я не о том, — поморщился Анцыферов с досадой. — Я хотел спросить о другом… Мы с тобой единомышленники?

— По гроб жизни! — заверил Пафнутьев и, кажется, даже выпучил от усердия глаза.

— Паша, — укоризненно протянул Анцыферов. — Остановись, прошу тебя. Все серьезнее, чем ты думаешь.

— Этого не может быть!

— Почему?

— Потому что я обо всем думаю чрезвычайно серьезно, — ответил Пафнутьев. И сколько Анцыферов ни всматривался в его глаза, он не заметил и тени улыбки.

— Ну хорошо… — Прокурор встал, прошелся по кабинету, зачем-то выглянул в окно, снова подсел к Пафнутьеву. — Этого… Как его… Амона… Паша, его надо выпустить.

— Не понял? — Пафнутьев откинулся на спинку кресла.

— Да, Паша, да.

— Почему?

— Потому, — ответил Анцыферов.

— Звучит убедительно… Он? — Пафнутьев указал пальцем в потолок.

— Да.

— И тверд в своем скромном пожелании?

— Как никогда.

— Дал сроки?

— Никаких сроков.

— Немедленно?

— Чем скорее, тем лучше.

— Для кого?

— Для всех нас. В конце концов, что за ним? Драка в ресторане? Штрафани его как следует, на полную катушку, и пусть катится ко всем чертям! Из города можно выпихнуть, карточку завести…

— Как на дворового хулигана?

— Вот именно. Как на невинного шалунишку.

— У этого шалунишки руки по локоть в крови.

— Есть доказательства?

— Будут, — слукавил Пафнутьев, не решившись сказать об отпечатках пальцев на куртке убитого, в отделении у Шаланды, и подумал — из сейфа документы надо срочно убрать, не то пропадут. — Будут, — повторил Пафнутьев.

— Вот когда будут, тогда и бери его, касатика. Тогда и сажай его в камеру смертников. А сейчас… Оформляй драку в ресторане и отпускай. Это важно для тебя ничуть не меньше, чем для меня. Грядут перемены, Паша.

— Как?! Опять?!

— Я же попросил тебя — кончай хохмить. Я говорю о переменах в нашей с тобой жизни. Как тебе этот кабинет? Нравится?

— Ничего помещение, — Пафнутьев окинул взглядом прокурорские апартаменты. — Зеркал маловато.

— Когда вселишься — добавишь.

— Неужели такое может быть? — захлебнулся Пафнутьев от счастья.

— К тому идет, Паша. И вот что я тебе еще скажу… Такие шансы в жизни случаются не слишком часто, можно сказать, что с каждым отдельным человеком они случаются только раз. Или сейчас, или никогда. Взгляни наверх… Там сидят люди, которые в нужную минуту сделали правильный выбор, поставили на ту лошадь, на которую нужно было ставить. Других достоинств у них нет, на этот счет никто не заблуждается. Кто-то назовет их выбор преступным и будет прав. Я даже готов согласиться — некоторые совершили криминальный выбор. И лошадь, на которую они поставили…

— На жеребца они поставили. На сивого мерина.

— Пусть так, Паша, пусть так. Но он почему-то выигрывает, этот сивый мерин. А умные, тонкие, справедливые, законопослушные граждане, озабоченные судьбой России, почему-то ничего не могут с ним поделать. Ты не знаешь почему?

— Знаю. Потому что он наш клиент?

— Может быть. Но пока — мы его клиенты. И он нас дрючит, как хочет. И оставим это. Мы договорились?

— Да, — как-то слишком уж легко ответил Пафнутьев. И этим заронил в душу прокурора новые сомнения.

— Точно?

— Сегодня же твой клиент будет на свободе.

— Сейчас, — тихо, но твердо повторил Анцыферов, исподлобья глядя на Пафнутьева.

— Сегодня, — тоже тихо, но не менее твердо ответил Пафнутьев. — Надо же хоть немного уважать контору, — он окинул взглядом стены прокурорского кабинета. — Проведем необходимые процедуры, составим бумажки, подпишем… Вынесем постановление, обоснуем его — и, как говорится, на все четыре стороны. Все это произойдет сегодня. В пятницу. День короткий, но мы успеем. Твой приятель еще проведет вечерок в ресторане. Если у него не будет более важных дел.

— Пусть так, — согласился Анцыферов без подъема. — Паша… Но это твердо? — Не мог, не мог он до конца доверять Пафнутьеву, постоянно ждал от него какого-то кандибобера, постоянно вынужден был перепроверять. На явном предательстве его не ловил, но своеволие ощущал постоянно. — Я могу доложить?

— Я бы не торопился на твоем месте, Леонард. О чем ты сейчас доложишь? Что со мной поговорил? Несерьезно. Доложишь, когда человек будет на свободе.

— Тоже верно.

— Прекрасная погода, не правда ли? — Пафнутьев показал на окно, в котором едва ли не впервые за последние несколько дней проглянуло осеннее солнце. Желтая листва делала свет золотистым, праздничным, даже каким-то обнадеживающим. И улыбался Пафнутьев широко и откровенно, как человек, который поймал ближнего на некрасивом поступке, но великодушно простил его.

— Да, ничего погода, — смешался Анцыферов, поняв улыбку следователя.

Пафнутьева он проводил взглядом, полным недоверия и сомнений.

* * *

Дубовик превзошел самого себя по оперативности. К тому времени, когда Пафнутьев вернулся в кабинет, он успел провести два опознания со всеми формальностями. Андрей съездил за Викой, привез ее на машине Пафнутьева, и она бестрепетной рукой указала на Амона, как на человека, который пытался изнасиловать ее в лифте и только вмешательство соседей спасло ее от надругательства. Именно в таких выражениях Дубовик изложил все происшедшее. Вика не возражала, а возражения Амона не произвели на следователя слишком большого впечатления.

— Было? — спросил Дубовик. — Было. А о том, расстегивал ли ты ремень, спускал ли ты штаны или они сами с тебя сползли — обо всем этом расскажешь судье, если он тебя об этом спросит.

— Нехорошо говоришь, начальник, — ворчал Амон, посылал на Вику свирепые взгляды, всхрапывал от обиды и оскорбления, но что-то произошло с ним — чем дольше он находился в прокуратуре, тем становился как-то беспомощнее.

Потом в кабинет вошел старик, который видел убийство, происшедшее у его машины неделю назад. Он, правда, оговорился, что не может твердо назвать Амона убийцей, но подтвердил, что из трех предъявленных ему для опознания человек на убийцу похож только Амон. Протокол подписал, а уходя, еще и пригрозил Амону пальцем, будто действительно дворового шалуна отчитал.

— Поговорим, папаша, — пообещал ему на прощание Амон. И старик, уже собравшийся было уходить, вдруг взвился. Вернулся от двери, подошел к Амону.

— Пугаешь? Меня? Ах ты, дерьмо собачье! Ах ты, дрянь вонючая! Он меня решил попугать! Ты поднимись в атаку из окопа! Ты поднимись навстречу танку! Ты сходи, козел, врукопашную, а потом пугать меня будешь! А нож в спину всадить… — И старик, размахнувшись, влепил Амону такую мощную пощечину, что тот весь дернулся и с трудом удержался, чтобы не свалиться со стула.

Амон вскочил, но не успел ничего сделать — старик оказался куда живее, чем он предполагал. Захватив все лицо Амона в ладонь, он с силой толкнул его на стул, и тот с грохотом снова сел.

— Приходи, поговорим. — И, хлопнув дверью, старик вышел.

— Избиваете, начальник? — проворчал Амон.

— Виноват, не уберег тебя, Амон. Садись, пиши жалобу на старика. Все опиши, дескать, избил тебя дед семидесяти лет. Давай, жалуйся, джигит! Оштрафуем старика на тысячу рублей и вручим тебе деньги. На пачку сигарет не хватит, но пару пирожков на вокзале купишь.

— Нехорошо говоришь. — Амон облизал губы, сплюнул себе под ноги, растер плевок.

— Еще раз так сделаешь, — сказал Пафнутьев, — заставлю вымыть пол. Дам ведро, швабру, и будешь мыть. И не только здесь, там весь коридор затоптан. И в туалете непорядок. Такие козлы, как ты, в унитаз попасть не могут, рядом свое дерьмо кладут. Понял, козел?

Желваки, маленькие, бугристые, острые желваки возле самых ушей Амона вздрогнули, напряглись и замерли. Сжав зубы, он молчал.

Вошел Шаланда.

Амон вздрогнул и поглубже вдвинулся в стул. Шаланда еще от двери улыбнулся, плотно закрыл за собой дверь, вкрадчиво приблизился к Амону. Легонько потрепал его по щеке, тот напрягся, ожидая удара.

— Вот и встретились, — мягко, даже с какой-то ласковостью проговорил Шаланда, но глаз его при этом нервно дернулся — еще налитой глаз, да и щека оставалась припухшей. — Как поживаешь?

— Хорошо поживаю.

— Ну-ну.

Протокол опознания Амона как человека, устроившего дебош в отделении милиции, Шаланда подписал, хотя и не без колебаний. Больше всего его смущало то, что оказался потерпевшим, не хотелось ему в документах проходить потерпевшим. Но Пафнутьев его убедил в том, что для будущего суда он важен именно как потерпевший, причем при исполнении служебных обязанностей.

Несколько раз в кабинет заглядывал обеспокоенный Анцыферов, но Пафнутьев улыбался ему так обнадеживающе, что тот успокаивался, исчезал, но через пятнадцать-двадцать минут заглядывал снова.

— Заканчиваете? — спрашивал он, просунув голову в дверь кабинета и обеспокоенно оглядывая всех.

— К тому идет, Леонард Леонидович, — кивал Дубовик безразмерным своим носом, не отрывая взгляда от протоколов.

— Тянете, — укоризненно говорил Анцыферов.

— Успеем, — Пафнутьев беззаботно махал рукой, словно бы даже и мысли не допускал о чем-то непредвиденном, неожиданном.

— Ладно, я еще загляну, — напоминал Анцыферов.

— Загляни, Леонард, загляни, — не возражал Пафнутьев.

Но и эти его слова настораживали прокурора, он долгим взглядом изучал Пафнутьева, словно пытался проникнуть в тайные его мысли и намерения. И опять исчезал, так и не погасив своих сомнений. Единственное, чего добился Анцыферов, — это того, что забеспокоился и Амон, до того сидевший мирно.

— Скажи мне, начальник, что происходит? — спросил он наконец. — Что за суета началась?

— Никакой суеты, — отвечал Пафнутьев твердо. — Идет плановая работа. Готовим документы к твоему освобождению.

— Мозги пудришь, начальник.

— Ничуть, — заверил Пафнутьев.

— С такими документами сажают, а не освобождают.

— А ты откуда знаешь? Уже сидел?

— Догадываюсь… Нехорошо себя ведешь, начальник. Сокрушаться будешь.

— Вместе посокрушаемся.

Лукавый Пафнутьев все-таки нащупал выход из того положения, в которое затолкал его Анцыферов требованием немедленного освобождения Амона. Если он так хочет выпустить его, пусть. Но при этом останутся все документы, которые необходимы суду. И по этим документам, на их основании можно выносить приговор, можно давать и десять лет, и пятнадцать. Это будет бомба, которая все равно взорвется рано или поздно, а то, что бомба существует, Анцыферов знает и не сможет о ней забыть ни днем, ни ночью. А для того, чтобы папка с документами была в боевой готовности, требуется одно — постановление об освобождении Амона подпишет Анцыферов. Это будет единственным условием Пафнутьева. Все остальное он готов сделать.

Уходя из кабинета прокурора, он уже знал, что нужно делать, знал и то, что Анцыферов ни за что не согласится это постановление подписать. А если подпишет — это будет самая крупная ошибка в его жизни. И пока Дубовик готовил документы для осуждения Амона, Пафнутьев обстоятельно, обдумывая каждое слово, готовил постановление для освобождения Амона. И, войдя к прокурору, Пафнутьев молча положил бумагу на стол, ткнув в нее пальцем:

— Вот здесь, Леонард.

— Что здесь?

— Подписать. — Выражение лица Пафнутьева было скучающим, почти сонным, и смотрел он не на взрывной документ, а в окно, на потеки дождя, которые извилистыми ручейками струились по стеклу. К мокрому стеклу прилипло несколько листьев, в комнате стоял осенний полумрак, Анцыферов свет не включал, наслаждаясь этими кабинетными сумерками.

Увидев внизу свою фамилию и место, оставленное для подписи, Анцыферов все понял мгновенно. Он даже не стал вчитываться в текст самого постановления. Легонько, будто в самой бумаге таилась опасность, Анцыферов отодвинул листок от себя подальше.

— Ты, Паша, очень хорошо все изложил. Мне нравится.

— Старался.

— Даже перестарался немного, — усмехнулся Анцыферов. — Я не могу подписать эту бумагу. Я недостаточно знаком с делом. Ты ведь во всем разобрался? И пришел к выводу, что этого человека можно отпустить?

— Как скажешь, Леонард.

— Ну, что ж… Если ты так решил… Отпускай. Я не возражаю. Поставь черточку у моей фамилии, знаешь, как делается, когда подписывается кто-то вместо начальника… И распишись.

— Хорошо, — Пафнутьев помолчал, все с тем же сонным выражением глядя в окно, потом взял листок с постановлением и вышел.

Вернувшись в кабинет Дубовика, он решил провести с Амоном еще одну маленькую провокацию. В целлофановый пакет, куда были сложены отобранные при задержании вещи Амона, он положил и фотографию Цыбизовой, тот самый снимок, который сохранился у Зомби. Что-то подсказало ему такую затею, что-то толкнуло под руку, когда он смотрел, как Худолей вертится вокруг Амона, пытаясь сфотографировать его во всех мыслимых и немыслимых поворотах. Амон пытался отворачиваться, опускал голову или, наоборот, поднимал ее к потолку, но это нисколько Худолея не останавливало, он продолжал щелкать, невзирая на свирепые гримасы, которыми Амон пытался отпугнуть эксперта.

И наконец не выдержал.

— Начальник! — закричал Амон. — Что происходит? Убери от меня этого человека! Сколько можно фотографировать?!

— В газетах напечатаем, по телевизору покажем, — усмехнулся Пафнутьев. — Пусть все знают, какой ты красивый, какой ты гордый, — последние слова Пафнутьев произнес с явным акцентом.

— Нехорошо шутишь, начальник.

— Как умею. — Пафнутьев сделал знак Худолею и, выйдя вслед за ним в коридор, вручил ему фотографию Цыбизовой. — Вложишь в блокнот Амону. Пакет с его вещами должен быть опечатан, понял? При Амоне вскроешь, чтобы было впечатление неприкосновенности его вещей, дескать, никто к ним даже не притрагивался.

— Ты что, отпустить его хочешь?

— Анцышка требует.

— Пошли его подальше.

— Послал. Не понимает.

— Что мне делать?

— Снимай. Побольше снимай. Кто бы ни появился в кабинете, по какому бы вопросу ни зашел — снимай. И еще — отпечатки пальцев сними с него по полной программе! Понял? Отпечатки всех его двадцати пальцев должны быть в деле.

— Ну ты, Паша, даешь! Скажи еще, чтоб с двадцать первого пальца тоже отпечаток снять!

— Если сможешь — давай. Не возражаю. Амону это понравится.

— Ну ты даешь, — смешался Худолей и даже, кажется, покраснел, что бывало с ним чрезвычайно редко. Он вернулся в кабинет Дубовика минут через десять, торжественно неся на вытянутых руках тощеватый целлофановый пакет с вещами, отобранными у Амона при задержании в ресторане. Чувствуя к себе общее внимание, Худолей прошел к свободному столику, не торопясь уселся за него, водрузил в самый центр пакет. Амон наблюдал за ним внимательно и подозрительно. Взяв из стола ножницы, Худолей срезал верх пакета и все содержимое вытряхнул на стол.

— Пиши расписку, что все получил, — Дубовик положил перед Амоном чистый лист бумаги.

— А что писать, начальник? — Амон растерялся. Видно, нечасто приходилось ему брать в руки нечто пишущее.

— Я, такой-то и такой-то, житель гор или долин, не знаю я, какой и чей ты житель… Сегодня получил изъятые у меня вещи… Так, ставь двоеточие… Будем перечислять твои вещи, чтоб потом в суд на нас не подавал из-за пачки сигарет.

— Обижаешь, начальник. — Амон укоризненно посмотрел на Дубовика. — Я тебе целый блок подарю, если хочешь.

— Здесь вы все щедрые, а стоит вам за порог выйти, все… Ищи-свищи!

Пафнутьев показывал полнейшее безразличие к происходящему. Он подсел к телефону, отвернулся к окну и затеял с кем-то долгий, вязкий разговор. Время от времени он только ронял какие-то пустоватые, глуповатые восклицания: «Не может быть!», «А ты?», «А он?», «Ну и что? А дальше…», «Ну ты даешь…» Амон вначале прислушивался, но потом бросил, потому что писать, слушать подсказки Дубовика и прислушиваться к телефонному разговору он попросту не поспевал.

— Пачка сигарет «Мальборо»… — диктовал Дубовик, вертя перед глазами яркой коробкой. — Початая… Пиши — початая. А то будешь потом говорить, что у тебя следователи пачку самовольно открыли, по сигаретке выкурили… Пиши, пиши. Идем дальше… Зажигалка… Одноразовая… Газовая…

Амон с усилием выводил на бумаге слово за словом, шевеля губами и морща лоб. В это время к нему опять подошел Худолей и принялся, не обращая внимания на Дубовика, мазать Амону пальцы, снимать отпечатки, у него что-то не получалось, он все повторял сначала.

— Продолжим, — сказал Дубовик, убедившись, что Худолей проделал все свои процедуры.

— Начальник, я уже не могу, — взмолился Амон. — Нету сил…

— Найдутся, — спокойно ответил Дубовик. — Пиши… Кошелек… Кожаный, на «молнии»… Деньги в сумме двадцать семь тысяч рублей… Все деньги?

— Все, начальник, все… Могли бы и себе забрать эту мелочь.

— Мелочь не берем, мелочь хозяевам возвращаем, — Дубовик не забывал время от времени слегка покусывать Амона, представляя, как с каждым его словом тот вскипает гневно и оскорбленно. — Написал? Правильно, двадцать семь тысяч. Как раз на бутылку водки.

— Не пью, начальник!

— Это хорошо, — похвалил Дубовик. — Значит, долго жить будешь. Пока не помрешь.

Амон протяжным взглядом посмотрел на Дубовика, что-то решил про себя, вздрогнули его маленькие бугристые желваки, и он снова склонился над бумагой.

— А я не собираюсь помирать, — проворчал он уже про себя.

— Правильно делаешь. Ты еще молодой. У тебя вся жизнь впереди. С тобой еще много чего случится.

— А чего со мной случится?

— Мало ли… Влюбишься, например, в красивую девушку, женишься, детей заведешь, потом внуки пойдут, правнуки… Пиши… Фотография девушки, — Дубовик повертел перед глазами снимок, — без подписи. — Небрежно бросив снимок на стол, он взял блокнот, начал внимательно рассматривать его, заглядывать во все кармашки и отделения.

Пафнутьев замер над телефоном, искоса наблюдая за Амоном. А тот, бросив взгляд на фотографию, чуть задержался на ней, чуть сморщил лоб, недоуменно вскинул брови, но не возмутился, покорно записал о фотографии в расписку.

— Есть? — спросил Дубовик, вчитываясь в записи блокнота и уже этим заставляя Амона нервничать. — Блокнот, импортный, обложка кожаная, черного цвета, с кармашками… С записями телефонов… Интересные тут у тебя телефоны, друзья у тебя интересные, — проговорил Дубовик, раздумчиво листая страницы и этим опять отвлек Амона от фотографии.

— Какие есть, — пробормотал Амон недовольно.

— Что ты там написал, ну-ка? Так, девушку упомянул, блокнот тоже есть… Молодец. Умница. Писателем будешь. Ставь дату, расписывайся… Не здесь, ниже, вот здесь, — Дубовик ткнул красноватым пальцем в нужное место на расписке.

Но тут опять внимание Амона привлек Худолей. Закончив свои хлопоты с отпечатками пальцев, он подошел к столу, на котором горкой лежали вещи Амона, и несколько раз сфотографировал их. Причем снимал, наводя резкость по фотографии, чтобы портрет был легко узнаваем. Потом молча подтащил Амона к столу, усадил его и, пока тот соображал, что происходит, успел еще несколько раз щелкнуть аппаратом, стараясь, чтобы в кадре был и сам Амон, и его вещи, и женщина на снимке. Отщелкав, Худолей отошел в сторону, словно санитар, который сделал свою черную работу. А теперь, дескать, пусть хирурги возятся.

Закончив наконец свой разговор, подошел к столу и Пафнутьев. Взял снимок, повертел перед глазами.

— Жена?

— Любовница, — с вызовом ответил Амон.

— Красивая женщина.

— С другими не знаемся.

— Это хорошо, — кивнул Пафнутьев, отходя к окну. Поднявшись на цыпочки, открыл форточку, свел руки за спиной. Надо было что-то предпринимать. У него на руках были доказательства причастности Амона к убийству при угоне машины, но было и жесткое указание Анцыферова отпустить его. «Как понимать, Павел Николаевич? — спросил он себя. — Все повязаны? Но Сысцов… Ему-то зачем ввязываться в это мокрое дело? Как он оказался в этой компании? А может, Анцыферов пудрит мозги? Нет, не похоже. Слишком он был напуган… Колова он так не испугается. Значит, все-таки Сысцов. Но Амон и Сысцов? Несопоставимо. Значит, Павел Николаевич, можешь сделать вывод… Кто-то еще есть между Сысцовым и Амоном. Кто-то есть… Темная фигура, темная лошадка, темная личность. И человек этот достаточно могущественный, если Сысцов не может отказать ему и звонит Анцыферову с требованием отпустить…»

— Давно с Байрамовым знаком? — неожиданно спросил Пафнутьев у Амона, резко повернувшись к нему от окна.

— Встречались, — неопределенно протянул тот, но мелькнула, все-таки мелькнула в его глазах горделивая искорка — вот, мол, с какими людьми знаемся.

— За что он тебя любит? — продолжал Пафнутьев задавать вопросы, для которых у него не было никаких оснований, но которые ему просто хотелось задать. Он вдруг понял еще одно качество Амона — тот держался, когда вопросы выстраивались в какую-то понятную ему схему. А от вопросов неожиданных Амон терялся и отвечал на них… Скажем так — неосторожно.

— За что можно любить хорошего человека, — улыбнулся Амон.

— А ты его за что любишь?

— Я где-то слышал, начальник, такие умные слова… Ненависть должна иметь причину, ненависть. А любовь может быть и без причины… Сама по себе.

— Хорошие слова, — кивнул Пафнутьев, снова отворачиваясь к окну и предоставляя Дубовику возможность продолжать допрос.

«Так, — тяжело перетасовывал свои несуразные мысли Пафнутьев. — Допустим, я его не отпускаю, допустим, пренебрегаю требованием начальства… И что же? Я отстранен. Сначала фактически, а потом и юридически. Как говорится, гуляй, Вася. Игра пошла крутая, и терпеть меня здесь никто не будет. А Амона… Его отпустят и без меня. Если же я выполню указание Анцышки, то смогу работать дальше. Ни у кого не возникнет сомнений в моей преданности общему делу, все счастливы, мы паримся в баньке, поднимаем тосты и любим друг друга. И жизнь продолжается. Но как же мне не хочется его отпускать, как же не хочется, если бы кто только знал!» — почти вслух простонал Пафнутьев.

«А снимочек-то он взял. Не отрекся, не закатил истерику, молча взял и написал в расписке, что фотография возвращена. Та самая фотография, которая найдена в кармане Зомби. Одна компания? И страховой агент Цыбизова в этой компании свой человек? И Зомби? И Сысцов? Дела… И только ты, Павел Николаевич, среди них явно чужой. Зона риска. Опять ты в зоне риска, Павел Николаевич. Берегись, дорогой. Подчинишься ты сейчас или не подчинишься, но своим не станешь. И они это прекрасно видят, знают и тихонько посмеиваются в ожидании того счастливого момента, когда ты понадобишься в качестве жертвы. На тебя все свалят, на тебе отыграются, а сами опять останутся на своих местах, при своих ролях. Козел отпущения — так это называется. Выходит, все мы немного козлы. Так что напрасно Амон обижается на это словечко.

Так что, отпускать?»

Пафнутьев ощутил за спиной тишину. Все смотрели на него в ожидании указаний. А какие указания? Снять наручники, подписать пропуск, извиниться за доставленные хлопоты…

Пафнутьев вдруг услышал звук открываемой двери. Обернулся. В кабинет без стука входил генерал Колов. При всех своих орденских планках, в выглаженном мундире, свежей сорочке, румян, улыбчив, уверен в себе. Торжественно и решительно, словно к людям, которые давно его ждали и томились, он перешагнул порог, готовый всем уделить внимание, всех осчастливить и обрадовать. За тяжелой, обтянутой кителем спиной Колова маячила тощеватая фигура Анцыферова с каким-то конфузливым выражением лица. Дескать, извините, это все Колов с его замашками. Но при этом не было у Анцыферова намерения вмешаться, увести Колова из кабинета, он скорее предлагал восхититься простодушием и непосредственностью генерала.

— Привет, ребята! — громко сказал Колов голосом, рассчитанным на помещение куда большее, может быть, даже на хороший зрительный зал или средних размеров стадион. — Как поживаете? Как протекает ваша жизнь, полная превратностей и чреватостей?

Дубовик опустил глаза, вроде бы посрамленный собственной незначительностью. Пафнутьев смотрел на генерала с нескрываемым любопытством. Худолей незаметно попятился к двери, унося с собой фотоаппарат, пленки, отпечатки пальцев Амона, уносил, словно опасался, что все это у него могут отобрать. Но Пафнутьев дал ему неприметный знак остаться, и Худолей, вжавшись в угол, смиренно потупил глаза, не осмеливаясь в упор рассматривать начальника городской милиции.

А вот Амон… Амон повел себя странно — губы его невольно расплылись в улыбке, он даже приподнялся, причем как-то неловко, кособоко, чтобы увидел Колов его здесь, увидел наручники и понял, в каком он положении. Но Колов не торопился узнавать Амона.

— Рад приветствовать в наших унылых помещениях, — первым подал голос Пафнутьев.

— А, Паша! — обрадовался генерал. — Привет! Давно я тебя не видел, старая прокурорская крыса!

Колов явно шел на нарушение принятых норм общения. При задержанном подобные вольности выглядели явно неуместными. Но такова была его роль — добродушный, общительный начальник родственного ведомства от избытка любви ко всем присутствующим мог, конечно, допустить некоторую бестактность, вполне простительную. Дескать, куда деваться, все мы люди, у всех у нас какие-то слабости. Так неужели вы будете тыкать меня моей генеральской мордой в мою же откровенность, даже если ее назвать невоспитанностью?!

— Во! И Дубовик здесь! — еще пуще прежнего обрадовался Колов. — Привет, Дубовик! Что ты здесь делаешь?

— Да вот… Геннадий Борисович… Допрашиваю, можно сказать, если вы не возражаете.

— Ты?! Допрашиваешь? Да тебя самого допрашивать пора!

— Пока допрашиваю я, — поправил генерала Дубовик, давая понять, что лебезить он может, но не бесконечно же.

— И получается?

— Когда как… Сегодня получается.

— И кого допрашиваешь?

— Да вот… Задержали тут одного представителя дружественной державы…

— Амон? — Удивлению Колова не было предела. И Пафнутьев смотрел на генерала уже не просто с любопытством, а даже с восторгом — тот прекрасно вел свою линию, не допуская ни единого сбоя, ни секунды замешательства. Все было настолько точно, настолько хорошо исполнено, что Пафнутьев вынужден был признать — не случайно Колов оказался на своем посту, далеко не случайно. — А ты как сюда попал? — Колов шагнул к Амону с протянутыми для приветствия руками, но, увидев наручники, вроде бы смутился.

— Задержали, Геннадий Борисович.

— Тебя? Ни за что не поверю. Тебя можно задержать или с помощью роты десантников, или же если ты сам того пожелаешь. Скажи честно — разыграл ребят? Шутку сшутил? Ну, отвечай, дорогой! — Колов подошел к Амону, полуобнял его за плечи, легонько потрепал по спине. — А это что у тебя такое? — Он показал на наручники. — Настоящие? — Колов подергал за цепочку, вслушался в ее звон. — Да… Надо же, настоящие. Не жмут?

— Жмут, Геннадий Борисович.

— Анцыферов! — Колов резко повернулся к прокурору. — Что происходит? Мои друзья сидят в наручниках, а я ничего не знаю, продолжаю радоваться жизни, будто ничего не произошло? Как понимать, Леонард?

— Спроси у Пафнутьева… Он все знает. Он у нас тут главный.

— Паша! — с преувеличенной требовательностью произнес Колов. — Отвечай!

— Долгий разговор, Геннадий Борисович.

— Отпустить вроде собрались, — Амон решил внести ясность, хотя для присутствующих все было куда понятнее, нежели самому задержанному. — Вещи вот вернули, — звякнув наручниками, Амон показал на стол.

— Как я понял, остались процессуальные вопросы? — Анцыферов решил застолбить ситуацию, чтобы не смог уже Пафнутьев отступить, переиграть.

— Да, кой-чего осталось, — кивнул Дубовик и, подтвердив слова прокурора и подправив их, дал понять, что дело не только в процедуре освобождения.

— Ага, разобрались, значит, — продолжал давить Колов. — Ну и слава богу. А взяли за что?

— Драка в ресторане, — уныло произнес Амон, потупив взор.

— Дракой в ресторане занимается прокурор города?! — вскричал Колов. — Начальник следственного отдела? — Колов стоял посредине комнаты, выпятив грудь и оглядывая всех гневным сверкающим взором. И всем стало даже как-то неловко за свою ограниченность и злобство. А Пафнутьев — о, этот старый пройдоха Пафнутьев! — и тут решил не упускать момента, устроить маленькую провокацию. И подмигнул незаметно Худолею — начинай, дескать.

— Все из зависти, Геннадий Борисович, все из зависти.

— И кому завидуете?

— Амону, кому же еще!

— И в чем же он вас обошел?

— А посмотрите, — Пафнутьев подошел к столику, где были сложены вещи Амона, проходя мимо Худолея, ткнул его локтем в живот — не теряй времени, дурак пьяный. А взяв со стола фотографию прекрасной незнакомки, Пафнутьев тут же вручил ее Колову. И тот не мог ничего поделать, слишком все было неожиданно, взял в руки фотографию, всмотрелся в лицо женщины. — Видите, с какими красавицами водится ваш приятель, Геннадий Борисович! Какие женщины дарят ему свои портреты! Кто останется равнодушным, кто стерпит? Вот из зависти и загребли мужика.

Колов чуть заметно вздрогнул, едва только взглянул на снимок. Прежнее куражливое выражение на его лице как-то потускнело, не было в нем уже прежней неуязвимости. В сверкающей фигуре генерала проступила растерянность. А тут еще Худолей вился ужом вокруг генерала, беспрестанно щелкая, да так, мерзавец, изгибался, с такой стороны заглядывал, что в кадре обязательно оказывался генерал, портрет женщины в его вздрагивающих пальцах и на заднем плане Амон с убитым видом. Не всегда Худолей был горьким пьяницей, не всегда зарабатывал свой хлеб в вонючих коридорах следственных изоляторов — удачливым фотокорреспондентом был Худолей, пока газетная богема не свела его к этой незавидной должности. И сейчас, оказавшись в положении сложном и непредсказуемом, Худолей не растерялся, в нем проснулся прежний журналистский азарт, и он мгновенно выстраивал кадры по их главному содержанию. А главным в кабинете, это Худолей понял шкурой, потрепанной в редакционных баталиях, главным была ось Колов – Амон. И он забирался на стул, под стол и находил, находил какие-то немыслимые кадры, в видоискателе его аппарата неизменно оказывались и Колов со снимком женщины, и Амон, смотрящий на генерала почти с ужасом.

— Красивая женщина, — сказал наконец Колов, бросив на Худолея испепеляющий взгляд, полный презрения и гнева. — Действительно есть чему позавидовать. — Он небрежно бросил снимок в общую кучу лицом вниз. Но сник, явно сник и потускнел торжественный облик генерала.

Пафнутьев все это время стоял в стороне, наблюдая за происходящим с таким сонным и безразличным видом, будто этот праздник — приход большого гостя в их конуру — ничуть не расшевелил его, не внес в его заскорузлую следовательскую душу ни радости, ни оживления.

— А ты видел, Леонард? — Пафнутьев взял со стола снимок и протянул прокурору. — Ты-то уж можешь оценить!

— Нет-нет, это уже без меня! — отшатнулся Анцыферов.

— Да ты хоть взгляни, — приставал Пафнутьев занудливо и бесстыдно. — Какие волосы, какой носок… И, верно, ангельский быть должен голосок.

Уж если Колов позволил себе сломать деловую обстановку кабинета, внеся пренебрежение к служебным отношениям, так будем же и мы все в меру своих способностей тоже нарушать — так можно было истолковать назойливое домогательство Пафнутьева, пристающего к Анцыферову. И тому ничего не оставалось, как взять фотографию, взглянуть на нее, вымученно улыбнуться, снисходительно вернуть Пафнутьеву. За эти несколько секунд Худолей изловчился щелкнуть фотоаппаратом не менее пяти-шести раз.

— Пленки не жалко? — холодно спросил Анцыферов, давая понять Худолею, что очень недоволен его бесцеремонностью.

— Казенная, Леонард Леонидович! — Худолей счел, что в этой обстановке и ему позволено немного пошутить.

— Ну-ну, — ответил Анцыферов, отворачиваясь.

— Красивая? — спросил Пафнутьев.

— Кто?

— Женщина. — Пафнутьев опять взял со стола снимок.

— Очень. — Анцыферов поджал губы, давая понять, что шутки кончились и пора возвращаться к нормальному общению.

— И мне понравилась. — Пафнутьев, склонив голову, с нескрываемым восхищением рассматривал снимок.

— Ты же ее раком держишь! — расхохотался Колов.

— Ну и что? Она и так хороша. Даже лучше… Вот попробуйте!

— Нет уж, уволь, — отстранил Колов снимок. — В служебных кабинетах я подобными вещами не занимаюсь.

— А где?

— Где надо, — посерьезнел и Колов.

Как бы там ни было, Пафнутьев своего добился — все подержали снимок в руках, все всмотрелись в лицо, он был уверен — в знакомое им лицо, а Худолей позаботился о том, чтобы все об этом помнили, чтобы потом, что бы ни случилось, память бы ни у кого не отшибло. Конечно, Анцыферов сразу понял, что не зря куражится Пафнутьев, неспроста сует всем под нос эту злосчастную особу, не случайно Худолей вдруг проявил столько служебного рвения, сколько не наблюдалось за все годы его работы в прокуратуре. Посерьезнел Колов, а что касается Амона, то на него просто жалко было смотреть.

— Вообще-то, я никогда не носил с собой портретов любимых девушек, — без улыбки проговорил Колов. — И другим не советую, — он быстро взглянул на сникшего Амона.

— Почему, Геннадий Борисович? — живо поинтересовался Пафнутьев.

— Другая девушка может увидеть, не менее любимая… Зачем ей такие испытания?

— Верно, — согласился Пафнутьев. — Я тоже не ношу.

— Может быть, потому, что некого? — поддел его Анцыферов, все еще недовольный, поскольку события, происшедшие в кабинете, явно имели второй смысл, но этот смысл от него ускользал.

— Именно поэтому, — печально кивнул Пафнутьев. — Ты, Леонард, как в воду глядел. Кстати, у тебя нет на примете приличной девушки для одинокого состоятельного мужчины?

— Открой любую газету — объявления целыми страницами. И все касаются молодых состоятельных мужчин. Девушки даже не интересуются, пригожи ли они, молодые ли, об одном глазе или о двух… Главное, чтоб состоятельным был.

— Дорого, наверно? — засомневался Пафнутьев.

— Сто тысяч в час, — вставил и Амон словечко в разговор. — Если, конечно, что-то приличное…

— Да? — повернулся Колов, и Амон сразу смолк под его взглядом. — Ну хорошо, посмеялись и хватит. — Он одернул китель. — Дело у вас, я вижу, идет к завершению…

— А вы хотели именно в этом убедиться? — спросил Пафнутьев.

— Да нет, — смутился Колов. — Проезжал мимо, дай, думаю, зайду… А у вас тут спектакли на криминальные темы, мои друзья в наручниках… Кошмар. Хорошо, что хоть разобрались. Выйдешь — позвони, — сказал Колов, повернувшись к Амону. Но Пафнутьев понял — эти слова предназначаются именно ему. И только от него зависит, позвонит ли Амон. Сегодня пятница, конец недели… — Есть разговор.

— Понял, — кивнул Амон, не поднимая головы, но Пафнутьев поймал его торжествующий взгляд.

Начальство, потоптавшись, ушло. Худолей успел юркнуть в дверь еще раньше, и в кабинете сразу стало просторнее — остались Пафнутьев, Дубовик и Амон. Некоторое время все молчали.

— Ну что, начальник, — Амон поднял голову, в упор посмотрел на Пафнутьева. — Пора прощаться. Рад был познакомиться… При случае загляну как-нибудь.

— Загляни, — вздохнул Пафнутьев. — У тебя все в порядке? — спросил он у Худолея. — В случае чего есть все необходимое для жестких процессуальных действий?

— Да.

— Вы про меня не забыли? — напомнил о себе Амон.

— Только о тебе все наши мысли и чаяния, — искренне ответил Пафнутьев.

— Давай, начальник, отстегивай, — Амон протянул руки, схваченные наручниками.

— Придется отстегнуть, — согласился Пафнутьев, но почувствовал, как что-то тяжелое, несуразное заворочалось в нем. Отяжелели, как после укола, губы, руки налились тяжестью, словно какая-то сила придавила их к столу. Это случалось нечасто, но каждый раз неожиданно. Совершенно не думая, он поступал и принимал решения в доли секунды. Да, это были чреватые решения, но он о них не жалел, потому что в конце концов они были вызваны не расчетами и прикидками — за ними стояла праведная ярость.

А Амон, простоватое дитя гор, ничего не подозревал.

Он полагал, что все указания даны и никто не осмелится нарушить приказ большого начальника.

Он думал, что назад пути нет.

Он ошибался.

Анцыферов знал, Колов и Сысцов знали, что с Пафнутьевым расслабляться нельзя и уж ни в коем случае недопустимо позволять себе малейшее пренебрежение. Пафнутьев и сам не догадывался, каким дьявольским самолюбием наделила его природа. И если прикидывался дураком, простофилей, позволял себе быть сонным и непонятливым, то шло это от бесконечной самоуверенности — его не убудет.

— Не знаю даже, как нам теперь быть с машинами, — улыбнулся Амон в глаза Пафнутьеву. — Дороговаты они теперь, начальник… Долго копить деньги придется при твоей зарплате… Накопишь — скажешь… Помогу.

— Разберемся с машинами. — Пафнутьев все еще держал себя в руках, хотя где-то в нем уже прозвучала команда на полную свободу слов и действий.

— «Девятку», говоришь, хочешь? — издевался Амон. — Все хотят «девятку». Но и бензин дорогой… Кобыла дешевле обойдется, начальник…

— Да, кобыла дешевле, — уныло согласился Дубовик и, подойдя к Амону, снял с него наручники. Потом тяжело вздохнул, как может вздохнуть человек, который неожиданно и несправедливо лишился новенькой «девятки», сунул наручники в стол, сдвинул Амону протокол допроса: — Подпиши, дорогой… И катись на все четыре стороны.

— Тебя ведь генерал ждет, — добавил Пафнутьев. — Банька небось намечается?

— Может, банька, может, девочки… Тебе-то что? У вас вон сколько бумажек… Копайтесь! До утра хватит. — Амон усмехнулся, подписал протокол. Но после этого сдвинул листки от себя так резко и небрежно, что они вразлет свалились на пол. Пафнутьев, кряхтя, нагнулся, поднял несколько листков, за одним полез под стол, став на колени, потом шарил по полу в поисках затерявшейся скрепки. Амон и не подумал помочь ему, из чего Пафнутьев вполне обоснованно заключил, что тот сбросил листки сознательно. Наконец весь протокол был собран, разложен по страничкам, копии скреплены скрепками. Дубовик наблюдал за Пафнутьевым с недоумением, но молчал, ожидая, чем все это закончится. Амон тем временем рассовал свои вещи по карманам, не забыл и снимок — сунул его между страничками блокнота.

— Собрался? — спросил Пафнутьев.

— Все, начальник. Счастливо оставаться.

— Подожди, — остановил его Пафнутьев. — Пропуск подписать надо.

— Подпиши, — снисходительно обронил Амон. — Знаешь, начальник, есть такие стихи… Но он не знал в тот миг поганый, на что он руку поднимал! Слышал?

— Слышал. Только миг не поганый, а кровавый.

— Будет и кровавый.

— Не понял, — Пафнутьев опять с болезненной остротой ощутил громоздкое напряжение в груди.

— Поймешь. И помощник твой, который в ресторане был… Тоже все поймет. И красотка ваша лифтовая…

— Напрасно ты так, Амон, — усмехнулся Пафнутьев побелевшими губами. — Ох, напрасно! — Но пропуск подписал и вручил Амону. — Как бы не пожалеть.

— А шел бы ты, начальник, подальше! Видели мы вашего брата перевидели. И трахали, кого хотели, — за бутылку ситра, за гнилой банан, за кусок колбасы. Недорого берут ваши красотки. И будем трахать, кого захотим.

Пафнутьев неожиданно улыбнулся широко и почти радостно, с нескрываемым облегчением. Все его тягостные колебания кончились, кончилась невыносимая борьба с самим собой. Уже не имело значения ничего, кроме его собственного решения. Только он, только его противник, и больше нет никого на белом свете. Раз он пожелал перейти на личное, перейдем на личное. И Пафнутьев освобожденно перевел дух, и получилось у него это так естественно и неподдельно, что Амон даже удивился. Он хотел было выйти, но Пафнутьев опять остановил его.

— Подожди, — сказал он. — Торопишься, красавец… Я же печать не поставил на пропуск… Тебя не выпустят.

Пафнутьев вынул из стола печать, подышал на нее, не глядя, протянул руку за пропуском. И Амон, простодушное дитя гор, не заметив, что вся атмосфера в кабинете за последнюю минуту резко переменилась, отдал пропуск Пафнутьеву. Тот взял его, вчитался в мелкие строчки, потом сосредоточенно, не торопясь, разорвал сначала вдоль, потом поперек, а в заключение бросил клочки бумаги в мусорную корзину. Потом так же легко, сосредоточенно вынул из стола Дубовика наручники. Амон так и не успел сообразить, что происходит, а происходило в его понимании нечто невозможное, чудовищное, обратное. Это все равно что камень вдруг полетел бы к облакам, а не упал бы в ущелье, или горный ручей вдруг потек бы вверх по скалам, или яблоко, вынырнув из травы, взлетело бы к ветвям. Он только хлопал глазами, а наручники за эти недолгие секунды с сухим металлическим звуком защелкнулись на его запястьях.

— Не понял, начальник? — сипло проговорил Амон.

— Ну, Паша… Ты молодец, — Дубовик смотрел на Пафнутьева с нескрываемым восхищением. — Шуму будет много, но я с тобой.

— Ввиду вновь вскрывшихся обстоятельств, которые меняют все ранее известное, — занудливым голосом заговорил Пафнутьев, словно читая какое-то постановление, — учитывая нескрываемые угрозы задержанного в адрес работников правоохранительных органов… Пиши, Дубовик, — прервал Пафнутьев сам себя, — пиши, второй раз диктовать не буду. Так вот, учитывая угрозы кровавой расправы… Принято решение воздержаться от немедленного освобождения до выяснения обстоятельств, допроса свидетелей, подсчета суммы нанесенного ущерба… Ну и так далее, придумаешь, как закончить, — сказал Пафнутьев. — Поскольку сегодня пятница, на допрос будете вызваны в понедельник. Разумеется, если следователь, ведущий ваше дело… — Пафнутьев перешел на «вы», и Амон почувствовал в этом нескрываемую угрозу. — Так вот, если следователь, ведущий дело, будет к понедельнику готов разговаривать с вами.

Амон вскочил, отпрыгнул в угол, напрягся, как комок плоти и костей, пропитанный силой и злостью. И, не глядя ни на кого, бросился к двери. Но Пафнутьев знал, что с ним случаются подобные взрывы, и был готов к этому. Он вовремя оказался на пути Амона и сильным ударом кулака отбросил того от двери. Амон забился в каком-то зверином вое, начал изо всей силы колотить кулаками в пол, биться головой об угол стола, кататься по полу, опрокидывая стулья.

В дверях уже стояли вызванные Дубовиком конвоиры, с интересом наблюдая за странным человеком.

— Чего это он? — спросил рыжий парень, неотрывно глядя на бьющегося в истерике Амона.

— Переживает, — невозмутимо ответил Пафнутьев.

— Домой хочет, к маме, — добавил Дубовик.

— А ему рано домой? — спросил конвоир.

— Да, немного рановато, — сказал Пафнутьев. — Девочек он очень любит в лифтах использовать… Грозился опять за свое взяться. А девочка его опознала. Вот ему и обидно стало.

— А, — понимающе протянул конвоир. — Так он из этих…

— Из этих, — кивнул тот. — Из их самых.

— Тяжелые у него будут выходные, — сказал конвоир уже без улыбки. — Не завидую.

— А может, приятные, — добавил Дубовик.

— Не завидую, — повторил конвоир с посуровевшим лицом. — Можно забирать?

— Забирайте.

— Прокурора мне! — взвизгнул примолкнувший было Амон.

— Нет прокурора. Пятница. Все уже отдыхают, — сказал Пафнутьев бесстрастно. — В понедельник будет прокурор. Если захочет тебя видеть. А сейчас, к сожалению, уже никого нет. По банькам разъехались, по девочкам.

Услышав про девочек, конвоир усмехнулся. Дубовик и Пафнутьев поняли его улыбку. Но они поступали в полном соответствии с требованиями закона, и совесть их была чиста. Они отправляли Амона в то единственное место, куда и положено было отправлять задержанных, — в камеру.

* * *

В пятницу вечером после допроса Пафнутьев не вернулся домой — вместе с Андреем уехал в его деревенскую берлогу, где когда-то познакомились они при столь печальных обстоятельствах. Наутро они отправились за грибами, набрали столько белых, что не смогли все зажарить на громадной сковородке, а отдохнув, пошли на вечернюю зорьку половить рыбку. Клевал в основном окунь, но какой-то необыкновенно крупный. Килограммовые рыбины прекрасно клевали в тот тихий неспешный вечер. Так и получилось, что на ужин у них была свежая рыба, а поскольку Пафнутьев предусмотрительно захватил с собой бутылку водки, то пир удался на славу. Андрей, правда, не пил, но не возражал против легкого пафнутьевского загула. Со стороны могло показаться странным их общение — оба молчали. Им и не было надобности говорить. У людей вообще нечасто бывает потребность в разговорчивости, чаще это идет от суетности или боязни замолчать, так тоже бывает. Пафнутьев и Андрей молчания не опасались, поскольку не было между ними ничего невнятного, смутного. Отношения были ясными, понятными обоим.

— Надо было Вику с собой захватить, — обронил как-то Пафнутьев, когда его поплавок слишком уж долго оставался неподвижным на красноватой закатной глади реки. Из этого замечания можно было заключить, что мысли его бродили весьма далеко от речушки, в которой водились громадные, красновато-полосатые окуни.

— Да, — неопределенно протянул Андрей, неотрывно глядя на свой поплавок.

— Давно ее видел?

— Порядком… Звонила недавно, рассказала про лифтовую историю…

— Бедный Амон, — вздохнул Пафнутьев.

На этом разговор закончился, поскольку у Пафнутьева поплавок резко пошел в глубину, и, поддернув удочку, он выволок на берег прекрасного окуня, который сверкал на солнце, искрился, и во все стороны от него разлетались брызги.

В понедельник оба проснулись рано, сходили на речку, окунулись в уже холодной реке и вернулись в дом свежими, бодрыми, готовыми к действиям. Осенняя вода привела их в состояние радостного возбуждения. Потом Андрей за сорок минут доставил Пафнутьева к прокуратуре. Твердой, подчеркнуто четкой походкой Пафнутьев прошествовал по коридору, открыл дверь, широко перешагнул порог своего кабинета и как раз поспел к телефонному звонку. Видимо, Анцыферов был уже у себя и наблюдал за Пафнутьевым из окна.

— Зайди, — бросил в трубку Анцыферов и на этом разговор прекратил.

— Начинается, — пробормотал Пафнутьев, и сердце его дрогнуло от дурных предчувствий. Заволновался Пафнутьев, забеспокоился. Знал, что нашкодил, знал, что даром ему это не пройдет. И сколько он ни бродил по лесным опушкам в поисках последних белых грибов, сколько ни выдергивал из воды сверкающих окуней, думал он только вот об этом звонке и об этом утре, когда побледневший, но решительный будет шагать он к кабинету Анцыферова.

Прокурор сидел за пустым столом, отражаясь в его полированной поверхности. Он напоминал короля пик. Хотя нет, для короля Анцыферов был несколько жидковат, скорее валета крестового.

— Рад приветствовать тебя, Леонард, в это прекрасное утро! — с подъемом воскликнул Пафнутьев от двери.

— Садись, Паша, — проговорил Анцыферов, слабо махнув рукой. Пафнутьев поразился его голосу — звучал он непритворно скорбно. Всмотревшись в лицо прокурора, Пафнутьев увидел и усталость, и горечь, и готовность поступить как угодно твердо с ним, с Пафнутьевым. — Как провел выходные?

— Знаешь, Леонард, пошли такие белые грибы… Я был потрясен. Громадные, чистые, ни единого червяка… А в сумерках светятся, будто изнутри их кто-то подсвечивает… Кошмар какой-то! Но самое главное — я поймал вот такого окуня, — Пафнутьев показал, какого окуня ему удалось поймать — от кончиков пальцев до локтя.

— Надо же… А почему, Паша, ты не спросишь, как я провел выходные?

— Леонард! Скажи, пожалуйста, как ты провел выходные? Уверен, многим утер нос, а?

— В основном мне утирали, Паша, — и опять в голосе Анцыферова явственно прозвучала усталость. — Почему ты нарушил нашу договоренность, Паша? Почему не отпустил этого подонка, этого кретина, как мы с тобой и договаривались? Почему ты всех нас послал к какой-то там матери — и меня, и Колова, и Сысцова?

— Леонард! — вскричал Пафнутьев, но Анцыферов не дал ему продолжить.

— Ты думаешь, мы не знаем, кто такой Амон? Думаешь, что ты один такой умный да проницательный?

— Я так не считаю!

— Если все пришли к тебе на поклон, то это вовсе не значит, Паша, что ты можешь всех нас посылать подальше.

— Когда вопрос о его освобождении был решен и я оформлял ему пропуск, а Дубовик уже снял с него наручники, этот Амон начал вести себя совершенно по-хамски! Он грозился кровавыми разборками, он такое нес…

— Не надо, — Анцыферов поднял дрожащую ладонь, и Пафнутьев понял, что в эти выходные и прокурору пришлось принять несколько лишних рюмок. — Амон — злобный пес. И он лает, когда ему это подсказывает его собачий разум, собачья натура, собачья злоба.

— Леонард! Спроси у Дубовика…

— Заткнись, Паша. Мне плевать на Дубовика и на все, что он скажет. Даже если бы этот дерьмовый Амон искусал вас обоих в кабинете, ты должен был отпустить его. Потому что мы так договорились. Мы! А не он!

— Когда Колов…

— Ты думаешь, что Колов бросил своих баб, свои баньки, заботу о бабках и примчался сюда ради Амона? Он примчался сюда потому, что его послал Сысцов. Только его просьба имеет значение для Колова, для меня… Я думал, что и для тебя.

— Сысцов мне не звонил! — отчаянно воскликнул Пафнутьев, задыхаясь в обвинениях и разоблачениях.

— Еще чего не хватало, — усмехнулся Анцыферов. — Ты, Паша, всех нас очень подвел. Причем сделал это сознательно, расчетливо, злонамеренно.

— Если этот Амон такая значительная личность, то кто вам мешал отпустить его без меня?!

— Уже отпустили.

— Значит, все в порядке? Справедливость восторжествовала? Закон и право на высоте? Любимый город может спать спокойно? И видеть сны?

— Паша, — Анцыферов вздохнул, глядя в окно, и его лицо, освещенное белесым светом серого дня, казалось необыкновенно бледным, даже изможденным. — Паша… Шутки кончились. Ты знаешь, что произошло с Амоном в эти два дня?

— А что с ним могло произойти в камере? Он под охраной, под защитой… Посторонних там быть не может.

— Там и не было посторонних. Там были все свои. И камера, Паша, вся камера… трахала этого Амона двое суток подряд. Сегодня утром его вывели под руки.

— Он не мог позволить так обращаться с собой. У него сильно развито именно мужское начало, — неуверенно проговорил Пафнутьев, потупив глаза.

— Ты не знаешь, как это делается? Они набросили ему на шею полотенце, придушили настолько, что он начал сучить ногами, а уж потом принялись использовать.

— Сколько же их там было, в камере?

— Он — тринадцатый.

— А! — обрадованно воскликнул Пафнутьев. — Этим все и объясняется. Чертова дюжина!

— Заткнись. Трое по дряхлости оказались ни к чему не способными, а остальные девять человек поработали на славу. Повторяю, Паша, его вынесли. Его трахали двое суток… И не только в задницу. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Приблизительно, — кивнул Пафнутьев.

— Чтобы понимал не приблизительно, а в полной мере, я тебе кое-что объясню. Так поступают с теми, кто проходит по делам об изнасилованиях. Почему в камере решили, что Амон — насильник? У него много недостатков, у него дурное воспитание и отвратительные привычки, он злобен и безжалостен… Но он не насильник, Паша!

— У меня есть показания… Его опознала потерпевшая…

— Как об этом узнали в камере?

— Леонард! Ты же знаешь, что у них налажена потрясающая система оповещения!

— Я знаю первоисточник, Паша. И мы с тобой оба знаем, что я имею в виду. Я поговорил с конвоирами…

— Он получил то, чем сам грозился.

— Паша, пойми… Мы не говорим об этом ублюдке. Они могли бы его вообще там придушить и двое суток трахали бы его труп… И меня бы это нисколько не взволновало… Все это уже бывало. Мы говорим о другом, Паша.

— Слушаю, — Пафнутьев исподлобья глянул на прокурора.

— Ты не годишься для этой должности. Для тебя слишком большое значение имеет собственное достоинство, собственные суждения о том о сем…

— Это плохо?

— Очень плохо.

— Почему?

— Потому что ты был в связке. И главная твоя задача — чтобы твое звено было надежным. Да, Паша, есть закон связки, и ты его нарушил. Ты был неприкосновенным, пока находился в нашей связке. Теперь неприкосновенности ты лишился. И у тебя за спиной оказался человек с одной-единственной целью в жизни… Убить тебя. Амон выживет, придет в себя…

— Опущенный?

— Опущенный или приподнятый… Это имеет значение среди уголовников. А он из другого мира. Из мира, где превыше всего законы кровной мести. Они действуют неограниченно во времени, из поколения в поколение… Если увильнешь ты, он будет добираться до твоих детей, если увильнут они, то его внуки будут добираться до твоих внуков и рано или поздно перережут их всех. У него отныне одна цель в жизни. Даже если ты его посадишь на пятнадцать лет, он выживет и сохранит силы, страсть и ярость. И силы ему будет давать мечта о встрече с тобой. Я бы не хотел иметь такого врага.

— Если ты все это знаешь, зачем выпустил?

— Во-первых, я выполнил просьбу уважаемого мною человека. Немного запоздал, но выполнил. А во-вторых, я уравнял ваши шансы, Паша. Теперь вы на равных. Впрочем, нет, его положение более предпочтительное.

— А что, нет другого способа убрать меня?

— Ты подвел многих людей, на тебя глядя, еще кто-то нарушит законы и обычаи… Такие вещи не должны оставаться безнаказанными. Чтобы в будущем не случилось подобного с другими членами нашей…

— Банды? — угрюмо подсказал Пафнутьев.

— Чтобы ничего подобного не случилось с остальными звеньями нашей цепи, — поправил Анцыферов. — Я не всегда поступал, как тебе хотелось, как ты считал правильным. Но я не стремился нравиться тебе, Паша. У меня другая цель — быть надежным, не подвести людей, которые мне доверяют, которые мне помогают, которые выручат и спасут меня, когда я окажусь в беде. А они меня выручат. Мы с тобой в этом не сомневаемся, да?

— Иногда мы даже в этом уверены.

— Вот-вот. Поэтому я заранее выручаю моих друзей. Ты можешь сказать, что я расплачиваюсь. Скажи. Это меня не обидит. Да, я заранее расплачиваюсь за те услуги, которые в будущем мне окажут. Здесь действуют суровые законы, Паша, может быть, гораздо суровее, нежели в той банде, которую ты только что упомянул. Ты тешишься словами, а мы делаем дело. В этом наша разница.

— А мне показалось, что я работаю в прокуратуре, — невесело усмехнулся Пафнутьев.

— Это заблуждение, Паша. Прокуратура — всего лишь прикрытие. Даже деньги, которые нам здесь платят, — это не деньги, это прикрытие, основание, чтобы ты мог тратить другие деньги, которые здесь можешь делать и, надеюсь, делаешь. Если ты ловишь иногда преступников, то это всего лишь прикрытие твоей настоящей деятельности. Пожалуйста, лови, хоть весь город пересажай… Ведь мы с тобой прекрасно знаем, что посадить можно каждого. Причем заслуженно. Так вот, пересажай весь город, но если тебе скажут, что вот этого человека трогать нельзя, значит, его не трожь.

Пафнутьев сидел молча, разглядывая собственные ладони, словно по линиям пытаясь определить свою дальнейшую судьбу, предназначение, свой конец. От утренней свежести и бодрящего чувства опасности не осталось и следа. Гнетущая тяжесть какой-то беспросветности, безысходности навалилась на него, и он, обмякнув в кресле, смотрел перед собой полуприкрытыми глазами, и нельзя было с уверенностью сказать, понимает ли он вообще, о чем идет речь.

— Ты раньше так не говорил, Леонард, — наконец произнес Пафнутьев.

— Раньше мы жили в другой стране, ты этого не заметил?

— Заметил.

— Раньше существовали законы.

— И их исполнители, — добавил Пафнутьев.

— Я о другом, — перебил его Анцыферов. — Существовали законы. Мы могли называть их справедливыми или нет, демократическими, диктаторскими, какими угодно. Но они действовали, и все им подчинялись. Потом пришли громкоголосые, с подловатыми помыслами люди и сказали, что это плохие законы. Однако новых не предложили. «Да? — закричали толпы идиотов. — Это плохие законы?» — «Отменить их!» — завопили продажные газетчики, повылезшие из баров, подворотен и камер. «Ура!» — закричали толпы идиотов. И в результате мы получили сегодняшний день.

— Хорошо говоришь, — одобрительно кивнул Пафнутьев.

— Я могу говорить еще лучше, чтобы тебе немного понравиться. Взгляни наверх! Разве ты увидишь там пример для подражания? Там, Паша, тоже можно сажать каждого. И тоже обоснованно. Мы с тобой прекрасно это знаем. Но не сажаем. Более того — принимаем подачки — зарплату за работу, которую не выполняем, нам и платят за то, чтобы мы ее не выполняли, неужели ты этого до сих пор не понял? Мы служим, Паша! Очнись!

— Я не им служу.

— Твое личное дело — какими словами себя утешать. Но нужно знать совершенно твердо — это всего лишь утешительные рассуждения. Сути не изменить. Тебе просто не позволят этого сделать. Уходить тебе надо, Паша.

— Я подумаю.

— Не утруждайся. За тебя уже подумали. Я тебя ухожу.

— Не уйдешь.

— Да? — улыбнулся Анцыферов. — А что же мне помешает?

— Это опасно.

— Для кого?

— Для всей цепочки.

— Ты в этом уверен?

— Да. — Пафнутьев быстро взглянул на Анцыферова. — Да, Леонард. Все, что ты сейчас сказал, звучит убедительно. Все так и есть. В этом я с тобой согласен. Но! Это не законы бытия, это исключения. И исключения никогда не станут законами, как бы широко они ни распространились, как бы соблазнительно ни выглядели.

— Ты так думаешь? Пожалуйста. Думай так.

— Не трогай меня, Леонард, ладно? Не мешай мне работать. Я ведь тебе не мешаю… Накладка вышла, согласен. Мог помочь, оказать услугу, не оказал. Уж больно этот Амон завяз. Открещиваться вам надо от него, а вы торопитесь спасать. И потом, знаешь… Достал меня этот Амон, достал. Смотри, Леонард, как бы вам не сгореть на нем.

— Не будем, Паша, о том, кто на чем сгорит… Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется… Хорошо, не будем пороть горячку. Работай… Пока. Но советую по-дружески — по сторонам оглядывайся.

— С какой целью?

— Подыскивай новое место, Паша.

— А ты вроде насчет этого кабинета намеки делал?

— Проехали.

— Жаль… А я уж начал привыкать, — Пафнутьев окинул взглядом стены, шкафы, большие окна. — Приятное местечко, ничего не скажешь.

— Теплое, — поправил Анцыферов. — Но ты же не ищешь себе теплого места?

— Знаешь, в чем твоя ошибка, Леонард? Настроение сегодняшнего утра, нагоняй вчерашнего дня, телефонные перебрехи этой ночи — все это ты обобщил навсегда. И напрасно. Наступит новое утро, потом еще одно… Появятся новые проблемы, новые герои, потребуются новые услуги… И эти два выходных дня растают во времени.

— Хватит, Паша. Поговорили… Я сказал главное: оглядывайся по сторонам. Смотри, чтоб Амон за спиной не оказался. Одно интересное место у него сейчас сильно зудит, но это пройдет. А вот другой зуд останется. И он знает, кто это ему устроил. Иди, Паша… Лови. Поймаешь — доложишь. Вынесу благодарность. Но место себе все-таки подыскивай.

* * *

Пафнутьев покинул кабинет Анцыферова с тяжелым чувством, что бывало с ним нечасто. Ощущения правоты, злой, яростной, отчаянной правоты, с которым он входил к прокурору, уже не было. Его охватило раскаяние. Да, в оправдание можно сказать, что он выполнил служебный долг, не поддался бесцеремонному давлению, задержал опасного преступника, воспрепятствовал его незаконному освобождению, проявил и рвение и добросовестность…

Все это он повторил себе не один раз, но успокоение не приходило, доводы не утешали и не снимали досадливого недовольства собой. Он не привык оценивать свои поступки по служебным обязанностям. Существовал более высокий отсчет — он подвел людей, которые на него надеялись. Пусть они будут бесчестными, корыстными, опутанными преступными связями, пусть они сами относились к нему не самым лучшим образом, все это было не столь важно. Анцыферов понял, куда нужно ударить Пафнутьева, где его болевая точка, и этот удар он нанес: «Ты обещал, мы на тебя надеялись, а ты обманул». Все. Остальное не имело никакого значения. Ведь Анцыферов не упрекнул за пренебрежение служебными обязанностями, он знал, что этим Пафнутьева не заденешь, он его мордой в пренебрежение человеческими ценностями…

Вышагивая по своему кабинету, покряхтывая от досады, постанывая, словно от сильной физической боли, Пафнутьев искал и не находил объяснения, довода, который бы оправдал его в собственных глазах. Надо же как бывает — сделал свое дело, поступил справедливо, правильно, а душа болит. И по матушке послал он Анцыферова подальше, чтоб тот даже мысленно не корил его, не уличал, еще раз произнес про себя все слова, которые говорил Анцыферову, только более подробно и убедительно — не помогало.

И наконец что-то забрезжило, возник довод, который вроде бы смягчал его вину, — своими действиями Пафнутьев не только ответил на вызов, брошенный ему лично, причем брошенный каким-то кретином, недоумком, убийцей, своими действиями он защитил того же Анцыферова, тех же начальников, которые стояли за ним. Если Амон вот так использует их расположение, если он позволяет себе бравировать знакомством с ними, значит, и их он не слишком ценит. Да, это проявилось — в чем-то он даже презирал своих благодетелей. А они, догадывались ли они об этом? Или же им это безразлично? Да, и Анцыферов сказал об этом открытым текстом. Значит, был человек, которого Амон уважал, преклонялся, которому служил. И это не генерал Колов, не Анцыферов и не Спецов.

Это Байрамов.

И не в состоянии больше терпеть тяжесть в душе, Пафнутьев тут же отправился к Анцыферову и высказал ему свои доводы, горячась и перебивая самого себя. Анцыферов слушал молча, рисуя карандашом какие-то замысловатые фигуры, переплетающиеся, наслаивающиеся и составляющие какой-то несуразный клубок. Может быть, он нарисовал клубок преступлений?

— Все? — спросил Анцыферов, когда Пафнутьев замолчал.

— Вроде все, — несколько смущенно ответил Пафнутьев, не ожидавший от Анцыферова такого долготерпения.

— Это хорошо, Паша, что ты пришел покаяться…

— Я пришел не каяться, а объясниться. Я не отрекаюсь ни от своих слов, ни от своих действий. И ни о чем не сожалею. Мне важно, Леонард, чтобы ты понял мотивы моих действий.

— Паша, я тебе уже говорил и повторяю снова — мне безразличен Амон со своей развороченной задницей. Меня попросили о небольшом одолжении, я обещал, но не выполнил. Вот и все.

— Но, выпуская Амона сегодня утром, ты спросил у меня, каково мне было его задержать? Каково мне было его вычислить? Как мне вообще удалось узнать о его существовании?

— Нет, не спросил. По той простой причине, что мне все это не интересно.

— Хорошо, — опять начал яриться Пафнутьев. — Но, выпуская Амона, ты знал, что этим подвергаешь смертельной опасности меня?

— Да, я это понимал.

— И то, что Амон опасен не только для меня, что он вообще для людей опасен, ты тоже понимаешь?

— Да, Паша.

— К тебе надо присмотреться, Леонард.

— С какой целью?

— Чтобы узнать, на кого работаешь.

— Я и так могу тебе это сказать, и присматриваться даже ко мне не нужно.

— Скажи.

— На себя, Паша. Если тебе так важно знать подобные мелочи, отвечаю не задумываясь — работаю на себя. Можешь сказать, что под себя. Это не важно. Ты что же думаешь, в этой России, как ее иногда называют полузабытым древним словом, в стране, где отменены законы, где президент совершает государственный переворот, а потом именно в этом обвиняет тех, кто перевороту воспротивился… Неужели ты думаешь, что в этих условиях можно думать еще о чем-то, кроме самого себя?

Пафнутьев некоторое время молчал, стараясь сдержаться и не произнести слов, о которых потом будет жалеть.

— Есть единственный выход, достойный выход из этого положения, — наконец проговорил Пафнутьев.

— Поделись.

— Делать свое дело. Тихо, спокойно, изо дня в день, ковыряясь в носу или еще где-либо. Не ожидая ни благодарностей, ни славы, ни признания, ни денег. Просто изо дня в день делать свое дело.

— Очень хорошо, Паша, что ты это понимаешь. В другое время, в другой стране тебе бы цены не было, а так… Извини. Идет, Паша, развал. Мы скатились в массовое разграбление всего, что еще осталось на этой земле. Люди дичают и сбиваются в стаи…

— В банды, — поправил Пафнутьев.

— Да, — согласился Анцыферов. — Так будет точнее. Одичавшие, брошенные, голодные собаки сбиваются в стаи. Одичавшие, обманутые, брошенные собственным правительством голодные люди сбиваются в банды, чтобы попытаться выжить. Только попытаться, потому что ни у кого нет уверенности в том, что выжить удастся… Как видишь, я понимаю, что происходит за этими окнами. Наш с тобой вывод, Паша, одинаков. Но это не мешает каждому поступать по-своему.

— Хорошо, что ты это понимаешь.

— И я рад, что мы поговорили с тобой сегодня. Теперь мы можем поступать свободнее по отношению друг к другу, верно? Нас теперь мало что может остановить, да, Паша? — Анцыферов оторвал взгляд от своего клубка преступлений на листке бумаги и улыбчиво посмотрел на Пафнутьева.

— Если, Леонард, ты еще что-то хочешь добавить — добавь. Я охотно тебя выслушаю.

— Нет, я все сказал. Теперь твоя очередь.

— А я промолчу, — Пафнутьев улыбнулся широко, легко, освобожденно. — Как говорят умные люди, несказанное слово — золото.

— Вот и тебя, Паша, на золото потянуло. Желтый — цвет прощания, верно?

— Цвет разлуки, — поправил Пафнутьев, выходя.

Теперь, вышагивая из угла в угол, Пафнутьев не кряхтел и не стонал. Пришло чувство правоты, ощущение уверенности, холодящее, бодрящее ожидание опасности.

Да, думал Пафнутьев, да! Все мы сбиваемся в банды, хотим того или нет, часто даже не догадываясь, что мы уже не сами по себе, не просто так, мы уже задействованы, мобилизованы, мы уже в банде и не можем вести себя, как нам хочется, не можем поступать, ни о чем не думая. Мы в банде и должны подчиняться жестким законам банды. Даже если по простоте душевной, по глупости или самонадеянности еще не знаем, что давно являемся членами той или иной банды, но уже изменились наши поступки, все наше поведение уже изменено и выстроено с учетом законов банды. И скажи нам кто-то, что мы в банде, что мы круты и безжалостны, что мы превыше всего ставим законы и благополучие банды… Можем даже оскорбиться, обидеться, вознегодовать. Мы живем по законам банды, даже в ней не участвуя, ее ненавидя, презирая и отвергая.

Ну хорошо, из чувства приличия мы называем наши банды компаниями, командами, клубами… Но так ли уж важно словечко, если предполагается подчинение общим законам, даже если во главе стоит не пахан, не главарь, а просто лидер — образованный, утонченный, авторитетный. И этот лидер набирает себе в команду людей по единственно важному в банде признаку — верность общим целям и готовность идти на что угодно за вожаком, за паханом, за президентом.

Но что происходит дальше — страна покрывается бандами, страна попадает под их власть. Команды у прокуроров, торгашей, артистов эстрады, банкиров, президентов и депутатов. Со своими группами охраны, группами прикрытия, с телохранителями из бывших боксеров и каратистов, со своими вышибалами денег, заказов, долгов, времени на телевидении. И постепенно, как бы мы к этому ни относились, мы усваиваем бандитскую нравственность, бандитские честность, порядочность, достоинство. И забываем, забываем, а потом и отвергаем истинную честность, истинную порядочность, великодушную и снисходительную, порядочность без насилия.

Все, Павел Николаевич, все, дорогой… Хватит. А то что-то ты уж больно круто взялся за наше многострадальное общество. Пафнутьев сел за свой стол, придвинул телефон, набрал номер.

— Гражданин Халандовский?

— Он самый, — раздался в трубке неуверенный голос.

— Гостей ждете?

— Гостям всегда рады, Паша.

— Едут к вам гости, едут.

— С ветерком? — улыбнулся Халандовский в предчувствии приятной беседы.

— С ветерком и навеселе, — решительно ответил Пафнутьев и, положив трубку, направился в угол, где на стоячей вешалке просыхал намокший под утренним дождем плащ.

Далеко Пафнутьев не ушел, не удалось ему быстро добраться до Халандовского и отвести душу после утренней нервотрепки с Анцыферовым. Едва он сбежал со ступенек прокуратуры, как навстречу ему шагнул оперативник.

— Разговор есть, Павел Николаевич, — сказал Николай, протягивая руку. — Интересный, между прочим, разговор.

— Прямо сейчас, прямо немедленно?

— Как скажете, Павел Николаевич…

— Ладно, — вздохнул Пафнутьев. Не было у него ни желания, ни сил снова возвращаться в прокуратуру. Он с тоской оглянулся на крыльцо, с которого только что спустился, посмотрел на поджидавшую его машину, и, наконец блуждающий его взор уперся в улыбающееся лицо оперативника. — Ладно, Коля… Поговорим по дороге, — он махнул рукой Андрею в машине, дескать, пойду пешком. Поднял воротник плаща, сунул руки в карманы, ссутулился, сразу сделавшись похожим на несчастного, забитого жизнью служащего какой-то захудалой конторы. — Что у тебя?

— Цыбизова.

— Помню, Изольда Федоровна. Жива?

— Жива, но я не думаю, что так будет продолжаться слишком долго. За последние три года она застраховала двадцать семь машин. Из них двенадцать — наиболее престижные. «Девятки», «восьмерки», «семерки»…

— Из них угнано? — спросил Пафнутьев.

— Семь. Из двенадцати.

— Неплохой показатель. А остальные машины?

— Хлам. По-моему, хозяева даже мечтают, чтобы их машины угнали, чтобы получить страховку…

— Если мечтают, значит, угонят. Не угонщики, так сами. Насобачились. Дурное дело нехитрое. Что Цыбизова? Ты любишь ее по-прежнему?

— Гораздо меньше.

— Что так?

— Хахаль у нее. На черном «Мерседесе». Со спутниковой связью. С баром и телевизором. С водителем и телохранителем.

— А чье тело он хранит?

— Тело хахаля.

— Как его зовут?

— Байрамов. Морда жирная, зуб золотой, улыбка до ушей, волосы в бриолине. Слышали о таком?

— Немного. Тебе за ним не угнаться.

— Да уж понял, — хмыкнул Коля, поправил клеенчатую кепочку, перепрыгнул через неглубокую лужу на тротуаре. — Розы подарил нашей красотке, целый букет. Тысяч по пятнадцать-двадцать за штуку. Специально пошел на рынок и спросил цену… Так что букет ему обошелся тысяч в двести.

— Молодец, — одобрил Байрамова Пафнутьев. — Я думал о нем хуже. Если тратит такие деньги на цветы женщине… Хороший человек. А что Цыбизова, не обижает его, не огорчает?

— Нет, с этим у них все в порядке.

— Не мелькал ли в их компании невысокий широкоплечий парень с короткой стрижкой, в темной одежде, с неприветливым выражением лица?

— Мелькал. Его зовут Амон. Он у этого Байрамова не то охранником, не то водителем…

— Что же он так неосторожно, что же он так опрометчиво, — пробормотал Пафнутьев. — Так нельзя, дорогой.

— Вы о ком, Павел Николаевич?

— О Байрамове. Он совершенно не уважает противника, он не берет его в расчет. Это плохо. Так нельзя.

— Может быть, он и не подозревает о существовании противника?

— Да, скорее всего… Послушай, Коля… Тебе это больно, я знаю, но все-таки… У этого Байрамова с Цыбизовой… Постель? Дела? Торговля?

— По-моему, всего понемногу. И постель, и дела.

— Не ошибаешься?

— Влюбленное сердце не обманешь, — горестно Николай постучал по тому месту, где, как ему казалось, у него билось влюбленное сердце.

— Зомби у нее больше не появлялся?

— Вроде нет.

— Сама она спокойна, как и прежде? Порхает? Щебечет? С ветки на ветку?

— Я перемен не заметил. Разве что появился Байрамов… Морда широкая, зуб золотой…

— Ты уже говорил. — Пафнутьев остановился под козырьком заколоченного киоска. Его, похоже, облюбовали какие-то бойкие торгаши, но развернуться им не дали — киоск подожгли, внутри он выгорел дотла, но его железный каркас, сработанный из железнодорожного контейнера, уцелел. По городу в последнее время появилось немало таких вот выгоревших помещений — подвалов, ларьков, изготовленных из гаражей, арки в старых домах, заложенные кирпичом и оборудованные под магазины. Народ продолжал бороться за социальную справедливость так, как он ее понимал. Поджигатели оставались непойманными, продавцы не жаловались, а сумма ущерба не интересовала ни тех, ни других. А Пафнутьев знал наверняка, что частенько продавцы и поджигатели — одни и те же лица. Заметали следы ребята, заметали следы старым дедовским способом — «красного петуха» под собственный зад. Ищи-свищи-доказывай!

— Разбегаемся? — спросил оперативник, истомившись в затянувшемся молчании.

— Подожди. — Пафнутьев с привычным безразличием на лице смотрел на пробегающих прохожих, на лужи, на неиссякающий поток машин. — Послушай, — повторил он и опять замолчал.

— Слушаю внимательно, — улыбнулся оперативник.

— А не сделать ли нам такую вещь… Не провернуть ли нам такую забавную штуку…

— Не возражаю, — опять поторопил Пафнутьева собеседник.

— Не суетись… Такая вот мыслишка посетила… А не поставить ли нам под окна Цыбизовой машину? Хорошую машину, «девятку», а? В приличном состоянии, с небольшим пробегом, а? Поставить ее так, чтобы она с улицы не видна была, но из окон Цыбизовой — как на ладони? Если они действительно завязаны на угонах, у них же зуд по всему телу начнется на второй день!

— Ловля на живца?

— Да, но машина должна быть под круглосуточным наблюдением.

— Можно проще… Установить график, чтобы «девятка» стояла, к примеру, под ее окнами только с семи до девяти вечера. Дескать, кто-то к кому-то приезжает каждый день на это время. И потом опять уезжает. Она человек грамотный и на второй же вечер все поймет — приезжает любовник к девице-красавице. Пока они воркуют, машина стоит. И на эти два часа подключать ребят — пусть бы присмотрели.

— Да, так лучше.

— Тут в другом опасность… А если они в самом деле ее угонят? Не расплатимся, Павел Николаевич.

— Придумай с ребятами что-нибудь… Мотор, к примеру, не заведется. Или тормоза не сработают. Или рулевое управление откажет… Ведь технически это осуществимо?

— Вполне. Уж если подобные вещи случаются с исправными машинами, то здесь и сам бог велел. Нашкодить сумеем. Починим ли потом, трудно сказать, но сломать сломаем.

— И с завтрашнего вечера машина будет стоять?

— Если поднатужиться, то можно уже и сегодня выставить нашу «девятку» на обозрение.

— Поднатужься. Если что понадобится — подключай меня.

— Вечером позвоню, доложу, — оперативник протянул руку.

— Давай, Коля. Вперед и с песней. — Пафнутьев крепко пожал холодную мокрую ладонь оперативника и, поддернув поднятый воротник плаща, шагнул под мелкий дождь.

* * *

Не сложилось у Андрея с Викой, не сложилось. То ли она слишком уж отличалась от Светы и любое ее слово его как-то задевало, то ли слишком уж он близко принял Свету как единственно возможную для него женщину, и все, что с ней было связано, воспринималось им как некая истина, с которой можно только сравнивать. А скорее всего, не отошел он еще, продолжал жить событиями прошлого года, даже не замечая этого.

Поначалу он вообще не воспринимал Вику всерьез. Появился рядом человек, ну и пусть. Вроде неплохой человек, красивая девушка, не дура, не злобная, не спесивая. Но он не мог избавиться от ощущения, что все стоящее, что у него могло бы быть в жизни, уже было, и теперь возможны только заменители, протезы истинных чувств. По молодости Андрей не знал еще, что не бывает единственной любви, не бывает единственно правильных чувств. Все возвращается, многое повторяется с какими-то отклонениями от того образца, который ты познал в самом начале своей жизни. К Вике он относился явно без трепета, скорее терпя ее, как терпят шаловливого щенка, готового в любую минуту опрокинуться на спину, лизнуть в щеку, куснуть за палец, но решительно отодвигают в сторону, когда он становится слишком уж докучливым.

Изменилась Вика за последний год, сильно изменилась. Люди, знавшие ее раньше, узнавали с трудом. Исчезли торчавшие в стороны малиновые волосы, сделавшись мягкими и светлыми, они покорно улеглись на плечи. Лежали в шкафу среди старого хлама сверкающие химическими красками колготы, свисающие до колен свитера. Теперь на ней был строгий серый костюм, белая блузка, а вместо кроссовок с вывернутыми наружу языками на ногах у Вики были черные кожаные туфельки на невысоких каблуках. Она и внутренне изменилась — сделалась строже, сдержаннее, к ней уже невозможно было обратиться панибратски, похлопать по плечу или еще по какой-нибудь соблазнительной части тела, а этих самых соблазнительных мест, как это заметил Пафнутьев еще в прошлом году, у нее стало еще больше, поскольку всепоглощающий свитер валялся без дела.

Вика понимала, что Андрею в его состоянии сейчас нужен не вызов, не бравада, не девушка своя в доску. Она должна была стать просто красивой женщиной, которая понимает его лучше, чем кто бы то ни было. После той ночи, когда он остался у нее и казалось, что все определилось надолго, если не навсегда, Андрей попросту исчез. Он почувствовал, что в чем-то важном она сильнее его, отчаяннее, готова идти дальше без раздумий и колебаний. Он так не мог. Но не мог признать и ее превосходства. Скорее всего, истина находилась где-то здесь, где-то рядом.

Она не звонила Андрею, а вот к Пафнутьеву время от времени заглядывала. Чувствовала Вика, понимала, что Пафнутьев видит ее насквозь со всеми слабостями, желаниями и что она ему нравится. Да он этого и не скрывал, говорил открытым текстом, но так решительно, что его слова вполне могли сойти за шутку. Но Вика знала — у его слов только форма шутливая, только форма, что Пафнутьев все говорит всерьез.

Придя к нему в очередной раз, Вика заглянула в дверь и, увидев посетителя, хотела было тут же скрыться, но Пафнутьев остановил.

— Заходи, Вика! — крикнул он даже с некоторой поспешностью. — Этот человек долго не задержится, он уже попрощался.

И действительно, едва посетитель услышал эти слова, тут же поднялся, поклонился, прижав красноватые ладошки к груди, словно прося простить его за неуместность появления, и, пятясь, пятясь, отошел к двери, открыл ее не то задом, не то спиной и с тем пропал.

— Я не помешала?

— Помешала, — кивнул Пафнутьев– Ему помешала. А меня спасла. Это наш эксперт. Он приходил взять денег на водку, а тут ты. Лишила его всех планов и надежд.

— Но не навсегда же?

— Нет-нет, он через пять минут опять заглянет сюда, узнать, не ушла ли ты. Но ты ведь не уйдешь через пять минут?

— Надеюсь продержаться.

— Эх, Вика, Вика, что ты с собой делаешь, — простонал Пафнутьев, усаживая гостью к приставному столику. — Негуманно ты себя ведешь. Можно сказать, даже безжалостно.

— А что я такого делаю? — она испуганно заморгала.

— Хорошеешь, — скорбно произнес Пафнутьев.

— Ну ладно… Больше не буду!

— Я тебе таких указаний не давал, таких пожеланий не высказывал. Поэтому не надо. Хорошела до сих пор? Вот и продолжай этим заниматься. Я не знаю более достойного занятия для красивой женщины.

— Это вы обо мне?

— А о ком же еще? — Пафнутьев пошарил глазами по кабинету. — Других тут не вижу.

— Ох, Павел Николаевич, если бы мне об этом напоминали хотя бы изредка!

— Я готов этим заниматься с утра до вечера, — твердо заверил Пафнутьев.

— А что мешает? — спросила Вика без улыбки, и их взгляды встретились. Оба были серьезны.

— Я человек служивый, — спрятался Пафнутьев за шутку. — Было бы указание.

— Считайте, что вы его уже получили.

— Ох, Вика… Все эти твои штучки заставляют мое сердце время от времени попросту останавливаться.

— Какие штучки, Павел Николаевич? — И Вика так захлопала невинными своими глазами, что сердце Пафнутьева и в самом деле готово было остановиться. Но он решительно взял себя в руки.

— Не надо нас дурить, Вика. Не надо нас дурить. Знаешь, какой я умный? Ты даже представить себе не можешь, какой я умный. Иногда самого ужас охватывает.

— Представляю, — сказала она, закинув ногу на ногу.

— Боже! — воскликнул Пафнутьев.

— А что такое? — не поняла Вика.

— Да у тебя, оказывается, и коленки есть! И какие коленки!

— Какие есть, — скромно сказала Вика, одернув юбку.

— Что Андрей? — спросил Пафнутьев, отлично сознавая, что этого вопроса задавать не следовало, но он решил быть честным по отношению к своему юному другу.

— Не знаю, — холодновато ответила Вика, ответила не только на этот вопрос, но и на все последующие, связанные с Андреем, связанные с кем бы то ни было, кроме Пафнутьева. Он понял. Помолчал.

— Ну ничего… Никуда он, бедолага, от нас не денется. Все хорошо, Вика. Знаешь, у законченных наркоманов, да и у начинающих тоже, бывает так называемая ломка. Это когда заканчивается действие одной дозы наркотика, и уже хочется, мучительно, нестерпимо хочется новой дозы. Страдания человек испытывает совершенно невероятные. Вот и у него сейчас идет такая ломка.

— Сколько же ему можно еще ломаться?

— Это от него не зависит, это от организма. Как природа-мама определит, так и будет. А мы со своими жалкими потугами во что-то вмешаться, что-то изменить, ускорить, замедлить… Можем только помешать. Он чувствует, что прежний наркотик кончился, действие его ослабло, но боится себе же признаться в этом. Ему кажется, что здесь есть что-то нехорошее. Он ошибается. Тут все нормально. Так и должно быть. И никак иначе.

— Павел Николаевич, — проговорила Вика каким-то другим тоном, — скажите лучше… Как вы поживаете? Что вас тревожит, что радует, что тешит?

— На все твои вопросы отвечаю одним словом — Амон. Твой сосед. Меня радует, что удалось познакомиться с ним довольно плотно, но меня тревожит то, что некоторые люди, — он поднял глаза к потолку, — выпустили его… Напрасно. Ох, напрасно. Но меня тешит полная неопределенность — они не знают, как им быть дальше… Ну да ладно. А тебя он не тревожит?

— Пока нет… Пропал куда-то. Вся компания съехала с квартиры. Тишина.

— Они в самом деле съехали или просто затихли?

— Съехали. Я на их двери укрепила волос… Если бы дверь хоть раз открылась, я бы сразу это поняла. Не открывалась. Мой волос все эти дни остается на месте.

— Легли на дно, — сказал Пафнутьев с огорчением. — Ну ничего, проявятся, крючок мы забросим уже сегодня вечером. Клюнут. Или, лучше сказать, проклюнутся. Тебе не хочется поменять квартиру? Я бы мог посодействовать.

— И это советуете вы? Начальник следственного отдела?

— Да, Вика. Это советует тебе начальник следственного отдела. Человек, который кое-что знает.

— А им вы не хотите посоветовать поменять квартиру? Посодействовать в этом? На более удобную, с зарешеченными окнами, с хорошей охраной, с регулярной кормежкой? А, Павел Николаевич?

— Именно над этим и работаю.

— Успешно?

— Очень.

— Тогда я остаюсь в своей квартире.

— Смотри, Вика… Мне бы спокойней спалось, если бы я знал, что ты не рядом с ними…

— Павел Николаевич, — весело рассмеялась Вика. — Вы вынуждаете меня говорить неприличные вещи… Мне бы тоже спокойней спалось, если бы я знала, что вы рядом! Игра слов, да?

— Видишь ли, — смутился Пафнутьев и довольно заметно покраснел, — в каждой шутке есть только доля шутки.

— А все остальное? Правда?

— Да. Шутка — это только форма. А содержание… Содержание остается неизменно суровым. У меня тоже напрашиваются игривые слова… Но мне не хотелось бы их произносить игриво… А то мы все шутим, шутим, все боимся, как бы нас всерьез не приняли, как бы…

Резкий телефонный звонок прервал Пафнутьева.

— Слушаю, — сказал он уже другим голосом, суховатым и требовательным.

— Тут опять наш приятель не очень хорошо себя ведет, — Пафнутьев узнал голос стукача Ковеленова.

— И в чем это выражается?

— Зверское избиение без видимых на то оснований, — помолчав, ответил Ковеленов. — Не знаю, выживет ли…

— Кто? — недовольно спросил Пафнутьев. Что-то не нравилось ему в сегодняшнем разговоре со стукачом, что-то настораживало. Ковеленов явно выпадал из своего обычного, чуть снисходительного, насмешливого тона. Впрочем, это могло объясняться и необычностью обстановки, неудобством расположения телефонной будки, мало ли чем еще…

— Жертва, — ответил Ковеленов напряженным голосом. Обычно он говорил легко, как бы слегка посмеиваясь и над собой, и над той таинственностью, к которой прибегали оба, скрывая ото всех на свете свою связь, свое сотрудничество. Так уж у них установилось с самого начала — даже самое важное сообщать походя, бесцветным голосом, с улыбкой, а то с этакой кривоватой ухмылкой, какая бывает у людей, жалующихся на несварение желудка, запор или еще какую-нибудь хворь, о которой в приличном обществе и сказать-то неловко.

— Я там нужен? — спросил Пафнутьев.

— Решайте… Думаю, для общего образования и не помешает… А там уж вам виднее, как оно и что.

Пафнутьев все больше настораживался. С одной стороны, сам звонок говорил о том, что Ковеленов продолжает работать, сообщает ему о местонахождении человека, которого он ищет, и в то же время в его словах явно звучало какое-то замаскированное предостережение.

— Из наших там есть кто-нибудь?

— Есть… Но они, по-моему, не знают, как им поступить, как жить дальше…

— Они его взяли?

— Повода не находят. Вот если помрет, или еще чего пострашнее с ним, то есть с жертвой, случится, тогда, глядишь, и это самое… — продолжал мямлить Ковеленов.

— Мне кого-нибудь прихватить с собой?

— Не помешает, хотя хватает тут вашего брата, — ответил Ковеленов с легкой, но четко услышанной заминкой. И Пафнутьев еще больше озадачился — такая заминка проскакивает, когда человеку кто-то подсказывает, что говорить.

— Ты там один?

— Нет.

— Кто еще?

— Да много разных…

— Кого много? Твоих ребят, моих, случайных?

— Всех хватает.

— Ничего не понимаю! — резко сказал Пафнутьев в трубку.

— Я тоже.

— А сам-то ты не попался?

— Трудно сказать…

— Даже так… Хорошо… Еду.

— Может, не стоит? — произнес Ковеленов странно вымученным голосом и этим окончательно сбил Пафнутьева с толку.

— Приеду разберусь. Откуда звонишь?

— Тут телефон случайно целый оказался, как раз в тылу кинотеатра «Пламя». Сквер, скамейки, мокрые, правда, замоченные, деревья… И будочка телефонная стоит… Дверь сорвана, стекла выбиты, как после бомбежки, а телефон, как ни странно, работает… Я возле большой клумбы, здесь в центре сквера большая клумба с красными цветами, они, по-моему, и зимой красным цветом цветут…

— Знаю!

— Вот здесь и развернулись печальные события, — уныло тянул Ковеленов.

— Для кого печальные?

— Для меня, конечно. А потом… Потом, кто его знает, кого эти события засосут, затянут, поглотят…

— Ладно, еду.

— Мне подождать?

— Подождать, но в сторонке. В дело не лезь. Вообще постарайся не возникать.

— Нам всем этот совет не помешает, — произнес Ковеленов загадочные слова, но пока Пафнутьев соображал, как их понимать и что за ними стоит, он сам уже положил трубку. Помолчал, глядя в телефонный диск. Что его насторожило в этом разговоре, что было непривычным? Ковеленов говорил о клумбе с красными цветами и сказал, что они, по его мнению, цветут чуть ли не всю зиму… Непонятно. Ковеленов в разговоре допустил какой-то сбой, нарушение связности… Но Ковеленов не допускал сбоев. И проскочило у него еще одно словечко — замоченные скамейки. Замоченная, значит, насильственно убитая скамейка? Или он просто нашел возможность вставить в разговор само слово — «замоченный»? То есть убитый. Кто убитый? Он сам, Ковеленов? Но я с ним разговаривал, и это был именно Ковеленов… Кто же еще убитый, о ком он открыто сказать не мог?

Пафнутьев наскоро попрощался с Викой и вышел на улицу. В сквере, расположенном в тылу кинотеатра «Пламя», он был через пятнадцать минут. Кинотеатр стоял пустой, облезлый, афиш не было, фильмы здесь давно не крутили. Как и во всем городе — явные следы запустения, разложения, умирания страны. В громадных стеклах здания он увидел лишь разноцветные блики заморских машин — из кинотеатра устроили автосалон. Но возле здания Пафнутьев ничего странного, неожиданного не увидел. Бродили мокрые парочки под зонтиками, по привычке приволокшись к кинотеатру, на остановке троллейбуса сидели старухи с двухколесными сумками, набитыми пустыми бутылками, — видимо, возвращались с промысла по окрестным кустам. Старухи смотрели прямо перед собой уставшими от жизни глазами, и никакого волнения на их сморщенных лицах Пафнутьев не обнаружил. Где-то в глубине сквера топтались несколько парней в кожаных куртках… Прогуливал какую-то мокрую несчастную болонку старик с тростью.

И все.

Пафнутьев удивился, еще раз обошел вокруг холодного кинотеатра — ни драки, ни скопления народа, ни самого Ковеленова он не увидел. Пройдя по дорожке в сторону клумбы, он нашел телефонную будку, о которой говорил Ковеленов. Все правильно — дверь сорвана, стекла выбиты, но трубка… Тут он столкнулся с первой неожиданностью — трубка висела как-то уж очень безжизненно, так работающие телефоны не выглядят. Он подошел поближе, заглянул за будку. Все нормально — грязь, пакеты, небольшой филиал общественного туалета. Пафнутьев вошел в будку, взял трубку, послушал — она молчала. Телефон не работал. И похоже, не работал уже давно. Разбитые стекла, прожженный, расплавленный сигаретами диск, гвоздь, безжалостно вколоченный в монетную щель… Видимо, здесь самоутверждалось молодое поколение, выбравшее пепси-колу и рыночную экономику.

Пафнутьев уже хотел было выйти из будки, но не успел — сильный удар по затылку сразу пригасил и восприятие, и желание сопротивляться. Последняя связная мысль его была словно для протокола осмотра места происшествия: «Сильный удар в затылочную часть головы твердым тупым предметом, предположительно молотком».

И он медленно сполз на мокрое дно будки.

Пафнутьев уже не видел, не ощущал, как прямо по аллее к будке бесшумно подъехала черная легковая машина и двое ребят в кожаных куртках, которые совсем недавно без дела топтались у рекламного щита, подхватили его под руки и, не церемонясь, затолкали на заднее сиденье. Дверца захлопнулась, машина дала задний ход и, бесшумно проехав сотню метров по пустынной аллее, усыпанной ракушечником, соскользнула на проезжую часть.

Старухи, сидевшие на троллейбусной остановке, ничего не заметили, ничем не взволновались — продолжали смотреть прямо перед собой, положив на сумки-коляски тяжелые руки со вздувшимися венами. Продолжал мерно вышагивать старик с мокрой болонкой, а парочки под зонтиками целовались, шептались и касались друг друга холодными молодыми щеками.

…Пафнутьев приходил в себя медленно, словно бы по частям. Первое, что он ощутил, был холод, озноб во всем теле. Наверно, холод и ускорил возвращение сознания. Было такое ощущение, словно все тело овевал холодящий сквознячок. Пафнутьев понял, что он раздет. Это его озадачило, и он начал настойчиво пробиваться к сознанию, пытаясь понять, как он оказался в таком положении, что произошло. Постепенно вспомнил разговор с Ковеленовым, кинотеатр «Пламя», там связные воспоминания обрывались. Значит, там меня и прихватили, подумал он. И тут же в памяти всплыл металлический каркас телефонной будки, куда его заманили и откуда он уже не смог выйти сам. Из будки его уже выволакивали.

Попытавшись открыть глаза, Пафнутьев ощутил тяжесть век и понял, что один глаз его подбит. Это уже хорошо, Павел Николаевич, если так дальше пойдет, вспомнишь, кто ты есть на этом свете. Открыв уже оба глаза, осмотревшись, он понял, что раздетый лежит на полу. Под ним нет никакой подстилки, нет даже простыни. Шея затекла, рука, придавленная тяжеловатым телом, онемела. Пафнутьев попытался было как-то ее высвободить, но это ему не удалось. Сделал еще одну попытку, еще, пока не понял — на его запястьях наручники. Ноги тоже оказались связанными так, что он не мог сдвинуть одну ногу относительно другой. Это могло означать только одно — ноги скрутили проволокой.

Как раз напротив его лица светилось окно, шторы были отдернуты в сторону. Пафнутьев не увидел за окном никаких подробностей — ни ветвей деревьев, ни столбов, ни проводов. Значит, он в квартире большого дома, на каком-то этаже, не ниже шестого. Так и есть — из-за стены послышался еле уловимый, но все-таки различимый гул лифта. Но были и другие звуки, раздражающе громкие, словно изрубленные ритмичными ударами. Прошло какое-то время, прежде чем Пафнутьев понял — работает телевизор. Медленно, по миллиметру сдвигая голову в сторону, он наконец смог увидеть и экран, с которого неслись безудержно радостные вопли. Понятно, наступило время бездумных воплей, под которые тряслись, корчились, подпрыгивали и извивались эстрадные исполнители. Пафнутьев застонал и попытался снова вернуть голову в прежнее положение, чтобы не видеть беснующейся на экране толстой негритянки с потной спиной и вислым животом. Но когда экран закрыла не то ножка стола, не то чья-то нога, он с новой силой ощутил боль в левой части затылка.

Опять слева, подумал Пафнутьев, но почему именно боль слева его озадачила, вспомнить не мог. Просто пробормотал про себя — опять слева. Наверно, простонал он слишком громко, потому что совсем рядом возникло движение, что-то пошевелилось перед его лицом на фоне светлого квадрата окна. И лишь заметив это движение, Пафнутьев понял, что он в комнате не один. Всмотревшись, он увидел за столом человека — тот, по всей видимости, и смотрел на мелькающий экран телевизора.

Подвигав кожей головы, Пафнутьев еще раз убедился, что удар нанесен сзади, в левую часть затылка, причем сочащаяся из раны кровь пропитала волосы, и они прилипли к полу.

— Что, начальник, жив? — услышал он голос, показавшийся ему знакомым, но вспомнить, где он слышал этот голос, кому он принадлежал, Пафнутьев не смог. — Совсем слабый начальник пошел… — Не дождавшись ответа, человек за столом отвернулся.

Едва пробудившись, сознание быстро возвращалось к Пафнутьеву. Он уже видел вокруг себя комнату, довольно захламленную, хотя и пустоватую. Кроме стола, телевизора в углу и дивана, в комнате ничего не было. Так бывает в квартирах, где живут недолго, временно, ничем себя не связывая и при необходимости съезжая за десять минут. Человек за столом, похоже, что-то ел. Да, так и есть. Глядя в экран телевизора, в мелькающие черные тела, человек время от времени отрезал ножом кусок колбасы и совал его в рот. На экран он смотрел с полнейшим равнодушием, просто для того, чтобы хоть за что-то зацепиться взглядом. Ни Пафнутьев, ни его состояние его, похоже, не интересовали.

— Давай-давай, — проговорил он через некоторое время. — Оживай… Тебе пора уже и ожить. Повреждения, конечно, есть, в таких делах без повреждений не бывает… Но для жизни не опасно.

— Думаешь, пора? — спросил Пафнутьев только для того, чтобы произнести какие-то слова и убедиться, что у него это получится. А кроме того, ему хотелось вовлечь человека в разговор, заставить его еще что-то произнести и вспомнить, вспомнить наконец, кто это, при каких обстоятельствах они встречались. И еще не вспомнив, он вдруг с ужасом осознал, что это враг, смертельно опасный, безжалостный, и что, скорее всего, его, Пафнутьева, ждет самое страшное, что можно себе вообразить.

— Не могу же я тебе делать маленький чик-чик просто так… — Говоривший не отрывал взгляда от телевизора, не прекращал медленно жевать, и в словах его не было ни гнева, ни угрозы, ни злости. Лишь будничная раздумчивая озабоченность — в самом деле, резать человека в бессознательном состоянии нехорошо, неинтересно. — Ты должен видеть, понимать, — он сунул в рот очередной кусок колбасы, — тебе надо знать, что происходит, почему, зачем, чем все закончится…

— А чем закончится?

— Хороший вопрос, — человек за столом удовлетворенно кивнул. — Плохо закончится… Резать буду. Ты же и сам понимаешь, что отпускать тебя никак нельзя.

Пафнутьев закрыл глаза, чтобы не видеть беснующихся на экране негритянских тел, подсвеченных разноцветными фонарями. Он узнал человека за столом.

Это был Амон.

Вот почему у него затылок поврежден с левой стороны… Как же ты, Павел Николаевич, влип, как же ты попал сюда, такой предусмотрительный да проницательный? И внезапно в памяти возник Ковеленов. Да, позвонил Ковеленов и сказал, что происходит непонятное, невнятное… И он, как последний дурак, помчался узнать, что же там непонятного происходит. Узнал, ублажил свое любопытство, пижон недорезанный. Теперь-то, похоже, недорезанным тебе отсюда никак не выбраться. По кускам, похоже, тебя выносить будут. Ковеленов… Он был многословнее, чем обычно… И еще… Он несколько раз намекал об опасности… Замоченная скамейка, клумба с кроваво-красными цветами, стоящими всю зиму… Более внятно он сказать не мог, наверняка во время разговора сзади стоял Амон, уперев нож под лопатку… Тут особенно не поговоришь. Эх, был бы Андрей. С этим Амоном он управляется на удивление легко. Значит, вначале они просекли Ковеленова, видимо, тот перестарался, засветился… Прокололся. Выдать им Ковеленова никто не мог, поскольку о нем никто не знал. Или все-таки знали? Похолодел Пафнутьев от этой мысли. Неужели Анцыферов? Да, он мог знать…

— Ну что, начальник, все вспомнил? — спросил Амон, не отводя взгляда от экрана.

— Ничего не помню. — Пафнутьев попытался лечь поудобнее, но ничего у него не получилось. Скованные наручниками руки, связанные ноги не позволяли даже повернуться с боку на бок.

— Не надо шевелиться, — сказал Амон. — Не люблю, когда шевелятся.

— Ладно, — проворчал Пафнутьев. — Любишь не любишь…

Амон поднялся из-за стола, его ноги приблизились к самому лицу Пафнутьева. Тот увидел совсем рядом узкие носки начищенных туфель. Вот один из носков как бы оторвался от пола и с силой ткнулся ему в зубы. Но не слишком сильно. Пафнутьев почувствовал резкую боль, вкус крови во рту.

— Нехорошо лежишь, — пояснил Амон. — Я не бью тебя, начальник, я только поправил немного, чтоб тебе удобнее было. А то голова у тебя была повернута некрасиво, будто она уже немного отрезана. А сейчас голова красиво лежит… Как живая. — Он хмыкнул, и черные остроносые туфли отдалились. — Плохо вспоминаешь, старый, наверно, стал, — донеслось до Пафнутьева уже из коридора. — Совсем старый, негодный… Женщины тебя любили, начальник?

— Они и сейчас меня любят.

— Нет, сейчас они тебя уже не смогут любить… Как можно любить отдельно голову, отдельно туловище…

Пафнутьев промолчал. В словах Амона все время прорывались страшноватые намеки, но он убеждал себя, что тот просто пытается его припугнуть. Но понимал Пафнутьев, ясно понимал — Амону действительно нельзя выпускать Пафнутьева живым.

— Сейчас покажу тебе одну вещь, начальник, одну такую веселую картинку. И ты сразу все вспомнишь, сразу голова твоя станет умной. — Амон прошел, по всей видимости, в ванную и тут же появился в комнате с каким-то свертком. Вначале Пафнутьев лежал с закрытыми глазами, а когда шаги Амона приблизились к самому его лицу, подумал, что сейчас будет удар, и даже зажмурился от предчувствия. Но удара не последовало. Открыв глаза, он увидел Амона с каким-то несуразным свертком. Слабый шелестящий шорох раздался совсем рядом, возле его лица опустилась какая-то тяжесть. Что это, зачем, как понимать? Пафнутьев сообразить не мог.

Красноватый целлофановый пакет стоял на полу.

Пафнутьев понял.

И содрогнулся от ужаса.

В пакете лежала окровавленная человеческая голова. Лица он не мог различить, но что это голова с пропитанными кровью волосами, в этом сомнений не было.

Глаза у головы были полуприкрыты, рот искажен, других подробностей сквозь целлофановую пленку Пафнутьев различить не мог.

— Кто это? — спросил Пафнутьев, делая безуспешные попытки отодвинуться от жутковатого свертка.

— Не узнаешь, — с огорчением проговорил Амон.

И, присев, начал медленно разворачивать сверток. Пафнутьев сжался в ужасе, и желая знать все до конца, и в то же время опасаясь этого. Он уже стал понимать, что не зря, не случайно Амон приволок из ванной эту голову, что имеет она для него какое-то значение, именно для него, для Пафнутьева.

На Амоне была белая рубашка с длинными незастегнутыми рукавами, и пакет он разворачивал осторожно, стараясь не запачкаться. И наконец весь целлофан сдвинут вниз…

Пафнутьев с трудом, но узнал, узнал отделенную от туловища человеческую голову.

Это была голова Ковеленова.

— Ну вот теперь узнал… — удовлетворенно проговорил Амон. — Да, это твой человек. Нехорошо он повел себя, какой-то любопытный. И помощник плохой… Мне сказали, что он на тебя работает, я вначале не поверил… Ножичком его немножко поколол, он и признался… Слабый человек, — приговаривая, Амон опять выровнял пакет и, взяв его за верх, отнес в ванную. — Никто не узнает, что за человек такой был, никто искать не будет… И виноватых нету, правильно, начальник?

Пафнутьев, как никто другой, знал о зловещих находках, которые все чаще попадались и в самом городе, и в окрестностях.

На свалках, в мусорных ящиках, в урнах, даже в автобусах и троллейбусах находили сумки, мешки, рюкзаки с частями человеческих тел.

Начинать следствие по этим находкам было почти невозможно, проходили иногда недели, месяцы, прежде чем тело удавалось собрать по частям, а уж о том, чтобы опознать его, установить, как звали этого бывшего человека…

Раньше, всего несколько лет назад, такого не было. Наступила какая-то новая, невиданная степень озверения в обществе. Обычная ссора, причин которой потом никто и вспомнить не может, приводила к самым страшным последствиям — удар кухонным ножом, удавка из проволоки, в ход шли утюги, как горячие, так и холодные, молотки, топоры для разделки мяса. А протрезвев, увидев последствия своего минутного гнева, человек, естественно, думал над тем, как избавиться от трупа. И не придумывал ничего лучшего, как разделать его на куски и разбросать по городу.

А тут еще начались разборки между торгашами, авантюристами, бизнесменами первого поколения, между банкирами и кредиторами, поставщиками и покупателями, между транспортниками и производителями, ворами и скупщиками краденого…

В результате не было дня, чтобы где-то в городе не нашли руку, ногу, ухо. Самое напряженное время начиналось весной, при таянии снегов. Из снега появлялись такие жуткие находки, что народ цепенел и замыкался.

— Его уже ребята по частям разнесли, — пояснил Амон. — Голова только осталась. Я попросил, чтобы оставили голову, тебе хотел показать, порадовать.

— Ну, показал, порадовал, а дальше?

— Следом пойдешь, начальник.

— Это как? — спросил Пафнутьев, но похолодел внутри, потому что понял все, понял, но разум отказывался принять и согласиться с услышанным.

— Да вот так же.

— Неужели убьешь?

— Зачем убивать? — удивился Амон. — Какие-то слова ты, начальник, говоришь… Видел, как барашка разделывают? Нет? Разве его убивают? Нет. Его разделывают. Сначала горлышко, — Амон повертел в воздухе ножом, — потом надо кровь спустить… Ну, а уж в конце разделка.

— Ты же кровью все зальешь?

— Зачем тебе думать об этом, начальник? В ванне все сделаю. Кровь твою смою, а потом сам ванну приму… Понимаешь, только после этого я буду знать, что смыл позор. Буду лежать в теплой воде и думать, как по канализации течет твоя горячая, справедливая кровь… А! — воскликнул Амон, и глаза его сверкнули. До этого он говорил тусклым, безразличным голосом. И это было самым страшным. Амон не грозил, не устрашал, просто объяснял, что будет дальше, и по тому, как без интереса рассказывал, Пафнутьев понял, что так все и будет, ему совершенно безразлична жизнь Пафнутьева.

— Ты меня не убьешь, — произнес Пафнутьев, скорее успокаивая самого себя.

— Начальник, ты меня наказал… Сильно наказал. Несправедливо. Знаешь, что со мной в камере было?

— А что с тобой было?

— Не надо быть таким хитрым, начальник. Раньше надо было хитрить. Ты все знаешь. И что мне после этого делать? Как мне дальше жить?

— Не знаю… Сам виноват. Пропуск из прокуратуры был у тебя в руках.

— Э, начальник… Это все подробности. Главное то, что было, и то, чего не было. А ты знал, что будет в камере. Потому и отправил меня туда. Знал?

— Сам все испортил… — Пафнутьев отвечал чуть в сторону, не напрямую. А Амон, не получая прямого ответа, злился, терял самообладание, ему хотелось получить от Пафнутьева ясное признание вины.

— Ты знал, что бывает в камере с новичками?

— Пропуск был у тебя в руках.

— Ага… Не отвечаешь, — кивнул Амон. — Ну и не надо.

— Развяжи меня, — сказал Пафнутьев твердо, но знал — не будет этого. И в самом деле, Амон его слов попросту не услышал.

— Завтра утром твою голову найдут… Где ты хочешь, чтобы ее нашли? Могу выполнить последнюю просьбу. Хочешь — на базаре, в мусорном ящике среди гнилых отходов… Хочешь — в клумбе среди цветов… Очень красиво будет! Твой фотограф, этот алкоголик, хорошие снимки сделает. А хочешь, начальник, найдут твою голову в прокуратуре, а? Прямо на твоем рабочем столе. Очень будет интересно — голова есть, а где же остальное? Ха-ха! — рассмеялся Амон, но как-то мрачно, невесело.

Пафнутьев напрягся, пытаясь хоть немного ослабить путы на ногах, но связали его умело.

— Скажи, начальник, что испытывает барашек, когда режут его на шашлык? Не говори ничего, ты не знаешь. Барашек испытывает счастье и глубокую благодарность человеку, который его режет. Да, начальник, это точно, не сомневайся. Если его режут, значит, он участник общего праздника, несет людям радость, все счастливы, когда кушают хороший шашлык, когда кушают его печень, его яйца, поджаренные на костре… Барашка любят, говорят хорошие слова, пьют вино, улыбаются… а какая у барашка другая судьба? Заболеет и сдохнет где-нибудь в горах. Он будет валяться там, гнить, его кушают черви, растаскивают насекомые. Во все стороны расходится плохой запах, и все бы отворачивались от него, обходили бы стороной, говорили бы про него нехорошие слова. А если бы его задрал дикий зверь? Половину съел бы, половину выбросил, растащили бы его кишки по кустам вокруг… Это было бы лучше? Нет, начальник, барашек должен радоваться, когда видит хороший нож в руках умелого человека.

— Чего же тянешь?

— Звонка жду, — просто ответил Амон. — Должен один хороший человек позвонить. Как будет команда, так мы с тобой быстро все проделаем. Конечно, немножко больно, но недолго, совсем недолго. Самое неприятное ты сейчас, начальник, переживаешь, потом все и быстрее, и лучше. А сейчас ты ждешь, боишься, думаешь, может быть, Амону денег предложить, может быть, перед Амоном на колени упасть, а может, его немного напугать, и он отпустит… Нет, начальник, ничего этого делать не надо. Денег у меня хватает, еще нужно будет — завтра сделаю в десять раз больше. На колени тоже падать не надо… Я в камере на колени падал… Не сжалились. И пугать меня не надо. Поверишь, начальник, — ничего не боюсь. Ничего.

— Кто должен позвонить? — спросил Пафнутьев.

— Сказал бы, но не могу, не моя тайна. Ты его знаешь, ты много про него слышал хороших слов, читал про него, видел его по телевизору… А как зовут… Зачем тебе знать? Вот позвонит, я оттащу тебя в ванную, открою тебе горлышко, все лишнее стечет… Голову с собой унесу, а все, что останется, можно потом. На машине куда-нибудь забросим. К весне найдут.

— Недалеко от рынка со двора неделю назад машину угнали… И человека ножом убили. Сзади ударили, в спину. Твоя работа?

— Моя, — кивнул Амон, глядя на экран. — Он сам виноват… Сидишь с ребенком — сиди. Зачем в чужие дела лезешь? И машина не твоя, чужая машина. И людей не знаешь… Зачем лезешь?

— Наследил ты там, — обронил Пафнутьев.

— Не может быть… Я чисто работаю.

— Наследил, — спокойно повторил Пафнутьев. — Отпечатки пальцев оставил.

— Я ни к чему не касался!

— Касался. А полгода назад, на Никольском шоссе… Когда машина сгорела… Тоже ножом в спину… Твоя работа?

— Давно было, не помню… На Никольском шоссе? Машина сгорела? А, вспомнил… Он плохо поступал… Начал выведывать, высматривать, вопросы задавать… Настоящие мужчины так не поступают.

— А кто это был?

— Не знаю… Зачем мне знать? Но что могу сказать, скажу. Спрашивай, начальник. Ни на одном допросе я столько не скажу. Все выложу, только чтобы было тебе интересно в последние минуты жизни.

Что оставалось Пафнутьеву, как не спрашивать? В этом что-то забрезжило, если не спасение, то хотя бы какая-то оттяжка, отсрочка.

— Ты откуда?

— Ха, сам же сказал, что я с гор. Пусть будет по-твоему.

— Сколько вас?

— Безработных не держим, для дела сколько надо…

— Человек двенадцать, а думаю…

— Правильно думаешь… Я не считал, но что-то около того.

— Кто ваш шеф?

— А ты не догадался? Я же почти назвал его…

— Догадался.

— Вот и хорошо. Теперь ты и сам понимаешь, что жить тебе дальше нельзя.

— Похоже на то… Сколько машин берете в месяц?

— Через день получается. В среднем.

— Куда же вы их столько?

— О, начальник. — Амон поднялся, уменьшил звук телевизора, но совсем не выключил, из чего Пафнутьев заключил, что бесовские пляски на экране Амону не менее интересны, чем разговор с ним, с Пафнутьевым. — В какую сторону ни плюнь — граница. Прозрачная граница, начальник! А там другая милиция, другой прокурор, следователь, гаишник… Деньги все любят.

— И все уходит туда?

— Иногда разбираем, когда есть возможность… Это еще выгоднее, дороже получается.

— Куда же тебе столько денег?

— Мне не нужно, другим нужно… Здесь обойдутся, там потребуются.

— Если деньги не нужны, зачем ввязался?

— Разве это вопрос… Как судьба решила, так и будет. Ты вот тоже ввязался зачем? Не знаешь. И я не знаю. Интересно стало — ввязался. Денег вволю, работа есть, ребята хорошие… Торговать не люблю, воровать не люблю, водку терпеть не могу… В карты не играю… Что остается делать?

— А женщины?

— А! Женщины мне нравятся… Почти все. Но я им не нравлюсь. За деньги идут на что угодно, что ни прикажешь, делают… Но мне так не нравится. А девочку вашу я все-таки трахну. — Амон лениво сунул в рот кусок колбасы. — И не хочется, а надо… Иначе жить не смогу. Все, кто руку приложил к моему позору, свое получат. И друг твой, этот каратист-шмаратист, кто он там, не знаю… Он тоже получит. Знаешь, что я сделаю? Я девочку эту вашу трахну у него на глазах. Чтоб они при этом друг дружке в глаза смотрели. А его в это время тоже будут трахать… Мы кончаем, а они друг другу в глаза смотрят… А на столе твоя голова будет лежать, красиво, да? — Амон рассмеялся.

Пафнутьева пробрала дрожь, но уже не от холода. Он понимал, что Амон все это может проделать. И ничто его не остановит, ни перед чем он сам не остановится. Ему и требуется такое вот запредельное издевательство, чтобы успокоиться и постараться забыть обо всем, что с ним случилось в тюремной камере.

— Прокурора еще в угол посади, чтобы и он все видел.

— Зачем? — удивился Амон. — Прокурор наш человек. Думаешь, он не знает, где ты сейчас? Знает.

— Сообщили? — спросил Пафнутьев.

— А как же… Через час он уже все знал. Правда, адреса не знает… Ни к чему ему это. Прокурор все-таки, неизвестно, как себя поведет.

— И что же он, обрадовался?

— Нет… Опечалился.

— Но слова произнес какие-то? — спросил Пафнутьев, не мог остановиться. То ли профессиональное чувство сыграло в нем, то ли больной, предсмертный интерес, желание знать все о своей собственной смерти, со всеми подробностями, которые ее сопровождают.

— Сейчас скажу, — Амон задумался. — Как же он сказал… Грамотно так… Человек образованный… Вспомнил! — обрадовался Амон. — А что, говорит, другого выхода не было? Не было, отвечает ему мой шеф. Я бы все-таки не стал этого делать, говорит твой прокурор. Но, знаешь, как сказал? Не очень настойчиво… Чтобы совесть свою успокоить.

— Думаешь, у него есть совесть?

— Есть, — кивнул Амон. — Но такая, знаешь… Тренированная. Вроде как презерватив — на любой член натянуть можно, в любую дырку затолкать…

— Да, это на него похоже, — согласился Пафнутьев с этой необычной характеристикой Анцыферова. — А Колов?

— И Колов знает. Наш человек, ты же сам видел, как он меня обнимал… Я у него в баньке парился… Сначала начальство, потом нам позволили.

— Значит, купил их твой хозяин? — произнес Пафнутьев без вопроса, скорее утвердительно.

— Ага, — кивнул Амон. — Купил. И не очень дорого… Жадные оказались. Еще хотят. Они все время хотят, им все мало, понимаешь? Даже когда не заработали — хотят. Но теперь им хорошо заплатят.

— За что?

— А за меня, начальник. Я же на свободе…

— Байрамов команду дал? — спросил Пафнутьев самым невинным голосом, на который был только способен, — в наручниках, со связанными ногами, лежа на голом полу.

— Не я же, — ответил Амон, не отрывая взгляда от телевизора. Потом как-то весь замер, медленно с улыбкой повернулся к Пафнутьеву, некоторое время смотрел на него с удивлением. — Хитрый ты, начальник. Очень хитрый. С тобою опасно разговаривать.

— Чего тебе бояться… С мертвецом разговариваешь.

— Я даже самому себе это имя не произношу. Ни вслух, ни в мыслях, понял? Много болтаете, все вам надо вслух назвать, любую вещь, любого человека… Нехорошо это. О некоторых людях даже думать нельзя. Есть он, и все, понял?

Ответить Пафнутьев не успел, хотя и вертелся у него на языке неплохой вопросик, — резко зазвонил телефон. Амон, не торопясь, дожевал, подошел к аппарату, поднял трубку.

— Да, это я, — проговорил он. — Слышу хорошо, — и после этих слов замолчал, вслушиваясь в то, что ему говорили.

Пафнутьев с замиранием сердца всматривался в Амона, понимая, что в эти вот самые секунды решается его судьба. Или же Амон примется немедленно отделять его голову от туловища, или же займется более срочными делами. Сознание Пафнутьева, натренированное, умеющее улавливать малейшие отклонения в тоне разговора, определять скрытый смысл в молчании, позе человека, в самых невинных словах, на этот раз оказалось бессильным. Амон никак не выражал своего отношения к услышанному. Он не думал, не волновался, не сомневался, ни на чем не настаивал и ни от чего не отказывался, являя собой какое-то своеобразное записывающее устройство. Он просто слушал и время от времени каким-то звуком лишь подтверждал, что он на связи, все понимает и принимает к сведению.

— Хорошо, — сказал Амон наконец и положил трубку. На Пафнутьева он даже не взглянул, тот действительно был для него лишь барашком. А недавняя откровенность лишь подтверждала — участь следователя решена окончательно.

Амон посмотрел на часы, щелкнув лезвием ножа, сложил его и сунул в карман. Из прихожей он вернулся уже в кожаной куртке. Значит, собрался уходить, обрадовался Пафнутьев, но тут же его обожгла другая мысль: а если он уйдет отсюда уже с его головой? Амон, не глядя на пленника, прошел в другую комнату и оттуда вернулся еще с одним парнем — заспанным, всклокоченным, недовольным.

— Вставай, начальник, — сказал Амон бесцветным голосом. — Вставай, дорогой.

Пафнутьев не пошевелился.

Амон беззлобно, но сильно ткнул его ногой в лицо. Пафнутьев дернулся, попытался повернуться, но парни подхватили его под руки и поволокли в коридор. Пафнутьев изо всей силы рванулся, но единственное, что ему удалось, — он всем телом грохнулся на пол.

— Ай как нехорошо, как нехорошо, — смеясь, пробормотал Амон. — Послушай меня, начальник, если будешь себя плохо вести, твою голову никто не узнает. Она — вся опухнет, покроется синяками и ссадинами… Потом люди будут говорить… Ах, какой плохой Амон! Как он бил бедного начальника! А что мне сказать, как оправдаться? Сказать, что начальник сам бился головой об пол и совсем испортил свою голову, так что ее никто и узнать не может? Так сказать, да? Никто не поверит, все будут ругать Амона, будут обижаться на него за плохое поведение… Все будут говорить, что голову он отрезал хорошо, но зачем так ее испортил…

Пафнутьев лежал на полу вдоль узкого коридора, зажатый с двух сторон парнями, и не мог сделать ни одного движения.

— Он думает, что ты его кончать будешь, — сказал второй парень.

— Ничего он уже не думает… Люди в таком положении уже не думают, — ответил Амон. — Слышишь, начальник! Ты ошибаешься… Я не буду тебя сейчас кончать… Еще поживешь немного, совсем немного… А потом будет немножко больно… Команда поступила — голову твоего друга надо унести из дома. Нехорошо, когда в одной квартире сразу две головы соберется… Вставай, дорогой, полежишь немного в ванне. А то вдруг гость какой зайдет… А ты голый лежишь… Неприлично все-таки. Опять будут говорить, что Амон виноват.

Пафнутьев больше не сопротивлялся. Его затолкали в маленькую комнатку, освещенную слабой лампочкой, опрокинули в ванну, так что он рухнул в это чугунное корыто, зажав руку тяжелым своим неповоротливым телом.

— Кричать будешь? — спросил Амон.

— Буду.

— Тогда я тебе что-нибудь в рот запихну… Но боюсь, что ты задохнешься… Зачем мне твоя мертвая голова? Мне живая нужна, чтобы глаза твои я видел, чтобы кровь по моим пальцам бежала… Кровь врага лечит все раны — душевные и физические… Пока не умоюсь твоей кровью, начальник, мне не выздороветь, это я знаю точно. Я же больной… Вот скажи, видно, что я больной?

— Видно, — прохрипел Пафнутьев. — На расстоянии видно.

— Шутишь, начальник? Это хорошо. Кричать будешь?

— Не буду.

— Договорились. Если закричишь, мой друг, вот он стоит, будет бить тебя по голове тяжелыми предметами.

— Там в комнате гантели есть, — добавил второй парень.

— Гантели? Это хорошо, только не очень старайся… Но все-таки я что-нибудь в рот ему запихну… Тут где-то грязные трусы валялись или носки… А, начальник? Что хочешь — носки или трусы?

— Сказал же — не буду кричать! — взъярился Пафнутьев от сознания полной своей беспомощности.

— Ладно-ладно, не надо злиться… Ты лучше о боге подумай, о том, какие грехи совершил в жизни. — Амон взял влажноватое полотенце и, перетянув Пафнутьеву рот, затянул на затылке прочный узел, сдавив больное место. Пафнутьев простонал сквозь зубы, но промолчал. — Видишь, какой я добрый… А то все говорят — Амон злой, Амон злой… Это после твоей камеры, начальник, я стал таким добрым. Видишь, дошло до меня, что насилие над человеком совершать — это плохо, это тяжело переносится… Отдыхай, дорогой. — Амон вышел вслед за парнем из ванной и выключил свет.

Пафнутьев оказался в полнейшей темноте.

Хлопнула входная дверь — Амон вышел, скорее всего с сумкой, в которой сочилась кровью голова бедного Ковеленова. Пафнутьев не столько услышал, сколько почувствовал, что с той стороны двери затаился второй парень, оставшийся в квартире. В одну секунду неожиданно вспыхнул свет и распахнулась дверь — Пафнутьев лежал с закрытыми глазами в той же позе, в которой его оставили несколько минут назад. Успокоившись, охранник отошел, опять выключив свет и заперев дверь. Пафнутьев успел заметить, что запор на двери сделан неплохо, — рядом с ручкой была привинчена мощная никелированная щеколда. Она была неплохо сделана каким-то умельцем. Ее толщина, петли, надежные шурупы не оставляли сомнений — вывернуть ее он не смог бы и с развязанными руками, разве что высадил бы вместе с дверью.

Изможденный, с разбитой головой и скованными руками, брошенный в холодную ванну в каком-то сжатом, неудобном положении, Пафнутьев забылся в тяжелом бредовом состоянии, как вдруг опять вспыхнул свет и распахнулась дверь, — охранник опять проверил, все ли в порядке. Убедившись, что никаких неожиданностей от пленника ждать не приходится, он, успокоенный, снова запер дверь и выключил свет. Его шаги затихли во второй комнате, и в квартире установилась полная тишина. Сколько ни вслушивался Пафнутьев, он не мог уловить ни единого звука. Парень скорее всего опять лег. Пафнутьев решил, что у него есть примерно полчаса времени до того, как вернется Амон, до того, как охранник его снова решит проверить…

Полчаса.

Это страшно много и совершенно ничего.

* * *

«Вставай, Пафнутьев, вставай, дрянь безмозглая! Вставай, дурака кусок!» — попытался как-то подстегнуть себя Пафнутьев, но ни призывы, ни оскорбления не придали ему сил. Единственное, что удалось сделать, — это с неимоверными усилиями перевернуться на спину. Сдавленные наручниками руки, да еще под весом его тяжелого тела, болели. Перевернувшись на спину, он хотя бы принял какое-то осмысленное положение, не лежал трупом, мешком, не лежал, как лежат на обочинах дорог сбитые машинами люди.

Когда его заталкивали сюда, он успел заметить, что ванная сделана в современном стиле, — когда один длинный гусак использовался и для рукомойника, и для наполнения ванны — стоило его лишь повернуть в сторону. Это замечательное инженерное решение, позволявшее размер ванной свести до одного метра свободной площади, тем не менее имело и свои недостатки: длинная, сантиметров тридцать труба, как ее ни крути, всегда находила несколько сантиметров мертвой зоны, когда вода уже не текла в раковину, но еще не достигала ванны. У Пафнутьева дома была точно такая же система, ее достоинства и недостатки он изучил предостаточно, когда ему приходилось срочно сматываться из дома, пока не прибегали со скандалами и угрозами залитые им соседи.

Лежа на спине, Пафнутьев постарался соскользнуть по дну ванны как можно дальше вперед, так чтобы ногами можно было дотянуться до кранов. И через некоторое время это ему удалось — подняв ноги, он нащупал голыми ступнями ручки кранов. На ощупь нетрудно было определить, в котором из них идет горячая вода, в котором холодная. Он попытался открыть воду, уперевшись ступней в кран, — не получилось, слишком плотно он был завинчен. Как он понял, в этой квартире жил неплохой хозяин и многое здесь было переделано — добротно, надежно, надолго. В этой ванне тоже ничего не болталось, не подтекало.

В следующей попытке Пафнутьев попытался ручку крана с короткими рожками, торчащими в стороны, обхватить скрученными проволокой ступнями, завести ручку между ступнями. Рожки были острыми, конструкторам и в голову не приходило, что кому-то придется открывать кран ногами, да еще и связанными. Наконец, превозмогая страшную боль, Пафнутьеву удалось затолкать ручку крана между ступнями и чуть повернуть его. После этого пришлось все повторять сначала — высвобождать ручку, выворачивать, сколько было можно, ноги, перехватывать ручку, и снова заталкивать ее между ступнями, и снова поворачивать. Так продолжалось раз пять, пока он не почувствовал, что из крана побежала тонкая струйка воды. Она была холодная и немного освежила его пылающие ступни. После этого он нашел в себе силы сделать еще несколько поворотов крана. Теперь из него шла сильная струя.

Пафнутьев почувствовал, что ванна постепенно наполняется холодной водой. Теперь его задача заключалась в том, чтобы, передвигая гусак, найти тот небольшой просвет, когда вода, еще не достигнув раковины, но уже выйдя из зоны над ванной, пошла бы на пол. На это у него ушло немного времени, несколько минут. И по шуму он понял — вода идет на пол. Ему повезло — на полу лежало какое-то тряпье, грязная одежда, и струя, попадая на этот ворох, падала почти бесшумно, растекаясь по полу, проникая во все щели, дыры, отверстия, какие только могли оставить нерадивые строители, пьяные пэтэушники, криворукие отделочники.

Теперь оставалось только ждать и молить бога, чтобы подольше не приходил Амон, чтобы крепче заснул его охранник. В ближайшие полчаса мокрые пятна должны появиться на потолках нижнего этажа, и слабонервные, взвинченные, гневливые граждане примчатся выяснять отношения. Если, конечно, в квартирах на нижнем этаже кто-то окажется дома, если он будет достаточно скандальным. В этом был расчет Пафнутьева и все его надежды.

Протягивая время от времени ноги, Пафнутьев нащупывал холодную струю и еще раз убеждался, что вода идет куда надо, мимо раковины, мимо ванны, прямо на пол, что напор достаточный. И снова затихал, боясь неосторожным движением произвести какой-нибудь звук, привлечь внимание охранника, похоже задремавшего у телевизора.

Но проходила минута за минутой, вода текла беспрепятственно, и никто к нему не заглядывал. Если дверь в ванной подогнана не очень плотно, а подобные двери никогда плотно не подгоняются, значит, вода уже должна просочиться в коридор, в прихожую, на кухню. И если она не нашла щели здесь, она найдет их там и наверняка просочится, должна просочиться на нижний этаж.

Не имея возможности ничего больше сделать для своего спасения, Пафнутьев мысленно благодарил и бригадира, продававшего цемент при строительстве, и пэтэушников, которые из лени и неистребимой страсти пакостить и шкодить могли положить плиты перекрытия насухо — тогда бы вода по оставленным щелям текла с этажа на этаж, рождая в душах соседей жажду мщения.

Ему в голову пришла еще одна затея — свесив ноги за край ванны, упершись головой в стенку, он начал выталкивать неповоротливое свое тело из ванны, пытаясь одновременно перевернуться на живот. Прошло несколько минут страшных усилий, и это ему удалось — он стоял на полу на коленях и был так счастлив, словно удалось вообще вырваться отсюда. После этого он приподнялся на ноги и попытался лицом нащупать ручки кранов. А нащупав, постарался за них зацепить полотенце, которым был затянут его рот. Полотенце соскальзывало, он бился лицом о краны, разбивая в кровь брови, нос, но снова и снова цеплял ткань за краники и сдвигал, сдвигал полотенце по миллиметру, пока рот его не оказался свободным. Пафнутьев жадно вдохнул воздух, приник к струе и сделал несколько глотков, потом подставил голову под струю.

Слух Пафнутьева обострился настолько, что он слышал малейшие звуки в квартире, голоса на площадке, даже, кажется, крики детей во дворе дома. Но он ждал возбужденных голосов на площадке, ждал звонка в дверь…

Этих звуков не было.

Он ожидал, что соседи начнут колотить шваброй в потолок, бить молотками по трубам отопления — и этого не было. Вода продолжала течь, но в ванной не скапливалась, значит, уходила в прихожую, на кухню, растекалась по комнате. И если охранник до сих пор не прибежал, значит, действительно заснул.

И наконец наступил момент, когда Пафнутьев услышал возбужденные голоса на площадке. Женские, мужские, готовые скандалить, возмущаться, жаловаться. И еще через некоторое время раздался звонок в дверь. В квартире было тихо, никто не торопился открывать. С площадки опять позвонили, дольше, настойчивее. И лишь тогда в комнате послышалось какое-то движение, потом Пафнутьев услышал проклятия — видимо, охранник, проснувшись, увидел воду на полу.

Дальше началось что-то невообразимое — в дверь стучали ногами, звонили, ничего не понимающий охранник метался по квартире, через дверь пытался успокоить соседей, но те, убедившись, что в доме люди все-таки есть, колотили ногами еще сильнее, истеричнее. Ворвавшись в ванную и увидев стоящего на коленях Пафнутьева, охранник размахнулся, чтобы ударить его, но в это время снова раздался звонок, и он бросился на площадку, чтобы успокоить соседей.

Едва Пафнутьев услышал щелчок открываемого замка, едва он понял, что дверь открыта, он заорал так, как не орал никогда в жизни и, наверно, уже никогда так орать не сможет. Не дано человеку дважды в жизни кричать с такой яростью, с такой надеждой на спасение, с таким желанием спастись.

— Помогите! — орал Пафнутьев, высунув голову из ванной.

Дверь на площадку была тут же, в двух метрах, и соседи прекрасно его слышали, а услышав, наверняка ощутили, как по их спинам пробежали мурашки ужаса.

— Убивают! Помогите! Милиция!

Голоса на площадке на мгновение затихли, и, воспользовавшись этой тишиной, Пафнутьев заорал снова, так что, кажется, даже сорвал голос, но нет, набрав воздуха, он заорал вновь, хрипло и безнадежно, не произнося слов, только рев раненого зверя.

Дверь на площадку захлопнулась, и в ванную ворвался взбешенный охранник. Теперь в его глазах уже не было сонного безразличия — была злоба, но был и страх. Он не знал, что делать, все переменилось так быстро и так необратимо, что он просто не знал, что предпринять. И сделал единственное, на что был способен, — со всего размаха ударил Пафнутьева по лицу, принялся снова натягивать ему на рот сползшее полотенце, но у него ничего не получалось — Пафнутьев вертел головой, извивался всем телом, склонившись, прятал голову от ударов. В дверь беспрестанно звонили, колотили ногами, Пафнутьев слышал, что голосов на площадке стало больше, видимо, люди выходили из других квартир. Наверняка кто-то уже звонил в домоуправление, в милицию.

Оставив Пафнутьева, охранник бросился в комнату, притащил сумку, начал в панике бросать в нее вещи, потом рванулся к телефону, но не успел набрать номер, как Пафнутьев, собравшись с силами, заорал так, что голоса на площадке смолкли и тут же в дверь начали колотить с удвоенной силой. Тогда охранник, потеряв самообладание, схватил гантелю и снова ворвался в ванную. Размахнувшись, он с силой опустил железную гантелю Пафнутьеву на голову. Но за секунду до того, как потерять сознание, Пафнутьев услышал, как на площадке грохнул выстрел. И, опрокидываясь в ванну, успел лишь подумать — неужели Амон?

А когда открыл глаза, то увидел, что все еще лежит в ванне, но руки его свободны, ноги тоже развязаны, а над ним, перекрывая лампочку, так что от головы шло золотистое сияние, стоял майор Шаланда. На его большом лице было примерно равное количество беспокойства и насмешки.

— Что, Паша? — спросил он. — Доигрался?

— Шаланда, — прошептал Пафнутьев. И столько нежности, столько признательности было в его голосе, сколько не слышала от него ни одна женщина в самые интимные моменты жизни. — Шаланда, — шептал Пафнутьев, и две слезинки невольно выкатились из его глаз.

— Да ладно тебе, — смутился Шаланда. — Нашел время… Вставай, хватит тебе здесь валяться. Срам-то прикрыл бы чем-нибудь… Тоже еще, корифей следственной мысли!

* * *

Был ли Пафнутьев счастлив в жизни? Вряд ли. Вопроса этого он старался себе не задавать, не задавал он таких вопросов и никому другому. Это была запретная тема. В чем-то она была даже неприличной, и когда он слышал подобные вопросы по радио или телевидению, выключал звук, чтобы не видеть срамоты и того, кто спрашивает, и того, кто вынужден отвечать. Слишком много в этом вопросе было действительно запретного, касающегося только его и никого больше.

Девушки, которые время от времени пересекали его жизненный путь и могли бы сделать его счастливым, эти девушки не задерживались. Бог их знает почему… И хорошие девушки, он готов был и дальше общаться с ними. Но проходило время, и как-то само собой получалось, что девушки эти исчезали. То он забывал позвонить, а потом звонок уже не имел смысла, то он задерживался в командировке, а вернувшись, обнаруживал, что его место занято, то вообще такой пустяк случался, что его и вспомнить было невозможно. Не было в Пафнутьеве блеска, игры, огня… Не звонил он среди ночи, не слал судорожных телеграмм из поездок, к цветам тоже относился без должного понимания их роли и значения.

Был ли он скуповатым? Нет, часто готов был отдать все, по первой же просьбе. Но и тратить деньги мимоходом, не задумываясь… Тоже не умел. А напрасно. Часто именно денежные траты, легкие и обильные, производят на девушек самое неотразимое впечатление. Глупы, конечно, но что делать, такие уж они есть.

Может быть, дело в том, что каждый раз знакомство получалось у него довольно своеобразным — попадались среди его девушек потерпевшие, пострадавшие, свидетельницы, была однажды и преступница, хотя ее лучше назвать правонарушительницей, как-то женственнее звучит. Как раз с ней-то у Пафнутьева и был самый долгий и трепетный роман, были и цветы, и пустые траты денег, и судорожные ночные звонки… Красивый был роман, и все в нем Пафнутьеву запомнилось светлым и значительно-тревожным. Но как и всему на этом свете, роману тоже пришел конец — высокая девушка со светлыми волосами и голубыми глазами встретила человека из своего мира, человека блестящего, таинственно-недоступного… Ну что, и ушла. Правда, поступила порядочно — позвонила и ясно, толково объяснила свое решение.

— Ухожу я, Паша, — сказала она, помолчав. — Так уж вышло… Ты не имей на меня зуб, ладно?

— Зуб?! — взревел Пафнутьев. — Да у меня вся челюсть зудит и щелкает!

— Ну вот видишь, как хорошо, — улыбнулась она. — Ты шутишь, значит, все в порядке. Прижмет — позвони. С тобой я изменю кому угодно.

— И ты звони, — сказал Пафнутьев упавшим голосом. — Когда прижмет. Я тоже изменю… Если будет кому.

Пока не звонила. Но понял, понял Пафнутьев простую истину, которая так долго не давалась ему, так долго водила его за нос, — в общениях с женщинами вредна простота, ясность, понимание и доступность. В отношениях между мужем и женой после серебряной свадьбы все это, может быть, и неплохо. Но между мужчиной и женщиной должна, обязана оставаться недосказанность, непонятность, непредсказуемость. Все должно висеть на волоске, более того, время от времени этот волосок должен обрываться. С грохотом ли, с треском ли, с визгом или в полной тишине, но волосок должен обрываться. И прогулки с любимой женщиной по лезвию ножа, как понял Пафнутьев, это самое безопасное место прогулок.

Обычно, чем ближе становился вечер, тем большее беспокойство ощущал Пафнутьев. Он мог сорваться, нагородить чепухи, совершить глупость, пока до него доходило, в чем таится причина. А причина была в том, что он попросту боялся приближения вечера, потому что по вечерам приходило ощущение полнейшей своей беспомощности и полнейшей ненужности. Весь день он встречался с десятками людей по делам, которые определяли их судьбы, он сам требовался в десятках мест, его везде ждали, его требовали, ему звонили.

Но вечер… Вечер все это обесценивал. Впрочем, можно сказать иначе — вечер все ставил на свои места.

Подперев щеку рукой и глядя в собственное отражение в стеклянной дверце шкафа, он грустно вслушивался в затихающий шум прокураторы. И эти вот прощальные голоса, торопливые шаги в коридоре, хлопанье дверей постепенно повергали его в состояние печали и вседозволенности. Да, часто именно печаль дает право на поступки дерзкие и неожиданные. В такие вот вечера Пафнутьев, случалось, шел на нарушение правил и приличий, понимая, что это верный путь к сердцу красавицы. Да, была у Пафнутьева слабость — из женщин он признавал только красавиц. Или же тех, кого сам считал красавицами. То есть ему требовалось состояние хотя бы легкой, хотя бы мимолетной влюбленности. И именно в такие вот вечера он одерживал свои личные, никому не известные победы.

И в тот вечер, когда он, освобожденный толстомордым Шаландой из заточения, оказался наконец у себя дома, он не мог на весь вечер оставаться один. Никто не пригласил его в гости, никто сам не напросился, не предложил распить бутылку водки.

— А жаль, — проговорил Пафнутьев вслух, придвигая к себе телефон. Он еще и сам не знал, где окажется в этот вечер, куда занесет его непутевая судьба, но шалость и желание нарушать правила затопляли его душу. Шла какая-то невидимая работа помимо его сознания. Он поправил телефон, тронул пальцами диск, качнул трубку. Где-то в нем уже было известно, кому он позвонит, наверно, было известно и то, что ему ответят и чем все закончится. Но он ничего этого еще не знал, и единственное, чего ему хотелось, — это набрать номер и поговорить. И он бездумно доверился руке, которая сама вспомнила номер и безошибочно семь раз прокрутила диск.

— Слушаю, — раздался в трубке голос, который всегда тревожил Пафнутьева. Впрочем, это можно объяснить и тем, что он слишком редко звонил по этому телефону.

— Таня? — спросил Пафнутьев, хотя в этом не было никакой надобности. Спросил, даже не представляя, что сказать. Но в его глубинах уже все было просчитано, на все вопросы получены ответы, и твердое непоколебимое решение уже было принято. — Как поживаешь?

— А, это ты, — произнесла женщина несколько растерянно, из чего Пафнутьев безошибочно понял — рядом кто-то есть, кто ей в данную минуту ближе, дороже, желаннее.

— Узнала?

— И что из этого следует? — спросила она уже чуть живее, и живость была вызвана всего лишь насмешливостью тона.

— А кто я?

— Слышала, большой начальник. — Она всегда умела разговаривать так, чтобы стоящий рядом человек ничего не понял — с кем она говорит, о чем, в каких отношениях с собеседником.

— Повидаться бы, а, Таня?

— Прекрасное пожелание…

— А сегодня?

— Исключено.

— Почему? — из опыта своей следственной деятельности Пафнутьев знал, что самые дельные, самые острые и неотразимые вопросы — это те, которые поначалу кажутся глупыми из-за своей простоты. Но такие вопросы вскрывают суть, отметают двусмысленность, отвечая на них, невозможно слукавить.

— У тебя все? — спросила Таня.

— Да, у меня все с собой.

— Будешь в городе, позвони как-нибудь, — сказала она с улыбкой, но улыбка эта предназначалась не Пафнутьеву, это была извиняющаяся улыбка для человека, который стоял рядом.

— Я еду, — сказал Пафнутьев. — До скорой встречи.

И положил трубку с ощущением победы.

Хотя, казалось бы, какая победа? Его попросту отшили, как это с ним и бывало чаще всего, и если бы он был хорошо воспитан, то догадался бы, что отшили его на хорошем уровне, как говорится, с блеском. Но перенесенные волнения, амоновский ножичек, который некоторое время плясал совсем рядом с его горлом, сочащаяся голова Ковеленова в целлофановом пакете — все это позволяло ему сегодня смотреть на мир другим взглядом, освеженным, что ли…

И был еще один момент, который Пафнутьев почувствовал очень остро, — рядом с Таней стоял человек не больно высокого пошиба, это можно было понять из каждого ее слова. При человеке, от которого она бы трепетала, Таня говорила бы совсем иначе. Короче, жестче и никакой игривости.

— Разберемся, — проворчал Пафнутьев, поднимаясь.

Вечер обещал быть чрезвычайным, и Пафнутьев решил не скупиться. Для начала купил за три тысячи связку бананов, потом, тоже за трешку, килограмм мандаринов и наконец подошел к бабуле, которая стояла у автобусной остановки, вцепившись двумя сухонькими ладошками в бутылку «Пшеничной». С тревогой всматривалась она в лицо каждого прохожего, мечтая побыстрее продать бутылку и опасаясь, как бы не вырвали из рук, как бы не отняли. Видимо, с ней уже бывало такое, и поэтому бутылку она не просто держала в двух руках, а еще и прижимала ее к себе, как ребеночка. А где-то рядом, наверно, бродил ее старик с кошелкой, в которой плескалась еще пара бутылок. Продав все, они могли надеяться на ужин из буханки хлеба и пакета молока.

— Почем водка? — спросил Пафнутьев, прекрасно сознавая, что, хотя вся Россия пьет от радости и горя, хотя со всего мира свозят сюда все залежалое зелье и выпивают его подчистую от отчаяния и безнадежности, произносить вслух вот так открыто слово «водка» было не принято.

— Три, — бабуля посмотрела на него с опаской и надеждой.

— Хоть настоящая водка-то? Не отравишь? — спросил Пафнутьев, всматриваясь в узоры этикетки.

— Господь с тобой, мил человек! — в ужасе воскликнула бабуля. — Сама в магазине брала!

— По национальности водка-то чья будет?

— А кто ж ее знает?

Пафнутьев придирчиво окинул взглядом бутылку, этикетку, пробку и пришел к утешительному выводу, что водка все-таки московская, даже, может быть, кристалловская. Белая алюминиевая нашлепка с четкими частыми буквами — это хорошо. Подделка маловероятна. Да и наклейка яркая. Были у Пафнутьева свои признаки, по которым он отличал водку настоящую от поддельной, ядовитой, смертельной. По контуру, по краю этикетки шел простенький узор из одной линии, которая вверху сплеталась в незатейливый узелок. Если линия желтая, беги подальше, не раздумывая. Если линия коричневатого, бронзового цвета, это уже обнадеживает. Наутро и выжить можешь. Пробка опять же с четкими тиснеными буквами по кругу… Опять надежда. Для верности Пафнутьев посмотрел, как наклеена этикетка, — тоже вроде все в порядке. Клеевые полосы шли равномерно, и всего их было пять — заводская наклейка. Но прежде чем опустить бутылку в свой потрепанный портфель, Пафнутьев с силой раскрутил ее и посмотрел на просвет. Множество мелких пузырьков тонким смерчем рванулись со дна к горлышку. Тоже хороший признак, водка может оказаться еще и с градусами.

— Вроде настоящая, — на всякий случай с сомнением проговорил Пафнутьев.

— Пей, милок, на здоровье, пей, не боись, — пробормотала старушка.

— Сколько говоришь? Две тысячи?

— Господь с тобой! Три! Сама брала за две с половиной. Не веришь, спроси кого угодно, — и она махнула вдоль бесконечного ряда таких же старушек, стариков, молодых мордатых парней, принарядившихся молодок, которые к вечеру выстроились с ботинками и помадами, с кефиром и батонами хлеба, с халатами и будильниками… Страна семимильными шагами победно двигалась к рынку. И по всей стране выстроились такие вот длинные унылые ряды людей, которые вынесли все, что есть в доме, надеясь продать и купить поесть…

— Ну что ж, три так три. — Пафнутьев вручил бабуле три бумажки и, уходя, успел заметить, как дала она кому-то неприметный знак, — давай, дескать, неси еще одну бутылку.

Присмотрев в киоске литровый пакет с соком тоже за три тысячи рублей, Пафнутьев опустил его в отяжелевший портфель и почувствовал себя в полной уверенности. С таким портфелем он мог отправиться в гости к кому угодно, в любой квартире города был бы принят с распростертыми объятиями. Но не нужны ему были объятия всего города, он истосковался по единственным объятиям и последнее время все никак не мог оказаться в них. И что-то подсказывало ему, что если он и дальше будет относиться к работе так же усердно, то наверняка потеряет и эти объятия. Такие мысли приходили к нему и раньше, но как-то не тревожили его. Ну потеряет он Таню, значит, так и нужно, делов-то! Но сегодня воспоминания о ней приобрели какую-то обостренность, взвинченность, и сама вероятность ее ухода заставляла его содрогаться от горя.

И он не стал себя сдерживать. Да и не мог он сегодня себя сдерживать.

Широким, торжественным шагом, с колотящимся сердцем и легким ознобом в ладонях направился Пафнутьев к знакомому переулку. Знал, негодник, знал, на что идет, знал, что не будет ему ни радостной встречи, ни распростертых объятий, но не мог, он попросту не мог ничего с собой поделать. И самое главное — ему больше некуда было идти. Ни Халандовский, ни Овсов для этого вечера не годились. Не было у него ни сил, ни желания на безоглядную пьянку. Душа запросила немного трепетности, хоть немного молчаливого участия.

Это был пятиэтажный дом из силикатного кирпича, с выщербленным асфальтом на подходах ближних и дальних, разросшимся и полувырубленным кустарником, с поломанными и кое-как сколоченными скамейками, с неизменными старухами у подъездов, старухами, которые быстро и безошибочно определяли, кто идет к кому, по какой надобности. Почти одновременно взглянув на Пафнутьева, старушки стыдливо опустили головы, будто заранее увидели весь тот срам, который состоится в квартире на пятом этаже этой бессонной ночью.

Пафнутьев прошел мимо них, печатая шаг, и поднялся по узкой подванивающей котами лестнице на пятый этаж. Не давая себе возможности остановиться, задуматься, посомневаться, он одним шагом пересек площадку и нажал кнопку звонка. Свое побледневшее от волнения лицо он приблизил к самому глазку, чтобы человек, пожелавший взглянуть на него, ничего не увидел, кроме уродливо громадного зрачка. Может еще увидеть его искаженное толстомордое лицо с выпученными глазами. Так и есть — глазок погас. Его рассматривали. Пафнутьев подмигнул, дернув всей щекой, и ощерился не то в оскале, не то в самой что ни на есть очаровательной улыбке.

Щелкнул замок.

Открылась дверь, неторопливо открылась, как бы раздумчиво.

На пороге стояла Таня. Высокая, в длинном синем халате, с каким-то королевским вензелем на отвороте, красивая, взволнованная и слегка разгневанная. Как всегда, причесана, темные волосы обрамляют лицо, губы небольшие, но выступающие, она как бы собралась не то поцеловаться, не то свистнуть. И улыбка. Да, Таня улыбалась даже в гневе. Она не могла не улыбаться, потому что знала — улыбка самое сильное ее место. И только взглянув на нее, Пафнутьев сразу почувствовал — отпустило, стало легче, теперь можно жить дальше, теперь он выдержит.

— Здравствуй, Таня, — сказал Пафнутьев. — Вот и я.

— Не поняла?

— Я говорю, что это я пришел… Мы же договорились встретиться. И вот я здесь.

— Да?

— Я же сказал — до скорой встречи… Ты не возразила, и я это понял как приглашение. Ты даже не представляешь, как я обрадовался, когда ты так многозначительно промолчала в ответ на мои искренние слова… Я сразу подумал, представляешь…

— Если бы ты хоть немного подумал, Паша…

— Я сейчас все расскажу, Таня… Ты будешь визжать от ужаса. — И Пафнутьев легонько-легонько плечиком, плечиком чуть отодвинул женщину в сторону, протиснулся в прихожую, тут же снял с себя мокрый плащ и, не прекращая говорить ни на секунду, начал разуваться. Причем говорил он все громче, все радостнее, не давая возможности Тане ни возмутиться, ни показать на дверь, ни вообще предпринять что-либо. Что делать, Таня была простой и доверчивой женщиной, она преклонялась перед его обязанностями, а если и позволяла себе иногда отозваться о них иронически, то только для того, чтобы его подзадорить. Но сейчас он ставил ее в глупейшее положение, и она попросту не знала, как ей быть. А он не замолкал, он не замолкал ни на секунду. — Как я рад видеть тебя, Таня… Ты просто не представляешь. — Не расшнуровывая, он сковырнул с ног туфли. — А где мои любимые тапочки?

— Ты все перепутал, Паша… Твои любимые тапочки у тебя дома.

— Ты их уже отнесла? — удивился Пафнутьев.

— Здесь никогда не было твоих любимых тапочек. Думаю, что и не будет.

— Ты ошибаешься, Таня. Ты глубоко ошибаешься. Во всем, что касается тапочек, можешь довериться мне.

— Здесь нет твоих тапочек, — повторила Таня.

— Будут, — твердо заверил Пафнутьев, подхватывая свой раздутый портфель и проходя с ним в комнату. — Уж если у тебя бывают гости, которые позволяют себе ходить в моих тапочках… Мы это исправим самым решительным образом. — Он водрузил на стол портфель, довольно бесцеремонно сдвинув в сторону тарелочку с нарезанной колбасой, едва початую бутылку водки, неважной, между прочим, водки, в какой-то зеленой овощной бутылке, с косо пришлепнутой этикеткой, да и алюминиевая пробка, лежавшая тут же, выдавала чрезвычайно низкий уровень водки — покатая, непрожатая прессом, а буквы на пробке крупные, невнятные, еле пропечатанные. Чеченское производство. И только отодвинув водку в сторону, Пафнутьев заметил легкое движение в сторонке. Глянув туда, он увидел, только сейчас увидел, что в комнате находится еще один человек. Коротко взглянув на него, Пафнутьев все понял в доли секунды. Светловолосый, с хорошими уже залысинами, парень пошиба был невысокого, хотя мнение о себе имел неплохое. Были на нем джинсы, видимо, купленные в молодости, джинсовая рубашка навыпуск, несколько поновее, а еще Пафнутьев в коридоре на вешалке заметил влажную кожаную куртку. Следовательно, парень пришел совсем недавно, едва успел водку открыть.

— Простите, — сказал он невольно, но позы не переменил, остался полулежать в кресле, закинув ногу на ногу так, что анатомические особенности его коленок проступали во всех подробностях. — Если я не ошибаюсь…

— Таня! — заорал Пафнутьев, словно хотел обрадовать женщину. — Иди посмотри, тут у тебя в кресле что-то завелось…

Парень лишь улыбнулся. Он полагал, что и Пафнутьев пошиба невысокого — пришел мужичок трахнуться на халяву. Так примерно он оценил странное положение, возникшее в комнате. И как все, кто общался с Пафнутьевым недолго, ошибся. Прежде всего, Пафнутьев пришел не на халяву, содержимое его портфеля позволяло ему чувствовать себя уверенно в любом доме России. Да и не только России. Кроме того, Пафнутьев знал Таню гораздо дольше, и у него были основания полагать, что к нему она относится лучше, чем к этому тощеватому, лысоватому хмырю с костистыми коленками.

— Кто принес в дом эту отраву? — спросил Пафнутьев, взяв в руки овощную бутылку с водкой. — Кому жить надоело?

Таня вошла и остановилась в дверях, скрестив руки на груди. Легкая улыбка, которая всегда так тревожила Пафнутьева, заставляя начисто забывать о росте преступности в городе, гуляла по ее губам.

— Таня, — обернулся к ней Пафнутьев. — Ты знаешь, что это такое? Это нельзя не только пить, ее нельзя даже нюхать. Ты можешь не проснуться. Как хорошо, как хорошо, что я пришел вовремя! Слава тебе, господи! Прийти и застать холодный труп вместо прекрасной женщины… Это ужасно!

— Скажите пожалуйста! — наконец подал голос парень в кресле. Похоже, это единственное, что он мог придумать.

— Эту водку, или как там вы ее называете, делают не то чеченцы, не то азербайджанцы, а скорее всего, пробравшиеся через границы курды в подвале дома, где живет один мой знакомый. Сами они ее не пьют. Только продают. Как ящик продадут, тут же на месяц из города исчезают.

— Ты его приглашала? — спросил парень.

— Кого? — обернулся Пафнутьев и своим вопросом смазал весь гнев тощего джинсовика.

— Таня, почему ты его не гонишь?

— Я слабее его.

— Гораздо, — заверил Пафнутьев и этим как бы объединился с Таней. Теперь они вместе отвечали на гневные вопросы парня.

— Дядя, — произнес парень, поднимаясь из кресла. — Мне кажется, ты ошибся. Приходи как-нибудь в другой раз… И по другому адресу. Мне кажется…

— Моя ты деточка! — воскликнул Пафнутьев, не скрывая радости. — Тебе кажется… Если бы я рассказал все, что кажется мне… Ты бы тут же наделал в штаны. Прямо сейчас.

— Хамишь, дядя! — угрожающе произнес парень и сделал шаг вперед, теперь его и Пафнутьева разделяли всего два метра.

— Да! — возликовал Пафнутьев. — Именно! Так редко представляется возможность откровенно и безнаказанно нахамить, что упускать ее было бы преступно.

— Ты уверен, что безнаказанно?

— Да! — опять обрадовался Пафнутьев. — Конечно! Именно! — Он взял посрамленную и обесчещенную водку и поставил ее подальше на пол, к окну.

— Слушай! Выметайся! — заорал парень, сокращая расстояние между ними еще на шаг.

— Таня, где мои тапочки? — Полностью пренебрегая опасностью, Пафнутьев повернулся к парню спиной и, взяв со стола тарелку с нарезанной вареной колбасой и плавленым сырком, поставил ее на шкаф, потом, подумав, задвинул тарелку подальше, к стенке.

— Таня, почему ты не скажешь ему, чтобы он выметался?!

— Паша, выметайся.

— Доволен? — повернулся Пафнутьев к парню. — Слышал? Она сказала мне, чтобы я выметался.

— И ты, Игорь, тоже выметайся. Уходите оба, — Таня, кажется, готова была расплакаться.

— Я вызову милицию! — крикнул Игорь, и Пафнутьев понял — это победа.

— Правильно, — кивнул он. — Лучше вызвать милицию. Отделение здесь недалеко… Как войдешь в отделение, сразу направо — там кабинет майора Шаланды. Сразу к нему. Так, скажи, и так, господин Шаланда… Пафнутьев разбушевался. Он все поймет. Не забудь сказать адрес — он примчится сюда со всем отделением.

— Ну что ж, я так и сделаю! — Парень гневно прошел мимо Пафнутьева, и его длинные светлые волосы всколыхнулись за спиной. Резко и зло он надел свою короткую курточку, не успевшую даже просохнуть, сунул ноги в какие-то безразмерные босоножки и вышел на площадку, с силой бросив за собой дверь.

Таня вздрогнула от этого хлопка, закрыла лицо руками. И Пафнутьев увидел, как сквозь ее пальцы выкатились слезинки. Он подошел, постоял рядом. Потом осторожно коснулся пальцем ее плеча, а когда убедился, что ничего чрезвычайного не произошло, отнял руки от ее лица.

— Послушай, Таня… Если этот… как его… Если он так тебе уж дорог, я сам доставлю его сюда. Хочешь, в наручниках, хочешь — без… И за водку извинюсь… Я даже готов рискнуть жизнью и выпить ее, лишь бы ты простила меня и позволила присесть на минутку, а, Таня?

— Ну нельзя же так, Паша!

— Согласен.

— Это же самое настоящее хулиганство!

— Статья двести шестая, часть вторая… От двух до шести лет без конфискации.

— Он сейчас приведет милицию… Начнутся допросы, протоколы… Паша!

— Не то ты говоришь, Таня. Спроси лучше, что случилось.

— Я видела… Все произошло на моих глазах.

— Таня, ты не поверишь… Я выжил. Не должен был выжить, но выжил. И ты единственный человек, которому я могу об этом рассказать, которому хочется рассказать…

— И это все я? — улыбнулась она сквозь слезы.

— Да, — ответил Пафнутьев. — Да, Таня, хотя я и сам с трудом в это верю.

— Сейчас сюда придет Игорь с толпой милиционеров, они заберут тебя и уведут в неизвестном направлении.

— С ними я разберусь, мне бы с тобой разобраться. — Пафнутьев открыл наконец свой портфель, вынул бананы, мандарины, пакет с соком, поколебавшись, достал и водку. Кротко взглянул на Таню, словно прося прощения за невоспитанность, и поставил бутылку на стол.

— Думаешь, твоя лучше? — Таня отошла от двери и присела на край стула.

— Ровно настолько, насколько я лучше того хмыря! — самоуверенно заявил Пафнутьев.

— Не надо его так называть. Он не хмырь.

— А я?

— И ты не хмырь. С хмырями я не вожусь.

— А кто же я?

— Начальник следственного отдела в какой-то непонятной конторе. Если, конечно, тебя еще не повысили…

— Какой я начальник. — Пафнутьев сорвал нашлепку с бутылки, налил себе полстакана водки. — Какой я начальник…

— Ладно, — Таня положила ладонь ему на руку. — Рассказывай уже… Похоже, у тебя в самом деле что-то случилось? Или это все твои выдумки, чтобы проникнуть в дом, забраться в постель, нырнуть под одеяло…

— Глоточек выпьешь?

— Конечно. А то я не выдержу твоего рассказа. Наверно, кровь будет стыть в жилах?

— К счастью, да. К счастью, Таня, кровь осталась в жилах, там она и будет стынуть. — Пафнутьев снял галстук, расстегнул две верхние пуговицы на рубашке и лишь после этого взял свой стакан и выпил водку до дна. — Не обижаешься?

— Ладно, Паша… Проехали.

Пафнутьев протянул руку, потрогал ее волосы, на лице его возникло выражение озадаченности.

— Что-то не так? — обеспокоенно спросила Таня.

— Надо же… Мне казалось, что они у тебя жестче.

— Сколько же ты не был здесь?

— Жизнь, Таня… Целую жизнь.

— А вломился с таким гонором, будто на пять минут случайно отлучился. Что это было? Любовь? Ревность? Тоска?

— Это была истерика, Таня. — Пафнутьев привлек женщину к себе, опустил лицо в ее волосы. — Это была самая настоящая истерика, — повторил он и с трудом сдержался, чтобы не расплакаться. И подумал — Байрамов, Амон, Анцыферов… Они могут на уши встать, но меня этой ночью не найдут.

* * *

Анцыферов смотрел на Пафнутьева с немым ужасом, как можно смотреть на человека, которого только вчера похоронил, а сегодня он входит в твой кабинет. Прокурор даже схватился побелевшими пальцами за край стола, может быть, чтобы унять дрожь в пальцах, а может, попросту для того, чтобы не соскользнуть под стол от тошнотной слабости. А Пафнутьев был беззаботен, на лице его было обычное сонно-глуповатое выражение, готовое тут же смениться искренним восхищением перед умом, проницательностью или красотой собеседника. Он что-то говорил, пожимал плечами, разводя руки в стороны, — Анцыферов его не слышал. Он пытался осознать происшедшее, найти какую-то линию поведения. И не мог. А Пафнутьев основательно уселся к приставному столику, положил на него свою замусоленную папку и, наконец замолчав, уставился преданным взглядом в прокурора.

— И что? — спросил Анцыферов, пытаясь поймать смысл сказанного.

— А то! Наши смутные и невнятные подозрения полностью подтвердились, с чем мы можем себя заслуженно поздравить, — произнес Пафнутьев с некоторой торжественностью.

— Поздравляю, — кивнул Анцыферов.

— Спасибо, Леонард. И я тебя поздравляю.

— С чем?

— С уважением.

— Не понял? — Анцыферов невольно потряс головой, пытаясь проникнуть в логику Пафнутьева.

— Тебя, Леонард, как я понял, очень уважают в тех кругах, в которых мне пришлось побывать и из которых удалось уйти невредимым, хотя в это никто не верил, включая мое непосредственное начальство в твоем лице.

Анцыферов потрогал свое лицо, посмотрел на ладони, снова поднял глаза на Пафнутьева.

— Что в моем лице?

— Ты, Леонард, совсем одурел, — непочтительно сказал Пафнутьев. — Есть такой потрясающий канцелярский оборот… В твоем лице я приветствую всю правовую службу города…

— А чего это ты взялся приветствовать всю службу?

— Леонард, слушая тебя, можно подумать, что это тебе собирались отрезать голову, а не мне. С твоего позволения.

— Что с моего позволения?

— Отрезать голову.

— Кому?

— Мне.

— Кем?

— Амоном. Твоим приятелем.

Разговор получался совершенно бестолковым, хотя оба собеседника исправно отвечали на вопросы друг друга. Анцыферов время от времени нервно взглядывал на часы, передвигал бумаги на столе, поднимал телефонную трубку и, не набирая номера, вслушивался в писк, доносящийся из микрофона.

— Я слушаю тебя, говори, Павел Николаевич, — сказал он, положив трубку на место.

— Тебе от Амона привет.

— Спасибо. А кто это?

— Тот, которого трахнули в камере двенадцать человек, а ты его спас, задницу ему вытер собственным носовым платком, а потом в эту трахнутую задницу еще и расцеловал его. Взасос. Вложив всю свою страсть и нежность. Так вот этот самый Амон и велел тебе кланяться. Поцелуй, говорит, от моего имени Леонардушку. То есть тебя. Это ты — Леонардушка. А он — Амонушка.

— А доказательства? — спросил Анцыферов.

— Если завтра или послезавтра где-нибудь в черте города или в мусорной корзине городского прокурора найдется голова Ковеленова, это будет доказательством?

— Кто такой Ковеленов?

— Это важно? Я говорю — будет найдена голова Ковеленова. Я ее уже видел. В целлофановом мешке.

— А сам Ковеленов где?

— В других местах.

— Что, сразу в нескольких?

— Да. Нога в одном месте, рука в другом…

— А, — сообразил наконец Анцыферов. — Расчлененка.

— Вот именно.

Анцыферов сделал глотательное движение, подавился собственной слюной, закашлялся, вытер взмокший лоб платком, начал с болезненной старательностью протирать ладони, все время поглядывая по сторонам. А когда решился посмотреть в глаза Пафнутьеву, увидел, что тот весело посмеивается.

— Кто такой Ковеленов? — спросил Анцыферов, медленно включаясь в разговор.

— Мой человек.

— Не уберег, значит?

— Леонард! Ты неблагодарная свинья! — Нарочитая грубоватость, произнесенная с доброжелательной улыбкой, Пафнутьев это знал, может сойти с рук, стерпит прокурор, никуда не денется. — Я сохранил для тебя прекрасного начальника следственного отдела, вот он сидит перед тобой, — Пафнутьев раздул щеки и выпятил грудь, откровенно потешаясь над беспомощностью Анцыферова. — А ты жалеешь какого-то уголовника! Жаль мне его? Да, искренне жаль. Мы с ним не раз выручали друг друга, и потерять такого человека куда больнее, чем потерять кого-либо другого, хоть бы и тебя. Да, Леонард, да. Другого с такими способностями, с такой ответственностью и порядочностью я не найду. Да и искать бесполезно. Поэтому не тебе, Леонард, меня упрекать.

— Кто же может тебя упрекнуть? — нервно усмехнулся прокурор. — Есть такие люди на белом свете?

— Только я сам.

— Есть за что? — Анцыферов начал оживать.

— Есть, Леонард. Слишком долго я занимался этим делом, слишком долго я с тобой разбирался. Затянул.

— Хочешь ускорить?

— Хочу.

— Ожил, значит?

— Выжил. Так будет точнее. А оживать начал ты. Сейчас в каком-нибудь мусорном ящике сочится голова Ковеленова. Чья будет следующая… Не знаю. Но предположить могу.

— Остановись, Паша! — почти в ужасе произнес Анцыферов. — Остановись. Накаркаешь.

— К тому и стремлюсь, Леонард. После всего, что Амон рассказал о тебе… Оглядывайся по сторонам, Леонард. Я твой совет плохо выполнил, так хотя бы ты отнесись к моему серьезнее.

— Эта квартира, в которой ты томился… Кому она принадлежит?

— А! — Пафнутьев пренебрежительно махнул рукой. — Хозяин за хорошие деньги сдал каким-то приезжим, те заплатили вперед, жили в ней несколько месяцев… Договоров не подписывали, документы не составляли… Ты, Леонард, не переживай, твоих следов ни я, ни Шаланда там не обнаружили. Кое-где ты все-таки наследил, но не там. На квартире чисто.

— О каких следах ты говоришь? — насторожился Анцыферов.

— Оставим это, — опять махнул рукой Пафнутьев. — Ты вот что мне лучше скажи… Как быть с твоим Амоном? Будем объявлять розыск? Или он до сих пор неприкосновенная личность? Особа, приближенная к Анцыферову?

— Объявляй. Но не надо в одну кучу валить… Не надо, Паша. Ты тоже в этой куче.

— Страдания очистили меня от недостойных подозревай.

— Ты еще в общей куче, Паша, — повторил Анцыферов. — Ты из нее еще не выбрался. И не знаю, выберешься ли.

— Я буду стараться.

— Усердие всегда было твоей сильной стороной, — легонько укусил Анцыферов.

— Леонард! — вскричал Пафнутьев, будто вспомнил что-то важное. — А почему ты не спрашиваешь у меня о подробностях? Или ты знаешь больше меня?

— Ты ведь напишешь отчет, надеюсь? Там все и прочту. Кроме того, будет возбуждено уголовное дело… По факту похищения начальника следственного отдела Павла Николаевича Пафнутьева. Будут опрошены свидетели, участники, надеюсь и преступников увидеть перед собой…

— Увидишь, — заверил Пафнутьев.

— Только вот что, Паша, — улыбнулся Анцыферов. — Не знаю, имеешь ли ты право заниматься этим делом… Ты ведь пострадавший. И не можешь отнестись к расследованию объективно. Тобой будет двигать жажда мести… Я не могу этого допустить. Закон запрещает тебе, Паша, вести это дело. Надо ведь иногда и о законе подумать, согласен?

— Конечно.

— Я подумаю, кому поручить это дело.

— Подумай, Леонард, подумай. А что касается похищения… Я и не собирался заниматься этим… У меня хватает дел. Убийство при угоне машины, развратные действия в лифте, дебош в двенадцатом отделении милиции, голова гражданина Ковеленова…

— Ты так уверенно и настойчиво говоришь об этой голове, будто она у тебя в портфеле? — усмехнулся Анцыферов.

— А в свой ты заглядывал? А то ведь наш друг Амон — большой шутник.

— Продолжим, — Анцыферов не пожелал больше говорить о голове. — Ты являешься жертвой другого преступления, я с тобой согласен. Но обвиняемый, или правильнее сказать, подозреваемый… Все тот же. Одно лицо. Сможешь ли ты правильно и справедливо, без предвзятости разобраться с тем, что произошло с тем недоделанным Шаландой, если дебош учинил человек, который так сильно напугал тебя самого? Нет, Паша. Нет. Ты не будешь заниматься этим делом. Я тебя отстраняю. Я не могу идти против требований. Ведь тебе и без того есть чем заниматься?

— Найдется.

— Вот и хорошо. В нашем городе, как утверждают некоторые газетчики, процветает коррупция, тебе не кажется? Приватизация, оказывается, не столь безупречна, как некоторым кажется… Взятки в особо крупных размерах, подкуп должностных лиц, поборы… На первый план выходят не отрезанные головы, а экономические преступления. Вот бы где развернуться, вот бы где показать себя начальнику следственного отдела, а, Паша?

— Экономические преступления, как ты выражаешься, обычно и заканчиваются отрезанными головами, Леонард. — Пафнутьев поднялся, подошел к двери, постоял спиной к прокурору, потом обернулся и подождал, пока Анцыферов оторвется от бумаг и взглянет на него. — Тебе сказать, чья голова будет следующей в целлофановом мешке?

— Береги свою, Паша.

— Учту. Но ты не ответил на мой вопрос… Когда мы с Амоном вели наши длительные и откровенные беседы в той ванне, в которую должна была стечь моя кровь… Он многое мне рассказал, Леонард. Ничего не скрывал. Так прямо и заявил… Спрашивай, говорит, начальник, все, что хочешь, спрашивай… На все твои вопросы отвечу, говорит, искренне и без утайки.

— И о чем же ты спрашивал?

— О тебе в основном беседовали… Очень ты ему нравишься. Но, говорит, есть у прокурора один большой недостаток, очень большой, прямо-таки нестерпимый…

— Какой? — Анцыферов смотрел на Пафнутьева без всякого выражения, он словно был в каком-то оцепенении.

— Слишком много знает, говорит.

— Что же в этом плохого?

— Тебе кажется, что в этом нет ничего плохого, а вот он сказал это с осуждением. Так сказать — чья?

— Ну? — Анцыферов сидел бледный, ухватившись пальцами за край стола.

— Ты угадал, Леонард, — ответил Пафнутьев и, не задерживаясь, вышел из кабинета.

* * *

Вернувшись к себе, Пафнутьев, сам того не заметив, запер дверь, старательно повернув ключ два раза. Убедившись, что замок сработал, направился к своему столу. И лишь тогда вдруг понял, что только что проделал.

И усмехнулся.

— Надо же, — произнес вслух, но не встал, дверь не отпер.

События последних дней убедили его в том, что на этот раз он столкнулся с явлением совершенно новым, доселе невиданным. Все предыдущее казалось чуть ли не детскими игрушками. Преступники прятались, скрывались, удирали, притворялись честными и порядочными, время от времени отсиживали свои сроки и возвращались. Здесь же… В городе обосновалась и действовала почти открыто не просто банда, а банда в полном смысле слова беспредельная. Причем с мощным прикрытием на самых верхних этажах городской власти.

Такого еще не было.

К примеру, может ли сейчас войти в прокуратуру тот же Амон со своими приятелями и разрядить в него обойму из пистолета? Может. Очень даже запросто. И ничто ему не помешает. После этого он спокойно выйдет через центральные двери, сядет в машину и уедет без превышения скорости. А может тот же Амон с теми же своими приятелями войти с автоматами и вообще расстрелять весь состав городской прокуратуры? Никаких проблем у него не возникнет. Нет сил, которые помешали бы ему в этом.

Может ли Байрамов набрать гарем из первых красавиц города и отправиться с ними на Кипр? Может. И все городские власти, радио, телевидение и газеты будут изо всех сил ему в этом помогать. А насытившись красавицами, натешившись ими, он разбросает их по борделям острова и вернется в город, чтобы рассказать, как счастливы девушки, как много они получают долларов, как весело им живется на солнечных берегах древнего Кипра. И начнет собирать новый гарем…

А если кто-то встанет на пути, то голову этого человека вскорости найдут где-нибудь в самом неожиданном месте — ведь обещал Амон водрузить голову Пафнутьева прямо на его письменный стол. И эта задача не была бы для него слишком сложной. И тебе, Павел Николаевич, крепко повезло, что этого не случилось. Все шло, все шло к тому, что действительно если и не на письменном столе, то на ближайшей свалке нашел бы ее какой-нибудь ветеран Второй мировой войны во время очередного своего обхода в поисках пустых бутылок, старых шапок, поношенных штанов. Новые законы позволяли ему, ветерану, заниматься этим свободно и беспрепятственно.

Все шло к тому, все шло именно к тому, Павел Николаевич. И то, что ты здесь, в своем кабинете, сидишь, запершись на два поворота ключа, — невероятно счастливая случайность и явное вмешательство высших сил. Да, Павел Николаевич, это ты должен уяснить себе твердо — только вмешательство высших сил позволило тебе вернуться в свой кабинет, дерзить городскому прокурору, которого до смерти испугал твой вид, вид здорового, нормального, невредимого человека. Вот если бы ты вошел, Павел Николаевич, держа голову под мышкой, это удивило бы его куда меньше.

Ладно, Павел Николаевич, это ты уяснил, ты жив. Но при этом тебе необходимо постоянно помнить, что в покое тебя оставили, если и оставили, не навсегда, не окончательно.

И каков вывод?

А выводов может быть только два: или ты сегодня же ночью, прихватив пару носков, мыло и полотенце, бежишь первым попавшимся поездом в любом направлении, или объявляешь войну, начинаешь немедленно военные действия. И в первом, и во втором случае тебя ждет только одно — сокрушительное поражение. В этом ты не должен сомневаться ни минуты и тешить себя глупыми надеждами.

— Но какова будет схватка, — усмехнулся Пафнутьев с некоторой даже горделивостью. — Сколько будет искр, дыма и огня…

В дверь постучали.

— Войдите! — крикнул Пафнутьев и, только увидев подергивание двери, вспомнил, что он сам ее запер совсем недавно. — Сейчас, — пробормотал смущенно. И открыл дверь, даже не уточнив, кто к нему ломится.

Оказалось, оперативник.

— Привет, Коля… Проходи. — Пафнутьев направился к столу, все еще сбитый с толку своей опасливостью.

— Запираешься, Павел Николаевич?

— С некоторых пор.

— И правильно делаешь. Я бы тоже на твоем месте запирался.

— Есть новости? — спросил Пафнутьев.

— Сбываются самые смелые твои предсказания, Павел Николаевич. Или самые кошмарные, не знаю даже, как выразиться… Нашли голову Ковеленова.

— Где?

— У нас во дворе… В двух шагах отсюда. Под скамейкой. Ее слегка листьями присыпало, а то бы еще утром увидели. Детишки мяч гоняли и увидели. Один полез под скамейку за мячом, а она того… Смотрит.

— Кто она?

— Голова.

— Так… А остальное?

— Пока нету… Найдется, куда оно денется, без головы-то… Похоже, они сознательно делают так, чтобы все нашлось, все обнаружилось, произвело впечатление… Ведь ту же голову нетрудно было в лесу зарыть, утопить, присыпать мусором на городской свалке… Нет, во двор прокуратуры. Это для тебя гостинец, Павел Николаевич, тебе лично послание…

— Знаю.

— А от кого, знаешь?

— Да.

— Похудел ты, Павел Николаевич.

— Похудеешь… Что наша дамочка?

— Странный это страховой агент, Павел Николаевич. — Оперативник расстегнул плащ, не снимая его, положил на приставной столик кепку. — У нее самый высокий процент угнанных машин. У кого одна машина угнана, у кого ни одной… А у этой — семь, — оперативник посмотрел на Пафнутьева, пытаясь понять, усвоил ли тот важность информации. У оперативника было худое лицо, искривленный в молодости нос, напоминающий о бурном дворовом прошлом, большие костистые руки и сутуловатость, из-за которой он всегда смотрел на людей словно бы исподлобья, испытующе.

— Дальше, — бросил Пафнутьев.

— Очень общительная женщина эта Цыбизова. Ну просто очень. Со всеми дружит, все обо всех знает, во всем разбирается… И до того добрая у нее душа, что всегда она готова задержаться в конторе, помочь оформить документы, а в случае, если кто заболеет, только она соглашается обойти чужих клиентов, собрать взносы…

— Понял. А тех, кому помогала… У них тоже угоны?

— Именно.

— Связи?

— Здесь тоже вязко, Павел Николаевич… Ты слышал о человеке по фамилии Байрамов?

— Кто-то мне о нем говорил… Так что он?

— Владелец заводов, контор, переходов…

— Каких переходов?

— Подземных. Купил десяток подземных переходов и уставил их киосками. И получилось, что в каждом таком переходе у него небольшой универмаг. Но подбирается и к центральному универмагу.

— Слышал, — вздохнул Пафнутьев.

— Мой человек устроился в доме напротив и видит всех, кто ходит к Цыбизовой. Он установил фотоаппарат на треногу и щелкает всех, кто входит в этот подъезд, кто выходит. Жильцов уже знает, а вот новичков снимает на пленку… Вот посмотри, — оперативник протянул пачку снимков.

Пафнутьев взял снимки, повернулся спиной к окну, чтобы они были лучше освещены, и принялся медленно их перебирать. Снимков было много, но не было твердой уверенности, что все эти люди направлялись именно к Цыбизовой.

— Хорошие снимки, — сказал Пафнутьев.

— Именно.

— Как сердце? Еще трепещет при виде страхового агента?

— Знаете, Павел Николаевич, привыкаю. Это всегда так — чем лучше узнаешь человека, тем меньше оснований его любить. Пока не знаешь человека, все качества ему додумываешь и, конечно, не скупишься, награждаешь его и тем, и этим… Что вы там увидели? — спросил оперативник, заметив, что Пафнутьев внимательно всматривается в очередной снимок. На фотографии был изображен молодой человек, в черной кожаной куртке, невысокий, широкоплечий, настороженно смотрящий куда-то в сторону. Пафнутьев сразу узнал его, он с некоторых пор узнал бы его в любой одежде.

Это был Амон.

— Тоже захаживал? — спросил он у оперативника.

— Два или три раза.

— Один приходил, один уходил?

— Да, он, похоже, не любит больших компаний. Думаете, был именно у Цыбизовой?

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

— А то уж мы подумали, что он ходит к кому-то другому, хотели отсеять его…

— Ни в коем случае! Это самый важный ваш улов. Что «девятка»? Стоит под окнами?

— Стоит, но, кажется, никого это не интересует.

— Вот этот тип уже клюнул, — Пафнутьев постучал пальцами по физиономии Амона. — Он ради «девятки» заглядывал. Куда он дальше направился?

— Не знаю… Такой задачи не было…

— Пусть твой фотограф время от времени наводит свой объектив и на «девятку»… Клиент созрел. Вы ее подготовили как-нибудь?

— Тормоза отключили… Стоит им чуть с места сдвинуться, тут же в кусты упрутся, в забор, в дом… А ребята всегда наготове. Байрамов, — оперативник выдернул из пачки снимков один и положил на стол. На нем был изображен небрежно одетый, небрежно причесанный человек, с брюшком и широкой физиономией. Поза у Байрамова была несколько неуверенной, он отвел руку в сторону, не то ища поддержки, не то предлагая кому-то опереться на его руку…

— Пьяный? — спросил Пафнутьев.

— Это с ним случается.

— Ночку провел в этом доме?

— Именно.

— У Цыбизовой?

— Ну, — утвердительно произнес оперативник.

И еще один снимок заставил Пафнутьева удивленно вскинуть брови — он увидел Зомби. Неестественно распрямленная спина, палка, темные очки и напряженность во всей фигуре, какая бывает у слепых, передвигающихся по улице на ощупь. Зомби, правда, хорошо видел, глаза у него остались в целости, как и зубы, но после нескольких месяцев неподвижного пребывания на больничной койке, после десятка операций фигура его не приобрела еще достаточной гибкости, уравновешенности, уверенности при ходьбе.

— Надо же, и этот здесь, — пробормотал Пафнутьев. — Или тоже из этой компании?

— А, этот, — понимающе протянул оперативник. — Мы с вами, Павел Николаевич, уже о нем говорили… Помню я его, при мне как раз было. Он вначале прошелся вдоль дома, приглядываясь, словно набираясь решимости. Нелегко он вошел в подъезд, нельзя сказать, что на крыльях влетел… На подъезд смотрел, потом головой вертел, номер дома высматривал… Ну и так далее.

— И все-таки вошел?

— Да. И пробыл там довольно долго.

— Так… Вышел, а дальше?

— Опять вертел головой, пытался, видимо, как-то сориентироваться, но сообразил все правильно и зашагал в сторону центра.

Пафнутьев придвинул телефон, некоторое время угрюмо смотрел на него, потом медленно набрал номер.

— Овсов? Приветствую.

— А, Павел? — обрадовался хирург. — Жив?

— Это что, так уж удивительно?

— После всего, что я слышал о твоих похождениях… Это не просто удивительно, это потрясает. Я в восхищении от твоей изобретательности, сообразительности… Затопить два этажа…

— Прижмет — тоже начнешь соображать. А откуда ты-то знаешь, Овес?

— Слухи, Паша.

— И что же, весь город обо мне гудит?

— Не знаю, весь ли, но бо́льшая половина города… Это точно.

— А у вас-то откуда сведения?

— Паша, ты нас недооцениваешь. Мы ведь напрямую связаны с травмами, с происшествиями, с милицией… Ночи длинные, людям не спится, раны мучают, швы не затягиваются, раскаяние донимает… С кем ему, бедному, поговорить, как не с лечащим врачом?

— Все ясно. Послушай, Петя… Твой Зомби в город выходит?

— А что? — насторожился хирург.

— Ничего. Это не разговор. Давай так… Я спрашиваю — ты отвечаешь. Ты спрашиваешь — я отвечаю. Договорились? Так вот вопрос — он в город выходит?

— Прогуливается… Может, наверно, и за ворота выйти. Не исключено. Последнее время он чувствует себя лучше, — ответил Овсов.

— Понял. Значит, в городе он бывает. А ведь мы с тобой об этом говорили.

— Жизнь, Паша, обладает иногда странными свойствами…

— Он бывает в опасных местах, — теперь Пафнутьев не пожелал слушать мысли Овсова о странностях жизни.

— Я догадывался об этом. Да он, собственно, и не скрывал. Ты все знаешь, Паша. Он хочет найти авторов той автомобильной аварии, автора того удара ножом в спину…

— Не надо ему этим заниматься. В следующий раз они не промахнутся. Да и авторов этих, как ты выражаешься, я уже знаю.

— Но он тоже на них вышел?! — воскликнул Овсов почти с восхищением.

— Он вышел на девицу, которую я же ему и нашел. Тут много ума не надо. Но он неожиданно попал в болевую точку.

— Я всегда верил в него! — с гордостью произнес Овсов. — Ты, Паша, его недооцениваешь. Это потрясающий человек. Зашел бы… Пообщались бы… Ведь вы все-таки над одной проблемой работаете?

— Да?! — возмутился Пафнутьев. — Это надо же? Оказывается, он тоже работает? Оказывается… — Пафнутьев в гневе не смог подобрать достаточно крепкого словца. — У него что-то есть? — спросил уже спокойнее.

— Бумаги, письма…

— А память у него есть?

— Не надо меня кусать, Паша. Нет у него памяти, но есть кое-что поважнее.

— Овес, я предупреждал, что твой клиент не наш человек. Он из команды Байрамова.

— Ну и что? Какая разница, из чьей он команды? У него такая жажда найти тех, кто так с ним поступил… Представляешь, у человека совершенно нет страха, нет боязни?

— Нет страха? — переспросил Пафнутьев. — А может быть, это называется иначе… Может быть, в результате всех неприятностей, которые с ним случились, он лишился чувства самосохранения? Это пострашнее, чем потеря памяти, тебе не кажется?

— Может быть, — несколько сник Овсов. Видимо, похожие мысли и его посещали. — Как бы там ни было, Паша, он уже делает свое будущее, новое будущее.

— Как бы он не лишился своего будущего окончательно! — проворчал Пафнутьев. — Он рискует. Он засветился. О нем уже знают. Он мне мешает, в конце концов.

— Почему, Паша? — ласково спросил Овсов.

— Потому что своей дурацкой самодеятельностью он выдает мою работу!

— Ты бы зашел все-таки… Мне недавно подарили такую причудливую бутылку, с таким невероятным цветом напитка, что без тебя я просто не решаюсь ее открыть.

— Ох, Овес, — и Пафнутьев положил трубку.

Ушел оперативник.

Пафнутьев закрыл окно, задернул штору, выключил свет. В кабинете установились плотные осенние сумерки. Но, сев за стол, Пафнутьев продолжал ощущать какую-то раздражающую неуютность, что-то было не так, что-то мешало сосредоточиться. Прошло еще какое-то время, и он понял — после ухода оперативника дверь осталась чуть приоткрытой, и темнота коридора, которая просачивалась в узкую щель, внушала опаску, настораживала. Он встал, закрыл дверь и снова повернул ключ.

Сев за стол, он почувствовал, что ощущение опасности исчезло. Откинувшись назад, Пафнутьев нащупал затылком знакомое место на холодной крашеной стене и, скрестив руки на груди, закрыл глаза. Потом, не глядя, нащупал на стене телефонную розетку и выдернул провод. Все, рабочий день закончился, его здесь нет, отвалите, ребята, отвалите. Пусть вся прокуратура, весь город, весь мир думают, что в кабинете его нет, а где он, никому не известно. Свет погашен, дверь заперта, телефон не отвечает. Все, отвалите.

Наверно, все-таки Пафнутьев не вышел еще из шока, до сих пор в нем еще жила опаска, настороженность, ожидание нападения. Это было шоковое состояние, Пафнутьев знал и то, что никакими рассуждениями и уговорами его из тела не вышибить, должно пройти время.

Отправляя Амона в камеру, Пафнутьев ожидал чего угодно, но не того, что произошло — он неожиданно увидел перед собой главного противника. Это был Сысцов. Иван Иванович Сысцов, бывший первый, — ныне глава администрации. Как был он первым человеком в городе, так им и остался. А Пафнутьев не входил ни в первую десятку, ни в первую сотню. Силы несопоставимы. Но он знает нечто такое, что для всех тайна, — он знает о существовании связки Амон – Байрамов – Сысцов… Убийца, торгаш и власть сомкнулись в одном хороводе. Крепко взявшись за руки, они устроили пляску смерти на улицах города. Между ними сучит ножками Анцыферов, от них отталкивает мешающих Колов…

А ты, Павел Николаевич, в качестве кого здесь ты? Определяйся, Павел Николаевич, пора. Все слова сказаны, позиции определены, путей назад нет. Хоть ты наизнанку сейчас вывернись, все равно тебе уже никто не поверит. Ты, Павел Николаевич, чужак. Оказался в этой компании случайно и ненадолго. Пришло время тебе сматывать удочки. В прошлый раз тебя чуть было не застрелили, сейчас голову уже намеревались отрезать… Сколько же можно испытывать судьбу?

Пафнутьев только сейчас в полной мере понял собственную обреченность. Перед ним стояла стена, которую невозможно было преодолеть. Если он еще дерзил Анцыферову, шаловливо разговаривал с Коловым, то Сысцов… С Сысцовым он не мог себе позволить даже дерзости, даже шаловливого тона, не говоря уже о том, чтобы замахнуться всерьез. И самое главное — на Сысцове цепочка не обрывалась, цепочка тянулась дальше, в невероятную высь, в слепящую, недоступную высь, где была разряженная, не пригодная для жизни мертвящая атмосфера, где действовали другие законы, другое тяготение, иная система отсчета.

Взгляд Пафнутьева, скользя по пустому холодному столу, невольно наткнулся на фотографию под стеклом — когда-то ее подарил Сысцов. Он, кажется, дарил ее всем должностным лицам города, у каждого лежала под стеклом, стояла в шкафу, висела на стене в рамке эта фотография. На ней был изображен какой-то высокий прием в золоченом зале, украшенном бронзой и лепниной, над головами полыхали царские люстры из хрусталя, отливающего синеватыми, розоватыми бликами. А под люстрами стояли люди, и среди них улыбающийся президент, улыбающийся Сысцов, другие легко узнаваемые люди. В руках у них бокалы, в глазах хмель и взаимопонимание, на лицах торжество победителей. А на лацканах пиджаков — значки, незнакомые Пафнутьеву, но у всех одинаковые значки, посверкивающие в императорском свете люстр.

Пафнутьев зябко передернул плечами. В комнате было прохладно. В прокуратуре установился какой-то сырой, затхлый воздух. Батареи стояли холодными, тепло обещали дать при первых заморозках — не было денег.

Часть третья

Зомби идет по городу

Халандовский смотрел на себя в зеркало, и глубокое разочарование было написано на его небритом лице. Был он небрит, нечесан и печален. В таком вот состоянии Халандовский, некогда великодушный и снисходительный, пребывал уже не первый день. В длинном распахнутом халате нежно-розового цвета, с легкомысленными розочками на отворотах, в черных сатиновых трусах, почти достигающих его мясистых колен, босиком ходил он по комнате из угла в угол и время от времени протяжно, надрывно вздыхал. Иногда подходил к окну, смотрел на улицу долгим, протяжным взглядом, и в его больших глазах отражались столбы, верхушки деревьев, тяжкие осенние тучи. И смотрел так, словно был лишен всего этого отныне и навсегда. И опять, вздохнув, вытолкнув из себя все остатки воздуха, снова отправлялся в долгий путь на кухню. Там он с некоторым оцепенением смотрел на холодильник, клал на него тяжелую свою безвольную руку и, постояв несколько минут, отправлялся в другую комнату и снова смотрел в окно, но уже в противоположную сторону.

Надрывные стоны Халандовского продолжались уже давно, не первую неделю, но никогда они не были так безнадежны. Самая тяжелая борьба, самая беспросветная и безысходная — борьба с самим собой. И Халандовский в полной мере оценил истинность этого древнего открытия. Он уже изнемог в этой борьбе до такой степени, что, похоже, смирился с тем, что наступили последние его дни. Где былая уверенность в себе, твердость суждений, мягкость и неотвратимость каждого движения, где величавость взгляда, где великодушие и гостеприимство, где его друзья, в конце концов? Пустота окружала Халандовского и полнейшая беспросветность. Теперь это был слабый, немощный, нравственно разбитый человек, который хотел в жизни только одного — чтобы кто-нибудь, хоть кто-нибудь прижал бы к груди его нечесаную голову, погладил бы дружеской рукой и прошептал бы на ухо что-нибудь обнадеживающее. Пусть это будут пустые, необязательные слова, но пусть они будут, пусть кто-нибудь скажет ему, дескать, держись, старик, все будет в порядке, жизнь продолжается, мать ее…

И все. И больше ничего не надо.

Но знал Халандовский, что может произнести эти слова так, чтобы они помогли, может произнести эти слова так, как следует, только один человек на всем белом свете — начальник следственного отдела городской прокуратуры Павел Николаевич Пафнутьев. И как раз к Пафнутьеву Павлу Николаевичу он обратиться-то и не мог.

Халандовский опять увидел себя в зеркале, почесал двухнедельную щетину и с отвращением отвернулся. Вздохнув так, что, кажется, легкие должны пойти клочьями, он побрел в комнату. Нетвердой рукой откинул дверцу стенки, налил себе в толстый тяжелый стакан щедрую порцию водки, поднял его, понюхал, взвесил тяжесть и, не притронувшись, поставил стакан на полку.

И побрел на кухню.

Безутешность его была горька. Он знал — водка не поможет, она вообще никогда не помогает. Она может только усугубить. Если тебе радостно, от глотка водки станет еще радостнее, если тебе больно — будет еще больнее.

Халандовский, не оглядываясь, подогнул колени и упал в низкое кресло. И теперь уже не вздох, тяжкий надрывный стон, наполненный как бы даже предсмертной тоской, вырвался из его груди. Наверно, с такими вот стонами умирает в ночном лесу большой раненый зверь. Рука, тяжелая, сильная, радостная и щедрая когда-то рука Халандовского, повисев некоторое время в воздухе, опустилась на трубку телефона. И осталась безвольно лежать на ней, потому что других команд рука не получала. Словно отдохнув на телефоне, рука медленно поднялась и опустилась на опавший живот хозяина.

— Вот так, Аркаша, — произнес Халандовский хриплым от долгого молчания голосом. — Вот так… А ты что же, надеялся, так все и будет? Ни фига, Аркаша, ни фига. Всему приходит конец, и тебе, Аркаша, тоже пришел конец… Ха! Думал, так и будешь жировать? Ни фига, Аркаша, ни фига… Отжировался. Не-е-ет, Аркаша, так ни у кого не бывает… Ишь какой…

Вот так Халандовский разговаривал с собой уже неделю. Иногда круче, жестче, иногда мягче, как бы жалея себя, как бы утешая. И такие разговоры или обращения к себе становились все короче, все немногословнее, все больше Халандовский доверял свои чувства вздохам, стонам…

Он мог жить на подъеме, принимая решения, рискуя бросаться в авантюры, воровать и жертвовать, прогорать и возрождаться, но при этом чувствовать себя правым по большому счету. А вот правоты ему-то как раз и не хватало. Без нее он был слаб и пуст. Можно сказать проще: без правоты это был другой человек, на Халандовского похожий только отдаленно. Даже внешне, даже внешне этот человек уже не походил на Аркашу Халандовского — жалкий, никчемный, плутоватый человечишко, которого каждый мог поддать под обвисший зад, рассмеяться в лицо, плюнуть вслед…

Рука Халандовского снова потянулась к телефонной трубке. И снова уснула на ней. Будто, добираясь до этой трубки, израсходовала последние силы и теперь отдыхала. Рука Халандовского давно уже поняла, в чем спасение, она давно знала — надо звонить, надо звонить тому единственному человеку, который в состоянии что-то изменить. Халандовский этого еще не знал, но рука знала. И организм знал, тело знало. А сознание все еще сомневалось, вертелось и уклонялось.

— Вот так, Аркаша, вот так… А то ишь какой… Так каждый захочет, каждый сможет… — бормотал Халандовский, и глаза его, обращенные к окну, были полуприкрыты. Для полноты картины не хватало только одинокой слезы, которая скатилась бы по небритой горестной щеке и застряла бы где-нибудь в скорбной складке рта…

Но наступил, наступил наконец момент, когда рука Халандовского, словно набравшись сил, начала совершать осмысленные движения. Она сняла трубку с рычагов и положила ее на стол, рядом с аппаратом. Потом указательный палец, отделившись от остальных, подогнутых, медленно набрал номер. Рука взяла трубку и поднесла ее к уху. И пока неслись куда-то в городское пространство халандовские призывы о помощи, он успел еще раз тяжко вздохнуть.

— Паша, — проговорил Халандовский застоявшимся голосом. — Зайди, Паша… Надо.

И не в силах больше продолжать, Халандовский положил трубку на место. У него не было сил выслушивать ответ, что-либо объяснять, назначать время… Он сделал самое большее, на что был способен.

Пафнутьев позвонил в дверь через полчаса. Халандовский все это время сидел в кресле. Время для него не то чтобы остановилось, оно просто исчезло, его не стало. И, услышав звонок в дверь, он слабо удивился: кто бы это мог быть? Со стоном поднялся, пошел открывать. Увидев Пафнутьева, опять удивился.

— Паша? — сказал он скорее озадаченно, чем обрадованно. — Ты?

— Звал? — требовательно спросил Пафнутьев, перешагивая через порог.

— Кажется, да… Я вот сейчас припоминаю… Звонил тебе, да? Я ведь тебе звонил?

— Звонил, — ответил Пафнутьев, с подозрением оглядывая Халандовского.

— Ты так быстро добрался…

— Думал, помираешь…

— Правильно думал. Помираю.

— Давно?

— Неделю.

— Тогда тебя еще хватит на месяц-второй… Тебе еще помирать и помирать. — Бросив плащ на вешалку, Пафнутьев прошел в комнату и решительно сел в кресло. — Слушаю тебя внимательно, Аркаша.

— Выпить хочешь?

— Ни в коем случае. Мне на службу.

— Понял. — Халандовский, кряхтя, поднялся, принес из кухни помидоры, какую-то рыбу, хлеб. Вынул из бара початую бутылку «Абсолюта», поставил Пафнутьеву свежий стакан и наполнил его более чем наполовину. Себе добавлять не стал, в его стакане было примерно столько же.

— Что пьем? — Пафнутьев с интересом взял в руки бутылку. — «Абсолют»… Надо же… Швеция.

— Хорошая водка, — обронил Халандовский.

— Хорошая. А лучшую водку делают в Калуге.

— Калужской нету, Паша. Я достану тебе калужской водки, но только чуть попозже, ладно?

— Совсем плохи твои дела, Аркаша. Уж и пошутить нельзя.

— Почему нельзя… Шути, Паша. Сколько хочешь. Со мной, надо мной. Будем живы, Паша, — и, подняв стакан, Халандовский выпил. — Ты прости меня, пожалуйста, что нет калужской водки… Если бы я знал, что тебе нравится калужская водка, я бы обязательно достал. — Халандовский смотрел в окно полуприкрытыми глазами, и Пафнутьев только сейчас понял, в каком тот состоянии. Озадаченно склонил голову к плечу, подумал, быстро взглянул на Халандовского и, поколебавшись, выпил свою водку. И тут же принялся закусывать, не обходя вниманием ни помидоры, ни рыбу.

— Первый раз сегодня ем, — сказал Пафнутьев с набитым ртом. — И похоже, неплохо ем.

— Ешь, Паша, ешь…

— Говори, Аркаша. Хоть у меня и хруст за ушами стоит, но я все слышу.

— Денег хочешь? — спросил Халандовский слабым голосом, без всякого выражения.

— Угу… Хочу.

— Сколько?

— Миллион, — не задумываясь, ответил Пафнутьев.

Халандовский вынул из кармана халата замусоленный почтовый конверт и положил на стол.

— Посчитай, — сказал он. — Там двадцать бумажек по пятьдесят тысяч каждая. Как раз миллион.

Пафнутьев поддел конверт вилкой, отогнул бумажку, заглянул внутрь, не прикасаясь ни к конверту, ни к деньгам.

— Да, наверно, штук двадцать там есть… Слушаю.

— Это взятка, — пояснил Халандовский. — Специально для тебя приготовил. Миллион рублей. По нынешним временам не очень много, но, если хочешь, могу удвоить, утроить, удесятерить… Как скажешь. Взятка настоящая, не сомневайся… Деньги меченые, там невидимыми чернилами так и написано: «Взятка».

— Кто надоумил?

— Анцыферов. — Халандовский бросил наконец разглядывать окно и поворотил скорбное свое лицо к гостю, ожидая увидеть удивление, ошарашенность, возмущение, но ничего этого он не увидел. Пафнутьев сидел невозмутимо, как и прежде, все свое внимание уделяя закуске.

— А свидетели где? — спросил он.

— В коридоре… У твоего кабинета.

— Понятно. — Пафнутьев взял бутылку и плеснул «Абсолюта» себе и Халандовскому. — Хорошая водка. Не настолько, конечно, как калужская, но тоже съедобная. Деньги, говоришь, уже меченые?

— Конечно, а как же иначе. — Халандовский взял свой стакан, глухо ткнул им в стакан Пафнутьева и выпил.

— Кто метил?

— Анцыферов куда-то отдавал.

— И деньги его?

— Нет, деньги мои. Теперь, если хочешь, твои.

— За что взятка?

— Ты пообещал избавить меня от всех моих неприятностей.

— Но это невозможно.

— Я знаю… Но ты пообещал. Я поверил. Ты запросил миллион. Куда мне деваться? Принес.

— Хорошо, — сказал Пафнутьев и, взяв большой красный помидор, разрезал его на несколько частей, посолил, поперчил, потом выпил водку и сунул в рот четвертинку помидора. — Хорошо идет «Абсолют» с помидорчиком, а, Аркаша?

— И с рыбкой хорошо, — Халандовский подвинул поближе к гостю тарелку с рыбой.

— Итак, я попался. Взяли меня тепленького с деньгами в кармане. Кто же будет избавлять тебя от неприятностей?

— Анцыферов.

— И ты ему поверил?

— Конечно, нет. Иначе мы не сидели бы сейчас с тобой и не пили бы водку «Абсолют».

— Но колебания были?

— Не то слово, Паша… Извелся весь. Жизнь на кону. Как водка? Пошла?

— Хорошая водка. Но я вижу, что ты и без меня с ней хорошо проводил время?

— Не думай, Паша, об этом. Для тебя бутылка «Абсолюта» всегда найдется. Стоит она немного меньше миллиона, но как приложение к миллиону вполне подойдет.

— Договорились, — кивнул Пафнутьев. — Значит, если я все правильно понимаю, они тебя прихватили?

— Помнишь, я рассказывал тебе про некоего Байрамова?

— Что-то было, — Пафнутьев просветленно взглянул на Халандовского. — Да, ты о нем говорил… Не поделили вы с ним не то паровоз, не то пароход…

— Паша, он положил глаз на мой магазин. И у меня начались неприятности. Ревизии, осмотры, акты, протоколы… Ему помогает первый.

— Ты уверен?

— Да. Верные люди доложили. Такие вещи невозможно скрыть. Собираются выставлять магазин на аукцион… А там уж проще.

— А как же комитет по приватизации, или как там он у вас называется?

— Одна банда, Паша. Одна банда. Все, что было до сих пор, — детский сад. Игрушки для малых детей.

— Знаю, — кивнул Пафнутьев. — На собственной шкуре убедился.

— Слышал я о твоих испытаниях, — сочувственно сказал Халандовский. — А на меня заведено уголовное дело. Я пытался погасить пожар привычными методами, но не получилось. Понимаешь, деньги берут, и довольно охотно, но сделать ничего не могут.

— Очевидно, берут деньги не только у тебя?

— Совершенно верно. Байрамов меня перешибает. У него такие деньги, которые даже мне кажутся большими. И потом, у него не только деньги.

— Что же у него еще?

— Сысцов.

— Это тоже деньги.

— Я не боец, Паша. — Халандовский твердо и ясно посмотрел Пафнутьеву в глаза. — Но я и не предатель.

— Не верю! — Пафнутьев добрался наконец до рыбы.

— Во что не веришь?

— В то, что ты не боец. Мне позвонил? Значит, уже поднялся из окопа.

— Да ладно тебе, — Халандовский махнул рукой, но появилась все-таки в его жесте почти прежняя величавость. — Лучше скажи, как быть с деньгами?

— Надо поступить с ними соответствующим образом, — Пафнутьев разлил в стаканы остатки роскошной водки «Абсолют», правда, себе налил поменьше.

— Это как?

— Очень просто. На них написано слово «взятка»? Написано. Значит, это и есть взятка. Отнесешь и вручишь.

— Тебе?!

— Зачем… Мне этого мало. Анцыферову.

— Не понял?! — отшатнулся в ужасе Халандовский, но в глазах, в больших, плутоватых глазах вора и пройдохи вспыхнуло слабое сияние понимания.

— Врешь. Все ты понял, — рассмеялся Пафнутьев. — Врешь! — радостно повторил он, чувствуя облегчение от принятого решения. — Ты на три хода раньше меня понимаешь, Аркаша!

— И пойдешь на это?

— И ты тоже.

— Но это очень круто, Паша… Это слишком круто.

— Чего там слишком. — Пафнутьев навертел на вилку копченый бок какой-то полупрозрачной рыбины. — Пришли времена, Аркаша, когда исчезло само понятие — слишком. Нет ничего слишком крутого, слишком жестокого, слишком подлого… Все в самый раз. Знаешь, в Древней Греции людей, которые пили сухое вино, не разбавляя водой, считали кончеными алкоголиками. А мы с тобой пьем, не разбавляя, водку «Абсолют», и она не кажется нам слишком уж крепкой, а?

— Если я правильно понял, ты предлагаешь открыть еще одну бутылочку?

— На этот раз, Аркаша, ты ошибся, — ответил Пафнутьев, поднимаясь. — Мне пора. Дело, которое мы с тобой затеяли, требует подготовки.

— Паша… Неужели выживем?

— А так ли уж это важно? — выглянул Пафнутьев уже в плаще из прихожей.

— Вообще-то да, — с трудом поднялся из кресла и Халандовский. — Я рад, что ты посетил меня, Паша, — церемонно произнес он. — Ты вселил надежду. Я благодарю судьбу за то, что она подарила мне знакомство с таким человеком, — в голосе Халандовского зазвучали торжественно-трагические нотки.

— Остановись, Аркаша! Заговоришь стихами, а я не выдержу и расплачусь, — засмеялся Пафнутьев. — Готовься, Аркаша, такие вещи не даются легко. Готовься.

— У меня давно уже все готово, — произнес Халандовский и, сделав в воздухе непонятное движение рукой, протянул Пафнутьеву литровую бутылку «Абсолюта». — Ты должен взять ее хотя бы для того, чтобы я не выпил ее сам, — грустно произнес Халандовский.

— Действительно… — пробормотал Пафнутьев. — Здесь трудно что-либо возразить.

* * *

Анцыферов парился в сауне с Сысцовым, пил водку на охоте с Коловым, наверняка встречался с Байрамовым в местах тайных и оттого еще более соблазнительных. Все это придавало ему уверенности в собственной безопасности, но звериное чутье, отточенное годами чиновных игр и игрищ, подсказывало — Пафнутьев вышел на тропу войны. Он и раньше знал, что работать вместе открыто и доверительно они никогда не смогут, слишком разные люди. Прошли времена, когда Анцыферов в легкомысленном сознании собственного превосходства относился к Пафнутьеву беззаботно, полагая, что тот никогда не осмелится встать у него на дороге. Но после того как Пафнутьев побывал у Амона и выскользнул почти невредимым, Анцыферов насторожился. Он уже знал, что от Пафнутьева можно ожидать действий неожиданных и дерзких, что столь необходимой каждому служащему почтительности в Пафнутьеве явно недостаточно, если она вообще у него есть, эта почтительность.

— Скажи, Павел Николаевич, — обратился Анцыферов к Пафнутьеву, когда тот вошел к нему по какому-то вопросу, — тебе не надоело работать под моим началом?

— А тебе, Леонард? Не надоело ли тебе работать под моим присмотром?

— Дерзишь, Паша, — усмехнулся Анцыферов. — Ну-ну.

— Когда я общался недавно с нашим общим другом Амоном, — медленно проговорил Пафнутьев, — он рассказал мне много забавных вещей… Оказывается, довольно осведомленный человек этот Амон.

— Чем же он тебя позабавил? — нервно спросил Анцыферов.

— Представляешь, Леонард, лежу на полу, можно сказать, в чем мать родила, на запястьях наручники, ноги проволокой скручены, рядом, прямо перед моими глазами, голова бедного Ковеленова… Амон подложил ее, чтобы я полнее проникся тем, что меня ожидает. А сам смотрит телевизор, режет ножом колбасу, жует, не торопясь… По тому, как он отделяет от колбасы кружок за кружком, я вижу, что нож у него чрезвычайно острый… Представляешь, я спрашиваю — он отвечает. Интересуюсь еще более запретными вещами — отвечает чистосердечно и без утайки. Больше того, подзадоривает, спрашивай, говорит, начальник, все спрашивай, теперь-то мне нечего скрывать, а твои последние минуты жизни окажутся не такими уж печальными… Он почему тянул с отделением головы — ждал твоего звонка…

— Что?! — Анцыферов вскочил так резко, что стул за его спиной опрокинулся на стенку. — Что ты сказал?

— А что я сказал? — Пафнутьев невинно поморгал глазами.

— Амон ждал моей команды, чтобы отрезать тебе голову?!

— Я так сказал? — На лице Пафнутьева возникло такое неподдельное изумление, что Анцыферов на какой-то миг смешался. — Я так не мог сказать, Леонард. Это тебе показалось. Это нервы. Мальчики кровавые в глазах, как сказал поэт. Ты устал, Леонард. Тебе надо отдохнуть или хорошо напиться. Но люди, с которыми ты общаешься, не позволяют себе напиваться. Не с теми пьешь, Леонард.

— С тобой, что ли, мне напиться? — усмехнулся прокурор.

— Есть более достойные люди… Могу поговорить с Худолеем, если хочешь?

— Я сам с ним поговорю.

— Так вот, лежу я, и тут кто-то звонит… И по тем словам, которые Амон произносит, по тем вопросам, которые ему кто-то там задает, я думаю… Не мой ли друг Леонард на проводе? Не он ли вдруг ударил в колокола, чтобы спасти меня от смерти жестокой и безвременной? А тут Амон, душа отзывчивая и добрая, протягивает мне трубку. Послушай, дескать, поговори, если хочешь… Беру трубку…

— У тебя же руки скованы!

— Виноват, отставить. Подносит мне Амон трубку к уху, и тут я слышу дыхание… Не поверишь, Леонард, дыхание ну прямо точь-в-точь как у тебя сейчас. Алле, говорю из последних сил в последней надежде, алле… Тот человек, ну, который дыханием на тебя похож, поперхнулся, не ждал, видимо, от Амона столь грубых шуток и трубку тут же бросил.

— Так что же он тебе сказал?

— О, Амон… Простодушное дитя гор… Лукавым его назвать никак нельзя. Как ребенок, как малый неразумный ребенок наслаждался моей беспомощностью и своим могуществом… Да, и своими знаниями. Знаешь, что его потешало больше всего? Я жизнь кладу, чтобы узнать, выведать, разнюхать, подсмотреть и подслушать, а он шпарит открытым текстом на все мои самые заветные вопросы. Все равно, дескать, в ближайшие полчаса голова моя потеряет способность мыслить и передавать информацию, в могилу унесу я с собой все эти тайные знания…

— Ты слышал мой вопрос? — сорвался Анцыферов. — Что он тебе сказал?

— Да, — задумчиво протянул Пафнутьев, отрешенно глядя в серое окно. — Вот оно как бывает… Да, и про тебя говорил, — как бы вспомнил что-то важное Пафнутьев. — Очень хорошие слова, уважительные. Наш человек, говорит, надежный, исполнительный человек, на которого всегда можно положиться, всегда в трудную минуту выручит. Так что ты не переживай, Леонард, ни одного худого слова о тебе я от Амона не услышал. Полный восторг и преклонение. И про Колова хорошие слова говорил… Ему очень понравилось, когда тот при полном параде ворвался в кабинет к Дубовику. На Амона это произвело потрясающее впечатление. Что он видел в жизни, кроме гор и баранов? А тут генерал, при орденах, обнимает его у всех на глазах… По-моему, Амон даже прослезился, когда вспоминал об этом случае.

— Пугаешь?

— Ха! А чем можно испугать честного и бескорыстного прокурора? Не представляю даже. — Пафнутьев пожал тяжелыми плечами и изобразил на лице полнейшее недоумение — дескать, и в самом деле нечем ему припугнуть своего лучшего друга. — Но стоило мне освободиться, — Анцыферов напряженно уставился Пафнутьеву в рот, — стоило мне освободиться, я взял бумагу, шариковую ручку и собственноручно изложил все сведения, полученные от насильника и убийцы. Потом записи размножил и заверил у нотариуса. Дескать, писал в твердом разуме и ясной памяти. И разослал в разные места. Как только со мной случится что-то непредвиденное, тут же во всех этих местах прогремят маленькие информационные взрывы.

— Подстраховался, значит? — усмехнулся Анцыферов.

— Поэтому, Леонард, — Пафнутьев пропустил мимо ушей последние слова прокурора, — поэтому не надо у меня спрашивать, не надоело ли мне работать с тобой. Когда надоест, когда станет невмоготу — сам скажу. Да и ты не будешь из этого тайны делать, верно? Ведь скажешь мне, что терпеть уже больше нет сил?

— Посмотрим. Увидим. Решим. — Анцыферов твердо посмотрел Пафнутьеву в глаза — первый раз за время разговора.

Пафнутьев прекрасно понимал, что вряд ли когда-нибудь Анцыферов полюбит его и проникнется почтением. Обыкновенного, даже холодноватого сотрудничества тоже не будет. «Зачем же он мне в таком случае нужен?!» — подумал Анцыферов, глядя на этого хмурого человека, с короткими торчащими волосами, глядя с недоумением и неприязнью на человека, на котором любой костюм выглядит тесноватым, если не заношенным. Да, думал Анцыферов, он явно понимает о себе слишком много, уж если осмеливается дерзать, шуточки шутить. Кто за ним? Сысцов? Нет, тот великодушный порыв, который вознес Пафнутьева на неплохую должность, у первого давно иссяк. Не оправдал Пафнутьев его надежд — ни материальных, ни служебных. Но ведь за что-то он себя ценит, что-то дает ему право вести себя столь вызывающе? Что? Верность каким-то догмам или, скажем иначе, идеалам, от которых отреклись уже как все общество, так и отдельные его представители, включая самых высокопоставленных… Ведь отреклись. Признали вредными и для собственного народа, и для остального человечества. Но остались метастазы вроде Пафнутьева, которые пытаются что-то там отстаивать, на чем-то настаивать…

— Да на кой черт он мне нужен! — воскликнул Анцыферов вслух, когда дверь за Пафнутьевым закрылась. — Гнать его в шею, да и дело с концом. Пора, пора, Паша, прощаться. Нет больше моих сил терпеть. И ни одна живая душа, Паша, за тебя не заступится.

* * *

Выйдя от Анцыферова, Пафнутьев думал примерно о том же, почти теми же словами, да и закончил свои мысли тем же выводом, к которому пришел и Анцыферов.

— Пришел час, Леонард, прощаться нам с тобой! И пусть попробует кто-нибудь вступиться за тебя.

И едва он произнес эти слова, как откуда-то из подсознания выплыла фамилия — Невродов.

— Невродов, — повторил Пафнутьев негромко, словно привыкая к этой фамилии, словно пробуя ее на благозвучие. Но, не поняв сразу и не оценив этой догадки, он уже хотел было переключиться на другие мысли и заботы, однако Невродов из сознания уходить не желал. Валерий Александрович Невродов. Областной прокурор. Человек, едва ему знакомый, но все-таки он может набрать номер, поздороваться, спросить о новостях, пожелать встретиться….

Пафнутьев представил себе этого человека — массивный, краснолицый, с маленькими, вечно настороженными глазками, смотрящими на мир откуда-то из-под тяжелого, мясистого лба. Пальцы у Невродова были короткие, толстые, сильные, они явно выдавали его пролетарское, если не крестьянское, происхождение. Он, похоже, чувствовал свою неполноценность по сравнению с изысканным Анцыферовым, городским прокурором, который носил изящные костюмы и которого причесывала такая соблазнительная девушка из соседней парикмахерской. Невродов причесывался сам, да и стригся, похоже, тоже самостоятельно, поскольку виски у него были далеко не всегда одинаковой длины. Да, встречается такой тип в правовых коридорах — густые прямые волосы, зачесанные назад, тяжелые морщины на низком лбу.

Невродов был недоверчив, мнителен и этих своих качеств не скрывал. И еще знал Пафнутьев — у областного прокурора не все в порядке с образованием. То ли не закончил юридический институт, то ли закончил, да не тот, короче, здесь таилось его слабое место. С Сысцовым дружбы не водил, во всяком случае, в бане с ним не парился. Анцыферов откровенно смеялся над Невродовым, рассказывал потешные истории о его влюбчивости, скрытности, подозрительности. Колов избегал Невродова. Пафнутьев напрямую, по делам с ним не сталкивался, не было повода. А теперь все складывалось так, что такой повод появился.

— Невродов, — повторил Пафнутьев, — Валерий Александрович. Человек, который живет на окраине, на отшибе всех городских страстей. Пора тебе, Валерий Александрович, включаться в наши низменные забавы. Хватит по кустам отсиживаться. Труба зовет, Валерий Александрович. Вы слышите ее тревожный зов, полный боли и отчаяния, слышите? Вы скоро, совсем скоро услышите его. Все идет к тому, Валерий Александрович, все идет к тому…

Пафнутьев невнятно бормотал про себя эти слова и все тверже убеждался — только Невродов нужен ему сейчас.

— Ну, держись, Валера, ну, держись. — Пафнутьев с такой силой потер ладонями друг о дружку, словно хотел получить таким образом огонь. А в общем-то, Пафнутьев действительно высекал огонь, сознательно и обдуманно разжигал пожар.

Он вышел из здания прокуратуры быстро, решительно, словно самой походкой хотел придать себе уверенность. Пройдя два квартала, нашел телефонную будку с работающим аппаратом. Звонить из кабинета не решился — телефон наверняка прослушивался. Не давая себе ни секунды на раздумья, на колебания, набрал номер, прижал к уху холодную, мокрую трубку.

— Валерий Александрович? Здравствуйте! Пафнутьев беспокоит.

— А, Павел Николаевич… Слышал о твоих похождениях.

— Я тоже каждый день слышу о собственных похождениях нечто новенькое. Встретиться бы, Валерий Александрович.

— Да? — удивился Невродов. — И как срочно?

— Как скажете. — Пафнутьев всегда чувствовал собеседника и, начиная разговор с Невродовым, уже знал слова, которые позволительно произнести. Невродов говорил основательно, обстоятельно, и в разговоре с ним было нельзя употреблять слова необязательные, облегченные. Только серьезно, вдумчиво, озабоченно. И еще знал Пафнутьев нежное, незащищенное место в большом, громоздком теле областного прокурора — тот любил, чтобы ему воздавали должное и даже чуть побольше. Но лесть должна быть продуманной, сдержанной, словно бы даже вынужденной. Никаких восторгов, умилений, восхищений умственными или физическими его достоинствами. Только по делу, и опять же, вроде вынужденно. Иначе Невродов недовольно морщился и на человека смотрел с такой гнетущей, тяжкой подозрительностью, что тому оставалось только раскланяться, причем чем быстрее он это сделает, тем лучше для него же.

Казалось бы, совсем простые слова произнес Пафнутьев — «как скажете». Но знал, знал негодник, что это высший класс лести. Если их немного расширить да растолковать, то звучать они будут примерно так: «Как скажете, уважаемый Валерий Александрович, как решите, так и будет. Сами понимаете, я не могу требовать чего бы то ни было. И ваше время для меня священно, поэтому уж лучше сами назовите удобный для вас день, час… А я, человек маленький и никчемный, явлюсь к назначенному времени и буду счастлив. Я никогда к вам не обращался, и если решите, что и этот мой звонок неуместен, то извините ради бога! Я соглашусь, смирюсь и уйду в тень, чтобы не нарушать ваших высоких раздумий. В общем, как скажете, Валерий Александрович».

— Прямо не знаю, что тебе и сказать… Ведь ты не просто так, по делу?

— Чрезвычайной важности, — заверил Пафнутьев, давая понять, что только исключительные обстоятельства заставили его позвонить, потревожить, напомнить о себе.

— Ну что ж…

Еще об одном качестве Невродова знал Пафнутьев — как человек бесхитростный, тот был невероятно любопытным. И, зная, что Пафнутьев рвется к нему с каким-то важным делом, он просто не смог бы вытерпеть до утра, не узнав, что растревожило начальника следственного отдела.

— Я могу и повременить, но, Валерий Александрович… — в этом месте Пафнутьев замолчал. Он сказал все, что требовалось, — признал собственную незначительность, почти незаметно подзадорил Невродова, поддержал разговор незначащими словами, оказал должное уважение ко времени прокурора, намекнул, что вопрос у него не личного свойства, он-то может подождать, но дело, дело не терпит отлагательства, дорогой Валерий Александрович.

— А знаешь, заходи сейчас, — просипел в трубке голос Невродова. — У меня есть полчасика… Хватит?

— Еще останется! — заверил Пафнутьев.

— Жду.

— Буду через пятнадцать минут.

И ровно через пятнадцать минут Пафнутьев вошел в приемную областного прокурора Валерия Александровича Невродова. Секретарша уже была предупреждена и, увидев Пафнутьева, лишь кивнула в сторону двери. На Пафнутьева она посмотрела с явным интересом — история его похищения продолжала будоражить воображение в правовых коридорах города. Секретарша была совсем молоденькая, только из десятого класса. Но что делать, что делать, если это была едва ли не единственная слабость Невродова — девчушки двадцати неполных лет. Ничего он не мог с собой поделать, да, похоже, и не стремился во что бы то ни стало избавиться от этого своего недостатка.

Пафнутьев вошел, плотно закрыл за собой дверь и шагнул на алую ковровую дорожку, которая тянулась к самому столу прокурора. Невродов бросил на Пафнутьева настороженный взгляд поверх очков, проследил за тем, как тот приближается, подходит к столу. Привстав, протянул руку.

— Вижу, что жив, — просипел он.

— Местами, только местами, Валерий Александрович.

— Как же ты влип-то?

— Простоват, — Пафнутьев развел руки в стороны. — И на старуху бывает проруха.

— Что Анцыферов? Порхает?

— Пуще прежнего.

— Парикмахерша посещает?

— Два раза в день. Утром и вечером.

— Совсем, наверно, отощал, изнемог?

— Держится, Валерий Александрович.

— Ну давай вываливай… Что там у тебя? — Невродов решил, что вступительная часть закончена и пора приступать к главному.

Пафнутьев молчал. Те слова, которые он собирался произнести, требовали обрамления молчанием. Вот так сразу вывалить их на стол после трепа об Анцыферове и его преступных связях с парикмахершей… Нет, этого делать было нельзя. Большим психологом стал Пафнутьев, а впрочем, он всегда им был, просто не возникало надобности в этих его способностях. Невродов насторожился, сразу сообразив, что молчит Пафнутьев вовсе не от робости.

— Не знаю, с чего начать, Валерий Александрович.

— Начинай в лоб, — твердо сказал Невродов и снял очки, чтобы не мешали серьезному и откровенному разговору. Очки вроде бы предназначены для разглядывания мелких предметов — буквочек, цифирек, статей закона. А когда очки отложены в сторону — начинается крупный разговор, по большому счету. Тем самым собеседники берут обязательство не обращать внимания на мелочи, не цепляться за слова и оговорки.

— Я уверен, что вы правильно меня поймете…

— И я в этом уверен, — подхватил Невродов, поторапливая Пафнутьева.

— Иначе бы не пришел. А уж коли я здесь, то сознаю, что полностью отдаю себя в ваши руки.

— Бери меня, я вся твоя! — пошутил Невродов, но тут же смутился и покраснел от неловкости. — Извини, Павел Николаевич. Продолжай, прошу тебя.

— Значит, так… Значит, так… Докладываю — мне предложено подумать над тем, чтобы занять кабинет городского прокурора. — Пафнутьев произнес эти слова с чистой совестью.

— И кто предложил подумать?

— Анцыферов.

— Куда же он сам собрался?

Пафнутьев не ответил. Он молча осмотрел кабинет Невродова, задержался на больших окнах, на застекленных шкафах, потом взгляд его, совершив еще несколько виражей, вернулся к Невродову.

— Так, — сказал тот. — Понятно. А меня куда?

— Не знаю. Так далеко разговор не простирался.

— Хорошо… Допустим. Чего ты хочешь от меня?

— Если вы знали о том, что я сказал, — это один разговор. Если я сообщил новость — другой разговор. Вы что-нибудь знали?

— Нет. Об этом мне не было ничего известно. — Неподвижное лицо Невродова начало медленно покрываться красными пятнами. Он вынул большой клетчатый платок, протер руки, коснулся им лба, снова сунул в карман. — Прости, Павел Николаевич, но я не знаю, зачем ты пришел ко мне? Ты отказался от предложения?

— В тот момент, когда об этом шел разговор, я не отказывался.

— Разумеется, — кивнул Невродов. — Дальше.

— Но и не визжал от восторга.

— Этого и не требуется.

— В мои планы не входит занятие кабинета Анцыферова.

— Что же входит в твои планы?

— Анцыферов берет взятки.

— Ха! — Невродов откинулся на спинку кресла. — Ну, ты даешь, Павел Николаевич! А кто их не берет?

— Он берет их за прикрытие уголовных дел.

— Естественно, он же прокурор. За что же ему еще могут платить? — Невродов рассмеялся, но смех его не получился беззаботным. Настороженно рассмеялся прокурор, ожидая дальнейших пояснений.

— Я хочу, — Пафнутьев помолчал, подбирая слова наиболее уместные, наиболее точные. — Я хочу взять его на этом деле.

— И посадить?

— Да.

— Шутишь?

— Нет.

Невродов тяжело поднялся, прошелся по кабинету, поскрипывая вощеными паркетинками, остановился у окна, некоторое время смотрел на улицу, постоял у шкафа, набитого кодексами, комментариями, справочниками, вернулся, но не сел, а, уперевшись в стол двумя руками, навис всем своим большим жарким телом над Пафнутьевым так, что тот даже чуть пригнул голову.

— Кто об этом знает? — голос Невродова сделался заметно тише, что было добрым знаком.

— Уже двое.

— Так. — Невродов обошел вокруг стола и сел в кресло. — Тебе известно его прикрытие?

— Да.

— И ты надеешься этот козырь перебить?

— Да.

— Но это невозможно, Павел Николаевич.

— Очень даже возможно.

— Каким образом?

— Будет лучше, если я не отвечу.

— Почему?

— Не хочу связывать вас знанием. И мне спокойнее. Просто я все беру на себя. В случае неудачи — гореть мне одному. Синим пламенем.

— Но санкцию-то я должен дать?

— Конечно.

— Но это же переворот, Павел Николаевич? Вы это хотя бы сознаете?

— Я прошу вас помочь в пределах закона.

— Но мы оба знаем, что такое закон в наше время, верно?

— Знаем.

— Зачем ты идешь на это? Ведь тебе светит кабинет городского прокурора.

— Высоты боюсь.

— Это не ответ.

— Это самый честный ответ, который я могу дать. Ведь мы оба знаем, что такое закон в наше время и каковы будут мои обязанности в кабинете городского прокурора.

— Принимается… Но надо хорошо подумать. — Невродов сложил руки на столе и исподлобья посмотрел на Пафнутьева. — Ведь этим все закончиться не может, это будет только началом…

— Скорее всего.

— Ты поставил меня в сложное положение, Павел Николаевич. Независимо от того, как я отнесусь к твоему предложению. Ты это понимаешь?

— Да.

— Надо подумать, — повторил Невродов после долгого молчания.

— Когда позвонить?

— Не надо звонить. Я сам тебя найду. Не торопи.

— Хорошо. — Пафнутьев поднялся.

— Ты откуда мне звонил?

— Из автомата.

— Молодец.

— А здесь все в порядке? — Пафнутьев кивнул на ряд телефонов, выстроившихся на столе Невродова.

— Надеюсь.

— Надо бы уточнить, Валерий Александрович.

— Уже. Тут порядок. Подчистил немного.

— А было что подчищать?

— Было. — Невродов опустил глаза.

— До скорой встречи, Валерий Александрович. Буду ждать вашего звонка.

— Жди, — кивнул Невродов и протянул руку, настороженно глядя Пафнутьеву в глаза. — Не дрогнешь?

— Нет.

— Я позвоню, — повторил областной прокурор.

Только выйдя на улицу, Пафнутьев перевел дух — он не привык говорить в таком темпе. Когда на его пути оказался гастроном, он вошел и у стойки купил томатного сока — больше ничего в розлив не продавали. Сок оказался настолько отвратительным, что он почти полный стакан оставил на прилавке. Выходя, оглянулся — молоденькая девушка спокойно выливала его недопитый сок обратно в стеклянную колбу.

* * *

Сверившись с адресом в блокноте, Пафнутьев прошел во двор дома, осмотрелся. Двор был чист, ухожен, что уже вызывало удивление — очень мало осталось в стране ухоженных мест. Вдоль проезжей части стояли несколько машин, явно иностранного производства. Под толстыми кленами пестрели скамейки, к ним тянулись дорожки, подметенные дорожки. Дом был старой, сталинской еще постройки — толстые стены, кое-какие выступы над окнами, над дверями. Сегодня, во времена сверхэкономии и какой-то безумной гонки за заморскими стеклобетонными образцами, эти невинные карнизики казались архитектурными роскошествами. Когда-то в таких вот домах еще делали прихожие, оставляли кладовочки, да и кухни в них почему-то оказывались гораздо больше стандартных пяти метров.

Пафнутьев поднялся по непривычно широкой лестнице на третий этаж, потоптался на просторной площадке с окном во двор, подойдя к тяжелой дубовой двери, позвонил. В глубине квартиры прозвучал слабый, приглушенный звонок. Щелкнули замки, и на пороге возникла молодая женщина со встревоженным взглядом. Она, казалось, ждала кого-то, кто вмешался бы в ее жизнь решительно и счастливо.

— Здравствуйте, — сказал Пафнутьев и громче, и радостнее, чем требовалось.

— Здравствуйте…

— Здесь живут Званцевы?

— Живут, — женщина чуть заметно улыбнулась, откликнувшись на его тон.

— Значит, я не заблудился.

— Если не заблудились, входите, — она отступила в сторону — большая прихожая позволяла отступить в сторону, пропустить гостя в дом и лишь потом закрыть за ним дверь. В современных домах ей вначале пришлось бы пройти в глубину квартиры, в комнату, а уж потом вернуться к двери.

— Спасибо, — Пафнутьев шагнул вперед, сделал еще несколько шагов, осмотрелся. В большой комнате стояла детская кроватка, возле нее — трехколесный велосипед. Все ясно, подумал он. В доме двое детей. Одному пять лет, второму год. Или что-то около этого. Квартира просторная, даже пустоватая. Похоже, что время от времени вещи отсюда попросту выносят. А были здесь неплохие вещи, то что ныне принято называть антиквариатом, хотя сделаны они уже после войны, в пятидесятые годы. Но даже тогда вещи делали лучше. Куда уходят мастера?

— Наверно, я должна предложить вам раздеться? — спросила женщина, прерывая затянувшееся молчание. — Но я не знаю, кстати ли…

— Кстати, — кивнул Пафнутьев и стащил с себя намокший плащ. — Дети? — он кивнул в сторону большой комнаты.

— Да… Двое.

— Я так и подумал сразу, что двое.

— Почему?

— Кроватка и велосипед, — улыбнулся Пафнутьев.

— Действительно. — Женщина посмотрела в комнату и словно сама впервые увидела такое сочетание. — Вы наблюдательный.

— Работа такая… — Пафнутьев на свету смог внимательнее рассмотреть женщину. Светлые волосы, короткая стрижка, платье в цветочек, передник, шлепанцы…

Почувствовав его взгляд, она передернула плечами, встряхнула головой, провела ладонью по лицу, как бы снимая с себя домашнюю озабоченность.

— Извините, я никого не ждала… Выгляжу, наверно, неважно…

— Как и все мы. — Пафнутьев не стал с ней спорить, он просто нашел объяснение ее словам.

— Проходите в комнату… Дети у бабушки, можно спокойно поговорить… Мне нечасто удается посидеть без дела.

Пафнутьев прошел в комнату, сел за круглый стол, положил руки на клеенку, еще раз осмотрелся. Общее впечатление сложилось сразу — в доме нужда. На диване лежали недоштопанные шерстяные носки с торчащими из них спицами, велосипед был явно старый, видно, на нем вырастал не первый малыш, стол бы покрыт клеенкой — какие скатерти, какие могут быть скатерти… Пафнутьев подождал, пока женщина принесет из кухни табуретку и тоже присядет к столу. Он взглянул в ее глаза и увидел затянувшуюся усталость. Да, это была усталость не дня или недели, это была давняя, постоянная усталость, когда месяцами просыпаешься, не отдохнув, не придя в себя.

— Неважно выгляжу? — снова спросила женщина. Для нее это, видимо, было важно.

— Такое ощущение, что у вас бывали времена и получше… Усталость видна, — честно ответил Пафнутьев.

— Да, — согласилась женщина. — Познакомимся? Я — Женя.

— Очень приятно. А я — Пафнутьев. Павел Николаевич.

— С чем вы пришли, Павел Николаевич?

— Не знаю, будем разбираться… А пришел я из прокуратуры.

— Боже! — воскликнула Женя, прижав ладонь ко рту, словно опасаясь произнести что-то лишнее, вредное. — Сережа?

— Может быть… Не знаю. Сейчас будем выяснять. — Пафнутьев снова окинул взглядом комнату. И опять увидел бедность. Плохо жили в этом доме. Пустоватые углы, ведро с картошкой в углу, дети у бабушки, расшатанный стул под ним, хозяйка со встревоженными глазами, сидящая на кухонной табуретке… Запах вываренного белья и дешевой пищи.

— Ну, говорите же что-нибудь! Что же вы молчите? — взмолилась хозяйка.

— Званцев Сергей Дмитриевич… Вам знакомо это имя?

— Господи! Это мой муж.

— Хорошо. Идем дальше. Где он?

— Не знаю… Пропал. Полгода как пропал. Не знаю, что и думать. Просто не знаю… Сейчас так часто пропадают люди, что я уже отчаялась. Десятки тысяч людей пропадают по стране в год, представляете?

— Знаю, — кивнул Пафнутьев.

— Их убивают?

— Чаще всего… Да. А ваш Сергей не мог просто сбежать? Взять и сбежать?

— Нет, это не тот человек. Да и все документы остались. Трудовая книжка в редакции, вещи дома. Ведь не мог он сбежать, не захватив с собой хотя бы пару носков! Вы что-нибудь знаете о нем? — На Пафнутьева смотрели жаждущие чуда глаза, и столько было в них невероятной надежды, что он растерялся.

— Нет, так не пойдет, — сказал он. — Вы меня сбиваете с толку. Давайте договоримся… Я задаю вопросы, а вы отвечаете. И ни слова лишнего.

— Хорошо, — быстро кивнула Женя. — Я согласна. Но скажите сразу. Я могу надеяться? На лучшее я могу надеяться?

— Надеяться можете, — кивнул Пафнутьев.

— Боже! — Закрыв лицо передником, Женя выскочила в другую комнату. Некоторое время Пафнутьев сидел в полной растерянности, потом поднялся, осторожно подошел к двери, за которой скрылась женщина. Немного приоткрыв ее, он заглянул. Женя стояла на коленях на полу, уткнувшись лицом в кровать. Она что-то бормотала, что-то говорила себе, и Пафнутьев, потоптавшись, вернулся к столу. Еще посидев, направился на кухню. Вся она была исполосована веревками, на которых висели ползунки, пеленки, полотенца, на газовой плите стояла выварка, и от нее поднимался пар — там кипятилась еще одна партия белья.

— Круто, — озадаченно пробормотал Пафнутьев. Он ожидал увидеть нечто другое. Человек Байрамова должен жить иначе. Тут что-то не стыковалось, что-то было не так.

— Простите, — в дверях стояла Женя. — Столько передумано, столько пережито… Я до сих пор хожу по моргам… Вы представляете, что это такое?

— Представляю, — кивнул Пафнутьев, содрогнувшись, — слишком хорошо он себе это представлял.

— Каждый раз, когда находят неопознанный труп… Растерзанный, раздавленный, полусгнивший, звонят мне, и я бросаю все, несусь смотреть. Мне уже не снится ничего, кроме этих трупов, они по ночам гоняются за мной!

— Если снится труп — к перемене погоды, — заметил Пафнутьев.

— Они окружают меня днем и ночью! Я на живых людей уже не могу нормально смотреть, я сразу представляю, как он будет выглядеть трупом. Иногда мне кажется, что все это трупы разбежались из своих моргов…

— Кошмар какой-то, — пробормотал Пафнутьев.

— Скажите… Он нашелся?

— Не скажу. Не знаю. Садитесь, — он провел ее в комнату и снова усадил на табуретку. — Будем выяснять.

— Извините меня… Сорвалась. Больше не буду, — она улыбнулась сквозь слезы.

— Значит, я правильно понял — ваш муж пропал полгода назад совершенно неожиданно?

— Да, в июне. В начале июня. Уехал на машине и не вернулся.

— На машине?

— Да, у него была машина.

— Личная?

— Он купил ее за полгода до этого… Подержанную.

— Уточняю… Купил или же ему ее подарили?

— Видите ли, в чем дело, — Женя замялась. — Наверно, можно сказать и то, и другое…

— Не понял? И купил, и подарили?

— Да. — Она беспомощно посмотрела на него.

— Хорошо. Купил он. А кто подарил?

— Есть один человек…

— Фамилия?

— Байрамов.

— Он что, уступил машину за полцены?

— Ее потом нашли сгоревшую… Сергея в ней не было. Если вы пришли узнать о машине…

— До этого мы еще доберемся. Сколько он отдал за машину?

— Да мало, господи… Можно считать, что Байрамов ее просто подарил. Какие-то чисто символические деньги… Байрамов ничего не хотел брать. Сережа и говорит ему… Должен же, говорит, я себя за что-то уважать… И отдал все, что у него было. Главное в другом… Он много писал о Байрамове, эти статьи тому здорово помогли, он вошел в круг влиятельных людей, получил кредиты, приобрел несколько магазинов, потом уже выставился в депутаты…

— После того как пропал Сергей, Байрамов был у вас дома, здесь?

— Ни разу.

— А раньше бывал?

— Часто… Они здесь работали над статьями.

— И Байрамов никак вам не помог, после того как исчез Сергей?

— Что вы… Ведь они с Сережей поссорились… Даже не то чтобы поссорились… Как говорят, пути разошлись.

— А после того, как пути разошлись… Байрамов не требовал вернуть машину?

— Нет… Сергей предлагал, но тот отказался. Сказал что-то в том духе, что мы, дескать, в расчете. Скажите… Может быть, и я могу задать вам несколько вопросов?

— Задавайте, — разрешил Пафнутьев.

— Сергей жив?

— Самый сложный вопрос…

— Ну… Если самый сложный… Значит, не исключено?

— Не исключено.

— Ну?! Говорите же! Что стоит за этими вашими недоговорками? Почему вы не хотите мне все сказать? Он обгорел? Изуродован? Искалечен? Или же мне опять придется труп опознавать?

— Остановитесь, Женя… — взмолился Пафнутьев. — Я не могу так быстро. Давайте чуть помедленнее. Вот послушайте… Полгода назад в городскую больницу поступил человек… Его привезли уже ночью… В очень плохом состоянии. Не буду говорить подробнее. Он был в очень плохом состоянии. Сейчас он жив… Но он не помнит, кто он, кто его близкие, чем занимался раньше…

— Но говорить он может?

— И неплохо. Речь у него в порядке. Так бывает.

— Так поехали к нему! — Женя вскочила.

— Сядьте, Женя… Дело в том, что он перенес много операций, в том числе и на лице. Он очень изменился, у него даже рост другой. У него…

— Если это он, я узнаю. — Женя опять вскочила, бросилась к вешалке, начала что-то надевать на себя, не попадая в рукава, слезы опять навернулись на ее глаза. — Сереженька, это ты, я знаю… Это ты… Мне столько трупов снилось, столько трупов… Но он ни разу не приснился мне мертвым, ни единого раза. — Женя присела перед Пафнутьевым на табуретку. Но тут же вскочила и, схватив Пафнутьева за рукав, потащила его к двери. — Идемте, чего же мы сидим?!

Но Пафнутьев проявил твердость. Он взял женщину за руки, снова усадил на табуретку и, сняв с нее пальто, отнес на вешалку.

— Поговорим, — кратко пояснил он свое поведение.

— Простите, — сказала Женя. — Я за эти месяцы немного тронулась умом.

— Бывает, — кивнул Пафнутьев. — Продолжим, — он сложил руки на столе. — Тот больной, о котором я сказал, очень изменился… И ничего не помнит из своей прежней жизни. Может быть, вы у него на теле найдете какое-нибудь знакомое местечко… Родинка, шрам, царапина какая-нибудь… Но может так оказаться, что знакомую вам родинку вы найдете совсем не там, где ожидаете ее увидеть…

— Настолько…

— Да. Он попал в страшную аварию. Вы должны понять еще одно… Это другой человек. Психически другой, по характеру. Но есть один признак, по которому вы все-таки можете его узнать…

— По голосу, — сказала Женя.

— Правильно! Молодец! — воскликнул Пафнутьев. — Давайте в таком случае поступим так… Я сейчас наберу номер телефона, и вы поговорите… Как?

— Я не смогу. — Женя опустила голову, и Пафнутьев увидел, как слезы, отрываясь от ее ресниц, падают на ладони. — Я не смогу, Павел Николаевич, со мной что-нибудь случится… Истерика какая-нибудь или еще что…

— Глупости! — с преувеличенной уверенностью сказал Пафнутьев. — Ничего с вами не случится. Уж если вы собирались немедленно мчаться к нему в больницу, то уж позвонить-то для вас совсем будет не трудно. Ведь он не будет знать, с кем говорит, да и вас-то он не помнит. Для него это будет просто звонок незнакомого человека. И все. Спросите, не помнит ли он вас, не узнает ли ваш голос, можете сказать, что зовут вас Женей, фамилию назовите… Про детей говорить не надо, мало ли чего. О том, что вы его жена, тоже не надо. Легкий, ни к чему не обязывающий телефонный разговор.

— Неужели смогу…

— Ваша задача одна — по голосу, по манере говорить постарайтесь узнать, он это или не он. Ну? Вперед?

— А вдруг не он?

— А вдруг он?

— Да, конечно… С чего-то надо начинать.

— А то приедете в больницу, увидите незнакомого вам человека, который будет к тому же вас сторониться как чужого, на что-то там претендующего… Ну, Женя? — Пафнутьев осторожно положил руку женщине на плечо.

— Господи! Да, конечно, позвоню, конечно, поговорю… Дайте только с духом собраться.

— Вот это уже разговор!

— Только стойте рядом на всякий случай. Если буду падать — подхватите.

— Это я могу, с этим я справлюсь, — заверил Пафнутьев.

Женщина прошла в другую комнату и принесла телефон. Длина шнура позволяла переносить его по всей квартире. Телефон она поставила на стол, между собой и Пафнутьевым. Поправила его, повернула диском к Пафнутьеву.

— Итак… Что мне сказать ему? С чего начать?

— Может быть, у вас были какие-то свои, опознавательные слова? Как вы его дома называли?

— Суржик.

— Очень хорошее имя, — одобрил Пафнутьев. — Так и скажите… Суржик, ты помнишь наши встречи? А вечер голубой?

— Боже, неужели это было, неужели это было! — Женя снова опустила лицо в ладони.

— Нет, так не пойдет, — решительно произнес Пафнутьев. — Прекращаем рыдать и начинаем делать дело. Вперед?

— Валяйте. — Женя махнула увядшей ладошкой, давно не знавшей ни лака, ни крема, — все заменили стиральные порошки, чистящие пасты, едкое хозяйственное мыло.

Пафнутьев набрал номер, подождал соединения, время от времени бросая на женщину испытующий взгляд.

— Овсов? Приветствую тебя!

— А, Паша… Ты откуда?

— Да вот сидим с Женей и думаем, как нам дальше жить… Решили тебе позвонить.

— А мы с Зомби телевизор смотрим. Делегаты изгаляются, все никак не могут решить, кто лучше, да принципиальнее, да образованнее, да краше собой…

— Подожди, Овсов… С депутатами мы после будем разбираться. Давай сначала разберемся с твоим Зомби.

— Вы его называете Зомби? — побледнев, спросила Женя.

— А как же его называть, если он ходит, ест, пьет, говорит, но ничегошеньки не помнит? Конечно, Зомби.

— И он знает, что вы его так называете?

— По-моему, ему даже нравится… Он видит в этом имени какой-то смысл, значение…

— Бедный Суржик, бедный Суржик… Неужели это он сделался Зомби, неужели это он… — Женя готова была снова расплакаться, но ее остановил Пафнутьев.

— Прекратить! — рявкнул он. — Сейчас будете говорить. Овес, дай ему трубку на пару минут, тут одна женщина хочет с ним поговорить… Но сначала я скажу ему два слова… Здравствуйте! — бодро произнес Пафнутьев, делая знак Жене — дескать, это он, сейчас будешь говорить. — Это больной палаты номер три?

— Да ладно, Павел Николаевич, — проговорил голос, — называйте уж как привыкли… Зомби я. И все тут.

— Как скажешь… Говорят, ты вспомнил человека по фамилии Байрамов?

— Если это можно назвать воспоминанием… Просто я увидел его по телевизору, и мне показалось, что мы с ним встречались. Только и того.

— А вы не помните, он не дарил вам машину?

— Машину? Мне? Но машины не дарят… Машинами отдариваются. Как следователю это должно быть вам хорошо известно.

— Потому и спрашиваю. Но об этом более подробно мы поговорим при личной встрече… А сейчас я передам трубку одной приятной женщине. Она утверждает, что встречалась с вами в свое время… Женей ее зовут.

— Мне необходимо поговорить с ней? — спросил Зомби, налегая на слово «необходимо».

— Поговорите, — и Пафнутьев передал трубку Жене.

— Здравствуйте, — произнесла она чуть слышно, но тут же поправилась. — Здравствуйте, — сказала Женя и тверже, и громче.

— Добрый день, — ответил Зомби бесстрастно.

— Простите, но Павел Николаевич мне немного рассказал о вас… И мне показалось, что вполне возможно, мы встречались… Меня зовут Женя, Женя Феоктистова.

— Возможно, — ответил Зомби.

— Если я не ошибаюсь, то мы с вами провели как-то месяц в Крыму, в Коктебеле… Года два назад. Помните?

— Мы с вами в Коктебеле? — удивился Зомби. — Не помню… Но чего не бывает, возможно, мы там и встречались. Видите ли, в чем дело… У меня последнее время с памятью не все в порядке, Павел Николаевич, вас, очевидно, предупредил…

— Да, он сказал.

— И чем же мы с вами занимались в Коктебеле?

— Купались, загорали, собирали камни… Бегали по каким-то столовкам… Чем можно еще заниматься в Коктебеле? В горы ходили, к могиле Волошина поднимались… Вино пили.

— Наверно, и любовь у нас с вами была?

— Была, — произнесла Женя, и только Пафнутьев знал, как далось ей это коротенькое слово.

— Простите, Женя… В таком случае я, наверно, должен разговаривать с вами несколько иначе… Но я в самом деле ничего не помню. Тут со мной кое-что случилось полгода назад, и вот я до сих пор никак не выкарабкаюсь… Так что уж простите великодушно.

— Да-да, я понимаю. Всего доброго! — и Женя положила трубку на рычаги. Теперь она смотрела на Пафнутьева ясными сухими глазами и была бледнее пеленок, которые сохли за ее спиной. Пафнутьев сбегал на кухню, набрал из-под крана воды в подвернувшуюся чашку без ручки, принес, заставил Женю выпить.

— Ну что? — спросил он. — Почему вы положили трубку? Разговор, кажется, у вас пошел…

— Это он, — сказал Женя чуть слышно и потеряла сознание.

Пафнутьев еле успел подхватить ее. Подняв женщину на руки, он, подивившись ее легкости, отнес в другую комнату на диван, положил под голову валик. Обернувшись в дверях, он еще раз окинул женщину взглядом, убедился, что все в порядке, и вышел, осторожно прикрыв дверь. На подвернувшемся клочке бумаги он написал: «Женя! Никуда не ходить, никому не звонить, обращаться по всем вопросам только ко мне, Пафнутьеву Павлу Николаевичу». И приписал ниже свой телефонный номер.

После этого Пафнутьев прошел на кухню, выключил газ под вываркой и покинул квартиру.

* * *

Невродов позвонил в конце рабочего дня. Посопел в трубку, спросил о здоровье и, как бы между прочим, обронил:

— Что-то давно тебя не видно… Заглянул бы как-нибудь, рассказал бы о своих похождениях.

— Загляну… Хоть сегодня.

— А что сегодня… Тоже не самый плохой день, — ответил Невродов и положил трубку.

«Неужели клюнул?! — заволновался Пафнутьев. — Неужели дрогнуло влюбчивое сердце областного прокурора?» Сложные, неоднозначные чувства охватывали его последние дни. Что говорить, было и чувство охотника, почуявшего запах дичи, было простое желание довести дело до конца — ведь еще год назад он пообещал Андрею разобраться с остальными участниками банды. Жажда мести? Было и это, но сказать, что Пафнутьев думал об этом всерьез… Нет. Наоборот, пришли и сомнения, и колебания. Не привык Пафнутьев вот так легко и просто предавать соратников, а Анцыферов, как ни крути, был соратник. Вместе работали, вместе отвечали за дело… Пафнутьев мог как угодно называть свои действия на юридическом языке, на прокурорском, следственном, но для себя, при разговоре с самим собой не отказывался и от простого, житейского понимания — закладывал мужика, под статью подводил. Но когда эти мысли и раскаяния слишком уж одолевали его, он вызывал в памяти целлофановый мешок с головой вора и стукача Ковеленова, представлял, что и его голова должна была оказаться точно в таком же мешке. И он снова становился тверд, снова готов был довести дело до конца.

Невродов ждал его. Приемная была пуста, в кабинете, кроме самого Невродова, тоже никого не было. Значит, подготовился к разговору, позаботился о том, чтобы не было лишних свидетелей его встречи с начальником следственного отдела городской прокуратуры.

— Входи, — бросил Невродов, увидев заглянувшего в дверь Пафнутьева. Прокурор сидел за своим столом массивно и неприступно, на подходившего Пафнутьева смотрел с подозрительностью.

— Привет, — сказал он, приподнявшись с кресла. — Садись, — проговорил Невродов сипловатым голосом, словно звукам было тяжело протискиваться сквозь узкую, сдавленную голосовую щель.

Пафнутьев охотно в полупоклоне пожал тяжелую, мясистую руку Невродова, сел, придвинул стул ближе к столу, этим движением показывал, что готов говорить плотно, к делу приступить немедленно.

— Похолодало, — сказал Пафнутьев. — Зима идет.

— Придет, — значительно кивнул Невродов, продолжая неотрывно смотреть на Пафнутьева. Все-таки опасался он провокации, все-таки не исключал мысли об обмане, допускал, что хотят выманить его из окопа и подставить под снайперский выстрел его такую заметную, такую большую и беззащитную фигуру.

— Иду сейчас по улице — батюшки-светы! Весь тротуар листьями усыпан. Всю зиму я ждал этого лета… А как пришло, как пронеслось — не заметил. И защемило, застонало что-то во мне…

— Молодость вспомнил? — улыбнулся наконец Невродов.

— Ага… За какой девушкой я убивался вот в такую же осень, за какой девушкой! — Пафнутьев обхватил лицо ладонями и горестно покачался из стороны в сторону.

— Плохих девушек не бывает, — серьезно сказал Невродов.

— А та была краше всех прочих! — не желал Пафнутьев расставаться со своими воспоминаниями.

— Увели?

— Нет. Сама ушла.

— Ну и дурак. Сам виноват.

— Конечно, Валерий Александрович, конечно.

— Жалеет?

— Она? Еще как!

— Вернуть не хочешь?

— Нет. Проехали. Видите ли, Валерий Александрович, как обстоят дела… Да, мне нравилась девушка в белом… Но теперь я люблю в голубом.

— Есенин, — кивнул Невродов.

— Может быть, — легкомысленно ответил Пафнутьев, не восторгаясь начитанностью прокурора, хотя и мог бы восхититься для пользы дела. Оба произносили пустые, незначащие слова, пытаясь по интонации, по взгляду, по выражению лица хоть что-то узнать о главном.

— Каждый может рассказать о себе нечто подобное. И всегда есть основания назвать потерпевшего дураком, — просипел Невродов, глядя в мокрое, покрытое ручейками дождя окно. — У меня к тебе, Павел Николаевич, один вопрос…

— Готов ответить немедленно.

— Не торопись… Я могу и подождать. Но ответить нужно обстоятельно. Или, скажем, доказательно.

— Слушаю!

— Сысцов, — проговорил Невродов, неотрывно глядя на Пафнутьева. — Вопрос ясен?

— Вполне. Больше вопросов не будет?

— Нет.

— Это мне напоминает анекдот… Когда ваш всенародно избранный президент уделался везде, где только мог, вызвал он из-под Кремлевской стены Иосифа Виссарионыча. Отряхнули с вождя земельные комья, причесали, трубку дали выкурить и повели к президенту. «Что делать?» — спрашивает тот. «Все очень просто, — отвечает вождь всех народов. — Прежде всего надо расстрелять депутатов, до единого. Партии разогнать, а их лидеров — на Колыму. И третье — выкрасить мавзолей в розовый цвет».

— Ха! — сказал Невродов. — А почему в розовый?

— Тот же вопрос задал и наш президент. А вождь всех народов усмехнулся в усы и отвечает… «Я так и знал, — говорит, — что возражений по первым двум вопросам не будет».

— Надо же… Чего только люди не придумают…

— Все это — правда святая, — заверил Пафнутьев.

— Сысцов, — напомнил Невродов.

— Если скажу, что беру его на себя… Этого недостаточно?

— Разумеется. Я сам должен быть уверен.

— Есть документы, которые наверняка убедят первого.

— Нет, — покачал головой Невродов. — Не пойдет. Его убеждать не надо, он и сам знает, кто такой Анцыферов. За что его и ценит. Понимаешь? Анцыферов в его команде. Все остальное просто не имеет значения. И он его не отдаст.

— Отдаст.

— Павел Николаевич… Это не разговор. Я сто раз скажу, что не отдаст, а ты мне в ответ двести раз скажешь, что отдаст… Ну и что? С места мы не сдвинемся.

Пафнутьев вынужден был признать правоту Невродова. Прокурор области безошибочно нащупал самое слабое звено во всех его построениях. Старый волк Невродов прекрасно знал систему взаимоотношений в верхних слоях городской власти, и склонить его к отчаянным авантюрам, зыбким, ненадежным ходам было невозможно. Вся продуманная до мелочей операция Пафнутьева повисла на волоске. Осуществить ее один он не сможет, это невозможно. Сгорит при первых же шагах.

— Вот так, Павел Николаевич, — подвел итог Невродов. — Я рад, что мы с тобой поговорили, познакомились поближе… Возможно, в будущем нам еще представится возможность поговорить на эти щекотливые темы, но сейчас… Рановато.

— Такой возможности больше не будет.

— Почему?

— В вашем кресле будет сидеть другой человек.

— Ну что ж… Чему быть, того не миновать.

— Или сейчас, или никогда.

— Не вижу реальной возможности.

— Не надо, — Пафнутьев выставил вперед ладонь, как бы не подпуская к себе опасливость прокурора, но тут же смутился, поняв, что этот жест он перенял у Инякиной. Та тоже в трудные минуты разговора выставляла вперед узкую ладошку и твердо говорила: «Не надо!» — Хорошо, — сказал Пафнутьев. — Тогда я перехожу на открытый текст.

— Давай.

— У вас есть верный человек? Один, только один?

— Найдется.

— Поступаем так… Вы даете мне этого человека. И мы с ним проводим операцию. Он — ваш представитель, он освящает мои действия светом высшей власти. В случае успеха — вы на коне. Вы все знаете, приняли своевременные меры, вы всегда держите руку на пульте. Или на пульсе, не знаю, как лучше. И докладываете на любом уровне об успешной борьбе с коррупцией в высших эшелонах.

— Дальше не надо. Я сам соображу, как вести себя в случае успеха. Тут много ума не надо, — просипел Невродов насмешливо. — Приступай, Павел Николаевич, ко второму варианту.

— В случае неудачи, провала, просчета… Ваш человек заявляет, что действовал самостоятельно, втайне от руководства. А пошел он на эту авантюру, соблазнившись посулами проходимца Пафнутьева, который после известных потрясений потерял рассудок и впал в беспокойство и неистовство. И я сгораю в гордом одиночестве.

— И мой человек сгорает, — напомнил Невродов.

— Вы найдете способ спасти его.

Невродов долго смотрел на Пафнутьева, буравя его маленькими остренькими глазками. Потом отвернулся к окну, долго смотрел на пролетающие мимо окна громадные кленовые листья. Сквозь открытую форточку слышался даже легкий хруст, с которым листья отламывались от ветвей.

— Зачем тебе это надо, Павел Николаевич? — спросил наконец Невродов.

— Не знаю… Но чую — надо.

— Так, — медленно протянул Невродов, а помолчав, опять произнес: — Так… Говоришь, нравилась девушка в белом?

— Да. Но теперь я люблю в голубом.

— Как ее зовут?

— Не скажу.

— Почему? — Маленькие брови Невродова медленно поднялись надо лбом, и лицо его приобрело обиженное выражение.

— Сглазить боюсь.

— Да? — еще больше удивился прокурор. — Надо же… Ну и правильно, что не говоришь. Значит, в самом деле любишь… Действительно, чтобы решиться на такое… Надо влюбиться. А я вот невлюбленным живу…

— Это тяжело, — посочувствовал Пафнутьев.

— Тяжело, — согласился Невродов. — Недавно вот хватил лишнего и даже слезу пустил, себя жаль стало. — Невродов часто заморгал, и Пафнутьев сразу представил себе, как плакал, перепив, областной прокурор. — Понимаешь, Павел Николаевич, я вращаюсь в таких кругах, в таком обществе, что и влюбиться-то мудрено… Судьи, следователи, судебные исполнители… Какая любовь!

— А секретарша? — лукаво спросил Пафнутьев. — По-моему, очень приятная девушка, а?

— Я ее боюсь.

— Ее?! Почему?

— Даже в кабинет лишний раз вызвать не могу… Лучше сам потрачу полчаса и дозвонюсь, куда надо… Мне кажется, она видит меня насквозь.

— И что же она видит?

— Знаешь, Павел Николаевич… Похоже на то, что я втрескался в нее. — Невродов посмотрел на Пафнутьева с полной беспомощностью.

— Но это же прекрасно!

— Ты думаешь?

— Уверен.

— Я вон какой… Толстый, неповоротливый… Я не знаю даже, что с ней делать, как…

— Знаете, Валерий Александрович, что я вам скажу… Всегда почему-то кажется, что красивые женщины предназначены для других надобностей, для какой-то другой цели появились они на земле. А потом выясняется, что это тоже женщины. И ничего женщины, Валерий Александрович!

— Умом-то я понимаю, а вот… Ну да ладно, ближе к делу. Как поступим?

Пафнутьев ждал этого вопроса, понимая, что бестолковый треп о женщинах понадобился Невродову только для того, чтобы еще раз все прикинуть, сопоставить, определить степень риска.

— Вы даете мне своего человека, и мы начинаем немедленно.

— Он в самом деле предлагал тебе свой кабинет?

— И не один раз.

— Понимаю, — кивнул Невродов. — У них растут аппетиты. Город они уже съели, взялись за область… А у нас полтора десятка маленьких городков… Там тоже есть, что к рукам прибрать… Вот им и понадобился свой областной прокурор. Ну ладно… Где наша не пропадала. Будь что будет.

— В бой? — радостно спросил Пафнутьев.

— В бой. Но условия ты сам назвал, помнишь? Если победа, это моя победа, если поражение — твое поражение.

— Заметано, — обернулся Пафнутьев уже от двери. Выйдя в приемную, он подошел к секретарше. Молодая девушка с гладко зачесанными и собранными на затылке в пучок волосами сначала дописала строку в журнале, закрыла его, отложила в сторону и лишь тогда подняла глаза на Пафнутьева.

— Вам что-нибудь нужно?

— Давно в прокуратуре?

— А что?

— Да ничего… Я смотрю, прокуратура уже оказала на вас пагубное воздействие.

— В чем же она выражается, эта пагубность?

— Вы не по годам строги, вы в постоянном напряжении… Вы, наверно, чувствуете себя на передовой, да? Расслабьтесь, милая девушка! Разогните кулачонки, улыбнитесь, забросьте ногу на ногу, посидите на подоконнике.

— У вас все? — спросила девушка с уже вполне профессиональной холодностью.

— Нет, я не сказал главного. Шеф, — Пафнутьев кивнул на дверь кабинета Невродова, — просил сделать ему чай. С лимоном. В соседнем магазине бывают пряники… Валера просто обожает чай с пряниками. Он без них жить не может. Вы так сурово с ним разговариваете, что он пожаловался… Робею, говорит, даже чаю попросить.

— Шутите? — осуждающе спросила девушка.

— Ничуть. Вот передал вам пять тысяч рублей на пряники и чай, — Пафнутьев положил на стол купюру. — Не забудьте про лимон.

— Если шутите… Убью! — улыбнулась наконец девушка. И, встав из-за своего столика, направилась к вешалке.

— Боже, сколько же вас на меня одного! — ужаснулся Пафнутьев. И чрезвычайно довольный собой, покинул здание прокуратуры, четко печатая шаг в широких гулких коридорах этого старинного здания, оставшегося от презренных царских времен.

* * *

Все-таки, несмотря на внешнее простодушие, Пафнутьев был коварен и, кажется, самой природой предназначен для того, чтобы строить ближним всевозможные ловушки, рыть для них волчьи ямы, пакостить и ломать судьбы. Правда, многолетнее зависимое положение не давало развиться этой пагубной страсти, не давало проявиться ей настолько, чтобы она стала заметной для окружающих. И лишь обосновавшись в кабинете начальника следственного отдела, лишь усевшись за большой двухтумбовый стол и получив хотя и старое, поскрипывающее, жестковатое, но все же кресло, он вдруг ясно и сильно ощутил непреодолимую тягу к авантюрам и интригам. И конечно же, перво-наперво обратил свой пристальный взор на простодушного своего начальника, на прокурора Анцыферова Леонарда Леонидовича.

Действительно, Анцыферов был человеком простоватым, отзывчивым, бесхитростно радующимся каждому подарку, игрушке, шутке. Это выдавало натуру незлобивую, нелукавую. Да, конечно, суровые жизненные обстоятельства вынуждали его принимать решения жесткие, а то и несправедливые. Анцыферов и сам этого не отрицал, но оправдывал себя тем, что поступает не по своей воле, убеждал в том, что другой на его месте вел бы себя еще хуже, а кроме того, думал он, эти незначительные и кратковременные нарушения закона перекрывались громадной общественной пользой, которую приносил он на прокурорском посту.

Да, это надо признать — в хорошем настроении, когда не терзали его ни сысцовские указания, ни пафнутьевские козни, он трепетно и с искренним волнением произносил такие слова, как «государство», «народ», «правосознание». И если ничто не мешало, с особым наслаждением и душевной радостью поступал строго по закону, долго помнил об этом, проникаясь к себе уважением, а то и восхищением. Если же по каким-то причинам поступить по закону он не мог, Анцыферов так же искренне страдал, правда, несильно. Наверно, все-таки его можно было назвать и жестоким, и сентиментальным — жестоким вынужденно, а сентиментальным по велению души. Он знал, что эти два качества являются родными сестрами, знал, потому что иногда читал классику. И надо же — запоминал только то, что через годы ему стало как-то пригождаться, что в чем-то его оправдывало. Это обстоятельство лишний раз подтверждало, что есть где-то в нашем теле тайный о́рган, не открытый еще, не описанный медиками, орган, который все о нас знает и заранее предупреждает — это запомни, это тебе пригодится, это тебя коснется через десять, двадцать, тридцать лет. И Анцыферов запоминал, а в нужную минуту мог блеснуть такой точной цитатой из Салтыкова-Щедрина, например, что все просто поражались его уму и начитанности. Однажды он вот так взял да и на каком-то совещании публично произнес слова, которые многие запомнили и даже записали…

— Суровость российских законов смягчается необязательностью их исполнения, — сказал Анцыферов, забыв, правда, назвать автора. В результате многие решили, что сам прокурор мыслит столь дерзко, и прониклись к Анцыферову изумлением.

Детскость, незащищенность Анцыферова выдавала и его страсть рассматривать себя в зеркало, причем подолгу, придирчиво, радуясь и огорчаясь тем небольшим открытиям, которые в это время совершал. Вот увидит тощеватую шею или волос, торчащий из ноздри, — огорчается, искренне, глубоко огорчается, а отметит задорный блеск в глазах, этакий орлиный взгляд, сохранившиеся еще зубы — радуется, даже засмеяться может простодушно так, беззаботно.

И подарки любил, игрушки. Дома охотно, увлеченно стрелял из детского пистолета странными такими палочками с резинкой на конце, которые при удачном выстреле прилипали к гладким поверхностям — к полированной дверце шкафа, к стеклу, к зеркалу. И со своим десятилетним сыном Анцыферов, случалось, целыми вечерами соревновался в меткости, пока мальчишке уже не надоедало и он не начинал просить пощады.

Да, и в таких случаях проявлялось наличие в теле какого-то о́ргана, предсказывающего будущие испытания, словно что-то подталкивало Анцыферова — повозись с сыном, удели внимание, не пожалей времени, потому что скоро, совсем уже скоро на долгие годы будешь лишен этого общения, а мальчишка твой вихрастенький без отца будет расти, без твердой его руки и надежной опоры.

Это надо сказать — долгие годы тюрьмы маячили за спиной у Анцыферова, а он и не догадывался. Это тайное, скрытое знание проявлялось в его подсознательном стремлении побыть дольше дома, поболтать с сыном, затянуть утреннее чаепитие с женой — моложавой, ухоженной и к нему относящейся с явным снисхождением. И ласки его она принимала без восторга и нетерпения, с еле заметной, но все же досадой — ладно уж, так и быть, попользуйся мною, только быстрее. И всегда в таких случаях с беспомощной улыбкой вспоминал Анцыферов анекдот… Приходит муж домой, жена спит, а рядом записка… «Если будешь трахать — не буди, устала». Не потому ли потянулась его душа, жаждущая любви и ласки, к юной парикмахерше, единственной его отраде в последнее время. И ублажал ее подарками все более дорогими и затейливыми — то ли боялся потерять, то ли чувствовал близкую разлуку.

Игрушечные пистолеты — ладно, но и другие игрушки любил Анцыферов, и другие забавные безделушки тешили его душу, чем и воспользовался хитроумный Пафнутьев. Кто-то имел неосторожность подарить Анцыферову роскошную коробку с заморскими фломастерами. И так этим порадовал прокурора, что тот несколько дней просто маялся, не зная, куда бы их приспособить, что бы такое написать этими красивыми палочками, какое бы достойное применение им найти.

И нашел.

Начал Анцыферов на заявлениях, на жалобах, на уголовных делах писать резолюции. Это ладно, он и раньше писал, но теперь делал это в разных цветах. Фломастеров было много, они были такие яркие, что Анцыферову захотелось выработать систему — чтобы цвет соответствовал его отношению к тому или иному документу. К примеру, если он расписался красным фломастером, то подчиненные знают — осторожно, опасность, лучше десять раз проверить, а еще лучше вообще данному жалобщику отказать. А если подпись зеленая — само собой разумеется, что этому человеку, этой бумаге необходимо дать зеленую улицу. Но системы не получилось, слишком это все оказалось сложным, громоздким, да и для всех очевидным. Поэтому Анцыферов, оставив коробку на столе для украшения, просто брал первый попавшийся фломастер и писал то или другое словцо, какое казалось ему в этот момент наиболее уместным. Помещая в картонную обложку какую-нибудь жалобу или прошение и отправляя Пафнутьеву для исполнения, Анцыферов с непростительным легкомыслием писал прямо на обложке словцо, которое не совсем вписывалось в суровую прокурорскую систему. Например, широко в углу писал — «Сохранить». И расписывался. Или еще нечто более затейливое — «Очень важно, может пригодиться». Или — «Не забыть использовать при удобном случае». И другие словечки — «Это западня», «Требует осторожного применения», «Этим можно прижать» — словечки, которые в общем-то не таили в себе ничего криминального, но в руках злонамеренных могли вспыхнуть неожиданно и обжигающе.

Что, собственно, и произошло.

Знакомясь с этим прокурорским творчеством, получая от Анцыферова папки с красивыми надписями, Пафнутьев неизменно делал одно и то же — с документами поступал, как они того заслуживали, а картонные обложечки бережно прятал в сейф. И через некоторое время у него скопилось достаточное количество этих обложек, чтобы можно было подумать об их разумном использовании. Без надобности он их из сейфа не вынимал, и прокурорские папочки сохранились в первозданной красе — не выгорели на солнце, их не замусолили немытые небрежные пальцы, не изломались и не потускнели.

И наступил день, когда Пафнутьев папки из сейфа вынул. И бережно положил их на свой стол. И снова вчитался в анцыферовские каракули…

И усмехнулся.

И была в каждом его движении, в каждом жесте, взгляде суровая неотвратимость.

* * *

Придя в себя, Женя Званцева некоторое время лежала, глядя в темное пространство комнаты. Прислушалась. В доме стояла тишина. Значит, она одна в квартире. И этого человека из прокуратуры нет, ушел. Что же произошло? И как бы внове она осознала недавний приход Пафнутьева, его неожиданное сообщение, телефонный разговор… Неужели это был Сергей? Да, это был он, она узнала его голос, голос сохранился…

А она уже успела и похоронить его не один раз, и воскресить, и проклясть, и простить. А когда все это довело ее до полного изнеможения, когда она уже начала терять рассудок и перестала понимать, что происходит в действительности, а что в ее воображении, пришел этот человек из прокуратуры…

Женя встала с кровати, осмотрелась, вышла в комнату. Окинув взглядом квартиру, она только сейчас увидела и захламленность, и тряпье по углам, пыль на полках, немытые стекла, несвежие занавески вместо штор… Она пришла в ужас и бросилась спешно убирать квартиру, будто знала наверняка, что через час-два вернется муж и ей нужно успеть приготовиться, убрать… Но через несколько минут Женя бессильно опустила руки, поняв, что это работа не на один день. Да и не придет он сегодня, не придет и завтра… Женя внимательно и тоже как бы внове посмотрела на свои руки. Это были руки вдовы, которой приходится самой и стирать, и готовить пищу, и купать детей, чинить кран и электропроводку…

Взгляд ее скользнул по столу, зацепился за записку, оставленную Пафнутьевым. Прочитав, она ее отодвинула, не найдя ничего существенного, кроме номера телефона. Позвоню, подумала она, надо обязательно позвонить завтра же с утра. И тут же рука ее словно сама по себе потянулась к телефону — Женя не могла сдержать в себе чувства, которые навалились на нее после разговора с Сергеем, она была уверена, что разговаривала именно с ним. Мучительно захотелось с кем-то, хоть с кем-нибудь переброситься словечком, освободиться от того напряжения, которое осталось в душе…

Так уж случилось, а так случается всегда: после исчезновения близкого человека пропадают и его друзья, теряя интерес к этому дому, где когда-то им было так неплохо. Подруги Жени тоже отшатнулись, она их понимала — постоянно видеть чужое горе, постоянно присутствовать при чужом горе слишком тягостно и гостям, и хозяевам. И уже через месяц-второй дом окончательно опустел, а если кто и решался напомнить о себе, поздравить, то только по телефону.

Подумав, пошелестев блокнотом, Женя набрала номер телефона человека, который не забывал ее все эти мучительные месяцы, — страховой агент Изольда Цыбизова. Она немало побегала, выбивая ей страховку за сгоревшую машину, да и потом позванивала, интересовалась жизнью. Получить страховку при исчезнувшем муже оказалось непросто. И здесь ей помогла Цыбизова. Получив деньги, Женя последние три месяца жила только на них…

Цыбизова частенько заходила к ним, когда Сергей еще был дома, когда у него только появилась машина и ее необходимо было застраховать. У нее с Сергеем находились общие знакомые, и постепенно Цыбизова стала другом дома. Женя всегда радовалась ее звонкам, потому что все-таки это был человек из прошлой, счастливой жизни, когда у нее все так хорошо складывалось.

— Золя, — едва произнеся это имя, Женя почувствовала, что ей трудно говорить. — Золя, это я, Женя…

— Боже! Что случилось? У тебя такой голос, что я сразу подумала о чем-то плохом!

— Случилось… Понимаешь… Даже не знаю, как тебе сказать… В общем так…

— Женя! Соберись! И говори.

— Сергей жив, — не столько сказала, сколько простонала Женя.

— Что?!

— Сергей жив. Я только что с ним разговаривала по телефону… Представляешь? Полгода бегала по моргам, а он все это время лежал в больнице.

— И вы поговорили?

— Да… Он не узнал меня… После автомобильной аварии у него с памятью плохо… Поэтому он не мог ничего о себе сообщить… А тут пришел человек из прокуратуры и соединил нас по телефону…

— А при чем тут прокуратура?

— Не знаю… Они занимаются, наверно, всем этим… Я почему еще позвонила… Если теперь выяснилось, что он живой… Мне не придется возвращать деньги по страховке? А то ведь у меня их уже нет. Ты мне лучше сразу скажи…

— Какие деньги? О чем ты говоришь? Ты получила за сгоревшую машину. Ведь машина действительно сгорела? Сгорела. Значит, все правильно. И потом, как можно отнять деньги, если у тебя их нет?

— Ну… Не знаю… Посадить могут.

— Никто тебя не посадит. Сейчас есть кого сажать. Все это чепуха… Ты уверена, что разговаривала именно с Сергеем? Может быть, это кто-то другой?

— По голосу мне показалось, что это он…

— Не может быть! — твердо, даже с какой-то ожесточенностью произнесла Цыбизова. Будь Женя в более спокойном и рассудительном состоянии, она наверняка заметила бы странность в словах Цыбизовой. Не было в ее голосе ни радости за подругу, ни слишком уж большого удивления, была какая-то ожесточенная уверенность в том, что такого не может быть. А Женя услышала в ее словах именно радость, именно удивление.

— А вот случилось, — улыбнулась она.

— Где он сейчас? — спросила Цыбизова.

— В больнице… Представляешь, он все эти полгода провел в больнице… Авария была страшная, ты же знаешь, во что превратилась машина… А он выжил. Только память отшибло… Но тот человек из прокуратуры сказал, что это временно, что все наладится и Сергей все вспомнит. Он уже сейчас многое вспоминает.

— Что он вспоминает? — спросила Цыбизова, но тут же спохватилась и добавила: — Ты же говоришь, что он тебя не узнал?

— Он меня даже не видел, понимаешь? Он только голос мой не узнал, а меня он узнает, никуда не денется, — несмело засмеялась Женя, едва ли не впервые за последние полгода. — Я хочу сходить к нему прямо сейчас… Как ты думаешь? Меня пропустят?

— Не стоит, Женя, — твердо сказала Цыбизова. — Зачем тебе торопиться? Приведешь себя в порядок, причешешься, умоешься, марафет наведешь… И завтра сходишь. Купишь чего-нибудь… И потом, знаешь, на ночь глядя… Кто их знает, какой у них там режим.

— Тоже верно, — согласилась Женя. — Я даже не знаю, что ему купить, что можно…

— Если он там уже полгода, то все ему можно… Яблоки, курицу, рыбы какой-нибудь…

— Ой, Золя, ты даже не представляешь, в каком я состоянии… Все из рук валится, ничего не соображаю. Кинулась уборку делать, не могу. Как ты думаешь, его отпустят домой?

— Трудно сказать, — замялась Цыбизова.

— Им же все равно, лежит он в палате или дома? Дома даже лучше, и уход другой, и питание, и вспомнит он все быстрее…

— Конечно, Женя, конечно, — Цыбизова явно не могла найти слов сочувствия и произносила какие-то необязательные слова только для того, чтобы поддержать разговор.

— Может, вместе сходим, а? А то я, честно говоря, боюсь… Представляешь, просто боюсь.

— Не надо вместе, — отсекла Цыбизова даже саму возможность. — Он должен тебя увидеть, ты должна его увидеть… Тут чисто психологические тонкости… Потом уже, на второй, третий раз, сходим вместе…

— Тоже верно, — согласилась Женя.

— В какой он больнице? — решилась наконец Цыбизова на главный вопрос.

— Не знаю, этот человек, который приходил, не сказал… Но у нас одна больница с травматологическим отделением… Наверное, он там. Он оставил свой телефон…

— Записываю.

И Женя назвала телефон Пафнутьева. И только тогда обратила внимание на приписку… «Никуда не ходить, никому не звонить…» Но опять не придала большого значения этим словам, решив, что Пафнутьев просто хотел избавить ее от лишних хлопот.

— Записала, — сказала Цыбизова, и только теперь Женя обратила внимание на ее тон, какая-то холодность проскочила, какой-то второй смысл. Вроде не было у Цыбизовой оснований говорить с таким деловым удовлетворением, с такой сухостью. Женя озадачилась, но первое же объяснение, которое пришло, вполне ее успокоило — она слишком надоедает людям своими несчастьями.

— Золя, ты уж извини меня, ради бога, за этот звонок… А то пристала к тебе… Мне просто некому было позвонить.

— И правильно. И никому не звони.

— Если нетрудно, позвони в больницу, ты сможешь… А то разревусь и ничего толком не узнаю… Ладно, Золя?

— Хорошо, — в голосе Цыбизовой послышалось нетерпение, она словно хотела побыстрее закончить разговор. — Если узнаю что-нибудь новое, обязательно позвоню. Договорились? Все. Держись! — и Цыбизова положила трубку.

Женя была в растерянности. Она хотела было тут же снова набрать номер Цыбизовой, но остановилась. Ее извинения никому не нужны, она сделает еще хуже, будет выглядеть назойливой, слезливой. Женя даже отодвинула телефон от себя, чтобы не возник соблазн звонить кому-то еще. И окинула взглядом квартиру, прикидывая, что сделать в первую очередь.

Цыбизова положила трубку, достала из пачки сигаретку, щелкнула зажигалкой.

— Ни фига себе новость, — пробормотала она вслух. — Ни фига себе… Ну что ж, будет чем порадовать Маратика. Держись, Маратик.

Цыбизова подняла трубку, набрала номер. На том конце провода трубку долго не поднимали, слишком долго, но Цыбизова, видимо, к этому привыкла и спокойно продолжала ожидать. Наконец в трубке раздался мягкий мужской голос.

— Привет, Маратик, как поживаешь?

— Все лучше и лучше. К тебе в гости собираюсь. Как ты думаешь, это будет кстати?

— Нет, некстати.

— Что так? — огорчился Байрамов.

— Новости есть… Ты помнишь человека по фамилии Званцев? Сергей Дмитриевич Званцев?

— Прекрасно помню. Талантливый был журналист. Мне очень его не хватает последнее время.

— Могу тебя порадовать… Он жив.

— Не понял?

— Званцев жив.

— Что за чушь! Этого не может быть! С того света не возвращаются! Ты шутишь?

— Жена сказала. Его жена.

— А она откуда знает?

— Разговаривала с ним по телефону. Он в больнице. Чувствует себя неплохо. Собирается выписываться.

— Говори, я слушаю!

— К ней приходил человек из прокуратуры… Этим занимается прокуратура. Соединил их по телефону. Званцев ни фига не помнит, с памятью у него неважно… Но она узнала его по голосу.

На том конце провода наступило молчание. Цыбизова знала эту привычку собеседника замолкать, иногда надолго, и терпеливо ждала, время от времени затягиваясь сигаретой. Она не торопила собеседника и не задавала вопросов.

— Какая больница? — спросил наконец Байрамов.

— Центральная, скорее всего… Только там у нас есть травматологическое отделение. Командует некий Овсов. Могу уточнить!

— Ни в коем случае! — быстро ответил собеседник. — Повторяю — ни в коем случае!

— Да поняла я, поняла. Не надо так волноваться.

— Кто был из прокуратуры?

— Не знаю, но есть телефон, — Цыбизова продиктовала номер Пафнутьева.

— Я, кажется, знаю, кто это… Начальник следственного отдела. Удивительная личность. Обладает потрясающей способностью путаться в ногах. Да, это он, — повторил Байрамов, сверившись, видимо, по какой-то записи. — Ну, что ж, я не виноват… Он сам ко мне пристает.

— Кто? — спросила Цыбизова, но собеседник не услышал ее вопроса.

— Как бы там ни было… У нас один выход.

— Какой?

— Сама знаешь.

— Когда?

— Не думай об этом… Посмотри лучше в окно… Красивые женщины должны чаще смотреть в окно. Осень, падают листья, идет дождь. Не съездить ли нам куда-нибудь, а? Где много солнца, тепла, вина… Где играет музыка и плещут теплые волны… Скажи, красавица, ты была когда-нибудь на Канарских островах?

— Только собиралась.

— Тогда хорошо… Уезжаем через несколько дней. Мне бы не хотелось быть в городе, когда тут начнутся всякие события… Я хочу быть подальше. Не возражаешь?

— Я ведь уже собралась.

— Молодец. Я тебе недавно советовал посмотреть в окно… Ты посмотрела?

— Посмотрела.

— Что ты там увидела? Игрушка на месте?

Цыбизова положила трубку на стол, подошла к окну, выглянула во двор. Серая «девятка», чуть присыпанная мокрыми листьями, стояла прямо под фонарем, соблазнительно поблескивая влажными боками. Вернувшись к столу, она снова взяла трубку.

— На месте.

— Поздравляю с премией.

— С одной?

— Одной, но тройной. Устраивает?

— Вполне, — сказала Цыбизова и положила трубку. Снова затянулась, отложила сигарету и прошла к мягкому низкому креслу. Села, откинув голову, закрыла глаза. — А что делать? — произнесла Цыбизова вслух. — Что делать, дорогуша? Не спрашивай, ты прекрасно знаешь, что нужно делать… Тебе, дорогуша, пора срочно рвать когти. Так это называется у приличных людей. Рвать когти. Ты честно отработала, и надо побыстрее линять. Тройная премия… Вот получай и смывайся. И прости-прощай, село родное, в края дальние пойдет девочка… Рви, Золя, когти. Иначе будет поздно.

* * *

Халандовский волновался, что бывало с ним чрезвычайно редко. Он уже проснулся с учащенно бьющимся сердцем и сразу вспомнил, что предстояло ему сделать в этот день. А предстояло нечто совершенно дикое — он должен был вручить Анцыферову небольшой пакетик с пятью миллионами рублей, ровно сто штук пятидесятитысячных купюр. Пакетик действительно был небольшой, вдвое тоньше пачки сигарет, и говорить-то не о чем. И, едва вспомнив о нем, Халандовский затосковал, как перед делом неприятным, тягостным, но которое никто, кроме него, не выполнит.

Обычно Халандовский просыпался свежим и бодрым, шумно плескался в ванне, мурлыкал, а то и распевал во весь голос песни молодости — мы едем за туманом и за запахом тайги, но кондуктор не спешит, поскольку понимает, что с девушками я прощаюсь навсегда, а у тебя на ресницах серебрятся снежинки, взгляд печальный и нежный говорит о любви, да только черному коту и не везет… Такими словами и такими мелодиями начинал свой день Халандовский. Но сегодня в душе его не было песен, сегодня с утра в нем поселилось что-то повизгивающее и постанывающее.

Он ходил по комнате в пижаме, свободной и распахнутой, поскольку не было на ней ни единой пуговицы — Халандовский ворочался во сне, и пуговицы при этом вырывались с корнем. Он сам потом подбирал у кровати пуговицы с мохнатыми хвостами, вырванные до дыр, будто в смертельной схватке. Да, думал он, вот так помрешь, не дай бог, во сне, и Пафнутьев наверняка сделает вывод, что директор гастронома до последнего вздоха сражался за свою жизнь, — Халандовский горько усмехнулся, подошел к окну, распахнул форточку.

Шел тихий, почти неслышный дождь, сбивая на землю последние оставшиеся листья. Халандовский с бесконечной печалью смотрел на падающие листья, и в глазах его можно было прочитать только одно: «Не так ли и ты, Аркаша…» И до того ему стало горько, до того стало жаль себя, что он решительно направился на кухню, распахнул холодильник и, только взяв в руки холодную бутылку, осознал, какое неуместное, безответственное желание посетило его в это утро. И, поставив бутылку на место, захлопнул холодильник.

— Зима, — бормотал он, неприкаянно бродя по квартире. — Зима катит в глаза… Помертвело наше поле, помертвело… Нет уж дней веселых боле… Зима… И неизвестно, где ты ее встретишь, в каких краях, в каких лагерях…

Халандовский снова побрел к окну — редкие окна светились во влажной, шуршащей темноте раннего осеннего утра. И надо же, вот эти тусклые окна, затянутые сеткой дождя, почему-то растрогали Халандовского настолько, что он готов был всплакнуть. Прошло какое-то время, прежде чем он понял, почему окна так его растрогали. Последний раз с таким обнаженным чувством он видел в темноте светящиеся окна лет десять назад, когда в каком-то безумстве бегал за одной красивой девушкой, да что там бегал — он ею жил, дышал, и все, что тогда делал, все, что думал, все деньги, которые тратил, все было направлено на одно — увидеть ее снова. Доходило до того, что он сознательно искал в ней недостатки и находил их, находил только для того, чтобы хоть немного снизить накал, немного образумиться и убедить себя, что и она всего-навсего живой человек, и только. Не помогало. Он никого не видел вокруг, не мог ничем заниматься, он худел и чах, и самое главное — был счастлив всем этим. Халандовский добился своего — оказался с нею однажды в каком-то городе, куда прилетел к ней, она была в командировке, он оказался с ней в одной гостинице, в одной кровати. Добиваться своего Халандовский всегда умел, а тогда он просто не мог не добиться, потому что к этому свелась вся его жизнь.

И вот они в гостиничной кровати, вокруг никого, никто им не мешает, а она послушна и податлива. И они сделали тогда то, что было положено природой, все получилось и состоялось. И только после этого он в лунном свете, в сумасшедшем лунном свете взглянул на свою красавицу. Нет, она не стала менее красивой, менее желанной, но в ее позе, в глазах, в немногих словах, которые обронила, была такая жертвенность, такая покорность судьбе, невеселой, надо сказать, судьбе…

— Да, — произнес Халандовский, стоя продрогшим у окна в пижаме с дырами вместо пуговиц, — да… В ней была какая-то подневольность. Бывает жертвенность счастливая, пусть она будет самоотверженная, остервенелая, в конце концов… Но у нее была жертвенность подневольная. Словно, пересилив себя, съела какую-то гадость…

Больше Халандовский ее не видел.

Не пожелал.

— Но какое было счастье ухаживать за ней! — воскликнул он с потрясенной душой и постаревший на десять лет. — Какое это было время… Нервное, взвинченное, безумное… Она… Скорее всего, она была просто глупа. Она полагала, что приличная женщина так и должна себя вести после траханья, — проговорил Халандовский. — А у тебя, Аркаша, хватило силы, мудрости понять это и простить бедную девочку. И взять себя в руки. Но чем же ты занимался после этого целых десять лет? Ты, Аркаша, делал деньги. Не самое пустое занятие, но и вспомнить особенно нечего.

Резкий телефонный звонок оборвал трепетные воспоминания Халандовского, и он с некоторой опаской взял трубку.

Звонил Пафнутьев.

— Спишь? — спросил он.

— Какой сон, Паша… Какой сон.

— Бодрствуешь?

— Тоже нет… Странное сумеречное состояние… Девушки вспоминаются…

— Это прекрасно. К бою готов?

В ответ Халандовский так тяжело, так безысходно вздохнул, что Пафнутьев сразу понял его состояние.

— Держись, Аркаша! Держись!

— Ты меня, Паша, конечно, извини, но я чувствую себя подонком. В прямом и полном смысле слова.

— Это пройдет.

— Не знаю, может быть, и пройдет… А может, и нет. Мне не приходилось вот так внаглую предавать человека. Какой он ни подлец, какая он ни сволочь, но я! Паша, а я — кто? Понимаешь? Поступая так, подсовывая ему эту куклу, я тоже, получается, не лучше! Более того, хуже!

— Ты все перепутал, Аркаша. Ты в петле. А он стоит рядом и ждет удобного момента, чтобы вышибить из-под тебя табуретку.

— Паша… Я могу обмануть покупателя и без его разрешения взять у него десять граммов колбасы… Он не похудеет от этого, он даже здоровее будет, потому что колбаса наша для здоровья вредна. Но вот так, сознательно, продуманно, целеустремленно, посадить человека за колючую проволоку…

— Ты предпочитаешь сам сесть вместо него?

— Я не о том…

— А ты знаешь, скольких он посадил? Невинных? Знаешь?!

— Зачем мне это знать… Я о себе говорю, а ты о нем талдычишь.

— Ладно, — оборвал Пафнутьев стенания друга. — Поговорим об этом вечером. А пока один вопрос…

— Ну? — слабым голосом произнес Халандовский.

— Ты готов?

— Я пойду на это, Паша. Все сделаю так, как договорились.

— Ты тверд?

— Конечно, нет… Но все исполню наилучшим образом.

— Все приготовил?

— Как и договаривались.

— Это прекрасно! — Пафнутьев своими возгласами пытался как-то расшевелить Халандовского, но тот пребывал в устойчивом печально-обреченном состоянии. — Слушай меня внимательно. И не говори потом, что не слышал. К тебе придет человек. И скажет, что он от меня.

— Понял, — кивнул Халандовский.

— Ты дашь ему бомбу, которую приготовил. И он сделает на ней кое-какие пометки. Понимаешь, о чем я говорю?

— Как не понять… — грустно проговорил Халандовский. — Технология эта мне хорошо знакома.

— До скорой встречи! — с подъемом произнес Пафнутьев и положил трубку.

— Будь здоров, дорогой, — пробормотал Халандовский уже по дороге в ванную. — Удачи тебе, дорогой… И долгих лет жизни. И мирного неба над головой…

Когда через час в дверь позвонили, Халандовский был уже в халате, и мокрые его волосы свисали на лоб, на уши, придавая выражение еще более горестное. На пороге стоял человек в сером плаще, мокрой кепке и со стареньким «дипломатом». Он смотрел на Халандовского требовательно и улыбчиво.

— Я не заблудился? — спросил незнакомец.

— Проходите.

Гость разделся, оставив в прихожей мокрую одежду, и прошел в комнату. Был он моложав, почти лыс, но взглядом обладал быстрым и острым. Сев к столу, чемоданчик поставил у ног, выжидательно посмотрел на Халандовского.

— Простите… Вы от кого? — решился задать вопрос Халандовский.

— Мне велено сказать, что я от Пафнутьева.

— А на самом деле от кого?

— Других фамилий не будет. Пусть останется глубокой тайною, как поется в песне.

Халандовский вздохнул, взял с полки завернутые в газету деньги и положил на стол. Гость удовлетворенно кивнул, развернул газету.

— О, так много не надо, — он отобрал пять купюр, остальные вернул. Халандовский опять сунул деньги в какую-то щель между книгами, стопками, коробками. А гость тем временем достал из чемоданчика свои принадлежности и занялся деньгами. Халандовский не стал проявлять любопытства и сел в кресло за спиной гостя. Теперь у него была возможность внимательно его рассмотреть. Мокрые внизу штанины, заношенный костюмчик, да и постричь его не мешало бы, подровнять пучки волос за ушами. Но почувствовал в нем Халандовский и стальную пружину. В этом человеке не было колебаний, раздумий, сомнений. Он четко и с каким-то внутренним убеждением выполнял свою работу — пометил деньги, написав на них два слова — «взятка прокурору», потом деньги и газету, в которую они были завернуты, присыпал порошком из штуковины, похожей на перечницу.

— Вот и все, — сказал человек, поднимаясь. — Положите эти купюры не сверху, а вглубь пачки. Отсчитайте пять-десять чистых и после них положите эти вот грязные, — человек улыбнулся неожиданно простодушно. — Не вздумайте заменить газету. Деньги должны быть именно в этой. — Вопросы есть?

— Они не слипнутся?

Вместо ответа человек похлопал Халандовского по руке, улыбнулся подбадривающе.

— Все будет в порядке.

— Может, обсохнете? Выпьете чего-нибудь?

— С удовольствием. Но не сейчас. В следующий раз. У нас еще будет возможность.

— Ну что ж… Всего доброго.

— Мы с вами сегодня еще увидимся.

— Да? — удивился Халандовский. — Где?

— Где надо, — улыбнулся гость и, пройдя в прихожую, быстро оделся, оглянулся на Халандовского, неприкаянно стоявшего в проходе, прощально махнул рукой и вышел. Только дождавшись щелчка замка, он отпустил дверь, и Халандовский услышал быстрые удаляющиеся шаги.

— Вот и завертелось, Аркаша, — проговорил он вслух. — Вот и завертелось. — Он постоял, глядя в пространство прихожей, где только что был гость. — Четкие ребята, ничего не скажешь. Авось им сегодня повезет. Но это лишь в том случае, если повезет тебе, Аркаша… Ты сегодня на острие иглы.

Пройдя в комнату, Халандовский, сосредоточенно сопя, проделал все, что велел ему гость, — взял пачку денег, отсчитал сверху семь купюр, вложил меченые, накрыл их чистыми и невинными, завернул в газету. Посмотрел на сверток с одной стороны, с другой…

— Ничего пакет… Сам бы не отказался от такого.

* * *

И вот Халандовский, человек опытный и бесстыжий, можно сказать, прожженный вор и пройдоха, человек, который с кем угодно мог говорить на любые темы — от загробной жизни до срамных извращений гомосексуалистов, мог спокойно и умудренно говорить о явной продажности в высших кругах до мелкой мстительности в кругах низших… Этот человек вдруг ощутил полнейшую беспомощность, робость и неуверенность. Как бы ни относиться к прокурору Анцыферову или к любому другому прокурору, само слово это вызывает подсознательную дрожь, за которой стоит несколько поколений полностью зависящих от прокурора, от его настроения, от состояния его пищеварения, от желания его левой пятки или правой ноздри… И вот Халандовский, прекрасно сознавая, что уж кто-кто, а он-то — давний клиент прокуратуры — должен был бросить вызов прокурору. Его охватила робость не просто одного человека перед другим, его охватила робость жертвы, которой предстояло отсечь голову палачу.

Снова и снова мысленно прокручивал Халандовский свой разговор с Анцыферовым, и так и сяк складывал слова, менял их местами, произносил с той или другой интонацией и все более впадал в панику, потому что не мог он придумать, как легко и естественно отдать городскому прокурору пять миллионов рублей. Более всего смущало Халандовского то, что он, достаточно опытный и в даче взяток, и в их получении, здесь чувствовал полную бесполезность своего предыдущего опыта. Играючи и смеясь он подкупал контролеров, вручал коробки с балыками и водкой руководству БХСС, и те, также шутя, брали — текла нормальная здоровая жизнь. Все были счастливы, жали друг другу руки и улыбались на прощание.

А здесь…

Здесь он не просто должен был дать взятку, он должен был дать ее тому, кто сам склонял его к взятке, с тем чтобы засыпать другого человека, то есть Пафнутьева. А засыпать Пафнутьева Халандовскому не хотелось. Не потому, что он так уж безрассудно и преданно любил Пафнутьева, хотя и это не исключалось. Нет, главное было в другом — Халандовский обладал жесткой, выверенной годами нравственностью. Высокой и непоколебимой. Да, у этого взяточника и торгаша была в душе область необыкновенной чистоты и порядочности. Да, это была странная нравственность, и моралисты прошлых ли, нынешних ли веков наверняка нашли бы в ней противоречия, изъяны, кое с чем и не согласились бы, кое в чем деликатно бы усомнились, но это не имело для Халандовского ровно никакого значения. Он сам в состоянии был оценить свои помыслы и деяния и не нуждался в поддержке каких бы то ни было авторитетов. Человека, с которым он пил водку в собственном доме, чокался и целовал на прощание, он не мог предать. Это значило в чем-то потоптаться по самому себе. А этого Халандовский тоже позволить себе не мог, потому что был чертовски горд и самолюбив, хотя, вполне возможно, об этом и не догадывался.

Да, был где-то в его большом и жарком теле маленький стальной стерженек. События редко до него добирались, до этого стерженька, мало кто знал о нем, да и сам Халандовский забывал на годы об этом стерженьке гордыни. И вот сейчас он вдруг ощутил его в себе остро и болезненно, как старый, вросший в тело осколок, который напоминает о себе в погоду злую и ненастную.

Было еще одно обстоятельство, которое лишало Халандовского уверенности — он поступал подло. Он провоцировал человека на взятку, чтобы потом его же за это и наказать. Это не вписывалось в его нравственность. И Халандовскому в таких случаях надо было найти оправдание, объяснить самому себе то, что он собирался совершить. И такое оправдание у него было.

Стоя у окна, за которым начинался мокрый осенний рассвет, в затертом халате с бессильно повисшим в петлях поясом, Халандовский произнес для самого себя необходимые слова. В это время он смотрел на человека в кепочке и мокром плаще, который только что вышел из его квартиры, смотрел, как тот, неловко обходя лужи, садится в поджидавший его «жигуленок» с тускло горящими в утренних сумерках подфарниками, а потом, глядя вслед этим удаляющимся желтоватым огонькам, он и произнес нужные ему слова…

— Аркаша, — обратился он к себе голосом тихим и проникновенным. — Аркаша… ты должен твердо осознать — тебя офлажковали. И если все будет идти так, как идет, то ровно через месяц тебя вышвырнут из твоего магазина, вышвырнут оттуда всех твоих девочек и дай бог после этого тебе остаться на свободе, а им — найти какую-нибудь работу. И в твой магазин вломится золотозубое дерьмо Байрамов со своей бандой, забьет прилавки лежалым заморским барахлом, вонючими консервами, куртками, набитыми китайскими блохами, обувью для мертвецов, польским разведенным спиртом, турецкими одноразовыми джинсами, часами, которые даже в развивающихся странах продаются на килограммы… И ты, Аркаша, будешь проходить мимо этого магазина, как последний бомж, щелкая зубами от голода и досады. И не будет у тебя друзей, потому что твоего лучшего друга Пафнутьева посадят за взятку, которую ты же ему и всучишь… Вот что будет, Аркаша, если ты не возьмешь себя в руки и не сделаешь то, чего хочет от тебя твой единственный друг Пафнутьев… А самое лучшее, что тебе светит в немногие оставшиеся годы, это киоск возле трамвайной остановки. Холодный, мерзлый киоск, в котором ты будешь торговать бусами, отвратительным пойлом, на которое даже смотреть вредно, зажигалками и паршивыми газетами с голыми бабами на первых страницах. И каждый прыщавый милиционер будет штрафовать тебя за этих сисястых баб, каждый прыщавый милиционер будет ткать тебя мордой в жопы этих баб, которых будут покупать у тебя юные онанисты, сбегая с уроков… И еще будут к тебе наведываться крутые ребята в кожаных куртках и зеленых штанах и будут выгребать твою кассу спокойно и презрительно, потому что твою кассу можно будет выгребать только презрительно. А ты будешь кланяться им и благодарить, благодарить за то, что тебя, старого жирного дурака, оставили живым и почти невредимым… Вот что ждет тебя, Аркаша, если ты не сделаешь того, к чему склоняет тебя твой лучший друг и незаменимый собутыльник Паша Пафнутьев. Смотри, Аркаша, смотри… Наступает в жизни день, наступает в жизни час, который все ставит на свое место… И ты начинаешь ясно понимать, кто ты есть — вор и обжора, или же осталось в тебе что-то незапятнанное… Вот что я тебе скажу, Аркаша… Пора расчехлять знамена. Пора, Аркаша.

Все дальнейшие действия Халандовского в этот день были выверены и безошибочны. Будто всю жизнь ему приходилось быть провокатором, будто не впервой ему сажать людей влиятельных и всемогущих. Он не стал бриться в это утро, отчего лицо его, и без того пухловатое, стало еще более несчастным, а выражение лица приобрело какую-то убогость и бесконечную покорность. В шкафу из-под старой обуви он выдернул лежалые штаны неопределенного цвета, надел растянутый и штопаный свитер, а поверх него плащ, темный, еще, кажется, прорезиненный. Когда он надевал этот плащ или снимал, он скрипел и скрежетал, а иногда из его складок доносился даже слабый грохот. И шляпа. Халандовский надел шляпу, чего не делал никогда. От долгого хранения у шляпы, подаренной кем-то бестолковым и насмешливым, широкие поля повело, сверху она была сдавлена и напоминала нечищеный сапог с пропыленными складками. Но, помяв ее, потрепав, сунув несколько раз в глубину шляпы кулак, Халандовский все-таки вернул ей вид, хотя бы отдаленно напоминающий головной убор.

Когда он подошел к зеркалу, из глубины зазеркалья на него взглянул человек, которого можно было заподозрить в чем угодно, но только не в лукавстве. Это было какое-то печальное существо, покорное и даже, откровенно говоря, глуповатое.

Именно к этому Халандовский и стремился.

В карман плаща, вызвав несильный грохот, он сунул пачку с пятью миллионами рублей, прощальным взглядом окинул свое неприбранное жилище, тяжко вздохнул и вышел на площадку. Спустившись вниз, Халандовский поднял воротник и ступил на мокрую, усыпанную бледными листьями тропу, ведущую к трамвайной остановке.

Халандовский вышел раньше, чем требовалось, но не было сил уже находиться дома, бродить из угла в угол и все время натыкаться в зеркале на неприятного типа с загнанным взглядом подлеца и провокатора. Незамеченный и неузнанный, он несколько раз прошел мимо своего гастронома, и по противоположной стороне улицы прошелся, и возле самого входа. Шагал, прощаясь, молясь и надеясь все-таки вернуться.

В двери входили первые покупатели, и Халандовский, глядя на них, неожиданно растрогался, ощутив к этим бойким старушкам, молодым женщинам, парням нечто вроде признательности и благодарности. Да, несмотря на смертельную опасность, которая нависла над ним, над директором этого магазина, а они наверняка об этой опасности знали, они все-таки пришли, оставаясь верными ему, и поддерживали его одним только своим присутствием в торговом зале. Старушки медленно проходили перед застекленными дороговатыми витринами, и лица их были значительны и скорбны, будто проходили в мавзолее мимо желтоватого ссохшегося трупика.

* * *

Халандовский и в прокуратуру пришел раньше времени. Хотелось осмотреться, привыкнуть, освоиться с тем местом, где вскоре должны были развернуться события. Он сел в угол, смешавшись с толпой жалобщиков, просителей, истцов и ответчиков. Намокшую свою шляпу, с которой время от времени падали на пол тяжелые капли влаги, он снял, несколько раз встряхнул ее и сунул под мышку. Вся одежда, которая была на Халандовском, заставляла его как бы съежиться, сжаться, ссутулиться, и он сидел в самом углу, посверкивая из темноты большими выпуклыми, бесконечно печальными глазами.

Несколько раз по своим делам прошел по коридору Пафнутьев, встретился с Халандовским глазами, но, видимо, не узнал, потому что не остановился и приветствовать его не стал. И Халандовский тоже никак не проявил себя. Если Павел Николаевич проходит мимо и ничего не говорит, значит, ничего не отменяется, все остается в силе и его истязания продолжаются.

Через некоторое время Халандовский заметил среди посетителей прокуратуры подмокшего человека, который приходил сегодня утром к нему метить деньги и пересыпать их порошком. Заметил Халандовский и то, что тот был не один, с кем-то перемигнулся, с кем-то словечком перебросился. Вид его был настолько невыразительный, что Халандовскому каждый раз приходилось делать над собой усилие, чтобы его узнать, увидеть, выделить среди других посетителей. Наверно, это неплохое качество — уметь вот так растворяться в толпе, подумал он. Значит, кольцо вокруг Анцыферова сжималось, значит, скоро тебе, Аркаша, выходить на сцену.

Показался в конце коридора Анцыферов — легкий, стремительный, нарядный. Он на ходу кому-то махнул рукой, кому-то улыбнулся, бросил ободряющее слово, и жалобщики расступились перед ним, склоняя головы покорно и даже с каким-то благоговением. Сердце Халандовского при приближении прокурора дрогнуло, ударило несколько раз мягко и тяжело. Он приподнялся, но неловко, не до конца, оставаясь в полусогнутом состоянии и при этом стараясь поймать неуловимый взгляд Анцыферова — тот ни на кого не смотрел, хотя, кажется, всех видел, улыбался в пространство рассеянно и озабоченно.

— Я к вам, Леонард Леонидович, — пробормотал Халандовский из темноты своего преступного угла.

— Вы? — Анцыферов остановился на секунду, узнал директора гастронома, узнал все-таки. Вскинул удивленно брови, осматривая Халандовского с головы до ног.

— Что у вас?

— Хотел вот зайти…

— Ко мне? — спросил Анцыферов, удаляясь.

— Да, ведь мы договаривались…

— С вами? — Анцыферов остановился, подумал, обернулся. — Минут через пятнадцать. Вас пригласят, — и скрылся за дверью, обитой клеенкой, под которую напихали чего-то мягкого.

Халандовский опустился на свое еще не остывшее место с чувством облегчения. Сердце его колотилось, на лбу выступил пот. Он был даже счастлив оттого, что Анцыферов не сразу потащил его в кабинет, а дал передышку. Халандовский нашел взглядом своего утреннего гостя, тот подмигнул ему — все, дескать, в порядке. Он все слышал. Халандовский поднялся и направился за угол, к туалетам. Утренний гость шел следом.

— У вас все в порядке? — спросил он мимоходом, ковыряясь в ширинке.

— Вроде… А у вас?

— И у нас. Вы напрасно так волнуетесь… На расстоянии видно. Это настораживает. Знаете, для него это такие будни, такие будни… Уже сегодня несколько человек проделали то, что вы только собираетесь.

— Не может быть! — удивился Халандовский.

— Уверяю вас, — человек звонко застегнул «молнию» ширинки и первым вышел из туалета.

Потоптавшись, вышел вслед за ним и Халандовский. Ему стало легче. Действительно, стоит ли так волноваться, если здесь у каждого в кармане такой же пакет, как и у него, только не меченый… Халандовский вернулся к своему месту, втиснулся в угол и замер. Опять мимо пронесся Анцыферов и, не выдержав напряженного взгляда Халандовского, бросил на ходу:

— Помню-помню…

И наконец наступил решающий момент — из дверей приемной выглянула секретарша и, ни на кого не глядя, никого не видя, произнесла в коридорное пространство:

— Халандовский, зайдите!

Халандовский громоздко поднялся, грохоча плащом, выбрался из своего угла и шагнул к приемной, остро ощутив возникшее за его спиной движение — спрятал газету утренний гость, несколько человек, оторвавшись от своих бумаг, переместились поближе к двери приемной, где-то в толпе возникло и исчезло бледное лицо Пафнутьева. Ага, злорадно подумал Халандовский, и тебе нелегко это дается, как я понял, такие вещи никому легко не даются.

— Может быть, вы разденетесь? — спросила секретарша, с подозрением окидывая взглядом его ссохшийся плащ, который, скрежеща, заглушал все звуки в приемной.

— Да нет, чего уж там… Я на минутку, — ответил Халандовский, вовремя вспомнив, что как раз в кармане плаща у него лежал пакет с пятью миллионами.

— Как хотите, — передернула плечами секретарша.

— Я могу зайти?

— Конечно. Леонард Леонидович ждет вас.

Халандовский кивнул, благодаря, подошел к обитой дерматином двери, осторожно приоткрыл ее, но за ней оказалась еще одна, и он, поколебавшись, шагнул в темноту тамбура. Там повозился, нащупал ручку следующей двери, открыл ее, и ему тут же ударил в глаза сильный свет солнечного дня. Анцыферов сидел за столом прямой, подтянутый, во взгляде его была озабоченность и еле заметное нетерпение. Не говоря ни слова, он махнул рукой в сторону стула. Присаживайся, дескать. Халандовский опять благодарно кивнул, сглотнул от волнения слюну.

— Слушаю вас! — сказал Анцыферов напористо. — Я, честно говоря, вас сразу и не узнал… Богатым будете!

— Откуда, Леонард Леонидович… Обложили меня, со всех сторон обложили. Вздохнуть не дают!

— Кто же это с вами так? — насмешливо спросил Анцыферов.

— А! — Халандовский понимал, что жаловаться на кого-то нельзя, хуже будет. — Представляете, мой магазин на аукцион выставляют! При живом-то директоре, при коллективе…

— Простите! Вы же там все проворовались! Как же с вами еще поступать? Пусть аукцион снимет с вашего заведения грех обмана.

— Леонард Леонидович, — простонал Халандовский, — вы же знаете, что это не так! Вы же знаете! Зачем мне воровать в собственном магазине? Зачем мне кого-то обвешивать, если я сам по доброй своей воле могу установить любую цену на товар? Зачем?

— Вы сделали то, о чем мы договаривались?

— Не берет, — Халандовский развел руками. — Я и так, и эдак… Не новичок, слава богу, в этом деле, знаю как… Не берет. Какой-то он у вас недоделанный.

— Этого у него не отнимешь, — усмехнулся Анцыферов. — Сколько вы ему предлагали?

— Лимон.

— Маловато по нынешним временам. Поскупились, Аркадий Яковлевич.

— Да нет, чего уж там… Мне ли скупиться… Боялся вспугнуть его хорошей суммой. Прямо сказал — для раскачки даю, в качестве аванса… Я вот что подумал, Леонард Леонидович… Да тот ли это человек? Ну, возьмет, ну, не возьмет… Какая разница? Ведь не сделает ничего!

— Ну почему… Вы его недооцениваете. Он вполне в силах погасить дело, которое на вас уже заведено… Обвес, обсчет, обман…

— Погасит! Если вы позволите ему это сделать… Я так понимаю.

— Ну, мы бы с ним уж сговорились как-нибудь. — По лицу Анцыферова промелькнула блудливая улыбка.

— А может быть, нам лучше с вами договориться, Леонард Леонидович? Ну, не могу я с ним столковаться… Давайте не будем впутывать в наши отношения этого Пафнутьева! Все решаете вы, а не он… А за мной, как говорится, не заржавеет, вы это знаете. — Халандовский решил, что более удобного случая в разговоре не представится, и загрохотал, загрохотал своим плащом, вынимая из кармана замусоленный газетный сверток, пересыпанный невидимым порошком, который светится в каких-то там лучах, который уличает и служит доказательством для любого суда. Положив сверток Анцыферову на стол, Халандовский легким движением сдвинул его к середине стола, поближе к прокурору.

Анцыферов молчал, усмешливо глядя на Халандовского. И тот остро поймал момент, все-таки громадный опыт взяткодателя и взяткополучателя помог, выручил его в очередной раз. Он безошибочно понял смысл этой заминки, вроде бы колебания, когда Анцыферов еще не взял сверток и, может быть, вообще не возьмет при нем, но и не отверг, не швырнул деньги ему в лицо, а только усмехнулся, причем так неопределенно усмехнулся, что эту его усмешечку можно истолковать как угодно, от откровенно презрительной до искренне благодарной, от снисходительной до заискивающей. Да, и заискивающие улыбки бывают у высокого начальства, когда общаются они с людьми денежными, готовыми к расходам. И эту его улыбочку, усмешечку, ухмылочку усек, распознал Халандовский и тут же сообразил, что ему делать — требовалась дымовая завеса словесной шелухи, которая бы оттянула момент, позволяла бы Анцыферову помолчать некоторое время и снять, погасить неловкий момент, который всегда возникает при даче взяток, как бы часто они ни давались. И Халандовский бесстрашно перебил Анцыферова, который тоже хотел погасить неловкую паузу, перебил своими пустыми и жалкими воплями, лживыми стенаниями, подлыми словами, которые при всем при том были совершенно искренними, и Анцыферов не мог этой искренности не почувствовать. Что его и погубило в конце концов. Да, искренность не только спасает, она с не меньшим успехом может и погубить.

— Прохожу сейчас мимо своего магазина — сердце щемит, Леонард Леонидович, верите? Щемит сердце, — Халандовский смотрел на прокурора большими глазами, и настоящая боль светилась в них. — Ну, сросся я с ним, с этим поганым гастрономом, ну, сроднился! Как дальше жить? Это же по живому резать, Леонард Леонидович!

Анцыферов смотрел на Халандовского с улыбкой, которая все более напоминала соболезнующую. Свертка он не брал, но и не отодвигал от себя, он просто его как бы и не видел.

— Леонард Леонидович! — Халандовский, старый притвора и кривляка, прижал пухлые свои ладони к груди и посмотрел на прокурора таким взглядом, столько беспредельного горя было в его черных с поволокой глазах, что у кого угодно сердце сжалось бы от боли.

— Я все понял, Аркадий Яковлевич. — Анцыферов задумчиво посмотрел в окно, а когда повернулся к Халандовскому, того на месте не оказалось — пятясь, пятясь, он уже приближался к двери.

— Я зайду к вам как-нибудь, Леонард Леонидович?

— Загляните, — благосклонно кивнул Анцыферов. — Выясню все, что касается вашего заведения… Сейчас я не готов говорить предметно.

— Спасибо, Леонард Леонидович, — и Халандовский, прогрохотав напоследок пересохшим своим прорезиненным плащом, скрылся за дверью. И услышал, услышал за своей спиной осторожный воровской бумажный шелест — взял, все-таки взял Анцыферов газетный сверток. Но был он так отвратен, так некрасив и замусолен, что Анцыферов, нарядный, красивый и весь из себя возвышенный, физически не мог положить в стол, в карман этот ужасный сверток. И, содрав с него газету, перемазав при этом себе пальцы светящимся порошком, скомкав и опять осыпав себя порошком, бросил газетный ком в корзину, а плотную пачку пятидесятитысячных купюр опустил в карман пиджака. Впрочем, этого Халандовский утверждать уже не мог, да и не имело никакого значения ни для его судьбы, ни для судьбы прокурора, бросил ли тот деньги в ящик стола, опустил ли их в карман, отнес ли для пущей сохранности в сейф. Все это не имело никакого значения, потому что, начиная с этой секунды, заработал механизм, запущенный коварным Пафнутьевым.

— Ну что? — жарко прошептал в лицо Халандовскому лысый человек из областной прокуратуры. Не успел Халандовский ответить, как к нему рванулось еще несколько человек и у всех в глазах, в позе, в каждой жилке был все тот же вопрос: «Ну что?»

— Взял, — пробормотал Халандовский.

И одно это коротенькое словцо, словно курок, спустило адскую пружину, сдерживающую всех этих людей, — они бегом рванулись в приемную, причем с такой неудержимой страстью, словно долгие годы маялись и мечтали только об этом. Перед помутившимся взором Халандовского опять промелькнула физиономия Пафнутьева, потом невнятные лица понятых…

Халандовский не помнил, как оказался в кабинете Анцыферова, но для него это было самым тяжелым испытанием, поскольку открыто предстал перед всеми в роли провокатора и подлеца. Когда он вошел, Анцыферов сидел бледный, с нервно дергающейся усмешечкой на худощавом лице, причем сидел в стороне от своего стола, поправляя галстук, выбрасывая руку вперед, как полководец, посылающий полки в бой, он смотрел на часы, но не видел ни часов, ни стрелок, потому что тут же снова вскидывал руку, снова взглядывал на сверкающий циферблат.

А в столе шарили, шарили какие-то невзрачные мелковатые люди в серых пиджаках, о чем-то переговаривались на своем языке и вываливали на стол его заветные вещицы — блокнот, авторучки, фломастеры, будь они трижды прокляты. Среди всей этой чепухи весомо и неопровержимо лежала пачка пятидесятитысячных купюр, которую Халандовский совсем недавно, лебезя и ерзая задом, вручил Анцыферову в знак вечной дружбы и взаимной любви.

— Послушайте, остановитесь! — не выдержав, вдруг закричал Анцыферов, но голос его получился неожиданно тонким, можно сказать, что он не столько вскрикнул, сколько взвизгнул. Он еще пытался изобразить на лице что-то гневное и суровое, но все это уже угасало и ни на кого не производило никакого впечатления, потому что люди, орудующие в кабинете, подчинялись совсем другому человеку, и рады были ему служить, и рады были ему доложить об успешно проведенной операции. Анцыферов рванулся было к телефону, но вилка была предусмотрительно выдернута, и ему даже никто не стал мешать, когда он, схватив трубку, начал было судорожно набирать номер человека влиятельного, а может быть, даже и всесильного. Трубка молчала, и он с досадой бросил ее на место. Анцыферов попытался было вытереть лоб платком, но и это ему не позволили сделать. Утренний гость Халандовского, худой, лысый и шустрый человек, успел в последний момент выхватить у Анцыферова платок из рук и аккуратно положил его на стол среди прочих вещей.

— Нельзя, — сказал он тихим, но твердым голосом.

— Почему? — горько рассмеялся Анцыферов.

— Потому, — лысый подошел к Анцыферову с какой-то машинкой, положил руки прокурора на стол, что-то включил, что-то выключил, направил на вздрагивающие пальцы Анцыферова фотоаппарат с чудным каким-то объективом и с величайшим удовлетворением сделал несколько щелчков.

— Что происходит? — задал наконец Анцыферов разумный вопрос.

— Ваши пальчики, простите, светятся, — ответил лысый.

— И что из этого следует?

— Из этого следует, что вы только что мяли в руках вон тот газетный лист, который лежит в вашей корзине, а в газете были деньги, которые вручил вам вот этот господин, — лысый показал на Халандовского.

— Ничего не понимаю! — искренне воскликнул Анцыферов.

— Объясняю… В областную прокуратуру поступило заявление от господина Халандовского о том, что вы требуете с него взятку в размере пяти миллионов рублей за то, чтобы закрыть уголовное дело, возбужденное против вышеупомянутого господина Халандовского. Деньги, обнаруженные в вашем кармане, подтверждают, что это именно та взятка, о которой идет речь.

— И вы это сможете доказать? — через силу усмехнулся Анцыферов.

— Это уже доказано. Ваши пальчики, простите, светятся тем самым порошком, которым были обработаны газета и деньги. Кроме того, мы переписали номера помеченных купюр. Вот они, на вашем столе, а перед этим лежали в вашем кармане. Я правильно все изложил? — обернулся лысый к Халандовскому.

— Да, — кивнул тот, не в силах поднять глаза на Анцыферова.

— Но мне подсунули эти деньги! — Анцыферов попытался выпустить дымовую завесу из юридических формулировок, ложных ходов, путаных объяснений, которые потом можно будет истолковать в любом нужном направлении.

— Газетную упаковку, которая лежит в вашей корзине, тоже подсунули?

— Коля! — Лысый подозвал очкастого парня со странными аппаратами. — Повторим для понятых. Понятые, подойдите поближе. — Руки Анцыферова снова, чуть ли не силой, уложили на стол, осветили, сфотографировали, дали в окуляр заглянуть и понятым. — Вы видите светящиеся пятна? Это следы порошка, которым были обработаны газета и деньги. Запомните и убедитесь, потому что вам придется подписать протокол о задержании. Протокол лежит вон на том столе, подпишите его, пожалуйста!

— Я протестую! — сказал Анцыферов звенящим голосом. — У вас подготовленный протокол!

— А разве это для вас такая уж новость? — криво усмехнулся лысый. — Обычная практика. Тем более что у нас было время подготовиться.

— Я хочу позвонить! — требовательно сказал Анцыферов.

— Пожалуйста. Нет проблем. Но чуть попозже.

— Кто вам дал разрешение на эти действия?

— Закон.

— Я — это закон!

— Тем более, — несколько бестолково ответил лысый, но именно бестолковость его слов и убедила Анцыферова в том, что сопротивление бесполезно. И Анцыферов замолчал. Он лишь возбужденно смотрел по сторонам, пытался насмешливо улыбаться, но улыбка не получалась, она выходила какой-то нервно-искривленной. Вошел Пафнутьев, только сейчас вошел. Молча осмотрелся, подошел к столу, бросил взгляд на блокноты, авторучки, деньги. На него никто не обращал внимания, кроме Анцыферова. Прокурор смотрел на него с каким-то злым презрением. И то, как ведет себя Пафнутьев в его кабинете во время этих строгих процессуальных действий, убедило его в том, что именно этот человек сейчас здесь главный. Никого из сотрудников прокуратуры в кабинет не пускали и даже девочку-секретаршу усадили за стол и приставили охранника. Любые ее попытки позвонить, выйти, что-то кому-то сообщить охранник, молодой невозмутимый парень, пресекал спокойно и с какой-то внутренней убежденностью. Стоило девочке подняться, он клал ей сильную руку на плечо и усаживал на место. Когда она протягивала руку к телефонной трубке, рука парня на телефоне оказывалась раньше. Уже по тому, что в дверь за все это время никто не заглянул, девочка могла бы догадаться, что и с внешней стороны, в коридоре, тоже кто-то стоит.

Пафнутьев взял со стола связку ключей Анцыферова, выбрал один из них и подошел к сейфу.

— Я протестую! — вскричал Анцыферов, но никто даже не оглянулся на его голос.

Пафнутьев, не торопясь, открыл сейф и, отгородившись от Анцыферова открытой дверцей сейфа, вынул из-под пиджака и положил на полку несколько красивых обложек с разноцветными надписями, сделанными фломастерами.

— Что ты роешься там, Павел Николаевич? — не выдержал Анцыферов, глядя в спину Пафнутьева с немым ужасом.

— Это твои конверты? — Пафнутьев снял с полки только что им же положенные обложки и показал Анцыферову.

— Мои, ну и что? Что из этого?!

— Понятые, вы слышали? — обернулся Пафнутьев к мужчине и женщине, сидевшим у дальней стены и молча наблюдавшим за неспешной возней людей в столь недоступном для них прежде кабинете. — Он только что подтвердил, что эти конверты его?

— Да, слышали… Подтверждаем.

— Итак, уточняю… Прокурор Анцыферов во время обыска подтвердил, что семь… Да, семь папок разных цветов, с надписями, сделанными разноцветными фломастерами, вместе с бумагами, вложенными внутрь, принадлежат ему. Вы это слышали?

— Слышали и готовы подписать протокол, — произнесла женщина в красной нейлоновой куртке.

— Да уж подписали, — обронил сидевший рядом с ней мужчина в плащевой куртке. Невольно выдал он, что не первый раз присутствует в качестве понятого, что знает больше, чем положено знать понятому. Проговорился, но что делать, и без этого не бывает. Но четкий прокурорский ум Анцыферова мгновенно ухватился за эту проговорку:

— Что вы подписали? Откуда вы знали, что в моем сейфе окажутся эти конверты? Кто вы такие, в конце концов?!

— Леонард, успокойся, — обернулся от сейфа Пафнутьев. — Они подписали уже несколько протоколов… Об изъятии денег, о светящихся ладошках… У них уже голова кругом идет, а ты накинулся на невинных людей, как… Как во время судебного процесса. Не надо… Все хорошо, Леонард, все хорошо.

— Это мои конверты, но я туда их не клал, — четко произнес Анцыферов. — Прошу занести мои слова в протокол.

— Занесем, — лениво обронил Пафнутьев, — все занесем. И вообще, зачем тебе беспокоиться? Будет экспертиза, и она установит, чьи отпечатки пальцев на этих конвертах. Ты согласен на такую экспертизу?

— А кто ее будет проводить?

— Худолей.

— О боже! — простонал Анцыферов. — Как жаль, что я его не выгнал год назад!

— Понятые, вы слышали? Задержанный требует экспертизы отпечатков пальцев на папках и не возражает, чтобы в этом принял участие эксперт городской прокуратуры Худолей? Слышали? — Пафнутьев обернулся к понятым.

В ответ понятые дружно кивнули, все еще переживая свой промах, когда выдали хитроумному Анцыферову, что не такие уж они случайные люди во всем происходящем.

Пафнутьев, бросив на всех рассеянный взгляд, вышел. На Анцыферова не посмотрел. Ему здесь больше делать было нечего. И уже уходя, каким-то задним слухом уловил слабый, почти неслышный щелчок наручников.

* * *

По дороге к Сысцову Пафнутьев решил окончательно отрезать пути отступления и себе, и Анцыферову. Все, что сейчас происходило в кабинете городского прокурора, имело обратный ход, имело, и Пафнутьев это прекрасно знал. Он вполне допускал, что завтра, к примеру, Анцыферов вызовет его к себе в кабинет и предложит ознакомиться с постановлением о возбуждении уголовного дела против Пафнутьева Павла Николаевича за превышение должностных полномочий. И при этом лицо у Анцышки будет непроницаемо скорбным. А Халандовский будет болтаться в петле, которую изготовит собственными руками. А Байрамов в распахнутом плаще пройдется с брезгливым выражением лица по гастроному Халандовского, выбрасывая в стороны остроносенькие свои туфельки, и будет за ним бежать с диктофоном, ловя каждое слово, корреспондент местной газеты, чтобы завтра же опубликовать интервью со спасителем и избавителем…

Пафнутьев вошел на переговорный пункт, забрался в дальнюю кабину и набрал московский номер Фырнина. Тот неожиданно оказался на месте, что уже само по себе было удачей.

— Здравствуй, Фырнин, — сказал Пафнутьев. — Как протекает столичная жизнь?

— Она в основном вытекает, Павел Николаевич. И остается ее все меньше.

— Какие новости?

— Значит, так… Докладываю… Восьмой этаж выгорел полностью, сейчас какими-то странными снарядами, не то зажигательными, не то вакуумными, палят по девятому этажу. Прицельность огня довольно приличная, снаряды влетают прямо в окна.

— Не понял?

— Идет штурм Белого дома, Павел Николаевич. Президент бросил в бой против парламента лучшие свои гвардейские части… Танки, пушки, снайперы, отряды особого назначения с пулеметами и огнеметами. Тут у нас посоветовались и пришли к выводу, что президент победит.

Такую силу преодолеть невозможно. Ты это, Павел Николаевич, должен знать твердо. И не совершать в связи с этим опрометчивых поступков и заявлений.

— Что происходит? Ничего не понимаю!

— Парламентарии наши, народные избранники, представляешь, засели в Белом доме! И заседают.

— Ну и пусть заседают!

— Ты ничего не понимаешь, Павел Николаевич… Они заседают и при этом допускают такие слова и выражения, что кто угодно может впасть в неистовство. Они так себя ведут, будто кого-то представляют. Вот он и впал.

— Куда впал? Кто?

— Президент впал в неистовство. Дай бог хватило бы снарядов, а то, понимаешь, военные заводы разогнали, чтоб, значит, из-за океана овации услышать… Овации услышали, а снаряды могут кончиться. Во! Девятый запылал! Дым валит, танки заняли позиции на мосту, палят прямой наводкой! Прямо в окна снаряды влетают и уже там, внутри, разрываются. Человеческие мозги наружу летят, представляешь?! Ну, в самом деле, забрались и сидят. Заседают, видишь ли, конституцию, видишь ли, соблюдают. Тут у кого угодно терпение лопнет! Вот оно и лопнуло.

— Что лопнуло? — Слышимость была плохая, Пафнутьев не все понимал, о чем ему говорил из Москвы Фырнин.

— Терпение.

— Какое терпение?

— Президентское. Какое же еще… Во-во! На штурм пошли боевые машины пехоты, а под их прикрытием бравые ребята с огнеметами. Посмотрим, что там у нас за парламент такой… Заседать-то они умеют, а вот оказать достойное сопротивление? Как? Вспомните, милые мои, город Козельск! Там наши семь недель держались! А то, понимаешь, конституция у них! Суд у них, видишь ли, конституционный! Народные они, видишь ли, избранники…

— Остановись, Фырнин! У меня тут тоже сообщение не слабее!

— Подожди, Павел Николаевич! Представляешь, американская телекомпания на весь мир ведет репортаж о штурме Белого дома! Теперь во всем мире нас зауважают! Знаешь, как наши танки будут расхватывать, какое наши огнеметы во всем мире распространение получат… О! Это же реклама нашего доблестного оружия! Во, устал американский корреспондент, просит, чтоб ему на крышу кофе принесли, не могу, говорит, без кофе, кайф, говорит, не тот… С кофе, говорит, куда приятнее вести репортаж о штурме Зимнего дворца… Тьфу ты! Белого дома! Понимаешь, Павел Николаевич, каждый вождь должен в своей жизни иметь хоть один приличный штурм… А то ведь в будущих учебниках истории о нем и написать нечего будет. А теперь уже есть, что написать, есть, чем перед потомками похвастать! Два миллиарда свидетелей. Как следователь ты должен этот факт оценить по достоинству. Да, в данный момент два миллиарда человек по телевидению наблюдают за штурмом. Это ж сколько новых своих приверженцев во всем мире получит наш доблестный президент! Во! Опять залп, окна вдребезги и мозги наружу… О, Павел Николаевич! А то ишь, депутаты они, народные они избранники… А мозги летят точно так же, как и у остальных граждан. Народные избранники? А где ваш народ? Сидит по домам, телевизор смотрит, чай пьет… Вот вы и предстали перед своими избранниками!

— Остановись, хватит. Я все понял. Записывай… Сегодня утром взят с поличным городской прокурор Анцыферов. Помнишь такого?

— Неужто взят?

— С поличным. При попытке получить взятку в размере пяти миллионов рублей. Попытка пресечена…

— Моим лучшим другом?

— Да. Твоим лучшим другом. При содействии областной прокуратуры. Меня поминать не надо, мне лучше пока не возникать.

— Понял. За что взятка?

— Состряпано фальшивое уголовное дело. А чтобы его прикрыть, берут взятку. Система отработана и до сих пор действовала безотказно.

— Произошел первый сбой?

— Авось не последний.

— Пять миллионов?! Я тут в нулях запутался…

— А для чего, ты думаешь, ввели пятидесятитысячные купюры? Для взяток это просто незаменимые деньги. Пакет размером с сигаретную пачку, а в нем — пять миллионов.

— Внутри, Павел Николаевич, страшный пожар. Люди горят как свечки — это от них такая черная копоть… Танки на мосту занимают новую позицию… Более выгодную. Все этажи выше восьмого — черные.

— Почему?

— От копоти. Когда человек горит, знаешь, какая от него копоть идет? Просто ужас. Был Белый дом, стал черный. А американец опять просит кофе на крышу… Кайф американец ловит. Балдеет, если по-нашему. Во, по радио сообщили, что ихний президент Клинтон полностью на стороне штурмующих. Нам, говорит, такая демократия и не снилась. А английская королева потеряла самообладание, носится по дворцу и хлопает в ладошки, представляешь? Да, Павел Николаевич… Тут у нас бинокль у одного есть, навели на американское посольство — там сплошное ликование — лица в окнах веселые, хохочут, впечатлениями делятся, шампанское открывают… Даже здесь слышно, как у них там бокалы звенят… Союзники все-таки… Им тоже приятно, что у нас такие победы… Во! Министр обороны со свитой…. Видимо, приехал засвидетельствовать почтение парламенту… Ждет, что ему сейчас из Белого дома ключи вынесут… Что-то не несут… Во, опять залп, опять мозги из окон наружу летят. И какие мозги!

— Ты все записал? — спросил Пафнутьев, дождавшись, пока Фырнин замолчит на секунду.

— Значит, так… В нашем журнале я дать материал не смогу, журнал выходит только через месяц… А вот газету для тебя найду… Какую — сообщу дополнительно. Не потому что не знаю, а потому что сообщать об этом даже тебе — преждевременно. Снимут материал. Понял?

— Понял.

— Тут вот к нам пришел парень из Белого дома, прорвался как-то или вырвался из оцепления, не знаю, как и сказать… Только на одном этаже насчитал полтыщи трупов… Пойду послушаю, что он там еще говорит… Пока.

И Фырнин положил трубку.

На следующее утро Фырнин позвонил и сказал, какую газету в киосках искать. Нашел эту газету Пафнутьев не сразу, но нашел. И заметку нашел. Называлась она «Борьба с коррупцией».

«Вчера в собственном кабинете при попытке получить взятку в размере пяти миллионов рублей задержан городской прокурор Л. Л. Анцыферов. Оказывается, в высших правовых сферах города была давно уже разработана целая система получения взяток. Сначала создавалось дутое уголовное дело, а потом, чтобы его прикрыть, платишь хорошие деньги, и все расходились ко взаимному удовольствию. Арест матерого взяточника Анцыферова Л. Л. — первая ласточка, как сообщили нашему корреспонденту. В ближайшее время, по сведениям, которые имеются в редакции, можно ожидать новых разоблачений».

Ниже стояла подпись — В. Фырнин.

— Крутовато, но ничего, сойдет, — пробормотал Пафнутьев, складывая газету и запихивая ее в карман.

Но это произошло утром следующего дня, а накануне, в день задержания Анцыферова, ему еще предстояло встретиться с Иваном Ивановичем Сысцовым. Вот что больше всего тревожило его, вот что повергало в трепет и неуверенность.

* * *

Частой походкой, большими шагами, играя ягодицами и прижав папку вспотевшей от волнения ладошкой, Пафнутьев шел к Сысцову, торопясь опередить всех и первым сообщить об аресте Анцыферова. Это было очень важно — выплеснуть ошарашивающие сведения на неподготовленное еще сознание Сысцова. Особые надежды Пафнутьев возлагал именно на неожиданность и на папку, которую он наполнил бумажками из голдобовского чемоданчика. Того самого маленького чемоданчика, который год назад Андрей похитил в квартире Заварзина. Не зря столько лет собирал Голдобов эти бумажки, собираясь ими рано или поздно прижать Сысцова к стене.

— Ну что ж, я постараюсь выполнить твой завет, Илья Матвеевич, — пробормотал Пафнутьев, приближаясь к высокому серому зданию с бетонным козырьком над входной парадной лестницей. — Я постараюсь, дорогой. А если не получится, не взыщи… Будем надеяться, что не зря ты платил хорошие деньги за накладные, расписки, за фотографии и резолюции, за магнитофонные записи с интимным шепотом и любовные послания с деловыми указаниями. Теперь все это должно сработать и погубить непутевую душу проходимца Анцыферова Леонарда Леонидовича.

Быстрым шагом Пафнутьев поднялся на второй этаж, прошел мимо милиционера, даже не заметив его, не потому что стал таким уж большим да важным, он действительно его не заметил. Да и тот, бросив взгляд на Пафнутьева, понял — не притворяется мужик, он и в самом деле маленько не в себе. Секретарша с простоватым, доброжелательным и потому совершенно неприступным лицом повернулась к нему, улыбнулась располагающе — она всем так улыбалась.

— О, Павел Николаевич… Давно вас не было видно!

— Мал потому что был… А теперь я расту, каждый день расту и становлюсь все больше и больше.

— А когда думаете остановиться?

— Вот сейчас меня и остановит один хороший человек, — он кивнул на дверь кабинета.

— Вы не предупредили, не знаю, сможет ли…

— Хотите, открою секрет?

— Откройте, — улыбнулась секретарша еще доброжелательнее, хотя, казалось бы, это уже невозможно.

— Сможет.

— Вы так уверены…

— Говорю же, большим человеком стал. Скажите, что случилось нечто чрезвычайное.

— А оно действительно случилось?

— Козьма Прутков сказал… Не шути с женщинами. Эти шутки глупы и неприличны. Вот я и не шучу.

— Ну что ж… — Секретарша вошла в кабинет Сысцова и тут же вышла обратно. — Входите, Павел Николаевич. Только недолго, у него сегодня встреча с избирателями.

Пафнутьев молча кивнул, сделал широкий шаг к двери, рывком распахнул ее, тут же толкнул следующую дверь. Он словно нарочно совершал действия, после которых уже нельзя было отступить, передумать, переиграть. Впрочем, все последние дни, а то и весь последний год он совершал именно такие действия — каждый раз сжигая за собой мосты, обрушивая тропинку, заваривая намертво дверь, в которую только что проник…

Сысцов сидел у журнального столика и пил чай. Кружочек лимона золотисто светился на солнце в чайном стакане, придавая всей сцене теплоту и почти домашний уют.

— Входи, Павел Николаевич, — Сысцов царственно махнул рукой, приглашая гостя сесть в соседнее кресло. И тут же прихлебнул из стакана, спрятав глаза. — Валя сказала, что у тебя что-то необычное… Я заметил, с тобой частенько последнее время стали происходить чрезвычайные события. — Золотой ободок на стакане сверкнул желтым настораживающим бликом. — Давай бей… Похоже, я тут для того и сижу, чтобы вы все приходили сюда время от времени и били меня по темечку.

Пафнутьев сел, положил папку на колени, поднял голову и посмотрел на Сысцова печально и даже с некоторым соболезнованием.

— Арестован Анцыферов.

— Знаю, — кивнул Сысцов, прихлебывая чай. — Дальше.

— Вы уже знаете? — поперхнулся Пафнутьев от удивления.

— Невродов доложил.

— Ну, тогда слава богу… А то я уж думал, что мне первому придется принести эту новость.

— Нет… Невродов оказался неожиданно гуманным человеком… По отношению к тебе, Павел Николаевич… И весь удар взял на себя.

— Надо же, какое великодушие, — пробормотал Пафнутьев.

— Но все равно хорошо, что ты пришел. — Сысцов остро глянул на Пафнутьева поверх стакана. — Невродов мало что мог сказать… Очень волновался. — Сысцов жестко улыбнулся. — Он сказал, что ты доложишь подробности. Слушаю тебя, Павел Николаевич. — И Пафнутьев вдруг ясно услышал в наступившей тишине, как мелко и часто бьется в опустевшем стакане серебряная ложечка, передавая дрожание руки Сысцова. — А то я уж, честно говоря, подумал ненароком… Не придешь ли ты с конвоирами за мной… Нет, вроде один пришел… И на том спасибо.

Ложечка продолжала звенеть в стакане, и Сысцов, поймав взгляд Пафнутьева, устремленный в сторону этого мелкого дробного звона, поставил стакан на стол.

— Иван Иванович, — начал Пафнутьев, наклонив голову вперед, как бы преодолевая сильный встречный ветер, который бил ему в лицо. — Я прекрасно понимаю все, что произошло, понимаю суть событий… И скрытую их сторону. Но все произошло настолько неожиданно, что предупредить вас, посоветоваться… не было никакой возможности. События назревали несколько дней… И я не думал, что они взорвутся столь быстро.

— Не тяни.

— Внешняя сторона событий такова… Некий директор гастронома, Халандовский, написал заявление о том, что прокурор города требует с него пять миллионов рублей за прикрытие уголовного дела, возбужденного против того же Халандовского.

— А что он натворил, этот твой Халандовский?

— Почему он мой?

— Не надо, — досадливо махнул рукой Сысцов. — Не надо лапши, Павел Николаевич. Что он натворил?

— Ничего. Обвес, обсчет… Обычные торговые дела.

— И за это пять миллионов? Он что, ошалел?

— Кто? — осмелился спросить Пафнутьев.

— Анцышка… Многовато запросил… Такие дела стоят меньше. Продолжай.

— Халандовский не простак. Он понимал, что обвинение дутое. Для того и составленное, чтобы получить с него деньги. И он, ничем не рискуя, обратился в областную прокуратуру. Те ухватились. И сегодня утром провели операцию. Халандовский вручил Анцыферову пять миллионов меченых денег, те тут же вошли следом за ним и оформили факт получения взятки. Были изъяты и сами деньги, и газетная упаковка, пересыпанная светящимся порошком, тут же сфотографировали руки Анцыферова, они тоже светились.

— Засветился, значит, наш прокурор, — задумчиво проговорил Сысцов, с улыбкой глядя на Пафнутьева. — Засветился… Жаль. Хороший был человек, а, Павел Николаевич?

— Мы с ним давно работали, — осторожно ответил Пафнутьев, не разобравшись в смысле вопроса.

— Ну хорошо… А твоя роль во всех этих событиях… В чем она заключается? Ведь я же не поверю, что ты ничего не знал и ни о чем не догадывался, а?

— Знал и догадывался, — кивнул Пафнутьев.

— Почему же не спасал Анцыферова?

— Это моя обязанность?

— Да.

— А вот этого я уже не знал.

— Врешь, — просто сказал Сысцов. И улыбнулся каким-то своим, невысказанным мыслям. И Пафнутьеву эта его улыбка не понравилась. Он вдруг ясно понял, что если сейчас, вот в этом разговоре, он не переломит этого упрямого, сильного, всепонимающего противника, то ему придется не просто менять работу, ему придется поменять и место жительства. В этом городе оставаться будет попросту опасно. И спокойствие Сысцова объяснялось только одним — он уже с ним попрощался. И сейчас лишь исполнял последний долг. — Да, Павел Николаевич, ты обязан был Анцыферову помогать, выручать, предупреждать о малейшей опасности, а в случае надобности закрывать его собственной грудью. Только при таком отношении к Анцышке мы с тобой могли бы работать дальше. Вот в этом кабинете, ровно год назад, даже немного больше, он сделал тебя начальником следственного отдела. Ты забыл об этом?

— Не забыл. — Пафнутьева охватила легкость, которая посещала его в минуты крайней опасности. Не было ни сомнений, ни колебаний, не было запасного выхода и спасительного входа, все решалось в эти вот самые секунды, решалось навсегда. Пафнутьева охватило шалое состояние вседозволенности, которое он однажды уже испытал в этом кабинете, когда так самозабвенно и нагло излагал им же самим придуманную версию убийства Пахомова. Тогда еще он открыл слабое место этих вот могущественных людей — они могут переиграть любого в игре солидной, обстоятельной, продуманной. Но если им все время, безостановочно подбрасывать доводы и объяснения, которые не вписываются в обычную логику поступков, они теряются, происходит сбой в их непоколебимой уверенности.

Пафнутьев провел годы за следственным столом, допросив за это время тысячи людей, и не просто допросив, а вывернув их, можно сказать, наизнанку. И эти годы, эти допросы, знакомство с тысячами людей дали опыт, который позволял вести себя так, как требовалось именно в этом положении, именно с этим человеком, и выходить на результат, который требовался.

— Наш разговор окончен, Павел Николаевич, — сказал Сысцов, тяжело поднимаясь из кресла. — Нам обоим все ясно, не правда ли? Анцыферов будет на свободе сегодня же, сейчас же… Мне кажется, что вы с ним уже не сможете работать вместе. Но это уже решать Анцыферову.

— Вот так круто?

— Да, Павел Николаевич, только так. Вы просчитались. Я знаю, вы в душе игрок, азартный игрок, с фантазией, с необходимой долей наглости и блефа… Я понял это еще год назад. И должен вам сказать, что именно эти качества меня и привлекли. Таких людей везде ценят… Но только в тех случаях, когда они правильно себя ведут и ставят на ту карту, на которую им указывают. Но когда они начинают своевольничать, совершать поступки в меру своего куцего понимания событий, когда они проявляют уже собственную гордыню, самостоятельность, как им кажется…

— А на самом деле что они проявляют? — поинтересовался Пафнутьев, вдавленный в кресло словами Сысцова.

— А на самом деле они проявляют собственную ограниченность, — усмехнулся Сысцов, садясь за стол. — В таких случаях с ними прощаются. Более того, принимают меры, чтобы обезопаситься от них и в будущем. Вы понимаете, о чем я говорю, да?

— Местами, — дерзко ответил Пафнутьев.

— Я и не рассчитывал, что вы сможете понять все… Что же вы сидите, Павел Николаевич? Я же сказал — разговор окончен.

— Разговор еще не начинался, Иван Иванович, — произнес Пафнутьев и даже нашел в себе силы улыбнуться прямо в лицо Сысцову. — Присядьте, Иван Иванович, — Пафнутьев великодушно показал на кресло, с которого только что поднялся Сысцов.

Тот изумленно поднял брови, склонил голову к плечу с таким выражением, будто услышал что-то чрезвычайно забавное.

— Ну-ну, Павел Николаевич…

— Наш разговор еще не начинался, — повторил Пафнутьев и положил, только сейчас снял с колен и положил на журнальный столик рядом с серебряным подстаканником Сысцова свою потертую папку. Папка — это документы, а документы Сысцов уважал. И, завороженно глядя на папку, приблизился к столику и опустился в кресло, с которого только что поднялся. Сел, не сказав ни слова, понимая, что любое произнесенное им слово будет как бы на руку Пафнутьеву, будет работать на ту новую роль, которую тот себе выбрал. А молчание — это достойно, это сильно.

— Слушаю, — наконец сказал он, не выдержав паузы.

— Вы сказали мне, дорогой Иван Иванович…

— Сбавьте тон, — резко сказал Сысцов.

— Постарайтесь меня выслушать… Я не задержу вас слишком долго. Надеюсь, вернее, убежден, что вы не пожалеете о тех десяти минутах, которые потратите на меня, — теперь уже Пафнутьев заговорил с изрядной долей жесткости. — Так вот, вы напомнили мне, дорогой Иван Иванович, о нашей встрече в этом кабинете год назад. Вы сказали, что Анцыферов великодушно назначил меня начальником какого-то там отдела и за это я должен был его благодарить по гроб жизни. Я все происшедшее тогда понял иначе. Меня назначили вы, Иван Иванович. А Анцыферов лишь согласился, скрипя сердцем.

— Скрепя сердце, — поправил Сысцов.

— Мне больше нравится так, как я сказал. И благодарить я должен именно вас, Иван Иванович, за то давнее назначение. Именно так обстояло дело.

— Возможно, — благосклонно кивнул Сысцов. Несмотря на свой ум, опыт, хватку, отказаться от похвалы он все-таки не мог. А Пафнутьев понял — начал он неплохо, что-то в душе первого ослабло, на него он уже смотрел с интересом. И в глазах у него не было холодного стального блеска.

— Когда я оказался в ловушке у этих бандитов…

— Я наслышан об этом.

— Когда я оказался в ловушке у этих бандитов, — Пафнутьев пренебрег замечанием Сысцова, больше того, своим повтором он как бы осадил его, поставил на место, и Сысцов опять взглянул на него с изумлением — он открывал для себя Пафнутьева нового, неожиданного. — Этот мясник, этот наемный убийца, прежде чем отрезать мне голову в ванной, решил позабавиться. И когда ему кто-то позвонил, он отчитался, выслушал чьи-то там указания, а потом взял да и протянул мне трубку — послушай, дескать, и ты.

— Он дал вам трубку, не закончив разговора? — Сысцов напряженно наклонился вперед.

— Да, Иван Иванович, именно так. Он не очень уважительно отнесся к собеседнику… Он поднес трубку к моему уху, когда тот еще продолжал говорить.

— Я не знал этой подробности, — чуть смешался Сысцов. — И что же вы услышали?

— Я услышал голос Анцыферова.

— Не может быть! — искренне воскликнул Сысцов, отшатнувшись в кресле. — Это надо же быть идиотом!

— Кому? — улыбнулся Пафнутьев.

— Обоим.

— Не будем сейчас об этом… Таким образом, у меня появились основания усомниться в Анцыферове. Он очень неважно выглядел, когда я появился в его кабинете с головой на собственных плечах. Он предпочел бы, чтобы свою голову я держал под мышкой.

— Представляю, — хмыкнул Сысцов.

— Я тоже… Естественно, работать ему со мной стало неуютно. Но это тоже к делу не относится. И когда после всего этого до меня дошла информация о готовящейся взятке… Согласитесь, у меня были основания не бить в колокола.

— Понимаю вас, — кивнул Сысцов. — Возмездие — святое чувство. Прекрасно вас понимаю.

— Никакого возмездия, никакой мести. Доложить вам о телефонном звонке, когда я лежал связанным по рукам и ногам, я был обязан. Но мог ли я, положив голову на плаху, утверждать, что это был голос именно Анцыферова? Не показалось ли мне это в моей тогдашней предсмертной тоске? Я — следователь. И я обязан был положить на стол доказательства. А у меня их не было.

— Но у вас их никогда и не будет, — произнес Сысцов той странной интонацией, когда его слова можно было растолковать и как вопрос, и как утверждение, но было в нем и сочувствие, и удовлетворение.

— Не обо мне разговор, — сказал Пафнутьев, пресекая попытки Сысцова выудить подробности. — Я — птица не столь уж высокого полета. Речь идет о вас, Иван Иванович. О вашей судьбе, о вашем будущем.

— Даже так? — на этот раз в восклицании Сысцова уже не было прежнего благодушия.

— Эти бумаги, пленки, фотографии были обнаружены сегодня утром в сейфе Анцыферова. — Пафнутьев вынул полдюжины разноцветных папок с резолюциями, сделанными фломастерами в углу каждого конверта. — Обратите внимание, Иван Иванович… На каждой папке рукой Анцыферова сделаны соответствующие пометки… Как я понимаю, сделаны они для собственного потребления, он их делал для себя… Я оставляю вам эти документы.

— Их уже кто-то видел?

— Нет. Я изъял их при обыске, а когда понял их характер, содержание…

— Они уже побывали в областной прокуратуре?

— Нет.

— Невродов с ними знакомился?

— Нет.

— А его люди?

— Нет.

— Это хорошо. — Сысцов взял папки, бегло взглянул на них. — Да, это рука Анцыферова. Любопытно…

— Если хотите, можете посмотреть прямо сейчас. Я посижу, подожду… Можете посмотреть их без меня, я позвоню позже… Можете вообще оставить их себе. Но в любом случае моя просьба заключается в следующем: посмотрите их сегодня. Пока Анцыферов еще…

— Я понял, — кивнул Сысцов. — Пока он еще изолирован.

— Когда я взглянул на эти бумаги, которые он хранил так бережно, которые подбирал и сортировал так тщательно, которые наверняка готовился пустить в дело… Я понял, что тот голос в трубке принадлежал все-таки ему.

— Но ведь нужно быть идиотом, чтобы хранить подобные бумаги в служебном сейфе, — пробормотал Сысцов, заглянув в одну из папок.

— Знаете, Иван Иванович, мне кажется, что это не единственный его поступок, который вызывает… сомнения.

— Деликатно вы иногда выражаетесь, Павел Николаевич, — усмехнулся Сысцов.

— Как говорит наш эксперт, с кем поведешься, с тем и наберешься.

— Позвоните мне через пару часов, — сказал Сысцов и, взяв папки, направился к письменному столу. — Анцыферов знает, что эти бумаги обнаружены при обыске?

— Да. И подтвердил это при понятых. Его подтверждение занесено в протокол.

— Что же это он… Растерялся?

— Очень, — заверил Пафнутьев.

— Но это же надо быть дураком… Почему он не отрекся от них, почему не сказал, что их ему подсунули?

— Мы об этом уже говорили, Иван Иванович. — Пафнутьев поднялся. — Анцыферов иногда совершает странные поступки.

— Я жду вашего звонка, Павел Николаевич, — на этот раз Сысцов произнес имя Пафнутьева даже с некоторой долей уважительности.

* * *

Пафнутьев позвонил Сысцову ровно через два часа. Секретарша соединила его тут же, не задав ни единого вопроса, — видимо, была предупреждена.

— А, Павел Николаевич, — буднично произнес Сысцов. — Рад, что вы нашли время позвонить мне… Я разобрался с вашим вопросом. Мне кажется, нам не надо особенно беспокоиться и вмешиваться в это дело… Пусть все идет как идет. Суд разберется и скажет свое слово. Вы согласны?

— Конечно.

— Вот и отлично. Продолжайте работать. Кстати, подумайте, кто бы мог заменить… хотя бы временно… отсутствующего… работника.

— Если мне это позволительно… — начал было Пафнутьев, но Сысцов перебил его:

— А почему бы и нет?

— Хорошо… Я попытаюсь…

— Всего доброго, Павел Николаевич. Благодарю вас. — И Сысцов положил трубку.

* * *

Овсов стоял у окна, глядя на жизнь больничного двора, Валя сидела за его спиной на кушетке, и шел между ними привычный, неспешный разговор о том о сем. Говорили о самих себе и о странных отношениях, сложившихся между ними, когда и рвать нет сил, и продолжать тягостно. И вдруг Овсов увидел, как во двор въехала машина. Он сразу обратил на нее внимание, потому что въехала она не так, как обычно въезжают машины в больничные ворота. Сюда въезжают на малой скорости, притихшие, понимая свою неуместность здесь, среди покалеченных, больных, умирающих. А эта въехала на скорости, с визгом остановилась у самого крыльца, из нее быстро вышли два человека и бегом поднялись по ступенькам.

— Кажется, к нам гости, — проговорил Овсов. И хотя больше ни о чем не успел подумать, взгляд его сам по себе остановился на телефоне — надо бы позвонить.

— Кого-то привезли? — спросила Валя.

— Скорее, за кем-то приехали… Ты на кого-то оформляла сегодня выписку?

— Кому положено, ушли еще до обеда.

— Слышишь? — спросил Овсов, дав Вале знак замолчать. И оба услышали в коридоре частые, решительные шаги. Они приближались, становились громче, и в них явно звучала угроза — по больничным коридорам так не ходят. Шаги замерли у самой двери, помедлили секунду. Дверь распахнулась, и в ординаторскую вошли два молодых человека. Оба были одеты в черные кожаные куртки. Один был повыше, массивнее, с пучком волос, собранных на затылке, второй пониже, весь поменьше, но жилистее, стремительнее.

— Слушаю вас, молодые люди, — проговорил Овсов, повернувшись к ним от окна.

— Где Званцев? — спросил высокий, взяв на себя разговор.

— Простите? — Овсов удивленно вскинул брови.

— Я спрашиваю, в какой палате лежит Званцев Сергей Дмитриевич? — отрезал длинный. — Вопрос ясен?

— Валя, — обернулся Овсов к девушке, — у нас есть такой больной?

— Не знаю… Надо уточнить. — Валя легко поднялась и вышла из ординаторской. В коридоре прозвучали ее быстрые, срывающиеся на бег шаги.

«Молодец, — успел подумать Овсов. — Все поняла». И он понял — пришли добивать Зомби. Но как они узнали, что он жив, что он здесь?

— Куда она пошла? — подозрительно спросил длинноволосый, шагнув к Овсову.

— Вы же просили уточнить насчет больного… Наверно, в приемный покой. Там регистрируются все поступления, самые свежие, самые…

— Нам не нужны свежие поступления! Этот тип лежит у вас уже полгода!

— У нас есть больные, которые лежат и дольше, — ответил Овсов, затягивая время, давая Вале возможность что-то предпринять.

«А что она может предпринять? — подумал Овсов. — Увести Зомби куда-нибудь? Куда? Хотя, может… В кладовку какую-нибудь, за швабрами спрячет, в рентгенкабинет, там бронированные двери, эти не смогут пробиться даже со взрывчаткой… Не один ли из них приходил сюда полгода назад? Очень даже может быть… Если и не из них, то очень похожий… Из того же племени».

— Нас интересует человек, который поступил сюда к вам полгода назад. Его привезли в бессознательном состоянии. Авария на дороге… Где он?

— А что у него? — спросил Овсов.

— Не понял?

— С чем он лежит у нас? Перелом, потеря крови, ушибы… Я могу долго перечислять болезни… Больные распределены по палатам, в соответствии с повреждениями… Например, в седьмой, рядом с моим кабинетом, у всех переломаны ноги… Дальше, в пятой, у всех какие-то несчастья с руками…

Коротко остриженный парень, который остался стоять у двери, выглянул в коридор и тут же обернулся.

— Пошли! — быстро сказал он. — Баба куда-то его повела!

— Ну, падаль! — пригрозил длинноволосый Овсову, и оба парня выскочили в коридор.

Он был достаточно длинным, не менее ста метров, и Овсов, выйдя вслед за гостями, увидел в конце коридора Валю и Зомби, они, торопясь, выходили из палаты. Заметив бегущих к ним парней, оба вернулись в палату.

— Кажется, пробил час, — пробормотал Овсов и, войдя в свой кабинет, схватил стоявший за шкафом костыль — металлическую палку с ручкой. С этим ненадежным вроде бы оружием он бросился к палате Зомби. Парни были уже у двери и что есть силы ломились в нее. Фанерная клееная дверь уже болталась на одной петле, и гости с хрустом выламывали ее из рамы.

Подбежав на несколько шагов, Овсов перехватил костыль, будто это было ружье, и, выставив его вперед, сделал еще шаг к палате.

— Прекратить! — заорал он хрипло. — Прекратить безобразие! — Видимо, не было у него более сильных слов, или же не решался он произнести их в больничном коридоре.

— Отвали, папаша! — прорычал высокий детина.

— Убирайтесь немедленно, не то буду стрелять! — заорал Овсов с таким убеждением, что оба парня на мгновение остановились.

— Боря, разберись! — бросил парень с пучком волос на затылке и, вырвав дверь, отбросил ее в сторону.

И в этот момент оглушительно грохнул выстрел, прозвучавший особенно громко в замкнутом пространстве коридора. Серый линолеум под ногами парней взорвался, вспенился клочьями от вошедших в него крупных картечин.

— Больше предупреждать не буду! — Воспользовавшись растерянностью парней, Овсов успел перезарядить странное свое оружие.

Парни переглянулись, посмотрели на Овсова, на направленный на них ствол, на развороченный линолеум и одновременно попятились.

— Один шаг в мою сторону, и буду стрелять, — предупредил Овсов. — Я знаю, куда нужно целиться.

— Ну, падаль, — сказал высокий, открывая дверь на лестничную площадку. — Мы еще встретимся!

— На операционном столе! — успел крикнуть вдогонку Овсов. И, убедившись, что гости ушли, обессиленно прислонился к стене.

Коридор уже был наполнен больными, ходячие на костылях торопились к месту схватки, собираясь насмерть драться за своего врача, но в этом уже не было надобности.

— Все в порядке, ребята, все в порядке… Расходитесь по палатам… Первую атаку мы отбили с божьей помощью.

Овсов вошел в палату, приблизился к окну. И увидел отъезжавшую машину с гостями. Обернулся — Зомби сидел на кровати, растерянно улыбаясь, рядом безудержно рыдала Валя.

— Отъехали, — сказал Овсов, положив Вале руку на плечо. — Как вы тут заперлись?

— Валя успела швабру вставить в дверную ручку, — Зомби показал на переломленную палку.

— Ясно. — Овсов взял руку Зомби, нащупал пульс, удивленно посмотрел на больного.

— Что? — спросил тот. — Что-то не так?

— У тебя все не так, как у людей… Пульс, как у спящего ребенка. Ты что, совсем не испугался?

— Я бы рад, — улыбнулся Зомби. — Но не могу.

— Надо же. — Овсов присел на стоявшую рядом табуретку. — Ты успел заметить, кто это был?

— Такое ощущение, что раньше я их видел… Но кто это… Не знаю, не могу вспомнить.

— Ну и приятели у тебя…

— Думаете, приятели? Судя по тому, как они ломились, пришли эти приятели вовсе не для того, чтобы спросить о здоровье.

— Мне тоже так показалось, — кивнул Овсов. — Валя, перестань! Умойся, причешись и станешь краше прежнего. Мы уж тут пока сами будем отбиваться.

Не поднимая головы, девушка встала и быстро вышла из палаты. Зомби и Овсов молча проводили ее взглядами, потом одновременно посмотрели друг на друга.

— Видишь, как получается, — проговорил Овсов. — Ты еще не знаешь, кто есть на самом деле, а они знают. Они называли тебя Званцевым. Сергеем Дмитриевичем.

— Неплохо звучит, — проговорил Зомби.

— Как они могли узнать о тебе? — спросил Овсов.

— Пафнутьев, — ответил Зомби.

— Не может быть…

— Других вариантов нет. Где-то он вел себя не слишком аккуратно. Это называется утечка информации.

— Ну что ж… Пошли звонить Пафнутьеву. — И, подхватив странный свой костыль, Овсов первым вышел из палаты. Следом за ним, откинув назад голову, так что приобрел даже какую-то горделивость, вышел Зомби. По коридору он шел, не глядя на больных, провожавших его взглядами, полными какого-то испуганного сочувствия.

Овсов начал набирать номер, не успев даже присесть, и лишь когда пошли длинные настойчивые гудки, нащупал сзади рукой стул и опустился на него.

— Паша? — спросил Овсов, едва Пафнутьев подал голос.

— Да, это я… Как поживаешь, Овес?

— Плохо. У нас чрезвычайное происшествие. Бандитский налет. Искали моего любимого пациента. Совместными усилиями удалось отбиться.

— Он жив?

— Стоит передо мной. Если он и уцелел, то только благодаря мужеству и самоотверженности твоего лучшего друга.

— Это ты о себе?

— Да, такие слова я могу говорить только о себе. Искали Званцева. Мы с Зомби еще не знаем, что он Званцев, еще не успели в этом убедиться. А они знают. Как это понимать, Паша?

— Дай сообразить.

— Соображай, Паша. А я пока могу сообщить тебе несколько подробностей сегодняшнего утра… Дверь в палату выломана, в коридоре пахнет порохом, у меня срывается голос, а моя любимая женщина зализывает раны. А ты соображай, Паша…

— Так… Была стрельба? Кто стрелял?

— Я стрелял.

— В кого?

— В пол.

— Это хорошо… Откуда же потянуло порохом, а, Овес?

— Я слышал, что ты был в редакции, потом собирался навестить какую-то женщину, которая может оказаться…

— Постой-постой! Я ее навестил. Так… Сиди на телефоне и никуда не отлучайся. Позвоню через десять минут. Или подъеду. Нет, я все-таки подъеду. Буду у тебя через пятнадцать-двадцать минут.

Пафнутьев нашел в блокноте телефон Званцевой и тут же набрал номер.

— Женя? Здравствуйте. Пафнутьев. Из прокуратуры. Помните?

— Ой, здравствуйте… Знаете, у меня так редко звонит телефон, что каждый звонок заставляет вздрагивать.

— У меня один вопрос, — суховато сказал Пафнутьев. — С кем вы поделились своей радостью?

— Ни с кем, как мы и договаривались, Павел Николаевич… Неужели вы думаете, что я могу…

— Я ничего не думаю. Ни о чем. Никогда. Думать вредно. Все, что мне требуется для работы, я уже передумал. И надобности думать вообще не испытываю. Поэтому, не задумываясь, повторяю свой вопрос: с кем вы говорили о наших с вами маленьких тайнах? Вспомните, Женя… Это очень важно. Снова повторяю — это чрезвычайно важно.

Женя некоторое время молчала, и Пафнутьев ее не торопил. Он умел понимать и молчание. Женя молчала не из упрямства, не из какой-то зловредности или преступной наклонности. Она молчала в растерянности, и он это чувствовал.

— Видите ли, Павел Николаевич… Эти полгода дались мне очень нелегко… И был только один человек, который меня не забывал… И если мне удавалось изредка переброситься словечком по телефону, то только с этим человеком. И когда пришли вы, когда сообщили о Сергее… Я не могла, понимаете, просто не могла не поделиться радостью…

— И поделились, — мрачно сказал Пафнутьев.

— Да, — простодушно подтвердила Женя.

— С кем?

— Видите ли, Павел Николаевич…

— С кем? — повторил Пафнутьев как можно мягче, чтобы не вспугнуть издерганную женщину слишком уж настойчивыми вопросами.

— Когда Сережа купил или получил машину… Естественно, возник вопрос о страховке…

В этом месте сердце бедного Пафнутьева вздрогнуло и несколько раз с силой ткнулось в грудную клетку, как может ткнуться теленок своей мордой в чью-то ладонь.

— Говорите, Женя… Я внимательно вас слушаю.

— Короче, мы застраховали машину. И эта женщина мне очень помогла, когда пришлось получать страховку. Собственно, только благодаря этой страховке мы с малышами и выжили…

— Вы позвонили страховому агенту? — не выдержав, спросил Пафнутьев.

— Да.

— Как ее зовут?

— Изольда Цыбизова.

— Ясно, — тяжело перевел дух Пафнутьев. — Суду все ясно.

— Скажите… Это очень плохо? — спросила Женя, озадаченная его словами.

— Да.

— Очень? — повторила она почти в ужасе.

— Да, — безжалостно подтвердил Пафнутьев.

— И ничего нельзя исправить? — По ее голосу Пафнутьев понял, что Женя может попросту бухнуться в обморок.

— Да нет… Сказали и сказали… Подумаешь… Почему не поделиться радостью с близким человеком, — сжалился Пафнутьев.

— Я тоже так подумала, — улыбнулась Женя с облегчением.

Пафнутьев прекрасно понимал ее — все эти несколько месяцев она постоянно боялась сказать что-то не то, не так поступить, везде ей чудилась опасность, подстерегали невидимые враги. Женя наверняка сделалась суеверной, отмечала счастливые номера машин, домов, мелькнувшая случайная мысль обрастала страхами и опасениями, которые преследовали ее весь день. И сейчас, стоило Пафнутьеву спросить, не сообщила ли кому-нибудь о его визите, как ей уже начали чудиться всевозможные беды, свалившиеся на Сергея. А когда он сказал, что ничего страшного не произошло, она с таким облегчением перевела дух, что он, кажется, увидел, как Женя, смахнув испарину со лба, обессиленно опустилась на стул.

— Скажите, — вы позвонили ей сразу, как только я ушел? — спросил Пафнутьев.

— Нет, что вы! — воскликнула Женя. — Как я могла… С полчаса, наверно, прошло после вашего ухода.

— Да? — крякнул Пафнутьев, и Женя уловила его досаду.

— Если что, я позвоню Золе, предупрежу ее…

— Ни в коем случае! — почти вскрикнул Пафнутьев. — Остановитесь. И внимательно выслушайте то, что я вам скажу. И выполняйте то, что вы сами обещаете. Иначе я вам уже ничем не смогу помочь.

— Боже… Что случилось?

— Ничего, — сбавил тон Пафнутьев. — Но вы должны вести себя так, как вам указано! — жестко сказал он. — Опасности не кончились, Женя, поймите! Может быть, они только начинаются. Не надо их умножать.

— О боже! — повторила женщина слабым голосом.

— Вы хорошо помните то, о чем мы с вами договаривались? Вы помните, что я вам написал в записке?

— Дословно, Павел Николаевич!

— Повторяю… Живите как жили. Никаких перемен. Никаких звонков никаким подругам, никаким спасительницам!

— Но Золя…

— Вы понимаете простые слова? Вы хорошо меня слышите? Я внятно произношу звуки?

— Хорошо… Я обрежу телефонный провод.

— О боже! — теперь уже простонал Пафнутьев.

— Простите меня, — сказала Женя. — До меня что-то начинает доходить… За Сергеем охотятся?

— Да! — заорал Пафнутьев и бросил трубку.

* * *

Через пятнадцать минут Пафнутьев входил в кабинетик Овсова. Молча пожал руку хирургу, потрепал по плечу поднимавшегося с кушетки Зомби, как смог, улыбнулся Вале, сидевшей в сторонке с красными заплаканными глазами.

— Что, досталось? — спросил Пафнутьев, присаживаясь на кушетку. — Ну, рассказывайте.

— Особенно-то и рассказывать нечего, — сказал Овсов. — Ворвались двое, прямо вот сюда…

— Как выглядели?

— Обычно… Кожаные куртки, зеленые штаны… У одного пучок волос на затылке, второй поменьше… Потребовали больного по фамилии Званцев. Я сразу понял, кто им нужен и для какой надобности. Начал вертеть вокруг да около… Кто такой, зачем нужен, надо что-то уточнить… Ну и так далее. Валя, молодец, тоже сообразила, вышла из ординаторской, но увести Зомби не успела. Один из этих бандюг выглянул в коридор как раз в тот момент, когда она с ним выходила из палаты. Но жизнь ему спасла — тут же вернулась и заперлась на палку от швабры. Пока они выламывали дверь, я подбежал… Есть у меня на крайний случай одна интересная штуковина… Я из нее и бабахнул прямо перед ними в пол… Квадратный метр линолеума вспорол… Потом посмотришь… И сказал, что следующим выстрелом уложу их обоих. И уложил бы, — улыбнулся Овсов, снова переживая недавнюю схватку. — Но они дрогнули…

— Удрали?

— Отступили к площадке и вниз по лестнице драпанули. Пообещали, правда, со мной еще встретиться.

— Круто работают ребята, — пробормотал Пафнутьев озадаченно. — Не дают ни дня передышки.

— Ты знаешь их? — спросил Овсов.

— Это те же самые, которые меня прихватили несколько дней назад.

— Неужели они? — засомневался Овсов.

— Я совершенно в этом уверен.

— Что делать? Ему опасно здесь оставаться, — Овсов кивнул в сторону Зомби. — Перевести бы его куда-нибудь в более безопасное место.

— Я могу забрать его в поликлинику управления внутренних дел, — сказал Пафнутьев. — Ты как? — спросил он у Зомби.

— Даже не знаю… Когда?

— Сегодня. Если хочешь, прямо сейчас. Я на машине, могу сразу тебя забросить. А? Решайте, ребята. Там, может быть, не так удобно, не будет отдельной палаты и березы в окне, но зато безопаснее, это уж точно.

— Собраться надо, — неопределенно ответил Зомби, повернувшись к Овсову, словно предлагая тому принять решение. — Я уж привык здесь. Можно сказать, дом родной.

— Дом родной там, где тебе ничто не угрожает. А этот дом уже горит синим пламенем. Я бы не тянул, — сказал Пафнутьев. — Эти хмыри… Которые были у вас сегодня… Очень уж крутые. Я таких и не помню.

— Давай, Паша, к вечеру, — сказал Овсов. — Нужно документы оформить, выписку, составить схему лекарств… Ведь он нуждается в ежедневном осмотре… Это все не так просто. В крайнем случае пришли своего человека, поселим его в ту же палату, а?

— Неплохое решение, — улыбнулся Зомби.

— Смотрите, ребята, — Пафнутьев поднялся. — Я предложил неплохое решение.

— Вы узнали, откуда сквозняком потянуло? — спросил Зомби у Пафнутьева. — Как они узнали, кто я, где я, что я — это я?..

— Да, я все узнал. Тебе известна такая фамилия — Цыбизова? Изольда Цыбизова?

— Я ведь был у нее… Это страховой агент. Мне кажется, она плохой человек… Это враг.

— Правильно. Враг. Отъявленный и давний.

— У меня такое чувство, что я с ней встречался и раньше, — неопределенно протянул Зомби. — Может быть, ошибаюсь, но вот что-то подсказывает мне…

— Ты с ней встречался, и довольно часто.

— Она не узнала меня, когда я приходил к ней?

— Думаю, нет. Иначе ваши сегодняшние гости нагрянули бы сюда гораздо раньше.

— Значит, это она устроила охоту за мной в больничных коридорах?

— Во всяком случае, по ее наводке, — подтвердил Пафнутьев.

— Может быть, это пригодится. — Зомби вынул из кармана больничной пижамы и протянул Пафнутьеву небольшой черный блокнотик. — Когда я был в гостях у этой дамы… Не удержался и прихватил. Вдруг, думаю, пригодится.

Пафнутьев взял блокнотик, ощутив пальцами настоящую кожу, перелистнул несколько страничек — его интересовала буква «Б». На этой странице было несколько телефонов, но ни под одним не стояла фамилия, все номера были безымянными. Но эта неопределенность его только порадовала — если человек не указывает, кому принадлежит номер, значит, у него есть для этого основания.

— Почему же раньше не отдал? — спросил Пафнутьев у Зомби.

— Не знал, как вы отнесетесь к моей самодеятельности. Но после сегодняшних событий хранить его у себя уже нет смысла. Вот и в том, что я был у нее, признался, — Зомби улыбнулся.

— Да знали мы о твоем визите к этой даме, знали. Сфотографировали тебя наши ребята и при входе, и при выходе…

— Надо же, — удивился Зомби.

— Но больше ходить к ней не следует, — сказал Пафнутьев, подняв указательный палец. — Не просто нежелательно, не просто опасно, но и вредно для всей нашей работы. Я внятно выразился?

— А как она узнала, что я здесь? Как узнала, кто я?

— Узнала, — уклонился Пафнутьев от ответа. С некоторых пор он убедился, что чем меньше он будет говорить о своих знаниях, тем лучше. Люди выбалтывают самое заветное, даже когда знают, что этим вредят себе. Даже когда ставят себя в смертельную опасность, продолжают трепаться, и нет никаких сил их остановить. Что движет ими, какой черт дергает за язык — никому не ведомо. Какая-то невытравляемая страсть похвастаться, покрасоваться своими знаниями. Дурь собачья, и больше ничего, решил про себя Пафнутьев, покидая ординаторскую.

* * *

Оставшиеся некоторое время молчали, осмысливая случившееся. Заглянул какой-то больной на костылях, позвал сестру. Валя вышла. Овсов закрыл за ней дверь на ключ. Вернувшись, сел напротив Зомби.

— А теперь послушай меня, — сказал Овсов и, протянув руку, вынул из-за шкафа выкрашенный коричневой краской костыль с черной пластмассовой ручкой. — Эту вещь мне подарил один умелец. Что-то он там испытывал и повредил руку. Небольшой взрыв получился у него на столе… Просил отметить в истории болезни, что это была механическая травма. Если просит, значит, это ему нужно. Я отметил, как он просил. А он в знак благодарности подарил мне этот костыль.

— Подарок с намеком? — улыбнулся Зомби.

— Понимай как хочешь, но это не костыль в полном смысле слова. Это страшное оружие. Смотри… Это не просто труба, это ствол ружья. Возле рукоятки вмонтирован затвор… Видишь? Заряжается ружейными патронами. Ствол снизу закрывается резиновым наконечником. Видишь? Вот эта кнопка — предохранитель. Поворот рукоятки — и затвор взведен. Ружье однозарядное… В ствол входит один патрон. Второй патрон помещается в рукоятке. При должной сноровке перезарядить можно за пятнадцать-двадцать секунд…

— Забавная штучка, — сказал Зомби, беря костыль в руки. — Тяжеловат немного.

— Он тяжеловат как костыль. Но как оружие… В самый раз.

— Забавная штучка, — повторил Зомби, но уже с другим выражением. Если раньше в его словах звучало снисходительное удивление, то теперь Овсов уловил мысль. — Вы хотите мне эту штуковину подарить?

— Возьми на всякий случай. Сегодня утром я убедился, что она тебе не помешает.

— Ну что ж… Подарите. Не откажусь.

— Этот костыль требует осторожного обращения. — Овсов испытующе посмотрел Зомби в глаза.

— Я думаю, что он требует целеустремленного отношения.

— То есть?

— С таким костылем перестаешь чувствовать себя калекой…

— Я надеюсь… — Овсов запнулся, подыскивая нужное слово.

— Что это останется между нами? — спросил Зомби, сразу поняв заминку хирурга. — Разумеется, само собой. Все опасения можете выбросить из головы. Сейчас он в боевом состоянии?

— Да… Один патрон в стволе, второй в рукоятке. Запомнил? Это предохранитель… Чтобы не выстрелить случайно. Кнопка под самой ручкой. Ты сдвигаешь предохранитель, и никто этого неприметного движения пальцем не заметит. И ручку повернуть можно незаметно. Видишь? Тебе нельзя расставаться с этим костылем. Ведь он и как костыль неплох, а?

Зомби некоторое время рассматривал подарок. Костыль все больше нравился ему — в нем не было ни единого явного признака оружия. Краска на стволе во многих местах была содрана, ствол выглядел облезшим, исцарапанным. Свинчивающийся кончик ручки, в которой было высверлено отверстие для запасного патрона, тоже не обращал на себя внимания.

— Зачем вы мне его даете? — спросил Зомби.

— Мне будет жаль, если мои многомесячные усилия окажутся уничтоженными какими-то ублюдками. Как это чуть было не случилось сегодня утром.

— Да, — кивнул Зомби, поднимаясь, — грохоту было много. — Опираясь на костыль, он сделал несколько шагов по ординаторской, подошел к двери, обернулся: — Спасибо, Петр Степанович… Остался последний вопрос… Что в патронах?

— Картечь, кабанья картечь.

— Это хорошо, — пробормотал Зомби уже в коридоре. И, чуть прихрамывая, направился к своей палате, у которой возился больничный столяр — прилаживал новую дверь. Не доходя нескольких метров до палаты, Зомби остановился и некоторое время рассматривал развороченный линолеум. Удовлетворенно кивнув каким-то своим мыслям, вошел в палату. Зомби устал за это утро, и ему смертельно хотелось прилечь.

* * *

Невродов относился к людям, с которыми можно было уметь молчать, не тяготясь, не раздражаясь, а просто воспринимать молчание как продолжение разговора. И молчание самого Невродова было наполнено смыслом, настроением, ощущением того, что в эти самые секунды что-то происходит, принимаются решения, меняется чья-то судьба.

И Пафнутьев, сидя у приставного столика, не торопил прокурора. Он тоже умел молчать и ценил эти неторопливые минуты. Молчание более многозначно, а каждое произнесенное слово как бы сужает мир, ограничивает его и сводит в конце концов к жестким «да» или «нет». Наверно, вот так же нетерпеливые любовники, доведя себя до последней грани какого-то чувственного исступления, продолжают оттягивать главный момент, короткий и бурный, чтобы когда уже не будет никаких сил совладать с собой, впиться друг в друга, проникнуть друг в друга и замереть, содрогаясь не то от боли, не то еще от чего-то более сильного и мучительного. Впрочем, это тоже разновидность боли.

— Ну? — наконец просипел Невродов, уставившись на Пафнутьева маленькими настороженными глазками. — Ну? Ты этого хотел?

— Похоже, удалось, Валерий Александрович.

— Только похоже… А что получилось на самом деле… Я затрудняюсь сказать.

— А нам и не надо стремиться к тому, чтобы все назвать по именам, разложить по полочкам и наслаждаться наведенным порядком. Поток бурлит и играет на солнце… Пусть бурлит, пусть играет, — произнес Пафнутьев слова, которых Невродов никак не ожидал. Он склонил голову, внимательно вслушиваясь, поражаясь, потом молчал, удивляясь все больше.

— Больно мудрено выражаться ты стал, Павел Николаевич. Все проще… Мы заперли в клетку тигра, а сами знаем, что клетка-то жидковата, она только для зайцев годится, клетка-то… А?

— Надо заменить клетку.

— Ха! — крякнул Невродов, откидываясь на спинку стула. — Замени. Попробуй замени, — повторил он.

— Сысцов сказал…

— Да знаю я, что сказал Сысцов! — он досадливо махнул тяжелой розовой ладонью.

— Сысцов сказал, — настойчиво повторил Пафнутьев, — что пусть, дескать, все решает наш народный, самый справедливый суд. Следовательно, он дал добро на суд.

— Он и мне сказал примерно то же самое. Решайте, говорит.

— Он отрекся от Анцыферова.

— Как тебе это удалось? — усмехнулся Невродов.

— Сам не ожидал.

— Врешь. Ожидал. Все у тебя было просчитано. Ладно… Дело Халандовского я закрыл. Нет оснований для возбуждения.

— Я скажу ему, — кивнул Пафнутьев. — Он будет рад.

— Он — не знаю, а ты уже весь сияешь. — Невродов подозрительно посмотрел на Пафнутьева. — Как я понимаю, Халандовский — твой человек? Он не случайно оказался в этом деле? — Не дождавшись ответа, Невродов задал еще один вопрос: — Он тверд? Он не откажется от своих показаний?

— Не должен.

— Показания у него хорошие. Продуманные. Вместе писали?

— Советовались, — неопределенно ответил Пафнутьев.

— Рука чувствуется. Тяжелая рука. За что ты его так, Анцышку-то?

— Заработал. Да вы и сами знаете.

— Что за бумаги у него были в сейфе? Или, скажем, вроде как были?

— Они сейчас у Сысцова.

— Сработали, значит?

— Как видите.

— Опасный ты человек, Павел Николаевич.

— Я знаю… Мне девушки об этом говорят.

— До или после?

— Когда как… Смотря какая девушка.

— Девушки — ладно, сам разберешься. Но теперь тебе это говорит областной прокурор.

— Суд бы побыстрее, Валерий Александрович!

— Проведем. В этом месяце.

— И сколько светит Анцышке?

— Пусть решит суд, — уклонился Невродов от ответа. — Он ведь, как говорит Сысцов, народный, самый справедливый… Скоро присяжных заведут… То-то будет потеха!

— Почему?

— У нас ведь как народ воспитали… Чем суровее наказание, тем оно вроде бы справедливее. В Англии за убийство посадят на пять лет — страна в шоке, больно сурово. А у нас дадут десять лет строгого режима, и тоже страна впадает в шок — вроде оправдали.

— Так что, не будет присяжных?

— Не сразу, — Невродов повертел розовой ладонью в воздухе. — Мы с тобой не застанем.

— А где-то уже действует…

— Для газетчиков… Ладно, бог с ними, с присяжными. Тут вот еще что… Сысцов звонил, советовался. — Невродов осторожно посмотрел на Пафнутьева, как бы решая, с какой стороны ему лучше зайти.

— И что же вы ему посоветовали?

— А ты знаешь, о чем он спрашивал?

— Конечно. — Пафнутьев легкомысленно передернул плечами. — Чего тут догадываться… Сейчас на повестке дня один вопрос — кого в кабинет Анцышки посадить.

— Правильно, — кивнул Невродов. — Я буду с тобой откровенен, Павел Николаевич… Он сам назвал твою фамилию. Как, дескать, смотришь… Мне нетрудно было сказать, что ты грамотный юрист, что ты молод и энергичен… И так далее. Это была бы с моей стороны поддержка, согласие с тем, что назначение получишь именно ты. Но я этого не сделал.

— Хороший ход, — одобрил Пафнутьев.

— Ты думаешь? — удивился Невродов, ожидавший другого ответа.

— Все правильно, Валерий Александрович. Поддержите вы меня, и сразу проступают очертания нашего сговора. А поскольку вы от меня отреклись, то проделанная работа стала выглядеть чище, естественнее.

— Ты действительно так думаешь? — недоверчиво спросил Невродов. И Пафнутьев только сейчас понял, почему прокурор так долго молчал в начале разговора. Нет, он не наслаждался молчанием, он просто не знал, с чего начать.

— Сысцов вас испытывал. Он проверял — не для меня ли вы освободили место… И убедился, что мы не столь испорчены, как он подумал. Я не гожусь в прокуроры, Валерий Александрович. Я еще не все испытания прошел, он не настолько мне доверяет, чтобы…

— Он и мне не очень доверяет.

— Ладно… Кого вы предложили?

— Своего зама. — Невродов не спускал с Пафнутьева маленьких настороженных глазок, пытаясь поймать малейшее недовольство, обиду. Но нет, ничего подозрительного не увидел. Пафнутьев оставался благодушен и улыбчив, слова произносил легко, никакого второго смысла за ними не просматривалось. И Невродов опять насторожился — с чего бы это?

— Пусть зам, — согласился Пафнутьев. — Вы ему доверяете?

— Пока был замом… Доверял. Получив отдельные кабинеты, люди часто меняются на нечто противоположное. Но тут уж ничего не поделаешь. Приходится рисковать. И это, Павел Николаевич… Только честно… Обиды нет?

— Все в порядке, Валерий Александрович, все в порядке… Если мы и дальше будем в одной упряжке, если наш сговор не нарушится от некоторых штатных перемещений… Мне ничего больше и не надо! — заверил Пафнутьев со всей искренностью, на которую только был способен. Но искренность — это было не то качество, которому доверял областной прокурор.

— Да? — переспросил Невродов. — Ну хорошо… Пусть так.

— И тему закрываем, — добавил Пафнутьев.

— Закрыли. Тогда у меня напрашивается еще одни вопрос, Павел Николаевич… Кто следующий?

— Байрамов, — негромко произнес Пафнутьев.

— Что? — удивился Невродов. — Я правильно услышал?

— Байрамов, — повторил Пафнутьев еще тише, и оттого его ответ прозвучал еще тверже.

— Я — пас, — так же тихо произнес Невродов.

— Не понял?

— Выхожу из игры. Анцыферов, ладно, тут можно проиграть, можно и выиграть… Но Байрамов — это нечто другое. Тут выиграть невозможно. Исключено в принципе. Новая формация.

— Мутант? — спросил Пафнутьев.

— Называй его как хочешь… Мутант, кстати, не самое худшее определение.

— Областной прокурор бессилен против торгаша? — уточнил Пафнутьев, пытаясь подзадорить Невродова. Но тот был спокоен и непробиваем.

— Если ты пожелал выразиться так — пожалуйста. И на твой вопрос отвечаю утвердительно. Да, областной прокурор бессилен против торгаша. Павел Николаевич, я тебя должен предупредить… Байрамов играет без правил. Когда тебе покажется, что ты его победил, прижал, уличил и оформил документы… Вот тогда и подстережет тебя главная опасность.

— В чем же она?

— Тебя просто прошьют автоматной очередью. В подъезде собственного дома. На глазах десятков свидетелей. Но в деле свидетелей не будет. Ни одного. А если кто-то решится сказать нечто существенное, прошьют и его. Впрочем, ему могут отрезать голову, как это собирались сделать тебе. Знаешь, что тебя спасло, Павел Николаевич? Сверхчеловеческая ненависть к тебе же… Им ничего не стоило зарезать тебя, пристрелить, сбить машиной. Но им хотелось расправиться с тобой не только раз и навсегда, но и покрасивше, пострашнее… На следующий раз они не будут заниматься этими опереточными постановками в ванной, отрезанной головой, не будут играть ножичком на твоих глазах… Они поступят так, как обычно и поступают в таких случаях. Для тебя это, конечно, будет гуманнее, но итог будет все тем же.

— Неужели все так сурово?

— А ты еще этого не понял?

— Значит, полная обреченность? — продолжал настаивать Пафнутьев.

— Не думаю, что это именно полная обреченность… Но что это обреченность на данном этапе исторического развития, — Невродов усмехнулся, смягчая выспреннюю фразу, — в этом нет сомнения.

— Но с Анцыферовым мы справились?

— Теперь я вижу, что тебе и в самом деле рановато занимать пост прокурора города. — Невродов посмотрел на Пафнутьева почти с жалостью. — Прежде всего, я не могу сказать, что мы уже справились с Анцыферовым. Все впереди. Да, мы нанесли удар, неожиданный и потому производящий впечатление успешного. А во-вторых, мы расправились, если расправились… Со своим же. Ты на чем-то сыграл, я слукавил, Анцыферов по глупости сам подставил бок…

— Неужели все так сурово, — повторил Пафнутьев, но уже без вопроса.

— Скажу тебе, Павел Николаевич, еще одно… — Невродов наклонился к столу, чтобы быть ближе к Пафнутьеву, и проговорил чуть слышно: — Сысцов так просто Байрамова не отдаст. Анцыферова отдал, а его — нет.

— Это догадки или есть основания?

— Областному прокурору не положено опираться на догадки. — Невродов встал, подошел к двери, выглянул в приемную и, закрыв дверь плотнее, вернулся к своему столу. — Так что? Ты не хочешь поменять цель?

— Авось! — Пафнутьев махнул рукой, как бы отбрасывая все страхи, которыми пытался остановить его Невродов.

— Павел Николаевич… Мы с тобой с некоторых пор стали вроде соратников по борьбе… Или по интригам, называй наше сотрудничество как знаешь. Но я стараюсь быть верным соратником. В данном случае моя верность по отношению к тебе заключается в том, что я честно и откровенно предупреждаю тебя о грозящей опасности.

— Это не так уж мало, — неуверенно проговорил Пафнутьев, чтобы как-то откликнуться на торжественные слова Невродова.

— Я знаю, что это и не много… Не надо мне подыгрывать. Ладно, скажу… Однажды я по неосторожности и самонадеянности ткнулся в его владения…

— Во владения Байрамова?

— Да. Именно.

— И что же?

— Моя дочка не вернулась из школы домой.

— Похитили?

— Называй как знаешь. Ее не было всю ночь. Ученица десятого класса. Невинное домашнее создание.

— Так, — крякнул Пафнутьев. — Ваши действия?

— Никаких действий. Я молчал. Не поднимал ни милицию, ни омоновцев. Я даже не позвонил никому, хотя знал, что есть люди, которым я могу позвонить. Ты тоже знаешь эти телефоны. Не позвонил. Утром позвонили мне… Я уже ждал этого звонка. «Ну и что? — спрашивает меня молодой голос с южным акцентом. — Как будем жить дальше?» — «Мирно будем жить», — ответил я, потому что за всю ночь не смог придумать другого ответа. «Поверим на слово, — ответили мне. — Через час девочка будет дома. И совет… Не надо, папаша, подвергать ее таким испытаниям. Она у вас ребенок впечатлительный…» Через час действительно подъехала машина… Такси. Маша вышла из машины и направилась к дому. И уже в подъезде потеряла сознание. Неделю молчала. Сейчас это другой человек… Больше я не подвергаю ее таким испытаниям. — Невродов быстро взглянул на Пафнутьева из-под бровей, словно желая убедиться, что тот все услышал и все понял.

— Круто, — обронил Пафнутьев.

— Больше я не хочу подвергать ее таким испытаниям, — повторил Невродов. — По правилам я могу играть с кем угодно, что бы ни стояло на кону и как бы ни были малы мои шансы. Но без правил — я пас. — Он посмотрел на Пафнутьева с явной беспомощностью.

— Я не знал об этом.

— Об этом никто не знает, кроме тебя. Надеюсь, и не узнает, да, Павел Николаевич?

— Договорились.

— Что скажешь?

— У меня нет дочки, — ответил Пафнутьев.

— Если потеряешь осторожность, если поднимешься из окопов… То у тебя ее и не будет.

— Авось. Я знаю одну очень приличную женщину, которая не откажется помочь мне обзавестись дочкой.

— Шутка, да? Рисковый ты мужик, Павел Николаевич… Хорошо, что я не поддержал Сысцова и не вселил тебя в прокурорский кабинет. А то не знаю, чем бы все и обернулось…

— Да, это было правильное решение. Теперь у меня развязаны руки.

— Развязаны, говоришь? Но ты уже побывал в их власти? И руки у тебя там, как мне помнится, были не очень свободны, они не были развязанными.

— За мной ответный ход.

— Ты его уже сделал.

— Анцыферов? — спросил Пафнутьев.

— Да, это достаточно сильный ход.

— Валерий Александрович… Ну и что с того? Ну сильный ход, ну очень сильный… Их ферзь безнаказанно гуляет по всей доске. Давайте так договоримся… Вы уходите в сторону? Ваше право. У вас есть для этого основания, и не мне сомневаться в правильности такого решения. Принимается. Один вопрос: мешать не будете?

— Готов даже помогать. Помогать, но не участвовать.

— Это прекрасно!

— Ты в опасной зоне, Павел Николаевич. Скажу тебе и следующее… Не исключено, что этот наш разговор вскоре станет известным и Байрамову. Ты понимаешь, что это значит?

— Не от меня.

— Это не важно.

— Как же они вас запугали, Валерий Александрович… Вы не доверяете собственным телефонам?

— Ты в опасной зоне, — повторил Невродов.

— Я уже где-то слышал эти слова… И начинаю привыкать.

— А вот это уже самое страшное в твоем положении — начать привыкать.

— Авось, — третий раз за время разговора повторил Пафнутьев и поднялся.

— Ни пуха, — пожелал Невродов.

— К черту! — весело ответил Пафнутьев, но заныло, заныло у него в душе, как было с ним однажды в далекой юности, когда пришлось ему прыгать с парашютом. Он почувствовал провал, бесконечный провал под ногами и где-то далеко внизу — желанную, недоступную землю, на которую можно стать обеими ногами и ощутить твердую, надежную почву. Но до нее еще надо было лететь и лететь. И дай бог, если раскроется парашют.

* * *

Халандовский вначале опасливо выглянул в дверной глазок и, лишь убедившись, что звонит Пафнутьев, узнав его, открыл дверь. И тут же, едва пропустив гостя в квартиру, закрыл дверь снова, не забыв бросить настороженный взгляд на площадку.

— Проходи, — негромко сказал он и запер дверь на замок.

Что-то изменилось в Халандовском, что-то в нем сильно изменилось. Человек, знавший его в прошлом, наверняка поразился бы переменам — вместо самоуверенного и благодушного он увидел бы перед собой нервного, подозрительного, издерганного. Впрочем, скорее всего, изменялся мир, который окружал Халандовского, который всегда радовал его красками, прелестями и возможностями.

Побывав на самом краю жизненного провала, заглянув в пропасть, куда он по всем законам бытия должен был свалиться, но почему-то не свалился, Халандовский медленно приходил в себя, стараясь отсиживаться дома, куда доставляли верные девочки из родного магазина все необходимое для того, чтобы испытания, выпавшие на его долю, не отразились бы на нем пагубно и необратимо. Но в то же время надо отдать Халандовскому должное — он вел себя пристойно: не мельтешил, не надоедал никому своими страхами, не висел на телефонной трубке, испрашивая советов, не канючил и не жаловался на жизнь. Он закрывался в своей квартире, отключал телефон, включал телевизор, но так, чтобы не было слышно ни звука, в полной тишине открывал бутылочку «Смирновской» и маленькими глотками время от времени взбадривал себя, возвращая здравость мыслей и рассуждений.

Все происшедшее с ним находилось в таком противоречии с предыдущей жизнью, со всеми его убеждениями, вкусами и привязанностями, что ему нужно было время, чтобы прийти в себя или, скажем, вернуться к себе. В самом деле, он, торгаш и вор, человек, на которого заведено уголовное дело, и, судя по всему, дело успешно завершится судом и приговором, он пишет донос на городского прокурора, участвует в облаве, облава оказывается успешной, и всемогущего Анцыферова в наручниках у него на глазах уводят из кабинета. А уголовное дело, то самое, которое пробирало его до дрожи, вручается ему в качестве сувенира — на долгую и добрую память…

Нет, ко всему этому надо привыкнуть, со всем этим надо смириться и нащупать какие-то новые способы выживания, новую систему ценностей, потому что прежний опыт, прежние привычки оказались в новых условиях не просто бесполезными, а даже опасными.

Ведь не только уголовное дело висело на нем, получил Халандовский и несколько серьезных предупреждений от неизвестных благожелателей. Впрочем, эти предупреждения вполне можно было назвать и дружескими советами, и откровенной издевкой. Да, мысль человеческая в этом направлении за последние годы сделала такой громадный скачок, что действительно добрый дружеский совет стало невозможно отличить от злобной угрозы. И только ты сам, пораскинув умишком да выпив не одну поллитровку водки, сможешь в конце концов понять — совет ли это был друга или угроза убийцы. Халандовский был человеком опытным и поднаторевшим во всевозможных криминальных проявлениях человеческой деятельности, поэтому ему понадобилось гораздо меньше поллитровки, чтобы понять — офлажковали его намертво. Но он сознательно пренебрегал мелкими предосторожностями, проявляя тем самым мудрость, потому что, вызывая на себя несильный, несмертельный огонь, получал своевременное предупреждение об опасности серьезной, смертельной. Он словно бы поддразнивал обстоятельства, чтобы вызвать их слабое недовольство и быть готовым к пакостям, которые против него только готовились, созревали.

Но и эта хитрость была в прошлом. Он уже никого не поддразнивал, всего опасался и даже стал смотреть в дверной глазок, прежде чем открыть дверь, — раньше этого никогда не делал. Впустив Пафнутьева, выглянув на площадку и убедившись, что там все в порядке, что, кроме уснувшего бродяги возле батареи, из-под которого вытекала трогательная струйка мочи, никого нет, тем не менее тщательно запер дверь.

— Раздевайся, Паша, — сказал Халандовский с привычной печалью. — Располагайся, будем предаваться бескорыстному дружескому общению.

— А почему бескорыстному? — с некоторой обидой спросил Пафнутьев. — Я и от корыстного общения не откажусь, я, честно говоря, именно на такое общение и рассчитывал, — проговорил Пафнутьев, снимая размокшие туфли и надевая стоптанные домашние тапочки.

— Обсудим, — уклончиво ответил Халандовский.

— Что невесел? Что буйну голову повесил? — спросил Пафнутьев, опускаясь в низкое кресло.

— Жизнь, — неопределенно ответил Халандовский, делая раздумчивый жест рукой перед лицом. Он поводил растопыренной ладонью в воздухе, словно показывая Пафнутьеву безрадостные картины, которые простирались перед его очами. И начал безутешно накрывать маленький журнальный столик, перед которым успел усесться Пафнутьев. Постепенно появлялись стопки, тарелочки, словно сама по себе возникла плоская бутылка «Смирновской» водки…

— А все-таки жизнь прекрасна! — не мог не воскликнуть Пафнутьев, глядя на преображенный столик.

— Один очень умный человек, который затеял строительство дома, собственного дома, — неспешно заговорил Халандовский, — как-то сказал мне… Аркаша, говорит он, ты знаешь, что такое строительство дома? Нет, отвечает, ты этого не знаешь. Это не стройка, которая закончится через год, пять лет или через десять лет… Строительство дома — это образ жизни, характер, это судьба, Аркаша, сказал он. И пояснил свою мысль… Строительство дома — это еще и убеждения, жизненная позиция, отношение к самому себе, к женщинам, детям, государству… Да-да, Паша, это еще и отношение к государству, — повторил Халандовский, заметив, что Пафнутьев хочет что-то возразить. — Этот человек навсегда, до конца своих дней будет провожать жаждущим взглядом любой задрипанный грузовик, из кузова которого торчат доски, он всегда будет останавливаться перед кучей щебня, где бы он на нее ни наткнулся. Он не сможет пройти мимо хозяйственного магазина, чтобы не спросить, сколько стоят гвозди, петли, уголки, шпингалеты… Он будет щупать рубероид, мять в руках линолеум, приценяться к обоям и клеенке, через годы после того, как все эти вещи ему станут не нужны. Этот строитель будет постоянно, всю жизнь менять выключатели, присматриваться к светильникам, отводить и подводить воду, завозить чернозем, сажать молодые деревья и выкапывать неудачные, с его точки зрения, деревья…

Халандовский уходил на кухню, не прекращая своего рассказа, возвращался, не спрашивая у Пафнутьева, все ли тот услышал. За это время на столике появились несколько кружков домашней колбасы, маринованные огурчики, каждый из которых был размером с мизинец Халандовского, баночка с хреном и холодное мясо.

— Так что же сказал этот умный человек напоследок? — Пафнутьев сделал неуклюжую попытку сократить рассказ Халандовского и свести его к заключительным словам.

— Отвечаю, — произнес Халандовский и неспешно удалился на кухню. Что он там говорил, неизвестно, но, когда появился в комнате с двумя бутылками боржоми, Пафнутьев услышал заключительные слова. — Да, это уже конченый человек… Возможно, он счастлив в своих бесконечных заботах, может быть. Но для людей, для друзей и подруг, для прежней жизни он потерян. Навсегда. Он перешел в другой мир, и выманить его оттуда уже невозможно. Он строит дом. И сколько бы он ни прожил, а люди, строящие дома, обычно живут долго, так вот, сколько бы он ни прожил, он всегда будет строить дом, — с этими словами Халандовский, уже сидя в кресле, с хрустом свинтил крышку с бутылки.

— И что же из этого следует? — спросил Пафнутьев, укладывая на своей тарелке щедрый ломоть семги, настолько пылающе красной, что, казалось, обжигала взгляд и пробуждала в организме благотворные процессы, вызывающие страшный аппетит и меняющие характер в сторону доброты и всепрощения.

— Из этого следует, — Халандовский поднял стопку, посмотрел на нее с такой грустью, будто прощался с ней навсегда. — Из этого следует, Паша, что нам надо выпить, — и он выпил, большими, спокойными глотками. Отставив стопку, прислушался к себе, а убедившись, что водка пошла по назначению, бросил в рот огурчик и с хрустом разжевал его.

— Ничего рыбка, — обронил и Пафнутьев.

— Подарю, — кивнул Халандовский. — Килограммчик.

— Слушай, Аркаша, так же нельзя! Сейчас я водку похвалю, и ты тоже подаришь?!

— Уже приготовил, — невозмутимо ответил Халандовский. — Так вот, ты спрашиваешь, что из этого следует… А из этого следует, что я, Паша, уже никогда не буду прежним.

— Кем же ты будешь?

— Теперь я до конца своих дней останусь человеком, который посадил городского прокурора.

— Ты себя переоцениваешь, — заметил Пафнутьев. — У тебя, Аркаша, хорошая закуска и водка у тебя прекрасная, несмотря на эту вычурную этикетку… Но что касается Анцыферова, то если его и посадят, благодарить за это надо Невродова. С моей подачи. И с великодушного согласия Сысцова. И где-то в конце списка отважных гвардейцев мелькнет и твоя, длинноватая, честно говоря, фамилия.

— Это ты так думаешь, профессиональный сажатель. А я… — Халандовский горестно налил по второй стопке, — а я теперь человек, который строит дом. И всю оставшуюся жизнь буду присматриваться к Уголовному кодексу, читать его на ночь, буду интересоваться наручниками, условиями содержания под стражей и правами заключенных… Вот мой мир, мои интересы. Это печально.

— Вопрос стоял так… Или мы его, или он нас.

— Знаю, — кивнул Халандовский. — Знаю, Паша… К тому шло… Но могу я отдаться своим мыслям, своим горестным, безрадостным раздумьям?

— Это не раздумья. Это причитания. Это пройдет. Ты в шоке и будешь в шоке еще пару недель. Потом это пройдет, и ты со своими девочками в гастрономе как-нибудь останетесь после закрытия магазина и отпразднуете победу.

— Думаешь, пройдет? — с надеждой спросил Халандовский.

— И очень скоро, — твердо ответил Пафнутьев.

— Тогда выпьем, Паша.

— Не возражаю. Тебе, Аркаша, надо хорошо встряхнуть свои застоявшиеся мозги.

— Я их встряхиваю, как осевшую на дно микстуру. Каждый раз перед употреблением.

— Выпей, встряхни мозги, а потом я назову тебе одну фамилию.

— Неужели я должен еще кого-то посадить? — в ужасе спросил Халандовский, и, видимо, это предположение произвело на него такое гнетущее впечатление, что он тут же опрокинул в себя стопку. И на этот раз рука его опять потянулась к огурчику. А потом он положил в тарелку кружок домашней колбасы, от которой сумасшедше пахло настоящим мясом и чесноком.

— Да, Аркаша. Да. У тебя это здорово получается.

— Называй его… Я готов, — и Халандовский печально посмотрел на своего гостя.

— Байрамов.

— Я ничего не слышал, — тут же ответил Халандовский. — Прекрасная стоит осень, не правда ли? В прошлом году, помню, в это время шли такие дожди… Просто ужас. Попробуй колбаски, Паша. Тебе понравится. У нее, правда, есть один недостаток — она обесценивает водку. Сколько ни пьешь — никакого результата. И тогда приходится открывать еще одну. — Халандовский убрал со стола пустую бутылку и на ее место поставил точно такую же, достав ее откуда-то из-за спины.

— Аркаша, как его взять?

— Никак. Это невозможно. Как колбаска?

— Прекрасная. Как его взять, Аркаша?

Халандовский помолчал, пережевывая колбасу, и, лишь когда рот его освободился для слов, поднял глаза на Пафнутьева.

— Мы уже говорили о нем, Паша… Тлетворная атмосфера нашего государства способствовала тому, что среди нас выросли чудовищные мутанты. С виду это люди. Нормальные люди, руки-ноги, голова, в верхней части головы волосяная растительность, между ног тоже растительность… Но это не люди. Это нечто другое, невиданное. Ни одна космическая тварь не сравнится с ними в алчности, изобретательности, жестокости… Впрочем, нет, они не жестоки. Они просто не знают, что такое жестокость. Они поступают целесообразно. И все. Мутант. Он лишен какой бы то ни было нравственности, морали… Этого нет. И взять его невозможно. Нет таких способов в нашей стране, на нашей планете, в Солнечной системе. Над твоими законами он смеется. Твоих соратников, если не купит, то перестреляет. Если не перестреляет, то они исчезнут сами по себе. У тебя никто не исчез за последнее время?

— Было, — сказал Пафнутьев.

— И еще будет… А через несколько месяцев, когда сойдут снега, ты будешь находить в весенних ручьях, среди ландышей и подснежников то женскую ладошку, то мужской член…

— Аркаша, ты думаешь, что пугаешь меня? Ты дразнишь и подзадориваешь. Как-никак, но я все-таки представляю закон, а закон позволяет мне…

— Ни фига он тебе не позволяет, — махнул рукой Халандовский. — Законы меняются и превращаются в нечто противоположное там, где прошел Байрамов. За его спиной идет завихрение времени и пространства, завихрения из статей Уголовного кодекса и статей Конституции. Ко мне приходят его люди и предлагают деньги за магазин. Хорошие деньги. Если откажешься, говорят, мы возьмем магазин даром. «Это как?» — спрашиваю. «А вот так, — отвечают. — Как бесхозное имущество. Хозяина нет, вроде сбежал куда-то от ответственности, может быть, даже за границу и там сгинул…» Ты понимаешь, что стоит за таким предположением?

— Как его взять? — в который раз повторил Пафнутьев.

Халандовский замедленно разлил водку по стопкам, но не для того, чтобы тут же ее выпить, нет, он не мог переносить, чтобы на столе стояли пустые стопки. Пусть лучше стоят полные, это создает некое ощущение наполненности жизни. Потом взгляд его остановился на экране маленького цветного телевизора, на котором бесновались потные, полуголые мужики, потрясая патлами и гитарами, черные упитанные девки трясли сиськами и призывно вертели ягодицами. Все это происходило в полной тишине — Халандовский, как обычно, выключил звук. Лишь отблески цветовых пятен с экрана, разноцветные сполохи проносились по его лицу, будто он присутствовал на каком-то празднике, будто небо полыхало вспышками фейерверка. Но глаза его оставались грустно-осуждающими…

— Вот видишь, Паша, какие бабы на свете бывают, — наконец проговорил он, не отрывая взгляда от экрана.

— Таких баб не бывает, — серьезно ответил Пафнутьев.

— Как? А это? Искусственные, что ли?

— Конечно, — кивнул Пафнутьев. — Это не бабы, Аркаша. Это зрелище. Идет обработка нашего с тобой сознания. Чтобы знали мы, как выглядит настоящее искусство, чтобы знали, куда следует стремиться, что ценить, на что деньги копить… Заметь, эта программа идет почти круглосуточно. Все мои клиенты в эти минуты сидят, оцепенело глядя в экран, замерев от восторга и, чуть не кончая, смотрят. Смотрят. Смотрят. Набираются мужества перед ночными делами. Посмотрев на этих баб полчаса, нетрудно, в общем-то, решиться и на изнасилование, и на убийство… Нетрудно. Ты ведь не зря звук выключаешь — чувство самосохранения срабатывает в тебе. Байрамовская работа.

— Не понял? — Халандовский вскинул густые кустистые брови. — При чем здесь Байрамов?

— Очень просто. Он закупил кабельное телевидение центра города и услаждает зрителей зрелищами, ранее совершенно недоступными. Мы же привыкли к тому, что запретный плод сладок… Вот и упиваемся. Все доступно. Наслаждайся, Аркаша. Смотри, как ловко задами вертят… Балдеть тебе, Аркаша, не перебалдеть.

Халандовский помолчал, быстро взглянул на Пафнутьева и, нажав кнопку на телевизоре, выключил его.

— Паша… Его нельзя взять методами, которые позволительны тебе. Ведь тебе не позволено…

— С некоторых пор мне все позволено.

— Ты уверен, что я правильно тебя понял? — вкрадчиво спросил Халандовский.

— Да, — отрывисто ответил Пафнутьев и сунул в рот кусок домашней колбасы, небольшой, чуть поджаренной, с выступами настоящего мяса, чистого, белого, пропитанного всевозможными пряностями. — С тех пор, Аркаша, как я связался с тобой, мне многое стало позволено. Говорить, делать, поступать.

— Ну, что ж… Поговорим… Так и быть. Авось выживу.

— Выживешь, — заверил его Пафнутьев.

— Есть сведения, что Байрамов зарабатывает деньги не только видимым способом.

— Знаю.

— Да? — удивился Халандовский. — И до тебя дошли слухи?

— С твоими знаниями мне не сравниться, — польстил хозяину Пафнутьев. — Твоя информация всегда была полнее. Поэтому я здесь. Знаю, что есть у него источник, а вот какой… — лукавый Пафнутьев замолк, вроде бы в полнейшей растерянности.

— Угон машин, — сказал Халандовский.

— И что он делает с ними дальше?

— По-разному… Разборка, перекраска… Угон в соседнюю державу. У нас в последнее время появилось столько соседних держав… Бестолковых, алчных, иждивенческих держав с какими-то затаившимися многовековыми обидами, — проговорил Халандовский с неожиданной страстью. — Они счастливы, что хоть что-то пересекает границу в их направлении. Ворованный металл, угнанный скот, краденые машины… Такие вот оказались у нас непритязательные соседи. Причем самые бандитские из них — это те, кто больше всего говорит о какой-то своей независимости, о какой-то своей культуре… Шелупонь, — зло заключил Халандовский и решительно наполнил стопки.

— Да, границы приблизились, — осторожно заметил Пафнутьев.

Халандовский включил телевизор, и снова заметались по экрану масластые мужики и потные бабы. И опять по небритому лицу Халандовского замелькали отсветы чужой жизни. Пафнутьев тоже некоторое время смотрел на экран, потом, словно стряхнув с себя оцепенение, повернулся к Халандовскому.

— Я хочу его взять, Аркаша. Я больше ничего так не хочу.

— Его можно взять только методом, каким действует он сам. Его же оружием.

— Продолжай, — кивнул Пафнутьев. — Слушаю тебя, Аркаша.

— Бандитизм. — Халандовский посмотрел на Пафнутьева ясным простодушным взглядом.

— Так, — произнес Пафнутьев, словно усвоил для себя что-то важное, к чему долго шел, и теперь оно открылось перед ним во всей своей убедительной и бесспорной правоте. — Так.

— У него есть берлога.

— Знаю.

— Наглый, неожиданный налет.

— Цель?

— Изъятие всех документов, которые только можно там обнаружить. Вплоть до новогодних открыток и телефонных счетов. Говорю это не для красного словца — на телефонных квитанциях указывают коды городов, с которыми абонент беседовал. Поэтому даже квитанции будут полезны.

— Может быть, — Пафнутьев не стал спорить.

— Я, Паша, не очень силен в твоем деле, не знаю, какие преступления совершаются с отпечатками пальцев, какие — без, где собака может унюхать, а где ее возможности ограничены… Но я твердо знаю другое — нет преступлений, которые не оставили бы финансовых следов. За любым, даже за самым пошлым и вульгарным бытовым убийством неизбежно тянется какой-то денежный след. Кто-то накануне послал перевод или его получил, кто-то взял в долг, а кто-то вдруг все долги раздал, кто-то купил, кто-то продал… Денежные следы любой деятельности обязательно остаются, а уж следы преступления… Если совершить налет, следы обнаружатся. Я берусь эти документы изучить и доложить тебе об истинном состоянии дел господина Байрамова.

— Ты становишься рисковым человеком, Аркаша.

— Я всегда им был. Только притворялся… Слабым, поганым, убогим… Так было принято. Такова была общественная мораль. Да, Паша, да. Безнравственно было заявить о себе что-то достойное, безнравственно было вообще заявить о себе. И люди притворялись худшими, чтоб только, не дай бог, их не заподозрили в преступном самоуважении, в низменном желании купить себе новые штаны или приобрести квартирку попросторнее, чтобы не питаться в прачечной, чтобы не читать газету в туалете и не общаться с женой в детской комнате… Ладно, Паша. — Халандовский поднял стопку, посмотрел на нее с хмельной пристальностью, словно хотел на поверхности водки увидеть последствия бандитского налета на берлогу Байрамова. — Выпьем с богом… Есть закуска, есть прекрасный и надежный собутыльник Халандовский…

— Думаешь, будет добыча?

— Не сомневайся, Паша. Добыча будет. Не столь уж он и хитер. Опасен — да. Но хитер… Не столь, Паша, как некоторые твои приятели, не столь! — И Халандовский, ткнувшись своей стопкой в стопку Пафнутьева, подмигнув ему черным лукавым глазом, выпил.

И поставил пустую бутылку куда-то за спину, где было у него местечко, в котором пустые бутылки сами по себе заменялись на полные.

* * *

Невродов сдержал слово — следствие по делу бывшего городского прокурора Анцыферова было проведено в самые сжатые сроки, и тут же назначили суд. Это уголовное дело не было слишком сложным, поскольку факт получения взятки был установлен и доказан. Никто из участников разоблачения Анцыферова от своих показаний не отрекся, немногие свидетели были тверды и неумолимы.

Наверно, и сам Леонард Леонидович не успел в полной мере привыкнуть к своему новому положению. Жизнь его менялась настолько быстро и необратимо, что единственное чувство, которое им владело все эти дни, — ужас происходящего и какая-то ошарашенность, он даже не вполне понимал происходящее.

На суд он пришел бледный, похудевший, какой-то нервно-пугливый. Оглядывался на каждое слово, произнесенное в зале, на шорох и скрип стула, вздрагивал от хлопка двери. Народу было немного, суд состоялся без посторонних, без любопытных, и единственно, кого допустили от всей журналистской братии, — это главного редактора Цыкина. Он сидел в сторонке, за спинами и, кажется, был занят только тем, что убеждал себя в том, что все это ему не снится. Когда суд уже начался, пришел опоздавший Фырнин. Он вежливо поздоровался с судьей, поклонился прокурору, дружески кивнул и Анцыферову. Тот узнал Фырнина, слабо улыбнулся, чуть заметно шевельнул руками, словно хотел развести их в стороны, да не решился. И жест его означал примерно следующее: «Вот так-то, брат, вот так-то…»

Собственно, можно сказать, что и суда-то настоящего не было, поскольку судья не счел нужным заслушивать всех немногочисленных свидетелей, а искать истину, ковыряться в показаниях тоже не было никакой надобности. Все происходило быстро, немногословно и скорбно, будто хоронили важного человека, которого все недолюбливали и потому испытывали чувство облегчения.

Папка уголовного дела была явно тощеватой. Заявление Халандовского, акт об изъятии пяти миллионов рублей, протокол допроса обвиняемого, несколько заключений экспертиз — о меченых деньгах, о светящихся пятнах на ладошках Анцыферова, об уголовном деле против Халандовского, которое было признано искусственно раздутым.

Председательствовала на суде пожилая взвинченная женщина, полная, в тесном платье в цветочек, с тонкими, ярко накрашенными губами. Едва ли не в каждом слове, произнесенном кем-либо, она чувствовала не то угрозу себе, не то скрытое оскорбление и тут же вскидывалась, пронзительным голосом делала замечание, грозила лишить слова. Ее пригласили из соседней области, где она слыла жесткой и непугливой, пригласили для пущей объективности, поскольку все судьи города были хорошо знакомы с Анцыферовым и судить его объективно, естественно, не могли. Более того, они отказались судить, полагая, что все происшедшее не конец карьеры Анцыферова, а всего лишь досадная заминка, небольшая остановка в пути.

— Подсудимый, вы признаете свою вину в получении взятки? — тонким голосом спросила завитая, крашеная судья, не глядя на Анцыферова, — она продолжала копаться в уголовном деле, выискивая там что-то чрезвычайно важное для следующего вопроса.

— Что? — вздрогнул Анцыферов.

— Вам задан вопрос… Признаете ли вы себя виноватым в получении взятки от присутствующего здесь…

— Нет! — вскрикнул Анцыферов. — И вам не удастся…

— Делаю вам замечание, подсудимый. Вы ведете себя недопустимо пренебрежительно к суду. Вы что, первый раз на скамье подсудимых? Пора привыкать, — улыбнулась судья, показав красноватые, выкрашенные помадой зубы. — Здесь не принято перебивать судью, когда задается вопрос, — посерьезнела она. — Вам понятно то, что я сказала?

— Да, понятно, — Анцыферов опустил голову.

— В таком случае повторяю вопрос… Признаете ли вы свою вину в злоупотреблении служебным положением, бывшим служебным положением, — снова улыбнулась судья, — выразившемся в получении взятки за обещание закрыть уголовное дело, возбужденное против господина Халандовского?

— Нет, не признаю! Это называется провокация!

— Я у вас не спрашиваю, как это называется. Когда мне придет в голову такая блажь — спрошу. А пока сама знаю и помню. Это называется взяточничество. Или, как выразилась центральная газета в заметке о ваших деяниях… коррупция.

— Коррупция — это нечто иное, — проворчал Анцыферов почти про себя, но судья его услышала.

— Подсудимый, я вижу, что вы никак не освоитесь со своим новым положением, — судья победно осмотрела немногочисленную публику. — Пора. У вас было не очень много времени, но, надеюсь, будет побольше. Здесь не место заниматься теорией, выискивать значения понятий, объяснения слов. Объяснять надо свои поступки. — Судье, видимо, доставляло удовольствие потоптаться по самолюбию столь значительного в прошлом человека, причем делать это на полном законном основании.

— Виноват, — пробормотал Анцыферов, и лицо его пошло красными пятнами.

— Вот так-то лучше… Продолжим, — судья снова зашелестела страницами дела. — Если не было взятки, то чем вы объясняете появление светящихся пятен на ваших ладонях? Вот передо мной снимки, сделанные экспертами… На этих снимках ваши ладони? Хотя бы это вы не отрицаете? Отвечайте, ладони ваши?

— Мои.

— Очень хорошо… Немного продвинулись. А пятна? Светящиеся пятна — это что?

— Провокация.

— В чем именно вы видите провокацию? Мои ладони не светятся, а ваши засветились… Куда это вы влезли своими ручонками шаловливыми? — хихикнула судья, снова показав перемазанные помадой зубы.

— Все организовано. И взятка, и заявление, и эти миллионы… Я даже знаю, кто все это организовал.

— Кто же? Поделитесь.

— Могу сказать… Это Пафнутьев — начальник следственного отдела прокуратуры.

— Забавно… — Она полистала дело, вчиталась в список свидетелей. — Здесь такого нет. Вы считаете нужным его допросить? Вы настаиваете на этом?

— Да ни на чем я не настаиваю… И допрашивать его не надо. Перебьется.

Навалившись большой грудью на стол, судья исподлобья долго смотрела на Анцыферова маленькими остренькими глазками, будто пытаясь что-то почти невидимое в нем рассмотреть.

— Подсудимый! — резко обратилась она к нему. — Делаю вам замечание. Ваше поведение оскорбительно для суда. Пытаясь затянуть дело, ввести суд в заблуждение, вы называете людей, которые не имеют к предмету нашего разбирательства никакого отношения, а когда суд, идя вам навстречу, соглашается заслушать этих людей, вы вдруг отказываетесь от своего же ходатайства. Должна заметить — вы ничего не добьетесь такими недостойными методами. Приговор будет вынесен сегодня же, могу вас в этом заверить.

— Да не надо меня ни в чем заверять, — ответил Анцыферов, махнув рукой.

— Подсудимый! Встаньте! Я прошу вас встать!

Анцыферов поднялся, но на судью не смотрел, его взгляд был устремлен за окно, на волю, которая, судя по всему, отдалялась от него с каждой минутой.

— Ну? Встал… И что?

— Нукать будете в конюшне, если вам доверят этот ответственный участок. Опять делаю вам замечание. Ваши реплики оскорбительны для суда. Мы здесь говорим только о деле. Чувства, настроения, обиды — это все для дома, для семьи. Вы со мной согласны?

— Согласен, — кивнул Анцыферов, стоя навытяжку перед оплывшей женщиной с тонким назидательным голосом.

— Можете сесть.

Анцыферов покорно сел.

— Впрочем, нет… Прошу прощения, — судья улыбнулась. — Встаньте снова. Вот так. Вам предоставляется слово. Вы можете сказать нечто опровергающее то, что изложено в документах?

— Нет.

— Я имею в виду заявление господина Халандовского, заключение экспертов, следственные протоколы, которые, кстати, вами же и подписаны… Так что? Говорите, подсудимый! Внимательно вас слушаем.

— Это все провокация.

— Опять за свое… Жаль. Вы отказываетесь помогать суду в установлении истины. Если вам больше нечего сказать… Можете присесть… Пока.

Анцыферов продолжал стоять, не зная, как дальше себя вести. Несмотря на откровенно вульгарный тон судьи, а он прекрасно видел ее невысокий уровень, ей удалось сбить его с толку. Анцыферов окинул взглядом присутствующих, набрал воздуха, решившись наконец сказать нечто внятное и убедительное, но стоявший рядом солдат, с силой нажав ему на плечо, снова усадил на скамью подсудимых.

— Садись! — сказал он с непонятным раздражением.

— Я протестую! — вскрикнул, как от боли, Анцыферов.

— Сколько угодно. — Судья захлопнула дело и, взяв тонкую папочку под мышку, вышла из зала в свою комнатку. Вслед за ней потянулись и народные заседатели — две женщины, такие же, как судья, толстые, с такими же тонкими накрашенными губами и непроницаемо-скорбными лицами.

— Суд удалился на совещание, — сказала секретарша, собирая свои рассыпающиеся листочки. — Просьба не расходиться.

Судья с народными заседателями появилась через полчаса и зачитала приговор — десять лет в колонии общего режима.

— Сколько? — вскрикнул Анцыферов, как подстреленный.

— Сколько надо. Согласно статье. В особо крупных размерах, — и она улыбнулась, обнажив мелкие красноватые зубы. И снова покинула возвышение. Вслед за ней ушли и заседательницы, так за весь процесс не проронившие ни единого слова.

Анцыферов вскочил, пытался что-то сказать, но солдат снова усадил его на скамью. Он хотел было обратиться к Халандовскому, но тот, пряча глаза, прошмыгнул мимо, как нашкодивший кот.

— Пошли, — солдат тронул Анцыферова за плечо. — Теперь и тебе пора.

— Куда?

— Ну ты даешь! — усмехнулся солдат. — Руки за спину, вот так… И вперед.

Анцыферов оглянулся на пустой зал, скользнул взглядом по судейскому столу и шагнул к двери.

Нужно было обладать безрассудством Пафнутьева или пугливостью Невродова, чтобы пойти на эту авантюру. Какой бы приговор ни вынесла судья, все знали, что отсидит Анцыферов какую-то его малую часть. И самое страшное наказание, которое ему уготовили сильные мира сего, — этот вот суд. А дальше произойдет что-нибудь счастливое в его жизни — амнистия, вновь вскрывшиеся обстоятельства, обнаружившиеся нарушения процедуры суда… Да мало ли причин можно придумать, чтобы выпустить на волю хорошего, нужного, верного человека! Было бы желание. А желание найдется, и напрасно, ох напрасно Анцыферов так переживал, так терзался и маялся, ерзая на жесткой, отполированной преступными задами скамье. Да, унизительно, неприятно, тягостно, но не на всю ведь жизнь сажают его за решетку, на годик-второй, да и то вряд ли…

* * *

Пафнутьев заметил — Невродов встречает его неизменно настороженно, каждый раз ожидая какой-то новой опасности. И даже успешное завершение операции против Анцыферова не успокоило его, скорее наоборот — еще больше обеспокоило, поскольку Пафнутьев останавливаться на достигнутом не собирался. Но тот, несмотря ни на что, был благодарен областному прокурору за то, что тот не отказывал в помощи, соглашался и выслушать его, и проникнуться его новыми затеями. Это уже было немало, требовать большего даже и неприлично.

Пока Пафнутьев с наигранным оживлением пересекал кабинет. Невродов с усилием поднялся, протянул руку и даже просипел что-то приветственное.

— Рад видеть, Валерий Александрович! — воскликнул Пафнутьев.

— Да ладно тебе, — ответил Невродов и, шевельнув рукой в воздухе, показал на стул. — Садись.

— Премного благодарен! — отчеканил Пафнутьев.

— Когда ты входишь вот такой… Оживленный да радостный, я начинаю бояться, — улыбнулся Невродов. — Не забываешь ты меня, не забываешь, — произнес он не то с укором, не то с благодарностью.

— На всю жизнь мы теперь повязаны, Валерий Александрович.

— Не говори так… Не все слова можно прокурору произносить. У нас своеобразное восприятие действительности… И никакие слова не могут для нас звучать шутливо.

— Виноват, — охотно повинился Пафнутьев. — Исправлюсь.

— Вот смотрю я на тебя, Павел Николаевич, и думаю… Что тебя на этот раз привело…. Анцыферова с божьей помощью упрятали лет на десять…

— Неужели отсидит?

— Конечно, нет. Годик помается, ну, может, два… Никак не больше. Выпустят. Учтут хорошее поведение, прошлые заслуги, друзья помогут, деньги помогут, я помогу…

— Не понял? — вскинулся Пафнутьев.

— Да ну тебя. — Невродов досадливо отвернулся. — Все ты понял. Напишу представление о снижении меры наказания… Назвать причины? Не буду. Мое представление будет рассмотрено и удовлетворено. Приедет Анцыферов и первым делом ко мне явится с благодарностью. И я не считаю, Павел Николаевич, что в моем поведении будет что-то предосудительное… Нет. Искренне все это проделаю. Ведь, честно говоря, десять лет для него многовато… Десять лет никто не выдерживает. Устранили опасность, и ладно… Излишняя жестокость ни к чему… А?

— Пусть так, — согласился Пафнутьев.

— Из обоймы мы его на какое-то время вышибли, а что дальше будет, посмотрим… В любом случае, вернется другой человек. Даже год, Павел Николаевич, даже год заключения меняет человека. Говори, что нужно?

— Ордер на обыск.

— Кого обыскивать собираешься?

— Лучше вам этого не знать. Я сам впишу фамилию.

— Есть только один человек, фамилию которого я не решаюсь вписать своей рукой, — проговорил негромко Невродов, испытующе глядя на Пафнутьева. — Надеюсь…

— Не надейтесь. Именно его я и собираюсь потревожить.

— Так… И хочешь сделать это официально?

— Как получится, — беззаботно ответил Пафнутьев. — Я бы мог и без ордера… Но с ним спокойнее. Когда в нем отпадет надобность, я верну, чтоб не было лишних разговоров.

— Рискуешь, Павел Николаевич.

— А! Семь бед — одна ответ, как говорит один мой знакомый.

— Почему одна? — усмехнулся Невродов.

— Голова потому что одна.

— Зачем мне вообще об обыске сообщаешь?

— Чтоб не обиделись… И потом… Мне тоже страшно, Валерий Александрович. Хочется хоть что-нибудь за спиной иметь. Хоть бумагу какую-нибудь… Для поддержки штанов. Один ведь, совсем один, Валерий Александрович.

— Ты же знаешь мое положение… Этот человек… — Невродов замолчал.

— Он еще не зачастил к вам?

— Он зачастил в другой кабинет, повыше… Есть такие сведения. Тебя это не смущает?

— Подстегивает.

— В другие времена тебе бы цены не было, Павел Николаевич.

— Придут и другие. Тогда вспомните обо мне.

— Вспомню… Если сам уцелею.

— Есть сомнения?

— Никаких сомнений, Павел Николаевич, — с неожиданной силой проговорил Невродов. — Никаких сомнений. Только железная уверенность в том, что уцелеть никому не удастся. Ни мне, ни тебе. Идет массовая криминализация всей страны на всех уровнях. Я повторяю, Павел Николаевич, — на всех уровнях. Идут последние схватки. И мы с тобой, хорошие ли, плохие ли, мы с тобой — последние воины. Полководцы продались, армия разбежалась по коммерческим киоскам, по бандам, по зарубежным курортам. В лесах остались последние воины. Ты слышал историю о том, как через тридцать лет после войны на каких-то островах, в каких-то джунглях нашли полуодичавших, состарившихся японцев, которые продолжали войну? Ты слышал об этом? — Невродов вынул платок и, не стесняясь гостя, вытер глаза. Встав, он отошел к окну, пытаясь справиться с волнением. Пафнутьев слышал, как Невродов тяжело несколько раз вздохнул, восстанавливая дыхание, и наконец вернулся к столу. — Прости… бывает. Нечасто, но бывает.

— Бывает, — согласился Пафнутьев и замолчал, не чувствуя за собой права выразить понимание более многословно.

— Повторяю, дорогой Павел Николаевич… Мы с тобой последние воины. Обреченные воины. Тем японцам еще повезло, они выжили. И им было что защищать. А нам с тобой защищать нечего. В этом самое страшное. Нет страны, нет закона, нет права. Согласен?

— Нет.

— Почему? — Невродов даже удивился.

— Все есть… И страна, и право. И, пока живой, война продолжается. В джунглях или в городских подворотнях, но продолжается.

— Ты видел расстрел Белого дома?

— Американцы показали.

— Вопросы есть?

— Нет, все ясно. Есть просьба.

— Давай.

— Нужен ордер на обыск.

— Что будешь искать?

— Не знаю… Найду — поделюсь.

— Поделись. — Невродов выдвинул ящик стола, вынул бланк, сходил к сейфу, покопавшись там, нашел печать, жарко и шумно дохнул на резиновый кружочек и с силой прижал к бланку. Пафнутьев даже испугался, не треснет ли стекло под таким весом. — Фамилию и прочее впишешь. Сам и распишешься… Не очень разборчиво. Бумага хорошая, сработает в случае чего… Ты уж на меня зуб не имей… Я объяснил. Зато и от тебя не требую обоснований.

— Понял.

— Уговор прежний.

— Напомните, — не сразу понял, о чем идет речь, Пафнутьев.

— Если победа — это моя победа, если поражение…

— Заметано. — Пафнутьев спрятал в карман ордер.

— Один совет, если не возражаешь?

— Давайте.

— Осторожнее. У него ребята отчаянные. Пойдут на все.

— Быстрота и натиск, — ответил Пафнутьев, поднимаясь.

— Ну-ну, — поднялся и Невродов. — Постой… Тебе ведь нужны люди?

— За тем и приходил.

— Что ж молчишь?

— Робею. — Пафнутьев беспомощно развел руками.

— Когда понадобятся?

— Не скажу.

— Не понял? — насторожился Невродов.

— Победа ваша, поражение мое. Мне решения принимать и сроки назначать.

Много раз Пафнутьева выручала полнейшая, вызывающая откровенность. В самый неожиданный момент, когда все пытались друг друга перехитрить, скрывая замыслы и помыслы, он вдруг признавался в вещах, в которых люди сами себе не признаются. И этот его ход ломал сложившееся положение, потому что не верили люди в откровенность и принимали его слова за еще более хитрый ход. Пафнутьев знал: откровенность — сильное оружие, которое действует безотказно в схватке с суровым начальством, бестолковым подчиненным, любимой женщиной. Как-то Таня спросила его, почему он к ней все-таки ходит, хотя и не слишком часто.

— Другие прогоняют, — ответил Пафнутьев.

Таня рассмеялась, он тоже усмехнулся, напряжение было снято, но оба знали, что шуткой тут и не пахло, он ответил чистую правду.

О, как часто мы принимаем за шутки самые сокровенные, заветные слова ближнего. И ведь знаем, прекрасно знаем, что не шутка это, что о наболевшем разговор, что это крик о помощи, если уж на то пошло… А мы весело смеемся, похлопываем по плечу, дескать, молодец! И сбегаем, пряча глаза, и машем прощально рукой, дескать, рад был повидать. Потому что если отнестись к его словам, как они того заслуживают, как мы их поняли, ведь поняли все-таки, то придется выслушать еще много чего, придется принять участие в бедах этого человека, в его болях, в его спасении. А на это у нас нет ни сил, ни времени. Да и желания, если откровенно, тоже нет. Своих бед хватает, свои бы печали разгрести, самого бы себя понять и утешить. Какое участие, какое спасение… Господи, на новогоднюю открытку не хватает сил и духа.

Невродов некоторое время сидел молча, набычившись, исподлобья глядя на Пафнутьева, и наконец опустил глаза и этим как бы смирился.

— Ладно… Понял. Может, ты и прав. Когда надумаешь, позвони. Моему заму. Ты с ним уже работал. Я его предупрежу. Люди будут наизготовке. Много не дам, но парочку, тройку…

— Вполне достаточно! Спасибо, Валерий Александрович.

— Полчаса дашь им на сборы?

— Полчаса? Дам.

— И то ладно, — просипел Невродов. — И это… Будь осторожен… Впереди война в городских подворотнях. Иди! — Невродов в прощальном жесте поднял руку.

— До скорой встречи! — с подъемом произнес Пафнутьев, но дались ему эти слова. Из последних сил попрощался.

* * *

Вся Россия, все ее разношерстное народонаселение носится с сумками, чемоданами, авоськами и рюкзаками — вдруг чего-то удастся купить подешевле, вдруг повезет выменять, украсть, обдурить. То ли мешок картошки подвернется, который пьяница выволок из собственного подвала и отдает за бутылку водки, то ли моторчик с завода, то ли пачку пельменей через забор мясокомбината, то ли кусок сала у хохлушки.

А еще многотысячные челноки с безразмерными полосатыми сумками шастали по всему белому свету — в Польшу и Китай, в Арабские Эмираты и в непонятную страну Таиланд, известную маленькими, издалека кажущимися прекрасными и очень недорогими женщинами, которые даже наших мешковатых соотечественников, говорят, готовы приголубить, не замечая их сексуальной пугливости. Маленькие, как детишки, таиландки соглашались не замечать их шахтерских, металлургических, шоферских ухваток, не очень-то ценимых в международных борделях на берегах теплых морей и океанов. Они щебетали птичьими своими голосами, улыбались, струились темными своими тельцами и работали, работали, работали…

Но речь не об этом, речь о польских полосатых сумках, которые в сложенном состоянии помещаются в карман, а в наполненном вмещают неимоверное количество китайских пуховиков, населенных китайскими же косоглазыми блохами, польских и турецких одноразовых свитеров, пересохших и непригодных к употреблению немецких конфет, прочего хлама. Кто-то изловчился даже запихнуть среди этого барахла особенно полюбившуюся таиландку. И ничего, довез, ни одна таможня не обнаружила.

Таскают все это тряпье с международных свалок потные российские мужики, неизбалованные российские бабы, наслаждаясь свободой рыночных отношений…

Ну да ладно, речь не об этом, речь о польских полосатых сумках, с которыми новые русские осваивают околосолнечное пространство. С такой вот сумкой, но не самого большого, конечно, размера, шел Пафнутьев на операцию — брать берлогу Байрамова на девятнадцатом этаже гостиницы «Интурист», где тот снимал целый этаж. Самого Байрамова в гостинице в данный момент не было — он проводил на телевидении гуманитарную акцию под названием «Коммерсанты — калекам». Из очередной поездки в Германию Байрамов привез никелированную инвалидную коляску и намеревался на глазах у всего города вручить ее какому-то особо выдающемуся инвалиду. Город захлебнулся от восторга и умиления, когда Байрамов собственноручно выкатил сверкающее сооружение из-за кулис, подтолкнул к человеку, сидевшему на низенькой табуретке с приделанными шарикоподшипниками — на таких колясках разъезжали по стране безногие инвалиды сразу после войны. Оказывается, они до сих пор разъезжали на этих безногих табуретках с шарикоподшипниками по углам. Но вот появился Байрамов и привез нечто совершенно невообразимое. Пафнутьев вышел на операцию в тот момент, когда на экране телевизора Байрамов с широкой золотозубой улыбкой лобызал ошалевшего от счастья калеку.

— Пора, — сказал Пафнутьев и вместе с Андреем вышел в осеннюю дождливую ночь.

Конечно, затея Пафнутьева выглядела безнравственно, потому что шел он не только против коммерсанта, но и против общественного мнения, которое свято относилось к памяти героев войны. Но, погрустив и поколебавшись, Пафнутьев отменять операцию не стал.

Стемнело, и в свете уличных фонарей было видно, как сверху сыплется мелкий дождь. Улицы были пусты — все сидели у телевизоров и слушали рассказ Байрамова о том, сколько мужества ему пришлось проявить, когда он тащил эту злополучную коляску через три границы, через три государства, тащил, не жалея ни сил, ни денег. Но пустота на улицах облегчала задачу Пафнутьеву. Он знал, когда передача начнется, знал, когда закончится, знал, что в конце опять слово будет предоставлено Байрамову. Значит, и он, и вся его охрана будут на телецентре.

Пафнутьев шел не торопясь, изредка поднимая голову и подставляя лицо под мелкий холодный дождь. Чувствовались близкие холода. Андрей шел рядом, и его сегодня невозможно было отличить от преуспевающих киоскеров — кожаная куртка, рябые зеленоватые штаны, мягкие туфли. Все дорого, все достойно и не стесняет движений.

Когда они подошли к машине, их уже ждал Худолей с сумкой, наполненной фотоаппаратами, объективами, вспышками.

— Проговорим еще раз, — сказал Пафнутьев, когда все расселись в машине.

— Не надо, Павел Николаевич, — сказал Андрей, трогаясь с места. — Все ясно. Импровизация — мать успеха.

— А отец успеха — я, — заметил Пафнутьев. — Импровизируйте сколько угодно, но в рамках. А рамки очерчу. Двое, а то и трое телохранителей сейчас на телевидении, мне уже доложили.

— Там есть наши люди? — удивился Худолей.

— Наши люди есть везде, где в этом есть надобность, — заметил Пафнутьев. — Идем дальше… Они пробудут там еще не меньше часа. Кто-то споет, кто-то спляшет, Байрамов расскажет о своих планах по спасению города… И так далее.

— В гостинице есть наши? — спросил Андрей.

— Двое. Вся обслуга там наверняка куплена, но горничную и дежурную по этажу наши люди уже блокировали. Задача — проникнуть в номер, устроить хороший шмон и скрыться. Вопросы есть?

— Вопросов нет, приехали, — сказал Андрей, втискиваясь среди других машин, сверкающих влажными крышами, разноцветными отражениями рекламных букв.

Все трое некоторое время стояли, прижавшись спинами к машине, — мимо проходила стая возбужденных гонцов в кожаных куртках и великоватых штанах. Молодежь сбивалась в стаи, злобно-недовольные всем на свете, поскольку им по телевизору показывали роскошную жизнь на Багамских, Канарских, греческих островах, а у них этой жизни не было. Гонцы воспринимали это как вопиющую несправедливость и отправлялись на улицы сводить счеты с миром.

— Пронесло, — перевел дух Пафнутьев, когда стайка оказалась позади. — Вперед и с песней, — и он первым зашагал к гостинице.

Это было едва ли не самое высокое здание города, и с верхних этажей «Интуриста» были видны все окраины до самого леса, до полей и озер. Наверно, Байрамову было приятно обозревать город, которым он намеревался овладеть, его окрестности, вплоть до туманных далей горизонта. Не зря же он выбрал именно девятнадцатый этаж, самый верхний. Выше располагались только технические, лифтовые и прочие службы.

— Со мной, — невозмутимо проговорил Пафнутьев преградившему ему путь омоновцу в маскировочном костюме и с укороченным автоматом на груди. Тот отступил, пропуская решительно шагавшую троицу. Пафнутьев знал расположение лифтов и сразу направился к кабинкам. Они успели проскочить в последний момент. Кто-то еще бежал к лифту, но Пафнутьев нажал кнопку девятнадцатого этажа, и двери захлопнулись. Снаружи раздались вопли возмущения, но сегодня они только позабавили его.

Лифт остановился. Мало кто поднимался на такую высоту, этаж был почти полностью изолированным. Весь его арендовал Байрамов и уже сам распоряжался номерами — кому-то сдавал, кого-то поселял. Администрация гостиницы не вмешивалась, получая деньги, другие знаки уважения и признательности.

— Вам кого? — поднялась дежурная с готовой улыбкой, поскольку сюда поднимались только добрые знакомые Байрамова, его люди.

Пафнутьев осмотрелся — в креслах развалились два человека в серых костюмах, — невродовские ребята. Они знали свою задачу — никто не должен покинуть этаж, пока Пафнутьев будет в номере Байрамова, никто не должен позвонить отсюда и, конечно же, никто не должен помешать Пафнутьеву заниматься своим делом.

— Байрамов у себя? — спросил Пафнутьев.

— Его нет… Что-нибудь передать? — Дежурная мужественно перекрыла вход в коридор собственной грудью, неплохой грудью, как успел заметить Пафнутьев, явно предназначенной для других надобностей.

— Ничего не надо передавать. Кто у него в номере?

— Не знаю… Дело в том, что… А вы, собственно, кто? — спросила дежурная уже с холодком.

— Госбезопасность. — Пафнутьев вынул красную книжечку и, развернув, показал ее дежурной. И тут же снова сунул в карман, не дожидаясь, пока она прочтет там хотя бы слово. — Покажите его номер. — Пафнутьев легонько взял дежурную под локоток и подтолкнул в коридор. — Попросите открыть… Ясно?

— Извините, но я не могу…

— Придет Байрамов, и мы все ему объясним. Эта дверь? Стучите.

Побледневшая дежурная с крашеными волосами и вздыбленной грудью была в растерянности. Она посмотрела на Пафнутьева, хотела было отступить от двери, но наткнулась на Андрея. Как ни странно, но наибольшее впечатление произвели на нее слова Худолея.

— Давай, цыпонька, давай, — проговорил он шепотом.

Женщина капризно передернула полноватыми плечами, поправила форменный пиджак и, помедлив еще секунду-вторую, постучала.

— Кто? — послышалось из номера.

— Это я… Вера.

— А… Входи, дорогая. — Дверь распахнулась, и Пафнутьев увидел перед собой Амона. У того реакция оказалась быстрее, и, пока Пафнутьев справился с неожиданностью, тот попытался снова захлопнуть дверь и наверняка захлопнул бы ее, если бы не Андрей — тот успел подставить ногу. Вдвоем с Пафнутьевым они налегли на дверь и сумели оттеснить Амона. Тогда тот бросился в глубину номера, скрылся в другой комнате и выскочил оттуда через секунду уже с пистолетом в руке. Но Андрей рассчитал, что не было у Амона времени передернуть затвор. Бросившись вперед, он в прыжке свалил Амона на пол, вывернув вверх руку с пистолетом. Амон хрипел, извивался всем телом, из груди его вырывались гортанные звуки, похожие на клекот горного орла.

Обернувшись, Пафнутьев увидел прижавшуюся к стене дежурную, у распахнутой двери в коридоре стояли невродовские ребята. Он осторожно вывел дежурную из номера, передал ее на попечение оперативникам и закрыл дверь.

— Побудьте с женщиной, — сказал он им на прощание. Амон лежал на ковре, дыхание его было частым, прерывистым, глаза смотрели в потолок, но он не поднимался, хотя Андрей уже оставил его в покое.

— С ним все в порядке? — спросил Пафнутьев.

— Да, он молодец… Крепкий мужчина. Настоящий джигит.

— Начинаем, — произнес Пафнутьев, разворачивая полосатую сумку. — Похоже, кабинет у него дальше, — и Пафнутьев шагнул в следующую комнату. — Ты присматривай за ним, — обернулся он к Андрею. — И ты начинай, — эти слова относились уже к Худолею, который после схватки Андрея с Амоном все еще пребывал в некоторой растерянности.

Войдя в кабинет Байрамова, Пафнутьев осмотрелся. У окна стоял большой письменный стол из черного дерева, у стены шкаф с аккуратно разложенными папками. И он, не медля больше, все папки, блокноты, записные книжки, отдельные листки бумаги начал сваливать в свою сумку. Покончив с ящиками стола, перешел к шкафу, опустошив его полки, взялся за подоконник, на котором тоже были сложены какие-то документы.

Сгребя в сумку все бумаги, которые только были в номере, Пафнутьев оглянулся. Взгляд его упал на небольшой сейф, стоявший в самом углу. Пафнутьев попробовал сдвинуть сейф с места — он оказался незакрепленным.

Тогда, крякнув, поднял сейф и выволок в большую комнату, где все еще лежал Амон, разбросав руки в стороны.

— Пора сворачиваться. — Пафнутьев только сейчас обратил внимание на метавшегося по номеру Худолея. Он фотографировал все, что попадалось на глаза: разметавшегося на ковре Амона, письменный стол, сейф, даже в туалет заглянул, хотя в этом и не было большой надобности. Но беспорядочные метания Худолея неожиданно принесли богатый улов — отогнув угол ковра, он увидал с десяток плоских конвертов с документами. К ним тут же устремился Пафнутьев, обрадовавшись находке. И вдруг Худолей, стоявший на коленях с фотоаппаратом, почувствовал сокрушительный удар по голове — это изловчился Амон. Он попытался даже было встать, но Андрею пришлось опять выключить Амона на некоторое время. После этого он отволок обмякшее тело Худолея в ванную и подставил его голову под струю холодной воды. Через некоторое время Худолей застонал.

— Оживаешь? — удовлетворенно спросил Андрей.

— Ожить-то я ожил, но боюсь, ребята, это вам дорого обойдется.

— Рассчитаемся, — кивнул Пафнутьев, сразу поняв, что имеет в виду Худолей.

— И сегодня же, — продолжал тот чуть окрепшим голосом.

— Если выберемся отсюда.

— Ладно, довершайте свое дело, а я уж как-нибудь очухаюсь, — и Худолей с трудом поднялся на подгибающихся ногах.

В какой-то момент обернувшись на лежащего Амона, Пафнутьев вдруг увидел, что тот внимательно наблюдает за ним сквозь прижмуренные веки. Значит, он уже пришел в себя, но не подает вида. И шальная мысль пришла Пафнутьеву в голову.

— Ты не добил его совсем? — спросил он у Андрея и незаметно подмигнул, давая понять, что разговор имеет и второй смысл.

— Выживет, — ответил Андрей.

— Через час придет в себя?

— Настоящий джигит… Может, и раньше…

— Надо бы позвонить прямо отсюда, как ты смотришь?

— Можно и отсюда, — ответил Андрей, не понимая, что затеял Пафнутьев.

Пафнутьев подошел к диковинному телефону, стоявшему на столике у стены. Он знал хитрости этого аппарата — он записывал номера, по которым звонят сюда, по которым звонят отсюда, вообще записывает все разговоры, которые состоялись в течение дня. Следовательно, и о его звонке, и весь разговор до последнего слова Байрамов будет знать не более чем через час.

— Кому звонить собираешься? — спросил Худолей, появившись из ванной с мокрыми волосами, с которых еще стекали тонкие струйки воды. Спросил, не зная даже того, что своим вопросом подыграл Пафнутьеву.

— Заказчику. — Пафнутьев пожал плечами. — Задание выполнили, с делом справились, пусть готовит звезду.

— На звезду надеешься? — спросил Худолей. И этот его вопрос оказался кстати.

— Обещал, — ответил Пафнутьев. — Сам сказал — сделаете все, как надо, изымете все, что надо, звезда за мной. — И Пафнутьев набрал номер приемной генерала Колова, подождал, пока секретарша возьмет трубку. — Зоя? Привет! Пафнутьев тебя тревожит!

— Я тебе уже говорила, Пафнутьев чтобы ты меня никогда не тревожил. Опять за свое?

— Ладно, разберемся… Геннадий Борисович у себя? — Пафнутьев знал, что Колов уехал на дачу не менее двух часов назад. — Нет? Мы же договаривались, что он будет ждать моего звонка… Ну ладно, что же делать… Будь добра, передай ему, что звонил Пафнутьев. Скажи, что задание выполнено, что у меня все в порядке. Дело сделано. Добычу передам ему завтра.

— Скажу, почему не сказать… Он, кстати, сегодня действительно задержался, — невольно подыграла Пафнутьеву и Зоя. Везло, везло в этот вечер Павлу Николаевичу, авантюристу и правонарушителю.

— Все правильно, он ждал моего звонка, — подхватил Пафнутьев неожиданную подачу. — Скажи, что с него причитается. Он мне кое-что обещал.

— Обещанного три года ждут.

— Да нет, обещал пораньше… Ладно, Зоя… До скорой встречи. — И Пафнутьев поспешил положить трубку, опасаясь, что Зоя неосторожным словом разрушит его хитроумный план. Бросив взгляд в сторону Амона, Пафнутьев убедился, что тот действительно пришел в себя и слышал каждое его слово. — Уходим, ребята. Уходим, а то генерал задаст мне трепки, если нас здесь застанут. — И Пафнутьев первым вышел в коридор. Он нес сумку с бумагами, Андрей поднял на плечо сейф, Худолей на ходу застегивал сумку с фотопринадлежностями.

Дежурной на месте не было, не увидел Пафнутьев и невродовских ребят, — видимо, успокаивали женщину в служебной комнате. Только проходя мимо стойки, Пафнутьев увидел одного из оперативников в глубоком кресле — тот сидел перед мелькающим экраном телевизора, на котором бесновались полуголые мужики, орали хриплыми голосами и дергались так, будто трахали какую-то живность. Бросив взгляд на Пафнутьева, человек в кресле еле заметно кивнул и снова повернулся к телевизору.

С лифтом повезло — он подошел через минуту, распахнул железные створки и без помех доставил разбойную компанию в вестибюль. Омоновский пост и на этот раз не обратил на них внимания, и только тогда Пафнутьев догадался — Невродов помог. Пробежав под дождем к машине, они погрузили в нее всю свою добычу и, не теряя больше ни секунды, отъехали.

— Сколько мы потратили времени? — спросил Пафнутьев.

— Двадцать семь минут, — ответил Андрей.

— Неплохой показатель, — заметил Худолей. — Если не считать понесенных жертв. Но при победе не принято считать жертвы, — добавил он бесконечно печальным голосом.

— Куда едем? — спросил Андрей.

— Да вот забросим нашу жертву домой… Пусть его там молоком отпаивают.

— Ни фига, ребята! — с неожиданным напором произнес эксперт. — Молоком не отделаетесь! Моей жизни грозила опасность, а вы мне молоко?! Мы так не договаривались!

— Успокойся, — проворчал Пафнутьев. — Береги силы. Очень много слов произносишь. Так и быть, заедем куда-нибудь по дороге, возьмем пару бутылок…

— На каждого! — успел вставить Худолей.

— Андрей не пьет.

— А я его и не имел в виду, — сказал Худолей, откидывая голову на спинку сиденья, — силы у него все-таки были на исходе.

— Надо было бы все-таки взять этого Амона.

— По правилам — да. Но тогда вылезла бы вся незаконность нашей операции.

— Так наш налет незаконный? — встрепенулся Худолей. — Ты же говорил, что у тебя есть ордер на обыск?

— Говорил…

— Значит, врал?

— Да есть ордер, есть… Но я не могу его нигде предъявить. Ордер внутреннего потребления.

— Это как? — продолжал допытываться Худолей.

— Ну… Например, внутри этой машины, — усмехнулся Пафнутьев. — Тебе я могу предъявить этот ордер, Андрею, сам могу на него полюбоваться…

— Он что, ненастоящий? Поддельный? Фальшивый?

— Заткнись, — устало проговорил Пафнутьев. — Если замолчишь, возьмем три бутылки.

— На каждого, — уточнил Худолей и снова потерял сознание.

* * *

И наступил час, когда Андрей ясно понял, что хочет видеть Вику. Он набрал ее номер, но никто не ответил. Через полчаса снова позвонил, и снова в ответ раздались лишь долгие протяжные гудки. Их размеренность и безответность создавали ощущение несчастья. Может быть, у кого-то другого они создали бы другое настроение, более радостное, но жизнь в последнее время приучила Андрея ждать беды. Это состояние было тягостным, но он привык к нему, как к чему-то естественному. Так люди привыкают к бедности, к зависимости, привыкают к затяжной болезни — и избавиться от нее не удается, и не добивает до конца.

Андрей прошелся по квартире, постоял у окна, вернулся к телефону — в квартире Вики никто не поднимал трубку.

— Что-нибудь случилось? — спросила мать, заметив его нервозность, которая проявлялась довольно своеобразно — движения Андрея делались замедленными, в них появлялась тягучесть, ленца.

— Не должно, — ответил он невпопад. Он опасался произносить что-то определенное, отвергающее или утверждающее. Мягкая манера поведения, замедленность в движениях вызывали невнятность и неопределенность в словах. Он ни на чем не настаивал, ничего не отрицал, ограничиваясь незначащими словами, которые можно было растолковать как угодно.

— Что-то эта девушка… Вика ее зовут? Перестала звонить… Вы не поссорились?

— Мало ли, — ответил Андрей, и непонятно было, относились эти слова к нему самому, к Вике ли, или к каким-то неведомым обстоятельствам.

Тревога в душе Андрея росла, и он снова позвонил. Телефон молчал. Набрал прямой номер Пафнутьева — тоже никакого ответа. Тогда, не колеблясь больше, прошел в прихожую, нащупал в полумраке куртку, на ощупь взял с крючка шлем, перчатки. Все это проделал не торопясь, но в медлительности таилась неотвратимость. Он представлял собой запущенный механизм, остановить который уже невозможно. Андрей понимал, что поспешность даст выигрыш в минуту-вторую, но она грозила и неприятностью куда большей — что-то забыть, упустить, не предусмотреть. Андрей остановился, подумал, не взять ли какое оружие… Но нет, ничего не взял, решил, что так будет лучше. Без оружия он неуязвимее. Только он сам, его руки, ноги, его мотоцикл и решимость.

— Далеко, Андрюша? — спросила мать, остановившись в дверях. Она тоже усвоила манеру общения с сыном, которая сводилась к таким вот коротким вопросам, коротким ответам.

— К Вике заскочу.

— А позвонить?

— Не отвечает.

— В это время она бывает дома…

— Бывала, — поправил Андрей.

— Что-то случилось?

— Я ненадолго, — Андрей оглянулся на мать, махнул рукой. — Узнаю, что там.

И на мотоцикл он садился не торопясь, с замедленной основательностью. Поерзал на сиденье, подвигал плечами, стараясь лучше влиться в куртку, и наконец включил мотор. И, начиная с этого момента, больше не сдерживал себя. Скорость набрал на первых же пятидесяти метрах, шутихой выскочил на проспект, так что от него в разные стороны шарахнулись два слабонервных «жигуленка».

У дома Вики он был через пять минут. Где-то позади остались визги тормозов, свистки гаишников, проклятия прохожих, отшатывающихся при виде бешеного мотоцикла. Все это сейчас не имело для Андрея никакого значения. Он уже испытывал нечто похожее, когда надо было вот так же носиться по городу и окрестностям в отчаянной надежде успеть изменить, спасти. И вот все повторяется, все начинается сначала. Прежний опыт подсказывал, что и сейчас он не сможет ничего изменить.

Поздно, поздно, поздно, стучало в висках. Но это нисколько не влияло ни на его планы, ни на поведение. Он просто отрабатывал вариант, независимо от того, каков будет результат. Во двор Андрей въехал спокойно, так что даже у случайной старушки, вышедшей с мусорным ведром, не возникло желания затаиться, переждать опасность. В подъезд вошел не торопясь, все с той же ленивой тягучестью. Со стороны могло показаться, что он никуда не спешит. Но сейчас уже ничто не могло его остановить. И что бы ни произошло, он продолжал бы вот так же вроде бы неторопливо, но не теряя ни секунды отрабатывать свой вариант, который можно было бы назвать одним словом — «Вика».

На площадке стояли мужчина и женщина. Когда лифт подошел, Андрей невозмутимо отвел рукой мужчину в сторону, вошел в кабину и захлопнул за собой дверь. Мужчина от такой наглости онемел, вопросительно посмотрел на женщину — ты, мол, понимаешь что-нибудь?

— Ни фига себе, — пробормотала она растерянно. — И такое, оказывается, уже бывает.

На девятом этаже Андрей вышел из лифта, оставив дверь открытой. Подошел к квартире Вики и удовлетворенно кивнул, увидев, что замок взломан. Толкнул дверь — она со скрипом подалась. Медленно, стараясь ступать бесшумно, вошел в квартиру. Ни единого шороха он не услышал, не почувствовал и чужого дыхания. Дыхание в таких случаях, особенно сдерживаемое дыхание, он улавливал хорошо, он просто его чувствовал. В комнате он увидел разбросанные вещи, сдвинутую в сторону кровать, осколки стекла на полу. Обойдя всю квартиру, Андрей убедился, что каких-то явных признаков, позволяющих понять, что именно произошло, не было. Разве что кровать… На светлом покрывале отпечатались четкие следы грязных подошв — кто-то прошелся прямо по покрывалу…

— Так, — это было единственное слово, которое произнес Андрей. Бросив от дверей внимательный взгляд на квартиру, он вышел и притворил за собой дверь, из которой торчали вывороченные внутренности замка. Дверь в лифт все еще была раскрыта, и снизу доносились гулкие удары. Внизу все еще стояли мужчина и женщина. — Извините, — сказал Андрей. — Иначе было нельзя.

Через семь минут он шел по коридору прокуратуры. Кабинет Пафнутьева был заперт. Он постучал, зная привычку хозяина иногда запираться. Никто не ответил. Пафнутьева в кабинете не было, это ясно.

— На совещании у областного прокурора, — пояснила секретарша. — Будет часа через два. Если вообще будет, — она взглянула на часы. — Скорее всего, сразу домой поедет.

— Его можно позвать к телефону?

— С совещания? — удивилась секретарша. — Вряд ли, не принято.

— А если попробовать?

— Лучше поехать туда… Из приемной и вызовете.

— А если произошло что-то чрезвычайное?

— Он узнает об этом не от меня, — улыбнулась девушка.

— Тогда от меня, — проворчал Андрей себе под нос уже в коридоре.

Снова мокрая дорога, лужи, скорость. В приемной областного прокурора он не застал ни единой души. Зная, что совещания не бывают короткими, секретарша ушла. Андрея охватило состояние, которое бывало у него очень редко, — он почувствовал, что нет сил, приличий, обстоятельств, которые могли бы его остановить. Он сделает то, что требуется в данный момент.

Подойдя к обитой черным дерматином двери, он открыл ее, вошел в тамбур, толкнул следующую дверь и шагнул на алую ковровую дорожку, которая вела к столу прокурора Невродова. В кабинете было полно людей. При его появлении все смолкли и повернулись к Андрею, ожидая, что он скажет. Где-то среди всего этого множества лиц он увидел и физиономию Пафнутьева, совершенно невозмутимую.

— Что, Андрюша? — Пафнутьев сам пришел ему на помощь.

— Простите… Павел Николаевич… Я должен сообщить вам нечто важное.

— Говорите всем, — просипел Невродов. — Мы все здесь любопытные.

— Павел Николаевич, — повторил Андрей.

Невродов развел руками, Пафнутьев поднялся и вслед за Андреем вышел в приемную.

— Вика пропала, — сказал Андрей. — Телефон молчит, квартира взломана, все в беспорядке…

Пафнутьев некоторое время молча смотрел на Андрея, потом опустился на первый попавшийся стул, рядом присел Андрей.

— Ты сам видел?

— Я только что от нее… Вернее, из ее квартиры.

— И ни милочки, ни записочки?

— Замок вывернут и болтается на одном шурупе.

— Так серьезные люди не работают… Если дверь взломана так бездарно, то…

— То что? — не выдержал Андрей.

— В этом видится нечто обнадеживающее.

— А мне ничего хорошего в этом не видится!

— Она звонила мне час назад. Мы нормально поговорили. У нее все было в порядке.

— А мне она не звонила! — Андрей если и не сорвался, то был совсем близок к этому.

— Значит, не заслужил, — рассудительно заметил Пафнутьев.

— Как быть?

— Она собиралась в общежитие… К однокурсникам… Может быть, стоит заглянуть?

— Павел Николаевич! — заорал Андрей, уже не сдерживаясь. — У нее взломана дверь. Там следы схватки. Кто-то в ботинках топтался по кровати! А вы говорите о каких-то однокурсниках!

Пафнутьев помолчал, глядя в пол, и, словно приняв для себя решение, произнес негромко:

— Значит, так… Я должен вернуться на совещание.

— Какое совещание?! Павел Николаевич?

— Андрей, — Пафнутьев положил ему руку на плечо. — Слушай меня внимательно… Сейчас я вернусь на совещание. Долго там не задержусь. Команду о квартире дам. Сам подъеду. Через десять минут там будет опергруппа. То есть работа начнется немедленно. Тебе лучше дождаться меня здесь.

Андрей смотрел на Пафнутьева с удивлением, словно не понимая даже, что он говорит. И когда дверь за Пафнутьевым закрылась, продолжал сидеть в полной растерянности — он не ожидал, что Пафнутьев отнесется к его сообщению так спокойно. Андрей порывисто встал и вышел из приемной. Уже сидя в кабинете, Пафнутьев услышал, как взревел мотоцикл во дворе прокуратуры, и удовлетворенно кивнул — все так и должно быть. Нечто похожее уже происходило с Андреем в прошлом году. Похоже, что и сейчас результат будет тот же. Да, Пафнутьев знал — результат для Андрея будет тот же. Хорошо это или плохо, печально или не очень…

— Что там? — спросил Невродов шепотом.

— Человек пропал.

— Кто?

— Женщина. Молодая, красивая женщина.

— С ними это случается, — пробормотал Невродов.

— Со всеми такое случается, — чуть слышно ответил Пафнутьев не то Невродову, не то на собственные невнятные мысли. — То с тем, то с другим… А если с кем не случалось, то обязательно случится… Не сегодня, так завтра, — продолжал бормотать Пафнутьев, рисуя на листе бумаги квадратики, кружочки, треугольнички…

— Надо уйти? — спросил Невродов.

— Побуду немного, — ответил Пафнутьев, не отрываясь от бумаги.

— А то смотри… Ничего нового ты уже не услышишь… А там, глядишь, и… — Невродов умолк.

— Я уже там, — ответил Пафнутьев.

* * *

В город Андрей вернулся поздним вечером, объехав три базы отдыха университета. Вики нигде не было, и никто не знал, где она может быть. После того как цены на бензин подскочили в сотни раз, на дорогах стало свободнее, почти пустынно, и Андрей без помех сделал чуть ли не полтысячи километров. По городу, по тихим ночным улицам он ехал, уже соблюдая все правила движения, даже те, которыми мог бы и пренебречь.

Усталости не чувствовал, но была внутри какая-то выжженность. Словно живописное место, которое долго радовало и тешило душу, вдруг за один день выгорело, и теперь гуляют, струятся по нему только тонкие смерчи, гибкие и прозрачные, смерчи из пепла и умерших желаний. Андрей направлялся к Пафнутьеву — может быть, тому удалось что-то предпринять. Но не мог он не проехать и мимо дома Вики, а проезжая, бросил взгляд на верхний, девятый этаж. Он уже собирался было свернуть, но что-то остановило его. Снова посмотрел вверх — в окнах Викиной квартиры был свет.

Андрей остановил мотоцикл, взглянул вверх внимательнее — и лоджия освещена, и кухонное окно теплилось знакомым розовым светом абажура.

— Оперы работают, — догадался Андрей.

Он решил заглянуть в квартиру — может быть, Пафнутьев там. Поднявшись на лифте, он пересек площадку и толкнул дверь. Она открылась. Внутри негромко звучала музыка — это его удивило. Осторожно пройдя прихожую, Андрей шагнул на свет и удивился еще больше — у журнального столика сидела Вика, а напротив нее в знакомом низком кресле — какой-то парень. На столе стояла бутылка красного вина, в литровой банке цветы, на проигрывателе вертелась пластинка.

— Здравствуйте, — сказал Андрей.

Вика и парень улыбчиво обернулись, словно давно ждали его, а он все задерживался и вот наконец объявился.

— Ха! — сказала Вика обрадованно. — А вот и Андрей! Заходи, Андрюша, присаживайся, — она похлопала узкой ладошкой по кровати рядом с собой. — А то мы тут с Костей немного заскучали.

Андрей молча стоял в дверях. Единственное, что он догадался сделать, — это снять шлем и перчатки. Слишком уж кошмарные картины виделись ему целый день, чтобы вот так легко поверить в счастливое завершение его поисков. Но перед ним действительно сидела Вика, и расслабленно улыбался длинный светловолосый парень.

— Мне Павел Николаевич недавно звонил, — пояснила Вика. — Поэтому мы тебя в общем-то ждали… Он сказал, что рано или поздно ты должен появиться.

— Так, — сказал Андрей и, сев на кровать, бросил на пол шлем и перчатки. — Так, — повторил он, проведя ладонью по лицу. — Так…

— А меня ограбили, — просто сказала Вика. В ее голосе было даже что-то радостное. — Представляешь?

— Как ограбили? — не понял Андрей.

— Прихожу — дверь взломана, вещи на полу, по кровати кто-то пешком ходил… Чего искали — ума не приложу. Час меня не было, представляешь? И за это время управились. Как, наверно, матерились, когда увидели, что моему телевизору больше двадцати лет. — Вика рассмеялась. — Соседи хотели выбросить, но я упросила отдать мне этого мастодонта. Только одну программу берет. — Вика снова рассмеялась.

— А я тебя искал, — сказал Андрей.

— Зачем?

— Зашел — замки взломаны… Подумал черт знает что…

— Да, я знаю. Павел Николаевич сказал. Он приезжал сюда часа два назад. С какими-то операми, по-моему, даже собака была… Кошки, правда, с ними не видела.

— Представляю, — кивнул Андрей. — Хороший мужик Павел Николаевич. У него были основания посмеяться надо мной.

— Выпить хочешь? — спросила Вика.

— Воды разве что…

— Костя, будь добр, принеси из холодильника…

Костя охотно поднялся и вышел — как понял Андрей, он не торопился, крышка холодильника так и не хлопнула. Видимо, и Костя проявлял к нему великодушие, не только Пафнутьев.

Вика была нарядна. Белая блузка, свежий маникюр, узкая серая юбка, такой же пиджак лежал рядом на кровати. Андрей не видел Вику около месяца и остро отметил перемены. Изменилась прическа. Волосы стали короче, теперь они едва достигали плеч. Блузка… И блузка новая, с какой-то строгой изысканностью. Браслет, раньше он его не видел… Серебряный? Может быть. К блузке и костюму… Сероватый витой браслет на узком запястье…

Андрей видел Вику как-то выборочно, частями, ее облик не собирался в ту женщину, которую он знал до этого. И это сбивало его с толку — вроде Вика была рядом, и в то же время ее здесь не было, она не была с ним. Ему удалось поймать ее взгляд, брошенный на него с привычной усмешливостью, но уловил он в нем и нечто новое, холодноватое. Он не был, как прежде, открыт, взгляд стал испытующим. Вика словно присматривалась к нему, но уже без прежней доверчивости.

— Что, Андрюша? — спросила она как бы незначаще, но он понял — его впечатление не ошибочно. Да, он заметил перемены, но Вика дала понять, что главного он не увидел, главного не знает. И еще один жест больно резанул Андрея — как-то незаметно для самой себя, машинально Вика поправила юбку, натянув ее на колени. Она уже стеснялась его. Такие жесты не бывают случайными, не бывают продуманными.

— По какому случаю? — Андрей кивнул на стол.

— Да вот Костя заглянул по старой памяти…

— Есть что вспомнить?

— Есть, — ответил Костя, появившись в дверях с бутылкой минеральной воды. Он улыбался благодушно, незлобиво, видя в этом несколько странном положении какой-то смысл, ускользающий от Андрея.

Андрей взял бутылку, но не увидев на столе свободного стакана, запрокинул голову и сделал несколько больших глотков прямо из горлышка.

— Помешал? — спросил он, поставив бутылку на стол.

— Ничуть, — ответила Вика.

— А то я быстро смотаюсь, — произнес Андрей, опустив голову, чтобы не встретиться взглядом с Викой — он не был уверен, что сможет посмотреть на нее ясно, твердо, спокойно.

— Оставайся, — усмехнулась Вика. — Куда тебе торопиться.

— Хочешь сказать, что я уже везде опоздал?

— Ну, почему же везде, Андрюша? — воскликнула Вика, и были, были в ее голосе снисходительность и даже сочувствие. Она его утешала, и Андрей это понял.

— Вина не пьешь, значит, опасаться тебя нечего, — добавил Костя. — Убытка столу не нанесешь.

— Замок бы вставить, — Андрей кивнул в сторону двери, уводя разговор от опасного направления.

— А вот Костя как раз мастер по этому делу, — рассмеялась Вика. Ей, похоже, и самой стало легко оттого, что нашлась такая простая причина этой встречи.

— Я могу, — подтвердил и Костя. — Так что если у тебя где чего повреждено… Дай знать.

— Повреждено, — кивнул Андрей. Он осмотрел кровать, задержался взглядом на подушках, слишком уж обнаженных для столь невинного объяснения.

Вика смотрела на него с какой-то скорбной улыбкой, словно жалела, что не может сказать всего, а он сам не догадывается.

— Хороша кровать? — спросила.

— Ничего. — Он несколько раз подпрыгнул, чтобы показать, что срамных мыслей у него нет, что оценивает он только механические свойства этого любовного лежбища. — Еще послужит… А в случае повреждений — мастер под рукой.

— Не впервой, — кивнул Костя, наливая в свой стакан вина. — Тебе плеснуть? — спросил он у Вики.

— Немного…

— А много у нас и нету, — усмехнулся парень.

— Костя, приготовь чего-нибудь закусить, — попросила его Вика. — Там в холодильнике сыр, яйца, по-моему, остались… Ладно? — Она положила ладошку на его колено.

— Сей момент, — с преувеличенной готовностью поднялся Костя.

— Не обижайся. — Вика придержала его за руку. — Не будешь?

— Я?! — Костя сделал большие глаза.

— Значит, не будешь?

— Разберемся, — посерьезнел Костя и вышел на кухню.

Вика подняла свой стакан, сделала глоток. Андрей откровенно маялся неопределенностью своей роли.

— Мы прощаемся с Костей, — сказала она наконец, исподлобья посмотрев на Андрея. — Как там в песне поется… Я с девушкой своей прощаюсь навсегда… А над тамбуром горит полночная звезда… Примерно так.

— Прощаетесь? — удивился Андрей. — Вот так? — он кивнул на стол.

— А ты знаешь, как прощаться правильно? Поделись. — Ее слова прозвучали с неожиданной жесткостью. — Одни молча исчезают, исчезают, и все… Другие пишут слезливые письма, третьи ночными звонками одолевают… А мы с Костей — вот так. Нам так нравится. Мы ни с кем, правда, не советовались, сами решили… Может быть, посамовольничали… Ты уж прости нас великодушно.

Андрей смотрел на Вику, не перебивая. Он впервые видел ее такой, впервые слышал от нее слова, которые никак не назовешь ни девичьим лепетом, ни глупой истерикой, ни назидательной проповедью. Перед ним сидел взрослый человек, который имеет мужество называть вещи своими именами. Такой Вики он не знал и о ее существовании не подозревал. Не придумав ничего лучшего, Андрей потянулся к бутылке с минеральной водой.

— Мы улыбаемся, да? — продолжала Вика. — Мы шутим, нам легко и хорошо друг с другом… Сломанные замки не предмет для огорчений, это только повод для новых шуток, да?

— Остановись! — резко сказал Андрей. — Что происходит? Я сказал что-то не то?

— Да. Сказал. Не то.

— Объясни…

— Ну что ж… — Вика посмотрела в ночное окно, с отрешенной улыбкой поправила скатерть. — Прощаться так прощаться… попрощаюсь заодно и с тобой.

— Ты хочешь… — Андрей не смог дальше продолжать.

— Да, — твердо сказала Вика. — Уж если ты пришел, если высшие силы привели тебя… Это не случайно. Ничего не происходит случайно. Все выверено и предусмотрено… Ты покатался немного сегодня, но твой путь лежал сюда, в этот вечер, к этому столу…

— Я накрутил полтысячи километров — тебя искал! — воскликнул Андрей.

— Вот и нашел, — кивнула Вика. — Все правильно. Если нашел, слушай… Надо же когда-нибудь поговорить… Только без обиды, договорились? Ты мне не сделал ничего плохого, я, надеюсь, тоже… Слов дурных тоже друг другу не бросали, правильно?

— Говори, Вика, я слушаю.

— Прощаемся, Андрей, прощаемся, — повторила Вика, словно убеждая саму себя. — И с тобой тоже. Особенно с тобой.

— Почему?

— Ты слаб…

— И этого достаточно, чтобы…

— Не перебивай. Ты же сам сказал, что слушаешь… Вот и слушай. Я не привыкла к таким отношениям, которые у нас с тобой сложились… И не собираюсь к ним привыкать. Ты вот потешился в этой кроватке… Не подумай, что я тебя упрекаю, ничуть, идея была моя, я ее и осуществила… Просто называю вещи своими именами. Так вот… Потешился и пропал. Тебя охватило раскаяние? Разочарование? Отвращение? Брезгливость? Не знаю. И не хочу знать. Не желаю. Пропал мужик? Пропал. Рядом живет? Рядом. На расстоянии вытянутой руки, на расстоянии телефонного звонка. Не звонит телефон. Значит, я свободна в своих поступках, мыслях, даже в своих ошибках я свободна.

— Вика! — взмолился Андрей. — Но ты же должна понять, что я…

— Что ты? У тебя переживания? Переживай. Молча. Про себя. А о твоих горестях знает весь город.

— Нет, — возразил Андрей. — Я никому с ними не навязываюсь.

— У нас с тобой немного было встреч, но не было ни одной, чтобы эта тема не вылезла так или иначе. Я готова проникнуться твоими бедами. Но я не могу заниматься только этим. И не хочу заниматься только этим. Ты не виноват. Ты искренен, ты такой, какой есть. Ты еще не наелся своим горем… Прости, я сознательно говорю жестче и грубее, чем думаю. Ты не освободился от своей любви и поэтому не готов общаться с другими людьми. Со мной, в частности. Не готов. Я тебя не упрекаю, не обвиняю, я объясняю тебе свое поведение. И только.

Андрей сделал большой глоток воды из горлышка зеленой бутылки. Вчитавшись в этикетку, он снова поставил бутылку на стол, вдвинув ее среди пустых тарелок.

— Хорошая вода, — сказал он.

— Ты думаешь, только с тобой несчастье случилось? Они случаются со всеми. Но никто со своими переживаниями не идет к людям, разве что уж совсем прижмет до невыносимости. Думаешь, у меня все прекрасно? Думаешь, мне не о чем грустить? У меня поводов не меньше. Ты знаешь о них что-нибудь? Не знаешь. Это тебя не касается. У нас с тобой новая страница, и наносить на нее старые кляксы… Я этого не делаю. Я не хочу писать по исписанному. Пыталась, но не могла. Кто-то другой на моем месте вел бы себя иначе. Но я веду себя вот так, и это единственно возможное мое поведение. Никак иначе не могу. Но я никого и не насилую своим настроением, своими бедами и несчастьями, своими разочарованиями. Все мои болячки остались дома. Мокрая подушка, пустые бутылки, предсмертные записки — все осталось под замком. А я — вот она. Весела, счастлива, готова к дружбе и любви. Как говорится, бери меня, я вся твоя.

— Ну что ж, — растерянно проговорил Андрей. — Если ты все это понимаешь так…

— Да при чем тут я?! — воскликнула Вика. — Думаешь, Пафнутьеву легче? Думаешь, ему вот так просто и приятно возвращаться в свою конуру? Ведь он каждый вечер мечется в панике — куда деваться? Как провести несколько часов до того времени, как заснет? И он выпивает стакан водки, падает в кровать и старается быстрее отключиться. Он жаловался тебе на свою жизнь?

— Ты была у Пафнутьева дома?

— Была. И еще буду.

— А почему ты говоришь это с таким вызовом?

— Потому что я сообщаю тебе нечто важное. Для меня, во всяком случае.

— Ты и Пафнутьев? Павел Николаевич? — Удивление Андрея было столь велико, что он забыл обо всем, что сказала Вика до этого. — Я правильно понимаю?

— Да, Андрюша, да. И подтяни челюсть, она у тебя отвисла.

— Ты и Павел Николаевич… — повторил Андрей в полнейшей растерянности.

— У нас с ним кое-что завязалось… Авось не развяжется. Пафнутьев — отличный парень.

— Чем?

— И это спрашиваешь ты?

— Я спрашиваю, чем он отличный парень для тебя?!

— Есть такое полузабытое слово… Великодушие.

— И это… и это все?

— Андрюша, милый… Все остальное, вместе взятое, не потянет и на половину этого качества. Оно вмещает и щедрость, и бескорыстие, и доброту, и преданность. Изящество мыслей и чувств, если уж на то пошло.

— А я? — спросил Андрей с какой-то детской беспомощностью.

— Тебя заклинило. Ты видишь только свое прошлое.

— Это плохо?

— С людьми ты живешь сегодня, а не в прошлом. У всех случались беды. И надо иметь мужество или то же великодушие, чтобы к людям выходить свободным от своего прошлого, выходить готовым общаться сегодня, сейчас, за этим столом, на этой улице, в этой кровати.

— Но мы не можем избавиться от своего прошлого! — почти закричал Андрей.

— А от него и не надо избавляться. Пусть оно будет в тебе. Но пусть оно будет именно в тебе, а не снаружи. Вот и все, и потом, Андрей… Это твое состояние… Оно ведь не кончится сегодня или завтра, что бы между нами ни произошло. Оно не кончится, Андрей. А жить втроем… Не хочу.

— Ну что ж… — проговорил Андрей. — Пусть так… — Он не был готов к такому разговору, он вообще впервые в жизни слышал такие слова о себе, причем от человека, от которого никак не ожидал их услышать. Он только начал отходить. Вика едва начала занимать его мысли, его чувства, и вдруг… То ли он слишком уж долго предавался своему горестному одиночеству, то ли у нее не хватило терпения.

— Помнишь, как мы с тобой здесь слегка пошалили? — Вика похлопала ладошкой по кровати. — Помнишь? Сколько прошло времени? Месяц? Два? Во всяком случае, больше месяца. Ты объявился? Нет. Ты заткнулся. Месяц — это жизнь. Это тридцать дней, тридцать ночей, а сколько вечеров… А часов! Ты представляешь, сколько это часов, минут, секунд! Андрюша… Бывают в жизни моменты, когда считаешь секунды, когда секунды кажутся долгими и мучительными… С тобой такое случалось?

— Да… Но ты и Павел Николаевич… Я никак не врублюсь, Вика.

— А что тут такого уж удивительного? Я чуть старше, чем выгляжу, он немного моложе, чем кажется… Да-да, Андрей, он гораздо моложе, чем ты думаешь… Просто его роль в нашей жизни — это роль старшего… А что касается остального, что касается быта… Тоже все складывается не самым худшим образом… У него однокомнатная квартира, у меня однокомнатная квартира… Мы их меняем на одну трехкомнатную в центре города…

— Уже присмотрели?

— Да! — с вызовом сказала Вика. — Да, Андрюша. Все у нас прекрасно, все отлично. И отвали. Отвали, Андрюша. Проехали.

— Значит, далеко зашло…

— Далеко, быстро, неожиданно и, надеюсь, необратимо.

— Желаю счастья, — сказал Андрей, поднимаясь.

— Да ладно тебе дурь молоть! Ничего ты нам не желаешь. Не до того тебе сейчас… Сам же говоришь, что врубиться не можешь. Вот врубишься, тогда и пожелаешь. Если пожелаешь. Андрюша.

Когда Костя внес горячую сковородку с яичницей и сыром, Вика сидела одна, перед ней стояли два стакана красного вина. Сидела она, откинувшись назад и запрокинув голову. И улыбалась из последних сил. Нет, она ни о чем не жалела, ни в чем не раскаивалась, но слова, которые произнесла беззащитному человеку, такие слова никому не даются легко, и часто проходят годы, прежде чем удается простить себя за такие слова, вымолить у самого себя прощение или хотя бы их подзабыть, чтобы не скребли в душе, чтобы не тянулась рука к телефону каждый раз, когда вспоминаешь человека, на которого выплеснул их в какой-то странной жажде выговориться и сразу, навсегда все поставить на свои места.

— А где этот… — Костя замялся, не зная, как назвать ночного гостя. — Где этот прекрасный молодой человек, который так потряс мое воображение своей мужественной внешностью?

— Он заскакивал на минутку… Какие-то у него дела, какие-то заботы… Слышишь? — Вика повернулась к окну — со двора послышался отчаянный рев мотоцикла. — Торопится.

— Ночью? — удивился Костя.

— Костя, — медленно проговорила Вика, — торопятся больше всего ночью. И, как ты сам понимаешь, не на работу.

— Куда же он торопится?

— К себе. Он к себе стремится и никак не доберется.

— Доберется, — проговорил Костя, поднимая свой стакан.

— Да, — Вика раздумчиво посмотрела на него. — Тебе тоже далеко ехать, не забыл?

— А не страшно оставаться одной с вывороченной дверью?

— Скалку вставлю в ручку, цепочку накину, газовый баллончик под подушку положу…

— Во́ времена! — усмехнулся Костя. — Раньше красивые женщины цветы клали под подушку, письма от любимых, чувствительные романы… А нынешние — газовые баллончики. Надежный хоть баллончик-то?

— Надежный.

— Проверенный?

— И не один раз.

— От Павла Николаевича небось?

— Ты угадал, Костя. От него.

— Тогда ладно, тогда ничего, тогда счастливо оставаться. — И он медленно выпил вино из своего стакана. — Неужели я все-таки должен сейчас куда-то ехать?

— Да, Костя. А то я потом буду об этом жалеть.

— Неужели и об этом можно жалеть?

— Больше, чем о чем бы то ни было.

— Откуда же ты все это знаешь, Вика?

— Жизнь, — неопределенно улыбнулась Вика, сделав слабое движение рукой. — Жизнь, Костя… Она чему угодно научит, от чего угодно отучит… Отвали, Костя. Отвали.

И Вика залпом выпила остававшееся в стакане красное сухое вино.

* * *

«Девятка» и в самом деле выглядела соблазнительно. Ее новизна и свежесть проступали в каждой подробности. Еще смазанные и оттого золотистые бамперы, незапыленные колпаки на колесах, сиденья, покрытые сверкающими целлофановыми чехлами, — все выдавало ее девственное состояние. А внимательный, недоверчивый взгляд мог бы рассмотреть и показания счетчика — на нем не было и тысячи километров. И самое главное — у «девятки» не было даже своего постоянного номера, лишь бумажный листок с отпечатанными цифрами был заложен под стекло.

Знающему человеку это говорило о том, что машина перегоняется, что остановилась ненадолго, видимо, у хозяина здесь родня или знакомые, что пройдет всего день-второй, и машина уйдет. И если у кого-то возникли по отношению к ней какие-то намерения, то следует поторопиться, иначе хозяин, отдохнув, сорвется с места и понесется по жизни дальше, наслаждаясь каждым километром пути, поворотом дороги, и понесется, понесется мимо желтеющих лесов, мимо осыпающихся березовых рощ, мимо сумрачных и влажных еловых зарослей, над речками пронесется, над оврагами, под мостами и железными дорогами пронесется, свободный и неуязвимый…

Да, тогда он станет неуязвимым. И если у кого-то возникли мысли при виде этой машины, то ему следует поторопиться, иначе эти мысли останутся всего лишь мыслями и никогда им не превратиться в сверкающую перламутром божественную «девятку».

Вначале Амон поехал один — осмотреться, наметить пути подхода, пути отхода. Он прошелся по улице, постоял на перекрестке, потолкался у стоящих на обочине машин… Все было обычно, привычно и не вызывало настороженности в его подозрительной душе. С улицы «девятки» не было видно, присыпанная желтыми листьями, она не выделялась и со стороны двора. Нужно было подойти к ней вплотную, чтобы понять, какое сокровище стоит под окнами. Единственное место, откуда была видна «девятка» во всех ее прелестях, — это окна верхних этажей унылых пятиэтажек.

Не заметив ничьего внимания, Амон подошел к машине, провел пальцем по холодному мокрому боку, заглянул внутрь. В счетчик он всматриваться не стал, ему достаточно было увидеть посверкивающие складки целлофана на сиденьях. Сняв желтый листик, прилипший к ветровому стеклу, Амон покинул двор медленной своей тягучей походкой.

Потом они подъехали сюда вчетвером. Остановились за квартал, к машине направились пешком. Посидели на скамейке, обсудили, осмотрелись. Убедились — машина действительно хороша, угнать можно без помех и продать будет нетрудно. И покупатель был на примете, давно мужик ждет именно такую машину.

Даже если случайный свидетель увидит их возню вокруг машины, если к тому же сообразит, что происходит, да решится на какие-то действия… В общем, пока до милиции дело дойдет, то и говорить будет не о чем.

— Мокрый асфальт, — сказал Амон, покусывая сорванный листок.

— Да еще с перламутром, — добавил Борис. — По-моему, все нормально, ребята.

— Совсем свеженькая, — вставил словцо и Сынок. — Надо брать. И не тянуть. Долго она стоять не будет.

— Там кочерга на руле, — сказал Амон.

— С этим мы справимся, — небрежно заметил Сынок. — Кочерга — это даже хорошо. Хозяин спокойно спит.

— Когда? — спросил Юрик, ни на кого не глядя.

— Сегодня, — ответил Амон.

— Как бы он не уехал к вечеру, — заметил Сынок. — Жалко будет такое добро упускать.

— К вечеру не уезжают, — заметил Амон. — Уезжают утром.

— Все ясно, — ответил Боксер — стриженый, в черной куртке с поднятым воротником.

— Сынок, пойдешь посмотришь? — спросил длинноволосый Юрик. Пучок волос на его затылке отсырел на дожде и свисал влажный и отяжелевший.

— Зачем… Машина новая, замки заводские, их секреты я знаю. Наверняка новые запоры поставить не успели.

— Тогда линяем, — сказал Амон и первым, не оглядываясь, направился к машине, на которой прибыли. Все послушно потянулись за ним.

Вряд ли кто обратил на них внимание, вряд ли кому они показались подозрительными. Не открылось ни одно окно, ни одна форточка, не дернулась занавеска. Разве что за одним из окон возникло какое-то движение да сверкнул фиолетовый глаз объектива.

Снова они появились уже к вечеру, когда начали сгущаться первые прозрачные сумерки. Еще не наступил вечерний час «пик», когда улицы забиты машинами, возвращающимися в гаражи. Дороги были свободны, значит, можно развить скорость. И хозяева благодушны, их бдительность возрастет с наступлением темноты.

Амон отделился от группы за квартал и к машине подошел один. По привычной схеме он сделал круг по двору, выбрал скамейку, с которой все было видно, но сам он мог бы оставаться в стороне, как бы непричастным ко всему, что может произойти. Он вступит в дело только при возникновении чего-то чрезвычайного, когда вся операция окажется на грани срыва.

Борис и Юрик были налегке, на плече у Сынка болталась небольшая сумка с инструментом. Кожаные куртки были на всех достаточно свободные, чтобы скрывать пристегнутые под мышкой пистолеты, но это уже на крайний случай, на самый крайний, когда бесшумная работа Амона не принесет результата.

— Хорошо бы к семи все закончить, — негромко проговорил Юрик.

— А почему именно к семи? — спросил Сынок.

— Девушка ждет… Нехорошо заставлять девушек ждать.

— Успеваешь, — заверил Борис. — Сейчас четыре, полчаса уйдет на работу, немного гонки по городу… К пяти освободишься. Сынок, у тебя что на вечер? Может, со мной? Сауна, ресторан… Поужинаем по-человечески.

— Не получится, — кратко ответил Сынок.

— К маме пойдешь? — усмехнулся Борис.

— Да, к маме. К своей маме.

— Не к моей же, — опять усмехнулся Борис.

— Вот-вот, — кивнул Сынок, глядя прямо перед собой. — Обещал, надо сходить. Там и перекушу… Она с утра ужин готовит. А к своей ты сам сходишь… Когда вспомнишь, где она живет.

— Не кусайся, Сынок, не надо… Это вредит делу.

— Сам начал.

— А ну кончайте собачиться! — прикрикнул на них Юрик. — Пришли.

Машина стояла на месте, поблескивая в свете несильного фонаря. К «девятке», похоже, за день никто не прикасался. Листва все так же покрывала кузов, колеса чернели соблазнительной новизной, в салоне искрился целлофан на сиденьях. Влажная листва делала шаги бесшумными, и все трое темными тенями скользнули сквозь негустой кустарник к машине.

* * *

— Пришли, — сказал Андрей, глядя сквозь прозрачную занавеску на появившихся в сквере угонщиков. — Пора выходить. — И он включил в комнате свет, подавая сигнал остальным участникам засады. Едва вспыхнул розовый абажур, вокруг «девятки» начало быстро смыкаться второе кольцо. Со скамеек, от автобусной остановки, из стоявших в сторонке невзрачных «Жигулей» отделились такие же неслышные тени и начали стекаться к «девятке».

Угонщиков необходимо было задержать при вскрытой машине, только это могло быть достаточным доказательством их злонамеренных действий. Просто задержать у машины — это ничего не давало. Прогуливались, дескать, дышали воздухом, случайно встретились… Все, что угодно, можно было сказать в оправдание.

Из подъезда Андрею хорошо было видно, как скользнули к машине угонщики, как они охватили ее с разных сторон, как началась вокруг нее возня. Им необходимо было не только вскрыть дверцы, но завести мотор, выехать на проезжую часть, а для этого пришлось бы дать задний ход, но это невозможно сделать при отключенных тормозах. То есть все было продумано достаточно надежно.

Люди, пробравшиеся к машине, не вызывали подозрений. Парень с пучком волос на затылке открыто стоял на свободном пространстве, смотрел по сторонам. Второй, с коротким ежиком над низким лбом, кажется, выглядывал кого-то в окне верхнего этажа. Прошло какое-то время, пока участники засады увидели, что все это время у машины возился маленький и неприметный парнишка. И вдруг дверь «девятки» распахнулась, и все трое оказались в салоне.

Андрей первым бросился сквозь мокрые кусты к машине. Одновременно побежали еще несколько человек с разных сторон. До «девятки» им оставалось всего двадцать-тридцать метров, когда она рванулась напрямик к проезжей части улицы. «Жигуленок», стоявший у обочины, сдвинулся с места и перекрыл дорогу, вынуждая «девятку» остановиться. Но она лишь прибавила скорость и, проскочив сквозь мокрые кусты, оказалась на проезжей части перед самым носом «жигуленка». И, не задерживаясь, понеслась по дороге, набирая скорость.

Засада сорвалась.

Парни, выскочившие на дорогу, лишь беспомощно развели руками. Вряд ли они видели ухмылку Амона, наблюдавшего за ними со скамейки.

Андрей прыгнул в «жигуленок» и захлопнул за собой дверцу. На заднее сиденье успели сесть еще трое.

«Девятка» в это время уже почти скрылась среди машин.

* * *

— Кажется, была засада, — проговорил Юрик.

— Точно засада, — сказал Борис, пристально глядя на дорогу. Он уверенно обходил одну машину за другой, успев несколько раз поменять направление, пока не вышел на широкую трассу. — Не меньше пяти человек.

— Им что-то помешало, — предположил Сынок, сжавшийся на заднем сиденье.

— Ждали, пока в машину заберемся, — усмехнулся Борис. — Вот и дождались, менты поганые. Если бы они взяли нас возле машины, то остались бы с носом, ничего бы не смогли пришить.

— Амона кто-нибудь видел? — спросил Юрик.

— Остался на скамейке, — заметил Борис. — К нам и не сунулся.

— Правильно сделал, — кивнул Юрик. — А то потеряли бы время…

— Но почему засада? — спросил Борис. — Мы прокололись?

— Нет, — сказал Сынок. — Эта «девятка» — живец. Уж очень легко все шло, и открылась она легко, и кочерга сразу отвалилась… Это живец. И мы на него клюнули.

— А навела Цыбизова… — заметил Юрик. — Может, на них работает?

— Скорее другое, — сказал Сынок. — Она сама на крючке. Ей под окна и подсунули живца…

— За нами погоня, — сказал Борис, глядя в зеркало. — Тот самый «жигуленок», который дорогу перекрыл.

— Может, не он?

— Он, — уверенно сказал Борис. — Явно на нарушения идет…

— Прибавь, — сказал Юрик. — Сейчас оторвемся. Проскочим на желтый, а они наткнутся на красный.

— Лучше уж мы проскочим на красный, а они пусть думают, как им быть.

«Девятка» шла со скоростью около восьмидесяти километров в час, на этой дороге предельной. Повернув в очередной раз, она оказалась на участке, забитом тяжелыми грузовиками. Это была уже промышленная часть города.

— Красный, — предупреждающе сказал Сынок.

— Вижу! — бросил Борис.

— Прибавь еще немного, — прошептал Юрик, тоже увидевший «жигуленок», который не только не отставал, а даже наоборот, все приближался с каждым поворотом. — Надо отрываться, ребята, надо отрываться…

— Оторвемся, — процедил сквозь зубы Борис. — Оторвемся… Но с Цыбизовой надо разбираться… Все-таки нарвались на засаду, все-таки нарвались… Неужели продалась?

— Она не может продаться, она слишком завязла, — рассудительно проговорил Сынок.

— Тормози! — отчаянно крикнул Юрик. — Тормози, говорю!

— Не могу, — простонал Борис. — Не получается… Тормоза…

— Что тормоза? — вскрикнул как от боли Сынок.

— Не действуют…

— Мать твою… Тогда прибавляй, проскочим перед носом у «КамАЗа»… Успеваем, Борис, успеваем… Видишь?

— Вижу, не мешай… Успеваем, а там уж разберемся… — «Девятка» проскочила на красный перед самым носом у мощного, надсадно гудящего «КамАЗа», груженного бетонными плитами. Заметив несущуюся под его колеса «девятку», великан, казалось, вздрогнул от неожиданности, его колеса остановились, оставляя на асфальте черные полосы. Мелькнуло за стеклом кабины белое лицо водителя, тяжело шевельнулись плиты в кузове, но остановились, не срезали кабину, а ведь могли, ох, могли.

«Девятка» успела проскочить перед самым носом «КамАЗа», но не успела, не смогла, не увернулась от другого грузовика, который шел, скрытый громадой «КамАЗа». И его водитель не видел несущейся без тормозов «девятки», не видел он ее, не видел, потому что все происходящее справа от него закрывал «КамАЗ» с бетонными плитами. И едва он показался из-за притормозившего «КамАЗа», едва вынырнул на перекрестке, торопясь проскочить на зеленый, в него врезалась «девятка». Врезалась сразу за кабиной, чуть пониже, как раз в бак с горючим. Врезалась «девятка», роскошное перламутровое создание, с ужасающим хрустом стекла, скрежетом рвущегося металла, с предсмертным воплем людей. Бак с горючим был вспорот, и освобожденный бензин накрыл «девятку», хлынул в ее разбитые дверцы, в провал, образовавшийся вместо лобового стекла, затопив салон и всех, кто находился внутри.

Бензин вспыхнул мгновенно.

То ли высеклась искра при ударе, то ли вспышка получилась при разрыве проводов, но уже через секунду, не больше, в центре перекрестка полыхал факел, достигающий верхних этажей пятиэтажек, стоящих вокруг. Зажатая под грузовиком «девятка» не могла вырваться, ее двери оказались заклиненными, ударом их искорежило и смяло. А из бака продолжала хлестать огненная масса бензина…

Водитель грузовика успел выскочить и отбежать в сторону. Он с ужасом наблюдал, как полыхала его машина, как горела «девятка» и метались в ней охваченные пламенем люди. Их крики слышались еще несколько минут, но подойти к ним, помочь оказалось невозможным. Жар был настолько сильным, что плавился асфальт и в нем отпечатывались подошвы смельчаков, которые поначалу рванулись было к пожару. Их тут же отбросило жаркой волной. Зацепить «девятку» тросом, выдернуть из-под полыхавшего грузовика не было никакой возможности. Да и надобности уже не было — через несколько минут она выгорела внутри до каркаса.

Андрей с ребятами вышли из подъехавшего «жигуленка» и, остановившись в отдалении, молча смотрели на факел. Крики в «девятке» смолкли, на перекрестке слышался лишь гул мощного, всепожирающего пламени. Десятки водителей замерли в скорбном оцепенении, только сейчас, может быть, до конца осознав, как близки они все от таких вот происшествий, как опасна и непредсказуема их работа… Черный столб дыма уходил в осеннее небо и был виден едва ли не во всех концах города — это уже горели шины.

— Сколько же их там было? — спросил кто-то в толпе.

— Трое, — ответил Андрей.

— Подзалетели ребята… Как же они кричали… У меня волосы под кепкой зашевелились.

Послышался запоздалый вой пожарных машин. Их мигалки показались в глубине улицы. Бросив последний взгляд на догорающие машины, Андрей с оперативниками направились к своей машине. Шли молча, подавленно. Слишком уж жестоко и неожиданно завершилась погоня. И уже рассевшись в машине, они еще некоторое время не в силах были сдвинуться с места, продолжая смотреть на гудящий огонь.

— Мы этого не хотели, — проговорил наконец Андрей, словно оправдываясь. — Ей-богу, мы этого не хотели… Крутовато обошлась с ними судьба…

— Это сколько ж надо натворить, чтобы заслужить такое… — добавил водитель.

— Поехали, ребята, — устало вздохнул Андрей. — Пора докладывать о результатах.

* * *

Зомби проснулся с неясным ощущением утраты. Не то снилось что-то тревожное и он начисто забыл об этом, не то предстояло что-то важное, но что именно, сказать он не мог. В сумеречном сознании мелькали тени людей, он вроде знал их когда-то, встречался с ними, они тоже его знали, но кто они и какие между ними отношения? Зомби постоянно ощущал какое-то препятствие, мешающее ему общаться с этими людьми. Он пытался что-то произнести, привлечь к себе внимание, но тени проходили сквозь него, не замечая ни его отчаянных усилий, ни его самого.

Некоторое время он лежал неподвижно, глядя в темнеющий потолок. Из больничного коридора доносились голоса, шаги, обрывки разговоров. Это был обычный вечерний шум больницы, и он не тревожил его, более того, создавал какое-то успокоение. Ему хотелось подольше побыть в такой неподвижности, в неопределенности, в непонимании происходящего. Но он знал, что это невозможно, что это его состояние вот-вот прервется и какие-то силы поднимут его с кровати и вышвырнут на улицу в события, к которым он сам стремился.

Потом пришло неожиданно острое ощущение опасности. Рука Зомби невольно, словно сама по себе, потянулась за голову, скользнула мимо подушки и нащупала холодный металл костыля. Он оказался на месте, и это его успокоило. Зомби с усилием приподнялся, сбросил ноги на пол, да так и остался сидеть, глядя перед собой в темную пустую стену. Попытался нащупать ногами туфли, помня, что сам затолкал их подальше. Туфли тоже оказались на месте.

— Это хорошо, — проговорил Зомби, но вряд ли он смог бы объяснить, почему это хорошо, что за этим стоит и как связано с его намерениями.

Состояние, охватившее его, было непривычным, тревожным каким-то. Он словно бы находился в каком-то темном, сыром помещении, может быть, в подвале большого дома или где-то под мостом, среди массивных отсыревших колонн. И сам он был в холодной, знобящей, мокрой одежде. Но он знал, откуда-то знал, что ему предстояло эту одежду снять, надеть что-то теплое, мягкое и войти в ярко освещенный зал, где много людей, и все они знакомы, и все в этом зале ждут его, чтобы начать нечто важное, ради чего они и собрались… Возможно, это будет банкет, или должны начаться танцы, или какое-то торжественное действо… Но Зомби знал, что подняться в этот зал будет нелегко, скорее всего, он и не сможет этого сделать. А люди будут маяться, бестолково передвигаться по залу, говорить друг другу пустые слова и поглядывать в нетерпении на часы — когда он уже появится? Дело в том, что он, Зомби, знал нечто важное, чего не знали все эти люди и без него не могли ничего начать, им нужен был он, его знания…

Потом Зомби вспомнил, что Пафнутьев обещал прислать машину и отвезти его в другую больницу. Но машины не было. То ли Пафнутьев забыл, то ли не смог, передумал… А перевезти он его хотел в такое место, где бы ему ничто не угрожало. Да-да, он говорил, что там охрана, там решетки на окнах, туда никого не пускают без специальных разрешений… Да, там решетки на окнах и запирающиеся двери — почему-то именно эта подробность врезалась в сознание, и он снова и снова повторял про себя, что там окна забраны решетками, что уйти оттуда непросто, да и вообще невозможно.

— Значит, так нужно, — вслух сказал он и склонил голову, прислушиваясь к звукам собственного голоса. — Если так случилось, значит, так и должно было случиться и никак иначе случиться не могло, — проговорил он медленно, вдумываясь и вслушиваясь в каждое слово. — Хм, неужели это я придумал — такие слова… Или вспомнил? А кто может сказать наверняка, что именно мы придумываем сами, что вспоминаем, а что улавливаем из пространства… Скорее всего, улавливаем… Люди, пережившие тяжелые травмы, приобретают особенные способности…

Об этом Зомби прочитал в газете, и эта мысль ему неожиданно вспомнилась. Но тут же новое желание перебило все его мысли. «Надо позвонить домой», — подумалось ему. И он сразу озадачился: куда, кому, что сказать? Вопросы остались без ответа, он не мог ответить ни на один из них, но возникшие в сознании слова пронеслись в его истерзанном мозгу — надо позвонить домой. Однако сколько он ни напрягался, продолжения не получилось. Не вспомнил он ни дома, ни лиц, ни имен… Правда, возникли в памяти странные сооружения… Это были низкие, ржавых цветов строения. Прошло еще какое-то время, и он понял, что эти строения железные, их много, они соединены переходами, дверями, проездами, в каждом отсеке люди, они чем-то заняты, они пилят, режут, у них в руках сверкают вспышки слепящего электрического света…

И наступил какой-то неуловимый момент, когда он спокойно и ясно понял, что все эти жутковатые железные сооружения — гаражи, частные гаражи, которые выстраивались постепенно, без намеченного плана, создавая причудливые переплетения проездов, перемычек. Да, это гаражи, железные соты, большей частью ржавые, иногда выкрашенные в самые неожиданные цвета — в зависимости от того, какой краски удалось достать хозяину.

И еще одно понял Зомби, тоже спокойно и твердо — он должен быть там, в этих гаражах. Что-то тянуло его туда, что-то там должно было произойти очень для него важное. И чем быстрее он там окажется, тем лучше… Оперевшись на костыль, Зомби поднялся, осмотрелся.

Осознал — он должен собраться и выйти на улицу. Он набросил на себя пиджак, забытый кем-то из больных, взял с подоконника шляпу — подарок Овсова. Шляпа была какого-то старого покроя, с большими полями, широкой черной лентой и причудливым изломом. Она нравилась Зомби тем, что погружала в тень все лицо. Он до сих пор не освоился с тем, что лицо его выглядит нормально. Зомби воспринимал его искореженным, изуродованным, хотя на самом деле это было просто другое лицо.

«Костыль, — подумал он. — Не забыть костыль…» Он внимательно осмотрел его, сняв резиновый набалдашник, заглянул в темный ствол. Свинтил кончик рукоятки, вынул из отверстия патрон. Убедился, что он заряжен. «Кабанья картечь», — вспомнились слова Овсова. Вложил патрон в рукоять, снова завинтил ее. «Кабанья картечь — это хорошо», — пришла в голову неожиданная мысль.

Зомби подошел к двери, выглянул в коридор. Ни одного человека в белом халате он не увидел и воспринял это как доброе напутствие. Пройдя в конец коридора, Зомби свернул на площадку и спустился на первый этаж. Проходя мимо приемного покоя, увидел, что в пустом предбаннике висит чей-то плащ — видимо, родственник оформлял больного и на это время разделся. Ни секунды не колеблясь, Зомби взял плащ, набросил его на руку и невозмутимо вышел на улицу. Только свернув за угол, он надел плащ и, вынув из-за пазухи шляпу, натянул ее на голову.

— Вперед, Зомби, — сказал он себе и, неестественно распрямившись, чуть прихрамывая и опираясь на костыль, какие обычно продаются во всех аптеках, двинулся вдоль улицы. В длинноватом плаще, черной широкополой шляпе, надвинутой на глаза, в больничных пижамных штанах он шел невозмутимо, и была, была в его походке какая-то неотразимость.

Все дальше уходя от больничных ворот, Зомби ощущал освобожденность. Ему и хотелось уйти вот так — ни у кого не спрашивая разрешения, никому не докладывая о том, куда он уходит и намерен ли вернуться. Даже самому себе он не мог сказать — куда же все-таки собрался… Зомби еще раз свернул за угол и только тогда уверился в том, что его не догонят, не вернут, не уложат снова. Пришло ощущение безопасности, какой-то рисковой, ненадежной безопасности, когда все зависит от него самого. Его не может узнать ни один человек на белом свете, потому что всего полгода назад такого человека вообще не было… Значит, и помешать ему никто не сможет. Это было приятное ощущение, и он постарался подольше задержать его в себе, насладиться им…

Кто-то поздоровался с ним, но Зомби лишь усмехнулся — ясно, что человек обознался, никто не знал его в этом городе, не было у него здесь ни родных, ни друзей, ни просто знакомых. За исключением тех, которые появились за последние полгода. Он шел не торопясь, но и не останавливаясь. Толпа расступалась перед ним и снова смыкалась за его спиной. Широкополая шляпа, затемненные очки в этот ненастный осенний день, вскинутая голова делали его фигуру заметной на улице, но он этого не знал. Он проходил квартал за кварталом, но если бы кто-то спросил у Зомби, куда он идет так настойчиво и целеустремленно, он не смог бы ответить. Он не знал. Так стремится вверх по горным сахалинским ручьям кета, вспарывая себе брюхо об острые камни, и, сделав свое дело, выпустив из себя икру, гибнет тут же, на этих камнях. Так летят птицы на юг, на север под прицелом поджидающих охотников. Так бежит по улице бездомная собака, не зная, получит ли пинок под дых, попадет ли в душегубку собачников или найдет кость на свалке…

Зомби шел, не сделав ни одной петли, шел если и не слишком уверенно, то безошибочно держа путь на окраину города. Остался позади центр с магазинами и ларьками, за спиной остались троллейбусные маршруты и подметенные улицы. Наконец Зомби вышел в безлюдный район с грязноватыми улицами, выщербленным асфальтом, разбитыми дорогами с затопленными водой ямами. Это была окраина города. Ни разу не остановив встречного, чтобы спросить дорогу, он вышел к реке, пересек мост.

Иногда на него оглядывались, но без большого интереса, мало ли какие чудаки бывают на белом свете. Сердобольная старушка приняла его за слепого и, когда он остановился, чтобы пропустить поток машин, осторожно взяла за локоть.

— Я вас переведу, — сказала она.

— Спасибо, — Зомби первый раз улыбнулся за весь день. — Я еще сам могу.

— Извините, — и она первой засеменила через дорогу, торопясь пересечь проезжую часть, пока светился на той стороне бегущий зеленый человечек на светофоре.

Сразу за мостом Зомби оказался на некотором возвышении и увидел пологий спуск к реке, покрытый бесконечными чешуйчатыми крышами гаражей. Это была в точности та самая картина, которая привиделась ему после тяжелого полуденного сна. Все гаражи были разные — из железа, бетона, были гладкие и гофрированные, попадались гаражи, сколоченные из разношерстных досок, из шифера, слепленные из обломков бетонных плит, сложенные из кирпича, шлакоблоков, какой-то затейник прославился тем, что сложил гараж из пивных бутылок, благо этого строительного материала в окрестностях было в избытке. Все это нагромождение представляло собой настолько запутанное скопище, что новичок наверняка пришел бы в ужас, если бы ему предложили проехать сюда и найти нужную ячейку. Машины въезжали сюда с разных сторон, в разные стороны разъезжались, с трудом протискиваясь по кривым улочкам этого странного машинного города. Застраивался он десятилетиями, постепенно расширяясь, захватывая все новые и новые площади, пожирая огороды, поляны, рощи и превращаясь в единый организм, живущий напряженной и агрессивной жизнью, потому что чужаков здесь не терпели, чужаки или быстро растворялись, становясь своими, или попросту исчезали. Едва намечалось свободное пространство, в него тут же, едва ли не за ночь, втискивались новые и новые владельцы машин, на крутом ли спуске, над оврагом возникали двухэтажные гаражи со въездами с разных сторон, нередко с проходами внутри. Здесь делали насыпи, срывали холмы, увозили сдвинутую бульдозерами землю, завозили землю, вбивали сваи, бетонировали откосы, рыли погреба, невидимые со стороны, но с неожиданными возможностями внутри — не имея возможности прорубить дверь, некоторые прорывали к соседу ход под землей.

И все это скопище жило, дышало, вырабатывало свои законы и нормы поведения, даже проявляло признаки разумной жизни. И именно сюда пришел Зомби, ведомый неясным чувством, смутным влечением к этому месту, странному, небезопасному, с непредсказуемыми проявлениями участия, добра, злобы.

Спустившись по скользкой тропинке к гаражам, он медленно двинулся вдоль проезда, залитого дождевой водой. Он не смог бы и сейчас ответить — зачем он здесь, что ищет, как намерен поступать дальше. Но было ощущение, что он узнает эти места — по одним проездам он шел спокойно, к другим присматривался, замедлял шаг, заглядывал в приоткрытые гаражи. Но ни к кому не подходил, ни о чем не спрашивал, хотя многие гаражи были распахнуты настежь и хозяева внутри варили, клепали, красили, шпаклевали, разбирали и собирали машины. Изредка вспыхивали нервные огни электросварки, раздавался дробный перестук молотков, которыми пытались заделать вмятину, соединить и сварить края дыры разорванного при столкновении металла.

Зомби ничего не спрашивал еще и по той причине, что он не знал, что спросить, что он хочет узнать. Что-то вело его, и он все больше углублялся в эти жестяные, шиферные, кирпичные джунгли, совершенно не заботясь о том, как ему придется выбираться отсюда.

За одним из поворотов Зомби остановился и долго всматривался в открывшийся перед ним проезд. Он вроде бы ничем не отличался от прочих, однако чем-то привлек его внимание. Прижавшись спиной к холодной стене чьего-то жестяного сооружения, Зомби пропустил мимо себя несколько машин и лишь потом двинулся дальше. С широкополой его шляпы стекали капли воды, костыль был перемазан в земле, туфли покрывал слой грязи, но Зомби ничего этого не замечал, продолжая двигаться вдоль гаражей, всматриваясь в их запоры, в укрепляющие скобы, в подъезды…

И наконец остановился у массивных железных ворот, в которые была врезана дверь с приваренной ручкой. Он миновал десятки точно таких же ворот, но чем-то привлекли его внимание именно эти. Постояв с минуту, он толкнул дверь. Она оказалась открытой.

И Зомби перешагнул высокий порог.

Внутри гаража было сумрачно, лишь где-то в глубине помещения горела желтоватая лампочка. Машины в гараже не было, посредине зияла темнотой ремонтная яма. Гараж был просторнее обычных, стандартных, да и оборудован был получше. Вдоль стен стояли сваренные из уголков стеллажи, но почему-то пустые. По потолку проходила металлическая балка с закрепленным на ней мотором, который мог передвигаться вдоль всего гаража. С мотора свисала цепь. С помощью этой цепи можно было вынуть мотор из машины, смонтировать мост, приподнять кузов. В обычных гаражах такой установки не бывает, в ней нет надобности.

Зомби осматривался, может быть, привыкая к помещению, может быть, узнавая его… Неосторожно опершись о верстак, он столкнул на пол гаечный ключ, и он со звоном свалился на какую-то железку. Дверь в глубине гаража тут же открылась, оттуда полыхнуло сильным светом, и перед Зомби появился невысокий человек с хмурым настороженным взглядом. Окинув гостя с головы до ног, он зашел ему за спину, выглянул из гаража наружу и, убедившись, что там больше никого нет, с металлическим грохотом закрыл дверь и задвинул щеколду. Только после этого он посмотрел на гостя более внимательно.

— Чего надо? — спросил он.

— Да так… Зашел вот, — улыбнулся Зомби.

— Сюда просто так не заходят. — Человек в черной кожаной куртке опять оказался у Зомби за спиной, вынуждая его все время поворачиваться.

— Зашел вот, — повторил Зомби.

— Ты кто?

— Не знаю…

— Имя?

— Если угодно… Зомби.

— Да? — маленький человек ощерился с неожиданно вспыхнувшей злобой. — Знаю я, какой ты Зомби… Голос у тебя совсем не изменился, хотя замаскировали тебя прилично. Неплохо поработали над тобой, Серега.

— Серега? — переспросил Зомби. — А ты кто?

— Амон.

— Очень приятно. — На лице Зомби не отразилось никаких чувств.

— Меня помнишь?

— А мы встречались?

— Было дело, — усмехнулся Амон. — Зачем пришел?

— Не знаю… Потянуло.

— Понятно. Память, значит, просыпается?

— Может быть…

— Как же ты нашел нас?

— Шел, шел… Смотрю, ворота… Решил заглянуть… Вот так и оказался здесь. А тут ты выходишь…

— Ладно, хватит мозги пудрить. — Амон подошел, взял Зомби за горло, сжал. — Кто послал?

Зомби хотел было ответить, но не смог, только хрип вырвался из его сдавленного горла. Амон резко ударил его кулаком под дых, а когда Зомби согнулся от боли, нанес сильный удар ладонью по шее. Зомби поскользнулся и свалился в ремонтную яму. Костыль отлетел в сторону, шляпа осталась наверху. От удара головой о край ямы, окантованной металлическим уголком, он потерял сознание.

Убедившись, что гость не притворяется, Амон быстро пересек гараж и скрылся за дверью, из которой вышел несколько минут назад. Снова на секунду полыхнуло ярким светом, и дверь закрылась. Некоторое время оттуда слышались негромкие приглушенные голоса, потом они смолкли, и Амон снова вышел в гараж. Спустившись в яму, он взял Зомби за волосы, приподнял голову, посмотрел в лицо, нанес несколько пощечин.

Глаза Зомби медленно открылись.

— Ага, — удовлетворенно проговорил Амон. — Оживаем потихоньку. А ну поднимайся… Пошли!

Амон выволок Зомби из ямы и подтолкнул к двери в глубине гаража. Переступив порог, Зомби оказался в небольшой, ярко освещенной комнате. В углу стоял диван, перед ним — низкий журнальный столик, на полу был расстелен красный ковер. Зомби успел заметить японский телевизор, причудливую бутылку на столике… А на диване он увидел Байрамова — тот полулежал, откинувшись на спинку. Одет он был словно на торжественный прием, что, впрочем, скорее всего так и было — на полноватом Байрамове был черный смокинг, белоснежная рубашка, лиловая бабочка с мелкой серебристой искрой. На ногах черные, узкие, блестящие туфельки. Смазанные бриолином волосы расчесаны на пробор…

— Входи, Сережа, — сказал Байрамов, глядя на Зомби лениво, с легкой сонливостью. — Как поживаешь?

Зомби стоял молча, прислонившись к стене, с интересом оглядывая комнату. На лице его не было ни беспокойства, ни страха.

— Узнаешь эту комнату? — спросил Байрамов.

— Кажется, узнаю…

— Ты бывал здесь, — кивнул Байрамов. — Тебе иногда неплохо здесь было… И Золеньку помнишь?

— Кто это?

— Цыбизова. Помнишь? Она застраховала тебя от многих неприятностей, но не от всех. Она вообще неплохо к тебе относилась, даже лучше, чем мне бы того хотелось… Но это в прошлом, это все, Сережа, в прошлом…

— Возможно.

— А меня помнишь? — спросил Байрамов, пригубив стакан с мартини, на столе, как успел рассмотреть Зомби, стояла бутылка мартини.

— Слегка. Когда по телевизору увидел… Вот тогда мне и показалось, что я вас видел раньше.

— Это правильно… Мы с тобой действительно виделись. Где ты так долго пропадал, Сережа?

— В больнице.

— Да? — удивился Байрамов. — И что же с тобой случилось? — Он опять наполнил стакан светлым мартини.

— Точно не знаю… Мне сказали, что была автомобильная авария… Вот меня и доставили в больницу.

— Значит, удачно все обошлось?

— Смотря что иметь в виду…

— Как же ты выжил, Сережа? — Байрамов сделал несколько глотков, вытер сочные губы лиловым платочком, который вынул из наружного кармашка смокинга, и снова затолкал его обратно, с таким расчетом, однако, чтобы уголок торчал наружу.

— Думаете, выжил? — спросил Зомби.

— Ха! — рассмеялся Байрамов. — Хороший вопрос… В самую точку. Ты всегда задавал хорошие вопросы, Сережа. Смотреть в корень события — эта способность к тебе вернулась. Значит, вернется и все остальное. А это уже плохо…

— Плохо, что память восстанавливается?

— Да, — кивнул Байрамов и даже развел руки в стороны, словно извиняясь за такое свое мнение. — Как же ты нашел нас, а, Сережа? Как тебе это удалось?

— Удалось вот…

— Напрасно ты пришел сюда, ох, напрасно… Ну да ладно, теперь уже ничего не изменить. Что-то ребята задерживаются? — Байрамов повернулся к сидевшему в сторонке Амону.

— Приедут, — ответил тот. — Сегодня простой вариант…

— Все у них хорошо началось?

— Я сам видел, как они сели в машину и отъехали.

— Час назад они должны были быть здесь! — капризно сказал Байрамов, скривив губы.

— Будут.

— Не нравятся мне эти нарушения. — Байрамов взглянул на часы, блеснувшие желтовато-лимонным цветом хорошего золота.

— А с ним что? — спросил Амон, показав взглядом на Зомби.

— Сам знаешь, — сказал Байрамов. — Я же сказал… Напрасно он сюда пришел. Не понятно?

— Понятно.

— Значит, вы и есть Байрамов, — вдруг прозвучал голос Зомби. — Это хорошо. — Он удовлетворенно склонил голову.

— Что же тебе так понравилось в нашей сегодняшней встрече? — Байрамов движением руки остановил Амона.

— Будет торжественный вечер? — спросил Зомби, кивнув на праздничный наряд Байрамова.

— Да, дорогой, будет, у меня сегодня много чего будет… Сейчас это называется презентация. Большой зал, хрустальные люстры, красивые женщины… Много красивых женщин… И выбирай любую. Любая счастлива только оттого, что ты на нее посмотрел внимательно, представляешь? Иногда сам удивляюсь… Иногда и Амону кое-чего достается, иногда неплохие экземпляры, да, Амон?

— Бывает, — кивнул Амон без улыбки.

— Победительницы конкурса красоты. — Байрамов поднял руку в жесте, который должен был означать его собственное удивление перед красавицами.

— Надо же, — обронил Зомби.

— Не сожалей, дорогой, — Байрамов состроил скорбную гримасу. — Не сожалей. Когда ты был моим другом, ты тоже посещал эти презентации… И тебе кое-что доставалось. Правда, вспомнить у тебя уже не будет времени…

— Я был вашим другом? — спросил Зомби бесстрастным голосом.

— Был, дорогой, был. Но ты что же, и в самом деле ничего не помнишь? — восхитился Байрамов. — Могу рассказать… Ты считался неплохим журналистом, может быть, ты и был неплохим журналистом… Твои статьи обо мне были просто прекрасны… Я издал их отдельной книжкой, твоя семья получила гонорар и благодаря этому не умерла с голоду… Поэтому твоя жена до сих пор ко мне хорошо относится. И я к ней хорошо отношусь. — Байрамов хихикнул, подмигнув Амону. Тот в ответ лишь кривовато усмехнулся. — Благодаря твоим статьям, дорогой, я стал на ноги… Ты мне очень помог… Банковские кредиты, доверие властей, лучшие объекты — это все твоя заслуга. Ты хороший журналист, может быть, излишне доверчивый, простодушный… Но ты плохой товарищ. Ты предал меня. Ты стал работать против меня. Да! — Байрамов досадливо щелкнул пальцами, причмокнул сочными губами, сделал большой глоток мартини. — Это печально, но ты стал работать против Байрамова. Послушай — один! Разве так можно?

— А почему я стал работать против вас?

— А! — Байрамов опять досадливо махнул маленькой ручкой, украшенной громадным перстнем с алым камнем. — Тебе, видишь ли, не понравились некоторые мои планы… Мои люди тебе не понравились… Очень жаль! — с искренним сожалением произнес Байрамов. — Мы могли бы с тобой хорошо работать. Взаимовыгодно! — он поднял вверх указательный палец.

— А почему раньше мне нравились ваши планы, ваши люди?

— Ха, дорогой! Они тебе нравились, потому что ты о них ничего не знал. Я тебя знакомил не с планами, я тебя знакомил с ресторанами, я тебя знакомил с красивыми женщинами, я тебя знакомил с большими людьми! Ты уже был бы главным редактором газеты! Я специально для тебя открыл бы газету! А сейчас ты кто? Калека. Без денег, без памяти, без семьи… Ну, скажи, что с тобой делать?

— И что же со мной делать?

— Убивать тебя надо, — спокойно произнес Байрамов, изобразив на лице полнейшее недоумение, будто он и в самом деле не знал, что делать с нежданным гостем.

— Если я правильно понимаю… вы уже меня убивали?

— Виноват, — Байрамов развел руки в стороны. — Не получилось. Плохо сработали. Это Амон виноват, он один раз действительно убил тебя, но так неудачно, так неудачно… Верно, Амон?

— Проехали, — хмуро ответил тот.

— Нет, дорогой… Проедем, когда ошибку исправишь.

— Исправлю.

— Вот это другое дело… Все. Идите. — Байрамов сделал отбрасывающий жест ладошкой, каким смахивают с дивана надоевшего кота. — Только это… Тихо. — Байрамов протянул руку, обнажив белоснежный манжет, и придвинул к себе телефон.

От сильного удара под дых Зомби согнулся, а когда голова его оказалась на уровне груди Амона, тот вытолкнул его в темное помещение гаража. С трудом удержавшись на ногах, Зомби сделал несколько шагов, стараясь обойти ремонтную яму, но, не устояв на ногах, упал. Костыль оказался на расстоянии вытянутой руки. И Зомби, взяв костыль, попытался встать.

— Не надо, — сказал Амон буднично. — Все равно падать придется. — Он плотно прикрыл дверь, из которой только что вышел, потом запер на замок и наружную дверь. Убедившись, что Зомби все еще возится на полу, не в состоянии подняться на ноги, Амон взял с полки деревянную кувалду, которой обычно выправляют вмятины на кузовах машин. — Отвернись к стене, дорогой.

— А теперь слушай меня, — голос Зомби был спокоен и негромок. — Иди и скажи Байрамову, что его счет… Его валютный счет… Арестован. Так ему и скажи.

— Чуть попозже. — Амон приблизился с кувалдой к лежащему Зомби, сделал шаг в сторону, примериваясь, чтобы стать к нему левым боком.

— Нет, ты скажешь сейчас… Потом будет поздно. Только я знаю, что делать. А не скажешь… Он все равно узнает… И тебе этого не простит. Иди, — негромко сказал Зомби, не поднимаясь.

Амон поколебался и, не выпуская кувалды из рук, вышел. Едва за ним закрылась дверь. Зомби приподнялся из последних сил, опершись на лежащее колесо, сел на него, положив костыль на колени набалдашником вперед, в сторону железной двери. И только тогда повернул рукоять костыля и сдвинул кнопку предохранителя. Он знал, валютный счет наверняка внесет сумятицу в душу Байрамова.

И не ошибся.

Дверь открылась, и в светлом квадрате появилась черная фигура Байрамова. За его спиной маячил Амон с кувалдой.

— Говори, дорогой, — произнес Байрамов почти ласково.

Зомби сидел в тени, и после яркого света вошедшие видели его не очень хорошо. Воспользовавшись этим, он чуть подправил направление костыля в сторону Байрамова.

— Что ты хочешь услышать?

— Ты говорил о счете…

— Это не для всех, — сказал Зомби. — Пусть этот… Как его там… Пусть выйдет.

— Я ему доверяю, — сказал Байрамов.

— А я — нет.

— Хорошо, будет по-твоему… Амон, — Байрамов показал глазами на узкую полоску света, пробивающегося из двери. Амон вышел, успев бросить на Зомби ненавидящий взгляд.

— Говори, — повторил Байрамов, не приближаясь.

— Ты хочешь меня убить?

— Нет. Не хочу. Но у меня нет другого выхода… Придется, дорогой. Ты сам выбрал свою дорогу. Это не первый наш разговор на эту тему. Ты проявил твердость, очень хорошо. Я тоже проявил твердость. Ты доказал, что ты — настоящий мужчина. Я тоже настоящий мужчина. Но ты слабый, а я — сильный. Я победил. Ты стал у меня на дороге, я тебя смел. Но не до конца. Сейчас Амон исправит свою оплошность. Ты что-то хотел сказать о счетах?

— Да… Нам надо с тобой посчитаться… — Ствол, чуть качнувшись, опять изменил направление. — Постой, — сказал Зомби, увидев, что Байрамов собирается уйти. — Я хочу, чтобы ты смотрел мне в глаза.

— Смотрю, дорогой, смотрю! — рассмеялся Байрамов.

— Очень хорошо, — сказал Зомби и нажал на невидимый курок своего костыля. В железной коробке гаража выстрел грохнул с неожиданной силой. Зарядом картечи Байрамова отбросило к двери. Согнувшись в поясе, обхватив живот руками, он сделал шаг в одну сторону, в другую и рухнул у самого порога, перегородив дверь. Там, в светлой комнате, метался Амон, не в силах сдвинуть Байрамова, дверь заклинило. Байрамов не стонал, лишь надсадно кряхтел, словно хотел преодолеть в себе боль, возился в мазутной жиже, подтянув колени к подбородку. На фоне черного пола резко выделялся белоснежный воротничок рубашки, белые манжеты и лиловая с проблесками бабочка. Четкий пробор в волосах остался целым, и Байрамов затих на полу, так и не повредив его.

А Зомби, вслушиваясь в метания и проклятия Амона, отгороженного железной дверью, с неопределенной улыбкой, не торопясь свинтил колпачок на рукояти костыля, вынул патрон, потом вставил туда пустую гильзу и снова завинтил. Заряженный патрон он вдвинул в ствол и повернул рукоять. Затвор поглотил патрон, и костыль снова был готов к бою.

Когда Амону удалось наконец сдвинуть дверью тело Байрамова и он склонился над своим хозяином, Зомби, чуть подправив направление костыля, лежавшего на коленях, снова нажал курок. И потерял сознание.

* * *

Зомби пришел в себя через несколько часов.

Ухватившись за край верстака, с трудом поднялся, распрямился, прислонившись к стене гаража. Некоторое время он стоял неподвижно, постепенно приходя в себя, осознавая происшедшее здесь вечером. Сквозь щели в двери пробивалась серая полоска рассвета. Сердце его судорожно колотилось, и некоторое время он не мог сделать ни шага. Рука его шарила вокруг в поисках какой-либо опоры, он искал костыль, еще не осознав, что именно ищет. Но вокруг была пустота, рука все время нащупывала пустоту.

В гараже было почти темно, и, лишь всмотревшись, можно было различить ремонтную яму, балку под потолком, дверь в глубине гаража. Из-под нее пробивалась слабая полоска света. Зомби опустил взгляд ниже и увидел возле двери темное пятно. Прошло еще какое-то время, прежде чем он различил очертания лежащего человека в темном костюме. Человек лежал на боку, обхватив двумя руками живот. Из-под его рук сквозь пальцы вытекала темная струя крови…

Зомби сделал над собой усилие и подошел поближе. Байрамов смотрел на него снизу вверх, и во взгляде его еще оставалась мука, но уже не было жизни. Неловко подвернутая нога подтверждала, что этот человек мертв. Живой не может лежать в такой позе. Но даже мертвым Байрамов выглядел нарядным и значительным.

— Так, — сказал Зомби. — Так, — повторил он.

Наклонившись, он обшарил карманы пиджака Байрамова. Может быть, что-то пригодится Пафнутьеву, подумал он, рассовывая по карманам бумажник, какие-то записки, бумаги в красивых конвертах. Переворачивая Байрамова на другой бок, он увидел рану — заряд картечи вспорол живот, и выжить с такой раной было невозможно.

Оглянувшись, Зомби почувствовал беспокойство, еще не осознавая, что его потревожило, какая подробность, мелькнувшая мысль, опаска. В голове сильно, почти с нестерпимой болью бился пульс, и с каждым ударом он готов был застонать. Зомби прислонился к стене, снова оглянулся и наконец понял причину своего беспокойства — он искал костыль. Он понимал, что оставаться здесь нельзя было ни единой лишней минуты, что в любой момент сюда могут нагрянуть люди, люди Байрамова, но он не мог уйти отсюда без своего костыля. Он вернулся к тому месту, где лежал, и у нескольких сваленных в углу колес увидел то, что искал, — костыль. Поднял его, осмотрел. Пустой патрон оставался в затворе, и Зомби не стал его вынимать, понимая, что оставлять патроны здесь нельзя. Увидев на полу свою шляпу, он надел ее, не отряхивая.

— Так, — повторял он время от времени, — так… Следы надо заметать, уносить с собой…

Зомби все яснее осознавал собственную обреченность. Все следы уничтожить невозможно, просто невозможно стереть все его отпечатки пальцев, следы подошв, никуда он не сможет спрятать этот нарядный труп с развороченным животом. Он уже направился к выходу, чтобы уйти, просто уйти отсюда, на большее у него не было сил, но споткнулся о что-то мягкое. Это был еще один человек, и он тоже был мертв.

— Так, — проговорил Зомби. — Значит, еще один… Кажется, я начинаю понимать, что тут произошло, кажется, начинаю понимать, что я тут натворил…

Наклонившись, Зомби при слабом свете, который шел из приоткрытой двери, узнал Амона. Он лежал точно так же, как и его хозяин, — обхватив руками живот. На губах его была гримаса, отдаленно напоминающая улыбку. Впрочем, с таким же успехом эту гримасу можно было назвать и предсмертным оскалом. Серое лицо его было перемазано в грязи — видно, Амон бился в предсмертных судорогах, бился лицом об этот пропитанный мазутом, маслами пол…

— Кажется, я знаю, что нужно делать, — бормотал Зомби. Он обшарил карманы Амона и, найдя там газовую зажигалку, сунул ее себе в карман. Потом начал медленно и спокойно осматривать шкафы, ящики, полки, пока не нашел то, что искал, — моток шпагата. Все с тем же невозмутимым лицом он прошел в угол, открыл канистру с бензином и принялся заталкивать в нее шпагат. Опустив в отверстие конец, он неторопливо опускал шпагат внутрь метр за метром, пока у него в руках не остался короткий конец. Тогда он положил канистру набок, так что из нее хлынула струя бензина, растеклась по полу, подтекла под оба трупа.

С трудом открыв дверь, Зомби вышел наружу. Небо на востоке серело, верхушки деревьев с редкими оставшимися листьями уже начали розоветь. Но здесь, в ржавых переходах между гаражами, было еще темно, сумрачно, тихо. Протянув конец шпагата метров на десять, Зомби бросил его на землю и вернулся в гараж. Он хотел убедиться, что второй конец шпагата остался в канистре. После этого, оставив дверь открытой, Зомби вернулся к концу шпагата, лежащему на земле. Нащупав в кармане зажигалку, вынул ее, крутнул ребристое колесико. В слабом свете рождающегося дня огонек вспыхнул теплым оранжевым светом, странноватым в этом сером, промозглом утре. Наклонившись, он поднес зажигалку к шпагату, и тот тут же вспыхнул, огонек побежал, побежал к гаражу, набирая скорость, набирая силу. Убедившись, что огонек не погас на полпути, Зомби разжал руку и выронил зажигалку на землю — ее наверняка затопчут, когда здесь начнется настоящая паника. Он понимал, что есть серьезная опасность — огонь может перекинуться на соседние гаражи, на машины, на весь этот жутковатый мир…

На губах Зомби блуждала слабая улыбка, когда он двинулся между гаражами на ту возвышенность, с которой спустился вчера, когда входил в эти лабиринты. Он успел пройти несколько сот метров, когда за его спиной раздался взрыв, потом еще один — в гараже оставалось несколько канистр бензина.

Зомби даже не оглянулся.

Выпрямившись и глядя прямо перед собой, он с неестественной размеренностью шел и шел, приближаясь к проезжей части дороги, проходившей вверху, над этой чешуйчатой долиной гаражей. Тропинка становилась все шире, утоптанней, и идти ему было все легче. За спиной он слышал возбужденные голоса, но они только радовали его — значит, были здесь люди, значит, не дадут они сгореть всему этому железо-кирпично-бетонному миру. Голоса удалялись, становились тише, будто отшатывались в прошлое, и звучали уже еле слышно — из прошлого.

Было раннее утро, дорога, свободная от машин, поблескивала в утреннем свете после ночного дождя, и Зомби шагал по самой середине проезжей части. Его костыль ритмично упирался в мокрый асфальт, отмеряя метр за метром, метр за метром. Ночной дождь сбил с деревьев последние листья, и в воздухе пахло сырой свежей осенью. Зомби с радостным удивлением обнаружил, что помнит этот запах, что он ему нравится, что в жизни у него происходили события, связанные с этим запахом…

И с ним произошло что-то странное — сумеречность сознания, в котором он пребывал последние месяцы, будто ослабла, словно свежим порывом ветра развеяло туман, и он с удивлением обнаружил проступившие очертания строений, домов, заборов и радостно сознавал, что все это ему знакомо. Он не думал о том, что происходило в эти минуты за его спиной, в оставленном гараже, он весь был устремлен в прошлое, в собственное прошлое, и оно раскрывалось перед ним, неожиданное и манящее…

— Так, — приговаривал он время от времени в такт ударам костыля об асфальт, — так…

Потом он увидел перед собой мост с широкой проезжей частью, покрытой бетоном, и, лишь дойдя до его середины, понял, что шел именно сюда, что эта вот река, этот мост сейчас ему более всего нужны. Зомби приблизился к перилам, прислонил костыль к столбу и положил руки на холодные чугунные ограждения, словно бы для того, чтобы остудить ладони после работы тяжкой и непосильной.

Зомби с таким напряжением смотрел на розовеющее небо, будто ожидал там, среди облаков, увидеть какое-то знамение, какое-то сообщение для себя лично. Небо отражалось в темной воде реки, покрытой мелкой рябью утреннего ветерка. С негромким, почти домашним тарахтением прошел катер. Он сидел необычно низко в воде, видно, вез что-то тяжелое, наверняка ворованное. В его стеклах отражались серые волны и розовеющее небо. Когда катер отошел достаточно далеко и свернул за поворот реки, Зомби взял стоящий рядом костыль, занес его над водой и, поколебавшись, разжал пальцы. Тяжелый костыль, сработанный безвестным умельцем, страшное своим невинным видом оружие, которое так славно поработало в эту ночь, с глухим всплеском упало в воду.

— Так, — сказал Зомби. — И это я сделал.

Холодные поручни, розовая полоска неба под тяжелыми осенними тучами, серая гладь реки, утренний знобящий ветерок — все это тревожило его, и туман, застилавший его сознание последние полгода, продолжал рассеиваться, обнажая смутные, невнятные еще воспоминания. Но они были настолько неопределенны, что их точнее было бы назвать желанием вспомнить, только желанием…

Сойдя с моста, Зомби ощутил вдруг нарастающее беспокойство. Откуда оно, он не мог осознать и некоторое время шагал с мучительным стремлением понять — что происходит? Он свернул с проезжей части на тротуар, усыпанный листьями, и продолжал неумолимое движение к центру города. Пришло ощущение, что поступает верно, что делает именно то, что необходимо в это холодное утро. Он идет, его направление правильное, он свободен от предметов, которые могли бы его в чем-то уличить, и только бумажник Байрамова вносил некоторое беспокойство, но он помнил об этом бумажнике, о нескольких конвертах с письмами, изъятыми у Байрамова, и был готов избавиться от них, как только возникнет хотя бы отдаленная, невнятная опасность.

Мимо него с нарастающим воем пронеслись несколько пожарных машин. Проводив их взглядом, Зомби удовлетворенно кивнул.

— Так, — сказал он. — Пусть едут… Если смогут добраться до берлоги Байрамова… Там сейчас один хозяин — огонь.

Вся прошедшая ночь с ее зловещими событиями отдалилась от него и была теперь так же зыбка и неопределенна, как и вся предыдущая жизнь. И задай сейчас ему Пафнутьев свои самые безжалостные вопросы — где был, что делал, кого видел… Вряд ли он смог бы ответить на них четко и ясно, вряд ли он пожелал бы на них отвечать. Но в это же время Зомби ощущал, как в памяти продолжали выступать, будто камни после наводнения, знакомые лица, зазвучали какие-то звуки, наметились события, которые когда-то тревожили его, заставляли куда-то мчаться, что-то предпринимать, заставляли страдать и маяться. Он шел, уверенно сворачивая с одной улицы на другую, пересекал пустыри и скверы, оставляя позади автобусные, трамвайные остановки, шел так, будто твердо знал, куда ему нужно попасть, к которому часу, какой дорогой добираться…

И наконец он увидел дом, который заставил его остановиться.

— Так, — сказал Зомби с каким-то новым смыслом. — Так, — повторил он.

Присматриваясь, он обошел вокруг дома, приблизился к одному из подъездов и вошел в него, придержав за собой дверь, чтобы не слишком она прогрохотала. И начал медленно подниматься по лестнице. Он был слаб, он был еще слишком слаб и с каждым шагом хватался рукой за перила, чтобы удержаться. На втором этаже Зомби остановился напротив лифта. Дверь была раскрыта, кабина освещена, и на дальней ее стенке висело зеркало. И только тогда он увидел себя. Волосы его были пропитаны кровью. «Это когда я в яму свалился, — подумал он. — Надо же, вспомнил». Длинный намокший плащ с широкими рукавами… Шляпа с широкими полями…

— Так, — сказал Зомби, подходя к одной из дверей. Он не колебался, он просто рассматривал дверь, как лицо знакомого человека. — Так…

И, подняв руку, нажал кнопку звонка. Он слышал, как в квартире прозвенел долгий пронзительный звонок. Ему долго не открывали — там, наверно, еще спали. Потом он увидел, как погас глазок в двери, кто-то его рассматривал.

— Кто там? — спросил наконец детский голос.

— Открывайте ворота, идет поп-сирота, — ответил он детской присказкой, неожиданно сорвавшейся с языка. Секунду назад Зомби не знал, что помнит ее, что когда-то ее произносил в таких случаях. Из прежней жизни выскочили слова.

За дверью наступила тишина.

Мальчик, задавший вопрос, опрометью бросился в спальню, прижался к матери с искаженным от ужаса лицом.

— Что случилось, Коля? — спросила она. — Кто там?

— Там… там… папа, — с трудом проговорил мальчик. — Он мертвый, мама! Он мертвый пришел!

— Почему, господи?! Почему ты так решил?

— Он сказал… он сказал… Идет поп-сирота…

Вскочив с кровати, Женя в распахнутом халатике бросилась в прихожую и с ходу распахнула дверь. На пороге стоял незнакомый окровавленный человек с растерянной улыбкой.

— Здравствуй, Женя, — сказал он знакомым голосом и перешагнул порог. — Это я…

— О боже… — простонала Женя. И Сергей еле успел подхватить смертельно побледневшую жену.

* * *

После дождей неожиданно вернулась теплая солнечная осень, и улицы города были освещены мягким светом, который просачивался сквозь красноватую кленовую листву. Клены держались последними, когда другие деревья осыпались полностью, обнажая стволы и ветви. На перекрестках торговали астрами, как в старые добрые времена. Длинные молчаливые очереди стояли за хлебом, за дешевой колбасой, которая по цене за килограмм сравнялась с прежней стоимостью легковой машины. На вокзале, у рынка, возле универмага появились длинные ряды скорбных старушек, продававших молоко в бумажных пакетах, хлеб, из-за пазух торчали у них палки колбасы, в перетянутых жилами ладошках грелись бутылки с водкой. Старушки держали водку, вцепившись в бутылки двумя руками, — чтоб не вырвали из рук, не отняли. А если кто хотел рассмотреть бутылку повнимательнее, все равно из рук не выпускали, слабенькими голосами заверяли, что водка самая что ни на есть настоящая, что сама, дескать, вчера купила, да вот сын не приехал, праздник не состоялся. На покупателей старушки смотрели со смешанным чувством надежды и опаски — может, купит, если не убежит с бутылкой вместе.

Тут же продавали и пустые бутылки с заморскими этикетками, с винтовыми пробками, продавали красивые банки из-под заморского пива, ношеную обувь, вязаные носки, свитера, шапочки, рукавички. Старушки смотрели на мир помолодевшими глазами — все было, как в годы войны, когда были они молоды, полны сил и любви. Но все это было в прошлом, и теперь осталась лишь надежда поесть перед сном, покормить собаку, внука, спившегося сына, мужа.

Как на послевоенных вокзалах, появились картежники, наперсточники, продавцы лотерейных беспроигрышных билетов. Крутые ребята в кожаных куртках предлагали желающим угадать, под какой чашкой спрятан шарик, предлагали угадать одну из трех карт, которые только что, секунду назад, были перевернуты вниз картинками на глазах недоверчивой публики. Вокруг толпились их же приятели в таких же куртках и штанах, понарошку проигрывали, понарошку выигрывали, соблазняя доверчивых, глупых, азартных, пьяных большими деньгами, крупными купюрами, легкостью общения. А проигравших, которым платить было нечем или же платить не хотелось, отведя в сторонку, молча и сосредоточенно били. А избив, обшаривали карманы и, дав напоследок по шее, под зад, под дых, тут же о нем и забывали. Похоже, получали они от такой расправы еще большее удовольствие, нежели от тех, кто платил беспрекословно и покорно. Были эти ребята какими-то обидчивыми и злобными, хотя изо всех сил притворялись радушными, улыбчивыми и бесшабашными, пришедшими на эту площадку лишь позабавиться да провести время среди хороших людей. И надо же, верили. И бойкие дамочки, состарившиеся в правильных конторах прежней жизни, тоже пытались играть, и им хотелось выиграть, но проигрывали, как и все. А проиграв, тут же принимались стыдить мошенников под безжалостный хохот толпы.

Да, наступили времена, когда толпа охотно, с каким-то злым наслаждением смеялась над святыми недавно вещами — когда кто-то поминал совесть, ссылался на порядочность, ронял по наивности такие слова, как справедливость. Смеялись надсадно, горько, преувеличенно громко, как над собственной глупостью, над собственными бездарно прожитыми годами. Для прохожих смеялись, чтобы знали эти случайно подвернувшиеся прохожие, как далеки они теперь от всех этих обманных слов — совесть, честь, порядочность — и что теперь его, хохочущего, уж никто не купит такими красивыми словами, никто не обманет, не использует в своих целях, поганых и подлых. Вот такой примерно смех стоял над толпой, которая обхохатывала обобранного…

Пафнутьев всегда с интересом ходил среди продавцов, присматриваясь, прицениваясь, вступал в споры. Вот только наперсточники никогда не могли его соблазнить — наметанным глазом он сразу видел, что больше половины толпы, окружавшей полупьяного зазывалу, — его же приятели, которые ждут не дождутся первого хорошего куша, чтобы тут же завалиться в ближайший кабак. Причем настолько привыкли к этим заработкам, что даже не обсуждают проигравшего, даже не смеются над ним, бедолагой, просто забывают о нем, едва только его деньги оказываются в их карманах.

Странно были устроены мозги у Павла Николаевича Пафнутьева — он никогда ни о чем не думал напряженно и целеустремленно, он просто поступал единственно возможным способом. Для него единственно возможным. Сталкиваясь с вопросом, на который он не мог дать немедленного и внятного ответа, Пафнутьев просто принимал его к сведению и продолжал заниматься своими делами. А потом, когда этот вопрос возникал перед ним снова, оказывалось, что у него уже все решено, обдумано и он готов действовать. Может быть, поэтому он часто выглядел беспечным, готовым к беседе легкой и необязательной.

И вот сейчас, получив приглашение от Сысцова посетить того на даче, Пафнутьев лишь хмыкнул озадаченно, передернул плечами и выбросил странное приглашение из головы. И пошел побродить, пошататься под осенним солнцем, по торговым рядам, среди нищих, пройдох и мошенников, среди героев войны, превратившихся в попрошаек, среди ветеранов труда, торгующих кошками и собаками, среди ползающих калек, собирающих деньги на протезы, среди студентов консерватории, зарабатывающих музыкальный свой хлеб в подземных переходах. Он чувствовал себя среди всех этих людей легко, беззаботно расставался с некрупными деньгами, бросая их в жестяные банки, в кепки, в футляры от скрипок, в старушечьи скрюченные ладони, больше напоминающие совки для земляных работ.

Бабуля в последней стадии измождения, не в силах уже подавать голос и что-то произносить, молча стояла с маленьким плакатиком — просила денег на платную операцию для внучки. И внучка сидела тут же, в подземном переходе, на какой-то подстилке — полупрозрачное создание с затаенной, навсегда поселившейся в нее скорбью. Она не смотрела ни на прохожих, торопящихся прошмыгнуть мимо, ни на старушку, она просто водила грязным пальцем по асфальту, не то думая о чем-то своем, не то пребывая в затяжном сумеречном забытьи, не понимая и не желая понимать, зачем она здесь. Прохожим не было жалко сотни или пяти сотен, они сочувственно пробегали глазами по плакатику, но и не давали. Потому что для этого нужно было остановиться, поставить на асфальт свою поклажу, порыться в карманах, найти нужную бумажку, положить ее бабуле в ладошку, снова застегнуться, поднять поклажу и двинуться дальше. Слишком это было хлопотно, на все это у них не было сил, и они стыдливо проскакивали мимо старушки, опасаясь взглянуть на нее слишком пристально, чтобы не запомнилась, упаси боже, чтоб не привиделась, чтоб не уколола совесть в неурочный час…

Просили на восстановление церкви, на новые костыли, на дорогу домой, просили погорельцы и беженцы, а беженцев с каждым днем становилось все больше, потому что бежали из спесивой и мелочной Эстонии, диковатого Таджикистана, горделивой Грузии, бежали русские, прихватив небогатый свой скарб и подталкивая детей впереди себя. Сытые и румяные иностранцы бродили по рядам, цепко высматривая среди разложенного хлама ордена распавшейся великой империи, иконы прошлых веков, картины, подсвечники, статуэтки, за которые у себя, в чистенькой и умытой Швейцарии или Швеции, им пришлось бы заплатить в сотни раз больше…

— Ну что ж, — проговорил Пафнутьев себе под нос, — если ему так хочется, то почему бы и нет? — Эти слова прорвались из глубин его подсознания, где все это время шел напряженный разговор с Сысцовым, разговор, о котором Пафнутьев ничего не знал. — Поговорим, обсудим, — продолжал Пафнутьев. — Главное — хорошо подготовиться. А подготовка проведена достаточная… — повторил Пафнутьев, направляясь к автостоянке.

Машина стояла на месте. Андрей сидел за рулем, глядя прямо перед собой, в лобовое стекло, на небольшую площадку, где желающие фотографировались с картонным президентом. Пафнутьев сел на заднее сиденье, захлопнул дверцу. Он сразу уловил напряженное состояние Андрея, едва встретился с ним взглядом в зеркале.

— Что-нибудь случилось? — спросил Пафнутьев.

— Да.

— Слушаю тебя очень внимательно.

— Вика…

— Понятно, — ответил Пафнутьев.

— Она сказала, что у вас что-то намечается?

— Намечается.

— А мне казалось, что это у меня с ней намечается…

— Значит, кто-то из нас ошибался.

— Это удар, Павел Николаевич, — проговорил Андрей с трудом.

— Ты имеешь в виду, что это удар с моей стороны?

— Да.

— Ошибка, Андрюша. Очевидно, я должен что-то произнести, чтобы уж не возвращаться к этому… Я вас познакомил, и я вам не мешал. И это продолжалось довольно долго. Мне кажется, никто из нас троих не может упрекать другого в чем-либо недостойном… Никто не нарушил законов порядочности, и мы можем оставаться друзьями. Ты вел себя так, как считал нужным. И тебя никто не укорял. Ведь тебя никто не укорял?

— Никто…

— Извини меня, Андрюша… Но ты еще не оттаял. Ты весь в изморози. Наверно, Вику можно использовать в качестве грелки, но не слишком долго. Она тоже хочет что-то получить от жизни… И потом, Андрюша, и я — живой человек… Что же, мне с одними только бандюгами общаться?

— Наверно, вы правы, Павел Николаевич… Наверно, вы правы. Может быть, это лучший вариант для всех нас…

— Может быть, — согласился Пафнутьев. — А может, и нет. Не знаю. Не знаю, Андрей… И не хочу знать. Жизнь повернулась ко мне этой вот стороной… Ну что ж, пусть так. Я не стал отворачиваться. Я не рвался в эти ворота, я не ломился в эти окна…

— Все, — сказал Андрей. — Проехали. — И тронул машину с места.

— Ну, что ж… Пусть так. Ты готов? — спросил Пафнутьев другим голосом, который сразу перевел их разговор в иную плоскость.

— Все в порядке, Павел Николаевич.

— Прекрасно. Помнишь? — Левой рукой Пафнутьев почесал затылок.

— Помню.

Через сорок минут Андрей свернул с Никольского шоссе на узкую дорожку, над которой висел знак, запрещающий въезд. По обе стороны стояли громадные сосны, смыкаясь ветвями где-то вверху и создавая полутемный коридор. Не доезжая до дачи несколько сот метров, Андрей остановил машину.

— Я приехал, — сказал он, выходя на дорогу. — Мне на этой даче делать нечего.

— Забирай, это твое, — Пафнутьев протянул ему с заднего сиденья продолговатый сверток.

Пересев на место водителя, Пафнутьев тронул машину и через несколько минут был у ворот дачи. Сосны здесь немного расступились, образуя небольшую площадку, на которой можно было развернуться, что Пафнутьев и сделал, не обращая внимания на призывно распахнувшиеся ворота.

Заперев дверцу и проверив запоры, Пафнутьев поднял глаза и увидел в воротах Сысцова. Тот снисходительно улыбался, глядя на гостя.

— Напрасно вы так, Павел Николаевич… Здесь у нас спокойно. Можете вообще оставить дверцы распахнутыми…

— Авось, Иван Иванович. Авось.

— Что же во двор не въехали?

— Сробел. — Пафнутьев обескураженно развел руки в стороны. — Робость обуяла.

— Ох, Павел Николаевич. — Сысцов покачал головой. — Я бы поверил вам год назад, но сейчас… Вы и робость? Ни за что. Вы недооцениваете себя.

— Вы и сейчас можете мне верить…

— Могу… Но опасаюсь.

— Напрасно, Иван Иванович, — Пафнутьев подошел наконец к Сысцову, пожал прохладную, сухую ладонь, глянул в холодные глаза Первого. — Я, как и прежде, весь на виду. Прост, ясен, доступен.

— Вы себя недооцениваете, — повторил Сысцов и первым прошел в ворота.

— Буду исправляться, Иван Иванович.

— Исправляться? — удивился Сысцов и даже обернулся на поотставшего гостя. — Вряд ли это возможно.

— Почему?

— Поздновато.

— Поздновато или поздно? — спросил Пафнутьев, прекрасно сознавая разницу этих двух похожих слов. По сравнению с невинным «поздновато», в котором при желании можно услышать и сочувствие, и надежду, в слове «поздно» нет ни того, ни другого, в нем только жесткость, если не угроза.

Сысцов не ответил.

Он лишь улыбчиво посмотрел на Пафнутьева, взял его под локоть и повел к небольшому столику под большим деревом. Ворота за их спинами неслышно закрылись, на что оба не обратили никакого внимания. Пафнутьев искренне восторгался участком, домом, вертел головой с простодушной, восхищенной улыбкой. И еще была в его облике, в походке, в выражении лица некоторая польщенность, признательность за столь лестное приглашение.

— Садитесь, Павел Николаевич, — Сысцов показал на свободное деревянное кресло под деревом. Увидев, что столик присыпан опавшей листвой, Пафнутьев хотел смахнуть ее на землю, но Сысцов остановил его. — Не надо, — сказал он. — Пусть… Осень, листья, запах, хороший гость…

— Пусть, — охотно согласился Пафнутьев и, подняв с земли листок, который он уже успел смахнуть со стола, снова положил на место.

— Если бы вы во всем, Павел Николаевич, были бы столь же предупредительны, — усмехнулся Сысцов, опускаясь в соседнее кресло, накрытое пледом. Он сделал легкий знак рукой, и из дома выбежала девушка в джинсовых брючках и синей плащевой курточке. В одной руке она держала бутылку красного вина, в другой — тарелочку с очищенными грецкими орехами и нарезанным сыром. Девушка улыбалась так искренне, что Пафнутьев не мог не ответить на ее улыбку. Правда, его огорчило, что девушка видела только Сысцова, только ему улыбалась, только его взгляд ловила. Но вскоре огорчение Пафнутьева рассеялось, и он снова стал благодушным и улыбчивым.

— Нам бы давно с вами встретиться в такой вот обстановке, — проговорил Сысцов, наливая вино в стакан. — Но что делать… Жизнь распорядилась иначе.

— Уже распорядилась? — спросил Пафнутьев.

— Да. Уже.

— Но жизнь, как я заметил… — начал было Пафнутьев, но Сысцов прервал его, подняв ладонь:

— Остановитесь, Павел Николаевич… Я пригласил вас, чтобы поделиться собственными наблюдениями, а не услышать что-то от вас. Вам я дам слово чуть позже. — Сысцов улыбнулся невольно сорвавшейся фразе, которая была бы уместна в другой, более торжественной обстановке. — Вам нравится ваша работа?

— Да как сказать, Иван Иванович. — Пафнутьев настойчиво не желал отказываться от легкого тона в общении, смотрел по сторонам, щурился на низкое осеннее солнце, рассматривал листья на просвет, беспричинно улыбался, наслаждаясь осенью и обществом уважаемого человека. И знал, негодник, прекрасно видел, что его беззаботность раздражает Сысцова, что тот готов оборвать его беззаботность жестко и резко.

— Кстати, как вы относитесь к вину? — спросил Сысцов.

— Лучше бы водочки, Иван Иванович. Водочка, она того… Как бы это сказать поприличнее…

— Как будет угодно, — оборвал его Сысцов и опять сделал знак рукой. И опять легко сбежала по ступенькам красивая, веселая девушка. На этот раз в ее руках был небольшой подносик. Когда она поставила его на стол, Пафнутьев застонал от предвкушения — рядом с пузатеньким графинчиком стояла тарелочка с нарезанной холодной свининой и с горкой хрена. Тут же были положены несколько кусочков черного хлеба с тмином.

— Боже! — не удержавшись, воскликнул Пафнутьев. — Как это прекрасно! Как прекрасна жизнь!

Девушка бросила на Пафнутьева благодарный взгляд, но тут же снова повернулась к Сысцову.

— Спасибо, — сказал тот, и девушка тут же убежала, помахивая пустым уже подносом и подпрыгивая в шуршащих листьях.

Пафнутьев осторожно взял графинчик, открыл его и налил себе щедрую дозу в хрустальный стаканчик. До того как выпить, он жадно втянул воздух над стаканчиком и от нестерпимого наслаждения закрыл глаза.

— Плохо пахнет? — спросил Сысцов, и Пафнутьев сразу понял, что слова эти были далеко не дружескими.

— Восхитительно пахнет! — заверил его счастливый Пафнутьев. — Этот день, Иван Иванович, я запомню на всю оставшуюся жизнь!

— Это будет нетрудно, — сказал Сысцов, прикрыв глаза стаканом вина. — У вас, надеюсь, хорошая память? — Сысцов попытался исправить допущенную оплошность — слова его прозвучали если и не откровенной угрозой, то чем-то очень к ней близким.

— Не жалуюсь, — ответил Пафнутьев. И эти его слова тоже отличались по тону от всего, что он сказал здесь до этого момента. Сдержанные слова, строгие. Можно их назвать и осаживающими. Осторожней выражайтесь, Иван Иванович, как бы сказал он.

Сысцов кивнул. Он все понял.

— Вы мне не ответили… Работа вам нравится? — спросил он у Пафнутьева.

— Суетно, — не задумываясь, ответил тот. — А вообще ничего. Но это смотря как посмотреть…

— Хотите поменять? — перебил Сысцов бестолковую болтовню Пафнутьева.

— Пока не присмотрел ничего получше.

— Но для других присматриваете?

— Для других? — удивился Пафнутьев.

— Ну, как же… Анцыферову вы присмотрели местечко лет на десять, наверно… Устроили мужика.

— О нем вы все знаете, Иван Иванович, — сказал Пафнутьев, осторожно подбирая слова. — Мне нечего добавить.

— Где Колов?

— Сегодня пятница… На работе, наверно… если, конечно…

— Не валяйте дурака! — резко перебил Сысцов. — Колов пропал. И вы это прекрасно знаете. Он пропал через день или два после вашего налета на «Интурист».

— Налета? — удивился Пафнутьев настолько, что даже свинину с хреном не донес до рта.

— Где Колов?!

— Понятия не имею. — Пафнутьев прижал руки к груди, точь-в-точь как это делал Худолей, выпрашивая у него водку.

— И не догадываетесь? — прищурился Сысцов.

— Может, в Америку удрал? — спросил Пафнутьев, сунув наконец приготовленную закуску в рот. — Прекрасный хрен… Сами сделали?

— Вы обманули меня, Павел Николаевич. — Сысцов откинулся в кресле и в упор посмотрел на гостя.

— Я?! Вас?! Обманул?!

— Успокойтесь. Не надо так красиво… Вы не на сцене, вас никто не снимает на пленку, аплодисментов тоже не будет… Малый театр вам не грозит. Вы обманули меня в том, что вина Анцыферова, как выяснилось, не столь велика, как вы это представили.

— Вы же сами сказали — пусть решит суд.

— Павел Николаевич… Мы же вдвоем… Не надо так красиво. Будем называть вещи своими именами. Именно для того, чтобы называть вещи своими именами, требуется больше всего и мужества, и самоотверженности, и таланта… Вы со мной согласны, Павел Николаевич?

— Конечно! — воскликнул Пафнутьев с таким подъемом, что Сысцов поморщился.

— Кончайте валять дурака. Противно.

— Виноват!

— Документы, которые вы мне подсунули, вы нашли не у Анцыферова. Вы их нашли у Голдобова. Это меня не столько озадачило, сколько обрадовало. Я понял, что все происшедшее с Голдобовым — правильно, справедливо. Все так и должно было закончиться. Но с Анцыферовым… Напрасно вы это сделали.

— Я ничего не предпринимал в одиночку!

— Помолчите, Павел Николаевич… — Сысцов налил в стакан красного вина, сделал несколько небольших глотков. — Анцыферов нашел возможность связаться со мной. И убедил, что с ним поступили несправедливо… Я поверил. Конечно, ему там несладко…

— Любой опыт — полезный опыт! — успел вставить Пафнутьев.

— Не думаю, что он задержится там надолго. — Сысцов не пожелал услышать последних слов Пафнутьева. — С ним все ясно.

— И он снова займет свой кабинет?

— Не сразу… Но займет. Если не подвернется чего-нибудь повыше. Скорее всего, подвернется… Но Колов? Меня интересует генерал Колов. Я не знаю, где он, что с ним… У меня нет оснований подозревать вас, Павел Николаевич, в его исчезновении… Но опыт, о котором вы только что говорили… Опыт подсказывает мне, что и здесь без вас не обошлось.

— В мире все взаимосвязано, — задумчиво обронил Пафнутьев нечто философское.

— Вот и я о том же… Вы, Павел Николаевич, единственный человек, который может знать, где Колов, что с ним… Я прав?

— Вы переоцениваете мое могущество! — воскликнул Пафнутьев, опять смещая разговор в область необязательного, легковесного. Одним только словечком «могущество» он сделал разговор несерьезным.

— Где Колов?

Пафнутьев, не торопясь, налил себе в стаканчик водки, поднял его, снова понюхал, протяжно, закрыв глаза, вдыхая хмельной дух хорошей водки полной грудью и прекрасно, негодник, зная, что все это не нравится Сысцову, выпил, замер на несколько секунд, закрыв глаза. Потом бросил в рот кусок белого мяса, потом еще один, уже с хреном, отломил и понюхал корочку черного хлеба, пожевал его… И только после этого поднял глаза на Сысцова, который, кажется, за это время впал в молчаливое бешенство.

— Я могу говорить? — спросил Пафнутьев.

— Вы обязаны.

— Вы дали мне слово? — спросил Пафнутьев, явно поддразнивая Сысцова.

— Говорите, — ответил тот сквозь зубы.

— Не знаю — вот мой ответ. Я действительно не знаю, где генерал Колов. Могу только догадываться…

— Ваши догадки, Павел Николаевич, куда ценнее ваших знаний. Поделитесь.

— Думаю, что он погиб.

— Я тоже склоняюсь к этому, — кивнул Сысцов. — Кто мог приложить руку?

— Не знаю.

— Я уже сказал, что меня не интересуют ваши знания. Меня интересуют только ваши догадки. И чем они будут неопределеннее, тем лучше. Поделитесь самыми глупыми и невозможными своими догадками, Павел Николаевич.

— Байрамов.

— Он мертв. И кажется, вы единственный, кто может сказать что-то внятное о его смерти. Но вернемся к Колову… Колов не мешал Байрамову, Колов ему помогал. Он помогал ему даже тогда, когда ему этого не хотелось. Анцыферов… Колов… Байрамов… Что происходит, Павел Николаевич?

Мясо очень понравилось Пафнутьеву, при одном взгляде на него сразу чувствовался высокий уровень приготовления. Холодное, с перцем и лавровым листом, с чесноком, который был каким-то образом введен в самую заветную глубину этого мяса… А ложка свежего хрена делала эту закуску на свежем осеннем воздухе не просто хорошей или очень хорошей, закуска превращалась в событие, в явление, в душе после нее оставалось тревожное потрясение и желание все повторить… Что Пафнутьев и сделал — все повторил, от глотка водки до бутербродика со свининой и хреном. И мысли в это время посещали Пафнутьева, и мысли. «Пока я пью, пока закусываю, — думал он, — это мое время. Самое главное начнется, когда закончится хрустальный графинчик, когда опустеет тарелочка с холодной свининой, хрен, хлеб… Вот тогда что-то начнется…»

— Вы отвлекаетесь, Павел Николаевич, — заметил Сысцов с раздражением.

— Нет сил, Иван Иванович! Нет никаких сил устоять перед этим запахом, цветом, вкусом. — Пафнутьев развел руки в стороны и окинул окрестности счастливым хмельным взором. И заметил несколько фигур, разбросанных вокруг, — раньше их не было. Один крепенький парнишка сидел под деревом, покусывая кленовый листок, второй маячил у ворот, третий сидел на ступеньках дома.

— Я слушаю, — напомнил о себе Сысцов.

— Бывает, Иван Иванович, что один и тот же человек может помогать, может и вредить. Это бывает в тех случаях, когда помогать ему приходится вынужденно.

Сысцов кивнул, принимая довод. Его шерстяная куртка в крупную клетку прекрасно вписывалась в теплые тона осени, в осенние краски, в возраст самого Сысцова.

— Но есть возражения… Колов исчез, когда Байрамова не было в городе. Это установлено точно.

— А Пахомов погиб, когда Голдобов был в Сочи.

— Да, — согласился Сысцов, принимая и этот повод. — Но погиб и Байрамов. Довольно странно погиб для своего положения, для своей роли в городе… Вам не кажется?

— Внутренние разборки, — беззаботно махнул рукой Пафнутьев.

— Нет, не согласен. — Сысцов помолчал. — Окружение, к которому принадлежал Байрамов, не пользуется обрезами. Если бы его прошили очередью из автомата израильского производства, я бы мог с вами согласиться. Но в него всадили порцию рубленого свинца. Скажите мне, Павел Николаевич… Скажите мне, пожалуйста, не лукавя, не тая… Если Колов действительно погиб… Вы знаете его убийцу?

— Да.

Какой-то бес вселился в Пафнутьева, и ему нестерпимо хотелось дерзить. Этот неторопливый, размеренный разговор, хозяйское одергивание Сысцова, его бесконечная уверенность в собственном всемогуществе, да к тому же и графинчик водки, который пустел прямо на глазах, сделали Пафнутьева куда бесшабашнее, чем требовалось в его положении.

— Кто? — спросил Сысцов.

— Он далеко.

— Дотянусь.

— Уже дотянулись…

— Как?! Еще один труп?!

— Видите ли, Иван Иванович… Это ведь только мои смутные догадки, неподкрепленные предположения, зыбкие…

— Я уже понял, что вашим самым зыбким догадкам можно доверять. Отвечайте, Павел Николаевич.

— Амон.

— Не верю, — сказал Сысцов, отворачиваясь лицом к дому. — Зачем? Какой смысл? Цель?

— Мы живем в странном мире, Иван Иванович… Меня, например, удивило, что вы даже не спросили, кто такой Амон… Значит, вы его знаете. У меня мелькнула догадка… Амон бывал на этой даче?

— Видите ли, Павел Николаевич… Последнее время я начинаю привыкать к тому, что многие странности в моей жизни упираются в вас, Павел Николаевич. Чем вы это можете объяснить?

— Странности потому и называют странностями, что они не имеют объяснений.

— Да? — усмехнулся Сысцов. — Ну что ж… Ладно. Оставим это. Я очень ценил Колова. Это был надежный и верный товарищ. Я мог положиться на него во всем. И Анцыферов ни разу меня не подвел… С вашей подачи я допустил расправу над этим человеком… Сожалею об этом. О том, что произошло с Коловым, вы знаете гораздо больше, чем говорите, вы причастны к его исчезновению… Однако молчите. И правильно делаете. Но даже то, что соглашаетесь сказать… заставляет меня опасаться вас, Павел Николаевич. Байрамов недавно появился в моей команде… И вот его уже нет… Что происходит, Павел Николаевич? Кто следующий?

— Вы так ставите вопрос, Иван Иванович, что, право же, мне приходится просто придумывать, чтобы…

— Остановитесь! — Сысцов раздраженно махнул рукой. — Не тратьте сил на пустые слова. Я сам прямо сейчас могу сказать, кто будет следующей вашей жертвой.

— Было бы очень интересно, — сказал Пафнутьев, выплескивая остатки водки из графинчика в стакан. — Кто же этот человек, по вашим предположениям?

— Я, — сказал Сысцов.

— В каком смысле? — Это все, что мог произнести Пафнутьев в этот момент, все, что мог сообразить. Слишком круто повернул разговор Сысцов. — Вы хотите уйти? — спросил Пафнутьев, едва справившись с неожиданностью.

Сысцов усмехнулся.

— Вы — молодец, Павел Николаевич. Умеете себя вести. Нужно отдать вам должное. Жаль, что вы не в моей команде, жаль, что не пожелали работать со мной. Мы бы многое сумели сделать. Вы нравитесь мне тем, что ни перед чем не останавливаетесь. Это прекрасно. Мы с вами одинаковые люди, но вот только почему-то в разных лагерях. Жаль…

— Видите ли, Иван Иванович…

— Заткнись, — первый раз за весь разговор Сысцов сорвался, перейдя на «ты». — Последние полгода я постоянно чувствую холодок за своей спиной… Теперь я понял, откуда дует этот сквознячок… От вас, Павел Николаевич. Я, наверно, выгляжу старше этой очаровательной девушки, которая угощает нас сегодня… Но смею вас заверить… Я не во всем ее разочаровываю. Вам понятно, о чем я говорю? Доходит?

— Да, Иван Иванович. Вы говорите, что полны сил, жизни и любви.

— Совершенно правильно. И поэтому уходить не собираюсь. Ни по собственному желанию, ни по вашему, Павел Николаевич…

— Не понял? — Пафнутьев склонил голову к плечу.

— Сейчас поймете… — Сысцов порылся во внутреннем кармане своей теплой куртки и положил на стол перед Пафнутьевым гранки статьи, которую Пафнутьев только вчера, поправив и кое-что вписав, отправил Фырнину в Москву. Статья должна была появиться через два дня в центральной газете. Отправил ее Пафнутьев с проводником поезда, но, похоже, этот способ, давно испытанный и апробированный, перестал быть самым надежным. Изъяли люди Сысцова пакет у проводника, изъяли. Значит, за ним, за Пафнутьевым, слежка. Значит, многие шаги его Сысцову известны…

Пафнутьев отметил про себя, что фигуры, маячившие в отдалении, приблизились к их столику. Один из парней сметал листья в кучу, второй подравнивал дорожку, третий стоял, прислонившись к дереву, продолжая покусывать лист клена. «Он же горький, — некстати подумал Пафнутьев, — как он может грызть его столько времени…»

Дрогнувшей рукой Пафнутьев развернул, все-таки развернул гранки, увидел собственную правку, свои же замечания, свое же небольшое послание Фырнину…

— Что скажете, Павел Николаевич? — с улыбкой спросил Сысцов.

— Неплохо сработано, — сказал Пафнутьев. — Молодцы ребята. — Он поправил почти полную бутылку «Оджелеши», стоявшую на краю стола, сдвинул к центру и опустевший графинчик, отодвинул от себя тарелочку, в которой совсем недавно лежала такая вкусная, такая неотразимо прекрасная холодная свинина…

— Павел Николаевич, а все-таки вы какой-то замшелый, — рассмеялся Сысцов. — Я гораздо старше вас, а перестраиваюсь быстрее, когда положение меняется на противоположное.

— Может быть, вам и перестраиваться не приходится? Может быть, вы двухсторонний, Иван Иванович? — усмехнулся Пафнутьев.

— Хороший ответ… В меру правильный, в меру дерзкий… Я внимательно прочитал статью вашего друга Фыркина…

— Фырнина, — поправил Пафнутьев.

— Мне легче так запомнить… Фыркни. И только так. Ничего написано, и название неплохое… «Банда». Броское название, люди обязательно прочли бы, будь эта статья напечатана. Но она не будет напечатана… Хотя документы тут использованы… Неплохие. Убедительные. У Байрамова похитили? — спросил Сысцов.

— Да, — кивнул Пафнутьев. — И не только у него.

— Я вижу… Некоторые явно принадлежали Голдобову… Они мельче, злобнее… Отражают характер владельца. Байрамовские бумаги по фактам крупнее…

— Растет масштаб ваших дел, бумаги и отражают этот рост, — заметил Пафнутьев, решив, что отступать некуда, терять нечего, а спастись… Если удастся. Ребята за его спиной стояли уже совсем рядом.

— Даже если бы эта статья и вышла, — Сысцов постучал пальцем по гранкам, — это был бы выстрел в небо, Павел Николаевич. В чем вы меня уличили? Взятки, поборы, коррупция… Что еще? Распродажа народного достояния — всех этих заводиков, особнячков, фабрик… Господи, какая чепуха! Вчера, позавчера все это, возможно, и выглядело преступлением. За это можно было расстреливать. Но сегодня, Павел Николаевич! Оглянитесь! Образумьтесь! Сегодня все это стало проявлением деловой инициативы. За это хвалят! Награждают! Как же вы, бедный, отстали! Люди, уличенные в распродаже народного добра, идут вверх. Потому что они доказывают высокую степень собственной приспособляемости.

— Приспособленчества, — поправил Пафнутьев.

— Нет, Павел Николаевич! — Сысцов покачал указательным пальцем из стороны в сторону. — Именно приспособляемость. В положительном значении этого слова. Мы, хозяева сегодняшней жизни, быстро усвоили новые требования, новые законы, новую нравственность, если хотите… Хотя вы можете это назвать и отсутствием нравственности. Ну что ж, формально будете правы. А по существу — нет. Наша победа — свершившийся факт. И нечего церемониться с людьми, которые путаются в ногах. Я уже позвонил в Москву. Статья с полосы снята. А у вашего Фыркина… Неприятности.

— Что с ним? — тихо спросил Пафнутьев.

— Вы же знаете, что сейчас творится в столице… Острая криминогенная обстановка. Город наводнен беженцами, торгашами, хулиганьем. Они же могут кого угодно из-за косого взгляда изуродовать, избить до смерти… Тем более людей, занимающих заметное место в обществе… Горько все это, но что делать — переходный период.

— Так что же все-таки с Фырниным?

— В больнице. Не знаю, выживет ли… Драка в подъезде, удар по голове, кажется, и ножом досталось… Потеря крови… Так мне сказали в редакции. Жаль… Хороший был журналист, цепкий.

— Думаете, был?

— Для вас это уже не имеет значения… Вы тоже, Павел Николаевич, можете говорить о себе в прошедшем времени.

— Я уже слышал эти слова… От Амона.

— А теперь вы их слышите от меня, — жестко сказал Сысцов.

— Думаете, есть разница?

— Вам будет предоставлена возможность убедиться в этом. — Сысцов дал знак остановиться одному из парней, который зашел Пафнутьеву за спину. — Я мог бы, Павел Николаевич, отдать вам эти гранки, но они уже не понадобятся вам по многим причинам… Одна из них — я уезжаю в Москву, — Сысцов протянул Пафнутьеву лист бумаги, сложенный вдвое. Пафнутьев осторожно взял лист, развернул. Верхнюю четверть занимали стандартные фирменные слова — «Канцелярия Президента». Ниже шел текст, который начинался словами: «Глубокоуважаемый Иван Иванович!» Из дальнейших строк Пафнутьев понял — Сысцова приглашают возглавить группу советников.

— Поздравляю, — сказал он. — Прекрасная должность.

— Неплохая, — кивнул Сысцов. — Машина со спецсвязью, коттедж на Рублевском шоссе, квартира в центре и целый этаж в Кремле… Поэтому ваши потуги, — Сысцов опять постучал пальцем по гранкам, — это всего лишь… Это всего лишь потуги. Но я не хочу оставлять вас у себя за спиной. Вы человек предприимчивый, способный на решения неожиданные, нормы закона вас тоже не всегда сдерживают… Я опасаюсь оставлять вас у себя за спиной.

— Спасибо, — кивнул Пафнутьев.

— Да, можете считать это комплиментом.

— Какая же еще причина того, что эти гранки мне больше не понадобятся? — Пафнутьев твердо посмотрел Сысцову в глаза.

— Есть небольшая. — Сысцов оглянулся. — Сейчас я уйду и оставлю вас наедине вот с этими ребятами… Вы их уже заметили, я видел. Амон оплошал. За это и поплатился… Они не повторят его ошибки. Машину вашу найдут на обочине, обгорелую, с вашими, простите, остатками.

— Останками, — поправил Пафнутьев.

— Нет, это будут именно остатки. Похоронят с причитающимися почестями. Может быть, и мне придется произнести несколько теплых слов… Я умею. Не привыкать. Заверяю вас, они будут искренними. Мне действительно жаль, что мы не сработались. — Сысцов оперся о подлокотники, чтобы подняться.

— Сядьте! — резко сказал Пафнутьев.

— Что?

— Я сказал, чтобы вы сели! — Пафнутьев не то в растерянности, не то в замешательстве от собственной дерзости почесал левой рукой затылок. И в тот же миг произошло нечто невероятное, что не поддавалось ни пониманию, ни объяснению. Большая бутылка прекрасного грузинского вина «Оджелеши», стоявшая в центре стола, куда ее недавно поставил Пафнутьев, вдруг взорвалась. Не просто распалась, нет, ее словно разорвало на мелкие кусочки каким-то внутренним взрывом. Густое красное вино «Оджелеши» плеснуло в сторону Сысцова, окатив его тяжелыми красными потеками. Его лицо оказалось забрызганным, вино стекало на шотландскую куртку.

— Что происходит?! — воскликнул Сысцов в полнейшем недоумении.

— Спокойно, Иван Иванович, — проговорил Пафнутьев, облегченно переведя дыхание. Все сработало, слава богу, все сработало. Андрей не подвел, Андрей оказался надежным парнем. — Сидите и не двигайтесь… Иван Иванович, или просто Ваня, как поется в песне. — Пафнутьев позволил себе улыбнуться.

— Что происходит? — повторил Сысцов с истеричными визгливыми нотками.

— Это был выстрел из снайперской винтовки с оптическим прицелом. И прогремят еще выстрелы, если хоть один из ваших костоломов приблизится ко мне ближе пяти метров. И вам не следует совершать резких движений. И девушка ваша пусть не приближается ко мне слишком близко, даже с рюмкой водки. Хотя, как вы сами понимаете, в другой обстановке я бы не отказался ни от водки, ни от девушки. Повторяю последний раз — не двигаться, — сказал Пафнутьев, заметив, что Сысцов опять хочет подняться. — Вы сами сказали, что нормы закона не слишком меня сдерживают. Сидите. Иначе Президенту придется подыскивать себе другого советника. Слушайте внимательно… И вы, и ваши костоломы остаются неподвижными до тех пор, пока не услышите, что заработал мотор моей машины, — Пафнутьев говорил громко, чтобы и парни за спиной его слышали. Они стояли на открытом месте, хорошо освещенные солнцем, стояли, не двигаясь, понимая, что представляют собой прекрасную мишень для хорошего стрелка. А стрелок, судя по первому выстрелу, был хороший.

— Может быть… — начал было Сысцов, но Пафнутьев его перебил:

— Заткнитесь, уважаемый Иван Иванович. Я вам не давал слово. Письмо из канцелярии Президента я все-таки возьму, гранки тоже не для вас предназначались… Все это может пригодиться моему другу Фырнину… Вдруг выживет… Один вот выжил и такого натворил… Выжившие люди опасны, Иван Иванович. Я вот выжил. Сами видите, к чему это привело.

Сысцов сидел неподвижно, не решаясь даже поднять руку, чтобы вытереть вино с лица. В глазах его была растерянность, был и гнев, но какой-то беспомощный, подавленный.

— Ну что ж… Ну что ж, — повторял он. — Если так… Действительно… Мотор машины заработает, и пожалуйста…

— Какой-то вы замшелый, Иван Иванович… Тяжело перестраиваетесь. Не знаю, что вы там Президенту насоветуете, не знаю… До скорой встречи, Иван Иванович. — Пафнутьев поднялся и быстрыми частыми шагами направился к воротам. Ни Сысцов, ни один из его боевиков не пошевелились. Только у самых ворот Пафнутьев решился оглянуться — все оставались неподвижны. Не искушая больше судьбу, он проскользнул в приоткрытые ворота. Его машина стояла на месте. Возле нее торчал еще один боевик. Он посмотрел на Пафнутьева с нескрываемым удивлением.

— Быстро к шефу! — сказал Пафнутьев. — Установка меняется.

Решительно отодвинув парня в сторону, он открыл дверцу, сел за руль, включил мотор и, не теряя ни секунды, рванул с места. Через триста метров остановился — на дороге стоял Андрей.

— Садись быстрее! — сказал Пафнутьев, распахивая дверцу.

— Что вы ему сказали на прощание? — спросил Андрей, когда машина вырвалась на шоссе.

— Что говорят люди, покидая гостеприимного хозяина… До скорой встречи.

— Надо было его все-таки хлопнуть.

— Ни в коем случае! Это всем им развязало бы руки, и мы бы отсюда так легко не выбрались.

— А дело бы сделали, — стоял на своем Андрей.

— Нет, Андрюшенька… Нам не только о себе надо думать. Нам еще кое-кого спасать надо.

— Кого именно?

— Начнем с Фырнина. Ему, похоже, крепко досталось. А потом, помолясь, и за тебя возьмемся. — Пафнутьев прибавил скорости, обошел сразу несколько грузовиков и вырвался на простор. Дорога была свободная, холодный осенний воздух охлаждал мотор, врывался в салон, наполняя его запахами поздней осени. — Как же я напьюсь сегодня с Аркашкой и Овсовым, — проговорил Пафнутьев после долгого молчания. — Как же я напьюсь. — И радость предвкушения озарила его лицо.

Москва – Одинцово, июнь, 1994 год

КНИГА ТРЕТЬЯ

Зима оказалась на удивление снежной и мягкой. Оттепели шли одна за другой, потом опять валил снег, через несколько дней снова таял, превращаясь в жидкое месиво. Водители озоровали вполне в духе времени: разогнавшись, прижимались к самой обочине, с удовольствием обдавая прохожих снежной грязью. А те отвечали тоже в духе времени: матерились на чем свет стоит, грозили кулаками, записывали номера машин, хотя прекрасно понимали, что ничего, ну совершенно ничего не смогут сделать этим стервецам.

Но не все матерились. Некоторые ребята взяли за обыкновение носить камни за пазухой в самом полном и прямом смысле слова. Разве что только не за пазухой, а в сумке. И стоило самонадеянному «Мерседесу» неосторожно или, наоборот, расчетливо приблизиться к обочине и окатить грязью беспомощных и занюханных вроде ребятишек, как вслед ему неслись булыжники, разбивая вдребезги стекла, фонари, оставляя вмятины, каждая из которых оборачивалась сотнями тысяч убытков. Машина тут же останавливалась, из нее выскакивал взбешенный водитель в кожаной куртке и зеленых штанах. Но, увидев перед собой молчаливые лица ребят, которые смотрели на него выжидающе и даже как бы поощрительно: дескать, давай, дорогой, подходи поближе, тут же линял. Бессильно матерился, усаживался в оскверненную, обесчещенную машину и отбывал восвояси. Уже стараясь держаться поближе к середине дороги. Но и до драк доходило, до крови, до травматологических услуг.

Бывшие музыканты, окончательно обнищавшие и отощавшие, сбивались в оркестрики и, расположившись в подземных переходах, играли о том, как утомленное солнце нежно с морем прощалось, играли «Прощание славянки», «Вставай, страна огромная». Надо же, пришли времена, когда эта мелодия перестала восприниматься как напоминание о давней войне, теперь это был призыв к бунту, к топору. Люди останавливались в полутемных переходах с выбитыми, выкрученными лампочками, вывороченными патронами и, не выпуская из рук сумок, чемоданов, портфелей, насупленно слушали. Они уже были готовы, они созрели. «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой, с торговой силой темною, с проклятою ордой…»

— Ну что, батя? — спросил веселенький, поддавший музыкант, вытирая губы от слюней и отставляя свою трубу. — Молодость вспомнил?

— Вспомнил.

— Давай, батя, на заказ исполним… Концерт по заявкам… Ну? Чего хочешь услышать?

— Это… Сработайте еще раз…

— Не понял! Что сработать?

— Ну, эту… Страна огромная…

— Не надоело? — удивился трубач.

— Просит ведь человек, — поддержал старика парень в затертом свитере.

Музыканты переглянулись, но не удивились, привыкли, что эту мелодию им приходилось играть по нескольку раз подряд. Перед ними стояла консервная банка из-под немецкой несъедобной тушенки, и именно под эту песню наполнялась она быстрее всего, правда, мелочью, в основном сотнями, двухсотками. И снова темный переход наполнился будоражащими звуками. Люди останавливались, ставили к стенке свои узлы и оцепенело смотрели не то в прошлое, не то в будущее. Что-то бередила музыка в душах, набатом звучала, напоминала о полузабытых, отвергнутых истинах, о временах, которые поторопились проклясть, о делах, от которых поторопились отречься. Начинали понимать — от самих себя отреклись.

— Ничего, ребята, — вполголоса бормотал старик. — Ничего… Авось…

— Грозишься? — спросил его сосед.

— Авось, — повторил старик.

Пафнутьев тоже постоял в сторонке, не смог пробежать легко и бездумно, хотя торопился, не имел права терять ни минуты. Сутуло постоял у выхода, засунув руки в карманы куртки и исподлобья глядя на людей, окруживших музыкантов. А когда осознал, что мелодия затянулась, что музыканты явно пошли на третий круг, медленно и тяжело поднялся по ступенькам. Он бы еще постоял, послушал, но не мог. Павел Николаевич Пафнутьев торопился, пятнадцать минут назад в квартале отсюда прогремела длинная автоматная очередь. Милиция уже была там, на месте, «Скорая помощь» тоже примчалась, теперь вот и он добирался пешком, хотя мог и отвертеться, но позвонил Шаланда.

— Подошел бы, Паша, — сказал он.

— А что там?

— Круто, Паша. Очень круто. Подходи.

— Буду, — сказал Пафнутьев и положил трубку.

Андрея с машиной под рукой не оказалось, и он отправился пешком, тем более что идти было недалеко — не то два, не то три квартала. Валил мокрый снег, ветер дул прямо в лицо, но не холодный, почти плюсовой ветер. Пафнутьев был даже рад выйти из прокуратуры на свежий воздух и шел, откровенно наслаждаясь и погодой, и этим вот липким снегом, и тем, что случившееся больше касалось Шаланды, чем его, Пафнутьева. Пусть Шаланда вертится там, пусть пластается, а если хочет услышать утешительные, подбадривающие слова, он их услышит. «За словами дело не станет», — усмехнулся Пафнутьев. Мы так насобачились произносить слова по разным поводам и без всякого повода, что каждого второго можно смело отправлять дипломатом в любую страну — справится. Увертки, недоговорки, невинное умалчивание и готовность с пеной у рта отстаивать полуправду, увиливание и от ответа, и от вопроса. Да, это тоже мастерство — увильнуть от вопроса, не услышать того, на что не можешь ответить.

* * *

Пафнутьев издали увидел место происшествия: возле ресторана стояла плотная темная толпа, уже припорошенная снегом, вертелась в снегопаде синяя милицейская мигалка, издали был виден красный крест на машине «Скорой помощи». Подойдя ближе, Пафнутьев увидел, что громадные витринные стекла ресторана выбиты, они осыпались и горками битого стекла лежали вдоль стены. Раньше это был универмаг, занимавший первый этаж, но повеяли новые ветры, и ресторан показался более прибыльным. Новый владелец вложил деньги в благоустройство, и теперь у входа стояли искусственные елочки с маленькими, круглосуточно горящими лампочками, полыхало неоновое зарево, над входом соорудили козырек с колоннами, к стеклянным дверям прикрепили бронзовые ручки. Все призвано было подготовить посетителя к большим тратам.

Окинув взглядом пустые провалы в здании, Пафнутьев прямо через выбитое окно шагнул в ресторан. Длинные золотистые шторы бились на ветру, под ногами хрустело стекло, в глубине зала суматошно мелькали человеческие фигуры. У стены санитары неспешно и деловито укладывали кого-то на носилки, вдоль окон уже намело снега, и он тут же таял. Человек вскрикивал, матерился, в руках его была судорожно сжата скатерть, видимо, падая, он схватился за нее и сдернул вместе с посудой. Скатерть была залита кровью, у стола валялись разбитые бутылки, фужеры, и Пафнутьев с болезненной четкостью слышал, как ломко кололись осколки хрусталя под ногами санитаров.

Подойдя поближе, он остановился. Что-то его насторожило, что-то в происходящем было неправильным, неестественным.

Санитары.

Окровавленный человек, судорожно вцепившийся в скатерть.

Нестерпимый хруст стекла под ногами…

Полыхающие на ветру шторы.

Шум улицы, доносящийся сквозь выбитые окна…

И вдруг Пафнутьев понял — человек, которого укладывали на носилки! Вот где была несуразность. Он смотрел на Пафнутьева ясным настороженным взглядом и извивался на полу гораздо сильнее, чем это могло быть при сильной боли. Не столько от боли он корчился, сколько по другой причине.

Пафнутьев зашел с другой стороны, боком присел к столу, закинув ногу на ногу, и только в таком положении увидел, в чем дело, понял, чем объясняется странное поведение раненого, — тот ногой пытался затолкнуть под ковер плоский черный кошелек. Пафнутьеву ничего не оставалось, как поднять кошелек. Вернувшись, он опять сел боком к столу, чтобы видеть и возню с раненым, и ресторан, и толпу людей за выбитыми стеклами.

Решительно подошел тяжеловатый Шаланда, резко отодвинул стул, плотно сел, поставив локти на скатерть. На Пафнутьева он смотрел требовательно и недовольно, будто тот был виноват в происшедшем.

— Что скажешь?

— Надо бы у хозяина кофе попросить, — ответил Пафнутьев.

— Знаешь, сколько здесь стоит чашка кофе?

— Мы на службе… Платить не надо.

— Да? — удивился Шаланда не столько словам Пафнутьева, сколько тому, что ему самому не пришла в голову такая простая мысль. — Думаешь, даст?

— С радостью, — усмехнулся Пафнутьев. — И будет счастлив. А если обед закажем с шампанским и трепангами, то он вообще решит, что это лучший день в его жизни. Все изменилось, Шаланда, все изменилось. Эти «новые» просто с восторгом готовы оказывать услуги, угождать, дарить, поить, кормить… Ты когда последний раз был на Канарских островах?

Шаланда сверлил Пафнутьева маленькими острыми глазками, спешно прикидывая, оскорбление стоит за этими словами или что-то другое? Обидеться немедленно или подождать?

— Вчера вернулся, — наконец произнес он, пересилив себя.

— Врешь. Не был ты на Канарских островах. И никогда не будешь. Но возможность есть.

— Ну?

— Если попросишь хозяина ресторана, просто попросишь… Впрочем, и просить не надо… Достаточно намекнуть — мечтаю, дескать, с детства… И этого будет достаточно. Единственный вопрос, который он задаст… Знаешь какой?

— Ну? — Шаланда наклонил голову.

— Спросит, когда у тебя отпуск.

— И что дальше?

— За две недели до отпуска вручит авиабилеты туда и обратно, паспорт с визой, небольшой конверт… На карманные расходы. На Канарских островах, между прочим, удивительно быстро уходят деньги.

— Откуда ты знаешь?

— Мне так кажется. Представляешь, Шаланда, красавицы любого цвета кожи будут почитать за счастье распить с тобой бутылку шампанского, провести с тобой ночь, сумасшедшую ночь на берегу теплого океана…

— Я женат, — хмуро перебил Шаланда.

— Там ты об этом забудешь. Но если так решительно отрекаешься от красавиц… Можешь захватить с собой и свою половину… — усмехнулся Пафнутьев. — Только предупреди заранее… Хочу, дескать, любимой жене Канары показать…

— И что от меня потребуется?

— Ничего.

— Совсем ничего?!

— Да, Шаланда, да! Ну вот совершенно ничего! Разве что хорошее отношение… Чтоб здоровался ты с хозяином, заходил иногда, трепался бы с ним о том о сем… Представляешь, какие времена настали? — Обернувшись в зал, Пафнутьев увидел хозяина ресторана. — Леонард! — крикнул и поманил того пальцем.

* * *

Да, это был Анцыферов, бывший городской прокурор. Как всегда нарядный, стремительный в движениях, легкий, правда, седина — седина у него появилась довольно заметная. Но что делать, испытания, которые ему пришлось перенести, у кого угодно вызовут седину. Хоть и недолгими были его страдания за колючей проволокой, но перенес он их болезненно. Видно, слишком большой оказался перепад между прежним его положением и ролью заключенного. Но оправился быстро, надо отдать должное. Уже через два месяца приобрел ресторан, месяц ушел на ремонт, благоустройство, и вот нате вам — Леонард Леонидович Анцыферов принимает самых влиятельных людей города.

— Здравствуй, Паша! — произнес Леонард с такой искренней радостью, что Пафнутьев просто вынужден был подняться и пожать холодную узкую ладонь Анцыферова. — Редко заходишь!

— Прохладно у тебя здесь… Дует.

— Не всегда, Паша, не всегда. — Анцыферов почтительно присел не у самого стола, а чуть в отдалении.

— Да, прошлый раз окна остались целы, — пробормотал Шаланда.

— Нас всех подстерегает случай, — со вздохом процитировал Анцыферов.

— Над нами сумрак неминучий? — спросил Пафнутьев, давая понять, что и он не лыком шит, и он по части стихов не последний человек. — Кофейку бы, а, Леонард?

— А может, чего покрепче? — живо спросил Анцыферов.

— Для этого мы придем как-нибудь вечерком, да, Шаланда? Кстати, Леонард… Представляешь, наш друг Шаланда ни разу не был на Канарских островах… А мечтает! Жена просто затылок ему прогрызла с этими островами… Помоги!

— У тебя когда отпуск? — спросил Анцыферов у Шаланды, и тот в полной беспомощности посмотрел на Пафнутьева, прося помощи и защиты.

— Летом у него отпуск, летом, — весело сказал Пафнутьев. — Но недельку-вторую ему и сейчас могут дать. Зимой. За хорошую работу по защите граждан.

— Заметано! — сказал Анцыферов и, вскочив, унесся отдавать указания. Внешне он не изменился после того, как покинул кабинет городского прокурора. Та же тройка, галстук, блестящие туфли…

Пафнутьев с улыбкой наблюдал за суетой Анцыферова в глубине зала и понимал, все-таки изменился Анцыферов. Легче стал, проще. Складывалось впечатление, что нашел человек себя, нашел дело, в котором уверен, спокоен, и нет у него никакой надобности с кем-то советоваться, искать чьего бы то ни было одобрения. Уже не нужно было тужиться, что-то там изображать надсадно и бестолково, подыскивать слова, которые бы ни к чему не обязывали. Теперь слова сами слетали с его уст, простые, естественные, уместные. Несмотря на печальное происшествие в ресторане, Анцыферов был оживлен, вездесущ и как-то радостно возбужден. Он знал, как себя вести, что ответить на вопросы Пафнутьева и Шаланды, о чем умолчать, чтобы его роль в случившемся была чиста и печальна. И неуязвима.

— Быстро перестроился, — пробормотал Шаланда.

— А он и не перестраивался. Не было надобности. Он всегда был на изготовку. Раньше приговоры подавал на блюде, сейчас вот кофе. Быстро, четко, умело… Ты и оглянуться не успеешь, как однажды утром обнаружишь на собственном столе конверт с авиабилетами на Канарские острова.

— Ты что? Умом тронулся?

— Кто? Я? — удивился Пафнутьев так искренне, что Шаланда даже не заподозрил розыгрыша. — Ладно. — Пафнутьев повернулся наконец лицом к столу. — Что тут случилось?

Шаланда не успел ответить, из подсобных помещений к ним быстро приближался официант в белом кителе с золотыми пуговицами, сверкавшими, как у солдата на первом году службы. Он огибал столы с такой скоростью, что даже наклонялся на поворотах, как самолет на спуске.

— Прошу вас. — Официант поставил на стол поднос с двумя чашками кофе и двумя маленькими, граммов по пятьдесят, бутылочками коньяка. — У нас сегодня немного прохладно, может быть, это окажется и кстати.

— Окажется, — кивнул Пафнутьев, и официант удалился с таким гордым видом, будто исполнил опасный номер. С некоторых пор Анцыферов хорошо знал, что вручить даже такую невинную взятку, как сто граммов коньяка, действительно опасно. Но знал он и то, что Пафнутьев мелочиться не станет.

Увидев в глубине зала Анцыферова, наблюдавшего за ними с напряженным вниманием, Пафнутьев встал и церемонно поклонился. Благодарю, дескать, премного доволен. И Анцыферов склонился в поклоне, прижав руку к груди. Открыв микроскопическую бутылочку, Пафнутьев вылил коньяк в кофе, бутылочку спрятал в карман.

— Следы преступления надо уничтожить, — пояснил он Шаланде, который никак не мог решить, что ему делать со своим коньяком. Поколебавшись, он последовал примеру Пафнутьева и так же, как и тот, сунул бутылку в карман. Заметив на столе оставшиеся алюминиевые пробки, он их тоже сунул в карман. Теперь уже никто не мог заподозрить его в противоправных действиях.

— Представляешь, до сих пор не могу избавиться от ощущения, что он прокурор города, — проговорил Шаланда с виноватой улыбкой.

— Это пройдет, — невозмутимо ответил Пафнутьев.

— Значит, так… — Выпив кофе двумя глотками и отставив чашку, Шаланда приступил к делу. — Полчаса назад… подкатывает к ресторану на мотоцикле…

— Один?

— Да, свидетели говорят, что он был один. Одежда обычная — черная куртка, шлем, очки… Достает автомат, короткий какой-то… Вроде «калашников», но укороченный…

— Знаю, — кивнул Пафнутьев.

— Не торопясь передергивает затвор и дает длинную очередь по окнам. Некоторые утверждают, что была и вторая очередь… Гильзы мы подобрали. Половину обоймы выпустил. Потом развернулся, свернул в переулок и был таков.

— Жертвы?

— Есть… Один умер на месте. Его увезли до того, как ты пришел.

— Могли бы и не торопиться.

— Увезли, Паша. Если захочешь посмотреть, знаешь, где его можно найти. Теперь не убежит. Второго ты видел. Должен выжить. Я не силен в медицине, но по части огнестрельных ранений за последние два года получил неплохой опыт…

— Понял. А остальные посетители? Уцелели? Выжили?

— Видишь ли, Паша, ресторан был пуст. Время раннее. Анцыферов тебе расскажет подробнее. В это время здесь вообще никого не бывает. Только вон в том углу сидели четыре человека. Беседовали. Общались.

— Куда же они делись?

— А двоих ты знаешь…

— А остальные?

— Ушли, Паша.

— Как ушли?! — не понял Пафнутьев. — Как могли уйти, если двое из друзей валяются в кровищи?

— Ушли черным ходом.

— Так… Значит, один убит, второй ранен… А двое скрылись? Правильно?

— Все именно так, Паша. — Шаланда склонил голову, как бы преклоняясь перед проницательностью Пафнутьева. — Тот мужик на мотоцикле с автоматом… Он, похоже, знал, кто именно сидит за столиком у окна. Не просто по окнам, он по ним полоснул. Это была разборка, Паша.

— Меня удивляет, почему тот хмырь на мотоцикле не бросил в окно еще и пару гранат.

— Да, так было бы гораздо надежнее, — согласился Шаланда.

— Что-нибудь знаешь о тех двоих?

— Об этом лучше поговорить с твоим другом Леонардом.

— Тоже верно.

— Наверняка рыло в пуху.

— Конечно. Поэтому он тебя и об отпуске спросил.

— Если он сунется ко мне с этими авиабилетами, — медленно проговорил Шаланда, шаря глазами по залу в поисках Анцыферова, — я не отпущу его, пока он их не съест без остатка.

— Крутой ты мужик, Шаланда, — проговорил Пафнутьев и придвинул к себе плоский кожаный кошелек. Внутри оказались несколько стодолларовых бумажек, блокнотик с телефонными номерами. — Кажется, все, — проговорил Пафнутьев и, сложив кошелек, легонько похлопал им по ладони. Что-то насторожило его, кошелек вел себя не так, как положено вести себя пустому кошельку из тонкой кожи. Пафнутьев снова заглянул во все отделения и потайные кармашки. Отогнув очередной отворот, он сунул туда палец и, вскрикнув, отдернул его. На пальце показалась капелька крови — в кошельке было что-то чрезвычайно острое. Теперь уже с большей осторожностью Пафнутьев вынул круглую жестяную крышку от консервной банки.

— Вопросы есть? — спросил он.

— Боже! — прошептал Шаланда. — Неужели он?

— Куда ты отправил раненого?

— «Скорая» увезла… К Овсову, конечно.

— Там надежно?

— Пока обходилось, — ответил Шаланда, бросив опасливый взгляд на Пафнутьева. Убеждался не один раз, если спрашивает Пафнутьев о надежности, то не зря, жди беды.

— Подбиваем бабки. — Пафнутьев окинул взглядом разбитые витрины ресторана. Лицо его, освещенное холодным белесым светом зимнего дня, изредка вспыхивало синеватыми бликами от милицейской мигалки. — Подбиваем бабки, — повторил он, но Шаланда перебил его:

— А чего их подбивать? Один убитый, второй при смерти, двое сбежали. Вот и все. Никого не осталось.

— Анцыферов остался, — негромко проговорил Пафнутьев.

— Ты думаешь…

— Конечно. Значит, так… Не теряя ни минуты, дуй к Овсову. У него там неплохо налажено, а ты удвой, понял? Утрой охрану. Похоже, мы схватили за хвост такого зверя, — он постучал пальцем по тонкому кошельку, лежавшему на столе, — такого зверя, что не знаю даже, мы его схватили или сами заглотнули крючок. Похоже, отстрел идет, Шаланда. Большая охота началась. Когда ушел Байрамов, город начали делить заново. А сейчас, видишь… Вовчик Неклясов засветился.

— Будут трупы?

— А как же, — усмехнулся Пафнутьев. — На то он и Неклясов.

— Слышал, Листьина хлопнули?

— Три дня по всем программам мне об этом докладывали. Все боялись, что не проникнусь, не так подумаю, не те выводы сделаю.

— Хороший был парень, — вздохнул Шаланда.

— Бедняков не убивают, сказал классик. Могу добавить: телеведущих тоже не убивают.

— Кого же убили?

— Крупного бизнесмена убрали. Мафиози… Хотя ему это слово, возможно, и не понравилось бы…

— В какую степь поскачем?

— Видел крышку от консервной банки? Все дела, где она мелькает, собираем в одну кучу. Ведь кое-кто и жив остался, есть свидетели. Они не очень хорошо выглядят, но живы…

— Пока, — сказал Шаланда, поднимаясь. И непонятно было, то ли он попрощался с Пафнутьевым, то ли поправил: хотя, дескать, свидетели и живы, но ненадолго, пока живы.

— Пока, — ответил Пафнутьев. И в его голосе тоже прозвучала двусмысленность.

* * *

Кабинет Анцыферова, затаившийся в подсобных глубинах ресторана, выдавал и хорошие доходы заведения, и хорошее представление хозяина о самом себе. Черная мебель, шторы с золотыми искорками, японский телефон, показывающий и продолжительность разговора, и время, и даже номер, с которого в данный момент кто-то решился звонить господину Анцыферову. Напротив письменного стола стоял шкаф, и в него на высоте человеческого роста были втиснуты три небольших телевизора. Один показывал вход в ресторан со стороны улицы, и в данный момент на нем можно было увидеть разгромленные окна, машину милиции, толпу любопытных. Едва войдя в кабинет, Пафнутьев увидел на экране Шаланду — тот тяжело шагал к своей машине. На втором экране можно было наблюдать за тем, что происходит в зале. Сейчас в зале было пустынно, шторы колыхались на снежном ветру, официанты в белых кителях сгребали и выносили битое стекло. Третий экран показывал кухню. Видимо, Анцыферов хотел твердо удостовериться в том, что продукты у него не воруют, посторонние люди на кухню не заглядывают, в рот и в карманы ничего не суют. А кроме того, повара и поваренки, зная, что в данный момент за ними придирчиво наблюдает хозяин, были более усердны и старательны.

За черным столом сидел Анцыферов. Лицо его было скорбным, но приветливым. Всем своим видом он выражал готовность помочь правосудию всеми своими силами и возможностями.

— Садись, Паша, — сказал он, показывая на черный стул с никелированными подлокотниками. — Выпить хочешь?

— Если спрашиваешь, то нет.

— Виноват… Сейчас дам команду.

— Не надо, Леонард. У нас еще будет повод… Похоже, мы с тобой надолго породнились.

— Не понял? — Анцыферов вскинул брови так высоко, что даже рот его приоткрылся, и выражение лица получилось изумленно-радостным, будто для него и в самом деле было большим счастьем видеться с Пафнутьевым ежедневно.

Пафнутьев сел в кресло, которое могло поворачиваться на мощной металлической штанге. И он, конечно же, не упустил такой возможности — повернулся вместе с креслом вокруг оси, внимательно осмотрев весь кабинет.

— А здесь не хуже, — наконец сказал он.

— Я тоже так думаю, — холодновато ответил Анцыферов, он не любил, когда ему напоминали о прежней деятельности. То ли считал, что много потерял, то ли был уверен в обратном — многовато приобрел, оказавшись во главе преуспевающего предприятия. — Слушаю тебя, Паша.

Пафнутьев сделал еще один оборот, задержался взглядом на мелькающих экранах, получив полное представление о том, что делается на улице, в ресторане, на кухне…

— Дорого обошлось? — спросил он, кивнув на экраны.

— Спонсоры помогли.

— А что, они еще живы?

— Мои живы, Паша, — улыбнулся Анцыферов.

— Я не имел в виду твоих или чужих… Я хотел спросить… Разве еще существуют на белом свете спонсоры, меценаты, благодетели?

— Иногда я тоже в этом сомневаюсь.

— Ну, ладно, — вздохнул Пафнутьев, с сожалением оставляя приятную тему. — Когда это произошло? — Он кивнул на экран, на котором у разбитых окон возились официанты, подбирая осколки стекол, подметая мусор, сгребая в кучи грязные скатерти.

— Примерно час назад… Около одиннадцати. Мы только успели открыться.

— Зал был пуст? — невинно спросил Пафнутьев, чувствуя, как сердце его легонько дрогнуло, — вопрос был со вторым дном. Анцыферов подвоха не уловил, по простоте душевной полагая, что бестолковый разговор ни о чем и обо всем одновременно продолжается. Простоват все-таки был Анцыферов, простоват. Если раньше он упивался детскими пистолетами и железной дорогой, доводя до изнеможения собственного сына, то теперь забавлялся мелькающими экранчиками.

— Да, — кивнул Анцыферов. — Кроме этих посетителей, в зале никого и не было.

— А что, бывают и столь ранние посетители?

— Бывают, — снисходительно улыбнулся Анцыферов.

— Я понимаю, когда люди вечером спускают хорошие деньги — вино, женщины, впереди долгая ночь, полная музыки, шампанского, песен и плясок… Действительно, ничего не пожалеешь… Но утром, спозаранку и в такой дорогой ресторан… Как понимать?

— Есть люди, Паша, для которых деньги — не самое главное, — с горделивой назидательностью произнес Анцыферов, давая понять, что его клиенты денег не считают.

— Да? — удивился Пафнутьев. — Это сколько ж надо иметь денег, чтобы они перестали быть главным в жизни?

— Это зависит от многих причин… Воспитание, масштаб личности, цели, которые человек ставит перед собой. — Анцыферов все еще трепался бездумно и легковесно.

— А эти… которые с самого утра завалились?

— Да я их толком и не видел, — спохватился Анцыферов, но было поздно, он уже признался в том, что знает этих людей.

— Прости, Леонард. — Пафнутьев положил тяжелую ладонь на черную поверхность стола. — К тебе ранним утром…

— Да ну тебя, Паша! Какое раннее утро в двенадцатом часу!

— Не надо меня перебивать, Леонард. А то я путаюсь, теряю мысль и могу показаться тебе глупым… Даже глупее, чем всегда. Хотя это и трудно. Так вот… — Пафнутьев поднял ладонь, останавливая Анцыферова, который уже собрался было заверить гостя, что никогда глупым его не считал и даже, более того, всегда относился к нему как к человеку чрезвычайно способному. — Погоди, Леонард… Утро — это понятие относительное. Одни ранним утром считают четыре часа, другие и в одиннадцать проснуться не могут… Не об этом речь. Речь о твоих клиентах. О которых ты с большим уважением заметил, что деньги для них не главное. Вопрос — что для них главное?

— Мы говорили не о них, Паша, — тихо поправил Анцыферов. — Мы говорили вообще…

— Никогда и ни с кем не говорю вообще… Даже в постели я человек чрезвычайно конкретный. До ограниченности. Итак… Кто они?

— Понятия не имею.

— Как! Ты не знаешь Вовчика Неклясова?

— Никогда не слышал о таком.

— А эти часто бывали?

— Знаешь, мне кажется… Если я, конечно, не ошибаюсь… Мне кажется, что как-то они были… Недели две назад… Нет, скорее всего я ошибаюсь.

— Двое, которые остались живы, ушли черным ходом. Они знали, что в твоем ресторане есть черный ход?

— Черный ход есть всегда… Везде. Чего тут особенного? Повара, снабженцы, грузчики пользуются только черным ходом. Об этом знает каждый нормальный человек.

— Леонард, это нормальные знают. А я другой. Значит, так… По окнам стрельба, скатерть белая залита кровью, двое на полу, двое рвут в твою сторону, мимо этого вот кабинета… А ты ничего о них не можешь сказать?

— Молодые ребята, неплохо одеты, что-то кашемировое…

— Сейчас в кашемировом ходят даже уличные лоточники. Это форма всех торгашей. Где твое пальто?

— На вешалке. — Анцыферов кивнул в сторону шкафа.

Пафнутьев поднялся, распахнул дверцу и увидел розоватое длинное пальто.

— Все ясно. Они тоже в кашемировом?

— Мне так показалось. — Ох, не зря Анцыферов работал когда-то прокурором, все вопросы Пафнутьева разбивались о его неопределенность.

— Не хочешь ты мне помочь, Леонард, — тяжко вздохнул Пафнутьев и, резко оттолкнувшись, сделал полный оборот вместе с креслом. — И я даже знаю почему.

— Ну? — живо поинтересовался Анцыферов.

— Рыло в пуху.

— Грубовато выражаешься, — обиделся Анцыферов.

— Не я, народ. Это все он, негодник. Рыло в пуху, рожа крива, полюбишь козла… Необразованный, темный, пьяный… Вот и несет что попало. Прости нас, Леонард!

— Кого это — вас?

— Меня и народ, — широко улыбнулся Пафнутьев, довольный, что поймал Анцыферова в эту невинную ловушку. — Хорошо. Бери ручку, бумагу и пиши. Так, мол, и так, настоящим подтверждаю, что люди, подвергшиеся нападению в ресторане, мне неизвестны, видел их впервые… Ну и так далее. Может, и от себя что-нибудь добавишь.

— Зачем такая расписка?

— Не знаю, — беззаботно ответил Пафнутьев. — Авось пригодится. Когда выяснится, к примеру, что один из убитых — твой сват, один из сбежавших — твой брат, тогда я эту бумажку тебе под нос. А судья и скажет… Нет, скажет, Леонард Леонидович, вы были неискренни во время следствия, пытались утаить ваши криминальные связи, увести от наказания опасных преступников и потому снисхождения не заслуживаете, и я вынуждена буду, скажет судья, этакая полная женщина с накрашенным ртом и мелкими кудельками на голове, я вынуждена буду применить к вам не первую, а вторую часть статьи, которая предусматривает…

— Заткнись, Паша, — негромко сказал Анцыферов. Полная женщина с крашеными губами и высветленными кудельками, видимо, вызывала у него воспоминания, бросающие в дрожь. — Я напишу расписку, или как там ты ее называешь. Только не сейчас. Я должен подумать, собраться… Я плохо себя чувствую. Обстрелян и разгромлен мой ресторан, убиты люди…

— Убит только один, — поправил Пафнутьев.

— Это неважно… Идет следствие, милиция… Не могу. Извини. Чуть позже.

— Хорошо, — легко согласился Пафнутьев. — Пусть будет так, как ты хочешь. Я всегда шел тебе навстречу, зачем сейчас нарушать сложившиеся отношения? Не буду. Скажи, пожалуйста… У тебя есть заместитель?

— Есть, но он в отъезде…

— Далеко?

— На Кубани. За вином поехал.

— Помощник есть?

— Не понимаю, о чем ты? Есть бухгалтер, снабженец…

— Где они сидят?

— Рядом общая комната. Там несколько столов, телефоны и прочее.

— Этот кабинет ты занимаешь единолично?

— Конечно! — Анцыферов вскинул голову, словно бы оскорбленный таким вопросом. — Это мой личный кабинет.

— А в твое отсутствие может кто-то зайти, посидеть за столом, позвонить, распить бутылку водки…

— Исключено! — резко сказал Анцыферов. — Я запираю дверь, даже если выхожу на пять минут.

— Это хорошо, — одобрил Пафнутьев. — Так и надо. Все-таки должно быть какое-то расстояние между хозяином и обслугой, верно?

— Да, — неуверенно кивнул Анцыферов, пытаясь понять, к чему клонит Пафнутьев, чего добивается. — Видишь ли, есть коммерческая тайна, документы, отчетность… Деньги, в конце концов… Я просто вынужден хранить неприкосновенность этого кабинета.

— Даже дверь, я вижу, бронированная, — уважительно произнес Пафнутьев.

— Дверь бронированная, кованая решетка на окне, сигнализация, телевизионные камеры, — перечислял Анцыферов каким-то странным тоном, и хвалясь владениями, и все больше настораживаясь.

— Значит, никто не пользуется твоим кабинетом? — повторил вопрос Пафнутьев.

— Я же сказал. — Анцыферов снова перешел к своей манере отвечать неопределенно, ни на чем не настаивать, ничего не утверждать.

Пафнутьев откинулся на спинку кресла, подпер щеку ладонью, прикрыл глаза и, кажется, задумался или, устав, решил немного передохнуть, а то и вздремнуть. Анцыферов недоуменно склонил голову к плечу, как умная собака, пытаясь понять, как поступить. Рука его, как обычно в таких случаях, непроизвольно дернулась вперед, кисть обнажилась, и он посмотрел на часы. Потом потянулся к телефону.

— Не звонить! — резко сказал Пафнутьев.

— Не понял?

— Не надо звонить при мне. Уйду — тогда сколько угодно. А сейчас не надо.

— А если мне позвонят?

— Трубку не брать.

— Но я могу и не послушаться, а, Паша?

— Послушаешься. Иначе применю оружие.

— Что происходит, Паша?

— Когда уйду — говори с кем угодно, звони куда угодно… Но пока я здесь, хочу насладиться общением только с тобой. — Пафнутьев, будто извиняясь, развел руки в стороны: дескать, извини, дорогой, тут я не властен над собой.

В это время раздался мягкий, воркующий звонок. Анцыферов вопросительно посмотрел на Пафнутьева. А тот невозмутимо поднялся и взял трубку.

— Вас слушают, — сказал Пафнутьев скомканным голосом так, что сразу невозможно было понять, кто говорит. Но слова он произнес анцыферовские. Тот, сидя в прокурорском кабинете, начинал разговор с этих вот церемонных, вроде бы уважительных слов.

— Леня, мы у тебя кое-что забыли, — произнес молодой голос. — Ты в курсе? Алло!

— Говорите, я слушаю! — сказал Пафнутьев и весело подмигнул Анцыферову, давая понять, что разговор идет легкий, необязательный и не грех при таком разговоре пошутить.

— Это Леонард?

— Вас слушают, — повторил Пафнутьев, но человек на том конце провода уже догадался о своей ошибке и положил трубку.

— Кто звонил? — спросил Анцыферов.

— А! — Пафнутьев беззаботно махнул рукой и снова уселся в кресло. — Твои ребята звонили.

— Какие ребята? — помертвевшим голосом спросил Анцыферов.

— Ну, эти… Как их… Которые утром перекусывали, а потом сматывались черным ходом.

— И что сказали?

— Леонард! — воскликнул Пафнутьев. — Я тебя не понимаю! Вместо того чтобы возмутиться, послать меня к какой-то там матери, ты все принимаешь за чистую монету и даже спрашиваешь, о чем был разговор… Как понимать?

— Шутка, — холодно сказал Анцыферов. — Это, Паша, была шутка. И не более того. Ты перестал понимать шутки, переутомился. И вообще, если хочешь услышать мой совет…

— Остановись, Леонард. Остановись. Скажи, ведь не может быть, чтобы при такой вот технике, как у тебя в кабинете, ты не предусмотрел обычных динамиков? Можешь вот так сразу, не выходя из кабинета, обратиться к коллективу? Можешь пригласить нужного человека? Увидев на экране непорядок, громогласно сделать замечание?

— Конечно, могу, — кивнул Анцыферов, явно польщенный.

— А мне позволишь воспользоваться микрофоном?

— Хочешь выступить перед моим коллективом?

— Нет, перед своим.

— Даже так, — усмехнулся Анцыферов, ожидая, видимо, какого-то развлечения. — Ну что ж… Валяй, Паша, выступай. — И он протянул ему микрофон на маленькой подставке, щелкнув кнопкой.

— Могу начинать? — спросил Пафнутьев.

— Да, Паша, ты в эфире.

Пафнутьев взял микрофон с некоторой опаской, взглянув на экран, который показывал вид ресторана с улицы, подмигнул Анцыферову: сейчас я, дескать, такое выдам, ты просто обхохочешься, на меня глядя.

— Внимание, — сказал Пафнутьев и повторил: — Внимание! — Люди на экране телевизора замерли, посмотрели куда-то вверх, видимо, оттуда неслись звуки пафнутьевского голоса. — Следователь Дубовик, эксперт Худолей, оперативники из уголовного розыска… Говорит Пафнутьев… Прошу явиться в кабинет директора ресторана… Повторяю… Дубовику, Худолею, оперативникам с понятыми срочно явиться в кабинет директора ресторана. Все.

Анцыферов смотрел на Пафнутьева со смешанным чувством, и ужас можно было различить на его лице, и недоумение, и усмешку, впрочем, усмешки было совсем немного.

— Что происходит, Паша?

— Оперативно-следственные мероприятия.

— Цель?

— Раскрытие преступления. Как всегда, Леонард, как всегда.

— Почему здесь, в моем кабинете?

— Мне показалось, что так будет лучше.

Побледневший Анцыферов оцепенело смотрел на экран, он видел, как несколько человек направляются ко входу в ресторан. Вот они приблизились, уже можно было различить их лица, и тут же они исчезли из поля зрения. Теперь шли другие — мужчина с женщиной, видимо, взятые понятыми из стоявшей вокруг толпы, и два оперативника.

— Обыск? — спросил Анцыферов.

— Возможно…

— Что будешь искать?

— Ничего. Я уже все нашел.

Анцыферов, видимо, хотел спросить, что именно нашел Пафнутьев, но не успел — дверь открылась, и в нее вошел Худолей, бледный, спокойный, трезвый. Не было в нем огня, порывистости, азарта охотника. Сник Худолей, сник. Потоптавшись у двери, сел на стул, сумку свою поставил у ног, руки положил на колени и скорбно уставился на Пафнутьева, ожидая дальнейших указаний.

— Как жизнь, Худолей? — с подъемом спросил Пафнутьев.

— Спасибо, — смиренно ответил тот и опустил глаза. — Не жалуюсь.

— Здоровье? — напористо продолжал допытываться Пафнутьев.

— Очень хорошо себя чувствую.

— Что-нибудь беспокоит?

— Воспоминания, Паша…

— О чем?! — удивился Пафнутьев.

— О тех счастливых временах, когда я мог себе позволить выпить рюмку водки, стакан вина, бутылку самогонки… Все в прошлом, Паша. Все в прошлом.

— Наверстаешь, — жестковато сказал Анцыферов, который хорошо помнил слабости эксперта еще по работе в прокуратуре.

— Ха! — безутешно произнес Худолей. — А вы знаете, Леонард Леонидович, сколько лет действует торпеда, если она окажется в вашей жопе?

— Не интересовался, — отрезал Анцыферов и чуть вздрогнул, когда дверь резко открылась и на пороге появились оперативники с понятыми. Последним вошел Дубовик. Сначала показался его пылающий, как фонарь светофора, нос, налитый неведомой жизненной силой, потом появилась и сама физиономия — сероватая, тусклая, будто все краски, положенные лицу, захватил один только нос, ничего не оставив глазам, губам, щекам. Окинув всех взглядом, Дубовик присел рядом с Худолеем.

— Докладываю обстановку, — заговорил Пафнутьев, убедившись, что все, кому положено, пришли. — Мы находимся в кабинете владельца ресторана Анцыферова Леонарда Леонидовича. Вот и он сам. Полтора часа назад совершено убийство. В общих чертах вам известно, как это произошло. Задача заключается в следующем… Необходимо осмотреть кабинет…

— Другими словами — обыск? — спросил Анцыферов.

— Для обыска требуется ордер прокурора, как вам известно, — улыбнулся Пафнутьев. — Поэтому употребляю слово «осмотр».

— Но суть остается?

— Разумеется, — кивнул Пафнутьев. — Продолжаю… Необходимо осмотреть кабинет и изъять вещи, которые могут оказаться полезными для раскрытия преступления. Эксперт заснимет процесс осмотра, наши поиски и находки.

— Я возражаю! — Анцыферов вскинул подбородок.

— Сколько угодно, — ответил Пафнутьев. — Ты, Леонард, возражаешь только потому, что я не закончил говорить. Когда закончу, свои возражения снимешь.

— Ты уверен?

— Да. И понятые подпишут протокол, в котором будет сказано и о возражениях, и о том, что возражения снимаешь. — Пафнутьев посмотрел в упор на Дубовика, давая понять, что протокол со всеми подробностями лежит на нем. Дубовик понимающе кивнул. — Продолжаю. По предварительным данным, один посетитель ресторана убит, второй в тяжелом состоянии отправлен в больницу, двое их верных товарищей сбежали. Присутствующий здесь Анцыферов утверждает, что людей этих он не знает, никогда не видел, никаких дел с ними не имел. Я правильно излагаю? — повернулся Пафнутьев к хозяину кабинета.

— Не считая издевки, все правильно.

— Издевку в протокол не вносить, — сказал Пафнутьев Дубовику. — Хозяин возражает. Продолжаю. В этом шкафу, — Пафнутьев показал рукой за спину, — висит пальто господина Анцыферова. Нежно-розового цвета. Кроме того, висят еще пальто, тоже хорошие, а также кожаная куртка. Полагаю, что тут разделись гости господина Анцыферова, те самые, на которых совершено нападение. Внимательно осмотреть все карманы, тайные и явные, ни одна пылинка не должна пройти мимо вашего внимания. Надеюсь, господин Анцыферов не будет утверждать, что весь этот гардероб принадлежит ему лично.

Анцыферов сидел, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотник, и, кажется, готов был свалиться в обморок.

— Понятые, бдительные и беспощадные, остаются на местах. Дубовик пишет протокол, оперативники приступают к работе. — Пафнутьев поднялся. — Господин Анцыферов, прошу положить на стол содержимое ваших карманов. Меня интересуют блокноты, записи и прочие свидетельства вашей интимной жизни. Только в этом случае я обещаю самое благожелательное, щадящее отношение к вам в будущем, — добавил Пафнутьев, заметив, что Анцыферов собирается возразить. — Не надо ничего говорить, Леонард. Просто делай то, что тебе говорят. Я же знаю, что ты здесь человек подневольный. И потому всегда сможешь оправдаться перед ними. — Пафнутьев кивнул в сторону шкафа, возле которого уже стояли оперативники, готовые действовать.

— Ну что ж, — пробормотал Анцыферов в смятении. — Ну что ж… Пусть так, если ты настаиваешь…

— Мой тебе совет, Леонард… Не раздевай друзей в своем кабинете. Пусть пользуются общей вешалкой. Или у них какие-то секреты в карманах пораспиханы?

— Ты прав, Паша, ты прав… — Анцыферов снова обрел способность выражаться осторожно.

— Я вас оставляю ненадолго. — Пафнутьев обернулся уже от дверей. — Мне нужно кое с кем поговорить. Без меня не расходитесь.

* * *

Пройдя узкими коридорами подсобных помещений, Пафнутьев неожиданно оказался в общем зале. Потом уже сообразил, что шел на свежий воздух — от выбитых окон тянуло холодом. Уборка заканчивалась, двое мужичков в фуфайках прилаживали к выбитому пролету вместо стекла большой лист прессованной стружки. «Быстро», — с одобрением отметил про себя Пафнутьев и успел схватить за рукав пробегавшего мимо официанта.

— Стоп! — сказал он. — Прошу прощения… Мне нужно найти вашего парня, который обслуживал сегодня утром вон тот столик. — Пафнутьев кивнул в угол, где две девчушки — о, эта вечная слабость Анцыферова — старательно протирали мраморные плиты пола.

— Я обслуживал. — Румяный щекастый парень часто заморгал светлыми ресницами. — Только я не знаю…

— Ах ты, моя деточка! — сочувствующе воскликнул Пафнутьев и, ухватив рукав белого форменного кителя, потащил официанта к ближайшему столику. — Скажи мне, ради бога, чего ты не знаешь?

— Видите ли, в чем дело…

— Да знаю я, в чем дело! Знаю. Ничего еще не спросил, а ты уже торопишься от всего откреститься… Какое сегодня число?

— Семнадцатое.

— Ну вот, а говоришь, что ничего не знаешь. Садись. Плотнее садись…

— Мне там надо помочь…

— Обойдутся.

— Леонард Леонидович просил разобраться…

— С ним уже разбираются. Успокойся. Расслабься. Вот так. Глубокий вдох, глубже, еще глубже… А теперь выдох, до конца, до дна… Молодец. Умница. Тебя как зовут?

— Павел.

— Неужели?! — восхитился Пафнутьев. — Ну повезло мне, ну повезло! Представляешь, я тоже Павел. Тезки мы с тобой… Теперь, Паша, слушай внимательно и отвечай не задумываясь… Готов? Поехали… Ты сегодня обслуживал тот столик, за которым произошло смертоубийство… Правильно?

— Д-да.

— Только не заикайся. Сколько их было?

— Четверо.

— Водку заказывали?

— Нет.

— Пиво?

— Нет.

— А обычно заказывали водку?

— Нет, только коньяк, — сказал официант и тут же замолчал, испуганно замигав светлыми ресницами. — Вообще-то я не знаю, что они заказывали обычно… Дело в том…

— Паша! — укоризненно протянул Пафнутьев. — Успокойся. Ну, проболтался, выскочило словечко, с кем не бывает… А ну-ка давай сюда копию их заказа. — Пафнутьев протянул руку, и официанту ничего не оставалось, как вынуть из нагрудного кармана свой блокнот.

— Видишь, они даже расплатиться не успели… И счет здесь, и копирка, и копия… Ты даже успел подсчитать общую сумму… Хорош завтрак на полмиллиона, а? На четверых… Без водки и пива, а?

— Бывает и покруче…

— А ужин у них на сколько тянет?

— По-разному…

— В несколько раз больше? Можно так сказать?

— Можно.

— Крутые, значит, ребята?

— Сами видите.

— Ты в прокуратуре работал? — неожиданно спросил Пафнутьев.

— Нет! — отшатнулся официант. — А с чего вы решили?

— Отвечаешь так, будто лет двадцать прокурором оттрубил. Увиливаешь, Паша. Увиливаешь. Не надо. Что ты темнишь? Они же в кабинете у твоего шефа разделись… Там опергруппа по их карманам шастает… Знаешь, какие там находки? Ужас! Просто кошмар какой-то! А ты пытаешься припудрить мне мозги… Чаевые хоть хорошие давали?

— Счета не проверяли.

— Слушай меня внимательно… Я отойду в сторону, а то на нас уже оглядываются… А ты останешься здесь, за этим столиком. И не торопясь, но и не медля, опишешь все, что произошло сегодня утром. С указанием имен и фамилий твоих клиентов. Или кличек, если ты их знал по кличкам.

— Я не знаю… Я не могу…

— Помолчи. Мы с тобой вдвоем. Нас никто не слышит. Дело закрутилось серьезное, Паша… Очень. Ты работаешь на них? Не перебивай… На Леонарда? Хорошо. Работай на Леонарда, на Леопольда, на кого угодно. Но попомни мое слово… Однажды настанет день, когда ты с величайшей радостью вспомнишь, что у тебя есть надежный друг в прокуратуре, что у тебя в кармане начальник следственного отдела. Ты ничего не будешь подписывать, и я от тебя ничего не потребую. У нас с тобой только устная договоренность. Два мужика сговорились. И все. Тебе понадобится помощь, а она тебе понадобится, — Пафнутьев показал рукой на выбитые окна, — у тебя есть к кому обратиться. Мне понадобится — я на поклон приду. И что бы ни случилось, помни, у тебя в тылу начальник следственного отдела прокуратуры. Это не так уж плохо…

— Еще бы, — хмыкнул официант, и Пафнутьев понял — парень соглашается.

— Значит, договорились. — Пафнутьев вырвал из блокнота официанта чистую страничку и написал несколько цифр. — Вот мой телефон. Запомни. А когда запомнишь, бумажку выброси. Уничтожь. Чтоб вообще никаких следов, доказательств и прочее… Понял?

— Стукачом делаете?

— Дурак. Мы с тобой заключаем соглашение. О дружбе и взаимопомощи. Государства от таких договоров не отказываются… Люди слабее. Счета, которые ты выписал, я изымаю. Могут пригодиться. А ты здесь напиши в своем блокнотике…

— Писать не буду.

— Тогда и я не буду. — Пафнутьев был снисходителен и доброжелателен. — Слушаю.

— Был Вовчик Неклясов со своими ребятами. Они все из фирмы «Глобус». — Официант вынул платок и вытер взмокший лоб. Видно, нелегко дались ему эти несколько слов.

— Которая на окраине города?

— Нет, они в центре… Угол Чернышевского и Фурманова.

— А, эти, — беззаботно сказал Пафнутьев, хотя ни адреса, ни самой фирмы не знал. — Посредники.

— Поставки, — обронил официант.

— И вас снабжают?

— Конечно.

— Тогда другое дело. — Пафнутьев освобожденно вздохнул, откинулся на спинку стула. — Что я могу сказать… Чашку кофе и пятьдесят граммов коньяка… За счет директора.

— С удовольствием! — искренне произнес официант и уже хотел было подняться, но Пафнутьев его остановил:

— Да, чуть не забыл. — Он придвинул к официанту его блокнот. — Черкни свой телефон, вдруг позвонить придется.

Взяв ручку, официант быстро написал несколько цифр.

— И домашний тоже, — напомнил Пафнутьев. — Только напиши, где домашний, а где служебный. И адрес…

Парень, не задумываясь, выполнил просьбу и тут же пошел за кофе. Пафнутьев проводил взглядом его удаляющуюся фигуру с тяжеловатым задом и литым затылком. Вряд ли он будет хоть в малой степени заменой Ковеленову, но свой человек в ресторане никогда не помешает. «Свой человек в ресторане», — повторил про себя Пафнутьев и только сейчас сообразил, что его разговор с парнем наверняка видел Анцыферов в кабинете. Пафнутьев чертыхнулся, но тут же успокоился, решив, что сам покажет Анцыферову изъятые из блокнота счета сегодняшнего утра. Это его утешит и снимет подозрения с парня.

— Вот за это, старик, спасибо! — искренне воскликнул Пафнутьев, увидев перед собой белую чашечку с кофе и хрустальную рюмку, в которой наверняка было больше ста граммов. Но этот подлог нисколько не огорчил Пафнутьева. Он взглянул на официанта и встретился с глазами заговорщика. — Спасибо, старик.

* * *

Заведующий травматологическим отделением Овсов был хмур, неразговорчив, сидел за своим столом, и его тяжелое лицо, освещенное белесым светом дня, казалось массивным, морщины выглядели глубокими и резкими. Пафнутьев, столкнувшись с ним взглядом, все-таки подошел, пожал руку хирургу, сел на кушетку, застеленную белой простыней.

— Ты так суров, Петя, что я даже не знаю, какое слово произнести, как сесть, как повернуться. — Пафнутьев попытался вывести Овсова из какой-то глубокой отрешенности.

— Будет жить, — ответил хирург.

— Ну и слава богу, — вздохнул Пафнутьев с облегчением. — Пусть живет, раз уж ему так повезло.

— Кто он?

— Понятия не имею… Разберусь.

— Бандюга? — спросил Овсов.

— Скорее всего.

— Что-то в последнее время, Паша, у нас с тобой стали все чаще появляться общие клиенты.

— Это же прекрасно! Мы стали чаще видеться… У нас совместные интересы…

— Да, интересы общие, — вздохнул Овсов и со стуком поставил на стекло маленькую пульку. — Вот… Смотри. В одном сантиметре от сердца остановилась.

Пафнутьев взял пулю, повертел перед глазами, взвесил на ладони, как бы проверяя ее вес, надежность, убойную силу… И опустил в карман.

— Авось пригодится, — пояснил он. — Куда ты его поместил?

— Здесь, на этом этаже. — Овсов показал куда-то за спину.

— Надо бы его повыше… На верхний этаж.

— Под охрану? И этого тоже?

— Да, Петя.

— Послушай, у меня все клиенты нуждаются в охране… Что, уже гражданская война началась?

— А ты этого не знал?

— Так я уже стал фронтовым хирургом?

— Конечно, — кивнул Пафнутьев. — У тебя бывают дни, когда не поступают люди с ножевыми, пулевыми ранениями, с рваными ранами, которые оставляют осколки от гранат, мин, бомб? Бывают такие дни?

— Выпить хочешь? — спросил Овсов и, не дожидаясь ответа, протянул руку в тумбочку, вынул початую бутылку «Столичной», хорошей «Столичной», как сразу отметил Пафнутьев. Так же молча Овсов достал две мензурки, налил граммов по сто пятьдесят и, завинтив пробку, спрятал бутылку в тумбочку. — Будем живы, Паша, — сказал Овсов и выпил.

Пафнутьеву ничего не оставалось, как последовать его примеру. От кушетки он дотянулся до мензурки, выпил, поставил посуду на место. Овсов, снова сунув руку в тумбочку, вынул блюдце с влажными маслинами.

— Шикуешь, Петя.

— Шикую?! — удивился Овсов. — А ты знаешь, сколько стоит скромный ужин на четыре персоны в приличном месте? Миллион.

— Откуда тебе это известно?

— Не от всех приглашений я отказываюсь, Паша, не от всех. И потому немного знаю о том, что происходит за этими окнами. Кружка пива в приличном месте стоит пятьдесят тысяч рублей. Моя сестричка получает за месяц примерно столько же.

— Кстати, а где твоя сестричка? Что-то ее не видно.

— Все течет, Паша, все меняется, — ответил Овсов, пряча блюдце в тумбочку. Голову он наклонил вниз, долго не мог закрыть дверцу, словно боялся, что гость о чем-то догадается по его глазам.

— Ничего! — Пафнутьев легко махнул рукой. — Вернется.

— Ты думаешь? — с надеждой спросил Овсов и так посмотрел на Пафнутьева, с таким простодушием, что тот смутился от своего легковесного заверения. Но и отступать было некуда.

— Уверен, — твердо произнес Пафнутьев. — Позвонит как-нибудь вечером и спросит мимоходом, куда пропал, почему тебя не видно, как понимать столь долгое отсутствие…

— Врешь, — без уверенности произнес Овсов. — Знаешь, кто у нее хахаль? Банкир.

— Посадим, — не задумываясь, ответил Пафнутьев. — Если его не хлопнут.

— Да ну тебя! — Овсов досадливо махнул рукой. — Не надо его хлопать… И сажать не надо… Пусть живет.

— Вернется, — повторил Пафнутьев почти неслышно, и именно это слово прозвучало с неожиданной убежденностью. — Знаю я нынешних банкиров… Молодые, самоуверенные, богатые, занятые… Презентации, знакомства, поездки, сауны… Обильная пища, разнообразие напитков и связей… Если человек успел хлебнуть настоящих отношений, он быстро разберется что к чему… Если он сам, конечно, не из этой породы.

— Ладно, Паша, оставим, — вздохнул Овсов. И, вопросительно посмотрев на Пафнутьева, потянулся к тумбочке.

— Нет-нет. — Пафнутьев выставил вперед ладонь. — Слишком хорошо — тоже нехорошо. Скажи мне вот что… У тебя лежит Бильдин, человек с обрезанными ушами.

— Будет жить, — ответил Овсов, не дожидаясь дальнейших пояснений.

— Тоже, кстати, банкир.

— Возможно… Так что?

— Он на верхнем этаже?

— Ты же сам сказал…

— Да, ему нужна охрана. Но сейчас я о другом… Они не должны встретиться хотя бы в ближайшее время — Бильдин и сегодняшний клиент, из которого ты пулю вынул.

— Так… — Овсов побарабанил пальцами по столу, долгим взглядом посмотрел в окно на падающие, проносящиеся мимо стекол снежинки, на серое небо, потом взгляд его и мысли как бы вернулись в кабинет. — Это все, что мне положено знать?

— Есть древняя, еще библейская истина, Овсов, — усмехнулся Пафнутьев. — Знания рождают скорбь. Чем больше знаний, тем больше печали…

— Больше не бывает, — обронил Овсов.

— Да? — Пафнутьев внимательно посмотрел на хирурга, но тот поспешил спрятать взгляд за густыми седоватыми бровями. — Вообще-то да, вообще-то конечно… Ну, раз так, пусть будет так. — Пафнутьев вынул из кармана кошелек, найденный им в ресторане Анцыферова, и, раскрыв его, вытряхнул на стол перед Овсовым остро отточенную крышку консервной банки. Ее край не был гладким, он был сделан даже волнистым, как бывает на лезвиях филиппинских мечей — они легко разваливают человека надвое.

— Что это?

— Крышка.

Овсов осторожно поддел металлический кружок ногтем, приподнял, внимательно осмотрел со всех сторон, провел пальцем по лезвию.

— Бриться можно.

— И уши отрезать, — добавил Пафнутьев.

— Вон ты куда… Хочешь сказать, что над моим больным поработали этим инструментом?

— Мне так кажется.

— Слушай, а почему крышкой? — спросил Овсов. — Ведь можно ножом, бритвой, ножницами, в конце концов, садовым секатором, а?

— Крышкой страшнее. Как метод воздействия — крышка убедительнее. Сидят, выпивают, закусывают, открывают банку, а потом один берет заранее приготовленную крышку, подходит к связанному человеку и между прочим, не прекращая жевать и разговаривать с приятелями, одним движением оттяпывает ухо и брезгливо бросает на пол перед несчастным. И тот, видя свое бездыханное ухо, видя крышку от консервной банки, которая вся в крови валяется тут же, наверняка дрогнет, если не дрогнул до сих пор…

— Наверно, ты прав, — кивнул Овсов. — Поэтому я стараюсь не показывать больным своих инструментов… Некоторые теряют сознание при одном только виде всех этих скальпелей, пил, топоров, стамесок… А почему ты не хочешь, чтобы они встретились?

— Они все равно встретятся, просто я не хочу, чтобы они встретились раньше времени. Их ждет очная ставка.

— Ты хочешь сказать… Один из них жертва, а второй — палач?

— Мне так кажется. Может быть, проведаем того, безухого?

— Зачем?

— Хочу показать крышку.

— Чтобы он ее узнал?

— Если, конечно, не бухнется в обморок.

— Должен выдержать. — Овсов поднялся. — Пошли. Тебя одного не пропустят.

— Настолько строго?

— Сам же на этом настаивал.

— Я не столько спрашиваю, сколько восторгаюсь.

— У тебя будет повод восхититься.

Пафнутьев и Овсов молча прошли в конец коридора и свернули на площадку. Здесь стояли небольшой столик из списанных и продавленные кресла, на них расположились два омоновца в пятнистой форме и с короткими десантными автоматами. Когда на площадке показался Пафнутьев, они насторожились, и автоматы в их руках легонько вздрогнули. Но, увидев Овсова, оба опять обмякли, откинулись на спинки кресел.

— Пошли, пошли, — сказал Овсов, для омоновцев произнес он эти слова, давая понять, что Пафнутьев идет с ним и те могут быть спокойны.

Поднявшись на два лестничных пролета, Пафнутьев и Овсов снова наткнулись на пост — там стоял один омоновец в такой же пятнистой форме и тоже с коротким автоматом, на конце ствола которого была укреплена какая-то раздваивающаяся железка, напоминающая распустившийся цветочек. «Тот еще цветочек», — подумал Пафнутьев. Этот омоновец хотя и стоял в одиночестве, но по объему явно превосходил тех двоих вместе взятых.

— Здравствуйте, Петр Степанович, — прогудел он, поднимаясь со стула. — Происшествий нет, больные живы и здоровы. — Его физиономия расплылась в улыбке.

— Это прекрасно, — ответил Овсов, проходя мимо. — Спасибо, Саша.

Оказавшись в длинном коридоре, Пафнутьев и здесь увидел двух омоновцев: одного — в одном конце, второго — в противоположном.

— Не многовато ли охраны?

— Нет, не многовато. В самый раз, — ответил Овсов, не останавливаясь. — Знаешь, кто здесь лежит? Недостреленные, недорезанные, недобитые… Свидетели лежат, жертвы, попадаются и сами преступники, которые не смогли свою работу сделать доброкачественно. И те, и другие находятся в опасной зоне, в зоне риска…

— Что с безухим?

— Болевой шок, психологический шок и страшная потеря крови. Конечно, без ушей он выглядит довольно своеобразно, но привыкнуть можно. Везучим оказался, у него растет неплохая шевелюра… Прикроет слабое место, еще за женщинами сможет ухаживать… Но досталось ему крепко. Кстати, за что?

— А ни за что… Деньги были, много денег, банк открыл, неплохой, вполне порядочный банк… А делиться не захотел. К нему раз пришли, второй, он охрану выставил, сам без охранников нигде не появлялся. Но ведь есть места, где охранники некстати… Из кровати его вынули. От женщины оторвали, кстати, от чужой женщины.

— Чужих женщин не бывает, — проворчал Овсов.

— Да? — удивился Пафнутьев. — А что, похоже, ты прав… Можно, запишу эту твою мысль?

— Вот его палата.

В палате находились четверо. Молодой парень с трубкой, торчащей из горла, — ему пытались отрезать голову. Второй уже с неделю лежал пластом, не шевелясь, — он весь был истыкан ножами. Вступился за девчонку, за чужую девчонку, которую видел первый раз в жизни. А нападавшим нужен был повод. И они его получили. Как понимал Пафнутьев, ребята просто тренировались, готовились к чему-то более серьезному. Две капельницы, нависшие над парнем, убедительно говорили о его состоянии. У окна лежал пожилой человек с простреленной грудью. Кто стрелял, он даже не знал, хотя, возможно, не желал говорить. Это его дело. Значит, решил смириться или сам разобраться. В таком случае вместо него здесь скоро появится его обидчик. Суровые законы мести спустились с гор и воцарились в городах. Четвертым был Бильдин.

— Вот мы и снова встретились, — радостно сообщил ему Пафнутьев, присаживаясь на белую крашеную табуретку. — Как жизнь?

— Очень хорошо, — ответил Бильдин, с трудом раздвинув бледные губы. Его худое остроносое лицо по цвету почти не отличалось от стен и не выражало ни боли, ни радости.

— Начальник говорит, что скоро выписываешься?

— Ему виднее.

— А сам? Не возражаешь?

— Как скажете…

— Что-то, старик, ты совсем скис. Так нельзя. Самое страшное позади.

— Нет, впереди…

— Ну ты даешь! А что у тебя впереди?

— Они меня не оставят.

— Охрану дадим…

— У меня была охрана. Знаете, когда было хуже всего? Когда они уши на сковородку бросили, в кипящее масло… И я вижу — мои уши жарятся… Казалось, они еще при мне…

— А потом что они с ними сделали?

— Собаке бросили.

— И что собака? — спросил Пафнутьев и тут же понял, что вопрос получился не очень тактичный. Но Бильдин оставался невозмутимым.

— Сожрала, — сказал он. — И после этого я потерял сознание.

— Круто. — Пафнутьев обернулся к Овсову, который задержался у простреленного, снова повернулся к Бильдину. Поколебавшись, достал все-таки кожаный кошелек и осторожно вынул металлический кружок — крышку от консервной банки.

— Если это и не она, то очень на нее похожа… — сказал Бильдин. — Вы его взяли?

— Если это она, то взяли.

— Живым?

— Не уверен.

— Это как?

— Он в плохом состоянии.

— Ему хуже, чем мне?

— Сейчас — да. Ты по сравнению с ним… многоборец. Когда его поставят на ноги… Не откажешься опознать?

— Не откажусь.

— И на суде подтвердишь?

— Конечно.

— Это все, что я хотел узнать. — Пафнутьев поднялся. — Набирайся сил, ратного духа… Еще увидимся.

Обернувшись от дверей, Пафнутьев отметил про себя, что Бильдин так и не пошевелился. Его острый нос все так же был устремлен вверх, глаза полуприкрыты, руки поверх простыни вытянуты вдоль тела.

— Он в самом деле поправляется? — спросил Пафнутьев у Овсова, когда они вышли в коридор.

— Паша, он в шоке. Его и через год не назовешь выздоровевшим. Боюсь, что прежним он никогда не станет, не вернется в свой банк. Им придется подбирать другого председателя. Каждый раз, когда потребуется принимать решение, перед его взором неизменно будет возникать сковородка с кипящим маслом, а в нем будут плавать его уши… И собака, пожирающая эти уши… Это слишком сильный удар.

* * *

На улице продолжал идти густой мокрый снег, и асфальт был покрыт черными следами прохожих. День заканчивался, темнело, и машины медленно шли в снегопаде с зажженными подфарниками.

Сев на переднее сиденье рядом с Андреем, Пафнутьев некоторое время молчал, глядя в занесенное снегом стекло.

— Ну что он? — проговорил наконец Андрей. — Выжил?

— Операция прошла успешно. — Пафнутьев вынул из кармана и показал на ладони маленькую пульку. — Овсов сказал, что будет жить.

Андрей внимательно осмотрел пулю со всех сторон и вернул Пафнутьеву.

— Стекла у Леонарда толстые, наверно, погасили скорость пули.

— Странное какое-то происшествие, — пробормотал Пафнутьев. — Ни фига понять не могу.

— А чего странного… Банды схватились… Вот и все.

— Из-за чего? У них не было повода… Они недавно все миром решили, кто с кого берет, кто кем правит… И вдруг это дурацкое нападение… Ни фига не понимаю, — повторил Пафнутьев. — Утром… Почему они оказались утром в ресторане? Чего им там делать? Утром все приличные бандиты отдыхают. И потом — очередью сквозь стекло… Это даже не нападение, скорее предупреждение. Какая-то психическая атака. А то, что один убит, — чистая случайность. Он не должен был погибнуть.

— И тем не менее…

— Да, — ответил Пафнутьев с легким раздражением.

Чем-то не понравились ему слова Андрея, была в них какая-то торжествующая назидательность, будто Андрей хотел поправить его или уличить в непонимании чего-то. Он взглянул на парня, но тот сидел, невозмутимо глядя прямо перед собой.

— А второй ранен… Это нападение никому не выгодно. И Леонард в полной растерянности, ничего понять не может, мечется, делает ошибки… Ни фига не понимаю! Они же вроде помирились…

— Кто помирился? — спросил Андрей.

— Банды.

— Откуда вы знаете?

— Доложили, — ответил Пафнутьев, и опять ему не понравился вопрос. «Андрей не должен был спрашивать об этом, он понимает, что ответа быть не может, а если я отвечу, то это будет моя ошибка. И все-таки спросил… Будто сомневается, что мне действительно об этом известно». — Кстати, что-то тебя утром не было… На место происшествия пешком пришлось добираться.

— На заправке простоял. С бензином непросто, Павел Николаевич.

— Значит, вечером заправляться надо.

— Учту, — усмехнулся Андрей. — Куда едем?

— Домой, — вздохнул Пафнутьев. — В прокуратуре уже нечего делать.

Андрей включил «дворники», и они сразу, одним махом сдвинули в сторону слой мокрого снега с лобового стекла. Перед Пафнутьевым открылись улица, прохожие, огни машин. Андрей легонько тронул машину с места, и они тут же влились в неспешное движение транспорта.

— Ни фига не понимаю, — в очередной раз пробормотал Пафнутьев и, откинув голову, закрыл глаза. Не нравился он себе в этот день. Похвастаться совершенно нечем. Правда, Анцыферова опять за руку схватил, но этого ему вовсе не хотелось. На Андрея вот ворчать начал. Нехорошо.

— Ты уж не имей на меня зуб. — Не открывая глаз, Пафнутьев похлопал Андрея по коленке.

— Ладно… Замнем для ясности.

Пафнутьев по голосу понял, что парень улыбается. И стало легче. Отпустило.

— А знаешь… Давай к Халандовскому, — неожиданно для самого себя сказал он. — Давно не виделись, надо пообщаться.

— Вика подождет?

И опять слова Андрея не понравились Пафнутьеву. Был в них укор, была усмешка, не то снисходительная, не то осуждающая. Андрей вообще не имел права говорить об этом. И снова в Пафнутьеве зашевелилось недовольство, легкое раздражение. Он ничего не ответил, не изменил позы, все так же сидел, откинув голову на спинку кресла и закрыв глаза. Андрей искоса взглянул на него раз, другой. То ли решил, что задремал Пафнутьев, то ли понадеялся, что тот не расслышал его вопроса. В машине установилась тишина, причем какая-то недоброжелательная. Словно оба договорились не продолжать разговор, чтобы не обострить его, не довести себя до слов резких и несправедливых.

— Я, кажется, что-то лишнее брякнул, — произнес наконец Андрей. — Вы тоже не имейте на меня зуб, Павел Николаевич…

— Ладно… Проехали, — отозвался Пафнутьев.

* * *

Изменился в последнее время Халандовский, сильно изменился. Ушла из него спокойная и бесшабашная уверенность, что все закончится прекрасно, что всегда у него будет полный холодильник, влиятельные друзья и отличное самочувствие. После всех потрясений, связанных с осуждением городского прокурора, когда он вынужден был выступить чуть ли не главным обвинителем на судебном процессе, Халандовский вдруг осознал, что не все в мире так хорошо, как прежде, не так уютно и беспечно, как ему казалось. Похудел Халандовский, как-то опал. Сменил костюмы, поскольку прежние стали велики, с лица сошло благодушное выражение человека, который всегда готов к хорошему застолью, к приятной беседе, к волнующей встрече. Теперь в его глазах частенько можно было заметить настороженность, он и оглядывался с опаской, и выражался осторожнее. И манеры изменились, ушли куда-то величавые замедленные движения, когда он свободно и раскованно рассуждал о сильных мира сего, всем зная место, обо всех судя снисходительно и улыбчиво.

И это ушло.

Магазин свой он сохранил и девочек тоже сберег, как и прежде, за прилавками стояли благодушные полные женщины, здоровые и румяные. Но изменились и они. Человек, отлучившийся на полгода и снова заглянувший в магазин, конечно, сразу бы заметил перемены. Меньше улыбались женщины, а если кому-то и удавалось вызвать у них улыбку, какой-то вымученной она оказывалась, как продажная любовь в конце смены.

У них не случалось скандалов, их никто не упрекал в недовесах или обсчетах. Пришли новые покупатели, они не пересчитывали копейки сдачи, они не глядя совали в карманы тысячи, десятки тысяч, которые отсчитывала им кассирша. Но и это не радовало продавцов. Глядя на Халандовского, осунувшегося и немногословного, они понимали — идет война, идет жестокая, часто кровавая война на выживание.

Иногда в магазин наведывались молчаливые и какие-то замедленные ребята. Ничего не покупая, не подходя даже к витринам, они смотрели, как покупали другие, какие деньги платили, сколько. Потом отправлялись в кабинет к директору, а через некоторое время выходили от него, и была в выражении их лиц сытость. Понимали женщины — за данью приходили, опять кассу выгребали. И не было в мире сил, которые бы остановили их, призвали к порядку. Ушли счастливые, проклятые советские времена, когда Халандовскому достаточно было позвонить Пафнутьеву, чтобы раз и навсегда избавиться от этих побирушек с пистолетами в карманах, когда он мог, еще мог отправить на скамью подсудимых прокурора города, просто пожаловаться в милицию. То, что брал с него Голдобов — мир праху его! — было смешно, и сейчас он вспоминал об этом как о собственной безмятежной юности, как о первой трепетной и невинной любви.

Пафнутьев позвонил Халандовскому прямо из машины.

— Аркаша? Это я… Еду к тебе. Не возражаешь?

— Откуда звонишь?

— Из машины.

— За десять минут доберешься?

— Около того.

— Хорошо… Входная дверь будет открыта.

— Но я знаю код, — не понял Пафнутьев последних слов Халандовского.

— Жильцы меняют его каждую неделю.

— Зачем? — удивился Пафнутьев.

— А ты не знаешь?

— Догадываюсь вообще-то, — смутился Пафнутьев. — Ты один?

— К твоему приезду буду один.

— Я не помешал?

— Жду, — ответил Халандовский и положил трубку.

Когда машина въезжала во двор, Пафнутьев увидел, как из подъезда Халандовского быстро вышла женщина в серой волчьей шубе, которые последнее время в бесконечном количестве завозили из Кореи. Полгорода уже ходило в этих шубах — рыжих, серых, коричневых, огненно-красных. Верх у этих шуб был мохнатый, а полы, сшитые из полосок, напоминали косо уложенные паркетины. Женщина шла навстречу, пряча лицо от снега, от яркого света фар. Но на секунду открыла лицо, и Пафнутьев узнал ее — красавица-кассирша из собственного магазина посетила Халандовского в этот снежный вечер. Значит, не так уж и одинок его друг, значит, не столь уж и беспросветно его существование. Пафнутьев дал знак Андрею остановиться и, когда женщина поравнялась с машиной, открыл дверцу.

— Простите, может быть, вас подвезти?

— Спасибо, мне недалеко.

— Тогда тем более мне приятно оказать вам услугу. — Пафнутьев вышел из машины и приглашающе оставил дверь открытой.

— Ну что же… — Кассирша узнала Пафнутьева, но называть его по имени не стала, как-то усвоили все в последнее время, что чем меньше слов, чем меньше выплескиваешь свои знания в разговоре, тем лучше, безопаснее, тем дольше проживешь. — Вам зачтется, — сказала она с улыбкой.

— Очень на это надеюсь, — поклонился Пафнутьев. — Меня ждать не надо, — сказал он Андрею. — Сам доберусь.

Бронированная входная дверь действительно оказалась открытой. Войдя, Пафнутьев увидел несколько замков, приваренных к ней изнутри. Едва дверь стала на свое место, как все они дружно щелкнули. Теперь зайти в подъезд без ведома хозяев можно было разве что с помощью мощного взрыва. Поднявшись на третий этаж, Пафнутьев опять наткнулся на бронированную дверь без единого выступа, без ручек и защелок. Гладкий стальной лист сантиметровой толщины закрывал вход в квартиру Халандовского. Лишь на уровне человеческого лица было просверлено небольшое отверстие для глазка да в стороне, прямо на стене, едва просматривался забрызганный известкой звонок.

«То ли сильно разбогател Аркаша, то ли сильно перетрухал», — усмешливо подумал Пафнутьев, но, оглянувшись, увидел, что и все остальные двери на площадке тоже забраны мощными стальными листами. Знал Пафнутьев, что крупнейший цех машиностроительного завода перешел на изготовление таких вот бронированных дверей, которые каждую квартиру превращали в неприступный сейф. Цех, который год назад выпускал сельхозоборудование, теперь не успевал поставлять двери для города и, похоже, процветал, кормил весь завод.

Пафнутьев не успел нажать кнопку звонка, дверь бесшумно открылась, и он увидел на пороге Халандовского. Печального, мохнатого, улыбающегося.

— Заходи, Паша! Заходи, дорогой! — Халандовский обнял Пафнутьева за плечи, пропустил в квартиру и плотно закрыл дверь, не забыв повернуть два-три запора. — Раздевайся, разувайся, распрягайся, а я делом займусь. — И Халандовский метнулся на кухню. А Пафнутьев, снимая с себя отсыревшую куртку, пропитавшиеся водой туфли, чувствовал, что не только от одежды освобождается, он словно освобождался от чего-то тягостного, гнетущего, и становилось ему легко и беззаботно, как всегда, когда он входил в эту квартиру. И не удручали его ни бронированные двери, ни решетки на окнах, ни эти вот запоры, сработанные в странах сытых и самодовольных. — Знаешь, Паша, что мне в тебе нравится больше всего? — спросил Халандовский, появившись в комнате с тарелкой, наполненной громадными котлетами, на каждой из которых лежало по два тонких полупрозрачных кружочка лимона.

— Неужели что-то есть во мне такое-этакое?

— Я в восторге от того, что ты здесь не появляешься без трупа!

— Что?!

— У тебя сегодня труп был?

— Ну?

— И вот ты здесь, — расхохотался Халандовский.

— Откуда знаешь?

— По телевизору уже три раза передавали. Убит какой-то крупный мафиози, боевик, бандюга, называй как хочешь. Обстрел заведения Леонарда, автоматная очередь, один убит, второго увозят к твоему приятелю Овсову. Овсов уже сделал операцию и заверил общественность города, что клиент будет жить. А я сразу понял, что ты появишься к вечеру, и велел Наденьке приготовить котлет покрупнее. Я сказал так: чтобы котлета полностью покрывала ладонь моего лучшего друга Пафнутьева. Примерь! Если она будет тебе мала, если не накроет ладонь, заставлю Наденьку все переделать. А эти пусть сама ест!

— Не успеет, — проговорил Пафнутьев.

— Так вот котлеты… Половина мяса — свинина, отборная свинина, вчера еще хрюкала, вторая половина — телятина, вчера еще мукала… Ну и конечно, чеснок, лук, специи-шмеции и самое главное — холодильник. Котлеты должны быть холодными! Но с лимоном. И черный хлеб. Паша, запомни, хлеб должен быть черным, но свежим. И еще — зелень. Кинза, петрушка, укроп — только с грядки!

— Какие грядки в феврале, Аркаша? Опомнись!

— Только с грядки! — убежденно повторил Халандовский. — Если уж так случилось, что мы с тобой свалились в этот недоделанный капитализм, то надо ведь от него хоть что-нибудь взять! Нас приучили к перестрелкам на улицах, к крови на мокром снегу, к трупам в мусорных ящиках. Но ведь есть в мире и кинза на грядках! Есть укроп, от которого скулы сводит и рот наполняется божественной влагой…

— Чем? — переспросил Пафнутьев.

— Я имею в виду слюнку, — потупил глаза Халандовский. — Потому что если во время моего рассказа у тебя не выступила слюнка…

— Выступила, — обронил Пафнутьев.

— Значит, Наденька не зря старалась. Что будешь пить, Паша?

— Очень глупый вопрос.

— Понял. Прошу прощения. Больше не буду. — И Халандовский мотанулся на кухню, а через мгновение уже возвращался со «Столичной». Бутылка тут же, прямо на глазах, покрылась густым матовым инеем. — В морозилке была, — пояснил Халандовский. — Тебя дожидалась. Между прочим, ты знаешь, как отличить хорошую «Столичную» от плохой?

— По вкусу, мне кажется, по запаху…

— Ни фига! — прервал Халандовский неуверенный лепет гостя. — Кто тебе даст пробовать, нюхать? Внешне, только внешне надо уметь распознать, отличить дерьмо от нектара! Во-первых, бутылка не должна быть поллитровой! Только семьсот пятьдесят! Ты в своей прокурорской деятельности сталкивался с тем, чтобы подпольную водку разливали в большие бутылки?

— Да не припомню, честно говоря. — Пафнутьев был сбит с толку неожиданным напором Халандовского.

— Не помнишь, потому что не было. Дальше… Ты видишь эту золотистую рамку вокруг этикетки? Она должна быть именно золотистой, посверкивающей, нанесенной бронзовой краской, а не желтой или коричневой! И на заду у бутылки должна быть этикетка с бронзовой рамкой! А на косом ее склоне этакий полумесяц… Паша, а пробка!

— Я думаю, ее пора уже удалить, — смиренно заметил Пафнутьев.

— Ты прав, Паша! — И Халандовский, словно обессилев, рухнул в кресло и одним движением с хрустом свинтил пробку. Разлив тягучую, медленную, густую от холода водку в объемистые хрустальные стопки, он поставил бутылку на стол. На ней отпечаталась его громадная властная горячая ладонь, под которой растаял нежный иней. — Будем, Паша! — Халандовский поднял в приветственном жесте свою рюмку и, посерьезнев, словно сосредоточившись на чем-то важном, выпил. Прислушался к себе и, видимо, удовлетворившись тем путем, которым последовала водка, бесшумно поставил стопку на полированный столик. Потом взял прямо пальцами котлету и одним махом откусил половину вместе с кружком лимона. — Как хорошо, ах, как хорошо! — выдохнул он и откинулся на спинку кресла.

— Да, — согласился Пафнутьев. — Ничего котлета… Спиши рецепт.

— А что, твоя не умеет?

— Какие-то они у нее мелковатые получаются…

— Это годы, Паша… Это по молодости… Пройдет. С каждым прожитым с тобой годом котлеты у нее будут становиться все крупнее, массивнее, пока не достигнут такого вот размера… Так что там случилось спозаранку?

— Ты же все знаешь!

— Я знаю внешнюю сторону, то, что всем позволено знать… А у тебя — скрытая сторона, более приближенная к истине… Давай, Паша, выкладывай… Глядишь, и я кой-чего добавлю.

— Значит, так. — Пафнутьев расправился с котлетой, бросил стыдливый взгляд на тарелку и, убедившись, что можно не торопиться, что две-три котлеты его дождутся, какой бы аппетит ни разыгрался у Халандовского, отложил вилку в сторону. — Значит, так… Ресторан «Леонард»…

— Неважное заведение.

— Почему?

— Репутация подпорченная… Если бы я ничего не знал, а ты бы сказал, что в ресторане произошло смертоубийство, я бы сразу спросил: у «Леонарда»? У него и должно такое случиться. И в дальнейшем будет случаться. Извини, я перебил, продолжай.

— Едва Леонард открыл ресторан, у него уж первые посетители.

— Знаю, Вовчик Неклясов со своими боевиками.

— Вот-вот… И только они расположились и сделали заказ… Автоматная очередь с улицы. Странное какое-то нападение… Очередь пришлась по окнам, будто автоматчик стрелял не столько в неклясовских ребят, сколько стремился произвести побольше шума, понимаешь… Если бы Неклясов сел чуть в глубине, то, кроме звона стекол, ничего бы и не было… А так — один труп, один при смерти…

— Выживет, — сказал Халандовский.

— И это знаешь?

— Говорю же, по телевидению трижды передавали. Времена, Паша, настали такие, что скоро будут сообщать, сколько женщин забеременело за ночь, сколько из них по желанию, сколько по недоразумению, от кого и в котором часу. Свободой слова называется. Демократия. У них там, за бугром, только так. Значит, и нам негоже отставать. — Свое раздражение, гнев, восхищение Халандовский мог выразить единственным способом — он брал бутылку и наливал по полной стопке. — Вот вышла отсюда Наденька полчаса назад, а я уж боюсь телевизор включать… Вдруг чего про нас с ней скажут, вдруг глаза мне откроют на что-то такое, чего знать не желаю. Выпьем, Паша, и пожелаем друг другу крепкого здоровья, любви, молодости и красоты.

— И неиссякаемого благосостояния, — добавил Пафнутьев.

— Когда у нас будет все, что я перечислил, благосостояние, Паша, никуда от нас не денется. Пробьемся. Вперед! — И Халандовский двумя уверенными глотками выпил обжигающе холодную водку.

На некоторое время друзья замолчали, увлеченные котлетами размером с подошву не менее сорокового размера.

— Негуманные у тебя котлеты какие-то, — проворчал Пафнутьев с набитым ртом.

— Это как?

— Пьянеть не дают.

— Дадут, — уверенно заверил Халандовский, бросив неуловимо быстрый взгляд на бутылку, в которой оставалось еще не менее половины. — Дадут, — повторил он.

— А теперь скажи мне, Аркаша, — совсем другим тоном проговорил Пафнутьев, — что происходит в городе?

— Третья сила, Паша. — Лицо Халандовского, освещенное светом от розового абажура, сделалось значительным и почти скорбным. — Появилась третья сила. Можешь назвать ее третьей бандой. Все было тихо и спокойно, все, что можно было поделить, поделили между собой Неклясов и Фердолевский. Обложили налогом банки, магазины, рынки… Им, по-моему, даже отделения милиции платят.

— Но-но! — предостерегающе произнес Пафнутьев. — Говори, да не заговаривайся!

— Платят, Паша.

— И Шаланда?!

— А куда ему деваться? Он тебе не признается, совестно ему… Но если уловишь момент, поймаешь хорошее такое, доверительное настроение, спроси. И он признается. Милиция платит Неклясову. А суды взял себе Фердолевский.

— О боже! — простонал Пафнутьев.

— Не надо, Паша… Ты знаешь об этом. Может, тебе не говорили впрямую… Как это делаю я… Но ты знаешь. А если бы не знал, то я бы тебя не уважал так, как уважаю, не любил бы так, как люблю… Не преклонялся бы перед тобой.

— И что же третья банда?

— Неклясов с Фердолевским поделили все, что можно. И доля каждого их устраивала. Они не ссорились и не убивали друг друга. Они водку вместе пили. А если кого и убивали для порядка, то чужаков, которые лезли на их территорию. И чужаки, если они хоть немного соображали, понимали, что дело будут иметь с обоими.

— И появляется третья сила…

— Да, Паша. Она уже появилась. Бросила вызов и одному, и второму.

— Послушай, а если все проще? Может быть, один из этих ребят, Неклясов или Фердолевский, напал на другого, не объявляя войны? И, чтобы избежать собственных потерь, валит все на некую третью силу, которой и в помине нет?

Халандовский некоторое время задумчиво смотрел на Пафнутьева, потом взял бутылку, иней с которой уже успел стечь прозрачными струйками, и снова наполнил стопки. Осторожно поставив бутылку на стол, чтобы не спугнуть собственные мысли, он сходил на кухню, принес лимон, не торопясь нарезал его и положил на каждую из оставшихся котлет по два кружка. И только после этого поднял глаза на Пафнутьева.

— Сомневаюсь, — сказал он. — Сомневаюсь, Паша.

— Почему?

— Видишь ли… Эти ребята… Неклясов и Фердолевский… Они не дураки. Они очень не дураки. И есть тысячи способов узнать о коварных замыслах, которые питает другая сторона.

— Например?

— У каждого из них во вражеском лагере есть свой надежный человек. И если бы тот же Неклясов затеял войну против Фердолевского, тот будет знать об этом до того, как прозвучат первые выстрелы. Они больше доверяют своим разведчикам, чем Иосиф Виссарионович. Хотя и тот был не дурак. Я подозреваю, что и он доверял своим разведчикам… Но на каком-то этапе ему было выгоднее делать вид, что он им не доверяет…

— Не будем о Сталине, — перебил Пафнутьев.

— А я о нем и не говорю, — невозмутимо ответил Халандовский. — Я говорю о Неклясове и Фердолевском. Они тоже могут делать вид, прикидываться и валять дурака… Но когда появляются трупы… Это уже невозможно.

— Что произошло сегодня утром у Леонарда?

— На одиннадцать была назначена встреча Вовчика Неклясова и Кости Фердолевского. Неклясов прибыл вовремя, Фердолевский опаздывал. Поэтому от автоматчика досталось ребятам Неклясова.

— Почему опаздывал Фердолевский?

— У него есть оправдание. Его машину в пригороде остановили на железнодорожном переезде. Он простоял там около часа — сошел вагон с рельсов. Пока вызвали кран, ставили вагон на место… Неклясов сам поехал и все проверил. И только тогда снял подозрение с Фердолевского.

— У Фердолевского тоже есть потери?

— Нет. — Халандовский покачал головой. — Но неделю назад взорвалась машина… Никто не пострадал. Он должен был ехать в этой машине, но что-то помешало…

— Как объясняют взрыв?

— Твердого мнения нет. Он не оставляет машину без присмотра ни на минуту. В ней постоянно кто-то находится. Днем и ночью, утром и вечером… Как в президентском самолете. Единственное объяснение, причем довольно жидкое: машину останавливали гаишники. Обыскивали, заглядывали в багажник, поднимали кресла, в «бардачке» шарили… Обычный осмотр на дороге. С каждым случается. У людей много оружия, везут мины, гранатометы, огнеметы… Идет война, Паша. Все очень просто.

— Надо бы мне повидаться с ними.

— С кем, Паша?

— С этими твоими… Неклясовым и Фердолевским.

Халандовский быстро взглянул на Пафнутьева, и, как всегда в затруднительном положении, рука его невольно потянулась к почти опустевшей бутылке. Потом брови его вскинулись вверх, открыв удивленные, озадаченные глаза, в которых постепенно возникало выражение шалости.

— Ну, ты даешь, Паша! — сказал Халандовский, разлив по стопкам остатки водки.

— А что? Мы с ними коллеги, работаем на правоохранном фронте… У нас одинаковые проблемы, часто и методы одни. И вот появилась одна проблема — третья банда.

— Я могу передать им твои слова?

— Можешь и от себя кое-что добавить. Все, что покажется уместным.

— Буду думать.

— Когда появилась третья банда?

— Месяца два назад… Может быть, три. — Халандовский повертел растопыренной ладонью в воздухе, давая понять, что его слова не следует воспринимать буквально. — Вначале были телефонные звонки… Неумелые, но отчаянные, как выразился Неклясов. Звонкам не придали большого значения. Мало ли шелупони ошивается вокруг любого стоящего дела…

— Деятельность Неклясова и Фердолевского ты называешь стоящим делом? — усмехнулся Пафнутьев.

— Называй как угодно… Но они ездят на «Мерседесах» последних моделей и ужинают у Леонарда. Ты когда-нибудь ужинал у Леонарда?

— Пока не звал.

— А они не ждут, пока их позовут. Если у тебя нет в кармане миллиона, к Леонарду можешь не заходить.

— У меня в кармане есть кое-что похлеще.

— Ну-ну?

— Протокол изъятия верхней одежды того же Неклясова. В шкафу у Леонарда висели несколько пальто и курток. Это не ресторан, а явочная точка.

— Ты изъял пальто Неклясова в кабинете у Леонарда? — Халандовский побледнел.

— Изъял и оформил документами — протокол, понятые, подпись Анцыферова.

— Паша, послушай меня, — заговорил Халандовский неожиданно тихим голосом. — Немедленно все верни. Вовчик становится обидчивым, когда дело касается его личных вещей. Паша, он очень обидчивый, — повторил Халандовский. — Он просто впадает в неистовство, когда у него пропадает зажигалка, авторучка…

— Штаны? — подсказал Пафнутьев, но Халандовский не был настроен шутить.

— Если вернешь с извинениями… Это будет удачный ход. И тогда я могу пообещать встречу с ним. Только тогда, Паша.

— Буду думать, — повторил Пафнутьев слова, которые совсем недавно произнес Халандовский. — Возвращаемся к третьей силе. Итак, какой-то хмырь звонит… И чего хочет?

— Паша, я говорю только то, что мне известно. Могу и ошибиться, с чьих-то слов выложить что-то недостоверное… Поэтому предупреждаю сразу — делай поправку.

— Ты сказал — с чьих-то слов… С чьих именно?

— Как я не люблю упоминать имена в разговоре, если бы ты только знал! — простонал Халандовский. — Неклясов мне говорил, Вовчик.

— Ему платишь?

— Ему.

— Сколько?

— Это важно?

— Конечно. По сумме я могу оценить степень вашей близости, вашей заинтересованности друг в друге.

— Трешку в месяц отдаю.

— Три миллиона?!

— Да.

— А он?

— Охраняет.

— От кого?

— От всех неприятностей, которые могут принести как государственные, так и бандитские формирования. Кстати, если тебе это интересно, государственные органы становятся все более бандитскими, а бандитские приобретают характер государственных.

— Понятнее можешь?

— Могу. Всевозможные контроли обладают, Паша, какой-то животной ненасытностью. Сколько бы ты ни дал — мало. Это от алчности и невежества. Они полагают, что если у меня магазин, то деньги текут рекой. Они не текут, Паша, рекой, рекой они вытекают. А бандиты более скромны, грамотны, обязательны. Они знают, как достаются деньги, как приходится вертеться, чтобы товар достать, завезти, сохранить, продать, сколько нужно отдать, чтобы откупиться от чиновников… Поэтому ведут себя более достойно. И они отрабатывают. Да, Паша, да. Отрабатывают эти три миллиона. Стоит кому-нибудь наехать на меня, потребовать денег, доли… Я спокоен. Я говорю: вот вам телефон Вовчика, звоните и договоритесь. И больше я этих людей не вижу.

— А вообще их кто-нибудь после этого видит?

— Да, встречают иногда в других, совсем в других местах, городах, республиках… Но если они оказываются непонятливыми, непочтительными… Вполне может случиться так, что их вообще никто никогда уже не увидит.

— Крутой ты стал, Аркаша, — вздохнул Пафнутьев и, взяв свою стопку, выпил.

— Я говорю о крайних случаях, — смущенно пояснил Халандовский.

— Итак, третья банда. Ты, Аркаша, не уведешь меня в сторону от нее. Звонит хмырь, так? И Вовчик твой понимает — шелупонь. Так? На этом ты остановился. Продолжай.

— Паша… Эти ребята из третьей банды не такая уж и шелупонь. Ты сегодня выезжал на место происшествия? Видел последствия? Это шелупонь? Нет, это автомат Калашникова. И выстрелы не в воздух, не по стеклам, не по Леонарду, будь он неладен… Пули предназначались Вовчику… Это серьезно и очень опасно.

— Все?

— Подожди, я не сказал главного… У этих ребят из третьей банды, как ты их называешь, очень хорошая осведомленность. — Халандовский в упор посмотрел на Пафнутьева. — Они отлично знают, кто был у тебя на допросе, что сказал, кого выдал…

— Знают, кто был у меня на допросе? — отшатнулся Пафнутьев.

— Ну, Паша… Нельзя же так буквально! Не у тебя лично, не у твоего Дубовика или у Шаланды… Не об этом речь. Может быть, они блефуют… Но для хорошего блефа тоже нужны кое-какие знания… Так вот в общих чертах они знают, что происходит в ваших коридорах. И когда какой-то хмырь сообщает Неклясову по телефону, что взят его боевик, а Вовчик этого еще не знает… Такие вещи убеждают, Паша. Не говоря уже о том, что узнать телефон Неклясова непросто. Я не уверен, что и ты его знаешь.

— Утечка информации? — напрямую спросил Пафнутьев.

— Называй это, Паша, как тебе удобнее, как ты привык. Может быть, утечка информации, может, в твоем заведении завелся человек не слишком преданный… А скорее всего люди с должностями, удостоверениями, с хорошей осведомленностью, технически вооруженные, грамотные и безрассудные…

— Ну?! — не выдержал Пафнутьев. — Ну и что?

— Может быть, они последовали всеобщему увлечению и сами сколотились в банду, а, Паша? Они могут перестрелять и Неклясова, и Фердолевского вместе с их ребятами. Еще и награды за это получат, поскольку борются с организованной преступностью… Это их святой долг! А? И перестреляют! Уж если ты на законном основании к тому же Неклясову или Фердолевскому не можешь подступиться, не по зубам они тебе… Уж если это так, Паша, а?

— Неужели мы и до этого дожили? — печально спросил Пафнутьев. — Неужели и к этому пришли?

— Не знаю, пришли ли, — Халандовский повертел в воздухе растопыренной ладонью, — но идем, Паша. Идем. Семимильными шагами движемся именно в этом направлении.

— Наливай, — сказал Пафнутьев.

* * *

Пафнутьев не торопясь брел по улице, стараясь как можно больше выдохнуть из себя алкогольных паров и прийти домой в пристойном состоянии. Мокрый густой снег продолжал валить, но теперь, когда совсем стемнело, видно его было только возле светящихся окон, у светофоров и уличных фонарей.

Стояла непривычная вечерняя тишина. То ли город засыпал раньше обычного, то ли снег разогнал прохожих, а может, тот же снег приглушил городские звуки. Уже к прозрачным сумеркам люди старались добраться до дома, чтобы не искушать судьбу и не подвергаться бессмысленному риску быть зарезанным одичавшими подростками, раздавленным пьяным водителем, не поймать собственным телом шальную пулю дурной перестрелки.

Проходя мимо леонардовского ресторана, Пафнутьев пристальнее всмотрелся в него. Ресторан был закрыт, уцелевшие два-три окна светились тускло и далеко не празднично, видимо, внутри продолжалась работа по устранению последствий утреннего нападения. Все выбитые окна были закрыты прессованной стружкой, но Пафнутьев нисколько не сомневался, что уже завтра все будет восстановлено в прежнем виде. Слишком большие деньги были на кону, слишком дорого обходился каждый день простоя. Да и посетителей нельзя было отпугивать, они должны знать, что никакие неприятности не смогут нарушить привычную работу заведения, что ресторан «Леонард» — это надежно, постоянно, навсегда. Как восход луны, как рассвет или закат.

Мерно и неторопливо Пафнутьев шагал по пустынным улицам, пытаясь разобраться в сегодняшних событиях и найти им какое-то разумное объяснение, чтобы уже завтра с утра можно было что-то предпринять. «Итак, попытаемся прокрутить сегодняшние события», — проговорил про себя Пафнутьев. Утреннее нападение… Подъезжает гражданин на мотоцикле к самому роскошному ресторану города, ресторану, которым владеет твой старый друг Леонард, и дает полновесную автоматную очередь. Кстати, Павел Николаевич, это не первый случай, когда расследование начинается со стрельбы с мотоцикла, что-то такое в твоей жизни уже было, причем совсем недавно… Ладно, разберемся. Стекла вдребезги. Убыток серьезный, но поправимый. И тут выясняется, что за столиком в столь ранний час сидели крутые ребята — банда Неклясова.

Так… Продолжим. Судя по заказу, который получил официант, ожидались еще гости… Однако уважительные причины не позволили им явиться вовремя. Зато поспел шустрый мотоциклист. Один убит, второго еле живого отправили в больницу на третий, охраняемый этаж, куда простому человеку попасть невозможно. Сейчас такие этажи появились, наверно, при каждой приличной больнице. И залечивают, зализывают там свои раны недорезанные, недодавленные, недобитые.

Хорошо, второй выжил. Но что выясняется, Павел Николаевич! Удача это или наоборот? В кошельке выжившего недобитка обнаруживается остро отточенная крышка консервной банки. Та самая крышка, которая упоминается чуть ли не в дюжине уголовных дел по вымогательству, угрозам, похищениям и так далее… И находится человек, который крышку опознает. Жертва. Безухая жертва по фамилии Бильдин. Оказывается, крышку преступники использовали по новому ее назначению — отрезали людям уши. А уши, поджарив, скармливали собакам. Да еще грозились отрезать кое-что более необходимое для жизни любого мужчины. Кто устоит?

Да никто. Кто угодно дрогнет. И подписывают люди дарственные на квартиры, соглашаются платить дань, как тот же Халандовский, выкладывают доллары из длинных чулков, платят выкупы за детей, жен, любовниц. Короче, жизнь течет в нужном направлении.

Но… Появляется третья сила…

А вот тут ты, Павел Николаевич, должен крепко задуматься и усомниться. В городе, где давно все обжили и мирно существуют две мощные группировки, или, говоря точнее, две банды — Вовчика Неклясова и Кости Фердолевского, — в этом городе находится наглец, который решает их обоих убрать? Чушь. Этого быть не может. Опять же стрельба по окнам, телефонные угрозы… Чушь. Скорее всего нарушил перемирие кто-то из этих двоих — Неклясов или Фердолевский. А чтобы не терять людей и подольше оставаться неуязвимым, он придумывает третью силу… Если сегодня из ресторана унесли двоих и оба неклясовские… Значит, затеял все Фердолевский.

«Повидаться бы с ними, — вздохнул Пафнутьев, остановившись на перекрестке и пережидая жидкий поток машин. — Повидаться бы с ними порознь…»

Как бы там ни было, начался отстрел. Неклясов… Чрезвычайно подозрительный, истеричный до беспамятства, какой-то запредельный человек. Его ничто не остановит, никакая кровь. Консервная крышка, уши собакам — его изобретение. Случалось, и яйца отрезал, тоже на глазах у жертвы скармливал собакам. Но своего добивался, человек показывал, где у него доллары спрятаны. Неклясов — человек-крыса. Ведет ночной образ жизни, поедает своих же, спокойно и убежденно, едва заподозрит измену, а иногда просто для устрашения. Пафнутьев с ним не встречался, не приходилось, но словесный портрет знал хорошо. Невысокий, худой, бледный до болезненности. Очень белые искусственные зубы, слабая, вечно влажная ладонь, тридцать восьмой размер обуви, в одежде признает только черный и белый цвета. Иногда может появиться в белоснежном костюме и черной рубашке, но чаще наоборот. Осторожен, на людях почти не появляется. Он потому и пришел в ресторан к одиннадцати — знал, что в это время зал будет пуст. Несколько раз его задерживали, как-то даже Шаланда прихватил, но в конце концов вынужден был отпустить. Ничего, ну совершенно ничего не смог пришить. Оружия при нем не было, подписей своих он нигде не ставит, ни в одной разборке не замечен, хотя знали — здесь он, где-то рядом, из машины руководит по радиотелефону, из окна наблюдает, в толпе любопытных стоит.

Сегодняшнего нападения Вовчик не простит. А виноватых найдет. Анцыферов должен крепко подумать, прежде чем решится отвечать на вопросы Неклясова. А вопросы будут. Но есть у Леонарда и небольшой козыришка — он на виду, не скрывается, да и не может скрываться. Теперь Фердолевский…

По внешности полная противоположность Неклясову — высокий, полноватый, с замедленными движениями, барскими манерами, лакированными ногтями, четкий пробор, смазанные бриолином волосы. Месяц назад вернулся из Лондона — летал за костюмами. В декабре отдыхал на Канарских островах, со свитой ездил, девушек с собой не брал, кто-то его заверил, что тамошние не хуже.

Вспыхнул зеленый светофор, Пафнутьев шагнул на проезжую часть, но тут же спохватился, остановился. Зеленый свет — это хорошо, но нет никакой уверенности, что водитель, ошалев от водки, от наркотика, от безнаказанности, не рванет на красный. Убедившись, что перекресток действительно свободный, Пафнутьев перешел через дорогу.

Так, Анцыферов задержан за укрывательство. Повод несерьезный, но для человека, недавно вернувшегося из-за колючей проволоки, даже такое задержание может оказаться сильным потрясением. Пафнутьев оказался прав. Анцыферов дрогнул и, не лукавя, не тая, рассказал об утреннем происшествии, о своих гостях, которых в знак уважения раздел в собственном кабинете.

Идем дальше… Раненый, кажется, выкарабкивается, усиленная охрана приставлена. Овсов предупрежден о нежелательности встречи палача и жертвы, которые оказались в одном коридоре больницы. Теперь Неклясов… Этот в бешенстве. Ему предстоит выяснить отношения с Фердолевским… Думаю, пока без оружия, оружие будет потом.

Повидаться бы с ними, познакомиться… Клиентов надо знать в лицо. И им тоже не мешает знать меня. Хотя тут я напрасно, знают они меня, наверняка знают…

* * *

Звонить Пафнутьев не стал, открыл дверь своим ключом. В глубине квартиры раздавались молодые веселые голоса. Все понятно, у Вики гости. Пафнутьев снял мокрую куртку, встряхнул ее, освобождая от мокрого снега, глянул на себя в зеркало, удрученно отвернулся — не понравился себе. «Красная морда, — подумал. — Поганая мясистая морда. Смотреть противно».

Обычно он спокойно относился к своей внешности, и не могли его сбить с толку никакие едкие замечания, как бы точны и уничижающи они ни были. Но когда у Вики собирались ее друзья, Пафнутьев невольно останавливался у зеркала и отходил от него, только взяв себя в руки, волевыми усилиями заставляя быть улыбчивым, молодым и оживленным. Это удавалось настолько, что никто и не подозревал о его терзаниях у зеркала в прихожей.

— Привет, Пафнутьев! — приветствовала его Вика, оторвавшись от разговора.

— Привет, Пафнутьева! — отвечал он и радостно поднимал руку, приветствуя двух ее подруг. — Что хорошего случилось в вашей жизни?

— У нас все хорошо! — ответила бойкая девушка с короткими волосенками. — А у вас?

— И у нас! Небольшая перестрелка, один в морге, второй в больнице. Пока живой. Так что все отлично.

— Это вы о перестрелке в ресторане? Весь город только об этом и говорит.

— Да! Теперь там от посетителей отбою не будет. Людям нравятся места, где льется кровь, особенно если это чужая кровь, верно?

— А что произошло? — У девушки были такие искренне испуганные глаза, что Пафнутьев не мог отказать себе в удовольствии ответить подробнее.

— Ну, как… Обычное дело. Схлестнулись две крупные бандитские группировки. В ход пошли автоматы, огнеметы, был, правда, и гранатомет, но пустить в ход не успели. В результате один убит на месте, второй на операционном столе, остальные дают показания под гипнозом.

— Под гипнозом?!

— Конечно! Мы только под гипнозом допрашиваем. Иначе они ничего не скажут.

— А кто гипнотизирует?

— Самим приходится. Людей не хватает, зарплата маленькая, работа опасная. Да и не каждый бандит добровольно отдаст себя в руки гипнотизера, приходится применять специальные меры…

— Какие?

— Газ, электрошок, наркотики…

Вика с трудом удерживалась от хохота, но ее подруги все воспринимали всерьез и, кажется, даже с осуждением.

— А как это согласуется с правами человека? — спросила одна из них.

— Ничего о таких правах не слышал. В Уголовно-процессуальном кодексе о них нет ни слова. — И Пафнутьев прошел в ванную. А когда вышел, девушек уже не было.

— Ужинать будешь? — спросила Вика.

— С Халандовским повидался.

— Понятно. Невродов звонил.

— Да? Уже? Быстро работают ребята, — проговорил Пафнутьев озадаченно и тут же набрал номер областного прокурора. — Валерий Александрович? Приветствую вас в этот прекрасный вечер! Сегодняшний снег вызвал в моей душе, в моем сознании воспоминание о тех давних временах, когда я был молод, влюблен и хорош собой. Как сейчас помню…

— Остановись, Паша, — проворчал Невродов, и было в его голосе не столько недовольство болтливостью Пафнутьева, сколько нетерпение. — За что Анцыферова посадил?

— Сажает суд. А я задержал на сутки до выяснения обстоятельств.

— Каких?

— У него в кабинете в шкафу обнаружена одежда Неклясова…

— Ну и что?

— Как?! Вам незнакомо это имя?

— Отпусти его, Паша.

— Прямо сейчас? — спросил Пафнутьев, уверенный в том, что Невродов, конечно же, скажет, что отпустить можно и утром. Но тот ответил нечто неожиданное:

— Да, Паша. Немедленно.

— Правосудие не пострадает, Валерий Александрович?

— Паша, ты не поверишь, но правосудие только выиграет.

— Вы хотите сказать, что…

— Да, — ответил Невродов, не дав возможности Пафнутьеву закончить вопрос. — Да, Паша. И хватит об этом. Мы договорились?

— Как всегда.

— Павел, — просипел Невродов в трубку, — мне известны случаи, когда ты не торопился выполнять обещания, данные начальству…

— Все в прошлом, Валерий Александрович, все в прошлом.

— Я могу спать спокойно?

— И видеть сны среди весны, — закончил Пафнутьев. — Вы не боитесь вечером подходить к окну?

— Почему я должен этого бояться? — спросил Невродов заинтересованно, но прозвучала в его голосе и некоторая обида. Слишком уж вольно разговаривал с ним Пафнутьев, посдержаннее бы ему немного, попочтительнее.

— Стреляют, — ответил Пафнутьев.

— Не боюсь.

— Тогда выключите в комнате свет, подойдите к окну и посмотрите, что творится прямо перед вашими окнами.

— А что там творится? О чем ты?

— Валерий Александрович! Снег идет! И все вокруг чего-то ждет!

— Ну, ты даешь, Павел, — проворчал прокурор улыбчиво и положил трубку.

Но знал Пафнутьев, твердо знал, что именно в это время областной прокурор действительно выключает свет и идет к окну. Душа Невродова, несмотря на суровую должность, оставалась трепетной и влюбчивой, жаждущей впечатлений чистых и возвышенных.

Но дал понять Невродов — Анцыферов работает не только на Неклясова и Фердолевского, он и на Невродова работает. А потому задерживать его, присматриваться к нему пристально и подозрительно не следует. «Ну что ж, — подумал Пафнутьев, — это задержание работает на Анцыферова, его криминальные друзья убедятся еще раз, что с правоохранными органами тот шашни не крутит, что и сам рискует быть покаранным». До позднего вечера Анцыферов давал показания в отделении у Шаланды, там и был оставлен ночевать. Поэтому Пафнутьеву было совсем не сложно выполнить просьбу областного прокурора, для этого достаточно позвонить Шаланде. Что он и сделал, не отходя от телефона.

Еще через час снова позвонил Невродов.

— Спасибо, Паша, — сказал он без приветствия. — Все получилось наилучшим образом. Наш клиент выражает тебе искреннюю благодарность.

— Он уже дышит свежим воздухом?

— И любуется снегопадом, — ответил Невродов, улыбаясь, из чего Пафнутьев заключил, что был прав — подходил прокурор к окну по его совету, подходил все-таки.

Когда Пафнутьев уже поздним вечером прошел в спальню, он столкнулся с ясным взглядом Вики — она уже лежала под одеялом.

— Павел Николаевич, — проговорила она, — позвольте обратиться?

— Слушаю вас внимательно.

— Я полагаю, что уже и моя очередь подошла, уже и я могу рассчитывать на какое-то к себе внимание, как вы считаете? Уделите часок, а?

— Да, — кивнул Пафнутьев. — Придется уделить.

— Боже! — воскликнула Вика. — Неужели дождалась?!

Пафнутьев присел на край кровати, провел ладонью по щеке Вики, наклонился, опустив лицо в ее волосы. Они, как всегда, пахли травой, скошенным сеном.

— Кажется, выжил, — прошептал он. — Сегодня я выжил…

— Это еще неизвестно, — шало улыбнулась Вика, расстегивая на нем рубашку. — Самое главное впереди.

— Пощадишь?

— И не надейся! Ишь, размечтался!

* * *

Пафнутьев придвинул телефон, пробежал глазами по ориентировке, которую только что взял у секретаря, взглянул на календарь — не намечено ли чего срочного, поднял глаза на скрип двери. На пороге стоял Дубовик. Его обычно скорбное лицо было озадачено.

— Паша… Тут к тебе посетитель рвется… Может, примешь?

— Кто?

— Неклясов. Собственной персоной с двумя телохранителями.

— Что ему нужно?

— По поводу вчерашнего происшествия… Жалуется. Убит друг, отобраны вещи, где второй его человек, он не знает, может, говорит, ему нужна помощь, лекарства, корм…

— Как он к тебе попал?

— Я раньше пришел… Тебя еще не было. Он уже сидел в коридоре. А по обе стороны два амбала…

Пафнутьев машинально перевернул листок календаря, взглянул в окно на заснеженные ветви клена, повернулся к Дубовику. Тот все это время стоял у двери и, склонив голову, ждал решения начальства. Пафнутьев не был готов принять первого, точнее, одного из первых бандитов города. Но, с другой стороны, и уклоняться от встречи не хотелось.

— Как он настроен?

— По-моему, скандально. Но не угрожающе. Дурака валяет.

— Он всегда дурака валяет.

— На мой взгляд, у него легкая истерика.

— Он всегда в легкой истерике. — Пафнутьев опять посмотрел на заснеженные ветки за окном, словно советуясь с ними. — Ну что ж… Пусть будет, как он хочет. Зови.

— Мне присутствовать?

— Конечно… Ты же ведешь дело… Вдруг возникнет вопрос, на который никто, кроме тебя, не ответит… Зови, — решительно сказал Пафнутьев, сбрасывая со стола в выдвинутый ящик все бумаги, записки, вырванные листки календаря.

Дубовик вышел, и через две-три минуты в дверь раздался деликатный стук.

— Входите, открыто! — громко сказал Пафнутьев. Дверь тихонько приоткрылась, и в узком просвете показалась худая сероватая физиономия Неклясова. Он улыбался, показывая неестественно белые вставные зубы.

— Позвольте, гражданин начальник?

— Позволяю.

Неклясов вошел игривой походкой, куражливо осмотрелся. Пафнутьев сразу представил, как тот входил в камеру, получая очередной срок. Вот так же, наверно, просовывал голову в дверь, осматривая камеру, заглядывая во все углы и улыбаясь ее обитателям. На Неклясове был черный костюм, белоснежная рубашка, черно-белый галстук в косую полосу, блестящие остроносые черные туфельки. Следом за Неклясовым вошли двое ребят, по размерам своим явно крупнее средних. Лица их были спокойные, даже слегка сонные, но заметил Пафнутьев беспокойный блеск в глазах, знали, что не в простом кабинете оказались, к начальнику следственного отдела прокуратуры пожаловали. Остановившись за спиной Неклясова, они вроде бы остались безразличными, но скосили глаза в сторону Пафнутьева — как тот отнесется к их появлению?

— Неплохое помещение, — проговорил наконец Неклясов, закончив осмотр.

— Встречались и похуже? — поддержал разговор Пафнутьев.

— О! — восхитился Неклясов тонкостью воспитания Пафнутьева, в то же время давая понять, что шутку понял. — Побросала меня жизнь, поносила по белу свету.

— Вы как, с коллективной жалобой? Или у каждого что-то свое?

— У нас одно дело.

— А кто эти граждане? — Только сейчас вошел Дубовик, видимо, подбирал документы для разговора. В руках его была папка со вчерашними протоколами и уже готовыми снимками.

— Мои друзья, — небрежно махнул тонкой ладошкой Неклясов. — Позвольте сесть?

— А почему вы без женщины? — спросил Пафнутьев.

— Какой женщины?

— И непонятно, где ваши родители?

— Родители? В деревне… На Брянщине. При чем здесь моя женщина, мои родители? — Неклясов был явно растерян, таких вопросов он не ожидал.

— Ну, я подумал, что уж если вы захватили с собой друзей, то почему бы не привести заодно и любимых женщин, родителей… Детей… Соседей…

— А! — рассмеялся Неклясов, поняв наконец, что имел в виду Пафнутьев. — Я смотрю, вы шутник! Это мне нравится.

— Очень рад, — суховато ответил Пафнутьев.

— Не понял?

— Я говорю, чрезвычайно рад, что понравился вам. Но принимаю по одному. Скажите, пожалуйста, своим приятелям, чтобы подождали в коридоре.

— А у меня от них нет секретов! — нервно рассмеялся Неклясов. Он явно волновался, не зная, как себя вести, но при своих ребятах не мог уступить, показать зависимость. Стоя у стола Пафнутьева, Неклясов делал гораздо больше движений, чем требовалось, выкидывал в сторону одну ногу, потом другую, подергивал плечами, будто пиджак никак не мог сесть на нужное место, руки его тоже метались, то взлетая к волосам, то ныряя в карманы.

— Ладно, Володя… Садись наконец. — Пафнутьев показал на стул. — А они пусть подождут в коридоре. У них, кстати, есть разрешение на оружие?

— Не понял?

— Я смотрю, пиджаки топорщатся… То ли мышцы накачали великоватые, то ли другая причина…

Неклясов несколько секунд неподвижно смотрел Пафнутьеву в глаза, поигрывая маленькими остренькими желваками, сделал судорожное глотательное движение и повернулся к своим амбалам.

— Подождите меня там. — Он кивнул на дверь. И те молча, так и не проронив ни слова, вышли, осторожно притворив за собой дверь.

— Хорошие ребята, — сказал Пафнутьев. — Вежливые, послушные, исполнительные… У них, наверно, есть и другие достоинства?

— Есть, — улыбнулся Неклясов белозубо, но на этот раз в улыбке проскользнуло недовольство: его вынудили совершить нечто такое, чего он делать не собирался.

— Слушаю, Володя. — Пафнутьев безошибочно решил, что именно такая вот дружеская доверительность наиболее уместна, она лишает Неклясова какой-то злобной уверенности.

Видимо, у Неклясова было что-то с психикой: не мог он вот так просто сказать, зачем пришел, не мог. И когда Пафнутьев предложил сразу изложить суть дела, тот некоторое время молчал. Обеспокоенно оглянулся на Дубовика, который пристроился с папкой у окна, склонил голову, словно прислушивался к самому себе. Положив на стол ладони, он внимательно осмотрел свои лакированные ногти, искоса, даже как-то игриво взглянул на Пафнутьева, но в его шаловливости ощущалась угроза, может быть, невнятная, еще не сложившаяся, но угроза. Неклясов привык видеть в людях опасность, знал, что его побаиваются, а встретив здесь спокойное, даже снисходительное внимание, растерялся. Да еще этот Пафнутьев, он явно посмеялся над ним, спросив о женщинах, родителях, детях.

— Вчера убили моего человека, — произнес наконец Неклясов. — Вам известно об этом?

— Да, — ответил Пафнутьев и не добавил ничего больше, решив, что будет лучше, если не давать Неклясову никаких подсказок.

— Второй тяжело ранен… Его увезли на «Скорой помощи». Где он, я не знаю, неизвестно, жив ли…

— Жив.

— Его можно увидеть?

— Конечно.

— Когда?

— В любое время. Как только врачи скажут, что он в состоянии хотя бы узнать вас.

— Так… — Что-то в словах Пафнутьева не понравилось Неклясову. Он почувствовал, что не во всем идут ему навстречу, что, несмотря на вежливый разговор, его тихонько отшивают.

— Но вы можете сказать, куда его увезли?

— Разумеется… Надо будет уточнить, — повернулся Пафнутьев к Дубовику.

— Уточним, — кивнул тот.

— Что еще? — спросил Пафнутьев, и в этих двух коротких словечках прозвучало напоминание о том, что гостю пора убираться.

— Одежда, Павел Николаевич… Я правильно назвал ваше имя?

— Что у вас случилось с одеждой?

— Ее изъяли… Мое пальто стоит три миллиона рублей, Павел Николаевич… Я бы хотел его вернуть. И у моих людей тоже изъяли куртки, пальто.

— Изъяли? — Пафнутьев удивился так искренне, что у Неклясова не возникло даже сомнений в том, что гражданин начальник действительно ничего не знает. — Не понял? — Пафнутьев снова повернулся к Дубовику. — Что произошло?

— Дело в том, что вчера этот господин так быстро покинул ресторан и своих умирающих товарищей, что не успел одеться… Убегая впопыхах, не всегда вспомнишь о пальто, даже за три миллиона рублей.

— Что значит — впопыхах?! — взвился Неклясов, побледнев.

— Это значит, что вы покинули ресторан так быстро, что даже не успели предупредить владельца… Он ничего не мог сказать об одежде, которая висела в шкафу. А поскольку начались оперативно-следственные действия, наше внимание привлекла одежда… Тем более что содержимое карманов наводило на размышления, — занудливо тянул Дубовик, перебирая листочки в своей папке.

— Что обнаружили? — спросил Неклясов.

Дубовик не торопясь подошел к столу и положил на полированную поверхность блестящий металлический кружок.

— Что это? — вскинулся Неклясов. Он взял крышку, повертел ее в пальцах и бросил на стол. Дубовик тут же, проявив сноровку, ухватил кружок с двух сторон и осторожно опустил его в целлофановый пакет. Теперь на нем были отпечатки пальцев Неклясова.

— Орудие преступления, — удовлетворенно ответил Дубовик. — Этим предметом у некоторых граждан нашего города были отрезаны уши… А также другие органы.

— Какие?

— Яйца, — ответил Дубовик все так же занудливо.

— А при чем тут я?

— Ни при чем, — улыбнулся Пафнутьев. — Вы спросили, что обнаружено в карманах одежды, которую никто из находящихся в ресторане не признал своей… Обнаружена вот эта остро заточенная крышка от консервной банки. Она была предъявлена потерпевшим, и они ее опознали как орудие преступления.

— А вы не исключаете, что эта крышка… или как там ее… может быть просто подсунута? — спросил Неклясов.

— Все производилось в присутствии понятых, владельца ресторана, оперативных работников… Протокол изъятия всеми участниками и свидетелями изъятия подписан. И стал, таким образом, юридическим документом, который обладает всеми доказательными признаками для суда.

— Будет суд? — улыбнулся Неклясов, показав свои потрясающе белые зубы, но улыбка его была слишком уж похожа на оскал.

— Обязательно, — кивнул Пафнутьев.

— Теперь, когда вы изъяли все, что пожелали… Когда обшарили мои карманы… Я могу получить свою одежду?

— Хоть сейчас, — беззаботно ответил Пафнутьев. — Есть, правда, небольшая формальность… Вам необходимо написать расписку.

— А это еще зачем?

— Ну как же… Вы сами напомнили, что пальто стоит миллионы… Да и другие вещи… Я не могу рисковать такими ценностями. Придется написать расписку. Так, мол, и так, я, такой-то и такой-то… получил принадлежащее мне пальто. Укажите отличительные признаки пальто, уточните, что оно было изъято на месте преступления, в кабинете владельца ресторана Леонарда Леонидовича Анцыферова… Ну и так далее. Отсюда выйдете уже в своем пальто. А то погода сырая, недолго и простудиться, — улыбнулся Пафнутьев.

— Шутите?

— С вашего позволения.

— Если я все это напишу… Моя расписка тоже ляжет вон в ту папочку? — спросил Неклясов, кивнув в сторону Дубовика, сидящего с серой картонной папкой.

— Конечно.

— Хм-м… — Неклясов задумался.

В этот момент дверь открылась и заглянул Андрей.

— Можно? — спросил он у Пафнутьева.

— Заходи… Что у тебя?

— С заправкой все в порядке, я тоже готов. Когда выезжаем?

— Через полчаса.

— Я посижу здесь?

— Садись, отдыхай. Мы заканчиваем. Так что вы решили? — спросил Пафнутьев у Неклясова.

— Я напишу расписку, если уж без этого нельзя… Хотя что-то мне подсказывает, что этого лучше не делать… Я ведь таким образом подтверждаю, что был в ресторане, что разделся в кабинете, что знаком с Анцыферовым…

— А все это и так подтверждено. — Пафнутьев пожал плечами. — Вы ничего нового не добавляете. Решайте.

— Напишу.

— Очень хорошо. — И Пафнутьев протянул лист бумаги. Неклясов даже не взглянул на ручку, которую предложил ему Пафнутьев, — вынул свою, с золоченым колпачком. Придвинув бумагу, остро взглянул на следователя, словно бы разгадал его хитрость.

Пафнутьев как-то с неожиданной остротой отметил его тонкие синеватые пальцы, старательный пробор, выдающий некую зависимость от собственных представлений о себе. Неклясов тянулся к какому-то своему придуманному образу, тянулся из последних сил, но нет, не достигал, как человек, пытающийся подпрыгнуть к перекладине.

— Знаете, вы лучше диктуйте, а я буду писать. — Неклясов вынужден был признать собственную беспомощность перед листом бумаги.

— Хорошо. — Пафнутьев усмехнулся, посмотрел на Дубовика: вот так, дескать, вот с кем дело имеем. — Пишите… Я, Неклясов Владимир Аркадьевич, настоящим подтверждаю, что мое пальто, оставленное вчера в ресторане «Леонард» в кабинете владельца, мною получено…

Неклясов все старательно записал, поставил дату, подпись, придвинул лист Пафнутьеву. Тот прочел и передал расписку Дубовику. Тот убедился, что все указано правильно, положил документ в папку.

— А теперь, Павел Николаевич, позвольте задать вопрос, ради которого я и пришел сюда… Ведь не думаете же вы, что я за пальто пришел, — рассмеялся Неклясов, хотя ничего смешного и не произнес, да и все остальные в кабинете оставались сумрачно-серьезными.

— Слушаю.

— К чему склоняется следствие? Кто стрелял? С какой целью?

— Крутые вопросы! — воскликнул Пафнутьев. — Знай мы все это, тогда и в следствии нет никакой надобности. Если у вас есть подозрения, поделитесь.

— Во́ дожили! — опять расхохотался Неклясов. — Я… Я помогаю следствию! Попробую… Стреляли, конечно же, в меня…

— Сомневаюсь, — сказал Пафнутьев. — Стрелять сквозь толстое витринное стекло, не видя цели… Ведь вы к тому же сидели еще и за шторами… Кто-то знал, что вы в ресторане?

— Да.

— Кто?

— Фердолевский.

— Думаете, он?

— Или он… Или вы. — Неклясов в упор посмотрел на Пафнутьева. — Я имею в виду вашу службу. — Неклясов не сводил взгляда с Пафнутьева, будто ждал, что тот как-то выдаст себя, разоблачит.

Хмыкнул в своем углу Андрей, удивленно склонил голову Дубовик, не сдерживаясь, рассмеялся Пафнутьев.

— У меня другие методы, — сказал он.

— Вроде конкуренты у вас появились, — обронил Андрей. — Появились ребята куда покруче вас с Фердолевским.

— Конкуренты? — переспросил Пафнутьев, взглянув на Андрея. — Это точно?

— Говорят, — уклончиво ответил Андрей.

— И мне говорят, — фыркнул Неклясов. — Но я не верю. Это невозможно. Везде действуют свои законы, а у нас законы суровее, чем где бы то ни было. Так не бывает. Вот что, Павел Николаевич. — Неклясов повернулся к Пафнутьеву, потеряв интерес ко всем остальным в кабинете. — Надеюсь, вы не думаете, что я пришел сюда из-за этого пальто… Мне нужно было убедиться, что это не ваших рук дело.

— Убедились?

— Вы ведете себя спокойно… На вас не похоже. И новые ребята так не станут себя вести…

— Остается… — начал Пафнутьев.

— Да. — Неклясов склонил голову, уставившись в стол. — Да. Вы правы, Павел Николаевич. Павел Николаевич, — просяще заговорил Неклясов, — отдай мне моего Ерхова.

— Это кто?

— Раненый. Я ему получше уход организую… Отдай, Павел Николаевич.

— Да нет его у меня! В больнице, наверно.

— Была сложная операция, — пояснил Дубовик. — Сейчас он без сознания.

— Не отдашь? — тянул свое Неклясов.

— Операция прошла успешно, но парень в очень тяжелом состоянии, — опять ответил Дубовик…

— Ну ладно… Смотрите, — проворчал Неклясов. — На вашу ответственность.

— Не привыкать, — махнул рукой Пафнутьев. — Ответим.

Некоторое время молчали. Необходимые слова были сказаны, а двусмысленность происходящего была для всех очевидной: глава местной мафии и начальник следственного отдела сидели за одним столом и оба понимали, что наверняка им еще придется встретиться, правда, в другой обстановке. Усмехался Пафнутьев, понимая, что нет у него оснований взять сейчас Неклясова, это сознавал и сам Неклясов, тоже усмехаясь нервно и неопределенно. Через некоторое время в дверь заглянул Худолей.

— Павел Николаевич… Вопрос… Одно пальто брать или все четыре?.. Андрей просил уточнить…

— Он в кладовке? — спросил Пафнутьев.

— Да, я оставил его постеречь.

— Одно… У вас какого цвета пальто? — спросил Пафнутьев у Неклясова.

— Черное, — ответил тот, удивленный вопросом. — Конечно, черное.

— Тащите его сюда, — сказал Пафнутьев Худолею, провожая его взглядом, в котором была и досада, и озадаченность. Что-то насторожило Пафнутьева в происходящем, что-то было не так, но он и сам не осознал, что именно ему не понравилось. — До скорой встречи, — сказал Неклясову, увидев, что тот поднимается.

— Думаете, увидимся? — рассмеялся тот.

— Обязательно. Мир тесен. — Пафнутьев просто вынужден был пожать протянутую руку бандита.

* * *

Странные иногда вещи происходят со здоровыми молодыми людьми, не испытавшими в своей жизни ни затяжных тягостных болезней, ни почечных колик, ни сердечных приступов, жившими до какого-то времени, не задумываясь о собственном здоровье, принимая его как нечто само собой разумеющееся, вроде бы иначе и быть не может. И вдруг попадают они с неожиданной хворью в больницу, видят вокруг себя искалеченных, искромсанных бандитскими ножами и хирургическими скальпелями людей, видят стонущих, умирающих, измученных… И мужество им изменяет. Они убеждаются, что и их, никогда ни на что не жалующихся, тоже подстерегает смерть и умереть они могут если не к вечеру, то к следующему утру уж обязательно. Когда слабые и хилые, но закаленные бесконечными своими болезнями и мучениями лишь усмехаются, сильные стонут, прощаются с жизнью, доводят близких до полного изнеможения. И ужас их охватывает, и только тогда они в полной мере понимают собственную уязвимость, недолговечность, зыбкость существования.

Нечто похожее произошло и с Ерховым, отчаянным боевиком Неклясова. Его привезли к Овсову вместе с товарищем, но тот умер по дороге на глазах у Ерхова, тот самый, который всего полчаса назад был здоров, нагл и бесстрашен. А теперь вместо него лежала в машине окровавленная туша.

— Как он? — спросил Пафнутьев, заглянув через несколько дней к Овсову.

— Знаешь, слабак. — Овсов пожал плечами. — Нечасто таких приходится видеть. Если бы ты не сказал, что это крутой боевик, взят в перестрелке, я мог бы подумать, что он из тех, кто в подземных переходах кошками торгует.

— В чем же дело? Если он попал к Неклясову, то уже прошел какой-то отбор…

— Что-то на него повлияло. Может, смерть напарника, может, полная беспомощность, больничная обстановка… Знаешь, многие теряют сознание от вида бинтов, от запаха йода… Знаю одного парня… Ну, какой парень, ему уже за пятьдесят, всю жизнь водителем проработал, в переделках бывал… Пришел он ко мне по какому-то совсем не больничному поводу… И увидел на столе скальпель… Обычный скальпель, но, знаешь, сточенный почти до шила, представляешь, шило с режущей боковой поверхностью? Вот примерно такая железка на столе лежала. Он спросил, что это, дескать, такое? Скальпель, говорю, тонкие жилы перерезать… Мой водитель побледнел и тут же со стула на пол и соскользнул… Вот что-то похожее произошло и с Ерховым.

— С ним можно говорить?

— Вполне. Только не затрагивай больничных тем, лекарств, операций… Он ведь не знал, не догадывался, что люди его профессии рано или поздно попадают ко мне в руки… В лучшем случае, — усмехнулся Овсов.

— Почему в лучшем?

— В худшем случае они попадают в другие руки… Знаешь наш больничный анекдот?.. Приходит в палату человек в белом халате и начинает обмерять больного рулеткой. Больной спрашивает: «Доктор, вы что, решили новую пижаму выдать?» А тот и отвечает: «Я не доктор, я столяр».

— Какие-то анекдоты у вас тут… — поежился Пафнутьев. — Веди меня к нему. Хочу видеть этого человека. — Пафнутьев поправил во внутреннем кармане диктофон, еще раз нащупал пусковую кнопку, поскольку не часто ему приходилось прибегать к помощи этой изощренной техники. Да и в качестве доказательства подобные записи стали признаваться совсем недавно.

Поднявшись на этаж выше, Пафнутьев сразу ощутил себя в родной обстановке — в конце коридора маячил омоновец в пятнистой форме и с автоматом, второй прохаживался вдоль палат, третий маялся на лестничной площадке. Все они с подозрением проводили его взглядом, и, не будь рядом Овсова, вряд ли ему удалось бы вот так просто преодолеть эту преграду.

— Были попытки? — спросил Пафнутьев, кивнув в сторону пятнистой охраны.

— Были, — кивнул Овсов.

— Отразили?

— Отрезали, — поправил хирург.

— Это как?

— Просочился один как-то… Не знаю, то ли белый халат на себя напялил, то ли еще как… В общем, просочился на этот этаж, но как-то себя выдал… Ты не смотри, что ребята выглядят немного сонными… Это обманчивое впечатление. Ну, рванулся мужик в какую-то палату, однако оказался недостаточно шустрым… Омоновец дал короткую очередь, гуманную такую, по ногам… Вот одну и пришлось отрезать. Ему повезло, что все в больнице произошло, а то бы от потери крови скончался.

— Важную жилу перебили?

— Вену, — поправил Овсов.

— Будет жить?

— Будет… Но что это за жизнь?

— Да, с протезами тяжело. Закупать приходится, — сочувственно проговорил Пафнутьев. — Я слышал, несколько эшелонов заказали в Германии. Сейчас, кстати, вся Европа работает на нас — протезы штампуют тысячами, миллионами, детские, взрослые, женские. Даже по национальностям как-то различают.

— Остановись, Паша… Пришли…

Ерхов лежал, глядя в потолок. Лицо его было покрыто рыжей щетиной, белесый взгляд казался отрешенным. Увидев Овсова, он оживился, чуть сдвинулся, попытался подтянуться повыше на подушку.

— Ну что, доктор? — спросил он и одними лишь этими словами подтвердил все, что Овсов говорил о нем Пафнутьеву. — Надежда есть?

— Надежда умирает последней, — неловко пошутил Пафнутьев и, только произнеся эти слова, понял, что промахнулся. Ерхов затравленно взглянул на него, побледнел, хотя, казалось, куда ему дальше бледнеть.

— А сам-то как? — спросил Овсов.

— Да вроде держусь… Или это только кажется?

— Везет тебе, старик! — решительно заявил Пафнутьев, нащупав наконец тон, которым можно говорить здесь, в этой палате, с этим больным. Овсов с удивлением посмотрел на него, но вмешиваться не стал.

Для себя он уже определил состояние Ерхова по его вопросам, цвету лица, а температуру и прочие показатели состояния организма он знал по донесениям сестричек.

— Что значит — везет? — насторожился Ерхов.

— Ну как же? Твой приятель уже в лучшем мире обитает, похороны состоялись, народ свое отрыдал… А ты здесь балдеешь, на снегопад любуешься… Конечно, везучий.

Овсов только головой крутнул, услышав слова Пафнутьева, но опять промолчал, не приходилось ему еще видеть друга при исполнении обязанностей. Овсов понял — Пафнутьев решил не успокаивать Ерхова, не лишать его трепетного состояния и страха за свою жизнь. Видимо, так ему проще было задавать вопросы.

— Это из прокуратуры, — пояснил Овсов. — Хочет с тобой поговорить… Побеседуйте пока, а я пройдусь по палатам.

— Это… обязательно? — спросил Ерхов.

— Это более важно, чем твое выздоровление, старик! — опять брякнул Пафнутьев что-то несусветное, и Овсов поспешил выйти.

— Почему более важное?

— Потому что твое выздоровление — дело решенное, а я здесь представляю многих людей, для которых все испытания впереди. И потом, ты же должен подумать, что будет с тобой, куда отправишься, чем займешься после того, как выйдешь отсюда, если выйдешь, конечно.

— А почему могу не выйти?

— Некоторых выносят.

— Что… к тому идет?

— Старик, какой-то ты запуганный… Так нельзя. Это плохо. Держись, и все будет в порядке. Ты попал в руки лучшего врача этого города.

— Точно? — с надеждой в голосе спросил Ерхов.

— Сам не видишь?

— Вообще-то да…

— Он показывал пулю, которую вытащили из твоего бездыханного тела? Нет? Значит, не хотел тебя расстраивать. А мне показал. Даже подарил на память.

— А почему вам, а не мне?

— Потому что она мне нужнее. Я по этой пуле узнаю, кто в тебя стрелял, из какого ствола, в кого еще стрелял или намеревался выстрелить.

— Баллистическая экспертиза?

— Не совсем, но уже где-то рядом бьешь… — Пафнутьев придвинул табуретку и в тот момент, когда повернулся к Ерхову спиной, изловчился нажать в кармане кнопку диктофона. — Поговорим, — сказал он, усаживаясь плотно и всем своим видом давая понять, что разговор будет неторопливый и обстоятельный.

— Ну что ж… — пробормотал Ерхов. — Пусть так…

— Пару дней назад имел подробную беседу с Вовчиком, — сказал Пафнутьев как бы между прочим.

— Неклясовым?!

— Да. — Пафнутьев махнул рукой, давая понять, что это событие для него не столько уж и важное.

— Его взяли?

— В собственном кабинете с ним беседовал, — сказал Пафнутьев чистую правду. Лукавил Павел Николаевич, но что делать, это все-таки лучше, чем врать и постоянно бояться разоблачения. Даже в беседе с отпетым бандюгой не мог Пафнутьев скатиться к откровенной лжи, даже в таком вот положении не забывал он о собственном достоинстве. Гордыня это все, гордыня, но он не собирался отказываться от нее.

— О чем? — спросил Ерхов, глядя в потолок.

— На столе перед нами лежал железный кружочек. — Пафнутьев вынул из кармана и показал Ерхову крышку в целлофановом пакете.

— А почему в мешочке? — с нервной улыбкой спросил Ерхов. — Порезаться боитесь?

— Потому в мешочке, что все самые ценные вещи человек склонен прятать в мешочек, — рассмеялся Пафнутьев. — А если серьезно — отпечатки пальцев хочу сохранить.

— Понятно, — кивнул Ерхов. — Я как-то забыл, с кем разговариваю.

— Потолкуем? — спросил Пафнутьев.

— Попробуем…

— Нет, начнем без проб… В соседней палате лежит человек, которому ты уши обрезал… Бильдин. Помнишь такого?

— Не может быть! — Ерхов с ужасом уставился на Пафнутьева.

— Привести?

— Не надо. Я прошу… Не надо его приводить. Не хочу его видеть.

— А он не возражает… Всегда, говорит, рад встретиться…

— Нет, не сейчас, только не сейчас, я вас прошу! — шепотом закричал Ерхов.

— Как скажешь, — легко согласился Пафнутьев. — Поговорим без него… Скажи, будь добр, на фига ты ему уши отрезал?

— Неклясов…

— Нет-нет! Про Вовчика потом… Уши Бильдину оттяпал ты. Вопрос — зачем?

— Деньги мы с него требовали… Он упирался. Обещал, а потом стал упираться… Нету, говорит, разошлись, говорит… Неклясов рассвирепел… Он легко свирепеет, вы знаете?

— Наслышан.

— Ну, что… Приказал похитить мужика. Похитили… У того и охраны-то не было… Водитель с газовой хлопушкой… И все. Водителя устранили.

— Как?

— Ну, как, очень просто… Из баллончика в лицо прыснули. Он и вырубился. А Бильдину велели в машину садиться. Сел, не сопротивлялся. Побледнел только, дурным стал.

— Это как?

— Ну, как… То ткнется не туда, то дает мне портфель подержать, то говорит, у него на спине зачесалось, потом стал просить, чтоб позволили ему девочке позвонить… Поплыл мужик. Это бывает.

— Часто?

— Со всеми бывает, только по-разному… — без выражения продолжал рассказывать Ерхов. — Один в одно ударится, другой в другое… Один, помню, уделался… Стоит, а у него из штанины течет… По-разному. — Ерхов лежал, откинувшись на подушку, глядя в потолок. Лоб его покрывала испарина, рыжеватое, веснушчатое лицо казалось безжизненным.

— А Неклясов? Участвовал в похищениях?

— Нет, ему доставляли человека… Для последнего разговора.

— Он тоже уши отрезал?

— Пробовал как-то… Перемазался весь, рубашка в крови оказалась… Он очень переживает за свои шмотки… Как увидел, что рубашка в крови, тут же в истерику впал, содрал ее с себя, в камин затолкал и сжег.

— А это зачем?

— Ну… — протянул Ерхов, и легкая улыбка тронула его бесцветные губы. — С виду он вроде крутой мужик, он и в самом деле крутой, но у каждого есть свой пунктик… Неклясов боится следы оставлять. Если есть возможность, перчаток не снимает, даже ест в перчатках. Тонкие у него такие перчатки, черные. Лайковые… Если есть возможность не подписать бумагу, никогда не подпишет… Если надо записку передать, так напишет, что не сразу поймешь, о чем речь идет… Пунктик у него такой. Если вы с ним говорили, то, наверно, знаете. — Ерхов быстро взглянул на Пафнутьева.

— Знаю, — кивнул тот. — Воды попросил, а потом побоялся стакан взять… Видно, вспомнил Штирлица, как немцы на стакане отпечатки пальцев засекли…

— Во-во, — обрадовался Ерхов тому, что его поняли, что разговор идет честный, открытый и он ничего нового для этого человека не сказал, а значит, и в предательстве его никто не упрекнет.

— Бильдин говорил, что после того, как уши ему оттяпал, ты еще и на сковородке их поджаривал? — спросил Пафнутьев.

— Да ну, поджаривал… Это он с перепугу. Опять же, когда человек без ушей, ему что угодно может показаться… Было дело, бросил его уши на сковородку… Кто же думал, что на него это так подействует… Ну, в общем, как увидел он свои уши на сковородке, сразу и отключился. Неклясов говорит: а ну-ка ему нашатырь под нос…

— А где взяли нашатырь?

— Был у нас…

— Приготовлен?

— Да, в аптечке стоял.

— А что еще было в аптечке?

— Ну… Йод, бинты, лекарства всякие…

— Приспособления?

— Кое-какие…

— Какие именно? Утюги? — подсказал Пафнутьев.

— Да что утюги… Одна дамочка не хотела поделиться… — Ерхов усмехнулся. — Поделилась. Неклясов где-то вычитал про китайскую пытку… Берется трехлитровая стеклянная банка, туда помещается голодная крыса… Потом эту банку привязывают к животу горловиной. И крыса начинает вгрызаться в живот…

— Кошмар какой-то! — передернулся от ужаса Пафнутьев.

— Но до этого не дошло… Дамочка как увидела крысу у себя на животе, как почувствовала ее лапки с коготками, все отдала. Но, по-моему, она после этого немножко дурная стала.

— Это как?

— Рассказывали ребята… Только кто к ней прикоснется легонько, к руке, например, она в крик.

— Ее фамилия Забелина? — спросил Пафнутьев.

— Да, кажется, так… Забелина. Эля… Элеонора ее зовут.

— А кто это проделывал с крысой?

— Да все старались как могли… С ней же, с крысой, не так просто управиться… Самим бы уцелеть…

— Предложил Неклясов?

— Не то чтобы предложил… Приказал. Эля как увидела крысу в клетке, сразу готова была доллары отдать… Но Вовчик говорит: надо попробовать… Попробовали.

— А как вы узнали, что у нее есть деньги?

— Три овощных магазина в городе держит.

— Так… А яйца Веденяпину кто отрезал?

— Саша… Которого у Леонарда убили.

— Перемазался, наверно?

— Да нет, не очень… Как-то все удачно у него получилось.

— Тоже собаке отдали?

— Ну, не самим же есть.

— Поджаривали?

— На сковородку бросили, но так, для куражу… Мы заметили, что как только бросишь какой-нибудь орган… не знаю, как сказать… Как только бросишь на сковородку, человек сразу в отпад.

— И что же, понравились собаке человеческие яйца?

— А знаете, нет… Понюхала, помусолила, пожевала, а жрать не стала.

— Что же потом с ними сделали?

— В унитаз спустили.

— А Веденяпину показывали, как его яйца в унитаз спускаете?

— Ему тогда плохо было… Он только слышал, что воду спустили.

— Отдал деньги?

— А мы у него денег и не просили… Он подписал дарственную на дачу.

— Кому дача досталась?

— Никому… Дарственная потом пошла как юридическое подтверждение… Неклясов продал дачу… Вроде хорошо продал. Нам по тысяче баксов отстегнул.

— Каждому?

— Кто в операции участвовал…

— Слушай, ну а зачем все-таки вот так круто с мужиком обошлись? Можно было как-то иначе подействовать.

— А уже ничего не помогало… Вовчик в истерику… Да еще этот Веденяпин что-то про яйца сказал… Была какая-то шутка… Ну, Вовчик и взвился… Ах так, говорит… И пошло-поехало.

— Где все это происходило? — спросил Пафнутьев и даже дыхание невольно попридержал — самый главный вопрос свой задал.

Ерхов помолчал, медленно повернул голову к Пафнутьеву, встретился с ним взглядом.

— Ну вы даете, — проговорил он.

— Видишь ли, — ответил Пафнутьев, — то, о чем мы говорили до сих пор… Крыса в банке, уши на сковородке, яйца в унитазе… Это ведь все было известно из показаний потерпевших… Мы потрепались с тобой о подробностях, а суть известна… А вопрос у меня только один — адрес?

— Но вы знаете, что если скажу, то мне уже не жить?

— А так… жить?

— Не знаю… Как доктор скажет…

— Мы примем все меры безопасности, в этом могу тебя заверить со всей, как говорится, ответственностью.

— Не надо, — слабо шевельнул рукой Ерхов. — Сами знаете, что все эти меры безопасности не стоят и… Отрезанных ушей они не стоят. Вот эти ваши ребята в коридоре с автоматами…

— Откуда ты о них знаешь?

— Заглядывали… Даже сигареткой угостили. Хорошие ребята, но это… Пустое место… Вовчика они не остановят.

— Неклясова беру на себя, — заверил Пафнутьев.

— Никто его на себя взять не сможет, — вздохнул Ерхов. — Не обижайтесь, но Вовчик… Это даже не человек, как мне кажется, что-то другое… Вот нас расстреляли у Леонарда… Так просто он этого не оставит… Готовьте места в морге… Будут трупы…

— Но еще надо найти того, кто стрелял! — воскликнул Пафнутьев.

— Для него не обязательно, что это будет именно тот… Ему важно, чтоб трупы были.

— Хорошо, давай поступим так… Я переселю тебя в закрытую квартиру прокуратуры… О ней знаю только я, Пафнутьев Павел Николаевич…

— Так не бывает.

— Не понял?

— Не бывает, чтобы о служебной квартире знал только один человек… Наверняка знают еще несколько…

— Но ведь мои же люди! — вскричал Пафнутьев. — Это не городская больница! Закрытая квартира. Овсов будет тебя навещать, ты под присмотром… И потом, не сегодня все это произойдет, не завтра… Окрепнешь, наберешься сил… Через неделю-вторую и переселим… А? Опять же не один там будешь, под охраной… Ну?

— Подумать надо.

— Думай. И еще послушай… Я не всегда поступаю по закону… И сейчас готов слегка нарушить… Ради тебя. Хочешь — дам тебе паспорт, билет и отвезу на вокзал за минуту до отхода поезда?

— Обманете, — усмехнулся Ерхов.

— Нет, — сказал Пафнутьев. — Не обману.

— Матерью клянитесь! — с неожиданной твердостью потребовал Ерхов.

— Клянусь. — Пафнутьев не отвел глаз в сторону, не моргал.

— Хорошо… — вздохнул Ерхов. — Приговор себе подписываю… Ну ладно… Запоминайте. — И он закрыл глаза, чтобы сосредоточиться.

* * *

Худолей негромко постучал в дверь, приоткрыл ее и из коридора, не смея даже голову просунуть в дверной проем, не столько голосом, сколько глазами спросил:

— Позвольте, Павел Николаевич?

— А, Худолей! — закричал Пафнутьев, он каждого приветствовал так радостно, будто долго ждал этого человека и вот наконец мечта его заветная исполнилась и он увидел того, кто принесет ему счастливое известие. — Заходи, дорогой! Давно тебя жду!

Худолей кивнул, словно проглотил что-то, осторожно перешагнул порог, закрыл за собой дверь и медленно приблизился к столу какой-то странной походкой, ставя носки туфель немного внутрь, отчего весь делался несчастным и зависимым.

— Садись! — Пафнутьев широким жестом указал на стул у приставного столика.

— Спасибо… Я постою, — пробормотал Худолей, глядя в сторону. «О, как изменился эксперт за последние полгода! Что делает с людьми трезвость, во что она их превращает!» — мысленно воскликнул Пафнутьев, глядя на Худолея и вспоминая его горящие хмельные глаза, полные страсти и вожделения, вспоминая, как он дерзко и убежденно, с порхающими ладошками делился самыми тайными своими мыслями, желаниями, заранее зная, что они имеют право на жизнь, что достойны они и приличны, хотя и сводились в конце концов к приличной выпивке, хотя многие осуждали его за приверженность к коварному зелью, осуждали и даже кляли. Сейчас же стояла перед Пафнутьевым бледная тень прежнего Худолея, и ее единственное преимущество перед прежним Худолеем заключалось в трезвости. Очень сомнительное, между прочим, преимущество, грустно думал Пафнутьев, глядя на поникшего эксперта.

— Ну что ж, — сказал он. — Если тебе так больше нравится… стой. Порадовать пришел?

— Нет, Павел Николаевич… Огорчить.

— Ну давай… Огорчай. Опять, наверно, что-нибудь пропало?

— Пропало.

— Что на этот раз?

— Взрывчатка.

— Какая взрывчатка? — встрепенулся Пафнутьев. — Да сядь ты уже, ради бога, не могу я смотреть, как ты стоишь и раскачиваешься!

— Может быть, я и раскачиваюсь, Павел Николаевич, может быть… Но не от пьянства, — с назидательной горделивостью произнес Худолей. И добавил еще более назидательно: — Вот так.

— Если бы ты знал, как я сожалею о прежних временах, когда ты раскачивался от пьянства!

— Я тоже о них сожалею… Но это была молодость, Павел Николаевич.

— Тогда все прекрасно! Молодость вернется, Худолей.

— Вы думаете? — с надеждой спросил эксперт.

— Уверен. Давай подробности — что, где, когда, сколько?

— В нашей кладовке, если вы помните, лежат вещдоки… Вещественные доказательства, другими словами…

— Да знаю я, что такое вещдоки! — с раздражением воскликнул Пафнутьев. — Дело говори!

— Во время обыска, если вы помните, были изъяты взрыв-патроны… Упаковка… Двенадцать штук…

— Ну? — произнес Пафнутьев, охваченный дурными предчувствиями. Он прекрасно помнил эти роскошные, красивые в своей убойной мощи патроны, изготовленные в какой-то чрезвычайно развитой стране. В цилиндр размером с телефонную трубку были вмонтированы часы, которые позволяли устанавливать время взрыва. Пришел ты, к примеру, в кабинет к плохому человеку, изловчился, сунул ему в тумбочку, в корзину для бумаг, в книжный шкаф, в холодильник, в портфель, под креслом выискал симпатичное местечко — и ушел. А ровно через два часа с четвертью или через час с половиной, как ты сам того пожелаешь, раздается мощный взрыв, от которого мало что уцелеет. Дом, конечно, уцелеет, но от кабинета и его обитателя останутся одни воспоминания. Упаковку таких патронов удалось изъять во время одного из обысков в коммерческой палатке, торговавшей поддельной водкой и отвратительной бельгийской колбасой. Теперь Худолей докладывает, что патроны пропали. А Пафнутьев сам на них глаз положил, уж больно они ему понравились, и подумал он, преступно подумал о том, что патроны эти могли бы в трудную минуту очень пригодиться.

— Значит, так… Открываю я сейчас дверь… В порядке была дверь, замки не повреждены, следов отжима нет, да там и невозможен отжим, и в кладовке все в порядке… А пакета нет.

— Но его же невозможно унести в руках!

— Почему? — слабо улыбнулся Худолей. — Очень даже запросто. Этот пакет и в сумку поместится, и в портфель, а если завернуть его в газету, то он вполне сойдет за связку книг, коробку от обуви. И потом, знаешь… Он же мог их по одному выносить, если так легко в кладовку проникает.

— Так, — крякнул Пафнутьев. — Так, — повторил он, положив тяжелые кулаки на стол. — Когда у тебя пропала фотопленка, мы знали, кого подозревать, правильно?

— Знали, — кивнул Худолей.

— Кого подозреваем сейчас?

— Паша… — Худолей решился наконец назвать Пафнутьева по имени, как он называл его в прежней своей плохой и недостойной жизни. — И тогда, и сейчас проделал свой… Наш.

— С ключами у тебя порядок?

— Паша! — Худолей прижал к груди худенькие голубоватые ладошки. — Как перед богом!

— Не надо так высоко… Опустимся пониже… Кто знал об этих прекрасных патронах? Ах, какие были изделия! — сам себя перебил Пафнутьев. — Какие патроны! — простонал он. — Помнишь? Верхний колпачок поворачиваешь, напротив риски устанавливаешь время, через сколько часов и минут должен произойти взрыв… И пожалте! Хоть лучшему другу в машину сунь, хоть под воду, хоть в унитаз… Взрыв произойдет неизбежно! А, — крякнул Пафнутьев. — Жаль! Так кто же все-таки о них знал?

— За мной тупик, — скорбно сказал Худолей. — Со своими приятелями я порвал… К сожалению. Да они и не интересуются такими вещами, у них другие забавы.

— Помню, — кивнул Пафнутьев.

— Знать о патронах мог только человек, который участвовал в той операции. — Худолей исподлобья посмотрел на Пафнутьева, давая понять: от тебя, Паша, цепочка тянется.

— А кто участвовал? — спросил Пафнутьев. — Ты да я! И все!

— И двое оперативников, — подсказал Худолей негромко, но настойчиво. — И двое понятых, которые протокол подписывали… Оперативники приехали на машине, там был водитель…

— И нас с тобой Андрей привез…

— Вот-вот, — произнес Худолей, продолжая в упор смотреть на Пафнутьева. — Уже с десяток набирается…

— Пропала вся упаковка? — уточнил Пафнутьев.

— Да, с коробкой вместе.

— Двенадцать патронов?

— Было двенадцать, — поправил Худолей. — Но два мы использовали, испытали, так сказать, изделие… В коробке осталось десять. Вот они и пропали. Теперь будем ждать взрывов. Эти взрывы не спутаешь с другими.

— Так… Наверняка узнаешь?

— Да, Паша. Там очень своеобразная взрывчатка… Есть и еще признаки. Не ошибусь, не боись.

— Сегодня заметил?

— Только что.

— А когда их могли взять?

— Если честно — в течение последней недели. Я видел их, когда готовил заключение. Еще раз сходил посмотреть. Это было пять дней назад. Все они были на месте. В тот день Неклясов приходил, помнишь?

— Ну что, будем менять замок?

— А чего его менять? — Худолей передернул плечами и грустно уставился в окно. Но, помолчав, снова в упор посмотрел на Пафнутьева. — Помнишь историю с банком «Глобус»? Они замки поставили, каких свет не видел. Половину окон кирпичом заложили. Решетки из нержавейки на окнах поставили. Окна в подвал бетоном залили. У каждой двери по два автоматчика поставили… Броневик пригнали из Германии. Все двери заменили на стальные. И сигнализацию установили такую, что милиция дважды приезжала — мышь где-то пискнула… А чем кончилось? Бухгалтер взял все деньги и был таков. И до сих пор. Купил где-нибудь в Бразилии ресторан, балдеет на карнавалах, любуется, как черные красотки задами трясут…

— Ты хочешь сказать, — медленно проговорил Пафнутьев, — что у нас завелся внутренний враг?

— Да, Паша, — вздохнул Худолей. — Да. Или же у этого человека свои ключи, или же он воспользовался твоими… моими. Заменишь замок, он опять использует твои же ключи, если ему что-нибудь приглянется. Думай, Паша, думай. — Худолей поднялся.

— Пиши объяснительную.

— Зачем?

— Будем оправдываться. Нам же отвечать за эти патроны. Они во всех протоколах упомянуты. Мы не можем сделать вид, что их не было.

— Списать их надо, — подсказал Худолей. — Мы с тобой взорвали два? Взорвали. Напишем, что взорвали все двенадцать. Нарушим закон, сейчас все так делают.

— Нарушать можно… Но не так же часто!

— Думай, Паша, думай, — повторил Xудолей и неслышно выскользнул из кабинета, осторожно притворив за собой дверь.

* * *

Был уже вечер, синие зимние сумерки опустились на город. Вспыхнули фонари, на машинах зажглись подфарники, и сразу улицы стали наряднее и строже. Пафнутьев стоял у окна и смотрел вниз. Еще один день, суматошный и бестолковый, заканчивался, вот-вот должен был подъехать Андрей и отвезти его домой. Отношения с Андреем в последнее время почему-то сделались сдержаннее, разговоры получались обостреннее, причем без всяких на то видимых причин. Большого значения этому Пафнутьев не придавал, и без того хватало хлопот, а когда вспоминал, что надо бы поговорить с парнем, всегда получалось так, что было не до того. Так и тянулось. Постепенно он стал привыкать к новым отношениям, они сделались как бы даже нормальными, вроде иначе и быть не могло.

Пафнутьев увидел, как черная блестящая машина бесшумно вплыла во двор прокуратуры, — приехал Андрей. В этот момент прозвенел телефонный звонок, который опять бросил его в кучу событий, опять нарушил течение времени, плавное и размеренное.

Звонил Шаланда.

— Паша? — спросил он. И лишь по одному этому словцу Пафнутьев понял — что-то случилось. Голос у майора был сипловат от волнения, в трубке слышалось его возбужденное дыхание, будто Шаланда бежал к телефону. — Опять беспокою тебя.

— И опять некстати, — проворчал Пафнутьев, уже настроившийся на неторопливый вечерний лад.

— Терпи, Паша, терпи! — Шаланда, казалось, был счастлив, что ему удалось подпортить Пафнутьеву вечерние планы.

— Ладно, не тяни… Что там у тебя?

— Взрыв.

— Где? — спокойно спросил Пафнутьев, но напрягся, насторожился, потому что взрывов, неожиданных и непредсказуемых, он ждал каждый день после того, как обнаружилась пропажа в хранилище прокуратуры.

— В банке.

— Фердолевский? — спросил Пафнутьев.

— Откуда знаешь? — Шаланда был удивлен столь точным попаданием.

— Ждал, — сказал Пафнутьев.

— Давно?

— Уже неделю… Откуда звонишь?

— С места происшествия.

— Сейчас подъеду. — И Пафнутьев положил трубку.

Худолей оказался на месте, тоже не успел еще уйти. Сидел в фотолаборатории и с какой-то обреченностью перебирал снимки.

— Знаешь, Паша, о чем я думаю, — сказал он, увидев в дверях Пафнутьева. — Я думаю о том, что жизнь наша в конце концов сводится к одним лишь воспоминаниям… И живем мы, и совершаем что-то, общаемся и любим лишь для того, чтобы потом было что вспомнить. Тебе не кажется? — Худолей поднял на Пафнутьева затуманенный взор и печально улыбнулся.

— А знаешь, о чем я думаю? Я думаю о том, что прогремит следующий взрыв.

— А первый уже?

— Полчаса назад.

— У Фердолевского? — И Худолей угадал с первой попытки.

— Почему ты так решил?

— Если был обстрелян Неклясов, то следующее происшествие должно случиться с Фердолевским. Это как раскачивание маятника.

— Шаланда уже там, Андрей только что подъехал… Одевайся, он нас подбросит. Ты обещал, что можешь узнать наши взрывы… Давай… узнавай.

— Быстро он в дело пустил эту штуковину. Если это он…

— Кто он?

— Злоумышленник.

— Жду в машине, — сказал Пафнутьев и вышел из лаборатории.

Андрей поставил машину на привычном месте, и Пафнутьев сразу нашел его на просторном дворе прокуратуры. Когда подходил, Андрей предупредительно открыл дверцу, что последнее время случалось нечасто.

— Домой?

— Худолея подождем…

— Его тоже домой отвезти?

— Нет, Андрюша, нет. — Пафнутьеву не понравилось, что парень уже дважды произнес слово «домой». — Куда-то торопишься?

— Да нет… Куда мне торопиться…

— На место происшествия поедем. В банк Фердолевского.

— А что там?

— Взрыв.

— Надо же, — обронил Андрей. — Есть жертвы?

— Приедем — увидим.

— Давно?

— Не знаю… Думаю, где-нибудь в пределах часа. Шаланда только что позвонил, он уже там… А вот и Худолей. У него есть какие-то соображения по поводу этого взрыва, — произнес Пафнутьев слова, которые оказались совершенно неожиданными и для него самого. Не думал он об этом, не собирался сообщать кому бы то ни было подробности, слова выскочили как бы сами по себе. Андрея они чем-то зацепили. Пафнутьев почувствовал, что тот не остался равнодушным. Чуть сдвинулась рука на руле, Андрей передернул плечами, искоса взглянул на Пафнутьева.

— Прошу прощения, — сказал Xудолей, усаживаясь на заднее сиденье.

— Павел Николаевич говорит, что у вас есть какие-то соображения об этом взрыве? — спросил Андрей, и опять Пафнутьеву не понравился его вопрос. Он не должен был выдавать Худолею тему их беседы, тем более с подробностями, которые касались дела.

— Соображения? — удивился Худолей. — У меня? Что-то вы с Павлом Николаевичем путаете. В свое время у меня были соображения, и я частенько соображал… Но теперь все кончились.

Какой ни бестолковый человек был Худолей, но во всем, что касалось работы, неизменно соблюдал чрезвычайную осторожность, и вызвать его на разговор, на откровенность, обсудить с ним подробности… Это не всегда удавалось даже Пафнутьеву. Андрей явно взял на себя непосильную задачу.

Банк Фердолевского на первом этаже блочного дома был виден издали. Вертелась в сумерках милицейская мигалка, светились фары еще нескольких машин. Пафнутьев отметил светлый корпус машины «Скорой помощи». Толпились и люди, но немного, а если кто и задерживался, то ненадолго, тут же уходил по своим делам. И тому были свои причины. Во-первых, и взрывы в городе гремели не так уж редко, да и к банкирам мало кто испытывал сочувствие в подобных случаях. Многие ощущали даже удовлетворение, будто свершился наконец акт возмездия, восторжествовала справедливость и теперь жизнь пойдет куда лучше. За два-три года надсадного капитализма о банкирах сложилось устойчивое мнение как о мошенниках, обманщиках, проходимцах. Теперь уже не скоро удастся им избавиться от этого клейма, если вообще когда-нибудь удастся. Слишком много пострадавших они оставляли на своем пути в счастливое завтра — обманутых, обобранных, ограбленных.

Выйдя из машины, Пафнутьев решительно направился к входу. За ним семенил Худолей, перекошенный тяжелой сумкой. Его широкие штанины хлопали на зимнем ветру, как потускневшие знамена. Последним шел Андрей, из чистого любопытства решил взглянуть на место происшествия. В узком коридоре Пафнутьеву показалось даже тесновато, хотя людей здесь было и немного. В воздухе стояли пыль, запах гари, вонь дымящейся пластмассы. Услышав голос Шаланды, Пафнутьев направился туда и в конце коридора увидел место взрыва. Вывернутые двери, обгоревшие стены, дымящаяся аппаратура — факсы, компьютеры, пишущие машинки, телевизор. Вместо экрана чернела какая-то жутковатая яма, обнажившая прокопченные внутренности телевизора.

— Ну что, Паша! — воскликнул Шаланда. — Начинаем привыкать к новому виду преступлений! А?

— Привыкнем, — кивнул Пафнутьев.

— Неплохо рвануло, ох, неплохо! — Шаланда, казалось, был даже в восхищении от случившегося.

— Есть жертвы?

— Пострадавший один — господин Фердолевский. Владелец банка. Понес большие материальные убытки. — Шаланда показал на обезображенную технику. — Не знаю даже, оправится ли, не знаю!

— Оправится, — произнес сам Фердолевский, входя в приемную из своего кабинета. Был он высок, полноват, в движениях замедленный, в каждом жесте ощущались значимость, достоинство, даже состоятельность. Он пожал руку Пафнутьеву, и тот, сам того не желая, ощутил даже некоторую польщенность, хотя знал, прекрасно знал, что видит перед собой самого что ни на есть бандюгу и крупнейшего мафиози в городе, не считая, конечно, Неклясова. И Худолея поприветствовал банкир, тоже пожал руку, правда, на лице его возникло некоторое недоумение, уж больно тоща ладошка была у Худолея: неужели, дескать, и такое может быть? Андрея он попросту не увидел, безошибочно определив, что тот не относится к числу людей, которых он должен приветствовать. Но Андрей уже привык, что не везде водителей приветствуют так же, как и руководство. Он лишь усмехнулся понимающе: мол, знаком я с повадками криминальных банкиров, которые больше всего озабочены тем, как подчеркнуть собственную значимость.

— Ну, что у вас тут опять случилось? — спросил Пафнутьев, пройдя вслед за Фердолевским в кабинет. Здесь тоже были признаки разрушения — ввалившаяся внутрь дверь, сорванные шторы, рухнувшая люстра из хрусталя — видимо, немало потратил банкир денег, чтобы создать в своем гнезде обстановку уюта, благонадежности.

— Сами видите. — Фердолевский развел руки в стороны и окинул взглядом следы разрушения. — Громят нашего брата банкира. Видимо, таким образом добиваются социальной справедливости. — Фердолевский попытался уколоть Пафнутьева как представителя официальной власти.

— Вы что, в самом деле думаете, что взрыв устроили старушки, которых вы ограбили?

— Мы ограбили?!

— Константин Константинович, — медленно произнес Пафнутьев, и, пока он выговаривал длинное, слишком длинное имя-отчество Фердолевского, тот успокоился и немного остыл, — не будем о старушках, не будем о грабежах… Поговорим о взрыве. Когда это случилось?

— Ну… Теперь уже больше часа назад.

— Кто пострадал?

— Я. Больше никто. Взрыв произошел, когда все уже покинули помещение. Секретарша уходит в пять, в других отделах могут задержаться… Где-то в половине шестого и бабахнуло.

— Значит, убытки только материальные?

— А репутация?! Павел Николаевич, а репутация? Теперь все будут знать, что это банк, который иногда взрывается! Представляете?

— Думаю, основных клиентов не лишитесь.

— Почему вы так решили?

— Потому что ваши основные клиенты больше всего ценят доверительность отношений, ну и прочие мелкие подробности, о которых мы с вами знаем, но говорить не будем.

— Нет, отчего же! — в запальчивости воскликнул Фердолевский, но тут же смолк, поняв, что в самом деле не стоит обострять эту тему.

— А потому, Константин Константинович, — Пафнутьев произносил это имя старательно, выговаривая каждый слог, — что ваши отношения с основными клиентами носят криминальный характер. И только общая неразбериха в стране позволяет вам не только существовать, но и процветать.

— Это вы называете процветанием?! — Фердолевский опять развел руки в стороны.

— Как вы думаете, кто это сделал? — спросил Пафнутьев.

— Понятия не имею! — Фердолевский взял со стола газету, скомкал ее и вытер со стола пыль. Комок был жестким, по столу скользил с неприятным скрипом, и Пафнутьев весь содрогнулся от этого звука. Фердолевский сел за громадный черный стол, выбросил вперед руку, чтобы показался манжет рубашки, и подпер пальцем щеку, изобразив скорбь и растерянность.

— На прошлой неделе у вас была назначена встреча с Вовчиком. — Пафнутьев сознательно назвал того воровской кличкой, сразу давая понять банкиру, что знает о его связях. — Вы на встречу не явились. Пока Вовчик вас ожидал, его обстреляли… Один человек убит, второй — тяжело ранен. Вы не допускаете, что он нанес ответный удар?

— Ну что ж. — Фердолевский сел попроще, палец со щеки убрал, отъехал на кресле от стола, закинул ногу на ногу. — Ну что ж, давайте поговорим об этом… Видите ли… Тогда произошла накладка… Я опоздал на встречу. Есть уважительная причина… Когда все это случилось у Леонарда, я тут же связался с Вовчиком по телефону и все объяснил, заверил в полнейшем моем расположении.

— Он поверил?

— Вовчик никому не верит, — вздохнул Фердолевский.

— Хотите, чтобы мы занялись взрывом всерьез?

Фердолевский внимательно посмотрел на Пафнутьева большими своими навыкате глазами, отвернулся к окну, потом, сложив руки на столе, навис над ними большим тяжелым телом и замолк. Наконец поднял голову.

— Если я отвечу утвердительно… Это ведь потребует от меня активного участия в расследовании? Показания, заявления, протоколы, прочее… Верно?

— Конечно.

— А если отвечу отрицательно…

— Тогда мы не сможем рассчитывать на ваши чистосердечные показания и вынуждены будем считать происшедшее несчастным случаем.

Фердолевский не успел ничего ответить — в дверном проеме появилась фигура Худолея. Он медленно приблизился к столу, сел на подвернувшийся стул и уставился на Пафнутьева, ожидая позволения заговорить.

— Слушаю тебя внимательно.

— Значит, так… Рвануло в приемной… По счастливой случайности в помещении никого не было. Поэтому нанесен лишь некоторый материальный ущерб…

— Ха! — воскликнул Фердолевский. — Скажите, пожалуйста! Некоторый материальный ущерб? Да мне ремонт обойдется в сотню миллионов! Чтобы ответить ему должным образом, мне не нужны основания. Они у меня всегда есть, — жестковато произнес Фердолевский.

— Я пойду? — спросил Худолей.

— Да, — ответил Пафнутьев. — Завтра увидимся. Нам будет о чем поговорить?

— Найдется, — кивнул Худолей и боком, перекошенный своей сумкой с аппаратурой, вышел в пустой дверной проем, опасливо обойдя остатки люстры.

— Хороший работник? — спросил Фердолевский с улыбкой, кивнув в сторону ушедшего Худолея.

— Я бы хотел поговорить с вашей секретаршей, — сказал Пафнутьев. Не позволит он Фердолевскому обсуждать деловые качества и внешность Худолея, своего надежного помощника, а в недавнем прошлом и собутыльника.

— Она здесь. — Фердолевский попытался кого-то высмотреть в приемной, но, не увидев секретарши, громко крикнул: — Наташа!

В дверях возникла молодая девушка в распахнутой дубленке.

— Зайди.

Девушка подошла, села к приставному столику, предварительно постелив на него газету, вопросительно посмотрела на банкира.

— Это следователь, — сказал Фердолевский. — Он занимается сегодняшним происшествием. У него к тебе вопросы. Его зовут Павел Николаевич. А ее зовут Наташа, — сказал Фердолевский, повернувшись к Пафнутьеву.

— Хорошее имя, — сказал Пафнутьев. — Мне нравится. Я одно время встречался с Наташей, она тоже была в дубленке… Очень хорошее имя.

— Спасибо. — Девушка покраснела, бросив взгляд на Фердолевского.

— Скажите мне, Наташа… — Пафнутьев помолчал, подбирая слова. — Вы ведете запись всех посетителей?

— Обычно веду, но сегодня…

— Что сегодня?

— Их почти не было. Константина Константиновича все спрашивали по телефону… А когда узнавали, что он отсутствует, то и не приезжали.

— Так. — Пафнутьев, собравшийся было переписать всех, кто побывал в приемной, спрятал блокнот. — Так никто и не появился за весь день?

— Никто. — Наташа силилась вспомнить, моргала тяжелыми ресницами, беспомощно смотрела на банкира, словно умоляла помочь.

— Но почта была?

— Да… Была.

— Почтальон, курьер или заведующий отделом переписки. Как там у вас это называется, не знаю… Кто-то ведь принес почту?

— Курьер принес…

— Так, хорошо.

— Он и сейчас здесь. — Наташа поднялась было, чтобы позвать курьера, но Пафнутьев ее остановил:

— Подождите… Кто еще был?

— Уборщица… Потом заглядывали ребята из охраны…

— Зачем?

— Ну… Они заглядывают иногда…

— Кто именно? — резко спросил Фердолевский. — Кто пристает к тебе в рабочее время?

— Да ладно. — Наташа опустила голову. — Он больше не будет.

— Так. — Пафнутьев снова выводил разговор на нужное ему направление. — Кто еще?

— Вроде все… Да, милиционер приходил…

— Какой милиционер?

— Не знаю… Он Константина Константиновича ждал…

— Как это ждал? — спросил Пафнутьев. — Как он мог ждать, если шефа не было? Вы сказали ему, что шефа нет и не будет?

— Сказала, — кивнула Наташа растерянно. — Но он говорит, что, мол, подождет немного, вдруг подойдет…

— И подождал?

— Да, в приемной с полчаса побыл, наверно… Хотя нет, меньше. Минут пятнадцать.

— Вы ждали кого-то из милиции? — спросил Пафнутьев, повернувшись к Фердолевскому.

— Нет, сегодня не ждал… Но иногда заглядывают.

— Зачем?

— Подпитываются, — усмехнулся Фердолевский. — Жить хотят.

— О чем говорили? — спросил Пафнутьев у Наташи.

— Ни о чем, — улыбнулась девушка. — О чем говорят в таких случаях… Как зовут, давно ли работаю, не обижает ли начальство… Сколько зарабатываю, спросил.

— А ты? — резковато подал голос Фердолевский.

— Сказала, что это коммерческая тайна. Сказала, что по зарплате секретаря можно многое узнать о банке…

— Так и ответила?

— Да…

— Молодец! — воскликнул Фердолевский.

— Этот милиционер… — Пафнутьев снова перевел разговор на нужную ему тему. — Он хотел видеть начальство, поговорить, что-то передать?

— У него какой-то пакет был в руках…

— Он оставил его?

— Нет, унес с собой. Сказал, что должен был лично передать в руки.

— Уж если вы с ним так мило беседовали все пятнадцать минут, скажите, Наташа, как он выглядел? — спросил Пафнутьев.

— Ну, как… Нормально. Молодой парень, улыбался, зубы на месте… Форма сидит хорошо. — Девушка улыбнулась.

— И никаких отличительных признаков? Кольцо на пальце, бородавка на носу, шрам на щеке, в ухе серьга? Ну? Хоть что-нибудь отличало его от всех остальных милиционеров страны?

— Усы, — сказала Наташа. — У него такие… Хорошие усы, большие. Не то что у некоторых… Шнурочком… Пышные такие усы, красивые. Сейчас таких почти никто и не носит.

— Чем кончилась ваша беседа?

— Ничем. Он посмотрел на часы, заторопился, попрощался и вышел.

— Вспомните, Наташа… Вы хоть на минуту выходили из приемной? В коридор, в кабинет, может быть, еще куда-нибудь по своим надобностям?

— Выходила? — Наташа задумалась. — Вроде нет… А, вспомнила… Закипел чайник, я чай поставила… И он закипел… Я взяла заварной чайник и вышла, чтобы выбросить старую заварку… Туалет у нас почти напротив… Я вытряхнула заварку, ополоснула чайник и вернулась. На это ушло… Ну, минута, ну, две… Не больше.

— И после этого милиционер ушел?

— Да. Я предложила ему чаю, но он отказался. Спросил, надолго ли я еще задержусь, не проводить ли… Я отказалась, и он ушел.

— После него кто-нибудь был?

— Рабочий день заканчивался. Нет, больше никто не появлялся. Звонки были, спрашивали Константина Константиновича…

— По телефону вы всем отвечали, что его сегодня нет и не будет? — спросил Пафнутьев.

— Да.

— И много было таких звонков?

— Да, наверное, не меньше десятка.

— Все, у меня больше вопросов нет, — сказал Пафнутьев, поднимаясь. — Вас пригласит наш следователь, Дубовик его фамилия… Пожалуйста, вы ему все и повторите. Если еще кого-нибудь вспомните, конечно, расскажите и о нем… Вы знаете людей Вовчика? — спросил Пафнутьев у Фердолевского. — У него нет в штате усатого?

— Выясню, — хмуро сказал банкир. — Обязательно выясню.

— Желаю удачи. — И Пафнутьев направился искать Шаланду.

— И я вам желаю удачи, — сказал ему вслед Фердолевский.

— Зайдите к нам завтра, — обернулся Пафнутьев. — Поделимся находками, обсудим поиски.

— Зайду.

* * *

Пафнутьев ходил по собственной квартире сосредоточенно и угрюмо, ходил, не раздеваясь, не снимая обуви. Еще проходя по двору, он заметил что-то неладное, в чем было нарушение обычного порядка. Сначала он не придал этому значения, просто отметил про себя, что его окна почему-то темные, свет не горел ни на кухне, ни в комнате. Это было тем более странно, что всего час назад он звонил домой и Вика была на месте, была, как всегда, весела и занозиста. Но когда, позвонив в дверь, он не услышал в ответ ни звука, когда он позвонил снова и никто не открыл ему, Пафнутьев насторожился. Он осторожно вставил ключ в замок, повернул его, ключ повернулся только один раз. Значит, дверь не закрывали, ее просто захлопнули. Вика так не поступает, она обязательно закрывает дверь на все повороты всех ключей. И правильно делает. Хотя иногда это раздражало Пафнутьева, когда ему приходилось открывать дверь, используя все ключи.

Объяснить эти маленькие несуразности можно было только одним — Вика прикорнула где-нибудь и заснула. Но Пафнутьев тут же отбросил эту версию — он разговаривал с Викой час назад. Ни о каком сне, усталости не было и речи. Она могла в темноте смотреть телевизор, но не могла не услышать его звонков.

Пафнутьев тяжело вздохнул, он был почти уверен, что его ждут неприятности. Когда он вошел в квартиру и включил свет, отпали последние сомнения, угасли последние надежды. В квартире явно побывали чужие… Причем следы оставлены сознательно, чтобы у него не было никаких сомнений, чтобы все стало ясно с первого взгляда. Посредине кухни валялась разбитая тарелка, в комнате лежал опрокинутый стул, в прихожей одежда сброшена на пол. И характер, и размер погрома Пафнутьев определил сразу. Ущерба почти не было, но беспорядок был очевидный, не заметить его нельзя. Во всем чувствовалась нарочитость, кто-то спешно пытался создать видимость разгрома. Причем, как заметил Пафнутьев, действительного разгрома не было. Ваза, которую подарил Халандовский на свадьбу, стояла на полу целая, хотя столкнуть ее с полки не составляло труда. Нет, ее сняли с полки и поставили на пол. Из одежды в прихожей, насколько Пафнутьев смог оценить, тоже ничего не пропало.

Зато пропало главное — в доме не было Вики. Еще раз обойдя все комнаты, заглянув во все кладовки, окинув взглядом кухню, туалет, ванную, Пафнутьев принял единственно правильное решение — он включил свет во всех комнатах, давая знать незваным гостям, что он уже дома, все понял и готов разговаривать.

И тут его взгляд упал на одиноко лежащую туфлю, обычную черную туфлю на высоком каблуке. Сколько он ни искал — второй не было. И он понял, Вика дала ему знать, что вышла из квартиры не по своей воле. В одной туфле вышла. Другими словами, ее вывели.

Не раздеваясь, Пафнутьев сел в кресло, поставил перед собой телефон и приготовился ждать. Но тут же, спохватившись, набрал номер Дубовика. Тот, к счастью, оказался на месте, к счастью, поднял трубку, потому что была у Дубовика дурная привычка: когда заканчивалось рабочее время, он не поднимал трубки, сколько бы кто ни звонил. А тут поднял.

— Вас слушают, — несколько церемонно произнес Дубовик.

— Именно это мне и требуется. Слушай внимательно…

— Слушаю!

— И не перебивай. На мою квартиру совершено нападение. В комнатах беспорядок, перевернуты вещи, разбросана мебель и так далее. Нет Вики.

— В каком смысле?

— Мне кажется, в том смысле, что ее похитили. Наверняка будут звонить. Срочно включай все свои каналы, и пусть засекают, кто звонит, откуда, зачем. Адрес, номер телефона…

— А санкция прокурора?

— Забудь. Понял? Забудь о всех санкциях. Потом получим. Мне будут звонить. Хочу знать откуда.

— Думаешь, что они такие дураки?

— Я ничего не думаю. Понял? И тебе запрещаю думать точно так же, как запретил думать себе. Только делай, только выполняй. И больше ничего. Я хочу знать, откуда будут звонить. О законах и правах человека подумаем потом, если у нас будет время. Вопросы есть?

— Нет, все ясно.

— Счастливый человек, — проворчал Пафнутьев и положил трубку.

Он разделся, сбросил куртку на диван, рядом положил берет и опустился в кресло. Посмотрев сейчас на Пафнутьева, вряд ли кто мог предположить, в каком состоянии находится начальник следственного отдела. Его лицо, как обычно, выглядело спокойным и невозмутимым, можно было бы его назвать и сонным, поза в кресле казалась расслабленной, почти ленивой, пальцы с некоторым равнодушием барабанили по подлокотнику кресла, а голова, склоненная к одному плечу, выдавала неспешные раздумья. И даже человек, хорошо его знавший, а такого человека, в общем-то, и не было на земле, так вот, будь такой человек рядом, и он вряд ли бы догадался, что Пафнутьев находится в крайней степени гнева и нет сейчас в мире сил, которые остановили бы его, заставили бы от чего-то отказаться. Ни одна статья Уголовного кодекса, ни одно соображение нравственности или совести не могло его остановить. Если говорить откровенно, в кресле сидел уже не Павел Николаевич Пафнутьев, над которым могли и посмеяться при случае, ничем не рискуя, сидело некое чудовище, готовое на самое страшное, чудовище, не знающее пощады, не знающее сомнений и колебаний.

Когда раздался звонок, Пафнутьев удовлетворенно кивнул. Но ошибся, звонил Дубовик.

— Все остается в силе? — спросил тот.

— Ты все сделал?

— Да.

— Хорошо.

— Что-нибудь нужно?

— Найди Андрея… И пусть сидит в машине недалеко от моего дома. Он знает где…

— Подключить Шаланду?

— Позвони и скажи… В общем, ты знаешь, что ему сказать. Как только у меня будут новости, я сам позвоню… Пусть будет наготове.

— Понял. Мне еще позвонить?

— Да. Мало ли чего…

— Паша, только ты того… Не очень. — Дубовик, старый следователь, мудрец и психолог, почувствовал состояние Пафнутьева и, кажется, содрогнулся. Но нашел в себе и слова, и силы предупредить Пафнутьева, чтобы он хоть немного подумал о том, что собирается совершить.

— Я в порядке, — ответил Пафнутьев и положил трубку.

Пафнутьев еще раз прикинул случившееся, пытаясь взглянуть на событие с одной стороны, с другой. И приходил к одному и тому же выводу — Неклясов. Судя по наглости, неожиданности, по той безрассудности, которая здесь вылезала из каждой подробности. Нет, кроме него, вряд ли кто мог решиться на подобное. В конце концов, он начальник следственного отдела, и позволить поступать с собой вот так… Время от времени рука его как бы сама собой тянулась к левой подмышке и касалась разогретой рукоятки пистолета. Он даже не вынимал его, не осматривал, заранее уверенный в том, что машинка в порядке и готова к действию.

Квартира не ограблена, можно даже сказать, что чужаки вели себя с некоторой деликатностью. Пафнутьев еще раз взглянул на хрустальную вазу, которая так и осталась стоять на полу у окна, — ее не прихватили с собой, не разбили, поставили на пол с большой осторожностью.

Пафнутьев надеялся, что с такой же осторожностью бандиты отнесутся и к Вике. Надеялся, предполагал, но в то же время знал наверняка, что надругаться над женщиной — первое средство давления. Даже если им и не хочется этого, даже если при этом не испытывают никаких приятных ощущений, они чувствуют себя обязанными задрать подол. Иначе над ними будут смеяться. Так что это еще и способ самоутверждения.

Как ни ждал Пафнутьев звонка, но когда он прозвенел, то заставил его вздрогнуть. Пафнутьев не торопился. Он выждал три звонка и только после этого поднял трубку.

— Да, — сказал он. — Слушаю.

— Павел Николаевич? — раздался вкрадчивый голос, и Пафнутьев сразу понял — они.

— Да, это я.

— Вы все поняли?

— Нет, не все… Я не знаю, с кем говорю.

— Это неважно.

— Что вы хотите?

— Дружить хотим, Павел Николаевич.

— Ну и дружите… Кто мешает?

— Мы с вами хотим дружить.

— И в чем это будет выражаться? Как будет выглядеть? К чему сведется?

— Ничего нового… Законы дружбы вам известны. Друзья помнят друг о друге, выручают в трудную минуту… Держат совместную оборону против плохих людей, обстоятельств, событий.

— Это вы побывали у меня дома?

— Заметили?

— Повторяю: вы побывали у меня дома?

— Пришлось таким вот необычным способом привлечь к себе внимание. Дело в том, что…

— Где Вика?

— С ней все в порядке. Она здесь, недалеко…

— Дайте ей трубку. Хочу убедиться в том, что с ней все в порядке.

— Это невозможно… Я звоню из автомата, а она в помещении.

— Тогда передайте трубку Вовчику.

На том конце провода возникла заминка. И чем больше она длилась, тем увереннее чувствовал себя Пафнутьев, кажется, он попал в точку. Если Вовчик здесь ни при чем, то почему молчат? Значит, Вовчик действительно рядом, слушает разговор, и теперь они пытаются понять, где оплошали, где выдали себя?

— Не понял? — наконец произнес голос все с той же вкрадчивостью, но теперь в нем была и растерянность.

— Значит, так, разговаривать с вами буду только после того, как услышу голос Вики. — Пафнутьев положил трубку. И тут же пожалел об этом, чертыхнулся, но делать было нечего. Дело в том, что чем дольше он говорил, тем больше у Дубовика и Шаланды было бы возможности выйти на похитителей. Но, с другой стороны, Вовчик теперь будет знать, что никто не пытается его засечь, что игра идет открытая. Вот если позвонит, тогда можно будет разговор затянуть подольше.

Так и получилось — телефон зазвонил минут через пять.

— Вовчик говорит, — услышал Пафнутьев голос в трубке и сразу узнал его, это действительно был Неклясов. Нагловатый голос, надломленный, почти скрипучий тембр и уверенность человека, который знает, что может позволить себе что угодно, который не привык сдерживать себя ни в чем.

— Слушаю тебя, Вовчик. — Пафнутьев сразу дал себе команду говорить как можно неопределеннее, чтобы разговор затянулся подольше, чтобы успели, успели ребята засечь этих звонарей.

— Ну, если слушаешь, то слушай… Баба твоя в порядке…

— Ее зовут Вика.

— А мне плевать, как ее зовут. Мне это не нужно вовсе.

— Что же тебе нужно?

— Ерхов. Он мой человек, отдай мне его, Паша.

— А меня зовут Павел Николаевич, — проговорил Пафнутьев, радуясь еще одной возможности затянуть разговор. Он никогда не возражал, когда его называли Пашей, кто бы ни обратился. Пафнутьев не оброс еще административным жирком и легко сходился с людьми, не чувствуя большой разницы между последним алкоголиком и первым секретарем. И то, что он сейчас поправил Вовчика, сделал вид, что оскорблен таким обращением, было продиктовано все тем же желанием затянуть разговор.

— Я могу назвать тебя даже многоуважаемым Павлом Николаевичем, но Ерхова отдай. Я понимаю, он тебе нужен для суда, ты ведь посадить меня хочешь?

— Хочу. Это самое большое мое желание…

— Запомни, Паша… Открою тебе тайну… Суда не будет. Не надейся. Осоргин, этот мудак, а не судья… не решится вынести мне приговор, если в нем будет хоть день заключения… Только условный, только условный, Паша. Ерхов откажется от всех показаний, если я буду в зале суда. Только без меня, только один на один с тобой он сможет что-то там провякать. А у твоего потерпевшего Бильдина я в следующий раз отрежу не только уши, но и кое-что еще… И он об этом знает.

— Что ты хочешь?

— Ерхова.

— Зачем?

— Хочу задать ему пару вопросов.

— Может быть, я смогу ответить?

— Ты ответишь немного позже, Паша.

— Но отвечать придется?

— А куда же ты денешься? — Неклясов рассмеялся. — Некуда тебе деваться, Паша. Я знаю о прошлых твоих подвигах… Своего же начальника упек, этого недоумка Анцыферова… Сейчас он мне столы накрывает… Байрамов… Что-то ты там с ним сделал… Тоже хвалиться нечем… Простая душа, наивный, бесхитростный человек, любитель шашлыков и полненьких девочек… Дитя гор, как говорится… Мы другие, Паша. Мы тоже не стоим на месте. Не отдашь Ерхова, верну тебе твою Вику или как ты ее там называешь… По частям верну. Но всю. Себе ничего не оставлю. Хотя у нее кое-что есть из того, что мне бы хотелось оставить.

— Напрасно ты так со мной, Вовчик, — проговорил Пафнутьев негромко. — Напрасно.

— А я со всеми так, Паша. И потом, знаешь, Вика… Она меня обидела. Смеялась, когда я сказал, зачем ее к себе пригласил… Очень в тебя верит. Знаешь, что она сказала? Сказала, что я — труп.

— Так и сказала?

— Представь, Паша. Ну, кто же после этого не обидится?

— Она права, Вовчик, она всегда права.

— Ладно, не будем. Жизнь покажет. Мы сговоримся?

— Придется, — сказал Пафнутьев, стараясь показать, что тяжело ему идти на такой торг, как крепко взял его Неклясов. — Встретиться надо.

— Зачем?

— Я не могу всего сказать по телефону.

— Есть что сказать?

— Найдется, — опять ответил Пафнутьев вроде вынужденно, но неопределенно.

— А без этого нельзя?

— Нет. Исключено.

— Ты ставишь условия, Паша… Я к этому не привык.

— Вовчик, перестань мне пудрить мозги. Ты ставишь условия. Сейчас я в зажатом положении. И я предлагаю… Если хочешь разговаривать серьезно, давай встретимся.

— Где?

— Где угодно. На любом перекрестке, в любой машине… Можем даже к Леонарду заехать.

— К Леонарду? — озадаченно проговорил Неклясов. — С одним условием… Ты будешь один.

— Разумеется.

— Хорошо, я подумаю. Сиди и жди моего звонка. Больше говорить не могу, потому что знаю твои хохмы… Наверняка уже к этому автомату машина с твоими костоломами несется. А? — расхохотался Неклясов.

— Несется, — подтвердил Пафнутьев.

Ответа он уже не услышал — раздались частые короткие гудки. И Пафнутьев со вздохом положил трубку.

* * *

Пафнутьев с Андреем сидели у телефона третий час, но ни одного звонка за это время так и не прозвучало. Оба маялись, поглядывали друг на друга, и сомнений в их молчаливых взглядах становилось все больше: правильно ли рассчитано положение? Верно ли они поняли Неклясова? Однако ничего другого им не оставалось, и оба продолжали нести тяжкую вахту. Пафнутьев время от времени уходил на кухню и возвращался со свежим чаем, причем заваривал все круче, все чернее, так что уже и лимон не обесцвечивал его.

— Ничего, позвонит, — бормотал Пафнутьев. — Позвонит, шкурой чую…

— Будем ждать, — невозмутимо отвечал Андрей. Ждать он умел, Пафнутьев уже знал, что ожидание, терпение, смирение — самые сильные его стороны. Он умел ждать, не испытывая никакой тягостности, словно даже наслаждался покоем и неопределенностью. И Пафнутьев был благодарен ему за это. Если бы еще и Андрей вот так же поминутно взглядывал на часы, на телефон, прислушивался бы к звукам на площадке и во дворе, подбегая к дверям, едва заслышав какой-нибудь странный звук, тогда уже вообще можно было бы умом тронуться.

— Анцыферов позвонил два часа назад. И ясно сказал — жди звонка.

— Леонард на них работает, не на нас…

— Он на себя работает. И всегда на себя работал. Но не посмеет со мной шутки шутить. Просто не посмеет.

— Значит, сказал только то, что ему велели, — невозмутимо проговорил Андрей.

— Может, позвонить ему?

— Я бы не стал… Он представляет себе ваше состояние… Понимает, чьи слова передал.

— Дерьмо! — в сердцах сказал Пафнутьев.

— Почему?.. Нашел мужик свое место, свою нишу… Неплохо себя в ней чувствует… С деньгами у него неплохо… А что касается дерьма… Он не стал другим. Он стал более откровенным. И только.

— Андрей, ты в самом деле спокоен или умеешь держать себя в руках?

— И то и другое.

— Это как понимать?

Андрей допил свой чай, отставил чашку, осторожно установив ее на блюдечко, откинулся в кресле и только после этого коротко взглянул на Пафнутьева.

— Неклясов позвонит в любом случае… Другой вопрос, согласится ли он встретиться этим вечером?.. Но позвонит. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что его звонка ждут, что вы на пределе, созреваете потихоньку… Если все состоится, предстоит рисковая работа… К ней надо быть готовым. И я стараюсь сохранить эту готовность.

— Трактор хорошо поставил?

— Нормально. Как раз напротив окна.

— Трос не стащат?

— Могут, конечно… Но Леонард настойчиво борется с проявлениями хулиганства в своем районе… И Неклясов там время от времени гоняет всяких шибздиков… Не должно, Павел Николаевич. Опять же он спрятан, заперт. Нужно иметь очень своеобразные интересы в жизни, чтобы покуситься на этот тяжеленный трос, утыканный стальными иглами оборванных проводков, перемазанный всем липким и вонючим, что только есть на белом свете… Не думаю.

— А вдруг какой-нибудь идиот поставит свою машину прямо перед трактором и ты не сможешь сдвинуться?

— Предусмотрел, — ответил Андрей.

— Как?

— Впереди проезд… Если он перед трактором поставит машину, то перегородит движение… Не поставит. А если уже поставил, там сейчас такое творится… Он своей машины не найдет.

— И длина троса позволяет?..

— Позволяет, Павел Николаевич.

— А твою машину не загородят?

— Авось, — улыбнулся Андрей.

— Ну ладно, — вздохнул Пафнутьев и, поднявшись, с тяжелым вздохом отправился на кухню ставить очередной чайник. — Знаешь, — сказал он, вернувшись, — только теперь я в полной мере представил твое состояние, когда ты искал свою девочку… Только теперь…

— Конечно, это была истерика… Но я все сделал правильно.

— Ни в чем не раскаиваешься?

— Нет. Хотя в одном оплошал… Мне нужно было самому отвезти ее на запасную квартиру и выдернуть там телефон.

— Нет, Андрюша… Всего предусмотреть нельзя… Всегда у противника остается шанс… А задним умом… Что об этом говорить… Задним умом все богаты.

— Не думаю, Павел Николаевич, что с Викой они решатся сделать что-то похожее.

— Дай бог.

— Не думаю… С вами связываться опасно.

— Да? — удивился Пафнутьев.

— Вы еще более безрассудный человек.

— Неужели?

— Взгляните на себя со стороны… Вы хоть представляете то, что мы с вами затеяли?

— А что мы затеяли? — невинно спросил Пафнутьев. — Мы вдвоем бросаем вызов банде, с которой не могут справиться прокуратура, милиция и суд вместе взятые. Неужели мы с тобой такие крутые ребята?

— А почему бы и нет? — усмехнулся Андрей. — Главное — не мельтешить. И не задумываться о последствиях.

— Согласен, не будем задумываться о последствиях. Ты уверен в себе?

— Павел Николаевич, я не отступлюсь, даже если вы дрогнете и я останусь один. Вряд ли добьюсь успеха, но не отступлюсь.

— Даже так? — озадаченно спросил Пафнутьев. — Почему?

— Две причины… Мне не нравится эта публика… Неклясов с компанией.

— А вторая?

— Мне нравится Вика.

— Ну что ж, — рассудительно произнес Пафнутьев. — Обе причины достаточно уважительные.

И в этот момент раздался звонок. Пафнутьев тут же бросился к телефону, но Андрей положил руку на трубку и осуждающе посмотрел на Пафнутьева.

— Не надо торопиться, — сказал он. — Только со спокойным дыханием. И с легким пренебрежением. И с полной уверенностью в победе. — Пока он произнес все это, прозвучали три звонка. И Андрей убрал руку с трубки.

— Да? — сказал Пафнутьев. — Слушаю.

— Павел Николаевич? Добрый вечер… Неклясов беспокоит. Вовчик.

— Слушаю тебя, Вовчик.

— Вы все еще хотите со мной говорить?

— Да надо бы…

— Значит, наши желания совпадают, — усмехнулся Неклясов. — О чем будем беседовать?

— О женщинах.

— Обо всех вообще?

— Нет, об одной. И в частности.

— Как я вас понимаю, Павел Николаевич!.. Как понимаю!.. Когда пропадает близкий, нужный, любимый человек… Это печально. Но все в человеческих силах, все можно исправить. Вы со мной согласны?

— Конечно, Вовчик, конечно. Сегодня мне остается только соглашаться.

— А завтра?

— Будет день, будет пища, — уклончиво ответил Пафнутьев. — Повидаться надо, Вовчик. Нам с тобой есть о чем поговорить.

— Мы же говорим, а?

— Повидаться надо, — повторил Пафнутьев жестко.

— Мне страшно, — засмеялся Неклясов. — Мне говорили, что человек вы не очень, доверяться вам опасно.

— Не надо мне доверяться. Доверься своим ребятам. Встретимся у Леонарда. Через полчаса. Приду один. Не возражаю, если твои ребята за мной приедут. Чтобы тебе уж совсем спокойно было. Ну? Подойдет твоя машина, меня отвезут к Леонарду. Там у тебя все схвачено. И потолкуем.

— Поторгуемся? Отдашь Ерхова?

— Можем и поторговаться, — уклонился Пафнутьев от прямого ответа.

— А у Леонарда уже двадцать твоих оперативников за столиками сидят? — усмехнулся Вовчик.

— Никого там нет. Я не буду рисковать Викой. И Леонард не будет рисковать. Он же знает, что шутить с тобой нельзя, что его голова первой покатится.

— А почему не по телефону? — продолжал упрямиться Неклясов.

— Есть причины.

— Понял, — сказал Неклясов. Пафнутьев наверняка мог утверждать, что ничего, кроме возможного прослушивания, в голову Неклясову не пришло.

— Ну? Высылаешь машину?

Неклясов молчал. Потом спросил:

— «Хвоста» не будет?

— Если будет «хвост», не будет встречи. Только и всего.

— Высылаю… Мой «Мерседес» знаешь?

— Все они одинаковы, — усмехнулся Пафнутьев, зная, что слова его не понравятся Неклясову: у того «Мерседес» был не такой, как у всех, большой какой-то, посольский, что ли.

— Не все, — поправил Неклясов. — Мой узнаешь. Через пятнадцать минут он перед твоими окнами фарами помигает. Садись и… Ни о чем не думай. Ужин за мной.

— Ну что ж. — Пафнутьев помедлил. — Поужинаем. — Он почувствовал, что снова настаивать на том, что встреча должна состояться только у Леонарда, было бы ошибкой, слишком налегать было нельзя, но, подхватив разговор об ужине, он тем самым еще раз заставил Неклясова подумать о Леонарде.

— Если аппетит будет, — рассмеялся Неклясов.

— Будет! — заверил Пафнутьев и положил трубку.

И посмотрел на Андрея. Тот как сидел в кресле, так и остался сидеть, не сделав за весь разговор ни одного движения.

— Ну что? — спросил он.

— Вроде согласился… Но сам знаешь, все, что касается Неклясова, непредсказуемо, невнятно и истерично. Обещал подослать машину за мной.

— Когда?

— Через пятнадцать минут. Давай так… Ты выходишь прямо сейчас и, не ожидая неклясовского «Мерседеса», дуешь к Леонарду. Если подозревают «хвост», они его не увидят. И все сделаем по плану. Я постараюсь затащить его в кабинет Леонарда. Авось что-нибудь получится.

— А если он повезет в другое место?

— Значит, операцию отменяем.

— Но тогда у него будет уже два заложника?

— Что делать… Винтовка у тебя есть, патроны тоже… Начинай отстрел.

— С кого начинать? — улыбнулся Андрей. — С Неклясова?

— Думаю, что лучше с его окружения… Оголить его немного. А там решай сам, по настроению. Сможешь?

— Не привыкать. — Андрей поднялся, направился в прихожую. Пафнутьев, как заправский гардеробщик, подал ему куртку, помог надеть, протянул кожаную кепку.

— В машину сразу не садись… Попетляй по дворам. Не исключено, что его люди уже где-то здесь.

— Авось… — Андрей вышел и, не оглядываясь, побежал по лестнице вниз.

Пафнутьев в раздумье походил по квартире, прикидывая, как бы подготовиться к встрече с Неклясовым. Начал было вязать кожаные ремни, чтобы сунуть под пиджак пистолет, но тут же оставил эту затею — люди Неклясова наверняка обыщут. Нож? И от ножа отказался. Выключив свет, Пафнутьев подошел к окну. Единственный фонарь, который висел на столбе под его окнами, высвечивал светлый круг. Снег подтаивал, и следы прохожих получались четкими, в слабом свете фонаря они вообще казались черными. Но долго любоваться ему не пришлось, в светлый круг на снегу медленно, бесшумно въехала большая черная машина и остановилась. Фары погасли, потом вспыхнули снова, опять погасли.

— Все ясно, — вслух проговорил Пафнутьев и направился в прихожую одеваться.

Дверь он закрыл на два оборота, ключ сунул в неприметную щель под подоконником, поднял воротник, словно так ему было безопаснее, словно воротник в чем-то предохранял его. Куртку застегивать не стал, так с распахнутыми полами и подошел к машине. Передняя дверца предупредительно открылась, и Пафнутьев, не раздумывая, не спрашивая ни о чем находящихся там людей, сел рядом с водителем.

— Крутой ты мужик, Павел Николаевич, — услышал он сзади голос Неклясова. — Не боишься, что окажешься в одном помещении с супругой?

— Нет, не боюсь.

— Почему? — В голосе Неклясова было не столько любопытства, сколько обиды.

— Есть основания.

— Поделись.

— Пусть уж лучше они при мне останутся. Куда едем?

— По твоему адресу едем, Павел Николаевич. Ты же хотел поужинать у Леонарда?

— И ты крутой мужик, Вовчик, — усмехнулся Пафнутьев, наградив Неклясова немудреным комплиментом. И в то же время почувствовал облегчение, значит, задуманное может состояться.

— А может, здесь и побеседуем?

— Как скажешь, дорогой, как скажешь.

— Что-то ты настойчиво звал на ужин… Вот я и подумал, не иначе как пакость какую затеял, а? — Неклясов, невидимый в темноте машины, говорил почти в самое ухо Пафнутьеву.

— Жену умыкнул, кормить некому… Вот и хочется хоть раз в день поесть прилично.

— А, раз так, — ухмыльнулся Неклясов. — Приятное с полезным, да? Ну ладно, поехали. — Пафнутьев краешком глаза увидел, как тощая ладошка Неклясова легонько коснулась плеча водителя.

Машина плавно тронулась с места, проехала вдоль улицы до перекрестка, и тут Пафнутьев почти с ужасом увидел, что едут они совсем не к ресторану Леонарда, едут в противоположную сторону.

— Есть тут у меня неплохое местечко, мало кто знает о нем, туда и заскочим. — Неклясов замолк, ожидая, видимо, как откликнется Пафнутьев на это неожиданное решение. Но Пафнутьев не проронил ни слова. Только чуть наклонился вперед, чтобы хоть немного быть подальше от Неклясова, от его голоса, от мокрых губ. — Не возражаешь?

— Поехали, — устало проговорил Пафнутьев. — Что тебе до моих возражений…

— Тебе что, все равно? — Вовчик, казалось, удивился вполне искренне.

— Поехали, — повторил Пафнутьев устало, потому что кончались у него силы, кончалась выдержка. Слишком много было событий за прошедший день, слишком много нервотрепки, ожиданий, волнений. — Езжай куда знаешь…

— К Леонарду, — сказал Неклясов водителю, и Пафнутьев почувствовал, что тот где-то сзади, в большой просторной машине, откинулся на спинку сиденья. — Там смех, веселье и суета, — пропел Неклясов слова из какой-то песенки, которую Пафнутьев слышал давно и только теперь вот понял, что помнит эти слова.

«Мерседес» миновал парадный вход в ресторан, залитый светом разноцветных букв, окутанный какими-то светящимися нитями с пылающими точками, проехал мимо искусственных елочек, усыпанных лампочками, и, въехав в темный двор, остановился у неприметной двери.

— Приехали, Павел Николаевич, — куражливо пропел в темноте машины Неклясов. — Пожалте выходить.

В «Мерседесе» что-то слабо щелкнуло, и Пафнутьев, нажав на рычаг, открыл дверь. Всю дорогу он несколько раз пробовал толкнуть дверь, она была заперта. Едва он ступил на заснеженный асфальт, рядом неслышно вырос детина, всем своим видом давая понять, что шутить здесь не надо, что шуток не поймут и потому вести себя следует спокойно, рассудительно. Пафнутьев хотел было повернуться, чтобы захлопнуть за собой дверь, но наткнулся на грудь уже другого парня, который в темноте показался ему совсем уж громадным, это был какой-то сгусток темноты, но настораживающий, таящий в себе опасность.

— Прошу. — Неклясов распахнул дверь, и Пафнутьеву ничего не оставалось, как пройти в полутемный узкий коридор. Стальная дверь тут же захлопнулась за ним, а один из неклясовских охранников остался стоять у двери. — Как вам здесь нравится? — спросил Неклясов, обернувшись, и Пафнутьев увидел в неверном желтоватом свете лампочек его нервное худое лицо, блеснувшие неестественно белые, какие-то неживые зубы.

— Главное, чтоб не дуло и не капало, — ответил Пафнутьев.

— О! — рассмеялся Неклясов. — Это я обещаю. Будет тепло и сухо.

— Мокроты не предвидится, значит?

— О! — опять рассмеялся Неклясов и даже обернулся, чтобы наградить Пафнутьева своей жутковатой улыбкой. — Вы же знаете, Павел Николаевич, что мокрыми делами я никогда не занимался. Разве что в крайнем случае, по необходимости, для пользы дела! — Он опять обернулся, стрельнув в темноте белками глаз.

— Разберемся, — пробормотал Пафнутьев, споткнувшись в темноте коридора.

— Будем вместе разбираться. — И Неклясов открыл дверь, из которой брызнул яркий насыщенный свет. Переступив порог, Пафнутьев с облегчением убедился, что это был служебный кабинет Анцыферова. Сам Леонард сидел за столом, разговаривал по телефону и при появлении гостей, не прощаясь, положил трубку на рычаги.

— Рад видеть тебя, Паша, — сказал он с вялой улыбкой и протянул руку. Пафнутьев крепко пожал руку, она оказалась довольно влажной, видимо, и Леонарду такие вот гости доставляли не много радости.

Пафнутьев выбрал себе место у стены, как раз напротив окна, Анцыферов снова уселся за стол, Неклясов вышагивал вдоль кабинета нервно и возбужденно, два его охранника расположились по обе стороны двери. Дверь явно была стальная, хотя стальной лист замаскировали, обклеили какой-то мебельной бумагой. Окно было небрежно задернуто шторой. В узкую щель Пафнутьев рассмотрел мощную решетку, по нынешним временам дорогую, кованую, из толстых металлических заготовок квадратного сечения. В пересечениях стержни были схвачены петлями, которые делали решетку вообще неприступной. К тому же решетка была украшена металлическими листьями, спиралями, завитушками. Сквозь нее не то что сам не протиснешься — руку не просунешь. И еще одну подробность заметил Пафнутьев: решетка была внутри комнаты, она служила еще и украшением, а уже за ней — двойные рамы со стеклами.

Анцыферов нервничал точно так же, как когда-то в кресле прокурора, передвигал бумаги на столе, время от времени выбрасывая руку вперед, смотрел на часы, но не видел, что они показывают, потому что через минуту опять выбрасывал руку, опять всматривался в стрелки. Неклясов, побегав по кабинету, пристроился у стола, поглядывая на всех улыбчиво, словно ожидал какого-то радостного события, ради которого и прибыл сюда.

— Значит, так, — заговорил, поколебавшись, Анцыферов. — Паша… Послушай… Эти ребята обратились ко мне с просьбой предоставить помещение на часок… Я не знал, что встреча будет именно с тобой…

— Да все ты знал, Леонард! — воскликнул Неклясов. — Не надо нам пудрить мозги.

— Вовчик, мы же договорились! — Анцыферов был сбит с толку. Не хотелось, ох, не хотелось ему показывать Пафнутьеву свои отношения с Неклясовым.

— Никогда ни о чем не договаривайся с Вовчиком! — расхохотался Неклясов. — Вовчик обязательно тебя подведет.

— Я уже это понял, — проворчал Анцыферов.

— Этого недостаточно, — уже без улыбки, ощерившись в гримасе, назидательно произнес Неклясов. — Этого недостаточно, Леонард! Напоминать тебе об этом нужно постоянно. Понял?

— Осознал, — ответил Леонард, хотя бы столь невинным словцом пытаясь перед Пафнутьевым показать свое достоинство, независимость, но Неклясов закусил удила и не пожелал дать ему даже этой поблажки.

— И тебе придется доказывать мне это постоянно. — Неклясов ткнул указательным пальцем в полированную поверхность стола. — Понял? Спрашиваю, понял?

— Ладно, Вовчик, ладно, — пробормотал Леонард. — Проехали.

— Хорошо, — сжалился Неклясов. — Ты что-то хотел сказать?

— Я хотел сказать, что готов оставить вас двоих… Ведь вам надо поговорить без свидетелей? О чем, не знаю, но можете чувствовать себя здесь совершенно спокойно.

Неклясов долго с подозрением смотрел на Анцыферова, прикидывая, как ему поступить, потом перевел вопросительный взгляд на Пафнутьева: что, дескать, делать с ним будем?

— Пусть идет, — сказал Пафнутьев.

— Ладно, Леонард, иди, — разрешил Неклясов. — Только не надо, опять же повторяю, пудрить мозги. О том, что Вовчик похитил бабу у начальника следственного отдела, уже знает весь город. И ты тоже знаешь. Катись!

Анцыферов суматошливо, с облегчением поднялся, что-то смахнул со стола, обернулся на остающихся в кабинете людей и вышел в дверь, как-то пятясь, выдавая полную свою зависимость от Неклясова. Один из амбалов поднялся, тщательно запер дверь и снова сел на свое место, не проронив ни звука. Неклясов пересел на место Анцыферова, во главу стола, на главное место в кабинете. Пафнутьев остался сидеть у стены напротив окна.

— Начнем? — спросил Неклясов.

— Только вдвоем, — сказал Пафнутьев.

— Нет, эти ребята останутся здесь. — Неклясов покачал головой.

— Так серьезные дела не делаются, — упорствовал Пафнутьев. — Отсюда мне некуда деться. Оглянись… Полуподвал, на окне решетка, стальная дверь, пусть они посидят минут двадцать — полчаса за дверью.

— Оружие есть? — спросил Неклясов.

— Нет.

— Точно?

— Все равно не поверишь… Пусть ощупают, — усмехнулся Пафнутьев.

— Пусть ощупают, — согласился Неклясов и кивнул телохранителям в сторону Пафнутьева. Тот встал, сделал шаг вперед, чтобы к нему можно было подступиться со всех сторон, поднял руки. Два амбала подошли к нему, заглянули под мышки — нет ли пристегнутого пистолета. Похлопали по поясу со всех сторон, провели руками вдоль ног и, отойдя, снова сели на свои места.

— Все в порядке, Вовчик, — сказал один из них.

— Ну что ж, Паша… Пусть будет по-твоему, — медленно произнес Неклясов, не сводя с Пафнутьева напряженного взгляда, будто ожидая, что тот не выдержит и как-то выдаст себя. Но Пафнутьев с обычным своим сонно-равнодушным лицом смотрел на Неклясова, никак не выражая своего отношения к происходящему. — Ладно, ребята, — повернулся Неклясов к своим телохранителям. — Подождите в коридоре… Далеко не отлучайтесь.

— А у тебя, — спросил Пафнутьев, — оружие осталось?

— Конечно.

— Может, и ты отдашь?

— Я лучше себя чувствую, когда при мне что-нибудь есть… И потом, Паша… Ты чего-то не понимаешь… Место тут мое, ребята мои, оружие тоже при мне… А ты… Ты сейчас в таком же положении, как и твоя жена. В полной моей власти. Согласен?

— Ну что ж… Может быть.

— Не может быть, а так и есть. Называй вещи своими именами.

— Не возражаю, — кивнул Пафнутьев, понуро сидя у двери. — Назовем вещи своими именами. Но только когда останемся с тобой вдвоем.

— Валяйте, ребята, — сказал Неклясов и кивком головы отправил обоих амбалов за дверь. Едва они вышли, Пафнутьев поднялся и опустил дверную щеколду. Неклясов вскинулся было, но, увидев, что Пафнутьев снова вернулся на свой стул и уселся все с тем же безнадежно-безразличным видом, спокойно подошел к двери и откинул щеколду.

— Пусть будет так, ладно?

— Что ты хочешь? — спросил Пафнутьев.

— Ерхова. Отдай мне этого подонка и забирай свою бабу. По рукам?

— Но Ерхов не мой… Как я могу отдать его или не отдать?

— Не надо меня дурить, Паша… Мы оба понимаем, что происходит, знаем, на что способны.

— Хорошо. — Пафнутьев почувствовал, как в нем заворочалось что-то несуразное, злое, неуправляемое. — На что способен ты?

— На все, — сказал Неклясов и доверчиво улыбнулся. — Без исключений. Я тебе об этом уже сказал. По телефону… Помнишь? Мы о твоей бабе говорили… Помнишь?

Пафнутьев помолчал некоторое время, словно бы осознавая услышанное, повернул голову к окну, ему показалось, что там кто-то промелькнул. Тогда он поднялся, подошел к шторам, раздвинул их на секунду и тут же снова с силой соединил, чтобы не оставалось даже самой малой щели. Неклясов, наблюдавший за ним сначала с подозрением, успокоился, увидев, что Пафнутьев просто хочет плотнее задернуть окно.

— Что там? — спросил он.

— Не люблю, когда шторы плохо задернуты, — пояснил Пафнутьев и снова сел на свое место, не то сонный, не то недовольный, во всяком случае, заподозрить в нем какие-то резкие устремления, какой-то взрыв… Нет, таких оснований не было. — Ерхов мне не принадлежит, — повторил он.

— И баба твоя мне не принадлежит, — улыбнулся Неклясов. — Но ведь я могу поступить с ней плохо, верно?

— Ты уже поступил.

В этот момент в дверь постучали, один из телохранителей заглянул в нее.

— Что там? — крикнул Неклясов капризно.

— Вовчик, у вас порядок? — спросил амбал.

— Отвалите… Все отлично.

— Что-то они у тебя слишком уж нервные, — сказал Пафнутьев.

— Значит, так. — Неклясов положил на стол свои тощие дергающиеся руки. — Слушай, начальник, меня внимательно… Не все происходит в мире так, как тебе хочется. Здесь я командую, понял? И не надо ничего говорить поперек. Я согласился встретиться только для того, чтобы назвать свою цену. И я назвал. Будешь рыпаться, я ее удвою.

— Это как? Ты мне вернешь две жены?

— Не надо улыбаться, понял? Я тебе не верну ни одной жены. Или одну, но за два раза. Понял? В двух посылках получишь. Это и есть удвоение цены.

— Круто, — сказал Пафнутьев.

— Плохо знаешь Вовчика. Будешь знать лучше. Ты уверен, что выберешься отсюда? — Неклясов приник грудью к столу и смотрел на Пафнутьева снизу вверх, будто готовясь к прыжку. — Я еще не решил, как с тобой поступить, понял?

— Но ты же не поступишь со мной плохо? — Пафнутьев поднялся, медленно подошел к столу, протянул руку к сигаретам, которые лежали ближе к Неклясову. Тот не увидел в его движениях никакой угрозы и продолжал сверлить Пафнутьева глазами, чтобы тот осознал, насколько он опасен, насколько рискованно осмеливаться даже на самое малое возражение Вовчику.

Закурив, Пафнутьев подошел к двери и снова задвинул щеколду — массивную стальную пластину. Неклясов не успел даже возмутиться.

В этот момент произошло что-то совершенно невероятное. Раздался неожиданный звон стекла, словно в окно влетел не просто камень, а целая кувалда, разнеся вдребезги и стекла, и рамы. Шторы дернулись, за ними почувствовалось какое-то движение, будто там кто-то заворочался, дохнуло холодным воздухом. Неклясов мгновенно вскочил, отдернул шторы и на какое-то мгновение оказался к Пафнутьеву спиной. И тот этой короткой секунды не упустил — со всей силы сверху вниз ударил Неклясова кулаком по голове. Удар получился не жестким, даже мягким, но сила, с которой Пафнутьев опустил тяжелый свой кулак на не больно крепкую голову Неклясова, сделала свое дело. Тот не упал в обморок, не потерял сознания, он сделался каким-то замедленным, словно даже перестал понимать, что происходит. И вместо хищного оскала, за которым стояла постоянная готовность сделать наихудшее из всего возможного, на лице Неклясова была полнейшая растерянность, он даже не понял, ударил ли его Пафнутьев или это его состояние вызвано странными событиями за окном.

А там в это время происходило действительно нечто странное: сквозь вышибленные стекла протянулся мощный железный крюк и, ухватив толстый кованый стержень решетки, повис на нем. Потом наступило затишье, передышка. Неклясов смотрел на Пафнутьева с выражением крайнего удивления. А тот, не медля ни секунды, обшарил бандита и вынул у того из-под мышки небольшой плоский пистолет, а потом, повернув его к себе спиной, точно такой же вынул сзади из-под брючного ремня.

— Что у вас там? — раздался голос из-за двери — забеспокоился один из амбалов. Неклясов хотел было что-то ответить, но не успел — Пафнутьев снова опустил ему кулак на голову, и Неклясов медленно осел на пол.

— Отвалите, ребята! — крикнул Пафнутьев. — Все в порядке. Дайте поговорить.

— А что за грохот?

— Это у вас там грохот, — ответил Пафнутьев, рассудив, что действительно в коридоре трудно определить наверняка, раздался звон стекла в кабинете Анцыферова или в соседней комнате.

Повисший на решетке крюк вздрогнул, зашевелился, трос, который тянулся за ним, натянулся, решетка напряглась и начала медленно прогибаться наружу. Мощные крючья, вбитые в стену вокруг окна, начали медленно выползать из пазов. Потом раздался треск ломающихся рам — решетка выворачивала их, крошила и освобождала окно. Пришедший в себя Неклясов с ужасом смотрел в черный провал, за которым в свете лампочки проносились влажные снежинки. Не теряя времени, Пафнутьев схватил Неклясова за шиворот, бросил на подоконник, сам выпрыгнул наружу и выволок своего пленника вслед за собой. Едва он успел оглянуться по сторонам, как подъехал «жигуленок». За рулем сидел Андрей.

Пафнутьев распахнул заднюю дверцу, вбросил туда хиловатое тело бандита, втиснулся сам, захлопнул дверцу, и машина тут же рванулась с места. Они проехали мимо снегоуборочной машины на гусеничном ходу — трос до сих пор был закреплен на крюке, а на конце троса, прямо посредине пешеходной дорожки, лежала искореженная кованая, такая, казалось бы, надежная решетка, хранившая покой Анцыферова и украшавшая его кабинет. Вокруг валялись планки, остатки дверной рамы, битые стекла, трепыхалась на весеннем ветру тяжелая штора — ее тоже зацепило каким-то кованым лепестком решетки и выволокло из кабинета.

Уже выезжая со двора, Пафнутьев обернулся, два амбала, тяжело переваливаясь, бежали к светящемуся окну. Пафнутьев лишь усмехнулся — они увидят пустой кабинет. Андрей переждал проходящую машину, свернул направо и, не набирая слишком уж большой скорости, влился в общий поток машин. Даже если на него и обратили внимание люди Неклясова, им и в голову не придет, что шефа похитили именно на том невзрачном, неторопливом «жигуленке».

— Он живой? — спросил Андрей.

— И прекрасно себя чувствует, — усмехнулся Пафнутьев.

На свежем воздухе Неклясов пришел в сознание и с недоумением осматривался по сторонам.

— Куда едем? — наконец спросил он.

— Понятия не имею, — ответил Пафнутьев. — И вообще я еще не решил, как с тобой поступить.

— Но ты же не поступишь со мной плохо?

Пафнутьев расхохотался, тот, оказывается, еще мог пошутить в такой обстановке.

— Напрасно ты так, Паша, — пробормотал Неклясов, пытаясь поудобнее расположиться на сиденье. — Ей-богу, напрасно… могли бы сговориться.

— После того, как ты пообещал Вику частями отдать?

— Неужели так и сказал? — обернулся Андрей.

— Он там много чего сказал…

— Шуток не понимаешь, — проворчал Неклясов.

— Шутки шутками, а хвост набок, — сказал Пафнутьев подвернувшуюся поговорку из собственного детства.

На этот раз не было в его голосе даже следов улыбки.

Игра пошла всерьез.

* * *

Андрей миновал центр города, позади остался проспект с освещенными палатками, киосками, витринами. Машина свернула раз, другой, каждый раз в совершенно неожиданном, беспорядочном направлении, и остановилась.

— Где мы? — нервно спросил Неклясов.

— Помолчи! Ну что, — обратился Пафнутьев к Андрею. — Обоснуемся здесь?

— Можно, — ответил тот. — Место тихое, засечь нас невозможно… И потом на всякий случай будем менять место стоянки. А то и вообще можно все на ходу сделать.

— Да, это будет наилучший вариант. Представляю, что сейчас там делается, у Леонарда…

— Вы трупы, ребята, вы трупы, — прошипел Неклясов, в то время как Пафнутьев защелкивал наручники на его запястьях.

— Да, скорее всего ты прав, — согласился Пафнутьев. — Но знаешь, что меня утешает? Наших трупов тебе не видать… А мы на твой еще полюбуемся… Хотя зрелище, думаю, будет невероятно отвратительное.

— Это почему же? — насторожился Неклясов.

— Ты и в жизни отвратный, а уж труп твой просто людям показывать нельзя.

— Не показывайте!

— И не будем. Никто не сможет даже плюнуть в сторону этого тощего куска мяса, — добавил Андрей.

— Это почему же?

— Сам поймешь, — ответил Пафнутьев. — Ну что, полчаса прошло? Все телефоны уже прослушиваются, и, наверно, нет такого номера, с которого мы могли бы спокойно позвонить.

— Из автомата разве что, — ответил Андрей. — Но они все разбиты…

— Будем звонить из машины, — сказал Пафнутьев, доставая из кармана плоскую телефонную трубку. — Да и не мы, пусть Вовчик поработает… Ему надо как-то собственную поганую жизнь спасать.

— Ни фига, ребята, вы меня не заставите! Ни фига! Никогда еще Вовчик не работал на ментов!

— И не надо, — спокойно сказал Пафнутьев. — Заставлять тебя не собираемся, сам просить будешь…

— Не дождетесь, суки!

— Чего ты разволновался? Никто тебя не принуждает. Захочешь — пожалуйста, не захочешь — опять твоя воля. Только не волнуйся. — Андрей обернулся и в слабом свете ночной улицы посмотрел на лицо пленника, бледным пятном выделяющееся на заднем сиденье.

— Что с вами сделают! — Неклясов начал раскачиваться из стороны в сторону, подвывать, сам себя прерывая не то смехом, не то рыданиями, и опять повторял: — Что с вами сделают!

Пафнутьев легонько ткнул Неклясова по челюсти несильным таким, скользящим ударом, и тот смолк.

— Помолчи, — сказал Пафнутьев. — Позвонить надо в одно место. — И он набрал номер. — Алло! Семеновна? Здравствуй, дорогая, Пафнутьев приветствует! Давно не встречались, давно не общались… И слава богу, что не общались, значит, жизнь наша не столь уж и плоха, не столь… Семеновна, послушай… Есть тут у меня небольшой такой человечек… Бывший человечек… Ты как, примешь? — Пафнутьев помолчал, посмотрел на Неклясова, который с напряженным вниманием вслушивался в каждое слово, но понять ничего не мог. Разговор получался странным, привычные вещи были смещены, логика нарушена, и он стал даже подозревать, что Пафнутьев его разыгрывает, что на самом деле ни с кем он не разговаривает. Но, с другой стороны, Неклясов не мог уловить ни единого слова угрозы, ничего, что касалось бы его самого… — Спасибо, Семеновна. Спасибо, дорогая. Ты сегодня всю ночь дежуришь? Совсем хорошо… Значит, если все сложится, я подъеду… За мной не заржавеет.

И Пафнутьев щелкнул откидывающейся крышечкой телефонной трубки, напоминающей пачку сигарет, и сунул ее в карман.

— Куда звонил? — не выдержал наступившего молчания Неклясов.

— В крематорий, — буднично ответил Пафнутьев. — Так и быть, окажу тебе небольшую ритуальную услугу. Да, Вовчик, да, — скорбно покивал головой Пафнутьев. — Ты сам вынуждаешь нас связываться с такими вот печальными заведениями… В твоем кругу как избавляются от трупов? То разрубите на куски, по мусорным ящикам разбросаете, то просто на улице оставляете, то в лесу пытаетесь сжечь и, конечно, бросаете недогоревшего.

— А вы по-другому делаете? — взвился Неклясов.

— Да, — кивнул Пафнутьев. — Мы все делаем по-другому. Не оставляя следов, Вовчик. Следы нам ни к чему. Слушай меня внимательно, хмырюга вонючая…

— Что ты сказал?!

— Я сказал, что ты есть сучий потрох, — спокойно и негромко повторил Пафнутьев. — Сказал, чтоб заткнулся и слушал, что тебе говорят. А говорю я вот что, козел сраный… В крематорий тебя сейчас отвезу… Там тебя уже ждут. Убивать, терзать, кровь твою пить не буду… Живым в печь засуну — и весь разговор. Конечно, руки-ноги придется связать, чтоб не упирался, как Иванушка…

— Какой Иванушка?

— Забыл, что мама в детстве рассказывала? Баба-яга задумала Иванушку в печь сунуть, а он упирается… А ты вот не будешь упираться. Потому что руки-ноги мы тебе свяжем, в рот ботинок твой же засунем, туфлю твою лакированную… ну и, конечно, к тележке пристегнем. И все. И нет Вовчика. Потом, помолясь, за Фердолевского возьмемся… А то ведь несправедливо получается… ты в крематории сгоришь, а он вроде как на земле останется. Коньяк будет кушать, девочек за разные места лапать…

— Не сделаешь, сукой буду, не сделаешь! — не столько проговорил, сколько простонал Неклясов.

— Вот только сейчас у нас с тобой разговор начинается, понял? Только сейчас. — Пафнутьев посмотрел на часы со светящимися стрелками. — Девять часов вечера. Слушай меня внимательно, Вовчик… Дам я тебе телефонную трубку… Ты можешь связаться с кем угодно…

— Ни с кем не буду связываться.

— И не надо… Заставлять не буду. Так вот, не перебивай меня, знаю, что ты нервный, истеричный, дурной, как и все козлы… Знаю. Но договорю. Я дам тебе эту трубку, и ты свяжешься со своей шпаной. Последний срок — двенадцать часов ночи. Твой последний срок. Ровно в двенадцать часов я звоню домой. Могу позвонить и раньше, но после двенадцати звонить уже не буду… До двенадцати ты можешь бесноваться, колотиться о разные предметы, которые нащупаешь своей дурной головой в машине… Так вот, если я позвоню к себе домой и моя жена Вика не поднимет трубку, мы едем в крематорий. Там сейчас тихо, почти никого нет, но моя старая знакомая, хлопотунья Семеновна, на месте. Она выручает меня иногда, когда нужно избавиться от неподвижного тела… Или слишком подвижного… Ты же сам понимаешь, что отпускать тебя нельзя, задерживать тоже ни к чему. А когда нет человека, нет и проблемы, как сказал один очень умный, но тоже неважно воспитанный человек.

— Это что же получается…

— Подожди. Я не закончил. Так вот, если я позвоню, и Вика мне ответит, но настроение у нее будет неважное, подавленное, угнетенное, просто раздраженное, — едем в крематорий. Она должна поднять трубку с улыбкой на устах. Только это спасет тебе жизнь, и ты сможешь еще некоторое время повонять на этой земле.

— Хочешь сказать, что я здесь только воняю?

— Да. Только вонь от тебя козлиная и ничего больше. Я все сказал. Замолкаю. А ты думай, если сможешь. Надумаешь, попроси трубку. — Пафнутьев постучал себя по внутреннему карману. — Сообщать своим кретинам, где мы находимся, не надо… Потому что после каждого разговора будем переезжать на другое место. Извини, я хотел все это время просидеть где-нибудь в теплом и светлом месте, но нельзя… Твои дебилы уже подключили Анцыферова, тот тоже сделал десяток звонков, и все мои телефоны прослушиваются. Поэтому я вынужден воспользоваться передвижным.

— Я хочу в туалет.

— Можешь насрать в штаны. Тебе это не впервой.

— Ты хочешь сказать…

— Да, именно это я и хочу сказать — ты вечно ходишь обосранный. Все. Разговоры окончены. Время пошло.

Пафнутьев откинулся на спинку сиденья, тяжело вздохнул, вытолкнув из себя весь воздух, снова вдохнул, чуть приспустил стекло, и свежий ветерок потек в машину.

— Круто, — обронил Неклясов, но никто ему не ответил. И он замолчал, иногда взглядывая на торопящихся мимо прохожих. Дверная кнопка была опущена, и он даже не пытался открыть ее — скованными руками сделать это просто невозможно. — Я не верю, что ты разговаривал с крематорием.

Пафнутьев молча вынул свою коробочку, набрал номер, нажал какую-то кнопочку, и частые длинные гудки зазвучали в машине.

— Алле! — послышался дребезжащий старческий голос. — Алле! Кто это?

— Семеновна? Опять я… Водитель мой не знает, как добраться… Объясни ему, он слышит твой голос.

— А чего тут думать-то. По южной шоссейке за город, мимо птицефабрики, потом свалка будет с левой стороны, а еще через два километра и наше с тобой заведение. Хе-хе! — Старушка засмеялась собственной шутке. — Как увидите квадратные трубы, считайте, что приехали… Справа в полкилометре мы и находимся. Там железные ворота, но погудите малость, я и выйду… Сегодня у меня смена не тяжелая, что-то маловато завезли товару…

— Спасибо, — сказал Пафнутьев. — Где-нибудь ближе к двенадцати подскочим.

— Буду ждать, — произнесла старушка с легкой игривостью, будто с собутыльником говорила, которого действительно ждет с нетерпением.

Пафнутьев молча захлопнул крышечку на своем аппарате и сунул его в карман. На Неклясова он даже не посмотрел и слова ему не сказал. Вопрос был снят.

— Я завтра с утра задержусь немного, — сказал Андрей. — Надо будет заправиться.

— Деньги есть?

— Совсем немного, Павел Николаевич.

Пафнутьев порылся в кармане, поднеся деньги к окну, чтобы в свете фонаря рассмотреть их, отсчитал несколько купюр и протянул Андрею. В темноте нервно шевельнулся Неклясов. Разговор Пафнутьева и Андрея о вещах, которые никак к нему не относились, похоже, подействовал на него куда сильнее, чем прямые угрозы. Он понял вдруг, что эти люди не шутят, что между собой они все уже решили, обо всем договорились, что нет у них ни сомнений, ни колебаний, что и в самом деле могут отвезти его к старушке-хлопотушке, и никто никогда не узнает, куда он делся, куда испарился. Неклясов ужаснулся, только сейчас ужаснулся, представив себе квадратные трубы крематория, из которых поднимается в ночное небо черный дым, всего несколько минут назад бывший им, Вовчиком Неклясовым. И это будет, он ясно и четко осознал — его не пугают, ему все сказали открытым текстом, его не бьют, не уговаривают, не матерят, ему просто все объяснили. В туалет не пустили? А и в самом деле, зачем ему туалет, он все равно сгорит со всеми своими одежками, дорогими, между прочим, одежками, со всеми какашками и писюшками. Если, конечно, Семеновна не присмотрит кое-что для себя… И тогда где-нибудь в коммерческом магазине вывесят его черное кашемировое пальто, выставят модельные туфельки итальянского производства, костюмчик… Кто-то купит, будет носить…

— Повторяю, — заговорил в тишине Пафнутьев. — Если я позвоню и Вика уже будет дома, но в слезах, расстроена, — едем в крематорий. Семеновна не любит, когда я ее подвожу, для нее это тоже непросто… Она готовится, принаряжается… Температура должна быть в норме…

Неклясов повернулся к Пафнутьеву, ловя каждое его слово, но тот замолчал и опять откинулся на спинку сиденья.

— Так, — протянул Неклясов. — Так… Я не помню телефонов.

Пафнутьев откинулся от спинки, притянул к себе Неклясова, ухватив его за одежки на груди, распахнул пиджак, так что с него полетели пуговицы, и, обшарив карманы, нашел бумажник, который тут же бросил на переднее сиденье, нашел складной нож и наконец записную книжку.

— Грабите, ребята? — спросил Неклясов, ощерившись так, что даже в полумраке машины сверкнули его белоснежные зубы.

— Не о том думаешь, — проговорил Андрей, не оборачиваясь. — Не о том тебе надо беспокоиться, козел вонючий.

— О чем же?

— Дым-дымок от машин, словно девичьи годы, — нараспев произнес Андрей, но, не выдержав тона, рассмеялся.

— Что это?

— Стихи, Вовчик, стихи. Поэзия, другими словами. Тебе не понять.

Пафнутьев включил маленький фонарик и принялся листать записную книжку Неклясова.

— Кого поискать? — спросил он.

Неклясов молчал. Он долго смотрел в окно на улицу, потом перевел взгляд на собственные руки, на наручники, блеснувшие в темноте, повернулся к Пафнутьеву.

— Прихватили вы меня, ребята, прихватили… А если до двенадцати Вика будет дома? Тогда что? Отпускаете?

— Конечно, нет, — ответил Пафнутьев. — Вика должна встретить меня с улыбкой на устах.

— А если встретит с улыбкой на устах?

— Тогда мы передаем тебя в систему правосудия. Переночуешь у Шаланды. Утром будет видно.

— Ну что ж… Значит, отпускаете.

— Думаешь, отвертишься?

— Соедини меня с Леонардом…

— Он что у тебя, диспетчером служит?

— Это неважно… Главное — служит, — усмехнулся Неклясов. — Какой цвет любит твоя жена?

— Шоколадный. Красный. Белый. Синий.

* * *

Пафнутьев позвонил в дверь своей квартиры в половине двенадцатого. Дверь открыла Вика. Она улыбалась, но улыбка у нее была скорее растерянной, чем радостной.

— Слушай, — сказала она, — я ни фига не понимаю… Они привезли меня на каком-то громадном «Мерседесе», когда вышла из машины, набросили на плечи вот это манто, — она показала на роскошную шубу, брошенную на диван, — следом внесли розы. Смотри — красные, белые… Там не менее полусотни. Купили у какого-то торговца в подземном переходе, миллион отдали, потом внесли ящик шампанского… Ни фига не понимаю, — повторила она, встревоженно глядя на Пафнутьева.

— Они хотели, чтобы ты улыбнулась.

— Господи, им-то это зачем?

— Хочешь жить — умей вертеться. — Пафнутьев, не раздеваясь, обессиленно опустился прямо на манто шоколадного цвета. — Присядь. — И он похлопал ладонью по сверкающему, струящемуся меху.

* * *

Это произошло через несколько дней. Подняв в середине дня телефонную трубку, Пафнутьев услышал попискивающий смех Неклясова. Вначале он не поверил себе, подумал, что ошибся, но первые же слова далекого собеседника убедили его — никакой ошибки. Звонил Вовчик Неклясов.

— Здравствуй, Паша! Как здоровье?

— Очень хорошо. Кто говорит?

— Не узнаешь? Ай-ай-ай! Лучших друзей не узнаешь… Нехорошо, Паша… Вовчик беспокоит.

— По моим сведениям, звонишь из камеры? — спросил Пафнутьев.

— С камерой я распрощался, — довольно рассмеялся Неклясов.

— Как же тебе это удалось?

— Судья вынес постановление… Пришлось подчиниться.

— Просто отпустил? — Удивлению Пафнутьева не было предела.

— Да, дорогой! Да! Отпустил! Я же говорил, что как только из твоих цепких лап вырвусь, считай меня на свободе. Да! Едва вышел из ворот, тут же с ребятами помчался в крематорий, к Семеновне!

— Познакомился?

— Да, мы понравились друг другу. И теперь я, Паша, могу обещать, что ты больше не будешь находить рук, ног, голов в снегу… В самом деле, надо работать аккуратнее. Семеновна сказала, что готова принять меня в любое время. Спасибо за подсказку, Паша. Сам бы я никогда не додумался. Ты же хорошо знаешь, что, когда нет следов, искать намного труднее… Верно?

— Какое постановление вынес судья?

— Осоргин? Это называется под залог… Ребята положили ему на стол кое-что… Хорошо положили. И он вынес постановление… Отпустил меня до суда. Да и судить-то будет не за что, если уж откровенно. Так, невнятные подозрения и больше ничего.

— Да пара отрезанных ушей, — добавил Пафнутьев. — И похищение заложниц…

— А для этого свидетели нужны, Паша.

— Есть потерпевший, — заметил Пафнутьев. — Он может стать неплохим свидетелем. Да и твой Ерхов неплохо держится.

— Забудь о них, Паша! — визгливо прокричал в трубку Неклясов, потеряв самообладание. — Забудь, понял?! Забудь!

— Согласен. Но о тебе, Вовчик, я не забуду.

* * *

С некоторых пор прокурор области Невродов неплохо относился к Пафнутьеву, во всяком случае, принимал он его в любое время и по любому поводу, поскольку знал, зря Пафнутьев не придет, клянчить не будет и на жизнь жаловаться тоже не станет. Если позвонил, напросился на встречу, значит, что-то произошло чрезвычайное или же чрезвычайное вот-вот произойдет. А Пафнутьев обладал способностью, которая выдает людей, успешно занимающихся своим делом, он предсказывал события, а поскольку занимался в основном событиями криминальными, то и предсказания его чаще всего были печальны и беспросветны.

Пафнутьев, со своей стороны, тоже не злоупотреблял прокурорской любовью, помня в то же время, что может встретиться с Невродовым, как только ему это понадобится.

И в это утро, промаявшись час в кабинете, насмотревшись на прохожих внизу, на подтаивающий снег, он подошел наконец к телефону и набрал номер, который всегда помнил.

— Валерий Александрович? Пафнутьев беспокоит.

— А, Паша… Как здоровье?

— Очень хорошо.

— А дела?

— Все лучше с каждым днем. Просто блестяще.

— Если будешь так отвечать, знаешь, чего добьешься? У тебя никто не будет спрашивать о здоровье, никто не поинтересуется твоими делами. Люди ведь не для того спрашивают, чтобы ты радостным голосом заверял их, будто у тебя ничего не болит… Скажи, что болит… Сердечко, дескать, пошаливает, ногу последнее время подволакиваешь, бессонница извела, пьянство одолело, начальство помыкает и гонит в шею…

— Валерий Александрович! — воскликнул Пафнутьев потрясенно. — Откуда вам все это обо мне известно?!

— О себе рассказывал! — рассмеялся Невродов. — Свои боли выдавал опрометчиво и преступно! Ладно, чего тебе?

— Повидаться бы, Валерий Александрович.

— Когда?

— Вчера.

— Понял… Вчера и надо было приходить.

— Робею!

— Это ты, что ли?

— С годами, Валерий Александрович… Опять же оплошать боюсь, не оправдать, огорчить…

— Подъезжай. Жду. — И Невродов положил трубку.

Пафнутьев вошел в приемную через пятнадцать минут. Секретарша посмотрела на него с таким видом, будто заранее была уверена, что меньше десяти лет ему не дадут. Впрочем, Пафнутьева это нисколько не смутило, потому что все секретарши встречали его одинаково снисходительно, если не сказать пренебрежительно. Что-то было в нем такое, что сразу убеждало их в бесконечном собственном превосходстве, что-то давало им право разговаривать с ним свысока, осуждающе, намекая, что место у него в жизни незавидное и другого он недостоин.

— Слушаю вас, — сказала девушка, и на лице ее не отразилось ну совершенно ничего. Вот так она могла бы смотреть на трещину в стене, на дохлую муху между рамами окна, на собственное утреннее изображение после бурной ночи. Впрочем, эта девушка вряд ли проводила бурные ночи, иначе она больше понимала бы в жизни, лучше разбиралась бы в людях. Ночи ее скорее всего были безмятежны и бездарны.

— Зима недаром злится, — ответил Пафнутьев с непроницаемым лицом. — Прошла ее пора.

— Что-что? — Девушка улыбнулась бы, если бы умела, но поскольку этой способности была лишена, то смогла изобразить лишь осуждение.

— Весна в окно стучится, — пояснил Пафнутьев. — И гонит со двора.

— Кого?

— Кого надо, — ответил Пафнутьев. — А кого не надо, приглашает в кабинет начальства. У себя? — спросил он панибратски, взявшись за ручку двери.

— Да вы что?! — Девушка бросилась из-за стола и протиснулась между горячим телом Пафнутьева и холодящим дерматином двери.

— Доложите, — невозмутимо произнес Пафнутьев. — Павел Николаевич пожаловали. Так и доложите. Собственной персоной.

Через минуту девушка вышла смущенная и, молча пройдя на свое место, тут же углубилась в работу. Пафнутьев не сдвинулся с места. Он прекрасно понимал ее, она не привыкла так вот легко смиряться с собственными оплошностями, не привыкла еще беззлобно оказываться в дураках.

— Что же вы сидите? — спросила она, не поднимая головы. — Идите.

— Можно, значит?

— Вам можно.

— Если так, — прикинулся Пафнутьев полным кретином, — то можем и вдвоем?

— Отстаньте!

— Кстати, что вы делаете сегодня вечером?

— Вам-то что?

— Ну… Мы могли бы объединить наши усилия. — Пафнутьев прекрасно сознавал, насколько молодой и прекрасной ощущает себя секретарша, каким старым и поганым выглядит в ее глазах он: не очень причесанный, не слишком выбритый, в костюме, который никогда бы не надел ни один из бизнесменов, прибегающих иногда в этот кабинет писать объяснительные, давать показания, оправдываться и откупаться.

— Между прочим… — начала девушка назидательно, но Пафнутьев нанес ей еще один удар, невинный, но болезненный. Не дослушав ее, он открыл дверь и вошел в кабинет.

— Опять пристаешь к моей секретарше? — спросил Невродов ворчливо. — Она, между прочим, девушка строгих правил.

— Откуда вы знаете?

— Убедился, — просипел Невродов.

— И как? Успешно?

— Да, вполне… Больше не тянет.

— Должен вас, Валерий Александрович, поправить… Ваша секретарша из тех девушек, общаясь с которыми никогда нельзя ни в чем быть уверенным до конца.

— Это как?

— Когда вы захотите убедиться в чем-либо еще раз, она будет вести себя совершенно иначе. На сто восемьдесят градусов.

— Этого не может быть, — твердо произнес Невродов, но появилось в его голосе легкое облачко сомнения.

— Попробуйте убедиться, — лукаво улыбнулся Пафнутьев и, опустив голову, спрятал бесовский свой взгляд.

— Ладно, потрепались и хватит, — проворчал Невродов. — Мне через полчаса надо быть в нашем «Белом доме»… Что у тебя?

Пафнутьев основательно уселся к приставленному столику, положил на него свою потрепанную папку, открыл было ее, но тут же закрыл, решив, видимо, что для серьезного разговора документы не понадобятся. Документы нужны для разговора мелкого, сутяжного, склочного, для разговора, когда выясняется, кто и сколько кому должен, кто уклоняется от выплаты, кто хитрит и лукавит, кто дурака валяет. Для их разговора все это будет только помехой. И Пафнутьев решительно захлопнул папку, сдвинул ее на край небольшого столика. Потом с преувеличенным вниманием посмотрел на то место, где лежала папка, провел по нему пальцем, всмотрелся в палец.

— Что? — не выдержал Невродов. — Пыль?

— Или чем-то присыпано… Чтобы отпечатки оставались.

— Ладно, Паша… Поехали.

— Значит, так… Возникли некоторые подозрения, соображения… Догадки. Что-то назревает в нашем городе, Валерий Александрович.

— Назревает? — удивился Невродов и, нависнув обильным телом над столом, исподлобья посмотрел на Пафнутьева. — Расстреляли ресторан твоего друга Леонарда, это, значит, назревает? Взорван банк проходимца Фердолевского — тоже назревает? У Бильдина отрезали оба уха и скормили собакам… У того же Леонарда в центральном зале на полу труп подобрали, полутруп в больницу отправили… У моего лучшего друга Пафнутьева жену умыкали, но, говорят, вернули… Не знаю, правда, в каком состоянии… Как она там, кстати?

— Жива, — кивнул Пафнутьев. — Вернулась домой с улыбкой на устах. Именно таким было мое условие. — Пафнутьеву не хотелось раскрывать всех подробностей, но он чувствовал, что эти подробности не только его личное дело, они говорили о нем как о работнике.

— Не понял. Какое условие?

— Похитителям я поставил условие… Если она не вернется через три часа домой с улыбкой на устах, то могу и осерчать.

— Как же ты этого добился?

— Вы лучше спросите, как они добились от нее улыбки.

— Неужели пришла улыбаясь?

— Да. — Пафнутьев твердо посмотрел на Невродова. — Иначе я бы вообще об этом не говорил ни слова.

— Молодец. Я верю тебе. Ты можешь.

— Это было мое личное дело, вернее, дело коснулось меня лично. Поэтому я позволил себе уйти немного в сторону от традиционного правосудия…

— Представляю, — кивнул Невродов. — Расскажешь?

— Не хотелось бы, Валерий Александрович, ставить вас в неловкое положение.

— Тогда не надо. Продолжай.

— Все, что вы перечислили, Валерий Александрович, как мне кажется, это цветочки. Дело в том, что подобранный в ресторане полутруп, как вы выразились, заговорил. И кое-что рассказал.

— Что именно?

— Не будем уклоняться от главного… Он рассказал о настроениях и намерениях Неклясова.

— Вовчика? — уточнил Невродов.

— Да, именно его… Я в последние дни довольно плотно общался с этим Вовчиком. Истерик. Фанатик. Параноик. Назовите его как угодно… Говорил с ним о собственной жене…

— Так это он?

— Конечно. Ни перед чем не остановится, все зальет кровью.

— Но ты его взял?

— Взял. Но сейчас он на свободе. Осоргин освободил его до суда.

— Осоргин был у меня.

— Плакался?

— Он в ужасе. Не знает, что делать.

— Зовите судью из другой области.

— Этим сейчас и занят. Понимаешь, Паша, прием, который мы использовали прошлый раз, когда Анцыферова сажали, пробуксовывает. Ведь тогда мы тоже пригласили судью со стороны… Той женщине нечего было бояться там у себя, после того как она вынесла приговор здесь. А эти Вовчики… Для них нет расстояний, нет транспортных и прочих препятствий. Поэтому возьмем мы судью со стороны или же уломаем своего, местного, это не имеет слишком большого значения. И разницы большой тоже нет. Они просто боятся выносить приговор этой публике.

— Как же быть? — спросил Пафнутьев.

— Судить. Несмотря ни на что, судить.

— То, что Вовчик сейчас на свободе… Он ведь не сидит сложа руки… Запугивает всех свидетелей, потерпевших, судей…

— Ну, почему всех… Тебя ведь не запугал?

— А Осоргин? Он же в штаны наделал!

— Приходил, объяснил мне свое решение. Нашел какие-то зацепки, исключения, статьи. Я спросил у него: ты-то сам понимаешь, что все это чушь собачья? Понимаю, говорит. Знаешь, они выстрелили в его гараж из гранатомета. Представляешь, что такое нынешние гаражи? Это маленькие склады. Там есть все на двадцать лет вперед, все, что может понадобиться машине, хозяину, его детям, внукам. Железные ворота не предназначены для боевых действий с применением гранатометов. Что собой представлял гараж после того, как там взорвался снаряд, вообразить нетрудно. Но самое интересное в другом… Когда этот Жора Осоргин ступил на свою территорию, он нашел записку такого примерно содержания… Дескать, а если бы в это время в гараже была машина? — вопрос такой задали неизвестные благодетели. А если бы в этой машине был ты сам, Жора Осоргин? Только два вопроса. И дальше приписка в том духе, что такие, мол, счастливые случайности не могут происходить слишком часто… Другими словами, дали понять, что если будет вести себя плохо, то следующий раз пальнут из гранатомета прямо по его машине, в центре города, средь бела дня с небольшого расстояния, может быть, даже из соседней машины, которая на минутку остановилась перед светофором… Тебе все понятно?

— У меня нет машины.

— Но у тебя есть жена, Паша.

— И еще мне нравится ваша секретарша.

— Больно строга.

— Вы оба с ней заблуждаетесь насчет ее строгости. Вас обоих ждут чрезвычайно неожиданные открытия в ее характере, возможностях и устремлениях. Это будет просто взрыв.

— Еще один? — усмехнулся Невродов.

— Кстати… Вы упомянули взрыв в банке Фердолевского. Неклясов отрицает, что это его рук дело.

— А что ему остается?

— Обычно он гордится своими подвигами… И понимает, что не надо бы этим хвастаться, а удержаться не может. Так вот, оба они поговаривают о появлении в городе третьей банды. Крутые ребята бросили вызов и Неклясову, и Фердолевскому.

— А может, все проще? Может, они сами себе, друг другу бросили вызов?

— Я тоже к этому склоняюсь, но тогда тем более будут новые разборки. С тем и пришел.

— Что предлагаешь?

— Срочно судить Неклясова. И присмотреться к Фердолевскому.

— Присмотреться, это как? — Невродов настороженно взглянул на Пафнутьева, опасаясь услышать предложение, которое потребует от него не только мужества, но и пренебрежения к закону.

— Задержание, допрос, обыск, арест банковских документов… Очные ставки. Изъятие лицензии.

— Основания? — хмуро спросил Невродов.

— Валерий Александрович, — медленно проговорил Пафнутьев, — давайте назовем вещи своими именами… Прежнее время кончилось. Думаю, оно не вернется. А если и вернется что-то обнадеживающее, это не будет прежнее время. Это опять будет что-то новое. Вы сами говорили, все идет к тому, что мы с вами останемся последними воинами…

— Продолжай, Паша.

— Мы ничего не добьемся, если будем действовать только по закону.

— Предлагаешь его нарушать?

— Я предлагаю перестать на него оглядываться, прежде чем сделать самый робкий шаг.

— Упрекаешь?

— Не надо, Валерий Александрович, не надо… Вы же знаете, что я не могу вас упрекнуть ни в чем. Не будем говорить ни о вас, ни обо мне, ни о ком другом. Только о деле. Давайте вернемся к прежним нашим договоренностям… Победа — ваша, поражение — мое. Нам нечего ждать. Нам никогда не будет проще. Нам будет все сложнее.

— Хочешь, открою секрет? — спросил Невродов.

— Хочу.

— Мне предложили подыскать новое место работы. И дали понять, что мои деловые качества к этому отношения не имеют, речь идет о политическом решении, так это теперь называется. Мои убеждения не всех устраивают. А если они подсекут меня еще и на нарушении закона…

— На этом можно подсечь в любой момент.

— Я его так часто нарушаю?

— Нет, закон — это такая вещь, которая позволяет любого обвинить в неуважении к закону. Еще Сократа заставили яд выпить. Именно за это. За неуважение закона.

— Вывод? — хмуро спросил Невродов.

— Подняться из окопа. Да, вызовете огонь на себя, привлечете к себе внимание наших славных снайперов, да. Но и многие люди повернутся к вам лицом…

— Предлагаешь пройтись по лезвию ножа?

— Пройдемся вместе. Самое приятное место для прогулок, Валерий Александрович, — это лезвие ножа. Холодок опасности наполняет легкие, ваша непредсказуемость заставляет сторониться и друзей, и врагов, а вы идете себе, идете… Одинок, спокоен и улыбчив. А?

Невродов потер мясистое лицо тяжелыми ладонями, а когда Пафнутьев снова увидел его глаза, в них уже плясали огоньки шалые и почти хмельные.

— Выпьем чаю? — спросил Невродов.

— А она умеет? — Пафнутьев кивнул в сторону приемной.

— Не умеет — научим, не хочет — заставим! — отчаянно произнес Невродов и решительно нажал кнопку звонка, вызывая секретаршу в кабинет.

— Вот это мне нравится. — Пафнутьев подвигал плечами, стараясь расположить на себе пиджак так, чтобы он в этом пиджаке выглядел стройным и привлекательным для юных глаз, которые уже заглядывали в дверь.

* * *

Неклясов нервничал. Все валилось из рук, да что там валилось — он все бросал, едва что-то попадалось под руку. Давно таким его не видели. И за всем этим чувствовалось — Вовчик издерган, задумал что-то Вовчик и не решил еще — исполнить задуманное или отказаться. А отказаться было еще тяжелее, чем исполнить, потому что сразу его охватывала неуверенность, с которой он всю жизнь боролся, наваливалась угнетенность, а то и обычный страх. С некоторых пор страх стал посещать его гораздо чаще.

В черном распахнутом пальто, с длинным белым шарфом, концы которого болтались где-то возле колен, в остроносых блестящих туфельках, бледный и худой, метался он по квартире, по великоватому для него «Мерседесу», метался по городу, и охранники только пожимали плечами за его спиной, разводили руками и просто ждали, когда закончится эта истерика. А истерика, похоже, только набирала силу, набирала обороты и наконец прорвалась несколькими приказами.

— Надо расслабиться, ребята, — говорил он время от времени. — Надо расслабиться. А? — И показывал неимоверно белые свои зубы, вставленные не то в Германии, не то в Швейцарии, он и сам этого не помнил. Улыбался Неклясов протяжно и многообещающе. И понимали приближенные: что-то задумал Вовчик, что-то затеял.

Несколько дней после схватки с Пафнутьевым он бился в бешенстве от перенесенного унижения и все подыскивал, придумывал способ расслабиться, как он выражался, и восстановить душевное равновесие. Вспоминая, как из анцыферовского кабинета с треском выламывалась рама вместе с кованой решеткой, выламывалась не просто во двор, а в ночь, в опасность, в бесконечность, открывая небо, метель, холод, вспоминая себя, вдруг оказавшегося беспомощным и беззащитным перед лицом этого хмыря Пафнутьева… О, как он улыбался, как он выволакивал его наружу, как вез в провонявшем бензином старом «жигуленке»…

Пальто до сих пор отдавало бензином и какими-то дешевыми маслами, пепельницами, окурками. И он, Вовчик Неклясов, вынужден был звонить по своим телефонам и отменять, отменять, судорожно и спешно отменять свои же указания и требования. И заставлять своих ребят покупать эти розы, эту шубу… А Пафнутьев сидел, откинувшись на сиденье, и был хозяином — о, каким он был хозяином! А он, Вовчик Неклясов, мельтешил перед ним, ползал и унижался, умоляя не сжигать его в провонявшем трупами крематории…

Едва только вспомнив об этом, Неклясов сжимал маленькие острые кулачки и колотил ими по всему, что только подворачивалось в этот момент, — по подлокотникам «Мерседеса», по ресторанному столику, по собственным коленкам. Все мысли его при воспоминании о той кошмарной ночи сбивались, и он не мог произнести ни единого внятного слова. Только тонкая пена возникала вдруг в уголках его губ, глаза судорожно цепенели и шарили по сторонам, что бы это такое сделать, что бы сотворить и снять, снять с души напряжение и убить в себе это воспоминание. И все его окружение затихало, как бы залегало в окопы, приникало к земле, пережидая неклясовский гнев, который, все это знали, может быть страшным и кровавым, и все шло к тому, что он и будет страшным и кровавым.

— Ты прав, Вовчик, — сказал ему Анцыферов, подсев как-то за его столик в углу ресторана. — Надо расслабиться.

— Есть предложение? — спросил Неклясов раздраженно, поскольку последнее время он вообще разговаривал раздраженно.

— Один мой приятель недавно вернулся из Таиланда. — Анцыферов улыбнулся мечтательно, видимо, рассказы приятеля ему нравились. — Но с трудом вернулся, с большим трудом.

— Денег не хватило?

— Не в этом дело… Возвращаться не хотелось.

— Оставался бы! — передернул острыми плечами Неклясов.

— А вот для этого уже не хватало денег, потому что деньги там идут так хорошо, так быстро и легко, что совладать с ними нет никаких сил.

— Сидел бы дома! — буркнул Неклясов.

— Вот и сидит. Вспоминает.

— И что же он вспоминает?

— Есть в Таиланде такое местечко, вроде бы курортное, Патайя называется. Люди оттуда возвращаются до того уставшие, до того изможденные, что после этого всю свою жизнь только и делают, что собирают деньги, чтобы снова оказаться там хоть на денек, хоть на часок.

— Надо же! — Неклясов заинтересованно взглянул на Анцыферова. — Что же измождает?

— Любовь, Вовчик, только любовь может довести человека до такого состояния. Или же стремление к любви, что еще более накладно, еще более изнурительно и тягостно.

— Говори, Леонард, говори, — произнес Неклясов. — Внимательно слушаю.

— Значит, так, Вовчик… Женщины там необыкновенно маленького роста, тайки называются… Национальность у них такая, не потому, что они все Таисии, а по национальности. И красоты неописуемой. А страсть у них любовная, как у… Ну, как тебе сказать…

— Как у пэтэушниц, — подсказал Неклясов.

— Да, наверно. И все там поставлено так, что нет никаких сил сохранить хоть бы один доллар на обратную дорогу. Есть там у них три вида массажа… Предлагают на выбор любой…

— А если я захочу все три сразу?

— Вряд ли получится, потому что тайки будут вокруг тебя суетиться и друг дружке мешать.

— Вот и хорошо! — воскликнул Неклясов. — Тем больше у них будет азарта.

— Не думай об этом, Вовчик, азарта у них и без того достаточно. Хватило бы этого азарта у тебя! Так вот, три вида массажа… Самый невинный первый… Ты спишь, а она тебя массирует, все тело твое массирует тоненькими своими, нежными пальчиками, полными любви и страсти.

— А я сплю? — недоверчиво спросил Неклясов.

— Да. Ты спишь.

— А ты бы заснул?

— Там кто угодно заснет, потому что касания ихних пальчиков приходятся как раз на самые чувствительные твои точки тела, на самые трепетные…

— А если я ее трахну?

— Нет проблем, но тогда это будет уже второй вид массажа.

— А третий?

— Когда ты будешь заниматься только этим… Поскольку европейские тела большие, а тайки маленькие, то одно тело обычно обслуживают несколько таек.

— Надо же. — Неклясов был явно озадачен бесконечностью проявлений жизни на земле, разнообразием прав и обычаев. — И это… Все красавицы?

— Других не берут, — твердо ответил Анцыферов. — Другие у них на кухне работают.

— Правильно, — одобрил Неклясов. — Разумно… А это… Как насчет цены?

— Вовчик! — воскликнул Анцыферов. — Копейки! Пятьдесят долларов — и ночь твоя.

— А напитки? За мой счет?

— Они не пьют! Вовчик! Что ты говоришь? Им же нужно форму соблюдать. Выдержать всю ночь — это тебе не фунт изюма.

— Вообще-то да, — согласился Неклясов. — Надо ехать, — проговорил он с каким-то затуманенным взором. — Надо ехать. — И с тем же выражением лица, с теми же затуманенными экзотической любовью глазами он взял Анцыферова за галстук, притянул к себе и широко улыбнулся белоснежной своей улыбкой. И тут же глаза его стали другими. Затуманенность в них осталась, но это было уже нечто другое, это была уже поволока не совсем здорового человека, и Анцыферов с ужасом это понял. — Скажи, Леонард, ты же в прокуратуре работал?

— Работал. — Анцыферов сделал попытку освободиться, но Неклясов еще цепче ухватился за его галстук.

— Ты же знаешь всякие секреты? Да? До того, как тебя посадили за мздоимство, пользовался всякими благами?

— Вовчик! — Анцыферов очень не любил, когда ему напоминали о работе в прокуратуре, о его бывшей должности. Он вдруг ощутил острую уязвленность, униженность: пройдоха и вор держит его за галстук, притянув к себе и сдавив горло, а он вынужден в таком положении с ним разговаривать… Анцыферов резко дернулся, распрямился, но Неклясов, тоже уловивший перемену в его настроении, отпустил галстук, и Анцыферов с трудом удержался, чтобы не опрокинуться навзничь.

— Какой-то ты нервный стал, Леонард, — улыбчиво произнес Неклясов. — Какой-то возбужденный… Даже не знаю, что с тобой происходит последнее время.

— Веди себя приличней! И тогда не будет ни с кем ничего происходить! — ответил Анцыферов, пытаясь хоть этими словами восстановить достоинство.

— Будет, — сказал Неклясов. — С моими друзьями всегда будет что-то происходить, нравится тебе это или нет. До тех пор, пока я живой… будет.

— Это уже твое дело!

— Нет, Леонард. — Неклясов покачал тонким, искривленным какой-то болезнью указательным пальцем перед самым носом Анцыферова. — Нет, — повторил он, раскачивая пальцем от одного зрачка бывшего прокурора до другого, и Анцыферов, сам того не замечая, помимо своей воли следил за этими мерными раскачиваниями корявого пальца убийцы. — Это наше общее дело. С некоторых пор, да? Согласен?

— Как скажешь, Вовчик, как скажешь, — усмехнулся Анцыферов, пытаясь и смягчить собственное унижение, и отстоять независимость суждений.

— А я вот так и говорю, — ответил Неклясов, улыбаясь сочувственно и безжалостно. Он прекрасно понял смысл сказанного Анцыферовым и тут же отрезал ему все пути к отступлению.

Есть в нас какое-то невытравляемое чувство слова, как-то умудряемся мы понимать так много, так много в обыкновенном хмыканье, пожимании плечами, игрой глазками, не говоря уже о словах. В наших бестолковых перебранках присутствует такая тонкость, как и в передаче мыслей и чувств, состояний и взаимоотношений, что, право же, нет другого столь же богатого языка на белом свете. И образование у Неклясова не больно высокого пошиба, если у него вообще было какое-то образование, и мир он воспринимает далеко не красочно и многозначно, ограниченно воспринимает, и словарный запас у него беден и убог, но вот находит он интонации, находит простенькие вроде бы словечки. И уже нет Анцыферова, нет его самолюбия, образования, опыта большого человека… И никакого мата не требуется, более того, мат все скрадывает, смягчает, человек, который не матерится, воспринимается жестким, сухим, бессердечным.

Да, это так!

На такого человека смотрят неодобрительно, в нем видят врага, который не просто кичится, этот человек не может и не желает, видите ли, смягчить парой хороших матюков собственное мнение. А бесконечные «извините», «пожалуйста», «будьте добры» еще более ужесточают его слова, подчеркивают если и не злобность натуры, то уж во всяком случае все ту же неумолимость, несговорчивость, превосходство.

Однако и у самого подавленного и униженного неизбежно вдруг встанет однажды колом хвост, вдруг напряжется что-то внутри, вздрогнут возле мягких мочек ушей кулаки желваков… И тогда он тоже может наговорить достаточно. Именно это и произошло с Анцыферовым, именно до этой стадии бешенства и довел его Неклясов.

— Ты чего хочешь, Вовчик? У тебя что-то болит? — спросил Анцыферов, прекрасно понимая, что второго вопроса задавать не следовало, у Неклясова всегда что-то болело, ныло, постанывало в организме. Анцыферов был достаточно проницателен, чтобы догадаться об этом. Но плохо было не то, что догадался, а то, что он открылся, сказал всем сидящим за столом о его недомоганиях.

И, услышав вопрос, Неклясов удовлетворенно кивнул. Именно этого он добивался, теперь ему все позволено, теперь он может с этим человеком поступать как заблагорассудится.

— Что у тебя с ушами? — спросил Неклясов с невинным видом.

— А что там? — не понял Анцыферов и машинально потрогал одно ухо, потом второе.

— На месте?

— На месте, — ответил Анцыферов, мгновенно побледнев. Он понял намек. И знал, хорошо знал, что Неклясов ничего не говорит попусту. Не потому, что такой уж обязательный, по другой причине: произнеся что-то, он уже чувствовал себя обязанным это исполнить, чтобы ни у кого не возникло сомнений в его твердости и решимости.

— Хорошие уши, — пробормотал Неклясов и, подняв фужер белого сухого вина, выпил его залпом.

— Так что же тебя все-таки беспокоит? — спросил Анцыферов, слегка смягчив вопрос, но оставив в нем и прежний смысл.

— Меня беспокоит Ерхов. По моим сведениям, он стал очень разговорчивым.

— Откуда ты знаешь? — спросил Анцыферов не столько из интереса, сколько из простого желания поддержать разговор, механически спросил, думая о другом.

— Могу сказать, если тебя это так волнует… Могу… Но общие знания нас еще больше свяжут, Леонард.

— Не говори, подумаешь, — спохватился Анцыферов, но было уже поздно. Удавка все плотнее стягивалась на его горле, и он это остро почувствовал.

— Осоргин сказал… Судья. Знаешь такого?

— Встречались.

— Вот он и доложил обо всех подробностях уголовного дела, которое подготовил твой приятель Пафнутьев.

— Меня это не касается. — Анцыферов уже не просто отступал, он бросился наутек, но Неклясов цепко держал удавку в своих крючковатых пальцах.

— Леонард… Ты попросил меня поделиться знаниями, закрытыми знаниями… Кое-кто за это большие бы деньги отвалил, а кое-кто и головы, кресла, стола лишился бы… Но ты спросил. Ведь спросил? А желание друга — для меня закон. Я тут же ответил. А ты после этого делаешь вид, что тебе это вовсе и не нужно… Не надо так, Леонард. Ты не прав.

— Да, — вынужден был согласиться Анцыферов. — Виноват.

— Это другое дело. За тобой должок.

— Я чувствую, что за мной всегда будет должок! — напряженно рассмеялся Анцыферов.

— Конечно, — кивнул Неклясов. — Потому что я всегда опережаю тебя в услугах, постоянно озабочен, чем бы порадовать друга Леонарда, чем бы отблагодарить за доброе отношение… И тайные связи открываю, и гостинцы привожу из-за морей. — Неклясов отвернул рукав пиджака Анцыферова и всмотрелся в «ролекс». — Поздно уже, пора собираться, ребята. — Намекнул Анцыферову, напомнил, что золотой «ролекс» тоже из Швейцарии, как и его белоснежные зубы. — Где Ерхов? — спросил он, неожиданно переменив тему и снизив голос, почти шепотом спросил.

— Не понял? — отшатнулся Анцыферов.

— Все ты понял. Мне нужен Ерхов. Не будет Ерхова, не будет суда. Понял?

— А откуда мне знать, где он?

— Это твое дело. Ты прокурор, большой человек, решаешь судьбы, выносишь приговоры, — куражился Неклясов. — Тебе положено знать.

— Вовчик, ты что-то путаешь…

— Не надо, Леонард, дураком прикидываться. Ты в этом не нуждаешься… Докладываю: есть информация… Ерхов на служебной квартире. Раны зализывает и показания строчит. Прокурору положено знать, где находятся служебные квартиры, как охраняются, какие там телефоны и прочие средства связи.

— После меня все сменилось… — неуверенно проговорил Анцыферов. — Прошло столько времени…

— Сменились только телефоны. Но они мне не нужны. Адрес нужен. И Ерхов, живой или мертвый. И еще… — Неклясов приблизил свое лицо к Анцыферову так, что тот уловил запах какого-то приторного лекарства со сладковатым привкусом. — Если состоится суд, ты уже пойдешь по другой статье и окажешься в местах, где сидят далеко не бухгалтеры, менты и ваш брат прокурор. В тех местах, куда ты попадешь, сидит наш брат — убийца и насильник. Я там выживу, а ты… Сомневаюсь. Крепко сомневаюсь! Усек?

Анцыферов знал, что рано или поздно такое требование прозвучит. И если Неклясов не говорил о служебной квартире раньше, то только потому, что не знал о ней или же этот ход не приходил ему в голову. И понял бывший городской прокурор, что вот сейчас, именно сейчас решается его судьба. Все его шашни с Неклясовым или с Фердолевским были достаточно условны и недоказуемы, при любом обвинении можно было сослаться на характер его новой деятельности, можно было просто валять дурака, зная, что ни Фердолевский, ни тот же Неклясов не продадут, он им еще будет нужен.

— Леона-а-ард! — пропел Неклясов, прерывая глубокую задумчивость Анцыферова. — Ты не забыл обо мне?

— Это самая большая моя мечта — забыть о тебе, — улыбнулся Анцыферов. — Но, боюсь, неосуществимая.

— Не о том думаешь, Леонард, ох, не о том.

— О чем же мне думать?

— О собственных ушах.

— Не надо, Вовчик, не переигрывай. Ты об ушах уже говорил, — жестко сказал Анцыферов. — Не повторяйся. Или с памятью худо?

Неклясов с удивлением посмотрел на Анцыферова, встретился с его взглядом, твердым и непреклонным, и понял, что не случайно оказался Анцыферов в прокурорском кресле, не все выветрилось из него, да и лагерный опыт у Анцыферова уже был.

— Ерхов нужен, — повторил Неклясов, смягчаясь. Он даже похлопал ладонью по руке Анцыферова, как бы прося не принимать слишком близко к сердцу угрозу. Друзья, дескать, не будем обострять.

— Он наверняка охраняется.

— Это моя забота.

— Опять трупы? — спросил Анцыферов.

— Если для тебя это важно, могу пообещать… Трупов не будет.

— Будут, — обронил Анцыферов. — У тебя иначе не бывает.

— Ерхов нужен, — повторил Неклясов.

— Да на фига он! Тебя отпустили, паспорт есть, дуй на Кипр и отдыхай там сколько влезет, а? В Таиланд, в Патайю, к маленьким девочкам, будут они ползать по тебе…

— Там скучно… Мне этот воздух нужен. Там я дерьмо, понял? Там я полное дерьмо… Пляжник с бумажником. И больше ничего.

— А здесь? — усмехнулся Анцыферов.

— Здесь, Леонард, я не пляжник. И ты это знаешь. Мне здесь интересно. Здесь ты, Ерхов, прокуратура, Фердолевский, эта гнида прыгучая… Мне здесь интересно жить. И я буду здесь, пока меня не прихлопнут. Нужен Ерхов, Леонард!

— Ты меня переоцениваешь, Вовчик. Я не так силен, как тебе кажется.

— Нет, Леонард, это ты себя недооцениваешь. А потом, знаешь, мне безразлично, что ты представляешь на самом деле. Ты мне нужен таким, каким я тебя воображаю. Как в песне поется? Ты вот не поешь песен и не знаешь… Если я тебя придумала, стань таким, как я хочу. Понял? И только в этом случае твое заведение, твой паршивый кабак будет работать, несмотря на то, что здесь гибнут мои люди и сам я подвергаюсь смертельной опасности. Хочешь, поделюсь своими тайными мыслями, самыми дикими подозрениями? Хочешь?

— Делись, — вздохнул Анцыферов.

— Я думаю, что ты тоже участвовал в заговоре против меня, ты хотел от меня избавиться. Хотел, Леонард. У тебя сейчас на морде му́ка. Ты страдаешь от того, что я сижу напротив.

— Я страдаю от того, что ты несешь чушь.

— А почему наш столик обстреляли? Как они с улицы узнали, что мы сидим именно за тем столиком? Не надо отвечать, я сам отвечу. Они знали, потому что ты им сказал, за какой столик меня с ребятами посадишь. Вот он и палил, прицельно палил по нашему столику. Мне повезло, я выжил… Не знаю только, выживешь ли ты… Но у тебя есть возможность доказать свою непричастность… Да, Леонард, да! Ты раздел нас в своем кабинете, потом усадил за столик у окна, а когда пришел этот хмырь Пафнутьев, тут же выдал наши одежки: вот, дескать, кто тут сидел, берите его тепленького…

— Ты сам не веришь в то, что говоришь, — ответил Анцыферов, но только сейчас в полной мере осознал, как опасен Неклясов и как причудливы извивы мыслей в его дебильной голове.

— Есть только один человек, который может тебя спасти, — сказал Неклясов, сверкнув сумасшедшими своими зубами.

— Ну? — спросил Анцыферов.

— Ерхов.

— Я жалею, что связался с тобой.

— Не надо, не жалей. От тебя ничего не зависело. Это я связался с тобой, Леонард. И я об этом не жалею. Готовят у тебя не то чтобы вкусно, но съедобно. И туалет у тебя есть, не надо тысячу рублей платить вон в той вонючей конуре. — Неклясов ткнул пальцем куда-то за спину. — И копеечкой у тебя удается иногда разжиться…

— Это миллионы ты называешь копеечкой?! — взъярился Анцыферов.

— А как же их называть? Их иначе и не назовешь!

— Не бери!

— Так ты же не отстанешь, пока не всучишь! — рассмеялся Неклясов и опять похлопал Анцыферова по руке. Не обижайся, дескать, шучу. И даже вслух произнес: — Шучу.

— Таких шуток не бывает, — медленно проговорил Анцыферов.

— Все бывает… Когда со мной дело имеешь, все бывает, Леонард. Знаешь, что тебя подводит? Ты никак не можешь забыть, кем был в прошлой жизни. Забудь. Проехали. После приговора, после лагерей ты еще мог стать прокурором. Мог. — Неклясов воткнул палец в стол, показывая, как он уверен в том, что говорит. — Ошибка, мол, судебная случилась, недоразумение… Но ты никогда уже не станешь прокурором, побывав владельцем ресторана. Все, шлагбаум упал.

Анцыферов смотрел на Неклясова со смешанным чувством озадаченности и искреннего удивления. Он обнаружил вдруг в этом опереточном Вовчике здравый смысл. Неклясов действительно был прав — после лагерей он мог вернуться в свой кабинет, это нетрудно было сделать, достаточно было опубликовать покаянное письмо Халандовского, который бы признался в провокации и покаялся… Были способы, были. Но после ресторана…

— Я прав? — спросил Вовчик, словно читал мысли Анцыферова.

— Похоже, что да…

— Теперь ты наш, Леонард… Да ты и всегда был наш, — пропел Неклясов.

— Хочешь сказать…

— Ты всегда мыслил и действовал криминально. И не случись этой позорной взятки, ты подзалетел бы на другом, может быть, более неприятном… Например, на развращении малолеток…

— Ей уже двадцать! — почти взвизгнул Анцыферов.

— Будет, — поправил Неклясов. — А когда у вас это дело начиналось, ей и шестнадцати не было… Она, конечно, выглядела не таким уж и ребенком, но была все-таки ребенком… И ты знал, сколько ей лет.

— Не знал.

— Кто помог ей получить аттестат? А аттестат получают в школе. А школу оканчивают в шестнадцать, в семнадцать…

Анцыферов был подавлен. Единственное чистое, святое и неприкосновенное место в его душе, место, где обитала прекрасная парикмахерша, было истоптано и загажено.

— И что же? — спросил он растерянно. — Что из этого следует?

— Леонард… Я, конечно, дебил, я это знаю… Папа с мамой выпили перед тем, как меня зачать… Они мне сами говорили. Я мутант, не совсем человек. Если говорить точнее, то я и не человек вовсе. Нет во мне ничего святого. Честно тебе признаюсь. Нет ни жалости, ни сочувствия… Нет, что делать… Мутант. С виду вроде человек, а загляни ко мне в мозги — отшатнешься в ужасе. Вот я смотрю на тебя, улыбаюсь, слова какие-то, не задумываясь, произношу, а знаешь, что у меня перед глазами?.. Сказать? Я вижу, как из твоего вспоротого горла кровь хлещет… Вижу, как заливает она твой красивый галстук, как закатываются твои глаза, изо рта язык выпирает… Как ты ногами сучишь на этом полу… Вот ты из нормальных, скажи, у вас, у людей, такое бывает?

Анцыферов молчал, глядя на Неклясова и делая над собой невероятные усилия, чтобы не вскочить и не броситься бежать от этого чудовища.

— Еще вопрос, — печально проговорил Неклясов, опустив глаза, чтобы не видеть залитого кровью Анцыферова, не видеть, как сереет его обескровленное умирающее лицо. — У меня есть один знакомый корреспондентик… Ничего так парнишка, шустрый, на хорошем счету в своей газете… Я иногда ему информацию подбрасываю… Для криминальной хроники… Так вот, ты знаешь, сколько он возьмет за то, чтобы напечатать статью о тебе и твоей преступной любви? Со снимками, между прочим… Я же мутант, Леонард, я дебил и обладаю чрезвычайно испорченной нравственностью… И предусмотрительностью. И осторожностью. Есть снимки, Леонард, есть. И потом, знаешь… Я знаком с одним фотографом, который насобачился делать всякие фокусы со снимками… Берет из какого-нибудь вонючего зарубежного журнальчика снимочек, такой, что страшнее не бывает. То мужик на бабе, то баба на мужике… И впечатывает в них физиономии своих приятелей и приятельниц… Результат просто потрясающий. Я как-то подбросил ему твои фотки и, конечно, фотки твоей девочки… Леонард, ты не поверишь… Что-то потрясающее… Хочешь посмотреть? — Неклясов, не ожидая ответа, сунул руку в карман, вынул несколько снимков размером с открытку и протянул Анцыферову.

Тот, поколебавшись, взял, и Неклясов с улыбкой заметил, как дрогнула рука бывшего прокурора. Анцыферов смотрел на снимки, и ничего не отражалось на его лице, никаких чувств. Можно было только заметить, как смертельно побледнел Анцыферов. Молча, не проронив ни слова, ни звука, он посмотрел все снимки, аккуратно сложил их и протянул Неклясову.

— Зачем они мне? — рассмеялся тот. — Они тебе нужнее. Дарю.

— А негативы?

— Негативы у меня.

— Отдашь?

— При одном условии…

— Ну?

— Ерхов. И тогда не будет статьи со снимками.

— Хорошо, — сказал Анцыферов. — Пусть будет по-твоему.

— Когда все закончится благополучно, — проговорил Неклясов, — я куплю тебе билет в Патайю. И пусть там тебя массируют ихние тайки, пока ты окончательно не придешь в себя.

— Спасибо, — кивнул Анцыферов. — Большое спасибо.

* * *

Анцыферов поднялся и чуть пошатывающейся походкой направился в глубину зала. Прежде чем свернуть в свой коридорчик, оглянулся. Неклясов сидел на месте — черное пальто до пят, полы лежали на полу, из-под них поблескивали остроносенькие черненькие туфельки. Вовчик улыбался. Издали как-то преувеличенно четко Анцыферов отметил поблескивающие белые зубы.

Войдя в свой кабинет, он заперся и поступил так, как поступал чрезвычайно редко. Не колеблясь, все делая неспешно и безостановочно, открыл сейф, вынул бутылку коньяка какого-то французского розлива, диким, вульгарным способом, ударяя ладонью по донышку, вышиб пробку, налил полный стакан и медленно выпил до дна. Потом поставил бутылку на место, чуть прикрыв горлышко пробкой, закрыл сейф, но не запер, имея где-то в глубине своего организма утешительную мысль о том, что он еще раз наполнит этот тонкий стакан и выпьет его вот так же, большими свободными глотками, как пьют воду в жару.

В дверь кто-то поскребся, и Анцыферов, поднявшись, тут же ее открыл, не спрашивая, кто там его решил потревожить. Едва услышав тихое поскребывание, он сразу догадался — бывшая юная парикмахерша, ныне не менее юная кассирша Леночка, единственная его утеха и отрада в многотрудных делах и тяжких испытаниях. Иногда таких вот девочек показывают в телевизионных заставках в тот неуловимо короткий трепетный момент, когда перед съемкой на пляже операторы пудрят им нежными кисточками загорелые ягодицы.

Леночка прошла к столу, взяла стакан, понюхала, поставила на место.

— Это он тебя достал? — Она кивнула в сторону зала.

— Угу, — кивнул Анцыферов. — Он.

— Хочешь, я его убью? — спросила Леночка, садясь в кресло.

— Хочу.

— Готова.

— Я тоже.

— Я даже знаю как… — Леночка смотрела на Анцыферова исподлобья, и твердость ее слов можно было истолковать как явную шутку, готовность в самом деле поступить жестко, как предварительный сговор. И охотное, легкое согласие Анцыферова тоже можно было истолковать как угодно.

— Как? — спросил он.

— Взорвать вместе с машиной.

— Хороший способ, — кивнул Анцыферов, поднимаясь и подходя к сейфу. — Надежный, следов не оставляет, наносит существенный материальный ущерб… И все можно объяснить неосторожным обращением со взрывчаткой.

— Я даже знаю, как можно ее подложить.

— Интересно. — Анцыферов опять наполнил свой стакан.

— Не пей весь, — сказала Леночка. — Оставь мне половину. — Садясь, она так поддернула коротковатую юбчонку, что Анцыферов просто не мог не увидеть розовых ее трусиков, и сердце его тяжело дрогнуло, сбилось с ритма. — Я напрошусь, чтобы он меня подбросил куда-нибудь… Сяду на заднее сиденье… И пока будем ехать, оставлю у него в машине между спинкой и сиденьем какую-нибудь штуковину. Она там хорошо поместится.

— Откуда ты знаешь?

— С прокурором общаюсь… Общее направление мыслей — криминальное, уголовно наказуемое… Как-то ехала с ним, рука сама собой нырнула в это пространство… Ведь твоя рука ныряет время от времени в то или иное пространство, — улыбнулась Леночка, и сердце бедного Анцыферова опять сбилось с привычного ритма. — Вот и моя нырнула. Между спинкой и сиденьем.

— Тебе опасно так долго общаться с прокурором.

— Что делать… Некоторым прокурорам тоже опасно общаться со мной…

— Я заметил, что прокурорам, даже бывшим, вообще опасно общаться с кем бы то ни было. — Анцыферов снова выпил коньяку. Как и просила Леночка, половину оставил, и она не заставила себя ждать.

— Твое здоровье, Леня, — сказала она и, сделав небольшой глоток, поставила стакан на стол. — Я, конечно, в этих делах соображаю мало, но здравый смысл иногда меня посещает.

— Что он подсказывает тебе сейчас?

— Его надо убирать. Срочно.

— Похоже на то, — согласился Анцыферов.

— Я не шутила. — Леночка поднялась и направилась к двери.

— Ты о чем?

— Сегодня, здесь, сейчас… — Она улыбнулась от двери. — Дальше будет еще хуже, Леня. Как бы тебе не вернуться в те места…

— Он тоже меня об этом предупредил.

— Значит, решение принято? У нас с тобой?

— Будем считать, что мы согласовали позиции, — осторожно ответил Анцыферов.

— Долго зреешь, Леня, — жестковато ответила Леночка и вышла из кабинета.

Анцыферов поднялся, запер за ней дверь и, вернувшись к столу, допил коньяк. После этого набрал номер Пафнутьева, а едва услышал его голос, тут же положил трубку. Не мог он сейчас звонить Пафнутьеву, не имел права. Это было смертельно опасно для него же, Анцыферова. Это было равнозначно тому, что он просто подписал себе приговор.

Промаявшись несколько часов, Анцыферов позвонил Пафнутьеву уже после обеда, после трех часов. Ни на что не надеясь, ничего не желая, просто подчиняясь чувству вины, смутному ощущению — звонить надо, иначе будет плохо. Не ему плохо, а плохо вообще, в мире.

И опять судьба не дала Анцыферову поблажки, не позволила отступить, промолчать, слинять не позволила — Пафнутьев оказался на месте и поднял трубку после первого же звонка.

— Да! — закричал он с непонятной дурной радостью. — Слушаю вас внимательно! — Казалось, он давно ждал звонка в полной уверенности, что ему сообщат что-то радостное.

— Паша? — спросил Анцыферов, хотя прекрасно узнал, с кем говорит. Голос Пафнутьева, его бывшего подчиненного, нельзя было спутать ни с каким другим.

— Да, Леонард! Это я! — Пафнутьев тоже сразу узнал Анцыферова.

— Как поживаешь?

— Очень хорошо! — не задумываясь, ответил Пафнутьев.

— Здоровье? Самочувствие?

— Прекрасно! — орал Пафнутьев, сбивая Анцыферова с толку, тот никак не мог перейти к главному, к тому, из-за чего и позвонил. — А у тебя?

— И у меня, — кисло ответил Анцыферов.

— Скажи мне, Леонард… Давно собираюсь спросить… Давно меня это тревожит… Как Леночка?

— Паша, — решился наконец Анцыферов. — Паша… Неклясов знает адрес твоей служебной квартиры. И я об этом сообщаю… Это все, что я могу для тебя сделать…

— Ты ему сообщил? — напористо спросил Пафнутьев все тем же тоном, хотя радости в его голосе резко поубавилось.

— Да, Паша… От меня он узнал.

— Зачем ты это сделал?

— Так уж получилось… Жизнь, Паша, это…

— Я знаю, что такое жизнь, Леонард. Я, видишь ли, сам немного иногда вижу… Объяснять мне, что такое жизнь, не надо. Скажи лучше, как понимать?

— Ты ведешь дело Бильдина, общаешься с Ерховым… Ты немного знаком с методами Неклясова?

— Немного.

— Значит, мне нечего объяснять.

— Вон ты как, — озадаченно проговорил Пафнутьев. — Но это… Твое мужское достоинство при тебе?

— Похоже, при мне… Хотя до сих пор хочется время от времени в этом убеждаться.

— Тогда привет юной парикмахерше.

— Спасибо… Лена больше не стрижет, она у меня кассиром работает.

— Значит, все равно стрижет, — уверенно заявил Пафнутьев. — Но теперь уже «зелененькие», а?

— Можно и так сказать, — уныло согласился Анцыферов, чувствуя тягостность и от выпитого коньяка, от которого он начал уже трезветь, а это состояние всегда ему было особенно неприятно, и от бестолковости разговора, в котором Пафнутьев куражился, злился и поддевал, как в былые времена. — Я тебе немного помог, Паша?

— Ты помог Неклясову. А меня угробил.

— Ну… Так уж угробил…

— Когда сообщил Вовчику адрес? — жестко спросил Пафнутьев.

— Сегодня утром.

— Посмотри на свои золотые часы, Леонард! Сколько они показывают?

— Четвертый час.

— Ты дал Неклясову на проведение операции не меньше пяти часов. Правильно?

— Где-то так, — вяло проговорил Анцыферов. — Где-то так…

— А после этого спрашиваешь, сильно ли ты мне помог? Плывешь, Леонард, плывешь. Лагеря тебя не закалили. Хотя с некоторыми это случается. И раньше ты был слабаком, и сейчас им остался…

— Если бы я сказал тебе об этом раньше, он бы меня убил.

— Леонард! — вскричал Пафнутьев. — Ты дурак. Ты круглый дурак. Я бы просто устроил небольшую автомобильную аварию, его роскошный «Мерседес» нечаянно столкнулся бы с мусороуборщиком. Гаишники всех бы задержали на несколько часов, Ерхов за это время переселился бы в другое место…

— Вообще-то да, — согласился Анцыферов. — Я как-то не подумал…

— Да ты никогда не думал! Ты только думательные позы принимал! Как мне жаль, как мне ее жаль! — простонал Пафнутьев.

— Кого?

— Леночку, твою юную кассиршу. С кем ей приходится жизнь коротать! Бедное дитя!

— Может быть, ты скрасишь ее существование? — с обидой спросил Анцыферов.

— Интересное предложение… Не ожидал… Я подумаю.

И Пафнутьев положил трубку. И тут же набрал номер служебной квартиры, где залечивал раны Ерхов, где он в тишине и безопасности давал свои показания. Номер не отвечал. Пафнутьев позвонил снова, чтобы исключить всякую случайность и знать наверняка, что звонит он туда, куда требуется. Нет, все правильно. Длинные гудки были ответом. Положив трубку, он тяжело обмяк в кресле. Ему все стало ясно. Неклясов нанес удар, Ерхов мертв. Суда не будет. Неклясов остается на свободе, и все начинается сначала.

— Отошли в предание притоны, — нараспев произнес Пафнутьев слова старой забытой песенки, которая в молодости казалась ему чрезвычайно смелой и крамольной. — Кортики, погоны, ордена… Но не подчиняется законам трижды разведенная жена… Кортики, погоны, ордена, — со вздохом повторил Пафнутьев и опустил лицо в ладони.

* * *

Все получилось, состоялось, сбылось, как хотелось. Неклясов был нервен, возбужден и радостен. Быстрой, легкой походкой, едва касаясь земли своими маленькими остренькими туфельками, опережая собственное длиннополое пальто, которое развевалось где-то сзади и едва поспевало за ним, с непокрытой головой и развевающимися небогатыми светлыми волосенками вышел он из подъезда, откуда только что, за секунду до этого, два его амбала выволокли бедного Ерхова. Он был еще в бинтах и после перевязки пребывал в тошнотворном состоянии. Но был, вот он, живой и подлый, предавший и выболтавший.

Ерхова с разгона вбросили на заднее сиденье «Мерседеса», охранники зажали его с двух сторон, а Неклясов расположился на переднем сиденье, в последний момент подобрав полы и захлопнув за собой дверцу «Мерседеса». Захлопнул легко, небрежно, этаким бросающим жестом руки. И откинулся на спинку сиденья. И весело, шало, обнажив беленькие свои зубки, взглянул в зеркало на поникшего Ерхова. И вздохнул облегченно, и уронил руки на колени, обнажив белоснежные манжеты. Выглянув из черных рукавов пальто, они создали в машине какое-то траурное настроение. Так оно и было, это понимали все, прежде всего сам Ерхов. Полуприкрыв глаза, он привалился к одному из охранников, не в силах уже выпрямиться.

— Здравствуй, Славик! — бодро приветствовал его Неклясов. — Давно не виделись, а?

— Давно, — прошептал Ерхов. — С тех пор, как вы бросили меня истекать кровью в ресторане и слиняли, как подлые твари.

— Не надо так, Славик, не надо. Мы исправимся. Веришь?

— Верю…

— Мы теперь будем уделять тебе очень много времени, мы уделим тебе все наше время без остатка… Веришь?

— Верю…

— Поехали. — Неклясов вытянул вперед тощую, слегка искореженную болезнью ладошку, обнажив на секунду золотой браслет «ролекса». Любил Неклясов роскошь и по наивности своей, глубинному невежеству полагал, что такие вот вещи подтверждают власть и вызывают уважение. И был прав, да, он был прав, потому что люди, окружавшие его, тоже стремились к таким же вещам, тоже мечтали о них и преклонялись перед теми, кто этими вещами обладал.

Было дело, как-то вошел Неклясов в лавку на Кипре, в столичном городе Никосии. Долго ходил вдоль витрин, посверкивающих золотом, настолько долго, что хозяин, заподозрив неладное, нажал невидимую кнопочку и вызвал в зал еще двоих сотрудников откуда-то из глубины помещения. А Неклясов, пройдоха, вор и бандюга, все это видел, все понимал и усмехался тому, что сейчас произойдет. Хозяин попытался было обратиться к нему на нескольких языках, а он только усмехнулся, смотрел устало и наконец произнес единственную фразу:

— Моя твоя не понимает, иди к такой-то матери…

Но хозяин понял, побледнел от оскорбления и отошел к кассе. А Неклясов остановился наконец у самой дорогой вещицы — у швейцарских часов «ролекс» с золотым браслетом и золотым корпусом. И молча ткнул пальцем — хочу, дескать. Хозяин не осмелился ослушаться, покорно подошел к витрине, щелкнул замочком, снял с полки часы и протянул странному посетителю. Стояла жара, остров задыхался от зноя, улицы были пусты и раскалены солнцем так, что плиты тротуара жгли сквозь подошву. И никого, никого больше в лавке не было. Неклясов примерил часы, повертел рукой — браслет подошел. И, не снимая их, он вынул из кармана пачку долларов, отсчитал прямо на подоконник десять тысяч, хотя стоили они где-то десять с половиной, и, сделав небрежный жест рукой, вышел в слепящий жар Средиземноморья.

Получилось красиво, и он любил рассказывать об этом случае, подвыпив, а приятели, хотя и знали историю наизусть, каждый раз слушали с неподдельным интересом, прикидывая, как бы и самим в будущем совершить нечто подобное.

— Как здоровье, Славик? — обернулся Неклясов к Ерхову, который все так же полулежал на заднем сиденье.

— Спасибо, Вовчик, хорошо…

— Говорят, новые друзья появились?

Ерхов промолчал.

Машина выехала из опасного для Неклясова квартала и углубилась в городские окраины. Теперь найти его будет непросто. Да и хватятся Ерхова тоже не сию минуту, если, конечно, Анцыферов не продаст. А он не продаст, решил Неклясов. И трусоват, и повязан. Как он может продать, если сам же и назвал адрес… Теперь Анцышка завяз навсегда, усмехнулся Неклясов. Он мог отмыться от взятки, даже от ресторанных своих дел, но вот от этого… Ни перед кем не отмоется и ни от чего не отвертится.

— Как поживает друг Пафнутьев? — неожиданно прервал Неклясов собственные мысли, снова повернувшись к Ерхову.

— Спасибо, хорошо, — ответил тот механически, даже не вдумываясь в вопрос и не пытаясь вспомнить, кто такой Пафнутьев.

— Часто встречались?

— Как придется, — ответил Ерхов, опять не в полной мере сознавая, о чем идет речь.

— Говорят, скоро суд? — спросил Неклясов.

— Я не судья…

— Знаю, — рассмеялся Неклясов. — По тебе видно. Теперь я судья. Мне и процесс проводить, и приговор выносить, и исполнять приговор… Верно?

— Как скажешь, Вовчик. — Ерхову больше всего хотелось, видимо, просто прилечь и замолчать. По всему было видно, что чувствовал он себя неважно, каждую секунду мог потерять сознание. Злая напористость Неклясова слегка взбадривала, но он тут же закрывал глаза, и голова его клонилась к мощному плечу охранника.

— А знаешь, гнездышко-то наше разорили, — опять обернулся к нему Неклясов. — Нет уж у нас прежнего гнездышка.

— Новое будет, — обронил Ерхов, едва шевеля губами.

— Правильно мыслишь, молодец! — одобрил Неклясов. — Умница. Ты всегда был сообразительным. Гнездышко у нас будет, но вот тебя, суки, там уже никто не увидит. Как выразился однажды один очень умный человек, окажу я тебе маленькую ритуальную услугу…

— Это хорошо…

— Я тоже так думаю.

— Кончать будете? — Ерхов задал первый вопрос за все время, пока Неклясов со своими амбалами взламывали дверь, брали его под руки, волокли по лестничным переходам, за все время поездки в машине.

— Обязательно! — радостно ответил Неклясов. — А нам иначе нельзя. Ну, посоветуй, как поступить? Ты уже столько наговорил, столько наболтал дурным своим языком, что поставил нас перед необходимостью… Я читал твои показания, следователь давал читать… У тебя, Славик, хорошая память, все запомнил, обо мне мнение имеешь, к хорошей жизни стремишься… Твои стремления осуществятся очень скоро, получишь хорошую жизнь, не здесь, правда, не на земле, но это уже досадные и ненужные подробности.

— Подзалетишь, Вовчик…

— Конечно! — с еще большей уверенностью воскликнул Неклясов. — Конечно, я на этом сгорю синим пламенем! Но разве ты не заметил, сучий потрох, что именно к этому я и стремлюсь?! А? Я же дебил. — Неклясов опять заговорил на любимую свою тему. Видно, терзали его болезни, понимал, что даже при хорошем уходе жить ему оставалось не очень много. — Хочется напоследок немного расслабиться, чтобы ребятам было о чем поговорить после моей смерти, чтоб хоть немного у них, хоть что-нибудь в памяти осталось…

— Останется, — прошептал чуть слышно Ерхов.

Действия Неклясова всегда поражали какой-то болезненностью, изощренной выдумкой. И отрезанные уши, и девочки, похищенные чуть ли не из детского сада, — он фотографировал их голыми, с голыми мужиками… От этих фотографий мамаши с ума сходили. То, что он затеял с Ерховым, тоже выдавало натуру не просто преступную, а больную. Ему мало было пристрелить оказавшегося слишком разговорчивым Ерхова, хотелось остаться в памяти хотя бы своих же соратников. Его болезненность делала поступки непредсказуемыми, и предугадать действия Неклясова, принять какие-то упреждающие меры было совершенно невозможно.

— Как поживает наш друг Бильдин? — неожиданно спросил Неклясов у одного из своих охранников.

— Выздоравливает… Иногда появляется на службе… Руководит банком, — хмыкнул амбал, сидевший рядом с Ерховым.

— Новые уши не выросли?

— Показались только… Маленькие такие, розовенькие, нежные… Но подрастают. Уже пушок на них появился.

— Слышишь, Славик? — рассмеялся Неклясов. — Ты вот срезал банкиру уши, а они опять растут… Придется опять срезать, а?

— Это уже без меня…

— Думаешь, не сможем?

— Научитесь, освоите… Дело нехитрое… Были бы уши.

— Ох, Славик, как мне не хочется с тобой расставаться!

— Ничего, — обронил Ерхов. — Ненадолго…

— Да? — резко обернулся к нему Неклясов. — Это как понимать?

— Да вот так и понимай. Сам же видишь, никак мы с тобой не расстанемся надолго… Вот и опять свиделись. И опять встретимся… Здесь ли, там ли…

— Разберемся, — прервал неприятный разговор Неклясов. — Так… Ближе к делу… Этот, как его… Анцышка… Ты понял, да? — Неклясов, не оборачиваясь, обратился к одному из амбалов.

— Все будет по плану, Вовчик.

— Не промахнись… Чтобы все было именно по плану. И судья, Осоргин его фамилия… Славик очень хочет его повидать… Может быть, немного не те условия, может быть, немного преждевременно, но, я думаю, нас простят, а, ребята?

— Куда им деваться, — равнодушно произнес охранник. — Простят.

— А поймут?

— И поймут, — так же спокойно, почти сонно произнес он. — Чего тут понимать? Жить-то хочется всем. И Славику вот тоже хочется. Хоть и нашла его бандитская пуля, но умелые руки хирурга спасли непутевую жизнь… Ненадолго, но спасли. Поймут. — Охранник вернулся к своей мысли. — Не дураки.

— Время! — предупредил Неклясов. — Чтобы все было до минуты. Ясно? Пять минут ожидания — и вся затея летит к чертям. Дуем из города, в городе находиться нельзя. Важно пораньше выскочить, а то через полчаса Пафнутьев уже будет знать о том, что его лучший друг куда-то делся… Нужно побыстрее проскочить гаишные посты. Останови здесь. — Неклясов положил ладонь на колено водителя. — Прижмись к обочине.

Неклясов проследил, чтобы все машины, которые шли за ними, проскочили мимо. Теперь сзади дорога была свободной — это убедило его в том, что «хвоста» нет.

— Выходи, — сказал он одному из амбалов, который сидел с правой стороны. — Пять часов — очень хорошее время… Это уже сумерки, начинает темнеть… Будет очень красиво… Мне нравится, когда красиво… А тебе, Славик?

Ерхов не ответил. То ли он заснул, то ли потерял сознание от слабости и перенесенных волнений.

— Растолкать? — спросил амбал.

— Не надо, — великодушно махнул рукой Неклясов. — Пусть спит, ему нужно набираться сил… Не можем же мы привезти полутруп… Он нужен нам сильным, молодым и здоровым… Правильно? — Неклясов засмеялся, но амбал лишь выдавил из себя кислую улыбку. Похоже, предстоящее и для него было крутоватым.

Около часа на средней скорости «Мерседес» шел по трассе, потом свернул на боковую дорогу. Еще через пятнадцать минут въехал в лес, хороший чистый лес с мощными соснами, изредка перемежающимися ельником, березняком. Видимо, водитель был здесь не первый раз, потому что все ехали молча, о дороге не говорили, повороты не уточняли. Закончился асфальт, и «Мерседес» мягко свернул на заснеженную грунтовую дорогу.

От перенесенных волнений Неклясов притомился, возбуждение, охватившее его в начале поездки, прошло, и он дремал, откинувшись на спинку сиденья. Молчали и остальные — водитель, охранник на заднем сиденье и Ерхов, который, похоже, был даже рад этой передышке. Каждое слово давалось ему с трудом, он все время зябко ежился, стараясь поплотнее завернуться в куртку, которую ему в последний момент, выводя из пафнутьевской тайной квартиры, набросили охранники. Не из жалости, а чтобы не вызвать подозрений у соседей.

Наконец, выехав на небольшую поляну, машина остановилась. Сосны, стоящие вокруг, гудели на весеннем ветру, кричали птицы, потревоженные нежданными гостями. Неклясов опустил стекло и молча, полуприкрыв глаза, смотрел наружу. Непонятно было, то ли он не понимает, куда приехал, то ли вспоминает, зачем приехал. Но и водитель, и амбал на заднем сиденье прекрасно знали, чем кончится это его сумеречное состояние, чем обернется недолгое забытье — вспышкой энергии, внезапной, кратковременной и болезненной.

Неклясов замедленно открыл дверцу, подобрав длинные полы черного пальто, вышел на снег, прошелся до ближайшей сосны, проваливаясь остроносыми туфельками в похрустывающий, подмерзший снег. Подойдя к стволу вплотную, он уперся в него руками, выглядевшими на мощной коре сосны особенно маленькими и даже чуть ли не фиолетовыми от холода. Неклясов стоял, опустив голову, и смотрел себе под ноги. Вряд ли он колебался, он никогда не отступал от задуманного, даже когда вдруг выяснялось, что затея дурная, опасная, обречена на провал. В таких случаях Неклясов повторял услышанные где-то слова Наполеона о том, что главное — ввязаться в бой, а там будет видно. Слова нравились ему безрассудной дурью, освященные именем известного человека, они звучали убедительно, в них чувствовался непреодолимый соблазн.

Оттолкнувшись от ствола, Неклясов подошел к машине, и только тогда из нее вышли водитель и амбал, охранявший Ерхова на заднем сиденье.

— Приехали, — сказал Неклясов. — Явились — не запылились… Как он там? Живой?

— В порядке. Глазками моргает.

— Это хорошо. — Неклясов посмотрел на свои часы, сверкнувшие на закатном зимнем солнце красноватым бликом. — Три с гаком, — сказал он. — Через час начнут прибывать гости. Пора начинать подготовку.

— Ничего не отменяется? — спросил водитель.

Неклясов вдруг так резко, с такой ненавистью взглянул на него, что тот поспешил тут же повернуться к машине, к багажнику, и завозился, завозился вокруг него суматошно и бестолково. Откинув крышку, водитель вынул складной дачный столик, несколько низких стульчиков с брезентовыми сиденьями. Сложив все это на снег у машины, он вопросительно посмотрел на Неклясова.

— Вот здесь, — сказал тот, указав кривым пальцем на льдистую площадку метрах в десяти от сосны, у которой только что стоял, приходя в себя после дороги. — А? — повернулся он с вопросом к амбалу, на все смотревшему не то недовольным взглядом, не то попросту сонным.

— Годится, — одобрил тот. — Вполне… И видно все хорошо, и безопасно…

— И убедительно! — рассмеялся Неклясов.

Ерхов все это время оставался в машине. Заглянув к нему, Неклясов убедился, что тот спит, забившись в дальний угол. Воротник его солдатской куртки был поднят, шапка надвинута на глаза, руки поглубже втянуты в рукава.

— Отдыхай, дорогой, — пробормотал Неклясов, отходя. — Тебе сегодня предстоит небольшая, но очень ответственная работа.

Водитель тем временем установил перед сосной столик, убедился, что он не шатается, не скользит по льдистой поверхности подмерзшего снега. Два стульчика уместились вдоль длинной стороны стола, по одному стулу — у коротких сторон. Видимо, знакомый с предстоящими событиями водитель поставил боковые стульчики не прямо к столу, а как-то боком, с таким расчетом, что люди, севшие на них, окажутся лицом к сосне.

— Как? — спросил он, закончив.

— Порядок, — кивнул Неклясов. — Сойдет. Я вот только думаю, не придвинуть ли все это ближе к сосне? — Он обернулся к сонному амбалу.

— Не стоит, — ответил тот. — Мало ли…

— Ладно, — согласился Неклясов. — На твою ответственность.

— Здесь не больше семи-восьми метров.

— А я бы и в трех метрах расположился. — Неклясов вопросительно взглянул на помощника.

— Нельзя. — Тот покачал головой. — Испугаются, обгорят, разбегутся…

Пока они разговаривали, водитель не вмешивался, занятый своими хлопотами. Он вынул из багажника большую, литровую бутылку «Абсолюта», четыре хрустальных стакана, все это расположил на столике. Потом принес уже нарезанную свиную вырезку, баночку с хреном, напротив каждого стульчика аккуратно, с соблюдением всех требований сервировки, поставил небольшие тарелочки, с правой стороны от каждой положил по ножу, с левой — вилки. И ножи, и вилки были изысканных ресторанных форм, скорее всего и взятые напрокат в каком-нибудь ресторане, а если попытаться дознаться, то наверняка у того же Леонарда.

— Может, рановато? — спросил водитель.

— Накрывай, — сказал Неклясов. — На холоде не пропадет. Даже лучше будет… И водка остынет, и мясо, и приправа… У нас сегодня холодный стол… Горячего и без того хватит.

Он отошел в сторону и побрел между соснами, четко выделяясь в своем черном пальто на белом снегу. Иногда Неклясов прислонялся спиной к стволу, поднимал голову, втягивал тонкими, бледными ноздрями холодный воздух, и лицо его было непривычно печальным, чуть ли не одухотворенным. Видимо, давние воспоминания посетили его, о тех временах, когда не был он еще самым крутым бандитом города, не был таким богатым, злым и больным. В лучах закатного солнца по соснам яркими искорками вспыхивали белки, почуявшие весну, прыгали, бесшумно проносясь по ветвям. Глядя на них, Неклясов с горечью убедился, что только одна мысль и пришла ему в голову: «А ведь совершенно трезвые белки-то… Иначе шустрости поубавилось бы у них…»

Вернувшись к месту стоянки, он увидел, что у машины нервно расхаживает Анцыферов. Неклясов и вернулся, услышав шум приближающейся машины.

— Как понимать, Вовчик! — воскликнул Анцыферов, увидев Неклясова среди сосен. — Что происходит?

— Здравствуй, Леонард! — Неклясов протянул руку и улыбнулся широко и радушно. — Рад приветствовать тебя, дорогой друг! Располагайся, обживайся, наслаждайся!

— Что происходит? — нервно повторил Анцыферов. Впрочем, последнее время он все события воспринимал нервно, возбужденно, с какой-то пристальной подозрительностью. — Меня хватают твои бандиты, волокут в машину, куда-то везут, я оказываюсь в лесу… Здесь ты разгуливаешь весь в черном…

— Преувеличиваешь, Леонард. Никто тебя не хватал, никуда не запихивал… Посмотри на себя… Одет, обут, при шляпе, в перчатках… Значит, дали тебе возможность собраться, поцеловать в ушко любимую женщину… Пригласили в машину… Ты знаешь, сколько это стоит — доставить тебя за город, в лес, к накрытому столу? Тысяч двести, не меньше. Я же с тебя не требую денег… И прошу только об одном… Раздели со мной этот часок, поприсутствуй на моем празднике… Выпей со мной рюмку водки… И все, Леонард! И все! И мы снова с тобой рука об руку идем по жизни, помогая друг другу, выручая, подставляя локоть в трудный момент…

— Ну, ты даешь, Вовчик! — недоверчиво проговорил Анцыферов.

— Посмотри, вот мои ребята уже стол приготовили, как говорится, поляну накрыли… Еще кое-что найдется.

— Так вот для чего тебе посуда понадобилась! — озаренно воскликнул Анцыферов.

— Конечно, Леонард! Конечно!

Да, Неклясов был не очень образован, совершенно невоспитан, но обладал каким-то звериным чутьем, обостренным криминальной жизнью, болезнью, непроходящей озлобленностью, да и озлобленность придает мышлению тонкость и проницательность. Все это позволяло ему без труда общаться с людьми, куда более начитанными и просвещенными, более того, он умел их одурачить, обвести вокруг пальца, выставить на посмешище.

Анцыферов подошел к столу, окинул его взглядом, убедился, что все достаточно достойно, и хотел было высказать свое мнение Неклясову, но тот уже шел навстречу еще одной машине. Когда она остановилась, Анцыферов с удивлением увидел в ней судью Осоргина.

— Жора? — протянул он озадаченно и осознал необычность происходящего. Одно дело — он, бывший прокурор, а ныне владелец ресторана, оказавшийся в одной компании с воровским авторитетом, но чтобы здесь появился судья, причем тот самый, который вынес постановление об освобождении Неклясова из-под стражи, судья, которому предстояло рассматривать уголовное дело Неклясова…

Осоргин вышел из машины, быстро оглянулся по сторонам. Заметил Анцыферова, узнал, замер на месте. Был он худ, высок, сед, строен и напоминал вышедшего в отставку полковника. Седые колючие брови, под ними такие же колючие глаза, небольшие, голубые, быстрые. Решив, что единственный человек, который его достоин и с которым он может перекинуться словом, — это Анцыферов, Осоргин направился к нему решительно, даже с какой-то непримиримостью. На Неклясова, который шагнул было навстречу, он даже не посмотрел.

— Здравствуй, Жора! — пропел Анцыферов, освоившись быстрее. Он чувствовал даже некоторое превосходство перед возбужденным, разгневанным Осоргиным. — Как поживаешь?

— Значит, так, Леонард. — Осоргин подошел к Анцыферову, взял его под локоть и повел в сторону. — Я не знаю, как ты здесь оказался, но меня попросту похитили. Ты понял? Я — похищенный.

— С чем тебя и поздравляю! — рассмеялся Анцыферов. Ему сразу стало легко и непринужденно, поскольку нашелся человек, гораздо более перепуганный.

— Леонард, я заявляю официально… Я — похищенный! — повторял Осоргин, не сознавая комичности такого определения. — Меня силой запихнули в машину и привезли сюда. Представляешь? Я выходил из суда на обед… Ты знаешь, где я обедаю, у нас небольшое кафе почти напротив. Когда я спустился по ступенькам, внизу остановилась машина. Водитель ко мне обратился с каким-то вопросом, и, пока я соображал что к чему, два каких-то… Не знаю, как их и назвать…

— Два амбала, — подсказал подошедший Неклясов.

— Совершенно верно, — покосился Осоргин в сторону Неклясова. — Подходят два амбала, берут меня под белы руки, усаживают в машину, дверца хлоп — и мы поехали.

— Ты успел вовремя! — рассмеялся Анцыферов. — Мы еще не начинали. — Он кивнул в сторону накрытого стола, на котором к этому времени появились куски копченой полупрозрачной рыбы, темная матовая приземистая бутылка коньяка с замысловатыми золотыми надписями.

— Но представляешь мое положение?! — прошипел Осоргин. — Ты представляешь, что меня ждет?

— Тебя ждет прекрасная выпивка и закуска, — сказал Неклясов, похлопав судью по плечу. — Не дрейфь, Жора, не пропадем.

Осоргин дернул плечом, будто на него села какая-то тварь, и покосился на Неклясова с неподдельной опаской.

— Напрасно ты так, Жора, — сказал Неклясов. — Компания у нас подбирается неплохая даже с профессиональной точки зрения. Смотри… Прокурор есть, преступник на месте… Как ты думаешь, я сойду за преступника? Судья прибыл, народные заседатели стол накрывают… Не хватает только адвоката, но и он вот-вот подъедет… А? — Неклясов расхохотался, взглянув на оцепеневшего от изумления Осоргина, тот только сейчас понял назначение каждого гостя и самого хозяина.

— Я не понимаю, — сказал он растерянно. — Я сразу должен…

— Если хочешь сразу, давай. — Неклясов сделал приглашающий жест к столу.

— Нет-нет, вы меня неправильно поняли, Владимир Аркадьевич…

— Называй меня Вовчиком. — Неклясов доверительно похлопал судью по плечу. — Я так больше привык. Вот когда приговор будешь зачитывать, можно и Владимиром Аркадьевичем, а пока — Вовчик… Заметано?

— Право, не знаю. — Осоргин задыхался в дружеских жестах, словах, улыбках, похлопываниях, беспомощно оглядывался по сторонам, словно искал, кто бы спас его и избавил от этого человека. И он совсем растерялся, пошел красно-белыми пятнами, когда увидел, что один из тех, кто привез его сюда, один из амбалов Неклясова, сидит в машине и, свесив ноги из распахнутой дверцы, без устали фотографирует его беседу с Неклясовым и Анцыферовым. — Нас снимают? — повернулся он к Неклясову.

— Еще нет… Пока оставляют на занимаемых должностях. Но могут и снять.

— Простите, но…

— Шучу. — Неклясов доверительно приник к Осоргину, и в этот момент опять раздался еле слышный щелчок фотоаппарата. — Простите, должен вас оставить… Едут гости, я должен их поприветствовать… Кстати, это уже последняя машина. — Неклясов показал на «жигуленок», который, переваливаясь с боку на бок, приближался к поляне. — Вы пока беседуйте. — И Неклясов быстрой, возбужденной походкой, в развевающемся пальто, в длинном, до колен, белоснежном шарфе зашагал к остановившейся машине. Осоргин проводил его взглядом, повернулся к Анцыферову и вопросительно уставился на него.

— Жора, минут двадцать назад я оглядывался по сторонам с таким же выражением, какое сейчас написано на твоей физиономии. Я тоже ничего не понимаю. Но смирился с происходящим и попросту жду, когда нас пригласят к столу. И больше ни о чем не хочу думать.

— Да, Леонард, тебе хорошо…

— Конечно, мне хорошо, — раздраженно подхватил Анцыферов. — Изгнанный, проклятый, неприкасаемый… А ты ведь чистенький, весь при исполнении, весь в надеждах на продвижение по службе… Мне легче. А тебе тяжелей. Но скажи мне, пожалуйста, кто выпустил Неклясова из-под стражи? Кто взял у него подписку о невыезде?

— Видишь ли, Леонард…

— Ответь на мой вопрос… Кто?

— Я. Ну и что?

— Ничего. Больше вопросов нет. И на все твои последующие недоумения я отвечаю коротко: не знаю. Меня привезли точно так же, как и тебя. И привезли еще кого-то… Мне, например, сейчас интересно, кто следующий? Потому что компания подбирается довольно странная… Смотри… Это Бильдин.

Да, из машины вышел бледный как снег, такой же серый и, похоже, такой же холодный от ужаса… Бильдин. Человек, который прославился в городе тем, что ему отрезали уши, требуя денег.

* * *

Выбираясь из машины, он пошатнулся, Неклясов подхватил его под локоть, помог стать на ноги.

— Не ожидали? — радушно улыбнулся он, заглядывая в глаза полумертвому банкиру.

— Что вы решили отрезать на этот раз? — спросил тот, справившись с неожиданностью.

— Ха! — расхохотался Неклясов. — Ну ты даешь! Молоток, парень! Одобряю.

— Так что же? — настаивал Бильдин.

— На этот раз мы решили ничего не отрезать… На этот раз мы пришивать будем.

— О боже! — Бильдин, кажется, упал бы навзничь, если бы Неклясов снова не подхватил его.

— Шучу! — поспешил исправить он свою оплошность. — Шутка, понимаешь? Милая такая, непосредственная, немного наивная шутка… Ну? — Он похлопал Бильдина по щекам. — Уже лучше?

Скрывая отсутствие ушей, Бильдин отпустил длинные волосы, оказавшиеся, на его счастье, достаточно густыми, да еще и вьющимися. Когда он, откинувшись назад, чуть было не упал на снег, а Неклясов подхватил его, волосы обнажили место, где когда-то росли уши, и Анцыферов, увидев это, невольно содрогнулся. Но Бильдин уже взял себя в руки, а когда заметил Анцыферова и стоящего рядом Осоргина, снова чуть было не потерял сознание.

— Как… — прошептал он. — Как… вы — одна банда?

— Конечно! — весело согласился Неклясов. — Теперь и ты будешь с нами… Крещение прошел, испытание выдержал… Будем работать вместе, дорогой.

— Лучше еще что-нибудь отрежьте, — слабо улыбнулся Бильдин посеревшими губами.

— За этим дело не станет! Только скажи, дорогой, что тебе мешает жить? Тут же и оттяпаем, не сходя с места, как говорится!

— Шучу, — ответил Бильдин словечком Неклясова. — Шутка, понял?

— Понял! — охотно согласился Неклясов. — Теперь, дорогой, побеседуй, будь добр, с ребятами. — Он показал на Анцыферова и Осоргина, которые оцепенело наблюдали за ними. — О жизни, о женщинах… Леонард много чего о них знает занятного… Он поделится. А мне нужно отдать последние распоряжения… И тогда начнем.

— Что начнем? — остановился Бильдин.

— Веселиться, — ответил Неклясов, обернувшись на ходу. И Бильдину ничего не оставалось, как побрести к поджидавшим его бывшему прокурору и действующему судье.

* * *

За это время сгустились сумерки, окутали стволы сосен, а темнеющая невдалеке за оврагом стена елей казалась какой-то зовущей, манящей, словно там происходило в эти минуты что-то важное, что-то такое, чего ты долго ждал и уже не надеялся увидеть. Верхушки сосен гудели над головами, там вверху был ветер, уже почти весенний ветер.

Сбившиеся в кучку Анцыферов, Бильдин и Осоргин изредка перебрасывались незначащими словами, глядя на продолжавшуюся суету неклясовских парней. Стол был уже готов, сам Неклясов, как черная птица в своем распахнутом пальто, неслышно проносился от «Мерседеса» к другим машинам, что-то говорил парням и наконец, как бы взмахнув черным большим крылом, как бы всколыхнув воздух, остановился перед своими гостями.

— Ну что, дорогие, — произнес Неклясов с какой-то вульгарно прозвучавшей светскостью. — Прошу к столу!

— Спасибо, я не голоден, — быстро ответил Осоргин, опять проявив нечто полковничье, проговорил заготовленные слова. Похоже, он ждал этих слов, этого приглашения и выкрикнул свой ответ скорее для Анцыферова и Бильдина, чтобы убедить их в том, что с Неклясовым у него дружбы нет, что хотя и отпустил он его под подписку, но сделал это по долгу службы, в полном соответствии с законодательством, а уж никак не по дружбе.

— А разве я спросил, голоден ли ты? — удивился Неклясов. — Я предложил подойти к столу, чтобы не стоять посреди поляны, чтобы не обдували тебя холодные ветра… Чтобы сказать наконец, зачем ты здесь… Неужели не интересно?

— Нет, — опять быстро ответил Осоргин.

— Ладно, Жора. — Анцыферов взял его за локоть. — Хватит выкобениваться… Пошли тяпнем по маленькой.

Бильдин молчал. Он решил, что для его достоинства молчание будет наиболее уместным, и оказался прав. Осоргин не стал возражать, когда Анцыферов потащил его к столу, чуть упирался, правда, как невеста после свадьбы, когда жених вот так же под локоток ведет ее в спальню. Бильдин пошел следом — в кожаной куртке с меховым поднятым воротником, насупленный и съежившийся. Вроде и сам пошел, но дал понять: подневольно он так поступает, не по своему желанию.

Как бы там ни было, все подошли к накрытому столу, оценили качество закусок, щедрость хозяина и не могли не отметить — все на высшем уровне, стоил этот стол никак не меньше миллиона.

— Что-то стало холодать! — весело произнес Неклясов и с силой потер ладошками одна о другую. — Что бы нас ни связывало, а нас кое-что связывает, что бы нас ни разъединяло, а нас многое разъединяет, выпить-то мы можем? — И сам себе ответил: — Можем.

И Неклясов щедро наполнил стаканы душистой водкой «Абсолют», настоянной на смородине.

— За что пить будем? — спросил Анцыферов, первым взяв свой стакан и подавая пример остальным. Все-таки именно Анцыферов по уровню общения, раскованности, умению вписаться в компанию, в любое, самое дикое положение явно превосходил и новоиспеченного банкира Бильдина, и почти состарившегося судью Осоргина. Те еще пыжились, ворочали желваками, поглядывали друг на друга и на Неклясова, но, скажите, куда им деваться? Глухой лес, город в пятидесяти километрах, вокруг бродят неклясовские амбалы, которые за их спинами продолжали какую-то свою суету, чем-то были заняты, хотя, казалось бы, чем? Стол накрыт, гости в сборе… Нет, мелькали в сторонке их тени, слышались иногда негромкие, сдержанные голоса.

— Выпьем за то, чтобы каждый из нас выполнил свой долг, — произнес Неклясов лукавые слова. — Перед самим собой, перед своими близкими, друзьями… И чтобы каждый получил по заслугам.

— Вы себя имеете в виду? — спросил молчавший до сих пор Бильдин.

— Конечно! — не задумываясь, подхватил Неклясов. — И себя тоже. Но ведь не могу же я пить только за самого себя, верно?

— Будем живы! — воскликнул Анцыферов и, подправив тост Неклясова, слегка изменив его, вынудил остальных гостей выпить. Водка пошла легко, как бы сама нырнула в глубины организмов и начала там свою неспешную благотворную деятельность. Острота положения сгладилась, люди уже не казались столь несовместимыми, все стали ближе друг к другу, терпимее, благодушнее. Опять же на ветру простояли больше часа, а стол… стол сам по себе звал и манил.

Неклясов снова наполнил стаканы, водка в громадной бутылке почти не убывала, и уже никто не обращал внимания на парня, который время от времени продолжал фотографировать теплую компанию, а вспышки фотоаппарата гости уже готовы были принимать чуть ли не за иллюминацию в их честь.

Осоргин, не успевший пообедать в городе и до сих пор протянувший на утреннем чае с пряником, набросился на роскошную закуску куда охотнее, чем можно было ожидать. А когда Анцыферов взялся произнести второй тост, никто не возражал, потому что морозный воздух, гудящие сосны, приятные слова, прекрасная водка делали свое дело. Даже улыбки замелькали на лицах до того хмурых и неприступных — улыбнулся Осоргин, что-то сказав Анцыферову, не смог удержаться от улыбки Бильдин.

— Садитесь, гости дорогие, — спохватился Неклясов. — Что же вы стоите… Я понимаю, когда стоишь, больше в себя поместится… Но лучше мы потом встанем, у нас будет повод… — И он первым сел, оказавшись во главе стола. За ним последовали другие, причем, несмотря на выпитое, никто не осмелился переставить свой стул, каждый сел там, где стоял. И получилось так, что сторона стола, обращенная к сосне, оказалась свободной, все сидели лицом к сосне.

— Ну что, Жора, будешь меня судить? — спросил Неклясов Осоргина, который оказался рядом с ним за столом.

— А как же, — ответил тот с набитым ртом. — Положено.

— За что?

— Судить тебя можно за многое, но доказано, например, то, что ты похитил вот этого человека. — Осоргин показал на Бильдина, который все еще молчал, хотя от других ни в выпивке, ни в закуске не отставал. — Держал его в заложниках, требовал денег, допустил бесчеловечные пытки…

— Есть пытки человечные? — усмехнулся Неклясов.

— Не надо словами играться… Это нетрудно, но для дела бесполезно.

— А о каких пытках речь? — продолжал вести свою линию Неклясов с неожиданной настойчивостью.

— Ну, знаешь… Вы же отрезали ему уши, скормили у него на глазах собакам… Город был потрясен этой жестокостью!

— Я не отрезал ему ушей, — невозмутимо сказал Неклясов. Обернувшись назад, он что-то сказал своим амбалам и снова повернулся к Осоргину. — У вас есть доказательства, что именно я отрезал уши?

— Таких доказательств нет… Уши отрезал другой человек, но по твоему приказанию.

— Уж не этот ли? — Неклясов махнул рукой за спину, и все, оглянувшись, увидели, как двое парней вели под руки Ерхова. От слабости тот не мог идти сам, но телохранители управлялись с ним без особого труда.

— Я не знаю его лично, мне трудно судить, — смешался Осоргин, торопясь прожевать.

— А ты, Эдик, узнаешь этого злодея? — спросил Неклясов у Бильдина.

— Да, это он надо мной поработал.

— Ты на него в обиде?

— Нет, Вовчик, я на тебя в обиде. Это ты сказал ему, что надо делать, чтобы я отдал деньги… Ты велел бросить мои уши на сковородку, а потом сам отдал их собаке… И она их сожрала. Из чего я сделал вывод, что той собаке частенько приходится питаться человечиной. — Кажется, из всех только Бильдин сохранил твердость духа и, несмотря на выпитое, оставался непримиримым.

— Ты прав, Эдик, — согласился Неклясов. — Собака у нас действительно кровожадная… Она нам помогает, это наше самое мощное орудие по убеждению некоторых сомневающихся…

— Да, меня она быстро убедила, — кивнул Бильдин.

Ерхова за время разговора усадили под сосной, руки завели за спину и связали так, что они обхватывали ствол сзади. Усадили Ерхова на какой-то сдавленный картонный ящик, и он, сидя на нем, не мог сделать ни одного движения. Разве что подтянуть к себе ноги или вытянуть.

— А дальше? — спросил Бильдин.

— Хочешь с ним выпить? — усмехнулся Неклясов.

— Никакого желания.

— Но со мной ведь пьешь?

— Вынужден… Опять же за компанию… И потом, знаешь, эта пьянка напоминает мне обрезание ушей… Если я прав, значит, вот-вот должно появиться что-то вроде собаки?

— Хм! — Неклясов, кажется, смутился. — Ну, ты даешь, — сказал он, глядя на Бильдина. — Хороший банкир из тебя получится. Со временем, конечно.

— Если выживу.

— Да, — кивнул Неклясов, — если выживешь. Смотрите, что получается… Мы уже говорили об этом, но я снова вернусь к любимой теме… Прокурор у нас есть, судья есть, преступник есть. — Неклясов показал на привязанного к сосне Ерхова. — Хочешь быть его адвокатом? — спросил он у Бильдина.

— Защищать человека, который отрезал мне уши?

— Я не предлагаю, спрашиваю… Хочешь или нет?

— Не хочу.

— Слышишь, Славик? — громко крикнул Неклясов, обращаясь уже к Ерхову. — Никто не хочет тебя защищать. И сам ты не сможешь… Как нам быть?

— Пейте водку, — донеслось от сосны. — Только это вам и осталось.

— Нам еще кое-что осталось.

— Пейте водку, смелее будете…

— А тут смелости и не надо, — ответил Неклясов, и все почувствовали, что он заводится. Явно истеричные нотки появились в его голосе, назревал срыв. На него посмотрели не столько удивленно, сколько настороженно, опасливо. Обернувшись к своим ребятам, Неклясов махнул рукой и снова повернулся к гостям. — Значит, говоришь, будет суд? — угрюмо спросил он у Осоргина.

— А как же, Владимир Аркадьевич! Тут уже ничего не зависит ни от вас, ни от меня. Машина заработала.

— И все только потому, что этот сучий потрох оказался слишком разговорчивым? — Неклясов кивнул в сторону Ерхова, который к этому времени почти скрылся в сумерках и еле выделялся темным пятном у основания сосны.

— Ну, это один из факторов.

— А второй?

— Есть порядок судопроизводства, — попытался было Осоргин смягчить разговор и уйти в теоретические рассуждения, но Неклясов резко его перебил:

— Второй фактор сидит рядом с тобой, Жора. Этот хмырь безухий, банкир недоделанный! Он ведь тоже дал показания?

— Показания дали многие…

— Он потерпевший, да? Пострадавший? Любимых ушей лишился, да? И готов рассказывать об этом до конца жизни, да? Ну что ж, пусть рассказывает до конца жизни… Ждать осталось недолго.

— Вы хотите сказать… — начал было Бильдин, но Неклясов перебил и его:

— Заткнись. И слушай. И вы все слушайте… Суда не будет. Назову причины, почему суда не будет. — Неклясов замолчал, глядя, как мимо стола прошел к сосне его парень, неся в руках чем-то наполненную трехлитровую банку. Прошел и скрылся в темноте у сосны. Все сидели, почти не видя друг друга, лишь контурами выделяясь на снегу. — Суда не будет, потому что ты, Жора, откажешься вести заседание… Из уголовного дела пропадут несколько важных доказательств…

— Как они могут пропасть? — удивился Осоргин.

— Ты их оттуда вытащишь.

— Я? — отшатнулся Осоргин.

— Ну, не я же, — усмехнулся Неклясов. И опять замолчал, провожая взглядом еще одного парня, который тоже прошел к сосне. Ветерок, дохнувший в сторону стола, донес явственный запах бензина. Но стояла тишина, да и Неклясов говорил нечто совсем уж дикое, и поэтому, наверно, никто не обратил внимания на передвижения парней, на запах бензина, который становился все сильнее.

— И что же меня заставит так поступить? — нервно спросил Осоргин. — Что меня заставит?

— А ничто! — Неклясов пренебрежительно махнул рукой. — Сам все сделаешь, и подсказывать не придется.

— Вы уверены? — Осоргин попытался усмехнуться, но ничего у него не получилось, улыбка вышла какая-то неуверенная, скорее гримаса, а не улыбка.

— Точно так же уверен, как и в этом недорезанном банкире… Он тоже не явится на суд. И от всех своих показаний откажется. Напишет заявление, что следователь сам все придумал, а его попросту заставил подписать. Следователь яйца ему дверью зажал и давил до тех пор, пока он не подписал.

— Ерхов тоже будет молчать? — спросил Анцыферов. Как бывший прокурор, он сразу оценил ход мыслей Неклясова, его замысел и уточнил главное.

— Да, Ерхов будет молчать как могила. — Неклясов поднялся из-за стола. — У кого есть спички?

Спички протянул Осоргин, он растерялся больше всех. Остальные насторожились, дали себе внутреннюю команду сжаться и молчать, а он еще не успел. И, вынув спички, протянул коробок Неклясову.

— Спасибо, — сказал тот, улыбаясь. — Ты мне очень помог, Жора. Очень тебе благодарен. Сейчас верну. — Подойдя к сосне и остановившись в двух метрах, Неклясов чиркнул спичкой и, не дожидаясь, пока она разгорится, бросил. И в ту же секунду у сосны с гулом вспыхнуло пламя. Все сидевшие за столом оцепенели от ужаса — в центре пламени судорожно дергался человек. И молча (самое страшное было в том, что он не произносил ни звука), молча извивался в огне всем телом.

Анцыферов вскочил первым, подбежал и только тогда понял, почему молчит охваченный пламенем Ерхов — его рот был плотно перетянут широкой липкой лентой. Глаза его метались, умоляли, тело извивалось в огне, но лента не позволяла ему даже открыть рот. Анцыферов остановился в пяти метрах, рядом стоял Бильдин. Осоргин остался за столом, он не в силах был подняться. Но едва Анцыферов сделал шаг вперед, непроизвольный шаг, чтобы попытаться прекратить это мучение, как на его пути тут же оказался один из амбалов. Второй стоял рядом с Бильдиным. Не отрываясь все смотрели на пылающего человека, не в силах произнести ни слова, не в силах сделать ни шага. Жутковатое оцепенение охватило всех.

Неклясов медленно подошел к столу, похлопал Осоргина по плечу, как бы предлагая ему очнуться.

— Твои спички, Жора. — Он протянул коробок. — Большое спасибо, ты мне очень помог. Без тебя я бы не знал, что и делать, пришлось бы все отложить…

В воздухе запахло паленой шерстью, жареным мясом, над поляной стоял настой ужаса. Огонь продолжал бушевать у основания сосны. Ерхова уже невозможно было узнать. Лента на его лице обгорела, но он уже не произносил ни звука. Только ноги его непроизвольно еще некоторое время продолжали дергаться с какой-то затухающей ритмичностью. Снег у сосны растаял, и только когда под ноги Анцыферову подтекла черная вода, несущая на себе хвойные иголки, он сделал шаг назад, потом еще один, вернулся к столу. В горячем свете костра бутылки «Абсолюта» посверкивали красноватыми бликами. Анцыферов налил себе полный стакан водки и, стараясь не оглядываться назад, выпил. И тут же рядом, с грохотом опрокинув стол, упал без сознания Осоргин.

Неклясов подошел к Бильдину и остановился рядом, не отводя взгляда от Ерхова. Тот уже не двигался, да и не было уже Ерхова, вместо лица можно было различить только черную головешку.

— Я прав? — спросил Неклясов.

— Да, прав, — кивнул Бильдин, глядя на черную скорченную человеческую фигуру, которая продолжала гореть. От нее поднималась густая копоть. — Суда не будет… Но ты перешел границу, Вовчик… Скорее всего тебя тоже не будет.

— Ха! — усмехнулся Неклясов. — А меня и так уже нет. То, что ты видишь перед собой… это мертвец. На некоторое время поднялся из могилы и скоро опять уйдет.

— Скорей бы, — вздохнул Бильдин и, не оглядываясь на Неклясова, подошел к опрокинутому столу, поднял Осоргина, усадил его на шаткий дачный стульчик.

— Машины поданы, гости дорогие! — раздался откуда-то из темноты гнусавый голос Неклясова. — Вас доставят домой, каждый получит по бутылке водки и легкую закуску. Мне кажется, что, вернувшись домой, вы захотите пропустить еще стаканчик-другой… Это так по-человечески понятно… Приятного вечера! Надеюсь, никого из вас не постигнет судьба бедного Славика. Я очень на это надеюсь. — Неклясов нащупал в снегу упавшую бутылку водки, отвинтил крышку, нашел чей-то стакан и, наполнив его, выпил. — Мир праху твоему, Славик. Скоро увидимся.

* * *

Пафнутьев обладал странной особенностью — он радовался любой погоде. Если, конечно, была возможность эту погоду заметить, увидеть, рассмотреть не торопясь и без помех. Идет дождь, ливень, гроза — очень хорошо. Стоит жара, какой свет не видел, и женские каблуки по самые пятки тонут в горячем асфальте — прекрасно. Валит снег такой, что не видно светофоров, — лучше ничего не бывает. Мороз за двадцать — опять хорошо. Оттепель, все течет, машины ходят по оси в воде, дороги затоплены, мосты снесены, старики со старухами сидят на крышах и смотрят в ясное небо, поджидая вертолеты, — просто здорово.

И в этот день была примерно такая же оттепель. В конце февраля, когда ее никто не ждал, а синоптики упорно обещали легкие, но постоянные заморозки, началось потепление. И Пафнутьев брел по лужам, подставляя под несильное солнце свою истосковавшуюся по теплу физиономию. В душе его тоже что-то радостно посверкивало, нежно попискивало, а запах подтаявшего снега и разогретой на солнце коры деревьев обещал скорое тепло и почти забытые душевные волнения. Память, решительно отодвинув в сторону ящики с уголовными делами, подсовывала, казалось бы, навсегда забытые взгляды, бестолковые слова, которые тем не менее ломали судьбы, трепетные лица, которые тоже, выясняется, хранятся до сих пор в каких-то потайных щелях сознания…

Пафнутьев медленно, не нарушая внутреннего благостного равновесия, прошел по прокуренному коридору прокуратуры, с кем-то поздоровался, кого-то выслушал, но все это было просто колебание воздуха, не затрагивающее ни души, ни ума.

В кабинете он не глядя бросил куртку на вешалку, беретку, портфель вообще запустил в кресло и тяжело опустился на свой стул.

— Разрешите? — На пороге стоял Дубовик, и его пылающий нос был, как никогда, свеж и ярок.

— А вам, собственно, кого?

— Тебя, Паша, — ответил Дубовик, причем ничто не изменилось ни в его голосе, ни в выражении лица, ни в цвете носа, хотя как раз нос первым откликался на шутки, обиды, на всякие неожиданности, которые со следователями все-таки случаются чаще, чем с прочими людьми.

— Садись, рассказывай, — обронил Пафнутьев и приготовился слушать, подперев щеки кулаками.

— Неклясов погиб, — сказал Дубовик.

— Что? — Нежное состояние души мгновенно покинуло Пафнутьева.

— Его «Мерседес» взорвался вчера вечером.

— Вместе с Вовчиком?

— Да, вместе с Вовчиком. Мы не стали тебя тревожить на ночь глядя, но было суетно.

— Так… — Пафнутьеву требовалось время, чтобы осознать услышанное. — Так… Он вчера выкрал Ерхова…

— Да, — кивнул Дубовик и, подойдя к столу, присел сбоку. — Ерхов тоже погиб.

— Что с ним? Взорвался вместе с Неклясовым?

— Нет, Ерхов сгорел. Вернее, его сожгли. Вывезли в лес и сожгли.

— Кто?

— Неклясов со своими ребятами. Это было целое представление… Неклясов вывез в лес не только Ерхова, но и Осоргина, Анцыферова, Бильдина… Устроил пикник, все хорошо поддали…

— А меня не позвал, — огорченно сказал Пафнутьев. — Вот так всегда… Одним все, другим ничего… Ты тоже там был?

— Нет, Паша… Меня тоже не позвали… Да нам с тобой там и делать-то особенно нечего было… Без нас управились, все у них получилось. Выпили бутылку «Абсолюта», потом Ерхова облили бензином и подожгли.

— Кричал?

— Нет, они ему рот лентой залепили.

Пафнутьев задавал бестолковые вопросы вовсе не потому, что ему хотелось пошутить над услышанным, вовсе нет. Случившееся настолько выбило его из привычного состояния, что ему просто требовалось время, чтобы понять то, о чем рассказывал Дубовик.

— А чем объяснить состав гостей? Анцыферов, Бильдин, Осоргин?

— Вовчик собрал тех, кто мог участвовать в суде, кто мог дать показания, вынести приговор…

— И Анцыфка?

— Что-то он знает о Вовчике, и тот решил, что и ему не помешает присутствовать.

— Откуда стало известно?

— Анцыферов позвонил… И обо всем рассказал. Твой телефон не отвечал.

— Да, я отключил его, — ответил Пафнутьев смущенно. — Устал чертовски.

— Бывает, — кивнул Дубовик с таким выражением, будто знал, о чем идет речь. — И жена Бильдина позвонила… Кстати, его в психушку увезли.

— Что с ним?

— Паша, ну как что?.. Сначала мужику уши отрезали, он едва выжил, в лес вывезли, на его глазах человека сожгли… Да еще пожелали, чтобы и с ним такое не случилось… Скажи, после всего этого он даст показания в суде?

— Я бы не дал, — сказал Пафнутьев. — А что Анцыферов?

— Пьяный валяется. А едва протрезвеет, снова за бутылку… Хороший коньяк пьет… Если б водку пил, уже бы помер. Леночку, говорит, жалко… Плачет и опять пьет.

— Какая Леночка?

— Юная парикмахерша. — Дубовик покраснел от смущения.

— Осоргин?

— Пишет официальное заявление в прокуратуру. Пишет и рвет, пишет и рвет…

— А рвет-то зачем?

— Не он рвет, его рвет.

— А, — протянул Пафнутьев. — Понятно.

— Написал бумагу, отказался вести судебное заседание, от дела отрекся. Грозится уйти на пенсию.

— Ему и нельзя теперь, — усмехнулся Пафнутьев. — Он уже не судья, он участник преступления, свидетель, а может, и потерпевший… Место сожжения нашли?

— Выехала опергруппа.

— Так… Твои соображения?

— Ерхов заговорил… И вот результат. Он знал, на что шел. У них не принято болтать лишнее.

— На нас понадеялся. На меня… Я оплошал.

— Ты, Паша, не оплошал, ты в порядке. Можешь, конечно, себя упрекать с точки зрения высшей нравственности, высшей ответственности… Но по делу конкретно… ты чист. Анцыферов продал. Вот он виноват, с какой стороны ни посмотри.

— Поэтому Неклясов и потащил его в лес. Это была акция устрашения.

— И устранения, — добавил Дубовик.

— Он не только заткнул пасть Бильдину, Леонарду, выключил Осоргина… Он и своим урок преподал. Вот, дескать, что бывает, когда кто много болтает. Теперь Неклясов… Что с ним?

— Взрыв произошел около девяти вечера. В городе, недалеко от дома, где он живет. Машина вдребезги. Особенно задняя часть. Багажник, бензобак, заднее сиденье… Неклясов сидел сзади… Возвращался из лесу. У него не было шансов. Кара господня настигла его почти немедленно…

— Думаешь, господня?

— После автоматной стрельбы у Анцыфки он не оставлял свой «Мерседес» ни на минуту без надзора. Водитель ночевал в машине. И не имел права выйти из-за руля, если в машине никого не оставалось. Есть надежные сведения о том, что это требование выполнялось неукоснительно.

Пафнутьев поднялся, подошел к окну, некоторое время бездумно смотрел на мокрый карниз, провел пальцами по стеклу, будто снимая с него что-то невидимое, вернулся к Дубовику.

— Xудолей был на месте взрыва?

— Да. По худолеевскому заключению, взрыв полностью соответствует тому, что прогремел в банке Фердолевского. Одинаковая взрывчатка, сила взрыва, даже детальки какие-то нашел металлические…

— Так, — крякнул Пафнутьев. — Это, пожалуй, самое интересное сообщение, самое важное из всего, что ты рассказал.

— Значит, все-таки третья банда? — спросил Дубовик. — Уж если досталось и Фердолевскому, и Неклясову…

— Андрей подъехал?

— В приемной.

— Что же не заглянет?

— Я его опередил. Видно, не хочет мешать.

— Деликатный какой-то стал… До неприличия.

— С секретаршей беседует. — Дубовик произнес это даже с укоризной. Дескать, грешно упрекать человека за такие невинные и вполне объяснимые слабости. — Ты вот, Паша, давно с секретаршами не знаешься… А напрасно. Это не самая худшая часть человечества.

— Откуда тебе это известно? — усмехнулся Пафнутьев.

— Известно, — ответил Дубовик, и нос его налился такой силой, такими жизненными соками, что Пафнутьев испугался, не прогремит ли еще один взрыв, в его кабинете.

— Хочешь получить по темечку? — спросил Пафнутьев негромко.

— Хочу, — ответил Дубовик без промедления.

— Тогда слушай… Взрыв у Фердолевского, в машине Неклясова… Если, конечно, Худолей прав и они действительно одинаковы по силе, характеру и прочим показателям… Они произведены теми самыми взрыв-пакетами, которые пропали из нашей кладовки.

— Из прокуратуры?!

— Да… Из нашей кладовки, — повторил Пафнутьев. — Поэтому, если мы говорим о появлении в городе новой банды, более крутой и могучей, нежели прочие, то мы уже знаем адрес этой банды. Или хотя бы ее возможности… А?

Дубовик после такого ошарашивающего сообщения повел себя совсем не так, как ожидал Пафнутьев. Он замолчал и потупился, словно боялся, что по его взгляду Пафнутьев догадается о чем-то важном.

— Это интересно, — наконец произнес он. — Это наводит на размышления…

— Поделись.

— Чуть позже, Паша, чуть позже. Опасаюсь сбить с толку и тебя, и себя.

— Ладно, зрей… В машине Неклясова кто-нибудь уцелел?

— Водитель.

— В каком он состоянии?

— Грустит.

— Не понял? — чуть раздраженно спросил Пафнутьев.

— Печалится… Погиб любимый шеф. Друг, товарищ и брат.

— Значит, он в порядке?

— Немного в шоке, немного контужен. Но здравость суждений сохранил.

— Где он?

— У Овсова. Хочешь с ним поговорить?

— Только с ним. И ни с кем больше. — Пафнутьев быстро встал, путаясь в рукавах, натянул на себя куртку и почти вытолкал в дверь Дубовика, который все пытался о чем-то спросить его, что-то сказать. Но в конце концов, видя, что начальство торопится, умолк и, понурив голову, побрел в свой кабинет. — Ты в курсе, что нужно делать? — спросил шагавший сзади Пафнутьев.

— Свести вместе все разрозненные сведения о последних событиях и попытаться найти им одно простое и ясное объяснение.

— Ты гений, Дубовик! — воскликнул Пафнутьев.

— Ха! — И Дубовик нырнул в свой кабинет.

Следующая дверь вела в приемную, и, заглянув туда, Пафнутьев увидел Андрея. Тот и в самом деле любезничал с секретаршей. Девушка была молодая, кудрявая, рыжеватая, и волосы ее вокруг головы располагались, как у одуванчика. К тому же звали ее Светой, и Андрей при виде девушки терял всякое самообладание — то некстати смеялся, то замолкал, то вот так сидел в углу, вроде бы с газетой, и неотрывно поверх бумаги смотрел на девушку.

— Света, не слушай его, он врет! — сказал с порога Пафнутьев.

— Он не врет, Павел Николаевич, он молчит… Уж лучше бы врал.

— Да, этот человек не врун, его глаза не лгут, они правдиво говорят, что их владелец плут! — процитировал Пафнутьев, на ходу пожимая руку поднявшемуся навстречу Андрею. — Едем, Андрей, едем. — И Пафнутьев, ухватив его за рукав, потащил к выходу. — Света, забираю этого хитрого молчуна! Прости великодушно.

— Да я счастлива, Павел Николаевич!

— Недавно где-то прочитал, что счастливы бывают только куры, да и то… — Продолжать Пафнутьев не стал и, выйдя в коридор, закрыл за собой дверь. Быстрыми шагами он прошел по коридору, почти выбежал на крыльцо и, не останавливаясь, не поджидая отставшего Андрея, зашагал к черной «Волге». Но в последний момент Андрей успел догнать его и, пока Пафнутьев обходил машину, сел за руль и открыл начальству дверь.

— К Овсову. — Пафнутьев упал на сиденье и с силой захлопнул дверцу. — Слышал? Неклясов подорвался.

— Да, весь город об этом говорит.

— Что еще говорит город?

— Разборки идут… Теперь его боевики должны нанести ответный удар по Фердолевскому.

— А что, этот взрыв… работа Фердолевского?

— В этом никто не сомневается. — Андрей вывел машину со двора, свернул направо и влился в поток транспорта.

— Поговаривают о какой-то третьей банде…

— Вряд ли… Эти ребята не допустят. Они уже обжились, обосновались, поделили город и окрестности… Не думаю.

— Банда, — задумчиво протянул Пафнутьев. — Появилась еще одна банда. Это совершенно ясно.

Андрей промолчал. Машина въезжала в больничные ворота, и это избавляло его от необходимости что-то отвечать. Андрей остановился, но Пафнутьев не торопился выходить. Казалось, какая-то неуверенность охватила его, он словно чего-то ждал или чего-то опасался.

— Неклясова разнесло, а водитель уцелел, — раздумчиво произнес он.

— Да? — удивился Андрей. — А говорят, машина вдребезги.

— А водитель уцелел, — повторил Пафнутьев. — И прекрасно себя чувствует.

— Вы его допрашивали?

— Вот иду… С духом собираюсь.

— Если прекрасно себя чувствует, то почему он здесь? — Андрей кивнул на больничное здание.

— Поместили, — неопределенно ответил Пафнутьев. — Вроде контужен, вроде в шоке…

— А что он может сказать? — спросил Андрей, неотрывно глядя в лобовое стекло.

— Авось что-нибудь скажет… Поделится воспоминаниями… У них вчера был напряженный вечер.

— Слышал, — кивнул Андрей.

— Сожгли парня… А жаль, — сочувствующе проговорил Пафнутьев.

— Жаль? — удивился Андрей. — Жаль того, кто людям уши обрезал? Павел Николаевич, я вас не понимаю. Да пусть они все друг друга сожгут, расстреляют, взорвут… Вам же легче будет жить!

— Может быть, ты и прав, — проговорил Пафнутьев. — Но все равно жаль Ерхова… Мы с ним подружились. — Словно услышав все, что ему требовалось, Пафнутьев, не задерживаясь больше, вышел и зашагал к входу в больницу — к пологой площадке, по которой поднимались машины «Скорой помощи», подвозившие клиентов — растерзанных, порезанных, взорванных.

* * *

Водитель лежал в той самой палате, на том самом месте, где совсем недавно, всего две-три недели назад, маялся и страдал несчастный Ерхов. Только этот выглядел здоровее и, похоже, был не столько контужен, сколько испуган происшедшим. Сожжение их же приятеля Ерхова, ночная езда по пустынному шоссе, неожиданный взрыв, который превратил в месиво не только заднюю часть мощного «Мерседеса», но и хилого Неклясова — он был просто размазан, растерт по искореженному металлу.

Пафнутьев узнал его, этот амбал входил совсем недавно в его кабинет вместе с Неклясовым в качестве телохранителя. Не уберег, значит, не от того оберегал.

— Привет, — сказал Пафнутьев, придвигая табуретку и усаживаясь у изголовья. — Как поживаешь?

— Ничего…

— Меня помнишь?

— Помню.

— Что, не уберег Вовчика? Не справился с обязанностями, а?

— Как скажете…

— Поговорим?

— Разные у нас интересы, гражданин начальник, — проворчал детина густым басом. — О чем говорить? Не о чем.

— У нас одни интересы. Я ищу убийцу Неклясова.

— Зачем он вам?

— Как зачем? — удивился Пафнутьев. — Посадить хочу. Упечь. Подальше, подольше, поглубже. А тебе не хочется знать, кто Вовчика взорвал?

— Не возражал бы.

— Тебя как зовут? Имя, фамилия?

— Круглов я… Серега Круглов.

— Ну что, Серега Круглов… будем искать?

— Ну… Коли так… Давайте попробуем.

— Хорошо. — Пафнутьев распрямился, оглянулся по сторонам, словно призывая в свидетели своей маленькой победы всех присутствующих. Но никого вокруг не было, и потому восхититься ловкостью Пафнутьева никто не мог. Не очень этим огорченный Пафнутьев снова повернулся к лежащему на кровати Круглову. — Скажи мне, будь добр, Серега Круглов… Почему взорвался ваш «Мерседес»?

— Понятия не имею. — На круглом, мясистом, молодом, румяном лице Круглова появилось выражение искреннего недоумения.

— А почему Неклясова размазало, а ты вот без единой царапины выбрался из обломков?

— Меня подозреваете?

— Да ну тебя! — в сердцах воскликнул Пафнутьев. — Ты что, дурной, больной, убогий? Как я могу тебя подозревать, если ты в одной машине с Вовчиком ехал!

— Вообще-то да…

— Давай подробно, шаг за шагом, километр за километром… Ерхова при тебе сожгли?

— Мое дело машину вести, — уклончиво ответил Круглов, дураком прикинулся.

— Ты видел, как Ерхов синим пламенем пылал?

— Ну? — не то согласился, не то опять ушел в сторону Круглов.

— Слушай, так мы не договоримся. Я же тебя ни в чем не уличаю, ни в чем не упрекаю… Отвечай по-людски. Задаю вопрос второй раз… Ты видел, как горел Ерхов?

— Ну… — начал было Круглов, но тут же поправился: — Видел, чего ж не видеть, когда он горел, как… Как я не знаю что.

— Кто поджег?

— Судья спички дал, Вовчик чиркнул… Решайте, кто из них.

— А кто поливал бензином?

— Поливали, — ответил Круглов. — Без бензина он бы не загорелся.

— Ты так хитро отвечаешь, что мне сразу все становится ясно — ты ведь поливал его из банки?

— Откуда вы знаете, что из банки?

— Так вы же ее на месте оставили. А на ней отпечатки твоих пальцев. Опять прошу, давай поговорим!

— Там не только мои…

— Конечно, вы все там расписались… И второй ваш амбал слинял куда-то… Куда он может слинять с его ростом? Найдется. Ладно, сожгли, сгорел мужик… Хотя со своим так поступать… Подловато, Серега, подловато.

— Он заложил всех… Что с ним было делать? Вовчик и предложил… Мы, говорит, не только его накажем, но и всех остальных к порядку призовем.

— Кого это остальных?

— Судью того же, который поспешил спички сунуть Вовчику. Безухого банкира, Анцышку-ресторанщика… Вовчик сказал им… Неприятно, говорит, вот так умирать… Надеюсь, говорит, что вас такая судьба не постигнет…

— Его самого и постигла, — заметил Пафнутьев.

— Вовчик хорошо умер, — покачал головой Серега. — Он и не понял, что умирает, не успел ничего понять. Лучше смерти не бывает… Всегда везучим был.

— Ладно, — прервал Пафнутьев. — Завидовать чужому счастью нехорошо, не будем… Сгорел Ерхов, затих, костер потух, водку выпили… Что дальше?

— Почетных гостей он отправил «жигуленком»… Велел всех по домам развезти… Они там уделались все, вонь стояла, как в вокзальном туалете… А я с Вовчиком поехал.

— Ерхова оставили догорать?

— А чего там оставлять? Там уже ничего и не осталось. Никто бы и не догадался, что это Ерхов… Мало ли по лесам, по полям валяется недогоревших, недогнивших, всплывших… Одним больше, одним меньше…

— Ладно, оставим пока это. Вы с Вовчиком отъехали последними?

— Он проследил, чтобы все гости отбыли, потом приказал мне с Костей собрать остатки ужина в один мешок…

— Какие остатки?

— Все, что не доели, не допили, что могло навести на него…

— Куда все дели?

— В мусорный ящик сунули.

— Какой ящик? Где? На какой улице?

Круглов посмотрел на Пафнутьева с нескрываемым сочувствием, даже с жалостью.

— Вы в самом деле думаете, что там что-то осталось? Нищие, все эти бывшие учителя, ветераны, герои, защитники отечества… С пяти утра, с ночи еще обшаривают все мусорки… Кому-то из них крепко повезло с этим мешком… Неделю будет питаться и месяц водку пить.

— Да, тут ты, наверно, прав, — согласился Пафнутьев. — Продолжим. Итак, вы поехали… Дальше?

— А что дальше… Ехали без приключений. Когда въехали в город, когда до его дома оставалось два квартала, оно и бабахнуло.

— Вы ехали без единой остановки? Никуда не заезжали? Нигде Вовчик не похмелялся, не выходил позвонить?

— А зачем выходить? У него в машине телефон. Хоть в Японию, хоть в Германию… Не выходя из машины.

— Что, в самом деле приходилось в Японию звонить? — простодушно удивился Пафнутьев.

— В Японию не знаю, не слышал, к слову сказал… А в Германию он частенько… Ой! — Круглов прижал ко рту большую ладонь в ссадинах, вымазанную зеленкой. — Проболтался, дурак набитый.

— Да ладно! — Пафнутьев махнул рукой. — Вовчик на тебя не обидится, наказывать не станет. Продолжаем вспоминать… Вас кто-нибудь останавливал?

— Вы знаете человека, который может Вовчика остановить?

— Нет, я такого человека не знаю… Хотя нет, вру, знаю. Я его останавливал. Правда, не один, с помощником, но останавливал.

— Это когда вы нас с оконной решеткой облапошили? Неплохо сработано. Вовчик неделю бесновался…

— Вспоминаем дорогу… Что-то у вас было в дороге. Была помеха, не может не быть…

— О! — вдруг воскликнул Круглов и даже приподнялся на подушке. — Точно! Гаишник нас останавливал. Уже в самом городе. Улицы были пустые, Вовчик любит быструю езду, мы, конечно, нарушали, и на красный шли, и на желтый… Это было. И он нас остановил.

— Так, — удовлетворенно проговорил Пафнутьев. — Дальше? Остановил, потребовал документы? Что-то сказал напутственное? Узнал Вовчика?

— Какой-то он был… привередливый. — Круглов наморщил лоб так, что толстые молодые морщины протянулись над его светлыми бровками. — Что-то он все время хотел… Вовчик не возникал, сидел на заднем сиденье, и я понял, что он там начинает злиться… Но ему нельзя было в этот вечер возникать… Я протянул гаишнику пятьдесят тысяч, он не взял… Документы посмотрел, сказал, чтоб я открыл багажник… А у нас в багажнике уже ничего не было совершенно, потому что мы за квартал до этого весь лесной мусор ссыпали в ящик…

— Ты показал ему багажник?

— Показал, отчего же не показать…

— Как это произошло? Ты вышел из машины, вынул ключ…

— Из машины я не выходил, — твердо сказал Круглов. — Вовчик не любит, когда я из машины выхожу…

— Как же ты показал багажник?

— Я сказал, что, дескать, если хочешь — сам смотри… Там не заперто.

— И из машины не вышел?

— Нет.

— А он?

— Он не поленился, откинул крышку, осмотрел багажник, помню, даже фонариком посветил… Потом захлопнул, вернул документы и махнул своей палкой… Валяйте, вопросов больше нет.

— Дальше, — тихо сказал Пафнутьев с таким выражением, будто боялся вспугнуть удачу, вспугнуть птицу, к которой подкрался совсем близко.

— Мы и поехали. Миновали перекресток, выехали на нашу улицу, свернули… И…

— И? — повторил Пафнутьев.

— Тогда оно и бабахнуло.

Пафнутьев некоторое время внимательно рассматривал не замутненное раздумьями лицо амбала, бывшего борца, каратиста, боксера, кем-то он еще был, вроде даже десантником — перед разговором Пафнутьев навел справки о Сереге Круглове. Он посмотрел в окно, потом начал рассматривать собственные ладони, будто пытался что-то прочесть по пересеченным линиям, и, казалось, совсем забыл о Сереге Круглове. Но вскоре просветленным взглядом посмотрел на него, словно что-то открылось ему за это время.

— Да, — сказал он беззаботно. — А как выглядел этот гаишник? Старый, в очках?

— Молодой парень, никаких очков, подтянутый… Еще когда он обходил машину, к багажнику шел, я подумал: крепкий парнишка…

— Бородатый?

— Да нет же! Пацан! Хотя… — Круглов задумался, помял большое свое лицо мясистой ладонью, взглянул на Пафнутьева. — Хотя… Знаете… Усы! О! У него большие такие, пушистые усы! Он, видно, любит их, причесывает, на ночь косыночкой перетягивает… Есть такие чокнутые.

— Он был один?

— Да, рядом я никого не видел.

— Мотоцикл при нем?

— Вроде был… Да, в стороне стоял мотоцикл с коляской. Сейчас вот вы спросили, я и вспомнил.

— Он был в форме?

— Конечно! Я бы не остановился, если бы он так, кое в чем… И Вовчик сказал: останови, не возникай…

— Звание его не помнишь?

— Нет, начальник, слишком много хочешь… Какие-то погоны были, точно были, но знаете, место сумрачное, только фонарь в стороне, да и то какой-то худосочный, хилый такой фонарь, мигал все время… Так что о погонах ничего сказать не могу… А это… — Круглов замер и вдруг посмотрел на Пафнутьева почти с ужасом, — это… Вы думаете, он устроил этот прибабах?

— Как знать, — ответил Пафнутьев, поднимаясь и сдвигая белую табуретку к окну. — Как знать…

— Я его найду, подлюку! — проговорил Круглов, и только теперь Пафнутьев увидел, что парень далеко не столь добродушен, каким выглядел минуту назад. Теперь перед ним был настоящий боец, не зря Неклясов постоянно держал его при себе. Была в нем какая-то звериная готовность к прыжку. А замедленность, вялость — это маска, это ненастоящее.

* * *

— Ну что? — спросил Андрей, едва Пафнутьев сел в машину. — Поговорили?

— Перебросились парой словечек.

— Что-то долго вы перебрасывались…

— Так получилось. — Пафнутьев беззаботно махнул рукой.

— Но все-таки получилось?

Пафнутьев не мог не заметить какую-то непривычную настойчивость Андрея. Обычно он в разговорах вел себя сдержаннее, понимая, что знания, которыми обладает начальник, имеют все-таки закрытый характер, не для всех они. А сейчас вот что-то заставило его нарушить эти правила.

— Да, — кивнул Пафнутьев, думая о чем-то своем. — Как выражаются в таких случаях… Оперативным путем получены важные сведения… Оказывается, бомбу им подсунули уже по дороге.

— На ходу, что ли? — усмехнулся Андрей, трогая машину с места.

А Пафнутьев — о, этот пройдоха, хитрец и простак — почему-то сразу подумал, что вопрос Андрея довольно глупый, в полном смысле глупый. Самого же Андрея глупым никак не назовешь. А если человек задает глупые вопросы, значит, у него есть свои причины. Он может, например, прикинуться дураком, может произнести что-то вынужденно, невольно, не понимая вещей, о которых судит… Но все это для Андрея не подходило. У него скорее всего была другая причина, ему хотелось знать результат встречи с Серегой Кругловым. Спросить напрямую он не мог, не имел права и вот в меру своего разумения пытался как-то вывести Пафнутьева на разговор об этой встрече. Так, во всяком случае, понял его сам Пафнутьев. И подумал: «Ну что ж, это хорошо, что Андрей начал наконец проявлять интерес к следовательской работе, хватит ему быть водителем, пора выводить парня на настоящее дело, задания давать, пусть натаскивается».

— Нет, Андрей, — сказал Пафнутьев, — бомбу Неклясову под зад подсунули не на ходу. Сделать это чрезвычайно сложно. Мне даже кажется, если уж откровенно, что вот так на ходу в закрытый «Мерседес», который идет со скоростью сто километров в час, а то и больше, сунуть под тощую задницу Неклясова бомбу, причем так, чтобы он этого не заметил, невозможно. Я могу, конечно, ошибаться, я часто ошибаюсь, если уж на то пошло, но здесь… Нет, Андрей, боюсь, это слишком сложная задача для самого ловкого человека, для человека, который владеет приемами фокусников, картежников, иллюзионистов… Тут даже карманный вор ничего не сможет сделать. — Пафнутьев нес такую откровенную чушь, что сам готов был расхохотаться, но слова выскакивали за словами, он продолжал развивать свою идиотскую мысль, а Андрей, как ни странно, его не перебивал, вслушивался с видом самым серьезным, проникновенным, будто Пафнутьев и в самом деле делился важной следственной версией. А тот всего лишь оттолкнулся от допущения, которое сделал Андрей. Шутливое допущение, провокационное, если уж назвать его точнее. Пафнутьев охотно его подхватил то ли от хорошего настроения, то ли из шалости, которую еще не вытравили из него годы следственной работы.

— Да, — кивнул наконец Андрей. — Действительно, на ходу это сложно.

— Бомбу им подсунули, когда машина стояла. Уже в городе.

— Это как?

— Андрей, я тебя не узнаю. — Пафнутьев передернул плечами уже в легкой досаде. — Гаишник останавливает машину, проверяет документы, просит открыть багажник… Водитель, сознавая, что человек он непростой, что Вовчик, который сидит на заднем сиденье, тоже непонятная личность, выходить из-за руля не желает. Иди, говорит он гаишнику, и смотри сам, если тебе так уж хочется. И гаишник идет, смотрит, что там такое в багажнике находится… А там ничего не находится. Следы кровавого злодеяния уже уничтожены. Их нет, они в мусорном ящике. И герои войны вместе с инвалидами и ветеранами успели расхватать недопитые бутылки, недожеванное мясо и прочую снедь.

— Это ваше допущение?

— Установленные факты, Андрюша.

— А гаишник…

— Круглов хорошо его запомнил. Он описал этого гаишника во всех подробностях. Так вот, когда машина отъехала, через пять минут прогремел взрыв. Неклясова разорвало на мелкие злобные кусочки, а водитель отделался испугом. Все.

— А гаишник?

— Говорит, что это был молодой парень спортивного покроя, и примету назвал — усы. Громадные, говорит, у него, пушистые, ухоженные усы. Как у Карла Маркса борода.

— Сейчас многие с усами… Наверное, из десяти мужиков семеро…

— С усатым гаишником я уже сталкивался, такое у меня ощущение, — медленно проговорил Пафнутьев.

— Вы его знаете?

— Может быть, и знаю… Он был в банке Фердолевского… За два часа до взрыва. Там, в банке, тоже запомнили усы… Смотри, что получается… Ты говоришь, что больше половины мужиков нашего города усатые, правильно?

— Ну?

— Следовательно, к усам все привыкли, и человека, у которого под носом завелись клочки шерсти, никто не должен замечать. Ведь все усатые. Усы перестали быть отличительным признаком. Это все равно что сказать кому-то, что приходил человек с двумя ушами. Но ведь все люди с двумя ушами или, скажем, почти все. И наличие пары ушей не является отличительной приметой. Правильно?

— Ну?

— Перестань нукать. Нехорошо. Некрасиво. Невежливо. Так нельзя.

— Виноват, Павел Николаевич.

— В приличном обществе не нукают. А мы с тобой все-таки приличное общество.

— Виноват.

— Так вот, продолжаю… Усы — дело привычное, естественное, обыденное. А мне все говорят — был мужик с усами, был гаишник с усами, был мотоциклист с усами…

— Еще и мотоциклист?

— Который из автомата по ресторану Анцышки полоснул…

— Он тоже усатый? — спросил Андрей.

— Конечно, — твердо ответил Пафнутьев, хотя ни единый свидетель того происшествия ничего не сказал ему об усах. Но что-то заставило его и автоматчика занести в ряды усатых.

Движение на дороге было насыщенным, машины неслись так, будто их владельцам где-то пообещали большой кредит при малых процентах и они очень боялись опоздать. Андрей смотрел на дорогу, сцепив зубы, и, кажется, побледнел от напряжения.

— Вот я и думаю, — продолжал Пафнутьев рассуждать на заданную Андреем тему. — Вот я и думаю… Что же это за усы такие, если все только о них и говорят?

— И каков же вывод? — усмехнулся Андрей, не отводя взгляда от дороги.

— А вывод простой — это и не усы вовсе.

— Что же это? Брови такие?

— Мочалка, — сказал Пафнутьев, не обращая внимания на подковырку. — Это не настоящие усы, они накладные. Мочалка, другими словами. Нам не надо искать усатого гаишника, усатого автоматчика, усатого минера, который посетил заведение господина Фердолевского. Этот человек гладко выбрит, подтянут, прекрасно владеет собой, не лишен артистических данных… Я уже сейчас многое о нем мог бы сказать, я, кажется, вижу его… — Пафнутьев тяжело вздохнул. — И я его найду.

— Подключите меня, — попросил Андрей.

— Ты уже подключен.

* * *

Пафнутьев вышел из машины за квартал до своего дома и медленно побрел по мокрому асфальту. Солнце уже село, и в городе установились весенние сумерки. Уже начался март, и оттепель, которая неожиданно свалилась на горожан, грозила постепенно превратиться в весну. Что-то произошло в воздухе, в атмосфере, что-то случилось в душах людей, потянуло весной, и захотелось чего-то такого-этакого. А может быть, не захотелось, а просто вспомнилось то, чем владел когда-то, что не ценил, чем пренебрегал. И вдруг открылось — оно-то и было в жизни главным, для того-то ты и появился на этом свете, а нынешняя твоя жизнь… Ну что это за жизнь!.. Затянувшееся пребывание на земле. Это напоминает захмелевшего гостя, которого оставляют переночевать, чтобы не выгонять на улицу, оставляют, хотя праздник давно кончился, посуда вымыта, пол протерт, и только неприкаянный и бестолковый гость бродит по комнатам в ожидании первых трамваев, чтобы тут же выйти и исчезнуть в темноте…

Грустно было Пафнутьеву, и самое грустное в его грусти было то, что не было для нее никакой видимой причины. Только вот эта оттепель, лиловая полоска заката да будоражащий гул голых ветвей над головой. И сумятица в душе, ноющая несильная боль в груди и такое состояние, когда во всем видишь какое-то скрытое, важное для тебя предзнаменование! И девушка выглянула из-под зонтика, словно хотела сказать, спросить, напомнить о чем-то, и это вот многозначительное перемигивание светофоров, и чуть слышное журчание ручья вдоль проезжей части…

Бросив привычный взгляд на свои окна, Пафнутьев с неожиданно возникшей радостью убедился — светятся. Это хорошо. Значит, будет вечер, будет жизнь. Он хотел про себя добавить, что будет и любовь, но не добавил, остановил себя, хотя мыслишка кралась, подползала к сознанию, лукавая и улыбчивая.

Позвонив в дверь, он остался стоять, не торопя Вику лишними звонками.

Вика открыла дверь, убедилась, что на пороге Пафнутьев, и тут же ушла в комнату, не дожидаясь, пока он войдет, разденется. Когда же он выглянул из прихожей, она сидела на диване в халате, закинув ногу на ногу, и смотрела на него с явной требовательностью. Пафнутьев подмигнул ей, хорошо подмигнул, сильно, чуть ли не половиной лица. Вика не ответила. И он вернулся в прихожую, чтобы раздеться и разуться.

— Пафнутьев! — услышал он звенящий голос Вики и понял, что она напряжена, что ждала его с нетерпением и теперь поторапливает, чтобы не задерживался он в прихожей. — Пафнутьев… Ты меня любишь?

Пафнутьев повесил куртку, бросил на полку берет, сковырнул с ног туфли, даже не расшнуровывая, и в носках прошел в комнату. На ходу повесил пиджак на спинку стула, приспустил галстук, взглянул на Вику понимающе.

— Слышал, о чем я спросила?

— Я обдумал твой вопрос, — медленно проговорил Пафнутьев. — И знаешь… И так прикинул, и этак… И получается, что да. Отвечаю тебе утвердительно. — Он подошел к дивану, сел рядом с Викой, взлохматил ее короткие волосы.

— Скажи… А ты и в самом деле смог бы Неклясова живьем в крематорий отправить? Если бы он не вернул меня домой… А?

— Конечно, — ответил Пафнутьев, но как-то буднично, словно речь шла о яичнице. Не услышала Вика в его голосе гнева, огня, страсти, заверений.

— Из-за меня? — допытывалась Вика.

— Весна, да? — спросил Пафнутьев. — Одна девушка только что так глянула на меня из-под зонтика… Не поверишь — содрогнулся. И только тогда дошло — весна.

— Неужели содрогнулся?

— До пяток.

— И пятки содрогнулись?

— По ним прямо изморозь пошла.

— Наверно, хорошая девушка?

— Взглянула хорошо. Саму я, честно говоря, и не рассмотрел… Но ветра гудит голубой напор, и кто-то глядит на тебя в упор…

— Пафнутьев! — вскричала Вика. — Ты читаешь стихи?!

— И очень часто, — скромно проговорил следователь. — Как тебя увижу, так и начинаю… И не могу остановиться.

— Пафнутьев!

— Ну?

— Я тебя люблю.

— И правильно делаешь. Ты полюбила настоящего человека, порядочного… Он не даст тебя в обиду. Опять же взаимностью отвечает… И это… пить бросил.

— Почти.

— А ты не кори его, ты восхищайся… Почти — это тоже немало, это очень много, дочь моя, — наставительно произнес Пафнутьев.

— Пафнутьев! Ну что ты за человек! Ну почему ты не можешь поговорить со мной трепетно, страстно, с горящими глазами, чтобы слезы из тебя катились.

— Я очень часто плачу, — тихо проговорил Пафнутьев. — Особенно по ночам… Когда ты спишь.

— Боже! Отчего?

— От любви, — прошептал Пафнутьев, смущаясь и казнясь.

— Да ну тебя… — Вика резко встала, но как-то радостно, словно сняла с себя сомнения. Она понимала — не сможет, не станет Пафнутьев говорить ей о любви со слезами на глазах. И знала — не отступи тогда Неклясов, сжег бы его Пафнутьев в крематории, не задумываясь о последствиях, сжег бы. И всю его банду запихнул бы, затолкал бы в печи живьем. И это ей было приятно. — Крутые вы ребята, — произнесла она на ходу. И Пафнутьев понял, кого она имела в виду: Андрей тоже не дрогнул, когда жизнь прижала, когда и от него что-то зависело.

— Между прочим, ты знаешь, какая сейчас температура на Кипрском побережье Средиземного моря?

— Понятия не имею.

— Двадцать три градуса.

— Надо же, — вежливо удивился Пафнутьев.

— И меня это вполне устраивает, — с вызовом сказала Вика. — А тебя?

— Лишь бы тебе было хорошо, — ответил Пафнутьев. И добавил: — Дорогая.

— Паша, смотаемся, а? На недельку? Говорят, это сейчас даже дешевле, чем в Крым…

— Сегодня уже поздновато, не успеем. — Пафнутьев посмотрел на часы.

— Да ну тебя! Иди умывайся, буду кормить и поить, пока не наешься.

Телефонный звонок раздался поздним вечером, когда Пафнутьев, сидя на диване, внимательно, через лупу рассматривал карту Кипра. Ему нравились названия городов — Лимасол, Ларнака, Пафос…

— Надо же, — пробормотал он. — Город Пафос. Там должны быть неплохие ресторанчики на берегу моря…

— Паша, разве ты никогда там не бывал?

— Только Пафоса мне и не хватало!

— Совершенно с тобой согласна, — ответила Вика. — Пафоса тебе всегда не хватало.

И в этот момент раздался звонок. Звонил Шаланда.

— Господи, Шаланда! Ну почему тебе не спится среди ночи? — простонал Пафнутьев, охваченный дурными предчувствиями.

— Главное, Паша, чтоб тебе и елось, и спалось! — произнес Шаланда с легкой обидой. — Главное, чтоб тебе снились сны счастливые и безмятежные. А мы уж побегаем, мы уж попрыгаем, чтоб ничто не потревожило тебя в эту ночь!

— Ну, что там у тебя?

— Ты знаешь, что господин Фердолевский не только банкир, но и бандюга?

— Догадывался.

— А что у него целые склады со жвачкой и прочими материальными ценностями?

— Ишь ты! — восхитился Пафнутьев.

— Так вот, должен тебе, Паша, доложить, что этот самый Фердолевский — очень хитрый человек.

— Надо же!

— Прямо не знаю, чем тебя и удивить, — проворчал Шаланда, но понял Пафнутьев по голосу майора, что все-таки есть у того, чем удивить, чем заинтересовать Пафнутьева в этот вечер.

— Ну, поднатужься уж, удиви!

— Паша… это… Опять взрыв.

— Где?

— На складах у Фердолевского.

— Горит?

— Очень ярко. Хорошо так горит, светло вокруг… Красиво. Недалеко мотоцикл стоит… С коляской. Хозяина нет.

— Где же хозяин?

— На складах.

— Тоже горит?

— По-моему, он погорел. Фердолевский со своей бандой окружил склады. Оттуда нет выхода.

— Но там же и дома, и строения какие-то…

— Он все окружил, Паша. Говорит, знал, что рано или поздно на складе что-то взорвется. И принял меры. Знаешь, какие меры он принял?

— Не думаю, что он придумал что-то новое, необычное, смелое. Фердолевский, он и есть Фердолевский… Банкир и пройдоха. Брать может только количеством. Денег, женщин, товара… Естественно, и количеством охранников.

— Как ты прав, Паша, как прав! — пробормотал Шаланда смятенно. — Ты попал в самую точку. Он утроил количество охранников, но сделал вид, что сократил их.

— Другими словами, спровоцировал нападение?

— Да, Паша, да.

— А от меня ты чего хочешь?

— Ничего. — Шаланда улыбался широко и безмятежно. Это чувствовалось даже на расстоянии, даже по его дыханию в телефонную трубку. — Минутка вот выпала свободная, кругом люди бегают, ловят друг друга, палят, из чего только можно палить, а я смотрю — телефон стоит. Трубку поднял — гудит, работает, значит. Дай, думаю, позвоню лучшему своему другу, дай, думаю, порадую, душу его усталую утешу…

— Утешил, — проворчал Пафнутьев. — Ой, Шаланда… Какой ночи ты меня лишил, какой ночи!..

— Не плачь, Паша, не надо… Ты лучше подумай, какую ночку я тебе подарил… На всю жизнь запомнишь.

— Если выживу.

— Держись меня.

— Ладно, Шаланда… Еду.

Положив трубку, Пафнутьев тут же снова поднял ее и набрал номер Андрея. Тот последнее время оставлял «Волгу» у себя во дворе, это было удобно — всегда легко было вызвать его в случае надобности.

Трубку подняла мать Андрея.

— Павел Николаевич? Ох, а Андрюшеньки нет… Недавно отлучился куда-то… А я подумала — и ладно… Что же он все вечера дома сидит, нехорошо это…

— А машина на месте? — спросил Пафнутьев.

— На месте, под окном стоит… Какая-то девушка ему позванивает, наверно, к ней и пошел… Она с час назад и позвонила. Женить его надо, Павел Николаевич, подсобили бы, а?

— Женим, — заверил Пафнутьев. — Мелочевку немного разбросаю и займусь. Найдем невесту. Румяную, кудрявую и чтоб при теле была!

— Да ну вас, Павел Николаевич, скажете такое… Они, которые толстые, больно неряхи… Может, я ошибаюсь…

— Обсудим, — сказал Пафнутьев. — Извините, тороплюсь.

И положил трубку. Отсутствие Андрея его расстроило, значит, придется добираться на перекладных.

— Только в городе Пафосе, только в Пафосе мы сможем с тобой провести нормальную ночь, — проговорила Вика, стоя в дверях.

— Заметано! — крикнул Пафнутьев из прихожей. — Летим в Пафос. Немедленно.

— Собирать чемоданы?

— Купальник не забудь! — И Пафнутьев выскочил за дверь.

* * *

Частник подвернулся сразу, правда, запросил пятьдесят тысяч. Но Пафнутьев не торговался, это была нормальная цена. Учитывая ночное время, мог запросить и всю сотню.

Место происшествия было заметно издали, пожар получился на славу, весеннее небо над городом было хорошо подсвечено огненными бликами. Пламя отражалось в лужах, в окнах домов, в лобовых стеклах машин — почему-то немало машин мчалось именно в этом направлении.

— Склады горят, — произнес водитель после долгого молчания.

— Знаю, — откликнулся Пафнутьев.

— Теперь рост населения нашего города резко пойдет вверх, — усмехнулся водитель.

— Это почему же?

— Фердолевский горит… Главный поставщик презервативов… И прочих предметов интимного быта… Женщины у него надувные, члены всех цветов и размеров… Хочешь — львиный себе купи, хочешь — ослиный… Говорят, даже была какая-то установка по отливке членов по образцам… Здорово, да? Муж в командировке, а у тебя точная копия его хозяйства под подушкой…

— Не может быть! — ужаснулся Пафнутьев.

— А запах слышите? Резиной горелой воняет… Там сейчас все члены расплавились… Получится один, но очень большой, — расхохотался водитель. — Можно как памятник ставить…

— Да ну тебя! — отмахнулся Пафнутьев, подавленный странной фантазией водителя.

— А что? Вовчика Ленина в центре города спихнули, постамент остался свободный… Вот на него и установить розовую стелу… А? Даже справедливо… Такая стела и будет олицетворять все наши несбывшиеся надежды, а? Это все, что мы получили от демократов… Большой, как говорится…

— Стоп! — закричал Пафнутьев. — Вот тебе деньги, дорогой, я выхожу, большое спасибо, много доволен, до скорой встречи! — И он выскочил из машины, с силой захлопнув за собой дверцу.

В воздухе действительно сильно тянуло запахом горелой резины. Водитель скорее всего был прав — горели интимные товары Фердолевского. Может быть, это и неплохо, а то уже у первоклашек в портфелях стали находить все эти розовые сувениры, друг дружке на день рождения приносят, и что самое дикое — у девчонок изымают ошалевшие учителя. Они уже с резиновыми болванками спать ложатся, как раньше с куклами, с невинными пупсиками… Если кто-то сознательно поджег, то благое дело сделал. Вот ему надо если не памятник, то хотя бы мемориальную доску при жизни, закончил Пафнутьев свои рассуждения и увидел в толпе милиционеров плотную тяжелую фигуру Шаланды.

— Привет, Паша! — Шаланда тоже заметил подходившего Пафнутьева и шагнул ему навстречу. — Видишь, как полыхает?

— Красиво, — кивнул Пафнутьев. — Фердолевский здесь?

— Где-то прыгал… Очень огорчен. Чуть не плачет.

— Перебьется. Слушай, Шаланда, покажи мне мотоцикл, о котором ты говорил по телефону.

— А, мотоцикл. — Шаланда искоса глянул на Пафнутьева, но ничего не сказал, молча направился в темноту. — Пошли, пошли, — раздался его голос, и Пафнутьев заторопился следом. За поворотом бетонного забора в тени они действительно увидели невзрачный мотоцикл с коляской. Пафнутьев обошел его со всех сторон, приложил руку к мотору.

— Еще теплый. Значит, стоит не так уж и долго.

— Знакомый мотоцикл? — спросил Шаланда.

— Нет, впервые вижу… И номера незнакомые… Областные номера… Твои ребята записали?

— И сфотографировали. Я еще и пост выставил… Если хозяин подойдет, его тут же и прищучат.

— Уехать не успеет?

— И об этом подумали. Не заведется.

— Понятно… Твой вывод? Поджог? Замыкание?

— Только поджог. Да еще и со взрывом.

— Кто-то круто взялся за Фердолевского… Сначала его контора на воздух взлетела, теперь склад… Как бы с ним самим чего не случилось.

— Случится. — Шаланда произнес это с такой уверенностью, будто только от него зависело, уцелеет Фердолевский или нет. — Обязательно случится.

— Есть сведения?

— Голова есть на плечах. Этого достаточно, — назидательно произнес Шаланда, постучав себя кулаком по лбу.

— Голова — это хорошо… А пожарные…

— Да что там пожарные! — Шаланда махнул рукой. — Они только довершили дело… Там же какой товар? Сигареты, жвачка, водка, презервативы, прочие резинотехнические изделия определенного пошиба… Когда все это разогрелось, а потом попало под холодную воду… Утром здесь понадобятся только мусоровозы.

— Пойду посмотрю, — сказал Пафнутьев и шагнул на ярко освещенное пространство двора. От крыш поднимался пар, копоть, под ногами хлюпала вода, где-то в темноте переругивались пожарные, неслышными тенями бродили охранники, подавленные происшедшим, в этом была и их вина — не справились, проморгали.

Перешагивая через ручьи, через брезентовые шланги, твердые от напора воды, Пафнутьев пересек двор, постоял у ангара с обрушившимся пролетом. Никто не узнавал его, все были заняты делом, и он без помех передвигался по складу. Горелой резиной воняло так, что хотелось заткнуть нос, но он поймал себя на том, что этот запах не кажется ему отвратительным, даже что-то было в нем привлекательное, как в запахе керосина, гуталина, конского навоза. Хотя признаваться в том, что эти запахи нравятся, вроде бы и неприлично.

Пафнутьев обратил внимание, что обстановка на складе не столь уж безмятежная, как показалось в самом начале. Его неотступно преследовал один из охранников, потом оказалось, что тот не один, а здание, к которому он направлялся, окружено — войти в него и выйти незамеченным скорее всего невозможно. Мимо промчался запыхавшийся детина с коротким автоматом, следом за ним побежал милиционер с пистолетом. Значит, кого-то искали, кого-то пытались поймать.

Став в тень от распахнутой железной двери и скрывшись на какое-то время от слепящего пламени пожарища, Пафнутьев получил возможность понаблюдать за происходящим. Мимо несколько раз пробежал охранник, видимо, тот самый, который следил за ним. Возле скопления машин с синими мигалками промелькнула фигура Шаланды, он продолжал исполнять свое дело. Быстро и нервно, в распахнутой куртке, с непокрытой головой прошел Фердолевский. За ним суетливо пробежали несколько человек, похоже, из его команды. Подъехали еще несколько пожарных машин, но во двор пока не въезжали.

Дождавшись, когда вокруг не было ни одного человека, Пафнутьев проскользнул в здание. Скорее всего это была контора. Устойчивый запах прокуренных коридоров, бумажных залежей, какой-то невытравляемый учрежденческий дух почувствовался сразу. Он складывается из запахов дешевых духов, которыми заливают прелые подмышки, из вони окурков, заношенной обуви, недоеденных бутербродов. Убедившись, что на первом этаже все двери заперты, а скорее всего даже и заварены, Пафнутьев осторожно поднялся на второй этаж. Лестница была старая, скрипела под его весом, и он вынужден был смириться с тем, что если в здании и был кто-либо, то о нем уже, конечно же, знал, лестница своими стонами всех оповестила — кто-то идет.

Окно в конце прохода выходило как раз в сторону пожара, и поэтому коридор был освещен зловещими красноватыми сполохами. Пафнутьев медленно двинулся вдоль коридора, рассудив, что, если кто и вынырнет из-за поворота или из двери, он тут же его увидит. Все двери были, к его удивлению, не заперты. Он заглядывал в них, но подробно осматривать не мог и шел дальше. Потом решил применить еще раз уже опробованный прием: спрятавшись за распахнутую дверь в тень, он на какое-то время замер, стараясь не сделать ни единого движения, не скрипнуть доской пола. Простояв минуту-вторую, он уже готов был двинуться дальше по коридору, но услышал, все-таки услышал осторожные шаги — в той комнате, до которой он еще не успел дойти, кто-то был. Причем там затаился человек, который не хотел, чтобы о нем знали, это был прячущийся человек, не из тех, кто, грохоча каблуками, носился сейчас по всем уцелевшим помещениям склада.

Языки пламени, которые до сих пор змеились над крышей соседнего здания, создавали в коридоре какой-то мечущийся полумрак, в котором трудно было увидеть что-то ясно и четко. Но Пафнутьев был даже рад этому: в таком неверном свете и его самого увидеть было невозможно. Коридор был выкрашен масляной краской, ее холод он ощущал ладонями, прижатыми к стене.

Человек в соседней комнате тоже, видимо, замер, тоже прислушивался. Что-то мешало Пафнутьеву броситься вниз, позвать людей, окружить это небольшое конторское здание, что-то ему мешало. Он и сам не мог бы, наверно, объяснить свое ощущение, но у него не возникло чувство опасности. Возможно, это было ложное состояние, может быть, его смерть находилась в двух шагах, но он продолжал, затаившись, ждать. Пафнутьев был уже в том возрасте, когда человек понимает, что ожидание, терпение, молчание — очень сильное оружие. Резкий, нетерпеливый, поспешный чаще всего терпит поражение. Пафнутьев снова услышал слабый шорох и догадался — тот, в соседней комнате, моложе его.

Пафнутьев не пошевелился, не исключено, что человек просто вызывает его на себя: дескать, иди, я здесь, бери меня. Пафнутьев остался стоять в своем убежище, казалось, надежном и удобном, от света пожарища его прикрывала дверь, а с другой стороны была глубокая темнота, рассмотреть что-либо за дверью было совершенно невозможно. И он остался стоять, стараясь даже не переступать с ноги на ногу. Пафнутьев знал, что стоит ему только перенести тяжесть тела с одной ноги на другую, как доски под ним тут же скрипнут.

Со стороны двора слышались крики людей, гудели моторы, пожарная машина, опустошив свой бак, выехала, и на ее место тут же протиснулась в узкие ворота вторая. Но звуки со двора резко отличались от внутренних, еле слышных звуков и не заглушали их.

И наступил момент, когда Пафнутьев просто вынужден был перестать дышать: дверь в соседнюю комнату медленно и беззвучно пошла в сторону коридора — кто-то пытался выйти. Пафнутьев представлял, о чем думает сейчас тот человек, он хочет знать, кто здесь — случайно забредший охранник, милиционер, пожарник? А может быть, никого нет, и потому в коридоре стоит такая тишина.

Выигрышность положения Пафнутьева была еще и в том, что он мог просматривать коридор, не высовываясь из-за двери. Щель между дверью и рамой позволяла ему видеть проход до самого конца, тем более что на фоне светлого окна можно было различить самое незначительное движение.

И наконец он увидел этого человека, чуть согнувшись вперед, тот шагнул в пространство коридора. Узнать его было невозможно, на человеке была надета десантная маска. Таких боевиков показывают по телевизору — на голове вязаная не то шапка, не то маска с прорезями для глаз. Она хороша тем, что в ней невозможно увидеть человека, а скрытое лицо всегда вызывает ощущение ужаса, невольно представляешь под маской не испуганные, растерянные глаза мальчишки, а холодную физиономию профессионального убийцы. Похолодел Пафнутьев, неужели третья банда? Неужели Халандовский прав и люди с должностями и удостоверениями подключили десантников для своих шалостей?

У человека в руках была небольшая сумка на ремне и короткий автомат. Об автомате Пафнутьев уже был достаточно наслышан, мелькали последнее время короткие автоматы в том или ином сообщении. Но у человека обе руки были заняты, он не сможет слишком уж быстро что-то сделать. Для этого ему придется бросить или сумку, или автомат, или то и другое.

Человек медленно шел в сторону Пафнутьева. Это было, в общем-то, понятно, он пробирался к темному окну в конце коридора, надеясь, видимо, уйти тем ходом. На какую-то секунду он оказался совсем рядом с Пафнутьевым, на расстоянии вытянутой руки, и поза его в это время была настолько соблазнительно беспомощной, что Пафнутьев не удержался. Чуть подавшись в сторону, оттолкнувшись от холодной стены, он схватил человека сзади под горло, сразу лишив его возможности сопротивляться. И тут же, не теряя ни мгновения, второй рукой сдернул с него маску, этот длинный вязаный чулок с прорезями. Получилось так, что именно это его движение сразу парализовало человека, но только на секунду, не больше. С необыкновенной ловкостью он выскользнул из смертельного захвата сзади под горло, выскользнул вниз, под ноги, что тоже было совершенно неожиданно. А когда Пафнутьев попытался в темноте нащупать человека, тот уже успел вскочить и теперь стоял, освещенный полыхающим пламенем из окна.

— Здравствуй, Андрюша, — сказал Пафнутьев почти без удивления.

— Павел Николаевич? — Андрей бессильно прислонился спиной к стене.

— А матушка твоя сказала, что ты к девушке пошел… Кого-то из нас троих ты обманул… или меня, или матушку, или девушку… А может, всех троих?

— Вас я не обманывал.

— Боюсь, Андрюша, что только меня одного.

В этот момент с грохотом распахнулась входная железная дверь, и на лестнице раздались частые шаги. Поднимался явно не один, поднимались не менее пяти человек. Послышались возбужденные голоса, среди других Пафнутьев услышал надсадный сипловатый голос Шаланды. Это он вел сюда своих ребят. Видимо, Андрея кто-то заметил раньше — в окне или на крыше.

— Это за мной, — сказал Андрей. — Недолго музыка играла, — проговорил он, — недолго фраер танцевал…

На принятие решения у Пафнутьева было всего несколько секунд. Он глянул в один конец коридора, в другой. С Андреем они явно не успевали добежать ни до освещенного окна, ни до темного. А кроме того, окна были заперты.

— Быстро сюда! — Пафнутьев затолкал Андрея в первую попавшуюся открытую дверь, выбросил вслед за ним вязаный чулок с прорезями и оставшуюся на полу сумку. Автомат Андрей так и не выпустил из рук.

В сумеречном красном свете Пафнутьев рассмотрел стол, стулья, какие-то шкафы со стеклянными дверцами, в которых плясали отражения пламени — пожар был как раз напротив окон. В углу он увидел небольшой телевизор. Судя по всему, они оказались в приемной, тем более что дальше вела обитая черным дерматином дверь. Голоса шаландовских ребят уже слышались в коридоре, они, видимо, осматривали все комнаты подряд.

— Похоже, влип я, Павел Николаевич. — Андрей с растерянной улыбкой стоял посредине комнаты.

Пафнутьев обернулся в сторону коридора, глянул в окно, на Андрея, увидел собственное красноватое отражение в стеклянной дверце шкафа. Дальше он, не теряя ни секунды, только действовал. В два прыжка оказался возле розетки, вырвав шнур из гнезда, схватил телевизор, подбежал к окну и с размаху швырнул в стекла. Телевизор выломал не очень прочные рамы и вместе с ними рухнул вниз. После этого Пафнутьев схватил автомат и вышвырнул его в окно, вслед за ним вниз полетела и вязаная маска. Сумку Пафнутьев забросил на шкаф.

— Сюда! — приказал Пафнутьев Андрею. — К окну!

— Прыгать?

— Сдурел? Становись к окну… Вот здесь, рядом со мной… Так… Смотри вниз… Свешиваемся, ложимся животами на подоконник! Видишь? — громко спросил Пафнутьев. — Вон он! — И Пафнутьев показал куда-то в темноту.

— Где? — спросил Андрей, не понимая, в чем дело.

А Пафнутьев уже знал, чувствовал, что в дверях стоит Шаланда и с подозрением смотрит на происходящее.

— Только что выпрыгнул, — сказал Пафнутьев, оборачиваясь. — К забору побежал.

Шаланда вышел в коридор и, увидев свою команду, заорал:

— Быстро к бетонному забору! Он только что был здесь!

И снова по лестнице застучали каблуки, но теперь уже вниз, к выходу. Шаланда вошел в приемную, нащупал у двери выключатель, включил свет. Внимательно осмотрел окно, выглянул наружу, увидел внизу битое стекло, остатки телевизора, автомат, лежавший прямо на асфальте. После этого повернулся к Пафнутьеву с Андреем, те были всклокочены, возбуждены, на Шаланду старались не смотреть.

— А ведь он мог и прошить вас, — сказал Шаланда.

— Мог, — кивнул Пафнутьев. — С автоматом был…

— А ты откуда здесь взялся? — спросил Шаланда у Андрея.

— Мы вместе сюда пришли, — ответил за него Пафнутьев. — Если бы не он, не знаю, чем бы все кончилось.

— Да? — Шаланда внимательно посмотрел на Пафнутьева. — А тебя какие черти сюда занесли?

— Любопытство, — усмехнулся Пафнутьев. Он еще не был уверен, что затея удалась. — Я очень любопытный, Шаланда, разве ты не знал?

— Не знаю, насколько ты любопытный, но… — Он замолчал и вышел из приемной. В дверях оглянулся, окинул взглядом Пафнутьева, Андрея, постоял, склонив голову, но так ничего и не добавил. Осторожно прикрыл дверь, и в коридоре раздались его тяжелые удаляющиеся шаги. Он, казалось, сознательно старался шагать громче, убедить Пафнутьева и Андрея, что уходит.

Пафнутьев упал в продавленное кресло, Андрей опустился рядом в такое же кресло, заерзанное, растресканное, в прожженных пятнах от сигарет.

— Кажется, пронесло, — сказал Пафнутьев.

— Опять вы меня спасли, Павел Николаевич…

— Не знаю вот только зачем…

— Значит, такая у вас судьба.

— У меня?! — вскричал Пафнутьев.

— Ничего не происходит случайно… Все уже задумано, все уже было. Как вы здесь оказались, Павел Николаевич? Почему вы здесь среди ночи?

— Не знаю… Сдуру.

— Высшие силы прислали вас.

— Какие силы! Мне Шаланда позвонил!

— Но вы могли и не прийти, — мягко сказал Андрей, и в его голосе прозвучала восточная вкрадчивость.

— Ладно, разберемся с высшими силами, — ответил Пафнутьев, чтобы хоть что-то ответить. — Ты скажи мне вот что… Этот пожар… Ты?

Андрей молча кивнул.

— Так… А из автомата по Леонарду?

— Тоже…

— Ни фига себе! И Неклясова взорвал?

— Взорвал, — кивнул Андрей.

— А в банке у Фердолевского?

— Я…

— Что же получается?.. Ты и есть та третья банда, которую все мы дружно ловим уже почти полгода?

— Получается, что так, Павел Николаевич. — Андрей сидел в низком кресле, зажав ладони в коленях, исподлобья глядя на Пафнутьева.

— Где взрывчатку взял?

— В кладовке.

— В нашей кладовке?

— Да… В прокуратуре…

— Ни фига себе…

— Мне кажется, вы догадывались, Павел Николаевич. Вы потому и здесь появились, что догадывались… И когда у меня за спиной оказались, не по голове ударили, а маску сдернули… Вы знали, кто под маской.

— Ну, ты даешь, Андрюха… А почему без усов?

— Вы же догадались, что они накладные. Когда все стали рассказывать про усатого злодея, вы так странно на меня посмотрели… Я обмер весь… Но пронесло. Вы видели усы у меня дома… Они с Нового года остались… Помните, мы как-то заехали ко мне домой чаю выпить… А на столе лежали усы. Вы подняли их, даже, кажется, примерили и снова бросили на стол… И я подумал, что вы, наверно, вспомните…

— Вспомнил, — сказал Пафнутьев. — Здесь ты допустил просчет, это была ошибка.

— Это была не ошибка… Я для вас оставлял след, я знал, что рано или поздно вы вспомните усы, которые примеряли у меня дома.

— Вспомнил, — опять кивнул Пафнутьев. — Но скажи мне, ради бога… Зачем все это?

— Мне показалось, что кто-то должен это сделать… Вернее… Мне показалось, что я должен хоть что-то сделать…

— А я?! — взвился Пафнутьев. — Меня ты уже списал? Полностью?

— Нет, — мягко, даже смиренно произнес Андрей. — Не полностью.

— Но списал?

— Павел Николаевич… Вы же видите, что правосудие бессильно против этих людей… Вы ничего не могли сделать ни с Неклясовым, ни с Фердолевским… Они в мертвой зоне правосудия. Ваши снаряды или не долетают, или пролетают у них над головами. Нужно что-то другое… Нужно, чтоб они постоянно знали — есть третья сила. И как бы ни были они круты, под богом ходят.

Андрей замолчал, прислушиваясь: по коридору, грохоча каблуками, шел кто-то большой, шумный, даже разгневанный. Дверь распахнулась, и в приемную ввалился Шаланда.

— Вот, — сказал он, с преувеличенным гневом кладя автомат на стол. — Бросил, негодник, и дал деру… — Сверху на автомат Шаланда положил вязаную маску. — А теперь ищи-свищи!

— Не догнали? — спросил Пафнутьев.

— Что? — Шаланда круто повернулся, наклонился вперед, сощурив глаза. — Что ты сказал, Паша?

— Я спросил, не догнали его твои ребята?

Шаланда постоял еще немного в такой же гневно изогнутой позе, потом повернулся, вышел из приемной и с грохотом захлопнул за собой дверь. И снова послышались его гневные затихающие шаги.

— Что это он? — спросил Андрей.

— Догадался.

— О чем?

— Обо всем. О третьей банде…

— Не может быть!

— А зачем тогда автомат принес? — улыбнулся Пафнутьев.

— В самом деле, зачем он его принес?

— Чтобы ты отпечатки пальцев стер. А маску брось в огонь. Наверняка на ней найдутся и твои волосы, и частицы кожи, и реснички… Худолей все это без труда обнаружит.

— Как же он догадался? — прошептал Андрей. — Шаланда…

— Умный потому что… А знаешь… эта твоя новая роль… не безупречна. Если ты раньше, в прежней своей жизни, все брал на себя, действовал от своего имени, рисковал только собой, то сейчас ты ведь из-за моей спины выныривал время от времени… Ты и мной рисковал.

— Это удручает меня больше всего, — прошептал Андрей. — Но я не видел иного выхода… Я делал все, чтобы обеспечить вам алиби.

— Ты взрывал, полосовал автоматными очередями, поджигал, оказывал людям ритуальные услуги и думал о моем алиби?! — Пафнутьев вскочил, не в силах сдержать возмущение и восторг. — Ты поднял на ноги город, а сам мне алиби обеспечивал?

— Да, — медленно протянул Андрей, не понимая возмущения Пафнутьева.

— О боже, боже! — Пафнутьев упал в кресло и, закрыв лицо руками, принялся завывать и раскачиваться из стороны в сторону. — Как же я напьюсь сегодня! Если бы только кто-нибудь знал, как я сегодня напьюсь!

— Вы меня прогоните? — тихо спросил Андрей.

— Тебя? — не понял Пафнутьев. — Прогоню? Я могу оставить тебя, если ты выполнишь два условия…

— Выполню.

— Первое… Завтра утром сдашь Xудолею оставшуюся взрывчатку. — Пафнутьев показал на сумку, все еще лежавшую на шкафу. — А сегодня вечером напьешься вместе со мной. Один я не смогу.

— Ну что ж… Придется вас выручить в очередной раз.

— О боже, боже! — опять завыл Пафнутьев, обхватив голову руками.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Часть первая

Все они почему-то умирали

Не верь, не бойся, не проси.

Народная мудрость 1996 года

Весна наступила ранняя, причем какая-то бурная, самоуверенная, и уже через несколько дней после первого мартовского потепления по улицам бежали пружинистые, мускулистые ручьи, а солнце играло в лужах, обещая горожанам все, чего только они сами могут себе пожелать. На то и весна, чтобы обещать несбыточное. А того, чего можно добиться легко и просто, никому не хотелось. Хотелось чего-то из ряда вон — почувствовать себя молодым и встревоженным, увидеть улыбку на лице встречной красавицы, посетить человека, который давно тебя ждет и готов принять в любом виде, придешь ли ты с бутылкой водки или же ему придется доставать свою, вручишь ли ты букетик жеваной мимозы, доставленной в город кавказскими беженцами, или раскошелишься на розочку, которая по цене явно тянет на пенсию средних размеров.

Ручьи бежали по обочинам дорог, посверкивая радужными от бензиновых разводов бликами, бесстрашно уходили в темноту канализационных люков, выбирались на поверхность где-то за городом среди заснеженных еще полей и лесов, ныряли в тяжелые серые сугробы и продолжали, неудержимо продолжали свой путь к далекой речке, чтобы влиться в нее и исчезнуть в мутных весенних водах, наполненных щепой, прошлогодними прелыми листьями, а то и жутковатыми какими-то предметами, которые каждую весну неизбежно появляются из-под тающего снега, из-под сошедшего льда.

Да, напряженная криминальная жизнь в городе не затихала и зимой, поэтому многие зловещие отходы этой жизни возникали перед глазами только по весне, когда весело журчали ручьи, блистало в лужах солнце и хотелось пусть самого малого, но несбыточного.

Павел Николаевич Пафнутьев, гладко выбритый, но сонный и не вполне причесанный, медленно брел по улице, щурился на солнце, поддавал ногой камешки, которые изредка попадались на его пути, а сам напряженно и опасливо всматривался в себя, прислушивался к себе — отзовется ли в душе хоть что-нибудь, хоть маленькая какая-нибудь несчастная струнка на приход весны. Почему-то всегда его это волновало — вздрогнет ли нутро, запросит ли несбыточного?

И не сразу, далеко не сразу смог он себе ответить — что-то отозвалось, что-то слабо, почти неслышно, зазвенело в его истерзанной кровавыми преступлениями душе — захотелось теплой лунной ночи, узкой девичьей ладошки, мерцающего в темноте взгляда, захотелось и собственного страха. Но не того, когда холодит тебе висок ствол бандитского пистолета или пляшет у горла лезвие ножа, захотелось страха, который испытываешь, столкнувшись лунной ночью в зарослях сирени со взглядом таинственным и зовущим…

— Ох-хо-хо! — вслух простонал Пафнутьев и тут же оглянулся по сторонам — не застал ли кто его за мечтаниями глупыми и запоздалыми. Но нет, никто не смотрел в его сторону, никого не интересовал странный тип с припухшей после сна физиономией, с выражением, которое если не было туповатым, то каким-то простоватым наверняка. Такое лицо может быть у сантехника, которого собираются выгнать за пьянство, у ночного вахтера к концу смены, у водителя тяжелого грузовика, переночевавшего у спущенного колеса, у пустого бензобака.

Но Пафнутьев не был ни сантехником, ни вахтером, ни водителем, он был начальником следственного отдела прокуратуры, и ему, наверное, положено было иметь выражение лица совершенно другое — быстрое, уверенное, пристальное. Во всяком случае, так думали многие из тех, с кем ему приходилось сталкиваться по службе, в какой бы роли они ни выступали. Однако Пафнутьева устраивала собственная физиономия, и он не торопился подстраиваться под убыстряющийся бег жизни, и, как ни странно, ему удавалось поспевать даже там, где другие, шустрые и несущиеся, постоянно запаздывали и растерянно хлопали глупыми своими глазами.

Весеннее настроение затронуло Пафнутьева куда сильнее, чем ему вначале показалось. Прошло совсем немного времени, как он, сам того не замечая, запел, замурлыкал себе под нос что-то давнее, полузабытое…

— Шаланды, полные кефали, в Одессу Костя приводил, и все биндюжники вставали, когда в пивную он входил. — Пафнутьев улыбнулся, осознав вдруг ясно и четко, куда он идет, к кому и по какому поводу.

Шаланда сидел за своим столом, уставившись в пыльное стекло, под которым были выложены календари за последние несколько лет, телефоны начальства, морга, странная девица, вырезанная из какого-то журнала, — видимо, чем-то тронула она сердце Шаланды, чем-то его встревожила. Отвлекаясь на секунду от своей опасной многотрудной деятельности, Шаланда встречался с ней взглядом, и глаза его теплели, в них снова возвращалась жизнь. Девица была почти раздета, а обильные ее формы уже не первый год утешали Шаланду и давали ему какие-то надежды на будущее. Судя по тому, что снимок был достаточно замусоленным, Шаланда общался с девицей не только через стекло.

— А, Паша, — Шаланда со вздохом оторвал взгляд от красавицы и накрыл ее папкой уголовного дела. — Как поживаешь, Паша?

— Весна, — ответил Пафнутьев, присаживаясь у стены. — Природа оживает от зимней спячки… Душа выбрасывает робкие зеленые побеги… Всем хочется любви и ласки.

— Это хорошо, — кивнул Шаланда. — Вчера из-под снега вырыли два трупа.

— И что же?

— Опознаем. О чем и сообщаю. Тебе положено об этом знать. Какой-никакой, а все следователь, — не удержался, кольнул Шаланда.

— Да уж сообщили, порадовали.

— Это только начало. Еще одного выловили в речке. Но тот хоть с документами.

— Везучим оказался, — сказал Пафнутьев.

— Не очень… Сообщили родне… А те ни в какую не хотят своим признать. Не похож, говорят. А как он может быть похожим, если всю зиму в речке отмокал? Он и в самом деле не похож ни на одно земное существо. Не хотят забирать.

— Почему?

— Хоронить не на что, обычная канитель. Сейчас вот начнут из-под снега показываться руки-ноги, они ведь, Паша, того… Не все убитые, не все замученные. Половина своей смертью померла. Хоронить дорого, разорение… Вынесли, снегом присыпали, и будь здоров, не кашляй, как говорится.

— Значит, и до таких времен дожили мы с тобой, значит, и в этих временах нам побарахтаться придется.

— А дальше? Паша, что будет дальше? — Шаланда поднял на Пафнутьева маленькие глазки и посмотрел на него с нескрываемой растерянностью. — Это же ведь полный отпад, а?

— Еще не полный, — усмехнулся Пафнутьев.

— Будет круче?

— Конечно! — беззаботно ответил Пафнутьев. Поднявшись, он подошел к столу Шаланды, сдвинул уголовное дело в сторону, всмотрелся в игривую улыбку красавицы под стеклом. — Пора менять, — сказал он. — Не надоела? А то нынче другие в моде… Показывали вчера по телевизору — сиська в ведро не помещается, на полтора ведра сиська. Одна!

— Да я к этой уже привык, — смутился Шаланда и снова сдвинул серую папку, будто стесняясь показывать чужим людям наготу своей избранницы. — Пусть будет.

— А то мне недавно попали очень смелые снимки, — улыбнулся Пафнутьев. — Могу подарить.

— Не надо, — нахмурился Шаланда, словно его склоняли к чему-то дурному, безнравственному. — И оставим это. Тут у меня другое… Я тебе поэтому и звонил, — Шаланда испытующе уставился на Пафнутьева, словно все еще колебался — стоит ли говорить все, что знает, не проболтается ли, не выдаст ли важную государственную тайну.

— Давай, Шаланда, не тяни, — сказал Пафнутьев. — Можешь мне довериться.

Шаланда смахнул со стола какие-то крошки, видимо, перед приходом Пафнутьева перекусывал наспех, положил тяжелую руку на папку с уголовным делом, подержал ладонь на картонном переплете, как бы наливаясь какой-то злой силой, и, наконец, в упор посмотрел на Пафнутьева.

— До чего, Паша, дело дошло, не поверишь…

— Поверю.

— Старики звереют.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Пацаны — уж ладно, к этому я привык… Все эти юные алкоголики, наркоманы, нюхачи… Ладно. Злобное племя растет. Не представляю даже, что будет делать, как будет вертеться тот мужик, который когда-нибудь на мое место сядет… Ошалеет.

— Не ошалеет, — Пафнутьев махнул рукой. — Он будет из той же стаи. Он сам из них будет, из юных и злых… Поэтому не надо его жалеть. Пусть вертится. Так что твои старики?

— Один старик, Паша. Но до чего злобный… Я его боюсь. Он и меня чуть не порешил. Глаза у него вроде даже подслеповатые, но до того звероподобные, Паша… — большое лицо Шаланды выражало искреннюю растерянность.

— Что же он натворил, этот дед?

— Человека хотел зарезать.

— И все? — усмехнулся Пафнутьев. — Читай оперативки, Шаланда! Нет ночи, нет дня, чтобы кто-то кого-то по пьянке не зарезал, не зарубил, не расчленил. А тут всего лишь попытка?

— Подожди смеяться, Паша. Попытка ладно, но это… Есть труп в наличии, и шило, которое отняли у старика, очень уж хорошо входит в ту дырку, которую на трупе обнаружили. Так хорошо входит, так хорошо, что просто лучше не бывает.

— А что говорят эксперты?

— Вот то и говорят, что я тебе доложил.

— А старик?

— Молчит. Ни слова, Паша, ни звука.

— И ни взгляда? — усмехнулся Пафнутьев.

— А вот тут ни фига, Паша! Взгляды он такие бросает, что я не решаюсь с ним в кабинете один на один оставаться.

— Крепкий старик? Гигант? Монстр?

— Опять же, ни фига. Хилый старикашка, занюханный дальше некуда, пенсионер, бывший дорожный рабочий. Живет здесь недалеко, шатается по этим же вот улицам.

— Обыск?

— Пусто.

— Оружие? Наркотики? Взрывчатка? — перечислил Пафнутьев обычные находки, с которыми он сталкивался едва ли не каждый день, едва ли не при каждом обыске.

— Коробка из-под фотоаппарата «Зенит», а в ней ордена и медали. За взятие Будапешта, Варшавы, Берлина, Парижа, Лондона, не знаю, что он там еще брал в своей жизни. Если бы не остановили, наверняка и Вашингтон бы взял запросто. И это, победитель соцсоревнования… Большим ударником был, оказывается, Сергей Степанович Чувьюров. Ты когда-нибудь слышал такую фамилию — Чувьюров? Что-то в ней слышится чреватое, а, Паша? — Шаланда приник тяжелой грудью к столу и уставился на Пафнутьева с таким напряжением, будто и в самом деле фамилия задержанного таила в себе опасность.

— А ты когда-нибудь слышал фамилию Пафнутьев? — спросил Пафнутьев. — А фамилию Шаланда слышал?

— Да ладно тебе! — Шаланда махнул тяжелой ладонью. — Старику седьмой десяток. Парень, который его скрутил и доставил, настаивает, что тот порешил и его друга. Неделю назад. Понимаешь? Друга зарезал, а теперь и за ним охоту начал. Безнаказанность, она, знаешь, к чему приводит?

— К чему?

— К беспределу! Она толкает все на новые и новые преступления. Понял? — сурово спросил Шаланда.

— Понял. Значит, что же получается? — медленно проговорил Пафнутьев, начиная наконец проникаться заботами Шаланды. — Выходит, оба пострадавшие, и тот, недельной давности труп, и свеженький, который доставил к тебе этого страшилу, — знакомы друг с другом?

— Да, — кивнул Шаланда. — Очень хорошо знакомы. И оба знают старика. Паша, я тебе сейчас такое скажу… Такое скажу… Эти ребята под два метра… Амбалы, понял? Самые настоящие амбалы.

— Какие ребята?

— Ну этот… Труп и тот, который притащил старика к нам. У парня в боку дырка от штыка, но он смог. Дырка оказалась несерьезной… Малость промахнулся старик, понял? Промахнулся. А намерения были еще те… — Шаланда выдвинул ящик и со стуком положил на стол длинный черный штык времен Второй мировой войны. Штык был заточен до такой остроты, которую можно было сравнить разве что с игольной. Лишь у самого основания оставались ребра бывшего штыка, только по этим выступающим ребрам и можно было установить, что это все-таки не заточенная арматурная проволока, а самый настоящий штык, боевое оружие. Рукоять представляла собой намотанную на утолщенную часть штыка изоляционную ленту. Но она была очень удобна, поскольку позволяла обхватить рукоять намертво. Лента просто прилипала к руке, сливаясь с ладонью, и заточенный штык становился смертельно опасным оружием даже в немощной руке старика. Нетрудно было себе представить, как он входил в тело — с такой легкостью, будто проникал в подтаявшее масло.

Пафнутьев взял штык, взвесил на руке, повертел перед глазами, а когда положил на стол, увидел на своих пальцах черные следы изоляционной ленты.

— На экспертизу отдавали?

— Никаких следов крови… Прежней крови, — уточнил Шаланда. — Лента совсем свежая. Если это действительно он, то старик сменил ленту. Представляешь, Паша, какая хитрость, какая сатанинская предусмотрительность! Мы ищем следы крови, а их и быть не может! Лента-то новая.

— А при обыске?

— Нашли ленту, эту самую. Но Чувьюров и не отрицает, что это его штык. Он ничего не отрицает. И ничего не подтверждает. Он молчит. И сверкает глазами. И все. Да, и желваками ворочает. У него такие бугристые, выступающие желваки. По ним только и можно догадаться, что он все-таки слышит мои вопросы.

Пафнутьев помолчал, что-то прикидывая про себя. Мелькнувшая невнятная мысль тут же ускользнула, и он мучительно пытался понять, вспомнить — что же промелькнуло сейчас перед ним? Не то догадка, не то вопрос, который мог бы все поставить на свои места…

— Значит, ты говоришь… — начал он медленно, но Шаланда, не поняв его состояния, перебил:

— Старика сейчас доставят сюда. И ты можешь сам с ним поговорить, если тебе, конечно, это удастся.

— Подожди, Шаланда, заткнись, — поморщился Пафнутьев. Приближающаяся догадка опять растворилась в воздухе. — Не суетись. Значит, ты утверждаешь, что труп… Что старик был знаком с трупом? Разумеется, когда тот еще был живым человеком? И со вторым пострадавшим, которого он поцарапал, тоже знаком, так?

— Да. Он знал обоих.

— Хорошо. Идем дальше… Оба парня тоже были друг с другом знакомы?

— Да, Паша! Ты правильно понял. Они, можно сказать, друзья.

— Что же объединяло двух молодых амбалов и старика? Почему они все оказались знакомы? Что их связывало? И нет ли в этой связке кого-либо еще? Может, они все друг за дружкой охотятся?

— Оба парня работали в одной фирме. «Фокус» называется.

— И оба под два метра?

— Да.

— В эту фирму набирают людей по росту?

— Паша! — Шаланда неожиданно обиделся и покраснел, решив, что его недооценивают или же пытаются выставить придурком. С кем бы ни разговаривал Шаланда, он постоянно подозревал, что с ним хотят поступить именно так — выставить придурком. — Если ты не знаешь, то я тебе скажу… Сейчас в любой фирме набирают по росту. И чтоб была у людей твердая рука и верный глаз. И чтоб знали они десяток-другой приемов из разных там единоборств. Эти ребята служили в «Фокусе» не то телохранителями, не то снабженцами, а скорее всего, занимались и тем и другим.

— Может быть, в этом фокус?

— Паша, ты так удачно шутишь, что общаться с тобой — сплошное райское наслаждение. Но ты вот что пойми: этот старик — маньяк. Злостный убийца, который просто тронулся умом, крыша у него поехала. Он зарезал одного человека, пытался зарезать другого. По чистой случайности парни оказались из одной фирмы. Я наводил справки — фирма в порядке. Все в норме — лицензии, допуски, регистрации.

— И с налогами полный порядок?

— Да. Я специально наводил справки.

— Но так не бывает! — усмехнулся Пафнутьев.

— Бывает, Паша, все бывает! — с неожиданной горячностью заверил его Шаланда. — Бывает. Эти ребята жили в одном подъезде и только поэтому стали жертвами маньяка.

— Они братья? — спросил Пафнутьев.

— Нет.

— Родственники?

— Нет.

— Квартиры по соседству?

— Они жили в одной квартире.

— Понял, — кивнул Пафнутьев. — Гомики.

— Нет! — выкрикнул Шаланда с таким гневом, будто его самого заподозрили в позорном мужеложстве. — Они просто жили в одной квартире. Так бывает.

— В этой квартире еще кто-то живет? Кроме них?

— Не знаю, — покраснел Шаланда. — Не устанавливал. Пока не занимался этим. В конце концов, они пострадавшие. Жертвы. Меня больше интересовал преступник. Вот о нем спрашивай, о нем могу рассказать побольше.

Пафнутьев подошел к окну и долго вслушивался в перезвон капель, которые срывались с мокрой крыши и падали на жестяной карниз. Эти весенние звуки, видимо, нравились ему, что-то напоминали или пробуждали в его душе, и он простоял так несколько минут, склоняя голову то к одному плечу, то к другому.

— Весна, — наконец выдохнул Пафнутьев с печалью в голосе. — Ручьи бегут, девушки прыгают через лужи… Ты заметил, Шаланда, как укоротились юбки за последний год?

— Я заметил, как с каждым годом укорачивается у людей жизнь, — мрачно ответил Шаланда, не желая поддаваться на весенние призывы Пафнутьева.

— Все в мире взаимосвязано, Шаланда, — вздохнул Пафнутьев и вернулся на свой стул. — Не замечая укороченных юбок, Шаланда, ты очень многое упускаешь в своей жизни и в своей служебной деятельности. Печально, Шаланда, но это так.

— Ты убедился в этом на собственном опыте? — усмехнулся Шаланда, радуясь, что и ему удалось укусить Пафнутьева.

— Ну, не на твоем же, — Пафнутьев поставил локти на колени и подпер щеки кулаками. — Где нашли труп?

— На лестничной площадке. Он истек кровью. Его утром обнаружил какой-то жилец, который первым собрался на работу.

— А где было совершено нападение на второго амбала? На той же лестничной площадке?

— Откуда ты знаешь? — подозрительно спросил Шаланда. — Я тебе этого не говорил.

— Почему-то подумалось… Странный маньяк у тебя завелся… Обычно маньяки так себя не ведут. Знаешь, как они себя ведут? Никогда не догадаешься, что разные нападения совершает один и тот же злодей. Эти маньяки, оборотни, нетопыри, вампиры меняют районы города, меняют оружие — то удавкой сработают, то ножом, то вдруг туристический топорик на работу прихватят… Кошмар какой-то! А этот… Одним и тем же штыком, в одном и том же, причем своем, подъезде, на одних и тех же ребят, которые его хорошо знают… Как понимать?

— А вот так и понимай! Жизнь, она, знаешь, какая бывает?

— Какая?

— Непредсказуемая.

— Да? — удивился Пафнутьев. — Ну, ладно. Наверно, ты прав. Труп давно нашли?

— С неделю, — вяло ответил Шаланда, видимо, осознавший странности преступления. — Я уже тебе говорил.

— Зачастил твой старик, зачастил… Так нельзя. Это плохо.

— Да уж, хорошего мало.

— А как он у тебя оказался? Как ты вышел на этого злостного вампира?

— Да не выходил я на него! — отчего-то разозлившись, закричал Шаланда. — Говорил же тебе! Он напал на парня, тот увернулся, скрутил старика, отобрал штык и приволок сюда. Затолкал в мой кабинет, положил штык на стол, задрал свой пиджак… А там рана. Проникающая, между прочим, рана. Вызвали врача, составили протокол, изъяли штык… Со свидетелями опять же, с понятыми. Не сомневайся, все сделано как положено.

— А как положено?

— По правилам! — Шаланда вынул из тумбочки стола рыхлый Уголовно-процессуальный кодекс и с такой силой бросил его на стол, что из кодекса выползло медленное облачко пыли.

— Ох, Шаланда, — вздохнул Пафнутьев и опять направился к окну, но на этот раз оставался там недолго. — Старик один жил в квартире? — неожиданно обернулся он.

— Откуда знаешь? — подозрительно спросил Шаланда. — Ты уже занимался этим делом, а? Признавайся, Паша.

— Я всю жизнь этим делом занимаюсь, Шаланда. Что там у тебя намечено? На какое мероприятие ты меня зазвал?

— Очная ставка. Хочу провести допрос старика в присутствии потерпевшего. Может, он при нем заговорит, как ты думаешь?

— Может, и заговорит, — пожал плечами Пафнутьев. — Кто ж его знает… Чужая душа потемки.

— Глядишь, и ты какое словечко кстати ввернешь, — усмехнулся Шаланда, словно заранее был уверен в том, что уж от Пафнутьева-то наверняка никакой помощи он не дождется.

* * *

Пользуясь своим положением, Пафнутьев мог, конечно, сесть за стол Шаланды, принять начальственный вид и взять очную ставку в свои руки, провести ее так, как сам счел бы необходимым. Но он поступил иначе — зажался в угол между батареей парового отопления и фанерным шкафом вдали от стола, за которым неприступно возвышался сам Шаланда. Для постороннего Пафнутьев мог вообще показаться случайным здесь человеком. Может быть, водителем, который дожидается Шаланду, может быть, дальним родственником, которому позволили поприсутствовать при необычном для него деле — очной ставке между опасным преступником и невинной жертвой. Мешковатый костюм, сонная физиономия, простоватое выражение надежно маскировали начальника следственного отдела.

Первым пришел пострадавший.

И хотя Пафнутьев в упор, не отрываясь, рассматривал его, гость скользнул по нему равнодушным взглядом, сразу вынеся Пафнутьеву приговор как человеку недалекому, ненужному, незначительному. На госте был малиновый пиджак, черные брюки, лакированные туфли на тонкой кожаной подошве, из чего Пафнутьев заключил, что гость прибыл на машине — невозможно было в такую мокрую, сочащуюся снегом погоду пройти даже несколько шагов в таких вот туфельках. Гость был и без пальто, конечно же, пальто осталось в машине. Машину тоже представить было нетрудно — какой-нибудь джип или, на худой конец, «Мерседес». Любая другая машина унизила бы достоинство этого амбала. Пожав руку Шаланде, он тут же болезненно скривился, напоминая, что человек он раненый, что перенес опасное для жизни бандитское нападение и нуждается во внимании и сочувствии.

И Шаланда, о простая, бесхитростная душа, дрогнул, склонился в поклоне, руку пожал польщенно, и даже в улыбке его, во взгляде промелькнула зависимость. Он хотел было представить потерпевшему Пафнутьева, но тот успел замахать руками — не надо, упаси боже, дай посидеть спокойно и неузнанно. Шаланда недоуменно пожал плечами, как хочешь, дескать. И, выйдя из-за стола, с какой-то слоновьей галантностью предложил гостю стул. Тот сел, небрежно закинул ногу на ногу, но, вспомнив, что у него страшная рана в боку, тут же прижал к ней ладонь и закусил губу, сдерживая готовый вырваться стон.

Пафнутьеву достаточно было бросить беглый взгляд на двухметрового детину, чтобы сразу понять, что за человек пожаловал в кабинет Шаланды. Малиновые пиджаки отошли года два назад, но парень, видимо, не мог насладиться им в то время, не позволяли финансовые возможности. Скорее всего, деньги у него появились недавно, и, конечно же, он немедленно исполнил свою мечту, не считаясь с тем, что ни один уважающий себя фирмач такой пиджак не наденет. Значит, со вкусом у него дела неважные, со здравым смыслом тоже, да и умишко, похоже, слабоват. Декоративный малый, решил про себя Пафнутьев. Скорее всего, шестерка, даже на семерку не тянет. Но тогда как понимать Шаланду, который уже не знает, каким боком повернуться к гостю, какой улыбкой его одарить, о чем таком трепетном спросить…

Не вслушиваясь в вежливую беседу Шаланды со своим уважаемым гостем, Пафнутьев поднялся, бочком протиснулся к окну и выглянул во двор. Так и есть — на служебной площадке стоял «Мерседес» цвета мокрого асфальта. На месте водителя сидел еще один малиновый пиджак в черных очках и с таким же тяжелым, выстриженным затылком. «Видимо, и труп, который лежал где-то в морге, был таким же, разве что без малинового пиджака», — подумал Пафнутьев, но тут же устыдился, осознав, что не ощущает жалости к безвременно погибшему молодому парню от руки престарелого маньяка.

— …Рана оказалась глубокая, но хирург сказал, что ничего важного не затронуто, — донеслись до Пафнутьева слова парня. — Я об одном только жалею — что не добил этого поганого старикашку там же, в подъезде! — неожиданно громко произнес парень и оглянулся на Пафнутьева — хоть и пустой человечишка сидит где-то в углу, но пусть и он знает, кто пожаловал к начальнику милиции, пусть и он оценит силу его гнева и ненависти.

— Не стоило пачкаться, — заметил Шаланда. — Это был бы самосуд. Вы правильно поступили.

— Я полностью уверен, что и Коляна он порешил!

— Этим занимается следствие, — проговорил Шаланда, смущенно косясь в сторону Пафнутьева, который, конечно же, слышал этот пустой разговор. «Откуда у Шаланды, самолюбивого и тщеславного, может быть зависимость от этого красавца? — озадаченно думал Пафнутьев. — Наверняка тот что-то подарил моему другу Шаланде, наверняка что-то сумел ему сунуть. Или поприжал? Нет, из-за подарка Шаланда не станет вот так пластаться… И запугать его непросто».

— А если будет доказано, что именно старикашка Коляна убил, что ему? Расстрел?

— Суд решит, — промямлил Шаланда, хотя мог бы совершенно твердо сказать, что за подобное расстрела не полагается, за подобное можно в худшем случае получить лет десять. Но, видимо, не хотел расстраивать гостя.

— А я бы таких стрелял на месте! — Парень оглянулся на Пафнутьева, догадавшись наконец, что не зря сидит в углу этот человек, не зря его терпит Шаланда.

— Кажется, ведут, — сказал Шаланда и выразительно посмотрел на Пафнутьева — для него он произнес эти слова, хотел предупредить, дать время подготовиться. Но Пафнутьев никак на его слова не отозвался — его лицо оставалось таким же сонным. Откинув голову к шкафу, он, кажется, даже немного подремывал.

— Ваш человек? — вполголоса спросил парень у Шаланды, кивнув в сторону Пафнутьева.

— Наш, — сдержанно ответил тот.

В это время открылась дверь и на пороге возникла сухонькая фигурка невысокого человека со сведенными назад руками. Был он сутул, седые волосы всклокочены, смотрел исподлобья из-под густых, кустистых бровей. Конвоир, видимо, подтолкнул его сзади, и старик резко шагнул в кабинет, но тут же попятился.

— Ну что, батя, сразу тебя добить или постепенно? — поднялся парень во весь свой громадный рост.

Старик не ответил, но и не отвел глаза в сторону, не попятился.

— Спокойно, спокойно, — Шаланда наконец проявил решительность и, выйдя из-за стола, оттеснил парня от старика.

— Все равно ему не жить! — во весь голос заорал парень. — Найду и через десять лет, и через двадцать… Вот этими руками задушу, чтоб знал, от кого смерть принимает и за что! — парень потряс растопыренными ладонями перед лицом старика.

— Начнем очную ставку, — проговорил Шаланда, усаживаясь за стол. — Потерпевший, скажите, этот ли человек совершил на вас нападение в подъезде дома, где вы живете?

— Он самый! — кивнул парень. — Этого вонючего старикашку я и среди ночи узнаю. Я его на ощупь узнаю! Почему мне было не удавить его там, на лестнице, понять не могу!

— Не все же тебе давить, — хрипло проговорил старик. — И на тебя управа найдется.

— Ха! Заговорил! — не столько возмутился, сколько обрадовался парень. — Надо же! Голос прорезался!

— Скажите, гражданин Чувьюров, — вмешался Шаланда. — Признаете ли вы, что совершили нападение на присутствующего здесь Оськина Евгения Николаевича?

В этот момент старик пошатнулся и, чтобы не упасть, оперся рукой о спинку стула. Справившись со слабостью, он снова распрямился.

— Сядь! — Шаланда властно указал на стул, за который только что держался старик. Не глядя, тот нащупал спинку стула и осторожно опустился на него, сложив руки на костистых коленях. — Отвечайте, Чувьюров! Это вы нанесли рану гражданину Оськину?

— Было дело, — кивнул Чувьюров.

— И Коляна ты убил, дерьмо собачье? — взвился Оськин. — Признавайся, сучий потрох! Ты убил Коляна неделю назад?!

Старик поднял голову, в упор посмотрел на красного от злости Оськина и негромко, почти шепотом произнес:

— Сам ты сучий потрох.

Оськин, не сдержавшись, вскочил, шагнул к старику, захватил на его груди все одежки, приподнял так, что ноги старика оторвались от пола, и прошипел в лицо:

— Я тебе этого не забуду! Понял? Подыхать будешь, а меня вспомнишь! Собственными кишками удавишься!

Рванувшийся из-за стола Шаланда разнял их и снова усадил на стулья.

— Предупреждаю! — заорал он. — Друг друга не касаться! Иначе обоих рассажу по клеткам. Понял? — обернулся он к Оськину, решившись наконец повысить голос. Но тот, кажется, не заметил перемены в поведении Шаланды. — Повторяю — рассажу по клеткам!

Шаланда с грохотом выдвинул ящик стола, вынул штык с черной ручкой и припечатал его к столу рядом со стеклом.

— Твой штык? — спросил он у Чувьюрова.

Тот в ответ лишь криво усмехнулся и отвернулся к окну, где сидел Пафнутьев, молча наблюдавший происходящее.

— Отвечай — твой штык?

— У тебя же спрашивают, пидор ты позорный! — Оськин опять вскочил, бросился к старику, но тот увернулся, попытался было шагнуть к двери, но Оськин догнал его, схватил сзади за лицо и поволок обратно к столу Шаланды. Он так захватил старика, что ладонь перекрыла ему и рот, и нос. Не в состоянии вдохнуть, тот лишь умоляюще вращал глазами. Но Шаланда, видимо, решив проучить гонористого преступника, не торопился прийти ему на помощь.

И тут произошло нечто совершенно неожиданное — когда парень волок старика мимо стола, тот в последний неуловимый момент успел схватить штык со стола и, не глядя, наугад, с силой несколько раз ткнул им за спину, в то место, где должен был находиться Оськин.

То ли старик так удачно рассчитал направление ударов, то ли находился в таком положении, что просто не мог промахнуться, но все три или четыре удара достигли цели — штык каждый раз до рукоятки погружался в полноватое, мясистое тело Оськина, мимо распахнутого малинового пиджака, сквозь белую рубашку, уже после первого удара покрасневшую от хлынувшей крови.

Оськин замер на какой-то миг, на лице его возникло выражение бесконечного удивления, которое тут же сменилось гримасой страшной боли. Выпустив старика, он схватился за то место, чуть пониже ребер, куда несколько раз вошло длинное, отточенное лезвие штыка. Постояв несколько секунд, медленно опустился на колени и, тут же смертельно побледнев, опрокинулся навзничь вдоль прохода, у самого стола Шаланды.

Кровь продолжала хлестать из ран, подбежавший Пафнутьев вырвал штык у Чувьюрова, впрочем, тот сам протянул штык, с облегчением освобождаясь от этого самодельного, но страшного оружия.

Шаланда в полной растерянности, постанывая, метался по проходу, потом опустился на колени перед Оськиным, попытался перевернуть его на спину, но тут же вскочил, бросился в коридор, заорал что было мочи, призывая в кабинет всех, кто оказался поблизости.

Когда вбежавший дежурный увидел дергающегося на полу, залитого кровью человека, он тоже остолбенел, не зная, что делать, как себя вести. Кажется, один лишь Пафнутьев сохранил хладнокровие. Сунув штык обратно в ящик стола, он поднял трубку, набрал номер и вызвал «Скорую помощь».

Когда два врача вошли в кабинет Шаланды, было уже поздно. Оськин умер в луже собственной крови, так и не отняв руки от ран. Чувьюров сидел в углу, на том самом стуле, который недавно освободил Пафнутьев, и почти в такой же позе — вжавшись между батареей парового отопления и фанерным шкафом. Прошло еще какое-то время, пока Шаланда догадался вызвать конвоира и тот защелкнул на руках убийцы стальные наручники.

Ко всему происходящему Чувьюров отнесся, казалось, совершенно спокойно. Лишь выходя из кабинета, осторожно переступив растекшуюся по полу кровь, он оглянулся и произнес странные слова:

— Дело прочно, когда под ним струится кровь…

И вышел, ссутулившись, глядя себе под ноги.

* * *

Санитары вынесли охладевшее тело Оськина в малиновом пиджаке, залитом кровью, конвоиры увели старика, Шаланда еще раз убедился, что штык спрятан в ящике письменного стола. Повертев в руках серую папку с несколькими страничками уголовного дела, он и ее сунул в стол. Посидел, нависнув над столом, и принялся медленно рисовать толстым пальцем причудливые узоры на пыльном стекле. Вздохнул раз, другой, все тяжелее, безысходнее, и лишь после этого решился поднять глаза на Пафнутьева, вернее, на его спину — тот стоял у окна и вслушивался в перезвон весенних капель по жестяному карнизу.

— Что скажешь, Павел Николаевич? — спросил Шаланда каким-то осевшим голосом.

— Если такая погода простоит еще неделю — деревья зазеленеют, травка покажется.

Пафнутьев повернулся, окинул взглядом кабинет, где только что разыгрались кошмарные события, и присел там же, у окна, поджав под себя ноги, как бы опасаясь выпачкаться о густую оськинскую кровь.

— И это все, что ты можешь сказать?

— Ты знаешь, Шаланда, что есть жизнь человеческая?

— Ну?

— Жизнь человеческая — это яркий, благоуханный цветок на солнечном, весеннем лугу… Пришел козел и съел.

— Ну? — не понял Шаланда.

— Убрать бы надо, — проговорил Пафнутьев. — В кровище тут все у тебя… Ступить негде.

Шаланда мгновенно обиделся, налился краснотой, но сдержался, промолчал. Через некоторое время, видимо, дошло до него, что не издевается Пафнутьев, не насмехается над его бестолковостью, а дело предлагает, единственное, что сейчас действительно необходимо сделать.

Подняв трубку, Шаланда набрал короткий номер внутренней связи и, дождавшись, когда кто-то откликнется на том конце провода, коротко бросил:

— Зайди.

Через минуту вошел дежурный и остановился в дверях, стараясь не опускать взгляда, чтобы не видеть залитого кровью пола.

— У нас там есть кто-нибудь в клетке? — спросил Шаланда.

— Сидят двое…

— Бомжи?

— Не похоже… При галстуках.

— Это хорошо, — мрачно кивнул Шаланда. — Аккуратные, значит.

— Да, чистоту любят. Жаловались, что в камере не очень чисто. Грозились прокурору жалобу накатать. Блефуют, говноеды вонючие. Нет у них оснований для жалоб и нареканий.

— Дадим, — сказал Шаланда, не отрывая взгляда от собственного пальца, который продолжал выписывать на поверхности настольного стекла заковыристые узоры, отражающие сложный, непредсказуемый внутренний мир начальника милиции.

— Простите?

— Основания, говорю, надо бы им дать… Чтоб было что прокурору написать! — вдруг рявкнул Шаланда, подняв голову. — Живут, понимаешь, у нас, пользуются нашим гостеприимством, кров у них над головой, скамейка под жопой… Пусть поучаствуют в наших хлопотах. Дай им по швабре и приведи сюда. Убрать надо! Павел Николаевич вот тоже жалуется — грязно, говорит, тут у вас, кроваво, говорит.

— Вы имеете в виду… — побледнев, дежурный замолчал.

— Кровь положено смывать!

— Это… Один из них доцент, второй вчера диссертацию защитил… Вот и расслабились ребята.. Может, не надо их, а? Неприятности могут быть… Нарекания опять же…

Шаланда некоторое время молча смотрел на дежурного, перевел взгляд на сидевшего в углу Пафнутьева, потом, обхватив голову руками, начал раскачиваться из стороны в сторону, производя какие-то странные звуки — не то плакал, не то смеялся, не то завывал по-звериному, тоскливо и безнадежно, как может завывать одинокий волк в ночной заснеженной степи.

— Неприятности, говоришь? — Шаланда оторвал руки от лица и посмотрел мокрыми глазами на дежурного. — Нарекания? А это, по-твоему, что? — он указал коротким пальцем, покрытым редкой жесткой растительностью, на кровавую лужу, растекшуюся по полу. — Что это?

— Кровь, — неуверенно произнес дежурный. — Вроде как кровь… Во всяком случае, похоже.

— Значит, так, — Шаланда выпрямился в кресле и сложил по-школьному руки на столе. — Давай сюда своих доцентов-шмоцентов вместе с их галстуками, запонками и прочими знаками отличия! Со всем, что у них есть. И каждому по швабре. Они надолго запомнят эту свою защиту диссертации, долго она им икаться будет! Ха! — Шаланда горько расхохотался своей шутке. — Паша, скажи, я прав?

— Ты всегда прав.

— Да? — Шаланда остановил на Пафнутьеве долгий подозрительный взгляд, но, видимо, решил на этот раз не обижаться. — Пошли, Паша, в другой кабинет, пока тут ученые люди займутся устранением следов преступления.

— Часто у тебя такое случается? — невинно спросил Пафнутьев, когда они вышли в коридор.

— Каждый день, — не задумываясь, ответил Шаланда. — А в некоторые дни и по нескольку раз! — Шаланда опять громко расхохотался на все отделение милиции. Это было настолько неожиданно, что из распахивающихся дверей начали выглядывать озадаченные лица паспортисток, секретарей, учетчиков. Пафнутьев понял — у Шаланды начиналась истерика.

В конце коридора им встретились два странных существа. Робко прижимаясь к стенам, они шли, держа в руках швабры, причем держали их как-то кособоко, было ясно, что до этого дня никогда в жизни швабрами они не пользовались и вряд ли подозревали, что есть в мире такие вещи. Оба действительно оказались при галстуках, зеленовато-бледные их лица и неуверенные движения говорили о бурно проведенном вечере. Один был с рыжевато-седой бородкой, щеки второго покрывала клочковатая щетина. Увидев Шаланду и сразу угадав в нем начальство, оба задержанных остановились, почтительно отступили в сторону, прижавшись спинами к стене и взяв швабры, как новобранцы впервые берут в руки винтовки — прижав стволами к груди.

— Здравствуйте, — почтительно поздоровались существа.

— Здравствуйте, граждане алкоголики! — весело приветствовал их Шаланда, и в этой его неуместной радости Пафнутьев опять услышал истерические нотки. — Творческих вам успехов! Радости бытия! Пусть всегда ваши уста украшает счастливая улыбка!

— Спасибо, — прошелестело за спиной, и Шаланда первым шагнул в небольшую комнату, которая, видимо, служила ему для отдыха. Убедившись, что Пафнутьев прошел вслед за ним, Шаланда запер дверь, дважды повернув ключ. После этого шагнул к столу, распахнул дверцу тумбочки и вынул початую бутылку водки. Бросив мимолетный взгляд на этикетку, Пафнутьев с облегчением убедился, что водка хорошая, местная водка. Больше всего он опасался всех этих голландских, бельгийских, немецких водок с этикетками, исполненными на серебристой, золотистой и прочей фольге, призванной одурачить простодушного выпивоху заморским шиком. Видимо, учитывая наклонности потребителя, алчные европейские бракоделы называли свою отраву именами значительными и достойными: «Орлов», «Распутин», «Демидов», «Потемкин»… Но обман немедленно раскрылся, и теперь эти выжимки импортной жизни уже никто не хочет брать, несмотря на соблазнительно низкие цены. Разве что уж у совсем отощавшего бомжа душа потянется к прекрасному и дрогнет перед посверкивающей этикеткой или литровой емкостью посуды.

— По глоточку? — мрачно спросил Шаланда.

— Надо, — коротко ответил Пафнутьев.

— За упокой невинной души, которая, наверное, все еще мечется по этим коридорам, — проговорил Шаланда. И невозможно было понять — шутит ли он, всерьез ли озабочен блужданиями оськинской души в его милицейских владениях или продолжает терзаться и маяться собственной виной в случившемся.

— Не знаю, насколько невинна его душа, но водка у тебя, похоже, неплохая. Где брал? — спросил Пафнутьев.

— Сама пришла! — не задумываясь, ответил Шаланда, и опять не понял Пафнутьев — шутит ли потрясенный начальник милиции или уже дает показания. Вслед за бутылкой Шаланда вынул из тумбочки стола банку с солеными огурцами, со стуком поставил ее на стол, развернул пакет с подсохшими кусками хлеба. Разлив водку в два подвернувшихся на подоконнике стакана, Шаланда поднял свой и остро взглянул на Пафнутьева.

— Удачи тебе, Оськин, в неземных условиях! — И, не дожидаясь согласия Пафнутьева на столь своеобразный тост, Шаланда залпом выпил водку до дна. После этого опустил толстые свои пальцы в банку, нащупал там в соленом растворе огурец, вынул его и тут же сунул себе в рот, не обращая внимания на Пафнутьева, которому пришлось добывать себе закуску точно таким же способом.

— Хорошие огурцы, — сказал Пафнутьев.

— Можешь и рассолу выпить, — Шаланда невидяще смотрел в стену и яростно жевал похрустывающий огурец.

— Так ты же вроде пальцы там помыл! — усмехнулся Пафнутьев.

— Тогда не пей, — Шаланда равнодушно передернул плечами, взял банку и сделал несколько больших глотков, показывая безвредность напитка. — Как ты думаешь, Паша, меня выгонят?

— За что?

— Не уследил… Смертоубийство в собственном кабинете… Это тебе не хвост собачий, не ус моржовый!

— Убийца задержан? — спросил Пафнутьев.

— Ты же видел.

— Спрашиваю — задержан?

— С поличным! По горячим следам! — воскликнул Шаланда, и во взгляде его возникла слабая надежда на понимание.

— Тогда все в порядке, — успокоил Пафнутьев. — Преступник задержан, орудие убийства изъято, труп увезли, кровь смыли. Ты чист, Шаланда, и можешь дальше исполнять свои служебные обязанности. Орден «За заслуги перед Отечеством» вряд ли получишь, но звезда на погоны тебе обеспечена. Твои действия отличались грамотностью, оперативностью, решительностью. И потом, в конце концов, во время схватки с убийцей ты рисковал собственной жизнью. На это не каждый способен. А ты подтвердил высокое профессиональное мастерство и личное мужество.

— Ты же видел, Паша! — плачущим голосом проговорил Шаланда, растроганный пафнутьевским сочувствием. — Ты же все видел… Подтвердишь?

— Заметано, — Пафнутьев похлопал осунувшегося за последние полчаса Шаланду по плечу.

— Повторим? — Шаланда протянул руку к бутылке.

— Чуть попозже, чуть попозже, — остановил его Пафнутьев. — А то, не дай бог, я рухну на то самое место, куда упал несчастный Оськин.

— Как знаешь, — обиделся Шаланда и спрятал бутылку в стол, со стуком захлопнув дверцу.

— Пошли в кабинет, я задам тебе один вопрос, — сказал Пафнутьев, направляясь к двери.

— А здесь не можешь?

— Уголовное дело там осталось? Пошли, Шаланда, пока у тебя его не сперли прямо со стола.

— Что ты хочешь узнать?

— Оба трупа работали в фирме «Фокус»?

— Ну? — Шаланда исподлобья взглянул на Пафнутьева, и в глазах его промелькнула настороженность.

— У тебя есть данные об этой фирме?

— Зачем они тебе?

— Тебе известно, кто ее владелец, телефоны знаешь, адреса… Способ сокрытия доходов, налоговые хитрости… Ты же все это знаешь?

— Ничего я не знаю! — резко ответил Шаланда, и Пафнутьев в ответ лишь удивленно вскинул брови. Если до этого выкрика Шаланды между ними было понимание и желание помочь друг другу, то последними словами Шаланда как бы отрекался от всего ранее сказанного. — На фига мне знать что-то об этой фирме, если ее сотрудники не убийцы, а жертвы?

— И тебе неважно, кого убили? — вкрадчиво спросил Пафнутьев.

— Мне важно, кто убил.

— Но, зная, кого убили, ты можешь установить причину.

— Это, Паша, уже твое дело. Устанавливай!

— Пошли в кабинет, — настойчиво повторил Пафнутьев. — Мне надоело в этой твоей забегаловке. Вилки бы завел, что ли! Так и будешь заставлять гостей пальцами огурцы из рассола вылавливать?

— Будут тебе вилки, — проворчал Шаланда. — Все тебе будет. — Он открыл дверь, выпустил Пафнутьева в коридор и повернул ключ в двери.

Не успев сделать несколько шагов по коридору, они увидели идущую навстречу процессию. Впереди с двумя швабрами в руках шел бородатый доцент, а следом дежурный волок, подхватив под мышки, второго алкоголика. Лицо его было серовато-зеленым, руки-ноги безвольны и расслаблены.

— Что с ним? — спросил Шаланда.

— Вырубился, — пояснил дежурный. — Кровь увидел и по стенке на пол соскользнул. Кажется, немного в штаны наделал. Неприятно…

— Кому?

— Ему, — почему-то оправдываясь, пояснил дежурный.

— А второй? — Шаланда спрашивал напористо, громко, пытаясь погасить в себе неуверенность и ужас от разыгравшейся в его кабинете трагедии.

— Держится.

— А дело сделали?

— Да, кровь смыли. Мы с Петром. Эти ученые мужи чуть было сами не улеглись в лужи.

— Наука, — с издевкой протянул Шаланда и, не оглядываясь, прошел в кабинет. Пол был влажный, но чистый. Плотно усевшись, Шаланда решительно вынул из стола папку уголовного дела, полистал ее, шумно переворачивая страницы, поднял глаза на севшего напротив Пафнутьева. — Так что тебя интересует?

— «Фокус».

— Телефоны, адреса, имена, банковские счета?

— Примерно так.

— Теперь послушай меня, Паша, — Шаланда сцепил пальцы и положил сдвоенный кулак на папку уголовного дела. — Когда к врачам попадает раненый, умирающий бандит, что они делают?

— Лечат его, охламона, — улыбнулся Пафнутьев, сразу представив все, что скажет Шаланда, к какому выводу придет.

— Правильно. Когда престарелый убийца, отсидевший десять или двадцать лет, входит в троллейбус, где все места заняты, ты что делаешь?

— Я уступаю ему место.

— Молодец. Когда ко мне обращается человек с сомнительной репутацией и просит защитить, сохранить жизнь, рассказывает об угрозах и преследованиях, я что делаю?

— Ты бросаешься его спасать.

— Паша, я просто обязан защитить этого человека.

— У тебя, правда, это получилось не очень хорошо.

— Да. Упущение. Не учел, что этот дряхлый преступник столь злобен и свиреп. Впервые в жизни увидел старца, который бросается на людей с ножом в кабинете начальника милиции. И ты тоже раньше не видел такого, Паша. Не пудри мне мозги и не говори, что ты все бы предусмотрел. Не надо! Все предусмотреть невозможно. Можешь мне поверить.

— Верю, — кивнул Пафнутьев. — Но упрекнуть тебя можно.

— В чем? — вскинулся Шаланда.

— Ты допустил избиение подозреваемого со стороны потерпевшего. Если бы твой Оськин не трогал старика, тот бы не схватил со стола штык. А он его тронул. Ты же при этом спокойно оставался в своем кресле, полагая, что пара лишних зуботычин поможет тебе разговорить старика.

— Так, — крякнул Шаланда. — Понял. Мнение твое уяснил.

— Ни фига ты не уяснил. Я сказал все это только для того, чтобы ты не думал, что чист и ясен, как месяц в лунную ночь. Ты должен был ждать неожиданностей. И получил.

— А ты уж и рад!

— Возвращаемся к моим вопросам. Ты даешь сведения о «Фокусе»? Я не настаиваю, только спрашиваю.

— Паша… Послушай меня… Это очень крутые ребята. Среди твоих клиентов таких еще не было. Прекрасно понимаю, что во всей этой истории есть второе дно…

— И третье тоже.

— Может быть… Чувьюрова я задержал и спрятал за решетку для того, чтобы его не пришили в том же подъезде. Но видишь, как получилось.

— Так что «Фокус»?

— О «Фокусе» я тебе ничего не скажу! Ни единого слова! — К удивлению Пафнутьева, Шаланда, произнеся эти суровые слова, приложил палец к губам, дав знак молчать. — Не твоего ума это дело! Позволь мне самому с ними разобраться! — Шаланда опять приложил палец к губам. Потом этим же пальцем показал на папку уголовного дела и многозначительно подмигнул, желая, видимо, дать понять, что там Пафнутьев найдет все необходимое. — Подожди меня здесь, — сказал Шаланда, направляясь к двери. Обернувшись, он опять указал на папку, оставленную на столе. И лишь после этого вышел, заперев дверь на ключ со стороны коридора.

— Так, — крякнул Пафнутьев. — Крепко же эти Оськины запугали бедного Шаланду, если он в собственном кабинете не решается говорить вслух, если он только в своей забегаловке осмеливается произнести что-то внятное.

Пафнутьев подошел к столу, уселся в шаландинское кресло, вынул свой блокнот и раскрыл уголовное дело. Ему хватило десяти минут, чтобы выписать данные об Оськине, о его убитом приятеле, о старике — адреса, служебные и домашние телефоны, место работы. Все сведения были на первых страницах протоколов допросов, очных ставок, свидетельских показаний.

Хорошую работу провел Шаланда, полную и добросовестную. Трусоват он всегда был, но обвинять его в этом Пафнутьев не торопился, неизвестно, какому давлению он подвергся, как разговаривали с ним и чего требовали. Может, и в самом деле «жучок» установили с согласия хозяина кабинета, а то и без такового.

Минут через десять ключ в двери повернулся, вошел сумрачный Шаланда, молча сунул папку уголовного дела в стол, потер ладонями не очень выбритые щеки и показал Пафнутьеву на дверь. Тот молча пожал Шаланде руку, крепко, сочувствующе и благодарно. Уже выходя, оглянулся и со значением потряс в воздухе кулаком. «Не дрейфь, дескать, мы им еще покажем!»

Поддавшись его настроению и довольный, что ему удалось выпроводить настырного гостя, Шаланда в ответ тоже поднял над головой плотно сжатый кулак. Его жест означал несколько иное: «Держись, Паша! Можешь на меня надеяться!»

* * *

Обыск заканчивался, но ничего интересного обнаружить не удалось. Квартира старика представляла собой настолько обычное нищенское жилище, что здесь, собственно, и искать-то было негде — все на виду, все открыто. Правда, в диване-кровати можно было что-то спрятать, но его нутро вскрывали уже дважды — когда Шаланда был здесь со своими ребятами и вот сейчас, все с тем же результатом.

Худолей уныло переходил из прихожей в комнату, кухню, щелкал фотоаппаратом, но не потому, что увидел нечто любопытное, нашел, обнаружил, а просто для того, чтобы потом не упрекали за бездействие. И он покорно снимал кухню со старым холодильником, вешалку, встроенный шкаф, в котором на гвоздях висели старые пиджаки, фуфайка, замусоленная нейлоновая куртка, заношенное пальто с длинными, кажется, уже вечными вертикальными складками. Скорее из чувства добросовестности, чем из служебной надобности Худолей сфотографировал кухню, стараясь захватить и холодильник, и угол газовой плиты, и мойку, чтобы дать о помещении представление хотя и полное, но никому не нужное.

Повинуясь какому-то внутреннему, не до конца осознанному порыву, Худолей заглянул в холодильник. Лампочка перегорела, внутри мерзлого железного ящика было сумрачно и пустынно. Покрытые плесенью сосиски, початая бутылка кефира, куски селедки в стеклянной банке, закрытой капроновой крышкой, — это все, что он увидел. Была у Худолея слабая надежда, что найдется здесь и бутылка водки, но его ожидало жестокое разочарование. А глоточек холодной, пусть даже и не очень хорошей водки очень бы ему сейчас помог, просветлил бы его разум, прибавил сил и желания послужить на пользу правосудию.

— Пусто? — услышал он за спиной голос Пафнутьева.

— Кефир, Паша, только кефир. — Худолей понял, что Пафнутьев прекрасно знает его самочувствие, может быть, даже соболезнует, но помочь не может.

— Это печально, — произнес Пафнутьев до обидного равнодушным голосом, видимо, тайные муки Худолея нисколько его не тронули. — Это печально, — повторил он, думая о чем-то своем.

— Не в тех домах мы, Паша, обыски проводим, ох не в тех! — горько простонал Худолей, захлопывая дверцу холодильника.

— А где надо проводить?

— Помнишь, на прошлой неделе у одного хмыря оружие искали? Оружия, правда, не нашли, но холодильник, Паша, его холодильник до сих пор стоит у меня перед глазами, как голубая мечта. И выпить там было, и закусить, и запить, и похмелиться, а хозяин-то какой хороший попался, какой хороший хозяин! Я сразу почувствовал к нему непреодолимое душевное расположение.

— Чем же он тебе так понравился? — спросил Пафнутьев, заглядывая в кухонный шкафчик, в котором не было ничего, кроме нескольких тарелок и чашек с отбитыми ручками, надколотыми краями, стершимися рисунками — каждая вещь в квартире, каждая подробность выдавали жизнь бедную, непритязательную, если не сказать полуголодную.

— Умом он мне понравился, — ответил Худолей, чуть повысив голос. — Проницательностью. Высокими человеческими качествами, которые никому бы из нас не помешали в этой трудной жизни, полной тягот и невзгод! Да, Паша, да!

— Красиво говоришь! — восхитился Пафнутьев.

— Ведь он тогда сразу догадался, зачем я фотографирую внутренности его холодильника! Паша, сразу! Я не успел щелкнуть ни единого раза, а уж все, что требовалось, стояло на столе! Налитое, нарезанное, обильно поданное! В этом, Паша, проявился не только финансовый достаток, но и настоящая душевная щедрость!

— Хороший был человек, — вздохнул Пафнутьев.

— Почему был?

— Взорвался вчера вместе со своей машиной.

— Сам или…

— Конечно, помогли.

— И тебе сразу все стало ясно? — тонким от внутреннего волнения голосом спросил Худолей. — И не осталось ни единого вопроса? Никаких сомнений и колебаний? — продолжал наворачивать обличения Худолей, явно намекая на поверхностность Пафнутьева, на его пренебрежение к истине.

— Не понял, к чему ты клонишь?

— Как к чему? У него надо срочно провести повторный обыск! Мы наверняка что-то упустили! Не может такого быть, чтобы человек взорвался вместе с машиной, а у него дома не осталось никаких следов! Мой многолетний опыт старого сыщика подсказывает мне, что…

— Все понял, — перебил Пафнутьев. — Опыт подсказывает тебе, что в его холодильнике еще много чего осталось. Примерно этак обысков на пять-семь, а?

— Как ты можешь, Паша, так думать обо мне, о старом твоем и самом верном соратнике? — плачущим голосом спросил Худолей. — Ты не поверишь, у меня руки дрожат от нетерпения, когда мы идем с тобой на дело!

— Почему же, охотно верю! — рассмеялся Пафнутьев. — У тебя руки дрожат задолго до того, как мы идем на дело! Я даже знаю причину этой дрожи. Сказать?

— Горько, как горько к концу жизни встретить такое вот непонимание, такое оскорбительное пренебрежение! — Разновеликими своими шагами Худолей отошел к окну и ссутулился там, не оборачиваясь, чтобы не видели люди его лицо, лицо человека, потрясенного равнодушием и черствостью ближних.

— Не переживай, — Пафнутьев положил руку на сухонькое плечо эксперта. — Сегодня же исправлюсь.

— Да? — живо обернулся Худолей. — Сегодня же?! — его глаза радостно сверкнули, в них вспыхнул огонь жизни, готовность все перевернуть вверх дном, но найти хоть что-нибудь такое, что порадовало бы любезного гражданина начальника и позволило бы ему, талантливому и неутомимому работнику правосудия, разоблачить страшные преступления, которые…

Ну и так далее.

Андрей в это время не торопясь перебирал содержимое книжного шкафа. Собственно, его и книжным-то можно назвать лишь условно, поскольку из нескольких полок лишь одна оказалась занятой книгами — все они были изданы лет двадцать, тридцать назад, все о войне, в которой, судя по коробке с орденами и медалями, хозяин квартиры, Чувьюров Сергей Степанович, принимал активное участие от подмосковных до берлинских схваток. Среди книг была засунута картонная папка, тоже сработанная, видимо, не менее тридцати лет назад, когда жизнь и у старика, и в стране была повеселее, а здоровье позволяло зарабатывать чуть больше, чем требовалось на хлеб, и он мог купить дешевенький фотоаппарат и снимать домочадцев, когда еще были у него эти самые домочадцы. Теперь же, судя по содержимому кухонных шкафчиков, встроенного шкафа, старик жил один, или, лучше сказать, доживал один.

Раскрыв папку, Андрей присел на диван и принялся перекладывать снимки, внимательно всматриваясь в каждый из них. Ничего особенного они не представляли. Чувьюров как фотограф не достиг вершин мастерства, и все снимки хотя и были достаточно большими, размером в школьную тетрадь, выглядели сероватыми, нерезкими, с обломанными, надорванными краями.

И вдруг Андрей наткнулся на снимок, который явно отличался от прочих, он был новее, с четкими фигурно обрезанными краями, а изображена на нем была девушка или, скорее, молодая женщина. Снимок сделали, похоже, в каком-то ателье. Так и есть, перевернув фотографию, Андрей увидел фиолетовый штамп — телефон и адрес ателье. Глядишь, кто-то обратит внимание, кому-то понравится, и он тоже придет сфотографироваться. Но больше всего зацепил Андрея взгляд женщины, уж больно он был какой-то подавленный, хотя сама она выглядела достаточно броско — подцвеченные волосы, правильные черты лица, тоже вырисованные грамотно установленным светом. Да, снимал человек с профессиональной хваткой.

И еще одно обращало внимание: грудь у женщины была обнажена гораздо смелее, чем это обычно бывает на подобных фотографиях. И очень неплохая, между прочим, грудь, подумал Андрей. Сам того не замечая, он тянулся к таким вот женщинам — с некоторым нервным надломом. А здесь это просто невозможно было не заметить. Кто она старику? Родственница? Знакомая? Соседка? Дочь? Подруга дочери?

— Какая красавица! — сказал Пафнутьев, беря снимок в руки. — Крутая. Можно даже сказать, отчаянная. Где взял?

— В этой папке. Там на обороте адрес ателье и телефон.

— Хочешь заняться? — спросил Пафнутьев, возвращая снимок.

— А надо ли?

— Конечно! — усмехнулся Пафнутьев. — Такая женщина! Украшение любого уголовного дела, — но тут же спохватился, увидев, как замкнулось лицо Андрея. — Сможешь раскрутить?

— Ателье найду, наверняка и фотограф ее запомнил… А если нет… Что-нибудь придумаю. Негативы у них хранятся достаточно долго.

— Можно и у старика спросить.

— Если заговорит.

— Куда он денется, конечно, заговорит. Шаланда не с того конца начал. Он ведь уличал его, а тут другая история… У меня такое ощущение, что он из категории народных мстителей. Их с каждым годом становится все больше… Объединяться им пора и начинать широкомасштабные военные действия по освобождению занятой врагом территории. Мужики они отчаянные, опыт есть, терять нечего. Справятся. А?

И только сейчас Пафнутьев обратил внимание на тишину, наступившую в квартире. Обычно Худолей достаточно шумно исполнял свои служебные обязанности, всегда находил повод чем-то восхититься, возмутиться или на что-то обидеться. Воодушевленный обещанием Пафнутьева сегодня же исправиться и восполнить Худолею все, чего ему не хватало для жизни и счастья, а в этот день ему не хватало пары глоточков водки, так вот, подстегнутый обещанием Пафнутьева, он с удвоенной бдительностью принялся осматривать все, что уже осмотрел не один раз. Едва Пафнутьев ушел в комнату, как Худолей опять распахнул холодильник, словно подтолкнула его к этому какая-то сатанинская сила. И снова, в который раз, он сфотографировал початую бутылку кефира, стеклянную банку с кусками нарезанной селедки, подвядшие сосиски, создав еще один натюрморт, который вряд ли когда-нибудь ляжет в том уголовного дела по причине полнейшей своей ненужности.

Закончив с этим делом, Худолей распахнул дверцу морозильника. Но и тут его ожидало разочарование. Сначала он вынул завернутую в газету высохшую тараньку, которая, похоже, не один год ожидала, пока у старика появятся деньги на бутылку пива. Тем не менее он сфотографировал и недожеванную рыбешку. В глубине морозильника остался еще один сверток. Худолей, не задумываясь, выволок наружу и его.

Развернув сверток, он онемел, зажал рот обеими своими красноватыми полупрозрачными ладошками, чтобы готовый сорваться крик не получился слишком уж кошмарным. В газету была завернута высохшая человеческая рука. По всему было видно, что от туловища ее отделили не скальпелем, руку просто отрубили топором. Но больше всего Худолея потрясло не это — пальцы мертвой руки были свернуты в кукиш, смотревший прямо ему в глаза.

Прошло не менее минуты, прежде чем Худолей смог оторвать руки ото рта, и тогда небольшую однокомнатную квартиру огласил его тонкий истошный вопль, на который тут же прибежали Пафнутьев и Андрей, готовые спасать эксперта от неведомой опасности. Но и они замерли в дверях, уставившись на ссохшийся мертвый кукиш, лежавший на полу в комке старой газеты.

— Ни фига себе, — прошептал потрясенный Пафнутьев и обессиленно опустился на кухонный табурет.

* * *

Фотоателье располагалось на первом этаже длинного дома, который все в округе называли не иначе как крейсер. Весь его первый этаж занимали всевозможные маленькие магазинчики, аптека, часовая мастерская, винно-водочный отдел, пошивочная, где можно было укоротить или удлинить штаны, наложить латку на шапку или заменить стершийся зад на старой шубе. Среди всего этого разнообразия втиснулось и фотоателье с витриной, где были выставлены изделия, которые выполнялись в его красноватых сумерках при свете фонаря, — снимки для документов, свадебные фотографии, портреты на керамических плитках для могил.

Протиснувшись сквозь тесный коридорчик, Андрей оказался перед прилавком, за которым сидела девчушка с невероятно пышной прической — во все стороны от ее головки торчали мелко-мелко завитые волосы откровенно рыжего цвета. В ее задачу входило оформление заказов. Тут же висело кривоватое зеркало, в котором можно было увидеть себя во весь рост и попытаться срочно исправить недостатки, допущенные природой и родителями.

— Слушаю, — сказала девчушка, не отрывая взгляда от толстой амбарной книги с данными о заказчиках.

— Ваша работа? — Андрей положил на прилавок фотографию, найденную при обыске у старика.

Не взглянув на портрет, девчушка перевернула снимок и, увидев фиолетовый штамп, равнодушно отодвинула фотографию от себя.

— Наша… А что?

— Кто это?

— Понятия не имею.

— Где мастер?

— Николай Иванович! — громко крикнула девчушка куда-то в темное пространство ателье. — К вам из милиции!

— С чего ты решила, что я из милиции? — спросил Андрей, невольно оробев от такой потрясающей проницательности.

— Да ладно тебе! — махнула рукой девчушка и скривилась с этакой милой вульгаринкой. — Не надо мне мозги пудрить. Понял? — наконец-то она подняла голову и взглянула на Андрея.

— Я бы тебе другое место напудрил, — проговорил тот с досадой. — С помощью хорошего ремня.

— Другим будешь пудрить! — девчушка явно нарывалась на знакомство.

Откинув черное покрывало, из лаборатории вышел мастер — с тяжелым лицом, потный от духоты где-то там, в маленькой комнатушке без окна. На мастере был серый халат с выжженными растворами пятнами, в руке он держал мокрый отпечаток, с которого падали капли воды. Он подошел к окну и, внимательно рассмотрев снимок, снова унес его за черную ширму. И лишь через несколько минут, когда он появился снова, взгляд его остановился на Андрее.

— Ну? — спросил он и устало опустился на стул. — Чего случилось в жизни?

Андрей протянул ему снимок. И мастер тоже, как и девчушка, прежде всего взглянул на обратную сторону снимка. Узнав свой штамп, всмотрелся в портрет.

— А, — протянул он. — Помню. Так что случилось?

— Ничего, — Андрей как можно равнодушнее пожал плечами. — Найти надо эту красавицу.

— Зачем?

— Познакомиться хочу.

— Не надо с ней знакомиться.

— Почему?

— Не советую. Могу я тебе посоветовать? Могу. Вот и советую. Открытым текстом говорю — не надо. Хлопотно тебе будет с ней. Чревато. Может быть, даже опасно.

— Спасибо, конечно… Но совета принять не могу.

— Обязанности не позволяют?

— Вроде того.

— Ладно, зовут ее Надя. Это все, что я знаю. Мне пришлось несколько раз переснимать… Сам видишь, в таком жанре я не работаю. Так что справился с заданием не с первого раза. То грудь недостаточно видна, то недостаточно хороша, то…

— А было именно задание? — уточнил Андрей.

— Да, — усталый мужчина вытер ладонью пот со лба и твердо посмотрел на Андрея.

— Чье?

— Ха! — мастер покачал головой.

— У вас ведь заказы регистрируются?

— Не все.

— Почему?

— Коммерческая тайна.

— Ну а все-таки?

— Господи… Молодой человек, зачем нам говорить о таких вещах? Все вы знаете и без меня… Самая простая причина — чтобы уменьшить налоги, утаить хотя бы часть доходов… Потому что если я не буду этого делать, то заведение мне придется закрыть с завтрашнего утра. Меня постигнет полное и окончательное разорение.

— Есть и другие причины?

— Конечно. — Мастер вынул из нагрудного кармана мятую пачку сигарет, выловил одну, сунул в рот, протянул пачку Андрею, но тот отрицательно покачал головой. — И правильно, — сказал мастер. — Одобряю. А что касается причин… Не все хотят оставлять о себе какие-то сведения, адреса, телефоны… Я и не настаиваю.

— Мне необходимо ее найти, — Андрей положил руку на снимок, найденный при обыске у старика Чувьюрова.

— Они у меня даже негативы изъяли, — сказал мастер.

— Кто?

— Заказчики.

— Выходит, она не сама к вам пришла, а был заказ некоей фирмы или отдельного человека?

— Оплата пришла по перечислению, — неожиданно влезла в разговор кудрявая девчушка из-за прилавка. Она, похоже, чувствовала себя уязвленной — разговор проходил без нее, ею как бы пренебрегли, вот она и решила напомнить о себе.

— У вас и такое бывает? — удивился Андрей. — Обычно за фотографии расплачиваются наличными, разве нет?

— Когда заказчиком выступает частное лицо, да, наличными. Если же заказ делает организация, фирма… Мы не возражаем против перечислений. А им это гораздо проще.

— И часто такое случается?

— Чрезвычайно редко. Школа может заказать альбом для выпускников, завод — по случаю какого-нибудь своего юбилея. — Фотограф был несколько растерян неуместным вмешательством рыженькой приемщицы. Но вскоре оправился, и к нему вернулась обычная его устало-безразличная манера разговора. — Если у вас больше вопросов нет… — Фотограф поднялся, снова всмотрелся в мокрый отпечаток и уже хотел было скрыться за черной шторой, но Андрей остановил его.

— Простите, — сказал он торопливо, пока фотограф не успел скрыться. — Если, как вы говорите, подобные заказы случаются чрезвычайно редко… — Он говорил медленно, подбирая слова, понимая, что каждое его неосторожное слово может попросту оборвать разговор. — А на этом снимке не завод, не школа, здесь полуголая красавица… То вы наверняка запомнили, кто же захотел иметь такие снимки, какая такая организация пожелала украсить стены подобными произведениями…

— Не могу припомнить…

— Господи, Николай Иванович! — опять влезла в разговор приемщица из-за прилавка. — «Фокус» оплатил нам эти снимки, вы что, забыли? Два месяца тянули, пока я сама к ним не пошла! Такие жмоты! Ужас! — От охватившего ее гнева девушка резко отвернулась — есть такая манера у девушек, которые считают себя красивыми и во всем правыми. Сказав что-либо, они тут же отворачиваются, давая понять, что нет у них никаких сил разговаривать с такими бестолковыми собеседниками, обсуждать эту тему, объяснять очевидное.

— Да? — переспросил фотограф, и лицо его на какое-то мгновение окаменело. — Может быть, не знаю… Мое дело — фокус навести. А кто платит, — он развел руками, — так ли уж это важно, — и поспешил нырнуть за черную занавеску.

Психологом стал Андрей в последнее время, чертовски проницательным психологом — по одному только движению сероватой, размокшей в растворах ладони фотографа, которой он бросил за собой шторку, понял, что тот находится в крайней степени раздражения. Не понравился ему Андрей со своими вопросами, и поведение глуповатой подчиненной, которая сует свой конопатый нос во все щели, тоже не понравилось.

— Чего это он? — спросил Андрей у девушки, кивнув в сторону дернувшейся занавески. В голосе его прозвучали чисто пафнутьевские простоватые нотки, в которых можно было уловить и наивное удивление, и сочувствие девушке, которой приходится работать с таким грубым человеком, и раскаяние в собственной настырности, если таковая будет ею замечена и осуждена.

— А! — и девушка пренебрежительно махнула ручкой. — Старость — не радость! — она шало сверкнула подведенными глазами.

Простые вроде бы, непроизвольно сорвавшиеся слова с ее почти детских неумело, но ярко накрашенных уст, но все понял Андрей и даже устыдился. Почти открыто сказала ему девушка, что уж он-то, Андрей, никак не стар, он молод и нравится ей, не то что прокисший в этих проявителях и закрепителях склеротик, который не помнит даже того, что с ним случилось вчера.

— А то я уж подумал, может, сказал чего не того, — растерянно пробормотал Андрей и опять слукавил, понимая, что колется приемщица, на глазах раскалывается.

Девушка поманила Андрея пальцем, подзывая его поближе, а когда он приблизился, прошептала на ухо:

— Чем-то припугнули его эти фокусники. Он в штаны и наделал.

— Может, заплатили маловато? — тоже вполголоса предположил Андрей.

— И это тоже, — заговорщицки кивнула девушка и в этот свой кивок сумела вложить даже восторженность проницательностью Андрея, дескать, уж мы-то с тобой прекрасно понимаем, в чем тут дело.

— Валентина! — раздался из глубин лаборатории нарочито требовательный голос фотографа. — Иди сюда!

— Сейчас такое начнется, — сказала она Андрею на ухо и уже громко крикнула: — Иду!

— Пока! — Андрей от двери махнул рукой, но Валя и здесь сумела пойти дальше — послала воздушный поцелуй. И уже когда он хотел выйти, настигла его с ручкой и клочком фотобумаги.

— Запиши свой телефон! Мой у тебя же на фотке. Если чего узнаю про эту красотку — позвоню.

— Тоже верно, — согласился Андрей и быстро нацарапал на полоске бумаги домашний телефон. И приписал внизу имя.

— Андрей! — восторженно прошептала Валя. — Ой, до чего мне нравится это имя! Балдею! Представляешь? От одного имени балдею!

— У тебя тоже имя ничего, — улыбнулся Андрей.

— Нравится?!

— Балдею!

— Жди! Позвоню! Сдохнуть мне на этом месте, позвоню! — И, озорно подмигнув чуть ли не половиной лица, девушка скрылась за черной занавеской.

* * *

Направляясь в морг, Пафнутьев и так, и этак прикидывал события, происшедшие в последние несколько дней. Он оказался втянутым в них так быстро и необратимо, что не успел даже спохватиться, оглянуться по сторонам.

Убийство в кабинете начальника милиции… Такого действительно еще не было. Какую нужно иметь ярость в душе, злобу, ненависть, чтобы, не заботясь о собственной судьбе, заколоть человека, который наверняка втрое крупнее старика, втрое моложе. Эти удары за спину, наискосок, чуть вверх оказались столь убийственно точными, что громадный, полный сил детина рухнул на пол и умер в течение нескольких минут. Да, конечно, штык был довольно длинным, и хотя сантиметров десять пришлось на рукоять, все равно в нем оставалось не менее тридцати сантиметров. А если учесть ту остроту, до которой он был доведен, то от Чувьюрова много сил и не требовалось. В рыхловатое тело Оськина штык входил почти без сопротивления.

Но и это не все, далеко не все… Дело идет к тому, что первого парня тоже заколол старик. Что могло его заставить? Жил себе и жил, кефир хлебал, по праздникам плавники тараньки сосал, орденами любовался… Вот и все. Больше ничего по результатам обыска о старике сказать было невозможно.

Теперь эта кошмарная находка в холодильнике… Может, он людоед?

Но где остальные части тела?

Съел?

А почему пальцы свернуты в кукиш?

Это что, такие забавы нынче пошли?

Может, он и первого парня заколол, чтобы обеспечить себе пропитание на весну, а учитывая, что тот оказался при теле да с жирком, старику на все лето его хватило бы при скромном расходовании…

Если все это так, то тогда понятно, почему он заколол парня в собственном подъезде — старик попросту не смог бы притащить его с улицы, силенок бы не хватило. А так — дверь рядом. Но почему все-таки не затащил? Кто-то помешал? Ну да, Оськин и помешал. В первом случае старик успел скрыться, но, когда вышел на второго парня, удача ему изменила.

А рука? Как понимать руку в холодильнике?

От нищеты и беспросветности сейчас многие умом трогаются, людоедов отлавливают по всей стране едва ли не каждый день — то детишек кушают, то девиц забивают, то собутыльников на закуску зазывают… Говорят, счастливые времена настали, свобода слова наступила, теперь каждый может о ком угодно самое разное произнести… Теперь уж никого за крамольные мысли и безнравственные желания не посадишь, да и надобности нет, все мысли, самые дикие, дозволены, все желания, самые злобные и продажные, законны… В этом нас убеждают с утра до вечера все телевизионные дивы… Ладно, разберемся с дивами. Нам бы только людоедов маленько отловить.

Шагая по лужам, Пафнутьев некоторые слова проговаривал вслух, прохожие оглядывались на него с улыбкой, повело, дескать, мужика. А Пафнутьев никого не замечал, он перепрыгивал через ручьи, когда успевал их заметить, а если запаздывал, то шагал прямо по сверкающим солнечным бликам, сунув руки в карманы куртки, натянув клетчатую кепку на брови, снова и снова прокручивая в уме все те сведения, которые удалось ему получить за последние два дня.

Единственный просвет, который удалось высмотреть Пафнутьеву, был связан с фирмой «Фокус» — оба убитых парня были сотрудниками этой фирмы, и опять же «Фокус» оставил свои следы в квартире Чувьюрова, да, фотография красотки, слишком легкомысленная для домашнего снимка, каким-то образом оказалась в семейном альбоме.

«Ничего, — успокоил себя Пафнутьев, — заговорит Чувьюров, никуда не денется. Пройдет шок, он успокоится, не надо только слишком уж давить на него, торопить, требовать показаний полных и чистосердечных. Завтра же, с утра, возьмусь за старика», — решил Пафнутьев и рванул на себя тяжелую низкую дверь морга.

Патологоанатом, или, как его называли проще, эксперт,[*] был на месте и встретил его обычным своим взглядом — громадные белесо-голубого цвета глаза, увеличенные до кошмарных размеров толстыми стеклами очков, смотрели не то осуждающе, не то изучающе, будто видели не живого человека, а труп на каменном своем столе.

— Здравствуйте, — сказал Пафнутьев гораздо громче, чем требовалось, чтобы хоть самим голосом разрушить мертвенную тишину помещения и как-то расшевелить этого маленького человека с печальными глазами и пересохшими от частого мытья руками.

— Здравствуйте, — ответил тот и почтительно склонил голову.

— Я не слишком рано пришел? — произнес Пафнутьев дежурные слова, но уже потише, поняв, что криками он здесь никого не расшевелит и не поднимет.

— В самый раз, — ответил эксперт. — Знаете, у меня для вас хорошая новость.

— Боже! — вскричал Пафнутьев. — Хорошая новость из морга?! Мне страшно.

— Обнаружилась вполне определенная вещь, — впервые в глазах эксперта Пафнутьев увидел искорки радости, будто тот действительно хотел сообщить нечто забавное.

— Говорите же, — простонал Пафнутьев.

— Оказывается, руку, которую вы мне принесли, отделили от туловища, когда человек был уже мертв.

— Думаете, это хорошо? — осторожно спросил Пафнутьев, боясь обидеть этого странного человека.

— Конечно! Представьте себе, что руку отрубили бы у живого.

— В самом деле, — согласился Пафнутьев. — Скажите, это совершенно точно, что руку именно отрубили, а не отделили скальпелем, что проделали это с мертвецом, а не с живым человеком, что…

— Остановитесь, пожалуйста, а то я забываю ваши вопросы. Да, можно сказать вполне определенно, что рука отрублена. Топор ли это или что-то другое, но оборванные мягкие части тела, сосуды… Все это позволяет мне сделать достаточно уверенное предположение.

— И когда это произошло?

— Сие есть тайна великая. Непознаваемая.

— И даже предположить нельзя?

— Предполагать можно все, что угодно, но ведь вам нужны даты, цифры, имена… Дело в том, что после отделения от туловища рука хранилась несколько небрежно, в неприспособленных для этого условиях.

— В холодильнике лежала. В морозильном отделении.

— В таком случае холодильник был не очень хорош.

— Да, холодильник следовало давно выбросить.

— Должен вам заметить, что нынешние холодильные установки, в том числе и импортного производства, внешне могут выглядеть довольно привлекательно, но, с другой стороны…

— Простите, а можно что-нибудь сказать о хозяине этой руки, если можно так выразиться?

— Хозяином ее был мужчина. Он не чурался физического труда, ни в молодые годы, ни в более старшем возрасте…

— А сколько ему было лет?

— Сие есть тайна великая.

— Да, я знаю, тайна сия непознаваема! — Пафнутьев начал раздражаться, но все-таки держал себя в руках, и ему воздалось, потому что эксперт вдруг произнес и нечто существенное.

— Согласен с вами, уважаемый Павел Николаевич, — эксперт так проникновенно посмотрел на Пафнутьева, что тот устыдился своей короткой вспышки. — Есть одно обстоятельство, которое позволяет если и не установить точный возраст хозяина руки, то достаточно обоснованно об этом судить, — глаза эксперта колыхнулись за стеклами очков, как две медузы в аквариуме.

— Вам удалось…

— Удалось, — кивнул человечек. — Видите ли, мне пришла в голову удивительная мысль… Я просветил эту руку на рентгеновской установке. Вы ни за что не угадаете, что я увидел на экране! Я был потрясен!

— Что-то таинственное? — слабым голосом спросил Пафнутьев.

Не отвечая, медэксперт полез в свой стол, вынул небольшой бумажный пакетик и осторожно, боясь дохнуть на него, развернул и короткими движениями руки придвинул к Пафнутьеву. Заглянув в пакетик, Пафнутьев увидел что-то маленькое, черное, продолговатое, неопределенно ломаной формы.

— Что это? — спросил он.

— Осколок.

— Не понял, какой осколок?

— Это осколок времен Великой Отечественной войны, которая закончилась полным и сокрушительным разгромом фашистской Германии в тысяча девятьсот сорок пятом году. Тогда наши доблестные войска взяли Берлин и заставили агрессора подписать акт о безоговорочной капитуляции.

Все это эксперт произнес негромко, но торжественно, а при последних словах даже встал, словно говорить о такой войне сидя было кощунством. Подчиняясь его волнению, поднялся и Пафнутьев и невольно склонил голову.

— Садитесь, — скорбно сказал эксперт и первым опустился на свое место. — Правда, несколько лет назад нашелся предатель, враг нашего народа, которому удалось свести на нет эту великую победу…

— А не мог ли этот осколок попасть в руку позже? — спросил Пафнутьев, боясь оскорбить чувства этого человека.

— Характер шрама позволяет утверждать, что ранение получено все-таки в сороковые годы. Шрам был почти незаметен, он зарос за полвека. Этот человек был ветераном Второй мировой войны.

— Так, — протянул Пафнутьев. — Значит, ему было где-то около семидесяти?

— Если мне позволительно предположить, то я бы еще пяток лет добавил. Семьдесят пять.

— Так, — снова протянул Пафнутьев. Его подозрение о том, что этот человек был съеден, пошатнулось. Вряд ли Чувьюров, который на глазах у кучи народа заколол амбала из «Фокуса», стал бы на пропитание заготавливать такого старца.

— Напрашивается еще одно предположение, если позволите, — эксперт несмело взглянул в глаза Пафнутьеву.

— Слушаю вас внимательно.

— В руке, в предплечье, остался еще один осколок, поменьше этого.

— И что же следует?

— Если вам удастся найти оставшееся тело, то появляется надежда установить родственность руки и других частей. Не только по анализам, которые не всегда убедительны и достоверны, а и по осколкам. Дело в том, что этот человек попал в действие разрыва снаряда или гранаты, которые разлетаются чрезвычайно маленькими осколками. И в его теле наверняка остались такие осколки. И еще… Между большим и указательным пальцем просматривается очертание небольшого якорька… Вполне возможно, хозяин этой руки имел отношение к флоту.

— Так, — опять крякнул Пафнутьев.

— Уважаемый Павел Николаевич, у меня к вам просьба, если позволите…

— Конечно! — искренне воскликнул Пафнутьев. — Я буду рад выполнить любую вашу просьбу.

— Когда что-либо выясните о судьбе этого человека, о его личности… Не сочтите за труд, сообщите мне хотя бы по телефону… Если, разумеется, это вас не слишком затруднит, — глаза эксперта за толстыми стеклами колыхнулись и замерли, уставившись на Пафнутьева.

— Договорились. Я сделаю это обязательно. Сразу, как только что-нибудь станет известно.

— Благодарю вас. Искренне вас благодарю.

— Тогда я напоследок тоже задам один вопрос. — Пафнутьев помолчал. — Пальцы руки были свернуты в кукиш… Что бы это могло означать?

— Сие есть тайна великая и непознаваемая, — скорбно произнес эксперт, и после этих слов Пафнутьев заторопился уходить. — Буду ждать вашего звонка.

— И вы его дождетесь! — заверил Пафнутьев, уже сбежав по ступенькам крыльца.

— Такие вещи нельзя оставлять безнаказанными.

— Полностью с вами согласен!

Перепрыгнув через лужу, Пафнутьев тут же попал еще в одну, но это его даже не огорчило. Сведения, которые он получил, показались ему обнадеживающими. Что-то впереди забрезжило, появился какой-то просвет, пока еще сумрачный и непонятный, но он уже был. Пафнутьев и самому себе не смог бы объяснить, откуда у него появилась уверенность в успехе. Может быть, странная просьба эксперта так повлияла на него, может быть, тот неожиданный порыв, когда, казалось бы, омертвевший среди бесконечного потока вскрытых, развороченных трупов человек вдруг встал при упоминании о прошедшей войне.

Может быть, может быть…

* * *

Вернувшись в прокуратуру, Пафнутьев молча и тяжело прошествовал в свой кабинет и плотно закрыл за собой дверь. И все сотрудники поняли — к начальнику следственного управления сейчас заходить не надо. По-разному может закончиться такой визит, но вряд ли итог будет хорошим, желанным.

Бросив куртку на диван, запустив вслед за ней кепку, Пафнутьев прошел к столу и основательно уселся, нависнув над полированной поверхностью. Но раздумья его оказались куда короче, чем он сам предполагал. Уже через десять минут Пафнутьев поднял трубку и несколькими звонками включил в работу все службы, которые только мог, — Шаланду, налоговое управление, Андрея, Худолея, двух оперативников. Задание всем было дано одно — выяснить все, что касается фирмы «Фокус».

И каждый раз, с кем бы ни говорил, Пафнутьев повторял с небольшими отклонениями одни и те же слова:

— Все! Ты понимаешь? Абсолютно все. Слухи, сплетни, домыслы, факты, имена, даты, жены и любовницы, дети и родители, города и веси! Номера и марки машин, телефоны, факсы, пейджеры-шмейджеры! Кредиторы и должники! Банковские счета! Куда кто ездил, когда и сколько отсутствовал! Повторяю — все!

Положив разогревшуюся трубку, Пафнутьев некоторое время сидел молча, прикидывая, всех ли задействовал, не упустил ли кого. И вспомнил-таки еще одного человека, его он не мог не вспомнить. И тут же набрал еще один номер телефона.

— Пафнутьев беспокоит!

— Это прекрасно! — ответил знакомый голос. — Всегда рад слышать тебя, Паша, всегда рад видеть! Более того, готов наполнить твою рюмку! И чует мое сердце — очень скоро, может быть, даже сегодня мне представится такая возможность. А, Паша?

— Представится, — добродушно проворчал Пафнутьев. — Все тебе представится.

— Сегодня?! — захлебнулся от счастья Халандовский.

— Только сегодня!

— Паша… С этой самой секунды жизнь моя обрела смысл. Кончилось прозябание, кончилось существование, мыканье и смыканье! Я снова почувствовал себя нужным человечеству! Я снова молод и влюблен!

— Как, опять?

— Паша… Не обижай меня в эти святые минуты! Я ни в кого не влюблен, никто не потревожил покой моего сердца, я о другом… Общее состояние моего организма — влюбленное! И я, кажется, ко многому готов.

— Вот это уже хорошо, вот это уже по делу! — подхватил Пафнутьев, поймав Халандовского на первых же неосторожных словах. — Именно это от тебя и потребуется.

— Паша, мне страшно… Это не очень круто?

— Для тебя? Аркаша, для тебя есть что-либо слишком крутое?

— Есть, но когда я с тобой, Паша…

— Мы вместе, Аркаша! Мы опять вместе!

— И что… Опять разворачиваем знамена? — спросил Халандовский, и в голосе его прозвучала тревога.

— Да! — закричал Пафнутьев в трубку. — Разворачивай знамена, Аркаша! И не только!

— А еще что?

— И шашки вон!

— Паша, — осторожно проговорил Халандовский. — А не хочешь мне сказать, о чем мы с тобой будем говорить при нашей дружеской встрече?

— О жизни, Аркаша. О чем же еще?

— Я жду тебя, Паша. Приходи.

— Буду, — сказал Пафнутьев и положил трубку.

Недолгий разговор с Халандовским придал сил Пафнутьеву, ушла угнетенность, подавленность, он распрямился за столом, в окно посмотрел ясно и твердо, ощутив готовность действовать. Неопределенность, разорванность всего, что он знал о Чувьюрове, о событиях, связанных с ним, уже не давили его. Казалось бы, он не узнал ничего нового, но Пафнутьев явственно почувствовал идущую откуда-то изнутри теплую волну уверенности. Скоро должны пойти первые телефонные звонки, и с каждым звонком он будет узнавать о «Фокусе» все больше и больше.

Но первым оказался не звонок, первым пришел Худолей.

Осторожно приоткрыв дверь, он просунул в щель свою тощую, измятую жизнью и пороками мордочку и в скорбном молчании смотрел на Пафнутьева до тех пор, пока тот не поднял голову и не увидел его.

— Входи! — сказал Пафнутьев.

Худолей приблизился к столу, оставляя на полу за собой редкие капли влаги — с мокрых еще снимков падала вода.

— Извини, Паша, я тут нагадил у тебя, — пробормотал эксперт. — Я больше не буду.

— Что там у тебя?

— Снимки, Паша… Очень хорошие получились снимки… Вообще-то в приличных конторах за такую срочную и качественную работу платят премиальные…

— И что?

— Я не намекаю, я понимаю, где работаю. Надеяться здесь на что-то не приходится…

— Почему же? Надейся!

— Я действительно могу надеяться? — в глазах Худолея сверкнула робкая искорка зарождающейся жизни.

— Можешь.

— Господи! — Худолей подкатил глаза к потолку. — Как хорошо жить на свете, когда тебя окружают добрые, нравственные, отзывчивые люди, всегда готовые прийти на помощь в трудную минуту, когда тебе тошно, свет не мил, а в душе адский огонь, который жжет и испепеляет все, что осталось в тебе чистого и трепетного…

— Снимки на стол! — приказал Пафнутьев, понимая, что только такие вот команды, не допускающие никаких других толкований, могут сейчас подействовать на Худолея. И действительно, он тут же четко и быстро разложил на столе несколько довольно прилично сделанных снимков. — Что это? — спросил Пафнутьев.

— Это, Паша, фирма «Фокус»… Вот их главное здание…

— Особняк в три этажа?!

— Да, Паша, да… Они его отремонтировали, обязались сохранять как памятник архитектуры прошлого века… Украсили коваными решетками, внутри восстановили мраморные камины, на двери навесили бронзовые ручки с львиными мордами…

— Ни фига себе!

— А это машины перед их подъездом… Обрати внимание, Паша, на эти машины…

— Уже обратил.

— Ни единого «жигуленка». Некоторые я вообще никогда раньше не видел. Сплошные «роллс-мерсы». Или «мерс-ройсы», как скажешь.

— А это что за хмыри? — показал Пафнутьев на нескольких амбалов, которые прохаживались вдоль особняка, лениво прохаживались, это было заметно даже по снимкам.

— Наверное, Паша, охрана. Я поснимал их немного, думаю, вдруг тебе пригодятся их физиономии. Они довольно тупые, эти физиономии, на них даже смотреть противно. С трудом заставил себя навести на них фотоаппарат и установить резкость. Но ты же не будешь вешать их портреты в собственной спальне? А для дела… Чего не бывает — сгодятся.

— А морду они тебе не набили?

— Пытались.

— Отбился?

— Нет, дураком прикинулся.

— А зачем тебе прикидываться?

— Не обижай, Паша. Я жизнью рисковал, а ты всякие слова непотребные в мой адрес произносишь. Так это… Ты же ведь хозяин своего слова?

— Хозяин.

— Тогда, Паша, я буду надеяться, начиная с этого вот самого мгновения, ладно?

— Ладно, — ответил Пафнутьев, всматриваясь в снимки, принесенные Худолеем. Они и в самом деле были необычно крупные, размером со стандартный лист писчей бумаги. На снимках можно было рассмотреть и модели машин, и их номера, и смурные морды амбалов, охраняющих вдоль особняк. Стоянка перед домом была огорожена невысокой кованой решеткой, и посторонних машин здесь быть просто не могло. К тому же в сторонке был установлен небольшой шлагбаум, который поднимался автоматически, по команде из самого особняка — будки вахтера возле шлагбаума не было. Значит, действительно все машины, стоящие на площадке, имели отношение к фирме «Фокус».

— Хорошая работа? — Худолей безошибочно уловил тот момент, когда он мог задать вопрос без риска вызвать раздражение Пафнутьева своей настырностью. — Нравится?

— Катись. Все помню, все знаю и ничего не забываю. Ты что, засомневался?

— Упаси боже! — в ужасе замахал руками Худолей и даже попятился к двери, будто само лишь это подозрение Пафнутьева повергло его в ужас. — Упаси боже!

— Забери снимки, высуши, отглянцуй… А потом приноси. Только это… Смотри, чтобы пленка не пропала.

— А может?

— У тебя? Конечно.

— Горько, как горько слышать такие слова, Паша, от человека, которого любишь давно, искренне и преданно, — последние слова Худолей произнес уже в коридоре, по взгляду Пафнутьева поняв, что нельзя бесконечно злоупотреблять его терпением. Осторожно прикрыв за собой дверь, он быстро зашагал по коридору обычной своей походкой — все шаги у него получались разной длины, то он делал рывок вперед, то топтался на месте, а иногда его резко бросало к стене.

Следующим заглянул опер, который посетил налоговое управление. Короткая стрижка, худощавое лицо, натруженные, сухие руки боксера сразу выдавали в нем профессию телохранителя, опера, бандита — что-то в этом роде.

— Что скажешь, Олег? — Пафнутьев показал на стул у приставного столика.

— Все в порядке, Павел Николаевич. В налоговом управлении о фирме «Фокус» самого лучшего впечатления. Налоги платят своевременно, без задержек и опозданий.

— Так не бывает.

— Конечно, — усмехнулся опер, показав ряд железных зубов — видимо, не во всех схватках он одерживал победы, ему тоже случалось пропускать удары. — Они охотно платят и дорожные поборы, и за милицейское обслуживание, и в Пенсионный фонд вносят все, что положено…

— Так не бывает, — повторил Пафнутьев еще более твердо.

— Бывает, — поправил опер, — но только у очень уж крутых мошенников.

— Ты их расколол?

— Немножко, — улыбнулся опер.

— Как?

— Приемчик довольно простой… Я вошел к начальнику налогового управления с небольшой сумкой. А в ней магнитофон. Самый обычный, на стандартных кассетах работает. Сумка, естественно, закрыта на замочек, а магнитофон, естественно, включен. Наш разговор продолжался пятнадцать минут, а кассета работает все сорок пять.

— Неплохо, — одобрил Пафнутьев.

— Когда он ответил на все мои невинные вопросы, я раскланялся и вышел. А вернулся через десять минут. Извинился за оставленную сумку… Ну и так далее.

— Он удивился?

— Он сделался белым, как… Как дерьмо.

— Белое дерьмо? — удивился Пафнутьев.

— Чего не бывает, Павел Николаевич… А сумку я положил на стул у самого стола. Он ее даже не увидел. Простак.

— Дурак, — поправил Пафнутьев.

— И не без этого, — согласился опер. — Запись получилась отличная. Причем я вставил в разговор сегодняшнее число, собственное имя, название его должности…

— И он не врубился?

— Как вы правильно заметили, Павел Николаевич, он немного дурак. Сразу, едва я вышел, он позвонил некоему Борису Эдуардовичу и доложил, что его фирмой интересуется прокуратура. Тот, конечно, поблагодарил.

— Откуда ты знаешь, куда он звонил?

— Из слов того же начальника. Сначала он нарвался на секретаршу. Спрашивает: это «Фокус»? Попросил к телефону Бориса Эдуардовича… И опять понес дурь… Не за что, говорит, дорогой Борис Эдуардович. Все равно, говорит, я ваш должник, дорогой Борис Эдуардович… Ну и так далее.

— Кто такой этот Борис Эдуардович?

— Не знаю, не успел. Но мой аппаратик записал набор номера, треск телефонного диска… Отдайте экспертам, они вам через пять минут скажут, по какому номеру был сделан звонок. Вот телефон этого налогового проходимца, Фильчиков его фамилия. Фильчиков Александр Яковлевич.

— Он знает, что ты записал его разговор?

— Вряд ли, может только догадываться. Я ему ни на что не намекал. Извинился, улыбнулся, поклонился на прощание… Ну и так далее.

— Чем занимается «Фокус», на чем деньги делает?

— В его уставе упомянуты все виды человеческой деятельности. От разведения крокодилов до издания книг. По городу разбросана сеть киосков. Торгуют жвачкой, шоколадными яйцами, презервативами. Газовыми баллончиками, женскими титьками, мужскими делами… Ну и так далее. Но самое главное — ремонт квартир.

— Это уже кое-что, это уже всерьез. Как ты думаешь?

— Согласен, Павел Николаевич.

— Пленка, — напомнил Пафнутьев.

Опер молча вынул из внутреннего кармана кассету в прозрачной коробочке и положил на стол.

— Здесь и ваш разговор, и его звонок?

— Да.

— Копию снял?

— Конечно, — улыбнулся опер, опять сверкнув металлическими зубами.

— Береги ее. И себя береги!

— Стараюсь.

— Пройдись по киоскам… Поговори о том о сем… Только осторожно. Смотри не подставься.

— Намечается что-то крутое?

— Боюсь, что да.

— Это хорошо.

— Да? — удивился Пафнутьев.

— Руки чешутся, Павел Николаевич.

— Это хорошо, — на этот раз те же слова произнес Пафнутьев. — Предложи киоскерам товар, поговори о ценах, о поставщиках, взаимоотношениях с начальством…

— Знаю я эту систему, — сказал опер, поднимаясь.

— Звони мне сразу, как только что-то засветится. Сразу, понял? В ту же минуту.

— Усек.

Пафнутьев уже был хорошо наслышан о новом промысле — состоятельные люди, побывав за рубежом, насмотревшись заморских чудес, повально принялись ремонтировать свои квартиры, переделывать их на западный манер. Меняли двери, устанавливая вместо картонных дубовые, линолеум заменяли паркетом, ванные и туалеты покрывали испанским, итальянским кафелем, хрустальные люстры заливали комнаты радужным переливающимся светом, глубокие кожаные диваны звали к себе в объятия.

Но деньги, деньги на это требовались несопоставимые ни с годовыми зарплатами, ни с годовыми пенсиями и пособиями. Внешне вроде немногое менялось в городе, но за старыми стенами шла непрерывная работа, невидимая, а то и попросту криминальная. Европейская отделка требовала куда больших площадей, нежели стандартные квартиры, и денежные мужики, не стесняясь, предлагали соседям выбираться, сулили им другие квартиры, деньги, дачи, машины.

Все это Пафнутьев прекрасно знал, и едва только опер обмолвился о ремонте квартир, которым занимается «Фокус», все в нем напряглось, он сразу почувствовал, как по уголовному делу пробежала искра, объединившая в одно целое разрозненные подробности, подозрения, улики, обстоятельства.

Перед обедом пришел Андрей и молча положил перед Пафнутьевым портрет красавицы, найденный в квартире Чувьюрова.

— Ну как? Удалось познакомиться? — спросил Пафнутьев, ожидая разговора легкого и необязательного.

Андрей так же молча перевернул снимок оборотной стороной и показал Пафнутьеву фиолетовый штамп ателье.

— Вот эта контора получила заказ от «Фокуса» на снимок. И оплатила заказ. Все снимки и негативы изъяты. В ателье говорить на эту тему опасаются.

Пафнутьев выслушал, всмотрелся в лицо женщины, взяв снимок и отведя на вытянутую руку, всмотрелся пристальнее и дольше.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил он у Андрея.

— В фотоателье работает девица, не столь, конечно, хороша, как эта, но она положила на меня глаз и, наверное, захочет еще что-нибудь рассказать.

— Так, — проговорил Пафнутьев.

— Надо старика раскручивать.

— Думаешь, пора? — с сомнением спросил Пафнутьев. — А знаешь, кому принадлежала рука из холодильника? Ветерану войны… Не то моряку, не то десантнику. Так примерно. И было ему за семьдесят. Как рука могла оказаться у старика в холодильнике?

— Скорее всего, он сам ее туда положил. Потому и молчит. Раскалывать его надо.

— Значит, так, Андрюша, — Пафнутьев помолчал, посмотрел в окно, вслушиваясь в весенний звон капель. — Добивай фотоателье, любезничай с девицей, которая положила на тебя глаз, ты тоже можешь на нее глаз положить, но выпытай все, что удастся. Чую, что «Фокус» — фирма еще та…

* * *

Поздно вечером, когда Андрей уже засыпал, неожиданно раздался резкий телефонный звонок. В темноте он с трудом нашел трубку, поднес ее к уху вначале не той стороной, потом повернул и наконец услышал возбужденный девичий голос.

— Ты что, уже спишь? — в вопросе была и насмешка, и робость, Андрей это почувствовал.

— Да как сказать…

— Все понятно. Дрых!

— Виноват.

— Узнаешь?

— С трудом, — попытался выкрутиться Андрей — он никак не мог сообразить, с кем говорит.

— Ты! Не узнаешь? Меня?! — голос сорвался на крик, но теперь в нем была и радость. — Меня невозможно не узнать! Ты сам сказал, что балдеешь от одних только звуков моего голоса!

— Я сказал, что балдею от имени, — Андрей понял наконец, кто звонит — это была Валя из фотоателье.

— Вообще-то да… Ты прав. Но ничего, еще и от голоса обалдеешь.

— Да я уже, — улыбнулся он в темноту.

— Почему не заходишь?

— Только вчера же у тебя был!

— А с утра уже обязан в окна заглядывать! Только так! И никак иначе! Значит, заскочишь?

— Конечно.

— Слушай, я чувствую, что ты еще не проснулся. Значит, так… Жду. Кое-что покажу.

— Да, я заметил… Тебе есть что показать.

— Тю, дурной! Не ожидала от тебя такой пошлости… А с виду ничего так, вроде даже воспитанный. Местами, правда.

— Виноват, — Андрей был посрамлен.

— Значит, так… У меня есть для тебя что-то очень интересное, очень важное, я бы сказала, неожиданное. Просто обалдеешь. С места не сойдешь от потрясения. Я чувствую, что в твоей деятельности тебе нужен хороший, надежный помощник. Считай, что он у тебя есть.

— Он или она?

— Помощник, конечно, он, но я имею в виду себя.

— Я так и понял.

— Придешь?

— Обязательно.

— Прямо с утра, понял? К открытию. Понял?

— Буду.

— Целую! — и Валя положила трубку.

К открытию Андрей не успел.

Сначала забежал в прокуратуру, потом дожидался Пафнутьева, тот подробно разжевывал ему какое-то задание, и когда добрался наконец до фотоателье, то увидел картину, которая потрясла его больше всего за последний год.

Вместо громадного витринного стекла зиял черный провал, и оттуда тянуло едким, желтоватым дымом, видимо, горели какие-то химикалии. Мелкие осколки стекла покрывали асфальт на десяток метров вокруг, и уже по этому можно было догадаться — внутри прогремел взрыв. Судя по всему, это случилось совсем недавно — толпились люди, невдалеке стояла машина «Скорой помощи». Внутри, в том помещении, которое вчера еще было фотолабораторией, трепетали мелкие язычки пламени, в дымном полумраке смутно различались человеческие фигуры.

Не раздумывая, Андрей шагнул через подоконник внутрь. Воняло гарью, но дышать было можно, и он сделал несколько шагов, пытаясь понять, что произошло.

— Чего стоишь… Бери носилки! — услышал он какой-то злобный крик и, обернувшись, увидел, что кричал человек в белом халате, стоя у носилок. Андрей подхватил рукоятки и шагнул к выходу, снова напрямик, через подоконник. Он понимал, что идти надо к белой машине «Скорой помощи», и быстро, почти бегом, направился туда. И лишь когда поставил носилки на асфальт и обернулся, увидел, что нес Валю. Лицо ее было черным, волосы дымились, видимо, и от них мало что останется, правая рука была залита кровью, и по странному, неестественному изгибу ее он понял, что переломано предплечье. Девушка была в сознании и, увидев его, попыталась приподняться с носилок. Но у нее ничего не получилось, голова обессиленно упала на подушку. Уже теряя сознание, она протянула к нему левую руку — в ней была зажата свернутая в трубочку газета, тоже залитая кровью.

Наклонившись над девушкой, Андрей услышал, едва услышал шепотом произнесенные слова:

— Это тебе…

Два санитара подхватили носилки и быстро задвинули их в машину, захлопнули дверцу.

— Выживет? — спросил Андрей.

— Может, и выживет, но это уже не имеет значения… Калека.

Андрей проводил взглядом рванувшую с места машину и снова направился к черному провалу в доме. Совершенно потерянный, с пустым взглядом из дыма вышел фотограф. Полы халата его тлели, в руках он держал ящик, видимо, с негативами. Увидев Андрея, замер, лицо его напряглось, он пытался вспомнить, кто же стоит перед ним, наконец вспомнил.

— Принесло тебя на нашу голову, — проговорил он и прошел мимо. Поставив ящик прямо на подтаявший снег, фотограф тут же снова шагнул в черный дымящийся провал и скрылся там среди языков пламени и ядовито-желтого дыма.

Ревя мощными моторами, подъехали две красные машины. Пожарники в нескладных брезентовых куртках начали разматывать шланги. Тут же подскочил верткий милицейский «газик», из него тяжело вывалился Шаланда и, хрустя осколками стекла, решительно шагнул в дымящийся провал, словно надеясь застать там виновников происшествия. Оперативник, прибывший с ним на машине, направился к толпе в поисках свидетелей.

Проводив взглядом фотографа, который опять показался из провала с деревянным ящиком, Андрей пошел в прокуратуру. Пафнутьев выслушал его, не перебивая, не переспрашивая. Нависнув над столом плотным телом, он смотрел на Андрея устало и равнодушно, будто тот рассказывал вчерашний сон.

— Все? — спросил он, когда Андрей замолчал.

— Вроде.

— Давай сюда газету.

Осторожно вынув из кармана пропитанную кровью газету, Андрей бережно развернул ее на столе. Это было полубульварное, полурекламное издание, полное каких-то странных сведений, гороскопов, рассказов о мертвецах и снежных людях, которые в конце концов оказывались инопланетянами. Тут же выяснилось, что газета довольно старая — номер вышел месяца три назад.

— Сейчас этот листок уже не выходит… Спеклись ребята… На колдунах и мертвецах нынче больших денег не заработаешь. Серьезные фирмы в такие издания рекламы не дают. Уже месяц, как закрылись.

— Зачем-то она мне дала эту газету…

— Будешь читать ее каждый вечер перед сном, пока не обнаружишь причину, — усмехнулся Пафнутьев и вдруг замер, замолчал. — Ни фига себе, — произнес он врастяжку и ткнул пальцем в один из снимков, наполовину залитый кровью. — Видишь?

— Что? — не понял Андрей.

— Твоя красотка с обнаженной грудью.

— Точно она, — ошарашенно произнес Андрей. — Та же самая фотография.

— Интимные услуги, так это называется. Тут и телефончик есть.

Андрей вынул из кармана снимок и положил рядом с газетой. Теперь стало совершенно очевидно, что это один и тот же снимок, одного и того же человека.

— Не понимаю, — проговорил Андрей озадаченно. — Если снимок опубликован в газете, если эта газета разошлась по всему городу, то зачем было взрывать фотоателье… Ведь Валя ничего такого уж тайного и не открыла, а, Павел Николаевич?

— Открыла, — ответил Пафнутьев. — Она сказала тебе самое важное… Оказывается, за всеми этими услугами — ночными, интимными, сексуальными, назови их как хочешь, стоит фирма «Фокус»…

— Крутые ребята, — проговорил Андрей.

— Многостаночники какие-то… Торговля, ремонт квартир, интимные услуги… Так не бывает. Вернее, бывает, но только в одном случае…

— Банда?

— Похоже на то, Андрюша, похоже на то.

— Дело разрастается, Павел Николаевич.

— Да уж… Два трупа в малиновых пиджаках, рука в холодильнике, взрыв в фотоателье… Уверен, что на этом события не закончатся.

* * *

Многое изменилось в жизни за последние год-два, очень многое. Стали другое есть, другое пить, сменили одежду, джинсовые штаны, которые совсем недавно сдергивали с трупов, чтобы тут же надеть на себя и отправиться на танцы, теперь пылились ненужными стопками во всех киосках. Срамные безделицы, только посмотреть на которые ездили в Париж и Амстердам, теперь навалом гнили на складах и никого не интересовали, кроме психов да семиклассников, у которых просыпалась жажда ночной жизни и половых свершений.

А сверкающие лимузины!

Государство рухнуло, наверное, только от того, что миллионы вдруг почувствовали себя обделенными и несчастными без этих лимузинов. Теперь же они, ободранные, облезлые и простреленные во многих местах, месили отечественную грязь и при ближайшем рассмотрении оказались такими же тачками, какие болтались по улицам и раньше, разве что более слабыми на наших дорогах, требующих мужества и сноровки.

Появились, правда, и машины в самом деле неплохие, с тихим ходом и большой скоростью, с затемненными стеклами и мощными моторами, с телевизорами и барами. Но одновременно возникла и какая-то напасть — почему-то они время от времени взрывались, почему-то падали с мостов, загорались сами по себе, а если им удавалось избежать всего этого, то в них обязательно обнаруживались трупы, которые неизменно оказывались хозяевами этих самых машин. Видимо, вместе с машинами в страну был завезен какой-то страшный вирус, видимо, какая-то еще не открытая зараза просочилась сквозь границы и принялась уничтожать граждан влиятельных, состоятельных и достойных. А если с их машинами ничего не случалось, то обязательно что-то случалось с ними самими — то пуля их настигала в тот самый момент, когда они своим невероятным красавицам открывали шампанское, вручив предварительно неплохое колье с камушками, билет на Канарские острова, то еще что-нибудь более заковыристое.

А еще эти надоевшие всем контрольные выстрелы в голову! Не обходилось ни одной ночи, ни одного вечера, чтобы не прозвучали опостылевшие до самых печенок контрольные выстрелы в голову. Нет чтобы бабахнуть в живот и уйти восвояси, нет чтобы перерезать горло и смыться побыстрее, нет чтобы пырнуть ножом в спину и дать деру, нет! Обязательно им требуется этот идиотский выстрел. Что делать, высокое искусство профессионалов начало проникать в самые неожиданные области человеческой деятельности.

Банковское ли дело, торговля, строительство, морские круизы или сухопутные посещения бардаков и казино, даже любовь, пусть оплаченная, пусть продажная, но все равно любовь, — так вот все это стало обязательно сопровождаться контрольными выстрелами в голову.

Да, многое изменилось в жизни горожан!

Обычные картонные двери начали заменять на стальные, чтобы никакой взрыв не смог их сокрушить, противоугонные устройства, изготовленные из медвежьих капканов, заменили электронными, которые сами откликались на приближение хозяина, за сотни километров посылали крики о спасении, и хозяин, услышав их отчаянные вопли, нанимал чеченскую бригаду или славных грузинских ребят, или приобретал по случаю в соседней молочной лавке неплохой гранатомет с боевым запасом и несся сломя голову вызволять свою машину, которая из последних сил орала в пространство, оглашая эфир криками боли и страдания.

В карманах у прохожих уже не позвякивали медные монетки, поскольку исчезли они из обращения, теперь в кармане у каждого прохожего, сжатый горячей ладошкой, потел совсем маленький баллончик, готовый каждую секунду выплеснуть в морду обидчику смертоносную струю газа и навсегда вырубить его из числа здоровых и сильных, навсегда превратить румяного детину, обронившего неосторожное слово, в парализованного калеку, стонущего, плачущего, сочащегося слезами и слюнями.

Многое изменилось в жизни людей, но только не застолье у Халандовского. Как и прежде, как и годы назад, на маленьком журнальном столике, потрясая невероятным своим запахом, лежала свернутая крутыми плотными кольцами домашняя колбаса, красные помидоры, в которые, казалось, были вживлены маленькие электрические лампочки, отчего помидоры светились даже в темноте. Да, и холодное мясо с хреном, домашнего посола огурцы, хруст от которых был слышен в самых отдаленных уголках квартиры, и…

Да, конечно. И бутылка запотевшей водки, вынутая из холодильника в тот самый момент, когда раздавался звонок долгожданного гостя. И Халандовский, старый пройдоха, плут и мошенник, бросался не к двери, нет, упаси боже! Он бросался к холодильнику, вынимал литровую бутылку лучшей в мире водки производства местного завода и устанавливал ее в середине стола. И лишь потом, не торопясь, чтобы не запыхаться, чтобы выглядеть достойно и невозмутимо, шел открывать дверь гостю, который уже измаялся на площадке, не зная, что и думать, начав терять надежду встретить и обнять любимого хозяина этой квартиры…

— Здравствуй, Паша, — произнес Халандовский и отступил в глубь коридора. — Как я рад!

— Если бы ты не открыл еще минуту, — проворчал Пафнутьев, сдергивая с себя куртку, — если бы я не услышал твоих шагов, — он бросил кепку на крючок, — если бы я не так устал и не был так разочарован в жизни…

— То что было бы, Паша? — проникновенно спросил Халандовский, медленно открывая и закрывая большие печальные глаза.

— Я бы выстрелами из пистолета высадил все твои замки! И вошел бы, невзирая ни на что!

— И правильно бы сделал, Паша, — тихо проговорил Халандовский. — Следующий раз, когда меня не застанешь дома — высаживай смело. И входи. Как бы ты ни вошел — с помощью отмычки, гранатомета или просто позвонив в дверь, я всегда буду рад видеть тебя! Проходи, Паша, в комнату… Можешь не разуваться.

— А если разуюсь?

— Разуйся, Паша. Вот шлепанцы. Я поставлю твои туфли в сушилку, и ты уйдешь от меня в сухих туфлях. Вижу, вижу, Паша, как тяжело тебе сегодня жилось, как ты день-деньской бегал по улицам за преступниками… А что творится на улицах, я знаю…

— Ладно. Понял.

Сковырнув с ног туфли, Пафнутьев в носках прошел в комнату. Увидев стол, он остановился и закрыл глаза. И тихий, еле сдерживаемый стон вырвался из его груди.

— О боже… Неужели это еще возможно? — спросил он слабым голосом. — Неужели, Аркаша, жизнь продолжается?

— Я скажу тебе, Паша, больше… Она будет продолжаться еще некоторое время. И этого времени нам вполне хватит, чтобы насладиться плодами земли, воды и неба. А также дружеским общением.

— Иногда мне кажется, что все давно кончилось, что жизнь на земле прекратилась и…

— Остались только мы с тобой? — подсказал Халандовский, воспользовавшись заминкой Пафнутьева. — И ты прав, Паша. Меня иногда посещают точно такие же мысли.

Пафнутьев опустился в низкое, продавленное кресло, откинулся на спинку, положил руки на подлокотники. Сделав несколько глубоких вдохов, он посмотрел на Халандовского, расположившегося в соседнем кресле.

— Кажется, выжил, — выдохнул Пафнутьев.

— Не сомневайся, Паша. Ты выжил. Меня всегда удивляла, Паша, твоя потрясающая способность произнести тост не просто уместный, а новый, свежий, дерзкий. Давай выпьем, Паша. Чтоб мы выжили!

— А меня просто потрясала твоя способность все, что угодно, превращать в тосты.

— Вперед, Паша! — И Халандовский бестрепетной рукой наполнил крутобокие стопки, в каждую из которых наверняка помещалось не менее ста граммов водки. Рюмки тут же окутались влажной дымкой, покрылись мельчайшими капельками, один вид которых в душе усталой и разочарованной рождает надежды и возвращает к жизни.

Друзья чокнулись. Звук получился сильным и содержательным. Не было в нем легкомысленного перезвона хрустальных фужеров, многозначительного и пустоватого стука шампанского, не было мелочного дребезжания рюмок маленьких и спесивых.

Выпив, Пафнутьев снова откинулся на спинку и некоторое время прислушивался к себе, с каждой секундой убеждаясь в том, что водка прекрасна, закуска на столе, что жизнь и в самом деле продолжается. Нет, с халандовской закуской не сравнятся никакие угощения из вымороченных салатов, тягучих соусов, вываренных непонятно из чего, шевелящихся в животе устриц и дергающихся, царапающих по стенкам желудка лягушачьих лапок…

Положив на ломоть срезанного мяса щедрую порцию хрена, Пафнутьев сунул его в рот и застонал от наслаждения. А когда все прожевал, все проглотил и уже ощутил праздничный фейерверк в своем организме, он поднял глаза и наткнулся на черный, громадный взгляд Халандовского.

— Тебе чего? — спросил Пафнутьев.

— Паша… Ты не поверишь… Но ведь ты и в самом деле выжил, а! Столько раз за последние годы ты мог сгореть, утонуть, расчлениться… Паша, ты ведь и спиться мог! Что же тебя уберегло?

— С такой водкой, Аркаша, с такой закуской, в такой компании… Разве можно погибнуть? Что ты несешь?

— Ну что ж… Тоже хороший тост, — Халандовский снова наполнил рюмки.

Опять выпив до дна, Пафнутьев похрустел огурцом, отломил домашней колбасы, отведал и ее, почтительно склонив голову к плечу.

— Что скажешь? — спросил Халандовский, который похвалу принимал вроде бы и равнодушно, но ждал, когда похвалят его угощение, а если гости молчали, то начинал нервничать и переживать.

— Ничего, что я беру колбасу прямо руками? — спросил Пафнутьев. — Понимаешь, в такую колбасу грешно втыкать железную вилку, ее надо нетронутой, неповрежденной донести до самого рта.

— Не переживай, Паша, — успокоил его Халандовский. — Короли едят руками.

— Да? — удивился Пафнутьев. — А, знаешь, кажется, ты прав.

— Я всегда прав.

— Почему же в таком случае не делаешь ремонт в квартире? — спросил Пафнутьев. — Твоя квартира, конечно, прекрасна, но она станет еще лучше, если… — Пафнутьев замолчал, предлагая хозяину самому решить, что менять в его квартире, а что оставить как есть.

Халандовский замер на мгновение от такой резкой перемены темы, внимательно посмотрел на Пафнутьева, поднял бутылку, прикинув количество оставшейся водки, снова поставил ее на место.

— Я сделал ремонт в своей квартире. Но не в этой.

— У тебя есть еще одна?

— Две.

— Разумно.

— Я купил две квартиры на одной площадке, объединил их и сделал ремонт.

— Но живешь здесь?

— Да. Говори, Паша… Я чувствую холодок в душе, когда вижу, как подбираешься ты к чему-то главному… Мне страшно, Паша.

— Кому ремонт заказывал? — беззаботно спросил Пафнутьев.

— Это уже горячее, — проговорил Халандовский. — Есть такая фирма — «Фокус».

Халандовский взглянул на Пафнутьева и тут же опустил глаза, словно опасаясь, что его друг увидит в них больше, чем следовало. Он взял бутылку, разлил остатки водки. Убедившись, что бутылка пуста, поставил ее у окна за штору, как это делали в столовых в период жестокой борьбы с алкоголизмом. Тяжело поднявшись из кресла, сходил на кухню, хлопнул дверцей холодильника и тут же вернулся еще с одной бутылкой, тоже покрытой матовым, серебристым инеем.

— Хорошо сидим, да, Паша?

— Я вышел на них.

— Понял.

— И не отстану.

— Знаю. Но победить, Паша, не сможешь. Не потому, что ты стар, слаб или смелости в тебе недостаточно. Дело в другом. Это спрут. У него много щупалец. И стоит отрубить одно, как на его месте вырастает другое, а все остальные остаются целыми.

— Ты знаешь, чем они занимаются?

— Всем.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Они занимаются всем. Все, что придет тебе в голову, самое кошмарное — можешь быть уверенным, что и этим они занимаются.

— Младенцами торгуют? — произнес Пафнутьев самое несусветное, что только могло прийти ему в голову.

— А, так ты об этом знаешь, — проговорил Халандовский без удивления. — Ну что ж… Тогда ты много знаешь. Мне и добавить нечего.

— Не понял?! — откинулся Пафнутьев на спинку кресла. — Я от фонаря брякнул… И что, попал?

— В десятку. Выпьем, Паша… За то, чтоб и на этот раз ты выжил. Такой тост будет кстати, как никогда.

Друзья чокнулись, подмигнули друг другу, выпили. Пафнутьев уже привычно потянулся к домашней колбасе, а Халандовский, увидев, что пошла его колбаска, сходил на кухню и принес еще один кружок.

— Знаю, что ты меня не послушаешься, но для очистки совести скажу… Отступись, Паша. Не надо. Это даже не банда… Это государство. Бандитское государство, которое захватило город. Если ты о младенцах действительно брякнул от фонаря, то… Подозреваю, в руках у тебя оказался кончик нити. Не тяни его, Паша. Ты никогда не будешь знать, что вытянешь. Думаешь, что на том конце нити воздушный шарик, а там окажется бомба, в которой уже сработал взрыватель. Надеешься, что ведешь на поводке кошку, а за тобой идет тигр. Остановись, Паша. Никто тебя не упрекнет. Ни у кого язык не повернется. Ты уже что-то нашел?

— Руку нашел.

— Где?

— В холодильнике.

— А, ты в прямом смысле… Я подумал, что ты где-то нашел помощь, поддержку, содействие. А рука… — Халандовский пренебрежительно скривил губы. — В городе каждый день из-под снега показывается и кое-что посущественней. Во дворе моего магазина голову нашли. С осени в листьях пролежала.

— И сколько ему было лет? — спросил Пафнутьев, вспомнив просьбу медэксперта.

— Почему ему? — пожал плечами Халандовский. — Голова-то бабья. А было ей… Лет двадцать. Двадцать пять… Не больше. Паша… У них свои боевые отряды, наемные убийцы, у них везде свои люди. Ни один твой шаг не останется незамеченным. Могу тебе сказать еще одно… Если им кто-то не нравится, они делают предупреждение. Одно-единственное. Вежливое, спокойное… Если человек не внял, его убирают.

— Без следа? — усмехнулся Пафнутьев.

— А что тебе следы? Ты нашел руку? А дальше? Я предпочитаю находить в холодильнике другие вещи, — Халандовский широким жестом показал на стол.

— Значит, так, Аркаша… Ты обо всем предупредил. Твоя совесть чиста, — Пафнутьев помолчал. — Но вот что я тебе скажу… если отступлюсь, не смогу жить, понимаешь? Я должен уважать себя. Слиняв, я не смогу себя уважать, не смогу к тебе приходить к такому вот застолью, не смогу к жене в постель лечь. Ничего не смогу. Во мне останется только этот мой позор. Я буду думать только о нем. И ни о чем больше. Это отравит мне всю жизнь. А я хочу еще немного пожить, Аркаша, хочу еще пожить на этом свете, — повторил Пафнутьев, исподлобья глядя на Халандовского. — И только поэтому не отступлюсь. Не могу! — с надрывом простонал Пафнутьев. — Понимаю бесполезность, опасность, безнадежность, все понимаю! Но не могу, — повторил он почти плачущим голосом и, взяв бутылку, с хрустом, одним движением свинтил пробку. Разлив водку по стопкам, Пафнутьев поставил бутылку на стол и, кажется, в первый раз обратил внимание на ее этикетку — она была совершенно черного цвета, и только название водки было выдавлено маленькими золотистыми буквочками. — Видишь, и этикетка черная, траурная какая-то… Но я все равно не отступлюсь.

— Ты на этикетку бочку не кати, — строго сказал Халандовский. — В черном и в гроб кладут, и на свадьбу идут. Ты, Паша, на меня надейся, но не очень. Ладно? Даже нашего с тобой сегодняшнего милого разговора достаточно, чтобы меня убрать. Даже этой малости, Паша!

— Как его зовут? — спросил Пафнутьев.

— Кого? — невинно вскинул брови Халандовский.

— Аркаша… Мне больше ничего не надо… Скажи, как его зовут?

— Хорошо… С одним условием…

— Принимаю.

— Никогда, никому, ни во сне, ни наяву ты не скажешь…

— Не скажу.

— Хорошо… Этим маленьким щупальцем, которое называется «Фокусом», заворачивает некий человек по фамилии Шанцев. Борис Эдуардович Шанцев. Бывший спортсмен, участвовал в каких-то соревнованиях, получал медали… Он и сейчас следит за собой, не пьет, в отличие от некоторых моих друзей, что заранее дает ему хорошие шансы на победу.

— Не дает, — перебил Пафнутьев.

— Почему?

— Как говорят хохлы… Если человек не пьет, то он или хворый, или падлюка. Нас с тобой это не касается. Непьющий человек ограниченнее в своих поступках.

— Не надейся на это, Паша. У Шанцева нет ограничений ни в чем. Полный беспредел.

— Беспредел — это тоже ограниченность.

— Хорошо, что ты так думаешь, хорошо, что водка не лишила тебя ясности мышления, твердости убеждений, благородного безрассудства. Значит, ты настоящий человек. Значит, я угощаю тебя хорошей водкой. Если не возражаешь, я наполню наши дружеские бокалы.

— Не возражаю. А самый главный?

— Зачем он тебе, Паша? Ты вышел на «Фокус» — вот и воюй с ним, одерживай заслуженные победы, получай награды…

— Как его зовут?

Халандовский молча разлил густую холодную водку по стопкам, не торопясь завинтил крышку на бутылке, основательно установил ее на столе, втиснув между тарелок, вздохнул и, словно решившись прыгнуть в холодную воду, произнес:

— Бевзлин. Анатолий Матвеевич Бевзлин.

— Председатель правления банка?

— Да, — кивнул Халандовский. — Это он.

— Надо же…

— Знаешь, Паша, — медленно проговорил Халандовский, — у меня такое чувство, что начиная вот с этой минуты жизнь моя пойдет иначе. Печальнее и беспросветнее. И твоя, Паша, тоже.

— Ты забыл о Бевзлине… А как пойдет его жизнь?

— Немного хлопотнее, нежели прежде… Но его хлопоты будут не слишком продолжительными. У него давно нет врагов, Паша. Его окружают одни друзья. А врагов нет.

— Куда же они подевались?

— Знаешь, они все почему-то умирали.

— Съедали, наверное, что-нибудь плохое?

— Свинцом давились. Иногда Бевзлин позволяет себе немного пошалить — дает возможность милиции найти голову того, руку другого, ногу третьего… Шутки у него такие. Юмор. Понимаешь, Паша, природа юмором его наделила. Своеобразным таким, неподражаемым юмором. Будем живы, Паша! — Халандовский поднял стопку, подождал, пока к нему присоединится Пафнутьев, и, чокнувшись, решительно опрокинул ее в рот, выпив одним глотком.

— Будем, — согласился Пафнутьев. — А он тебе не мешает жить? Не мешает радоваться весне, солнцу, пробуждающейся после зимней спячки природе?

— Бевзлин? Нет. Нисколько. Скажу больше — он мне очень помогает. Дороговато, правда, берет за это, почти все забирает, но и помощь его неоценима.

— В чем же она выражается?

— Жить дает.

— Да на такого человека молиться надо! — воскликнул Пафнутьев.

— Молюсь.

— Ну что ж… Постараюсь повидаться. О впечатлениях доложу.

— Не доложишь, — тихо, но твердо проговорил Халандовский. — Вашего брата он не принимает.

— Примет.

— Считай, что тебе крупно повезет, если удастся связаться с ним хотя бы по телефону.

— Тогда придется его банк брать штурмом.

— Не возьмешь. Его оборонительные силы превосходят твои возможности.

— А танки, самолеты?

— Предусмотрено, — сказал Халандовский без улыбки. — Предусмотрено, Паша.

— Даже так, — озадаченно проговорил Пафнутьев. — А иногда, говоришь, у него возникает желание пошутить?

— Возникает.

— Так вот откуда появилась рука в холодильнике…

— Не понял?

— Да это я так, с собой беседую.

— С собой можно, — кивнул Халандовский. — Это безопасней.

— А с тобой?

— И со мной можно… Но уже не так безопасно. Я ведь, Паша, живой человек. Я и дрогнуть могу.

— Врешь, — с неожиданной жесткостью проговорил Пафнутьев. — Не можешь ты дрогнуть. И мне не позволишь. И нечего мозги пудрить.

— Спасибо, Паша, — Халандовский приподнялся из кресла, дотянулся до Пафнутьева и поцеловал его в щеку. — Спасибо, — повторил он, опустившись в кресло и незаметно смахнув слезинку со щеки. Постарел Халандовский, постарел, чувствительным сделался, каждое доброе слово вызывало в нем такую волну искренней благодарности, что доводило до слез, причем этих своих слез он даже и не стеснялся. Значит, постарел.

* * *

Чувьюров настороженно вошел в кабинет, исподлобья осмотрелся по сторонам и остановился, сделав два шага от двери. В глазах его можно было увидеть лишь усталость и боль. И ничего больше. Ни страха, ни надежды. Руки, сцепленные наручниками, он держал за спиной, но как-то естественно, казалось, ему самому так захотелось сложить их, чтобы было удобнее стоять. Скользнув взглядом по Пафнутьеву, он отвернулся к окну, словно лишь там было что-то достойное внимания.

— Сними наручники, — сказал Пафнутьев конвоиру.

— А мне и с ними неплохо, — произнес старик.

— Сними, — повторил Пафнутьев. — И выйди погуляй, мы тут побеседуем немного.

Старик действительно оказался не то упрямым, не то капризным — несмотря на то что наручники были сняты, он продолжал держать руки за спиной. Не надо мне, дескать, вашей свободы, перебьюсь. Пафнутьев усмехнулся, и такое ему уже приходилось видеть.

— Садитесь, Сергей Степанович, — сказал он, показывая на стул у стены.

— Спасибо, постою.

— Долго стоять придется.

— Не привыкать.

Пафнутьев молча поднялся, подошел к старику и, взяв его за руку, чуть ли не силой подволок к стулу, усадил, надавив на плечи. Вернувшись к столу, увидел, что старик опять стоит, заведя руки за спину. Смотрел он все так же в окно, будто видеть следователя у него не было никаких сил.

— Так, — Пафнутьев выдвинул ящик стола, вынул оттуда руку, найденную в холодильнике, и положил на стол. Он долго думал, как бы расшевелить старика, заставить хоть что-нибудь сказать, и в конце концов принял решение, может быть, не слишком гуманное, но действенное. Сходив к медэксперту, взял у него руку, которую тот для сохранности обработал какими-то своими растворами.

В кабинете некоторое время стояло молчание. Пафнутьев, сложив руки на столе, смотрел на Чувьюрова сонным своим равнодушным взглядом, а старик, продолжая упорствовать, уставился в окно, на весеннюю капель. Его задержали, когда еще стоял мороз, и оттепель он видел уже из кабинета Шаланды, а теперь вот из этого кабинета. Пафнутьев его не торопил вовсе не потому, что отыгрывал какой-то свой хитрый прием, он понимал, что старик должен сам созреть, что именно неспешность действует на него сильнее всего.

Наконец, не выдержав, старик медленно повернул голову, и тут его взгляд, скользнув по столу, остановился на руке, которую Пафнутьев положил с самого краю, подстелив под нее газету. Старик впился глазами в руку, даже сделал шаг к столу, но остановился. Казалось, ничего в нем не изменилось, но теперь перед Пафнутьевым стоял совершенно другой человек — встревоженный, беззащитный, растерянный. А дальше произошло то, чего Пафнутьев никак не ожидал, — старик подошел к стулу и сел, прижав ладони к глазам. Сквозь корявые пальцы старика просочились несколько слезинок.

— Мы отдали эту руку на экспертизу, — негромко проговорил Пафнутьев. — Хотели узнать, кому принадлежала, кто хозяин… Удалось кое-что прояснить, — Пафнутьев замолчал, давая возможность старику вмешаться. Но тот, не двигаясь, все так же сидел у стены, закрыв лицо руками. — Так вот, выяснилось, что рука эта принадлежала при жизни человеку достаточно пожилому, где-то за семьдесят ему было… Поэтому первоначальное предположение… О том, что вы, Сергей Степанович, являетесь людоедом… Это предположение отпало, почти отпало, — уточнил Пафнутьев. — Стариков не едят. Мясо жесткое.

Старик поднял голову, посмотрел на Пафнутьева мокрыми от слез глазами и, ничего не сказав, опустил голову. И столько было в его глазах обычной человеческой обиды, что Пафнутьев устыдился. Однако деваться было некуда, и он решил продолжать, хотя и не упоминать людоедство. Но тут и сам почувствовал обиду. Так бывает, человек часто обижается на то, что кто-то обиделся на него. В самом деле, чего это задержанный, который на его глазах убил человека, будет обижаться? «В чем, интересно, я перед ним провинился? — обиженно подумал Пафнутьев. — Ни фига, Сергей Степанович. Ты, как я заметил, сохранил в себе некоторые мужские качества, я тоже… Продолжим».

— Руку нашли в холодильнике, где обычно хранятся мясные продукты. В морозильнике. Поэтому и возникла такая версия. И она еще не отброшена. Вы меня слышите?

— Слышу, господин хороший.

— Так вот, господин хороший… — передразнил Пафнутьев. — Мы установили, что этот человек участвовал в войне, был ранен, скорее всего не один раз… Возможно, он был как-то связан с морем, на руке обнаружена наколка, маленький якорек. Сейчас я дал задание многим людям искать остальные части тела. Снег стаивает, и из сугробов появляются многие интересные предметы. Найдут, если, конечно, никто его не съел, этого старого морячка.

— Его звали… Это… Петр Иванович Спиридонов, — проговорил старик несколько смазанно, не отрывая рук от лица. — В Севастополе его ранило.

— Так, — кивнул Пафнутьев, тут же записав имя, произнесенное стариком. — А где он жил?

— Сосед мой… Я в тридцать пятой квартире, а он в тридцать седьмой.

— Ага, — Пафнутьев с трудом воспринимал то, что говорит Чувьюров. Все было как-то смещено, он никак не мог уловить основной стержень, на который нанизывались события последних дней, они для него до сих пор были разрознены, единой картины не складывалось. Хотя какие-то связки наметились, что-то забрезжило, и даже те немногие слова, которые удалось вытащить из старика, позволяли работать дальше. Можно раскрутить Спиридонова — связи, соседи, образ жизни, друзья. Много чего можно. — Возникает естественный вопрос… Каким образом рука Петра Ивановича Спиридонова оказалась в вашем холодильнике? Мы нашли ее именно там, завернутую в газету, среди других продуктов. Как ее туда занесло?

— Подбросили.

— Кто?

— А вот те хмырюги, которых я заколол.

— Следовательно, вы признаете, что закололи обоих? Одного неделю назад, а второго в кабинете начальника милиции? Я правильно вас понял? Вы закололи обоих?

— Да. И продолжал бы колоть, если…

— Хорошо, — Пафнутьев потряс головой — мысли, которые приходили, были настолько бестолковы и бессвязны, что он не мог даже задать сразу нужный вопрос. — Хорошо… Зайдем с другой стороны… Если рука гражданина Спиридонова в холодильнике, где же он сам?

— Далеко, — махнул рукой Чувьюров. — Отсюда не видать.

— Не понял?

— Там уж Петр Иванович, — старик показал рукой в потолок. — Чего тут непонятного… Сами же говорили — ищем остальные части тела. Ищите. Сказано ведь… Ищущий да обрящет.

Задать следующий вопрос Пафнутьев не успел — раздался телефонный звонок.

— Да! — сказал он отрывисто.

— Паша? Шаланда звонит.

— Слушаю тебя внимательно.

— Звоню из автомата. Иначе не могу. Причины знаешь.

— Догадываюсь.

— Значит, так, Паша… Тобой заинтересовались мои клиенты в малиновых пиджаках. Будь осторожен.

— Они тебя маленько потормошили?

— Было дело.

— И ты дрогнул?

— Паша… Если звоню, значит, не очень. Понял? Все гораздо серьезнее, чем тебе кажется.

— Вас понял.

— У меня вопрос… Скажи, старик заговорил?

— И даже очень, — Пафнутьев сознательно говорил невпопад, чтобы Чувьюров не догадался, кто звонит и о чем речь, не нужно ему этого знать.

— Ну что ж, в таком случае я позвонил не зря, — сказал Шаланда. — Если старик заговорил, значит, ты многое знаешь и становишься опасным для пиджаков. Значит, тем более тебе нужно быть осторожным. Береги себя, Паша. И еще… Догадываюсь, что старик сейчас у тебя?

— Да, — кивнул Пафнутьев.

— И его береги.

— Понял. Спасибо. До скорой встречи.

Пафнутьев ожидал, что Шаланда что-нибудь скажет на прощание, но тот, помедлив, повесил трубку. Похоже, он действительно звонил из автомата. Неужели его так плотно обложили, что он не может позвонить из своего кабинета? — озадаченно подумал Пафнутьев и впервые осознал, что и он может оказаться в кольце. Как бы там ни было, пока он жив, пока жив старик, допрос надо провести не откладывая.

— Продолжим, — сказал Пафнутьев. — Руку Спиридонова вам подбросили два амбала в малиновых пиджаках. Я правильно понял?

— Не совсем… — Чувьюров некоторое время сверлил Пафнутьева своими серыми глазами из-под кустистых бровей, словно не решаясь произнести что-то важное. — Они не подкинули мне руку. Они мне ее вручили.

— Это как? — откинулся Пафнутьев на спинку стула.

— Очень просто. Позвонили в дверь, я открыл, они стоят… Вот, говорят, возле вашей двери какой-то предмет валяется, может быть, это вы потеряли. И протягивают мне этот сверток. Я вернулся в квартиру, развернул… Сами понимаете, чуть было не отрубился. Но отошел, рассмотрел повнимательнее. И, конечно, увидел якорек, чего уж там, увидел. И сразу все понял.

— А скажите, — Пафнутьев помялся. — Пальцы найденной руки были сложены в кукиш… Это что-то значит или случайно они так сложились?

— Это надо понимать так, что Петр Иванович мне с того света кукиш посылает… Добить меня этим хотели. А наутро я достал штык и начал его готовить к работе.

— К какой работе?

— Серьезной. Я сделал то, что хотел. Петр Иванович не будет на меня в обиде. Я и за него рассчитался, и за себя.

— В каком смысле за себя?

— Мне не жить, я знаю… Не вы, так они добьют. Для меня это без разницы. Добивайте. Чтоб руки у вас остались чистыми, можете меня даже выпустить… Тогда добьют они. — Чувьюров произнес все это без обиды, без гнева, будто говорил о чем-то само собой разумеющемся. — У них это хорошо отлажено.

— Круто… — Пафнутьев помолчал. Наконец он начал понимать то, что произошло, и, записывая слова старика в протокол, уже знал вопрос, который надо задать, чтобы вся картина происшедшего выстроилась без просветов и неясных пятен. — А что случилось с Петром Ивановичем?

— Вы что, в самом деле не знаете?

— Понятия не имею.

— Убили Петра Ивановича.

— За что?

— Подзадержался он на этом свете, подзатянул с уходом. Вот его и поторопили.

— А вам кукиш от него?

— Да… Намекнули, что и мне пора в дорогу. А я не внял. Не пожелал их намеки понять.

— А штык откуда?

— С войны еще остался, — голос Чувьюрова неожиданно потеплел. — Он был в хорошем состоянии, я его берег. Все-таки память… А тут еще и для дела сгодился. — Старик улыбнулся, и не было в его улыбке ни сожаления, ни раскаяния. Так может улыбаться человек, который, сделав большую тяжелую работу, усталый и спокойный, присел отдохнуть.

— А теперь, дорогой Сергей Степанович, расскажите толком, что произошло, что за всем этим стоит?

— А скажите и вы, мил человек, откровенно… Мне что, расстрел светит?

— Нет, — твердо сказал Пафнутьев.

— Почему? Ведь я сознательно и злоумышленно отправил на тот свет двух молодых здоровых членов общества! — В глазах у старика засверкали озорные искорки.

— А потому, мил человек, — ответил Пафнутьев, — что следствие веду я, я же буду писать и обвинительное заключение. И пока не вижу необходимости предлагать высшую меру наказания.

— Прокурор вас поправит.

— А поправит — будет другой разговор.

— Ну что ж, — Чувьюров вздохнул. — Вы и сами обо всем догадываетесь, но если уж требуется для протокола… Дом наш видели? Сталинской еще постройки. Когда-то он был на окраине города, а сейчас оказался в самом центре. Большие квартиры, высокие потолки, удобное расположение… Хороший дом. И жили в нем люди, которые очень давно, за какие-то свои смешные заслуги, вроде спасения Родины или разгром фашизма, получили там жилье. А сейчас, когда состарились, многим и жить оказалось не на что, поскольку пришли такие счастливые, такие свободные времена, что можно и не питаться вовсе. Пенсии хватает на неделю… И появляются однажды молодые улыбчивые люди, долго извиняются за беспокойство и в конце концов говорят… Петр Иванович, ну что ты, бедолага, маешься? Хочешь жить по-человечески? Без забот и хлопот? Хочешь? Живи. Каждую неделю будешь получать коробку с продуктами, с хорошими продуктами. Штаны прохудились — вот тебе штаны. Шапка протерлась и облезла — бери новую шапку. И пусть твои последние годы будут светлы и веселы. А ты сделай самую малость — завещай нам свою квартиру. И долгих тебе лет жизни. Так примерно говорили очаровательные молодые люди. Подсунули моему Петру Ивановичу какие-то бумаги, подписали какие-то обязательства, договоры составили… Туфта все, липа. Да и эти документы почему-то стали пропадать. То одной не найдет, то другая затеряется…

— А коробки с продуктами? — спросил Пафнутьев.

— Приносили. Все честь по чести. Первый месяц, второй… Полгода… Цветет Петр Иванович, щечки румянцем налились, голосок окреп, сделался бодрым, уверенным. К нему уж другие старички потянулись, дескать, и нам бы так устроиться в жизни. А эти самые молодые да улыбчивые уж тут как тут… Ради бога, говорят, всегда готовы, понимаем ваши жизненные трудности. И опять бумаги, договоры, коробки с кефиром и сосисками, мороженой рыбой да пряниками к чаю.

— А вы, Сергей Степанович, не хотели коробки получать?

— Не хотел. Не хотел — и все. Знаю давно и накрепко — бесплатным сыр бывает только в мышеловках. Признаюсь, была мысль, были колебания, да и Петр Иванович доставал меня с уговорами… А вот что-то в душе стало комом — и ни в какую. Вокруг на площадке уж все договоры позаключали и жили припеваючи, пряниками меня угощали, когда зайду. Да и эти улыбчивые проходу не давали — моя квартира у них как кость в горле… Вся площадка уже, считай, ихняя, можно стены между квартирами рушить, а моя комната как помеха непреодолимая. Потом пошло чудное…

— Что чудное? — негромко спросил Пафнутьев.

— Все они начали умирать…

Пафнутьев замер от напряжения — он совсем недавно слышал эти же слова, произнесенные с таким же выражением. Где? Кто ему их сказал? Прошло еще какое-то время, старик продолжал невеселый свой рассказ, магнитофон исправно записывал каждое его слово, и наконец Пафнутьев вспомнил — Халандовский. Аркаша во время их дружеского застолья произнес эти же слова — все они почему-то умирали. Но тогда речь шла о врагах Бевзлина Анатолия Матвеевича.

— Вы говорите, что все они почему-то умирали… А как они умирали? — спросил Пафнутьев. — Что было причиной?

— По-разному… Двое поехали на дачу и угорели. Так было сказано в заключении. Один утонул. Пошел за грибами и непонятно зачем решил в речке искупаться… Одежда осталась на берегу, а он остался в речке. Старушку из соседнего подъезда машина сшибла. Водитель с места происшествия скрылся, его так и не нашли. Двое исчезли.

— Как исчезли?

— А вот так! Вышли из дому и не вернулись. И никаких следов. И до сих пор. А Спиридонов вот изловчился с того света весточку прислать, напомнил о себе. Еще один вроде бы к родне в деревню поехал. Нет его и нет… Приезжает родня, выясняется — не было его в деревне. Не доехал, видать.

— А улыбчивые?

— А им что? Быстренько оформляют документы, есть у них шустрый такой юрист, все ходы-выходы у него, везде друзья-приятели… И на законных основаниях вступают во владение.

— Так это вы улыбчивых порешили? — спросил Пафнутьев.

— Их, родимых, их, касатиков. Ну что, — старик усмехнулся, — задал я вам работы?

— Разберемся. — Пафнутьев выглянул в коридор и позвал конвоира. — Завтра опять встретимся, Сергей Степанович.

— Бог даст, встретимся… — Чувьюров тяжело поднялся со стула и, заведя руки за спину, протянул их конвоиру для наручников.

* * *

Старика Чувьюрова убили в камере в первую же ночь после его разговора с Пафнутьевым.

Когда он не поднялся утром, на это никто не обратил внимания, лежит старик и лежит. Значит, так ему хочется. Но когда и к баланде он не спустился с нар, кто-то позвал его, кто-то попытался растолкать, и только тогда обнаружилось, что вместо зэка Чувьюрова лежит холодное мертвое тело. Глаза его были раскрыты и смотрели в потолок, руки прижаты к груди, рот полуоткрыт, железные вставные зубы в тусклом свете камеры посверкивали мертво и жутковато.

При первом осмотре никаких видимых причин насильственной смерти не обнаружили. Труп положили на носилки и снесли в тюремный морг. Глаза прикрыли, подбородок подтянули, чтобы придать лицу выражение, приличествующее смерти.

Пафнутьев примчался тут же, едва ему позвонили из СИЗО. Вначале он не мог поверить в случившееся, но, когда перед ним отдернули сероватую простыню и он увидел старика, всякие сомнения отпали.

— Так, — крякнул он потрясенно. — Так… Не уберег я тебя, Сергей Степанович, оплошал. И ведь был звоночек, предупредили меня, — проговорил он вслух.

— Кто предупредил? — спросил начальник тюрьмы, стоявший рядом.

— Свыше был звонок. — Пафнутьев посмотрел на начальника, протяжно посмотрел, тот даже смешался, будто его в чем-то заподозрили. — Так, Сергей Степанович, — снова повернулся к мертвому Пафнутьев. — Одно утешает… Расквитался ты за себя, успел… А я вот оплошал.

— Кто же мог знать, — проговорил начальник.

— Я знал, — жестко сказал Пафнутьев. — Может быть, и ты знал.

— Павел Николаевич! — воскликнул начальник. — Не гневи бога! Не видишь, сердце не выдержало у старика!

— Разберемся, у кого тут чего не выдержало!

И тут же, не покидая здания тюрьмы, выслал машину за экспертом. Тот приехал через полчаса со скорбным своим черным чемоданчиком. Увидев Пафнутьева, поклонился, не протягивая руки, видимо, сознавал, что не всем приятно пожимать руку, которая каждый день с утра до вечера копается в мертвецах.

— Я выполнил вашу просьбу, — сказал ему Пафнутьев вместо приветствия. — Рука принадлежала Спиридонову Петру Ивановичу. Защитнику Севастополя. Преступники известны. Принимаются меры для их задержания, — последние слова он произнес не столько для эксперта, сколько для начальника и еще нескольких человек, которые без дела маячили за его спиной.

— И вы их задержите? — спросил эксперт, подняв к Пафнутьеву свои громадные глаза, напряженно замершие за толстыми стеклами очков. Очки, видимо, были у него не очень хорошего качества, зеленоватые, как в бутылках с плохой водкой.

— В ближайшее же время.

— Вам не трудно будет сообщить мне?

— Я буду счастлив сделать это! — зло ответил Пафнутьев, видя, как за его спиной напряженно прислушиваются к разговору. — А теперь я прошу вас осмотреть… — Пафнутьев помялся, не хотелось ему Чувьюрова называть трупом. — Осмотрите, пожалуйста, этот объект… Может быть, что-то покажется странным.

Медэксперт осторожно подошел к столу, обошел вокруг, всмотрелся в лицо старика. Потом вынул из чемоданчика халат, резиновые перчатки, надел все это и подошел к трупу уже решительнее. Он расстегнул рубаху, осмотрел грудь, шею, потом перевернул его на живот, обнажил спину и тут же хмыкнул, издал какой-то торжествующий звук.

— Не берусь утверждать окончательно, — сказал он, — но у меня, с вашего позволения, складывается такое впечатление, что этот человек был убит.

— Этого не может быть! — воскликнул начальник тюрьмы — молодой, мордатый, с бесконечной уверенностью во всем, что делает и говорит.

— Может, — спокойно ответил эксперт. — Прошу обратить внимание на эту подробность, — он указал резиновым пальцем на небольшое пятнышко ниже лопатки старика. — Мне кажется, что сюда был нанесен удар тонким острым предметом. Удар был направлен в сердце и, по всей видимости, достиг цели.

— Достиг, если уж человек мертв, — проворчал Пафнутьев, рассматривая пятнышко. — Что это могло быть?

— Что угодно… Велосипедная заточенная спица, вязальная спица, длинная стальная игла, тонкая отвертка, которая при обыске всегда может сойти за невинный инструмент… И так далее.

— И каждый может вот так легко и просто убить человека? — почему-то с возмущением спросил мордатый начальник.

— О нет, человека убить непросто. Жизнь его защищена надежно. И сие есть тайна великая, непознаваемая. Чтобы вот так нанести удар, нужны опыт и сноровка. Я бы, с вашего позволения, назвал убийцу профессионалом. Нужны дополнительные исследования, вскрытие, но если мое предположение верно, то удар пришелся в самое сердце, смерть наступила мгновенно, этот человек не мучился, хотя, конечно, некоторые неприятные ощущения ему пришлось перенести.

— О боже! — Пафнутьев с облегчением вздохнул, дождавшись конца этого затянувшегося предположения.

— Сейчас же проведу обыск в камере! — решительно заявил начальник тюрьмы. — Я переверну все! Не то что человека, каждого клопа обыщу!

— Хорошее дело, — согласился Пафнутьев. — Особенно советую заглянуть клопам под мышки.

— А что там может быть? — не понял начальник.

— Запах.

— Какой запах?

— Потеют клопы под мышками. Как и люди… Значит, так, мне нужен список всех, кто был в камере этой ночью.

— Видите ли, Павел Николаевич, дело в том, что у нас там кое-кто сменился с утра… Как бы не вышло накладки…

— Обязательно выйдет, — серьезно произнес Пафнутьев.

— Почему вы так думаете?

— С ваших слов, мил человек, — Пафнутьев невольно закончил разговор словами, которые еще вчера слышал от старика Чувьюрова. Разговаривать с начальником не было никакого смысла, хотя, конечно, список он представит. Может быть, когда-нибудь, когда все прояснится и хоть кто-нибудь останется в живых, вот тогда этот список может и пригодиться. А сейчас… Только очередная страница в уголовном деле и не более того, страница, которую он потом будет пролистывать легко и бездумно, заранее зная, что никаких сведений в ней нет. Так, пустая бумажка.

* * *

Возвращаясь в прокуратуру, Пафнутьев попытался еще раз проговорить самому себе все, что ему стало известно за последние дни. Он отпустил машину с экспертом, а сам пошел пешком.

Весна набирала силу, ручьи становились все более говорливыми, во многих местах появились проталины, запахло корой оттаявших деревьев. Да, наступила весна, все-таки она наступила. Пафнутьев каждый раз всматривался в нее с невольным удивлением. После долгой зимы, после снега и мороза просто не верилось, что деревья снова могут покрыться листвой, что эти корявые, промерзшие, заляпанные городской грязью ветки кустов оживут и вытолкнут из себя клейкие, зеленые побеги. И когда почки показывались из почерневших ветвей, когда они распускались чуть ли не на глазах, он подходил к кустам, касался их пальцами, удивляясь случившемуся чуду…

— Итак, — пробормотал про себя Пафнутьев, надвинув кепку на глаза и сунув руки в карманы. — Итак… Полторы недели назад в подъезде дома убит амбал из фирмы «Фокус». Некий малиновый пиджак, больше центнера живого веса. Спустя неделю в том же доме, в том же подъезде при попытке убить второго амбала задержан преступник, Чувьюров. Задержан и доставлен в милицию вместе с орудием преступления — штыком, заточенным руками умелыми и старательными. При допросе в кабинете начальника милиции Шаланды вышеупомянутый Чувьюров, проявив пренебрежение к человеческой жизни, в том числе и к своей собственной, закалывает второго, еще одного человека, того самого, который и доставил его в милицию. Кошмарная сцена, Шаланда в истерике, а ты, Павел Николаевич, в состоянии, очень близком к такой же истерике.

— Так, — произнес Пафнутьев и перепрыгнул через лужу, которая показалась ему слишком глубокой, чтобы рискнуть перейти ее вброд. — Так… При обыске в доме убийцы Чувьюрова обнаружена человеческая рука, спрятанная в холодильнике. Пальцы вышеупомянутой руки, отделенной от туловища с помощью топора, свернуты в кукиш, что, по утверждению эксперта, есть тайна великая и непознаваемая.

— Так, — на этот раз мысль Пафнутьева прервалась, он вынужден был пропустить мимо мамашу с коляской, в которой отчаянно кричал ребенок. Его пронзительный визг все еще стоял в ушах у Пафнутьева, а он уже излагал события дальше. — Во время допроса Чувьюров над некоторыми тайнами приоткрыл завесу загадочности. Оказывается, существует фирма «Фокус», которая берет у стариков квартиры в обмен на пожизненную заботу о них, в обмен на кормежку, если уж называть вещи своими именами. И некоторые клюнули. Но потом со стариками стали происходить всякие неприятности, клиенты «Фокуса» стали вымирать. Естественно, оставляя свои квартиры, согласно завещанию, опять же «Фокусу». Чувьюров оказался слишком недоверчив, подозрителен и хитер — квартиру свою завещать кому бы то ни было отказался. Это вызвало недовольство «Фокуса», и старик вскоре ощутил давление. В качестве угрозы ему была подброшена рука его соседа Спиридонова. Узнав руку друга, поняв суть угрозы, Чувьюров не испугался, а, наоборот, наточив свой военный штык, вышел на охоту. Охота оказалась удачной, он насмерть заколол двух человек, тех самых, которые, собственно, и пытались его запугать рукой мертвеца…

— Так, — на этот раз Пафнутьев остановился перед красным светофором и, щурясь на яркое весеннее солнце, терпеливо пережидал поток машин. Когда вспыхнул зеленый свет, он оглянулся и, убедившись, что водители тоже увидели зеленый, двинулся через улицу. — Старик Чувьюров убит в камере предварительного заключения, куда был доставлен по распоряжению одного придурка по фамилии Пафнутьев. Этого придурка люди добрые предупредили, чтобы он пуще глаза берег Чувьюрова, чтобы принял все меры по охране старика от всевозможных случайностей. Однако врожденная придурковатость Пафнутьева перешла все мыслимые границы. В результате он лишился обвиняемого, обвинителя, свидетеля и единственной своей надежды на то, что удастся распутать дело. Придурок ты, Пафнутьев, и нет тебе другого имени. Истинно придурок.

Пафнутьев плюнул с досады в ближайшую лужу, его кулаки в карманах куртки побелели от напряжения. За поворотом показалось здание прокуратуры, и он замедлил шаг, чтобы успеть договорить себе все, что ему стало известно.

— Так, — крякнул Пафнутьев, все еще досадуя на самого себя. — При обыске у Чувьюрова найдена фотография странной девицы необыкновенной привлекательности и, не побоимся этого слова, красоты. Фотография сделана в фотоателье, которое взлетело на воздух сразу же, как только там побывал твой человек, Павел Николаевич. А сотрудница фотоателье, вызвавшаяся помочь твоему человеку, с тяжелыми травмами и ожогами доставлена в больницу, откуда выйдет не скоро и далеко не в столь блестящем состоянии, в каком пребывала до этих печальных событий. Как выяснилось в результате тщательного и настойчивого расследования, снимок сделан для рекламы интимных услуг. И тут же стало известно нечто озадачивающее — портрет красавицы заказала фирма «Фокус», следовательно, поместила в газете и оплатила рекламу опять же фирма «Фокус». Не нужно быть слишком уж проницательным, чтобы сообразить — интимные услуги населению оказывает все та же фирма. А если принять к сведению, что всего за несколько дней расследования, Павел Николаевич, ты имеешь двух зарезанных, труп в камере предварительного заключения, взрыв в ателье, убийство в кабинете начальника милиции, искреннее предупреждение твоего лучшего друга Халандовского, человека далеко не чужого в криминальном мире города, панический звонок от начальника милиции Шаланды, то возникает вопрос… На кого ты вышел, уважаемый Павел Николаевич? На кого бочку катишь? На кого зуб имеешь? Содрогнись, Павел Николаевич, содрогнись и повесь себе пистолет на одно место, пока не поздно.

С этим решением и вошел Пафнутьев в свой кабинет. Заперев дверь, он снял с себя пиджак, достал из сейфа пистолет в ременной упряжи и влез в кожаные петли, расположив кобуру под мышкой. Подвигал плечами, находя для пистолета наиболее удобное место, надел пиджак.

В этот момент в дверь постучали.

— Да! — крикнул Пафнутьев и только тогда вспомнил, что дверь заперта. Он тут же открыл ее — на пороге стоял Андрей.

— Всегда рад! — Пафнутьев пожал парню руку. — Что нового?

— Павел Николаевич, скажите… Вы спросили у Чувьюрова о том снимке, который мы нашли при обыске? Из-за которого фотоателье взорвали?

— Нет, — быстро ответил Пафнутьев, направляясь к своему столу. — Забыл.

— Надо бы спросить, Павел Николаевич… Это все упростит.

— Невозможно. Нет старика. Помер.

— Как помер? — не понял Андрей.

— Насильственной смертью. — Пафнутьев сел в кресло и потер ладонями лицо. — Да, Андрюшенька, у нас чрезвычайное происшествие. Сегодня ночью в камере предварительного заключения убит Чувьюров Сергей Степанович. Ударом иглы в сердце.

— Кто? — спросил Андрей, присаживаясь у стены.

— Не знаю. Наверное, и не узнаю. В камере семнадцать человек, все в равных условиях, всех можно подозревать. Все будут колотить себя кулаками в грудь и обижаться на мою подозрительность. На всякий случай велел составить список тех, кто был в камере, но надежд немного.

— Как быть со снимком?

— Зацепил он тебя?

— Дело не в этом… Пострадал человек, который пытался мне помочь… Я должен отработать.

— Отрабатывай. Телефон у тебя есть, в газете указан.

— Нет у меня телефона, Павел Николаевич. — Андрей помолчал. — Эта фотография безымянная. Поднимет трубку совсем не тот человек, который на снимке. Это, так сказать, обобщенный образ. Только Чувьюров мог сказать, кто именно на фотографии.

— Тоже верно, — согласился Пафнутьев. — Эта женщина наверняка имеет к старику какое-то отношение. Пройдись по квартирам, поспрошай — кто на фотографии? Это один ход. Или позвони по телефону, который указан в газете, скажи, что хочешь говорить именно с этой женщиной и ни с какой другой. Третий ход…

Закончить Пафнутьев не успел — в дверь протиснулась физиономия Худолея и, уставившись в глаза Пафнутьеву, замерла в ожидании — как, дескать, дальше быть?

— Входи, — сказал Пафнутьев.

— Представляете, Павел Николаевич, — возбужденно начал Худолей, приближаясь к столу разновеликими своими шагами, — включаю я вашу пленку, а в голову мне в этот момент приходит совершенно потрясающая мысль о том…

— Остановись! — Пафнутьев поднял руку. — Я догадываюсь, о чем была эта мысль. Тебе каждый раз приходит в голову одна и та же мысль. Во всяком случае, последние лет десять-пятнадцать.

— И это вы говорите мне?! — Худолей прижал красноватые ладошки к хилой своей груди и так обиженно заморгал глазами, что смотреть на него не было никаких сил.

— Виноват, — сказал Пафнутьев. — Согласен, у тебя бывают разные мысли. Очень отличающиеся одна от другой. Правда, об одном и том же.

— О чем же? — спросил Худолей, бесстрашно уставившись Пафнутьеву в глаза.

— Да все о том же… Ладно, замнем для ясности. Ты же знаешь, за мной не заржавеет.

— Павел Николаевич! Я всегда верил, всегда в моей душе теплилась надежда! Когда я думаю о вас, все мое существо…

— Слушаю тебя. Очень внимательно слушаю.

— Значит, так… Я прослушал пленку, которую вы мне дали, и понял все, о чем там говорится.

— Слава тебе, господи! — вырвалось у Пафнутьева.

— Не спешите, Павел Николаевич, произносить такие жестокие слова, не спешите. Я расшифровал треск набираемого телефона. Вас, конечно, интересует, какой номер набрал злоумышленник? Ему не удалось замести следы. Когда дело попадет к эксперту Худолею, все уловки бесполезны и тщетны. Вот номер, по которому звонил злодей некоему Борису Эдуардовичу, — и Худолей, приблизившись к столу, положил на стол кассету и небольшой листок бумаги с цифрами. На Андрея он взглянул с нескрываемой горделивостью — вот так, дескать, надо работать.

— Удалось, значит, — пробормотал Пафнутьев.

— Вы сомневались?! — взвыл Худолей и на этот раз обернулся к Андрею, ища сочувствия.

— Родина тебя не забудет, — сказал Пафнутьев деловым тоном, давая понять, что разговор окончен.

— Надеюсь. — И Худолей, холодновато окинув взглядом кабинет, вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Наступил момент, которого Пафнутьев ждал, которого опасался, но который тем не менее поторапливал. Пора было объявить противнику, что он принял вызов и готов к схватке. Здесь важно было не заявить о себе преждевременно, не сорваться. Но для того чтобы напрямую выйти на фокусника, как выразился Андрей, нужны были сильные козыри, а их не было. Взорванное ателье, старик, убитый в какой-то камере, — этим их не возьмешь. И фотография в газете не может быть козырем. Пока в более выигрышном положении сами фокусники — они потерпевшие, они потеряли двух человек, и правосудие не смогло достойно покарать кровавого маньяка.

Но знал Пафнутьев и не один раз испытывал надежный прием — не надо давить, уличать, обвинять. Достаточно поинтересоваться, напомнить о себе, простовато и неуклюже, глуповато и безобидно. И не вытерпит противник, не сможет сохранить спокойствие и невозмутимость — обязательно покажет зубки, коготки, торжествующе и хищно сверкнет глазками. Не подводил еще Пафнутьева этот простенький прием, да никого он никогда не подводил и не мог подвести, поскольку выверен веками, поскольку великий народ, прошедший через тысячелетия, освятил этот прием своим характером, нравами, привычками, сделал формой общения как с друзьями, так и с врагами, как с начальством, так и с подчиненными. Хороший прием, в любую секунду он позволял и проявить твердость, и слинять, когда к этому вынуждают обстоятельства. И Пафнутьев, глядя на ряд цифр, написанных неуверенной, подрагивающей рукой Худолея, уже прикидывал будущий разговор, и струились, струились в его сознании вопросы-ответы. Опыт, какой-никакой умишко, сохранившаяся непосредственность позволяли Пафнутьеву худо-бедно предвидеть события, содержание предстоящих разговоров, результаты будущих допросов.

Когда Пафнутьев взглянул на Андрея, тот подбадривающе кивнул, вперед, дескать, Павел Николаевич.

— Ни пуха! — сказал он.

— К черту! — и Пафнутьев набрал номер. Гудки пошли какие-то разноголосые — все ясно, телефон с определителем, и хозяин кабинета уже пытается вспомнить номер, вспыхнувший на табло. Не вспомнит, потому что Пафнутьев звонил ему первый раз.

— Да! — раздалось наконец в трубке басовито и напористо.

— Здравствуйте, — произнес Пафнутьев улыбчиво.

— Слушаю вас! — собеседник не пожелал принять благодушный тон.

— Простите, я хочу поговорить с главой фирмы «Фокус».

— Слушаю вас!

— Это Борис Эдуардович? — терпеливо спросил Пафнутьев, прекрасно сознавая, какое раздражение он вызывает там, в неведомом ему кабинете.

— Да! Что вам угодно?

— Еще раз простите… Скажите, пожалуйста, как ваша фамилия?

— Шанцев.

— Вас беспокоит Пафнутьев. Наверное, вы меня не знаете?

— Впервые слышу.

— Пафнутьев Павел Николаевич… Запишите, пожалуйста, вполне возможно, что это вам пригодится.

Вязкая настойчивость Пафнутьева сделала свое дело. Борис Эдуардович Шанцев на том конце провода понял, что не станет случайный человек говорить столь бесцеремонно, а если ведет себя вот так, значит, есть у него на то основания.

— Записал.

— Теперь должность… Начальник следственного отдела прокуратуры.

— А! — радостно закричал Шанцев. — Павел Николаевич! Господи! Есть у меня ваш телефон, есть все ваши данные… Я сам собирался звонить вам, хотел пригласить к себе для разговора!

— И я хотел пригласить вас к себе для разговора, — улыбнулся Пафнутьев в трубку. — Давайте встретимся, если уж наши желания совпадают. А? Приходите завтра с утра, Эдуард… Простите, Борис Эдуардович! Сможете?

— Уезжаю, Павел Николаевич! Простите великодушно! Никак не смогу!

— Надолго?

— Неделя, полторы… Дела… А тут еще двое погибших… Это такая трагедия для всего нашего коллектива… Мы в ужасе! Можете поверить? Остановилась вся работа. Только и разговора… Отличные были ребята, Павел Николаевич! Остались семьи, малые дети, юные жены… Что делать — ума не приложу! Если уж в нашем городе такой разгул бандитизма… Голова идет кругом! До чего дошло — престарелые ветераны берутся за ножи! Что же будет завтра?! Кстати, когда суд? Ведь ему же расстрел положен, не меньше!

— Не будет расстрела, — тихо обронил Пафнутьев.

— Пожизненное?

— И пожизненного не будет.

— Почему?! Павел Николаевич?!

— Помер старик. Этой ночью в камере помер, — последние слова Пафнутьева были ловушкой. Нужно было обладать настоящим талантом актера, чтобы ответить непосредственно и легко. Человеку, непричастному к кровавым событиям последних дней, человеку совершенно постороннему это сделать нетрудно — он может и замолчать, и ужаснуться, и воскликнуть что-нибудь заурядное. Но человек, хоть как-то замешанный в преступлении, все-таки должен обладать особыми способностями, чтобы вывернуться и не выдать себя неуместным словом, тоном, замечанием. И, похоже, Шанцев обладал ими в полной мере.

— Помер? — воскликнул радостно. — Свершилась, значит, кара небесная?

— Свершилась, — кивнул Пафнутьев разочарованно — Шанцев из подготовленной западни сумел выскользнуть.

— От чего помер?

— Бог его знает… Сердце, наверное.

— Неужели у такой сволочи может быть сердце? — спросил Шанцев с нескрываемой ненавистью, и только после этих слов к Пафнутьеву вернулась его обычная настороженность, а то уж больно ласков был его собеседник.

— Повидаться бы, Борис Эдуардович.

— Зачем? О чем говорить будем, Павел Николаевич?

— Мне непонятно, почему Чувьюрову так хотелось убить именно ваших ребят.

— А что тут непонятного — маньяк. Умом старик тронулся. Крыша поехала.

— И дело закрыть?

— Конечно!

— Так не бывает. Чувьюров не показался мне сумасшедшим.

— А мне показался! — брякнул Шанцев и этим допустил ошибку.

— Вы были с ним знакомы?

— Я сужу по его действиям, Павел Николаевич, — назидательно произнес Шанцев, и Пафнутьев понял, что легкой победы не будет. — Уж если он в кабинете начальника милиции за нож хватается, о чем говорить? Маньяк, он и есть маньяк. Поступки непредсказуемы, поведение злобное, сознание сумеречное. Человек явно опасный для общества. Удивляет меня во всей этой истории только одно — почему его не изолировали раньше? Раньше надо было к психам посадить.

— Видимо, не сочли нужным, — вяло проговорил Пафнутьев, понимая, что эту схватку проигрывает. Позиция Шанцева оказалась достаточно надежной. С налету, с повороту его не возьмешь, тут нужна подготовка основательная, обкладывать его нужно, как медведя в берлоге. — А вам не кажется странным, что Чувьюров совершает одно убийство, затем через неделю пытается совершить второе и в обоих случаях жертвами оказываются сотрудники фирмы «Фокус»?

— Нет, Павел Николаевич, не кажется! — твердо заявил Шанцев, не задумавшись ни на секунду. — Он ведь по дурости своей или по болезни, называйте как хотите, заранее был обречен на разоблачение, поскольку орудовал в собственном подъезде. И мои ребята жили в этом же подъезде. Чувьюров не считал нужным даже следы заметать! Он не просто маньяк, это злобный, сутяжный, завистливый тип. Сейчас таких развелось столько, что их уже давно пора прореживать! Ребята прилично одеты, пострижены, ухожены… А маньяки, вроде этого Чувьюрова, зубами от зависти скрежещут, когда видят молодых, здоровых, красивых, модно одетых… Вот он и выбрал их, чтобы добиться социальной справедливости! Он же всю жизнь за справедливость боролся и так увлекся к старости, что уже не мог остановиться. Вы согласны со мной, Павел Николаевич?

— Знаете, мне ничего не остается, как признать вашу правоту. Все это звучит убедительно.

— Ну вот! — обрадовался Шанцев. — А вы говорите — расследование! Закрывайте дело, Павел Николаевич! Не морочьте себе голову. Кстати, вы знаете, чем занимается наша фирма?

— Приблизительно.

— Мы ремонтируем квартиры. Мы очень хорошо ремонтируем квартиры. На европейском уровне! Дубовые полированные двери, перепланировка комнат, испанская плитка, итальянский кафель! Не поверите, но мы даже в обычных хрущевских домах камины ставим!

— Не может быть! — восхитился простодушный Пафнутьев.

— Могу доказать. Знаете как? Скажу, хотя вы можете мои слова истолковать как угодно… Так вот, мы готовы отремонтировать вашу квартиру. Да!

— Разорите, — засомневался Пафнутьев.

— Ничуть! Плата будет чисто символическая. Даже вашей зарплаты хватит.

— Вы знаете, какая у меня зарплата?

— А! — отмахнулся Шанцев. — Представляю. К тому же вы расплатитесь иначе… Вы пообещаете мне, что, показывая квартиру, будете всем своим друзьям говорить, кто такое чудо сотворил, как этих чудесников найти, где они находятся. А эти чудесники — мы!

— Фокусники, — невольно вырвалось у Пафнутьева, и он тут же пожалел об этом.

— Что? — не понял Шанцев.

— Да так, сорвалось… Вы назвали себя чудесниками, а я добавил — фокусники. От названия фирмы.

— Но не иллюзионисты, Павел Николаевич! — расхохотался Шанцев. — Все, что мы делаем, — грубо и зримо, как сказал поэт! Вы принимаете мое предложение?

— Надо бы с женой посоветоваться, — промямлил Пафнутьев.

— Тоже хорошее дело, — согласился Шанцев.

Пафнутьев догадался — это были завершающие слова, сейчас шеф «Фокуса» произнесет нечто прощальное.

— Я рад, что позвонил вам, — опередил его Пафнутьев.

— Звоните, Павел Николаевич! Будем дружить квартирами, если можно так выразиться.

Пафнутьев произнес в ответ нечто совершенно бестолковое и с облегчением положил трубку.

Впечатление от разговора осталось тягостное. Ни в чем не дрогнул его собеседник, ни в чем не прокололся, не выдал себя. И взятку предлагает не робея — уверенно и напористо. Потому что это уже не взятка, а естественная и единственно правильная форма общения. Но его совет закрыть дело и забыть о случившемся прозвучал как жесткое, неприкрытое требование. Да, это было его условием. Закрывай дело, Павел Николаевич, и поехали дальше. Жизнь продолжается. Наслаждайся немецкими дверями, испанской плиткой, итальянским кафелем. Короче, балдей на доброе здоровье.

— Крепкий орешек? — подал голос Андрей, понявший состояние начальства.

— Ты знаешь, похоже, у нас с тобой таких еще не было. Представляю, каков у него шеф, если этот в шестерках ходит.

— А шеф-то может оказаться и попроще.

— Не думаю, Андрюша, не думаю. Знаешь, в чем его сила? Он вписался в нынешнюю систему ценностей. Он не борется с общественной моралью, он ей служит. Соответствует. Больше того — он нужен. И знает это. Он хорошо это усвоил.

— А мы, Павел Николаевич? Мы нужны нынешнему обществу?

— Я в этом не уверен, — негромко проговорил Пафнутьев. — Я не уверен в этом, Андрюша, — повторил он. — Может быть, нас держат или, лучше сказать, нас содержат только для того, чтобы создать видимость некоей борьбы с преступностью, вроде бы озабоченности. Мы похожи на декоративных собак. Лежит такая собака на диване, ухоженная, причесанная, с бантиком на шее… Может гавкнуть на кого-нибудь, может нерасторопного гостя за пятку схватить, но не больно, играючи, чтобы напомнить о себе, чтобы о ней не забыли, когда кости со стола сгребать будут. Так примерно.

— Что же делать?

— Делать свое дело. Тихо, спокойно, изо дня в день, изо дня в день, изо дня в день. Иногда и комнатная собака может в горло вцепиться. Если, конечно, ее довести до такого состояния.

— Вцепимся? — спросил Андрей с улыбкой.

— Я уже вцепился. Уже не смогу разжать зубы, даже если мне этого и захочется. У меня их судорогой свело, — проговорил Пафнутьев, не разжимая зубов, будто их и в самом деле свело намертво.

Часть вторая

Купите девочку!

Крутой мужик был Шанцев Борис Эдуардович, достаточно крутой. Ничто в жизни его не удивляло, не озадачивало, все ему было ясно раз и навсегда. Не потому что был глуп или слишком уж прост, нет-нет. И образование в свое время получил, что-то педагогическое, и по спорту прошелся, медали до сих пор болтались в его квартире на самых видных местах, и кубки стояли на книжном шкафу, посверкивая хромом, никелем, бронзой. Оставив спорт, Шанцев за несколько лет погрузнел, потяжелел, но сохранил в движениях и живость, и быстроту. Если возникала неприятность — Шанцев ее устранял и знал твердо, что все средства для этого хороши. Если же появлялся человек, который мешал, значит, он должен исчезнуть с его пути. Нет человека — нет проблемы, как сказал однажды очень умный человек.

Лишенный всяких сомнений и колебаний, Шанцев был постоянно уверен в себе, готов к общению дружескому и открытому. Однако же, если человек не ценил такого к себе отношения, пренебрегал Борисом Эдуардовичем или, еще хуже, начинал мешать и строить козни, Шанцев искренне огорчался, но ненадолго, ровно настолько, сколько требовалось времени для устранения невежи. Способ устранения не имел ровно никакого значения — его можно было разорить, сделать калекой, вообще убрать с лица земли. И в этом случае не было у Шанцева колебаний. Жизнь, которая установилась вокруг, убеждала его в том, что иначе поступать просто невозможно. А раз нет выбора, то нет и угрызений.

Поговорив с Пафнутьевым и весело положив трубку, Шанцев придвинул к себе папку, чтобы заняться текучкой, уже перевернул несколько страничек, как вдруг почувствовал, что не может отдаться делу легко и увлеченно. Что-то его тяготило, что-то мешало радоваться жизни и упиваться работой.

Шанцев еще пошелестел бумагами — договоры, деловые предложения, какие-то рекламные листки… Но снова что-то его отвлекло. Он с удивлением прислушался к себе. Постарался вспомнить, что произошло в этот день, что выбило его из колеи и лишило привычной уверенности. Перебрал всех посетителей, которые за день побывали в его кабинете, перебрал телефонные звонки, доклады и наткнулся наконец на недавний разговор с Пафнутьевым. И что-то щелкнуло в нем, что-то вспыхнуло, еле слышный звоночек подсказал — здесь!

Захлопнув папку, Шанцев встал и подошел к окну. Белые жалюзи из тонких пластинок позволяли увеличивать, уменьшать количество света в комнате — Шанцев любил, когда света много, когда кабинет залит солнцем, поэтому жалюзи были открыты в небо, но при всем старании невозможно было заглянуть в кабинет с улицы, из окон соседних домов.

— Пафнутьев, — проговорил Шанцев вслух. — Что-то не нравишься ты мне, Пафнутьев… Не так ты со мной говорил, как-то вот не так…

Прошло еще какое-то время, и Шанцев понял, что Пафнутьев говорил с ним несерьезно, дурачился, вроде подыгрывал, а он, Шанцев, вертелся как вошь на гребешке, потешая следователя. Да, он его отшил, отказался от встречи, но Пафнутьев не выглядел удрученным. Похоже, его даже устраивало течение разговора.

Шанцев уже достаточно много знал о Пафнутьеве, навел справки по своим каналам, сделал запросы. Все эти сведения вписывались в их разговор, не противоречили ему, а все-таки какую-то занозу он чувствовал. Угрозы? Нет, угроз не было. Просьбы? И здесь все чисто, Пафнутьев ни о чем не просил. От ремонта квартиры не отказался, но и не принял предложения. С женой, мол, надо посоветоваться. О чем? Нужен ли ремонт? Ремонт всегда нужен, а советоваться можно лишь о том, где взять деньги.

Значит, не принял Пафнутьев предложения?

Значит, затаил недоброе?

Значит, надо принимать меры.

И Шанцев, не колеблясь, поднял трубку.

— Анатолий Матвеевич… Повидаться бы.

— Есть проблемы? — раздался голос молодой и напористый. Даже нетерпеливость прозвучала в этом коротком вопросе.

— Могут быть. Дело в том, что…

— Приезжай.

И тут же гудки отбоя.

Шанцев скривил гримасу, изображающую примерно такие слова: «Вот так-то, брат, учись…» И тут же поднялся, окинул стол быстрым взглядом и вышел из кабинета. Секретарша, светлая девчушка с большими ясными глазами, вопросительно посмотрела на него.

— Сегодня больше не буду.

— Хорошо, Борис Эдуардович.

Проходя мимо, Шанцев остановился на секунду, наклонил голову девушки, отвел в сторону волосы с затылка и осторожно поцеловал ямочку. И, не добавив больше ни слова, вышел, подмигнув секретарше уже от двери.

Банк Бевзлина занимал два верхних этажа двенадцатиэтажного здания. Попасть на эти этажи можно было только с помощью лифта, у которого дежурили два молодца с короткими черными автоматами. Они проверяли всех, кто приближался к лифту. Рядом стоял столик с телефоном, и если сверху не поступала команда пропустить того или иного человека, увидеть Бевзлина у него не было никакой возможности. Хотя оба охранника прекрасно знали Шанцева, иногда приходилось пропускать его наверх по нескольку раз на день, но документы они проверяли каждый раз все с той же старательностью, если не сказать, подозрительностью. Они словно догадывались, что кто-то мог замаскироваться под этого человека и обмануть их. Как-то Шанцев, торопясь, решил пройти мимо охранников, но тут же наткнулся на короткий ствол автомата. С тех пор он больше не пытался упростить правила, введенные Бевзлиным.

Поднявшись на двенадцатый этаж, Шанцев прошел в конец коридора и снова уперся в автоматчика. Проверив его документы, тот пропустил Шанцева за железные двери, обитые кожей. За ними начинались апартаменты Бевзлина — короткий коридор с несколькими дверями по обе стороны.

— Здравствуйте, Борис Эдуардович, — приветствовала его секретарша без улыбки. — Входите, — она не дала ему возможности произнести ни единого слова, сразу ответив на все возможные вопросы.

— Здравствуй, Надя. Что хорошего в жизни?

— Ничего.

— Да? — удивился Шанцев. — Что так?

— А вы знаете что-то хорошее в жизни? Поделитесь.

— А весна?

— Весна — это для общего пользования.

— Вообще-то да, — согласился Шанцев. Он избегал затягивать разговоры с секретаршей Бевзлина, чувствуя, что та его переигрывает. Последнее время появилась в ней какая-то жесткость, холодность. Впрочем, Шанцев знал причину этих перемен.

Бевзлину было где-то около тридцати. Порывистый, улыбчивый, готовый весело рассмеяться самой непритязательной шутке, он казался еще моложе. Люди, не очень близко его знающие, полагали, что у него постоянно приподнятое настроение. Увидев входящего Шанцева, Бевзлин отодвинул бумаги, поднялся и, пока тот закрывал за собой дверь, успел пересечь половину просторного кабинета, залитого солнечным светом.

— Привет, Шанец! — приветствовал он его, протягивая сухую узкую ладонь. — Жив?

— Местами.

— Возникли проблемы?

— Пока нет, но возможны…

— Правильно. Проблемы надо устранять до того, как они возникли, до того, как они проявили свою силу и власть. — Бевзлин сел в кресло у окна. — Присаживайся, — рядом стояло такое же кресло. — Хочешь выпить? — он указал на бутылку с минеральной водой.

— Воздержусь, — Шанцев осторожно опустился в кресло, уже этим выражая уважение к хозяину и признавая его первенство. Хотя смертельно хотелось ему просто упасть на мягкое податливое сиденье и провалиться в него до самого пола.

Бевзлин выглядел беззаботным, смешливым, его белые зубы сверкали, глаза светились участием, легкая свободная одежда создавала впечатление молодости и уверенности. Но Шанцев знал, хорошо знал, насколько все это далеко от истинного Бевзлина. А впрочем, нет, он и истинный был такой же, смешливый и легкий в поведении, но это не мешало ему принимать решения, которые не то чтобы оказывались жестокими или безжалостными, просто они были нечеловеческими. Он не обладал качествами, которые принято ценить, — сочувствием, готовностью помочь или хотя бы понять. Бевзлин не умел прощать, не то чтобы не хотел, не умел. Его решения были быстры и правильны, но опять же с точки зрения робота, который выбирает наиболее рациональный путь, не считаясь ни с чем, кроме конечного результата.

— Говори, Шанец… Слушаю.

— Этот старик, который зарезал двух наших ребят…

— Я уже принял меры. Его нет.

— Знаю… Следователь доложил.

— Следователь? Он наш человек?

— Не думаю.

— Мешает?

— Пока нет… Но может.

— Помочь убрать?

— Рановато… Пока он ничего не сделал. Но заинтересовался. Его человек работает в домоуправлении… Выясняет, какие квартиры кому принадлежали, с каких пор, на каком основании.

— Ишь ты! — не столько возмутился, сколько изумился Бевзлин. — Любознательный, значит?

— Да. Очень. Дело еще вот в чем… Он успел раскрутить старика. И теперь, вполне возможно, знает гораздо больше, чем ему положено.

— Шустрый, значит? Наш пострел везде поспел? — весело спросил Бевзлин. — Сказано, давно сказано, еще в Библии… Знания рождают скорбь. Чем больше знаний, тем больше скорби.

— Хорошая мысль, — согласился Шанцев.

— Ты с ним разговаривал?

— Да.

— Он как, поддающийся?

— Мне показалось, что с ним можно договориться… Но слава у него дурная.

— Патриот?

— Энтузиаст. Фанатик.

— Законы уважает?

— Не всегда… Иногда не прочь все законы послать подальше и сделать, как сам считает нужным.

— Это же прекрасно! Значит, наш человек!

— Сомневаюсь, Толя… Сомневаюсь.

— Кто его окружает?

— Есть жена…

— Хороша собой?

— Достаточно хороша.

— Лишить жены. Хотя бы на время. Эти следователи очень привязчивы, они страшно переживают, когда лишаются детей, жен, любовниц… Есть кто еще?

— Друг, директор гастронома…

— Хороший гастроном?

— Ничего… В порядке заведение.

— Купи его. Не нужен ему гастроном. Перебьется.

— Есть парнишка… Помощник, юный друг, как говорится.

— Пусть исчезнет! — рассмеялся Бевзлин. — Для начала. Тебя что-то смущает?

— Толя, послушай меня… Я навел справки об этом Пафнутьеве. Крутой мужик, оказывается. Он побывал в хороших переплетах…

— Круче нас с тобой? — радостно удивился Бевзлин. — Неужели такое возможно?

— Не круче, конечно…

— Но где-то рядом? — подсказал Бевзлин. — Слушай меня, Шанец. Если он крутой, но не наш — убрать. Если крутой, но наш — приблизить, нагрузить работой, поощрить. Ведь он начальник следственного отдела? Хорошо бы на этом месте иметь своего человека, а?

— Хорошо бы, — согласился Шанцев.

— Значит, так… При малейшем сомнении — убирай. Без следов. По нашему законодательству, если есть труп — есть убийство, если трупа нет, то и убийства нет. Помочь? — Бевзлин улыбнулся белозубо, широко.

— Справлюсь. — Шанцев прекрасно понимал, что за предложением помощи скрывается обыкновенное подзуживание, подзадоривание, которое не будет продолжаться слишком долго. Бевзлин хочет убедиться — действительно ли он справится или же ему придется помогать. Знал Шанцев — дорого обходится помощь Бевзлина, слишком дорого для любого, кто на нее соглашается.

— Еще… Он знает только о старике и обо всем, что с ним связано? Больше он ничего не знает?

— Я подробно с ним поговорил. Ни малейшего намека на остальное не было. Он бы дал понять. Очень уж хотелось ему прищучить меня… Нет, он бы не удержался.

— Хорошо. Приму меры. Но основное лежит на тебе. Вопросы есть?

— Вопросов нет.

— Будь здоров, дорогой друг! — весело рассмеялся Бевзлин и, легко, пружинисто поднявшись из кресла, протянул Шанцеву узкую ладонь.

* * *

Андрей не сразу понял, что с ним происходит. Какая-то непривычная раздраженность сменялась неуверенностью; уже вернувшись вечером домой, он неожиданно спохватывался, одевался и выходил в весенний город. Мать смотрела на него озабоченно — она тоже не понимала, что с парнем. Отшагав по улицам час-полтора, Андрей возвращался, молчаливый и сосредоточенный, быстро принимал душ и ложился спать, так и не обронив ни слова.

— У тебя все в порядке? — спросила как-то мать, не выдержав тягостного его состояния.

— Конечно, нет, — улыбнулся Андрей. — Разве может быть у человека все в порядке? Так не бывает.

— Что-то тебя водит, Андрюша…

— Поводит-поводит и перестанет, — успокоил он мать и, коснувшись рукой ее плеча, ушел в свою комнату. И только там, наткнувшись взглядом на фотографию женщины, он как бы встряхнулся. И понял, что дело в ней, в этой красавице со строгим, печальным взглядом, обнаженной грудью и распущенными волосами. Андрей взял портрет в руки, всмотрелся в ее лицо, глаза и вдруг осознал, что, никогда не видя ее живой, смертельно по ней соскучился, что хочет ее видеть.

Так бывает — замкнутая жизнь рождает в юных душах желания, на первый взгляд странные, хотя на самом деле ничего столь уж удивительного не происходит — женщина понравилась Андрею настолько, что он, похоже, влюбился. Ну что ж, влюбляются в актрис, в актеров, дело обычное. И письма пишут, и в любви объясняются, и встречи назначают. Да что там письма — с собой, случается, кончают, в петлю лезут от неразделенной любви к какому-нибудь экранному красавцу, к какой-нибудь эстрадной диве с длинными ногами и чулочками в сеточку. Было, все это уже было, и Андрей, волею судьбы своей непутевой оказавшийся в следственном отделе прокуратуры, прекрасно это знал, сталкивался, как говорится, по месту работы.

Если бы дело касалось только служебных его обязанностей, Андрей давно бы разыскал красотку и доставил бы ее к Пафнутьеву в наилучшем виде. Но он понимал, что начинается нечто личное, и уверенности его или, скажем, служебной бесцеремонности явно не хватало. Несколько вечеров он всматривался в газетный снимок, залитый кровью непутевой фотографички Вали, всматривался в телефонный номер, напечатанный под снимком, и наконец понял, что позвонит. Не сможет не позвонить.

В красавице на снимке Андрей чувствовал какой-то надлом, не может быть у этой молодой девушки благополучной, спокойной жизни. По глазам было видно, что пережила она передряги, что доставалось ей крепко, что и при съемке грудь она обнажила чуть ли не сцепив зубы.

Может быть, Андрей все это додумывал, но знал он и то, что фантазии возникают не сами по себе, что-то за ними стоит или кто-то за ними стоит, невидимый и могущественный, что и мысли приходят к человеку не случайные — что-то вызывает их из глубин мозга. А уж если появилась в его жизни эта женщина, пусть призрачно и неосязаемо, — не случайно и это. Что-то будет, что-то должно у него с ней произойти.

Несколько месяцев общения с мудрым китайцем не прошли для Андрея зря. Не только ударам тот его научил, не только спокойствию, но и еще кое-чему, что не имело названия, — Андрей стал иначе относиться к жизни вообще и к своей собственной жизни в частности. Китаец вложил в него некое равнодушие к исходу, спокойное безразличие к уходящему времени — оно все равно уйдет, его не остановить. И еще китаец убедил его в чудной мысли, с которой Андрей долго не мог согласиться: если что-то случилось, то иначе и быть не могло, что любое событие готовится некими силами, именно для этого события подбираются люди, выжидается время, создаются обстоятельства. На это могут уйти годы и годы, и, наконец, когда все готово, когда все готовы, вспыхивает некая искра, и событие взрывается. А простаки руками всплескивают — боже, как это удивительно, как неожиданно и странно!

А иначе и быть не могло.

Такое отношение к жизни утешало и обессиливало, давало уверенность и понимание того, что от тебя мало зависит, что свершить тебе удастся только то, для чего ты предусмотрен, предназначен, но сделаешь ты это в любом случае, какие бы помехи ни стояли на пути. И не удастся тебе, как бы ты ни юлил, уклониться от той роли, ради которой тебя извлекли из небытия, вытолкнули на ярко освещенную сцену жизни. Поэтому будь спокоен, уверен и послушен обстоятельствам.

Еще раз проговорив себе все это, еще раз согласившись со всем этим, Андрей набрал номер телефона, который был указан в газете. Разговор получился настолько непривычным, диким, что он несколько раз порывался бросить трубку, но какая-то сила удерживала его, и он продолжал разговаривать с женщиной, поднявшей трубку.

— Здравствуйте, — сказал Андрей несколько скованно, поскольку не знал, с кем он говорит.

— Здравствуй, мой милый, — услышал он ласковый, с хрипотцой, голос. — Вот наконец-то ты и позвонил!

— Простите, — Андрей смешался, — вы, наверное, меня с кем-то путаете, я звоню первый раз.

— Тебя как зовут, любимый мой?

— Андрей…

— Я так и знала, мой мальчик… Тебе нравится имя Наташа?

— Да, нравится…

— Вот и зови меня Наташей. Как я ждала тебя, как я о тебе мечтала, ты не представляешь! Положи руку мне на грудь… Подожди, я сниму этот дурацкий лифчик… Вот сейчас положи… Тебе нравится моя грудь? Она совсем юная… Осторожней, ты можешь уколоться о сосок… Ты в рубашке?

— Д… да…

— Я помогу тебе снять ее… Ты чувствуешь, как я расстегиваю пуговицы одну за другой? Теперь я сдергиваю с тебя рубашку и забрасываю в угол — нам она будет только мешать… О, если бы ты знал, как волнует твое тело! Ты сильный, ты молодой и красивый… Ты чувствуешь прикосновение моей груди, скажи, чувствуешь?

— Чувствую, — пробормотал Андрей, не зная, как выкрутиться из дурацкого положения, в котором оказался. Голос женщины был настолько искренним и взволнованным, что он невольно поддался гипнозу и, кажется, в самом деле ощутил прикосновение сильных, упругих сосков.

— А теперь помолчи, не говори ничего… Я расстегну пряжку твоего ремня, и моя рука скользнет к тебе, в твою темноту, в твою густоту… Ладно? Тебе так хорошо? Ты чувствуешь мою ладонь… Как там хорошо… О, какой он у тебя… Я коснусь его осторожно, возьму в руку, сожму ладонью… О, — женщина застонала, и Андрей, не выдержав, бросил трубку.

Некоторое время он сидел молча с колотящимся сердцем и лишь через несколько минут стал приходить в себя. Он с удивлением обнаружил, что пуговицы на его рубашке расстегнуты, что и ремень, его брючный ремень из толстой кожи, висит свободно, пряжка отброшена…

— Ни фига себе, — пробормотал он и начал спешно приводить в порядок рубашку и брюки. Только сейчас он понял, по какому телефону позвонил, куда попал, с кем разговаривал, на чьи чары так неосторожно поддался. Это был телефон бюро интимных услуг. Ну что ж, у них там наверняка есть определитель номера, и вскорости надо ожидать счет за доставленное удовольствие.

Но звонок раздался уже через минуту.

— Да! — отрывисто сказал Андрей.

— Ну что, мой мальчик, тебе было хорошо со мной? — спросил тот же голос с хрипотцой.

— Да, спасибо, — пробормотал Андрей. — Я могу задать вопрос?

— Слушаю тебя, любимый!

— Меня интересует женщина, изображенная на снимке в газете… Я бы хотел поговорить с ней.

— Она тебе понравилась? Считай, что это была она. Позвони мне как-нибудь, ладно? Меня зовут Наташа, не забудь, Андрюшенька. У тебя совершенно потрясающее тело, а твои соски я готова целовать всю ночь…

— Я тоже! — Андрей положил трубку, поняв, что так он ничего не добьется. Пафнутьев предложил ему другой путь, более короткий, надежный и не столь авантюрный. Да и дешевле — на подобных звонках можно запросто разориться.

* * *

Уже вечерело, когда Андрей вышел из дому. Солнце село, и лужи на асфальте тут же затянулись легким хрупким ледком. Ледяные иглы как бы пронзали лужи из конца в конец и посверкивали в свете уличных фонарей. Большой дом, облицованный керамической плиткой, был недалеко, Андрей добрался до него пешком за пятнадцать минут. За это время у него сложился план действий. Надо пройтись по тому подъезду, в котором жил старик, причем выбирать квартиры, в которых обитали еще прежние хозяева, знавшие старика.

Положив фотографию в наружный карман куртки, чтобы она была под рукой, Андрей вошел в подъезд, сверив по своему списку, составленному в домоуправлении, какие квартиры ему требуются. Поколебавшись, нажал кнопку звонка на первом этаже. Дверь долго не открывали, в квартире слышалась возня, будто там готовились к отражению нападения, и наконец густой мужской голос произнес из-за двери:

— Кто?

— Андрей.

— Какой Андрей?! — Его настороженно рассматривали в глазок, явно ожидая какой-то пакости.

— Хороший Андрей.

— А чем докажешь?

Подумав, Андрей вынул из кармана фотографию и поводил ею перед глазком. Человек за дверью наверняка ничего не увидел, но дверь приоткрыл. Правда, совсем немного да еще подстраховавшись стальной цепочкой. Это был громадный детина в растянутой тельняшке и штанах на резинке. Из-за его спины выглядывала женщина со спутанными волосами, а уже у ее подола посверкивали детские глаза.

— Ну? — сказал мужик.

Андрей молча показал фотографию.

— Порнуха? — спросил мужик, смягчаясь. — Снимки продаешь? Почем? — он протянул руку.

— Ищу эту красавицу… Ты не на грудь смотри, ты в глаза ей смотри. Она бывала в этом доме. В этом подъезде. Узнаешь?

— Грудь вроде знакомая, — ухмыльнулся мужик. — Где-то я видел эту грудь, может быть, даже в руках держал…

Договорить он не успел — кудлатая женщина с неожиданной силой и решительностью отодвинула его в сторону, выхватила у Андрея снимок, всмотрелась в него и тут же протянула обратно.

— Надька, — сказала она. — Надька Чувьюрова. Отец ее живет здесь на два этажа выше… Замели недавно за попытку убийства.

— А она?

— Одного поля ягода.

— Так, — Андрей даже не заметил, как в затруднительных случаях стал произносить словечко Пафнутьева «так». — А вы давно ее видели?

— Не живет она здесь. Съехала.

— А она…

— Не бедствует. В мехах ходит, в «Мерседесах» ездит, шампанское пьет. Сама видела. Вот тебе крест! — и женщина яростно перекрестилась, с силой тычась пальцами, собранными в щепотку, в лоб, в плечи, в живот.

— И вы можете сказать…

— Могу. Холостая. От ребенка избавилась. То ли сунула кому-то на прокорм, то ли еще что сотворила… У нас вон в мусорном ящике недавно младенца нашли. Вынули — еще дышал. Потом помер. Не выдержал, бедолага, суровых жизненных условий.

— Чего не выдержал? — Андрей чувствовал, что теряет нить разговора, что рыжекудрая тетка явно опережает его по скорости произнесения слов.

— Жестокого обращения. А кто выдержит? Ты выдержишь? И я не выдержу. И он не выдержал. В целлофановом мешке нашли. Мешок фирменный, Алла Пугачева на нем изображена в лучшие свои годы, еще когда пела и плясала, а не якшалась с этим мохнатым… Как его… Каркающая у него фамилия…

— А Надежда…

— Чувьюрова? Надежда умирает последней, — произнесла тетка странные слова и расхохоталась, показав желтоватые пеньки зубов. — Не пугайся, пошутила. В соседнем подъезде есть квартира, семьдесят первая. Там живет ее подруга… Та еще подруга, но ты не пугайся. Дуй к ней, может, повезет. Как в песне поется… Пусть кому-то повезет, а кому-то нет. Тебе повезет, ты везучий.

— Вы так думаете?

— Колдунья я. Понял? Могу приворожить, сглаз снять, порчу навести… И беру недорого. Можно натурой. Ну как? Сговоримся?

— Если прижмет — приду, — улыбнулся Андрей.

— Жду! — и колдунья с грохотом захлопнула дверь перед самым его носом.

Подруга Надежды Чувьюровой оказалась не столь подозрительной, впрочем, причина того, что она сразу открыла дверь, могла быть и в другом — ей нечего было бояться, квартира была почти пуста, а сама она недостаточно хороша, чтобы внешние данные могли причинить ей в жизни какие-то неудобства. Широко распахнув дверь, она отступила в глубину коридора и сказала, почти не взглянув на Андрея:

— Входите.

И он вошел, проследовал вслед за женщиной в комнату.

— Вы, наверное, от Нади? Это она вас прислала?

— Можно и так сказать, — Андрей мучительно пытался найти нужные слова, но женщина поняла свою ошибку и насторожилась.

— Вы кто?

— Меня зовут Андрей, — он улыбнулся почти как в прежние годы — смущенно и доверчиво. Надо же, улыбка подействовала. Значит, что-то в нем осталось живого, значит, не все еще вымерло в нем.

— Не сразу, но я догадалась, что вы из других… — она помялась. — Вы немного не такой.

— Обычно приходят другие?

— Скажите же наконец, кто вы и что вам нужно? — женщина улыбнулась, пытаясь смягчить жесткость своего вопроса. Она была светлой, с гладкими короткими волосами, смотрела чуть исподлобья, может быть, потому, что была слегка сутуловата. Впрочем, сутуловатость ее была скорее не в фигуре, а от незначительности в жизни, это тоже придавливает.

— Я ищу Надю, — сказал Андрей.

— Вы ее друг?

— Честно говоря, я хотел бы стать ее другом… Мы познакомились как-то… Совсем недавно… Она показала этот дом, но как-то невнятно, дескать, вот мой дом…

— Она здесь не живет, — сказала женщина, и Андрей похвалил себя за осторожность — он ведь не сказал, что Надя здесь живет, нашел какие-то обходные слова.

— Я поспрашивал соседей, они мне и посоветовали заглянуть к вам.

— Ко мне?!

— Да, женщина одна направила к вам. Зайдите, говорит, в семьдесят первую квартиру.

— Не представляю даже, кто мог вам такое сказать? — она с явной подозрительностью посмотрела на Андрея.

— Она назвала себя колдуньей и предложила даже приворожить кого-нибудь, если, конечно, мне очень нужно. Причем согласилась плату взять натурой…

— А! — рассмеялась женщина облегченно — ее сомнения разрешились легко и просто. — Рыжая-кудлатая? — спросила она, хохоча.

— Точно! — кивнул Андрей. — Я еще подумал, что если мне совсем тяжко будет, пусть приворожит…

— Она приворожит! Она вам такое приворожит, что ни один священник никакими молитвами не поможет. Мы обходим ее десятой дорогой.

— Она и в самом деле что-то может?

— Знаете, может, — женщина быстро взглянула на Андрея — не смеется ли он над ней. — Как-то вышла утром на работу, встречаю ее во дворе. Зыркнула на меня и прошла мимо. Потом окликает… Подхожу, она и говорит… Не ходи, говорит, сегодня никуда. Отсиди дома. Беда над тобой кружит. Закройся, говорит, на все замки, выключи телефон и сиди.

— И вы послушались?

— Конечно, нет! Но в троллейбусе у меня сумочку срезали. Денег там не было, а вот серебряные серьги, кольцо, кулон… Все ахнулось. Да вы садитесь! — спохватилась женщина и указала Андрею на диван. — Пришла на работу, а у нас секретарша заболела… Начальник велел отпечатать какой-то документ, а я не там запятую поставила. А запятая очень принципиальной оказалась — в десять раз завысила какие-то показатели. Схлопотала выговор. Пришла домой, а квартира водой залита. У нас воду отключали, а я оставила кран открытым. Такие дела.

— Простите, как вас зовут? — спросил Андрей.

— Света. Хорошее имя? — Во взгляде, в голосе, во всем поведении хозяйки Андрей ощущал беззащитность, она как бы постоянно хотела получать подтверждение, что правильно говорит, правильно себя ведет, что в ней самой нет ничего смешного.

— Хорошее, — кивнул Андрей. — У меня, правда, с этим именем связаны печальные воспоминания, но имя хорошее.

— Девушка ушла? — сочувствующе улыбнулась Света.

— Ушла.

— Вернется, — успокоила женщина.

— Не вернется. Погибла.

— Ой, простите, ради бога! — она прижала ладони к груди. — Я такая дура! Не обижайтесь, ладно?

— Не буду, — улыбнулся Андрей и вдруг остро и явственно почувствовал, что лучшего момента не подвернется. — Вы дадите мне хотя бы телефон Нади?

— Конечно, — засуетилась Света. — Вам домашний или служебный?

— Да любой… Дайте оба, где-нибудь да найду.

И Света простодушно набросала на клочке подвернувшейся газеты два номера телефона. Андрей взял, всмотрелся в них, убедился, что все цифры внятны, и, сложив клочок бумаги пополам, сунул его в карман.

— Может быть, отсюда и позвоните? — предложила Света. — Она в «Фокусе» работает, здесь недалеко.

— Что вы! — испугался Андрей. — Да я два часа буду собираться, вокруг телефона ходить и думать, чего сказать… Спасибо, — сказал он, поднимаясь. — Раз уж так получилось, раз уж мы и про колдовство поговорили, и про чудеса всякие… Дайте мне и свой телефон, чего не случается, скоро Восьмое марта… Поздравлю.

— Поздравьте, — и Света набросала на той же газете свой номер. Она замялась, и Андрей понял причину — все складывалось так, что и он должен был оставить свой номер, но не мог он этого делать, а давать ложный не решился, это было бы уже слишком.

— Обязательно позвоню, — заверил он уже из коридора. — Проверьте краны! Вдруг опять открыты.

— Уже ученая! — улыбнулась Света. — Всего доброго, — и она закрыла за ним дверь. Услышав скрип засова, Андрей усмехнулся про себя — чего стоит такая осторожность, если хозяйка открывает дверь по первому же звонку.

Выйдя из подъезда, Андрей поторопился подальше уйти от этого чреватого дома, где так быстро и разнообразно мрут старики, где на лестницах люди охотятся друг на друга с отточенными кинжалами, где живут колдуньи, предупреждающие людей о троллейбусных кражах, но не в состоянии предвидеть смертоубийство, где дочки работают в тех самых фирмах, сотрудников которых убивают их отцы, а в холодильниках лежат мерзлые руки мертвецов, которые тянутся к живым и, самое страшное, дотягиваются, все-таки дотягиваются.

* * *

Пафнутьев давно заметил странную закономерность, с которой он сталкивался при каждом расследовании, — до какого-то момента дело, кажется, топчется на месте, добытые сведения не связываются, не соединяются в одну картину, свидетели поют каждый на свой голос, ни в чем не подтверждая друг друга, а документы, которые удается добыть, чуть ли не рискуя жизнью, выглядят совершенно чужими и ненужными.

Помня об этом, Пафнутьев терпел, стараясь не делать поспешных выводов. Он знал, что будет невинный телефонный звонок или придет по почте пустая вроде бумажка, брякнет новое словечко свидетель — и все соединится, свяжется в единый узел, из которого нельзя будет выдернуть ни единой нитки. А до этого момента надо просто работать, посылать запросы, звонить, допрашивать, совать свой нос во все дыры, куда он только может протиснуться.

И воздастся.

Ищущий да обрящет — эти слова знал и Пафнутьев, верил в их справедливость. Не догадываясь о том, он был согласен с Бевзлиным — знания рождают скорбь. Но понимал эту мысль иначе — чем больше он узнает о преступлении, тем больше подлости и злодейства перед ним открывается. Но был готов к этому, зная, что в его работе иначе не бывает. В конце концов, он добивается от людей не признания в любви, не описания красот земных или небесных, он добивается все новых и новых подробностей об убийстве, насилии, мести…

Стоя у окна и глядя в темнеющее весеннее небо, Пафнутьев не думал об этом, надо быть дураком, чтобы постоянно думать о чем-то важном и возвышенном. А поскольку Пафнутьев круглым дураком все-таки не был, то думал он о том, что вечером, когда уже нет солнца, начинают замерзать лужи и потеплее одеваются прохожие, что в этой прохладе и синеве сильнее чувствуется весна. Так, наверное, острее ощущаешь холодноватый поцелуй в синих сумерках, нежели жаркий и обильный во время шумного застолья…

— Ну, ты даешь, Павел Николаевич, — пробормотал он пристыженно, осознав, какие шальные мысли вдруг полезли из него при первых проявлениях весны. — Что же, Павел Николаевич, попрет из тебя, когда травка зазеленеет?

И тут прозвенел звонок.

Пафнутьев удивился, потому что рабочее время закончилось, по делу звонить никто не станет, разве что произошло нечто чрезвычайное. Да и задержался он в кабинете случайно, уже давно должен был выйти из прокуратуры.

Звонила Вика, звонила жена, к которой он до сих пор испытывал какую-то робкую влюбленность. Вика же если не робела перед Пафнутьевым, то жила с непреходящим удивлением, озадаченностью: «Ну и откололи мы с тобой, Паша, номер, когда расписались всем на удивление, ну и откололи… Гаси свечи!»

— Паша? — голос ее был встревоженным.

— Слушаю вас внимательно, — проговорил Пафнутьев, узнав жену. — Говорите. Следственный отдел прокуратуры к вашим услугам.

— Кончай, Паша… Звоню из универмага, автомат сейчас отключится, а у меня больше нет жетонов.

— Говорите, — повторил Пафнутьев.

— Паша, наверное, я ни фига не понимаю в ваших прокурорских делах, но тут вот какое дело… Один тип предлагает купить девочку…

— Что купить?

— Не что, а кого… Девочку. Хорошенький такой ребеночек, я посмотрела, и просит недорого… Может, взять? За три бутылки водки отдает, а, Паша? Паша, ты меня слышишь?

— Хорошо тебя слышу, — ответил Пафнутьев.

— Что же ты молчишь?!

— Думаю.

— Давай, только не слишком долго…

— А то что?

— Перехватят девочку! Тут многие интересуются, уже толпа собралась.

— Толпа или очередь?

— Не отвлекайся, Паша. Думай.

— Ну что ж, если перехватят… Сами сделаем.

— Это все, что ты можешь сказать?

— Значит, так… Буду через семь минут. Держи этого хмыря под прицелом. Не отпускай. Начнет смываться, иди за ним. До конца. Чтобы знала, где его берлога.

— Поняла, — успокоенно сказала Вика, убедившись, что Пафнутьев все понял правильно и решение принял вполне соответствующее событию.

— Поторгуйся, может, за две бутылки уступит. Третью Худолею отдам.

— А если уступит, брать?

— Бери, но его подзадержи. Спроси, что она ест, в какие часы, когда писает, когда какает.

Пафнутьев мог бы, конечно, послать и Андрея, и кого-нибудь из оперативников, мог бы подключить Шаланду — тот сумел бы быстрее добраться к универмагу, но что-то остановило. Андрей и оперативники отпали сразу, их просто не было на месте. А вот подключать Шаланду поостерегся. Не нравился ему последнее время Шаланда, поплыл, каким-то размазанным выглядел. Похоже, фокусники крепко его достали.

Уже через минуту после того, как Пафнутьев положил трубку, он быстро шел по двору к дежурной машине. Распахнув дверцу, упал на сиденье и еще до того, как захлопнул дверцу, успел выдохнуть одно слово:

— Универмаг.

— Может быть, стоит заправиться, у нас…

— Универмаг!

Водитель поперхнулся от резкого слова и только тогда в полной мере оценил настроение Пафнутьева — сощурив глаза, поигрывая желваками, он смотрел прямо перед собой, и сосредоточенность его была настолько полной, что не было у него времени повернуть голову, чтобы взглянуть на водителя.

— Дуй на красный! — сказал Пафнутьев, увидев впереди вспыхнувший желтый.

Машина резко рванула вперед, к тому же водитель для подстраховки еще и сирену включил. Перекресток они проскочили перед самыми радиаторами устремившихся на зеленый свет машин. Раздался истеричный визг тормозов, но это уже сзади, это уже в прошлом.

— Что-то серьезное? — спросил водитель.

— Да.

Ответ Пафнутьева был настолько короток и отрывист, что водитель не решился задавать следующие вопросы и лишь еще прибавил скорость.

— Вот так, — одобрил его Пафнутьев. — Пусть знают, кто в городе хозяин.

— А кто в городе хозяин? — усмехнулся водитель.

— Я.

Юные охламоны, усевшись в мягкие кресла иномарок и почувствовав под задницами трехсотсильные моторы, взялись обгонять на оживленных улицах и справа, и слева, подрезая и подсекая. Старые водители, выросшие в других условиях, усвоившие другие законы дороги, матерились, видя это безрассудство, и невольно, сами того не замечая, усваивали волчьи законы дороги, а опыт позволял им выделывать номера куда круче, чем могли только вообразить эти молодые владельцы страны.

Водитель Пафнутьева тоже был не чужд новых веяний и, помня о том, что он все-таки работник прокуратуры, а его шеф — начальник следственного отдела, ощущал даже некоторую безнаказанность. Да что там некоторую, он был уверен в полной безнаказанности, особенно если рядом сидел Пафнутьев. И за те три минуты, которые они мчались по главной улице, по проспекту имени Карла Маркса, поставил на место не один «Мерседес», не одну «Вольву». Обнаглевшие качки с тяжелыми и выбритыми затылками лишь злобно визжали и гудели вслед пафнутьевской «Волге».

— Останови у гастронома! — приказал Пафнутьев.

— А универмаг…

— Гастроном.

Машина резко остановилась как раз напротив главного входа в гастроном Халандовского. Пафнутьева здесь все знали, и он надеялся не потерять слишком много времени. Подойдя к винному отделу, он улыбнулся по-свойски полной женщине в белом кокошнике, стоявшей у прилавка.

— Алла! Я тебя приветствую!

— А Халандовского нет… Он сказал, что…

— Три бутылки водки!

— Нам завезли вчера такой товар, Павел Николаевич! Вы умом тронетесь.

— Я уже тронулся! Три бутылки водки, и подешевле. И побыстрее. — Пафнутьев вел себя не так, как обычно, и озадаченная женщина молча поставила на прилавок поллитровки.

— Аркаше привет! — успел выкрикнуть Пафнутьев и, подхватив бутылки, побежал к выходу. — Универмаг! — снова сказал он водителю, бросив бутылки в багажник.

— Я вижу, и в самом деле намечается что-то серьезное? — ухмыльнулся водитель.

— Да, дорогой, да! — Пафнутьев не стал ничего объяснять. Сейчас ему было не до таких тонкостей, как проницательность водительской мысли.

Приблизившись к универмагу, водитель снизил скорость и вопросительно посмотрел на Пафнутьева.

— Медленно вдоль тротуара, — сказал он. — Где-то здесь должна быть Вика… Может быть, ты ее заметишь.

— А вон она! У второй колонны… Она увидела нас.

«Волга» прижалась к тротуару и остановилась. Вика была уже рядом. Глаза ее возбужденно блестели. Не дожидаясь, пока Пафнутьев выберется из машины, она сама распахнула дверцу.

— Опоздали? — спросил Пафнутьев.

— Здесь он! Пошли быстрей!

И Пафнутьев, выйдя из машины, зашагал вслед за Викой, которая легко заскользила сквозь толчею людей. Пафнутьев не был так увертлив, поэтому просто раздвигал толпу плечом, стараясь не потерять Вику из виду. Вскоре они наткнулись на сгусток, люди здесь стояли гораздо плотнее и неподвижнее. В центре стоял подвыпивший детина. Расслабленно улыбаясь, он держал в руках запеленатого ребенка. Причем держал как-то странно — ребенок оказался лицом к толпе, а не к мужчине. Кто-то возмущался, кто-то хохотал, прицениваясь, продавец терпеливо отвечал, что, дескать, за бутылку ребенка не отдаст, а вот за три бутылки хоть сию минуту.

Пафнутьев протиснулся вперед, постоял, рассматривая не столько ребенка, сколько развеселившегося мужика. Протянув руку, отогнул белую простынку, закрывавшую часть лица младенца.

— Чего смотришь? Хорошая девочка! Бери, пока отдаю!

— А здорова? — спросил Пафнутьев.

— Как лошадь! — заверил мужик, вызвав беззлобный смех в толпе.

— И прививки сделаны?

— Какие прививки?

— Слушай… Я собаку покупаю, и то мне показывают свидетельства о прививках. А тут человеческий все-таки детеныш…

— Не нравится — не бери, — и мужик отвернулся от Пафнутьева к людям, которые, как ему казалось, уже настроены были купить девочку. А Пафнутьев, ох, этот хитрый и дурной, ленивый и проницательный Пафнутьев, с обычным своим не то сонным, не то заспанным лицом, не отставал от мужика, тянулся за ним, опасаясь, что тот может попросту скрыться.

— Ладно, беру, — сказал Пафнутьев, потянув мужика за рукав.

— Расчет сразу, — быстро повернулся тот.

— Пошли к машине, там у меня водка…

— А где машина? — насторожился продавец.

— Да вот же она! — Пафнутьев показал на «Волгу», крыша которой поблескивала в свете вечерних фонарей.

— «Волга»? — медленно произнес мужик. — Черная?

— Я тебе не машину предлагаю, а водку! — резко сказал Пафнутьев. — Так что, договорились? Или как?

— Тут одна баба приценивалась, — мужик в растерянности пошарил глазами по толпе.

— Моя баба приценивалась! — заверил его Пафнутьев. — Вот она… Вика, скажи ему, что ты берешь детеныша!

— Да, мы вместе, — подтвердила Вика, и только после этого мужик неуверенно двинулся к машине. Чтобы окончательно успокоить продавца, Пафнутьев подвел его к багажнику, прошел к водителю за ключом.

— Выйди, — успел прошептать он. — Захвати наручники. Будем брать… — и уже с ключом вернулся к багажнику. — Вика! — обернувшись, он нашел взглядом жену. — Бери ребенка, а то у него руки заняты.

Пафнутьев откинул крышку багажника, и мужик увидел внутри несколько бутылок. Он успокоился окончательно и с облегчением отдал ребенка Вике. А Пафнутьев с туповатым выражением лица наклонился к багажнику, взял в руки две бутылки водки и протянул их мужику. Тот простодушно потянулся к ним, а едва его пальцы сомкнулись на поллитровках, водитель, вынырнувший откуда-то сбоку, защелкнул наручники.

Некоторое время мужик, ничего не понимая, стоял с бутылками в руках и с наручниками на запястьях. Наконец он сообразил, что произошло. Выпустив бутылки, он грохнул ими об асфальт и, развернувшись, бросился бежать. Пафнутьев не пошевелился, только в последний момент, когда мужик повернулся к нему спиной, он легонько подсек его, заведя носок правой ноги за левую. И продавец всем телом грохнулся о гранитные блоки бордюра. Скованные наручниками руки не позволили ему опереться, и он ткнулся лицом в асфальт. И тут же с обеих сторон стали Пафнутьев и водитель. Не поднимаясь, мужик посмотрел в одну сторону, в другую и, убедившись, что шансов у него нет, начал, покряхтывая и постанывая, подниматься. Сначала он встал на четвереньки, потом на колени и лишь после этого смог распрямиться. Вся его решимость, все непокорство были подавлены, и он, кажется, смирился со своей участью.

— Прошу! — сказал Пафнутьев, распахивая перед ним заднюю дверцу машины.

— Влип, значит, да? — пробормотал мужик недоуменно.

— Немножко, — успокоил его Пафнутьев, легонько подтолкнув к машине.

— Надо же, влип, — не переставал удивляться мужик. — На ровном месте, средь бела дня…

— С кем не бывает, — произнес Пафнутьев утешительные слова. — Не переживай, все утрясется… Жизнь продолжается.

— Это, конечно, да… Но уже без меня, — задержанный сел на заднее сиденье, и Пафнутьев тут же захлопнул дверцу. Водитель, дотянувшись, опустил кнопку запора.

Вика с ребенком расположилась впереди, сам Пафнутьев уселся рядом с задержанным.

— Поехали к нам, — сказал Пафнутьев водителю. — Послушаем этого господина, а там уж будем решать, что с ним делать. Казнить или миловать… Ты где ребеночка-то взял? — повернулся он к мужику.

— Где взял, там уж нет, — ответил тот, вытирая выступившую на лице кровь.

— Ловкач, — усмехнулся водитель.

— Нашел, — сказал задержанный, спохватившись, дошло до него, что здесь ерепениться не следует, надо бы сбавить обороты.

Через несколько минут машина въехала во двор прокуратуры. Пафнутьев подождал, пока задержанный выберется, и тут же повел его в свой кабинет, наказав, чтобы Вику с ребенком водитель отвез домой.

— Прошу! — повторил Пафнутьев, распахивая дверь кабинета. Поколебавшись, мужик вошел вовнутрь, опасливо огляделся. Пафнутьев включил свет, задернул шторы, поставил перед столом стул и показал рукой, садись, дескать.

— Это куда ж я попал на ночь глядя? — мужик продолжал озираться по сторонам.

— Докладываю, — сказал Пафнутьев, усаживаясь за стол и вынимая бланки протокола допроса. — Ты находишься в городской прокуратуре. Перед тобой начальник следственного отдела Пафнутьев Павел Николаевич. Это я, получается. Ты задержан при попытке продать ребенка по явно завышенной цене — за три бутылки водки. Объясни мне, пожалуйста, как это все понимать?

— Что понимать? — угрюмо спросил задержанный.

— Хорошо, зайдем с другой стороны… Кто ты есть?

— Человек… А что, не видно, что ли? Человек, — повторил мужик, видимо, и сам в этом уверившись.

— Сомневаюсь. Но это, как говорится, мои личные проблемы — сомневаюсь я или нет.

— Это уж точно.

— Тебя как звать-то? — спросил Пафнутьев доверительно.

— Михаил.

— А по батюшке?

— И по батюшке я тоже Михаил.

— Михаил Михайлович… Красиво звучит. А фамилия?

— Вам-то зачем?

— Ну ты даешь! — воскликнул Пафнутьев. — Я назвался, как положено… И должность свою скрывать не стал, и фамилию… А ты вроде как не родной… Ну?

— Самохин.

— Должность?

— Сантехник.

— Хорошая работа, — одобрил Пафнутьев, занося данные в протокол.

— Это чем же она вам так понравилась?

— Ну как… Во-первых, очень нужная. Без сантехника жизнь в городе остановится через три дня.

— Это уж точно.

— Заработать опять же можно, правильно?

— Бывает, — Самохин пожал плечами.

— На нескольких работах можно устроиться, частной деятельностью заняться… И потом надо быть мастером в своем деле. Все эти винтики, краники, прокладочки, все эти червяные передачи… А сейчас у людей появилась испанская сантехника, итальянская… Темный лес!

— Это уж точно. — Самохину, видимо, понравилось, что о его работе отзываются так уважительно, с таким знанием дела. — А вы что же, тоже сантехником работали?

— Почему работал? — возмутился Пафнутьев. — Я и сейчас работаю. Каждый день что-нибудь ломается, то в квартире, то здесь, в прокуратуре… Не звать же вашего брата… Разорите!

— Это уж точно! — усмехнулся Самохин.

— Документы при себе есть? — неожиданно спросил Пафнутьев.

— Что? — Самохин не мог так быстро переключаться с одной темы на другую. — А, документы… Не знаю, — он поднял скованные наручниками руки и снова уронил их на колени.

— Что ж, мужик ты свирепый, боюсь я тебя, снимать наручники погожу… — Пафнутьев вышел из-за стола и приблизился к Самохину. — Обшарить тебя надо…

— Если надо — обшарьте. Только денег при мне нет.

— Перебьюсь, — ответил Пафнутьев и, пробежав пальцами по карманам, извлек удостоверение, затертое, залитое чем-то жирным и липким, что тем не менее подтверждало его подлинность. Была там и фотография владельца. Торжественный, при галстуке, в белой рубашке, но самое главное — Самохин. И тут же были указаны его фамилия, имя, отчество. Пафнутьев убедился, что тот не соврал. — Где работаешь, господин Самохин?

— Ладно, начальник… Допрашивать — допрашивай, а чего обзываться? Не надо меня оскорблять.

— Как же это я тебя оскорбил? — удивился Пафнутьев.

— Какой я тебе господин? Издеваетесь?

— А как же тебя называть?

— Товарищем называйте, гражданином… Можно и Мишей. — Самохин улыбнулся.

— Ладно, — согласился Пафнутьев. — А мама тебя как в детстве звала?

— Да ну, — застеснялся Самохин, — Мих-Мих… Так она звала, царство ей небесное.

— Где работаешь, Мих-Мих?

— Семнадцатое домоуправление.

— Кем?

— Говорил же, сантехником.

— Ребенка там спер?

— Нет. Какие дети в домоуправлении? Там другого добра навалом.

— А где?

— Сколько мне светит?

— Сколько… — Пафнутьев подумал, посмотрел в окно, пожевал губами. — Года три — это точно. А если у тебя еще и слава дурная, то все пять.

— Это что такое — дурная слава?

— Раньше сидел?

— Сидел.

— Значит, слава у тебя дурная. Готовься пять лет отсиживать.

— Многовато…

— Согласен. Но тут от меня ничего уж не зависит.

— Зависит, — упрямо повторил Самохин. — Все от тебя зависит. Не надо мне мозги пудрить. Может, договоримся, а?

— Согласен, — ответил Пафнутьев, не задумываясь ни на секунду. — Готов поторговаться. Что ты предлагаешь?

— Я отвечаю на все ваши вопросы, а вы отпускаете меня на все четыре стороны, — твердо заявил Самохин. — По рукам?

— По ногам, — ответил Пафнутьев и набрал номер Шаланды. Тот оказался на месте. Что-то странное происходило в последнее время с Шаландой — он не торопился домой, никуда не торопился, стараясь подольше задерживаться в кабинете. — Пафнутьев беспокоит!

— Чем могу? — сдержанно произнес Шаланда.

— Ты в самом деле чем-то можешь?

— Не понял? — обиделся Шаланда.

— Слушай меня, Шаланда… По твоей службе не было сообщения о пропаже ребенка?

— Какого ребенка? — не понял Шаланда.

— Двуногого. И руки у него тоже две. Два уха, два глаза… Ну, было сообщение?

— Сколько лет ребенку?

— Года нет. Похоже, ему и месяца нет.

— Совсем крошка? — заулыбался Шаланда, но тут же опять сделался серьезным. — Не было.

— Но мимо тебя такие вещи не проходят?

— Никогда!

— Рад был слышать тебя, Шаланда! — и Пафнутьев положил трубку. Но тут же снова поднял ее и набрал номер телевизионных новостей. Был у них там верный человек, который иногда брал на себя смелость посылать в эфир сообщения, позарез необходимые Пафнутьеву. Иногда это были рискованные сообщения, иногда откровенно провокационные, но каждый раз за ними стояли интересы очередного расследования. Валентин Фырнин когда-то работал в Москве, но времена изменились. В журналистике понадобились другие люди — шустрые, наглые, без всяких там угрызений, сомнений, колебаний. И Фырнин оказался не ко двору. Выгнали Фырнина из редакции. Пафнутьев перетащил его в свой город, запихнул на телевидение и получил надежного соратника и собутыльника.

Тайный агент Пафнутьева оказался на месте. Он и не мог не оказаться, поскольку через полчаса должны были выйти новости.

— Валя? — вкрадчиво спросил Пафнутьев. — Здравствуй, дорогой. Паша тебя беспокоит.

— Какой Паша? — не сразу сообразил тот.

— А их у тебя много, Паш?

— Все! Врубился! Записываю!

— Записывай… Полчаса назад возле центрального универмага задержан некий Самохин Михаил Михайлович, который продавал девочку, не имея на это соответствующей лицензии.

— А что, на это дают лицензию? — ошалело спросил Фырнин.

— Нет, — ответил Пафнутьев. — Не дают. Поэтому у него и не было такой лицензии. Продолжаю… Родители, у которых был похищен ребенок, могут обратиться на телевидение по телефону… Номер сам назови, который считаешь нужным.

— Сколько же он просил за девочку?

— Он заломил кошмарную цену… Три бутылки водки.

— Надо же, жлоб какой! — пробормотал Фырнин. — Записал. Дальше.

— В настоящее время продолжается допрос задержанного в городской прокуратуре. Получены первые чистосердечные показания. Задержанный вины своей не отрицает, однако же и не раскаивается.

— Раскаиваюсь! — подал голос Самохин.

— Валя… Исправь последние слова… Он уже раскаивается и заверяет правосудие, что воровать девочек больше не будет.

— Кстати, а сколько красавице?

— Думаю, меньше месяца…

— Младенец?! — не то ужаснулся, не то восхитился Фырнин.

— Потому и цена такая, — ответил Пафнутьев. — Валя, ты меня понял? Это очень важно.

— Будет, Паша. Мы начнем новости с этого сообщения, а в конце еще раз повторим. Включай телевизор. Через три минуты город вздрогнет от ужаса и возмущения. Через три минуты! Пока!

Пафнутьев положил трубку, некоторое время смотрел на нее, прикидывая, все ли сказал, не упустил ли чего.

— Напрасно вы это, — проговорил Самохин обиженно. — Не надо было… На весь город ославите…

— Слушай! — возмутился Пафнутьев. — Ты ребенка спер! Надо же родителей найти!

— Не найдете, — произнес Самохин так тихо, что Пафнутьев с трудом разобрал эти странноватые слова.

— Почему?

— Потому, — Самохин исподлобья взглянул на Пафнутьева. — Потому, — повторил он. — Я же предлагал договориться… Вы отказались. Как будет угодно, — добавил Самохин.

— Думаешь, поздно нам с тобой договариваться? — спросил Пафнутьев, обеспокоенный последними словами Самохина. Было в них что-то истинное, Самохин не пытался выкрутиться, он просто предложил уговор, и что-то важное стояло за этим предложением. Люди в его положении могут предложить деньги, много денег, но он вел себя иначе.

— Поздно, Павел Николаевич. Теперь я буду молчать, как асфальт. Нет, как бетон. Нет, как железобетон.

— Разберемся, — пробормотал Пафнутьев. — Искреннее раскаяние, помощь в поисках родителей ребенка… Это тебе помогло бы.

— Вы не найдете родителей.

— Почему?

— Их нет.

— В каком смысле? — насторожился Пафнутьев, опять остро почувствовав второй смысл в словах Самохина. — Они умерли? Их убили?

— Они живы… Может быть, и живы… Но их нет.

— А ты не хочешь выразиться понятнее?

— Может быть, потом. Сейчас не могу.

— Как знаешь.

Неожиданно резко зазвонил телефон. Звонил Шаланда.

— Паша? — спросил он. — Все еще на службе?

— А ты, Шаланда, почему домой не идешь? Не любишь дома бывать? Службу полюбил? Или опасаешься чего-нибудь? Признавайся, Шаланда? — У Пафнутьева не было серьезных оснований для подобных слов, но он чувствовал перемены в Шаланде, и что-то подсказывало ему, что сейчас попал в цель.

— Много вопросов, Паша. А у меня к тебе один… Только что по телевизору сказали про ребенка… С твоей подачи?

— Да.

— А этот идиот Самохин у тебя?

— Вот он, передо мной.

— Береги его, Паша, — и Шаланда положил трубку.

Пафнутьев почувствовал, как несколько раз тяжело дрогнуло его сердце. «Как бы ни влип Шаланда, но он продолжает оставаться твоим другом», — проговорил Пафнутьев про себя. — Он тебя предупредил, чтоб ты берег старика? Предупредил. Ты его не уберег. Теперь он говорит открытым текстом — береги Самохина. От кого беречь? Ему тоже угрожает опасность? Но откуда это известно Шаланде? Хорошо, там «Фокус», там квартиры, старик с двумя малиновыми трупами и рукой в холодильнике… А здесь сантехник решил на опохмелку достать денег несколько необычным путем — ребеночка продать в центре города… Хорошо, Самохин от пьянства умом тронулся, сместились у него какие-то там ценности в мозгах или еще в каком-то месте организма… Но опасность? От родителей? Они пока не обнаружились… А Самохин открытым текстом говорит, что и не обнаружатся… Какая связь между всеми этими событиями? А Шаланда дает понять, что связь существует… Что это все они взялись на что-то намекать!

— Значит, так, — неожиданно заговорил Самохин. — Я пошутил.

— Да? — удивился Пафнутьев. — Скажи, пожалуйста, в чем заключается твоя шутка?

— Я не продавал ребенка. Пошутил. Мне было интересно, как люди отнесутся… Вот я и того… Проверил. А вы, не разобравшись, надели наручники и притащили сюда… Это беззаконие. Отдайте мне моего ребенка.

— Так, — крякнул Пафнутьев от столь резкого поворота. — Ты что же, отец этой девочки?

— Опекун, — помолчав, ответил Самохин.

— Есть документы?

— Нет, я на общественных началах. Из сострадания и жалости решил взять опекунство над ребенком. Может быть, моя шутка неудачная, ну что ж… Виноват. С юмором у меня всегда были накладки. Сколько сейчас дают за глупые шутки?

— Так, — повторил Пафнутьев в полной растерянности. — Так… Как же нам с тобой быть-то?

— Я же говорю… Верните мне сироту, отпустите с ней на свободу. А водку, которую вручили возле универмага, можете оставить себе. Пейте на здоровье, — произнес Самохин с обидой.

— Ни фига себе! — воскликнул Пафнутьев в полной растерянности. — Да ты же разбил обе бутылки!

— Не надо было железки на руки цеплять!

— Значит, девочка — сирота?

— Да, — помедлив, ответил Самохин.

— При живых родителях?

— Это уж точно, — несколько невпопад ответил Самохин обычной своей поговорочкой.

— Хорошо, — Пафнутьев поднялся, приняв наконец решение. — Пусть будет по-твоему. Разбираться будем утром. А сейчас отвезу я тебя на ночевку в одно место. Пошли, — и он, распахнув дверь кабинета, выпустил Самохина в коридор. Оглянулся и, увидев недописанный протокол, вернул Самохина обратно в кабинет. — Подписать надо наши с тобой поиски и находки, — сказал он, придвигая листки к краю стола.

— Ни в коем случае! — ответил тот с вызовом. — Никаких протоколов, никаких подписей. Я устал, плохо себя чувствую, у меня шоковое состояние, меня силой разлучили с младенцем… Ничего подписывать не буду.

Пафнутьев постоял в растерянности, потом медленно сложил протокол пополам и старательно засунул во внутренний карман пиджака. Самохин, увидев блеснувшую рукоять пистолета, усмехнулся.

— Это правильно, — сказал он. — Одобряю.

— Хоть в чем-то мы с тобой сошлись, — проворчал Пафнутьев и, выключив в кабинете свет, запер дверь. Машина с водителем была во дворе, и уже через пять минут он вталкивал Самохина в кабинет Шаланды.

— Принимай пополнение, Шаланда! — весело сказал Пафнутьев. — Его зовут Самохин. Михаил Михайлович. Девочками торгует.

— Я знал, что ты его сюда притащишь, — вздохнул Шаланда, даже не взглянув на Самохина.

— Откуда? — удивился Пафнутьев. — Я сам этого не знал!

— Я так подумал… В чем будет самая большая пакость от Пафнутьева, что он может сделать такого, чтобы испортить мне жизнь? И ответил себе… Он притащит этого алкаша ко мне… И только я так подумал, распахивается дверь, и вваливается хмырь в наручниках… — Шаланда устало развел руками, с укором посмотрел на Пафнутьева. — Хоть позвонил бы… Дал бы время смыться.

— Поэтому и не позвонил. Не хочешь задать ему пару вопросов? Может быть, тебя что-то интересует?

— Ни единого вопроса у меня к нему нет.

— Почему? — простодушно улыбнулся Пафнутьев.

— Жить хочу, Паша. Единственная причина — хочется жить.

— Ты хочешь сказать, что над нами кружится опасность?

— Она не кружится, Паша. Она уже пикирует. — Шаланда быстро взглянул на Пафнутьева и тут же опустил глаза. — Оставляй этого типа. Здесь он будет целее. Пока он у меня, его жизни ничто не угрожает. Но завтра с утра надо его куда-то определять.

— Определим. А пока запри на пару замков.

— А перед этим не забудьте в туалет сводить, — добавил Самохин, молча сидевший у стены.

— Сводим, — кивнул Шаланда.

— А ты не хочешь со мной пошептаться? — спросил Пафнутьев у Шаланды.

— Паша… Я сказал тебе все, что мог… Так же буду поступать и в дальнейшем.

— И на том спасибо.

— Пожалуйста, — обиженно произнес Шаланда, навалившись тяжелой грудью на стол. — И не думай, что я говорю тебе мало. Будь здоров, Паша.

* * *

Пафнутьев застал Вику в полной растерянности. Девочка лежала на диване, запеленатая в новые уже простынки, которые Вика сделала, разорвав две большие наволочки. Не раздеваясь, он прошел в комнату, убедился, что жена на месте, девочка жива, — и облегченно перевел дух. После загадочных предупреждений Шаланды Пафнутьев стал всего опасаться.

— Паша, она спит, — сказала Вика, когда Пафнутьев, раздевшись в прихожей, снова вернулся в комнату.

— Это прекрасно!

— И ни разу не просыпалась, Паша… Это ненормально… Она уже намочила под себя, но даже после этого не проснулась.

— Значит, крепкий, здоровый ребенок, — Пафнутьев не желал проникаться какими-то невнятными опасениями Вики. — Значит, есть надежда, что и у нас с тобой сон будет здоровым, крепким, целебным. А завтра утром отнесем в роддом. Там у них есть отделение брошенных детей, пусть решают.

— Думаешь, стоит?

— А мы не имеем права поступить иначе.

— Знаешь, Паша… Странный какой-то ребенок… То, что она спит уже несколько часов, не просыпаясь… Ладно. Дело в другом. Это не домашний ребенок, Паша. Тот алкаш взял его где-то в другом месте, не дома, не у матери.

— Почему ты так решила?

— Девочка во всем казенном… Смотри, в чем она была… На простынках, на пеленках больничные штампы, в одеяло вшит лоскуток, которым обычно помечают солдатские вещи… Дома детей иначе одевают… Что-то голубенькое, розовенькое, какие-то кружевца, носочки… Здесь ничего этого нет. Она как из казармы…

— Тогда родители и в самом деле могут не позвонить. — Пафнутьев подошел к вороху белья, которое было на девочке, приподнял за уголок одну пеленку, вторую, всмотрелся в белый лоскут, вшитый в самый угол синего спецовочного одеяла, но ни единой буквы разобрать ему не удалось — лоскут был каким-то выжженным, видимо, стиральными порошками, химическими травлениями…

Пафнутьев подошел к телефону и набрал номер телестудии. Фырнин был еще на месте, видимо, дожидался ночного выпуска новостей и скучал, поглядывая на часы.

— Валя, опять я, верный твой сокамерник… Новостей нет? Кто-нибудь спрашивал о девочке?

— Нет, Паша. Никто.

— Ни единого звонка?

— Один был, но человек интересовался не столько девочкой, сколько задержанным мужиком… Я сказал, что ничего определенного ответить не могу, попросил оставить телефон, мы, дескать, перезвоним.

— Молодец! А он?

— Повесил трубку.

— Так, — огорчился Пафнутьев. — Ну хоть позвонил, и то хорошо. Послушай, Валя… Я уже дома, если будет что-нибудь новенькое, звякни, ладно?

— Заметано, — и Фырнин положил трубку.

Девочка проспала всю ночь, так ни разу и не проснувшись. И всю ночь над ней стояла, сидела рядом, ходила вокруг Вика, понимая, что происходит нечто из ряда вон. Время от времени к ним подходил заспанный Пафнутьев. Постояв, так и не проронив ни слова, уходил в спальню.

А утром, так же молча выпив чашку крепкого чая с соленым сыром, он побрился, оделся, вошел в комнату.

— Все, — сказал он. — Хватит. Упаковывай это существо — и поехали. И так много времени потеряли.

— Куда? — вскинулась Вика.

— К Овсову. — Пафнутьев по памяти набрал номер телефона, долго ждал, пока поднимут трубку. Наконец в динамике раздался заспанный голос хирурга.

— Да… Слушаю.

— Разбудил? — спросил Пафнутьев.

— Паша? Ты? О боже… — Овсов, видимо, не совсем еще пришел в себя. — Подожди, ни фига не понимаю… Полчаса назад заснул… Ночью двух простреленных привезли…

— Выжили?

— Один выжил, телохранитель… А хозяин его помер. Обычная картина — контрольный выстрел в голову. А у тебя что? Надеюсь, без выстрелов?

— Еду к тебе, Овес.

— Едь… Только не очень быстро, я еще немного подремлю.

— Буду через десять минут.

— Ну ты, Паша, даешь… Ладно, едь… Я за это время хоть воды в морду плесну.

— Во что плеснешь?

— В морду, Паша, в морду… От лица у меня давно уже ничего не осталось. Все, отвали.

Пафнутьев подошел к окну — черная «Волга» стояла на своем обычном месте. Стекло водителя было приспущено, и из машины поднимался еле заметный голубоватый дымок.

— Паша, что ты задумал? — спросила Вика.

— Пусть с этим существом разбираются знатоки матери и ребенка. Если она не просыпается целую ночь, значит, может вообще не проснуться. С ней что-то сделали, это не простой ребенок, это еще тот ребенок! И надо от нее избавиться, пока жива, а то потом на скамью подсудимых с тобой рядышком усядемся, как вампиры и детоубийцы. — Пафнутьев набрал номер дежурного милиции. — Алло! Шаланда на месте?

— Скоро будет.

— Были звонки по поводу пропавшей девочки?

— Не было. Были звонки по поводу пропавшего мальчика.

— Что за мальчик?

— А бог его знает… Двенадцать лет, ученик, светлые волосы, джинсовые штаны, плащевая куртка…

— Все понял, — перебил Пафнутьев. — Придет Шаланда — передайте привет. Скажите, что я всегда о нем помню. Именно эти слова — я постоянно помню о нем.

— Передам! — рассмеялся дежурный. — Ему, наверное, будет приятно.

— Поехали, — и Пафнутьев рванулся в прихожую. Вику с девочкой он пропустил вперед и, пока она спускалась по лестнице, запер дверь на несколько замков — это стало нормой, стальные двери надо было запирать на засовы, чтобы никакой взрыв не выворотил их вместе с рамой. — К Овсову! — бросил он водителю, падая на сиденье рядом с ним.

— И до этого дошло, — рассудительно заметил водитель.

— Дошло, — кивнул Пафнутьев.

— Набираем обороты?

— Набираем, Володя, набираем.

— А то я смотрю, вы уже с пушкой не расстаетесь… Скоро стрельба?

— Предупрежу тебя заранее.

— Есть один человек… Гранатомет предлагает…

— Надежный человек?

— Вполне.

— Бери не раздумывая.

— Я не шучу, — водитель искоса взглянул на Пафнутьева.

— Мне тоже, Володя, не до шуток.

— Быстрей, пожалуйста, — сказала Вика, дождавшись паузы в разговоре. — Ребенок, мне кажется, стал синеть…

— Поздно прибавлять скорость, — сказал водитель.

— Почему? — вскинулась Вика.

— Уже приехали.

Овсов ждал их, лежа на кушетке. Лицо его было заспанным, седые волосы всклокочены, халат распахнут. Пафнутьев не видел его несколько месяцев и теперь всматривался в лицо хирурга, пытаясь найти следы прошедшего времени.

— Сдаю, Паша, сдаю, — сказал Овсов, взглянув на Пафнутьева. — Особенно по утрам.

— Хороша была ночка?

— Слава богу, что кончилась, — вздохнул Овсов. — Что у вас?

— Ребенок, — Вика положила сверток на стол и развернула. Девочка продолжала спать, но губы у нее действительно приобрели фиолетовый оттенок.

— Как идет время, — протянул Овсов, потирая лицо руками, — как идет время, Паша! Вот ты уже с дочкой…

— Вчера купил, — быстро вставил Пафнутьев, не дожидаясь следующих вопросов. — Возле универмага. Три бутылки водки просил мужик.

— И ты отдал три бутылки водки? — ужаснулся Овсов.

— Конечно, нет, — успокоил его Пафнутьев. — Пообещал, но не отдал. Злоупотребил служебным положением. Мужика сдал в милицию, а дите забрал себе.

— Тогда ладно… А то ведь цена-то завышенная… Мне такого же младенца отдавали всего за две бутылки водки, и то я отказался. Дороговато.

— Давно это было?

— С полгода назад. Видишь ли, Паша, такие предложения не редкость, время от времени они поступают.

— От кого?

— От разных людей, так или иначе связанных с роддомом. Человек у меня есть свой в роддоме, так что если желаешь, только скажи. Мальчика подберем, девочку… Можно рыженьких, темненьких, белесых… Даже вес можешь заказать… Желаю, дескать, приобрести рыженького мальчонку не менее пяти килограммов весом.

— И раздобудут?

— На дом доставят! — заверил Овсов. — А с этой хиленькой что случилось?

— Она за всю ночь ни разу не проснулась, — сказала Вика. — И вечером спала. И сейчас не просыпается. С ней что-то случилось, Степа!

Овсов подошел к девочке, попробовал пальцами живот, приподнял веко, разжал сжатый кулачок, всмотрелся в ладонь…

— А это видели? — спросил он, показывая ладошку Вике. — Младенец номер тринадцать.

И в самом деле, на ладошке явственно просматривалась цифра, наведенная каким-то едким фломастером, таким обычно помечают посылки, отправляя их за три моря.

— Я боялась разбудить… — оправдываясь, произнесла Вика и виновато посмотрела на Пафнутьева.

— Меченый ребеночек, — пробормотал Овсов и решительно направился к выходу. Выглянув в коридор, он крикнул чуть ли не на все этажи больницы: — Вера! Давай сюда!

Когда через минуту вошла сестра, Овсов не дал ей произнести ни слова.

— Срочно! В реанимацию! Анализы! Похоже, в дите вогнали какую-то заразу…

— Опять? — спросила Вера, молоденькая сестричка с круглыми глазами и вскинутыми бровями.

— Вера, ты не на митинге! Мы не выбираем президента, мы спасаем людей! От тебя не требуется слишком много слов! От тебя вообще никаких слов не требуется! — Овсов был явно сбит с толку и раздражен единственным словечком, которое обронила сестричка. Лицо ее покрылось красными пятнами, она, видимо, и сама не могла понять, в чем допустила промашку. Взяв ребенка, она быстро вышла в дверь, успев напоследок, уже из коридора, бросить на Овсова взгляд, полный слез и обиды.

— Опять? — вкрадчиво спросил Пафнутьев, хорошо расслышавший единственное слово, которое успела произнести девушка. — Значит, это правда? Значит, попадают к тебе такие вот спящие царевны, которые никак не могут проснуться? А, Овес?

— Я же тебе все сказал, Паша, — вздохнул хирург и опустился на кушетку. — Я все тебе сказал, — повторил он. — Случается, Паша… Скажи, ты в самом деле купил девочку?

— Мне действительно предлагали ее за три бутылки водки.

— Надо же, — Овсов протянул руку к тумбочке стола и вынул оттуда початую бутылку. — Ты, Паша, пил когда-нибудь финскую водку? Должен тебе сказать, — продолжал Овсов, не дождавшись от Пафнутьева ни согласия выпить, ни возражения, — должен тебе сказать, Паша, — Овсов неторопливо достал стаканы, — это очень неплохой напиток. Наши северные соседи, похоже, разбираются…

Овсов замолчал, пораженный поведением Вики — она вынула из его тумбочки третий граненый стакан, спокойно налила в него из бутылки, украшенной северным оленем, налила столько же, сколько было у Пафнутьева и Овсова, и присела на кушетку. Овсов справился с удивлением, довольно быстро придя в себя, чокнулся с Викой и Пафнутьевым и как ни в чем не бывало поднял стакан в приветственном жесте.

— За здоровье младенца! Ей не помешает наш тост! — Когда все выпили, Овсов поставил стаканы опять в тумбочку, убрал пустую бутылку, закрыл дверцу. — Не смотри, Паша, так пронизывающе… Отвечу я на твой вопрос, куда же мне деваться, отвечу. Такой вот случай у меня второй… Очень похожий… Помнишь сестричку Валю, при виде которой содрогалось мое уставшее сердце и начинало работать, как у молодого козла?.. Ты ее помнишь?

— Она так же хороша? — спросил Пафнутьев.

— Она стала гораздо краше, — грустно ответил Овсов. — Но меня это уже мало радует.

— Но кого-то радует?

— Да, Паша, да. Так вот Валя… Как-то осенью она принесла мне в казенных пеленках… Тогда это был мальчик. Он тоже не мог проснуться.

— Долго? — спросила Вика.

— Он вообще не проснулся. Но девочки более жизнестойки… более живучи, я бы сказал. Думаю, не все потеряно. Хорошо, что ты занялся этим, Паша.

— Почему?

— Есть надежда, что это прекратится.

— Что прекратится? — уже чуть раздраженно спросил Пафнутьев, придвигая к себе телефон.

— Ко мне в больницу перестанут поступать беспробудные младенцы.

Пафнутьев набрал номер Шаланды, тот оказался на месте. Да, все-таки что-то произошло с Шаландой, он постоянно находился на месте, его можно было застать в кабинете в любое время. Или же он состарился и перестал ловить мышей, или же открылось ему, что в мире есть не только мыши, но и крысы, ядовитые змеи, крокодилы и удавы. А он привык иметь дело с мышами…

— Пафнутьев тебя тревожит?

— Тревожит, — хмуро ответил Шаланда.

— Младенца кто-нибудь ищет?

— Нет.

— Ничего больше не хочешь сказать? — спросил Пафнутьев. Что-то в голосе Шаланды заставило его насторожиться, что-то у него внутри поскуливало жалобно и виновато.

— Сегодня утром я отпустил Самохина, — сказал Шаланда. — Он дал подробные объяснения случившемуся. Они показались мне искренними и убедительными.

— Он пообещал, что больше не будет торговать младенцами?

— Да, именно так.

— И ты ему поверил?

— Я вообще верю людям. И тебе, Паша, верю.

— Ответь мне, Шаланда, на маленький вопрос… Невинный такой вопросик без имен, адресов, дат и телефонов… За него кто-то просил?

— Да.

— Ты влип, Шаланда?

— Да. — Голос у майора был тусклым и каким-то мертвым, в нем не играла обычная напористая обида, не чувствовалось готовности отстаивать уязвленное достоинство, нападать и подзуживать. Все это исчезло, испарилось из Шаланды, и Пафнутьев в какой-то момент вдруг понял, что разговаривает не с живым человеком и даже не с роботом. На том конце провода был угасший, смирившийся старик.

— Тебе плохо, Шаланда?

— Да.

— Я могу помочь?

— Нет.

— А если попытаюсь?

— Не стоит, Паша. Пустой номер.

— Нет, все-таки попытаюсь.

— Ну что ж… Ни пуха. — И уловил, все-таки уловил Пафнутьев в последнем слове Шаланды робкую благодарность, чуть забрезжившую надежду на избавление от чего-то тягостного, непреодолимого. — Младенец жив? — помолчав, спросил Шаланда.

— Да.

— Береги его, — и Шаланда повесил трубку.

Услышав последние слова, Пафнутьев, кажется, вздрогнул. Не первый раз Шаланда предупреждает об опасности, и каждый раз оказывается, что не зря. Первый раз он предупредил, когда у Пафнутьева оказался Чувьюров. «Береги его», — сказал Шаланда. А наутро старик был мертв. Не уберег. Второе предупреждение прозвучало, когда Пафнутьев допрашивал Самохина… А сейчас он на свободе…

— Самохин! — воскликнул Пафнутьев, поняв вдруг, что у него нет ни единой минуты, чтобы оставаться здесь. — Значит, так, Овес… Я ухожу. Вика, если нужно, останется здесь отвечать на твои вопросы и поднимать тосты. Позвоню в течение дня. И не один раз. Спасай ребенка. Авось удастся. Ему грозит опасность.

— Я знаю, — кивнул Овсов.

— Опасность не только от той заразы, которую в него вкатили. Могут найтись якобы мама, якобы папа… Гони всех в шею. Стреляй из чего можешь!

— Я могу в них только бутылками запускать, — усмехнулся Овсов.

— Смело кроши бутылками их головы!

— Ясно, Паша, — Овсов полез в тумбочку. — Кажется, ты созрел.

— И самое главное… Назначь мне встречу с красавицей Валей. В любом удобном для нее месте, в любое удобное для нее время.

— Валя не будет отвечать на твои вопросы, Паша.

— Почему?

— Молодая, красивая… Ей жить надо. Она и мне ничего не сказала.

— Заговорит, — уверенно заявил Пафнутьев. — Пальцы в дверь зажму — еще как заговорит!

— У нее очень ласковые пальцы, — некстати сказал Овсов и плеснул водки в свой стакан. — Не переживай, Паша… Мои ребята уже занялись девочкой. С божьей помощью разбудят. Главное, Паша, ты не отвлекайся, делай свое дело и делай. И слава тебя найдет. — Овсов помедлил, подмигнул Вике, прощально махнул рукой Пафнутьеву и выпил большой глоток финской водки, очень неплохой, кстати, водки.

* * *

Домоуправление, которое разыскивал Пафнутьев, оказалось рядом, чуть ли не в двух кварталах. В пятиэтажном блочном доме, которые с некоторых пор, подзажравшись, стали называть хрущобами, причем те самые люди, которые, не жалея ни глотки, ни живота, пробивались в эти дома совсем недавно, а пробившись, балдели в них по двадцать-тридцать лет, так вот, в таком доме на первом этаже прорубили между двумя квартирами проходы и отвели их под домоуправление. С туалетом, кухней, ванной — даже душ можно было здесь принимать в летнюю жару или на жестокое похмелье. Здесь же домоуправленцы готовили себе обеды, поскольку посещать кафешки и забегаловки было им не по карману, кипятили чай, пили водку, запершись после работы и отгородившись от назойливых пенсионеров, одиноких стариков и старух, у которых вечно что-то протекало, дуло в разных местах, замыкало и сквозило. А одиноких стариков и старух становилось почему-то с каждым годом все больше, будто молодое народонаселение попросту вымерло или зараза их какая косила, оставив в неприкосновенности опять же стариков и старух.

— Здравствуйте! — громко произнес Пафнутьев, чтобы его услышали сразу в двух квартирах. — Есть кто живой?

— Неприемный день! — с непонятной озлобленностью выкрикнула высохшая женщина в растянутой кофте, в которой явно не хватало нескольких пуговиц. И чтобы подтвердить свою решимость, начала тут же выталкивать его в дверь своими сухонькими злобными ладошками.

— А мне плевать, приемный у вас день или неприемный! — взъярился Пафнутьев, как он ярился всегда, сталкиваясь с откровенным хамством.

— Ради вас открывать? — женщина изогнулась, уперев коричневые кулачки в провалы боков.

— Ради меня! — рявкнул Пафнутьев, и только сейчас женщина сообразила, что перед ней не простой квартиросъемщик и уж никак не ветеран всех войн пришел клянчить кусок стекла или обрезок трубы. — Кто есть из руководства?

— Начальник… — сбавила тон женщина. — Но она занята.

— Кем?

— У нее посетитель… — женщина начала заискивать.

— Из прокуратуры? — продолжал сотрясать воздух Пафнутьев, уже наслаждаясь положением, в котором оказался.

— Из милиции…

— Правильно! За вас давно пора взяться!

— Видите ли, Тамара Леонидовна наказала, чтобы ее не беспокоили, она скоро освободится и тогда…

— Пьет?!

— Простите?

— У себя в кабинете — пьет?!

— Там какое-то событие… Ее дочь закончила…

— А милиция? Помогла? Теперь обмывают? — И Пафнутьев, не задерживаясь больше на пустые разговоры, с силой рванул на себя дверь, украшенную табличкой с единственным различимым словом «начальник». Жиденький крючочек, сработанный из гвоздика каким-нибудь слесарем-неумехой, тут же отскочил и обнажил тайную жизнь начальницы. Пафнутьев оказался прав — на столе стояла бутылка водки, два стаканчика, а на газетке мелковато, явно женской рукой был нарезан помидор, и хлеб был нарезан плохо, рвано как-то, и колбаса была нарезана просто отвратительно — крупноватыми несъедобными кусками. Что-то проступало в этой стыдливой пьянке недостойное тостов высоких и любвеобильных. Умильная, немного жалостная от обилия помады улыбка начальницы на его глазах необратимо и страшновато превратилась в гримасу ненависти и недовольства. Милиционер, поняв, что пробил его час, гневно повернулся к Пафнутьеву вместе со стулом. Но Пафнутьев не дал ему возможности произнести ни слова.

— Безобразие! — пророкотал он и, взяв у стены стул, придвинул его к столу и сел. В упор посмотрел на начальницу, которую стоявшая на шухере женщина назвала Тамарой Леонидовной. — Администрация пьет! Милиция пьет! А прокуратура? Хуже? Чем для вас прокуратура хуже?

— Простите, — пролепетала подавленная таким напором начальница. — Может быть, вы…

— Пафнутьев Павел Николаевич. Начальник следственного отдела прокуратуры. Прошу любить и жаловать!

— Очень приятно, — улыбнулась наконец начальница, показав красные от помады зубы.

— Слышал, — кивнул милиционер, одергивая пиджак.

— Присоединяйтесь, — женщина молниеносно вынула из тумбочки третий стакан, не очень свежий, мимолетно отметил Пафнутьев как бы даже помимо своей воли. Тяжело пить из такого стакана — между гранями на дне скапливается всякая грязь от жирных пальцев, помидорного сока, колбасных отложений. Правда, все это с внешней стороны, но когда пьешь, грязь видна увеличенно, дно стакана становится лупой.

— Спасибо, только что от стола, — отказался Пафнутьев, но его уже не слушали. Милиционер придвинул ему самый красный кусочек помидора, женщина плеснула в стакан водки, наполнив его почти наполовину. «Неважная водка, — отметил про себя Пафнутьев, — но в смеси с финской, которой меня угостил Овсов, авось она окажется и не столь смертельной, не столь». — Ну что ж… Тогда за содружество трех ветвей власти! — брякнул Пафнутьев и даже сам удивился ловкости, с которой у него вырвались эти слова. «Мастак ты, Паша, стал тосты толкать, не каждый за тобой угонится, не каждый».

Стаканы глухо звякнули, и все трое выпили. Может быть, водка отмоет помаду с ее зубов, успел подумать Пафнутьев, но когда женщина выпила и улыбнулась, он убедился, что надежды его были напрасны — зубы у нее сделались еще краснее, теперь к ним прилипла еще кожица помидора.

— Значит, так, — сказал Пафнутьев, закусив колбасой, которую ему выделили случайные собутыльники. — Самохин. Меня интересует гражданин Самохин Михаил Михайлович.

— О боже! — простонала начальница. — Опять влип?

— Да.

— Что на этот раз?

— Вчера задержан возле универмага. Продавал девочку. А лицензии на право продажи при себе не имел.

— Как не имел? — ужаснулась начальница, имея в виду, что не бывает лицензий на подобную торговлю. Но Пафнутьев пожелал понять ее иначе.

— И меня удивило! Ни справки, ни лицензии… Кошмар какой-то! Что происходит в стране?!

— Наверное, в роддоме спер, — мрачно проговорил милиционер, из чего Пафнутьев заключил, что парень этот, красномордый и непритязательный, судя по невысокому качеству водки и вампирьим зубам начальницы, знает Самохина достаточно хорошо.

— А при чем тут роддом? — спросил Пафнутьев.

— Роддом у нас за забором… Вот Самохин и взялся по совместительству обслуживать. Он там больше пропадает, чем на основной работе. Вечно у них что-то ломается, ремонт требуется только срочный, терпеть они не могут, дети кричат, матери, естественно, матерятся… И спирт, опять же, у них бывает, и сестрички бегают по коридорам без присмотра… Вот Самохин там и ошивается. В мастерской не застанешь.

— И что… Можно вот запросто спереть ребенка?

— Сами видите, — печально кивнула женщина и разлила остатки водки. Порывшись в тумбочке, она вынула еще один помидор, и милиционер тут же разрезал его ножом, сработанным из обломанного полотна. Похоже, заточка была хорошая, из разрезанного помидора не выдавилось ни капли сока.

— Будем живы! — поднял стакан милиционер.

— Не возражаю, — Пафнутьев чокнулся, выпил, помолчал, прислушиваясь к себе, к тому, как встретил его организм водку. Резких протестов он не услышал и потому с облегчением бросил в рот кусочек помидора. — А где его мастерская, этого Самохина?

— Вряд ли вы его застанете там.

— Хотя бы отмечусь!

— По этой улице двенадцатый дом, — сказала начальница неохотно. — В полуподвале. Кавардак у него там, но вы уж простите… Даже такого сантехника найти непросто… Да, а что с ребенком? — вспомнила она. — Ему удалось продать девочку?

— Удалось.

— И сколько же он запросил? — спросил милиционер, сдергивая с себя форменный галстук — становилось жарко, а уходить он не собирался.

— Три бутылки водки.

— Мог и больше запросить, — сказал милиционер раздумчиво, что-то прикинув про себя. — Но это надо на любителя нарваться, не каждый возьмет, покупатель нынче капризный пошел, переборчивый.

— Он нарвался, — успокоил его Пафнутьев, поднимаясь. — Спасибо, ребята, было очень вкусно. До скорой встречи! — произнес он обычные свои прощальные слова, но начальница поняла его буквально.

— Вы еще придете к нам?

— Обязательно.

— Ждем, — она улыбнулась со всей доступной обворожительностью, даже привстала, но Пафнутьев поспешил к выходу, чтобы не увидеть еще раз жутковато-красноватую улыбку домоправительницы.

* * *

На улицу он вышел с облегчением. Весна продолжала набирать силу, ручьи радовали глаз солнечными бликами, в воздухе разливался запах теплой коры, оттаявшей земли, в прогретых дворах жгли костры из прошлогодней листвы, просохшего мусора. Запах дыма волновал и тревожил Пафнутьева, будто было ему лет двадцать, будто шел он, глупый и влюбленный, раздвигая собой весенний воздух и улыбаясь встречным зажигалочкам, как когда-то называл он юных и дерзких.

Но нет, не улыбался Пафнутьев встречным девушкам, никому он в это утро не улыбался, а шел озабоченный и хмурый, глядя себе под ноги, и лишь иногда поднимал голову, чтобы взглянуть на номер дома.

Сам того не желая, продолжал Пафнутьев странный свой разговор с Шаландой. Жалким показался ему сегодня начальник милиции, беспомощным. Ни былого гонора, ни обидчивости, словно сам, по доброй воле согласился он терпеть все, что о нем скажут, подумают, как с ним поступят. Такое положение не могло продолжаться, что-то должно было произойти. Шаланду нельзя было унижать слишком долго, как бы его ни прижали обстоятельства. Никого нельзя унижать слишком долго, это просто опасно. Или же человек взорвется и разнесет все вокруг, или же что-то сотворит с собою. Нынешнее положение Шаланды — шоковое, он наверняка скоро из него выйдет, во всяком случае, он уже находит в себе силы, чтобы время от времени посылать Пафнутьеву предупреждающие сигналы.

Двенадцатый дом ничем не отличался от прочих на улице. Пять этажей, сложен из серых бетонных блоков, все этажи, кроме первого, украшены маленькими балкончиками, над которыми бестолковые жильцы соорудили козырьки и навесики, причем кто во что горазд — из железных листов, шифера, разноцветной ребристой пластмассы, из деревянных реек, металлических уголков, цементных труб. На навесах за зиму собирался снег, к весне тяжелел и продавливал, прогибал все эти жиденькие козырьки, придавая всему дому вид запущенный, потрепанный, чуть ли не размокший, поскольку со всех балкончиков текли ручейки, игриво посверкивая на солнце.

В торце дома был сделан вход в полуподвал. Вниз вели разбитые, сглаженные ступеньки. Пафнутьев осторожно, стараясь не поскользнуться, спустился по льдистым, не оттаявшим еще выступам на залитую стекшей водой площадку. Дверь была обита ржавыми железными листами, причем обивали ее не впервые и каждый раз поверх предыдущих листов. От этого дверь выглядела слегка припухшей. Поперек проходила мощная железная скоба, которая свободным своим концом надевалась на петлю. В петле болтался громадный амбарный замок.

Пафнутьев озадаченно потрогал его пальцем, поприкинул, что бы такое предпринять, но потревоженный замок вдруг открылся, под собственной тяжестью откинувшись в петле. Пафнутьеву ничего не оставалось, как снять скобу. Ручки на двери не было, открывали ее, видимо, просовывая пальцы в щель.

Дверь подалась.

Пафнутьев открыл ее как можно шире, чтобы осветить сырую внутренность подвала. Помещение представляло собой нечто вроде свалки — раскладушки с прогнившим брезентом, сломанные стулья, кухонные шкафчики с жирно поблескивающими дверцами, мятые бидоны — все это хозяин, видимо, стаскивал с соседних дворов.

Пафнутьев озадаченно прошел вдоль блочных стен. В глубине подвала слышался звук падающей воды, какое-то движение — не то крысы спасались от наводнения, не то коты выясняли свои весенние отношения, а может быть, юные наркоманы балдели вдали от глаз людских.

Вдруг он увидел еще одну дверь, среди хлама она была почти незаметна. Подойдя, дернул за болтающуюся на одном гвозде ручку. И эта дверь оказалась незапертой. Открыв ее, Пафнутьев шагнул в полную темноту. Не решившись идти дальше, чтобы не напороться на рваное железо или битое стекло, он принялся шарить по стене в надежде найти выключатель.

И он его нашел.

Раздался щелчок. Комната оказалась залитой неожиданно ярким светом. Пафнутьев некоторое время стоял, зажмурившись, ослепленный неестественно громадной электрической лампочкой, болтающейся на проводе прямо перед ним. Когда через некоторое время он смог осмотреться, то первым его желанием было снова закрыть глаза и не открывать их, пока не выберется на улицу, подальше от этой мастерской, от всех ее свалочных сокровищ, от всего, что он увидел.

А зрелище предстало перед ним настолько жуткое, что ему пришлось приложить немалые усилия, чтобы не повернуться и не бежать сломя голову. У противоположной стены был установлен верстак с непомерно большими, тоже, видимо, украденными где-то тисками. Они были бы куда уместнее в кузнице, на заводе металлоконструкций или в авторемонтных мастерских. К тискам был придвинут стол на жиденьких ножках с голубым пластмассовым верхом. Скорее всего, хозяин стащил его в каком-нибудь летнем кафе. На столе, свесив ноги, лежал человек. Руки его были заведены под стол и скручены проволокой. Но голова, голова человека затылочной частью была зажата в тисках, причем с такой силой, что металлические бруски вдавились в череп.

Даже беглого опасливого взгляда было достаточно, чтобы понять — человек мертв. И еще одно можно было сказать — звали его Самохин Михаил Михайлович.

Пафнутьев пошарил рукой за спиной, нащупал спинку стула. Подволок его к себе и обессиленно опустился, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. Потом сунул руку под мышку — убедиться, что пистолет при нем.

— Ни фига себе, — пробормотал он потрясенно. И через некоторое время повторил, не находя других слов: — Ни фига себе…

Прошло несколько минут, прежде чем Пафнутьев нашел в себе силы подняться и подойти к тому, что осталось от Самохина. Из-под тисков выступала еще не подсохшая кровь, на лице бедолаги была такая страшная гримаса нечеловеческой муки, которой Пафнутьеву никогда до сих пор видеть не приходилось. В мертвых глазах Самохина стоял какой-то застывший ужас, и светились в них маленькие четкие отражения лампы, которая заливала все ослепительным, неживым светом…

Осмотревшись по сторонам, Пафнутьев увидел телефон. Подошел, постоял над ним, колеблясь — брать или не брать трубку. Решил взять, но он осторожно захватил трубку куском алюминиевой проволоки, подобранной на полу, и, подняв ее за эту проволочную петлю, набрал номер.

— Худолей? Записывай адрес… Срочно сюда со своим чемоданчиком. Все.

Потом Пафнутьев набрал еще один номер.

— Шаланда? Записывай адрес… Срочно сюда с операми!

— Самохин? — спросил Шаланда негромко.

Не отвечая, Пафнутьев положил трубку и набрал еще один номер.

— Андрей? Записывай адрес… Жду.

После этого Пафнутьев, не выключая света, вышел на улицу и набрал полную грудь весеннего воздуха, в котором так явственно чувствовался запах теплой коры, оттаявшего снега, дымок первых костров…

— Хорошо-то как, господи! — вырвалось у Пафнутьева. Стараясь подавить в себе подвальные впечатления, он поднял лицо к солнцу и блаженно зажмурил глаза.

* * *

Диковатый разговор с неизвестной красоткой, на которую напоролся Андрей, не отрезвил его, не образумил. Ему захотелось приблизиться к тому миру безумной любви, глоток которой достался ему так неожиданно. Звонить снова по тому же телефону он не решился, зная, какой получится разговор. Почему-то была уверенность, что разговаривал он совсем не с Надей. Не вписывался ее облик в те бесстыдно-игривые слова, которые повергли его если не в панику, то в спасительное бегство — когда он, не в силах произнести больше ни слова, положил трубку. Впрочем, точнее будет сказать, что он отбросил трубку, как можно отбрасывать нечто пугающее, что неожиданно оказалось в руках.

Теперь у него был телефон Нади более надежный, не с газетной рекламы списанный, а полученный из рук подруги. Может быть, он поступил лукаво, не сказав, кто он на самом деле, но она ведь этого и не спрашивала. Он не сказал всего, но всего и она не сказала. Он попросил телефон, сразу открыв свои намерения — хочу, дескать, познакомиться. А это полностью соответствовало истине. Значит, он может чувствовать себя уверенным и чистым.

Это для него было важным, именно это внушал ему китаец — прежде чем браться за что-то всерьез, прежде чем вступать в самую безобидную или смертельную схватку, надо привести себя в состояние уверенности и чистоты. Только тогда ты сможешь победить, потому что на твоей стороне будут высшие силы. А они всегда рядом, всегда вокруг тебя, как неуловимый запах мощи и справедливости. И твоя задача убедить себя, убедить высшие силы, что ты достоин их помощи. А для этого нужно быть свободным от злобы, зависти, ненависти. И взгляд твой, и поступки, и цель должны быть светлыми. Лишь тогда ты можешь бросать вызов и принимать бой, только в этом случае ты победишь, и победа твоя будет угодна богу, угодна людям.

Андрей давно бы позвонил Наде по телефону, который дала ему Света, но одно обстоятельство озадачивало его и настораживало — Надя работала в «Фокусе», а Пафнутьев, как дикий зверь, вцепился именно в «Фокус». Но с Андреем случилось то, что обычно и происходит в таких случаях, — чем больше разумных и убедительных предостережений приходило ему в голову, тем тверже он убеждался в том, что рано или поздно все-таки позвонит.

«Сказать Пафнутьеву? — мелькнула опасливая мыслишка. — Скажу. Чуть попозже. В конце концов я звоню ей не по служебной обязанности, а по личному делу.

„Фокус“ — опасная контора?

Ни фига, ребята… Я тоже опасный.

Могу сломать Пафнутьеву игру?

Не сломаю. Меня интересует только эта женщина, а не ее тайны, в чем бы они ни заключались».

Андрей мог часами вести такие разговоры, то убеждая себя, то, наоборот, запрещая себе даже думать о чем-то подобном. Но в конце концов чувство сообщности, верности в общем деле взяло верх, и Андрей отправился к Пафнутьеву. Тот встретил его сдержанно, без обычных возгласов и размахивания руками.

— Привет, — сказал Пафнутьев, едва взглянув, кто вошел в кабинет. — Присаживайся. Есть дело? — Андрей понял, что помешал, что сейчас не до него.

— Да. Небольшое…

— Слушаю.

— Павел Николаевич, вы помните ту женщину? Ее портрет мы нашли…

— Помню.

— Она работает в «Фокусе».

— Хорошо работает? — спросил Пафнутьев, думая о чем-то своем. — Где она работает? — Он словно проснулся, впервые проявив интерес к разговору. — Где она работает? — в третий раз он почти выкрикнул свой вопрос.

— «Фокус». Фирма так называется.

— Кем?

— Не знаю.

— А что ты знаешь? — раздраженно сказал Пафнутьев.

— Я знаю только то, — медленно, негромко, ставя начальство на место, заговорил Андрей, — я знаю только то, — повторил он, глядя на Пафнутьева исподлобья, — что мне нужно с ней встретиться.

— Зачем?

— Весна, Павел Николаевич. Как вы говорите, душа выбрасывает зеленые побеги, — Андрей усмехнулся.

— Если душа выбрасывает зеленые побеги, значит, будут цветочки?

— Но это будут только цветочки.

— А ягодки?

— А ягодки потом.

— Понял, — кивнул Пафнутьев. — Ты с ней познакомился?

— Собираюсь.

— Так… Нужна поддержка?

— Нет.

— А чего ты хочешь от меня? В чем моя задача?

— Я хочу, чтобы вы знали… Я буду на нее выходить.

— Зачем?

— Весна.

— Ах да! — Пафнутьев потер ладонями щеки. — Я и забыл. Да-да, конечно. Душа выбрасывает все, что ей мешает после зимних холодов. Значит, так, Андрюша, давай определимся… Ты знаешь, что вокруг нас уже куча трупов? Два амбала из «Фокуса», старик, теперь этот бедолага Самохин…

— А он тут при чем?

— Значит, все-таки при чем. Иначе бы жил и попивал водочку. Прошло уже достаточно дней, но ни один папаша, ни одна мамаша о пропавшем ребенке не обеспокоились. Тишина. Ни одного звонка. В роддоме у меня есть верный человечек… И она, этот человечек, доложила, что и там спокойно. Скандала нет. Скажи, пожалуйста, как это может быть, чтобы пропал ребенок, а пострадавших-потерпевших, обворованных-ограбленных не оказалось? Это же не граната, не автомат Калашникова, не атомная бомба, чтобы вот так пропадать… Как это можно объяснить?

— Очень просто, — Андрей передернул плечами, будто и в самом деле вопрос был простым. — Родители уехали на Черное море, ребенка поручили няньке, а та по бестолковости своей и слабоумию проворонила… И теперь сама прячется, не зная, что делать.

— Хороший ответ, — кивнул Пафнутьев. — Убедительный. Но есть одна закавыка, которая сразу отметает такую вероятность.

— Возраст ребенка?

— Совершенно правильно. Девочке неделя-полторы… И какая же мать согласится отдать своего дорогого ребенка, как сказал классик… Дальше ты знаешь. Значит, так… Встречайся, общайся, но при этом помни, что некий Бевзлин, который к «Фокусу» имеет некоторое отношение…

— Я знаю.

— Да? Так вот, Бевзлин является спонсором роддома.

— Поставляет беременных женщин?

— Он поставляет тряпье! — резко сказал Пафнутьев. — Тряпья нет в роддоме. Нет ваты, пеленок, клеенок, пипеток… Ну и так далее. И он взял на себя труд всем этим роддом обеспечить. А кроме того, помогает с ремонтом — стекла вставить, крышу починить, трубы водопроводные заменить… Сечешь?

— Да, Самохин жил на его деньги.

— Совершенно верно. А когда он попытался продать ребенка, ему голову в тиски засунули и раздавили, как орех.

— Я знаю одну типографию, — сказал Андрей, — где по ночам наладили выпуск детективов, помимо законного тиража… А в одном цехе по ночам собирали холодильники… Помните дело — на водочном заводе тоже организовали ночные смены? Но роддом — это не то место, где по ночам можно выпускать детишек сверх нормы, я правильно понимаю?

— Но там нет скандала, — задумчиво проговорил Пафнутьев. — Хотя, знаешь… — он помолчал. — Есть странный такой мистический закон… К примеру, совершено преступление. Допустим, убийство. Допрашивают свидетелей. Все они видели, как в дом входил почтальон, но клянутся, что никто не входил. Все свидетели видели дворника, подметающего дорожки, но потом заверяют, что во дворе никого не было… Есть профессии или, скажем, положения, когда человека никто в упор не видит. Он становится невидимкой для окружающих, хотя сам ничего для этого не предпринимает. Невидим киоскер, хотя он наверняка все замечает из своего окошечка, регулировщик в центре перекрестка, мороженщица со своим мерзлым сундуком… Есть такой фактор… Назови его психологическим, криминальным, дурацким… Но он существует. И работает, — Пафнутьев продолжал бормотать, не заботясь о том, понимает ли его Андрей, согласен ли с ним. Это не имело значения, поскольку Пафнутьев разговаривал с самим собой. — Согласен? — неожиданно обратился он к Андрею.

— Конечно, — улыбнулся тот.

— Ладно, замнем, — смутился Пафнутьев. — Твои планы?

— Выхожу на эту женщину.

— Будешь стоять у подъезда и высматривать, поджидать, бежать навстречу?

— Нет, позвоню ей.

— Есть телефон?

— Да.

— Молодец, — Пафнутьев взял аппарат и сдвинул его на край стола. — Звони!

— Отсюда?

— А почему нет? Позвони, назначь встречу, повидайся. Это лучше, чем пытаться дозвониться из сиплых, хриплых, алчных уличных автоматов. Оберут как липку и слова сказать не дадут. Звони! Ты же не будешь говорить о чувствах? Если хочешь, я выйду?

Андрей помолчал, прикидывая слова, которые он собирался произнести, посмотрел на Пафнутьева, на телефон и, усмехнувшись, подсел к столу.

— Ну что ж, может быть, так и в самом деле лучше… В крайнем случае подскажете, как обращаться с прекрасным полом, а, Павел Николаевич?

— Это я могу, можешь на меня положиться. Я такие слова знаю, такие слова, что сердце девичье тает, как мороженое на сочинском пляже! Дай бог вот только вспомнить… Редко употреблять приходится. Другие слова на кончике языка пляшут, но они, боюсь, тебе не подойдут.

Андрей взглянул на Пафнутьева, требуя тишины, и тот послушно умолк, раскрыл какую-то папку и вроде бы ушел в нее с головой. Можешь, дескать, говорить сколько угодно. Но не мог, не мог старый пройдоха Пафнутьев оставить разговор Андрея с криминальной красавицей без внимания — уж слишком зацепил его этот «Фокус», чтобы упустить малейшую возможность узнать о нем хоть что-нибудь. Андрей положил на стол бумажку с номером и медленно набрал все цифры, одну за другой.

Трубку долго не поднимали, из микрофончика слышался лишь какой-то разноголосый писк, гудки, наконец все стихло и прозвучал женский голос:

— Слушаю вас… Говорите.

— Надя? — замешкавшись, произнес Андрей.

— Д… да… А кто это?

— Андрей. Вряд ли вы меня помните, но мы встречались как-то… Достаточно давно… Я бы хотел вас видеть.

— Зачем?

— Это не телефонный разговор… Можно сказать, по личному делу.

— А какие у нас могут быть личные дела?

— Я должен сообщить вам нечто важное.

— В чем суть вашего сообщения? — голос женщины оставался таким же сдержанным, разве что в нем появилась нетерпеливость, было такое впечатление, будто она каждую секунду может просто положить трубку.

— Я не могу этого сказать.

— Где вы взяли мой номер телефона?

— В справочнике, — ответил Андрей и тут же пожалел об этом. Он сделал явную ошибку, и женщина тоже это заметила. В голосе ее появилась улыбка.

— Ни в одном справочнике этого телефона нет. Его знают всего несколько человек, и мне нетрудно будет выяснить, кто вам его сообщил. Впрочем, я, кажется, догадываюсь, кто это мог сделать.

— Тем лучше. Если вы в самом деле догадываетесь, то должны согласиться, что опасаться меня не надо.

— А я и не опасаюсь, — уже открыто улыбнулась женщина, но тон ее Андрею не понравился, в нем сквозило какое-то превосходство, сознание того, что она делает одолжение, разговаривая с ним. В ее словах прозвучало еще что-то, чего Андрей не мог понять, но уже через секунду догадался — похоже, женщина говорила не только с ним, ее слова звучали еще для кого-то, кто, может быть, стоял рядом и внимательно слушал. Да, она была несвободна в разговоре, голос ее, кроме всего прочего, выдавал напряжение.

— В таком случае… Давайте увидимся сегодня вечером.

— Хорошо, — согласилась женщина. Согласие было достаточно неожиданным, все сказанное ею до этого было как бы с другим знаком, женщина явно его отшивала. А тут вдруг сразу согласие, да еще уверенное, без оговорок и колебаний.

Андрей понимал, что он не произнес новых доводов, вообще не сказал ничего внятного, убедительного, а тем не менее женщина вдруг согласилась на встречу. Объяснение этому могло быть только одно — ее подруга рассказала о нем, описала его, и Надя наконец вспомнила, кто мог дать Андрею телефон, откуда он его знает. Да, прошло уже несколько дней, и подруги вполне могли встретиться и поболтать о девичьих своих секретах.

— Скажите, где вам удобно, когда… Я подойду.

— В двенадцать часов ночи на кладбище, — сказала женщина, смеясь.

— Хорошо. У какой могилки?

— Шучу! Извините… Давайте так… За универмагом есть сквер, знаете? Там светло, торгуют книгами, ухаживают за девушками… Как я вас узнаю?

— Светлая плащевая куртка, такая же кепка, джинсы… Усов нет, бороды нет. А я как вас найду?

— Вы же сказали, что мы встречались?

— Может быть, вы изменили прическу, одежду…

— Нет, — резковато ответила женщина. — Я осталась прежней. Вы легко меня узнаете. В двадцать часов годится?

— Давайте в двадцать, — согласился Андрей и не успел больше ничего добавить — в трубке прозвучали короткие гудки. Некоторое время он сидел молча. Его охватило острое чувство совершенной ошибки, но сколько Андрей ни прокручивал в уме состоявшийся разговор, он не мог обнаружить явно ошибочные, ложные слова. Разве что спросил, как женщина выглядит, хотя раньше настаивал на том, что они когда-то встречались… «Да, наверное, тут я прокололся, — облегченно подумал Андрей. — Но ведь она не отменила встречу, она просто не стала себя описывать. Это тоже понятно, не скажет же она, что красива, что стройна, что волосы ее вьются и она ходит с непокрытой головой… Ладно, авось обойдется», — успокоился Андрей и поднял глаза на Пафнутьева.

— Порядок? — спросил тот. — Тебя ничего не насторожило?

— А что могло насторожить?

— Это был личный разговор? Ты не почувствовал вредной примеси? Она не лукавила, ничего не выпытывала, это был просто сговор мужчины и женщины?

— Как-то уж слишком неожиданно она согласилась прийти… Долго колебалась, я уже подумал, что отбой сыграет, дескать, за мной, мальчик, не гонись… А тут вдруг — хорошо, согласна. — Андрей недоуменно посмотрел на Пафнутьева.

— Старик, — Пафнутьев похлопал парня по плечу, — таковы женщины. Они долго убеждают тебя в том, что ты хвост собачий, ты уже готов поверить им и слинять, но тут вдруг выясняется, что они мурлыкают у твоих ног.

— Откуда вы все это знаете, Павел Николаевич?

— Как откуда! — возмутился Пафнутьев. — Да я каждый день сталкиваюсь с этим на работе! Половина всех преступлений замешана на непонимании того, о чем я тебе сказал. Больше половины! Если бы мужчины и женщины лучше понимали друг друга, я бы давно остался без работы, мой юный друг! — воскликнул Пафнутьев, дурачась. — Вперед, старик! Вперед без страха и сомнений! Но! — Пафнутьев поднял указательный палец. — Не забывай, кто есть ты, а кто есть она!

— Не понял? — обернулся Андрей уже от двери.

— Ты работник прокуратуры, а она представительница фирмы «Фокус», к которой мы в данное время присматриваемся с подозрением и опаской. Глядишь, словечко какое неосторожное обронит, историю расскажет из жизни фокусников, сомнениями поделится… Усек?

— Все понял, Павел Николаевич. До скорой встречи! — С легкой руки Пафнутьева с некоторых пор все в прокуратуре стали прощаться именно так: «До скорой встречи!» С этими словами можно было и уйти в любую минуту, и тепло попрощаться, и на будущее надежду оставить — встретимся, дескать, никуда не денемся.

* * *

В сквер за универмагом Андрей пришел без четверти восемь. Знал, что рановато пришел, но сделал это сознательно. С некоторых пор появилась у него привычка — приходить на место встречи заранее, осмотреться, чтобы стало это место немного своим, немного родным, будь то комната, поляна, берег реки.

Наступили весенние сумерки, зажглись первые фонари, из сквера постепенно исчезали суматошные прохожие, старухи с сумками, задерганные чиновники с портфелями, и появились люди, которые никуда не спешили, которые пришли в сквер, чтобы походить, подышать, побалдеть. Присыпанные ракушечником дорожки неожиданно оказались почти сухими, снег с них сошел быстро, вода впиталась, и здесь можно было ходить в летних туфлях. Лужи уже не замерзали к вечеру, с каждым днем становилось теплее, а луна, поднявшаяся над темными крышами, еще раз убеждала, что наступили новые времена, полные трепетных надежд и радостных свершений.

Сквер был небольшой, и обойти его весь с несколькими дорожками и отсыревшими за зиму беседками можно было минут за пять, за семь. Поглядывая на прохожих, Андрей убедился, что в светлой плащевой куртке да еще при джинсах он был один, спутать его ни с кем было просто невозможно. Он понимал, что рекламная фотография может лишь отдаленно напоминать живого человека, к тому же женщину неузнаваемо изменяет одежда, а Надя на том снимке вообще была почти обнажена.

Разговаривая с ней по телефону, Андрей убедился, что на этот раз голос и выражение лица на фотографии как бы совпадали, это был один человек, во всяком случае, ему хотелось в это верить. И лицо ему понравилось, и голос женщины. Это были далеко не те эротические всхлипы, потрясшие его недавно каким-то своеобразным беспределом.

Часы показывали без пяти восемь.

Надя уже могла бы и появиться, но ее не было, или же она присматривалась к нему со стороны. Несколько раз Андрей обеспокоенно оглянулся, возникло смутное ощущение, будто за ним кто-то наблюдает. Но нет, все было спокойно, никто не обращал на него внимания. На скамеечке мужички разливали в пластиковые стаканчики водку, а между ними на мятой газете лежала нехитрая закуска — хлеб, нарезанная колбаса, луковица. Эти вообще никого не замечали вокруг и наслаждались весной, как они ее понимали. Прошли мимо парень с девушкой, молчаливые и насупленные, явно недовольные друг другом. Неторопливо проковылял седой старик с палочкой. Распахнутый плащ позволял желающим видеть десятки медалей на его груди — они тихо позвякивали, и звук этот вызывал жалость, только жалость.

Дойдя до конца сквера, до самой проезжей части, Андрей уже повернул в обратную сторону, к универмагу, как вдруг его остановил возглас.

— Эй, мужик! — раздалось за спиной. По каким-то признакам мы всегда понимаем, что окликают именно нас, хотя не произносят при этом ни имени, ни фамилии.

Андрей оглянулся. На дороге стояла какая-то иномарка, как ему показалось, достаточно потрепанная. Возле нее возилось не то двое, не то трое незадачливых пассажиров.

— Вы ко мне? — уточнил Андрей.

— Помоги толкнуть… Что-то мы засели тут некстати… Час уже толчемся…

— А что у вас? — Андрей подошел. Все дверцы машины были распахнуты, возле заднего колеса лежал домкрат, тут же валялся в грязи насос. Грузный водитель судорожно двигал рычагами, нажимал на педали, вертел головой, но усилия его были тщетными. Едва Андрей подошел к машине, как один из пассажиров, зайдя сзади, со спокойной неторопливостью опустил кулак ему на голову. Удар был не слишком сильный, но неожиданный. Потрясение продолжалось секунд пять-десять, не больше, но этого времени хватило, чтобы затащить Андрея в салон, подобрать инструменты с земли, захлопнуть дверцы и рвануть с места. Когда Андрей пришел в себя, то увидел, что сидит на заднем сиденье, зажатый с двух сторон мощными телами похитителей, а водитель, наклонившись к рулю, ведет машину по ночному уже городу.

— Спокойно, дружок, спокойно, — проговорил один из амбалов, увидев, что Андрей пришел в себя. Тот дернулся и только тогда увидел, что на руках у него наручники.

— Куда едем? — спросил он.

— Тут недалеко… Скоро будем на месте.

— А как понимать?

— Какой-то ты любопытный… Всему свое время. Сиди молча.

Первое, что пришло Андрею в голову, — его с кем-то спутали. Но он тут же отверг это объяснение. Так не бывает, так не делается. Кто знал, что в восемь часов он будет в сквере? Знали два человека — Пафнутьев и Надя. Пафнутьев отпадает, он не стал бы так развлекаться. Надя… Вот это уже близко. Она же фокусница, подумал Андрей. Да, все ты, парень, учел, кроме одного — твоя красавица работает в фирме «Фокус». Ты думал, главное то, что она женщина. Нет, главное в том, что она фокусница. И ради какого-то воздыхателя не станет… Господи, да ничего она не станет делать ради воздыхателя. И твоя ошибка, Андрюшенька, заключается в том, что ты по тупости своей, по самонадеянности решил, что Наденька обрадуется, услышав рассказ подруги о твоем визите. А она вовсе даже не обрадовалась, наоборот, она испугалась, насторожилась. Наверняка с кем-то посоветовалась и звонка ждала вовсе даже не в девичьем трепете. Если и екнуло ее сердечко, то опять же не потому, что услышала твой взволнованный голос, Андрюшенька, не потому.

И еще об одном подумал Андрей, вернее, не столько подумал, сколько вспомнил, выстроился у него перед глазами не очень длинный, но достаточно убедительный ряд — Чувьюров с шилом в сердце, Самохин с головой в тисках, ребенок, который никак не может проснуться… Опять же рука в холодильнике… На какую-то секунду мелькнуло лицо возбужденной кудлатой колдуньи, но уже фоном, колдунья выпадала из этого зловещего ряда, хотя как знать, как знать…

Андрей откинулся назад, на мягкую спинку сиденья, закрыл глаза, лишь изредка приоткрывая их, чтобы следить за дорогой, чтобы знать хотя бы, где он находится, куда его везут.

«Так, Андрюшенька, все это очень печально. Соберись, дорогой, соберись, как ты еще не собирался, потому что никогда смерть твоя не была так близка. Это нужно знать совершенно твердо. Ты попал в руки к ребятам, которые если и оставляют следы, то лишь в виде отдельных частей человеческого тела. Не так уж много ты знаешь, не так уж опасен, а хлопнут тебя по единственной причине — сделать серьезное предупреждение Пафнутьеву. Получит он твою непутевую голову в авоське, утром, у двери… То-то удивится. Подумает — чья это голова валяется у моего порога? Ба, да это Андрюшенькина голова! Здравствуй, Андрюшенька!

Соберись, Андрей, соберись.

Вспомни своего учителя, китайца Чана, вспомни, Андрей, все вспомни — его глаза, фигуру, голос, движения. Вспоминай, вспоминай и набирайся его силы и спокойствия, его страшного в своей невозмутимости гнева. И еще Чан видел невидимое, общался с мертвецами, знал прошлое и будущее… Ты был рядом, ты не мог ничего от него не взять. Ты взял, Андрей, и ты тоже можешь… Ты можешь, все можешь! Их трое, пусть пятеро, это не имеет значения, пусть семеро…

Соберись, дорогой, соберись».

Андрей и в самом деле почувствовал, как по телу пробежал озноб, какая-то изморозь на секунду охватила его, и тут же наступил жар, но тоже ненадолго. Он ощутил каждую клеточку своего тела, каждый палец, мышцу. Тело сделалось по-кошачьи податливым, обмякшим.

Но Андрей знал, чувствовал — наступила высшая степень готовности. Его отчаянные призывы к самому себе, к китайцу Чану, к его тени, к теням близких людей, которые ушли, но оставались рядом, были услышаны.

Андрей полулежал с закрытыми глазами, а когда открыл их, столкнулся взглядом со Светой, с ее чуть сонным, шалым, влюбленным взглядом, каким смотрела она на него в самые счастливые их дни, в самые счастливые, давние, невозвратные дни…

— Почему ты не касаешься меня? — прозвучал в машине ее голос. — Почему ты не говоришь, что я красивая? — спросила Света, и это не было бредом. Чувствуя боль от наручников, вслушиваясь в рев мотора, в гул ночной улицы, среди всего этого шума он сумел различить, выделить ее голос. Он звучал даже чуть сильнее, чем Света обычно говорила, она хотела перекричать посторонние звуки, чтобы он услышал ее.

И он услышал.

Машина остановилась перед высокими железными воротами. Их, видимо, ждали — ворота тут же начали раскрываться, обе их половинки медленно пошли в стороны. Машина въехала на просторный асфальтированный двор.

В глубине стоял дом.

Красный кирпич.

Три этажа.

Крыша зеленая, отмечал Андрей про себя, пока двое амбалов выволакивали его из машины. Он споткнулся, упал, скованные наручниками руки не позволяли ему подняться, перевернуться на живот, каждое движение давалось с трудом. Его несколько раз пнули под ребра, пытаясь поторопить, но добились обратного, он опять упал, распластавшись на асфальте.

Потом Андрей услышал скрип — ворота медленно, необратимо смыкались за его спиной.

— Да сними ты с него эти браслеты! — раздраженно сказал один из амбалов. — Никуда он не денется.

— А зачем мне об этом думать — денется, не денется… Положено в наручниках — пусть идет в наручниках, — амбал сам взял Андрея за плечи и, оторвав от земли, поставил на ноги, подтолкнул к дому.

«Везучие, гады», — подумал Андрей.

Сними они с него наручники, он бы обоих надолго, если не навсегда, оставил бы лежать посреди двора. В этом он не сомневался. Оба были моложе его, вряд ли им было больше двадцати — двадцати двух, но выглядели громадными и раскормленными, как того требовала какая-то странная мода, которой подчинялись в их среде покорно и неукоснительно.

Да, амбалы были тяжелы и неповоротливы. И мозги у них работали тоже тяжело и неповоротливо. Андрей вошел в дом, прекрасно понимая, что шансы на спасение у него резко уменьшились. Что будет там, сколько их там, и вообще, что будет с ним самим… Но чувство уверенности, та светлая и святая злость, которую он сам вызвал в себе, не ушла, и голос Светы не замолк в нем. «Не дрейфь, Андрей! Я с тобой!» — услышал он слова, которые произносила Света еще при жизни. И он не удержался, повторил их вполголоса:

— Не дрейфь, Андрей…

Поднявшись на крыльцо, он вошел в дверь, спокойно шагнул в тускло освещенный коридор.

— Стой! — раздалась сзади улыбчивая команда. — Ты куда разогнался, придурок?

Андрей остановился. Прислонился спиной к стене, поджидая поотставших своих похитителей. Один из них подошел к двери, обитой кожей, и постучал. По стуку Андрей понял — стальная дверь, кожа — для маскировки. Надеяться на эту дверь не надо. Похоже, в этом доме ему ни на что не следует надеяться. Только на самого себя и на высшие силы, которые откликнулись сегодня на его призывы.

Не услышав ни звука в ответ, амбал сам открыл дверь, убедился, что внутри все так, как он и ожидал, втолкнул Андрея. Оба амбала вошли следом и остановились сзади. Андрей, кажется, спиной чувствовал жар их молодых, мясистых тел, слышал тяжелое дыхание. «А чего это они так дышат? — удивился он. — Только от того, что поднялись на несколько ступенек? А!» — вдруг осенило его, он догадался — от усердия у них такое учащенное дыхание. Так бывает — усердие сверх меры приводит к перерасходу кислорода.

Комната оказалась неожиданно большая, неожиданно светлая, она была просто залита светом. Вдоль стен стояли мягкие кресла, обтянутые пестрой ворсистой тканью, журнальный столик, в глубине, в углу, светилась стойка бара. Над ним было устроено странное сооружение, которое позволяло подвешивать над головой рюмки и фужеры вверх донышком. За стойкой Андрей увидел девушку, но рассмотреть ее было невозможно. Его внимание привлек человек в кресле. Был он худощав, во всем его теле ощущалась легкость — ему легко сиделось, он мог без усилий подняться из низкого кресла, снова упасть на его сиденье. И взгляд его был ясен, светел, будто он только что узнал что-то радостное.

— Привет, Андрей, — сказал он. — Как поживаешь?

— Очень хорошо.

— А здоровье?

— С каждым днем все лучше.

— Это прекрасно! — обрадовался парень. — Выпить хочешь? Что ты пьешь, когда у тебя хорошее настроение?

— Минералку.

— Да? — разочарованно удивился парень. — Надо же… Ну что ж… Пусть будет минералка… Тебе с газом?

— Да, с газом и охлажденную, — Андрей решил, что раз уж предлагают, то он хотя бы напьется воды.

— А мне шампанского, — сказал парень, повернувшись к бару.

Девушка подошла тут же, словно поднос ее был приготовлен заранее, расставила на столике бутылки, стаканы и тут же отошла, бросив на Андрея внимательный взгляд. И он, заметив это, отчего-то заволновался. Что-то здесь было не так, ощущалась продуманность, будто разыгрывается перед ним спектакль, в котором все слова, поступки расписаны, отработаны заранее.

Андрей посмотрел в сторону бара — девушка протирала стаканы, это было нормально, она и должна этим заниматься. Парень в светлом костюме открывал шампанское — и это тоже нормально. Рядом стояла слегка заиндевевшая бутылка минеральной воды. Значит, в баре есть холодильник. Тут же на столе железная скобка, которой, очевидно, можно было открывать бутылки…

— Тебе открыть? — спросил парень, подставляя хрустальный стакан под пузырящуюся струю шампанского.

— Спасибо, лучше я сам.

— А сможешь?

— Если снимете наручники… смогу.

— А ты будешь хорошо себя вести?

— Как можно вести себя за стальной дверью?

— Откуда ты знаешь, что она стальная? — весело удивился парень.

— Догадался.

— Догадливый, значит… Но не очень. Иначе бы здесь не оказался.

Андрей промолчал. Слова парня не требовали ответа, и он решил не навязываться. Это совпадало с его обычным поведением. Где бы он ни был — дома, в прокуратуре, в кабинете Пафнутьева, — Андрей предпочитал сидеть в сторонке и молчать. Он хотел было прислониться к стене, но один из амбалов резко оттолкнул его, и Андрей понял — это его положение у двери, со скованными руками, с амбалами за спиной тоже продумано. «Ну что ж, — усмехнулся он про себя, — пусть так».

Вид у Андрея был неважный — его светлая плащевая куртка оказалась вывалянной в грязи, кепка осталась валяться посреди двора, волосы всклокочены, похоже, в машине эти амбалы все-таки не удержались, съездили ему пару раз по физиономии.

— Что же ты в таком виде на свидание собрался? — парень в кресле, видимо, тоже подумал о внешности Андрея.

Андрей промолчал — и эти слова не обязывали к ответу.

— У тебя же спрашиваю!

— А что ты хочешь услышать? — Андрей и сам не заметил, как перешел на «ты», и парня это даже позабавило. — Твои амбалы? — он кивнул за спину. — Вот они и поработали надо мной. Задание такое получили, наверное. Справились. Награды ждут. Видишь, как дышат тяжело?

— Да? — Парню что-то не понравилось в словах Андрея, он сделал глоток, второй. Отставив стакан, повернулся к бару и сделал приглашающий жест рукой. Девушка снова подошла, на этот раз без подноса. — Ты знаешь этого человека? — спросил он, указывая на Андрея.

— Нет.

— Когда-нибудь с ним встречалась?

— Нет.

— Почему же он назначает тебе свидание?

— Спросите у него, Анатолий Матвеевич! Откуда мне знать?

Андрей взглянул на девушку внимательнее и невольно вздрогнул — да, это ее он увидел на фотографии, а потом на рекламе в газете. Сейчас на ней были джинсы и белый свитер с высоким воротником. И вдруг он понял, вдруг осознал, что сейчас она нравилась ему даже больше, чем на том снимке. Он не отрываясь смотрел на Надю с какой-то полузастывшей улыбкой, и веря и не веря в то, что увидеться им пришлось в столь необычной обстановке. Андрей даже хмыкнул над собственной дуростью — так подзалететь на ровном месте! Так оплошать!

Наверное, что-то передалось Наде от его настроения, она явно была в растерянности, почувствовав бабьей своей душой, что не по заданию он вышел на нее, было что-то более отчаянное, может быть, даже весеннее в его безрассудной попытке найти ее.

— Отвечай, дорогой, зачем ты ей назначил свидание?

— А тебе невдомек, зачем люди свидания назначают? Самому не приходилось?

— Слушай! Кончай с этим тоном… Он мне не нравится! Ты меня понял? Веди себя прилично! Повторять не буду!

— А что, можно прилично вести себя в наручниках?

— А, — улыбнулся парень, — ты еще окольцованный… Гена, сними с него эти украшения… Посмотрим, насколько улучшатся его манеры.

Детина, который все это время тяжело дышал, потел и сопел за спиной, вставив ключик в наручники, повернул его и снял железные кольца. Андрей брезгливо стер с запястий потные пятна, которые тот успел оставить, пока снимал наручники. Он боялся поднять глаза, опасаясь, что тощий начальник, которого Надя назвала Анатолием Матвеевичем, догадается о его намерениях. Он потер места, сдавленные наручниками, повертел сжатыми кулаками и с облегчением убедился, что та готовность, которую он вызвал в себе, пока ехал в машине, не исчезла. Медленно-медленно Андрей сдвинулся с места, сделал несколько шагов, выводя тело из оцепенения. Все настороженно замерли, готовые каждую секунду броситься на него, едва заметят какое-нибудь резкое движение.

— Обыщите его, — приказал Бевзлин.

Охранники подошли к нему с двух сторон, обшарили карманы. Кроме мелких денег и удостоверения, в которое были вложены автомобильные права, ничего не нашли. Все это они положили на стол перед Бевзлиным. Тот лениво полистал их, вчитываясь в надписи, подписи, улыбчиво посмотрел на Андрея.

— Что же ты мозги нам пудришь? В прокуратуре работаешь? А то, видишь ли, он свидание девушке назначает… Ну? Слушаю тебя!

— Ты не все прочитал, — сказал Андрей. — И ни фига не понял. Посмотри, что там написано мелким шрифтом.

— Где? — Бевзлин склонился над удостоверением. Это был удобный момент, и Андрей решил, что может приблизиться, не вызывая подозрений телохранителей. — Ничего не вижу такого уж интересного, а? — Бевзлин поднял голову.

— А вот здесь, — Андрей шагнул к нему и наугад ткнул пальцем в печать удостоверения. А едва Бевзлин склонился над его корочками, он почти незаметным резким движением нанес удар ладонью по тонковатой шее Бевзлина. Тот без стона клюнул носом и сполз с диванчика на пол, покрытый ковром. Андрей, не оборачиваясь, взял свои документы, не торопясь, сунул их в карман, задернул молнию и только тогда повернулся к телохранителям. Его расчет оказался точным — амбал уже несся на него, размахивая руками и тяжело сопя. Андрей шагнул в сторону и в тот момент, когда набравший скорость центнер проносился мимо, подставил ножку. Амбал врезался лицом в столик. И пока постанывал, покряхтывал и матерился, Андрей повернулся ко второму детине — тот тоже бесстрашно бежал к нему от двери. Андрей прижался спиной к стене, а когда до противника было полметра, резко отступил в сторону. Тот влип в стену, а едва оттолкнулся от нее, Андрей взял его за голову и резко крутанул. Где-то в глубине организма телохранителя раздался глухой, еле слышный треск. После того Андрею оставалось только выронить обмякшее тело на ковер.

— Дай бог тебе здоровья, — проговорил он и повернулся к поднявшемуся амбалу. Тот был в полной растерянности — двое лежат без признаков жизни, а он с расквашенной об стол мордой стоит перед этим парнем. — А теперь слушай меня, — сказал Андрей негромко. — Давай сюда наручники… Давай, давай, не то ляжешь рядом.

— Бери.

Амбал протянул наручники, однако в последний миг хотел воспользоваться моментом и смять Андрея. Но тот был готов к этому — отпрыгнув в сторону, он нанес удар ногой под дых, а когда амбал согнулся пополам, коротким резким движением ладони ударил по открытой шее телохранителя. Хрюкнув, тот плюхнулся лицом в ковер. Андрей, не торопясь, поднял с пола наручники, защелкнул одно кольцо на руке амбала, второе — на руке Бевзлина.

Надя все это время сидела на диване, поджав под себя ноги, и наблюдала за расправой, которую устроил Андрей в этом логове.

— Кетчуп есть? — спросил Андрей.

Надя кивнула, не сводя с него испуганных глаз.

— Неси.

Стараясь не сводить с Андрея глаз, женщина подошла к бару и вернулась с литровой бутылкой мексиканского кетчупа. Андрей сдернул колпачок и, подойдя к Бевзлину, оттянув его брючный ремень, выдавил ему в штаны полбутылки вязкой, липкой, красной массы. Остальные пол-литра он размазал по его физиономии, выдавил за пазуху, в волосы. Отбросив пустую бутылку, он обшарил его карманы и не глядя сунул себе в карман какие-то документы, плотный кошелек, карточки, бумажки, блокнот с телефонами.

И только после этого, осмотрев комнату, в которой он учинил погром, Андрей столкнулся взглядом с Надей — она смотрела на него с каким-то застывшим ужасом.

— Зачем же ты так, а? — спросил он. — Я ведь в самом деле хотел с тобой увидеться.

— Увидимся… Если захочешь.

— Опять амбалов пришлешь?

— Сам виноват.

— В чем?

— Ты звонил из прокуратуры… А у нас в конторе телефон с определителем. Через десять минут Анатолий Матвеевич, — она кивнула на сочащегося красной пастой Бевзлина, — знал, что им интересуется правосудие.

— Точно? — недоверчиво спросил Андрей, начиная понимать, что Надя права.

— Ты сам описал, как тебя можно узнать… Они тебя и узнали. Меня вообще не выпустили из конторы.

— Надо же, — пробормотал он подавленно. — Мы увидимся?

— Если выживешь.

— Могу и не выжить?

— Скорее всего не выживешь. И я честно тебе об этом говорю. После такого… — Надя кивнула на обесчещенного Бевзлина, — выжить просто невозможно.

— Разберемся, — сказал Андрей. — До скорой встречи, — и шагнул в коридор. Подойдя к выходу, он остановился перед запертой дверью. Со стула лениво поднялся охранник с коротким автоматом.

— Шеф зовет, — небрежно сказал Андрей. — Но сначала меня выпусти.

Не смог он, не сумел все это произнести легко и свободно, что-то насторожило охранника, и он некоторое время молча сверлил Андрея маленькими глазками.

— Пропуск, — он протянул громадную свою лапу.

И в ответ получил мощный удар в подбородок. Знал Андрей, что и у самых сильных людей есть на подбородке маленькая точка, настолько чувствительная, что даже не слишком сильный, но точный удар в эту точку может надолго вывести человека из нормального состояния.

Получив такой удар, охранник удивленно посмотрел куда-то в пространство. Прислонился к стене и медленно сполз на пол. Андрей взял у него из рук автомат, отстегнул с пояса кольцо с ключами и открыл дверь.

На улице было уже темно, но двор ярко освещался двумя прожекторами. Перед воротами стоял белый «Мерседес» и, кажется, даже сам излучал свет. Мотор работал, это Андрей понял по еле заметному дымку из выхлопной трубы. Закрыв за собой дверь, убедившись, что замок по ту сторону двери защелкнулся, он сбежал по ступенькам вниз.

Водитель сидел за рулем, видимо, поджидая Бевзлина. Включив свет в салоне, он читал детектив. Увидев совсем рядом ствол автомата, он даже не сразу понял, что происходит. Но когда ствол ткнулся ему в челюсть, он понял, что это не шутка истомившихся от безделья охранников.

— Вылезай! — сказал Андрей, показывая автоматом, куда именно тому следует вылезть. — Ключи не трогать! — крикнул он, заметив, как рука водителя потянулась к приборной доске. — Ложись!

Водитель, видимо, привык к тому, что человеку с автоматом надо подчиняться молча и немедленно. И потому послушно улегся в самую середину неглубокой лужи, оставшейся на асфальте после недавнего дождя. Андрей сел за руль и несколько раз требовательно погудел. Что-то было, видимо, не очень отлажено в охранной системе Бевзлина, или же вахтер так и не понял, что происходит, но ворота медленно, как бы колеблясь, пошли в сторону, открывая широкий проезд.

Андрей тронул машину и выехал со двора. Ворота тут же закрылись за ним, не оставив ни малейшей щели, куда мог бы заглянуть любопытный прохожий. Проехав несколько кварталов, Андрей убедился, что погони за ним нет. И тогда он повел белоснежный «Мерседес» уверенно и целенаправленно. Он знал, куда ему надо ехать и что делать с этой потрясающей машиной, напичканной всей аппаратурой, которую только придумало человечество. Дело в том, что прокуратуру последние несколько дней осаждали жители одной улицы, где прорвало городскую канализацию. Вот туда Андрей и направил единственный в городе белоснежный «Мерседес» шестисотой модели.

— Слишком много трупов, — пробормотал он про себя, как бы оправдываясь за то безнравственное деяние, которое совершил, и за то, которое собирается совершить. — Слишком много трупов, так нельзя, — повторил он и въехал на улицу, один запах которой разогнал прохожих и заставил жильцов близлежащих домов задраить форточки и окна.

В конце улицы, в нижней ее части, для каких-то надобностей был вырыт котлован, в котором и собралась вся жижа из прорвавшейся трубы канализации. Остановившись на краю котлована, Андрей вышел из машины и, оставив раскрытыми все четыре дверцы «Мерседеса», поднатужившись, столкнул его в котлован. Освобожденные от тормозов колеса, оснащенные великолепными скользящими подшипниками, позволили машине соскользнуть вниз легко, почти без усилий. Зловонная лужа тут же хлынула в салон, заполняя все щели, впадины, просачиваясь в самые неприметные швы, в ковровую обшивку, впитываясь в кожу роскошных кресел. Навсегда впитываясь — Андрей это знал, машине после такой грязелечебницы понадобится не просто чистка, а самый настоящий капитальный ремонт, да и вряд ли он вытравит ту вонь, которая сейчас заполняла салон.

— Слишком много трупов, — повторил Андрей в третий раз, удаляясь от мерцающей в весенних сумерках белой крыши «Мерседеса». — Так нельзя, ребята, это нехорошо.

* * *

Едва Пафнутьев вошел в кабинет, раздался телефонный звонок — видимо, не первый раз.

— Вас внимательно слушают, — проговорил Пафнутьев весь еще в весеннем настроении, охватившем его, пока он шел в прокуратуру, похрустывая ледком луж, вдыхая прохладный воздух, ощущая в теле нечто волнующее.

— Паша? Овсов звонит.

— Приветствую тебя, Овсов.

— Ты хотел поговорить с одной красивой девочкой? Твоя мечта близка к исполнению.

— Ты имеешь в виду…

— Да, — повысил голос Овсов, не дав возможности Пафнутьеву произнести слова легкомысленные и потому опасные. — Ты не передумал?

— Куда мне мчаться, Овес?

— Ко мне, — сказал хирург и положил трубку.

Пафнутьев озадаченно пожал плечами — странной показалась ему спешка Овсова, его пугливость, будто он чего-то боялся, будто уже прозвучали в воздухе какие-то настораживающие звуки, сигналы, вспышки.

— Ну что ж, — вздохнул Пафнутьев, с сожалением расставаясь с утренним настроением. — Пусть будет так… Стоял январь суровый, и тяжкий гроб качался на руках, — всплыли из памяти давние слова, но он даже не заметил их, пробормотал и забыл. — Пусть будет так…

Черная пафнутьевская «Волга» уже стояла на своем обычном месте, и Андрей сидел за рулем. Такие вроде бы незначительные подробности всегда радовали Пафнутьева и внушали ему уверенность в том, что он может что-то изменить в этом взбесившемся мире, когда родственники не хотят признавать своего же убитого отца, брата, деда, чтобы не разориться на похоронах, когда алкаши торгуют в центре города живыми младенцами, когда из-под снега торчат руки-ноги-головы, а прохожие проходят мимо, не удосуживаясь подойти к автомату и позвонить в милицию. Впрочем, их можно понять — автоматы не работали, хотя жетоны проглатывали охотно и безвозвратно в неограниченных количествах. Да и руки-ноги из-под снега по весне не такая уж редкость, чтобы об этом говорить на службе или за домашним столом — разберутся кому надо.

— К Овсову, — сказал Пафнутьев, падая на сиденье рядом с Андреем.

Андрей молча тронул машину, выехал со двора, влился в утренний торопящийся ряд машин и лишь тогда подал голос, заговорил, не отрывая взгляда от дороги.

— Значит, так, Павел Николаевич… Докладываю обстановку… Вчера я позвонил из вашего кабинета и назначил свидание одной красивой женщине…

— Сотруднице фирмы «Фокус»? — уточнил Пафнутьев.

— Да, она числится в «Фокусе». Где она работает и работает ли вообще — вопрос сложный, требующий для выяснения больших дополнительных усилий.

— Ты ее видел?

— Да.

— Это была ошибка с твоей стороны?

— Да. Вы что-нибудь уже знаете?

— Ничего, кроме того, что эти фокусники — чреватая публика. Я прав?

— Они засекли телефон, с которого я звонил, установили, где этот телефон находится, кому принадлежит. И когда я пришел в назначенный час в назначенное место, меня встретили два амбала, оглушили, доставили в какой-то особняк…

— Ты сможешь его узнать?

— Смогу. Я кое-что запомнил. Это какая-то тихая улица в районе рынка. Железные ворота, кирпичный дом, зеленая крыша… Суть не в этом… Я не должен был оттуда выйти живым. Тем более что мое удостоверение подтверждало их худшие опасения — там стоит штамп прокуратуры.

— Но ты выжил?

— Да, я выжил, — Андрей невольно выделил короткое словечко «я». — Хотя до сих пор в этом сомневаюсь.

— Но выжили не все?

— Думаю, не все. Один амбал наверняка… — Андрей помолчал, обгоняя слишком уж назойливого «жигуленка» с немытыми стеклами. — Один амбал, думаю, ушел.

— Куда?

— Далеко. Допрашивал меня некий Анатолий Матвеевич.

— Бевзлин? — невольно крякнул Пафнутьев. — Это круто.

— Они тоже сделали одну ошибку… Сняли с меня наручники.

— И выпустили на волю восточного тигра? — усмехнулся Пафнутьев.

— Примерно. Бевзлина я оставил обесчещенным.

— Как?! — ужаснулся Пафнутьев. — Ты его… Это самое… Да?

— Ему в штаны выдавил почти литр кетчупа. Хорошего, острого, мексиканского соуса. Этот кетчуп, наверное, до сих пор лезет изо всех щелей его одежды, из ушей, ноздрей, из всех его дыр. А его белый «Мерседес» я утопил в говне.

— Белый «шестисотый» «Мерседес»?! — ужаснулся Пафнутьев. — Где же ты взял столько говна?

— А! — усмехнулся Андрей собственной шалости. — Знаете, по улице Луначарского уже неделю течет… По Луначарского вечно что-то течет… На этот раз там трубу городского значения прорвало… Весна, — произнес Андрей, словно одно это слово все объясняло. — Вырыли какой-то котлован, там все это и собралось… Я раскрыл двери и столкнул «Мерседес» с горки… Он быстро наполнился, прямо на глазах. Думаю, все жильцы сейчас настолько счастливы, что забыли о запахе, которым дышат уже вторую неделю.

— Почему ты так думаешь?

— Люди всегда радуются, когда что-то случается с «шестисотыми» «Мерседесами».

— В этом что-то есть, — согласился Пафнутьев. — Андрей… Но это… Это называется объявлением войны.

— Ну что ж… К этому шло. Мне кажется, всегда лучше самому объявить войну, чем ждать, пока войну объявят тебе. Как сейчас говорят… Хорошо смеется тот, кто стреляет первым.

— Правильно говорят, — кивнул Пафнутьев.

— Там, в бардачке, посмотрите… То, что мне удалось изъять у бесчувственного тела Бевзлина.

Пафнутьев глянул на Андрея, осторожно открыл ящичек и вынул оттуда сверток в целлофановом пакете. Внимательно пролистнул блокнотик с телефонами, адресами, именами. Блокнотик был маленький, но заморская отделка, тонкая тисненая кожа, похрустывающая бумага подтверждали, что блокнотик этот не для общего пользования, сюда заносились сведения действительно важные. Какие-то карточки, сложенные листки, бумаги Пафнутьев просмотрел бегло и наспех, отложив все это до того момента, когда он вернется в кабинет. Но толстая пачка новых уже долларов его озадачила.

— А с этим что делать? — спросил он у Андрея.

— Поделим, — тот передернул плечами.

— Но это же грабеж!

— Конечно.

— Нехорошо.

— Почему?

— Мы не должны опускаться до такого уровня, — произнес Пафнутьев без большой уверенности.

— Если мы не можем опуститься до их уровня, давайте до их уровня поднимемся, — усмехнулся Андрей. — И потом, Павел Николаевич, нам все равно придется как-то уравнивать наши уровни. Иначе как мы сможем приблизиться к ним, как выйдем на них и вступим с ними в контакт? А не вступив в контакт, как мы сможем положить их на лопатки?

— Ладно, разберемся, — Пафнутьев принял, кажется, единственно верное решение. — Документы я забираю, деньги оставляю. Пусть здесь пока полежат, в бардачке.

— Пусть полежат, — усмехнулся Андрей. — Приехали, Павел Николаевич.

— Вижу, — проворчал Пафнутьев, выбираясь из машины.

Каждый раз с приближением развязки Пафнутьев становился сумрачным, даже ворчливым, старался подольше побыть один. Все, что можно было узнать, он уже знал, и оставалось лишь связать разрозненные показания, свидетельства, подозрения, чтобы получить картину полную и ясную. Сейчас он был хмур и сосредоточен. И Андрей вывалил на него кучу совершенно свежих сведений, неожиданных и чреватых, и Овсов вдруг вспомнил о нем. Все это настораживало и требовало времени, чтобы разобраться, понять происходящее и найти собственное место во всех этих событиях.

Слишком уж быстро взбежав на третий этаж, Пафнутьев почувствовал, что дыхание его сбилось, сделалось тяжелым, и он замедлил шаги, чтобы в кабинет к Овсову войти спокойно и достойно.

— Здравствуй, Овсов, — сказал он. — Вот и я.

— Здравствуй, Паша… А это Валя. Как видишь, она если и изменилась, то только в лучшую сторону.

— Изменилась — это хорошо, — разулыбался Пафнутьев, увидев красавицу на кушетке у Овсова. — Лишь бы не изменила.

— Ох, Паша, — простонал Овсов и больше ничего не добавил, а Пафнутьев понял, что предложенная им тема не совсем удачна здесь. — Валя от нас ушла. Теперь она работает в роддоме.

— Роддом — это прекрасно! — с подъемом воскликнул Пафнутьев и опять почувствовал, что его восторги неуместны. — Кстати, а как наша младеница? Она проснулась наконец?

— Прекрасно себя чувствует и передает тебе привет.

— Выжила, значит? — уточнил Пафнутьев.

— Пока да. В реанимации.

Валя сидела на кушетке, забросив ногу на ногу, и ее округлые коленки выглядели вызывающе и дерзко. Куда бы ни смотрел Пафнутьев, как бы он ни вертел головой, но взгляд его неизменно возвращался к ним, спотыкался о них, будто какая-то сила исходила от этих коленок. А впрочем, может быть, и исходила. Посмотрев на Овсова, он усмехнулся, заметив, что и тот находился в таком же смятенном состоянии. Коленки притягивали взоры и лишали, лишали мужичков привычной уверенности. А Валя, видя это, чуть посмеивалась, курила сигаретку, пускала дым к потолку, а отведя руку в сторону, любовалась не то ухоженными пальцами, не то самой сигареткой с золотистым мундштуком.

— Паша, — проговорил наконец Овсов, вынимая из тумбочки бутылку какого-то виски с заковыристыми наклейками и разливая в непонятно как возникшие на столе стаканы. — Есть маленькое предупреждение…

— Внимательно тебя слушаю, — улыбнулся Пафнутьев.

— В уголовном деле, в устных разговорах, в пьяном трепе и интимном шепоте ты должен исключить всякое упоминание о Вале, о том, что ты ее знаешь, разговаривал с ней.

— Валя, вам что-то угрожает? — спросил Пафнутьев.

— Как и всем нам, — ответила девушка.

— Откуда опасность?

— У вас есть ко мне вопросы? — не отвечая, проговорила красавица. — Давайте приступим.

— Давайте. — И Пафнутьев, соглашаясь с молчаливым предложением Овсова, взял стакан с виски, чокнулся с хирургом и выпил. С некоторым недоумением заглянул в пустой стакан, отставил его и взял протянутую Овсовым шоколадку. — Простите, — сказал он Вале. — Я немного отвлекся. Итак, вопросы. Овсов рассказывал вам о девочке, которую я только что упомянул?

— Да, рассказывал.

— Как вы объясняете то, что ее до сих пор никто не хватился, никто не ищет?

— Списанная девочка, — Валя затянулась и выпустила к потолку струю дыма.

— В каком смысле? — Пафнутьев отшатнулся, услышав такое простое, спокойно произнесенное объяснение.

— В самом прямом смысле слова, Павел Николаевич. В списанные попадают дети, от которых отказались мамаши. Причины самые разные… Некоторые отказываются по малолетству, если бабе двенадцать, тринадцать, даже пятнадцать лет — какая из нее мамаша? Отказываются. И возвращаются в свои подвалы, на свои чердаки, где их уже заждались юные отцы. Некоторые отказываются от своих детей по причине полной испитости. Бомжихи часто не хотят забирать детей, беженки всех стран и народов… Ей самой деваться некуда, а уж с ребенком и подавно. Одна она и под мостом переночует… Ну и так далее. — Валя опять затянулась, потом погасила сигарету о блюдце, в котором Овсов подал конфетки к столу, подняла на Пафнутьева глаза. — Что-нибудь неясно?

— Мне неясно одно… Что вы, Валя, имеете в виду, когда говорите «и так далее»?

Валя некоторое время молча смотрела на Пафнутьева. А потом перевела взгляд на Овсова — как, дескать, быть.

— Говори, Валя, — сказал Овсов. — Раз уж начала.

— Хорошо… — Девушка тронула пальцем свою сигаретку в блюдце, передернула плечами, как бы говоря, что, мол, она готова продолжить, но за последствия не отвечает. — Слова «и так далее» означают следующее… Детишки остаются не только от бомжих и пятиклассниц. Остаются и от тех, кто не в состоянии их прокормить или считает, что не в состоянии прокормить ребенка и одновременно обеспечить себе ту жизнь, к которой призывают ваши телевизионные рекламщики, дикторы, дикторши, подохнуть бы им всем! — в сердцах закончила Валя.

— Почему? — наивно удивился Пафнутьев.

— А потому, что они показывают жизнь, которой никто, нигде в мире не живет. И убеждают этих дурех в том, что только такая жизнь и может называться жизнью. И наши писухи покорябанные стремятся к ней, несутся куда-то, ищут вокруг причины, которые мешают им жить такой вот раскрашенной телевизионной жизнью. И конечно, такие причины находят. Чаще всего получается, что именно младенец стоит на пути к такой жизни. Значит, надо от младенца избавиться. Одни его душат, другие топят, выбрасывают еще живых, некоторые, кто половчее, продают…

— И находятся покупатели?

— Сколько угодно. Покупателей столько, что на всех и младенцев не хватает. Чтобы всех обеспечить, приходится списывать младенцев.

— Это как?

— Наутро после родов матери говорят, что ребеночек, дескать, помер. Она поплачет-поплачет и смирится. А ребеночек жив и здоров, еще покрепче прочих будет. В некоторых городах прошли судебные процессы над торговцами детьми… У нас еще нет. Дело за вами, Павел Николаевич, — улыбнулась Валя и, щелкнув зажигалкой, закурила следующую сигаретку.

— За мной не заржавеет, — заверил Пафнутьев.

— Сомневаюсь.

— Не сомневайся, деточка моя! — сказал Пафнутьев неожиданно жестко, неожиданно холодно, даже Овсов удивленно вскинул брови. Такого тона от Пафнутьева он не слышал. — Скажите мне лучше вот что… Чтобы признать ребенка умершим, нужны ведь и заключения, и экспертизы, и подписи… То есть в этом участвуют многие люди, я правильно понимаю?

— Почти. Многим в этом деле делать нечего. Достаточно главного врача. А уж он поставит в нужные места своих людей. Доказательств, следов, как выражаются в ваших кругах, не остается. Мертвые младенцы уничтожаются.

— Фамилия главного врача?

— Я не назову ни одну фамилию.

— Почему?

— Жить хочется.

— Кто-то мне постоянно говорил примерно эти же слова.

— Наверное, не только мне хочется жить, — улыбнулась Валя.

— А покупатели? Кто покупатели?

— Спонсором нашего роддома является некий… Простите, вы знаете, кто спонсор нашего роддома. Если вы обратитесь к нему, то это будет… По адресу.

— Чем-то, кроме пеленок и пипеток, он вас снабжает? — спросил Пафнутьев все еще раздраженным голосом.

— Да. Кадрами.

— Ага, — Пафнутьев склонил голову, осмысливая услышанное. — Так. Если я правильно понимаю… Главврач — его человек?

— Разумеется.

Пафнутьев хотел было еще что-то спросить, но тут вдруг увидел совсем рядом покачивающийся стакан с виски, который протягивал ему Овсов. Это была уважительная причина, чтобы промолчать, и он был благодарен Овсову за неожиданную паузу. Пафнутьеву все-таки требовалось время, чтобы осмыслить услышанное, слишком шокирующие сведения прозвучали. Он молча чокнулся с Овсовым, выпил, прислушался к себе и, убедившись, что все в порядке, что виски прибыло по назначению, осторожно поставил стакан.

— Ладно, — сказал Пафнутьев. — Обойдемся без фамилий.

— Я могла бы назвать одну, — смущенно проговорила Валя. — Это наш спонсор, в этом нет никакой тайны. Мы все его любим и надеемся, что он не откажется от нас и в будущем.

Пафнутьев некоторое время смотрел на Валю в полном недоумении — ее слова настолько расходились с предыдущим разговором, что он впал в какое-то оцепенение, и только странные жесты Овсова убедили его, что он не совсем сошел с ума — тот показывал на собственное ухо, потом на вентиляционную решетку — дескать, в этой связке надо искать отгадку. И Пафнутьев сообразил наконец — Валя опасается, что ее слова записываются и могут принести неприятности. Странно, но именно эта маленькая заминка, эта дурацкая опасливость, уверенность, будто они живут в страшном окружении, которое всесильно и всеохватно, больше всего взбесила Пафнутьева.

— Знаете, ребята, кончайте дурака валять! Страшно им, видите ли, боязно им, видите ли! Я на острие ножа, я! А Андрей, мой водитель, вчера вашему спонсору, этому вонючему Бевзлину, в штаны выдавил бутылку мексиканского соуса, который по остроте может сравниться только с серной кислотой. До сих пор, наверное, отмывается ваш любимый спонсор! Но и это еще не все — его белоснежный «шестисотый» «Мерседес» Андрей доверху наполнил говном из городской канализации. И после всего этого прекрасно себя чувствует!

— Этого не может быть, — побледнев, сказала Валя.

Пафнутьев, не говоря ни слова, выхватил из кармана документы Бевзлина, которые передал ему Андрей, и бросил всю пачку на стол.

— Смотрите! Вот его записная книжка со всеми адресами! Вот его удостоверение! Вот его международные карточки, по которым он может, не тратя ни копейки, совершать кругосветные путешествия, жить на виллах Испании и Таиланда! Андрей попросту набил ему морду, как последнему шибздику, и отобрал все эти бумажки! Это было вчера вечером. А сегодня утром Андрей привез меня сюда и в данный момент сидит в машине и поджидает, пока мы тут с вами перестанем шептаться и на решетки, на дырки, на щели в стенах оглядываться!

Длинным перламутровым ноготком Валя осторожно подцепила обложку какого-то банковского удостоверения и, увидев портрет Бевзлина, подняла на Пафнутьева изумленные глаза.

— Никогда бы не поверила, — прошептала она.

— А теперь, когда поверила, ответь мне, пожалуйста, на три вопроса. Только три, не больше. Годится?

— Заметано, — кивнула Валя.

— Вопрос первый. Куда идут эти младенцы, кому они нужны в таких количествах, для каких таких целей?

— На запчасти идут. На Запад. На цивилизованный, культурный, благоустроенный Запад. Там люди тоже иногда болеют, а спасти их может только настоящий человеческий орган — печенка, почка, глаза, сердце… Состоятельные люди готовы платить любые деньги… Любые — в самом прямом смысле слова. Оставшаяся часть младенца идет на всевозможные инъекции, сыворотки, выжимки… Некоторым престарелым гражданам какой-нибудь Германии или какой-нибудь Голландии очень помогает. Не всегда, не всем, но помогает. Надежда умирает последней, — без улыбки закончила Валя.

— Хорошо, — кивнул Пафнутьев, хотя вертелось у него на языке десяток уточнений, хотелось ему все выяснить до конца, но надо было соблюдать уговор. — Вопрос второй… Как мог ребенок попасть в руки этого пропойцы и прохвоста Самохина?

— Трудно сказать, — Валя повела плечом, словно отгораживаясь от этого вопроса. — Можно только предположить… Дети были подготовлены к отправке, законсервированы…

— Это как? — не удержался Пафнутьев.

— Что-то им вводят в организм, чтобы они какое-то время спали. Другими словами, чтобы вели себя смирно, не кричали, не визжали, не поднимали шума. Мало ли — таможня, досмотр, проверка… А они, возможно, упакованы в ящики, контейнеры… Об этом можно только догадываться. Так вот, дети, возможно, были законсервированы, подготовлены к отправке потребителю или заказчику, называйте его как хотите… А тут подвернулся Самохин… И он попросту украл ребенка. Это одно из предположений. Другие можете придумать сами.

— Понял. — Пафнутьев помолчал, бросил взгляд на невозмутимо сидящего Овсова — он вертел в руках бутылку из-под виски, пытаясь прочесть многочисленные наставления потребителю, как пить, сколько, из какой посуды, в каком обществе — все это, оказывается, имело очень большое значение. — И последний вопрос, Валя… А кто вы там, в роддоме?

— Секретарь главврача.

— Там лучше, чем здесь?

— Это уже четвертый вопрос, но я отвечу… Там нет ночных смен…

— Разве? — обронил Овсов.

— Там нет обязательных ночных смен, если тебе так больше нравится, — Валя растрепала седые волосы Овсова. — Не думай об этом, Овес, не давай волю воображению.

— Если бы я давал волю воображению, то я, наверное, дал бы волю и рукам.

— У тебя руки и так заняты, — усмехнулась Валя. — Не отвлекайся. Мне пора, — она поднялась. — Не вздумайте мне звонить, Павел Николаевич. У нас это не поощряется. Будьте осторожны, берегите себя.

Мужчины молча проводили взглядом девушку, одновременно вздохнули, посмотрели друг на друга. Валя уже от двери махнула им рукой, улыбнулась подбадривающе и плотно закрыла за собой дверь.

— Ну что, Паша, — проговорил Овсов, встряхивая почти опустевшую бутылку виски. — Надо бы по глоточку… Как сейчас говорят, за успех нашего безнадежного предприятия. Не возражаешь?

— Девочка в самом деле жива?

— Да, с ней все в порядке. Оклемалась.

— Тогда наливай, — устало проговорил Пафнутьев.

* * *

Может быть, Пафнутьев не был тонким и проницательным человеком, тонким и проницательным следователем, может быть. Но шкуру он имел чрезвычайно чувствительную и ощущал приближение событий задолго до того, как они созревали и валились ему на голову. Покидая выгороженную шкафами конуру Овсова, он вспомнил не жутковатый рассказ Вали, не девочку, которую чуть было не купил за несколько бутылок водки, и даже не виски, которым потчевал его хирург. Сидя рядом с Андреем и вдыхая весенний воздух, свежей струей врывающийся в салон машины, он мучительно пытался вспомнить несколько слов, которые больно царапнули его сознание. Произнес ли он их сам, или лениво и хмельно обронил Овсов, а может, Валя скороговоркой выпустила их на волю…

И Пафнутьев начал перебирать весь разговор с начала до конца, потом еще раз, и, наконец, нащупал он эти царапающие слова, нащупал в самом конце беседы с Валей. И, облегченно откинувшись на спинку сиденья, с блаженной улыбкой закрыл глаза. Теперь он ни за что не забудет их ни при каких обстоятельствах. Это были последние слова, которые произнесла Валя, уже прощаясь. «Берегите себя», — сказала она.

Слишком часто эти слова звучали последние дни, чтобы можно было пройти мимо них, не услышав, не оценив. Несколько раз их повторил Шаланда, он просил беречь старика Чувьюрова, пьяницу Самохина, младенца, который спал так крепко и беспробудно, что мог и в самом деле не проснуться. На сегодняшний день только младенец пока и уцелел, остальных Пафнутьеву спасти не удалось. Теперь дай бог выжить самому. Что-то в последнее время слишком часто ему советуют беречь то одного, то другого… Теперь вот и сам получил серьезное предупреждение…

— Слишком часто, — пробормотал Пафнутьев.

— Не понял? — спросил Андрей, скосив глаза в сторону начальства.

— Это я с собой все отношения выясняю, это все с собой треплюсь, никак не успокоюсь.

— Я тоже могу вставить словечко… Слишком много трупов столпилось последнее время вокруг нас, Павел Николаевич.

— Да, многовато. На каждом шагу, можно сказать.

— Боюсь, еще появятся.

— Очень даже может быть.

— Причем, что самое интересное, Павел Николаевич… Трупы-то с обеих сторон… И противная сторона несет потери.

— Какие? — встрепенулся Пафнутьев.

— А эти амбалы…

— Крутовато с ними старик обошелся, крутовато.

— Есть еще и третья сторона, самая печальная…

— Ты о чем? — не понял Пафнутьев.

— Я ведь выполнил ваше задание, Павел Николаевич, сходил в домоуправление. Семь стариков и старух завещали свои квартиры фирме «Фокус». Пятеро из них умерли.

— Отчего умерли? — почти без интереса спросил Пафнутьев, уже зная ответ, старик Чувьюров подробно рассказал ему об этом, успел рассказать.

— По разным причинам… Двое на даче угорели… Второй во сне умер, по старости, даже вскрытие не делали. Сосед Чувьюрова просто пропал, одна рука нашлась, и та в неважном состоянии… Все они почему-то умирали… И фокусники на полном и законном основании вступали во владение их квартирами.

— И сами там поселялись?

— Нет, сначала ремонт делают по высшему разряду, а потом продают, сдают. Цены несусветные.

— Представляю, — проговорил Пафнутьев и вдруг почувствовал, как что-то в нем еле слышно зазвенело, как будильник за тремя дверями, что-то тихонько заскулило, как при воспоминании о давней любви, что-то застонало, будто сквозь сон… Квартиры, ремонт, продажа, бешеные деньги, европейский стандарт… И вдруг как вспышка фонарика в темной комнате — Халандовский! Ха! Опять Аркашка на горизонте, да какой там горизонт, прямо под ногами путается.

И Пафнутьев, не раздумывая, прямо в машине набрал номер гастронома. Трубку подняли тут же, и Пафнутьев радостно узнал голос самого надежного своего друга и собутыльника.

— Здравствуй, Аркаша! — проговорил он вкрадчиво.

— Здравствуй, Паша. Давно жду твоего звонка. И вот радость нечаянная — дождался.

— И о чем я собирался с тобой поговорить?

— О моих квартирах.

— Да? — озадаченно пробормотал Пафнутьев, сбитый с толку нечеловеческой проницательностью Халандовского. — Надо же… Я сам об этом не знал минуту назад…

— Значит, медленно доходит, — усмехнулся Халандовский.

— Скажи, Аркаша…

— Не скажу, — перебил Халандовский. — Приезжай, поговорим. С некоторых пор я избегаю говорить по телефону. И тебе не советую.

— Буду через пять минут, — сказал Пафнутьев.

Когда он вошел в кабинет директора гастронома, у того на столе стояли две запотевшие бутылки пива, а на тарелке лежали совершенно потрясающие куски вяленой рыбы. Сам Халандовский возвышался на своем обычном месте в углу комнаты, и глаза его сверкали радостно и возбужденно.

— Здравствуй, Паша. — Приподнявшись, он протянул мохнатую свою ладонь, и рука Пафнутьева утонула в ней, как в громадной постели может утонуть уставшее тело. — Если бы ты знал, как я рад видеть тебя молодым, красивым, здоровым… А главное — как я рад видеть тебя живым, Паша. Ты любишь пиво?

— Я тебя, Аркаша, люблю. — Пафнутьев тяжело опустился в продавленное кресло, потер ладонями лицо, подержался за бутылку и, убедившись, что она влажная, холодная, готовая поделиться всем, что имеет, отставил ее в сторону. — Ты купил свои квартиры у фокусников?

— Да, Паша, — Халандовский смиренно потупил глаза.

— Почему же не сказал этого раньше?

— Ты меня не спрашивал, Паша, — укоризненно произнес Халандовский. — Знаешь, Паша, я много чего такого знаю, о чем ты меня не спрашиваешь… Если бы я начал тебе все это выкладывать… Мы бы с тобой, Паша, никогда не расстались, даже на пять минут, чтобы посетить жизненно важные места.

— Что за места? — хмуро спросил Пафнутьев.

— Туалет, — смущенно ответил Халандовский, разливая пиво в высокие узкие бокалы. Пена поднялась до самого верха, но, подчиняясь воле хозяина, чуть приподнявшись над краем стакана, остановилась.

— Ты знаешь, откуда у фокусников квартиры?

— Догадываюсь. Они заключают договоры с престарелыми гражданами, с теми, кто злоупотребляют спиртными напитками, наркотиками и вообще ведут нездоровый образ жизни. И получают эти квартиры по наследству в случае смерти хозяина.

— А что происходит с этими гражданами после заключения договора?

— С ними происходит то, что обычно случается со всеми людьми, Паша… Они умирают.

— Они умирают со страшной скоростью! Они умирают так быстро, будто их кто-то очень торопит.

— Пей пиво, Паша, пока пена стоит… Без пены пиво теряет свой вкус, запах и цвет. И пить его становится неприятно. А при наличии пены в организме происходят очень благотворные превращения.

— Аркаша… Из семерых стариков и старух пятеро в могиле. Все договоры с ними заключены в прошлом году.

— Да? — удивился Халандовский и придвинул стакан к Пафнутьеву. — Надо же… Я не думал, что все происходит так быстро… Жадничают ребята. Я с тобой согласен, Паша, это плохо. Жадность фраера погубит.

Пафнутьев выпил залпом весь стакан, и Халандовский, вскрыв вторую бутылку, тут же наполнил его снова. Пена, как и в первый раз, послушно остановилась, едва приподнявшись над краем.

— По твоей квартире, Аркаша, бродят тени мертвецов. Ты их там не встречал?

— Я там не живу, Паша, я говорил тебе об этом. А тени… Пусть бродят. Меня они там не застанут. Они встретят там других людей.

— В каком смысле?

— Я купил у фокусников две смежные квартиры, но когда узнал некоторые подробности, о которых ты сегодня говорил… Решил эти квартиры продать. Уже дал объявления. — Халандовский тоже залпом выпил свой стакан, оставив на дне тонкий слой пены. — Понимаешь, Паша… Боюсь мертвецов. — Халандовский виновато поморгал глазами. — Это только с виду я такой большой да румяный… А на самом деле внутри я бледный и немощный, вздрагиваю от резкого звука, от скрипа половицы, от тени, от колыхания шторы… Однажды я переночевал в той квартире… Там действительно что-то шевелилось, шелестели шторы, в шкафу что-то шуршало… И это… Шум, понимаешь? Шум в ушах. А в туалете кто-то покряхтывал и шумно спускал воду.

— Прежний хозяин нужду справлял, — без улыбки сказал Пафнутьев. — Будешь свидетелем?

— Не буду, — твердо сказал Халандовский. — Свидетели живут еще меньше, чем твои старики и старухи.

— С кем ты подписывал договор о покупке квартиры?

— Его фамилия Шанцев. Он глава «Фокуса». Но Шанцев — это шестерка. Истинный главарь — Бевзлин. Я тебе это уже говорил.

— Помню. А ты знаешь, что он младенцами торгует?

— Знаю.

— И молчишь?

— Я очень переживаю, Паша, по этому поводу. — Халандовский прикрыл глаза стаканом. — Все время думаю, как помочь несчастным малюткам… Просто ума не приложу. И так товар выложу на прилавке, и эдак разложу… Ничего не помогает, Паша. Даже кассиршу заменил в зале.

— Понял, Аркаша, — кивнул Пафнутьев. — Виноват. Прости великодушно. Конечно, каждый должен заниматься своим делом. Если я доживу до конца этой недели, то буду жить еще долго и счастливо. Если доживу до конца недели.

— Обострение болезни? — участливо спросил Халандовский.

— Приступ.

— Может быть, тебе просто скрыться на это время? У меня есть хорошее местечко. А?

— Квартира от фокусников? — усмехнулся Пафнутьев.

— А ты не смейся… Это единственное место, где тебя не будут искать. И это… Ты извини, Паша, что я с тобой так невежливо поговорил, но… Бевзлин — не человек. Я не говорю, что он плохой, в носу ковыряется при людях, что у него хромает нравственность или еще что-то… Я произношу нечто иное — он не человек. И люди, которые оказываются у него на пути, просто исчезают.

— Я знаю одного, который оказался у него на пути и не исчез, — усмехнулся Пафнутьев. — Ты знаешь, где сегодня утром нашли его роскошный «Мерседес»?

— Об этом уже весь город знает… Тысячи людей побывали возле этого несчастного «Мерседеса». Там, на Луначарского, запах крутой, но это никого не остановило, Паша.

— Так уходят кумиры, диктаторы, властелины… Под смех толпы.

— Да, — согласился Халандовский. — Но при этом они успевают немало людей прихватить с собой. Уходя. Исчезая. Это твой парнишка устроил? Он Бевзлину в штаны наделал?

— Он ему туда бутылку соуса выдавил. Мексиканского, между прочим.

— Мексиканского?! — ужаснулся Халандовский. — У Бевзлина наверняка сейчас сплошное воспаление яиц!

— Умрет он от другого, — жестковато сказал Пафнутьев. Странные слова произнес, без угрозы, без желания взбодрить себя или придать смелости Халандовскому. Просто вдруг выскочили откуда-то эти жутковатые слова, и Халандовский понял, что за эти слова Пафнутьев отвечать не может, они принадлежат не ему. Скорее всего, высшие силы выбрали Пафнутьева, чтобы озвучить свое решение. А может быть, Пафнутьев сам уловил носящийся в воздухе приговор…

Открыв маленький холодильник за спиной, Халандовский поставил на стол еще одну бутылку пива. И она сразу же, прямо на глазах, помутнела, окуталась туманом, который через несколько секунд превратился в мелкие искрящиеся капельки. Оба приятеля зачарованно смотрели за превращениями бутылки и наконец одновременно взглянули друг другу в глаза. В них было согласие и предвкушение блаженства.

— А парнишку своего береги, — сказал Халандовский, вскрывая бутылку.

— Стараюсь, — ответил Пафнутьев.

— Стараться мало, Паша.

— Знаю.

* * *

Наконец-то Пафнутьев добрался до своего стола и углубился в работу. Сначала он разложил снимки, сделанные в подвале, где нашли несчастного Самохина, тут уж Худолей постарался — со всех сторон заснял он раздавленный череп, устремленный в небеса мертвый взгляд незадачливого торговца детьми, полки с запасными гайками, прокладками, унитазами, угол, заваленный пустыми бутылками, и прочие прелести сантехнической мастерской. Были и отпечатки, много и разные — они остались на рукоятке тисков, на куске стекла, валявшегося на столе, на никелированном патрубке, который использовали в качестве подсвечника — видимо, в доме иногда выключали свет.

Отдельной стопкой лежали копии договоров, которые фирма «Фокус» заключала с престарелыми гражданами, позарившимися на ежедневную бутылку кефира, булку хлеба и пачку пельменей, — это был обычный набор, который поставляли фокусники своим клиентам. Тут же лежали копии свидетельств о смерти. На отдельном листке Пафнутьев выписал даты договоров и даты смертей, они различались в полгода, иногда месяцев в девять — клиенты умирали, даже года не попользовавшись даровым кефиром.

В дверь раздался негромкий осторожный стук, и, когда она чуть приоткрылась, в щель протиснулась печальная мордочка эксперта Худолея.

— Позвольте, Павел Николаевич?

— Входи.

— Спасибо, Павел Николаевич… Это очень любезно с вашей стороны.

— Что любезно? — хмуро спросил Пафнутьев.

— То, что вы позволили мне войти… Знаете, не в каждый кабинет можно вот так запросто зайти и встретить самое радушное, самое теплое человеческое отношение. Помню, как-то оказался я в кабинете…

— Заткнись.

— Хорошо, — кивнул Худолей. — Знаете, если человек без церемоний, глядя в глаза, говорит все, что он о тебе думает, высказывает свое отношение… Это хороший, прекрасный, душевный человек. Вы знаете, кого я имею в виду, Павел Николаевич…

— Себя?

— Нет, я имею в виду вас, с вашего позволения. — Худолей прижал к груди ладошки, розоватые, как мороженые тушки морского окуня, склонил головку к плечу и посмотрел на Пафнутьева с такой трепетной преданностью, что тот не выдержал, сжалился, усмехнулся. — Как вам понравились снимки? — спросил Худолей, увидев на столе разложенные фотографии. — Мне кажется, удались, а?

— Очень красивые, — похвалил Пафнутьев. — Когда закончится дело, я возьму их себе и повешу над кроватью.

— А что, — охотно согласился Худолей, — они украсят любую квартиру. А что касается вашей, то каждый гость сразу догадается, к кому он попал.

— О боже, — простонал Пафнутьев. — Остановись… Нет больше сил.

— А я мог эти самохинские портреты на фоне тисков увеличить, поместить в рамку, украсить собственным автографом… Хотите анекдот? — без всякого перехода спросил Худолей.

— Хочу.

— Похороны. Вырыта могила, рыдают родственники, оркестр стонет и плачет, покойник весь в черном лежит в гробу, безутешная вдова бьется лицом о землю… Гробовщики берут крышку, молоток, гвозди и собираются заколотить гроб. И тут один из них замечает, что из кармашка покойника торчит купюра в сто тысяч рублей. Воспользовавшись тем, что все убиты горем и на него никто не обращает внимания, гробовщик быстренько эту купюру из кармашка и выхватил. И тут, о ужас! Покойник цепко хватает его за руку. Представляете, какой кошмар? Так вот, хватает за руку и говорит человеческим голосом… Контрольное захоронение, говорит.

— Действительно, — покачал головой Пафнутьев.

— Я так смеялся, до слез, можете себе представить?

— Могу. Что у тебя в конверте?

— Снимки. — Худолей запустил в конверт розовую свою ладошку и вынул несколько снимков. Прежде чем отдать их Пафнутьеву, он сам полюбовался каждым, словно бы не в силах расстаться с ними.

Пафнутьев взял снимки. На всех была изображена девочка, которую он всего несколько дней назад пытался купить возле универмага. Она уже не спала — глаза ее были открыты, причем, как ему показалось, радостно блестели. На одном снимке крупно, очень крупно Худолей отпечатал руку девочки выше локтя — на ней можно было различить небольшую припухлость и след укола.

— Как она себя чувствует? — спросил Пафнутьев, всматриваясь в портрет девочки. Он только сейчас увидел между бровей еле заметную родинку.

— Прекрасный ребенок! Вы знаете, как только я ее увидел, в сердце у меня будто отозвалось что-то… Представляете, ведь и я таким был когда-то. А?

— Да? — удивился Пафнутьев. — Странно… Мне всегда казалось, что ты все-таки мужского рода. Долго же ты скрывался, долго таился.

— Павел Николаевич! — в ужасе закричал Худолей. — Как вы могли подумать?! Неужели вы ничего не видите во мне мужского?

— Вижу… А ты? Видишь иногда на себе что-нибудь мужское?

— А штаны! — вскричал Худолей.

— Ах да… Действительно. Виноват. — Пафнутьев взял конверт со снимками и бросил их на угол стола. В этот момент раскрылась дверь и вошли трое довольно упитанных молодых людей.

— Слушаю вас, ребята, — сказал Пафнутьев.

Однако его слова не произвели на вошедших ни малейшего впечатления. Закрыв за собой дверь, они прошли в глубину кабинета. Один из них занялся Худолеем — оттеснил его в угол и быстро прошелся по карманам. Его, видимо, интересовали не деньги, не документы, он искал оружие. Когда возмутившийся Худолей попытался было оттолкнуть тяжелые мясистые руки парня, тот легонько тыльной стороной ладони ударил его в солнечное сплетение. Поперхнувшийся Худолей не мог продохнуть, только вращал глазами не то гневно, не то жалобно, а парень той же рукой двинул его в подбородок. Худолею сделалось плохо, он побледнел и медленно опустился на пол. Прижавшись спиной к батарее парового отопления, он почувствовал, что только в таком положении и сможет выжить.

Два других амбала подошли к Пафнутьеву с двух сторон и, когда он попытался было встать, снова усадили его в кресло. Пафнутьев смотрел на них с нескрываемым удивлением, возникающая время от времени улыбка на его лице тут же гасла. Он не мог понять, что происходит, — кто-то его разыгрывает, с кем-то спутали или вообще уже началось самое-самое… Когда он попытался встать более решительно, его усадили на место еще решительнее, и, чтобы уж не было никакого недопонимания, один из амбалов рявкнул мощно и глухо:

— Сиди, начальник.

Второй в это время обшарил Пафнутьева и, обнаружив под мышкой пистолет, вынул его из кобуры и положил себе в карман.

— Послушайте, ребята, что происходит? — спросил Пафнутьев, все еще не зная, смеяться ему или возмущаться.

— Молчи, начальник.

Убедившись, что Пафнутьев уже никакой угрозы для них не представляет, оба парня отошли от него, причем один из них выглянул в дверь и сделал знак рукой, дескать, все в порядке, можно войти. И тут же отойдя в сторону, амбал с мощным голосом пропустил в кабинет худощавого человека в светлом плаще, великоватых брюках, да и пиджак на молодом человеке сидел свободно и легко. Едва взглянув на него, Пафнутьев понял, что этот его гость находится в крайней степени раздражения. Он быстро пересек кабинет, на секунду задержавшись у все еще сидевшего у батареи Худолея, отбросив полу широкого плаща, сел у приставного столика. Один из амбалов подошел и положил перед ним пистолет Пафнутьева. Гость в светлом плаще взял пистолет, повертел его, игриво посмотрел на Пафнутьева, дескать, знаю, чем вы тут балуетесь, и вернул пистолет амбалу.

— Здравствуйте, Павел Николаевич, — сказал он, обернувшись наконец к Пафнутьеву.

— Здравствуйте, — охотно ответил Пафнутьев. — Чем могу служить?

— Служить? — удивился гость. — Вы готовы служить?

— Только этим и занимаюсь.

— Кому служите?

— Правосудию, если позволите так выразиться.

— Выражайтесь, Павел Николаевич, как вам будет угодно. Даже в моем присутствии.

— А вы, простите, кто будете? — спросил Пафнутьев и, взглянув на себя со стороны, остался доволен. Несмотря на необычность положения, в которое он попал, оказавшись чуть ли не заложником в собственном кабинете, голос его не дрожал, руки спокойно лежали на столе, на лице ему удалось даже держать улыбку. И сонное выражение лица не покинуло его, и это ему удалось сохранить.

— Моя фамилия Бевзлин, — ответил гость. — Слышали?

— А, — протянул Пафнутьев. — Так это вы и есть… Очень приятно. Давно хотел с вами познакомиться. А тут вы сами, да еще и с друзьями, — он оглянулся на амбалов, замерших у двери.

— Вы хотели со мной познакомиться? Зачем? — По лицу Бевзлина пробежала тень не то недоумения, не то легкого гнева.

— Я следователь и по долгу службы вынужден знакомиться… с некоторыми гражданами… Хочу я того или нет. Но в данный момент я чувствую себя пленником, может быть, даже заложником, жертвой неожиданного, но очень успешного налета на прокуратуру.

— За прокуратуру не беспокойтесь, Павел Николаевич. Пусть она себе небо коптит. Мне она, во всяком случае, не мешает.

— Чем же это я успел помешать вам, господин хороший? — Только по последним двум словам знающие Пафнутьева люди сразу бы догадались — заводится Пафнутьев, заводится, и терпение его кончается. Он даже глаза опустил, не желая показывать гостю истинного своего состояния.

— Меня зовут Анатолий Матвеевич, — холодно сказал Бевзлин, и остренькие его желваки нервно дернулись — он тоже мог сорваться каждую секунду.

— Ну и пусть зовут, — сказал Пафнутьев с некоторой небрежностью. — Зачем мне это знать? Когда понадобитесь, я вас приглашу. Пока не вижу в этом надобности.

— А если я не приду?

— Доставим. С помощью наряда милиции.

— А если…

— Никаких «если», — твердо произнес Пафнутьев. — Доставим. Можете в этом не сомневаться.

— Ладно, — проговорил Бевзлин, и уши его нервно дернулись назад. — Замнем. Не хотите с нами проехаться, Павел Николаевич? Здесь недалеко… А?

— Нет. Не хочу.

— А придется.

— Не придется.

— Вы уверены? — весело спросил Бевзлин и оглянулся на своих телохранителей. И каждый из них сделал шаг к столу. Все трое как бы заключили Пафнутьева в живое, враждебное кольцо.

— Уверен, — сказал Пафнутьев. — И вообще этот треп мне надоел. Или выметайтесь отсюда ко всем чертям собачьим, или выкладывайте, зачем пожаловали. — Поднималась в груди Пафнутьева темная неуправляемая волна, он уже чувствовал легкое покалывание в губах, уже не очень хорошо ими управлял, губы задеревенели, как бывает после обезболивающего укола.

Скосив глаза в сторону, Пафнутьев поискал какие-нибудь тяжелые предметы, но, кроме глиняных горшков с цветами на подоконнике, не увидел ничего подходящего. А к подоконнику еще пробиться нужно. Нет, не пробиться, с сожалением подумал он, подоконник был отгорожен от него мощным центнером мяса одного из амбалов. И к двери не пробиться — прямо перед его столом стоял еще один детина с каменным выражением лица.

— Вчера меня оскорбил ваш водитель, — вымученно сказал Бевзлин, поскольку он вынужден был все-таки объяснить, зачем пришел, по какому поводу, а дальнейший разговор без этого объяснения вообще терял всякий смысл.

— Сильно оскорбил? — уважительно поинтересовался Пафнутьев.

— Такое не прощается.

— Я обязательно с ним поговорю. Скажу ему, чтобы он больше вас не обижал. Сделаю ему очень строгое внушение, — добавил Пафнутьев, чтобы уж совсем успокоить Бевзлина. — Очень строгое.

— Не надо со мной так разговаривать, Павел Николаевич, — произнес Бевзлин с трудом. Лицо его покрыла неестественная бледность, глаза остекленели, рука, уверенно лежавшая на столе Пафнутьева, начала вздрагивать от нервной дрожи.

— Что же он такого с вами сделал? — невинно спросил Пафнутьев, понимая, что держится неплохо, что в этом разговоре он явно переигрывает Бевзлина.

— Он утопил в говне мою машину, — ответ был глуповатым, но ведь и невозможно постоянно говорить умные вещи при умственных способностях среднего уровня.

— Хорошая машина? — сокрушенно произнес Пафнутьев.

— Да.

— Это сколько же говна нужно, чтобы утопить в нем вашу машину? У Андрея никогда не было столько говна, — Пафнутьев принялся осторожно собирать бумаги и фотографии, разложенные на столе, надеясь, что в бешенстве Бевзлин может и не заметить его невинных движений. Но Пафнутьев ошибся. Бевзлин мгновенно оценил положение и сам собрал все документы со стола в одну стопку. Быстро перебрал бумаги, всмотревшись в каждую фотографию, в каждый договор о наследовании квартир, остановился взглядом на сморщенном личике проснувшейся наконец девочки и после этого поднял на Пафнутьева глаза, в которых явно прочитывалась скорбь.

Бевзлин принял решение.

— Неплохо работаете, Павел Николаевич… Материал собрали достаточно полный и убедительный.

— Спасибо на добром слове, но должен вам сказать, работа еще не закончена. В уголовном деле еще не назван главный герой… Это я собирался сделать сегодня.

— Кто же он, Павел Николаевич? — посеревшие губы Бевзлина все-таки растянулись в улыбку, но она более напоминала оскал. Пафнутьев, как никогда раньше, почувствовал, что опасность совсем рядом. Но ощущение смертельного риска его лишь подстегнуло. Темная волна неуправляемого гнева в его душе поднималась, вот-вот могла достигнуть глаз, и тогда уже Пафнутьеву никак не удалось бы скрыть злость и ненависть. — Так как же зовут главного героя вашего уголовного дела?

— Его зовут Анатолий Матвеевич Бевзлин.

— Ответ правильный. Честный. Мужественный. Одобряю. Приветствую. Ваш ответ нравится мне еще и тем, что он подтверждает правоту моих слов, произнесенных несколько минут назад.

— Что же за слова такие? Я чегой-то и не уловил в ваших словах какого-никакого смысла. — Пафнутьев растерянно моргал глазами.

— Я сказал, что вам придется поехать с нами, — Бевзлин оглянулся на телохранителей, и все они сделали еще по шагу к Пафнутьеву.

И тот спохватился, понял, что надо выигрывать время, только время сейчас может его спасти. В коридоре прокуратуры никто не остановит этих амбалов, и выведут они его легко и просто, усадят в машину быстро и ловко и увезут, ведь увезут, и никто не сможет им помешать. И кто знает, может быть, сжалятся и подбросят куража ради его правую руку или левое ухо…

— Вы мне так и не сказали, чем вас обидел мой водитель? — спросил Пафнутьев. — Машина — ладно… Может быть, он машину обидел? Выгрести из нее говно — и снова можно ездить, а? — Это был удар, это было оскорбление, но Пафнутьев уже не мог себя сдержать, он уже не отвечал за свои слова. И где-то в самой глубине сознания брезжило понимание — он правильно себя ведет. Ни в чем, даже в самом малом, нельзя сейчас уступать. Он в своем кабинете, за своим столом, а перед ним сидит разоблаченный бандюга. Как он ни крут, как ни силен, но жилки в его поганом нутре дрожат, поскольку понимает, что находится в кабинете начальника следственного отдела.

— Он нанес мне и личное оскорбление, — подавив истерику, ответил Бевзлин. — Он меня ударил.

— По морде? — спросил Пафнутьев. — Ох, простите, по физиономии?

— Можно и так сказать.

— Надо же, какой пакостник, — огорченно покачал головой Пафнутьев. — А меня он заверил, что всего лишь наделал вам в штаны… А в штаны он вам не наделал? — сочувственно спросил Пафнутьев.

— Оставим это, — Бевзлин поднялся.

— А где это происходило? Неужели он все это проделал публично? Неужели люди видели, как он наделал вам в штаны? — Это тоже был удар, и Пафнутьев прекрасно это сознавал.

— Я понял вас, Павел Николаевич, — сказал Бевзлин. — Исправить вас может только могила.

— Совершенно с вами согласен! — широко улыбнулся Пафнутьев. — Могила, она такая, она хоть кого исправит, хоть кому мозги выправит.

— Вы мужественный человек, Павел Николаевич, — сказал Бевзлин, запихивая в черный конверт фотографии, собранные со стола документы, договоры. Он оглянулся на телохранителей, и те вплотную подошли к Пафнутьеву. — Только без глупостей, ладно? — попросил Бевзлин. — Вы должны меня понять… Не могу же я отвечать на оскорбление какому-то водителю… А ответить должен. Кроме того, мне не нравится ваша деятельность по сбору этих вот бумажек, — он повертел в руке черным конвертом.

И в этот момент произошло нечто совершенно неожиданное, что не вписывалось ни в зловещие планы Бевзлина, ни в отчаянные надежды Пафнутьева. В разговоре все забыли о распростертом на полу Худолее. А тот потихоньку пришел в себя, но виду не подал, на это у прожженного выпивохи хватило и хитрости, и осторожности. Сквозь прищуренные веки он внимательно наблюдал за происходящим и слышал, впитывал каждое произнесенное слово. Когда напряжение достигло высшей точки, Худолей вскочил на свои не больно крепкие ноги и заорал так, как не орал никогда в жизни и, наверное, уже не заорет. Это был визг, вой ужаса и безнадежности, вопль отчаяния и самоотверженности, в этом крике при желании можно было даже расслышать предсмертный хрип умирающего человека.

Секунду-вторую все пребывали в каком-то оцепенении, но и этого времени хватило Худолею. Он рванулся к двери, на ходу выхватил у Бевзлина, из его куражливо протянутой руки черный пакет, всем телом, как на амбразуру, упал на дверь, распахнул ее и, не прекращая кричать, завывать и всхлипывать, понесся по коридору, заставляя распахиваться все двери, люди бежали по лестницам, спешно покидали кабинеты и туалеты. На своих чудесным образом окрепших ногах Худолей пронесся полыхающей шутихой по коридору, опять же всем телом ткнулся в дверь своей каморки, распахнул ее, проскользнул вовнутрь и набросил жиденький крючочек из гвоздика, полагая в последней надежде, что этот крючочек его спасет.

Воспользовавшись секундной растерянностью своих гостей, Пафнутьев вскочил и, не в состоянии сделать ничего другого, поскольку был плотно сжат телохранителями Бевзлина, захватил нижний край своего стола и, приподняв его, бросил на середину кабинета. И тут же без роздыха, без размаха, со всей вдруг пробудившейся в нем силой двинул кулаком в подвернувшийся подбородок одного из амбалов. Тот рухнул, рухнул тут же. Это был сильнейший нокаут. Амбал, ворочая мутными глазами, попытался было приподняться, но не смог и снова опрокинулся на пол.

— Уходим, — сказал Бевзлин и, не оглядываясь, шагнул к двери — легкий, стремительный, в развевающемся плаще и с выражением полнейшей невозмутимости на лице. Два амбала, подхватив под руки своего незадачливого товарища, поволокли его в дверь, по коридору, во двор, запихнули в уже распахнутую дверцу серого «Мерседеса». Тот рванул с места, выехал со двора, влился в поток машин и исчез, растворился, пропал.

Пафнутьев вздохнул, потер ладонями лицо, оглянулся. И только тогда увидел на полу у двери свой пистолет. То ли он выпал в суматохе из кармана амбала, то ли он его выбросил. Пафнутьев подошел, наклонился, чтобы поднять пистолет, но отчаянный крик остановил его:

— Не прикасаться!

Пафнутьев с недоумением обернулся — неужели опять вернулся Бевзлин со своей бандой? Но нет — в дверях стоял Худолей. Глаза его были безумны, он пошатывался, в руках вздрагивал фотоаппарат. Видимо, эксперт еще надеялся застать здесь гостей и сфотографировать их. Это было уже легкое помешательство, нормальный человек не должен был так поступать.

— Почему? — распрямился Пафнутьев.

— А отпечатки?!

Да, что-то чисто профессиональное сработало в Худолее, и он успел остановить Пафнутьева, когда тот наклонился к пистолету, — он мог стереть отпечатки пальцев Бевзлина, который подержал в руках пистолет, вертел его перед глазами, наслаждаясь собственным могуществом. Худолей еще раз доказал, что не тронулся умом, что самое важное, что в нем было, осталось в целости и сохранности.

— Тоже верно, — согласился Пафнутьев и, не в силах противостоять усталости, которая вдруг непреодолимой тяжестью навалилась на него, опустился в кресло.

Худолей пробежался по кабинету, сфотографировал Пафнутьева, обессиленно сидевшего в кресле, пистолет на полу, перевернутый стол, разбросанные по полу бумаги…

— Ну, что сказать, Паша… Дикие орды изгнаны с нашей священной земли!

— Надолго ли…

— Но сегодня, сейчас отсюда изгнаны?

— Похоже на то…

— И о чем тебе это говорит?

— А тебе? — бездумно спросил Пафнутьев, все еще пытаясь прийти в себя.

— Говорит, и очень внятно, — произнес Худолей хриплым, сорванным от нечеловеческого крика голосом.

— Господи, — простонал Пафнутьев. — Скажи наконец, о чем тебе все это говорит?

— Паша! — озаренно воскликнул Худолей. — Ты не знаешь? Не догадываешься? Не чувствуешь? А я сразу сообразил… Обмыть все это надо, Паша, хорошо обмыть! Чтобы никогда в жизни, никогда в будущем не случилось ничего подобного! Ни с кем, Паша!

— Согласен.

— Немедленно?

— Прям счас… — с трудом проговорил Пафнутьев, но улыбка, правда, несколько растерянная, но пафнутьевская, шалая и глуповатая улыбка, осветила его лицо.

— Так я пошел? — обернулся от двери Худолей.

— Дуй… Только это… Нигде не задерживайся. Ни на минуту!

— Ох, Паша… Если б ты только знал… Твои слова вызывают в моей душе неподдельный трепет!

— Дуй… Встрепенемся вместе. Только это… Конверт цел?

— Паша!

— Вовнутрь не заглядывал?

— Паша!

— А то ведь на снимках отпечатки Бевзлина-шмевзлина…

— Паша! — С каждым возгласом в голосе Худолея было все больше гнева и оскорбленности, но это был восторженный гнев и счастливая оскорбленность.

— Все, иди, — Пафнутьев махнул рукой, и воодушевленного Худолея мгновенно вынесло из кабинета волной, порожденной слабым движением пафнутьевской руки.

Часть третья

Контрольный выстрел в голову

Рабочий день закончился, кабинеты и коридоры прокуратуры опустели, и лишь уборщица, громыхая ведрами и шваброй, медленно передвигалась по этажам, очищая пол от окурков, скомканных бумажек, конфетных оберток и прочих отходов, которые оставляли здесь жалобщики, истцы и ответчики. Пафнутьев и Андрей сидели в кабинете, не зажигая света и заперев дверь на ключ — с некоторых пор выяснилось, что это просто необходимо. Время от времени долго и назойливо звонил телефон, но Пафнутьев не поднимал трубку. Нет, дескать, меня, не ищите, не найдете.

Андрей расположился в жестковатом кресле возле простенка, Пафнутьев остался на своем месте, он уютнее и увереннее чувствовал себя именно за столом, где под рукой были ящики с документами, телефон, бумага, ручка. Оба поделились испытаниями, выпавшими на их долю за последние несколько дней, и теперь молча осмысливали происходящее.

В кабинете давно уже наступили сумерки, и лишь по вспышкам света, пробегавшим по шторам, можно было догадаться, что машины на улице уже включили фары. Пафнутьев надсадно вздыхал, громоздко и неуклюже ворочался в кресле и снова затихал, найдя позу, в которой он мог просидеть еще какое-то время.

— Ну что, Андрюша… Как дальше жить будем? — спросил он негромко — полумрак в комнате вынуждал говорить тише, да и не было надобности повышать голос, замершее здание прокуратуры позволяло разговаривать даже шепотом.

— Как жили, так и дальше будем жить.

— Поприжало нас маленько… Тебе не кажется? И пожаловаться некому… Засмеют. Нет, скажут, такой опасности, черти вам мерещатся, креститесь чаще, скажут нам… Но мы-то с тобой знаем, что все всерьез.

— Знаем, — кивнул Андрей.

— Да, Бевзлин звонил… Один из его телохранителей, который тебя обижал… помер.

— Знаю. Он и должен был помереть.

— Почему?

— Я немножко ответил ему… После таких приемов не живут.

— А ты не погорячился?

— Или он меня, или я его. Мне повезло больше, ему тоже повезло, но меньше.

— А знаешь, Андрей, какой наиболее вероятный исход из всего, что случилось за это время? Меня выгонят.

— За что?

— За что угодно. Например, за то, что у меня в носу две дырки, а не три. За то, что пупок в нижней части живота, а не в верхней. Бевзлин подарил по хорошей машине нашему губернатору и всем его заместителям. И они не смогут отказать ему в маленькой просьбе. Его фирма потеряла трех человек — налицо разгул преступности. А кто, кого, за что… Все это не так уж важно.

— Значит, надо опередить Бевзлина.

— В чем?

— Как всегда, Павел Николаевич, как всегда… В нанесении удара. Пока мы будем опережать, остается шанс выжить. Надо лишить его возможности высказать губернатору свою просьбу. Пусть он не успеет ни о чем попросить.

— Как?

Андрей молча передернул плечами. Ответ напрашивался сам собой, а произносить очевидные слова он не любил. Да и Пафнутьев прекрасно знал ответ на собственный вопрос. В кабинете наступило долгое молчание, но не сонное, нет, это было сосредоточенное молчание. Пафнутьев даже ни разу не заворочался в своем жестком кресле, не поменял позы. Время от времени вспыхивал свет фар на занавесках, слышался визг трамвая на повороте, но приглушенно, терпимо. Потом появился несильный ритмичный шум в коридоре — приближалась уборщица, ее швабра натыкалась на ножки стульев, билась о плинтуса, о запертые двери кабинетов. Дойдя до пафнутьевской двери, уборщица подергала ручку и двинулась дальше, она была даже рада пройти мимо запертого кабинета.

— Надо выманить его из берлоги, — негромко произнес Андрей, чтобы даже уборщица не догадалась, что в кабинете кто-то есть.

— Как? — повторил Пафнутьев.

— Большая рыба клюет на живца.

— Не понял? — Пафнутьев повернулся, пытаясь рассмотреть выражение лица Андрея, но тот сидел в тени, и тусклый свет из окна не достигал его.

— Большая рыба клюет на живца, — повторил Андрей. На этот раз Пафнутьев не стал переспрашивать. Днем, когда прокуратура гудела от страстей, от горя и ненависти, когда он сам был взвинчен и раздражен, Пафнутьев заставил бы Андрея выразиться подробнее, но сейчас у него не возникло даже такого желания, и так все было ясно. — Как вы думаете, Павел Николаевич, — заговорил Андрей, осторожно подбирая слова, — как вы думаете, есть ли у Бевзлина сейчас человек, которого он ненавидит больше всех на белом свете?

— Есть, — сказал Пафнутьев, помолчав. — И я знаю этого человека. Ты его тоже знаешь. Он так его ненавидит, так ненавидит, что теряет самообладание при одном только упоминании о нем. Бевзлин покрывается красными пятнами и начинает биться в мелкой дрожи, едва лишь вспомнит этого человека, Андрюшенька.

— Ну, вот видите, как хорошо, — по голосу Пафнутьев понял, что Андрей улыбается.

— Что же тут хорошего?

— Из этого человека можно изготовить прекрасного живца.

— Это не просто, — заметил Пафнутьев.

— А у нас, Павел Николаевич, нет выбора, — произнес Андрей. — Мы можем, конечно, поплясать немного вокруг да около, но рано или поздно все равно придем к этому решению. Сделать все надо не откладывая. Времени нет, Павел Николаевич.

В кабинете опять наступила тишина. За окном стемнело, и все ярче становились уличные огни. Теперь проносящиеся на повороте машины изредка светом фар выхватывали из сумрака лицо Пафнутьева, и оно вспыхивало ярким розовым пятном.

— Что будем делать, Павел Николаевич? — спросил Андрей из темноты своего угла.

— Будем думать.

— Я тоже могу кое-что поприкинуть, да, Павел Николаевич? — спросил Андрей.

— Конечно.

Андрей настойчиво вел свою линию, более того, в этом разговоре его настрой был более решительным. Пафнутьев колебался, сомневался, пытаясь найти решение, которое хотя бы немного вписывалось в требования закона. Но он не видел такого решения, а Андрей его и не искал. Недавнее происшествие, когда он чуть было не лишился жизни, развязало ему руки, и он готов был действовать быстро и жестко.

Пафнутьев тоже прошел через некоторые испытания и, хотя не предлагал ничего сам, не останавливал и Андрея.

— Мне кажется, Павел Николаевич, что, если мы не уничтожим его, он уничтожит и меня, и вас. Он не остановится, пока не пришлет Вике вашу правую руку, свернутую в кукиш. Или левое ухо, надетое на шампур.

— Мне хочется тебе возразить, Андрюша, но нечего, — сказал Пафнутьев. Не было сейчас в его голосе обычной дурашливости, готовности посмеяться, поиграть словами. Пафнутьев говорил тише и печальнее, чем обычно. И понял Андрей — созрел Павел Николаевич, кажется, созрел.

Раздался телефонный звонок — в этот вечер они казались резкими и раздражающими. Но этот звонок отличался от прочих — прозвучав единственный раз, он смолк. Пафнутьев придвинул аппарат поближе к себе. Через минуту телефон зазвонил снова, и тогда он поднял трубку. Это был их с Викой условный сигнал — когда жена хотела дать знать, что звонит именно она, то, набрав номер и дождавшись одного звонка, опускала трубку. И тут же звонила снова. Если Пафнутьев был на месте, он сразу догадывался, кто к нему ломится.

— Да! — сказал он преувеличенно бодрым голосом.

— Паша… Это… У нас кое-что случилось, — голос Вики оборвался, она замолчала, видимо, разговаривая с кем-то, прикрыла трубку рукой. Потом Пафнутьев снова услышал ее учащенное дыхание.

— Вика! — крикнул он, сразу предположив худшее. — Что там у тебя? Говори!

— У нас гости, Паша…

— Кто?

— Он говорит, что его фамилия Бевзлин Анатолий Матвеевич.

— Зачем ты открыла дверь?! Зачем ты его впустила?! Мы же договаривались — никого! Ни под каким предлогом! Ни днем ни ночью!

— Паша… Остановись… Я его не впускала.

— Как?!

— Я пришла домой, а он уже сидит в квартире… И с ним еще двое. Они смотрели телевизор и пили кофе. И шампанское вот… И еще, Паша… Только ты не расстраивайся, ладно? Не будешь?

— Ну?

— Они тут небольшой беспорядок устроили… Не буду рассказывать об этом подробно, сам увидишь…

— Так, — выдохнул Пафнутьев чуть слышно. — Дай этому Бевзлину трубку.

— Он и сам просит.

— Что там? — спросил Андрей, почувствовав напряжение в голосе Пафнутьева.

— Бевзлин у меня дома. Вошел, когда там никого не было. Вика вернулась, а он со своими костоломами шампанское пьет. Сейчас возьмет трубку. Со мной хочет поговорить, — все это Пафнутьев произнес странным мертвым голосом, даже не прикрывая трубку рукой. Бевзлин перешел границу, и теперь не было ничего, что могло бы остановить Пафнутьева, образумить, заставить подумать о последствиях. Теперь последствия не имели для него ровно никакого значения.

— Алло! — раздался в трубке молодой, оживленный голос Бевзлина. — Павел Николаевич?

— Да, это я, — односложно ответил Пафнутьев, не в силах произнести еще хотя бы несколько слов.

— Рад вас слышать! Давно жду вашего звонка… А вы все не звоните и не звоните… Я начал беспокоиться. Думаю, уж не случилось ли чего…

— Ничего не случилось, — ответил Пафнутьев, дыша широко открытым ртом и пытаясь как-то совладать с собой.

— Как я рад! Я действительно счастлив тому, что с вами ничего не случилось! — Бевзлин весело рассмеялся. — Мне бы хотелось лично участвовать во всем, что с вами происходит, Павел Николаевич! Я даже испугался, неужели, думаю, меня опередили! Представляете мой ужас?

— Ужас впереди, — без выражения произнес Пафнутьев.

— Да! — обрадовался Бевзлин. — Конечно! Хорошо, что вы это понимаете!

— Что вам нужно в моем доме?

— Решил встретиться… А тут ваша жена… Знаете, я был приятно удивлен… Совершенно очаровательная женщина! Причем в моем вкусе! Знаете, таких называют женщина-подросток… Есть в них и некоторая неловкость, и непосредственность, мальчишеская порывистость… Да и фигура подростковая — узкие бедра, высокая шея, маленькая грудь…

— Вы напрасно это сделали, Анатолий Матвеевич.

— О, Павел Николаевич! Если бы вы только знали, как много в жизни я делаю ошибок! В некоторых даже раскаиваюсь, их немного, но бывают. Такие ошибки вызывают в моей душе чувство горечи и скорби.

— Вы напрасно это сделали, — повторил Пафнутьев без выражения. Не смог он сейчас придать своему голосу ни гнева, ни раздражения, ни злости. На все это у него не было сил.

— Да ладно вам, Павел Николаевич! Напрасно, напрасно… Мы вот тут познакомились с вашей женой, Вика согласилась даже позвонить. Она у вас просто очаровашка. Я предложил ей поехать с нами, обещала подумать… Надеюсь, подумает и согласится. А, Вика? Мы хорошие ребята и не сделаем тебе больно. Мы сделаем тебе хорошо и приятно. Ну? Согласна? Вот и отлично.

Пафнутьев слушал, не перебивая, и спадали, спадали с его души последние оковы. В эти мгновения он был даже благодарен Бевзлину за те слова, которые тот произносил в трубку. Пафнутьев не перебивал его, внимательно слушал, кивал головой, и, будь сейчас в кабинете посветлее, Андрей мог бы даже заметить на его лице улыбку. Но вряд ли он захотел бы, чтобы Пафнутьев вот так посмотрел на него. Наверное, и Пафнутьев содрогнулся бы, увидев в зеркале гримасу, которую лишь с большой натяжкой можно было назвать улыбкой.

— Знаете, Анатолий Матвеевич… Хотел у вас спросить… Как вы объясните тот факт, что отпечатки пальцев на тисках, которыми была раздавлена голова Самохина, и отпечатки пальцев на фотографиях, которыми вы любовались недавно в моем кабинете… Да, они совпали. Может быть, вы не поверите, но точно такие же отпечатки пальцев мы обнаружили в квартире старика Чувьюрова. Вам это не кажется странным?

— Ай-яй-яй! Павел Николаевич… И это все, что вы можете мне сказать? Вам ответить, или вы сами извинитесь и отзовете свои слова?

— Ответьте, пожалуйста, если это вас не затруднит.

— Вика, дорогая, свари еще кофе… У тебя это получается неплохо. Ладно? Умница… Дай я тебя поцелую! — Все это Бевзлин проговорил в прекрасном актерском исполнении, и если бы Пафнутьев услышал эти слова в другом месте, в другой обстановке, он легко принял бы их за искренние и непосредственные. — Так вот, отпечатки на фотографиях… Признаю, я в самом деле держал их в руках, когда заглянул на минутку к вам в прокуратуру. Вы мне их показали, поделились поисками и находками… Я благодарен вам за доверие. Тиски? Но, надеюсь, вы знаете, что я являюсь спонсором в роддоме… Представляете, Павел Николаевич, до чего дошла Россия… Бабам рожать негде. На соломе и то чище, безопаснее, нежели в той конюшне, которую представляет этот так называемый родильный дом!

— Может быть, потому им негде рожать, что появились состоятельные граждане, которым срочно понадобились виллы в Испании?

— О, вы знаете о моих недавних приобретениях? Весьма рад, весьма польщен. Так вот, о тисках… Помнится, как-то меня провели по всем подсобным помещениям роддома, заглянули мы и к сантехнику. Мастерская мне понравилась, правда, запасных частей там совершенно не было, пришлось помочь, подбросили ему запчасти. И в роддоме появилась горячая вода. Вполне возможно, что я коснулся и тех злополучных тисков. Не знаю, не помню… Но возможно.

— Этими тисками была раздавлена голова Самохина.

— Какой ужас! Не говорите мне больше о таких вещах, Павел Николаевич!

— А квартира Чувьюрова?

— Моему другу, Шанцеву, владельцу фирмы «Фокус», в этом доме принадлежит несколько квартир… Как-то он пригласил меня посмотреть их… Вполне возможно, что мы были и в квартире человека, которого вы называете… Я не помню его фамилии.

— Придется вспомнить, — ответил Пафнутьев, горько сознавая, что не удалось ему прижать Бевзлина к стене, что он, Пафнутьев, выглядит сейчас жалко и беспомощно.

— Не старайтесь, Павел Николаевич, не тужьтесь… Что бы вы там ни придумали, как бы ни ловчили, поверят мне. Не сомневайтесь в этом — мне поверят, а не вашим вонючим бумажкам.

— Вонючим? — смог наконец усмехнуться Пафнутьев. — Воняет последнее время совсем не от меня.

— Не надо так, Павел Николаевич, — голос Бевзлина мгновенно изменился. — Не заставляйте меня поступать плохо по отношению к близким вам людям. Вы должны извиниться за свой хамский намек. Извинитесь, Павел Николаевич… Прошу вас.

— Да, действительно, я сказал, не подумав, какую-то глупость… — произнес Пафнутьев легко и даже охотно, чем озадачил Бевзлина. — Извините меня, ради бога, дорогой Анатолий Матвеевич. Я готов поклясться чем угодно, что больше никогда не позволю себе чего-либо подобного! Еще раз прошу меня извинить и постараться забыть об этом досадном недоразумении. Простите, Анатолий Матвеевич!

Извинение было столь охотным, многословным, самоуничижительным, что Бевзлин не сразу смог понять, что же произошло. Но его просьба была выполнена, и ему ничего не оставалось, как принять извинение.

— Не надо так унижаться, Павел Николаевич. Мне достаточно было и двух слов. Унижения впереди, как вы понимаете. Я ухожу из вашего дома. Вика меня проводит до двери, надеюсь, поцелует на прощание. Все наши встречи с ней впереди… Вы, надеюсь, понимаете, что на полпути я не остановлюсь, что ваши многословные извинения касаются только сегодняшнего вечера…

— Да-да, конечно, дорогой Анатолий Матвеевич.

— Прекрасно. Вика, не переживай, он извинился и заверил меня, что в будущем будет вести себя прилично. Павел Николаевич, тут Вике предстоит небольшая уборка, к вашему приходу она вряд ли успеет справиться со всем… Но вы уж ее простите, как простили ее мы, да, Вика? Запах хорошего парного говна будет теперь знаком и вам, Павел Николаевич.

Слышимость вечером была гораздо лучше, чем днем, и Пафнутьев явственно услышал рыдание Вики. Вот этого он переносить не мог, потому что в таких случаях считал себя единственным виновником всего, что происходит. Не усмотрел, не предусмотрел, не справился. Оплошал.

— Я хочу, Павел Николаевич, чтобы вы знали свое место. Не думаю, что вы на нем, на этом своем месте, задержитесь долго, что вы вообще здесь задержитесь, но сегодня вам должно вести себя скромно. Вы меня поняли?

— Да, очень хорошо понял.

— И сделаете выводы?

— Можете в этом не сомневаться.

Что-то в последних словах, видимо, насторожило Бевзлина, и он, помолчав, спросил:

— Простите, как вы сказали?

— Я заверил вас в том, что сделаю все необходимые выводы и в дальнейшем вам не придется уделять мне столько своего драгоценного времени, дорогой Анатолий Матвеевич.

— Вы меняетесь прямо на глазах, Павел Николаевич! Это радует.

— Стараюсь.

— До скорой встречи, Павел Николаевич, — сказал Бевзлин.

— До скорой встречи, — проговорил Пафнутьев в трубку, из которой уже неслись короткие гудки. И только после этого, совершенно обессилевший, тяжело опустился в кресло. Подняв через некоторое время голову, он тяжело вздохнул. — Предстоит большая работа.

— Поработаем, — откликнулся из темноты Андрей.

* * *

Наутро Пафнутьев пришел в кабинет более обычного сонный, более обычного непричесанный и какой-то ссутулившийся. Он почти не спал в эту ночь. Сначала Вика, рыдая и повторяясь, рассказывала о том, как, открыв дверь своим ключом и войдя в квартиру, она застала толпу народа, а в спальне на их кровати, не раздеваясь, в плаще, сидел какой-то моложавый тип и пил шампанское из ее бокала. Вся квартира была в полном смысле слова загажена, и вычищать ее пришлось чуть ли не до рассвета. И только потом Пафнутьев смог прилечь и поспать два часа, да и то он постоянно просыпался, прислушивался к каким-то невнятным звукам, хотя раньше никогда их не замечал. Вика расталкивала Пафнутьева, едва хлопала дверь подъезда, раздавался гудок машины или громкий голос во дворе.

Когда Пафнутьев уже сидел одетый на кухне и пил крепкий чай с лимоном, раздался звонок.

— Звонят! — прошептала Вика, не смея прикоснуться к трубке.

— Надо ответить, — с хмурой рассудительностью проговорил Пафнутьев и, пройдя в комнату, поднял трубку.

Звонил Бевзлин.

— Доброе утро, Павел Николаевич! — раздалось радостное приветствие. Чувствовалось, что отдохнул Бевзлин куда лучше, чем Пафнутьев. — Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, хорошо.

— Извините, что повторяюсь, но мне бы хотелось надеяться, что вы сделали правильные выводы из нашего вчерашнего разговора.

— Можете в этом не сомневаться, Анатолий Матвеевич.

— И в дальнейшем у нас с вами не будет неприятностей?

— Как я могу это обещать… Это не в моей власти.

— Но усилия приложите?

— И в этом не сомневайтесь.

— Знаете, Павел Николаевич, в ваших словах мне все время видится второе дно… Вы отвечаете не только на мои слова, но и еще на какие-то свои мысли… Вам не кажется?

— Мало ли чего мне кажется… В данный момент мне кажется, что я опаздываю на работу.

— Так есть второе дно?

— И третье тоже.

— Вы шутник, Павел Николаевич!

— Тем и жив.

— Вы заметили, что я ничего не говорю о вашем водителе?

— Заметил.

— Считайте, что его нет.

— В каком смысле?

— В прямом. Я не делаю намеков, не говорю иносказательно, не пытаюсь дать понять, я всегда говорю прямо и открыто.

— Это делает вам честь. А как поживает белый «Мерседес»?

— Я вижу, вы тоже не склонны выражаться намеками… «Мерседес» восстановлению не подлежит. А если его и отмоют, то сесть в него я все равно не смогу. Он всегда для меня будет вонять городским говном. До тех пор, пока ваш водитель… Вы меня поняли?

— Да. И после этого запах говна в вашем «Мерседесе» исчезнет? Или вы перестанете его замечать?

— Там воцарится другой запах. Более мне приятный.

— Какой, интересно?

— Говно можно смыть только кровью, Павел Николаевич.

— Мысль интересная. Я ее запомню. Похоже, не только говно, но и все остальное вы предпочитаете смывать исключительно кровью.

— Забавное наблюдение, — усмехнулся Бевзлин. — Я как-то не задумывался об этом… Может быть, вы и правы. Знаете, какой вывод я сделал из этой нашей беседы?

— Скажите, пожалуйста, буду премного благодарен.

— Дерзите, Павел Николаевич. Следовательно, урок не усвоили. Проявляете непокорность, оставляете за собой право поступать, как считаете нужным… Кровь играет в ваших жилах, Павел Николаевич?

— Да, пока она еще там.

— Кто? — не понял Бевзлин.

— Кровь.

— А! — Бевзлин рассмеялся. — Шутите? Это хорошо! Прекрасное качество. Павел Николаевич, вы поставили меня в сложное положение… Я не могу жить спокойно в этом городе, пока вы сидите в своем кабинете. И потому вынужден спасаться.

— Хотите написать явку с повинной?

— Чуть попозже, Павел Николаевич, чуть попозже… — голос Бевзлина сделался холодным, из него исчезли добродушные интонации. — Всего доброго.

— Будьте здоровы, — ответил Пафнутьев. — До скорой встречи, — не удержался он от обычного своего прощания.

И положил трубку.

И вернулся на кухню допивать свой чай.

— Что он сказал? — спросила Вика — она стояла рядом и слушала весь разговор.

— А! — Пафнутьев махнул рукой. — Дурака валял.

Такой разговор состоялся утром, и хмурый, нечесаный Пафнутьев, нависнув над своим столом, медленно перебирая слово за словом, все больше убеждался — схватки не избежать.

— Можно? — в дверь заглянул Андрей.

— Входи. Дома ночуешь?

— А где же еще?

— Завязывай. Сегодня утром звонил Бевзлин… Он сказал, что тебя уже нет. Кровью, говорит, буду отмывать свой «Мерседес».

— Значит, достал я его.

— Да, это тебе удалось. Теперь вот что… Дуй к Овсову, забирай младенца и вези вот по этому адресу. — Пафнутьев набросал на бумажке несколько слов. — Спросишь Антонину Ивановну… Ей и вручишь. Бумажку тут же проглоти. Адрес забудь.

— Так круто?

— Видишь ли, охота идет не только за тобой, но и за младенцем… Он может выступить в качестве вещественного доказательства, если ты мне позволишь так выразиться. В нем, в младенце, остались следы предварительной обработки.

— Значит, и на этом зарабатывают…

— И очень неплохо. Если, конечно, удастся переступить через кое-что в себе самом. Товар хорошо сохраняется, причем с каждым днем цена его растет. Стоит он… Ничего он не стоит. Сообщат матери, что умер ребенок, она поплачет-поплачет да и успокоится. Нового зачнет. А многие мамаши и рады избавиться — эти европейско-американские хмыри с помощью российского телевидения убедили их, что живут они хуже некуда, что ребенка позволить себе не могут. Наши дуры и поверили. Если на Канарские острова поехать она, видите ли, не может, то и ребеночка вырастить ей не под силу. Опять же зеленоглазые телевизионные задрыги об этом талдычат ей с утра до вечера. Ну, ничего, помолясь, доберемся и до них, расчистим их вонючие конюшни.

— А почему зеленоглазые? — улыбнулся Андрей.

— От непомерного употребления внутрь долларовых вливаний. Ладно, задача ясна?

— Овсов все знает?

— Он тебя ждет.

— Тогда я уже в дороге, — Андрей направился к двери.

— Постой! — успел крикнуть Пафнутьев. — Значит, так… Готовность номер один. Понял?

— Уже провел мобилизацию, — усмехнулся Андрей.

— Пройди к нашему завхозу, или как он там у нас называется… И получи пистолет. Команду я уже дал.

— Даже так? Вообще-то я противник оружия…

— Давно? — спросил Пафнутьев и уставился на Андрея долгим взглядом.

— Виноват, Павел Николаевич. Намек понял.

— Получи и делай с ним что хочешь. Я не о тебе думаю, думаю о себе. Я должен знать, что сделал все возможное, чтобы избежать людских и материальных потерь. Вопросы есть?

— Все понял, Павел Николаевич, — и Андрей вышел.

Пафнутьев снова навис над столом и в какой-то момент вдруг понял, что похож сейчас на Шаланду, который вот так же, нахохлившись, рисовал толстым пальцем узоры на пыльном стекле — узоры подробно отражали смятенное состояние шаландинской души. Пафнутьев тоже попытался что-то изобразить на полированной поверхности, но, поймав себя на этом странном занятии, убрал руки со стола.

— Здравствуйте, Павел Николаевич! — дверь распахнулась, и на пороге возникла тощеватая фигура Худолея. Обычно он тихонько просовывал голову в приоткрытую дверь и молча дожидался, пока Пафнутьев посмотрит на него, пригласит в кабинет. А чтобы войти вот так… Это что же должно случиться, чтобы Худолей врывался, не спрашивая разрешения и хлопая дверью? — подумал Пафнутьев, не изменив ни позы, ни взгляда. — Я пришел к тебе с приветом рассказать, что солнце встало! — продолжал орать Худолей.

— Что у тебя встало? — хмуро спросил Пафнутьев. — Ну-ка, ну-ка, интересно даже.

— Солнце, Павел Николаевич, солнце! — Худолей не пожелал услышать срамного намека в словах Пафнутьева. — Я пришел к вам с радостным сообщением, Павел Николаевич! Веселитесь, Павел Николаевич! Танцуйте!

— Прям счас? — поинтересовался Пафнутьев.

— В гастрономе напротив появилась водка под названием «Золотая рожь». Бутылки литровые. Пробка винтовая. Вкус — потрясающий. Хмель — как в юные годы, как после первой в жизни рюмки.

— И что же из этого следует?

— Дуйте за бутылкой, Павел Николаевич! — нахально заявил Худолей и изогнулся в горделивой позе, выпятив грудь и вскинув подбородок.

— Так, — протянул Пафнутьев. — Круто. Надо же, как, оказывается, весна на тебя подействовала… Ты так ведешь себя, будто познакомился с прекрасной девушкой и она ответила тебе взаимностью.

— Насчет взаимности не знаю, не уверен, но с одним человеком я познакомился. Только сейчас. Вы слышали такую фамилию — Бевзлин? Слышали?

— Ну, слышал, — насторожился Пафнутьев.

— Забудьте. Нет такого человека, нет такой фамилии.

— Куда же все это подевалось?

— Ушло в небытие. Безвозвратно. Раз и навсегда. Будто никогда и не было.

— Ну, что ж… Спасибо. Рад слышать.

— За бутылкой смотаетесь, Павел Николаевич?

— Смотаюсь, — Пафнутьев тяжело кивнул головой, с трудом снова ее подняв. — Говори уже наконец.

— Отпечатки пальцев на тисках, в которых была зажата голова непутевого Самохина Михаила Михайловича. Отпечатки пальцев на снимках, которые недавно мусолил здесь вонючий Бевзлин, мир праху его!

— Он помер? — с надеждой спросил Пафнутьев.

— Нет, он исчез. Вместо него появился другой человек, по фамилии Бевз. Именно Бевзу принадлежат и те, и другие, и третьи отпечатки пальцев.

— А третьи где? — не понял Пафнутьев.

— Да на самих же пальцах! — расхохотался Худолей. — Пришел ответ на запрос, Павел Николаевич! Работаем, между прочим, не думая о наградах, но и не забывая о них! Работаем! Эти отпечатки принадлежат вору, грабителю и убийце Бевзу.

— Так, — протянул Пафнутьев, нависая над столом. — Это все точно? Надежно?

— Павел Николаевич! — вскричал Худолей оскорбленно.

— Ладно-ладно… Расшумелся, понимаешь, как холодный самовар…

— Брать надо, Павел Николаевич! Брать!

— Кого?

— Бевза!

— Нельзя.

— Почему?! Вы уже помирились? Нашли общий язык? Не разлей вода, да?

— Он депутат.

— Ну и что?

— Депутатская неприкосновенность.

— Лишить! — отчаянно заявил Худолей.

— Это невозможно… — вздохнул Пафнутьев. — Все руководство нашего депутатского корпуса в полном составе вернулось недавно с острова Кипр. Недельное турне по злачным местам…

— Я, кажется, догадываюсь! — просветленно воскликнул Худолей. — Эту поездку организовал Бевз?

— И оплатил тоже он, — добавил Пафнутьев. — Ладно, давай сюда свои ответы-приветы… Какой-никакой, но все-таки козырь. А козыри должны играть.

— Вы имеете в виду «дурака»? — осторожно спросил Худолей.

— И дурака тоже.

— Вы правы, Павел Николаевич, как вы правы! Самая поганая шестерка и та, бывает, переломит весь ход игры!

— Шестерка? — переспросил Пафнутьев, и взгляд его, устремленный в окно, залитое солнечным светом, остановился. — Ну что ж, пусть будет так.

Худолей, не решаясь нарушить начальственные раздумья, пятясь, отошел к двери, неслышно отворил ее и выскользнул в коридор. И даже удаляясь от кабинета, шел осторожно, большими шагами, стараясь ступать на носки.

* * *

Андрей вел машину по улицам города, время от времени бросая взгляды в зеркало, — на заднем сиденье сидела выделенная Овсовым сестричка с младенцем на руках. Девочка спала, но на этот раз сон ее был вполне нормальным — она посапывала, постанывала во сне, пыталась пошевелиться, плотно запеленатая умелыми руками овсовских подчиненных.

Была еще одна причина, по которой Андрей настороженно поглядывал в зеркало заднего обзора, — он опасался «хвоста». Несколько раз менял направление, въезжал во дворы, выезжал с противоположной стороны, пока наконец не убедился, что может спокойно ехать по указанному Пафнутьевым адресу.

— Кажется, мы уже проезжали по этой улице? — недоуменно спросила девушка.

— И еще поедем, — усмехнулся Андрей.

— Почему?

— Так ближе.

— Надо же, — удивилась девушка. И пока Андрей делал еще одну петлю по городу, она то хмыкала себе под нос, то краснела, то поглядывала в зеркало с каким-то игривым интересом. Не сразу, но Андрей догадался, в чем причина, — сестричка решила, что он специально колесит по городу, надеясь подольше побыть с ней, с красавицей.

— У вас такая улыбка, будто хотите что-то сказать, но не решаетесь, — сказала она, взглянув на него в зеркало.

— А что, бывают такие улыбки?

— Разные улыбки бывают, — девушка почему-то покраснела.

— Приехали, — проговорил Андрей.

— В каком смысле?

— В прямом. — Андрей остановил машину во дворе, заросшем кленовым кустарником. Девушка надула губки — он не поддержал ее готовности познакомиться, не увидел ее красоты, не пожелал переброситься шаловливыми словами. Поводов для обиды у нее действительно было более чем достаточно.

Выйдя из машины, Андрей распахнул заднюю дверцу, чтобы помочь девушке выйти с ребенком, но что-то там у нее случилось — не то колготки пошли-поехали, не то с каблуком беда стряслась, не то обида приняла такие странные формы.

— Помогите же! — сказала она, протянув ребенка, и Андрею ничего не оставалось, как взять девочку. Пока сестричка выкарабкивалась из машины, он успел рассмотреть сморщенное личико младенца размером, как ему показалось, не более кошачьей морды. Андрей видел ребенка в таком возрасте едва ли не впервые в жизни и смотрел на это чудом выжившее существо с какой-то пристальностью, отмечая и вздернутый нос, и лиловатый цвет лица, и родинку между бровями. Почему-то именно эта родинка привлекла его внимание — маленькая, еле заметная, он даже решил поначалу, что прилипла какая-то крошка, и попытался ее снять мизинцем, но тут решительно вмешалась сестричка.

— Вы с ума сошли! — воскликнула она почему-то резко, с легкой девичьей злостью.

— А вы раньше этого не замечали?

— Можете уезжать, я сама отдам ребенка кому надо.

— Когда родите, милая девушка, — жестковато проговорил Андрей, — тогда и отдавайте кому надо. А этого ребенка поручено отдать мне. Я это и сделаю.

— Какой деловой! — воскликнула девушка опять с еле заметной злостью. Андрей с любопытством посмотрел на нее, усмехнулся. Первым войдя в подъезд, он нашел нужную дверь, позвонил. Им открыла пожилая женщина в белом халате и тут же замахала рукой, торопя гостей быстрее проходить в дом.

Это были частные детские ясли. В период начавшихся долгожданных общественных преобразований миллионы людей оказались выброшенными из привычной жизни и вынуждены были заняться самыми неожиданными делами — сколачивали гробы на балконах, заводили коз в собственных спальнях, летали в Арабские Эмираты за лифчиками и трусами, случали породистых собак и торговали щенками в подземных переходах. Некоторым повезло больше, они находили дело не столь хлопотное — превращали свои квартиры в ясли на пять-десять детей и тем жили. В такую квартиру и попал Андрей с сестричкой и младенцем.

— Мне звонил Павел Николаевич, — сказала женщина, принимая ребенка. — Все в порядке, скажите ему, чтобы он не беспокоился.

— Беспокойство его пройдет, когда я ему позвоню, — Андрей слегка уколол сестричку, дав понять, кто здесь главный. Прямо в прихожей он набрал номер телефона и связался с прокуратурой. — Павел Николаевич? Докладываю обстановку… Задание выполнено.

— Все, что нужно, доставил куда нужно и у тебя не возникло никаких неприятностей? — спросил Пафнутьев. Андрей лишь по этому его вопросу понял, насколько усложнилось положение — даже Пафнутьев из своего собственного, служебного, прокурорского кабинета не решается говорить открыто.

— Да, — ответил Андрей.

— Ты ничего не заметил… Такого-этакого?

— Нет.

— Значит, все в порядке?

— Да… Я вам нужен?

— Подъезжай, там будет видно.

— Понял, — Андрей положил трубку.

Выйдя на улицу, он подождал замешкавшуюся сестричку. Похоже, она задержалась нарочно, чтобы заставить его помаяться на улице. Выйдя из дверей, девушка сбежала по ступенькам и, не взглянув в сторону машины, в которой сидел Андрей, пошла в противоположную сторону — видимо, ждала, что он окликнет ее, догонит на машине, уговорит сесть. Но Андрей не окликнул, не позвал. Смотрел вслед удаляющейся девушке и не мог заставить себя произнести ни слова. Она замедлила шаги, оглянулась, бросив через плечо взгляд на его «Волгу».

Андрей не сдвинулся с места, пока девушка не скрылась за углом. Он наверняка знал, что она наблюдает сейчас за ним из-за киоска или автобусной остановки, но оставался на месте. Что-то мешало ему броситься вслед за девушкой, неплохой в общем-то девушкой. «Возраст? — спросил себя Андрей. — Неужели возраст? Не должно бы…» Он знал, ясно понимал, как сильно изменился за последнее время. Суровее стал, молчаливее и спокойнее. И к себе относился уже без прежнего трепета. Будь что будет — так примерно можно было объяснить его состояние.

Только теперь он понял слова китайца, который на каждом занятии напоминал о спокойствии. И вот пришло спокойствие, но с налетом какого-то пренебрежения, безразличия к самому себе. Да, Андрею стало не очень важно все, что с ним происходит и произойдет. И тогда он понял, что стал сильнее. Дошло до него еще одно — в любой схватке, кровавой или бескровной, он готов идти дальше, чем другие, он готов идти до конца, что бы его ни ожидало — смерть, кровь, преступление… Противник это всегда чувствует, и, если у него нет такой готовности, он уклоняется, он не может бросаться в схватку, зная, что не готов к самому страшному.

А Андрей был готов.

И сейчас, вслушиваясь в себя, всматриваясь в себя, он осознавал перемены, которые с ним произошли, и был доволен этими переменами. Он нравился себе обновленным.

— А ты, наверное, думал, что уже навсегда от меня избавился? — распахнув переднюю дверцу, сестричка упала на сиденье рядом с Андреем. — Признавайся!

— Признаюсь, — он скупо улыбнулся и понял, что ему стало легче от того, что девушка вернулась. Так лучше. Не для него и не для нее — в мире от этого стало спокойнее. — Тебе куда?

— В больницу, куда же еще! Только без этих петляний по городу, ладно?

— Как скажешь, — кивнул Андрей.

— Ох, чует мое сердце, ничего у нас с тобой не получится, — сказала девушка, вскрывая пачку сигарет. — Угрюмый ты какой-то, насупленный.

— Не угрюмый, а сосредоточенный.

— На чем же тебя так сосредоточило?

— На правилах дорожного движения… Еду вот и думаю — как бы довезти тебя в целости и сохранности. Да еще и вовремя.

— Я не возражаю против некоторого опоздания. Начальство меня простит.

— За что?

— За все простит. А тебя?

— А меня выгонит, — Андрей и сам не заметил, как втянулся в разговор далеко не легкомысленный, он понял вдруг, что ему откровенно предлагают уединиться где-нибудь на часок-второй. И если у него есть где уединиться, то все остальные вопросы сняты. Подождет начальство, ничего с ним не случится.

— Трусоват ты, как я вижу.

— Это есть, — согласился Андрей, въезжая во двор больницы. — До скорой встречи! — Он и сам не заметил, как выскочили у него прощальные слова Пафнутьева.

— Ха! — бросила Оля, захлопывая за собой дверцу машины. Не то презрительно произнесла, не то с надеждой на то, что поумнеет он, повзрослеет, а может, вынесла ему приговор. Андрей только хмыкнул про себя, его устраивали все варианты, которые могли вместиться в этом «ха!».

Но был, все-таки был в их коротком разговоре или перебрехе, что более верно, смысл куда более значительный, чем это могло показаться человеку постороннему. Андрей получил толчок к действиям, на которые долго не решался.

Выехав со двора больницы, Андрей направил машину к дому, где жил старик Чувьюров. Это был хороший дом, в центре города, и добираться до него было и недолго, и несложно. Остановив машину за углом, Андрей, стараясь не задерживаться во дворе, шагнул в подъезд, где жила подруга Нади Чувьюровой, женщина, с которой он так неожиданно познакомился несколько дней назад. Он решил не звонить, не предупреждать о своем приходе, чтобы избежать неожиданностей, — мало ли какие связки действуют в этом кругу — Бевзлин, Надя, Света, амбалы…

Кроме того, знал Андрей и то, что нужно сохранять повышенную осторожность, Пафнутьев сказал открытым текстом — на него объявлена охота. Никогда не простит Бевзлин мексиканского соуса в собственных штанах, набитой морды, оскверненного «Мерседеса». И успокоится он, лишь когда сможет послать Пафнутьеву руку Андрея со свернутым кукишем из мертвых пальцев. Сколько бы ни прошло времени, какие бы ни произошли события, но прощения Андрею не будет никогда. Никто так не унижал Бевзлина, и, пока он не расправится с Андреем, все вокруг будут посмеиваться за его спиной. Только уничтожение, предельно жестокое уничтожение может восстановить его достоинство.

Андрей остановился у двери, прислушиваясь к тому, что происходило в квартире. Там стояла тишина. О том, что он мог появиться здесь, Бевзлин мог без труда просчитать и оставить здесь на всякий случай пару амбалов.

— Ладно, — пробормотал Андрей. — Разберемся.

И нажал кнопку звонка.

В квартире раздался едва уловимый шорох. Потом Андрей увидел потускневший глазок — его рассматривали с той стороны двери. Дверь открылась — на пороге стояла Света.

— Вы? — прошептала она, побледнев.

— Да, это я, — сказал Андрей как ни в чем не бывало и шагнул в квартиру. — Разрешите? — спросил он уже в прихожей.

— Да, конечно, проходите… — пролепетала совершенно потрясенная Света.

— Я некстати?

— Да нет, нормально…

— Вы не одна в квартире?

— Одна.

— Тогда вообще все прекрасно, — Андрей мимоходом заглянул в ванную, на кухню, в комнату. — Я ненадолго. Хорошо?

— Пожалуйста, — девушка стояла в домашнем халатике, прижав руки к груди, нервно перебирая складки дрожащими пальцами.

— Вы вроде как не ждали меня? — усмехнулся Андрей.

— Не ждала, — Света в состоянии была произносить лишь односложные слова, на большее у нее попросту не было сил.

— У меня есть немного времени?

— Совсем немного.

— Вы кого-то ждете?

— Да, — она молча показала рукой у себя над головой — дескать, жду кого-то очень большого, громадного, сильного.

— Передайте, пожалуйста, Наде, что я буду ждать ее сегодня возле универмага. У витрины с видеотехникой. В восемь часов вечера. Сможете?

— Постараюсь.

— Постарайтесь, пожалуйста, Света, ладно? У нее телефон на контроле, и я не могу с ней связаться.

— Она не придет… Не сможет.

— Сможет и придет, — твердо сказал Андрей. — Сможет и придет.

— Вы же знаете… Это невозможно.

— Восемь часов вечера. Центральный универмаг. Витрина с видеотехникой. Я буду ждать ее десять секунд. Каждая секунда сверх этих десяти опасна. Она это знает, и я знаю. И вы знаете. И все у нас получится. Можете подойти вместе с ней.

— Ни за что! — в ужасе прошептала Света, прижимая вздрагивающие руки к груди.

— А и не надо за что-то… Сделайте это просто так, даром, — усмехнулся Андрей.

— Все, уходите, я не желаю больше с вами разговаривать! — неожиданно резко проговорила Света. Вытолкав Андрея на площадку и прикрыв за собой дверь, она наклонилась к нему и прошептала: — Андрей, вы не знаете, что происходит… За вами охотятся. Все охранники имеют ваш портрет, адрес, телефон… Знаете, как прозвучал приказ Бевзлина? «Только живым! Мертвый он мне не нужен!»

— Значит, у меня есть надежда! — воскликнул Андрей тоже шепотом. — Меня не настигнет шальная пуля, не задавит машина, не пырнут ножом в толпе…

— Мне больше нечего вам сказать, — прошептала Света чуть слышно. — Извините.

— Больше и не надо говорить. Остальное скажите Наде. До скорой встречи! — Он коснулся рукой плеча девушки и, наклонившись, осторожно поцеловал ее в щеку.

— Вы просто не представляете, — проговорила она сквозь слезы, — вы просто не представляете… Они не люди, Андрей… Это пришельцы какие-то…

— Разберемся, — Андрей подмигнул Свете и быстро сбежал по лестнице, стараясь ступать по ступенькам бесшумно. Он уже знал, что чуть ли не треть квартир в доме принадлежит фокусникам и удара можно ожидать чуть ли не из-за каждой двери.

Но все обошлось. Машина стояла на месте, никто его не остановил, никто не вызвал подозрений. Он выехал со двора и сразу влился в поток машин. Только на оживленной улице, окруженный со всех сторон несущимися машинами, зажатый ими так, что невозможно было свернуть ни вправо, ни влево, Андрей почувствовал себя в безопасности.

Андрей понимал, что поступает опрометчиво и рискованно. Наверное, он мог бы отказаться от задуманного, но не хотел. Он наказал Бевзлина, ему удалось то, что не удавалось никому, и Андрей решил, что может проделать это еще раз.

Однако была причина и более важная — он увидел Надю живой, и живой она ему понравилась больше, чем на фотографии. Да, она выглядела испуганной и бледной, в ней было что-то нездоровое — то ли сказывалась перенесенная болезнь, то ли общение с такими людьми, как Бевзлин, накладывало отпечаток страданий. Но те несколько слов, которыми они обменялись у загаженного тела Бевзлина, ее взгляд, голос подсказали ему, что не подлая она все-таки, не подлая. Она не стала оправдываться, хотя вполне могла допустить, что, расправившись с Бевзлиным и охранниками, он точно так же поступит и с ней. Надя сказала лишь, что он сам виноват, а он и в самом деле виноват — нельзя было звонить в это логово из прокуратуры. Он должен был сообразить, что фокусники постарались обеспечить себя всей записывающей, прослушивающей, пронюхивающей техникой, которую только можно было достать за деньги. А денег у них, похоже, достаточно.

Да, он оплошал и получил по ушам.

Во всем его плане было только одно слабое звено — Света. Если Света знает, кто такие фокусники, то, вполне возможно, работает на них. Да, Света ее подруга, да, они могут и пошептаться, и поделиться девичьими секретами, но это вовсе не исключало того, что Света вначале поделится не с Надей, а с тем же Бевзлиным.

— Ладно, где наша не пропадала, — усмехнулся Андрей и свернул на проспект. Через несколько минут он был возле универмага. Остановившись в переулке, прошел к витринам — он хотел еще раз осмотреть место встречи. Да, это будет явный, вызывающий риск, единственное, что может его спасти, — это предусмотрительность. Все должно быть рассчитано до секунды. Амбалы Бевзлина, конечно, крутые ребята, они ни перед чем не остановятся, но соображают медленно, туго соображают, в этом Андрей уже убедился. У них не только на задницах наросли десятки килограммов жира, у них и мозги жиром заплыли. Эти ребята годились, когда требовалось запугать, надавить, прижать животом к стене, отодвинуть в сторону престарелую вахтершу, пройтись мощным малиновым строем в какую-нибудь контору, которая отказывается платить дань… Но в уличных условиях, в толпе, среди хлопающих дверей и визжащих от ужаса женщин… Здесь они вряд ли будут так же сильны и убедительны.

Впрочем, Андрей остановился от внезапно пришедшей мысли — а может быть, у Бевзлина для других дел есть другие исполнители? Нет, вряд ли, ведь и несколько дней назад тоже были бы более уместны другие — ловкие, жесткие и натасканные.

И было еще одно обстоятельство, которое подогревало решимость Андрея найти Надю, — он понимал, что это важно для Пафнутьева. Поэтому ему предстоит не просто рискованное свидание с красивой женщиной, которая приглянулась на рекламе и в которую он, похоже, влюбился, это еще и оперативная работа.

Андрей медленно прошел вдоль витрин, постоял у той, где была выставлена видеотехника. Тут всегда толпились люди, которые мечтали обо всех этих видиках, камерах, теликах, в основном молодежь — парни с девушками, которые считали, что настоящая счастливая, интересная жизнь у них начнется, когда они смогут смотреть половые шалости негров с белыми, детей с животными, толстых с тонкими, а без всего этого жизнь их представляет собой сплошное прозябание, жалкое, унылое существование.

Еще раз пройдя вдоль всех витрин, Андрей вернулся к оставленной за углом машине и, уже не отвлекаясь, направился в прокуратуру — Пафнутьев наверняка выглядывает в окно — не приехал ли он, не вернулся ли с опасного задания по перевозке младенца с места на место.

* * *

Пафнутьев вышел из прокуратуры, оглянулся по сторонам, с некоторых пор он постоянно оглядывался — ему не нравилось установившееся вдруг затишье. Так не бывает, так никогда не бывает, когда дело имеешь с хорошо организованной бандой. Если тишина — запирай окна и двери, вызывай милицию, если, конечно, удастся уговорить ее приехать спасать тебя, или же вообще высылай верного человека за билетом на вокзал, в аэропорт.

И сматывайся, смывайся, линяй!

И лучше до обеда, чем после, лучше до того, как выпьешь чашку чаю, чем после. Другими словами — немедленно в дверь и сразу включай четвертую скорость. Хватай случайную машину, в твою наверняка заложена бомба, добирайся окраинными улицами, избегай тех, к которым привык, и мотай вместе с ближними своими, иначе удар придется на них.

Вокруг Пафнутьева с некоторых пор наступила вполне осязаемая тишина. Он чувствовал ее шкурой, и с каждым часом она угнетала его все больше. Резко уменьшилось количество телефонных звонков — люди словно поняли, увидели его обреченность. И посетителей стало меньше, и сослуживцы посматривали на него с явным недоумением — дескать, неужели он еще жив?

Полностью уйти в подполье Пафнутьев мог.

Но не хотел.

Что-то его останавливало, может быть, сохранившаяся где-то в самых отдаленных уголках души гордость — качество ныне странное, редкое, вызывающее у окружающих неприятие, а то и откровенную ненависть. И это справедливо — гордый человек непредсказуем, он подвергает опасности не только себя, но и окружающих. Под ним взрываются гранаты, вокруг него вьются шальные пули и вертятся люди, каждую минуту готовые на контрольный выстрел в голову.

Как-то к нему забрел Худолей. Вошел, потоптался у двери, не дождавшись, пока Пафнутьев закончит телефонный разговор, сам сел к приставному столику.

— Паша, — сказал он, когда Пафнутьев положил трубку, — я на два слова… Если не возражаешь.

— Валяй.

— Тут вот такое деликатное дело… Слухи разные ходят, люди впадают в недоумение… Это тебя касается, Паша.

— Ну? — насторожился Пафнутьев.

— Говорят, снимают тебя, — Худолей поднял воспаленные глаза и посмотрел на Пафнутьева.

— Так… Снимают меня, это я уяснил. А назначают кого?

— И об этом говорят, Паша. Якобы человека подобрали. Опыт, правда, у него не больно велик, но образование есть, юридическое образование, характер, жизненная закалка… Понимание задач… Ты же знаешь, Паша, что понимание задач, стоящих перед должностным лицом, — это главное.

— Поддержка влиятельных людей? — подсказал Пафнутьев.

— Да, Паша, да.

— Откуда слухи?

— От Невродова. С той стороны ветер дует. Областная прокуратура.

— Кого же подобрали?

— Его фамилия Шанцев.

— Знаю такого.

— Кто он, Паша?

— Бандюга.

— Я так и знал, — Худолей поднялся. — Если понадобится, Паша, скажи… У меня руки не всегда дрожат. Пришли времена, Паша, когда каждая контора должна думать о самообороне.

— У всех окон автоматчиков поставить? — усмехнулся Пафнутьев.

— А ты не смейся, Паша, до этого не так уж и далеко. Одно окно я готов на себя взять. И я тебе обещаю, в мое окно никто не влезет.

— Ну ты даешь, Худолей!

— Паша, давно у тебя гости были? Давно у тебя по карманам шарили и документы изымали? Давно я в бессознательном состоянии на этом полу валялся? Это было совсем недавно. И будет опять. Лед сломан, почин сделан, брачная ночь позади.

— Какая ночь? — переспросил Пафнутьев, не сразу поняв причудливую мысль Худолея.

— Брачная, — твердо повторил тот. — Тебя не увезли в прошлый раз? Увезут в следующий. Не я тебя спас, случай подвернулся, судьба уберегла.

— Шанцев — это человек Бевзлина, — сказал Пафнутьев. — Президент фирмы «Фокус». Рука в холодильнике — его работа.

— У меня нет больше слов, Паша. — Худолей развел руки в стороны и, повернувшись, побрел к двери.

Пафнутьев его не останавливал.

Странно, но разговор с Худолеем не столько насторожил его, сколько успокоил. Если подобран человек, если это человек Бевзлина, значит, снятие его, Пафнутьева, и назначение Шанцева должно быть проделано с некоторой служебной осмотрительностью, без трупа, без крови. Сначала пройдет быстрая, короткая газетная подготовка. Десяток позорящих статей при нынешней свободной прессе и наличии демократически мыслящих журналистов изготовить несложно, да и обойдется не очень дорого. Потом несколько интервью с Шанцевым по телевидению, его решительное заявление о необходимости жесткой борьбы с организованной преступностью…

Ну и так далее.

Пафнутьев не стал даже додумывать эту мысль — все здесь было очевидно и многократно опробовано. Выйдя со двора прокуратуры на улицу, он остро глянул в одну сторону, в другую и зашагал к своему дому. Но не успел пройти и сотни метров, как возле него со скрежетом тормозов остановился старенький «жигуленок». В первое мгновение Пафнутьев отшатнулся, рука его нырнула под мышку, и, уже нащупав рукоятку пистолета, он узнал человека за рулем — это был Халандовский.

— Садись, Паша, — сказал тот. — Быстрее!

Пафнутьев бухнулся на сиденье, захлопнул дверцу, и Халандовский тут же рванул с места. Некоторое время он молчал, втискиваясь в плотный поток машин, чтобы затеряться, раствориться и исчезнуть для того наблюдателя, который, возможно, подсматривал за ним, следил и замышлял что-то поганое.

— Как понимать? — спросил Пафнутьев.

— Вот так и понимай. Слышал, у тебя были в гостях крутые ребята? — он быстро глянул на Пафнутьева и тут же снова повернулся к дороге.

— Были.

— Выжил?

— С трудом.

— А после этого по улицам разгуливаешь? Не надо, Паша, с ними шутить. Они не понимают шуток. Они смеются только после удачно сделанного выстрела. Вот тогда они смеются весело и непосредственно. Как дети. Они и есть дети, только больно уродливые какие-то, неудачные дети. Глупые, наивные, злобные. До умопомрачения. В последнее время они понесли небольшой урон в живой силе и теперь ищут человека, который бы взял вину на себя. Такого человека они нашли.

— Андрей?

— Нет, он не сможет оправдать их потери, хотя тоже обречен. Им нужна фигура покрупнее, чтобы все вокруг раз и навсегда заткнулись и не путались под ногами. Цель в этом, а не в том, чтобы свести счеты с каким-то наглецом. А знаешь, город гудит в радостном возбуждении, — усмехнулся Халандовский, сворачивая в какой-то неприметный переулок с выщербленным асфальтом и ямами, залитыми мутной весенней водой. — Весь город, Паша, смеется до упаду. Куда бы ни позвонил Бевзлин, на другом конце провода он слышит смех. По телевидению показали его «Мерседес», полный говна, собранного со всего города. Раньше он дал команду доставить к нему твоего Андрея живым или мертвым. А после телепередачи, когда и его самого показали, какую-то старую запись нашли, он прежний свой приказ отменил и дал другой — только живым.

— Мудрость военачальника заключается в том, — медленно проговорил Пафнутьев, — чтобы не отдавать приказов, которые не могут быть выполнены.

— А Бевзлин и не отдает таких приказов. В этом смысле он достаточно мудрый военачальник, Паша.

— Его настоящая фамилия Бевз, — несколько невпопад произнес Пафнутьев.

— Знаю, — кивнул Халандовский.

— Почему же молчал?

— Я узнал об этом чуть позже, чем ты. На несколько часов позже. В моем кругу тоже налажена система оповещения, Паша.

Халандовский подъехал к краю дороги, почти прижавшись колесами к остаткам бордюра, машину последний раз тряхнуло на залитой водой яме, и она остановилась. Улица была совершенно пустынная, разве что изредка на мокром тротуаре появлялась какая-нибудь старуха с сумкой и, не обращая ни на кого внимания, семенила в магазин или же из магазина.

— Выпить хочешь? — спросил Халандовский таким тоном, будто сидел у себя дома в низком кресле перед журнальным столиком и принимал дорогого гостя.

— Хочу, — кивнул Пафнутьев, глядя пред собой в мутное ветровое стекло, пронзенное несколькими трещинами. — Почему машину в порядок не приведешь?

— Чтоб не угнали. Иногда я даже открытой ее оставляю — ни одна собака не желает иметь такую машину. А за мотором я слежу. Это очень хорошая машина, Паша. Ты не кати на нее бочку. — Он достал из бардачка бутылку водки, как заметил Пафнутьев, бутылка эта лишь пятнадцать минут назад вынута из холодильника — она была влажной. С кряхтеньем запустив мохнатую руку в глубину бардачка, Халандовский вынул что-то завернутое в фольгу и два хрустальных стаканчика. Когда он развернул шелестящий металлом пакет, внутри оказалось тонко нарезанное мясо, пучок зелени, большой помидор и кружок домашней колбасы, при виде которого Пафнутьев не смог сдержать восторженного стона. — Да, Паша, да, знаю я твою слабость и потому позаботился. Ты ведь ощущаешь иногда мою заботу?

— Очень явственно, — кивнул Пафнутьев.

Халандовский с хрустом свинтил пробку и разлил водку в стаканы, щедро разлил, граммов по сто двадцать, как прикинул Пафнутьев.

— Это не мешает тебе вести машину?

— Такие машины не останавливают. Гаишники знают, кого останавливать. В таких машинах ездят пенсионеры, ветераны, бывшие ударники труда, жертвы будущих преступлений… Вперед, Паша… Будем живы! — Халандовский поднял стакан в приветственном жесте, подмигнул Пафнутьеву громадным своим, черно-лукавым глазом и выпил. Пожевал травку, разломил помидор, одну половину сунул в рот, вторую протянул Пафнутьеву.

— Говори, Аркаша… Чего там у тебя за новости? Не зря ведь ты похитил меня средь бела дня, а? — Рука Пафнутьева помимо его воли потянулась к кружку домашней колбасы.

Халандовский снова наполнил стаканы, помолчал, глаза его подернулись легким хмелем, заблестели, будто в него только что была впрыснута жизнь, глубоко вздохнул.

— Тебя снимают, Паша? — прямо спросил он.

— По слухам, да.

— И ты знаешь, кого тянут?

— Да.

— Бевзлин не всем нашим ребятам нравится. Последнее время он слишком много о себе понимает… Некоторые наши ребята им недовольны. А если нашим ребятам по-настоящему кто-то не понравится…

— Считай, что я тоже им недоволен.

— О том, что он детишками торгует, ты знаешь?

— Знаю. И целыми, и по частям.

— На этом его связи с роддомом не ограничиваются.

— Что еще?

Халандовский взял свой стакан, некоторое время задумчиво его рассматривал, потом как-то неприметно, буднично выпил, сунул в рот пучок зелени.

— Не знаю, насколько это важно для тебя, но… В роддоме он снимает несколько комнат, нынче можно для поддержки штанов сдавать в аренду собственные помещения состоятельным фирмам… Некоторые утверждают, что в этих комнатах можно найти забавные вещи.

— Оружие?

— И оружие.

— Это интересно, — равнодушно проговорил Пафнутьев.

— Другими словами, это для тебя не новость? — чуть обиженно спросил Халандовский.

— Новость, но не очень важная… Аркаша, у меня есть его отпечатки пальцев, оставленные на трупе. А я не могу его взять, потому что он депутат. Депутаты не лишат его неприкосновенности, потому что он всех их с потрохами купил.

— В подвалах роддома может обнаружиться кое-что еще, — неуверенно проговорил Халандовский. — И потом, если застать его там…

— Он там не бывает.

— Откуда ты знаешь?

— Это было бы неграмотно. А он ведет себя нагло, но грамотно. Понимаешь? В роддомовском арсенале мы можем застать его водителя, но не более.

— Наши ребята им недовольны, — повторил Халандовский.

— Пусть наймут убийцу, — невозмутимо проговорил Пафнутьев, принимаясь за холодную свинину.

— Пробовали. Он осторожный, как черт. Не смог парень к нему подобраться. Долго охотился, но в конце концов вернул деньги. Все до последнего доллара.

— И что же ваши ребята?

— Удвоили гонорар. Но парень отказался. Не мой, говорит, клиент. Все правильно, Паша… Этот хмырь на бронированной машине въезжает в подвал дома, специальным лифтом поднимается в свою контору… Такая же система у него дома. Все эти хохмы, когда убийца поджидает клиента в подъезде дома… Для Бевзлина это не подходит. Он не шастает по казино и ночным ресторанам, девочек к нему доставляют тем же путем, каким он пользуется сам… Невозможно даже установить, кто у него бывает…

— Живец нужен, — сказал Пафнутьев.

— Не понял?

— Большая рыба ловится на живца… Так мне сказал один человек. И я все больше убеждаюсь, что он прав. Вези меня, Аркаша, обратно в прокуратуру. Я, можно сказать, пообедал, мы с тобой прекрасно провели время… Поехали, — вздохнул Пафнутьев.

— Подыскать живца? — осторожно спросил Халандовский.

— Есть живец, — коротко ответил Пафнутьев и не стал пояснять, что он имеет в виду себя.

* * *

Первый раз Андрей проехал мимо универмага без четверти восемь. Ничто не насторожило его, не привлекло внимания. Машины в этом месте шли медленно, как всегда, здесь было оживленно и бестолково. Возле витрины с видеотехникой толпились мальчики, постанывающие от восторга, девочки, постанывающие от нестерпимой жажды увидеть запретные картинки, молча и сосредоточенно стояли в сторонке дяденьки посолиднее.

Проехав мимо ряда машин, он не увидел ни джипов, ни «Мерседесов» — это его немного успокоило, но, с другой стороны, он понимал, что амбалы Бевзлина, наученные горьким опытом, будут вести себя осторожнее.

Второй раз он проехал мимо универмага без пяти восемь. И опять все было спокойно, опять ничто не привлекло его внимания.

И Андрей решился.

Когда до восьми оставалось меньше минуты, где-то секунд сорок, он подъехал к тротуару, остановился, взглянул на часы. До восьми оставалось меньше десяти секунд, но и этого времени было достаточно. Мотор он не выключал, ключи оставил в замке зажигания. Переднюю дверцу тоже оставил открытой, но кнопку замка опустил — достаточно будет с силой захлопнуть ее, и машина окажется запертой. И левую дверцу он оставил приоткрытой. То есть все было сделано так, чтобы можно было сорваться с места за три-пять секунд. Уже отходя от машины, Андрей вспомнил еще об одном — включил магнитофон, чтобы не делать это потом, на глазах у Нади. Если, конечно, она подойдет.

До восьми оставалось пять секунд. И Андрей решительно шагнул к витрине. Быстро окинул взглядом всех столпившихся у освещенного стекла, но Нади не увидел. Не было ее и среди людей, стоящих чуть поодаль. Прошло уже секунд пять-семь, пора было уходить, он сам ограничил время. Все еще глядя на толпу зевак у витрины, Андрей попятился к своей машине. И вдруг почувствовал, что кто-то взял его за локоть. Он резко обернулся, готовый к отпору, вырвал руку, сделал шаг назад…

— Здравствуйте, — перед ним стояла Надя. В черном плаще под темным зонтиком она казалась неестественно бледной.

Не отвечая, Андрей взял ее под локоть, сделал два шага к машине. Вбросив женщину на сиденье, он тут же с силой захлопнул дверцу. Выскочить немедленно Надя не могла, ей понадобилось бы время, чтобы найти кнопку замка, поддернуть ее, распахнуть дверцу…

Машина тем временем уже мчалась в общем потоке. Андрей глянул в зеркало — на дороге метались, бестолково размахивая руками, два амбала явно бевзлинского набора — громоздкие и растерянные.

Несколько раз Андрей проскакивал на желтый свет светофора и, оглядываясь назад, не видел, чтобы его кто-то преследовал. Значит, оторвался, если преследователи и были. Он въехал в какой-то двор и, сделав круг, выскочил в арку с противоположной стороны, потом еще дважды повторил этот же прием. Оказавшись наконец уже в четвертом дворе, втиснулся в длинный ряд машин и выключил мотор. Здесь найти его было невозможно, даже если вся гаишная служба города бросится на поиски. К тому же он изменил номера, воспользовавшись старым своим испытанным приемом — изоляционной лентой, из тройки сделав восьмерку, из единицы — семерку. И номер стал совершенно неузнаваем.

Надя сидела молча, глядя прямо перед собой, и на губах ее играла еле заметная улыбка — то ли забавляла ее вся эта история, то ли посмеивалась над наивностью Андрея, решившего перехитрить самого могущественного человека в городе.

— Опять с амбалами пришла? — спросил Андрей.

— Нет, на этот раз ты поступил осторожнее… Никто не знал, куда я иду.

— Кроме твоей подруги.

— Света? — Надя повернулась к Андрею, внимательно посмотрела на него. — Не может быть.

— Когда мы отъехали, двое выскочили на дорогу, — заметил Андрей. — Они даже пробежали несколько шагов вслед…

— Значит, им повезло, — улыбнулась Надя. — Если бы они тебя догнали, с ними наверняка что-то случилось бы, а?

— Возможно.

— Ты знаешь, что у Бевзлина сейчас единственная цель в жизни?

— Какая?

— Снова с тобой встретиться. Ни о чем думать он не может. Похудел, побледнел, перестал улыбаться, его уже не интересуют ни деньги, ни девочки.

— Ты тоже перестала его интересовать?

— Это произошло без твоих подвигов.

— Сама справилась?

— Все сложнее, Андрей, все гораздо сложнее, чем ты думаешь. А в общем, да, я перестала его интересовать.

— Но он держит тебя при себе?

— Он держит меня при фирме, — поправила Надя. — Бевзлин не любит отпускать людей. Или они продолжают служить ему, или он избавляется от них.

— Как это происходит?

— Есть много разных способов, но каждый раз он выбирает самый надежный. Одного достаточно припугнуть, другому дать денег, третьего женить на своей девушке, которая его уже не волнует.

— Тебя ждала именно эта судьба?

Надя достала из сумочки пачку сигарет, прикурила, чуть опустив стекло. Выдвинув из дверцы пепельницу, она стряхнула туда пепел и некоторое время молчала, глядя в ветровое стекло. Андрей сидел вполоборота к женщине — ему представилась наконец возможность внимательно ее рассмотреть. Ничто не разочаровало его, а он этого боялся. У нее были ровные белые зубы, сдержанная улыбка. Может быть, даже полуулыбка.

— Ты крутовато начал, Андрей, — сказала Надя и улыбнулась извиняюще, как бы прося прощения за слова, которые собиралась произнести. — Не надо так… Попридержи коней. Ты не знаешь той жизни, которая там протекает. Тебе немного повезло, но ведь никакое везение не может продолжаться слишком долго. Оно кончится, может быть, уже кончилось. Зачем ты сюда меня привез?

— Посмотреть, полюбоваться, — Андрей улыбнулся, сбитый с толку ее напором.

— Посмотрел?

— Да.

— Я могу идти?

— Можешь.

Теперь уже растерялась Надя. Она нервно докурила сигарету, выбросила ее в щель окна, повернулась к Андрею.

— Зачем ты меня нашел? Зачем назначил встречу? Что происходит, можешь сказать?

— Попытаюсь… При обыске у старика Чувьюрова…

— Это мой отец.

— Я знаю… Так вот, при обыске в его квартире мы нашли твою фотографию.

— С титьками? — усмехнулась Надя.

— Да, с ними. И я… В общем, я захотел тебя увидеть. Провел некоторые оперативные меры… И вот, пожалуйста, ты сидишь в моей машине.

— Значит, ты тоже участвовал в обыске?

— Немного. На подхвате.

— А после этого отец умер в тюрьме. — Надя в упор посмотрела на Андрея. — Значит, и ты принял небольшое участие в его добивании.

— Твой отец не умер. Его убили. В тюрьме.

— Нет, — упрямо повторила Надя, — он умер от разрыва сердца… Или как сейчас говорят… Инфаркт.

— Его сердце было проткнуто шилом. Вполне возможно, что это была заточенная велосипедная спица — укол был очень глубоким. Сердце оказалось пробитым насквозь.

Надя быстро взглянула на Андрея и снова вынула сигарету. Зажигалка в ее пальцах вздрагивала, вздрагивал огонек, но наконец над сигареткой поднялся дымок.

— Это совершенно точно?

— Есть акт вскрытия.

— Мне сказали, что с ним поработали ваши костоломы, все пытались выбить из него какие-то страшные тайны… А после этого он умер на нарах от сердечного приступа.

— С ним не работали никакие костоломы. Все было так, как я сказал. Скажи, среди способов, которым Бевзлин избавляется от ненужных или опасных людей… есть такой — удар иглой в сердце?

Надя медленно повернула голову к Андрею. Теперь она казалась еще более растерянной.

— Да, такой случай был… Но там все произошло случайно, никто этого не хотел…

— Кроме исполнителя, — поправил Андрей. — Только исполнитель знал, чего он хочет…

— Его-то за что, господи! — Выбросив сигарету в окно, Надя закрыла лицо руками.

Андрей прислушался к себе — он оставался настолько спокойным, что даже устыдился своего спокойствия. Он рассматривал тонкие, длинные пальцы Нади, ногти были не слишком длинными, но ухоженными, видимо, за руками женщина следила постоянно. Браслет был явно золотой, хотя и тонкий, но с причудливой вязью и с тем лимонным оттенком, который говорил о золоте очень высокой пробы. Потом Андрей увидел, как сквозь пальцы просочилась слезинка, но и это нисколько его не взволновало. Единственное, что он себе позволил, это осторожно положил ладонь Наде на голову. Его движение означало лишь сочувствие и просьбу взять себя в руки, ничего более.

— При обыске в его квартире мы нашли в холодильнике отрубленную руку, — сказал Андрей. — Она лежала в морозильном отделении, завернутая в газету с подсохшими пятнами крови.

— У него в холодильнике?! — забыв о слезах, о размазанной по щекам туши, Надя уставилась на Андрея. — У него в холодильнике лежала человеческая рука?!

— Человеческая, — кивнул Андрей. — Наш эксперт потом нашел на ней татуировку… Небольшой якорек… Между большим и указательным пальцами. И еще в этой руке был обнаружен маленький осколочек. Наши ребята сделали вывод, что человек этот участвовал в войне и имел отношение к морю.

— Спиридонов… — шепотом произнесла Надя. — Петр Иванович Спиридонов. Это он…

— Сосед? — спросил Андрей.

— А ты откуда знаешь?

— У твоего отца многие соседи почему-то умирали… По разным причинам. Ты этого не знала?

— Анатолий обещал отца не трогать.

— Анатолий — это кто?

— Бевзлин.

— Надо же, — удивился Андрей. — У него, оказывается, имя вполне человеческое.

— У него и фамилия человеческая, — повысила голос Надя, почему-то ей захотелось защитить Бевзлина.

— Нет, — твердо сказал Андрей. — Фамилия у него совершенно нечеловеческая. Это уж точно. К тому же еще и фальшивая. Настоящая его фамилия — Бевз. И очень многие люди хотели бы с ним встретиться и поговорить. О многом они хотели бы с ним поговорить. Что касается твоего отца… Бевзлин не мог его не тронуть по той простой причине, что ваша квартира оставалась единственной на площадке, которая не принадлежала твоему Толику. А сделай он на всей площадке одну квартиру, ее цена подскочила бы очень сильно. Отдельный лифт, отдельная площадка, бронированная дверь, автоматчики у входа, полная безопасность… Это сейчас дорого стоит. Есть люди, которые готовы платить любые деньги за такие квартиры.

— Он обещал не трогать отца, — повторила Надя, как заклинание. — Он обещал мне это и дал слово.

— Бевзлин дал слово? — усмехнулся Андрей.

— Наверное, Анатолий не очень хороший человек, наверное, его можно назвать плохим человеком, но слово свое он держит. И я прямо тебе об этом говорю. И поэтому жизнь твоя в опасности.

— В мире кое-что изменилось, Надя. Жизнь Толика в не меньшей опасности. Толик Бевзлин тоже пусть пораскинет умишком, тоже пусть поостережется.

— Откуда же ему грозит опасность?

— Он обидел очень крутого человека… Его зовут Пафнутьев Павел Николаевич.

— Это тот самый прокурорский чиновник, который…

— Да, это он, — Андрей не позволил Наде произнести обидные для Пафнутьева слова.

— Оставим это, — женщина устало махнула рукой. — Знаешь… Ты, конечно, парень ничего так… И возможно, в другой жизни у нас с тобой могло бы что-то получиться… Но здесь, сейчас… Слишком многое стоит между нами. Слишком многое, Андрей.

— А что между нами стоит?

— Если сказать одним словом… Бевзлин.

— А кто это? — спросил Андрей с серьезным видом.

— У меня такое чувство, что у тебя будет возможность познакомиться с ним поближе.

— Я сам этого хочу!

— Да? — улыбнулась Надя. — Ладно, Андрей, оставим это… Знаешь, отвези меня домой или хотя бы поближе к дому… Я плохо себя чувствую. Мне плохо, Андрей…

— Что-то случилось?

— Да…

— Я могу помочь?

— Исключено.

— А я ведь и в самом деле могу помочь, — настаивал Андрей, почувствовав колебание в голосе Нади.

Женщина посмотрела на него, но ничего, кроме усталости, не было в ее взгляде. Она помолчала, потом, видимо, решившись, вздохнула, закурила новую сигарету, выдохнув дым наружу.

— У меня умер ребенок, — сказала она негромко. — Совсем недавно… Месяц еще не прошел.

— Сколько было ребенку? — механически спросил Андрей, чтобы не молчать, чтобы заполнить паузу если не словами, то хотя бы звуками.

— Неделя, — сквозь слезы проговорила Надя. — Ему было около недели.

— А что с ним случилось?

— Что случается с детьми в первые часы после рождения? Этого никто не знает, но время от времени дети почему-то умирают. Поэтому я сейчас не в самом лучшем виде, не в самом лучшем расположении духа… Ты уж меня прости… В другое время мы поговорили бы иначе… Не обижайся, ладно? — она беспомощно улыбнулась сквозь слезы.

Так, наверное, бывает в жизни, так бывает со многими — человек вдруг начинает ощущать, понимать, чувствовать гораздо больше обычного. То ли проницательность его повышается, то ли обретает он способность улавливать из пространства какие-то волны, несущие мысли, энергию боли и радости. И, получив такой толчок, человек начинает осознавать то, мимо чего совсем недавно проходил равнодушно, не видя, не слыша.

Что-то произошло в сознании Андрея, и все те разрозненные сведения, которые он впитывал в последние дни, все, что услышал краем уха в кабинете Пафнутьева, в логове Бевзлина, в больнице у Овсова, вдруг выстроилось в какую-то зыбкую цепочку, дрожащую от внутреннего напряжения, будто в ней билась живая кровь. Но как всегда бывает в подобных случаях, человек не верит в прозрение, опасается не оправдать собственных надежд на себя же… И невольно ищет хоть какое-нибудь подтверждение своему провидческому мигу…

И пока Андрей молчал, охваченный непривычными, может быть, бесовскими чувствами, Надя достала из сумочки и протянула ему небольшой снимок, сделанный «Полароидом», квадратик цветной бумаги. На снимке была изображена улыбающаяся Надя и на руках у нее крошечный, отчаянно орущий младенец. Кто-то, видимо, посетил Надю в роддоме, сделал снимок счастливой мамы и тут же вручил ей на добрую и долгую память, не подозревая даже, что это первая и последняя фотография только что родившегося человека. Андрей всмотрелся в фотографию, глянул на Надю, опустил стекло, чтобы лучше видеть снимок, и снова всмотрелся в сморщенное, как печеное яблоко, лицо ребенка.

— Твой ребенок… девочка? — спросил он напряженным голосом.

— Да… А как ты узнал? Неужели по этому снимку можно определить — мальчик или девочка?

— Почему-то подумалось, — Андрей опять взглянул на снимок. — Послушай, а что это у нее между бровями? Грязь вроде какая-то, а?

— Родинка, — с улыбкой ответила Надя и тут же отвернулась.

— Так, — протянул Андрей почти по-пафнутьевски. — Так… А как это произошло? Как она умерла?

— Ее унесли на ночь в инкубатор… Почему-то решили, что ей лучше переночевать в инкубаторе, заподозрили что-то… А утром сообщили, что спасти не удалось.

— Ты ее мертвой видела?

— Нет, — сказала Надя. — Мне сказали, что не положено. И потом, я была в таком состоянии, что даже не хотелось… Наверное, это плохо, но не до того было.

— Родинка, говоришь, между бровями?

— Поехали домой, Андрей. Я же сказала тебе… Мне плохо.

— А отец кто?

— Извини, но это уже не твое дело! — резковато ответила Надя.

— Бевзлин?

— Да! — неожиданно заорала Надя, глядя на Андрея бешеными от злости глазами.

— Я так и думал, — сказал он спокойно.

— Это почему же ты так думал?

— Ты сама сказала… что с некоторых пор он потерял к тебе интерес, но еще не прогнал, а как прогонит, когда, за что — еще не знаешь. Но прогонит обязательно.

— Теперь я убедилась, что ты и в самом деле работник прокуратуры! Если даже водитель, которым ты представляешься, вот так рассуждает…

— А я не рассуждаю. Я слушаю. И вина моя только в том лишь, что я слышу тебя.

— Но при этом еще делаешь какие-то выводы!

— Живой человек… — усмехнулся Андрей. — Извини.

— Все ясно, — Надя откинулась на спинку сиденья и скрестила руки на груди. В позе ее были и вызов, и оскорбленность, и беззащитность. — Поехали, Андрей. Хватит. Я сыта сегодняшним вечером.

— Поехали, — он с трудом протиснулся между машинами, стоявшими по обе стороны проезда, поколесил по двору и выбрался наконец на улицу. Не спрашивая у Нади, куда надо ехать, Андрей вел машину медленнее, чем позволяли условия, машине словно передалось его раздумчивое состояние.

— Ты всегда так ездишь? — спросила Надя, и в ее голосе прозвучало раздражение. Она, похоже, устала за этот вечер, какая-то взвинченность повисла в воздухе, с трудом сдерживаемое недовольство друг другом.

— Всегда, — ответил Андрей. — Когда везу особо опасный груз.

— Это я — опасный груз?

— Конечно.

— В чем же моя опасность?

— Связи у тебя чреватые… Знакомства еще те…

— Вообще-то да, — Надя опять закурила.

— Много куришь, — заметил Андрей.

— Жизнь вынуждает. А куда мы вообще-то едем?

— Да так, в одно место.

— Там не опасно?

— Тебе нигде не опасно. Кроме места работы.

— Андрей, куда мы едем? — уже требовательно, с беспокойством спросила Надя.

— Уже приехали… — проговорил Андрей ворчливо и свернул во двор, каких было тысячи в городе — три пятиэтажных дома ограничивали заросшее кленовыми зарослями небольшое пространство, в центре которого располагался небольшой пятачок, где можно было посидеть на скамейке и подождать, пока твоя собака погадит где-нибудь в сторонке, пока твое дите натешится в песочнице, пока твоя жена закончит стирку и из квартиры выветрится вонь распаренного белья.

— Я не выйду из машины, — твердо сказала Надя, с тревогой всматриваясь в темные заросли, сквозь которые кое-где просвечивались окна.

— Разберемся, — спокойно сказал Андрей, выходя из машины и запирая дверь. Потом обошел вокруг капота и открыл дверь, предлагая Наде выйти. — Ты выйдешь, потому что это очень важно.

— Для кого?

— Для тебя.

— А если не выйду?

— Я вытащу тебя силой. И никто мне не помешает. И мне действительно никто не сможет помешать, ты это знаешь.

— Да, имела удовольствие убедиться! — сказала Надя с вызовом, но все-таки вышла из машины. — Скажи хотя бы, где мы находимся?

— Это неважно. Пошли, — он взял женщину под локоть, и она почувствовала такую силу в его руке, возражать которой не было никакого смысла.

— Андрей, я боюсь, — умоляюще сказала Надя.

— Не стоит, — твердо сказал он.

— Ты не сделаешь мне ничего плохого?

— Пошли-пошли! Не дрейфь.

Андрей ввел Надю в полутемный подъезд, пропахший кошачьей и человеческой мочой, не выпуская локтя, провел ее на третий этаж и позвонил. Здесь было сумрачно, грязновато, но другие подъезды в городе были такие же, поэтому неудобства почти не замечались. В дверной глазок их долго рассматривали, но наконец Андрея узнали. Щелкнули замки, и тяжелая стальная дверь, обтянутая коричневым дерматином, открылась. На пороге стояла пожилая женщина в белом халате.

— Здравствуйте, — сказал Андрей. — Я был у вас сегодня… Помните, ребенка привозил. Меня зовут Андрей. Мы были с девушкой…

— Помню-помню, проходите, — женщина пропустила Андрея и Надю в квартиру и тщательно заперла за ними несколько замков. — Вы разденетесь?

— Да, лучше раздеться, — Андрей сбросил с себя куртку, взял у Нади ее черный плащ, повесил все на вешалку здесь же, в коридоре. — Как поживает наш ребеночек? — спросил он, выходя на освещенное пространство.

— В порядке ребеночек, — улыбнулась женщина устало, день, видимо, был у нее достаточно хлопотный. — Садитесь, и я присяду, — сказала она, проходя в комнату. — Ноги уже не держат к вечеру.

— А взглянуть на ребеночка можно? — спросил Андрей, нервно передернув плечами. Сейчас может произойти нечто такое, что, возможно, перевернет многие события последних дней. Или же его прозрение, его догадка подтвердится, или же придется пережить тяжелый конфуз и оправдываться, объясняться и беспомощно разводить руками.

— Спит ваш ребеночек, спит сладким сном.

— А мы и не будем его будить.

— Да? — Женщина внимательно посмотрела на напряженно замершего Андрея, на бледную Надю — ничего не понимая, она лишь молча переводила взгляд то на Андрея, то на женщину. Странный разговор о каком-то ребеночке, темный двор, женщина в белом халате за бронированной дверью, нервная улыбка Андрея — во всем этом было смутное значение, что-то тревожное, касающееся ее, Нади. — Хорошо, — сказала женщина, но в голосе ее оставалось сомнение. — Вы что… Оба хотите посмотреть?

— Да, если вы не возражаете.

— Хорошо, — повторила женщина, не двигаясь с места. — Может быть, сюда принести ребенка?

— Если это удобно, — согласился Андрей.

— Хорошо… Я принесу сюда.

Она поднялась, прошла ко второй комнате, постояла, опустив голову, оглянулась на Андрея и Надю, пожала округлыми плечами, как бы снимая с себя ответственность. Просьба Андрея была не совсем обычной, и время было позднее, и Надя вела себя странно, явно не понимая, где находится, зачем, что вообще происходит. Но в конце концов женщина вошла в комнату — там было почти темно, только маленькая лампочка торшера создавала полумрак. Выйдя через минуту со свертком в руках, женщина приблизилась к столу, присела на стул, откинула с лица ребенка кружевной треугольник.

— Я что-то должна делать? — нервно спросила Надя. Она машинально достала сигареты, но тут же снова сунула их в сумочку. — Андрей, я ничего не понимаю!

— Посмотри на ребенка, — сказал он. — Это, между прочим, девочка. Подойди и посмотри, — сказал он уже раздраженно, видя, что Надя все еще чего-то опасается. — Подойди и посмотри. Это совсем недалеко и совсем нетрудно. Ты даже не успеешь вспотеть от этой работы, — жестковато добавил он, исподлобья глядя на Надю.

Надя поднялась, обошла вокруг стула, на котором сидел Андрей, и приблизилась к женщине с ребенком. Некоторое время она смотрела на сморщенное личико все с тем же выражением непонимания, даже неприятия. Но вот что-то вздрогнуло в ее лице, оно напряглось. Склонившись ближе к ребенку, она всматривалась в каждую складку, морщинку, и наконец глаза ее сошлись на еле заметной темной точке между бровями. Надя побледнела, сделала шаг назад и вдруг, вся обмякнув, опрокинулась на ковер.

— Все, — сказал Андрей. — Хватит. Хорошего понемножку. Отнесите ребенка, займемся мамашей. — Попросив женщину открыть ему дверь, Андрей поднял бесчувственную Надю и снес ее на первый этаж. Без спешки, но не медля, он усадил ее в машину на прежнее место, осторожно выбрался со двора и, промчавшись минут за десять в другой конец города, въехал точно в такой же двор. Остановившись у похожего подъезда, он опустил стекло со стороны Нади, скрестил руки на груди и откинулся на спинку сиденья.

Надя пришла в себя минут через пять. Вначале она открыла глаза, некоторое время пыталась понять, где она, что с ней, потом порывисто распрямилась, повернулась к Андрею.

Тот молча смотрел на ветровое стекло, залитое дождевыми потоками. Капли на стекле искрились, отражали окна домов, уличные фонари.

— Что это было? — спросила Надя.

— Ты о чем?

— Я потеряла сознание… Извини, пожалуйста. Мне стало плохо.

— Пустяки, не обращай внимания. Это бывает со многими.

— Я не помню, как снова оказалась в машине.

— Просто я взял тебя на руки и вынес. И ты сразу пришла в себя.

— Я снова хочу подняться… Давай поднимемся в ту квартиру, а, Андрей!

— Это невозможно.

— Почему?

— Все боятся твоего Бевза.

— Это была моя дочка?

— Нет, это ты мне скажи!

— Мне кажется, да… Но я не уверена… Эта родинка между бровями… И потом возраст… Ведь и возраст совпадает… Как девочка там оказалась?

— Это мой шеф, Пафнутьев Павел Николаевич, выменял ее у одного хмыря за три бутылки водки.

— Какой ужас! Но ведь она умерла!

— Ты видела ее мертвой?

— Нет.

— Кто тебе сказал, что она умерла?

— В роддоме сказали… Я уже не помню кто…

— Кто отец ребенка?

— Мы с тобой уже говорили об этом.

— Повторим. Кто отец?

— Бевзлин.

— Кто спонсор роддома? Кто принес тебе первые утешения и соболезнования? Кто попытался скрасить твои первые печальные дни? Он тебя никуда не отправлял на недельку-другую в себя прийти?

— Почему ты так решил? — беспомощно спросила Надя.

— У тебя загар совсем даже не мартовский. У тебя августовский загар. Где сейчас август, Надя? Канары? Кипр? Хургада? Ну? Скажи, пожалуйста.

— В Хургаде сейчас август, Андрей.

— Поскупился Бевзлин, он мог бы и на Канары отправить.

— Я слышала объявление по телевидению о том, что какой-то пьяница продавал девочку возле универмага… Значит, это была моя дочь… А я даже не откликнулась.

— Все было сделано для того, чтобы ты не откликнулась.

— Но это и его дочь… Как он мог?

— Что мог? Если он торгует детишками, если он распродает их и целыми, и по частям, в виде выжимок и отдельных органов… Он, скорее всего, подумал, что пусть, дескать, она выносит, как положено, родит, как положено, а он уж распорядится ребенком по своему усмотрению. Девочки, тем более хорошо выношенные и нормально рожденные от трезвых родителей, ценятся очень высоко.

— Не верю. Этого не может быть. Бевзлин сволочь, но не настолько.

— Надя, ты знаешь, что он сделал с мужиком, который у него украл товар, то есть твою дочку? Зажал голову в тиски и медленно-медленно давил эту несчастную голову, пока из нее не потекли пьяные мозги. Ты сама говоришь, что у вас испортились отношения. А зачем ему сложности, ребенок, какая-то девица… Ведь он знал, что в тебе завелся ребенок? Знал. Ты ему об этом давно сказала?

— Сразу.

— Он не склонял к аборту?

— Нет.

— Тебе что-нибудь непонятно?

— Я не могу поверить, что все это так.

— А что нужно, чтобы ты поверила? Для большей достоверности ты хочешь родить от него мальчика и посмотреть, за сколько бутылок водки его будут продавать на местном базаре?

— Я его убью, — тихо, почти неслышно, одними губами проговорила Надя.

— Вот это уже разговор, — одобрил Андрей. — Твоя девочка была приготовлена к отправке в невероятно гуманную европейскую страну, куда именно, не знаю. В девочку ввели какую-то заразу, и она несколько суток не могла проснуться.

— Боже! — простонала Надя сквозь зубы.

— Последнюю неделю она провела в реанимации. Ее вытащил с того света один хороший человек, когда-нибудь я тебя с ним познакомлю. Он ничего мужик, пафнутьевский приятель.

— Я его убью, — повторила Надя, и Андрей понял, что она не слышала ничего, что он говорил. — Сама убью. Никому не позволю это сделать. Он мой. Понял? — Она резко повернулась к нему, и Андрей в свете фонаря еще раз убедился, что все-таки она очень красива. Надя, не мигая, смотрела на Андрея широко раскрытыми глазами, и они были до самых краев полны ненавистью. — Не вздумай с ним что-нибудь сделать. Понял?!

— Посмотрим, — неопределенно проговорил Андрей.

— Я не буду повторять все его слова, обещания, заверения, не буду перечислять его подарки. Но все это придает его подлости такой чудовищный смысл, что только я, только я могу вынести приговор и исполнить его.

— Ты меня извини, Надя, — Андрей помялся, — но мне кажется, что не следует тебе этим заниматься. Тебя нет в его поле зрения уже несколько часов. И он понимает, что это означает. Теперь он и близко не подпустит тебя к себе. Знаешь, японские камикадзе набивали самолеты взрывчаткой и пикировали на американские корабли, но не могли пробиться сквозь стену заградительного огня. Ты сейчас напоминаешь этого отчаянного японца в самолете, напичканном взрывчаткой… Тебе не пробиться сквозь стену заградительного огня.

Надя помолчала, включила дворники, и они двумя взмахами сняли с ветрового стекла сверкающие капли дождя. Дождь и сейчас еще барабанил по крыше, первый весенний теплый дождь, который смоет остатки снега, сугробов, смоет остатки зимы с улиц города.

— А ведь это не тот подъезд, — сказала вдруг Надя. — Мы не здесь были, когда ты повел меня к той женщине в белом халате. Ты привез меня в другое место, Андрей.

— Конечно.

— Зачем?

— Мне бы не хотелось, чтобы ты знала, где девочка.

— Почему?

— Я не был уверен, что ты не захочешь сообщить этот адрес Бевзлину.

— Ты считаешь меня идиоткой?

— Я не знал, как ты воспримешь мой маленький сюрприз, — улыбнулся Андрей. — Но не переживай. Ты увидишь ее, как только пожелаешь.

— Я его убью. Вот увидишь, все газеты об этом сообщат.

— Решение правильное, но поспешное. Есть опасность того, что он убьет тебя раньше. Ты уже не союзник ему, сейчас ты улика. Самое большее, что ты сможешь сделать, чтобы уничтожить Бевзлина, это остаться живой.

— Ты и в самом деле думаешь, что мне что-то угрожает?

— Я в этом уверен. И ты тоже. И не надо пудрить мне мозги. И себе тоже.

Надя положила прохладную ладонь на горячую руку Андрея и легонько похлопала по ней, не переживай, дескать, я смогу за себя постоять.

* * *

Увидев появившуюся в дверях Надю, Бевзлин вскочил, выбежал из-за своего стола и бросился навстречу с распростертыми объятиями. На лице его играла счастливая улыбка, глаза сверкали радостно и озорно, белые зубы блестели и вызывали нестерпимое желание улыбнуться в ответ.

И Надя улыбнулась, прижалась к груди Бевзлина, на глазах ее невольно выступили слезы.

— Неужели нашлась! — воскликнул Бевзлин. — Неужели цела и здорова?!

— Жива, Толик, жива, — сказала Надя и, отстранившись, посмотрела на него ясными глазами.

— Куда же ты пропала? Я обзвонился, обыскался, изрыдался!

— Меня похитили, — Надя пожала плечами, как бы говоря, что Бевзлин и сам мог бы догадаться, нечего спрашивать о таких очевидных пустяках.

— Кто? — улыбка сползла с его лица. — Неужели он?

— Да, Толик, да. Твой лучший друг — ассенизатор.

— Я же приставил к тебе двух ребят!

— Твои ребята — дебилы. Я не ругаю их, нет, не обзываю. По отношению к ним это просто медицинское определение. Они дебилы, Толик. Этот тип запихнул меня в машину, захлопнул дверцу и уехал.

— А дебилы? — мрачно спросил Бевзлин.

— Они выбежали на дорогу и долго, старательно махали руками. И кричали. Что-то очень громкое и гневное. Я слышала их крики, пока Андрей не повернул за угол.

— Его зовут Андрей? — Бевзлин посмотрел на Надю исподлобья, будто хотел в ее словах услышать нечто большее, о чем она сказать не хотела.

— Ты и раньше это знал, — Надя опустилась в кресло у журнального столика, вынула из сумочки пачку сигарет, закурила.

Бевзлин молча прошел за свой стол, отодвинул от себя телефон, попробовал вчитаться в какую-то бумагу, но отодвинул и ее. Нервно постучал пальцами по столу, не выдержав, подошел к Наде и сел рядом, в соседнее кресло.

— Куда он тебя повез? Ты выглядишь бледной.

— Мало бываю на свежем воздухе, — Надя услышала только последние слова Бевзлина.

— Я спросил, куда он тебя повез?

— Не надо об этом, Толик. Мой рассказ не доставит тебе много радости. Мне кажется, кое-что тебя даже огорчит. Хотя мы с тобой немного разошлись, ты ко мне охладел, и я к тебе тоже, хотя у тебя появилась девочка не в пример моложе и краше меня, и ты постоянно именно с ней находишься на связи, на горячей линии связи… Я не буду говорить тебе об этой ночи. Это тебя огорчит.

— Неужели он и здесь успел? — проговорил Бевзлин каким-то мертвым голосом.

— Успел, Толик, успел. И здесь тоже. Беспризорную девочку кто угодно может обидеть, беспризорная девочка к любому плечу прислонится… И ее трудно винить за это, Толик.

— Он знал о наших с тобой отношениях?

— Не знал, но теперь знает. Я сама рассказала ему об этом. Правда, не сказала, что все это в прошлом, я заверила его, что наши лучшие дни с тобой — это нынешние дни. Ты не обижаешься на меня за это?

— И что же он?

— Мне показалось, что после этого он воспылал ко мне какими-то чуть ли не исступленными чувствами.

— Когда ты ушла от него?

— Как только он меня отпустил, так я сразу и ушла. Было уже утро.

— Значит, ты говоришь, — медленно протянул Бевзлин, — что, когда он узнал, что ты… что ты моя женщина… это его не остановило?

— Остановило?! — расхохоталась Надя. — Ты спрашиваешь, не остановило ли?! Да он после этих моих слов озверел от счастья!

— Да, ты выглядишь бледновато, — произнес Бевзлин, думая о чем-то своем.

— Ночной образ жизни, — усмехнулась Надя. — Мало бываю на солнце. Мало дышу свежим воздухом.

— И ты пришла, чтобы рассказать мне обо всем этом? О том, с кем и как ты проводишь ночи, кто звереет в твоих объятиях от счастья? Ты для этого пришла?

— Я не должна была тебе всего этого рассказывать? Ты же сам спрашивал!

— Да нет, все правильно… Все правильно, Надя… Извини, меня занесло. Когда ты сказала о том, что он начал звереть… я, кажется, тоже немного озверел.

— Может быть, ты ко мне еще что-то питаешь? И душа твоя трепещет при звуках моего голоса?

— Не надо, Надя, так шутить. Этим не шутят. Тем более со мной. Я тебе обещаю, Надя, что он в твоем обществе, вернее, в твоем присутствии, еще не раз озвереет. И заверяю тебя — не от счастья.

— Увы, он счастия не ищет, — проговорила Надя нараспев.

— Что же он ищет?

— И не от счастия бежит.

— Ага… Понял. После такой ночи на стихи потянуло, да? — Бевзлин сощурился, кожа на его лице натянулась так, что даже зубы показались, но это была не улыбка, он ощерился, как это делают собаки перед отчаянным броском.

— Ладно, Толик, хватит глазками играть… Пора поговорить о деле, — суховато произнесла Надя, как бы забыв обо всем, что было только что сказано.

— Я его найду, — прошептал Бевзлин. — Я его найду на противоположном конце земного шара!

— Не надо. Во-первых, потому, что у шара нет конца, он круглый, шар-то, ты не знал?

— И у твоего Андрея очень скоро не будет конца. Я заставлю его проглотить собственный член у тебя на глазах!

— А я-то при чем здесь?

— А ты здесь и ни при чем! Это представление будет для него.

— Ладно, Толик, хватит. Поговорим о деле. Тебе не придется огибать землю в поисках обидчика, он здесь, в городе, в пяти минутах ходьбы. Примерно в пяти минутах ходьбы. Через два дня у меня с ним встреча. Любовное свидание, если хочешь. Тебе это интересно?

— Надька! — Бевзлин вскочил, обежал вокруг журнального столика, присел на колени перед женщиной и смотрел на нее такими радостно-влюбленными глазами, будто она наконец-то согласилась подарить ему неземное наслаждение, в котором долго отказывала. — И ты мне его сдашь?

— Конечно! — Надя запустила пальцы в волосы Бевзлина и легонько потрепала их. — Если ты не будешь сдавать меня каждому встречному-поперечному.

— Я буду просто уничтожать каждого, кто приблизится к тебе на расстояние меньше десяти метров.

— Это меня вполне устраивает.

— Где у вас встреча?

— У него дома. Как обычно, — улыбнулась Надя.

— Не шути! — строго сказал Бевзлин. — Мне плохо от таких шуток, Надя. Где он живет?

— Не знаю, не запомнила… Где-то рядом… Он встретит меня на улице.

— Отлично! — воскликнул Бевзлин. — Если он похитил тебя, почему бы нам не похитить его? Это будет даже справедливо, как ты считаешь?

— Я считаю очень хорошо, — серьезно произнесла Надя. — И всегда хорошо считала, ты это знаешь. Сейчас вот я иду тебе навстречу в самом заветном твоем желании, в самом сильном стремлении — наказать ассенизатора. И надеюсь на взаимность, — Надя в упор посмотрела на Бевзлина.

— Не слабо, не хило! — смеясь воскликнул Бевзлин. И поняла Надя, почувствовала — надсадно рассмеялся Бевзлин, неискренне. И в чем дело, поняла — не хочет он взаимности и с расплатой не будет торопиться.

— Насчет взаимности, — сказала она. — Успокойся, пожалуйста, я имею в виду совсем не ту взаимность, о которой ты подумал. Я тебе помогу, но и ты мне поможешь.

— Чего же ты хочешь?

— Это в твоей власти, это не потребует от тебя больших денег, усилий, не потребует никаких жертв… Так, немного великодушия… Найдется для меня немного великодушия?

— Я всегда хорошо к тебе относился, — произнес Бевзлин с некоторой вымученностью.

— И в будущем готов быть не менее…

— Готов, — Бевзлин посерьезнел. — Так чего же ты хочешь?

— Я даю тебе прекрасную возможность проявить свое могущество, талант, силу, превосходство над всей этой шелупонью, которая тебя окружает…

— Так что же?! — потеряв терпение, закричал Бевзлин.

— Что бы ни случилось, ты оставишь меня в живых.

Бевзлин вскинул брови и некоторое время молча рассматривал Надю. На лице его играла привычная улыбка, но он был озадачен, он не ожидал столь скромной и столь дерзкой просьбы.

— Разве у тебя есть основания думать, что я…

— Да! — перебила его Надя.

— И для тебя имеет значение то, что я сейчас отвечу?

— Да.

— Хорошо… Я обещаю, что не причиню тебе ни малейшего вреда. Ты можешь оставаться в моей фирме, можешь уходить… Ты свободна. Нас слишком многое связывает, чтобы…

— Ладно, — Надя поднялась. — Договорились. Я сообщу, когда буду что-то знать. Когда мы с ним встретимся, где, зачем…

— Зачем — я догадываюсь, — улыбнулся Бевзлин. — Но постараюсь вмешаться.

— Не оплошай! А то до сих пор у тебя случались срывы с этим парнем, досадные срывы, Толик! — Надя поцеловала Бевзлина в щеку и, махнув рукой уже от двери, вышла из кабинета.

Бевзлин проводил ее улыбчивым взглядом и, лишь когда дверь за женщиной закрылась, сделался озабоченным. Прошелся по кабинету, легкий, стремительный, молодой, остановился на секунду у громадного окна, окинул взглядом простирающийся внизу город, снова пересек по диагонали весь кабинет и наконец смог сесть за стол. Потерев тонкими пальцами виски, он похрустел теми же пальцами, как бы переламывая их, и с облегчением откинулся на спинку стула.

— Все ясно, — проговорил он. — Будет денег просить. Ну что ж, пусть просит. Пообещаю. А если станет плохо себя вести, обещать перестану.

* * *

Странный телефонный звонок прозвучал вечером в кабинете Пафнутьева. Рабочий день закончился, наступили ранние весенние сумерки, в раскрытую форточку стекал прохладный воздух. Откинувшись на широкую спинку скрипучего своего кресла и закрыв глаза, Пафнутьев пытался лицом ловить свежие потоки воздуха, улыбаясь расслабленно и благодушно. Еще один день окончился, он выжил, только что Вика сообщила по телефону, что зажарила на сковороде кусок мяса размером в две ладони и ждет его с нетерпением.

В этот момент и раздался резковатый в комнатных сумерках звонок. Пафнутьев уже не ждал никаких вестей, и сердце его сразу отозвалось несколькими тяжкими ударами — не к добру звонок. По каким-то ему самому неведомым признакам он всегда знал заранее, будет ли разговор приятный или же нервный, тревожный.

— Да! — сказал он в трубку. — Слушаю.

— Павел Николаевич? — голос был знакомый, но Пафнутьев никак не мог вспомнить — кто же это? Но телефонный гость сам назвался: — Невродов тебя беспокоит на ночь глядя. Не возражаешь?

— Всегда рад! — как можно приветливее отозвался Пафнутьев. Но понял, догадался, почувствовал — тяжелый будет разговор, не звонят областные прокуроры в такое время, чтобы сообщить нечто радостное, не звонят, чтобы спросить о самочувствии или поздравить с днем свадьбы. Другие у них поводы, другие задачи и требования.

— Как жив-здоров? — продолжал спрашивать Невродов, оттягивая главное, ради чего он и позвонил.

— Очень хорошо! — не сбавляя темпа, отрапортовал Пафнутьев.

— Судя по твоему тону, тебя и сновидения посещают самые счастливые, добрые, полные радостных предзнаменований, а, Павел Николаевич?

— Мне снятся большие ласковые собаки, они лижут меня своими розовыми, влажными, горячими языками, трутся об меня своими мордами и по-кошачьи мурлычут мне прямо в ухо.

— А мне снятся пауки, лягушки, змеи и прочая нечисть, — грустно поделился прокурор.

— Что-нибудь съели, наверное, плохое? — предположил Пафнутьев.

— Ладно, Павел Николаевич… Мое меню обсуждать не будем. И без того есть, о чем поговорить… Один человек был у меня недавно… О том о сем поговорили. Ничего так парень, башковитый. И дела умеет делать, и законы соблюдает, и налоги платит исправно.

Эти слова никак не вписывались в облик Невродова. У прокурора должен быть обвинительский уклон в словах, мыслях, поступках. Такая у него работа, за это он деньги получает. А тут прямо адвокат, а не прокурор. Не должен он хвалить человека вот так взахлеб, не станет ради этого звонить старому своему соратнику Пафнутьеву. Если же он это делает, значит, есть у него для этого причина, а причина может быть только одна…

— Он у тебя сейчас сидит? — прямо спросил Пафнутьев.

— Да, — замявшись ответил Невродов.

— Меня не слышит?

— Нет. Кстати, он знает тебя, хорошего о тебе мнения… Бевзлин его фамилия. Слышал?

— Приходилось.

— Жалуется Анатолий Матвеевич, нехорошо ты себя ведешь. Обижаешь. И сотрудники твои ведут себя неуважительно по отношению к Анатолию Матвеевичу.

— Виноват, — сказал Пафнутьев. — Я уже провел с ними работу, одного даже уволил.

— Уволил! — удивился Невродов. Явно не для Пафнутьева, для Бевзлина, который сидел в его кабинете, было предназначено это восклицание. Пафнутьев хорошо представил себе, как тот развалился в кресле, забросив ногу на ногу, как радостно улыбается и как молодо лучатся его глаза.

— Да! Я не намерен работать с людьми, которые не умеют прилично себя вести! — продолжал Пафнутьев угодливо и усердно.

— Правильно, от таких надо избавляться! — подыграл ему Невродов. Но в голосе его оставалось беспокойство, может быть, зависимость — такие нотки в разговоре Пафнутьев чувствовал остро и безошибочно. Юлил Невродов, это было совершенно очевидно. Но когда перед тобой юлит большой человек, это чревато. Опасно держать слона за хвост, даже когда он удирает от тебя сломя голову. И Невродов недолго будет юлить, спохватится, вспомнит, кто он, как называется его должность, и голос его окрепнет, зазвенит в нем металл гневно и яростно. Но пока, похоже, до этого не дошло. — Павел Николаевич, — проговорил Невродов несколько смущенно. — Анатолий Матвеевич — уважаемый человек, его знают в нашем городе давно и с самой лучшей стороны…

— Брать его пора, — ответил Пафнутьев, отбросив все дипломатические обороты.

— Ни в коем случае!

— Он оставил следы на трупе.

— Сейчас это не имеет слишком большого значения. Дошли слухи, что ты плетешь вокруг него свои сети, это правда?

— Да.

— Не надо, Павел Николаевич. Это все недоразумение. Я во всем разобрался, у меня нет никаких сомнений в том, что Анатолий Матвеевич…

— Валерий Александрович! Вы решили позвонить мне в присутствии этого хмыря. Как я понимаю, не по своей воле. До сих пор мы с вами работали вместе, были единомышленниками и не подводили друг друга. Я правильно понимаю положение?

— Да, вполне.

— Я остался один?

— Нет, Павел Николаевич. Все осталось по-прежнему.

— Я могу ваши последние слова принять всерьез?

— Да. Вы обязаны это сделать.

— Он торгует младенцами, умерщвляет стариков, завел бордель, вокруг него постоянно гибнут люди…

— Возможно. Видите ли, Анатолий Матвеевич намерен выставить свою кандидатуру в губернаторы нашего города. И у меня нет сомнений в его победе. Он депутат, проявляет большую заботу о горожанах, можно сказать, содержит роддом, заасфальтировал рынок, оплатил новую крышу на здании школы… Кроме того, он три месяца платил зарплату учителям, без него они попросту все бы вымерли от голода.

— Так, — крякнул Пафнутьев.

— Я хочу, чтобы вы все это знали, — произнес Невродов тем странным голосом, который позволял толковать его слова по-разному — то ли он сообщал сухую информацию, то ли предупреждал или же хотел насторожить. — Прошу обратить внимание, Павел Николаевич, на еще одно важное обстоятельство… Анатолий Матвеевич вхож в ближайшее окружение президента. Вам это о чем-нибудь говорит?

— Да, и очень много. О президенте в основном.

— Завтра-послезавтра забросьте мне все бумажки, которые у вас собрались. Я сам поговорю с Анатолием Матвеевичем и задам ему вопросы, которые покажутся мне уместными.

— Нас двое? — снова спросил Пафнутьев.

— Да.

— Мы вместе?

— Да.

— Я вас правильно понял?

— Я в этом уверен. Учитывая сложившуюся обстановку, я прошу вас, требую, в конце концов, прекратить копать под этого человека. Не позволю! — в голосе Невродова прозвучали гневные нотки, но Пафнутьев, о, этот старый пройдоха, шут и хитрец Пафнутьев, явственно уловил в словах областного прокурора второе дно. — Вы меня хорошо поняли?

— Очень хорошо понял. Главное то, что мы, как и прежде, вместе, мы с вами последние воины и продолжаем наше святое дело. В прокурорских кабинетах, на городских свалках, в подворотнях и бардаках мы продолжаем, Валерий Александрович, выполнять нелегкие свои обязанности!

— Совершенно правильно, Павел Николаевич. Понадобится помощь — звоните. Возникнут сложности — поможем.

— И не тянуть? — подсказал Пафнутьев.

— Ни в коем случае. Скоро выборы губернатора, и Анатолий Матвеевич должен предстать перед народом в истинном своем облике. — Невродов помолчал, видимо, сообразив, что выразился слишком откровенно. — Чистым и светлым.

— Как ангел?

— Да!

— Предстанет! — заверил Пафнутьев.

— Закон остается законом, Павел Николаевич, не забывайте об этом. Но и наш уговор в силе — победа моя, поражение ваше.

— Я помню об этом.

— Будьте здоровы, — сказал Невродов и положил трубку. Наконец-то он эти последние слова смог наполнить и холодом, и властностью. Его сипловатый голос прозвучал истинно по-прокурорски.

Пафнутьев некоторое время сидел, уставясь в диск телефонного аппарата, словно ожидал еще одного звонка, потом усмехнулся и поднялся из-за стола.

Шагая из прокуратуры домой, Пафнутьев полной грудью вдыхал весенний воздух. Лужи уже не подмерзали к вечеру, они совсем обмелели, асфальт просох, и только в выбоинах собиралась вода, выдавая огрехи дорожников.

Значит, и к Невродову, областному прокурору, подобрался Бевзлин. Значит, и в его кабинет он может входить, распахивая дверь ногой. Шаланда — ладно, этот попроще, да и должность у него не столь высока, но Невродов… Пафнутьев покрутил головой, усмехнулся про себя. Влип, значит, Валерий Александрович, затянуло его в водоворот сатанинской обольстительности Бевзлина, клюнул на открытую его улыбку, на расчетливую благотворительность. А может быть, на открытый кошелек?

Но и Бевзлин подзалетел, Невродов облапошил его играючи. Однако же и в самом деле нельзя быть таким самоуверенным — решить вдруг, что все тебе позволено, все двери открываются, все жадно смотрят на содержимое твоих карманов.

Невродова этим не возьмешь.

Да и ничем не возьмешь.

Фанатик, недалекий и усердный служака, на которых, между прочим, держится жизнь. Да, не на вдохновенных, дерзких и отчаянных, не на изящных и воспитанных, не на галантных обладателях тонкого вкуса и высоких манер, нет. Жизнь все-таки держится на таких вот дундуках, как Невродов, или опять же, как Пафнутьев, подумал с улыбкой Пафнутьев.

Скорее всего, Невродов дрогнул на открытости Бевзлина, откликнулся на радостную его улыбку и на новую крышу для протекающей, мокнущей, сыреющей школы. А когда тот показал первые свои маленькие, но остренькие коготки, Невродов спохватился, отшатнулся, ужаснулся. И теперь, когда Бевзлин, ввалившись к нему в кабинет, легкий и улыбчивый, потребовал поприжать настырного Пафнутьева, Невродов не стал отнекиваться.

«Ты хочешь, чтобы я поговорил с Пафнутьевым? В твоем присутствии? Ты хочешь, чтобы я это сделал немедленно? — такие примерно вопросы задал себе Невродов, услышав просьбу или даже требование Бевзлина. — Хорошо!» — сказал он шало и решительно, самому себе сказал.

И позвонил.

И уважил дорогого гостя, будущего губернатора города, молодого и кудрявого. Красивый губернатор будет в городе, первый жених, предмет ночных стенаний местных красавиц, тайная причина их мокрых подушек и нервозных дней.

Невродов блестяще провел этот разговор. И пригрозил, и потребовал, и пальцем по столу постучал, что там пальцем, он нашел возможность даже кулаком грохнуть об стол, мысленно, конечно. Но Пафнутьеву сумел сказать — знамена расчехлить, шашки вон, не то получим такого губернатора…

Да, ведь он еще и из окружения президента!

Там, видимо, тоже компашка подобралась еще та…

— Ладно, — крякнул Пафнутьев. — Разберемся.

* * *

Андрей принарядился, что бывало с ним нечасто. Обычно он обходился рубашкой, свитером, курткой. Но сегодня пришлось надеть галстук. Он не нравился себе при галстуке, было в этом его облике что-то чиновничье, желание уравняться с обитателями кабинетов, контор, канцелярий, которых он опасался и подсознательно избегал. Но тут уж ничего нельзя было поделать — требовалась именно нарядность, и Андрей не придумал ничего лучшего, как надеть белую рубашку, галстук и серый костюм. Получилось достойно, а когда он на все это великолепие набросил еще и куртку, надел кепку, получилось даже терпимо.

До свидания оставалось еще достаточно времени, часа полтора, и он, не торопясь, шел по улице, выдерживая лишь общее направление к тому месту, где должен был встретиться с Надей.

Жаждущие вечерних приключений девушки проносились мимо, озабоченные и заранее недовольные помехами, которые возникнут, наверняка появятся и на пути к их счастью, неслись туда, где их ждут, где они смогут быть веселыми и беззаботными, где позволено говорить все, что взбредет в голову, и весело смеяться, вскидывая юными ногами, поводя юными плечами. А в отставленной руке будет дымиться диковинная сигарета, а во второй руке будет посверкивать хрустальными бликами бокал с диковинным опять же напитком, сулящим истинно райское наслаждение, как выражаются телевизионные зазывалы.

Почти вдоль всех улиц стояли иностранные машины выше средней изношенности, но попадались и совершенно новые, последних моделей джипы и «Мерседесы», «Вольво» и «бээмвэшки» — самые дорогие и роскошные. Причем было их здесь гораздо больше, чем можно встретить в Париже или Лондоне, Нью-Йорке или в Гамбурге. Крутые ребята торопились заявить о себе, о безграничных своих возможностях, о заработках, которые и не снились целым заводским, больничным или учительским коллективам, всем их членам, вместе взятым.

Киоски сверкали подсвеченными изнутри напитками всех цветов радуги, создавая на улице праздничное, радужное, но все-таки обманное впечатление. Не всем, далеко не всем удавалось наутро проснуться после употребления этих вот наливок и настоек каких-то несъедобных цветов — синих, зеленых, молочно-белых, а то и вообще землисто-серых.

Андрей шел сквозь всю эту скороспелую мишуру новой жизни, снова и снова просчитывая сегодняшнюю свою затею. Прекрасно знал он, помнил, что случаются свидания, плавно и незаметно переходящие в смертельную поножовщину, трепетные и взволнованные встречи, которые опять же плавно и незаметно переходят в перестрелку, в погоню, а то и в… чего не бывает — в расчлененку.

— Авось, — пробормотал Андрей и, сжавшись, ощутил каждую мышцу, каждую частицу тела. Это было как бы боевым смотром, и он остался доволен, почувствовав, что находится в форме, в неплохой форме.

Он прошелся вдоль универмага, постоял у витрины, у которой несколько дней назад назначил Наде первое свидание. Опять здесь толпились юноши и девушки, ахали и вздыхали по недоступно-счастливой жизни на других берегах, куда если и удастся попасть, то не скоро. И все годы, которые пройдут до этого упоительного момента, будут наполнены ожиданием, томлением и стонами у таких вот витрин. До назначенного времени оставалось полчаса.

Андрей зашел в будку телефона-автомата, потом во вторую, в третью — возле универмага их был выстроен длинный ряд. Дозвониться до Пафнутьева удалось из седьмой.

— Павел Николаевич? Это я, Андрей. Какие новости?

— Новости просто потрясающие! — заорал в трубку Пафнутьев с такой силой, будто долго не мог произнести ни слова и вот наконец вырвался, сбросил путы и смог заговорить. — Ты, судя по голосу, жив. Я жив. Шаланда жив. Худолей пьян в стельку. Разве это не прекрасно?

— Значит, с Шаландой все в порядке? — сдержанно спросил Андрей.

— Ты не поверишь! Шаланда — полная кефали!

— Да, действительно, это неплохо, — произнес Андрей, поглядывая по сторонам.

— А ты как?

— Иду на свидание.

— Ни пуха!

— К черту! — проговорил Андрей и повесил трубку.

До свидания оставалось пятнадцать минут.

Андрей решил не идти по главной улице, а добраться к нужному переулку дворами. Это было гораздо безопаснее, да и появиться он мог неожиданно, в последний момент. Пробираясь между детскими площадками, песочницами, размокшими за зиму беседками, в которых пенсионеры отчаянно сражались во всевозможные задумчивые игры, Андрей безошибочно вышел к автобусной остановке, где и была назначена встреча.

До восьми оставалось несколько минут, не то две, не то три. Автобус ждали женщина с двумя детьми и вжавшийся в угол мужичок, не выдержавший, видимо, последнего тоста. Сквозь стеклянные кирпичи остановки его темная фигура казалась бесформенным сгустком. И только по тому, что мужичок время от времени шевелился, выглядывал на дорогу в ожидании автобуса, можно было догадаться, что это все-таки живой человек.

Начал накрапывать дождь.

Андрей спрятался под грибом, расписанным под мухомор. Здесь была врыта в землю маленькая размокшая скамейка, на ней он и расположился. Похоже, местные выпивохи частенько навещали этот скромный грибок, все вокруг было усеяно пробками — жестяными, пластмассовыми, фольговыми. На земле можно было рассмотреть и белесый хребет рыбешки, и куриную косточку, обглоданную до белизны зимними морозами, и конфетные обертки.

Посмотрев на часы в очередной раз, Андрей увидел, что уже восемь. И в ту же секунду к автобусной остановке подъехал зеленый «жигуленок» чуть ли не первого выпуска. Из него вышла Надя. Как и в прошлый раз, она была в черном плаще. Оказавшись на тротуаре, щелкнула зонтиком, и он распахнулся над ней красно-перепончатым крылом. «Жигуленок» отъехал, и Надя, оставшись одна, обеспокоенно оглянулась по сторонам.

«Черный плащ, красный зонтик, — отметил Андрей. — Мрачновато получается, траурное какое-то сочетание… Но что делать, что делать…»

Он вышел из-под грибка и шагнул к остановке.

— А вот и я, — сказал Андрей, беря ее под локоть.

— Надо же… А я была уверена, что ты не придешь, — сказала Надя.

— Почему?

— Ой, для этого столько может быть причин, что их даже перечислять неинтересно. Куда мы идем?

— Для начала лучше спрятаться где-нибудь от дождя. — Андрей окинул взглядом улицу, прилегающий тротуар, сквер. Ничего подозрительного, настораживающего он не заметил. У киоска стояли под навесом два мужичка, рядом на земле лежал рулон рубероида — дачники собирались открывать сезон. На подошедшем автобусе отъехали и женщина с детьми, и пьяный мужичок. Он с трудом подошел к автобусу, протянул в беспомощности руки, и его просто втащили вовнутрь. Двери тут же захлопнулись за его спиной.

Надя выглядела лучше, чем в прошлый раз, но вела себя как-то встревоженно. Несколько раз Андрей поймал ее взгляд, брошенный вдоль улицы, назад, она вздрогнула, когда из кустов неожиданно выскочила промокшая под дождем собака.

— Ты чего-то опасаешься? — спросил Андрей.

— Я уже знаю, что с тобой можно ничего не опасаться.

— А мне? Мне нужно чего-то опасаться? Твои знакомые — крутоватые ребята, а?

— Не столь, не столь, Андрей.

— И они вот так легко смирились с твоим уходом?

— Каким уходом? — удивилась Надя. — Я ни от кого не ушла, ни от чего не ушла.

— И ни к кому не пришла?

— К тебе вот пришла, но зачем — не знаю.

— Темнишь, — сказал Андрей. — Знаешь.

Надя отвернулась, помолчала, чуть сильнее сжала руку у локтя.

— Извини, — сказала она. — Слукавила. Невольно. Слова подвернулись… Я и не заметила, как они выскочили. Как с горки соскользнули.

— Бывает.

— Скажи… Я тебе нравлюсь?

— Да.

— Но ты же меня совершенно не знаешь?

— Я говорю о том, что знаю.

— Не боишься разочароваться?

— Если это придет, значит, придет, — Андрей спокойно посмотрел Наде в глаза. — Ты волнуешься? Нервничаешь?

— Не каждый день приходится ходить на свидания… Куда идем?

— Здесь недалеко есть квартира, от которой в кармане у меня ключи.

— А мне там ничего не угрожает?

— Почему… Угрожает. Но гораздо меньше, чем здесь, на улице.

— Это твоя квартира?

— Почти.

— Явочная? — усмехнулась Надя.

— Называй ее как хочешь… Но там не капает с потолка, не дует из окон, не течет из кранов. Там тепло, мурлычет холодильник, и в холодильнике кое-что есть.

— Ты ведешь себя уверенно… Привык к победам?

Андрей усмехнулся. Этот облегченный, игривый разговор был не для него. Не любил он произносить слова ради забавы, а если и срывались невзначай, он сам же потом их стыдился и старался побыстрее забыть об этой своей нечаянной слабости.

— Ну, хорошо… Скажи тогда, где моя девочка? Как я найду ее?

— Скажу… Чуть позже.

— А вдруг с тобой что-нибудь случится?

— А что со мной может случиться?

— Все, что угодно, — сказала Надя твердо. — Может упасть кирпич на голову. Трамвай может переехать. Настигнет карающая рука моего любимого начальника… Ведь может?

— Тогда обратись к Пафнутьеву. Начальнику следственного отдела прокуратуры. Он поможет.

— А если и с ним Бевзлин разберется?

— Что-то, я смотрю, у твоего Толика большие планы?

— Он всегда этим отличался.

— А при появлении дочки слинял? Как последний фраер?

— Он принял целесообразное решение, — без выражения произнесла Надя. — Ему показалось, что так будет лучше.

— Кому лучше?

— Всем.

— И для девочки, из которой сделают инъекцию для немецкой, английской, американской старухи?

— Пафнутьев мне поможет? — Надя перевела разговор в другое направление.

— Да.

— Вот и хорошо.

— Свернем сюда, — Андрей резко шагнул в заросли кленовых кустарников, сквозь которые вела почти неприметная в сумерках тропинка. Надя не успела опомниться, как оказалась скрытой от дороги, и Андрей уводил ее все дальше. Тропинка эта, видимо, пользовалась успехом у местных жителей — не успели Андрей с Надей пройти двадцать метров, как услышали, что за ними еще кто-то решил воспользоваться этой короткой дорогой к дому.

— Сюда, — сказал Андрей и вышел на освещенную проезжую дорогу, идущую вдоль дома. Здесь они были видны со всех сторон. На расчерченном на квадраты асфальте прыгали, вертелись, скакали, гоняя шайбы, девочки, а те, что постарше, стояли в тени и делились весенними тайнами, которыми им удалось овладеть к этому вечеру. Их шепот был таинственен и тревожен, в нем уже слышались раскаты будущих страстей, бед и счастливых свершений, правда, счастье было наименее вероятно, так уж случается в жизни — все, что угодно, но только не счастье.

Андрей так замысловато провел Надю с главной улицы через дворы, переходя из одного в другой, что она уже совершенно не представляла, где находится.

— Далеко еще? — спросила она.

— Почти пришли.

Во дворах, через которые они проходили, было достаточно оживленно. Нетерпеливые пенсионеры уже засели за доминошные столы. Уже носились дети с пистолетами в руках, и треск автоматных очередей раздавался в самых неожиданных местах, беспрестанно съезжали и выезжали машины, маршруты их были причудливы и неожиданны, поскольку жильцы, борясь с автомобильным нашествием, в самых удобных переходах устанавливали фундаментные железобетонные блоки, вынуждая чертыхающихся водителей описывать круги, без всякой надежды выбраться на улицу.

Если бы кто-нибудь вздумал проследить за Андреем и Надей, это не составляло бы никакого труда, но, похоже, они не опасались слежки и шли, не торопясь, изредка обмениваясь незначащими словами, приберегая главное до того момента, когда смогут сесть за стол и посмотреть друг другу в глаза.

Подъезд, в который Андрей ввел Надю, ничем не отличался от остальных. Разболтанные двери с выбитыми стеклами, вонь мусорных ящиков, расположенных в ряд через дорогу, конфетно-сигаретный хлам на подоконниках. Но, поднявшись на третий этаж, можно было убедиться, что здесь было что-то не так, чище, ухоженней, сквозь открытое окно втекал свежий воздух, чувствовался запах костра, горевшего посредине двора, — жильцы сжигали прошлогодние листья, мусор, собравшийся за зиму, отходы от ремонтов, которые, кажется, беспрерывно шли то в одной квартире, то в другой. А поскольку во двор выходили сотни квартир, то возле мусорных ящиков всегда валялись деревянные рейки, куски фанеры, бесформенные комки старых обоев. Все это хорошо горело на радость мальчишкам.

Квартира, в которую Андрей привел Надю, тоже не отличалась от всех прочих. Правда, дверь была бронированной, обтянутой дерматином, чтобы не так уж она походила на стальной сейф. Запоры на ней были какие-то неудобные, входы для ключей представляли собой маленькие круглые дырочки. И пока Андрей возился с замком, входная дверь внизу несколько раз хлопнула, вырываясь из рук нерасторопных жильцов. При всей хилости она была снабжена мощной пружиной, которая просто вырывала дверь из рук.

— Прошу, — сказал Андрей, справившись наконец с замками. Дверь открывалась на себя, что вполне соответствовало современным представлениям о безопасности. Дверь, которая открывается в квартиру, куда легче высадить и мощным плечом, и хорошим грамотным взрывом.

Не раздеваясь, Надя прошла через прихожую, с интересом осмотрела комнату, задержавшись взглядом не на шторах или ковре — она оценила размеры окна, встроенных шкафов, расположение кухни. Потом толкнула дверь во вторую комнату.

Она оказалась запертой.

— А там что? — спросила Надя у Андрея.

— Не знаю… Хозяйка снесла туда свои вещи и заперла. А в этой разрешила жить.

— Так ты снимаешь эту квартиру? А говорил, что это явочная база?

— Это ты говорила, — усмехнулся Андрей.

— Но ты не возразил!

— А я еще не знаю — можно ли мне возражать. Не все терпят слова, сказанные поперек.

— Почему же здесь нет твоих вещей?

— Откуда тебе известно, где вещи мои, а где чужие?

— Не узнать казенные вещи невозможно. Они криком кричат о себе.

— Ну и пусть кричат, — проворчал Андрей. — Раздевайся, а я пока кое-что приготовлю.

— Приготовь, — разрешила Надя и, вернувшись в прихожую, повесила на крючок свой плащ. На вешалку тоже посмотрела с насмешкой — она была совершенно пуста. Из дюжины крючков занятыми оказались только два — на одном висела куртка Андрея, а на другом его кепка.

«Суду все ясно и понятно», — проговорила про себя Надя и повесила свой плащ рядом с курткой.

Заглянув на кухню и понаблюдав, как Андрей режет сыр на голом столе, как пытается открыть бутылку вина с помощью ножа, как хлопает дверцами в поисках хлеба, хотя хлеб хозяева обычно берут не глядя, не задумываясь, просто протянув руку в нужном направлении, вернувшись в комнату и подойдя к окну, Надя отдернула штору. Окно выходило на улицу, залитую неоновыми рекламами, освещенную радужным светом из киосков. Под самыми окнами Надя увидела две большие темные машины — джип, опутанный сверкающими никелированными трубами, и «Мерседес» со звездочкой над радиатором.

— Вот дебилы-то, господи! — вырвалось у нее, и она поспешно задернула штору.

В комнату вошел Андрей и расположил на журнальном столике красное грузинское вино, сыр, апельсины и коробку конфет в хрустящем целлофане. Коробка была настолько нарядна, настолько ярко расписана цветами, что Наде сразу стало ясно — какая-нибудь голландская отрава из гороха вместо шоколада. Нечасто, значит, приходится Андрею угощать женщин конфетами, иначе сообразил бы, что заморские заменители лучше использовать в других случаях.

За окном трижды прогудела машина.

И хотя ни Андрей, ни Надя вроде бы не ждали гостей, оба почему-то обратили внимание на эти гудки и настороженно взглянули друг на друга.

— Там что, улица проходит? — задала Надя странный какой-то вопрос, будто имело значение — проходит за окном улица, переулок, простирается площадь или городская свалка.

— Проходит, — Андрей махнул рукой. Нашла, дескать, о чем спрашивать. — Как ты относишься к красному вину?

— Так же, как и оно ко мне! — рассмеялась Надя. — Наливай!

Вынуть пробку Андрей так и не сумел и потому просто протолкнул ее внутрь подвернувшейся вилкой. Вино оказалось густого красного цвета с душным, терпким запахом. В хрустальном стакане оно смотрелось празднично и многообещающе.

— Будем живы! — Андрей поднял свой стакан, коснулся им стакана Нади и подмигнул ей, не робей, дескать.

— Ну что ж, — в голосе Нади прозвучала настороженность, она словно прислушивалась, словно ждала кого-то. Но стояла тишина, и, отпив несколько глотков, она поставила стакан на стол.

И в этот момент прозвучал звонок в дверь.

И Андрей, и Надя быстро взглянули друг на друга — в их взглядах было понимание, они будто ждали чего-то подобного.

Звонок прозвучал еще раз, настойчивее и длиннее, но ни Андрей, ни Надя не поднялись со своих кресел.

— Еще по глоточку? — спросил Андрей.

— Чуть позже, — ответила Надя, напряженно глядя в прихожую.

Убедившись, что на звонки никто не отвечает, гости принялись колотить в стальную дверь ногами — металлическая плита отзывалась глухо, в ее сдержанном гуле чувствовалась надежность. На площадке слышались возбужденные голоса, говорили мужчины крупные и гневные, перебивая друг друга. Иногда все они замолкали, но тут же снова начинали не то ссориться, не то убеждать в чем-то друг друга.

— Что будем делать? — спросила Надя.

— Ждать, — спокойно ответил Андрей. — Это самое прекрасное состояние — ждать.

— Чего?

— Развития событий.

— И долго?

— Думаю, не очень, — Андрей очистил апельсин и протянул Наде, но та отрицательно покачала головой. И тогда Андрей съел апельсин сам. Потом съел еще один. Грохот продолжался, иногда в него вплеталась пронзительная трель звонка.

Потом наступила тишина, особенно пугающая оттого, что секунду назад квартира чуть ли не содрогалась от грохота. И в этой тишине вдруг раздался дребезжащий звонок телефонного аппарата. Звонки были разной длины — то совсем коротенький, то длинный, но все они какие-то слабенькие, негромкие.

Надя смотрела на телефон с немым ужасом, потом поднялась, чтобы взять трубку, но Андрей остановил ее и снова усадил в кресло.

— Что это значит?

— Ничего особенного… Телефон у нас спаренный, поэтому, когда сосед набирает номер, здесь звенит нечто вроде эха… Не обращай внимания.

— У меня тоже спаренный телефон, но такого перезвона нет, — с сомнением проговорила Надя.

— Значит, тебе повезло. — Поднявшись, Андрей переставил столик в глубь комнаты, почти к самому окну.

— А это зачем? — удивилась Надя.

— Мне кажется, так будет уютнее… Там, в прихожей, шумно. Тебе не показалось?

— Да, немного есть, — ответила Надя. — Это у тебя часто?

— Первый раз.

Странный происходил между ними разговор. Оба вели себя так, будто все происходящее вполне естественно, что так и должно быть — к ним обязательно будут ломиться, сотрясая стальную дверь, будет дребезжать телефон, хотя по всем телефонным законам звенеть он не должен, даже если и спаренный, что придется отодвигать столик с вином в самый дальний угол комнаты и говорить при этом о чем-то постороннем, а о самом главном, что между ними происходит, что действительно стоило обсудить подробно, об этом ни слова — ни о девочке, чудесным образом воскресшей из мертвых, ни о людях, громыхающих на площадке и уже, наверное, поднявших на ноги весь дом, ни о больших черных машинах под окнами, машинах явно бандитского пошиба…

И наступил момент, когда оба замолчали, осознав бессмысленность и пустоту разговора. Время от времени Надя подносила к губам стакан и отпивала вино маленькими глотками.

Андрей подошел к окну, поддернул шпингалет. Теперь он мог выпрыгнуть из окна в течение нескольких секунд — достаточно было сдвинуть штору и рвануть на себя раму окна. Он даже попробовал, как открывается рама, не заклинивает ли ее, посмотрел вниз — там был мелкий кустарник, травянистый покров — хорошая почва для приземления.

Надя, внимательно проследив за всем, что делает Андрей, ничего не спросила, будто и это все было в порядке вещей.

А потом прогремел взрыв.

Вначале ни Андрей, ни Надя ничего не поняли. И лишь через некоторое время осознали — раздался мощный, невероятной силы оглушительный взрыв. Воздух в комнате вздрогнул, звякнула посуда, что-то упало в прихожей. И тут же потянуло запахом гари, пылью, свежим воздухом.

— Взорвали входную дверь, — сказал Андрей, не поднимаясь из кресла.

— Да, скорее всего, — ответила Надя почти спокойно.

— Сейчас придут…

— Пусть, — ответила Надя, оставаясь в кресле. Единственное, на что ее хватило, это закинуть ногу на ногу.

И действительно, в прихожей раздались тяжелые шаги, и в проеме появились два амбала. Они окинули взглядом комнату и, убедившись, что кроме Андрея и Нади здесь никого нет, обернулись. Один из них приглашающе махнул рукой. На этот раз шаги в прихожей были чаще, легче, быстрее. И в арочном проеме возник улыбающийся Бевзлин в белом плаще.

— Здравствуйте, ребята, — сказал он. — Как поживаете?

— Спасибо, хорошо, — ответил Андрей. — А вы?

— Мы тоже неплохо, — рассмеялся Бевзлин.

— А как вы сюда проникли?

— Точно так же, как я проникаю везде и всюду — с помощью взрыва, молодой человек, — Бевзлин подошел к самому креслу, в котором сидел Андрей, и остановился, закинув руки за спину и раскачиваясь с носков на пятки. — С помощью взрыва. Вот мы и снова увиделись… Как тесен мир, а?

— Я же сказал тебе тогда… До скорой встречи… Вот она и состоялась, — усмехнулся Андрей, все еще сидя в кресле.

— Мы с Андрюшей поговорили о нашей с тобой, Толя, девочке, — негромко произнесла Надя в наступившей тишине.

— Что? — Бевзлин побледнел.

— Он показал мне ее… прелестный ребенок. На тебя похожа. Внешне, конечно.

— Что? — повторил Бевзлин.

— Растет, — Надя постучала указательным пальцем по сигарете, сбивая пепел. — Улыбается, головку держит… Но на запчасти для твоих клиентов я ее не отдам, на выжимки она не пойдет.

— На выжимки пойдет вот этот твой хахаль! А ну-ка встань! Встань, падаль! — вдруг взвизгнул Бевзлин, мгновенно потеряв самообладание. Слова Нади лишили его обычной уверенности. Он размахнулся и хотел было ударить Андрея ногой, но тот был готов к этому и успел подхватить ногу. Резко поддернув ее вверх, он заставил Бевзлина грохнуться спиной на пол. К Андрею тут же бросились два амбала, но тот был уже наготове и одним движением ноги опрокинул перед ними столик с остатками скромного пиршества.

Путаясь в широком своем плаще, Бевзлин все еще пытался подняться с пола, как распахнулась дверь во вторую комнату. На пороге стоял Пафнутьев, и на лице его играла шалая улыбка. За ним просматривались фигуры нескольких оперативников.

— На всех наручники! — скомандовал Пафнутьев. — И на этого губернатора тоже, — он показал на Бевзлина, который смог наконец подняться с четверенек.

Наступило замешательство. Хотя команда прозвучала, но еще какое-то время все оставались неподвижными. Первым пришел в себя Бевзлин. Все-таки не зря он занял в жизни то положение, которое занял, — его реакция была быстрее, безошибочнее, нежели у большинства людей.

— Бей их! — заорал он что было мочи и толкнул стоявших к нему спиной амбалов в сторону Пафнутьева. И те, получив ускорение, сами того не желая, оказались лицом к лицу с оперативниками. Они натолкнулись на них сначала по инерции, а потом уже выполняя приказ Бевзлина. И пока шла потасовка, пока амбалам заламывали руки и надевали наручники, Бевзлин как бы испарился — скользнув вдоль стены, он нырнул в задымленный проход, а оказавшись в развороченной взрывом прихожей, тут же выскочил на площадку и бросился вниз по лестнице.

Даже убегая, Бевзлин был вне себя от бешенства. Так тщательно продуманная операция сорвалась, и эта мразь, этот подонок, который так его унизил, снова ускользнул, более того, сам Бевзлин вынужден спасаться бегством.

Но сорвалась операция и у Пафнутьева. Два амбала с налитыми кровью лицами, тяжело сопящие на полу со сведенными за спину руками, — это была совсем не та добыча, на которую он рассчитывал.

Надя все еще сидела в кресле. В ее отставленной руке дымилась сигарета.

— Андрей, их машины стоят вот здесь, — она показала на большое окно, затянутое шторами.

Все дальнейшее происходило настолько быстро, что никто не успевал даже осознать собственных действий. Словно кто-то сверху, знающий и многоопытный, просчитывающий на много ходов вперед, взялся руководить каждым из участников схватки. Слова ими произносились самые необходимые, впрочем, можно было сказать, что и не было слов-то, а если и были, то они больше напоминали возгласы, восклицания, вскрики.

Едва Пафнутьев шагнул на площадку, он сразу увидел на полу жертв взрыва. Это были окровавленные старушка и девочка, скорее всего, внучка — видимо, возвращались с прогулки. Пока он стоял возле них, его обогнали трое оперативников и мощно, тяжело покатились по лестнице вниз вслед за Бевзлиным.

Андрей остался в разгромленной и полной дыма комнате вдвоем с Надей. Убедившись, что амбалы, которые ворочались и матерились на полу, надежно скованы наручниками, бросился к окну, отдернул штору и, рванув на себя раму окна, вспрыгнул на подоконник.

— Куда?! Сумасшедший! — закричала Надя, но было уже поздно — Андрей спрыгнул вниз.

На секунду задержавшись у окна, она, не одеваясь, прихватив лишь свою сумочку, побежала вслед за остальными. Когда Надя выскочила из подъезда, то увидела лишь мелькнувший белый плащ Бевзлина — обогнав всех, он успел проскочить в арку. Следом устремились два амбала в малиновых пиджаках — они, видимо, дежурили у подъезда. Отстав метров на двадцать, за ними пробежали трое оперативников. Пафнутьев с ловкостью, которой никак нельзя было от него ожидать, опередил их и нырнул в арку вслед за малиновыми пиджаками.

Приземлившись на кустарник, Андрей не удержался на ногах и завалился на бок. Наверное, это его и спасло, потому что удар был не жестким, а кусты смягчили падение. Еще заваливаясь на бок, он осознал, что прыгнул удачно — не напоролся глазами на сучья, не подвернул ногу о случайный камень или пенек, не вывернул руку, когда опирался на тонкие ветви кустарника.

Выбравшись из кустов, он увидел прямо перед собой в десяти метрах две машины, большие черные машины, мощные, бесшумные, оснащенные всем возможным — от космической радиосвязи до баров. С досадливым стоном Андрей бросился к машинам, понимая, что не успевает, — Бевзлин в развевающемся белом плаще на ходу, не останавливаясь, нырнул в распахнутую дверцу «Мерседеса», и он тут же рванул с места, за несколько секунд набрав скорость явно за сто километров в час.

Однако мчавшиеся за Бевзлиным два амбала успевали лишь ко второй машине, и тогда Андрей, не раздумывая, бросился им наперерез. Первого он снес сразу, успев лишь осознать, что снес хорошо, надежно. Пройдет не менее десяти секунд, пока тот придет в себя.

— Быстро сюда! — истошно орал водитель джипа, высунувшись в распахнутую дверцу. Тогда Андрей, не обращая внимания на второго амбала, который уже тяжело дышал ему в спину, схватил водителя за руку и выволок из-за руля. Не слишком сильный удар ногой под дых, так уж получилось, подставил водитель свой незащищенный живот, вырубил его не меньше чем на минуту. Пока он будет постанывать, покряхтывать и пытаться продохнуть, схватка покатится дальше по улицам города, набирая скорость и ожесточение.

Нанеся удар, Андрей не останавливаясь перепрыгнул через водителя и лишь после этого обернулся к настигающему его амбалу. Тут было еще проще — он отступил в сторону, подставил ногу, и, когда амбал рухнул на капот, ему оставалось лишь ударом ладони по загривку добавить ему ускорение.

И только сейчас, с опозданием в десяток секунд, подбежал Пафнутьев с оперативниками.

— Всем в машину! — крикнул Андрей.

Оказавшись за рулем джипа, он резко рванул с места, но тут же затормозил — на дороге, размахивая сумочкой, стояла Надя. Он притормозил, не задерживаясь, и она впрыгнула на колени оперативникам. И лишь после этого джип, взвыв мощным мотором, устремился вслед за Бевзлиным.

К вечеру дороги быстро пустели, на улицах воцарялись всевозможные банды, силу и влияние каждой из которых можно было определить по мощи мотора и дороговизне машины. Конечно, джипы были на первом месте, джипы уважала вся мелюзга и послушно уступала дорогу.

— А за нами тоже погоня, — заметил Андрей, чуть притормозив на красный свет светофора, только чуть сбавив скорость, чтобы через секунду снова рвануться вперед.

— Тоже джип? — спросил Пафнутьев.

— Только хиловатый какой-то, — заметил Андрей, всматриваясь в зеркало. — Уж не «газик» ли… Больно на «газик» похож…

— У Бевзлина нет «газиков», — заметила Надя.

— Тогда это Шаланда, — сделал вывод Пафнутьев.

— А он здесь откуда? Вы его подключали, Павел Николаевич? — спросил Андрей.

— Нельзя было его подключать… Неуверенный он какой-то последнее время.

— Купленный потому что, — сказала Надя.

— Это точно? — спросил Пафнутьев.

— Да. Я сама связывала его несколько раз с Бевзлиным и не всегда соблюдала инструкцию. Иногда невинное женское любопытство брало верх, — она улыбнулась, щелкнув зажигалкой.

— Я позвонил ему уже из засады, из второй комнаты, — пояснил Пафнутьев. — Вас удивил перезвон телефона… Ничего странного, я ведь из той же квартиры…

— Я так и поняла, — сказала Надя. — И сразу успокоилась. Значит, думаю, ребята грамотные.

— Так что Шаланда? — напомнил Андрей.

— Я позвонил ему и сказал, чтобы он срочно приехал с группой захвата… Большая, дескать, операция намечается. О Бевзлине ничего не сказал. Вот он и примчался.

— Опоздал маленько, — сказал один из оперативников.

— Это даже хорошо, — Пафнутьев усмехнулся. — Появись он раньше, мог бы и помешать… А сейчас пусть гонится.

— Он отстанет, надо бы его пересадить к нам, — Андрей приостановил джип у перекрестка.

Через несколько секунд «газик» остановился рядом. И из него высыпали несколько человек с автоматами и бросились к джипу.

Пафнутьев вышел из машины, остановился, помахал поднятыми руками. Только тогда из «газика» выбрался и Шаланда и, не торопясь, соблюдая достоинство, зашагал к джипу.

— Быстрей! — крикнул Пафнутьев и прыгнул в машину, оставляя место рядом с Андреем для Шаланды. — Дуйте за нами! — крикнул Пафнутьев милиционерам с автоматами и захлопнул дверцу.

Джип мчался по пустынным улицам, навевая страх на случайные машины, на прохожих и гаишников. Те пытались что-то просвистеть вслед, кто-то из них, поотважнее, махал уже совершенно беспомощным жезлом, но это что-то значило лишь для «жигулят», для джипа эти символы власти теряли всякое значение. И гаишники прекрасно это понимали — отшатнувшись от несущегося со страшной скоростью джипа, они лишь безнадежно разводили руками и возвращались в свои стеклянные будки — поджидать добычу более робкую и доступную.

— За кем погоня? — деловито осведомился Шаланда.

— Бевзлин, — коротко ответил Пафнутьев.

— Даже так, — вырвалось у Шаланды. — Даже так… Почему не сказал сразу?

— Чтобы не мучить тебя поисками причин, по которым не можешь выехать.

— Думаешь, я бы искал эти причины?

— Мне так кажется, — беззаботно ответил Пафнутьев.

— Ошибаешься, Паша, — негромко произнес Шаланда. — Крепко ошибаешься.

— Неужели выехал бы немедленно?

— Быстрее, чем ты думаешь.

— А на чьей бы стороне был? На чьей стороне ты сейчас?

— Ошибаешься, Паша, — повторил Шаланда, но ничего добавлять не стал.

Джип пронесся через окраины города по прямой линии и продолжал нестись, словно Андрей наверняка знал, по какой дороге поедет Бевзлин. Видимо, этот вопрос мучил всех, и наконец один из оперативников произнес как бы про себя:

— А едем-то правильно?

— Не переживай, — откликнулся Андрей. — Другой дороги, по которой «Мерседес» прошел бы с такой скоростью, просто нет. У него нет выбора. После того, как сошел снег, дороги превратились в полосу препятствий. Из-под снега вылезли ямы, камни, колдобины, вывороченный асфальт… Нет, ребята, у него только одна дорога. Слава богу, что у нас такие дороги, иначе ушел бы Бевзлин.

— А так не уйдет? — спросил Шаланда.

— А так не уйдет, — ответил Андрей сквозь зубы.

Городские кварталы остались позади, и теперь в свете фар блестела влажная прямая трасса на соседний город, который был в трехстах километрах. Замысел Бевзлина был очевиден — там обеспечить себе алиби. Дескать, квартиру не взрывал, ни на кого не покушался, был в трехстах километрах, отдыхал и набирался сил в ресторане. Прием испытанный, надежный, хотя и достаточно затасканный.

— А вы знаете, ребята, мы здесь сидим на целом арсенале, — неожиданно проговорил один из оперативников. — Эти бевзлинские амбалы, похоже, приготовились к настоящему штурму…

Андрей, не снижая скорости, включил в салоне свет, и Пафнутьев увидел на полу в проходе между сиденьями гранатомет, а в ящике задней спинки, которую неожиданно открыл оперативник, лежали несколько пистолетов, две гранаты. В спинке соседнего сиденья обнаружились три заряда для гранатомета.

— Арсенал на колесах, да, Шаланда? — весело спросил Пафнутьев.

— Да, Паша, арсенал на колесах, — мрачно согласился Шаланда. — А что ты хотел? Люди серьезные, достойные, обстановка в городе криминальная… У меня в машине тоже целый арсенал. Гранатомета, правда, нет, но я исправлюсь. Заведу себе парочку. Иногда очень выручают.

— Приходилось пользоваться?

— Приходилось, — коротко ответил Шаланда, но продолжать разговор не стал.

Мощные фары джипа сверлили темноту, но не нащупывали ничего, что говорило бы о правильно выбранной дороге. Изредка навстречу проносились машины, но с такой скоростью, что даже невозможно было узнать модель. Машины, которые приходилось обгонять, тоже отшатывались назад, но уже не с такой, конечно, скоростью.

— А вот и он, — негромко проговорил Андрей.

— Кто он? — спросили сразу несколько голосов.

— Бевзлин.

— Почему ты так решил? — спросил Пафнутьев.

— Вон те огоньки впереди… Они побольше прочих, поярче… Явно иномарка… И потом, идет почти с такой же скоростью, как и мы. Это большая скорость… Сейчас разберемся…

Некоторое время в машине была полная тишина, все напряженно смотрели вперед. В салоне мерцали сразу несколько сигарет, и Андрей приоткрыл окно. Только теперь, когда ночной весенний воздух ворвался в машину, стало ясно, как велика скорость — явно свыше ста пятидесяти километров в час.

— А вот и он, — опять повторил Андрей.

— Кто он?

— Бевзлин.

— Сколько их у тебя? — улыбнулась Надя.

— Да все тот же, все тот же… Впереди переезд… Шлагбаум опущен… И «Мерседес» стоит. Он бы не стоял, если бы Бевзлин знал, что это мы приближаемся к нему…

— Сейчас узнает, — проговорил Пафнутьев. — Имейте в виду — они вооружены. Подозреваю, в «Мерседесе» тоже небольшой арсенал.

— Конечно, — сказал Шаланда.

Андрей ошибался.

Бевзлин уже знал, кто приближается в его джипе. Оставшиеся на дороге амбалы сумели связаться с ним по телефону и предупредить. Едва джип приблизился к «Мерседесу», из него выскочил человек. В руках у него был короткоствольный автомат. Он принял боевую позу, которая не оставляла сомнений в том, что произойдет дальше.

— Это Шанцев, — негромко сказала Надя. — На вас вышла вся банда в полном составе.

— Ложись! — скомандовал Андрей, и этот его крик оказался как нельзя более своевременным. Едва все в джипе успели пригнуться, как хлесткая автоматная очередь полоснула по стеклам, превратив в крошево все сверкающее великолепие машины. Шанцев, видимо, не уверенный в успехе, дал еще одну очередь по джипу и, не теряя ни секунды, прыгнул в «Мерседес». Теперь водитель уже не стал ждать, пока пройдет поезд. Круто объехав шлагбаумы, он помчался дальше, с каждой секундой удаляясь от расстрелянного джипа.

Андрей приподнялся первым и, увидев красные огни уходящего «Мерседеса», тут же бросился в погоню. Он тоже не стал ждать приближающийся поезд, а сразу на скорости пронесся над рельсами. Теперь перед Андреем было уже не защитное ветровое стекло, а весенняя холодная ночь, наполненная ветром и пространством.

То ли автоматная очередь придала ему злости, то ли водил он отчаяннее, безрассуднее, нежели водитель «Мерседеса», но только уйти тому далеко не удалось, и расстояние между машинами стало сокращаться. Вскоре показались контуры «Мерседеса», в свете встречной машины можно было увидеть его пассажиров. Их было трое. Если все прикидки оказались правильными, то в машине были сам Бевзлин, водитель и Шанцев, который и расстрелял джип автоматными очередями.

Гудящий ветер рвал волосы, обдавал холодом, толкал к поступкам отчаянным и безрассудным. Это чувствовали все, и недавний смертельный риск, которому все подверглись, придал им чувство правоты и жажду возмездия.

— Кто там говорил про гранатомет? — раздался в гудящем холодном воздухе голос Шаланды.

— Ну? — сказал оперативник.

— Давай его сюда, — Шаланда, не оглядываясь, протянул руку назад.

— Не шали, Шаланда! — предупреждающе произнес Пафнутьев, но без большой твердости в голосе, можно сказать, вообще без всякой твердости произнес он эти трезвые слова.

— А ты помолчи, Паша, — сказал Шаланда тоже без большого нажима, но была в его словах такая непоколебимая уверенность в правильности всего, что он делает, что никто не осмелился возразить. Да и люди-то в джипе подобрались такие, которые едва ли не каждый день рисковали жизнью, и вряд ли стоило их винить за молчаливую поддержку безрассудного решения Шаланды. — Помолчи, Паша, — почти шепотом повторил Шаланда, видимо, и самого себя уговаривая в том, что правильно поступает. — Давай пушку! — заорал он вдруг с такой яростью и так резко обернулся назад, что все, кажется, даже в темноте, увидели, каким бешеным блеском вспыхнули его глаза.

Когда оперативник протянул ему гранатомет, Шаланда с необыкновенной легкостью произвел над ним какие-то движения, что-то передернул, что-то нажал, что-то отпустил, и вот уже ствол с зарядом на конце торчал вперед, сквозь дыру, которую совсем недавно прикрывало ветровое стекло.

— Они по нас из автоматов, а мы им удовлетворение под нос?! — снова заорал Шаланда. — Да?! — и замолчал, приникнув к прицелу.

Никто не решался нарушить молчание. Все понимали — Шаланду достали, Шаланда принял самое важное решение в своей жизни, самое трудное, а если оно оказалось почти безрассудным, ну что ж, пусть будет безрассудным, и останавливать его не надо, не надо его останавливать. Потом, когда начнутся правовые разборки, вот тогда ему понадобится помощь, а сейчас самое большее, что могли сделать попутчики, — не мешать.

— Ты, Паша, уже вошел в историю честным и порядочным! Ты, Паша, уже чист навсегда! — снова заорал Шаланда, сверкая большими своими, чуть навыкате глазами. — Не мешай другим!

— Да я вроде того, что ничего, — пожал плечами Пафнутьев. — Я вроде того, что молчу.

— Вот и молчи! — рявкнул Шаланда и снова припал к прицелу.

«Мерседес» шел метрах в пятидесяти, и Шаланда, на какой-то миг замерев, нажал курок.

Это был промах. Шаланду нельзя было винить — дорога делала небольшой поворот, и снаряд пронесся рядом с «Мерседесом», ушел куда-то вниз, в чащу деревьев, и там взорвался.

Похоже, Бевзлин не понял, что произошло, не мог он допустить, что за ним начнут охотиться с помощью гранатомета, иначе бы скорость «Мерседеса» резко возросла, невзирая на состояние дороги. Но все осталось по-прежнему, и «Мерседес» теперь шел уже метрах в сорока.

— Где вы там видели заряды? — обернулся Шаланда. — А ну пошарьте! Да поживее!

Оперативник откинул кресло и, вынув один заряд, протянул его Шаланде. Тот в две-три секунды перезарядил орудие, и снова ствол гранатомета устремился в ночную темноту. На этот раз ему повезло — дорога шла прямая, без перепадов, «Мерседес» начал даже увеличивать скорость, джип немного отстал, но это не имело слишком большого значения. Снаряд, выпущенный твердой шаландинской рукой, устремился вперед, вошел в заднее стекло «Мерседеса» и взорвался, вскрыв машину, как консервную банку.

Андрей с трудом успел затормозить перед пылающими остатками «Мерседеса».

Все вышли и молча приблизились, освещенные языками пламени. Два развороченных тела лежали тут же, вряд ли их кто-нибудь сможет опознать. Но самое удивительное, страшноватое впечатление ожидало подошедших, когда они приблизились к человеку в белом плаще.

Бевзлин был жив.

Он из последних сил попытался встать, оперся на руку, поднял окровавленное лицо, искаженное страшной предсмертной мукой… Похоже, он хотел что-то сказать, в его глазах была мольба понять…

Подошла Надя.

— Тебе плохо, Толик? — спросила она.

— Плохо, Надя… Я умираю.

— Надо же… А ты знаешь, Толик, что такое контрольный выстрел в голову? Знаешь?

— Да… Знаю… — прохрипел Бевзлин, и в глазах его нельзя было ничего рассмотреть, различить, кроме маски страдания. У него был разворочен живот, и он второй рукой пытался придержать окровавленные лохмотья белого плаща.

— Нет, Толик, ты не знаешь, что такое контрольный выстрел в голову… Ты вот только сейчас узнаешь, что такое контрольный выстрел в голову, — проговорила Надя негромко, но все ее услышали.

— Я умираю, Надя…

— Подожди, Толик, подожди немного, не умирай… Мне будет очень жаль, если ты умрешь, — Надя вынула из сумочки небольшой пистолет, поднесла его к голове Бевзлина, коснувшись коротким стволом его лба. — Ты помнишь нашу девочку, Толик, из которой собирался делать выжимки?

— Не надо… Я прошу…

— И я помню, Толик… Пока, дорогой! Не скучай…

И Надя нажала курок.

Голова Бевзлина дернулась, и он опрокинулся навзничь, разбросав руки, раскрыв сочащиеся раны на животе. За ее спиной было молчание.

Молчал, ссутулившись, Пафнутьев, молчал Шаланда, только сейчас, может быть, осознав все, что произошло, молчал потрясенный Андрей, оперативники, сгрудившиеся кучкой.

— Может быть, я говорю что-то не то, может быть, меня некоторые осудят, — Пафнутьев помялся. — Но нам надо сматываться.

— И побыстрее, — добавил Шаланда. — Видимо, у них в машине что-то взорвалось… Нехорошо возить взрывчатку в машинах.

Это не было просто бормотание потрясенного Шаланды. Это была уже грамотная, профессиональная, убедительная версия, которую никто никогда не сможет опровергнуть.

Не прошло и пятнадцати секунд, как джип, объехав пылающие остатки «Мерседеса», мчался, вспарывая ночь и гудя выбитыми окнами.

Андрей в зеркало заднего обзора еще некоторое время видел костер из «Мерседеса» — пламя пожирало лучшую в мире обшивку, самые надежные в мире шины, удобные, анатомически вычисленные кресла, человеческие тела, которым не помогли все эти совершенства…

— А мне казалось, Шаланда, — проговорил медленно Пафнутьев, — что тебя с этим хмырем что-то связывает…

— Петля на горле связывала.

— А теперь?

— Теперь? — шало спросил Шаланда. — Теперь? — переспросил он. — Я вечерами снова с друзьями, некуда спешить мне больше… — вдруг запел он голосом тонким, но сильным. — Счастлив я, меня пьянит свобода!

— Пьянит? — переспросил Пафнутьев. — Это хорошо. Я вот подумал сейчас… — Пафнутьев замолчал, пережидая, пока мимо пронесется громыхающий самосвал.

— Ну? — настороженно спросил Шаланда. — Что ты там опять подумал?

— Как же мы с тобой сегодня напьемся! Я даже знаю где…

— В моей кладовочке ты ничего не найдешь!

— Какая кладовочка… Мы поедем в такое место, где стол уже накрыт, хозяин хлопочет, расставляя рюмки и время от времени заглядывая в холодильник — достаточно ли остыла водка.

— Так ты что, все это знал заранее?! — возмутился Шаланда и тут же обиделся, потому что в словах Пафнутьева уловил намек — он-то, Шаланда, ничего не знал.

— Да нет, все проще… Мы поедем к человеку, у которого всегда в холодильнике холодная водка и домашняя колбаса, — Пафнутьев вздохнул. — Как же я напьюсь сегодня, Шаланда, как же я сегодня напьюсь…

— Только без нас, — сказал один оперативник. — Завтра служба.

— Мы с Надей тоже сойдем раньше, — добавил Андрей. — Она по одному человечку соскучилась.

— Заметано! — охотно согласился Пафнутьев. — Подбросим вас к центру…

КНИГА ПЯТАЯ

В воскресенье вечером дома, в своей квартире, Пафнутьев пребывал в таком состоянии и в таком виде, в каком мало кто его видел и знал. Он был расслаблен, замедлен, босой, в штанах на резинке и в некоем подобии куртки, которую Вика соорудила ему из остатков своего махрового халата — когда-то в молодости, года два назад, она увлекалась вещами не по росту, явно великоватыми для нее вещами.

Утонув в глубоком продавленном кресле, вооружившись пультом управления, Пафнутьев носился с программы на программу, из столицы в столицу, не в силах остановиться ни на одной. Лукавые московские ведущие прикладывали бешеные усилия, чтобы убедить его в том, что нет в мире ничего страшнее союза с Белоруссией. Заросший по самые очки Сванидзе что-то толковал о тирании, диктатуре и бесправии широких народных масс. Выбритый, лоснящийся, спотыкающийся на каждом слове Киселев солидно, даже с некоторой монументальностью в голосе материл президента Белоруссии за то, что тот не прислушивается к его, Киселева, советам. Ерзая на стуле и подмигивая Пафнутьеву хитренькими глазками, Миткова ссылалась на зарубежные авторитеты по правам человека. Сорокина, настолько опечаленная, что казалось, будто стоит она у гроба близкого человека, сообщала о том, что кого-то в Минске арестовали на сутки, а кого-то даже на трое суток. Гроба в кадре не было видно, но в том, что гроб в наличии имелся, не оставалось никаких сомнений — достаточно было посмотреть на убитое горем лицо бывшей красавицы…

— Это сколько ж денег, сколько ж денег брошено, — подавленно пробормотал Пафнутьев. — Задействовать все программы, чтобы доказать очевидную чушь…

— Значит, есть такие деньги, — легкомысленно откликнулась Вика.

— В нашей стране таких денег нет, — твердо произнес Пафнутьев.

— Откуда же они?

— Это очень простой вопрос… Уши той страны торчат из причесок каждого ведущего.

— По-моему, это их собственные уши, — откликнулась Вика, проносясь в очередной раз за спиной Пафнутьева — она готовила ужин. Молодая картошка, молодые помидоры, молодая жена… Неплохо все складывалось в личной жизни Павла Николаевича Пафнутьева. Неплохо, если оставались силы и желание вступать в перебранку с неуязвимыми для него телевиками.

— Американцы очень недовольны, просто в гнев впадают от того, что в Белоруссии, как им кажется, плохо соблюдают права человека. Ихний шеф Билл-шмил даже пригрозил, что миллион долларов, который он обещал Белоруссии, обещать перестанет. Вот тебе и уши.

В этот момент раздался телефонный звонок.

Пафнутьев посмотрел на часы. Нет, в это время ему никто не должен был звонить. Но в то же время все знали, что позвонить можно, что позвонить иногда даже нужно.

Вика подняла трубку и, не слушая, кто звонит, кому и по какому поводу, поднесла ее вместе с телефоном к креслу — разбирайся, дескать, сам.

— Да! — отрывисто сказал Пафнутьев. И по этому возгласу знакомым, приятелям и собутыльникам было ясно, кто у телефона. Но на этот раз он услышал незнакомый ему вкрадчивый, уточняющий вопрос:

— Павел Николаевич?

— Он самый.

— Здравствуйте, Павел Николаевич!

— Здравствуйте! — охотно ответил Пафнутьев, но не торопился спрашивать, кто его тревожит в столь неурочный час, предоставляя вечернему звонарю возможность назваться самому.

— Как поживаете?

— Очень хорошо. А вы?

— Неплохо… Но не более того. Я чувствую, что вы не узнали меня, Павел Николаевич?

— Конечно, нет! — с подъемом воскликнул Пафнутьев.

— Моя фамилия Сысцов.

— Иван Иванович?! — радостно заорал Пафнутьев, хотя для подобных восторгов не было никаких оснований. Последняя встреча с Сысцовым могла кончиться для него не просто печально, а в полном смысле слова трагически. И только везение да огневая мощь Андрея позволили Пафнутьеву в тот ясный осенний день остаться живым и выскользнуть из железных объятий бывшего первого секретаря.

Однако с тех пор многое изменилось, теперь оба они жили в другой стране и по другим законам. Сысцов уже не был первым, не был главой администрации, да и в советниках президента он по каким-то причинам не задержался. Нынче это был солидный бизнесмен, владеющий небольшим заводом, несколькими заправочными станциями, число которых между тем постоянно увеличивалось как за счет вновь построенных, так и за счет вновь приобретенных. Из этого можно было сделать вывод, что дела Сысцова шли неплохо и в коммерческом смысле слова, и в криминальном тоже. Вот так просто владеть заправочными колонками в конце двадцатого столетия в России, да еще прикупать новые…

Это было рискованно и очень опасно.

Знающему человеку это говорило о многом.

А Пафнутьев был знающим человеком.

И тем не менее звонку обрадовался.

И в этом, наверное, была самая большая странность характера, необычность сущности Пафнутьева. Звонит человек из прошлого, человек, который мог его убить, собирался убить, а если и не убил, то не из великодушия, а просто потому, что не удалось. Звонил человек, который явно находился по другую сторону баррикады, давно считая Пафнутьева своим врагом. Можно даже предположить, что рано или поздно они должны были встретиться, но скорее всего в служебном кабинете Пафнутьева, где бы он задавал вопросы, а Сысцов в меру своей откровенности пытался бы на них ответить. Такое примерно было расположение сил.

И вот звонок.

И Пафнутьев действительно обрадовался. Может быть, потому, что этот звонок нарушил тягостную атмосферу вечера, может быть, потому, что ему приятно было поговорить с человеком из прошлого — в конце концов, именно Сысцов настоял когда-то, чтобы Пафнутьева из простого следователя перевели в начальство. Хотя были и возражающие, были влиятельные и настойчивые возражающие.

Можно представить себе еще одно объяснение — незлобив был Пафнутьев. Изменилось положение, изменилась роль Сысцова в его жизни — и прежнее неприятие ушло. Да, незлобивость, хотя многие очень даже ошиблись, переоценив это его качество. Пафнутьевское незлопамятство имело четкие и жесткие границы. Значит, все-таки Сысцов не перешел ту крайнюю грань, за которой его общение с Пафнутьевым было бы невозможным.

И конечно, любопытство, может быть, профессиональная любознательность. Если воскресным вечером по домашнему телефону, достаточно закрытому телефону для простых смертных, звонит Иван Иванович Сысцов, то за этим должно что-то стоять — ведь не потому он звонит, что не с кем ему выпить воскресную рюмку водки. Хотя Сысцов, насколько помнил Пафнутьев, последние годы предпочитал красные грузинские вина. И не из магазинов, а непосредственно из подвалов селения Киндзмараули, селения Оджелеши, селения Мукузани и других достойных мест.

— Да, это я, Павел Николаевич, — сдержанно и негромко произнес Сысцов.

— Слушаю вас внимательно! — Радость Пафнутьева была столь непосредственна, что она, похоже, озадачила бывшего первого человека города, а ведь и кличка у него была — Первый.

— Повидаться бы, Павел Николаевич.

— Готов!

— Если не возражаете… я и сейчас мог бы подойти… Если это, разумеется, не нарушит ваших планов.

— Не нарушит.

— Ну что ж… — Сысцов был явно смущен охотным согласием Пафнутьева. — Буду рад повидать вас, Павел Николаевич.

— Адрес знаете?

— Найду, — ответил Сысцов и замолчал, не решаясь первым повесить трубку. Пафнутьеву почему-то казалось, что тот звонит из автомата. Во всяком случае, та зависимость, которая чувствовалась в голосе Сысцова, позволяла предположить уличный автомат со скрежещущим диском, прожженными сигаретами цифрами, с собачьей цепью, которой обычно приковываются трубки. Хотя скорее всего он звонит из своей машины, как он звонил в Женеву или Гамбург, в Неаполь или Афины — Пафнутьев немного знал о международных контактах Сысцова.

— Кто это? — спросила Вика, появившись в дверях. Легкие брючки, джинсовая рубашка навыпуск, короткая стрижка… Пафнутьев не сразу сообразил, что ответить, не сразу.

— Ну ты даешь, — пробормотал он смущенно, поняв, что затянул с ответом. — На тебя глядя, не сразу врубаешься, не сразу… Сысцов хочет меня повидать.

— Один?

— Мы не договаривались, что он будет с бригадой.

— Мне переодеться?

— Ни в коем случае! Бить — так по морде!

— Думаешь, я сейчас могу?

— В самый раз. Наотмашь. Пусть знает, с кем живет простой российский следователь.

— Что-то приготовить?

— Не тот случай. Захочет — сам принесет.

Звонок в дверь раздался минут через десять. Когда Пафнутьев распахнул дверь, то невольно отшатнулся — на пороге стоял совершенно незнакомый ему человек.

Но это был Сысцов.

— Боже, что делает с людьми жизнь! — смятенно воскликнул Пафнутьев, невольно делая шаг назад, чтобы получше рассмотреть неожиданного гостя.

— Что… Постарел? — помертвевшим голосом спросил Сысцов.

— Какой там постарел! Иван Иванович! Да вы сбросили не меньше десяти лет!

— Ну слава богу… А то я уж совсем духом упал. — И он осторожно перешагнул порог, держа в руке средних размеров дорожную сумку.

Сысцов и в самом деле выглядел гораздо моложе, нежели в те годы, когда занимал пост первого, когда, следуя партийной этике, ходил в черном костюме, темном галстуке, в белой рубашке, когда манеры у него были величественны, голова вскинута в полном соответствии с занимаемой должностью, шея напряжена, а позвоночник неестественно распрямлен. Теперь на Сысцове был пиджак в черно-белую клетку, темные брюки, голубая рубашка без галстука, а клетчатая сумка дополняла его облик — легкий, может быть, даже легкомысленный.

— Вика! — заорал Пафнутьев в глубину квартиры. — Иди сюда! Смотри на этого человека! Видишь? Нет, ты скажи, видишь?

— Вижу. — Вика кивнула, и соглашаясь с Пафнутьевым, и здороваясь с Сысцовым.

— Вот как ты должна меня одеть! Вот как ты должна меня обуть! Вот во что я должен превратиться!

— Превращу, — согласилась Вика и направилась на кухню.

— Это, Павел Николаевич… — Сысцов никак не мог пристроить свою сумку. — Значит, так… Сейчас, я знаю, порядки другие, молодое поколение выбирает пепси и еще черт знает что… А нам, я думаю, поздно менять свои привычки… Я уж, с вашего позволения, рубану сплеча…

— Мне к этому не привыкать, Иван Иванович.

— Простите, забыл… С вами, как и прежде, ухо надо держать востро… Учитывая, что я свалился как снег на голову… Кое-что с собой захватил…

— Это прекрасно! — воскликнул Пафнутьев, снимая неловкость. — Вы помните нашего знаменитого кулинара Николая Ивановича Губу?

— Вот! — радостно подхватил Сысцов. — Вот! И я хотел на него сослаться… Он в свое время для меня накрыл немало столов и… И преподал всем нам достаточно уроков человеческого общения. Поэтому не буду ничего объяснять. — Сысцов поставил сумку перед Пафнутьевым. — Пусть ваша жена разберется в ней сама, а мы тем временем немного поговорим.

— Заметано! — нарочито суровым голосом проговорил Пафнутьев и тут же отволок сумку на кухню. — Значит, так, Вика, — начал он, но та его перебила:

— Я все слышала, Паша.

— С вашего позволения, я возьму в сумке один небольшой пакетик, он понадобится нам для разговора, — Сысцов сдвинул «молнию» в сторону, взял что-то небольшое, вроде газетного свертка, и вернулся в комнату.

Пафнутьев придвинул второе кресло, такое же продавленное, как и то, в котором он только что смотрел телевизор, нажал кнопку, погасил экран, задернул штору, чтобы солнце не било гостю в глаза, убрал с журнального столика какую-то дребедень — расчистил пространство для разговора.

— Прошу! — он указал Сысцову на кресло.

— Спасибо, — тот осторожно опустился, поддернув на коленях брюки с четкой, наглаженной стрелкой. Пижоном стал Сысцов, фраером, подумал Пафнутьев и тоже сел. — Давно мы с вами не виделись…

— Но друг друга из виду не выпускали, — подхватил Пафнутьев.

— Да… Да, так можно сказать.

— Но одно время вы пропали, Иван Иванович… Говорят, в Кремле обитали, в президентской свите блистали… Верно?

— Было дело.

— Что ж случилось? Если, конечно, этот вопрос вам кажется уместным…

— Президент иногда тасует свою колоду. — Сысцов невесело усмехнулся. — А мне, старому дураку, надо бы об этом помнить… Немного пролетел.

— Бывает, — Пафнутьев небрежно махнул рукой, будто речь шла о сущем пустяке. — И я пролетаю, — утешил он Сысцова. — А кто не пролетает?

Сысцов сцепил ладони в один сдвоенный кулак и положил его на стол. Посидел так некоторое время, глядя на этот кулак, потом исподлобья взглянул на Пафнутьева, словно еще раз прикидывая — там ли он оказался, куда так стремился. Видимо, пафнутьевские штаны на резинке и куртка из женского махрового халата несколько сбивали Сысцова с толку, и он убеждал себя в том, что Пафнутьев именно тот человек, который ему нужен.

— Павел Николаевич, — медленно проговорил Сысцов. — Скажите мне, будьте добры… То, что между нами было, — ушло?

— Как с белых яблонь дым! — твердо ответил Пафнутьев, громче, чем требовалось для небольшой комнаты.

— И можем начать наши отношения с чистого листа?

— Мы обязаны это сделать! — заверил Пафнутьев гостя.

— Хм… Никак не могу привыкнуть к вашей манере разговора, — усмехнулся Сысцов. — Не знай я вас раньше с самой лучшей стороны, мог бы усомниться…

— Не надо, — поспешно сказал Пафнутьев. — Во мне сомневаться не надо. Я хороший. Надежный. Верный.

— Все это я знаю… Я имел в виду усомниться не столько в вас, сколько в себе… Правильно ли я поступил, придя к вам…

— Вы поступили совершенно правильно! — с жаром заверил Пафнутьев. — Не корите себя! Я именно тот человек, который вам нужен. И сегодня, и всегда.

— Мне тоже так кажется… Ну что ж… Ну что ж… Павел Николаевич, вот еще что… Мне бы хотелось, чтобы о нашем разговоре, о нашей встрече знали только мы. И больше никто.

— Заметано, — согласился Пафнутьев.

— Я даже не смог прийти к вам в прокуратуру. Не хочу, чтобы там меня видели… Это не каприз, это страх. Даже сюда я пробрался тайком на чужой машине.

— Неприятности? — прямо спросил Пафнутьев.

— Да.

— И, как я понимаю, крутые?

— Очень.

Пафнутьев внимательнее посмотрел на Сысцова и только сейчас заметил, что у того изменилась и прическа. Если раньше он зачесывал волосы назад, следуя опять же государственной моде, то теперь появился пробор, четкий, ухоженный, а надо лбом чуть нависала если и не челка, то похожая на нее изысканная седая прядь. Присмотревшись к Сысцову, можно было, конечно, понять, увидеть, что нисколько он не помолодел, но стал каким-то более раскованным, дерзким. Впрочем, это было в нем и раньше. Но в его облике появилось нечто вроде авантюрности, и это заметил Пафнутьев.

Молча вошла Вика, набросила на журнальный столик льняную скатерку, новую скатерку, как отметил Пафнутьев, мысленно похвалив Вику за сообразительность. Потом она принесла две рюмки, хорошие, емкие рюмки, маленькие тарелочки, вилки. Поставила посредине стола бутылку водки. «Юрий Долгорукий», — прочитал Пафнутьев и тихонько про себя охнул — дороговатая водка. Вернувшись очередной раз с кухни, Вика положила на стол уже нарезанную тонкими ломтями белую рыбу, красную рыбу… Сысцовские гостинцы, догадался Пафнутьев.

— О! — воскликнул он. — У нас намечается неплохой вечерок!

— По дороге в ваш гастроном заскочил, — пояснил Сысцов.

— К Халандовскому?

— Да, это, кажется, его гастроном. Я слышал, вы друзья… Как он? Жив? Здоров? Отчаянный мужик, насколько я помню.

— Держится, прекрасно держится. Омолаживает штат.

— Это хорошо, — кивнул Сысцов и, открыв бутылку, разлил водку по рюмкам. Хорошо разлил, как заметил Пафнутьев, поровну и почти доверху. Значит, и разговор будет на равных, без старческого лукавства и начальственной спеси. — Будем живы! — сказал Сысцов и, чокнувшись с Пафнутьевым, спокойно выпил до дна.

— Последний раз, помнится, вы грузинским винцом баловались, Иван Иванович? — спросил Пафнутьев, напоминая Сысцову их последнюю встречу, которая могла кончиться по-разному, ох по-разному.

— На красненькое уже здоровья нет. — Сысцов твердо посмотрел на Пафнутьева голубовато-белесыми глазами. — На многое уже здоровья нет, а на это вот осталось немного. — И Сысцов снова разлил водку по рюмкам.

— Будем живы! — повторил Пафнутьев тост Сысцова.

— Дай бог, — тяжко выдохнул тот, но водку выпил.

Некоторое время оба молчали, отдавая должное роскошной рыбе, на которую расщедрился гость.

— Отличная рыба, — проурчал Пафнутьев. — Неужели такую кто-то ест постоянно?

— Такую рыбу никто не ест постоянно, — холодно заметил Сысцов. — Такую рыбу невозможно есть постоянно. Постоянно можно есть только овсяную кашу, кефир, вареную картошку и хлеб с отрубями.

— И опять согласен, — кивнул Пафнутьев, подхватывая вилкой очередной срез осетрины. — До чего вкусна… Вы меня извините, Иван Иванович, но мне так хочется жену угостить… А?

— Не надо, — поморщился Сысцов. — Там, в сумке, достаточно… Значит, мы договорились, Павел Николаевич, что о моем визите к вам никому не будет известно?

— Могила! — заверил Пафнутьев. — Я буду молчать, как железобетон.

— Хорошо. — Сысцов поднял с пола сверток и начал медленно разворачивать его. — Вы уже выпили, — проговорил он, искоса взглянув на Пафнутьева, — закусили… Поэтому я могу перейти к делу.

— У вас такое дело, что…

— Да, Павел Николаевич, у меня такое дело, которым можно заниматься только после того, как хорошо выпьешь и хорошо закусишь. Не ранее. Но и не позже.

С этими словами Сысцов сбросил наконец на пол мятую газету и поставил на стол небольшую баночку с завинчивающейся крышкой, в каких обычно бывает майонез, горчица, хрен и прочие приправы к хорошей закуске. Но на этот раз в баночке плескалась красноватая жидкость, и, как успел заметить Пафнутьев, в этой жидкости плавало что-то бесформенное, сгусток не то темного, не то красноватого, не то белесого вещества.

— Что это? — спросил он, не решаясь взять в руки баночку, которая почему-то произвела на него жутковатое впечатление.

— Глаз, — ответил Сысцов.

— Не понял?

— Человеческий глаз.

— А почему он там? — спросил Пафнутьев в полной растерянности. Вопрос был совершенно наивным, но другого у него не нашлось, другие слова не подвернулись.

— Его туда поместили.

— Давно?

— Два дня назад.

— Так, — крякнул Пафнутьев и на некоторое время замолчал. Он молча переводил взгляд с недопитой бутылки «Долгорукого» на недоеденную рыбу. Потом в поле его зрения опять возникла эта странная баночка с плотно завинченной крышкой. Вообще, куда бы ни смотрел Пафнутьев, взгляд его неизменно возвращался к этой посудине, из которой смотрел на него печальный человеческий глаз. Взять баночку в руки, внимательнее рассмотреть ее содержимое он все еще не решался, да в этом и не было надобности.

Чувствуя, что пауза затянулась, Пафнутьев не придумал ничего лучшего, как взять приземистую бутылку и наполнить рюмки. Чокаться не стал, сочтя эти формальности излишними, и чуть ли не одним большим глотком опрокинул водку в себя. Сысцов последовал его примеру. Пафнутьеву это понравилось, получилось так, будто они выпили за упокой неизвестного человека, хозяина этого плавающего в кровавой жидкости глаза.

— Вы знаете этого человека? — спросил Пафнутьев, кивнув в сторону баночки, которую Сысцов наконец догадался убрать со стола и поставить на подоконник.

— Знал.

— Его уже нет в живых? — спросил Пафнутьев и только тогда понял, что опять сморозил что-то глуповатое. — Простите… Я хотел спросить — вы знаете все, что с ним произошло?

— Ничего не знаю. Поэтому я здесь. У меня такое ощущение, что он смотрит на меня из этой банки и что-то хочет сказать…

— Все они хотят сказать одно и то же, — проговорил Пафнутьев будничным, чуть ли не унылым голосом, словно речь шла об очевидном. — Всегда от них слышится одно и то же требование.

— От кого — от них? — с запинкой спросил Сысцов, не уверенный, видимо, что правильно понял Пафнутьева.

— От покойников.

— Чего же они требуют?

— Возмездия. Всегда они хотят возмездия. Во всяком случае, я их так понимаю.

— Наверно, вы правы, Павел Николаевич, — согласился Сысцов. — Но возмездие нужно и живым. Даже не знаю, кому больше.

— Конечно, живым, — уверенно сказал Пафнутьев. — Тут и думать нечего. Ну ладно, Иван Иванович… Начнем. Скажите мне наконец, кто это смотрит на меня из этой баночки так пристально и безнадежно? Кто жаждет возмездия скорого и сурового?

Сысцов помолчал, нависнув над столом, подождал, пока пройдет мимо них Вика и скроется в другой комнате, с некоторой опаской бросил взгляд на баночку с глазом, вздохнул…

— Этого человека звали Костя Левтов.

— Что-то знакомое…

— Наверняка вы слышали эту фамилию. Бандит. Авторитет. И по совместительству — моя «крыша».

— Кто к кому пришел? — как бы между прочим спросил Пафнутьев, хотя вопрос он задал едва ли не самый главный.

— Он пришел ко мне. Года полтора, может быть, даже два года назад. Пришел и сказал, что желает быть моей «крышей». Отвертеться не удалось, хотя я и пытался. Однажды средь бела дня взорвалась моя заправочная станция. Он позвонил и сказал, какая будет следующая.

— Помню этот взрыв, — сказал Пафнутьев.

— Я дрогнул и его условия принял. И не жалею. Свои деньги он отрабатывал. На меня пытались наезжать не один раз, предлагали новую «крышу». Но это были проблемы Левтова, и он их решал.

— Успешно? — усмехнулся Пафнутьев.

— Он их решал, — повторил Сысцов.

— Много брал?

— Умеренно. Это был здравый, неглупый, не алчный человек.

— Вы уверены, что это его глаз?

— Да. — Не выдержав жутковатого взгляда из банки, Сысцов взял ее и поставил под стол, на пол, чтобы вообще не видеть. — Если бы у него была наколка на руке, мне бы принесли руку. Если бы у него было родимое пятно на ноге, принесли бы ногу. Но у него один глаз был двухцветный — голубой, а на нем рыжее пятнышко… Поэтому принесли глаз. Чтоб я не сомневался. Опустили в банку глаз, залили водкой. Им показалось, что он так дольше сохранится.

— Так там водка? — удивился Пафнутьев. — Надо же… — Он спохватился, понял, что его удивление несколько неуместно. — Как это произошло?

— Приходит в мою контору человек… Этакий маленький, шустрый, чернявенький… Оставляет у секретарши пакет, наказывает, чтобы обязательно передала мне. И уходит. Так эта баночка оказывается у меня на столе. Через некоторое время звонок. «Здравствуйте, я ваша „крыша“. Получили?» — спрашивает какой-то тип… Ну и так далее.

— Этот тип звонил вам и раньше? — спросил Пафнутьев почти без вопроса, утвердительно спросил.

— Да, — помявшись, сказал Сысцов. — Предлагал «крышу». Я, естественно, отправил его к Левтову. Результат вы знаете. — Сысцов взглянул под стол, где в баночке мерцал глаз.

— У него были люди? — спросил Пафнутьев осторожно.

— Очевидно, своя бригада имелась… Но общался я только с Левтовым.

— Его люди на вас выходили в последние дни?

— Пока нет… Думаю, объявятся. Не могут не объявиться.

— Вчера была расстреляна машина вместе с пассажирами. Японский джип, — как бы между прочим, почти про себя пробормотал Пафнутьев. — Все погибли. Четыре человека. Уж не левтовские ли ребята? — спросил Пафнутьев.

— Не знаю. — Сысцов пожал плечами. — Я общался только с Костей. С Левтовым, — повторил он.

Пафнутьев поставил локти на стол, подпер щеки и уставился в окно. Там на уровне третьего этажа раскачивались верхушки деревьев. Видимо, поднялся ветер. Несколько дней в городе стояла невыносимая жара, и только к вечеру можно было пройтись по улице, подышать, стряхнуть с себя изнуряющий зной. Теперь, похоже, собиралась гроза. Пока Пафнутьев разговаривал с Сысцовым, несколько раз громыхнуло где-то на окраине, потом уже ближе, в комнате потемнело, и вот он увидел, как раскачиваются на ветру верхушки кленов.

— Дождь собирается, — проговорил Пафнутьев.

— Дай бог. — Сысцов с надеждой обернулся к окну. — Уже нет никаких сил.

— Помнится, на даче у вас было прохладно… Сосны, зелень…

— Какая дача, Павел Николаевич! У меня объявлена боеготовность номер один! Все службы подняты на ноги, никаких отпусков, отгулов!

— Как вы все это понимаете?

— А что тут понимать? Появилась новая банда. Начался передел имущества. Будут еще трупы, Павел Николаевич. Ждите трупов. Какие-то уж больно нетерпеливые ребята… Ждите трупов, — повторил Сысцов.

— А чего их ждать… — Пафнутьев пожал плечами. — Сами приходят. И вот еще что, Иван Иванович… Разговор у нас без протокола, дружеский, поэтому мы можем друг другу сказать немного больше, чем это принято в служебной обстановке… Этот расстрелянный джип, о котором я говорил…

— Хорошо. Так и быть. Скажу… Это Кости Левтова джип. Я уточнил. Его ребята погибли. Остальные легли на дно. Затаились.

— Много их, остальных?

— Погибла половина. Примерно. Но эта половина — боевики.

— Так. — Пафнутьев встал, подошел к окну и некоторое время смотрел, как крупные редкие капли били по пыльному стеклу. Капли становились все гуще, напористее, и вот уже хороший сильный дождь хлынул на город. В комнате дохнуло прохладой, свежестью, потянуло сквозняком, и Пафнутьев, закрыв форточку, вернулся в свое кресло. — Как я понимаю, Иван Иванович, вы пришли тайком…

— Ну! Так уж и тайком! — Сысцову, видимо, не понравилось само слово, он уловил в нем что-то для себя унизительное.

— Кто-нибудь знает, что вы здесь?

— Нет.

— Значит, тайком, — решительно сказал Пафнутьев. — И вы не хотите оставить никакого заявления?

— Мне нельзя этого делать. Вы, Павел Николаевич, сами это знаете.

— И в прокуратуру не придете?

— Не приду.

— И не хотите, чтобы о нашей встрече кто-нибудь знал?

— Да, это нежелательно. Жить хочется, Павел Николаевич. Могу сказать больше… Вы единственный человек, которому я все это рассказал. И больше никому. Рассказал независимо от ныне занимаемых должностей, прежних взаимоотношений.

— Почему?

— Оборотней боюсь.

— Вы уверены, что я не оборотень? — усмехнулся Пафнутьев.

— Да. Изредка я поглядываю на вас со стороны, интересуюсь, любопытствую… Не поверите — восхищаюсь… Иногда вы беретесь за очень чреватые дела. Я даже болею за вас, Павел Николаевич. Нет, вы не оборотень. Ко мне стекаются кое-какие сведения о жизни в правовых органах… Вы должны опасаться оборотней. Они есть в вашей среде, и их не так уж мало.

— Знаю.

— Поэтому мне бы хотелось просить вас о том…

— Чтобы я держал язык за зубами?

— Да, — улыбнулся Сысцов.

— Заметано. Еще по глоточку? — Пафнутьев открыл «Долгорукого» и вопросительно посмотрел на Сысцова. Тот не возражал, и Пафнутьев разлил остатки водки по пузатеньким рюмкам. — За победу! — Он поднял рюмку.

— Кого, над чем, над кем?

— Потом разберемся, за чью победу мы пили, Иван Иванович! — Пафнутьев выпил, прислушался к себе. Убедившись, что водка пошла по назначению, удовлетворенно кивнул и ловко подцепил вилкой полупрозрачный ломоть осетрины. — Значит, говорите, маленький, чернявенький? Шустренький и с пакетиком? — весело спросил Пафнутьев. И видя, что Сысцов не понял вопроса, добавил: — Ну, тот, который глаз в вашу контору принес.

— А, — протянул Сысцов. — Во всяком случае, так его обрисовала моя секретарша.

— Я могу с ней поговорить?

— Не хотелось бы, Павел Николаевич, не хотелось бы. — Сысцов, полуобернувшись к окну, некоторое время с явным удовольствием смотрел на потоки дождя по стеклу. — Уж больно нервная какая-то банда на меня наехала. Тот же самый Левтов… Он мог договариваться с людьми. И по-хорошему, и по-плохому… Ведь крутой бандюга был… А обернулось вон как! Поэтому прошу — не надо трогать мою секретаршу, она девушка впечатлительная… Если будут вопросы, передайте мне, я сам у нее уточню все, что вас заинтересует. То, что она запомнила, я передал — кудрявенький, чернявенький, одет во все темное…

— Одну минутку, Иван Иванович! Вы сделали важное уточнение… Он действительно кудрявенький? Или патлатенький? Или просто чернявенький? Он смуглый или загорелый? Вы меня понимаете?

— Наш он, Павел Николаевич, наш. Не с Кавказа.

— Ну что ж, пусть так.

— Секретарша у меня девочка не просто впечатлительная, а еще и наблюдательная. Другие в секретаршах не задерживаются.

— Значит, Левтов из крутых?

— Да, — помолчав, сказал Сысцов.

— Ручонки у него того…

— Замараны ручонки, Павел Николаевич.

— Авторитет?

— Да.

— Хорошо, наведу о нем справки… Хотя не знаю, зачем это, человека-то нет.

— Что вы думаете обо всем этом, Павел Николаевич?

— Что тут думать… Похоже, ребята работают давно, не меньше года, похоже, работают удачно, до сих пор все у них получалось, все стыковалось. Ведь Левтов не только вас опекал?

— Не только.

— Ребята решили выйти на новые круги, может быть, подумывают о том, чтобы прибрать к рукам город… Хотя у них вряд ли это получится, они просто не представляют, какой улей могут растревожить. Их поведение говорит о наглости и неопытности. Так нельзя. Так вести себя никому нельзя.

— А как мне вести себя?

— Спокойно. Мягко. Доброжелательно. Условие одно — вы должны иметь дело с первым человеком. Об этом повторяйте им постоянно. Захотят встретиться… Не отказывайтесь. Время, Иван Иванович, тяните время. Вдруг вам понадобилось куда-то съездить на несколько дней, потом оказалось, что здоровье забарахлило и надо показаться столичным врачам… И в то же время вы всегда на месте, всегда готовы разговаривать. Но! С первым человеком. Вы знаете правила игры, вы нисколько не удивлены их появлением, осталось только оговорить условия, сроки, характер услуг… Ведь они предлагают вам услуги, «крышу», другими словами. Насколько надежна их «крыша», насколько долговечна, не рухнет ли под напором неожиданного ветра… То есть вы оговариваете все это как с людьми серьезными и ответственными. Угроз, прямых, наглых угроз не приемлете, а договариваться — всегда пожалуйста.

— Я вот только сейчас подумал, — сказал Сысцов, поднимаясь, — с «крышей»-то оно спокойнее, а, Павел Николаевич?

— В понятие «крыши» входит и возможность ее уничтожения. В понятие «крыши» входит и возможность ее замены на другую, — жестковато произнес Пафнутьев и тоже поднялся. — В понятие «крыши» входит и то, что иногда она превращается в свою противоположность. Поэтому происшедшее неприятно, но… Так обычно и бывает.

— Может быть, может быть… Но в мою бытность первым все было куда надежнее, а, Павел Николаевич? — Сысцов улыбнулся, показав отлично сделанные зубы из белого фарфора. Поскольку зубов было много, все они ослепительно сверкали, то широкая улыбка Сысцова оказалась похожей на оскал, дружеский, не очень опасный, но все-таки оскал. — В мое время мы бы с такой бандой в сутки разобрались, а, Павел Николаевич?

— Кто же вам мешал оставаться первым? — наивно спросил Пафнутьев. — Напрасно вы покинули свой кабинет, Иван Иванович. Кстати, кто в нем сейчас сидит?

— Шелупонь! — резко ответил Сысцов.

— Мне кажется, что напрасно вы подпустили шелупонь к власти, ох напрасно. Вся шелупонь сидит не только в вашем кабинете, она заняла кабинеты и повыше… Напрасно.

— Против исторического процесса не попрешь, Павел Николаевич! — воскликнул Сысцов уже из прихожей.

— Почему? — удивился Пафнутьев. — Я же иду против исторического процесса. И ничего.

— Против какого процесса вы идете?

— Я имею в виду криминализацию всей страны, — простодушно улыбнулся Пафнутьев. — Новая власть плюс криминализация всей страны. Это и есть наш нынешний капитализм.

— С вами опасно разговаривать, Павел Николаевич.

— Но так было всегда.

— Признаю, я вас недооценил в свое время… — Сысцов развел руки в стороны, как бы признавая свою оплошность.

— А если бы оценили по достоинству?

— Павел Николаевич, вы не пожелали быть в моей команде, я предлагал.

— Ну, что ж, справедливость восторжествовала — теперь мы с вами в одной команде. Надеюсь.

— Я тоже на это надеюсь, Павел Николаевич. Не подведите меня, не засветите перед новыми ребятами. Это единственное, о чем прошу. А вся информация, которая у меня окажется… Она будет у вас на столе в тот же день. Это я обещаю.

— Заметано. — И Пафнутьев крепко пожал сухую, но сильную еще ладонь Сысцова. — Да! — Он хлопнул себя ладонью по лбу. — А как же нам быть с глазом? Заберете с собой? Оставите?

— Он вам нужен?

— Отдам на экспертизу… Вдруг чего-то обнаружится.

— С одним условием… Вы не скажете, откуда он у вас, — сказал Сысцов и тут же смешался. — Простите, уж больно каким-то перепуганным я кажусь, наверное?

— С кем не бывает, — великодушно махнул рукой Пафнутьев. — Скажу, что нашел. Вы, Иван Иванович, потеряли, а я нашел. Годится?

— Сойдет. — И Сысцов вышел за дверь.

Подойдя к окну, Пафнутьев полюбопытствовал — куда же пойдет нарядный гость в такой дождь. Но, оказалось, все было предусмотрено — едва хлопнула дверь, едва Сысцов оказался под козырьком подъезда, из дальнего конца двора подъехала машина, и он легко скользнул в заботливо приоткрытую дверь. Машина тут же тронулась с места и, не задерживаясь, выехала со двора.

Когда Пафнутьев вошел на кухню, его встретил недоуменный взгляд Вики — в полной растерянности она стояла перед горой сверкающих фольгой и целлофаном пакетов.

— Паша, — сказала она, — тут на неделю деликатесов… Что с ними делать?

— Съедим. — Пафнутьев пожал плечами. — Не выбрасывать же.

— Он что, всегда вот так приходит?

— Школа Николая Ивановича Губы… Прекрасный был человек.

— Ты тоже у него учился?

— Да, — кивнул Пафнутьев. — Это единственная школа, где я был на хорошем счету.

* * *

Утро было прекрасным — свежим, искрящимся, прохладным. Редкие капли ночного дождя падали с чистой листвы, вымытые дождем машины сверкали лаком и стеклом, даже асфальт, серый выщербленный асфальт искрился на солнце и тоже, казалось, радовался утру.

Пафнутьев не стал вызывать машину и отправился в прокуратуру пешком — сунув руки в карманы брюк, распахнув пиджак и приспустив галстук. Он шагал легко и свободно, правда, карман пиджака слегка отдувался — туда он сунул баночку с глазом непутевого Левтова, который разжирел и обмяк настолько, что потерял бдительность и позволил каким-то озверевшим ублюдкам поступить с собой так жестоко.

Сказать, что Пафнутьев безраздельно наслаждался утром, так сказать было нельзя. Да, он видел и мокрый асфальт, и чистые машины, и свежую листву, роняющую последние капли ночной влаги, но мысли его были подозрительны и суровы. Вчерашний визит Сысцова нарушил, конечно, нарушил его планы и затеи. Поскольку речь шла о чем-то более существенном, нежели угнанная машина, похищенный сейф или сожженный киоск.

С одной стороны, разборки между бандами, между уже действующими отрядами и подросшими молодыми волками, не знающими ни жалости, не пощады, такие разборки происходили постоянно, значительно облегчая работу прокуратуры, милиции и судов. Да, расследование, установление вины, поимку, суд и приговор банды производили самостоятельно, не отягощая своими заботами государственные службы.

— Все это так, все это так, — бормотал Пафнутьев. Но дело в том, что, закончив выяснение отношений между собой, эти отчаянные ребята принимались за правопослушных граждан, охранять покой которых и был призван Пафнутьев.

Сысцов…

И до него, значит, добрались.

Левтов был достаточно крут, и всех желающих подоить Сысцова он отметал рукой твердой и бестрепетной. Но тут нашлась рука более твердая. Не исключено, что эта новая рука просто более нервная и истеричная.

Конечно же, Сысцов не сказал всего, что знает, слегка перетрусил Иван Иванович, маленько дрогнул. Наверняка он знает больше, наверняка есть у него кое-какие сведения о новеньких. Если, конечно, все происходило, как он рассказал, если не произошло чего-нибудь противоположного…

Что делать, Павел Николаевич, что делать?

Все телефоны Сысцова на прослушивание — это немедленно, бесспорно и обязательно. Казалось бы, действие очевидное, но осуществить будет непросто — Сысцов остался фигурой известной и влиятельной. И даже если сказать, что все делается для блага того же Сысцова… Не поверят, с ним же и начнут согласовывать.

Ладно, пробьем.

Дальше… Неплохо бы понаблюдать за Сысцовым два-три дня — куда ездит, с кем общается, где спит, кушает, пьет… Кто его тревожит, кого тревожит он… Номера машин, адреса, телефоны, имена… Набросим, набросим сеточку, авось какая-нибудь рыбешка и заплещется, заиграет на донышке, усмехнулся Пафнутьев неожиданно возникшему сравнению.

И еще кое-что у нас есть, есть кое-что…

Но дальнейшие мысли Пафнутьева оборвались, поскольку к этому моменту он уже вошел во двор прокуратуры, поднимался по ступенькам, и ему необходимо было узнавать людей, здороваться с ними, улыбаться радушно и приветливо — это тоже входило в обязанности начальства, которым он пребывал последние годы. И руки его как бы сами покинули карманы брюк, и пиджак вроде сам собой застегнулся, на одну пуговицу, но застегнулся, и галстук тоже подтянулся, не до самого горла, но все-таки стал несколько строже Пафнутьев, подтянутей, деловитее.

Правда, вот вихры, вихры торчали во все стороны, как и прежде, не слушались они его давно и в конце концов добились полной самостоятельности. Отпустил их Пафнутьев на волю, перестал обращать на них внимание. Только Вика продолжала бороться с его вихрами, настойчиво и неотступно приглаживала их, подрезала, удлиняла, хотя, надо сказать, больших успехов не достигла. Но порыв ее не иссяк, и борьба продолжалась.

В конце коридора показался Худолей. Увидев Пафнутьева, он остановился, хотел было повернуть назад, но понял, что уже поздно, что он замечен и его состояние оценено точно и безжалостно. Он прижался спиной к стене, намереваясь пропустить Пафнутьева мимо себя, чтобы продолжить свой путь в фотолабораторию.

— Доброе утро, Павел Николаевич. — Худолей улыбнулся как смог и прижал ладошки к груди.

— Привет! — Пафнутьев с силой встряхнул полупрозрачную лапку эксперта, ощутив ее влажность и прохладу. — Как жизнь? Что нового? Здоровье? Настроение? Успехи?

— Да как… Вот так, Павел Николаевич, и живем… Хлеб, можно сказать, жуем. Духом не падаем. Держимся.

— Запиваем чем?

— Мы не запиваем вовсе. Нам это ни к чему.

— А закусываете?

— Чем придется! — с некоторым вызовом ответил Худолей. — За свои пьем, Павел Николаевич, за свои и закусываем!

— Это хорошо, — одобрил Пафнутьев. — Так и надо. А иначе нельзя, иначе плохо. Люди тебя могут не понять.

— Поймут! — уже с некоторой дерзостью ответил Худолей.

— Да? — удивился Пафнутьев. — Тогда они потянутся к тебе. Держи, это от меня, — вынув из кармана баночку с глазом, он вручил ее эксперту.

— Что это?

— Водка. Ну, там еще кое-что, разберешься. — И Пафнутьев шагнул в свой кабинет.

Уборщица уже побывала здесь — большая форточка была открыта, пол влажный, воздух свежий. Пафнутьев плотно уселся в жесткое деревянное кресло, с силой потер щеки ладонями, все лицо потер, словно готовил его к чему-то важному. Взглянул на настольный календарь. Он был пуст.

— И то хорошо, — пробормотал Пафнутьев.

В общем-то, ему было чем заниматься в этот день, ограблений, убийств, разборок в городе хватало. Да что там хватало! Они попросту не прекращались, это был какой-то безостановочный поток. Возникало ощущение, что чуть ли не все население города, оставив обычные свои заботы, забросив дела и обязанности, занялось выяснением отношений, похищениями и разбоями. Больше всего его удручало то, что в большинстве случаев это были молодые ребята, выросшие за последние пять-семь лет. Что же такое произошло в стране за последние годы, что в институтах исчезли всякие конкурсы на поступление, а в городе начались состязания банд?

В общем, было чем заняться Пафнутьеву в это утро, но вчерашнее посещение Сысцова не выходило из головы. По многим причинам. И Сысцов был личностью заметной в городе, и в судьбе Пафнутьева он немало поучаствовал, да и характер преступления, за которым явно просматривался полный беспредел, не давал ему покоя. «Если воцарятся эти ребята, — подумал Пафнутьев, — в городе начнется новый этап, мы выйдем на очередную спираль развития», — усмехнулся он и вызвал по телефону Дубовика.

Тот постучал ровно через минуту, вошел, открыл дверь и остановился на пороге.

— Почему ты не хочешь приблизиться ко мне? — спросил Пафнутьев. — Ты не отвечаешь за себя или за меня?

Дубовик подошел ближе, сел к приставному столику, помолчал, вздохнул.

— А кто сейчас может за кого поручиться, Павел Николаевич? — Глаза Дубовика были печальны, нос, налившийся какой-то ночной краснотой, пылал в сумраке кабинета, и, как всегда, Пафнутьев заподозрил наличие в дубовиковском носу какой-то своей, независимой от остального организма жизни.

— Я, например, могу спокойно и твердо за тебя поручиться! В чем угодно! — решительно заявил Пафнутьев.

— Спасибо, Павел Николаевич. — Дубовик склонил голову, и его нос на какое-то время скрылся из поля зрения.

— Значит, так… — Пафнутьев помолчал, подчеркивая важность момента. — Значит, так… Скажи, у тебя есть хоть сколько-нибудь нераскрытых преступлений?

— Есть.

— Много?

— Очень.

— Выбери, пожалуйста, из них самые злобные, дурные, кровавые — в общем, запредельные.

— Беспредельные, — поправил Дубовик без выражения.

— Как скажешь, дорогой, как скажешь. Выбери и просмотри — нет ли среди показаний свидетелей, среди рассказов жертв и очевидцев упоминания о человеке в темной одежде, небольшого роста, человеке, которого можно было бы назвать чернявеньким-кудрявеньким.

— Разные люди попадаются среди участников преступлений, — задумчиво проговорил Дубовик. — И горбатый, помню, был, и одноногий… Протез у него свалился во время погони… Смешно так было, — серьезно добавил Дубовик. — Он и сам смеялся, когда его задержали. И оперативники тоже смеялись.

— А ты? Хохотал?

— Что же я, и не человек вовсе? — с легкой обидой произнес Дубовик. — Тоже улыбнулся. Вместе со всеми.

Пафнутьев помолчал, глядя в окно, полистал календарь, но ничто не привлекло там его внимания, и он снова повернулся к Дубовику.

— Значит, так, повторяю…

— Не надо, Павел Николаевич. Я все понял. Вас интересует маленький-чернявенький участник кровавых преступлений. В чем бы они ни заключались. По широкому фронту.

— Участник нераскрытых кровавых преступлений, — уточнил Пафнутьев.

— Понял, — Дубовик поднялся. — Когда?

— Вчера.

— Тогда после обеда.

— Годится, — сказал Пафнутьев и, увидев заглянувшего в дверь Андрея, приглашающе махнул ему рукой. — Садись! — Он показал на стул, который только что освободил Дубовик. — Рассказывай.

— О чем, Павел Николаевич?

— Тогда не надо. — Пафнутьев пожал плечами. Дескать, хотел как лучше, а ты не понимаешь.

— Ну что сказать. — Андрей посмотрел на одну свою ладонь, потом так же внимательно попытался что-то высмотреть на другой. — Безрадостно.

— Ругается? Корит? Спит отдельно?

— Молчит.

— И ты, помнится, молчал не меньше года.

— Но я никому со своим молчанием не навязывался.

— А она?

— Тоже не навязывается, но я-то рядом, живой пока еще человек.

— Послушай, Андрей… Но ведь с ней произошло нечто такое, что не так давно случилось и в твоей жизни… Проникнись.

— А я что? Я — ничего. Вы спросили — я ответил. У нас все отлично, Павел Николаевич. Надя — прекрасный человек. Мы во всем находим общий язык. Мы вместе едим, гуляем, спим… Но все это — безрадостно.

— Ты еще не на пределе?

— Еще нет. Пока.

— Это прекрасно! — подвел итог Пафнутьев. — Это просто здорово! По-моему, лучше и не бывает.

— Уж не хотите ли вы сказать, что и вы где-то рядом с пределом? Уж не на пределе ли вы, Павел Николаевич? — улыбнулся Андрей.

— Еще нет. Пока.

— Да? — Андрей долгим взглядом посмотрел на Пафнутьева, склонил голову, озадаченно выпятил губу. — Надо же… Если я правильно понял, Павел Николаевич…

— Ты все понял правильно. Разминку заканчиваем. Есть такой человек… Иван Иванович Сысцов.

— Тот самый?

— Да.

— Жив еще?

— Да, я помню, ты собирался с ним разобраться…

— Я и сейчас не против.

— Не надо. Я против. И потом… Нет его вины перед тобой. Это я знаю точно.

— Но вы сами говорили, что если бы не он, то Света, может быть…

— Нет его вины перед тобой. Переверни страницу и живи дальше. Другого варианта не существует.

— Думаете…

— Андрей… Мы можем поговорить о деле?

— Виноват, Павел Николаевич. Вы сами меня раскрутили.

— Виноват, — склонил голову Пафнутьев. — Итак, Сысцов. Иван Иванович. Владелец заводов, газет, пароходов. Условно, конечно. На него наехали. Очень круто.

— Жалуется?

— Не то что жалуется, но слегка паникует… Ты уже, слава богу, не водитель, твои обязанности шире и значительнее. Что нужно… Незаметно, неназойливо… Побудь денек возле его конторы и запиши все номера машин, которые будут подъезжать. А потом сходи к ребятам из автоинспекции и уточни, кому эти машины принадлежат. Подъедет какая-нибудь машина два раза — запиши, три раза — тоже отметь. Особое внимание обрати на те машины, которые вроде бы остановились в стороне, но люди приехали явно в контору Сысцова.

— А сам он не может такой список дать?

— В штаны наделал. И потом… Откуда ему знать, кто на какой машине приехал?

— Тоже верно, — согласился Андрей.

— Если он куда направится, следуешь за ним. При этом имей в виду, что, возможно, кто-то еще будет его отслеживать… Врубился? Они не должны тебя засечь.

— Я пошел, Павел Николаевич? — Андрей поднялся.

— Ни пуха.

Андрей не успел открыть дверь — она распахнулась сама. На пороге стоял возбужденный Худолей, держа в руках злополучную баночку с глазом городского авторитета.

— Что-нибудь случилось? — спросил Пафнутьев, помахав прощально Андрею, дескать, не задерживайся, с Худолеем разберусь без тебя.

— Павел Николаевич… Есть вещи, которыми не шутят! — церемонно сказал Худолей.

— Согласен. Есть такие вещи.

— Почему же вы так со мной поступили? — Худолей склонил голову набок, чтобы его укор был еще сильнее. — Мне кажется, что годы работы вместе, когда нам обоим не раз приходилось рисковать жизнью, когда мы грудью закрывали друг друга от бандитских пуль… Мне кажется, что все это дает право надеяться на иное отношение с вашей стороны! — Удачно выпутавшись из обилия слов, Худолей горделиво вскинул голову.

— Никаких шуток. — Пафнутьев покачал головой. На него худолеевское красноречие почти не действовало, он заранее знал, чем кончится разговор. — Все это очень серьезно и очень печально.

— Я согласен с тем, что это действительно печально, — скорбно проговорил Худолей. — Передавая мне сверток, вы заверили меня, что внутри находится священный напиток, к которому мы стремимся всю жизнь и которого нам всю жизнь не хватает.

— Ты о чем? — удивился Пафнутьев со всей искренностью, на которую только был способен.

— Вы заверили меня, что передаете… Ведь вы прекрасно понимаете, что я имею в виду! — Худолей не мог, просто не мог вслух произнести слово «водка», не поворачивался язык, это казалось ему чуть ли не кощунством.

— Понятия не имею!

— Вы сказали, что здесь… Это… водка, — выдавил наконец из себя Худолей. — Вы посмеялись надо мной, Павел Николаевич, посмеялись зло и несправедливо! — Худолей опять оскорбленно вскинул голову.

— Никаких насмешек! — сурово произнес Пафнутьев. — Там действительно водка. Можешь попробовать. Она, правда, вместе с закуской, но это уж не моя вина.

— И вы предлагаете мне… Вы предлагаете мне с утра вот это?! — потрясенный Худолей отшатнулся и, чтобы не упасть, оперся спиной о стену.

— Я предлагаю тебе сфотографировать эту чрезвычайно важную улику. Она, надеюсь, поможет нам выйти на след опасной банды, которая вознамерилась прибрать к рукам весь город! — выпалил Пафнутьев, давая понять, что и он может не хуже Худолея играть словами.

— О боже, боже, — Худолей, из последних сил переставляя худенькие вздрагивающие ноги, подошел к столу и присел. Баночку он поставил на стол таким образом, что глаз Левтова укоризненно и строго уставился прямо на Пафнутьева. — А я-то старый, безмозглый дурак, наивный, простодушный человек, решил было, что вы с утра вспомнили обо мне, позаботились о моем самочувствии… Я-то подумал, что годы, проведенные в этих простреливаемых насквозь коридорах, дают мне право надеяться… — Выдох у Худолея был таким тяжким и долгим, что он даже съежился, стал меньше, хотя казалось бы — куда уж дальше.

— Ладно, — сдался Пафнутьев. — Осознал. Исправлюсь.

— Точно? — расплылся в улыбке Худолей, прижав к груди красноватые с голубыми прожилками ладошки. — Неужели я не ослышался, Павел Николаевич?

— Со слухом у тебя все в порядке.

— У меня и с чувством долга все в порядке. И с профессиональным мастерством, с преданностью друзьям тоже полный ажур, дорогой Павел Николаевич! — строго сказал Худолей.

— Рад слышать.

— Мне показалось по вашему голосу, Павел Николаевич, что вы намерены прямо сегодня, не откладывая в долгий ящик, исправить возникшее между нами недоразумение? Я правильно понял? Должен сказать, что между соратниками, единомышленниками, борцами единого фронта не должно оставаться недоразумений! — Худолей требовательно сверлил Пафнутьева несчастными своими, красноватыми глазами.

— Заметано, — устало сказал Пафнутьев.

— Во! — восторженно вскочил Худолей и тут же схватился за спинку стула, чтобы не упасть. — Я всегда говорю, что нам всем здорово повезло жить в одно время с вами, Павел Николаевич! — И он церемонно поклонился. — Общаться с вами, видеть… Даже видеть вас — уже счастье!

— Спасибо. Много доволен.

— А водка в баночке, между прочим, неважная, — улыбаясь сказал Худолей.

— Неужели попробовал?! — ужаснулся Пафнутьев.

— Нет, только понюхал. Этот плавающий объект, между нами говоря, запаху никакого не дает… Так что водочная вонь сохранилась во всей своей прелести. Не то жженая резина, не то поддельный ацетон… Должен вам сказать, что в городе всего два-три киоска продают такую дрянь. От этой водки, Павел Николаевич, не просто голова болит, такое ощущение, что в нее, в голову, вбит кол. Кроме того, видения посещают, сплошь мерзкие, отвратные видения, нелюди какие-то… А внутренности выгорают начисто. Ничего от них не остается. И все эти киоски расположены в тупике девятого номера трамвая. Как это в народе поется… Шел трамвай девятый номер, на площадке кто-то помер… Вот так-то, Павел Николаевич! — сказал Худолей, уходя.

Он знал цену своему сообщению, знал, что честно заработал бутылку хорошей водки.

* * *

Какие громадные, можно сказать, бесконечные табуны машин стояли совсем недавно вдоль железных дорог! Подъезжая к любому большому городу, из окна можно было видеть целые гектары земли, покрытые разноцветными легковушками. Их засыпа́ло снегом, их полоскали дожди, они раскалялись на солнце и промерзали до последнего винтика во время зимних холодов. Проходили годы и годы, а они стояли без движения, разве что во время отпуска истосковавшийся по просторам автовладелец выкатывал с такой вот стоянки свою ненаглядную и ехал в соседнюю деревню, показать родне, как многого он добился в жизни — ездит на своей машине.

Да, это надо признать — не вписывался автомобиль в образ жизни большинства людей, не вписывался. А машина действительно говорила о многом, машина и в самом деле подтверждала — этот человек времени зря не терял, он кое-чего добился. Десятилетия экономии на детских вещах, на собственном питании, на одежде и отпусках оборачивались в конце концов покупкой машины. А через некоторое время человек с жутковатым прозрением начинал понимать, что машина ему не нужна, не может он ею пользоваться. Нет стоянки у дома, нет стоянки у завода, нет времени и сил, чтобы насладиться дорогой. И он, смазав все, что можно было смазать, оставлял ее на вечной стоянке в пригороде, где собирались тысячи таких же новых, необъезженных еще машин, оставлял до лучших времен.

Детям, дескать, достанется.

А дети, повзрослев, хотели других машин, не столь громоздких и тяжеловесных, не столь тусклых и узколобых, не столь прожорливых и тесных.

Короче, дети мечтали о современных машинах.

Однако с наступлением новых, демократических времен эти многотысячные табуны машин постепенно рассосались, исчезли куда-то. А куда они могли исчезнуть — перебрались на городские улицы. И оставляют их теперь где попало — у дома, на обочине, во дворе. Романтическая эпоха увлечения машинами, когда для счастья достаточно было ее иметь и постоянно видеть, эта эпоха закончилась. Теперь для счастья на машине надо было ездить. Дошло все-таки, до многих дошло, что метро утомительно, что автобусы редки и переполнены, что ходить пешком приятно в лесу, в поле, а отмерять шагами квартал за кварталом по грохочущим улицам…

На это просто не остается сил.

Неожиданно выяснилось, что машины нужны не только преуспевающим, они нужны всем. И не в качестве наследства, будущего дара детям, а сегодня, сейчас, каждый день. И покрылись города бородавками ракушек, и хлынули потоки подержанных машин из-за всех рубежей, и образовались на улицах пробки там, где раньше и машину было увидеть непросто.

Газеты запестрели объявлениями о турах в Голландию и Германию, в Данию и Швецию за машинами, пришли люди, сделавшие машины своим заработком, своей профессией, и, конечно же, появились преступления, так или иначе связанные с машинами. Водители перестали ездить на окраины города, останавливаться в безлюдном месте, стали избегать подсаживать пассажира, и лишь совсем безрассудные могли остановиться на дороге за городом и подобрать женщину ли с ребенком, мужика ли на костылях, израненного путника.

Нельзя.

Опасно.

Смертельно опасно.

Да и в городе вот так запросто остановить машину и попросить водителя подвезти стало почти невозможно.

Но любые препятствия преодолимы для ищущей человеческой мысли.

* * *

Серая, цвета мокрого асфальта «девятка» едва свернула с центральной улицы, как на ее пути возник гаишник. Что он в ней такого-этакого увидел, какое нарушение заподозрил, неизвестно, но повелительным движением полосатого жезла предложил водителю прижаться к бордюру и остановиться.

И тот остановился.

Сквозь заднее стекло видно было, как водитель отстегнул ремень, полез в карман за документами. Он уже открыл дверцу, готовый выскочить и бежать к гаишнику, чтоб тот, не дай бог, не рассердился за его нерасторопность, но тот сам открыл дверь с другой стороны.

— А чего я натворил-то? Вроде ехал, как все люди? — спросил водитель. Он был в годах, полноват, и даже в машине было видно, что росту в нем совсем немного.

— Подвезешь? — спросил гаишник, улыбаясь.

— Это всегда пожалуйста, — с облегчением проговорил водитель, пряча документы в карман. — А то уж, честно говоря, малость сдрейфил. Водитель я не ахти какой, ну, думаю, опять подзалетел.

— Да нет, все в порядке. — Гаишник поудобнее уселся на сиденье, небрежно набросил ремень, не пристегивая. — Сейчас направо и через три квартала высадишь.

— Сделаем. — И водитель тронул машину.

Капитан снял фуражку, вытер внутри носовым платком, снова надел. Но тут же опять положил фуражку на колени.

— Не жарко в форменном-то головном уборе? — спросил водитель.

— Жарко не жарко… А носить надо. Вон там на углу поворот направо.

Капитан был красен от жары, волосы его под фуражкой взмокли, по полноватой щеке медленно стекала капля пота. Но он, казалось, не замечал, глядя в лобовое стекло. Глаза у капитана были слегка навыкате, какого-то голубовато-белесого цвета, а от привычки держать голову в этакой горделивой манере у него четко выделялся второй, достаточно обильный подбородок с красноватыми порезами после бритья.

Едва машина свернула направо, капитан опять принялся протирать клеенчатое нутро фуражки. Потом вытер щеки, шею и, кажется, готов был забраться даже к подмышкам, но остановился и спрятал платок.

— Видишь столб с какой-то вывеской? Вот возле столба и останови, — сказал он почему-то недовольным голосом.

Только после этих слов водитель искоса, осторожно, но внимательно посмотрел на капитана. Что-то его насторожило, вернее, что-то ему не понравилось. Ну, в самом деле, он везет его, куда тому хочется, не капризничает и не брюзжит, и капитан мог бы вести себя благодарнее, что ли.

— Столб так столб, — проворчал водитель.

— Сколько машине лет? — спросил капитан, придирчиво оглядывая салон.

— Полгода! Не видите — три тысячи на спидометре.

— Три тысячи — это хорошо, — произнес капитан несколько странные слова, но водитель не обратил на них внимания. Мало ли, кто как выражает свое отношение к чему бы то ни было. Он-то знал, что машина в порядке, отличная машина, едва ли не лучшая из всего, что выпускалось в стране.

И хотя ехали они по совершенно пустой дороге, водитель заблаговременно включил правый поворот, прижался к бордюру и остановился у самого столба, на котором бойкие киоскеры вывесили рекламу хозтоваров со стрелкой — во двор, в полуподвал.

Капитан сидел неподвижно, прижав подбородок к груди, отчего выглядел и в самом деле горделиво, даже с каким-то превосходством. Едва машина остановилась, он перегнулся за спиной водителя и поднял кнопки, блокирующие задние двери. В ту же секунду из придорожных кустов выскочили несколько человек и, не теряя ни единой секунды, уселись на заднем сиденье.

— Спасибо, отец. — Капитан вышел из машины, и на его место тут же уселся длинный, нескладный человек с землистым цветом лица. Капитан захлопнул дверцу, помахал рукой и направился к трамвайной остановке.

— Поехали, мужик, — сказал длинный. — Нам прямо.

— Не понял, ребята, — в полной растерянности пробормотал водитель, но начал, только сейчас начал понимать происходящее, только сейчас дошло до него — плохо, очень плохо может закончиться для него и эта поездка, и этот день.

— Все ты понял, папаша, — раздался сзади какой-то глумливый голос. — Если такую машину купил, значит, не круглый дурак… Будешь хорошо себя вести, может, и внуков еще увидишь. Есть внуки-то?

— Есть, — прошептал водитель, вдруг почувствовав на шее петлю из тонкого стального тросика. Тот, кто сидел сзади, улучив момент, набросил на него удавку ловко и даже как-то привычно.

— Дышать можешь?

— Могу, — закашлялся водитель.

— Вот и дыши. Езжай прямо… — И один из сидевших опустил кнопку передней двери. Теперь водитель уже не мог вывалиться на повороте, как он уже решил было сделать. Да и тросик впивался все сильнее. — Машина твоя?

— Моя.

— И записана на тебя?

— Да.

— Где ж столько денег взял, а, папаша?

— Квартиру продал.

— Напрасно… Квартиры нельзя продавать… Квартиры можно только покупать. А теперь видишь, как получается, ни квартиры, ни машины.

— Заткнись, Женя, — бросил сидевший рядом с водителем долговязый, пожилой, с серым, неживым каким-то цветом лица… Сказал негромко, не оглядываясь, но сзади сразу наступила тишина.

Машина миновала последний светофор, дорога сразу стала хуже, разбитая тяжелыми самосвалами, которые носились здесь чуть ли не круглые сутки — за лесом началось строительство нового поселка для «новых русских». Дома там строили кирпичные, трех-, четырехэтажные, с подвалами и мансардами, со смотровыми, банкетными площадками и башенками для винтовых лестниц. Поэтому требовались краны, бетономешалки, экскаваторы, бульдозеры. И хотя по дороге постоянно мчались грузовики с песком, щебнем, бетоном, люди здесь почти не встречались.

Город кончился, дачный пригород тоже остался позади. Впереди была только городская свалка. И водитель понял, куда едет, лишь когда впереди показался жиденький дымок, поднимающийся над горами мусора, и почувствовалась кисловатая вонь гниющих отходов.

— Может, договоримся, ребята? — спросил водитель.

— О чем? — спросил долговязый.

— Ну, все-таки…

— Мы уже обо всем договорились. Сказали ведь тебе, что не надо было квартиру продавать. Правильно сказали. Где у тебя документы на машину? Ты слышишь? Права, техпаспорт… Ну?

— В заднем кармане…

Долговязый сам полез в карман водителя и вынул тонкую пачку документов. Внимательно просмотрев их все, сунул себе в карман пиджака, на нем был явно великоватый полосатый пиджак. Впрочем, возможно, пиджак и не был слишком большим, но худоба этого человека делала всю его одежду вроде не по росту.

— Останови, — сказал он. — Вон там, возле деревьев.

— Ребята, — просипел посиневший от недостатка воздуха водитель, — любые бумаги подпишу… Все, что хотите… Не кончайте только… Мне еще детей на ноги ставить…

— Наливай, — чуть обернулся назад долговязый.

И тут же за спиной водителя раздалось легкое побулькивание. По звуку можно было догадаться, что наливали из бутылки в стакан. Долговязый, не глядя, сунул руку назад, взял стакан и протянул водителю.

— Пей, мужик.

— Что это?

— Пей, говорят. Если сердце хорошее, выживешь.

— А если плохое?

— Загнешься через пару часов.

— Ребята… — простонал водитель.

— Кончай причитать, — впервые повысил голос долговязый. Из кармана пиджака он вынул рукоятку, нажал медную кнопку. Раздался щелчок, и из болванки выскочило длинное прямое лезвие. — Выбирай, папаша… Хочешь, удавим, хочешь, горло тебе сейчас вспорю, как барану. Или пей.

Осторожно, будто уже в этом был какой-то вызов, водитель глянул в окно — вокруг не было ни души. Только на дальней стороне большого пологого оврага, превращенного в свалку, стоял самосвал с поднятым кузовом. Но и возле него тоже не было ни души. Долговязый заметил его взгляд, усмехнулся.

— Хорошее местечко мы выбрали, да?

— Что это? — спросил водитель, показывая глазами на мутноватую жидкость в стакане.

— Отключишься немного… Немного забудешь, кто ты есть и как тебя зовут… А потом ничего… Очухаешься. Смертельные случаи очень редки. У нас ведь не было смертельных случаев?

— От этой заразы не было, — отозвался тот же похохатывающий голос. — Не надо бы нам здесь стоять слишком долго, — добавил он. — Чего не бывает…

Водитель взял стакан, и по тому, как задрожала жидкость, можно было догадаться, в каком он состоянии. Потеряв терпение, долговязый, не очень-то стараясь быть осторожным, ткнул ножом в шею водителя. Из-под лезвия потекла тонкая струйка крови. Он нажал сильнее, и лезвие легко, даже как-то охотно погрузилось в потное тело водителя. А едва долговязый убрал нож, как сзади глумливый изо всей силы ударил водителя кулаком в ухо. И тут же последовал удар с другой стороны.

— Кончать его надо, — сказал долговязый.

И тогда водитель, не обращая внимания на кровь, которая заливала уже всю его грудь, заглянул в стакан и, подержав его еще несколько секунд на весу, поднес ко рту и залпом выпил до дна.

— Молодец, папаша, — сказал долговязый и, открыв дверь, вытолкнул водителя из машины. Тот упал на четвереньки, отполз в сторону и опрокинулся на спину.

— Может, добить?

— Сам дойдет, — ответил долговязый. — Поехали.

С заднего сиденья поднялся невысокий парень с темными прямыми волосами и пересел на место водителя. Он, кажется, за всю дорогу так и не проронил ни единого слова. По тому, как он завел машину, сдал назад, развернулся, в нем чувствовался хороший водитель. Прошло не более двух-трех минут, а машина уже миновала свалку, строящийся поселок и въехала на тихую улочку дачных домиков, построенных еще в те времена, когда действовали строгие ограничения на размеры домов, и потому все они были примерно одного размера.

Заросшая улочка вскоре кончилась, и машина въехала на площадь, окруженную пятиэтажными блочными домами. Вдоль домов по кругу были уложены трамвайные рельсы. «Девятка», доковыляв сюда из города, разворачивалась и шла в обратную сторону. Рельсы были почти не видны в траве, очерченный ими круг тоже зарос крапивой, лебедой.

Прижавшись к тротуару, машина остановилась.

— Всем все ясно, да? — спросил долговязый. — Вы двое, — он полуобернулся назад, — возвращайтесь в город на трамвае. Мы с Афганцем загоняем машину. Вопросы есть?

— Разбегаемся. — И двое парней тут же вышли из машины и направились к трамвайной остановке. Оба они выглядели какими-то мелковатыми, в чем-то похожими, хотя один был порывистым, или, точнее сказать, дергающимся, а второй — неторопливым, замедленным.

— Поехали, — скомандовал долговязый.

Машина снова въехала на зеленую улочку и метров через пятьсот остановилась. Долговязый открыл ворота. В глубине двора, в зарослях яблонь, просматривался гараж, сложенный из красного кирпича. Заперев ворота на улицу, долговязый открыл гараж, и машина въехала внутрь. Закрыв и эти ворота, повесив снаружи в приваренные петли тяжелый замок со стальным блестящим стержнем, долговязый отряхнул руки.

— Ну что? — спросил Афганец. — Вроде все нормально?

— Вроде… — Долговязый прошел к воротам на улицу, осмотрел их, проверил замок, а вернувшись в сад, присел к небольшому деревянному столику. Положив тяжелые, переплетенные венами руки на выгоревшие доски, он на какое-то время замер. Лицо его было покрыто редкими глубокими морщинами — две спускались от носа мимо рта, лоб тоже был морщинистым, да и шея выглядела жилистой. Вообще вид у него был изможденный, предельно усталый.

Второй парень, темноволосый, которого он назвал Афганцем, был гораздо моложе, пошустрее, но тоже молчаливый. Присев к столу, он откинулся спиной на ствол яблони и закрыл глаза. Видимо, не принято было у них радоваться удаче, обсуждать, болтать без умолку, перебирая подробности свершенного.

— Как ты думаешь, Петрович, — заговорил парень, — старик-то выживет?

— А кто его знает… Может, и выживет.

— Может и помереть?

— Это все могут, — усмехнулся Петрович, и морщины его чуть раздвинулись. Зубы у Петровича оказались длинными, желтыми, не то прокуренными, не то испорченными. Скорее прокуренными, все-таки крепкие были у него зубы. — Вобла хорошо сегодня сработал… Машину подобрал неплохую.

— Повезло, — откликнулся парень, не открывая глаз. Солнечные зайчики, пробиваясь сквозь листву, скользили по его лицу, по сложенным на груди рукам.

— Хорошая машина, — повторил Петрович, и в его словах прозвучала настойчивость, видимо, по-разному относились они к тому, кого назвали Воблой. — Смотайся в дом… Там в холодильнике что-то должно быть… Да, Коля, — остановил он поднявшегося парня, — в морозильник загляни.

Афганец вернулся минут через пять. В руке он держал бутылку водки, на горлышко был надет стакан, в другой руке болтался целлофановый пакет с просвечивающими изнутри помидорами и хлебом.

— А почему один стакан? — спросил Петрович.

— Не буду.

— Твое дело… Не хочется? — Петрович открыл бутылку, налил себе больше половины стакана.

— Нет… У меня другое.

— Травка?

— Кто к чему привык, — ответил Афганец и снова сел, опершись спиной о яблоню и закрыв глаза. Он не был ни кавказцем, ни мусульманином, нет, Афганец — это была его кличка. Темные волосы, смугловатая кожа, привычки, вынесенные из Афганистана, — все это и определило кличку.

Петрович выпил, отломил корочку хлеба, понюхал, глубоко вдохнув в себя воздух, так что, наверно, мелкие крошки хлеба тоже оказались втянутыми в нос. Потом разломил помидор и сунул половинку в рот.

— Машина, конечно, хорошая, — негромко проговорил Афганец. — Согласен, ничего машина… Хорошо сработал Вобла… И мы хорошо сработали… Мы вообще прилично работаем.

— Ну? И что из этого?

— Ты же знаешь, Петрович, к чему я клоню… На дядю работаем.

— Каждый делает свое дело.

— Конечно… Одни на дорогах жизнью рискуют, другие в кабинете кнопки телефонные нажимают…

— Разберемся, — негромко обронил Петрович и налил себе еще водки. — Разберемся.

— Я вот подумал… А может, мы того… Может, мы и не угоняли эту «девятку», а?

— Вобла доложит.

— А он нам нужен? — Легкая, расслабленная улыбка блуждала по губам Афганца, солнечные зайчики скользили по его закрытым глазам, и слова, казалось, были просты и необязательны. Но Петрович знал им цену, знал, насколько они опасны, услышь их кто-нибудь другой.

— Да, Вобла нам нужен.

— Жидковат он маленько… Трусоват.

— Пусть… Больше всего он рискует своей головой. Назад ему пути нет. Знаю, что он хитрожопый, вижу его насквозь. Не знаю, опускали ли его, но… У нас опущенные такие вот были.

— Сторонится он тебя. Чует. Что-то он в тебе чует, в глаза не смотрит…

— Вижу, Коля… Все вижу, — Петрович подпер голову руками, отчего морщины сделались еще глубже и расположились так, что лицо приняло выражение печальное и какое-то обиженное. Но Афганец уже знал, насколько ошибочно это впечатление. Петрович был один на этой земле, и его ничто не могло остановить, изменить принятое решение. Усталый, поникший вид изможденного работяги много раз выручал его, и Петрович знал, что не надо ему менять свою внешность, не надо наряжаться и хорохориться, не надо распрямлять плечи и горделиво вскидывать подбородок. Глупо все это, никчемно и недостойно.

— Маловато нас, — обронил Афганец.

— А сколько нас? — оживился Петрович. — Кто знает, сколько нас? Может, нас десять человек, может, все сто! Да я один могу такого шороху навести, что город на дыбы встанет! Один!

— Так-то оно так…

— Никто перед нами поперек дороги не стоит, никто! А появится — уберем! Уберем?

— Запросто, — улыбнулся, не открывая глаз, Афганец. — Всех уберем, как тех ребят в джипе… А их глаза разложим по баночкам и разошлем по родным адресам. Потом сделаем кучу денег и отнесем одному человеку. На́, дескать, живи, дорогой, радуйся.

— Разберемся, — проворчал Петрович. — Во всем разберемся. Только болтай поменьше.

— Я не болтаю, я делюсь.

— Поделился и заткнись. Слушай меня, Коля, и запомни мои слова… Деревья слышат, дом слышит, воздух слышит… Не произноси вслух ничего, чего не положено знать другим. Все слова, которые вслух произнес, у тебя на морде написаны. Они вот на этой листве отражаются, на солнечных зайчиках, на складках твоей рубахи! — Петрович впервые повысил голос. — Думаешь, что ты осторожный, хитрый, предусмотрительный… Ни фига! Если слово сказано, оно уже влияет на другие слова, на морду твою, на взгляд! Сидишь ты уже не так, стоишь ты не так, водку пьешь иначе! И люди это замечают. Не все, но те, кто имеет дело с кровью, смертью… Замечают. Мы все по ножу ходим, и никто не знает, сколько кому еще ходить. Сами ввязались в схватку, и отступать некуда. — Петрович налил в стакан водки из бутылки, принюхался, сморщился с отвращением. — До чего же гадкая водка! Где они ее брали?

— Возле трамвайной остановки, — улыбнулся Афганец. — Не нравится?

— Придется с этими киоскерами разобраться.

— Не надо с ними разбираться. Надо водку в центре брать, а не где попало.

— Тоже верно. — Петрович поднялся. — Пойду вздремну. Ты как?

— В саду лягу. — Афганец показал на раскладушку, стоявшую в тени. — Да, Петрович… А что с глазом? Вобла ничего не докладывал?

— Молчит. Но если что-то начнется, будет знать. Мимо него никак не пройдет. А ты говоришь, зачем Вобла… Вот затем и Вобла. Завербовали дурака, денег посулили, пусть служит.

— А нам не удалось ни одного духа завербовать.

— Потому и войну проиграли, — усмехнулся Петрович и направился к дому. И походка его тоже была усталой и какой-то безнадежной.

— Солдаты войны не проигрывают. Войны проигрывают полководцы, — сказал ему вслед Афганец.

— Утешайтесь, — обернулся с улыбкой Петрович. — А духов вам завербовать не удалось. А нам удается.

— Это не духи, это дерьмо.

— Лишь бы пользу приносило! — уже с крыльца крикнул Петрович.

— Каждый так думает, пока не поскользнется на этом самом дерьме!

— Смотри, куда ступаешь, — донеслись с веранды еле слышные слова Петровича.

«Вот и смотрю», — уже про себя пробормотал Афганец, да так и остался сидеть, прислонившись спиной к яблоне и запрокинув голову. Потом оттолкнулся от шершавого ствола, встал, прошелся по саду, осмотревшись по сторонам, вынул из какой-то щели в одежде непривычной формы нож — видимо, ножны были закреплены на бедре. Нож был достаточно длинный, сантиметров пятнадцать. Сорвав листок с яблони, он разрезал его пополам с торца. Нож прошел сквозь листок легко, не зацепившись ни за одно волоконце. Еще раз опасливо оглянувшись, Афганец снова спрятал нож, раздвинув штанину на бедре. Разрез он снова затянул вшитой «молнией». Похоже, о том, что у него есть это оружие, не знали даже самые близкие приятели.

— Так-то оно лучше, — пробормотал он. — Так-то оно спокойнее. Солдаты все-таки войн не проигрывают. А вы, умники, думайте. — И он направился к раскладушке, стоявшей под яблоней, в играющей солнечными зайчиками тени.

* * *

Когда на следующее утро Пафнутьев шел по коридору к своему кабинету, то невольно обратил внимание на нескольких человек, стоявших в углу у маленького столика. Они и в самом деле обращали на себя внимание — была в их облике какая-то независимость, может быть, даже вызов. Обычные посетители прокуратуры так себя не ведут. Когда Пафнутьев подошел к своей двери, один из них отделился и направился к нему.

— Здравствуйте. Павел Николаевич, — сказал подошедший и почтительно остановился в двух шагах.

— Здравствуйте, — Пафнутьев посмотрел ему в лицо и понял, что он никогда до этого с этим человеком не встречался. Это уже хорошо, подумал Пафнутьев и, справившись наконец с дверным замком, шагнул в кабинет. Но зацепился пиджаком за ручку двери, пошатнулся и, взмахнув рукой, невзначай оперся на незнакомца. И сразу догадался, что у того под мышкой спрятано что-то твердое, что-то выступающее. Нечто такое, что всем показывать нежелательно.

— Да, вы правы, — улыбнулся незнакомец. — Это пистолет. Я могу войти?

— Входите, если мне это ничем не угрожает.

— А если угрожает?

— Тогда лучше не входить.

— Нет, я все-таки войду.

Пафнутьев бросил на стоячую вешалку кепку, пиджак повесил на спинку жесткого кресла. После этого плотно уселся, положил руки на полированную поверхность стола и поднял голову.

— Присаживайтесь.

— Спасибо.

Человек, который так решительно вошел к нему, Пафнутьеву понравился. Не было в нем мелочной суеты, какой-то недостойной значительности или игры в значительность, он нисколько не смутился, когда Пафнутьев нащупал пистолет у него под мышкой. Во всем его поведении было спокойствие и твердое знание, чего он хочет. Такое настроение Пафнутьев чувствовал сразу.

— Меня зовут Сергей Семенович, — сказал незнакомец.

— Очень приятно. Один вопрос — вас действительно так зовут?

— Хм… Ну вы даете, Павел Николаевич… Нет, меня зовут иначе, немного иначе…

— Семен Сергеевич?

— Да.

— Слушаю вас внимательно, Семен Сергеевич.

— Первый раз в прокуратуре, — растерянно проговорил гость. — Не знаю, с чего начать.

— Ну, раз тропинку к нам протоптали, теперь будете здесь чаще.

— Что вы имеете в виду?

— Да ладно! — махнул рукой Пафнутьев. — Что там у вас? Выкладывайте. Уж и пошутить нельзя, в самом деле! Какие-то вы все немного испуганные.

— Кто все?

— Посетители.

— А… Значит, так. — Сергей Семенович или Семен Сергеевич вздохнул, посмотрел на Пафнутьева. — Значит, так, Павел Николаевич… Наших ребят три дня назад расстреляли в джипе. Слышали?

— Так это ваших ребят, значит… И что же?

— С нами поступили плохо. Мы этого не заслужили. Работали не совсем законно, но без крови. Вели себя пристойно.

— Я, конечно, понимаю условность такого определения.

— И я его понимаю. Вам, Павел Николаевич, мы работы не давали. Согласны?

— Руки не доходили! — рассмеялся Пафнутьев.

— Мы не возникали, Павел Николаевич, — настойчиво повторил гость. — И не намерены были делать это в будущем.

— А теперь? Какие ваши намерения теперь?

— У нас нет выбора.

— Хотите начать отстрел?

— А что остается?

Пафнутьев некоторое время молча рассматривал необычного гостя. Упитанный, гладко выбритый, грамотно, коротко постриженный, одет тоже неплохо — светлый костюм, белая рубашка, галстук песочного цвета и, естественно, рукоятка пистолета под мышкой. Отличительные признаки… Шрам над правой бровью… Наколка в виде кольца на правом безымянном пальце — этих подробностей Пафнутьев просто не мог не заметить. Зачем он пришел? Сообщить о том, что начинает отстрел конкурентов? Но зачем об этом знать ему, начальнику следственного отдела? Просят поддержки? Но ведь мы не можем отстреливать бандитов, мы обязаны их брать живьем…

— Вы хотите объединиться со мной в борьбе с этими беспредельщиками?

— После того, как нам нанесли столь чувствительный удар, мы можем и не задумываться о средствах, — ответил гость. — Согласны?

Пафнутьев промолчал.

Гость явно увиливал. Он не сказал ничего определенного, отвечает вопросами, уходит от прямого разговора. Или же он попросту боится сказать что-то определенное, или же никак не может решиться произнести, ради чего пришел.

— Прекрасная погода, не правда ли? — сказал Пафнутьев, глядя в окно. — С утра прошел дождь, теперь вот солнышко выглянуло… Вы не намокли, пока добирались сюда?

— Нет, мы на машине.

— Хорошая машина?

— Джип.

— О! — восхитился Пафнутьев. — У вас, оказывается, не один джип? А то, когда вы сказали, что ваш джип расстреляли, я сразу как-то опечалился, посочувствовал… Как же, думаю, ребята будут теперь по городу перемещаться… Представляете? А теперь, когда вы сказали, что есть еще один джип, я сразу успокоился и про себя подумал, что теперь-то вы уж точно не пропадете. Какой национальности оставшийся джип?

— Японской, — ответил гость в некотором замешательстве. Он не понял ни слова из сказанного Пафнутьевым о погоде, о переживаниях и мучительно пытался сообразить, что стоит за всем этим словесным потоком.

— Японец? — восхитился Пафнутьев. — Это просто здорово! Какого цвета?

— Темно-зеленый.

— И все колеса ведущие?

— Все до одного.

— У меня нет такой машины. И никогда не будет.

— Почему же, — улыбнулся гость, уловив в словах Пафнутьева скрытый смысл. — Будет. И для этого достаточно сказать… Да, дескать, хочу джип.

— Не хочу. — Пафнутьев решительно покачал головой. — И не уговаривайте! Нет-нет-нет! Чтобы я владел японским темно-зеленым джипом со всеми четырьмя ведущими колесами?! Ни за что!

— Мне показалось, что вы… Вроде как не против…

— Я?! — Пафнутьев откинулся на спинку кресла. — Намекнул?! Нет, что вы! Для намеков надо иметь ум тонкий, изощренный, сообразительный, ум, способный просчитывать варианты на несколько ходов вперед! А я… Мой ум прост, примитивен, прямолинеен. Что вижу, то и пою. Если вы со мной согласны, что погода сегодня хорошая, я тем и счастлив. Со мной редко кто соглашается. Вот вы согласились, и мне уже приятно. Очень рад был повидать вас, познакомиться… Вы производите впечатление хорошего, порядочного человека. Если что понадобится, заходите, всегда буду рад. Только позвоните предварительно, чтобы я успел разбросать текучку и отдаться вам полностью и без остатка. Всего доброго! — Пафнутьев радушно протянул руку.

Но он недооценил своего собеседника. Пафнутьев ожидал растерянность, смущение, но ничего подобного не увидел — гость улыбался понимающе и спокойно.

— Сядьте, пожалуйста, со мной это бывает… Я не знаю банды, которая возникла на подведомственной вам территории. Но если они ведут себя так, я делаю вывод — беспредельщики. Никакие беспредельщики не могут действовать слишком долго. Они обречены. Они скорее всего взорвутся сами, изнутри.

— Очень даже может быть, — кивнул Пафнутьев. — Но могут пройти годы, пока произойдет предсказанный вами взрыв.

— Я не знаю о них ничего. Возможно, прибыл какой-то крутой авторитет и решил заявить о себе. Возможно, недоразумение, хотя это маловероятно. Помимо ребят, расстрелянных в джипе, пропал еще один наш человек, возможно, его похитили…

— Фамилия?

— Видите ли, мне бы не хотелось…

— Фамилия? — твердо повторил Пафнутьев.

— Левтов.

— Его нет. Среди живых его нет.

— Вы уверены?

— Да, — кивнул Пафнутьев. — Мы его найдем, или вы его найдете… Но… Он мертв.

— Вот, значит, как. — Гость помолчал некоторое время, привыкая к новости, которую сообщил Пафнутьев. — Ну что ж, пусть. Но мы не сдаемся, Павел Николаевич. Будем работать. Не откажемся и от вашей помощи.

— Я тоже не откажусь.

— На это я и надеялся. Есть такой адвокат… Илья Ильич Огородников. Запомнили? Если ему зажать яйца дверью, он расскажет много интересного. Он выходил на нас от имени этой банды.

— А почему бы вам самим не заняться? Я ничего не могу зажать дверью, но вы-то можете?

— Если честно… Нет сил. Требуется время на перегруппировку. И потом… Мы не знаем, кто за ним, сколько за ним, кто он есть на самом деле. Нас и было немного, а стало еще меньше. Если подтвердится, что нет и Левтова…

— Уже подтвердилось.

— Вы так уверенно об этом говорите… У вас есть труп?

— Нет. Я не могу всего сказать, но здесь вы можете верить. Мне незачем пудрить мозги. Вы поделились, я поделился… Возможно, и в будущем сможете кое-что подкинуть… В долгу не останусь.

— Значит, и Костю хлопнули, — с неподдельной печалью проговорил гость. — Ну что ж, пусть так… Это придаст нам сил. — Гость поднялся. — Я могу вам звонить?

— Да, вполне.

— Вы уверены в своей команде? В этом здании? В вашем ведомстве?

— Да. — Пафнутьев помолчал, повертел в воздухе растопыренной ладонью. — В пределах возможного.

— Про вашу контору мне ничего не известно, но есть основания полагать, что в милиции у этих новеньких завелся свой человек.

— Вы уже к ним обращались?

— Можно и так сказать… Запустили утку… Или, как сейчас говорят, вирус… Решили проверить… Как видите, не отказываемся от контактов с правоохранительными органами.

— Так что утка? — спросил Пафнутьев почти безразлично.

— Крякнула.

— Выходили на Шаланду?

— Не так чтобы впрямую. — Гость помялся, ему, видимо, стоило усилий сдержать себя.

— Так, — кивнул Пафнутьев. — Ну, что ж… Телефончик не оставите? Или адресок? — Пафнутьев улыбнулся, понимая, что просьба его невыполнима.

— Позже, Павел Николаевич. — Гость тоже улыбнулся, уже от двери. — Мы немного узнаем друг друга, проникнемся доверием… Чего не бывает в жизни. Глядишь, вам все-таки приглянется темно-зеленый джип японской национальности, а?

— Как знать, как знать. — Не поднимаясь из кресла, Пафнутьев прощально помахал рукой утреннему гостю. Потом взял ручку и написал на листке отрывного календаря: «Илья Ильич Огородников, адвокат». — И за то спасибо, — пробормотал он.

* * *

Прошли, миновали времена, когда Шаланда мог сидеть за столом и на пыльной его поверхности рисовать пальцем замысловатые узоры, изображая внутреннее свое состояние — от подавленного, смятенного до восторженно-агрессивного. Перебравшись в кабинет городского начальника, он похудел, стал порывистее, проще говоря, непоседливее. И вовсе не потому, что изменился его характер, ничуть, изменилась криминальная обстановка, и уже не оставалось времени сидеть за столом и водить пальцем по пыли.

Да какая пыль!

По его столу за день проносилось такое количество документов, протоколов, фотографий и прочих криминальных бумаг, что там не то что пыль, там скоро могло вообще исчезнуть лакированное покрытие.

А вот обидчивость в нем осталась, обидчивость и постоянная подозрительность — не разыгрывают ли его, не пытаются ли выставить смешно и позорно. Поэтому доклады и донесения Шаланда выслушивал, как и прежде, внимательно, даже настороженно. И к посторонним присматривался как бы с сомнением, даже к тем, кого знал годы и годы.

— Привет, Шаланда! — радостно приветствовал его Пафнутьев, распахивая дверь и широко перешагивая через порог.

— А ты кто такой будешь? — хмуро спросил Шаланда, отрываясь от бумаг.

— Пафнутьев моя фамилия! Пал Николаичем зовут! В прокуратуре служу.

— Тогда входи, — улыбнулся Шаланда, приподнялся, пожал руку Пафнутьеву, приглашающе махнул в сторону приставного столика. — Все веселишься?

— А жизнь-то какая! Как же мне не веселиться, не балдеть от разных дел! В нашем городе начался откровенный беспредел! Слышал такую песню?

— Да ладно тебе… Чего пришел? — Шаланда исподлобья посмотрел на Пафнутьева, нехотя, с сожалением сложил бумаги в папочку, сдвинул ее на край стола. — Опять что-то не так?

— Да нет, все путем, все идет как надо… Зашел вот поговорить, на тебя посмотреть, себя показать… Вдруг, думаю, уж и забыл, как я выгляжу, а?

— Помню, как ты выглядишь, хорошо помню. А поговорить… Хуже времени ты не нашел? Самый разгар, суета, беготня… Некстати, Паша, боюсь, некстати.

— Прогонишь?

— Прогнать не прогоню, но и сильно радоваться тоже не буду.

— Меня это вполне устраивает. Можешь не радоваться, только не прогоняй. Полчаса выдержишь?

— С трудом, — честно признался Шаланда.

— Пусть так, меня и это устраивает.

— Ох и хитрый ты, Пафнутьев, ох и хитрый! — покрутил головой Шаланда. — Смотрю на тебя и думаю — неужели есть на свете люди, чтоб хитрее были?

— Что ты, что ты! Мне до тебя топать и топать! — Пафнутьев приложил руку к груди.

— Точно? — простодушно обрадовался Шаланда. — А мне кажется, что и дурноватый я, и недалекий какой-то, и все, кому не лень, ездят на мне, а?

— Брось, Жора! — махнул рукой Пафнутьев. — Ты и сам понимаешь, что это не так. Значит, слушай меня… Секретарша знает, что я здесь.

— Конечно, ты же мимо нее прошел.

— Дай ей такую команду… Пусть все, кто хочет, заходят к тебе прямо сейчас. Твои сотрудники. По любому вопросу. Повторяю — по любому вопросу пусть к тебе свободно заходят. Только она должна их предупреждать… Так, дескать, и так, там у него, у тебя то есть, Пафнутьев из прокуратуры, но можешь зайти, заходи, только не очень долго.

— А зачем все это? — Шаланда приник грудью к столу и внимательно уставился в глаза Пафнутьеву.

— Не хочу мешать твоему производственному процессу.

— Врешь! — убежденно крякнул Шаланда. — По глазам вижу, что врешь!

— Конечно, — легко согласился Пафнутьев. — Давай договоримся… Сделаем, как я тебя прошу, а перед уходом все выложу без утайки. Заметано? Когда зайдет твой человек, ты спокойно решаешь вопрос, с которым он пришел. На меня ноль внимания. Уйдет, мы снова с тобой начинаем обмениваться важными мнениями о криминальной жизни города. Ты одно говоришь, я другое, с другой колокольни… Ну?

— Ох, Пафнутьев, какой же ты хитрый… Мне иногда страшно становится, понимаешь, страшно? — обернулся Шаланда уже от двери.

Он вышел, с минуту его не было, видимо, давал указания секретарше. Конечно, Пафнутьев хотел бы при этом присутствовать, хотел бы убедиться, что Шаланда произносит именно те слова, которые требовалось, но не решился. Хорошо уже то, что тот разрешил провести этот маленький эксперимент в собственном кабинете.

Шаланда вернулся, сел на свой стул, жалобно пискнувший под его массой, и уставился в лицо Пафнутьеву, словно хотел что-то прочитать по его глазам.

— Скажи, меня знают в твоей конторе? — спросил Пафнутьев.

— Да тебя здесь каждая собака знает! Уже все управление в курсе, что пришел Пафнутьев по чрезвычайно важному делу. Поскольку Пафнутьев другими делами не занимается, — съязвил, как сумел, Шаланда.

— Ты сказал секретарше, что готов принять кого угодно по любому вопросу, как служебному, так и личному?

— Да уж сообразил!

— Молодец. Умница. В таком случае мы можем спокойно, без помех поговорить.

— О чем? — спросил Шаланда, всем своим видом показывая, как он страдает, как невыносимо ему заниматься болтовней пустой и никчемной.

— Что с тем джипом, который был расстрелян на окраине города три дня назад? Твои ребята что-нибудь выяснили?

Ответить Шаланда не успел — дверь в кабинет приоткрылась, и заглянул человек в форме. Он помолчал, ожидая, пока начальство повернется к нему, увидит его, узнает и примет решение.

— Входи, — сказал Шаланда. — Что у тебя?

— Талоны на бензин… Заправляться надо иногда… Подпишите вот здесь. — Капитан положил бумагу на стол.

— Так что с этим джипом? — напомнил Пафнутьев. — Там что, ни одного живого не осталось?

— Ни единого! — весело откликнулся вошедший капитан. — Я как раз был там… Люди они всегда люди, но те четверо… Бандю-ю-ю-ги. После них гильз на асфальте… Как гальки на пляже! Полный рожок выпустили.

— Автомат там же валялся?

— Нет, не было автомата, не было. — Вошедший взял подписанную бумажку, всмотрелся — все ли правильно на ней оформлено, и пошел к двери, полагая, видимо, что, если он нужен, его задержат.

— Что из этого следует?

— Из этого следует, Павел Николаевич, — вмешался Шаланда, почувствовав себя уязвленным оттого, что разговор идет без него, — из этого следует, что если это были и профессионалы, то не очень высокого класса, не очень. Пожлобились автомат выбросить.

— Значит, он им еще пригодится, — пробормотал Пафнутьев, провожая взглядом посетителя.

Когда дверь за ним закрылась, Шаланда некоторое время насмешливо смотрел на гостя.

— Ну, побывал у меня человек, подписал я ему требование на талоны, дальше что?

— Ничего, — беззаботно передернул плечами Пафнутьев. — Продолжаем нашу приятную беседу. Кстати, кто это был?

— Автохозяйством командует. Капитан Кротов.

— Очень приятный человек, — похвалил Пафнутьев. — Так что с джипом? Никаких следов, зацепок, подозрений, никаких анонимных звонков от бдительных граждан?

— Понимаешь, какое дело, — Шаланда покряхтел, пытаясь сосредоточиться. — Джип каждый день подъезжал к этому месту и останавливался почти на одной и той же точке. Рядом с водочным магазином. Видимо, эти ребята брали с директора дань. Поэтому убийцы знали, где нужно подстеречь…

— Можно? — заглянул в дверь еще один посетитель, тоже капитан, как успел заметить Пафнутьев.

— Входи, — с легким раздражением кивнул Шаланда.

— Кротов сказал, что вы интересуетесь джипом, а я как раз им занимался… Вдруг, думаю, ко мне будут вопросы. — Капитан остановился у двери, ожидая решения Шаланды. Его глаза были спокойны, и он, похоже, с равным бы удовольствием и ответил на вопросы, и вышел за дверь. Горделивая осанка, вскинутая голова, из-за чего у него как бы сам по себе возникал второй подбородок, делали его похожим на суслика, стоящего на задних лапках и озирающего окрестности.

— Нападающие не оставили никаких следов? — спросил Пафнутьев.

— Кроме гильз, ничего. Они и не приближались к джипу.

— Стрелял один?

— Да, но были еще несколько, они вроде как на подхвате стояли.

— Как же сумел один человек, не приближаясь к джипу, расстрелять четверых?

— Стрелять он начал, когда те только подходили к машине. Они уже полуживыми заползли внутрь… Трое, во всяком случае. Один остался на асфальте.

— Убийцы уехали?

— Нет, дворами ушли. А уже там, возможно, сели в машину. Но с места преступления ушли через двор, — повторил большеглазый капитан, все еще стоя у двери. Он сделал один лишь шаг к начальственному столу и остановился на почтительном расстоянии. — А что, есть новые данные?

— Есть, — кивнул Пафнутьев. — Они были в масках?

— Какие-то колпаки с прорезями… Так что, вышли на них?

— Вышли, — кивнул Пафнутьев. — У меня больше нет вопросов.

— Идите, — сказал Шаланда.

— Если понадоблюсь, буду у себя. Там есть еще кое-какие подробности.

— Какие? — быстро спросил Пафнутьев.

— Если это важно… Я принесу дело, и мы можем поговорить подробно? — не то спросил, не то предложил капитан.

— Чуть попозже, — сказал Пафнутьев. — Чуть попозже, — повторил он с видом сонным и вялым. Сразу было видно, что дело это ему надоело до чертиков, и если он им интересуется, то только по опостылевшей обязанности.

— Спасибо, Вобликов, — сказал Шаланда удаляющемуся капитану. — Хороший работник, — сказал он, когда дверь за ним закрылась. — Цепкий.

— Давно он у тебя? — скучающе спросил Пафнутьев.

— Года три его знаю… Так что, продолжим?

И они продолжали обсуждать подробности бандитской разборки на окраине города, происшедшей несколько дней назад. Или Шаланда об этом происшествии знал больше, или же Пафнутьев притворялся, что многое слышит впервые, но, как бы там ни было, оба чувствовали, что обсудили дело не зря, многое стало ясно, как это обычно и бывает, когда вещи называются своими именами. Пусть не выяснилось ничего нового, но слово, произнесенное вслух, обладает некоей физической силой, и те подробности, которые для того же Шаланды были неопределенными, недоказанными, теперь стояли перед ним явственно и зримо. Он был даже благодарен Пафнутьеву за то, что тот навязался с этим разговором. Но признать, а тем более открыто сказать об этом старому своему соратнику Шаланда не мог, иначе это был бы не Шаланда.

Все это время продолжали заглядывать сотрудники с самыми разными вопросами — что-то нужно было подписать, в чем-то хотели получить согласие начальства, кто-то просто решил убедиться, что никуда ему не нужно нестись, никого не нужно хватать.

Несколько раз Шаланда поднимал трубку — когда заглядывала секретарша и молча указывала на телефон. Секретарша у Шаланды была полная, завитая, белокурая, с высокой грудью. На начальство смотрела с какой-то трепетностью, даже польщенностью, будто и не надеялась, что Шаланда возьмет трубку, когда она попросит его об этом.

Разговор отнял у Шаланды и Пафнутьева часа полтора, не меньше. Но ни один сотрудник, при котором они неизменно продолжали обсуждать происшествие, не вмешался в разговор, не задал ни единого вопроса. Вообще никто не проявил интереса к тому, что обсуждал их начальник с гостем из прокуратуры. Это был признак хорошего служебного тона, хорошей милицейской школы, и Пафнутьев, не скупясь, отметил вышколенность подчиненных, их неподдельное уважение к руководству, но подал свое замечание так, будто все было результатом неустанной работы самого Шаланды. Тот покраснел от удовольствия, прямо-таки зарделся. Что делать, тщеславным был Шаланда, любил, когда его хвалят, тем более что, честно говоря, хвалили его гораздо реже, чем он того заслуживал.

— Легко тебе, я смотрю, работается! — воскликнул Пафнутьев.

— С чего ты взял? — начал сразу обижаться Шаланда.

— Отличные сотрудники! Деловые, грамотные, немногословные… Видят, что в кабинете чужой человек, ни тебе лишнего вопроса, ни внутренней проблемы, ни жалобы друг на друга… Это же не легко далось, а?

— Пришлось поработать. — Шаланда откинулся в кресле и снисходительно посмотрел на Пафнутьева.

— Вот смотри — обсуждаем убийство, от которого содрогнулся город, и ни один не вмешался в разговор, хотя, я уверен, многие твои подчиненные могли бы кое-что добавить.

— Ты же не просил об этом!

— Да! — воскликнул Пафнутьев. — Но какая тактичность, сдержанность! Представляешь, я просто ошарашен! Если бы мы с тобой затеяли такой же разговор у меня, не поверишь, полпрокуратуры набилось бы в кабинет и каждый вякал бы все, что знает и чего не знает! Бардак, понял? Полный бардак!

— Ты уж сам разбирайся со своими, — благодушно заметил Шаланда, жалея бестолкового Пафнутьева.

— Один только заглянул — не нужен ли, не хотят ли чего у него спросить… Этот, как его…

— Вобликов, — подсказал Шаланда. — Но он занимался этим делом, он действительно может кое-что прояснить.

— Руководил группой?

— Нет. — Шаланда махнул рукой, отметая такое предложение. — Был в группе. А руководил другой, майор Звягинцев.

— Что же он не зашел?

— А я его не вызывал.

— Вообще-то да, — согласился Пафнутьев.

— А что, пригласить? — Рука Шаланды потянулась к кнопке звонка, укрепленной на тумбочке стола.

— Нет, сейчас не надо, может быть, чуть попозже, чуть попозже… Как-нибудь в другой раз. Ты мне здорово помог, Жора. — Пафнутьев поднялся, с подчеркнутым уважением пожал Шаланде большую горячую ладонь. — Пойду. Дело к обеду, надо быть на месте. — Он продолжал произносить какие-то необязательные, пустоватые, в общем-то, слова с единственной целью — успеть попрощаться до того, как Шаланда спросит, зачем же приходил, зачем понадобилась вся эта комедия с секретаршей, с посетителями, разговорами при них.

— Будь здоров! — прогудел Шаланда уже возле самой двери и дружески похлопал Пафнутьева по плечу. Дескать, хороший ты парень, Пафнутьев, да и я ничего, хорошо к тебе отношусь и всегда помогу, когда тяжело станет, выручу, а то и, чего не бывает, спасу.

Пафнутьев вышел, плотно закрыл за собой дверь, махнул рукой секретарше, а оказавшись в коридоре, не глядя по сторонам, полубегом заторопился к лифтовой площадке. Он все еще опасался, что Шаланда вспомнит о начале их разговора, бросится за ним следом, зазовет обратно и все это будет тягостно и неловко.

Уже когда лифт остановился на площадке, когда распахнулись двери и Пафнутьев привычно оглянулся — не надо ли кого пропустить впереди себя, он наткнулся на настороженный взгляд капитана, который рассказал столько нового о преступлении на окраине.

Да, похоже, Вобликов поджидал его в коридоре — вдруг гость из прокуратуры захочет поговорить с ним подробнее, вдруг сообщит что-то интересное. Но Пафнутьев успел лишь приветственно махнуть ему рукой из кабинки лифта, и двери тут же захлопнулись.

«Действительно цепкий, — подумал Пафнутьев озадаченно. — Похоже, очень ценный работник».

Он уже не видел, как Шаланда, спохватившись, выбежал из кабинета в приемную, потом в широкий коридор управления, чтобы успеть остановить Пафнутьева, но не успел. Когда он подошел к лифтовой площадке, то увидел лишь мелькание убывающих цифр на табло — Пафнутьев был уже на первом этаже.

— Догнать? — с готовностью предложил Вобликов.

— Далеко не уйдет, — мрачно пошутил Шаланда и, тяжело ступая по ковровой дорожке, вернулся в кабинет. — Ах ты, плут поганый, — бормотал он, усаживаясь за стол. — Перехитрил все-таки… Что же ему надо было, а? Чего же хотел этот пройдоха прокурорский?

* * *

Едва Пафнутьев вошел в свой кабинет, как раздался телефонный звонок. Наверное, это были его пафнутьевские заблуждения, пафнутьевские фантазии, но ему частенько казалось, что всего лишь по телефонному звонку, по дребезжанию встроенного в аппарат колокольчика он может определить тон будущего разговора и даже догадаться, кто звонит. Это была мистика, ощущения на грани чего-то потустороннего, но Пафнутьеву нравилось так думать о своих способностях, и он не торопился отказываться от этих заблуждений. Тем более что частенько его мистические прозрения оправдывались, и каждый раз в таких случаях он радовался, как ребенок, и не скрывал своей радости.

И сейчас вот, едва подняв трубку, не дожидаясь, пока кто-то там, на другом конце провода, подаст голос, заорал:

— Рад слышать тебя, Шаланда!

И в ответ услышал тяжелую, напряженную тишину.

— Ну? — поторопил собеседника Пафнутьев. — Ну? Есть там кто-нибудь?

— Как ты догадался, что это я звоню? — настороженно спросил Шаланда. — У тебя что, определитель номера стоит?

— Если у меня что-то и стоит, то не определитель! — рассмеялся Пафнутьев. Его предвидение опять оправдалось, и он был откровенно счастлив. — Ты знаешь, какой у меня телефон — завхоз на складе нашел, пауков вытряхнул, дохлую мышь из трубки по частям вытащил и мне на стол поставил.

— Зачем приходил?

— Как?! — вскричал Пафнутьев. — Да мы же с тобой битых два часа обсуждали особо опасное преступление, случившееся в нашем любимом городе три дня назад, когда неизвестные преступники из автоматического огнестрельного оружия…

— Паша!

— Ну?

— Заткнись. Так что, не скажешь?

— Скажу. Но чуть позже, чуть попозже.

— А сейчас не желаешь? — Шаланда был любопытен и нетерпелив, как ребенок, которому пообещали игрушку, но день рождения будет только завтра, а игрушку ему хочется уже сегодня.

— Не могу. Я тем самым толкну тебя на рискованные и необдуманные действия. У меня одна только просьба — о нашем сговоре в твоем кабинете никому ни слова. Самым надежным и цепким твоим сотрудникам — ни слова!

Прокололся Пафнутьев и сразу, в ту же секунду, понял, что прокололся. И крякнул с досады, и чертыхнулся, и застонал от бессилия, невозможности что-либо исправить. Не надо бы ему, не надо бы произносить слово «цепкий» — совсем недавно именно это слово прозвучало в устах самого Шаланды, когда тот говорил о Вобликове. По молчанию в трубке Пафнутьев понял — подсек его Шаланда, догадался, и заворочалось что-то в его громоздкой душе, напряглось.

— И самым цепким, говоришь, тоже не надо? — медленно проговорил Шаланда.

— Я же сказал — никому.

— Иначе — утечка? — продолжал соображать Шаланда, тяжело, но в правильном, в правильном направлении, и Пафнутьев с сожалением это сознавал. Что делать, прокололся.

— Хочу попросить, Шаланда, еще об одном важном деле, чрезвычайно важном. — Хитрый Пафнутьев знал, чем сбить Шаланду с мысли.

— Ну?

— Меня интересуют самые малые нарушения законности и правопорядка, самые невинные преступления, не говоря уже об особо опасных, которые будут происходить в районе тупика девятого номера трамвая. Там недалеко городская свалка, но она вскоре закрывается, поскольку «новые русские» облюбовали рядом неплохую рощицу с лесными озерами.

— А что там?

— Чует сердце, — горько сказал Пафнутьев. — Болит по ночам, давит в груди… И каждый раз перед мысленным взором возникает тупик девятого номера трамвая. Представляешь?

— Нашли там сегодня человека…

— Труп?

— Почти. Еле дышит. Нахлебался какой-то гадости.

— Сам или помогли?

— Если выживет, я у него спрошу. Мои ребята установили личность… Некий Калашников Федор Петрович. Больше полсотни мужику. Связался с его родственниками… Вчера у него была машина, совсем новая… А сегодня при смерти… Если и выживет, как сказали врачи, немного он вспомнит из своей жизни…

— В тупике девятого? — механически повторил Пафнутьев.

— Между свалкой и «новыми русскими» есть лесок… Вот в этом леске, на обочине… В траве…

— А сейчас этот Калашников в больнице?

— В городской. Позвони своему Овсову, он тебе все доложит. Заодно нальет, если попросишь, — усмехнулся Шаланда и положил трубку.

Странными и непредсказуемыми бывают извивы и перемены человеческого настроения. Пафнутьев мог, мог все-таки без больших душевных колебаний и сожалений выпить где угодно, далеко не всегда даже спрашивая, что ему наливают. Конечно, была в этом и природная хитрость, поскольку так уж сложилось, что человек, согласившийся выпить в новой компании, становился как бы своим, и люди готовы были доверчиво или, скажем, гораздо доверчивее, нежели до этого, отвечать на самые неуместные его вопросы. Он уже свой, он не продаст так нагло и подло, как это наверняка сделает человек, который пренебрег предложением выпить стаканчик-второй.

А потом, как ни странно это покажется для его профессии, была в Пафнутьеве какая-то расположенность к людям, и это сразу чувствовалось. Не только из сатанинского лукавства он мог пить с незнакомым человеком, вовсе нет, он много раз ловил себя на том, что ему просто хочется выпить с этим вот мужиком, которого видит первый и последний раз в жизни.

Все это так, все так…

Но какая-то неуправляемая волна гнева, злости, обиды накатывала на него после самых милых, можно сказать, слов — когда именно этой слабостью его и попрекали. Даже не то чтобы попрекали, а напоминали о ней, может быть, даже сочувствующе, дружески, с усмешкой, может быть, даже с одобрением, но напоминали. Вот сказал только что Шаланда, что, дескать, нальет тебе Овсов, если попросишь, и Пафнутьев окаменел от обиды. Шаланда давно уже занялся своими делами, давно уже из пафнутьевской трубки неслись частые короткие гудки, а он все еще сидел неподвижно, и кулак его, лежавший на столе, побелел от напряжения.

Пафнутьев глубоко вздохнул, будто решаясь на что-то неприятное, но необходимое, нажал кнопку телефона, дождался непрерывного гудка и набрал номер.

— Слушай, Шаланда… Овсов мне нальет, даже если я у него и просить не буду, нальет всего, что у него найдется в тумбочке. А тебе, Шаланда, он не нальет, даже если ты в его кабинет войдешь на коленях или на своем брюхе вползешь, понял? И единственное, чего ты, Шаланда, можешь от него дождаться, так это нашатырного спирта под нос. И не только от Овсова. Понял? Спрашиваю, понял?

— Понял…

— Тогда будь здоров. — И Пафнутьев положил трубку.

Звонок раздался минуты через три — именно столько времени понадобилось Шаланде, чтобы прийти в себя и понять, что произошло.

— Паша, — сказал он негромко, — ты не имей на меня зуб, ладно? Я исправлюсь.

— Ох, Шаланда, — выдохнул Пафнутьев и почувствовал — отпустило, отпустило. И только по одному этому выдоху понял Шаланда, что прощен. — Проехали, Жора.

Пришел Андрей с длинным списком машин, которые вчера подъезжали к конторе Сысцова. Напротив каждой стояла фирма, которой принадлежала машина, и даже номер телефона. Все они были известны, все зарегистрированы. Были и частные машины, они тоже принадлежали людям, установить которых было нетрудно, — фирмачи, банкиры, оптовики.

Но, просматривая записи телефонных разговоров, которые вел за вчерашний день Сысцов, Пафнутьев наткнулся на коротенький перебрех, который сразу привлек его внимание. Выловить из вороха именно эту запись было нетрудно. Когда речь шла о суммах, тоннах, поставках, Пафнутьев эти записи сразу откладывал в сторону, это были деловые звонки. Он искал разговор или откровенно угрожающий, или же затаенно ласковый, с неопределенными намеками, со странными напоминаниями о чем-то известном только собеседникам, о чем вслух при посторонних они сказать не могут. Вот такая запись и обнаружилась в потоке слов, которые произнес вчера Сысцов, которые ему пришлось услышать…

« — Здравствуйте, Иван Иванович… Вы меня узнаете?

— Простите…

— Меня зовут Илья Ильич. Имя достаточно простое, но в то же время и редкое. Обычно меня запоминают.

— Что вы хотите?

— Прошлый раз мы с вами об этом говорили… Я представляю интересы моих клиентов… Я адвокат, с вашего позволения.

— Адвокатом вы стали и без моего позволения.

— Так что мне передать моим клиентам?

— Я готов с ними встретиться.

— Видите ли, им бы этого не хотелось…

— Откуда же мне тогда знать, что вы представляете их интересы, а не свои собственные?

— Простите, Иван Иванович, но это не должно вас интересовать. Это, дорогой Иван Иванович, не ваше дело.

— Значит, так, уважаемый… Что является моим делом, куда мне нос совать не следует, это буду решать я сам, и больше никто. Все, что касается взаимоотношений с вашими так называемыми клиентами, мы будем решать с ними, а не с вами. Вы же, как я понимаю, их только представляете, и не более того. Я правильно понимаю сложившееся положение?

— Не совсем, дорогой, не совсем. Дело в том, что я являюсь единственным человеком, с кем вы будете иметь дело и в будущем. Только я, и никто, кроме меня. Мы подумали, посоветовались и решили, что так будет гораздо удобнее, гораздо безопаснее для всех нас.

— А может быть, вы вообще никого не представляете, кроме самого себя?

— Зачем вам об этом думать, Иван Иванович? Прошлый раз я передал небольшой сувенир, полагая, что вы правильно поймете его назначение… Вы его храните? Надеюсь, он еще у вас? Берегите его, я проверю. Он будет хранить вас от всевозможных напастей. Знаете, в городе сейчас неспокойно, вы слышали, что случилось с пассажирами зеленого джипа на окраине города? Кошмар какой-то… Кстати, если задумаетесь об этой истории, то получите ответы на многие сегодняшние свои вопросы и сомнения… О том, представляю ли я кого-нибудь или только самого себя.

— Хорошо… Пусть будет по-вашему. Я готов встретиться с вами хоть сейчас.

— Это уже лучше, но требует некоторого обдумывания и некоторой подготовки. Я позвоню вам в ближайшее время. Всего доброго, дорогой Иван Иванович».

Пафнутьев прочитал текст один раз, второй, третий.

— Вот такие, брат, дела, — пробормотал он, тяжело нависая над столом.

Некоторые выводы напрашивались сами собой. Первое, что он отметил, — достойное поведение Сысцова. Он, конечно, мастер и в разговоре явно переигрывал своего противника, несколько раз попросту загонял того в угол, и Илье Ильичу ничего не оставалось, как перейти к откровенным угрозам. Хватка у Сысцова сохранилась прежняя. И звериного чутья, ощущения слабых мест противника ему не занимать. В коротком, на полторы страницы разговоре все это проявилось в полной мере.

Теперь Илья Ильич…

Он действительно адвокат или ловкий бандюга, начитавшийся газет, которые переполнены такими же вот случаями? Нет, разговор он вел весьма ловко, из сложных положений уходил почти без потерь, пригвоздить его Сысцову не удалось. Это надо признать. Но когда ему стало совсем неуютно, выложил козыри — глаз в баночке и расстрел зеленого джипа. Никого не назвал, ни на кого не сослался, несмотря на мощный напор Сысцова, позиций своих не покинул, линию свою довел до конца. И разговор закончил неожиданно быстро на случай, если его попытаются засечь, если прослушивают… Звонил, конечно, из автомата, при нынешней оснащенности определителями номера, которыми обзавелась чуть ли не каждая контора, чуть ли не каждый третий гражданин новой России, это разумно. Судя по служебным пометкам, да, действительно, звонил из автомата в центре города.

Пафнутьев еще и еще раз вчитывался в текст разговора, потом взгляд его скользнул по столу, по бумагам, скопившимся за день, и нащупал наконец настольный календарь. И только тогда он увидел на листке написанные его собственной рукой сегодня же слова «Илья Ильич Огородников, адвокат».

Да, конечно, как он мог забыть — ведь приходили же ребята из расстрелянной банды и сказали открытым текстом — Илья Ильич Огородников имеет к происшедшим событиям прямое отношение. Они не были уверены и сейчас ни в чем не уверены, они в шоке после того, как была уничтожена добрая их половина. И к этому Илюше боятся приблизиться — если с ним хоть что-нибудь случится, сразу будет видно, кто приложил руку. Поэтому и пытались натравить на него Пафнутьева, справедливо рассудив, что у государства сил для этого гораздо больше.

— Не пора ли нам познакомиться, дорогой Илья Ильич, — вслух проговорил Пафнутьев. — Имя у тебя, как ты говоришь, достаточно простое, но в то же время редкое…

Рука Пафнутьева как бы сама собой потянулась к телефону, но тут же обессиленно легла на стол — рабочий день давно закончился. Звонить можно было только по домашним телефонам, но времена нынче настали такие, что люди стали очень нервничать, когда их тревожат дома, — отключают телефоны, ставят автоответчики. Отгораживаются от жизни, умыкаются, проще говоря, прячутся. Опасаются новостей стремительных, все сминающих, все разрушающих, хотя пора бы и привыкнуть, усмехнулся Пафнутьев, пора бы и пообвыкнуться.

Но, с другой стороны, прекрасно знал он и то, что существуют целые пласты населения, которые все свои вопросы, и личные, и общественные, решают вечерними телефонными звонками. А днем, днем они только отрабатывают то, что было решено накануне, во время полуночных перезвонов.

Единственный, кому решился позвонить Пафнутьев, это Андрей. Трубку долго не поднимали. В полном недоумении он уже хотел положить ее, но наконец где-то что-то щелкнуло, и он услышал знакомый голос:

— Да, слушаю.

— Андрей? Спал?

— Почти.

— Ладно. Слушай. Есть такой человек, Илья Ильич Огородников. Вроде адвокат. Не возбуждая паники в городе, постарайся узнать, что за птица, добро?

— Записал. Илья Ильич Огородников. Адвокат. Значит, завтра буду после обеда.

— Давай, — сказал Пафнутьев и положил трубку.

Не понравился ему Андрей, какой-то он был не то удрученный, не то подавленный. Трубку опять же долго не поднимал… Не все у них с Надей ладно, не все, вздохнул Пафнутьев. А ведь иначе и быть не могло, вдруг открылось ему, иначе и быть не могло. Оба они, и Андрей, и Надя, — люди с потревоженной психикой, если можно так сказать. У него девушка застрелилась, Надя сама застрелила отца своего ребенка… Какая может быть безоблачность, какая беззаботность, если у каждого за спиной труп маячит…

«Вмешивается, вмешивается криминальная жизнь в личную и влияет на нее самым пагубным и необратимым образом», — про себя проговорил Пафнутьев и даже восхитился, как у него складно да ловко сложились эти слова.

* * *

Андрей положил трубку, да так и остался сидеть возле телефона в прихожей. Он вдруг поймал себя на странном желании — не хотелось ему возвращаться в комнату, подходить к Наде, видеть ее, о чем-то с ней говорить. Последнее время все эти простые и естественные поступки начали обрастать какой-то тяжестью, подневольностью. Вот он что-то говорит Наде, важное для него, интересное, и видит, видит, что она попросту его не слышит. Замолкнув на полуслове, он отходит, и говорить ему что-то после этого не хочется. А она, спохватившись, вернувшись из каких-то своих дальних мысленных странствий, может легко и свободно, без напряжения повторить все его последние слова — дескать, слушаю тебя, Андрюша, дескать, внимательно жду продолжения, Андрюша, что же ты, Андрюша, замолчал?

Но не слушала она его и не слышала. А повторить только что прозвучавшие слова несложно, звуковое эхо еще некоторое время гуляет в сознании. С ним это случалось в троллейбусе. К примеру, едет он, задумавшись, и вдруг вспоминает, что на этой вот остановке или на следующей ему надо выходить. И в сознании, как по какой-то команде, звучат слова, которые минуту назад произнес в динамики водитель.

— Пафнутьев звонил? — спросила Надя из комнаты.

— Да. Он.

— Что на этот раз?

Возможно, она и сама не сознавала, насколько чуждым, если не сказать издевательским, был этот вроде бы такой невинный вопрос. Дескать, что с него взять, с Пафнутьева, дескать, что с тебя, Андрюша, взять? Такие уж вы люди, ни о чем действительно важном, волнующем поговорить не можете. И интересы у вас не меняются годами, и разговоры идут такие, что можно на год отлучиться, а вернувшись, тут же сказать нечто вполне уместное. А если на этот раз в вашем разговоре что-то новое, то это лишь способ, каким кто-то кого-то убил, расчленил, фамилия может измениться, название улицы или время суток. А суть, суть остается одна. И даже в том, что Надя вот так просто, не сомневаясь, спросила, не Пафнутьев ли звонил, Андрей почувствовал уязвленность. Конечно, Пафнутьев звонил, кто же еще может позвонить тебе, Андрюша, этим приятным вечерком?

— На этот раз Пафнутьева интересует человек, которого зовут Илья Ильич Огородников.

— Конечно, — кивнула Надя, и Андрей, не выходя из прихожей, не поднимаясь от телефона, увидел ее снисходительную улыбку. — Кто же еще может заинтересовать Павла Николаевича… Отпетый бандюга, трижды судимый, дважды сидевший, многократно опущенный… Илья Ильич Огородников.

Андрей поднялся, медленно приблизился к двери и с удивлением уставился на Надю.

— Боже! — пробормотал он потрясенно. — Откуда ты все это знаешь?

— Общалась, когда служила у одного подонка… У папаши вот этого невинного младенца. — Она кивнула на девочку, которая возилась в детской кроватке с куклами. — С остальными судьба поступила сурово, а он, как видишь, увернулся.

— И ты знаешь, что он сидел, что он…

— Да, и это знаю. — Надя спокойно улыбнулась в лицо Андрею. — И что опускали его несколько лет подряд, тоже знаю. — Ей легко давались такие вот слова на грани бесстыдства. Андрей их избегал. Не потому, что не знал. Знал. Просто избегал, полагая, что люди могут общаться и без этих откровений. — Ты знаешь, что бывает в лагерях с теми, кто попадает туда за развращение малолеток? — Ей, казалось, доставляло удовольствие видеть его неловкость.

— Представляю.

— Так вот он сидел именно за это. У нас было на него неплохое досье. Компра, как выражается твой Пафнутьев.

— Пафнутьев не мой. И он так не выражается. Он вообще не выражается. В отличие от некоторых.

— Ты меня имеешь в виду?

— Да.

— Недостойна, значит? Грязновата? Замарана? — Надя улыбнулась, но это была лишь гримаса, изображающая улыбку. Андрей уже знал это ее состояние — она была близка к истерике. Знал и то, что одно его неосторожное слово, и начнется такое, что потом неделю будет висеть в воздухе чем-то тягостным и непродыхаемым.

— У Огородникова были дела с твоим шефом?

— Он был не только шефом…

— Кем же еще? — неосторожно спросил Андрей, решив, что Надя начала успокаиваться.

— Любовником. Отцом этого ребенка.

— Хорошим любовником? — не удержался Андрей, понимая, что получил ее ответом по физиономии.

— Да! В отличие от некоторых! — Надя уже не могла остановиться. Может быть, она и сожалела о злых, подлых словах, которые выскакивали из нее, но остановиться не могла. Андрей видел это по бешенству в глазах, которое на мгновение сменялось беспомощностью. Но он тоже не владел собой и не хотел останавливаться. Это он потом поймет, но сейчас уже не хотел останавливаться и бросать разговор неоконченным, с повисшими в воздухе оскорблениями, обидами, обвинениями.

— За что же ты с ним так? — усмехнулся Андрей побелевшими губами. — За что же ты ему пулю в лоб?

— Погорячилась. Бывает.

— Что же в нем было такого потрясающего? Как в любовнике?

— Тебе не повторить.

— А я и не собираюсь. Но должен же я знать границы собственного ничтожества.

— Думаешь, они есть?

— А что, их нет?

Надя некоторое время смотрела на Андрея бешеными от ненависти глазами, но постепенно ненависть угасала и вместо нее появлялось все больше смятения. Наконец, не выдержав, она разрыдалась.

— Зачем ты втягиваешь меня в такие разговоры? Почему ты просто не набьешь мне морду? Ты же видишь, что я плыву, что несу чушь, что не отвечаю за свои слова, ты же видишь…

Андрей знал, что нужно делать в таких случаях, — он просто обязан подойти к Наде, положить руку на ее голову, погладить по волосам. Она расплачется, прижмется, обнимет его, стоящего рядом, и через несколько минут успокоится. И у них будет хорошая, очень хорошая ночь. Надю всегда возбуждали такие ссоры, она просто теряла самообладание от любви после таких перебранок с оскорблениями, обидами, даже с пощечинами. А наутро была, как никогда, ласкова, нежна, предупредительна. И такой оставалась почти неделю, на неделю ее хватало. Но потом снова начинала смотреть в угол, молчала и в ответ на вопрос Андрея, слышит ли она его, могла легко, без запинки повторить десяток, два десятка слов, которые он только что произнес. Но все-таки она их не слышала, увлеченная видениями своей прошлой жизни.

— Так что Павел Николаевич? — спросила Надя подобревшим голосом, словно то злобное существо, которое только что бесновалось в ней, покинуло ее тело и она наконец снова смогла стать собой. — Ах да, Огородников… Запиши, Андрюша… Тридцать два шестьдесят три сорок один.

— Что это? — испуганно спросил Андрей, решив поначалу, что Надя бредит.

— Его телефон. Домашний, между прочим. Этот номер знают немногие.

— И ты его до сих пор помнишь? — удивился Андрей.

— А почему нет? Я многие номера помню. И твой хорошо помню. — Это был явный выпад. И хотя Надя произнесла последние слова с улыбкой, Андрей не принял шутки. Он отошел в сторону, записал в блокноте номер, который только что назвала Надя.

Собственно, если это и была помощь с ее стороны, то небольшая, совершенно незначительная, поскольку к услугам Пафнутьева была надежная служба по установлению телефонных номеров граждан. Но другие ее сведения об Огородникове были в самом деле важными. Во всяком случае, теперь можно было запрашивать сведения о нем в тех местах, до которых Пафнутьев мог бы и не додуматься.

— Так что Павел Николаевич? — Надя вспомнила о своем вопросе.

— Павел Николаевич передает тебе пламенный привет. Он желает тебе здоровья и личного счастья, — сказал Андрей без выражения. Почувствовав его холодность, Надя снова начала заводиться, поняв ее как пренебрежение.

— Скажи ему, что я помню его. Он все так же ходит в рубашках с жеваными воротничками? — Это тоже был выпад, она знала, чем зацепить Андрея.

— Я же хожу, и ничего, — улыбнулся он. И эти слова были ответным ударом.

— Как его жену зовут? Вика? Помнится, ты говорил, что у тебя с ней что-то было? Это она вас приучила к жеваным воротничкам? — Надя усмехнулась.

— Да, Надя, — тихо проговорил Андрей. — Твой шеф, у которого столько сексуальных достоинств и которому ты всадила пулю в лоб, носил другие рубашки. За ним, похоже, ты ухаживала более тщательно, нежели Вика за Павлом Николаевичем… Мы, похоже, того не стоим. — Андрей еще что-то говорил все тише и все безжалостнее. Он уже принял решение и знал, как поступит через минуту.

— А если я тебе сейчас врежу по морде? — спросила Надя звенящим от злости голосом.

— В тебе заговорил опыт прошлой жизни, Надя. То ты предлагаешь себя бить по морде, то сама воспылала этим желанием… Странные у вас там нравы, странные у вас там отношения…

— У кого это у нас?! Где это там?!

Андрей не стал отвечать, он почти успокоился. Надя перешла, или же оба они перешли ту границу, перед которой можно еще обижать и обижаться, можно что-то доказывать и пытаться ударить побольнее. Все это потеряло значение, наступили усталость и безразличие. Но Андрея это состояние охватывало раньше, и в этом было его преимущество. Когда Надя готова была сделать очередной выпад, когда она опять выкрикнула что-то злое и обидное, Андрей лишь усмехнулся. Он уже был защищен усталостью и безразличием.

Спохватившись, Надя напряженно прислушивалась к звукам, которые доносились до нее из прихожей. Царапнули по полу туфли, прошуршала куртка, Андрей заглянул в комнату уже одетым.

— Я отлучусь маленько, — сказал он. — Мне надо привести в порядок свои воротнички.

— Надолго? — Надя смотрела на него исподлобья, не зная, то ли снова попытаться царапнуть его, то ли требуется что-то другое, что уже начало просачиваться в ее сознание.

— Позвоню, когда будут первые успехи. Знаешь, о чем я подумал… Мы с тобой немного притворялись… А теперь стали самими собой. — Андрей великодушно сказал «мы», хотя имел в виду только Надю.

И она его поняла.

— Я не притворялась, — сказала она почти беспомощно. — Я вообще никогда не притворялась. И не намерена это делать сейчас. Андрей…

— Я позвоню, — сказал он. — Пока.

— Не уходи!

— Пока.

Когда Пафнутьев, вспомнив о чем-то, снова позвонил, трубку подняла Надя.

— Он здесь больше не живет, — сказала она.

И это была правда.

Они были еще слишком молоды и не понимали простой и очевидной вещи — все, что случается между ними, происходит между всеми мужчинами и женщинами в свое время — когда собственное настроение, недомогание или обида кажутся важнее всего, что вообще может быть на белом свете. Их ссора с намеками на прошлую жизнь и упреками в прошлой жизни была самой обычной семейной ссорой в стороне от здравого смысла. Может быть, она вообще не имела никакого смысла, и потому все слова казались обиднее и злее, чем они были на самом деле, все сказанное звучало обобщенно, как бы навсегда, как бы окончательно.

Приговором звучало, приговором, не подлежащим обжалованию.

Слова и произносились как приговор, и воспринимались как приговор.

Но проходит какое-то время, и именно это вот свойство злых слов, обобщенность, растворяет их в памяти, и сами собой выплескиваются искренние слова:

— Боже мой! Андрей, ты помнишь хоть слово из нашей ссоры?

— Помню, — отвечает он с некоторой растерянностью в голосе. — Ты что-то о воротничках говорила… Не то тебе нравятся голубые, а у меня были белые, не то тебе нравятся белые, а на мне была голубая рубашка… Что-то в этом роде.

— Я говорила о воротничках?!

— Кажется, вспомнил… О галстуках, только не о моих, а о пафнутьевских.

— Какая же я дура! — потрясенно произносит Надя, замерев у него на груди.

Но это будет потом.

Это будет еще не скоро.

До этого пройдет целая неделя, которая многим покажется вечностью. Впрочем, это действительно будет вечность протяженностью в целую неделю.

А пока…

Пока она ответила Пафнутьеву почти спокойно и почти правду:

— Он здесь больше не живет.

* * *

Положив трубку, Пафнутьев остался сидеть за своим столом неподвижно и грузно. Чувствовалось, что подняться ему будет трудновато, да и вряд ли он вот так сразу захочет подняться легко и порывисто. Наступило то нечастое состояние, которое он ценил в себе и никогда им не пренебрегал, состояние, замешенное на усталости, легкой обиде, ни на кого, ни на что определенное, просто состояние обиды на жизнь, на то, что она вот такая, а не иная. Сладостная обида на то, что никто не зовет его в гости, не дарит подарков, не приглашает к столу. Хотя знают, ведь отлично все знают, что готов он, что любит подарки, как и все живые люди, что к столу ему хочется подсесть, и вовсе не ради напитков и закусок — чтобы глянуть на знакомую физиономию озорно и шало, сказать что-нибудь не из следственно-прокурорской практики, а откуда-нибудь совсем из другой области, из области прекрасных вин и веселых женщин, из области цветов и путешествий, что-нибудь из молодости, глупой, счастливой и такой короткой…

Пафнутьев вздохнул так, что колыхнулась штора, висевшая на окне в двух метрах от него. Он усмехнулся, увидев, как ткань чуть вздрогнула под его тяжким и безнадежным дыханием. И рука его тяжело и грузно потянулась к телефону. Что делать, к телефону, только к телефону тянутся руки уставших и забытых, грустных и опустошенных.

Знал Пафнутьев, кто мог заставить Андрея в этот вечер улыбнуться радостно-растерянно, кто мог встряхнуть его и просто вынудить, вынудить забыть ссоры, недоразумения, размолвки. Раздраженно-озлобленные и в то же время печально-беспомощные, совершенно бессмысленные обвинения в том, что с человеком когда-то случилось вот это, а не то, что встречался он с тем, а не с этим, что, в конце концов, сделал контрольный выстрел в голову, а не припал к груди в надежде услышать биение родного сердца… Так вот — Вика, пафнутьевская молодая жена Вика могла одним телефонным звонком осчастливить Андрея в этот вечер. И она знала об этом своем могуществе, и Андрей знал, и Пафнутьев. Все знали. И потому Вика не звонила, Андрей не ждал ее звонка, а Пафнутьев печально сидел в своем кабинете и, не включая света, беспорядочно вертел телефонный диск…

— Алло, — сказал Пафнутьев. — Аркаша? Здравствуй.

— Паша?! — раздался изумленный вопль. — Ты? Жив?!

— Ох, Аркаша… Не знаю, что и ответить…

— А ты, Паша, ничего не отвечай! Понял?! Ни слова!

— Ох, Аркаша…

— Тебе, наверно, плохо без меня?

— Знаешь, похоже, я умираю…

— От безысходности?! — заорал Халандовский. — От одиночества и беспросветности существования?! — продолжал он радоваться так, будто только и ждал повода выкрикнуть все это в телефонное пространство. — От бесконечности забот и бессмысленности всех твоих усилий в этой жизни?!

— А знаешь, Аркаша… Наверно, так можно сказать, — серьезно ответил Пафнутьев, задумавшись над криками, которые продолжали нестись из трубки. — Твой диагноз не столь уж и далек от истины, не столь.

— Он совсем рядом с истиной, Паша! Потому что мой диагноз — сама истина. Я знаю, откуда в тебе тоска этого вечера! Знаю, Паша! Мне ведома причина!

— В чем же она, Аркаша? Скажи мне наконец, чтобы я мог хоть попытаться устранить ее…

— В несовпадении пространства и времени! — заорал Халандовский так, будто открылась наконец для него какая-то страшная тайна. — Да, Паша! Да! Ты там, в своем кабинете, пропитанном вчерашними преступлениями, подсохшей кровью, застарелой ненавистью и унынием! А стол, накрытый стол, который просто ломится у меня на глазах от напитков, закусок, от веселого доброжелательства и неутоленного гостеприимства… Этот стол находится здесь и зовет нас в будущее, счастливое будущее, что бы ни говорили об этом наши скороспелые демократы. Человечество всегда стремилось в счастливое будущее и будет стремиться. И негоже нам с тобой увиливать от этого общечеловеческого стремления!

— И этот стол… Ты говоришь… Он накрыт? — растерянно пробормотал Пафнутьев.

— Да, Паша! Да!

— И ты знал, что я позвоню, что мне сейчас не очень…

— С утра, Паша! С утра жду твоего звонка!

— Но я сам этого не знал…

— Но теперь-то ты знаешь!

— Слушай, Аркаша, — в голос Пафнутьева начала просачиваться жизнь, — ты хочешь сказать…

— Не медли, Паша! Не теряй ни секунды!

— Хорошо, Аркаша… Не буду…

Он хотел еще что-то сказать, но из трубки уже неслись короткие поторапливающие гудки. Пафнутьев некоторое время слушал их, и они ему нравились — в них слышалась надежда на избавление. Машина дожидалась его во дворе, и он знал, что у Халандовского будет ровно через десять минут.

Пафнутьев поднялся из-за стола легко и порывисто, будто сбросил с себя непосильный груз, будто кончилась тягостная неизвестность и наступила наконец полная определенность.

— К Халандовскому! — сказал он водителю. Тот не стал спрашивать дорогу, ничего не стал спрашивать. Кивнул и тронул машину с места. А через десять минут остановился у дома, хорошо ему знакомого. — Ждать меня не надо, — сказал Пафнутьев.

— Понял, — откликнулся водитель. — Утром заезжать?

— Знаешь… Да.

— Приятного вечера, — сказал водитель.

Пафнутьев, уже готовый было выскочить из машины, вдруг остановился. Ему не понравились слова водителя. Вроде ничего плохого не сказал, даже хорошего попытался пожелать, но не понравились Пафнутьеву его слова. Он как бы вмешался в тот неслышный, трепетный разговор, который уже начался в душе Пафнутьева с Халандовским. Своими словами водитель влез в то, что должно сейчас произойти. А кроме того, он давал понять, что догадывается, куда приехал Пафнутьев, к кому, зачем, и великодушно давал понять, что он, водитель, его, Пафнутьева, не осуждает. Он, видите ли, не осуждает за те нарушения нравственности, которые Пафнутьев в этот вечер наверняка допустит и совершит.

— Володя, — медленно проговорил Пафнутьев, глядя прямо перед собой в лобовое стекло. — Ты меня, конечно, извини за грубость и невоспитанность… Но не надо мне желать приятного вечера. Ни сейчас, ни в будущем. Повторяю — ни сейчас, ни в будущем. Ладно? Я суеверный. Сглазу боюсь. Приятный будет у меня вечер или не очень… Не надо тебе об этом думать, ладно? Я уж сам как-нибудь… А ты подумай о чем-нибудь другом… О жене, детях, о том, например, чем ты их сегодня порадуешь, какие подарки привезешь… Ладно?

— Извините, Павел Николаевич, — растерялся водитель от неожиданных слов начальства. Он почувствовал, что говорит Пафнутьев хотя и негромко, но с хорошим таким внутренним напором. — Без всякой задней мысли, как говорится…

— И ты меня извини… Я сегодня плохой.

Пафнутьев хлопнул водителя по плечу и вышел из машины, бросив за собой дверцу. На машину больше не оглянулся и, наклонив голову, широким шагом направился к подъезду. А когда поднялся на третий этаж, увидел широко распахнутую дверь и Халандовского, который через порог протягивал к нему свои мощные мохнатые лапы.

— Здравствуй, Аркаша, — проговорил Пафнутьев, трепыхаясь в объятиях Халандовского. — Какой-то я дерганый стал, совсем нехороший… На водителя сейчас наехал…

— Хороший водитель должен знать, — Халандовский воткнул толстый указательный палец в грудь Пафнутьева, — что главная его задача вовсе не машину водить!

— В чем же его задача?

— В том, чтобы оберегать начальство от нервных срывов! Брать на себя, понял?! Брать на себя все удары чувственного и даже, — Халандовский вынул палец из груди Пафнутьева, назидательно поднял его вверх, — даже криминального толка!

— Ох, Аркаша! — вздохнул Пафнутьев уже в прихожей. — Слушал бы тебя и слушал бы…

— Меня полезно не только слушать, но и слушаться! Запомни это, заруби себе это на чем-нибудь! На носу, на ушах, на лбу… Где там у тебя еще есть свободное место?

Когда Пафнутьев, сковырнув с ног туфли и сбросив пиджак, прошел в комнату, из груди его тихо выплыл слабый стон. Он прислонился к двери и закрыл глаза, чтобы еще хоть немного протянуть свое неведение и не видеть знакомого до последней царапины журнального столика.

Ничего не было на нем особенного, необычного, просто все было достойно и уместно. Запотевшая бутылка «Смирновской» — похоже, Халандовский вынул ее из морозилки, когда увидел пафнутьевскую машину, въезжавшую во двор. Рядом стояли стопки, хорошие стопки, пузатенькие, граммов этак на восемьдесят-девяносто. В тарелке алели крупно нарезанные помидоры с удаленной уже зеленой сердцевинкой. Крупная соль в розетке для варенья. Ломти свежего хлеба. Тарелка с громадными, как халандовская ладонь, котлетами. Баночка с хреном. Блюдце с ненарезанными укропом и петрушкой.

Халандовский остановился в сторонке и настороженно следил за Пафнутьевым — как тот отнесется к столу. Для Халандовского стол был не только местом выпивки и закуски, это было некое произведение, которое нужно оценивать и с кулинарной точки зрения, и по цвету. Халандовский боялся и недостаточности угощения, и даже его избыточности. Пафнутьев наверняка знал, что при желании хозяин может все это убрать и за пять минут накрыть совершенно другой стол — мощный холодильник позволял выбирать, думать, творить.

— Ничего, Паша? — невинно спросил он, дождавшись, когда Пафнутьев откроет глаза и сделает шаг к столу. — Нормально?

— Аркаша, — проговорил Пафнутьев, медленно подбирая слова. — Каждый раз, оказываясь перед этим столом, я говорю… Это прекрасно! Это запомнится на всю оставшуюся жизнь! Клянусь — каждый раз я говорю это искренне!

— Значит, ничего, — кивнул Халандовский, приняв высокопарный восторг Пафнутьева, но в то же время и слегка принизив его. — Садись, Паша, а то, знаешь, водка хороша, когда она холодная. Котлеты тоже холодные. Я подумал, что для хрена лучше все-таки холодные котлеты, а? Как ты думаешь?

— Ты прав, Аркаша… Как ты прав!

— Да! Будет еще картошка, прекрасная, молодая картошка! Варится. Поспеет через пару минут. Кстати, — негромко продолжал Халандовский, с хрустом свинчивая пробку и разливая водку в мгновенно запотевшие рюмки. — Здесь, в котлетах, как говорится, середина наполовину… Говядина и свинина. И то и другое сам отбирал, — закончил показания Халандовский. Если бы он был не столь деликатным, то выразился бы иначе… И то и другое отборное.

Но это было бы некрасиво.

— Выпьем, Аркаша. — Пафнутьев взял стопку, и в душе его тут же вспыхнуло что-то светлое, доброе, радостное. И тяжесть полной стопки он почувствовал, и уже выбрал ломоть помидора, и окатил своим взором котлету, которая была к нему ближе и чем-то приглянулась, чем-то выделилась из остальных котлет, с первого взгляда понравилась.

Пафнутьев был уверен, что и он тоже понравился котлете.

— Будем живы! — Халандовский поднял стопку.

— Постараемся. — Пафнутьев чокнулся, и даже этот слабый приглушенный звук хрусталя был ему приятен, внушал надежду, убеждал в том, что в жизни все не так уж плохо, не так уж плохо.

Пафнутьев выпил до дна, отставил стопку и некоторое время прислушивался к себе, к тем переменам, которые происходили в эти секунды с его настроением, состоянием, с его мировоззрением, в конце концов.

— Хорошая водка, — сказал он, обобщив все свои мысли и чувства.

— Знаешь, — Халандовский подцепил котлету громадной ресторанной вилкой и сразу откусил чуть ли не треть, — есть водка «Смирновская» американская, а есть отечественная, наша. Обе они вроде бы в равной степени хороши… Но! — Он положил вилку на стол, чтобы иметь возможность поднять указательный палец. — Если водка американская напоминает воду мертвую, то наша «Смирновская» по благотворному влиянию на безнадежно уставший организм… вода живая. Это бесспорно.

— Записывать не буду, но постараюсь запомнить, — проговорил Пафнутьев с полным ртом.

— Запоминай, это несложно, а я пока разолью по второй. Первая без второй — это гвоздь без шляпки, согласен? — Халандовский требовательно посмотрел на Пафнутьева. — Это как мужик без бабы или баба без мужика.

— Да. — Пафнутьев постарался побыстрее проглотить кусок котлеты. — Пожалуй, ты прав.

— И ты, Паша, прав, когда в трудную минуту, можно сказать, в безнадежную минуту вспоминаешь обо мне, о старом Халандовском, погрязшем в криминальных связях.

— Я вспоминаю о тебе, Аркаша, гораздо чаще, чем ты можешь даже предположить.

— Почему же я так редко вижу тебя за этим столом?!

— Робею. — Пафнутьев развел руками, в одной из которых была котлета на вилке, а во второй баночка с хреном.

— Робость — хорошее качество лишь в отношениях юноши и девушки, да и то при определенных обстоятельствах, — заметил Халандовский, подумав.

— Я больше не буду поступать так плохо, — заверил Пафнутьев. — Робеть перестану. Поскольку не могу отнести себя ни к юношам, ни к девушкам.

— За счастливые перемены в нашей жизни! — воскликнул Халандовский и твердо чокнулся с Пафнутьевым. Дождавшись, пока гость выпьет вслед за ним, съест облюбованную котлету, он положил свою вилку на стол. — А теперь, Паша, расскажи мне — что привело тебя сюда в этот счастливый час, поведай, не лукавя, не таясь.

— Сысцов сказал, что ты омолаживаешь штат?

— Понял. У Сысцова неприятности. На него наехали. Причем какие-то беспредельщики. То ли от крови озверели, то ли совсем новенькие. Новички, Паша, сейчас начинают с беспредела, и постепенно, через годы, до них доходит, что можно кое-чего добиться в жизни, и не оставляя за собой горы трупов.

— Значит, ты знаешь об этом?

— И про левый глаз Левтова тоже.

— Так, — Пафнутьев помолчал. — В таком случае ты знаешь и человека по имени Огородников Илья Ильич.

— Так. — Теперь уже замолчал Халандовский. — Так, — повторил он через некоторое время. — Теперь я понимаю тебя, Паша, теперь я догадываюсь, почему ты робел зайти ко мне. Пожить давал. А сегодня решил, что пожил я достаточно. Да?

— Что, крутой мужик этот Огородников?

Халандовский склонил голову к одному плечу, потом склонил к другому плечу, как это делают большие умные собаки в минуту крайней озадаченности.

— Видишь ли, Паша… Не знаю, насколько он крут. К нему можно обратиться по любому вопросу. По любому. Ты хочешь иметь квартиру, магазин, завод… Ты хочешь избавиться от жены, друга, конкурента… Ты хочешь купить виллу в Испании или продать дом на Кипре… Нет проблем. Иди к Огородникову. Но ходят слухи, неподтвержденные, правда, но очень настойчивые слухи… Да, все эти проблемы он решает, но при этом всегда на асфальте ли, на паркете, на штанах или на руках остается немного крови.

— Чьей? — спросил Пафнутьев.

— А какая разница, Паша? — удивился Халандовский. — Не того, так этого, разве для тебя, работника правосудия, это важно? Ведь кровь всегда недопустима, да, Паша?

Вопрос Халандовского был не из тех, на которые надо было отвечать, и Пафнутьев поступил единственно правильно — он взял бутылку лучшей в мире «Смирновской» русской водки, которую хозяин сравнил с живой водой, налил по полной стопке.

— У этого Илюши есть еще одна особенность, можно сказать, творческая манера… Если ты обратился к нему, то это вовсе не значит, что он будет решать именно твои проблемы… Вполне возможно, что он решит проблемы твоего противника. Если Илюше это покажется выгоднее.

— Не понял?

— Все очень просто… Ты просишь его убрать с дороги некую помеху. А он с этой дороги убирает тебя. То есть проблему он решает в любом случае, но не в твою пользу. Хотя обратился к нему ты. Поэтому надо иметь очень много денег или очень много дури, чтобы просить о помощи Огородникова.

— Ты бы к нему не обратился?

— Упаси боже! Ни в коем случае.

— Будем живы, Аркаша. — Пафнутьев поднял свою стопку, чокнулся и выпил одним глотком.

— Налегай на помидоры, — посоветовал Халандовский. — Астраханские.

— Помидоры — это хорошо, — кивнул Пафнутьев. — Огородников звонил Сысцову. Якобы от имени своих клиентов.

— Очень может быть.

— В качестве козырей упомянул левый глаз Левтова и зеленый джип, расстрелянный три дня назад.

— Вполне возможно. — Халандовский ничуть не удивился услышанному, он просто кивнул, будто Пафнутьев сам подтвердил его же слова.

— Что вполне возможно?

— То, что он не блефует, что эти его козыри не фальшивые. Я ведь говорил, что его работа всегда приводит к тому, что на асфальте или на паркете остается немного крови.

— Четыре трупа — это немного крови?

— Пять, — поправил Халандовский. — Четыре на асфальте и Левтов. Кстати, его не нашли?

— Пока нет.

— Найдется, — уверенно сказал Халандовский.

— Почему ты так решил?

— Это будет еще один удар… Зачем же от него отказываться? Тем более что найдется труп без глаза, значит, и глаз в баночке опять заиграет. И ты убедишься, что козыри у Огородникова настоящие.

— Откуда ты знаешь о баночке? — спросил Пафнутьев. — Сысцов заверил меня, что никому о ней не говорил.

— О! — протянул соболезнующе Халандовский. — Паша… Я так прикидываю — человек десять принимали самое непосредственное участие в извлечении глаза из тела, верно? Хорошо, пусть пятеро… У каждого баба… Похвастаться-то надо… А перед приятелями, перед шестерками… И потом, любой фактор работает лучше, когда о нем знают многие. И еще, Паша… У меня там вторая бутылочка стынет, ты как? Под картошечку, а? И рыбка горячего копчения в наличии имеется, а?

Пафнутьев некоторое время прислушивался к себе, сопоставляя доклады различных частей тела, и в то же время боролся с искушением согласиться.

Но разум взял верх.

— Знаешь, не надо… Оно бы неплохо, но чуть попозже, чуть попозже.

— Тогда заберешь бутылку с собой, — решительно заявил Халандовский. — И полдюжины котлет тебе заверну. Вику угостишь. А то она у тебя совсем отощала.

— Блюдет потому что себя сверх всякой меры, — проворчал Пафнутьев, видимо, недовольный тем, как блюдет себя Вика.

— Во! — радостно воскликнул Халандовский. — А ты ее пост и нарушишь. И от рюмочки она не откажется. И на тебя благосклоннее посмотрит, словечко ласковое обронит, улыбкой одарит… Глядишь, и молодость вспомните.

— Да мы о ней, о молодости, в общем-то, и не забываем, — смутился Пафнутьев.

— И опять хорошо. И мне приятно. И вот еще что… Если разберешься с Илюшей, многие тебе благодарны будут. И я в том числе. Скинемся с ребятишками — в круиз тебя отправим. С Викой. По всему Средиземному морю. А?

— Круиз — это хорошо, — ответил Пафнутьев, предоставив Халандовскому самому решать — согласился ли он на такой подарок или же отверг его.

— Заметано, — кивнул Халандовский, предоставив Пафнутьеву самому решать, как он понял его ответ. — Только это, Паша… Должен тебе сказать суровые слова… — Халандовский разлил остатки водки по стопкам и, завинтив крышку, поставил бутылку на пол, в угол, за штору, словно боялся, что кто-то застанет его за таким противоправным времяпровождением. — За Илюшей сила. Что-то у него в кармане, Паша. Узнаю — доложу. Похоже на то, что его наняла какая-то отчаянная бригада беспредельщиков.

— Или он их нанял? — спросил Пафнутьев, поднимая стопку.

— А знаешь, — Халандовский по своей привычке опять склонил голову к одному плечу, к другому, что говорило о напряженной умственной деятельности в этот момент. — А знаешь, и это не исключено. Если посмотреть на Илюшу повнимательнее… Он может. Он ведь тоже того… Беспредельщик. Он ведь сидел, знаешь?

— Доложили.

— И за что… Тоже знаешь?

— Больно жизнелюбивым оказался.

— Тебе известно, как поступают в тюрьмах с такими вот жизнелюбивыми?

— Будем живы. — Пафнутьев поднял стопку.

— Отличный тост! — воскликнул Халандовский, быстрым взглядом окинул стол — все ли в порядке, всего ли достаточно — и тут же с досадой хлопнул себя по лбу. Умчавшись на кухню, он через несколько секунд вернулся с двумя бутылками холодного боржоми. Сковырнув ножом пробки, он тут же налил пенящейся, бурлящей мелкими пузырьками воды в два стакана, сиротливо простоявшие на столе весь вечер. — Будем живы! — поддержал друга Халандовский и одним глотком опрокинул в себя стопку водки.

Когда друзья взяли еще по котлете, в тарелке показалось донышко.

Пафнутьев взглянул на часы, потом на Халандовского.

— Доставлю, — сказал тот. — К самым дверям. Иначе не смогу спокойно спать.

* * *

Наверно, в этом есть какой-то суровый закон, не открытый еще и не описанный, — совершенно разные люди, соединяясь в некое сообщество, становятся другими, с ними могут произойти самые таинственные и зловещие превращения. Скорее всего происходит следующее — когда возникает сообщество, группа, то каждый отдельный человек извлекает из себя, из своего характера, из своего внутреннего мира именно то, чего всей группе недостает, то, что ей требуется для выживания. И в результате возникает совершенно непредсказуемый организм, который живет по законам, им самим созданным.

Тот же Петрович, Михаил Петрович Осадчий, уголовник с многолетним стажем. Это был человек чрезвычайно опытный и в жизненном смысле слова, и в тюремном, и в откровенно уголовном — усталый и рассудительный, неторопливый и обстоятельный. Имел внуков и хорошо к ним относился, подарки приносил, деньгами баловал, а у него частенько водились шальные деньги, и казалось, он просто торопился от этих денег избавиться. Не пропивал, не проигрывал в карты, не спускал на шальных баб, нет же — внукам отдавал, и те в нем души не чаяли, визжали детскими своими голосами, радостными и пронзительными, едва только завидев вдалеке сутулую фигуру деда. Работал Петрович на какой-то стройке, охранником работал, на хорошем счету был, не прогуливал, не напивался, и ничего у него не пропадало. Правда, однажды со стройки прямо в травматологию отправили двух каких-то юных хмырей, но зато больше никто не пытался ни кафель тащить, ни хромированную сантехнику, ни шведские нежно-розового цвета ванны.

Но банде понадобился человек опытный, жесткий и решительный.

И Петрович им стал.

Жестким и решительным.

Никто не осмеливался перечить ему, возражать, никто не покушался на его власть. Вот только Огородников иногда, как говорится, возникал. Между Ильей и Петровичем сложились особые отношения, между собой они были чрезвычайно предусмотрительны и уступчивы. Но это была взаимная предупредительность дрессировщика и тигра, причем кто из них тигр, а кто дрессировщик, сказать было трудно. Скорее всего их роли время от времени менялись. То Огородников выглядел дрессировщиком, то им становился Петрович. Они вроде бы по взаимному согласию решали иногда поменяться ролями, улыбаясь при этом простодушно, но как-то тягуче, словно за улыбкой стояло многозначительное «ну-ну…».

Или взять красавчика Вандама, кличка у него была такая, Вандам, а на самом деле — Игорь Веденяпин. На его безволосом теле, как и у жирноватого актера, не было ни единой наколки, никогда Вандам не сидел, не привлекался, и вообще его репутация была чистой, как белый лист бумаги. Не случалось в его прошлом ничего порочащего, но зато не было ничего заметного, что можно было бы назвать положительным. Он мог попасть в сборную страны по каким-то там хитрым восточным единоборствам, наверное, мог завоевывать призовые места, медали, кубки, поскольку все свободное время, а у него все время было свободным, Вандам тренировался, поднимал тяжести, подбрасывал гири, бросал на маты противников, его бросали, и, таким образом, довел он себя до состояния полной и ежесекундной боеготовности.

Оказавшись в банде, он естественно и закономерно сделался основной ударной силой. И этого никто не оспаривал.

В банду Вандама привлек Огородников. Тот имел неосторожность обратиться к нему по каким-то квартирным делам. Огородников помог хорошо поменять квартиру, причем на обмен согласился какой-то жлоб, который целый год капризничал и всем морочил голову. Огородников взялся за дело, и надо же, жлоб сразу и согласился, хотя с Вандамом с тех пор даже не здоровался, если доводилось им случайно встретиться в городе.

— Моим ребятам сегодня туго, — как-то сказал Огородников Вандаму. — Поможешь?

— Конечно, помогу! — Врожденная глупость, или, лучше сказать, врожденное простодушие Веденяпина было настолько велико, что он даже не поинтересовался, в чем именно нужна помощь, кому, в каком деле. А помощь, оказывается, заключалась в том, чтобы подавить сопротивление охранников склада. И Вандам уложил всех троих настолько быстро и убедительно, что после этого загрузить машину японскими телевизорами не составляло никакого труда.

Правда, один из охранников так и не поднялся, упав головой на бетонный угол ступеньки, но Вандам переживал недолго, тем более что за услуги ему вручили три телевизора. Потом, когда его опять просили помочь, он уже и не мог отказаться, права такого уже не имел. А кроме того, ему постоянно требовались деньги на тренировки, на тренеров, на одежду — любил Вандам приодеться, любил шикануть. Похоже, что он больше ни к чему в жизни-то и не стремился, но приодеться, побывать в руках приличного парикмахера, посетить массажный кабинет…

Да, любил еще загорать, чтобы тело, покрытое мышцами, смотрелось привлекательно, чтобы мышцы играли бронзовыми бликами при каждом повороте торса. А где сейчас можно загорать? В Абхазии война, Крым наш президент выпихнул из страны вместе с Украиной, оставался Кипр, но Кипр требовал денег.

Такие дела…

В этот день все они должны были собраться на даче, принадлежащей дочке Петровича. Но поскольку Петрович за свои деньги поменял крышу, поставил прочный забор с металлическими воротами, обновил пол, то он имел право назвать дачу своей, тем более что дочка ею и не пользовалась, не до нее было дочке, да и Петровичу она требовалась лишь от случая к случаю.

Вот как сегодня, например.

Петрович пришел первым, уже к вечеру, когда солнце коснулось деревьев и в саду наступили солнечные еще сумерки, даже не сумерки, просто тень накрыла сад, предвечерняя тень.

Как человек опытный и насмотревшийся в своей жизни всякого, Петрович первым делом обошел дом, небольшой, в общем-то, дом — две комнаты, кухня, веранда. Потом заглянул на чердак, прошелся по саду.

Ничего не подозревая, ничего не опасаясь, просто по старой воровской привычке он должен был все осмотреть и везде побывать. Спустившись с душного, пыльного чердака, Петрович долго сидел на ступеньке крыльца, потягивая сигаретку и вслушиваясь в вечерние звуки. Издалека доносился скрежет трамвая на повороте, слышались гудки машин, приглушенные человеческие голоса. Орала баба на соседнем участке, но ее не было видно за густыми старыми яблонями. Гневные крики бабы не интересовали Петровича, он знал, что за ними только бабья дурь, причем не злая дурь. Мужик, на которого она орала, даже не откликался.

— У меня бы ты покричала, у меня бы ты побесилась, — пробормотал Петрович и опять пошел кружить по саду. Он обошел все деревья, выходя поочередно к одной стороне забора, к другой. Ничто не насторожило его, не привлекло внимания.

Сад был неухоженный, заросший, трава в некоторых местах доходила ему чуть ли не до пояса, но он не выкашивал ее, ему нравилось это почти лесное разнотравье. На соседних участках сажали картошку, лук, вырубали деревья, чтобы больше было солнца для помидоров, для огурцов. Петрович на всю эту суету смотрел посмеиваясь — пустая работа. Он-то знал, соседи сами рассказывали, что лук к зиме уже не тот, что к весне он и вовсе пропадает, картошку нужно перебирать и осенью, и зимой, и весной, иначе преет она, замерзает, подмокает. С огурцами и помидорами еще хуже, надо успеть их засолить, замариновать, закатать, да и то если удастся достать трехлитровые банки. К весне приходится эти банки распихивать по друзьям, родственникам и соседям, потому что невозможно выпить столько водки, чтобы закусить таким количеством соленых огурцов, маринованных помидоров, квашеной капусты.

Обойдя сад, Петрович снова сел на теплую, нагретую солнцем деревянную ступеньку, закурил, опершись спиной о перила. И тут со стороны калитки раздался невнятный звук — не то планка стукнула, не то ветка хрустнула.

Петрович медленно повернул голову — оказывается, пришел Николай, смугловатый, с длинными темными волосами, быстрый в движениях. Петровичу он нравился больше других. Когда была возможность, в напарники с собой он брал именно Афганца, такая была у Николая кличка. И похож он был на афганца, и служил там когда-то, набравшись в тех краях немногословной, затаенной готовности взрываться мгновенно и сокрушительно. При том, что в Афганце всегда ощущалась какая-то восточная ленца, он часами мог лежать неподвижно, не чувствуя никаких неудобств, но в миг опасности становился неуловимо быстрым. Все потихоньку подшучивали над его небольшим ростом, над молчаливостью, незлобивой улыбчивостью, за которыми кое-кому виделась недалекость. Однако все прекрасно знали границу, до которой можно дойти в шутках и насмешках. Его опасался даже Вандам, несмотря на такую уж мощь, такую силу.

Афганец осторожно прикрыл калитку, неслышно подошел к крыльцу и так же тихо присел на ступеньку, но не рядом с Петровичем, а ниже. Так было вроде удобнее, а кроме того, Афганец всегда остро чувствовал и соблюдал законы старшинства, не стремясь стать на равных с тем, кто был выше его по положению, по возрасту.

— Привет, Петрович, — сказал он вполголоса.

— Привет, Коля. Все нормально?

— Вроде… Еще никого нет?

— Подойдут.

— Общий сбор намечается? Недавно же собирались…

— Адресок один появился… Илья просил отработать.

— Он тоже будет?

— Вряд ли, — в голосе Петровича прозвучала еле уловимая снисходительность. — Зачем ему… Да и не тот он человек.

— А Вобла?

— Должен быть.

Петрович прекрасно понял вопросы Афганца — тот не любил Огородникова и терпеть не мог перевертыша Воблу. Хотя, казалось бы, отчего — Огородников никак не вмешивался в жизнь Афганца, а Вобла даже помогал, поскольку служил в милиции и мог иногда сообщить кое-что ценное. Но, видимо, Афганец руководствовался вовсе не практическими выгодами, на что-то другое откликалась его душа, что-то другое чуяла.

Не нравились они ему оба, и все тут.

А почему, отчего — он не задумывался. И, наверно, правильно делал. Суровая афганская школа приучила его ценить надежное, верное. Похоже, ничего этого не находил он ни в одном, ни в другом.

— Надо, чтобы и Вобла был, — сказал Афганец медленно, негромко, покусывая сорванную у ног травинку.

— А зачем? — спросил Петрович, хотя все понял с полуслова, более того, был согласен с Афганцем. — Такого человека ценить надо. Зачем рисковать?

— Мы больше рискуем, когда бережем его. — Афганец смотрел прямо перед собой, не останавливаясь взглядом ни на калитке, еле видимой в листве, ни на стволах яблони. Он просто смотрел в пространство, видя все и ничего одновременно.

— Это как? — усмехнулся многоопытный Петрович.

Афганец долго молчал, кусал травинку, к чему-то прислушивался. Петрович его не торопил. Разговор мог закончиться и на этом, и оба не почувствовали бы никакой неловкости. Так уж сложилось между ними, что разговаривали они, когда никого рядом не было. Стоило появиться кому угодно третьему, и оба замолкали, как бы и не видя друг друга.

— Нельзя его чистеньким оставлять, — наконец произнес Афганец. — Опасно. Нехорошо.

— Почему?

— Слиняет.

— Ему с нами выгодно.

— Двум богам не молятся.

— Откуда ты это знаешь?

— Не знаю, — передернул плечами Афганец. — Откуда-то знаю… Если слова выскочили, значит, так и есть.

— Выходит, все, что ты говоришь, — правда святая?

— Да, — кивнул Афганец. — Все, что я тебе говорю, — правда.

Две поправки он сделал в ответе Петровичу — уточнил, что правдой является все, что говорит тому, и не святой, а просто правдой.

— Я знаю, Коля, — сказал Петрович. — Верю тебе.

— И я тебе, Петрович, верю. И никому больше.

— Почему, Коля? — Петрович так сумел спросить, что Афганец понял суть вопроса — почему он не верит остальным членам банды.

И опять Афганец надолго замолчал. То ли не хотел отвечать, то ли вопрос оказался для него слишком сложным, а может, сам лишь теперь задал его себе. И опять Петрович не торопил его. Сидя на теплой деревянной ступеньке, он поставил локти на колени, подпер ладонями щеки, отчего все лицо его собралось в морщины и как бы сдвинулось кверху, как это бывает у породистых собак, у которых шкуры, кажется, вдвое больше, чем требуется.

— Понимаешь, Петрович… У всех есть черный ход… Или запасной выход. А у нас с тобой нет. Если, к примеру, тот же Вобла однажды перестреляет всех, то утром он спокойно начистит свои ботиночки и выйдет на работу. И будет расследовать массовое убийство, которое сам же и совершил. Знаешь, Петрович, я думаю, что рано или поздно он это сделает. Ему ничего не остается. У него нет другого выхода. Я слышал, он где-то дом строит…

— Строит, — кивнул Петрович.

— Большой?

— Десять на двенадцать.

— Два этажа небось?

— Три.

— Это же дорого — дом строить в наше время? А?

— Нет ничего дороже.

— Вот построит дом, и нам нужно будет с ним что-то делать… Иначе он сделает с нами.

— Не сделает, — беззаботно протянул Петрович. И опять ему удалось произнести это так, что понял Афганец — его слова восприняты всерьез.

На этом их разговор прекратился — шевельнулась листва у калитки, скрипнули петли, и через несколько секунд оба увидели на дорожке Вандама. В белой рубашке с раскрытым воротом, загорелый и красивый, он шел, с улыбкой осматриваясь по сторонам, чтобы первым увидеть, кто уже успел прийти.

— Я вас приветствую! — радостно сказал он, заметив на крыльце Петровича и Афганца.

— Привет. — Петрович протянул ему большую костистую ладонь. И Афганец поздоровался, но как-то смурно, явной радости не выказал и продолжал смотреть прямо перед собой в зеленое пространство сада.

— Представляете, — Вандам был радостно возбужден, — еду сейчас в трамвае, уже скоро выходить, в вагоне почти никого не осталось. Подходят трое… Слово за слово… Дай закурить. Не курю, говорю. Дай на сто грамм. Не пью, говорю. Выйдем поговорим, предлагают. Я не возражаю, выйдем поговорим. Отчего же не поговорить в хорошую погоду, летним вечерком…

— Поговорили? — спросил Петрович.

— Немного, — рассмеялся Вандам. — Но по душам. Сейчас выясняют, кого из них как зовут… Могут и не вспомнить. — Он опять рассмеялся, показав ровные белые зубы.

— Не надо бы, — вздохнул Петрович.

— Почему? Честный мужской разговор. Ты мне, я тебе… Нет, Петрович, зря ты на меня бочку катишь!

— Не надо бы, — поморщившись, повторил Петрович. — Как-то ты передвигаешься по земле, везде оставляя следы. Наверняка человек десять видели вашу беседу… И все тебя запомнили, как не запомнить такого нарядного, всего из себя красивого да ловкого…

— Ну и что, Петрович, ну и что? Я готов ответить… Хулиганье, понимаешь, к порядочным людям цепляется, нигде проходу уже от них нет! — напористо и весело продолжал возмущаться Вандам.

— Не надо бы, — прокряхтел Петрович, поднимаясь со ступенек. — Плохо это… Ну да ладно… Всех уложил?

— До единого!

— Молодец, — сказал он без одобрения и опять тяжело вздохнул. Петрович вообще часто вздыхал, от усталости, от непосильного опыта, который нес на своих плечах, а может, и какие-то тяжкие предчувствия томили душу его. — Пошли в дом, нечего здесь людям глаза мозолить.

— Каким людям? — воскликнул Вандам. — Где люди? В упор не вижу!

Не отвечая, Петрович вошел в дом, следом за ним, так и не проронив ни слова, неслышной тенью скользнул Афганец.

В комнате было достаточно просторно, прохладно, старые плетеные кресла позволяли расположиться удобно и надолго. Петрович открыл холодильник, достал бутылку кефира и, опустившись в кресло, принялся не торопясь прихлебывать прямо из широкого горлышка.

— Возьми и себе, — сказал Петрович Афганцу.

— Не могу… Перед такими делами не могу.

— Пройдет.

— Тогда и выпью, — улыбнулся Афганец и, выбрав себе кресло в самом углу, в полумраке, осторожно опустился — видимо, и слабое потрескивание кресла, скрип палок и переплетений раздражали его.

Во дворе раздались голоса, но спокойные, приглушенные — очевидно, подошел еще кто-то. По отдельным словам Петрович и Афганец догадались, что Вандам опять кому-то рассказывает, как он уложил на трамвайные рельсы трех недоумков, которые решили с ним выяснить отношения.

— Представляешь, когда один хрястнулся мордой о рельсу, остальные вроде как удивились, не поверили, что так может быть, и решили, что их приятель поскользнулся… — Вандам весело рассмеялся. — Потом поскользнулся второй — хребтом об рельсу… Тогда до третьего начало что-то доходить, он развернулся и хотел было спасти свою жизнь бегством. — Вандам расхохотался.

Открылась дверь, и вошел Вобла. На губах его еще играла улыбка после рассказа Вандама.

— Привет, — сказал он и, подойдя к креслу, в котором расположился Петрович с кефиром, с некоторой почтительностью пожал руку. Петрович так и не приподнялся с кресла. Вобле это не понравилось, и, горделиво прижав подбородок к груди, он отошел в сторону, присел к столу.

— Что нового в большом мире? Какая жизнь протекает в правоохранительных коридорах? — спросил Петрович, с явным удовольствием продолжая высасывать кефир из бутылки.

Вобла не торопился отвечать, подчеркивая этим свою независимость. Он пришел на сходку в гражданской одежде — в светлых штанах, безрукавке, с полотняной кепкой на голове. Подождал, пока Вандам найдет себе место, усядется, замолчит наконец, потому что все это время из него безудержно лились слова о недавнем трамвайном приключении. Хотя никто уже его не слушал, он вспоминал все новые и новые подробности.

— Какой-то хмырь приходил сегодня из прокуратуры… Начальник следственного отдела… Долго с нашим сидел.

— О чем была речь? — спросил Петрович с такой уверенностью, будто Вобла обязан был это знать.

— И это узнал… О расстреле зеленого джипа.

— О своем участии ты ничего не сказал?

— А в чем было мое участие? — с какой-то болезненной обидой спросил Вобла и тут же замолчал, поняв, что не надо бы ему так отвечать, не надо бы отрицать свое участие.

Петрович посмотрел в темный угол, где сидел Афганец, их взгляды встретились, и оба чуть заметно кивнули друг другу. Дескать, вот то, о чем мы говорили, вот оно и подтверждается.

— Ты считаешь, что в том деле не участвовал? — тихо спросил Петрович.

— Знаешь что?! — взвился Вобла. — Не надо мне пудрить мозги! Если вы устроили массовый расстрел без всякой надобности, то это ваши проблемы! Меня там не было! А сейчас я здесь, с вами. Чего еще?

— Да ты не волнуйся, Вобла, не надо так переживать. — Поднявшись из кресла, Петрович отечески похлопал его по плечу, но знал, отлично при этом помнил, что тот терпеть не мог, когда его называли Воблой. Кличка такая была, но пользовались ею у него за спиной, впрямую обращались иначе — Валерой его звали.

— И ты, Осадок, не волнуйся! — сгоряча выкрикнул Вобла и тут же пожалел об этом. Не надо было ему Петровича называть Осадком. Хотя и фамилия у него была похожей — Осадчий, Михаил Петрович Осадчий.

— Понял. — Петрович кивнул устало, дескать, принял к сведению, дескать, как скажешь, Вобла, как скажешь. Не буду волноваться, уж если не советуешь.

После этого разговор замолк, но повисло в воздухе какое-то напряжение, легкое недовольство друг другом. Стало ясно, что Вобла не умеет вести себя в приличном обществе, вываливается из общего тона, из принятых правил приличия.

Петрович хорошо знал, в чем тут дело.

Во-первых, Вобла был ментом и там поднабрался манер хамских и непочтительных. Но самое главное заключалось в том, что здесь, в этой компании, он был человеком Огородникова. По темноте своей и какой-то врожденной гордыне он считал себя вторым человеком в банде и, естественно, требовал к себе отношения как ко второму человеку после Огородникова. Другими словами, сейчас он был вроде как первым.

— Что сказал Илья, он придет? — спросил Петрович.

Это был удар.

Тихий, спокойный, не слишком даже болезненный, но удар сознательный. Петрович всем дал понять, что здесь Вобла представляет Огородникова. С одной стороны, он как бы проявил к нему уважение, признал особое его положение, но в то же время, и это было куда важнее и опаснее, своим вопросом Петрович отделил Воблу от остальных. Есть, дескать, мы, здесь собравшиеся, и есть Вобла, который стоит в стороне и кого-то там в меру своих скромных сил представляет.

— Не получается у него сегодня, — сдержанно ответил Вобла.

— Значит, не придет? — уточнил Петрович.

— Сказал же — не получается!

Воблу очень легко можно было вывести из себя, и Петрович это знал. Достаточно переспросить, как бы не понимая, уточнить, как бы не веря ему с первого раза, и тот начинал бледнеть, прижимать подбородок к груди и свирепеть, наливаться злостью.

— Но он ничего не отменил? — продолжал Петрович истязания.

— А чего это ему отменять?

— Видишь ли, Вобла… — В голосе Петровича чуть слышно, чуть различимо впервые прозвучал металл, жесткость, и все остро это почувствовали. — Видишь ли, Вобла… — в мертвой тишине проговорил Петрович. — Если он обещал, но не приехал… Это очень важно. Может быть, изменились обстоятельства, может быть, нельзя сегодня идти в гости по тому адресу, который он указал… Если ты знаешь совершенно точно, что в самом деле ничего не отменяется… Мы обязаны тебе поверить.

— Не отменяется! — резковато и потому опять без должной почтительности ответил Вобла.

— Тогда ладно, тогда другое дело, — примирительно проворчал под нос Петрович. — Как говорится, на твою ответственность.

— Не понял? — взвился Вобла. — На какую еще ответственность? Что ты несешь, Осадок?!

— Ты видел сегодня Илью?

— Видел. И что?

— После этого пришел сюда, передал нам его решение — все остается в силе. Правильно?

— Ну?

— Спрашиваю — правильно ли мы тебя поняли? — Невинным вопросом Петрович снова отделил Воблу от остальных.

— Правильно, все остается в силе.

— Вот и я о том же. — Петрович улыбнулся и обвел всех взглядом.

Перебранка оборвалась — все услышали хлопок калитки. На этот раз она хлопнула сильнее обычного, видимо, пришедший неосторожно выпустил ее из рук или бросил за спиной. Так и есть, в окно было видно — по дорожке идут Женя Елохин и Гена Шпынь. Совершенно разные, можно сказать, противоположные люди, но что-то тянуло их друг к другу. И приходили на сходки, и уходили вместе. Будто нутром чуяли, что порознь каждый из них слабее прочих, а когда они вместе, рядом, с ними уже нельзя было вести себя пренебрежительно или слишком уж насмешливо. Даже Вандам смирнел и не пытался найти в них что-то смешное.

Женя Елохин работал в автомастерской, чинил мятые кузова машин, другими словами, был жестянщиком, потому и кличка у него была соответствующая — Жесть, Жестянщик. Был он какой-то дергающийся, нервный, паникующий, вечно остерегающийся чего-то.

А Гена Шпынь выглядел неторопливым, даже тяжеловатым каким-то. Раньше он работал на донецкой шахте забойщиком, но шахту закрыли, он перебрался в Россию и прибился к банде. Оказалось, что дело это было ему по душе, не пришлось ломать себя, что-то преодолевать в себе. В банду он вписался легко и сразу. Звали его между собой Забоем. И в шахте он был забойщиком, и в банде тоже оказался забойщиком — кровавые дела у него получались как-то легче и без излишнего напряга. Надо кого-то завалить, значит, надо завалить, замочить, ну что ж, и это можно. Хотя после каждого рискового дела Забой крепко поддавал, и это продолжалось неделю-полторы. Но, выйдя из штопора, он опять был готов к работе. Поэтому, когда речь шла о нем, не всегда произносили слово Забой, иногда смягчали и выговаривали чуть иначе — Запой. Гена не обижался, он лишь усмехался про себя и укоризненно вертел головой — ну, дескать, ребята, вы и придумщики, ну, юмористы, прямо хазановы какие-то, прямо шифрины, мать вашу. Жил Забой, пристроившись к какой-то вдовушке с двумя детишками, круглые суммы оставлял себе, где-то прятал, а некруглые щедро отдавал вдовушке, она была и рада. На жизнь хватало, даже с базара кое-что брали, баловали себя.

Чтобы ни у кого не возникало нехороших вопросов, он напросился к Жене Елохину помогать машины чинить. Забой вообще был какой-то пристраивающийся, причем не капризный, не чванливый. Работал в охотку, можно сказать, с удовольствием. Но когда Петрович трубил сбор, он вытирал руки ветошью и шел куда надо, куда Женя вел. Росту он был невысокого, но силы необыкновенной, шахтерское прошлое давало себя знать. Как-то Вандам предложил ему померяться силой — локти на стол, ладонь в ладонь — и кто кого положит. Так вот, Забой просто припечатал красивую ладонь Вандама к столу, причем всем показалось, что без большого напряжения. Надо было положить, и он положил. Вандам отошел сконфуженный и с тех пор Забоя явно сторонился.

— Петрович! — заорал Женя, едва переступив порог. — Что происходит? У меня заказ горит! Приволок мужик «Вольво», мы сговорились на две тысячи баксов! Едва взялся за работу, вон Забой не даст соврать, а мне говорят, дуй сюда… Две тысячи баксов! Это же не деньги, это состояние!

— Отдыхай, Женя, — вздохнул Петрович. — Будет тебе две тысячи баксов. Больше будет.

— Точно? — недоверчиво спросил Елохин. — Без трепа?

— Хороший есть адресок, Женя. Надежный. Отдыхай, набирайся сил, авось, все получится. Все отдыхайте. У нас несколько часов, времени достаточно.

Осторожный Петрович сознательно собрал всех пораньше, причем никому так и не сказал, что предстоит, в котором часу, в какой части города. И Афганцу, ближайшему своему человеку, тоже не сказал. Да тот и не спрашивал, понимая, что вопросы его будут неуместны. Может быть, один Вобла знал, может быть, сам Огородников проболтался ему, но это уж их дела, их любовь.

Солнце к этому времени опустилось, и в комнате потемнело. Но свет включать не стали. Петрович прошел во вторую, маленькую комнату и лег на диван, Афганец остался в кресле, в темном углу. За весь вечер, с тех пор как появился Вобла, он так и не проронил ни слова. Вандам опять, который раз уже рассказывал Елохину и Шпыню, как трое ублюдков предложили ему выйти из трамвая поговорить и чем это для них закончилось. Елохин, прикрывая щербатый рот ладонью, то хохотал, то замолкал, опасливо глядя по сторонам. Шпынь молча, со смутной улыбкой кивал головой: понимаю, мол, как не понять, конечно, понимаю…

Когда Петрович ушел в другую комнату, Вобла вдруг остро почувствовал одиночество. Потоптавшись немного, постояв на крыльце, пройдясь по саду, он отправился к Петровичу.

— Так это… — произнес он. — Я пошел.

— Куда? — спросил Петрович, не открывая глаз.

— Ну как… На службу… Потом домой. Все, что мне было поручено, я передал. Завтра доложу Огородникову, как вам удалось сработать этой ночью.

— Нет, Вобла, — ответил Петрович негромко.

— Что нет?

— Не надо уходить… С нами пойдешь.

— Не понял! — с вызовом ответил Вобла. — Мы так не договаривались! Илья тоже…

— Иди ты в жопу со своим Ильей! Если раньше не договаривались, значит, сейчас договариваемся. Пойдешь с нами. Хватит тебе чистюлю из себя разыгрывать.

— Не пойду. У меня другая задача.

— Пойдешь, сучий потрох. — Петрович говорил, не открывая глаз, лежа на спине в позе трупа — сложив руки на груди и вытянув ноги. И лишь сказав последние слова, чуть улыбнулся, глубокие морщины его дрогнули, шевельнулись и пошли в стороны.

— Я позвоню Огородникову!

— Не надо, Вобла. Послушай меня. — Петрович приподнялся, сбросив ноги с дивана, сунул узловатые ступни в шлепанцы. — Послушай, Вобла, — он повторял и повторял это слово, зная, как от поруганной гордыни содрогается душа этого оборотня. — Ты ведь в доле, да? В доле. А ребята недовольны…

— Кто недоволен? — быстро спросил Вобла.

— Ребята мне говорят… Что же получается, Вобла на двух ставках сидит… И в ментовке, и у нас… Сам чистенький. Случись чего, он дальше по службе пойдет, генералом станет, а нас по лагерям разбросают, заживо гнить будем. Несправедливо, говорят мне ребята.

— Да кто говорит-то?!

— Остановись, Вобла… Мы с тобой, понимаешь, с тобой разговариваем, а ты орешь на весь дом… Нехорошо. Остановись. Я и с Илюшей договорился. Да-да, можешь мне поверить.

— И что он?

— Дал добро.

— Не верю! Он бы сам мне сказал!

— Не сказал, значит, не счел нужным. Скажет позже. А в чем, собственно, вопрос? Тебе страшно? В штаны наложил? Иди отдыхай, Вобла. Время есть.

* * *

Собрались не слишком поздно, в начале двенадцатого. Время удобное — опустели улицы, нет на дорогах пробок, закрылись забегаловки, кроме разве что ночных заведений. И не слишком поздно — можно позвонить в дверь, навешать хозяевам на уши какой-нибудь чуши и вломиться в квартиру.

Выехали на двух машинах, достаточно потрепанных «жигулятах», чтобы не привлекать внимания ни гаишников, ни редких прохожих. Лишь когда приблизились к центру города, Петрович решил, что можно кое-что сказать о предстоящем деле. Он ехал на заднем сиденье, зажатый между Афганцем и Воблой. За рулем сидел Женя Елохин. Рядом с ним расположился Вандам. Вторую машину захватили для подстраховки. Ее вел Забой, чуть поотстав, чтобы никому не пришло в голову как-то связать эти две машины.

— Докладываю обстановку, — заговорил Петрович. — Едем на квартиру. Там, по некоторым данным, сегодня должна оказаться куча денег. Тысяч восемьдесят.

— Долларов?! — задохнулся от восторга Жестянщик, и руль в его руках дрогнул.

— Ни фига себе! — воскликнул Вандам, но никто их не поддержал, и оба замолчали.

— Это что же получается? На каждого…

— Заходим в масках, — продолжал Петрович, выждав некоторое время — не выкрикнет ли Вандам еще чего-нибудь. — Подавляем сопротивление, если таковое будет. Изымаем деньги и уходим. На все про все — десять минут. Вопросы есть?

— Кто остается в машине? — спросил Вобла, надеясь, что выбор падет на него.

— Жестянщик.

— Он плохо водит.

— Вот и пусть учится, — усмехнулся Петрович.

— Откуда у них такие деньги?

— Дом продали.

— Илюша помог? — спросил Вандам.

— Помог, — ответил Петрович чуть слышно, но по голосу все поняли — вопрос ему не понравился. Не должен был Вандам задавать такие вопросы, не его это дело. То, что в продаже дома участвовал Огородников, и так всем было ясно.

Дальше ехали молча. Улицы были пустые, за всю дорогу встретились не то две, не то три машины. Город казался обезлюдевшим, притихшим.

— Рановато народ спать ложится, — обернулся Вандам, но, не увидев никого в темноте, снова повернулся к лобовому стеклу.

— Ложатся не рано, — откликнулся Петрович. — С улиц уходят рано. И правильно делают. Нечего шататься без дела. Посмотри, окна светятся, телевизоры смотрят.

Доехали без приключений.

Никто не остановил, никто не поинтересовался документами, номерами, удачно, можно сказать, приехали.

— Остановись подальше, — сказал Петрович. — Вон туда в тень, там вроде фонарь разбит, самый раз. Пошли. Женя, ты остаешься. Через десять минут включай мотор и подъезжай вон к той арке, видишь?

— Вижу.

— Мы выйдем в ту сторону, там ближе. А Забою скажи, чтоб вон там остановился, у другой арки.

— Петрович, ты что, уже на разведке побывал? — весело спросил Вандам.

— А ты как думал?

— Чего мне думать… Если ты взялся за это дело, то все будет в порядке.

Выйдя из машины, сразу вошли в тень деревьев. Петрович оглянулся, убедился, что все на месте, никто не отстал, ни с кем ничего не случилось. Он был сдержан, скуп на движения, но в нем явственно ощущалась готовность действовать. Исчезла без следа бесконечная его усталость, вялость, когда он только высматривал, где бы присесть, где бы прилечь. Теперь в нем все выдавало осторожного, сильного хищника, готового тут же броситься вперед, едва перед ним возникнет дичь.

— Коля, ты звонишь, — обернулся Петрович к Афганцу. — Скажешь, телеграмма из Тамбова.

— Почему из Тамбова?

— Потому что у них родня там… Только услышишь, что замки защелкали, уходи в сторону. И тогда ты, Вандам, вламываешься всей массой, всей силой, какая в тебе осталась после трамвайных схваток, понял? И все вламываемся. Не ждите, пока кто-то из жильцов начнет возникать. Подавить всех надо до того, как они сообразят, в чем дело.

— А если замочить придется? — спросил Вандам.

— Значит, надо замочить, — жестко ответил Петрович. — Но только в случае крайней необходимости. Все поняли? Без нужды не надо. Маски не забыли? Наденете уже на площадке. Не возникайте перед «глазком» двери. И ты, Коля, не упусти момент в сторону уйти, чтоб не помешать Вандаму. Вобла, ты готов?

— Пошли, Петрович, пошли, — ответил Вобла, нервно сплевывая семечную шелуху.

— Ну что ж, коли так. — И Петрович первым шагнул на освещенное пространство двора. Быстро, бесшумно, один за другим пересекли расстояние до подъезда, показавшееся неожиданно большим, метров двадцать, наверное, было, не меньше. Петрович не оглядывался. Все, что было нужно, он сказал, а слишком подробные указания, он знал это по своему опыту, всегда вредны. Чем больше объясняешь, тем больше возникает вопросов и сомнений. А когда объяснений совсем мало, каждый более свободен в поступках, понимая, что никто за него решать не будет, никто не подскажет и не спасет, если возникнет опасность. — Напоминаю — машина будет стоять у левой арки.

— А вторая? — спросил Вобла.

— На крайний случай. Забой уведет погоню, если таковая случится.

Пока поднимались на третий этаж, никто не встретился, никому не пришло в голову выгуливать собаку или выносить мусор в столь неурочный час. Лампочки горели не все, некоторые были разбиты или выкручены, поэтому в подъезде царил полумрак.

— Вот здесь, — сказал Петрович, показывая дверь.

Он нашел глазами Афганца и легонько кивнул ему. Вандам не удержался, подошел к двери и провел рукой — он хотел убедиться, что дверь не стальная, а обычная, клееная. Не дожидаясь, пока Афганец позвонит, Вобла, спрятавшись за углом, начал натягивать на голову вязаную шапочку с прорезями для глаз. Его примеру последовал Вандам, Петрович тоже выдернул из кармана свою шапочку.

Афганец подошел к двери, набрал полную грудь воздуха, оглянулся на друзей, с силой выдохнул. Постоял некоторое время, глядя себе под ноги, не то собираясь с духом, не то произнося слова молитвы, известные ему одному. А скорее всего просто проговаривал слова, которые сейчас предстояло произнести легко, непосредственно, даже с недовольством, с каким обычно разговаривают все представители службы быта — сантехники, почтальоны, газовики…

И нажал кнопку звонка.

Хотя за дверью тут же послышались торопливые шаги, снова нажал, показывая служебное нетерпение.

— Кто там? — послышался женский голос, явно пожилой. Это было хорошо, потому что пожилые женщины и верят охотнее, когда им вешаешь лапшу на уши, и паникуют быстрее, когда слышат, что пришла телеграмма от родственников.

— Получите телеграмму! — крикнул Афганец все тем же недовольным, ворчливым голосом.

— Какую телеграмму? — недоверчиво спросила женщина, но тут же Афганец услышал, как щелкнул один из замков.

— Из Тамбова, срочная!

— Боже, — простонала женщина и открыла дверь.

Афганец еле успел отшатнуться в сторону — тяжелой неудержимой массой мимо него пронесся Вандам, опрокинув женщину и едва не выворотив из петель жидкую клееную дверь. Как ни стар был Петрович, как ни тяжело ему давалось каждое движение, но именно он успел нырнуть в глубину квартиры вторым. Третьим был Афганец, и уже потом осторожным, крадущимся шагом вошел Вобла. Он закрыл за собой дверь, убедился, что замок щелкнул и никто на шум не войдет, не заподозрит ничего необычного. Несмотря на трусоватость, в ответственные моменты Вобла проявлял удивительное хладнокровие и предусмотрительность. Проходя мимо упавшей женщины, он увидел, что та пытается подняться.

— Лежать, — сказал он, ткнув ногой под дых. Подняв голову и увидев черную маску с прорезями для глаз, женщина охнула и, кажется, лишилась чувств, упав лицом в половик.

Войдя в большую комнату, Вобла увидел, что сопротивление, если оно и было, надежно подавлено. Провод телефона болтался, вырванный из гнезда, на полу лежала еще одна женщина, мужчина стоял у стены, положив ладони на затылок, второй мужчина, уже старик, замер посреди комнаты, с ужасом глядя на пистолет, который Петрович совал ему под подбородок.

— Деньги! — орал Петрович. — Ну! Всех перестреляю, сучий потрох! Ну! Быстро!

Мужчина ошалело вертел глазами, но молчал, тянул время, не зная, как поступить. И тут Вандам выволок из спальни еще одну женщину и, накинув ей на шею пояс от халата, принялся методично наматывать его на руку. Женщина уже посинела, она задыхалась, и старик, видя, что она вот-вот потеряет сознание, показал рукой на книжный шкаф. Петрович тут же отпустил его, подошел к шкафу, распахнул дверцу.

— Здесь?! Ну?! Души ее! — крикнул он Вандаму, заметив, что старик опять заколебался. — Души суку!

— За книгами, — пробормотал старик, и Петрович, не медля, сбросил на пол два десятка книг. За ними, ничем не прикрытый, лежал газетный сверток. Надорвав его, Петрович убедился, что там доллары. Он прикинул размер свертка — там должна быть примерно та сумма, о которой шла речь, и тут же сунул его за пазуху. Да, тысяч восемьдесят там было наверняка.

Не опуская пистолета, Петрович сделал шаг назад, к двери, к выходу из квартиры. За ним потянулись остальные. Отпустил полузадушенную женщину Вандам. Вобла тоже оказался у двери в прихожую. Начал отступать и Афганец. Но тут произошло нечто совершенно неожиданное.

Распахнулась дверь из ванной, и оттуда вышла в едва наброшенном халатике девушка. Прямо перед ней оказался Афганец. Увидев его, она отшатнулась, сделала шаг назад, в ванную, и вдруг остановилась.

— Коля? — проговорила она. — Это ты? — И, протянув руку, легко, с улыбкой, сдернула с него маску — вязаную шапочку с прорезями для глаз. Перед всеми предстала всклокоченная, со взмокшими волосами физиономия Афганца. Почувствовав, что на нем нет шапочки, а девушка смотрит на него с растерянной улыбкой, Афганец беспомощно оглянулся по сторонам. — Здравствуй, Коля, — проговорила девушка уже испуганно, уже увидев и бледного старика, и лежащую на полу женщину. — Что ты здесь делаешь?

Все замерли, остановились в движениях, и никто не решался нарушить положение, неожиданно возникшее в комнате. Первым очнулся Петрович. Именно на него смотрел Афганец, не зная, как ему поступить, что предпринять.

— Кончай ее, — сказал Петрович. — Слышишь?! — заорал он хриплым голосом, увидев колебание в глазах Афганца. — Кончай быстро! — Петрович рванул на себя дверь и ударом кулака в лицо вбросил девушку в ванную. Афганец, словно получив толчок, тоже шагнул в ванную и ногой закрыл за собой дверь.

Поняв наконец, что происходит, девушка, с неожиданной силой захватив Афганца за плечи, потянула на себя и по ходу опрокинула в ванну. Но, поскользнувшись, упала вслед за ним. А дальше все случилось как бы само собой. Тела боролись за жизнь без участия разума. Девушка, навалившись на Афганца сверху, старалась удержать его под водой, а он отработанным, бездумным движением, уже захлебываясь в теплой воде, рванул «молнию» на бедре, нащупал рукоятку ножа и снизу вверх, с силой рванул этим ножом вдоль обнаженного тела девушки. И сразу понял, что все получилось, все удалось.

Девушка была еще жива, но уже безумным, гаснущим взглядом, не видя, наверно, уже не видя, смотрела, как он поднимается из-под ее вывалившихся в ванну внутренностей. Вода стала красной от обилия хлынувшей крови, и Афганец выбрался из ванны потрясенный и задыхающийся.

Когда он появился в комнате, все находились в том же положении, в том же окаменевшем состоянии. Афганец остановился в дверях, не зная, как быть, что делать…

И опять первым пришел в себя Петрович.

— Кончать всех! — рявкнул он и выстрелил в висок стоявшему рядом с ним старику. Этот его крик, единственный внятный и властный, заставил всех броситься его выполнять. Вандам еще сильнее стянул пояс от халата, и женщина через несколько секунд была мертва.

— Кончать всех! — повторял и повторял Петрович. Шагнув в прихожую, он выстрелил в затылок все еще лежавшей без сознания женщине.

Вбежав в спальню, откуда, как ему показалось, кто-то смотрел на него из приоткрытой двери, Вобла несколько раз выстрелил во что-то светлое, движущееся, прячущееся от него. Выйдя из спальни, он столкнулся с Петровичем.

— Что там? — спросил тот.

— Все готово…

И тут из второй комнаты вдруг вывалился мужчина с подсвечником в руке. Не останавливаясь, он понесся на Петровича, но тот, не пошевелившись, не издав ни звука, поднял руку с пистолетом и выстрелил мужчине в лоб. Тот сделал по инерции несколько шагов, наткнулся на стул, опрокинулся и, упав на пол, забился, задергался в предсмертных судорогах.

— Уходим! — рявкнул Петрович. — Коля! — Он задержался на секунду у все еще стоявшего у ванной Афганца, с силой встряхнул, пытаясь привести в чувство. Тот вздрогнул и, перешагивая через трупы, поплелся к выходу. Вобла и Вандам были уже на площадке. — Никого не оставили? — спросил Петрович.

— Вроде всех кончили, — ответил Вандам.

— Вернись и обойди все комнаты! — сказал Петрович, глядя в глаза Вобле. — Все комнаты, понял?

И столько было нечеловеческой ярости в его голосе, в его взгляде, что Вобла не решился не то чтобы возразить, он не решился даже взглянуть на Петровича и послушно вернулся в квартиру, наполненную теплыми еще, вздрагивающими трупами. Пройдя мимо истекающей кровью женщины, он осмотрел комнату, нашел в себе силы взглянуть на трупы двух мужчин, но, когда приоткрыл дверь в ванную и увидел плавающую в крови вспоротую девушку, из которой вывалились внутренности, отшатнулся, некоторое время стоял, закрыв глаза, и лишь после этого пошел к выходу.

— Порядок? — спросил Петрович.

— Порядок, — пробормотал Вобла и, не выдержав, вырвал все, что в нем было, на площадку. Испарина покрыла его лоб, он, наверно, рухнул бы прямо здесь, на плитки пола, но Петрович с неожиданной для его уставшего тела силой влепил такую мощную пощечину, что Воблу отбросило к стенке.

— Веди его! — прошипел он Вандаму. — Тащи к машине.

И тот, послушно вскинув на плечо обмякшее тело Воблы, почти без усилий понес вниз. Выйдя из подъезда первым, Петрович осмотрел двор и, убедившись, что никого вокруг нет, дал знак остальным. Вандам вынес Воблу, следом вышел Афганец. Свернув влево, они прошли метров двадцать по освещенному пространству к стоящей в арке машине. Увидев, что одного из своих несут на руках, Жестянщик распахнул дверцу. Вандам с явной брезгливостью запихнул Воблу на заднее сиденье, сам сел рядом, с другой стороны Петрович затолкал Афганца — тот тоже не вполне владел собой.

— Поехали, — сказал Петрович, с тяжким вздохом усаживаясь рядом с Жестянщиком. Машина тут же рванула с места. — Не гони… Шестьдесят километров в час. Понял?

Машина медленно повернула за угол, выехала на широкую пустынную трассу и, не торопясь, останавливаясь перед каждым светофором, двинулась к окраине города, к тому месту, где разворачивался и шел в обратную сторону девятый номер трамвая. В зеркало Жестянщик видел, как на некотором расстоянии во втором «жигуленке» едет Забой.

— Нож остался в квартире, — неожиданно в тишине проговорил Афганец, когда они проехали больше половины пути.

— Какой нож? — спросил Петрович, не оборачиваясь.

— Мой нож.

— И что?

— Надо вернуться, — сказал Афганец.

— Что на нем нацарапано? Имя? Адрес? Телефон?

— Нет, ничего этого на нем не нацарапано.

— Где он остался?

— В ванной.

— Я заглядывал перед уходом… Нет там никакого ножа.

— Он в самой ванне… В воде.

— Под бабой?

— Да.

— Перебьешься, — устало проговорил Петрович. — Куплю тебе новый. Краше прежнего.

— Мне тот нужен…

— Возвращаться нельзя.

— Почему?

— Дурная примета.

— На фиг все приметы!

— Нас там уже ждут. Выстрелы, машины, этот облеванный Вобла… Соседи уже милицию вызвали. Успокойся, Коля… Там сейчас гора трупов. Нельзя… Да… А как она тебя узнала? Ты же был в маске?

— По рубашке… Стирала она эту рубашку. В магазине работала… Продавцом… Иногда перебрасывались словечком, иногда бутылку в долг давала.

— Тогда все правильно, — пробормотал очнувшийся Вобла. — Отблагодарил ты ее по-царски, отучил всяким козлам вонючие рубашки стирать. Ни одно доброе дело не должно оставаться безнаказанным.

Никто не ответил.

Но про себя все подумали, что напрасно Вобла произнес эти слова, ох напрасно.

Такие слова не забываются, они были из тех, которые навсегда.

* * *

Пафнутьев ходил по залитой кровью квартире. Не было у него в эти минуты никаких вопросов, недоумений, его охватило какое-то оцепенение. Много происходило в городе запредельного, но чтобы вот так, всю семью, включая стариков, женщин… Сколько же надо иметь зверства в душе, чтобы пойти на такое… Что бы при этом ни стояло на кону… В ванную, где все еще плавала в крови выпотрошенная девушка, он вообще старался не заглядывать — не было никаких сил.

И так же сосредоточенно и насупленно ходил по квартире Шаланда. На что-то он обращал внимание, чего-то не замечал, но тоже молчал, стараясь не столкнуться с Пафнутьевым, даже избегал встретиться с ним взглядом.

Эксперты пытались найти отпечатки пальцев, найти хоть что-нибудь, что давало бы возможность если не узнать убийц, то хотя бы понять происшедшее. Но следов было немного, разве что вязаная шапочка с прорезями для глаз, лежавшая в ванной на полу. Худолей, который без устали щелкал фотоаппаратом, уже снял, наверно, эту шапочку не менее десяти раз, снял ванную со всеми ее жутковатыми подробностями.

— Надо бы хоть воду спустить, — предложил он Пафнутьеву. — Сколько ей там еще плавать.

— Спусти, — пожал плечами Пафнутьев. — Отчего ж не спустить… Что-то надо делать.

— А я боюсь… Это ж придется руку вглубь… погрузить.

— Не погружай. — И Пафнутьев пошел дальше бродить по квартире. Не было ни одной комнаты без трупов, без крови, без следов пуль. Даже в дальней маленькой спальне на полу лежала молодая женщина. Две пули вошли ей в спину. Она, видимо, бросилась к окну, чтобы попытаться выпрыгнуть, это с четвертого-то этажа, но не успела. Пройдя навылет, пули разбили оконное стекло.

Пафнутьев подошел к окну, выглянул во двор. Уже светало, и можно было рассмотреть, что делается внизу. Шансов у женщины не было в любом случае — под окнами была асфальтовая площадка. Присмотревшись к погибшей, Пафнутьев увидел, что в спину вошло не две пули, а все три, одна, видимо, застряла, выходного отверстия не было.

Услышав сзади шорох, он обернулся — в дверях стоял хмурый, растерянный Шаланда.

— Что скажешь, Паша?

— Надо бы твоих ребят послать, пусть под этими окнами пули поищут… Авось найдут.

— Сейчас пистолеты выбрасывают сразу после таких дел.

— И на старуху бывает проруха, — проворчал Пафнутьев. И вдруг насторожился, замер, дал знак Шаланде, чтоб тот молчал. Некоторое время Пафнутьев стоял, затаив дыхание, потом с необычной для него живостью упал на четвереньки и заглянул под кровать. Всмотревшись, он тихо охнул и совсем лег на пол животом — под кроватью, в самой глубине, у стены, между коробок для обуви и целлофановых мешков, ему почудился живой блеск глаз. Он протянул руку, но картонная коробка тут же сдвинулась в сторону — кто-то пытался отгородиться ею от Пафнутьева.

— Что там? — забеспокоился Шаланда.

— Да вроде живой кто-то, — сдавленно пробормотал Пафнутьев, пытаясь рукой сдвинуть коробки и мешки в сторону. Тогда Шаланда решительно перешагнул через Пафнутьева и, ухватившись руками за спинку кровати, сдвинул ее на середину комнаты. И сразу увидел вжавшегося в угол мальчика в пижаме. Не зная, чего ждать от обнаруживших его мужиков, мальчик вжался лицом в угол между полом и стеной и закрыл голову руками.

Пафнутьев поднялся, отряхнул штаны и, обойдя вокруг кровати, сел на нее так, что ноги его оказались возле самого лица мальчика.

— Ты кто? — громко спросил Шаланда, тоже обходя вокруг кровати, чтобы приблизиться к мальчику.

— Погоди, — остановил его Пафнутьев. — Сбавь маленько обороты. Отойди в сторону, сейчас разберемся… Вот так. Он же в шоке… Слушай, мужик… — Пафнутьев легонько коснулся худенького плеча мальчика. — Все позади, бандиты ушли… Вот этот толстый дядька с грубым голосом — самый главный милиционер во всем городе. Теперь тебя никто не тронет…

Мальчик, видимо, поверил, он давно прислушивался к звукам, которые раздавались в квартире. Убрав руки от лица, он искоса посмотрел на Пафнутьева, на Шаланду и наконец, приподнявшись, сел.

— Они всех убили? — спросил он.

— Будем разбираться, — ответил Пафнутьев. — Ты живой остался, я тоже вроде как выжил, вот дядька-милиционер тяжело дышит, я так думаю, что он тоже живой…

— Они за деньгами приходили, — сказал мальчик. — Они ворвались и сразу про деньги…

— Взяли деньги?

— Взяли…

— Много?

— Много… Мы дом продали.

— А потом? Стрелять начали?

— Они уходить собрались… И тут Валя вышла из ванной…

— Валя — это кто?

— Сестра.

— И что она?

— Ой, говорит, Коля, это ты? И маску с одного сдернула.

— Все были в масках?

— Да.

— А тот, с которого сестра сдернула маску… Ты его знаешь? Видел раньше где-нибудь?

— Знакомый вроде, а так… Не могу сказать. Может, потом вспомню.

— Сестра где работала? — спросил Шаланда.

— Они убили ее? — Мальчик чутко уловил слово «работала» и отшатнулся к стене.

— Так где она работала? — спросил Пафнутьев, опасаясь, что с ребенком сейчас может случиться истерика и нужно успеть спросить хотя бы самое важное.

— В магазине… Продавцом… Наверно, я в магазине его и видел, — добавил мальчик. — Да, они с Валей разговаривали…

— Он бывал у вас дома?

— Нет, Валя вообще никого в дом не приводила.

— Так, говоришь, они уже уходить собрались? — спросил Пафнутьев.

— Да… А тут Валя из ванной выходит… И она узнала его… Тогда длинный и говорит этому Коле… Кончай, говорит, ее… И они затолкали ее в ванную… Она умерла?

И столько было надежды в глазах ребенка, столько муки и боли, что Пафнутьев не осмелился соврать.

— Да, — сказал он. — Она умерла.

— Все умерли? — продолжал спрашивать мальчик.

— Что я могу сказать. — Пафнутьев беспомощно развел руками. — Держись, мужик, держись. Может, и не все. Давай-ка я тебе помогу. — Он взял мальчика на руки, прижал к себе так, чтобы тот не мог ничего видеть вокруг, и шагнул из комнаты. Мальчик попытался было освободиться, но Пафнутьев, быстро пройдя через комнату, через прихожую, вышел на площадку. — С какими соседями дружите? — спросил он.

— Вот с этими, — мальчик показал на дверь.

Пафнутьев подошел к двери и решительно нажал на звонок. Долго никто не отвечал. Похоже, соседи, уже знавшие о случившемся, затаились в ужасе. Но наконец решились и открыли дверь. На пороге стоял мужчина, у него из-за спины выглядывала детская мордашка.

— Костя, — простонал мужчина и, не в силах совладать с собой, закрыл лицо руками. В прихожую вбежала молодая женщина, видимо жена, и, увидев мальчика, тут же взяла его на руки.

— Костя, — прошептала она. — Пошли к нам, Костя.

— Простите, — сказал мужчина. — Мы все тут немного тронулись.

— Мы там тоже, — сказал Пафнутьев, показывая на квартиру, из которой вынес мальчика.

— Он один остался?

— Похоже на то…

— Как же ему удалось, бедняге?

— Спрятался под кроватью… Значит, он у вас может побыть?

— Конечно, господи!

— А то у меня к нему еще много вопросов. — Пафнутьев назидательно поднял указательный палец.

— Приходите в любое время, Костя будет у нас. Он знает, что все погибли?

— И знает, и не знает. — Пафнутьев повертел растопыренной ладонью в воздухе. — Думаю, догадывается. И еще… Никуда его не выпускать, никому не отдавать, а было бы совсем хорошо день-второй вообще никому дверь не открывать.

Вернувшись в залитую кровью квартиру, Пафнутьев сразу наткнулся на радостного Худолея. Тот просто светился от счастья и, видимо, специально дожидался Пафнутьева, чтобы сообщить ему нечто приятное.

— Ну? — хмуро проворчал Пафнутьев. — Чего у тебя?

— Павел Николаевич, если бы вы знали, как вам повезло с сотрудниками! — Вцепившись красноватыми своими пальчиками в рукав пафнутьевского пиджака, Худолей потащил его к круглому столу. В самом его центре лежал странной формы нож. Он был непривычно изогнут, причем режущей стороной ножа была не внешняя, а внутренняя. Рукоять тоже была изогнута в том же направлении, и получалось, что нож вместе с рукоятью имеет форму молодого месяца.

— Так, — сказал Пафнутьев, не прикасаясь к ножу. — Это уже что-то интересное. Где взял?

— Я ведь воду-то в ванне все-таки спустил, — ответил Худолей.

— Это хорошо. Правильно сделал. Сфотографировал?

— И не один раз. В ванне под трупом лежал.

— А как же ты его увидел?

— Это было нелегко, Павел Николаевич! Говоря откровенно, это было очень тяжело, но, когда речь идет о деле, я ни перед чем не остановлюсь…

— Да, ты мне частенько об этом напоминаешь.

Пафнутьев уже хотел было отойти к Шаланде, но Худолей снова остановил его.

— Я услышал иронию, Павел Николаевич, и потому позволю себе обратить внимание на одну подробность, которая, возможно, прошла мимо вашего сознания. — Произнося все эти причудливые слова, Худолей делал руками некие движения, которые, по его мнению, подчеркивали важность сказанного.

— Ну? — У Пафнутьева не было ни малейшего желания вступать с Худолеем в перепалку, итогом которой обязательно должно стать обещание бутылки хорошей водки за усердие.

— На рукоятке этого ножа нацарапаны некие письмена, Павел Николаевич. Если вы станете вот здесь, а свет будет падать оттуда, то вашему взору откроется нечто такое, от чего вы можете даже вздрогнуть… Видите? Нет? Вам нужно присесть, чтобы эффект контражура… С вашего позволения, я так выражаюсь, когда свет идет как бы навстречу…

— По-моему, там цифры? — неуверенно проговорил Пафнутьев.

— Совершенно верно! — воскликнул Худолей восхищенно. — Врожденная наблюдательность, Павел Николаевич, и на этот раз вам не изменила! Скажу больше, там не просто цифры, там даты… Тысяча девятьсот восемьдесят шесть и тысяча девятьсот восемьдесят восемь… А между ними тире.

— И что же это значит? — спросил Пафнутьев, хотя у самого уже сложилось понимание смысла этой зловещей находки.

— Если эти две даты сопоставить с формой орудия убийства да еще присовокупить характер деятельности хозяина ножа, то на основании трех, да, косвенных соображений можно сделать вывод о том, что здесь побывал человек, который в эти вот годы прошел афганскую школу. Если, конечно, вы позволите мне так выразиться, Павел Николаевич.

— Позволяю, — сказал Пафнутьев, думая о своем. — Я тебе все позволяю… Значит, говоришь, здесь побывал человек невысокого роста, худощавого телосложения, с длинными темными прямыми волосами, человек достаточно одинокий, неженатый, ведущий замкнутый образ жизни, хотя ему около тридцати лет и у него уже могли быть и жена, и дети…

Потрясенный Худолей некоторое время молча смотрел на Пафнутьева, пытаясь понять — шутит ли тот, или же все, о чем он говорит, открылось ему чудесным, сверхъестественным образом.

— Павел Николаевич… Простите за невежество и тупость… Но откуда вам все это стало известно?

— Все очень просто. — Пафнутьев пренебрежительно махнул рукой. — Если он служил в Афганистане в конце восьмидесятых годов, значит, сейчас ему немного за тридцать. На его шапке, которая осталась в ванной, затерялось несколько темных длинных волосков. Ты вот шапочку сфотографировал, а внутрь не заглянул.

— Не успел! — с вызовом выкрикнул Худолей. — Не успел! Еще загляну, обязательно загляну. И перхоть его бандитскую найду, и раннюю седину, а может, и живность какая обнаружится!

Шаланда подошел, послушал крики Худолея, но, поняв, что ничего толком от него не добьется, положил ему на плечо тяжелую свою руку.

И Худолей мгновенно замолк.

— Говори, Паша, — сказал Шаланда. — Ты что-то дельное, как мне кажется, начал говорить, пока этот пустобрех не перебил тебя. Помолчи! — повысил голос Шаланда, почувствовав, что Худолей опять хочет что-то произнести. — Помолчи.

— Мальчик сказал, что его сестра легко, без напряжения сдернула шапочку с бандита, когда узнала его по рубашке ли, по штанам, по ширинке, не знаю, но узнала и шапочку сдернула. А в полутораметровой ванне она вместилась вся, ее рост не больше ста шестидесяти сантиметров. Значит, он примерно такого же роста. Вот еще почему она его узнала — росточку он небольшого. А сдергивая шапочку, она невольно захватила волосы… Или дернула сильнее, чем хотела, или же лысеет наш красавчик…

Пафнутьев подошел к круглому столу, на котором все еще лежал изогнутый нож со странной формой лезвия. Уже наступило утро, сквозь листву кленов в окно просочились солнечные лучи, и в их косом свете четко и неопровержимо проступили цифры, которые Худолею удалось прочитать при электрической лампочке.

— Теперь нож… — Пафнутьев легонько толкнул острие. Нож повернулся, как магнитная стрелка, и остановился. — Таких ножей не найдешь в хозяйственных магазинах, это уж точно. Какие ножи делают умельцы в заводских мастерских, ты, Шаланда, знаешь…

— Знаю.

— Какие?

— Хорошие ножи делают.

— Их делают из сверхпрочной рессорной стали, из ракетной стали, затачивают раз и навсегда, рукоятки вытачивают из эбонита и прочих материалов, которые не размокают в воде и не ржавеют. Сложилась целая культура, целая ножевая цивилизация. Этот нож не проходит ни по каким стандартам… Это не наш нож.

— Он очень острый, но сделан из плохого, мягкого металла, — вставил Худолей: воспользовавшись паузой, он тоже решил поделиться своими познаниями.

— Правильно, — кивнул Пафнутьев. — Его выковали в каком-нибудь стойбище, в каком-нибудь лежбище… Он может иметь ценность только для человека, у которого с этим ножом что-то связано. Ножами, которые делают наши умельцы, эту поделку можно рассечь пополам. В городе найдется не менее полудюжины человек, которым этот нож знаком.

— Думаете, они признаются? В том, что им знаком этот нож? — спросил Шаланда.

— Не все, но кое-кто, возможно, и скажет о его хозяине пару теплых слов. Сколько у нас в городе афганцев?

— Не знаю. — Шаланда пожал плечами, удрученный той громадной работой, которая свалилась ему на плечи. — Тысячи две-три, наверно, есть.

— Если хорошо взяться, — Пафнутьев исподлобья посмотрел на Шаланду, — если взяться за дело немедленно, за неделю можно всех просеять. Мальчик сказал, что его сестра работала в магазине… И в этот магазин частенько заглядывал убийца с афганским ножом. Настолько часто, что они познакомились и девушка имела неосторожность постирать ему рубашку… И, на свою беду, запомнила эту его рубашку. Наверное, в ней было что-то отличительное — покрой, цвет, пуговицы…

— Или же она была слишком грязной, — обронил Худолей.

— Тоже верно, — согласился Пафнутьев.

— Павел Николаевич! — воскликнул эксперт озаренно. — Я сейчас такое скажу, такое выдам, что вы тут же ляжете…

— Здесь достаточно лежащих, — мрачно заметил Шаланда. — Носить не переносить.

— Павел Николаевич! — Худолей не пожелал услышать насмешливых слов Шаланды. — Только что вы описали этого подонка… Маленький, чернявенький… А ведь мы с вами совсем недавно говорили о таком же человеке… Помните? Может быть, мы с вами говорили об этом же человеке?

Пафнутьев замер в движении, взгляд его остановился, упершись в пол, как раз в то чистое от крови пространство между трупом старика и трупом молодого мужчины. Потом, словно преодолевая страшное сопротивление, Пафнутьев разогнулся, блуждающим взглядом некоторое время искал Худолея, а найдя, остановился на нем твердо и непоколебимо.

— Худолей, — сказал Пафнутьев глухим голосом. — Знаешь, кто ты есть на самом деле?

— Ну? — оробев, спросил эксперт.

— Ты гений сыска.

— Ха! — воскликнул Худолей облегченно. — Вы только сейчас это поняли, только сегодня? Чтобы осознать очевидное, вам понадобилось такое кошмарное преступление?

— Да, Худолей, да, — продолжал Пафнутьев, не слыша благодарных воплей эксперта. — Ты гений сыска.

— Надеюсь, вы не забудете об этом до вечера, Павел Николаевич? — вкрадчиво произнес Худолей. — Надеюсь, вы в полной мере осознали всю ту нечеловеческую нагрузку, которую мне пришлось сегодня здесь испытать, перенести… Я поседел, Павел Николаевич!

— Паша! — заорал Шаланда, поняв наконец, на что намекает Худолей. — Гони его в шею!

— Нет, Шаланда, — твердо сказал Пафнутьев. — Не надо его гнать в шею. Не будем этого делать. Его надо достойно наградить.

— Павел Николаевич! — Худолей прижал к впалой груди красновато-голубоватые ладошки и замолк, не находя слов благодарности.

— И лучше это сделать сегодня, чем завтра, — проговорил Пафнутьев, как бы уже принимая решение. — А сейчас Худолей совершит еще одно полезное дело — он соберет все документы, которые найдутся в этом доме, и сложит их на столе, рядом с ножом. Потому что… — И в этот миг Пафнутьев запнулся, что-то остановило его, помешало продолжить уже созревшую мысль.

Пафнутьев знал: опыт, возраст, ошибки научили его, натаскали и убедили — если что-то останавливает тебя, не пренебрегай этим сигналом, остановись, заткнись, в конце концов, не пытаясь понять, откуда сигнал опасности и чем он вызван. И Пафнутьев смолк, остановив себя на полуслове. Озарение вдруг пронзило все его следовательское существо, а происходящее показалось настолько ясным и ошарашивающе простым, что вот так сразу выплеснуть все перед полудюжиной человек показалось ему опрометчивым.

— Потому что — что? — спросил Шаланда, который в это утро, как никогда раньше, прислушивался к Пафнутьеву внимательно и даже с явным почтением.

— Потому что потому, — серьезно ответил Пафнутьев и повернулся к Худолею. — Задача понятна?

— Видите ли, Павел Николаевич, я не могу выполнить ваше указание, потому что оно уже выполнено, — взяв с подоконника, Худолей принес и поставил на стол коробку из-под обуви. — Вот все, что мне удалось собрать по карманам, ящикам, шкатулкам… Фотографии членов семьи, письма, блокноты, даже дневники есть… Девушка, оказывается, вела дневник…

— А об этом Коле там ничего нет, не посмотрел?

— Последняя запись сделана год назад.

— Жалко, — огорчился Пафнутьев. — Тогда так… Выбери все денежные бумаги — квитанции, платежки, расписки… Мальчик сказал, что они приходили за деньгами. Чую запах денег и ничего не могу с собой поделать! Несет отовсюду деньгами, и все тут! Сильный, устоявшийся запах, даже не запах — вонь!

— Деньги не пахнут, — пробормотал Шаланда.

— Правильно! — воскликнул Пафнутьев. — Они воняют.

* * *

Приехала машина за трупами.

Одновременно с санитарами в квартиру вошел запыхавшийся капитан милиции.

— О! — радостно воскликнул Шаланда. — Нашего полку прибыло! Знакомьтесь, капитан Вобликов.

— Да мы уже немного знакомы, — Пафнутьев пожал вздрагивающую руку Вобликова. — Пошли отсюда, не будем мешать санитарам.

Шаланда, Пафнутьев, Худолей, Вобликов вышли на кухню — единственное место, где пол не был залит кровью. Пафнутьев тут же присел с коробкой к столу и принялся перебирать бумажки, которые нашел Худолей. Шаланда, не найдя себе дела, стоял у окна и, тяжело раскачиваясь с каблуков на носки, наблюдал городскую жизнь с высоты четвертого этажа. Вобликов открыл кран и жадно хватал ртом брызжущую струю.

— Послушай, Шаланда, ты всем своим сотрудникам доверяешь? — спросил Пафнутьев, искоса глянув на его фигуру, перекрывшую почти все окно.

— Конечно! — Шаланда резко обернулся, будто услышал оскорбление. — Как же иначе?! А ты что, кому-то не доверяешь?

— Конечно, нет! — легко ответил Пафнутьев. — Оборотни, Шаланда, кругом одни оборотни! Уж такими они исполнительными притворяются, — Пафнутьев продолжал перебирать бумаги, — такими цепкими. — Сейчас это словцо Пафнутьев ввернул уже сознательно, зная о том, что Шаланда запомнил его после их недавней встречи. — А сами-то работают на кого угодно, на кого угодно. — Он всмотрелся в бумажку, отложил в сторону, снова к ней вернулся.

— Темнишь, Паша, — укоризненно произнес Шаланда. — Темнишь, намекаешь… И обижаешь.

— Конечно, темню… Не могу же я при Худолее все тебе выкладывать… И откровенно говорить с Худолеем, зная, что ты меня слышишь.

— Паша, говори, да не заговаривайся!

— А я ничего, я вполне… Кстати, ты все свои лучшие силы бросил сюда? Никого про запас в управлении не оставил?

— Кого надо, того и оставил.

— Не понимаю я тебя, Шаланда. Произошло преступление, можно сказать… Страшное. Город гудит. Из Москвы несутся курьеры, курьеры, курьеры… А ты жлобишься, не желаешь бросить сюда все свои силы.

— Другим тоже есть чем заниматься, — проворчал Шаланда. Разговор шел какой-то отвлеченный, пустоватый, и объяснить это можно было только тем, что Пафнутьев все свое внимание уделял бумажкам в обувной коробке.

— Ну, ты даешь, Шаланда! И мне есть чем заниматься, но я здесь! И тебе есть чем заниматься, но ты здесь! Мой лучший эксперт, гений сыска, как я недавно заметил, всеми любимый Худолей… Думаешь, он не нашел бы, чем заняться в это раннее утро? Нашел бы. Но он здесь!

— С этим гением надо еще разобраться.

— Правильно! Он ждет награды и получит ее!

— Что же он тебе такого сказал? Что нашел? Открыл? Кого уличил?

— Ты вот, Шаланда, не знаешь, — Пафнутьев вчитался в какую-то очередную бумажку, — а ведь Худолей — непревзойденный специалист по изобличению оборотней. Ты не оборотень случайно?

— Оборотень! А ты что, раньше не знал?

— Знать-то знал, но все хотел у тебя самого спросить… А капитан твой, — Пафнутьев кивнул в сторону Вобликова, который стоял у окна и нервно лузгал семечки, — оборотень?

— И он тоже, — кивнул Шаланда. — Мы все тут оборотни, только присмотреться к нам, Паша, надо повнимательнее. Верно, капитан?

— Во-во, — кивнул Вобликов. — А начать бы с самого Павла Николаевича! На кого работает, кому служит, от кого «зеленые» получает? Говорят, в квартире немало «зеленых» было? — Вобликов хотел еще что-то сказать, но остановился, поняв вдруг, что не то говорит, не то. Бессонная ночь, потрясение, испытанное им в этой же квартире, двусмысленное положение, в котором он оказался здесь, все это не могло не сказаться. И вырвалось, достаточно невинно, простительно, но вырвалось лишнее словцо, и единственный, кто заметил его промашку, был Худолей.

— Кто говорит? — спросил он негромко в наступившей тишине. — Кто говорит, что в доме были доллары?

— А иначе зачем им сюда врываться? — ответил Вобликов достаточно грамотно, но недостаточно убедительно.

Услышав этот ответ, Пафнутьев склонил голову к плечу, все еще не глядя на Вобликова, сидя к нему спиной. Он уловил очень четкий перепад, скачок между первыми словами Вобликова и вторыми, когда тот отвечал на вопрос Худолея. Вначале он сказал так: «Говорят, в квартире немало „зеленых“ было». И пояснил: «А иначе зачем им сюда врываться?» Делаем вывод — оказывается, никто не говорит о «зеленых», кроме самого Вобликова, оказывается, он сам на себя и ссылается, пытаясь обесценить свое же предположение о долларах.

Осознав это, Пафнутьев невинно, как бы невзначай повернулся к Вобликову, посмотрел на него осторожно и простовато. И наткнулся на нервно-возбужденный взгляд. Похоже, капитан был просто в ужасе от собственных слов, которые неожиданно вырвались у него.

— Если говорить о долларах… — Пафнутьев решил застолбить сказанное Вобликовым, чтобы не стерлись, не затерялись его слова в потоке следующих, которых наверняка будет немало. — Если говорить о долларах, — повторил он, глядя на Вобликова, — значит, доллары были. Зря говорить не станут. Нет дыма без огня. Если установлено, что здесь были доллары, то это сразу объясняет происшедшее. Слышишь, Шаланда? Твои ребята работают куда шустрее моих! Оказывается, уже установлено, что причина этого преступления — доллары, которых было немало в этой квартире.

— А что ж ты думал, только в прокуратуре такие умные? — хохотнул простодушный Шаланда, не понимая даже, что своими словами он отсек Вобликову все пути отступления, не дал ему возможности наговорить слов пустых, необязательных и смазать, смазать все сказанное до этого.

Единственный, кто понял пафнутьевскую хитрость, был Худолей, ведь он первым подцепил Вобликова на проговорке, а Пафнутьев, поняв эту подцепку, развил ее и довел до чего-то установленного, окончательно выясненного доказательства.

— Ну что ж, поздравляю!

Пафнутьеву важно было продвинуться в разговоре дальше, еще хоть на словечко, чтобы не дать Вобликову возможности возразить, чтобы тот смог раскрыть рот, когда будет слишком поздно, когда все настолько уверятся в его счастливой догадке, что отречься от нее станет невозможно.

И Худолей это понял сразу, и потому тут же, не успели заглохнуть в воздухе слова Пафнутьева, он вскрикнул, взвизгнул, произнес какие-то невнятные звуки с единственной целью — не дать открыть рот Вобликову.

— Вот! — завизжал Худолей с неожиданной пронзительностью. — Вот так всегда, Павел Николаевич! — вскрикнул он потише и уже не столь пронзительно. — Когда у кого-то успех, вы первым поздравляете, а когда у меня — ни слова не дождешься, ни взгляда, ни звука!

— Дождешься, — подхватил Шаланда со смехом. — И взгляд тебе будет, и звук! Все тебе будет!

Разговор продолжался бестолковый и бессмысленный. Вобликов молчал, не решаясь вмешаться решительно и опровергающе. Да и как вмешаться, если его уже поздравил Пафнутьев, это поздравление принял как должное Шаланда, успел позавидовать и обидеться этот придурок Худолей… И после всего этого сказать, что его слова о долларах всего лишь смутное предположение, а уж никак не установленный факт… Нет, это было невозможно.

Единственное, на что надеялся Вобликов, так это на искренность, на то, что они и в самом деле решили, будто есть что-то установленное и доказанное. Потом, когда все выяснится… Ну что ж, огорчатся. И на этом дело кончится. Но если все это розыгрыш и вот-вот прозвучат слова требовательные и жесткие, если ему придется доказывать, что о долларах он сказал, не подумав, по оплошности, только потому, что сейчас вообще у всех доллары на уме…

— Ну ладно, — сказал наконец Пафнутьев, решив, что слова Вобликова достаточно закреплены в памяти всех присутствующих. — Вот что, капитан… То, что ты установил причину этого массового убийства, — это прекрасно. Теперь все нужно закрепить документально — кто сказал, когда, кому, о какой сумме шла речь, чтобы мы знали, сколько взяли бандиты, во что оценили смерть целой семьи. Договорились, да? — Пафнутьев посмотрел на Вобликова.

— Дело в том, что… — начал было тот, но Пафнутьев легко, даже с некоторой небрежностью перебил его.

— Ради бога! — воскликнул он. — Не сию минуту. Но за сегодняшний день можно ведь это провернуть? А, Шаланда?

— Сделает, — заверил Шаланда, которому приятно было всем показать, что его человек установил едва ли не самое важное, самое существенное.

Вобликов нервно лузгал семечки, вынимая по одной из кармана кителя, сплевывал их на пол и даже не замечал этого.

— Угости семечками, — попросил Худолей, протягивая ладошку — узкую, красно-голубоватую, как тушка мороженого морского окуня. Он стоял перед Вобликовым, склонив голову набок, и во взгляде его не светилось ничего, кроме желания полакомиться жареными семечками, запах от которых распространился по всей комнате.

Вобликов некоторое время молча смотрел на Худолея, своей неспешностью давая понять, что не нравится ему эта просьба, не хочется ему давать семечки столь незначительной личности, но, поскольку просьба была действительно мелкой, да и момент Худолей выбрал такой, что и Пафнутьев, и Шаланда невольно обратили на них внимание, Вобликов сжалился. Сунув руку в карман, он вынул щепотку семечек и ссыпал во влажноватую ладонь Худолея.

— Свои надо иметь, — проворчал Вобликов, отворачиваясь.

— Сам жарил? — спросил Худолей, не обижаясь и не замечая укоризны.

— Я всегда сам жарю, — усмехнулся капитан нечаянно сорвавшейся двусмысленности.

— А я все никак, — Худолей отошел в сторонку, чувствуя, что Вобликову неприятно его слишком близкое присутствие. — Как ни куплю у бабки, а они то сырые, то слишком мелкие, а однажды, помню, от семечек так несло кошачьей мочой, что я вынужден был пиджак сдавать в химчистку. И даже после химчистки из кармана несло, как…

— Ты и сейчас в этом пиджаке? — спросил Шаланда.

— Откуда вы знаете?

— По запаху… Слышу — вонь какая-то посторонняя, и все никак не мог догадаться.

Если бы не пол, залитый кровью, если бы не санитары, которые выносили трупы из квартиры, Шаланда наверняка расхохотался бы громко и раскатисто — уж больно удачно удалось ему снести этого прилипчивого хиловатого эксперта из прокуратуры.

— Бывает, — виновато пробормотал Худолей, ссыпая семечки в небольшой целлофановый пакетик, в какие обычно кладут обнаруженные улики, доказательства, следы, оставленные преступниками.

— А это зачем? — насторожился Вобликов.

— Так против запаха же! — улыбнулся Худолей. — В моем кармане такой запах, что перебьет все, что угодно.

— Ну, ты даешь, — покрутил головой Пафнутьев, не понимая действий Худолея. Он не торопился смеяться, он давно знал, что над Худолеем можно подтрунивать только по одному поводу — выпивка. Все остальное в Худолее никогда не было ни смешным, ни бестолковым. Поэтому, увидев семечки в пакетике для улик, Пафнутьев недоуменно взглянул эксперту в глаза. И Худолей в тот же миг хитро ему подмигнул.

— Паша, вызови их обоих в комнату, — прошептал Худолей чуть слышно. — На пару минут.

Пафнутьев склонил голову к одному плечу, ко второму — он не понимал поведения эксперта.

— Тебя в бумагах ничего не насторожило? — спросил Пафнутьев Шаланду и тут же, подхватив коробку с бумагами, увлек его просмотреть какие-то записи, показавшиеся ему странными. Следом тут же потянулся и Вобликов. Убедившись, что все они в комнате, за дверью, Худолей бухнулся на колени перед тем местом, где стоял капитан, и подвернувшимся листочком бумажки сгреб в кучку семенную шелуху, которую только что нервно и раздраженно выплевывал Вобликов, и тут же ссыпал ее в целлофановый пакетик.

Встав, Худолей отряхнул колени, выглянул в окно, чтобы замаскировать свои действия на случай, если кто подозрительно наблюдает за ним, и лишь после этого неторопливо, с этакой вызывающей миной направился в комнату.

Пафнутьев показывал Шаланде документы, обнаруженные в картонной коробке из-под обуви.

— Смотри, Жора… Вот расписка… Вернее, квитанция… Месяц назад хозяин дал объявление в газету о продаже дома… Видимо, продал… Вот откуда бешеные доллары, за которыми пожаловали бандиты… Так что твой источник, капитан, — Пафнутьев посмотрел на Вобликова, — оказался прав. Доллары в этом доме действительно могли быть, и в достаточно большом количестве.

Вобликов промолчал, хотя чувствовалось, что ему опять что-то хотелось сказать, уточнить, поправить. И, наверно, он все-таки сделал бы это, но его опять перебил Пафнутьев:

— Вопрос только вот в чем… Как они могли узнать об этой сделке? Может быть, покупатель дома сам и пришел этой ночью за своими долларами?

— Если было объявление в газете, — усмехнулся Вобликов, — то весь город знал, что продается дом. Тут и думать нечего.

— В самом деле! — подхватил Шаланда. — Тираж газеты под сто тысяч! О чем разговор!

— Да, — сокрушенно согласился Пафнутьев. — Тут ничего не скажешь… И наводчик не нужен. Достаточно выписать газету, и сиди дома, читай, кто какие сделки собирается совершить, а, Шаланда? Решишь что-то продавать — десять раз подумай!

— А я к тебе приду за советом, — ответил Шаланда, уловив в словах Пафнутьева какую-то обиду.

— Посоветуйся, Шаланда, посоветуйся, — Пафнутьев опять склонился к бумагам. — Две головы всегда лучше, чем одна.

— Неужели из всей семьи никого в живых и не осталось? — без выражения проговорил Вобликов, хотя смысл слов предполагал надежду ли, сожаление или ужас перед случившимся. Но нет, этих чувств в голосе Вобликова не было.

— Как никто! — возмутился Пафнутьев. — Мальчик остался! Жив, здоров и невредим! Прекрасно себя чувствует!

— Сколько же ему? — неживым голосом спросил Вобликов.

— Да лет двенадцать, — уверенно заявил Пафнутьев. — Если не четырнадцать, — добавил он, хотя прекрасно знал, что мальчику наверняка не больше семи. Но что-то заставило его внести такую поправку.

Пафнутьев все время чувствовал нечто вроде второго пространства в комнате, будто одновременно с тем, что он видел, здесь происходило еще что-то неуловимое, но явственно ощущаемое. И Худолей подавал какие-то знаки, подмигивая красноватым глазом, и Вобликов ляпнул что-то про доллары, хотя тут же попытался от своих слов отречься, и Шаланда обижается кстати и некстати, впрочем, Шаланда всегда обижается кстати и некстати.

— Надо же, повезло пацану, — сказал Вобликов.

— Да-да, — подтвердил Пафнутьев. — Я хорошо с ним поговорил. Он видел всех бандитов, в щелочку выглядывал из спальни, дал подробное описание каждого. Одного вообще запомнил до портретного сходства… Черненький, говорит, такой, маленький…

— Разве они были не в масках? — проговорил Вобликов будто через силу.

— А откуда тебе известно про маски? — вскинулся Пафнутьев.

— Предполагаю.

— На фига тебе предполагать, если маска вон на столе лежит, а Худолей уже сфотографировал ее вдоль и поперек! Кажется, кого-то даже сфотографировал в этой маске для пущего кошмара. Нет, Худолей здесь времени зря не терял, он много чего успел, пока вы предполагали, догадывались и терзались сомнениями.

— Так что мальчик? — спросил Вобликов.

Пафнутьев поднял глаза и в упор посмотрел на капитана. Тот стоял с лицом начисто лишенным всякого выражения. В глазах ничего нельзя было прочесть — ни страха, ни удивления, ни вежливого внимания. Такое выражение бывает на посмертных масках, снятых с покойников. Кстати, и по цвету лицо его было похоже на такую же гипсовую маску.

— Сделаем фотопортрет, художник сейчас приедет. Да и мальчик так подробно описал этого чернявенького, что его каждая собака в городе опознает с первого взгляда, — продолжал бормотать Пафнутьев, перебирая бумажки и всматриваясь в каждую.

— Павел Николаевич! — произнес Худолей нарочито громко, так что Вобликов даже вздрогнул. — Павел Николаевич! — повторил он даже с капризностью в голосе. — Мне нужно с вами поговорить! — Голова Худолея была вздернута вверх, сам он смотрел в сторону — так ведут себя увядшие красотки, которые, подвыпив, вдруг вспомнили, как потрясающе когда-то отшивали назойливых ухажеров.

— Слушаю тебя, говори. — Пафнутьев продолжал перебирать бумаги.

— Это не публичный разговор! — Худолей жеманно повел плечом, все еще глядя куда-то в сторону.

— Во дурак-то, господи, — пробормотал Шаланда, снова уходя на кухню. Вслед за ним вышел и Вобликов, слегка путаясь в ногах. Пафнутьев проводил их взглядом и посмотрел на Худолея.

— Чего тебе? Чего комедию ломаешь?

— Выйдем поговорим! — громко произнес Худолей и церемонно направился к выходу.

— Он что, опять набрался? — крикнул вслед Шаланда.

— Похоже на то, — Пафнутьев недоуменно пожал плечами и вышел на площадку. Здесь Худолей, плотно прикрыв дверь, отбросил свои жеманные телодвижения и заговорил таинственным свистящим шепотом:

— Значит, так, Паша, слушай меня внимательно и не говори потом, что ты не слышал… Ты семечки употребляешь в пищу?

— Терпеть не могу!

— Я так и знал. Это хорошо. Зубы дольше сохранятся, а зубы сохранишь — женщины любить будут. Но я не об этом… Знаешь, есть семечки мелкие, черные, но вкусные, особенно поджаренные. Есть семечки крупные, но часто они бывают пустоватыми. Шелуха у них удлиненная, а зернышко маленькое и какое-то хиловатое, заморенное. И шелуха тоже мягкая, не трещит на зубах, сколько ее ни поджаривай. А есть семечки полосатые… Видел когда-нибудь?

— Как полосатые? — не понял Пафнутьев. — Полосы идут вдоль или поперек?

— Вдоль, только вдоль. Вот такие. — Худолей вынул из кармана прозрачный пакетик и показал семечки, которыми совсем недавно угостил его капитан милиции Вобликов. — Всмотрись, Паша, всмотрись! Видишь? Различаешь?

— Да, в самом деле полосатые. И что из этого следует?

— А вот шелуха, которую я подобрал на том самом месте, где стоял этот придурковатый Вобликов и плевался. Нервничал он, видите ли, вопросы ему, видите ли, не нравились. И плевался этими вот семечками. В доме, где совершено убийство. Обслюнявит и выплюнет, обслюнявит и выплюнет…

— Так… — Пафнутьев наклонил голову. — Понял. Он нехорошо поступал. Сделаю ему замечание.

— Не надо делать ему замечаний. Упаси тебя боже! — сказал Худолей, пряча пакетик. — Слушай дальше. Вот дверь, в которую вчера ночью ворвались бандиты и всех перестреляли. Скорее всего с перепугу.

— Некоторые с перепугу пукают, потеют, мочатся… — задумчиво проговорил Пафнутьев.

— Совершенно верно. А эти стреляют старухам в затылок. Ладно, Паша, я не об этом. — Худолей заволновался, похоже, собираясь сказать нечто важное. — Ты, Паша, слушай и проникайся моей мыслью… Вот дверь, в которую этой ночью ворвались бандиты. Как это происходило? Скорее всего один из них позвонил, а остальные прятались за поворотом лестничного марша… Правильно? В дверь вставлен «глазок», и, если бы все они в своих бандитских масках выстроились перед дверью, им бы вряд ли открыли, правильно?

— Могли и не открыть, — согласно кивнул Пафнутьев.

— Поэтому они прятались, чтобы их не было видно в дверной «глазок». Где они могли прятаться? Вот здесь, — Худолей ткнул пальцем в лестницу, уходящую вниз. — За углом. А как только дверь открылась, они сразу рванули в квартиру. Ты со мной согласен, Паша? Ты принимаешь мою мысль?

— Принимаю. — Пафнутьев поджал плечами. — Отчего же мне ее не принять, если она очевидна.

— Это для тебя очевидна, поскольку ты тоже, как и я, гений сыска. А для бандитов неочевидна, потому что они дебилы, Паша. Дебилы не в ругательном, а в медицинском смысле слова. Они стояли на этой лестнице и ожидали, когда их сообщник подойдет к двери, позвонит, когда пройдут какие-то переговоры о срочной телеграмме или еще какой-нибудь дурости… Они стояли вот здесь и… И что?

— Волновались, наверно, — предположил Пафнутьев.

— Правильно! — шепотом вскричал Худолей. — Ой, Паша, как я уважаю тебя за ум, за тонкость мышления, за умение проникнуть глубоко и просветленно во внутренний мир преступника! Они волновались. Иначе говоря, нервничали. А как люди нервничают? Как? Не отвечай, я спрашиваю не для этого. Каждый по-своему. Один курит, второй ногти грызет, третий сплевывает, а четвертый? Паша! Ну? Еще одно усилие светлого ума и высокого интеллекта! Ну?!

Пошарив взглядом по сторонам, по стенам, дверям, по рамам окна, Пафнутьев добрался наконец до ступеньки, на которой стоял Худолей.

И похолодел.

Изморозь прошла по его телу, счастливая изморозь догадки. Вот что больше всего его обрадовало — его озарение было юридически доказуемо. Неопровержимо доказуемо! На лестнице, под ногами у Худолея валялась семечная шелуха.

— Так что делает четвертый бандит?! — восторженным шепотом воскликнул Худолей, увидев, что до Пафнутьева дошли его намеки.

— Лузгает семечки.

— Правильно! Он, гнида поганая, семечки жрет. Причем какие, Паша?

— Полосатые, — расплылся в улыбке Пафнутьев.

— А его поганая бандитская слюна поддается, Паша, поддается… Чему?

— И-ден-ти-фи-ка-ции, — медленно, по складам проговорил Пафнутьев ученое слово.

— Как приятно иметь дело с умным человеком! — проговорил Худолей и, наклонившись к ступенькам, своей красновато-голубоватой ладошкой сгреб в приготовленный уже пакетик маленькую горку полосатой семечной шелухи.

— Значит, все-таки он? — прошептал Пафнутьев потрясенно. Предполагал, подозревал, прощупывал, но теперь, когда доказательство было в кармане у эксперта, он все-таки был ошарашен.

— Будем брать? — решительно спросил Худолей.

— А знаешь, подождем… Куда он денется? Надо бы выяснить круг общения… А то ведь что получится… Едва возьмем, вся банда мгновенно растворится на бескрайних просторах нашей Родины.

— Как ты мудр, Паша, как ты мудр! — Худолей потрясенно покачал головой. — Я очень тебя уважаю за это. Очень.

* * *

В комнате был не слишком густой полумрак — плотные шторы гасили сильное закатное солнце, но сквозь щели свет все-таки проникал, и в комнате вполне можно было различать все предметы. На журнальном столике стояла початая бутылка водки, два стакана и вспоротый целлофановый пакет с тонко нарезанной, какой-то скользкой ветчиной. Придуманная западными кулинарами герметичная упаковка позволяла годами лежать ей на магазинных прилавках без видимых повреждений. Тут же прямо на столе вразброс лежали куски небрежно нарезанного хлеба.

По одну сторону от столика в кресле сидел Илья Ильич Огородников, невысокий, лысый, какой-то лоснящийся человек. То ли от жары он лоснился, то ли свойство кожи у него было столь своеобразное. Чем-то он походил на маслину, правда, не был столь черен и аппетитен.

Во втором кресле, вытянув ноги далеко вперед, расположился Петрович. Устало вздыхая время от времени, он прихлебывал водку из своего стакана. Перед ним в углу комнаты мерцал громадный экран телевизора. Оба они ожидали городских новостей — в уголовной хронике обязательно должны были рассказать, как идет следствие по делу об убийстве пятерых человек этот ночью.

Подмигивающая и поерзывающая дикторша что-то рассказывала, подергивала плечиками, строила обоим мужикам глазки и всячески давала понять, что оба они могут вполне ей доверять, оба могут рассчитывать на ее внимание и расположение. Но звук был выключен, поэтому Петрович и Огородников лишь молча наблюдали за дикторшей, которая изо всех сил старалась доказать им, что вся она своя в доску.

— Мызга! — не вытерпел Петрович, отворачиваясь. — Задрыга жизни.

— Так что сказал Вобла? — спросил Огородников, которому ерзающая девица, видимо, чем-то приглянулась.

— А что сказал… то и сказал. — Петрович выплеснул в рот остатки водки из стакана и пальцами захватил сразу несколько слипшихся кружочков ветчины. — Якобы не все убиты, якобы остался пацаненок.

— Он что-то видел?

— Ни фига он не видел! — ответил Петрович. — Что он мог видеть, забившись в спальне под кровать? Все ребята были в масках. Афганцу немного не повезло, баба его узнала и маску сдернула… Что нам оставалось? Надо было всех кончать. Закон. Зато ты вот теперь сидишь и спокойно пьешь водку с хорошим человеком.

— Это ты, что ли, хороший? — усмехнулся Огородников.

— Чем же я тебе плох? — Шутливый разговор вдруг неожиданно в несколько секунд налился тяжестью. Вроде и поддержал шутку Петрович, вроде и ответил в тон, но понял Огородников — напряглось все внутри у старого уголовника, одно неосторожное слово, и никто не может предсказать, что произойдет дальше. И еще понял Огородников — не от этого его замечания, достаточно невинного, в общем-то, налился злобой Петрович. Видимо, накопилось в нем столько всего, что от одного слова готов сорваться. А его, Огородникова, он не любит и никогда любить не будет, и не может быть любви между авторитетом и опущенным.

— Всем ты, Петрович, хорош, — усмехнулся Огородников, пытаясь смягчить разговор. — Но устроить такую мясорубку из-за восьмидесяти тысяч долларов…

— Из-за сорока, — негромко, но твердо произнес Петрович.

— Там было восемьдесят, — еще тише и еще тверже повторил Огородников.

— Это несерьезный разговор, Илья. Мы можем до утра повторять каждый свое, но с места не сдвинемся. Ты знаешь меня не первый день, я на такие хохмы не иду. Ведь я мог бы сказать, что там вообще не было денег, что взять не удалось. Я же так не сделал.

— Решил просто переполовинить? — Подняв лицо, Огородников смотрел на Петровича широко открытыми глазами, и не было в них ни страха, ни опасения. И Петрович это увидел — нет страха у Огородникова. А напрасно, подумал он, усмехаясь добродушно и устало.

— И еще, Илья… Именно из этих сорока тысяч мне придется с ребятами расплачиваться. Это будет правильно, Илья, это будет справедливо.

— Сколько же ты возьмешь себе из этих сорока тысяч? — Голос Огородникова становился все тише, но все больше было в нем непроизнесенной, но внятно ощущаемой угрозы.

— На всех нас, Илья, я беру тридцать, — невозмутимо ответил Петрович и спокойно, не торопясь, налил водку в оба стакана.

Огородников внимательно смотрел, как это у Петровича получилось — его рука не дрогнула. Он держал бутылку почти у самого дна, наливал с вытянутой руки, и горлышко бутылки ни разу не звякнуло о стакан. Странно, но именно это обстоятельство заставило Огородникова взять себя в руки и отступить. Не совсем, не навсегда, но сегодня, сейчас, в этот вечер и за этим столом, он решил отступить.

— Нас много, Илья. — Петрович поставил бутылку на стол. — Тебе все равно больше всех достанется. За наводку.

— Ты решил мне заплатить за наводку? — Голос Огородникова дрогнул.

— А за что еще ты хочешь получить, Илья?

— Я не наводчик, Петрович! Я не шестерка! — Огородников приблизился к самому лицу Петровича, и тот опять не увидел в нем страха.

Да, Огородников его не боялся. Такое возможно лишь в одном случае — если он уже принял решение, как с ним, Петровичем, поступить. А как может поступить Огородников, объяснять не было нужды. Огородников не на шутку встревожился, когда Петрович доложил ему о результатах их ночного наезда, он не хотел столько крови. Он бы тоже не остановился перед тем, чтобы оставить за спиной гору трупов, но когда в этом есть необходимость, вынужденность.

— А кто же ты?

— Послушай меня, Петрович. — Огородников отхлебнул водки из своего стакана. — Я сам оформлял эту сделку. Видел, как были отсчитаны деньги. Восемьдесят тысяч долларов. При мне написана, заверена и вручена расписка. После этого я сам, на своей машине, не доверяя никому, отвез мужика с долларами домой. К нему домой. Я приставил своего человека к подъезду, чтобы знать наверняка — деньги в доме, и туда можно наведаться. Ты наведался. Оставил пять трупов и взял деньги. Восемьдесят тысяч долларов.

— Сорок.

— Если бы ты сказал мне, что не взял ничего, — я бы поверил. Так могло быть. Не нашел, изменились обстоятельства, вынужден был открыть пальбу и слинять… Тысяча причин может быть. Но ты взял пакет с долларами. И в нем было восемьдесят тысяч.

— Сорок.

— И как ты это объяснишь?

— Да как угодно! — Петрович устало махнул рукой. — Тоже тысяча способов.

— Давай хоть один.

— Переполовинил мужик деньги и спрятал в разных местах. Сейчас их там менты при обыске нашли и взяли себе. Вот и все.

— Вобла бы знал об этом.

— А может, он и знает? — усмехнулся Петрович. — Может, он их там и нашел?

— Я верю Вобле, — твердо сказал Огородников, но проскочила в его словах неуверенность, проскочила, и Петрович ее уловил.

— Ни фига ты ему не веришь. И правильно делаешь. Ему нельзя верить.

— А тебе можно? — спросил Огородников.

— Нужно. Мне нужно, Илья, верить.

— Хочешь свалить? — прямо спросил Огородников.

— Включай звук, Илья… Сейчас будут последние известия.

Новости начались с самого главного — с кровавого события, которое потрясло весь город, — расстрел семьи в самом центре. Огородников и Петрович невольно замолчали и, вжавшись в глубокие кресла, напряженно смотрели на кровавые кадры, которые заполнили экран телевизора. Операторы, прибывшие на место преступления почти одновременно с милицией, засняли все, что оставила после себя банда Петровича, — залитый кровью пол, трупы от прихожей до спальни. И самое страшное, что было в квартире, — плавающий в ванне труп девушки со вспоротым животом.

— Господи, а это зачем? — простонал Огородников.

— Так уж получилось, Илья, так уж получилось… Мы ведь вообще не планировали никого убивать…

— Это она узнала Афганца? — спросил Огородников, указывая на залитую кровью ванну.

— Она.

— Афганец с ней и расправился?

— Да.

— Так что теперь его некому узнать? — спросил Огородников, не отрывая взгляда от экрана телевизора.

— Некому, Илья, совершенно некому.

Но дальнейшие кадры передачи заставили обоих замолчать. Крупно, на весь экран, появился нож Афганца, и надо же — в экранном увеличении явственно вспыхнули даты, которые о многом могли сказать знающему человеку. Да и сама форма ножа наводила на размышление. Да еще и диктор, сославшись на мнение эксперта, высказал предположение, что нож афганский, что принадлежал он человеку, который наверняка побывал в Афганистане, а тех, которые были там в эти вот годы, в городе две-три сотни, и перебрать их одного за другим не такая уж и сложная задача.

— Мать твою! — охнул, как от удара, Огородников. — А говоришь, некому узнать!

— Вобла о ноже ничего не сказал, — слукавил Петрович, вспомнив вдруг, что о ноже говорил сам Афганец в ту же ночь. Но возвращаться было уже нельзя, и он, Петрович, поступил правильно, удержав Афганца от безрассудного шага.

Дальнейшие кадры повергли обоих в еще большее смятение. На экране возник мальчик, в достаточно спокойном состоянии — не рыдал, не бился в истерике. Твердо, не робея, он смотрел в объектив камеры и произносил слова, от которых у Огородникова и Петровича остановилось дыхание.

— Когда моя сестра вышла из ванной и увидела этого человека в маске, она сказала… «О, — сказала она, — это ты, Коля?» И сдернула с него маску. И спросила: «Что ты, Коля, здесь делаешь?»

— А как выглядел этот Коля? — раздался за кадром голос ведущего передачи.

— Невысокого роста, длинные темные волосы… Он приходил к Вале в магазин, и там они познакомились.

— А другие продавцы в магазине видели Колю? — снова спросил диктор.

— Они все его видели, даже посмеивались над Валей, что жених ниже ее ростом…

Передача продолжалась, шли по экрану кадры квартиры, оператор, чтобы пощекотать нервы зрителям, снова заглянул в ванную, потом пошли кадры, снятые уже в морге, — длинный ряд трупов с открытыми лицами. Оператор, не торопясь, прошел вдоль всего ряда, задержавшись на каждом лице. Снова что-то говорил диктор, появился толстый начальник милиции, потом начальник следственного отдела прокуратуры, но слова уже не воспринимались — Петрович и Огородников пытались осознать сложившееся положение. Стена, которая до сих пор, казалось, окружала их плотно и непроницаемо, вдруг рухнула и обнажила обоих.

— Что скажешь, Петрович? — спросил Огородников, снова выключая звук.

— А что сказать… Похоже, немножко засветились.

— Мальчик-то смышленым оказался, а?

— Вобла схалтурил. Он должен был отработать спальню. Бабу завалил, а под кровать заглянуть поленился. И вот результат. Вобла виноват.

— А зачем ты его вообще с собой взял? У него другая задача! — повысил голос Огородников.

— Ребята стали шуметь… Дескать, мы рискуем, а он на машине при погонах катается… Несправедливо. И я спросил у него — пойдешь? Говорит, пойду. И пошел. И оплошал. Пацаненка не увидел под кроватью. Ни один бы наш этого не допустил.

— Так-так-так, — зачастил Огородников и легко, несмотря на грузность, вскочил из кресла и забегал по комнате. — Так-так-так… Это что же получается, а, Петрович? Это что же получается, а, Петрович? Это что, что же получается у нас на сегодняшний день? Ищут Колю Афганца. Так. Найдут его в любом случае. Его, Петрович, найдут в любом случае. Даже если он сейчас улетит на Сахалин, оттуда на Курилы, потом островами переберется на Камчатку, под водой на Аляску и в Соединенные Штаты Америки… Даже в этом случае его найдут. Не позже понедельника во всех газетах страны будет опубликован его портрет. Согласен?

— Нет, — усмехнулся Петрович, хотя эта усмешка далась ему нелегко. — В газетах его портреты появятся не раньше вторника.

— Шутишь? Хорошее настроение? Большие деньги зашевелились в кармане, да, Петрович? — зло обернулся от окна Огородников. — Опытный человек, и так вляпаться?!

— И на старуху бывает проруха, — развел руками Петрович.

— Так-так-так, — снова забегал по комнате Огородников. — Это что же у нас получается на сегодняшний день? А, Петрович? Афганец засветился. Сейчас допрашивают продавцов магазина. Я уверен, что эти бабы знают о нашем Афганце все! Понял? Они знают о нем все! Уже составлен словесный портрет или фоторобот, не знаю, как там сейчас это называется. В военкомате всю ночь будут светиться окна — они переберут личные дела афганцев, а к утру постучатся к нему в дверь. Я правильно понимаю положение?

— Примерно, — кивнул Петрович.

— А с кем общается ваш сосед, ваш работник, ваш добрый знакомый? — спросят следователи у десятка людей. — С Петровичем, скажут, общается, с Огородниковым, скажут, дружит… А? Чего делать будем? Как дальше жизнь свою построим?

— Думать надо, — сказал Петрович, и пронеслось, пронеслось у него в голове все, что он должен сделать сегодня же вечером — взять деньги, сесть на машину, рвануть в соседнюю область, самолетом добраться до ближнего зарубежья, пусть это будет Украина, Белоруссия, Грузия… И только там, только там можно подумать о дальнейшем.

— А что тут думать? У них одна зацепка — Афганец.

— Похоже на то. — Петрович сразу понял, что сейчас предложит Огородников, к чему он клонит.

— Убирать надо Афганца. Сегодня.

— К тому идет, — обронил Петрович без выражения. И подумал с облегчением: значит, не меня сегодня, не меня.

— Ты вроде сомневаешься? — склонился Огородников над сидящим в кресле Петровичем.

— Какие могут быть сомнения. — Петрович явно уходил в сторону, и Огородников, старая адвокатская крыса, сразу почувствовал это. Он помолчал, глядя на Петровича сверху вниз, еще раз пробежался по комнате и снова упал в кресло.

— Петрович!

— Ну?

— Я тебя не понимаю!

— А что тут понимать. — Петрович махнул рукой в сторону телевизора. — Все ясно и понятно. — Петрович тянул и тянул время, и было этому простое объяснение — не мог он вот так сразу решиться убрать Афганца. Кого угодно, включая Огородникова, даже всех остальных сразу — он бы и не задумался. Но Колю Афганца… Не хотелось. Как-то сложились у них дружеские отношения, и Петрович понимал, опыт подсказывал — на кого он может до конца положиться, так это на Колю Афганца, только на него. Все его предадут, все могут выстрелить в спину, сдать ментам, и, наверно, кто-то рано или поздно это сделает. Но не Коля, не Коля. Это Петрович знал наверняка. И вот так сразу дать добро на то, чтобы убрать Колю, он не мог. В его прокуренной, пропитой, много раз залитой кровью душе что-то осталось из прежней жизни, от прежнего человека, которым он был когда-то…

— Ты не хочешь его убирать? — вкрадчиво спросил Огородников.

— Илья… Так ли уж важно, что я хочу, чего не хочу… Есть обстоятельства, и мы должны на них откликаться. Вынуждены. У нас нет выбора.

Понимал Петрович еще одну вещь — у него сейчас, вот в эти минуты вдруг обнаружилось преимущество перед Огородниковым. Настолько большое преимущество, что все вдруг поменялось местами. Огородников не будет даже заикаться об исчезнувших сорока тысячах долларов. А дело все в том, что он не мог никуда деться, он привязан к этому городу, привязан имуществом, вложенными деньгами, завоеванным положением.

А он, Петрович, сунув за пазуху сорок тысяч долларов, мог слинять свободно и легко в любую сторону.

И все ребята могли слинять.

И тот же Коля Афганец.

А еще лучше слинять бы Петровичу вместе с Колей. Они не пропадут, они где угодно могут осесть и через месячишко-второй начать неспешную свою работу. И никто никогда их не найдет, пусть этот хмырь адвокатский не пугает…

Но в то же время весь предыдущий опыт Петровича, многочисленные его отсидки, законы, по которым он жил до сих пор, требовали твердо и однозначно — Колю Афганца и в самом деле лучше бы убрать. Тогда оборвутся все концы, тогда снова все будет спокойно, неуязвимо, недоказуемо.

— Петрович, — негромко уже в почти темной комнате проговорил Огородников. — Надо сейчас все решить. Я знаю, у тебя с Колей особые отношения…

— Надо — значит, надо, — это были самые внятные слова, которые произнес Петрович за весь разговор, с тех пор, как закончилась уголовная хроника по телевидению.

— Ты со мной согласен?

— Вобла схалтурил… Вот пусть он и займется, — сказал Петрович, повернувшись наконец к Огородникову и посмотрев ему в глаза прямо и твердо. — Вобла.

— Договорились, — облегченно вздохнул Огородников. — Как ты сказал, так и будет.

— А поговоришь с Воблой ты, Илья. Не могу я ему такого задания дать. Я знаю, я в курсе, но участвовать не буду. Тут ты должен меня понять. Сам же говоришь — особые отношения.

— Заметано, — кивнул Огородников. — И опять принимаю твое предложение. Нам нельзя сейчас разбегаться, Петрович. У нас только все наладилось, только пошли хорошие деньги…

— Разбегаться?

— Мне показалось, что тебя посетила такая мысль, — осторожно ответил Огородников.

— Посетила? — Петрович вскинул брови, отчего лоб его до самой опушки волос покрылся глубокими поперечными морщинами. — Да я только об этом и думаю. Как и каждый нормальный человек. Но разбегаться сейчас… Рановато.

— Ну и лады. — Огородников подошел и похлопал Петровича по спине. Ласково так похлопал, даже потрепал, как большую любимую собаку. — Лады, Петрович. Пока у нас с тобой все в порядке, во всем будет порядок. Еще по сто грамм?

— Нет, Илья. Мне хватит. И тебе тоже надо остановиться. — Петрович знал, что может иногда Илья Ильич Огородников загудеть на денек-второй-третий. — Нам всем сейчас надо бы остановиться.

— И опять согласен. — Огородников послушно завинтил крышку на бутылке. — Насчет Воблы мы решили?

— Нет. — Петрович поводил узловатым указательным пальцем из стороны в сторону. — Не надо, Илья, мне пудрить мозги. Мы решили о Коле Афганце.

— Пусть так.

Высоко подняв брови, Петрович некоторое время смотрел на Огородникова в полнейшем недоумении.

— Что-то не так? — спросил тот.

— Да нет, ничего, все путем. — Петрович опустил голову, спрятал глаза.

Он вдруг понял, что видит перед собой совсем не того человека, с которым садился за стол. В начале их беседы Огородников был гневен, напорист, все норовил в чем-то уличить его, обвинить, прижать. И вдруг Петрович обнаружил, что перед ним сидит податливый, мягкий, во всем с ним соглашающийся человек. Какая-то даже предупредительность появилась в Огородникове, боязнь сказать что-то такое, что может не понравиться ему, Петровичу. И еще дошло — Огородников попросту поторапливает его, ему не терпится побыстрее выпроводить своего гостя. И сто грамм он предложил не из гостеприимства, а тоже чтобы поторопить Петровича, это было предложение выпить на посошок.

— Ох-хо-хо, — тяжело, со стоном выдохнул Петрович, но ничего больше не произнес. Понял он, все понял — Огородникова надо опасаться, это враг, который пойдет на что угодно. Что-то он затеял, что-то задумал, и теперь не терпится ему побыстрее провернуть эту свою затею. А что он может затеять такого, чему Петрович является помехой? И опять же ответ прост и ясен. — Пойду я, Илья, — сказал он, поднимаясь. — Будут новости — звони. Я в своем шалаше буду.

— И ты звони, — откликнулся Огородников.

Эти его слова тоже были поторапливающими: иди, дескать, Петрович, иди, не тяни.

— А где сейчас Афганец?

— Пусть об этом Вобла думает, ему нужнее, — усмехнулся Петрович.

— Тоже верно, — согласился Огородников, но при этом оба знали, что Коля Афганец на даче у Петровича. Пробежала трещина между подельниками, пробежала, тонкая, змеистая, почти незаметная, но готовая каждую секунду разверзнуться до пропасти.

Выйдя на улицу, Петрович размеренно зашагал вдоль домов, глядя себе под ноги, — сутулый, до смерти уставший человек. Он знал, что Огородников некоторое время будет наблюдать за ним — расположение окон в квартире позволяло еще около ста метров видеть уходящего от него человека.

Потом Петрович свернул в переулок, пересек заросший кленовым кустарником двор и неожиданно оказался на трамвайной остановке. Дождавшись громыхающего, скрежещущего трамвая, он поднялся в вагон, а через одну остановку сошел и остался стоять на бетонных плитах. Никто, кроме него, с трамвая не сошел.

И лишь тогда, успокоившись, Петрович направился к телефонной будке с выбитыми стеклами. Бросив жетон, он набрал номер и долго ждал, пока кто-то возьмет трубку. Наконец в телефонном сундуке что-то звякнуло, щелкнуло, и трубку кто-то поднял, но голоса не подавал.

— Коля?

— Я.

— Телевизор смотрел?

— Да.

— Ты засветился, Коля.

— Знаю.

— Тебя просчитают к утру.

— Примерно.

— Это… Вобла придет… Ты бойся его, Коля. Он по твою душу придет.

— Спасибо, Петрович.

Плохо поступил Петрович, он это знал. Нельзя ему было вот так себя вести, нарушил он закон и ясно это сознавал. Но ничего не мог с собой поделать. Он даже не пытался как-то оправдать свой поступок, объяснить его самому себе.

— Сделал и сделал, — пробормотал он. — А дальше, Коля, ты уже сам вертись. Я сделал для тебя больше, чем мне было положено.

«Коля молодой, — думал Петрович, удаляясь от телефонной будки тяжелыми шагами пожилого человека. — Он не знает еще, как поступают в таких случаях». Петрович на его месте и минуты бы не остался в городе, он наверняка бы знал, что если кто из ребят и придет к нему, то с единственной целью — убрать. А Коля этого не знает, Коля из других… «Ну что ж, — подумал Петрович с усмешкой. Теперь они на равных. Коля и Вобла теперь на равных. Пусть их…»

* * *

Пафнутьев пробегал свой коридор, стараясь не смотреть по сторонам, не видеть десятка корреспондентов, которые совали ему в лицо разноцветные микрофоны, тараторили вопросы, хватали за рукава и спрашивали, спрашивали, спрашивали. А он вырывался, убегал и прятался за своей дверью.

Накануне вечером он сознательно допустил утечку информации, чтобы внести в банду разлад и напряженность. Более того, Пафнутьев явно завысил свои знания о происшедшем, но не из корыстного желания выглядеть умнее и проницательнее, он добивался все того же — чтобы зашевелилась банда, забеспокоилась и поднялась бы из окопов, в которые залегла после кошмарного убийства.

Все оперативные работники Шаланды, все следователи прокуратуры, московские ребята отрабатывали задания Пафнутьева с утра до вечера и с вечера до утра. Такого еще не случалось, и город был взбудоражен. Звонила Москва, звонили какие-то чрезвычайно самолюбивые радиостанции из Кельна и Парижа, из Лондона и Вашингтона. Откуда только телефоны узнали, что есть такой человек на белом свете — Павел Николаевич Пафнутьев…

— Думаю, они всегда это знали, — потупив взор, заметил Худолей, когда Пафнутьев изумился заокеанской осведомленности. — Но, как настоящие журналисты, свои знания скрывали.

— Они и о тебе знают? — весело спросил Пафнутьев.

— Разумеется, Павел Николаевич.

— Ни фига они не знают! Фырнин им выдал наши телефоны! Сам признался, когда я с ним перед передачей разговаривал. Хотел даже мой домашний им дать! Совсем ошалел мужик!

— Весь город ошалел, Павел Николаевич, — заметил Худолей.

— Ладно, что у тебя?

— Слюнка совпала, Паша, — улыбнулся Худолей. — Полностью. И одна слюнка, и вторая принадлежит одному человеку.

— Не понял? О какой слюнке речь? Что ты несешь?

— Вобликовская слюнка, вобликовская, Паша! Когда он в душевном волнении лузгал семечки сначала на лестнице перед убийством, потом при нас в квартире, потом еще и меня угостил по дурости своей…

— А! — хлопнул Пафнутьев себя по лбу. — Значит, совпала?

— На все сто, Паша!

— А нож?

— Я собрал несколько афганцев, они опознали его! У некоторых есть точно такие. И даты на рукоятках выцарапывали, и хранят до сих пор, и сталь у этих ножей плохая…

— Так, — крякнул Пафнутьев, усаживаясь за стол. — Так, — повторил он и с силой потер щеки ладонями. На столе у него уже лежал адрес магазина, в котором работала погибшая Валя Суровцева. Оперативники, допросившие продавцов, добавили к портрету неизвестного Коли еще несколько черточек. Оказывается, немногословным он был, можно сказать, даже молчаливым. Достаточно робким выглядел — не всегда решался сразу подойти к Вале, сказать что-то, попросить. А просил он чаще всего бутылку портвейна. Не водку, не сухое вино, а именно портвейн. И Валя ему этот портвейн давала, так же как Коля, со своей стороны, всегда через день-второй возвращал деньги. Провожать он ее не провожал, то ли не решался, то ли к вечеру занят бывал. И еще вспомнила одна продавщица — мизинец на левой руке был у него поврежден. Последняя фаланга торчала в сторону, как бы надломленная.

Андрей всю ночь провел в военкомате и к утру пришел к Пафнутьеву с дюжиной личных дел афганцев, которые побывали в этой стране в годы, указанные на ноже.

— Вот, Павел Николаевич… Все Николаи, все служили в Афганистане, все с руками и ногами… На рост я уж не обращал внимания. На прически тоже — сами понимаете, за последние годы они обросли.

— Как там в военкомате? Помогли ребята?

— Не то слово! Едва узнали, кого ищем… Все на ночь остались! Ни один не ушел. Разве что уж военком нескольких девушек по домам разогнал.

Пафнутьев медленно перекладывал папки с личными делами афганцев, всматривался в мальчишечьи лица, вчитывался в фамилии, имена, но ни одно дело не остановило его взгляда, не привлекло внимания. Да он и не надеялся, что вот так сразу ткнет пальцем в убийцу.

— Значит, говоришь, живыми все вернулись… Матерям на радость, невестам на утеху, — бормотал он, снова и снова перекладывая папки. — То-то друзья веселились, то-то отцы поддавали при встрече…

Андрей молчал. Слова Пафнутьева не требовали ответа, да и понимал он — сам с собой разговаривает начальник.

— Что дальше, Павел Николаевич? — спросил Андрей. — Надо же кого-то одного выбрать…

— А что тут думать… Бери эти папки и топай к девочкам в магазин. Покажи фотки… Они же его видели. Да и мальчик у нас в запасе, у нас же мальчик есть. Хотя он может и не узнать… Здесь стриженые солдатики, а он видел заросшего по плечи матерого бандюгу…

— Да что-то не похож он на матерого, — проговорил Андрей.

— Вспомни ванну, наполненную кишками, печенью и всем добром, которое в человеке только можно найти… Эта девушка, между прочим, не столько его самого узнала, сколько его рубашку — стирала она ему эту рубашку, Андрей!

— С перепугу, Павел Николаевич… Так мне кажется.

— Ладно, дуй в магазин. Жду тебя через час.

Пришел опер и доложил, что в местных газетах не было объявления о продаже Суровцевыми дома. Ни в одной из десятка газет объявление не обнаружилось.

— Подожди-подожди! — забеспокоился Пафнутьев. — У меня же квитанция о том, что за объявление уплачены деньги. И сумма указана, и дата, и подпись… Тебе не нужно было перелистывать все подшивки газет, в квитанции и газета названа… «Вечерка». И подпись завотделом рекламы… Мол… — начал было читать Пафнутьев, но дальше шли неразборчивые буквы, заканчивающиеся путаным росчерком. — Мол… Нет, не могу. Но то, что фамилия этого зава начинается с буквы М, это точно.

— Не было объявления, — угрюмо повторил опер. — Ни в «Вечерке», ни в других газетах.

— Как же тогда нашелся покупатель?

— А он может и без газеты найтись… Знакомый, родственник, сосед… Мало ли. — Опер передернул сильными плечами и отвернулся к окну, словно разговор ему уже наскучил.

— Зачем же тогда давать объявление? Зачем платить лишние деньги? Зачем нестись в редакцию на двух видах транспорта… Вся эта суета — зачем?

— Мало ли в жизни лишней суеты, — заметил опер, и с ним трудно было не согласиться.

— Так, — раздумчиво проговорил Пафнутьев, тяжело нависая над столом. — Объявление оплачено, в газете не помещено, а дом продан. Интересно получается, очень даже интересно. — Пафнутьев продолжал бормотать про себя одни и те же слова, но мысль его в это время совершала самые отчаянные повороты, виражи и петли, то запутываясь окончательно, то вырываясь на свободный простор полного недоумения. — Но ведь это… — Пафнутьев поднял глаза на опера и опять замер в неподвижности. — Продать дом — это не такое простое дело, а?

— А что нынче просто, Павел Николаевич? — вздохнул опер. — В туалет сходить — три тысячи плати. Если еще успеешь найти этот туалет… В трусах мокро, а три тысячи отдай! — воскликнул он с гневом. Пафнутьев понял, что тот делится пережитым.

— Я не об этом… Чтобы продать дом, нужно этому делу посвятить месяц жизни, а? Справки, нотариусы, доверенности, расписки, заключения бюро технической инвентаризации, милиции, домоуправления… Кто-то всем этим должен заниматься, а? А со стороны покупателя — своя суета, а?

— Сами и занимаются. Деньги экономят.

— Ни фига! — Пафнутьев медленно и раздумчиво поводил указательным пальцем в сторону. — Если хозяин обратился в газету, то он должен обратиться и к адвокату, а?

— Обратился. Адвокат ему и помогал.

— Какой адвокат?

— Сейчас скажу. — Опер достал маленький замусоленный блокнотик, долго, яростно листал его и наконец нашел нужную запись. — Вот он… Огородников его фамилия. Илья Ильич Огородников.

— Да? — негромко спросил Пафнутьев.

И больше ни звука не произнес. Опять навис над столом, поставив локти на полированную поверхность и подняв плечи так, что они оказались на уровне ушей.

— Да? — повторил он через некоторое время. И опять замолчал, глядя в стол. — Надо же, — закончил он свои размышления и весело посмотрел на опера. — И Сысцову звонил Огородников… Чьи-то там интересы представлял.

— Адвокат. — Опер развел руками. — Что с него взять?

— Возьмем, — механически пробормотал Пафнутьев и, пошарив глазами по телефонному списку, который лежал на его столе, быстро набрал номер. Ожидая, пока кто-то на другом конце провода возьмет трубку, он заговорщицки подмигнул оперу. Дескать, сейчас мы во всем разберемся. — Алло! Здравствуйте! — громко и радостно произнес Пафнутьев. — Это «Вечерка»?

— Ну? — выжидающе ответил девичий голос.

— Ой, как здорово, что я к вам попал!

— Что вам нужно, гражданин? — Девушка не желала проникнуться хорошим настроением Пафнутьева.

— Дело вот в чем… Мне нужно дать в вашей газете объявление. Хочу дом продать… К кому обратиться?

— Отдел рекламы.

— А телефон? Если это вас не затруднит, если, конечно, это можно… Телефон начальника рекламного отдела. Кстати, как его зовут?

— Григорий Антонович.

— А фамилия?

— Мольский.

— Вы и телефон можете дать? — Пафнутьев взял ручку и на откидном календаре записал несколько цифр. — Скажите, девушка, а когда я могу… — Но из трубки уже неслись короткие гудки, и Пафнутьев огорченно положил трубку. — Спасибо и на том, милая девушка… Чтоб ты никогда не встретила на своем пути туалета дешевле трех тысяч рублей! Правильно я сказал? — обратился Пафнутьев к оперу.

— Я б ей вообще… — пробормотал тот, и Пафнутьев понял, что кара опера была бы куда суровее. Пренебрежения, даже телефонного, он, похоже, не склонен был прощать.

В этот момент открылась дверь, и на пороге возник Андрей. Лицо его было непроницаемо, но где-то в глубине глаз сияло торжество. И Пафнутьев не увидел ничего, кроме этого тихого торжества. Андрей молча подошел к столу и положил перед Пафнутьевым уже не двенадцать папок с личными делами, а только одну.

На серой рыхловатой обложке фиолетовыми чернилами старательной рукой военкоматовской секретарши были выведены фамилия, имя, отчество бывшего афганца…. Гостюхин Николай Васильевич.

Положив ладони на личное дело, Пафнутьев посидел так некоторое время, поднял глаза на Андрея.

— Одному продавцу показывал?

— Всем. Их там около десятка.

— И все дружно ткнули пальцем в этого человека?

— Нет, Павел Николаевич. Не дружно. Порознь.

— Но все?

— Нет. Не все его видели. Но пятеро ткнули. Это он, Павел Николаевич.

— Что же с ним делать-то? — растерянно спросил Пафнутьев. — Как же дальше с ним быть?

— Брать, — улыбнулся Андрей.

— Отслеживать связи не будем?

— Нет смысла. Смотрит телевизор, как и все… Возможно, он не очень сообразительный, но опасность, Павел Николаевич, они чуют, как и все звери. После вчерашней передачи… На его месте я бы тут же рванул куда подальше.

— По-разному бывает, — с сомнением протянул Пафнутьев. — Сдается мне, что вряд ли мы его увидим.

— Слиняет?

— Хлопнут они его. Нельзя его живым оставлять.

— И я бы его не оставил. Тем более что, если нам удастся его взять, судья отпустит под залог. Как это уже бывало. Найдет какую-нибудь закавыку, нарушение прав человека… И выпустит. Как это бывало не раз, — повторил Андрей. — Судья нынче трусоват пошел… Чуть что — и в штаны наделал. А эти ребята еще и деньги могут предложить… Пусть банда сама с ним разбирается. А, Павел Николаевич?

— Если ты настаиваешь… — помялся Пафнутьев. — Сделаем то, что уже начали. Сейчас гласность, люди любят знать все подробности. Опять же нам надо показать свою успешную работу, верно? Глядишь, премия обломится…

— Не обломится, — без улыбки ответил Андрей. — Ведь мы же допустили это преступление? Допустили. Самое большее, на что можем надеяться, — нас оставят на своих местах.

— Это уж точно, — согласился опер, который до сих пор молча слушал, пытаясь понять, о чем идет речь. — Это уж точно, — повторил он печально. — Если, конечно, оставят.

— Значит, так. — Пафнутьев положил тяжелые ладони на папку с личным делом Гостюхина. — Бери эти бумаги и беги на телевидение к Фырнину. Пусть в ближайших же новостях оповестит город о наших успехах. Пусть нож покажет, пусть еще раз содрогнется город от того, что увидели мы в квартире… И про магазин, куда заглядывал Гостюхин, скажи Фырнину. Пусть направит туда съемочную группу, запишут рассказ продавцов. И город снова содрогнется от ужаса и безнадежности.

— Какой безнадежности? — удивился Андрей.

— Я имею в виду безнадежность положения банды.

— Тогда ладно, тогда ничего. — И, подхватив папку, Андрей быстро вышел из кабинета.

Пафнутьев проводил его взглядом, замер на какое-то время и наконец, словно вспомнив, что он в кабинете не один, поднял глаза на опера.

— Теперь ты, — сказал он. — Есть такой тип… Мольский Григорий Антонович… Заведует рекламой в «Вечерке». Узнай о нем все, что можно узнать… С кем живет, с кем пьет, откуда взялся и куда путь держит.

— И он из этой компании? — ужаснулся опер.

— Понятия не имею, — усмехнулся Пафнутьев. — Но чем черт не шутит, верно?

* * *

Коля Афганец с оцепенелым ужасом смотрел на экран телевизора, где была крупно изображена его собственная физиономия. Оператор держал и держал в кадре старую фотографию, сделанную едва ли не сразу после десятого класса. На снимке он был совсем молодым, совсем зеленым пацаненком, еще до армии, до Афганистана, до всего того, что случилось с ним уже после возвращения домой. Улыбка была в его глазах, и пухлые еще губы таили в себе улыбку, и весь он был улыбчиво и простодушно устремлен в будущее.

И вот оно, это будущее, наступило.

Он, Коля Гостюхин, опасный преступник, свирепый и кровожадный, сидит на даче пахана Петровича и смотрит самому себе в глаза…

А кадр со старой фотографией все еще был на экране, и Коля смотрел на него, ничего не ощущая, кроме заполнившего все тело ужаса.

— Быстро просчитали, — наконец прошептал он. — Хорошо сработали… Молодцы.

И тут же на экране возникло изображение его ножа, надежного ножа, который он хранил все эти годы и в Афганистане, и здесь, в этом городе. Да, пока нож был с ним, все сходило с рук. Невидимый, но надежный зонтик охранял его от всяких непогод. А стоило лишиться этого ножа, как посыпалось, полетело, заскользила его жизнь в пропасть.

Следующий кадр заставил Колю намертво вцепиться руками в колени — на экране он увидел плавающие в кроваво-красной жиже человеческие внутренности. Потом камера скользнула к голове убитой девушки, и он увидел лицо Вали — оно показалось ему спокойным, безмятежным, почти сонным. Щадя зрителей, оператор не стал задерживаться на этих кошмарных картинках — на экране возникло изображение Афганца сегодняшнего, в нынешнем виде.

«Откуда?!» — хотелось крикнуть Коле, который вообще не фотографировался в последние годы. Диктор пояснил, что к старому портрету студийный художник пририсовал нынешнюю его одежду и прическу, о которых подробно рассказали продавцы магазина, где работала Валя Суровцева. Коля начисто не помнил этих молодых женщин, в магазине он общался только с Валей, но они, оказывается, готовы были рассказать о нем все до самых мельчайших подробностей. Одна из них, с короткой стрижкой и румяными щечками, показала даже, как выглядит его сломанный в афганских горах мизинец. И Коля, еще раз осмотрев свою руку, убедился — правильно она запомнила его надломленный палец. Впрочем, это не имело ровно никакого значения — о его подпорченном мизинце уже знал весь город.

Не выключая телевизора, Коля встал, прошелся по комнате, изредка бросая взгляд на экран, с которого неслись слова суровые и беспощадные. Не слыша ни слова, он всмотрелся в лицо диктора и вдруг понял, что не испытывает к нему никаких чувств, даже осудить его он не смог. Просто ощущал идущую от экрана смертельную опасность, будто ядовитое излучение шло от телевизора, и он не мог отойти от него, экран притягивал, завораживал, как может завораживать простирающаяся у ног пропасть. Это ощущение ему было знакомо по Афганистану.

И тогда Коля выключил телевизор.

И сразу как бы избавился от оцепенения. Идти в город он не мог, не мог там появиться ни на минуту, это было совершенно ясно. Только ночью, только с измененной внешностью… Но и измениться непросто. Даже если он побреется наголо — это тоже привлечет внимание.

Коля еще раз посмотрел на свою черную рубашку в мелкий белый горошек — она-то и стала причиной всего, что случилось с бандой за последние сутки. Поколебавшись, он не стал снимать рубашку. Откуда-то из подсознания выползла и заполонила все его существо странная мысль, вернее, даже не мысль, опасение — хватит того, что ножа лишился… А если еще и рубашку снять, то вообще можно сливать воду.

Афганец вышел на крыльцо. Он снова почувствовал себя свежо, как когда-то в горах Афганистана, где смерть таилась за каждым камнем, в каждом ручье, в каждом окне. Медленно-медленно он повернул голову в одну сторону, в другую. Где-то проскрежетал на повороте трамвай, за листвой соседнего участка слышались голоса — мужик поддал и на повышенных тонах за что-то выговаривал своей бабе, которая, кажется, весь день с утра до вечера, не разгибаясь, пропалывала картошку, свеклу, морковку. Отвечать, похоже, у нее просто не было сил — когда мужик начинал орать, она садилась на деревянную лавку и, откинувшись на стену дома, закрывала глаза от усталости.

Надо было что-то делать, это Афганец знал, надо было что-то делать. Такая тишина не может длиться долго. Такая тишина вообще не должна была наступить. Здесь, в этом дворе, в этом доме, должны быть люди, с которыми он шел на ограбление. Они ведь не засветились, они должны быть с ним рядом. Но это был не Афганистан, здесь нравы куда суровее и беспощаднее. Именно потому, что он засветился, все и отшатнулись от него.

Но не могут они, не имеют права отшатнуться надолго. Петрович молодец, предупредил, имя даже назвал. Теперь Афганец хотя бы знал, кого нужно ждать, кого бояться.

Ступая босыми ногами по кирпичной дорожке, выложенной от крыльца в глубь сада, он прошел к деревянной будочке туалета, стараясь даже листвы касаться осторожно и бесшумно. В саду никого не было, но в любом случае в этом надо убедиться. Предыдущий опыт убеждал Афганца, что ничего, совершенно ничего нельзя принимать на веру. Даже вроде бы ненужный проход по саду привел его к неожиданному открытию и заставил еще раз убедиться в предусмотрительности Петровича. Увидев прислоненные к туалету вилы, Афганец механически тронул их, приподнял и, уже поставив на место, взял снова. Какими-то странными показались ему эти вилы. Осмотрев их внимательнее, он понял, в чем дело, — острия, обычно изогнутые, чтобы удобнее подхватывать сено, траву, навоз, здесь были ровными, спрямленными. Попробовав пальцем каждое, Афганец убедился, что все они заточены до игольной остроты. Нет, это были не вилы, это было грозное оружие, которым можно было без труда пронзить не только рядом стоящего противника, но и использовать в качестве метательного снаряда.

Осторожно поставив вилы на место, так что все острия скрылись в высокой траве, Афганец вернулся в дом. Между крыльцом и углом веранды он увидел составленный в угол и уже затянутый паутиной садовый инструмент. Помня о своей находке у туалета, он взял лопату, попробовал пальцем — ею можно было бриться. Здесь же стояли еще одни вилы — приподняв их из травы, Афганец увидел все те же спрямленные иглы.

— Ну, спасибо, Петрович, — проговорил он вслух. — Ну, спасибо, дорогой.

Взяв алюминиевую кружку, Афганец поставил ее на водопроводную колонку, а к ручке привязал тонкую нитку, найденную в хозяйстве у Петровича. У калитки он закрепил второй конец. Теперь достаточно было лишь чуть приоткрыть калитку, как кружка с грохотом упадет на камни у колонки. Хоть и не очень надежное, но все-таки предупреждение. Теперь к дому никто не сможет подойти незамеченным, никто не появится перед его глазами совсем уж неожиданно. На участок можно было пробраться и со стороны соседей, но слишком это было бы хлопотно — дразнить собак, что-то объяснять хозяевам участков… Нет, это маловероятно. Да и вдоль забора шли такие заросли, что продраться сквозь них было непросто.

Убедившись, что нитка натянута, Афганец вышел на улицу убедиться в том, что заметить ее в траве было невозможно. Вернувшись во двор, он еще подтянул нитку, теперь даже протиснуться в едва приоткрытую калитку было нельзя — кружка свалится на камни с таким грохотом, что проснется даже спящий.

После этого Афганец внес в дом лопату и вилы, распределил их по комнате — лопату оставил в прихожей, набросив на ее страшное лезвие подвернувшуюся тряпку, а вилы поставил у двери, замаскировав их пыльной занавеской. Теперь осталось принести вилы, стоявшие у туалета, и забросить их на чердак. Там он спал последнее время, среди потолочных балок лежал его матрац, выделенный Петровичем. Вход на чердак был сделан с кухни, стремянка стояла в углу, и каждый раз, отправляясь на чердак, Афганец приставлял ее к квадратной дыре в потолке. Вниз он просто спрыгивал, повиснув на руках.

Еще раз обойдя весь дом и убедившись, что сделал все возможное, Афганец вышел, прикрыл за собой дверь и, накинув щеколду, повесил замок. Защелкивать не стал, все, кто приходил сюда, знали, что замок этот не закрывается.

Обойдя вокруг дома по зарослям крапивы, Афганец зашел с другой стороны и по наружной лестнице поднялся на чердак. Вряд ли кто еще, кроме Петровича, знал, что туда попасть можно и снаружи.

С тяжким стоном Афганец улегся на свой лежак между балками и, закинув руки за голову, впал в какое-то оцепенение. Снова и снова перед его глазами возникала та кошмарная ночь, тот неудавшийся грабеж. Хотя почему неудавшийся — деньги-то они все-таки взяли, и неплохие деньги, всей бандой можно прожить несколько лет, правда, без шика, без ресторанов и крутых загулов. И опять выходила из ванной Валя в распахнутом халатике, с полотенцем на голове, завернутым в виде чалмы, опять удивленно смотрела на него и в который раз спрашивала низковатым голосом: «Коля? Это ты?»

И сдергивала, о ужас, сдергивала с него эту идиотскую шапочку с прорезями для глаз, а он, окаменев, не мог пошевелиться, чтобы отбросить ее руку, не мог уклониться, ничего не мог с собой поделать, пока не раздался крик Петровича: «Кончай ее!» И столько в этом приказе было силы, властности, столько было уверенности, что поступить можно только так, что он даже не мог во всех подробностях восстановить все, что произошло потом. Афганец хорошо помнил только момент, когда, очнувшись от крика Петровича, затолкал Валю обратно в ванную. А дальше, дальше все произошло как бы без его участия. Очнулся он лишь в машине, когда, скользнув рукой вдоль бедра, не нащупал на привычном месте своего ножа…

Да, нож остался там, в ванне, под трупом Вали… Лишь увидев на экране снимки, сделанные экспертом прокуратуры, он понял, что произошло, что он сделал с девушкой.

— Надо же, — время от времени шептал Афганец. — Надо же, как бывает…

И опять Валя выходила из ванной, опять улыбалась, узнавая его рубашку, которую сама выстирала накануне, изумленно обращалась к нему, протягивала руку и легко, без усилий, даже как-то замедленно сдергивала душную лыжную шапочку…

Грохот металлической кружки о камни заставил его вернуться из той ночной квартиры сюда, на чердак, на этот матрац из свалявшихся кусков ваты. Афганец не пошевелился, не сделал ни единого движения, только правая рука его осторожно высвободилась из-под головы, неслышно, невесомо скользнула вдоль бедра — там в афганских ножнах лежало новое его оружие. Не столь привычное и желанное, но тоже хорошее — рессорная сталь, черная ручка с насечкой, медные усики, которые не позволяли соскользнуть ладони вдоль лезвия…

Афганец продолжал лежать, доверившись слуху, только слуху. И услышал чье-то недовольное бормотание, до него донеслись шаги по деревянным ступеням, скрежет замка, металлический стук откинутой щеколды. Потом тяжелые неуверенные шаги раздались уже на веранде.

И тишина.

Похоже, человек не решался войти на кухню, остановившись на пороге.

— Есть кто живой? — прозвучал нарочито громкий голос.

Афганец понял — Вобла. Вот он обошел кухню, остановился на пороге комнаты.

Раздался звук придвигаемого стула — Вобла сел к столу.

«Звонить будет», — подумал Афганец.

И действительно, послышался слабый скрежет вращающегося диска телефона.

Афганец понимал озадаченность Воблы. Грохот кружки о камни, нитка, протянутая в траве, говорили о том, что в доме кто-то должен быть. Какой смысл устраивать шумовые сигналы, если на даче не осталось ни души? Но замок, висящий в петле, говорил, что здесь и в самом деле никого нет. Вся эта неопределенность, двузначность нужны были Афганцу, он хотел создать невнятицу, разноголосицу, чтобы сбить Воблу с толку. Расчет был на чиновничью душу милицейского капитана — тот привык к четкости поставленной задачи, ясности приказа. А когда появлялись странности, многоголосица, терялся.

— Это я… Да, на месте. Но его здесь нет. Дверь на замке, в комнатах пусто. — Вобла помолчал. — Да, я понимаю… Но тут маленькое недоразумение… На водопроводной колонке стояла кружка, а к ней от калитки протянута нитка… Когда я вошел, раздался грохот, кружка упала на камни… Ладно, Илья, — произнес Вобла после некоторой заминки. — Не надо так… Достану я его. Он на мне. Все. Отвали! — Вобла резко бросил трубку.

Часто бывает так, что, слушая чей-то разговор, человек далеко не все в нем понимает. Мелькают незнакомые слова, которых раньше он и не слышал, какие-то намеки, напоминания о прошлых событиях, упоминаются незнакомые ему люди… Но суть разговора улавливается при этом безошибочно. Взаимоотношения, зависимость, превосходство — все схватывается, и нередко даже более точно и правильно, нежели это осознают сами собеседники. Для них суть может быть затуманена обилием слов или же исчезает в излишних подробностях.

Вот и Афганец, слушая разговор Воблы с Огородниковым, все понял предельно ясно. И хотя он даже не все слова разобрал, не слышал, что отвечает Огородников, но уже знал, что сегодня из этого дома уйдет только один человек.

Или он, или Вобла.

Милицейский оборотень не имеет права оставить в живых его, Афганца, а он, Афганец, конечно же, не подставит собственную шею.

Снизу не доносилось ни единого звука, видимо, Вобла остался сидеть за столом. Соображал он подолгу, причем всегда в каких-то думательных позах — то рукой щеку подопрет, то в затылке почешет, то лоб ладонью обхватит. Видимо, такие позы как-то взбадривали его, и неповоротливые мозги начинали худо-бедно шевелиться.

И еще знал Афганец, что Вобла трусоват и ленив. Потому той ночью и оставил мальчишку в живых — поленился под кровать заглянуть, да и страшно ему было оставаться в квартире хотя бы на секунду дольше. Выпустив несколько пуль в спину матери, так и не удосужился осмотреть комнату внимательнее, не хватило у него для этого внутренней добросовестности.

Да, добросовестности у Воблы не было. Что бы он ни делал — служил в милиции, убивал людей, да и сейчас вот, не осмотрев толком дома, не заглянув ни в туалет во дворе, ни на чердак, принялся звонить и докладывать о том, что, дескать, не может выполнить порученное по не зависящим от него причинам. Рассчитывал на одно — Огородников скажет, что, раз нет Афганца на месте, возвращайся на службу в свой кабинет, под крыло непосредственного начальства.

Но Огородников оказался добросовестнее.

Он знал этот дом, знал его укромные уголки, поскольку не раз бывал здесь, случалось, и на ночь задерживался, иногда и недельку-вторую мог провести вдали от людей, которые сбивались с ног, разыскивая его по всему городу.

— А на чердак заглянул? — спросил, видимо, Огородников во время разговора с Воблой. Этих слов Афганец не слышал, не мог слышать, но о том, что они прозвучали, догадался сразу, едва громыхнула лестница в углу комнаты. Вобла неловко и бестолково подтаскивал ее к лазу на чердак, причем нарочито громко, излишними звуками гася в себе трусоватую дрожь. Дескать, если и есть на чердаке человек, глядишь, проснется, слово какое скажет, и ему, Вобле, легче будет сообразить, как вести себя дальше.

Грохот лестницы о край лаза раздался совсем рядом, но Афганец не пошевелился. Только правая рука его легонько скользнула вдоль бедра, беззвучно раздвинула пластмассовую «молнию». Как только пальцы коснулись прохладной эбонитовой рукоятки, он сделал глубокий вдох, который, казалось, снял с него напряжение и освободил для решений быстрых и неожиданных.

— Ну вот, — прошептал он. — Вот и все…

С грохотом откинулась крышка на разболтанных петлях, и на чердак снизу хлынул поток света. Через секунду в проеме показалась голова Воблы. Он невидяще моргал выпуклыми своими глазами, но после яркого солнца ничего не видел. Сунув в темноту руку, Вобла наткнулся на ногу Афганца и тут же испуганно отшатнулся.

— Кто здесь? — спросил он нарочито громко.

— Свои, — ответил Афганец.

— Коля? Ты?

— Ну.

— А чего забрался сюда средь бела дня?

— Отдыхаю.

— Устал?

— Немного есть.

— Слава утомила?

Вобла все еще стоял на лестнице, и лишь голова его торчала снизу, как бюст. Скосив глаза, Афганец заметил, что обеими руками он держится за край лаза и потому сейчас вот, в эти мгновения, ничего сделать ему не сможет.

Будь Вобла поумнее, он бы сразу понял, что лучшего случая выполнить задание и прикончить Афганца, засветившегося на весь город, быть не может, — выстрел, еще один, потом контрольный выстрел в голову, и дело с концом. И тогда ему оставалось бы только захлопнуть лаз, отнести лестницу в угол и выйти, не забыв набросить замок на ржавую петлю двери.

Все это так, но, если бы Вобла был поумнее, он вряд ли оказался бы в этой компании. Подловатым человеком был Вобла, по сути своей подловатым. Вот так просто убить Афганца ему казалось не то чтобы неинтересно, а вроде того что он теряет возможность показать свою силу, неуязвимость, показать, насколько он выше этого придурка, недобитого в горах Кандагара.

— Так что, слава утомила? — повторил он.

— Какая слава?

— Ну как же… Весь город только о тебе и говорит! У всех ментов твои портреты! По телевизору показывают каждые полчаса! То тебя, то девушку твою в ванне, то тебя, то девушку… Выглядит она, правда, неважно, но впечатление производит! — расхохотался Вобла.

Не надо бы ему так куражиться, ох не надо, но сказанного не вернешь. Никогда не позволял себе Вобла так разговаривать с Афганцем, нутром чуял, что за внешней неторопливостью, даже какой-то забитостью Афганца таится нечто такое, чего следует опасаться. И то, что он вот так заговорил, со смехом, с прибаутками, по девушке прошелся, напомнив все, что произошло в ванной, еще раз убедило Афганца в том, что Вобла пришел по заданию, а задание его в точности совпадает с тем, что сказал Петрович.

«Но почему тянет? — недоумевал Афганец. — Может, поторопился Петрович со своим предупреждением?»

— Слезай, — сказал Вобла и спрыгнул с лестницы на пол. — Поговорить надо.

— О чем?

— Кое-что изменилось… Обсудить надо. — И Вобла уселся за стол, давая понять, что разговор действительно предстоит серьезный.

Афганец не стал спускаться по лестнице, он спрыгнул на пол, оказавшись прямо перед Воблой.

— Садись, — сказал тот, указывая на свободный стул с противоположной стороны стола. Но едва Афганец сел, Вобла сразу положил на стол руку с зажатым пистолетом. — Ты от Петровича деньги получил?

— Мелочь, — ответил Афганец, как бы не придавая значения направленному на него пистолету.

— Сколько?

— Пять тысяч.

— Пять?! — удивился Вобла. — А почему мне только три?

— Спроси у Петровича. — Афганец передернул плечами.

— Где деньги?

— Здесь. — Афганец неопределенно махнул рукой не то в сторону чердака, не то в сторону сада. На пистолет он не смотрел, как бы и не догадываясь, что он должен в конце концов выстрелить. Лишь когда Вобла заговорил о деньгах, Афганец понял, почему тот не стрелял раньше, почему позволил ему спуститься с чердака.

Деньги — вот в чем было дело.

Всем участникам ночного набега Петрович дал по три тысячи долларов, но что-то заставило Афганца сказать, что он получил пять тысяч. И по тому, как от обиды вскинулся Вобла, понял, что поступил правильно.

— Где здесь?

— В доме, где же еще… У меня нет другого места.

— Где в доме?

— Ну… Спрятал… А в чем дело?

— Давай их сюда.

— Не понял? — Афганец уже знал, как поступить, по секундам знал, что нужно делать, что произойдет после первого же его движения. И чем все закончится, тоже знал.

— Тебе они больше не понадобятся.

— Почему?

— Потому что тебе скоро ничего не понадобится.

Афганец чувствовал, что сейчас противника нужно озадачить, удивить, обидеть — что угодно, и тогда его палец на курке на какую-то долю секунды будет парализован. Да, палец тоже будет озадачен и замрет на короткое время, но этого будет достаточно. Афганцу не потребуется больше половинки секунды.

— Хорошо, я отдам тебе деньги, но с одним условием.

— Какое еще условие? — Даже сейчас Вобла не мог отказаться от пренебрежения.

— Ты напишешь мне расписку в получении денег, — спокойно проговорил Афганец.

— Что?!

Вот этого возгласа он и добивался.

Дальнейшее действительно произошло в течение двух-трех секунд. Заранее положив руки на край стола, Афганец резко подбросил его вверх, опрокинул на Воблу, и раздавшийся выстрел нисколько его не смутил, он знал, что это пустой выстрел, в потолок. И следующий тоже не может быть прицельным, потому что опрокинутый навзничь Вобла будет стараться прежде всего встать, а это тоже ошибка, он должен лежать, и единственное, что ему следует сделать, — сбросить с себя стол. Но на это нужно время, хотя бы несколько секунд нужно, чтобы осмыслить происшедшее, а этих секунд Афганец ему не дал. Одним движением руки он отбросил занавеску у двери и взял стоявшие там вилы. А едва из-за стола показался незащищенный живот Воблы, он всадил в этот живот все четыре острия до самого основания.

От страшной боли Вобла опрокинулся на спину, из-за стола показалась его правая рука с зажатым в ней пистолетом. Афганец, не раздумывая, выдернул вилы из живота и пригвоздил ими руку Воблы к полу. Едва пистолет выпал из ослабевших пальцев, Афганец тут же его подобрал и сунул за пояс, но сзади, на спине.

— Так ты будешь писать расписку?

Он мог уже и не задавать этого вопроса — лицо Воблы серело прямо на глазах, обесцветились губы, запрокинулась голова. Свободной рукой он пытался обхватить живот, остановить кровь, но ладонь скользила беспомощно и обреченно.

— Зачем… Зачем? — хрипел Вобла.

— Зачем в живот? — переспросил Афганец с интересом. — Чтоб дольше подыхал. Полчаса тебе еще маяться, а может, и весь час… — Не обращая внимания на хрипы и стоны Воблы, Афганец обшарил его карманы, вытащил документы, кошелек, какие-то удостоверения в пластмассовых пленках и наконец нашел ключи от машины. — Все это тебе уже не пригодится, — повторил он слова Воблы.

— «Скорую»… Вызови «Скорую»… — стонал в полузабытьи Вобла. — Я заплачу…

— Ну ты даешь, — усмехнулся Афганец.

Дальнейшие его действия были размеренны и даже неторопливы. Взяв Воблу за ноги, за живые еще, подрагивающие ноги, он оттащил его в сторону, к двери. Опрокинутый на спину Вобла упал так неудачно, что закрыл телом лаз в погреб, и Афганец, оттаскивая его в сторону, освобождал крышку. Откинув ее, он выволок из подвала лестницу. Заглянул внутрь. На самом дне поблескивали стеклянные банки с соленьями и вареньями — видимо, соседи надарили. Афганец подтащил Воблу к лазу и, не колеблясь, столкнул вниз. Прислушался — звона битого стекла не услышал. Он боялся нанести урон хозяйству Петровича, но, убедившись, что припасы остались целы, с легкой душой опустил крышку на место.

Как ни странно, крови на полу осталось совсем немного, и Афганец, взяв в прихожей ведро с водой, окатил сразу весь пол. Вода тут же сквозь щели протекла вниз, смыв пятна вобликовской крови. Взяв вилы, Афганец поставил их за занавеску. Потом так же неторопливо достал с чердака вторые вилы и отнес к туалету — Петрович в случае нужды мог на них понадеяться. И острую, как бритва, лопату он отнес туда, где она и стояла, в угол между верандой и домом.

Афганец знал, что раны, которые он нанес Вобле, в общем-то не смертельны, но при одном условии — тот должен немедленно оказаться на столе хирурга. Видимо, знал это и Вобла, когда просил Афганца вызвать «Скорую помощь». Он понимал, что, оставленный без помощи, умрет в течение часа.

Да, через час его уже не спасти.

Собравшись уходить, Афганец внимательно осмотрел кухню и комнату. Вроде все, что можно, сделал, явных следов не оставил. Прежде чем выйти, прислушался. Снизу, из погреба, доносилось слабое не то постанывание, не то поскребывание.

— Подыхать ты, Вобла, будешь еще долго… И заслуженно. Оборотни так и должны подыхать, чтобы успеть осознать собственную подлость. Нехорошо, Вобла, идти против своих, это я знаю точно. Есть законы жизни, и нарушать их никому не позволено.

Все это Афганец проговорил медленно, негромко, самому себе, как бы оправдываясь за содеянное.

Приподняв доску у самой стены, он взял небольшой пакет с долларами и сунул его во внутренний карман куртки.

— Теперь, кажется, все…

Осторожно выйдя из дома, постоял на крыльце, прислушиваясь, потом накинул щеколду, просунул в нее заржавевшее ушко замка и вышел за калитку.

Машина Воблы стояла тут же, рядом. Это была «шестерка» песочного цвета, полная «шестерка», едва ли не лучшая модель из всего семейства «Жигулей». Афганец открыл переднюю дверцу, постоял, перед тем как сесть, оглянулся по сторонам. Дачная улочка была пуста. Лишь в сотне метров, у чьих-то ворот стоял «жигуленок». Но за рулем Афганец никого не увидел.

Вставив ключ в замок зажигания, он осторожно повернул его, мотор заработал тут же, через секунду. В хорошем состоянии была машина Воблы, она и должна быть в хорошем состоянии. Афганец осторожно тронул машину с места. Стараясь двигаться медленно, не привлекая к себе внимания, выехал к тупику трамвая, описал круг и направился по трассе в сторону от города. Цель его была простой и очевидной — как можно быстрее, как можно дальше уехать из города, в котором его мог узнать каждый прохожий. А добраться ему надо до теплого города Ашхабада, где остались у него надежные друзья, немало пережившие с ним в горах и пустынях Афганистана… И денег у него было достаточно, чтобы несколько лет лежать на дне, кушать дыни, пить зеленый чай, жмуриться от яркого туркменского солнца и чувствовать, как тонкая струйка пота стекает между лопатками…

Он бросил беглый взгляд на приборы — бензина было больше половины бака — можно покинуть пределы области, ни разу не останавливаясь на заправку.

«Только спокойно, только спокойно», — твердил себе Афганец. Шестьдесят километров в час, не больше, в крайнем случае восемьдесят. Чтобы ни у одного гаишника не возникло желания остановить его, заглянуть в документы, всмотреться в фотографию Воблы на правах.

* * *

Пафнутьев пребывал в том нечастом состоянии духа, когда он мог себе позволить легкую усталость, этакую замедленность в движениях, мог отвлечься и порассуждать о том, что, хотя лето было долгим и жарким, все равно скоро осень, и первые желтые листья на тротуарах напоминают об этом все чаще. Мог позвонить тому же Халандовскому или Фырнину и поинтересоваться самочувствием, без всякой задней мысли спросить — как, старик, поживаешь, все ли у тебя в порядке, не нуждаешься ли ты в дружеском участии, в общении нынешним вечером…

В такое вот блаженное состояние Пафнутьев впадал редко, но всегда охотно. Это случалось, когда расследование приближалось к концу, выходило из болотной трясины на твердую почву, по которой можно было идти в полной уверенности, что тебя ждут удивительные находки, приятные неожиданности, долгожданные встречи.

В данный момент он держал перед глазами прекрасно сделанные снимки, и их глянец бросал на лицо Пафнутьева солнечные блики. А изображены были на снимках семечки, даже не семечки, а шелуха. Причем на обоих снимках эта шелуха была так похожа, так похожа, что отличить одну от другой не было никакой возможности.

Забавляясь, Пафнутьев вынул из стола большую лупу, подаренную ему когда-то Халандовским, и снова всмотрелся в подсолнечную шелуху. И снова с почти незаметной улыбкой убедился, что никакого различия в шелухе на снимках не просматривалось. Разве что фон, вот фон у них был разный. На одном снимке шелуха была разбросана по ступеньке лестничной площадки, а на втором — по линолеуму, каким обычно покрывают пол в кухнях.

Поскольку шелуха на одном снимке ничем не отличалась от шелухи на другом снимке, то у Пафнутьева были все основания полагать, что выплюнул их один и тот же человек. А что это так, подтверждали чрезвычайно тонкие исследования, проведенные в Институте судебной экспертизы.

Да, да, да!

Эти семечки выплюнул из своей поганой пасти один и тот же человек, оборотень, как их нынче стали называть весьма точно и обоснованно.

Но в тот счастливый момент, когда отглянцованные Худолеем снимки бросали солнечные зайчики на благодушное лицо Пафнутьева, он не только наслаждался, не только. Он пытался еще и еще раз убедиться в том, что имеет сейчас право позвонить старому своему другу Шаланде, чтобы сообщить тому весть неожиданную и горестную.

В тот момент, когда Пафнутьев, отбросив все сомнения, положил руку на телефонную трубку, аппарат зазвонил громко и резко, как это всегда бывает в таких случаях.

— Андрей звонит, Павел Николаевич.

— Внимательно тебя слушаю.

— Записывайте… Третий дачный проезд… Дом номер семнадцать. Наш приятель подъехал именно к этому дому, оставил машину и вошел в калитку.

— Давно?

— Да уж минут пятнадцать. Мне кажется, есть смысл узнать, кому принадлежит эта дачка.

— Вот и узнай. Там у них должен быть кто-то вроде старосты… Загляни в любой дом, и тебе все расскажут. Откуда звонишь?

— Из машины.

— Ну что ж, оставайся на месте. Я у себя. В любом случае звони.

— Понял.

После этого разговора Пафнутьев, уже не колеблясь, набрал номер Шаланды. Тот оказался на месте, но настроение у него, судя по тону, было далеко не столь радужным.

— Здравствуй, Шаланда! Как поживаешь?

— Очень хорошо.

— Как здоровье, самочувствие?

— Прекрасное.

— Может, какие заботы гнетут? Может, неприятности по службе? Или дома? В семье?

— А ты что, можешь помочь? — хмуро спросил Шаланда.

— Могу.

— Ну давай! Слушаю!

— Подъезжай. Разговор есть.

— Да? — переспросил Шаланда и надолго замолчал. То ли у него в кабинете были люди, и он, прикрыв трубку рукой, о чем-то с ними переговаривался, то ли просто соображал, как понимать слова Пафнутьева. А скорее всего, обидевшись, мужественно боролся со своей обидой.

— Ну как, Шаланда? — спросил Пафнутьев, и голос его был полон заботы и расположения.

— Паша, ты так ласково говоришь, так ласково, что мне становится страшно.

— Страшно тебе сделается в моем кабинете, — сказал Пафнутьев тем же голосом. — Приезжай, Шаланда.

— Я должен все бросить и мчаться? — уже с издевкой спросил Шаланда.

— Именно так, Жора, именно так. Ты должен все бросить и быть у меня через пять минут.

— Шутишь?

— Не, я не шучу. Я жду тебя, Жора, с нетерпением.

И Пафнутьев положил трубку.

Шаланда вошел ровно через пять минут. Остановился у двери, постоял, дожидаясь, пока Пафнутьев взглянет на него, и, лишь совершив этот небольшой ритуал, приблизился к столу. Больше всего на свете Шаланда боялся попасть в глупое положение и, как каждый, кто боится этого, частенько в самом глупом положении и оказывался. И даже сейчас, несмотря на то, что Пафнутьев, привстав, с чрезвычайной почтительностью пожал ему руку, указал на стул, куда тот может присесть, Шаланда был насторожен и подозрителен.

— Хорошо выглядишь, — сказал он Пафнутьеву, видимо, в благодарность за то, что тот поинтересовался его самочувствием.

— Это от внутреннего довольства.

— Чем же ты так доволен, Паша? — вкрадчиво спросил Шаланда.

— Собой.

— Надо же. — Шаланда не мог вести такой вот необязательный, шалый, рисковый разговор. Он задумывался, искал подковырку и, конечно, ее находил. — Хочешь сказать, что у меня нет причин быть довольным собой?

— Никаких, — весело ответил Пафнутьев. — Ни единой.

— Ты хочешь сказать, что у меня есть причины быть недовольным собой? — опустив голову, Шаланда смотрел на Пафнутьева исподлобья, опять наливаясь обидой.

— Сколько угодно! — ответил Пафнутьев и протянул оба играющих глянцем снимка, на которых так крупно, выразительно, даже объемно была изображена шелуха от семечек. Точно такие же семечки небольшой горкой лежали у Пафнутьева на столе — это была та самая щепотка, которой Вобликов угостил Худолея во время осмотра места преступления. — Посмотри, пожалуйста, эти снимки.

— Посмотрел, — сказал Шаланда, едва взглянув на фотографии.

— Ты сличай, сличай, — усмехнулся Пафнутьев.

— Сличил. И что? — Шаланда все еще опасался оказаться в дураках. — Что дальше?

— Докладываю. Это подсолнечная шелуха…

— Не может быть!

— Придется поверить на слово.

— Хорошо. Верю.

— Молодец! Умница! — Пафнутьев был терпелив и снисходителен.

Шаланда понял, что у того за пазухой есть что-то такое, что позволяет ему вести себя вот так куражливо.

— Идем дальше, Жора, идем дальше. Вот заключение экспертизы… — Пафнутьев протянул листок желтоватой бумаги с частыми машинописными строками и фиолетовой печатью внизу. — Можешь не читать…

— Да нет, уж прочту, — проворчал Шаланда, но тут же поднял голову, потому что читать такое количество текста действительно было тягостно.

— Суть бумаги в том, что ученые люди, которые рассматривали эту шелуху в микроскоп и делали с ней всякие манипуляции, так вот эти люди утверждают, что эта шелуха и вот эта шелуха, — Пафнутьев ткнул пальцем в один снимок, потом во второй, — побывали во рту одного человека.

— А кто же этот человек? — спросил Шаланда, почувствовав, что именно здесь таится подготовленный Пафнутьевым удар по его самолюбию.

— Скажу, — кивнул Пафнутьев. — Обязательно скажу. Для этого я тебя и пригласил сюда. Так вот, один снимок сделан на лестничной площадке, где собирались бандиты перед тем, как ворваться в ту злосчастную квартиру. Понимаешь, они там выжидали удобный момент, конечно, переживали, и некоторые из них от волнения лузгали семечки. Так бывает со многими.

— Правильно, и со мной бывает, — кивнул Шаланда.

— Нет, на семечках твоей слюнки, Жора, не обнаружено. На них обнаружена слюнка другого человека. Второй снимок сделан в квартире, на кухне. В то самое время, когда там работала оперативная группа.

— Не понял! — напрягся Шаланда и уставился в упор на Пафнутьева. — Чуть попроще выразись, Паша, чуть попроще. А то ты все как-то заковыристо.

— Вобликов, — сказал Пафнутьев. — Капитан Вобликов.

— Что Вобликов?! — заорал Шаланда, пытаясь в доли секунды все понять, сопоставить и осознать. — Ты хочешь сказать…

— Оборотень.

— Не может быть, — спокойно, твердо и даже с облегчением произнес Шаланда. — Этого не может быть, потому что не может быть никогда.

— Хорошо, что ты знаешь классику, но, Жора, тебе придется смириться. Вот семечки, которыми он угостил эксперта Худолея. — Пафнутьев показал на горку полосатых семечек, лежащих на его столе.

Шаланда молчал, переводя отяжелевший взгляд с одного снимка на другой, потом на семечки, лежащие на пафнутьевском столе, на заключение экспертизы, но вчитаться в строки, понять, что там написано, он даже не пытался, не было у него на это сил. Наконец Шаланда поднял глаза на Пафнутьева, и тот сжалился, потому что в больших темных глазах начальника милиции он не увидел в этот момент ничего, кроме большой человеческой боли.

— Ты хочешь сказать, что после всего, что произошло ночью, он утром пришел в ту самую квартиру, к тем самым трупам… Да? Ты это хочешь сказать?

— Да, — кивнул Пафнутьев.

— А разве это возможно? — беспомощно спросил Шаланда.

— Я тоже думал, что так нельзя… Оказывается, можно. Припомни, он немного дергался в квартире… Но, в общем-то, держал себя в руках. Кстати, знаешь, где он сейчас? Чем занимается?

— Не знаю. Когда я собирался к тебе, в управлении Вобликова не было. Но утром я его видел. — Шаланда задумался, вспоминая прошедшее утро — как он видел капитана, в каком виде, что сказал ему и что услышал в ответ. — А ты знаешь, где он?

— Третий дачный проезд… Дом номер семнадцать. На улице, у калитки стоят его «Жигули». Двадцать восемь пятьдесят шесть.

— Да, это его номер, — обреченно кивнул Шаланда. — И что он там делает?

— Гостит… — Пафнутьев пожал плечами.

— Это не его дача… Наши участки рядом, в другом месте. У кого он гостит?

— Не знаю. Жду звонка. Андрей его сторожит.

— Так, — крякнул Шаланда. — Вот, значит, как все объясняется… У него были некоторые странности, каким-то уж очень он был любознательным…

— Цепким? — подсказал Пафнутьев.

— Не добивай, Паша. Не надо. Были странности, но я объяснял их себе тем, что баба у него на стороне завелась, может быть, даже дите где-то родилось… Такие вот пустяки в голову приходили, но оборотень… Нет, об этом я не думал… У меня к тебе, Паша, одна просьба…

— Считай, что я ее выполнил, — быстро проговорил Пафнутьев, освобождая Шаланду от неловких, тяжелых слов.

Но тот отказался от подарка.

— Нет, Паша, я скажу… Вдруг ты имеешь в виду одно, а я, оказывается, думал совсем о другом… Я не больно шустер в словах, но все необходимые стараюсь произнести.

— Тогда давай.

— Мы с тобой, Паша, давно работаем… И еще, если повезет, поработаем… Куда нам деваться… Так вот я хочу тебя по… — Слово «попросить» Шаланда забраковал и произнес другое: — Хочу тебя предупредить… Это я его разоблачил, ладно?

— Заметано! — весело сказал Пафнутьев, которому тоже было тягостно слушать неловкие слова Шаланды.

— Видишь ли, в чем дело… Иначе мне не усидеть… Город гудит, Москва звонит, министр матом кроет… А у меня оборотень в следственной группе.

— Сказал же — заметано! — уже с раздражением воскликнул Пафнутьев. — Но бутылка для Худолея… с тебя, Жора.

— Да я ему ящик поставлю! «Смирновской!»

— А вот этого уже не надо! — Пафнутьев поднял вверх указательный палец. — Он мне еще для работы нужен.

— Разберемся, Паша… — Шаланда хотел что-то добавить, но не успел — зазвонил телефон.

Это был Андрей.

— Да! — крикнул Пафнутьев нетерпеливо и включил динамик, чтобы Шаланда тоже слышал голос Андрея.

— Какой-то хмырь, малый, кудлатый, в темном, прыгнул в желтые «Жигули» и понесся к трассе.

— Хочешь за ним?

— Хочу в дом… Ведь оборотень остался там.

— Сможешь перехватить вобликовскую машину? — спросил Пафнутьев у Шаланды, прикрыв трубку рукой.

— Да я… — Шаланда поднялся, и глаза его сверкнули сумасшедшим огнем. — Да он у меня… Да мои ребята…

— Андрей! — Пафнутьев убрал руку с трубки. — Отработай дом. Что там, кто там, как все понимать. На всякий случай Шаланда пришлет подмогу. Сможешь выслать группу захвата? — спросил Пафнутьев у Шаланды.

— Да я…

— Высылает. Если что неладно, дождись ребят. Они будут через пятнадцать минут.

— Через пять! — заорал Шаланда.

— Понял, — сказал Андрей.

— Пока. — Пафнутьев положил трубку, вышел из-за стола и указал Шаланде на свое кресло. — Садись на телефон и включай операцию «Захват», операцию «Обхват», операцию «Ухват» или как там называется ваша блокирующая система. Перекрой весь город, все дороги области. Обрати внимание на ту трассу, которая идет от тупика «девятки». Вряд ли он рванет в город, его здесь знает уже каждая собака. А трасса ведет…

— Не учи ученого! — Шаланда решительно сел в жестковатое пафнутьевское кресло и поднял трубку. — Алло! Шаланда говорит!

* * *

Погода стояла солнечная, дорога оказалась почти свободной, машин на трассе было очень мало, вообще на трассах стало мало машин. Все они сгрудились в городах у банков, контор, базаров. Афганец постепенно приходил в себя после короткой, но кровавой схватки с Воблой. А километровые столбы, которые проскакивали мимо, убеждали, что все у него получится, более того, все уже получилось, и город со всей его грязью, кровью, трупами, телевизионными передачами, в которых он, Афганец, выглядел таким безжалостным маньяком, все это отдалялось, уходило в прошлое, может быть, навсегда.

Единственное, чего он опасался, — гаишники.

У Афганца не было документов на эту машину, вернее, документы лежали в кармане, но все они были выписаны на некоего Вобликова, на это дерьмо собачье, на эту гниду вонючую, которая ворочается где-то сейчас в луже собственной крови и подыхает, подыхает и никак не подохнет. Поэтому Афганец внимательно смотрел на фары встречных машин — не мигнет ли какая, не предупредит ли о засевших в кустах гаишниках, радарами засекающих лихачей за превышение скорости. Скорость Афганец не превышал, прекрасно зная, что самая запредельная гонка даст ему всего-навсего десять-пятнадцать минут на ста километрах дороги. Куда важнее проехать спокойно, выжимать не более восьмидесяти километров в час, а у гаишных постов снижать до шестидесяти, а то и до сорока. Как бы при этом ни хотелось пронестись мимо так быстро, чтобы и не видеть этого поста, этих гаишников с полосатыми палками и подозрительными мордами.

И гаишники его не трогали.

Молча провожали взглядами невзрачный «жигуленок», все свое внимание уделяя «Мерседесам» и «Вольво», джипам и «Опелям», с которых всегда можно содрать полсотни долларов. Гаишники понимали, что для владельцев этих машин потеря даже сотни долларов куда менее болезненна, нежели задержка на десять минут.

Афганец успел отъехать от города не менее пятидесяти километров, как вдруг почувствовал беспокойство. Что-то изменилось в воздухе, на дороге, в его жизни. И бензина было достаточно, и мотор работал почти бесшумно, и встречные машины великодушно предупреждали о затаившихся гаишниках, но что-то изменилось, и явно в худшую сторону. Уже не было уверенного спокойствия, безоглядной надежды, что все обойдется и он выберется из этой гнилой ямы, в которую попал нежданно-негаданно.

Появилось беспокойство, и самое неприятное было в том, что он не мог понять — откуда оно. Может быть, гаишник, еле видимый в зеркале заднего обзора, как-то нервно метнулся в свою будку после того, как он уже проехал мимо. Или что-то настораживающее было в машине, которая обогнала его, — Афганец ее и не запомнил, не обратил на нее ровно никакого внимания, но что-то откликнулось в нем на эту машину, и заныло, заныло в душе. Или вертолет…

Да, в стороне над дальним полем уже несколько минут параллельным курсом шел вертолет. Он не уходил в лес, не приближался к дороге, но его появление не предвещало ничего хорошего. Возможно, там шли какие-то учения, а может, сельхозники подсчитывали будущие свои урожаи. Но не исключено, не исключено, что из этого вертолета внимательно рассматривали его «жигуленок» в мощные бинокли, передергивали затворы, ловили машину в перекрестие оптических прицелов…

Чтобы проверить свои подозрения, Афганец неожиданно свернул на узкую тропинку в лес и скрылся под высокими деревьями. Он выключил мотор, вышел из машины и прислушался. Но нет, ничего, кроме невнятного гула проносящихся по дороге машин, не услышал. Не зарокотал над головой вертолет, не загрохотали выстрелы, не залаяли натасканные собаки. Чуть слышно шелестели деревья, потрескивали под ногами сухие веточки.

— Ну и ладно, ну и пусть, — пробормотал Афганец, почувствовав, что стало легче, напряжение отпустило его, и он почти успокоился. Но терять время было нельзя, до границы области оставалось километров тридцать, и ему во что бы то ни стало нужно побыстрее преодолеть это расстояние. Там другая власть, другие проблемы, там ловят не его, других ловят. А пока менты договорятся, согласуют и утрясут, он проскочит и ту область. Деньги есть, машина хорошая, сил хватит. В крайнем случае выручит пистолет, который он прихватил с собой. И пусть тогда по этому пистолету, по нарезке на пулях вычисляют Воблу, пусть ищут его, и пусть находят то, что от него осталось…

Одно обстоятельство тревожило Афганца и заставляло время от времени досадливо крякать — свинью он подложил Петровичу с этим недобитым Воблой, большую свинью. Что бы ни случилось, Петрович окажется виноватым, и ему придется расхлебывать кашу. Ну, ничего, он сам предупредил и, значит, допускал, что на даче возможны неожиданности. Человек он опытный, пусть подключит Вандама, Жестянщика, Забоя…

Справятся.

Афганец сел в машину, завел мотор и осторожно выехал на дорогу. Осмотрелся — ни впереди, ни сзади не увидел ничего подозрительного. Правда, навстречу вскоре пронесся милицейский «газик», но на Афганца его пассажиры не обратили внимания. Значит, по своим делам носятся.

Потом снова в стороне над лесом возник вертолет. Он все так же шел параллельным курсом, вдоль дороги, и к трассе не приближался. Это успокаивало, и Афганец невольно прибавил скорость до девяноста километров в час.

И вдруг как-то сразу, неожиданно стало плохо, навалились события, которые заставили Афганца вцепиться в руль мертвой хваткой.

Он понял, что началась охота.

Все-таки его вычислили и настигли.

Вначале из машины, стоявшей на обочине по ходу его движения, вышел гаишник с палкой и показал, где нужно остановиться. Афганец заметил, что в «газике» несколько человек, в окошке мелькнуло одно лицо, потом второе.

Его ждали.

И ему ничего не оставалось, как проскочить мимо. Он еще прибавил скорость, за несколько секунд перевалив за сотню километров. Дорога позволяла — недавно отремонтированное полотно было почти пустым.

Гаишник прыгнул в «газик», и он тут же рванул с места.

Да, погоня, началась погоня.

И тут Афганец заметил, что вертолет, который он привык видеть почти на горизонте, приблизился и продолжал под углом идти на сближение. Через минуту он уже висел над дорогой и теперь летел чуть впереди.

Афганца охватило тоскливое чувство безнадежности. Что же произошло, как они смогли так быстро сообразить? Вобла наверняка еще ворочается в подвале, на улице никого не было, ни единой души. Петрович? Нет, Петрович не мог его сдать, иначе он не стал бы предупреждать о Вобле…

Что же произошло, что случилось?

Афганец не мог даже предположить, где допустил ошибку, где промахнулся и выдал себя…

Когда после очередного перевала перед ним открылась прямая дорога километров на пять, он понял, что спасения нет — впереди несколько тяжелых грузовиков полностью перекрыли проезжую часть. Обочина была крутая и не оставляла никаких надежд. Вертолет продолжал висеть над головой, «газик» с милицией не отставал.

И только лес, только лес по обе стороны дороги давал небольшую, совсем небольшую надежду на спасение. Выбрав участок с зарослями кустарника, Афганец резко остановил машину и, зажав в руке пистолет, выскочил из машины. Это была ошибка — когда в вертолете увидели, что он вооружен, оттуда раздались несколько прицельных выстрелов.

Афганец с разгона упал в высокую траву, почти не чувствуя боли, хотя правая нога была перебита. Несколько раз перевернувшись, он скатился с крутой обочины и остался лежать на спине, глядя в ясное бездонное небо. Где-то в стороне проплывали маленькие белые облачка, совсем рядом мощно и надсадно рокотал приземляющийся вертолет, с визгом затормозил подоспевший «газик». И это сероватое небо, и рев вертолета, и люди, выпрыгивающие из распахнутой двери, — все это так походило на Афганистан, но тогда он был моложе и удачливее…

Вдруг оказалось, что вокруг него много людей, они переговаривались возбужденно и радостно, как охотники, завалившие кабана, все еще опасаясь приблизиться к нему. Афганец уже видел краешком глаза сходящихся к нему людей, видел, что все они вооружены и готовы каждую секунду растерзать его очередями из коротких черных автоматов.

Афганец улыбался, глядя в небо и разбросав руки в стороны.

Вертолет уже не висел над головой, не давил своей ревущей тяжестью, он сел на дорогу, и в мире сразу стало тише. Трава была высокой и уже подсохшей, она шуршала на легком теплом ветру, колыхалась и почти скрывала Афганца от преследователей. Но они знали, что он ранен, и медленно, опасливо окружали его, сходились со всех сторон. Несколько человек сразу пробежали к лесу, чтобы лишить его единственной возможности спастись. Они не видели, вооружен ли он, пистолет заметили лишь с вертолета, когда Афганец выскочил из машины.

— Бросай оружие! — крикнул на всякий случай кто-то совсем рядом хрипло и возбужденно.

— Сейчас, — прошептал Афганец самому себе.

Почему-то для него в этот момент стало самым важным — успеть выстрелить первым, не дать никому возможности выстрелить прежде его.

И он успел выстрелить первым, успел все-таки в последний момент — поднес пистолет к виску и, улыбнувшись в небо, нажал курок.

* * *

Сунув коробочку телефона в карман, Андрей направился к дому, от которого только что отъехал желтый «жигуленок». Сложность его положения была в том, что он не мог подойти к калитке слишком уж осторожно, крадучись — это привлекло бы внимание любого случайного свидетеля. И в то же время он не мог войти в калитку легко и свободно, это было бы неосторожно, мало ли что ожидает его в этом небольшом домике, в яблоневом саду.

Прикидывая и так и этак, он приблизился к калитке, которая оставалась полуоткрытой после того, как отсюда, прыгнув в машину, отъехал этот тип в темной куртке. Вид незапертой, неприкрытой калитки успокоил Андрея. Если бы в доме оставались люди, они бы сами ее прикрыли, а если тот тип бросил ее вот так, значит, опять же, в доме никого нет…

Мелькнувшее предположение Андрей отбросил, не стал продумывать до конца и во двор вошел спокойно, неторопливо. Где-то здесь должен быть Вобликов, если, конечно, нет другого выхода на соседнюю улицу. А договориться о таком проходе через соседний участок было бы очень кстати, учитывая характер занятий людей, которые здесь обитали…

Андрей осмотрелся, но, не увидев ничего подозрительного, шагнул к дому. Пересохшие на жаре доски ступенек скрипнули, но никто не отозвался. Да и тень его мелькнула по окну, по занавескам — если в доме были люди, то предупреждение они получили достаточно внятное.

— Хозяин! — крикнул Андрей, приоткрывая дверь на небольшую веранду. Никто не отозвался, он вообще не услышал никаких звуков. Открыв следующую дверь, уже на кухню, он спросил еще громче: — Есть кто живой?

И опять ответом была полная тишина.

Андрей шагнул в кухню, плотно прикрыв за собой дверь. Постоял, прислушиваясь, осматриваясь по сторонам. Он увидел мокрый пол, причем в одном месте, в центре кухни, пол был явно с красным оттенком. Как раз в том месте, где на полу просматривалась врезанная дверь в подвал.

Оглянувшись, Андрей увидел стоящие в углу вилы. Что-то в них показалось ему странным, и он, взяв за шершавый держак, поднял их, внимательно осмотрел. Вилы действительно были необычные — все острия были спрямлены. Попробовав пальцем остроту каждого штыря, Андрей уважительно склонил голову, оружие вызывало уважение. Проведя пальцем вдоль крайнего штыря, Андрей обнаружил, что его палец в крови.

В свежей крови, не подсохшей еще, не свернувшейся.

События, происшедшие здесь совсем недавно, сразу открылись перед ним во всей своей суровости. На машине, весь в белом, уверенный и даже в чем-то нагловатый, подъезжает капитан Вобликов. Андрей видел, как он подъехал, — спокойно, словно с уверенностью в какой-то своей правоте. А через полчаса, да какие там полчаса, минут через двадцать из калитки быстро, можно сказать, порывисто, не задерживаясь ни секунды, выскочил парень в темной куртке и тут же отъехал.

Человек, который садится в чужую машину, даже с разрешения хозяина, ведет себя иначе. Может быть, сам того не замечая, он как бы присматривается к машине — коснется рукой корпуса, помедлит, прежде чем сесть за руль, осмотрится, оказавшись на месте водителя…

Ничего этого не было с тем темным, волосатым — он влез в машину и тут же рванул с места.

— Неправильно вы, ребята, себя ведете, — пробормотал Андрей озадаченно. — Так себя хорошие ребята не ведут… Хорошие ребята ведут себя по-другому.

Над его головой зиял черный провал на чердак. Поразмыслив, Андрей решил начать обзор именно оттуда, поскольку чердак в доме был все-таки господствующей высотой, как выражаются военные люди. Лестница была тут же, в двух шагах, и ему ничего не оставалось, как, приставив ее к квадратному лазу, подняться наверх.

На чердаке было душно, жарко, гудели мухи, пахло сеном, сквозь щели пробивались острые солнечные лучи. Окажись он на таком чердаке при других обстоятельствах, Андрей наверняка задержался бы здесь подольше, уж больно соблазнительно было прилечь здесь и забыть обо всех горестях, которые сотрясали человечество.

Протянув руку, Андрей нащупал комковатый матрац, подушку. Ничего больше на лежаке не было — ни одеяла, ни простыней. Не нашел он ничего и под матрацем. Кто здесь жил, кто облюбовал это странное место для ночлега? Или для перепрятывания? Или для засады? Во всяком случае, лежбище было устроено столь удобно, что годилось для любого из этих занятий. Комковатый ватный матрац глушил все звуки, и человек, лежащий здесь, мог совершенно бесшумно перевернуться с боку на бок, и почесаться при желании, и потянуться…

Убедившись, что на чердаке никого нет, Андрей спустился вниз, заглянул в комнату — здесь невозможно было спрятаться не только человеку, но даже кошке.

Теперь все его внимание было направлено на кухонный пол, без сомнения, залитый кровью. У человека, видимо, не было времени устранять все следы своего пребывания, и он сделал единственно возможное — окатил пол водой.

Решившись, Андрей прошел на середину кухни, ухватился за железное кольцо, служившее ручкой, и с силой потянул на себя. На удивление дверь подалась легко, и тут же снизу дохнуло прохладной сыростью. Андрей всмотрелся вниз, но ничего не увидел. Однако услышал слабый стон. Похоже, человек уже не мог произносить что-то внятное, и только стоны, только стоны доносились из темноты.

Андрей знал, что в подобных подвалах посреди дома всегда проведено электричество. И принялся искать выключатель. Обычно его устанавливают где-нибудь под рукой, чтобы можно было без труда нащупать даже в полной темноте, или же рядом с комнатным выключателем.

Так было и на этот раз — рядом с выключателем у двери Андрей увидел еще один, чем-то неуловимо отличающийся — то ли он был грязнее, то ли подешевле, то ли установлен небрежнее. Нажав кнопку, Андрей увидел, что в подвале вспыхнул свет. Когда он подошел к нему и заглянул вниз, то невольно оцепенел от ужаса. Неестественно изогнувшись, в узком, сдавленном пространстве подвала лежал окровавленный человек и смотрел на него снизу с такой мукой в глазах, с таким страданием, что не содрогнуться было невозможно. Впрочем, нельзя было уверенно сказать, что он смотрел, просто лицо его было вывернуто кверху и глаза отражали свет электрической лампочки.

— Ни фига себе, — пробормотал Андрей. И через некоторое время повторил опять: — Ни фига себе…

По одежде он понял, что это был Вобликов, тот самый, который полчаса назад вошел сюда так уверенно и напористо, с такой правотой в каждом своем движении, в горделиво вскинутой голове.

— Ты живой, мужик? — спросил Андрей нарочито громко, нарочито грубовато, чтобы подавить в себе ужас, который вызывал в нем этот изломанный, зажатый в тесном погребе человек.

Но ни слова не услышал в ответ. Умирающий никак не откликнулся на его слова ни движением, ни взглядом. Он продолжал почти неслышно стонать, хотя даже стонами нельзя было назвать звуки, которые он издавал, — это было стонущее дыхание человека.

Андрей вынул телефон, набрал номер Пафнутьева, подождал, пока тот поднимет трубку.

— Слушаю, — сказал Пафнутьев отрывисто, и Андрей понял, что тот в кабинете не один.

— Павел Николаевич… Докладываю обстановку.

— Слушаю.

— Звоню из дачного дома.

— Ты один?

— Почти… В погребе лежит какой-то полуживой мужик… Скорее всего, Вобликов.

— В каком смысле полуживой?

— Весь в кровище, жалобно стонет, похоже, умирает. Нашел вилы… Думаю, этими вилами его и пырнули в живот. Вилы еще те… Кошмарное оружие.

— Так что там у них… Между собой разборки начались?

— Не исключено. Вы же этого и хотели…

— Не то чтобы хотел, — Пафнутьев помялся. — Но предполагал, так будет точнее. Значит, живой Вобликов?

— Павел Николаевич… Если у него в животе эти вилы побывали, то какой он живой…

— Шаланда не приехал?

— Пока нет. Одному мне его не достать.

— И не надо. Это их человек, пусть возятся. Они уже едут, будут у тебя с минуты на минуту.

— Уже приехали, — сказал Андрей, увидев в окно подъехавшую милицейскую машину.

— И Шаланда с ними?

— Да. — Андрей увидел, как Шаланда первым вошел в калитку и решительно зашагал к крыльцу.

— Ну что ж, — усмехнулся Пафнутьев, — порадуй Жору. Пусть со мной свяжется, у меня для него есть кое-что. — И Пафнутьев положил трубку.

Дверь на кухню широко распахнулась, и мощно, неудержимо вошел Шаланда, сразу наполнив собой все помещение. Казалось, ему хочется что-то делать, отдавать приказания, лицо его было устремленным, если не вдохновенным. Он тут же рванулся от порога на середину кухни и, не останови его Андрей, кто знает, может быть, провалился бы в погреб к своему сотруднику. Тогда бы уж Вобликову наверняка не выжить.

— Что это? — спросил Шаланда напористо.

— Он там, — сказал Андрей, показывая взглядом на подвал.

Шаланда шагнул к провалу, посмотрел вниз, отшатнулся.

— О боже, — пробормотал он, закрыв глаза. — О боже. — И он обессиленно опустился на табуретку. — Кто его так? — Шаланда посмотрел на Андрея в полной беспомощности. Его показательный начальственный напор сменился почти детской беспомощностью.

— Скорее всего тот тип, который уехал на желтых «Жигулях», — ответил Андрей. — Вот этой штуковиной. — Он протянул Шаланде вилы.

Шаланда коснулся рукой штырей и увидел на своих пальцах кровь.

— О боже, — снова прошептал он, пытаясь вытереть кровь о скользкую клеенку, которой был покрыт кухонный стол. — Доигрался, подонок!

— Это вы о ком? — улыбнулся Андрей.

Шаланда не ответил, сочтя, видимо, вопрос насмешкой. В комнате появились люди в милицейской форме, все они подходили к погребу, смотрели вниз и замолкали. Через некоторое время на кухне было уже человек пять, и все они молча ждали указаний.

— Видели? — спросил Шаланда, яростно вращая большими черными глазами. — Видели? — Он показал пальцем в погреб. — Кто не видел, смотрите! Вот чем заканчивается красивая жизнь, хорошие отношения с бандюгами, новые машины и любовницы, ночные рестораны и трехэтажные дома! Вот чем все заканчивается! Теперь любовницы будут рожать детей, родственники будут судиться из-за дома, а мы будем собирать деньги на похороны, потому что этого ублюдка никто хоронить не захочет! Вопросы есть?

— Есть, — негромко сказал парнишка, единственный, кто осмелился произнести хоть это коротенькое словечко.

— Ну?! — свирепо повернулся к нему Шаланда всем своим крупным телом. — Ну?! — повторил он.

— Что с ним делать? — спросил парнишка тем же тихим голосом. — Он же ведь живой еще…

— Он уже труп! — отрезал Шаланда.

— Надо бы его вытащить…

— А чего ждете? — Шаланда, кажется, начал выходить из оцепенения. — Конечно, вытащить. И срочно в реанимацию! В травматологию! В хирургию! К Овсову, мать вашу за ногу! Сейчас же связывайтесь с Овсовым — пусть готовится! Этот подонок у меня еще заговорит! Он мне еще много чего рассказать должен! И расскажет!

— Если выживет, — сказал молоденький милиционер. — А что, у него в самом деле трехэтажный дом? — спросил он, глядя Шаланде в глаза.

Несмотря на всю невинность, в этом вопросе было гораздо больше смысла, чем это могло показаться постороннему человеку. Простодушный Шаланда как-то не удержался и в расслабленном состоянии духа похвастался в управлении, что, дескать, на хороших шашлыках ему довелось побывать в прошедшее воскресенье. И сказал, кто организовал шашлыки, кто позаботился, кто проявил щедрость и гостеприимство. Да, да, да, это был капитан Вобликов.

Шаланда посмотрел на милиционера, но так ничего ему и не ответил, отвернулся, шевельнул желваками и положил на стол два тяжелых, мясистых кулака, побелевших от напряжения.

— Пафнутьев просил связаться с ним, — напомнил Андрей.

— Что там у него опять?

— Сказал, что есть новости…

— Подождет со своими новостями! — Шаланда небрежно махнул рукой, но полез все-таки в карман за телефоном. Не желая видеть, как вынимают из погреба не то полуживого, не то полумертвого Вобликова, он вышел на крыльцо и набрал номер Пафнутьева. Заметив, что Андрей вышел вслед за ним, Шаланда прошел в сад, под яблони, опустился на узкую деревянную скамейку, поднес трубку к уху. — Это я, Паша, — произнес он с тяжелым вздохом. — Что там у тебя? Андрей говорит, что ты опять что-то приготовил?

Слушая, Шаланда устало кивал головой, и лицо его успокаивалось, из него исчезала служебная свирепость, разглаживались морщинки между бровями, опускались округлые плечи.

— Все хорошо, Паша, все хорошо, — сказал он негромко. — Засекли мои ребята этот «жигуленок». Засекли. Не уйдет. Его уже с вертолета ведут… А этого к Овсову повезем… Если довезем. Передам, Паша, поклонюсь… Пока.

* * *

Когда-то у Пафнутьева, в более молодые еще годы, был сосед, который страшно любил играть в шахматы. Причем у Пафнутьева он, как правило, выигрывал, посильнее играл. А может, просто был более натасканным, так тоже бывает. А Пафнутьев играл редко, без азарта, и каждый ход, который для соседа был очевидным и простым, давался ему с трудом, в муках и терзаниях. Когда положение на доске становилось для Пафнутьева совершенно безнадежным и зловещая тень мата витала над его королем, когда Пафнутьев отодвигал доску и сдавался, сосед, торжествуя, восклицал:

— Нет, Паша! Так не пойдет! Ты играй! Может быть, я для этих вот минут и страдал целый час! Играй, Паша!

И Пафнутьев обреченно двигал фигуры, которые исчезали одна за другой, мыкался со своим королем из одного матового угла в другой, а сосед смеялся счастливо, иногда задумывался, сдвинув бровки, похваливал Пафнутьева за неожиданность решения, за сильный ход, который, конечно же, в конце концов приводил к мату.

Так вот сейчас Пафнутьев неожиданно для самого себя оказался в положении давнего своего соседа — ощущение близкой победы охватило все его существо. Из подвала выволакивали полумертвого Вобликова, причем выволакивали свои же сослуживцы, товарищи, которых он предавал каждый день, подставляя под пули бандитов. Если Овсову удастся вернуть его к непутевой жизни, назовет он своих приятелей, никуда не денется. Со сквозными дырками в животе не сможет он сопротивляться и молчать, даже рад будет поделиться всем, что знает. С этим Пафнутьев уже сталкивался — люди подобного толка сами стремятся выговориться, освободиться от тайны, носить которую у них уже нет сил.

А в это самое время шаландинский вертолет завис над удирающим Гостюхиным — похвастался Шаланда, доложив, что преследует противника превосходящими силами и по земле, и по воздуху.

— Дай бог тебе удачи, Жора, — пробормотал Пафнутьев великодушно, хотя не был уверен в скорой победе Шаланды — афганцы иногда показывали такие чудеса изобретательности, такую живучесть и неуязвимость, что оставалось только руками развести.

Теперь Сысцов…

Робко, осторожно, его можно понять, но он дал наводку — Илья Ильич Огородников, который якобы представлял чьи-то там интересы. Не было у Пафнутьева никаких доказательств, что Огородников как-то замешан во всех этих событиях, как-то в них участвует, кроме одного, даже не доказательства, намека, слабого, но постоянно напоминающего о себе намека — уничтожение зеленого джипа вместе со всеми его пассажирами. Тот же безрассудный беспредел, что и в квартире Суровцевых, — если убивать, то всех, до последнего человека. А Огородников в разговоре с Сысцовым упоминал историю с джипом в качестве своего козыря.

И еще — запомнили перепуганные насмерть свидетели невысокого паренька с длинными волосами, в темной одежде. И при расстреле джипа, и при расстреле Суровцевых свидетелям запомнился этот длинноволосый. Кстати, такой же чернявенький приносил гостинец Сысцову, передал секретарше баночку с человеческим глазом. Теперь его знает весь город, а если ему удастся уйти, то будет знать и вся страна. «Страна должна знать своих героев», — усмехнулся Пафнутьев неожиданно пришедшей мысли и потянулся к телефону.

С ним так уже бывало — он протягивал руку к телефону, брал трубку и… За те недолгие секунды, пока трубка приближалась к уху, он забывал, куда собрался звонить.

И сейчас Пафнутьев положил трубку.

О чем же он думал секунду назад, какая счастливая догадка мелькнула и тут же исчезла? Куда он собрался звонить, кому, о чем спросить?

— Так, — сказал Пафнутьев. — Разберемся… О чем, Павел Николаевич, шла у нас с тобой речь минуту назад?

Сысцов обратился за помощью, попросил защитить его от некой банды, некой группы людей, скажем так. Это мы уяснили. Ему позвонил некий Огородников, который утверждал, что представляет интересы своих клиентов. Хорошо, и это мы застолбили. Чтобы не остаться голословными и убедить Сысцова в серьезности своих намерений, клиенты прислали ему сувенир. В газетном свертке оказалась баночка с завинчивающейся крышкой. Очень хорошая баночка с чрезвычайно плохой водкой, как заверил Худолей. В водке плавал человеческий глаз. И смотрел на мир спокойно и даже с некоторым равнодушием, как показалось Пафнутьеву.

Уяснили.

А в чем же наша счастливая находка, в чем же наша острая мысль, которая пронзила все наше существо, Павел Николаевич?

Пока не появилась, таится.

Продолжим…

Сысцов, Огородников, баночка, глаз… И еще, Павел Николаевич, ты нехорошо так, цинично подумал о том, что страна должна знать своих героев. О ком ты так подумал? О чернявеньком? А при чем он здесь?

— Так, так, так, — зачастил Пафнутьев, почувствовав в груди волнение, по рукам прошла изморозь, пробежал по спине холодок. Как-то связаны все эти люди — Огородников, Сысцов и этот кудлатый охламон… Глаз Сысцову передала секретарша. А где она его взяла? Баночку принес странный посетитель, который сам не захотел ее вручить Сысцову. Отдал секретарше, сказал, что для шефа, и шастанул в дверь. И был этот посетитель, да, да, да, с темными длинными волосами.

Вот!

И молодец же ты, Павел Николаевич! Как ты умен и проницателен! Как ты смел в суждениях и дерзок в поступках! Правильно восторгается тобой Худолей. Не только из корыстных побуждений говорит он о твоей талантливости, Павел Николаевич, искренен он в своих словах!

Если весь город знает этого кудлатого бандюгу, то его должна знать и секретарша Сысцова. И если она узнала его, увидев на экране телевизора, то тогда все связано и упаковано! Тогда это та самая банда, которая вышла на Сысцова, которую представляет Илья Ильич Огородников, бывший зек, насильник, бывший петух и донельзя опущенный подонок! Суду все ясно и понятно!

И рука Пафнутьева снова потянулась к телефонной трубке, но теперь уже твердо и уверенно. Раскрыв свой блокнотик, он нашел букву «С» и набрал служебный номер Сысцова.

— Вас слушают, — прозвучал девичий голосок, в котором, однако, без труда можно было услышать слабые, но явно присутствующие металлические нотки. Это та еще девочка, подумал Пафнутьев и уверенно заорал:

— Здравствуйте!

— Добрый день, — сдержанно проговорила секретарша.

— Скажите, пожалуйста, — продолжал радоваться Пафнутьев, — я разговариваю с секретарем Ивана Ивановича Сысцова?

— Сейчас соединю…

— Ни в коем случае! — остановил секретаря Пафнутьев. — Я хочу поговорить именно с вами. Моя фамилия Пафнутьев. Зовут Павел Николаевич.

— А, простите… Иван Иванович предупреждал, что вы можете позвонить. Вас не надо с ним соединять?

— Попозже, чуть попозже… У меня к вам, милая девушка…

— Меня зовут Лена.

— У меня к вам, милая девушка Леночка, один вопрос чрезвычайной важности… Скажите, пожалуйста… Вы наверняка видели по телевизору портрет молодого человека, которого по моей просьбе показывают каждый час?

— Я поняла, Павел Николаевич… Не могу сказать уверенно, но он очень похож на того парня, который принес эту злополучную баночку. Я и сама хотела вам позвонить… Но…

— Иван Иванович просил немного подождать? — подсказал Пафнутьев.

— Вы, оказывается, все знаете?

— Скажите, Лена, чем похожа наша новая телезвезда на того странного посетителя?

— Сейчас скажу… Он похож внешне… Длинные волосы, невысокий рост, темная одежда… Но и внутренне, по своему психологическому складу… Тоже похож.

— Да? — удивился Пафнутьев не столько сообщению, сколько способности девчушки делать такие выводы. Ну что ж, Сысцов другую бы и не держал. «Иван Иванович всегда умел распознавать людей и выдвигать их на высокие государственные посты», — подумал Пафнутьев уже о самом себе.

— Да, — подтвердила девушка спокойно. — Знаете, в нем чувствовалась какая-то настороженность, неуверенность в том, что он оказался в приемной на законных основаниях… Так может вести себя человек, который проник в приемную с черного хода, спустился с чердака, поднялся тайком из подвала… Понимаете, о чем я говорю?

— Вполне.

— Другими словами, он вписывается в тот образ, который я видела на экране. Знаете, не могу утверждать твердо, но мне кажется, что я даже запомнила его рубашку…

— Чем же она вам так запомнилась? — осторожно спросил Пафнутьев.

— Широкий черный воротник в мелкий горошек… Материал вроде бы женский, а рубашка на мужчине…

— Надо же, — озадаченно проговорил Пафнутьев. — У вас такая наблюдательность…

— Это время такое, Павел Николаевич. — По голосу Пафнутьев понял, что девушка улыбается. — Все с повышенным интересом отмечают, кто на чем ездит, кто во что одет, кто что ест и пьет, кто с кем спит… Рыночные отношения ворвались в личную жизнь, Павел Николаевич! — рассмеялась Лена. — Хорошо или плохо, но это так, с этим приходится мириться.

— Вы потрясающая женщина! — воскликнул Пафнутьев.

— А почему вы решили, что я уже женщина?

— Девушка перечислила бы все, что и вы, но без последнего уточнения — кто с кем спит.

— Да? — озадаченно удивилась Лена. — Надо же… На каких мелочах можно прокалываться… Наверно, вы тоже чем-то потрясаете окружающих?

— У меня обалденные внешние данные! — уверенно заверил Пафнутьев. — Когда я вижу себя в зеркале, то не могу поверить, что это он и есть, Павел Николаевич Пафнутьев.

— Показались бы!

— Обязательно! Непременно!

— Буду ждать!

— До скорой встречи! — напористо воскликнул Пафнутьев и тут же положил трубку, потому что не было у него уже сил, не было духу продолжать этот рискованный и двусмысленный разговор. Тем более что он уже знал — идет треп, пустой и никого ни к чему не обязывающий. «Не станет Сысцов держать секретаршу, которая вот так легко бы откликалась на чьи-то лукавые слова. Да и не дура она, судя по всему, чтобы вести себя столь легкомысленно. Значит, это просто высокий класс секретарши, и не более того. Кто знает, может быть, она с самого начала подключила Сысцова и тот слышал каждое их слово… Скорее всего, так все и было. Учитывая взвинченность нынешнего состояния Сысцова, не может он пренебречь новыми сведениями. А раз так, то сам позвонит», — решил Пафнутьев, и в этот момент раздался звонок.

— Здравствуйте, Павел Николаевич! Сысцов беспокоит.

— А, Иван Иванович! — радостно закричал Пафнутьев. — А я только что назначил свидание вашей секретарше.

— Поздравляю, — усмехнулся Сысцов. — Немногим удается тронуть ее сердце. Вам удалось… Поздравляю.

— Спасибо, Иван Иванович. Лена, похоже, доложила вам о нашем разговоре?

— Вкратце.

— Есть новости.

— Хорошие?

— Да.

— Павел Николаевич… Лена сказала мне еще вчера, что узнала этого типа.

— Почему же сразу не позвонили?

— Не знаю… Старческая опасливость.

— Но вы же связались со мной, Иван Иванович!

— Да, согласен… Я этого недооценил. Вы считаете, что опасность для меня миновала?

— Не знаю, Иван Иванович, не знаю. — Пафнутьев помялся. — Во всяком случае, сегодня… Сегодня — да. Они спасаются и, кажется, впали в состояние самоуничтожения. Сколько это продлится, сказать не берусь. Я позвоню.

— Мы с Леной будем ждать, — улыбнулся Сысцов.

— Не та ли это девушка, которая угощала меня как-то в осеннем лесу? Помнится, тогда было холодное мясо с хреном, водка и немного стрельбы?

— Да, это она.

— Она такая же радостная?

— Вы же только что с ней разговаривали.

— Прекрасная девушка, — заверил Пафнутьев. — Я вас тоже поздравляю.

— Спасибо, Павел Николаевич. До скорой встречи.

По последним словам Пафнутьев понял, что Сысцов и в самом деле слышал разговор с секретаршей от первого до последнего слова. И не просто попрощался, он передразнил его, подзадорил. Прощался Сысцов суше и неопределеннее. А «до скорой встречи!» говорил только Пафнутьев.

Откинувшись на спинку кресла, он нащупал затылком холодную крашеную стену и закрыл глаза. Но успокоения, расслабленности не было. Глаза его под веками двигались, на губах играла улыбка, пальцы выбивали на столе нечто радостно-возбужденное. Все замкнулось, закольцевалось, завязалось в один тугой узел, и Пафнутьеву, как когда-то его честолюбивому соседу, оставалось лишь выбирать порядок ходов, только очередность, сами же ходы были очевидны.

Огородников, надо отработать Огородникова, поговорить с ним подробно и жестко.

Если он не скроется.

Если он уже не скрылся.

Если не скрылась вся банда.

Хотя…

Хотя бегство — это признание своей вины, это слишком заметное действие, слишком уличающее, чтобы воспользоваться им вот так сразу.

Нет, не каждый может позволить себе удариться в бега, эта роскошь не для всех.

* * *

Ко времени выпуска вечерних новостей улицы города заметно опустели — город жил недавним преступлением, все хотели знать о подробностях расследования, тем более что и милиция, и прокуратура обещали хорошие новости. Ожидания горожан оправдались — на экранах телевизоров они увидели погоню на трассе, приземляющийся вертолет, фигуры спецназовцев, которые, согнувшись, прижав к груди короткоствольные автоматы, окружали бегущего в высокой траве человека.

Показали и этого человека — с простреленной головой, с пистолетом, зажатым в мертвой руке. Казалось, общий вздох пронесся по городу — не то жалостливый, не то скорбный, не то полный удовлетворения. Скорее всего, в этом всеобщем вздохе всего было понемножку.

Когда честолюбивый Шаланда узнал, что «жигуленок» Вобликова засечен на трассе, он тут же послал вслед за ним вертолет, не забыв посадить туда двух операторов телевидения, которые чуть ли не круглосуточно толклись в его приемной, ожидая новостей. Поэтому злосчастный «жигуленок» зрители увидели и с высоты, несущимся на бешеной скорости по трассе, и стоявшим на обочине, и человека в темной одежде, выскакивающего из машины…

Зрелище было настолько захватывающим, что действие на экране даже не обсуждали, боясь пропустить хоть слово диктора.

Потом настала очередь Вобликова.

Казалось, Шаланда нигде не появлялся без оператора — зрители увидели, как выволакивали бездыханное тело капитана из подвала, потом видели его же на операционном столе, даже дыры в животе от вил Петровича показали крупно и безжалостно по отношению к зрителям, не подготовленным к подобным зрелищам.

Хирург Овсов молчал, пожимал плечами, ухмылялся, слушая бестолковые вопросы девицы с телевидения. Ее голос срывался, она смотрела в камеру, заглядывала в дверь операционной, хватала Овсова за рукав и спрашивала, спрашивала о здоровье Воблы, будто от этого зависела вся дальнейшая жизнь миллионного города.

— Постараемся сделать все возможное, — проговорил наконец Овсов. Пафнутьев, который смотрел передачу у себя дома, понял, что тот в хорошей степени поддатия. А раз так, рассудительно подумал Пафнутьев, то у Вобликова есть шанс выжить.

Потом в кадре появился Шаланда. Он был смущен, краснел, потел в жарком свете юпитеров. Но, заговорив, обрел уверенность, его мощный красный кулак улегся на жиденький телевизионный столик и придал убедительность каждому слову.

— Установлены, изобличены и задержаны два члена банды, которые несколько дней назад совершили кровавое преступление, расстреляв всю семью. Такого наш город ранее не знал и, будем надеяться, больше не узнает. Оба они, можно сказать, получили по заслугам. Один покончил с собой во время задержания, второго сообщник проткнул вилами. Выживет — послушаем, не выживет — не велика беда, переживем потерю. Во всяком случае, он уже сказал достаточно, и мы принимаем меры по задержанию остальных членов банды.

— Жаль, что убитый ничего не сможет сказать, — вставила словечко бойкая девица, которая брала интервью у Овсова.

— Почему это не может? — удивился Шаланда. — Может. И уже говорит.

— Простите? — побледнела девица. — Не поняла?

— Говорит, — повторил Шаланда. — Обнаружены его записки, он, оказывается, дневник вел. За что мы ему чрезвычайно благодарны.

— И что же он пишет?

— Называет вещи своими именами. Людей он тоже называет своими именами, — угрюмо произнес Шаланда и, вынув платок, вытер лицо.

— Значит, мы можем считать, что банда прекратила свое существование?

— Банда прекратит свое существование, когда суд вынесет приговор, — назидательно произнес Шаланда. — Пока хоть один ее член находится на свободе, мы не снимаем с себя никаких обязанностей.

— Вы знали, что в ваших рядах есть оборотень?

— Да, знали.

— Как вам удалось его разоблачить?

— Фирма веников не вяжет, — горделиво улыбнулся Шаланда.

— Благодарю вас! — Девица не знала, какие слова произнести, как ей отблагодарить начальника городской милиции за самоотверженную службу. — Мы надеемся в будущем еще увидеть вас на экране.

— Я тоже на это надеюсь.

Получилось так, что в передаче прозвучало больше вопросов, чем ответов, но так обычно и бывает, подобные передачи для того и устраиваются, чтобы задавать вопросы, а уж вовсе не для того, чтобы кто-то внятно ответил на них. Осталось так и невыясненным, как был разоблачен оборотень Вобла, кто именно пырнул его вилами в бок, как вышли на Гостюхина, которого удалось настичь уже в десяти километрах от границ соседней области, что в бреду наговорил Вобликов, какие записи обнаружились у Афганца, что дальше намерен делать Шаланда и все вверенные ему силы…

Однако общее впечатление от передачи было другим — всем казалось, что получены все ответы на заданные вопросы.

— Почему ты здесь? — спросила у Пафнутьева Вика, которая все это время сидела чуть позади него и не отрываясь смотрела на экран.

— А где ж мне быть, по-твоему?

— Почему Шаланда выступает по телевидению, а ты смотришь эту передачу? Почему ты не там?

— Лень, — ответил Пафнутьев.

— Тебе нечего сказать?

— Да нашлось бы, наверно… Но тогда я пришел бы домой гораздо позже.

— Я бы тебя простила.

— Учту. Вспомню эти твои слова, когда мне представится возможность где-нибудь задержаться, — улыбнулся Пафнутьев, но почувствовал, как заворочалось в его душе что-то громоздкое и недовольное. Не понравились ему слова жены, и он понимал, что говорит нечто раздражающее ее.

— Паша, — Вика помолчала, видимо, подбирая выражения, которые бы выглядели спокойными, — Паша, мы же не играемся словами… Ты знаешь не хуже меня, что на подобных делах, — Вика кивнула в сторону экрана, — делаются звания, должности, чины, звезды… Шаланда наверняка станет генералом после этой передачи. Тебе не кажется?

— Возможно. И я искренне желаю ему этого, потому что от банкета ему тогда не отвертеться.

— Я не шучу, Паша!

— Какую же должность ты присмотрела для меня?

— Не надо мне задавать таких вопросов, Паша.

— Почему?

— Потому что любой мой ответ будет глупым.

— Вот видишь, в какой угол ты себя загнала, Вика, — ответил Пафнутьев серьезно, хотя редко, чрезвычайно редко говорил с женой серьезно. — Ты хочешь, чтобы я стал прокурором? — спросил он, обернувшись и справившись наконец с тем злобным существом, которое ворочалось в его груди.

— Конечно, нет, Паша! Просто обидно, что ты все время остаешься в тени, хотя… Хотя спокойно мог бы…

— Ты хочешь видеть меня на экране?

— Да.

— Заметано. Я поговорю с Фырниным.

— Шутишь? — спросила Вика, и голос выдал, насколько ей важно увидеть Пафнутьева в телепередаче.

— Нисколько.

— И тебе есть что сказать?

— А ты в этом сомневаешься?

Вика не успела ответить — зазвонил телефон. Пафнутьев помедлил, выждав несколько звонков, потом все-таки поднял трубку. Он допускал, что прямо из студии позвонит Шаланда и поблагодарит за возможность похвастаться тем, чем хвастаться он права не имел.

Но Пафнутьев ошибся — звонил Худолей.

— Добрый вечер, Павел Николаевич! — произнес он радостно и возбужденно. — Худолей вас беспокоит.

— Что же заставило его звонить в столь поздний час? Почему он не смотрит телевизор?..

— Смотрю, Павел Николаевич! Очень внимательно смотрю!

— И какие выводы?

— У Шаланды маловат носовой платок. Надо ему сделать замечание. Мне неудобно, а вы можете, Павел Николаевич.

— Хорошо, я поговорю с ним.

— Похоже, мы часто будем видеть Жору на экране… Ему понадобится ваш совет.

— Ты тоже хочешь выступить? — Пафнутьев чутко уловил в голосе Худолея обиду — все-таки Шаланда присвоил себе его, Худолеев, успех, его счастливую находку.

— Упаси боже! Мне тогда месяц придется ставить бутылки всем, кто меня узнает на экране.

— Чего же ты хочешь?

— Хочу вам задать вопрос, Павел Николаевич, если вы, конечно, позволите мне в столь поздний час побеспокоить вас своими неуместными, может быть, даже глупыми пожеланиями…

— Заткнись, — сказал Пафнутьев. — Или говори.

— Понял. У вас в баре, в домашнем укромном уголке, есть что-нибудь приличное?

— Найдется. — Голос Пафнутьева дрогнул, он понял, что не станет, не решится, не осмелится Худолей звонить вечером и интересоваться содержимым его бара, если не будет у того оснований. — Найдется, — повторил нетерпеливо Пафнутьев.

— Тогда захватите с собой, пожалуйста, завтра на работу. — В голосе Худолея явно прозвучали повелительные нотки с некоторой даже развязностью, что с ним бывало чрезвычайно редко.

— Все захватить? — спросил Пафнутьев.

— Да. Все. Хотя, сколько бы вы, Павел Николаевич, ни захватили с собой, все равно останетесь в долгу, все равно этого будет мало.

— Круто!

— Да, Павел Николаевич, да! — подтвердил Худолей.

— Шаланда пообещал тебе ящик поставить.

— Обманет. Забудет. Слиняет.

— Не посмеет, — с сомнением проговорил Пафнутьев.

— Душа простая, бесхитростная, ему и в голову не придет, что кто-то может иметь корыстные устремления… Вот руку пожмет крепко, знаете, со встряхом… По плечу может похлопать. Даже о здоровье спросит, хотя сами знаете, что спрашивать меня о здоровье просто неприлично.

— Поставит, — твердо сказал Пафнутьев.

— А я что? Я ничего. Поставит — спасибо, не поставит — оботремся. Шаланда — бог с ним… Я о вас, Павел Николаевич… Буду ждать завтра утром у кабинета с большим нетерпением. С вашего позволения, разумеется.

Пафнутьев помолчал, поворочался в кресле, убрал звук телевизора, беспомощно посмотрел на Вику, дескать, ничего не могу поделать, дескать, сама видишь. Худолей его не торопил, понимая, что начальству нужно время, чтобы что-то понять, сообразить, какое-то слово произнести в трубку.

— Ладно, — сказал Пафнутьев. — Давай, что там у тебя.

— Вы, простите, сидите или стоите в данный момент?

— Сижу. В кресле. Очень устойчиво сижу.

— Это хорошо, а то можете упасть.

— Нет-нет, я сижу.

— Возьмите ручку, бумажку… Кое-что продиктую…

— Взял.

— Пишите… Осадчий Михаил Петрович. Записали?

— Да, записал подробно и полностью.

— Вот и все, что я хотел вам сказать, Павел Николаевич. Да! — воскликнул Худолей, как бы хлопая себя ладонью по лбу. — Чуть не забыл… Так зовут главаря банды, которая… В общем, сами понимаете. А то, я смотрю, вы все телевизионными передачами развлекаетесь, а настоящая-то работа невидима, не оценена, а то и попросту присвоена другими людьми, алчными и неблагодарными.

— Это точно? — спросил Пафнутьев, не услышав ни слова из гневной речи Худолея.

— Да.

— Кто он?

— Четырнадцать лет отсидок.

— Как узнал?

— Фирма веников не вяжет, — ответил Худолей недавними словами Шаланды.

— Отпечатки?

— Да, Павел Николаевич. Пришел ответ на наш запрос.

— Значит, все-таки оставил пальчики…

— Оставил, Павел Николаевич… И очень даже качественные. В той квартире на ванной двери ручки в виде шариков из пластмассы…

— Что же он так неосторожно… Такой опыт, знания, сноровка…

— И на старуху бывает проруха. И потом, Павел Николаевич, должен сказать совершенно откровенно… Я пришел к этому выводу в результате долгих бессонных ночей… Так вот, невозможно совершить преступление и не оставить никаких следов! Следы остаются, Павел Николаевич, следы всегда остаются. Если хотите знать…

— Заткнись. Кому-нибудь уже сообщал?

— Нет. — Худолей непостижимым образом умел в доли секунды переключаться от безудержной болтовни к суровой сдержанности, когда все свои мысли и чувства приходилось выражать одним только словом, взглядом, а то и просто вздохом.

— Когда узнал?

— Пять минут назад.

— Ты где?

— У себя. В лаборатории.

— Почему?

— В городе чрезвычайное происшествие, Павел Николаевич, — с некоторой укоризной произнес Худолей. — Сейчас многие на своих рабочих местах. И останутся на своих рабочих местах до утра.

— Надо включать Шаланду.

— Он еще не вернулся со студии, грим еще не смыл, от прожекторов не остыл, у него на щеках еще пылают поцелуи восторженных дикторш.

— У него телефон в кармане, услышит.

— Включайте, Павел Николаевич.

— Есть возражения? — Что-то в голосе Худолея насторожило Пафнутьева.

— Да нет, все правильно. Только это… Завтра мы опять будем видеть его в последних новостях? Счастливого и зацелованного… А?

— Нет. Слишком хорошо — тоже нехорошо.

— Ох, Павел Николаевич, как вы правильно говорите, как точно и неоспоримо, зримо и емко! — Худолея опять, кажется, прорвало, и Пафнутьев безжалостно его прервал обычным своим словцом:

— Заткнись. Буду через полчаса. — И положил трубку.

— Уезжаешь? — спросила Вика.

— Ты же хотела видеть меня на экране? Терпи. Ничто в этом мире не дается без жертв. — Пафнутьев печально развел руки в стороны, дескать, тут уж ничего от него не зависит, таков закон природы. — За все надо платить, дорогая.

— Кстати! Мы три месяца не платили за квартиру!

— Вот видишь, как я прав! — С этими словами Пафнутьев покинул квартиру и устремился в постылую свою прокуратуру, где круглосуточно заседал штаб по поимке особо опасной банды, скатившейся в полный беспредел.

* * *

Засветился Петрович, засветился.

Оплошал, опростоволосился, дурь сморозил.

Оставить следы, отпечатки пальцев — это было непростительно для человека его опыта, его мудрости и осторожности. Так мог вести себя алкаш, забравшийся в киоск за бутылкой водки, сопливый пацан, нырнувший в соседскую форточку за кассетой с голыми бабами на коробке, так мог проколоться новичок, который только выходил на зовущую, тревожную, полную опасностей и соблазнов воровскую тропу.

Но Петрович…

Однако было и объяснение, и оправдание.

Ни разу не случалось в его жизни, чтобы следователь припер его отпечатками. Брали Петровича в перестрелке, брали, обложив многодневной облавой, брали средь бела дня в уличной толпе, защелкнув на запястьях стальные кольца наручников. Как-то взяли смертельно пьяного, ничего не помнящего и не чувствующего. Раненого брали, порезанного и истекающего кровью, но отпечатки…

И еще было обстоятельство, которое оправдывало Петровича. Стар он стал, слишком стар, и все технические достижения, которые чуть ли не силком были внедрены в милицию, нисколько не отразились на его сознании. Проведя полтора десятка лет за колючей проволокой, Петрович упустил, по невежеству и здоровому недоверию упустил тот момент, когда на столах всевозможных правоохранительных учреждений появились мерцающие экраны компьютеров, когда нескольких секунд стало достаточно, чтобы передать любой документ с печатями и подписями, с фотографиями и личными признаниями из конца в конец необъятной Родины. Когда следователь, на несколько минут прервав допрос, возвращается в кабинет с бумагой, только что полученной из Москвы или Хабаровска, с бумагой, которая все ставила на свои места…

Это пришло, это наступило, а Петрович даже и не заметил.

И стоило прокурорскому эксперту Худолею, человеку с испариной на лбу и с неуверенными движениями вздрагивающих пальцев, выдающих нездоровый образ жизни, стоило ему обнаружить слабый отпечаток пальца на пластмассовой ручке двери и вложить это невнятное изображение в какую-то хитрую машину, связанную с сотнями таких же машин, разбросанных по всей стране, как прошло совсем немного времени, и адская эта машина выдала, исторгла из себя, выплюнула полоску бумаги, на которой были указаны фамилия, имя, отчество, даты судимостей, номера статей и сроки, сроки, сроки, которые отсидел в своей жизни Осадчий Михаил Петрович…

Никогда нельзя предусмотреть все, предвидеть и ко всему быть готовым. Кто мог предположить, что в самый неподходящий момент из ванной выйдет полуобнаженная, распаренная, с раскрытой грудью красавица и нос к носу столкнется с парнем, с которым у нее ничегошеньки не было, кроме невнятных переглядок да этой дурацкой истории с черной рубашкой в белый горошек…

Да, так бывает — вышла девушка из ванной и…

И завертелись судьбы в смертельном хороводе, посыпались деньги, трупы, загремели выстрелы, полилась кровь…

И все это только начиналось, только начиналось…

Утром все, кто занимался расследованием убийства — и милиция, и прокуратура, и местные, и московские бригады, — знали кого искать. У всех на руках были портреты Михаила Петровича Осадчего, правда, достаточно давние, но они давали представление об этом человеке. На снимках Петрович был моложе, острижен наголо, а он часто в жизни ходил остриженным наголо. И силком его стригли, и по доброй воле, в конце концов и сам он привык к этой удобной, практичной прическе, даже на воле оставаясь стриженым. И только в последние годы отпустил волосы, но управляться с ними не умел и чаще всего выглядел каким-то взлохмаченным. Но люди, знавшие Петровича, узнавали его сразу, поскольку он за последние десятилетия почти не изменился — те же глубокие морщины, печальный взгляд исподлобья и какая-то несмелая, неуверенная улыбка…

В общем, можно было опознать, можно. Тем более что портрет оказался в руках людей не совсем бестолковых.

В то же утро Илья Ильич Огородников тоже узнал — ищут Петровича. Что делать, все мы люди, все связаны какими-то обязательствами, нуждаемся в помощи и стараемся отблагодарить людей, которые нам эту помощь оказывают, или задобрить тех, на чью помощь надеемся, когда прижмет, когда станет невмоготу, когда обложат нас обстоятельства круто и, кажется, навсегда.

Вот и Илья Ильич дождался утреннего звонка.

Звонил человек с хорошим, добрым голосом, уважительно и достойно, как бы между прочим. И по принятому обычаю, звонил, не называя ни своего имени, ни имени человека, с кем разговаривал.

— Здравствуйте. — В голосе его была улыбка. — Меня еще можно узнать?

— Ха! — воскликнул Огородников обрадованно, потому что этот человек не звонил по пустякам, а если уж объявлялся, то по делу, по срочному и важному. — Да я тебя узнаю средь ночи! Как жизнь, как успехи? Что нового в большом мире?

— Да как… Ковыряемся помаленьку… Там стрельнет, там защемит, там кольнет… Как это говорят… Если в пятьдесят просыпаешься и ничего не болит, значит, ты мертв.

— Нет, — быстро ответил Огородников, словно опасался, что сказанное относится и к нему. — Я, слава богу, еще жив!

— Значит, где-то в организме постреливает?

— Сейчас постреливает не только в организме. — Огородников без нажима переводил разговор в нужное направление.

— Потому-то мы все и живы! — рассмеялся собеседник. — Там на трассе пальнуло, там в подвале бабахнуло…

— Слышал!

— Как-то я был у тебя в гостях… Помнишь, мы говорили о квартирных делах… И застал одного человечка…

— Напомни! — настораживаясь, сказал Огородников.

— Пожилой такой, сумрачный, молчаливый… У него тоже были какие-то неприятности… Улыбается он как-то странно, по-собачьи… Не то пасть от жары раскрыл, не то вспомнил что-то трепетное… Ну? — улыбался собеседник. — Непричесанный, весь в морщинах…

— Вспомнил! — Огородников только сейчас понял, что речь идет о Петровиче. — Вспомнил, как же! Не то его выселяли, не то какие-то дачные нестыковки…

— Вот-вот! Не знаешь, где он сейчас?

— Понятия не имею!

— Его сейчас многие ищут.

— Давно?

— С утра! — рассмеялся собеседник. — И наша контора, и соседняя… Где-то он засветился три дня назад.

— Надо же! — воскликнул Огородников. — А я уж и забыл, как он выглядит!

— Скоро по телевизору покажут, вспомнишь!

— Что же он там, петь будет? У него вроде неплохой голос, негромкий, но выразительный.

— И споет, и спляшет, и нашим, и вашим.

— Как все меняется, как течет жизнь! — воскликнул Огородников нечто незначащее. Он уже заранее видел свои слова отпечатанными на следовательской машинке и предъявленными ему для подписи. Это стало привычкой — с кем бы ни разговаривал, он сразу готов был отвечать следователю по поводу каждого произнесенного слова.

— У кого течет, у кого вытекает, — грустно заметил собеседник, но и эти вроде бы незначащие слова были полны зловещего смысла — обречен, дескать, Петрович, окольцован, и спасения ему нет, жизнь его вытекает, последние часы остаются.

— Ладно, старик, ты звони, не забывай, — весело сказал Огородников.

— Будь здоров! — И собеседник повесил трубку.

Огородников положил трубку и невольно обратил внимание на влажные пятна на гладкой пластмассе — его ладонь была мокрой. Из разговора он понял одно — надо спасаться.

Срочно.

Сию секунду.

С этого вот самого момента.

Засветился Петрович.

Как же они на него вышли? Уж такой опытный, такой непробиваемый!

Работают ребята, неплохо работают…

Шустры…

Так что же мы имеем?

Афганец будет молчать. С дыркой в голове много не скажешь. Правда, этот амбал из милиции сказал, что Афганец вел записи… Во дурак-то, во дурак!

Вобла… Будет он молчать, если выживет? Не будет. Столько вывалит из себя дерьма, столько вывалит вонючей своей блевотины… Ах, паскуда, ах, какая паскудина… Не смог хлопнуть этого недомерка! Наверняка начал деньги требовать, на деньгах и погорел!

Сам того не подозревая, Огородников попал в самую точку, видимо, хорошо знал Воблу. Уж если тому приходилось кого заваливать, то он всегда, всегда при этом старался с жертвы еще и деньги получить. До сих пор удавалось, а теперь вот сорвалось. Получил вилы в бок.

И поделом.

Теперь Петрович…

Будет Петрович молчать?

Не будет Петрович молчать. Последний их разговор, который Огородников помнил до последнего слова, убеждал его твердо и окончательно — заложит Петрович. Не из слабости, не из страха и желания смягчить свою вину, нет, заложит спокойно и убежденно. А если посадят, он еще и руку приложит, по уголовным своим каналам пустит слух — за что сидел Огородников первый и единственный раз в своей жизни, за малолеток сидел. И жизнь после этого у Огородникова начнется еще та…

Вывод?

А вывод может быть только один…

Эту мысль Огородников додумать не успел — зазвонил телефон.

— Илья Ильич? — раздался в трубке вкрадчивый голос.

— Ну?

— Простите, я разговариваю с адвокатом Огородниковым? — Голос оставался таким же вкрадчивым, но потянуло, потянуло из трубки холодом. Понял Огородников по тому, как выстроены слова, как непробиваемо спокоен остался собеседник после его грубоватого «ну?», как неуязвимо выстроил он свой второй вопрос…

Это была натасканная чиновничья цепкость.

— Да, это я, — сдержанно произнес Огородников, давая понять, что звонок неуместен, что он занят и рассчитывать на долгий разговор собеседнику не следует. Однако на того холодный тон, похоже, не произвел ровно никакого впечатления.

— О! — радостно закричал он в трубку. — Наконец-то! Несколько дней пробиваюсь к вам, Илья Ильич, и все никак, все никак! И вот, услышав ваш голос, я понял, что день мой начинается не самым худшим образом! Видите ли, когда звонишь по какому-то номеру…

— Простите, вы кто?

— Я не представился? Какой ужас! Какой кошмар! Это моя вина! Простите великодушно, но этому есть объяснение. Когда я звонил вам несколько раз на день, я мысленно так часто представлялся вам, что решил, будто уже и в самом деле…

— Так кто же вы?

— Фамилия моя Пафнутьев. Зовут Павел Николаевич. Да, правильно, я не оговорился, Павел Николаевич Пафнутьев.

— Слушаю вас, Павел Николаевич.

— Работаю я в прокуратуре. Начальником следственного отдела. Вы меня хорошо слышите? — спросил Пафнутьев, уловив на том конце провода какой-то невнятный звук.

— Да, я слышу вас, Павел Николаевич. — В голосе Огородникова не осталось никакого величия и недоступности. Впрочем, какое величие, в его голосе не осталось ничего. Мертвый, без всякого выражения голос.

— Повидаться бы, Илья Ильич! — продолжал радостно кричать в трубку Пафнутьев.

— Всегда рад.

— Как у вас сегодня со временем? — спросил Пафнутьев со всей уважительностью, но это нисколько не утешило Огородникова, он и сам неплохо владел подобными канцелярскими оборотами. За всей этой показной обходительностью, как камни в траве, таились жесткость, непреклонность, а то и самая обыкновенная угроза, причем не показная, настоящая угроза.

— Как всегда, Павел Николаевич, как всегда. — Огородников справился с неожиданностью, взял себя в руки и вписался в разговор, с трудом поймав нужную нотку. Теперь он готов был говорить долго, подробно и бестолково.

— В каком смысле?

— В том смысле, что со временем тяжело, более того, времени у меня вовсе нет.

— Совсем-совсем? — удивился Пафнутьев.

— Павел Николаевич, давайте откровенно. — Огородников решил, что небольшая разведка не помешает. — По телевидению все городские новости начинаются и заканчиваются сообщениями о кошмарном убийстве, которое произошло несколько дней назад. Начальник милиции докладывает обстановку. Объявили, что не сегодня-завтра выступит представитель прокуратуры… Уж не вы ли это будете?

— Вполне возможно.

— Вот видите… Опять же, всем в городе известно, что работает московская группа. И на фоне всего этого вы хотите со мной встретиться. Позвольте вопрос…

— Позволяю, — быстро ответил Пафнутьев.

— Спасибо. Так вот вопрос… Я могу чем-то помочь в вашем расследовании?

— Надеюсь, Илья Ильич, очень на это надеюсь.

— Значит, разговор пойдет об этом преступлении?

— Да, — сказал Пафнутьев и замолчал, понимая, что такая краткость на грани хамства иногда действует сильнее любых доводов.

— Я каким-то образом связан с этим делом?

— Как знать…

— Ну, что ж… — Огородников помолчал, делая вид, что выкраивает, мучительно выкраивает в напряженном своем графике часок для Пафнутьева. — Ну что ж… Давайте завтра, а? Годится? После обеда, где-нибудь к концу рабочего дня, а? Меня бы это вполне устроило… Утром процесс, потом прием… — Видя, что Пафнутьев молчит, Огородников невольно впал в многословие.

— Сегодня в два часа я буду у вас, — сказал Пафнутьев. — Если вы, конечно, не возражаете.

— Видите ли, Павел Николаевич… Вы ставите меня в сложное положение…

— Мы все сейчас в сложном положении, — горестно заметил Пафнутьев. — Что делать, что делать.

— Все… Это кто? — Голос Огородникова впервые за весь разговор предательски дрогнул, и стало ясно, что его твердость — это всего лишь умение владеть собой, что на самом деле он если и не в панике, то достаточно близок к ней.

— Работники правоохранительных органов! — весело закричал Пафнутьев. — Вы же юрист, насколько я понимаю? Я тоже юрист, и все мы, юристы, озабочены — как бы изловить неуловимых бандитов.

— Простите, но я адвокат. — Огородников нащупал лазейку в доводах Пафнутьева. — И если вы изловите этих неуловимых… То мы с вами окажемся по разные стороны баррикады. Я буду их защищать…

— Вы уже с ними об этом договорились?

— Что вы, что вы! — запротестовал Огородников, но был, был в его словах ужас — от одного только пафнутьевского предположения. — Я имел в виду вообще, в принципе… Вы следователь, я адвокат, защитник…

— Защитником вы будете в зале суда, — жестко сказал Пафнутьев. — А как гражданин обязаны ответить на вопросы следствия сейчас. Есть основания полагать, что ваши ответы могут оказаться большим подспорьем для следствия.

— Вы полагаете, что…

— Да. — В голосе Пафнутьева прозвучала улыбка. — Да, Илья Ильич. Значит, до встречи?

— До встречи, — вздохнул Огородников, и, хотя разговор был окончен, он не решился положить трубку первым, лишь услышав частые короткие гудки, осторожно положил трубку. После этого вынул платок, вытер взмокшую шею, механически провел ладонью по лбу и со стоном вздохнул. — Дела, — протянул он вслух, — дела, Илья Ильич… Петрович на крючке, Афганец мертв, Вобла борется за жизнь… Надо бы и тебе, дорогой, предпринять что-нибудь для собственного спасения. Петрович… Вот где таится погибель моя, мне смертию он угрожает… Тарам-татарам гробовая змея откуда-то там выползает…

Похоже, когда-то Огородников неплохо учился в школе, правда, давно это было.

С тех пор он еще много чему научился.

* * *

Несмотря на явные успехи в расследовании, Пафнутьев усилий своих не ослаблял и радоваться не торопился. Как выяснилось, Осадчий в городе прописан не был и нигде не значился. Да и неизвестно было, какая у него сейчас фамилия, где живет и вообще живет ли он в этом городе. Поэтому найти его по адресу или месту работы было невозможно. Оставался один путь — выставить бандитскую его физиономию на экране телевизора, и пусть прячется, если сумеет. Не сидит же он безвылазно в какой-нибудь заброшенной дыре, наверняка общается с соседями, забивает козла где-нибудь во дворе, ходит в магазин за колбасой и водкой, заправляет машину, если она у него есть…

До встречи с Огородниковым у Пафнутьева оставалось несколько часов, и он успевал посетить еще одного человека — заведующего отделом рекламы, к которому собирался давно, еще с первого утра, когда стало известно об убийстве семьи Суровцевых.

Редакция располагалась на самой окраине города, и добраться туда было непросто. Какую цель преследовали строители, чего добивались, закладывая редакцию, типографию, издательство вдали от всех городских служб, от городских властей, было непонятно. Но прошли годы, все к этому привыкли, решив, что редакции и положено располагаться в плавнях, в песках, среди камышей, на берегу пересыхающей речушки.

Постепенно типографский комплекс оброс жилыми домами, поближе к работе перебрались печатники, журналисты, фотографы, потом сюда проложили дорогу, и в конце концов возник новый микрорайон. Может быть, в этом и была цель, может быть, где-то здесь и таился замысел неведомых проектантов, как знать… В мире много таинственных и загадочных явлений, которые никогда не будут разгаданы, никогда не откроют своих секретов ни нынешнему поколению, ни последующим.

Пафнутьев молча смотрел на проносящиеся мимо машины, на громадный мост, по которому непрерывным потоком неслись сотни машин в обоих направлениях. Зимой на этом мосту случилась погоня — одна банда на джипе гналась за другой бандой, которая удирала тоже, естественно, на джипе. Обе настолько увлеклись, развили такую бешеную скорость, что по нанесенным сугробам перескочили через бордюр. Один джип за другим свалились с многометровой высоты и скрылись под рухнувшим от их тяжести льдом…

Но не видел Пафнутьев ни машин, ни глади реки, ни моста, ни серого небоскреба с пустыми окнами, который вот уже лет двадцать никак не достроят, поскольку в проекте оказалась небольшая неувязка — в дом нельзя было провести ни воду, ни газ, ни электричество. А сколько было надежд, честолюбивых и возвышенных, — это должна была быть пятизвездочная гостиница, которая привлекала бы богатых туристов со всего белого света, а эти туристы за большие деньги любовались бы мостом, типографским корпусом на горизонте и круглым ребристым цирком, в котором в день открытия медведь сожрал кассиршу прямо на рабочем месте…

И об этом Пафнутьев тоже не думал, а думал он о том, как поговорит сейчас со странным таким человеком по фамилии Мольский и по имени Григорий Антонович, человеком, который заведовал отделом в вечерней газете, брал деньги за помещение объявлений, но эти объявления помещал далеко не всегда. А тут еще случилось ужасное — люди, которые заплатили ему за объявление о продаже дома, через несколько дней оказались не только ограбленными, но еще и убитыми.

Все это вызывало вопросы и недоумение. Пафнутьев был насуплен, сосредочен, и не чувствовалось в нем обычной беззаботной уверенности в том, что все у него получится, что встретят его радушно и хлебосольно. В происшедших событиях таилась какая-то громоздкая тайна, охватывающая не только банду беспредельщиков, но и тыловую их службу, а в том, что у банды имелась эта самая тыловая служба, Пафнутьев уже не сомневался.

Чем выше поднимался тесный лифт, набитый полными хихикающими женщинами, тем лучше становилось настроение у Пафнутьева, тем было ему легче и беззаботнее.

— Тетенька, — обратился Пафнутьев к толстушке, которая уперлась в него обильной грудью. — Где бы мне найти отдел объявлений «вечерки»?

— Седьмой этаж, дяденька!

— И там сидит этот… Мольский.

— Мольский еще не сидит!

— Почему? — серьезно спросил Пафнутьев.

— С прокурором водку потому что пьет! — И весь лифт засмеялся дружно и беззлобно.

— А, — кивнул Пафнутьев. — Тогда все правильно. Надо знать, с кем пить водку, а с кем делать все остальное.

— А он и все остальное тоже с прокурором делает!

— Да?! — удивился Пафнутьев. — И что же, этот прокурор… красивая?

— А прокуроры бывают красивыми? — спросила женщина, не задумавшись ни на секунду.

— Вообще-то да. — Пафнутьев согласно склонил голову. — Тут ничего не скажешь, тут оно конечно… Возразить трудно, да и не хочется, честно говоря.

Лифт остановился на седьмом этаже, Пафнутьев вышел один, а кабина, наполненная веселым смехом, понеслась дальше, вверх. Пафнутьев все с тем же выражением признательности на лице двинулся по длинному коридору. На дверях висели таблички, указывающие название отдела, и только на одной двери вместо названия отдела красовалась фамилия с инициалами «Г. А. Мольский».

— Вот ты-то мне и нужен, — пробормотал Пафнутьев. Постучав и не дав хозяину ни секунды на раздумья, толкнул дверь. — Разрешите? — спросил он, перешагивая порог и плотно закрывая за собой дверь. — Ищу отдел объявлений…

— Следующая комната по коридору. — Потный, лысоватый человек в толстых очках, съехавших на нос, ткнул большим пальцем куда-то себе за спину.

— Простите, а Григорий Антонович…

— Это я! — живо ответил Мольский и с интересом посмотрел на Пафнутьева. — Хотите верьте — хотите нет.

— Верю! — Пафнутьев сразу почувствовал, что контакт налажен, что разговор получится, независимо от того, будет ли от этого разговора толк. — Пафнутьев! — Он протянул руку и пожал мясистую ладонь Мольского. Она тоже была влажновата, и Пафнутьев тайком вытер ее о собственные штаны. — Здравствуй, Паша, — сказал Мольский, выходя из-за стола. Видимо, он полагал, что все сказанное дает ему право обратиться к Пафнутьеву вот так запросто. А кроме того, он все-таки работал в газете и, хотя не писал собственных статей, упрощенную манеру поведения усвоил и неплохо ее использовал, сразу переводя любой разговор в этакую дружескую беседу по поводу приятной встречи.

— Привет-привет, — усмехнулся Пафнутьев.

— Слышал о тебе, старичок, столько о тебе слышал, что давно уже собираюсь нагрянуть в твою контору и сделать большой материал со снимками, этак на страницу, а то и на весь внутренний разворот газеты.

— Да-а-а?! — восхитился Пафнутьев. — О чем же материал-то?

— О тебе, старичок, о тебе… Ты как, не против?

— Да надо бы с начальством посоветоваться, а то ведь у нас с этим делом строго… Вдруг решат, что я повышения жажду?

— А ты не жаждешь?

— Когда как, когда как, — честно ответил Пафнутьев в некоторой растерянности — не привык он вот так сразу выкладывать заветные свои желания. — Поговорить бы надо, Григорий Антонович, — сказал Пафнутьев, казнясь тем, что вынужден переходить к делу. В самом деле, человек к нему вот так открыто, просто, а он в ответ со своими подозрениями.

— Значит, так, — строго произнес Мольский, вплотную приблизившись к Пафнутьеву, настолько близко, что тот чуть не отшатнулся от запаха пота, водки и лука, исходившего от мясистого тела Мольского, от его лица, на просторах которого затерялась громадная бородавка. Сколько потом ни вспоминал Пафнутьев, так и не смог вспомнить, где же обосновалась бородавка у Мольского — на носу, на щеке, подбородке, между бровями… Нет, не вспомнил. — Значит, так, — повторил Мольский строго и даже с некоторой обидой в голосе, — кончай с этими Григориями, Антонами, господами… Кончай. Меня зовут Гоша. Независимо от того, кто и как ко мне относится. Усек?

— Усек, — кивнул Пафнутьев.

— А я тебя буду звать Паша. Может быть, старичок, это тебе и не понравится, может быть, ты увидишь в этом нарушение приличий… Но я не могу иначе. Такой человек. Вот он я, весь перед тобой, — Мольский развел руки в стороны и посмотрел на Пафнутьева долгим взглядом. Очки его были толстыми, на них просматривались отпечатки пальцев хозяина, глаза у Мольского были большие, и моргал он ими как-то замедленно, будто самим морганием на что-то намекал. Причем было такое ощущение, что моргал он не сверху вниз, как все люди, а по-петушиному, снизу вверх.

— Ну что ж, — легко согласился Пафнутьев. — Паша так Паша. Были бы щи да каша.

— Понял, — кивнул Мольский. Преодолевая сопротивление живота, нагнулся к тумбочке и вынул из нее бутылку водки. На Пафнутьева он не обращал ровно никакого внимания, словно все, что делал, было заранее между ними оговорено. Молча, сосредоточенно подошел к двери и повернул ключ. Потом вернулся к тумбочке и вынул небольшую тарелочку, на которой лежали куски сала, разрезанная на четыре части луковица и два кусочка подсохшего хлеба. Все это он установил на журнальный столик, безжалостно смахнув с него какие-то бумаги, бланки, окурки. — Да! — Мольский поднял указательный палец, как бы говоря, что с толку его никто не собьет и все, что нужно проделать, он помнит, никакие силы не отвлекут его от главного.

— Вроде как жарко для водки-то, — робко возразил Пафнутьев.

— Старичок… Ты плохо воспитан. Водка хороша в любую погоду, а такая водка особенно хороша в жару.

— А она что… Не такая, как все?

— Директор ликероводочного завода Подгорный Владимир Иванович привез ее из города Запорожье. Эта водка даже лучше, чем та самогонка, которую варит его мать. А самогонка тети Кати — это такой напиток, с которым мало что может сравниться. — Говоря все это, Мольский щедро наполнил граненые стаканы, как заметил Пафнутьев, далеко не первой свежести. Это надо признать: все, что было в этом кабинете, слегка отдавало какой-то запущенностью, если не сказать захватанностью. Да и сам хозяин вряд ли умывался сегодня, и неистребимый дух водки-лука переполнял его кабинет, похоже, не один год.

— За наши победы на всех фронтах, — значительно произнес Мольский и медленно моргнул снизу вверх.

— Пусть так, — согласился Пафнутьев. — И на Белорусском, и на Украинском пусть будут лишь победы.

Мольский склонил голову, осмысливая сказанное, но ничего не сказал и медленно выпил. После этого взял пальцами несколько кусков растекшегося от зноя сала и отправил их в рот.

— Закусывай, старичок, — сказал он. — Сало — это лучшая закуска. А сало с луком — это вообще.

Пафнутьев не успел освоиться, как увидел, что стаканы опять наполнены. Когда он выпил свою долю и поставил стакан на стол, то увидел, что водка Мольского оказалась нетронутой. И тогда понял Пафнутьев, что здесь пьют нечестно, что надо держать ухо востро и не расслабляться.

«Не надо нас дурить», — жестко подумал Пафнутьев и, сунув в рот корочку хлеба, медленно ее разжевал. К салу он так и не смог притронуться.

— Когда ты позвонил и сказал, что хочешь поговорить, я сразу вспомнил тебя, Паша… Ведь мы встречались, и даже не один раз, старичок…

— Что-то не помню. — Пафнутьев еще раз внимательно посмотрел на Мольского. — Нет, не помню.

— Была какая-то встреча у областного прокурора, ты докладывал о преступности, я задавал вопросы от нашей «вечерки»… Вот так примерно…

— Может быть, — сказал Пафнутьев и уже решил было показать квитанцию об уплате объявления, но Мольский перебил его.

— Еще по одной? — спросил он.

— Ты еще со своей не справился, старичок, — сказал Пафнутьев. И что-то в его словах, в тоне насторожило Мольского. Остановившимся взглядом он уставился на Пафнутьева, потом оскорбленно пожал плечами, дескать, хотел как лучше, а если ты так ставишь вопрос… — Давай-давай, опрокидывай, раз уж налито. С такой закуской не опьянеешь.

— Ты, старичок, напрасно на меня бочку катишь… — Мольский взял свой стакан и спокойно выпил. Закалка у него была серьезная, в этом Пафнутьев убедился. — Я не сачкую, честно отрабатываю каждый тост. А если маленько замедлился, то причина только одна — ты третий, с кем я сегодня пью запорожскую водку. И, надеюсь, не последний.

— Надежда — это прекрасно, — заметил Пафнутьев. — Я тоже в свое время каждый день хоть на что-то да надеялся.

— А сейчас?

— Перестал.

— Это радует. — Мольский склонил голову так, что очки его совсем перекосились и, если бы не бородавка, могли бы вообще свалиться с обильного лица. — Видишь ли, старичок, — Мольский печально посмотрел вокруг, — все эти наши с тобой словечки имели бы совершенно другой смысл, если бы ты служил в другой конторе. Согласен?

— Вопросы есть, Гоша, есть несколько простеньких таких вопросов.

— Давай, старичок.

— Смотри сюда. — Пафнутьев вынул квитанцию, подписанную Мольским, и, не решившись положить ее на стол, показал из своих рук, расправив и повернув к Мольскому лицом. — Внизу твоя подпись, Гоша.

— Точно моя? — Мольский с неожиданной ловкостью выдернул бланк из пальцев Пафнутьева. — А… Вспомнил. — И, вытерев квитанцией пальцы, небрежно бросил в корзину для мусора.

Пафнутьев молча поднялся, нашел жирный комок в корзине, вынул его, распрямил, сложил пополам и аккуратно поместил между страничками своего блокнота.

— Слушаю тебя, Гоша, — сказал он и сел на свое место.

— Этих квитанций каждый день я выписываю не меньше сотни. Иногда, уходя куда-нибудь по заданию, оставляю девочкам из нашего отдела десяток бланков с моей подписью. Поэтому, старичок, проследить судьбу каждой такой бумажки я не могу, не хочу и даже избегаю. Тебе еще нарезать сала? И могли бы еще по глоточку. А?

— Послушай меня, Гоша… Эта квитанция получена неким Суровцевым. Он принес объявление о продаже дома. Объявление в газете не появилось.

— Бывает. — Мольский небрежно махнул рукой. — Так частенько бывает. Смотри сюда… Мужик продает дом, оповещает об этом родственников, знакомых, сослуживцев, соседей… Сеть получается достаточно широкой… Никто не покупает. Тогда он идет к нам, приносит свою писульку. Я говорю мужику — очень хорошо, через неделю объявление будет в газете. Это его устраивает, он счастливый возвращается домой. А через день, через два, три, четыре, пять к нему все-таки приходит покупатель. И они совершают свое черное дело. Купля-продажа. Чтобы не будоражить город, чтобы не захлебнуться в телефонных звонках, посетителях, визитерах, он звонит и говорит мне, что так, дескать, и так, дорогой друг Гоша, не надо объявление помещать, продан дом. Очень хорошо, говорю я, будет время, заходите за деньгами, которые заплатили. Не все, но большую часть мы возвращаем. За хлопоты отстегиваем себе процентов двадцать, двадцать пять.

— А какие у вас хлопоты?

— Старичок, я вижу, ты в нашем деле не очень тянешь… Объявление надо подготовить к набору, отредактировать, убрать из него чушь, выстроить по принятой у нас форме, потом его кто-то вычитывает, чтобы избежать и фактических ошибок, и орфографических… Потом его надо набрать на компьютере, заверстать на полосу… Ну, и так далее. А за день до того, как появится газета в киосках, он звонит и говорит — не надо, отбой.

Ответы Мольского выглядели простыми и убедительными. Все зацепки, которые Пафнутьев приготовил для этого разговора, ему не удалось даже произнести. Мольский отмел их заранее.

— И часто такое случается?

— Что тебе сказать, старичок… Случается. Не сегодня, так завтра, не одно, так другое, третье… Жизнь газеты течет по своим причудливым путям и… Мы еще выпьем?

— Чуть-чуть попозже, чуть-чуть, — ответил Пафнутьев.

— А бумажку, которую ты в блокнотик спрятал, выброси, старичок. Не пригодится она тебе, выброси в то самое ведро, из которого ты вынул ее с таким душевным трепетом, с таким высоким чувством профессиональной ответственности. Мне показалось, что у тебя при этом даже руки вздрогнули… Взамен я дам тебе десяток новеньких, с печатями и моими подписями. Может быть, это не совсем правильно с точки зрения делопроизводства, но так уж у нас сложилось, старичок. — Мольский улыбнулся, показав редкие, но крепкие зубы-пеньки табачного цвета.

— Ну что ж, суду все ясно и понятно, — пробормотал Пафнутьев и не смог, не смог придать своему голосу ни твердости, ни уверенности. Но что-то помешало ему выбросить в ведро квитанцию, над которой так покуражился Мольский, вытерев об нее жирные свои пальцы. И чтобы уж совсем не выглядеть дураком, Пафнутьев взглянул на часы, скорчил гримасу, которая должна означать, что он торопится, что, к сожалению, покидает этот гостеприимный кабинет, что в будущем он, конечно, с большим удовольствием заглянет сюда. — Тороплюсь, Гоша, назначена встреча с неким Огородниковым. Кстати, когда он узнал, что я буду у тебя, велел кланяться, что я и делаю… Как он мужик, ничего?

— Илюша? — переспросил Мольский, и что-то в его лице изменилось. Вернее, в его лице ничего не изменилось — то же благодушие, ленивые, замедленные движения, улыбка, увеличенные очками зрачки, но вот эти самые зрачки как бы остановились, замерли, окаменели в тот момент, когда он произносил слово «Илюша». И все в нем остановилось — рука повисла над столом, не успев захватить последнюю полоску сала, улыбка остановилась, и единственное слово, которое он произнес, тоже как бы повисло над столом без продолжения. Оно вырвалось, прозвучало, стало фактом, и что бы теперь ни говорил Мольский, этого ему уже не изменить. — Это адвокат, что ли? — спросил он.

— Да, бойкий такой стряпчий, за любые дела берется и справляется. Вот что интересно, побеждает, как говорится, на всех фронтах! — воскликнул Пафнутьев восхищенно, но этот восторг не расшевелил Мольского, скорее даже наоборот, он еще больше замкнулся.

— Давно я его не видел… Значит, помнит меня Илюша… Мы с ним тоже на какой-то презентации познакомились… Не то в прошлом году, не то в позапрошлом.

— Мне показалось, что он не просто помнит, он хорошо тебя помнит! — Пафнутьев продолжал тянуть линию, которая вдруг заинтересовала его. Когда он шел сюда, ему и в голову не приходило выяснить связку Мольский – Огородников, а теперь он подумал, что если его новый друг Гоша отрицает знакомство с Огородниковым, то это даже хорошо, было бы куда безнадежнее, если бы он тут же перезвонил адвокату — дескать, здравствуй, дорогой друг!

А он отшатнулся.

— Если помнит, значит, ему что-то нужно! — Мольский уже вполне владел и своим голосом, и лицом.

— А что ему может быть нужно?

— О, старичок… Реклама. Объявление. Оповещение. Мало ли… Эти адвокаты из третьего ряда — а Илюша, как это ни прискорбно, из третьего ряда — всегда ищут повод под каким угодно соусом оказаться на газетной странице… Это же новая клиентура, известность, деньги. Такие дела, старичок.

Приходилось признать — что бы ни говорил Пафнутьев, какие бы ловушки ни выстраивал, Мольский словно заранее был подготовлен ко всем его капканам и проходил, не задевая ни за одну струну. Ничто не сработало, ничто не захлопнулось.

И легкая беседа продолжалась.

Все так же безмятежно улыбался Мольский, пережевывая остатки сала и лука, светило солнце в окно, все так же из коридора доносились приглушенные голоса, но что-то изменилось. Так бывает — меняется настроение, уходит спокойствие, накапливается нервозность. Пафнутьев почувствовал вдруг, что Мольский уже не стремится задержать его, он не прочь проводить гостя до дверей и снова закрыть за ним эту дверь на ключ.

Выдернув откуда-то из тумбочки лист писчей бумаги, Мольский долго и шумно вытирал руки, и в этом тоже было предложение убираться. Вот он подтянул к себе газетную полосу и скользнул по ней взглядом — дескать, дела требуют его участия. Вот он почти незаметно взглянул на часы…

И Пафнутьев понял, что едва он выйдет из этого кабинета, как Мольский тут же наберет номер Огородникова. Так иногда приходит уверенность, что в нашем доме кто-то побывал, незваный и нежеланный, хотя и не оставил никаких видимых следов. Приходит состояние, которое поэт назвал проще — в нашем доме запах воровства…

Понимая, что говорить больше не о чем, Пафнутьев поднялся и с радостью заметил, как облегченно вслед за ним вскочил Мольский. Ну что ж, если им надо поговорить, пусть поговорят, великодушно подумал Пафнутьев. Все равно мне не устеречь, когда они решат пошептаться тайком.

— А чем, собственно, вызван интерес к этой квитанции? — спросил Мольский, задав наконец вопрос, который он, в случае своей полной непричастности к кровавым событиям в городе, должен был задать с самого начала.

— Все силы брошены на раскрытие убийства семьи Суровцевых, — ответил Пафнутьев. — А эта квитанция выписана тобой, Гоша. А объявление не опубликовано. А покупатель не проходит по категории родственников, сослуживцев и так далее. Совсем чужой покупатель оказался. Именно такой мог бы найтись по газетному объявлению. Поэтому, Гоша, я здесь. Поэтому сижу с тобой и пью твою замечательную водку.

— Это радует, — заметил Мольский. — А вот к салу ты не притронулся. Это мне показалось обидным, потому что я сам его солил.

— Продолжаю, — невозмутимо сказал Пафнутьев. — Объявления в газете нет. Хотя деньги взяты и подпись твоя на квитанции стоит.

— Но я же все объяснил.

— Если бы сейчас этот стол сам по себе взмыл в воздух и поднялся к потолку… Ты бы смог это объяснить?

— Стол… К потолку? — Мольский задумался.

— Смог бы, — уверенно заверил его Пафнутьев. — И не думай, не сомневайся. А поскольку ты в состоянии объяснить вообще все, что происходит на белом свете, и все, что может произойти… то квитанция… Пока оставим это.

— А потом вернемся?

— Обязательно. Уж больно ниточка вкусная тянется от этой квитанции. Обещает находки.

У Мольского была привычка — он широко раскрывал глаза и в упор смотрел на собеседника сквозь толстые очки, которые эти глаза делали еще больше и выразительнее. Чаще всего в них была печаль непонимания. Да, печалился Мольский оттого, что мысли его и поступки истолковывали совсем не так, как он предполагал.

Вот и сейчас он широко раскрыл глаза и уставился на Пафнутьева с какой-то бесконечной скорбью. Очки его съехали на нос, причем верхняя дужка проходила как раз через середину зрачка, разделяя глаз пополам, и Пафнутьеву казалось, что Мольский смотрит на него не двумя, а всеми четырьмя глазами. Это было немного странно, немного смешно, но не страшно, нет.

— А что же наш друг Илюша… К нему тоже тянется ниточка?

— Ниточка?! — воскликнул Пафнутьев. — К нему канаты тянутся, тросы стальные, веревки пеньковые в руку толщиной!

— Это радует, — печально кивнул Мольский. — И в то же время обнадеживает. Внушает некоторую уверенность в благополучном исходе.

— Исходе чего?

— Это я так, старичок… О жизни. За мной это водится, я иногда задумываюсь о жизни.

— Это радует, — усмехнулся Пафнутьев, усвоив наконец поговорочку Мольского.

— Возвращаемся к нашим баранам. Время обеденное. Сейчас за мной заедет моя девочка, и мы отвезем тебя в центр города. К Илюше Огородникову, который, как ты утверждаешь, помнит меня и ждет не дождется. Может, вместе и заглянем к нему?

— Мысль, конечно, интересная, — озадаченно проговорил Пафнутьев, не сразу сообразив, как отнестись к предложению Мольского — воспользоваться его великодушием или же умыкнуться от его коварства.

В решении Пафнутьева, как обычно, главную роль сыграла не осторожность, а самое обычное любопытство. Захотелось ему посмотреть поближе на самого Мольского, на его девочку, поболтать с ними по дороге… Почуял Пафнутьев — что-то дрогнуло в душе у Мольского, что-то там у него заныло и застонало. Неуязвимая нагловатость с придурью как-то незаметно испарилась, и осталась настороженность. Не хотел Мольский отпускать Пафнутьева, и что-то за этим стояло.

В лифте они оказались вдвоем — Мольский кому-то махнул рукой, дескать, не торопись, кого-то оттеснил, пропустил вперед Пафнутьева в кабину, сам задержался на входе и нажал кнопку первого этажа. И уже когда двери готовы были рвануться навстречу друг другу, шагнул внутрь. Так они и остались в кабине один на один.

— Ты вот что, старичок, — Мольский ткнул Пафнутьева пальцем в живот, — ты вот что… Можешь на меня рассчитывать. Я, как говорится, при информации, ко мне стекается столько всевозможных сведений, фактов, столько компры на кого угодно… Что я не знаю даже, как ты вообще до сих пор без меня обходился.

На Пафнутьева смотрели увеличенные очками громадные глаза Мольского, тускло светилась бородавка, затерявшаяся на безбрежных просторах обильного лица, и во всем его облике была готовность быть полезным.

«Да он же в стукачи навязывается! — вдруг дошло до Пафнутьева. — Очень мило! С таким стукачом я еще не работал. Был Ковеленов, да по неосторожности головы лишился, а этот, похоже, свою голову бережет, так просто в петлю не сунет…»

— Когда ты последний раз видел Огородникова? — спросил Пафнутьев таким тоном, будто все остальное между ними уже было решено.

— Вчера, — ответил Мольский, не задумываясь, тоже так, будто они уже обо всем и навсегда договорились.

— О чем был разговор?

— Об убийстве. — Глаза Мольского закрылись петушиными веками снизу вверх и так же медленно, с какой-то величавостью открылись. И преданно уставились на Пафнутьева. — Об убийстве семьи Суровцевых.

— Что его интересовало, волновало, тревожило? — То же, что и тебя, — неопубликованное объявление.

— Сколько он тебе дал?

— Тысячу.

Лифт остановился, и Пафнутьев с Мольским оказались в холодноватом, залитом светом вестибюле, отделанном серым камнем, плитки которого в некоторых местах то ли отвалились, то ли унесли их местные умельцы по домам на всякие хозяйские нужды.

Оба молча пересекли вестибюль, вышли на крыльцо и остановились. Освоившись с ярким солнечным светом, Мольский ухватил Пафнутьева за рукав и потащил в сторону, к покосившейся скамейке.

— Долларов? — спросил Пафнутьев так, словно их разговор не прерывался ни на секунду.

— Естественно.

— И часто тебе от него перепадало?

— Случалось. Я виноват, старичок, и свою вину сознаю. Но понимаю и ограниченность этой вины. Да, я взял с клиента деньги и не поместил в газете его объявление. С моей стороны это, как бы тебе, старичок, объяснить подоступнее, чтоб ты все понял правильно…

— Я буду стараться, — заверил Пафнутьев.

— С журналистской точки зрения, я поступил неэтично. Может быть, заслужил выговор… Но вряд ли, на выговор моя оплошность не тянет, потому что покупателя я все-таки нашел.

— Банду Огородникова?

Мольский никак не откликнулся на выпад Пафнутьева. Он наклонился, сорвал травинку, откусил ее крепкими желтыми зубами, долго смотрел, прищурившись, в небо и наконец вроде бы нашел время и для Пафнутьева.

— Старичок… Не надо так круто. Хорошо? Удары я держу. Ты уже должен это понять.

— Понял, больше не буду. — Пафнутьев согласно кивнул.

— Вот так-то лучше. Теперь слушай… Огородников — адвокат, его телефон, адрес конторы тебе известны. И он на свободе. А ты, начальник следственного отдела прокуратуры, договариваешься с ним о встрече. Я, служка из вечерней газеты, везу тебя к нему… Значит, не такой он уж и бандит, не такой уж и пахан, а? Я понимаю, бандой нынче можно назвать всех, кого угодно. Банда врачей, банда рвачей, юристов, артистов, банкиров… Не надо бросаться такими словами. Это немножко по-кухонному.

— Виноват, — снова покаялся Пафнутьев.

— А по сути… Огородников часто бывает в редакции, помещает объявления, интересуется нашими делами… Он не просто читает, он изучает колонку уголовной хроники и не ждет, когда к нему придут за помощью, сам ее предлагает.

— Гоша… Остановись. Значит, так… Мы установили — ты дал Огородникову наводку на Суровцева…

— Я дал ему текст того объявления, которое желал поместить в газете наш клиент, — поправил Мольский.

— И получил за это тысячу долларов?

— А вот и моя девочка! — Мольский протянул руку Пафнутьеву, помог ему подняться с продавленной скамейки и показал на подъезжающий к стоянке желтый «жигуленок».

— Я слышал… Она прокурор?

— Нет, старичок, она не прокурор… Это у нее кличка такая… В редакции шутят. А работает она судебным исполнителем. Деньги из людей вышибает.

— Получается? Нынче это не каждой банде под силу, а?

— Спокойно, старичок. — Мольский снисходительно похлопал Пафнутьева по плечу. — Эсмеральде все под силу.

— Что-то у твоей девочки случилось, — заметил Пафнутьев, показывая на машину. — Перекосило ее маленько… Похоже, рессоры лопнули с левой стороны.

— Нет, старичок, рессоры там в порядке… Это моя девочка сидит с левой стороны, на месте водителя.

Машина остановилась, но из нее никто не выходил. Когда Мольский открыл заднюю дверцу, изумленный Пафнутьев увидел наконец девочку — за рулем сидела монументальная дама, не менее полутора центнеров весом, с надменным лицом, явно пенсионного возраста, со светлыми, выкрашенными волосами, уложенными в причудливую заковыристую прическу, венчал которую кок, поднимающийся над желтым припудренным лбом. Прическа выглядела каким-то архитектурным сооружением, видимо, делалась она на месяц, на два, заливалась лаками и всевозможными закрепителями, и, таким образом, в течение целого квартала девочка выглядела свеженькой и нарядной.

— Знакомьтесь, — с явной гордостью произнес Мольский. — Это Эсмеральда. — Голова с окаменевшей прической чуть колыхнулась в кивке, дескать, все правильно, я и есть Эсмеральда. — А это Павел Николаевич… Начальник следственного отдела. — Мольский произнес это, уже сидя в машине рядом с Пафнутьевым на заднем сиденье. Впереди он сесть не смог, даже если бы и захотел, места там попросту не оставалось — зад Эсмеральды растекся по обоим сиденьям. — Между прочим, — со светским оживлением произнес Мольский, явно робея перед своей красавицей, — между прочим, Эсмеральда ваша коллега, Павел Николаевич!

— Да-а-а? — восторженно протянул Пафнутьев. — Очень приятно!

— Она самый исполнительный судебный исполнитель города!

— Это прекрасная и очень ответственная профессия. — Пафнутьев хотел сказать еще что-то приятное Эсмеральде, но в голову ничего не приходило, он не знал, что́ может понравиться этой женщине.

Но Эсмеральда приняла его слова, она снова кивнула и даже посмотрела на него в зеркало с явным одобрением. Облегченно перевел дух и Мольский, он тоже, видимо, опасался гнева своей девочки.

— Куда едем? — спросила Эсмеральда, и это были первые слова, которые она произнесла с тех пор, как мужчины уселись на заднем сиденье машины. По тону Пафнутьев понял, что исполнительские обязанности наложили на женщину сильный отпечаток. Голос у Эсмеральды был властным, в нем слышалась беспрекословность, таким голосом можно приговаривать разве что к исключительной мере наказания, никак не меньше. Похоже, и прокурорская ее кличка оправдывалась.

— В центр, — сказал Мольский и невольно положил руку на колено Пафнутьеву. Дескать, все в порядке, старичок, кажется, пронесло. И, облегченно откинувшись на спинку сиденья, устало прикрыл глаза.

Машина резко дернулась, потом остановилась, мотор заглох, с воем снова заработал. Все это время Мольский не пошевелился, глаз не открыл. Он, видимо, привык к подобной манере вождения, а возможно, даже полагал, что так и нужно водить машину.

— Кажется, поехали, — с сомнением произнес Мольский.

— Это радует, — чуть слышно пробормотал Пафнутьев.

— И даже внушает некоторые надежды.

— В самом деле поехали. — Эсмеральда и сама, видимо, была удивлена тем, что машина все-таки тронулась с места.

Пафнутьев прямо перед собой видел мощные складки на шее Эсмеральды и думал о странностях человеческих вкусов и привязанностей. Скосив глаза на Мольского, который все еще полулежал, откинувшись на спинку и прикрыв петушиными веками глаза, он даже проникся сочувствием к нему. Теперь он знал, куда шли деньги за неопубликованные объявления.

* * *

Нельзя сказать, что Огородников был в полной панике, но все происходящие события говорили о том, что он офлажкован. То самое правосудие, те следственные, дознавательные и прочие конторы, к которым он привык относиться насмешливо и пренебрежительно, вдруг на его глазах превратились в нечто четкое и безжалостное. При одном воспоминании о смерти Афганца, о продырявленном животе Воблы, об утреннем сообщении о Петровиче его пробирал озноб.

Только сейчас Огородников в полной мере ощутил неумолимость государственной машины, которая поставила перед собой цель и этой цели добивается. Он уже знал, доложили верные люди, что отрабатываются все связи Воблы, Афганца и Петровича. С кем общались, кому звонили, у кого ночевали — все это выяснялось круглосуточно не только свирепой московской бригадой, но и местными озверевшими сыщиками. Когда позвонил Мольский и сказал, что к нему едет некий Пафнутьев, Огородников понял, что на него выходят с тыла. Значит, отрабатывается не только уголовная линия, но и семейная, профессиональная, линии друзей, любовниц, соседей, бывших подельников и нынешних клиентов.

Пора рвать когти, другого выхода не оставалось.

Теперь этот Пафнутьев…

Как он вышел на него? Почему тому захотелось вдруг поговорить с Огородниковым? Кто вывел? Огородников засветился, причем сознательно, один-единственный раз, когда вышел на Сысцова. Но тогда не было другого выхода. Конкуренты были убраны жестко и четко, нужно было прибирать к рукам наследство. Он поступил продуманно, позвонив Сысцову, назвав себя и сразу дав понять, что отныне тот будет платить другим людям.

Тут все правильно.

Так делается всегда и везде.

Все шло отлично до того момента, пока эти кретины не расстреляли семью Суровцевых. Тогда проснулся большой медведь в Москве, начались эти идиотские передачи по телевидению, и остановить сдвинувшееся с места колесо было уже невозможно. Город жаждал мести, и эти сонные милицейские, прокурорские конторы, которые были так ленивы и послушны, так охотно брали деньги и так исполнительно эти деньги отрабатывали, вдруг словно взбесились. Куда бы ни звонил Огородников, к кому бы ни обращался, везде делали большие глаза и в ужасе махали руками…

А как все было отлажено до того момента, когда Петрович, эта шваль уголовная, с перепугу дал команду расстрелять семью в той паршивой квартире.

И чего добились?

Лавина, идет лавина, и остановить ее невозможно.

Огородников подошел к окну и, не отдергивая прозрачной шторы, посмотрел на улицу. Он давно заметил, он еще с утра обратил внимание на «жигуленок», который, не скрываясь, не таясь, стоял прямо перед его окнами. Он мог остановиться во дворе, наблюдатель мог расположиться за любым окном в доме напротив, сейчас каждый, едва услышав, что дело имеет отношение к массовому убийству неделю назад, готов был впустить в свою квартиру такого наблюдателя. «Жигуленок» припарковался прямо перед его окнами, и молодой парень, сидевший за рулем, был невозмутим и спокоен. Он поглядывал на подъезд конторы Огородникова лениво и даже с каким-то равнодушием, словно знал наверняка, что никуда тому не деться, никуда не скрыться.

Роскошный новый «Мерседес» Огородникова стоял у подъезда, выход из конторы прекрасно просматривался, и парень в «жигуленке» никуда не отлучался с утра. Больше всего Огородникова бесила его самоуверенность. Он мог легко уйти от этого наблюдателя, ему ничего не стоило перебраться в другую квартиру, выйти во двор из другого подъезда… Причем все это он мог проделать играючи, но понимал Огородников, что и возможное его бегство предусмотрено…

Петрович во всем виноват, Петрович.

Скоро должны были передавать дневные новости, и на экране возникнет уголовная морда этого старого кретина. И тогда ему уже не уйти, Петровича опознают, едва он выйдет из своего логова.

Да, его опознают и возьмут.

Петрович засвечен.

Петрович обречен.

Петрович не будет молчать и все сбросит на него, на Огородникова.

Через два часа приедет хмырь из прокуратуры, этот лох нечесаный, и начнет задавать вопросы…

Сысцов? Этот не должен расколоться. Он до смерти перетрухал, когда получил гостинец в баночке… И потом, если он платил одним людям, почему не платить столько же другим? Правила игры те же, а какая разница, отстегивать деньги Ване или отстегивать их Пете?

Нет, Сысцов не опасен, от Сысцова можно отвертеться.

Мольский? Этот сам по уши в дерьме.

Петрович, остается Петрович.

И почти два часа свободного времени.

Два часа до встречи с Пафнутьевым, два часа до дневных новостей, до того момента, когда Петровича будет знать каждая собака, каждая собака, каждая собака…

Прощай, Петрович!

Много раз убеждался в непутевой своей жизни Огородников, что самую важную, самую тяжелую работу надо выполнять самому. Не говоря уж о работе рисковой и опасной. Другим можно поручать пустяки, поручать можно работу тягостную, неблагодарную. Но самое важное — только сам.

Один раз он нарушил этот закон, поручив Вобле убрать Афганца…

И что?

Вобла выкарабкивается, оставляя на больничном полу части своих внутренних органов, Афганец догадался сам себя хлопнуть, а проблемы растут, множатся, и вот ты, Илюша, пришел к тому часу, когда не знаешь, куда деваться.

Впрочем, знаешь.

Но работу эту ты должен проделать сам, чтобы не завязнуть в мелких услугах ближних, когда всем должен, всем обязан, и не успеваешь раскланиваться во все стороны, и уже не принадлежишь себе, а принадлежишь черт знает кому…

Взглянув еще раз на улицу, он убедился, что жалкий, задрипанный, несчастный «жигуленок» все еще стоит на противоположной стороне и молодой парень, которого он, кажется, запомнил на всю жизнь, невозмутимо сидит за рулем и смотрит в сторону его парадного подъезда, в сторону его замершего «Мерседеса». Хоть бы заснул, отвлекся книгой, газетой, девушкой, а мимо проходят такие девушки, такие девушки, что даже Огородников постанывал, глядя им вслед. Мороженое на худой конец купил бы себе и отвлекся на минуту… Нет, он не ел мороженого. Он сидел в машине и смотрел в лобовое стекло.

— Ну что ж, дорогой… Как будет угодно.

И Огородников начал действовать. Решение принято, и отныне у него ближайшие два часа расписаны не по минутам даже, по секундам, и каждая из оставшихся до прихода Пафнутьева секунда может или угробить его, или спасти.

Непробиваемый, железный, многоопытный Петрович вляпался! Вляпался, как последний пэтэушник, который забрался в киоск за бутылкой водки. А сколько было спеси, дурацкой уголовной спеси…

Что бы ни делал в дальнейшем Огородников — не исчезали в нем, не угасали эти вот слова, эти проклятья в адрес Петровича, который умудрился вляпаться на отпечатках пальцев. Ведь знал кретин недорезанный, знал, что во всех картотеках страны его отпечатки на почетном месте, знал и вляпался, дурака кусок!

Огородников подошел к столу, сел, сосредоточился, прижав ладони друг к дружке, закрыл на какое-то время глаза и постарался впасть в состояние отрешенности. И он действительно в эти минуты отрекался от всего, что могло помешать ему выполнить задуманное, — дружеские привязанности, опасливость, боязнь за свою жизнь, свойственная каждому живому существу. Даже это выжигал в себе Огородников, достигая высшей сосредоточенности. И удавалось, это он умел. Был уверен, что когда понадобится — присядет вот так в укромном уголке и через десять минут поднимется совершенно другим человеком, даже не человеком, а тем существом, которое вроде бы и рождено для того лишь, чтобы выполнить необходимое.

Был Огородников невысок ростом, плотен телом, лыс, лишь где-то за большими, хрящеватыми ушами можно было обнаружить седоватые клочки шерсти, не вылезшей еще после всех жизненных передряг. При небольшом росте и коротковатых руках у него были неожиданно крупные ладони, более уместные у борца или боксера. Одежду Огородников носил великоватую, свободную и поэтому со стороны казался еще ниже и еще шире, чем был на самом деле. Огородников никогда не повышал голоса, был улыбчив, впрочем, точнее сказать, что Огородников всегда и везде по любому поводу охотно раздвигал губы, показывая сверкающий ряд белоснежных искусственных зубов. Вот точно так же широко и сверкающе он улыбнулся, когда узнал утром, что Петрович засвечен и десятки людей уже рыщут по городу, пытаясь найти малейшие следы этого человека.

Ну что ж, они ищут, а найти Петровича должен Огородников.

Стряхнув с себя неподвижность и оцепенение, он сразу обрел четкость в каждом движении. Отныне он не сделает ни одного лишнего жеста, не посмотрит, куда ему не нужно смотреть, не шагнет в сторону от задуманного. Вынув из ящика стола тюбик клея «Момент», он выдавил несколько капель на пальцы и тщательно растер прозрачную вязкую жидкость, стараясь, чтобы оказались смазанными все пальцы. Спрятав клей, Огородников некоторое время сидел, растопырив пальцы, как это делают женщины, нанеся лак на ногти. Время уходило, но он знал — это окупится, это необходимо.

Убедившись, что отпечатки его пальцев надежно закрыты слоем невидимого клея, Огородников прошел в конец коридора. Отодвинув черный офисный шкаф в сторону, он оказался перед стальной дверью, какие обычно устанавливают жильцы, едва у них заведется пара лишних миллионов рублей. Отодвинув засов и повернув два раза ключ в замке, Огородников открыл дверь и вышел на площадку соседнего подъезда. Если его контора выходила парадными ступенями прямо на улицу, то в этот подъезд можно было зайти лишь со двора. Частой, мелкой походкой Огородников пересек двор, вышел на соседнюю улицу, сел в неприметный «жигуленок» и тут же отъехал.

Остановился Огородников у телефонной будки — он знал, что этот автомат работает — для этого телефонный мастер от него, Огородникова, получал время от времени знаки уважения, чтобы именно этот автомат работал в любое время дня и ночи.

Все люди, которым мог позвонить в эти дни Огородников, обязаны быть дома, на телефоне — таково было его указание.

Сначала он позвонил Петровичу — он знал, где его найти, знал, где тот отлеживается после того, как недобитый Вобла был обнаружен в подвале его дачи.

— Привет, — сказал Огородников, стараясь наполнить свой голос беззаботностью. — Как поживаешь?

— Помаленьку, — Петрович тоже знал, что в таких случаях нужно произносить как можно меньше слов, ничего не говорить по делу, не называть имен, дат, адресов.

— Есть новости?

— Телевизор смотрю, радио слушаю… Как говорится, на нашенском фронте без перемен.

— Заскочу к тебе на пару минут.

— Когда?

— Через полчаса.

— Валяй.

— Ты один?

— Я на месте, — ответил Петрович и положил трубку.

Вот это всегда бесило Огородникова. Он хотел ясности, определенности, четкости, а когда уголовник, следуя каким-то своим привычкам, вот так, не ответив на вопрос, бросает трубку, полагая, что сказал все необходимое, Огородников терял самообладание. Ему действительно было важно, один ли в квартире Осадчий, с другом ли, с бабой… Но, успокоившись и поразмыслив, Огородников решил, что он напрасно злится. Если Петрович сказал, что он на месте, что ждет его, то наверняка окажется один. Кто бы у него ни был, он всех выпроводит.

После этого Огородников позвонил еще в одно место. И на этот раз человек оказался дома, что сразу подняло ему настроение — боевые единицы подтверждали готовность действовать, подчиняться, выполнять поручения.

— Привет, — сказал Огородников. — Это я.

— Узнал.

— Есть новости?

— Те, что и у всех.

— Ничего чрезвычайного?

— Чрезвычайного столько, что…

— Телевизор смотришь?

— Не выключаю.

— Буду у тебя через десять минут.

— У меня тут красавица…

— Это вопрос или предложение? — холодно спросил Огородников.

— Понял, — сказал Вандам и положил трубку.

Уже отъехав несколько кварталов, Огородников осознал, что он недоволен и раздражен. И тому была причина — Вандам сказал, что у него дома женщина. Вроде бы и ничего особенного в этом обстоятельстве не было, ну пришла девушка, ну ушла девушка, к его делу это не имело ровно никакого отношения. Но это значило, что у Вандама в доме был еще один человек, который слышал их разговор и который будет знать, из-за кого ее выталкивают в дверь, кто именно помешал ей провести время весело и красиво. Не настолько умен и осторожен этот идиот, чтобы промолчать и не сказать, что едет к нему некий Огородников и потому девушке надо срочно слинять, независимо от того, в каком находится состоянии. Она, конечно, слиняет, Вандам в любом случае ее выпроводит, но до конца жизни запомнит, кто для Вандама в этот момент оказался важнее… «Проболтается, это точно», — проворчал Огородников. И где-то в мире будет торчать конец ниточки, за который можно потянуть…

«Но что делать, что делать, — сокрушенно вздохнул он. — И Петрович тоже… У Петровича тоже кто-то был, не в одиночку он сидел перед телевизором, это точно. Но тот умнее или, скажем, опытнее, он ничего не сказал, он просто положил трубку. Эти его уголовные замашки не столь плохи — не трепись, не болтай лишнего, если уж решил что-то ответить, то только на заданный вопрос, и ни слова больше. Этот закон Петрович знал и следовал ему неукоснительно. Кто-то у Петровича сидел — это наверняка… Уж больно немногословен он был, какой он ни опытный уголовник, а потрепаться иногда не прочь…»

А сейчас, сегодня им есть о чем потрепаться…

Нет, не пожелал.

Огородников круто свернул во двор, проехал вдоль дома и, найдя место для машины, втиснулся между «Москвичом» и «Опелем». Заглушил мотор, проверил замки дверей. Сознательно дал себе возможность минуту-вторую побыть в неподвижности.

«Пора», — сказал себе Огородников и, захлопнув за собой дверцу, быстро поднялся на третий этаж. Позвонить не успел — дверь распахнулась, и он увидел на пороге Вандама. Тот был в белых обтягивающих брюках и легких белых шлепанцах. Весь его торс, вся эта гора роскошных мышц была обнажена. Вандам улыбался, понимая, что не может Огородников вот так равнодушно смотреть на него, не может. А тот, и не скрывая своих чувств, некоторое время оцепенело рассматривал прекрасное тело, потом перешагнул порог, провел рукой по плечу Вандама, ощутив расслабленные мышцы, которые под его рукой вздрагивали и напрягались… Но, сжав зубы, с легким стоном взял себя в руки и прошел в комнату.

— Что-нибудь случилось? — Вандам улыбался как-то смазанно, глаза его были затуманены, в движениях чувствовалась лень и расслабленность.

— Да.

— Что-то серьезное?

— Да. — Огородников опустился в кресло, посмотрел на Вандама ясно и твердо. И тот в ответ на этот взгляд сделался как бы трезвее, подтянутее. Исчезла ленца, поволока в глазах, призывность позы. — Задаю вопрос — мы вместе?

— Как всегда, Илья…

— Этого мало. Мы должны быть вместе, как никогда. Возьми вот. — Он бросил на стол перетянутую резинкой пачку долларов. — Там три тысячи.

— За что?

— Я сделал перерасчет… Тебе положено больше, чем ты получил. На три тысячи больше.

— Это же здорово, Илья! Едем в Патайю!

— Только не сегодня, ладно? — спросил Огородников, и столько в его голосе было ярости, что Вандам опешил и его шаловливое настроение тут же улетучилось.

— У меня такое ощущение, что мы и завтра не поедем, — растерянно проговорил Вандам.

— Игрушка здесь?

— Игрушка… А, понял… Здесь.

— Давай ее сюда.

— С глушителем?

— Да. И с полной обоймой.

— Куда-то едем?

— Еду один.

— Я не нужен?

— Вечером.

— Хорошо. — Вандам чуть заметно пожал роскошными своими плечами, поразмыслил, игриво вскинул бровь и только после этого повернулся и, играя ягодицами, прошел в другую комнату. Он вернулся через несколько минут с кожаной сумкой на длинном ремне. — Вот, — он протянул сумку Огородникову.

— Игрушка в порядке?

— Как часы.

— Проверять не надо?

— Надо.

— А говоришь…

— Илья, кто бы что бы ни говорил, а такие вещи надо проверять. Всегда.

— Да? — переспросил Огородников и вынужден был признать, что Вандам прав. Он редко оказывался прав, он был глуповат, откровенно говоря, но при его остальных данных глуповатость была достоинством.

Огородников быстро вспорол «молнию», вынул пистолет с неестественно удлиненным стволом, бегло осмотрел его. Обойма действительно была полной. Несколько раз щелкнул пустым затвором. Все действовало, все было в порядке. Он снова вдвинул в рукоять обойму, передернул затвор. Убедился, что патрон в стволе, и, сдвинув кнопку предохранителя, осторожно положил пистолет в сумку.

— Патрон в стволе, ты помнишь? — осторожно спросил Вандам.

— Помню.

— Вот так срочно?

— Мы вместе, да? — Сидя в низком кресле, Огородников смотрел на Вандама, задрав голову, так что на затылке собрались крупные, округлые морщины.

— Как всегда, — механически ответил Вандам, но тут же спохватился — Огородников его уже поправил, когда задавал этот вопрос пять минут назад. Поправил и на этот раз:

— Мы вместе, как никогда. Что бы ни случилось, я никогда не буду катить бочку на тебя. Я хочу знать, что и ты не будешь катить бочку на меня.

— Не буду.

— Что бы тебе ни вешали на уши следователи, что бы мне ни вешали на уши, мы должны твердо знать, что друг друга не предаем. Ты меня понял?

— А что, идет к этому? — Вандам побледнел. — Предстоят встречи со следователями?

— От этого никто не застрахован. Пока все в порядке, но мы с тобой должны об этом договориться заранее.

— Понял.

— Здесь в самом деле была баба?

— Конечно, нет! Это я так, разговор поддержать. — Вандам усмехнулся.

— Разговор поддержи, отчего ж не поддержать… Ты меня понял, да?

— Все в порядке, Илья! — горячо заверил Вандам. — Клянусь, что все в порядке!

— Вот и хорошо. — Огородников встал, задернул «молнию» на сумке и направился к выходу. Уже в полумраке прихожей не удержался и еще раз провел рукой по мощному плечу Вандама, задержался у кисти, легонько сжал. — Мне не звони. И никому из наших не звони.

— Понял.

— Пока. До вечера.

И, не задерживаясь больше, Огородников сбежал вниз по ступенькам, быстро прошел к машине.

* * *

Проведя долгие годы в местах, где удобства были настолько малы, что вообще вряд ли можно было говорить о каких-то удобствах, Петрович перенес эти условия и в свою жизнь на воле. Он обходился настолько малым, что казалось, и поныне живет в суровом тюремном заточении. Притом, что временами деньги у него бывали хорошие, большие деньги в полном смысле этого слова. Единственное, что он купил, это полузаброшенную дачку на окраине и двухкомнатную квартиру в городе. И то и другое, естественно, на чужие имена, так как сам он, Осадчий Михаил Петрович, нигде, ни в каких коммунальных, домовых и прочих книгах светиться не желал.

В квартире у него не было ничего, кроме самого необходимого — железная кровать, которую он подобрал возле мусорных ящиков, матрац, правда, купил, к нему подушку и несколько комплектов белья. На кухне — стол и четыре табуретки. Был еще шкаф, гулкий от пустоты шкаф, в котором висели пиджак и черное затертое пальто.

Да, в комнате стоял низенький столик и два затертых кресла — для бесед длительных и душевных. И, конечно, телевизор, хороший телевизор, японский.

Не мог и не хотел Петрович привыкать к городским удобствам, ко всевозможным одежкам, занавескам, шторам, к посуде и кухонным наборам, которые уму пустому и никчемному говорили о достатке и достоинстве.

Вот деньги он ценил, тратил их скуповато, не баловал себя ни заморскими напитками, ни заморскими закусками. Купив однажды водку местного завода и убедившись, что водка неплохая, он брал только ее, а на закуску — хлеб, колбасу, помидоры. На балконе стояло ведро с картошкой, накрытое старым мешком.

Вот и все.

Примерно такой же порядок, такая же ограниченность царила и в душе Петровича. Когда банда засветилась, когда умирающего Воблу вытащили из его дачного подвала и теперь всеми силами городской медицины пытались вытащить с того света, он перебрался в свою городскую квартиру. И целыми днями ходил по дому в длинной заношенной пижаме и шлепанцах на босу ногу. Телевизор работал с утра до вечера, но Петрович убирал звук и включал его, когда передавали новости о расследовании преступления, которое он, Петрович, и совершил.

Нет, Петрович не был кровожадным беспредельщиком, но так уж получилось, что делать, так уж получилось.

Жаль, но ничего не поделаешь.

Петрович не мучился, совесть его молчала, поскольку сказать ей было нечего и упрекнуть его тоже было в общем-то не в чем. Он не превысил пределы разумного, здравого, целесообразного. Крутовато вышло, ну что ж, бывает и еще круче.

В банде, которую он сам же и сколотил, а потом в какой-то момент во главе вдруг оказался Огородников, Петрович держался особняком. Он прекрасно понимал, что надеяться может далеко не на каждого. На Воблу не было у него никакой надежды, он знал, что тот рано или поздно всех их сдаст, просто будет вынужден это сделать. Для Воблы хорошо бы вообще избавиться от всех одним махом, только в этом случае он мог надеяться на дальнейшую свою жизнь. Век оборотней короток. Да и подловатость натуры Петрович чувствовал остро, как какой-то отвратный запах, а от Воблы постоянно несло вонью предательства. Петрович его терпел, поскольку тот все-таки пользу приносил да и Огородников очень уж к этому Вобле был привязан.

Вандам тоже был не по душе Петровичу. Пижон, хвастун, дурак, и опять же нежная дружба с Огородниковым. Нет, не мог он довериться Вандаму ни в чем. Вот Афганец — другое дело, тут Петрович себя не сдерживал и всячески помогал Николаю. Он нравился ему непритязательностью, молчаливой сосредоточенностью. Петрович нутром чувствовал, что Афганец никогда его не сдаст. Он напоминал Петровичу самого себя этак лет двадцать-тридцать назад.

Эти двое ребят, Жестянщик и Забой, тоже внушали Петровичу доверие. Да, они были не очень образованны, они грызлись при дележе, может быть, и туповаты они, и скуповаты, но было в них какое-то кондовое, не выжженное еще чувство братства, дружеской порядочности. Сбежать они могут, обмануть могут, утаить жирный кусок, но заложить… Нет. Не заложат.

Когда начались у Петровича опасные переглядки с Огородниковым, он сразу понял, что ему нужно делать. Внутри банды он сколотил свою банду. В нее вошли Афганец, Жестянщик и Забой. Если к Огородникову льнули Вандам и Вобла, то эти трое поняли, что им надо быть с Петровичем.

Была у Петровича мысль — когда что-то случится, а что-то обязательно случится, он отколется с этими ребятами, и будут они работать вчетвером. Не нужны им ни хитрожопый Огородников, ни красавчик Вандам, ни спесивый, как индюк, Вобла. Оборотни опасны для всех, они ведь тоже хотят уцелеть и просто вынуждены время от времени сдавать то одних, то других.

И когда с экрана телевизора посыпались страшные новости, когда Петрович увидел, как из его подвала вытаскивают это вонючее собачье дерьмо, когда с искренней болью увидел простреленную голову Афганца, он сразу почувствовал холодный ветерок за спиной, этакий свежий сквознячок. Чутье никогда его не обманывало, и если он попадался, то только потому, что пренебрегал этим волчьим нюхом, не верил ему, а когда убеждался в истинности своего предчувствия, бывало уже поздно.

На этот раз Петрович решил не рисковать.

— Линять надо, — сказал он себе.

Единственное, что ему оставалось сделать в этом городе, это связаться с Жестянщиком и Забоем — договориться о связи, о совместной, как говорится, деятельности.

Петрович позвонил Жестянщику — тот был на месте. Тот всегда был на месте, поскольку вкалывал все свободное от ночных занятий время, зарабатывая едва ли не больше, чем в банде Огородникова.

— Здравствуй, дорогой, — сказал Петрович. — Узнаешь?

— Узнать-то узнал, — сразу заволновался, занервничал Жестянщик. — Телевизор смотришь?

— Слушай сюда. — Петрович помолчал, подумал. — Твой приятель далеко?

— Рядом.

— Заглянули бы…

— К тебе?

— Разговор есть.

— Что-то новенькое? — забеспокоился Жестянщик, и Петрович, кажется, даже увидел его в этот момент — руки по локоть в масле, в ржавчине, залысины, редкие волосенки, витающие над загорелым черепом, и рядом, конечно, невозмутимый Забой.

— Загляните, ребята. Прямо сейчас. Не откладывайте… Я буду ждать.

И Петрович положил трубку. Он прикинул про себя, что им потребуется полчаса, чтобы отмыться и привести себя в какой-то божеский вид. Потом они заглянут в магазин, купят водки и колбасы… Примерно через час должны быть.

Жестянщик и Забой пришли через сорок минут. Как и предвидел Петрович, с водкой и колбасой.

Сели на кухне.

Забой, с угластым лицом, с выпирающими скулами, с надбровными дугами, молча и сосредоточенно нарезал колбасу, открыл обе бутылки сразу, поставил на стол стаканы. Все это он проделывал не раз, Петрович выпивал только с этими ребятами. И им было лестно, и у него оставалось чувство, что пьянка не зряшная, ребята проникаются благодарностью к нему, приручаются.

— Будем, — сказал Петрович и первым выпил всю свою дозу, где-то грамм под сто пятьдесят. — Быстро приехали… Как добрались?

— Частник подбросил.

— Тогда всем можно пить, — улыбнулся Петрович, показав длинные желтые зубы. — А то я подумал, неужели ребята на своей приедут…

— Ни фига! — с нервной радостью воскликнул Жестянщик, уловив в этих словах похвалу. — Нас на этом не проведешь!

Петрович был печален, улыбка у него получалась какая-то вымученная. Поставив локти на стол, он провис так, что плечи его оказались где-то возле ушей. Когда Забой хотел было разлить вторую бутылку, он его остановил.

— Погоди, малыш, время еще есть…

Забою понравилось, что такой сильный и влиятельный человек называет его малышом, и в ответ лишь кивнул. Хорошо, дескать, подождем.

— Про Колю знаете?

— Каждый час показывают! — не то возмутился, не то оправдался Жестянщик.

— Про Воблу тоже знаете… Началась раскрутка, ребята. Пора линять.

— Да мы хоть сейчас!

— Следы надо зачистить… Думаю вот что… Про Воблу они нам мозги пудрят. Я думаю, что Вобла заговорил. Он чувствует себя лучше, чем нам показывают… Илья тоже поплыл… На Вандама надежды нет, какая может быть надежда, если он с Илюшей в одной постельке спит…

— Гомики?! — ужаснулся Жестянщик.

— А ты не знал?

В этот момент раздался звонок.

Это был Огородников.

Петрович заверил его, что в квартире он один, что готов встретиться, что тот может приезжать.

— Илья звонил, — пояснил он ребятам, положив трубку. — Не нравится мне этот звонок… Юлит Илья. Незачем ему ко мне ехать. Он не был здесь и в более спокойные времена, а тут вдруг понадобилось… Нехорошо это. — Петрович говорил медленно, негромко, раздумчиво водя вилкой вокруг куска колбасы. — Вместе будем работать? — Он поднял голову и посмотрел на Жестянщика и Забоя. — Без всех этих оборотней, без гомиков и комиков… А?

— Давно хотел сказать тебе, Петрович! — закричал Жестянщик и вскочил со своего места.

— Сядь, — тихо сказал Петрович. — Значит, так… Даю наводку — Илюша. Он не остановится… Если со мной что случится, с ним надо разобраться. Сможете?

— Петрович! — шепотом вскричал Жестянщик и опять вскочил.

— Сядь, — не поднимая головы, проговорил Петрович. — Времени нет. Он сейчас будет здесь. Мне надо с ним поговорить. Но мне не нравится, что он сюда едет. Мы с ним договорились, что он не будет сюда ездить. А он едет… Это нехорошо. Мне это не нравится… Когда вы, ребята, здесь, я спокоен, вы не подведете, вы свои люди… А они все чужие. Оборотни.

— Только скажи, Петрович, — подал голос Забой.

— Я и говорю… Пока он гуляет… мы все на волоске. Вам ясно, о чем я говорю?

— Куда яснее! — Жестянщик положил на стол тощеватый кулачок. — Скажи, Гена! — обратился он к другу.

— Ему надо спасаться, ребята… Пока мы живы, он в опасности. И Вобла, и Афганец на его совести. — Петрович врал, но сам верил в то, что говорит. — Он доберется и до вас… Не забывайте о нем. И еще одно… Если со мной что-нибудь случится… Вы дали слово, да?

— Петрович! — Жестянщик ударил себя кулаком во впалую грудь. — Век свободы не видать! Гена, скажи!

Забой кивнул молча, но Петрович понял, что на этого парня он может положиться.

— Вам есть где перекантоваться? — спросил Петрович. — А то могу дать адресок, а?

— На Донбасс рванем, — сказал Забой. — Как раз мои ребята под землей бастуют, подниматься отказываются. Спустимся к ним, там нас и атомной бомбой не возьмешь. Поселок Первомайск. Там заляжем.

— Где ты, Гена, живешь, я знаю, — сказал Петрович. — Найду. Дома кто-то остается?

— Мать остается, сестра… Дядька. Они будут знать.

— Хорошо, не потеряемся… — Петрович поднялся. — Все. Выметайтесь. Мне еще марафет навести надо. Я же ему сказал, что в квартире один, чтоб вас не подводить, — слукавил Петрович, зная, что и эти слова ребятам понравятся. — Повторяю — бойтесь Илюшу. Он вас в покое не оставит. Вот ключ от этой квартиры… Берите, авось пригодится.

Ребята ушли, Петрович из окна проводил их взглядом, убедился, что ушли они вовремя, с Огородниковым не столкнулись во дворе, и вернулся на кухню навести порядок. Спрятал вторую бутылку водки, остатки колбасы, стаканы поставил на подоконник.

* * *

— Прости Петрович, прости, дорогой, прощаться пора, — бормотал Огородников, механически управляя машиной и не видя ни встречного движения, ни огней светофоров, ни постов гаишников. Но все получалось, сходило с рук, и мелкие нарушения, которые проскальзывали у него время от времени, оставались без последствий. Не свистели вслед гаишники, не гудели сзади нервные самолюбивые «Мерседесы», которые чувствовали себя просто вынужденными всех обгонять, требовали к себе на дороге особого отношения, будто все машины даже обязаны были шарахаться в стороны, прижиматься к обочинам, униженно и благодарно пропускать задрипанную, насквозь проржавевшую иномарку.

Но не видел Огородников никаких «Мерседесов», перед его глазами лишь дергалась минутная стрелка на приборной доске. Часы громко тикали, и каждый их удар болезненно отзывался во всем теле, в сознании, отражался на положении стрелки спидометра.

Опаздывал Огородников и видел, знал, что опаздывает. Он хотел встретиться с Пафнутьевым не только из послушания и показного правосознания. Пафнутьев должен был обеспечить его алиби. Разговаривая с ним по телефону, Огородников обронил слова, о которых теперь пожалел: «Не надо, Павел Николаевич, нам больше созваниваться, приезжайте, буду ждать». И теперь он должен был во что бы то ни стало без четверти два быть в своей конторе — сонным, усталым, расслабленным.

Во двор Огородников въехал с гораздо большей скоростью, чем требовалось. Выигранные секунды могли легко обернуться проигрышем — если бы Петрович увидел в окно, как въезжает Огородников, все могло полететь к какой-то там матери. Насторожился бы старый уголовник, заопасался бы, глаз бы не спускал с гостя. Но тот знал — в другую сторону выходят окна квартиры Петровича. Но для себя Илья Ильич вывод сделал — плохо он себя ведет, не безошибочно. Надо взять себя в руки, надо сосредоточиться на несколько минут, постараться отрешиться от всего, что сейчас должно произойти.

Так он и сделал.

И как ни мало времени оставалось, он все-таки заставил себя остаться за рулем и, сведя ладони вместе, плотно их сжав, закрыв глаза, унесся к холодным снежным вершинам, к бездонным ущельям и горным обвалам, к снежным лавинам, к темно-синему до черноты небу, на котором даже днем можно было рассмотреть яркие, сильные звезды. А продрогнув до костей на космическом ветру, вернулся Огородников на землю, в свой город, в свою машину, вернулся и понял, что готов действовать.

Он взял сумку за длинный ремень, небрежно набросил ее на плечо, захлопнул дверцу машины, повернул ключ, об этом он тоже помнил. Поднявшись на третий этаж, некоторое время стоял у двери, стараясь успокоить дыхание. Несколько раз глубоко вздохнул. Сердце продолжало колотиться, но Огородников чувствовал, что он уже в норме. Открыв сумку, не глядя нащупал там, в темноте, прохладную сталь пистолета и сдвинул предохранитель. Теперь он был полностью готов к тому, чтобы исполнить задуманное. Задернув «молнию», Огородников еще раз набрал полную грудь воздуха, выдохнул и нажал кнопку звонка.

Дверь открылась сразу, будто Петрович стоял у двери и через «глазок» рассматривал гостя. Промелькнула в сознании Огородникова опаска — не видел ли Петрович, как он сдвигал предохранитель на пистолете, не заподозрил ли чего, но тут же себя успокоил, ведь он не вынимал пистолет из сумки.

— Входи. — Петрович отступил в сторону, пропуская Огородникова в прихожую.

— Привет. — Огородников пожал длинную костистую ладонь Петровича. Сумку он все еще держал на плече и, пока хозяин возился в прихожей с замками, успел осмотреться. Ничто не насторожило его, ничто не вызвало подозрений. Подойдя к подоконнику, увидел несколько стаканов. Три из них были влажные. С кем-то пил Петрович совсем недавно, с кем-то сидел, с кем-то трепался. Значит, все правильно, чутье его не подвело — когда он звонил, здесь кто-то был.

Услышав шаги, Огородников отошел от окна и сел в кресло напротив телевизора. На журнальном столике остались крошки. Все убрал Петрович, все рассовал по шкафчикам, а вот крошки остались. Значит, он трапезничал не один. Ну да ладно, теперь уж деваться некуда, надо дело делать.

— Что-то случилось? — спросил Петрович, устало опускаясь в кресло и вытягивая перед собой длинные ноги. Руки он скрестил на впалом животе, истерзанном болезнями, подхваченными в лагерях, зонах, пересыльных тюрьмах.

— Случилось. — Огородников прекрасно знал, как себя вести. Сейчас Петрович насторожен и может выкинуть нечто непредвиденное, его надо огорошить чрезвычайной новостью, чем-то из ряда вон. И некоторое время он будет пребывать в состоянии полной беспомощности, его воля, способность к сопротивлению на какое-то, пусть короткое, время будут парализованы.

— Что же заставило тебя, бросив все дела, мчаться сюда сломя голову? — с улыбкой произнес Петрович, исподлобья наблюдая за Огородниковым.

— Ты засветился.

— Да? Как же мне это удалось?

— Отпечатки, Петрович, ты оставил в той квартире отпечатки. Их сняли, заложили в компьютер, и через несколько минут на экране появилась твоя физиономия, номера статей, адреса зон и прочие милые подробности из твоей жизни.

— Не может быть. — В голосе Петровича прозвучали нотки сомнения, озадаченности.

— Я просил тебя всегда перед делом смазывать пальцы клеем? Просил? Всем вам вручил по тюбику и крепко-накрепко наказал обязательно смазывать пальцы. Ты смазал?

— Не помню…

— Не вспоминай, Петрович. Не удосужился. Сейчас будет выпуск новостей, и ты увидишь себя на экране. Не знаю, какую фотографию они нашли в уголовном деле, но что она есть — это точно.

Огородников резко сунул руку в карман, вынул платок и протер вспотевшую лысину. И заметил, что, когда рука его нырнула в карман, дернулся Петрович, подобрался, приготовился к прыжку, но, увидев платок, тут же обмяк и устало прикрыл глаза.

И понял Огородников — другого момента, лучшего, чем этот, у него не будет. И хотя внутри у него все было напряжено и сжато, мелкая пакостная дрожь вдруг возникла в руках, он не торопясь расстегнул «молнию» сумки. Петрович сидел, вытянув ноги в домашних шлепанцах. Быстро встать, находясь в такой вот позе, он не сможет.

Сунув руку в сумку, Огородников нашарил там рукоятку и, ощутив под указательным пальцем вздрагивающий лепесток курка, вынул пистолет. Петрович удивленно вскинул брови, но не шевельнулся.

— Прости, Петрович… Ты знаешь законы…

— А ты их не знаешь. Так себя не ведут…

— Когда-нибудь я их тоже буду знать, — сказал Огородников и, вытянув руку с пистолетом по направлению к впалой груди Петровича, прикрытой заношенной пижамой, несколько раз нажал курок. После каждого выстрела тело Петровича вздрагивало, сам он морщился, кривился, но, когда выстрелы прекратились, Огородников с ужасом увидел, что Петрович улыбается.

— Ты труп, Илья, — чуть слышно, но внятно произнес он, и серые, уже неживые губы раздвинулись в улыбке. — Ты труп… — То ли не чувствовал он боли, то ли было нечто такое, что дало ему силы отодвинуть на время боль, но смерть уже шла по его телу, распространяясь от дыр в груди во все стороны, оставляя пока сознание живым, и смог, смог он еще раз повторить эти слова: — Ты труп, Илья…

— Очень хорошо, — быстро ответил Огородников.

Он был в эти минуты таким же серым, как и мертвый уже Петрович, но действовал быстро и четко. Сунул пистолет в сумку, задернул «молнию», осмотрел комнату. Ничто не привлекло его внимания. Он прошел во вторую комнату, но и она была пуста. Железная кровать, матрац без простыни, подушка без наволочки, обвисший, пустоватый пиджак на спинке стула — на Петровиче этот пиджак висел так же, как и на вешалке.

— Прости, Петрович, прости дорогой… Не было другого выхода, — проговорил Огородников, выглянув уже из прихожей. Он прислушался у двери, переждал невнятный шум на лестнице, дождался полной тишины и осторожно выскользнул на площадку.

Огородников знал о себе, о своей внешности некоторую особенность — случайный человек, встретив его на улице, в подъезде, в темном и глухом переулке, никогда не заподозрит в нем что-то опасное. Более того, он вообще его не увидит, как не видят почтальонов, дворников, нищих. Толстый, лысый коротышка с вислыми щеками и сонным взглядом не вызывал у людей не то что подозрительности, никакого интереса не вызывал. И стоило Огородникову спуститься на один этаж и отойти от квартиры Петровича, он почти уверился в том, что ушел удачно.

Огородников медленно, даже медленнее, чем требовалось, прошел к своей машине, открыл дверь, основательно уселся, поерзав на сиденье, и, включив мотор, не торопясь выехал со двора. Остановился метров через сто, прижавшись к обочине как раз рядом с решеткой водостока, и, не выходя из машины, лишь чуть приоткрыв дверцу, опустил пистолет в широкую щель между чугунными ребрами решетки. И лишь после этого, тронув машину, с облегчением вздохнул — нет больше в мире доказательств того, что он побывал в квартире Петровича и приложил руку к его столь неожиданной смерти.

Вырвавшись на простор широкой трассы, Огородников прибавил скорость и уже через десять минут въезжал во двор дома, где находилась его контора. Он даже успел бросить мимолетный взгляд на свой парадный подъезд, на «жигуленок», который исправно стоял там, где он видел его час назад.

Да, на все у него ушло около часа.

Проникнув со двора в свою контору, Огородников запер стальную дверь, задвинул на место шкаф. Убедившись, что ничего не забыл, ничего не упустил, прошел в свой кабинет и с облегчением упал в кожаное кресло.

Откинувшись на спинку, Огородников закрыл глаза, сложил ладони вместе и унесся к горным гималайским вершинам, в страну чистых снегов, фиолетового неба и дневных звезд, которые можно увидеть, если очень уж захотеть, если подняться в разреженную атмосферу, в космический холод, который выдувает из человека все дурное, все гнилое и поганое.

Мягкий, воркующий телефонный звонок вернул его на землю.

— Илья Ильич? Очень приятно! Пафнутьев беспокоит.

— Рад слышать вас, Павел Николаевич! Давно жду, приготовил бумаги, вдруг, думаю, что понадобится.

— Какие бумаги?

— Ну как… Лицензию на право заниматься адвокатской деятельностью, например…

— А, — протянул Пафнутьев уважительно. — Похвально. Буду через пятнадцать минут. Я позвонил, чтобы убедиться… Вдруг, думаю, у нас все отменяется?

— Обижаете, Павел Николаевич! Если я сказал… Как кирпич в стену положил — точно, прочно и навсегда.

— О! — восхитился Пафнутьев образности мышления Огородникова.

* * *

Была у Огородникова привычка, странная такая привычка. Неизвестно, где он ее подхватил, какими ветрами заразило его, но только имел он обыкновение при рукопожатии задержать в своей руке ладонь человека, с которым здоровался. И при этом проникновенно смотреть в глаза. И держать, держать в своей потеющей руке страдающую ладонь человека, и смотреть ему в глаза доверительно и так честно, так преданно, что проницательный человек сразу догадывался — плут перед ним и пройдоха.

Привычка эта не так уж и редка, многие ею страдают, особенно люди назойливые и слегка нечистоплотные в отношениях. Но люди — ладно, иметь такую привычку Огородникову было просто нельзя. Не должно у него быть ничего отличительного, запоминающегося.

Когда Пафнутьев вошел в кабинет, Огородников, встав с кресла и сделав несколько шагов навстречу, пожал его руку и подзадержал ее в своей, подзадержал гораздо больше, чем требовалось. Глядя в глаза при этом скорбно и прочувствованно, поинтересовался ходом расследования ужасного преступления. Пафнутьев, как смог, удовлетворил интерес Огородникова к этому делу, заверил, что преступление обязательно будет раскрыто, что он не пожалеет ни сил, ни времени, ни оставшейся жизни, чтобы эти ублюдки, эти подонки, эти звери в человечьем облике понесли заслуженное наказание, как уже понесли некоторые из участников убийства.

И все это время Огородников не выпускал руку Пафнутьева, не сводил с него глаз, полных обожания, и все это время ладонь его потела и страдала. Наконец, не выдержав истязания, Пафнутьев взглянул на затянувшееся рукопожатие, надеясь хоть этим прервать пытку, и, конечно же, обратил внимание, а как он мог не обратить внимания, так вот, он увидел, что окончания всех пальцев Огородникова почему-то имеют темный оттенок, какое-то почернение было заметно на крайних фалангах пальцев Огородникова.

— Что это у вас? — бестактно спросил Пафнутьев, поскольку бестактность была при нем всегда и он, похоже, не старался избавиться от этого недостатка в своем воспитании. — Хвораете, Илья Ильич?

— А, это, — растерялся на секунду Огородников. — Пустяки. Не обращайте внимания.

— У меня есть знакомый, — продолжал Пафнутьев, — так он, представляете, лечит псориаз за неделю. Врачи годами, десятилетиями мучили некоторых его больных, а он за неделю! Могу порекомендовать.

— Да какой псориаз! — воскликнул Огородников обиженно, может быть, даже оскорбленно, поскольку он, человек в общем-то здоровый и не привыкший шататься по больничным коридорам, всякое подозрение на болезнь воспринимал именно так — оскорбленно. — В клее вымазался, подумаешь! — И, вырвав ладонь из руки Пафнутьева, вернулся к столу. — Я полностью в вашем распоряжении, Павел Николаевич. Пришлось отменить некоторые встречи, но что делать, гражданский долг надо выполнять, правосудие прежде всего.

— Клей? — переспросил Пафнутьев, не услышав ни слова из всего, что только что произнес Огородников. — Это какой же клей производит столь странное действие на человеческую кожу? Зачем же пользоваться таким клеем? А, знаю! — Пафнутьев озаренно посмотрел на Огородникова. — «Момент»! Точно! А? Угадал?

— Угадали, — вынужден был согласиться Огородников.

И непонятно, чего в его согласии было больше — желания польстить глуповатому следователю, который так обрадовался своей догадке, или же просто он не придавал значения этому трепу. Но не исключено, что удачно проведенная только что операция лишила его бдительности. После убийства человек, хочет он того или нет, как бы он ни владел собой, находится в психологическом шоке, и некоторым нужны недели, чтобы выйти из него, вернуться к обычному своему состоянию.

А кроме того, Пафнутьев был прав, и отрицать очевидное Огородников не мог. Клей «Момент» и в самом деле обладал странной способностью притягивать, вбирать в себя мельчайшие частицы пыли, грязи, всевозможный ворс, и от этого смазанное место на ладони быстро темнело.

— У вас здесь что-нибудь раскололось? — сочувствующе спросил Пафнутьев, зная прекрасно, что ничего колющегося этим клеем скрепить невозможно — даже высохнув, он остается эластичным.

— Подошву подклеил, — буркнул Огородников, уже сидя за столом.

— Да-а-а? — по-дурацки удивился Пафнутьев. — Вы, известный адвокат, состоятельный человек, время которого расписано по минутам, сами чините себе обувь? Не могу поверить!

— Павел Николаевич, дорогой вы мой старичок…

— Старичок? — удивился Пафнутьев. — Где-то недавно я слышал это словечко… Кто-то ко мне вот так же обращался… Кто же это мог быть? — Он задумался, почесал в затылке, приложил палец к щеке, но вспомнить не смог и, похоже, смирился с этим. — Так что вы, простите, хотели сказать, когда назвали меня столь мило и непосредственно?

— Я хотел сказать, Павел Николаевич, что обувь я себе не чиню, хлеб себе не выпекаю, самогонку для собственных нужд тоже не выпариваю. И коровы у меня нет на балконе. Но если в течение дня, на ходу, вот здесь, в конторе, оторвалась подошва, мне нетрудно ее подклеить. Надеюсь, мы покончили с обувными проблемами?

— Конечно! — радостно воскликнул Пафнутьев. — Простите меня. Я не показался вам слишком назойливым?

— Все в порядке. — Увидев смущенного следователя, Огородников решил, что холодный тон будет наиболее уместен.

— Мир и дружба? — Пафнутьев протянул руку.

— Мир и дружба, — улыбнулся Огородников и, куда деваться, тоже протянул руку.

И Пафнутьев получил прекрасную возможность еще раз убедиться, что у того вымазаны не только указательный и большой пальцы, что может случиться при срочной починке, а все, включая невинный мизинец. Бросив вороватый взгляд чуть в сторону, он убедился, что и на левой руке у адвоката та же картина: все пальцы, включая мизинец, несут на себе невытравляемый клеевой след. Да, «Момент» обладал этой особенностью — даже помыв руки, даже очень хорошо помыв их с мылом, сразу устранить остатки клея было невозможно. Он сходит сам в течение дня.

— Я вас слушаю, Павел Николаевич. — Огородников уселся в кресло, придвинул к себе большой блокнот в кожаном переплете, мимоходом заглянул в него, что-то для себя уточнил и, отодвинув, посмотрел на Пафнутьева — с чем, дескать, пожаловал?

— Вам просил передать привет Григорий Антонович Мольский… Я только что от него.

— Гоша? — удивился Огородников, и Пафнутьев понял, что тот не обрадовался привету. — Он еще в газете?

— Да, и отлично там себя чувствует.

— Надо же… Спасибо. Значит, помнит еще меня. — Пафнутьев не мог не обратить внимания, что и Мольский произнес эти же слова, когда речь зашла об Огородникове. Похоже, не любят они говорить о знакомстве друг с другом, что-то мешает им радоваться приветам друг от друга.

— Он сказал, что вы частенько бываете у них… Контакты с прессой поддерживаете?

— Со всеми приходится поддерживать контакты, Павел Николаевич. Такая у меня работа, — произнес Огородников с некоторой назидательностью.

— У меня тоже! — рассмеялся Пафнутьев.

— Вот видите, сколько у нас общего.

— Мольский сказал, что вы приложили руку к продаже дома Суровцева?

— Приложил руку? К продаже дома? А кто такой Суровцев?

— Это человек, семья которого была расстреляна сразу после совершения сделки, сразу после того, как он получил от покупателя деньги. Несколько десятков тысяч долларов.

— Ах да, простите… Я совсем забыл фамилию этих несчастных людей… Не помню сейчас всех подробностей… Но если я не ошибаюсь, Суровцев пожелал поместить объявление в газете…

— Покупатель нашелся по объявлению? — удовлетворенно произнес Пафнутьев.

— Нет, — ответил Огородников, и Пафнутьеву стало ясно, что легкой победы не будет, что этот коротышка не так прост, как может показаться. Видимо, с Мольским они уже обсудили подробности происходящих событий. — Покупателя предложил я… При мне же произошла передача денег, оформление расписки и прочие формальности.

— Объявление в газете не было опубликовано.

— Это хорошо или плохо? — улыбнулся Огородников.

— Не знаю, но деньги за объявление Мольский получил.

— И присвоил? — рассмеялся Огородников. — Как он это объясняет?

— Что можно сказать о покупателе дома?

— Достойный человек. — Огородников пожал плечами. — Достаточно состоятельный, если может заплатить за дом восемьдесят тысяч долларов. Насколько мне известно, у него сеть киосков по продаже спиртного. Пока люди пьют, будет процветать.

Огородников взял со стола пульт управления и, направив в сторону телевизора, включил его.

— Сейчас будут передавать новости, — пояснил он Пафнутьеву. — Последние дни вы нас приучили включать телевизор в два часа дня, Павел Николаевич. Опять будет что-то новенькое?

— Новенькое у нас есть всегда, вопрос лишь в том, стоит ли об этом сообщать широкой публике.

— Тоже верно… Настоящая информация — это закрытая информация. Только тогда она имеет силу, влияние, власть… Вы согласны со мной, Павел Николаевич?

— Конечно. — Пафнутьев повернулся к телевизору, забросив ногу на ногу, и приготовился слушать. Огородников тоже замолчал, видя, что гость не намерен предаваться пустой болтовне.

Вот уже несколько дней городские новости начинались с подробностей об убийстве семьи Суровцевых. Но если вначале телевизионщики пугали людей страшными кадрами, сделанными в квартире, то теперь в основном шли сообщения о ходе следствия. Диктор заверил, что Вобликов жив, что врачи продолжают бороться за его жизнь, что он до сих пор без сознания и выдержал уже три операции по починке внутренних органов.

— Живучий, гад!

— Выкарабкается, — как бы между прочим заметил Пафнутьев.

— Вы думаете? — Огородников осторожно покосился на гостя. И тот заметил это легкое, почти неуловимое движение. Оказывается, ему важно знать, выживет ли Вобликов.

— Это вчерашняя информация. Сегодня мне сообщили из больницы, что он уже пришел в сознание, понимает, где он и с кем говорит. Выживет, — повторил Пафнутьев, не отрываясь от телевизора.

— Что ему светит? — спросил Огородников.

— Вы, адвокат, спрашиваете у меня, сколько ему светит? — удивился Пафнутьев.

— Обвинительное заключение будет писать следователь… И потом, он нарушил служебный долг… Все это вносит свои поправки. Нельзя сбрасывать со счетов и общественное мнение.

— От него самого зависит, сколько он получит, — сказал Пафнутьев. — Посмотрим, как будет вести себя.

— Другими словами, насколько активно станет помогать следствию?

— Он уже помогает.

— Активно? — нервно усмехнулся Огородников.

— Посмотрите на него. — Пафнутьев кивнул в сторону экрана, на котором в этот момент шли кадры, снятые в больнице кадры, на которых Вобликов лежал, опутанный шлангами, а Овсов, напряженный и недовольный вниманием к себе, давал какие-то пояснения. — Слишком уж активным его назвать трудно.

На экране появился диктор и объявил, что сейчас познакомит зрителей с очередной сенсацией.

— Установлен еще один бандит. Как нам сообщили в городской прокуратуре, напряженная работа последних дней увенчалась успехом. В расстреле семьи Суровцевых участвовал некий Осадчий Михаил Петрович, человек с большим уголовным прошлым, который отсидел в общей сложности полтора десятка лет и в данный момент находится в городе.

Экран заполнила смурная физиономия Петровича, правда, давняя. На фотографии он выглядел моложе, но взгляд уже тогда был сумрачный и недоверчивый. И морщины были такие же, идущие поперек лба, между бровями, вниз от носа, мимо уголков рта. Потом появилась еще одна фотография, еще одна — оперативники неплохо поработали и нашли чуть ли не дюжину снимков Петровича, сделанных в разные периоды его жизни.

— Этот человек сейчас в городе. Просьба ко всем, кто знает о его местонахождении, срочно позвонить по телефонам…

— Надеетесь поймать? — спросил Огородников.

— Надеемся, — пожал плечами Пафнутьев. — А вы случайно не встречали этого типа?

— Он не из тех, кто пользуется услугами адвокатов. Разве что в зале суда, — усмехнулся Огородников. — Среди моих клиентов он не значится, это точно.

— Тогда перейдем к Сысцову, — сказал Пафнутьев. — Какие у вас с ним отношения? — Он взял пульт и выключил телевизор, по которому уже бежали кадры, рассказывающие о смерти принцессы Дианы, об Англии, погруженной в траур, о принце Чарльзе, который, напялив красную юбку, решил пройтись в ней вдоль траурных букетов, покрывающих громадную площадь перед дворцом.

— Сысцов? — переспросил адвокат и уставился на Пафнутьева большими глазами, в которых не было ничего, кроме интереса, легкого недоумения и… И больше ничего не было в глазах Огородникова.

— По оперативным данным, вы недавно имели с ним беседу…

— Телефон Сысцова прослушивается?

— И ваш тоже.

— А причина? Повод? Основание? — Огородников впервые забеспокоился, заволновался — хотя он и соблюдал осторожность, но мало ли чего мог брякнуть, расслабившись.

— Господи! — непритворно вздохнул Пафнутьев. — Будем считать это полным беззаконием. В какой стране живете, помните?

— Ах, да, — закивал Огородников опечаленно. — Я все время об этом забываю. Правители приходят и уходят, а нравы остаются.

— Вот видите! А спрашиваете про какие-то основания, — рассмеялся Пафнутьев. — Возвращаемся к Сысцову.

— Ничего не могу сказать… Не припоминаю такого клиента.

— Судя по разговору, который состоялся между вами, он не является вашим клиентом. А вот звонили вы ему от имени клиентов.

— Постойте-постойте. — Огородников задумался, подняв голову к потолку, словно надеялся увидеть там какую-то подсказку. — Вы имеете в виду бывшего первого секретаря?

— Да, когда-то он был первым секретарем. Иван Иванович Сысцов. Ныне у него производство строительных материалов. Блоки, плиты, перекрытия, фундаменты, перемычки и прочая строительная дребедень. Так что вы мне ответите, Илья Ильич?

— Видите ли, Павел Николаевич, вы мне задали довольно деликатный вопрос… Существует адвокатская практика, некие доверительные отношения с клиентами… Коммерческая тайна, в конце концов, если так можно выразиться.

— Выражаться вы можете как угодно, Илья Ильич. Стерплю и преодолею. Но я не спрашиваю о сути ваших сделок, я спрашиваю о факте. Вы разговаривали с Сысцовым по телефону?

— Как-то довелось.

— И вы сказали, что представляете своих клиентов?

— Что-то в этом роде.

— Ваши уклончивые ответы, Илья Ильич, наводят меня на подозрения.

— Можно узнать — на какие именно подозрения?

— Сегодня вам все можно… Судя по тем доводам, которые были высказаны Сысцову, ваши клиенты явно криминального толка. Я правильно понимаю положение?

— Видите ли, Павел Николаевич. — Огородников поудобнее уселся в кресло, откинулся на спинку и скрестил руки на животе. Большие пальцы его быстро-быстро вращались один вокруг другого. На Пафнутьева он смотрел с некоторой снисходительностью, как на человека, который не понимает очевидных вещей. — Должен вам объяснить некоторые особенности нашей работы…

— Буду очень благодарен.

— Дело в том, что мы, адвокаты, стряпчие, если можно так сказать, далеко не всегда знаем наших клиентов лично… Мне звонят, спрашивают — могу ли я посодействовать в том или ином деле. Коммерческом, судебном, семейном, наследственном… И так далее. Допустим, что я говорю — да, могу. Хорошо, отвечают мне. Документы и деньги за работу пришлем с курьером или по почте… И я начинаю работать.

— Случай с Сысцовым был именно таким?

— Примерно. Я не знаю людей, которые поручили мне провести переговоры с Сысцовым.

— И так, значит, бывает, — кивнул Пафнутьев.

Огородников явно ускользал, выворачивался из, казалось бы, железных пафнутьевских объятий. И тот готов был отступиться, чтобы подготовиться к новой атаке через несколько дней, но его внимание опять привлекли пальцы рук, лежащих на плотном животе Огородникова. В его позе, в словах чувствовалось превосходство, если не пренебрежение. Не надо бы ему так по-хозяйски разваливаться в кресле, не надо бы ему принимать такие вот вызывающие позы, Пафнутьев этого не любил. Что-то громоздкое, угловатое начинало ворочаться в его груди, и доходило до того, что он попросту терял самообладание, впадая в гнев и неистовство.

— Если у вас вопросов больше нет…

— Хорошо, — сказал Пафнутьев, поднимаясь. — Очень хорошо. Я чрезвычайно благодарен вам за пояснения, за то, что вы нашли время принять меня и ответить на глупые мои вопросы.

— Что вы, что вы! — воскликнул Огородников, поднимаясь из кресла. Что-то не понравилось ему в словах Пафнутьева, что-то его насторожило.

И тут произошло нечто неожиданное. Пафнутьев бухнулся перед Огородниковым на колени и, упершись в ковер ладошками у самых ног адвоката, даже голову склонил, чтобы подробнее рассмотреть блестящие черные туфли Огородникова. Он провел пальцем по лакированной поверхности туфли, смахнув тонкий слой городской пыли, которая никак не могла остаться, если бы Огородников действительно возился с отвалившейся подошвой. На обеих туфлях пыль была совершенно одинакова, а на боковой поверхности подошв не просматривалось никаких следов клея.

Видя ползающего в ногах Пафнутьева, видя его склоненную голову и нескладно изогнутую в поклоне фигуру, Огородников явно растерялся.

— Павел Николаевич, что вы… Павел Николаевич…

— Что и требовалось доказать, — сказал Пафнутьев, поднимаясь и отряхивая невидимые пылинки с колен. — Дорогой и многоуважаемый Илья Ильич.

— Простите, но я ничего не понимаю!

— Это радует! — воскликнул Пафнутьев почти весело и покинул контору Огородникова, оставив того в полнейшем недоумении.

Впрочем, в душе адвоката было не только недоумение, в него начал просачиваться самый обыкновенный страх. Когда Огородников не понимал происходящего, когда события выходили из-под его контроля, он знал наверняка — это плохо.

* * *

Жестянщик и Забой к двум часам были уже дома и тут же включили телевизор. Сообщение о Петровиче они прослушали молча, не произнося ни слова. И портреты его посмотрели, и слова диктора выслушали молча. И лишь когда передача закончилась, Жестянщик и его друг Забой посмотрели друг на друга.

— И что скажешь? — произнес наконец нервный и несдержанный Жестянщик.

— Илья заложил.

— Да, Петрович предупреждал.

— А завтра про нас сообщат… И портретики покажут, и статьи назовут…

— Надо Петровичу позвонить. Вдруг у него телевизор был выключен. — Жестянщик, дергаясь от возбуждения, набрал номер телефона Петровича и замер, прижав трубку к уху. К телефону никто не подходил. Тогда он набрал номер снова, думая, что ошибся, но и на этот раз в трубке слышались лишь долгие безответные гудки.

— Ну что? — спросил Забой.

— Никто не подходит.

Это было странно, это никак не объяснялось.

Они ушли от Петровича полчаса назад, он никуда не собирался, он вообще не выходил из дома последние дни, они носили ему хлеб, колбасу, водку. Правда, водку он почти не пил, отдавая предпочтение чаю, вот чаю он пил много. Это не был чифирь в полном смысле слова, но чай Петрович заваривал крепкий — столовая ложка на стакан.

— Может, с сердцем что-то? — предположил Забой.

— Какое сердце?! Какое сердце?! — взвился Жестянщик. — У него Огородников должен быть! Понял?

— Может, Илья что-то ему сказал, пригрозил… А тут еще эта передача по телевизору… Огородников ушел, а его и прихватило…

— Петровича прихватило?!

— А может, его взяли? Может, засада в квартире?

— Какой взяли, какой взяли! — опять завизжал Жестянщик. — Если бы знали, где он, если бы взяли, то не было бы этой передачи! Понял?! На кой черт кому нужна эта передача, если мужика уже обложили? Ни фига его не взяли! Никто не знает, где он, понял?!

— Позвони еще раз, — рассудительно сказал Забой. — Не может быть… Петрович крепкий мужик.

Жестянщик подбежал к телефону, быстро набрал номер и замер, склонившись вперед. Но опять из трубки неслись длинные гудки, в которых теперь ему слышалось что-то безнадежное.

— Ты быстро набирал номер, — сказал Забой. — Мог ошибиться.

— Пятый раз ошибаюсь? — ощерился Жестянщик. — Да?! Пятый раз?!

— Набери еще раз, — сказал Забой густым своим, неторопливым голосом. — Давай-давай.

На этот раз Жестянщик набирал номер, старательно втыкая палец в каждую дырку диска и медленно доворачивая до упора. После этого он не вынимал палец из дырки, а так же медленно возвращал диск в исходное положение. Закончив набор, опять замер с трубкой. Он будто ожидал, что наконец после столь тщательного набора услышит негромкий голос Петровича.

Но нет, только гудки.

Обернувшись, Жестянщик протянул трубку Забою — на, дескать, послушай, убедись и заткнись со своими советами. Тот долго слушал гудки и, не дождавшись ответа, положил трубку.

— Надо ехать, — сказал он. — Может, и в самом деле прихватило мужика с перепугу.

— Петровича с перепугу?! — опять взвился Жестянщик. — Ты знаешь, что это за мужик?!

— Поехали, — сказал Забой. — Ключ от квартиры у тебя?

Не отвечая, Жестянщик первым выскочил в дверь. Во дворе стоял клиент с помятым крылом — пригнал машину на ремонт.

— Слушай, друг! — подбежал к нему Жестянщик. — Подбрось нас в одно место, добро? Тут недалеко, десять минут… А потом мы в два счета твои дыры залатаем. Понимаешь, важное дело! Очень важное!

— Нет проблем. — Толстяк включил мотор, подождал, пока оба парня усядутся, и осторожно тронул машину с места.

По лестнице оба поднимались, стараясь ступать тише, словно ожидали подвоха. Но все было спокойно. В подъезде не встретился ни один человек. Во дворе тоже вроде все было спокойно. Подойдя к двери, Жестянщик прижал ухо к клеенчатой ее поверхности и прислушался, дав знак Забою молчать. Из квартиры не доносилось ни единого звука. Тогда он позвонил, позвонил еще раз, длиннее, потом нажал на кнопку несколько раз подряд. Никто не открывал дверь, никто не выходил, и из квартиры, кроме дребезжащего звонка, не слышалось ни единого звука.

— Может, Илья увез его куда-нибудь? — предположил Забой.

— Он в шлепанцах был, в пижаме, небритый! — шепотом прокричал Жестянщик.

Вынув из кармана ключ, который ему недавно вручил Петрович, он вставил его в замок, осторожно повернул раз, другой и толкнул дверь. В квартиру Жестянщик проскользнул на цыпочках, опасливо огляделся, прислушался. Так же тихо в прихожую вошел Забой, прикрыл за собой дверь.

В комнату первым вступил Жестянщик.

И невольно издал такой звук, будто чем-то поперхнулся.

Петрович лежал, откинувшись в кресле, грудь его была залита кровью, в старенькой пижаме можно было рассмотреть несколько окровавленных дыр от пуль. Длинные желтоватые зубы ощерились в неживой уже ухмылке, руки свесились вниз, серые уже ладони, подогнувшись внутрь, касались крашеного пола.

— Линяем, — сказал после долгого молчания Жестянщик. Он словно вышел из оцепенения и, не поворачиваясь, попятился назад.

— Ничего не касайся, — сказал Забой. — А то еще и тут наследим.

Сдернув с вешалки обвисшую рубаху Петровича, Жестянщик старательно протер дверные ручки и, вбросив рубаху в прихожую, спиной закрыл дверь, стараясь не прикасаться к ней. Оба молча спустились вниз, пересекли двор, вышли на улицу и сели в машину — толстяк поджидал их. За всю дорогу ни Жестянщик, ни Забой не проронили ни слова. И лишь когда снова оказались в гараже, когда отгородились от всего мира железными воротами и убедились, что, кроме них, здесь никого нет, решились переброситься несколькими словами.

— Что скажешь? — спросил Жестянщик.

— А что сказать… Хлопнули мужика. Он, похоже, чувствовал… Нехорошо, говорил, что к нему едет Огородников… Несколько раз повторил.

— Значит, Илья?

— Больше некому.

— Что будем делать? — спросил Жестянщик без обычной своей взвинченности. Увиденное в квартире потрясло его куда больше, чем Забоя. Распростертое в кресле тело Петровича, из которого еще сочилась кровь, серое лицо, желтые зубы, полуоткрытые в мертвой ухмылке глаза… И это был человек, который всего полчаса назад разговаривал, пил с ними водку, обещал помочь и просил о помощи… Вся эта картина до сих пор стояла у них перед глазами.

— Илью кончать надо, — сказал Забой.

— Ха! Кончать! А на фига?! Линять надо, понял?! Линять!

— Петрович сказал, что, пока Огородников жив, мы все на волоске… Он был прав.

— Это что же получается… Огородников решил от всех избавиться? Чистеньким выйти? А зубило в зубы он не хочет? — завопил Жестянщик и подбежал к воротам — ему показалось, что за ними мелькнула чья-то тень, он выскочил наружу, но там никого не увидел. Тогда он с грохотом снова захлопнул ворота и сунул в приваренные петли подвернувшуюся ржавую скобу.

Некоторое время оба молчали, пытаясь осмыслить происшедшее. Сквозь щели били узкие слепящие лучи солнца, в их свете кружила пыль, где-то рядом проносились машины, во дворе все еще стоял частник — они обещали ему немедленно заняться его машиной.

— Там мужик ждет, — вспомнил Забой.

— Подождет!

— Скажи, чтоб завтра приходил… Нечего ему тут делать. Без него хватает.

— Тоже верно.

— И ключи пусть оставит.

— На фига?! — Жестянщик, кажется, вскрикивал и взвивался каждый раз, когда чего-то не понимал.

— Машина может пригодиться… Сегодня вечером.

— Да? — Жестянщик замер на какое-то время, потом медленно повернулся к Забою. — А что… И в самом деле… Ну ты, Гена, молоток, ну, молоток! С тобой не забалуешь!

— Не надо со мной баловать, — серьезно ответил Забой.

Пока Жестянщик ходил во двор и договаривался с толстяком на завтрашний день, Забой сидел в углу, глядя на залитую маслами землю. Тяжелые пальцы со въевшимся в них мазутом, ржавым металлом он скрестил, локти поставил на колени. Мысли его текли медленно, рывками, но в правильном направлении. Забой не метался, как его друг Жестянщик, он спокойно и неторопливо думал, как быть дальше. И пришел к единственному вопросу, который задал Жестянщику, едва тот появился, победно позвякивая ключами от машины.

— А это… Как с трупом? — спросил Забой.

— С каким трупом?

— Петровича… Он же остался в квартире.

— Ну и пусть, тебе-то что?

— Завоняет, загниет… Червь пойдет… Нехорошо это, не по-людски.

— Ты что же предлагаешь — труп выкрасть и похоронить с музыкой? С венками? С рыдающими толпами? — куражился Жестянщик, выкрикивая все новые и новые свои вопросы.

— Не надо его выкрадать… Хлопотно это… Опасно. Попадемся. Ментам надо позвонить.

— Кому?! — От неожиданного предложения Жестянщик, кажется, даже подпрыгнул на месте.

— Пусть они забирают, пусть и хоронят.

— Ты что, совсем умом тронулся? Какие к черту менты? Может, сходить к ним, может, лично дать показания?

— Петровичу не понравится, что мы его оставили… Он загниет, его черви съедят, — негромко продолжал Забой. — Обидится на нас… Он, может, и ключ специально дал для такого случая… Чтобы подстраховаться. Его же там никогда никто и не найдет… Надо ему помочь.

— Кому?!

— Петровичу.

— Нет Петровича, Гена! Его нет! Труп остался! Мясо! Кишки! Говно и моча!

— Здесь Петрович, — негромко проговорил Забой. — Я чувствую. Он слушает нас.

— Что-о-о? — протянул Жестянщик издевательски, но почему-то шепотом, и тут же опасливо обернулся, всматриваясь в темные углы гаража. — Гена, тебе плохо?

— Ты как хочешь, а я позвоню… Петровича им не взять, он уже на воле… А труп надо похоронить. Он еще не раз отблагодарит нас.

Жестянщик упал перед Забоем на колени, но не от потрясения, он поднял ладонями его голову, заглянул в глаза.

— Не надо, Женя, я в порядке… У нас на шахте, пока последний труп из завала не вытащат, работу не начинают. Вроде и похоронены, вроде и в земле, а вот ищут. Неделю ищут, две, три… Пока не найдут, добычу не начинают. И поиски не прекращают. Я на шахте вырос, Женя. У нас так. Ты извини, конечно, но я позвоню.

— Хорошо! — вскочил Жестянщик. — Хорошо. Но с условием!

— Ну?

— Куда угодно, но не к ментам. Звони на телевидение, в военкомат, в кинотеатр, в прокуратуру, наконец, но не ментам!

— Как хочешь. — Забой пожал крутыми плечами. — И это… Илья тоже на нас. Иначе Петрович не простит.

— Знаешь?! — вскочил Жестянщик. — Хватит! С этим загробным миром, потусторонними видениями, кладбищенскими потешками…

— Он здесь, — тихо сказал Забой.

— Кто?!

— Петрович.

Жестянщик круто повернулся и вышел, с грохотом бросив за собой железную дверь, врезанную в ворота. Забой слышал, как он что-то поддал во дворе, что-то опрокинул, матернулся вслух и наконец смолк, свернув за угол гаража. Тогда Забой поднялся, подошел к небольшому столу, покрытому газетой с жирными пятнами от колбасы. Присев к столу, он принялся внимательно рассматривать газету, потом повернул ее к себе другой стороной и наконец нашел то, что искал. После статьи о расстреле семьи Суровцевых были приведены несколько телефонов, по которым можно позвонить, если кому-то станет что-либо известно о преступлении. Оторвав от газеты клочок с номерами телефонов, Забой свернул его пополам и сунул в нагрудный карман рубашки.

Выйдя из гаража, он некоторое время стоял, привыкая к слепящему солнечному свету.

Жестянщика нигде не было.

И тогда он вышел на улицу.

— Ты куда?! — раздался сзади взвинченный голос.

— Звонить.

— Пошли вместе… А то ты какой-то не в себе. Петрович в гараже остался?

— Нет… С нами идет.

— Это хорошо, — нервно усмехнулся Жестянщик. — Он мужик надежный, в обиду не даст. Верно говорю?

— Вон тот автомат работает без жетонов.

Подойдя к железной будке с сорванными дверями и выбитыми стеклами, Забой вынул из кармана клочок газетной бумаги, сверился и набрал номер.

Жестянщик замер рядом, опасливо озираясь по сторонам, чтобы и близко никто не смог подойти и подслушать, о чем пойдет разговор.

— Алло! — сказал Забой, заметно волнуясь. — Кто у телефона?

— Пафнутьев у телефона. Павел Николаевич Пафнутьев.

— Я по поводу трупа…

— Это ко мне! Кто убит, кем, когда, за что?

— Записывайте адрес…

— Пишу!

— Улица Новаторов, двадцать девять… Квартира семнадцать… Осадчий его фамилия. Записали? Все.

Забой повесил трубку, хотя на том конце провода некий Пафнутьев пытался еще что-то спросить, явно затягивая разговор. Но Забой знал — нельзя ввязываться в такие беседы, каждая лишняя секунда может оказаться предательской, выдать местонахождение телефона.

* * *

Сунув руки в карманы, молча и насупленно бродил Пафнутьев по пустоватой квартире Осадчего и ничего не мог найти интересного для себя, ни за что не мог зацепиться. Квартира была чистая. Пыли, грязи, мусора, кухонных отходов — ничего этого не было. Но, с другой стороны, не было ничего, что создавало бы хоть какой-нибудь уют. Похоже, этот человек, отсидев полтора десятка лет в зонах, тюрьмах и лагерях, сам того не замечая, у себя дома создал такую же обстановку, к которой привык в заключении.

Худолей, казалось, наслаждался той живописной позой, в которой лежал мертвый Петрович. Распахнутая на груди, пробитая пулями пижама, вытянутые ноги, отброшенные в агонии шлепанцы на полу, тяжелые крупные ладони, подогнутые внутрь. Худолей снимал и снимал этого человека с разных расстояний, под разным освещением, причем старался поймать момент, чтобы в кадре оказался и Пафнутьев.

— Что скажешь, Худолей? — спросил тот, устав от мельтешения эксперта перед глазами.

— А что сказать… Свой хлопнул.

— Почему ты так решил?

— Все очень просто, Павел Николаевич… Вы и без меня знаете. Дверь открывал сам хозяин. Учитывая его личность, учитывая обстановку в городе, он мог открыть только близкому человеку, кому доверял. Скорее всего, вместе они были в квартире Суровцевых, вместе творили зло, — сказал Худолей, и в голосе его прозвучало осуждение. — На двери нет следов взлома, отжима, ковыряния отмычками… Да и стаканчики мокрые, не успели еще просохнуть, бутылка опять же открытая… В одной еще плещется это священное зелье, а вторая вообще полная…

— Сколько мокрых стаканов?

— Три.

— Значит, не один приходил…

— Двое были, поддали… А потом пристрелили старика.

— Зачем? — спросил Пафнутьев.

— Да ну, Павел Николаевич… Я могу вам назвать сотню причин, вы тоже можете назвать не меньше!

— Назови хотя бы парочку.

— Не хотели делиться добычей… Самая что ни на есть обычная причина.

— Дальше.

— Думаю, дело в другом… Вы же показали его по телевизору, и фотки разных лет, и обложки уголовных дел, адреса, отпечатки пальцев… Всем стало ясно, что рано или поздно Осадчего возьмут. Не здесь, так на Кипре, на Сахалине… Это уже не имело значения. Осадчий засвечен, его вина установлена, то, что он был в квартире в ту ночь, доказано. Боялись, что заговорит старик. Вот и хлопнули.

— Я просмотрел его дела… До сих пор он ни разу не заговорил, никого ни разу не назвал.

— Значит, новая компания сколотилась… Из тех, кто придерживался других убеждений… Нынешние ведь не столь свято блюдут законы зоны.

— Да, похоже, в этой банде не было полного согласия. Один сам себе пулю в лоб пустил, второй с вилами в боку обнаружен, третий застрелен… Не верили они друг другу. У меня такое чувство, что и этот труп не последний… Трупы будут до тех пор, пока в живых не останется один.

— Один может выжить, — согласился Худолей.

— Не выживет, — твердо сказал Пафнутьев.

— Почему?

— Я его знаю. Что отпечатки?

— На дверных ручках нет отпечатков даже хозяина. Никаких отпечатков нет.

— На бутылке?

— Там есть, и неплохие…

— Стаканы?

— Вымыты. А вот на бутылке, которая открыта, но не выпита… Целая россыпь.

— Ты хоть не уничтожил их, когда бутылку-то на радостях щупал?

Худолей поджал губы, отошел в сторонку, постоял молча у окна и, справившись с обидой, заговорил негромко и даже с некоторой церемонностью:

— Я, между прочим, Павел Николаевич, вам таких вопросов не задаю. Хотя иногда мог бы.

— Задай, — усмехнулся Пафнутьев.

— Не буду. Я не опущусь до упреков и насмешек над любимым руководителем, с которым свела меня судьба, за что я искренне ей благодарен. Да, Павел Николаевич, да.

— Ладно, виноват… Исправлюсь. Сегодня же.

— Вот это другой разговор! — ожил Худолей. — В таком случае могу поделиться некоторыми соображениями, которые возникли у меня при тщательном осмотре места преступления. — Остатки обиды все еще тлели в его душе, и сразу забыть о них, переключиться на разговор простой и доверительный он не мог.

— Соображения? У тебя?

— Да, — кинул Худолей значительно. — В отличие от некоторых меня соображения все-таки иногда посещают.

— Иногда? Согласен. Так что там у тебя?

— А вот что… Передо мной открылась картина разыгравшейся здесь трагедии, возникла перед моим мысленным взором во всех подробностях. При том, Павел Николаевич, что видел я все то же, что видели и вы… Но вы заняты стратегией преступления, я же, как обычно, ковыряюсь в частностях, которые…

— Значит, так. — Пафнутьев посмотрел на часы. — У нас очень мало времени! Не можем же мы посвящать жизнь осмотру этой квартиры!

— Понял! — Худолей склонил голову, признавая, что он слегка злоупотребил вниманием начальства. — Происходило все примерно так… К хозяину квартиры в гости пожаловали двое друзей. Более молодые, более от него зависимые… Скажем, опекаемые им члены банды.

— Так, — кивнул Пафнутьев, расположившись в кресле напротив мертвого Петровича точно в такой же позе, в которой пребывал и хозяин квартиры. — Дальше.

— Все трое прекрасно проводили время до тех пор, пока кто-то им не помешал. Это мог быть телефонный звонок, стук в дверь… И тогда они быстро прекратили трапезу, спешно собрали закуску, убрали со стола, открытую бутылку тоже не стали допивать, и, похоже, хозяин этих двух своих гостей спешно выпроводил, чтобы тот, кто помешал, тот, кто к нему ехал, их не видел. Он не должен был знать о том, что у него были люди.

— Так, — склонил голову Пафнутьев. — Я могу знать, из чего ты все это заключил?

— О, для пьющего человека в этом положении нет никаких тайн, дорогой Павел Николаевич. Пожалуйста! — Худолей взмахнул тонкими ладошками, как фокусник, собравшийся поразить зрителей очередным чудом. — Если выпита одна бутылка и открыта вторая… Только нечто чрезвычайное может остановить человека от того, чтобы пригубить и из второй тоже.

— Почему ты решил, что пили втроем? А может, их было двое?

— Три мокрых стакана — это одно. Бутылка на двоих, при том что приготовлена и вторая, то есть по бутылке на брата среди дня… В том положении, в котором они пребывали… Это многовато. И потом, надо учесть возраст хозяина. Бутылка на троих — это нормально. Вторая бутылка на тех же троих — тоже нормально, даже скромно. Но две бутылки на двоих — это круто.

— Осадчий мог пить меньше, ты об этом подумал?

— Нет, об этой возможности я даже думать не стал. Во-первых, в их кругу не принято сачковать. Разливают поровну и поровну пьют. Это святой закон, и его соблюдают в любом приличном обществе. И второе… Если Осадчий сачковал по причине преклонного возраста, тогда на его собутыльника пришлось бы полторы бутылки водки… Учитывая характер и количество закуски, оставшейся после первой бутылки, а я очень тщательно и со знанием дела осмотрел оставшуюся закуску и ее количество… Их было трое. Три надкушенных куска хлеба — это вам о чем-то говорит? Они спешно выметались из квартиры. Хозяин ждал гостя, который был для него важнее этих двух… Думаю, шеф пожаловал.

— Так… — Пафнутьев долго молчал. — Другими словами, ты считаешь, что Осадчий не мог стоять во главе?

— Мог. Но не он был во главе.

— Почему?

— Оглянись, Паша… Это квартира боевика, но никак не шефа, который не только убивает людей по ночам, но и пытается делать деньги на экономических хохмочках, дань собирать… Осадчий — это рабочая скотинка. Представь… Пятьдесят лет, половина сознательной жизни — по лагерям… Он темный, Паша. Он хорошо знает воровские законы, законы зоны… Но он не знает законов, по которым живет современный город.

— Так…

— Посмотри на объедки колбасы… Вместо того чтобы их выбросить, он пожлобился. Он не привык выбрасывать пищу. За ночь хапнуть сотню тысяч долларов он мог, а придя домой, прячет в холодильник надкушенный кусок колбасы. Это зона, Паша, это опыт лагерей. Такой человек не может стоять во главе банды.

— Так. — Пафнутьев невидяще смотрел в противоположную стену. Он ничего не мог возразить Худолею.

— И потом, Паша… Ты посмотри на эту колбасу и на эту водку… Она все с тем же запахом.

— С каким запахом?

— Ты помнишь водку, в которой плавал глаз? Они не жлобятся, они просто считают, что нет надобности покупать дорогую водку, если можно купить дешевую. Они не думают о ее качестве. Они не знали в своей жизни хорошей водки.

— А тот, который побывал здесь после этих двух… Не оставил отпечатков?

— Их отпечатки остались на бутылках. На пустой и на полной. Хмырь, который пришел после них, не знал о состоявшейся пьянке, не знал о бутылках. А может быть, знал и оставил их отпечатки сознательно.

— Возникает интересный вопрос… Зачем нам сдали этот труп? — Пафнутьев показал на откинувшегося в кресле Осадчего. — Если дело сделано, следов вроде бы не осталось, то в любом случае им выгодно, чтобы мы нашли его как можно позже, уже когда соседи начнут жаловаться на невкусный запах… Правильно? А они его сдали в тот же день. Зачем?

— Как говорит один наш знакомый, сие есть тайна великая, непознаваемая, — усмехнулся Худолей.

— Хотели отвлечь внимание? Но если бы мы думали, что Осадчий живой, мы больше уделяли бы ему внимания — поиски, розыски, запросы… А так… Мы свободны.

— А зачем его вообще было убирать? — спросил Худолей.

— Убирать его было необходимо, потому что он засвечен. Рано или поздно мы бы взяли его, и он вполне мог заговорить. — Пафнутьев подошел к открытому окну, крикнул что-то, приглашающе помахав рукой.

Через минуту в квартиру вошел Андрей.

— Ни фига себе! — сказал он, увидев Осадчего, распростертого в кресле. — Круто с ним обошлись.

— Как заслужил, так и обошлись! — резко сказал Пафнутьев. — Он к этому креслу давно шел и вот добрался наконец на шестом десятке. Перебьется. И без него найдем, кого пожалеть.

— Да я вроде бы того, что и ничего, — улыбнулся Андрей.

— Я тоже. Значит, так… Ты полдня провел у парадного подъезда Огородникова. Он не выезжал?

— Даже не выходил.

— Через парадный подъезд, — уточнил Пафнутьев. — Не могу допустить, чтобы такой пройдоха, как Огородников, не устроил себе черного хода. У него должен быть запасный выход, он не мыслит себе жизни без запасного выхода. Ни единого слова не произнесет, чтобы тут же не подстраховаться каким-нибудь доводом-поводом, который бы обесценил все, только что им же сказанное. Это натура. А человек не может идти против натуры. Я внятно выражаюсь?

— И даже красиво, Паша! — потрясенно воскликнул Худолей. — Мне очень нравится, как ты выражаешься.

— Андрей… Пройдись по его двору, поговори со старухами-стариками, козлами-доминошниками, юными наркоманами, любвеобильными пэтэушницами… С кем угодно! Выясни — нет ли второго выхода у того самого типа, который владеет адвокатской конторой, ездит на «Мерседесе», а сам толстый и лысый. Не отлучался ли он примерно в середине дня из своей конторы, не выскальзывал ли… Нюхом чую — был он здесь. — Пафнутьев ткнул пальцем в пол перед собой. — Эти его пальцы, вымазанные клеем, эти его черные пальцы до сих пор стоят у меня перед глазами… Скажи, — Пафнутьев резко повернулся к Худолею, — а нет ли отпечатков пальцев таких, знаешь… смазанных, бесформенных, неразличимых…

— Хватит, Паша, остановись. Таких отпечатков очень много. На этом вот столике, за которым сидит уважаемый труп, на кресле, на котором в данный момент сидишь ты… Есть такие пятна, но, как ты понимаешь, доказательством они служить не могут.

— Послужат, — с преувеличенной уверенностью заявил Пафнутьев. — Значит, так… Независимо от того, есть ли там капилляры-папилляры, ты с таких смазанных пятен сделай соскобы. И мы отдадим их на химический анализ. Я уже знаю, что нам ответят химики, что они обнаружат на молекулярном уровне в этих смазанных кляксах.

— И что же они там обнаружат?

— Клей «Момент».

— Но это тоже не доказательство, Паша…

— Почему же? Если там действительно обнаружатся молекулы клея, это докажет мою проницательность, подтвердит мои необыкновенные способности, даст основания руководить даже такими талантливыми экспертами, как ты!

— Я никогда в этом не сомневался, Паша…

— А я сомневался.

— Это радует, — пробормотал Худолей. Поговорочка Мольского, кажется, прижилась и в прокуратуре.

— Приехала съемочная группа, — сказал Андрей, стоявший у окна. — Сейчас будут здесь. Они-то как пронюхали?

— Я Фырнину сказал, — ответил Пафнутьев. — Так что сегодня вечером наши земляки получат очередную серию фильма ужасов.

И действительно, распахнулась дверь, и в квартиру первым вошел оператор, приникнув к видеокамере, лежащей на его плече, — он начал снимать еще на площадке.

— Как вы узнали, что он здесь? — ужаснулся Фырнин, не в силах оторвать взгляд от трупа.

— Работаем, — усмехнулся Пафнутьев.

* * *

Поезд на Донецк отходил поздно вечером, около одиннадцати часов. Времени было еще много, но и дел оставалось достаточно. Надо было съездить на вокзал и купить билеты, надо было сложить вещи, причем так хитро, чтобы и взять все необходимое, и в то же время оставить видимость того, что хозяин отлучился на полчаса за бутылкой водки.

Решили, что на вокзал лучше ехать Жестянщику. Он и бойчее, и с паспортами ему легче управиться, где предъявить, где умыкнуться. Как выяснилось, Донецк находится совсем в другом государстве, и купить туда билет, вот так запросто подойдя к кассе, невозможно. Ночью всех пассажиров ждет досмотр двух таможен — и российской, и украинской. И о тех, и о других рассказывали страшные истории, об их придирчивости, алчности, о перетряхивании сумок, карманов, даже трусов. Говорили, что хохлы совали руки женщинам в лифчики, а москали простукивали чемоданы в поисках второго дна, и это второе дно находили даже в тех чемоданах, в которых и одно-то единственное еле держалось.

Забой остался дома укладывать вещи. Время от времени он выходил во двор, копался в машине, перекатывал колеса то в гараж, то из гаража. У каждого, кто проходил мимо, складывалось впечатление, что здесь идет обычная неспешная работа, которую можно наблюдать каждый день. Разогретый на солнце железный гараж был распахнут настежь, и каждый желающий мог видеть его весь, до задней стенки. Перемазанный, сумрачный Забой время от времени колотил кувалдой по каким-то железкам и опять скрывался в доме.

Бежать из города решили этим же вечером. Причем условившись об этом не говорить никому, ни единой душе — ни любимой бабе, ни злобной соседке, — ни единого слова.

Банда, казавшаяся обоим такой надежной и неуязвимой, исчезала прямо на глазах. Не проходило дня, чтобы не показывали по телевизору все новых и новых участников. И все они оказывались или мертвы, или же, как злосчастный оборотень Вобла, пребывали в затяжном беспамятстве. Жестянщику и Забою казалось, что спастись они могут только вот так — исчезнуть неожиданно и в неизвестном направлении, скрыться среди бесчисленных шахтерских поселков соседнего государства.

Во многих из этих сумрачных, нищенских и каких-то разбойного вида поселках у Забоя остались друзья, ребята, с которыми он уголь рубил, водку пил, по бабам ходил. Едва ли не у всех у них были нелады с законом — в тех местах это почиталось за достоинство, а человек, чистый перед законом, вызывал подозрение и неприязнь. И потому торопился от этой своей чистоты, от этого недостатка как можно быстрее избавиться. Тогда он уже мог рассчитывать и на помощь, и на защиту. Это было выгодно и нравственно — слегка замараться, скрываться и вести двойную жизнь. Днем воспитывать детей, растить картошку и кукурузу, а по ночам грабить товарные поезда, тащить со строек, с остановившихся шахт и заводов металл, приборы, доски, трубы, батареи, фундаментные блоки и плиты перекрытий. Все это было естественно и не вызывало ни осуждения, ни слишком большого интереса.

Оказаться в таком поселке значило оказаться дома, под надежной защитой и в полной уверенности, что тебя не только не выдадут, но и спасут при нужде.

Единственная опасность, которой оба не могли пренебречь, — Огородников. И Жестянщик, и Забой убедились, что именно он уничтожает остальных.

Поразмыслив, оба решили, что если здесь после их отъезда Огородников навсегда замолчит, то им и в будущем ничего не угрожает. Кроме того, выполнить обещание, которое они дали Петровичу, было делом достойным и даже святым.

Вернулся с вокзала Жестянщик. Нервный, дергающийся, он быстро прошел через двор, поддал консервную банку, спихнул с дороги отработанный масляный фильтр и вошел в гараж. Но, не выдержав там разогретого воздуха, тут же выскочил и скрылся в доме. Забой вытер подвернувшейся тряпкой руки и прошел следом.

— Ну что? — спросил он.

— А что? Ничего! Понял? Ничего нас здесь не держит!

— Билеты взял?

— Полный порядок, Гена! Полный порядок во всех танковых войсках страны!

— Значит, взял? — Забой не признавал такой недосказанности. Ему нужно было внятно и просто сказать, что билеты есть, они в кармане, что поезд отходит в одиннадцать вечера, что вагон, к примеру, девятый…

Жестянщик выхватил из кармана два желтоватых листочка и припечатал их к столу. Забой взял их и всмотрелся в цифры. Да, все правильно — поезд на Донецк, отправление в одиннадцать с копейками, вагон действительно девятый.

— Купейный? — Забой поднял глаза.

— А что? Плохо?

— Шикуешь.

— Могу я хоть раз в жизни…

— Раз в жизни можно. Пошли… Надо машину подготовить.

Машину нужно было подготовить тоже со смыслом. С одной стороны, она должна быть в таком состоянии, чтобы можно было без помех ездить по городу, чтобы ни одному гаишнику не пришло в голову останавливать их, требовать документы, задавать глупые свои гаишные вопросы. Но в то же время в ней должна оставаться недоделанность, чтобы хозяин не вздумал забрать ее именно в этот вечер.

В общем-то, все это было несложно, свинченное колесо убедит охламона, что его машина нуждается в доводке, а навинтить колесо… Дело пяти минут. Так все и вышло — когда он пришел уже с бутылкой и деньгами забирать машину, друзья бутылку у него взяли, деньги тоже взяли, пить не стали, но и машину не отдали. Приходи, дескать, завтра утром, часам к двенадцати. Тот и пошел, бедолага, не заподозрив злого умысла.

Поскольку Жестянщик и Забой постоянно имели дело с машинами, то им приходилось не раз оказывать всевозможные транспортные услуги тому же Огородникову. Поэтому они приблизительно знали его распорядок дня, его вечерние и ночные привычки и уж совершенно точно знали, где он живет.

Выехали со двора в восемь вечера.

Отъехав несколько кварталов, позвонили по домашнему телефону.

Трубку никто не поднял.

Дома у Огородникова было два телефона — для домашних дел и для служебных переговоров. Ни жена, ни взрослые уже дети не брали трубку служебного телефона, так было заведено. И когда Жестянщик убедился, что известный ему телефон молчит, это значило только одно — ничего не срывается, план, который они составили, годится и все идет как надо.

До девяти ждали в машине.

Остановившись в отдалении, выключив мотор и опустив стекла, оба поглядывали в сторону подъезда, к которому должен был подъехать Огородников. О деле не говорили, роли не распределяли.

У каждого был хороший, надежный нож. Ножи такие делал на заказ умелец с военного завода. Он и сталь подбирал, и рукоять сам придумывал, чтобы была она и достаточно массивной, и удобной. Лезвие на первый взгляд было толстоватое, но это только казалось, к острию оно сходилось безукоризненным клином, слегка вогнутым. Это позволяло добиться такой остроты, что нож легко резал на весу бумагу с торца. Его опасно было держать при себе без ножен, поэтому умелец наладился делать и ножны — из толстой грубой кожи.

Оба, не сговариваясь, решили, что такого оружия им на сегодняшний вечер будет вполне достаточно. Был у них и пистолет, но без глушителя, потому от него решили отказаться. И шуму много, да и пистолет меченый, в случае потери нетрудно было выйти на человека, который им продал его по сходной цене.

Когда стрелка часов перевалила за девять, Жестянщик и Забой вышли из машины. Подняли стекла, захлопнули двери, подергали за ручки и, убедившись, что машина заперта, отправились к подъезду Огородникова.

Наверное, в таких случаях срабатывает какое-то чутье, интуиция. Ведь не обсуждали ничего, не спорили, не советовались. Просто поднялись и пошли. У обоих возникло ощущение, что пора, что вот-вот должен появиться их сегодняшний крестник. Входные двери были с кодом, но они его знали — приходилось продукты завозить, как-то громадный телевизор втаскивали на третий этаж, да и самого Огородникова тоже приходилось втаскивать, и это было ничуть не легче, чем телевизор в необъятной картонной коробке.

Да, жил Огородников на третьем этаже и поэтому часто поднимался к себе без лифта. И для разминки, и просто потому, что ждать лифт приходилось куда дольше, чем подняться на своих двоих.

Жестянщик расположился на четвертом этаже у окна, выходящего во двор. Забой поднялся еще на этаж выше, чтобы не привлекать внимания — на площадках часто бывали люди, выходили жильцы покурить, посудачить, забредали чужаки, не застав хозяев, маялись на площадках гости, пришедшие раньше времени.

Черный «Мерседес» Огородникова оба увидели одновременно.

— Видишь, да? — спросил Жестянщик негромко, но Забой его услышал.

— Да, — сказал он.

И больше ничего не добавил. Увидев, что Огородников вылезает из машины, Жестянщик рванулся вверх, к Забою. И отвлек его ненадолго, секунд на двадцать, но отвлек и тем самым поставил всю операцию на грань срыва. Получилось у них, все получилось, но риск оказался слишком велик, и виноват в этом был Жестянщик. Не надо было ему бежать к Забою, но задергался Жестянщик, задергался, паникер несчастный.

— Значит, так, — сказал он, тяжело дыша от бега и от волнения. — Я начинаю. Понял? Ты тут же спускаешься и страхуешь. Понял?

Жестянщик метнулся вниз.

Снова выглянув в окно, Забой убедился, что машина стоит на месте, Огородникова нет, видимо, он уже прошел к подъезду и его не было видно сквозь высокие клены.

Прошла минута, вторая, третья…

Никто не появлялся, шагов тоже не было слышно, лифт молчал. Обычно, когда его вызывают, начинается гул, вибрация троса, грохот движущейся машины.

Но сейчас все было тихо.

Жестянщик заволновался, уже хотел было сбежать на пролет, на два пролета вниз, чтобы узнать, в чем там дело, но в этот момент раздался оглушительный грохот входной двери. В общем-то, он не был таким уж громким, но даже этот дверной хлопок заставил Жестянщика снова метнуться вверх по лестнице. Он выскочил на третий этаж, поднялся еще на один пролет и там остановился.

Невнятные звуки, которые доносились снизу, говорили о том, что Огородников медленно, с трудом, но все-таки поднимается. Он что-то бормотал невнятно, видимо, продолжая разговор в той компании, которую только что покинул, негромко смеялся. По всему было видно, что находится он под хорошим хмелем.

Жестянщик вспомнил, что и из машины Огородников вышел какой-то нарядный, в белой рубашке, при бабочке, в черных лакированных туфлях. Вообще-то он был достаточно неряшлив и к одежде всегда относился с некоторым пренебрежением, поэтому нарядность его так бросалась в глаза, он явно не был похож на самого себя, на самого себя обычного.

Услышав тяжелое дыхание Огородникова, Жестянщик спустился на несколько ступенек, чтобы видеть дверь его квартиры, и достал из-за спины прекрасный нож, который по всем боевым показателям наверняка превосходил лучшие армейские ножи мира.

Огородников остановился посередине площадки, роясь в карманах в поисках ключа. В этот момент Жестянщик начал спускаться. Ему оставалось преодолеть три ступеньки, но Огородников услышал позади себя невнятный шорох и обернулся.

И увидел спускающегося Жестянщика.

И нож в его руке увидел.

Удивился, широко раскрыл глаза, и еще до того, как он сам что-то понял, осознал, его организм вздрогнул от предсмертного ужаса. Огородников присел и уже хотел было броситься вниз, к спасительному выходу из подъезда, однако Жестянщик, одним прыжком преодолев все три ступеньки, оказался на пути Огородникова. Тот с каким-то нечеловеческим хрипом ткнулся головой в грудь убийцы, пытаясь оттолкнуть его с пути. Жестянщик, тоже в ужасе от того, что все срывается, изо всей силы ткнул ножом прямо перед собой, по рукоять погрузив его в выпирающий живот Огородникова.

Тот замер, глаза его округлились, он уже раскрыл было рот, чтобы заорать что было мочи, но болевой шок сковал его, и он лишь слабо прохрипел что-то невнятное.

— Это тебе за Петровича, сучий ты потрох, — прошипел — не проговорил, он не мог говорить в этот момент, — прохрипел Жестянщик и, вырвав нож из живота Огородникова, снова его всадил по самую рукоять, и снова вырвал, и снова всадил, не видя крови, хлынувшей из ран…

И в этот момент что-то изменилось, что-то пошло не так. Жестянщик спиной почувствовал перемену обстановки, и тут же на его шее сомкнулись железные пальцы Вандама, который поднимался по лестнице вслед за Огородниковым. Они приехали вместе, но Жестянщик, отвлекшись от машины, не заметил, как из нее вышел второй человек. Вандам отстал от Огородникова, задержался у почтового ящика — несколько писем выпали из его рук и рассыпались по площадке.

— Ах ты, пидор позорный, — проговорил Вандам и легко опрокинул Жестянщика на спину. Увидев нож в его руке, Вандам вырвал его, перехватил рукоятку и уже готов был всадить в Жестянщика, но не успел, не успел. Вандам всегда был силен, но некоторая полноватость, замедленность в движениях, как и у его знаменитого тезки, дали себя знать. Пока он, подмяв Жестянщика, выбирал, куда бы ударить точнее и неотразимее, Забой точно такой же нож всадил в наклонившегося Вандама сзади, в шею, чуть пониже черепа.

Удар был так силен, что нож вышел наружу возле горла.

Кровь хлынула куда сильнее, нежели изо всех ран Огородникова.

Вандам упал прямо на тело своего хозяина и уже в агонии, уже без сознания стиснул его в предсмертном объятии, как это бывало иногда при жизни…

— Уходим. — Жестянщик вскочил, оглянулся по сторонам. Быстро сдернул с себя легкую корейскую ветровку, завернул в нее свой нож, выдернул из лежащего Вандама второй нож, тоже завернул его в ветровку. — Уходим, — повторил он и бросился вниз.

Из подъезда они хотели выйти как можно спокойнее, не торопясь, не привлекая к себе внимания.

Но не смогли, не смогли.

Сбой в планах, который чуть было не обернулся катастрофой, смертью, лишил обоих выдержки. Выскочив из подъезда, бросив за собой дверь, чтобы захлопнулись замки, чтобы хоть немного подзадержались преследователи, если таковые будут, оба легкой трусцой пересекли двор, выскочили в арку и с облегчением увидели, что их машина стоит на месте.

И завелась хорошо, с полуоборота ключа.

И с места тронулась, не заглохнув, а могла и заглохнуть, учитывая то судорожное состояние, в котором находился Жестянщик.

Свернули за угол, при первой возможности свернули еще раз, еще раз и, лишь выехав на широкую трассу, влившись в плотный поток машин, перевели дыхание.

— Кажись, ушли? — проговорил Жестянщик.

— Не гони… Не гони, Женя… Нельзя. Нам не нужны эти две минуты, которые ты выгадаешь.

— Откуда он взялся?

— Снизу поднимался. Они вместе приехали.

— Что-то они все время вместе!

— Сердцу не прикажешь, — усмехнулся наконец, первый раз усмехнулся все еще серыми губами Забой. — Ножи надо выбросить.

— Ни за что! — как от боли вскрикнул Жестянщик. — Сейчас опущу их в бензин, в ацетон, в отработанное масло… Вытравлю до капли их поганую заразную кровь.

— Кажется, Вандама мы тоже завалили… Столько кровищи…

— Муж и жена — одна сатана! — нервно рассмеялся Жестянщик.

В гараж, все еще разогретый на солнце, он въехал быстро, но затормозил вовремя, резко остановился. Дернул рычаг, открыв запор капота.

— Хорошо управились.

— Снимай колесо, я займусь курткой и ножами. — Подхватив канистру с бензином, Жестянщик на ходу взглянул на часы — без четверти десять.

Ножи Жестянщик бросил в узкую банку из-под краски, залил бензином, куртку отнес за гараж, где они частенько сжигали мусор, ветошь, домашние отходы. Он уложил окровавленную тряпку на это кострище, щедро плеснул бензином и, отойдя на два шага, бросил на нее зажженную спичку. Огонь вспыхнул с легким гулом, сразу охватил всю тряпку, вселяя в душу Жестянщика странную радость освобождения от всего, что произошло за последний час в его жизни.

Осмотрев себя, он увидел пятнышко крови на штанах.

— Все понял, — пробормотал Жестянщик и, бросившись в дом, быстро снял штаны, надел другие, а меченые отнес в костер. Взяв обувную щетку, промыл ножи в бензине, плеснул на них ацетоном. — Так, — пробормотал он. — Что еще? Руки! Надо помыть руки! В новую жизнь с чистыми руками! — воскликнул Жестянщик и отправился на кухню.

Руки он мыл тщательно, щедро намыливая их едким хозяйственным мылом. Потом долго насухо вытирал полотенцем.

— Иди мой руки, — сказал Забою. — В новую жизнь с чистыми руками, — повторил Жестянщик слова, которые понравились ему значительностью.

* * *

На вокзал они прибыли за пятнадцать минут до отхода поезда. У обоих в руках были спортивные сумки. Уже шла посадка, и проводницы в черных курточках и белых блузках стояли у своих вагонов. Билеты проверяли мимоходом, не прекращая разговора с подругами.

Войдя в свое купе, Жестянщик и Забой сели на лавки и едва ли не впервые за последние два часа посмотрели друг другу в глаза.

— Ну что, Женя… Выжили? — спросил Забой. — Неужели выжили?

— Да вроде! — Жестянщик неотрывно смотрел в окно.

— Что ты там увидел?

— Люди ходят, целуются, плачут…

— Это они от радости.

— А что, можно плакать от радости?

— От чего угодно можно плакать… Деньги-то не забыл?

— Ты что?! — вскричал Жестянщик испуганно. — Знаеш-ш-шь! Говори да не заговаривайся!

— Впереди две таможни, — сказал Забой.

— Придумаем что-нибудь… Не впервой. Сколько до отхода?

— Пять минут.

— Тогда наливай.

Забой достал из сумки два граненых стакана, бутылку водки, батон хлеба и уже нарезанную колбасу. Водку он разлил в два стакана, наполнив их почти доверху.

— Чтоб мы тоже когда-нибудь заплакали от радости, — сказал Забой и, подняв свой стакан, не обращая внимания на водку, стекающую по его тяжелым, натруженным пальцам со въевшимся металлом, выпил до дна. Отломив кусок хлеба, долго внюхивался в него, потом сунул в рот.

Водка стекала и по пальцам Жестянщика, но и его это не тревожило. Он выпил, отставил стакан и растер выплеснувшуюся водку в руках.

— Вот теперь на моих пальцах не осталось никакой заразы, — сказал Жестянщик, и уже не было в его голосе ни взвинченности, ни нервного страха, ни истеричной радости.

Момент, когда поезд тронулся, они не почувствовали, и лишь когда поплыли мимо окна носильщики, провожающие, милиционеры, они поняли, что едут. И когда уже кончились за окном станционные постройки, когда пошли заборы, склады, завалы бетонных плит и ржавого железа, в купе вошел еще один пассажир — запыхавшийся, счастливый и распаренный.

— Успел, — выдохнул он и обессиленно опустился на лавку. Его небольшая спортивная сумка так и осталась лежать на полу. — А ведь мог и не успеть, — проговорил он с блаженной улыбкой.

— Ты что же, на ходу вскочил? — спросил Жестянщик.

— В последний вагон успел впрыгнуть… Проводница, сука, не хотела пускать… Ну, я с ней поговорил.

— А ты что, без билета?

— Да есть билет, есть! А она решила, что я хочу зайцем… Сука, — сказал он беззлобно и откинулся спиной на стенку купе.

Забой и Жестянщик некоторое время рассматривали попутчика. Был он плотен телом, упитан, после бега даже румянец выступил на выбритых щеках. И, конечно, они заметили, не могли не заметить шрам над бровью, наколку в виде кольца на правом безымянном пальце — это кое о чем говорило, вроде как свой человек в попутчиках оказался.

— Я вижу, вы тут уже успели пригубить. — Парень усмехнулся, показав на стол, где стояла почти пустая бутылка водки. — Не дождались, значит, меня, поторопились. — Он наклонился, расстегнул «молнию» на сумке, вынул лежавшую сверху бутылку водки, батон, кусок сухой колбасы. — Продолжим?

— Можно, — сказал Жестянщик и посмотрел на Забоя.

— Нужно, — улыбнулся тот.

— Будем знакомиться. — Парень протянул сильную розовую ладонь. — Сергей.

— Женя, — сказал Жестянщик.

— Геннадий.

— Сеня, — представился парень Забою.

— Так Сеня или Сергей? — усмехнулся Жестянщик.

— Какая разница! Вот скажешь мне… Сергей Семенович, давай выпьем! Я тут как тут. Или скажешь… Семен Сергеевич, выпить не хочешь? И я опять как штык!

Все рассмеялись, Жестянщик сбегал к проводнику за третьим стаканом, Сергей или Семен, кто его знает, за это время нарезал колбасы, вынул из сумки несколько помидоров, и к тому времени, когда Жестянщик вернулся со стаканом, все уже было готово к тому, чтобы знакомство освятить хорошим тостом. Допили водку, оставшуюся на столе, выпили бутылку, которую выставил Сергей, потом выяснилось, что у Забоя есть еще одна, в самой глубине его сумки.

И время пошло, понеслось стремительно и неудержимо, наполненное забавными историями, анекдотами, рассказами о разных случаях, из которых удалось вывернуться, выскользнуть и уцелеть.

Легли поздно, далеко за полночь, легли друзьями, которые, казалось, знали друг друга давно и до самого донышка. Сергей или Семен оказался отличным парнем, своим в доску. Несколько раз он намекнул ребятам, что живет не совсем по закону, живет неплохо, и только чрезвычайные обстоятельства заставили его на некоторое время покинуть этот прекрасный город.

— Мы тоже уезжаем на некоторое время и тоже по не зависящим от нас причинам, — начал было рассказывать захмелевший Жестянщик, но Забой с такой силой наступил ему на ногу, что тот мгновенно умолк.

А утром из окна вагона уже можно было видеть на горизонте черные, похожие на египетские пирамиды терриконы шахт. Едва увидев их, Забой приник к окну и не мог, не мог оторваться. Лицо его постепенно разглаживалось, исчезала угрюмость и какая-то непреходящая настороженность, в которой он прожил последние несколько тяжелых, мучительных лет.

— Все, — сказал он, повернул к Жестянщику просветлевшее лицо. — Я дома.

— А я? — спросил тот.

— И ты дома.

— Тогда наливай!

Странно, но и Жестянщик изменился, хотя никогда не бывал в этих краях. Заметно поубавилось в нем нервозности, готовности на все отвечать криком, часто беспомощным криком. Казалось, оба возвращались из долгого опасного путешествия, из которого и вернуться-то надежд было совсем немного.

И вот надо же, вернулись.

Попрощавшись с попутчиком, они стояли на перроне донецкого вокзала и счастливо оглядывались по сторонам. Это была другая страна, здесь у милиции были другие задачи, и никто, ни единая душа не знала ни Жестянщика, ни Забоя. И хотя люди вокруг говорили на том же языке, так же были одеты и матерились теми же словами, дышалось здесь свободно, легко, и улыбки, счастливые улыбки сами по себе раздвигали их губы.

— Сколько до твоего Первомайска? — спросил Жестянщик.

— Километров двадцать. Автобус ходит, можно и электричкой…

— Какой автобус! Ты что?! Возьмем машину! Другая жизнь началась, Гена!

— Другая-то другая, — пробормотал Забой, — но знаешь…

— Ничего не хочу знать! Пошли! — Жестянщик, подхватив тощеватую свою сумку, решительно зашагал через рельсы прямо к привокзальной площади.

Но не успели они обогнуть здание вокзала, как прямо на них выбежал их попутчик, весь в белом, опять румяный и запыхавшийся.

— Вам же до Первомайска? Пошли! Я взял машину, и водитель сказал, что ехать будем через Первомайск… Пошли, пошли. — И он первым побежал к стоявшей в сторонке белой «Волге». Жестянщику и Забою ничего не оставалось, как ускорить шаг и устремиться вслед за Сергеем, Семеном, или как там его. — Садитесь сзади, я уже застолбил себе место рядом с водителем.

Что-то мешало, что-то настораживало, но настолько невнятно и смутно, что Жестянщик и Забой, подавив в себе это чувство, расселись на заднем сиденье.

— Вперед, — сказал попутчик и, обернувшись, посмотрел на своих новых друзей. — Что-то вы, ребята, смурные, — сказал он. — Похмелитесь?

— Можно, — неохотно согласился Жестянщик.

— Надо напоследок… Просто надо.

— А почему напоследок? — спросил Забой.

— Так ведь расстаемся же… И, похоже, навсегда, — рассмеялся Семен-Сергей и, вынув из своей сумки бутылку водки, не глядя протянул ее назад. — Хлопните по стаканчику, да и мне глоточек оставьте!

Пить не хотелось, водка оказалась с каким-то отвратным запахом, но деваться было некуда, и Жестянщик с Забоем, давясь, выпили почти по полному пластмассовому стаканчику, который нашелся в бардачке у водителя.

Сергей сразу пить не стал, опустил бутылку с оставшейся водкой между ног на резиновый коврик. Там она опрокинулась, вылилась, но он, похоже, этого даже не заметил.

Минут через пятнадцать машина выбралась из города и устремилась к далеким черным терриконам, видневшимся где-то на горизонте.

К этому времени Жестянщик и Забой крепко спали, забывшись тяжелым нездоровым сном, спали, привалившись друг к другу и на всякий случай просунув руки сквозь ручки сумок.

На губах у обоих блуждали улыбки — они вернулись домой.

Дорога была плохая. Вся в колдобинах, но это никого не огорчало, даже водителя, который, похоже, привык к таким дорогам, а может, и не знал, что где-то есть другие. Мимо проносились грязные шахтерские поселки, беленькие деревеньки в садах. Воздух сквозь опущенные стекла врывался в машину, освежая и наполняя душу каким-то непривычно-взволнованным состоянием.

— Останови на минутку, — сказал Сергей водителю и вышел, когда машина, прижавшись к обочине, замерла.

Прямо от дороги простиралось зеленое поле, в стороне тянулась лесная полоса, отгораживая шахту. На горизонте возвышались все те же черные пирамиды терриконов. Сергей постоял некоторое время, закрыв глаза и на полную грудь вдыхая воздух, настоянный на скошенной подсыхающей траве. Оглянувшись на машину, он убедился, что оба его попутчика все так же лежат на задних сиденьях, привалившись друг к дружке. И тут ему пришла в голову шальная мысль — он вынул из кармана коробочку всеохватного телефона, откинул крышечку и набрал номер.

Телефон долго молчал, где-то там за горизонтом, в большом городе трубку все не поднимали, видимо, хозяина не было на месте. Но вот в коробочке что-то пискнуло, и раздался голос, который Сергей сразу узнал.

— Павел Николаевич?

— Он самый!

— Рад слышать ваш голос! А ведь вы меня не узнали, признавайтесь?

— Признаюсь! — радостно закричал в трубку Пафнутьев.

— Помните, неделю назад к вам приходил прекрасный молодой человек в светлом костюме и с неприличным, противозаконным выступом под мышкой, помните?

— Что-то припоминается… Сергей Семенович или Семен Сергеевич… кажется, так?

— У вас отличная память, Павел Николаевич! Тогда вы, наверное, помните, я кое-что предложил…

— Вы предложили мне японский джип за помощь в наказании некой банды, которая расстреляла ваших друзей!

— Вы заработали этот джип, Павел Николаевич! Банда разгромлена. Мы выражаем вам самую искреннюю, самую сердечную благодарность!

— Рад служить! — воскликнул Пафнутьев таким тоном, что нельзя было понять — действительно ли он рад бандитским похвалам.

— Правда, дело несколько не доведено до конца… Два члена банды от вас все-таки улизнули.

— Да, — сокрушенно согласился Пафнутьев. — Виноват.

— Не переживайте, я их настиг.

— Где?

— В сопредельном государстве, Павел Николаевич. От меня не уйдут.

— Значит, они еще живы?

— Не думаю, что это будет продолжаться слишком долго. Представляете, напились какой-то гадости, даже не знаю, выживут ли…

— Да… — протянул Пафнутьев. — Жаль… А я все-таки надеялся довести дело до суда.

— Суд нынче такой непредсказуемый, Павел Николаевич… От него можно ожидать чего угодно. И оправдать могут, и условный срок дать, и под залог отпустить… Нет, нет, не уговаривайте.

— Ну что ж, спасибо, что позвонили… Заглянули бы как-нибудь на минутку, а? Нам есть о чем поговорить.

— Обязательно загляну! Вернусь из командировки и на следующий же день у ваших ног. Годится?

— Жду с нетерпением.

Сложив свою телефонную коробочку, Сергей сунул ее в карман и вернулся к машине. Двери были распахнуты, и он, взяв с резинового коврика бутылку, на дне которой плескалась какая-то жидкость, запустил ее в освеженные ночным дождем посевы. Она упала мягко, почти без шума.

— Поехали, — сказал Сергей, падая на сиденье. — Свернешь где-нибудь на обочину в тихое зеленое местечко… Не возить же нам с собой эти трупы по всей Украине.

Водитель молча кивнул, и машина тронулась с места.

* * *

Пафнутьев и Шаланда сидели рядом на холодной бетонной ступеньке лестничного марша. Им было тесновато, сидели они сжавшись, плотно соприкасаясь друг с другом. На несколько ступенек ниже перед ними лежали в причудливом переплетении Огородников и Веденяпин, более известный по кличке Вандам. Площадка была залита кровью, крови было много, необычно много.

Осторожно переступая через кровавые лужи, ходил Худолей и беспрестанно щелкал фотоаппаратом. Яркая вспышка время от времени выхватывала из полумрака площадки два застывших трупа, выхватывала во всех, даже ненужных подробностях — набрякшие кровью волосы Вандама, оставшийся чистым белоснежный воротничок Огородникова, зеленую с переливом бабочку, выражение его лица, спокойное, даже отрешенное, будто наконец открылось ему нечто важное в этой жизни, нечто самое главное.

Пафнутьев сидел, поставив локти на колени и подперев кулаками голову. И Шаланда сидел точно в такой же позе, только кулаки его были массивнее и обильнее щеки. Его люди из угрозыска тоже суетились тут же, пытаясь найти хоть какие-нибудь следы, возможно оставленные убийцами. А то, что убийц было двое, подтвердила какая-то бесстрашная бабуля, которая видела, как из подъезда выскочили два невзрачных паренька, бегом пересекли двор, сели в машину и тут же отъехали. Больше она ничего не могла сказать. А внимание на убийц обратила, когда они с силой бросили за собой бронированную дверь. На грохот двери старушка и оглянулась. Жильцы свою дверь берегли, закрывали ее осторожно, помня о том, сколько с них собрали денег на установку всей этой охранной системы.

— Слушай, а может, они того, — проговорил Шаланда, — может, они сами друг дружку, а? Так бывает…

— Нет. — Пафнутьев покачал головой. — Это невозможно. У Огородникова весь живот в дырках… С такими ранами не то что ответить на удар… Шевельнуться невозможно. С такими ранами остается только одно.

— Что? — спросил Шаланда.

— Упасть и умереть. И у этого типа такая дыра в затылке… Упасть и умереть. Что они оба успешно и проделали. Он, похоже, наклонился над Огородниковым и в этот момент получил удар ножом… Ох-хо-хо! — тяжко вздохнул, почти простонал Пафнутьев. — Самое бездарное мое дело, самое беспомощное и унылое.

— Ты чего несешь-то, чего несешь?! — в гневе распрямился Шаланда. — Такую банду раскрутить! Паша! Опомнись!

— Не-е-ет, — протянул Пафнутьев. — Осрамился я, осрамился, скорости не хватает, шустрости… Едва установил этого парнишку, Афганца, он тут же пускает себе пулю в лоб. Только вычислил твоего Вобликова, оборотня поганого, а он уже в погребе подыхает, стоном стонет, на помощь зовет. Едва удалось установить старого уголовника Осадчего, едва я обложил его, офлажковал, по телевидению его морду показал… И что? Сидит в кресле, и пять дыр в груди. Хорошо, думаю, хоть напоследок блесну, хоть главаря живым возьму… Вот, пожалуйста, взял…

— Не переживай, Паша… — Шаланда похлопал Пафнутьева по спине. — Ты еще молод, научишься.

— Да, когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдет, — нараспев произнес Пафнутьев. — Такая банда, и такой бесславный конец. Можно сказать, самоликвидировались.

— Еще двое остались, — напомнил Шаланда. — Собутыльники Осадчего.

— Боюсь, мы уже их не найдем. Они убрали последних, кто хоть что-то о них знал. Сделали свое дело и слиняли. Их уже нет в городе, думаю, что и в России их вряд ли найдешь. Но впечатлений им хватит на всю жизнь.

Вжавшись в противоположный угол площадки, Худолей присел на корточки и сделал несколько снимков. Это были едва ли не лучшие его снимки, и вскорости они обошли все газеты и журналы России. На первом плане лежат бездыханные тела бандитов в луже крови, а за ними на ступеньках сидят пригорюнившиеся начальник городской милиции и начальник следственного отдела, Шаланда и Пафнутьев. Лица их мудры и печальны. Но ни один читатель газеты или журнала, ни один телезритель — а этот снимок много раз показывали и по телевидению — не мог даже предположить, какой разговор шел в это время между двумя ответственными товарищами.

— Паша, — сказал Шаланда, и в голосе его была скорбь. — Я ведь тоже маленько осрамился с этим оборотнем… Надо бы нам эти угрызения совести как-то погасить, а?

— Что-что? — живо обернулся Пафнутьев, почувствовав вдруг, что в словах Шаланды есть какой-то тайный смысл, секретный код, с помощью которого можно найти выход из того дурацкого положения, в котором оба они оказались. Причем прекрасный выход, можно сказать, даже праздничный.

— Ящик отличной водки, который я задолжал твоему эксперту… — В этот момент Худолей, который находился на целый пролет ниже, вдруг насторожился, поднял голову, и ноздри его трепетно дрогнули, как у породистого арабского скакуна, которые, как известно, славятся своими трепетными ноздрями.

— Так что ящик? — спросил Пафнутьев.

— Он цел, Паша. Ждет, чтобы ему уделили внимание.

— Как мы все страдаем от недостатка внимания ближних! — вдруг прозвучал взволнованный голос Худолея с нижней площадки. — И как мало нам нужно, чтобы мы снова стали счастливы в этом залитом кровью мире!

— Его, кажется, понесло, — удовлетворенно проговорил Пафнутьев. — Значит, нас трое.

— Пусть несет! Может, что-нибудь и снесет! — воскликнул Шаланда облегченно. Опасался он, опасался и робел, затевая этот разговор, боялся, что откажется Пафнутьев, откажется гордо и оскорбительно. Все-таки плохо он знал своего старого друга, недооценивал и сомневался в нем.

— У тебя, кроме этих двадцати бутылок, есть что-нибудь?

— Хлеб, колбаса…

— Тогда нас будет пятеро. Прибавляется Фырнин и человек с закуской.

— У тебя есть такой?

— Найдется. — И Пафнутьев, вынув из кармана коробочку телефона, набрал номер Сысцова. — Иван Иванович? Пафнутьев беспокоит. Да. Имею честь доложить о завершении чрезвычайно опасной операции. Ваши проблемы решены, их больше нет. Подробности готов доложить лично через пятнадцать минут по адресу… Записывайте… — И Пафнутьев продиктовал адрес Шаланды. — Но в жизни, Иван Иванович, не бывает, чтоб только победы, чтоб только радость и счастье… Есть и печальное… Дело в том, что у нас заготовлено все, кроме закуски… Что? Не понял?

В ответ послышались лишь короткие, но такие многообещающие гудки.

— Как же я напьюсь сегодня, — проговорил Пафнутьев, не в силах сдержать блаженной улыбки. — Как же я напьюсь! Худолей, ты мне веришь?

Не в силах произнести ни слова, эксперт лишь прижал к груди полупрозрачные свои ладошки, так напоминающие тушки мерзлого морского окуня.

В глазах его мерцало счастье.

КНИГА ШЕСТАЯ

Пафнутьев и Халандовский сидели в полутемной комнате на низком диванчике, перед ними стоял журнальный столик, а напротив, в нескольких метрах, светился большой экран японского телевизора. Освещенные разноцветными, мелькающими бликами лица друзей становились то ядовито-зелеными, то неприлично-красными, то мертвенно-синими. Выражение у обоих было одинаковое — оцепенелое.

На экране мелькали кадры фильма — тощий маньяк с остановившимся взглядом подстерегал женщин, когда те сладко спали в своих постельках, когда наслаждались сильными струями душа, когда они, невероятно красивые, плескались в голубых бассейнах. А он их резал, вспарывал животы, отделял головы. Женщины орали в предсмертном ужасе, кровь хлестала из вен, конечности плавали в стороне от туловища, а маньяк продолжал свое черное дело, несмотря на то, что кольцо мужественных полицейских сжималось вокруг него с железной неотвратимостью.

Да, и взрывы.

Роскошные, высокохудожественные взрывы с огнем, клубами дыма, взлетающими в воздух машинами, людьми и даже домами. А герой, явно неравнодушный к одной из обреченных красавиц, неотступно шел за маньяком, пренебрегая здравым смыслом, собственной жизнью, законами жанра.

— Знаешь, чем кончится? — спросил Халандовский.

— Ну?

— Они сольются в экстазе.

— Кто? — уточнил Пафнутьев.

— Полуобгорелый полицейский и недорезанная красотка. Они просто созданы для поцелуя под занавес.

— Но перед тем, как слиться, хотя бы примут душ?

— Ни фига, — Халандовский покачал в полумраке большой кудлатой головой. — В том-то, Паша, и весь смысл. Они сольются в экстазе именно в таком виде — он дымится, в отдельных местах еще и догорает, а она — вся в кровище маньяка, которого полицейский зарезал минуту назад его же преступным ножом. Это означает, что настоящая любовь преодолевает все на свете.

— Недавно на улице видел, как изодранный в клочья кобель трахал полуживую суку, — проговорил Пафнутьев. — Хотя скорее делал вид, что трахает.

— Это, Паша, то же самое. Но миллионы прекраснодушных зрителей по обе стороны Атлантического океана невольно смахнут растроганную слезу и проникнутся высокими, чистыми чувствами. Подобные фильмы — самое яркое, волнующее, незабываемое, что происходит в их сытой, сонной жизни.

Все получилось точно так, как предсказывал многомудрый Халандовский, — полицейский зарезал маньяка, кровь хлынула на полуживую красавицу, избавитель освободил ее от пут и тут же приник к ней страстно и cамозабвенно. А красавица, ощутив прилив животворных сил, естественно, прильнула к нему, не забыв оголить самые соблазнительные места. Из их измученных глаз катились слезы счастья и любви.

— Переключи программу, — сказал Пафнутьев.

Но избавления от страшных картин друзья не получили — передавали военные сводки из Югославии, — американцы, немцы, англичане дружно и весело разбомбили пассажирский поезд вместе с мостом, по которому он шел. Потом показали высокоточное попадание томагавка в рейсовый автобус, потом пошли потрясающе красивые кадры — доблестные американские летчики трижды заходили на колонну беженцев. Дорога, усеянная сочащимися кровью кусками человеческих тел, казалось, вела в предыдущий фильм.

— А что им, собственно, надо от этих сербов?

— Затронуты национальные интересы Соединенных Штатов! — веско ответил Халандовский и опять переключил программу — шла передача о выдающемся певце столетия Фрэнке Синатре. Показали младенческие его годы, триумфальную жизнь, смерть, от которой содрогнулось все прогрессивное человечество. — Я переключу?

— Конечно.

На этот раз на экране возникла толстая, изуродованная жизнью тетка с накрашенным ртом, которая на ломаном сербском языке убеждала югославов в том, что бомбежки производятся для их же блага, что та свобода, которой они были лишены до сих пор, теперь воссияет над их мертвыми головами во всем своем слепящем великолепии.

— Так, — проговорил Пафнутьев чуть слышно. — Дальше.

Дергающаяся певичка показывала всем желающим части своего тела, наиболее, по ее мнению, удавшиеся природе.

— А знаешь, эта Мадонна менее бесстыдна, нежели та баба, которая была до нее, — задумчиво проговорил Халандовский, снова переключая программу. Экран заполнили потные тела, орущие, искаженные оптикой рожи, скрежет мощных звуковых установок, блики лазерных лучей.

— Что с ними? — спросил Пафнутьев невинным, совершенно дурацким тоном.

— Музыкальные ансамбли. Победители национальных конкурсов. Пятая программа. Так называемая культурная.

— Крути дальше.

— Филадельфия опять проигрывает! — заорал не своим голосом спортивный комментатор. — Бостон на подъеме! Бостон впереди! Бостон неудержим в этой атаке! Это победа! Идут последние секунды матча! Какая победа!

— Аркаша, это действительно победа?

— Это оккупация, — невозмутимо ответил Халандовский, выключая телевизор. — Недавно, Паша, мне довелось видеть подшивку газет, которые выпускали немцы во время войны на занятых наших территориях.

— И что?

— То же самое, что ты сейчас видел. Правда, те газеты были пожелтевшими, выгоревшими от времени, а здесь краски вон какие яркие да сочные… Но суть та же. Должен, однако, сказать. — Халандовский поднялся, включил свет в комнате, положил на телевизор пульт. — Должен сказать, Паша, что те фашистские газеты были порядочнее, честнее. Да, они были оккупационными, но этого и не скрывали. А эти… — Халандовский склонил голову набок, как это он делал в минуты глубокой задумчивости.

— Я знаю одного типа, который без конца повторяет — друг Билл, друг Коль, друг Жак…

— Душить легче всего в объятиях, Паша, — заметил Халандовский, выходя из глубокой своей озадаченности. — Старый закон.

— Как жить, Аркаша?

— Делай свое дело. Не торопясь, каждый день, без стремления немедленно все исполнить и тем самым оказать уважение государственному департаменту, международному банку, очередному пройдохе, который указывает тебе с экрана, где лучше жить… Мы-то с тобой это прекрасно знаем.

— Да? — удивился Пафнутьев. — Где же?

— Вот здесь, — и Халандовский ткнул толстым своим, мохнатым указательным пальцем в пол. — Здесь! — повторил он. — С кем лучше общаться? Со мной! — и его указательный палец с той же непоколебимой уверенностью ткнулся в грудь, куда более мохнатую, нежели палец.

— С чего начинать, Аркаша?

— Начало уже было. И середина позади. С ярмарки едем. А с ярмарки люди едут куда веселее — товар продан, денег полная сума, лошади бегут налегке, впереди родные избы! Так не открыть ли нам, мужики, припасенную бутылочку? Не выпить ли нам за удачную торговлю?

— Это вопрос или предложение? — спросил Пафнутьев, все еще подавленный увиденным на экране.

— Ха! — воскликнул Халандовский и громко хлопнул в ладоши. Хлопок получился неожиданно громким и вызывающим. Он сразу как бы подавил все поганые звуки, которые только что исторгали высококачественные японские динамики. Те звуки не просто замолкли, они исчезли, их вымело, как какие-то зловонные испарения, и комната сразу наполнилась чем-то радостным, безудержным, требующим немедленного воплощения. — Ха! — снова хлопнул Халандовский в ладоши, и его победа над силами зла стала окончательной.

Громадный, в мохнатом красном халате, он пронесся через комнату легко и невесомо, как победное знамя, а когда снова возник перед Пафнутьевым, в руках его была белая льняная скатерть. Взмахнув ею над головой, всколыхнув воздух до самых дальних и темных углов, он, как фокусник, как маг и чародей, четко и безупречно опустил скатерть на журнальный столик, сразу сделав его праздничным и нарядным.

— Как это понимать, Аркаша? — спросил Пафнутьев и почувствовал, как в душе его что-то сладостно заныло, напряглось ожиданием, боязнью разочароваться в происходящем.

— Как понимать? Жизнь продолжается!

— Господи, неужели это возможно, — проговорил Пафнутьев слабым голосом. Легкое, невнятное предчувствие праздника превратилось в твердую уверенность. Эти слова свои он проговорил без вопроса, он вымолвил их, уже как бы смиряясь с неизбежным.

— Втяни воздух! — продолжал орать Халандовский. — Втяни ноздрями воздух! Неужели ты можешь ощущать только запах хлорки из своих тюремных коридоров? Запах переполненных камер и следственных изоляторов? Паша! Нюхай воздух! Ноздрями нюхай!

Пафнутьев послушно прикрыл глаза, вдохнул воздух и явственно, осязаемо ощутил запах печеного мяса. Он узнал бы этот запах из тысяч других — это был запах жизни. Когда он открыл свои глаза, то увидел на белой скатерти две хрустальные бочкообразные рюмки, тарелку, разрисованную красными, обжигающими взгляд петухами. По другую сторону стола стояла такая же тарелка, а по обе стороны от них лежали ножи и вилки с тяжелыми металлическими ручками.

— О боже! — простонал Пафнутьев. — Неужели это возможно?

Халандовский не ответил.

Все тем же развевающимся победным стягом он рванулся на кухню и через несколько секунд, как показалось потрясенному сознанию Пафнутьева — через две-три секунды, поставил на стол бутылку «Смирновской» водки. Но о том, какая это водка, Пафнутьев наметанным взглядом узнал только по форме бутылки, а сама бутылка, этикетка и нашлепка на задней ее части — все было покрыто мохнатым инеем. Убедившись, что гость все увидел, все оценил и осознал, Халандовский бесстрашно обхватил бутылку ладонью, одним движением руки с хрустом свинтил пробку и наполнил обе рюмки тяжелой, прозрачной жидкостью, от которой хрусталь тут же покрылся тонким, уже не мохнатым, нет, изысканно матовым инеем.

— Будем живы! — воскликнул Халандовский, поднимая свою рюмку.

— А это… Закусить бы!

— Всему свое время, Паша! Вперед!

И столько было в халандовском голосе твердости, уверенности в правильности каждого своего слова, шага, жеста, что Пафнутьев беспрекословно подчинился и выпил обжигающе-холодный напиток. И понял: закусывать такую водку — грех и кощунство.

— А теперь скажи мне, Паша… Они нас победят? — Халандовский ткнул пальцем в сторону серого экрана телевизора.

— Никогда!

— С высоты двадцати километров бросать бомбы на головы беззащитных людей… Это они могут. Немцы тоже кое-что могли. Даже газеты выпускали. И что? Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал!

Халандовский снова унесся на кухню и опять, как показалось Пафнутьеву, вернулся через несколько секунд. В руках он держал плоское керамическое блюдо с громадным куском мяса, от которого исходил такой дух, такой сумасшедший запах, что, вдохнув его, оставалось только откинуться на спинку дивана и в изнеможении закрыть глаза.

Что Пафнутьев и сделал.

Причем совершенно искренне, даже сам того не заметив.

— Да, Паша, да! — воскликнул Халандовский, водружая блюдо посредине стола и присаживаясь на диванчик. В одной руке его как бы сам по себе оказался длинный острый нож, а во второй — вилка с двумя чуть изогнутыми зубьями. Когда Халандовский с необыкновенно воодушевленным выражением лица воткнул вилку в мясо, когда он погрузил в него нож, до Пафнутьева наконец дошло, что от блюда исходит не только запах, переворачивающий все его представления о жизни, но и жар, и жар! Да, мясо было вынуто из духовки только что — действительно несколько секунд назад.

— Неужели это возможно, — проговорил Пафнутьев слабым голосом. — Неужели так бывает в жизни…

— А теперь скажи, Паша… Нас победят?

— Нас?! — возмутился Пафнутьев вопросу. — Да никогда! Никто! Ни за что! Никакими атомными, водородными, вакуумными, графитовыми и прочими бомбами, хотя они наверняка уже на нас наведены… Никогда.

— Полностью с тобой согласен. — Халандовский бестрепетной рукой снова наполнил рюмки лучшей в мире черноголовской водкой и отрезал от куска два щедрых ломтя — сочных, горячих, издающих запах всех трав, всех кореньев мира.

— А мясо, между прочим, у тебя негуманное, — сказал Пафнутьев, опрокинув в себя рюмку и съев в мгновение ока свою долю.

— Это почему же? — Халандовский даже не обиделся, он лишь изумился такому неожиданному наглому заявлению.

— Пьешь, не пьешь — один результат.

— Это да! — охотно согласился Халандовский и опять взялся за нож и двузубую вилку. — Ты правильно заметил, — он отрезал два куска мяса, каждый размером со свою ладонь, безразмерную, между прочим, ладонь. — Могу поделиться кулинарными тайнами.

— Делись.

— Мясо нужно брать на базаре. Не скупясь. Оно должно быть парное и весом не менее трех килограммов.

— Отпадает, — сказал Пафнутьев, по-звериному урча над тарелкой. — Три килограмма на базаре — это моя недельная зарплата.

— Ну и что? — удивился Халандовский. — Тебе не надо каждый день бегать на базар. Достаточно, если пригласишь меня раз в три месяца.

— Это можно.

— Продолжаю… Ты берешь мясо, натираешь его всеми приправами, какие только есть в доме. Потом посыпаешь его всем, что подвернется под руку. Берешь тонкий, длинный, острый нож. Этим ножом, тонким и длинным, пронзаешь мясо в разных направлениях до середины куска и запихиваешь в надрезы сушеный кориандр, мускатный орех, черный перец.

— Остановись, — сказал Пафнутьев, обессиленно откидываясь на диванчик. — У меня началось повышенное, неуправляемое слюноотделение. Есть опасность захлебнуться.

— Намек понял, — сказал Халандовский и наполнил рюмки. — Но главная тайна, Паша, тебе еще неведома. Она заключается в том, чтобы определить момент, когда необходимо вынуть мясо из духовки. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Вынешь раньше — оно, простите, сыроватое. Вынешь позже — сухое. Это мясо ты можешь назвать сухим?

— Ты вынул его вовремя, Аркаша. Но как узнать, что заветная минута наступила?

— Только опыт, Паша, только опыт. Годы неустанных усилий, и ты сможешь определять этот краткий миг по форме облака за окном, по лаю соседской собаки, по тому неистовству, которое охватывает твоего кота, ошалевшего от колдовских испарений. Ну и, конечно, угадать эту, как ты говоришь, заветную минуту можно по запаху, цвету, вкусу того мяса, которое томится у тебя в духовке! По трепету собственных ноздрей!

Халандовский чокнулся с Пафнутьевым и, не произнеся ни единого слова, выпил. Да так и остался сидеть на диване, даже забыв поставить стопку на стол.

— Мысли посетили? — поинтересовался Пафнутьев.

— Может быть, может быть, — несмотря на совершенно потрясающую водку, невообразимо прекрасную закуску, Халандовский оставался печален и отрешен. Скорее из вежливости, нежели от радости, он вскрикивал время от времени, произносил нечто поддразнивающее, но от Пафнутьева не укрылось истинное его настроение.

— Слушаю тебя, Аркаша, — сказал он.

— Слушаешь? — Халандовский был не в силах сразу покинуть те мысленные пещеры, провалы, чащобы, в которых он только что блуждал. — Помнишь, Паша, совсем недавние времена, когда лучшие люди страны, к которым я отношу и нас с тобой, собирались вечерами на пятиметровых кухнях и за паршивой водкой без устали трепались, искали какую-то там истину, возмущались и клеймили, воздевали, как красиво воздевали руки к небу!

— Помню, — обронил Пафнутьев.

— А сейчас мы сидим в большой комнате, пьем неплохую водку, закусываем не самым худшим образом… А говорить не о чем. Не о чем, Паша, говорить.

— Ну, почему же, — попробовал возразить Пафнутьев, но Халандовский широким и гневным взмахом руки, красным махровым рукавом халата заставил его замолчать.

— Нам все ясно, Паша. Страшно, когда все ясно и говорить не о чем. Эти хмыри, — он кивнул в сторону серого экрана телевизора, — нас убеждают, что мы жили плохо, унизительно, за нами следили, подслушивали, затыкали рты, таскали по разным подлым конторам, вынуждали молчать и врать… Это было?

— Не было.

— Всю жизнь я говорил то, что думал, поступал как хотел, общался с теми людьми, которые мне нравились, пил с теми, которых любил. Надеюсь, ты вел себя так же?

— Конечно.

— Я был не слишком угодливым, я был чреватым и достаточно неожиданным гражданином, но никто, никогда не бросил мне ни слова упрека. Не говоря уже о более серьезном осуждении. Разве что женщины, — Халандовский неопределенно повертел в воздухе растопыренной ладонью, — но и с ними я всегда находил общий язык, и за моей спиной не осталось ни одной зареванной, несчастной, озлобленной, голодной женщины. Ни одной. С любой из них я могу встретиться хоть сегодня, и у нас будет не самый плохой вечерок.

— Может быть, так и поступить? — неловко пошутил Пафнутьев.

— Помолчи, Паша. Весь ужас сегодняшнего дня в том, что нам все ясно. Мы проданы, ограблены и изнасилованы в самой извращенной форме, как ты пишешь в своих протоколах. Этот спившийся придурок приватизировал страну и ведет себя куда беспардоннее, чем я в подсобке своего гастронома. Паша, может быть, ты мне не поверишь, но признаюсь — у меня на уме не только деньги, водка и бабы. У меня на уме еще кое-что, — Халандовский протянул руку к почти опустевшей бутылке, разлил водку в рюмки, которые тем не менее неожиданно оказались почти полными. — За победу! — сказал он. — Пусть в душе живет чувство победы.

— А его нет?

— И давно.

— И никаких просветов?

— Никаких, Паша. По всем программам, — Халандовский печально махнул рукой в сторону телевизора, — меня убеждают, что все пропало, надеяться не на что, что каждый день по всей стране гремят взрывы, рушатся мосты, падают самолеты, не платят зарплату, люди толпами уезжают в какие-то счастливые страны… Представляешь, у бабки в деревне газовый баллон взорвался — целый день по шести программам сообщали мне об этом кошмарном случае: не было в этот день других катастроф. Целый день по всем программам! Жертв нет, пожар не возник, никто не пострадал, куры остались целы, козел даже не обгорел… Но баллон взорвался! Они делают все, чтобы мне не было жалко свою страну, когда ее окончательно завоюют.

— А ты?

— Готов взять в руки автомат.

— И куда с ним?

— Знаешь, Паша, не тебе говорить… Пули обладают странной способностью находить нужного человека. Я могу пить водку, жарить мясо, кричать громким голосом, созывать гостей к столу… Могу. Но… Когда в тылу все в порядке. А сейчас у меня нет тыла. Пустота. Опасная такая, холодящая пустота, наполненная воплями из этого вот ящика. — Халандовский, не глядя, ткнул большим пальцем за спину.

— Ты, наверное, красно-коричневый? — спросил Пафнутьев.

— Шутишь, да, Паша?

— Если тема не допускает шуток, значит, это несерьезная тема.

— Да-а-а? — уважительно протянул Халандовский и склонил голову набок, пытаясь понять услышанное. — Ты, наверное, выпить хочешь? Я правильно тебя понял? — в голосе Халандовского появилась надежда.

— И это тоже. Подожди! — Пафнутьев остановил метнувшегося к холодильнику Халандовского. — Я все-таки отвечу… Знаешь, пустота за спиной… Она еще наполнится людьми, светом, голосами, музыкой… Наполнится. А я… я буду делать свое дело. И ничто меня не остановит.

— И никто не купит?

— Пусть только попробуют! — с дурашливой угрозой проговорил Пафнутьев.

— И никто не купит? — с тем же выражением, но тише повторил Халандовский. — Ни за какие деньги?

Пафнутьев пошарил взглядом по столу, убедился, что бутылка пуста, его рюмка тоже пуста, и лишь после этого посмотрел в глаза Халандовскому.

— Не знаю, Аркаша, не знаю. Нетрудно ответить, что да, дескать, никогда, никто, ни за какие деньги! Но я знаю, что такие слова… Никогда, навсегда, по гроб жизни… Немногого стоят. Серьезные люди их не произносят. Девочка и мальчик могут клясться друг другу в сиреневых кустах… Но мы-то с тобой знаем, чем кончаются такие клятвы.

— Чем, Паша?

— Младенцами в мусорных ящиках. Каждый день в мусорных ящиках находят живых, полуживых, задушенных, забитых младенцев.

— И больше ни к чему юношеские клятвы не приводят? — изумленно спросил Халандовский.

— Может быть, случается что-то и менее печальное, но это уже не по моей части. Это по другому ведомству.

— Паша, у тебя в жизни два выхода.

— Ну?

— Или напиться, или поменять работу.

— Я выбираю первое.

— Понял, — Халандовский опять рванулся было к холодильнику, но на этот раз его остановил телефонный звонок. — Да! — раздраженно закричал он в трубку. — Вас слушают! О! — воскликнул он через секунду голосом, полным раскаяния. — Виноват! Нет мне прощения. Исправляюсь немедленно! Вика! — Халандовский протянул трубку Пафнутьеву.

— Надо же, — удивился тот и еще некоторое время медлил, пытаясь понять, что заставило жену звонить в столь неурочный час. — Пафнутьев на проводе, — наконец сказал он, сразу осев, ссутулившись и как бы смирившись с неизбежным.

— Паша, ты как? В порядке?

— Как всегда!

— Понятно, — сказала Вика, но как-то не так сказала, не тем тоном, который Пафнутьев мог принять спокойно и равнодушно. Прозвучала в голосе Вики нотка безутешности и горького, смиренного понимания.

— Что тебе понятно, дорогая?

— Звонил Шаланда.

— И что?

— Тебя ищет.

— Зачем?

— Он будет у себя еще минут пятнадцать. И просил… Если сможешь, позвони ему, — и опять в слове «сможешь» прозвучала та самая нотка безутешности.

— Смогу.

— Он звонит уже не первый раз… Я скажу, чтобы он ждал твоего звонка, да?

— Он у меня дождется! — дурашливо прошипел в трубку Пафнутьев.

— Паша… Ты не слишком задержишься?

— Теперь-то уже наверняка слишком. Шаланда зря звонить не станет…

— Мой ужин, конечно, несравним с халандовским, но и он тебя ждет.

— Дождется, — повторил Пафнутьев.

— Спокойной ночи, Паша.

— Вот за это спасибо, — Пафнутьев с силой потер лицо ладонями, беспомощно посмотрел на Халандовского.

— Еще рюмку? — спросил тот.

— Я, конечно, дико извиняюсь…

— Понял. Тебе нужен кусок мяса в дорогу.

— Зачем?

— Кто знает, когда ты в своей жизни, полной риска и смертельной опасности, снова соберешься перекусить, — и Халандовский, подхватив на кошмарную свою вилку оставшееся мясо, понес его на кухню.

А Пафнутьев тем временем набрал номер Шаланды.

— Куда ехать? — спросил Пафнутьев вместо приветствия, едва Шаланда успел поднять трубку, едва успел произнести свое сипловатое: «Слушаю!».

Шаланда помолчал некоторое время. Он узнал голос Пафнутьева, тем более что ждал его звонка, но вот так сразу ответить на вопрос… А нет ли в нем скрытой насмешки, не таится ли здесь злая шутка или желание обидеть его, поставить на место? Своим вопросом Пафнутьев лишил Шаланду возможности сделать замечание, поворчать — после вопроса Пафнутьева все его назидательные слова теряли смысл.

— За город.

— Убили?

— Убили, — помолчав, ответил Шаланда, решив, видимо, что подробно говорить о таких вещах по телефону не следует.

— Большой человек?

— Да.

— Совсем-совсем большой?

— Паша… — Шаланда был задет легкомысленным тоном Пафнутьева. — Скажи мне, пожалуйста… Не скрывая, не тая… Куда за тобой заехать?

— Другими словами, человек настолько большой, что даже я там понадобился?

— Да.

— И даже ты? — продолжал удивляться Пафнутьев.

— Да, — на этот раз Шаланда все-таки уловил насмешку и обиделся.

— Знаешь, где живет мой лучший друг и твой восторженный поклонник Аркаша Халандовский?

Не отвечая, Шаланда положил трубку.

— Чей я восторженный поклонник? — спросил Халандовский, появляясь в дверях с объемистым свертком, обернутым промасленной бумагой.

— Шаландовский, — рассмеялся, наконец, Пафнутьев.

— А, да… Это за мной водится. Заглянул бы когда-нибудь со своим Шаландой, а? Говорят, забавный такой человечек… Заглянешь?

— С одним условием.

— Ну?

— Сможешь повторить такое же мясо?

— Я сделаю его лучше, Паша! — вскричал Халандовский в полном восторге от предстоящей встречи.

— Лучше не бывает, — Пафнутьев встал и направился в прихожую.

— Паша! — на глаза Халандовского, кажется, навернулись слезы благодарности. — Неужели не шутишь?

— Есть вещи, которыми не шутят, — сурово ответил Пафнутьев.

* * *

Был поздний вечер, почти ночь, дорога оказалась свободна, весенний воздух хорошо охлаждал мотор, и машина мчалась на предельной скорости. Микроавтобус был заполнен полностью. Впереди, рядом с водителем, мясисто и непоколебимо, с чувством правоты во всем, что его касалось хоть в малой степени, сидел Шаланда. Разговаривал, не оборачиваясь, и была в его спине, в загривке, в развороте плеч какая-то скрытая обида, будто все остальные вынуждали его поступить хуже, чем он хотел, заставляли в чем-то отступиться от самого себя.

А дальше, за шаландовской спиной, расположились остальные. Нервно вздрагивая во сне, Худолей спал, прислонившись головой к холодному стеклу. На коленях у него стояла сумка со всем имуществом, которое положено иметь эксперту при выезде на место происшествия. Пафнутьев молча смотрел на ночную дорогу, на огни встречных машин, и до сих пор стоял у него перед глазами накрытый стол Халандовского, который пришлось оставить так спешно и некстати. Молча и даже как бы невидимо сидел Андрей, а за ним — два оперативника.

— Шаланда! — неожиданно громко произнес Пафнутьев, когда город остался позади и в свете фар замелькали низкие домики с темными, еще не ожившими садами.

Шаланда вздрогнул от неожиданности, недовольно подвигал плечами, но не откликнулся.

— Куда едем? — продолжал Пафнутьев. — Пожар? Наводнение? Землетрясение?

— Убийство.

— Да-а-а? — по-дурацки удивился Пафнутьев. — Кого же на этот раз?

— Объячев. Константин Александрович Объячев.

— Тот крутой, что ли?

— Он самый.

— Не может быть, — разочарованно произнес Пафнутьев, глядя в окно.

— Чего не может быть? — развернулся Шаланда, чтобы пронзить Пафнутьева гневным своим взглядом, но, не увидев ничего в темноте, снова обернулся к лобовому стеклу. — Чего не может? — повторил он уже спокойнее.

— Такого человека убить нельзя.

— Почему?

— Потому что он сам убьет кого угодно.

— И на старуху бывает проруха.

— На старуху — бывает, — рассудительно проговорил Пафнутьев. — Со старухами вообще случается черт знает что. Недавно на кладбище одну изнасиловали. Восемьдесят шесть лет. Такая вот проруха… Ум меркнет.

— Я знаю, отчего меркнет твой ум, Паша, — сказал Шаланда со скрытой усмешечкой, с той самой усмешечкой, которую Пафнутьев ненавидел больше всего в жизни, которая вводила его в бешенство за доли секунды.

— Отчего же он меркнет?

— Ладно-ладно, — миролюбиво проговорил Шаланда, мгновенно почувствовав по пафнутьевскому голосу, что над его головой начали сгущаться тучи.

— Смотри… А то я готов поговорить и на эту тему.

— Замнем, Паша. Виноват. Прости великодушно.

— Так что с Объячевым? — сжалился Пафнутьев.

— Дыра в голове.

— Большая?

— Смотря с какой стороны. Входное отверстие поменьше, выходное — побольше. Как обычно и бывает в таких случаях. Но самое интересное — в своей кроватке помер мужик.

— Это как? — не понял Пафнутьев.

— Заснул и не проснулся.

— Почему?

— Во время сна в голове дыра образовалась, — усмехнулся Шаланда. — Так бывает.

— Сонного, что ли, застрелили?

— Вот и до тебя, Паша, дошло.

Пафнутьев не ответил.

Подобные выпады его не задевали.

Он обижался, когда намекали на то, что не совсем трезв, что многовато выпил, хотя и меньше, чем вчера. Задевало, когда знал — удар точный, сознательный и обдуманный. Злой удар. Болезненный. Собственно, даже не так — его бесило не само оскорбление, а желание оскорбить. Слова, какими бы едкими они ни были, его не трогали.

— Объячеву ясновидящая нагадала недавно, — проговорил Андрей. — Он иногда к ясновидящей наведывался.

— И что? — заинтересовался Пафнутьев.

— Вот она и успокоила Объячева… Дескать, нечего тебе, любезный, волноваться, переживать и чего-то там опасаться. В своей кроватке помрешь. Он понял это так, что суждено ему дожить до глубокой старости.

— Откуда тебе все это известно?

— Весь город знает. Объячев сам по телевизору рассказал. Этак посмеиваясь. Дескать, теперь ему бояться нечего, теперь он вроде бы заговоренный.

— Значит, не все сказала ясновидящая.

— Или ее не так поняли, — добавил Шаланда.

— Найти бы ее, — предположил Андрей.

— Найдем, — Пафнутьев некоторое время молча смотрел в черное лобовое стекло. — Узнаем, на кого работает.

— Ты думаешь, что она… — не решившись продолжать дальше, Шаланда снова развернулся к Пафнутьеву.

— Без сомнения, — уверенно проговорил тот. — Наверняка.

— Смотри, как все у них схвачено! — ужаснулся Шаланда, и только дружный смех за спиной заставил его спохватиться. — Если предсказание действительно было, эту бабу надо найти, слышишь, Олег!

— Слышу, — отозвался оперативник.

— Завтра.

— Не сегодня же, — в этих словах явно прозвучала дерзость, и Шаланда, снова развернувшись, некоторое время невидяще смотрел в темноту. — Можно и сегодня, — пробормотал он уже про себя.

— Готов, — продолжал куражиться оперативник, видимо недавно работавший с Шаландой и плохо еще знающий своего начальника.

— Да? — легко отозвался Шаланда, не оборачиваясь. — Принимается. Володя, останови машину, — он положил руку на колено водителю.

Автобус вильнул к обочине.

— Вылезай, — сказал Шаланда, не оборачиваясь.

— Я, что ли? — осевшим голосом спросил Олег.

— Ну не я же!

— И куда?

— Завтра к девяти, к началу рабочего дня, эта предсказательница, гадалка, колдунья, сообщница убийц… Называй ее, как хочешь, но она должна быть возле моего кабинета. И ты вместе с ней.

— Так ведь это… Вроде того что…

— Вылезай.

— С чего начинать-то?

— С телестудии, — подсказал Пафнутьев.

Парень неловко протиснулся к проходу, нарочито замедленно, спотыкаясь и цепляясь за ручки, все еще не веря, что безобидный перебрех с начальством может кончиться так необратимо. Уже спрыгнув на обочину, он все еще не закрывал за собой дверь, ожидая предложения вернуться.

— Поехали, — решительно сказал Шаланда, и машина рванула с места. Дверцу кто-то изловчился захлопнуть уже на ходу. — Ну что, — обернулся Шаланда к Пафнутьеву. — Осуждаешь?

— Нисколько.

— Он ведь переступил черту? — Шаланда, видимо, и сам не ожидал от себя столь решительных действий.

— Два раза.

— Ты бы его высадил?

— Нет. Я бы напомнил ему об этом попозже.

— Это потому, Паша, что ты очень злопамятный, — сделал неожиданный вывод Шаланда и надолго замолчал.

Где-то после двадцатого километра плотная стена соснового леса, подступавшая к самой обочине, неожиданно раздвинулась, образовав большую, просторную поляну, уставленную причудливыми коттеджами. Одни уже светились многочисленными окнами, другие были недостроены, стены третьих едва поднимались над фундаментами. Кучи глины, траншеи, груды бетонных блоков, замершие на ночь краны, бульдозеры, самосвалы — все это, освещенное луной, редкими лампочками, строительными прожекторами, представляло собой картину почти фантастическую.

Подмерзшая к ночи дорога позволяла без помех добраться до самой середины поселка новых русских, которые так спешили, так торопились вложить рисковые свои деньги в нечто надежное и необратимое — в жилье. Двухэтажные особняки попадались редко, в основном возводили трех– и четырехэтажные, да еще с подвалами, которые тоже делали на двух уровнях, словно готовились к неизбежной атомной бомбардировке. А там, кто знает, может быть, не так уж они были далеки от истины. Атомной — ладно, но обычных бомбардировок последнее время все мы можем ждать со дня на день, со дня на день, ребята.

Когда машина приблизилась к центру поселка, от забора отделилась темная фигура и остановилась посредине дороги. Лужи успели подмерзнуть, и сутуловатая мужская фигура во весь рост отражалась в темном льду.

— Похоже, нас встречают? — проговорил Пафнутьев.

— Попробовали бы не встретить, — откликнулся Шаланда.

Водитель включил дальний свет, и сразу стало видно, что на дороге стоит плотный мужик, сунув руки в карманы куртки и склонив голову вперед, будто собирался бодаться с микроавтобусом. Уходить в сторону он, видимо, не собирался, может быть, просто потому, что некуда было сойти — под тонким льдом таилась густая глиняная жижа разъезженной грузовиками дороги.

Почти упершийся бампером в живот мужика автобус остановился. Водитель опустил стекло, высунулся наружу.

— Ты звонил?

— Милиция? — не отвечая, спросил мужик.

— Ну! Милиция!

— Давайте направо, — мужик показал поворот дороги прямо перед собой.

— Проедем?

— Если с разгона… Получится. Вон к тому дому. Там ворота распахнуты. Сразу и въезжайте.

Водитель поворчал немного, подергал рычаги, оглянулся, желая убедиться, что пассажиры осознали, в каких условиях ему приходится работать. И начал сворачивать вправо, одновременно нажимая, нажимая на газ, пытаясь придать машине хоть какое-то ускорение. И действительно, чиркнув глушителем по смерзшимся комкам глины, автобус выехал на твердую поверхность и, проскочив метров тридцать, оказался у ворот.

— Кажется, пронесло, — пробормотал водитель, въезжая во двор. Площадка перед гаражом была забетонирована, более того, даже, кажется, вымыта. И тут же в воротах показался мужик, которого они оставили на повороте.

Пафнутьев выпрыгнул из машины на бетон, прошел вдоль гаража, присел несколько раз, разминая затекшие ноги, осмотрел дом. Сооружение оказалось достаточно внушительным — метров двадцать на двадцать.

— Ни фига себе! — пробормотал Пафнутьев озадаченно. — Почти четыреста метров площадь одного этажа. А их здесь… — он задрал голову вверх. — Их здесь три, да плюс подвал, да еще, кажется, вверху мансардный этаж… Это сколько же получается… Две тысячи метров полезной площади… Да пристроенная башня… Две тысячи! — громко сказал Пафнутьев, приблизившись сзади к Шаланде.

— Что? — тот вздрогнул от неожиданности.

— Говорю: в домишке этом две тысячи квадратных метров полезной площади.

— Так не бывает.

— Четыре этажа, включая мансардный. Множь, Шаланда, множь. Размер дома у основания примерно двадцать на двадцать. Вот и получается две тысячи квадратных метров. А у тебя в квартире сколько?

— Шестьдесят, — проворчал Шаланда, словно уличенный в чем-то недостойном.

— У меня тоже шестьдесят, — сказал Пафнутьев. — Заметь: не жилая, а общая.

— Перебьешься, — Шаланда не сумел скрыть своего удовлетворения — у него квартира, оказывается, ничуть не меньше.

— Перебиваюсь, — развел руками Пафнутьев и, ухватив за рукав мужика, который в очередной раз суетливо проносился мимо, подтащил к себе. — Скажи, старик, кто ты есть?

— Не понял? — обернулся тот, безуспешно пытаясь высвободить рукав.

— Повторяю — кто ты есть? Почему носишься по двору? Кто тебе поручил встречать нас? Как вообще понимать твое здесь пребывание? Я внятно выражаюсь?

— Докладываю… Вохмянин моя фамилия. Охранник.

— Или телохранитель?

— Можно и так сказать.

— Значит, не уберег ты тело своего хозяина?

— Тело на месте.

— Это где же? — Шаланда тоже решил принять участие в разговоре.

— В кровати.

— Тело мертвое?

— Вполне.

— Что случилось?

— Выстрел в голову.

— Куда именно? — уточнил подкравшийся сзади Худолей.

— Пуля вошла между ухом и виском. Это важно?

— Очень, — кивнул Худолей.

— Наверное, это о многом говорит? — Вохмянин явно нарывался на крутой разговор.

— Да, — кивнул Худолей. — О многом. Для убийства надежнее точки нет.

— Между ухом и виском? — простодушно удивился Вохмянин. — А мне всегда казалось, что лучше всего стрелять в затылок.

— Затылок — тоже ничего, — согласился Худолей и отошел, чувствуя, что перебил начальственный разговор. — В конце концов, все зависит от ловкости рук, — пробормотал он уже про себя.

— Может быть, войдем в дом? — предложил Вохмянин.

— Обязательно, — и Шаланда первым направился к причудливому арочному сооружению со ступеньками — там, по его представлению, должны были находиться двери.

Из какой-то ниши раздался рык громадной собаки, но в темноте ее не было видно, а судя по тому, что Вохмянин не обратил на рык никакого внимания, собака была надежно привязана.

Сразу за дверью оказался просторный вестибюль с вешалкой, зеркалом и небольшим диванчиком.

— Неплохо, — сказал Пафнутьев. — Я бы не отказался.

— Что-то ты, Паша, последнее время все увиденное примериваешь на себя, — проворчал Шаланда, стаскивая тесноватый плащ.

— Конечно, на себя, — не задумываясь, ответил Пафнутьев. — На тебя ведь все мало. И этот дом на тебя мал, как я вижу.

— Какую я недавно женщину примерил, — негромко пробормотал Худолей, но Пафнутьев его услышал.

— И что? — спросил он.

— Велика оказалась. По запросам.

— Сюда, — сказал Вохмянин, распахивая двустворчатую дверь. За ней Пафнутьев увидел большой зал с тремя окнами и камином. Посредине стоял стол овальной формы, а вокруг него — около десятка стульев. — Присядем? — предложил Вохмянин. — Я доложу обстановку, а потом уж вы приступайте.

— Пусть так, — солидно кивнул Шаланда. — Только без ненужных подробностей.

— А мне, пожалуйста, с подробностями, — заметил Пафнутьев. — Причем мне больше всего нравятся ненужные подробности.

Вохмянин посмотрел на одного, на другого, пытаясь понять столь противоречивые указания, и лишь после того, как Пафнутьев подмигнул ему, кажется, понял — начальство шутит.

— Значит, так, — Вохмянин скромно присел к столу между Худолеем и оперативником. — Был ужин… Часа три-четыре назад. Можно уточнить. Присутствовал сам Константин Александрович…

— Это кто? — спросил Шаланда.

— Объячев.

— Ах да! Продолжай.

— Жена… Маргарита.

— Кстати, где она?

— Наверху. У себя. Пьяная.

— Напилась за ужином или после?

— После. За ужином трудно было напиться… Сухие красные вина, виски, мясо, овощи… Хозяин пил водку.

— Много? — успел вставить Пафнутьев.

— Не знаю, как кому… Бутылку выпил.

— Поллитровую?

— Да. Пол-литра.

— Кто еще был?

— Секретарша.

— Она здесь?

— Все здесь. Никто не ушел. Я не позволил.

— Молодец! — похвалил Шаланда. — Ужинаешь вместе со всеми?

— Когда как.

— А сегодня?

— Сегодня — со всеми.

— Кто еще?

— Этот… Как его, — неулыбчивое лицо Вохмянина напряглось в задумчивости. — Вьюев Олег Игоревич.

— Кто такой? — спросил Шаланда, не желая выпускать из рук нить разговора.

— Ну… Назовите его деловым партнером. Он уже несколько дней здесь околачивается. Гостит. И вот дождался. Теперь, как я понимаю, не скоро уедет к себе на Украину.

— Дети? — спросил Пафнутьев.

— Сын. Сергей.

— Хороший сын?

— Чего ж ему быть нехорошим… Но, опять же, не без некоторых недостатков.

— Ну? — требовательно произнес Шаланда.

— Немножко наркоман.

— Со стажем? — уточнил Пафнутьев.

— Да. Лечился.

— Безуспешно?

— А в этом деле, как я понимаю, не бывает больших успехов, — Вохмянин пожал тяжелыми, литыми плечами. — Разве что в одиночку запереть, лет этак на десять.

Разговор продолжался, и Пафнутьев, прислушиваясь к звукам за пределами каминного зала, все-таки улавливал, улавливал некоторые признаки жизни. Что-то упало наверху, хлопнула дверь, по трубе, замурованной в стене, глухо прошумела вода, кто-то прошел за дверью, он услышал осторожные шаги и всхлипы. Басовито и беззлобно пролаяла собака на крыльце, включившись в поселковый собачий перебрех. Дом был явно пустоват, людей здесь было гораздо меньше, чем требовалось для нормальной жизни на таких площадях.

Пафнутьев встал, прошелся по комнате, заглянул в камин, но, кроме мятых бумаг, упаковок, ничего не увидел, — видимо, его использовали именно для этих целей — сжигали мусор. Дом продолжал строиться, и везде были видны цементная пыль, опилки, стружки, в углу стояли еще не приколоченные плинтусы, дорогие плинтусы, дубовые, хорошей гладкой выделки.

— Выстрел слышали? — неожиданно спросил Пафнутьев у Вохмянина.

— Нет, никто не слышал.

— Вы заходили к Объячеву, когда он уже был убит?

— Я зашел, чтобы спросить…

— Оружие видели?

— Не было никакого оружия.

— Пулю подобрали?

— Не было пули.

— Но рана сквозная?

— Да.

— А пули нет?

— А пули нет, — послушно повторил охранник.

— Вы ее не нашли или не искали?

— Искал, но не нашел.

— Значит, убийца не торопился? У него было много времени?

— Почему вы так решили?

— Ну, как же… Он прицелился, увидел, нащупал и выстрелил в очень продуманную точку — между ухом и виском, так? А потом, не обращая внимания на колотящееся в судорогах тело, принялся искать пулю и ушел вместе с ней. И с оружием. Я правильно понимаю происшедшее?

— Ничего не могу возразить, — Вохмянин беспомощно развел руки в стороны.

— Ведите нас к хозяину.

— Какому… хозяину?

— Мертвому! — с вызовом произнес Пафнутьев, чем окончательно сбил с толку охранника. — Коли не уберегли живого, ведите к мертвому.

— Как-то вы выражаетесь…

— Как?

— Я бы сказал — недостаточно почтительно.

— А вы? Вы — телохранитель, вы почтительно выражаетесь о своем хозяине?

— Так ли уж важно, как я выражаюсь, — пробормотал Вохмянин.

— Вот и я о том же, — с легким раздражением подхватил Пафнутьев. — Так ли уж важно, как я выражаюсь. Убийца в доме, я правильно понимаю?

Вохмянин остановился, постоял, опустив голову, словно увидел на полу что-то важное, потер кончиками пальцев складки лба, поднял глаза на Пафнутьева.

— Вы видели собаку у входа? Среднеазиатская овчарка. Ростом с теленка. Она никого не впустит.

— И не выпустит?

— Своих, конечно, выпустит, но чужих… Нет.

И Вохмянин направился к круглой башне, в которой была смонтирована винтовая лестница. Видимо, вначале ее сварили из металлических уголков, а уже потом на них закрепили дубовые ступени. Лестница была еще не закончена, предполагалось, что металл будет обшит дубом, и тогда башня приобретет обжитой вид. Лестница освещалась тусклым светом, идущим откуда-то сверху; дубовые ступени, привинченные к уголкам стальными болтами, даже не поскрипывали под ногами полудюжины гостей.

Вохмянин остановился на третьем этаже, подождал, пока все поднимутся в небольшой холл, отделанный вагонкой.

— Здесь, — сказал он, показывая на дверь. — Спальня.

Шаланда решительно шагнул вперед и первым вошел в комнату. Но там оказалось совершенно темно, и он беспомощно оглянулся. Вохмянин протиснулся между дверным косяком и застрявшим в дверях Шаландой, нащупал выключатель, нажал кнопку.

Свет оказался мягким, сумрачным.

Но главное, что было в этой комнате, все увидели сразу.

На широкой двуспальной кровати, отделанной дубовой резьбой, разбросав руки в стороны, лежал громадный детина с залитой кровью головой.

— Я не стал поправлять тело, — пояснил Вохмянин, — вдруг, думаю, вам это не понравится.

Объячев был в белом махровом халате с подкатанными рукавами, обнажившими сильные, крупные руки. На запястье, у основания большого пальца, синели наколки, но разобраться сейчас в их содержании было невозможно.

— Обитатели дома — громко сказал Пафнутьев, привлекая внимание Вохмянина, — видели Объячева в таком вот виде?

— Да.

— Все видели?

— Все.

— Никто не упал в обморок?

— Должен сказать, — Вохмянин опять потер кончиками пальцев молодые морщины на лбу, — здесь публика собралась… не слабая. С хорошими нервами. Поэтому, если вы думаете, что кто-то дрогнет…

— Хотите, признаюсь? — улыбнулся Пафнутьев. — Я никогда ни о чем не думаю. Нет надобности. Все уже передумал. Представляете, как здорово? И теперь живу, слова всякие произношу. А думать… Упаси боже.

— Может, это и правильно, — Вохмянин уже привык к тому, что с начальством спорить не следует. Впрочем, по его искреннему взгляду можно было догадаться, что он и в самом деле согласился с Пафнутьевым.

Худолей протиснулся вперед — пробил его час. Молча, но твердо он отодвинул в сторону Шаланду, его оперативника, Пафнутьев сам догадался отойти к стене. Сфотографировать Объячева можно было только со вспышкой, слабый свет спальни не позволял делать снимки без дополнительного освещения. Худолей заходил с разных сторон, приседал, даже умудрился снять Объячева, взобравшись на подоконник.

Оперативник, оставшийся в одиночестве после того, как его напарника Шаланда высадил на дороге, молча и сосредоточенно, стараясь не мешать Худолею, принялся осматривать вещи, маленькие дубовые тумбочки по обе стороны кровати, стоящий в углу шкаф. Спальня было достаточно большой, метров двадцать пять. Лиловый мохнатый палас покрывал весь пол, до самых стен, как выражаются строители, под плинтус. На одной из тумбочек стояла початая бутылка виски и хрустальный ребристый стакан тоже с виски на дне, из чего можно было заключить, что хозяин перед смертью пригубил этого золотистого напитка.

Оперативник хотел было осмотреть бутылку повнимательнее и уже потянулся к ней, но Худолей успел ударить его по руке.

— Не прикасаться! — сказал он. — Ни к чему!

— Вряд ли отпечатки что-нибудь скажут вам, — проговорил Вохмянин. — Всем было позволено ходить по комнатам. Даже строителям.

— Каким строителям? — быстро повернулся к нему Пафнутьев.

— Я, наверное, не сказал — в доме живут двое шабашников с Украины.

— Что они здесь делают?

— Отделочные работы. Вагонка, уголки, плинтусы, обналичка, лестница… Это все на них.

— Где они обитают?

— В подвале. Там тепло, сухо, тихо.

— Они и сейчас там?

— Конечно, где же им быть. Днем по всему дому шастают, а на ночь — к себе, в подвал.

Пафнутьев подошел к окну, осмотрел шпингалеты, запоры, петли. Поколебавшись, отдернул штору, долго всматривался в ночную темноту. Шаланда тоже подошел к окну, склонился к самому стеклу и, прижав ладони к глазам, долго смотрел в ночь, будто хотел увидеть что-то важное — такое, что никому никогда не увидеть.

— Пуля прошла навылет и ударилась вот сюда, — Худолей показал на стене выбоину.

— И что же из этого следует? — недовольно проворчал Шаланда, задетый тем, что не его подчиненный увидел след.

— Из этого следует, — Худолей повернулся к Пафнутьеву, давая понять, что отвечает своему начальству, а не каким-то там посторонним. — Из этого следует, Павел Николаевич, что убийца стрелял не от двери, не от окна, не от той или этой стены. Убийца спокойно приблизился к своей жертве и с близкого расстояния, присев и выбрав точку, спустил курок.

— Выходит, что… — начал было Пафнутьев, но Худолей его перебил.

— Маленькая подробность, Павел Николаевич… Пуля прошла сквозь голову и над полом горизонтально. Убийца действительно в момент выстрела присел. Ему, видимо, не хотелось стрелять в лицо…

— Это говорит о многом, — заметил Пафнутьев.

— Очень о многом. — Худолей, не выдержав, подмигнул красноватым своим глазом, давая понять, что уж мы-то с вами, Павел Николаевич, прекрасно знаем, что здесь произошло и как все надо понимать.

— О чем же это говорит? — спросил Шаланда, пересилив обиду.

— Это говорит о характере убийцы, о его отношениях с жертвой, может быть, даже и о половой принадлежности.

— Что значит половая принадлежность? Гомик он, что ли? — Шаланда все больше раздражался, чувствуя, что понимает не все намеки Худолея. — Педик? Сексуал какой-то вонючий?

— У гомика вообще половая принадлежность как бы смазана. Я говорю о другом — мужчина это или женщина.

— И кто же это?

— Будем работать. — Худолей развел ладошки в стороны, прося не торопить его, дать возможность сделать выводы правильные, грамотные, должным образом поданные.

— Что-то ты темнишь, я смотрю.

— Пуля ударилась вот здесь и упала вот сюда, — показал Худолей на маленькое известковое пятнышко в ворсе ковра. — Злоумышленник явно не торопился — он увидел пулю на полу и, несмотря на то что за его спиной колотилась в агонии эта громадная особь, подошел, наклонился, взял ее и унес с собой. Как и орудие преступления.

— Боже, сколько слов! — простонал Шаланда.

— Зато по делу, — проворчал чуть слышно Худолей, кротко взглянув на Пафнутьева, — дескать, мог бы и заступиться.

— У тебя есть еще мысли? — спросил Пафнутьев, откликаясь на жалобный худолеевский взгляд.

— И немало, — горделиво ответил тот.

— Слушаем тебя внимательно.

— Убийца чувствовал себя в этой комнате совершенно спокойно.

— Из чего это следует? — раздраженно спросил Шаланда, видя, что и он, и его опер не участвуют в разговоре, оказавшись как бы отодвинутыми в сторону.

— С вашего позволения, я вернусь к своей незаконченной мысли, — церемонно проговорил Худолей, давая понять, что Шаланда ведет себя не лучшим образом. — Так вот, убийца вел себя не просто спокойно, но еще и свободно. Причин может быть несколько. Возможно, он часто бывал в этой комнате, и она для него была почти родной. И, войдя сюда, он просто пришел к себе. Он мог даже закрыть за собой дверь на ключ.

— Она что, закрывается? — спросил Шаланда.

— Да, — ответил Худолей, не оборачиваясь, — он осмотрел дверь раньше, едва только вошел. — А сделав свое черное дело, убийца отпер дверь и вышел. Возможно иное объяснение его спокойствия и неторопливости при совершении столь жестокого преступления.

— О боже, — чуть слышно простонал Шаланда.

— Да, с вашего позволения, я бы назвал это преступление действительно жестоким, — когда Худолей видел, что его слушают, когда ему и в самом деле было что сказать, он становился необыкновенно многословным и выспренним. Эта его значительность при невзрачной наружности многих или раздражала, или попросту смешила. И только Пафнутьев, зная о сверхчеловеческой чувствительности Худолея, обостренной многолетним и безудержным употреблением всяких напитков, только Пафнутьев всегда слушал его терпеливо, понимая, что тот частенько говорит больше, чем сам понимает. — Так вот… Вторая причина, по которой преступник чувствовал себя здесь безопасно и безнаказанно — состояние, в котором находился этот несчастный человек… — Худолей кивнул на громадное тело Объячева.

— И в каком состоянии он находился? — спросил Пафнутьев.

— В совершенно беспомощном, — ответил Худолей и горделиво вскинул подбородок с уже выступившей седоватой щетиной — его тоже подняли с постели, и он не успел даже привести себя в порядок.

— А это из чего следует? — маясь от нетерпения, спросил Шаланда.

— Скорее всего он был смертельно пьян. Потому что, если бы он просто спал, преступник не мог бы вести себя столь дерзко.

— В чем же выразилась дерзость?

— Дерзость выразилась в том, что он подошел со своим орудием преступления к жертве вплотную, поднес пистолет к голове, расчетливо выбрав самую уязвимую точку. И спустил курок. Обратите внимание, у него возле уха обожжены волосы. Значит, стрелял злодей с расстояния в двадцать-тридцать сантиметров. Как вы понимаете, — Худолей всех обвел пристальным взглядом, — с такого расстояния промахнуться трудно. — Он уронил голову на грудь, как это делают знаменитые скрипачи, исполнив нечто умопомрачительное. — Кстати, след пули в стене позволяет достаточно точно представить, в каком положении находился гражданин Объячев в момент убийства.

— В каком же положении он находился?

— Лежал вдоль кровати, лицом кверху, головой на подушке, ногами к двери.

— Надо же, — пробормотал Пафнутьев, — он, оказывается, заранее лег ногами к выходу.

— Да нет! Просто на этой кровати невозможно лечь иначе. — Худолей подошел к Пафнутьеву, присевшему на стул у окна, сел рядом. — Могу поделиться еще одним соображением, — негромко сказал он.

— Ну?

— Объячев на этой кровати спал один.

— В каком смысле?

— Без бабы. Не спала здесь с ним ни жена, ни любовница. Он всегда здесь был один.

— Из чего ты заключил?

— Кровать большая, просторная, двуспальная. Две подушки, два одеяла. Обрати, Паша, внимание — одна подушка измятая, замусоленная, несвежая, в общем-то, подушка. А вторая — чистенькая, взбитая, и рисунок на ней другой. Так бывает, когда мужик долго спит один, на своей стороне кровати, и ему время от времени меняют наволочки, простыню, пододеяльник. Вначале кровать была застелена одним комплектом белья, а когда его наволочка замусолилась, ее заменили. Менять и вторую не было смысла, она оставалась чистой. Все эти постельные подробности тебе, Паша, вряд ли пригодятся, но знать их, может быть, и нелишне. Авось где-то что-то всплывет.

— Нет, почему же, — поднявшись, Пафнутьев подошел к кровати — все оказалось так, как рассказал Худолей. — Это может оказаться забавным.

— Да?! — восхитился Худолей собственной проницательностью. — Паша! Я правильно тебя понял? Ты хочешь сказать, что время я здесь провел не зря?

— С пользой провел.

— И мне воздастся?!

— А разве бывали в нашей с тобой жизни случаи, когда…

— Паша! Да я сейчас такое здесь увижу! — Худолей вскочил и начал судорожно осматриваться по сторонам в поисках потрясающего следа, доказательства, улики. — Ты просто за голову схватишься и тут же скажешь Шаланде, которого я очень уважаю, тут же скажешь ему, кого надо задержать!

— А вот этого уже не надо, — усмехнулся Пафнутьев и только сейчас, повернувшись к двери, увидел, что все это время, прислонившись к косяку, молча, насупленно глядя на происходящее, стоял телохранитель Объячева. Естественно, он все слышал, естественно, делал какие-то свои телохранительские выводы. — Вы еще здесь? — растерянно спросил Пафнутьев.

— А где же мне быть? Я при вас. Вдруг возникнет какое поручение, просьба, — Вохмянин усмехнулся, осознав промашку следователя — не должен он был все слышать, видеть, не должен.

— Хорошо… — Пафнутьев помолчал. — Так сколько, вы говорите, человек живет в доме?

— Не считал, но можно прикинуть… — Вохмянин приготовился загибать пальцы, начиная с мизинца. — Сам хозяин… Его считать?

— Уже не надо.

— Начнем с меня… Я, секретарша, два строителя, подзадержавшийся гость, этот, как его… Вьюев. Уже пятеро, да?

— Пятеро, — кивнул Пафнутьев. — Кто еще?

— Домработница… Она, правда, бывает не всегда.

— Но вчера была?

— Кажется, была.

— И в момент смерти тоже оставалась дома?

— Вполне возможно, надо уточнить.

— В таком случае вопрос — что это за домработница, которая остается на ночь?

— Она остается не только на ночь. Она остается дней на пять, только на выходные уезжает, и то не всегда, — усмехнулся Вохмянин. — Утром завтрак приготовит, вечером — ужин, посуду уберет, постель застелит…

— И в постели может задержаться?

Вохмянин уставился себе под ноги и погрузился в долгое, глубокое размышление. Казалось, такая мысль ему раньше в голову не приходила, и, только услышав вопрос, он задумался: а, в самом деле, может быть, она того, действительно озорничает по ночам?

— Так как же с постелью-то? — напомнил Пафнутьев. — Физические данные позволяют?

— Физические данные ей много чего позволяют.

— Значит, не исключаете?

Вохмянин поднял голову и, кажется, впервые за весь вечер посмотрел Пафнутьеву в глаза. И тот поразился, насколько может измениться человек за несколько секунд. Теперь на него смотрел твердый, жесткий человек, который ни перед кем не спасует, ни перед кем не дрогнет. Холодные глаза, плотно сжатые маленькие губы, низкий тяжелый лоб с глубокими молодыми морщинами.

— Не исключаю, — почти неслышно проговорил Вохмянин. — Хотя эта домработница… В некоторой степени… Моя жена.

— В какой степени? — спросил Пафнутьев.

— По документам, по жизни, по детям.

— Как я понимаю, вы сами и привели ее сюда?

— Привел.

— А уводить не хочется?

— Пробовал.

— Даже так… — Пафнутьев растерялся от неожиданного признания телохранителя. — Но теперь-то все наладится?

— Трудно сказать, — Вохмянин смотрел все с той же твердостью, даже требовательностью, будто от него, от Пафнутьева, зависело, как дальше сложится семейная жизнь Вохмяниных, и ему предстояло прямо сейчас, немедленно предпринять что-то существенное.

— Бог даст, — ответил Пафнутьев несколько бестолково, но, похоже, Вохмянин именно этих слов и ждал — он перевел дыхание, весь как-то сник и вышел в коридор, давая понять, что секреты следствия его нисколько не интересуют. — Гражданин Худолей, — окликнул эксперта Пафнутьев, заметив, что тот выглядит более озадаченным, чем обычно. — Что-то тревожит? Мысли? Сомнения? Догадки?

— Если бы, Паша, я поделился сейчас своими мыслями и догадками… Вы все тут закричали бы от ужаса.

— Все-таки, я вижу, ты чем-то недоволен, а?

— Крови мало.

— Не понял?

— Открытым текстом говорю — мало крови.

— Сколько же тебе ее нужно?

— Обычно бывает больше.

— Ну, знаешь… По-моему, тут и так все в кровище.

— И все-таки маловато.

— Кому тут крови мало? — гневно вмешался Шаланда. — Тебе?! — он ткнул толстым пальцем в тощеватую грудь Худолея.

— Как скажете, гражданин начальник, — смиренно ответил эксперт, но была, была в его словах дерзость, и Шаланда прекрасно это почувствовал.

— Паша! — обернулся он к Пафнутьеву. — Как ты его терпишь? Откуда берешь столько сил, чтобы переносить этого отвратительного типа?

— Сам удивляюсь, — Пафнутьев беспомощно развел руки. — Все собираюсь выгнать, но он не соглашается.

— Отдай его мне! Я с ним разберусь!

— Чуть попозже, Шаланда, чуть попозже.

— Смотри, а то передумаю!

— У меня такое ощущение, — задумчиво проговорил Пафнутьев, — что кровь еще будет. Слышишь? — повернулся он к Худолею.

— Да, Паша, я все слышу. Спасибо. Ты меня успокоил. Только не отдавай Шаланде. Я подозреваю, что он хочет сделать со мной что-то нехорошее. Может быть, даже непристойное.

Шаланда рванулся было к Худолею, но в дверях появился Андрей, и все невольно повернулись к нему. Только сейчас Пафнутьев обратил внимание, что все это время Андрея не было в комнате.

— Я, Павел Николаевич, осмотрел дом.

— И что?

— Знаете, ощущение какой-то бесконечности. Здесь надо прожить не меньше месяца, чтобы не опасаться заблудиться.

— Люди-то есть в доме?

— Изредка попадаются. Публика сложная.

— В каком смысле?

— Нервные, самолюбивые, с ярко выраженным чувством собственного достоинства. Но, мне кажется, в таком доме других быть и не может.

— Разберемся, — сказал Пафнутьев. — Может быть, нам так поступить. Андрей… занимай позицию внизу и никого не выпускай.

— Мудрость руководителя в том, чтобы не давать невыполнимых заданий, — усмехнулся Андрей.

— Я дал именно такое задание?

— Да, Павел Николаевич. Помимо главного выхода, есть еще один — через застекленный зимний сад.

— Тут есть зимний сад?

— А из сауны дверь ведет на обзорную площадку, а с нее гранитные ступени спускаются к бассейну. Не говоря уже о том, что с крыши по вертикальной лестнице можно напрямую спуститься во двор.

— Какой кошмар! — ужаснулся Пафнутьев.

— Я еще не сказал об отдельном выходе из подвала. Кроме того, из дома легко выбраться и через гараж.

— Это как? — не понял Шаланда.

— В гараж можно пройти из прихожей. Три-четыре ступеньки вниз — и узкая дверь. На воротах нет никакого замка, они запираются изнутри. Хорошими такими коваными штырями.

Пафнутьев постоял молча, обвел всех взглядом, словно предлагая подивиться необычности дома, в котором они оказались, повернулся к Андрею.

— Надо, чтобы хозяйка провела нас по дому.

— Это невозможно, — сказал Андрей.

— Почему?

— Пьяная. Вдребезги. Бросается предметами первой необходимости.

— Тапочками?

— В основном стеклянными предметами, Павел Николаевич.

— Какой кошмар, — повторил Пафнутьев.

— Бутылки, стаканы, рюмки…

— Какой кошмар.

* * *

Чем дольше ходил Пафнутьев по объячевскому дому в сопровождении Вохмянина, тем больше охватывало его какое-то странное состояние, в котором он и сам не мог разобраться.

Изумление, озадаченность?

Были, но не они, не эти чувства, определяли его впечатление.

Скорее подавленность, угнетенность. Да, дом давил и не только тем, что в одной из его многочисленных комнат лежал труп хозяина с продырявленной головой, — нет. И не своей недостроенностью — в углах стояли свернутые ковры, по дому были разбросаны обрезки плинтусов, вагонки, древесная пыль лежала на подоконниках, к ногам липли опилки и стружки, кое-где в углах можно было увидеть стопки кирпичей, мешки с цементом, но и этого всего Пафнутьев почти не видел.

Подавляли размеры.

Было совершенно ясно, что никогда этому дому не быть наполненным голосами, людьми, музыкой и светом, невозможно было себе представить семью, которая жила бы здесь в мире и согласии. Неожиданно появились большие деньги, им нужно было найти применение, и Объячев вложил их в дом, приобретя участок в самом заветном, самом дорогом месте пригорода. Деньги он вкладывал, похоже, по принципу — чем больше, тем лучше. Дубовые ступени, мраморный камин, гранитные подоконники, гараж, выложенный итальянской плиткой, которая спокойно могла принять на себя гусеницы мощного танка, сауна и бассейн, уже выложенный испанской голубоватой плиткой с переливами, круглая башня с винтовой лестницей, комнаты, расположенные не только на этажах, но и по странному капризу архитектора — как бы в междуэтажных пространствах…

— Крутовато, — бормотал время от времени Пафнутьев. — Крутовато, — повторял он, столкнувшись еще с какой-либо особенностью этого громадного, но достаточно бестолкового сооружения. — И сколько же земли при этом домике?

— Сорок соток, — ответил Вохмянин.

— Ничего. Терпеть можно. А это… Люди?

— Что люди? — не понял телохранитель.

— Сколько людей предполагалось сюда поместить?

— Костя не любил об этом говорить.

— Костя — это кто?

— Объячев.

— Он был для вас просто Костя?

— Да, — помолчав, ответил Вохмянин. — Чаще всего именно так — Костя. При чужих людях я его называл по имени-отчеству, а чаще вообще никак не называл, мне не положено было возникать при посторонних, меня как бы и не было.

— Так сколько людей собирается жить в этих хоромах?

— Точно сказать не могу, но все шло к тому, что человек пять, может быть, семь.

— Нормально, — кивнул Пафнутьев, но Вохмянин уловил насмешку в его голосе.

— Знаете, поначалу меня это тоже сбивало с толку, я имею в виду размер дома. Но потом привык и согласился с Объячевым. Он — человек большой, ему нужен кабинет, нужна спальня. Жене тоже нужна спальня. Он может задержаться в городе, в своем кабинете засидеться с друзьями… Жена должна иметь возможность от всего этого отдохнуть.

— Разумно, — кивнул Пафнутьев.

— Каминный зал — место общего сбора, столовая — сами понимаете. Две-три комнаты нужно всегда иметь для гостей. Согласны?

— Вполне.

— Дальше… Домработница, секретарша, телохранитель… Все должны иметь свой угол.

— Я смотрю, тесновато вам здесь было?

— Случалось — усмехнулся Вохмянин, скривив маленькие свои губки. — С кого начнем?

— С жены, мне кажется, будет уместнее.

— С чьей жены?

— Объячевской. К вашей заглянем попозже. Не возражаете?

— Послушайте, Павел Николаевич… Я правильно назвал ваше имя? Так вот, этот вопрос вы мне не задавайте. Никогда. Потому что я никогда не возражаю. Такая у меня здесь была роль. И я ее хорошо усвоил.

— Вы же сами говорите, что эта роль у вас была… Ее больше нет. Нравится это вам или не нравится.

— Понял, — кивнул Вохмянин. — Вот ее комната.

Пафнутьев подошел к двери, прислушался. Из комнаты доносились стоны, вскрики, хрипы, какие-то причитания. Он недоуменно посмотрел на Вохмянина.

— Кажется, там идет бурная жизнь?

— Порнуху крутит. Она как поддаст, всегда порнуху включает.

— Через два часа после убийства мужа?

— Она смотрела порнуху уже через полчаса после убийства.

— Вам точно известно, когда произошло убийство? — Пафнутьев удивленно посмотрел на своего сопровождающего.

— Ему стало плохо за столом. Он поднялся и сказал, что хочет прилечь. Через час я к нему заглянул. Он был уже мертв.

— Когда Объячев поднялся, все остались за столом?

— Да.

— Кто-нибудь отлучался?

— За этот час отлучались все. Кто-то пошел в туалет, кому-то вдруг приспичило позвонить, кто-то в подвал за бутылкой смотался… И так далее. Ваша задача усложняется, да?

— На то они и задачи, чтобы усложняться. — Пафнутьев снова прислушался, замерев у двери, — стоны, хрипы и бессвязные причитания продолжались. — Как быть? Вдруг некстати окажемся, вдруг она принимает непосредственное участие в этих экранных игрищах? Так тоже бывает…

Вохмянин отодвинул Пафнутьева в сторону и несколько раз громко, вызывающе громко постучал. И, не ожидая ответа, приоткрыв дверь, просунул голову в комнату.

— Разрешите?

— Входи, Вася, — услышал Пафнутьев сипловатый голос и вошел в комнату вслед за Вохмяниным.

Комната была освещена слабо, только маленькое бра было включено — как раз над небольшим диванчиком, на котором сидела тощеватая женщина в халате. Основной свет шел от большого полыхающего экрана телевизора. Происходящие там события оказались куда круче, чем мог вообразить себе Пафнутьев по тем стонам и хрипам, которые доносились из-за двери. Он поспешно отвернулся от экрана, и женщина заметила это его движение. Не торопясь, она взяла пульт управления и, протянув руку в направлении экрана, выключила телевизор.

— Я вижу, вас несколько смущают эти забавные картинки, — сказала она с хмельной улыбкой.

— Ничуть! — весело ответил Пафнутьев. Его вдруг охватила легкость, он понял эту женщину, понял ее состояние, ее истеричный вызов.

— Снова включить? — спросила она, протянув руку к пульту.

— Чуть попозже, — сказал Пафнутьев. — Все-таки мы с Васей живые люди, да, Вася? — обратился он в Вохмянину, который чувствовал себя куда растеряннее, нежели Пафнутьев. — Возьмем да и потеряем самообладание, да? Нам это запросто — впасть в неистовство, да, Вася?

— Этот товарищ — из милиции, — ответил Вохмянин на немой вопрос Объячевой.

— Из прокуратуры, — поправил Пафнутьев.

— Что же вас всех так взволновало, что вас растревожило? — спросила женщина.

— Ваш муж был заметной фигурой в городе. Мне кажется, это не простое преступление.

— Да? — удивилась женщина. — Надо же… Простите, как вас зовут?

— Павел Николаевич, с вашего позволения, Пафнутьев.

— Пафнутьев? Не слышала.

— А вас, простите?

— Зовите Маргаритой. Хотя по отчеству Анатольевна, но я не люблю свое отчество. Вы в самом деле не хотите, чтобы я включила телевизор? Это «Красная шапочка». Очень милый фильм, наивный такой, даже невинный… Выпить хотите? — она взяла со столика бутылку виски.

— С удовольствием! — неожиданно для себя сказал Пафнутьев, но, когда спохватился, было уже поздно — Маргарита протягивала ему стакан из толстого граненого стекла, на треть наполненный золотистым виски.

«Из дорогих, — заметил Пафнутьев. — Бутылка явно тянет на мою зарплату». Но стакан взял легко, уверенно, даже охотно, чем несколько озадачил Маргариту — у нее, видимо, о работниках прокуратуры было другое представление.

— А ты, Вася? — спросил она у Вохмянина.

— Придется, наверно.

— Конечно, придется, — женщина оживилась — проводить эту ночь в полном одиночестве с бутылкой виски под стоны похотливых жеребиц и жеребцов было достаточно тягостно. — За упокой! — почти весело сказала она. — Царство небесное, мир праху, земля пухом… Ну и все, что полагается в таких случаях.

Пафнутьев выпил виски до дна, чем опять приятно удивил Маргариту, вернул стакан на столик, оглянулся, куда бы присесть.

— Садитесь, — женщина похлопала узкой ладошкой по диванчику рядом с собой.

— Не помешаю? — уточнил Пафнутьев.

— Наоборот, — словцо прозвучало странное, объяснить и понять его Пафнутьев сразу не смог, решив, в конце концов, что это было просто первое из подвернувшихся. Но, уже сев, он вдруг обнаружил, что полы халата мило так соскользнули с колен Маргариты и, похоже, кроме этого халата, на ней ничего не было. Она сидела, закинув ногу на ногу, и тощеватые ее коленки светились в полумраке несколько вызывающе. Но Вохмянин, похоже, привык к подобным зрелищам, и уходящая куда-то в глубь халата Маргаритина нагота нисколько его не трогала. — Закусывайте, — Маргарита придвинула поближе к Пафнутьеву небольшое блюдце с подсохшими маслинами. — Вы любите с косточками или без? — спросила женщина, видимо намереваясь затеять светский разговор.

— Никогда об этом не думал, но, наверное, все-таки с косточками, — сказал Пафнутьев, неожиданно вспомнив, что Халандовский когда-то угощал его маслинами с косточками.

— Правильно, — одобрила Маргарита. — У вас прекрасный вкус.

— Во мне все прекрасно, — отчаянно сказал Пафнутьев, впрочем, вполне возможно, что это уже виски подало свой хмельной голос из глубин его организма.

— Похоже на то, — согласилась Маргарита.

— Видите ли, — Пафнутьев решил, что вежливое вступление пора заканчивать и надо переходить к делу. — Я сегодня у вас по довольно печальному поводу… Ваш муж, Объячев Константин Александрович, некоторое время назад… убит.

— Может, не будем сегодня о нем? — капризно спросила Маргарита. — Нельзя же постоянно думать, говорить об одном человеке!

— Но человека-то нет! — ошарашенно произнес Пафнутьев. — Убили бедолагу.

— Убить-то убили, — протянула Маргарита, опять наполняя свой стакан. — Да вот человека ли… А? Вам добавить?

— Чуть попозже, — привычно ответил Пафнутьев, чтобы не огорчать женщину резким отказом. Вроде и согласился, а вроде и отверг столь лестное в других обстоятельствах предложение.

— Как хотите, — и Маргарита одним глотком опорожнила четверть стакана.

— Видите ли, Маргарита, — Пафнутьев опять начал осторожно подбираться к причине своего появления в доме, — убит человек, ваш муж. Моя задача — найти убийцу.

— Найти убийцу? — удивилась Маргарита. — И все?! И в этом вся ваша проблема! Вася! — обернулась она к Вохмянину. — Поможем человеку, найдем ему убийцу, а?

— Отчего же, можно.

— Я гожусь? — спросила Маргарита, чем повергла Пафнутьева в полное оцепенение.

— Вы хотите сказать, что сами убили своего мужа?

— Упаси боже! Как вы могли подумать такое! Я просто предложила себя на роль убийцы. Чтобы в эту ночь мы все чувствовали себя свободными, раскрепощенными…

— Но вы его не убивали?

— Костю? Нет. Сегодня я его не убивала.

— А раньше?

— Раньше убивала. Каждый день с утра до вечера. А он убивал меня. Мне кажется, только этим мы и занимались в жизни. А, Вася?

— Вполне возможно, — Вохмянин неизменно вел свою линию — со всем соглашался, ничего не отрицал, но и ничего не подтверждал. Видимо, Маргарита иного от него не ожидала, поскольку ни разу не переспросила, не потребовала более ясного отношения к своим словам.

— Маргарита, — Пафнутьев снова попытался вернуть разговор на нужное направление. Он уже почти не надеялся на успех и потому спросил напрямую: — Маргарита, как вы думаете, кто мог убить вашего мужа?

— Костю? Да кто угодно. Вася, ты бы мог убить Костю?

— Отчего же… Если бы стояла такая задача…

— И знал бы за что, да? — Маргарита проявила вдруг неожиданную цепкость мысли.

— Нашел бы, — усмехнулся Вохмянин маленьким своим, почти женским ртом.

— А что, долго пришлось бы искать причину?

— Да нет… Она всегда под рукой.

— Но это не ты его убил? — продолжала терзать телохранителя Маргарита.

— Нет, не я.

— И жалеешь об этом?

— Не то чтобы жалею, — опять начал юлить Вохмянин, но Маргарита выручила его, перебила жестко и резко:

— А я жалею.

— О чем? — у Пафнутьева, кажется, голова пошла кругом.

— Что не я убила его на этот раз.

— Объячева и раньше убивали?

— Вася, сколько на него было покушений?

— Не то три, не то четыре… Я участвовал в двух.

— В покушениях? — в голосе Пафнутьева явно прозвучала беспомощность.

— Нет, в предотвращении покушений. Я же телохранитель, а не киллер.

— И за что вам хотелось убить Объячева? — спросил Пафнутьев у Вохмянина.

— Разве я в этом уже признался? — он широко открыл маленькие свои глазки и посмотрел на Пафнутьева с явным торжеством. — Нет. Я просто беседую с женщиной, которая потрясена смертью любимого мужа, держится из последних сил и старается хоть как-то ответить на ваши вопросы. Да, чтобы выжить в эту страшную ночь, она выпила виски, может быть, сделала лишний глоток или два… И когда завтра вы скажете ей об ее же словах, она их не вспомнит.

— Наверняка не вспомню, — Маргарита смотрела на Пафнутьева насмешливо и совершенно трезво.

— Ну вы даете, ребята! — растерялся Пафнутьев. — Так много знать о жизни в этом доме, так легко и свободно говорить обо всем… Может быть, вы просто назовете имя убийцы?

— Ищущий да обрящет, — нараспев протянула Маргарита библейские слова и потянулась к бутылке. Почти не глядя, она плеснула виски во все три стакана и, отставив бутылку, повернулась к Пафнутьеву с широкой радушной улыбкой. Зубы у нее были свои, хорошие зубы, правильной формы, но великоваты. Какая-то легкая, едва уловимая хищноватость проглядывала в Маргаритиной улыбке. — Выпьем? — спросила она. — За ваш успех! Или слабо?

— Нет, не слабо, — сказал Пафнутьев. — Простите, в доме труп… Чокаться вроде неловко.

— Не будем! — азартно произнесла женщина и опять одним большим глотком опрокинула виски в себя.

Вохмянин выпил медленно, как бы отцеживая зубами посторонние примеси. А встретившись взглядом с Пафнутьевым, моргнул в сторону двери: дескать, уходим, больше мы здесь ничего не добьемся — баба пьяная и вот-вот отключится.

— Спасибо за угощение, — церемонно произнес Пафнутьев, поднимаясь с диванчика. — Было очень приятно познакомиться с вами. Надеюсь, мы еще встретимся, причем в самое ближайшее время.

— Не возражаю, — сказала Маргарита, протягивая руку к пульту управления.

— До скорой встречи! — сказал Пафнутьев на прощание и, не успев дойти до двери, снова услышал стенания, стоны и вскрики — Маргарита вернулась к «Красной шапочке».

Оглянувшись, Пафнутьев в последний момент, перед тем как закрыть дверь, увидел, как по лицу Маргариты носятся красноватые сполохи соблазнительно-запретных картин. Глаза женщины горели, рот был полуоткрыт, а рука снова тянулась к прекрасному виски, вкус которого Пафнутьев до сих пор чувствовал на губах.

— Вопросы есть? — спросил Вохмянин, когда они остались вдвоем.

— Одни ответы!

— Тогда идем к секретарше. Света ее зовут, Светлана Юшкова.

— Что пьет Светлана Юшкова?

— Красное сухое. Предпочитает грузинское.

— Она мне начинает нравиться, — сказал Пафнутьев.

— Она всем нравится. И вы, Павел Николаевич, тоже ей понравитесь.

— Вы в этом уверены?

— Не сомневайтесь.

— Чем же я ей понравлюсь?

— Самим фактом своего существования.

— Неужели бывают такие люди?

— Не знаю, как в других местах, но в этом доме такое существо завелось. И до сих пор прекрасно себя чувствовало.

— Смерть Объячева потрясла хотя бы ее?

— Потрясение настигло ее несколько раньше, еще при жизни хозяина.

— Почему?

— Костя сказал ей открытым текстом, что мир и согласие в доме для него важнее, нежели любовь красотки, какой бы обалденной она ни была. Светка должна была уйти отсюда — это был вопрос времени, одной или двух недель.

— Вы сказали, что она нравится всем… Маргарите в том числе?

— Нет. Маргарите она не нравится. Маргарите нравлюсь я.

— Чем?

— Вы же сказали, что у вас полная голова ответов! — рассмеялся Вохмянин.

— Виноват, — Пафнутьев прижал руку к груди. — Скажите, Вася… А какой ваш любимый напиток?

— Водка. Но хорошая.

Пафнутьев с чувством пожал руку Вохмянину, и тот прекрасно его понял — хоть одна родная душа нашлась на весь дом.

— И еще, Вася… Вы кого-нибудь подозреваете?

— Всех.

— Никого не исключая?

— Ни единого. Не знаю, насколько это убедительно, но… Я был нанят телохранителем. И со своей задачей не справился. Мой хозяин убит. Это плевок мне в лицо. Я должен найти убийцу. И я его найду. Вместе с вами или без вас.

Пафнутьев всмотрелся в крупное лицо Вохмянина, на котором почти игрушечными казались маленькие сочные губки, всмотрелся в утонувшие под тяжелым лбом тоже небольшие глазки, редкие светлые бровки. Пафнутьев хотел бы верить Вохмянину, тот нашел слова и произнес их хорошо, сильно произнес…

Но Пафнутьев тоже никого не исключал, тоже подозревал всех — вести себя иначе он просто не имел права. А что касается самого телохранителя, то у него была очень веская причина не любить своего хозяина, у него были основания даже для ненависти. Те немногие полупрозрачные намеки, которыми поделился Вохмянин об отношениях его жены с Объячевым, убеждали — сбрасывать его со счетов, освобождать от подозрений нельзя.

И еще…

Слушая Вохмянина, Пафнутьев все тверже убеждался, что перед ним человек — сильный, страстный, человек, не прощающий обид и не желающий ни от кого прощений. Он поступит так, как считает нужным, и ничто его не остановит — ни страх наказания, ни чье-либо мнение, ни риск быть разоблаченным. Вохмянин через многое прошел и, похоже, через многое готов пройти. У него есть своя система ценностей, она наверняка не во всем совпадает с правовой, но он от нее не отступит.

— Вы единственный телохранитель у Объячева?

— Нет. Нас пятеро. Но в этом доме я один. Другие — для конторы, для машины, для встреч и поездок… Конечно, я чувствовал напряг в доме, который был постоянно. Иногда он ослабевал, иногда сгущался так, что все часами сидели, запершись по своим комнатам. Но чтобы до такой степени… Этого я не предполагал. Или возникли какие-то обстоятельства, мне неизвестные, или у кого-то кончились силы.

— Или нашлись силы?

— Это одно и то же, — Вохмянин махнул тяжелой красноватой ладонью. — Когда кончаются силы вести себя подобающим образом… Человек становится способным на многое. На убийство в том числе.

«Ни фига себе, — изумленно подумал Пафнутьев. — Этот человек далеко не дурак, похоже, он всех обитателей дома видит насквозь. Если, конечно, сейчас говорил не о самом себе. Уж больно тонкие выводы делает о человеческой натуре, для телохранителя слишком уж тонкие. О себе, ох о себе говорил Вохмянин столь прочувствованные слова».

* * *

Войти к Юшковой Пафнутьев не успел — едва Вохмянин подвел его к двери, едва вознамерился постучать, Пафнутьева окликнул Андрей:

— Павел Николаевич! Есть разговор.

Пафнутьев посмотрел на Андрея, торопливо поднимающегося по винтовой лестнице.

— Я позже сам зайду к ней, — сказал он Вохмянину. — Где я вас найду?

— Внизу. В каминном зале.

— Договорились. — И Пафнутьев пошел навстречу Андрею. — Есть что-то новенькое?

— Докладываю обстановку… Шаланда уехал. Опера своего оставил, а сам слинял. Обещал прислать команду — вдвоем обыскать этот дом невозможно.

— Похоже на то.

— Еще, говорит, пришлю машину за трупом.

— Тоже разумно.

— Внизу, в подвале, вас дожидаются двое строителей. С Украины ребята. Отделочники. Перепуганные и несчастные.

— Так любили Объячева?

— Он, оказывается, не платил им уже год. Договорились, что рассчитается, когда полностью сделают свою работу. Через месяц собирались закончить. А он возьми да и помри. Они просто в ужасе, Павел Николаевич.

— Я тоже, — сказал Пафнутьев.

— С женой говорили?

— Да. Порнуху смотрит. «Красная шапочка» называется.

— Вместе смотрели?

— Недолго. Я потерял самообладание и позорно бежал.

— Тут у Объячева, оказывается, гость — партнер по бизнесу Вьюев. Пытался бежать.

— Удачно?

— Я настиг его уже за воротами. Пер мужик по колено в грязи, будто за ним дикие звери гнались.

— Это были не дикие звери, это был ты, Андрюша? — улыбнулся Пафнутьев.

— Совершенно верно. У третьего дома настиг. Он так несся, будто жизнь спасал. При нем был чемоданчик с документами. Отдавать не хотел ни в какую. Но я, с вашего позволения, этот чемоданчик все-таки изъял. Он заперт, но, при надобности, мы его вскроем, все эти цифровые замочки…

— Правильно, Андрей. Всех впускать, никого не выпускать.

— Тут есть у них молодуха, кстати, жена телохранителя. Так вот, с ее помощью я запер все двери, какие только нашел. Она у них не то домработница, не то домоправительница… Крутая тетенька. Надо бы вам с ней потолковать.

— Дойдет очередь. Меня тут уже дожидается одна… Говорят, невероятной красоты женщина.

— Слышал. Будьте осторожны. Девушка не всегда отвечает за себя.

— Настолько опасная?

— Любвеобильная.

— Разберемся… А вот и Худолей! — по лестнице осторожно, словно боясь вспугнуть кого-то, пробирался эксперт. Увидев Пафнутьева, он бросился к нему с такой радостью, будто уже и не надеялся увидеть живым.

— Паша! — вскрикнул Худолей. — Паша… — но, увидев Андрея, посерьезнел и, взяв Пафнутьева под руку, повел в сторону.

— Увидимся в каминном зале! — успел крикнуть Пафнутьев Андрею. Тот кивнул и направился к винтовой лестнице. — Слушаю тебя, Худолей.

— Паша… Я сейчас тебе такое скажу, такое скажу, что ты прямо вот здесь упадешь и не встанешь.

— Тогда не надо.

— Нет, я все-таки скажу, может быть, ты выдержишь, может быть, встанешь после того, как упадешь. Я только что был в подвале.

— Андрей тоже был в подвале. Вы там не встретились?

— А! — Худолей досадливо махнул полупрозрачной своей ладошкой. — Он с хохлами трепался, а я делом занимался. Я там такое увидел, Паша! — Худолей прижал к груди обе ладошки и прикрыл глаза. — Скажу откровенно… Все мои представления о жизни, о людях, все мои представления о самом себе… рухнули. Только сейчас я понял, как убого, беспросветно мое существование, какими недостойными путями я шел по жизни…

— И что же ты такое увидел? — сочувственно спросил Пафнутьев.

— Я содрогнулся, Паша. Я в шоке. И не отвечаю ни за свои слова, ни за свои поступки.

— Может быть, нам вместе спуститься в подвал? — предложил Пафнутьев.

— Подвергнуть тебя такому испытанию… Только, Паша, если ты сам этого хочешь. Только если ты сам принимаешь такое решение. Ну как, готов?

— Пошли, — сказал Пафнутьев и направился к винтовой лестнице, втиснутой в круглую кирпичную башню.

— Нет, Паша, нет! — ухватил Пафнутьева за рукав Худолей, потащил его в противоположную сторону — по темному длинному коридору, в глубине которого тускло светилась маленькая лампочка. — Осторожно, здесь ведра, швабры…

Коридор заканчивался узкой дверью. Открыв ее, Худолей бесстрашно шагнул через порог — он уже, видимо, здесь все обходил, исследовал, изучил.

— Ну, ты даешь! — пробормотал Пафнутьев.

— Эта лестница ведет прямиком в подвал. На нее можно выйти с каждого этажа. Видишь двери? Если вдруг какая надобность приспичит — милиция окружит, бандюги начнут обстрел, натовцы десант сбросят… Ты сразу в подвал. И огородами, огородами — только тебя и видели.

Чем ниже опускался Худолей, тем он становился нервнее, чаще оглядывался на Пафнутьева, словно хотел убедиться, что тот не сбежал, не бросил его в этом опасном путешествии.

— Только, Паша, ты это… Не делай сразу поспешных выводов… Не торопись с выводами. Осмотрись, успокойся, присядь на что-нибудь… А уж потом слова произноси. Там не каждые слова годятся, там, Паша, с выбором надо, осторожно, продуманно. Десять раз мысленно словечко про себя проговори, а уж потом вслух, для других ушей.

— Что там? — не выдержал Пафнутьев. — Трупы?

— Да ну, трупы! — Худолей пренебрежительно махнул ручонкой. — Стал бы я тебе трупы показывать… Что ты, трупов никогда не видел? Видел. И еще будешь видеть. Жизнь у тебя такая, Паша, не каждый выдержит, не каждому по силам… И кто бы оценил, кто бы поддержал душевным словом… Грамоту какую дал, медаль за отвагу… Нет!

Худолей продолжал бормотать, было такое впечатление, что он попросту боится замолчать, боится тишины, которая с каждым этажом вниз становилась все более давящей какой-то, все более глухой. Когда они сошли с последней ступеньки, Пафнутьев ощутил под ногами плотный бетон: понял, что они в подвале. Вокруг была такая темнота, что только судорожно вцепившаяся в его рукав ладошка Худолея говорила о том, что он здесь не один.

— Я рядом, Паша, — шептал Худолей. — Я с тобой, не бойся.

— Да я вроде того, что ничего…

— Здесь есть выключатель, сейчас найду, — ладошка Худолея разжалась, и Пафнутьев остался один в этой невероятной темноте.

Шаркающей походкой, чтобы ни обо что не споткнуться, Худолей двинулся куда-то вправо, но слева, слева Пафнутьев явственно услышал какой-то шорох, ритмичный шорох, отдаленно напоминающий человеческие шаги, падающие капли воды, раскачивающийся на веревке груз.

— Нашел! — обрадованно произнес Худолей, и в тот же миг подвал осветился тусклым светом. Но после кромешной темноты свет от сорокаваттной лампочки казался сильным. — Видишь? — свистящим шепотом спросил Худолей. — Видишь?!

— Что? — недоуменно произнес Пафнутьев, который ожидал чего угодно, вплоть до человеческих голов, насаженных на железные штыри. На самом деле все оказалось проще и безобиднее. — Подвал просторный, можно ставить бильярдный стол, теннисный…

— Бильярд у него наверху. Полный, между прочим. А теннисный стол — в спортивном зале.

— Здесь есть спортивный зал?

— Не о том говоришь, Паша! Не туда смотришь! Не так ты живешь, ох не так! — и Худолей, снова ухватив Пафнутьева за рукав цепкой своей ладошкой, поволок в дальний угол. — Видишь?! — прошептал он чуть слышно, издали указав обожженным растворами пальцем на коробки, сложенные в углу.

— Ну?

Худолей посмотрел на Пафнутьева с такой жалостливостью, с таким бесконечным сочувствием, будто тот осрамился в его глазах во всем и навсегда.

— Паша, — Худолей приблизился к коробкам, вздрагивающей рукой коснулся одной из них и произнес каким-то смазанным, надломленным голосом. — Паша, это «Смирновская»… Наша «Смирновская»… А вот ихняя «Смирновская»… Наша, конечно, лучше, но главное — есть и та, и другая… Представляешь? — Худолей вынул платок из кармана и вытер выступившую на лбу влагу. — А вон в той коробке, Паша… Там виски. Квадратные бутылки, золоченые пробки, черные этикетки, а емкость… Ты не поверишь! Они все литровые. В этих двух коробках тоже виски, но бутылки треугольные. Мне, Паша, треугольные больше нравятся. И вовсе не потому, что виски в них мягче, душистее, душевнее как-то… Вовсе нет — треугольная бутылка лучше в руку ложится… Она уже не выскользнет из ослабевших пальцев, она как бы роднится с тобой… И не подведет тебя, Паша, даже если пальцы твои увлажнятся от волнения и сладостного предчувствия… Тебя, Паша, посещают предчувствия?

— Особенно сладостные, — сказал Пафнутьев и не посмел, не решился разрушить возвышенное состояние худолеевской души.

— И меня посещают, — грустно кивнул Худолей. — Смотрю я, Паша, на все это богатство, на всю эту безудержную роскошь, — он кивнул в сторону коробок, — и думаю… Знаешь, о чем я думаю?

— О стакане.

— Нет, Паша, ты груб и ограничен. Святое тебе недоступно. Я думаю о своей загубленной жизни, Паша. И понимаю, только сейчас понимаю — она прошла мимо.

— Кто? — спросил Пафнутьев, отвлекшись от худолеевских рассуждений.

— Жизнь, Паша. Я о жизни говорю.

— Я смотрю, ты времени зря не терял, провел большую работу и вот-вот выйдешь на след преступника.

— А что на него выходить… Они все здесь перед тобой.

— Нужен один.

— Выберем, Паша. Есть из чего выбирать.

— А что вон в тех коробках? — Пафнутьев показал в другой угол подвала.

— Скажу… Только ты упрись во что-нибудь, чтобы не упасть… Прислонись к стене, вот так… В тех коробках, Паша… Мукузани, Оджелеши, Киндзмараули… Продолжать?

— Света любит грузинские красные.

— Ты тоже, я смотрю, времени зря не терял?

— Секретаршу еще не видел, только собираюсь представиться. Но о ее вкусах наслышан. Жена Объячева Маргарита тебе понравится больше.

— Это почему же?

— Предпочитает крепкие напитки.

— Значит, хорошая женщина, — уважительно сказал Худолей. — Нет, она не могла убить своего мужа. Это сделал кто-то другой. Скорее всего непьющий. Бойся непьющих, Паша, от них вся зараза в мире. Если пьющий и пойдет на что-нибудь предосудительное… То только в состоянии сильного алкогольного опьянения.

— А ты ничего предосудительного здесь не совершил?

— Совершил, Паша. Совершил, — горестно кивнул Худолей. — Я это… Позаимствовал у хозяина… Одну — четырехугольную, а вторую — трехугольную. Он не возражал.

— Он не будет возражать, даже если ты у него этот дом позаимствуешь.

— Значит, тоже хороший человек. Был.

— Тише! — сказал Пафнутьев и замер, прислушиваясь. Ему опять почудились какие-то звуки. Здесь, в подвале, в полной тишине, они казались странными — для них не было никакой причины, не было ничего, что могло бы эти звуки издавать. — Показалось, — наконец произнес Пафнутьев.

— Хозяин — ладно, он стерпит, ему все это скорее всего уже не понадобится, — Худолей махнул рукой в сторону коробок. — А ты, Паша, не возражаешь против моего безрассудства?

— Ты забыл прихватить «Смирновскую», — сказал Пафнутьев сурово и осуждающе.

— Паша! — вскричал Худолей. — Как ты прав, как ты прав! И знаешь, я хочу подсказать тебе очень дельную вещь… Ты будешь меня благодарить долго и, можно сказать, исступленно.

— Слушаю внимательно.

— Не торопись, Паша, со следствием, не торопись разоблачать злодея, а? И ему приятно будет, злодею, что он так долго ходит неразоблаченным, и нам приятно. Ты должен, Паша, не просто разоблачить нехорошего человека, тебе необходимо вскрыть всю подоплеку происшедшего, дать социальную оценку убийству, провести не только разъяснительную работу с жильцами этого дома, но и воспитательную. Да, на это уйдет неделя, вторая, третья… А ты все равно не торопись. Здесь столько всего, столько всего, что твою поспешность никто не поймет. А некоторые могут даже осудить. И сурово, Паша, потому что дружеский суд — справедливый, но суровый. Ты понял меня, Паша?

— Думаешь, тебе здесь на две недели хватит?

— Дольше! Гораздо дольше, Паша! Убийство такого человека наверняка получит огласку, люди уже взбудоражены. И если ты опрометчиво и бездумно раскроешь преступление за два дня… Общественность будет огорчена и разочарована в тебе, Паша.

— И ты тоже разочаруешься во мне? — механически спросил Пафнутьев, продолжая прислушиваться к невнятным звукам где-то совсем рядом, в этом самом подвале.

— С меня все и начнется, Паша. И я говорю об этом со всей присущей мне прямотой. И откровенностью.

— Это хорошо, — ответил Пафнутьев, не слыша слов Худолея. Он уже не мог откликаться на куражливое настроение эксперта, и тот сразу это понял, примолк, отошел в сторонку, не забыв все-таки, не забыв сунуть в служебную свою сумку бутылку «Смирновской» водки. Начальство велело — надо выполнять. А проделав это, сразу стал деловым, сосредоточенным. Дескать, какие бы неожиданности ни подстерегали нас в этом доме, какие бы опасности ни грозили, какие бы соблазны ни тревожили и ни терзали — мы все равно остаемся на посту и дело свое сделаем.

Еще раз обойдя подвал, убедившись, что, кроме залежей виски, паркета, кафельной плитки, лыж и велосипедов, здесь ничего нет, Пафнутьев и Худолей поднялись наверх. Правда, Пафнутьев подзадержался, прислушался, замерев на первой ступеньке лестницы. Но нет, ни звука.

— Ну и не надо, — пробормотал он.

Направляясь к секретарше Объячева, Пафнутьев уже представлял ее себе. Это наверняка будет красивенькая, пухленькая девочка с распущенными волосами и заплаканными глазами. И почти не ошибся. Волосы действительно были всклокочены, но короткие, так что распущенными их назвать никак нельзя было. Глаза тоже оказались хотя и не заплаканными, но красными, — видно, совсем недавно девушка рыдала в подушку, которая лежала в самом углу раскладного дивана.

И еще заметил глазастый Пафнутьев — диван раскладной, но для девушки явно великоват, двуспальным оказался диван, и, видимо, для этого были основания. Впрочем, что гадать — ясно, какие могут быть причины для подобных странностей.

Увидев входящего Пафнутьева, девушка вскочила, сделала несколько шагов навстречу, но тут же остановилась, осознав, что вошел совершенно незнакомый человек. Она была в сверкающем спортивном костюме лазурно-зеленого цвета. Наряд мало подходил к событиям, которые разыгрались в доме, но юное создание, похоже, еще не привыкло осознавать подобные вещи.

— Здравствуйте, — сказал Пафнутьев, тоже делая шаг навстречу.

— Здравствуйте.

— Я уже все про вас знаю. Вас зовут Света, фамилия — Юшкова, вы первая красавица не только этого дома, но и всех окрестных лесов. Это правда?

— Правда, — кивнула Юшкова. — А вы, наверное, приехали, чтобы задержать убийцу?

— Хотелось бы, — честно признался Пафнутьев.

— Какой кошмар, какой кошмар! — не в силах сдержаться, Юшкова почти упала на грудь Пафнутьеву и забилась в рыданиях. И ему ничего не оставалось, как обнять ее за плечи, прижать к своей груди девичью головку, погладить по волосам. Кто-то заглянул в дверь. Оглянувшись, Пафнутьев увидел понимающую ухмылку Вохмянина. Кивнув головой, он велел ему убираться: не нужны ему были свидетели в столь трепетный момент. — Когда я увидела дыру в его голове… Дыру, в которую мог протиснуться мой кулак… Как я рыдала, господи… Я чуть не упала там же, рядом, в лужу крови…

Как ни был потрясен Пафнутьев необычным поведением девушки, но его заскорузлость, отвратная, скукоженная натура проявила себя в полной мере, и в этот священный миг, когда на его груди рыдала самая красивая женщина из всех, которых ему довелось увидеть в своей паскудной жизни, не смог он удержаться от мысли, подлой и недоверчивой, — а лужи-то не было… Не зря Худолей все время причитал, что крови мало… Кровь была только на подушке… Но ведь не в кровать же рядом с трупом готова была упасть Светочка Юшкова…

И в то же время чаще обычного билось его истерзанное следовательское сердце, сознавал он, сознавал — от красавицы исходит такая нестерпимая вибрация, что все гены бедного Пафнутьева содрогнулись и расположились в каком-то совершенно невероятном порядке.

«О, эта подлая профессия», — мысленно простонал Пафнутьев, гладя короткие светлые волосы красавицы, от которых шел тревожный запах полыни и еще каких-то душных и сумасшедших трав — этот запах он помнил, оказывается, много лет, с тех пор, как далеким летом довелось провести ему месяц на Арабатской стрелке под знойным бездонным небом, на хрустящем ракушечнике, у зеленого Азовского моря…

Оказывается, помнил, помнил хмырюга старый.

И при этом в мыслях, о подлая работа! При этом в мыслях он ерничал и усмехался наивным и беспомощным словам девчушки, удары сердца которой чувствовал собственной грудью, и грудь ее тоже чувствовал. «Надо же, как удачно она расположилась на мне», — мелькнула мыслишка настолько гадкая и мелкая, что Пафнутьев ужаснулся своему падению и устыдился, устыдился.

Девушка неожиданно резко отстранилась от него и, не убирая рук с плеч, в упор посмотрела на Пафнутьева заплаканными глазами.

— Обещайте мне… Вы возьмете убийцу!

— Конечно, обещаю, — Пафнутьев с трудом покинул раскаленный на солнце ракушечник Арабатской стрелки, со стоном бросил последний взгляд на медленные, зеленые волны Азовского моря и вернулся в этот, уже опостылевший ему, недостроенный объячевский замок. — Я с удовольствием задержу его, — сказал он несколько бестолково, но тут же исправился, задав вопрос и своевременный, и важный: — Но кто он?

— Не знаю. — Света отошла от Пафнутьева и присела на свой громадный диван. — Не знаю.

— А его жена… Что это за человек?

— Стерва.

— В каком смысле?

— Во всех. Откуда на нее ни глянь, куда в нее ни загляни — одна сплошная стерва.

— Сурово вы о ней…

— Если бы вы знали, если бы вы знали, как Костя ее ненавидел, как она его ненавидела! — Света вскочила с дивана, подбежала к Пафнутьеву и опять замерла у него на груди, — видимо, была у нее такая привычка.

«Если не отработанный прием, — подумал Пафнутьев и снова устыдился. — Да, Паша, привык ты общаться с людьми, у которых другие манеры, осторожные, расчетливые и сухие. И вот столкнулся с другим человеком, и все в тебе топорщится от подозрительности и опаски. А чего ты, Паша, опасаешься? Скажи, наконец, сам себе — чего ты опасаешься? Что может сделать с тобой этот ребенок, искренний и наивный, доверчивый и несчастный? Стыдно, Паша, стыдно».

— А за что она его ненавидела? За что он ее ненавидел?

— О! — Света уронила руки вдоль тела и отошла к окну. — Костя вкладывал в этот дом все свои силы, время, деньги, наконец. Он с рабочими клал кирпичи, вывозил мусор, с архитекторами составлял проект. А сколько сил стоило протянуть электричество, водопровод, канализацию, телефон…

— Да, это большая работа, — сочувственно произнес Пафнутьев. — И, наверное, стоит больших денег.

— А, деньги! — махнула Света красивой ладошкой. — Стоит ли говорить о деньгах, если уже нет человека!

— Да, действительно, — рассудительно произнес Пафнутьев. — Жизнь человеческая — это мерило всех ценностей на земле.

Эти слова он слышал совсем недавно по телевизору, и надо же, подвернулись в удобный момент. Сначала Пафнутьев спохватился — было в них что-то выспреннее, фальшивое, но Света восприняла их всерьез и даже уронила слезинку в высокий ворс красноватого ковра.

— Когда дом был почти готов, Маргарита заявила Косте, что это их совместно нажитое имущество, представляете?! Выкопала где-то эти юридические слова и выдала их в удобный момент. Совместно нажитое имущество! И потому она, как его законная жена, имеет полное право на часть дома. Я, говорит, отсужу у тебя половину этого сооружения, она дом называет сооружением, но жить, говорит, в нем не буду ни одного дня. Я, говорит, свою половину заселю всеми народностями Кавказа, какие только удастся найти. Я, говорит, устрою здесь маленький такой, симпатичненький Кавказ. И все мои жильцы будут воевать друг с другом не слабее, чем на настоящем Кавказе. Будет, говорит, у тебя здесь и своя Чечня, и Осетия будет, и Абхазия тоже состоится… А ты, говорит, живи в своей половине, как в большой России, и радуйся. Живи и радуйся. И трупы у тебя здесь будут, и взрывы, и простые убийства, и заказные… Все будет.

— Значит, о трупах в этом доме уже была речь?

— Да. И слова эти произнесла Маргарита.

— А он? Константин Александрович? Что он ответил на эти угрозы?

— Что он ответит… Человек добрый, увлеченный делом, весь в хлопотах, заботах… А она, знай, виски хлещет с утра до вечера и с вечера до утра.

— Вы ее не очень любите?

— Взаимно, — Света улыбнулась беспомощно и, уже как бы по привычке, подошла к Пафнутьеву и положила ему на плечо свою очаровательную головку. И хотя опять дохнуло на Пафнутьева запахами разогретой на солнце полыни, счастливые картины Арабатской стрелки на этот раз не посетили его, не посетили. Осторожно, чтобы не оскорбить тонких чувств красавицы, он отстранил ее от себя, подвел к дивану и усадил, поторопившись отойти на несколько шагов.

— А как у вас последнее время с Константином Александровичем? — каждый раз Пафнутьев произносил имя Объячева с трудом, как бы медленно пробираясь по ступенькам и опасаясь сбиться, — неудобное имя было у бизнесмена, церемонное какое-то.

— С Костей? — переспросила Света. — Что сказать… Не я — так другие доложат… Плохо.

— Вы поссорились?

— Он собирался купить мне какую-то комнатенку и выселить туда. С потрохами, — неожиданно добавила Света. И Пафнутьев сразу, в доли секунды, увидел ее другими глазами. Все так же пахла полынь, и Светины глаза мерцали тревожно и даже зовуще, но сам зов угас и затих среди других звуков — кухонных, будничных, суетных. Напрасно она упомянула потроха, ох напрасно.

— Купил комнатенку-то?

— Купил, — без выражения ответила Света. — Там, собственно, квартирка… С удобствами, и место неплохое, почти в центре… Но комната одна.

— Может быть, это не самый плохой вариант… Ведь здесь-то вам в любом случае не жить.

— Почему? — спросила Света таким простым, ясным голосом, будто и в самом деле ее удивили слова Пафнутьева.

— С Маргаритой вам трудно будет ужиться.

— А зачем нам с ней уживаться. — Света легонько так, почти незаметно, повела плечом, и это невольное ее движение сказало Пафнутьеву о красавице куда больше, чем все, что она произнесла до этого. Легкое, почти неуловимое движение плеча в свободной искрящейся спортивной куртке. — Вначале у нас с ней складывались отношения… Неплохо все шло. Костя даже собирался переписать дом на мое имя… Но когда начались кавказские угрозы, чеченские предупреждения…

— А почему они начались? С какого момента?

— Мы с Костей как-то выехали за рубеж… Там, конечно, фотографировались. Снимки Маргарите не показывали, но кто-то послал ей фотку, доложил. С того момента все и началось.

— А в качестве кого вы ездили с Объячевым?

— Секретарша. — Света сделала еще одну ошибку — она улыбнулась вопросу Пафнутьева, но улыбнулась как бы жалеючи его за непонятливость. Пафнутьев не любил таких улыбок. Не то чтобы они повергали его в гнев, ничуть, просто не нравились. Он сразу делался улыбчивым и бесконечно добродушным, однако Худолей, который хорошо знал Пафнутьева, в таких случаях старался побыстрее улизнуть из кабинета от греха подальше, на всякий случай. — Референт, помощник, делопроизводитель, — продолжала перечислять свои обязанности Света все с той же снисходительной улыбкой.

— А что… Снимок был слишком уж смелый, откровенный?

— Да нет… Обычный пляжный снимок.

— Куда вы ездили с Объячевым?

— Канары.

— Он вел там деловые переговоры?

— Вроде того, — глаза Светы просохли неожиданно быстро, и она смотрела на Пафнутьева незамутненным взглядом, каким, наверное, смотрела в свое время на канарских официантов.

— Говорят, Маргарита часто пьет?

— Почему часто? Она просто не прекращает пить.

— Мне кто-то сказал, что вы любите красные грузинские вина?

— Люблю. У меня и сейчас где-то здесь пара бутылок завалялась… Хотите выпить?

— Чуть попозже. А что пьет Маргарита?

— Сивуху. Виски.

— А что пил Объячев?

— Все. Он пил все и с большим удовольствием.

— А что он пил в прошлый вечер?

— Вчера? Сейчас скажу, — Света сморщила очаровательный свой лобик, не привыкший к тяжким размышлениям о чем бы то ни было. — Вспомнила — водку. Потом выпил виски — он последнее время подстраивался к Маргарите, понравиться хотел, за рубеж уговаривал ехать.

— Куда?

— Канары. Он любил Канары.

— Кто мог его убить?

— Понятия не имею.

— Маргарита могла?

— Запросто! — ответила Света, не задумываясь.

Пафнутьев понял ее невинную уловку — если бы Юшкова задумалась, поколебалась и сказала то же самое, но неуверенно, что-то преодолевая в себе, она взяла бы на себя ответственность, ее ответ был бы осмысленным. Бросив же словечко «запросто» легко и бездумно, как бы продолжая рассказ о Канарах, красном вине и подосланном снимке, она ничего не сказала, уклонилась, но подозрение бросила или, во всяком случае, подтвердила. И Пафнутьев сделал вывод — непростая это девчонка, умненькая. Она вполне могла быть надежным помощником у такого человека, как Объячев, и, без сомнения, справлялась со своими обязанностями не только на этом диване.

— Маргарита ездила за рубеж?

— Да, Костя как-то отправлял ее с подругой в круиз по Нилу.

— А вы оставались здесь?

— Меня он на это время отправил к маме. Решил, что мне пора проведать маму. Он очень беспокоился о моей маме.

— Да-а-а? — удивился Пафнутьев, представив, сколько было сцен, слез и скандалов, когда Объячев отправлял Свету к маме. — Кто же ухаживал за ним? Кто готовил пищу, укладывал в постель? — последние слова были явно провокационными, и, будь Юшкова постарше, поопытнее или хотя бы менее взволнована в эти минуты, она разгадала бы ловушку. Но сейчас она просто свалилась в капкан, который подготовил ей Пафнутьев.

— Пока я общалась с мамой, а его жена путешествовала по Нилу, ухаживала за Костей, готовила пищу и укладывала в постель некая гражданка по фамилии Вохмянина. Екатерина Андреевна Вохмянина.

— Это… жена телохранителя?

— Она самая.

— Вохмянина тоже была на вашем последнем ужине?

— Была.

— Скажите, Света… А Екатерина Андреевна не могла это совершить?

— Вы имеете в виду убийство? — Юшкова, кажется, решила преподать Пафнутьеву урок разговора твердого и жесткого. Он только усмехнулся про себя ее самоуверенности.

— Да, я имею в виду убийство. — Пафнутьев подумал, что вначале он недооценил эту красавицу. Без сомнения, она — человек сильный и целеустремленный, а эти ее припадания к мужскому плечу… Что ж, далеко не самый плохой прием, свежий, неожиданный, результативный. Пафнутьев мог себе представить, как содрогнулся Объячев, когда Юшкова впервые положила свою головку на его плечо, ища успокоения и защиты. Объячев наверняка оказался не столь сухим и заскорузлым, как он, Павел Николаевич Пафнутьев.

— Чем дольше я разговариваю с вами, тем больше убеждаюсь в том, что каждый из нас мог пойти на это.

— Но для столь крутого решения нужны причины, нужен повод, важный повод.

— А он есть у каждого. — Света повернула голову к окну, и Пафнутьев увидел, что над кромкой леса небо посветлело и приобрело еле заметный розоватый оттенок. — Вот и утро, — сказала Света. — А мы все про убийство да про убийство.

— Почему же, мы и про Канары поговорили.

Юшкова легко поднялась с низкого дивана, подошла к Пафнутьеву, положила ему ладони на плечи, твердо посмотрела в глаза.

— Вы меня подозреваете? — спросила она.

— Конечно, — быстро, легко и бездумно ответил Пафнутьев.

— Правильно делаете, — усмехнулась Юшкова, она поняла, что Пафнутьев применил тот же прием, которым совсем недавно воспользовалась в их разговоре она сама. — Мы понимаем друг друга, да?

— Надеюсь.

— Понимаем, — кивнула она. — Не пренебрегайте мелочами, здесь все замешано на мелочах. Глупый совет, да?

— Нет, почему же… Совет очень хорош, но… Но я помню об этом, Света.

— Наверное, Костя и сам не сознавал, какое осиное гнездо он устроил в своем доме, какую безжалостную банду собрал под крышей. Наивный, простодушный человек… Впрочем, нет… Скорее безоглядный. Вы не всех еще видели, не со всеми говорили…

— Откуда вы знаете?

— Знаю. Может быть, со всеми вам и не придется говорить, — произнесла Юшкова, и Пафнутьев тут же насторожился. Света уже несколько раз произносила слова, которые не вписывались в разговор, были как бы из другого времени. Пафнутьев уже знал — такие слова не могут быть случайными. Похоже, сейчас он разговаривал с самым предусмотрительным и осторожным, с самым непроницаемым человеком в этом доме. — Как я понимаю, вы здесь надолго?

— Я буду отлучаться и возвращаться.

— Ко мне будете заглядывать?

— Обязательно, Света. В этом не сомневайтесь.

— Заглядывайте. Нам есть о чем поговорить. К тому же… На вашем плече и поплакаться можно. Не возражаете, если я и в будущем воспользуюсь вашим плечом?

— Нет, — честно ответил Пафнутьев, не без содрогания глядя в ее потрясающие глаза. — Буду только рад.

* * *

Была весна, ранняя еще весна, холодная, стылая, неуверенная. Днем бежали по дорогам тощие ручейки, собирались в лужи. К ночи они подмерзали, затягиваясь тонким ледком, исчерканным узорами из длинных пересекающихся линий. Грязь на строительных площадках тоже подмерзала, пронизанная льдистыми иглами, но стоило лишь ступить на эту, вроде бы надежную, опору, как она тут же расползалась под ногами и наружу проступала жидкая глина.

Когда взошло холодное еще солнце, его красноватые блики вспыхнули в лужах, придав им вид нарядный, чуть ли не праздничный. Весенний ветер гудел в кронах громадных сосен, оставшихся кое-где на участках, и этот сосновый гул пробуждал в душе жажду весны, тепла, поездок, встреч и всего того, что и составляет жизнь.

Выпросив у Вохмянина безразмерные резиновые сапоги с холодным, вымерзшим нутром, Худолей бесстрашно сунул в них свои тощеватые ноги и отправился бродить по объячевскому участку. Его курточка грела слабо, вязаная шапочка продувалась на стылом ветру, глаза слезились, но Худолей не дрогнул, не отступил. Он обошел вокруг дома, только сейчас оценив в полной мере его громадность, своеобразие замысла и исполнения. Соседние дома тоже были непростые, каждый со своим кандибобером, но не столь крутые, не столь.

Сапоги проваливались в жидкую глину, скользили в колее, оставленной мощными машинами, кранами, бульдозерами. Но в воздухе стоял весенний дух, Худолей в этом году ощутил его впервые. Он всегда отмечал это в себе — когда впервые почувствует первый порыв весны, когда что-то вздрогнет в нем, и он обрадуется, ощутив ожидание лета. Значит, и в этом году он еще поживет немного.

На бетонной дорожке уже стояли машины «Скорой помощи» и милиции, которые прислал Шаланда. Их водители зябко покуривали в стороне, потрясенные не столько убийством, сколько размерами домов на поляне. А Худолей, ссутулившись в нейлоновой своей куртке и сунув руки поглубже в карманы, продолжал вышагивать по участку, не то пытаясь вспомнить что-то, не то — найти потерянное. Он несколько раз обошел вокруг сложенных бетонных плит, постоял у кучи битого кирпича, зачем-то попинал ногами покрытые молодой ржавчиной трубы, потом отправился в длинную прогулку по краю участка. Но нет, ничто не привлекло его внимания, ничто не заставило радостно вздрогнуть, обрадоваться находке.

И хозяева на участках, и строители еще спали, вся большая поляна, до самой кромки леса затянутая весенней, уже весенней, дымкой, была безлюдна. Лишь изредка можно было заметить на чьем-то балконе или в проеме окна человеческую фигуру — слух о кошмарном убийстве распространился еще ночью.

— Хорошенькое у вас, ребята, начало, — бормотал Худолей, оглядывая зябнущие на утреннем морозце фигурки. — С убийства началась история вашего поселка, с убийства, ребята… И чует мое старое, истерзанное сердце, чует, что этим не ограничится… Будет судьба время от времени напоминать о себе, о том, что не все в мире делается по вашей указке, дорогие вы мои банкиры, олигархи, магнаты, титаны толкучек, бензозаправок, разливочных подвалов и…

Худолей остановился в своей обличительной речи, потому что именно в этот момент подошел к небольшому кирпичному домику в глубине объячевского участка. Рядом с основным домом его можно было назвать сараем, но он вполне мог сойти за добротный, хотя и скромный дом. Толкнув дверь, Худолей убедился, что она открыта и ничто не мешает ему войти.

И он вошел.

Внутри было тепло, ощущался явно жилой дух.

Худолей осмотрелся.

У запотевшего окна стоял стол с остатками ужина или ночных посиделок, початая бутылка виски возвышалась посредине стола. Уже знакомая ему бутылка. Вдруг краем глаза он заметил движение в темном углу — с кушетки поднялся, вышел на середину комнаты и присел к столу странный человек. Всклокоченный седоватый тип с трехнедельной щетиной на щеках, с помятой физиономией и в таком тряпье, что в характере его занятий не возникало никаких сомнений. К тому же правый глаз незнакомца был затянут густой синевой.

— Простите, пожалуйста, — произнес Худолей с чрезвычайной вежливостью, — я не помешал?

— Нисколько, — голос у незнакомца был низкий, с сипловатой хрипотцой, видимо, не только от сна — это Худолей знал лучше кого бы то ни было.

— А вы кто? — спросил он, все еще топчась у порога.

— Бомж, — склонив голову к плечу, незнакомец смотрел на Худолея свободным от синяка глазом.

— Кто?

— Бомж, — повторил тип точно с таким же выражением. — Вы никогда бомжей не видели?

— Приходилось.

— И что? Не похож?

— Нет, почему же… Очень даже.

— Что же вас удивляет?

— Если говорить честно, то больше всего меня удивляет бутылка виски за две тысячи рублей на столе бомжа.

— А! — улыбнулся незнакомец, показав, что у него непорядок не только с глазом, но и с зубами, — похоже, их выбили еще до того, как подбили глаз. Он протянул руку, взял бутылку, встряхнул ее, полюбовался цветом, остро глянул на гостя. — По глоточку?

— Можно, — кивнул Худолей.

Что-то произошло, что-то открылось бомжу в те недолгие секунды, пока он единственным своим глазом смотрел на Худолея. Понял, по каким-то признакам безошибочно догадался, что перед ним человек, которому без большого риска для жизни можно предложить выпить. И тот скорее всего не откажется. Из вежливости ли, из каких-то коварных целей или просто по состоянию своего здоровья, но не откажется, слова грубого не скажет и на улицу не выбросит.

— О! — обрадовался бомж пониманию. — Это по-нашему! Прошу! — и он шлепнул по сиденью стула большой, похоже, давно не мытой ладошкой.

Худолей сел, сдвинул на столе в сторону остатки вечернего застолья, придвинул стакан, который показался ему почище других. Но хозяин оказался на высоте — откуда-то возникшей в его руках тряпкой он протер стакан, посмотрел его на свет, еще раз протер и со стуком поставил перед Худолеем.

— Мы тут тоже не хухры-мухры! — радостно сказал он, свинчивая пробку с бутылки.

Худолей взял стакан с желанием подвинуть его поближе к бомжу, чтоб легче было наливать виски, но, пронося стакан мимо себя, уловил посторонний запах, который его насторожил, что-то напомнил. Худолей уже внимательно внюхался в стакан — это был запах машинного масла. Тогда он оборотил свой взгляд к тряпке, которой бомж только что протирал стакан. Взял ее вроде для того, чтобы смахнуть крошки со стола, но замешкался, что-то ответил бомжу, о чем-то спросил и, механически теребя тряпку в руках, успел внимательно осмотреть ее со всех сторон. И убедился — масляные пятна на ней свежие, не успевшие еще растечься по холстине. Да, пятна имели четкие границы, — следовательно, пользовались тряпкой как протирочным материалом совсем недавно, может быть, даже сегодня.

Худолей все-таки смахнул со стола какие-то крошки, мусор и, уже не скрывая, не таясь, понюхал тряпку.

— Вкусно пахнет? — беззаботно рассмеялся бомж. Худолей видел, что тот действительно смеется добродушно, будто удачно разыграл со своим гостем веселую шутку.

— Маслом, — ответил Худолей.

— Сливочным? — снова расхохотался бомж, показывая остатки зубов. «Он наверняка уже выпил граммов сто пятьдесят, — безошибочно прикинул Худолей. — Может, двести? — спросил он у себя. — Нет, все-таки сто пятьдесят, если не сто тридцать». В таких вещах он не ошибался. Но и эта доза оказалась для бомжа почти предельной. Если он выпьет еще столько же, то никакого разговора с ним уже не получится.

— Машинным, — сказал Худолей и, припав грудью к столу, пристально уставился бомжу прямо в глаза. — Машинным маслом пахнет твоя протирка, — повторил он.

Результат оказался совершенно неожиданным — бомж попросту поперхнулся и уставился на гостя глазами, полными ужаса. Сквозь его месячную щетину, невзирая на выпитое виски, явственно проступила бледность. Что делать, простоват был бомж, а жизнь в подворотнях, в пустых вагонах и брошенных складах, когда приходится бояться не только сторожей, их собак, но и просто прохожих, когда тайком приходится питаться из мусорных ящиков, — все это лишило его твердости, уверенности, способности к самому малому сопротивлению.

— Где брал масло? — спросил Худолей, казня себя за непозволительное коварство по отношению к этому забитому существу. После многих лет работы в следственных кабинетах он знал — не догадывался, не открывал что-то новое, а просто знал, что первые вопросы должны быть невинными, они вроде бы никого ни в чем не уличают, они вроде продолжения предыдущей беседы.

— В гараже, — бесхитростно ответил бомж. — А что, нельзя было?

— Тебя как зовут?

— Петя.

— А по отчеству? — продолжал выпытывать Худолей, понимая, что человек, втянувшийся в ответы, не сможет остановиться и потом, когда он задаст вопрос жесткий и прямой.

— Михалыч, — бомж даже не осмелился произнести «Михайлович», он был просто Михалыч.

— Фамилия?

— Да какая там фамилия! Уже и от имени ничего не осталось! А ты — фамилия! Нет у меня никакой фамилии. Была да вся вышла.

— Масло вернул на место?

— Отнес.

— Много использовал?

— Плеснул на тряпку — и все использование.

— Ладно, Михалыч, — Худолей откинулся назад, отрешенно посмотрел на стакан с виски, отодвинул его в сторону: дескать, какое виски, какая выпивка, если обнаружилось такое, что… Дух перехватывает. — Давай, — устало, негромко, сочувствующе проговорил Худолей. — Показывай.

— Что показывать-то?

— Что смазывал, то и показывай.

— Чистосердечное признание, да? — не то с насмешкой, не то с издевкой спросил бомж.

— Вроде того.

— А что мне будет за это?

— Ничего не будет. — Худолей мысленно воззвал к высшим силам, чтобы сбылись его слова, чтобы не пришлось ему потом каяться и маяться за слова, брошенные хитро и обманно. Но что-то подсказывало ему, что-то стонало в его душе — не сможет человек после преступления так простодушно и легко угощать даровым виски, не сможет быть таким беззаботным, каким был бомж десять минут назад.

— Точно не будет? — Михалыч припал грудью к столу и попытался заглянуть Худолею в глаза.

— Клянусь, я не сделаю тебе ничего плохого, — произнес Худолей, решив про себя, что за эти слова он может отвечать в любом случае, он-то лично и в самом деле не принесет этому существу никакого вреда.

— Побожись!

— Вот тебе крест! — и Худолей, как смог, размашисто перекрестился, уже по ходу сообразив, что не ошибся, что все-таки справа налево бросил сложенные в щепотку пальцы, а не слева направо.

— Ну, смотри, — Михалыч постучал по краю стола немытым, замусоленным пальцем, от которого так предательски несло хорошим машинным маслом. Он окинул взглядом комнатку, выглянул в окно, скользнул протрезвевшими глазами по столу, словно в поисках какого-то колдовского предмета, на котором его настырный гость может еще раз поклясться, еще раз заверить в своей доброте и незлобивости. И тут взгляд его задержался на двух так и не выпитых стаканах с виски.

— О! — воскликнул обрадованно Михалыч, указав пальцем на стаканы. — Чокнись со мной и выпей до дна. Тогда поверю! Тогда мы вроде кореша. Ну? Слабо?

— Почему же, — Худолей никогда не мог себе представить, что случится в его жизни подобное, что ему придется хлопнуть полстакана виски, чтобы доказать свою порядочность и верность законам пьющего братства.

Он взял стакан, крутанул его так, что виски помчалось по кругу золотистым хмельным круговоротом, весело глянул на Михалыча и понял, увидел, что для того все последующие опасности, волчьи ямы — все отступило перед предстоящим счастьем: они сейчас чокнутся, глянут друг другу в глаза и выпьют до дна. А потом пусть будет что будет.

Подчиняясь святости момента, Худолей почему-то встал, сам не заметил, как встал, твердо и спокойно посмотрел в глаза Михалычу, чокнулся с ним тоже твердо, не скрываясь за ухмылкой, за какими-то ненужными словами, прибаутками и шуточками — ничего этого не требовалось, более того: все это было бы лишним.

И выпил до дна.

И Михалыч выпил.

И посмотрел на Худолея с какой-то отчаянностью. Дескать, ничего мы с тобой ребята! Дескать, жаль, что не встретились раньше! Дескать, у нас еще будет кое-что впереди! Авось! Бог не выдаст, свинья не съест!

С неожиданной для его грузноватого тела легкостью он подошел к своей лежанке и, откинув свернутую фуфайку, которая служила ему подушкой, взял сверкнувший там темным металлом пистолет. А подойдя, размахнулся, но положил на стол осторожно, почти беззвучно.

Это был «макаров».

— Где взял? — спросил Худолей, не прикасаясь к пистолету.

— Нашел, — не задумываясь, ответил Михалыч. Глаза его шало сверкали — он снял с души груз, добрый человек заверил, что все для него обойдется легко и просто, и он уже игриво поглядывал на бутылку, в которой оставалась верная половина душистого виски.

— Где нашел?

— А вон там, — Михалыч махнул рукой в сторону причудливого объячевского сооружения.

— Когда?

— Этой ночью, — Михалыч отвечал все с той же легкостью. И Худолей начал понимать, что, несмотря на всю анекдотичность ответов, бомж, кажется, говорит чистую правду. Он действительно мог найти пистолет этой ночью. «Господи! — воскликнул про себя Худолей. — Да мне и в самом деле не придется наказывать это простодушное существо».

— В котором часу? — в голосе Худолея начали появляться нотки заинтересованности и доверия. Михалыч ощутил это тут же, мгновенно — еще до того, как сам Худолей осознал, что верит бомжу.

— Да чуть ли не в полночь… Может, ближе к часу. Тут из окон частенько кое-что выпадает… Вот виски выпало этой же ночью, — Михалыч показал на бутылку.

— Как выпало?

— Люди здесь живут нервные, но состоятельные. Ссорятся, друг в друга бросают что попало!

— И бутылка не разбилась?

— В грязь упала. Чего ей сделается? Отмыл, протер, и вот хорошего человека угостить могу.

— Спасибо, — сказал Худолей и невольно потянулся к бутылке. Но, спохватившись, отдернул руку, виновато посмотрел на Михалыча: дескать, прости великодушно, сам за собой не уследил.

— Наливай-наливай! — радушно проговорил тот. — Для того она и стоит здесь! Бог даст еще чего-нибудь из окна выпадет на радость сирым и убогим!

Худолей чувствовал в себе силы отказаться от виски, он вполне мог совладать с собой и пренебречь угощением. Но опыт, большой жизненный и хмельной опыт подсказывал ему, что без глотка виски разговор иссякнет, а поддержать его надо, не все еще он выспросил у гостеприимного бомжа. А начало уже между ними возникать какое-то препятствие — стена из недоверчивости и различия в занятиях. Опять же и допрос он учинил своему собутыльнику, заставил пистолет выложить на стол, опять же дал понять, что может ему напакостить, испортить жизнь, навредить… Дал понять. Но тот великодушно простил его. Уж не ради ли еще одного совместного тоста.

— Ты хозяин, вот и наливай, — добродушно сказал Худолей, подведя под этим своим решением базу ответственную и даже нравственную.

— Тоже верно, — охотно согласился Михалыч и щедро плеснул виски в оба стакана. Больше, чем по глотку, явно больше, и Худолей отметил это с ощутимым потеплением в душе — пришло вдруг понимание, что все идет хорошо, как надо, даже лучше, чем можно было ожидать.

— Будем живы! — сказал Худолей, поднимая свой стакан, от которого уже не несло запахом машинного масла.

— Неплохо бы, — обронил бомж, опрокидывая в себя виски. — Оно бы неплохо, — повторил он, внезапно сделавшись печальным и усталым.

— Откуда синяк? — спросил Худолей.

— А! — Михалыч махнул рукой. — Хозяин врезал.

— За что?

— Я как-то в дом просочился. Не знал, что он на месте… Давно ничего из окон не выбрасывали. Кушать захотелось. Может, думаю, чего перехвачу. Только по лестнице стал подниматься, а тут он…

— Кто? — уточнил Худолей, вспомнив, что он все-таки при исполнении следственных обязанностей.

— Объячев. И врезал. Поддатый был, ни фига не соображал.

— Часто поддает?

— Он просто постоянно поддатый. Когда больше, когда меньше. Такой человек. Это не хорошо и не плохо. Бог ему судья. — Михалыч присел к столу, поставил на него локти, подпер щеки ладонями.

— Обиделся на него?

— Упаси боже! Как можно… Он кормилец мой и поилец… Должен же я чем-то расплачиваться. Вот и расплатился.

— Чем? — не понял Худолей.

— Глазом, синяком… Как скажешь. Теперь вроде и не даром хлеб его ем, воду пью.

— И зла не затаил?!

— Что ты несешь? — удивился Михалыч. — Ты чего-то не понимаешь… Какое может быть зло? Из-за чего? В жестоком мире живешь, я вижу, а?

— Да как сказать, — растерялся Худолей от этой непоколебимой философии. — А он знал, что ты здесь?

— А как же, конечно, знал. Сам слышал, как он у Кати спрашивал: бомжа, говорит, кормили? Заботился.

— Какая же ему от тебя польза?

— Может, и никакой… Держат же люди при себе собак, кошек, попугаев, хомяков… Какая от них польза? Для души держал, как того же хомяка. Или приберегал для чего-то — и об этом мне мысли приходили в голову. А может, и проще все… Какой-никакой, а я все-таки сторож, ночью всегда участок обойду — и внутри, и за забором… Тут ведь всё тащат, ну вот просто всё! Лопату оставишь ненароком — наутро нету. Моток проволоки, кирпич, трубу, стойку бетонную… Тащат. И правильно делают.

— Кто тащит? Эти владельцы дворцов?

— Нет… За леском деревня… А для местных любая труба, кирпич, доска — как подарок к празднику.

— А пистолет тебе зачем?

— Низачем, — беззаботно ответил Михалыч. Не настораживали его вопросы Худолея, нисколько не беспокоили. Шла ли речь об украденной лопате или о пистолете под фуфайкой. — Вещь хорошая, надо в порядок привести. Утром спросят — я верну. Чистый, смазанный, хоть сейчас в работу.

— Какую работу? — насторожился Худолей.

— А какая ни придется, — бомж махнул рукой.

— Глушитель был при нем?

— А что это?

— Трубка такая, на ствол навинчивается.

— Эта, что ли? — Михалыч резво поднялся и из-под той же фуфайки на лежанке вынул протертый, смазанный, чистый глушитель.

— У тебя о нем никто не спрашивал?

— Нет, не спрашивали. Рано еще, проснутся — начнут искать. А я и скажу — вот он. Опять мне кое-чего перепадет, опять недельку продержусь, все ближе к теплу. У нас так, — Михалыч подошел к кушетке, присел на нее, пригорюнился, поставив локти на колени. — У нас так, — повторил чуть слышно.

— Значит, в дом, если понадобится, ты можешь войти?

— Ага, — кивнул бомж. — Могу. Но это уж если совсем изголодаюсь… Опять же, когда хозяин отсутствует. А войти могу… И через башню, и через гараж, и со стороны сада… Там этих входов-выходов понаделано — ходи не хочу.

— Ты знаешь, что хозяин убит?

— Объячев, что ли? — спросил Михалыч без удивления.

— Он самый.

— Надо же…

— Так ты знал об этом?

— Ага, знал.

— От кого?

— Машины ночью понаехали, я в сторонке стоял, разговоры слышал… Когда ты вошел, я как раз за упокой души пригубил.

— Не жалко?

— Хозяина, что ли? — переспросил Михалыч и, поднявшись, снова налил и себе, и Худолею. Но пить не торопился, смотрел в окно, и лицо его, освещенное холодным светом утра, казалось каким-то особенно печальным, безнадежность была в нем, может быть, безутешность. — А чего жалеть… Убили — значит, так и надо. Меня вот сейчас кто надумает убивать… Ни слова поперек не скажу, — бомж едва ли не впервые за все время в упор, твердо и ясно посмотрел Худолею в глаза. — Не жалко мне себя будет. Ничуть. — Михалыч взял свой стакан и, не чокаясь, выпил. — За упокой души.

— За упокой так за упокой, — промямлил Худолей озадаченно. Последние слова бомжа ошеломили его своей простотой и какой-то потусторонней убедительностью.

— Спасибо, конечно, что ты выпил со мной, но я ведь знаю… Если придется брать меня… Ни на секунду не задумаешься, а?

— На секунду задумаюсь, — твердо сказал Худолей.

— Подозреваешь? — напрямую спросил бомж.

— Нет, — Худолей покачал головой. — Не подозреваю. Но вопросы задать обязан.

— Все правильно, — кивнул бомж одобрительно. — Кто-то должен и жизнь двигать.

— Кто мог убить Объячева? — спросил Худолей.

— А кто угодно. Все они люди с пониманием о себе, с гордостью. Стремления у них.

— И к чему же они стремятся?

— К достатку.

— А ты не стремишься?

— Нет, — Михалыч покачал головой, как бы прислушиваясь к собственным словам, и повторил тверже и отчетливее: — Нет, не стремлюсь. Нет никаких сил. Живу, как ветка какая, трава, тварь земная или водяная… Холодно стало — замерз, солнышко пригрело — ожил.

— А пистолет-то… Почистил.

— Ага, — кивнул Михалыч. — Почистил. Бутылку вот нашел, тоже почистил. Неплохая бутылка оказалась, да? — он усмехнулся.

— И мужчина мог убить, и женщина? И жена? И любовница?

— Стремления у них.

— К достатку?

— Гордость опять же… И это… Не согласны они, как все в жизни устроилось. Каждому хочется чуть бы подправить… Отсюда все и идет.

— Что идет?

— Я же говорю… Бутылки из окон, пистолет вот выпал…

— Из пистолета убит Объячев. Выстрела никто не слышал. Значит, и глушитель был в деле.

— Не управиться им с домом без хозяина. Продавать придется, — задумчиво проговорил Михалыч.

Смерть Объячева его, похоже, нисколько не тронула, и мысли его как-то все время уходили чуть в сторону, чуть не по тому направлению, к которому подталкивал его Худолей.

— Да, дом неподъемный.

— Устал я, — сказал Михалыч и направился к своему лежаку. — Прилягу. Если чего… Заходи, я здесь. Больше мне быть негде.

Худолей вынул из рукоятки пистолета обойму, осмотрел ее — все патроны были на месте. Не хватало одного — того, которому положено быть в стволе.

— Патроны тоже протирал?

— Нет, они чистые.

— Из обоймы вынимал?

— Я не знаю, как это делается. Сверху протер, внутрь не заглядывал.

— Это хорошо, — кивнул Худолей. Он подумал, что на патронах, промасленных и протертых, наверняка должны остаться отпечатки пальцев того, кто возился с пистолетом, кто вынимал обойму, освобождал ее от патронов, снова заряжал… — Покажи хоть, где именно нашел пистолет, — обернулся он к Михалычу. — Под какими окнами?

— А вот прямо с моей стороны. Я шел по дорожке, все окна были темные, тут вроде спальни у них… Из какого окна вылетел этот гостинец — не заметил. Он в лужу упал, а лужа ледком затянута… По этой пробоине во льду я его и нашел. Сунул руку в глиняную жижу — нащупал. Вынул — пистолет. Думаю, утром искать начнут, а тут я с чистеньким да смазанным. То-то будет весело, то-то хорошо… И покормят, и из этого хозблока не прогонят. Глядишь — и до тепла протяну.

Сунув пистолет и глушитель в карманы куртки, Худолей направился к двери. Уже открыв ее, уже перешагнув порог, он неожиданно обернулся. И столкнулся с настороженным взглядом бомжа — тот даже голову приподнял над своей фуфайкой, чтобы видеть, как уходит, все-таки уходит его настырный гость. Худолей подмигнул ему заговорщицки: дескать, уж мы-то с тобой знаем, что в этой жизни главное, а чем можно пренебречь.

И вышел.

Шагая подтаявшей дорожкой к дому, он прокручивал разговор с бомжем и все время возвращался к его последнему взгляду, которым тот проводил гостя. Что-то в этом взгляде было не так, что-то настораживало истонченную службой и жизнью душу эксперта.

Подходя к дому, подзадержавшись перед дверью, он хотел было оглянуться и вдруг понял — этого делать нельзя. Ему вслед наверняка смотрит хмельной Михалыч. И, осознав это, Худолей понял, наконец, в чем дело, в чем причина его беспокойства — настороженный взгляд бомжа никак не вязался с тем его обликом, каким он предстал в своей ночлежке. Там был опустившийся, усталый, безразличный ко всему бомж. А уходя, Худолей столкнулся с цепким взглядом человека, который может постоять за себя, который еще на что-то надеется в жизни, у которого есть, есть еще кое-какие стремления.

Худолей вошел в дом, плотно закрыл за собой дверь, поднялся на второй этаж и тут же подошел к окну, которое выходило в сторону ночлежки.

И увидел то, что и ожидал увидеть, — бомж осторожно, стараясь не хлопнуть дверью, вышел из своего убежища и, торопясь, прямо по лужам побежал к дому. Но не к той двери, в которую вошел Худолей, нет — он обогнул дом и устремился к гаражу.

* * *

Пока Худолей для пользы дела и собственной услады пьянствовал с бомжем, в доме произошли некоторые события. Вдвинули в машину вместе с носилками и увезли в город труп Объячева. Никто из жильцов не вышел проводить его, но, как заметил Пафнутьев, едва ли не все наблюдали из окон — каждый из своего: ни у одного окна он не заметил двух фигур. Только телохранитель Вохмянин постоял на пороге и, убедившись, что справятся без него, ушел в дом.

Через полчаса позвонил Шаланда и сказал, что заключение о вскрытии будет к вечеру. Андрей обошел все выходы из дома и опечатал их, оставив лишь главный вход, а сам расположился поблизости — проследить за тем, чтобы никто не уехал без распоряжения Пафнутьева.

Беглый осмотр дома, или лучше сказать — поверхностный обыск, ничего не дал. Ни в одной комнате не было найдено ничего, что хоть как-то прояснило бы ночное убийство.

Худолея больше всего интересовало — к кому с такой поспешностью рванулся Михалыч. Он затаился на лестнице, ожидая, когда тот появится в доме, но упустил бомжа. Тот, похоже, знал расположение комнат, коридоров и лестниц куда лучше, чем могло показаться. Похоже, не зря он получил в глаз от Объячева — шастал он по дому наверняка чаще, нежели признавался в этом. Когда, истомившись в своей засаде, Худолей вышел из-под лестницы и подошел к окну, то увидел лишь, как Михалыч входит в свое убежище.

К кому он прибегал?

Кого и о чем хотел предупредить?

А ведь предупредил же — у него не хватило терпения подождать всего несколько минут, пока Худолей войдет в дом, он тут же побежал за ним. Пистолет — вот в чем дело. Скорее всего он сообщил кому-то, что пистолет изъят. Или же поспешил убрать какие-то следы, унести какую-то улику.

— Ну, ты даешь, старик, — озадаченно пробормотал Худолей. — С тобой, я смотрю, не забалуешь… На кого же ты работаешь, в таком случае? И не ты ли хлопнул любимого хозяина? А что, вполне возможно. Пока все ужинали и выясняли отношения, пробрался незамеченным в дом, разулся у входа, чтобы не наследить жидкой грязью, сделал свое черное дело и вернулся к себе, прихватив по дороге бутылку виски… Очень даже может быть, — продолжал бормотать Худолей. — Хотя поверить в это трудно.

Пафнутьева он нашел в каминном зале — тот беседовал со странным человеком какого-то нервно-возбужденного вида. Тощий бледный тип с седой щетиной и в мятом пиджаке, в котором он, похоже, и спал эту ночь, поминутно вскакивал, обегал вокруг стола, за которым сидел Пафнутьев, присаживался, заламывал пальцы, так что слышался живой треск рвущихся сухожилий, и снова садился. Пафнутьев наблюдал за ним молча, сосредоточенно, с едва заметной скукой. Он даже не поворачивал головы вслед за нервным и смотрел на него, лишь когда тот пересекал линию его взгляда.

— А вот и наш эксперт, — громко, внятно произнес Пафнутьев, увидев входящего Худолея, произнес с единственной целью — остановить носящегося кругами человека. — Прошу садиться, — опять громко и раздельно произнес Пафнутьев. — Есть вопросы, есть, надеюсь, ответы. Надо и то, и другое произнести вслух, чтобы не было у нас ни вопросов, ни ответов.

— Это как? — не понял нервный.

— Шутка, — ответил Худолей. — Начальство шутит.

— В этом доме? В этот момент? В-в-в… Когда я в таком состоянии? Шутка?!

— Если дело не допускает шуток, значит, это несерьезное дело, — Пафнутьев говорил все с той же размеренностью, чтобы нервный осознал необычность слов, которые он произнес.

Тип замер на секунду, подумал, но, видимо, у него не хватило сил и терпения понять сказанное, и он снова устремился вокруг стола. Худолей перехватил его на одном из виражей. Уцепившись за руку, подтащил нервного к стулу и усадил, положив его руки ладонями вниз на стол. Когда тот попытался было снова вскочить, Худолей вынул из кармана куртки пистолет и со стуком положил на стол.

— Ваше оружие?

— Что? — отшатнулся нервный.

— Объячев, хозяин дома, был убит из этого пистолета. А вот и глушитель, — Худолей был суров, неулыбчив, но Пафнутьев уловил, уловил все-таки в самых уголках худолеевских глаз шалые искорки. — Сейчас он находится в морге. На вскрытии, — замогильным голосом продолжал Худолей. — И когда вскрытие закончится, мы будем знать все.

— О боже! — прошептал нервный и отшатнулся на спинку стула. Теперь он не смог бы бегать вокруг стола, даже если бы позволили, даже если бы помогли подняться со стула.

— Это Вьюев, Олег Игоревич Вьюев, — пояснил Пафнутьев. — Давний друг, хороший знакомый Объячева. Они вместе начинали, прошли через трудности становления и сохранили добрые отношения, привязанность друг к другу. Он гостил у Объячева. И теперь переживает, потому что оказался здесь в ту самую ночь, когда его друг и соратник был убит.

— Объячев — мой друг? — простонал Вьюев, горестно раскачиваясь из стороны в сторону. — Он обобрал меня, как… как… — Вьюев развел руки в стороны не в силах подобрать слово, которое бы отразило его чувства.

— Хорошо обобрал?

— Начисто! — как от боли, вскрикнул Вьюев.

— Что вы можете сказать по этому поводу? — Пафнутьев указал на пистолет и глушитель, которые все еще лежали на столе.

— Впервые вижу, — тот с легкой брезгливостью отодвинул от себя оружие. — Никогда не пользовался.

— И мысли такой не было? — уточнил Пафнутьев.

— Мысли? — удивился вопросу Вьюев. — Мысли были.

— Что же останавливало?

— Здравый смысл.

— И немного робости?

— Разумеется. А как же… Робость входит в понятие здравого смысла. Робость, опасливость, страх. — Вьюев немного успокоился, выглядел увереннее, на вопросы отвечал убежденно, будто речь шла о вещах, которые он хорошо обдумал и пришел к твердым решениям.

Пафнутьев смотрел на сидящего перед ним человека и понимал, ясно понимал — это не слабак. А его нервное и бестолковое кружение вокруг стола — всего лишь минутная слабость, которая бывает и у самых сильных людей. Знал Пафнутьев и другой закон — слабаки редко плачут, гораздо чаще слезы катятся у людей сильных, способных на поступки решительные, отчаянные, безоглядные. Сильные не просто плачут, они рыдают, но не надо им напоминать об этом.

— Вы приехали к Объячеву за деньгами?

— Да.

— А он?

— Послал.

— Деньги?

— Меня послал. Сказать куда?

— Догадываюсь. Это был его окончательный ответ?

— Он говорил всякие слова, произносил какие-то обещания, какие-то надежды пытался внушить, но я понимал — никогда моих денег не отдаст. Не сможет. Он сам об этом не догадывался, но я понял: Объячев воспринимал возвращение долга как личное оскорбление. Он не мог переступить через себя. Мог только брать. Причем брал всем.

— Всем — это как? — спросил Пафнутьев.

Вьюев еще дальше отодвинул от себя пистолет. Некоторое время молча смотрел в окно — солнечные лучи били ему прямо в глаза, но он, казалось, не замечал этого неудобства, более того, смотрел на солнце не мигая, будто для него это было привычное занятие.

— Чем брал? — Вьюев усмехнулся. — Говорю же — всем. Унижением, оскорблением… Зная, что человек не может вернуть долг, пустяковый долг, больших долгов он не прощал, так вот, зная, что с этого человека ничего уже взять нельзя, он брал его самолюбие, достоинство. Он растаптывал его, превращал в тряпку и этим как бы возвращал долг. Как-то приехал ко мне за деньгами… Я не смог ему тогда вовремя вернуть долг. И тогда он изнасиловал мою жену.

— При вас, что ли?

— Нет, я отлучился куда-то… За коньяком пошел. Этого времени ему хватило.

— Распили коньяк? — спросил Пафнутьев таким тоном, будто это сейчас было самым важным. Впрочем, вполне возможно, что это действительно было самым важным.

— Да, распили. Но о том, что он сделал с моей женой, я узнал, когда он уже уехал.

— И тогда вас посетили мысли насчет вот этих дел, — Пафнутьев кивнул на пистолет, лежавший на столе.

— Мысли насчет этих дел меня не покидали никогда, — отчаянно признался Вьюев. — Они всегда были при мне.

— И наконец представилась возможность…

— Не надо! — он махнул рукой. — Не надо мне клеить это убийство. Уж поверьте мне, я бы нашел способ сделать это совершенно неуязвимо. Так, что вам и в голову не пришло бы задавать мне вопросы и вообще встречаться со мной.

— А это возможно? Совершить убийство неуязвимо?

— Да! — отрывисто произнес Вьюев. — Да! — повторил он уже с вызовом, твердо посмотрев в глаза Пафнутьеву. — У меня было несколько вариантов.

— Домашние заготовки?

— Можно назвать и так.

— Поделитесь, — попросил Худолей, решив, что и он, наконец, может вмешаться в этот рискованный разговор.

— Ни за что! — усмехнулся Вьюев. — Это мои маленькие изобретения, они еще не запатентованы. Кто знает, с кем меня еще сведет судьба, — глядишь, и пригодятся.

— Отчаянный вы человек, — уважительно произнес Пафнутьев. — С куражом.

— Что вы хотите — предприниматель первого поколения. Мои дети будут осторожнее, мои внуки вообще станут законопослушными и исправными налогоплательщиками.

— Куда вы удирали ночью с чемоданом?

— Спасался, — пожал плечами Вьюев. — В доме труп. С покойником у меня отношения сложные. Можно сказать, больные. На каждом этаже — милиция, оперативники, эксперты… Надо бежать.

— Вы не убивали Объячева? — прямо спросил Пафнутьев.

— Нет, — быстро ответил Вьюев. — Не убивал, хотя…

— Слушаю внимательно.

— Хотя сейчас вот, за этим столом, этим утром, разговаривая с вами… Я начинаю об этом сожалеть. Если я этого и не сделал…

— Вы имеете в виду убийство?

— Да, разумеется… Так вот, если я этого и не сделал… то только по одной причине — я все еще надеялся получить с него деньги, все еще думал, что это возможно.

— Много денег? — невинно спросил Худолей.

— Тысяч двести.

— Долларов?

— Конечно. Для него это были не слишком большие деньги, так, средненькие… Как вы думаете, во сколько ему обошелся этот домик?

— Понятия не имею, — чистосердечно признался Пафнутьев.

— Наверняка побольше миллиона.

— Долларов? — охнул, как от удара, Худолей.

— Не тугриков же, — усмехнулся Вьюев.

— И в этот свой приезд вы поняли окончательно и бесповоротно, что денег с Объячева уже не получить? — спросил Пафнутьев, снова выходя на тему убийства.

— Да, понял. Но поймите — я не стал бы его убивать здесь, при таком количестве народа. Не стал бы. Но и скрывать не буду — я удовлетворен случившимся, мне ничуть его не жаль, и если я о чем-то действительно сожалею, так это о том, что уже никогда с него своих денег не получу.

Пафнутьев помолчал, склоняя по своей привычке голову то в одну сторону, то в другую, то к одному плечу, то к другому. Это производило такое впечатление, будто он выслушивал доводы то одной стороны, то другой; то сомневался, то отбрасывал свои же сомнения. Он не смотрел ни на Вьюева, ни на Худолея, чтобы они не отвлекали его от мыслей глубоких и проницательных. Пафнутьев водил пальцем по полированной поверхности стола, следуя за причудливыми узорами орехового дерева, и, наконец, поднял голову, встретился взглядом с Вьюевым.

— Что у вас в чемоданчике?

— Документы, — Вьюев нервно передернул плечами.

— Какие?

— Деловые… Разные. Договоры, расписки, обязательства.

— Все документы… ваши личные?

— Не только… Когда все это случилось… Я нахватал у Объячева… Какие подвернулись. Со стола, из сейфа…

— Сейф был открыт?

— Нет.

— Как же вам удалось проникнуть в него?

— Удалось.

— Я смотрю, у вас много домашних заготовок?

— Вы еще не обо всех знаете, — отчаянно заявил Вьюев.

— Поделитесь, — опять попросил Худолей.

— Как-нибудь при случае.

— С какой целью вы пытались похитить объячевские деловые бумаги?

— Я подумал, что с их помощью мне удастся доказать его долг и хоть что-нибудь вернуть.

— Подводим итоги, — сказал Пафнутьев. — Причины убить Объячева у вас были. Желание убить тоже имелось. Мысли убить Объячева вас посещали часто и настойчиво. Более того, вы не один раз задумывались над тем, как убить Объячева столь хитро и предусмотрительно, чтобы следствию и в голову не пришло заподозрить в этом злодейском преступлении именно вас. Скажите, гражданин Вьюев, я правильно все изложил?

— Да, совершенно правильно. Только в одном месте допустили ошибку.

— Какую?

— Вы назвали преступление злодейским. Это не так. Здесь нет никакого злодейства. Это был бы справедливый акт возмездия.

— Олег Игоревич… А вы никому ничего не должны? За вами никаких долгов не числится? Денежных, нравственных, товарищеских?

Некоторое время Вьюев с недоумением смотрел на Пафнутьева, потом усмехнулся каким-то своим мыслям, потер ладонями бледное после бессонной ночи лицо да так и остался сидеть, опустив голову.

— Понимаю вас, — наконец сказал он. — Согласен с тем, что вполне возможно кто-то мечтает лишить жизни меня и наверняка когда-нибудь лишит… Говорю же — предприниматель первого поколения. Все мы живем хорошо, но недолго. Но я не убивал Объячева.

— Кто, по-вашему, мог это сделать? Здесь, в этом доме, не так уж много людей, согласитесь… Вот вы, жена, красавица-секретарша, домработница, телохранитель…

— Бомж в сарае, — подсказал Худолей.

— Как, у него был личный бомж? — весело удивился Пафнутьев.

— Почему был? Он и сейчас есть. Отдыхает после хорошего виски.

— Два строителя, — подсказал Вьюев. — Вы с ними уже беседовали?

— Чуть позже, — сказал Пафнутьев, поднимаясь. — А вас прошу больше не убегать. Это производит дурное впечатление на следствие.

— Совершенно верно, — кивнул Худолей. — Приличные предприниматели так себя не ведут, — он осуждающе посмотрел на Вьюева. — Если, конечно, совесть их чиста и непорочна.

— Мне бы документы мои получить… Это как, возможно?

— Чуть попозже, — привычными своими словами Пафнутьев наловчился уходить от всех срочных вопросов и решений. «Чуть попозже» — говорил он, когда слишком уж его торопили, когда нечего было сказать или вообще преждевременно было произносить что-либо определенное.

* * *

Строители жили в подвале. Это была большая комната, почти зал, который в будущем можно бы приспособить и под настольный теннис, и под бильярд, и даже под небольшое стрельбище — чего по пьянке не придет в голову загулявшим гостям. По диагонали, из угла в угол, расстояние явно превышало двенадцать метров, и из воздушных пистолетов вполне можно устраивать полуночные состязания.

Здесь было тепло, сухо, вдоль стен шли толстые, горячие трубы — отопление в доме было свое, независимое от внешних условий, от государственных котельных. И воздух свежий — три небольших окна у потолка давали достаточно и света, и воздуха.

Вдоль стены стояли несколько кроватей, скорее всего позаимствованных в какой-нибудь соседней воинской части. Но заняты были только две — с них-то и поднялись два мужичка, едва Пафнутьев вошел. Поднялись да так и остались стоять у своих кроватей, словно ожидая от него каких-то указаний.

— Вольно! — сказал Пафнутьев, закрывая за собой дверь. Мужички расслабились, заулыбались и сели на кровати, с которых только что поднялись. — Кто такие будете?

— Работаем мы здесь… — ответил молодой — более щуплый и, похоже, пошустрее.

— Давно? — задал Пафнутьев самый невинный вопрос, не предполагая, что он окажется самым существенным из всех, которые он вообще мог задать.

— Да уже больше года, — ответил тот, что постарше.

— Да-а-а? — удивился Пафнутьев. — А сами откуда?

— Западная Украина. Золочев.

— А дома — жены молодые, дети малые?

— Так оно и есть.

— И что же вы тут делаете?

— Штукатурные работы, кирпичная кладка, камин вот сложили, отопление провели… Сейчас третий этаж вагонкой обшиваем. Хватает работы.

— Когда домой?

— Собирались через месяц… А теперь даже и не знаем.

— В чем проблема?

— Хозяина-то нашего, говорят, убили…

— Точно, убили, — Пафнутьев сел на свободную кровать. — Могу подтвердить. Этой ночью и убили.

— Вопрос возникает…

— Слушаю внимательно.

— Кто же заплатит за работу?

— Сколько вам не заплачено?

— За весь год и не заплачено.

— За год?!

— Мы и намекали, и открытым текстом, и за горло брали нашего Константина Александровича…

— И что же Объячев? Устоял?

— Устоять-то он устоял… Да, видно, не все такие лопоухие, как мы, — сказал молодой парень. — К кому нам теперь за деньгами-то? Или все так и ахнулось?

— Не знаю, ребята, — Пафнутьев развел руками. — Вопрос непростой. И если уж говорить откровенно…

— Ну? Ну? — нетерпеливо, почти хором заторопили его рабочие, побледнев от дурных предчувствий.

— Не завидую я вам.

— Да не надо нам завидовать! Мы тоже никому не завидуем! Нам деньги нужны!

— Понимаю, — кивнул Пафнутьев. — Хорошо вас понимаю. И потому не завидую. И сразу говорю — не по моей это специальности. Моя забота — убийцу найти.

— А почему к нам пришли с этим делом?

— Не только к вам, я ко всем подхожу. Народу в доме не так уж много, человек пять, семь… С вами чуть побольше. Убийца в доме. Кто?

Но даже эти суровые слова не смогли сбить мужиков с их собственных проблем, — похоже, они и не услышали вопроса Пафнутьева, озабоченные уплывающими из рук деньгами, которые зарабатывали целый год. Они смотрели Пафнутьеву в глаза, и он хорошо видел, что нисколько не заботит их поиск убийцы, что думают они сейчас только о деньгах. Впрочем, их напряженное, сосредоточенное молчание могло быть истолковано совсем иначе. И Пафнутьев мог при желании озвучить сейчас их мысли иначе — все ли сделано чисто, не осталось ли следов, нет ли чего такого, за что их могут привлечь, уличить и посадить надолго.

Всматриваясь в лица мужиков, вслушиваясь в их горестные причитания, Пафнутьев не мог избавиться от впечатления, что во всем этом таится какой-то второй смысл. Или рабочие не договаривают, или говорят не самое главное. То вдруг без всякой надобности быстро переглянутся, словно сверяя свои слова, словно советуясь. И еще видел Пафнутьев — нет, все-таки нет в них истинной горести, боли, разочарования. Не так себя ведут люди, которые, отработав год, вдруг обнаруживают, что получать им нечего и даже, более того, — не от кого. В какой-то неуловимый миг показалось ему, что они не столько печалятся, сколько хотят показать свою опечаленность.

И он решил проверить свои впечатления.

— Как же вас дома-то встретят? Там же на деньги надеются? Наверное, в долги залезли — в надежде на ваши заработки?

— Ой, не знаю, не знаю! — запричитал, раскачиваясь из стороны в сторону, старший рабочий. — Боюсь даже думать об этом, боюсь даже представить, что будет, когда скажу все, как есть, — он замолчал, продолжая раскачиваться с закрытыми глазами.

Нет, не убедили эти слова Пафнутьева. Холодными показались. Так может произносить текст слабенький актер, но не человек, которого только что ограбили, который минуту назад узнал, что обманут подло и нагло.

— Как вас зовут? — спросил Пафнутьев чуть жестковато, не отделавшись еще от впечатления, что его разыгрывают.

— Меня Васыль Вулых, а вуйко — Степан Петришко.

— Вуйко? Это имя такое?

— Нет, вуйко — это вроде дядька, вообще старший, уважаемый…

— Понял, — кивнул Пафнутьев. — Он, значит, вуйко, а ты совсем даже не вуйко?

— Дело не в этом… Парень помоложе может назвать меня вуйко. Но среди нас двоих — Степан для меня вуйко, а я для него просто Васыль.

— Как я понимаю… В доме жили не очень мирно?

— Какой там мир! — воскликнул Степан, и Пафнутьев вдруг уловил, почувствовал в его голосе ту искренность, которой так не хватало ему до сих пор. И с облегчением убедился, что первое его впечатление не ложное, не надуманное, не вызвано дурной подозрительностью. — Грызлись все, как собаки!

— Вы здесь питались? — спросил Пафнутьев.

— Да, — подтвердил Степан. — Нас кормили.

— В подвале?

— Когда хозяин был дома — то за общим столом.

— Все вместе? — удивился Пафнутьев.

— Да, разом.

— И выпить давали?

— Если хозяин пил, то и нам подносили. Что он пил, то и мы.

— Так не часто бывает?

— Так почти не бывает, — сказал Васыль. — Потому и терпели год… Вроде за одним столом питаемся: не кормят, как собак, где-то во дворе, за углом… Все за столом — и мы за столом. Получалось, что вроде как одна семья… Потому и язык не поворачивался каждый раз кричать: «Давай деньги! Давай деньги».

— А когда гости?

— Смотря какие гости… Если его люди, из города, по своим делам, то, конечно, он сидел с ними наедине. Если приходили соседние застройщики… Вместе сложности обсуждали, за одним столом.

— Да ладно тебе трепаться! — вдруг сорвался Степан. — Зарядил — за одним столом, за одним столом… Триста лет в гробу я видел его стол! Ты мне отдай положенное, а я уж как-нибудь сам прокормлюсь! Тоже еще — благодетель! Дерьмом он жил, дерьмом и подох.

— И вам совсем-совсем его не жалко? — удивился Пафнутьев.

— Кого? Объячева, что ли? Триста лет в гробу в белых тапочках! Он как-то проболтался — в ресторане посидел вечерок со своими ребятами…

— И что? — спросил Пафнутьев. — Хорошо посидел?

— Наша с Васылем годовая зарплата! Вот цена их ужина. Не собирался он нам платить, не собирался! Это я знаю точно и всегда Васылю повторял. Он не верил. А сейчас хошь — не хошь, а верь!

— Теперь-то уж точно заплатить не сможет.

— И не собирался! — твердил свое Степан. — Я тебе это говорил? Спрашиваю — говорил?

— Было дело, — кивнул Васыль.

— Часто говорил?

— Частенько.

— Я прав?

— Ты всегда, Степан, прав.

— Вы сказали, что в этом доме все грызлись, как собаки, — напомнил Пафнутьев. — Что вы имели в виду? Лаяли, кусались, рычали?

— Гавкать не гавкали, и чтоб кусаться — тоже не замечал… Но, знаете, у всех было на душе вроде как злобство. Тот этого ненавидит, этот того терпеть не может, все вместе сраного Объячева готовы растерзать…

— За что?

— А! — Степан махнул рукой. — Конечно, он всех кормил, одевал, кое-кого по островам возил, по странам жарким… Но как сказать… Не по доброте душевной, не из щедрости и бескорыстия — нет. Жлоб он, вот что я скажу. Все, кто в этом доме жил, были для него прислугой. И потом, знаете, можно и с прислугой нормально жить, а этот Объячев никогда не забывал напомнить, что ты прислуга. Я не возражаю, пусть прислуга, но плати! У меня семья в Золочеве год ничего, кроме картошки, не ест! Год!

— И однажды вам это надоело, — произнес Пафнутьев без вопроса, просто проговорил, как бы вывод для себя сделал, но Степан почувствовал — надо что-то ответить.

— Почему однажды? — он передернул плечами. — Это давно мне надоело. Васыль все сдерживал меня, а то я бы давно с этим хмырюгой разобрался.

— А как с ним можно разобраться?

— Как? Да тыща способов! Принес бы он мне эти денежки, в жменьке принес!

— В чем?

— В ладошке.

— Так как же все-таки с ним можно было разобраться?

— Морду набить — это первое дело. Петуха пустить в этот домик тоже можно. Работу так сделать, что через месяц все развалится, через месяц все надо по новой отделывать.

— Так, — кивнул Пафнутьев. — Это уже три способа. И еще есть другие?

— Есть.

— Слушаю вас внимательно.

— Телевизор видели в каминном зале? Он три тыщи долларов стоит. Его нетрудно вывезти. Никто и не заметит. Ковры видели в рулоны свернутые? Иранская ручная работа. Даже набор каминный — лопаточка, щипчики, совочек… Мне полгода надо вкалывать, чтобы такой набор купить.

— Неужели совок с лопатой может столько стоить? — ужаснулся Пафнутьев.

— Шведское исполнение: кованый металл, винтовой узор, квадратное сечение, отделка из дуба, подставка с фигурными крючками, тоже коваными… — Степан смотрел на Пафнутьева даже как-то жалостливо, как на человека, которому приходится объяснять такие простые вещи. — Опять же надо учесть — это предмет роскоши. Я бы мог выковать такой набор, и он обошелся бы Объячеву в десять раз дешевле… Но есть некие неуловимые признаки хорошей фирмы. И платят за эти вот неуловимые признаки. А не за изделие и не за класс самой работы.

Степан как-то сразу резко переменился — уже не гневался на Объячева, сделался спокойным, усталым. Поставив локти на колени, скрестил тяжелые, натруженные ладони, он, казалось, просто ждал, пока Пафнутьев уйдет и оставит их с Васылем вдвоем.

«А как пылал, как горел всего две минуты назад!» — изумился Пафнутьев.

* * *

Самое большое удивление, самая ошарашивающая неожиданность подстерегала Пафнутьева все-таки не в этом доме, где, казалось, все было пропитано какими-то тайнами, недомолвками, загадочными превращениями и перепадами в настроении людей. Оставив Худолея и Андрея в объячевском особняке и наказав никого не выпускать, Пафнутьев выехал в город. И вот там-то, в морге, где знакомый патологоанатом должен был сделать вскрытие Объячева, Пафнутьева и поджидало сообщение, которое перевернуло все его соображения вместе с подозрениями, прикидками и скромными озарениями.

Вначале, добравшись до своего кабинета, он позвонил Шаланде.

— А! — обрадовался тот. — Задержал злодея?

— Какого? — невинно удивился Пафнутьев.

— Ну как же! Убийцу схватил?

— Знаешь, Шаланда, у меня такое впечатление, что этот убийца вовсе и не злодей.

— Кто же он? Жертва?

— Очень даже может быть.

— Да? — замедленно спросил Шаланда, но, не поняв, что хочет сказать Пафнутьев, на что намекает, тут же слегка обиделся. — Ты уж там без меня разбирайся, кто злодей, а кто невинная жертва. Мне этого не понять по темноте и невежеству, но когда что-то касается дела… Ты слышишь меня?

— Я слушаю очень внимательно.

— Так вот, когда касается дела, тут я на коне. Могу и слово сказать дельное, и вообще… Как ты думаешь, кто такой Объячев?

— Это который с дырявой головой?

— Он самый. Так кто же он?

— Магнат.

— Ни фига, Паша! Он не магнат. Мои ребята навели справки. За последний год он здорово обнищал. Но скрывал это, как дурную болезнь.

— Даже так… — пробормотал Пафнутьев.

— Из пяти заправочных станций у него осталось две, молочный завод отобрали крутые ребята за долги.

— А железобетонный?

— Пока за ним. И мебельная фабрика тоже.

— Знаешь, Шаланда, это мне напоминает одну американскую историю… Миллионер за один день просадил на бирже двадцать миллионов долларов. У него осталось пятьдесят миллионов. Он бросился с крыши небоскреба, оставив записку: «Я не представляю, как дальше жить».

— А кому достались пятьдесят миллионов? — серьезно спросил Шаланда.

— Какие пятьдесят миллионов? — Пафнутьев был не менее серьезен.

— Ну, о которых ты только что рассказывал, — Шаланда начал раздражаться.

— Я?!

— Значит, так, — Шаланда понял, что над ним издеваются, и перешел на сухой тон. — Убийца в доме, это совершенно ясно. Согласен?

— Могли стрелять в окно, — заметил Пафнутьев. — Объячев любил спать при открытом окне. Когда его нашли, окно было распахнуто настежь. Стрелять могли откуда угодно, вокруг полно недостроенных домов.

— Так ведь это… Твой Худолей говорил даже о позе, в которой якобы находился убийца в момент выстрела.

— Худолей говорил о горизонтальном полете пули. Но это имеет значение только в том случае, если бы Объячев действительно лежал головой на подушке.

— А как ему еще лежать?

— Он мог находиться в полулежачем положении, мог сидеть, опершись о спинку кровати.

— Ты так думаешь? — растерянно спросил Шаланда.

— А что касается утерянных им заправочных станций… Он мог их продать, а деньги вложить в дом.

— Тоже верно. Как бы там ни было, Паша, но дом надо перевернуть вверх ногами. Надо искать оружие.

— Нашли, — негромко сказал Пафнутьев.

— Кто нашел? — воскликнул Шаланда.

— Худолей.

— Но ты ведь сам только что говорил, что стреляли с соседнего участка! — возмутился Шаланда.

— Я этого не утверждал, — Пафнутьев оставался невозмутимым. — Просто предположил — не стреляли ли в окно? А что касается пистолета, глушителя… Да, Худолей все это обнаружил и приобщил к делу. Но твои ребята тоже неплохо сработали.

— Да? — польщенно протянул Шаланда. — Они у меня такие!

— Как сели возле дверей, так и не поднялись. Никого из дома не выпустили. Даже мне с трудом удалось пробиться и выскочить в город.

— Так, — крякнул, как от удара, Шаланда. — Хорошо, Паша. Все это очень хорошо. Ты разговаривал с патологоанатомом?

— Нет еще… А что?

— Поговори с ним, Паша. У вас должен получиться разговор. Надеюсь, он будет содержательным.

— Кстати… Что с гадалкой? Она в самом деле предсказала Объячеву смерть в собственной постели?

— Работаем, Паша, работаем. Будут результаты — доложу, — и Шаланда положил трубку.

Патологоанатом встретил Пафнутьева потрясающим своим взглядом — сквозь толстые и, кажется, зеленоватые стекла очков на мир смотрели не то человеческие глаза, не то просто за стеклами шла какая-то своя, таинственная жизнь.

— Здравствуйте! — сказал Пафнутьев громко и радостно, чтобы хоть голосом попытаться нарушить стылую какую-то, холодящую тишину морга.

— Рад вас видеть в добром здравии, — эксперт поморщился, что, очевидно, означало радостную улыбку.

— Говорят, у вас новости?

— А у нас всегда найдется, чем порадовать хорошего человека.

— Сегодня утром доставили труп Объячева…

— Пообщались мы с вашим Объячевым, познакомились.

— Как я понимаю, смерть наступила от выстрела в голову?

— Не сказал бы, не сказал бы, — пропел эксперт.

— От чего же?! — невольно воскликнул Пафнутьев.

— Сие есть тайна великая, — эксперт скорчил безутешную гримасу. — Великая и непознаваемая.

— Простите… Может, мы говорим о разных людях?

— Здесь не говорят о людях… Здесь говорят о том, что от них осталось. Да, конечно, я вынужден с вами согласиться — в голове трупа зияет большая сквозная дыра. Все в наличии — входное отверстие, выходное отверстие… Жить с такой раной невозможно. И если вы вздумаете убеждать меня, что это не так…

— Ни в коем случае! — поспешно вставил Пафнутьев.

— И правильно, — кивнул эксперт. — Не надо меня в этом убеждать. К сожалению, я не был знаком с этим человеком при жизни, но люди, которые его знали, говорят о нем разное… Кто он был на самом деле… Сие есть тайна великая.

— Да, скорее всего, — поддержал Пафнутьев разговор, маясь от неопределенности. — Вы сказали, что он умер не от выстрела в голову?

Эксперт помолчал, скорбно рассматривая сидящего перед ним Пафнутьева, потом принялся что-то изучать на своих ладонях, красных от постоянного мытья, потом оборотил свое лицо к окну, и оно осветилось — слепящее солнце било прямо ему в глаза.

— В самое сердце поразил его убийца.

— В сердце?! — присел от неожиданности Пафнутьев.

— Пойдемте, — эксперт поднялся и быстрыми, частыми шагами направился к выкрашенной белой масляной краской двери.

Не любил Пафнутьев бывать в моргах, не любил и всячески избегал этих гнетущих посещений, увиливал, но иногда, как в этом случае, ему попросту некуда было деваться. И он покорно, склонив голову, поплелся вслед за экспертом. А тот едва вошел в морг, включил яркий свет — и Пафнутьев сразу увидел на возвышении накрытое чем-то грязноватым тело Объячева. Подойдя к трупу, эксперт резким движением отдернул простыню и обернулся к поотставшему Пафнутьеву.

— Смотрите, — он ткнул пальцем в едва заметную красноватую точку чуть пониже левого соска. — Вот сюда, точно в сердце вошла игла.

— Игла?

— Назовите ее шилом, как угодно назовите… Но если вы позволите мне немного…

— Позволяю.

— Дело в том, что это, конечно, не игла и не шило. Это был длинный острый предмет небольшого сечения. Скажем, в диаметре где-то около двух-трех миллиметров. Отсюда можно предположить и материал. Сталь. Это наверняка был не алюминий, не медь, не железо, не чугун… — исчерпав свои познания в металлах, эксперт замолчал.

— А длина? — спросил Пафнутьев.

— В тело предмет проник сантиметров на двадцать, может быть, на двадцать пять. Но что касается двадцати сантиметров, то это совершенно точно. А вот уже про двадцать пять ручаться не могу, потому что…

— Значит, стреляли в мертвого? — Пафнутьев и сам не заметил, как перебил эксперта.

— У меня тоже такое впечатление.

— Но здоровый, сильный мужчина в расцвете физических, духовных, сексуальных сил… Как он мог позволить совершить такое над собой?

— Сие есть тайна великая, — смиренно ответил эксперт.

— Значит, стреляли в мертвого… — повторил Пафнутьев, пытаясь осознать открывшиеся перед ним события. — Скажите, а разве человек, который стрелял с близкого расстояния, мог не заметить крови на груди?

— Ее могло не быть. Ну, выступила капелька, ну, выступила вторая… Если на нем был пестрый свитер, махровый халат, одеяло с пододеяльником… Вполне могло случиться так, что стрелявший и не заметил, что перед ним полноценный труп. Особенно если этот выстрел прозвучал вскорости после убийства. Мне все время хочется задать вам один вопрос…

— Слушаю внимательно.

— Не допускаете ли вы, что этот гражданин, который лежит перед вами в данный момент… Не допускаете ли вы, что он во время убийства был пьян?

— Он наверняка был пьян.

— Именно это я и хотел сказать, но не решался, поскольку такого вопроса передо мной не стояло, а навязывать свое видение происходящего… Я бы не хотел произвести впечатление человека, который лезет не в свое дело, простите за грубость выражения.

— Я вам чрезвычайно благодарен за это уточнение. И подтверждаю — он действительно был пьян.

— Но не слишком, — глаза эксперта за зеленоватыми стеклами неподвижно уставились на Пафнутьева.

— В каком смысле?

— Видите ли… Он, конечно, выпил в тот вечер… Но количество алкоголя, распределенное на столь большое тело, не должно было произвести на него сильное потрясение. Настолько сильное, что он не почувствовал, как в него втыкают стальную спицу.

— Вы сказали спицу?

— Я так сказал? — удивился эксперт. — Ну, что ж, — рассудительно продолжал он, — если я так сказал, значит, так можно сказать.

— А что это еще может быть?

— Понятия не имею. Вязальная, велосипедная… Остро заточенная спица… Она войдет в тело очень легко, почти без усилий.

— И смерть наступает сразу? — уточнил Пафнутьев.

— Без промедления. Но я, с вашего позволения, вернусь к разговору о состоянии этого человека перед смертью… Смею заметить, что вы несколько поспешно осмотрели эту маленькую ранку.

— Я чего-то не увидел?

— Да, с вашего позволения. Прошу обратить внимание. — Пафнутьев вынужден был подойти к самому трупу и склониться над ним, чтобы рассмотреть нечто совершенно маленькое. — Видите?

— Да, ранка.

— Я не о ней. Рядом с ранкой еще один, почти незаметный укол.

— Да, что-то такое просматривается.

— Человек, совершивший убийство, был неопытен в этом деле. Поначалу он хотел уколоть чуть ниже… И в таком случае промахнулся бы, в сердце бы не попал.

— И он исправил свою ошибку?

— Я не об этом, — с чрезвычайной терпимостью произнес эксперт. — Я о другом. Если человека хотят уколоть в одно место, но не доводят преступный замысел до конца и, чтобы исправить оплошность, колют в другое место, более удачное для осуществления задуманного… О чем это говорит?

— Этот человек не слишком опытен.

— Я о другом, — эксперт опустил голову, как бы ожидая, пока в комнате заглохнет эхо от глупых слов Пафнутьева. — В каком же состоянии должен был находиться человек, который позволяет совершить над собой все эти попытки? Он не был связан? На нем не было наручников? Его никто не приковывал к батарее? Я не обнаружил на теле никаких следов насилия.

— И как все это понимать? — спросил Пафнутьев растерянно.

— Сие есть тайна великая.

— Ну… великая или не очень великая сия тайна… Разберемся.

— Нисколько в этом не сомневаюсь. У меня есть некоторые предположения, но говорить о них преждевременно. Мне необходимо во всем убедиться самому.

— Может, поделитесь?

— Позвоните мне завтра.

— У меня тоже есть некоторые предположения, — задумчиво протянул Пафнутьев. — И я тоже хочу кое в чем убедиться сам. Ну и дом построил Объячев себе на погибель! — пробормотал он. — Ну и народец собрал под одной крышей!

— Человек этот жизнь прожил насыщенную. С виду он, конечно, производит впечатление здорового, крупного, сильного… Но в нем все настолько изношено, настолько запущено… Проживи он еще пять лет, на него свалилось бы такое количество всевозможных болезней… Кто знает, кто знает, — может быть, такой конец для него наиболее приемлемый.

— В смысле — счастливый? — спросил Пафнутьев уже в кабинете эксперта.

— Любой конец назвать счастьем весьма рискованно, однако мысли такие посещают и меня.

Уже выйдя на улицу, на солнце, на свежий, весенний воздух, к живым людям, которые ругались, воровали, пили водку, подличали и плодились, Пафнутьев вдруг вспомнил Худолея, который ко всем приставал с каким-то совершенно дурацким капризом — крови-то мало, маловато крови выплеснулось из простреленной головы Объячева. Все тогда воспринимали его слова как неуместную шутку, а мужик-то дело говорил. Потому и крови было мало, что стреляли в мертвого, в которого уже можно было и не стрелять.

А как понимать эти уколы в грудь? Как бы крепко ни спал человек, как бы ни был пьян, но укол острой спицей заставит проснуться кого угодно. А он не проснулся, позволил сделать второй укол, более точный и глубокий — двадцать пять сантиметров глубины допускает эксперт.

— Как понимать? — в который раз задавал себе Пафнутьев вопрос и не находил, не находил ответа. Ведь когда Объячев встал из-за стола и отправился к себе в спальню, ужин продолжался. Сроднившиеся, хотя нет, сжившиеся под одной крышей люди и без хозяина продолжали пить вино и виски, болтали, смотрели телевизор, наверняка говорили о том, что весна затянулась, что пора бы уже наступить теплу, чтобы закончилась бесконечная грязь на дороге, во дворе, во всем этом крутом поселке…

И время от времени кто-то отлучался — то один, то другой.

Мало ли какие надобности у кого были — сходить в туалет, высморкаться, помыть руки после курятины, принести бутылку вина или виски… Ужин продолжался несколько часов: поскольку в каминном зале работал телевизор, идти было некуда, и спешить никому не было надобности — из-за стола можно было отправиться только спать.

Объячев ушел первым, раньше обычного, — ему стало плохо. Вот тут надо и копать — ему стало плохо. Или устал? Или хотел уединиться? С кем-нибудь…

Уединился.

За столом остались его жена Маргарита, секс-секретарша Света, телохранитель Вохмянин с женой, гость Вьюев, два строителя — Васыль и Степан.

Двое из них — убийцы.

Пока двое.

* * *

Труп бомжа Михалыча болтался в петле, и ноги его едва не доставали до пола. Вытянись он чуть посильнее, мог бы, наверное, дотянуться кончиками пальцев до досок. Рядом валялась перевернутая табуретка, что должно было сказать опытному человеку, как все произошло — стал бедолага повыше, затянул петлю на тощеватой, небритой шее, перекрестился мысленно и оттолкнул ногами последнюю опору в своей жизни.

Дернулся несколько раз, прохрипел что-то нечленораздельное и затих навсегда.

Худолей, заглянувший к утреннему своему собутыльнику где-то к вечеру, обнаружил бомжа уже мертвым. Несколько часов он проболтался в петле. И ничто за это время в доме не говорило о новой смерти, неожиданной и бестолковой. Если убит владелец дома и у каждого домочадца могло возникнуть желание лишить жизни тирана, то кому мешало это безобидное существо?

«Никому оно не мешало», — подумал Худолей, и ему с грустью пришлось признать, что скорее всего Михалыч сам покончил с собой. Выпил еще стаканчик виски, и показалось, что нет ему места на земле, никому он не нужен, никто его не любит, а если он сам кого-то еще любит, то тем хуже для него же…

Последние два слова в сознании Худолея неожиданно соединились в одно, и образовалось новое слово, которое чем-то понравилось — негоже…

— Негоже, — проговорил он, вслушиваясь в звучание слова. Всмотрелся в лицо бомжа, которое, хотя и было искажено предсмертными судорогами, но хранило в себе, все-таки хранило остатки удивления, впрочем, это могло быть и удовлетворение. Может, ему уже виделись картины потусторонней жизни, описаниями которых переполнены все нынешние газеты и журналы. Может, он сам удивился своему поступку, столь решительному и бесповоротному, удивился пронесшейся перед его глазами собственной жизни, закончившейся так печально…

Дойдя до этого места в своих невеселых рассуждениях, Худолей, сам того не замечая, потянулся к стоявшей на столе бутылке виски. Рука его уже обрела твердость и цель, мысли направились в нужную сторону, но за долю секунды до того, как пальцы сомкнулись на бутылке, он почти в ужасе отдернул руку.

И все.

Начиная вот с этой самой секунды, мысли Худолея приобрели совершенно другое направление: жесткое, профессионально-цепкое. Теперь он твердо знал — самоубийства не было. Было безжалостное убийство. Наверное, так можно сказать — безжалостное, потому что убийства все-таки бывают и из жалости, и по собственной бестолковости, и из чувства возмездия, которое худо-бедно, но иногда все-таки оправдывает содеянное.

А тут было именно безжалостное убийство, поскольку не очень старый, но уставший от жизни, от людей, от самого себя бомж никому не мешал. Если и посещали его какие-то желания — то разве что стремление угодить людям, сделать для них что-то доброе, чтобы дали поесть, позволили переночевать в таком вот сарае.

Неужели даже столь невинное желание может погубить человека и свести в могилу?

Поначалу Худолей и сам не мог понять — откуда у него вдруг появилась уверенность в том, что здесь, в этой сторожке, произошло преступление. Но он привык доверять своим выводам и не спешил от них отказываться. Он еще раз осмотрел комнатку, лежак, на котором оставил бомжа утром, стол, заваленный остатками пищи, один вид которой вызывал содрогание. Потом взгляд его коснулся бутылки, он вспомнил, как только что отдернул руку, готовую плеснуть виски в стакан, и понял все сразу и до конца.

В этот момент на окно легла чья-то тень, и красноватый свет закатного солнца оказался перекрыт. Комната сразу сделалась серой и мертвенно-холодной. Но тень мимо окна прошла к двери, и комната, стол и даже сероватое лицо мертвеца сразу сделались розоватыми, теплыми.

Дверь раскрылась, и в комнату заглянул Пафнутьев.

— Паша! — радостно вскричал Худолей. — Наконец-то мы снова вместе! Наконец-то свершилась моя мечта — увидеть тебя живым и невредимым!

Пафнутьев молча закрыл дверь и уставился на чуть раскачивающееся тело бомжа. Худолей, осознав, что его восторги были неуместны и даже кощунственны, посрамленно примолк и стоял, виновато вытянув руки вдоль тела.

— Это ты с ним так поступил? — спросил Пафнутьев.

— Нет, он сам… Вернее, мне показалось, что ему помогли.

— Показалось?

— Если уж быть откровенным, а с тобой, Паша, я всегда, если помнишь, откровенен весь, до конца, без утайки, что, собственно, и дает мне право надеяться на понимание и снисхождение, столь необходимые в нашей с тобой, Паша, работе, не только полезной для общества, но и опасной…

— Остановись, — Пафнутьев устало махнул рукой и сел на подвернувшийся стул. — Что здесь происходит?

— Захожу минут десять назад и вижу картину не просто неожиданную, а, можно сказать, жуткую.

— Это и есть личный бомж Объячева?

— С этим гражданином мы сегодня утром пригубили по глоточку виски.

— Представляю себе этот глоточек! Один в петле болтается, а второй впал в безудержное словоблудие.

— Горько! — воскликнул Худолей оскорбленно. — Горько слышать подобные слова от человека, с которым судьба свела меня на годы и какие годы! — Худолей безутешно качнулся из стороны в сторону.

— Так и будете раскачиваться?

— Я, Паша, для тебя уже не живой, да? Уже покойник?

— Что здесь произошло? — спросил Пафнутьев, прерывая худолеевские причитания.

— Убийство.

— Или самоубийство?

— Нет! — горячо воскликнул Худолей и, как это бывало с ним в такие моменты, прижал к груди полупрозрачные свои ладошки, так похожие на мороженые тушки морского окуня.

— Может быть, вы с ним столько выпили, что ему больше ничего не оставалось, как сунуть голову в петлю?

— Через три минуты после того, как я утром вышел из этой забегаловки, он сам помчался в дом. На своих двоих.

— Зачем? Вам не хватило?

— Паша! — воскликнул Худолей. — Не надо так со мной! Я очень обидчивый. А в обиде я страшен.

— И во хмелю, — добавил Пафнутьев.

— У нас еще осталось! — в отчаянии воскликнул Худолей. — Посмотри на бутылку! Этот человек нашел пистолет в грязи под окнами и бескорыстно вручил его, сказав перед смертью…

— Он знал, что умрет?

— Не знал! Но жизнь, Паша! Жизнь! Не забывай о ней! Она все ставит на свои места.

— Не забуду, — заверил Пафнутьев.

— Так уж получилось, что те его слова оказались предсмертными.

— Что же он все-таки сказал?

— Его голос дрожал, по глазам текли слезы, горло сжимали судороги, но он произнес эти слова… Он сказал, что вручает мне это орудие убийства, но я должен поклясться, что найду убийцу и достойно его покараю.

— Зачем он побежал в дом после того, как вы расстались? Зачем он побежал в дом, едва ты вырвал у него пистолет? Он сказал, где его нашел?

— Сказал.

— Зачем он побежал в дом?

— Не знаю, Паша.

— А я знаю. Он побежал в дом сказать, что пистолет изъят и чтобы человек, который выбросил его в окно, был осторожен с нами. Он знал, кто стрелял. Хотел быть хорошим со всеми. Тебе отдал пистолет, а сам рванулся предупреждать. Нельзя быть хорошим со всеми. Вот результат, — Пафнутьев кивнул в сторону висящего перед ними бомжа.

— Как ты прав, Паша, как глубоко ты мыслишь! Я всегда восторгался тобой, Паша.

— А я — тобой.

— Не может быть?!

— И у меня есть для этого основания.

— Так назови же мне их быстрее, чтобы я тоже мог восхититься своими способностями! — Худолей опять прижал к груди ладошки, покрытые красноватыми прожилками.

— Ты говорил ночью, что в комнате, где лежал труп, мало крови. Ты всем мозги проел этими своими словами. Мало крови, мало крови!

— Я имел в виду…

— Ты был прав. Крови действительно было маловато.

— Хочешь сказать…

— Как, по-твоему, был убит Объячев?

— Ему выстрелили в голову, Паша. Пуля прошла навылет. У него не было шансов остаться в живых. Убийца нашел единственную точку на черепе, расположенную между ухом и виском…

— Он стрелял в труп.

— Не понял?

— Повторяю для тупых и убогих — выстрел был произведен в мертвого человека. Поэтому из раны вышло так мало крови. Объячев к тому времени был мертв.

— Какой ужас! — простонал Худолей. — И тебе удалось это установить, Паша?!

— Эксперт сказал.

— Как же на самом деле убили Объячева?

— Спица в сердце. Тонкая, остро заточенная, из хорошей стальной проволоки… Ну, и так далее, сам можешь додумать остальное. Вопросы есть?

— Есть соображения.

— Внимательно тебя слушаю.

Худолей некоторое время молча смотрел на красное солнце, которое било ему прямо в глаза, и от этого в зрачках его полыхали маленькие, но опасные, чуть ли не сатанинские сполохи. Сев напротив Пафнутьева, он положил на стол вздрагивающие от проносящихся мыслей руки и часто-часто забарабанил пальцами.

Пафнутьев его не торопил, он знал эту нервную манеру Худолея осмысливать неожиданные сведения. От всех прочих сотрудников эксперт отличался тем, что всегда в подобных случаях произносил нечто неожиданное, находящееся как бы в стороне от здравого смысла, на обочине той дороги, по которой устремляется большинство, полагая по самоуверенности, что это и есть кратчайший путь к истине.

— Значит, так, — сказал Худолей, и пальцы его замерли. — Что же получается… У нас из семи подозреваемых двое убийцы?

— Трое, — Пафнутьев кивнул на повешенного бомжа.

— Если, бродя ночью под окнами в поисках чего поесть и выпить, он видел, кто и из какого окна выбросил пистолет…

— А это можно увидеть ночью?

— Если комната освещена. Бомж знал, кто живет за тем или иным окном, он всю зиму промаялся в этой сторожке, не догадываясь еще, бедолага, что в жизни у него не будет другой.

— Если человек выстрелил в труп… Его нельзя считать убийцей. Осквернение — да, но не убийство. — Пафнутьев вопросительно посмотрел на Худолея, как бы спрашивая — правилен ли его вывод.

— Еще неизвестно, был ли Объячев мертв после удара спицей.

— В этом можно не сомневаться. Игла прошла сквозь сердце насквозь. Так сказал эксперт, а он, как ты знаешь, не ошибается.

— До сих пор не ошибался. Но если этот тип не стал убийцей в прошедшую ночь, когда выстрелил человеку в голову, полагая, что тот жив… То он стал убийцей сегодня днем, когда повесил несчастного бомжа.

— Ты уверен, что он не повесился сам? — спросил с сомнением Пафнутьев.

— Уверен, — Худолей стыдливо глянул на Пафнутьева, в растерянности развел руками, покачался из стороны в сторону, показывая, что знания его носят несколько интимный, срамной характер и ему не хочется говорить об этом со столь достойным человеком. — Даже не знаю, как сказать, Паша, чтобы не оскорбить твои высокие чувства и самому остаться в твоих глазах человеком уважаемым, далеким от пороков и недостатков.

— Я тебя буду уважать, любить, баловать гостинцами, как и прежде, — заверил Пафнутьев.

— Больше всего в твоих словах мне понравилось упоминание о гостинцах.

— На этот счет можешь быть совершенно спокойным.

— Тогда ладно, тогда так и быть, — решился, наконец, Худолей — Значит, так, Паша… Представь себе пьющего человека… Ты когда-нибудь в своей жизни видел пьющего человека?

— Как-то не приходилось.

— Спасибо, конечно, тебе на добром слове, но скажи: ты можешь вообразить, чтобы пьющий человек покончил жизнь самоубийством, не допив последнего глотка из бутылки? Может такое быть в природе, во вселенной?

— Думаешь, не бывает?

— Я не могу сказать о себе, что являюсь таким уж трезвенником… Но, уходя из жизни, навсегда уходя, навсегда закрывая ясные свои, умные, всепонимающие глаза… Навсегда, Паша! Я оставляю на столе стакан прекрасного, золотистого виски?! Виски, за бутылку которого должен месяц, не разгибаясь, ковыряться в кровавых трупах, отчлененных членах, рисковать жизнью, падать под бандитскими пулями… И мне за этот месяц государство дает денег ровно на бутылку… Нет! Уходя, я никогда не оставлю стакан виски, чтобы его выхлебали люди грубые и злые. А он, Паша, оставил. Такое может быть?

— Никогда, — твердо сказал Пафнутьев.

— Как только я увидел на столе недопитую бутылку, мой организм пронзила догадка ясная и четкая — убийство. Я понимаю, что произошло — виски так ему понравилось, что он решил заработать еще одну бутылку.

— Жадность фраера погубит.

— Нет, Паша! Он не был жадным. Михалыч щедро угостил меня напитком, который сам пил, может быть, первый раз в жизни. И если бы я сказал ему утром — разливай остальное по стаканам — он бы это сделал с радостью. Он ценил общество, Паша. Может быть, он много пил, но не был пьяницей. А то, что побежал предупредить кого-то об опасности… Это ведь порядочность. Люди в доме, какими бы они ни были, кормили его, давали кров, позволили перезимовать в сарае… По отношению к ним он поступил правильно.

— Ты его обшарил? — спросил Пафнутьев.

— О! — воскликнул Худолей озаренно и вскочил, снова оказавшись в красноватом свете низкого солнца. — Паша, как тебе удается каждый раз находить слово… Самое нужное, самое важное в данный момент?

— Умный потому что, — проворчал Пафнутьев.

Подойдя ко все еще висящему в петле Михалычу, Худолей быстро, чувствительными своими пальцами, пробежал по карманам, по щелям одежды бомжа, и постепенно перед Пафнутьевым вырастала горка всего, что находил Худолей. Старый перочинный ножичек со сточенным, но острым лезвием, коробка спичек, несколько затертых писем, на которых с трудом можно было прочитать адреса, — видно, где-то на бескрайних просторах бывшей великой страны жили близкие люди, от которых ждал он вестей, но к которым не мог вернуться.

И вдруг что-то произошло в комнате, как-то сразу наступила необычная, замершая тишина. Пафнутьев настороженно поднял голову и, оторвавшись от писем, повернулся к Худолею. Тот медленно вынимал руку из внутреннего кармана пиджака бомжа — на ощупь, по весу поняв, что обнаружил. И поставил на стол перед Пафнутьевым маленький, пузатенький цилиндрик пули.

Некоторое время оба молча смотрели на нее, отметив про себя полосы на боках — следы винтовой нарезки. Значит, пуля была в деле, и были на ней чуть заметные подсохшие пятнышки крови.

Пафнутьев и Худолей одновременно подняли головы и посмотрели друг на друга.

— И как это понимать?

— Это надо понимать, как явный перебор, — ответил Худолей. — Представляешь, что предлагает нам этот глупый, самонадеянный человек, этот тупой ублюдок? Представляешь?

— Ты о ком? — не понял Пафнутьев.

— Я говорю об убийце. Ведь какая вроде бы стройная версия выстроилась, вызрела в его отвратительных мозгах… Дескать, бомж, человек чрезвычайно низких нравственных качеств, прокрался ночью в спальню к Объячеву, застрелил его из пистолета с глушителем, подобрал пулю и смылся в свою берлогу. Пистолет найден, пуля — вот она… А сам он, не выдержав угрызений совести или в ужасе от предстоящей расплаты, взял да и повесился. Все. Следствие закончено, участники могут расходиться по домам. Или собираться за праздничным столом.

— А может, так все и было? — спросил Пафнутьев.

— Я с ним пил! — веско сказал Худолей, горделиво вскинув голову. — И он сам отдал мне пистолет. — Если он убил Объячева, разве держал бы пистолет у себя под подушкой, а пулю — в кармане. Зачем ему пуля?

— На память? — предположил Пафнутьев.

— Ладно, Паша, ладно. Замнем твой глупый вопрос. Я сделаю вид, что не слышал его, и обещаю, что никогда не напомню тебе о нем.

— Что же произошло на самом деле?

— Пулю убийца подобрал с четким расчетом — чтобы бросить на кого-то подозрение. Когда бомж прибежал к нему и сказал, что пистолет у нас, сказал, что просит не беспокоиться: дескать, не выдаст — тот понял, что надо срочно что-то предпринимать! Не мог он допустить, чтобы жизнь его оказалась в немытых руках бомжа. И он его придушивает, вешает. Это уже подробности для другого разговора… И сует пулю в карман. Все, говорит он себе, круг замкнулся, убийца найден, но поскольку он мертв, всем большой привет.

— Значит, это был мужчина, — сказал Пафнутьев.

— Чтобы поднять даже такое тщедушное тело и засунуть голову этого тела в петлю, нужны мужские усилия. Хотя…

— Ну? — нетерпеливо произнес Пафнутьев.

— Жена объячевского телохранителя, мадам Вохмянина… Женщина, как я заметил, достаточно мощная для такой работы.

— Возможно, — согласился Пафнутьев, не углубляясь в тонкие худолеевские наблюдения и предположения. — Возникает еще одно соображение… Человек, который стрелял из пистолета, человек, который, возможно, повесил твоего любезного собутыльника… Этот человек не знает, что стрелял в труп.

— Но то, что вешает живого человека, — знал!

— Я, кажется, начинаю сомневаться даже в этом, — пробормотал Пафнутьев, но продолжить не успел — в его кармане тонко запищал сотовый телефон. Он вскинул удивленно брови, подумал, прикидывая, кто бы это мог быть, и, наконец, вынув коробочку телефона, откинул крышку. — Да! Здравствуйте… Слушаю вас внимательно, — Пафнутьев диковато глянул на Худолея, замершего у стола, нащупал за спиной стул и медленно опустился на него. — Понял. И в этом нет никаких сомнений? Как вы сказали? Спасибо. Чрезвычайно вам благодарен.

Пафнутьев молча захлопнул коробочку телефона, сунул его во внутренний карман пиджака и замер, невидяще глядя в окно.

— У меня такое чувство, Паша, что ты узнал нечто важное?

— Звонил эксперт, анатом. В крови Объячева обнаружена какая-то отрава. Названия он пока не знает, скорее всего, клофелин.

— Ни фига себе! — присвистнул Худолей. — Это что же получается?

— Это значит, что человек, который проткнул спицей объячевское сердце… протыкал уже мертвое сердце. Или почти мертвое. Поэтому после первого неточного укола Объячев даже не вздрогнул, не пошевелился. Похоже, у него не было шансов выжить в эту ночь.

— А наши шансы растут! — почти весело сказал Худолей.

— В каком смысле?

— Появился третий убийца. А если хотя бы у одного из них был сообщник или сообщница, мы можем сделать совершенно кошмарный вывод.

— Ну?

— Большинство в этом доме — убийцы.

— Похоже на то, — мрачно кивнул Пафнутьев. — Ладно, давай хоть что-нибудь полезное сделаем… Надо вынуть, наконец, этого бедолагу из петли, — он кивнул на все еще висящего посреди комнаты бомжа.

* * *

Выйдя из сарая, Пафнутьев и Худолей остановились, освещенные последними лучами заходящего солнца. Неяркое, оно пробивалось сквозь черные ветви голых деревьев, дробилось, вспыхивало и гасло при малейшем повороте головы. Лужи к вечеру подернулись тонким ледком и в нем тоже вспыхивали красноватые солнечные блики. Легкий ветерок со стороны леса уже нес в себе неуловимые весенние запахи, весенние надежды на избавление от затянувшейся холодной зимы. На строительных площадках вспыхивали острые огни электросварки, звучали редкие голоса, кое-где уже включили мощные пятисотваттные лампы — там предполагалась работа до глубокой ночи.

А прямо перед Пафнутьевым и Худолеем темной, зловещей громадой возвышался объячевский дом. Все окна в нем были темными, и только два верхних этажа посверкивали кроваво-красными отблесками.

— Авось, — пробормотал Пафнутьев вполголоса. — Пробьемся.

И направился к главному входу.

— Постой, Паша, — остановил его Худолей. — Тебе все ясно, что произошло здесь прошлой ночью?

— Ни фига не ясно.

— А мне чуть меньше… Крутой магнат, олигарх и титан умирает в собственной постели.

— Что ему и предсказала незадолго перед тем некая гадалка.

— Кстати! — вскинулся Худолей. — Шаланда обещал все об этом странном предсказании выяснить. Он что-нибудь узнал, сказал, поведал?

— Честно говоря, — Пафнутьев засмотрелся на ледяные узоры в луже, — честно говоря, меня эта гадалка не увлекла. Узнает Шаланда что-нибудь зловещее, потустороннее… Спасибо ему. Не узнает — перебьемся. Представь, что ты гадалка… К тебе приходит крутой олигарх, кладет на стол тысячу долларов и просит предсказать счастливую судьбу… Что ты ему скажешь?

— Я скажу, что он проживет долгую, веселую жизнь и умрет в своей постели, — не задумываясь, ответил Худолей.

— Вот и она сказала то же самое.

Пафнутьев зашагал к дому и, когда уже вошел в сумрачную тень, обернулся — Худолей не сдвинулся с места: стоял все у той же лужи и смотрел на красноватые в закатном свете весенние тучи. Пожав плечами, Пафнутьев вернулся к Худолею, остановился рядом и тоже уставился на тучи, которые прямо на глазах наливались тяжелой, зловещей синевой.

— Паша, — Худолей помолчал, заранее наслаждаясь словами, которые собирался произнести.

— Ну? — в голосе Пафнутьева прозвучала легкая, почти неуловимая нетерпеливость.

— Гадалка-то… Она бывала в этом доме.

Пафнутьев некоторое время непонимающе смотрел на Худолея, будто тот заговорил на китайском языке.

— И что же из этого следует?

— Она не только Объячеву гадала, она всем обитателям дома предсказывала судьбу.

— Ты хочешь сказать, что она бывала в этом доме не один раз?

— Я уже сказал об этом, Паша.

— И со всеми общалась… Причем со всеми общалась наедине.

— Вот эти твои слова, Паша, проницательнее всех других, которые ты произнес во время нашей прогулки.

— Откуда ты знаешь о приездах гадалки?

— Красотка сказала… Некоторые ее называют секретаршей. А некоторые — другими словами, менее уважительными. Кое-кто вообще нехорошие слова употребляет, когда ему задаешь вопрос об этой прекрасной юной женщине. Мы с ней очень мило побеседовали. Простая душа, доверчивая, искренняя, я бы даже сказал, влюбчивая.

— Ты ей понравился?

— Очень, — Худолей вкрадчиво взглянул на Пафнутьева.

— Я тоже, — сказал тот.

— И ты?! — оскорбился Худолей. — А что в тебе есть привлекательного?

— Ум, — сказал Пафнутьев. — Я очень умный. Пошли. Подышали, выдохнули из себя трупные запахи, пора к живым людям.

— Надо спешить, пока они еще живы.

— Ты хочешь сказать, — Пафнутьев обернулся к поотставшему Худолею, — намекаешь на то, что…

— Да, — сказал Худолей. — Мне так кажется. Мы сунули палку в осиное гнездо и не знаем, что дальше делать.

— Разберемся, — проворчал Пафнутьев, входя в дом.

Башня с винтовой лестницей была затемнена, и только в самом верху горела слабая лампочка. Прихожая тоже освещалась одним светильником возле вешалки. Сквозь арочный проход из каминного зала просачивалось голубоватое свечение.

Пафнутьев вошел и включил верхний свет.

Картина была привычная — в углу полыхал экран телевизора, а перед ним в креслах сидели несколько человек. На журнальном столике стояла початая бутылка все того же виски и несколько тяжелых стаканов с толстыми днищами и ребристыми боками.

Бросив взгляд в сторону зрителей, Пафнутьев узнал Вохмянина, его жену, красотку-секретаршу; тут же были оба строителя, — соблюдая обходительность, сидели чуть в сторонке, как бы признавая, что они здесь не на равных, им просто позволили скоротать вечерок вместе со всеми. Оглянувшись на Пафнутьева, они быстро взглянули друг на друга и снова уставились в телевизор. За годы работы Пафнутьев научился узнавать такие вот переглядки — что-то беспокоило строителей, что-то заставляло их дергаться. Он был уверен — не видят они сейчас ничего, что происходит на экране, не видят бомб, которые доблестные американцы вместе с доблестными немцами и доблестными англичанами сбрасывают из безопасных высот на больницы, мосты, колонны беженцев; не видят, как шустрые истребители охотятся за автобусами, поездами и телегами, нагруженными полусожженным скарбом.

— Что в Югославии? — спросил Пафнутьев нарочито громко. И заметил — вздрогнули строители, опять друг на дружку взглянули, — дескать, как быть, что отвечать?

— Бомбят, — вяло отмахнулся Вохмянин.

— Хоть изредка сбивают самолеты-то? — с надеждой спросил Пафнутьев.

— Об этом ни слова, — опять ответил Вохмянин. — Как в начале бомбежек сшибли невидимку, так до сих пор никак не попадут.

— С двадцати километров бомбят, — сказал Пафнутьев. — Не дотягивают их ракеты. Слабоваты.

— Мы, наверное, пойдем, — сказал Вулых. — Поздно уже.

Оба строителя уже направились к выходу, но Пафнутьев их остановил. Широко расставив руки, он перехватил строителей и чуть не силой затолкал обратно в кресла.

— Ни в коем случае! — сказал он. — Чтобы вы из-за меня портили себе вечер?! Да ни за что! Опять же у вас, я смотрю, и виски не допито, а? Вы всегда столько добра в стаканах оставляете? Худолей! — обернулся Пафнутьев в сторону прихожей и заставил войти замешкавшегося эксперта. — Посмотри, сколько дорогущего виски они оставляют в стаканах, не допивая?! Скажи, так бывает в жизни?

— Никогда! — твердо сказал Худолей. — Так бывает только в смерти.

— Это в каком же смысле? — с улыбкой обернулся из кресла Вохмянин.

— В прямом, только в прямом, — ответил Худолей. — Ни один настоящий мужик, пока он жив, пока бьется его блудливое сердце, пока ясен похотливый ум, пока бежит по его жилам горячая непутевая кровь, не поднимется из-за стола, на котором осталось вот это! — Худолей картинным жестом, в гневе от увиденного, показал на два стоявших рядом стакана, из которых пили строители, — в каждом из них было не менее чем по трети виски. — Если же эти люди, — Худолей скорчил презрительную гримасу, показывая, как неприятно ему говорить о безнравственности, — встали из-за стола, бросив виски, — лицо Худолея сделалось одухотворенным, будто он говорил о самых больших ценностях, доступных человеческому духу, — значит, были у них причины уважительные, срочные, а может быть, даже и противозаконные! Ну?! — резко обернулся Худолей к побледневшим шабашникам. — Признавайтесь!

— В чем? — дружно спросили оба осевшими голосами.

— Что заставило вас бросить это богатство?

— Так вроде хватит… Уж выпили…

— Вы всегда столько оставляете?

— Так уж получилось… Не всегда, конечно… Мы и пьем-то не часто, а уж виски…

— Вот! — вскинул Худолей указательный палец вперед, как бы пронзая им насквозь Петришко. — Вот! — повторил, пронзая второго и пригвождая обоих строителей к позорному столбу. — Павел Николаевич! Ты бы оставил столько виски в стакане, если бы тебя угостили на халяву?

— Ни за что! — заверил Пафнутьев.

— Что же делать, — бормотал Петришко, оглядываясь на приятеля.

— Придется допить, — улыбнулся Худолей, обессиленно падая в кресло. На вспышку красноречия ушла вся его небольшая, в общем-то, энергия. Поняв состояние эксперта, Вохмянин плеснул ему в свободный стакан остававшееся в бутылке виски. И только тогда Пафнутьев заметил, что его жена, объячевская домоправительница, куда-то незаметно исчезла.

— Где ваша жена? — спросил Пафнутьев.

— Я отправил ее спать, — ответил Вохмянин. — Нечего ей здесь с мужиками толкаться.

— Как бы мне с ней поговорить?

— Может, утром? А то ведь она того… Вместе с нами слегка поддала… Вряд ли ее показания могут иметь какой-то интерес, какую-то доказательную силу, — усмехнулся Вохмянин, явно довольный тем, что ему удалось под шумок худолеевских речей умыкнуть жену от следователя.

— Ну, что ж, — Пафнутьев выглядел растерянным, понимая, что его обвели вокруг пальца. — Вроде бы и закат еще не кончился, и ночь не наступила…

— Мы рано ложимся, — Вохмянин был неуязвим, и на все попытки Пафнутьева поговорить с его женой у него мгновенно находились свои возражения.

— Вы давно с ней здесь живете? — спросил Пафнутьев, понимая многозначность своего вопроса, сознавая, как много на него можно дать совершенно пустых ответов. Но слова Вохмянина были самыми неуязвимыми.

— С самого начала, — ответил телохранитель.

— Начала чего?

— С тех пор, как строительство дома вышло из нулевого цикла и появились стены, крыша, полы… С тех пор, как Объячев пригласил меня в качестве телохранителя, а Катю… — Вохмянин на секунду замялся. — Кухаркой, домоправительницей… В общем, на ней было все хозяйство дома… Кормежка строителей, расчеты с экскаваторщиками, выяснение отношений с соседями, которые все норовили сдвинуть заборы в нашу сторону… А деловая переписка, документация, организация деловых встреч с поставщиками… — Вохмянин расчетливо начал перечислять уже обязанности секретарши. Он чувствовал, что его прервут, и не возражал, поскольку, произнеся последние слова, сам замолчал в ожидании, когда Света вскрикнет гневно и возмущенно. И действительно, красавица вскочила из своего кресла, слегка хмельная и от этого, как заметил Пафнутьев, еще более прекрасная, нежели утром. Она резко поставила свой, тоже недопитый стакан с виски на стол и, выйдя из-за кресла, остановилась перед сидящим телохранителем.

— Как вам не стыдно! — воскликнула она звонко, но не истерично, не визгливо. Юшкова прекрасно владела собой, и Пафнутьев заметил, как она бросила на него взгляд, пристальный и твердый, — похоже, надеялась на поддержку.

— А мне стыдно, — спокойно сказал Вохмянин, не отрывая взгляда от пылающих нефтехранилищ Сербии, которые доблестные натовские пилоты продолжали бомбить с какой-то идиотской методичностью.

— За что вам стыдно? — спросила Света растерянно: Вохмянин ответил не так, как она ожидала.

— О, милая девушка, — протянул телохранитель, вытягивая перед собой ноги и скрещивая их чуть ли не в двух метрах от кресла. — Если я начну перечислять все поводы, по которым мне бывает стыдно… Это займет много времени. Не думаю, что мое перечисление всем будет так же интересно, как и вам, — Вохмянин подмигнул Свете: дескать, милочка, мы-то с тобой прекрасно все понимаем, мы-то знаем, о чем идет речь, и нам нет надобности пудрить друг другу мозги.

Пафнутьев молча смотрел на эту сцену, не представляя, как ему поступить. Все это могло выглядеть невинной перебранкой людей, которые не очень любят друг друга, но вынуждены жить под одной крышей. Так бывает в квартирах, в конторах, да что там — в трамваях схватываются люди, которые видят друг друга минуту-вторую и успевают за это время проникнуться такой ненавистью, что готовы на все, убить готовы, а выйдя на остановке, шарят по карманам в поисках валидола, потому что без валидола могут тут же помереть.

А у этих было время, чтобы их чувства вызрели, определились не только на мимолетных впечатлениях, а с убеждениями и выводами.

Да, все это могло выглядеть невинной перебранкой знакомых, если бы не знал Пафнутьев, что половина этих людей — убийцы.

— Можете начинать! — звонко и зло сказала Света. — Скажите, наконец, хоть две-три причины, по которым вам становится стыдно!

— Пожалуйста, — Вохмянин лениво, даже с некоторой величавостью, навел пульт на телевизор, убрал звук, и теперь люди на ночных улицах Югославии умирали в полной тишине. — Мне, например, стало стыдно сегодня за вас, красавица.

— Да? — удивилась Света. — Что же во мне огорчительного?

— Меня огорчило нечто не в вас, а в сарайчике на краю участка, который вы посетили днем. Я заинтересовался вашими передвижениями и тоже зашел туда. Вам сказать, что я там увидел?

— Что же вы там увидели?

— Труп.

— Чей? — Света прижала руки к груди.

— Сами не знаете?

— Чей труп вы увидели в сторожке? — спросил у Вохмянина Пафнутьев, ужаснувшись тому, что смерть бомжа окажется не последней, как и предупреждал Худолей.

— Бомжа, — ответил Вохмянин. — Ваша работа? — спросил он у Светы.

Вместо ответа Юшкова резко повернулась и выбежала из комнаты. Хлопнула входная дверь, и Пафнутьев, подойдя к окну, в свете фонарей увидел, как девушка в комнатных шлепанцах, не разбирая дороги, несется к сараю. Вот она добежала до двери, распахнула ее, и через секунду окна сторожки осветились ярким светом.

— Похоже, Света знала, где расположен выключатель, — пробормотал Худолей, пристроившись у окна рядом с Пафнутьевым.

— Похоже, — согласился Пафнутьев. Оглянувшись, он увидел, что Вохмянин наблюдает за ним с поощрительной улыбкой. — Но если это ее работа, то зачем она туда побежала?

— После убийства человек некоторое время находится в шоке, — ответил Вохмянин. — Поступки совершает странные, непредсказуемые, часто губительные для самого себя.

— Я вижу, вы хорошо в этом разбираетесь?

— В чем?

— В том, как ведет себя человек после совершения убийства, какие поступки совершает, как сам себя губит… Откуда у вас столь странные знания?

— Я же бывший мент, — рассмеялся Вохмянин. — Мы с вами одной крови.

— Да? — Пафнутьев снова приник к окну. И увидел, как от сарая к дому, по лужам, взламывая легкий ледок, босыми ногами идет Света. — Если она убила старика или хотя бы приложила к этому руку, то зачем ей туда мчаться? — спросил Пафнутьев и сам себе ответил: — Сие есть тайна великая, непостижимая.

— Преступника всегда тянет на место преступления, — заметил Вохмянин, снова уставившись в экран телевизора — на этот раз там мелькали кадры разбомбленного туберкулезного диспансера.

— Прямо вот только убил и сразу назад тянет? — поинтересовался Пафнутьев.

— Я бывший мент, а вы нынешний… Вам виднее.

— Конечно, — кивнул Пафнутьев. — Вне всякого сомнения.

— Вот и я о том же. — Вохмянин просто не мог допустить, чтобы последние слова в разговоре были не его, чтобы собеседник подвел итог беседе.

Пафнутьев склонил голову к плечу, потом к другому, все это время с нескрываемым удивлением рассматривая затылок Вохмянина — плотный, мясистый, с округлыми поперечными складками. Он видел, что тому мучительно хочется оглянуться, посмотреть на Пафнутьева, оценить его отношение к своим словам. И эти его душевные муки четко отразились на затылочных складках — они налились красным цветом, слегка увлажнились, Вохмянин протер их платком, но так и не оглянулся.

В прихожей хлопнула дверь — вернулась Света. В каминный зал она не вошла. В наступившей тишине послышались ее легкие шаги по винтовой лестнице. Все понятно, ей надо было срочно надеть на ноги что-нибудь теплое.

— Как бы не сбежала, — обронил Вохмянин, не оборачиваясь.

— Авось, — ответил Пафнутьев.

В этот момент входная дверь хлопнула посильнее.

Все обернулись на грохот — в арочном проеме каминного зала стоял Шаланда.

* * *

Пафнутьев ощущал полнейшую растерянность — события происходили не так, как он предполагал, да и не те события, которых можно было ожидать, совсем не те события. На второй день после многократной смерти Объячева на острие всех событий неожиданно оказался бомж, человек, который, казалось бы, ни к чему не имел отношения, которого попросту терпели из жалости, из странной такой жалости. Так жалеет хозяин поросенка, чтобы в конце концов его зарезать к Новому году, так можно жалеть кур или вообще любую скотину, но бомж…

— Как он тебе показался? — спросил Пафнутьев у Худолея.

— Святой человек. Божья тварь.

— Крокодил — тоже божья тварь, — заметил Вохмянин.

Пафнутьев опять удивленно вскинул брови, склонил голову к плечу, осознавая нечто важное для себя. Бомж в петле, окровавленная пуля в кармане, не найти ее невозможно. Пистолет не прятал, сам не скрывался, утро провел с Худолеем, никуда не торопился.

Он тоже убийца?

Не похоже.

А что касается Светы, то не могла она в одиночку затолкать бомжа в петлю, да и он не позволил бы поступить с собой так нехорошо. Предварительно надо было его придушить, оглушить, сделать с ним что-нибудь такое, что лишило бы возможности сопротивляться. И потом этот ее пробег в комнатных шлепанцах по весенним лужам, в которые она проваливалась чуть не по колена… Зачем она побежала к сараю? Не знала, что там труп? Или вспомнила какую-то подробность, которую упустила во время своего первого посещения… В таком случае она ведет себя отчаянно, но грамотно, опытно, дерзко. Способна ли на это комнатная красавица. И такая ли уж она комнатная?

— Входи, Жора, — устало сказал Пафнутьев Шаланде, который все это время стоял в дверях. — Присаживайся, здесь есть где присесть. — Да, пока не забыл, — повернулся Пафнутьев к Вохмянину. — Кто-нибудь еще, кроме вас, видел, что Света днем бегала к сараю?

— Васыль видел, — кивнул Вохмянин на строителя. Мы вместе с ним наблюдали за странным поведением этой красотки.

— Все так и было? — спросил Пафнутьев у Вулыха.

— Было… Так или почти так.

— Что вы имеете в виду?

— Я не видел, чтобы она входила в сарай. Шла к сараю — да, видел. Возвращалась обратно — видел. Была ли Света в сарае — не знаю.

— Что же она, ручку двери поцеловала и вернулась? — хохотнул Вохмянин.

— О поцелуях чуть позже, — осадил его Пафнутьев. — Васыль, скажи… А как ты оказался у окна, именно у того окна, которые выходит на сарай, именно в тот момент, когда по дорожке шла Света? Как можно объяснить столь много совпадений, учитывая, что работа у вас сейчас в основном в подвале?

— А меня Вохмянин позвал. Иди, говорит, посмотри, как наша девица по лужам прыгает… Какие такие, говорит, у нее могут быть дела с бомжем? Неужели и его обслуживает? Я подошел к окну и посмотрел. Да, действительно, идет по дорожке. В резиновых сапожках.

— Она входила в сарай?

— Говорю же — не знаю, дверь не видна из окна. На какое-то время она скрылась за углом, потом снова появилась.

— Ты видел, как она скрылась и как снова появилась?

— Да, примерно так.

— И чем вы с Вохмяниным занимались все это время, пока она была для вас не видна?

— Курили… Вохмянин угостил сигареткой… Мы стояли и курили.

— Ждали, пока Света не появится?

— Не так чтобы уж и ждали…

— Смотрели в окно?

— Куда же нам еще смотреть? Не друг на дружку же… Слава богу, насмотрелись за последний год.

— И потом она появилась из-за угла?

— Да.

— Бежала? Спешила? Оглядывалась? Спотыкалась и падала?

— Нет, спокойно шла, — сказал Вулых и почему-то с опаской оглянулся на Вохмянина, который все это время неотрывно смотрел в экран телевизора, затянутый черными клубами дыма горящих нефтехранилищ.

— Ее не было видно пять минут, пятнадцать, час?

— Да нет, — успокоенно махнул рукой Васыль, решив, что уж в этом-то вопросе нет подвоха. — Сколько нужно, чтобы выкурить одну сигаретку? Пять минут? — спросил он у самого себя. — И пяти минут не прошло, как она появилась из-за угла. Минуты две-три.

— За это время она смогла бы повесить мужика, который крупнее ее, старше, наверняка сильнее. Смогла бы, успела бы?

— Светка?! — присел от неожиданности вопроса Васыль и снова оглянулся на Вохмянина. — Да ни за что! Ей сутки, год дай на такую работу — и не справится. Светка это так… В жизни она предназначена для другого.

— Для чего?

— Ну, это… Для радости… Для любви. Больше ничего не умеет. Да ей и не нужно других умений… В порядке девочка, — Васыль явно выдавал собственное отношение к Свете.

Все это время Шаланда с недовольным недоумением вертел головой, поворачиваясь то к одному говорившему, то к другому. Когда это ему наскучило и в разговоре возникла некоторая законченность, Шаланда решительно поднялся, взял у Вохмянина из рук пульт управления и переключил программу. На экране возникли титры последних новостей города.

— Мне кажется, вам пора наконец и делом заняться, — сказал Шаланда.

— Займемся, — охотно подхватил Пафнутьев. — Только ты, Шаланда, скажи — чем мы должны заняться, чтобы понравиться тебе, чтобы ты нас одобрил и даже восхитился?

— Я? Вами? Восхищаться? — обиделся Шаланда. — Это вы должны восхищаться мной с утра до вечера.

— Готовы! — не задумываясь, ответил Пафнутьев. Его настроение улучшилось, что-то важное узнал он в последнем разговоре, что-то забрезжило в той кромешной темноте, которая окружала его последнее время. Он готов был шутить, подковыривать самолюбивого Шаланду, терпеть от него любые насмешки — все это уже не имело никакого значения.

— Мы, наверное, пойдем? — опять поднялись строители. — Тут у вас разговоры серьезные…

— Да, ребята, идите. Я еще загляну к вам, — пообещал Пафнутьев. — У нас с вами есть парочка невыясненных вопросов.

— Каких вопросов? — остановились строители, уже готовые скрыться подальше с глаз следователя.

— Ну, как же! — воскликнул Пафнутьев со всей искренностью, на которую был способен в эти минуты. — Надо же нам, наконец, узнать, кто убил Объячева!

— Думаете, что мы знаем? — строители, кажется, и задавали вопросы, и отвечали хором. Не потому, что так им хотелось, — иначе не могли.

— Я в этом уверен! — с дурашливой твердостью заявил Пафнутьев. — И не только вы — все это знают. Но ваши знания распылены, разбросаны и представляют собой бестолковое скопище сведений. Поэтому моя задача — в этой куче разобраться, каждому клочку информации найти свое место, и тогда истина, единая, сияющая и бесспорная, откроется во всем своем великолепии.

— Как сказано, как сказано! — простонал Худолей. — Вот бы и мне так… Я бы далеко пошел.

— Пойдешь, — проворчал Шаланда.

— Тебе бы, Паша, президентские речи составлять, — продолжал Худолей. — Он бы тебя любил и дарил к праздникам всякие подарки.

— Подарит, — сказал Шаланда. — Догонит и еще раз так подарит, что забудешь, за что тебе такая благодарность.

— Идите, ребята, — Пафнутьев махнул рукой строителям. — Ждите в гости и готовьтесь к разговору долгому, но приятному.

— А мы чего, всегда готовы… Были бы вопросы, а уж ответить как-нибудь сообразим.

— До скорой встречи! — еще раз сказал Пафнутьев.

Трижды попрощался он со строителями, три раза напутствовал их и обещал утреннюю встречу. Нехорошо это, не к добру. И будь в каминном зале кто-нибудь, кто разбирался бы в мистике, тайных науках и оккультных знаниях, наверняка посоветовал бы Пафнутьеву не откладывать разговор до утра — сейчас, немедленно, тут же, не сходя с места, спросить все, о чем хотел. Но нет, такого человека не нашлось, и строители, натыкаясь друг на друга, торопясь, ушли, и вскоре их тяжелые шаги прогрохотали по лестнице в подвал.

И тут же вместо строителей в арочном проеме появилась Маргарита — стройная, хотя лучше сказать худая, если не высохшая, в черных свободных одеждах, развевающихся на ходу. Она прошла к креслам, невозмутимая, даже надменная, оглянулась на остальных, усмехнулась.

— Не помешаю?

— Нисколько, — быстро ответил Пафнутьев. — Располагайтесь, где вам удобно. Будем только рады.

— Спасибо, — кивнула Маргарита со странной улыбкой, понимая двусмысленность положения — ей, хозяйке, позволяют присутствовать в комнате ее же дома. — Есть какие-нибудь новости? — спросила она, глядя в экран телевизора.

— О! — радостно воскликнул Пафнутьев. — Их так много, они столь разнообразны, что я даже не знаю, с чего начать.

— Начните с чего-нибудь, — сказала Маргарита с ноткой великодушия.

— Наши передовые части вступили в Косово! — радостно объявил Пафнутьев. — Местное население встречает их восторженно! Как в сорок пятом! Их забрасывают цветами, девушки виснут на ступеньках боевых машин, власти дают зеленую улицу! Захвачен аэродром стратегического назначения! Десантники заняли круговую оборону и не подпускают натовцев ближе, чем на ружейный выстрел!

— Надо же, — обронила Маргарита, дождавшись, наконец, паузы в воплях Пафнутьева. — Я слышала, в доме еще один труп?

— Это ложь! — твердо заявил Пафнутьев. — Вас ввели в заблуждение. Труп появился не в доме, а в сарае.

— Кому же помешал этот несчастный бомж?

— Кому-то помешал, — солидно заметил Шаланда, чтобы обратить на себя внимание. — Иначе не убили бы.

— А если убили — значит помешал, — подвела итог Маргарита.

— Есть подозрения, но органы пока не придают им должного значения, — проговорил Вохмянин, все еще сидя спиной ко всем.

— Кто же подозревается?

— Есть одна юная и прекрасная дева, вся из себя…

— Света? — удивилась Маргарита. — По-моему, она сильна в другом… Впрочем, как знать, как знать.

— Разберемся, — заверил общество Пафнутьев.

— Посмотрите на экран, — громко призвал Шаланда. — Речь о наших событиях.

— У вас тоже что-то случилось? — с улыбкой спросила Маргарита.

— Да! — рявкнул Шаланда, которого эта томно-печальная дама раздражала с самого начала. — У нас тоже кое-что случилось. Убит местный бизнесмен и крутой воротила, некий Объячев. И мы сейчас заняты расследованием этого преступления.

— Это вы правильно решили, — одобрила Маргарита, но к экрану все-таки повернулась.

А там за это время появилась странная женщина, несколько полноватая, а если уж откровенно, то излишне полная, с длинными темными волосами по плечам, в черной шали с красными розами и длинными кистями. Вид она имела величавый, значительный и на человека, который разговаривал с ней, смотрела снисходительно, если не жалостливо. Пафнутьев знал этого человека, встречался с ним, и даже водку приходилось пить вместе. Это был Фырнин, с которым судьба свела его несколько лет назад во время расследования какого-то заковыристого преступления.

— Гадалка, — оповестил Шаланда, чтобы всем сразу все стало ясно. — Та самая.

— Так ты нашел ее?! — восхитился Пафнутьев.

— Работаем, — ответил Шаланда.

— А мне говорили, что Фырнин ее разыскал в каком-то колдовском салоне.

— Фырнин?! — гневно развернулся Шаланда. — Да я твоему Фырнину эту красотку на блюдечке преподнес!

— Представляю себе это блюдечко, — пробормотал Худолей.

— Может быть, нам все-таки стоит ее послушать? — спросила Маргарита и этим добилась полной тишины.

Гадалка между тем вела себя совершенно спокойно и невозмутимо. Выслушав очередной вопрос журналиста, она откинула назад волосы, поправила шаль, усмехнулась потусторонним своим мыслям, задержалась взглядом на объективе камеры, и миллионы зрителей под ее взглядом содрогнулись в этот момент, ощутив, как высшие силы заглянули каждому в душу и такое там увидели, такое высмотрели, что просто ужас, просто кошмар какой-то.

— Вы что-то спросили? — наконец поворотилась она своим массивным округлым молодым телом к тщедушному Фырнину.

— Я хотел уточнить одну криминальную подробность… Уж если вам удалось так явственно предсказать смерть Объячева, не обращались ли к вам за помощью следственные органы?

— А разве у них возникли сложности?

— Убийца до сих пор не задержан. Следовательно, вполне разумно предположить, что они, я имею в виду правоохранительные органы, могли привлечь вас к расследованию.

— Привлечь меня? — усмехнулась гадалка. — За что? — последним своим вопросом она показала, что, несмотря на монументальную внешность, юмор ей не чужд.

— Ха-ха-ха, — сказал Фырнин, не рассмеялся, а именно сказал. — У вас развито чрезвычайно тонкое чувство смешного! — слова получились глупыми, если не сказать — издевательскими, но, как ни странно, гадалка отнеслась к ним со всей серьезностью и даже покраснела от удовольствия. — Скажите, Элеонора, а если бы я вот прямо сейчас попросил вас связаться с потусторонними силами, вызвать в себе некие мистические вибрации. — «Он явно куражится», — подумал Пафнутьев. — То, может быть, вы смогли бы надоумить наши следственные органы, направить их на путь истинный в поисках убийцы… Вы сможете это сделать?

— А почему бы и нет? — с некоторой вульгаринкой в голосе произнесла Элеонора и так непосредственно, даже с некоторой доступностью, повела плечом, что Пафнутьев просто не мог не подумать, что жила Элеонора и другой жизнью, не столь степенной, была, была она заводилой, выпивохой и отчаянной бабой, пока судьба не повернулась к ней своей оккультной стороной.

— Попробуем? — подзадоривал простодушную Элеонору многоопытный Фырнин.

— Женщина. Надо искать женщину.

Пафнутьев был разочарован. На какой-то миг, под действием чар Элеоноры, под влиянием неподдельного азарта Фырнина, он допустил, поверил и понадеялся, что сейчас гадалка действительно скажет нечто важное, пронзит своим мистическим лучом темноту, в которой блуждал следователь. Но нет, она проявила себя просто, как здравая, трезвая баба, и сказала слова разумные, неуязвимые, но ничем, увы, ничем не помогшие бедному Пафнутьеву. И тут же, словно почувствовав его разочарование, она пристально и как-то протяжно посмотрела с экрана прямо в усталые пафнутьевские глаза. И усмехнулась.

— Некоторым мои слова кажутся очевидными… Как бывает очевидным любое событие, самое невероятное после того, как оно случилось. Хочу сразу сказать — не торопитесь с выводами. Я сказала, что сказала. И не так уж мало.

— Да! Как говорят французы — шерше ля фам. Ищите женщину, — подхватил Фырнин.

— И не одну, — добавила Элеонора.

— Две? — ужаснулся Фырнин с профессиональной искренностью.

— Я вижу три, — сказала Элеонора со слегка затуманенным взглядом. Она вдруг как-то обмякла, словно устала за эти секунды.

— Вы хотите сказать, что эти три женщины, сговорившись…

— Нет, — она досадливо поморщилась. — Я говорю не об убийцах, я говорю о сути происшедших событий. А кто убил, как, когда… Это дело следствия. Кстати, оно скоро закончится.

— Скоро — это когда?

— Через день, два… Самое большее — через три дня.

— Знаете, Элеонора, я был потрясен точностью вашего попадания — незадолго до смерти вы сказали Объячеву, что он умрет в собственной постели… И все случилось именно так, именно так! Что вам в те секунды привиделось, какие видения пронеслись перед вашим внутренним взором?

Некоторое время Элеонора молчала, не задумываясь о стоимости экранного времени, потом, стряхнув с себя оцепенение, взглянула на Фырнина.

— А вы не допускаете, что это было обычное профессиональное лукавство? Заверив человека в том, что он умрет в собственной постели, я тем самым пообещала ему долгие годы жизни, спокойную старость, окружение многочисленных домочадцев… Этого вы не допускаете?

— Честно говоря, допускаю, — сказал Фырнин, твердо глядя Элеоноре в глаза.

— Несмотря на все ваши восторги, я это знала с самого начала. Мне, конечно, понравилось, что вы похвалили меня за чувство юмора, но смею заверить: я знаю цену этому комплименту.

— Я не хотел вас обидеть!

— Обидеть вы меня не хотели, но разоблачить или, скажем, развеять туман таинственности над моей головой… Попытались.

— Простите! Вы меня не так поняли! — Фырнин сделал отчаянную попытку вернуть разговор в милое и слегка мистическое русло, однако Элеонора пресекла его попытки легко и небрежно.

— Не надо нас дурить, — сказала она с пренебрежительным движением руки, как бы отбрасывая нечто несущественное. И опять в ее голосе прозвучала вульгаринка, которая так понравилась Пафнутьеву несколько минут назад. — Хотите вам кое-что предскажу?

— Хочу, — сипловато сказал Фырнин и невольно сглотнул набежавшую слюну.

— Вы не сделаете карьеры. Не станете богатым и знаменитым. У вас нет той силы, которая позволяет человеку перешагивать через ближних. И они вам этого не простят. Самое большее, на что можете рассчитывать в жизни, — это признательность или, скажем, любовь друзей.

— И женщин? — попытался пошутить Фырнин, но Элеонора отсекла и эту его попытку.

— Друзей, — твердо повторила она.

— Не так уж мало, — уныло согласился Фырнин.

— Это очень много.

— Скажите… Долго ли мне осталось жить?

— В ближайшие лет двадцать можете об этом даже не думать.

— А потом?

— Потом можете задуматься.

— Скажите, Элеонора, если вернуться к теме нашего разговора, к первым моим вопросам…

— Я увидела Объячева в кровати с окровавленной грудью.

— Но ему стреляли в голову.

— Может быть, в голову, может быть, стреляли… Мне об этом ничего неизвестно.

— Вы сказали, что мы очень скоро узнаем имя убийцы…

— Я этого не говорила.

— Ну, как же, только что…

— Я сказала, что следствие закончится быстро. Про убийцу я не произнесла ни слова.

— А могли бы?

— Нет. Здесь не все просто и очевидно… Какие-то наслоения изображений, желаний, пространств, интересов, — глаза Элеоноры сделались отрешенными. — Если не возражаете, на этом остановимся, — сказала Элеонора с беспомощной улыбкой. — Я устала. Мне нельзя уставать.

— Почему?

— Долго прихожу в себя, — она отбросила назад волосы, поправила шаль и поднялась из студийного кресла.

На этом передача закончилась, в кадре снова появилась смурная физиономия Фырнина, который ловкими обтекаемыми словами в несколько секунд подвел итог разговора с гадалкой и попрощался с телезрителями.

— Что скажете, молодые люди? — обернулась от экрана Маргарита. На губах ее блуждала ироническая улыбка, в пальцах раскачивался длинный мундштук с дымящейся сигареткой.

— Баба — не дура, — ответил Пафнутьев. — Она здесь бывала?

— И не один раз!

— Это кое-что объясняет.

— Что же именно? Наличие трех женщин?

Последнего вопроса Пафнутьев не услышал — он отошел к окну и набрал по сотовому номер Фырнина. Тот отозвался сразу, видимо, уже торчал в студийной курилке.

— Она больше ничего не добавила? — спросил Пафнутьев.

— Добавила. Говорит: ничего не вижу из-за потока несущихся денег. Прямо по воздуху, говорит, несутся и в какой-то черной дыре исчезают. Не то денежная метель, не то снегопад… И такая вот подробность, Павел Николаевич… Доллары. Это все доллары.

— И исчезают?

— Так она сказала.

— Я звоню из дома Объячева… Она бывала здесь.

— Павел Николаевич… Она бывала во многих местах. Элеонора вообще предпочитает работать на дому. Как я понял, женщина она наблюдательная, и многие подробности домашней жизни ей помогают. Кроме того, у себя дома люди более раскованы.

— И щедры, — добавил Пафнутьев.

— А что, — удивился новому повороту Фырнин. — Это не так уж плохо для ее профессии.

— Разберемся, — сказал Пафнутьев.

Обернувшись, он заметил, что в каминном зале стоит полная тишина, и все внимательно вслушиваются в его разговор с Фырниным. И хотя он говорил вполголоса, наверняка его слышали и Вохмянин, повернувшийся складчатым затылком ко всем остальным, и Маргарита, потягивающая сигарету из длиннющего мундштука, и молчаливый Вьюев, который за вечер, кажется, не проронил ни единого слова. Но к виски прикладывался, причем охотно, — и это заметил Пафнутьев.

* * *

Разошлись поздно, когда закончился показ очередных «Секретных материалов» — нечисть из потустороннего мира вмешивалась в жизнь людей, насылала на них порчу и смерть. Сами по себе вскрывались могилы, мертвецы шастали среди живых, а живые, оказывается, давно уже были мертвецами и тоже не упускали случая заявить о себе и свести какие-то давние счеты. Полыхали трупы, носились по воздуху гробы, посланцы из преисподней пили кровь юных девушек, вампиры похищали младенцев для сатанинских своих ритуалов, и все это странным образом перекликалось с тем, что происходило в доме, становилось продолжением событий в громоздком объячевском сооружении.

Маргарита вышла молча, не попрощавшись.

Вьюев исчез вообще незаметно, как бы растворился в воздухе.

Вохмянин ушел, громыхая тяжелыми ботинками, лишь в арочном проеме оглянулся и, сделав всем общий прощальный жест рукой, показал пальцем наверх, дескать, если понадоблюсь, я у себя, всегда к вашим услугам.

Уехал в город Шаланда, оставив двух оперативников, увезли труп несчастного бомжа Михалыча; отправились в выделенные комнаты Пафнутьев с Андреем, Худолей. Входы и выходы из дома остались сторожить шаландинские оперативники. Погас экран телевизора, выключили свет в каминном зале, и только в прихожей осталась слабая лампочка в качестве ночника.

На втором этаже, пока Андрей с Худолеем разбирались в многочисленных комнатах — где кому ложиться, — Пафнутьев, оглянувшись на еле слышный шорох, заметил щель приоткрытой двери. Дверь открылась больше, еще больше — и Пафнутьев увидел человеческую фигуру в длинном, белом, со струящимся расплывчатым контуром. Кто-то звал его в комнату, кто-то настойчиво приглашал, просто умолял войти.

— Я сейчас, ребята, — сказал Пафнутьев и шагнул в приоткрытую дверь. Замок за его спиной защелкнулся, и он в полной темноте почувствовал на своей шее крепкие объятия.

— Не уходите, прошу вас, не уходите! — он узнал голос Светы. — Они убьют меня, вот увидите, они меня убьют, я уже все поняла.

— Кто? За что?

— Они убили его и меня тоже убьют.

— Кого убили? — несмотря на неожиданность происходящего, Пафнутьев мысленно похвалил себя за то, что вопросы задает не самые бестолковые. И даже последний его вопрос «Кого убили?» мог показаться пустым только на первый взгляд: важно было знать, кого имела в виду Света — магната или бомжа.

— Не бросайте меня, я прошу вас! — продолжала лепетать девушка.

Пафнутьев понимал, что Света действительно в ужасе, она, может быть, не сознает, что говорит, что с ней происходит. Но в следующее же мгновение до него дошло — Света прекрасно все понимает. Поднявшись на цыпочки, она не просто поцеловала Пафнутьева в губы, как это бывает на вокзальных встречах-проводах, — нет, она сделала это со всей силой, на которую была способна.

— А ты не убийца случайно? — на всякий случай спросил Пафнутьев, призвав остатки своего посрамленного разума.

— Я? — Света отшатнулась на мгновение и тут же, не раздумывая, через голову сорвала с себя полупрозрачную длинную сорочку, отбросила ее в сторону, в угол, в темноту, и предстала перед Пафнутьевым во всей своей потрясающей наготе.

— Ты когда-нибудь видел таких убийц? — звенящим, но радостным голосом спросила Света. — Отвечай! Немедленно! Ты видел когда-нибудь таких убийц?!

— Честно говоря — никогда, — искренне сказал Пафнутьев. — Думаю, что больше и не увижу.

— Увидишь, если сам захочешь!

— Как не захотеть, — пробормотал Пафнутьев слова беспомощные, но правдивые.

— Ты не уйдешь, нет? Не уйдешь? — теперь в вопросах Светы был уже не страх, в ее голосе были другие чувства, более естественные для таких положений, когда в темной комнате наедине остаются мужчина и женщина.

— Павел Николаевич! — вдруг раздался из-за двери обеспокоенный голос Худолея. — Ты живой, Паша?

— Местами, — ответил Пафнутьев негромко, но Худолей его услышал.

— Нужна помощь?

— Пока держусь.

— Виноват, — пробормотал тот.

Сознавал и понимал Пафнутьев, что с каждой минутой этой сумасшедшей ночи в комнате, залитой лунным светом, в доме, где совершено уже два убийства и, кто знает, не произойдет ли еще чего-нибудь кошмарного, от него, сурового и неподкупного, циничного и насмешливого, потребуется нечеловеческая выдержка, сила воли, а то и суровая самоотверженность.

— Хочешь выпить? — спросила Света шепотом.

— Хочу.

— Виски?

— Больше ничего нет?

— Шампанское.

— Годится.

Светясь в лунном сумеречном свете, Света пробежала в угол комнаты, через несколько секунд там раздался громкий хлопок, и вот она уже здесь, рядом, стоит перед Пафнутьевым и в руках ее два больших, господи! Два больших бокала, доверху наполненных пенящимся шампанским.

Пафнутьев выпил до дна, взахлеб, не останавливаясь, последние капли уже стекали у него по подбородку.

— Хочешь, скажу одну вещь? — спросила Света.

— Хочу.

— Никому не скажешь?

— Никому.

— Клянись.

— Клянусь.

— Клянись всем, что видишь вокруг! — потребовала Света.

— А что я вижу вокруг?

— Меня видишь, луну, землю, небо. И себя тоже видишь.

— Клянусь собой, тобой, луной, землей и небом, что никому, никогда, ни при каких обстоятельствах не скажу того, что сейчас услышу от тебя.

Напрасно, ох напрасно куражился Пафнутьев, расцвечивая клятву и внося в нее слова, которых Света от него и не требовала, на которых не настаивала.

— Так годится, — сказала она.

И, приблизившись к самому пафнутьевскому уху, чуть слышно, даже не шепотом, а шевелением губ, произнесла три слова — три коротеньких, маленьких, почти несуществующих словечка.

И Пафнутьев с горечью вдруг осознал, что сиреневые заросли мгновенно отшатнулись от него, исчезли лунные зайчики в мятой траве, и сумасшедший сиреневый запах юности тоже испарился.

— Это точно? — спросил Пафнутьев, отстраняясь.

— Конечно… Об этом и спрашивать не надо.

— Как же все получилось?

— Случайно… Мы странно встретились и странно разошлись.

— Еще кто-нибудь в доме знает?

— Нет.

— А как ты объясняешь то, что произошло?

— Понятия не имею. Дичь какая-то. Просто не могу найти никаких объяснений.

— Вот почему ты бежала в комнатных шлепанцах по весенним лужам, — медленно проговорил Пафнутьев.

— А ты бы не побежал?

— Конечно, побежал бы…

Пафнутьев чуть шевельнулся, почти незаметно, почти неуловимо, но Света сразу все поняла.

— Уходишь?

— Надо.

— Ты не забудешь меня?

— Не понял?

— Не забывай меня, ладно? — в глазах Светы стояли слезы. — Просто помни — и все. И больше ничего. Есть, дескать, такая.

— Светка, ты круглая дура! — невольно вырвалось у Пафнутьева. — Ты не представляешь, что говоришь! Забыть тебя — это все равно, что забыть собственное имя. Понимаешь?

— Точно, да? Я тебе понравилась?

— Света, — Пафнутьев помолчал, подбирая слова. — Жизнь без тебя это будет… Это будет просто стон. Незатихающий, никому не слышимый, никем не замечаемый горестный стон.

Света припала к Пафнутьеву и некоторое время стояла без движения. Ее глаза сияли от счастья, и, казалось, она сейчас такое скажет, такое выдаст, что…

— Представляешь… Иду по улице, ничего себе такого не думаю, и вдруг ты навстречу! Здорово, правда!

— Хорошо бы, — мечтательно произнес Пафнутьев, а сам тем временем прислушивался к звукам за дверью — они явно предназначались для него. Худолей шумно хлопал дверью, зачем-то топая при этом, потом принялся звать Андрея. Тот заговорил громче, чем требовалось, и тут же примолк, видимо, Худолей дал ему знак — говори, дескать, тише, начальство работает. — Пора, — сказал Пафнутьев. — Меня зовут.

Странное существо все-таки была Света — едва услышав последние слова Пафнутьева, она снова бросилась со слезами ему на грудь, будто все происходило на вокзале, в аэропорту, будто он уезжал или улетал если не навсегда, то надолго и путь его ждал опасный и неизвестно, выживет ли, вернется ли…

— Господи, Света, — растерялся Пафнутьев, — я еще не умираю, еще поживу немного…

— Будешь меня помнить, да?

— Я тебя никогда не забуду. Клянусь.

— Ну что тут у вас? — распахивая дверь, произнес Пафнутьев нарочито громко и властно.

— Труп, — ответил Худолей, скорбно потупив глаза.

* * *

Произошло следующее. Неугомонный Худолей, измаявшись от бессонницы, отправился к строителям побеседовать, языки почесать и, между прочим, попытаться вызнать что-нибудь такое, чего никогда человек не скажет большому начальнику, который записывает в протокол каждое слово.

Спустившись в подвал, Худолей постучал в дверь.

Ему никто не ответил.

Он постучал сильнее.

Ответом опять была тишина. И тишина эта не понравилась многоопытному эксперту, что-то в ней было неживое, тянуло от этой тишины чем-то нехорошим. Подобные вещи Худолей всегда ощущал остро и безошибочно.

Толкнув дверь, он убедился, что она не заперта. Пошарил рукой по стенам, нащупал выключатель, включил свет. Он вспыхнул непривычно ярко после полной темноты — комната была пуста. Обе кровати оказались застеленными, было такое впечатление, что на них в эту ночь никто не ложился.

— Ни фига себе! — присвистнул Худолей, чтобы хоть что-то произнести, чтобы звуками голоса нарушить эту мертвенную тишину.

Комната была достаточно просторной, метров двадцать пять. Кроме кроватей, здесь были свалены всевозможные дрели, электрические рубанки, на отдельном столике были закреплены мощные тиски, в углу стояли лопаты, ломы, трубы.

Мягкими, крадущимися шагами Худолей обошел всю комнату, все осмотрел, кое-что даже ощупал, постоял перед маленьким окном, врезанным в стену у самого потолка. Приподнявшись на цыпочки, потянул на себя раму. Окно оказалось незапертым. В общем-то, в этом не было ничего необычного, — вполне возможно, строители оставляли окно на ночь открытым. Было уже тепло, и весенний воздух способствует сну здоровому и целебному.

Постояв некоторое время в полной растерянности, Худолей снова обошел всю комнату. Странным было то, что строителям некуда было деться — выходы из дома блокировали ребята Шаланды, затевать работы в столь ранний час и будить обитателей дома… Нет, это было совершенно невероятным.

И Худолей решился на шаг простой, естественный и, в данном случае, необходимый. Он решил тщательно осмотреть всю комнату на уровне обыска. Собственно, это и был обыск. Заглядывая под подушки, за деревянные щиты, пробуя рукоятку тисков, Худолей тем временем постоянно прислушивался — не загромыхают ли шаги возвращающихся откуда-то строителей. Но нет, в доме стояла глубокая сонная тишина.

Худолей заглянул под кровать, надеясь увидеть там чемоданчик, рюкзак или еще что-нибудь принадлежащее строителям. Под одной кроватью было совершенно пусто. Это его удивило, озадачило настолько, что он даже вслух произнес обычное свое:

— Ни фига себе…

Но без выражения произнес, как бы утверждаясь в какой-то мысли, в каком-то решении.

Заглянув под вторую кровать, Худолей обнаружил, что все пространство под ней занято бесформенным тюком. Ожидая, что это нечто из одежды, обуви, мелкого инструмента, он тронул его. Тюк был единой массой, и сдвинуть его с места оказалось непросто. И тут Худолей увидел то, что уже ожидал, чему не удивился, — из-под тюка вытекала тоненькая струйка крови. Впрочем, грамотнее будет сказать, что Худолей увидел струйку жидкости, внешне напоминающую кровь.

— Ну, вот, — удовлетворенно произнес он. — Наконец кое-что стало понятным, кое-что стало на свои места.

Тюк он трогать не стал, просто взял кровать за спинку и передвинул ее к середине комнаты. В результате сочащийся кровью тюк оказался открытым. Поколебавшись, Худолей откинул уголок одеяла и увидел мертвое лицо Степана Петришко, с которым совсем недавно, вечером, слушал откровения толстой гадалки и чокался, попивая хозяйское виски.

— Ну что, Степа, приехали? — спросил Худолей и, конечно, ни единого звука в ответ не услышал. — Приехали.

Спустившись в подвал и увидев худолеевскую находку, Пафнутьев придвинул стул, сел на него и некоторое время молча смотрел в мертвое Степаново лицо. И непонятно было — прикидывает ли он поправки в свою версию происходящего, сожалеет ли о безвременно отлетевшей душе или просто вспоминает подробности всего случившегося в этом доме.

— Второй где? — спросил он наконец.

— Я весь дом обошел — нету.

— А охрана?

— Шаландинские ребята говорят, что ничего не видели, не слышали и знать ничего не желают. Мимо нас, говорят, мышь не проскочит. Мимо нас, говорят, птица не пролетит.

— Птица, может, и не пролетит, — проворчал Пафнутьев. — Что с ним? — он кивнул на труп.

— Похоже, по затылку врезали.

— И как это понимать?

— То, что его порешил напарник из своей же деревни… мне не верится. Не говорю, что не верю, я выражаюсь осторожнее — мне не верится. Скорее всего другое.

— Ну? — нетерпеливо поторопил Пафнутьев.

— Одного порешили, а второго не успели. Слинял второй.

— Так слинял, что оперативники не услышали? Ведь если одного убивают, второй такой крик поднимает… Никто в кровати не останется. А говоришь, мышь не проскочит.

— Это они говорят, шаландинские… А ты, Паша, за последний час, два… Ничего такого не слышал? — спросил Худолей без всякой задней мысли и, только проговорив вопрос, спохватился, зажал свой поганый рот полупрозрачной ладошкой и с ужасом уставился на Пафнутьева, ожидая кары и гнева.

Пафнутьев лишь укоризненно посмотрел на Худолея и отвернулся.

— Слышал, — сказал он.

— Да? Что, Паша?

— Женский шепот.

— И что же она тебе нашептала?

— Нашептала.

— Что, Паша?! Что?!

— Не знаешь, что шепчут в таких случаях?

— Не знаю, Паша. Мне ничего не шепчут… Сопят в ухо — и все.

— Надо бы его обыскать, — кивнул Пафнутьев в сторону трупа, безмолвно лежащего на полу, усеянном песком, цементом, известью, щебнем и всеми теми материалами, из которых состоит дом. — Стой! — вдруг воскликнул Пафнутьев. — Посмотри! — и он указал на несколько двойных линий, пересекавших комнату в разных направлениях. Две линии тянулись от двери к окну, потом, изогнувшись под острым углом, направились к тискам, потом, тоже под острым углом, — к кровати. — Что это может означать?

— Все очень просто, Паша, — не задумываясь, ответил Худолей. — Труп таскали по комнате. Паника здесь была, как я понимаю. Убийца подхватил его под мышки и поволок к окну, а убедившись, что не сможет вытолкнуть в эту маленькую дыру под потолком, потащил к двери, но спохватился — там у входа оперативники. И он, завернув его в одеяло, затолкал под кровать. Эти две полосы — следы от каблуков: когда его волокли, на песке оставались борозды.

— Ты такой умный, — озадаченно проговорил Пафнутьев.

— Я правильно тебя понял, Паша? — тут же откликнулся Худолей и весь как-то остановился в движении, замер, боясь услышать нечто огорчительное.

— Да, с меня причитается, — кивнул Пафнутьев.

— Паша! — Худолей прижал ладошки к груди. — У меня нет слов!

— Тогда действуй. Может, в карманах у него что-нибудь осталось.

— А знаешь, Паша… Карманы карманами, а ведь у него в кулачке что-то зажато, что-то он перед смертью боялся потерять. — Худолей присел перед трупом и попытался разжать крепко сжатый кулак Степана. Через какое-то время ему это удалось, и он осторожно вытащил из скрюченных смертью пальцев клочок бумажки, совсем небольшой, в половину спичечной коробки. — Ни фига себе! — воскликнул Худолей, всмотревшись в бумажку. — Сто долларов держал покойник в руке перед смертью, — сказал Худолей, протягивая Пафнутьеву свою находку.

Пафнутьев взял треугольный клочок доллара, смятый, остывший в мертвой руке, забрызганный кровью, и, нащупав за спиной спинку кровати, тяжело опустился.

— То-то гадалке виделись доллары, летящие по ветру, то-то она все не могла понять, в чем дело… Ты понимаешь, что происходит в этом доме?

— Крутые разборки, Паша, очень крутые разборки. И выход здесь один, другого не вижу… Если не возражаешь, могу поделиться скудными своими соображениями.

— Делись.

— Брать всех, без исключения: от объячевской бабы Маргариты — до шалопутного гостя Вьюева. Каждого заводить в отдельную звукоизолированную комнату…

— Дальше.

— Пальцы в дверь и жать, пока все не скажет.

— Неплохо, — вздохнул Пафнутьев. — Понимаешь, они ведь не знают того, что знаем мы с тобой. Они не знают, что Объячев убит трижды… Про спицу знает только тот, кто ее воткнул в непутевое объячевское сердце… О клофелине в виски знает только тот, что его влил… Вот только про выстрел в голову знают все. Сколько у нас осталось живых на сегодняшнее утро?

— Света, — неосторожно подсказал Худолей.

— Про Свету я помню, — кивнул Пафнутьев. — Маргарита, супруги Вохмянины и Вьюев. Всего пять человек. Не исключено, что каждый из них убийца. И ничего… Весело смеются, пряники жуют.

— А может, все это проделал кто-то один? — предположил Худолей.

— Влил клофелин в объячевский стакан, проткнул его сердце спицей, потом продырявил голову, повесил бомжа, пришиб строителя… Так, да?

— Паша, ты меня не понял. Иногда просто необходимо произнести очевидную чушь, чтобы убедить кого-то в его же правоте. Я выдал чушь, взял на себя эту неблагодарную роль. Ты ведь не станешь произносить всякие глупости. Я притворился дураком, а ты тут же убедился в собственной правоте и проницательности.

— Спасибо. Что будем делать?

— Искать второго умельца. Как его… Васыль Вулых.

— Где?

— Вокзалы, автостанции, аэропорт, электрички… Вулых — чужой человек в городе. Он не осмелится здесь оставаться, не сунется в гостиницу… Ты слышал — они сами говорили, что больше года живут в этом доме, не смея высунуться наружу — у них не было даже милицейской регистрации! Из чужой страны ведь приехали на заработки!

— Из другой страны, — поправил Пафнутьев.

— Как сказать, Паша, как сказать… В НАТО они уже запросились. Вот когда в нашу сторону направят ракеты из-под Киева, когда появится натовская база под Харьковом… мы продолжим этот разговор. Не возражаешь?

— А может быть, и второго хлопнули? Может, и Вулых лежит где-нибудь под кроватью?

— Все свободные комнаты в доме я уже обшарил. Не был только в комнате Светы…

— Остановись! — сказал Пафнутьев и в упор посмотрел на Худолея.

— Виноват, — Худолей прижал к груди обе ладошки, накрыв одну другой и склонил повинную голову.

— Проехали, — сказал Пафнутьев. — Если Вулых ушел, то только через окно. Он не мог пройти мимо шаландинских оперов. Ты видел, как они расположились? Приставили диван к двери, подперли ее так, что там и в самом деле мышь не просочится.

— Ох, Паша… Здесь столько дверей, столько дверей… Но я с тобой согласен: если он ушел, то разумнее всего это сделать через окно.

Не говоря ни слова, Пафнутьев встал, поднялся на первый этаж, прошел мимо охранников и оказался во дворе. Он обогнул дом и приблизился к подвальному окну, через которое мог уйти Вулых. От окна по лужам, по тонкому весеннему ледку, взламывая его и проваливаясь в жидкую глину, кто-то прошел совсем недавно, но не к калитке, а к сараю в глубине двора. Ушел Вулых, ушел легко и просто. Огородами, участками, лесными тропинками вышел на трассу, проголосовал и был таков.

Пафнутьев прошел до конца участка, пока видны были следы сбежавшего строителя, пока не уперся во временный деревянный забор с вырванной доской — в эту дыру и протиснулся строитель, сразу выйдя на соседний участок.

Почему он бежал? Спасал жизнь, убегал от преследования? Кому могли помешать строители, живущие в подвале? Чему были свидетелями? Уж если они прожили здесь больше года, то наверняка многое знали о нравах и обычаях этого дома, о том, кто мог убить Объячева, а кто убить не мог ни при каких обстоятельствах.

Вернувшись в подвал, Пафнутьев убедился, что Худолей времени зря не терял — он обшарил карманы на трупе и сложил на столе горкой все, что удалось найти, — паспорт, несколько затертых писем, водительские права, разболтанный перочинный ножик, мятую пачку дешевых сигарет.

— Ушел через соседние участки и лесок… Думаю, он уже далеко, — Пафнутьев снова сел на кровать.

— Шаланду подключать надо, — сказал Худолей.

— Что в карманах?

— Знаешь, Паша, так людей не убивают, — Худолей горестно покачал головой. — Если уж взялся убивать, то надо это с головой делать.

— По-моему, он головой и повредился, — заметил Пафнутьев.

— Смешно, — кивнул Худолей. — Остроумно. Но не по делу. Смотри, Паша, что происходит… Паспорт, в нем, естественно, прописка, письма с обратным адресом. Из дома письма. Время, всегда работает время. Или на тебя, или против. Время никогда не бывает нейтральным, оно всегда на чьей-то стороне. Если так сложилась жизнь, что пришлось убить человека, то позаботься, дурак бестолковый, чтобы не сразу, не сразу бы узнали, кто убит, как, зачем. Разве можно в кармане жертвы оставлять такие вещи, как паспорт, письма? Ни в коем случае. И время, как активный участник всех наших дел, всех наших побед и поражений, таких оплошностей не прощает. И ты, Паша, как работник правоохранительных органов, тоже подобной небрежности в работе прощать не должен. Ни при каких обстоятельствах.

Пафнутьев выслушал Худолея с напряженным вниманием, словно ожидал, что тот вот-вот скажет нечто важное, существенное, но, не дождавшись, лишь молча кивнул. Вынув из кармана коробочку сотового телефона, повертел ее в руке, колеблясь.

— Звоню Шаланде. Он, конечно, спит, но… Как думаешь, не обидится?

— Конечно, обидится.

— Звоню, — решился Пафнутьев и набрал номер. — Шаланда? — громко прокричал он, едва услышал хриплый со сна голос. — Доброе утро, Шаланда! Пафнутьев тревожит.

— Кошмары меня тревожат, а не Пафнутьев.

— Что снилось? Какие видения посетили тебя весенней лунной ночью?

— Трупы.

— Сон в руку.

— Что ты хочешь сказать? На что намекаешь?

— Ни на что, Жора, — устало проговорил Пафнутьев. — Ни на что намекать просто нет сил… Говорю открытым текстом — труп.

— Третий?!

— Я не считал, Жора… Может быть, и третий… Не помню.

— Ну, как же, — Шаланда всерьез принял ерничество Пафнутьева, — сам хозяин, Объячев, бомж… А теперь кто?

— Строителей в доме помнишь?

— Что, оба?!

— Нет, один. Второй исчез.

— А мои ребята…

— Очень хорошие ребята. Они всем понравились. Спокойные, рассудительные, по ночам не шумят, отдыхают.

— Упустили?!

— Не то чтобы злонамеренно, но если взглянуть на суть происшедшего… То да, я с тобой согласен. Упустили.

— А ты уж и рад? — обиделся Шаланда.

— Мы тут просто все падаем от веселья… Сильный удар сзади по голове. Потом убийца завернул труп в одеяло и засунул под кровать. Там его Худолей и нашел.

— Что-то подозрительно часто твой Худолей возникает во всех дырах, — проворчал Шаланда, чтобы хоть как-то скрасить досаду.

— Бессонница у него, — еще раз куснул Пафнутьев. — Сказать ему, чтоб не возникал?

— Да ладно тебе, — Шаланда, наконец, проснулся. — Что требуется?

— Облава.

— Кого ищем?

— Вулых Васыль Мирославович. Тридцать пять лет. Прописан… Записывай, — и Пафнутьев тут же, не поднимаясь с кровати убитого, продиктовал Шаланде все, что успел к этому времени узнать об исчезнувшем строителе. — Худощав, небрит, светлая щетина, рост около ста семидесяти, не больше, невысокий такой паренек. Одет, как может быть одет житель Западной Украины на заработках в средней полосе России. Нечто мятое, заношенное, может быть, спортивное.

— Кроссовки, — подсказал Худолей.

— Вот Худолей подсказывает, что на нем должны быть кроссовки.

— Светлые с голубой полоской поперек.

— Светлые с голубой полоской поперек, от шнурков вниз, — послушно повторил Пафнутьев, прекрасно понимая, как корежится Шаланда от одного только упоминания имени эксперта. — Худолей вот добавляет… Не исключено, что кроссовки надеты на босу ногу.

— Убегая, надел, наверное, носки, — проговорил Худолей. — Холодно, все-таки. Это он в доме расслабился. И это… Вещи, при нем должны быть вещи, — напомнил он Пафнутьеву.

— Худолей говорит, что при Вулыхе должны быть вещи — рюкзак, спортивная сумка… Маловероятно, но не исключен чемоданчик.

— Вряд ли, — протянул Худолей. — Чемоданчиками нынче уже не пользуются. Страна проехала чемоданчики.

— О боже, за что?! — простонал в трубку Шаланда.

— Худолей говорит, что надо бы взять под контроль вокзалы, аэропорт, автостанции, — продолжал куражиться Пафнутьев.

— Скажи своему Худолею… Скажи Худолею, — закипел Шаланда. — Знаешь, что скажи…

— Может, я ему трубку передам?

— Скажи, чтоб не учил ученого, а съел… Он знает, что нужно съесть, — сдержался в последний момент Шаланда и положил трубку.

Солнце поднялось над кромкой леса и сквозь продолговатое окно у самого потолка проникло в подвальную комнату. Не такая уж она оказалась и подвальная — окно есть, воздух свежий, тепло и тихо. Неплохо устроились строители, если уж хватило у них терпения, не получая денег, продержаться здесь больше года. Солнечный квадрат мерцал на противоположной от окна стене, создавая в комнате красноватые сумерки. Висящая на шнуре лампочка оказалась как раз в солнечном луче, и тоненький раскаленный волосок можно было различить на фоне темной стены.

— Что же здесь произошло этой ночью? — бормотал Пафнутьев, в который раз оглядывая пустоватую комнату. — Что же здесь все-таки произошло?

— Понимаешь, Паша, я мог бы сказать, — Худолей присел на кровать напротив. — Объяснение, вроде бы, напрашивается само собой — напились, подрались, один изловчился другого чем-то по затылку садануть, а увидев, что приятель мертв, дал деру. Но мы не можем, Паша, не имеем права не учитывать других событий, которые разгулялись в этом злобном доме. Убит хозяин, причем убит многократно, повешен бомж, или сам повесился от безысходности существования. Перед нами лежит бедный строитель с расквашенным затылком. Это что — все случайности, или тянется цепочка, неразрывная, прочная, с намертво сцепленными звеньями?

— Для случайностей слишком много закономерностей, — пробормотал Пафнутьев слова не совсем понятные, но обладающие какой-то неуловимой убедительностью.

— Ты думаешь? — переспросил Худолей, пытаясь понять скрытый смысл пафнутьевских слов. — Вообще-то да, — согласился он, и невозможно было догадаться — действительно ли осознал глубину мысли Пафнутьева или же просто решил не перечить начальству.

— Знаешь, я не удивлюсь, если еще будут трупы, — сказал Пафнутьев слова, более понятные.

— Я тоже, — быстро согласился Худолей. — Даже удивлюсь, если на следующее утро обнаружится, что все живы.

— И кого бы ты определил в кандидаты?

— Даже и не знаю. Ум меркнет. Если бы ты у меня об этом же спросил вчера… Строителя, — Худолей кивнул на труп, — я бы ни за что не назвал. Они были вне игры. У них нет здесь ни имущественных надежд, ни затронутого самолюбия, ни путаных отношений с кем бы то ни было… И вот, пожалуйста. А что этот странный тип по фамилии Вьюев? На каких ролях он здесь?

— Если помнишь, Андрей задержал его в первый же вечер, когда он пытался бежать с документами. Объячева терпеть не может, тот его попросту ограбил. Мог ли он убить Объячева? Мог. Мог ли Вьюев желать ему смерти? А он этого и не скрывает. И еще одна пикантная подробность… Маргарита — бывшая подружка Вьюева. Объячев в свое время, лет двадцать назад, увел ее у Вьюева. О чем, как заверяла меня Маргарита, никто не жалел. Вьюев вздохнул освобожденно, она вздохнула с облегчением, а Объячев перевел дух с чувством глубокого удовлетворения.

— Кто тебе так трепетно рассказал про их вздохи?

— Маргарита.

— Но ты же знаешь, насколько это условно, насколько это не так, насколько это чисто бабье понимание случившегося? — Худолей так посмотрел на Пафнутьева, будто всерьез изумился его легковерности.

— Конечно.

Пафнутьев прекрасно представлял себе, как все могло произойти. Прекрасный юноша Вьюев, прекрасная девушка Маргарита, между ними кое-что завязывалось, перед ними открывалось, как они были уверены, прекрасное будущее, и, казалось бы, нет ничего в мире, что могло бы им помешать. Но, оказывается, есть в мире нечто такое, что помешать могло, — Объячев. Уверенный в себе, веселый, с явно выраженным авантюрным характером и потому кажущийся ярким и победоносным. Вполне возможно, что он не был потрясен Маргаритой, но ему всегда была важна победа, любая — над обстоятельствами, над людьми, над чем угодно. Вьюев — его друг или, скажем, добрый приятель, во всяком случае, они были знакомы до того, как появилась Маргарита. И он ее увел. Ни она, ни более слабый Вьюев не могли этому противостоять. Сейчас Маргарита говорит, что они и не хотели противостоять, оба согласились с тем, что произошло. Но это толкование сегодняшнего дня.

Прошли годы, переменилась страна, Объячев и Вьюев стали партнерами, соратниками, единомышленниками. И произошло то, что уже случилось однажды двадцать лет назад, — Объячев, как сейчас говорят, кинул Вьюева на двести тысяч долларов.

И давняя обида вспыхнула в душе Вьюева с новой силой. Убедившись в том, что денег ему не получить, в отчаянии, в легкой степени безумия мог Вьюев выстрелить в Объячева?

Мог.

Но выстрелил ли он?

Как знать, как знать…

— Кстати, а где его чемодан с документами? — прервал Худолей затянувшиеся размышления Пафнутьева.

— В финансовом управлении на экспертизе. Пусть дадут заключение. Чего стоят все эти бумаги, как их надо поднимать, и какую такую роль они сыграли или могли бы сыграть в жизни гражданина Вьюева.

— Разумно, — кивнул Худолей и больше ничего добавить не успел — в дверях возникла улыбающаяся Света. Свежая, красивая и совершенно невозмутимая.

— Завтрак подан, — сказала она и уже собиралась было уйти, как увидела лежащий между Худолеем и Пафнутьевым труп. — Боже… — она закрыла ладошкой рот, чтобы не закричать. — Еще один?

Пафнутьеву оставалось только беспомощно развести руками — да, дескать, ничего тут уж не поделаешь.

* * *

Добился своего Пафнутьев, добился старый пройдоха и провокатор, — не меньше десятка раз упомянув Худолея в разговоре с Шаландой, он получил то, чего и желал, — Шаланда вскочил с кровати вне себя от ярости, с красными пятнами на щеках, трясущимися руками и всклоченными волосами. Прошлепав босыми ступнями к столику со служебным телефоном, он вышел на дежурного по управлению и тут же, не здороваясь и не тратя ни секунды на лишние слова, принялся отдавать команды по поимке особо опасного преступника по фамилии Вулых, по имени Васыль Мирославович. И уже через полчаса, пока Шаланда брился, угрюмо и молчаливо завтракал, а на все слова, на все вопросы домашних лишь тяжело кивал головой и жевал, жевал, так вот уже через полчаса около сотни ребят в форме и без формы были задействованы на одну задачу — Вулых. Искали человека в помятой, несвежей одежде, с вещами, человека невысокого роста, с украинским акцентом, с паспортом, прописанным где-то во Львовской области, в каком-то городке под названием Золочев; искали человека, который сторонится, прячется, отсиживается в ожидании поезда, автобуса, электрички, самолета, в конце концов. Гаишники на дорогах не столько проверяли документы у робеющих водителей, сколько заглядывали внутрь машины — кто там сидит, почему там сидит и куда направляется.

Даже речпорт охватил Шаланда своими длинными, бдительными щупальцами, и теперь ни один катер, пароход или ракета не уходили от причала, пока не пройдет по палубе, по салону, между сиденьями человек Шаланды — еще одно его маленькое щупальце.

Не только посты гаишников, но и все районные управления милиции получили ориентировки с подробным описанием — кто нужен, каков он из себя, какие у него могут быть документы и что может быть при нем. На всех остановках междугородних автобусов, на платформах, станциях электричек и поездов дальнего следования входили шаландинские ребята и искали, искали гражданина Вулыха ста семидесяти сантиметров роста, пасмурного, затюканного и настороженного.

Допускал, допускал Шаланда, что мог оказаться Вулых у земляков в городе, что мог направиться к ним и переночевать, задержаться на недельку. Но опыт подсказывал — Вулых должен бежать, бежать, бежать безостановочно, нигде не задерживаясь больше, чем требуется, чтобы дождаться ближайшего автобуса, электрички, трамвая.

Да, конечно, человек, не один раз отсидевший, судимый, со своеобразной жизненной школой, прекрасно понимает — надо ложиться на дно и затаиться. Не двигайся, не пытайся всплыть и посмотреть, что делается на поверхности, лишь иногда чуть шевельни плавниками, чтобы не снесло течением, чтобы удержаться в своей лунке, в ямке, в щели. Можешь на неделю затаиваться? Затаись на неделю. Можешь на месяц? Ложись на дно на месяц. Год? Пусть будет год.

Убил Вулых своего напарника или же бежал, спасая собственную жизнь, в любом случае он в ужасе, в панике, думает только об одном — подальше, подальше, подальше.

Один только раз позвонил Шаланда по пафнутьевскому телефону.

— В котором часу он слинял? — спросил, не здороваясь и вроде бы даже казнясь необходимостью снова обратиться к Пафнутьеву.

— Худолей говорит, что прошло часов пять-шесть.

Услышав ненавистную фамилию, Шаланда бросил трубку.

Сколько часов прошло с тех пор, как Вулых покинул объячевский дом, было для Шаланды важно хотя бы потому, что позволяло прикинуть, на сколько километров мог тот удалиться от города за это время. Аэропорт отпал быстро — за день вылетали всего несколько самолетов, и ни один из них не летел в Западную Украину. Хотя мог, конечно, Вулых рвануть в Киев, но в этот день самолета на Киев не было.

Электрички — вот откуда ждал Шаланда новостей, скорее всего электрички. Он прекрасно знал, что украинские строители облюбовали этот вид транспорта и электричками, пересаживаясь с одной на другую, пересекали всю страну, ездили в Москву и снова возвращались в свои края. В этом был суровый, практический смысл — целые банды возникли при поездах, при автобусных маршрутах, которые занимались только тем, что грабили подзаработавших строителей. Те быстро сообразили — безопаснее на электричках. Расстояния короткие, и кто ты есть — строитель, дачник, грибник, — определить невозможно. Хлопотно, правда, тягостно метаться с поезда на поезд, но зато деньги остаются при тебе.

В такой вот электричке Вулыха и задержали.

Ехал он уже поздним вечером, полагая, что все опасности позади, ехал смертельно усталый, в полупустом вагоне, освещенном тускло и слабо, всего несколькими плафонами. Вжавшись в угол и поглядывая на проносящиеся мимо платформы, дачи, деревеньки с редкими огоньками, пил Вулых «Балтику» — третий номер с ярко-синей этикеткой.

Подсели два милиционера в форме, расположились напротив и некоторое время молча рассматривали небритого пассажира.

— Хорошее пиво? — спросил один из них.

— Нормальное, — Вулых сразу насторожился — наслышан он был о бандах в милицейской форме, и просто о грабителях в поздних электричках, и вообще о беспределе на железных дорогах, хорошо был наслышан, и, едва прозвучал невинный вопрос о пиве, сердце дрогнуло, забилось чаще, и это сразу отразилось на лице.

— Издалека едешь? — милиционер кивнул на пустую бутылку, стоявшую у ног Вулыха.

— Не так чтобы очень… А что?

— Да ничего… Дежурим вот… Ходим, интересуемся… Время позднее, времена опасные, сидит человек один… В одиночку сейчас не ездят. В компании собираются. В стаи.

— Так уж получилось.

— Домой?

— Точно, домой.

— Куда?

— О, еще ехать и ехать.

— Алексей, — неожиданно сказал милиционер, и Вулыху ничего не оставалось, как пожать дружески протянутую руку.

— Васыль, — сказал он, и милиционеры сразу переглянулись. И как только они переглянулись, сердце Вулыха забилось уже в каком-то судорожном ритме. Не надо бы ему называть свое настоящее имя, не надо бы, но поздно — слово выскочило. Да и кто мог бы предвидеть все опасности, все ловушки, все волчьи ямы, которые подстерегают человека каждый день, каждый божий день.

— Васыль, — со значением протянул милиционер. — Так я тебя знаю. Ты из Золочева?

— Приходилось бывать, — осторожно ответил Вулых. А что еще он мог ответить, что мог придумать на эти вопросы, простые, как удары кувалды.

— Ну, ладно, — сказал второй милиционер, до сих пор молчавший, — плотный, румяный, рыжий, в тесном кителе, — видно, недавно располнел, не успел еще форму сменить. — Пиво ты выпил, не мешали мы тебе бутылку закончить… ведь не мешали?

— Вроде того…

— Документы есть?

— Какие документы? — спросил Вулых единственное, что мог спросить, а что еще придумаешь в таком вот положении? — Какие документы? — повторил он и бросил, бросил, не удержался, осторожный взгляд в сторону своей сумки, спортивной сумки на длинном ремне и с «молнией» — она стояла, прижатая к стенке вагона так, чтобы желающий не смог бы сразу схватить ее и убежать.

— Любые. Лучше все-таки документы, которые удостоверяли бы личность. Прости, старик, но служба… Положено. Паспорт, удостоверение, военный билет, водительские права… Что угодно. Есть?

— Есть.

— Давай показывай.

— А если нету?

— Плохо. Придется с нами пройти.

— Куда?

— Старик, — скучающе протянул первый милиционер, тощеватый, хиловатый, но разговорчивее и доброжелательнее рыжего своего напарника. — Ну, куда мы тебя можем повести… Не в баню же. В линейное отделение милиции.

— А может, договоримся? — неловко намекнул Вулых на возможность сговора, даже как бы пообещал что-то.

— Там и договоримся, — нельзя сказать, что рыжий не понял намека, понял, прекрасно все понял, но, окинув взглядом фигуру Вулыха, две пустые бутылки из-под пива, сумку — потертую, заношенную, в некоторых местах схваченную медной проволокой… Опять же электричка, небритая физиономия, заискивающий взгляд… Ну, попытается мужик сунуть полсотни, да и те мелочью. Ну, расколется, ну, раскошелится — каждому по полсотне даст… Нет, не стоит связываться. А если окажется, что тот самый… Награда будет куда круче. — Давай, старик, шарь по карманам, ищи свои ксивы.

— Ксивы? — не понял Вулых.

— Документы, значит, — сказал рыжий и еще раз убедился в правильности своего вывода — если мужик не знает слова «ксивы», значит, полный лох.

Некоторое время Вулых сидел неподвижно и прикидывал, прикидывал, как поступить. Оттолкнуть милиционеров, броситься по проходу к выходу… Нет, догонят, морду набьют, и все будет еще хуже. «Может, и в самом деле простая проверка документов? — мелькнула обнадеживающая мыслишка. Может, зря запаниковал… Отъехал-то порядочно, уже другая область…»

Не говоря ни слова, Вулых полез во внутренний карман нейлоновой куртки, для виду порылся там, перебирая в пальцах уже нащупанный паспорт, прикидывая — не может ли он еще что-нибудь сказать, предложить, чтобы все-таки обошлось, и поехал бы он дальше, никого не трогая, никем не интересуясь. И достал бы третью, последнюю бутылку пива из своей сумки, открыл бы ее о подоконник и первые глотки из горлышка сделал бы большие, свободные, чтобы ощутить остроту и свежесть только что открытого пива.

Но нет, в голову ничего не приходило, и он как-то подневольно вынул паспорт и протянул тощему милиционеру. Нутром почувствовал, что этот человек проще, доступнее, добрее.

— Ага, — сказал тот. — Понятно. Вулых Васыль Мирославович. — И со значением посмотрел на рыжего. И Вулых заметил: простые люди подобные вещи замечают сразу — как бы окаменели черты лица у рыжего, как бы обострились. Он словно сгруппировался и сейчас уже готов был в доли секунды опередить Вулыха, что бы тот ни затеял — вдруг выхватит пистолет, взмахнет ножом, бросится в окно или бежать по проходу… Все это уже предвидел рыжий и ко всему был готов.

— А ну-ка, — сказал он и, взяв у напарника паспорт, всмотрелся в фотографию молодого еще Вулыха, глупого и счастливого, — он тогда только закончил школу, бегал за своей нынешней женой, и не было у него еще двоих детей и никого из родителей еще не хоронил. — Все ясно, — сказал рыжий. — Придется тебе, старик, с нами пройти.

— Зачем? — обмер Вулых.

— Пара пустяков. Не переживай, в крайнем случае, переночуешь.

— Если все нормально, — подхватил тощий, — посадим тебя утром на львовский поезд, и в тот же день будешь дома.

И понял, понял бедный Вулых, что дома он будет не скоро, ох не скоро. Уже не в силах поступать разумно и здраво, вскочил он со своего места, рванулся к выходу, зная в то же время, что бесполезно это, что будет еще хуже, но это уже был рывок отчаяния, рывок животного — окруженного, офлажкованного, взятого на прицел…

Рыжий ждал чего-то подобного, и Вулых не успел даже выскочить в проход, не успел сделать ни шага к тамбуру, к двери, к свободе — плотный милиционер оказался на удивление ловким и шустрым. Едва Вулых проскочил мимо него, как он в ту же долю секунды сзади обхватил его за туловище, прижав руки к бокам так, что Вулых не мог даже пошевелиться. Тощий тут же изловчился и, не теряя времени, надел на него наручники.

— Ну, что же ты, старик, — осуждающе пробормотал тощий. — Так нельзя… Все же можно было по-хорошему.

Вулых молчал, глядя на пол, где одиноко лежали две крышки с бутылок, которые он успел выпить. «Третью без меня выпьют», — подумал он с такой болью, будто именно это сейчас было самым важным для него.

Электричка завизжала, раздался скрежет тормозов, она резко сбавила скорость, за окном замелькали фонари платформы, какие-то буквы, несколько поздних пассажиров, дождавшихся наконец электричку, обрадованных, что не отменили, что пришла все-таки.

Уже выходя в тамбур, Вулых оглянулся в последней надежде, но и она рухнула — сразу за ним шел плотный, а в двух шагах сзади тощий нес его сумку. И в этом было самое печальное, самое безнадежное.

В линейном отделении посмотреть на задержанного собралось человек пять-семь — собрались все, кто был в это время здесь, кто еще не успел уйти домой.

— Вулых Васыль Мирославович? — радостно приветствовал его начальник отделения, длинный сутулый майор. — Так вот ты какой, оказывается! А мы-то тут все думали, какой он Вулых… Три области на ноги подняли! Тыщи людей задействовали! Это ж надо! Да куда ж тебе, бедному, просочиться сквозь такую сеть! Твоя сумка? — спросил майор, указывая на залатанную медной проволокой синюю спортивную сумку.

Вулых молчал.

Все штатные милиционеры отделения сгрудились вокруг стола и молча ждали продолжения разговора.

— Сумка, спрашиваю, твоя? — настаивал майор.

— Да его сумка, его! — досадливо подтвердил рыжий.

— Помолчи! — голос майора чуть изменился, самую малость, но сразу стало ясно — его балагурство наносное, на самом деле он не такой и должность начальника занимает не случайно. Металл, звонкий такой металл, чуть-чуть, самую малость прозвучал в его голосе, и Вулых чутко это уловил. И сделал для себя вывод единственно правильный: «Будут бить».

— Моя сумка, — сказал он.

— Очень хорошо, — опять развеселился майор. И, подойдя к столу, одним точным движением раскрыл сумку и начал выкладывать на стол все ее содержимое — старую одежду, комнатные шлепанцы, носки, нижнее заношенное белье. И продолжал опорожнять сумку, пока не добрался до плотного пакета, завернутого в мятую газету. Развернув сверток, майор как-то весь оцепенел и, побледнев, медленно обвел глазами сотрудников — в его руках была пачка долларов, сантиметров десять толщиной.

Общий тяжкий вздох прозвучал в комнате.

Сунув руку в сумку, майор вынул еще один такой же пакет, потом еще один, еще… И всего их оказалось десять.

— Сколько же здесь? — спросил майор без вопроса, каким-то мертвым голосом, и поднял на Вулыха пустые глаза.

— Миллион, — сказал тот.

* * *

В суете последних дней у Пафнутьева совершенно не было времени встретиться с женой объячевского телохранителя Екатериной Вохмяниной. Но он не выпускал ее из виду, поглядывал искоса, с интересом и настороженностью, словно чувствовал, что в этом человеке таятся многие разгадки трагических событий в недостроенном доме местного магната. И Екатерина тоже понимала, что близится разговор со следователем, что ни ей, ни ему этой встречи не избежать.

— Что-то вы пренебрегаете мной, Павел Николаевич, — сказала она как-то, подавая на стол. — Со всеми уже побеседовали, выводы свои нехорошие сделали…

— Почему нехорошие?

— А! — она махнула полной рукой. — Выводы хорошими не бывают. Если уж дело дошло до выводов — все, сливай воду.

— Поговорим, — пообещал Пафнутьев, придвигая к себе тарелку с пельменями. — Никуда нам с вами от этого не деться.

— Всегда к вашим услугам, — произнесла она слова несколько странные — не то шутливые, не то излишне церемонные, не то просто лакейские.

Пафнутьев быстро взглянул на Вохмянину и успел, успел все-таки заглянуть ей в глаза до того, как она отвернулась. Не было в ее глазах ни шутки, ни лакейской угодливости.

— Зайду к вам после обеда.

— Жду, — произнесла Вохмянина, и Пафнутьев опять почувствовал, что и эти слова — как бы поперек, как бы с вызовом. Он замер над своей тарелкой, посидел некоторое время, не поднимая головы, ища причину такого поведения поварихи. По характеру она явно была сильнее многих здесь, и за ее уверенностью что-то стояло, что-то таилось. Это Пафнутьев не просто чувствовал, это он уже знал.

— Приду, — кивнул Пафнутьев.

— На втором этаже по коридору последняя дверь направо.

— Помню.

Когда после обеда Пафнутьев поднялся на второй этаж и, пройдя по коридору, постучался в последнюю правую дверь, он даже предположить не мог, что увидит, войдя в комнату.

— Открыто, входите, — раздался голос Вохмяниной.

Пафнутьев медленно открыл дверь, заглянул и лишь потом решился переступить порог. Перед ним в кресле, в полураспахнутом халате, сидела Вохмянина. Ничего общего с той женщиной, которую он видел всего полчаса назад, у нее не было. Ни передника, ни дурацкого чепчика, ни шлепанцев, в которых она обычно передвигалась по дому.

Пафнутьев оторопел.

Все те схемы, версии и предположения, которые он выстраивал до сих пор, попросту рухнули от одного вида еще одной красавицы. Длинные темные волосы на затылке схвачены широкой лентой, халат продуманно распахнут, и молодое, полное срамных сил бедро смотрело на Пафнутьева откровенно и вызывающе. На узкой ухоженной ступне покачивался мохнатый шлепанец с заячьей мордой и длинными ушами. В руке у Вохмяниной была большая пузатая рюмка, в которой плескалось все то же золотистое виски. В этом доме, похоже, все пили только виски.

Пафнутьев так и сказал:

— В этом доме, похоже, пьют только виски?

— А почему бы и нет? Напиток хороший, завезен в достаточном количестве, хозяйка не возражает.

— Она и сама, как я понял, не прочь пригубить?

— Пригубить? — Вохмянина рассмеялась, впервые показав Пафнутьеву прекрасные зубы. — А почему вы не скажете, что потрясены, увидев меня в таком виде?

— Я потрясен, увидев вас в таком виде.

— Вы просто повторили мои слова.

— Да, но я их повторил потому, что они в полной мере передают мое впечатление. Вы и сами видели, как я обалдел, едва переступив порог.

— Точно обалдели? — Вохмяниной, видимо, нравилось обсуждать собственные достоинства. Она была женщиной крупной, сильной, чуть полноватой, но, похоже, не стремилась сбросить ни единого из всех прекрасных своих килограммов.

— А кто не обалдеет, — безутешно проговорил Пафнутьев, усаживаясь на стул напротив Вохмяниной.

— Да, действительно, я таких не встречала.

— И не встретите! — Пафнутьев чувствовал, что выдыхается, что произносить новые слова о прелестях Вохмяниной ему становится все труднее, но внешне он был беззаботен, широко улыбался и откровенно любовался Вохмяниной.

— Итак, вопросы, — она чутко уловила перелом в его настроении и первой перешла к делу. Пафнутьев мысленно поблагодарил ее за великодушие и попытался сосредоточиться — молодое бедро Вохмяниной, уходящее куда-то в глубь складок халата и там, в полумраке, теряющее четкие очертания, все-таки сбивало Пафнутьева с толку, все-таки мешало ему сделаться сухим и четким. — Мне кажется, я должна сесть скромнее? — усмехнулась женщина.

— Не обязательно, — смутился Пафнутьев, но тут же вышел из затруднения. — Можете оставаться в такой же позе, уже привык, жалко расставаться.

— С чем?

— Со столь прекрасным видом.

— А вы шалун! — рассмеялась Вохмянина.

— Только на словах, только на словах, поскольку профессия научила меня вязать слова в любом количестве, качестве, в любом содержании и даже без всякого содержания.

— Жаль.

— Спасибо, конечно, за столь приятное словечко, но… Не жалейте, не надо.

— А я и не жалею!

— А я знаю! — теперь уже рассмеялся Пафнутьев и закручинился, затосковал, поскольку понял — с этим человеком легкого разговора не будет. Вохмянина владеет собой, она подготовилась и, слегка захмелев, похоже, впала в этакий неуязвимый кураж, все его слова будут ее если не смешить, то просто потешать. «Не пробить ее сегодня, ох не пробить», — причитал про себя Пафнутьев, а сам тем временем уже строил, строил коварные свои вопросы, уточнения, облекая профессиональное любопытство в форму светской беседы — легкой и непринужденной. Умел он это, умел, но чрезвычайно редко приходилось ему проявлять свое высокое мастерство. — Знаете, Катя, у меня такое впечатление, что вы — едва ли не единственный здравый, разумный человек в этом доме.

— Спасибо, — Вохмянина склонила голову, признавая правоту Пафнутьева.

— Скажите, пожалуйста, что здесь происходит?

— Что происходит… Ничего особенного.

— Как?! А три трупа?!

— Видите ли, Павел Николаевич… Я сказала «ничего особенного» по сравнению с тем, что здесь происходило постоянно.

— Вы хотите сказать, что трупы в этом доме — далеко не редкость?

— Нет, — она вздохнула, посмотрела в окно, за которым свисали громадные сосульки — снег на крыше подтаивал, погода была прохладная, и сосульки постепенно наслаивались, превращаясь в мощные ледяные столбы. — Видите ли… Наша жизнь здесь, в этом доме, не столь проста, как может показаться. Если хотите, я могу рассказать, почему так получилось. Все, кто здесь живет, даже строители… Находятся в каком-то нервном обострении, какое-то всеобщее взаимное неприятие. Если вы спросите, кто в добрых отношениях друг с другом, допустим, всего два человека… Я не смогу вам ответить. Разве что бомж… Он со всеми был в хороших отношениях… Как мне казалось. И вдруг убийство.

— Думаете, все-таки убийство?

— Павел Николаевич… Мне показалось, что вы не считаете меня круглой дурой.

— Ни в коем случае! — несколько неловко, но с жаром заверил женщину Пафнутьев.

— Спасибо. Мой муж, Вохмянин, взялся доказать всем, и в первую очередь самому себе, что это убийство могла совершить Света. Вы же в это не верите?

— Точнее будет сказать: мне не верится.

— В это никому не верится.

— Мог ли бомж сам повеситься? Мог. А почему бы и нет? Долгое употребление виски на ослабленный недоеданием организм действует совершенно непредсказуемым образом. Какова ваша здесь роль, Катя?

— Хотите откровенно?

— Хочу.

— Вам ведь все равно доложат, но искаженно, завистливо, недоброжелательно… Лучше уж я сама. Официально я жена Вохмянина, телохранителя Объячева. Но мы с ним не живем.

— Давно?

— С тех пор как поселились в этом доме. Потому что с первых же дней мы сошлись с Объячевым. Я была его любовницей, если вас не коробит это слово.

— Не коробит.

— Это хорошо… Сразу возникло много сложностей. Маргарита металась по всем этажам — от подвала до чердака… Это сейчас, после смерти Объячева, она такая тихая, хмельная, снисходительная… На самом деле это фурия. Злобная, ревнивая, хитрая!

— Вы ее не любите?

— Так нельзя сказать. Я ее понимаю. Я произнесла о ней некоторые слова, но это не ругательства. Это диагноз. Дальше — мой муж. Тут все тише, сдержаннее, но опаснее. Объячев вынужден был поселить здесь эту девицу, Свету, чтобы успокоить мужа. Вот, дескать, моя любовница, а уж никак не твоя жена. Мой муж глуп, самоуверен, свиреп, ревнив. Но даже он все понял.

— Он ненавидел Объячева?

— Очень мягко сказано. Он цепенел и начинал бешено ворочать желваками при одном только имени Объячева!

— Но оставался телохранителем?

— А что делать — деньги.

— Объячев знал, как к нему относится Вохмянин?

— Отлично знал.

— Но держал его при себе?

— По многим причинам. Во-первых, он этим держал при себе и меня.

— Вы не возражали?

— Я знала, на что иду, и шла охотно. Если можно так выразиться — сломя голову.

— Любовь?

— Знаете, Павел Николаевич, — Вохмянина отхлебнула из пузатой рюмки хороший глоток виски. — Если это была и не любовь, то что-то очень на нее похожее. Простите за откровенность. Объячева многие не любили, но он был сильный человек во всех смыслах слова.

— Кто его убил? — спросил Пафнутьев прямо и непосредственно.

— Ишь, вы какой лукавый… Так нельзя, Павел Николаевич… Баба расслабилась, выпила, призналась кое в чем, а вы тут же и вопрос на засыпку. Не надо с нами так, Павел Николаевич. Хотите выпить?

— Хочу.

— Ой, какой вы молодец! Обычно, когда спрашиваешь у мужика, не хочет ли он выпить, столько слышишь глупостей, кошмар какой-то! А тут вдруг простое человеческое слово — Хочу! — несмотря на свой рост и вес, Вохмянина поднялась легко, прошла к шкафчику, взяла еще одну пузатенькую рюмку, как заметил Пафнутьев, граммов этак на сто пятьдесят, и тут же налила.

Пафнутьев сделал хороший глоток, в таком обществе невозможно перебирать мокрыми губами и делать вид, что пьешь, — при Вохмяниной такие фокусы не пройдут, это он уже знал.

— Хорошо, смягчим вопрос… А кто мог убить?

— Кто угодно. Без исключений. Маргарита могла ошалеть от ревности и потерять самообладание? Могла. Вохмянин мог? Запросто. Света, даже божья тварь Света, когда обнаружила, что она здесь всего лишь ширма… Маловероятно, но как версия годится, да?

— Вполне.

— А этот наш гость задрипанный… Вьюев! Это же первая любовь Маргариты… Вы об этом знаете?

— Вьюев — первая любовь Маргариты?! — ужаснулся Пафнутьев.

— Да, Объячев в свое время увел ее от него. Он сам мне об этом рассказывал. Бывают среди ночи моменты между мужчиной и женщиной, когда теряют смысл все секреты, тайны. Двадцать лет назад увел у Вьюева Маргариту, а сейчас кинул его тысяч на двести.

— Долларов?

— Конечно, не о рублях же речь. Мог Вьюев озвереть? Я лично сомневаюсь, но как версия годится, да?

— Годится, — согласился Пафнутьев и допил свое виски.

— Добавить? — спросила Вохмянина, потянувшись к бутылке.

— Чуть попозже, — сказал Пафнутьев. — Чуть попозже. А что вы думаете о смерти строителя?

— Ума не приложу, — искренне сказала Вохмянина. — Это вне моих догадок, сведений… Чушь какая-то.

— Эксперт, Худолей его фамилия, вы его видели… Он утверждает, что будут еще трупы.

— Ему виднее.

— А вы допускаете такую возможность?

— Конечно. Ведь люди смертны.

— И кого бы вы определили в кандидаты?

— Кого? — Вохмянина задумалась, и этой ее задумчивости Пафнутьев удивился больше всего — она всерьез приняла его шутливый вопрос, всерьез задумалась. Она не должна была позволить втянуть себя в эти игры, она умнее, предусмотрительнее, осторожнее, в конце концов. — Маргариту, — сказала Вохмянина.

— Почему?

— У меня такое ощущение, что ее мало что держит в этой жизни, она как бы соскальзывает в небытие и не может удержаться. Хотя кое-что у нее есть… Хотите, скажу?

— Сгораю от нетерпения.

— У нее роман с моим мужем, — Вохмянина откинулась в кресле, отбросила полу халата, обнажив потрясающее свое бедро гораздо больше прежнего, и в упор посмотрела на Пафнутьева.

— Вы хотите сказать… Вы хотите сказать…

— Да, Павел Николаевич, да!

— Как же это понимать?

— Очень просто, — Вохмянина пригубила немного виски. — Любовь? Нет. Он — телохранитель, лакей, слуга, а она — человек, который остро, болезненно остро чувствует свое превосходство в социальном положении. Она — жена магната. А он — телохранитель, обязанный подставлять тело под пули, которые летят в ее мужа. Что касается Вохмянина… Я его неплохо знаю, мы прожили вместе лет пять, семь… Ему нужна красавица, пышнотелая, объемная, вроде меня… А если он связался с Маргаритой… Здесь может быть только одна причина.

— Боже! Какая?!

— Самая простая — месть. Она мстит Объячеву, и он мстит Объячеву. Если уж говорить откровенно… Здесь все мстят Объячеву.

— И вы тоже?

— Конечно!

— За что?

— Роль любовницы для меня унизительна. Я стою большего. И он обещал мне большее. И не сдержал своего слова. Напрасно он не выполнил своего обещания, ох напрасно.

— Он как-то объяснил свое поведение?

— Объяснил. Ему показалось, что это убедительно… Он обещал, что разведется со своей Маргаритой, оставит ей квартиру в городе, а мы с ним будем жить здесь, в этом доме. Но потом сказал, что это невозможно. Дескать, Маргарита заявила, что этот дом на юридическом языке — их совместно нажитое имущество. И потому она имеет законное право на половину дома. И если он разведется с ней, она свою половину сдаст чеченцам. И пусть, дескать, он с ними воюет. Так он сказал. А как-то без него, он был в какой-то зарубежной поездке, мы с Маргаритой хорошо так набрались и побеседовали по душам. И я выяснила — не было у них такого разговора, не собирается она отсуживать половину дома. А сдавать дом чеченцам ей и в голову не приходило. И я поняла — он меня кинет.

— И вы со своим мужем отсюда уходите? — уточнил Пафнутьев.

— Нет. Мы с моим мужем уже никуда не уйдем. Мы не живем с ним сейчас и не будем вместе жить никогда. Между нами уже стоят чужие люди. Если выразиться красивее — мы оба предали друг друга. Я ему такая не нужна, и он мне такой тоже не нужен. Надо ведь иногда хоть за что-то уважать себя, верно?

— Неплохо бы, — кивнул Пафнутьев. — И в этом виноват Объячев, правильно?

— Можно, конечно, так сказать, — Вохмянина слегка захмелела, слова у нее получались растянутыми, в глазах появилась поволока, но в то же время она сделалась строже — запахнула халат и на ногах, и на груди, в кресле села прямее, как-то официальнее. Она, видимо, знала за собой слабинку, знала, что может захмелеть, и тут же взяла себя в руки.

— А можно сказать иначе?

— Да, иначе будет точнее. Объячев стал причиной. Я бы вот так сразу не выносила приговор — виноват, не виноват… Это неправильно. Я ведь тоже откликнулась, отозвалась на его призывы. И себя не виню. Я поступила правильно. Мне не о чем сожалеть, — повторила она, словно уговаривая саму себя. — С Объячевым жизнь открылась передо мной другой стороной. Я говорю не о деньгах, я говорю об отношениях между мужчиной и женщиной. Теперь я другой человек. Я стала сильнее.

— Это заметно.

— Жаль, что мне не удалось уберечь Объячева… Но он был обречен.

— У него плохо шли дела?

— Он просто вынужден был поступать так, как никогда не поступал.

— Как же он начал вести себя?

— Он стал кидать людей. А им это не понравилось. И вот результат.

— Но он убит в собственном доме, в своей постели, кем-то из тех, с которыми мы сегодня обедали…

— Не знаю, может быть.

— До сих пор вы были более откровенны, — заметил Пафнутьев.

— Ничуть. Ни до сих пор, ни сейчас я вам ничего не сказала об убийстве, о том, кто это мог сделать, кто этого сделать не мог ни при каких обстоятельствах. И не намерена говорить об этом впредь. Извините, конечно. Я живу здесь, под этой крышей… И ни в кого камень не брошу.

— Вас не смущает, что с вами за одним столом сидит убийца, а может быть, и не один?

— Нисколько. Все мы убийцы, Павел Николаевич, все время от времени принимаем решения, которые убивают других людей. Кого насмерть, кого наполовину, кого калекой оставляем за спиной. Нравственным калекой, умственным, физическим. И потом, Павел Николаевич… Надеюсь, вы меня поймете… Какая разница — за столом ли убийца, в сарае обитает или где-то в городе, в роскошном офисе… Когда Объячев начал кидать людей, он сделался уязвимым. И я сразу почувствовала — заскользил вниз, в преисподнюю.

— Как сейчас Маргарита?

— Примерно. Она может еще зацепиться за какую-нибудь ветку, упереться в какой-нибудь камешек, вдруг кто-то руку протянет и вытащит из пропасти небытия или хотя бы приостановит скольжение… Муж убит, денег нет, вокруг враги, кредиторы ненасытные… Что ее держит здесь?

— Инстинкт самосохранения, — Пафнутьев озадаченно посмотрел на Вохмянину — обронила она неосторожное словечко, все-таки обронила. Немножко оплошала.

— Разве что, — она повела округлыми плечами, бросила взгляд на бутылку, в которой еще оставалось виски, но удержалась, не налила.

— Почему вы думаете, что у нее нет денег? — спросил Пафнутьев. — Разве Объячев разорен?

— Пока у него дом, он не разорен. В законченном виде это сооружение стоит не меньше миллиона долларов. А миллион — это те деньги, с которыми всегда можно начать новое дело.

— В случае если ваше жутковатое предсказание состоится и с Маргаритой действительно что-то произойдет… Кому достанется дом со всеми прилегающими постройками?

— У Объячева где-то есть сын от первого брака… Вроде мальчик вырос шустрым, в папу… Как-то он был здесь… Походил по этажам, поусмехался в усы и уехал.

— Сегодня за столом во время обеда, прекрасного, должен сказать, обеда…

— Спасибо, — кивнула Вохмянина. — Но это были пельмени, казенные пельмени, между прочим.

— Так вот за столом собралось человек пять-шесть, не помню…

— Что-то около этого.

— Вас не смущает, что половина из них может оказаться убийцами? Другими словами, половина из них наверняка убийцы, правда, пока не разоблаченные.

— Я уже ответила на этот вопрос. Накрывая на стол, я считала, что все они убийцы. Скажите, Павел Николаевич… Вот в вашей деятельности, непростой, суровой и так далее… Было какое-нибудь решение, ваше решение, которое привело к смерти человека?

— Знаете, как-то не задумывался…

— А если задуматься?

— Допускаю такую возможность… Когда я выхожу на след преступления, среди участников начинаются разборки.

— Это уже подробности, — усмехнулась Вохмянина.

И в этот момент в кармане Пафнутьева тонко запищал сотовый телефон. Он некоторое время колебался, стоит ли откликаться и рвать нить разговора или все-таки ответить…

— Кто-то вас ищет, — подсказала Вохмянина, и Пафнутьев вынул телефон из кармана.

— Слушаю, — сказал он.

— Шаланда в эфире! — услышал он радостный голос.

— Судя по тону — у тебя победа?

— Да! — орал в трубку Шаланда. — Победа, Паша, полная и бесповоротная.

— Поздравляю!

— Вулых задержан. В трехстах километрах от города. И при нем миллион долларов.

— Не понял? — осел Пафнутьев на своем стуле.

— Повторяю для тугоухих — при Вулыхе, в его спортивной сумке обнаружен наличными, в пачках, стодолларовыми купюрами… Миллион. Как это тебе, Паша, нравится?

— Поделишься? — усмехнулся Пафнутьев.

— Не получится, Паша! Там десяток свидетелей! И все поставили свои подписи. Во, дурье, а? Ну, ладно, Вулых уже у меня. Захочешь поговорить — приезжай.

— Приеду, — сказал Пафнутьев и едва отключился от связи, как телефон запищал снова. На этот раз его разыскивал анатом. Пафнутьев сразу представил толстые очки с зеленоватыми стеклами, красные шелушащиеся руки, скорбный взгляд человека, который всегда сообщает людям что-то чрезвычайно печальное.

— Павел Николаевич? Очень рад. Простите, отвлеку вас на одну минуту.

— Хоть на час! — заорал Пафнутьев, чтобы хоть как-то перебить впечатление от этого мертвенного голоса.

— Я по поводу трупа Объячева…

— С ним опять что-то случилось?

— Да, как это ни прискорбно. Дело в том, Павел Николаевич, что он был обречен и без насильственных действий по отношению к нему в бытность живым человеком.

— Как-как? — Пафнутьев не понял причудливых слов эксперта и вынужден был переспросить.

— В бытность живым человеком, — повторил эксперт. — Так вот… Он облучен.

— Это как?

— Получил сильную дозу радиации, несовместимую с дальнейшей жизнью.

— Как же это все понимать?

— Сие есть тайна великая, — ответил эксперт печально. — И непостижимая. С вашего позволения.

— У вас есть официальное заключение?

— Да. И я готов представить его в любой удобный для вас момент. Хоть сегодня, хоть завтра, хоть послезавтра. И в любой из последующих дней. У меня такое впечатление, что наш клиент чувствовал себя плохо последнее время.

— Значит, ему просто помогли?

— Сие есть…

— Да, знаю — тайна великая и непостижимая.

— Полностью с вами согласен.

Пафнутьев продолжал разговор уже без надежды узнать что-то новое, но задавал вопросы, выслушивал ответы, чтобы привыкнуть к новости, которая опять, уже в который раз, переворачивала все его версии и догадки. И чувствовал Пафнутьев, понимал, да что там, наверняка знал: будут, будут еще загадки, будут тайны великие и непостижимые.

— Большое спасибо, — произнес, наконец, Пафнутьев в трубку. — Вы меня просветили и наставили на путь истинный. Чрезвычайно вам благодарен. Я скоро приеду. До встречи.

* * *

Худолей выслушал Пафнутьева с видом, совершенно невозмутимым и даже загадочным. Собственно, загадочность и была в его невозмутимости. Пафнутьев, рассказывал о задержании Вулыха с миллионом долларов, о звонках Шаланды, восторженных и горделивых, о том, что Объячев, оказывается, был просто обречен и травить его, протыкать спицами и расстреливать не было никакой надобности — просто вдруг одновременно многие почувствовали, что терпение их на исходе. Худолей кивал, но в кивках его была какая-то снисходительность. Дескать, если, Паша, тебе больше не о чем рассказать, то я готов выслушать и эти твои побасенки — давай, валяй, рассказывай.

— Сколько, говоришь, при нем было денег? — скучающе спросил Худолей, высматривая что-то за окном.

— Миллион.

— Естественно, долларов?

— Долларов, — кивнул Пафнутьев, пытаясь понять — что происходит с его экспертом?

— Надо же, — беззаботно удивился Худолей. — Большие деньги. Неужели можно столько заработать на строительстве домов? Мне кажется, что столько заработать на строительстве домов трудно. Как ты, Паша, думаешь?

— Согласен с тобой, — Пафнутьев все больше настораживался, глядя на Худолея, на его легковесную манеру разговора — так бывало, когда эксперт находил нечто настолько неожиданное, переворачивающее ход следствия, что все остальные находки попросту меркли и теряли смысл.

— Я вот думаю, что милиционеры, которые задержали Вулыха, поступили не совсем разумно. А если говорить откровенно и называть вещи своими именами, то они поступили так глупо, так глупо, что никогда в жизни поступить глупее им уже не удастся.

— Это в каком же смысле?

— Они должны были оставить Вулыху сто тысяч, а остальные поделить между собой. И жили бы в лучших домах, их дети учились бы в английских институтах, жены ходили бы в греческих шубах, а сами они попивали бы пивко на Канарских, Багамских, Фолклендских и прочих островах. А вместо всего этого получат запись фиолетовыми чернилами, скрепленную опять же фиолетовой печатью.

— Какую запись? — не понял Пафнутьев.

— В трудовой книжке. Спасибо, дескать, вы славные ребята, и мы очень вами гордимся.

— Я спросил у Шаланды о том же… Там действительно вышла накладка… Когда ребята задержали Вулыха и доставили в отделение, они не знали, что у него в сумке. Сумку вскрыли уже в кабинете начальника. Вокруг стола собралось все отделение, включая дежурного, водителя и секретаршу. Человек семь, не меньше.

— Если бы они этот миллион поделили на семь человек, все те прелести красивой жизни, о которых я только что говорил, стали бы доступны всем семерым.

— Невозможно, — вздохнул Пафнутьев. — Это уже было невозможно.

— Почему?! — наконец, в голосе Худолея прорвались какие-то живые нотки.

— Обязательно произошла бы утечка информации. Втроем — Вулых и два милиционера… Все было возможно. Но когда их стало семеро… Исключено. Обязательно произошла бы утечка. Кто-то что-то ляпнул бы по пьянке, шуба у одной жены неизбежно бы оказалась лучше, чем шуба у другой жены, Багамские острова в чем-то превосходили бы Канарские… Печально, но это так.

— Возможно, ты прав, Паша, — с обидным безразличием проговорил Худолей. Пафнутьев остро почувствовал, что безразличие это касается не только миллиона долларов, но затрагивает вообще все, что говорил Пафнутьев.

— Ну, давай уж, не тяни… Что там у тебя?

— А что, Паша, ты хочешь от меня услышать? — невинно спросил Худолей.

— Я хочу знать имя, фамилию и отчество убийцы.

— Ты слишком много хочешь, Паша. Так нельзя. Это алчность.

— И ты совсем-совсем ничего не можешь мне сказать? — удивился Пафнутьев.

— Ну, почему же, — спохватился Худолей. — И сказать могу, показать, и суждения высказать, неглупые, между прочим, суждения о нашем с тобой расследовании. Пошли, Паша, — Худолей поднялся, с некоторой церемонностью одернул пиджак и, вскинув голову, направился к лестнице в подвал. У первой ступеньки он оглянулся, подождал поотставшего Пафнутьева. — Прошу ничему не удивляться, все воспринимать спокойно и с достоинством.

— И с меня ничего не причитается? — удивился Пафнутьев.

— Это особый разговор. Подобная тема не терпит спешки, суеты, скороговорки.

— Ну, ладно, — согласился Пафнутьев.

Спустившись в самый низ, Худолей распахнул дверь в темную комнату. Нащупав уверенной рукой выключатель, он щелкнул кнопкой, и комната озарилась электрическим светом. Она оказалась поменьше той, в которой жили строители, метров двадцать. Здесь были свалены лопаты, вилы, грабли, отдельным снопом в углу стояли разномастные лыжи, палки, горкой были свалены лыжные ботинки, какие-то неуклюжие, пересохшие, — чтобы привести их в порядок, надо, наверное, не меньше недели смазывать смягчающими ваксами. Но Худолей пренебрег всеми этими завалами и решительно направился в дальний угол, где стояли несколько велосипедов. Подойдя к ним, он присел на корточки и глянул на Пафнутьева. — Прошу обратить внимание, — произнес он отстраненно: дескать, чем только не приходится заниматься.

Пафнутьев тоже присел и послушно уставился в то место, куда смотрел Худолей. И ему сразу все стало ясно — в велосипедном колесе не хватало спицы. Причем если все колесо было запыленным, присыпанным строительной, цементной, известковой пылью, то в том месте, где недоставало спицы, место на ободе было вытертым, гнездо для спицы тоже выглядело свежим — с четким отверстием, чистой резьбой на крепежном винте.

— Вопросы есть? — спросил Худолей, как бы скучая.

— Нет, все ясно. Собственно, ничего нового нам эта дырочка от спицы не дает, но сама по себе находка забавная. Она говорит о том, что мы идем в правильном направлении.

— И это все, что ты можешь сказать? — Худолей оскорбленно поднялся, отряхнул колени.

— А ты? Можешь добавить?

— Спицу вывинтил мужчина. Ни белые ручки Светы, ни трясущиеся — Маргариты, ни пухленькие — Кати на это неспособны.

— Для подобных работ, я имею в виду снятие спиц, натяжение спиц, есть специальный ключ.

— Здесь нет никаких ключей. Просто никаких. Видимо, они где-то сложены в одном месте, в каком-нибудь ящике, в коробке, банке. И потом, на крепежной гайке следы плоскогубцев. Не ключа, Паша, ключ не оставляет следов, а именно продольные заусеницы от плоскогубцев. Это еще одно подтверждение, что работал мужик, а не баба. Ты видел маникюрчики у Светы и Кати?

— Видел.

— С ними такую работу выполнить невозможно. А у Маргариты вообще руки-крюки. Она еле пробку с бутылки свинчивает. Стрелять могли и мужик, и баба. Но спица… Это, Паша, мужик.

— Ну, что ж, — Пафнутьев поднялся. — Осталось найти спицу. И тогда многое станет ясным.

— А что тебе добавит спица?

— По характеру заточки можно кое-что представить… Превратить спицу в орудие убийства можно разными способами… Можно заточить ее пилочкой для ногтей, напильником, о камень. Можно все это проделать грамотно, красиво, а можно коряво и бестолково.

— Боюсь, Паша, что саму спицу мы никогда не найдем. Ее достаточно выбросить из окна — и она исчезнет навсегда. В этом глиняном месиве утонет не то что спица, человека можно спрятать. И не одного.

— А бомж в этой грязи нашел пистолет.

— Он видел, как его выбросили из форточки. И подошел к месту падения — там была дыра во льду.

— Думаешь, он узнал человека, который выбросил пистолет?

— А чего там узнавать? Они все отличаются друг от друга. Плотная, почти массивная Катя, костлявая тень Маргариты, юная и стройная Света. — Худолей опасливо покосился на Пафнутьева — не слишком ли он задел его чувства, но Пафнутьев подковырку стерпел и никак не откликнулся. — Мужики тоже достаточно различны… Объячев — большой, высокий, громоздкий, Вьюев он и есть Вьюев, Вохмянин… Сам понимаешь, Паша, бомж мог запросто узнать, кто выбросил пистолет из форточки.

— Ладно, — вздохнул Пафнутьев. — Поеду с Вулыхом беседовать. Он в шаландинских казематах… Вроде начал показания давать. Вдруг завеса приоткроется.

— А здесь ты со всеми поговорил? — задал Худолей какой-то странный вопрос. Спросил, а сам искоса так, осторожненько поглядывал на Пафнутьева — как тот отнесется к его словам.

Пафнутьев, уже направившийся было к двери, остановился, некоторое время молчал, не оглядываясь, потом медленно-медленно, будто что-то преодолел в себе, обернулся и исподлобья, выжидающе посмотрел на Худолея. А тот все еще стоял посреди комнаты, улыбался и на начальство смотрел почти жалостливо.

— Ну? — сказал Пафнутьев. — Слушаю тебя внимательно.

— А я что? Я ничего. Только спросил — со всеми ли обитателями дома поговорил, встретился ли со всеми, каждый ли объяснил тебе свое понимание тех трагических событий, которые потрясли не только объячевское семейство, но, можно сказать, потрясли весь город, поскольку три трупа за одни сутки в одном месте… Такое, Паша, бывает не часто, ох не часто. И если мы оглянемся назад, на прожитые годы, то вынуждены, просто вынуждены будем признать, что наша с тобой работа…

— Заткнись, — сказал Пафнутьев. — Нет сил слушать.

— А я все жду — когда же ты в меня запустишь чем-нибудь, — Худолей усмехнулся. — Но, Паша, ты ведь меня знаешь. Не будь оправдательных обстоятельств, разве посмел бы я, никчемный и жалкий, отнимать у тебя столько драгоценного времени, разве решился бы… — последние слова Худолей произнес уже с нескрываемой горечью.

— Какие у тебя обстоятельства, скажи уже наконец! — простонал Пафнутьев.

— Скажу, — легко согласился Худолей. — Отчего не сказать. И покажу. Порадую хорошего человека, — он повернулся и частой, торопящейся походкой направился в угол, где стояли несколько дверей, прислоненных к стене. — Помоги мне, Паша, эти двери в сторону отставить. И тебе воздастся.

Когда Пафнутьев вместе с Худолеем освободили угол, перед ними в стене оказалась железная дверь. Снаружи были приварены две толстые петли, в которые предполагалось вдевать висячий замок. Но замка не было, а дверь оказалась закрытой. Подергав за петли, Пафнутьев убедился, что открыть ее невозможно.

— Закрыто изнутри, — пояснил Худолей в ответ на немой вопрос Пафнутьева. — Там кто-то есть.

— Живой? — спросил Пафнутьев.

— Думаю, да. Не могу только сказать, насколько живой, Паша… Вот железные петли для замка… На них совершенно нет пыли. А пыль должна быть. Смотри, — Худолей провел рукой по верху двери и показал Пафнутьеву густой слой пыли, оставшийся на пальцах. — Туда кто-то ходит. Тс-с! — Худолей приложил палец к губам, призывая Пафнутьева к тишине. Он приложил ухо к щели, Пафнутьев сделал то же самое, и они услышали, явственно услышали осторожные шаги. Кто-то опасливо приблизился к двери и замер с противоположной стороны. Через некоторое время шаги так же осторожно удалились. — Смотри, Паша, что я сделаю, — Худолей несколько раз постучал кулаком в железную дверь — двойной удар, два одиночных, снова двойной.

— Иду, — послышался голос из-за двери.

Проскрежетал металлический запор, и дверь приоткрылась. Худолей тут же сунул ногу, чтобы человек с той стороны не мог снова захлопнуть дверь. Перед ними стоял высокий человек с седоватой щетиной, именно щетиной, бородой его растительность нельзя было назвать. Человек стоял на небольшой площадке, а дальше лестница шла вниз — подвал оказался двухэтажным. Человек не убегал, а молча, настороженно смотрел, переводя взгляд с Пафнутьева на Худолея.

— Здравствуйте! — громко произнес Пафнутьев. — Как поживаете?

— Нормально, — ответил человек глухим, простуженным голосом. — Вы кто?

— Я — Пафнутьев, а это — Худолей.

— Пополнение прибыло?

— Можно и так сказать, — Пафнутьев не понял вопроса, но решил не уточнять.

— Проходите, коли так, — человек отошел в сторону и показал на уходящие вниз бетонные ступеньки.

Пафнутьев никак не мог осознать происходящее — мужчина, который стоял перед ним, не казался забитым, измученным, изголодавшимся, в глазах у него были дерзость, вызов, даже чуть заметные не то превосходство, не то обида.

— Вы кто? — спросил Пафнутьев, пытаясь сломать эту затянувшуюся неопределенность.

— А вы кто?

— Начальник следственного отдела прокуратуры.

— Надо же, — усмехнулся незнакомец. — Наконец-то!

— Давно ждали?

— Ждали, — и опять в тоне заросшего человека промелькнула нотка незаслуженной обиды, как если бы Пафнутьев обещал его навестить месяц назад, но собрался только сейчас.

— А вы не ждали нас, а мы приперлися, — нараспев произнес Худолей. — Значит, так, мужик… Хватит темнить. Давай говори все, как есть — кто ты, что здесь делаешь, как оказался в этой яме?

— Посадили.

— Кто?

— Нашлись такие, — человек явно опасался говорить откровенно. Он все так же стоял в проеме двери, все так же за его спиной уходила в темноту лестница.

Пафнутьев молча вынул из кармана удостоверение и протянул незнакомцу. Тот взял, всмотрелся, вчитался.

— Идемте, — незнакомец сделал приглашающий жест рукой. — Сами посмотрите…

— Ну что ж, — согласился Пафнутьев. — Лучше один раз увидеть, да? А ты куда? — спросил он у Худолея, который тоже вознамерился было спуститься в глубину подвала. — Оставайся здесь, наверху. Будешь бить во все колокола, если я не вернусь через полчаса.

— Паша, какой ты все-таки умный!

— Потому и жив, — осторожно нащупывая ногой каждую ступеньку, Пафнутьев двинулся вслед за своим провожатым.

Опускаясь все ниже, Пафнутьев обратил внимание, что воздух здесь свежий и с глубиной не становится спертым, душным. Ступеньки были отлиты из бетона и оказались какими-то нестандартными, они были выше обычных, и поэтому приходилось каждую следующую нащупывать, а уж потом становиться на нее всей тяжестью.

— Вот и пришли, — раздался в темноте голос незнакомца. Вспыхнула несильная лампочка, и Пафнутьев увидел, что стоит посредине комнаты без единого, даже самого маленького окна. В углу стоял лежак с подушкой, к стене были придвинуты небольшой стол и два стула. На столе были разбросаны остатки пищи и, конечно же, стояла неизменная бутылка виски.

— Красиво жить не запретишь, — пробормотал Пафнутьев, показывая на бутылку. Он присел к столу на один из стульев, второй придвинул незнакомцу. — Прошу!

Тот усмехнулся, сел, сдвинул в сторону куски хлеба, колбасы, какие-то консервы.

— Павел Николаевич Пафнутьев, — протянул руку следователь и пытливо заглянул в глаза заросшего человека, предлагая и ему представиться.

— Скурыгин Эдуард Игоревич.

— Скурыгин? — Пафнутьев задумался, что-то ему напоминала эта фамилия, где-то он ее слышал, наверняка произносил не один раз, и было это совсем недавно. — Не тот ли Скурыгин, который…

— Тот самый. Вы наверняка видели мою фамилию в сводке уголовных происшествий месяца два назад. Пропал бизнесмен. И никаких следов. Было такое?

— Что-то припоминается.

— Тогда считайте, что Скурыгин нашелся.

— Так это вы тот самый бизнесмен?

— Был. Бизнесмен.

— А сейчас?

— Заключенный личной тюрьмы Объячева.

— Сколько же он вам дал?

— Неважно. Он сделал все что хотел. Я сломался и довольно быстро. Слабаком оказался. Сожалею. Но — поздно. На сегодняшний день у меня нет ничего, кроме этой кушетки, стола и бутылки виски. Впрочем, и виски скоро закончится.

Пафнутьев продолжал осматривать каземат, в котором пребывал Скурыгин. Стены были оштукатурены, потом зашпаклеваны, вид имели вполне приличный. Наконец он увидел то, что искал с самого начала, — вентиляцию. Маленькое круглое отверстие было почему-то сделано у самого пола.

Пока Пафнутьев сидел за столом рядом с заключенным, Худолей тоже спустился и медленно, но безостановочно передвигался по камере, ко всему присматриваясь, на все обращая внимание, чуть ли не принюхиваясь.

— Вы что-то ищете? — нервно спросил Скурыгин, косясь на Худолея и, судя по всему, не одобряя его любопытства.

— Что вы, что вы! — замахал эксперт руками. — Просто интересуюсь бытом частного заключенного. Что-то вы, видимо, здесь читали, чем-то развлекались, а? Вас кто-то посещал?

— Объячев посещал.

— С какой целью? — спросил Пафнутьев.

— Куражился. Время от времени приносил документы, которые я должен был подписывать.

— Подписывали?

— Да.

— И что же в результате?

— Долги, которые были на нем, теперь на мне.

— Это плохо, — посочувствовал Худолей, и в этот момент его передвижения перестали быть бестолковыми. Он замер, как охотничья собака, почуявшая дичь, причем замер как-то сразу, на ходу, так что Пафнутьев и Скурыгин сразу обратили на него внимание. Почувствовав, что за ним наблюдают, Худолей сделал несколько маскировочных движений — наклонился и вроде бы завязал шнурок, потом двинулся совсем в другую сторону и таким образом погасил к себе интерес, тем более что Пафнутьев задал Скурыгину забавный вопрос.

— Скажите, пожалуйста, как все понимать… Вы здесь вроде бы в заточении, Объячев заставляет вас подписывать всякие бумаги, а в то же время дверь закрывается изнутри? Другими словами, вы всегда можете выйти отсюда?

— Не могу, — ответил Скурыгин. — В том-то все и дело, что я уже не могу покинуть это заточение.

— Почему?

— Потому что это уже не заточение… Это убежище. Стоит мне появиться в городе, и меня хлопнут в первом же подъезде, не забыв сделать контрольную дырку в голове. Теперь я уже не сижу, прячусь. Объячев по великодушию своему и доброте человеческой позволил мне здесь побыть некоторое время. Пока поугаснут страсти и меня уже не будут искать.

— А вас ищут?

— У меня есть основания так думать.

— И вы уже не хотите покидать эту камеру?

— Мне и нельзя ее покидать.

— Вы знаете, что Объячев убит?

Скурыгин некоторое время смотрел на Пафнутьева, словно не понимая сказанного, потом отвернулся. И Пафнутьев понял — о смерти Объячева, мучителя своего и тюремщика, он знает.

— Сюда тоже просачиваются кое-какие слухи с воли, — сказал он.

— От кого?

— Вохмянин сказал.

— Он вас навещает?

— Пришел как-то… Совсем недавно. Не то сутки, не то двое назад. Сказал, что Объячев убит и томиться мне здесь уже нет смысла.

— Сутки или двое суток назад Вохмянин сказал о смерти Объячева? — уточнил Худолей.

— Если вы посидите взаперти без окон, без дневного света, без часов, — Скурыгин усмехнулся с горечью, как бы призывая понять и оценить все, что ему пришлось перенести.

— То что? — спросил Пафнутьев.

— То вы не вспомните — был ли какой разговор сутки назад, неделю или месяц… Время превращается в какое-то месиво, и ты барахтаешься в нем совершенно беспомощный, одуревший от неопределенности. Нет, меня здесь не избивали и иглы под ногти не загоняли, не заставляли гадюк глотать и утюгом тоже не прижигали… Но отсутствие времени добивало.

— Интересно! — вдруг закричал Худолей с какой-то истеричной капризностью. — Он сидит здесь, он уйти не может, он томится… А напильник! — он показал найденный им в углу небольшой треугольный напильник с деревянной ручкой. — Все узники мира только и мечтают о напильнике, только и стремятся заполучить напильник, а у вас он готовенький! Интересно! Помню, в каком-то кино узнику передали напильник — не то в булке хлеба, не то в куске колбасы… Да с таким напильником можно все замки перепилить и уйти на волю вольную! — последние слова Худолей произнес даже с подъемом, будто на митинге выступал.

Скурыгин посмотрел на Худолея с нескрываемой жалостью.

— У вас действительно был напильник? — уточнил Пафнутьев.

— А что вы мне предлагаете этим напильником перепилить? Наверху стальная дверь, на нее снаружи вешается амбарный замок, повторяю — снаружи. Никаким напильником не дотянуться до этого замка. Что пилить? Стены из бетонных блоков? Шестьсот миллиметров толщина. Тут такой фундамент, что на нем можно еще десять этажей лепить. Выдержит.

— Интересно, — продолжал канючить Худолей, копаясь в углу и находя там еще что-то для себя чрезвычайно важное. — Интересно, — тянул он и этим своим словечком почему-то нервировал Скурыгина — тот не столько разговаривал с Пафнутьевым, сколько вынужден был все время оглядываться назад, где Худолей, присев на корточки, водил пальцем по цементной пыли. Потом ему это, видимо, наскучило. Он подволок к столу какой-то ящик и сел, присоединившись к общей компании. Его заинтересовал стол, сколоченный из толстых досок, он убедился, что стол сделан прочно, не шатается, что доски приколочены надежно, и бутылка виски при всех его подергиваниях даже не колыхнулась.

— Я вижу, вам стол понравился? — снисходительно спросил Скурыгин.

— Хороший стол, — похвалил Худолей. — Мне бы такой не помешал.

— Зачем?

— Я бы на даче поставил. Вечерком присесть за такой стол, открыть бутылочку чего-нибудь соблазнительного, угостить хорошего человека рюмочкой, второй, а то и третьей… Да, Паша?

— Если это приглашение, то я согласен. — Пафнутьев усмехнулся, увидев растерянное лицо Худолея. — Как вас кормили?

— Приходила полная женщина… Симпатичная. Приносила поесть. В ведре.

— Почему в ведре?

— Не знаю. Ей, видимо, так было удобнее. Ведро накрыто полотенцем, и никто не знает, что там. И опять же ничего не мнется, не бьется, не разливается… Ведро — это не самое худшее решение. Бывало по нескольку дней ничего не давали… Я стал делать запасы.

— Объячев собирался вас выпустить?

— Кто его знает, — Скурыгин передернул плечами. — Может, и собирался… Когда я подписал все, что ему было нужно, он мог спокойно меня выпускать. Но не исключаю, что были у него и другие варианты.

— Что вы имеете в виду?

— Есть у него люди, которые могут выполнить любое поручение. Просто любое.

— Он мог вас убить?

— Да, именно это я имею в виду! — почти прокричал Скурыгин. — И, как говорится, без следов. Здесь столько траншей, ям, котлованов… Сделать это очень просто.

— Когда сняли замок с двери?

— Точно сказать не могу, но, наверное, где-то неделю назад. Объячев сам пришел ко мне, бутылку принес и сказал обо всех моих возможностях… Хочешь на свободу — иди. Хочешь какое-то время здесь побыть, перекантоваться — пожалуйста. Показал документы, договоры, расписки… Я был повязан по всем статьям.

— И что вы ответили? — спросил Пафнутьев.

— Сказал, что подумаю.

— У Объячева были деньги?

— Да, — твердо сказал Скурыгин.

— Много?

— Когда говорят, что у человека есть деньги… Имеют в виду, что он скорее всего миллионер. И потом, Объячев вел активный, я бы даже сказал, какой-то безудержный образ жизни. Ему постоянно требовались живые деньги. Он что-то приобретал, продавал, закладывал… Какой-то он был неустоявшийся… Что вы хотите — предприниматель первого поколения. Они все такие.

— Какие? — уточнил Худолей.

— Ненасытные. С явными криминальными замашками. Не зря же он эту тюрьму построил… Знал, что пригодится. И пригодилась.

— Как он вас сюда доставил? — спросил Пафнутьев.

— Пригласил к себе, показал дом… Поужинали. Он позаботился о том, чтобы никто не знал, что я к нему поехал. Встретил меня на улице: надо, говорит, кое-что обсудить, посоветоваться… Посадил в машину и привез сюда. Никто даже не знал, где меня искать.

— Да, примерно так и было, — кивнул Пафнутьев и вдруг обратил внимание на Худолея — тот сидел, подперев щеку и прикрыв глаза, казалось, наслаждался божественными мелодиями, которые звучали не то здесь, в подвале, не то в его душе, не то доносились откуда-то из прошлого.

— Ты что, задремал?

— Нет, Паша, нет… Я все слышу — и твои слова, и слова этого несчастного узника… Вы продолжайте, я как бы участвую в вашем разговоре, но молча. Ты ведь не обижаешься? Мне бы, Паша, так не хотелось, чтобы ты и твой собеседник на меня обиделись, заподозрили в чем-то нехорошем, поганом, отвратительном.

Пафнутьев слушал Худолея со все возрастающим интересом — он уже догадался, что у того завелась какая-то мыслишка, что-то он увидел, что-то услышал в словах Скурыгина. Пафнутьев знал эту худолеевскую слабость — как только в деле намечался просвет, он тут же впадал в выспреннее многословие с подчеркнутой вежливостью, с церемонной обходительностью, явно злоупотребляя терпением слушателей, но в то же время совершенно уверенный в том, что все ему простится, за все воздастся.

— Тебе не скучно с нами? — спросил Пафнутьев, чтобы проверить себя, убедиться в своем подозрении.

— Веселого, конечно, мало в ваших словах, но вы продолжайте, я непритязательный и многое в жизни могу перетерпеть, — ответил Худолей, не открывая глаз. И Пафнутьев понял: что-то он нашел в этом подвале — не зря так дергался Скурыгин, глядя, как эксперт изучает его жилище.

— Ну, ладно, — Пафнутьев поднялся. — Хватит вам здесь томиться. Поднимемся наверх, хозяйка выделит комнату с окном, а? Весна на улице, закаты, восходы, теплые ветры подули.

— А стоит ли? — усмехнулся Скурыгин. — Я уже здесь привык.

— Пошли, Эдуард Игоревич, — Пафнутьев положил ему руку на плечо. — У нас с вами еще будут разговоры, не опускаться же мне каждый раз на двадцать метров в глубину.

— Побреетесь, душ примете, — подхватил Худолей. — Вернетесь к своему прежнему облику.

— Душ приму, а вот бриться поостерегусь. В таком виде меня не скоро узнают. Вы идите, я поднимусь следом за вами. Минут через пятнадцать наверху встретимся.

— Где наверху? — спросил Пафнутьев, уловив странную нотку в словах Скурыгина.

— В каминном зале, — ответил тот.

— Вы знаете каминный зал?

— Объячев там и принимал меня! До того, как сюда опустил.

— Нет, — твердо сказал Худолей, проявив решительность. — Здесь мы вас не оставим. Нельзя. Шоковое состояние — вы от радости можете с собой сделать что-нибудь непоправимое.

— Ребята, я в порядке! — Скурыгин почти по-худолеевски прижал ладони к груди. — Ничего с собой не сделаю! Соберу вещички и поднимусь.

— Если вы опасаетесь за свои вещички, мы запрем вашу келью, и никто сюда не войдет.

— Господи! Ну, дайте мне возможность хотя бы трусы поменять!

— У вас здесь запасное белье? — удивился Худолей. — Интересно! — опять протянул он свой дурацкий возглас, полный недоумения и какого-то каприза. — Это каждый согласится сидеть в таких условиях! Я, например, с Нового года трусы не менял!

— Значит, договорились! — сказал Скурыгин упрямо, но чем больше он настаивал на своем желании остаться, тем тверже было намерение Пафнутьева ни в коем случае ему этого не позволить.

— Независимо от того, как часто меняет трусы наш эксперт, вам все-таки придется пройти с нами.

— Вы настаиваете?

— Да.

— И решения своего не измените?

— Нет, — сказал Пафнутьев, улыбаясь широко, неуязвимо и немного глуповато, чтобы не заподозрил Скурыгин пакости против него, чтобы за настойчивостью следователя не видел ничего, кроме заботы о нем, об узнике, — отощавшем, одичавшем и заросшем непотребной растительностью.

— Бедный Объячев! — вдруг жалостливо протянул Худолей тонким бабьим голосом, будто оплакивал хозяина, лежащего тут же в гробу. — Как же ему пришлось повозиться с вами, прежде чем удалось убедить подписать бумаги! Как же он маялся и страдал, какие же доводы приводил!

— Неделю не кормил — вот и все доводы, — с неожиданной жесткостью сказал Скурыгин и первым направился к лестнице. — Настойчивость — это хорошее качество, — обернулся он к Худолею. — Но, как и все остальные качества, должно иметь какие-то пределы.

— Жизнь без начала, без конца! Нас всех подстерегает случай, над нами сумрак неминучий иль ясность божьего лица! — с выражением произнес Худолей, и ни Пафнутьев, ни Скурыгин не могли понять, что он хотел этим сказать, на что намекал.

Однако, как бы там ни было, Худолей добился желаемого — разговор прекратился, и все молча поднялись на первый этаж подвала. Здесь уже было окно, сквозь немытые стекла пробивалось сильное вечернее солнце, сверху доносились человеческие голоса, и вообще создавалось впечатление, что жизнь все-таки продолжается не только в темных казематах, но и в нормальных условиях при ясном свете дня.

* * *

Пафнутьев бдительно проследил, чтобы Скурыгину не только выделили комнату в доме, но и чтобы он в нее вошел, чтобы он там остался, чтобы в ней не оказалось другого выхода, кроме того, который контролировали шаландинские оперативники. Вохмянина принесла постель, застелила широкую кушетку; следуя каким-то странным традициям, установившимся в последнее время, оставила на столе бутылку виски, три стакана, на спинку стула бросила халат.

— Отдыхайте, — сказала она. — Обед через два часа. Ванная напротив.

— Спасибо, — поклонился Скурыгин. — Вы очень добры.

— Я знаю, насколько я добра.

— Это новое место моего заключения? — спросил Скурыгин у Пафнутьева, когда они остались одни.

Вроде ничего не было сказано обидного, но Пафнутьева задел этот вопрос. Было в нем какое-то превосходство, сквозило недовольство — Скурыгин, оказывается, до сих пор обижался на то, что не позволили ему на какое-то время задержаться в своей подземной камере.

— Называйте эту комнату как вам угодно. Хоть общественным туалетом. Но выходить из нее я не советую слишком часто и слишком далеко.

— Далеко от дома?

— Нет. Далеко от комнаты. Из дома вообще выходить не следует.

— Это приказ?

— Настоятельный совет.

— И мне решать — воспользоваться ли этим советом?

— Да, решать вам. А мне решать, как с вами поступить, если этим советом пренебрежете.

— Вам не кажется, что у вас несколько жестковат тон? Освобожденный заложник мог бы надеяться на более теплое отношение.

Пафнутьев постоял, опустив голову, подошел к окну, убедился еще раз, что выбраться из комнаты этим путем невозможно, вздохнул и направился к двери.

— Вы мне не ответили? — напомнил Скурыгин.

— Отдыхайте.

— У меня остались вещи внизу… Как с ними быть?

— Вам их принесут.

— Кто?

— Сам принесу.

— Это тоже входит в ваши обязанности?

Не надо бы Скурыгину задавать такой вопрос, ох не надо бы. Услышав эти слова, Пафнутьев вздохнул, наконец, легко, даже освобожденно — теперь он может говорить с этим человеком как угодно, ничто его уже не сдержит, и никакие правила приличия не помешают задавать те вопросы, которые покажутся уместными.

— Я, кажется, начинаю понимать Объячева, — сказал Пафнутьев и, не добавив больше ни слова, вышел.

На площадке между этажами его поджидал Худолей. Глаза его радостно сияли, розоватые ладошки порхали в воздухе легко и непринужденно.

— Паша, послушай… У меня есть очень хороший товарищ, он живет в городе Запорожье на берегу Днепра, его зовут Подгорный Владимир Иванович. Он преподает в машиностроительном институте, и каждый день ректор лично выдает ему два пакета молока за вредные условия работы. Представляешь?

— В чем же вредность его работы?

— А студентки! — вскричал Худолей. — Прекрасные студентки, которые смотрят на него потрясающими своими глазами, приоткрыв от волнения совершенно непереносимые алые свои губки… А коленки, Паша, ты видел, какие у них коленки? Ты вообще-то давно видел юные коленки, выступающие из-под коротеньких юбчонок? Отвечай, давно?

— Сколько лет твоему другу?

— Вообще-то, ему седьмой десяток, но это ни о чем не говорит!

— Это говорит о многом, — мрачно сказал Пафнутьев.

— О чем же, Паша?

— Это говорит о том, что твой Владимир Иванович Подгорный неплохо сохранился на ректорском молоке.

— Ты ничего не понял, Паша! Это не ректорское молоко! Молоко коровье! Ректоры не доятся!

— Когда увидишь своего запорожского друга, обязательно передай ему от меня привет.

— Спасибо, Паша! Я так и скажу… Владимир Иванович, скажу я, тебе большой и горячий привет от Паши Пафнутьева.

— Так и скажи. Что ты там устраивал в подвале? Нашел что-то?

— А как ты догадался?

— Скажи уже, наконец!

— Напильник.

— Которым можно выпилить дверь?

— Нет, им можно заточить велосипедную спицу. А плоскогубцами, которые валялись там же, в углу, на полу, можно эту спицу вывинтить. Ты помнишь, какие страшные заусеницы оставил убийца на крепежной гаечке? Помнишь? Так вот, эти плоскогубцы оставляют такие же заусеницы.

— А в напильнике остались металлические опилки от спицы, — не то спросил, не то сам себе сказал Пафнутьев.

— Наверняка!

— Срочно на экспертизу.

— Уже созвонился. Меня ждут.

— Молодец. Умница.

— Каждый раз, Паша, когда ты меня хвалишь, я сразу прикидываю, а что он мне подарит? Чем наградит? Как отметит усердие и выдающиеся результаты работы? Это я все, Паша, думаю про себя и, конечно, надеюсь. Что делать, надежда умирает последней. Может, думаю, приказ какой-никакой напишет и меня между строк упомянет в хорошем смысле…

Пафнутьев вслушивался в безостановочный словесный худолеевский поток и все больше проникался подозрением — что-то еще у того есть, какую-то еще зацепку он обнаружил, если позволяет себе вот так безнаказанно пожирать чужое время.

— Говори, слушаю тебя внимательно, — прервал наконец Пафнутьев своего эксперта.

— Хорошо, — тут же согласился Худолей, словно именно этих слов и ждал. — Помнишь какой хороший, добротный стол соорудили строители для узника? Помнишь? Ты сидел за этим столом, на нем еще стояла литровая бутылка виски за две тысячи рублей… Ты должен этот стол запомнить.

— Запомнил.

— Ты вот, Паша, прости меня, конечно, за этим столом, кроме бутылки виски да одичавшего заложника, ты ничего и не увидел.

— А ты увидел?

— И очень много.

— Например?

— Я увидел, Паша, следы. Когда за столом из толстых свежих досок, сосновых, мягких, пахнущих смолой и лесом… Так вот, если на такой доске нарезать хлеб — останутся следы от ножа. А если за таким столом обработать металлическую деталь, спицу, например, велосипедную или еще там что… То на столе образуются вмятины, следы напильника, оттиски самой спицы, а во впадинах, как ты не протирай этот стол, обязательно останутся металлические опилки. Пусть совсем маленькие, пусть их будет немного, пусть они незаметны невооруженным глазом, но они будут. И когда я восхищался столом и мечтал такой же иметь на даче, а ты навязывался ко мне в гости в расчете на дармовую выпивку, прости, Паша, но это было, было…

— И что?

— Так вот, я не восхищался столом и в гости тебя не звал, не звал, Паша, как это для тебя ни прискорбно.

— Что же ты делал?

— Ощупывал стол чуткими своими пальчиками. И все, о чем тебе рассказал, я там увидел грубо и зримо. Ты помнишь, как этот мохнатый узник не хотел уходить из своего подвала? Помнишь, как он до неприличия отвратительно цеплялся за этот каземат, чтобы побыть там одному, чтобы сменить свои заношенные трусики…

— Он убийца?

— Паша! Как ты можешь говорить подобные мерзости? Убийцей его может назвать только суд. А мы с тобой, слабые и хилые чернорабочие правосудия, можем только поделиться скудными своими соображениями. Я не знаю, убийца ли этот Скурыгин… Может, ему стол подсунули, может, подменили, может, напильник подбросили… Все, что происходит в доме, эта гора трупов, это многократное и безжалостное лишение человека жизни, человека, за счет которого все они жили, и неплохо жили… Вспомни только ящики с виски… Это кошмар, Паша! Это ужас какой-то и полный беспредел. Ты думал, что до сих пор сталкивался с беспределом? Нет, Паша. Только здесь, только сейчас, вместе со своим лучшим другом и бескорыстным соратником… Это я себя имею в виду… Ты столкнулся с настоящим беспределом. Сколько у нас с тобой трупов?

— Объячев, строитель, бомж… Три.

— А сколько убийств?

— Только на одного Объячева четыре приходится.

— Таким образом, шесть убийств и три трупа. Странные какие-то цифры, Паша. Не убеждают они меня. Нет, не убеждают и не кажутся гармоничными.

— В чем не убеждают? — отшатнулся от неожиданности Пафнутьев. — В чем они должны тебя убеждать?

— Видишь ли, Паша. — Худолей подпрыгнул и сел на пыльный подоконник. — Видишь ли, Паша, я готов поделиться с тобой заветными знаниями, — Худолей отвел в сторону свою ладошку, посмотрел на нее — хорошо ли, красиво ли она смотрится, и продолжил: — Оглянемся в темное прошлое, покрытое густой завесой веков… Хорошо сказано, да? Мне самому понравилось. Так вот, какие цифры мы там видим… Семь раз отмерь, семь пядей во лбу, у семи нянек вечно происходят какие-то неприятности… С другой стороны — двенадцать, то есть дюжина, воспетая во многих былинах, сказаниях, пословицах… Но есть и чертова дюжина — тринадцать!

— Да, я слышал об этом, — с легкой досадой от худолеевского многословия кивнул Пафнутьев. — Какой вывод ты из всего этого кладезя знаний вывел?

— Три трупа — это очень хороший знак, на этом все могло закончиться. Если бы не одно досадное обстоятельство — четыре попытки убийства Объячева. И вот цифра «четыре» нашу с тобой тройку делает какой-то щербатой и требует, Паша, требует от высших сил исправления.

— Исправление — это что?

— Надо получить более устойчивое, надежное, непоколебимое число.

— Каким образом?

— Нужен труп.

— Еще один?! — ужаснулся Пафнутьев.

— Хотя бы один! И еще, Паша… Сделано всего шесть попыток убийства. Четыре попытки падают на Объячева, две попытки — на остальных. Число «шесть» тоже плохое.

— Что значит плохое?

— Зыбкое, неустойчивое ни во времени, ни в пространстве, какое-то растекающееся число. «Четыре» — тоже ни то ни се, два трупа — тут даже ты понимаешь, плохо. Одно неприличие.

— Тебе обязательно надо повидаться с гадалкой. Как ее зовут, я все забываю… Эсмеральда?

— Элеонора.

Пафнутьев чувствовал, что по должности, по сложившимся отношениям с Худолеем, он просто обязан отнестись к его словам насмешливо и снисходительно. Но в глубине души понимал, более того, знал — в чем-то важном эксперт прав. И дело не столько в древних законах сочетания цифр, хотя и это отметать он был не склонен. В сложившемся в доме положении Пафнутьев ощущал зыбкость, о которой сказал Худолей. Зыбкость, неопределенность, нечто — если не растекающееся, то зреющее. Ни убийство Объячева, ни смерть строителя или бомжа не сняли напряжения в доме. Смерти не примирили оставшихся, не сгладили их неприятия друг друга. Поэтому Пафнутьев за всеми мистическими рассуждениями Худолея видел смысл, чувствовал, что тот произносит вещи здравые и обоснованные, несмотря на цифровую чертовщину.

В кармане Пафнутьева запищал сотовый телефон и прервал его оккультные размышления о худолеевских предчувствиях.

— Слушаю, — сказал Пафнутьев.

— Шаланда в эфире! — радостно прокричал начальник милиции.

— Рад слышать тебя, Шаланда! Хорошие новости?

— Откуда знаешь?

— По голосу слышу. Что наш строитель? Заговорил?

— Мне кажется, Вулых тронулся умом.

— В чем это выражается?

— Он может говорить только о миллионе долларов. И больше ни о чем. Любой вопрос воспринимает, как интерес к миллиону. Его замкнуло, Паша.

— Но смерть Петришко он помнит?

— Может быть, и помнит. Может — нет. Его глаза сошлись к переносице, остановились и остекленели.

— Как я его понимаю!

— Да? — насторожился Шаланда. — Это в каком же смысле?

— Если бы у меня отняли миллион долларов, у меня тоже глаза сошлись бы к переносице и остекленели. Навсегда.

— А! — облегченно вздохнул Шаланда, убедившись, что его не разыгрывают. — Я вот еще чего звоню… Общественность взбудоражена, Паша! Народ требует подробностей. В городе страшные слухи. Какие-то люди рассказывают, что сами видели подвалы объячевского дома, забитые трупами. Говорят, он был людоедом и лакомился младенцами. Представляешь? И это еще не все, Паша, это еще не самое страшное.

— Неужели что-то может быть страшнее?

— Якобы он был в сговоре и с милицией, и с прокуратурой!

— Не знаю, как насчет сговора, но могу тебя порадовать кое-чем пострашнее… В подвале объячевского дома обнаружен узник.

— Что?!

— Узник, говорю. Худолей обнаружил. Весь зарос, одичал, слова человеческие забыл, бросается на людей. Кое-кого уже искусал.

— Ты шутишь! — твердо сказал Шаланда, но просочилось все-таки в его голос сомнение — неужели и такое может быть?

— Помнишь, несколько месяцев назад пропал бизнесмен по фамилии Скурыгин? С дурацким именем — Эдуард Игоревич, помнишь?

— Ну?

— Нашелся.

— Где?!

— В личной тюрьме Объячева. Это он одичал, Жора, это он забыл человеческую речь, зарос густой шерстью и бросается на людей. Я тебе о нем рассказываю. Сначала Объячев его на цепи держал, а потом, когда убедился, что тот сбежать не может, разрешил по клетке ходить. Сейчас дает показания.

— Ты же сказал, что он слова позабыл?

— Обходится теми, которые помнит.

— А смысл? Цель?! Зачем это Объячеву?

— За эти несколько месяцев Скурыгин подписал кабальные договоры, расписки, доверенности… Подозреваю, что он взял на себя все объячевские долги.

Шаланда долго молчал, сопел в трубку, переваривая услышанное, — видимо, что-то записал на бумажке, кому-то что-то ответил, прикрыв трубку рукой, и, наконец, понял.

— А что, — сказал он почти игриво, — очень даже может быть! Это, кстати, не первый случай. Если твой Худолей думает, что он столкнулся с чем-то невиданным, то передай ему…

— Жора, мы все с этим столкнулись.

— Где он сейчас, этот узник?

— Отдыхает, вспоминает свое подземное существование. Ему есть что рассказать общественности.

— Мне тоже будет что рассказать. Значит, так, Паша… Нас с тобой пригласили сегодня на вечерний выпуск новостей. Город жаждет правды. И люди имеют право знать правду.

— Я тебе, Жора, сказал еще не все, — перебил Пафнутьев. — Суть-то в том, что последнее время Скурыгин сидел в своем подземелье при открытых дверях.

— Это как? — не понял Шаланда.

— Он мог выйти на свободу в любое время.

— Почему же не уходил?

— Боялся.

— Кого?!

— Людей, которым задолжал, которым не вернул деньги, товар, которые ищут его после того, как он подписал бумаги. Объячев показал везде, где только мог, документы, из которых следует, что должник не он, должник — Скурыгин. Поэтому тот не столько сидел в объячевском подвале, сколько отсиживался, спасался в этом самом подвале.

— Паша, ты пойдешь со мной на передачу?

— Знаешь, Жора… Чуть попозже. Сходи один. У тебя больше успехов, твои ребята поймали человека с миллионом долларов… Тебе есть что рассказать. А что я? Пустое место.

— Как знаешь, — Шаланда не стал спорить и доказывать, что Пафнутьев тоже кое-что мог бы рассказать, но тем и отличался Шаланда, что его можно было легко убедить в собственном превосходстве — он этому верил сразу и до конца.

— Худолей вот тоже не хочет, к тому же у него сегодня связность речи нарушена. Хромает у него связность речи.

— Пьет? — жестко спросил Шаланда.

— Так можно сказать, но, знаешь, сегодня он активно закусывает. Можно сказать — обильно.

— Гнал бы ты его, Паша. Я тебе могу такого эксперта предложить… Потрясающий парень.

— Не пьет?

— В рот не берет. Прислать?

— Чуть попозже, Жора, чуть попозже.

— Ладно, пока. Не пропусти последние известия.

Пафнутьев сложил коробочку телефона, сунул ее в карман и, подпрыгнув, уселся рядом с Худолеем на подоконнике. Это место было хорошо хотя бы тем, что здесь их наверняка никто не подслушивал, а они просматривали и лестницу, которая шла вниз, и лестницу, которая шла наверх. И передвижение всех жильцов дома было перед ними, как на ладони.

— Не любит меня Шаланда? — спросил Худолей.

— Замену предлагает.

— А ты?

— Ты же слышал… Сказал, что чуть попозже. Он по телевидению сегодня выступает. Будет рассказывать о своих поисках и находках. Город, говорит, взбудоражен, люди хотят знать правду, их надо успокоить, а то прошли слухи, что здесь подвалы забиты трупами, а сам Объячев питался младенцами.

— Бедные младенцы, — вздохнул Худолей. — Только вот что я тебе, Паша, скажу… Не надо бы нам так усиленно работать, так стремиться к истине и поставлять Шаланде материалы для выступлений перед жителями города. Спешка, она ведь никогда до добра не доводит. Не зря народ сказал… Поспешишь — людей насмешишь. И мы с тобой можем так насмешить всех наших знакомых, что они будут по земле кататься каждый раз, как только увидят тебя или меня. Обещай мне, Паша, что ты не будешь очень уж спешить раскрывать это дело. Я ведь тебе уже говорил об этом, предупреждал о грозящей опасности.

— Но поясни хотя бы свою глубокую мысль, а то я здесь, честно говоря, стал хуже соображать.

— Это заметно, Паша.

— Внимательно тебя слушаю.

— Паша, в этом доме столько виски, в этом доме столько виски, что, если все останется здесь… мы себе этого никогда не простим. А люди будут над нами смеяться. Одни будут зло смеяться, другие ехидно, но самым обидным будет просто веселый, безудержный смех. Ты обещал, Паша, не торопиться.

— Да, обещал.

— И у меня в связи с этим разговором возникла совершенно невероятная мысль, просто как счастливое озарение. И все существо мое воспрянуло и затрепетало.

— Ну?

— А не выпить ли нам по глоточку? Нас здесь никто не осудит, Паша.

Ответить Пафнутьев не успел — снизу раздалось пыхтение, тяжелые шаги, и перед ними возникла плотная фигура Вохмянина. Преодолев последние ступеньки, он остановился на площадке, смахнул пот со лба, перевел дыхание. На Пафнутьева и Худолея он смотрел затравленно и выглядел откровенно несчастным.

— Маргарита мертва, — сказал Вохмянин негромко, одними губами, и сел на грязную, засыпанную песком и цементом площадку, опустив ноги на ступеньки.

— Соскользнула все-таки, — пробормотал Пафнутьев.

— Что? — поднял голову Вохмянин.

— Кто-то мне говорил совсем недавно, что Маргарита уже соскальзывает в небытие, уже нет у нее в жизни опоры. Не на что ей опереться. Или, точнее будет сказать, не на кого. Где она?

— У себя в комнате. Как и муж, умерла в своей постели.

— Кажется, я начинаю к этому привыкать, — вздохнул Пафнутьев.

— Я тоже, — сказал Вохмянин, не оборачиваясь, и впервые за последние дни в голосе его прозвучала неподдельная усталость. — Хотя, казалось, это те вещи, к которым привыкнуть невозможно.

— Не знаю даже, что мне с вами делать, — пробормотал Пафнутьев. — Всех по комнатам запереть, что ли?

— А все и так по комнатам заперлись, — сказал Вохмянин, сидя лицом к ступенькам, уходящим из-под его ног вниз, в темноту. — Да и осталось-то нас не так уж и много… Мы с женой, Света, Вьюев… Кто еще? Да, наш родной зек… Скурыгин. Решил все-таки побриться, всю ванную шерстью загадил. Войти невозможно. Не он ли Маргариту порешил? — обернулся Вохмянин.

— Разберемся, — Пафнутьев спрыгнул с подоконника, отряхнул с себя пыль, оглянулся на Худолея. — Пошли, дорогой. У нас опять пополнение. Или убыль… Не знаю даже как и сказать. Остальные знают, что Маргарита мертва?

— А я и не скрывал, — пожал плечами Вохмянин.

— Для пользы дела мог бы и скрыть, — проворчал Пафнутьев.

* * *

Проходя по сумрачным переходам, Пафнутьев только сейчас в полной мере осознал, что, видимо, Объячеву нравилась в доме незаконченность, недостроенность, он явно не торопился побыстрее довести дом до жилого состояния. Прими он решение о скорейшем завершении строительства, дом можно было привести в порядок за месяц. Но он этого не делал, а в результате с потолка свисали электрические шнуры с тусклыми лампочками, пол устилала строительная пыль, немытые окна создавали ощущение непрекращающихся работ. Да, конечно, отдельные спальни, собственный кабинет, каминный зал были в порядке и давали ясное представление о том, каким в конце концов должен стать дом.

И спальня Маргариты тоже оказалась в порядке — паркетный пол был устлан мохнатым розово-лиловым ковром, тут же стоял большой комод, над ним — зеркало со встроенными светильниками. На окне висела тяжелая штора, помимо нее, некое подобие уюта создавали полупрозрачные гардины. В углу, на черной тумбе, стоял телевизор, слишком большой телевизор для спальни — Маргарита, как уже знал Пафнутьев, любила, уединившись здесь, смотреть самую низкопробную порнуху с какими-то жеребячьими подробностями.

Войдя в спальню, Пафнутьев замялся на минутку, прикидывая, не следовало ли ему снять туфли, но, поколебавшись, снимать не стал. «Перебьется, — подумал он о мертвой хозяйке. — Ей это уже безразлично. И потом, здесь будет столько суеты, столько побывает людей на этом лиловом паласе, что отпечатки моих одиноких следов будут наверняка затоптаны». Пройдя в спальню вслед за Пафнутьевым, Худолей тоже не стал снимать туфли, хотя как бы споткнулся о порог, как бы приостановился — слишком велика была разница между этой спальней и остальным домом.

Маргарита лежала на кровати, вытянувшись во весь рост, накрытая одеялом. Руки ее тоже были вытянуты вдоль тела, и только сейчас, всматриваясь в ее тельце, выступающее продолговатым бугорком, Пафнутьев осознал, насколько Маргарита была худа.

— Сколько она весила? — спросил он, обернувшись к Вохмянину.

— Понятия не имею, — ответил тот, выражая неподвижным своим лицом удивление таким вопросом. — Килограммов пятьдесят, наверное, вряд ли больше.

Пафнутьев осмотрел комнату. У самой кровати стояла все та же початая бутылка виски, тут же валялся длинный мундштук с недокуренной сигаретой. Сама Маргарита лежала в позе, совершенно естественной. Никаких следов насилия Пафнутьев не увидел. Но зато заметил, что мертвое лицо Маргариты как бы улыбалось — легкая, почти неуловимая улыбка застыла на серых губах женщины. Она словно продолжала общаться с живыми, что-то выражала этой своей улыбкой.

Пафнутьев подошел ближе, отдернул одеяло — на теле не было следов ни от удушения, ни от ножа, ни от пули. Ничего.

— Что будем делать? — спросил Худолей.

— Шаланде надо звонить. Пусть присылает машину. Я что-то уже сбился со счета…

— Маргарита — четвертая, — подсказал Вохмянин.

— Что скажешь? — спросил Пафнутьев у Худолея. — Как относятся к этой цифре мистические силы.

— Четыре — плохое число, Павел Николаевич, — когда вокруг были люди, Худолей старался называть Пафнутьева по имени-отчеству. Но хватало его ненадолго — через несколько минут он опять переходил на «Пашу».

— В каком смысле плохое? — Пафнутьев хмуро посмотрел на Худолея. — На что намекаешь?

— Никаких намеков. Я сказал, что число плохое, оно действительно неважное… Зыбкое, струящееся, не имеющее четких границ ни в пространстве, ни во времени. Плывущее число.

— Если перевести твои слова на нормальный человеческий язык… — медленно проговорил Пафнутьев, но так и не закончил вопроса.

— Число может измениться, — ответил Худолей.

— Но меньше уже не станет?

— Никогда.

— Может только увеличиться? — продолжал Пафнутьев.

— Да, Паша, да. Пределов нет. Так говорят мистики, колдуны, провидцы и другие представители потусторонних сил.

— По науке, значит, все делается, не просто так, да?

Худолей лишь развел руками.

В спальне Маргариты к этому времени собрались едва ли не все обитатели дома — супруги Вохмянины, Света, настороженный Вьюев, выбритый и совершенно неузнаваемый Скурыгин. Посмотрев каждому в глаза, словно заглянув в душу, Пафнутьев прекрасно понял состояние всех.

Если Света была просто перепугана и, кажется, думала только над тем, как побыстрее убежать, удрать, уехать из этого дома, который постепенно превращался в какой-то морг, то Вьюев был откровенно печален. Его можно было понять — он потерял близкого человека. Когда-то у них с Маргаритой что-то было — любовь, молодость, болезненный разрыв, который и поныне, возможно, саднил и напоминал о себе. Вохмянины друг с другом не общались, и это тоже было объяснимо — муж был объячевским телохранителем, а его жена была объячевской любовницей. Сейчас в глазах полнотелой красавицы можно было прочесть все, что угодно, но уж никак не боль. Задумчивость была, даже раздумчивость — она как бы прикидывала будущие последствия этой смерти, свои собственные возможности. Взглянув еще раз на Вохмянину, Пафнутьев изумился — ему показалось, что он увидел удовлетворение.

— Кто последний видел Маргариту живой? — спросил Пафнутьев у Вохмяниной.

— Живой я не видела ее… Никогда, — женщина твердо посмотрела Пафнутьеву в глаза.

— Не понял? — сказал он, хотя прекрасно уловил, что имела в виду женщина.

— Я хочу сказать, что она всегда была полумертвой, вымороченной. Если у нее и появлялся какой-то блеск в глазах, то разве что после стакана виски или после двух часов порнухи.

— Она всегда была такой?

— Такой она не была никогда, — прозвучал в наступившей тишине голос Вьюева. — Если ее забили, замордовали унижениями, пренебрежением, откровенным хамством… Это убийство, — Вьюев показал на узкое тело Маргариты, — тоже имеет свое объяснение, для него была причина.

— Какая? — спросил Пафнутьев.

— Ей принадлежал этот дом.

— Но вряд ли его получит убийца…

— Как знать, — произнес загадочные слова Вохмянин. Вроде как самому себе сказал, про себя. И повторил: — Как знать… По-разному может случиться, — он посмотрел на жену. И та ответила ему взглядом долгим и каким-то непоколебимым.

— А что вы скажете, Эдуард Игоревич? — спросил Пафнутьев у Скурыгина, который как остановился у дверей, так и стоял там в полном одиночестве. После того как он срезал свою щетину ножницами, а потом еще и побрился, лицо его предстало худым, бледным, но не изможденным, нет. В его глазах оставалась твердость, если не сказать остервенелость. Была в нем какая-то своя правда. И это чувствовалось. — Как вам нравится жизнь на воле? Не потянуло снова в тишину подвала?

— Не потянуло, — Скурыгин покачал головой. — И жизнь на воле ничуть меня не удивила. Именно такой я ее и представлял, сидя в подвале, как вы изволили выразиться.

«Ого! — подумал Пафнутьев. — У этого господина прорезается чувство превосходства. Скорее всего, они с Объячевым стоили друг друга, иначе не могли бы работать на равных, а они работали на равных. Правда, в конце Объячев нарушил правила игры, пренебрег своими обязательствами и посадил друга любезного в собственную кутузку».

— Ее убил Объячев, — опять в тишине прозвучал голос Вьюева. — Ее убила эта скотина.

— Покойники обычно этим не занимаются, — заметил Пафнутьев.

— Он убил ее, еще когда был жив.

— А, — протянул Пафнутьев. — Вы имеете в виду, что убил морально, нравственно, духовно… Я правильно понимаю?

— Да, она еще самостоятельно передвигалась по этому кошмарному сооружению, находила в себе силы выпить стакан виски или посмотреть нечто такое же кошмарное, как и этот дом… Но была уже почти мертва.

Вьюев замолчал, потом неожиданно шагнул к кровати, упал на колени и опустил лицо в одеяло. Похоже, он единственный переживал смерть Маргариты искренне и тяжело.

— Прости, прости, дорогая, — пробормотал он и, неловко поднявшись, вышел из комнаты в коридор.

Пафнутьев проводил его сочувственным взглядом, повернулся к Худолею — а ты, мол, что скажешь? Но тот лишь беспомощно развел руками — все было настолько очевидно, что даже его утонченная натура не почувствовала ничего двусмысленного, ложного, фальшивого.

— А ведь он прав, — сказал Скурыгин. — Вот вы, — он повернулся к Пафнутьеву, — все убийц ищете, а убийца-то, оказывается, первым отошел в лучший мир.

— Разберемся, — неуязвимо ответил Пафнутьев — не трогали его подобные уколы, укоры. То ли привык к ним, то ли действительно не видел в них ничего, что задевало бы самолюбие.

— Разберетесь? — Скурыгин удивился, но с насмешкой. — Должен вам сказать откровенно — очень в этом сомневаюсь.

— В чем сомневаетесь? — спросил Пафнутьев.

— В том, что вам удастся распутать этот клубок с четырьмя трупами.

— А почему? — простодушно удивился Пафнутьев. — Вас смущают мои умственные способности? Или мои помощники кажутся беспомощными?

— Может быть, они и не совсем беспомощны… Но и трезвыми я их не видел.

Это уже был удар.

Причем достаточно болезненный.

Несколькими словами Скурыгину удалось задеть и Худолея, и Пафнутьева. Но Худолей молчал, он всегда молчал, когда с кем-то разговаривал Пафнутьев.

— Так ваше же освобождение обмывали, Эдуард Игоревич! — рассмеялся Пафнутьев. — Вы на свободе всего с утра, а уже много выводов сделали, правильных выводов, чувствуется, что человек вы образованный и смелый. Опять же, в делах преуспеваете. Правда, время от времени почему-то в подвалах оказываетесь, но тут уж, как говорится, судьба.

— Если я вас обидел — простите. Право же, мне не хотелось этого.

— Вы? Меня? Его? — Пафнутьев куражливо указал на Худолея. — Скурыгин, вы должны портрет этого человека заказать знаменитому художнику Шилову, а потом заплатить все оставшиеся у вас деньги, но выкупить у Шилова портрет, на котором этот человек должен быть изображен на лошади, со знаменем в руках, с горящим взглядом, на фоне сражающихся армий! Выкупить, заказать золотую раму и повесить у себя в конторе.

— У меня не контора. У меня офис.

— А для офиса закажите Шилову еще один портрет, где ваш спаситель должен быть изображен в окружении соратников и красивых юных женщин.

— И по какой причине я все это должен проделать?

— Если бы не этот человек, от которого так приятно попахивает хорошим виски, если бы не этот человек, то сидеть вам в объячевском подвале и поныне. А поскольку жить в этом покойницком доме невозможно, поскольку не завтра-послезавтра все отсюда съедут с чувством величайшего душевного удовлетворения, то остались бы вы в своем подвале надолго, другими словами, навсегда. А вы говорите — пьян.

— Виноват, — Скурыгин склонил голову перед Худолеем и вытянул руки вдоль туловища. — Виноват. Заверяю вас — больше этого не повторится.

— Как не повторится? — удивился Худолей. — Я надеюсь сегодня еще повторить разок-другой. Если, конечно, хозяйка не будет возражать, — он уважительно посмотрел на Вохмянину.

И тут случилось нечто такое, что поразило Пафнутьева ничуть не меньше, чем появление в доме очередного трупа. До сих пор Вохмянина прекрасно держала себя в руках, была спокойна, уверена, не произнесла ни единого сомнительного слова. Она была попросту неуязвима — в каждом ее взгляде чувствовались достоинство, невозмутимость и легкая снисходительность к собеседнику, кто бы перед ней ни находился. Но, услышав слова Худолея о том, что, дескать, если хозяйка не будет возражать, то он не прочь пропустить еще глоточек-второй потрясающего виски, женщина покраснела, смутилась. Стало ясно, что ей лестно называться хозяйкой, более того: она, похоже, в душе и считала себя хозяйкой. Мгновенные перемены, происшедшие с Вохмяниной, заметили, кажется, все присутствующие. Тем более что они прекрасно понимали условность худолеевского обращения, понимали, что тот просто решил подсластиться к домоправительнице, кухарке, домработнице, но уж никак не к хозяйке.

А Пафнутьев, подозрительный и недоверчивый, вынужденный каждый день заниматься тем, что выворачивал людей наизнанку и доискивался, докапывался до истинных причин человеческих слов и поступков, не мог не подумать, — видимо, у Вохмяниной остаются надежды быть здесь хозяйкой. Что-то она знает, что-то таит в себе, что-то есть у нее такое, о чем никто не догадывается.

Хотя, может быть, кто-то и догадывается — Пафнутьев вспомнил вдруг, какими красноречивыми взглядами обменялись совсем недавно Вохмянина с мужем здесь же, в этой комнате, у постели, на которой лежала мертвая Маргарита. Почему они взглянули друг на друга так яростно, так быстро и понимающе? Это были понимающие взгляды. Жена и муж одновременно услышали намек, проскочивший в общем разговоре.

О чем шла речь, о чем говорили в тот момент у постели покойницы?

Так, так, так, — мысленно зачастил про себя Пафнутьев. — Вьюев, говорил Вьюев. Он сказал, что была причина, по которой убили Маргариту, была убедительная, бесспорная причина. А заключается она в том, что ей принадлежал этот дом, она была его владелицей. Да, дом принадлежал Маргарите, он ей и сейчас принадлежит, но владеть им она не сможет в силу определенных обстоятельств. Владеть им будет кто-то другой.

Вряд ли дом достанется убийце — эти слова сказал Пафнутьев. Правильно, если кто убил Маргариту, то вряд ли это узаконит его владение домом. Но возразил Вохмянин, не резко возразил, но достаточно внятно. Как же он выразился? Да, он сказал: дескать, как знать, действительно ли убийце не удастся заполучить это сооружение.

«Вот!» — мысленно воскликнул Пафнутьев в восторге от самого себя, от того, что ему удалось восстановить разговор, интонацию и кто какое слово произнес. И тогда, именно тогда они взглянули друг на друга понимающе и жестко. А если добавить прекрасный румянец, покрывший щечки Вохмяниной при слове «хозяйка», при обращении к ней, как к хозяйке, то можно, уже можно делать кое-какие предположения и догадки.

— Сейчас, Катя, вам, наверное, придется взять на себя все хлопоты по дому? — обратился Пафнутьев к Вохмяниной, коварные слова произнес, с тайным умыслом и недобрым замыслом.

— Не знаю, как получится, — Вохмянина уже справилась со смущением, снова была спокойна и неуязвима. Это новое ее превращение тоже оказалось полезным Пафнутьеву — он еще раз убедился, что имеет дело с человеком сильным и способным поступать решительно. «Пусть так, — подумал он, — пусть так».

Из спальни Маргариты все потянулись к выходу, словно решив, что последний долг выполнен, ритуал соблюден и торчать возле покойницы нет надобности.

— Я могу уехать сегодня? — спросил Скурыгин у Пафнутьева уже в коридоре.

— Вы же сказали, что прячетесь? Решили броситься в бой?

— Нет, я продолжаю прятаться, но не здесь. Этот дом мне уже не кажется безопасным.

— Вам лучше подзадержаться на денек-другой, — ответил Пафнутьев. — Кто знает, что еще здесь может произойти.

— Позвольте мне самому судить, что для меня лучше, — резковато ответил Скурыгин, снова показав остренькие зубки.

«Вряд ли его любят партнеры, — подумал Пафнутьев. — И Объячева можно понять — наверняка без должной почтительности вел себя Скурыгин. А учитывая самолюбие и властность Объячева, тому было приятно посадить ершистого партнера в подвал. Что он и сделал. И не мне судить его за это», — усмехнулся про себя Пафнутьев.

— В таком случае я выражусь иначе, — Пафнутьев помолчал, подбирая слова, достаточно точные. — Я запрещаю вам покидать этот дом без моего разрешения.

— Вы имеете на это право?

— Да.

— Вы меня подозреваете?

— Да.

— В чем?

— В убийстве.

— Кого же я убил?

— В интересах следствия не могу сказать… Но здесь все убийцы. Просто я пока не могу каждому дать по трупу. Хотя трупов на всех уже хватает. Но они не распределены. Между убийцами. Моя задача — распределить. Пока я этого не сделаю, никто из дома уйти не может. Не имеет права.

— Даже тайком?

— Об этом я тоже позаботился.

— Но когда тут происходили нехорошие дела, я сидел в подвале. Вы это учитываете?

— Учитываю. Так же, как и все остальные подробности вашего сидения в вышеупомянутом подвале.

— Я могу, наконец, сходить туда за своими вещами?

— Чуть попозже.

— Это когда, простите?

— Я сам скажу, когда будет можно.

— Вы обладаете столь полной властью? — уже злясь, взвинчиваясь, спросил Скурыгин.

— Да.

— Очевидно, мне следовало бы вести себя с вами обходительнее? Вежливее? Подобострастнее?

— Угодливости, которую вы проявляете, мне вполне достаточно.

— Я ничего не сказал об угодливости.

— А я сказал. Простите, мне нужно позвонить. Можете отправляться в свою комнату, можете в каминном зале смотреть телевизор, можете включить телевизор даже в комнате покойницы. Там в видик вставлена какая-то порнушка… После долгого воздержания в подвале вам понравится.

— А вы, оказывается, не столь прост и неуклюж, как это может показаться поначалу.

— О! Я хитер, коварен и злопамятен. От меня лучше держаться подальше.

Пафнутьев снова прошел к подоконнику, у которого они недавно стояли с Худолеем, и набрал номер Шаланды. Он знал, что в эти секунды трубка сотового телефона пищит в шаландинском кармане, но тот не откликался на вызов. Значит, важный разговор, значит, надо ждать.

— Слушаю! — наконец прозвучал голос Шаланды.

— Пафнутьев тревожит.

— Давай, тревожь.

— Ты подготовил выступление по телевидению?

— А что?

— Материала хватает?

— Можешь добавить?

— Могу, — усмехнулся Пафнутьев.

— Неужели… — голос Шаланды оборвался, он так и не решился произнести вслух мелькнувшую догадку. Слишком уж она была невероятной.

— Да, Жора, да. Еще один труп.

— Кто на этот раз?

— Маргарита Объячева. Жена хозяина.

— Убита?

— Возможно.

— Как?

— Не знаю. На теле видимых повреждений нет.

— Сколько же там осталось живых?

— Пятеро. Телохранитель, его жена, секретарша… Кстати, прекрасная девушка, красавица, умница…

— Остановись, Паша. Кто еще? — взмолился Шаланда.

— Друг семьи Вьюев и объячевский зек Скурыгин.

— Ты присматривай за ними.

— Твои ребята присматривают. Они надежные профессионалы, мимо них даже мышь не проскочит незамеченной. Птица не пролетит. Комар носа не подточит.

— Ладно, Паша. Я вот прикидываю, прикидываю… Осталось пятеро… Четверо из них наверняка убийцы… Они ведь не остановятся… Им следы надо заметать.

— Может, четверо убийц, но не исключено, что один… Может быть, в доме есть какая-нибудь потайная комната, в которой убийца и прячется? Будем думать. Что твой строитель? Как его… Вулых.

— Желает говорить с тобой.

— Да-а-а? — по-дурному заблажил Пафнутьев. — Созрел, значит.

— Чем-то ты ему приглянулся.

— Он мне тоже. Высылай машину за Маргаритой. Передавай большой привет ночным телезрителям.

— Может, подъедешь, выступишь?

— Да боюсь я их тут без присмотра оставлять! Боюсь! — признался Пафнутьев. — Приеду утром, а их уже трое осталось… Нет, Жора, не уговаривай. Кому-то на роду написано блистать в свете юпитеров, а кто-то должен вахтером служить, — жалостливо простонал Пафнутьев.

— Да, Паша, да! Кто для чего создан… С природой не поспоришь.

— Кстати, Худолей опять отличился.

— Все! Мне пора. О худолеевских подвигах расскажешь кому-нибудь другому.

— Я имею в виду, что он весь день не пьет. Ни капли в рот.

— Не верю! — заорал в трубку Шаланда и отключил телефон.

* * *

Снова и снова просчитывая события, случившиеся в объячевском доме, пытаясь понять суть происшедшего, Пафнутьев постоянно упирался в нечто необъяснимое — что произошло у строителей? Он мог понять поведение Вохмяниных, и Маргарита была ему понятна, и Света. Хотя и были к ней вопросы, недоумения, но по каким-то своим причинам он отодвигал Свету в сторонку — отойди, дескать, не мешай нашим серьезным разборкам.

Вьюев?

И с этим все в порядке, Пафнутьев мог предсказать его поведение, предвидеть решения — и спокойные, и истеричные, и попросту беспомощные.

Скурыгин становился все более спесивым, он возвращался в свой мир, где привык повелевать и решать судьбы. Так уж случилось, что судьбу его самого решил другой человек, и Скурыгину оставалось только подчиниться. Причем держался он не слишком твердо, не слишком, это Пафнутьев понял сразу. Чтобы без пыток, избиений, без голода дрогнуть и подписать все, что тебе подсовывают… Слабак этот Скурыгин. И все его высокомерие, какое-то больное, надсадное самолюбие, все только подтверждало — слабак.

— Мне нужно позвонить, — подошел он к Пафнутьеву через два часа. Я и об этом должен просить разрешения?

— Конечно. Но я разрешаю.

— Знаете… Мне уже расхотелось звонить.

— В таком случае ничем не могу помочь.

— Три месяца назад я пришел в этот дом с сотовым телефоном. Я могу затребовать его обратно?

— Затребовать, конечно, можете. Но получить — нет.

— Почему?

— А я не знаю, где он, куда вы его сунули! — расхохотался Пафнутьев, убеждаясь еще в одной закономерности — спесь и глупость идут рядом, да чего уж там: это проявление одного и того же человеческого качества — ограниченности.

— Я вижу, вам приятно видеть людей в дурацком положении? — спросил Скурыгин.

— Да. А вам?

Поперхнулся Скурыгин, закашлялся, хотел сказать что-то резкое, что сразу поставило бы на место эту прокурорскую крысу, но сдержался, взял себя в руки и промолчал. И правильно сделал. Таких людей Пафнутьев не любил и даже не боролся с этим своим чувством. В мимолетном споре Скурыгин поступил верно, грамотно. Но глупо и самонадеянно, более того, безрассудно он поступил часом позже — позвонил в свою контору, потребовал каких-то ответов, отчетов, кого-то пропесочил за нерадивость, кого-то сдержанно похвалил.

А напрасно, ох напрасно!

Не знал еще Скурыгин, насколько изменился его мир, насколько изменилось собственное положение в этом мире. Два месяца изоляции не проходят безнаказанно нигде, а уж тем более в том рискованном деле, которым он занимался. В течение следующего часа после его звонка о том, что он жив, здоров, что намерен вернуться и снова все взять в свои руки, о том, что он, как и прежде, тверд и решителен — обо всем этом уже знали его партнеры, конкуренты, соратники и прихлебатели.

А не надо бы, ох не надо!

Ну, да ладно, сделанного не вернешь, слово не воробей.

Главное в другом — и со Скурыгиным у Пафнутьева не было неясностей. Он этого человека видел и понимал до самого донышка. Затруднения и полная необъяснимость у Пафнутьева были связаны с Вулыхом и Петришко. Почему один убит, а второй сбежал? Как понимать миллион долларов, если Объячев год не платил им заработанных денег, ограничиваясь кормежкой и постелью? Правда, Шаланда сказал, что Вулых тронулся умом… Пафнутьев в это не верил. О строителях у него сложилось мнение, как о людях здоровых, выросших в ясных отношениях, в своих горах, окутанных чистым воздухом и ежедневной необходимостью зарабатывать на хлеб. Такие люди если и трогаются умом, то чаще это связано с потерей дома, семьи, близких людей, с потерей привычного образа жизни.

Но миллион долларов…

Это, конечно, серьезное обстоятельство. Такая куча денег может повредить любой разум, внести душевную сумятицу в самый сильный характер.

И Пафнутьев отправился в город на встречу с Вулыхом. Ничего не планируя и не намечая, он решил, что сообразит по ходу — что сказать, о чем спросить, какими словами.

Шаланда сидел в своем кабинете со всей монументальностью, которую только мог изобразить. Он уже видел себя на экране телевизора и, похоже, нравился себе. На нем была белоснежная рубашка, китель украшали подновленные колодки орденов и медалей — их у Шаланды оказалось на удивление много.

— Привет, Шаланда! — легкомысленно произнес Пафнутьев, сразу разрушая атмосферу неприступности. — Как поживаешь? Что новенького? Говорят, весна будет холодная и затяжная. Мне верные люди сказали. По секрету, конечно.

Шаланда не ответил. Посопел некоторое время, соображая, на какие пафнутьевские слова отвечать необходимо, а какие можно пропустить мимо ушей. И, решив, видимо, что тот не произнес ни единого серьезного слова, лишь буркнул недовольно:

— Привет.

— Говоришь, Вулых умом повредился?

— Что Вулых, Паша… А мое здоровье не стоит внимания?

— В тебе, Жора, я уверен. Ты не тронешься.

— Это почему же? — с обидой спросил Шаланда, будто его упрекнули в полной бесчувственности и уже потому он никогда не поплывет умственно и душевно.

— Потому что этого не может быть никогда! — твердо произнес Пафнутьев и даже губы сжал, показывая, как он уверен в своих словах и в самом Шаланде.

— Ну, ладно дурака валять… Что с Маргаритой?

— Мертва.

— Почему?

— Жора, никаких следов насилия. Лежит смирненькая такая, ручки, ножки вытянула, глазки прикрыла, бледная вся… В общем, совершенно неживая.

— А убивать есть за что?

— Есть. После смерти Объячева она осталась хозяйкой дома. А дом с участком по приблизительным прикидкам тянет на миллион долларов.

— Опять миллион! — проворчал Шаланда. Видимо, история с обнаружением у Вулыха долларов его достаточно потрепала.

— Так вот, если кто-то решит, что может на каких-то там основаниях этот дом присвоить… То Маргарита обречена.

— Может, самоубийство? — предположил Шаланда.

— Я уже думал… Но знаешь… Это ведь четвертый труп. До сих пор никакими самоубийствами не пахло. А здесь железный повод — дом. И, по моим глупым прикидкам, есть все-таки люди, которым жалко с этим домом расставаться.

— Кто эти люди? — спросил Шаланда таким тоном, будто готов немедленно мчаться на задержание преступников.

— Жора… Не гони волну. Мы с ними разберемся. Опять же я не уверен. Говорю осторожно — по моим глупым прикидкам…

— Я уже знаю, Паша, такую закономерность… Когда я слышу от тебя глупые прикидки, можно смело вызывать группу захвата. Мне кажется, сейчас именно такой случай. А там как знаешь… Не сбегут?

— Я сказал им, чтобы меня дожидались.

— Послушаются?

— Конечно. Дом-то ведь — это такая вещь, которую с собой в чемодане или за пазухой не унесешь.

— Павел Николаевич, — уважительно произнес Шаланда, — скажи мне откровенно… Что происходит? Как все понимать? Жители города взбудоражены! Четыре трупа за двое или трое суток из одного дома… Такого никогда не было, Паша! Что доложить народу? Ведь все эти события не имеют разумного объяснения!

— Худолей предполагает, что будут еще трупы.

— Что?!

— Так говорит Худолей. Последнее время он увлекся оккультными науками, мистикой, потусторонними связями.

— Ему мало четырех?!

— Дело не в том, что мало… Он говорит, что там ждут прибавления.

— Где ждут?

— В потустороннем мире.

— Он что, тоже тронулся? И ты вместе с ним?

— Поживем — увидим.

— И он знает… Он знает, кто будет пятым? — спросил Шаланда почему-то шепотом.

— Боюсь, что знает. Но не говорит. Ему запрещено.

— Кем?!

— Ну, это, — Пафнутьев помялся, скосил глаза в одну сторону, в другую, словно желая убедиться, что никто их не подслушивает, ничья призрачная тень не стоит за его спиной. — Те силы. Потусторонние. Он говорит, что если скажет, то это…

— Ну? Ну?

— Если скажет, то сам будет пятым.

— Чушь какая-то, — шумно выдохнул воздух Шаланда. — Вы что, все там с ума посходили?

— Я же предупредил тебя.

— О чем?!

— Что ты один не тронешься. Умом.

— Знаешь что?! — Шаланда встал, резко отодвинул стул, поддал ногой еще один, который оказался у него на дороге, с грохотом распахнул окно. Казалось, шумными звуками он разгонял тени из загробного мира, которые скопились, скопились у него в кабинете и мешали свободно дышать. — Я твоего Худолея, как ты знаешь, не очень люблю… Но теперь я его ненавижу!

— Вам просто надо выпить как-нибудь, а? Вы оба хорошие ребята, только в разных весовых категориях. Вот и все. Если бы ты знал, с каким уважением он отзывается о тебе!

— Худолей?! Обо мне?! — с гневом спросил Шаланда, но уловил хитроумный Пафнутьев, уловил все-таки слабую, почти неслышную нотку детского удивления и зарождающейся признательности. — А что он во мне такого увидел?

— Жора, должен тебе сказать, что Худолей — чрезвычайно проницательный человек. Он видит суть. Ну да, ты большой, шумный, крупный руководитель, у тебя в подчинении сотни людей… А знаешь, что сказал Худолей?

— Ну? — чуть слышно выдохнул Шаланда.

— Георгий Георгиевич, говорит он, человек необыкновенно тонкой душевной организации. У него, говорит, интуиция просто потрясающая. Мы с тобой, это он мне говорит, месяц бьемся, как мухи в стекло, и когда наконец у нас намечается просвет, когда мы только начнем понимать случившееся… Ты вспомни, Паша, что говорил нам Георгий Георгиевич месяц назад!

— Он называет меня Георгием Георгиевичем? — недоверчиво спросил Шаланда.

— Исключительно. Только так. Так вот, говорит, ты вспомни, что месяц назад на месте преступления сказал нам Георгий Георгиевич… Он уже тогда указал нам правильный путь поисков. Не знаю, Жора, не знаю, — плел свою интригу Пафнутьев, — может быть, тебе эти слова и не понравятся, но сказал мне однажды Худолей, имея в виду тебя… Если бы, говорит, Георгий Георгиевич получил другое образование, он мог бы стать великим музыкантом. Или художником. У него, говорит, слух просто абсолютный. Помнишь, ты как-то в машине запел по пьянке? А он услышал.

— И так сказал? — спросил Шаланда надтреснутым голосом. — Он так сказал?

— Жора, он очень проницательный человек.

— А от тебя, Паша, между прочим, я никогда доброго слова не слышал. И знаешь, вот сейчас меня осенило, — ведь и не услышу никогда от тебя доброго слова. Разве что над свежей могилой, — Шаланда отвернулся к окну и осторожно, одним пальцем, смахнул набежавшую слезу. — Значит, не сказал, кто будет пятым?

— Жора, если бы это был ты… Он наверняка бы сказал. Сам бы ушел в могилу, но тебя предупредил.

Шаланда еще некоторое время постоял у окна, подождал, пока просохнет на щеке предательская слеза, и только после этого хмуро прошел к своему столу.

— Будешь говорить с Вулыхом?

— Хотелось бы.

— Мне выйти?

— Как хочешь.

— Понял, — обиженно сказал Шаланда. — Мне надо выйти.

— Ты ведь уже с ним беседовал, — извиняясь, сказал Пафнутьев. — Нового ничего не услышишь, а он может тебя испугаться.

— Конечно, меня можно только пугаться. — Шаланда вышел из кабинета, с силой бросив за собой дверь, и минут через пять вошел Вулых. Остановился у порога, обернулся на стук закрываемой за его спиной двери, увидев Пафнутьева, чуть поклонился.

— Здравствуйте вам, — сказал он, скрестив руки внизу. — Вот и свиделись.

— Никуда нам друг от друга не деться. Садись, Васыль, заскучал я по тебе. Ушел, не попрощавшись, хотя обещал не уходить. Нехорошо. Мужики так не поступают.

— Пришлось, — осторожно ступая по ковровой дорожке, Вулых прошел на середину кабинета, потоптался в растерянности, не зная, на каком стуле он будет выглядеть наименее вызывающе, на какой ему можно присесть.

— Выбирай любой, — сказал Пафнутьев. — Кабинет не мой, позволили нам побыть здесь, значит, можем располагаться, как самим хочется. Согласен?

— Я теперь со всем согласен. Меня можно и не спрашивать. Был человек — нет человека. Одно только название — и ничего больше. Нет меня уже на этом свете. Кончился. Вышел весь без остатка.

— Так, — кивнул Пафнутьев, — понял. Значит, хочешь, чтобы и тебя в трупы записали, да? Пятым хочешь быть?

Вулых долго молчал, опустив голову и чуть шевеля губами. Наконец поднял глаза.

— А почему пятым? — оказывается, он на пальцах прикидывал — сколько же людей погибло в объячевском доме. — Я вроде того, что могу стать только четвертым?

— Пятым. Маргарита мертва.

— О боже! — Вулых обхватил лицо руками, и Пафнутьев только сейчас обратил внимание — у него были натруженные руки человека, который с самого детства не выпускал из них топора, лопаты, рубанка. Пальцы представляли собой какие-то костистые обрубки. Избитые, искореженные неправильным ростом ногти впивались в окончания пальцев, и скорее всего срезать их приходилось ножницами для металла. — А ее за что?

— Как и остальных.

— Да нет, — Вулых покачал нечесаной головой. В волосах уже пробивалась седина, красная кожа лица казалась шершавой, как у черепахи. — Там со всеми случалось что-то свое, на других не похожее.

— Это в каком же смысле? — спросил Пафнутьев, но Вулых, как это частенько бывает с людьми простыми и нелукавыми, сразу понял его уловку.

— Какой тут может быть смысл… Разве Объячева и этого несчастного бомжа убили по одной причине? Так не бывает. А Маргариту жалко, хорошая была женщина. Правильная.

— Правильная — это как?

— Есть законы, по которым живут люди, — медленно раскачиваясь из стороны в сторону, проговорил Вулых. — А есть законы, по которым живут нелюди… Маргарита жила по людским законам. Она не обижала нас.

— А Объячев обижал?

— Было.

— А что случилось с вашим напарником, с этим… Петришко?

— Беда случилось, помер мужик.

— Сам помер или помог кто?

— И то, и другое. Помер сам, но не без помощи.

— А кто помог?

— Кто поможет, кроме ближнего? Ближний помог. Как и всем остальным.

— А кто помог бомжу?

— Нельзя всем нравиться, всем угождать, пытаться всем сделать что-то хорошее… Так не бывает. Это не людской закон. Разве можно помогать и собаке, и зайцу?

Пафнутьев потряс головой, пытаясь понять сказанное, но ничего не получилось. Вернее, все слова Вулыха, взятые отдельно, он понимал, они были просты и очевидны. Но какое отношение они имели к событиям в объячевском доме, понять не мог. Вулых сидел спокойный, даже утомленный, отвечал охотно, но не впрямую, каким-то параллельным курсом шел, вроде и на вопрос отвечает, но в то же время ответа не дает.

— Я слышал, у тебя при задержании обнаружился миллион долларов? — Пафнутьев поменял тему. — Откуда он?

— О-хо-хо! — горько рассмеялся Вулых и снова начал раскачиваться. Он сидел все так же, зажав коленями сцепленные ладони, и смотрел в пол. На губах его блуждала улыбка неуверенная или, лучше сказать, незаконченная. Решил человек улыбнуться, а причина уже пропала, вот он и остался сидеть с полуулыбкой. — Я глупо, конечно, поступил, очень глупо… Не надо бы мне с этим миллионом по поездам, электричкам, по дорогам мотаться. Чтобы решиться на это, надо совсем с ума сойти. Как я должен был поступить? Очень просто. Зарыть миллион прямо во дворе дома или закопать в соседнем лесу. Мог сдать в камеру хранения, через сутки перенести в другое место… Лучше всего, конечно, зарыть в лесу. И год, не меньше года, не прикасаться. Забыть. Все, нет его. А я…

— А что ты? — спросил Пафнутьев, чтобы хоть как-то подзадорить Вулыха к дальнейшему рассказу. — Как я понял, ты с этим миллионом рванул домой?

— Рванул, — кивнул Вулых. — И вот результат. Ни миллиона, ни дома.

— Послушай, Васыль… Вы с Петришко мне жаловались, что Объячев больше года не платил вам заработанные деньги. Было?

— Было, — послушно кивнул Вулых, не отрывая взгляда от пола, будто там он прочитывал верные ответы.

— Вы оба сказали мне, что получали от него лишь кормежку, хорошую кормежку, но ничего больше. А тут миллион.

— Лучше бы его не было вовсе.

— Так, — крякнул Панфутьев. В который раз он убеждался, что вопросы Вулыху кажутся малозначащими, не очень существенными и отвечает он на них, думая о чем-то, для себя более важном. И Пафнутьев решил попробовать втянуться в его, вулыховский, разговор, может быть, так удастся узнать хоть что-нибудь. — А я бы не отказался от миллиона долларов, — сказал он, глядя в окно и как бы даже забыв о том, зачем сюда доставили Вулыха.

И он не то чтобы увидел, почувствовал, что Вулых посмотрел на него с интересом, слова Пафнутьева вываливались из общего ряда обвинений, упреков, подозрений, которыми жил последние дни Вулых. Взглянув на Пафнутьева, он опять уставился в пол, но уже не так глубоко, не прямо под себя, а в точку, которая находилась на полу где-то посередине между ним и Пафнутьевым.

— И я вот не отказался… И что?

— А что? Ничего страшного. Ведь не миллион искали… Тебя искали.

— Да? — удивился Вулых. — Меня искали? А на кой ляд я им понадобился?

— Ну, как же, Васыль… С твоим Петришко беда. Помер. Спросить не у кого… Что с ним стряслось-то? Надо что-то родным писать, документы составлять… А единственный человек, который мог хоть что-то внятно объяснить, это ты… Вот и решили тебя найти. Да и нашли-то случайно.

— Да, в электричке. Мне надо было вообще этот миллион не трогать. Пусть бы лежал, где лежал.

— Но это мало кто сможет, — Пафнутьев склонил голову к плечу, как бы прикидывая и такой вариант.

— Никто не знал, где он. Один я. И этот миллион мог лежать хоть десять лет. А я мог прийти и взять. Не через десять лет, конечно, через годик, через два. Ничто бы не изменилось за это время. Тихо, спокойно, без суеты и милицейских допросов взял и пошел. И началась бы совсем другая жизнь.

— У тебя и сейчас начнется другая жизнь, — не сдержался Пафнутьев и тут же пожалел о своих словах. Но Вулых, как ни странно, принял их без обиды.

— Это уж точно, — усмехнулся он. — Такая жизнь начнется, врагу не пожелаешь.

— Врагу можно пожелать.

— Да? — Вулых поднял, наконец, голову и посмотрел на Пафнутьева с какой-то добродушной лукавинкой. — Вообще-то, да… Это я так, к слову. А врагам мы такого желаем, такие кары на них насылаем… Содрогнуться можно, если на минуту представить, что сбудется хоть сотая часть наших проклятий.

— И ни единый человек не знал, где лежит миллион? — Пафнутьев перевел разговор на нужную тему.

— Объячев, конечно, знал. Маргарита? Нет, она не знала. Она вообще не догадывалась, что этот миллион существует. Объячев, как я понимаю, готовил его для другой жизни, с другим человеком…

— С Катей?

— Точно.

— А Вохмянина знала о миллионе?

— Догадывалась.

— Он, наверное, сам ей сказал? — спросил Пафнутьев.

— Нет, прямо он никому не говорил. Намекнул, чтоб не беспокоилась о будущей их жизни… Это было.

— Значит, он не собирался жить с Маргаритой?

— Да он с ней и не жил. Разве что не прогонял. Выпивкой обеспечивал… Пьешь? Пей. Я вот подумал, если бы мне удалось положить этот миллион в какой-нибудь зарубежный банк процентов на пять, на восемь… Есть такие банки. Я бы каждый год только процентами получал пятьдесят, восемьдесят тысяч долларов, не трогая миллиона. Представляете? Прихожу в банк, подхожу к кассе, мне, пожалуйста, отсчитайте… А они спрашивают — вам какими? Крупными или мелкими? — в глазах у Вулыха светится почти детский восторг перед той картинкой, которую он сам нарисовал. — А трехэтажная вилла в Испании на берегу моря стоит не больше ста тысяч. Есть подешевле, но мне понравилась та, что за сто тысяч — в журнале фотографию видел. С бассейном, морской водой, внутренним двориком, а в доме — широкая деревянная лестница из темного дерева, арочные проходы… И, главное, все стены белые… Без этих отвратных обоев… Белые стены и отделка из темного дерева… Красиво, да?

— Я бы не отказался, — повторил Пафнутьев. — Если Катя знала, что есть деньги, она должна была их искать… Мне так кажется.

— Искала, — усмехнулся Вулых.

— Не нашла?

— Это было невозможно. Баба — дура. Не там искала, не так искала, не тот подход. Придуривалась! То ей, видите ли, веник нужен, то совок, какие-то реечки-планочки… А сама шастает, шастает… Мне бы этот миллион оставить на месте, — глаза Вулыха, кажется, сошлись от сосредоточенности на переносице, губы тоже сжались, и весь он как бы окаменел от напряжения. — Да, это было бы лучше всего. И Петришко не догадывался.

— А как же ты узнал?

— Умный потому что, — усмехнулся Вулых.

— Хорошо, если ты такой умный, скажи, пожалуйста, почему Объячев не положил деньги в зарубежный банк, чтобы каждый год получать сто тысяч долларов навара? Можешь объяснить?

— Могу, — Вулых чуть шевельнул плечами. — Я думаю, что он и в банк положил. И в хорошем месте спрятал, в доме. На всякий случай.

— Как ты думаешь, кому дом достанется?

— Екатерине, кому же еще, — ответил Вулых спокойно, будто это разумелось само собой.

— Почему ей? Ведь у Объячева, говорят, есть где-то сын от первого брака?

— Нет, — Вулых покачал головой. — Сын не потянет.

— Значит, и миллион ей?

— Вот на миллион сын может замахнуться… Кстати, я мог тогда сумку с деньгами затолкать под лавку. Электричка поздняя, народу уже не было… Ее бы не скоро нашли. Вот бы удивился кто-то, да? Открывает спортивную сумку, а там миллион долларов, — Вулых, кажется, никак не мог уйти от этой темы. О чем бы ни спрашивал Пафнутьев, мысли его неизменно возвращались к миллиону долларов. Который достался ему так легко и которого он лишился еще легче.

Пафнутьев невольно вспомнил о давней своей знакомой, которая отправилась на юг, прихватив колечко с бриллиантом — бабкин подарок. Зачем эта дура взяла с собой колечко на пляж, зачем она вообще захватила его в поездку, она и сама не могла объяснить. Какие-то мистические силы решили, очевидно, что кольцом она владеет не по праву. И, отправляясь в очередной раз в волны, плескаться и радоваться жизни, она сняла колечко и дала подержать подруге. А вернувшись, вроде бы снова надела на палец. Или не надела. Вроде помнила, что надевала, и подруга утверждала то же самое. Но как бы там ни было, решив снова окунуться в волны — она опять хотела снять колечко, но его на пальце уже не оказалось. Всю ночь, всю ночь при свете пляжных фонарей пафнутьевская знакомая и ее подруга просевали песок — в попытке обнаружить злосчастное колечко.

Не нашли.

До сих пор.

И вот уже лет десять эта самая знакомая разговаривает со всеми неуловимо плачущим голосом, а стоит ей познакомиться с новым человеком, она тут же начинает рассказывать свою печальную историю, снова и снова переживая давние события. И глаза ее наполняются слезами, руки вздрагивают точно так же, как тогда, когда при восходе солнца они с подругой, единственные на пляже, заканчивали просевать песок, пройдя за ночь около ста метров.

Нечто похожее может, наверно, случиться и с Вулыхом. Такие потрясения не проходят бесследно для человеческой психики. И кто знает, возможно, встретится лет через десять Пафнутьев с Вулыхом, и тот опять начнет прикидывать, как ему надо было поступить с миллионом долларов.

— Как умер Петришко? — неожиданно спросил Пафнутьев таким тоном, будто он знает все и ему не хватает только маленьких подробностей, чтобы восстановить всю картину.

— Да ну, умер! — с легким, почти неуловимым пренебрежением произнес Вулых. — Опрокинулся навзничь и ударился головой о тиски. Там в нашей комнате тиски стоят, к столу привинчены. Вот он и пошел затылком на эти тиски.

— Споткнулся? — участливо спросил Пафнутьев.

— Опрокинулся.

— Сам?

— Получилось так, что я помог… Не ссорились, нет, мы же с ним дальние родственники… Брат жены двоюродного брата… Приблизительно так.

— Он знал, что ты деньги нашел?

— Пришлось сказать.

— Поделиться он не предлагал?

— Как не предлагал? — удивленно спросил Вулых. — Настаивал. Очень твердо настаивал.

— Хоть сотню ты ему предложил?

— Двести пятьдесят тысяч.

— А он?

— Только половину требовал. И не меньше.

— Он требовал половину?

— Да.

— И между вами началось выяснение отношений?

— Да не было никакого выяснения. Он схватил сумку, я схватил сумку… Он споткнулся, а я — нет.

— Вы знали, что у Объячева в подвале заложник сидит уже несколько месяцев.

— Конечно, знали.

— И молчали?

— Не наше это дело… Пусть господа сами разбираются.

— Тоже верно. А где же все-таки деньги-то были? — спросил Пафнутьев, уже не как следователь, а тем доверительным тоном, каким могут говорить давние знакомые после второй-третьей бутылки водки.

— А! — Вулых махнул рукой. — Когда клали фундаментные блоки, в одном месте образовалась нестыковочка, щель сантиметров тридцать. Ее потом заложили кирпичом. Но не до конца. Вот туда Объячев и сунул свой миллион, заложил кирпичами, сам и раствором замазал. А я смотрю — в одном месте штукатурка… Не того качества. Решил поправить.

— Поправил?

— Как видите. Я вот все думаю — надо бы мне тогда в электричке с милиционерами поделиться… Ведь не устояли бы против сотни тысяч, а?

— Я бы не устоял, — честно признался Пафнутьев.

— Оплошал я тогда, — с болью простонал Вулых. — И далеко бы уже был, ох далеко.

— Что делать, старик, так получилось. Боюсь, что ничего уже изменить нельзя.

— Я ведь начал поправлять штукатурку, когда Объячев был уже убит. Все произошло в последние дни. Ну хорошо, убрал я кирпичи, увидел, что там лежит… Что делает на моем месте нормальный человек?

— Все восстанавливает, как было, — твердо сказал Пафнутьев.

— Правильно! — одобрил Вулых. — И мне надо было сделать то же самое. Вот раствор, вот кирпичи — заложи, восстанови все, как было. В подвале тепло, новый раствор высохнет к вечеру. Ночью я мог встать и зашпаклевать это место. И никто никогда не узнал бы, где Объячев спрятал деньги. Я мог появиться в этом доме через год, через два — здесь работа всегда будет. И спокойно, не торопясь, сделать все, что требовалось. Какой же я дурак, боже, какой я дурак! Таких, наверное, еще свет не видел!

— Знаешь, старик, с тобой трудно не согласиться, — серьезно сказал Пафнутьев и придвинул Вулыху листки протокола. — Вот тут я, как мог, записал твои показания. Прочти… Если все правильно, подпиши.

Не говоря ни слова, Вулых молча и сосредоточенно, не читая, подписал каждую страницу и в конце добавил: «С моих слов записано верно, возражений не имею».

— Как приговор сам себе подписал, — сказал он, подняв глаза на Пафнутьева.

— Ничего, старик… По-разному может повернуться.

— Да уж повернулось, — сказал Вулых, поднимаясь. — Если бы я взял из этих денег только одну пачку, всего одну пачку, десять тысяч долларов… Какой бы себе дом в Закарпатье отстроил, какой дом… — он привычно уже сложил руки за спину и направился к двери.

* * *

Пафнутьев видел, что работа идет, сведения накапливаются, но просвета не было. И, складывая листочки протокола, глядя на пустой уже стул, на котором только что сидел Вулых, он ощутил вдруг уверенность в том, что ничего сверхъестественного в этом нет.

— Что-нибудь удалось выпотрошить из этого недоделанного Вулыха? — спросил Шаланда, входя в кабинет.

— Очень хорошо поговорили. Он сказал гораздо больше, чем я надеялся. Оказывается, всю эту объячевскую семейку Вулых знает лучше, чем они сами себя знают.

— Это хорошо, — кивнул Шаланда. — Скоро конец?

— Да, вот-вот, — Пафнутьев отвечал односложно, но вовсе не потому, что хотел поставить Шаланду на место, вовсе нет. Какая-то мыслишка вертелась в его голове и никак не могла оформиться во что-то внятное.

— А почему ты решил, что скоро конец?

— Мало живых осталось… Кто там… Вохмянины, Вьюев со Скурыгиным, красавица Света.

— Она в самом деле красавица? — спросил Шаланда как бы между прочим, как бы не придавая значения своему вопросу.

— Можешь не сомневаться.

— Всю проверил? — не удержался, куснул все-таки Шаланда.

— Насколько позволяли обстоятельства. Если чего упустил — доработаю, допроверю. Не переживай, Шаланда. Ты тоже еще молодой. У тебя многое впереди. Не столь, конечно, не столь… Но все равно жизнь и для тебя продолжает сохранять некоторые свои прелести.

Шаланда долго молчал, сопел, перекладывал на столе какие-то папки, осторожно косился на Пафнутьева — не смотрит ли тот в его сторону.

— А ты злой, Паша, — неожиданно сказал Шаланда.

— Нет, Жора… Не злой. Я справедливый.

— Это одно и то же… Не хотел бы я оказаться в твоих справедливых руках.

— Я тоже не хотел бы оказаться в твоих добреньких пальчиках. — Слова у обоих выскакивали предельные, но улыбка Пафнутьева и насупленность Шаланды смягчали разговор. — Ты, Жора, начал о чем-то говорить — о том, что тебя, в общем-то, и не касается… Я из вежливости подхватил твои слова, ответил полно и обстоятельно, ничего не утаил. Могу еще подробностей подбросить, если тебе без них невмоготу…

— Остановись, Паша, — взмолился Шаланда. Он и раньше знал, что Пафнутьева лучше не трогать, что заводится тот быстро и остановить бывает трудно. — Перебросились невинными словечками — и ладно. Возвращаемся к делу.

— Всегда готов! — даже в этом своем подчеркнутом согласии Пафнутьев сумел втиснуть прощальный укус.

— Ладно, Паша, ладно… Как убили Маргариту? — спросил Шаланда, задав случайный вопрос, чтобы только подальше уйти от щекотливого перебреха с Пафнутьевым.

— Она покончила самоубийством.

— Это точно?!

— Да. Худолей нашел в шкафу кучу упаковок. А наш анатом эти же таблетки нашел у нее в желудке. Она заснула и не проснулась. Точно так же, как и ее муж.

— Но для самоубийства нужны причины!

— Есть такие причины, — устало проговорил Пафнутьев.

— Мне можно о них знать? — оскорбленно произнес Шаланда.

— Можно, — с обидным равнодушием произнес Пафнутьев, который вдруг почувствовал пресыщенность этим делом — такое с ним бывало. Наступал момент, когда он не хотел знать новых подробностей, ему вполне доставало того, что он уже знал. А новые сведения только подтверждали прежние и продолжали без умолку рассказывать, вываливать, смаковать все новые гадости о людях, в жизнь которых он вошел так глубоко, как ни один из их родственников, друзей, знакомых. — Можно, — с тяжким вздохом повторил Пафнутьев. — Убит муж, в доме еще два убийства, потом еще одно… По коридорам ходят чужие люди, просвета никакого… Добавь ежедневное виски… Порнуха по видику… Я хорошо представляю себе ее состояние… Я понимаю Маргариту.

— В том смысле, что одобряешь ее решение?!

— Можно и так сказать. Вохмянина права… Та уже скользила вниз. Она предположила, что Маргарита будет следующей… Вохмянина… Молодая, красивая, румяная, полная жизни, любви! У нее, Жора, столько любви!

— И это ты знаешь?!

— Догадываюсь. Только сейчас дошло — Вохмянина меня готовила.

— К чему готовила? Глаз на тебя положила? — спросил Шаланда, не скрывая ревнивых ноток в голосе.

— Она готовила меня к смерти Маргариты. Вохмяниной нужна была ее смерть. Зачем-то ей нужно было, чтобы Маргарита исчезла. Худолей узнал, что она носила ей порнушные кассеты, следила за тем, чтобы в спальне всегда было виски. И много разных таблеток. Худолей предупреждал о том, что цифры слишком зыбкие, — бормотал в полузабытьи Пафнутьев.

— Кто был постоянно рядом с Маргаритой в последние дни? — спросил Шаланда, и Пафнутьев не мог не отметить — хороший вопрос.

— Худолей говорит, что у нее торчал Вьюев… Ее давнишний поклонник… Она кинула его когда-то… А недавно его кинул Объячев.

— Надо бы раскрутить этого Вьюева!

— Худолей говорит…

— Паша! — вскричал Шаланда. — Остановись! Не добивай меня этим Худолеем, прошу! Признаю, полез грязными лапами в твою трепетную душу, переступил границу, произнес нечто о красавице Свете… Проехали! Больше не буду!

— Света? — переспросил Пафнутьев. — Мне кажется, она здесь ни при чем. У нее не было возможности…

— О боже — Шаланда, как на оперной сцене, схватился руками за голову и зашагал по кабинету.

— В первый же день, — медленно проговорил Пафнутьев, восстанавливая в памяти подробности происшедших событий, — в первый же день, когда труп Объячева еще лежал в доме, Андрей задержал Вьюева при попытке сбежать. При нем был чемодан с документами. Я отдал их на экспертизу. Там были не только его документы. Договоры, расписки, протоколы намерений, подписанные Объячевым. Похоже, он выгреб все, что мог, из его сейфа.

— Другими словами, его злодейство не удалось?

— Да, — подтвердил Пафнутьев. — Злодейство не удалось.

— Что же получается… Маргариту он добил?

— Или не спас, когда мог спасти.

— Оставление человека в беспомощном состоянии — тоже статья. И достаточно серьезная. До пяти лет.

— Неужели Вьюев? — задумчиво проговорил Пафнутьев. — У него были основания… Эти два человека, Объячев и его жена, испортили Вьюеву немало лет… Он мог озвереть.

В кармане Пафнутьева запищал телефон. Он подождал, пока раздастся еще один сигнал, еще один, потом вынул коробочку.

Звонил Андрей.

— Павел Николаевич? Чрезвычайное происшествие.

— Как, они продолжаются?

— Только начинаются.

— Еще один труп?

— Не так круто, Павел Николаевич. Сбежал Скурыгин. Его в доме нет.

— Может, забился в свой подвал?

— Попытку туда проникнуть сделал, но Худолей это предвидел. И тогда тот сбежал.

— Скурыгин исчез, — пояснил Пафнутьев Шаланде. — А оперативники?

— В нарды играли.

— В нарды играли, — повторил Пафнутьев уже для Шаланды. — Кто победил?

— Старшина Безякин.

— Надо старшину Безякина отметить в приказе — абсолютный чемпион объячевского дома по нардам, — сказал Пафнутьев. — Или ценный подарок ко дню милиции, а?

— Ладно, Паша, ладно. Что-нибудь придумаем. Отметим. Обещаю. В безвестности не останется.

— А Вьюев? — спросил Пафнутьев по телефону.

— На месте.

— Береги его.

— Я всех берегу. Немного их осталось… Четверо. Два мужика, две бабы. И на них — четыре трупа. Густовато получается, Павел Николаевич.

— У меня такое чувство, что это еще не предел.

— Я попросту запру каждого в отдельной комнате. И Свету тоже, — добавил Андрей.

— Главное — береги Свету, — подтвердил Пафнутьев.

— Почему именно ее?

— Личная просьба, — суровым голосом сказал Пафнутьев.

— Понял, — коротко ответил Андрей.

— Не знаю, что ты понял, но это уже неважно. О главном мы договорились, да?

— И это понял.

— Будь здоров, — и Пафнутьев отключил телефон. — Что-то все ко мне с этой Светой пристают, а, Шаланда? То ты, теперь вот Андрей выделяет ее из всех прочих… Что происходит?

— Если уж говорить прямо, — начал Шаланда, опасаясь сорваться на неосторожное слово, — то первым ее начал выделять… ты, Паша.

— Да? — удивился Пафнутьев. — Но ведь она того стоит!

— А разве кто в этом сомневается?

— Главное, чтобы ты, Жора, не сомневался. — Пафнутьев хотел добавить еще что-то язвительное, но его остановил писк телефона в кармане. Телефоны действительно стали звенеть чаще, нежели в предыдущие дни, — верный признак того, что дело близилось к развязке. — Слушаю! — заорал в трубку Пафнутьев. — Начальство на проводе.

— Худолей беспокоит, — смиренный голос сразу вернул Пафнутьева из куражливых высот на землю. — Я могу говорить?

— Худолей беспокоит, — не удержался от шпильки Пафнутьев и подмигнул Шаланде. — Ты не просто можешь, обязан говорить.

— Только что я был у ребят, которые полистали вьюевские бумаги…

— Ну?!

— Это было убийство, Павел Николаевич, — скорбно сказал Худолей и замолк, ожидая новых вопросов.

— Опять?! — пролепетал Пафнутьев и обессиленно опустился на стул.

— Опять?! — охнул Шаланда, припадая тяжелой грудью к столу. — Неужели это никогда не кончится…

— Павел Николаевич, — продолжал Худолей невозмутимо, — я употребил это слово в метафорическом значении, условном, если вы позволите мне так выразиться, образном… Собственно, убийства с лишением кого-либо… жизни. Этого не было.

— Убийства не было, — успокоил Пафнутьев Шаланду. — Худолей выразился иносказательно. С ним это бывает.

— Я его задушу собственными руками! — прошипел Шаланда, сверкая очами, и Пафнутьев только теперь осознал опасность, которая нависла над Худолеем.

— Продолжай, — сказал Пафнутьев в трубку и сделал знак Шаланде, чтобы тот чуть потише выражал свои угрозы.

— Там наверняка рядом Шаланда? — осмелился спросить Худолей.

— Да, он здесь. И в гневе.

— Это хорошо… Так вот, ребята, которые по нашей просьбе изучили содержимое вьюевского чемодана, пришли к твердому убеждению, что действительно готовилось безжалостное, коварное убийство Объячева. Уточняю — они имеют в виду убийство финансовое, коммерческое. Если бы Объячев выжил, если бы Вьюеву удалось с этими бумагами скрыться… То Объячев был бы не просто разорен, он оказался бы в долгах на всю оставшуюся жизнь. «Это смерть», — сказали мне ребята. Умные, между прочим, ребята, толковые, грамотные, на компьютерах во всякие игры могут играть. Я им, с твоего позволения, Паша, бутылку виски пообещал… Так что с тебя причитается.

— Я им ничего не обещал.

— Видишь, какие мы с тобой разные люди, — горестно проговорил Худолей. — Ну да ладно, тут уж ничего не изменить. Я продолжаю?

— Продолжай.

— В чемодане оказались договоры, чеки на предъявителя, расписки, в том числе расписки самого Вьюева. Причем много договоров сугубо… Есть такое очень ученое слово… Я сейчас его вспомню… Очень умное слово, я от тебя, Паша, таких слов никогда не слышал, они неведомы тебе…

— Конфиденциальные договоры, — пробормотал Пафнутьев.

— Паша! — вскричал Худолей. — Неужели это ты произнес такое причудливое, заковыристое, а главное, точное слово?! С этой минуты я буду тебя уважать еще больше!

— Заткнись.

— Есть основания полагать, что Маргарита помогала Вьюеву наполнять бумагами его чемодан. Там есть документы, касающиеся ее лично… Другими словами, это не Вьюев убегал, это они вместе пытались убежать.

— Объячев к тому времени был мертв, — как бы про себя сказал Пафнутьев.

— Да, к тому времени у него была дырка в голове, спица в сердце, клофелин в желудке и радиация по всему телу. Особенно в яйцах.

— Почему именно там? — удивился Пафнутьев.

— Радиация имеет такую особенность — собираться в этом участке тела. И яйца имеют такую же особенность.

— Какую особенность?

— Способность радиацию в себе накапливать или, как говорят ученые люди, аккумулировать.

— Хочешь поговорить? — Пафнутьев протянул трубку Шаланде. — Он о яйцах рассуждает.

— Каких?

— Человечьих.

— Передай ему, что я его за это самое место подвешу в собственном кабинете! К люстре! И включу вентилятор — чтобы он вертелся над моей головой!

— Я слышал, что он сказал, — пробормотал Худолей. — Я всегда, Паша, говорил, что Шаланда — чрезвычайно талантливый человек. Сложись его жизнь чуть иначе, он мог бы стать великим. Передай, что я не перестаю им восторгаться. Такое образное мышление, как у Шаланды, встречается чрезвычайно редко.

— Он просил передать, что постоянно восторгается тобой, — сказал Пафнутьев и отключил телефон.

— Спасибо, конечно, — проворчал Шаланда, остывая. — Я ему очень благодарен за добрые слова… Наверно, все мы бываем не всегда справедливы к людям, с которыми сводит жизнь… Но что делать, что делать, Паша!

— Скажи ему как-нибудь теплое словечко… Ему этого надолго хватит.

— Думаешь? — усомнился Шаланда.

— Уверен.

— Ну, ладно… А по делу он что-нибудь сказал?

— О! — воскликнул Пафнутьев. — Он столько, оказывается, всего узнал… Он перевернул все наши представления об этих событиях. Просто не оставил камня на камне.

— Ладно, Паша… — устало проговорил Шаланда. — Разбирайся со своим Худолеем сам. Переворачивайте друг у друга все, что вам хочется переворачивать. Что будем делать?

— Скурыгина надо ловить.

— А на фиг он нужен?

— Он убийца.

— Ты уверен?

— Да.

— Поделись.

— Хорошо. Худолей говорит, что Скурыгин…

— Если Худолей говорит, будем ловить Скурыгина. Как я понимаю, надо брать под жесткий надзор все его фирмы, квартиры, жен, детей, приятелей… Как он выглядит?

— Как и прежде. Побрился, причесался, наверняка надел свой банкирский наряд…

— Отощал в подвале-то?

— Нет. Кормили его нормально. В душ водили.. Даже выпить давали.

— Так почему не сидеть? — расхохотался Шаланда. — Я бы и сам не отказался на месячишко! Дух перевести!

Отсмеявшись и вытерев со щек слезы, Шаланда сразу, будто снял с лица веселую маску, сделался серьезным и озабоченным. Вызвав заместителя, он тут же отдал приказание набросить на город сеть, густую и бдительную, чтобы беглец по фамилии Скурыгин не смог проскочить ни в одну ячейку. В считанные минуты должны быть взяты под контроль три скурыгинские конторы, нужно было срочно установить его любимый ресторан, дом, где он проживал, его загородный коттедж, гараж, адрес любовницы, адреса заправочных станций, сеть прачечных, химчисток, магазина строительных материалов, завода железобетонных конструкций — ничем не брезговал Скурыгин, ни от чего не отказывался.

— Ну как, Паша, возьмем Скурыгина? — раскрасневшийся Шаланда повернулся к Пафнутьеву, тихо сидевшему в глубине кабинета.

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

— Я тоже, — и, повернувшись, Шаланда вышел из кабинета, чтобы отдать еще какие-то указания, сделать еще уточнения, напомнить еще о чем-то важном и срочном.

* * *

Пафнутьев смотрел выступление Шаланды по телевидению в каминном зале объячевского дома. Солнце уже зашло, и только в правом окне можно было увидеть красноватые отблески на холодных весенних тучах. По цвету они напоминали остывающий, раскаленный металл — та же синева, дымка и уже темные чешуйки отваливающейся окалины.

Тут же, в разбросанных по всей комнате креслах, сидели жильцы дома — Вохмянины, Света, Вьюев. И все. Больше никого из многочисленной свиты Объячева не осталось. Да и эти уже не жались, как прежде, друг к другу, кресла стояли как бы сами по себе, и никто не испытывал ни малейшего желания приблизиться к кому-либо, переброситься словцом. Сидя позади всех, Пафнутьев подумал, что только сейчас, наверное, их положение наиболее естественно. Они всегда были достаточно чужды друг другу, и лишь необходимость соблюдения неких правил, введенных самим Объячевым, вынуждала их произносить слова, изображать какие-то чувства.

Бутылка виски стояла, правда, как обычно, на журнальном столике, но никто не пытался на своем кресле подъехать к ней, а если уж кому хотелось выпить, то он просто наливал себе, сколько душа попросила, и отходил со стаканом к своему креслу. Бутылка, которая раньше вроде объединяла людей, теперь так же жестко и необратимо их разъединяла.

Света сидела в кресле, забравшись на сиденье с ногами и закутавшись в плед. И кресло она выбрала, и расположилась в нем как-то опасливо, чтобы видеть остальных и успеть вскочить, если вдруг возникнет опасность. Она все еще ожидала какого-то нападения и немного успокоилась, лишь когда в комнату вошел Пафнутьев и весело подмигнул ей. И уловил, уловил Пафнутьев в ее промелькнувшей улыбке радость, она обрадовалась, увидев его. Что-то счастливо напряглось у него в душе, сердце тревожно дрогнуло, сбилось со спокойного ритма, и кресло он выбрал так, чтобы можно было видеть лицо Светы.

Вьюев сидел, нервно вертя головой, непрестанно смотрел по сторонам, увидев Пафнутьева, вскочил, поздоровался, снова сел, попытался что-то сказать, но, махнув рукой в сторону Вохмяниных: дескать, потом поговорим, не могу при них — уставился в экран телевизора.

Телохранитель на этот раз сел ближе всех к столику с виски и время от времени угощал себя щедрым глотком. Иногда, круто развернувшись в кресле, он пристально, с какой-то пьяной настойчивостью смотрел на Вьюева, пока тот не начинал дергаться. Свою жену он старался не замечать, проскальзывая по ней взглядом, как по пустому месту. Увидев входившего Пафнутьева, поднял приветственно стакан и пробормотал нечто вроде «Наше вам с кисточкой».

— Наше вам с вазочкой! — ответил Пафнутьев.

— Вазочкой? — удивился Вохмянин. — Впервые слышу. Какую вазочку вы имеете в виду, гражданин начальник?

— Есть такое очень изысканное определение параши… Ночная ваза. Слыхали?

— Вы полагаете, что мне пора вспомнить о параше?

— Я сказал только о вазочке. А что касается того, надо ли вам вспомнить о параше… Не знаю. Мне кажется, что параша — это такая вещь, о которой невозможно забыть, сколько бы лет вы ни провели в разлуке.

— Пять лет, — сказал Вохмянин, с пьяной настойчивостью уставившись на Пафнутьева из-за спинки кресла. — Пять лет.

— Поздравляю, — несколько бестолково ответил Пафнутьев, но это было все, что он мог произнести. Разговор шел какой-то двусмысленный, с подковырками и подмигиваниями.

Слушая их, Вохмянина чуть улыбалась, если можно назвать улыбкой выражение, с которым смотрит с полотна Джоконда. Это было выражение самодовольного превосходства и снисходительности. Как и при разговоре с Пафнутьевым, она закинула ногу на ногу, отбросив полы халата в стороны. Обжигающе-белые ее бедра, наполненные любовью и желаниями, казалось, мерцали в полумраке комнаты. Хотя она сидела лицом к телевизору, Пафнутьев чувствовал, что все ее внимание направлено не к экрану, а назад — к нему, Вьюеву, Свете. Вохмянина поднялась, прошла к столику, плеснула себе в стакан виски, хотя там было достаточно. Пафнутьев понял — все это она проделала только для того, чтобы на обратном пути взглянуть, что делается за ее спиной, кто где сидит. И наступил краткий миг, когда их взгляды встретились, — Вохмянина улыбалась. Это означало, что все у нее получилось, все состоялось, и она может улыбаться если не с торжеством, то с удовлетворением.

— У вас все в порядке? — спросила она, вернувшись к своему креслу.

— Нет, что вы! — воскликнул Пафнутьев, мгновенно, в доли секунды, включаясь в дурашливый тон, который всегда спасал его в такие моменты. — В моей жизни столько всяких неприятностей, столько неразрешимого, почти бедственного…

— А выглядите даже как-то… Самодовольно.

— Маска, милая Катя! Только маска профессионала невысокого пошиба, ремесленника, замордованного жизнью.

— А мне о вас говорили другое, — сказала Вохмянина заигрывающе.

— Интриги и наговоры! — решительно сказал Пафнутьев.

— Но вас хвалили… И достаточно искренне.

— Кто? — вопрос был грубый, бездарный, его можно было назвать даже глупым, но Пафнутьев произнес его сознательно, потому что часто именно такие вот вопросы и оказываются полезнее тонких и продуманных. — Кто? — повторил он еще, чтобы нагляднее показать собственную тупость.

— Так я вам и сказала, — усмехнулась Вохмянина.

Шаланда появился на экране, величественный и скорбно значительный. Зритель должен был сразу почувствовать, как тяжело ему снова и снова вспоминать события, которые потрясли весь город. Не жалея красок, Шаланда рассказал со страшноватыми подробностями о смерти Объячева, его жены, случайного человека, забредшего на участок, о трагической гибели строителя, о миллионе долларов в спортивной сумке, о поздней электричке и бдительном милицейском патруле. Зрители увидели фотографии раскачивающегося под потолком бомжа, увидели скромный труп Маргариты, страшную рану в голове Объячева. Причем Шаланда, по просьбе Пафнутьева, рассказал, что преступник расстрелял мертвое тело, что убит Объячев острой велосипедной спицей, отравлен клофелином, облучен каким-то безжалостным радиоизотопом…

В результате получилось, что Шаланда не столько успокоил зрителей, сколько еще больше настращал их и как бы предупредил о новых жертвах, которые с мистической закономерностью появляются каждую ночь в зловещем объячевском доме. Все получилось хорошо, убедительно, Шаланда даже сослался на худолеевские изыскания в оккультных закономерностях цифр и знаков, планет и звезд.

Пристроившись за спинами объячевских домочадцев, Пафнутьев внимательно посматривал, как кто воспринимал выступление Шаланды. Дернулся от неожиданности и диковато посмотрел на него Вохмянин, когда услышал о велосипедной спице, нервно запахнула полы своего халата Катя. Света просто опустила голову, чтобы не видеть картинок, которые мелькали на экране, и только слушала. Больше всех ерзал Вьюев, порываясь что-то сказать, добавить к словам Шаланды, но Пафнутьев дал ему знак молчать: дескать, поговорим попозже, а сейчас давайте послушаем, тем более что хозяйка, да-да, хозяйка этого дома, так гостеприимно потчует нас прекрасным виски.

Нет, никогда больше не будет такого расследования у Пафнутьева и Худолея, никогда уже не отведут они душу напитком благородным и хмельным, напитком, который не бьет по голове кувалдой одурманивания, а обволакивает хмелем радостным, праздничным, заставляющим вспомнить самые счастливые дни, которых, как ни обидно, было удивительно мало!

Однако пора возвращаться в каминный зал, оцепенело замерший от суровых, но откровенных слов Шаланды. Первой не выдержала Света. Она порывисто поднялась со своего кресла и быстро, ни на кого не глядя, пошла к двери. И только возле Пафнутьева чуть замедлила шаги.

— Павел Николаевич… Проводите меня, пожалуйста, а то… Понимаете, мне страшно.

— Мне тоже, — сказал Пафнутьев и вышел на площадку вслед за Светой. Не оглядываясь, она поднялась по винтовой лестнице и направилась в свою комнату. Пафнутьеву ничего не оставалось, как последовать вслед за ней.

— Павел Николаевич… Понимаете… Я должна признаться.

— Признавайся.

— Когда Шаланда только что рассказывал о всяких подробностях, когда он начал показывать фотографии… И Объячева, и остальных… Вы помните, что я сказала о бомже?

— Очень хорошо помню.

— Так вот, я еще должна открыть одну вещь, чтобы уж между нами не оставалось ничего невысказанного… Можно?

Света поднялась на цыпочки, приблизила потрясающие свои губы к самому уху Пафнутьева и прошептала несколько слов. Потом, видимо решив, что этого недостаточно, добавила еще что-то.

— Я не хотела ничего плохого.

— Конечно, — быстро ответил Пафнутьев.

— Он сказал, что хватит мне без толку по дому болтаться… Ночь, говорит, моя, добавь огня… Это реклама такая.

— И ты добавила?

— Как сообразила… Я же ведь глупая баба.

— Не такая уж и глупая, — озадаченно протянул Пафнутьев. — Ладно, пойду. Закройся и никому не открывай. Только мне, поняла?

— А вы меня простили?

— Если речь идет обо мне… То да, я простил.

— И не сердитесь за то, что я сделала?

— Не сержусь, — усмехнулся Пафнутьев, только сейчас осознав, насколько дикий разговор идет у него с этой красавицей.

— И никогда не будете попрекать этим?

Не выдержав, Пафнутьев рассмеялся — таких обещаний у него еще никто не требовал. Но ответил честно и искренне:

— Я никогда не буду тебя этим попрекать!

Света так бесхитростно ставила свои вопросы, что он мог, не задумываясь, обещать ей все, что она хотела услышать, зная твердо — свои, личные, обещания выполнить будет несложно. Осознав, что он хитрее, опытнее, Пафнутьев устыдился и сам, по доброй воле, дал обещание, выполнить которое ему будет нелегко.

— Думаю, все обойдется, — сказал он. — Сегодня у меня будет тяжелая ночь. Мне пора. Тебе лучше пораньше лечь спать.

— Хорошо, — легко и безропотно согласилась Света, — оказывается, ее не надо было убеждать, уговаривать, просить. Она все воспринимала с единого слова.

— Значит, надо, — она улыбнулась, и понял Пафнутьев, взглянув ей в глаза, в долю секунды понял — не дура она, ох не дура. Света смеялась, шутила и куражилась, представляясь совсем не той, какой была на самом деле.

— До скорой встречи.

— Пока, — на этот раз она не сделала попытки подойти к нему, но улыбнулась, хорошо улыбнулась, без задней мысли. — Я позвоню, ладно?

— Света, — медленно проговорил Пафнутьев, — в ближайшие месяцы мы будем видеться очень часто.

— Да-а-а?

— Начнется следствие. Будут оформляться десятки, сотни документов — протоколов, очных ставок, протестов, отводов, заявлений… Мы очень хорошо с тобой познакомимся за это время.

— Скажите, а вас не отстранят от дела?

— Почему меня должны отстранить?

— Ну… — она помялась. — По разным причинам… Дескать, личные отношения…

— Ха! Размечталась! — и Пафнутьев весело вышел из комнаты; плотно прикрыв дверь, дождался, пока с той стороны в замке повернется ключ. И тут же увидел на внутренней поверхности башни искривленную тень — кто-то поднимался по лестнице. Шаги были медленные, осторожные, чувствовалось, что человек прислушивается.

Пафнутьев остановился, решил подождать. Здесь, на втором этаже, было сумрачно, только одна лампочка в конце коридора служила чем-то вроде ночника. Отступив назад, Пафнутьев оказался в глубокой тени, увидеть его было невозможно.

Наконец человек поднялся — это был Вьюев. Он настороженно оглядывался, шел медленно, стараясь не шуметь.

— Не меня ли вы ищете? — спросил Пафнутьев нарочито громко.

Вьюев вздрогнул, оглянулся, всмотрелся в темному, но, ничего не увидев, остался на месте.

— Это вы, Павел Николаевич?

Пафнутьев вышел из тени.

— Как вечерние новости? Закончились?

— Да, там уже идет какая-то американская игра…

— Интересная?

— Американская… Как она может быть интересной? Надсадно орет ведущий, сам потный, жилы вздуты, постоянно требует от публики аплодисментов, на сцену выносят утюги, сковородки, какие-то моющие средства, дарят победителям, те стонут от радости… Чушь.

— Вы меня искали?

— Почему вы так решили? — насторожился Вьюев.

— Мне кажется, вы что-то хотели сказать.

— Хотел… А сейчас вот думаю: стоит ли…

— Стоит.

— Собственно, мне лично все уже достаточно безразлично, — протянул Вьюев, но Пафнутьев громко его перебил:

— Но есть, есть грозный суд, наперсники разврата! Есть грозный судия! Он ждет, он недоступен звону злата! И мысли, и дела он знает наперед! Напрасно вы прибегнете к злословью, оно вам не поможет вновь! И вы не смоете всей вашей черной кровью — праведную кровь!

Полумрак, в который был погружен второй этаж, глубокие тени, свет из глубины башни, орущий Пафнутьев, его слова о черной крови — все это произвело на Вьюева гнетущее впечатление. Он отшатнулся, прижался спиной к стене и молча слушал, широко раскрыв глаза.

— Не понимаю, в чем вы меня обвиняете? — наконец пролепетал он. — Какая кровь, какой разврат… Что вы говорите, Павел Николаевич, как вы можете?

— Лермонтов, — сказал Пафнутьев уже обычным голосом. — Михаил Юрьевич. Родился в четырнадцатом, а умер в сорок первом году прошлого века. Заметили мистику?

— Какую мистику? — прошептал Вьюев.

— Цифры! — воскликнул Пафнутьев с непонятной убежденностью. — Цифры, обозначающие даты рождения и смерти как бы поменялись местами. Родился в четырнадцатом, а умер в сорок первом.

— Что же из этого следует?

— Худолей говорит, что все цифры, характеризующие преступления в этом доме, не имеют законченных форм, они как бы растекаются, они зыбки и неустойчивы, постоянно меняют свою суть, свое значение.

— Не понимаю!

— Тройка может превратиться в восьмерку, единица — в семерку, шестерка переворачивается и становится девяткой.

— И что? — просипел Вьюев.

— Худолей говорит, что будут трупы.

— О боже…

— Нам надо поговорить, — твердо сказал Пафнутьев.

— Да, наверное, это необходимо. Худолей прав, еще могут быть жертвы… Убийцы не остановятся, пока не достигнут своих целей. Вы должны все знать, вам необходимо все знать, иначе…

— Где ваша комната?

— Вот здесь, направо.

— Идемте, — сказал Пафнутьев и первым шагнул в темноту.

Где-то внизу продолжал работать телевизор, ведущий с потеками пота вдоль ушей, визжа от азарта, вручал утюги, сковородки, стиральные порошки, прокладки, оснащенные крылышками, прокладки без крылышек, которые не пропускали влагу и позволяли задирать ноги, прыгать в машины, перемещаться в пространстве, не оставляя следов. Это для Пафнутьева было в прокладках самым важным — с ними человек мог вести себя в жизни раскованно и непредсказуемо, не оставляя следов. Поэтому рекламу прокладок всегда он просматривал чрезвычайно внимательно, вслушиваясь в каждое слово, всматриваясь в каждый кадр, не переставая возмущаться, — ну почему не показать, как именно пользоваться этими прокладками, где именно должны порхать белоснежные крылышки.

* * *

Поначалу Скурыгин ходил по объячевскому дому, держась за стены, отдыхал у каждого подоконника, и постепенно оперативники привыкли к тому, что этот доходяга не скоро станет на ноги. Уже на следующий день, слыша за спиной его шаркающие шаги, оперативники даже не оглядывались, продолжая бдительно смотреть за теми, кто, по их мнению, действительно мог сбежать.

А потом наступил момент, когда Скурыгин решил, что уже всех убедил в своей слабости, в том, что может сам по себе помереть на ровном месте.

Набросив на плечи пальто, в котором еще среди зимы приехал в гости к Объячеву, даже не застегивая его, он направился к выходу — все той же шаркающей походкой, касаясь пальцами кирпичной стены, дыша широко раскрытым ртом.

— Куда собрался, дядя? — весело спросил один из оперативников, оторвавшись от нард.

— Не могу больше, ребята, — просипел Скурыгин. — Пойду свежего воздуха глотну.

— Глотни, — рассмеялся здоровый, уверенный в себе оперативник. — Глотнуть никогда не грех… Я бы и сам не прочь глотнуть, да вот служба! — и он снова склонился над доской, снова принялся бросать костяшки, передвигать фишки, бормотать свои игровые прибаутки.

Скурыгин вышел на крыльцо, вдохнул весенний воздух, глубоко вдохнул, раз, другой, третий. И у него действительно закружилась голова. Он невольно схватился за ручку двери. В этот момент и увидел его другой оперативник, который все-таки решил проследить за Скурыгиным.

— Мужика и в самом деле водит, — пробормотал он.

Скурыгин сел на крыльцо, огляделся по сторонам. Он знал, что у него есть минут десять, те десять минут, за которые его никто не хватится. И он все так же медленно, покряхтывая и постанывая, спустился с крыльца, обогнул дом и оказался перед дорогой. Ярко светило солнце, лужи растаяли, из леса тянуло сосновым духом — теплым, тревожным, обещающим жизнь долгую и прекрасную, наполненную поездками, встречами, любовью, неожиданной, случайной и оттого еще более влекущей.

Скурыгин оглянулся на объячевский дом, вышел на дорогу и, все так же ссутулившись, начал быстро удаляться от места своего заключения.

Он сам себе определил всего десять минут, которые и составляли его шанс. И еще он знал — когда обнаружится его исчезновение, оперативники не бросятся тут же на дорогу. Они начнут бегать вокруг дома, потом облазят сам дом, все его четыре этажа. Им и в голову не придет, что человек, который только что еле волочил ноги, вдруг рванет по весенней распутице в комнатных шлепанцах. И уж потом, потом только они попрыгают в свои «газики» и рванут по дороге в сторону города, но до этого пройдет не меньше двадцати минут. А сейчас, в эти вот считанные минутки, ему надо войти в лес, исчезнуть из поля зрения, чтобы не могли его увидеть в окно или с крыльца.

Расчет Скурыгина был прост — началось утро, начался рабочий день, и к поселку новых русских, и от поселка беспрерывной чередой тянулись машины с бетоном, вагонкой и кирпичами, с сантехникой и плиткой, песком и щебнем. Хоть одна машина, идущая порожняком к городу, должна его обогнать, должна настигнуть в лесной полосе.

Так и получилось.

Сзади раздался гудок, Скурыгин сошел с наезженной части на обочину и поднял руку.

Самосвал остановился. Ничего не поясняя, не спрашивая, Скурыгин рванул железную дверцу на себя и впрыгнул в кабину.

— В город? — спросил он.

Скурыгин хорошо знал, как вести себя в кабине самосвала, — надо спрашивать весело, отвечать напористо и всячески показывать, какой ты панибратский, простой, общительный человек. Высадить такого просто невозможно. Как его высадишь, если он свой в доску? Более того, нормальный водитель еще и отвезет, куда попросишь, и денег не возьмет, и всю жизнь тебе свою расскажет.

Такой вот водитель попался Скурыгину, и он уже через двадцать минут петлял по окраинным городским кварталам, выруливая к заводу железобетонных изделий, где самосвал должен был загрузиться перемычками для окон и дверей. Проезжая мимо троллейбусной остановки, Скурыгин попросил водителя остановиться, спрыгнул на обочину, махнул рукой и тут же забыл водителя, его грузовик и всю его жизнь, путаную и бестолковую.

Сев в троллейбус, Скурыгин понял, что ушел, оторвался, и теперь только от него самого зависит его судьба. Конечно, оперативники уже обнаружили побег, доложили начальству, и пошли, пошли ориентировки по всем отделениям милиции. Скурыгин понимал — надо срочно сменить облик, переодеться. Его длинное черное пальто, как униформа всех банкиров, да еще комнатные шлепанцы неизменно обратят на себя внимание.

Для начала он вылез из троллейбуса, подсел к частнику и без помех добрался к своему давнему другу — это было несложно. Он позвонил ему из телефонной будки.

— Игорь? — спросил он, услышав знакомый голос. — Ты дома?

— Эдик? Откуда?! Жив?!

— Буду у тебя через пять минут, — сказал Скурыгин.

Он был у Игоря через десять минут и застал того в совершенно растерянных чувствах. Молодой, полный, румяный парень метался по квартире, не зная, что делать, кому звонить, как себя вести. Скурыгин некоторое время молча наблюдал за ним, стоя в прихожей, и видел, хорошо видел — тот прячет глаза, не может смотреть спокойно и твердо.

— Игорь! Остановись! Замри! Сядь! — парень послушно выполнил все приказания. — Смотри на меня! Слышишь, что говорю? Смотри на меня! В упор! А теперь отвечай… Ты меня кинул?

— Эдик, это долгий разговор.

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно! Тебя не было два или три месяца! За это время все перевернулось. Приходят люди с бумагами, которые ты сам и подписал, появляются новые хозяева, ставят своих людей, наших в шею гонят!

Скурыгин прошел в комнату все в тех же комнатных шлепанцах, сел в кресло, откинулся на спинку, закрыл глаза.

— Какие-нибудь точки остались?

— Ни фига не осталось! А если что и уцелело, то на них навешаны долги всех остальных, понимаешь? Все точки чистые, а три-четыре — в долгах, как в шелках! В меня стреляли, понял?

— Понял.

— Говорю открытым текстом — и в тебя будут стрелять. Ты что, все продал Объячеву?

— Нет.

— Он всем владеет. И везде твои подписи. Тебя ищут, за тобой охотятся. Тебе надо срочно линять. И куда-нибудь подальше — в Новую Зеландию, Новую Каледонию, на Новую Землю… И Европа, и Америка для тебя закрыты. Найдут за месяц.

Скурыгин некоторое время молчал. Игорь послушно ждал, пока его неожиданный гость снова заговорит, но тот не торопился, осмысливая услышанное. Собственно, по тем подписям, по тем бумагам, которые он подписал, можно было себе представить нечто похожее.

— Вообще-то у меня назначена важная встреча, — произнес наконец Игорь. — Мне надо идти.

— Я был в заложниках у Объячева.

— Выкуп никто не требовал. Не было ни звонков, ни угроз, ни намеков.

— Ему не нужен был выкуп. Он мне подсовывал договоры, и я их подписывал.

— Зачем? — заорал, сорвавшись, Игорь.

— Жить хотелось, — негромко ответил Скурыгин, пожав плечами. — Других желаний не было.

— Теперь мы все нищие!

— Но живые, — жестко усмехнулся Скурыгин.

— И это жизнь?!

— Разбогатеем. У меня, Игорь, такой опыт появился, такой опыт… И такая остервенелость в душе… Ничто не остановит. Ничто. Переступлю через любого.

— Ребята разбежались по норам… Придется снова всех собирать. Это будет непросто.

— А всех и не надо. Нам потребуется совсем немного людей, совсем немного. Но это должны быть наши люди, до конца наши. Никаких попутчиков.

— Соберем. Что с Объячевым?

— Ты же смотришь последние известия? — Скурыгин кивнул на телевизор.

— Смотрю.

— Вот и смотри. Как я понял, они дают информацию полную, достоверную, своевременную. Обо мне еще не говорили?

— Говорили, — без выражения ответил Игорь, глядя куда-то в угол.

— Что сказали?

— Сообщили, что сбежал. Не от Объячева сбежал, от милиции. Показали портрет, сказали, что в пальто и в комнатных тапочках. Обратились к гражданам с просьбой звонить по телефонам. Телефоны дали. Можно и просто по ноль-два. Сказали, что будут чрезвычайно благодарны за любое сообщение.

— Когда же они успели, — растерянно проговорил Скурыгин. — Ведь прошло, наверно, около часа, — он посмотрел на часы. — Нет, оказывается, прошло уже два часа. Шаланда сработал.

— Кто это?

— Начальник милиции.

— У тебя появились хорошие знакомства?

— В гробу я видел эти знакомства. Мне нужно переодеться.

— Сейчас?

— Немедленно.

— Мы с тобой в разных весовых категориях… Тебя это не смущает? Будешь выглядеть отощавшим.

— Я не могу появиться в городе в этом пальто и шлепанцах. Тащи все, что есть. Выберу.

Игорь уже пришел в себя и выглядел, как обычно, — замедленным, неторопливым, на каждое скурыгинское слово отвечать не спешил, впадал в некоторое раздумье, словно докапывался до скрытого смысла услышанного. Впрочем, вполне возможно, что не торопился Игорь сознательно, оттягивая тот момент, когда Скурыгин выйдет из дому, ведь не отстанет тот сегодня, это Игорь уже понял. Бросив на гостя взгляд, долгий, прощупывающий, он решил, что не надо бы ему сразу бросаться во все авантюры, которые тот предложит, не надо. Лучше выждать какое-то время, пока все утрясется, уляжется, станет на свои места.

С тяжким вздохом Игорь пошел к шкафу и принес несколько коробок с обувью. Скурыгин тут же выбрал туфли мягкие, из натуральной кожи, с тяжелой литой подошвой. По сезону выбрал, а Игорь только дух перевел — дороговаты были туфли, пару сотен долларов он отвалил за них и ни разу надеть не успел. Из верхней одежды Скурыгин облюбовал кожаную куртку и клетчатую кепку. Теперь, полностью преображенный, он был готов выйти в город.

Пройдя в прихожую и остановившись перед зеркалом, он придирчиво осмотрел себя.

— Сойдет, — сказал наконец. И вернулся в комнату. — Деньги нужны. У меня совсем нет денег.

— А у кого они сейчас есть… У меня тоже нет. Всем владеет Объячев.

— Владел, — поправил Скурыгин. — Мы все у него отсудим, все вернем.

— Как? — простонал Игорь.

— Факт моего пребывания в заложниках установлен. Составлен и подписан протокол. К нему приложены снимки подвала, где я сидел. Мои фотографии, где я выгляжу, как старая обезьяна. Я не брился все это время.

— Надо же, — пробормотал Игорь, думая о чем-то своем.

— Все подписи, датированные этими месяцами, недействительны. И все договоры, расписки тоже недействительны. И мы не остановимся, пока…

Скурыгин увидел, что Игорь совершенно его не слушает, что он попросту пережидает, пока тот закончит говорить. Скурыгин замолчал и получил еще одно подтверждение, что Игорь его не слышит — тот продолжал сидеть, ковыряя пальцем обивку кресла и кивая головой: дескать, пой, птичка, пой.

— Игорь! — громко позвал Скурыгин.

— Ну? — вздрогнул тот от неожиданности.

— Что происходит?

— Видишь ли, Эдик… Наверное, я должен был сказать тебе об этом с самого начала, но все не решался, да и ты не замолкал… Ребята поговаривают… В общем, у многих сложилось мнение, что ты нас всех кинул, — Игорь искоса взглянул на Скурыгина.

— Не понял? — тихо сказал тот.

— Да ладно тебе, Эдик, — с легкой приблатненностью протянул Игорь. — Все ты понял. И не надо ваньку валять. Так не бывает, чтобы один был умный, а остальные дураки.

— Игорь! — заорал Скурыгин. — Говори ясно. Я не врубаюсь! На что ты намекаешь!

— Чего намекать? Открытым текстом говорю — кинул. И все ребята сошлись на этом.

— Как кинул?!

— Ты продал все наше хозяйство Объячеву, получил с него хорошие бабки и слинял. А историю с заложником вы просто разыграли. Посмотри на себя в зеркало — так заложники не выглядят. Кинул ты нас, Эдик. И вот что скажу… Не везде тебе можно появляться. Не знаю, какие у тебя отношения с милицией, ты вон даже ихнего Шаланду, оказывается, лично знаешь…

— Он допрашивал меня!

— А я что? Я ничего. Допрашивал, — значит, так и надо. Не допрашивал — тоже хорошо. А сейчас от кого убежал? От Объячева? Он, говорят, мертв уже несколько дней. От милиции? Так у тебя Шаланда в кармане. От кого бежишь, Эдик? Не знаю, не знаю… Но больше всего опасаться тебе надо наших же ребят. Мы разорены. У нас ничего нет. Ты ведь не только договоры подписывал в своем подвале, ты и банковские чеки подписывал… На наших счетах дуля с маком, Эдик.

— И за это я его убил! Понял? Я убил Объячева!

— Надо же, как получается, — сонно проговорил толстяк и от сосредоточенности даже губы вперед выпятил. — Объячева убили неделю назад, по телику показали. А тебя из подвала Шаланда вытащил вчера или позавчера… Он тебе и пистолет выдал?

— Из пистолета стрелял не я.

— А кто?

— Не знаю.

— Ладно, Эдик, ладно… То ты убил, то не знаешь, кто убил… Шаланда, может быть, и поверил тебе по старой дружбе, а ребята… Не знаю, поверят ли. Давай соберемся, поговорим.

— Давай, — уныло согласился Скурыгин. После короткой вспышки ярости от непонимания, недоверия он весь сник и теперь выглядел усталым и действительно слабым, каким притворялся совсем недавно.

Только сейчас Скурыгин в полной мере осознал, в каком положении оказался. Рассчитывать на восторженный прием, на красивое застолье в хорошем ресторане, на веселые тосты и щедрые пожелания он уже не мог. Такой встречи не будет. Предстоит работа, тяжелая работа по переубеждению своих же соратников.

— Ты сообщил кому-нибудь, что я здесь, у тебя? — спросил Скурыгин.

— Нет еще, — многозначительно протянул Игорь.

— Но сообщишь?

— Конечно. Ты же сам этого хочешь. Соберемся вечерком, покалякаем.

— Соберемся, — все с той же унылостью ответил Скурыгин, прекрасно понимая, что это будет за каляканье. — Деньги нужны. Немного. Хотя бы тысячу. Такси, перекус, нужно побывать в некоторых местах… Не жлобись, Игорь, верну. Ведь не было случая, чтобы я не возвращал.

— До сих пор не было, — Игорь полез в карман, вынул бумажник, покопался в нем толстыми, короткими пальцами и вынул пять стодолларовых купюр. — Это все, Эдик. Себе оставил три. Тебе пять. Учитывая, что после сырого подвала тебя потянет на всевозможные соблазны. Если ты в самом деле скрываешься от милиции, домой тебе ехать нельзя. Наверняка нарвешься на засаду.

— Знаю, — сказал Скурыгин, пряча деньги в карман.

— Так что, — снова спросил Игорь, — соберемся сегодня?

— Я готов.

— В десять вечера. Здесь.

— Договорились.

Весь день Скурыгин не знал, куда себя деть. Он несколько раз проезжал мимо своих бывших владений, всматривался в окна, пытался узнать кого-либо, но войти не решался. Состояние было паскудное, хотелось выпить, хорошо так выпить, но знал — нельзя. Вечером должен состояться очень важный разговор. И неизвестно, чем он закончится. Удастся ли ему отстоять роль предводителя, или уже нашелся другой мужик, порешительнее… Оказывается, два месяца — это очень много, это очень большой срок. Ну, ничего, возвращаются люди и через годы.

Попытался было позвонить Скурыгин по прежним своим связям. Одному позвонил, второму, третьему. Разговоры получились странными какими-то, двусмысленными. Его поздравляли с освобождением, с возвращением к жизни деловой и веселой, но чувствовал — каждый раз возникало напряжение, недоговоренность, уход от главного. Спрашивали о здоровье, материли Объячева, делились новостями, которые только что увидели по телевидению, и при этом ни слова о деле. Все готовы были встретиться, отпраздновать возвращение, но не сейчас, попозже: завтра, послезавтра, а лучше на следующей неделе. И, вообще, созвонимся, старик, согласуем и отметим событие достойно.

Никто не пригласил к себе, никто не напросился на встречу. Все оказались занятыми, у всех именно в этот день были назначены важные дела, отложить которые было невозможно.

К вечеру Скурыгин сник окончательно. К тому же устал. Хотелось прилечь, забыться, опять захотелось выпить. Он зашел в какой-то занюханный ресторанчик, подивился ценам, понял, что содержат его только для того, чтобы оправдать деньги, которые где-то крутятся с бешеной скоростью, как совсем недавно крутились его деньги.

Все это он понимал, все было знакомо.

Но мясо оказалось вполне приличным, водка, которую он заказал, — тоже вроде ничего, и он просидел в забегаловке не меньше двух часов. Никто его не тревожил, не поторапливал, зал был почти пуст. В углу шушукалась парочка, видимо, из своих. Сначала они сидели напротив друг друга, потом сели рядом, совсем рядом, и Скурыгин отвернулся — и это было знакомо.

Потом в ресторан заглянули два милиционера. Не глядя по сторонам, прошли к стойке, посмеялись с барменом и, выпив граммов по сто пятьдесят водки, так же молча, деловито вышли. Скурыгин их не интересовал, более того, он понял — милиционеры подчеркнуто не смотрели на посетителей, давая понять, что здесь они не нарушат ничей покой, здесь территория для них как бы неприкосновенная.

И это было знакомо.

По телевизору, установленному в зале, Скурыгин посмотрел последние известия, дождался уголовной хроники, еще раз полюбовался собственным портретом. Снимок был старый, вырезанный из общей фотографии, и узнать его по этому снимку было невозможно. Снова выступил Шаланда и, величественно возвышаясь над низковатым студийным столом, рассказал, что дело, в общем-то, закончено, неясностей у следствия нет, что остались лишь некоторые шероховатости.

Скурыгин кивнул с кривоватой ухмылкой — он понял, что под шероховатостью начальник милиции имел в виду его, Эдуарда Игоревича Скурыгина.

Он посмотрел на часы — половина десятого. Пора было отправляться на встречу. Видимо, его бывшие соратники уже собрались, уже обменялись мнениями, и он скорее всего столкнется с единой точкой зрения.

— Ничего, ребята, ничего… Поговорим.

Расплатившись, Скурыгин оделся и вышел на улицу. За его спиной остался полутемный ресторан, который, как ни странно, к этому времени оказался почти полным. Здесь была своя публика, свои клиенты.

Ночной весенний воздух оказался на удивление свежим, тонкий ледок похрустывал под ногами, в подмерзшем асфальте отражались уличные фонари, огни проносящихся машин. Текла обычная городская жизнь, и никого, ни единого человека, не интересовало состояние Скурыгина.

Он остановил частника, подъехал к месту встречи, вылез из машины за два квартала — дальше решил идти пешком. Непривычное чувство опасливости вдруг охватило его, и он невольно стал предполагать разную чушь — что за ним следовала машина, в которой затаились милиционеры, заходившие в ресторан, что они и заходили туда, чтобы убедиться, что он никуда не делся, не спрятался, не исчез…

Войдя во двор соседнего дома, Скурыгин прошел в кустарник, нашел детскую площадку и, присев там на низенькую скамейку, не торопясь выкурил сигарету. Усталость прошла, он чувствовал себя хорошо, был готов к схватке, был готов рассказать все, что с ним произошло за последние месяцы. Это будет правда, чистая правда, ничего, кроме правды, а она, как известно, обладает скрытой убедительностью. Самые прожженные дельцы и ханыги всегда чувствуют — это правда. А кроме того, ее всегда можно проверить и подтвердить.

— Пора, — сказал себе Скурыгин и, поднявшись, прямо через кустарник направился к нужному дому. На улицу он так и не вышел, решил пройти дворами, тем более что они шли цепочкой, и он мог время от времени исчезать из поля зрения тех невидимых преследователей, которые, возможно, шли за ним по пятам.

Окна Игоревой квартиры были темными.

— Конспираторы! — усмехнулся он и, не задерживаясь, направился к подъезду.

Скурыгин немного опаздывал, но это было допустимо В конце концов, он находится на особом положении, его ищет милиция, причем ищет не как преступника, а как свидетеля, который нарушил какие-то там предписания и покинул место, где ему велели находиться. Осточертел ему объячевский дом вместе с каминным залом, круглой башней, винтовой лестницей, с подвалом, виски — с какими-то отвратными людьми, которые имели странную особенность время от времени умирать по разным причинам…

— Эдик! — окликнул его кто-то из кустарника. — Старик, это ты? — голос был знакомый, радостный, и Скурыгин остановился. И в тот самый момент, когда он шагнул навстречу появившемуся из кустов человеку, раздался выстрел. Скурыгин почувствовал сильный, болезненный удар в грудь. Боль была настолько сильной, что идти он уже не мог и, сделав несколько шагов, упал на подмерзший асфальт. Попытался было встать, уйти в кусты, в укрытие, но не мог, ноги лишь скользили по крошащемуся льду, руки подгибались.

А человек, который был в кустах, подошел ближе, некоторое время смотрел на его попытки подняться, потом приложил пистолет к голове, как раз между ухом и виском.

И нажал курок.

Это был контрольный выстрел в голову.

Больше Скурыгин не пытался подняться.

Человек в темной кожаной куртке снова вошел в кусты и исчез, растворился. Секунд через пятнадцать-двадцать раздался шум мотора, вспыхнул свет фар и со двора выехала неприметная темная машина с неразличимым номером. Может, это был «жигуленок», не исключено, что «Фольксваген» или какая-нибудь японская малолитражка. Выехала, свернула направо и растворилась в ночных улицах, наполненных теплым, уже весенним ветром.

* * *

Пафнутьев уезжал из объяческого замка, когда стемнело и какая-то надкушенная луна висела над темной кромкой леса. На переднем сиденье рядом с водителем сидела Света в дубленке с откинутым капюшоном, сзади, между Пафнутьевым и Худолеем, тяжело громоздился Вохмянин в наручниках. В доме оставались двое — Екатерина и Вьюев. Когда машина отъехала от дома и Пафнутьев оглянулся, он увидел в светлых окнах два контура — мужской и женский. После всех смертей, после того напряжения, которое царило здесь почти неделю, в доме установилась стылая тишина. Вьюев собирал свои пожитки, намереваясь наутро выехать в город. Вохмянина, как и хотела, оставалась в доме хозяйкой. Единственной. Однако это, похоже, нисколько ее не огорчало. Со всеми людьми, которые здесь были, она расставалась без сожаления. Каждому протянула красивую полную руку, улыбнулась, вполне искренне улыбнулась, поскольку все эти отъезды ее радовали.

— Еще увидимся, — сказал на прощание Пафнутьев.

— Нисколько в этом не сомневаюсь. Только свистните, Павел Николаевич. Я тут же окажусь в вашем кабинете.

— Свистеть не буду, но машину пришлю.

— Вы хотите сказать, что будете присылать ее каждый раз, когда появится необходимость в моих показаниях?

— Да, — кивнул Пафнутьев после некоторого колебания. — Во всяком случае буду стараться. Спасибо за гостеприимство, до скорой встречи! Надеюсь, мы вас не слишком огорчили.

— Вы? — переспросила Вохмянина. — Не слишком.

— Может быть, через некоторое время захотите повидаться с мужем…

— Я вам об этом скажу.

— Усек, — шало ухмыльнулся Пафнутьев и поднял в прощальном приветствии руку.

Машина шла медленно, переваливаясь с боку на бок, похрустывая тонким ледком и фарами вырывая время от времени из темноты бетонные плиты, заборы, уцелевшие после нулевых работ ели, березы, сосны.

Минут через пятнадцать машина вырвалась на трассу и помчалась к городу, набирая скорость. За рулем сидел Андрей и, казалось, ничего не видел, ничем не интересовался, кроме дороги. Вохмянин молчал сосредоточенно и угрюмо. До последнего момента он не знал, что с ним поступят вот так неожиданно. Когда Андрей подошел к нему с наручниками, Вохмянин вопросительно посмотрел на Пафнутьева — что, дескать, так нужно?

— Да, мужик, да, — ответил Пафнутьев.

— Я в чем-то обвиняюсь? — спросил Вохмянин негромко, но побледнел, сосредоточился, как-то весь подтянулся.

— Мне бы не хотелось на столь интимные темы, как обвинения, подозрения, говорить при стечении народа. И тебе это не нужно. Согласен?

— Да ладно, чего уж там… Согласен, не согласен… Были бы доказательства, да, Павел Николаевич?

— Золотые слова, — Пафнутьев добродушно похлопал по широкой спине Вохмянина.

— Жаль… Хоть бы переночевать дали возможность… Теперь, как я понимаю, не скоро удастся отоспаться в приличных условиях.

— Что до того, чтобы отоспаться… Я ведь тоже не остаюсь. Хотя Худолей бы не возражал.

— Недельку я бы с удовольствием здесь побыл… Следы бы какие-никакие нашел, доказательства… — мечтательно проговорил Худолей.

— Не переживай, мы еще подъедем.

— Подъезжайте, — усмехнулась Вохмянина. — Здесь кое-что осталось для хороших людей.

После поворота луна оказалась прямо перед лобовым стеклом, но Андрея это не раздражало, ему даже нравилось видеть перед собой белесое пятно.

— Луна не мешает? — спросил он у Светы.

— Нисколько.

— Мне тоже.

— Я люблю, когда луна. Можно опустить стекло?

— Конечно, — и Андрей сам, повертев ручку, впустил в машину свежий воздух. Пахло оттаявшей землей, теплой корой деревьев, просыхающей по обочинам жухлой прошлогодней травой.

— Но ветра гудит голубой напор, и кто-то глядит на меня в упор, — пробормотала Света негромко, но все ее услышали.

— И что же из этого следует? — спросил Пафнутьев.

— Значит, весна, значит, настоящая… Не из сна навязчивого, — ответила Света.

Пафнутьев хотел было ввязаться в бестолковый разговор ни о чем и обо всем, но в этот момент у него в кармане запищала коробочка сотового телефона.

— Слушаю вас внимательно, — сказал Пафнутьев. И замер. Ничего больше не произнес, только невнятно мычал в трубку, показывая, что он все-таки слушает, понимает и просит продолжать.

— Ты где сейчас? — спросил Пафнутьев. — Понял. Я еще позвоню. Тут надо пассажира забросить в одно место. Не уходи, жди моего звонка.

И Пафнутьев сунул телефон в карман.

Дальше ехали молча. По каким-то признакам все поняли, что разговор был серьезный, что-то в мире изменилось, что-то случилось.

— Шаланда звонил, — произнес Пафнутьев, когда машина уже въехала в город и по обе стороны дороги замелькали частные домики. — Просил передать Худолею поздравления.

— По какому случаю?

— Очень хорошо, говорит, освоил мистические значения цифр и чисел. Настолько хорошо, что даже стало страшно жить, — добавил Пафнутьев.

— О боже! — простонал Худолей, что-то поняв, о чем-то догадавшись. — Неужели сбылось?

— Сбылось.

Дальше ехали в полной тишине. У высокого кирпичного забора с колючей проволокой наверху нашли маленькую железную дверь и сдали Вохмянина.

Потом отвезли домой Свету.

— Так, говоришь, весна? — спросил Пафнутьев, когда женщина уже спрыгнула на подсушенный морозом асфальт.

— Настоящая, Павел Николаевич.

— До скорой встречи, Света.

— С нетерпением буду ждать повестку.

— Ты у меня дождесси! — зловеще прошипел Пафнутьев, пытаясь скрыть растерянность перед этой женщиной.

Пафнутьев, Андрей, Худолей молча, с каким-то вдруг возникшим напряжением, смотрели, как Света удаляется к своему дому, как легко и свободно сидит на ней дубленка, как светятся в белесом свете луны ее волосы. Вот она перепрыгнула через лужу и тут же оглянулась — видели ли эти суровые мужики, как она легка и красива?

Мужики видели, все видели. Андрей помигал ей фарами, погудел. Света помахала рукой и свернула за угол.

— Вот так и кончается жизнь, — пробормотал Пафнутьев потерянно.

— Ничего, Паша, — Худолей похлопал Пафнутьева по коленке. — Жизнь она такая… То уходит, то возвращается. За ней иногда и не углядишь. Казалось бы, все, конец, ты труп. А потом вдруг обнаруживаешь в себе совсем маленький участочек, и там не то ручеек журчит, не то огонек тлеет…

— Звонил Шаланда, — повторил Пафнутьев. — Скурыгин убит полчаса назад. Контрольный выстрел в голову.

— Это пятый, — сказал Худолей. — Больше не будет.

— Точно? — требовательно, даже капризно спросил Пафнутьев.

— А ты, Паша, сам не чувствуешь? Не ощущаешь в цифре «пять» некую законченность? Не ощущаешь?

— Не ощущаю! — с вызовом произнес Пафнутьев.

— Посчитай пальцы на своей руке! Их пять. Пятиконечная звезда — пять лучей. У человека сколько конечностей?

— Четыре, — сказал Андрей.

— А голова? — удивился Худолей. — Нет, ребята, у человека пять конечностей. На всех древних гравюрах, рисунках, мистических изысканиях, оккультных исследованиях… Пять.

И тут все трое увидели, что в доме, в который только что вошла Света, на третьем этаже вспыхнул свет, и в окне возникла женская фигурка с поднятой рукой. Андрей в ответ опять помигал, погудел и медленно тронул машину.

— Пустота и усталость, — негромко произнес Пафнутьев. — Пустота и усталость, — повторил он. — И никто не узнает… — затянул он и тут же перебил сам себя: — Послушайте, ребята… А если я предложу нечто совершенно безнравственное…

— Поддержу горячо и от всей души! — быстро ответил Худолей.

Андрей промолчал, только усмехнулся про себя: он понял, о чем затевается разговор.

— Есть такой человек, — продолжал Пафнутьев. — Он живет в нашем городе. Вы его хорошо знаете. И он вас знает. Более того, он всегда рад вас видеть. И вы всегда радуетесь, когда его видите.

— Неужели Шаланда? — ужаснулся Худолей.

— Нет, у него другая фамилия. Халандовский.

— Он рано ложится спать, — сказал Андрей.

— У каждого из нас есть недостатки, но мы все забываем о них, когда рядом оказываются друзья, — назидательно произнес Пафнутьев. — Я прав? — обернулся он к Худолею.

— Позволю себе продолжить твою чрезвычайно умную мысль, Паша, — тон Худолея с каждым словом становился все более выспренним. — Мы не просто забываем о наших недостатках, мы превращаем их в достоинства.

Пафнутьев решил, что вопрос ясен и пора приступать к действиям, решительным и необратимым. Он вынул телефон, набрал номер и долго, достаточно долго ждал, пока на том конце провода поднимут трубку. Наконец, в ней что-то пискнуло, крякнуло, охнуло, и раздался сонный голос Халандовского:

— Слушаю.

— Пафнутьев беспокоит.

— Паша, имей совесть! Так нельзя! Водка нагрелась, мясо остыло, реклама летающих прокладок только что закончилась! Не понимаю, что происходит?

— Я мчусь, Аркаша!

— Только не сбавляй скорости!

— Со мной вместе мчатся Худолей и Андрюша.

— Без меня, — сказал Андрей негромко, но таким тоном, что спорить с ним никто не посмел.

— Андрюша набрал такую скорость, что наверняка пронесется мимо. Но зато стонет от нетерпения Шаланда… Ты ведь хотел видеть Шаланду?

— Ребята, — расплылся в счастливой улыбке Халандовский — его улыбка чувствовалась даже по телефону. — Вы меня не разыгрываете? Вы в самом деле едете?

— Мы несемся, Аркаша! Мы несемся со страшной скоростью!

— Тогда не отвлекайте меня от дела. Я должен кое-что приготовить. Двадцать минут мне хватит.

— Нам тоже.

Пафнутьев набрал еще один номер.

— Георгий Георгиевич? Это вы?

— Ну? — насторожился Шаланда. Да, он больше всего на свете боялся розыгрышей, боялся, что над ним будут смеяться, показывать пальцем и делать за его спиной непристойные телодвижения.

— Через пять минут мы будем у подъезда твоей конторы. Ты впрыгиваешь в машину, и мы несемся дальше.

— Куда, Паша? По-моему, мы уже в таком тупике, в такой, прости меня…

Но Пафнутьев великодушно не дал Шаланде произнести неприличное слово, перебил его решительно и твердо:

— Мы несемся туда, где цветут рододендроны, где играют патефоны, где улыбки на устах!

— Неужели на земле остались такие места? — печально спросил Шаланда.

— Нас там уже ждут. Повторяю — через четыре минуты мы тебя подхватываем на ходу и несемся дальше. Пока не отцвели рододендроны, не затихли патефоны, не угасли милые улыбки на юных устах.

— Слушай, а Худолей-то оказался прав…

— Скажешь ему об этом сам, — прервал его Пафнутьев и, выключив телефон, сунул его в карман.

Халандовский встречал гостей в красном халате, торжественный, свежевымытый и свежепричесанный. На ногах у него были новые шлепанцы, на плече — белоснежное льняное полотенце.

— Прошу! — сказал он радушно и сделал широкий жест в глубину квартиры.

Когда Пафнутьев первым прошел в комнату, он обессиленно прислонился спиной к двери — небольшой журнальный столик оказался накрытым. По кругу стояли тарелочки, возле каждой лежали нож и вилка, в центре возвышалась большая тарелка с холодным, только что нарезанным мясом, от которого исходил дурманящий запах и слабый, почти неуловимый, но все-таки присутствующий дух специй. Тут же стояли баночка со свежим хреном и блюдечко с нарезанным лимоном. Пластинки лимона были настолько тонкими, что сквозь них можно было читать газету.

А дальше произошел конфуз.

Не сговариваясь, гости, каждый, полагая, видимо, что он один столь щедрый и необычный, выставили один за другим три литровые бутылки виски. Они возвышались на столе, как три световых столба, уходящих в небо и обещающих бескрайние космические выси духа и наслаждения.

Когда в комнату вошел Халандовский, держа в руках тарелку с рваными кусками лаваша, и увидел полыхающие над столом, над миром, над сознанием золотистые четырехгранные бутылки, он изумленно вскинул бровь, но быстро справился с растерянностью.

— Я смотрю, здесь собрались сплошь одни сэры, пэры и лорды? — спросил он.

— Собралась нечистая на руку челядь, — ответил Пафнутьев.

— Значит, так, ребята, — Халандовский замер, собираясь произнести нечто важное. — Я чрезвычайно благодарен за то, что вы в столь поздний час нашли возможность посетить меня и уделить немного времени. Но в этом доме, как и в каждом другом, свои законы… Надеюсь, они вас не огорчат, — с этими словами Халандовский, подхватив три бутылки виски, отставил их в сторонку. После этого удалился на кухню и вернулся с заиндевевшей бутылкой «Смирновской» водки. И водрузил ее на то самое место, где только что полыхало золотом виски.

— Возражений нет?

— Сплошь одни предложения, — уверенно заявил Пафнутьев и сел к столу на свое обычное место. — Жора, — обратился он к Шаланде, который не знал, как подступиться к столу, где ему позволено приземлиться. — Садись рядом. Со мной тебе будет уютнее. Худолей разберется, где втиснуться, хозяин вообще может не присаживаться, ему придется постоянно бегать на кухню. — Пафнутьев еще раз окинул радостным взором стол, отметив и холодную свинину, и баночку с хреном, и тончайшие кольца лимона, и бутылку, которая в тепле все это время продолжала туманиться и привлекать взгляды.

— Нет, Паша! Чуть попозже, как ты иногда выражаешься. — Халандовский мягко отвел в сторону пафнутьевскую руку, которая уже потянулась было к сверкающей инеем бутылке. — Должен сказать, что я чрезвычайно благодарен присутствующему здесь впервые моему почетному гостю Георгию Георгиевичу, — Халандовский поклонился Шаланде.

— За что? — и удивился Шаланда, и покраснел от удовольствия, смешался в благодарном смущении.

— Несколько вечеров подряд с помощью вот этого приспособления, — Халандовский кивнул в сторону телевизора, — вы брали на себя тяжкий труд рассказывать мне об ужасных событиях, происходящих в доме Объячева. Должен сказать, это был рассказ грамотный, честный, откровенный, что в наше время встретишь далеко не всегда.

Столь наглой и беззастенчивой лести Шаланда не слышал в своей жизни, но, как ни странно, халандовские слова принял всерьез и склонил большую свою, тяжелую, кудлатую голову.

— Но я ничего, Паша, не слышал об этом расследовании от тебя… Может быть, и ты найдешь два словечка?

— А! — Пафнутьев небрежно махнул рукой. — Ничего особенного, ребята, ничего особенного. Все как обычно. Можно даже сказать, что иначе и быть не могло. Рано или поздно все должно было закончиться именно так.

— Пятью трупами? — удивился Шаланда.

— Их могло быть три, семь… Их вообще могло не быть. Сути это не меняет. Назовем вещи своими именами… Объячев — подонок, разбогатевший на полном беспределе. Он грабил всех, в том числе своих же подельников.

— Он не сидел, — уточнил Шаланда.

— Под подельниками я имею в виду людей, не проходивших с ним по одному делу, а занятых одним делом. Сам того не подозревая, он собрал вокруг себя личную, домашнюю, банду. И с этой бандой жил, с ней же и воевал, ее же и кормил, унижал, во всем этом находя какой-то смысл жизни. Вот вам Объячев. Продолжаться слишком долго это не могло, в людях накапливалась обида, а потом и ненависть. А ненависть имеет способность при достижении критической массы взрываться. Вот она и взорвалась. Повторяю — всего этого могло не быть, и жизнь бы в объячевском доме продолжалась. И поныне Объячев мог бы выступать по телевидению, рассказывать о своих спонсорских подвигах… Но судьба распорядилась иначе.

— Но почему столько трупов? — простодушно удивился Халандовский. Если Объячев есть предмет ненависти, а он убит — конфликт исчерпан. Я правильно понимаю?

— Правильно, Аркаша, все правильно… Но когда камень падает в болото, во все стороны идут круги. И здесь тоже пошли круги. Что произошло… Жена Объячева Маргарита его ненавидела, потому что он в свое время увел ее от любимого человека. Сумел, настоял, сломал. А сейчас в этом же доме, живя с женой под одной крышей, он, извините, трахал другую женщину. А эта женщина — жена его собственного телохранителя. Как к нему должен относиться телохранитель? Ненависть. Только ненависть. Какие чувства испытывает к нему жена? Ненависть.

— А кто мешал телохранителю уйти? — спросил Шаланда.

— Жизнь. — Пафнутьев развел руками. — Жизнь мешала уйти. Во-первых, Объячев платил хорошие деньги. Во-вторых, его собственная жена не хотела уходить от Объячева, не хотела жить со своим мужем. Для нее это был шанс, надежда — называйте как хотите. Конечно, не случись ничего, Вохмянин ушел бы рано или поздно. Но на момент событий был еще в доме, жил, питался, числился телохранителем Объячева. И в отместку хозяину заглядывал к его жене. А та в отместку своему мужу эти его заглядывания не только не пресекала, но и поощряла. Опять же оба они, и телохранитель, и Маргарита, своей преступной связью отвечали на нанесенные Объячевым обиды. Маргарита мстила мужу, а телохранитель мстил и хозяину, и жене. Все переплелось в клубок, и распутать его можно было, только выдергивая время от времени из этого клубка тела. Уже не живых людей, только тела. Прошу прощения за красоту стиля.

— Нет, Паша, ты говори, мне нравится, — сказал Халандовский.

— Тогда прошу плеснуть, — сказал Пафнутьев.

— Согласен, — и Халандовский наполнил объемистые рюмки. — За победу! — сказал он.

— Над кем? — удивился Шаланда.

— Над силами зла.

— Продолжаю, — сказал Пафнутьев, бросив в рот щедрый кусок холодного мяса с хреном. — В подвале заложник. Скурыгин. Разоренный Объячевым. Тот заставил его подписать кучу кабальных документов, договоров, расписок, чеков. И наступил момент, когда со Скурыгина брать стало нечего. Объячев не требовал за него выкуп, он заставлял подписывать документы. И в конце концов сказал — можешь сматываться, линять, уходить на все четыре стороны. А куда он пойдет? Он нищий. Более того, в своем кругу он уже человек, который всех предал и продал. За что и получил пулю час назад.

— Между ухом и виском, — добавил Шаланда.

— А в сарае бомж, — продолжал Пафнутьев. — Беззащитное, слабое существо. И он тоже оказался участником кровавых разборок в этом кошмарном доме.

— Что же произошло? — воскликнул Халандовский.

— Ребята, вы не поверите — все в доме оказались убийцами. Кроме бомжа и его дочери.

— Бомж жил с дочерью?! — воскликнул Худолей. — Он мне ничего о ней не говорил!

— Да, бомж жил с дочерью. Какое-то время. Он — в сарае, а она — в доме. Света — его дочь.

За столом наступило молчание.

Все осмысливали услышанное.

За это время Халандовский снова наполнил рюмки, тут же схватившиеся инеем, все молча выпили и закусили. Пафнутьев участвовал в трапезе вместе со всеми, никого не торопил и сам не спешил пояснить сказанное.

— Почему ты так решил, Паша? — спросил наконец Худолей.

— Ничего я не решил. Она сама сказала. Я сопоставил их паспортные данные, фамилии, имена, отчества… Все сходится.

— Как же это понимать?! — вскричал Шаланда.

— Она прикармливала его. Уговорила Объячева не прогонять. Он не прогнал. Виски, которое ты пил с бомжем, — Пафнутьев повернулся к Худолею, — Света принесла. Она частенько приносила ему остатки со стола, то же виски.

— Позор! — Худолей схватился руками за голову и принялся горестно раскачиваться из стороны в сторону. — Какой позор! Мне это и на ум не пришло! А за что убили бедного бомжа, Паша?

— За дело убили, — ответил Пафнутьев. — Как сказал классик, бедняков не убивают… Только за то, что ты бомж, или только за то, что ты миллионер… не убивают.

— Прости меня, Паша, — Халандовский, кажется, единственный сохранял спокойствие, не вскрикивал, не вскакивал, не производил непристойных звуков. — Ты сказал, что все убийцы… И строители тоже?

— Да. И строители, и Вьюев, и супруги Вохмянины, и Скурыгин… Я же сказал — все, кроме бомжа и его дочери — милой моему сердцу Светы.

— Подожди, Паша… Ты нам Светой мозги не пудри, — Шаланда положил тяжелые ладони на стол. — Я задаю вопросы, а ты отвечай. Кто положил радиоактивный изотоп в кровать Объячева?

— Маргарита.

— Заметь, я не удивляюсь, ничего не оспариваю, просто спрашиваю, — сказал Шаланда. — Кто налил в виски Объячеву клофелин?

— Света.

— Но ты сказал, что она не убивала?

— Она не убивала. И не было у нее такой цели — убить. Объячев сказал, что этой ночью придет к ней. Она решила его усыпить. Полагала, что клофелин — просто сильнодействующее снотворное. И, в общем, была права.

— Где она взяла клофелин?

— Отец дал. Бомж. И Объячев заснул.

— Кто проткнул спицей подлое сердце Объячева?

— Скурыгин.

— Кто стрелял в Объячева?

— Вохмянин. Уточняю — он стрелял в мертвого Объячева, не догадываясь об этом. По этому эпизоду ему может быть предъявлено обвинение только в глумлении над трупом. Помнишь, Худолей предупреждал — мало крови, мало крови! Но мы не поняли, не оценили его высокого озарения.

— Виноват, — Шаланда прижал ладони к груди и поклонился в сторону Худолея. — Продолжаю. Кто убил бомжа?

— Вохмянин. Вот тут уже чистое убийство. Хотя он пытался все свалить на Свету и даже свидетелями обзавелся, показывал строителю, как она бегала к сараю…

— За что он его убил?

— Бродя вечером вокруг дома и поджидая Свету, которая бы принесла что-нибудь со стола, бомж увидел, как Вохмянин выбросил из окна пистолет. И подобрал. А когда утром ты нагрянул с вопросами-допросами, бомж, по доброте душевной, помчался к Вохмянину — предупредить, что, дескать, следствие изъяло пистолет и надо быть осторожнее. И тому ничего не оставалось, как убрать единственного свидетеля. И подсунул еще вдобавок ему в карман пулю. Это был перебор, но чего не сделаешь в панике, когда времени — минуты! Повесив бомжа, он тут же выпил из его бутылки виски и, конечно, оставил отпечатки. Заглянул в паспорт, и там отметился… Худолей это все установил, сопоставил и доказал.

— Ты говорил, что все убийцы? — напомнил Халандовский.

— Все сделали попытку убить, но не у всех эти попытки удались. А у некоторых не было попытки убить, но убийство состоялось. Например, у несчастного Вулыха. Он оттолкнул своего напарника, дальнего родственника, оттолкнул сильнее, чем следовало, и тот при падении раскроил себе череп о тиски.

Некоторое время все молчали. Этих нескольких минут хватило Халандовскому на то, чтобы сходить к холодильнику и принести вторую бутылку водки, точно такую же — мохнатую от инея. Он разлил «Смирновскую» по рюмкам, поднял свою в приветственном жесте и тем самым призвал присоединиться к нему. Все охотно согласились, тем более что холодной свинины с вкрапленными в нее всевозможными специями оставалось еще достаточно.

Убедившись, что все выпили, закусили и были готовы к дальнейшему разговору, Халандовский вопросительно посмотрел на Пафнутьева.

— Я понял тебя, Паша… Скурыгин убил Объячева спицей, один строитель убил другого по неосторожности, Вохмянин повесил бомжа, самого Скурыгина убили высокопрофессиональные, прекрасно подготовленные ребята, которые знают, как стрелять, в кого, в какое место… А Маргарита? Сама?

— Не совсем. Перед смертью Маргариты к ней на пять минут заглянула Вохмянина. Объячев, кажется, и в самом деле любил ее… Он написал и оформил дарственную на ее имя. Дом на самом деле сейчас принадлежит Вохмяниной. Она, как я предполагаю, эти бумаги показала Маргарите. И сказала, чтобы та подыскивала себе жилье. Пора, дескать, тебе выметаться. Этого было достаточно, чтобы Маргарита сделала с собой то, что сделала. Она выпила столько снотворного, что заснула и не проснулась. Прекрасная смерть. Причем Вохмянина меня предупредила о такой возможности. Или, лучше сказать, подготовила.

— И дом действительно отныне принадлежит ей? — спросил Шаланда.

— В связи с кровавыми событиями дарственную можно оспорить.

— А Вьюев? — спросил Худолей.

— Вьюева мы задержали уже после смерти Объячева с чемоданом бумаг. Он выкрал у Объячева всю его документацию. Полагаю, что с помощью Маргариты — она первая его любовь, может быть, даже взаимная. Без Маргариты он бы не смог. Так вот, останься Объячев жив, лишение всех этих документов убило бы его. Может быть, не в полном, не в физическом смысле слова, но морально, финансово… Наверняка. Поэтому я сказал, что Вьюева тоже можно с некоторыми оговорками считать убийцей. Как и обоих строителей.

— А их-то за что?

— Они нашли в доме тайник Объячева. Замурованный в стене миллион долларов. Он им не платил год и задолжал тысяч десять… Они решили взять миллион. Для Объячева это тоже была… своеобразная смерть.

— Какова роль Светы в доме? — спросил Шаланда.

— Чисто декоративная. Он привез ее, чтобы успокоить и Маргариту, и своего ревнивого телохранителя. Дескать, вот моя девушка… Хотя на самом деле предавался утехам с Вохмяниной. Но потом и на Свету положил глаз… А на нее невозможно не положить глаз.

— Кого же сажать? — спросил Шаланда растерянно.

— Вохмянина — за убийство бомжа. Вот и все. — Пафнутьев виновато посмотрел на каждого. — Есть, правда, еще Вулых, но там уж как суд решит. Он не хотел убивать Петришко, это очевидно. Убийство явно неосторожное. Правда, его можно обвинить в попытке похитить миллион… Но, с другой стороны, Объячев им в самом деле не платил… Может быть, они свой труд в миллион оценили? А почему бы и нет?

— Может быть, кто виски хочет? — спросил Халандовский.

— А что, водка закончилась? — огорчился Пафнутьев.

— В этом доме водка не может закончиться, — с достоинством ответил хозяин.

— Тогда какое может быть виски! — возмутился Шаланда, первый раз произнеся слова хмельные и веселые.

— Боже, — простонал Пафнутьев, — как же я сегодня напьюсь, как же я напьюсь сегодня! — и он сладостно замычал в предвкушении неземного блаженства.

— Главное, Паша, чтобы ты себя не сдерживал, — заметил Халандовский. — Отдыхай, Паша. Ты, я вижу, так устал, так устал, что нет никаких сил смотреть на тебя трезвого.

— И не смотри. Закрой на минуту глаза, а когда откроешь, я буду другим. Мы все будем другими.

КНИГА СЕДЬМАЯ

С Пафнутьевым это случалось и раньше — он как бы терял ощущение жизни, не всегда мог сразу определить, что главное, а что второстепенное, что требовало немедленного вмешательства, а на что вообще можно было не обращать внимания. Ему временами даже трудно было решить — позвонить Шаланде или повязать галстук, отправиться на работу или починить розетку. Когда Вика с чем-то обращалась к нему, он думал не столько над ее вопросом, сколько пытался понять — кто эта женщина, почему она здесь и чего от него добивается, едва сдерживал себя, чтобы не спросить у жены — а кто ты, собственно, есть и как здесь оказалась?

Вика это недоумение прекрасно понимала и, едва взглянув в его глаза, молча удалялась заниматься своими делами.

— Все понятно, — единственное, что она произносила.

— Это хорошо, — кивал он, не интересуясь даже, что именно она поняла, до чего додумалась женским своим умом.

Отдернув штору, Пафнутьев ничего не понимающими глазами смотрел на стекающие по стеклу капли дождя. Не имея достаточно сил, чтобы скользнуть вниз решительно и неудержимо, они впитывали в себя водяную пыль, на своем извилистом пути сливались с такими же капельками и тогда уже маленькими ручейками устремлялись к жестяному карнизу.

«Не так ли и ты, Паша, не так ли и ты?.. — горестно подумал Пафнутьев и, как никогда, остро ощутил, что жизнь его идет совсем не так, как ему когда-то представлялось, совсем не так. — Что ты видишь, Паша, оглянувшись назад? — спросил он себя, заранее зная, что ответ будет печальным. — Ничего, кроме горы трупов и луж крови. Ни стихов не написал, ни музыки какой-нибудь завалящей не сочинил, дом не построил, пусть плохонький, с подтекающей крышей, без воды, газа, отопления… Даже такой халупы не смог соорудить. Да что халупа — ты ведь, Паша, и ребенка не родил, как это ни прискорбно. Может быть, не только ты в этом виноват, но, по большому счету, некого тебе винить, кроме самого себя, некого. Это плохо, Паша, так нельзя».

Пребывая все в том же сумеречном состоянии, Пафнутьев оделся, взял старый, но хороший, большой зонт и лишь в прихожей оглянулся, почувствовав, что Вика слышит его тяжкие вздохи, сборы и, конечно же, стоит уже в прихожей, устремив на него взгляд хотя и сочувствующий, но с осуждением.

Пафнутьев развел руки в стороны и бессильно уронил их вдоль тела — вот так, дескать, вот так, дорогая.

— Надолго? — спросила Вика.

— Не навсегда, нет.

— Кто-то ждет?

— Многие ждут. — Пафнутьев невольно расправил плечи, чуть вскинул голову. — Но сегодня меня никто не дождется.

— А я?

— Ты дождешься.

— Уже неплохо, — вздохнула Вика. — Уже кое-что.

— Что-то я маленько не в себе сегодня… Подышу.

— Подыши.

Пафнутьев некоторое время стоял, уставившись в пол, словно забыл, куда собрался, но, увидев в руке сложенный зонт, спохватился.

— Хочешь, вместе пойдем? — спросил он.

— Нет уж, избавь.

— Видимо, я сегодня не слишком общительный?

— Видимо.

Пафнутьев сделал прощальный взмах зонтом, который, наверное, мог бы служить и тростью, и, не добавив ни слова, вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Дождь к этому времени прекратился, и в зонте надобности уже не было. Да, прошел первый весенний дождь, смывая остатки грязного снега, пахло оттаявшей корой деревьев, дул теплый весенний ветер, который Пафнутьев еще улавливал, еще унюхивал даже не носом, а всем своим нутром. Что-то вздрагивало в нем, что-то тревожно отзывалось на неуловимые признаки скорой весны.

— Надо же, весна, — пробормотал он, подняв воротник коротковатого пальто, надвинув на глаза кепку, взяв зонтик под мышку, а руки сунув в карманы. Все это входило в ритуал вечерней прогулки, таким он помнил себя, когда был молод и без причины счастлив. Как бы наблюдая за собой со стороны, Пафнутьев сознавал, что вид имеет несколько угрюмый, сутуловатый, но он себе нравился и таким, и таким себя тоже помнил. Поэтому прогулка получалась как в давние годы, когда он все понимал, все знал и ни в чем у него не было никаких сомнений. Но с годами знания его покинули. Были и ушли, не дождавшись достойного применения. И понимание, уверенное, глубокое понимание ушло, уступив место бесконечным, раздражающим сомнениям, колебаниям, неуверенности. Может быть, он понял наконец широту жизни, ее неоднозначность, а знания и уверенность шли от молодости и дурацкой самонадеянности? Но, настаивая на своем, он побеждал, побеждал легко, играючи! Значит, понимание сути происходящего, понимание людей и себя самого было истинным!

Пафнутьев знал совершенно твердо — это происходит не только с ним, это происходит со всеми.

С годами.

В память врезались слова чемпиона по шахматам Петросяна. На освещенной сцене сражались за звание чемпиона другие игроки, более молодые. И когда Петросяна попросили пояснить возникшую на доске позицию, он лишь горько усмехнулся: «О, когда я знал все это, то был там, в лучах прожекторов».

Легкий дождь начинался, опять прекращался, постепенно темнело, явственнее становился запах весны, весна сильнее пахнет молодостью в сумерках, когда исчезают, становятся невидимыми подробности дневной жизни — озабоченной, суетной, корыстной.

Отшагав несколько кварталов, Пафнутьев вернулся домой уже не в столь подавленном состоянии. Он повесил зонт на крючок вешалки, отряхнул промокшую кепку, в комнату вошел со взглядом ясным и улыбчивым.

— Звонил Худолей, — сказала Вика.

— Да-а-а? — радостно удивился Пафнутьев.

— Трезвый.

— Это прекрасно! — с подъемом воскликнул Пафнутьев. — Трезвость — это всегда хорошо!

— Сюда едет.

— Да-а-а? — уже озадаченно протянул Пафнутьев. — По какой такой надобности?

— Не сказал.

— Ты не спросила?

— Пыталась.

— А он?

— Асфальт.

— Ладно, разберемся. — Пафнутьев опять подошел к окну, но прежнего настроения не было и судорожные движения капель по стеклу уже не тревожили. Он постоял над телефоном, безвольно провел пальцами по кнопкам, но звонить не стал. Попятившись, упал в глубокое, затертое кресло, ободранное котом. Из спальни появилась Вика и, опершись плечом о косяк двери, некоторое время молча смотрела на Пафнутьева. — Слушаю тебя внимательно, — наконец произнес он.

— Паша… Как тебе кажется, у нас с тобой хорошие отношения? Или еще какие?

— Уж если ты об этом спрашиваешь, то, видимо… Второе предположение ближе к истине.

— Ты чувствуешь напряг?

— Очень явственно. Временами даже шкурой. Озноб по телу и это… Гусиная кожа.

— Шутишь, Паша?

— Ничуть. Отвечаю искренне и чистосердечно. И, надеюсь, моя откровенность зачтется. Я употребляю или, скажем, произношу не те слова, которые произносят другие… Ну что ж… Какие есть. Знаешь, в чем главное достоинство моего ответа? В нем нет лукавства.

— И за то спасибо.

— Ты плохо ответила. Дала понять, что искренность — это далеко не самое главное, есть вещи поважнее. А их нет. Это я говорю тебе как профессионал по части искренних ответов на прямые вопросы.

— Ладно, оставим это для твоего кабинета в прокуратуре.

— Опять не в тон. — Пафнутьев неотрывно смотрел в серый пустой экран телевизора. Глядя на него, можно было подумать, что он сидит один в пустой комнате.

— И это оставим. Ты можешь сказать, в чем причина того, что между нами происходит?

— Люфт.

— Люфт? — удивленно переспросила Вика.

Ответить Пафнутьев не успел — в прихожей раздался звонок, и он пошел открывать дверь.

Это был Худолей.

Видимо, дождь на улице пошел снова, потому что гость был мокрым, капли воды стекали даже по его лицу, точь-в-точь такие же, какие совсем недавно Пафнутьев рассматривал на стеклах своего окна.

— Привет, Паша.

— Привет.

— Я разденусь, ладно?

— Только не до конца. Оставь что-нибудь на себе.

— Боюсь, сухого ничего не осталось.

— Это плохо. Так нельзя. Когда будешь уходить, я дам тебе зонт.

— Но я еще не ухожу. И не собираюсь в ближайшее время.

Пальто свое Худолей повесил на угол двери, туфли, не расшнуровывая, сковырнул с ног и задвинул в угол, по-собачьи потряс головой, избавляясь от влаги, и наконец посмотрел на Пафнутьева. И глаза у него оказались как у побитой собаки.

— Ты чего, Валя? — Пафнутьев, кажется, даже вздрогнул — таким несчастным он Худолея еще не видел.

— Разговор есть, Паша.

— Пошли.

Так уж у нас повелось с некоторых пор, так уж мы привыкли, что серьезный разговор между мужиками может происходить только на кухне. Не в комнате, не в мягких креслах, при шторах, ковре и пусть даже выключенном телевизоре, нет. Кухня в пять квадратных метров как бы сближает, вынуждает смотреть в упор, поскольку глаза отвести в сторону просто некуда, собеседники касаются не только лбами, но и коленями под столом и ничто не может помешать им понять друг друга.

Одним махом Пафнутьев сгреб со стола все лишнее, понимая, что загроможденный стол мешает пониманию, разрушает само желание открыться до конца. Он водрузил на середину стола початую бутылку водки, две граненые стопки, на тарелку высыпал из кастрюли оставшиеся от ужина картофелины и туда же положил два соленых огурца.

— Все, Паша, — сказал Худолей. — Этого вполне достаточно. Что бы ты ни добавил еще, все будет лишним.

— И не собираюсь, — Пафнутьев пожал округлыми плечами. — Нам бы с этим управиться, — он сел и разлил водку в стопки, хорошо разлил, почти доверху. — С весенним дождичком тебя, Валя! — Пафнутьев поднял стопку.

— И тебя, Паша, — Худолей на мгновение задержал дыхание и, словно решив про себя что-то важное, выпил.

— Огурцы сам солил?

— Вика.

— Получились огурцы. Магазинные есть не могу — скулы сводит.

— Не надо, Валя, магазинные употреблять. Они плохие, — поддержал разговор Пафнутьев, давая возможность Худолею решиться наконец сказать, зачем пришел. — Казенные огурцы, как и все казенное.

— Светка пропала, — сказал Худолей, воспользовавшись заминкой. — Уже три дня.

— Какая Светка? — удивился Пафнутьев. — Ах да! Вспомнил. Так ты с ней…

— Да, последнее время мы с ней… Плотно общались. Плотней не бывает.

— Она тебя хорошо зацепила?

— Сильней не бывает, Паша. Меня уже нет. Я — труп. То, что ты сейчас видишь перед собой, — это труп.

— Понял, — кивнул Пафнутьев, наполняя стопки. — Сейчас у тебя на щеках появится румянец, и третью стопку ты уже попросишь сам. Найдется твоя Светка, некуда ей деться. Да, — понизил голос Пафнутьев, — что у тебя с правой рукой?

— А что у меня с правой рукой? — Худолей повертел ладонь, осматривая ее со всех сторон. — Ничего, все нормально.

— Почему тогда стопку не поднимаешь? — Пафнутьев даже припал к столу, чтобы заглянуть в глаза Худолею и наверняка убедиться, что у того действительно все в порядке с правой рукой.

— Да ладно, Паша, — вымученно улыбнулся Худолей, поднял стопку, чокнулся и выпил, даже и не заметив этого. — Ты ведь слышал, я по следственному делу работаю, от тебя кой-чего поднабрался… Знаю, куда позвонить, к кому обратиться, где справки навести… Я все это проделал.

— И что? Пусто?

— Пусто. Хотя добрые люди намекнули… Дескать, успокойся, мужик, жива красавица. Но не для тебя.

— Ты знаешь этих доброжелателей?

— Нет. В результате этой моей суеты я же засветился, я хорошо засветился, Паша! Так вот, раздается телефонный звонок и хорошо поставленный голос…

— Что ты называешь поставленным голосом?

— Уверенный, неторопливый, с четким произношением всех шипящих, свистящих, хрипящих звуков… И с бесконечной, этакой ленивой наглостью. С ярко выраженным комплексом превосходства. Даже с жалостью. Он меня жалеет, понял?

— Это нехорошо, — сказал Пафнутьев. — Так нельзя.

— Я его достану, — негромко произнес Худолей. — Этого хмыря я найду.

— Правильно, — кивнул Пафнутьев. — Только, Валя… Ты не допускаешь, что Света тебя просто кинула?

— Допускаю, — и Худолей с незнакомой Пафнутьеву твердостью посмотрел ему в глаза. Перед Пафнутьевым сидел не тот человек, которого он знал до сих пор, это уже был не бестолковый любитель выпивки, вечно опаздывающий, все забывающий, постоянно жалующийся на недостаточно уважительное к нему отношение.

— Валя, у меня такое ощущение, что ты влюбился, а? Тебе не кажется?

— Паша, я это уже проехал. Влюбленность — это слабое дуновение ветерка по сравнению с тем ураганом, который в данный момент зверствует в моей хилой груди. Я, конечно, выразился до неприличия красноречиво, но суть передал. Передал?

— Более или менее, — Пафнутьев повертел в воздухе растопыренной ладонью. — Мне кажется, ты готов на крайние меры. Может быть, даже на нарушение действующего законодательства. Это нехорошо.

Худолей некоторое время молча смотрел на Пафнутьева, пытаясь понять смысл сказанного, и наконец с облегчением перевел дух — Пафнутьев шутил.

— Паша, ты хоть одно свое расследование провел с соблюдением всех правил законодательства?

— Нет, — быстро ответил Пафнутьев.

— А вообще это возможно — соблюсти все правила и нормы?

— Нет.

— Но хотя бы стремиться, Паша, только стремиться к этому можно?

— Нет.

— Почему?

— Бесполезно.

— Значит, ты меня не осуждаешь?

— Ни в коем случае. Я сказал это только для того, чтобы предупредить — когда будешь нарушать, то должен знать — здесь нарушаю. Или — вот здесь нарушу.

— Паша… Я сегодня все морги обошел, — не справившись со своим лицом, Худолей опустил голову. — В жизни не видел столько трупов, — произнес он каким-то незнакомым, смазанным голосом.

— У тебя, Валя, поехала крыша, — сказал Пафнутьев будничным голосом, опасаясь, что даже от нотки сочувствия Худолей разрыдается. — У тебя просто поехала крыша.

— Да! — закричал Худолей, подняв голову. — Я счастлив, что наконец-то она у меня поехала! И готов всю жизнь оставаться со сдвинутой крышей!

— Что ты хочешь от меня?

— Включайся, Паша, пока не поздно. Я чувствую, что еще не поздно.

— Хорошо, — сказал Пафнутьев, чуть дернув плечом: дескать, стоит ли говорить о такой мелочи. И разлил остатки водки по стопкам. Опять получилось почти по полной. — За победу над силами зла. Как мы их понимаем.

Ушел Худолей, скорбно ушел и дверь за собой прикрыл почти неслышно, будто оставлял в доме нечто важное. А Пафнутьев так и остался сидеть за опустошенным столом, казавшимся почти оскверненным, поскольку бутылка была пуста, картошка остыла, хлеб подсох.

Пришла из спальни Вика, постояла, оценивая состояние Пафнутьева. Молча села на табурет, с которого совсем недавно поднялся Худолей, поставила на самый краешек стола локоток.

— Внимательно тебя слушаю, — произнес Пафнутьев, не поднимая глаз.

— Я насчет люфта.

— А… Понял. А что с ним, с люфтом?

— Мне бы хотелось знать, что это такое.

— Это зазор, просвет между двумя соприкасающимися деталями механизма. При хорошей, качественной сборке быть его не должно. Иначе детали начинают болтаться, что в конце концов приводит к их разрушению. Я внятно выражаюсь?

— Вполне. А какое отношение все это имеет к нам с тобой?

— Между нами образовался люфт, этакий милый просветик, в котором постоянно наличествует… Это слово такое — наличествует… Так вот, между нами постоянно ощущается легкий такой, холодящий сквознячок.

— И ничего нельзя сделать?

— Существуют различные приемы, методы, способы, уловки… Можно, например, использовать напыление, наплавку, шлифовку…

— Паша, я спрашиваю не о железках, я спрашиваю о живых людях.

— Понял, — кивнул Пафнутьев. — Ты намекаешь на нашу с тобой жизнь?

— Ты очень догадливый.

— Мне это многие говорят. И мужчины и женщины, и начальники и подчиненные, и старики и старушки…

— Куражишься?

— Нет, выкраиваю время, чтобы ответить нечто внятное… Понимаешь, люфт не может возникнуть при наличии одной детали, деталей должно быть не меньше двух. И они должны соприкасаться. А если соприкосновение недостаточное, то в починке нуждаются обе. Понимаешь?

— Попробуем?

— Попытка — не пытка, как говаривал вождь всех народов.

— Что у Худолея?

— Девушка пропала.

— Хорошая?

— Да.

— Тоже люфт?

— Нет, там все немножко хуже. Пропала одна деталь, а оставшаяся не имеет никакой ценности, все ее достоинства и недостатки сразу потеряли всякий смысл. Она попросту сделалась никому не нужной. В том числе и самой себе.

— Это печально. Будешь искать?

— Надо. — Пафнутьев поднялся, провел рукой по волосам жены, чуть подзадержал руку, но, устыдившись собственной слабости, прошел в комнату, опять приблизился к окну и уставился в мокрое ночное пространство. Но он уже не видел стекающих капель дождя по стеклу, вечерних огней, сполохов автомобильных фар. Перед глазами стояли затравленные глаза Худолея, но сказать, что они так уж растревожили его, заставили содрогнуться от сочувствия и желания помочь…

Так сказать, конечно, можно, чтобы подчеркнуть хорошие качества Пафнутьева, его готовность прийти на помощь, броситься на защиту, но это была бы не вся правда. Вечная беда профессионалов в том, что человеческие чувства отступают перед напором мыслей сухих и целесообразных — что нужно сделать, куда обратиться, какие вопросы задать тому же Худолею, как его вывернуть наизнанку и заставить произнести вслух те сведения, о которых он и сам не подозревает. А судьба красавицы Светы, худолеевские страдания, его просьба, высказанная между второй и третьей стопкой, — это толчок, сильный, неожиданный, но всего лишь толчок.

Да, ребята, да.

Это печально, но это так.

Мы можем помочь близкому человеку и деньгами, и временем, даже на жертвы готовы, но при этом помним, как прекрасно выглядим в своей самоотверженности.

Это нисколько не относится к Пафнутьеву, да и не о нем речь.

Речь о нас с вами, дорогие, о нас, любимых.

* * *

Утро было ветреное, на мелких лужах играла рябь, низкие тяжелые тучи цепляли верхушки деревьев, но все равно на душе у Пафнутьева было если и не радостно, то по-молодому взволнованно. Мелкие недостатки весны, тот же ветер, лужи, тучи выглядели даже ее достоинствами. Пафнутьев шел, привычно подняв воротник пальто, надвинув кепку на глаза, сунув руки в карманы. Именно таким он себя помнил, когда лет двадцать назад был молод и влюблен. Причем речь вовсе не идет о какой-то юной особе, вовсе нет, просто влюбленность была обычным состоянием души. Можно даже сказать, что он был влюблен во всех прекрасных особ, знакомых, незнакомых, черных, белых, желтых, перед ним простирался мир, простиралась бесконечная жизнь, и в нее он тоже был влюблен.

С тех пор многое изменилось.

Пафнутьев уже забыл, когда шептал срамные слова на ушко красавице прямо в трамвае. Тягостные впечатления, которые он ежедневно получал по долгу службы, поумерили его пыл, остудили желания и вместо радостно повизгивающей беззаботности пришла печальная сосредоточенность. Не унылая, нет, не безрадостная, просто печальная. Но вот потянуло весной, и что-то там, в глубинах пафнутьевской души дрогнуло, словно маленький росток очнулся и несмело потянулся к солнцу, которое еще пряталось за тучами, к теплу, которое еще не наступило, да и наступит ли…

Вечерний визит Худолея будто разбудил Пафнутьева от зимней спячки. Жизнь, оказывается, продолжается, люди по-прежнему сходят с ума, у них едет крыша, когда их бросают любимые девушки, и ничто не может остановить их безумства.

Пишу об этом убежденно и уверенно, поскольку знаю — так бывает.

Не по рассказам знаю, не по пьяным исповедям.

Войдя в свой кабинет, Пафнутьев повесил пальто на стоячую вешалку, сразу на несколько крючков набросил, чтобы просохло оно, чтобы в расправленном виде избавилось от холодной весенней сырости. Усевшись за стол, Пафнутьев с силой потер ладонями лицо, будто снимая с него остатки сна, снимая сонное выражение, которое здесь было совершенно неуместным.

— Разрешите, гражданин начальник? — в дверь заглянул Худолей.

— Заходи.

— Павел Николаевич! Ты напрасно на меня бочку катишь, зуб имеешь и мысли нехорошие в мою сторону допускаешь, — начал Худолей быстро, напористо, подчеркнуто деловито. — Снимки, которые я сделал на месте происшествия, не так уж и плохи, не так уж, Паша. Резкость в порядке, контрастность выше средней, труп во всех своих горестных подробностях. Вот посмотри, — Худолей протянул Пафнутьеву пакет со снимками.

Пафнутьев взял плотный конверт, не открывая, повертел его в руке и положил на край стола.

— Садись, — сказал он, указав на стул.

— Если ты считаешь, что эти снимки…

— Света нашлась?

— Нет.

— Звонки, записочки, телефонные перебрехи?

— Ничего.

— Подруги, друзья, родственники?

— Пусто.

— Помнится, после объячевских событий мы подвозили ее на какую-то квартиру.

— Заперта.

— Внутрь заходил?

— Нет.

— Напрасно.

— У меня нет ключей.

— У соседей спрашивал?

— Как-то в голову не пришло…

— Тебе не пришло в голову?! — вскричал Пафнутьев гневно. — Тебе? Да у тебя в самом деле поехала крыша!

— Похоже на то, — смиренно ответил Худолей, глядя на Пафнутьева с какой-то непривычной беспомощностью.

— Что говорят ее знакомые?

— Никто ничего не знает.

— Так не бывает, — негромко сказал Пафнутьев. И повторил тише и тверже: — Так не бывает. Вы с ней…

— Да, Паша, как выражаются в нашей конторе, мы с ней сожительствовали.

— На каком этапе были ваши отношения?

— На взлете.

— Другими словами…

— Все было прекрасно, Паша. Иногда я оставался у нее на ночь, иногда она у меня.

— Да, я заметил, — произнес Пафнутьев, думая о чем-то своем и глядя на мокрые стекла окна.

— Что заметил?

— Приоделся, причесался, похорошел… От тебя уже глаз не отвести. Догадки, предположения посещали? У людей в твоем состоянии часто возникают всевозможные прозрения, они как бы обретают способность проникать взглядом в прошлое, в будущее, разумом своим и интуицией просто буравят как пространство, так и время. Похожего не было?

— У меня было такое чувство, что все это вот-вот случится. Паша, ты ведь немного знаешь Свету, встречался с ней, нас вместе видел… Может быть, она не принадлежит к добропорядочным и высоконравственным девицам…

— Мне тоже так показалось. Но она обалденно красивая.

— Это я заметил, — сказал Худолей без улыбки. — Причем у меня она частенько вызывала не столько восторг, сколько ужас, самый настоящий ужас. Я догадывался — это не будет продолжаться всегда.

— Да-а-а, — протянул Пафнутьев не то озадаченно, не то восторженно. — Ишь как тебя достало!

— Осуждаешь?

— Завидую. Но почему ужас?

— Я боялся оставить ее на минуту, чувствовал, что она может исчезнуть, что она должна исчезнуть, рано или поздно в любом случае. Все, что сейчас со мной происходит, я предвидел, был даже уверен, что случится именно так.

— Вот видишь, — удовлетворенно кивнул Пафнутьев. — Я подозревал, что в тебе должны открыться сверхъестественные способности. Вот ты и признался, можно сказать, дал чистосердечные показания. Это облегчит твое положение.

— Ни фига!

— И опять согласен, — миролюбиво протянул Пафнутьев. — В русском языке есть очень точное определение для таких случаев. Не знаю, есть ли нечто подобное у других народов, но у нас есть. И оно все объясняет.

— Ну?

— Вы не пара.

— С чего ты взял, Паша?

— Ты ведь не хуже меня знаешь, что вы не пара. Иначе откуда в тебе ужас, о котором ты говорил, откуда уверенность, что Света исчезнет, откуда это мистическое проникновение в будущее, которое посетило тебя? Откуда?

— Все это, Паша, треп. Пустой треп. Я много чего тебе наговорил — какой ты умный, проницательный, как велики твои познания в разных областях человеческой деятельности… Говорил?

— Говорил.

— Отрабатывай. Все похвалы и восторги, Паша, любовь и преклонение, преданность и признательность… Все это, Паша, надо отрабатывать. Кровью и потом.

— Знаю.

— Тогда внимательно тебя слушаю. — Худолей сжал костистые свои ладошки и опустил голову, словно приготовился выслушать нечто кошмарное.

Пафнутьев взял наконец конверт со снимками, вынул их, просмотрел, снова сунул в конверт и положил на то самое место, где они лежали до этого. Снимки не вызвали в нем никакого интереса. Но эта маленькая пауза была ему необходима, мы часто отвлекаемся именно для того, чтобы сосредоточиться. Как бы освежаем мозги другими впечатлениями, чтобы уже освеженными снова вернуться к главному.

— Если она жива… Если она жива, — повторил он, чуть изменив интонацию, сделав ее как бы тверже, давая понять, что он и сам в это верит, — так вот если она жива, то находится где-то в параллельном мире.

— Так, — крякнул Худолей от неожиданности. — Будем обращаться к астрологам, колдунам, шаманам?

— Чуть попозже. Послушай меня, Валя, и не говори потом, что ты не слышал. Именно с этими словами древние глашатаи обращались к народу… Так вот, все пространство вокруг нас наполнено невидимыми, говоря точнее, неузнанными существами из других миров. Мы каждый день общаемся с ними, здороваемся, смотрим в глаза, интересуемся здоровьем, с некоторыми пьем водку, с некоторыми спим, некоторых даже любим.

— Говори, Паша, говори… Сквозь мистические наслоения я, кажется, начинаю улавливать твою хилую мысль.

— Не такая она уж и хилая, к тому же моя мысль крепнет с каждым словом. Света пришла из параллельного мира и туда же вернулась. Она должна была вернуться. Твой мир ей чужд. Я не утверждаю, что это так, но подобное не исключено.

— Разберемся, — пробормотал Худолей.

— Нисколько в этом не сомневаюсь. Так вот, мне кажется, она ушла к существам, которые ей ближе, или попросту не может их покинуть, они тянут к ней свои цепкие щупальца, и у нее не хватает сил, а может быть, и желания разорвать с ними окончательно. Или же нет возможности.

— О каких существах ты говоришь, Паша?

— Может быть, это наркоманы, может, проститутки, а это целый мир, параллельный нашему. Там свои законы, свои обычаи, нам непонятные и недоступные. Есть мир воров, там тоже свое. Время от времени мы пересекаемся, общаемся друг с другом, иногда проникаемся взаимной симпатией. Я частенько вижу существ из параллельных миров на том самом стуле, на котором ты сейчас сидишь. И знаю, что мне никогда не понять их печалей, радостей, вообще мне никогда не понять их до конца, как им не понять меня. Есть рассказ о том, как в марсианской пустыне на закате дня встретились два существа — человек и марсианин. И они увидели друг друга, хотя каждый казался другому полупрозрачным. Они шли на праздник, каждый на свой праздник. Перед каждым полыхали прожектора, взлетали фейерверки, слышались музыка и веселые голоса, но оба видели и слышали только свой праздник, только тот, на который торопился сам. Между ними были миллионы лет. Не так ли и мы с вами, ребята, не так ли и мы с вами? — грустно закончил Пафнутьев.

— Фигня, — сказал Худолей с какой-то скрытой угрозой. — Я ее найду. И она увидит мой праздник. А я увижу ее праздник. Огни, музыку и голоса. У нас будет общий праздник. Мы и тебя пригласим, если, конечно, будешь хорошо себя вести.

— У тебя поехала крыша, Валя. Но мне это нравится. Мне это знакомо. Начнем с квартиры. Квартир без следов хозяина не бывает — ты это знаешь не хуже меня.

— Квартира заперта, ключей не оставила, соседи ничего не знают, заявлений к участковому не поступало.

— Ничего, — решительно сказал Пафнутьев. — Пробьемся.

— Дверь стальная, — продолжал канючить Худолей. — Три замка, все разные, ключи тоже разные: то в виде пластиночки, то в виде штырька какого-то, а в одном месте даже карточку нужно вставлять пластмассовую…

— Не о том говоришь, Худолей, ох не о том! — Пафнутьев подошел к вешалке, нырнул в сыроватое еще пальто, надвинул на глаза клетчатую кепку, поднял воротник и вопросительно посмотрел на Худолея. — Мы как, идем? Или у тебя другие планы?

— Ну ты, Паша, даешь! — восторженно вскричал Худолей и унесся по коридору в свою каморку за жиденьким плащиком, за корявеньким зонтиком, за лыжной шапочкой с вязаным козырьком.

* * *

Дверь вскрывал слесарь из домоуправления — тощеватый парень со строгим, даже требовательным взглядом. Вызвал его участковый, к которому в самом начале и подошли Пафнутьев с Худолеем. Он внимательно их выслушал, полистал замызганный свой блокнот, что-то почитал там, шевеля губами.

— Светлана Юшкова, говорите? Семнадцатая квартира, говорите? Знаю. Раньше у этой квартиры был другой хозяин. Бабуля там жила. Потом ее забрала к себе дочка, а квартиру продали. Вроде купила ее гражданка Юшкова. Или же кто-то купил для нее. Во всяком случае, она вселилась сразу после ремонта. Ничего девушка, смазливая.

— Смазливая?! — возмутился Худолей, но Пафнутьев тут же ткнул его локтем в бок.

— Вы не согласны? — удивился пухлогубый участковый. — Тогда у нас с вами разные вкусы. Девушка была в порядке.

— Была?! — опять взвился Худолей.

— Уж если ее ищет прокуратура, значит, в данный момент ее в наличии не имеется? Я правильно понимаю?

— Все правильно, — заверил участкового Пафнутьев. — В данный момент ее в наличии не имеется.

— Что-то ваш товарищ каждое слово воспринимает больно уж нервно, а?

— Эксперт, — ответил Пафнутьев. Дескать, с него и взять-то нечего, и объяснять тоже нечего — эксперт.

— А, — понимающе протянул участковый. — Тогда все понятно. Так вот, навещал я ее…

— Это в каком же смысле?! — Худолей явно не владел собой.

— По службе. Прописка, выписка… Опять же познакомиться хотелось. Деньги заплачены крутые — двадцать тысяч. Район у нас неплохой, этаж элитный, третий, кухня десять метров, а в однокомнатных квартирах кухни в десять метров встречаются нечасто. Лоджия опять же застекленная… Так что по цене квартира, по цене. Откуда деньги? Уж коли, сестрица, при красоте такой и петь ты мастерица, — участковый развел руками, давая понять, что дополнительные объяснения не требуются. — Вот и пожалуйста — жар-птица.

— Пропала жар-птица, — суховато сказал Пафнутьев. — Надо вскрывать дверь.

— Стальную дверь поставили сразу после покупки, — заметил участковый.

— Знаю, — кивнул Пафнутьев. — Будем вскрывать.

— Нет проблем, — сказал участковый и, набрав номер телефона, попросил позвать Женю. — Женя? — уточнил он. — Работа есть. Бери свой инструмент, будем вскрывать семнадцатую квартиру. Да, пропала красавица. Я тоже подозревал. Как видишь, мы оба смотрели на это одинаково. Состоялось, сбылось, свершилось. Да, прямо сейчас.

Весь инструмент слесаря состоял из одной громадной фомки, сработанной, по всей видимости, из хорошего такого, массивного лома. Один конец ее был изогнут, расплющен и раздвоен, а второй заострен.

— Может, того, лучше болгаркой? — предположил Худолей, на которого фомка в руках слесаря не произвела впечатления.

Слесарь не ответил, даже не оглянулся на эти пустые слова, даже плечом не повел. Просто как бы не услышал.

— Пусть так, — пробормотал Худолей и отступил назад, снимая с себя ответственность за позорище, которое слесарь сам себе уготовил.

Участковый тоже не услышал слов Худолея: что с него взять — эксперт. Пафнутьев только руками развел, извини, дорогой, но тут свои правила, свои хозяева. А слесарь тем временем, подойдя к двери, позвонил, на кнопку жал долго, прерывисто. Приложив ухо к клеенчатой поверхности, он вслушивался, не прозвучат ли в квартире шаги, голоса, какие-никакие звуки.

Нет ничего не прозвучало.

Но что-то все-таки слесаря насторожило, может быть, он и сам поначалу не понял, в чем дело, или, поняв, не хотел делиться подозрениями — его пригласили вскрыть квартиру, и больше от него ничего не требовалось. Но полностью скрыть свои подозрения не пожелал.

— У меня дурные предчувствия, — сказал он негромко, как бы между прочим.

— У всех дурные предчувствия, — ответил участковый, не придав словам слесаря никакого значения.

Не медля больше, полагая, видимо, что он произнес все необходимое в таких случаях, слесарь завел раздвоенный конец своей кошмарной фомки за металлический уголок двери и чуть поднажал. Как ни странно, но уголок, из которого и была сварена рама, подался. Послышался сухой шелест осыпающейся штукатурки, на площадку посыпались крошки раствора, а дверь, стальная, непоколебимая, призванная хранить хозяев от всех превратностей судьбы, пошатнулась, выдавая всю ненадежность железной своей сути. А слесарь тем временем завел раздвоенный конец фомки уже в нижней части двери, в полуметре от пола. Результат оказался точно таким же — шорох осыпающейся штукатурки. Уголок рамы легко, даже как-то охотно вышел из паза.

Не прошло и пятнадцати минут, как слесарь, последний раз заведя фомку за какой-то металлический выступ, сдавленно просипел:

— Держите дверь.

И действительно, не подхвати участковый с Худолеем это сооружение, дверь бы с грохотом вывалилась на площадку. В последний момент на подмогу пришел Пафнутьев. Совместными усилиями они прислонили дверь к стене.

Вход в квартиру был открыт.

И только тогда все переглянулись, поняв наконец, что имел в виду слесарь, когда намекал на какие-то свои подозрения, — из квартиры потянуло запахом, от которого хотелось немедленно выбежать на свежий воздух.

— Мне кажется, там немного пахнет, — пробормотал участковый и шагнул в сторону, пропуская вперед Пафнутьева.

Худолей побледнел и тоже отшатнулся от двери, не решаясь войти первым.

— Ну, что ж, придется мне, — пробормотал Пафнутьев, перешагивая порог. Как обычно бывало с ним в таких случаях, он внутренне сжался, каждый шаг давался с трудом — не мог Пафнутьев привыкнуть к зрелищам, которые обычно бывают в квартирах с трупным запахом, не мог. Когда была возможность, он увиливал от подобных впечатлений, но сейчас ему просто некуда было деваться — не Худолея же посылать вперед, не участкового, не слесаря, в конце концов.

И он шагнул сам.

— Дела, — протянул Пафнутьев озадаченно.

Это первое его слово оказалось единственным.

Обнаженный женский труп лежал на полу у дивана. Смерть, видимо, наступила несколько дней назад, это Пафнутьев определил по многим признакам. Стараясь не всматриваться в подробности, он прошел через комнату, отдернул шторы, распахнул окно. Обернувшись, увидел, что Худолей стоит над трупом в каком-то оцепенении. Подняв голову, он посмотрел на Пафнутьева, молча указывая рукой на лежащий труп.

— Ни фига себе! — сказал участковый почти весело. — Да это же не она, не Юшкова. Хотя кто знает, может, после смерти люди меняются, а? Эксперт, что скажешь?

— Паша, это не Света, — сказал Худолей.

Сильным сквозняком из распахнутого окна в высаженную дверь выдуло трупный запах, и стало можно дышать.

— Ну что ж, — сказал Пафнутьев. — В таком случае приступай к своим обязанностям.

— Не могу, Паша, я же ничего с собой не взял.

— Это плохо, — сказал Пафнутьев невозмутимо. — Так нельзя.

Женщина лежала на паласе кверху лицом, глаза ее были открыты, и это было, наверное, самым жутким во всей квартире. Взгляд мертвой женщины казался осмысленным, живым, но кровавая рана на шее пониже уха не оставляла никаких сомнений.

И самое странное — в мертвой руке женщины был зажат нож, причем держала она его за лезвие. В подарочном исполнении он и сейчас казался нарядным, отполированное лезвие блестело в местах, не залитых кровью.

— Я знаю этот нож, — сказал Худолей. — Пользовался иногда. Но для кухонных надобностей такие ножи не годятся — слишком острые.

— А ты им что делал?

— Колбасу резал, яблоки, хлеб. А здесь, похоже, сонная артерия перерезана.

Участковый диковато смотрел на Худолея, ничего не понимая. В конце концов он, видимо, решил, что Пафнутьев привел с собой подозреваемого и тот сейчас, попросту говоря, колется. Стараясь не привлекать к себе внимания, участковый медленно сдвинулся в сторону, попятился и стал у входа в прихожую, перекрыв возможный путь бегства убийцы. Поймав взгляд слесаря, он кивнул ему: дескать, и ты становись рядом, мало ли чего.

— Ты ее знаешь? — спросил Пафнутьев.

— Не могу сказать твердо… Вроде видел как-то… Я к Свете пришел, а у нее сидела подружка… Может быть, эта самая…

— Тут явные следы борьбы, — Пафнутьев обвел взглядом комнату. На полу валялись осколки разбитой чашки, лежала початая бутылка с остатками вина, опрокинутый стул был отброшен к окну, в зажатой руке убитой женщины был окровавленный лоскут не то платья, не то ночной рубашки. — Твоя Света, — Пафнутьев исподлобья посмотрел на Худолея, — темпераментная девочка?

— В самый раз, — холодновато ответил Худолей.

— Это хорошо, — одобрил Пафнутьев.

— Есть мысли, Паша?

— Понимаешь, Валя, женское убийство какое-то… Нож в шею, причем нож хорошо тебе знакомый, заточенный гораздо лучше, чем это требуется для кухонных надобностей…

— Мужчины так не убивают?

— По-всякому бывает, сам знаешь. Но вот так… Мужчины бьют бутылкой по голове, душат чулками и колготками, выбрасывают из окон, в сердце бьют ножом, в спину… Квартиру поджигают, газ взрывают… Опять же бутылка недопитая… Посмотри, она лежит на боку, а в ней еще вина не меньше трети осталось… Мужчины обычно выпивают до дна, такая у них привычка, они к выпивке относятся более ответственно. Конфетные обертки вокруг… Мы их фантиками называли. Ты когда-нибудь собирал фантики?

— Собирал, — кивнул Худолей. — Моя коллекция до сих пор цела. Приходи, покажу.

— Приду обязательно. Смотри… Из выпивки — вино, да и то недопитое, из закуски — конфеты, трюфели называются, хорошие конфеты, из дорогих. И вино не самое плохое, каберне, да еще и не наше… Кстати, у нее, — Пафнутьев кивнул в сторону трупа, — в руке обрывок какой-то женской одежки. Тебе не знаком этот лоскут?

— Знаком.

— Ты раньше где-нибудь видел эту ткань в мелкий голубой цветочек? Незабудками их называют.

— Да, это незабудки, — каким-то мертвым голосом проговорил Худолей.

— Валя, мой вопрос в другом… Ты видел эти незабудки раньше?

— Паша, я ведь уже ответил — видел.

— Где? На ком? Когда?

— На Свете.

— Блузка?

— Нет, ночная рубашка.

— Представляю, — негромко проворчал Пафнутьев, но Худолей услышал его слова.

— Что ты, Паша, представляешь?

— Как она выглядела в этой рубашке.

— И как она выглядела?

— Потрясающе.

— Ты прав, Паша.

Пафнутьев походил по комнате, заглядывая в шкафы, под диван, встав на стул, раскрыл дверцы антресоли, осмотрел ванную, а возвращаясь в комнату, наткнулся на бестолково замерших у двери участкового и слесаря.

— А, вы еще здесь… Тогда поступим так… Я сейчас составлю протокол, отражу в нем все, что мы увидели, услышали, унюхали… Вы подпишете, а потом мы с Худолеем прибудем сюда уже для более внимательного осмотра — с инструментом, бригадой, увеличительными стеклами. Да, Валя?

— Как скажешь, Паша.

— А скажу я вот что… Я здесь не увидел чемодана, дорожной сумки или хотя бы авоськи. Света вышла из этой квартиры, рассчитывая вскоре вернуться? Или же она бежала, прихватив необходимые вещи? Другими словами… Она уходила, оставляя труп за спиной, или же труп появился позже и без ее участия?

— Я уже думал над этим, Паша… Она ушла, прихватив все необходимое. Все эти тюбики-шмубики, трусики-шмусики, платья-шматья и так далее.

— Значит, оставила за спиной труп.

— Получается, что так, — уныло согласился Худолей.

— И еще одно… Посмотри, нож зажат в руке этой несчастной, она держит его за лезвие. Как это могло получиться?

— Паша, — беспомощно проговорил Худолей, — я не знаю.

— Ей нанесли удар, собирались нанести еще один, но она, схватив нож за лезвие, сумела его вырвать из рук убийцы… Такое течение событий ты допускаешь?

— Не исключено, — в голосе Худолея появилось усталое безразличие. Он отвечал на вопросы, высказывал приходящие на ум предположения, но обычного азарта не было, он словно выдавливал из себя слова, чтобы хоть что-то отвечать Пафнутьеву. — Паша. — Худолей помолчал. — Освободи меня от этого дела… Да я, видимо, и не имею права им заниматься… По причине личной заинтересованности.

— Похоже на то, — согласился Пафнутьев. — Но я тебя не отстраняю. Более того, у тебя появляется уйма времени, чтобы заняться только этим. Без необходимости отчитываться в каждом своем поступке и решении.

— Понял, — кивнул Худолей.

— Кстати, а где остатки рубашки с незабудками? — Пафнутьев еще раз обвел комнату взглядом.

— Я их тоже не вижу. — Худолей уже все осмотрел в поисках злополучной ночной рубашки.

— Видимо, с собой прихватила. А вырвать из мертвой руки окровавленный лоскут не решилась.

— Видимо, — сказал Худолей.

Тут же, не выходя из комнаты, Пафнутьев позвонил в свою контору и вызвал эксперта, фотографа, санитаров с носилками и прочими приспособлениями.

Участковый со слесарем, не выдержав зрелища и запаха, тихонько пятясь, как бы извиняясь, что оставляют Пафнутьева с Худолеем в столь неприятном месте, вышли из квартиры, спустились по лестнице, не решаясь даже вызвать лифт, словно грохот железной кабины осквернял скорбную тишину. Выглянув в окно, Пафнутьев увидел, что оба они сидели недалеко от подъезда на скамейке и, похоже, прекрасно себя чувствовали на свежем весеннем ветре, выталкивая из себя зловонный воздух, которым пропитались, пока находились в квартире.

Пафнутьев с Худолеем тоже вышли во двор и в ожидании опергруппы расположились на соседней скамейке.

— Прекрасная погода, не правда ли? — преувеличенно громко спросил Пафнутьев, сознательно нарушая печальное молчание.

— Да, что-то есть, — согласился участковый, маясь от необходимости отвечать.

— В прошлом году весна была поздняя, в это время еще снег лежал, — продолжал Пафнутьев. — А в этом году снега уже нет, похоже, и не будет.

— Скорее всего. — Участковый был растерян и даже, кажется, оскорблен столь пустым словоблудием.

— Весна нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь, — продолжал Пафнутьев. — И каждый вечер сразу станет вдруг удивительно хорош.

— Пойду к себе загляну. — Участковый поднялся и, не выдержав истязания начальственным куражом, прямо по лужам зашагал к соседнему дому.

Пафнутьев и Худолей проводили его взглядами. Похоже, участкового они и не видели, они все еще находились в комнате на третьем этаже, где лежала распластавшись девушка с темными волосами, раскрытыми глазами и трупными пятнами. Когда Пафнутьев говорил о весне, которая нечаянно может нагрянуть в самый неподходящий момент, о прошлогоднем снеге и удивительно хорошем вечере, Худолей его прекрасно понимал — Пафнутьев не слышал своих слов, они просто вытекали из него неосознанно, как вода из сломанного крана.

— Она нездешняя, — произнес наконец Пафнутьев.

— Кто? — Худолей нехотя повернул голову.

— Она, — Пафнутьев показал взглядом на окна третьего этажа. — С Украины или из Молдавии. Скорее, с Украины. Молдаванки другие.

— С чего ты взял?

— Из какого-нибудь промышленного пригорода… Донецк, Запорожье, Днепропетровск…

— Павел Николаевич! — В голосе Худолея послышались живые нотки.

— У нее длинные ногти с серебристым отливом. Такие бывают у людей, которые ведут светский образ жизни. И при таких изысканных ногтях — натруженные руки. И пятки.

— Что пятки?

— Деревенские. Не успела еще отпарить, отскоблить, отдраить. На Украине такие пятки называют порепанными. Впрочем, не исключено, что она из какого-нибудь маленького городка. Жила на земле, ходила с ведрами за водой, весной сажала картошку, а осенью собирала урожай.

— Это все можно сказать по ее пяткам?

— Пятки — это второе лицо человека. Только более искреннее. Пятками не слукавишь, не состроишь лживую гримасу. Пятки, Валя, откровенны и простодушны. Ты давно видел свои пятки? Давно с ними общался?

— Не помню… Как-то на море был… На пляже о бутылочное стекло порезал. Вот тогда и общался.

— Как впечатление?

— Пятка мне не слишком докучала, там же, на море, и зажила. С тех пор мы не встречались. Я делал свое дело, она — свое. Мы забыли друг о друге. Но знаешь, Паша, предположение насчет Украины довольно рискованное.

— А я и не настаиваю. Делюсь с тобой, как с человеком почти посторонним, в деле не участвующим по причине личной заинтересованности. Поболтали и забыли.

— Хотя… — произнес Худолей врастяжку и замолчал, уставившись взглядом в ветреное весеннее пространство, наполненное домами, голыми деревьями, машинами и гаражами. — Как-то в разговоре со Светой мелькнуло это словцо — «Украина», мелькнуло все-таки… И было это не так уж давно, не так уж давно, не так уж…

— Следы всегда остаются, — невозмутимо проговорил Пафнутьев. — Темные волосы, вишневые глаза, крепенькая фигурка, порепанные пятки… Все это толкает мою неспокойную мысль в южном направлении. А вот и наши приехали, — проговорил Пафнутьев, поднимаясь с сырой скамейки. — Быстро собрались. Ты как, с нами, или у тебя свои планы, дела?

— Побуду пока. Вдруг пригожусь, вдруг понадоблюсь… Все-таки я бывал в этой квартире, правда, в другие времена, более счастливые.

— Не возражаю, — Пафнутьев направился к машине, из которой уже вылезали оперативники. Соседи, пронюхавшие, или, лучше сказать, унюхавшие суть случившегося, скорбной стайкой стояли в стороне, о чем-то переговаривались, на приехавших смотрели с опасливым интересом, и было все это Пафнутьеву до боли знакомо.

* * *

Каждый раз приближаясь к владениям патологоанатома, Пафнутьев маялся и даже, кажется, жалобно поскуливал про себя от неизбежности этого визита. Не любил он бывать в этом сыром, с громадными каменными плитами помещении. Плиты служили подставкой для трупов, сделаны были с выемкой, чтобы не вытекало на пол все, что обычно вытекает при вскрытии. Он с интересом, увлеченно и азартно разговаривал с убийцами, насильниками, маньяками — они, несмотря ни на что, были живыми людьми со своими желаниями, надеждами, страстями. В морге же он видел лишь бессловесных мертвецов, облик которых выражал только одно: укор. Молчаливый, неназойливый укор.

Весна бурлила, солнце полыхало в полнеба, бликующие ручьи набирали силу, женщины обнажали шеи и коленки, а Пафнутьев вроде и видел все это, но в то же время проникнуться и насладиться торжеством оживающей природы не мог. Он даже становился меньше ростом, заранее съеживаясь от впечатлений, которые его ожидали.

Но шел. А куда деваться? Надо.

— Здравствуйте! — сказал он нарочито громко, голосом стараясь разрушить, взломать эту мертвенную тишину. Он произнес приветствие, едва открыв дверь в фанерный кабинетик, выкрашенный голубоватой масляной краской.

Патологоанатом поднял голову, поправил на носу толстые, зеленоватого, чуть ли не бутылочного стекла очки, за которыми плавали глаза, напоминающие каких-то живых существ.

— А, — личико анатома сморщилось в гримасе, отдаленно напоминающей улыбку. — Рад приветствовать. Что хорошего в нашей быстротекущей жизни?

— Течет, — Пафнутьев развел руками.

— Течет или вытекает? — уточнил человечек в белом халате и с жилистыми натруженными руками.

— Вопрос, конечно, интересный, — озадаченно протянул Пафнутьев, изумляясь неожиданному повороту мысли собеседника. — Действительно, ведь жизнь может и вытекать!

— И как! — подхватил анатом. — Иногда мне кажется, что она только этим и занимается.

— Кто?

— Жизнь. Ведь мы с вами говорим о жизни. — Зеленоватые существа за толстыми стеклами очков остановились, замерли, рассматривая Пафнутьева не то с интересом, не то с настороженностью. Впрочем, настороженность — это тоже интерес.

— Ах да, я и забыл, — смутился Пафнутьев. — Заведение у вас своеобразное, поэтому, направляясь сюда, я уже как бы готовлюсь говорить только о смерти. Простите, конечно, за бестолковость. Со мной бывает.

— Смерть — это разновидность жизни, ее продолжение, логическое, разумное, необходимое завершение. Поэтому никакой бестолковости в ваших словах я не уловил. В них мудрость и понимание сути вещей. Но в то же время смерть есть тайна великая и непознаваемая.

— Да, наверное. — Пафнутьев уже прикидывал, как бы ему незаметнее перейти к делу. — Где-то я уже слышал эти слова.

— Возможно, от меня и слышали?

— Не исключено. Цель моего появления здесь… — Пафнутьев замялся, но его собеседник все понял и охотно подхватил его робкий намек:

— Понимаю, вы интересуетесь этой слегка подпорченной девушкой. Я вас понимаю, девушка интересная. Но тело слишком долго находилось в неподобающих для его состояния условиях.

— Да-а-а? — протянул Пафнутьев, ничего не поняв из сказанного. — Простите, а о каком состоянии и о каких условиях вы говорите?

— Состояние у нее было далеким от живого, другими словами, девушка была мертва. А что касается условий, то мертвые тела требуют особого обхождения. Главное, конечно, температура. Для тела, о котором мы говорим, температура оказалась слишком высокой. И тело не выдержало, начало портиться, терять свой… Я не хочу сказать — товарный вид… Скажем, приличествующий вид. Если вас это устроит.

Пафнутьев в ответ лишь тяжко вздохнул — его устраивало все, что угодно, лишь бы это хоть немного касалось дела.

— Кстати, уважаемый Павел Николаевич, говоря об подпорченности, я имел в виду не только состояние тела.

— Что же еще?

— При жизни она была, видимо, не совсем нравственным человеком. Ей были свойственны некоторые недостатки.

— Так, — протянул Пафнутьев, проникаясь смыслом сказанного.

— Она страдала болезнью, которую принято называть нехорошей. Хотя, конечно, вы можете меня поправить, сказав, что хороших болезней вообще не бывает. Но, надеюсь, вы понимаете, что именно я хочу сказать.

— Вполне, — заверил Пафнутьев, приложив ладонь к груди, чтобы у этого странного человечка, не решающегося произнести вслух название нехорошей болезни, не оставалось сомнений. — В полной мере.

— Вот и хорошо, — с облегчением проговорил анатом, но тут же снова озаботился. — Да, вот еще… Как бы это вам сказать, чтобы вы смогли понять правильно… Дело в том, что… Видите ли, ее иногда кусали.

— В каком смысле? — отшатнулся Пафнутьев.

— В самом прямом. Зубами.

— Получается, что она в какой-то степени покусанная?

— В значительной.

— И как это можно объяснить?

— Мне кажется, если, конечно, я не ошибаюсь… Некоторые люди так ведут себя при совокуплении. Это придает им дополнительные ощущения. Так вот, эта девушка, видимо, вызывала у мужчин вышеназванные порывы.

— Так, — сказал Пафнутьев. Он услышал то, что и предполагал услышать. Изысканный маникюр при натруженных руках, алый педикюр при порепанных пятках могли говорить только об одном — девушка действительно приехала на заработки особого свойства. А если ее еще и покусывали, причем покусывали так, что даже на подпорченном трупе это можно увидеть… То нетрудно себе представить, в каких кругах она вращалась.

— Я вас огорчил? — спросил патологоанатом.

— Ничуть, — быстро ответил Пафнутьев. — Можно даже сказать, порадовали.

— Я, конечно, понимаю, что это радость…

— Со слезами на глазах? Нет, дело в другом. Я ожидал чего-то подобного. Скажите, ее убили ножом? Так? Мой вопрос в следующем — могла ли такой удар нанести женщина?

— Ее убили ударом по голове. А нож… Нож был уже потом.

— Да-а-а? А на наших снимках она держит нож в руке, причем за лезвие… И мне казалось, что она в последний момент вырвала нож из руки убийцы.

— Такого не было, — сказал анатом и опустил глаза, будто ему стало совестно за свои слова. — И быть не могло. Судя по ране, нож был очень острым.

— Да, это я могу подтвердить.

— А на ладони нет ни царапины. Чтобы вырвать подобный нож подобным образом… Ладонь была бы разрезана до кости.

— Значит, удар по голове чем-то тупым и тяжелым, а потом уже ножом по шее?

— Во всяком случае, порядок действий был именно таков.

— Значит, инсценировка.

— Сие есть тайна великая и непознаваемая. От мертвых никаких неожиданностей ожидать не следует, а вот с живыми сложнее. Мне иногда кажется, что они только тем и заняты, что устраивают друг другу всевозможные неожиданности.

— Я тоже с этим сталкиваюсь постоянно, — сказал Пафнутьев и подумал, что ему есть чем порадовать Худолея — тот последнее время совсем захирел и все больше оправдывал свою бестолковую фамилию.

— Чрезвычайно этому рад.

— Ну, что ж, — Пафнутьев поднялся. — Я вам очень благодарен, вы мне помогли, развеяли сомнения и колебания, можно сказать, указали верную дорогу. — Пафнутьев чувствовал, что говорит не свои слова, они ему самому казались казенными, такие обычно произносят на юбилеях, но в то же время он понимал, что именно эти слова более всего понятны стыдливому патологоанатому.

— Спасибо. — Существа за зеленоватыми стеклами очков патологоанатома увлажнились после слов Пафнутьева. — Если мне действительно удалось вам помочь, то я чрезвычайно этому рад, — повторил он. — Да, и еще одна маленькая подробность… Вполне возможно, она покажется вам не лишней… Женщина, о которой мы с вами сегодня говорили, она… Она, видите ли, слегка беременна. Была.

— Слегка — это как?

— Я имел в виду, что срок беременности не слишком большой, три месяца, так примерно.

— И при этом покусанная, — пробормотал Пафнутьев.

— Это и меня огорчило. Мне кажется, у нее была тяжелая жизнь. И впереди ожидали испытания.

— Кто-то избавил ее от этих испытаний.

Не задерживаясь больше, Пафнутьев покинул сыроватое помещение морга, стремясь побыстрее выйти на солнечное пространство улицы, по которой неслись машины, разбрызгивая весенние лужи, торопились люди, не всегда нравственные люди, не всегда здоровые, нередко с преступными намерениями, люди, которые пили водку, ругались матом, блудили и воровали, предавали и подличали, но Пафнутьев был счастлив выйти к этим людям, потому что, несмотря на все свои недостатки, они оставались живыми, хотели и стремились. К любому из них Пафнутьев мог подойти, что-то сказать, что-то услышать в ответ и почувствовать, что он тоже пока еще жив, пока еще чего-то хочет, к чему-то стремится.

На этом месте можно было бы завершить главку, но поскольку страничка оказалась незаконченной, автор решил этим воспользоваться, чтобы пояснить одну наспех высказанную мысль. Когда Пафнутьев подумал, что ему есть чем порадовать Худолея, он имел в виду новые вскрывшиеся обстоятельства убийства, позволявшие усомниться в причастности красавицы Светы к преступлению. Впрочем, об этом достаточно подробно Пафнутьев с Худолеем еще поговорят, обсудят все те подробности, сообщать которые сейчас преждевременно.

* * *

Состояние беспомощности охватывало Пафнутьева каждый раз, когда на него сваливалось очередное преступление. Он уныло перебирал снимки, сделанные на месте происшествия, вспоминал то, что удалось увидеть самому, перечитывал бестолковые донесения оперативников. За годы он настолько привык к такому началу, что другого не ждал и почти не огорчался, понимая, что это норма. Рассчитывать на какие-то счастливые находки, которые сразу бы все поставили на свои места… Нет, на подобное может надеяться только новичок. Преступники тоже листают всевозможные кодексы, разъяснения к ним, детективы почитывают, ведут себя более или менее грамотно, ошибок грубых, очевидных и смешных почти не совершают.

Да, это приходится признать — ошибок с их стороны становится все меньше. И про отпечатки пальцев они помнят, знают, что губы и уши тоже имеют свои неповторимые узоры, по которым легко установить, чье ухо было последний раз прижато к телефонной трубке, чьи губы отпечатались на визитной карточке, оконном стекле или хрустальном фужере. Да что там уши или губы — плюнуть лишний раз убийца поостережется, понимая, что оставленный на полу плевок — это почти отпечаток пальца.

Пафнутьев в который раз перебрал снимки, сделанные в квартире Юшковой, снова всмотрелся в лицо мертвой женщины, в ее раскрытые глаза, но ничто не зацепило его, ничего не пришло на ум, а все сведения об этом человеке ограничивались словами патологоанатома — сие есть тайна великая и непознаваемая.

— Ладно… — пробормотал Пафнутьев. — Скажите пожалуйста, какая она непознаваемая!

И в этот момент зазвонил телефон.

— Ну и что? — спросил Шаланда вместо приветствия. — Как ты к этому относишься?

— Положительно.

— В каком смысле? — насторожился Шаланда, сразу почувствовав, что отвечает Пафнутьев не в тон, а потому наверняка затевает очередную издевку и нужно быть очень осторожным, чтобы не вляпаться в заготовленную ловушку, а то, что Пафнутьев постоянно готовит ловушки для него, для Шаланды, полковник милиции нисколько не сомневался.

— Надо соглашаться. Такие предложения бывают нечасто, — серьезно отвечал Пафнутьев.

— Паша, о каких предложениях речь? Не получал я никаких предложений! — Шаланда помолчал, ожидая, что Пафнутьев сам пояснит, что имеет в виду, но тот садистски молчал. — Так о чем речь, Паша? — Врожденное любопытство Шаланды не позволило ему забыть о глумливых словах Пафнутьева.

— Предложение, можно сказать, совершенно непристойное.

— Тогда я о нем и слышать ничего не желаю! Что ты думаешь об убийстве? Ты ведь уже включился, как я слышал?

— Убита молодая красивая женщина. Причем совершенно зверским способом — ударом по голове…

— Чем нанесли удар?

— Тяжелым тупым предметом.

— А мне доложили, что ножом! — Шаланда начал раздражаться — Пафнутьев явно куражился, а кроме того, Шаланда не мог вот так просто забыть о предложении, которое упомянул Пафнутьев. Что-то стояло за его словами, причем, как казалось Шаланде, имеющее прямое отношение к нему.

— Ну, что я могу сказать… Убили все-таки тяжелым предметом, может быть, припасенным кирпичом, завернутым в газету, например, или в целлофановую сумочку… А потом для верности полоснули ножом по шее, повредили сонную артерию.

— Да, действительно, — механически согласился Шаланда, услышав в голосе Пафнутьева озабоченность, даже потрясенность. — Но почему она голая?!

Пафнутьев протяжно вздохнул, давая понять, как тяжело ему говорить об этих кошмарных подробностях, помолчал, шумно налил в стакан воды, чтобы Шаланда это слышал, выпил и лишь после этого продолжил:

— Дело в том, Шаланда, что она не просто голая, она еще и беременная.

— Это что же получается, двойное убийство?!

— Шаланда, она еще и немного больная.

— Что же у нее болит?

— У нее уже ничего не болит, как ты догадываешься. Но вроде бы болезнь ее была… Как бы это сказать, чтобы ты не обиделся… Нехорошая болезнь.

— А почему я должен обидеться? — обиделся Шаланда.

— Ну, мало ли… Может, у тебя свое отношение к подобным вещам, может, слова покажутся циничными и ты не одобришь мои суждения.

Все это звучало уважительно, достойно, и Шаланда немного отошел, успокоился. Пафнутьев, похоже, всерьез взволнован случившимся, и разговор у них получается ответственным. Шаланда любил такие разговоры.

— Знаешь, Паша, что меня больше всего беспокоит? Я не могу понять, почему она была голая.

— Как почему? — слегка растерялся Пафнутьев от искренней доверчивости Шаланды. — Бывают случаи, когда люди раздеваются, и даже догола… Некоторую работу лучше исполнять именно в голом виде.

— Какую работу? — не понял Шаланда.

— Интимную.

— А, ты опять за свое! Видишь ли, Паша, может быть, ты не слишком внимательно осмотрел ту квартиру… Дело в том, что там нет ни одной одежки этой женщины. Понимаешь? Не нагишом же она пришла.

— Видимо, убийца унес с собой.

— Думаешь, ограбление? Больно круто для ограбления… Убийство, нож, артерия… И все для того, чтобы взять поношенные шмотки? И потом шмотки — это видимость. Главное наверняка в другом. Наркотики, например.

— Нет, Шаланда… Вряд ли это ограбление. Убийца унес с собой одежду, чтоб мы не смогли ее опознать. Если не знаем, кто убит, то и убийцу не найти.

— Ты, Паша, не поверишь, но мне удалось установить такое… Такое… Ты просто схватишься за голову!

— Говори! Уже схватился!

Слова Пафнутьев опять произнес несерьезные, и Шаланда помолчал, преодолевая обиду.

— Помнишь объячевское дело? Помнишь красавицу, вокруг которой ты носился, как петух в курятнике? Помнишь?

— Ты хочешь сказать, что это ее убили?

— Нет, Паша, ошибаешься… Она убила.

— Этого не может быть, — твердо произнес Пафнутьев.

— Почему, Паша? — ласково спросил Шаланда. — Почему?

— Потому что этого не может быть никогда.

— Очень убедительно. Паша, она сбежала после убийства. Соседи не видели ее несколько дней. Как раз со времени убийства, с того самого дня, ее никто и не видел. А нож, который держала в руке несчастная жертва, это ее нож, Паша, он принадлежал Юшковой. Соседка его опознала. Это узбекский нож. Широкое лезвие, узкая ручка, арабская вязь. Знающий человек мне сказал, что у них принято на лезвие наносить изречение из Корана.

— Думаешь, азиатский след? — серьезно спросил Пафнутьев.

— Азиатский? — В этот момент Пафнутьев, кажется, даже увидел плотного Шаланду в тесноватом кителе, застегнутом на все пуговицы, увидел, как от его вопроса тот прямо-таки осел в своем кресле. — А что… Как знать, как знать. У Юшковой бывали смуглые ребята, захаживали, как говорится. Я понимаю, тебе не хочется верить в то, что столь роскошная бабенка оказалась замешанной в убийстве, но, Паша, это ведь не первое огорчение в твоей жизни и, наверное, не самое сильное, а? Не переживай, Паша, — Шаланда пожалел своего собеседника за бестолковость и человеческую слабость. — Многое проходит в жизни, пройдет и это… Как бы там ни было, но я уже объявил Юшкову в розыск. Не думаю, что ей удастся скрываться слишком долго: девица яркая, не сможет она жить в подполье.

— А что касается убитой… Твои ребята ничего не выяснили? Кто она, откуда, как оказалась в этой квартире, бывала ли там раньше, в каких отношениях со Светой?

— Вот Свету, как ты ее называешь, задержим, она нам все и расскажет. Без утайки. Знаешь, чьи отпечатки пальцев на рукоятке ножа? Знаешь, Паша? — повторил Шаланда в ответ на затянувшееся молчание Пафнутьева.

— Знаю, — кивнул Пафнутьев. — На рукоятке ножа отпечатки пальцев Светы Юшковой. И это мне не нравится.

— Как я тебя понимаю, как я тебя понимаю, Паша! — хохотнул Шаланда в трубку, и этот его короткий, уверенный смешок не понравился Пафнутьеву. Какой-то второй смысл прозвучал в этом смехе, смысл, который затрагивал Пафнутьева уже не по должности, как бы лично цеплял. — Извини, если что не так, — спохватился Шаланда. — Я чувствую, огорчили тебя мои находки?

— Находки — ладно, нашел и нашел, подумаешь…

— Паша, я ведь с некоторыми соседками поговорил, они толпились там у подъезда, когда я подъезжал… Так вот, у этой Юшковой, оказывается, хахаль был довольно интересный, она соседкам хвалилась своим хахалем. И работал он чуть ли не в прокуратуре, во всяком случае, Юшковой представлялся прокурорским работником, представляешь?

— Кошмар какой-то, — вяло откликнулся Пафнутьев.

— Они описали мне его… Невзрачный такой мужичонка, в вязаной шапочке, вечно с сумкой на «молнии»… Цветочки Юшковой приносил, представляешь?

— Надо же…

— А ведь его нетрудно вычислить, если он, конечно, в самом деле в твоей конторе работает.

— Уже вычислил.

— И кто же это? Ты его знаешь?

— И ты тоже.

— Я теряюсь в догадках, Паша!

— Не надо теряться, Жора, в догадках, и вообще в жизни теряться не надо. Фамилия человека с цветочками — Худолей. Эксперт, фотограф, твой лучший друг.

— Мой?! Паша, мой друг?!

— Не торопись, Жора, так быстро отрекаться… Не надо. В жизни все меняется, и гораздо чаще, чем кажется, гораздо круче и необратимее.

— Но в таком случае Худолей не имеет права заниматься этим делом! Его надо отстранить! Он должен знать, где Юшкова скрывается, где отсиживается, а? Ты у него спрашивал?

— Не знает.

— Ох, лукавит, Паша, ох, лукавит! Любовь зла, полюбишь и козла.

— Тогда уж козлицу, — поправил Пафнутьев. — А во-вторых… Я вот только сейчас прикинул… На каком основании отлучать его от дела? Юшкова ему не жена, он ей не муж, они не состоят ни в каких родственных связях, у них нет общих детей, общего имущества… Он знаком с подозреваемой? Ну и что? Ты вот тоже знаком с подозреваемой. И я, помнится, провел с ней ночь… Правда, ночь оказалась позорно целомудренной, но она была ведь, ночка-то, а? А ты в машине с ней ездил, домой подвозил, ручкой своей махал приветственно, а?

Шаланда молча сопел, потрясенный неожиданным поворотом пафнутьевской мысли, обвинением, от которого он не мог вот так просто отмахнуться, как от очередного розыгрыша. Все, что сказал Пафнутьев, было чистой правдой. Он выстроил такие подлые слова и в таком подлом порядке, что вина Шаланды проступала даже с некоторой юридической убедительностью.

— Ну, ты, Паша, даешь, — пробормотал Шаланда оскорбленно. — Я от тебя подобного не ожидал. Прокурором тебе, Паша, надо работать, а не следователем.

— Прокурорство от меня не уйдет, но в этом деле подзадержусь следователем. Я ведь почему все это тебе сказал? — Глумливый свой тон Пафнутьев опять сменил на уважительный и даже подобострастный. — Я посоветоваться с тобой хотел, как с человеком опытным, знающим… Может, все-таки мы оставим Худолея в деле, он знает Юшкову побольше нас с тобой, полезным оказаться может, как ты думаешь, Жора?

— А что, — немедленно откликнулся на лесть Шаланда, — человек он проверенный, много раз показывал себя с наилучшей стороны, у него и заслуги есть… Достижения. Он может пользу принести, Паша.

— Как скажешь, Жора, как скажешь… Мне важно было услышать твое мнение. Спасибо, Жора, — и Пафнутьев положил трубку, прекрасно представляя себе, какое гневное выражение приобретает лицо Шаланды в эти самые секунды. Ведь последними своими словами Пафнутьев как бы переложил всю ответственность на него, получается, он просто выполнил его просьбу оставить Худолея.

И действительно, услышав в трубке короткие гудки отбоя, Шаланда поперхнулся, бросил мелко попискивающую трубку на рычаги, оглянулся по сторонам — на кого бы выплеснуть свою обиду, на кого бы сбросить гнев, но никого в кабинете не было. Сжав громадный свой кулак, он повертел его перед глазами, осматривая со всех сторон, и опустил на стол с такой силой, что из невидимых щелей выползли маленькие облачка пыли от многочисленных милицейских протоколов, побывавших в разные годы в тумбочках и ящиках безразмерного шаландинского стола.

* * *

Пафнутьев звонил по телефону, с кем-то договаривался о встрече, запрашивал документы, выслушивал чьи-то анекдоты, рассказывал свои, и все это время в углу, у маленького столика в затертом кресле сидел Худолей и безучастно смотрел в окно. Там, во дворе, колыхались на ветру голые ветви деревьев, в небе тяжело проплывали сырые тучи, доносились какие-то голоса, но и их он тоже не слышал. Увидев, что Пафнутьев вернулся из морга, Худолей рванулся к нему в кабинет за новостями, но оказался некстати, поскольку начался послеобеденный телефонный перезвон. Он уже хотел было уйти, но Пафнутьев остановил его и молча указал на кресло в углу.

Худолей послушно сел, взял журнал с голыми красавицами. Да, настали времена, когда в каждой конторе на столике лежит тот или иной журнал с голыми. Не потому, что покупали только такие журналы, нет, причина в другом — все журналы печатали голых в полной уверенности, что это и есть свобода печати, что именно это убережет издателей от краха скорого и неминучего. Перевернув одну, вторую страницу, Худолей со стоном отодвинул затертый журнал в сторону — не было никаких сил смотреть на загримированные ноги, призывные улыбки, подсвеченные груди и прочие мясы.

Да, ребята, да!

В таком количестве, как и на любом нудистском пляже, самые прекрасные тела воспринимаются мясом. Хотя Вовушка со мной и не согласится. После кошмарных впечатлений в юшковской квартире у Худолея просто не было сил на все это смотреть.

— Паша! — не выдержал Худолей. — Откуда у тебя этот журнал?

— Наверное, кто-то принес. Может, подарил, а может, в качестве взятки. Взятки, знаешь, разные бывают… Один мне попался — жену свою начальству подсовывал.

— И что?

— Похоронили.

— Кого? Жену? Начальника?

— Мужа похоронили. Зарезала баба. Насмерть.

— И правильно сделала.

— Так-то оно так, — вздохнул Пафнутьев. — Но ей эта справедливость обошлась в шесть лет.

— Мог бы и помочь несчастной.

— Помог, как мог, — Пафнутьев развел руками. — Если будет хорошо себя вести, через два года выйдет на свободу. Ну, ладно, это все в прошлом. Тебя интересуют свежие новости из морга. Я правильно понимаю?

— Да, — кивнул Худолей. — Меня интересуют новости из этого скорбного заведения. Если там вообще может быть что-то свежее.

— Новости хорошие, — Пафнутьев прижал ладони к столу и твердо посмотрел на Худолея.

— Девушка ожила?

— Нет. Ей нанесены повреждения, несовместимые с жизнью. Но, как выразился наш друг патологоанатом, девушка оказалась подпорченной.

— Да, я видел, — кивнул Худолей.

— Болезнь у нее нехорошая — это первое. Беременной она была где-то уже после третьего месяца. Убили ее ударом по голове. Тяжелым тупым предметом. Ножом полоснули уже потом.

— Разве в таких случаях можно установить очередность нанесения ударов?

— Худолей! Зачем тебе об этом думать? Зачем мне об этом думать? Есть специалист, который все установил, во всем разобрался, на бумаге свои выводы изложил. Теперь это не просто бумага, а документ. Который носит явно обнадеживающий характер.

— И кого же он обнадеживает?

— Тебя!

— Надо же, — Худолей с сомнением посмотрел на Пафнутьева. — Ты так красиво говоришь, Паша, тебя так интересно слушать… Я никогда не думал, что труп юной женщины несет в себе нечто обнадеживающее, что из морга можно принести хорошие новости, я никогда не думал… — Худолей чуть запнулся, и Пафнутьев немедленно этим воспользовался.

— Самое правильное твое замечание — ты никогда не думал. Полностью с тобой согласен. Скажи мне, не лукавя, не тая, — что заставило Свету поступить с женщиной так нехорошо?

— Я не верю, что это сделала Света.

— Что же в таком случае заставило ее бросить труп в собственной квартире и бежать без оглядки? Ведь она знала, что ты работаешь в прокуратуре, знала, что можешь помочь — советом, деньгами, адресом… И так далее. Ты не хуже меня знаешь, чем можно помочь убийце в бегах. Она к тебе не обратилась. Ваши отношения позволяли ей надеяться, что ты не потащишь ее в милицию, не сдашь Шаланде, не запрешь в кутузку. Она это знала. И не обратилась. Не пришла, не позвонила, хотя прошло уже сколько… Неделя. От нее ни слуху ни духу… Всему этому есть простое и разумное объяснение? Есть? Ты можешь сейчас произнести вслух самую дикую версию, которая бы сняла со Светы все подозрения?

Худолей помолчал, долго рассматривая свои ладони — правую, потом левую и наконец поднял глаза на Пафнутьева.

— Продолжай, Паша, — сказал он.

— Значит, нет у тебя версии. Просто безоглядная вера в то, что любимое существо так поступить не может.

— Да, — кивнул Худолей, — безоглядная вера. Можно даже сказать, уверенность.

— Так вот я — старый и некрасивый…

— Некоторые женщины говорили мне, что ты им нравишься.

— Как говорили? — откинулся Пафнутьев на спинку стула.

— С придыханием.

— Оставь адрес, телефон, имя… Обязательно проверю. Но чуть попозже. Смотри, что получается… Да, Света повела себя подозрительно. Видимо, у нее были основания вести себя именно так. Я немного с ней общался, и впечатления у меня остались…

— Плохие? — настороженно спросил Худолей.

— Восторженные!

— У меня тоже.

— Это видно. Идем дальше. Труп в квартире, характер раны, отпечатки пальцев на ноже, брошенные вещи… Все это выстраивается в одну линию. Достаточно убедительную линию. И вдруг анатом мне говорит открытым текстом — удар сзади по голове. Удар, после которого человек если и будет жить, то чуть попозже, а сразу после удара он вырублен, надежно вырублен. Но убийце этого мало, понимаешь? Ему нужна не месть, не сброс неожиданного гнева, неистовства, не расплата какая-то там, ему нужна смерть этого человека. И он наносит удар ножом. Но и этого ему мало!

— Боже, что же он еще натворил?

— Он взял нож и сунул его женщине в руку. Причем таким образом, что женщина как бы держала нож за лезвие, якобы была борьба и она этот нож сумела у злодея вырвать. Другими словами, явная, но поспешная инсценировка, которая должна, по мысли исполнителя, изменить картину убийства.

— Паша, у меня в голове что-то забрезжило, — сказал Худолей. — Ты все-таки очень умный человек, и я горжусь тем, что первым тебе это сказал. В свое время.

— У тебя еще будет такая возможность, — невозмутимо ответил Пафнутьев. — Так вот, я вполне допускаю, что Света в порыве гнева, а мы все иногда впадаем в гнев праведный и необузданный, а красивые девушки впадают в такой гнев гораздо чаще, чем остальные люди…

— Почему именно красивые девушки?

— Потому что они получают от жизни гораздо меньше, чем заслуживают. Как им кажется. Они уверены, что мир должен лежать у их ног, а вместо этого у ног барахтается какой-то хмырь, который служит в прокуратуре не то фотографом, не то экспертом, не то притворяется и тем и другим…

— Паша, ты меня имеешь в виду?

— Нет, это Света имеет тебя в виду!

— Имеет меня? — Худолей, похоже, начал оживать.

— Так вот, я допускаю, что Света в порыве гнева могла полоснуть подругу по шее. Как и каждый из нас. Могла она чугунной сковородкой врезать по ненавистному затылку? Запросто. Как и каждый из нас. Но я не верю, что она в состоянии была сделать и то и другое! Сунуть нож в руку умирающему человеку, бросить в сумку чугунную сковородку и с оной отбыть в неизвестном направлении… Зачем она прихватила с собой сковородку?

— Паша! Остановись! При чем тут сковородка? Откуда ты взял сковородку? Почему ты решил, что удар нанесен именно сковородкой?

— А чем еще? — тихо спросил Пафнутьев.

— Да чем угодно!

— Например?

— Ну, хотя бы… Хотя бы…

— Валя, нет в квартире ни одного предмета, которым можно сделать подобное. Просто нет. А если и был, то убийца унес его с собой. А сковородка ли это, гантеля, солдатский сапог… Главное мы установили — орудие преступления унесено с собой. Возможно, его и принесли заблаговременно. Если все это так, то мы имеем хорошую такую, продуманную подготовку убийства. Но вложить лезвие в руку — это глупость. Нож очень острый, ты сам говорил. Я хорошо его рассмотрел. Такие ножи в ходу у таджиков, узбеков… Им можно вскрыть дыню, зарезать барашка и не только барашка… Тонкая узкая ручка, широкое, злое лезвие, на котором слова из Корана… Что-нибудь этакое нравственное, возвышенное.

— Я знал, я знал, что Света невиновна! — Худолей вскочил из кресла, порывисто подошел к окну и, кажется, только сейчас увидел, как раскачиваются на весеннем ветру деревья, услышал визги ребятни во дворе.

— Валя, — грустно проговорил Пафнутьев. — Я не сказал, что она невиновна. Обстоятельства позволяют толковать и так и этак. Убийц могло быть и несколько. Кто-то бил по голове, кто-то орудовал ножом, кто-то затыкал тряпкой рот. Но то, что есть инсценировка, попытка изменить характер преступления, это очевидно. Анатом сказал, что, если бы женщина схватилась рукой за лезвие, как нас пытаются убедить, она вспорола б себе ладонь до кости. А у нее на ладони ни царапины, представляешь?

— Паша, а может, они и Свету… А?

— За что?

— А за что эту?

— Было за что… Она беременная.

— Разве за это убивают?

— Да, — сказал Пафнутьев, как о чем-то само собой разумеющемся. — Встречаются люди, для которых подобное обстоятельство просто непереносимо. А убийство кажется им самым легким решением, самым разумным. Представляешь, как странно устроена психика человеческая — сказать женщине твердо и ясно, что он ребенка не желает, жить с ней не хочет, что уходит и навсегда… Сказать это в глаза — совесть не позволяет. Неловко ему, поскольку прекрасно понимает, что все эти слова, вместе взятые, есть подлость. Да, после всего, что было у него с этой женщиной, сказать подобное — чистой воды подлость. И он выбирает путь более легкий, более для него простой — бьет сзади по голове тяжелым предметом и тем самым выключает ее сознание. Он не может допустить, чтобы женщина о нем плохо подумала. Ему это тяжело, поскольку душа у него трепетная, воспитание тонкое, психика уязвимая. Ранимый он, понимаешь? Поэтому решает — надо отключить сознание, чтобы она не успела подумать о нем плохо. А потом перерезает горло. В полном, ясном и незамутненном своем сознании. И совесть его спокойна, поскольку женщина о нем плохо не подумала, даже мысленно не произнесла о нем нехорошего слова.

Пафнутьев развел руки в стороны, словно изумляясь собственным мыслям.

— Паша, — Худолей помолчал, подбирая слова, которые бы не задели Пафнутьева грубостью или, того хуже, глупостью. — Паша… Скажи честно — ты все это вычитал в толстых книгах или же тебя посетило озарение? Может, в тебе открылся дар?

— Какой дар?

— Ну, знаешь, у некоторых людей, к примеру, после удара током открываются сверхъестественные способности. Они могут разговаривать с покойниками, слышат голоса из пространства, перед их мысленным взором проносятся картины грядущих катастроф… Скажи, Паша, то, что ты сейчас рассказал… Неужели это было на самом деле?

— И не один раз. В том или ином исполнении. Да что там говорить, это происходит постоянно! Иногда без крови и без ударов по голове, иногда с кровью и ударами. По-разному, Валя. Мысль человеческая находится в постоянном поиске. Что делать, часто гораздо проще поступить подло, но анонимно, нежели честно, но публично. Сие есть тайна великая и непознаваемая.

— Да, я про эту тайну слышал от него не один раз. Скажи, Паша, ты считаешь, что с убитой произошло нечто подобное?

— Скажем так — не исключаю. Возвращаемся к Свете. А то меня нежданно-негаданно занесло в нравственные болота. Выбираемся на твердую почву фактов и обстоятельств. Как ты намерен ее искать?

— Не знаю.

— С чего хочешь начинать?

— Понятия не имею.

— Но хоть желание-то не пропало?

— Разгорелось с невиданной силой, — быстро, без запинки, ответил Худолей. Неожиданно для самого себя, даже с некоторой ошарашенностью он вдруг осознал, что в самом деле не представляет, с чего начинать, как организовать поиск пропавшей красавицы. Да, он мог найти следы, дать им неожиданное, чуть ли не провидческое толкование, изобличить и уличить. Во всем этом он ничуть не уступал Пафнутьеву и частенько даже его превосходил. Но теперь, когда пришлось самому принимать решения и направлять поиски, он растерялся. Это нисколько не говорило об ограниченности его возможностей, ничуть, все мы, ребята, хороши давать советы, поступать дерзко, а иногда даже с некоторой долей социальной отваги, но! Когда дело касается кого-то другого. А стоит обратиться к собственным бедам, нас неожиданно охватывает робость, неуверенность, а то и ужас перед самым простым и очевидным шагом.

Самое-то интересное во всем этом — когда дело касается кого-то другого, наши отвага и решительность разумны, целесообразны. То есть легкое, вполне допустимое безразличие к результату усилий позволяет уберечься от вариантов глупых, нервных, продиктованных самолюбием, обидой, ужасом перед возможными последствиями. А вполне простительное равнодушие позволяет принимать решения здравые, свободные от безрассудства и умственного помешательства.

— Включайся, Павел Николаевич, — сказал Худолей таким тоном, будто все предварительные слова сказаны. — Теперь, когда мы имеем в наличии труп, ты просто обязан заняться этим делом.

— Света местная? — спросил Пафнутьев.

— Не знаю, — растерялся Худолей. — Наверное.

— Сомневаюсь. Она не может быть местной. Живет одна, в однокомнатной квартире, ее посещают странные личности…

— Ты хочешь сказать, что Света…

— То, что я хочу сказать, я говорю, — жестковато ответил Пафнутьев, понимая, что именно такой тон в разговоре с раскисшим от несчастья Худолеем наиболее уместен. — Кому принадлежит ее квартира?

— Ты имеешь в виду…

— Она снимает эту квартиру? Арендует? Ей позволили там пожить какое-то время? Света сама купила ее или же ей позволили внести деньги, а на самом деле квартира принадлежит кому-то другому? Ты можешь ответить внятно хоть на один из этих вопросов?

— Нет, — ответил Худолей, не задумываясь.

— О чем вы с ней говорили? Что обсуждали? Чем вообще занимались?

— Если я тебе отвечу, Паша, ты покраснеешь до корней волос. И тебе будет неловко за неуместное любопытство.

— Это не любопытство, — Пафнутьев не пожелал проникнуться срамными тайнами Худолея. — Это следствие.

— Оно уже началось, Паша?

— Три дня назад.

— И у тебя есть успехи? Неужели такое возможно? Какой ты все-таки умный, Паша. — Худолей прижал свои ладошки к груди и посмотрел на Пафнутьева, придав своему лицу выражение, в котором можно было различить восторг, преданность и даже осознание собственной беспомощности. — Что ты пьешь, Паша, последнее время? Я готов сбегать немедленно.

— Немедленно, прямо сейчас, ты занимаешься квартирой Светы. Все, что можно о ней знать, ты должен знать. Метраж, ремонт, площадь жилая и общая, размер туалета и стоимость унитаза, мнение соседей, сплетни, участковый, прописка, юридическое обоснование…

— Обоснование чего?

— Участковый говорил, что у этой квартиры недавно сменился хозяин. Помнишь?

— Наверное, я был в беспамятстве, — признался Худолей.

— Юридическое обоснование купли-продажи. Договор, свидетельство…

— Свидетельство чего?

— Юристы подскажут. Есть такой документ. Расписки, банковские бумаги…

— О чем?

— Сейчас деньги не дают из рук в руки, их переводят через банки, через специальные ячейки с системой обмена ключей, проверкой купюр…

— Паша! И ты все это знаешь?! — воскликнул Худолей почти в ужасе.

— К концу дня и ты все будешь знать. Причем заверяю — гораздо полнее, чем я. У тебя будут фамилии, имена, адреса, суммы, расписки… Дальше говорить?

— Вполне достаточно, Паша. Потому что я перестал слышать твои слова и понимать их смысл сразу после того, как ты произнес «купля-продажа». Я тут же вырубился.

— Это было заметно.

— И еще, Паша… Ты тонко так намекнул на понятие, которое означает женщину легкого поведения… Так вот, должен сообщить… Меня это не смущает. Я проехал через это, Паша.

Пафнутьев помолчал, исподлобья рассматривая Худолея, потом перевел взгляд на стол, подвигал в растерянности бумаги, блокноты, зачем-то поднял трубку, послушал гудок.

— Я сказал предположительно. А что касается женщины, которую убили… То я почти уверен — она из них. Зона повышенного риска.

— Я расширил твое предположение. И вот что хочу, Паша, сказать… Ты должен заботиться только о четкости и ясности своих слов. Пусть тебя не тревожат мои чувства, какими бы трепетными они ни казались. Это не любовь, Паша. Я знаю, что такое любовь. Это совсем другое. Гораздо страшнее. Я сейчас даже не уверен, что Света так уж мне нужна. Да, Паша, да! Я в этом вовсе не уверен. Но если кто-то скажет, что… Если кто-то мне скажет, что… Что я должен взорвать город, чтобы ее вернуть… Я взорву город, Паша.

— И правильно сделаешь, — кивнул Пафнутьев. — Только чуть попозже.

* * *

Худолей оказался не столь уж беспомощным, как он сам о себе думал. Несколько лет работы с Пафнутьевым даже в качестве эксперта дали ему и знания, и опыт, позволявшие поступать правильно, вопросы задавать грамотные, вести себя осторожно и неуязвимо. Желание во что бы то ни стало найти Свету, нервная взвинченность, в которой он пребывал последнюю неделю, придали его уму несвойственную остроту, незнакомую доселе цепкость, а непривычно трезвая жизнь придала телу, духу легкость и неутомимость, с которыми он тоже столкнулся в себе впервые.

Прежде всего он направился в домоуправление.

И сразу же наткнулся на открытие, которое предвидел Пафнутьев, отправляя его в свободный поиск. Домоуправление располагалось в полуподвале, за дверью, обитой ржавой жестью. С трудом открыв ее, Худолей оказался в полутемном коридоре, забитом посетителями, в основном бойкими, раздраженными старухами, пришедшими, видимо, решать проблемы вроде протекающего крана, неработающей розетки, выбитых стекол.

Сжавшись, опустив глаза и надвинув шапочку на самые брови, Худолей протиснулся сквозь толпу и уже вплотную приблизился к двери со стеклянной табличкой «Начальник», но вдруг почувствовал, как сразу несколько цепких старушечьих рук вцепились в его куртку и потащили обратно. Несмотря на изможденный вид и предсмертную печаль в глазах, старухи оказались на удивление сильными, и Худолею удалось удержаться у двери, только ухватившись рукой за металлическую ручку. Он боялся, что еще немного старушечьих усилий — и ручка оторвется от двери вместе с шурупами.

— Очередь! — закричали старухи, словно опознав в Худолее давнего своего и ненавистного врага. — Куда без очереди?!

— Кто последний, я за вами? — спросил Худолей, обернувшись.

— В очередь! В очередь! — Старушечья масса заколыхалась, надвинулась на Худолея. На какое-то мгновение ему стало попросту страшно: искаженные яростью лица были совсем рядом, все они орали, показывая редкие зубы, железные челюсти, какие-то розовые провалы внутрь организма.

— Я на минутку! — беспомощно пропищал Худолей.

— Мы все на минутку! — было ему ответом.

— Я из прокуратуры!

— Мы все из прокуратуры!

— Я по поводу убийства!

— Мы все по поводу убийства! — жарко дохнула на Худолея старушечья масса, продолжая оттаскивать, оттирать его от двери, за которой сидел начальник.

Трудно сказать, чем бы все это кончилось, но Худолей, рванувшись из последних сил, сумел ослабить хватку цепких, когтистых пальцев, чуть приоткрыл дверь в кабинет, протиснулся в образовавшуюся щель и тут же, захлопнув за собой дверь, набросил на петлю крючок.

И только тогда повернулся к столу.

За столом сидела полная женщина с дымящейся сигаретой и тяжелым усталым лицом. На Худолея она смотрела совершенно спокойно, может быть, даже с некоторым пониманием. Больше никого в кабинете не было, и это озадачило Худолея — он полагал, что увидит здесь такую же толпу, от которой спасся минуту назад.

— Прорвался? — спросила женщина низким сипловатым голосом.

— Еще не уверен, но похоже на то. Мне казалось, что меня тащат в преисподнюю, — жалобно усмехнулся Худолей.

— Хх, — ответила женщина, что должно было, видимо, означать смех, — я каждый день там бываю. С утра до вечера. И ничего, пока удается выкарабкиваться. Хотя я в этом уже не уверена.

— Мне казалось, что тут у вас полно народу.

— Нет, я решила немного подумать.

— О чем?

— Как жить дальше… Мне не нравится такая жизнь, — она кивнула в сторону клокочущего коридора. — Мне захотелось другой жизни. Где море теплое, песок и пляж.

— Март, вода еще холодная.

— Я подожду, — сказала женщина и, с силой раздавив окурок в тарелке, которая стояла перед ней, подняла на Худолея глаза уже с некоторым смыслом, некоторым выражением. — Номер?

— Чей?

— Ваш.

— Мой номер восемь, когда надо спросим, — ответил Худолей неожиданно подвернувшейся детской присказкой.

— Смешно, — кивнула кудлатой головой женщина. — Надо будет запомнить. Но я спрашиваю номер квартиры и дома.

— Там, где я живу?

— Мне безразлично, где вы живете и с кем. Ведь вы пришли ко мне по квартирному вопросу?

— Да, меня интересует семнадцатая квартира этого дома.

— Понятно. Значит, ваш номер не восемь, а двадцать четыре семнадцать. Запомните.

— Да, я усвоил.

— Итак?

— Я из прокуратуры, и меня интересует…

— Удостоверение, — женщина протянула пухловатую руку с алыми длинными ногтями — похоже, она и в самом деле собиралась на море, только на море можно носить такие ногти. Внимательно прочитав все, что было написано в удостоверении, женщина подняла на Худолея глаза. — Тут сказано, что вы эксперт. По каким вопросам?

— По жилищным, — не задумываясь, ответил Худолей.

— Нехорошая квартира. — Женщина вынула из пачки очередную сигарету, сморщившись от огня и дыма, прикурила, выпустила дым куда-то вниз, так, что он еще долго поднимался из-под стола мимо лица домоуправа.

— В каком смысле?

— Во всех. — Женщина откинулась на спинку стула и закинула ногу на ногу.

— Дело в том, что в этой квартире, как вы, наверное, уже слышали, произошло убийство, а владелица квартиры некая Юшкова Светлана Васильевна в данный момент отсутствует.

— Вопрос поняла, — сказала женщина, хотя Худолей не успел ни о чем спросить. — Про убийство слышала. Кого именно убили, не знаю, но некоторые наши жильцы, — женщина кивнула в сторону коридора, где продолжали гневно бесноваться старухи, — утверждают, что эту женщину видели. Бывала она у Юшковой. Более того, она бывала здесь и до Юшковой. Последнее обстоятельство, думаю, вам покажется интересным. Кстати, меня зовут Элеонора Юрьевна. — Она вскинула голову как бы говоря, что готова по этому поводу выслушать самые нелестные замечания.

— А я — Худолей. Валентин, если уж полнее.

— А по батюшке?

— Алексеич.

— Неплохо, — кивнула Элеонора Юрьевна. — Это что касается первой части вашего вопроса. А что касается второй части… Никакой владелицей Юшкова не является. Квартиру она снимала. И платила за нее двести долларов в месяц.

— Сколько?!

— Двести долларов. Другими словами, шесть тысяч рублей. Ваша зарплата, простите, сколько составляет?

— Вдвое меньше.

— А моя втрое, — Элеонора Юрьевна опять по странной своей привычке пустила дым под стол. На этот раз Худолею показалось, что дым поднимается из-под юбки домоуправа, будто там в неведомых глубинах что-то не то пылало, не то плыло. — Вас это не наводит на мысли?

— Наводит.

— Это хорошо. Подобные цифры всех наводят на мысли. И, что самое интересное, на правильные мысли. Безошибочные. У вас ведь безошибочные мысли?

— Надеюсь. Скажите, Элеонора Юрьевна, а кто владелец этой нехорошей квартиры?

Но ответить она не успела — нервно вздрагивающая дверь наконец освободилась от крючка — он как-то обесчещенно откинулся и повис на изогнутом гвоздике. В образовавшуюся щель протиснулись сразу несколько старушечьих физиономий, выстроившихся по высоте в некую гирлянду. Старухи молчали, укоризненно глядя на Элеонору Юрьевну, а она с таким же точно выражением скорбной укоризны тоже молча смотрела на них. Между ними, видимо, происходил в эти мгновения неслышный, но напряженный разговор, полный упреков, обещаний, заверений. Наконец вся эта печальная гирлянда как-то одновременно исчезла, и дверь осторожно прикрылась.

— Может, у них там что-то случилось? — предположил Худолей.

— У них каждый день что-то случается. Как только они появились на свет божий, так и начало случаться. И вот без перерыва уже семьдесят-восемьдесят лет случается. А они все надеются, что вот-вот случаться перестанет. И действительно время от времени для той или иной жилички случаться перестает. Но это уже никого не радует. Возвращаемся к нашим баранам, уважаемый господин Худобед.

— Худолей.

— Пусть будет по-вашему. Так вот, владельцем этой квартиры с некоторых пор стал гражданин… — Элеонора Юрьевна раскрыла пухлую амбарную книгу, поплевав на пальцы, принялась ее листать с конца, потом с начала. Страницы она переворачивала резко, шумно, будто каждая ее чем-то раздражала. Наконец нашла то, что искала. — Величковский его фамилия. Дмитрий Витальевич. Хмырь, пройдоха и шалопут. А до него квартирой владел еще один хмырь. С бомжами связался, устроил в квартире бомжатник. Жили весело, били друг другу морды, ходили обезображенные, хуже некуда, но друг дружку узнавали. На расстоянии. Обшаривали мусорные ящики, сдавали пивные бутылки, попрошайничали, кое у кого пенсия была — тоже шла в общий котел. Пили все, что льется. У вас как по этому делу, по питейному? — Элеонора Юрьевна требовательно посмотрела Худолею в глаза и щелкнула алым своим ногтем по горлу — звук получился мелодичный, но булькающий какой-то. — Увлекаетесь? Злоупотребляете? Признавайтесь!

— Признаюсь.

— Это правильно, — и не спрашивая больше ни о чем, ничего не уточняя, Элеонора Юрьевна достала из тумбочки бутылку водки несъедобного фиолетового цвета с какой-то металлизированной этикеткой, две граненые стопки и ловко, сноровисто наполнила обе до краев. — Набросьте крючок! — бросила она заговорщицки и вынула из тумбочки блюдце с нарезанным соленым огурцом. Худолей хотел было воспротивиться, но, видя неподдельный азарт женщины, ее уверенные, гостеприимные движения, не осмелился возражать.

— Будем живы!

— С весной вас… С наступающей, — невпопад брякнул Худолей и тут же понял, что тост получился не слишком удачным — Элеонора Юрьевна сделала резкий пренебрежительный жест в сторону окна, где по ее предположению и набирала силы весна.

— А! — сказала она и махнула полновато-смугловатой рукой.

Огурец оказался неплохим, на зубах похрустывал так, что, казалось, семечки устроили во рту маленький фейерверк.

— Как огурец? — спросила повеселевшая Элеонора Юрьевна.

— Потрясающе!

— Сама солила. И выращивала, кстати, тоже. Так вот бомжатник, — сказала она без паузы. — Сгорел бомжатник. Квартира выгорела полностью. До бетона. И два бомжа сгорели. Установить личности не представилось возможным. Не осталось ни одного живого места.

— И хозяин сгорел?

— Выжил. За водкой его послали. А он решил, что это несправедливо. Водки-то взял, но домой не пошел. Пристроился под грибком в детском саду. Когда бутылка закончилась и он вернулся, уже пожарные машины разъезжались. Внутри квартиры как у негра… Вот он ее этому самому Величковскому и продал. За бесценок, в общем-то, продал. Повторим?

— Что вы! Что вы! — замахал руками Худолей — он не привык к таким темпам.

— Тоже правильно, — легко согласилась Элеонора Юрьевна. — Хорошего — понемножку. Так вот этот Величковский оказался первоклассным отделочником. Из квартиры сделал конфетку. Евроремонт. Кафель, паркет, испанская сантехника… Ну и так далее. Мебель завез! Телевизор поставил.

— Не такой уж и хмырь?

— Хмырь, — Элеонора Юрьевна сделала отбрасывающий жест рукой. — Двести долларов драл с Юшковой за месяц проживания. Многовато. — Элеонора Юрьевна пошевелила в воздухе растопыренными пальцами, прикидывая значительность суммы. — Но это все ладно. — Женщина в задумчивости, как бы даже не сознавая, что делает, наполнила стаканчик водкой, все в той же задумчивости выпила, закусила огурцом. Во время всех этих действий выражение лица ее не менялось, оставаясь таким же отрешенным. — Я вот что хочу сказать… Вроде как видела я эту девушку, вроде как видела.

— Какую девушку?

— Пострадавшую.

— Вы имеете в виду…

— Да ничего я не имею в виду! — вдруг сказала она раздраженно. — Имеете в виду, не имеете в виду… Путаюсь я в этих словах. Чуть попроще. Я говорю о той зарезанной, которую нашли в юшковской квартире. Во время всех этих осмотров там многие вертелись, и я вертелась. И когда выносили, рядом оказалась. По ней, конечно, пятна всякие пошли, но глаза открытые и выражение оставалось, как у живой… И я сказала себе… Элька, да ты же ее видела! А где, когда, с кем… Ума не приложу.

— Может быть, она подруга Юшковой?

— Вряд ли… Другая кровь.

— В каком смысле?

— Юшкова и эта погибшая… Они разных кровей, такие не становятся подругами.

— Может быть, она приходила с Величковским?

— Вы думаете? — Элеонора Юрьевна склонила голову набок.

— Предполагаю.

— А может, я ее во сне видела?

— Тоже не исключено, — вежливо согласился Худолей, опасаясь сбить женщину с тонких, неуловимых воспоминаний.

— Должна вам сказать, молодой человек, вернее, предостеречь, чтобы вы не слишком доверяли моим словам. Могу очень даже запросто подвести. Меня вот, например, сейчас такое чувство охватило, будто я и вас встречала… Такое может быть?

— Вполне.

— Вы заглядывали когда-нибудь в наш двор до этого кошмарного убийства?

— Не исключено. — Худолей действительно бывал здесь, и не один раз. Так что воспоминания женщины, как выясняется, не столь уж и расплывчаты были, не столь уж и неуловимы. — Скажите, Элеонора Юрьевна… А как бы мне найти этого Величковского?

— Нет ничего более простого. — Она приподняла настольное стекло и, плюнув на палец, подцепила маленький белый прямоугольничек. — Он здесь каждому изловчился сунуть свою визитку. Плиточник! — сказала она таким тоном, будто одно это все объясняло. — Ему нужны заказы. И он раздает визитки десятками. Авось кто-то клюнет и пригласит сделать ремонт.

— И что? Клюют?

— Он хоть и хмырь болотный, но плитку кладет неплохо. У него две страсти в жизни — бабы и плитка.

— И там и там он одинаково мастеровит?

— Про баб не знаю, врать не буду. А что касается плитки — зайдите еще раз в юшковскую квартиру. Зайдите в туалет нашего домоуправления, — она ткнула большим пальцем куда-то за спину.

Визитка была совершенно потрясающего качества. На упругом белом пластике был нанесен, видимо, герб самого Величковского — переплетенные малярные кисти, мастерок, еще какие-то хитроумные приспособления. Тут же крупно набраны фамилия, имя, отчество и длинный номер мобильного телефона.

— У прокурора города такой нет, — озадаченно сказал Худолей.

— И не будет, — подхватила Элеонора Юрьевна.

— Почему?

— Потому что ваш прокурор не умеет класть плитку, как кладет ее Величковский. Ему за эту кладку не то что визитки, уже «Мерседес» обещали. Подержанный, правда.

— А где живет этот умелец?

— Где придется. Обычно устраивается в той квартире, которую в данный момент ремонтирует. Хозяева ему, естественно, постель, естественно, питание, а он, естественно, на этом экономит и свою квартиру вылизал до полной невозможности, — на этот раз Элеонора Юрьевна ткнула пальцем в потолок, где, по ее представлениям, видимо, и располагалась величковская квартира.

— Что же это получается… У него и недостатков никаких нет? Само совершенство?

— Есть недостатки. Больно блудлив.

— Сверх всякой меры? — уточнил Худолей.

— Сверх всякой меры, — спокойно кивнула Элеонора Юрьевна, словно речь шла о чем-то очевидном.

— И в чем это выражается?

— Вы всерьез спрашиваете? — Тяжелые складки на лице женщины изобразили крайнее удивление. — Вы хотите, чтобы я рассказала, в чем выражается крайняя степень блудливости? Я правильно поняла?

— Правильно, но не полно. Блудливость разная бывает, — Худолей замялся, но, увидев неподдельный интерес в глазах Элеоноры Юрьевны, позволил себе расслабиться. — Одни на улицах пристают ко всем, у которых мелькнула обнаженная пятка или, скажем, лодыжка. Другие в постель тащат все, что в состоянии двигаться, третьим каждую ночь новый объект подавай…

— Субъект, — поправила Элеонора Юрьевна.

— Да? Вы уверены?

— А может, и объект, — засомневалась женщина. — Но это, в конце концов, несущественно. Важно другое — Величковский подходит под все ваши три категории. Вот я сейчас подумала… А не с Величковским ли я видела вашу красавицу, не с ним ли она весело шутила и радостно смеялась звонким, переливчатым смехом? — Все это Элеонора Юрьевна произнесла медленно с какой-то озабоченностью — она и в самом деле в этот момент что-то, похоже, вспомнила.

— Какую красавицу вы имеете в виду? — похолодев, спросил Худолей — он решил, что речь идет о Свете.

— А эту… Потерпевшую, как выражаются в вашей конторе, — легко ответила женщина и сделала пренебрежительный взмах полноватой своей ладошкой — дескать, о чем говорить, если мы друг друга понимаем с полуслова.

— А как выражаются в вашей конторе?

— Гораздо проще. Я имела в виду зарезанную.

— Крутовато, — поежился Худолей.

— Зато прямо и откровенно, — с неожиданной резкостью ответила Элеонора Юрьевна.

— Но если уж вы так любите прямоту и откровенность, скажите, не лукавя, не тая, где искать этого похотливого плиточника?

— Скажу! — весело ответила женщина. — Не лукавя и не тая. Вот прямо сейчас и скажу — не знаю. Я же сказала — он живет, где работает. И потом — на фиг я вам нужна, на фиг вам нужны мои трепетные воспоминания… На визитке указан мобильный телефон. Звоните и ждите ответа.

— Тоже верно, — вынужден был согласиться Худолей, но со звонком решил не торопиться: надо обо всем доложить Пафнутьеву. Хоть тот и предоставил ему полную свободу, но Худолей знал — полная свобода может быть только на поводке, на длинном, даже на очень длинном, но на поводке. Свобода без поводка — это разгул и распутство. И потом, к разговору с Величковским надо подготовиться, блудливые люди часто непростые, тайная страсть, которую они вынуждены скрывать, обостряет их ум, делает осторожными и опасливыми, за каждым словом может стоять второй смысл. Конечно, не все блудливые поголовно подлецы, среди них попадаются люди, искренне увлеченные своей пагубной страстью, но легкая, почти неуловимая, этакая милая подловатость в них присутствует обязательно. И не потому, что такими они родились, нет, просто без этой подловатости они не могут существовать, не могут добиваться того, к чему стремятся постоянно и неустанно.

Конечно, всего этого Худолей подумать не успел, но ощущение именно этих обстоятельств в нем возникло сразу и укрепилось, пока Элеонора Юрьевна опять наполняла свой граненый стаканчик, опрокидывала его и хрумкала огурцом. Убрав следы своего безнравственного поведения на рабочем месте в рабочее место, она смешливо и доброжелательно посмотрела на Худолея.

— Могу подкинуть неплохое предложение, — сказала она. — Ведь мы все немного следователи, немного эксперты, да? — Она подмигнула Худолею, давая понять, что ему нисколько не удалось обмануть ее и ввести в заблуждение.

— Слушаю вас внимательно, — Худолей даже сам не заметил, как произнес привычные пафнутьевские слова.

— Позвоните Величковскому и сделайте заказ. Так, мол, и так, хочу отремонтировать трехкомнатную квартиру по полной программе. Скажите, что у вас две дочки — бездельницы и шалопутницы, которые только и делают, что тусуются где-то по ночам… Клюнет! Заглотнет, как голодный ерш! Мое вам слово!

— А что ерш? Заглатывает?

— Ерш? Он заглатывает так, что потом приходится разрезать его на куски, чтобы достать крючок.

— Какой ужас, — пробормотал Худолей. — Неужели вы прошли через подобное зверство?

— Если я перечислю все, чем мне приходится заниматься, вы поседеете.

— Тогда не надо, — быстро сказал Худолей и поднялся. — Спасибо за угощение…

— Может, еще пригубите?

— Нет, чуть попозже, — опять сорвались у Худолея пафнутьевские слова. — Там, в коридоре народ истомился. Страшно выходить, растерзают, как ерша.

— Не посмеют, — усмехнулась Элеонора Юрьевна. — В случае чего — заходите. Вдруг что-нибудь вспомню, вдруг на ум что придет, всяко бывает.

— На этот случай я оставлю телефон, — Худолей нацарапал шариковой ручкой на подвернувшемся бланке номер телефона Пафнутьева и приписал слова — «Павел Николаевич Пафнутьев».

— А вы вроде как иначе назвались? — Элеонора Юрьевна с подозрением посмотрела на Худолея.

— Начальство, — Худолей постучал пальцем по своим каракулям.

— Будете уходить, загляните в наш туалет — величковская работа.

— Обязательно! — заверил Худолей.

Уходил он, переполненный самыми противоречивыми чувствами. С одной стороны, в душе что-то саднило и напрягалось, едва он вспоминал блудника Величковского и Свету — они были знакомы, она снимала у него квартиру, платила деньги этому беспредельщику в области блуда.

Какими их отношения были на самом деле?

Как далеко простирались щупальца любвеобильного Димы?

Уж если его приводила в возбуждение мелькнувшая на улице обнаженная женская пятка, то хватило ли у Светы сил устоять перед чарами этого хмырюги? Но, с другой стороны, в их отношениях было, было что-то такое, что позволяло Худолею все-таки надеяться на лучшее, вернее, надеяться на не самое худшее, так будет точнее.

Теперь эта странная дама Элеонора Юрьевна… Явно говорит не все, явно темнит. Уж если Величковский отделал туалет домоуправления, то ясно, что их отношения ближе, чем она хочет показать, и не исключено, совсем не исключено, что она уже звонит ему, уже предупреждает. Как бы там ни было, Величковский кое-что знает о Свете, они знакомы, неоднократно встречались, между ними деловые или, скажем, денежные отношения. Но если он вот так свободно раздает визитки со своим мобильным телефоном, значит, чувствует себя в безопасности? Это действительно неуязвимость или ловкий ход, прикрывающий нечто большее?

Худолей путался в предположениях и только сейчас начал понимать сложность положения Пафнутьева, когда тот принимался за очередное расследование. Многозначность следов и улик, сознательная и невольная путаница в показаниях, притворство и откровенное придуривание, ложные следы, фальшивые адреса, искаженные фамилии… Все это месиво нужно было просеять, отделить зерна от плевел и в конце концов твердо и бестрепетно указать пальцем на человека, а если и не называть преступником, то сделать все, чтобы преступником его назвал суд.

* * *

Пафнутьев слушал рассказ Худолея, не перебивая и не задавая вопросов. Он вскидывал брови, склонял голову то к одному плечу, то к другому, вертел ручку на столе, заглядывал в ящик стола, потом, словно спохватившись, вынимал блокнот и листал его в поисках какого-то телефона, а найдя, снова прятал в карман.

Когда Худолей умолк, Пафнутьев некоторое время рассматривал его, как обычно рассматривают попутчика в троллейбусе — вроде с интересом, но в то же время совершенно безразлично.

— Сколько она тебе налила? — наконец спросил Пафнутьев.

— Элеонора Юрьевна? Граммов сто.

— Больше не предлагала?

— Предлагала, но я отказался.

— Напрасно. Совместное распитие спиртных напитков располагает к разговору доверительному, искреннему, даже задушевному. Разве ты этого не знал?

— Догадывался, Паша… Но, знаешь, робость обуяла.

— Тебя?!

— А что ты удивляешься?.. В душе я робкий. И Света всегда подтверждала. Ты, говорит, робкий, но настырный. Но ведь и настырность мне не присуща, Паша, верно? Я же не по нахаловке прикасался к разным ее местам… Это, Паша, от невозможности себя сдержать.

— Любовь? — уточнил Пафнутьев.

— Нет, Паша, не любовь. Любовь — это вздохи на скамейке, прогулки при луне… А здесь наваждение какое-то, можно сказать — умопомешательство. Это страшно, Паша, не дай тебе бог испытать подобное. Теперь я понимаю тех, которые вешаются, травятся, топятся, с крыш сигают… Раньше я смеялся над ними, дураками обзывал, а теперь мне за это совестно. Я даже переживаю. — Худолей помолчал, рассматривая собственные ладони, и добавил: — Иногда.

— Вывод? — спросил Пафнутьев.

— Величковского искать надо.

— И тащить на опознание.

— Думаешь, что он… — Худолей замолчал, предоставляя Пафнутьеву самому произнести и собственный вопрос, и ответ на него.

— Смотри, что получается… Квартира принадлежит Величковскому, плиточнику, блуднику и, как я понимаю, большому пройдохе. Юшкова снимала у него квартиру и в ней проживала. Ты тоже эту квартиру навещал. Навещал?

— Было.

— И даже ночевал там.

— Какая же это ночевка, если мы за всю ночь глаз не могли сомкнуть!

— Что же вам мешало?

— Ты, конечно, очень умный человек, Паша, но этот вопрос задал, не подумав. Знаешь, у одной бабы спрашивают: ты с чужими мужиками спала? Никогда! — отвечает она. — Разве с ними заснешь?

— Виноват, — согласился Пафнутьев. — Идем дальше. Света пропала. Вскрываем дверь — в квартире труп. Как я понимаю, лежал он там ровно столько, сколько отсутствовала Света. То есть есть основания предполагать, что исчезновение Светы и убийство произошли примерно в одно время.

— Хочешь на нее повесить убийство? — Худолей смотрел на Пафнутьева исподлобья, но взгляд его не был твердым, скорее, испуганным, так смотрит человек, который ожидает удара, но не знает, когда он последует и в какое место будет нанесен.

Не отвечая, Пафнутьев набрал номер, подождал, пока где-то поднимут трубку.

— Шаланду, пожалуйста, — сказал он, помолчал и добавил: — Понял. Спасибо. Пусть позвонит, когда появится. Нет Шаланды на месте, — пояснил он Худолею. — Продолжаю свою мысль… Хочу ли я повесить это убийство на Свету? Нет такого желания. Буду ли я выгораживать твою Свету, если все ниточки к ней потянутся? И этого желания у меня нет.

— А вообще у тебя есть какое-нибудь желание?

— Выпить хочу. Могу даже сказать, чего и сколько. Я хочу выпить водки, граммов сто шестьдесят пять, ну в крайнем случае сто семьдесят, не больше.

— Могу сбегать.

— Чуть попозже. Ты никогда, Худолей, не задумывался над некоторыми простыми вещами?..

— Над некоторыми задумывался.

— Не перебивай… Если я что-то спрашиваю, то отвечать не торопись, это прием такой, я задаю вопрос, чтобы самому же на него и ответить. Потому что никто лучше и полнее меня ни на один мой вопрос ответить не сможет.

— Согласен, — кивнул Худолей.

— Так вот, не задумывался ли ты над тем, что по одному маленькому обстоятельству, маленькой подробности жизни можно о человеке понять все самое главное — надежен ли он, можно ли ему дать деньги в долг, можно ли познакомить со своей девушкой, можно ли, не рискуя жизнью, оказаться у него во власти, в полной власти? И так далее.

— Короче — можно ли с ним пойти в разведку?

— Да, — раздумчиво протянул Пафнутьев. — Так вот отвечаю — только по тому, как человек пьет, из какой рюмки, сколько в ней оставляет, как прячет недопитую рюмку среди тарелок, чтобы никто не упрекнул его в лукавстве, какой тост произносит, как разливает водку по рюмкам… То есть мне достаточно распить с человеком бутылку, чтобы знать о нем все… Ты можешь в это поверить?

— Могу, — твердо сказал Худолей. — Потому что обладаю такими же способностями.

— Это великое дело, — серьезно произнес Пафнутьев.

— Хочешь с кем-то выпить?

— С Величковским. Ты сказал, что Элеонора вроде бы видела убитую женщину в собственном дворе? Так? И якобы она была с Величковским?

— Она этого не утверждала, Паша. Это были ее смутные, ничем не подкрепленные видения. Может, сон или забытье…

Пафнутьев потянулся было к телефону, но, видимо, вспомнив, что Шаланды на месте нет, снова повернулся к Худолею.

— Эти ее смутные, как ты говоришь, видения находят очень жесткое подтверждение. Труп женщины найден в квартире, которая принадлежит Величковскому. Значит, Элеонора их вместе все-таки видела. Значит, имеет эта женщина какое-то, пусть самое мимолетное отношение к Величковскому.

— Может, он и убийца?

— Убийцы обычно не раздают визитки направо и налево. Опять же не увлекаются кладкой кафеля, это достаточно тяжелая работа. Хотя бывают и исключения. Но, с другой стороны, мы только исключениями и занимаемся.

— Звони, Паша, звони.

— Кому? Шаланде?

— Величковскому.

— Хорошо, — Пафнутьев придвинул к себе визитку с гербом, составленным из малярных кистей, мастерка, обыкновенной фомки и, не колеблясь, набрал длинный номер мобильного телефона. Худолей понял, что весь предыдущий треп был всего лишь подготовкой к этому звонку, проговором основных зацепок. Расслабленность Пафнутьева на самом деле оказалась сосредоточенностью. Даже попытка созвониться с Шаландой тоже шла от нерешительности сделать главный звонок — Величковскому. Пафнутьев и сам не знал — готов ли он к этому разговору, все ли предусмотрено, но наступил момент, когда он сказал себе — пора. Не потому, что действительно подготовился и все предусмотрел, просто откуда-то из организма поступил сигнал, что, начиная вот с этого момента, он может разговаривать легко и свободно с кем угодно — будь то английская королева, президент нефтяной компании или плиточник Дима.

Пафнутьев некоторое время вслушивался в длинные звонки, пытаясь определить — зацепило ли, состоялась ли связь или же наглый бабий голос на английском что-то сейчас провякает в трубку. Не разбирая ни слова, он тем не менее понимал значение вяканья — абонент недоступен или телефон выключен. Почему об этом надо сообщать именно на английском, а не на китайском или на языке племени дулу-дулу, никто не знал. Видимо, по замыслу владельцев этой сети английский был гораздо более достойным языком, нежели русский.

— Зацепилось, — сказал Пафнутьев замершему от напряжения Худолею. — Пошли гудки. Алло! — сказал Пафнутьев, и голос его в доли секунды преобразился до неузнаваемости: стал нагловатым, несколько бесцеремонным и даже вроде чем-то недовольным. Что делать — такова была манера, сложившаяся в России в начале третьего тысячелетия. Именно таким голосом нужно было вести переговоры с электриками, плиточниками, сантехниками, со всеми, кто тебе был нужен позарез, без кого ты не мог обойтись, потому что у тебя искрило электричество, кухню заливал кипяток из сорванного крана, в собственном туалете на голову летели отваливающиеся кафельные плиты. Но показать свою зависимость — значило навсегда попасть в немилость к этим мастерам. Слабость клиента они чувствовали с полуслова и тут же удваивали стоимость своих услуг. И было еще одно обстоятельство — нагловатость была признаком того, что звонит свой человек, которому можно доверять, с которым всегда договоришься, которому, конечно же, нужно помочь.

— Слушаю! — услышал Пафнутьев в трубке голос хрипловатый, как бы чуть надтреснутый, но веселый, даже какой-то подъем чувствовался в этом единственном слове.

— Величковского ищу! — сказал Пафнутьев уже чуть иначе, с легким куражом, за которым при желании можно услышать доброжелательство, готовность сторговаться, а если все сложится хорошо, то и бутылку водки распить под разговор доверительный и необязательный.

— Уже нашли.

— Дмитрий Витальевич?

— Он самый.

— Мне дали ваш телефон, сказали, что можно поговорить насчет плитки, я не ошибся?

— Кто дал телефон?

— В домоуправлении, на Садовой.

— А, Эля?

— Она самая, — сказал Пафнутьев, скорчил гримасу удивления и озадаченности. Из рассказа Худолея эта самая Эля представала существом, которого вряд ли можно было назвать столь ласково.

— А что у вас? Какая работа?

— Трехкомнатная квартира, кафель, пол, неплохо бы стенку снести из кухни в соседнюю комнату…

— Понятно! — почему-то радостно ответил Величковский. — Сейчас все так делают. Если, конечно, позволяет количество комнат. Если жильцов немного, то отличную можно сделать кухню — два окна, большой стол, заодно и ванная увеличивается, стиральная машина поместится… Надо смотреть.

Пафнутьев, сам того не желая, невольно рассказал Величковскому о давней мечте Вики — переоборудовать квартиру, как это сделали едва ли не все в их подъезде.

— Повидаться бы, — сказал Пафнутьев уже доверительно, уже как своему человеку, который не осмелится вот так легко и просто завысить цену в несколько раз.

— Нет проблем, — ответил Величковский. Его веселость почему-то больше всего настораживала Пафнутьева, он даже делал над собой усилия, убеждая, что разговаривает именно с тем человеком, который ему нужен и который так кроваво засветился в юшковской квартире. Не мог он разговаривать так легко, он просто обязан быть настороженным, опасливым, но уж никак не игривым. — Завтра годится?

— А сегодня? — спросил Пафнутьев.

— Сегодня я заканчиваю ремонт в квартире… Если хотите, подходите, но тут сейчас пыльно, неубрано.

— Стерплю. Дело в том, что я должен уехать… Если у нас все сложится, то сложится. Нет — так нет.

— Вы где сейчас? — Вопрос был вполне естественный, но для Пафнутьева он прозвучал неожиданно.

— Недалеко от универмага.

— Подходите, это рядом. Улица Подгорного, семнадцать, квартира тридцать первая. Запомнили?

— Подгорного семнадцать — тридцать один.

— Вот здесь я и ковыряюсь. Буду здесь допоздна, так что подгребайте.

— Заметано, — озадаченно проговорил Пафнутьев и медленно положил трубку.

— Ну что? — вскинулся Худолей и даже вскочил со своего стула. — Договорились?

— Он согласен снести стенку между кухней и маленькой комнатой. Помнишь, у меня в квартире эта комнатка, в общем-то, не используется, Вика там что-то вроде склада устроила… А если снести стенку, а коридор присоединить к ванной, то получится вполне…

— Паша! — закричал Худолей. — Прекрати! И отвечай на вопрос.

— Понимаешь, Валя, чудной какой-то мужик. Вроде как не наш клиент. У нас ведь с тобой народ в основном неразговорчивый, опасливый, за каждым словом ему ловушка чудится, волчья яма, капкан и все такое прочее. А этот…

— Придуривается! — твердо сказал Худолей. — Труп нашли в его квартире. Света пропала из его квартиры. Деньги с нее кто брал? Он.

— А где брала деньги Света? — негромко спросил Пафнутьев. — Двести долларов в месяц… Да еще жила на что-то… У тебя, Валя, какая зарплата?

— Меньше, — буркнул Худолей.

— Вдвое меньше, Валя.

— И что из этого следует?

— Из этого следует, что мы с тобой столкнулись не просто с убийством невинной женщины, не просто с исчезновением прекрасной девушки Светы, не просто с плиточником Величковским. Какая-то громоздкая глыба чувствуется за всем этим. Элеонора Юрьевна со своей водкой, плиточник со своим блудом, Света со своей непонятной подругой, которую обнаружили без всяких признаков жизни… Теперь вот ремонт моей собственной квартиры, — закончил Пафнутьев уже чуть другим тоном, и Худолей понял — начальство шутит.

В этот момент раздался телефонный звонок. Пафнутьев быстро поднял трубку.

— Внимательно вас слушаю!

— Привет, Паша, — завопил Шаланда.

— О, Жора! Рад слышать твой голос!

— Так уж и рад? — настороженно спросил Шаланда, опасаясь розыгрыша.

— А я всегда! — заверил Пафнутьев. — Я же знаю, что по плохому поводу беспокоить не станешь. Если звонишь, значит, случилось что-то радостное, необычное!

— Случилось, — негромко произнес Шаланда. — Труп, Паша.

— Молодая прекрасная женщина? — спросил Пафнутьев, еще секунду назад не думая ни о чем подобном.

— Да, Паша… Молодая и прекрасная. Ты уже знаешь? Кто-то меня опередил?

— Что, угадал?! — Пафнутьев потрясенно откинулся на спинку стула. — Кошмар какой-то!

— Ты в самом деле ничего не знал, Паша? А я подумал, что шутишь… Извини, конечно. Так вот, Паша… Удар по затылку и ножом по шее. Тебе это немного знакомо, да? И это, Паша… У нее в руке зажат нож… Причем так странно зажат… Она держит его за лезвие.

— Голая? — спросил Пафнутьев.

— Одежек на ней я не заметил. Никаких. Наши ребята прикрыли какими-то тряпками, что под руку подвернулось… А так чтобы на ней, то ничего нет. У тебя не завелось мыслишки какой-нибудь по этому поводу?

— Есть, но ни одной приличной.

— У меня тоже, — пожаловался Шаланда.

— Один вопрос, Жора… Ты ведь был на месте обнаружения этой находки?

— Ну?

— Она это… Светленькая?

— А ты откуда знаешь? — У Шаланды была одна особенность: то ли слабость, то ли достоинство — не мог он в разговоре произнести ни слово «да», ни слово «нет». Как-то обходился, выкручивался, и, надо же, удавалось, хотя многих это раздражало.

Трудно сказать наверняка, что за этим стояло, но постоянная необходимость брать на себя ответственность выработала в нем эту привычку. Ведь всегда можно потом, при новых вскрывшихся обстоятельствах сказать с чистой совестью — я этого не подтверждал, я этого не отрицал, я вообще своего мнения не высказал, потому что у меня к тому времени не было мнения, да, я не могу себе позволить, как некоторые, судить с кондачка, поскольку знаю, что за каждым моим словом судьбы людские, а не хухры-мухры махорочные!

Возможно, дело было в этом, а скорее всего, в другом — подшучивали над Шаландой, разыгрывали его, за спиной пальцем на него показывали и делали при этом непристойные телодвижения. Во всяком случае, так ему казалось, и потому он осторожничал, понимая, что хотя соображает неплохо в своем деле, получше других, но гораздо медленнее, гораздо. Отсюда и привычка на вопрос отвечать вопросом, как бы уточняющим, как бы и с согласием, но в то же время и с сомнением. Такой человек, куда деваться, не самый, между прочим, плохой человек, и недостаток этот тоже не из самых тяжких.

— Догадываюсь, — ответил Пафнутьев.

— Таишься?

— От тебя?!

— Что-то ты, Паша, скрываешь, — проворчал Шаланда. — А напрасно. Я мог бы тебе кое-что и поподробнее рассказать.

Пафнутьев хотел было ответить не слишком серьезно, этак шаловливо, но вдруг увидел замершего в углу Худолея. Тот был бледен, как никогда, сидел, сжавшись, и Пафнутьева достаточно легкомысленные, между прочим, слова, словно невидимые кувалды, били Худолея по голове, и он не просто сгибался, а даже как бы вдавливался в затертое кресло. А когда услышал слово «светленькая», кажется, готов был потерять сознание.

Пафнутьев спохватился.

— Послушай, Жора, а лично тебе пострадавшая знакома? — спросил Пафнутьев, ради Худолея спросил, чтобы снять с того груз ужаса и неопределенности. Но Шаланда понял его по-своему.

— Приезжай, Паша, приезжай. Здесь и покуражишься. — Даже этот спокойный вопрос Шаланда принял как издевку.

И положил трубку.

— Что он ответил? — Худолей даже не спросил, а просипел эти слова.

— Заверил, что никогда прежде в своей жизни эту женщину не видел. — Видимо, какие-то из этих слов были излишними, произошел явный перебор, и Худолей сгорбился еще больше, он понял, что Пафнутьев просто хочет его успокоить.

— Буду в машине, — сказал он и направился к двери.

— Иди, я догоню, — крикнул вслед Пафнутьев и снова поднял телефонную трубку. Нужно было захватить с собой кого-то из экспертов, Худолей был явно неспособен к исполнению своих обязанностей. — Надо же, как достало мужика, — озадаченно пробормотал Пафнутьев. — И так, оказывается, бывает. И кто бы мог подумать, что подобное может случиться, и с кем?! С Худолеем! Уж лучше бы он запил, что ли… Я бы хоть знал, что делать.

* * *

Наверное, это бывает в каждом деле — есть работа, за которую берешься охотно, с улыбкой на устах, с песней в душе и носишься, будто у тебя где-то за спиной уже пробиваются крылышки с белым пухом, а есть работа все в том же деле и при тех же твоих обязанностях, от одного упоминания о которой сводит скулы, в душе наступают сумерки, а единственная мысль в таких случаях — нельзя ли на кого-нибудь ее спихнуть, нет ли возможности улизнуть на денек-второй, да что там денек, достаточно бывает исчезнуть на часок, на минутку, чтобы поручили это паскудное дело кому-нибудь другому.

Но не было, не было у Пафнутьева такой возможности, не на кого было спихнуть и раствориться на часок в воздухе тоже было совершенно невозможно. И потому пришлось ему, ссутулившись, сунув руки в карманы и надвинув кепку на глаза, под мелким весенним дождиком плестись к машине, плюхаться на переднее сиденье и, стараясь не смотреть в зеркало заднего обзора, чтобы не столкнуться с по-собачьи несчастными глазами Худолея, уставиться в стекло, по которому судорожными рывками передвигались капли. Потом, когда машина набрала скорость, капли поползли в стороны — встречным потоком воздуха их как бы раздвигало.

За рулем сидел Андрей, как обычно немногословный, но он все видел, слышал, все ощущал остро, будто происходящее относилось к нему прямо и непосредственно.

— Опять, наверное, Шаланда звонил? — спросил он.

— Звонил, — кивнул Пафнутьев.

— Что-то случилось?

— Случилось.

— Ограбили? Убили? Изнасиловали?

— Знаешь, Андрюша, у меня такое ощущение, что всего понемножку.

— Немножко ограбили, случайно убили, нечаянно изнасиловали?

— Да, Андрюша, да. Именно так.

— Неужели это когда-нибудь кончится, Павел Николаевич?

— Кончится?! — вскинулся Пафнутьев. — Ты спрашиваешь, кончится ли это когда-нибудь? Ты в самом деле надеешься на это? Андрюша, я правильно тебя понял?

— Наверное, я сказал что-то глупое?

— Да нет, — Пафнутьев передернул плечами, — вроде как не столь уж и глупое… Во-первых, преступления, даже убийства — это проявления жизни. Вспомни третьего человека на земле — Каина… Ведь убил, родного брата убил из зависти, всего лишь из зависти! А посмотри на так называемые развитые страны, за которыми мы устремились, задрав штаны выше пупка… Что ты видишь?

— А что я вижу?

— Ты видишь, как стоэтажные дома рушатся, будто карточные домики, погребая под собой десятки тысяч людей! Ты видишь, как тонут шаланды, да простит меня Жора, как тонут шаланды, наполненные сотнями беженцев из разных стран. Школьники, самые сытые в мире школьники расстреливают своих одноклассников десятками!

— Так мы еще хорошо живем, Павел Николаевич?

— Мы прекрасно живем! Если, конечно, Худолей, присутствующий здесь, позволит мне так выразиться.

— Позволяю, — отозвался Худолей. — Так что Шаланда… Светленькую, говорит, нашли?

— Да, — кивнул Пафнутьев. — Светленькую.

— Это она, — просипел Худолей.

— Светка? — дернулся Андрей. — Вы о Светке говорите? — Не обращая внимания на движение встречных машин, Андрей круто оглянулся, чтобы увидеть Худолея.

— Вроде, — ответил тот.

— Ее убили? Павел Николаевич, это ее убили?!

— Едем разбираться, — невозмутимо ответил Пафнутьев, уставившись в лобовое стекло. — Придем, посмотрим, убедимся, составим протокол… Что касается лично меня, то я не верю. Вернее, мне не верится.

— Почему? — спросил Худолей.

— Не знаю, — Пафнутьев передернул плечами. — Не стыкуются многие обстоятельства.

— Павел Николаевич, — заговорил Андрей, — а у вас были расследования, в которых все обстоятельства стыковались?

— Не было, — ответил Пафнутьев быстро и как-то уж очень легко, будто разговор не имел для него значения и никакого интереса не вызывал.

— Может быть, их и не бывает?

— Может быть.

— Тогда о чем мы говорим? — опять подал голос Худолей.

— О жизни. О чем можно еще говорить? Пока живые, будем говорить о жизни, о различных ее проявлениях, как хороших, так и дурных. По долгу службы нам чаще приходится говорить о дурных проявлениях жизни, но они тоже все-таки лучше, чем полное отсутствие жизни, — Пафнутьев бормотал, казалось бы, пустые и опять же какие-то нестыкующиеся слова. — Пока мы можем издавать различные звуки, передвигать предметы, сами можем передвигаться в пространстве… Это надо ценить, особенно самые простые вещи, настолько простые, что перед ними даже пареная репа может показаться атомным реактором.

— Способность издавать звуки, передвигать предметы и передвигаться самим? — спросил Андрей. — Что же здесь ценного?

— Однажды все это кончится. И никогда не повторится.

— Ни с кем?

— С кем-то это будет происходить в будущем, но мне от этого какая радость?

— Приехали, — сказал Андрей. — Похоже, вон там все и произошло, — он показал на толпу людей у мусорных ящиков. Далее шел какой-то редкий неухоженный кустарник с обломанными ветвями, которые раскачивались на весеннем ветру, создавая ощущение зыбкости, неуверенности, временности всего происходящего.

— Я останусь в машине, — сказал Худолей.

— И это правильно, — одобрил Пафнутьев. — Мы тебе потом все расскажем.

Пафнутьев с Андреем отправились вслед за экспертом — длинноногим парнем в затертых джинсах. Видимо, ему нечасто приходилось выезжать на место происшествия или же он вообще был новичком — бежал к мусорным ящикам вприпрыжку, словно опасаясь не успеть к самому важному. Несколько человек стояли в стороне, видимо, уже насмотрелись на печальное зрелище и теперь обменивались впечатлениями. Среди них возвышался Шаланда — успел все-таки приехать раньше Пафнутьева, рядом вертелся парнишка в форме, скорее всего участковый, маялась тетенька с массивным задом и недовольным лицом — эта, похоже, из домоуправления.

Труп лежал затиснутый между двумя железными коробами. Он был накрыт тряпьем, который жильцы сносят к ящикам из самых добрых побуждений — кому-то понадобится старое пальто, кто-то соблазнится поношенными джинсами, детскую одежку расхватывали охотнее всего.

— Ты спросил, не встречался ли я с ней, — Шаланда кивнул в сторону трупа. — Это что, хохма у тебя такая?

— Нет, — Пафнутьев подошел поближе, но отдернуть старушечье пальто, которым был накрыт труп, не решился. — Это был серьезный вопрос.

— Да-а-а? — протянул Шаланда, все еще опасаясь розыгрыша. — Тогда ладно… Не встречался, Паша. Не довелось.

— Это хорошо.

— Почему хорошо?

— Меньше переживаний. Знания рождают скорбь, — Пафнутьев с интересом наблюдал за новым экспертом, который вертелся вокруг трупа, не зная, как поступить — фотографировать комок затертой одежды ни к чему, сдергивать пальто с тела — вроде команды такой не было, — он беспомощно оглянулся на Пафнутьева. — Отбрось в сторону тряпки-то! — крикнул Пафнутьев.

Взяв двумя пальцами край затертого рукава, эксперт медленно стянул его в сторону. Пафнутьев подошел ближе, зашел с противоположной стороны, чтобы рассмотреть лицо. Да, женщина была светловолосой, но у корней волосы были темные, почти черные. Присев на корточки, он всмотрелся ей в лицо — это была не Света.

Отойдя в сторону, Пафнутьев нашел взглядом в глубине двора свою машину. Он знал, знал наверняка, что где-то там, в глубине салона затаился несчастный Худолей и смотрит в эти секунды на него, на Пафнутьева, ждет слова, жеста какого-нибудь, чтобы знать, как ему быть, как жить дальше. Пафнутьев поднял руку повыше и помахал приглашающе. Дескать, хватит тебе там в одиночестве сидеть, подходи, ничего страшного здесь нет.

Задняя дверца машины распахнулась в ту же секунду — Худолей был наизготове, словно бегун на старте. Бросив дверцу за спиной, он бегом помчался к месту страшной находки. Бежал и смотрел в глаза Пафнутьева, все еще опасаясь, что тот остановит его, что смысл взмаха руки был другим, не столь обнадеживающим. Но Пафнутьев не остановил Худолея, терпеливо дождался, пока тот остановится рядом.

— Что, Паша?

— Не она.

— Точно?

— Я же говорил.

Худолей повернулся и заплетающимися шагами пошел к ближайшему подъезду. Сев на сырую скамейку спиной к мусорным ящикам, он опустил лицо в ладони и замер.

— Чего это он колотится? — спросил подошедший Шаланда.

— Бывает, — Пафнутьев развел руки в стороны.

— Он что… Это самое… — Шаланда с трудом пытался осмыслить посетившее его озарение. — Это его баба? — Шаланда кивнул в сторону мусорных ящиков.

— Нет, но думал, что его.

— И ошибся?!

— Немного. С кем не бывает, — Пафнутьев виновато поморгал глазами.

— Так это же здорово! — закричал Шаланда и так яростно сверкнул глазами, будто женщина между мусорными ящиками вдруг ожила. — Это же прекрасно!

— Конечно, — кивнул Пафнутьев. — Только это… Его баба все равно не нашлась. Так что он всего лишь получил небольшую отсрочку. Теперь к каждому трупу будет подходить с хорошим таким, доброкачественным, полноценным ужасом.

— Разберемся, — прорычал Шаланда и решительно, крупными шагами чуть вразвалочку, направился к Худолею.

Что он скажет, как выразит свое сочувствие, какие слова найдет — Пафнутьев даже представить себе не мог. Проводив Шаланду жалостливым взглядом, он подошел к мусорным ящикам.

Женщина в самом деле оказалась светленькой, но волосы были наверняка крашеными. Да, опять молодая, опять красивая. Как выражаются модные авторши криминальных романов, смерть была ей к лицу. Пафнутьев не знал более кощунственных слов о смерти, и потому название шумного романа запомнилось. Он это знал — смерть меняет не только выражение человеческого лица, она меняет и само лицо. Случается, что грубое, наспех, словно топором, вытесанное лицо после смерти становится одухотворенным, черты лица превращаются в тонкие, почти аристократические — человек только после смерти предстает перед людьми в истинном своем обличье, отбрасывая наконец-то дурашливость, напускную грубоватость, лукавую глупость. Уже ничем не рискуя, ничего не требуя, никого не опасаясь.

Страхи кончаются вместе с жизнью.

В беспомощном, устремленном в весеннее небо кулачке женщина сжимала нож. Пафнутьев наклонился, всмотрелся, не прикасаясь. Замусоленная, затертая деревянная ручка, а само лезвие было настолько истонченным, с такими зазубринами, что этим ножом можно было отрезать разве что кусок хлеба, кружок вареной колбасы, разбить яйцо для яичницы. Отведя мертвую руку в сторону, Пафнутьев обратил внимание, что нож к тому же оказался настолько коротким, что на кухне им попросту ничего не сделать — лезвие было надломлено.

— Что скажешь, Паша? — услышал Пафнутьев за спиной голос Шаланды. — Следы предсмертной схватки?

— Никакой схватки не было.

— А как же понимать нож в руке? Причем, обрати внимание, она держит его за лезвие.

— И что из этого следует? — Пафнутьев обернулся и посмотрел на Шаланду снизу вверх.

— В последний момент вырвала нож из руки убийцы — вот что из этого следует! Но силы уже оставляли ее — убийца успел полоснуть ножом по шее. Она умерла от потери крови. Согласен?

— Не было схватки, не хваталась она за лезвие, никто не убивал ее этим ножом, потому что этим ножом вообще никого убить нельзя. Присядь, Шаланда, присядь, а то ты смотришь с очень большого расстояния. Приблизься!

Шаланда оглянулся по сторонам, убеждаясь, что никто над ним не шутит, никто не слышал пафнутьевских слов, что он выглядит достойно, как и подобает человеку его положения.

Но все-таки присел, покряхтывая, опасаясь за форменные брюки, которые могли, ох могли каждую секунду разойтись по швам от необъятных бедер начальника милиции.

— Смотри, — Пафнутьев осторожно вынул нож из мертвой руки женщины. — Видишь эту железку? Ею можно убить кого-нибудь? Нельзя. Почему же тогда он оказался в руке этой несчастной? Зачем он оказался в руке этой несчастной? — спрашиваю я у себя и одновременно у тебя. А затем, что кто-то решил нам с тобой передать горячий привет. Тебе и мне.

— Кто? — выдохнул Шаланда.

— Убийца.

— Паша… Ты смеешься надо мной?

— Помнишь, неделю назад мы занимались убийством в квартире? Обнаружена женщина, обнаженная, с ножом в руке, и держала она его точно так же… Помнишь?

— О! — Шаланда в ужасе закрыл рот плотной своей ладонью, словно опасаясь, что ненароком произнесет нечто запретное, слово, которое никому слышать не позволено. — Точно, Паша! Это что же получается? Маньяк завелся?

Пафнутьев поднялся, отряхнул руки, поправил кепку.

— Ты как хочешь это назови… Может, для кого-то летная погода, может, это проводы любви.

— Шутка? — настороженно спросил Шаланда.

— Какие шутки! Посмотри на эту женщину… За ее убийством действительно стоят проводы любви. Во всяком случае, мне так кажется.

— Но цель, Паша, цель?!

— Может быть, кому-то хочется, чтобы мы думали, будто убийства совершил один человек, хотя на самом деле эти преступления совершили разные люди… Может быть, все наоборот. Не исключено, что и маньяк задумал поиграть с нами в прятки. Могут быть варианты из всех этих предположений… Но убийства эти… — Пафнутьев замолчал, рассматривая проносящиеся над головой весенние облака — были они полупрозрачными, легкими, торопящимися. — Но убийства эти… — Взор Пафнутьева снова опустился к земле.

— Ну, ну? Паша, ну?! — постанывал от нетерпения Шаланда даже, кажется, пританцовывал в блестящих своих остроносых туфельках.

— Убийства эти разные, — Пафнутьев справился наконец с выводом, который блуждал где-то в его сознании, не находя выхода.

— Что значит разные, Паша?

— Там ухоженная квартира, здесь — свалка. Там действительно нож, которым можно полоснуть по прекрасной женской шее, а здесь какой-то обрубок, пригодный только для ковыряния в носу. Но, с другой стороны, и там и здесь всякие, как видишь, маникюры, педикюры… Причем свеженькие. Крашеные волосы, обнаженные тела… Что это у нее за пятно на шее, видишь? Может, ссадина? Или грязь, а, Шаланда?

— Похоже на синяк.

— Или прикус?

— Не понял?

— Да я все о том же! Проводы любви, Шаланда. Весной не только встречают любовь, но и провожают. Постой, постой, — Пафнутьев с неожиданной сноровкой обошел вокруг трупа, зашел с противоположной стороны, склонился над ногами.

— Что ты там увидел, Паша? — подошел поближе и Шаланда.

— Пятки.

— И что пятки?

— Порепанные.

— Это какие?

— Как бы тебе это объяснить, какое словцо подобрать… Да, вспомнил! Растрескавшиеся.

— И что это означает?

— Это означает, что убийство прошлой недели и это, — Пафнутьев кивнул на труп, — как бы это выразиться поточнее…

— Да уж выразись как-нибудь наконец!

— Мне кажется, что обе пострадавшие были знакомы друг с дружкой.

— По пяткам определил?

— Да, Шаланда, по пяткам. Ты вот свои пятки пемзой трешь, когда в баню ходишь?

— Банщик трет. Я не могу дотянуться.

— Значит, они у тебя имеют приятный вид, нежные, розовые, есть на что посмотреть.

— У меня, и кроме пяток, есть на что посмотреть, есть чем полюбоваться. Не хуже, чем у людей, Паша.

— Они знали друг друга, — повторил Пафнутьев, словно уговаривая самого себя. — Они наверняка друг друга знали. Не исключено, что даже приехали из одного места. Многовато совпадений. Слишком их много, Шаланда.

— Слишком хорошо — тоже нехорошо.

Пафнутьев уставился Шаланде прямо в глаза. Но чувствовалось, что не видит он ни Шаланды, ни его озадаченного взгляда, да и вообще Пафнутьев, кажется, подзабыл, где находится и как оказался среди мусорных ящиков, возле трупа женщины с крашеными волосами и яркими ногтями.

— Ты чего, Паша? — спросил Шаланда, сбитый с толку странным поведением Пафнутьева. — Тебе плохо?

— А кому сейчас хорошо? — Пафнутьев мгновенно преодолел какие-то свои космические расстояния и в доли секунды вернулся на место происшествия.

— Ты оцепенел?

— С кем не бывает! — махнул рукой повеселевший Пафнутьев. Что-то ему открылось за те недолгие секунды, пока он отсутствовал, что-то осознал. И Шаланда звериным своим чутьем, нутром, интуицией это понял.

— Паша, у меня такое чувство, будто тебя посетила мысль?

— Посетила, — кивнул Пафнутьев. — Ты, Шаланда, открыл мне сейчас такие глубины человеческой сути, такие глубины… Я прямо содрогнулся всем своим телом.

— Это что же я такого сказал? — насторожился Шаланда.

— Что слишком хорошо — тоже нехорошо.

— Раньше ты этого не знал?

— Слышал, конечно, но как-то не проникался.

— А теперь проникся? — продолжал допытываться Шаланда. — Теперь дошло, да?

— И продолжает доходить.

— А мне можно об этом знать или нежелательно?

— Комедия все это, — произнес Пафнутьев, кивнув в сторону прикрытого уже трупа.

— Веселая? — осторожно спросил Шаланда.

— Веселого тут, конечно, мало, но и истинного тоже немного.

— Хочешь сказать, что все это ненастоящее? — Шаланда неотрывно в упор смотрел на Пафнутьева. — И труп тоже ненастоящий?

Но Пафнутьев опять унесся в свои запредельные дали, опять не видел ни Шаланду, ни мусорных ящиков, ни вороха тряпья, которым накрыли труп юной красавицы. Шаланда рванулся было повторить свой вопрос, шагнул уже было к Пафнутьеву, чтобы ухватить за рукав, встряхнуть хорошенько и вернуть на этот грязноватый двор, но подошедший Худолей успел остановить его. Приложив палец к губам, он дал понять, что говорить сейчас не следует, что Пафнутьев думает, а поскольку подобное случается нечасто, такое его состояние надо ценить. Худолей скорчил гримасу: дескать, извини, дорогой товарищ, но у нас свои правила и нарушать их нежелательно.

Шаланда раздраженно передернул плечами, сунул руки в карманы форменного плаща и, круто развернувшись, зашагал к своей машине, бормоча слова нервные и непочтительные.

А Худолей терпеливо дождался, пока Пафнутьев вернется из мистических своих блужданий, дождался, пока тот увидит его, заметит, словечко молвит.

— Ну как, Худолей? Что скажешь? — Голос его был по-прежнему бодр — голос человека, который понял наконец то, что от него так долго скрывали.

— Сдается мне, Паша, это не конец.

— Ты о чем?

— Будет третий труп, Паша. Два — это не число. А если число, то плохое. Природа не любит плохих чисел.

— А какие числа любит природа? — чуть раздраженно спросил Пафнутьев. — Семнадцать? Сто тридцать девять? Пятьсот восемьдесят один?

— Семнадцать — хорошее число, — невозмутимо ответил Худолей. — Остальные тоже ничего, но похуже. И потом, Паша… Не надо вслух произносить эти числа. Они не любят.

— А что они любят? Бутерброды с икрой? Водку из холодильника? Живых, веселых блондинок?

— Это, Паша, ты о себе говоришь, это ты все о себе, любимом. А числа любят молчаливое почтение. Они считают, что заслуживают уважительного к себе отношения.

— Так, — Пафнутьев постоял, глядя прямо себе под ноги. — Так, — повторил он. — И какой же нам сделать из всего этого вывод?

— Третий будет, Паша.

— Или третья?

— А сие уже есть тайна великая и непознаваемая. Как говорит один наш общий знакомый.

— Поехали, Худолей. Нам здесь уж делать больше нечего. Нас Величковский ждет, лучший плиточник всех времен и народов, — и Пафнутьев решительно зашагал к машине.

* * *

Величковский оказался точно таким, каким его можно было себе представить по телефонному разговору. На звонок Пафнутьева дверь открыл длинноватый, поджарый детина, явно лысеющий, с золотыми фиксами, в дырявых тренировочных штанах и клетчатой рубашке нараспашку. Весь он был покрыт белесой строительной пылью — шлифовал стены после покраски.

— Это вы звонили? — спросил он, и Пафнутьев опять отметил про себя отсутствие настороженности. Величковский произносил слова легко, не задумываясь. Опыт Пафнутьева позволял ему подобные интонации различать быстро и безошибочно. Если и можно было во всем облике Величковского обнаружить какую-то обеспокоенность, то это было вызвано, скорее всего, работой, которую ему пришлось оставить на какое-то время.

— Да, это я звонил, — ответил Пафнутьев.

— Входите… Только осторожно, здесь все в пыли, касаться ничего нельзя.

— Не будем касаться. — Пафнутьев пропустил Андрея вперед, прошел сам, закрыл за собой дверь. Худолея они оставили в машине, чтобы не подвергать лишним переживаниям — вдруг и здесь обнаружится труп блондинки, вдруг и здесь у нее в ладошке окажется нож, который она будет держать за лезвие. За последние дни Пафнутьев уже привык к таким блондинкам и в глубине души был согласен с Худолеем, допускал, что среди мусорных ящиков видел не последнюю. Самое печальное было то, что подобные худолеевские предсказания обычно сбывались. Пафнутьев в них не верил, раздражался, не пытаясь найти им разумное объяснение, но знал, что, скорее всего, они сбудутся. Не один раз Худолей доказывал, что его цифровое восприятие мира оказывается правильным.

— Дело идет к концу, — пояснил Величковский. — Еще неделя, может быть, две.

— Чьи хоромы? — спросил Пафнутьев, заглядывая в одну комнату, вторую, третью.

— Да есть тут один… Пятьдесят тысяч отвалил. Ничего, да? — со смешком спросил Величковский, пребывая в настроении благодушном и беззаботном.

— Рублей? — спросил Андрей.

— Ха! — залился плиточник веселым смехом, в котором прорывались нотки обиды и обделенности. — Долларов!

— Где же он их взял? — спросил Пафнутьев, стараясь, чтобы в его словах не прозвучало заинтересованности, чтобы только равнодушие и скука были в его вопросе.

— Девочки! — Величковский опять хохотнул, показав сквозь легкую строительную пыль золотые свои фиксы.

— Да-а-а? — протянул Пафнутьев, чтобы не дать возможности Андрею задать неосторожный вопрос. — Хорошие девочки?

— Интересуетесь? — спросил Величковский таким тоном, каким один мужик может говорить с другим мужиком о женщинах.

— Кто ж ими не интересуется, — протянул Пафнутьев. — Да только вроде того, что годы вышли, — Пафнутьев развел руки в стороны, как бы показывая полнейшую свою беспомощность в этом вопросе.

— У тебя?! — В вопросе наконец-то прозвучали и шутливый гнев, и вполне серьезная страсть. — Да в твои годы, мужик, все только начинается, понял? Все только начинается! До этого была строевая подготовка и ничего более! Только строевая подготовка! Понял?

— О-хо-хо! — протянул лукавый Пафнутьев со стоном. — Вот Андрей еще может блеснуть удалью молодецкой, да, Андрей?

— Как скажете, Павел Николаевич, как скажете. — Не любил Андрей подобных разговоров и никогда их не поддерживал. Что-то мешало ему, что-то всегда останавливало. Пафнутьев это прекрасно знал и обратился к нему с одной только целью — разбавить треп словами необязательными и пустыми, чтобы в них, в этих пустых и необязательных утонула суть других слов — жестких и необходимых.

— Не понимаю, как можно зарабатывать на девочках, — проговорил Андрей, поняв Пафнутьева. — На девочек обычно тратятся, и хорошо тратятся.

— Как поставить дело! — Величковский рассмеялся легко, беззаботно, даже готовность поделиться своими знаниями промелькнула в его смехе. И Пафнутьева опять озадачила беззаботность парня. То ли откровенно глуп, то ли не подозревает, какие события разыгрались в его квартире. «А может, просто хорошо владеет собой? — спросил у себя Пафнутьев и тут же себе ответил: — Нет, так владеть собой невозможно».

— Я пройдусь, посмотрю? — спросил Андрей у Величковского.

— Да, конечно! Начинай с ванной! Там все уже готово. Кухня тоже в порядке, а в комнатах еще с паркетом надо повозиться… Мастер уже проциклевал, осталось нулевкой пройтись.

— Так ты не один здесь?

— Мое дело — плитка, стены, сантехника… А паркетчик, электрик, плотник — эти за свое отвечают.

Андрей медленно прошел в следующую комнату, потом заглянул в ванную, в туалет. Плитка и в самом деле была положена неплохо — ни единого сбоя в рядах, ни единого выступа или утопленного уголка он не обнаружил. И шершавая плитка на полу, и кафель на стенах, и декоративный ряд вдоль потолка — все было в одном теплом, палево-коричневом тоне, даже светильники у зеркала были подобраны такого же цвета.

— Ну как? — просунул голову в ванную Величковский. — Здорово, да? Мне самому понравилось.

— А плитку хозяин подбирает?

— Конечно! Я бы зеленую поставил, но ему захотелось теплую. Говорит, что зеленый холодит, кожа у него от зеленого цвета покрывается мурашками, как у лягушки.

— А себе бы зеленую поставил?

— Конечно! Верх посветлее, низ потемнее… Сейчас все так делают. Но если у вас другие пожелания — нет проблем. Только у меня машины нету, доставка материала на вас.

— Доставим, — пробормотал Пафнутьев в коридоре, но и Андрей, и Величковский его услышали. И хотя в этом негромком слове не было ни угрозы, ни предупреждения, Величковский насторожился, некоторое время молча смотрел в спину Пафнутьеву — тот уже осматривал кухню. — Отличная работа! — сказал он веселее, и эти простенькие в общем-то слова успокоили плиточника, он даже не удержался, снова себя похвалил.

— А пол! Вы посмотрите, какой пол! — Он провел ладонью по нескольким плиткам. — Ни выступа, ни зазубрины!

— Плитка испанская? — деловито спросил Андрей.

— Италия!

— А лучше какая?

— Хозяину ближе Италия, бывает он там.

— Часто? — невинно спросил Пафнутьев, подходя к окну — подоконник тоже был в порядке, гладкий, без пузырей из старой краски и окаменевших трещин.

— Да чуть ли не каждый месяц.

— Дела? — как бы между прочим, как бы скучая, спросил Пафнутьев.

— Да вроде того, — хохотнул Величковский, и опять в его словах прозвучало нечто такое, что вернуло мысли Пафнутьева к девочкам.

— Павел Николаевич, — появился из кухни Андрей. — Может, полюбуетесь, может, это всколыхнет ваши уставшие силы, — и он протянул пачку цветных фотографий. — Лежат на холодильнике без всякого присмотра… Такие вещи нельзя оставлять без присмотра.

Снимки были в пыли, с затертыми уголками, примятыми краями, кое-где просматривались надломы. Видимо, носили их в кармане, рассматривали в этой же квартире, среди кафеля, стружек от паркета, наждачной бумаги.

На всех снимках были изображены обнаженные женщины. Некоторые простодушно улыбались, глядя в объектив, у других улыбки были откровенно блудливые с этакой вызывающей порочностью, попадались лица спокойные и серьезные, будто озабоченные делом привычным и достойным. Съемка была явно любительской — плохо освещенные женщины лежали на каких-то затертых простынях, клетчатых одеялах, на некоторых фотографиях можно было заметить угол журнального столика, стакан, бутылку, тарелку с остатками закуски.

— Что скажете, Павел Николаевич? — спросил Андрей.

— Жирноваты.

— У нас все такие, — заметил Величковский, нисколько не смутившись неожиданной находкой Андрея.

— Где у вас? — скучая, спросил Пафнутьев.

— В Пятихатках. Город наш так называется — Пятихатки.

— А где это?

— Украина.

— Украина? — вздрогнул Пафнутьев.

— А что, бывали там? — беззаботно спросил Величковский.

— Приходилось, — и Пафнутьев снова потянулся к снимкам, которые уже успел передать Андрею. На этот раз он просмотрел их более внимательно. И увидел, что женщины не то полупьяные, не то полутрезвые, позы явно вызывающие, они как бы показывали фотографу самые заветные свои места. Впрочем, можно было уверенно сказать, что эти места уже не были у них заветными, скорее наиболее сокровенными местами остались подмышки, нежели что-то еще. — Кто снимал? — спросил Пафнутьев.

— Да ну! — махнул рукой Величковский и, как ни странно это было видеть, густо покраснел.

— Отличные снимки, — похвалил Андрей, понимая, что разговор явно приобретает второй смысл. — И девушки красивые… Это как же надо уговаривать, чтобы они согласились вот так сфотографироваться, — Андрей испытывал самолюбивую натуру Величковского, терзал его душу, жаждущую похвалы.

И тот не выдержал.

— Уговоры у меня получаются, — признался наконец Величковский, улыбнувшись широко и простодушно.

— Но это же старые снимки, — пробормотал Пафнутьев, пытаясь изобразить безразличие к разговору. Для убедительности он провел пальцем по стене, отряхнул руки.

— Как старые?! — возмутился Величковский. — Здесь нет снимка старше полугода.

— И что, с любой можешь познакомить?

— Запросто!

— Плитку ты, конечно, кладешь хорошо, но девушки у тебя еще лучше, — пробормотал Пафнутьев, снова перебирая фотографии. — Хорошо устроился… Иметь такой курятник не каждому удается. Неужели плиткой можно заработать на всех?

— А я их не балую. Трусики, лифчики, еще какая-нибудь мелочь… Вот и все мои подарки.

— Так, — Пафнутьев мучительно думал над следующим вопросом. — Значит, говоришь, сантехнику сам устанавливаешь?

— Да я все делаю сам! — воскликнул Величковский. — Кроме электрики, паркетных дел и плотницких работ. Может, и смог бы, но не люблю, не нравится. А плитку люблю укладывать. Если у вас работа по полной программе, могу поговорить с ребятами, не откажутся.

В кармане Пафнутьева зазвонил мобильный телефон. Пафнутьев, склонив голову, прислушался к дребезжанию звонка, поколебался и вынул коробочку.

Звонил Худолей.

— Ну что, Павел Николаевич? Забрезжило?

— Понимаешь, электрику он заменить не сможет, по паркетным работам тоже не силен… Но что касается плитки, то тут полный порядок.

— Колется? — спросил Худолей главное.

— И да и нет.

— А так бывает?

— Понимаешь, Валя, вроде всему находится объяснение, все в пределах разумного, целесообразного, хотя и слегка криминального. Легкий такой криминальный душок, как от женщины, которая хлебнула коньяка, но не хочет в этом признаться: дескать, после шампанского от нее такой запах идет… Врубился?

— А пальцы в дверь?

— Чуть попозже.

— Слиняет, Паша! — простонал Худолей. — Как пить дать слиняет!

— Давай так договоримся… Через полчаса, в крайнем случае через час я буду у себя. Подходи, поговорим.

— Сейчас я не нужен?

— Вроде обо всем договорились… Договорились? — спросил Пафнутьев, повернувшись к Величковскому.

— Обо всем, кроме денег, — ухмыльнулся тот.

— Слышал? — спросил Пафнутьев у Худолея. — Во всем у нас ясность, остались только деньги.

— И объем работы, — подсказал Величковский.

— Я слышал про объем работы, — сказал Худолей. — Как я понимаю, ты к себе с ним подъедешь?

— Хотелось бы, — вздохнул Пафнутьев.

— На всякий случай буду внизу. Подстрахую. А то знаешь, два трупа — это такая вещь, которая вот так просто на дороге не валяется. Их ценить надо, беречь, чтобы ничего не случилось ни с ними, ни с теми, кто пока еще жив.

— Тем более что ты третьего ждешь, — неосторожно проговорил Пафнутьев, но Величковский понял его слова по-своему.

— Что, ребята выпить собираются? — спросил он.

— Уже собрались, — и Пафнутьев сунул телефон в карман. — Давай, Дима, так договоримся… Ты про деньги говорил, про объемы… Поехали сейчас со мной и все эти вопросы снимаем. Готов?

— Я переодеться должен, — Величковский растерянно осмотрел свой замызганный наряд, перепачканный всей пылью, которая только была в доме, — известковой, паркетной, кафельной, похоже, ему еще пришлось повозиться со ржавыми трубами.

— Подождем, — решительно сказал Пафнутьев.

А дальше Пафнутьева и Андрея ожидало маленькое потрясение. То, что Величковский назвал простым словом «переодеться», оказалось процессом долгим и каким-то причудливым. Для начала он принял душ и смыл с себя строительную пыль. Потом принялся перед зеркалом тщательно укладывать небогатые свои волосенки, и не просто причесывать, он как бы углубился в поиск — куда направить главную оставшуюся прядь, какой изгиб придать вспомогательной пряди где-то за правым ухом, потом навел порядок на затылке, где, собственно, и сохранилась основная масса его волосяного покрова.

Покончив с прической, Величковский вынул из какой-то сумки газету, развернул и поставил на нее извлеченные из целлофанового пакета сверкающие туфли, каких наверняка не было и никогда не будет ни у Пафнутьева, ни у Андрея. Надев штаны с легкой искрой, натянув носки, тоже слегка посверкивающие, Величковский затянул пряжку ремня, чуть втянув слегка выпирающий молодой животик. Вынув из шкафа белоснежную рубашку, он, не торопясь, надел ее, застегнул все пуговицы, все до единой. Это сразу выдало в нем приезжего из какой-то деревни, может быть, из тех же Пятихаток — городской житель никогда не застегнет на рубашке все пуговицы, две верхние у самого воротника обязательно оставит свободными. Или уже в крайнем случае наденет галстук. Хотя и с галстуками ныне происходят, похоже, необратимые перемены — избегает их молодое поколение, предпочитая свитера, джемперы, маечки, напоминающие нижнее белье.

Набросив на плечи куртку из тонкой кожи, Величковский еще раз придирчиво осмотрел себя в зеркало и лишь после этого улыбчиво повернулся к поджидавшим его Пафнутьеву и Андрею.

— Вперед? — спросил он.

— Только вперед, — подхватил Пафнутьев и, незаметно сунув в карман пачку снимков, первым шагнул к двери. Он сознательно не оглядывался, как бы полностью доверяя идущему следом Величковскому, но в то же время прислушивался к его шагам, готовый каждую секунду рвануть наверх, если шаги позади него вдруг затихнут. Но, не подозревая подвоха, Величковский даже догнал Пафнутьева и шел рядом, посверкивая роскошными своими туфлями. На площадке первого этажа, перед тем как выйти из дома, он остановился и вынул из кармана куртки черную коробочку. Это оказалась вакса, намазанная на поролон. Не обращая внимания на Пафнутьева, на догнавшего их Андрея, Величковский еще раз протер свои туфли, добившись почти нестерпимого блеска, и невозмутимо сунул коробочку в карман.

— Теперь я знаю, за что тебя девушки любят, — заметил Пафнутьев.

— За что?

— За туфли.

— У меня есть и другие достоинства.

— Разберемся, — Пафнутьев опять допустил неосторожность, произнеся это словечко, но Величковский ничего не заподозрил. Похоже, он и в самом деле не чувствовал опасности. — Прошу! — Пафнутьев распахнул правую заднюю дверцу машины.

— О! «Волга»! Наверное, в начальниках ходите?

— Стараемся. — Пафнутьев знал, что левая дверца заблокирована, и, втиснувшись в машину вслед за Величковским, расположился на заднем сиденье.

* * *

Ехали молча.

Величковский несколько раз попытался было заговорить, но слова его были необязательными, предназначенными единственно для того, чтобы нарушить тишину. Но никого, кроме него, молчание в машине не угнетало, казалось естественным. Замолчал и Величковский, только сейчас, видимо, начиная сознавать, что происходит нечто непонятное. И забеспокоился. Посмотрел на одного, на второго. Во всем облике Пафнутьева чувствовалась какая-то каменная непоколебимость. Оглянувшись несколько раз назад, Величковский обратил внимание на машину Худолея — тот шел следом, не отставая больше чем на двадцать-тридцать метров.

— По-моему, за нами хвост, — сказал Величковский и привычно хохотнул, стараясь оправдать собственную подозрительность.

Остальные промолчали.

— Куда едем? — дернулся Величковский обеспокоенно.

— Куда надо, — ответил Андрей.

— Не понял?!

— В Чечню.

— Зачем?!

— Будешь там плитку класть.

— Десять лет, — добавил Андрей. — А потом отпустим.

— Вы что, серьезно?! Я еще не закончил ремонт в той квартире!

— Вернешься — закончишь! — весело обернулся Пафнутьев. И, чтоб успокоить разволновавшегося плиточника, похлопал его ладонью по коленке. — Все нормально, старик, все в порядке. Ты что, в самом деле нас за чеченцев принял?

— А кто вас знает… Может, вы перекрашенные. Вон показывали недавно старика — десять лет в рабстве у чеченцев был. Даже забыл, как его зовут.

— Напомним, — мрачно обронил Андрей.

— Приехали, — сказал Пафнутьев. Машина остановилась у здания следственного управления. Первым вышел Андрей, распахнул заднюю дверцу машины и напористо произнес: — Прошу!

Величковский вылез осторожно, чуть помедлив. Он тоскливо посмотрел по сторонам, механически бросил взгляд на свои туфли.

— Так это же прокуратура? — жалобно произнес Величковский. Голос его сделался каким-то слабым, в нем не осталось и нотки того куража, с которым он совсем недавно показывал снимки девиц.

— Ты что же думаешь, в прокуратуре туалета нет? — спросил Худолей, выбравшись из своей машины. — У нас тут все как у людей. Краны, правда, текут, пол мокрый, вода в бачках не держится, туалетную бумагу посетители воруют с такой скоростью, что невозможно уследить… А так все в порядке, все как у порядочных.

— Если дело в этом, тогда другое дело, — облегченно протянул Величковский, но опасливость в его взгляде, скошенном, как у молодого жеребца, не исчезла. — А платить кто будет?

— Еще сам доплатишь.

— Как сам?!

— Пошли, — Пафнутьев положил руку Величковскому на плечо. — Шутят ребята, понял? Шутки у них такие.

— Таких шуток не бывает, — плиточник послушно поплелся к зданию.

— Я с вами, Павел Николаевич? — крикнул им вслед Худолей. — А то вроде того, что…

В ответ Пафнутьев, не оборачиваясь, махнул приглашающе рукой: давай, дескать, не отставай. И Худолей обрадованно бросился следом, будто опасался, что начальство передумает.

— Прошу садиться, — сказал Пафнутьев Величковскому уже в кабинете.

— А плитка…

— О плитке чуть попозже. Сначала о людях.

— Каких людях?

— А вот об этих, — Пафнутьев бросил на стол пачку снимков.

— Вы думаете, что я…

— Нет, я вообще не думаю. Все, что можно, я в своей жизни уже передумал. Мне теперь нет никакой надобности заниматься этим пустым делом.

— Каким? — не понял Величковский.

— Думанием.

— А ваш туалет, о котором говорил…

— О нем тоже чуть попозже. У тебя есть фотография? — обратился Пафнутьев к Худолею, расположившемуся в углу кабинета.

— Какая? — спросил тот, но тут же понял, о чем идет речь. Порывшись во внутреннем кармане пиджака, Худолей положил перед Пафнутьевым портрет Светы Юшковой. Снимок был сделан хорошим мастером — объемный свет, мягкие линии, подсвеченные со спины светлые волосы.

— Да, — протянул Пафнутьев, рассматривая портрет. — Кажется, я начинаю тебя понимать.

— В жизни она еще лучше.

— Допускаю, — кивнул Пафнутьев. — Подойди, — сказал он Величковскому. — Знаешь этого человека?

— О! — счастливо протянул Величковский. — Светка… Надо же где довелось свидеться!

— Знаешь, кто это? — спросил Пафнутьев, делая успокаивающий жест Худолею, который напрягся в своем кресле, готовый вскочить и разобраться с этим долговязым фиксатым плиточником.

— Говорю же — Светка Юшкова.

— Откуда ее знаешь?

— Общались.

— В каком смысле?

— А! Не то что вы подумали. Не мой человек. — Величковский бросил быстрый взгляд на пачку снимков, лежащих на столе. — Просто общались. Она это… Игорёвая.

— Какая? — не понял Худолей.

— Ну… В смысле человек Игоря. Зовут его так.

— Фамилия?

— Фамилия? — удивился Величковский. — Фамилия, — повторил он растерянно. — А я не знаю. Игорь, он и есть Игорь.

— Хорошо, — Пафнутьев помолчал, не зная, что спросить, поскольку очевидных вопросов в разговоре с этим странным плиточником у него не возникало. — Хорошо… Квартира, которую ты сейчас ремонтируешь… кому принадлежит?

— Игорю.

— Он там прописан?

— А вот этого не скажу.

— Почему?

— Потому что не знаю. — Величковский преданно смотрел Пафнутьеву в глаза, и тот понимал — не врет. Может быть, просто потому, что неспособен, не дано это ему, он, похоже, может произносить только ответы на четко поставленные вопросы. Но знал Пафнутьев и то, что можно отвечать прямо, правдиво, но при этом отчаянно лукавить.

— Хорошо. — Пафнутьев медленно перетасовал пачку снимков. — Хорошо… Как же они согласились вот так сфотографироваться?

— Я же говорил — уговоры у меня получаются! — воскликнул Величковский даже с некоторой горделивостью. — Доверяют они мне. Глупые, — добавил он для убедительности.

— Так это твоя работа?

— Вы имеете в виду…

— Фотографировал ты?

— Ну.

— Послушай, Дима… Я понимаю, когда говорят «да», понимаю, когда говорят «нет». Но я не понимаю, когда говорят «ну»! Скажи мне, пожалуйста, что означает эта конская погонялка?

— Какая погонялка? — Величковский был, кажется, испуган неожиданным вопросом.

— Конская! Лошадиная! Кобылья! Жеребячья!

— Вы же сами спросили…

— Ты фотографировал этих толстозадых красавиц?

— Ну.

Пафнутьев обессиленно откинулся на спинку стула и некоторое время сидел, уставившись в противоположную стенку. Он прекрасно понимал значение злосчастного «ну», это было своеобразное, смягченное, но все-таки утверждение, то же «да», но с вопросом, дескать, да, согласен, но не окончательно, произнося «ну» вместо «да», человек как бы и соглашается, но оставляет себе запасной выход.

— Где ты познакомился с Юшковой? — устало спросил Пафнутьев, уже не надеясь на ясный ответ.

— Так она же ко мне пришла квартиру снимать!

— Почему она пришла именно к тебе?

— Я же сказал — Игорь направил. Она — Игорёвая. Чтобы вам было понятнее, могу сказать по-другому… Светка — человек Игоря.

— Сколько ты с нее получал за квартиру?

— Не надо меня дурить! — взвился Величковский. — Ничего я не получал! Ни копейки!

— Сдавал квартиру даром?

— Ничего я ей не сдавал! — выкрикнул Величковский и даже отвернулся обиженно, будто обошлись с ним незаслуженно грубо.

— Чем же она с тобой расплачивалась? — спросил Пафнутьев, прекрасно сознавая, как к этому вопросу отнесется оцепеневший в углу Худолей.

— Ничем! — Величковский все еще был обижен и не желал разговаривать с человеком, который задает такие неприятные, оскорбительные вопросы. — Говорю — ничем, значит — ничем. И вообще, ничего мне от нее не надо! Мне есть кому позвонить, с кем вечер провести, — он неуловимо быстро бросил взгляд на пачку снимков, которые все еще лежали на столе.

— Прости, Дима. — Пафнутьев нащупал наконец тональность, с которой можно разговаривать с этим по-детски обидчивым человеком, — слова нужно подбирать уважительные, поскольку душа его желала пусть маленького, но восхищения со стороны людей грубых и бестолковых, неспособных даже установить унитаз в собственном туалете. — Прости, Дима, — повторил Пафнутьев для надежности, — но я не понимаю… Ты вложил в эту квартиру кучу денег, отремонтировал так, как мало кто может, ты же настоящий мастер… А потом отдаешь ее едва знакомому человеку, ничего за это не требуя… Объясни, пожалуйста!

— Не вкладывал я в эту квартиру никаких денег! Не моя она. Это Игорёвая квартира. И деньги со Светки получал он. Светка сама ему эти деньги отдавала. — Обида Величковского с каждым словом таяла.

— А в домоуправлении говорят, — начал было Худолей, но Величковский его перебил:

— Тоже еще — домоуправление! Что им скажешь, то они и запишут! Игорь на меня записал эту квартиру, чтобы не платить много денег за излишки жилья — вот и вся хитрость.

— Он не побоялся записать на тебя эту квартиру? Ведь ты можешь и не отдать?

— Не побоялся. Во-первых, потому, что он бандюга, каких свет не видел, а во-вторых, я бумагу подписал у нотариуса.

— Какую бумагу?

— Что на самом деле эта квартира принадлежит ему, а не мне.

— А квартира, которую ты сейчас ремонтируешь? На кого записана? Тоже на тебя?

— Нет, на меня нельзя. Тогда это будет уже вторая моя квартира, и платить придется по полной программе.

— На кого же она записана?

— Не знаю. Может, на Игоря, может, еще на кого… Мы с ним об этом не говорили.

В этот момент в кармане Величковского запищал мобильный телефон. Он хотел было тут же вынуть его, но Пафнутьев с неожиданной ловкостью выскочил из-за стола и успел перехватить руку Величковского.

— О том, что ты здесь, ни слова! Ясно?

— А где же я?

— Скажи, что в той квартире, что ремонт продолжается.

— А если звонок как раз из квартиры?

— Какой хитрый! — восхитился Пафнутьев. — Тогда скажи, что сидишь возле универмага на скамеечке и ешь мороженое.

— Мороженое я люблю, — кивнул Величковский и нажал наконец кнопочку мобильника. Разговор был совершенно бестолковым.

— Да! — кричал Величковский почему-то радостным голосом: видимо, был польщен проявленным к нему вниманием. — Конечно. Будь спок! — И вдруг осекся — похоже, прозвучал вопрос, касающийся его места пребывания. И Пафнутьев тут же угрожающе показал кулак — дескать, только попробуй скажи, где находишься, только попробуй.

— Так это же самое… На месте! Ну как где, где всегда… Возле универмага. Ну как что… То, что и всегда… Мороженое ем, ванильное. Почему не нормальный голос… Как всегда. Мороженое еще не успел проглотить. Погода? Летная погода. Да ничего я не пудрю… Какой телевизор! Мне сейчас только телевизора не хватает. Хорошо, посмотрю, я всегда эти передачи смотрю… Доложу! Звони вечером, все как есть доложу! Ну, пока.

Сунув мобильник в карман, Величковский ссутулился, уставившись взглядом в пол, и, казалось, забыл и о Пафнутьеве, и о Худолее.

— Кто звонил? — нарушил Пафнутьев молчание. — Игорь?

— Ага, — кивнул Величковский, все еще не отрывая взгляда от пола.

— Как у него там?

— Нормально.

— Погода хорошая?

— Там всегда хорошая погода.

— Южное побережье? — продолжал допытываться Пафнутьев.

— Северное, — неожиданно сказал Величковский.

— Да-а-а? — протянул Пафнутьев, стараясь вложить в это слово как можно больше удивления, может быть, даже потрясенности. И, кажется, добился своего — Величковский вскинул голову, горделиво оглянулся на Худолея: дескать, и ты должен знать, откуда мне иногда звонят. — Северное побережье Италии.

— Рановато он собрался на отдых, там еще холодно, — заметил Пафнутьев.

— А он и не отдыхает.

— Работает?

— Можно и так сказать.

— Девочки?

— С чего вы взяли? — насторожился Величковский.

— Так ты же сам и рассказал, — обращаясь на «ты», Пафнутьев точно рассчитал — доверительность интонации часто срабатывает лучше, чем самые коварные вопросы.

— Надо же… А я и не заметил.

— В квартире рассказал, где мы встретились. Даже на выбор предложил некоторых, — Пафнутьев взял со стола пачку снимков и снова положил их на место. — Вот эти красавицы… Ты ведь с любой можешь связаться?

— Ну.

— И любая откликнется?

— Еще как!

— Тогда вот что, — Пафнутьев встал из-за стола, решительно подтащил парня к своему стулу, усадил, положил перед ним пачку снимков, ручку. — Садись и пиши! На обороте каждого снимка. Как зовут, куда звонить, где живет… Ну, и так далее.

— А я не помню, — попытался было отвертеться Величковский, но Пафнутьев был неумолим.

— Сам предложил? Сам. Мы твоим девочкам такую жизнь устроим, такой спрос обеспечим… Они будут визжать от счастья. Тебя подарками завалят в знак благодарности.

— Точно? — Губы Величковского медленно расползлись в улыбку, обнажив золотые фиксы. — Может быть, кого-то из них нет в городе…

— Подождем.

— Или не согласятся…

— Уговорим. Ты умеешь уговаривать? Сам говорил, что умеешь. Авось и у нас получится.

— Только это самое, — посерьезнел Величковский. — Не насильничать.

— Ты что, старик?! — вскричал потрясенный Пафнутьев. — Посмотри на меня! Посмотри на Валю! — И он кивнул в сторону Худолея. — А Андрея в машине видел? Ему в кино предлагали сниматься! Может быть, и твои красавицы на экран попадут!

— А что, можно?

— Нужно! — отсек Пафнутьев слабые сомнения Величковского.

— Тогда это… Может, и я в кадре окажусь?

— Да тебе только захотеть!

Дальнейшее происходило в полной тишине. Слышалось только усердное посапывание Величковского. Он вынул из своей сумки маленький блокнотик и, сверяясь с ним, старательно вывел на оборотной стороне снимков имена, фамилии, возле некоторых указал даже телефоны.

— А адреса? — спросил Пафнутьев.

— Зачем вам адреса? Я их и сам не знаю. Все они из Пятихаток. Какие у них там улицы и переулки — понятия не имею. Покажете фотки — вам каждый дорогу поможет найти.

— Известные, значит, девушки?

— В определенных кругах.

— И тебя все знают?

— Меня? — весело удивился Величковский. — Да я только появлюсь — через два часа Пятихатки на ушах! Я у них как принц на белом коне. Они же не знают, как мне вкалывать приходится, не знают, что ночую где попало, ем где перепадает. Они думают, что я крутой. — Величковский счастливо засмеялся. — Поэтому эти красавицы и липнут ко мне, просят в город их забрать, пристроить где-нибудь! Потому и фотографируются в чем мать родила. Скажешь, ножку поверни — поворачивает, скажешь, чтоб заросли сбрила — тут же!

— Значит, они знают, на какую работу ты пристраиваешь?

— А что ж тут догадываться? Конечно, знают.

— И соглашаются?

— С восторгом! И меня готовы благодарить всем, что у них в наличии имеется.

— Везучий ты мужик! — простонал в своем углу Худолей.

— А я вообще ничего! Никто не жаловался! И на подарки не скуплюсь.

— Лифчики-трусики?

— Думаешь, мало?! Они же в Пятихатках и этого никогда не видят! За коробку конфет лягут с кем угодно, какую угодно позу примут!

— Шоколадных конфет? — серьезно спросил Пафнутьев.

— Да какая разница! Была бы коробка!

— А родители?

— Какие там родители! Они счастливы хоть на время здыхаться от этих детишек.

— Здыхаться? Это как?

— Ну… Избавиться. Передохнуть. Дух перевести. Вы что думаете, я тут дуркую перед вами?

— Дуркую? — уточнил Пафнутьев.

— А! — Величковский весело махнул рукой, — Это я опять сбился. Дуркую — значит, валяю дурака, придуриваюсь… — Видимо, механически, не совсем понимая, что он делает и насколько это уместно, парень достал черную коробочку, открыл ее и тщательно протер свои и без того сверкающие туфли.

Пафнутьев некоторое время с удивлением наблюдал за ним, склоняя голову то в одну, то в другую сторону, потом собрал снимки, убедился, что на обороте каждого указаны имя, фамилия, и спрятал все их в стол.

— Теперь они от вас никуда не денутся! — одобрительно хохотнул Величковский.

— От меня вообще никто никуда не девается.

— В каком смысле?

— Во всех, — без улыбки ответил Пафнутьев и, открыв другой ящик стола, вынул снимки, которые совсем недавно были сделаны между мусорными ящиками, в юшковской квартире, в морге. И положил их перед Величковским.

— Что это?! — в ужасе отшатнулся плиточник.

— Сличай. С теми, которые только что держал в руках. Может, кое-какие совпадут.

— Где вы их взяли?

— Валя сфотографировал.

Теперь в кабинете сидел совсем другой человек. Вместо румянца и шаловливой, самодовольной улыбки Пафнутьев и Худолей видели белую маску с отвисшей губой и посверкивающим золотым мостом.

— Внимательно посмотри эти снимки, — медленно, негромко произносил Пафнутьев слово за словом, прекрасно понимая, какое впечатление они сейчас производят на расслабленное сознание Величковского. — Может, кто-то из этих женщин тебе знаком, может, где-нибудь встречались, — продолжал Пафнутьев. — Посмотри, нет ли и среди них девочек из Пятихаток. Может, родители хватились своих детей и там, на Украине, уже объявлен розыск… А? Ты об этом ничего не слышал?

— Сейчас… Я это… Сейчас. — Величковский неловко, как-то боком приблизился к распахнутому окну, поставил туфлю на край стула и, достав черную свою коробочку, принялся тщательно протирать носок туфли, потом перешел к боковой поверхности, добрался до каблука. Потом точно так же протер вторую туфлю, время от времени произнося без всякой связи одни и те же слова: — Сейчас… Я всегда так делаю… Потому что работа у меня пыльная… Если мент увидит меня в пыльных туфлях, он сразу поймет, что я приехал на заработки… А у меня нет регистрации, я без регистрации живу, за нее надо платить, а платить часто нечем, поэтому дешевле купить такую вот коробочку, чем каждому менту давать сотню рублей… А меньше сотни они не берут… Раньше полсотни можно было дать, а сейчас ни в какую. Если дашь меньше сотни, то и разговаривать не станут. Это уж совсем новичок, совсем салага согласится взять полсотни…

Пафнутьев некоторое время внимательно слушал, потом вопросительно посмотрел на Худолея — но тот лишь молча повертел пальцем у виска. Дескать, тронулся мужик умом, не выдержав кошмара следственных фотографий.

Как выяснилось, он ошибался. Не так прост был Величковский, не так глуп и беспомощен, как это могло показаться. Оторвавшись на секунду от своей туфли и увидев, что Пафнутьев и Худолей заняты друг другом, он вскочил на стул, со стула на подоконник и, не медля ни секунды, спрыгнул вниз. Хотя это был и второй этаж, но высота оказалась достаточно большой, потолки были трехметровые.

— Ни фига себе, — пробормотал Пафнутьев и подошел к окну, не подбежал, нет, не рванулся, просто подошел.

Величковский, подволакивая ногу и растирая ушибленную коленку, торопился к железным воротам, чтобы выскочить на улицу и скрыться, скрыться от этих настырных людей, от этих страшных фотографий, на которых он узнал, конечно, узнал женщин из города Пятихатки.

— Эй, мужик! — крикнул сверху Пафнутьев. — А как же нам быть с плиткой? Мы же договорились!

Величковский на ходу оглянулся, досадливо махнул рукой и продолжал свой судорожный бег к арке, где, как ему казалось, его поджидала свобода. Не знал бедный, наивный плиточник, почему Пафнутьев так беззаботно держал открытым свое окно, несмотря на то, что в кабинете бывали люди, готовые на поступки безрассудные и отчаянные.

Не было из этого двора выхода. Не было.

Все три выходящие во двор подъезда имели свои хитрые кодовые замки. Арка, такая большая и соблазнительная, заканчивалась красивыми воротами, которые были заперты на вечный замок.

Величковский ткнулся в одни двери, в другие, подергал добротно сработанные ворота — наконец стали восстанавливать кованые узоры на воротах, и улицы сразу похорошели, приобрели вид если и не аристократический, то что-то достойное в них все-таки появилось.

— Эй, мужик! — повторил Пафнутьев, заметив появившуюся из арки бледную мордочку Величковского. — Вон там, возле грибка лежит лестница. Видишь? Приставь ее к моему окну и поднимайся. Я тебе помогу.

— Не хочу! — обиженно проговорил Величковский.

— Напрасно, — огорченно сказал Пафнутьев. — Сейчас набегут охранники, набьют тебе морду, чтоб не сопротивлялся, наденут наручники, поволокут по коридору ногами вперед… Тебе это нужно? По дороге растеряешь все свои золотые фиксы, потом будешь их искать, найдешь далеко не все… А за попытку побега… Сам понимаешь. Это признание во всех преступлениях, которые совершал, которые не совершал, а только собирался… Тебе это нужно? Лезь сюда, и мы продолжим наш разговор.

Величковский некоторое время молчал, глядя на Пафнутьева, потом поковырял ногой землю, оглянулся по сторонам, словно хотел еще раз убедиться, что бежать и в самом деле некуда.

— А где лестница? — наконец спросил он.

— Видишь грибок с красной крышей? Под мухомор его раскрасили… Возле этого грибка.

— Коротка вроде?

— Не переживай… Кто через мое окно убегает, все этой лестницей пользуются… А ты мужик длинный… Не робей, мы с Худолеем тебя подхватим.

Величковский молча, все еще преодолевая в себе обиду, прошел в конец двора, нашел лестницу, прислоненную к песочнице, и, не поднимая глаз, поволок к пафнутьевскому окну.

— Только осторожней, чтобы нижнее окно не разбить, — предупредил Пафнутьев. — Бросай сюда свою сумку, легче забираться будет.

Величковский послушно закинул сумку в окно, Пафнутьев ловко поймал, перебросил Худолею, дав знак, чтоб тот внимательно ее осмотрел. Через некоторое время над подоконником показалась сконфуженная физиономия плиточника.

— Заходи, старик, не стесняйся, — радушно показал Пафнутьев на стул. — Как посоветуешь, будем оформлять попытку побега или обойдемся?

— Не было никакой попытки, — с неожиданной твердостью сказал Величковский. — Я думал, что во дворе туалет. Каждому может приспичить.

— Нет, дорогой, ты ошибся, — вмешался в разговор Худолей. — Туалет у нас в конце коридора. Приспичит — могу сводить. Но уж если заговорил о туалете, то с тебя причитается.

— А что с меня причитается?

— По твоей специальности. Ни шагу в сторону. Понял?

— Не понял, — ответил Величковский уже с легким вызовом — он освоился в кабинете, к нему вернулось самолюбие, явно завышенное самолюбие, как успел заметить Пафнутьев.

— Я же говорил — краны текут, кафель отваливается, на полу сырость, запах опять же неприятный…

— А я при чем?

— А при том, что тебе придется навести марафет в нашем туалете.

— Это не мое дело.

— Хорошо, — подхватил Пафнутьев. — Каждый из нас будет делать только то, что обязан. Договорились?

— Ну?

— Сейчас составляем протокол о попытке побега. Что равносильно признанию собственной вины в соучастии в многочисленных убийствах.

— Каких еще убийствах?

— Снимки видел?

— Ну?

— Твоей рукой на обороте написаны имена, фамилии, особенности сексуальной ориентации…

— Какой еще ориентации? — Чувствовалось, что Величковский не столько возражает, сколько тянет время: ему нужно было определиться, сообразить, в какую историю попал и чем ему все это грозит. — Я ничего не знаю! — вдруг тонко выкрикнул он. — И не надо меня дурить!

— Дуркуешь?

— Ничего я не дуркую! Очень мне надо — дурковать! — Величковский нащупал позицию, на которой, как ему казалось, он может продержаться, — не говорить ничего конкретного, все отрицать, ничего не понимать, и тогда, глядишь, удастся вывернуться.

Но он не знал Пафнутьева.

И Худолея не знал.

Оба они некоторое время молчали, рассматривая своего гостя. Потом Пафнутьев тяжело вздохнул, выбрал из пачки снимков два, потом взял два снимка, сделанных у мусорных ящиков и в квартире Юшковой, и попарно положил перед Величковским.

— Вот на этих снимках ты собственной рукой написал имена и фамилии красавиц. А вот на этих — те же красавицы лежат совершенно неживые.

— А я при чем?

— Ты их привез в город?

— Сами напросились. Они каждый раз просятся. В очередь становятся, чтоб я их сюда привез.

— Эти двое своей очереди уже дождались, да?

— А я при чем?

— Давай договоримся… Я задаю вопрос, а ты быстро, не раздумывая, отвечаешь. Короткий вопрос и тут же короткий ответ. Поехали?

— Ну.

— Где Юшкова?

— Не знаю, — прозвучала, все-таки прозвучала чуть заметная заминка в ответе Величковского, он словно бы и собирался ответить быстро, но что-то его остановило.

— Повторяю: где Юшкова? — сказал Пафнутьев с тем же выражением.

— Я могу, конечно, ошибиться…

— Прошу!

— Мне кажется, она в Италии.

— Север Италии?

— Да, скорее всего. А вы откуда знаете?

— Твой Игорь оттуда звонил?

— Да.

— Зачем?

— Интересовался…

— Чем?

— Как идет ремонт.

— Хотел убедиться, что ты на свободе?

— А где же мне быть? — искренне удивился Величковский, в очередной раз озадачив Пафнутьева и Худолея непробиваемым своим простодушием.

— Ну, что ж, все ясно. Поедем в Пятихатки.

— Зачем?

— У этих женщин есть родители, братья, сестры, друзья, женихи… У них будут к тебе вопросы, думаю, много вопросов. Называется — очная ставка.

— Не хочу, — капризно сказал Величковский. — У меня здесь еще много работы.

— Надо, Дима, надо. Конечно, мы можем и подождать, отложить…

— Я согласен.

— На что?

— Привести в порядок ваш туалет.

— Это уже кое-что, — заметил Худолей. — Но маловато.

— Бесплатно! — оскорбленно воскликнул Величковский.

— Кому сдавал девиц? — спросил Пафнутьев, усаживаясь за стол.

— Никому не сдавал. Сам иногда пользовался.

— Привозил, а дальше?

— А дальше их проблемы.

— А Игорь?

— Что Игорь?

— Дуркуешь?

— Я?!

— Старик, — Пафнутьев помолчал, перебирая снимки, потом сложил их стопкой, снова сунул в ящик. Все это он проделал медленно, аккуратно, видя, с каким ужасом смотрит на него Величковский. — Снимки, которые мы изъяли в твоей квартире, теперь в уголовном деле о двух убийствах. Вот этот товарищ, — Пафнутьев кивнул в сторону Худолея, — самый сильный наш эксперт. Он утверждает, что будут еще трупы. И я ему верю. Двое из твоей колоды уже никогда не вернутся в Пятихатки. А сам ты будешь отвечать на вопросы родни. После того, как освободишься. Могу утешить — выйдешь не скоро, может случиться так, что, когда выйдешь на свободу, тебя уже никто и не узнает, уже и забудут, что был такой. По-разному, старик, может получиться, очень даже по-разному. Заметь, я говорю обо всем открытым текстом. Двое мертвы. Ты один хочешь отвечать за их смерть?

— Мне надо заканчивать ремонт квартиры. Я Игорю обещал. А про остальное ничего не знаю. И знать не хочу.

— На тебе два убийства.

— Какие?!

— Показать? — Пафнутьев постучал пальцем по столу, в который он только что сунул пачку снимков.

— Не надо.

— Кому сдавал девочек?

— Пахомовой.

— Где-то я уже слышал эту фамилию. — Пафнутьев обернулся к Худолею. — У нее есть муж?

— Застрелили несколько лет назад. Была какая-то разборка.

— Средь бела дня? — спросил Пафнутьев.

— Да, из обреза.

— Валя, ты понял, о ком идет речь? — спросил Пафнутьев.

— А как же, Паша… Сразу все понял. Давненько мы с ней не встречались… Изменилась, наверное, похорошела.

— Старая кошелка! — обронил Величковский.

— После таких красавиц тебе любая кошелкой покажется. — Пафнутьев взял величковскую сумку, молча поднес к столу и вытряхнул все содержимое. На стол вывалились блокнотик, кошелек, авторучка, темные очки, коробочка с ваксой, какие-то таблетки, паспорт.

— Денег все равно не найдете, — проворчал Величковский.

— Доберемся и до денег, — ответил Пафнутьев. — До хороших денег доберемся, а, Валя? Как ты думаешь?

— Если дело дошло до трупов, появятся и деньги, — мрачно сказал Худолей.

* * *

Увели Величковского, ушел на разведку Худолей — чем сейчас занимается Пахомова, где живет, с кем общается. Пафнутьев остался в кабинете один. Он сложил стопкой бумаги, скопившиеся после разговора с Величковским, — его показания, адреса, имена, обстоятельства появления в городе девочек из далеких Пятихаток, все рассовал по конвертам и как бы освободил стол для мыслей новых, свежих и дерзких.

Но не было у него ни новых мыслей, ни тем более дерзких. Какая-то унылость навалилась, и за ней стояли не отчаянные поступки, не решительные действия, за ней стояла вдруг открывшаяся перед ним громадная работа, которую нужно было проделать быстро, четко, не теряя ни минуты и никому не давая ни минуты на раздумья, колебания.

Пафнутьев подошел к окну, через которое совсем недавно так отчаянно сиганул Величковский, сиганул, не зная, зачем, с какой целью, будто в другой, соседний мир прыгнул, где все его девочки живы и здоровы, все с теми же порочно-податливыми взглядами и, простите, обильными ляжками — видимо, питались в своих Пятихатках картошкой, макаронами, украинским салом и прочими вещами, которые делают человека если и не соблазнительным, то упитанным.

За окном в песочнице играли дети, на скамейке шушукались старушки, опасливо поглядывая на его окно, будто были уверены, что через минуту-другую кто-то опять вывалится из этого окна к ним во двор и будет метаться, как загнанная зверюка, тыкаясь во все запертые двери. Пафнутьев помахал им рукой, старушки в ответ слабо улыбнулись.

Позвонил Шаланда.

— Ну и что? — спросил, ничего не поясняя.

— А что? Все в порядке. Весна идет, весне дорогу. Обещают резкое потепление, пора тебе свои войска переводить на летнюю форму одежды.

— Пусть еще немного попотеют.

— Правильно, — одобрил Пафнутьев. — Пар костей не ломит.

— А трупы?

— Опознаны.

— Шутишь? — недоверчиво спросил Шаланда.

— Записывай… Шевчук Надежда Ярославовна и Хмелько Таисия Петровна. Жительницы Днепропетровской области, город Пятихатки.

— По пяткам узнал?

— Нет, Шаланда, по пяткам я только высказал предположение. Теперь оно полностью подтвердилось. Женщины действительно копали картошку, носили воду ведрами из колодца, пасли скотину.

— С чем я тебя и поздравляю, — проворчал Шаланда, но Пафнутьев не пожелал услышать его ворчания, он пожелал принять поздравления всерьез.

— Спасибо, Жора! — прочувствованно сказал Пафнутьев. — Я всегда знал, что ты человек, который может оценить истинно верную догадку, правильную версию, проницательность и даже более того.

— А что может быть более того?

— Озарение, Шаланда, озарение.

— Это взгляд сквозь время и пространство?

— Совершенно верно. Сквозь время и пространство.

— Что-то я смотрю, все вы там попали под влияние сверхъестественных сил, — усмехнулся Шаланда. — Худолей цифрами тешится, количество трупов вычисляет, ты по пяткам становишься специалистом…

— Шаланда! Ты записал, как зовут этих несчастных женщин? Записал. Тебе Худолей совсем недавно предсказывал третий труп? Предсказывал. Ты над ним весело смеялся? Смеялся.

— Скажи, Паша, — Шаланда посерьезнел, — ты в самом деле ждешь третьего?

— Худолей советует не расслабляться.

— А сам-то он где?

— На задании.

— Готовитесь к задержанию?

— Уже, — невинно обронил Пафнутьев.

— Что уже? — Пафнутьев даже на расстоянии почувствовал, как Шаланда осел в кресле. — Ты хочешь сказать, что убийца задержан?

— При попытке к бегству.

— Поздравляю, — пробурчал Шаланда и положил трубку. Но тут же, спохватившись, снова набрал номер. — Паша, это… Тут трубка сорвалась… Ты так и не сказал… Ты задержал убийцу?

— Нет, пока скрывается.

— А, — облегченно протянул Шаланда. — Так бы и сказал.

— Так и говорю. Открытым текстом.

— Больше ничего не хочешь сказать? Жлобишься?

— Жора, я взял одного мужика. Он у меня в работе. Его роли не знаю. Замешан — да. Но насколько, сказать не могу. Не знаю. Девочек я тебе назвал. Откуда они — сказал. Им положено регистрироваться, но, сдается мне, они уклонились от этой гражданской обязанности. Тут уж тебе карты в руки.

— Где они жили?

— Не знаю.

— Юшкова нашлась?

— Нет.

— Худолей беснуется?

— Беснуется. Появились выходы на дальнее зарубежье.

— Даже так! — крякнул Шаланда. — Италия?

— Значит, и у тебя кое-что есть?

— Работаем, Паша, работаем. Города какие-нибудь прозвучали?

— Пока знаю только, что это Северная Италия.

— Могу тебе назвать один городок, Паша… Маленький городок, с ласковым таким названием, но, если он хоть невзначай мелькнет, прозвучит в твоем кабинете, ты мне об этом скажешь. Заметано?

— Скажу.

— Городок называется Аласио.

— Записал. Ты там бывал?

— Нет, но хотелось бы. Каждый раз, когда слышу это название, во мне что-то напрягается.

— В каком месте напрягается? — невинно спросил Пафнутьев.

— Не там, где ты подумал, Паша. Совсем не там.

— А там, где я подумал?

— Все в порядке.

— Это радует.

— Ты познакомь меня со своим мужиком, Паша, а? С которым сейчас работаешь… А?

— Обязательно.

— У меня к нему несколько вопросов. И знаешь, мои вопросы не оставят его равнодушным. Хочешь, назову тебе еще одну фамилию?

— Хочу.

— Пахомова.

Трудно сказать, чего ожидал Шаланда, произнося эту хорошо знакомую фамилию Пафнутьеву, но ничего в ответ не услышал — Пафнутьев ожидал продолжения. Не вскрикнул, стулом не заскрипел, просто молчал в трубку. И именно это его молчание зацепило Шаланду настолько, что он поначалу даже не поверил, что Пафнутьев его услышал.

— Паша! — окликнул он. — Ты меня слышал?

— Да, Жора. Я все хорошо услышал. А что касается Пахомовой, то именно в эти самые минуты Худолей интересуется ее жизнью, убеждениями, средствами к существованию и так далее. Если ему удастся добыть что-нибудь свеженькое, обязательно тебе позвоню. Принесет новости сегодня — звякну сегодня. Ты до которого часа на службе?

Шаланда помолчал, посопел в трубку, что-то кому-то сказал там у себя, в кабинете, сказал, не прикрывая трубку, чтоб знал Пафнутьев — нет у него секретов от давнего друга.

— Куражишься, Паша? Но вот что я тебе скажу… Хочешь — верь, хочешь — не верь… У меня такое ощущение, что перед нами глыба, какой еще не было. Все, с чем мы сталкивались до сих пор, — чушь собачья. Говоришь, у тебя мужичок завелся разговорчивый…

— Я не говорил, что он разговорчивый.

— Так вот, береги его, Паша. В городе многие хотели бы этого мужичка к себе прибрать, подальше от глаз людских. Это непростой мужичок. Я слышал о нем. Знаешь, в чем его ценность? Ему знакомо такое слово — Аласио… Ты у него мобильник изъял?

— Изъял.

— Мобильник звонил?

— Звонил.

— Ты откликался?

— Нет.

— Молодец. Не вздумай откликнуться.

— Это опасно?

— Пусть мужичок откликается. А тебе не надо. Вот позвонят ему, а никто не отзывается, да? Бывает так? Бывает. Чем он потом это молчание объяснит? Так, дескать, и так, пьян был, виноват. В магазин за кефиром бегал… И так далее.

— Из Италии ему звонили.

— Вот и я о том же, — без удивления ответил Шаланда. — Ты, Паша, газеты читаешь?

— Криминальную хронику в основном.

— Напрасно. Твои ориентировки, оперативки и прочие бумажки расскажут больше, чем наши купленные щелкоперы. Читай раздел, где говорится о видах досуга.

— Думаешь, можно найти что-нибудь приличное?

— Приличного не найдешь наверняка. А вот криминального — полные штаны.

— Жора, ты стал выражаться больно уж круто… Полные штаны.

— Я выражаюсь достаточно точно.

— Хорошо, Жора, обязательно для тебя что-нибудь подберу, только намекни, в каком направлении искать. А то вдруг хочешь одно, а я подберу совсем другое… Ты, например, пожелаешь сауну, а я поведу тебя в китайский ресторан с палочками…

— О палочках не будем. Перед тобой, Паша, лежит уголовное дело с цветными снимками. Ты просмотри, Паша, эту папочку, пока она не слишком толстая, пока ты еще сможешь пролистнуть ее за две-три минуты… И сразу поймешь мои вкусы и привязанности.

— Я уже понял, Жора, я все понял, — сказал Пафнутьев без улыбки. — Будут новости — доложу.

— Вот это, Паша, по делу, — ответил Шаланда и положил трубку. По его голосу Пафнутьев понял, что тот уже не таит обиды, что серьезными и ответственными словами он успокоил начальника милиции и снова вернул его уважение.

— Значит, мастер-плиточник высшей квалификации, — вслух проговорил Пафнутьев. — Блестящие туфельки, кожаная куртка, пачка фотографий пышнотелых землячек с выбритыми прелестями — видимо, заранее готовились к роскошной городской жизни… А что главное? Главными остаются все-таки начищенные туфельки — в них ключик к этому человеку. Фотографии голых девиц нынче могут оказаться у каждого, кожаной курткой тоже никого не удивишь, а вот коробочка с ваксой… Что-то тут есть. Он приезжает в свои Пятихатки и, прежде чем сойти с пыльного автобуса на пыльную дорогу, протирает туфельки. И все понимают — человек приехал из большого города с большими возможностями. Вот здесь и таится его секрет.

Прохаживаясь по кабинету, Пафнутьев вдруг замер — что-то его остановило. Может быть, неожиданный звук за окном? Нет, там все в порядке. Хлопок двери в коридоре? Нет, этого тоже не было. Телефонный звонок? Нет. Но ведь промелькнуло же, ведь что-то было совсем рядом, и он по бестолковости своей отмахнулся, не пожелал даже оглянуться на проскользнувшую мимо мысль, напоминающую дуновение, почти неслышное дуновение ветерка.

— Так, — сказал он вслух и плотно уселся в свое жесткое кресло. — Начнем поиски в потустороннем, мистическом мире, где мысли носятся, как клубы дыма в накуренном кабинете, а мы, толстые и мясистые, не в состоянии их не то чтобы понять, а даже увидеть, почувствовать, ощутить. — Так… Был разговор с Шаландой. Шаланда посоветовал беречь Величковского. Тут что-то есть? Нет, все спокойно. Дальше — объявления в газетах о всевозможных видах блудливого досуга… Да, Пахомова! После убийства ее мужа и началась уголовная деятельность самого Пафнутьева. Суховатая, жестковатая бабенка, но со своим шармом. Есть, есть у нее блуд в глазах и обещание неземных наслаждений. Когда-то генерал Колов как последний придурок кинулся на этот огонек… И сгорел. Мотылек задрипанный.

Так что, Пахомова?

Нет, ничто в воспоминаниях об этой женщине не зацепило Пафнутьева, не заставило душу пискнуть жалобно и обреченно. Уходи, Пахомова, сейчас не до тебя. Сгинь!

Кто остается?

Все тот же Величковский. Раздваивающийся, время от времени как бы растворяющийся в воздухе и снова сгущающийся, окруженный своими красотками. Что у него? Пачка снимков, плиточное мастерство, звонки из Италии, блестящие туфельки, Пятихатки… Чужая квартира на его имя, Света Юшкова… Визитки, которые он раздает везде, где бывает, роскошные визитки на жестком пластике, да еще с гербом в виде мастерка и малярной кисти…

Если понадобились визитки, значит, не хватает заказов?

Значит, и денег все-таки не хватает.

— Ну вот и все, — с облегчением произнес Пафнутьев, откидываясь на спинку кресла. — Так бы и сказал, дорогой Дмитрий Витальевич, а то туфельки у него блестят, куртка у него за пятьсот долларов, девочки с бедрышками, итальянские перезвоны…

Главное в другом — денег не хватает. Живешь в большом городе, в кармане мобильный телефон, в сумке пачка снимков неплохих, между прочим, девочек, совсем неплохих, — вынужден был признать Пафнутьев. С точки зрения международных стандартов они, может быть, и уступают той же Шиффер или черной Кэмпбелл… Но на тех тоже любителя поискать надо, и найдешь не сразу, далеко не сразу. Дима на свой товар быстрее покупателя найдет, да и по цене они доступнее, в общении приятнее той же Шарон Стоун… С ней-то и словцом не перебросишься.

— Так вот, — Пафнутьев положил потные ладони на холодную поверхность стола. — Делаем вывод. Величковский просто вынужден приезжать в свои Пятихатки за девочками. И все его прибамбасы — это маскарад самозваного принца. Да, он приезжает победителем — улыбчивым, нарядным, с деньгами, подарками, обновками. Только так он может подтвердить свое достоинство, свою победоносность! — почти воскликнул про себя Пафнутьев, и после этого его посетило прозрение — а не так ли и все мы, дорогие товарищи, не так ли и все мы? Приезжаем к старым друзьям, состарившимся подругам, к прежним ненавистным начальникам и любимым подчиненным, приезжаем улыбчивыми и победоносными! А иначе — зачем? Кому нужны вымученные встречи у поздних гастрономов, под детскими грибками, в подворотнях под крики жен, заподозривших что-то неладное!

Нет, подобные встречи должны быть радостными, щедрыми и победоносными!

Или никаких!

«Вот теперь Дмитрий Витальевич, я тебя понял! — мысленно воскликнул Пафнутьев. — Теперь ты мне доступен! И я готов встречаться с тобой в этом кабинете, в камере для свиданий, готов поехать даже в твои трижды разлюбезные Пятихатки и на месте познакомиться с твоими красавицами! Естественно, с теми, кому удалось выжить, кто уцелел и выкарабкался из твоих любвеобильных объятий».

А уцелели не все…

И хорошо бы, если бы ошибся злопыхательский Худолей и мы не обнаружили еще одну зловещую находку. Ведь что-то произошло в этом сексуальном клубке, если уж дошло до смертоубийства. Убийств быть не должно, вот в чем дело, не должно быть убийств. Оскорбление, грабеж, унижение всеми доступными и недоступными способами, но не убийства! А спокойная улыбчивая беззаботность Величковского объясняется только одним — он ничего не знал. А если не знал, то это значит…

Он поставщик.

Шестерка.

Плиточник.

А Шаланда настоятельно советовал его беречь. Видимо, пока он у нас, многие ощущают беспокойство, многие лишились сна спокойного и целебного.

— Все это очень мило, — пробормотал про себя Пафнутьев и повторил слова, всплывшие в его сознании из какой-то другой, промелькнувшей мимо жизни, — все это очень мило, Дима. Но как понимать твой совершенно необъяснимый и, более того, глупый прыжок вот в это окно? Да, мне нравится твое согласие привести в порядок непривлекательный туалет следственного управления. Тут я буду совершенно откровенен — блеснуть прекрасным туалетом мечтает каждый захудалый руководитель. О, как будет потрясен Шаланда, войдя в сверкающие испанским кафелем хоромы!

Если бы…

Если бы не одно маленькое обстоятельство — свеженькие капельки крови на блестящих туфельках Величковского. Ведь они есть, существуют, более того, даже не думают просыхать, они как бы увеличиваются в размерах и вот-вот начнут стекать внутрь, а потом выплескиваться из переполненных туфелек, оставляя кровавые следы на паркете, на асфальте, на крашеных досках камеры предварительного заключения.

— А какой можно было бы сделать туалет! — простонал Пафнутьев с искренним сожалением. — Ни одна правовая контора города не смогла бы состязаться с нами в этом деле. И все начальники города бросились бы обустраивать свои отхожие места, стараясь перещеголять друг друга изысканным цветом, потрясающими формами и размерами кафеля, половой плитки, узорчатыми полосками, перепадом колоритов, хрустальными светильниками с золотым, серебряным, хромированным обрамлением! А вокзальные, парковые, ресторанные клозеты! А общественные места возле рынков и универмагов! — Пафнутьев в ужасе схватился за голову от открывшихся перед ним перспектив. — Соседние города, области, деревни, дорожные забегаловки, да что там забегаловки, страны всего ближнего зарубежья содрогнулись бы от неудержимости строительной истерии в области отхожих мест, клозетов, уборных, туалетных! Как мужских, так и женских!

А как рванула бы культура общения!

Как оздоровились бы нравы и обычаи!

Какой потрясающий вид могли бы приобрести городские скверы, дворы, парки, автобусные и троллейбусные остановки, очищенные от всевозможных отходов жизнедеятельности человеческих организмов!

И все это так возможно, так близко и доступно, если бы не одно маленькое обстоятельство — если бы не было капелек крови на блестящих туфельках Димы Величковского!

— О, горе, горе! — безутешно простонал Пафнутьев, скорбно раскачиваясь из стороны в сторону, и единственный, кто понимал его в этот момент, был, конечно же, автор, но ничем не мог помочь своему любимому герою, более того, собирался возводить на пути бедного Пафнутьева все новые и новые трудности, препятствия, козни, не чураясь при этом и самых обычных житейских неприятностей, коими жизнь наша и без того переполнена настолько, что бывает достаточно неприветливого взгляда, нерасслышанного слова, равнодушного жеста, чтобы сорваться в безумство и неистовство, от которого чуть попозже будет стыдно и горько, стыдно и горько.

* * *

Худолей докладывал о своих успехах немногословно и даже как-то хмуро, с опаской, будто боялся, что Пафнутьев прервет его, отбросив все его предположения. Но Пафнутьев сидел спокойно, вертел ручку на столе — странная такая у него ручка была, с центром тяжести посередине, и потому стоило ее крутануть, она вертелась долго и почти бесшумно. Худолея ручка раздражала, он полагал, что Пафнутьев больше увлечен этим дурацким верчением, нежели его рассказом, полным подробностей зловещих и таинственных.

— Итак, она звалась Ларисой, — напомнил о себе Пафнутьев, когда Худолей замолчал в очередной раз.

— Да, Лариса. Пахомова.

— Она до сих пор Пахомова? — спросил Пафнутьев, давая понять, что он внимательно слушает.

— До сих пор. Хотя уже дважды побывала замужем.

— Достойные люди?

— Какие-то сутенеры, сводники, гомики… Живет в той же квартире. Ты, Паша, бывал у нее несколько лет назад после убийства Пахомова.

— Помню, — кивнул Пафнутьев. — Незабываемая была встреча.

— Чем же она так запомнилась?

— Пользуясь моим мужским великодушием, если не сказать наивностью, если не сказать глупостью, вышеупомянутая Лариса прямо на моих глазах напилась в стельку и потеряла способность давать показания. Если уж говорить прямо, то она вообще потеряла способность произносить звуки. Не говоря уже о словах. Не говоря уже о показаниях.

— Так вот, живет она там же, в той же квартире. Но! — Худолей поднял указательный палец. — Стальная дверь. Решетки на окнах.

— Хорошие решетки?

— Железные. Узорчатые. Художественная ковка. Бешеные деньги. Спецзаказ.

— Почему ты решил, что это спецзаказ?

— Потому что все решетки подогнаны под оконные проемы с точностью до миллиметра. И еще потому, что сами мастера мне об этом рассказали. Так что, если тебе понадобится нечто подобное, смело обращайся ко мне. Только помни — это тысячи. — Худолей помолчал и, чтобы у Пафнутьева не оставалось никаких иллюзий, добавил: — Долларов.

— Усек, — кивнул Пафнутьев. — Вы поговорили?

— Она не открыла дверь.

— Ты был достаточно настойчив?

— Соседи сказали, что ремонт в квартире продолжался год. — Худолей попросту не услышал вопроса Пафнутьева. — Все, что завозилось в квартиру, перечислять не буду, хотя знаю, что именно завозилось и в каком количестве.

— Очень круто?

— Пахомова прикупила еще и соседнюю квартиру. Тоже трехкомнатную.

— Неужели это все она? — усомнился Пафнутьев.

— Я тоже усомнился. И вышел на человека, который стоит за ее спиной. Кошмарная личность.

— Говори скорее, мне страшно, — без улыбки произнес Пафнутьев.

— Сысцов.

— Пропой нам, священник, псалом боевой! — громко и внятно пропел Пафнутьев. Слова, видимо, совпали с его состоянием в этот миг, и он повторил: — Пропой нам, священник, псалом боевой!

— Не понял? — озадаченно протянул Худолей.

— Песня такая есть. Или псалом. Когда-нибудь я пропою тебе его полностью. Он придаст тебе силы и укрепит ослабший дух.

— Спиши слова.

— Чуть попозже. У меня все время, все время было ощущение, что перед нами глыба. И Шаланда жаловался на то же. Шаланда жаловался — представляешь? Уточняю — за Пахомовой Сысцов?

— Да.

— Они в контакте?

— Да.

— Встречаются?

— Гораздо чаще, чем это требуется для мужчины и женщины в их возрасте.

— Значит, они не мужчина и женщина?

— Партнеры, — твердо сказал Худолей. — Они партнеры, Паша. И давно. Чем занимаются, когда решат важные свои дела, когда подпишут бумаги и поделят деньги… сказать трудно, но оба еще в детородном возрасте.

— У них будут дети?

— Пока они занимаются чужими детьми. Двое из них в твоей папке.

— Пропой нам, священник, псалом боевой, — чуть слышно пробормотал Пафнутьев, но в голосе его послышался рокот приближающейся грозы. — Звоню Шаланде.

— Звони Шаланде, — пожал плечами Худолей.

Пафнутьев тут же набрал номер и долго ждал, пока там, на том конце провода, в большом, просторном кабинете начальника городской милиции поднимут трубку.

— Шаланда, — наконец раздался голос из трубки.

— Шаланды, полные кефали, в Одессу Костя привозил, и все биндюжники вставали, когда в пивную он входил! Хорошие слова, а, Жора? Прекрасные слова! От них веет молодостью, тревогой, даже опасностью. Ветер, я чувствую ветер в лицо, когда произношу эти слова.

— Слушаю тебя, Паша.

— Появилась дичь, Жора. Ты помнишь шелест, сухой, жесткий, резкий шелест голубиных крыльев при взлете?

— Продолжай, Паша.

— Этот шелест, Жора, не затихает в моих ушах вот уже час.

— У тебя в кабинете Худолей? — проницательно спросил Шаланда. — Я угадал?

— Ты просто попал в десятку.

— Я такой, Паша. Так что там с шелестом? Кто прошелестел над твоей головой?

— Сысцов.

В трубке наступило молчание. Пафнутьев знал, что связь не оборвалась, он слышал жаркое дыхание Шаланды и не торопил его.

— Так, — наконец произнес Шаланда. И опять замолчал.

— Недавно, Жора, ты мне что-то говорил о глыбе, в которую уперся и которая не дает тебе прохода.

— Говорил.

— Это ощущение не исчезло?

— Укрепилось. Скажи… Ты на него вышел?

— На полпути.

— Он засветился?

— Я же сказал… Пока только шелест. Но я слышу его очень внятно. Сухой такой, жесткий шелест.

— Не такой он уж и сухой, — проворчал Шаланда. — Мне кажется, он перестал быть сухим.

— Каким же он стал?

— Мокрым. Чтобы тебе, Паша, уж совсем стала понятной моя глубокая мысль, я употреблю другое слово — мокруха. Усек? По твоему молчанию догадываюсь, что усек. Это говорит о твоей неувядаемости. Ты что-то пел про кефаль? Это не кефаль, Паша. Это что-то совершенно другое. Может, даже пиранья. Ты меня слышишь?

— Очень хорошо слышу, Жора. Очень хорошо. Я никогда не слышал тебя так внятно.

— Одна просьба… Он мой. Понял? Требуй у меня за него что хочешь. Понимаешь, о чем я говорю?

— Ты на него вышел?

— У тебя, Паша, шелест. А у меня… свет. Блики фар и подфарников. Отражения на воде и в асфальте. Огоньки в глазах и «стволах». Такие дела, Паша.

— Может, совместим?

— Что? — не понял Шаланда.

— Свет и шелест. Так и операцию назовем — «Свет и шелест». Красиво?

— Красиво, — согласился Шаланда. Но Пафнутьев понял, что Шаланда согласился только с одним — слова действительно звучали красиво. Больше ни с чем Шаланда не согласился. — Ты познакомился с разделом объявлений в городской газете?

— Не успел, — признался Пафнутьев.

— Теряешь время.

— Исправлюсь, Жора.

— Упущенное время догнать невозможно, — умудренно произнес Шаланда. — Это еще никому не удавалось.

— Прекрасные слова! Я чувствую, что ты где-то их вычитал.

— Есть такая книга… «В мире мудрых мыслей».

— Это твоя настольная книга?

— Паша… — Шаланда помолчал, давая понять, что он понял издевку и оценил ее должным образом. — Паша, в Уголовном кодексе, который лежит на моем столе, мудрых мыслей ничуть не меньше. Они засветились, Паша. Они принимают меры. Они исчезают.

— Насовсем?

— Надеются вернуться, но чуть попозже, как выражается один мой знакомый. Ты знаешь, о ком я говорю?

— Ты говоришь обо мне, Жора.

— Что будем делать?

— Я займусь девочками…

— Что? — оскорбленно воскликнул Шаланда.

— Девочками, говорю, займусь. Вплотную. Теми, разумеется, которые еще живы. А что касается Сысцова… Сам знаешь — наблюдения, подслушивание, подглядывание. И так далее.

— Как-то ты, Паша, выражаешься… Рискованно…

— Но ты ведь меня понял, да?

— И понял, и согласился, — проворчал Шаланда.

— Пахомову помнишь?

— Она незабываема.

— Сысцов работает с Пахомовой. Они в одной связке.

— Это точно? — с сомнением спросил Шаланда — таких сведений у него, видимо, еще не было.

— Жо-о-ора, — укоризненно протянул Пафнутьев. — Обижаешь.

— Да ладно, — отмахнулся Шаланда. — Откуплюсь.

— Поскольку эти сведения добыл Худолей, то перед ним тебе и откупаться. И еще… Ты говорил, что твои клиенты время от времени исчезают… Ты знаешь, куда они исчезают?

— Работаем, — чуть сконфуженно ответил Шаланда.

— Италия, — коротко произнес Пафнутьев.

— Опять эта Италия, — недовольно проворчал Шаланда.

— Северная Италия. Граница с Францией. Безвизовая граница.

— Франция — это хорошо, — ответил Шаланда. — Какой-то он многостаночник, этот Сысцов… Ты ведь бывал у него на даче?

— Приходилось.

— Может, снова навестишь старого приятеля?

— Чуть попозже.

— Тоже правильно, — согласился Шаланда. — Поспешность хороша только при ловле блох. А мы, похоже, вышли на более крупную живность.

— Да, что-то вроде тараканов.

— Они живучие, эти тараканы, — серьезно заметил Шаланда. — Всеядные. И еще запомни, Паша, по ночам в основном действуют. Ведут ночной образ жизни. Не переносят солнечного света, свежего воздуха. Любой сквозняк — для них смерть, мучительная и неизбежная. Очень опасные твари.

— Авось, — беззаботно ответил Пафнутьев. — Где наша не пропадала. Авось, — повторил он, но на этот раз в коротком словечке уже не было беззаботности, на этот раз прозвучала отдаленная, но приближающаяся угроза.

— Что Худолей? — спросил Шаланда после некоторого колебания. — Переживает?

— Работает.

— Успешно?

— Ты получил Сысцова? Считай, что Худолею уже задолжал.

— А Юшкова?

— Ищем.

— Ох, чует мое сердце, ох, чует мое старое, истерзанное сердце, — запричитал было Шаланда, но Пафнутьев его перебил.

— Не надо, — сказал он.

— Хорошо, не буду. Ты же сам сказал — ждем третьего.

— Будет третий. Если Худолей пообещал — будет.

— Ты бы сходил к Пахомовой, — неуверенно проговорил Шаланда. — Все-таки старые знакомые, не откажет в беседе. Знаешь, на какие шиши она живет? Туристическое агентство. «Роксана» называется. Организует чартерные рейсы в Италию. Страна такая есть, Италия называется.

— Это прекрасно!

— Паша. — Шаланда помолчал, подбирая слова, которые были бы спокойны, но в то же время достаточно осуждающие. — Паша, ты так часто радуешься по недоступным для меня поводам, что у меня начинают появляться мысли — не пора ли тебе в отпуск.

— Пора, Жора, давно пора. Покоя сердце просит.

— Знаешь, мое тоже, — признался Шаланда. — Пока, Паша. Созвонимся.

Пафнутьев положил трубку и, подперев ладонями подбородок, надолго замер, уставившись в стену, выкрашенную зеленоватой масляной краской. Та глыба, о которой недавно говорил Шаланда, громадина, уходящая вширь и вглубь, теперь предстала перед ним в более скромных размерах, с довольно четкими очертаниями. Более того, оказалось, что у нее есть слабые места, другими словами, с ней можно работать.

Пафнутьев неохотно оторвался от своих мыслей и придвинул к себе купленную утром газету, нашел страницу с объявлениями и углубился в их изучение — как и советовал ему недавно Шаланда. Пафнутьев просматривал колонку за колонкой, вчитывался в краткие объявления, и все больше его охватывало какое-то оцепенение. По долгу службы он был человеком достаточно осведомленным о криминальной жизни города, но то, что сейчас вот, в эти минуты открылось, было для него ново. Конечно, он знал о рынке любовных утех, который существовал в городе, но чтобы вот так массово, открыто, внаглую…

«Досуг. Красавицы. Все дозволено». Далее следовал телефон и заверения — где бы ни находился заказчик, красавицы будут у него через полчаса.

«Лолиты. Не пожалеете. Не теряйте времени».

«Удовлетворим. Не сомневайтесь».

«Юноши. А почему бы и нет?» И далее следовал телефон, заверения в готовности и самим приехать, и принять у себя, и даже отправиться вместе куда угодно, лишь бы только заказчик остался доволен и захотел неземное блаженство повторить еще разок-другой.

«Дашенька. Жду тебя всегда».

«Мулатки и шоколадки. Пальчики оближешь».

«Студентки. Круглосуточно».

«А девятиклассниц не хотите? Дешево. Шок обещаем».

Далее шли предложения всевозможных видов массажей, о которых Пафнутьев, к стыду своему, никогда не слышал и потому весь список прочитал внимательно. И почувствовал — что-то в нем происходит, порочный соблазн запретных удовольствий начал постепенно проникать в него. Иначе и быть не могло — живой ведь человек.

Так вот массажи — май-массаж, трио-массаж, французский массаж, далее шли массажи под самыми экзотическими названиями — шейх, элитный, эротический, эфлер, юкка, ян, яше, рише, шиатсу, юношеский…

Последнее слово было понятно само по себе, но что оно означало в объявлении, Пафнутьев не знал и вообразить себе юношеский массаж не мог. Дальше он бегло пробежал глазами по объявлениям, которые давали девчонки, барышни, красотки, негритянки, юные дамы, модели, попалось несколько Дашенек, три или четыре Сашеньки, мелькнули даже мальчики с припиской «полный отпад».

Пафнутьев свернул газету и положил ее в папку уголовного дела. Поскольку все объявления сопровождались телефонами, то кто знает, кто знает, может быть, и пригодится какое-нибудь. Все эти объявления Пафнутьев воспринимал как крики о помощи от гибнущих душ, от разбитых судеб, от умирающих долго и мучительно, даже с получаемым время от времени удовольствием от этого умирания.

И еще вдруг открылось Пафнутьеву нечто ошарашивающее — объявления о блуде, не о любви, нет, любовь — явление нечастое и не каждому доступное, так вот объявления о блуде занимали половину газетной полосы. А в городе выходит с десяток таких газет, и в каждой сотни объявлений, а в газетах поменьше размером такие объявления занимают уже всю полосу, и газеты эти выходят едва ли не каждый день…

— Что же получается?.. — пробормотал потрясенный своим открытием Пафнутьев.

Да, ребята, да. Это надо признать. Существует мощная сексуальная индустрия, невидимая и неслышимая, но со своими схватками, сражениями, борьбой за выживание. Девочки из Пятихаток текут сюда тоненьким ручейком, но свои услуги предлагают негритянки, молдаванки, студентки, ученицы старших классов, и не только старших, ребята, не только старших…

Пафнутьев тяжко выдохнул воздух и, сложив руки на столе, снова навис над тощеньким уголовным делом. Если при таком размахе, при такой массовости и всеохватном блуде обнаружено два несчастных трупа…

Это же прекрасно!

Это же просто потрясающе!

Трупы должны появляться каждую ночь! Десятками!

А они не появляются.

— Вывод? — вслух произнес Пафнутьев.

Вывод может быть только один: вся эта индустрия прекрасно организована, действует, как хорошо отлаженная машина, без сбоев и остановок. Значит, во главе ее стоят люди с большим опытом организаторской деятельности, люди, которые, может быть, совсем недавно руководили многотысячными заводскими коллективами, руководили городами, областями, республиками…

— Иначе просто быть не может, — сказал Пафнутьев. — И не надо дурить.

Но если трупов быть не должно, а они случились…

Значит, произошло нечто чрезвычайное. Значит, в лагере блуда и похоти объявлена тревога, руководство легло на дно, затаилось, смотрит по телевидению криминальную хронику и ждет новостей.

— Ну что ж, они дождутся, — пробормотал Пафнутьев. — Надо их как-то утешить, успокоить, а то ведь убытки терпят, и какие убытки… По значению это можно сравнить с падением мировых цен на нефть, — подвел Пафнутьев итог своим рассуждениям, и по тому, как он положил папку в сейф, как не торопясь, но тщательно проворачивал ключ в поскрипывающем запоре, можно было догадаться, что собой доволен — он осознал наконец, с кем имеет дело, кто поглядывает на него из-за каждого угла, опасливо и настороженно.

* * *

Дальнейшие действия Пафнутьева были легкими, беззаботными, даже очевидными, словно поступал он единственно возможным образом и ему даже задумываться было совершенно не о чем. Сначала он навестил Дмитрия Витальевича Величковского, который угрюмо и обиженно коротал долгие часы в камере предварительного заключения. Коробочку с ваксой ему оставили, и, время от времени вспоминая о ней, он тут же принимался протирать свои туфельки — наверное, никогда еще эта камера не знала постояльцев со столь ухоженной обувью. Можно было подумать, что Величковский собирался прямо отсюда отправиться на бал, где уже давно все его ждали и с нетерпением смотрели в окна, выбегали на дорогу, звонили по мобильникам — не приехал ли наш дорогой и долгожданный.

— Привет, — сказал Пафнутьев, входя и закрывая за собой дверь, укрепленную арматурной проволокой в палец толщиной. — Как поживаешь?

— Нормально.

— Ты вроде чем-то недоволен?

— Всем доволен.

— Поговорить хочешь?

— Не хочу.

— Даже о бабах?

— Сказал же — не хочу.

— Ну, что ж, нет так нет. — Пафнутьев обернулся от двери и увидел, увидел все-таки, что глаза Величковского наполнились чуть ли не ужасом — не хотел тот снова оставаться в этих стенах, покрытых цементной шубой с острыми шипами, чтоб не вздумалось никому писать прощальные послания родным и близким.

— Покормили бы, — сказал Величковский.

— Покормят, — заверил Пафнутьев. — Сейчас распоряжусь. Что там у нас сегодня?.. Чай, правда, остыл, да и сахар, похоже, кончился… И это… Каша.

— Какая каша?

— А кто ее знает… Каша, она и есть каша. Принесут. Я вот что хотел сказать… Ты, Дима, чего-то не понимаешь или попросту дуркуешь… Заведено уголовное дело. Убиты две молодые женщины. Их портреты в твоей колоде. В той самой колоде, которую ты сам мне и показывал. Один труп обнаружен в твоей квартире.

— Это не моя квартира!

— Я помню, что ты говорил… Квартира, дескать, Игорёвая… Но по документам это твоя квартира. И ты ее сдал некой Юшковой. Юшкова пропала. Некоторые уверены, что будет еще один труп. Такие дела… А ты говоришь, дай каши, дай каши… Тут такая каша заварилась, что тебе светит… Хорошо светит. Да, чуть не забыл — привет из Италии.

— От кого?

— Как говорят у вас в Пятихатках… Думай, куме, думай. Надумаешь — дай знать, приду. Я тут недалеко, рядом, можно сказать.

Пафнутьев вышел, с силой задвинул засов, сознательно громко задвинул, понимая, как воспринимает этот железный скрежет запертый человек. И еще знал Пафнутьев, хорошо знал силу недосказанного. Вот передал он привет из Италии, хотя никакого привета не было, но передал, зная, что человек за железной дверью каждое его слово будет вертеть и прощупывать со всех сторон и, конечно же, выводы сделает самые печальные, самые беспросветные, поскольку не знает, что происходит за этими стенами, не знает, кого допрашивали и кто в чем признался. И потому вывод его неизбежно будет один: все валят на него, все дают показания против него, чтобы только самим очиститься, вывернуться, а он, Дмитрий Витальевич Величковский, пусть сидит в камере, пусть гниет в зоне, пока совсем не сгниет, а они тем временем будут летать в Италию на больших красивых самолетах, будут плескаться в теплом море, пить итальянские вина, спать с потрясающими женщинами и весело смеяться над ним, над Дмитрием Витальевичем, над этим придурком, который решил, что должен молчать, чтобы никого не подвести, чтобы никто не смог ни единым словом уколоть его, показать на него пальцем или хотя бы этим пальцем ему пригрозить.

Все это Пафнутьев знал и был уверен — будет у него разговор с Величковским, будет. Подробный, доверительный, откровенный разговор. И для этого нужно только одно — чтобы хоть раз переночевал Дима в камере предварительного заключения. На узкой жесткой скамье. В камере, где стены покрыты бетонной шубой с острыми иглами. И чтобы снаружи иногда доносились жалобные голоса задержанных, грубые голоса конвоиров, плачущие голоса женщин.

Вернувшись в кабинет, Пафнутьев позвонил Пахомовой. Так же легко, беззаботно, даже с каким-то куражом, будто у него было отличное настроение и прекрасное самочувствие.

— Здравствуйте! — сказал он громко. — Госпожа Пахомова?

— Ну? — Голос у Пахомовой был настороженный.

— Ой, Лариса! Как давно я не слышал вашего голоса!

— Кто это?

— Пафнутьев. Павел Николаевич. Помните такого?

— Нет.

— Не верю! — решительно сказал Пафнутьев. — Не верю! Я — незабываемый.

— Какой?

— Незабываемый. Никем. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

— А, — протянула Пахомова. — Вы, наверное, из прокуратуры?

— Точно! — воскликнул Пафнутьев вне себя от радости. — Мы с вами встречались несколько лет назад!

— Когда Колю убили.

— Да, это были печальные дни.

— Я тогда помогла вашему мальчику. Как его… Андрей.

— Да? — удивился Пафнутьев. — Как?

— Я его вооружила. Вручила пистолет генерала Колова. Похоже, он неплохо им попользовался.

— Следствие пришло к другому выводу.

— Разумеется, — усмехнулась Пахомова. — Я знакома с выводами следствия. Ладно, дело прошлое. Вы, простите, по какому вопросу?

— Повидаться бы, Лариса… Можно, я буду называть вас Ларисой? Как и раньше, а?

— Да называйте как хотите, — в голосе Пахомовой все время проскальзывала ленивая, равнодушная вульгаринка, словно она заранее знала, что разговаривает с человеком не больно высокого пошиба. — А что до повидаться… Надо ли? На кой я вам понадобилась? Скажите уж, не томите душу.

— О жизни хотел поговорить.

— Больше не с кем?

— Да. Больше не с кем.

— Лукавите, Павел Николаевич.

— Конечно, — не колеблясь подтвердил Пафнутьев.

— А зачем?

— Повидаться хочется.

— Если вы настаиваете, то я поступлю как и в прошлый раз, в прошлую нашу встречу.

— А как вы поступили в прошлый раз?

— Напилась. У вас на глазах.

— Но тогда у вас был повод — убили мужа. А сейчас? Просто так? Из озорства?

— А сейчас по привычке. Шучу, Павел Николаевич… Дело в том, что я страшно занята, ну просто страшно. Может быть, через недельку-другую, а?

— Хотите уехать?

— Дух хочу перевести.

— Много работы?

— Да не в этом дело. Работы не так уж и много, суета добивает. Бестолковщина, безалаберщина, беспредельщина… Ну и так далее.

— Лариса! — по-дурацки закричал в трубку Пафнутьев. — Клянусь, ни одного бестолкового слова не произнесу! А? И наша встреча будет, как всегда, краткой и обоюдорадостной! А?

— Ну что вам сказать, Павел Николаевич… Я же все понимаю. Мне приятно, что вы говорите со мной таким вот тоном, не высылаете группу захвата, не подстерегаете на улице. У вас хорошее настроение, видимо, для этого есть причина… У меня такой причины нет, а если и есть, то совсем для другого настроения. Приезжайте, Павел Николаевич. Жду.

— Прямо сейчас? — уточнил Пафнутьев.

— Если вам так хочется… — со вздохом проговорила Пахомова. — Я ведь ждала вашего звонка.

— С тех еще пор?! — счастливо воскликнул Пафнутьев. — Столько лет?!

— Да ладно вам, Павел Николаевич… Живу я там же, адрес тот же. И соседи у меня все те же. Прошлый раз они много чего вам рассказали, сейчас расскажут еще больше. Скучать не будете.

И Пахомова положила трубку.

Пафнутьев по своей привычке в раздумьи склонил голову к одному плечу, потом к другому и только после этого услышал несущиеся из трубки короткие гудки отбоя.

— Худолей, — произнес Пафнутьев вслух. — Вот кто мне сейчас нужен. Мне нужен человек по фамилии Худолей.

Пафнутьев быстро набрал номер худолеевского мобильного телефона. Ответ прозвучал тут же:

— Слушаю, Павел Николаевич.

— Говорить можешь?

— Могу.

— Я только что напросился в гости к Пахомовой.

— Неужели согласилась принять?

— Ждет.

— Вы большой человек, Павел Николаевич. Ваши возможности безграничны. Мне таким никогда не стать. Никогда, — повторил Худолей горестно.

— А тебе и не надо. Как сказано в Писании, блаженны нищие духом.

— Это про меня, Павел Николаевич.

— Значит, так… Говори, что узнал.

— Пахомова — директор туристической фирмы. «Роксана» — так она называется, я уже говорил. Как только набирается самолет — заказывает чартерный рейс. Но она только директор. Учредитель — Сысцов, твой давний приятель, Паша.

— Придется повидаться. Куда рейсы?

— Ты уже знаешь — Северная Италия. Римини. Автобусные поездки во Францию, водные — в Швейцарию.

— Швейцария тоже на Средиземном море? — удивился Пафнутьев.

— Швейцария в Альпах. Но туда тянутся какие-то длинные горные озера. Необыкновенной красоты и привлекательности. Советую посетить.

— Обязательно. У тебя все?

— Иногда она дает объявления в газетах. Зазывает в Италию. Сулит неземные наслаждения.

— Наверное, не наслаждения, а впечатления? — уточнил Пафнутьев. — Как она может обещать наслаждения!

— А она обещает, Паша. Я не оговорился. Ребята в рекламном отделе газеты весело смеялись — какие, дескать, безграмотные заказчики! А я весело посмеялся над этими ребятами. Пахомова составила текст объявления очень точно. Не ошиблась ни в одном слове.

— Тогда ты можешь весело посмеяться и надо мной.

— Уже.

— У тебя все? — спросил Пафнутьев.

— Нет. Я не сказал главного.

— Так скажи уже наконец!

— Эти две тетеньки… Ну, у которых пятки порепанные… Зарезали которых…

— Ну?! Что с ними еще случилось?

— Они тоже побывали в Италии. В этом году. И не один раз.

— Неужели это можно установить?!

— И гораздо легче, чем может показаться. Они получали заграничные паспорта, очень быстро, кстати, получали, просто необыкновенно быстро. Ты знаешь, как это делается. Потом визы. Потом билеты на самолет заказывали, выкупали… Следы остаются, Паша, следы всегда остаются.

— И все через фирму Пахомовой?

— Самое интересное, Паша, заключается в том, что твоя Ларисочка вылетала вместе с ними. Она их сопровождала.

— Ты так уверенно говоришь об этом, будто тоже летал. Признавайся, Худолей!

— Нет, Паша. Чтобы все это узнать, вовсе необязательно летать в Италию. Просто у них билеты выписаны на один рейс.

— В таком случае у меня возникает вопрос, который тебе не понравится.

— Отвечу, Паша… Света летала вместе с ними.

— И…

— И не один раз.

— Ты до сих пор хочешь взорвать город?

— Уже этим занимаюсь.

— Ты большой человек, Худолей. Мне таким никогда не стать.

— А тебе и не надо, Паша.

— Ну, что ж… Спасибо на добром слове. Тебе есть чем заниматься?

— Да, тут возникли кое-какие подробности… Но, поскольку ты торопишься, я расскажу о них чуть попозже. Ближе к вечеру.

— Тогда встретимся у Халандовского.

— Ты предупредил его о наших намерениях?

— Он уже сунул мясо в духовку!

— Как прекрасна жизнь! — воскликнул Худолей.

«Неужели оживает? — изумленно подумал Пафнутьев. — Впрочем, работа лечит. Но ведет он себя неплохо. Когда со мной происходило нечто похожее, я так себя вести не мог. Я тоже готов был взорвать город. И я бы его взорвал к чертовой матери. Но не успел — все изменилось к лучшему. Город уцелел. А между тем… Все мы время от времени оказываемся в положении, когда хочется что-нибудь взорвать».

* * *

Несмотря на вихри враждебные, пронесшиеся над страной за последние годы, ничего, ну совершенно ничегошеньки не изменилось во дворе дома, где жила Пахомова. Пафнутьев был здесь лет пять назад, не меньше, но увидел все тот же выщербленный асфальт, вывороченные неведомой силой бордюрные блоки, беспорядочно разросшийся кустарник, который все те же неведомые силы безжалостно обламывали, выдергивали из земли, обдирали листья, давили машинами. Однако кустарник, видимо поддерживаемый противоположными, но тоже неведомыми силами, продолжал разрастаться, хотя и не столь изысканно, как было предусмотрено природой. Да и стол, за которым, как и пять лет назад, сидели доминошники, грохотали о железный лист своими доминошными костями и бдительно, с интересом посматривали вокруг, отмечая все события, как маленькие, так и значительные.

Поразмыслив, Пафнутьев не стал подходить к доминошникам. Чуть попозже, решил он, если в этом будет надобность. Словно почувствовав его колебания, игроки дружно повернули головы в его сторону, молча проводили взглядами до самой двери и, даже когда дверь за Пафнутьевым уже захлопнулась, еще некоторое время продолжали смотреть в сторону подъезда — не случится ли что-нибудь забавное.

Но нет, ничего забавного не произошло и доминошники дружно, будто по чьей-то команде, уставились в собственные ладони, будто надеялись рассмотреть на них линии собственных судеб. Но нет, кроме белых прямоугольников с черными, будто пробитыми пулями дырами ничего не увидели.

Дверь в пахомовскую квартиру, конечно, была стальная, конечно, с тремя замками, конечно, один из этих замков был с тремя стальными штырями, которые удержали бы дверь при любом направленном взрыве. Впрочем, Пафнутьев прекрасно знал и то, что все эти стальные приспособления не значат ровным счетом ничего. От хулиганов, пьяниц, бомжей — да, такие двери служат надежной защитой. Но если квартирой заинтересуются серьезные ребята, то случится то, что всегда случается в таких случаях, — хозяин сам откроет дверь. И стальные ворота, вваренные в кирпичные стены вокруг самых крутых особняков, тоже открываются как бы сами по себе, когда этим особняком заинтересуются серьезные ребята.

А вот сама Пахомова изменилась — строгий деловой костюм в крупную серую клетку, белоснежная блузка, напоминающая мужскую рубашку, убранные назад волосы и усталый взгляд человека, обремененного многочисленными чрезвычайно важными заботами. Скорее всего, денежными заботами. Конечно, денежными, чем еще можно быть озабоченным всерьез? Больше ничем.

Изменилась Пахомова, изменилась.

Можно даже сказать, похорошела, несмотря на прошедшие годы. Ушла из ее облика непритязательность шоферской жены, чьей-то любовницы, торговой служки из управления, готовой с кем угодно нестись в любую командировку ради хмельных гостиничных утех, ради одной только видимости жизни свободной, обеспеченной, наполненной вечерним шампанским, заказными машинами, ночными забавами в люксовых номерах.

Бывало, чего уж там, бывало, и о многих подробностях той прошлой пахомовской жизни Пафнутьев знал если и не все, то достаточно для того, чтобы делать выводы правильные и обоснованные. Он не осуждал Пахомову, просто знал, и этого ему было вполне достаточно. Он и сейчас ее не осуждал, не его это было дело — осуждать. Как обычно, он хотел знать, и как можно больше.

— Здравствуйте! — сказал он громко и радостно, едва только открылась дверь.

— Здравствуйте, — улыбнулась Пахомова с еле уловимой значительностью, с почти неуловимым превосходством. Дескать, времена, дорогой, изменились и роли наши в этой жизни тоже другие. — Проходите, Павел Николаевич.

— Спасибо! — с подъемом произнес Пафнутьев. — С вашего позволения разуюсь?

— Не стоит, — она первой прошла в комнату, увлекая за собой Пафнутьева, который едва успел снять с себя отсыревший на весеннем ветру плащ и повесить его на медный крючок в прихожей. — Садитесь, — она легким движением руки указала на кресло у журнального столика. Сама села в такое же кресло. — Кофе? Чай? Водка?

— Только чай, — быстро ответил Пафнутьев. — Если можно, покрепче.

— Выпить не хотите?

— Хочу! — Пафнутьев отвечал легко и беззаботно. Как только Пахомова поздоровалась с ним этаким светским кивком головы, ставя его, Пафнутьева, на место, ему сразу стало легко, и он готов был к любым словам и поступкам. — Но — чуть попозже. Когда я выпью, Лариса Анатольевна… Я не то чтобы хмелею… Нет, теряю нить. Представляете? Задаю вопрос, а зачем — не знаю. Ужас.

— Бывает, — Пахомова сделала рукой неуловимый жест, и где-то за дверью, в невидимой для Пафнутьева комнате, возникло движение.

— Там еще кто-то есть?

— Сейчас нам сделают чай. Я тоже выпью чаю. Чтобы не потерять нить, — тонко улыбнулась Пахомова. И Пафнутьев, который не сводил с нее вроде бы потрясенного взгляда, уловил в этой ее усмешке прежнюю вульгаринку. «Нет, ничуть не изменилась Лариска, ничуть. Как была шоферской бабой, которая сдала своего же мужа, так ею и осталась», — промелькнула у Пафнутьева жесткая мыслишка, но он тут же подавил ее, как бы даже отрекся от нее, чтобы мысль не отразилась на выражении его лица, не проникла бы во взгляд и не выдала бы его, не разоблачила перед этой потрясающей светской дамой.

Неслышно вошла в комнату девушка, внесла на подносе две чашки чаю, на блюдечке печенье, еще на одном блюдечке конфеты. Пафнутьев внимательно посмотрел ей в лицо.

— Простите, — сказал он со всей доступной ему вежливостью, — а сахарку у вас не найдется?

— За́раз, — сказала девушка и, покраснев от неловкости, вышла на кухню за сахаром.

— С конфетами не любите? — спросила Пахомова.

— Не привык, — Пафнутьев развел руки в стороны, как бы признаваясь в простоватости.

Девушка в белом кружевном переднике вошла и молча поставила на стол сахарницу. На отдельном блюдечке она принесла чайную ложку. Пафнутьев уже не задавал ей никаких вопросов, не заглядывал в глаза, показывая Пахомовой полнейшее свое равнодушие к служанке. Все, что ему нужно было, он узнал из одного ее неосторожно оброненного словечка — «зараз». То есть сейчас.

— Прекрасная квартира, Лариса Анатольевна! Я потрясен!

— Да, ничего получилось. Дороговато обошелся ремонт, но и результат налицо.

— Прошлый раз она мне показалась поменьше… И прихожая была тесновата, и эта вот комната…

— Я купила соседнюю, — пояснила Пахомова. — И объединила их в одну.

— Одобряю, — кивнул Пафнутьев солидно. — Жилье — это главное в жизни. Мне так кажется. Позвольте посмотреть?

— Посмотрите, — великодушно кивнула Пахомова.

Пафнутьев не заставил себя упрашивать, легко встал из низкого кресла, прошел на кухню, полюбовался кафелем, напольной плиткой, встроенной мебелью, потом заглянул в ванную — она оказалась неожиданно большой, видимо, была соединена с бывшей кухней. Верхняя половина кафеля была светлая, нижняя из такого же кафеля, но темнее — точно такую описывал ему совсем недавно все тот же Величковский.

— Потрясающе! — воскликнул Пафнутьев, падая в кресло. — Мне такую никогда не иметь. Но хочется. Дайте адресок мастеров, Лариса Анатольевна.

— Дороговаты эти мастера, я не уверена, что они вам подойдут.

— Авось! — отчаянно воскликнул Пафнутьев.

— С удовольствием, но нет у меня их адреса… Пришли, сделали, ушли. Да сейчас в любой газете полно объявлений — мастера для любых работ. И делают примерно на одном уровне.

— На одном, да не совсем, — завистливо протянул Пафнутьев. — И никаких концов не осталось?

— Никаких. Деньги получили и свалили, — она с улыбкой смотрела Пафнутьеву в глаза, как бы давая понять, что прекрасно знает тайный смысл его вопросов.

— Жаль, — сказал Пафнутьев без нотки сожаления. — Очень жаль. Может быть, и в самом деле не потяну я такой ремонт.

— У вас же полно зэков, среди них и мастера попадаются первоклассные. Они вам за миску похлебки такой ремонт сделают, что я помру от зависти! — рассмеялась Пахомова.

— А вы напрасно смеетесь, Лариса Анатольевна, — серьезно сказал Пафнутьев. — Мысль-то неплохая, дельная мыслишка-то… Мне и в голову не приходило.

— Чаще со мной советуйтесь, Павел Николаевич.

— Хорошо. Тут же и начинаю. Посоветуйте, где достать деньги, чтобы прикупить еще одну квартиру и сделать вот такой ремонт?

— Другими словами — откуда деньги? — посерьезнела Пахомова.

— Можно и так сказать.

— Фирма у меня, Павел Николаевич. Неплохая фирма.

— Что производите?

— Услуги.

— Хорошие услуги?

— Хорошие. Рекомендую.

— Да-а-а?! — восхитился Пафнутьев, всем видом своим давая понять, что приятно удивлен и даже, более того, польщен. — А это… Услуги, которые вы производите столь успешно… Они в чем заключаются?

— Туризм. Хотите посетить другие страны, города? Посмотреть, как люди живут, себя показать… Хотите?

— Вот себя бы я показал с удовольствием. А где я могу себя показать?

— Вся Европа у ваших ног.

— Вся-вся?

— Без исключения.

— Надо же, как просто, как все просто! — Пафнутьев начал горестно раскачиваться из стороны в сторону, причитая о своей несложившейся жизни. — Но это же, наверное, бешеные деньги?

— Ничуть. Вашей месячной зарплаты вполне хватит на поездку. Не слишком далекую, не слишком комфортную, не слишком продолжительную. — Пахомова усмехнулась, стряхнула пепел в чашку, из которой только что пила чай, испытующе посмотрела на Пафнутьева — ну, что, дескать, слабо?

А с Пафнутьевым произошло обычное в таких случаях превращение. Уже не удивляли его соединенные вместе трехкомнатные квартиры, и служанка необыкновенной красоты и привлекательности тоже не слишком трогала, и хозяйка, которая так небрежно, со светским изяществом стряхивала пепел в чашку, тоже нисколько не смущала. Пафнутьев ощутил полнейшую раскованность — будто находился в своем кабинете после удачно проведенного расследования. А причина была в том, что в последних словах Пахомовой он вдруг почувствовал легкое такое, почти неуловимое, даже сочувствующее снисхождение. Это была еще не насмешка, нет, но насмешка таилась где-то совсем рядом, она как бы осторожненько выглядывала из уголков глаз Пахомовой, готовая выглянуть смелее, готовая вообще заявить о себе освобожденно и торжествующе.

И Пафнутьев, сбросив с себя скованность, которая, куда деваться, все-таки овладела им, когда увидел он эти потрясающие хоромы, сделал вывод простой и очевидный — отреклась Пахомова от Величковского, не задумываясь отреклась.

А это уже была зацепка, вроде маленького такого, тоненького рыболовного крючочка, который тем не менее мог оказаться очень надежным. Только не надо спешить, не надо делать резких движений, надо вести себя так, чтобы рыбка какое-то время даже и не почувствовала, что уже на крючке, чтобы она свободно плавала в прозрачной воде, шевеля роскошными своими вуалеобразными плавниками. Пройдет какое-то время, и она ощутит некоторую неловкость, что-то ей будет мешать плавать, как прежде, наслаждаясь обильной пищей и чистыми струями вод, которые обтекают ее тельце, посверкивающее в солнечных лучах…

— Простите, Лариса Анатольевна… А если я попрошу еще одну чашечку чаю?

— Да сколько угодно! — воскликнула Пахомова даже радостно — она решила, что ее выпад Пафнутьев проглотил почти покорно.

Повинуясь какому-то неприметному знаку, из кухни опять вышла девушка с темными волосами и темными глазами. И опять на небольшом подносике стояла чашка чая, блюдечко с печеньем и сверкающая, видимо, натертая жестким полотенцем ложечка. Но не ложечку разглядывал Пафнутьев, не чашку и не кружевной передник девушки, он рассматривал ее лицо, все больше убеждаясь, что наверняка ее видел. После многих лет всматривания в человеческие лица, в лица самые разные, в разных состояниях не мог он, просто не мог не вспомнить, где и когда видел эту скромную, смущающуюся красавицу — ее портрет лежал у него в кармане. Правда, на портрете она была не столь целомудренна, но то, что это была именно та девушка, портрет которой совсем недавно вручил ему плиточный мастер из Пятихаток, в этом Пафнутьев уже не сомневался.

— Простите, — остановил Пафнутьев девушку, — мы с вами нигде не встречались?

— Не знаю, — смешалась та. — Кажется, нет. Я никогда раньше вас не видела.

— А я почти уверен, что встречались, — растерянно проговорил Пафнутьев. — И откуда во мне такая уверенность? Ума не приложу… С вами такое бывает? — обратился он к Пахомовой.

— Павел Николаевич, признавайтесь… Вы хотите с ней познакомиться?

— А почему бы и нет? — Пафнутьев поднялся из кресла, протянул руку. — Паша, — сказал Пафнутьев. — Меня зовут Паша. А вас?

— Оля.

— А фамилия?

— Семенчук.

— Очень приятно. Ведь вы не местная, Оля?

— Павел Николаевич! — нервно вмешалась Пахомова. — Вы к кому пришли? Ко мне или к Оле?

— Но вы сами предложили мне с ней познакомиться, — удивился Пафнутьев. — А потом… Кто знает, к кому я пришел, кто знает… Может быть, вы, Лариса Анатольевна, просто повод? Шучу! — поспешно добавил Пафнутьев, заметив, как быстро стало меняться лицо Пахомовой — от радушной и снисходительной улыбки к настороженности.

Не отвечая, Пахомова резко поднялась, подошла к стенке, откинула дверцу и вернулась с початой бутылкой текилы.

— Присоединитесь? — спросила она у Пафнутьева.

— Текила-то… Золотая?

— Только золотая, Павел Николаевич. Не отказывайтесь, когда еще придется попробовать золотой текилы.

— И не думаю отказываться, — Пафнутьев пожал округлыми плечами, будто ему задали настолько легкий вопрос, что и отвечать не было надобности. — Только это… Я бы хотел посетить одну комнатку… Руки сполоснуть, то-се… Текила все-таки требует к себе уважительного отношения.

— О! Я смотрю, вы кое-что знаете о текиле?

— По долгу службы, Лариса Анатольевна, только по долгу службы. А в жизни приходится перебиваться кое-чем попроще.

— Прямо и первая дверь налево, — Пахомова легким движением руки показала Пафнутьеву, куда ему нужно идти. А он, едва войдя в сверкающее кафелем помещение, ужаснулся — даже потолок, даже потолок был сделан зеркальным! «Какой кошмар!» — подумал Пафнутьев, запирая дверь.

Оглянувшись по сторонам и еще раз убедившись, что он здесь один, Пафнутьев достал из кармана конверт, вынул из него снимки и медленно, один за другим перебрал их в жестком свете пахомовской туалетной.

Точно!

Он не ошибся.

Красавица, изображенная на фотографии, только что подавала ему чай. Всмотревшись в снимок, Пафнутьев увидел на бедре женщины, гораздо выше колена, средних размеров родинку. Она была расположена на внутренней стороне бедра, и увидеть ее случайно, даже на пляже, непросто. Наверное, эта родинка помогала соблазнять людей простодушных и доверчивых, их руки сами собой тянулись к этой родинке, чтобы убедиться в ее истинности. А там уж как получится, там уж по издревле заведенному порядку…

Сунув конверт со снимками в карман, Пафнутьев не торопился выходить из туалетной. Это бывало с ним довольно редко — он ощутил неуверенность, попросту не знал, как сейчас поступить. Да, он мог доказать хозяйке, что он действительно знает эту красавицу, для этого достаточно упомянуть о родинке.

Хорошо, докажет. И что?

Каков будет результат?

Обе бросятся к нему со слезами на глазах рассказывать о подробностях появления двух трупов?

Пафнутьев наверняка знал, как поступит Пахомова — она попросту хлопнет у него на глазах еще один стаканчик текилы. И переместится в параллельный мир, где будет недоступна, неуязвима и насмешлива.

А горничная исчезнет. И тоже сделается недоступной.

Пафнутьев решил не торопиться. Тайна работает до тех пор, пока остается тайной. Пока о ней знают один, два, три человека. Тайна, которая у всех на устах, превращается в анекдот. Не более того. Главное он сделал — убедился в том, что между Величковским, Пахомовой, бандой голых девиц и двумя трупами существует жесткая связь. Чем бы ни угощала его Пахомова, какие бы слова ни произносила, как бы ни был прекрасен передник на животике — все это мишура. Значение имеет пропажа Светы, пропажа, от которой непоколебимый Худолей содрогнулся настолько, что готов на ее освобождение бросить авиацию, артиллерию, танки и смести этот поганый город, где бесследно пропадают любимые девушки.

«А что еще, что еще? — спросил себя Пафнутьев и вдруг вспомнил: — Сысцов».

Не забыть о Сысцове.

Когда он снова опустился в кресло, на столе стояли початая бутылка золотой текилы, два хрустальных стаканчика, хороших таких стаканчика, граммов на сто, не меньше. Раньше их стопариками называли, но то были стаканчики классической граненой формы, освященные народной любовью, к ним привыкали еще со школьной скамьи… А эти, хрустальные…

Ладно, оборвал свое ворчание Пафнутьев, сойдут и хрустальные — он вдруг почувствовал, что ему просто хочется выпить. Да, ребята, так бывает — иногда просто необходимо сбросить с себя какое-то вязкое наваждение, освободиться от ложных впечатлений, суждений, выводов — короче, хочется выпить, чтобы отрезветь.

Тут же рядом на столике стояли две тарелочки. На одной лежали тонко нарезанные кружочки лимона, на другой так же тонко нарезанная колбаса, хорошая колбаса, отметил Пафнутьев.

— Так что, по глоточку, Павел Николаевич? — спросила Пахомова, свинчивая пробку.

— С удовольствием! — подхватил Пафнутьев легко и беззаботно, как это может произнести человек, который выполнил тяжелую работу, выполнил хорошо, добросовестно и теперь может позволить себе расслабиться, поговорить о пустяках.

Пахомова наливала текилу медленно, ожидая, что Пафнутьев остановит ее, скажет, что он на работе, что ему нельзя, но ошиблась. Пафнутьев с интересом наблюдал, как наполняется его стаканчик золотистым напитком, и совсем не собирался останавливать Пахомову, хватать ее за руку, в ужасе округлять глаза.

Пахомова увидела в этом добрый знак — так ведут себя люди, которые не замышляют ничего плохого. Пафнутьев и в самом деле не замышлял, он просто интересовался.

По долгу службы.

— Со свиданьицем? — Пафнутьев поднял свой стаканчик.

— За встречу!

Выпили одновременно и до дна.

И это обоим понравилось.

Тем более что текила оказалась хорошей водкой, хмельной. Да-да, ребята, не все водки бывают хмельными. Одни сразу бьют по голове, как мешок с сырой травой, давят недоброй какой-то угнетенностью, от других зверский аппетит, есть такие, которые попросту вгоняют в непробиваемую тоску, и рука невольно шарит в поисках чего-то колющего, режущего, рубящего…

А текила дала хмель. Быстрый, воздушный какой-то, от которого хочется произносить нечто шаловливое, и Пафнутьев не смог устоять перед этим соблазном.

— Сысцов тоже бывает за этим столиком? — спросил он.

— Сысцов?

— Да, Иван Иванович, наш общий друг! Бывший комсомолец, спортсмен, да и просто представительный мужчина… А? — Пафнутьев весело глянул на Пахомову.

— Бывает, — сказала она холодновато. — А какой приятный разговор был, Павел Николаевич, — Пахомова горестно щелкнула язычком.

— Вам неприятно о нем говорить?

— Да нет… Поговорим. Если служба требует.

— Какая служба, Лариса Анатольевна! Вы напоили меня совершенно потрясающей водкой, вот и потянуло на воспоминания.

— А ведь я однажды вас крепко выручила, Павел Николаевич, — вдруг сменила тему Пахомова, и Пафнутьев понял — она захмелела гораздо больше, чем он.

— Да-а-а?

— Это я вооружила вашего мальчика…

— Да, вы говорили мне по телефону.

— Я вручила ему пистолет, и он смог разобраться со всеми, кто того заслуживал. А пистолет принадлежал генералу Колову. Номерной пистолет.

— Что-то пропал наш генерал, — подхватил Пафнутьев.

— С тех пор и пропал, — кивнула Пахомова.

— Наверное, повышение получил, — предположил Пафнутьев. — Ввысь вознесся.

— Вознесся, — усмехнулась Пахомова. — Выше не бывает.

— В министерство?! — по-дурацки ужаснулся Пафнутьев.

— Ладно, Павел Николаевич, ладно… Мы с вами знаем, куда он вознесся. Мир праху его. Еще по глоточку?

— Не мешало бы, — охотно подхватил Пафнутьев.

На этот раз Пахомова налила опять поровну, но чуть поменьше. Если первый раз она испытывала гостя, наливая явно больше положенного, то теперь, когда Пафнутьев испытание выдержал, она налила уже более гуманно.

— За победу! — воскликнул Пафнутьев все с те же куражливым подъемом.

— Над кем? — удивилась Пахомова.

— Над силами зла. Как мы их понимаем. У нас у каждого свои силы зла. Разве нет?

— Что-то в этом есть, — протянула Пахомова.

Оба выпили и не торопились закусывать, общаясь с текилой наедине, без колбасы и лимона.

— Вы что-то говорили о Сысцове? — напомнил Пафнутьев.

— Я?!

— Вроде того, что заглядывает, текилой балуется, о жизни разговоры разговаривает, а?

— Компаньоны мы, Павел Николаевич, — устало проговорила Пахомова.

— В чем?

— В этой самой туристической фирме. Кстати, у нас бывают горящие путевки. На треть дешевле. Подумайте.

— А чего думать? Я уже согласен ехать! Сегодня, — Пафнутьев посмотрел на часы, — уже поздновато, не успею собраться. А вот чуть попозже…

— С женой желаете?

— А надо ли?

— Вам решать, — усмехнулась Пахомова. — Но я бы не советовала. Нет никакой надобности брать с собой еще кого-либо.

— Значит, фирма принадлежит вам с Сысцовым? Вы вроде как совладельцы? Я правильно понял?

— Владелец — Сысцов. А я — директор. Если проще — наемный работник.

— Зная Сысцова, могу предположить, что воз приходится тянуть вам?

— Да, вся текущая работа на мне.

— А он определяет политику?

— Какую политику? О какой политике речь? Мы не занимаемся политикой!

— Я имею в виду… Куда возить людей, сколько с них брать, как распределять доходы…

— Да, это на нем… Но должна сказать, Павел Николаевич, он прислушивается к моему мнению. Прислушивается! — Пахомова назидательно подняла вверх указательный палец. Жест получился откровенно пьяным.

— Это он посоветовал вам прикупить вторую квартиру?

— Ха! — рассмеялась Пахомова. — Да он сам ее и прикупил. Но я частями выплачиваю ему долг, так что скоро квартира будет моей. Совсем скоро.

— У него здесь свой кабинет? — решился Пафнутьев на шалый вопрос.

— Спаленка.

— Это правильно, — одобрил Пафнутьев. — Разумно. Практично. Или, как говорят ученые люди, целесообразно. Кто в основном пользуется вашими услугами?

— Какими услугами? — не поняла Пахомова.

— Услугами фирмы.

— А, — она протянула с облегчением. — Разные люди… Есть челночники, старички со старушками на старости лет вдруг решают посмотреть мир, юные влюбленные, да и не только юные. Бывает, людям просто оторваться хочется.

— Есть и постоянные клиенты?

— Есть, — кивнула Пахомова, но ничего пояснять не стала. Плеснула себе немного текилы, вопросительно посмотрела на Пафнутьева.

— Нет-нет, — поспешно сказал он. — Много доволен. Мне еще на службу.

— Докладывать об успехах? О том, что вы здесь увидели, услышали?

— А также о том, что я здесь принял.

— Что же вы приняли?

— Текилу.

— А, — и опять в голосе Пахомовой прозвучало столь явное облегчение, что Пафнутьев только сейчас понял, в каком напряжении находится хозяйка, с каким ужасом ждет она каждого вопроса.

— Скажите, Павел Николаевич, а чем, собственно, вызван ваш приход ко мне? В прошлый раз вы пришли, когда убили моего мужа… Это было понятно. А сейчас?

— Сейчас тоже кое-кого убили, — негромко обронил Пафнутьев, неуверенный, что следует об этом говорить, именно в эти минуты, именно в этой квартире. Откинувшись в кресле и подняв беззаботные свои, простоватые глаза, полные признательности за выпитую текилу, он вдруг наткнулся взглядом на девушку, которая недавно подавала чай. Она стояла в дверях совершенно белая, и руки ее судорожно мяли кружевной, накрахмаленный, выглаженный передник. На Пафнутьева она смотрела широко раскрытыми глазами, полными ожидания следующих его слов.

И он поспешно опустил глаза к столу, машинально взял свой пустой стаканчик, повертел, как бы убеждаясь, что он безнадежно пуст, и снова поставил на стол.

— Может, все-таки добавить? — спросила Пахомова.

— Все-таки нет, Лариса Анатольевна. Спасибо.

— Кого же убили на этот раз?

— Двух молодых прекрасных девушек. — Пафнутьев осторожно бросил взгляд в сторону горничной, но ее в проеме двери уже не было. «И хорошо, — подумал он. — Не надо бы ей вот так явно выдавать свои чувства. Пусть слушает из кухни, не показываясь».

— Вы считаете, что я имею к этому какое-то отношение? — спросила Пахомова.

— У меня нет таких оснований.

— Но вы все-таки пришли…

— Обе пользовались вашими услугами, Лариса Анатольевна. И не один раз.

— Вы хотите сказать… Вы хотите сказать, — и она опять запнулась, опасаясь выдать себя вопросом. Да, вопросами люди выдают себя чаще, нежели ответами, как бы при этом ни лукавили, как бы ни хитрили. — Что вы хотите этим сказать? — нашлась наконец Пахомова.

— Кроме того, что сказал, — ничего, — Пафнутьев растерянно пожал плечами, как это может сделать человек, незаслуженно заподозренный в чем-то низком и недостойном…

— Какими моими услугами они пользовались? Не оказывала я им никаких услуг! И они мне тоже!

— Вы о ком? — спросил Пафнутьев со всей невинностью, на которую был только способен.

— Как о ком?! Ну, об этих ваших… Убитых.

— Вы их знали?

— С чего вы взяли?

— Вы так уверенно говорите о том, что они не оказывали вам услуги, что вы им тоже не оказывали… Так можно говорить, только зная человека. Может быть, одна из них была почтальоном, который приносил вам газеты, письма… Может быть, официанткой, которая обслуживала вас в ресторане и таким образом услуги вам все-таки оказывала… А вы утверждаете, что нет, не оказывала. Значит, все-таки знаете, о ком я говорю?

— С чего вы взяли? — повторила Пахомова, совершенно сбитая с толку.

— Даже не знаю, что и ответить, Лариса Анатольевна, — Пафнутьев растерянно поморгал. — Дело в том, что эти две молодые женщины пользовались услугами фирмы «Роксана». Вы оформляли им документы для поездки в Италию. Совсем недавно, уже в этом году.

— Ах, вы об этом! — почти радостно воскликнула Пахомова.

«Надо же, — озадаченно подумал Пафнутьев. — Каждый раз, когда я заговариваю о туристической фирме, она не может скрыть облегчения. Значит, ждет других вопросов, не о фирме… О чем же тогда? Она потеряла самообладание, когда я заговорил об убитых… Похоже, именно здесь ее болевая точка».

— Так вот, эти несчастные женщины, — Пафнутьев продолжил свои истязания. — Я подумал, что, может быть, вы их помните?

— Вряд ли.

— Ну почему так резко… Бывают запоминающиеся клиенты. Может быть, при заполнении анкет, при покупке билетов, во время пребывания в Италии с ними что-то произошло, какая-то неурядица, недоразумение… Ведь вы сопровождаете группы в поездках?

— Иногда.

— Может быть, сопровождали группу, в которой были эти женщины?

— Надо уточнять… Я не уверена, что сохранилась документация. Мы стараемся не накапливать бумажный хлам.

— Но они летали уже в этом году. И не один раз.

— Они были в одной группе? Летали одновременно?

— Я не готов ответить на этот вопрос, Лариса Анатольевна, — сказал Пафнутьев, хотя уже знал, что девушки трижды летали одновременно и каждый раз их группу сопровождала Пахомова. Он не был уверен, что нужно прямо сейчас раскрыть свою осведомленность. Пахомова была осторожной женщиной, но все-таки глуповатой. Не могла она быстро и правильно оценить суть вопроса и, как каждая глупая баба, скрывала это раздражением. Пафнутьев прекрасно видел, что перед ним человек, который смертельно чего-то боится, впрочем, он мог даже сказать, чего именно: Пахомова опасается всего, что связано с погибшими женщинами.

Как должен себя вести в ее положении человек, который не совершил ничего предосудительного? Она должна пообещать, что поднимет документы, списки туристов, даты вылетов. Все это можно сделать в течение получаса, поручив секретарше. Но для этого она должна узнать фамилии погибших, их имена, адреса…

Что же мы видим вместо этого?

Бабья истерика.

«Почему она не спросит у меня фамилии убитых женщин? — озадаченно подумал Пафнутьев. — А потому что она их знает».

— Ну что ж, — Пафнутьев поднялся. — Спасибо за угощение. Мне очень понравилась как сама текила, так и наша беседа, Лариса Анатольевна. У меня просьба — посмотрите документацию, может быть, там остались какие-то сведения.

— Конечно, конечно, — закивала Пахомова. — Обязательно посмотрим. Если что-то обнаружится, тут же сообщим.

— Да, — спохватился Пафнутьев, — я ведь не попрощался с девушкой, которая угощала нас чаем, — и он решительно направился на кухню. Пока Пахомова сообразила, в чем дело, Пафнутьев уже стоял рядом с Олей. Он молча сунул ей в кармашек передника свою визитную карточку, поднес палец к губам: дескать, это между нами, никому ни слова, потом повертел пальцем в воздухе, описывая небольшие круги — обязательно позвони.

Перепуганная горничная лишь послушно кивала головой. Поэтому, когда спохватившаяся Пахомова вошла на кухню, она не услышала ни единого слова.

— Чай был прекрасен, надеюсь, мне представится возможность воспользоваться гостеприимством хозяйки и отведать чайку еще разок.

— Отведаете, Павел Николаевич, — мрачно сказала Пахомова, стоя за его спиной.

— Приглашаете?

— Какая разница, приглашаю или нет… У меня откуда-то уверенность, что видимся мы с вами не в последний раз.

— Вашими устами да мед пить, Лариса Анатольевна! — воскликнул Пафнутьев.

— Я предпочитаю текилу.

— У вас прекрасный вкус!

— Павел Николаевич, — Пахомова помолчала, как бы борясь с собой, поскольку слова, которые уже плясали у нее на кончике языка, были слишком непочтительны. — Павел Николаевич, если у вас ко мне больше нет вопросов, то давайте… Давайте попрощаемся.

— Но ненадолго! — Пафнутьев с хитроватой улыбкой поднял указательный палец. — Договорились, Лариса Анатольевна, а? Следующий раз уже я буду угощать вас чаем.

— На текилу надеяться не стоит?

— Только намекните! — воскликнул Пафнутьев с такой радостью, будто добился от женщины невесть какого согласия.

— А чего намекать-то? Говорю открытым текстом. Хочу текилы.

— Будет текила!

— И все? Больше ничего?

— Вспомнились детские стишки… Будет тебе белка, будет и свисток.

— Это в каком же смысле, Павел Николаевич?

— Лариса Анатольевна, что бы я вам сейчас ни сказал, наверняка ошибусь. Жизнь бесконечна в своих проявлениях. Как говорит один мудрый человек, сие есть тайна великая и непознаваемая.

— Угу… Понятно, — кивнула Пахомова, думая о чем-то своем.

— Встречусь с Сысцовым, поговорю, у нас давнее знакомство… Выслушаю доклад своего помощника Худолея, вы, наверное, его помните… Просмотрю криминальную хронику по телевидению — не обнаружился ли за последние сутки еще один труп из ваших клиентов…

— Думаете, еще будет? — Пахомова побледнела.

— Некоторые утверждают, что будет. Правда, этот человек не настаивает на том, что обязательно из ваших путешественников… Труп может появиться и со стороны. Всего доброго, Лариса Анатольевна. Я, конечно, на текилу не надеялся, я надеялся на разговор, подробный, искренний, откровенный. Такие разговоры редко получаются, но у нас с вами получился. Проводите меня, пожалуйста, к выходу, а то я боюсь заблудиться в ваших анфиладах.

Когда Пахомова первой вышла из кухни, Пафнутьев успел обернуться к горничной и еще раз повторил движения своего указательного пальца — сначала к губам: дескать, мы в сговоре, потом вращение — позвони мне, и наконец постучал пальцем по столу — не вздумай ослушаться.

Конечно, Пафнутьев мог вызвать Олю к себе в кабинет вполне официально. Для этого имелись основания — ее портрет, в каком бы виде она ни была изображена, лежал в пачке вместе с фотографиями двух убитых женщин, а это позволяло предположить, что она была с ними знакома, может быть, даже они и приехали вместе из Пятихаток.

Но Пафнутьев решил поступить иначе. Во-первых, получив повестку, Оля, скорее всего, попросту сбежала бы домой, исключать этого было нельзя. Но, с другой стороны, придя в кабинет по вызову, она постаралась бы отмолчаться. Наверняка ее милое рыльце тоже в пуху и за ней тянется маленький хвостик правонарушений. Пусть не криминальных, пусть не подлежащих уголовному преследованию, но такой хвостик обязательно должен у нее быть.

— Хотя на фотографии я его не заметил, — усмехнулся Пафнутьев собственным рассуждениям.

Если же его затея удастся и Оля позвонит, то придет она уже как соратница, единомышленница.

Авось! — подумал Пафнутьев, удаляясь от пахомовского дома. — Авось! — повторил он, осознав вдруг, что не зря сходил к давней знакомой Ларисе Анатольевне, не зря провел с ней чуть ли не полтора часа. Ни в чем не разубедила его Пахомова, ни единого подозрения не отмела. Более того — усугубила.

* * *

Худолей вошел в кабинет и молча остановился у двери. Пафнутьев махнул рукой в сторону кресла в углу: присаживайся, дескать. Усевшись, Худолей поставил локти на колени, подпер ладонями подбородок.

— Паша, я загибаюсь, — сказал он.

— Выпить хочешь?

— Нет.

— Тогда дела твои действительно неважные. Это плохо. Так нельзя.

— Что Пахомова?

— Дала показания.

— Признательные?

— Признательные даст чуть попозже. Хотя… Хотя, как сказать… А знаешь, она ведь дала все-таки признательные показания. Но не заметила этого.

— Так бывает, — кивнул Худолей.

— В дело подшить нечего, а чувствую, что сходил не зря. Текилой угостила. В путешествие звала. Вся Европа, говорит, у твоих ног, дорогой Павел Николаевич. Это она меня так называет — дорогой Павел Николаевич.

— А ты ее?

— Дорогая Лариса Анатольевна.

— Италию назвала?

— Нет.

— Ее фирма организует поездки только в Италию. И никуда больше. Аэропорт в городе Римини. Курортные места. Многие гостиницы скуплены нашими ребятами. Небольшие гостиницы, но в сезон всегда переполнены. Там постоянно нужны люди. Женщины в основном. Приятной наружности.

— А вот у Пахомовой горничная приятной наружности, — заметил Пафнутьев.

— Это хорошо, — кивнул Худолей.

— Ее портрет в нашем уголовном деле. Голенькая, правда, но зато все видно… Родинка на внутренней стороне бедра. Пикантная такая родинка, некоторых очень волнует.

— Паша! — воскликнул Худолей. — Неужели ты изловчился…

— Зачем? — пожал плечами Пафнутьев. — На фотке разглядел. Хочешь посмотреть?

— Хочу.

Пафнутьев вынул из стола конверт, перебрал снимки и нашел наконец обладательницу бедра с родинкой.

— И в самом деле, — пробормотал Худолей. — На внутренней стороне бедра.

— Обещала звонить.

— Тебе?

— А что, я еще ничего… Если в баньке попариться, в парикмахерскую сходить, свежую рубашку надеть, стаканчик текилы хлопнуть… Глядишь, еще и сгожусь на что-нибудь.

— Кроме этих блудливых мыслей, у тебя еще какие-нибудь есть?

— К Халандовскому надо идти.

— Зачем?

— Во-первых, кушать хочется. А во-вторых, он все знает. Халандовский — это наша маленькая криминальная энциклопедия. Он все знает, — повторил Пафнутьев и, подняв трубку, почти не глядя, набрал знакомый номер. — Аркаша, это я звоню, Пафнутьев моя фамилия.

— А у меня стол накрыт, — ответил Халандовский буднично, будто разговор шел давно и все приветственные слова были уже произнесены.

— Мы с Худолеем заглянем к тебе минут через двадцать?

— Через пятнадцать, — поправил Халандовский. — А то мясо остынет, а водка нагреется.

— А ты пока не вынимай ее из холодильника.

— Тоже верно, — согласился Халандовский. — А что у тебя, Паша, случилось?

— Труп появился, Аркаша. Странный такой труп.

— Ты хочешь сказать — два трупа?

— Именно так, Аркаша. Два. А Худолей, который напротив меня сидит и привет тебе передает, говорит, что еще будут.

— И ему, Паша, привет. Скажи, что я всегда восхищался его проницательностью и правильным пониманием жизни. Сейчас осталось мало людей с правильным пониманием жизни.

— У него девушка пропала… А следы ведут к этим трупам.

— Это плохо.

— Он говорит, что готов взорвать город.

— Это правильно. Скажи ему, что нас уже двое. Мне тоже приходила в голову такая мыслишка. Все, Паша, мне некогда, я должен заняться столом. Не опаздывайте, — и Халандовский положил трубку.

Стол действительно оказался уже накрытым, но гораздо скромнее, чем обычно. Посредине стола помещалась квадратная бутылка «Гжелки», покрытая мохнатым слоем инея, и рядом с ней керамическое блюдо, на котором горкой возвышалось только что прожаренное мясо — свиная вырезка на ребрышках. Мясо было приготовлено за минуту до того, как в дверь позвонили гости, — на косточках еще пузырился жир. Резать хлеб у Халандовского, видимо, не хватило ни терпения, ни времени — свежий батон был просто разорван на куски.

Впрочем, звонил Пафнутьев напрасно — дверь уже была открыта, и едва он коснулся ручки, как она призывно распахнулась перед ним.

— Прошу садиться! — заорал Халандовский из глубины комнаты. — Кушать подано!

— Да! — крякнул Пафнутьев, окинув взглядом стол еще из коридора. — Мысль человеческая не стоит на месте. Мысль человеческая просто буравит пространство и время, добираясь до самых глубин, до самой сути событий и вещей! Красиво сказал?

— Твое красноречие, Паша, тоже не стоит на месте, — сдержанно откликнулся Халандовский. — Оно становится все более изысканным, но в то же время тебе, Паша, неизменно удается отметить главное, — произнося так много слов, Халандовский не терял времени зря — разрезав пополам лимон, он тут же волосатыми своими лапами из обеих половинок до последней капли выдавил сок, обильно поливая им полыхающее жаром мясо.

Худолей судорожно проглотил слюну и беспомощно оглянулся по сторонам, словно в поисках спасения от всего, что он увидел. Ничего, ничего не требовалось, кроме того, что уже было на столе — хлеб, мясо, водка.

— Я невнятно выражаюсь?! — снова заорал Халандовский. — У меня плохое произношение? Ведь было сказано — садимся! — И он широким жестом указал на кресло и диванчик, словно бы замерших у низкого столика в ожидании гостей, дорогих и желанных.

Пафнутьев опустился в кресло, с силой потер ладонями лицо, словно стирая с него унылое выражение, словно разминая щеки и губы для улыбок, радостных и беззаботных.

— Только здесь, — сказал он в наступившей тишине, — только здесь, Аркаша, в мой организм, уставший и опустошенный, начинает просачиваться жизнь и понимание того, что не все еще кончено.

— И опять, Паша, красиво у тебя получилось. Уж не в адвокаты ли ты собрался?

— Меня в Италию зовут.

— Кто?

— Одна прекрасная женщина… Пахомова Лариса Анатольевна.

— В город Римини? — уточнил Халандовский, раскладывая щедрые куски по тарелкам.

— Как, и тебя звала?

— Она многих приглашает… Но ходят слухи, что не все возвращаются. По разным причинам. Давайте все-таки уделим немного внимания этому скромному столу, — и Халандовский, да-да, так обычно это и бывает, обхватил мохнатой своей лапой квадратную «Гжелку» и разлил в тяжелые стаканы с толстыми днищами. А когда поставил бутылку на стол, на ней во всех подробностях оказалась отпечатанной жаркая ладонь Халандовского — иней под ней мгновенно растаял, обнажив посверкивающую жидкость. — Девушка, говоришь, пропала? — резко повернулся он к Худолею. — За скорейшее ее возвращение! Любви вам, согласия и детишек побольше! — Халандовский с силой ткнулся своим стаканом в стаканы Пафнутьева и Худолея и несколькими большими, просторными глотками выпил.

— Как ты думаешь, Паша, на чем следует жарить мясо? — спросил Халандовский.

— На масле, наверное, — неуверенно ответил Пафнутьев.

— На каком масле?

— Сливочном, подсолнечном… А какое еще бывает?

— Ужас! — воскликнул потрясенный Халандовский. — Мясо на масле? Паша! Совсем недавно ты так красиво говорил, так проникновенно, что я уж решил, будто ты и во всех других областях столь же хорош… Жаль, как жаль разочаровываться! Если говорить о свинине, которую вы сейчас так охотно вкушаете, то жарить ее нужно только на ее родном сале! Только! И ни на чем больше. Ни на солидоле, ни на кремах от пота, которые неустанно предлагают по телевидению… Заметь, чтобы забить вонь из подмышек, советуют не в баньке попариться, советуют эту вонь забить другой вонью, более благовонной!

— Так что с салом-то? — скромно напомнил Худолей.

— С каким салом? — не понял Халандовский.

— Ну, на котором надо свинину жарить…

— Какую свинину?

— Которую мы сейчас вкушаем.

— А! — протянул Халандовский просветленно. — Понял! Дошло! — И, обхватив бутылку, он опять наполнил стаканы. — Вы не смущайтесь, что многовато наливаю, просто в этих стаканах очень толстое дно.

— Да и отбивные заканчиваются, — негромко проговорил Пафнутьев.

— Паша, — Халандовский положил вилку на стол и скорбно посмотрел на Пафнутьева, как на человека, который незаслуженно нанес ему смертельную обиду. — Паша… Пока я жив, в этом доме ничего не кончится — ни свинина, ни водка, ни наши с тобой надежды и упования. Все только начинается.

— Это обнадеживает, — заметил Худолей.

— Ну что ж, поскольку вы обнадежены, а мясо и водка заканчиваются, я вынужден оставить вас на несколько минут. Обсудите пока свои проблемы.

Халандовский появился через пять минут. В керамическом блюде лежал точно такой кусок жареного мяса, какой только что съели, во второй руке он нес мохнатую от инея бутылку водки.

— Я уложился в пять минут? — спросил он. После этого разрезал еще один лимон пополам и из обеих половинок выдавил сок на пышущее жаром мясо.

— Да, Аркаша, ты уложился. Отправляю к тебе Вику на стажировку.

— Не возражаю. Я многому ее научу.

— Например? — настороженно спросил Пафнутьев.

— Я научу ее жить. Я научу ее ценить маленькие радости, из которых жизнь и состоит. Мне кажется, она их недооценивает. Она постоянно живет в ожидании больших праздников.

— А что ты называешь маленькими радостями?

— Маленькие радости — это дождь за окном, это форма облака, напоминающая подушку, кошку, женскую грудь… Неважно, на что похоже облако, важно его увидеть. Это твой, Паша, телефонный звонок из любимой мною прокуратуры. Кружка пива на троллейбусной остановке. Это утреннее пробуждение. Ты открываешь глаза и видишь свет. Просто свет. Не роскошные шторы, не итальянский пейзаж, даже не потрясающую женщину, которая лежит рядом с тобой… Ты видишь свет. Значит, жизнь продолжается и будет продолжаться еще некоторое время. Как сказал однажды один умный человек.

— Кажется, это был я, — скромно заметил Пафнутьев.

— Возможно, — согласился Халандовский. — Поэтому тост — будем живы!

Когда все выпили, съели по куску мяса и отложили вилки, Халандовский снова наполнил стаканы, но пить не торопился.

— Значит, говоришь, Пахомова спуталась с Сысцовым? — спросил он у Пафнутьева.

— Я это говорил?!

— Какая разница, Паша, о чем ты говорил, о чем умолчал… Весь город говорит об этой противоестественной связи.

— Почему противоестественной?

— Жена убитого шофера спуталась с человеком, которому этот шофер мешал, так мешал, что он вынужден был его убрать. Прошли годы. Теперь они опять вместе. Не всегда, правда, не каждую ночь. Только когда позволяют физические возможности. Годы, Паша, берут свое. Ты слышал такое слово — Аласио?

Пафнутьев склонил голову к одному плечу, к другому, вскинул брови, с недоумением посмотрел на Халандовского, не то удивляясь вопросу, не то затрудняясь с ответом.

— Где-то я слышал это слово, совсем недавно… А от кого, в какой связи…

— Не мучайся. Подскажу. Это маленький курортный городок на севере Италии.

— Вспомнил, — сказал Пафнутьев.

— Говоришь, Пахомова приглашала? Знаешь, Паша, если женщина просит… Надо уважить. Не считаясь с расходами.

— Уважу, — кивнул Пафнутьев. — Теперь послушай… Света Юшкова, которую ищет Худолей, снимала ту самую квартиру, в которой обнаружен труп. О Пахомовой я заговорил не зря… У нее в горничных девушка, которая, как мне кажется, знала обеих убитых. Обе жертвы только в этом году несколько раз побывали в Италии.

— Другими словами, Паша, намечается плотная связка… Юшкова, Пахомова, Сысцов, горничная, два трупа.

— Есть еще плиточник Величковский. У него я изъял пачку снимков голых девиц, среди которых, прости меня, уже двое убитых. Величковский прекрасно знает Свету Юшкову, делал ремонт в шестикомнатной квартире Пахомовой…

— Шестикомнатной? А такие бывают?

— Она прикупила соседнюю. Правда, сегодня пояснила, что купил квартиру все-таки Сысцов, но она якобы постепенно за нее расплачивается.

— А Юшкова исчезла?

— Да, — ответил Худолей.

— Еще одно, Аркаша… Убитая женщина, которую мы нашли в квартире Юшковой, в руке держала нож… За лезвие держала. Якобы из последних сил вырвала нож у убийцы.

— Так не бывает, — возразил Халандовский.

— Я знаю, — кивнул Пафнутьев. — Так вот, на ноже отпечатки пальцев Юшковой.

— Другими словами, Паша, кто-то пытается тебя убедить в том, что Юшкова зарезала подругу и сбежала… Я правильно понимаю суть происшедшего?

— Ты, Аркаша, всегда все понимаешь правильно.

— Ты в тупике, Паша?

— Тупиком это назвать нельзя.

— Но брать некого?

— Величковского вот взял.

— Он в самом деле плиточник?

— И неплохой.

— Когда освободишь, пришли ко мне. Я затеваю ремонт.

— Думаешь, освобожу?

— Конечно. Если он плиточник, то плиточник. А остальное шелуха. Она осыплется, как только в поле твоего внимания появятся настоящие преступники.

— Из всех, кого я перечислил…

— Они плохие люди, Паша, они очень плохие, их можно и должно осудить. Но я не уверен, что тебе удастся их посадить.

— Как же быть, я обещал Сысцову посадить его…

— Слово надо держать, Паша. Настоящий мужчина всегда должен держать свое слово.

— Но ты говорил…

— Я могу ошибаться! — гневно воскликнул Халандовский. — Я часто ошибаюсь. И в людях, и в событиях. Я в себе самом ошибаюсь. Иногда. Ты меня слушай, более того, прислушивайся, но верить мне… Не советую. Нельзя мне верить, Паша. Ненадежный я человек. Опять же с пристрастиями. С нездоровыми, порочными пристрастиями. — Халандовский бросил быстрый взгляд на настенные часы, потом взглянул на наручные и потянулся к бутылке, иней на которой слегка увял, не выдержав жаркого дыхания сидящих за столом мыслителей.

— Ты торопишься? — спросил Пафнутьев.

— Мы все торопимся.

— Куда?

— В одно место.

— Нас там ждут?

— Нет.

— Нам обрадуются?

— Вряд ли.

— Но мы все равно пойдем?

— Обязательно, Паша. Мы просто обязаны сходить сегодня в одно место и засвидетельствовать свое присутствие.

— Это нам ничем не грозит?

— Разве что потерей репутации.

— Тогда ладно, — легко согласился Пафнутьев. — Репутация — дело наживное. И потом, как говорят ученые, отрицательный результат — тоже результат. А я добавлю, что плохая репутация — тоже репутация. Это лучше, чем никакой.

— Ты мудреешь, Паша, с каждым тостом. Это радует. Теперь слушайте меня внимательно… Мы заканчиваем эту бутылку и уезжаем. Не потому, что кончились бутылки, вовсе нет, просто мы должны сегодня быть трезвыми как стеклышки.

Худолей бросил быстрый взгляд на две пустые бутылки и почтительно склонил голову.

— За победу, — Халандовский поднял бокал. — На всех фронтах!

— И без потерь, — добавил Худолей.

— Согласен, — кивнул Халандовский и, подойдя к окну, отодвинул штору. На улице была уже ночь — редкие ночные фонари, фары машин и ни единого прохожего.

— Не поздновато? — спросил Пафнутьев.

— В самый раз.

— Ничего, что я без оружия?

— Это даже лучше. Без оружия, Паша, ты свободен в своих поступках, решениях, ты можешь произносить любые слова и совершать легкомысленные деяния. С пистолетом ты скован, как бы порабощен. Несамостоятелен. За тебя думает пистолет. И ты подчиняешься ему. Даже не задумываясь, прав ли он. Потому что уверен — пистолет всегда прав. Я уже не говорю о тех непредвиденных обстоятельствах, когда кто-то другой обнаруживает у тебя пистолет. Это уже полный отпад, Паша.

— Почему?

— Это опасно — носить с собой пистолет.

— Опасно?

— Человек, обнаруживший у тебя пистолет, имеет нравственное право поступить с тобой как угодно плохо. Твой пистолет дает ему такое право. Ведь ты мог поступить с ним как угодно плохо, значит, и ему позволено.

— Когда мы выходим?

— Когда подъедет твой Андрей?

— Через десять минут.

— Значит, мы выходим через десять минут. Вызывай Андрея.

— Если время так ограничено, — раздумчиво проговорил Пафнутьев, — мы должны успеть выпить.

— Я уже подумал об этом, — сказал Халандовский, снова задергивая штору. — Стаканы полны, мясо в достатке, мы едины, и даже тост произнесен с худолеевским уточнением — за победу на всех фронтах без потерь! — Халандовский, не присаживаясь, взял свой стакан, чокнулся со всеми и выпил.

Пафнутьев уже набирал номер на мобильнике, вызывал Андрея, Худолей втискивался в свой плащ, Халандовский, сгребя со стола посуду и бутылки, унес все на кухню, а вернувшись с полотенцем, тщательно протер стол.

— Посудой можно было заняться позже, — пробормотал Пафнутьев.

— Нет и еще раз нет! — с неожиданной твердостью произнес Халандовский. — Стол всегда должен быть готов к твоему приходу, Паша! Даже если мы, выйдя на площадку, по каким-то причинам вернемся обратно, ты увидишь стол, готовый немедленно тебя принять, увидишь хозяина, готового снова накрыть этот прекрасный стол. Грязная посуда на столе — самое страшное, что вообще может быть в мире! — воскликнул Халандовский убежденно.

— Полностью с тобой согласен, — согласился Пафнутьев. — Только так и никак иначе.

— А ты, Худолей? — требовательно спросил Халандовский.

— Чистый стол — это чистый лист бумаги, на котором можно написать прекрасные стихи о любви к женщине, о мужской дружбе! — воскликнул Худолей.

— Сам придумал? — подозрительно спросил Пафнутьев.

— В календаре прочитал, — потупился Худолей.

Со двора донеслись гудки машины, приглушенные шторами, — приехал Андрей. Все быстро спустились вниз, вышли во двор. Мокрая машина с каплями на крыше и стеклах стояла у самого крыльца. Халандовский сел на переднее сиденье — ему предстояло показывать дорогу, Пафнутьев с Худолеем расположились сзади.

— Куда едем? — спросил Андрей, не оборачиваясь.

— Сегодня штурманом Халандовский, — ответил Пафнутьев. — Он скажет, куда, какой дорогой, с какой скоростью.

— Максимально разумной, — откликнулся Халандовский. — Значит, Андрюша… Со двора на проспект и направо. Нам предстоит очень важное дело, поэтому прошу не медлить.

— Намечается продолжение застолья? — усмехнулся Андрей, трогая машину с места.

На некоторое время в машине воцарилась тишина, поскольку слова Андрея были явно не в тон всему предыдущему разговору.

Первым заговорил Халандовский:

— В твоих словах, Андрей, прозвучало осуждение. Не надо нас осуждать. Мы не заслужили. Мы пили за победу на всех фронтах, причем совершенно без потерь.

— А так бывает?

— Так не бывает, но стремиться к этому надо. И выпить за это не грех.

— Потери могут быть даже сегодня?

— Даже сегодня, Андрюша, даже сегодня. Не говоря о тех, которые мы уже понесли, да, Худолей?

— Я в этом еще не уверен.

— Правильно говоришь, — Халандовский протянул руку назад, нащупал в темноте ладонь Худолея и крепко ее пожал. — Мы победим, Валя, мы победим.

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

— И опять хорошо сказал. А я добавлю — мы победим, если ты будешь тверд. Имей в виду, что многое зависит от тебя.

— Понял.

— Сразу за светофором направо, — подсказал Халандовский.

Потом был поворот налево, потом проезд в узкую арку, в которую «Волга» втиснулась, почти касаясь бортами кирпичной кладки, и выехала на просторный двор, производивший впечатление странное, если не сказать — жутковатое. Со стороны арки, в которую только что въехал Андрей, стояли десятка два самых разных машин, все они были выстроены в один ряд, и у всех были включены фары дальнего света. В самих машинах было темно, и нельзя было даже определить, есть ли внутри люди.

— Пристраивайся в ряд, — сказал Халандовский.

— Да вроде некуда, — растерянно пробормотал Андрей, но, проехав несколько метров, он все-таки высмотрел небольшой просвет и втиснулся между старым «Мерседесом» и новым «Ауди».

— Включай дальний свет, — сказал Халандовский.

— Зачем?

— Чтобы не отличаться от остальных машин.

Андрей включил свет и только тогда увидел, что перед ним, метрах в пятнадцати, залитые этим бьющим в глаза слепящим светом стоят около двадцати девушек. Они стояли в ряд, в позах свободных и раскованных, все в коротких юбчонках, которые позволяли оценить не только привлекательность коленок, но и все, что простиралось выше, у некоторых даже ягодичные складки можно было увидеть во всей их прелести. Девушки переговаривались, улыбались, иногда поворачивались к свету спиной, но тут же снова оборачивались, наверняка ничего не видя, кроме пылающих фар. Шел несильный весенний дождь, некоторые девушки держали над собой разноцветные зонтики, сверкающие струйки воды в свете фар смотрелись нарядно, даже празднично.

— Как понимать? — спросил Пафнутьев.

— Рынок. Можешь назвать его невольничьим. Люди приезжают сюда выбрать себе девушку на ночь, — ответил Халандовский. — Посмотри, Паша, может, приглянется какая. Иногда попадаются очень неплохие экземпляры.

— Они могут и не знать, кто их выбирает? — спросил Андрей.

— А зачем? — удивился Халандовский. — Они заранее согласны и на любого, и на все.

— Дорогое удовольствие?

— За сотню долларов снимешь любую.

— И что я должен сделать? Вот так просто выбрать и увезти?

— Именно так. Худолей, советую выйти, осмотреть товар, может быть… Ты меня, старик, извини, но иногда надо называть вещи своими именами…

— В чем же дело? Назови.

— Хорошо, — Халандовский помялся. — Может быть, ты найдешь здесь свою пропажу? Это очень удобно, свет бьет тебе в спину, а им в глаза… Они тебя не видят, не узнают, даже если вы знакомы. Очень удачная форма купли-продажи, это я вам говорю как торгаш. Человек выбирает товар, никак себя не обнаруживая, не проявляя. Здесь однажды случилась забавная история… Мужик приехал и в этом ряду увидел свою жену. Выбрал ее, заплатил и увез домой.

— И что? — спросил Андрей.

— Ничего. У них была ночь, какой не случалось давно.

— Надо же, — пробормотал Пафнутьев. — Они что, заранее сговорились?

— Да нет, она даже не видела, кто ее выбрал. И только оказавшись в собственной спальне, поняла, в чем дело. Очень удивилась.

— Морду не бил? — спросил Худолей.

— Кому?

— Бабе.

— Нет… Только тискал очень. До синяков. Но это были сладкие синяки. Так что? — обернулся Халандовский к Худолею. — Пойдешь, посмотришь?

Худолей вышел из машины, бросил за собой дверцу. Не подходя слишком близко к выстроившимся красавицам, он медленно двинулся вдоль ряда, внимательно всматриваясь в лица. И увидел то, что и ожидал, — красавицы таковыми вовсе и не являлись, обыкновенные лица, на улице встретишь и не оглянешься. Крашеные губы, сощуренные на ярком свете глаза, будничное выражение лиц. С таким выражением можно чистить картошку у плиты, стирать мужнины трусы, пить водку с подружкой. Просматривалось, правда, и некоторое даже не скрываемое пренебрежение. Трудно сказать, относилось ли оно к самим себе или к тем покупателям, которые темными тенями бродили за стеной света. А что касается непритязательных мордашек, то Худолей справедливо рассудил, что, видимо, у этих женщин есть другие достоинства, которые перевешивают и ранние морщинки, и поздние прыщи, и ноги, которые язык не повернется назвать ножками.

Все правильно, все правильно — обладательницы ножек не нуждаются в подобных торжищах. Они находят более достойные места, чтобы предложить себя.

Дойдя до конца ряда и убедившись еще раз, что Светы здесь нет, Худолей уже хотел было свернуть к машине, но его остановил голос, раздавшийся из темноты. Голос был неторопливый, густой, с подчеркнуто правильным произношением. Таким голосом можно вести международные переговоры или предлагать бриллианты.

— Простите, пожалуйста, — проговорил невидимый человек за спиной Худолея. — Вы так ничего и не подобрали?

Худолей обернулся, всмотрелся в темноту, но, кроме темной тени, ничего не увидел. Однако по контуру говорившего понял, что это высокий, спортивного вида человек, Худолей при желании мог бы даже приблизительно определить его возраст: где-то тридцать — тридцать пять лет.

— Душа не дрогнула, — виновато пояснил Худолей.

— Простите, но, может быть, вы несколько поторопились с выводами? Не кажется ли вам, что некоторые экземпляры весьма достойны вашего внимания?

— Вы думаете? — В душе Худолея что-то напряглось, что-то запищало, как датчик, который вдруг почувствовал поток радиации. И поток не ослабевал, более того, усиливался, и Худолей ощутил, что он вот-вот поймет что-то, наступит какое-то прозрение, понимание.

— Смею вас заверить, — продолжал невидимый собеседник, — что в другой обстановке каждая из этих девушек способна произвести совершенно другое впечатление… Я уж не говорю о результатах.

— Результаты? — Худолей не сразу понял, о чем идет речь.

— Вы будете потрясены, это я вам гарантирую. Мне известны случаи, когда даже самая непритязательная дурнушка творила буквально чудеса! Оживали и впадали в неистовство люди, которые давно поставили на себе крест!

— И эта… дурнушка сейчас здесь? — спросил Худолей, мучительно пытаясь вспомнить, где он слышал этот роскошный голос — каждое слово невидимый собеседник не просто выговаривал, а как бы преподносил на блюде.

— Я вас заинтересовал? — Теперь в голосе появилась улыбка, не ухмылка, нет, уважительная улыбка человека, который действительно предлагает товар высшего качества.

— Да, — честно признался Худолей.

— Прошу. — Мужчина вышел из тени, и Худолей, всмотревшись в него, сразу понял — никогда он этого человека не встречал, водку с ним не пил.

— Знаете, — промямлил Худолей, — позвольте мне немного поколебаться… Я посижу в машине.

— Колебания разжигают желания, — тонко улыбнулся человек и снова ушел в тень.

Вернувшись к машине и втиснувшись в темный угол заднего сиденья, Худолей попытался разобраться в своих впечатлениях. Что-то говорил Халандовский, ему отвечал Пафнутьев, даже Андрей разговорился, но Худолей их не слышал. Он не мог избавиться от ощущения, что слышал этот голос, причем в очень важном для себя положении, что-то решалось, что-то было на кону. В голосе незнакомца была не только приятная бархатистость, в нем была почти неуловимая сладковатость, приторность, которые если и не разрушали значительность всего облика, то ставили под сомнение его идеальность. Да, именно сомнения будоражили душу Худолея, а вовсе не гарантированные обещания ночи, полной сладких безумств с дурнушкой, которая к утру окажется принцессой. Или наоборот.

И еще одно озадачило Худолея: ведь этот человек с самого начала видел его на свету, разговаривал с ним и тоже не узнал, не спохватился, не смутился… Значит, он тоже не вспомнил меня, — маялся в своем углу Худолей.

Потом он как бы очнулся от наступившей в машине тишины. Уже никто не шутил, не произносил двусмысленных шуточек, все молчали. А Пафнутьев, приникнув к лобовому стеклу, внимательно всматривался в женщин, стоявших перед ними в свете фар. Иногда из темноты входили какие-то люди, подходили к той или иной и уводили в машину. Машина тут же отъезжала. Торжище, видимо, подходило к концу, машин становилось все меньше, их плотный ряд заметно поредел, и женщины уже не стояли столь плотной шеренгой, как полчаса назад.

— Андрей, давай подъедем чуть поближе, а то мы вроде стесняемся, последними стоим.

Андрей включил мотор и подъехал так близко, что «Волга» оказалась ближе всех машин, метрах в пяти от женщин.

— Что, Паша, — спросил Халандовский, — дрогнула все-таки душа? Засосало под ложечкой?

— Ага, — кивнул Пафнутьев. — Еще как засосало.

— Тогда вперед!

— Значит, так, ребята, — проговорил Пафнутьев негромко, — я, пожалуй, решусь… Есть тут одна раскрасавица, которая сразу мне приглянулась, но врожденная робость не позволяла вот так сразу идти на абордаж.

— Есть силы, которые преодолевают робость, да, Паша? — спросил Халандовский.

— Есть, Аркаша, оказывается, есть такие силы, они, похоже, пробудились во мне и клокочут со страшной силой. Вы тут потеснитесь немного, я же не один вернусь.

— Знаешь, Паша, — сказал Худолей, — я тоже выйду. Останусь здесь.

— Тоже силы пробудились? — поинтересовался Андрей.

— Да, Андрюша. Клокочут. И рвутся наружу.

— Надо выпускать.

Когда выходил из машины Пафнутьев, одновременно с ним, чтобы не привлекать внимания, вышел и Худолей.

— Куда?! — успел крикнуть ему вслед Халандовский.

— Надо, — Худолей успокаивающе махнул рукой. — Меня не ждите. Позвоню.

Если Пафнутьев направился к залитым светом женщинам, то Худолей нырнул в темноту и тут же растворился среди машин, полувытоптанного кустарника, мусорных ящиков.

Неторопливо и обстоятельно, походкой, которая выдавала человека, принявшего решение, Пафнутьев подошел к одной из женщин, улыбнулся, развел руки в стороны: дескать, простите великодушно, но нет сил совладать с собой. Женщина тоже улыбнулась, тоже развела руки в стороны, но ее жесты были скромнее пафнутьевских, да и в поведении чувствовалась зависимость, подневольность. Она как бы не была свободна в своем решении. Из машины было видно, как женщина, что-то сказав Пафнутьеву, беспомощно оглянулась по сторонам.

И тут же из темноты появился спортивного вида поджарый человек, который недавно разговаривал с Худолеем.

— Познакомились? — спросил он, подходя.

— И даже более того, — улыбнулся Пафнутьев. — Вступили в сговор. Как видите.

— Надеюсь, не преступный сговор? — поддержал шутку обладатель роскошного голоса.

— Именно преступный! — Пафнутьев сделал страшные глаза. — Но мы не намерены от него отказываться!

— Это прекрасно! В таком случае отойдем в сторонку, — и он галантно взял Пафнутьева под локоток и вывел из светлой полосы. — Аванс составляет тысячу рублей. Готов эту сумму принять немедленно.

— Нет проблем, — Пафнутьев вынул из кармана деньги, повернувшись к свету, отсчитал и протянул их парню.

— Остальные вручите вашей избраннице, когда будете прощаться, — сказал парень, пряча деньги в карман.

— А сколько остальных?

— Два аванса.

— Крутовато!

— Зато мы гарантируем здоровье, обхождение, воспитание и даже усердие, если позволите мне употребить это слово.

— Усердие — это хорошо, — кивнул Пафнутьев и, взяв женщину под руку, повел к машине. Он открыл заднюю дверцу, пропустил свою избранницу вперед, втиснулся вслед за ней и захлопнул дверцу.

— Вас трое?! — ужаснулась женщина.

— Нет, я один, — успокоил ее Пафнутьев. — Остальные — это так, попутчики, — сказал он с некоторым пренебрежением. — Болельщики. Они не представляют для нас с вами никакого интереса.

— А ты, Паша, не говори так, не говори! — зачастил Халандовский. — Мы с Андреем еще ничего ребята, совсем ничего! Да, Андрей?

— Мы — обалденные!

— Если так, то знакомьтесь, — сказал Пафнутьев. — Эту девушку зовут Оля. Сегодня днем она угощала меня чаем, когда я навещал нашу подружку Пахомову. А тут вдруг такая неожиданная встреча вечером, под весенним дождем… Чего в жизни не бывает, ребята, чего только не бывает, — сказал Пафнутьев с тяжким вздохом. — Поехали, Андрюша, нам здесь больше делать нечего. Худолей не вернулся?

— Растворился в темноте, — сказал Халандовский. — Сказал, чтоб не ждали. Обещал звонить.

— Если обещал, позвонит, — рассудительно заметил Пафнутьев. — Он такой… Всегда держит слово. Хотя некоторые в нем сомневаются. Я имею в виду Шаланду. Шаланда ревнует. Его раздражает способность Худолея предсказывать появление трупов на городских улицах. — Пафнутьев продолжал бормотать, а Андрей тем временем выехал на проспект, но едва хотел втиснуться в общий поток, Пафнутьев его остановил: — Стоп, Андрюша! Задний ход. Забыл одну вещь… Вернемся на минуту во двор.

— Вернемся, — Андрей резко сдал назад, проехал арку и остановился в полном недоумении — двор был совершенно пуст.

Темный, мокрый, продуваемый ночным весенним ветром. Ни единой машины, ни одного человека во дворе не было.

— Кажется, мы заблудились, — неуверенно проговорил Пафнутьев.

— Мы правильно приехали, — сказала Оля, до сих пор не проронившая ни слова. — Так всегда бывает.

— Но только что здесь было полно народу, больше десяти машин, прекрасные женщины, потрясающие мужчины, яркий свет, как поется в народной песне — смех, веселье и суета… Неужели это возможно? Такое ощущение, что нас здесь не было год, хотя я уверен, что мы вернулись через пять минут.

— Так всегда бывает, — повторила Оля. — Наверное, Игоря что-то спугнуло. Его могли предупредить по мобильнику.

— Этого хмыря зовут Игорь? — уточнил Пафнутьев.

— Да.

— А что его могло спугнуть?

— Может, облава готовилась. Но у него везде свои люди, его всегда предупреждают.

— Это правильно, — одобрил Пафнутьев. — Везде должны быть друзья, да, Аркаша?

— Совершенно с тобой согласен, Паша. Только так. И никак иначе.

— Мы тебя, Аркаша, сейчас забросим домой, а завтра созвонимся, если не возражаешь.

— Но ведь у меня там кое-что осталось…

— Чуть попозже.

— Как скажешь, Паша. Вот перед этим светофором я и выйду… Остановишь, Андрей, да?

— Как не остановить, если красный перед нами… Всего доброго, Аркадий Яковлевич.

— Паша, я ведь в хорошее место тебя свозил? — обернулся Халандовский с переднего сиденья.

— Прекрасное.

— С женщиной познакомился… Смотри, какая красавица! А как она на тебя смотрит, ты только взгляни, как на тебя смотрит! Ты не обижай ее, Паша, она хорошая.

— Я знаю.

Выйдя из машины, Халандовский тихонько притворил за собой дверь, постоял на тротуаре, дождался зеленого света светофора, махнул на прощанье рукой и неохотно зашагал к своему дому. Не хотелось, видимо, ему возвращаться одному в пустую квартиру, не хотелось.

— Куда, Павел Николаевич? — спросил Андрей.

— Не домой же…

— В контору-то поздновато…

— Пропустят.

— Если с этим сложности, могу кое-что предложить, — сказала Оля.

— Чуть попозже.

— Сколько с вас Игорь взял?

— Тысячу.

— Нормально.

— Сказал, что и тебе я задолжал.

— Еще не задолжали.

— Все впереди? — усмехнулся Пафнутьев.

— Да, так можно сказать. Все впереди.

— Давно в городе?

— В городе? — переспросила Оля и на какое-то время замолчала. Видимо, вопрос ей показался необычным, видимо, такого вопроса ей клиенты не задавали. — С Нового года. А почему вы решили, что я не местная? Одежда? Вид? Манеры?

— Говорок у тебя немного непривычный.

— Это хорошо или плохо?

— Ни то ни другое.

— Некоторым нравится.

— Это хорошо, — кивнул Пафнутьев.

— Почему хорошо?

— Ты не оставляешь людей равнодушными. Они, наверное, благодарны за это?

— По-разному бывает.

— Домой не тянет?

— У меня под коленками тянет. От долгого стояния на ветру. Простите, конечно. Я понимаю, что такие подробности вряд ли кого возбудят. Но вы сами заговорили на посторонние темы.

— Дом — это посторонняя тема?

— Да.

— А непосторонние — это какие?

— Любовь и ласка. Зачем вам остальное? Об остальном вы поговорите с женой.

— Тоже верно, — вынужден был согласиться Пафнутьев.

— Далеко едем? — спросила Оля.

— Уже приехали.

Андрей остановил машину перед шлагбаумом, посигналил, из будки кто-то долго всматривался в машину и, только убедившись, что приехал свой, поднял шлагбаум.

— Когда подъехать? — спросил Андрей, не оглядываясь, словно опасался увидеть на заднем сиденье нечто непристойное.

— Через час-полтора, — неуверенно ответил Пафнутьев. — Хочешь отлучиться?

— Надо повидать одного человека.

— Если надо, значит, надо, — вздохнул Пафнутьев и вылез из машины. — Прошу, — сказал он Оле. — Мы уже дома.

— А дом-то казенный.

— Какой есть. Не самый плохой, между прочим.

— Надо же… А я уж губу раскатала — клиент подвернулся приличный, спокойный.

— Бывают неспокойные?

— О! — рассмеялась Оля. — Это долгий разговор… Не на одну бутылку.

— Игорь, который взял у меня деньги… Как его фамилия?

— Игоря? — Тон Оли неуловимо изменился. — Не знаю. Я о нем ничего не знаю. Ничего об Игоре я не знаю.

— Ну, нет так нет, — пожал плечами Пафнутьев. — Я подумал, что к нему можно время от времени обращаться с деликатными просьбами, уж коли у него столько добра. Мне кажется, он должен приветствовать каждого постоянного клиента. Пойдем, — Пафнутьев распахнул дверь. — Я должен вернуть долг.

— Какой долг?

— Чай. Я угощу тебя, Оля, потрясающим чаем.

* * *

Коридоры управления были пусты, затемнены. Горели лишь слабые дежурные лампочки. Пафнутьев шагал почти неслышно, зато четкий стук Олиных каблучков отдавался гулким эхом. Скрывая растерянность, она шла с некоторым вызовом, независимо помахивала сложенным зонтиком, с которого все еще продолжали падать редкие капли того блудного дождя, под которым увидел ее Пафнутьев. По сторонам она не смотрела, лишь изредка бросая взгляды на таблички, прибитые к дверям. Но было темно, и ни одной надписи так и не успела прочитать.

Пафнутьев открыл дверь своего кабинета, шагнул в сторону.

— Прошу!

— Спасибо, — Оля вошла опасливо, не представляя, что увидит, когда вспыхнет свет. — Мы так… В темноте и будем сидеть?

— Почему же сидеть? — спросил Пафнутьев, нажимая кнопку выключателя. — Сидят те, кого посадили. А мы люди свободные, поступаем, как сами того пожелаем. — Он прошел к своему столу, уселся, показал Оле на кресло: — Присаживайся.

— Спасибо, — Оля прошла в угол, села, закинув ногу на ногу. Неплохие коленки, отметил про себя Пафнутьев. Прекрасной лепки, как сказал бы скульптор, художник или какой-нибудь многоопытный распутник. Оля вынула сигарету, уже хотела было щелкнуть зажигалкой, но спохватилась. — Я закурю?

— Конечно.

— А вы напрасно тащили меня сюда таким хитрым и коварным способом. Я бы и сама позвонила. Ваша визитка цела, да и номер запоминается легко.

— Я не знал, что встречу тебя в том дворе. Все получилось случайно. Так что не было никакой хитрости, никакого коварства.

— Тогда ладно, тогда прощаю, — Оля изо всех сил старалась выглядеть независимой. Пустив струю дыма к потолку, она снова затянулась. — А между прочим… Вы имеете право вот так среди ночи арестовывать людей, вести в служебный кабинет, устраивать допросы?

Пафнутьев помолчал, достал из стола папку уголовного дела, вынул из нее конверты с фотографиями, положил на стол и, подняв голову, посмотрел на женщину, напряженно сидящую в его низком затертом кресле.

— А я тебя не арестовывал.

— Как же это понимать? — Оля обвела недоуменным взглядом кабинет.

— Я тебя снял. И уже заплатил деньги. Аванс. Так что твое пребывание здесь оплачено.

— Аванс — это хорошо. Будет и основная проплата?

— Если заработаешь.

— Я готова. — Она поменяла положение ног, и теперь на Пафнутьева смотрела уже не правая коленка, а левая. И, как он заметил, левая была ничуть не хуже правой, она даже показалась ему лучше, но, скорее всего, это объяснялось тем, что он начал привыкать к ним и находить достоинства, которых не заметил с первого взгляда. — Правда, помещение у вас не слишком приспособлено…

— Это дело привычки, — Пафнутьев махнул рукой. — Пройдет совсем немного времени, и тебе даже понравится. Скажи, с Димой Величковским вы земляки?

Оля помолчала, поискала глазами, куда бы стряхнуть пепел с сигареты, и, увидев на полу блюдце с окурками, поняла, что оно для этого и предназначено.

— Как говорится, вопрос на засыпку? — спросила она.

— Ничуть. Вопрос по простоте душевной. Ведь ты с ним знакома?

— Знакома.

— Близко?

— Достаточно.

— Ты, Оля, такая разговорчивая, слова так и сыплются, так и сыплются! Не можешь умолкнуть ни на единую секунду! С тобой так интересно разговаривать!

— Простите… Если я не ошибаюсь, вас зовут Павел Николаевич? Кажется, так называла вас Пахомова?

— Совершенно верно. Павел Николаевич. А друзья называют меня просто Паша. И я откликаюсь. Очень даже охотно. И на Павла Николаевича, и на Пашу. Я не виноват, это папа с мамой меня так назвали. Я, естественно, не возражал. По причине малолетства. — Всю эту чушь Пафнутьев проговорил с совершенно серьезным выражением лица, даже как бы придавая особое значение каждому своему слову. И на Олю смотрел с некоторой скорбью, будто жаловался на людскую несправедливость.

— Павел Николаевич, хватит мне пудрить мозги. Чего вы хотите? Ведь зачем-то вы притащили меня сюда?

— Если ты озабочена выполнением своих обязанностей, то можешь не переживать. Игорю я скажу о тебе самые благодарственные слова. Я смогу доказать ему нашу с тобой порочную связь, даже если она и не состоится. Скажу, например, что у тебя на внутренней стороне бедра, рядом с самым что ни на есть заветным местечком есть прекрасная родинка, которая потрясает знатоков своей формой, цветом, размером и, конечно, месторасположением. Поговорим о родинке?

— Так, — сказала Оля и с силой раздавила окурок в блюдце на полу. — Как я понимаю, разминка закончилась. Пора приступать к делу, да?

— Если настаиваешь… — Пафнутьев вынул из конверта величковские снимки, отложил в сторону тот, на котором была изображена Оля со своей родинкой, и, пройдя в угол кабинета, протянул ей всю пачку. — Посмотри, а нет ли тут знакомых лиц?.. Да, лиц, так, пожалуй, можно выразиться.

Оля взяла снимки, перебрала их один за другим и тут же быстро, словно они жгли ей руки, положила на стол.

— Почему вы решили, что я должна их знать? — спросила она, но прежнего вызова в ее голосе уже не было.

— Есть основания.

— Я их не знаю. Никого.

— Оля, ты думаешь, что таким образом спасешь их, избавишь от неприятностей, да? — Пафнутьев взял снимки, сделанные на местах происшествия, и, положив перед Олей, вернулся к своему столу.

Женщина быстро взглянула на снимки, готовая тут же отвернуться, но, увидев, что изображено на них, схватила, всмотрелась уже внимательнее, повернулась к Пафнутьеву, который сидел, подперев щеки кулаками.

— Вы хотите сказать… Они мертвы?

— Да.

— Давно?

— Несколько дней.

— Их убили?

— Да, убили.

— И это… Мне тоже грозило?

— Трудно сказать… Но не исключено.

— За что?

— Оля! Если бы я знал! — оживился Пафнутьев. — Мы бы не сидели с тобой сейчас в этом кабинете. Ты не знала, что они убиты? Что их уже нет в живых? — поправился Пафнутьев.

— Нет. Мы думали, что они уехали домой.

— Вы не смотрите телевизор?

— Мы смотрим телевизор. Но у нас другие программы. Кассеты в основном.

— Крутые кассеты? — поинтересовался Пафнутьев.

— Достаточно.

— Значит, ты все-таки знаешь этих женщин?

— Мы все из одного места, из Пятихаток. Среди них должен быть и мой снимок. Наверное, он у вас есть… Иначе откуда вам знать про родинку.

— Есть, — кивнул Пафнутьев.

— Почему же вы мне не показали?

— Постеснялся. Величковский снимал?

— Да.

— А кто он такой?

— Подонок. Придурок. Хмырь вонючий.

— Он говорит, что вы охотно снимались, что он кого угодно уговорит сняться в таком виде, что у него просто талант общения с женщинами.

— И вы поверили? — усмехнулась Оля.

— Засомневался.

— А что, в самом деле можно допустить, что он меня уговорил сняться в чем мать родила? Он — меня?! Можно такое допустить? — Голос Оли впервые зазвенел обидой.

— Сие есть тайна великая и непознаваемая, — уклонился Пафнутьев от ответа.

— Хорошо. Так и быть, — Оля раздавила в блюдце очередную сигарету. — Если уж в прокуратуре знают, что у меня между ногами, то и я могу себе кое-что позволить. Могу? — с напором спросила она.

Пафнутьев не мог сказать сурово и твердо: «Да ты просто обязана рассказать следствию все известное тебе по этому делу!» Это было бы казенно, и, скорее всего, Оля бы замолчала. Не имел он права и просто кивнуть: дескать, давай выкладывай, если уж тебе так хочется. Это было совершенно недопустимое превосходство.

У Пафнутьева на языке вертелись десятки ответов, и суть всех их сводилась к одному смыслу: «Говори, дорогая, конечно, говори!» Но, просчитывая их, Пафнутьев безжалостно браковал, отвергал все случайное и поспешное. И наконец произнес негромко, без нажима, будто не с блудницей, снятой в ночном дворе, говорил, а с самим собой советовался:

— А почему бы и нет, Оля, почему бы и нет…

Оля молча кивнула, она приняла его слова, его тон, приняла их разговор в пустом, гулком здании следственного управления. Закурила новую сигарету, пустила дым к потолку, закинула ногу на ногу так, что теперь на Пафнутьева опять смотрела левая коленка, та, которая показалась ему краше и совершеннее.

— Этот Величковский… Знаете, бывают такие… Улыбчивая, в меру дурноватая сволочь. Говорят, что людей город портит, городские соблазны, городские деньги. Нет, он всегда был таким. Но, с другой стороны, если вы соберетесь его посадить… То и сажать-то не за что. Этакий бытовой подонок. Подвернется случай украсть что-нибудь — молоток, зонтик, перочинный ножик, — украдет. Дорвется до вашего телефона — наговорит на тысячу рублей. Из ресторана без вилки, без ложки не уходит. Представится возможность гадость о человеке сказать — скажет, не упустит случая, останется один в чужой комнате, а на столе письмо лежит — прочтет! Подвернется случай трахнуть бабу пьяную, беспомощную… Трахнет. Бомжиху, проводницу в поезде, малолетку из школы…

— И тем не менее, — начал было Пафнутьев, но Оля его перебила, зная заранее, что он хочет сказать.

— Да! — воскликнула она. — Да! И тем не менее он меня фотографировал, наводя резкость на полюбившуюся вам родинку!

— Да я не так чтобы уж и очень, — смущенно пробормотал Пафнутьев, словно уличенный в чем-то не слишком симпатичном.

— Ладно! — опять оборвала его Оля. — Мне об этой родинке не только вы говорили, Павел Николаевич! Не только вы!

— Значит, он эти снимки отпечатал…

— Он эти снимки заказывает по новой каждую неделю! Он торгует ими, Павел Николаевич!

— А, — разочарованно протянул Пафнутьев. — Так я не первый, значит, видел ту самую родинку…

— Я вам скажу больше… Только не свалитесь со стула… Вы и не второй, Павел Николаевич. — Оля наконец улыбнулась.

— Надо же… А я уж…

— Размечтался?

— Не так чтобы очень… Но где-то рядом, где-то рядом. — Пафнутьев сокрушенно покачался из стороны в сторону. — Так этот Величковский, как вы говорите…

— Неплохо зарабатывает на своей поганой плитке.

— Он кладет испанскую!

— Даже испанская плитка после его рук становится поганой! Не в смысле блеска, цвета, рисунка… Она становится грязной после того, как побывала в его руках.

— Круто, — Пафнутьев склонил голову к одному плечу, к другому. — Как же тебе удалось на него выйти?

— А! Говорю же, он неплохо на этой плитке зарабатывает. Десять долларов квадратный метр. Приезжает в Пятихатки, как… американский дядюшка. Чемодан подарков на все случаи жизни — трусики, лифчики, прокладки с крылышками, без крылышек… И покупаются девочки, покупаются. За трусики рублевые, за лифчики капроновые. Городок-то нищий, голода нет, но он где-то рядом. А Дима обещает взять в ваш город, а то и Москву сулит… Пристрою, дескать, в хорошие руки. Он не зря говорит, что умеет уговаривать, умеет. И покупаются девочки, хотя знают, на что идут. А он условие ставит — каждая должна пройти через его постель. Разве это уговоры — за горло берет. Или еще за что… Но берет прочно.

— Но ведь надо же где-то расположить девочек, обустроить… Накормить, в конце концов. Это он как решает?

— Никак. Для этого есть Пахомова. Вы хорошо знакомы с Пахомовой?

— Слегка.

— Познакомьтесь поближе. Не помешает для общего развития. Наш Величковский не единственный ее поставщик.

— Игорь?

— О! Это бригадир. Но о нем я действительно ничего не знаю. Очень грамотный товарищ.

— В каком смысле?

— О нем никто ничего не знает. Кроме имени. Он о нас знает все. Адреса, телефоны…

— Подожди, Оля… Какие телефоны, какие адреса? Ведь вы приезжие?

— У них несколько квартир… Нас по этим квартирам разбрасывали. Мы, конечно, должны платить. Из своих скромных остатков, — Оля улыбнулась как-то кривовато, загасила сигарету в блюдце и тут же вынула из пачки следующую.

Пафнутьев распахнул окно, чтобы хоть немного проветрить задымленный кабинет. На него дохнуло свежим ночным воздухом, шелестом ночного дождя, приглушенными звуками ночного города.

— Как я понимаю, двор, где мы встретились, не единственный путь к сердцу клиента?

— К сердцу? — переспросила Оля. — До сердца мы обычно не добираемся, времени не хватает. Да и желания тоже, честно говоря, нет. Работаем с тем, что доступнее.

— Кажется, я понимаю, о чем вы говорите, — кивнул Пафнутьев.

— Чего ж тут понимать… Каждый мужик подобные вещи схватывает с полуслова.

— Поэтому и говорю, что понимаю, о чем речь, — невозмутимо ответил Пафнутьев. — Но дело в том, Оля, что подобное случается не всегда… Некоторым удается и до сердца добраться.

— Сказки! — с раздражением произнесла Оля. — Не надо мне пудрить мозги!

— Скажи, вот эта девушка тебе знакома? — Пафнутьев вынул из ящика стола фотографию Юшковой. — Посмотри внимательно.

Оля мельком взглянула на снимок и отвела его от себя вместе с рукой Пафнутьева, подальше отвела, будто от снимка исходило что-то неприятное для нее, о чем она не желала помнить, думать, знать.

— Она не из наших. Как-то я ее видела… Это Игорёвая девочка.

— Игорёвая? — переспросил Пафнутьев, хотя уже догадался, что хотела сказать Оля. — Это в каком смысле?

— При Игоре она… Вместе их видела. В каких отношениях — не знаю, хотя мысль имею.

— Поделись.

— Да чем тут делиться, Павел Николаевич! Все мое нынешнее положение, общественный статус, если хотите, выстраивает мысли в одном-единственном направлении — блуд и похоть, похоть и блуд.

— Но наверняка не знаешь?

— Не знаю.

— Это радует, — кивнул Пафнутьев, осознав, что хоть что-то обнадеживающее сможет сказать Худолею. — И уж поскольку, Оля, мы немного разговорились, стали понимать друг друга, скажи мне, пожалуйста, что могло случиться с вашими девочками, как понимать происшедшее?

— Похоже, их убили, — передернула плечами Оля.

— За что их могли убить?

— Мало ли… Мы ведь находимся в зоне рискованного предпринимательства. Люди, которые не могут по каким-то причинам удовлетворить свои потребности легко, просто, красиво, в конце концов, а шастают по ночным улицам, играя желваками и выискивая двуногую тварюку женского рода… Это же ненормальные люди. Или полная разнузданность, или полная беспомощность, или полное уродство, в чем бы оно ни заключалось… Вот наши клиенты.

— А что же вас…

— Что нас заставляет? — перебила Оля звенящим голосом. — Кушать хочется. На мне двое стариков и дочка… Их пенсии хватает только на оплату коммунальных услуг — газ и свет.

— Вода? — подсказал Пафнутьев.

— Вода во дворе. А тут подворачивается хмырь Величковский. Он не настаивает, нет, все проще. Весело смеется, открывает шампанское, играет золотой печаткой… Вы заметили, что эти самые печатки обожают, ну просто обожают люди определенного пошиба?

— Какого пошиба?

— Невысокого. Придурки в основном.

— Ну, так уж и придурки, — засомневался Пафнутьев.

— Ладно, Павел Николаевич, ладно. У кого-нибудь из ваших друзей, знакомых, сослуживцев есть золотая печатка, носит кто-нибудь из них эту золотую бородавку на пальце?

— Вроде нет…

— Так вот этот хмырь… Сидит, закинув ногу на ногу, сверкает золотыми своими зубами, поигрывает блестящей туфелькой… И говорит… В чем дело, девочки? Вперед! Жизнь коротка! Хватит вам в этой деревне грязь месить! Хорошие бабки светят! И что делать? Я дрогнула. И другие дрогнули. Если хотите знать, еще полдюжины девочек ждут не дождутся, когда приедет наконец Величковский и заберет их в город. И у них начнется жизнь рисковая, но сытая. Может быть, этот хмырь думает, что соблазняет нас красивой жизнью? Ничуть. Кормежкой соблазняет. И это… Ваш вопрос — за что могли убить… Мы ведь девочки почти деревенские, выросли в гордости… Каждая из нас может взорваться, каждая! В любую секунду! И никто не предскажет, отчего именно! А взорвется — ничто не остановит, ни от чего не убережет! Ничто!

— И до смертоубийства? — ужаснулся Пафнутьев.

— Ха! — пренебрежительно ответила Оля, и Пафнутьев понял — смертоубийство ничуть ее не смущает, не трогает, не остановит.

— Ну что ж, ну что ж, — пробормотал Пафнутьев, слегка озадаченный подобным откровением.

— Вы меня не поняли, Павел Николаевич, — сказала Оля. — Дело в том, что, когда человек взрывается, у него больше шансов погибнуть самому, чем нанести вред кому-то другому. Я же говорю — взрывается. Почти в прямом смысле слова.

— Думаете, девочки взорвались?

— Наверняка. Они были подругами еще со школы… В одном классе учились. Сочинения писали о Наташе Ростовой, что-то трепетное из Тургенева, о сновидениях Веры Павловны… Отписались. Мне бы хотелось, конечно, чтобы убийцу нашли и покарали, но я ничего сказать не могу… Я не знала даже, что они мертвы. Ведь живем мы здесь, если можно так выразиться… Разрозненно.

— Надежду Шевчук нашли в квартире Юшковой…

— Надежду нашли у Юшковой? А что она там делала?

— Лежала.

— Нет, я в том смысле, что нечего ей там делать! Я не уверена даже, что они были знакомы. А Таю где нашли? Там же?

— Нет, в другом месте. Возле мусорных ящиков.

— Кошмар какой-то, — Оля закрыла лицо руками.

— Надежда Шевчук была беременна, — сказал Пафнутьев, стараясь произнести это как можно спокойнее.

— Да-а-а? Сколько месяцев?

— Не меньше трех. Между тремя и четырьмя. Так примерно.

— Понятно, — кивнула Оля с таким видом, будто ей открылось нечто важное.

— Что вам стало понятно? — спросил Пафнутьев.

— А то, — и Оля потянулась за новой сигаретой.

Этого у Пафнутьева отнять было нельзя — он умел разговаривать с людьми. И умение заключалось в том, что он стремился слушать, а не говорить. Не делал вид, что слушает, а слушал, что встречается в нашей жизни не столь уж часто, ребята, не столь. Вот сказала Оля одно словечко со странным выражением, и Пафнутьев тут же стал в охотничью стойку, как это делает хороший породистый пес, натасканный на дичь. Он сразу заподозрил, что в этом ее «понятно», произнесенном врастяжку, что-то таится и надо вернуться назад, чтобы вызвать у Оли то же состояние, чтобы захотелось ей произнести то же словечко, а заодно и все, что за ним стоит.

— Да, три-четыре месяца было ребеночку… Даже пол определили… Мальчик должен был родиться.

— Понятно, — повторила Оля, но уже простым, будничным голосом, в котором не было той тайны, которую так остро почувствовал Пафнутьев минуту назад.

— Что-то ты вспомнила, что-то на ум пришло, а, Оля? Поделись.

— Да так, ничего особенного… Маленькие житейские подробности. И ничего больше.

— Если в мире и есть что-нибудь стоящее, так это маленькие житейские подробности, — сказал Пафнутьев.

— Вы говорите, мальчик… Знали мы про этого мальчика, знали. Темненький был? Светленький?

— А это имеет значение? — растерянно протянул Пафнутьев.

— Нет, не в Италии Надежда подзалетела. Здесь. Поэтому я и спросила.

— Она была в Италии? — удивился Пафнутьев. — Уже в этом году?

— Три раза.

— Это точно?!

— Точней не бывает. Потому что и я тоже была в Италии три раза. Вместе с Надеждой. И с другими девочками. Кстати, Тая, которую вы нашли возле мусорных ящиков, тоже была с нами. Нас было много, почти половина автобуса.

— Что же вы там делали? — спросил Пафнутьев изумленно.

— Работали.

— Успешно?

— Нормально.

— Как же вам удалось?!

— Пахомова, туристическая фирма «Роксана». А у Надежды ребеночек… Думаю, он возник не случайно. Ожидаемый был мальчик.

— Не в мальчике ли дело? — предположил Пафнутьев.

— Очень даже может быть. Надежда так относилась к ребенку, что вполне могла…

— Что могла? — быстро спросил Пафнутьев, пока мысль Оли не скользнула в сторону.

— Взорваться. Вы, Павел Николаевич, никогда не взрываетесь?

— Обычно это происходит незаметно для постороннего взгляда. Но я знаю одного человека, который именно сейчас находится во взорванном состоянии. И готов немедленно взорвать все, что угодно, все, что под руку подвернется.

— Баба? — проницательно спросила Оля.

— Он не баба, он мужик. Но причина его состояния… Да, тут ты права, баба.

— Бывает, — на этот раз в голосе Оли прозвучало резанувшее Пафнутьева безразличие, если не сказать удовлетворенность — кому-то тоже плохо, кто-то тоже бьется в истерике, значит, в своих бедах она не одинока. Это была своеобразная защита, и Пафнутьев подавил в себе обиду.

— Италия! — громко и резковато сказал он. — Давай, Оля, раскрутим Италию. Поскольку уж мы вышли на международные отношения. Как я понимаю, идет речь о Северной Италии?

— Да, почти на границе с Францией.

— Вы своими заботами охватывали и Францию?

— Монако, Монте-Карло посещали, а что касается Франции, то только самую южную ее часть… Ницца, окрестности.

— Туда добирались самолетом?

— Да, чартерный рейс.

— Римини?

— О, вы много знаете, оказывается. А все простачком прикидываетесь.

— Мне еще знакомо слово Аласио.

— Аласио — это маленький курортный городок. Если вы так много знаете, то я могу колоться с чистой совестью. Я грамотно выражаюсь?

— Вполне. Но должен сказать, что колоться с чистой совестью ты можешь независимо от моих познаний. Два трупа, которые лежат сейчас в морозильной камере морга, дают тебе такое право. — Пафнутьев сознательно произнес страшноватые подробности, поскольку знал, что частенько слово «смерть» не производит на людей большого впечатления, оно кажется каким-то отстраненным, люди часто не представляют, что именно стоит за этим словом, оно стало почти философским термином. И он, кажется, добился своего — Оля чуть заметно побледнела, нервно загасила сигарету, подняла к нему лицо, на котором уже не было кривоватой ухмылки.

— Аласио, — опять произнес Пафнутьев. — Там что у Пахомовой? Квартира, фирма, гостиница?

— И то, и другое, и третье. Есть там у нее квартира с окнами на море, в ней частенько живет какой-то ее знакомый. Достаточно пожилой человек. Но с ним она ведет себя… По-женски. Вы понимаете, о чем речь?

— Нет.

— Улыбки, касания, красное вино на набережной, чоканье бокалами, глядя друг другу в глаза… Все эти милые подробности вам о чем-то говорят?

— Да. Этот мужик… Густые, чуть вьющиеся волосы с проседью?

— Вы и его знаете?

— Крупное лицо? Его можно назвать мордатым?

— Можно, — усмехнулась Оля. — Пахомова называет его Ваней.

— А по паспорту он Иван Иванович Сысцов, — негромко добавил Пафнутьев. — Теперь фирма… Ты сказала, что у нее есть там какая-то фирма?

— Мне так кажется… Мы ездили на громадном туристическом автобусе, «Мерседес», между прочим. Водителя зовут Массимо. Максим по-нашему. Он водитель и владелец этого автобуса. Переезды иногда бывали долгие, сотни километров, мы останавливались, разминались, перекусывали и, конечно, фотографировались. На снимках вы можете увидеть и меня, и Пахомову, она обычно всегда нас сопровождает, и Массимо, и вашего приятеля Ивана Ивановича… А если возьмете хорошее увеличительное стекло, то кто знает, может быть, сможете различить и номер автобуса. Это вам интересно?

— Ты очень умная женщина, — серьезно сказал Пафнутьев.

— Это не главное мое достоинство.

— Я говорю о тех достоинствах, в которых уже успел убедиться.

— Может быть, вы захотите удостовериться и в главном моем достоинстве? — усмехнулась Оля.

— Чуть попозже, — невозмутимо ответил Пафнутьев. — Ты мне подаришь такой снимок?

— А почему бы и нет! — Оля не спросила, она негромко воскликнула, утверждающе воскликнула, но Пафнутьев решил закрепить этот маленький успех.

— Спасибо, — сказал он. — Буду очень признателен.

— Надеюсь, — закрепила свой маленький успех и Оля.

— Теперь гостиница.

— «Верона» — так она называется. Кажется, что-то с Шекспиром связано.

— Ты еще и начитанная! — восхищенно воскликнул Пафнутьев.

— Ничуть. Там портрет его висит, маленький бюстик в вестибюле. Насмотрелись и на то и на другое. Повысила культурный уровень. Так что я теперь знаю, где Ромео и Джульетта тусовались. Кстати, у них тоже кончилось не слишком хорошо. Но вы, наверное, об этом слышали.

— Приходилось, — кивнул Пафнутьев. — Скажи, Оля… Почему именно Аласио?

— Понятия не имею. Скорее всего, у Массимо там какой-то бизнес. Вполне возможно, что и гостиница принадлежит ему. Как-то уж по-хозяйски он себя там вел. Знаете, это сразу чувствуется, есть какая-то неуловимая разница в поведении — гость и хозяин. Гость может хамить, требовать, бить посуду, но при этом все понимают — гость. Потому и хамит. А хозяин вроде и прислуживает, но все видят — хозяин. Там штору поправит, там бумажку с пола поднимет.

— На этом роль Массимо заканчивалась?

— На этом его роль только начиналась.

— Это как? — не понял Пафнутьев.

— Сутенер. Если вам это слово не нравится, назовите его диспетчером. Принимает заказы на девочек, развозит, привозит после выполнения задания… Вы понимаете, о каком задании речь?

— Догадываюсь.

— Опять же и себя не забывает.

— В каком смысле?

— Половой гигант. Перещупал всех наших девочек, включая ту же Пахомову. Пока с ним собеседование не пройдешь, с места не сдвинешься. Вернешься ни с чем. Еще и долги потом отрабатывать приходится, но уже на местном, здешнем материале. Вы меня понимаете?

— Думаю, что да. Как ты оказалась у Пахомовой дома?

— Время от времени она берет кого-либо из девочек в качестве даровой прислуги. Квартира громадная, две трехкомнатные в одну соединены, работы хватает. Когда вы появились, как раз моя очередь подошла. Кому-то из нас повезло, — усмехнулась Оля. — Может быть, даже обоим. А, Павел Николаевич?

— Вполне возможно, — согласился Пафнутьев.

В этот момент зазвонил телефон.

Оказалось — Худолей.

— Паша! — закричал он обрадованно. — Жив?!

— Местами.

— А я звоню домой — нет тебя, думаю, может, вернулся к Халандовскому — тоже пусто. Мелькнула мыслишка — неужто на службе? Точно.

— Сидим вот, беседуем. С Олей.

— О! Я некстати?

— Да нет, ничего… Есть новости?

— Есть, Паша.

— У меня тоже.

— Тогда я мчусь к тебе?

— Встретимся утром. У меня еще маленькое мероприятие. Ты будешь лишним. Я сегодня очень занят. Ну просто очень.

— Паша! Неужели?! И тебя, оказывается, жизнь может пробрать до костей?

— Почему же до костей? В таких случаях кости ни при чем.

— Виноват, Паша! Виноват! — И Худолей отключил мобильник.

— О вас могут подумать что угодно, — заметила с улыбкой Оля. — Обычно в таких случаях думают худшее.

— Знаешь, Оля, в таких случаях худшие мысли и лучшие — это одни и те же. А что касается, кто чего подумает… Я уже это проехал. Наверное, ты тоже.

— Еще нет, Павел Николаевич. Здесь, в городе — да. Но что касается Пятихаток… О! Мне далеко не безразлична людская молва.

— Это правильно, — сказал Пафнутьев. — Теперь вот что, Оля… Едем к тебе домой.

— А здесь не найдется подходящего местечка?

— Найдется. И не одно. Но чуть попозже. Снимки нужны, Оля. Снимки, о которых ты недавно говорила. Вся ваша компания на фоне роскошного автобуса марки «Мерседес». Ты не передумала? Не дрогнула?

— Два трупа на кону.

— Это правильно, — повторил Пафнутьев и набрал номер мобильника Андрея. — Андрей, ты где?

— Во дворе. Жду.

— Мы выходим.

Город был совершенно пуст. Прошли времена, когда по весенним улицам до утра бродили теплые компании мужичков, решающих проблемы Южной Африки, марсианских пустынь, обсуждавших загулявших жен, отбившихся детей, когда до рассвета неприкаянно бродили влюбленные пары или же пары, считающие себя влюбленными, когда вообще в городе на ночь не прекращалась человеческая жизнь.

Теперь она прекратилась.

Слишком велик риск быть зарезанным, задушенным, просто потехи ради забитым юными отморозками, насмотревшимися американских фильмов — которые для того и крутятся по всем каналам, чтобы вдохновить юных отморозков на подобные подвиги.

Да-да, ребята, идет крутая работа, брошены бешеные бабки, чтобы из самой духовной нации мира сделать нацию отморозков. И у этих затейников есть успехи, у них есть успехи. Это надо для себя твердо знать — деньги они не тратят зря, и у них есть успехи.

— Если вы, Павел Николаевич, надеетесь, что я приглашу вас к себе домой, то ошибаетесь, — сказала Оля.

— А! — Пафнутьев беззаботно махнул рукой. — Одной ошибкой больше, одной меньше… Переживем.

— Я понимаю, что должна это сделать по законам жанра… Но не могу. Там сейчас девочки.

— Хорошие девочки? — живо спросил Пафнутьев.

— А ночью других не бывает, Павел Николаевич. Разве вы этого не знали?

— Догадывался, — виновато протянул Пафнутьев. — Ты, Оля, сейчас произнесла очень мудрые слова. И сама это знаешь.

— Но если вас не смущает наша компания…

— Смущает.

— Тогда дождемся другого раза, — на Олю, кажется, нашло шалое настроение.

— Да, — согласился Пафнутьев сокрушенно. — Чуть попозже.

— Вот здесь остановите, пожалуйста, — сказала Оля, когда машина поравнялась с унылой серой пятиэтажкой, на стенах которой даже при свете тусклых уличных фонарей были видны ржавые потеки от балконов, сваренных из арматурных брусков. — Вот здесь я и живу. Если, конечно, это можно назвать жизнью.

— Пахомова поселила?

— Нет, это Игорёвая квартира. Загляните как-нибудь, а, Павел Николаевич?

— Обязательно загляну, — кивнул Пафнутьев совершенно искренне. — Кстати, а номер квартиры?

— Семнадцатая.

— Запомнил? — спросил он у Андрея, когда Оля скрылась в подъезде.

— Навсегда, Павел Николаевич. И дом семнадцатый, и квартира семнадцатая, и девушке этой, как я понял, если и больше семнадцати, то ненамного.

Оля спустилась минут через пятнадцать, уже была без куртки, которая ее явно тяжелила. Теперь она выглядела действительно на свои семнадцать лет — Пафнутьев удивился проницательности Андрея, который за какие-то секунды в ночном полумраке успел заметить ее семнадцатилетние формы. Оля почти невесомо перепорхнула через лужу и под мелким дождем подбежала к машине.

— Там у нас небольшое веселье… Копаться в снимках у меня не было возможности. Вот пленка, — Оля протянула черный пенальчик. — Снимала своей мыльницей. Она не слишком хороша, но у нее есть одно достоинство: отщелкивает даты. Может быть, это окажется кстати в вашей сложной и опасной работе, — она засмеялась.

— Наверняка окажется. Спасибо, Оля.

— И еще одно — я вам пленку не давала. Это на всякий случай. Вдруг там что-то такое-этакое, да? И тогда уже вам придется фотографировать меня на фоне мусорных ящиков.

— У вас там много народу? — Пафнутьев поймал себя на мысли, что ему не хочется отпускать девушку.

— Да нет, не очень… Но я там если и не лишняя, то свободная, — Оля чутко уловила его настроение. — У вас есть шанс, Павел Николаевич.

— Чуть попозже, Оля, — в который раз за этот вечер пробормотал Пафнутьев. Обычно он эти слова проговаривал с неким вызовом, весело и куражливо, а сейчас понял — виновато произнес, будто не оправдал он чьих-то надежд, будто оплошал в чем-то важном.

— Между прочим, Павел Николаевич, вы мой должник.

— Понимаю.

— Я не пленку имела в виду. Теперь мне придется отстегивать Игорю из своих.

— Я готов, — Пафнутьев смущенно полез в карман.

— Чуть попозже, Павел Николаевич! — рассмеялась Оля.

* * *

Для Худолея ночь оказалась не менее напряженной. Выскользнув из пафнутьевской машины, он тут же скрылся между гаражей, которые щербатым рядом протянулись через весь двор, и затаился там, невидимый и неслышимый, продолжая наблюдать за ночным торжищем. Он видел, как Пафнутьев прошелся вдоль ряда красавиц под зонтиками, выбрал одну из них, как расплачивался в сторонке, как увел женщину в машину и отъехал вместе с нею, с Халандовским и Андреем.

Далее происходили события не менее интересные. Время от времени из машин выходили покупатели, тут же рядом с ними оказывался тип, который вызывал в худолеевском сознании какие-то смутные воспоминания, происходила проплата услуг, машина с женщиной отъезжала, и тут же на ее место втискивалась другая. Оказывается, там, за аркой, выстроилась целая очередь и специально выделенный человек пропускал машину, едва только для нее освобождалось место. Все шло четко, отлаженно, беспрерывно, откуда-то из темноты возникали все новые женщины и заполняли просветы, которые образовывались по мере отъезда ночных красавиц.

Но вдруг наступила какая-то сумятица, Худолею так и не удалось понять, что собственно произошло, что изменилось, но за несколько секунд все женщины вдруг исчезли, машины погасили фары, наступила темнота, и когда Худолей вышел из своего укрытия, выяснилось, что двор пуст, а несколько милиционеров с дубинками, вынырнувшие из темноты, обескураженно оглядываются по сторонам.

Пройдя вдоль темной стены дома и свернув в арку, он чуть не наткнулся на двух вполголоса беседующих людей. Одного узнал по тулье — это был милиционер. Его фуражка напоминала головной убор какого-нибудь южноамериканского бананового диктатора, но что делать, такова уж была мода в начале третьего тысячелетия, больная мода. Второй был без головного убора, и Худолей, бросив взгляд в его сторону, узнал, все-таки узнал — это был распорядитель, который предлагал женщин, брал деньги и вообще вел все торжище.

— В чем дело, ведь все проплачено? — услышал Худолей роскошный баритон. Но сейчас в нем чувствовалась растерянность.

— Поступила неожиданная команда. Не переживай, наверстаешь. И потом вот еще что…

Но задерживаться Худолей не мог и вынужден был пройти мимо. Свернув за угол, он осмотрелся — где бы укрыться. Поскольку женщины разбежались, машины разъехались, то наверняка распорядитель должен был вот-вот показаться из арки, нечего ему там толкаться. Тем более что с милиционером, надо полагать, отношения уже выяснил.

Самым удобным местом Худолею показался киоск в тени. Свет уличных фонарей до него не достигал, а скат плоской крыши укрывал от дождя. Ждать пришлось недолго — распорядитель вышел из арки, постоял, оглядываясь по сторонам, и, удостоверившись, что все спокойно, быстро направился к машине рядом с киоском. У Худолея была хорошая возможность рассмотреть и номер машины, и ее марку — это был «Ауди», неплохой, может быть, даже новый «Ауди» со сверкающей гирляндой из четырех колец на заднем багажнике.

Едва он тронулся с места, Худолей выскочил на проезжую часть, пытаясь остановить какую-нибудь машину. Это оказалось делом несложным: сейчас многие выходят на ночные заработки.

Водитель «Волги», изогнувшись к правой дверце, опустил стекло. Но Худолей не стал ничего выяснять — куда, сколько, зачем. Упав на сиденье рядом с водителем, он только обронил:

— Поехали, старик.

— О деньгах говорить не будем?

— Не будем. Смотри, видишь, впереди белый «Ауди» замигал правым поворотом, видишь? Вот за ним.

— Погоня по повышенному тарифу.

— Погони не будет. Он остановится где-то здесь недалеко. А о деньгах мы договорились.

— Ну, что ж, пусть так, — водитель в белой рубашке, при галстуке, видимо так и не переодевшись после дневной работы в какой-нибудь конторе, прибавил скорость и вскоре оказался рядом с «Ауди».

— Не надо так близко, поотстань маленько, — сказал Худолей.

— Убивать его не будешь?

— Если бы я решил кого-нибудь убить, а это вовсе не исключено, то я не стал бы ловить машину, махая руками на проезжей части.

— Тоже верно. А как бы ты поступил в таком случае?

— Должен быть напарник. Надежный и проверенный. И оружие должно отвечать тем же требованиям. Я бы не стал ждать, пока мой клиент сядет в машину. Даже стекло может изменить полет пули, это зависит от того, под каким углом пуля коснется стекла. Напарник должен сидеть в машине с заведенным мотором. Потому что если не дрогнет рука у меня, то она может дрогнуть у него, а мотор подобные вещи чувствует очень хорошо.

— И может психануть? — усмехнулся водитель.

— Да, — без улыбки кивнул Худолей. — Может психануть. И мотор, и пистолет. Указательный палец может психануть и отказаться нажимать на курок. Такие вещи случаются.

— Да ты, я смотрю, специалист! — попытался хохотнуть водитель, но не получилось, какой-то нервный смешок раздался в салоне.

— Да, — кивнул Худолей и не добавил больше ни слова. И это его коротенькое «да» оказалось сильнее самых горячих заверений в том, что он действительно специалист в рисковом деле заказных убийств.

— Перестраивается вправо, наверное, хочет остановиться.

— Значит, и мы остановимся.

«Ауди» с крайней левой полосы перешел на центральную, а метров через сто — на правую. «Волга» тоже шла по правой.

— Когда на правой полосе водитель мигает правым поворотом, это означает, что он хочет остановиться, — пояснил водитель, хотя эту очевидную вещь знает каждый водитель.

— Сколько задолжал? — спросил Худолей.

— Сто.

— За пять минут?

— Как и договаривались.

— Тоже верно, — согласился Худолей и, порывшись в кармане, отдал водителю сотню, отметив в себе непривычное отношение к деньгам — он отдавал их легко, без сожаления, без унизительных прикидок, хватит ли денег, чтобы добраться домой, купить сто-двести граммов водки, наскрести на обеденные пельмени или ночной бутерброд. Такого с ним никогда не было, да, собственно, и денег таких вот — чтобы сотню отдать водителю с улыбкой на устах — тоже не было. Теперь же деньги у Худолея появились, правда, этого еще никто не заметил, никто еще не обратил на это внимания.

— Подождешь? — спросил он у водителя.

— Подожду. Сколько?

— Сколько надо.

— Заметано.

Белый «Ауди» остановился у ресторана с каким-то дурацким названием, прочесть которое было невозможно. Буквы были громадные, они вспыхивали, гасли, снова вспыхивали уже, казалось, в другом месте, и все это создавало какое-то сатанинское ощущение непредсказуемости и человеческой беспомощности.

Тем не менее человек с роскошным голосом бесстрашно взбежал по ступенькам и скрылся за дверями, которые тоже вспыхивали огнями, отблесками, отражениями других огней.

Пройдясь по бликующей улице в одну сторону, в другую, изучив обстановку, Худолей такой же бестрепетной походкой направился в ресторан. Рванувшегося к нему амбала в черном костюме и белой рубашке он попросту не увидел, его вопроса, заданного уже в спину, не услышал и невозмутимо вошел в зал. Среди колонн, украшенных звериными шкурами, метались официанты, наряженные в буддийские халаты и шапочки, на возвышении голая девица, неплохо сложенная между прочим, как успел заметить Худолей, вертелась вокруг сверкающего штыря, причем обращалась она с ним, будто это была не железная штуковина, а вполне живой штырь, стремящийся к ней, к девице, и девица тоже стремилась к нему или, во всяком случае, делала вид. В общем, все, как в жизни, как в жизни, ребята.

— Простите, — прозвучал голос за худолеевской спиной. — Мне кажется, мы с вами где-то встречались?

Худолей обернулся — перед ним стоял хмырь с роскошным голосом. Слово «простите» прозвучало как «прасцице». Изысканно и в это же время значительно. «Так живые люди не говорят, так говорят придурки», — подумал про себя Худолей.

— Вполне возможно, — сказал он.

— О! — восхитился хмырь. — Где, не припомните?

— Понятия не имею, — рассмеялся Худолей. Ему было легко с этим человеком. Он чувствовал в нем какую-то первобытную глупость, припорошенную чем-то приторно сладким, розовым, липким. Так украшают и припудривают трупы перед тем, как отдать родственникам для захоронения. Да, тут Худолей не ошибся — чем-то трупным несло от сутенера, несмотря на его роскошный голос, прочувствованные слова и пиджак от какого-то очередного портняжки, которые стали у нас последнее время чем-то вроде наставников. Да, ребята, да, портняжки частенько выступают по телевидению и рассказывают, что нужно ценить в жизни, как понимать нравственность, что есть высший смысл бытия. И это хорошо, ребята, это прекрасно — ведь хоть кто-то должен об этом говорить, раз уж философам, мудрецам и святым об этом говорить не позволено.

Впрочем, трупный дух, который чувствовал Худолей, мог быть вызван и другой причиной, может быть, он просто ощутил какими-то своими необыкновенными способностями близкий конец этого человека? Да, так бывает, человек еще живой, радуется жизни, пьет водку и ухлестывает за женщинами, а трупный дух от него уже пошел, пошел, хотя сам он этого не ощущает.

А что касается необыкновенных худолеевских способностей, которых ранее никто не замечал, то и этому есть объяснение — случается подобное с влюбленными. Если человек влюбился так, что гены его тасуются, как карточная колода, создавая связки совершенно новые и природой не предусмотренные, если человек так влюбился, что готов город взорвать с чувством справедливости и святого возмездия, то тут уж необыкновенные способности просто обязаны проявиться. Не может, не может природа бросить человека на произвол темных сил в таком состоянии. И если уж человек из-за этой самой влюбленности лишен обычного разума, обычных чувств и ощущений, то природа из своих запасников выделяет некую замену в виде таинственных способностей проникать в будущее, видеть прошлое, поступать неосмотрительно, но мудро. Ненадолго, правда, пока живет в теле сумасшедшая влюбленность. А потом все возвращается на свои места. Но навсегда человек запоминает время, когда он был до безумия счастлив и обладал способностями, в которые уже не верит после выздоровления от любви.

Некоторым бог дал пройти через подобное, и они знают, о чем идет речь.

Так вот Худолей, возвращаемся к Худолею.

Он сел за маленький двухместный столик в углу, спиной к шкуре какого-то зверя. Стоило ему чуть отклониться назад, как в затылок тут же впивался клок жесткой шерсти. Но ощущение было приятное, и дикая шерсть и когтистые лапы, свисавшие над самыми худолеевскими ушами, вызывали не опаску и настороженность, а наоборот — успокаивали, внушали ему, что тыл надежен и он может вполне положиться на этого зверя, который когда-то был настоящим бурым медведем.

Подошел официант в буддийской шапочке, в расшитом халате, подпоясанном широким зеленым поясом. Глаза у парня оказались чуть раскосыми — и об этом подумали владельцы ресторана. Меню в толстой папке с золотыми буддийскими узорами он положил перед Худолеем. Лицо его оставалось по-восточному невозмутимым, поклон был условным, в глаза смотрел без робости и угодничества.

Парень уже хотел было уйти, но Худолей остановил его.

— Подожди, — сказал он, отодвигая от себя тяжелую папку. — Я не разбираюсь в этом. Мне нужен кусок мяса. Жареного. С зеленью. Есть у вас такое?

— Отбивную желаете?

— Я бы тебе сказал, чего я сейчас желаю, но речь не об этом. Мясо есть?

— Записал. Салат?

— Я же сказал — мясо с зеленью. И двести граммов водки.

— Какой?

— Хорошей.

— Хлеб нужен?

— А ты как думаешь?

— Понял. Вода?

— Да.

— Есть боржоми. Настоящее.

— Годится.

Уже когда официант отошел, Худолей поймал себя на мысли, что не спросил о стоимости заказа. И это ему понравилось. Деньги перестали его интересовать. Он впервые в жизни сделал заказ, не заглянув в меню. И Худолей явственно ощутил еще одну особенность нового своего положения — уверенность.

Краем глаза он заметил, что его знакомый хмырь подозвал к себе официанта, который только что взял у него заказ. Они перебросились несколькими словами, и по их поведению можно было понять, что хмырь здесь бывает часто, что с официантом он знаком.

Худолей усмехнулся своему пониманию происходящего. Если хмырь заподозрил слежку, то он спросил у официанта, что заказал этот тип в углу под оскаленной медвежьей мордой. И когда тот ответил ему, что о цене речи не было, что говорили только о качестве заказа, хмырь должен успокоиться. Оперативники таких заказов не делают. И вообще ведут себя иначе. Наверняка хмырь должен успокоиться и даже проникнуться ко мне корыстным интересом, подумал Худолей, открывая принесенную официантом бутылку боржоми. Вода оказалась действительно настоящей — холодная, с умеренным газом и почти забытым вкусом чего-то минерального.

Мясо тоже оказалось блюдом непростым: помимо самой отбивной, достаточно большой, толстой и сочной, на просторной тарелке были выложены кружочки лимона, чернела россыпь маслин, листья салата были упруги и хрупки, да еще какой-то соус в отдельной розетке…

«Надо же, наверняка под тысячу влетел!» — подумал Худолей без ужаса, без сожаления. И тут, видимо, природа о нем заботилась — должны быть маленькие ежедневные потери, чтобы смягчить, погасить боль от потери большой и невосполнимой. И хотя Худолей этого не знал, мысли такие ему в голову не приходили, но облегчение от этих небольших потерь он ощущал и потому деньги тратил легко и безоглядно.

Неожиданно Худолей почувствовал, что возле его столика кто-то стоит. Оторвавшись от мяса, он поднял голову. Так и есть — рядом, держась рукой за спинку второго стула, стояла девушка.

— Слушаю вас внимательно, — произнес Худолей слова Пафнутьева. Он много раз убеждался, что такие вот привычные словесные заготовки выручают в самых неожиданных положениях. В них есть некий обкатанный, неуязвимый смысл, и для нового человека они кажутся значительными и в то же время доброжелательными.

— Позволите присесть рядом на минутку? — спросила девушка.

— Даже на две.

— Спасибо, — девушка села непринужденно, привычно как-то села — это тоже отметил Худолей. — Меня послал к вам вон тот молодой человек. — Девушка махнула рукой куда-то за спину, и Худолей, взглянув в ту сторону, увидел хмыря, который радостно улыбался и приветственно махал рукой. Дескать, от нашего стола — вашему столу. Худолей с достоинством поклонился.

— Он сказал вам что-нибудь напутственное?

— Попросил меня развеять ваше одиночество.

— Надо же… А откуда ему известно о моем одиночестве?

— Это и так видно… Ведь вы же один за столом.

— Вообще-то да, я как-то этого не заметил, — Худолей почувствовал, что его понесло. Водка оказалась хорошей, с почти неуловимым привкусом каких-то растений, в которых Худолей совершенно не разбирался, но вкус уловил, оценил, даже голову склонил набок от сосредоточенности.

— Наверное, кто-то подвел вас и не пришел? — предположила девушка.

— Вполне возможно, — Худолей отвечал, не задумываясь, в полной уверенности, что отвечает хорошо, что его слова уместны, что выглядит он достойно и даже загадочно. — Я — Валентин. Можно просто Валя. А вас как зовут? — спросил он.

— Майя.

— О! — чуть не закричал в восторге Худолей. — Знаю! Вы, наверное, из Мексики? Там есть древнее таинственное племя майя! Я угадал?

— Я не из столь далеких краев.

— А сколь далеких?

— Ну, скажем… Ближнее зарубежье.

— О! — воскликнул Худолей. — Я понял! Я догадался — Грузия! Прекрасная страна!

— Да нет, не совсем, — уже чуть раздраженно сказала девушка. — Разве я похожа на грузинку?

— А почему бы и нет? Глаза темные, волосы тоже темные… Я бы, например…

— Украина, — сказала Майя.

— Был на Украине, — кивнул Худолей, вроде бы не придав никакого значения этому слову, хотя весь напрягся, осознав, что разговор с юной красавицей может получиться не просто занимательным, но даже полезным. — Послушайте, Майя… А если я предложу вам что-нибудь выпить? Как вы к этому отнесетесь?

— Если предложите, то я, скорее всего, соглашусь. Попробуйте, вдруг получится.

— А что вы хотите выпить?

— Красного сухого.

— Теперь бы дождаться официанта…

— Не надо его дожидаться. — Майя обернулась в зал, нашла кого-то взглядом и махнула рукой, как-то особенно махнула, со значением, пошевелив пальцами в воздухе. И спокойно посмотрела на Худолея, готовая продолжить беседу о чем угодно и, похоже, с какими угодно последствиями.

Худолей тоже готов был говорить о чем угодно, правда, последствия его привлекали не все, далеко не все, это надо признать, хотя найдутся люди, которые не одобрят его сдержанности, но у него для этого были основания, все-таки были.

Подошел официант и молча поставил на стол хрустальный бокал с рубиново-красным вином. Довольно большой бокал, и вино было налито с подчеркнутой щедростью. «В приличных компаниях так полно не наливают», — подумал Худолей.

— Вам нравится эта девушка? — спросила Майя, указывая на голую красотку, которая все еще вертелась вокруг железяки, закрепленной в полу и где-то там, вверху, в потолке.

— Ничего девушка, — пожал плечами Худолей. — Только, по-моему, у нее с этой штангой какие-то интимные отношения.

— Это мастерство. Не каждый может научиться этому. Как говорится, не каждому дано.

— А что дано вам?

— Вы действительно хотите это знать?

— Была такая передача… «Хочу все знать». Это про меня. Я необыкновенно любопытный тип. Мечтаю побывать за рубежом. Но, кроме Украины, так нигде и не пришлось. А вам?

— Довелось.

— Да?! — протянул Худолей. — Надо же… А где? — Вопрос в лоб не только разоблачает хитреца, но и маскирует его. Опасливый человек понимает, что если уж у него что-то выпытывают, то вот так прямо ни за что не спросят, а если спрашивают, то, наверное, от чистоты помыслов.

— Италия.

— Рим? Венеция? Неаполь? Сицилия? Это же прекрасно! И вы все это видели?!

— Нет, у нас был другой маршрут.

— В Италии может быть и другой маршрут?!

— Мы по северу проехали. Генуя, Милан, Ницца…

— Ницца — это же Франция?

— И Францию немного захватили.

— Потрясающе! Еще вина? — спросил Худолей, увидев, что бокал его собеседницы пуст.

— Как скажете, — она чуть повернулась к залу и снова сделала рукой неуловимый жест.

— Ваши вкусы здесь, как я вижу, знают?

— Да уж пора, — произнесла она фразу, едва ли не самую откровенную за весь вечер. — У вас есть куда пойти?

— Да вот мыкался-мыкался весь вечер и сюда забрел… — ответил Худолей, хотя прекрасно понял смысл вопроса. — Вроде неплохое местечко. Вы здесь часто бываете?

— Достаточно. Можно у меня. — Она взяла из рук официанта бокал с вином и снова повернулась к Худолею. — Здесь недалеко. Время не позднее, мы еще успеем вернуться сюда. — Отпивая вино маленькими глотками, Майя смотрела на Худолея поверх бокала. Хотя взгляд ее был как бы исподлобья, но глаза улыбались, она понимала, что он не готов к такому разговору.

И действительно, Худолей ничего не ответил и наклонился к остывшему в тарелке мясу.

— Проголодались? — участливо спросила Майя.

— Как собака.

— Я вам не надоела?

— Хотите меня покинуть? Торопитесь?

— Нет, сегодня я ваша.

— Это прекрасно! — воскликнул Худолей с подъемом — точь-в-точь как это делал в замешательстве Пафнутьев. Поскольку сказать ему было нечего, он сунул в рот кусок мяса, выпил остатки водки и весело подмигнул Майе: дескать, мы с тобой еще поговорим, мы с тобой еще такого натворим, что мир за голову схватится.

— Ну-ну, — сказала Майя, поощрительно сказала, но голос ее был полон сомнений.

Худолей закончил наконец терзать мясо, вздохнул с облегчением, будто сделал трудную работу, положил на тарелку вилку и нож, отодвинул все от себя подальше и, сложив руки на столе, в упор посмотрел на девушку.

— Спрашивайте, Валя, — сказала Майя совершенно неожиданные слова. Худолей даже чуть отшатнулся от удивления.

— Я знаю, что вам о многом хочется спросить. Спрашивайте, пока это возможно. Я скоро должна уехать.

— Куда?

— В Италию.

— Надолго?

— Недели на две, может, чуть больше.

— Можно мне с вами?

— Почему бы и нет, — она усмехнулась. — Но вам следует обратиться к Игорю, — она кивнула в зал.

— Кстати, как его фамилия?

— Пияшев. Игорь Леонидович Пияшев. Он живет на улице Менделеева. Знаете такую улицу?

— Знаю! — Худолей даже не скрывал своей растерянности — Майя открытым текстом выкладывала все то, о чем он даже не решался спросить.

— Не помню номер дома, но там на первом этаже какая-то забегаловка с хорошим названием «Пища». Вот в этом доме в сороковой квартире и проживает интересующий вас человек.

— Почему вы решили, что он меня интересует?

— Если не интересует, то должен заинтересовать.

— У нас пошел какой-то странный разговор, Майя.

— Нет. Странный разговор у нас был до этого. Мы ведь с вами уже встречались.

— Да? — удивился Худолей. — Где?

— Возле мусорных ящиков. Я была там. Но вы не обратили на меня внимания, потому что я была живая. Я и сейчас живая. Пока. Вы там занимались Таей Хмелько, но она уже ничего сказать не сможет. Так что лучше разговаривать с теми, кто еще в состоянии произносить слова.

— Значит, вы с самого начала…

— Я сразу узнала вас. И сама предложила Игорю подойти к вам… Он клюнул. — Майя взяла бокал и, допив вино, посмотрела на Худолея сквозь красноватые грани хрусталя, игриво так посмотрела, шаловливо. После всех слов, которые Майя только что произнесла, это показалось Худолею диковатым, но он понял — она играла для Игоря. Скосив взгляд в глубину зала, он заметил, что тот смотрит в сторону. — Я хорошо села, — усмехнулась Майя. — Я его вижу вот в это зеркало, — она указала на зеркальную колонну. — Сижу к нему спиной, но вижу его лучше, чем он меня.

— Вы действительно собираетесь в Италию?

— Да, недели через две, может быть, три.

— Я успею оформиться с вами?

— Вполне. Есть такая шустрая тетенька… Пахомова ее фамилия… Обратитесь к ней. У нее фирма «Роксана». Будет чартерный рейс, мы с вами не растеряемся.

— Вы и Шевчук знали?

— Что значит знала?! Мы подруги!

— Были, — чуть слышно обронил Худолей.

— Как?! И она?!

— Вам сейчас нельзя оборачиваться, — сказал Худолей, глядя на окаменевшее лицо Майи.

Она не услышала его. Сидела все в той же легкой позе, закинув ногу на ногу и глядя на Худолея сквозь красноватые от вина грани бокала. Теперь эти грани выделялись особенно четко на ее побледневшем лице.

— Мне еще можно вина? — спросила наконец Майя.

— А стоит?

— Не помешает.

— Тогда я и себе закажу. У них тут неплохая водка.

— У них тут все неплохо поставлено.

— Это Игорёвая база? — Худолей и сам не заметил, как вставил это словечко «Игорёвая».

— Одна шайка-лейка.

— К ним стоит присмотреться?

— Давно.

Худолей дождался, когда официант глянет в их сторону, и сделал приглашающий жест рукой. Парнишка в буддийском наряде через минуту стоял у стола. Все с тем же невозмутимым восточным лицом, готовый принять любой заказ.

— Вы примете любой заказ? — спросил Худолей и тут же пожалел — слова оказались больно многозначительными. Но парнишка, видимо, понимал только в узком луче своих обязанностей.

— Согласно меню, — сказал он.

— Тогда вина и водки. И два бутерброда с икрой.

— Понял.

— Икры не жалеть.

— Двойную?

— Если этого будет достаточно, то двойную.

— Понял.

Официанта у бара остановил Пияшев, о чем-то спросил. Видимо, речь шла о заказе. Такой заказ должен был развеять подозрения Пияшева, если таковые и завелись в его блудливых мозгах.

— Я не знала о Наде Шевчук, — сказала Майя. — Она пропала, но мы подумали, что неожиданно уехала домой… Давно?

— Почти неделю назад.

— Мы думали, что она уехала домой, — повторила Майя. — У нее ребенок должен быть.

— Мальчик, — сказал Худолей.

— Откуда вы знаете? — вскинулась Майя и тут же сникла. — Ах да, ведь было же вскрытие.

Появился официант с водкой, вином и бутербродами с икрой. Икры не пожалели, она даже сваливалась с кусочков хлеба на блюдце. И водки, и вина он принес по-прежнему — по двести граммов. Это Худолею понравилось, но он призвал все свое мужество и все свои физические возможности. Четыреста граммов за один вечер было и для него многовато.

— Может быть, вы сразу и расплатитесь? — спросила Майя. — Я не могу, я должна уйти… Мы же вместе уйдем, да?

— Если вы настаиваете…

— Я не настаиваю, я прошу. Не могу здесь оставаться. Ведь он подсунет меня кому-то другому… Уведите меня отсюда, прошу вас!

— Хорошо, — легко согласился Худолей. — Если вопрос стоит так…

— То, что мы уйдем вместе, вас ни к чему не обязывает. Вы пойдете спать, а я пойду плакать. — Майя смотрела на Худолея сухими, жесткими и совершенно трезвыми глазами. Впрочем, он не заблуждался насчет ее трезвости, опыт подсказывал, что четыреста граммов вина, даже сухого, даже хорошего вина не могут оставить человека трезвым, особенно женщину, особенно если ей нет еще и двадцати. А в том, что ей нет двадцати, он был уверен.

— Хорошо, — повторил Худолей и помахал рукой, подзывая буддийского официанта. — Посчитайте, пожалуйста, — сказал он, когда парнишка подошел.

— Уже, — ответил тот и вырвал из своего блокнотика страничку со счетом. Он оказался не столь уж и большим — где-то около двух тысяч. Чуть меньше. Худолей вынул четыре пятисотрублевые бумажки, положил на стол. — Нормально?

— Сойдет, — наконец губы невозмутимого кубиста чуть дрогнули в улыбке.

И опять не вскрикнул от ужаса Худолей, выложив официанту кошмарную сумму. Более того, пришло какое-то странное состояние покоя и справедливости — все идет правильно, только так и никак иначе. Своими тратами он словно расплачивался не то за прошлые грехи, не то за будущие услуги, которые кто-то, это он твердо знал, кто-то ему окажет. Причем не обязательно это будет человек.

Уходя, уже от двери, Худолей увидел, как Пияшев от стойки бара приветственно машет ему рукой — молодец, дескать, обалденную бабу оторвал, мужик! В ответ Худолей потряс в воздухе высоко поднятым кулаком — все в порядке, старик, все отлично.

Такой примерно состоялся между ними бессловесный разговор.

Спустившись со ступенек, Майя раскрыла зонтик, взяла Худолея под руку, склонилась к его плечу, будто была уверена, что за ними до сих пор наблюдают от барной стойки, до сих пор в чем-то подозревают и испытывают.

— Мне кажется, в убийстве вы подозреваете Пияшева? — сказал Худолей.

— И его тоже.

— Есть за что?

— У него свое понимание жизни. То, что мы принимаем за шутку, для него смертельное оскорбление, то, что мы называем нормальными человеческими чувствами, для него страшные убытки. И потом… Напрасно они взяли наших девочек. Мы ведь в степи выросли, на воле. Да, дрогнули, да, деньги понадобились, да, упали… Но в глубине души мы остались прежними. С нами надо бы поосторожнее. Что-то Надя выдала им, что-то выдала. Со страху убили Надьку, и Тайку со страху. Они ведь понимают, что по ножу ходят. Знаете, что я вам скажу… — Майя даже остановилась, словно пораженная собственным прозрением. — Я вам сейчас такое скажу, такое скажу… Будут еще трупы.

— Я знаю, — легко согласился Худолей. — Я даже кое-кому сказал об этом, но мне не поверили. А вы меня, Майя, поддержали. Нас уже двое, — повторил Худолей слова, которые совсем недавно, совсем недавно, в этот же вечер кто-то сказал ему самому. Но у него не было времени углубляться в воспоминания — они с Майей уже приблизились к «Волге», в которой маялся водитель, ожидая странного клиента, так много знавшего о заказных убийствах.

— Я уж думал, что не придешь, — сказал он с облегчением. — Я уж думал — пошутил.

— Есть вещи, которыми не шутят, — веско произнес Худолей пафнутьевские слова и распахнул перед Майей заднюю дверцу. — Прошу вас!

Окинув прощальным взглядом беснующийся, полыхающий всеми цветами радуги ресторан, Худолей легко соскользнул на заднее сиденье и захлопнул дверцу.

— Завтра вы должны будете что-то отстегнуть этому хмырю? — спросил Худолей еще до того, как машина тронулась.

— Конечно.

— Сколько?

— Тысячу.

Худолей молча полез во внутренний карман пиджака и, вынув две бумажки, протянул Майе. Девушка поколебалась, но деньги взяла.

— Если не возражаете, будем считать, что это аванс, — Майя повернула к Худолею лицо, по которому проносились разноцветные блики света, каждую секунду меняя его выражение, возраст, цвет глаз, губ, волос.

— Будем, — кивнул Худолей. — Куда едем?

— Я могу решать? Тогда на Садовую, пожалуйста. Это недалеко.

Худолей внимательно проследил, чтобы машина свернула в нужную сторону, перестроилась в нужный ряд. Водитель, словно чувствуя его недоверие, обернулся.

— Знаю я Садовую, знаю. Все будет путем.

— Скажите, Майя, а как бы мне с вами связаться? Завтра, например, послезавтра?

— Не надо со мной связываться. Я уезжаю. Сегодня. — В свете очередного фонаря Майя посмотрела на маленькие свои часики. — Да, это уже будет сегодня. В Пятихатки еду. На две недели.

— А если я попрошу вас остаться?

— Не хочу быть третьей.

— Есть причины?

— Как-то нехорошо смотрел сегодня в нашу сторону Игорь… Обычно он так себя не ведет. Думаете, вы сбили его с толку своим роскошным ужином, красным вином, бутербродами? Ничуть. Что-то он нервничал сегодня, что-то чуял.

— Он даже рукой мне помахал, — озадаченно проговорил Худолей.

— Это я и имею в виду. Вот моя визитка, — Майя, порывшись в сумочке, протянула Худолею в темноте мятую бумажку, а он, не сразу нащупав ее, наткнулся на холодную девичью ладонь и содрогнулся — это была совсем молоденькая, мокрая от дождя ладошка. Почти как у Светы, почти как у Светы.

* * *

Ночь была длинная, суетная, и Пафнутьев, войдя утром в свой кабинет и усевшись в жесткое кресло, невольно откинулся на спинку и закрыл глаза. В коридоре, за дверью начиналась обычная служебная жизнь, стучали частые шаги, слышались женские и мужские голоса, чаще почему-то женские, видимо, женщины слишком многое в жизни принимают близко к сердцу. Все, видите ли, их волнует, тревожит, выводит из себя. Перед мысленным взором Пафнутьева проносились события прошедшей ночи, но были они беззвучны и не было в них уже того огня, страсти, накала, это уже были воспоминания.

— Здравствуйте, Павел Николаевич! — прозвучал вдруг голос громкий, вызывающе радостный.

— Здравствуйте, — пробормотал Пафнутьев, не открывая глаз, не пытаясь даже понять, кто его приветствует спозаранку.

— Доброе утро!

— Садитесь, пожалуйста, — Пафнутьев с тяжким вздохом посмотрел наконец на вошедшего. Это был Худолей. — В твоем голосе столько силы, столько молодого задора, что я уж подумал…

— Ну? Ну? Что вы подумали, Павел Николаевич?

— Что Света нашлась.

— Не нашлась. Но вот что я хочу сказать, Паша… Убивает человека не сама утрата, потеря, убивает невозможность что-либо исправить, изменить, вмешаться. Понимаешь? Самое страшное — состояние беспомощности, состояние полнейшей зависимости от других, даже неизвестных тебе людей.

— Они перестали быть неизвестными?

— Да! — закричал Худолей. — Да, Паша! Его зовут Игорь Леонидович Пияшев. Запомнил? Игорь Леонидович Пияшев. Сутенер, каких свет не видел. Бывший актер, бывший челнок, он даже вел уроки дикции и ораторского искусства. Вообще, в нем все бывшее, кроме одного — сутенер. Международного масштаба, Паша. Прошу это учесть.

— Учту, — кивнул Пафнутьев, начиная наконец понимать происходящее. — Это он девочек убил?

— Если и не он, то он все об этом знает. Нужно только одно — чтобы он заговорил.

— Что же нужно?

— Пальцы в дверь. Или еще что-нибудь… Но тоже в дверь.

— Это плохо. Так нельзя. Его надо убедить.

— В чем, Паша?!

— В том, что живет неправильно, безнравственно.

— Ты это всерьез?!

— Конечно, нет. Шутка.

— Таких шуток не бывает, — недовольно проворчал Худолей. — Паша, хочешь скажу страшную вещь?

— Хочу.

— Я его узнал.

— Это хорошо.

— Паша, я его узнал. Еще там, в ночном дворе под дождем в свете автомобильных фар, среди очаровательных девичьих лиц, ног… Что у них там еще есть?

— Глаза, — подсказал Пафнутьев.

— Так вот среди девичьих лиц, ног и глаз я его узнал. По голосу. Только там я еще не мог все сопоставить, все свести в кучу и понять, что за куча — Пияшев. Но потом до меня дошло.

— Надо же, — уважительно проговорил Пафнутьев. — И кем же он оказался на самом деле?

— Помнишь, неделю назад я говорил, что мне позвонил какой-то тип и посоветовал забыть о Свете, помнишь?

— Прекрасно помню.

— Это был он, Паша. Пияшев мне звонил. Я тогда начал тыркаться во все конторы, по соседям, участкового подключил… Вот тогда он позвонил мне домой и сказал — отвали. У него печальный, прочувствованный голос гинеколога. Таким голосом можно зачитывать некрологи по телевидению. Естественно, о смерти тех, кто таких некрологов заслуживает. Таким голосом можно сообщить семикласснице о беременности, двадцатилетней — о СПИДе, тридцатилетней — о том, что детей у нее не будет никогда. А слова! Паша, какие он употреблял слова! Так живые люди не разговаривают. Так никто не разговаривает.

— Только он? — уточнил Пафнутьев.

— Да, Паша, да. Не будете ли вы так любезны… Не кажется ли вам, что сегодня может пойти дождь?.. Прасцице, пожалуйста, милая девушка, у меня сложилось такое странное впечатление, что вы чем-то огорчены?

— Я огорчен? — спросил Пафнутьев.

— Это он так разговаривает, Паша. Я привожу его слова.

— Какой ужас! Неужели это возможно?

— Он засветился, Паша! Он засветился еще неделю назад! Я его узнал. Он приложил руку и к Свете, и к этим убийствам. Когда он мне позвонил неделю назад…

— Что ты предлагаешь?

— Брать! Немедленно! Он сейчас наверняка спит. Вот сонного и брать.

— На каком основании? Тебе не нравится его голос? Тебе кажется, что слова, которые он употребляет, глупы, манеры неестественны? Я тоже от них не в восторге, они и мне не нравятся. Но у нас пока за это не сажают.

— А напрасно! — воскликнул Худолей.

— Согласен, — кивнул Пафнутьев. — Полностью согласен. За подобные извращения русского языка я бы даже пожизненное давал. Наверное, такая статья появится, но чуть попозже.

— Это международный бордель, Паша!

— Мне тоже так показалось.

— За это сажают?

— При отягчающих обстоятельствах.

— Убийство — это какое обстоятельство?

— Отягчающее.

— И после этого ты мне говоришь, что…

— Худолей! — Пафнутьев повысил голос. — Остановись. Ты же грамотный человек. Думай. Ведь не может такого быть, чтобы к нему невозможно было подступиться.

— Слушай! В квартире, где Света жила, мы нашли кучу отпечатков… Может быть, среди них есть и его пальчики?

— Ну и что? — Пафнутьев передернул плечами. — Эта квартира ему принадлежит. Его отпечатки могут там быть на вполне законных основаниях. Пришел к Свете за деньгами, проведал ее, захотел убедиться, что она бережно относится к кухонному оборудованию, не разжигает костры на паркете, своевременно выносит мусор… Это его право. Вот если бы свои следы он оставил на ноже… Но, как ты знаешь, на ноже были другие отпечатки.

— Я это помню, Паша, — сказал Худолей обиженно.

— Прости великодушно, — начал было Пафнутьев, но Худолей его перебил.

— Она в Италии, — сказал он, невидяще глядя прямо перед собой.

— Кто?

— Света.

— В общем-то, это несложно установить, — проговорил Пафнутьев. — Достаточно…

— Я уже установил.

— Да, конечно… Билеты на самолеты именные, составляются списки, опять же визы… Следы должны остаться.

— Остались. Как только в этом кабинете прозвучало слово «Италия», как только прояснилась деятельность этих придурков — плиточника Величковского и гомика Пияшева, как только выяснилось, что у Пахомовой туристическая фирма, а учредитель — наш старый знакомый Сысцов Иван Иванович… Я тут же рванул по авиационным кассам, овировским конторам… Я нашел ее фамилию в этих списках. Она вылетела чартерным рейсом, когда труп Шевчук еще лежал в квартире. Когда я звонил ей домой, искал ее здесь, она уже несколько дней была в Италии.

— Вывод? — обронил Пафнутьев.

— Я так тебе, Паша, скажу… Ее поведение не вписывается в систему наших с ней отношений, ее поступок необъясним для меня. Она не должна была так поступить. Ты спрашиваешь, какой вывод… Вмешались какие-то посторонние силы, которые помешали ей поступить здраво.

— В конце концов, она могла позвонить из той же Италии… По мобильнику. Для этого достаточно было хоть на минуту остаться одной.

— Значит, у нее не было такой возможности. Если бы у нее такая возможность была, — медленно, негромко, почти бессвязно продолжал говорить Худолей, — если бы у нее такая возможность была, она бы позвонила.

— Она и мне показалась девочкой искренней, но… Отзывчивой. Может быть, излишне отзывчивой.

— Отзывчивость бывает излишней?

— Конечно! — откликнулся Пафнутьев. — Не хочу сказать, что это относится к Свете, но излишне отзывчивый человек может исполнить любую просьбу, от кого бы она ни исходила и в чем бы ни заключалась. Я внятно выражаюсь?

— Вполне, Паша. Но ты ошибаешься. Ее хорошие качества не выглядели идиотизмом. Надо брать Пияшева. Я узнал его, это он мне звонил и советовал забыть о Свете. Словечко, помню, употребил… Всенепременно. Я долго не мог врубиться, что он хочет сказать. Еле дошло.

— И что же он хотел сказать?

— Что-то в том роде, что моя излишняя суета может плохо для меня кончиться.

— Откуда у него твой телефон? Ведь он не знал, где и кем ты работаешь?

— Я думал об этом. Во-первых, везде, где я спрашивал о Свете, оставлял свой телефон. Опять же он мог узнать из ее блокнотика. Как-то я подарил ей визитку…

— Служебную?

— Паша! Конечно, нет!

— Тогда ладно, тогда ничего.

— Брать его надо.

— За что?

— За яйца.

— Хорошая идея. Но ты вроде сомневаешься, что они у него имеются в наличии?

— Ну хоть видимость какая-то осталась! Будет что в дверь зажать, будет за что подвесить!

— Как бы нас с тобой после этого не подвесили за… Понимаешь, да?

— Как же, как же, Паша, очень хорошо понимаю, — зачастил Худолей. — Знаешь, что я думаю, Паша? Хочешь знать, что вообще я думаю, хочешь?

— Слушаю тебя внимательно.

— Есть закон, и мы его служители, да? Закон превыше всего, да? Как фраза звучит прекрасно! Нет, наверное, ни одного фильма, где бы эти идиотские слова не звучали в том или ином исполнении. Но с жизнью эти слова не имеют стопроцентного соприкосновения. Жизнь идет где-то рядом с этим тезисом, и лишь иногда они, как петляющие тропинки в лесу, соприкасаются, пересекаются. Но это разные вещи — жизнь и слова «закон превыше всего». Жизнь превыше всего! Жизнь, Паша! К закону как к некоему идеалу мы должны только стремиться, только стремиться, Паша, заранее зная, что никогда этого идеала не достигнем, никогда с ним не сольемся в экстазе. Во имя своего ребенка, во имя любви к ребенку мамаша шлепает его по жопе, а отец по этой самой жопе бьет солдатским ремнем, не всегда забывая снять медную пряжку с ремня. Любя этого ребенка.

— А мы во имя закона должны его нарушать? — проговорил Пафнутьев. — Я правильно тебя понял?

— Да!

— Согласен, — буднично согласился Пафнутьев. — Всегда готов. Но! Ты только что сам сказал, что папаша не всегда забывает с ремня снять медную пряжку, когда выражает свою любовь к отпрыску. Мне продолжать?

— Я не говорю о системе! Я не говорю о чем-то повальном и всеобщем! Я говорю о нас с тобой, Паша! Учитывая нашу с тобой мудрость, преданность делу, любовь к людям…

— Особенно к некоторым!

— Да, Паша! Да! Особенно к некоторым! Но если я до генного трепета люблю одного человека, то не значит ли это, что я люблю все человечество?!

— Недавно, помнится, кто-то собирался город взорвать? — невинно спросил Пафнутьев. — Уж не из любви ли к этому городу и к его несчастным обитателям, погрязшим в распутстве, корысти, воровстве, пьянстве, а?

— Паша, я всегда говорил, что ты человек чрезвычайно умный. По уму ты превосходишь самого влиятельного и представительного человека, которого мне довелось видеть в жизни, — Ивана Ивановича Сысцова. Ты выше, Паша, гораздо выше. Но вот в тонкости мышления тебя не заподозришь, это уж точно, не заподозришь, Паша, не заподозришь!

— Подозревать мы с тобой обязаны по долгу службы.

— Да, Паша, да! Когда я говорил, что готов взорвать город и превратить его в пыль, смердящую, завивающуюся на мертвом ветру этакими маленькими смерчами… Это же образ, Паша, это художественный образ, кстати, очень неплохой! И когда я говорю, что мы с тобой зажмем пияшевские яйца в дверь — это тоже образ, потому что подобное невозможно сделать физически, в дверь мы зажмем только пияшевские пальцы! Пальцы, Паша!

— А, так бы и сказал, — миролюбиво проворчал Пафнутьев. — На пальцы я согласен. Уговорил. Но он скажет только то, что мы с тобой уже знаем. Международный бордель, девочки из ближнего зарубежья, туристическая компания, специально для того созданная, чартерные рейсы, итальянский филиал во главе с неким Массимо… Кстати, я очень скоро буду знать всю его подноготную.

— Паша, как?!

— Уже пошел запрос в Интерпол. Одна красивая девочка подарила мне целую пленку, отснятую в Италии. И там этот Массимо во всей красе, на фоне девочек, на фоне своего «Мерседеса». А номер «Мерседеса» так хорошо виден, так удачно получился, что одним только номером можно любоваться, забыв о прелестях наших красоток. И Пахомова, и твой гомик Пияшев на этих снимках, и импозантный Сысцов.

— Так ты к ним уже протянул свои шаловливые пальчики! — с восхищением воскликнул Худолей.

— Пока мои пальчики хватают только воздух.

— Но воздух уже насыщен вонью этих отвратительных людей!

— Насыщен, — кивнул Пафнутьев.

— А если снимок предъявить Пияшеву?

— Он с удовольствием им полюбуется. Да, скажет, прекрасная была поездка. До сих пор под впечатлением. Не подарите ли фотку, Павел Николаевич, спросит он у меня изысканным своим голосом.

— До чего скользкий тип, — сказал Худолей. — Прямо гадина какая-то земноводная.

— Тебе виднее. Ты с ним общался. И по телефону, и лично, причем совсем недавно, прошлой ночью… Сверхъестественные способности ничего не подсказывают?

— Подсказывают. Это была не последняя наша встреча. Наши с ним встречи только начались. И знаешь, Паша, что я скажу… Я вот что скажу… И в жизни государства, и в жизни отдельного человека наступают иногда периоды, когда во имя высших целей можно и должно нарушить устоявшийся порядок!

— Ты имеешь в виду закон?

— Да, я имею в виду закон. Я не говорю о желательности или допустимости… Я говорю о необходимости. Его просто необходимо нарушить во имя спасения страны, государства или же во имя спасения маленького, невзрачного, поганенького человечка, — Худолей постучал себя по груди тощеватым своим кулачком.

— А вопрос стоит именно так — спасение или гибель?

— Да, Паша, да. Я тебе об этом уже говорил.

— Ты становишься опасным человеком, — Пафнутьев внимательно всмотрелся в Худолея.

— Я всегда им был, — Худолей вскинул голову и повернулся к окну, чтобы Пафнутьеву лучше был виден его гордый профиль. Шуткой Худолей попытался смягчить слишком уж серьезное свое заявление.

— Ну-ну, — проговорил Пафнутьев.

Худолей уходил огорченный, и походка у него была расслабленной, даже неуверенной — не так идет человек, который принял наконец решение важное, может быть, даже отчаянное. Худолей узнал все, что хотел, все, что требовалось для принятия решения. Примерно так, наверное, должен себя чувствовать безумец, который перешел через зыбкий, ненадежный, раскачивающийся мост, перешел, обильно поливая его бензином, а ступив на твердую почву, зажег спичку и, не глядя, бросил ее за спину.

Худолей постоял у окна, прошелся по коридору, внимательно всматриваясь в таблички на дверях, в лица идущих навстречу людей, здоровался, как-то старательно здоровался, чуть ли не с полупоклоном — не то он видел все это как бы внове, не то прощался и с коридором, и с людьми, которые в нем обитали. Да, наверное, это надо сказать — прежняя жизнь, наполненная отпечатками пальцев, фотографиями трупов, извлеченными из них пулями, уликами и доказательствами, эта прежняя жизнь потеряла для него всякий итерес. Он смотрел на нее как бы издалека, чуть сверху, как смотрит на остывающее тело отлетевшая душа. С любопытством, благожелательно, но без малейшего сожаления о брошенной оболочке. Так говорят все, кому приходилось умирать, но посчастливилось вернуться назад, выжить, вспомнить и рассказать.

Кто-то, оглянувшись на Худолея, мог подумать, что тот бредет бесцельно и опустошенно — а что взять от эксперта, который не упускает случая поддать, который только об этом и думает, к этому стремится и в этом видит смысл своей бестолковой жизни, что с него взять?

А между тем это была бы ошибка. Худолей шел целеустремленно и добрался наконец до окна, из которого была видна вся площадь перед зданием. Он без труда, привычно нашел машину Пафнутьева, убедился, что Андрей сидит на месте, и по его позе понял, что тот никуда не торопится и в ближайшие пятнадцать минут вряд ли отъедет. А Худолею больше пятнадцати минут и не требовалось.

По парадной лестнице все той же походкой… Между прочим, вы никогда не замечали, что именно расслабленная походка выдает в человеке высшую сосредоточенность, готовность поступить неожиданно и дерзко? Вспомните, как боксеры идут к рингу, как каратисты с болтающимися руками и опущенными плечами, чуть ли не заплетающимися ногами приближаются к месту схватки, вспомните! И вы увидите Худолея, который вот так же спускался по парадной лестнице, пересекал просторную ветреную площадь, приближаясь к пафнутьевской «Волге».

Он зашел с правой стороны, открыл дверцу, сел рядом с Андреем, расположился поудобнее и, откинув голову на подголовник, некоторое время молчал. Но вовсе не потому, что не знал, как ему вести себя дальше. Все, буквально все, каждый шаг, словечко, жест — все уже было готово у Худолея, он просто наслаждался своей готовностью, своим состоянием.

— Есть разговор, старик, — наконец произнес он.

— Давай, — ответил Андрей, тоже глядя прямо перед собой в лобовое стекло.

— Ты хорошо помнишь историю, на которой мы с тобой познакомились?

— Помню.

— Ты тогда разметал гору подонков… Их больше нет на земле.

— Да, — согласился Андрей, — я никого из них больше не встречал.

— Их никто больше не встречал. Ты помнишь свое состояние в то время?

— Помню.

— У меня сейчас примерно такое же.

— Давай, Валя, я слушаю.

— Значит, так…

Со стороны могло показаться, что в машине сидят два скучающих водителя и мирно беседуют на свои водительские темы, делясь незатейливыми горестями, непритязательными радостями, простенькими надеждами. Беседуют, не придавая слишком большого значения ни своим горестям, ни своим радостям.

Как и все мы, ребята, как и все.

Придавать слишком большое значение себе, своему мнению, своим надеждам и разочарованиям — это дурной тон, это признак глупости и слабости. А легкое пренебрежение к самому себе просто необходимо, оно всегда спасет тебя, убережет от поступков дурных и необратимых, от безрассудного гнева, от неразделенной любви, от незабываемых обид и подлого предательства. Да, все правильно, предательство бывает и милое, непосредственное, в чем-то даже лестное. Дескать, тебя принимают настолько всерьез, что могут даже предать.

Ладно, отвлеклись…

Худолей, сидя в кресле и откинувшись на спинку сиденья, продолжал говорить, Андрей не задал ему ни единого вопроса. Можно было даже усомниться — да слышит ли он вообще, что ему говорят? Но по каким-то признакам Худолей чувствовал, что тот слышит все, все понимает и готов слушать дальше.

Закончив, Худолей замолчал, коротко взглянул на Андрея и снова уставился в лобовое стекло.

— Когда? — спросил Андрей.

— Сегодня.

— Хорошо.

Худолей, не ожидавший, видимо, столь быстрого согласия, покосился на Андрея, но тот все так же неотрывно смотрел на площадь, на капли, рывками стекавшие по лобовому стеклу, и казалось, все, что сказал Худолей, нисколько его не встревожило.

— Все в порядке, старик, все в порядке, — Андрей успокаивающе похлопал ладонью по тощеватой худолеевской коленке. — Я врубился. Не переживай.

— Слушай, ты обалденный мужик.

— Об этом поговорим чуть позже, — усмехнулся Андрей. — Я заеду за тобой вечерком.

— Надеюсь, не на этой «Волге»?

— Конечно, нет.

Худолей вышел из машины, поднял воротник куцеватого своего плаща и зашагал по мелким морщинистым лужам куда-то в городские сырые кварталы. Теперь в его походке уже не было расслабленности, она сделалась быстрой и четкой. Он знал, куда идти, что сделать и к какому сроку.

* * *

Торжище в большом сумрачном дворе шло как обычно, разве что в этот вечер не было дождя и девушки в слепящем свете автомобильных фар уже не прятались под зонтиками, были открыты и вполне доступны плотоядным взорам. Машины стояли в ряд, и стоило одной из них отъехать, как на освободившееся место тут же устремлялась следующая, заранее включая дальний свет и как бы заявляя этим о своих правах на очередную красавицу.

Пияшев стоял в тени, прямой свет на него не падал, но десятки зажженных фар создавали над двором сияние, и распорядитель торжища хорошо был виден со всех сторон.

Иногда кто-то, помигав фарами, подзывал его к себе — значит, клиент был настолько значителен или, скажем, настолько известен, что опасался выйти из машины. Пияшев приводил ему женщину прямо к раскрытой дверце. Расплата тоже следовала через опущенное стекло. Машина тут же давала задний ход, сворачивала в арку и исчезала.

Если же клиент никак не мог остановиться ни на одной красавице, Пияшев подходил к нему на помощь и роскошным своим голосом предлагал содействие в этом непростом выборе.

— Прасцице, вам подороже, подешевле?

— Это, наверное, тот случай, когда за дешевизной гнаться не следует?

— Совершенно с вами согласен, — тонко улыбался Пияшев. — Но, с другой стороны, высокие цены требуют еще и дополнительных расходов, об этом тоже следует помнить.

— Это как?

— Может быть, ресторан, ужин в номер, возможно, женщина так вам понравится, что вы сами пожелаете угостить ее хорошим шампанским или что-нибудь подарить на память… В залог будущих встреч.

Такие примерно разговоры происходили с теми или иными подробностями. Торговля, в общем-то, шла довольно бойкая. Ряды женщин редели, но, словно по какому-то невидимому для посторонних глаз знаку, просветы тут же заполнялись новыми красавицами. Видимо, рядом располагался какой-то накопитель и Пияшеву нетрудно было заполнять пустующие места.

Андрей с Худолеем долго стояли в очереди, но наконец им удалось обойти какую-то иномарку и втиснуться в образовавшийся просвет. Худолей возражал, ему не хотелось светиться в первом ряду, но настоял Андрей — зачем-то ему понадобилось увидеть торжище своими глазами. Худолей смирился, но пересел на заднее сиденье, чтобы при необходимости спрятаться в темноте салона.

Пияшев не торопился к их «жигуленку», полагая, что покупатели там не столь значительные, чтобы тут же бросаться к ним с предложениями и советами. Действительно, среди роскошных иномарок их «жигуленок» смотрелся не просто жалко, он был здесь чуждым. Андрей это понял сразу и поторопился дать задний ход и выехать со двора, чтобы не привлекать к себе слишком уж большого внимания. Так поступали не только они — услышав о торжище, ребята приезжали, убеждались, что эти забавы не для них, и линяли.

— Не отъезжай далеко, — сказал Худолей. — Видишь, вон напротив белый «Ауди»? Это пияшевская машина.

— Вижу, — кивнул Андрей.

— Пристройся так, чтобы при надобности тут же рвануть за ней.

— Понял.

— Базар во дворе может закончиться каждую минуту. Исчезают они мгновенно и без следов. По взаимной договоренности со всеми заитересованными сторонами.

— И он сразу домой?

— Вряд ли… Прошлый раз задержался в ресторане. Девицы туда перебираются пешком, и мероприятие продолжается.

— Может быть, нам сразу к нему домой?

— Думаю, не стоит. Кто знает, сколько он в ресторане просидит… Может, до утра загуляет. А нам светиться ни к чему.

— Пусть так.

— Должно получиться, — сказал Худолей. — Вроде все продумали.

— Говорить об этом не надо. Мы сделаем то, что задумали, а потом потолкуем, если будет о чем. А сейчас — не надо. Плохо это.

— Почему?

— Своими разговорами привлекаем к себе внимание. — Андрей сделал плавное движение рукой, как бы показывая окружающее пространство. — Разные силы слетаются, как мухи, когда слышат такие разговоры.

— Силы? — не понял Худолей.

— Назови их как хочешь, — усмехнулся Андрей. — Силы, духи, бесы. Отзываются на любую кличку. Они питаются нашими событиями, чувствами, бедами. У них-то там ничего этого нет и ничего не происходит.

— Значит, мы их и породили?

— Может быть. Хотя они так не думают. Им неприятно, когда мы так думаем. Они способны вмешиваться в наши дела, значит, могут влиять на нас. Поэтому они относятся к себе с уважением.

— Ты с ними общаешься? — без улыбки спросил Худолей.

— Когда они сами того пожелают.

— Но случается?

— Чего только в жизни не случается, — Андрей хлопнул Худолея ладонью по плечу — он почувствовал вдруг, что дальше говорить об этом не следует, более того, как бы приказ прозвучал — пора остановиться.

— Смотри, — сказал Худолей, показывая рукой в сторону арки.

— Вижу.

Там неожиданно возникло какое-то движение. Из арки почти бегом выскочили несколько женщин и тут же разошлись в разные стороны, смешавшись с толпой. Потом выехали с десяток машин, не торопясь выехали, явно показывая свою неуязвимость.

Им-то уж ничто не грозило.

Потом так же неторопливо из арки вышел Пияшев с человеком в милицейской форме. Они мирно беседовали, улыбались, на прощанье пожали друг другу руки и разошлись. Пияшев направился к «Ауди», милиционер — к стоявшему недалеко «газику».

— Надо как-нибудь Шаланду сюда привезти, — сказал Худолей. — Пусть посмотрит, с кем якшаются его подчиненные.

— Да знает он, — обронил Андрей.

— Почему же допускает?!

— Игра, — Андрей опять провел рукой, показывая окружающее пространство: дескать, все вокруг участвуют в этой игре и у каждого своя роль, как у футболиста на поле. Кто-то атакует, кто-то защищает, кто-то мячи ловит, кто-то на скамейке отсиживается, кто-то делает вид, что всем этим руководит, но все они на виду и нет ни для кого никаких секретов. — Шаланда под погонами… Ему нельзя нарушать правила игры.

— А нам можно?

— А нам нужно, — усмехнулся Андрей. — Потому что это тоже входит в правила игры. Кто-то должен нарушать, возникать в неожиданном месте с неожиданной целью. Иначе игра становится пресной. Нарушители… Они вроде бы ничего и не получают, но всех остальных участников игры держат в приятном таком, неослабевающем напряжении. Создают щекочущее чувство опасности. Хотя, — Андрей на некоторое время замолчал, — серьезной опасности ни для кого не существует. Нарушители создают состояние неопределенности.

— Но трупы тем не менее появляются, — жестковато заметил Худолей.

— Это не участники игры и не нарушители.

— А что же это?

— Материал. Фишки.

— Но бывают очень крутые фишки!

— Бывают. Иные даже уверены в том, что они игроки. Но это не так. Это видимость. Им позволяют заблуждаться. Пока это интересно или, скажем, выгодно игрокам.

— Да, чуть не забыл. — Худолей вынул из кармана небольшой тюбик и свинтил крышку. — Это «Момент». Клей так называется. Подставляй пальчики.

— Зачем? — не понял Андрей.

— Перед операцией пальцы надо смазать. Чтобы не было отпечатков.

— Думаешь…

— Я не думаю. Я знаю, — и, несмотря на слабое сопротивление Андрея, Худолей выдавил ему по капле клея на каждый палец. — А теперь сведи пальцы двух рук и разотри.

— Растер. Дальше что?

— Жди, пока клей засохнет.

— Долго ждать?

— Минуту-две.

Некоторое время оба молчали, наблюдая за перемещениями людей, появляющихся из темной арки, как из зева, будто какое-то чудище отрыгивало неудачно проглоченных людей. Пияшев на своем «Ауди» переместился к ресторану, вслед за ним, не торопясь, последовал Андрей и опять пристроился в отдалении, в тени жилого дома.

Пияшев прошел в сверкающие огни ресторана и скрылся за стеклянной дверью. Нераскупленные красавицы одна за другой проскользнули вслед за ним. Даже сюда, на улицу, из ресторана доносился рокот музыки, вопли десятков людей — видимо, голая продолжала выяснять свои интимные отношения с хромированной железякой.

— А Пафнутьев… Кто он, по-твоему? — спросил Худолей.

— Павел Николаевич…

— Да! Кто он — игрок, нарушитель, фишка?

— Никто. Он в эти игры не играет. У него своя игра. И свое понимание.

— Понимание о чем?

— Обо всем. Даже о законе. Он поступает так, как считает нужным. В полном соответствии с собственным пониманием, что хорошо, что плохо.

— Ты это знаешь или тебе так кажется?

— Я это знаю, — заверил Андрей. — И еще одно… Об этом тоже хватит.

— Они возражают?

— Дали понять. Не о том, дескать, мужики, говорите.

— Хорошо. — Худолей помолчал. — Уж коли ты с ними на короткой ноге… Скажи… Света жива?

— Думаю, да.

— А что они говорят?

— Улыбаются. Гримасничают, подмигивают.

— Это хороший знак?

— Прекрасный. О плохом они не говорят.

— Молчат?

— Исчезают. Как бы оставляют человека один на один с его бедой. Помочь не могут, но им почему-то кажется, что все случилось по их вине, что они допустили промашку.

— А сейчас хихикают?

— Вроде того. И хватит об этом.

— Два трупа — мало, — неожиданно сказал Худолей из темноты заднего сиденья. — Будет третий. Я вот только не знаю чей…

— Не надо тебе этого знать… Кажется, наш друг показался… Это ведь Пияшев? Смотри, садится в машину. Ну, что, идем на обгон?

— Подожди, нужно убедиться, что он едет домой… Мало ли куда может рвануть.

— Тоже верно, — согласился Андрей.

Пияшев ехал не спеша, видимо, день у него был хлопотный, и показывать чудеса водительского мастерства ему не хотелось, если, конечно, у него это мастерство было. А кроме того, он мог в ресторане хлопнуть рюмку-другую, времени у него для этого было достаточно, а образ жизни требовал легкого поддатия.

— Он едет домой, — сказал Худолей. — Во всяком случае, направление держит. Обходим, Андрей, пора, а то будет поздно.

Андрей прибавил скорость, перестроился в правый ряд и на желтом светофоре легко обошел Пияшева. Тот остался дожидаться зеленого, значит, приедет в свой двор позже. Потом будет ставить машину, потом двинется к своему подъезду, может быть, закурит…

— Пять минут у нас в запасе, — сказал Худолей.

— Если остановится еще на одном светофоре, может, получится и пять, — согласился Андрей.

В темный двор пияшевского дома они въехали не торопясь, скользнули вдоль длинного ряда машин, высмотрели просвет и затерялись, исчезли в этом автомобильном месиве. Роскошных иномарок почти не было, белый «Ауди» Пияшева наверняка смотрелся белой вороной. Жили здесь в основном владельцы «Жигулей», «Москвичей» и прочей автошелупони. «Жигуленок» Андрея действительно как бы исчез, и найти его можно было, только хорошенько заприметив место, где он поставлен.

— Третий подъезд, — сказал Худолей, набрасывая на плечо ремень сумки.

— Заперт?

— Я знаю код.

— Он один живет?

— Один. Но бывают гости. Характер деятельности у него такой, что лучше без семьи. Какая баба выдержит, какая одобрит!

— Разные бывают, — умудренно ответил Андрей.

Подойдя к подъезду, Худолей нажал какие-то кнопки, за стальным листом раздался чуть слышный щелчок, и дверь оказалась открытой. Но за ней была еще одна дверь. Однако и она Худолея не смутила — он вынул из кармана пластмассовый стерженек, сунул его в круглое отверстие, и маленькое табло приглашающе вспыхнуло.

Перед лифтовой площадкой стоял маленький фанерный столик. Видимо, здесь положено было сидеть вахтеру, но вахтера не было, причем не было уже давно, не один год — это тоже знал Худолей, посетив домоуправление и задав кучу бестолковых вопросов ради двух-трех действительно важных.

— Вот его квартира, — Худолей положил на стальную дверь свою ладошку и выразительно посмотрел на Андрея — как, мол, тебе это бронированное сооружение?

— Преодолеем, — сказал Андрей и, не останавливаясь, поднялся на один пролет лестницы. Отсюда, через небольшое окно, расположенное внизу, у самого пола, был виден почти весь двор, заставленный машинами. Присев на корточки к окну, Андрей внимательно осмотрел все пространство двора и, убедившись, что белый «Ауди» еще не прибыл, обернулся к Худолею. — Здесь мы его и подождем… А вот и он.

Сквозь затянутое паутиной окно было тем не менее хорошо видно, как во двор въезжала белая машина. Сильные фары, включенные почему-то на дальний свет, резко выделялись среди тусклых фонарей.

— Да, это «Ауди», — подтвердил Худолей.

Машина шла хотя и медленно, но уверенно, видимо, у Пияшева где-то здесь было постоянное место. Так и есть, проехав мимо собственного подъезда, он остановился, вышел из машины, оглянулся по сторонам. Когда проходил мимо фар, Андрей и Худолей еще раз убедились — ошибки не было, приехал именно Пияшев. Он подошел к двум вбитым в асфальт столбикам, между которыми была натянута цепочка, отомкнул замочек, и цепочка упала. После этого вернулся в машину, въехал на свободный пятачок, а выйдя, снова натянул цепочку и повесил замочек.

— Идет, — сказал Худолей, поправляя на плече сумку.

— Пора маскироваться. — Вынув из кармана черный капроновый чулок, Андрей натянул его на голову. Сверху надел кепку с длинным козырьком.

Точно так же поступил и Худолей. Теперь в сумраке подъезда оба были неразличимо похожи друг на друга.

Где-то внизу глухо хлопнула дверь, потом раздался еще один хлопок, более резкий, более близкий — Пияшев миновал вторую дверь.

И тут же взревел лифт.

— Иду первым, — сказал Андрей. — Ты проскакиваешь в квартиру, не задерживаясь. Следом я вволакиваю хозяина.

Каждое движение лифта сопровождалось железным лязгом — вызов, остановка, открывание дверей, закрывание. На третьем этаже лифт остановился, словно наткнувшись на железную преграду, казалось, его остановка вызвала разрыв металла, скрежет невидимых цепей, чуть ли не человеческие вопли. Но нет, все было спокойно. Просто остановился лифт, раскрылись двери, на площадку вышел Пияшев, оглянулся по сторонам. Где бы ни оказывался, он все время оглядывался по сторонам, будто ожидал внезапного удара, нападения или какой-то пакости помельче.

Сегодня он ожидал всего этого не напрасно — дождался. Андрей быстро и бесшумно спустился по ступенькам и в тот момент, когда Пияшев вставил ключ в дверь, когда он уже успел его повернуть и услышать знакомый, наверное, даже родной скрип в темных глубинах замка, Андрей сверху ударил его кулаком по голове.

Расчет был правильным — от такого удара человек сознание не потеряет, следов на голове никаких не останется, но неожиданность и достаточно существенная встряска на минуту-другую ввергнут его в состояние ошеломленности и беспомощности. Тут главное не терять времени. Подхватив пошатнувшегося Пияшева левой рукой, Андрей правой провернул ключ еще на один оборот и, нажав ручку вниз, потянул на себя.

Дверь послушно открылась, и он увидел перед собой еще одну дверь, по всей видимости, старую, которая стояла здесь, когда еще не было внешней, стальной, укрепленной сварной арматурой и замком с тремя стержнями, для которых в стальной раме были высверлены три круглых паза.

Передав Худолею обмякшего Пияшева, Андрей в связке нашел маленький плоский ключ для английского замка, безошибочно вставил его почти на ощупь в темноте подъезда и повернул.

Щеколда сдвинулась в сторону, и дверь открылась.

Протолкнув впереди себя Худолея с Пияшевым, который уже начал приходить в себя, но пока не сопротивлялся, позволяя делать с собой все, что пожелают нежданные гости, Андрей закрыл внешнюю стальную дверь, потом также основательно повозился со второй и, лишь убедившись, что она тоже заперта, обернулся к Пияшеву. От неожиданности тот едва ли понимал, что с ним происходит. Вынув из кармана наручники, Андрей завел ему руки за спину и защелкнул стальные кольца.

Все происходило в полной тишине, никто не произнес ни слова, никто не закричал. Пияшев ошарашенно переводил взгляд с одного гостя на другого. Черные чулки, которые Андрей и Худолей изготовили из одной пары колготок, полумрак коридора, длинные козырьки кепок делали их неразличимыми.

— Что вы хотите? — наконец выдавил из себя Пияшев.

— Тсс, — Худолей приложил палец к затянутым капроном губам. И тут же провел себя ладонью по горлу. Дескать, молчи, не то будет плохо.

— Ну, вы даете, — пробормотал Пияшев и закрыл глаза. Только сейчас стало видно, что он хорошо поддат. Но неожиданность происходящего, видимо, отрезвила его, и он постепенно осознавал случившееся.

Худолей тем временем быстро и с неожиданной для самого себя сноровкой обшаривал карманы Пияшева, ссыпая в сумку все, что находил. Не глядя, не всматриваясь в находки, он бросал в сумку мобильник, блокнот, кошелек, какие-то ключи, зажигалку, пачку сигарет, мелкие клочки бумаги с номерами телефонов. И хотя понимал, что деньги — это нечто особое, это уже как бы и не обыск, а грабеж, но ни на секунду не усомнился в правильности своих действий.

Андрей заглянул в одну дверь — это оказалась ванная, потом туалет, дернул еще одну дверь — там была небольшая кладовочка, оборудованная под встроенный бельевой шкаф. Вот туда он и запихнул Пияшева, не слишком заботясь о своих манерах. И, убедившись, что тот рухнул на пол, молча пригрозил ему кулаком. Сиди, дескать, молча.

Пияшев понял и согласно кивнул.

Все документы, подшитые в папки договоры, расписки, обязательства, не вчитываясь и не пытаясь понять их суть, сгребали в один мешок. Письма, какие-то записки, скрепленные мелкие бумажки с телефонами и именами — все шло в мешок.

Когда Худолей обшаривал один из ящиков стенки, его чуткие пальцы эксперта почувствовали, что донышко у ящика чуть сдвинулось. Он вытряхнул содержимое на пол и без труда сковырнул предательски дрогнувшую фанерку.

И тихо ахнул — дно небольшого ящичка было аккуратно уложено долларовыми пачками.

— Андрей, — негромко позвал Худолей. — Смотри.

— Надо же…

— Как быть?

— В мешок.

— Крутовато получается.

— А ты на что рассчитывал? Надо брать, иначе он нас вычислит. Макулатуру взяли, а деньги оставили? Так не бывает, — и Андрей обернулся к альбомам со снимками.

Худолей еще некоторое время молчал, в растерянности рассматривая лежащие перед ним пачки долларов. Их было шесть штук, по десять тысяч в пачке. Итого шестьдесят тысяч. Поколебавшись, он сгреб их в стопку и бросил в мешок.

— Прощупай и другие ящики, — Андрей обернулся со страшноватой улыбкой, искаженной чулком. — Наверняка это не последние его деньги.

Но нет, больше долларов Худолей не обнаружил. Зато нашел пачку паспортов — больше десятка. Вскрыв один, второй, третий, он нашел паспорта Шевчук, Хмелько, Семенчук. Интересная находка попалась и Андрею. Раскрыв наугад альбом со снимками, он вдруг увидел фотографии, по исполнению, по размеру, по содержанию точь-в-точь напоминавшие те, которые видел в кабинете у Пафнутьева. По всему было видно, что снимал один человек, в том же помещении и располагал он женщин все в той же позе, которая позволила Пафнутьеву рассмотреть родинку на внутренней стороне бедра.

— Пролистай, может, знакомых увидишь, — Андрей протянул Худолею альбом.

— А что? — Взяв альбом, Худолей принялся перелистывать страницу за страницей и вдруг замер. — Ни фига себе, — протянул он потрясенно.

— Что такое? — обернулся Андрей.

— Это же Надя Шевчук, которую нашли в Светиной квартире. Точно такой же снимок у Пафнутьева в уголовном деле. С одного негатива отпечатано. А вот и Оля Семенчук… С родинкой. Видишь?

— Она еще живая?

— Днем была живая… Застолбить бы, застолбить! — простонал Худолей. — Как бы нам это застолбить, чтобы они стали юридическими доказательствами?! Андрюшенька! Как?!

— Вынимай снимки из альбома. Я его сейчас сюда приволоку.

— И что? — не понял Худолей.

— Вынимай! Всех, кого знаешь! Снимки, которые есть в уголовном деле!

Андрей вышел в коридор и, распахнув дверцу кладовки, увидел: Пияшев сидит точно в той же позе, в которой он его оставил. Все так же молча Андрей взял его за шиворот, приволок в комнату, усадил на стул перед круглым столом. Худолей к этому времени уже приготовил с десяток снимков. И успел, сообразил, догадался — вынув из кармана портрет Светы, сунул его в общую пачку. Остальные вместе с альбомами сбросил в мешок.

Не говоря ни слова, Андрей снял наручники с Пияшева, завел ему руки вперед и снова надел.

Увидев перед собой снимки, Пияшев вопросительно посмотрел на Худолея. Взяв со стола стакан, тот поднес его к самому рту, отчего голос сделался гулким и совершенно неузнаваемым.

— Знакомы?

— Некоторые.

— Которые?

— Я не уверен… Это просто коллекция…

Не говоря ни слова, Андрей взял Пияшева за волосы и поднес к его носу зажженную зажигалку. К самым ноздрям, так что тот вынужден был втянуть пламя в себя. Пияшев судорожно дернулся, взвыл от боли, завертел головой.

— Знакомы? — глухо проговорил Худолей в стакан. Черный чулок на голове, гулкий голос, будто с небес, обожженные ноздри, кажется, начисто лишили Пияшева способности сопротивляться. В ответ на вопрос Худолея он только кивнул.

Андрей положил ручку на стол.

— Пиши на обороте имена.

— Я не помню…

Андрей снова щелкнул зажигалкой и крепко ухватил его за волосы.

— Ну? — спросил он.

Пияшев молча взял ручку, придвинул к себе снимок, перевернул его, покосился на трепещущий огонек зажигалки. И медленно вывел — «Имени не помню».

— А фамилия? Отчество? Адрес? Телефон? Что-нибудь помнишь? Хоть что-нибудь?

— Ничего не помню.

— Хорошо, — сказал в стакан Худолей. — Давай следующий снимок, — и положил перед Пияшевым фотографию Надежды Шевчук.

— Они все в таком виде, что и в самом деле вспомнить трудно. Прасцице… — К Пияшеву, кажется, начало возвращаться самообладание, и Андрей снова схватил его за шевелюру и приблизил зажигалку к лицу.

— Слушай ты, пидор позорный! Будешь кочевряжиться — глаза выжгу! Понял?! И ты уже ни в каком виде их не увидишь!

Пияшев молча взял ручку и написал «Вера».

Андрей, не размахиваясь, ударил его сзади двумя ладонями по ушам. Он знал — человек на какое-то время чувствует, будто его ударили кувалдой по голове.

— Ты не ошибся? — проорал он ему в ухо.

Пияшев послушно зачеркнул написанное и вывел рядом «Надежда».

— Фамилия?!

— Шевчук.

— Так и пиши.

Когда Пияшев подписал весь десяток снимков и портрет Светы Юшковой подписал, имя, фамилию, даже отчество вспомнил, Андрей положил перед ним найденный в папках чистый лист бумаги.

— Пиши… По факту изъятия принадлежащих мне фотографий женщин… Надежды Шевчук, Таисии Хмелько, Ольги Семенчук, Светланы Юшковой и других… возражений и претензий не имею… Подпись… Дата… Время…

— Сейчас больше двух… — неуверенно проговорил Пияшев.

— Так и пиши… Четырнадцать часов тридцать минут.

— Но ведь…

— Четырнадцать часов тридцать минут, — повторил, гудя в стакан, Худолей.

— Понял, — кивнул Пияшев.

Худолей взял расписку, внимательно прочел, сложил, сунул во внутренний карман пиджака и положил перед Пияшевым еще один лист и рядом — пачку паспортов.

— Откуда у тебя паспорта женщин, которые изображены на этих фотографиях?

— Ну-у-у… Видите ли… Я их нашел.

— Где?

— В городе… В разных местах… В разное время…

— Так и пиши… Обнаруженные у меня паспорта Надежды Шевчук, Таисии Хмелько, Ольги Семенчук… и других… я нашел в городе в разных местах, в разное время… Написал? Подпись, дата, время… Четырнадцать часов сорок минут.

— Ребята, — поднял голову Пияшев. — Видите ли…

— Подпись!

— Видите ли, в чем дело, — начал было Пияшев, но Худолей, выдернув у него из-под рук лист, вчитался в него, снова пробежал несколько раз все строки и, сложив, сунул в тот же карман.

— Ты что-то хотел сказать? — прогудел он в стакан.

— Я готов заплатить.

— Плати.

— Хорошо… Вы все оставляете здесь, — Пияшев кивнул в сторону целлофанового мешка, — берете деньги и уходите. Договорились?

— Давай деньги, — произнес Андрей голосом, который озадачил даже Худолея — столько было в нем непривычной твердости.

Пияшев направился на кухню, взял с полки жестяную банку, расписанную хохломскими узорами, и, перевернув ее, высыпал содержимое на стол. Из горки сахара торчали две пачки стодолларовых купюр.

— Каждому по десять тысяч, — сказал Пияшев.

— Очень хорошо. — Так получилось, что в этой операции руководство перешло к Андрею. Он чувствовал себя увереннее, знал, что делать, в каком порядке и чем заканчивать. Вот и сейчас Андрей вынул из сахарной горсти обе пачки, ударил их о ладонь, стряхивая сахарный песок, и протянул Худолею. — В мешок.

— Значит, кинули? — спросил Пияшев обиженно.

— А тебе что, привыкать? — спросил Андрей. Его голос под чулком тоже был искажен, капроновая ткань сдавливала губы, и слова получались как бы смазанными. Если бы через день им довелось встретиться в более спокойной обстановке, вряд ли Пияшев смог бы наверняка сказать, что прошедшей ночью он слышал именно этот голос.

Уже уходя, Андрей снял с Пияшева наручники.

— Правильно, — одобрил Худолей. — Все-таки казенное имущество, — и это была единственная ошибка, которую они допустили. Упомянув о казенном имуществе, он дал понять Пияшеву, что люди они служивые. Досадная ошибка, непростительная, Худолей почти вскрикнул, спохватившись, но было уже поздно. Взглянув на Пияшева, он понял, что тот услышал его слова.

И Андрей услышал.

Наклонил голову, помолчал, исподлобья взглянул на Худолея — тот лишь сокрушенно развел руками. Да, дескать, виноват, оплошал. Впрочем, может быть, эта его оплошность пошла на пользу. Уже уходя, Андрей обрезал телефонный провод, чтобы не смог Пияшев немедленно позвонить куда-нибудь, а его мобильник лежал среди вороха бумаг в черном мешке для мусора. Чтобы хоть как-то подавить чувство досады от худолеевской промашки, он еще раз прошелся по комнате и вдруг увидел, высмотрел между письменным столом и стеной плоский чемоданчик, почти невидимый, почти несуществующий. Он подошел, поднял его, взвесил на ладони. Это был компьютер. Маленький, походный компьютер, в бездонной памяти которого могло быть столько всего, столько всего…

Взглянув на Пияшева, Андрей увидел у того на лице ужас. Худолей уже держал распахнутым ненасытный зев черного мешка — прибавление еще одного предмета нисколько не отразилось на его вместимости.

У двери Андрей обернулся.

— И помни, пидор позорный, — он сознательно употреблял блатные словечки, чтобы сбить Пияшева с толку, — помни, сучий потрох, — это не последняя наша встреча. Запомнишь?

— Постараюсь.

— Плохо отвечаешь.

— Запомню.

Не задерживаясь больше, Худолей с Андреем, не вызывая грохочущего лифта, чтобы потом многочисленные старухи, страдающие бессонницей, не вспоминали, как без четверти три ночи грохотал лифт, так вот, не вызывая лифта, они бесшумно сбежали вниз, осторожно открыли одну дверь, вторую и выскользнули из дома, на ходу сдергивая с себя опостылевшие чулки. Свернув за угол, они тут же наткнулись на свою машину и выехали со двора, не включая огней — мало ли сейчас бессонных мужиков, бессонных баб стоят на своих балконах и выкуривают бессонные свои сигареты.

И на дорогу они свернули, не зажигая огней. Город был пуст, и даже редкие фонари позволяли ехать спокойно, видеть дорогу, самим оставаясь почти невидимыми.

— Куда едем? — спросил Худолей.

— Есть одно местечко, — усмехнулся Андрей. — Совсем недалеко.

— Недалеко от чего?

— От города.

Трасса тоже была пустой, и десять километров пролетели незаметно. Высмотрев по каким-то, одному ему известным признакам поворот, Андрей свернул направо и, выключив мотор, продолжал катиться вниз по проселочной дороге совершенно бесшумно. Он даже свет выключил, лунного света было вполне достаточно, чтобы видеть наезженные колеи. Так они проехали километра три, миновали несколько темных изб и остановились только у последней, такой же темной, как и все остальные, такой же безжизненной.

— Что это? — озадаченно спросил Худолей.

— Берлога. Здесь я отлеживаюсь, зализываю раны и прячу награбленное.

* * *

Все-таки Худолей оставался экспертом-криминалистом, несмотря на все свои сердечные потрясения. Едва проснувшись на жестком топчане и глядя в деревянный прокопченный потолок, он прежде всего подумал о том, что надо бы у Андрея спросить про ацетон.

В этот момент в прихожей хлопнула дверь, звякнула дужка ведра. Худолей поднялся и вышел из комнаты.

— Привет, — сказал Андрей. — Что снилось на новом месте?

— Собаки снились.

— Собаки — это хорошо.

— А кошки?

— И кошки хорошо. И коровы. И козы. И покойники.

— Ни фига себе! А они-то к чему? Чего от покойников ждать?

— От покойников ничего ждать уже не надо. А вот если приснятся — к перемене погоды.

— И все? — Худолей был разочарован.

— А в жизни и нет ничего более важного, — невозмутимо сказал Андрей, наливая воду в чайник. — Если говорить о планете, о нашей матушке-Земле, то только в погоде проявляется ее жизнь. А наши страсти-мордасти… — Андрей поднес спичку к газовой горелке, повернул краник, и под чайником вспыхнуло голубоватое пламя. Свою мысль он не закончил, полагая, что и так все ясно — страсти-мордасти не стоят того, чтобы на них обращать внимание.

— Ладно. Допустим. У тебя есть ацетон?

— Есть. А зачем тебе? — удивился Андрей.

— Посмотри на свои пальцы.

Андрей недоуменно повертел перед глазами руки и увидел, что подушечки всех пальцев покрыты темным налетом.

— Что это? — спросил он.

— Клей «Момент».

— А, вспомнил.

— Надо смыть.

— Думаешь, кто-то заинтересуется?

— А зачем об этом думать? Смыть, и все. И пусть другие думают, почему в разгромленной квартире гомика и сутенера не осталось ни одного чужого отпечатка пальцев.

— Ох, Худолей, какой ты все-таки хитрый!

— Да, я такой. Что будем делать с деньгами? У нас же целое состояние.

— Пусть лежат. И деньги, и оружие всегда дожидаются своего часа.

— Ты так уверенно говоришь, будто приходилось в этом убеждаться.

— Приходилось.

— Тогда пусть полежат. Только положить их надо в такое место, чтобы они уцелели и в случае наводнения, и в случае пожара, — рассудительно заметил Худолей.

— Есть такое место. В погребе.

— Лучше всего деньги хранить в банке.

— И банка найдется, — усмехнулся Андрей. — Пьем чай — и в машину. Как раз к девяти приезжаем на службу. Пафнутьеву докладываем о наших ночных похождениях?

— Конечно. Но не сразу. Постепенно. Малыми дозами. Иначе не выдержит. Или впадет в неистовство. Неси ацетон. Да, где чулок, который ты вчера на голову напяливал?

— А он-то тебе зачем?

— Давай сюда. Надо сжечь.

— Ну, ты даешь, — Андрей послушно полез в карман куртки за половиной колготины.

Сначала Худолей тщательно протер пальцы Андрея ацетоном, начисто сдирая с них остатки клея, потом очистил свои пальцы. Разыскав в углу старую газету, завернул в нее обе половинки колгот и, выйдя во двор, поджег этот комок. Дождавшись, пока пламя полностью сожрет и газету, и остатки синтетики, он еще и потоптался по этому месту, вдавливая в землю пепел. Увидев лопату, прислоненную к избе, он подцепил на нее остатки костра вместе с землей и, с силой бросив по кругу, развеял все это по сырой, едва освободившейся от снега земле.

— Можно было бы и в печке сжечь, — сказал Андрей, когда Худолей вернулся в избу.

— Нельзя. Следы остаются. Во всяком случае, я без труда обнаружил бы, что сжигалось в твоей печи.

— Худолей, ты не просто хитрый, ты кошмарный человек.

— И это за мной водится. Пряники давно покупал? — спросил Худолей, с подозрением рассматривая странные черные комки.

— Осенью.

— Тогда еще ничего. Почти свежие.

— В мешке всю зиму висели к потолку подвешенные.

— Для красоты?

— От мышей. Все, Худолей, поехали. Ты что-нибудь взял для Пафнутьева, будет чем порадовать?

— Авось, — Худолей похлопал себя по карманам. — Кто-нибудь знает об этой берлоге?

— Пафнутьев. В случае чего догадается, где меня искать.

— Это хорошо, — одобрил Худолей. — Это правильно.

В город они въехали в половине девятого. Сначала Андрей загнал в какой-то двор свой «жигуленок» и пристроил его там, сделав совершенно неприметным. Потом оба пешком прошли к гаражу, где Андрей оставлял служебную «Волгу», и уже на ней, чистой от всевозможных криминальных похождений, подъехали к зданию управления. Андрей остался в машине, а Худолей быстрым шагом направился к главному входу. Поднявшись на ступеньки, он оглянулся, махнул Андрею рукой: дескать, держись, старик. Андрей посигналил ему светом фар.

Пафнутьев сидел за своим столом, подперев щеки кулаками, и грустно смотрел в пространство. Худолей вошел несмело, от робости он, кажется, даже заворачивал носки туфель внутрь, чтобы занять как можно меньше места в этом кабинете, в этом городе, в этой жизни.

— Разрешите, Павел Николаевич? — спросил он от двери, готовый тут же исчезнуть, если будет такое решение начальства.

— Входи. Садись. Рассказывай.

— О чем, Павел Николаевич?

— Как ночь прошла, какие сновидения посетили?

— Собаки в основном. Лохматые. Но незлобивые, хорошие такие собаки. Терлись об меня.

— А ты где отирался?

— Не понял?

— Твой телефон не отвечал. Тебя дома не было. Отсутствовал.

— Да, я поздно вернулся.

— Ну, ты даешь, Худолей! — развеселился Пафнутьев. — Последний раз я звонил, когда уже светало.

— Что-нибудь случилось, Павел Николаевич?

— Беспокоился, — Пафнутьев пожал плечами, давая понять, что не всем, ох не всем доступны такие вот порывы, когда человек волнуется, переживает, не случилось ли чего, не нужна ли помощь… Черствеют люди, черствеют — такие примерно чувства были написаны на безутешном пафнутьевском лице.

— Ориентировку уже посмотрели, Павел Николаевич? — спросил Худолей, увидев на столе Пафнутьева бумагу казенного формата. — Ничего такого не произошло?

— А чего ты ждешь?

— Ну… Вы знаете, чего я жду.

— Женских трупов нет.

— Это прекрасно! — с подъемом воскликнул Худолей. — А мужские?

Пафнутьев некоторое время рассматривал Худолея с нескрываемым изумлением. По своей привычке он склонял голову в одну сторону, в другую, словно не решался, к чему склониться, какую версию принять.

— Простите, Павел Николаевич… Я хочу заглянуть в ориентировку, если вы не возражаете.

Не отвечая, Пафнутьев сдвинул листки бумаги к краю стола — бери, изучай. Худолей подошел и тут же, не возвращаясь к креслу, быстро пробежал глазами по строчкам. Не найдя описания происшествия с Пияшевым, он снова прочел ориентировку, уже медленнее, пристально всматриваясь в фамилии, названия улиц, время того или иного происшествия.

И опять фамилии Пияшева он не нашел.

Вывод можно было сделать только один — тот не позвонил в милицию, не сообщил о ночных посетителях, об ограблении. Значит, восемьдесят тысяч долларов для него не такая уж и значительная сумма или же опасность, которая таится в этих долларах, перевешивает деньги.

— Не нашел? — спросил Пафнутьев.

— А я ничего и не искал… Просто так… Из любопытства… Надо же все-таки хотя бы в общих чертах…

— Значит, все чисто?

— Да, Паша, — Худолей поднял наконец глаза и насколько мог твердо посмотрел на Пафнутьева. — Все чисто. Можно сказать, обошлось.

— Похвастайся.

— Охотно. — Худолей вынул из кармана два листка бумаги и, развернув их, положил перед Пафнутьевым на стол. На одном Пияшев не возражал против изъятия у него фотографий голых женщин, на второй сообщал, что паспорта их он находил каждый раз случайно и в разных концах города. Когда Пафнутьев прочел оба документа, Худолей положил перед ним стопку паспортов. — Вот этим он их держал. Без паспорта они даже билет домой не могли взять.

Посмотрев несколько паспортов, Пафнутьев сдвинул их в сторону.

— Кто помогал? Андрей?

Худолей промолчал.

— Таким образом, можно считать, что в городе появилась новая банда.

— Какая? — живо спросил Худолей.

— Опытная, — продолжал Пафнутьев. — Профессионально подготовленная, знающая оперативные методы работы, банда, которая не оставляет следов.

— Вот здесь, Паша, ты можешь быть совершенно спокойным.

— Но ты же знаешь, что следы всегда остаются?

— Так-то оно так, — оживился Худолей, почувствовав, что грозы не предвидится, — да ведь следы-то прочитать надо! А кто их прочитает? Кто?

— Ладно, — Пафнутьев махнул рукой. — Значит, заявления он не подал, в милицию не позвонил.

— А ему нельзя.

— Знаешь, то, что ты мне сейчас положил на стол… Это ведь явка с повинной, а? — усмехнулся Пафнутьев. — Сам продиктовал? Сам сообразил?

— С Андреем.

— А как убедили?

— По-разному.

— Понятно. Это все? — спросил Пафнутьев, показывая на листки бумаги и паспорта.

— Нет. Часть. Малая часть.

— А остальное?

— В надежном месте.

— Я, кажется, знаю это надежное место. Что там еще?

— Договоры, протоколы, адреса, расписки… Деньги.

— Много денег?

— Да.

— Отпечатков не оставили?

— Паша! — обиженно закричал Худолей, воздев руки к потолку. — И это спрашиваешь ты?! И это ты спрашиваешь у меня?!

— Ладно, — опять махнул рукой Пафнутьев. — Я вот о чем подумал… Если молчит, если не сообщил об ограблении… Он хоть жив остался?

— Паша!

— Так вот, если не сообщил, значит, слинял. Или ушел в подполье, или вообще его уже нет в городе. Скажи мне вот что, Худолей… Скажи мне вот что… Ты давно был в Италии?

— Паша! — восторженно заорал Худолей. — Маханем вместе, а? Мы теперь многое можем себе позволить! Паша, мы теперь можем себе такое позволить, такое позволить… Ты даже удивишься, Паша. Очень.

— Видишь ли… Что-то в этом есть несимпатичное… Грабанули мужика, взяли деньги, отправились в Италию… Если у тебя есть оправдание — Света, то у меня такого оправдания нет. Деньги я должен тратить легко и беззаботно, не задумываясь о том, как они достались.

— Паша! — возопил Худолей. — Разве в тебе угасло святое чувство справедливости? А возмездие? Жажда возмездия тоже тебя покинула?! О, горе мне, горе! Что делают с людьми годы!

— Не понял? — недоуменно проговорил Пафнутьев. — При чем тут годы?

— Тебе уже не хочется раскрутить международный бардак? Ты уже не хочешь поганого гомика Пияшева подвесить за одно место на солнышке? Если, конечно, у него это место имеется в наличии…

— Сколько вы взяли?

— Восемьдесят тысяч.

— Долларов?

— Разумеется.

— Неплохие деньги, — раздумчиво проговорил Пафнутьев. — Хорошую квартиру можно купить. Даже в Москве.

— О чем ты говоришь, Паша? — упавшим голосом сказал Худолей. — Какую квартиру?.. Я свою продал.

— Как продал?

— За деньги. Аванс уже взял. Деньгами сорю, рестораны посещаю.

— А зачем продал?

— Знаешь, Паша… Могу сказать, конечно, только ты не обижайся. Я хотел уговорить тебя, может быть, Андрея тоже… все-таки махнуть в Италию. Сколотить небольшую такую, компактную банду и это… Навести небольшой шорох в этой провинции.

— Ну ты даешь!

— Да, Паша, да. Я продал квартиру за двадцать тысяч, и нам бы этих денег хватило, чтобы навести порядок в Северной Италии. От Генуи и Милана до Римини и Монако. Мы сможем, Паша, сможем.

Пафнутьев долго молчал, глядя на Худолея неотрывно, но чувствовалось, что вряд ли он его сейчас видит — мысли его были далеко, может быть, в той же Италии.

— Ты думаешь, что мы с Андреем вот так легко взяли бы твои квартирные деньги? Думаешь, мы бы с ним не наскребли по тысяче?

— А зачем мне об этом думать, Паша? — спросил Худолей голосом простым, будничным и спокойным. — Зачем мне вас грузить? Вас или кого бы то ни было… Я бы просто сказал: «Ребята, давайте паспорта, я оформляю билеты, и через неделю летим».

— Ты не прав, Худолей.

— Я прав, Паша. Конечно, вы бы смогли наскрести по тысяче долларов. Но все это обросло бы таким количеством бытовых подробностей, потребовало бы такого количества времени… Что сам по себе испарился бы смысл затеи.

— Где жить собирался?

— А я не собирался жить.

— Даже так? — ужаснулся Пафнутьев. — Ну ты даешь, Худолей. Неужели так бывает?

— Мы летим в Италию?

— Ты говоришь, что взял за квартиру только аванс?

— Да, пять тысяч.

— Можешь вернуть?

— Вернуть-то я могу, но, понимаешь, Паша… Потеряю лицо. — Худолей слабо улыбнулся.

— Забудь о своем лице. Если хочешь, возьму эту тяжелую работу на себя. Верну аванс покупателю. Но меня смущают эти деньги. Даже не могу сказать почему… Видимо, есть какой-то закон, который нужно переступить.

— В чем дело, Паша? Я выделяю тебе необходимую сумму из своих. Твоя совесть чиста. А со своей я уж сам как-нибудь разберусь. Заметано?

— Понимаешь, деньги-то блудом заработаны.

— Вот мы их на борьбу с блудом и потратим. И потом, Паша… Тебе начальник может выписать командировку в Италию на две недели? Может дать командировку с оплатой всех расходов, включая посещение ресторанов, распитие спиртных напитков и общение с прекрасным полом?

— Нет, — Пафнутьев улыбнулся, зная уже, что ответит Худолей.

— А я тебе такую командировку даю. И отчета не потребую. Более того, буду склонять все к новым и новым тратам. Тебя Пахомова звала в полет?

— Звала.

— Ты обещал?

— Я сказал, что чуть попозже.

— Час пробил.

— Нет, Валя, еще не пробил. Нужно допросить Пияшева, выяснить, откуда у него фотографии, откуда паспорта… Он тебя узнает?

— Нет.

— Ты уверен?

— Мы приняли меры.

— Банда, — коротко сказал Пафнутьев. — Самая настоящая банда. А отпечатки?

— Я же сказал — предусмотрели.

— Значит, в случае чего я могу туда посылать группу с обыском? На вас с Андреем не выйдем?

— Я тоже могу участвовать, в качестве эксперта.

— Это мысль!

— Он меня может узнать только как своего клиента. Я у него девочку снял.

— Хорошую?

— Обалденную. Только она запугана немного.

— Значит, договоримся так… Италию я не отвергаю. Но вначале — Пияшев. Кроме того, мне нужно выяснить отношения с Величковским.

— Как он там?

— Плачет.

— В каком смысле? — не понял Худолей.

— В самом прямом. Обливается горючими слезами. Хочет дать чистосердечные показания.

— Надо уважить мужика, — серьезно сказал Худолей.

— Я уже вызвал его, сейчас приведут.

— Ухожу. — Худолей поднялся. — У меня много дел в связи с предстоящей поездкой, да, Паша?

— Да, у тебя много дел. Но аванс за квартиру ты все-таки верни.

— Понял, Паша. Я тебя понял. Я тебя правильно понял?

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

— Мы победим, Паша, — сказал Худолей уже из коридора. — На всех фронтах!

— И в этом не сомневаюсь.

— К тебе гости, — Худолей открыл дверь пошире, пропуская в кабинет несчастного Величковского с подозрительно красными глазами и конвоира.

— Прошу! — Пафнутьев сделал широкий жест рукой. — Располагайся!

— Спасибо, — буркнул Величковский обиженно и сел в угловое кресло.

— Подожду в коридоре? — спросил конвоир.

— Далеко не уходи, встреча у нас будет не слишком длинной.

— Это почему вы так решили? — спросил Величковский.

— Думаешь, разговор затянется?

— Ну.

— Понял, — кивнул Пафнутьев в ответ на это «ну», которое в устах Величковского приобретало иногда самые неожиданные значения. Выйдя из-за стола, Пафнутьев выглянул в коридор, поплотнее закрыл дверь, постоял у окна, освобождаясь от худолеевских затей, снова вернулся к столу. — Слушаю тебя, Дима.

— Я домой хочу. В Пятихатки. У меня там мама болеет.

— Что с мамой?

— Ноги у нее.

— Ноги — это плохо, — сочувственно произнес Пафнутьев и даже головой покачал, давая понять, как тяжело ему слышать подобное. — Маму надо беречь.

— И отец тоже.

— А что с отцом?

— Сердце.

— Да, — протянул Пафнутьев. — Сердце — это плохо.

— Вы специально посадили меня в эту камеру?

— А что случилось?

— Они же там все сексуальные маньяки.

— Скучают, наверное.

— Еле отбился.

— Наверное, ты им что-то о своих девочках рассказал?

— Обычный мужской треп, — Величковский передернул плечами.

— В камере обычных трепов не бывает.

— Надо было предупредить.

— Виноват, — сказал Пафнутьев. — Следующий раз буду иметь в виду.

— Я лекарства обещал привезти в Пятихатки.

— Для мамы?

— И для отца тоже. Когда вы меня выпустите?

— Поговорим, — неопределенно сказал Пафнутьев. — И решим. Если надо в Пятихатки… Ну, что ж, значит, надо. Если разговора не получится, попытаемся поговорить завтра.

— А до завтра опять в камеру?

— У нас больше некуда тебя девать.

— В ту же самую? — Величковский уставился на Пафнутьева красным напряженным взглядом. Для него, видимо, не было сейчас в мире ничего страшнее камеры, в которой он провел ночь.

— У нас же не гостиница, выбирать не приходится… И потом, Дима, тебя поместили далеко не в самую плохую. Не советую настаивать на другой камере.

— Так вы меня не отпустите?

— Как поговорим, Дима! — искренне воскликнул Пафнутьев. — Помнишь, как ты вел себя в прошлый раз? Бросился в окно, начал по подворотням метаться… Так ведут себя преступники, которым нечего терять.

— С перепугу. Думаю, вот окно, прыгай, и ты на свободе. Я же не знал, что у вас там все перекрыто.

— Ладно. Замнем для ясности. Девочек ты фотографировал?

— Так они же не возражали! Они все улыбаются на этих снимках! У нас с ними все было по согласию. Они за мной бегали по Пятихаткам, чтобы сняться.

— Деньги тебе за это платили?

— Кто, они?! Да я еще им дарил всякие трусики-лифчики!

— Пияшев платил?

— Я плиткой живу! Мне за один метр десять долларов платят. А я за день могу пять метров положить. Не напрягаясь особенно… Ха! Пияшев.

— Он деньги тебе платил?

— Ну.

— Сколько?

— Десятку за снимок. Долларов, конечно.

— А сколько за девочку?

Величковский наклонился, протер ладошкой носок туфли, потом увидел какое-то пятнышко на другой туфле, тоже протер, потом вытер ладонь о штаны.

— Сколько, сколько… Они сами приставали… Полсотни давал.

— Долларов?

— Ну не рублей же!

— С Пахомовой давно знаком?

— Не понял?

— О Пахомовой спрашиваю. О Ларисе. Ну? — Пафнутьев даже сам не заметил, как это словечко выскочило из него. И надо же, Величковский принял его легко и тут же ответил на вопрос:

— Да так… Знакомы, в общем.

— Плитку у нее клал?

— Жаловалась?

— Не так чтобы очень…

— У нее две квартиры оказались совмещенные… Пришлось повозиться. В одной она ванную совместила с кухней, получилась такая ванная… С окном!

— Девочек ей сдавал или Пияшеву?

— Каких девочек? — искренне спросил Величковский. — А, девочек, — не мог он, ну просто не мог сразу переключаться на другую тему, ему требовалось время, чтобы понять, чего от него хотят. — Они у нее работают по очереди. Жлобиха. А может, и того…

— Что того?

— Может, у нее привязанность ненормальная.

— Это точно?

— Жаловались девчонки, — Величковский наклонился и протер пальцами туфли, на которых опять обнаружил какое-то помутнение.

— Так, Лариса Анатольевна, — пробормотал Пафнутьев озадаченно, — значит, и здесь отметилась, значит, и здесь соблазнилась. Надо же, какое разнообразие. А Сысцов?

— Что Сысцов?

— Не жлобился?

— Да все они хитрожопые! — вырвалось у Величковского. — Как деньги платить, уж так страдают, так страдают… И болезни у них вдруг обнаруживаются, и неожиданные поездки, траты…

— Плитку у него клал?

— Ну.

— Хорошо получилось?

— Испанская плитка плохо не ложится.

— Где клал? На кухне?

— На кухне? — возмутился Величковский. — Какая там кухня! Кухня — это так… Забава. Там ванная тридцать квадратных метров! Я год из этой ванной не вылезал!

— Хорошо заплатил?

— Догнал и еще раз заплатил.

— Это где, у него на даче?

— Сысцов сердится, когда его дом называют дачей. У меня нет дачи! — так он говорит. — У меня вот домишко, и это все, что я имею. А в этом домишке ванная под тридцать метров. С сауной и бассейном.

— Знаю я этот домишко, бывал, — вздохнул Пафнутьев. — Ведь, чтобы его убрать, работники нужны. Один человек не управится.

— С работниками у него все в порядке.

— Девочки из Пятихаток?

— Не только, — буркнул Величковский.

Пафнутьев помолчал, склоняя голову то в одну, то в другую сторону, и вдруг замер на какое-то время, ошарашенный собственной мыслью, и, пока с нею, с этой мыслью, пронзившей все его существо, не разобрался, продолжал молчать. И наконец, словно вспомнив, что он в кабинете не один, заговорил снова, подбираясь к этому своему диковатому озарению издалека, как бы с тыла:

— Значит, пятихатские девочки знают, где живет Иван Иванович Сысцов?

— Не все, но кое-кто знает! — Cтранная манера была у Величковского — не мог ни на один вопрос ответить спокойно. Самые невинные слова Пафнутьева он воспринимал с подергиванием плеч, с каким-то почти кошачьим фырканьем. Это было свойство людей с Украины — Пятихатки, Магдалиновка, Анназачатовка… Жестами и вскриками удивления или возмущения проявлялся интерес к собеседнику, ответить просто и спокойно — невежливо, даже оскорбительно, надо обязательно показать свое заинтересованное отношение и к словам собеседника, и к нему самому.

Пафнутьев помолчал, подвигал бумаги по столу, вчитался в какие-то показания, отодвинул их в сторону.

— Дима, послушай меня… Ты побывал в камере не самой плохой. Есть получше, есть и похуже, есть гораздо хуже. Могу тебе сказать по дружбе одну вещь… Во всех камерах, и плохих и хороших, уже знают, кто ты такой, чем занимаешься, кроме кладки плиток… Знают. Там система оповещения отлажена очень хорошо. Иногда случается так, что человека, я имею в виду преступника, после камеры наказывать и не надо. Его уже не накажешь сильнее. Он на всю жизнь все понял и все запомнил.

— Инте-е-ре-е-сно, — протянул Величковский. — Это что же получается?.. Вы мне угрожаете?

— Да, — кивнул Пафнутьев.

— И это допускается?

— Как видишь, — Пафнутьев развел руки в стороны, показывая свое бессилие что-либо изменить. — Мне как, вызывать конвоира, чтобы он отвел тебя в камеру, или мы еще поговорим?

— Так мы же еще не начинали! — удивился Величковский.

— И я так думаю. Продолжим?

— Ну… Если у вас есть ко мне вопросы…

— Есть несколько. Если я сегодня устрою хороший обыск в доме Сысцова… я найду там пачку твоих фотографий? Этих голеньких пятихатских красавиц?

— А их и искать не надо! — воскликнул Величковский с недоверием. — Они у него всегда на пианино лежат. И получше моих, покрупнее. И глянец там, и все, что надо. Глаз не оторвешь.

— Значит, ты ему пленку отдал?

— Конечно. Такой был договор… Ну, я имею в виду, что он как-то попросил на время, я не удержался…

Понял, сообразил Величковский, что слово «договор» произнес напрасно, ох напрасно. Сорвалось словечко как бы у другого Величковского — хитрого, жесткого, цепкого, не того, который здесь не первый день изображал из себя придурка. Пафнутьев это слово услышал. Но вида не подал. Его устраивала та роль, которую играл плиточник. Изображая из себя какого-то недоумка, он мог сказать гораздо больше, чем сказал бы всерьез. А сейчас шла беседа, когда он мог сказать что угодно, а потом сделать вид, будто его не так поняли, что-то приписали, обманули.

А Пафнутьев тоже продолжал валять дурака. Эта роль была для него привычной, и ему в ней было уютно, он мог даже посостязаться в придурковатости, будучи совершенно уверенным в том, что в этом он куда выше Величковского.

— Сколько девочек работало у Сысцова?

— Когда как… Тут нельзя сказать наверняка, это же такое дело…

— Сколько девочек работало у Сысцова?

— Так я же ж говорю…

— Сколько девочек работало у Сысцова? — Величковский понял — этот вопрос Пафнутьев будет повторять до конца рабочего дня.

— Говорю же, когда как… Двое-трое. Так примерно.

— Какую работу выполняли? — продолжал продираться Пафнутьев к той самой мысли, которая обожгла его несколько минут назад.

— Какая бывает работа по дому? Подметали, стирали, драили… Девочки, между прочим, не обижались, он хорошо с ними обращался. Не платил — это да, но питание, обхождение… Они там у него были как в доме отдыха.

— Отдыхали все вместе?

— Когда как! — рассмеялся Величковский. Что-то в этом вопросе для него было смешное, вспоминая какие-то одному ему известные подробности, он снова и снова начинал хихикать. — Это я почему смеюсь, — наконец он совладал с собой и вытер слезы со щек. — У Сысцова-то еще и жена под ногами путалась. Но девочки не жаловались, нет. И когда к Сысцову их распределяли, тоже не возражали.

— Кто распределял?

— Да это я так сказал, — спохватился Величковский, сообразив, что брякнул лишнее.

— Дмитрий Витальевич, — холодным тоном повторил Пафнутьев. — Кто отправлял девочек к Сысцову?

— Ну, как всегда… Тут уж другой не может вмешаться… Вот… А если по доброму согласию, то и вопросов ни у кого не возникало. Так что вы напрасно. Нет-нет, — он даже головой покачал для убедительности.

— Так кто же? Пияшев? — Пафнутьев пришел на помощь Величковскому — ему труднее всего давались имена, адреса, фамилии — все то, что, собственно, и составляло основу уголовного дела.

— А кто же еще? Больше и некому.

— А Пахомова?

— Когда речь шла о Сысцове, она не вмешивалась. У нее другие привязанности, — кажется, Величковский и сам понял, что произнес нечто связное за весь час разговора. Он посерьезнел, задумался и, видимо, решил быть впредь осторожнее.

А Пафнутьеву это уже и не нужно было. Вся цепочка выстраивалась как бы сама собой. Но Сысцов, Сысцов! В его-то годы… Хотя со старцами это случается. Даже полено, догорая, перед тем как погаснуть окончательно, выбрасывает вдруг пламя яркое и сильное, чтобы после этого окончательно превратиться в черную головешку, в серую пыль пепла.

Неужели опять свидимся, Иван Иванович? Неужели опять пути наши пересекутся? А я ведь обещал, обещал тебе повидаться в служебном кабинете. Слово надо держать, да, Иван Иванович? А то ведь и уважать перестанешь, а? — мысленно обратился Пафнутьев к своему старому знакомому, чьими усилиями когда-то и поднялся он по служебной лестнице. Хотя цели у Сысцова были другие и надежды другие. Карманного следователя он хотел иметь.

Не получилось.

— А в Италию они тебя с собой не брали? — неожиданно спросил Пафнутьев. И его расчет оказался правильным — не успел Величковский все сопоставить, выстроить, сообразить. Так и есть — горделивое нутро, обида взяли верх над осторожностью, и, обиженно выпятив губы, он произнес, глядя в сторону:

— Жлобы.

— Но хоть обещали?

— Это пожалуйста! Сколько угодно!

— А за свои деньги согласился бы поехать?

— А они за свои ездят?!

— Так тебя что, за дурака держали? — посочувствовал Пафнутьев.

— Разберемся, — проговорил Величковский, и в этот самый миг, когда он, растревоженный, проговорил это свое «разберемся», из него вдруг выглянуло то существо, которым он, по сути, и являлся — самолюбивым, спрятавшимся за придурковатой внешностью, незавидной профессией, уверенным, что стоит у истоков дела, с которого другие гребут деньги, шастают с красотками по зарубежам в то время, как он кладет плитку в их ванных и туалетах.

И понял Пафнутьев, что его внешность — это тщательно выверенная маска. Он с ней сжился настолько, что, возможно, и сам забывает, каков на самом деле, забывает, чего хочет и к чему стремится. И нужно найти, нащупать его единственную болевую точку, ткнуть в нее неожиданно и глубоко чем-то острым, чтобы вынырнуло это самолюбивое, завистливое, безжалостное. Вынырнет существо, взглянет на мир и тут же скроется снова, чтобы не узнал о нем никто, чтобы не догадался даже о его существовании. И там, в глубинах величковского тела оно снова затаится, пока кто-то не нащупает болевую точку и не воткнет в нее догадку. И тогда оно опять вздрогнет от боли и, потеряв на миг осторожность, покажется на свет божий, увидит того, кто вонзил в него эту цыганскую иглу, запомнит навсегда и снова скроется в душных глубинах организма.

— Ну, что, — беззаботно проговорил Пафнутьев, — осталось подписать протокол.

— Какой протокол?

— О нашей беседе. Проделана работа, как и каждая работа, она должна оставить какие-то следы.

— Не буду ничего подписывать, — заявил Величковский чуть капризно, но твердо.

— Почему? — наивно спросил Пафнутьев.

— Вы меня обдурите.

— Как?

— Напишете такого, чего я не говорил. А потом иди доказывай, что ты не верблюд.

— Дима, но ты прочитаешь все, что там написано.

— А! — Величковский махнул рукой и оттопырил мясистые, влажные губы. — Знаю, как это делается! Всегда можно вписать что угодно.

— А зачем?

— Вам же надо кого-то посадить.

— За что?

— Ну как… Вы показывали мне фотки этих… Убитых. Вам отчитаться надо.

— Ты имеешь к убитым какое-то отношение?

— Что с того, что не имею! Пришьете!

— Обижаешь, Дима, — протянул Пафнутьев. — Ну что ж ты из меня какого-то злодея делаешь.

— Вам мало того, что я рассказал? Могу еще рассказать. Могу такого рассказать, что вы за голову схватитесь. Но подписывать не буду.

— Согласен. Рассказывай.

— Ха! Размечтались!

Пафнутьев обиделся.

Вполне серьезно, почти по-детски обиделся.

Он помолчал, выдвинул ящик стола, полюбовался на пачку паспортов, которые вручил ему Худолей, пробежал глазами по корявым строчкам пияшевских признаний и снова задвинул ящик стола. Он хотел было показать паспорта Величковскому, но спохватился. «Чуть попозже, — решил он про себя, — чуть попозже».

— Знаешь, Дима, что я сделаю… Я вызову сюда, в этот кабинет, родителей всех этих девочек, которых ты распихал по бардакам. Твоих родителей вызову. Маму с ногами и папу с сердцем. Тебя посажу вот в это кресло. Будешь отвечать не на мои, на их вопросы. Родителей убитых девочек тоже вызову. И на их вопросы будешь отвечать. Вот тогда и выяснится, кто из нас размечтался. Ты все понял, что я сказал? Ты ведь не сразу понимаешь, да? Могу повторить. А сейчас, дорогой товарищ… В камеру! — И Пафнутьев нажал кнопку звонка, вызывая конвоира.

— Мы же договорились, — пролепетал Величковский — возможность предстать перед земляками, кажется, его ужаснула всерьез.

— Ни о чем мы с тобой не договаривались, — жестко сказал Пафнутьев. — Я только сказал, что номер камеры, в которую тебя отведут, в которой тебя уже ждут не дождутся, будет зависеть от того, как сложится наш разговор. Разговор не сложился, поскольку ты отказался подписать протокол. Это твое право. А мое право отправить тебя в ту камеру, в которую считаю нужным. — Величковский смотрел на Пафнутьева с нескрываемым удивлением: тот ли это улыбчивый человек, которому он морочил голову последние два часа? — Этой ночью у тебя будет время подумать, правильно ли себя ведешь. А может, времени и не будет.

* * *

Едва за Величковским закрылась дверь, Пафнутьев достал из стола блокнот и, покопавшись в нем, нашел номер телефона Сысцова. Почему-то пришла уверенность, что разговор со старым знакомым сейчас наиболее уместен. Люди, которые прошли перед ним за последние дни, были какими-то… Вторичными, что ли. Они могли признаваться, лукавить, делать удивленные глаза, но Пафнутьев явственно ощущал их зависимость.

Несколько в стороне стоял Пияшев, он казался более самостоятельным, у него был свой участок работы. Но Пияшев подождет. С ним проще будет говорить после Сысцова. Что бы ни сказал Сысцов, даже если он будет молчать и не проронит ни слова, для Пафнутьева это тоже было вполне приемлемым. Он был согласен и на это. В расследовании наступил момент, когда даже молчание работает, даже молчание может быть красноречивым.

— Иван Иванович? — спросил Пафнутьев голосом мягким, даже шаловливым.

— Он самый, — Сысцов ответил в тон.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте, — теперь в голосе Сысцова уже прозвучала легкая настороженность — собеседнику пора было себя назвать.

— Моя фамилия — Пафнутьев. Зовут — Павел Николаевич. Мы встречались с вами, Иван Иванович!

— Помню, — с тяжким вздохом произнес Сысцов.

— Мне кажется, вы не обрадовались.

— Павел Николаевич… Каждый раз, когда я слышу ваш голос, во мне что-то напрягается.

— А что в вас может напрягаться?

— Мне становится страшно, Павел Николаевич, — искренне произнес Сысцов. — Я начинаю чувствовать приближение каких-то неприятностей, событий, которых хотелось бы избежать.

— Это, видимо, оттого, что вы обладаете паранормальными способностями. Сейчас многие ощутили в себе наличие каких-то могущественных сил. Недавно я прочитал в газете, что одна старушка во сне вдруг заговорила мужским голосом, но что самое интересное — на китайском языке. Причем, как выяснили ученые, не на современном, а на древнем китайском языке! Этот язык сегодня не знает ни один китаец. Представляете, какой ужас? Оказывается, в прошлой жизни она была китайским императором! Ее пригласили в Китай, и она узнала летнюю императорскую резиденцию, но заметила, что произошли изменения в расположении беседок, представляете?

— С трудом.

— Вот-вот! А когда ученые подняли старые планы дворца, то убедились, что старушка права — беседки были расположены именно так, как она и говорила!

— Павел Николаевич, — почти простонал Сысцов, — не томите душу, скажите, пожалуйста… Что вы от меня хотите?

— Повидаться бы, Иван Иванович!

— Опять?

— Так ведь больше года не виделись!

— А мне казалось, что мы только вчера расстались.

— Да-да-да! — подхватил горестный тон Пафнутьев. — Наши годы летят, наши годы, как птицы, летят, и некогда нам оглянуться назад! Какие были песни!

— Вы считаете, нам нужно оглянуться назад? — настороженно спросил Сысцов.

— Не в такие глубины прошлого, как это удалось старушке, о которой я рассказал, но хотя бы на неделю, Иван Иванович!

— На неделю? — Голос Сысцова дрогнул. — На что вы намекаете? Что случилось в мире неделю назад?

— Иван Иванович… Так я подъеду?

— Дорогу помните?

— Дорога к вам незабываема!

— Жду. — И Сысцов положил трубку.

— Ну вот, так-то оно лучше, — удовлетворенно пробормотал Пафнутьев. В свою папку он положил величковские снимки, расчетливо сунув между ними те, что были сделаны на месте убийств. Прием, конечно, невысокого пошиба, дешевенький прием, но знал Пафнутьев и то, что часто именно на таких вот приемчиках и раскалываются самые твердокаменные люди. Как это всегда и бывает в жизни — никогда не знаешь, где у кого болевая точка, где у кого таится незащищенное нежное местечко.

Дорога на дачу действительно была хорошо знакома Пафнутьеву. Правда, не приходилось ему еще ехать по этой дороге ранней весной, но, как оказалось, и в это время года она достаточно живописна.

— Прошлый раз на этой дороге я чувствовал себя лучше, — сказал Андрей. — У нас на заднем сиденье лежала винтовка с оптическим прицелом. А сейчас, кроме вашей папки, у нас на заднем сиденье ничего нет.

— Авось! — Пафнутьев легкомысленно махнул рукой. — Времена меняются, Андрюша, времена меняются так быстро, что не успеваешь дух перевести, как оказываешься в другой стране.

— Люди меняются не так быстро.

— Авось! Он же не знает, что у нас на заднем сиденье. Весной пахнет. Вот сейчас первый раз в этом году почувствовал — весной пахнет. Где-то глубоко во мне в этот момент что-то дрогнуло, ожило и потянулось к теплу, к солнцу. С тобой такое бывает?

— Ох, Павел Николаевич, — умудренно вздохнул Андрей. — Все бывает.

— Это хорошо, — кивнул Пафнутьев. Но не понравились ему слова Андрея, не понравились. Он сказал о чем-то заветном, а тот в ответ вроде как бы пожалел его.

Ворота открылись сами по себе и сами же закрылись, едва машина проехала на участок. Выложенная причудливой плиткой дорожка вела к самому крыльцу. Трехэтажный особняк стоял на холме, и отсюда хорошо были видны изгиб реки, легкий весенний туман над просыпающимся лесом. Здесь, на возвышении, снег уже растаял и весна чувствовалась сильнее.

— Все, я пошел, — сказал Пафнутьев не то Андрею, не то самому себе.

— Ни пуха.

— К черту!

— Кстати, Павел Николаевич, может быть, это вам интересно… Только что отсюда ушла машина. Минут десять назад. Плитка еще не просохла, — Андрей показал на влажные отпечатки протектора.

— О! — откликнулся Пафнутьев.

Сысцов стоял на высоком крыльце в наброшенном на плечи пальто. Голова его была непокрыта, седые волосы развевались на ветру, глаза были профессионально радостны.

— Я вас приветствую! — сказал он с некоторым подъемом в голосе.

— Здравствуйте! — По своей привычке Пафнутьев произнес это слово громче, чем следовало, радостнее.

— Прошу! — Сысцов распахнул перед ним половинку двустворчатой двери, пропустил вперед, тщательно закрыл за собой дверь. Нынче все, входя в собственный дом, даже окруженный личным забором, дверь закрывают, не забывая задвинуть засов, повернуть ключ, опустить кнопку запора, еще раз взглянуть напоследок через встроенный глазок. Все это Пафнутьев увидел, все оценил и поворотил к Сысцову лицо приветливое и добродушное.

— Весна! — сказал он, прекрасно понимая, что произносит нечто глуповатое, на что и отвечать-то необязательно.

— Да уж… Разгулялась, — ни секунды не помедлив, ответил Сысцов. Все-таки класс у него был высокий, и говорить он мог с кем угодно, о чем угодно, в какой угодно тональности. — Прошу! — Сысцов распахнул следующую дверь, и Пафнутьев оказался в каминном зале.

В темном зеве камина плясали оранжевые огни, потрескивали дровишки, на журнальном столике стояла бутылка с золотистым коньяком, а в стеклянной ее поверхности отражался живой огонь из камина. Два приготовленных кресла ждали, пока в них опустятся усталые и понимающие друг друга тела.

— Прошу! — третий раз повторил Сысцов, на этот раз показывая на кресло.

Пафнутьев снял куртку, кепку, бросил все это на стоявший тут же диван и охотно опустился в глубокое кресло.

— Хорошо-то как, господи! — выдохнул он, оглядывая зал. — Здесь, наверное, не меньше пятидесяти метров?

— Сорок девять. Семь на семь.

Сысцов тоже опустился в кресло, взяв бутылку, молча на треть наполнил тяжелые стаканы, чуть сдвинул тарелку с холодным белым мясом и хреном. Есть своеобразный шик в том, чтобы не спрашивать у гостя, хочет ли он выпить, что именно он желает, чем привык закусывать, есть своеобразный шик в том, чтобы проявить легкий хозяйский диктат. Мол, чем богаты, тем и рады.

Пафнутьев поднял свой стакан, молча чокнулся, выпил. Подцепив тяжелой сверкающей вилкой мясо, бросил его в рот.

— Коньяк сами гоните? — спросил он.

— Да, по ночам.

— Удачная партия, — похвалил Пафнутьев.

— Неудачные я в реку сливаю.

— Это правильно. — Пафнутьев взял бутылку, вчитался, в буквочки всмотрелся, в золотые узоры, понимающе вскинул брови — дескать, живут некоторые. Этим он дал понять гостеприимному хозяину, что коньяк оценил и воздал ему должное. Заметив, что Сысцов снова потянулся к бутылке, Пафнутьев мягко его остановил. — Чуть попозже, — сказал он. И снова осмотрел зал. Лосиные рога, каменная кладка, тяжелая люстра из дубовых брусков, кованое кружево у камина, да и сам журнальный столик тоже сработан из толстых дубовых плашек — все выдавало состоятельность хозяина.

— Ну и как? — не выдержал Сысцов.

— Нет слов, Иван Иванович! Нет слов! Все, что подворачивается на язык, мелко и недостойно подобного великолепия. Если для чего-то и стоит иметь большие деньги, то только ради этого.

— Кстати, не такие уж и большие.

— Да, я понимаю, друзья подарили люстру, знакомый печник сложил камин, подвернувшийся мастер обложил все это испанской плиткой, приятель на новоселье стол приволок…

— А знаете, Павел Николаевич, вы попали если и не в десятку, то в восьмерку наверняка.

— Представляю, что у вас творится на остальных этажах!

— Прошу! — с неожиданной живостью вскочил Сысцов и рванулся было к двери, чтобы показать Пафнутьеву все свое хозяйство от подвала до третьего этажа, но гость остался сидеть в кресле.

— Чуть попозже, — сказал Пафнутьев. — У меня нет сил подняться из этого кресла от этого коньяка.

Сысцову пришлось вернуться.

— Тогда слушаю, — сказал он. — Жена отдыхает, не будем ее тревожить.

— Я вот подумал — сколько же сил надо потратить, чтобы содержать дом в таком порядке, — Пафнутьев озадаченно покрутил головой.

Сысцов плеснул себе в стакан немного коньяка, выпил одним глотком, посидел молча, не закусывая, и наконец остро взглянул на Пафнутьева.

— Как я понимаю, начался допрос?

— Допрос? — изумился Пафнутьев.

— Но вы же знаете, что здесь бывают девушки, которые занимаются уборкой комнат?

— Девушки? — Удивлению Пафнутьева не было границ. — И хорошие девушки?! Красавицы?!

— Павел Николаевич… Если бы это была наша первая встреча, если бы я не знал вас уже столько лет, причем в самых разных положениях… Я бы поверил вашему удивлению. Ведь вас интересуют девушки, правильно?

— Если вы настаиваете, — Пафнутьев простодушно развел руки в стороны, — мне остается только подчиниться! О чем еще можно говорить после такого коньяка! Только о девушках! Они и сейчас здесь?

— Нет, я их отправил. Перед самым вашим приездом. Вы встретились с машиной, на которой они уехали. Следы именно этой машины показывал вам водитель. Он наблюдательный парень. Ведь это его вы когда-то так лихо оправдали после нескольких убийств? Не надо отвечать. Я просто хочу напомнить, что я тогда не возражал.

Пафнутьев покачался из стороны в сторону, как это делает медведь в клетке, и поднял глаза на Сысцова.

— А вам больше ничего не оставалось, Иван Иванович. Я преподнес вам картину, которая устраивала банду.

— Ну, зачем же такие слова, Павел Николаевич!

— Простите великодушно! Преступное окружение формирует словарный запас. Я просто хотел напомнить, что тогда это было вовсе не ваше гуманное решение, это было нечто вынужденное.

— Но парень тот?

— Да, конечно.

— И по моим бутылкам с грузинским вином тоже он стрелял?

— Вернемся к девочкам, — дипломатично увернулся Пафнутьев.

— Отчаянный вы мужик, Павел Николаевич! — почти с восхищением произнес Сысцов. — Я смотрю, закон для вас понятие достаточно растяжимое… И этим вы опасны. Вы очень опасный человек. Настолько, что даже… Даже вызываете уважение.

— Спасибо, — Пафнутьев склонил голову. — Много доволен.

— Значит, девочками, говорите, интересуетесь?

— Да, грешен. Как они к вам попадают? Где набираете?

— Каждый раз это происходит случайно… Знакомые рекомендуют. Если не обокрала, если весь бар не выхлестала со своими приятелями, значит, ей можно довериться.

— А сами они откуда?

— Понятия не имею. Когда смотришь на красивую девушку, даже в голову не приходит спросить, откуда она.

— А что приходит в голову?

— Хочется спросить, что она делает ближайшим вечером. — Сысцов усмехнулся, взял бутылку, вопросительно посмотрел на Пафнутьева. Как, дескать? Плеснуть?

— Самую малость, — Пафнутьев пальцами показал примерно сантиметр. Сысцов плеснул два сантиметра. Пафнутьев выпил два сантиметра. Не закусывая, отставил стакан, даже отодвинул его подальше, давая понять, что пить больше не намерен. — Иван Иванович… Послушайте. Мне нравится наша беседа, хотя к делу она отношения не имеет. Не поверите, но просто произносить слово «девочка» уже приятно, даже когда имеешь в виду опытную, прожженную во многих местах женщину.

— Хорошо сказано!

— А я вообще ничего мужик. Так вот, не только вы меня знаете годы, я вас тоже знаю. Поэтому мы можем сократить наши милые вступительные беседы.

— Готов.

— Вы записываете имена, фамилии, паспортные данные девушек, которые у вас бывают?

— Никогда.

— То есть вы не можете назвать ни одной?

— Совершенно верно. Ни одной.

— Это я и хотел узнать. Иван Иванович, вы ведете себя легкомысленно. Так нельзя. Это плохо.

— Для кого?

— Не надо, — Пафнутьев выставил вперед плотную свою ладонь, как бы перекрывая к себе доступ слов пустых и ненужных. — В городе на моем фронте произошли некоторые события, вы о них знаете.

— Что вы имеете в виду?

— Не надо, — Пафнутьев терпеливо повторил свой жест ладонью. — Мы же договорились, что вступительные наши беседы закончились.

— Кстати, я спешу.

— И этого не надо. Мне кажется, нам лучше поговорить здесь, — Пафнутьев который раз окинул взглядом каминный зал, — нежели в другом месте, менее приспособленном для откровений. Не надо вам никуда торопиться. Не стоит. Я слышал, вы владеете туристической фирмой?

— Так, — крякнул Сысцов и потянулся к бутылке. Но Пафнутьев успел перехватить ее и поставил на пол.

— Чуть попозже, — пояснил он.

— Как скажете, Павел Николаевич.

— Я о фирме «Роксана».

— Ах да. Что вас интересует? Результаты коммерческой деятельности? Они очень скромны.

— Девушки, которые убирали здесь… пользовались услугами фирмы?

— Так, — снова крякнул Сысцов. — Даже не знаю, что и ответить вам, Павел Николаевич. Дело в том, что я попросту не знаю. Разве я могу помнить всех клиентов «Роксаны»? Согласитесь, вопрос немного наивный, немного смешной.

— Посмеемся чуть попозже, — невозмутимо ответил Пафнутьев. И положил на стол перед Сысцовым фотографию, сделанную любительской мыльницей где-то на одной из дорог Северной Италии между Монте-Карло и Аласио. На фоне роскошного туристического «Мерседеса» выстроились для съемки пассажиры — красивые девушки, веселый Сысцов в белых одеждах, Пахомова и некий гражданин в толстых очках.

Сысцов, не торопясь, надел очки, взял снимок, внимательно в него всмотрелся.

— А я там, в Италии, неплохо выглядел, а? — усмехнулся он, возвращая снимок.

— В окружении таких девушек и я бы смотрелся неплохо, — заметил Пафнутьев, но снимок со стола не убирал. — Среди этих девушек есть те, кто убирал у вас?

— Не знаю. Не помню.

— Этими словами, Иван Иванович, вы позволяете мне думать все, что угодно.

— Все, что угодно, вы можете думать и без моего позволения.

Слова прозвучали достаточно жестко, если не сказать насмешливо. А эту интонацию Пафнутьев улавливал безошибочно и в разговоре с собой не любил. Ну не любил, и все. Не нравилась она ему. Он обижался.

— Дорогой Иван Иванович, — начал Пафнутьев с некоторой церемонностью, — хочу сообщить следующее. Как говорится, в первых строках своего письма. Я знаю имена, фамилии и паспортные данные всех этих девочек, — он постучал пальцем по снимку. — И об остальных участниках этого снимка мне тоже многое известно.

— Приятно слышать, — вставил Сысцов.

— Не надо меня перебивать. Я скажу все, что считаю нужным, независимо от того, приятно вам это слышать или не очень. Я знаю имена, фамилии и паспортные данные всех девочек, которые… как бы это выразиться поприличнее… которые побывали на уборке этих комнат. И вообще об их времяпрепровождении в этих комнатах мне тоже известно. И все за-до-ку-мен-ти-ро-ва-но, — по складам, чтобы не сбиться, произнес Пафнутьев. Он блефовал, ничего этого у него не было, но его знания и предположения позволяли блефовать, он знал, что в данный момент за этим столом разоблачить его невозможно. — У меня есть портреты этих красавиц и в несколько другом исполнении, — и Пафнутьев, порывшись в карманах, вынул пачку величковских снимков, среди которых расчетливо и безжалостно вложил снимки, сделанные в квартире Юшковой, возле мусорных ящиков, в морге во время вскрытия.

Снимки он протянул Сысцову, и тому ничего не оставалось, как взять их, хотя чувствовалось, что не хотелось, от снимков исходила какая-то злая сила, и Сысцов это чувствовал.

Но пришлось ему взять снимки и просмотреть их. Все это он проделал молча, и ни одна жилка на его красноватом породистом лице не дрогнула. Но мелкие капельки пота выступили на лбу и руки чуть заметно задрожали. Не потому, что он плохо собой владел, скорее возраст напомнил о себе.

Бросив пачку снимков на стол, Сысцов поднялся, обошел вокруг стола, взял с пола бутылку коньяка, которую совсем недавно туда поставил Пафнутьев, и, вернувшись в свое кресло, плеснул себе довольно щедрую дозу. Выпил, прижал на секунду ко рту тыльную сторону ладони, взглянул исподлобья на Пафнутьева.

— Ну, что ж, Павел Николаевич, я прекрасно понимаю ход ваших мыслей.

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

— Но должен огорчить — все эти страсти-мордасти, — он кивнул на снимки, — не имеют ко мне никакого отношения.

— Другого ответа я и не ожидал, — рассудительно проговорил Пафнутьев.

— Так что не обессудьте, помочь ничем не могу. Но, с другой стороны, я прекрасно понимаю, что вам хочется каким-то образом втянуть меня в эту историю… Не понимаю другого — зачем? Ведь мы с вами одной крови! Вместе мы бы горы свернули! Зачем, Павел Николаевич?

— Девочек жалко.

— Этих?! — Сысцов ткнул пальцем в пачку фотографий.

— Одна из них беременная была… Хотела родить. Видимо, это кому-то не понравилось. Результат вы видели. Мне подумалось, что вы захотите помочь правосудию, может быть, у вас есть какие-то соображения на этот счет… Поделитесь.

— Нет, Павел Николаевич, боюсь, ничем помочь не смогу. Да, бывали здесь, в этом доме, время от времени девочки, которые убирали, стирали, мыли… Ну, вспомню я, что кого-то звали Маня, а кого-то Саня… И это все. Вы мне верите, Павел Николаевич?

— Конечно, нет, — буднично ответил Пафнутьев.

— Почему? — искренне удивился Сысцов.

— Эти девочки были с вами в Италии только в этом году по три раза. А вы говорите Маня, Саня… Я дал вам возможность легко и просто отбросить все мои гнусные подозрения. Вы не пожелали. Следовательно, у вас есть для этого причины. Ну что ж, пусть так. Будем работать. Спокойно, неторопливо, основательно. Вот повестка, — Пафнутьев, покопавшись в своей папочке, нашел нужную бумажку. — Распишитесь, пожалуйста, а я оторву корешок и подошью его в дело.

— Какое дело?

— Уголовное. По факту смерти Надежды Шевчук и Таисии Хмелько.

— Это те самые, которые…

— Да, те самые, которых вы только что видели на фотографиях, — Пафнутьев сунул в папку снимки, которые недавно рассматривал Сысцов. — Я прошу вас подойти ко мне в кабинет. И мы с вами, Иван Иванович, повторим сегодняшний разговор. Простите, без коньяка, но зато с протоколом.

— В качестве кого вы меня привлекаете?

Пафнутьев замер на какое-то время, потом медленно-медленно поднял голову, с бесконечным удивлением посмотрел Сысцову в глаза.

— Вопрос, конечно, интересный, — протянул Пафнутьев. — Мне и в голову не приходило задать его себе. Я считал, что единственно возможная роль для вас, Иван Иванович, это выступить в качестве свидетеля…

— И что же вам открылось в моем вопросе?

— Да неважно, что открылось, важно, что вопрос прозвучал.

— Что же здесь необычного?

— Оказывается, этот вопрос существует. Для вас. Мне представлялось, что вам просто неприятно говорить на подобные темы, а оказывается, оказывается…

— Ну?! — нетерпеливо воскликнул Сысцов.

— Оказывается, вы всерьез озабочены, в какой роли предстанете в уголовном деле.

— Когда прикажете явиться? — спросил Сысцов, прерывая пафнутьевские рассуждения.

— Завтра в девять.

— Я буду, — слова прозвучали как предложение покинуть дом.

— Понял, — кивнул Пафнутьев и, поднявшись из кресла, еще раз окинул стол взглядом — не забыл ли чего, но Сысцов понял это по-своему и усмехнулся.

— Еще глоточек? — спросил он.

— Чуть попозже, Иван Иванович, чуть попозже. За коньяк я вам искренне благодарен. Прекрасный коньяк. Впрочем, думаю, другой не пьете.

— И давно, — кивнул Сысцов.

Андрей включил мотор, едва Пафнутьев показался на крыльце. Тот сбежал по ступенькам быстро, почти весело. Сысцов не вышел его провожать, лишь подошел к двери и с силой задвинул стальную щеколду, одним этим движением выражая свое отношение к настырному гостю.

— Вы ему испортили настроение? — спросил Андрей, трогая машину с места.

— И надолго.

— Телефон бы его сейчас прослушать.

— Уже дал команду.

— Хотя он, наверное, мобильником пользуется.

— Это тоже не проблема. И потом, у меня такое ощущение, Андрей, что ничего нового я уже не узнаю. Разве что некоторые житейские подробности.

— Убийца нужен, Павел Николаевич. Всем позарез нужен убийца, от этого никуда не деться, — напомнил Андрей.

— Кому всем?

— Общественности, телевидению, газетам… У вас уже есть кто-нибудь на примете?

— Так ли уж важно, кто у меня на примете… Убийца сам вынырнет в нужный момент. Туман рассеется — вот и он стоит, тепленький. Бери его, тащи, сажай. Он сам засветится, — повторил Пафнутьев. — Отпадут ненужные подробности, уйдут случайные люди, вещи обретут истинные свои названия, и все одновременно воскликнут: «Ба! Да вот же он, касатик!»

— Хорошую картинку вы нарисовали, Павел Николаевич, — усмехнулся Андрей.

— Так бывает всегда, — Пафнутьев пожал плечом. — Есть детская сказка, «Ежик в тумане» называется. Вот так и мы, как ежик, бродим в тумане, натыкаемся на коряги, принимаем их за чудовищ, туман постепенно рассеивается, и мы убеждаемся — коряги. А солнце поднимается все выше, туман все прозрачнее, и вот наконец появляются темные фигуры. Они уже не такие страшные, какими казались в тумане, мы убеждаемся, что это просто хмыри болотные, жалкие и пугливые. Кстати, ты заметил — они пугливые.

— Кто?

— Преступники. Особенно неразоблаченные. Боятся шороха, громкого голоса, неожиданного вопроса. Постоянно совершают какие-то поступки, часто неестественные и потому заметные, они все время прячутся, таятся, осторожничают, даже когда в этом нет надобности. С этим невозможно бороться, они просто вынуждены постоянно доказывать свою невиновность. Как у древних… «Ты сказал — я поверил. Ты повторил — я засомневался. Ты еще раз повторил — я убедился, что врешь».

* * *

Пияшев сбежал.

Чем дольше стоял Пафнутьев перед дверью, нажимая время от времени на кнопку звонка, тем яснее становилось — гомик с роскошным голосом и величавыми манерами сбежал. Рядом с Пафнутьевым стоял Худолей с пакостливым выражением лица — он в эту квартиру уже заглядывал, а чуть поодаль маялись, переступая с ноги на ногу, два оперативника. В кармане у Пафнутьева лежал ордер на обыск.

Пафнутьев прекрасно понимал, что обыск будет чисто формальным, поскольку Худолей с Андреем изъяли из квартиры все, что могло понадобиться для дела. Но тем не менее он хотел бы его провести. Может быть, просто для того, чтобы познакомиться с Пияшевым. Как он уже успел убедиться, в этом деле имели значение тональность разговора, впечатление о человеке, вроде бы пустоватый треп, как это было недавно с Сысцовым.

— Как жаль, как жаль, — пробормотал он, опять нажимая на кнопку звонка и слыша за дверью металлическую трель какой-то птицы.

— Ты о чем, Паша?

— Понимаешь, Худолей… Печально оказываться в конце концов правым, как бы плохо о человеке ни подумал. Вроде нет никаких оснований думать о человеке плохо, но проходит время, и основания появляются.

— Это ты обо мне говоришь, Паша? — потрясенно спросил Худолей.

— О тебе? — очнулся от невеселых мыслей Пафнутьев. — А ты кто?

— Спасибо, Паша.

Разговор их прервался — открылась соседняя дверь, из нее настороженно выглянула женщина, повязанная какой-то безразмерной косынкой, видимо, под ней громоздились бигуди.

— Ну что вы все звоните и звоните! — сказала она с легким раздражением. — Уехал он. Вчера.

— Точно уехал?

— С сумками выходил. Попрощался. Сказал, что будет недели через две, не раньше. Он всегда так уезжает, недели на две, иногда на три.

— Записку оставил? — спросил Худолей. Если бы у него поинтересоваться — почему он спросил о записке, Худолей не смог бы ответить. Почему-то выскочили эти слова, может быть, просто ему хотелось продлить разговор с бигудёвой соседкой.

— Да, — помолчав, ответила женщина.

— Посмотреть бы на записочку-то, — сказал Пафнутьев.

— А вы кто?

— Видишь, Паша, и тебе задают тот же вопрос, который ты мне задал!

Пафнутьев вынул из кармана потрепанное удостоверение и протянул женщине. Та взяла, сделала шаг назад и захлопнула дверь перед носом Пафнутьева.

— Ни фига себе! — озадаченно пробормотал он.

— Будем взламывать? — спросил оперативник. — Болгаркой в два счета распилим все замки.

Но распиливать не пришлось — дверь открылась, и снова показалась женщина с угластой головой.

— Прошу прощения, но я не вижу без очков. Вот ваша ксива, — ввернула она блатное словечко. — А вот записка Пияшева.

Пафнутьев развернул клочок бумажки с фирменным знаком «Роксаны» — парусник на фоне закатного солнца — и вчитался в каллиграфический женский почерк: «Дима, держись. Все остается в силе. Броня крепка, и танки наши быстры. Заканчивай хату и ни о чем не беспокойся. Италия тебя ждет».

Подписи не было.

— Если хотите, я доставлю эту записку человеку, которому она адресована? — сказал Пафнутьев.

— Нет, пусть лучше будет у меня. — Женщина хотела соблюсти все правила приличия.

— Нет, я все-таки доставлю ее Диме. Вы, кстати, его знаете?

— Как же мне его не знать, если он у меня плитку клал!

— И здесь, значит, отметился, — проворчал Пафнутьев. — Диму я буду видеть сегодня. А вы, боюсь, не увидите его достаточно долгое время.

— Неужели сел? — ужаснулась женщина.

— Пока только присел.

— Сколько же ему светит?

— Пияшев не сказал, куда едет?

— А у него одна дорога.

— Италия?

— Северная Италия, — назидательно поправила женщина.

— Может быть, вы и более полный адрес знаете?

— Видите ли, молодой человек, у меня возникло ощущение, что вы знаете его адрес не хуже меня… Признавайтесь, знаете? — кокетливо спросила она, склонив к плечу угластую свою головку, из которой выпирали железные детали. — Чтобы уж не показаться невежливой, — женщина явно прониклась к Пафнутьеву теплыми чувствами, — я покажу вам сувенир, который Игорек подарил мне однажды… У вас есть время?

— Изыщем, — заверил Пафнутьев.

Женщина снова скрылась в квартире, но на этот раз дверь оставила незапертой, как бы давая возможность Пафнутьеву проявить дерзость, если, конечно, у него таковая есть. Но он не проявил дерзости, оставшись стоять на площадке.

Женщина появилась через несколько минут. В руках у нее был дешевенький подсвечник, сваренный из проволоки, — клетка вроде птичьей болталась на изогнутом крючке, а на дне клетки располагалась маленькая свеча на алюминиевой тарелочке. Все это сооружение было укреплено на подставке, которую украшала витиеватая надпись золотой краской — «Аласио».

— Я угадала? — спросила женщина, опять склонив потрясающую свою головку.

— Вы о чем?

— Ведь вам известно это слово, не правда ли?

— Да, я знаю этот город, — солидно кивнул Пафнутьев.

— Скажите… Игорек тоже может присесть на некоторое время? — Женщина явно не хотела расставаться со столь приятным собеседником.

— Жизнь богата в своих проявлениях, — философски заметил Пафнутьев, и подтверждая подозрения женщины, и в то же время как бы сомневаясь в них.

— Ну, что ж, чему быть, того не миновать, — проговорила женщина, из чего Пафнутьев заключил, что она не будет слишком убиваться, если соседу придется на какое-то время присесть.

— Вот моя визитка, — Пафнутьев протянул женщине карточку. — Если будут новости — звоните. Вдруг вам захочется пообщаться на эту тему, — Пафнутьев постучал пальцем по карману, куда он сунул пияшевскую записку.

— До скорой встречи в эфире. — Потрепанная физиономия женщины сморщилась в самой обворожительной улыбке, которую она только смогла изобразить. — Простите, я ухожу, мне нужно привести себя в порядок.

— До свидания, — Пафнутьев чуть изогнулся в галантном поклоне.

— Ну что, Паша, будем взламывать дверь? — спросил Худолей.

— А зачем? Все, что было в этой квартире ценного, ты уже выгреб. Да и Пияшев вряд ли оставил что-нибудь интересное. Ни окровавленных тряпок, ни орудия убийства там нет. А нужно именно это. Остальное у нас есть. Если уж и делать обыск, то в офисе «Роксаны».

— А там что найдем?

— Списки. Полные списки прекрасных женщин, которые могут дать те или иные показания. А пока все они еще не слиняли в Аласио, нужно взять с них подписку о невыезде.

— Думаешь, это их остановит?

— Неважно. Мы им вручим некий правовой документ, они поставят свои подписи, как бы дадут обязательство не уезжать. А если нарушат и уедут — криминал. Тут я уже могу постучать пальцем по столу. Нехорошо, дескать. И потом, что значит нарушить подписку и уехать… Значит, признают себя виновными. Да, это еще нужно доказать, но для себя я знаю — вину свою признали. Это встряхнет мой уставший организм и придаст мне новые силы.

— Свежие силы, Паша, это хорошо, — уныло ответил Худолей, спускаясь вслед за Пафнутьевым по лестнице. — Но, я думаю, встряхнет твой организм и вернет ему прежние силы… хорошее такое, неожиданное путешествие в новые места! Ты только вслушайся в само звучание… Римини, Аласио, Монако… Ты когда-нибудь был в Аласио?

— Только собираюсь.

— Точно собираешься?! Паша, я не ослышался?!

— Я понял, что мне теперь без этого Аласио уже и не жить. Свет сошелся клином.

— Мы их раскрутим, Паша, раскрутим!

— А про Свету не забыл?

— Нехорошо говоришь. Нехорошо. Грех это.

— Виноват, — Пафнутьев положил руку на тощеватое худолеевское плечо. — Мне показалось, что после твоих криминальных похождений ее образ слегка померк…

— Воспылал! — закричал Худолей, выходя на залитое солнцем крыльцо. — Паша, ее образ воспылал!

— Это хорошо. Аванс за квартиру вернул?

— Не успел, — фальшивым голосом сказал Худолей. — Но я обязательно сделаю, как ты велел. Я послушный, Паша, я исполнительный. Я всегда поступаю, как советуют старшие товарищи. Верь мне, Паша!

— Заметано, — кивнул Пафнутьев.

В управлении его ждал вызов к прокурору Шевелеву. Олег Петрович Шевелев был человеком нового склада. Счастливые демократические времена вывели на общественную арену людей бойких, веселых, легких в общении с подчиненными, с руководством и вообще со всей окружающей действительностью. Был он молод, поджар, занимался каким-то видом спорта: не то прыгал, не то бегал, не то еще что-то подобное над собой совершал. Во всяком случае, в комнатке отдыха, примыкавшей к его кабинету, стоял кеттлеровский тренажер. Усевшись на него, можно было вообразить себя на велосипеде и крутить педали сколько хочешь. Если позволить себе некоторую вольность суждений, то можно сказать, что многое в жизни и деятельности прокурора Шевелева крутилось как бы понарошку. Так что кеттлеровский велосипед был чем-то вроде символа. По прокурорскому челу стекали капли пота, спина была взмокшей, в мышцах накапливалась молодая усталость, которую хотелось назвать даже не усталостью, а истомой, но при этом педали крутились вхолостую, поскольку тренажер был намертво привинчен к паркету. Надо сказать, что хитроумный Кеттлер так соорудил свой велосипед, что на верчение педалей вкладывалось ровно столько напряжения, сколько хотелось. Устал — сделай себе послабление, и тогда педали начнут вертеться совершенно свободно без всяких усилий. Если в теле появился спортивный азарт — можешь повернуть какую-то там гайку и, пожалуйста, — трудись до седьмого пота. Как и в жизни, ребята, как и в жизни.

— А, Паша! — воскликнул Шевелев, увидев в дверях смурную пафнутьевскую физиономию. — Рад тебя видеть! — Он легко встал, вышел из-за стола, сделал несколько шагов навстречу, пожал Пафнутьеву руку, похлопал ладошкой по плечу, позаглядывал в глаза, словно желая убедиться, что его подчиненный из всех опасных жизненных передряг вышел целым и невредимым.

— Здравствуйте, Олег Петрович, — почтительно сказал Пафнутьев. — Вызывали?

— Что значит вызывал?! Паша! Я просил тебя заглянуть ко мне, не более того! Какие могут быть вызовы в наше время?! Ты что? — Шевелев рассмеялся заразительно, впрочем, его заразительность Пафнутьева нисколько не коснулась, поскольку знал он, прекрасно знал, зачем пригласил Шевелев, почему пляшет сейчас перед ним, как вошь на гребешке. Мысленно Пафнутьев так и выразился — вошь на гребешке. Но стоял он все в той же позе вызванного на ковер — руки вдоль тела, папочка в кулачке, голова чуть вперед, чуть в наклоне, голос негромкий, взгляд не то чтобы робкий, взгляд должен быть в меру дерзок, но и дерзость должна происходить от желания предугадать желания руководства и даже его капризы.

Вот так примерно.

— Садись, Паша, — легкий взмах прокурорской ладошки указал Пафнутьеву, куда именно следует сесть. И он сел. Старый хитрец Пафнутьев знал, как сесть — на самый краешек кресла, коленочки вместе, папочку на коленки и вопрошающий взгляд на руководство. Заметьте, не вопросительный взгляд, вопросительный может иметь оттенок нетерпеливости, даже требовательности, нет, взгляду положено быть именно вопрошающим. Чего изволите, дескать.

— Какой-то ты сегодня скованный! — воскликнул Шевелев. — Я теряюсь от твоей серьезности! Что-нибудь случилось? Говори, решим!

— Да нет, так чтобы очень, то не слишком… — промямлил Пафнутьев. Боялся он вступать в разговор открытый и доверительный, переполненный шутками-прибаутками, веселыми историями о преступлениях и преступниках. Знал — после такого разговора отказать человеку в большой или маленькой просьбе невозможно. Просто невозможно. После такого разговора можно только выпить, похлопать друг друга по плечам и расцеловаться у порога в знак вечной дружбы, а то и любви. — Тепло сегодня, — сказал Пафнутьев, прекрасно понимая весь идиотизм произнесенного. — Даже жарко. Вчера было холоднее.

— Весна идет, весне дорогу! — воскликнул Шевелев, падая в соседнее кресло. — Как дела с этими прекрасными женскими трупами?

— Нормально, — кивнул Пафнутьев. — Все путем. Устанавливаем, собираем доказательства, улики.

— Уже улики?!

— Да, но они пока безымянные. К уликам еще преступников надо подобрать. Но не каждый преступник окажется впору этим уликам, вернее, улики оказываются не впору преступнику. Это вроде как обувь купишь, а потом жалеешь.

— Понятно, — сказал Шевелев, окончательно запутавшись. — Как я понимаю, задерживать некого?

— Задержали одного, но это так… Шестерка.

— Тогда зачем задерживали?

— Много знает.

— Не торопись выпускать!

— Да вот тяну, пока сроки позволяют.

— Это правильно. Так и нужно поступать. Только по закону и ни шага в сторону. Шаг влево, шаг вправо — стреляю без предупреждения. На поражение. Так было во времена нашего позорного прошлого, так будет и впредь. Согласен?

— Насчет позорного прошлого?

— Паша, ты не в ту степь поскакал, понял? Не в ту степь. — Терпение Шевелева, кажется, закончилось. — У меня был Сысцов. Слышал о таком?

— Приходилось.

— Он говорит, что ты нагрянул к нему домой почти с обыском. Это правда?

— Он что, этот Сысцов, немножко беременный?

— Не понял?

— Что значит — почти с обыском? Или с обыском, или без обыска. Наполовину не бывает. Как не бывает женщин немножко беременных или, скажем, почти беременных.

Шевелев расхохотался, причем так искренне и опять же заразительно, что, откинувшись на спинку кресла, несколько раз взбрыкнул ногами. Пафнутьев тут же вообразил, что ногами прокурор сучит так, будто сидит на кеттлеровском тренажере.

— Слушай, Паша, у меня к тебе просьба… Не трожь этого Сысцова. Ну на кой он тебе сдался? Старый хрыч, хотя и с заслугами.

— Его заслуги уходят корнями в позорное прошлое, Олег Петрович, — усмехнулся Пафнутьев, которого задели, задели прокурорские слова о позорном прошлом. Пафнутьев не считал позорным ни свое прошлое, ни прошлое страны, в которой он когда-то родился и прожил не меньше тридцати лет.

— Паша, — Шевелев положил ладонь на плотную коленку Пафнутьева. — Оставь Сысцова. Ты же не веришь, что он убил этих девочек? Ему ли с девочками путаться! Он был здесь и подробно, чистосердечно, откровенно рассказал все, что произошло. Да, ему принадлежит фирма «Роксана». Да, убитые девочки пользовались услугами этой фирмы. Да, служащие «Роксаны» как-то отправляли их в Италию. Все вернулись. Живые и здоровые. Чем они там занимались… Это ведь не наше с тобой дело. Может быть, Иван Иванович как-то после хорошей дозы итальянского вина к кому из девочек залез под юбку. Могло такое быть? Могло. Я у него впрямую спросил. И он мне в лоб ответил — могло. То есть человек ведет себя искренне. Это надо ценить.

— Ценю, — уныло кивнул Пафнутьев.

— У тебя есть против него что-то конкретное? Если есть — бери! Я сам подпишу ордер на арест. Нет ничего конкретного — не лезь к мужику! — На этот раз в голосе прокурора чуть слышно звякнул металл.

Шутки кончились, подумал Пафнутьев.

— Мы договорились? — спросил Шевелев, снова укладывая свою ладошку на пафнутьевское колено.

— Я больше не буду к нему домой ездить, — покаянно произнес Пафнутьев.

— И сюда вызывать не надо. Если очень уж захочется, зайди ко мне, посоветуемся, вместе пригласим, в конце концов. Устроим ему перекрестный допрос, козлу похотливому!

— Это было бы интересно. — Пафнутьев уставился тяжелым, неподвижным взглядом в пол.

— Значит, заметано?

— Олег Петрович… Мне надо срочно показаться врачу, — медленно проговорил Пафнутьев, все так же глядя в пол. — Я прошу дать отпуск за свой счет… На неделю.

— Нет проблем! — воскликнул Шевелев радостно. — Хоть с завтрашнего дня.

— Мне бы с понедельника. Если не возражаете.

— Считай, что с понедельника ты в отпуске. Только оставь заявление секретарю.

— Спасибо, Олег Петрович. — Пафнутьев тяжело поднялся из кресла, невольно, может быть, сам того не сознавая, давая понять Шевелеву, что действительно нуждается в серьезном медицинском обследовании.

Понимал Пафнутьев еще одну тонкость разговора — не должен был Шевелев отпускать его даже в короткий отпуск, поскольку не завершено расследование двух убийств. Так не делалось, это было против сложившихся правил. Если бы Пафнутьев попросил неделю на то, чтобы проведать родителей, сделать ремонт в квартире, отдохнуть на даче, то, конечно, отпуска он бы не получил. Но если пошатнулось здоровье — отказать трудно. Он должен был сам облегчить задачу Шевелеву и выдвинуть такую причину, чтобы у того было право дать ему отпуск.

Шевелев проводил Пафнутьева до двери, заботливо поддерживая под локоток, а когда тот уже взялся за ручку, остановил, развернул к себе.

— Паша, значит, так… Мы договорились, да? — Шевелев смотрел жестко, и ни тени улыбки, благожелательства не осталось в его прищуренных глазах. Пафнутьев знал этот взгляд — так смотрели люди, которые не один раз побывали за колючей проволокой. И не за карманные кражи, нет. И понял Пафнутьев, что вся прокурорская доброжелательность, общительность, легкость — это вроде газетки, в которую завернута свинцовая труба.

— О чем договорились? — спросил он.

— О Сысцове.

— Олег Петрович, я вот что скажу, — доверительно проговорил Пафнутьев. — Сысцов — это тот человек, который в свое время повысил меня в должности, сделал начальником следственного управления, каковым я в настоящее время и являюсь.

— Да-а-а?! Я и не знал, — Шевелев расплылся в улыбке.

— У нас с ним отношения давние, выверенные, можно сказать, — Пафнутьев осторожно и старательно проговаривал слова, которые ни к чему не обязывали, которые потом можно прослушивать много раз и не найдешь, не обнаружишь в них даже намека на какое-то обещание. Нужно быть очень уж опытным человеком, чтобы обнаружить пустоту этих слов и проглотить их.

Шевелев проглотил.

— Если увидите Ивана Ивановича, передайте ему, пожалуйста, что в самом факте моего посещения нет никакой угрозы. — Пафнутьев говорил чистую правду и опять лукавил. Да, в факте посещения угрозы не было, угроза была в другом — документы, фотографии, свидетельства, да и сами трупы, наконец, тоже взывали, требовали возмездия, их невнятный скорбный голос Пафнутьев слышал постоянно, как и плач неродившегося ребенка.

— Я его буду видеть сегодня же, — радостно заверил Шевелев. — Передам ему ваши слова и вашу благодарность.

— За что? — обернулся Пафнутьев, уже перешагнув порог.

— За назначение!

— Ах да, — кивнул Пафнутьев, слегка посрамленный собственным коварством. — Он об этом помнит.

— Добрые дела не забываются! — сказал на прощанье Шевелев, давая понять, что и Пафнутьеву предоставляется возможность сделать доброе дело — оставить Сысцова в покое.

«Он его будет видеть сегодня же, — проворчал Пафнутьев, шагая по коридору к своему кабинету. — Плотно, значит, взялся Сысцов за нашего прокурора. И, похоже, взялся давно, если его просьба вызвала столь горячее желание помочь, спасти, избавить. А вывод только один — Сысцов в опасности. Он не будет зря мельтешить перед этим Шевелевым и вязнуть в его услугах. Вот если бы узнать — в чем он почувствовал опасность? Ведь против него нет ну ничегошеньки. Единственное, что я могу, это сказать при случае: „Ах, как нехорошо, Иван Иванович! Надо же совесть иметь!“ И это все. Но не этих моих слов он опасается, там что-то более крутое».

— Ну что, Паша?! — вскочил из кресла Худолей, едва Пафнутьев перешагнул порог кабинета.

— Велено Сысцова не трогать.

— Значит, морда в пуху!

— Боюсь, это не пух. Из-за пуха Сысцов колотиться не будет. А он колотится. Как бы ни в крови была его морда.

— А Пияшев слинял.

— А Величковский плачет.

— К маме хочет, — хмыкнул Худолей.

— Боюсь, он плачет по другой причине. А Пияшев не заявил об ограблении, хотя взяли вы у него… Хорошо взяли. Как понимать?

— Мы на верном пути, Паша.

— Но у нас нет ничего! Ну, фотки с выбритыми прелестями… Ну, документы… Пияшев, конечно, нехорошо поступил, отобрав у девочек паспорта, но, в общем-то, разумно, во всем мире так делается. Надо ведь как-то кадры подзадержать… Фирма туристическая… Пахомова каждый месяц возит девочек на гастроли… Теперь Величковский…

— Он все еще хочет наш туалет отделать? — спросил Худолей.

— Мечтает.

— Пусть отделает! Я завезу ему кафель, песок, цемент, выделю двух помощников. За выходные сделают. Ему бы только в камеру не возвращаться… А, Паша? Пусть!

— Пусть, — пожал плечами Пафнутьев. — Тем более что и отпускать уже скоро, нет у нас против него обвинений.

— Как нет?!

— Ну фотографировал девочек, общался с ними в меру сил и собственной обаятельности. Они просились с ним в город. Он не отказывал, знакомил с Пияшевым. А дальше они сами решали свою судьбу. За это не сажают, не судят, за это можно только упрекнуть, пальчиком по столу постучать, и не более того. Можно еще бровки свои правоохранительные нахмурить, посмотреть этак строго… Но опять же это все.

— А трупы?! — закричал Худолей.

— А что трупы?.. Лежат. Ждут своего часа.

— Значит, трупы тоже могут ждать?

— А почему нет? — пожал плечами Пафнутьев. — У них все как у живых. Молчат вот только, не дано им слово произнести. А ждать могут долго.

— Родным сообщил?

— Уже приехали.

— Они ведь захотят их забрать?

— Обещали подождать маленько.

— Паша, а зачем они тебе?

— Не знаю, — Пафнутьев недоуменно пожал плечами. — Сам не знаю. Не хочется отдавать, и все тут.

— Думаешь, какие-то следы на них остались?

— Чего не бывает…

— Темнишь, Паша! — сказал Худолей.

— Как говорят картежники, что-то корячится в голове… Не могу врубиться. Только есть вот ощущение, что не надо бы с этими трупами так быстро расставаться. Что-то в них еще есть.

— Вроде уж так осмотрели…

— Тут дело не в нашей внимательности. Тут дело в чем-то другом.

— В чем, Паша?!

— Говорю же — не знаю! — уже с раздражением ответил Пафнутьев. — Не знаю. Но чую — ответ где-то рядом, вот тут передо мною, на столе лежит. Да! — воскликнул Пафнутьев и вынул из кармана пачку фотографий. — Сысцову показывал.

— И как? Не дрогнул?

— Устоял. Похоже, с трудом, но устоял. Старая закалка. Голыми руками не возьмешь. Посмотри эти снимки повнимательнее — на них сысцовские пальчики. Ради этих отпечатков и ездил к нему. Все остальное — пустое.

— Это ты, Паша, правильно поступил. Как настоящий профессионал. Я тоже всегда так стараюсь поступать. На тебя глядючи.

— У тебя ведь есть неопознанные отпечатки? Ты их сопоставляй. Каждые новые отпечатки сопоставляй с пальчиками всех наших героев, и живых и мертвых. Со всеми без исключения. Величковский, Пияшев, Сысцов, Пахомова, девочки, которые в морге лежат… Да, ведь одна из них беременная была… Как бы ребенка не выбросили после вскрытия. — Пафнутьев потянулся к телефону. — А то потом будут говорить — да был ли мальчик-то, мальчик-то был?

— Паша! — удивился Худолей. — Какой мальчик? Там плод трехмесячный… Тебе-то он на кой?

— Мало ли… Как говорил мой дед, Иван Федорович, в хозяйстве даже ржавый гвоздь пригодится. Понимаешь, тогда с гвоздями тяжело было, напряженка. С мылом, кстати, тоже… И со спичками… А ты говоришь: плод! — Пафнутьев посмотрел на Худолея совершенно счастливыми глазами и поднял телефонную трубку.

— Тебя озарило, Паша?

— Да, Худолей, да!

— Поделись!

— Чуть попозже… Алло! Это морг? Пафнутьев беспокоит, если вы не возражаете… Очень хорошо. Скажите, пожалуйста… Как бы это поприличней выразиться… Прошлый раз, когда мы с вами встречались, вы сказали, что одна из ваших клиенток… Женщина… Да! Что она слегка беременна… Да, я помню, сие есть тайна великая и непознаваемая. Вопрос вот какой… Ребеночек цел? Вы его не выбросили случайно? Понял. Виноват. Заверяю вас, что подобное больше никогда не повторится. Простите великодушно. Да… Да… Да… — Пафнутьев беспомощно посмотрел на Худолея. — Да, сие есть тайна великая, да… Всего доброго, — Пафнутьев с облегчением положил трубку на место. — Крутой мужик… Как вы могли подумать, за кого меня принимаете… Ну и так далее. А ребеночек цел.

— Знаешь, Паша, я ведь догадался, зачем он тебе понадобился, — сказал Худолей.

— Конечно! — воскликнул Пафнутьев. — А для чего же еще! Тут и думать не надо. Значит, так… Насчет отпечатков мы договорились? — Пафнутьев сдвинул на край стола конверт со снимками.

— Там же остались и мои отпечатки, и твои…

— Не надо! — перебил Пафнутьев. — Перед визитом к Сысцову я все снимки протер. Теперь на глянцевой поверхности фоток отпечатки только Сысцова. И никого больше. Ты ведь уже сегодня сможешь что-то внятное произнести, да? Вопрос один — не сталкивались ли мы с его отпечатками раньше? Разумеется, в пределах этого уголовного дела.

— Паша… Сысцов… Он что, засветился?

— Пока нет. Но меня насторожил разговор с прокурором. Если Сысцов был чист до сих пор, то теперь я знаю, что есть некие обстоятельства, в которых он может засветиться. Сысцов без причины колоться не станет. Не та птица. И в должники к Шевелеву зря не полезет. Я вижу во всем этом месиве только один выход.

— Какой?

— Халандовский.

— Паша! — потрясенно воскликнул Худолей. — Какой ты все-таки умный! Общаясь с тобой, я так много познаю, мне так многое в мире становится ясным! Если бы судьба не была ко мне столь благосклонной, то жизнь моя превратилась бы…

Набрав номер Халандовского, Пафнутьев махнул рукой, призывая Худолея к тишине. И тот послушно замолк, будто и не произносил слов высоких и восторженных.

— Здравствуй, Аркаша, — смиренно произнес Пафнутьев.

— Давно жду твоего звонка. А ты все не звонишь и не звонишь… Я уж не знал, что и думать. Ну, вот скажи мне сам — как понимать твое молчание?

— Мы стыдно, Аркаша.

— Это хорошо. Стыд просветляет душу. Выстраивает мысли в благостном направлении. Заставляет вспомнить о брошенных, забытых друзьях, которые, может быть, ночами не спят, переживают, надеются хоть словечко услышать…

— Ты его услышишь.

— Из твоих уст? — Голос Халандовского предательски дрогнул. — Из твоих собственных уст, Паша?!

— Нам с собой захватить что-нибудь?

— Обижаешь, Паша. Скажи, за что?

— Мы едем. С Худолеем.

— А разве ты не из машины звонишь? Тогда поторопитесь. А то водка нагреется, мясо остынет, меня охватит беспокойство, и я могу что-нибудь с собой сделать. — Халандовский быстро положил трубку, отрезая Пафнутьеву путь к отступлению.

Но Пафнутьев снова набрал номер.

— Шаланда тоже просится.

— Не вздумайте появиться без Шаланды! — И Халандовский опять положил трубку.

Пафнутьев тут же набрал номер Шаланды.

— Жора, я только что сказал Халандовскому, что ты напрашиваешься к нему в гости в расчете на угощение.

— Я напрашиваюсь?! — взревел Шаланда. — Да я сам могу твоего Халандовского угостить! Догнать и еще раз угостить!

— Он мне поверил.

— Так, — прорычал Шаланда, и Пафнутьев представил себе, каким гневом в эти секунды наливается начальник милиции.

— Жора, — примиряюще пропел Пафнутьев, — мы сейчас заедем за тобой. Халандовский сказал, чтоб без тебя на глаза ему не показывались. Он любит тебя, Жора.

— Да-а-а? — мгновенно оттаял Шаланда. — Ну, что ж, Аркаша плохого человека не полюбит. Передайте ему, что я всегда рад его видеть.

— Ты сам ему это скажешь, — и Пафнутьев положил трубку. — Понимаешь, Худолей, мир наполнен знаниями об этом двойном убийстве. Тот одно видел, тот другое, у того какое-то там мнение, у третьего наблюдения… Но все эти знания распылены. То есть получается, что все знают, но никто конкретно назвать имя убийцы не может. А Халандовский, как пылесос, вбирает в себя разрозненные сведения и лепит общую картинку. Да, многие свои сведения он черпает из криминального источника. Ну что ж, — рассудительно проговорил Пафнутьев, — значит, такой человек. Люди вообще разные бывают. Мы не будем его за это корить, нам есть кого корить за криминальный образ жизни, правильно?

— Паша! — потрясенно пробормотал Худолей. — Как я тебя уважаю!

— И это правильно, — кивнул Пафнутьев. — Пошли. Халандовский ждать не любит.

* * *

Странные все-таки бывают завихрения в мозгах человеческих, и сие есть тайна великая и непознаваемая. Один уверен, что пить в одиночку — это прямой путь к пьянству, и благополучно спивается в компании людей хмурых и бестолковых. А Вовушка Подгорный не может надеть яркий галстук, потому что это якобы вульгарно. И убежденно носит замусоленный, с лоснящимся узлом поводок. И кепку носит такую, что он, профессор геодезических наук, похож на пэтэушника. Третий не может пригласить женщину в ресторан, поскольку это, дескать, сразу выдаст его срамные поползновения. Ну выдаст — и что? Ведь надо же как-то оповестить красавицу о своих даже самых срамных желаниях и страстях! Если этого не сделать, она подумает о тебе еще хуже и позорнее…

Вот и Халандовский оказался из той же компании заблуждающихся и мятущихся. Не мог он, ну никак не мог своих гостей дважды угостить одним и тем же, это казалось ему чем-то недостойным, этим он якобы проявлял свое пренебрежение. Когда позвонил Пафнутьев, он хоть и сказал, что мясо стынет, а на самом деле, на самом-то деле просто бухнулся на кухонную табуретку в полной панике, поскольку ничегошеньки у него для гостей не было. Но он быстро взял себя в руки и решение принял единственное возможное — вынул из холодильника свиной окорок, нашпиговал его всеми травами и кореньями, какие только нашлись в доме, и сунул в духовку.

Сначала Пафнутьев с Худолеем добирались до Шаланды, потом Шаланда решал очень важные и неотложные вопросы, от которых зависели спокойствие и безопасность простых граждан, потом все трое рыскали по магазинам в поисках надежной, неподдельной водки, чтобы заявиться к Халандовскому не с пустыми руками.

Как бы там ни было, к тому времени, когда гости появились на пороге, окорок, источая жар и совершенно непереносимый дух мяса, вобравшего в себя запахи лесных трав и колдовских кореньев, проплывал мимо них на большом фарфоровом блюде в мохнатых руках хозяина квартиры.

— А мы водки купили, — похвастался Пафнутьев.

— Очень хорошо, — отозвался Халандовский. — Повесьте свою авоську с бутылками на вешалку. Когда будете уходить, заберете с собой.

— Это как? — не понял Худолей.

— Вы что, не знаете, куда пришли?

— Мы вообще-то на запах шли…

— Водку надо пить не из магазина, а из морозилки, — назидательно сказал Халандовский.

— А можно мы оставим водку в морозилке, а в следующий раз к нашему приходу она и остынет? — спросил Пафнутьев.

Халандовский развернулся вместе с блюдом и уставился на Пафнутьева взглядом суровым и осуждающим.

— Наверное, думаешь, что очень хитрый?

— Меня Худолей в этом убедил.

— Ничего подобного! — воскликнул Худолей. — Я тебя, Паша, убеждал только в том, что ты умный. А это далеко не одно и то же! Хитрость гораздо выше ума, благороднее, гуманнее.

— Как я понимаю, — подал голос Шаланда, — у нас в любом случае найдется что выпить.

— Прошу! — возвестил Халандовский, когда большая бутылка, покрытая мохнатым инеем, уже стояла на столе. Он взял ее своей жаркой ладонью, с хрустом свинтил пробку и разлил тяжело льющуюся водку в большие стаканы с толстыми днищами. Когда Халандовский вернул бутылку на стол, на поверхности отпечаталась его ладонь со всеми линиями, крестиками, бугорками и впадинами, которые выдавали судьбу путаную, бестолковую, но счастливую. — Выпьем за победу над силами зла… Как мы их понимаем.

— Как приятно оказаться в руках профессионала, — сказал Пафнутьев, втыкая вилку в мясо и отрезая себе щедрый кусок.

Когда закончилась первая бутылка, Халандовский отнес ее на кухню, вернулся точно с такой же и поставил точно на то же место, где стояла первая, от которой остался лишь кружок воды. Сев на свое место, он вопросительно посмотрел на Пафнутьева.

— Паша, ты нашел убийцу?

— Нет.

— А ты, Жора? — спросил он у Шаланды.

— К сожалению…

— К сожалению, да или, к сожалению, нет?

— Нет, — тяжко вздохнул Шаланда.

— А почему, ребята?

— Ты так ставишь вопрос, будто знаешь ответ, — сказал Пафнутьев.

— Ответа не знаю, но мысль имею. — Халандовский опять бесстрашно взял бутылку, настолько обросшую инеем, что не видно было ни самой этикетки, ни того, что на ней написано. Когда он вернул бутылку на стол, на ней оказались отпечатанными линии жизни, сердца, ума, бугорок Венеры и прочие подробности тайной халандовской жизни.

— Мысль — это хорошо, — сказал Пафнутьев одобрительно. — Мысль — это всегда хорошо. Без мысли плохо.

— Я вот, Паша, о чем подумал, — невозмутимо продолжал Халандовский. — Все, кто хоть как-то причастен к этому делу, все они немного убийцы. Так ли уж важно, кто полоснул ножом по горлу, кто опустил чугунную сковородку на голову?

— Знаешь, Аркаша, мне бы найти хотя бы того, кто ножом полоснул, хотя бы того, кто сковородку использовал не по назначению. А с остальными я уж ладно… как-нибудь.

— Ты с ними уже общался. Потому и не узнал убийцу, что преступление распределено между многими людьми, которые питаются кровью этих девочек. Хоть капельку крови, но найдешь на каждом.

— На каждом я уже нашел. За капельку крови не сажают, мне бы того найти, кто всю ее выпустил. А ты, Жора, что скажешь? — спросил Пафнутьев.

Шаланда в задумчивости выпил свою водку, не торопясь, сунул в рот кусок мяса, положил вилку на стол.

— Мы его возьмем. Кто бы он ни был, — Шаланда в упор посмотрел на Худолея, давая понять, что слова и к нему относятся.

— Вы имеете в виду Свету?

— Кто бы он ни был, — повторил Шаланда.

— Убийца мужчина, — сказал Пафнутьев. — Это точно.

— Ты уверен? — вскинул брови Шаланда.

— Одна из женщин была беременна.

— Ну и что? — не понял Шаланда.

— У меня такое чувство, — серьезно проговорил Пафнутьев, — что забеременеть она могла только от мужчины. От женщины маловероятно.

— Смелое предположение, — хмыкнул Халандовский. — Но я вынужден с ним согласиться.

— Скажи, Жора, — обратился Пафнутьев к Шаланде, — к тебе были звонки со стороны? Я имею в виду — по поводу этих убийств?

— Со стороны? Были. Из Москвы звонили, из моей конторы… С телевидения, из газет было несколько звонков…

— Сысцов звонил?

— А знаешь, звонил! — почему-то обрадовался Шаланда. — Не то вчера, не то позавчера… Да нет же, вчера и звонил! Как я понял, он переживает за репутацию своей фирмы. У него туристическая фирма, забыл, как называется, певичка такая есть… Женское имя…

— «Роксана», — подсказал Пафнутьев.

— Точно! «Роксана». Так в чем суть… Эти девочки, ну, которых убили… Они ездили от этой фирмы куда-то за рубеж… В Италию. Он даже город назвал…

— Римини.

— Правильно, Римини! Сысцов и попросил, чтобы фирму его не слишком полоскали в прессе, на телевидении… В общем-то, вполне разумное пожелание.

— Меня не поминал? — спросил Пафнутьев.

— А чего ему тебя поминать? — удивился Шаланда. — Хотя нет, подожди… Что-то такое в нашем разговоре промелькнуло… Сейчас вспомню… Значит, так, это я сказал, это он сказал… А потом и говорит… Заковыристо так выразился… Сказал, что имел с тобой приятную и продолжительную беседу, что начальник твой, Шевелев, очень тобой доволен, повысить тебя собирается.

— На свою должность определит? — спросил Пафнутьев. — А сам куда?

— Не могу знать, — ответил Шаланда. — Но велел передавать тебе привет и наилучшие пожелания. У нас, говорит, с Павлом Николаевичем давняя и плодотворная дружба.

— Колотится мужик, — пробормотал Пафнутьев.

— Морда в пуху, — сказал Худолей. — Чует мое бедное сердце — морда у него в пуху. Ладно, Паша, разберемся.

— С твоей помощью.

— Тогда за Италию! — Худолей едва ли не первый раз осмелился предложить тост, обычно ему хватало тех пожеланий, которые высказывали старшие товарищи.

— А чего за нее пить-то? — не понял Халандовский. — Что у них там? Землетрясение? Наводнение? Сход лавин? Всеобщее одичание? Коровье бешенство?

— Всего понемножку, — ответил Худолей. — Мы с Пашей на днях летим в Италию. Да, Паша?

— Летим, — кивнул Пафнутьев.

— Так, — Халандовский положил вилку на стол и уставился невидящим взглядом в пространство. Шаланда тоже положил вилку на стол и удивленно переводил взгляд с Пафнутьева на Худолея и обратно.

— Не понял, — сказал он наконец.

— В Римини летим, — пояснил Худолей. — У нас там знакомых видимо-невидимо. И все одна другой краше.

— А я? — спросил Халандовский.

— А что ты? — не понял Пафнутьев.

— Меня на кого оставляете?

— Ну это… В общем-то, оно по-всякому… — забормотал Пафнутьев в полной растерянности.

— Паша, а совесть? А мужское достоинство? А честь? Где все это? Куда ты все это засунул?

— Видишь ли, Аркаша, — уже тверже заговорил Пафнутьев. — Ты просто не дал Худолею закончить. Он хотел сказать, что ты тоже летишь в Римини. Более того, Худолей берется финансировать нашу поездку. И Андрею он намекнул. Все четверо летим, иначе и быть не может. Напрасно ты, Аркаша, возникаешь, напрасно.

Наступила тишина, наполненная взаимным разглядыванием друг друга. Каждый хотел уловить смешинку в глазах другого: дескать, шутка все это, смех и юмор на исходе второй бутылки, а единственный достойный выход из неловкости — дружный хохот. Но никто не хохотал, и смешинки никто ни в чьих глазах не обнаружил. Просто стояла тишина, и в этой тишине вдруг прозвучал голос Шаланды:

— А я?

И все повернулись к Шаланде. Тот сидел с каменным красным лицом, какое бывало у Шаланды не от выпитого, а от острой обиды и оскорбленности.

Первым пришел в себя Пафнутьев.

— А что, Жора, и о тебе мы подробно говорили, с любовью можно сказать, даже не побоюсь этого слова — с нежностью. И Худолей готов оплатить твою поездку, столь необходимую в нашем затянувшемся расследовании.

— А я в этом не нуждаюсь, — еще более окаменел Шаланда.

— Что скажешь, Худолей? — спросил Пафнутьев.

— Я все сказал, — Худолей обвел всех взглядом. — За счастливую поездку в Италию! Только это, Георгий Георгиевич, — повернулся он к Шаланде, — а начальник вас отпустит?

Шаланда помолчал, поворочал желваками, посмотрел на водку в своем стакане и поднял глаза.

— За Италию! — сказал он.

Поскольку мясо кончилось и водка тоже, Халандовский молча поднялся, подхватил со стола тарелку, бутылку и удалился на кухню. Вернулся он через минуту-другую. В одной руке у него была заиндевевшая бутылка с неразличимой этикеткой, во второй — тарелка с громадной, в ладонь величиной холодной котлетой.

— Заседание продолжается, — сказал он, устанавливая все это на стол. — Слушаем тебя, Паша.

Пафнутьев некоторое время сидел, уставившись в стол, потом положил себе в тарелку кусочек котлеты, зачем-то понюхал его, чуть отодвинул от себя, чтобы было куда поставить локти.

— Значит, так, — сказал он. — Только что, за столом возникла новая, невиданная доселе банда. В нее вошли профессионалы высокого класса, люди отчаянные и самоотверженные до безрассудства. Некоторые это уже доказали на деле, — Пафнутьев в упор посмотрел на Худолея. — Согласен?

Худолей молча развел руки в стороны: дескать, как, Паша, скажешь, как скажешь.

— Летим чартерным рейсом от «Роксаны». Некоторые уже получили приглашение от руководства фирмы.

— Я не получал, — оскорбленно сказал Шаланда.

— Получишь. Летим в разных салонах самолета, едем в разных концах автобуса, в гостинице живем в разных номерах. Наша задача всячески показывать, что друг друга не знаем, а если кто с кем и знаком, то слегка, где-то когда-то встречались, пересекались, перезванивались. Не более того. Ни Пахомова, ни Сысцов не знают нас всех, меня с Шаландой, конечно, знают. В поездке мы оказались случайно, а если Шаланда поедет с женой, что очень желательно, то все свое свободное время он будет уделять этой достойной женщине.

— У нас будет несвободное время?

— И очень много. По ночам в основном. Я же сказал — банда. Может быть, последняя высокопрофессиональная банда. Поэтому мы должны проявить истинное мастерство, чтобы оправдать возложенные на нас надежды.

— А кто их на нас возложил? — спросил Шаланда.

— Присутствующий здесь Худолей.

— А мы, выходит, должны оправдать?

— Да, — кивнул Пафнутьев. — По некоторым данным, Жора, женщина, которую ты считаешь убийцей…

— Юшкова, что ли?

— Да, Юшкова… Так вот, по некоторым данным, она находится в Италии. Худолей не пожалеет ничего, чтобы вернуть ее обратно.

— С какой целью?

— Для совместного проживания.

— В смысле… — начал было Шаланда, но Пафнутьев его перебил:

— И в этом смысле тоже.

— А как же убийство?

— Найдем другого. Для нас это не составит большого труда.

— А Юшкову выпустим на волю?

— Нет, на волю мы ее не отпустим. Отдадим Худолею. Для совместного опять же проживания.

— И для этого летим в Италию?

— Да. Может быть, красоты посмотрим, винца хлебнем итальянского, на ихних красоток полюбуемся. Хотя, как заверили меня знающие люди, красотки у них жидковаты, с нашими им не тягаться. И хотя я никогда не был в Италии, с этим полностью согласен.

— Не глядя?! — возмутился Шаланда.

— Ты видел Свету Юшкову?

— Ну!

— И после этого у тебя остались сомнения?

Вместо ответа Шаланда крякнул, взял бутылку с уже подтекающим инеем, свинтил пробку и разлил по стаканам тяжелую, промороженную водку. Движения его были спокойны и уверенны. Он видел, что никто не шутит над ним глупых шуток, никто не показывает пальцем и не разговаривает с ним тоном глумливым и насмешливым.

— И нас ничто не остановит? — спросил Халандовский.

— Только коровье бешенство! — твердым голосом сказал Шаланда. — Если оно, конечно, поразит эту самую… как ее… Италию.

* * *

Самые дикие и сумасшедшие идеи неожиданно обретают убедительность и силу, будучи произнесенными вслух. Слова наливаются вполне материальной тяжестью и, как булыжники, послушно укладываются в стены откровенно фантастических затей. Обыкновенное объяснение в любви рвет судьбы людские, создает судьбы. Великие географические открытия начинались с того, что какой-то блаженный произносил нечто несусветное. Но когда замолкал издевательский хохот, все начинали чувствовать, что произнесенные слова прямо на глазах обретают некую силу, вторгаются в сознание и становятся вполне осуществимой работой.

Да что там географические открытия!

А революции?

А войны?

А бунты — кровавые и бессмысленные?

Поэтому, когда наши герои оказались в самолете, рассекающем куцее воздушное пространство Европы…

Так ли уж это было удивительно?

Ничуть.

Так ли уж это невозможно?

Да ничуть!

Ребята, мы за день совершаем столько невозможного, столько совершенно невероятного, что нашим правдивым рассказам уже через год никто не верит.

А сколько мы совершаем всего по ночам, ребята! К следующей ночи, случается, сами себе не верим — да с нами ли это было? Да мы ли решились на подобное? Сумасшедшие звонки из залитой дождем телефонной будки, авантюрные перелеты в города, где ты никогда не был, но уверен, почему-то уверен, что именно там затаилось твое счастье, а цыганские пляски в предутреннем ресторане, эти слепяще алые юбки, полыхающие в свете прожекторов, пустынные, темные коридоры незнакомой гостиницы, по которым ты пробираешься с бутылкой коньяка и с блюдечком, в котором сиротливо лежат опять же алые помидоры… Потом — те же коридоры, но ты уже с пустой бутылкой коньяка и с обесчещенным блюдечком…

Пьян, безумен, счастлив.

Но пройдет совсем немного времени, и эти же воспоминания делают тебя совершенно несчастным, брошенным и потерянным! Навсегда несчастным и навсегда потерянным!

О, ребята, о!

Поэтому, если наши герои оказались в самолете, бороздящем тесноватые, как старые штаны, просторы Европы, значит, иначе и быть не могло. С этим надо просто смириться — иначе быть не могло.

И не надо оправданий, автор всегда прав. А если ты, читатель, хочешь доказать обратное — вот пачка бумаги в пятьсот страниц, вот шариковая ручка и… Вперед, дорогой! Удачи тебе! Побед на бескрайних белоснежных, почти сибирских просторах пятисот страниц!

Халандовский вылетел с девочкой — полненькой такой тетенькой из винного отдела своего же гастронома. Тетенька была весела, белозуба и румяна, звали ее Настенька. Худолей летел один, настороженный и сосредоточенный. Пафнутьев сидел рядом с Пахомовой и вел оживленную беседу на общеевропейские темы — о новых деньгах евро, о маленьких машинах, выпуском которых занялись могучие автомобильные монстры и на которые уже пересела вся Европа. Шаланда был с женой, удивительно на него похожей, только без усов и совершенно необидчивой в отличие от мужа. Шаланда красовался в роскошном светлом костюме, слегка кремовом, как говорится, цвета сливочного мороженого, при белоснежной рубашке и галстуке в желто-зеленую полоску, смелом галстуке, отчаянном даже, выглядел просто потрясающе.

И, наконец, Андрей. Серые брюки, толстый, тоже серый свитер, кепочка в клеточку, белый воротничок рубашки, сдержанная обходительность и готовность знакомиться с юными красавицами.

О красавицах.

Ими был наполнен весь самолет: Пахомова вывозила на итальянские гастроли человек пятьдесят, не меньше. Остальные места в самолете занимали такие же группы, правда, размаха Пахомовой никто не достиг, бандерши вывозили человек по пятнадцать, по двадцать, не больше. Если кто-то воспаленным своим воображением вообразит, что все это были некие секс-бомбы, потрясающей красоты и необыкновенного телосложения, то он будет страшно, просто страшно разочарован. Из пятидесяти пахомовских девочек только одну, Марину, можно было назвать симпатичной, местами даже красивой — хорошая загорелая кожа, стройная шейка, короткие волосы с искусственной не то проседью, не то с этакими светленькими перышками.

Именно к этой девушке и подсел Андрей, именно с Мариной он проговорил все три часа полета о достоинствах и недостатках новых машин европейской моды. Марина была сдержанна, значительна, немногословна, то есть вела себя, как и все профессионалы, какой бы деятельностью они ни занимались. Да, ребята, профессионалы сразу чувствуют слабинку любителей и проникаются этаким превосходством, снисходительностью. Андрей ее интересовал, но не слишком, может быть, на будущее, но не более того. Клиентом в этой поездке он быть не мог, клиенты ждали ее на солнечном побережье в городе Аласио и прилегающих населенных пунктах.

А что касается остальных девочек, то это были на удивление непривлекательные особы с какими-то самодельными прическами, случайными нарядами, с выпирающими животиками, какими-то не просто домашними, а кухонными взглядами, в которых не было не только огня, но даже остывающего пепла. Невозможно понять, как они с такими устало-безразличными глазами могли разжечь пламя в чьей-то там душе или еще в какой-то части тела.

Но Пахомова была женщиной опытной и, видимо, знала, что делала, знала, кого везла и для каких надобностей.

Да, ребята, да, в старой и многоопытной Европе неожиданно возникла потребность отнюдь не в женщинах потрясающей красоты и сексуальной дерзости, нет, в них всегда таятся опасность и непредсказуемость, пугающие трусоватую Европу, они хотят от жизни и от вас столько всего, что ни вы, ни сама жизнь эти их запросы удовлетворить не сможете никогда.

Бойтесь красавиц, они коварны и непредсказуемы!

Они напоминают сильного хищника — медведя, тигра, может быть, даже крокодила. Сколько бы вы с этим хищником ни прожили, как бы вы его ни выдрессировали, какие бы кульбиты по вашему желанию он ни выделывал в домашней постели, на светской тусовке, на арене цирка, он всегда остается тем, кем его создала природа, — медведем, тигром или женщиной невиданной красоты. Он может десятки лет по одному только движению вашей брови прыгать через огненное кольцо, не думая об опасности, но одно неосторожное движение, взгляд, слово, и тигр или как там его… сам сунет в огненное кольцо вашу бестолковую голову, если, конечно, до этого не снимет с нее скальп.

Одряхлевшая Европа это поняла, осознала, приняла как суровое, но неизбежное обстоятельство. И запросила женщин других — домашних, вяловатых, может быть, даже беспомощных в оплаченных обстоятельствах, но зато травоядных, покорных, безопасных, как змеюки с вырванными жалами, как тигры с выпавшими зубами и спиленными когтями. Прошу прощения за зоологические сравнения, но что делать, что делать, все мы твари одной крови, все стремимся к одному и всем нам одного не хватает всю жизнь — любви, в чем бы она ни выражалась.

Пафнутьев прошел из конца в конец весь самолет, и единственное, что отметил, — все женщины были со светлыми, выкрашенными волосами. Похоже, покраска волос — это было единственное, в чем заключалась их подготовка к итальянским гастролям. И когда Пафнутьев, выйдя из самолета, прошел в здание аэропорта, а в это время в провинциальном аэропорту Римини приземлилось еще несколько громадных самолетов из России, то вздрогнул — зал ожидания представлял собой кошмарную картину, он был переполнен средней привлекательности женщинами с белыми, светлыми, желтыми волосами и далеко не у всех, далеко не у всех прически были хотя бы в относительном порядке. Женщинам казалось, что достаточно выкрасить волосы, обесцветить их какими-то ядовитыми химическими реактивами, чтобы Италия легла к их ногам.

Похоже, они не ошиблись.

В Римини шел хиленький европейский дождь, асфальт перед аэропортом был мокрым, и странные цветы, ели, пальмы тоже были мокрыми, но выглядели нарядно, свежо, как бы даже зовуще. Поддельные блондинки сотнями теснились в зале, ждали заказанных автобусов и выглядели недовольными, чуть ли не обманутыми — дождь был помехой, задержкой в делах важных и неотложных.

Халандовский что-то угрюмо рассказывал своей Настеньке, а та белозубо хохотала на весь зал ожидания. Шаланда с супругой были спокойны и величественны, Андрей рассматривал рекламу, Худолей уже пил пиво, Пафнутьев плелся за Пахомовой — как-то само собой получилось, что она взяла над ним шефство, а он послушно нес ее небольшую сумку, какая бывает у человека, который собрался куда-то недалеко и ненадолго.

— Павел Николаевич, дорогой, — сказала Пахомова, — я вынуждена вас оставить.

— Надеюсь, не навсегда?

— Ха! — Пахомова была раскованна, легка в словах, в движениях, по всему чувствовалось, что она приехала если и не к себе домой, то в место хорошо знакомое. — Сами понимаете, что у меня тут хлопот достаточно — автобус, звонки в гостиницу, размещение и так далее.

— А мне куда?

— Вон у тех дверей появится человек с плакатиком, на котором будет одно слово — «Роксана». Держитесь этого человека, и вы не пропадете. Он всех отведет к автобусу.

— Это прекрасно!

— Не потеряйте мою сумку, — сказала на прощанье Пахомова.

— А вы меня не потеряйте!

Пахомова игриво махнула ручкой и исчезла в толпе белокурых теток, остававшихся все такими же хмуро-настороженными.

Большинство автобусов стояло уже на площади, и постепенно зал ожидания опустевал. Подошла очередь и для группы Пахомовой. Действительно, у выхода, который она показала Пафнутьеву, появился длинный парень с высоко поднятой табличкой, на которой было одно слово «Роксана». Попутчицы оживились, быстро разобрали свои сумки, и к тому времени, когда Пафнутьев подошел к автобусу, все передние места были уже заняты, и ему ничего не оставалось, как пройти в самый конец. Но прежде чем он поднялся на первую ступеньку, сзади к нему пристроился Худолей и успел шепнуть:

— Парень с табличкой — Пияшев.

— Надо же, — пробормотал Пафнутьев. — Как тесен мир.

Дорога на Аласио оказалась гораздо длиннее и живописнее, чем Пафнутьев мог себе представить. Посевы, украшенные остатками домов позапрошлого века, сложенных из неотесанного камня, быстро закончились, и автобус как-то незаметно оказался среди гор. Через каждые несколько километров он нырял в тоннели, пробитые в горах, или же попросту парил в воздухе, на мостах, проложенных над ущельями. Мосты казались такими ненадежными, что дух захватывало от ужаса, что все сейчас кончится и автобус, наполненный жрицами любви, рухнет вниз и никто тогда не сможет определить, где была блудница, а где начальник следственного отдела, где гомик, а где первый милиционер города. К этому времени все эти мелкие и незначительные подробности потеряют всякий смысл.

Впрочем, и сейчас, когда автобус проносился сквозь тоннели и по узким мостам в облаках, это тоже не имело слишком большого значения, все это обретет смысл, тяжесть и криминальную суть после возвращения домой.

Всю дорогу Пияшев роскошным своим, интимно-бархатистым голосом неторопливо рассказывал разные благоглупости и забавные подробности из жизни итальянцев и итальянок.

— Должен вам сказать, что светлые волосы для итальянцев — это, прасцице, первый и главный признак женщины распутной, доступной и чрезвычайно привлекательной, — сказал Пияшев и сделал паузу. Видимо, эти слова он произносил частенько, поскольку пауза оказалась весьма уместной — в автобусе возник нервный смешок, женщины возбужденно завертели своими головками, засверкали своими глазками, о чем-то зашушукались. Впрочем, о чем именно они шептались, догадаться было нетрудно — об особенностях нелегкой своей работы на итальянской почве.

— Старик, ты меня помнишь? — Худолей подсел к Пияшеву на свободное место. Хорошо поступил Худолей — заранее снять настороженность постепенного узнавания и убедиться, что Пияшев не узнал в нем ночного грабителя.

— Что-то знакомое, а вот вспомнить не могу, — неуверенно протянул Пияшев.

— А я в ресторане, помнишь, девочку у тебя снял.

— А, да-да-да! — обрадованно зачастил Пияшев, освобождаясь от опасливых воспоминаний. — И как девочка?

— Все отлично, старик!

— Только это… — Пияшев помялся, — она прилетела сюда за мои деньги.

— Хочешь сказать, что нужно снимать по новой? — спросил Худолей.

— Конечно. И учти… Здесь другие расценки, в другой валюте… Со всеми вытекающими подробностями.

— Нет проблем, старик, — и, хлопнув Пияшева по коленке, Худолей вернулся на свое место.

Пафнутьев сидел у окна один, находя для себя все новые особенности итальянского пейзажа. Он с интересом улавливал у начала каждого тоннеля цифры на табличках — длину тоннеля в метрах, прикидывал, какой длиннее, какой изгибается круче. После первой сотни километров к нему подсела Пахомова, разобравшись наконец в своих бумагах, подробно поговорив с водителем, тем самым очкастым Массимо, которого Пафнутьев запомнил по снимкам. Он оказался немногословным, сдержанным, но властность в нем ощущалась, и некоторую если не робость, то зависимость Пахомовой от этого человека Пафнутьев тоже увидел.

— Как путешествие, Павел Николаевич? — спросила Пахомова. — Не устали?

— Что вы! Прекрасная дорога! Ехал бы и ехал… Но пора, кажется, и остановиться в какой-нибудь забегаловке. Некоторые дамы нервничают.

— Да, я знаю, организм требует своего. Километров через десять дорожный ресторан. Там можно перекусить, выпить пива, размяться.

— Это было бы кстати.

— Скажите, Павел Николаевич, вон тот гражданин в светлом костюме с дамой… вам знаком?

— Не так чтобы очень, но я его знаю… Это Жора Шаланда с женой, он в милиции работает.

— А я смотрю — вроде где-то видела… — сказала Пахомова с некоторым облегчением. Слова «работает в милиции» были и правдивыми, и достаточно невинными: мало ли кто сейчас работает в милиции.

— Я сам и предложил ему эту поездку… У него отпуск, в наших краях еще холодно, моря холодные… Поехали, говорю, по Италии прошвырнешься. Он сомневался, но жена как услышала про Италию, вопрос был решен в пять минут.

— В такую поездку и с женой?! Мне кажется, они оба совершили ошибку. Вы, Павел Николаевич, поступили более предусмотрительно — жену дома оставили. А вон тот, с хохочущей дамочкой? — спросила Пахомова о Халандовском.

— Того я не знаю… По ходу познакомимся. Если дамочка хохочет, значит, мужик неплохой… Столкуемся. Вы всегда с этим водителем ездите?

— А что? — насторожилась Пахомова.

— Дорога, я смотрю, сложная, еще эти тоннели, мосты на стометровой высоте… Водитель он надежный?

— А, вы об этом, — облегченно вздохнула Пахомова. — Здесь у него все в порядке, высший водительский класс.

— А где у него не все в порядке?

— Не может спокойно проходить мимо наших девочек.

— Пристает?

— Бывает… Но расплачивается. Тут его не упрекнешь.

— Автобус ему принадлежит?

— Почему вы решили?

— Обычно так и бывает. Человек покупает автобус и этим живет.

— Да, это его автобус. Кстати, и гостиница, где мы остановимся, тоже ему принадлежит. Гостиница скромная, но в центре города, на набережной, рядом парк, магазины… Сами увидите.

— Гостиница — это хорошо, — солидно кивнул Пафнутьев.

На остановке он поразился чистоте, ранним цветам, платному туалету, выбору блюд и напитков, прилегающему магазину с бесконечным выбором игрушек, безделушек и всевозможных кухонных приспособлений.

— Простите, пожалуйста, — услышал вдруг Пафнутьев обращение, исполненное каким-то противным, приторным голосом, — это был Халандовский. — Не согласитесь ли разделить со мной? — Халандовский показал литровую бутыль с красным вином. — Когда я уже купил ее, выяснилось, что у моей дамы другие привязанности. — Халандовский сделал гримасу и мигнул как-то за спину, давая понять, что все эти глупости говорит для стоявшего за спиной Пияшева.

— А почему бы и нет? — пожал плечами Пафнутьев. — Но тогда я возьму две отбивных.

— Три, — поправил Халандовский. — Моя дама от мяса не откажется.

— Заметано, — сказал Пафнутьев. — Кстати, меня зовут Павлом, с вашего позволения.

— Аркадий, — галантно поклонился Халандовский. — А это Настенька, прекрасный человек и необыкновенной красоты женщина.

— Я вижу, — улыбнулся Пафнутьев.

— Ничего вы не видите. Ее красоту можно увидеть только на пляже, если, конечно, до пляжа доберемся.

— Или в бассейне, — весело подсказала Настенька.

— В гостинице есть бассейн? — обратился Пафнутьев к Пияшеву.

— Боюсь, что нет. Но мы решим эту проблему.

— Может быть, и с Шаландой познакомимся? — спросил Халандовский, когда они расселись за столиком.

— Рановато, — сказал Пафнутьев. — Чуть попозже. Вон, я вижу, Худолей с Андреем знакомится… Ты с дамой, Шаланда с дамой… Наверняка сольетесь в одну компанию, даже понравитесь друг другу, ваша дружба продлится и после возвращения домой.

— Хотелось бы, — простонал Халандовский, разливая красное пенящееся вино в высокие стаканы. — А молодые люди, я смотрю, уже познакомились с очаровательными девушками, — кивнул он в сторону столика, за которым сидели Худолей, Андрей и две попутчицы.

— Этих мымр ты называешь очаровательными девушками? — расхохоталась Настенька, опять показав белые зубки.

— Я всегда был щедрым по отношению к женщинам, — ответствовал Халандовский. — Настенька, скажи! Кстати, можете называть меня просто Аркаша. Когда меня называют Аркаша, я чувствую себя моложе.

— Я бы сказала, когда ты чувствуешь себя моложе, но мне неудобно, я женщина стеснительная, — Настенька потупила глазки, но не выдержала и опять расхохоталась.

Дальнейшая дорога была легче и веселее. В автобусе то в одном конце, то в другом вспыхивал смех, Пахомова шушукалась с Пияшевым сразу за спиной водителя, тот время от времени поворачивался к ним, что-то говорил. При этом лицо его оставалось серьезным, даже напряженным: похоже, разговор был не столь беззаботным, как среди расшалившихся женщин.

Справа шли лесистые горы, слева время от времени возникали провалы, дно которых таяло в голубой дымке, дальше синело Средиземное море. По побережью тянулась цепочка маленьких городков, соединенных поблескивающей на солнце трассой и обрывающихся у моря желтой полоской пляжного песка.

* * *

Аласио оказался таким же городком и тоже отделенным от моря песчаным пляжем. В скверах зеленели пальмы, по улицам неторопливо передвигались старики и старушки, ухоженные такие старики и старушки, в светлых одеждах. Переговаривались они с чувством собственного достоинства, иногда останавливались у витрин, шли дальше, и во всем ощущалась жизнь неторопливая, несуетная, размеренная, будто все, что положено решить, здесь давно решено и говорить особенно было не о чем, разве что о самочувствии, цвете неба, температуре воды и воздуха. Но цвет неба, самочувствие и температура воды и воздуха менялись постоянно, поэтому и коренные, и приезжие старики и старушки, похоже, не скучали, изо дня в день, из года в год и, кажется, даже столетиями обсуждая эти вечные темы.

Детей на улицах Пафнутьев не заметил, людей цветущего возраста тоже не было, и казалась даже странной высадка секс-десанта из далекой, обуреваемой страстями и вьюгами России. Кого они собирались обслуживать, эти крашеные тетеньки, чьи чувства будоражить, чью нравственность подвергать испытаниям? Видимо, нормальная человеческая жизнь здесь все-таки еще теплилась, но была спрятана так глубоко и надежно, что на поверхности оставались только пальмы, витрины да старики со старушками, шелестящими что-то друг другу.

На залитой огнями набережной, среди других гостиниц с пылающими окнами, громадными стеклами первых этажей, «Верона» показалась Пафнутьеву несколько угрюмой, затемненной и даже как бы брошенной. Но в ожидании впечатлений ярких и незабываемых эти свои наблюдения он отбросил как явно не соответствующие действительности.

А напрасно.

Как это обычно и бывает в жизни, первые впечатления оказались самыми верными. Видимо, какой-то орган у человека работает более надежно, нежели слух, зрение, разум и прочая дребедень. Гостиница «Верона» явно отличалась от всех прочих на набережной, причем отличалась в худшую сторону. Просто мы обладаем дурацкой способностью убеждать себя в том, что все в мире гораздо лучше или хуже, чем это есть на самом деле. Когда хочется, мы легко, играючи, убеждаем себя в том, что все не так плохо, как нам показалось, когда хочется, мы так же убедительно доказываем себе, что все куда хуже и беспросветнее, чем есть на самом деле.

Закончилась обычная в таких случаях суета у стойки администратора, все получили ключи и тут же, расхватав сумки, разбежались по этажам с тайной надеждой войти в номер и ахнуть от восторга, потом, распахнув дверь на балкон, окинуть счастливым взором гладь Средиземного моря, праздничную толпу на набережной, огни незнакомого города, короче, увидеть жизнь недоступно прекрасную и опять ахнуть, и опять. Как это случается, когда неожиданно на своей знакомо-замухранной улице вдруг увидишь совершенно потрясающую красавицу в нездешнем наряде и с улыбкой на устах. И покажется тебе, что жизнь ее полна прекрасных впечатлений, волнующих встреч и путешествий, не говоря уже о ночных времяпрепровождениях, не говоря уже о ночных… Хотя умом, печальным и усталым своим умом понимаем, что на самом деле все не так, ребята, все далеко не так…

Ну да ладно, оставим красавицу, нечаянно забредшую на нашу улицу, в наш тускло освещенный, истомившийся по любви внутренний мир, оставим ее и вернемся в гостиницу «Верона» к Пафнутьеву, который идет по узкому полутемному коридору, с трудом различая номерки на дверях.

Высмотрев двенадцатый номер, на ощупь найдя замочную скважину и протолкнув в нее плоский ключ с килограммовым набалдашником — чтобы никому не пришло в голову унести ключ из гостиницы, Пафнутьев повернул его, толкнул дверь и вошел. Выключатель оказался под рукой, он щелкнул кнопкой, постоял, привыкая к свету, а когда открыл глаза и обрел способность видеть, был откровенно…

Не то чтобы разочарован, нет, он был обижен тем, что увидел.

Номер представлял собой узкую комнату, напоминающую пенал, напротив двери было окно, на котором висело жалюзи из деревянных реек со следами белой краски. С одной стороны веревка истлела и оборвалась, с другой стороны еще держалась, поэтому решетка повисла наискосок. Отведя сноп досок в сторону, Пафнутьев увидел вовсе не залитую вечерними огнями набережную, не Средиземное море, и лунной дорожки он тоже не увидел. Перед его глазами открылся внутренний двор, заваленный ящиками, опутанный трубами, на дне двора стояли мусорные контейнеры, и оттуда тянуло какими-то застарелыми кухонными отходами. Контейнеров было многовато: видимо, в этот двор выходила своими кухонными тылами не только «Верона».

— Я приветствую тебя, о, прекрасная Италия! — воскликнул Пафнутьев и поплотнее закрыл окно. Поскольку створки не хотели оставаться в сдвинутом состоянии и постоянно расходились, Пафнутьев подволок к окну тумбочку, более напоминающую комод, и подпер их. Запах отсыревших стен, влажного белья и старой, расслоившейся мебели — это было совсем не то, что он ожидал увидеть. — Ха! — сказал он непочтительно. — И это хваленая Италия?!

Пафнутьев мог сказать еще что-нибудь менее почтительное, но в дверь постучали, она открылась, и он увидел физиономию Халандовского. Опасливо оглянувшись в коридор, тот проскользнул в номер и плотно закрыл за собой дверь.

— Паша, беда! — прошептал Халандовский свистяще. — Представляешь, мы с Настенькой одновременно сели на кровать, можно сказать прилегли, а две ножки возьми да и надломись. Теперь с нас взыщут?

— Обязательно, — кивнул Пафнутьев. — А с меня — за это жалюзи.

— Ты его оборвал?

— Оно само оборвалось. Причем даже не в этом и не в прошлом году.

— А знаешь, куда выходит мое окно? Если думаешь, что оно выходит на Лигурийский залив, то ошибаешься.

— На гараж.

— Паша! — потрясенно закричал Халандовский. — Ты угадал!

— А мое — на кухонный двор, — мрачно сказал Пафнутьев. — Даже открыть его не могу. Воняет.

— Выход один. Выпить, Паша, надо. Не возражаешь?

— Я?!

— Понял.

— Только это… Не забудь, что мы познакомились час назад в придорожной забегаловке. Зовут меня Павел.

— Но я с твоего позволения все-таки останусь Аркашкой.

— И это правильно, — кивнул Пафнутьев. — Завтра с утра можешь называть меня Пашей. Но сначала пусть все увидят, что мы с тобой слегка пригубили итальянского вина. Если, конечно, мы пригубим вина.

— Вообще-то, у меня все с собой, — многозначительно сказал Халандовский.

— У меня тоже. Но надо выпить в баре. Не для себя, для общества.

— Ты, Паша, никогда не задумывался, как много мы делаем себе во вред, полагая, что это нужно обществу?

— Я думаю над этим постоянно, — сказал Пафнутьев скорбно. — Пошли. А то меня что-то давит, не то снаружи, не то изнутри.

— Это жажда, Паша, — сказал Халандовский.

Медленно, почти на ощупь, друг за дружкой они прошли по узкому коридору, спустились по лестнице и растерянно остановились в вестибюле. Здесь не было ни души, и спросить, как пройти в бар, было попросту не у кого. Тогда оба, не сговариваясь, прошли в одну сторону, они уперлись в закрытую дверь, вернулись обратно, нашли какие-то несвежие ступеньки вниз и неожиданно оказались в баре. Стенка с гнездами для бутылок, несколько столиков, стойка…

Бар был совершенно мертв.

Не было здесь ни бутылок, ни стаканов, ни стульев у столиков, не горели призывно и соблазняюще огни. В сумрачном, пыльном помещении царил все тот же сыроватый запах, который Пафнутьев почувствовал в номере.

— Павел Николаевич, — церемонно заговорил Халандовский, — не кажется ли вам, что выпить здесь будет несколько затруднительно?

— Даже невозможно.

Продолжая блуждать по гостинице, Пафнутьев и Халандовский оказались в столовой. Покрытые скатертями столы стояли вдоль стены, но, коснувшись невзначай одного из них, Пафнутьев озадачился — скатерть была влажной, ее постелили не более часа назад.

— Здесь нас будут кормить? — спросил Халандовский.

— Думаешь, будут?

— Знаешь, я засомневался.

За перегородкой они обнаружили проход на кухню. Плиты были холодны, кастрюли и сковородки свалены в углу, какой-то многодневной безжизненностью дохнуло от этого полутемного помещения.

— А вы не ждали нас, а мы приперлися, — пропел Халандовский вполголоса.

— Чего же ты хотел, Аркаша… Пригнали стадо. Главное — не допустить падежа, не потому, что скотину жалко, падеж скота — это убытки. Все нормально, все так и должно быть.

— После всего увиденного, Паша, мое желание выпить не просто окрепло, оно сделалось нестерпимым.

Вывод можно было сделать только один — гостиница мертва. Коридоры оказались не просто узкими или тусклыми, на полу не было ни единого коврика, лампочки то ли перегорели, то ли их выкрутили слесари и разнесли по домам, как это обычно делается не только в России, не только в России. Оборванные жалюзи из деревянных реек с шелушащейся краской, подламывающиеся ножки кроватей, холодная, немытая кухня… Если кормежка и предполагалась, то, скорее всего, ее закажут в соседней забегаловке — это экономнее, нежели содержать поваров, официантов, посудомоек, платить за электричество, горячую воду…

С этим не хотелось мириться, но все говорило об одном: гостиница действительно мертва, не было в ней ни единого постояльца, кроме пахомовских девочек да наспех сколоченной банды во главе с Худолеем, потерявшим разум от любви к неизвестно куда канувшей красавице Юшковой.

Оказавшись на набережной, Пафнутьев и Халандовский оглянулись на «Верону» — почти все окна были темны, только в нескольких номерах горел свет — девочки распаковывали сумки с нарядами.

Однако все это оказалось мелочью, самое большое потрясение друзья испытали чуть позже. Проходя мимо столиков под открытым небом, оба почти одновременно увидели…

Да, Ивана Ивановича Сысцова.

Тот сидел за столиком один, перед ним стояла бутылка красного вина, наполовину опорожненный стакан. Сам Сысцов был в светлом костюме, в черной рубашке и в черно-белом полосатом галстуке. Выглядел он нарядным, моложавым и радушным — заметив Пафнутьева, поднялся со своего стула и радостно замахал рукой, приглашая присоединиться. Как ни был ошарашен Пафнутьев, но вечная его привычка вести себя дурашливо в самых неожиданных положениях выручила и на этот раз.

— О, Иван Иванович! — закричал он на всю набережную и, забыв вроде бы про Халандовского, бросился к старому своему знакомому. — Какими судьбами?

— Да вот, прилетел на сутки раньше вас… Прошу, Павел Николаевич, садитесь! Рекомендую — прекрасное итальянское красное!

— Это же надо, — продолжал причитать Пафнутьев. — Пролететь тысячи километров, забраться в совершенно неведомую страну, выйти на вечернюю набережную и — бац! Встретить человека, с которым расстался совсем недавно!

— Садитесь, Павел Николаевич!

— Да я вот не один… Со мной товарищ…

— Вы прилетели вместе?

— Прилетели вместе, но познакомились уже по дороге… Это Аркадий… Отчества не знаю…

— Обойдемся без отчества! — воскликнул Халандовский. — Аркаша — меня вполне устраивает, — он протянул большую свою мохнатую руку Сысцову. И тому ничего не оставалось, как тоже отказаться от отчества.

— Иван, — сказал он.

— Так мы все земляки? — возопил Халандовский с какой-то припадочной радостью. — Минутку! — И он рванулся к киоску, в котором, видимо, совсем недавно отоварился и Сысцов. Вернулся Халандовский ровно через три минуты и поставил на стол еще две точно такие же бутылки красного кьянти.

— О! — сказал Сысцов уважительно. — Вино-то не из дешевых, а?

— Где наша не пропадала! — азартно воскликнул Халандовский, незаметно для самого себя приняв роль хлебосольного хозяина, к каковой давно привык в своем городе.

Кьянти, при том что было густым и насыщенным, оказалось совершенно прозрачным, лилось легко и празднично, вспыхивая красными рубиновыми огоньками в ребристых стаканах, в которых отражался весь калейдоскоп набережной.

— Простите, Аркадий, а вы чем занимаетесь в обычной жизни? — спросил Сысцов.

— Торговля, Ваня, торговля! — Халандовский одним махом выпил стакан до дна, приложил ко рту тыльную сторону ладони, от нестерпимого блаженства закрыл глаза, а когда открыл, то в них светилась мысль четкая и корыстная. — Мне бы тут найти человечка, у которого можно приобрести партию этого самого кьянти! А? Как идея? Ваня, ты придешь в мой роскошный магазин и спросишь… Аркаша, скажешь ты мне, хочу кьянти! А я отвечу… Ваня, для тебя ящик доставлю в любую точку города!

— Как я понимаю, это будет дороговато?

— Ваня! Что я слышу! — продолжал орать Халандовский таким зычным голосом, что робкие европейские обыватели шарахались от столика с неподдельным ужасом, но, увидев горящие восторгом глаза Халандовского, сменяли гнев на милость и смотрели на него уже вполне доброжелательно, если не сказать восхищенно. — Ваня! И вот здесь, в Италии, в прекрасном городе Аласио, за бутылкой красного кьянти, когда не только твоя душа, но и моя душа, и душа моего нового друга Павла… Так вот, когда наши души радуются и ликуют… Мы будем говорить о деньгах?! Я дарю тебе ящик кьянти! Не здесь, здесь это может сделать любая бабуленция, — Халандовский устремил свой указательный волосатый палец в простирающееся вокруг итальянское пространство и провел им по лицам замерших в восторженном ужасе старушек, — я подарю тебе его там, на нашей с тобой малой родине! Принимаешь? Нет, ты мне скажи откровенно и чистосердечно — принимаешь от меня этот дар?!

— Паша, где ты его нашел? — спросил Сысцов.

— В одной придорожной забегаловке… В ста километрах отсюда. Кстати, мы там за кьянти и познакомились.

— Принимаешь мой дар? — Халандовский схватил Сысцова за лацканы пиджака и подтянул к себе.

— Аркаша, я готов принять от вас все, что угодно, и в любом количестве, но при одном условии…

— Во-первых, мы уже на «ты»! Во-вторых, слушаю! — рявкнул Халандовский.

— При условии, что ты меня отпустишь… Мне трудно дышать… И потом, кажется, вся набережная смотрит на нас.

— Набережная?! Нами будет любоваться весь этот славный городишко! — И Халандовский, отпустив наконец Сысцова, снова наполнил свой стакан, выпил его до дна, поставил на стол и торжествующе оглянулся на робко столпившихся вокруг зрителей: каков, мол, я!

А дальше произошло то, чего он никак не ожидал, — раздались жиденькие, слабенькие, но довольно дружные аплодисменты. Тогда Халандовский снова наполнил свой стакан и, встав, поднес его первому же старикашке, который неосторожно подошел к столику ближе других. От неожиданности старичок взял стакан и, беспомощно оглянувшись по сторонам, поднес его к губам.

— Пей до дна, пей до дна, пей до дна! — зачастил Халандовский, жестами показывая, чего именно он хочет. Итальянец понял, и что-то шалое, что-то живое, давно забытое сверкнуло в его угасающем взоре, он кивнул, давая понять Халандовскому, что понял, понял. И выпил, выпил кьянти до дна. Халандовский, подхватив со стола салфетку, промокнул ему губы и похлопал по сухонькой стариковской спине своей мощной, широкой ладонью.

Пафнутьев уже давно заметил Андрея — тот прошел несколько раз мимо, но не останавливался и, только встретившись с Пафнутьевым взглядом, дал понять, что надо переговорить. Пафнутьев незаметно кивнул: понял, мол, но пока не могу, идет, как видишь, братание, которое так просто не прервешь, да и грех прерывать братание-то. Андрей тоже кивнул: понимаю, дескать, не тороплю.

Переговорить удалось через час, когда кончились все три оплетенные бутылки кьянти, когда вдруг неожиданно, словно вспомнив о чем-то, заторопился и исчез в средиземноморских сумерках Сысцов.

— Какой все-таки приятный человек этот Ваня! — воскликнул Халандовский, проводив Сысцова взглядом. — Напрасно ты его обижаешь, Паша, ох напрасно!

— Больше не буду.

— Ну, почему же так сразу? Если надо, значит, надо!

— Хорошо, — кивнул Пафнутьев. — Пойдем, Аркаша, где-то здесь нас ждет Андрей.

Андрея они нашли на затемненной скамейке. Свет фонарей сюда не достигал, людей тоже было немного, все невольно стремились на места освещенные, многолюдные.

— Прекрасная погода, не правда ли? — спросил Андрей, когда по обе стороны от него сели Пафнутьев и Халандовский.

— Отличная! — подхватил Халандовский, на которого кьянти подействовало почему-то гораздо сильнее, чем на Пафнутьева. Может быть, потому, что пил стаканами, каждый раз глухо постанывая от наслаждения. «Послевкусие, какое послевкусие! — мычал Халандовский, снова и снова наполняя стаканы. — Когда с одной стороны Средиземное море, с другой — прекрасный городок Аласио, а по обе стороны друзья, надежные и проверенные…»

— Меня поселили рядом с номером Пияшева, — сказал Андрей. — А гостиница старая.

— Значит, слышимость хорошая, — добавил Пафнутьев.

— Совершенно верно. Едва Пияшев вошел в номер, к нему явился Сысцов. Похоже, он тоже поселился в этой гостинице и с самого начала знал, в каком номере окажется Пияшев. Я думаю, что он постоянно живет в этом номере. Все-таки окна на море, вид на набережную…

— А у меня на гараж, — вставил Халандовский.

— А у меня на кухонный двор, — пожаловался Пафнутьев.

— Значит, не заслужили, — без улыбки сказал Андрей. — Заслужите, тоже будете жить в номерах с видом на восход солнца.

— Так что Сысцов?

— Кричал. Ругался. Матерился.

— А Пияшев?

— Молчал. Но знаете, Павел Николаевич, молчал он как-то по-особенному. Так молчит человек, который владеет чем-то… Предметом спора, скажем.

— Другими словами, Сысцов в руках у этого гомика Пияшева?

— Я тоже так подумал. Чем-то он его держит. И хорошо так держит за одно место. Слова прозвучали… Я не все разобрал, но смысл сводился к тому, что Сысцов прилетел только для того, чтобы встретиться с Пияшевым. И еще… Я вышел на балкон, а у них дверь была приоткрыта, поэтому многие слова были вполне различимы… Пияшев уверен, что ночных грабителей… Павел Николаевич, вы знаете, о каких грабителях я говорю?

— Знаю.

— Так вот, Пияшев уверен, что их подослал Сысцов. Он несколько раз ему повторил… Сначала, говорит, верните восемьдесят тысяч, а потом мы продолжим разговор.

— А тот?

— А тот в мат.

— Где Шаланда? — спросил Пафнутьев.

— Прогуливается со своей благоверной.

— Он нас видел?

— Видел, но подойти не посмел. Отыгрывает версию.

— Как ты оказался рядом с Пияшевым?

— Видимо, решили, что так наиболее безопасно. Девочки что-то знают, вы, Павел Николаевич, вообще… А я… Кто я? Какой-то пацан непонятно как приблудился к этой странной компании. Гостиница большая, но номеров, пригодных к проживанию, не так много. Они не могут каждого окружить пустыми номерами.

— Странная гостиница какая-то, — пробормотал Халандовский.

— Ничего странного, — заметил Пафнутьев. — То ли она продается и никак не продастся, то ли замерла в ожидании ремонта, то ли кому-то в наследство досталась, а у нового хозяина нет денег на ремонт. И тут появляется клиент, который говорит — меня все это устраивает. Вполне возможно, что цена за проживание в ней гораздо ниже, чем в соседних гостиницах. Мы с Аркашей были у них на кухне… Эту кухню наверняка несколько лет не запускали. Но меня они напрасно запихнули в номер с окном на мусорные ящики. Напра-а-а-сно, — протянул Пафнутьев не то обиженно, не то угрожающе.

— У Пияшева и Сысцова номера с видом на море, — сказал Андрей.

— Пусть полюбуются, — заметил Халандовский. — Но чем этот гомик может взять могущественного Сысцова?

— Есть мыслишка, — негромко сказал Пафнутьев.

— Поделись?

— Не могу. Не уверен. Больно фантастично. Чуть попозже.

— Паша, скажи, а как тебе понравился местный напиток кьянти?

— Вполне пристойное вино.

— Знаешь, а я ведь жажды своей неутолимой… не утолил.

— Я тоже. — Пафнутьев поднялся. — Нас там уже знают, поддельного не подсунут.

— Как знать, Паша, как знать, — наставительно проговорил Халандовский. — Меня, например, в моем магазине высокие гости никогда не смущали.

— И ты им подсовываешь всякую дрянь?!

— Остановись, Паша! Как ты можешь произносить подобное?! Я отовариваюсь только в своем магазине. У тебя есть замечания, нарекания, жалобы?

— Только благодарности. Андрей, мы уходим, встретимся в гостинице.

— Пока, Павел Николаевич.

— Нет, Паша, — протянул Халандовский, — ты на меня бочку не кати, я не заслужил. Кстати, о какой тайной мыслишке ты говорил недавно?

— Какие мысли, Аркаша! — безнадежно проговорил Пафнутьев. — Их и мыслями-то назвать язык не поворачивается. Одни подозрения. Разве можно подозрения назвать мыслями?

— Можно, — твердо сказал Халандовский. — Если подозреваешь человека плохого, но убедительно, достоверно, с неоспоримыми юридическими доказательствами… Такое подозрение вполне сойдет за мысль.

Пафнутьев пропустил группу женщин, похоже, попутчиц, хотя в неверном свете набережной узнать их сразу было трудно, да и изменились они после автобуса, приобрели вид не просто соблазнительный, а даже товарный.

— Мне кажется, Сысцов вляпался очень круто.

— Может, просто разорился? Андрей сказал, что Пияшев требует с него восемьдесят тысяч долларов… Это разорение, Паша, это и для меня было бы разорением.

— Пияшева ограбили. Взяли эти самые восемьдесят тысяч долларов.

— Ты, конечно, знаешь, кто совершил это благородное деяние?

— Разумеется. Но не Сысцов, не его люди. А Пияшев уверен, что именно Сысцов.

— Значит, Пияшев думает, что тот разорился и пошел на крайние меры. Ты же ведь поприжал Пияшева?

— Не успел.

— Но он мог подумать, что это возможно?

— Он был в этом уверен.

— Вот и слинял в Италию. А Сысцов рванул за ним следом.

— Зачем?

— Чтобы объясниться!

— Сысцов прилетел в Италию, чтобы объясниться с этим поганым гомиком? Что ты несешь? Кстати, Сысцов приехал на сутки раньше.

— Паша, послушай меня. Когда речь идет о восьмидесяти тысячах долларов, отношения между людьми резко меняются. Самый крутой банкир будет пластаться перед собственным вахтером, если сам нанимал этого вахтера и знает, на что тот способен, знает, что у того за пазухой пистолет с глушителем. Банкир помчится за своим вахтером не только в Италию, а на Огненную Землю, потому что земля у него под ногами горит. Именно так и поступил Сысцов.

— Может быть, — проговорил Пафнутьев, но не было уверенности в его голосе, не было озарения и открывшейся истины, как это иногда бывает. — Может быть, — повторил он и свернул к столику, за которым они сидели недавно.

И на этот раз их за столом оказалось трое, но третьим был уже не Сысцов, а тот самый старикашка, которого они угостили вином час назад. Увидев Халандовского и Пафнутьева, старикашка метнулся к прилавку и тут же вернулся с оплетенной бутылкой кьянти. Поставив бутылку на стол, он посмотрел вопросительно — как, дескать, не возражаете? В глазах у него была неуверенность, даже опаска — вдруг откажутся, не примут его угощение и положение возникнет неловкое, унизительное, он вынужден будет брать со стола свою бутылку и уходить с ней по освещенной набережной, не зная, что с ней делать, куда сунуть…

Старикашка зря опасался.

Подобного не допустил бы ни Пафнутьев, ни Халандовский. Есть все-таки, есть некое питейное достоинство, свод неписаных правил и законов, никем не произнесенных, но тем не менее соблюдаемых свято. Халандовский обнял старичка, приподнял его от земли, снова поставил, потом усадил на пластмассовое кресло, принес из бара три стакана. И столько было радости в каждом его движении, столько было дружеского азарта и нетерпения выпить по глоточку красного с этим прекрасным человеком, который прожил в своей Европе всю жизнь, но, несмотря на это, сохранил, все-таки сохранил в себе высокое мужское достоинство.

Халандовский легко, играючи вырвал из горлышка пробку и протянул бутылку старичку. Тот взял ее, стесняясь и оглядываясь куда-то в темноту, где, видимо, дожидалась его старушка, наблюдая за ним ревниво и настороженно, чтобы не осрамился он, не оплошал, чтобы не обидели его отношением грубым и пренебрежительным. Но нет, все обошлось. Да что там обошлось — он в жизни не пил вино так радостно, с таким несокрушимым единением и, самое главное, так обильно. Старичок опять смущенно оглянулся в темноту, разлил сверкающее рубиновыми искрами вино в стаканы и поднял свой.

— Мир и дружба! — провозгласил Халандовский. — За победу на всех фронтах!

Старичок молча потряс кулачком в воздухе и выпил до дна. После этого поклонился, показал куда-то в темноту, развел руками: извините, мол, меня ждут.

Постепенно опустевала набережная Аласио, гасли огни, но забегаловка, у которой присели Пафнутьев с Халандовским, продолжала работать, и они не торопились в сыроватые свои номера. Косорылая луна какого-то красного цвета показалась из волн Средиземного моря и поднималась все выше, бледнея и становясь почти белесой. В легкой волне ее отражение дробилось, словно осколки разбитой тарелки, в то время как целая тарелка продолжала бестолково висеть в итальянском небе.

К столику подошел парень в белой куртке, видимо официант, и молча показал на свои часы — все, ребята, закрываем, хорошего понемножку.

— О’кей! — ответил Халандовский на чистом английском языке и сделал успокаивающий жест рукой, давая понять, что с ним никаких сложностей не возникнет.

Улыбчивый белозубый парень что-то проговорил на своем языке, но Халандовский его понял.

— Не переживай, дорогой! Придем, обязательно еще заглянем! Потерпи до следующего вечера!

— О’кей! — ответил официант.

Когда Пафнутьев добрался до своего номера, открыл дверь, вошел и включил свет, в кресле он увидел спящего Худолея. От яркого света тот проснулся.

— Ты как попал сюда? — спросил Пафнутьев.

— Да ладно, Паша… Как попал, как попал… Как обычно. Завтра наша группа едет в горы на какие-то озера к швейцарской границе. Я, с твоего позволения, заболею. Останусь в гостинице.

— Так, — сказал Пафнутьев, опускаясь на уголок кровати.

— Если у Пияшева здесь постоянный номер, значит, он уже обжился, оброс бытовыми удобствами… У него в номере могут оказаться какие-нибудь подробности. Если будут неожиданности, с вами свяжусь по мобильнику, они здесь хорошо работают, я уже испытал.

— Может, Андрея оставить?

— Не надо. Для чистоты эксперимента. Если остаюсь один, значит, один и приехал. И никому в группе нет до меня дела. Если останется Андрей, возникнет подозрение, что мы в сговоре.

— Ты знаешь, что Сысцов с Пияшевым в конфликте?

— В конфликте? — переспросил Худолей. — Паша, ты называешь это конфликтом? Сысцов сегодня на моих глазах врезал Пияшеву в челюсть. В вестибюле. Тот просто рухнул.

— И что?

— Поднялся с улыбкой на устах. И хорошие слова произнес… Ну, что ж, говорит, Иван Иванович, этот удар вам обойдется всего в один процент. Теперь я прошу не пятьдесят процентов, а пятьдесят один.

— Хороший ответ, — кивнул Пафнутьев. — Мне нравится. Держит он нашего Сысцова, чем-то крепко его держит. Если речь зашла о пятидесяти одном проценте… Не эту ли фирму он имел в виду, уж не «Роксану» ли, а? Пахомова сказала, что владелец Сысцов. А она хоть и генеральный директор, но… Наемный работник.

— Очень даже может быть, — согласился Худолей.

— И еще одно… Похоже на то, что Пияшев… Он уверен, что восемьдесят тысяч долларов у него отобрали люди Сысцова.

— Я тоже в этом уверен, — ответил Худолей, твердо глядя Пафнутьеву в глаза. — Больше некому.

— Чем ты завтра заболеешь? — спросил Пафнутьев.

— На набережной, пока вы общались с итальянскими пенсионерами, я подобрал бутылку из-под виски. И еще две купил. Полные. Все это поставил у кровати. Мне и объяснять ничего не придется. Пахомова обнаружит мое отсутствие в автобусе, поднимется в номер, посмотрит на мою батарею… Она же профессионал, Паша, она такие вещи понимает с ходу. Мне достаточно будет прошептать сухими, горячечными губами: «Воды…» Это будет куда убедительнее самых продуманных диагнозов.

Пафнутьев помолчал, зачем-то поднял подушку, понюхал ее, положил на место. Подошел к окну, подергал веревку безвольно обвисших жалюзи, вернулся на свое место.

— Ты это… Осторожней. Пияшев здесь свой человек. Возможны неожиданности с обслугой.

— Нет здесь никакой обслуги. Приходят посторонние тетки и убирают. Раз в три дня. А мы только сегодня заехали. В вестибюле пол протрут — и вся уборка. Через три дня обойдут номера, сменят полотенца. Не балуют они своих девочек, не балуют. Кстати, на озере, куда вас завтра повезут наслаждаться видами, у них постоянная клиентура. Поэтому вечером автобус вернется почти пустой. Ты сегодня с Аркашей кьянти пил? Вот и захватите с собой по бутылке на брата, в дороге пригодится… И еще… Не исключено, что и Света там, на берегу озера.

— Как узнал?

— Девочка моя сказала. Мы с ней дружим. Спокойной ночи, Паша. — Худолей поднялся. — Я все сказал. Надо выспаться, завтра большой день.

Пафнутьев молча пожал Худолею руку, проводил до двери, похлопал по плечу, подмигнул, когда Худолей уже был в коридоре. После этого тщательно запер дверь, с трудом повернув ключ на два оборота, приставил стул к двери на балкон, чтобы защититься от кухонных запахов, выключил свет, разделся и рухнул в кровать.

* * *

Утром все получилось точно так, как предсказал Худолей. После скудного завтрака, так называемого европейского, состоящего из булочки и чашечки кофе, если, конечно, этот наперсток можно назвать чашечкой, а бурду из соседней забегаловки — кофием, так вот после завтрака, когда вся группа расселась в автобусе и выяснилось, что одного туриста не хватает, Пахомова сама отправилась в его номер.

Едва войдя, едва взглянув на беспомощно распластанное тощее тело Худолея, она все поняла, она сразу понимала такие вещи, поскольку прошла через подобные испытания многократно. На полу у ножки кровати стояли три бутылки виски, одна была пуста.

— Так, — сказала она, поднимая бутылку. — Семьсот пятьдесят граммов… Сколько вас было?

Не в силах произнести ни слова, Худолей, с трудом оторвав руку от простыни, показал два пальца.

— Крутовато. Было еще что-нибудь?

— Кьянти… — просипел Худолей.

— Но это же безграмотно! — Пахомова наклонилась и осмотрела оставшиеся бутылки. Одна была не распечатана, вторая едва почата. Похоже, бедолага пытался взбодриться уже утром. — Водку надо пить, молодой человек, водку родненькую!

— Кабы знать…

— Чаще надо за рубеж ездить, — назидательно сказала Пахомова. — Естественно, с фирмой «Роксана», — рассмеялась она неожиданно прозвучавшей рекламе. — На озеро поедешь?

Только страдальческая гримаса Худолея была ей ответом.

— Хорошо, оставайся. Из гостиницы никуда. Никаких похмелок. Понял? Никаких похмелок. Иначе умрешь.

— Рад бы…

— Ха! Размечтался! Еще помучаешься денек-другой. Ну, пока, мужик, держись! — Пахомова потрясла в воздухе женским своим кулачком. — Вернемся вечером.

Худолей тоже хотел было приветственно поднять кулак, но рука его лишь слабо шевельнулась, не в силах оторваться от одеяла.

— Да, а второй? В таком же состоянии?

— Он кьянти не пил, — прошептал Худолей, и в глазах его сверкнула отчаянная надежда — может быть, посетительница чем-то поможет ему или хотя бы утешит.

— Делай выводы, мужик! — рассмеялась Пахомова и вышла, притворив за собой дверь. Она прекрасно понимала Худолея и даже искренне жалела, зная, что такое перепить виски да еще залакировать кьянти.

Гостиница опустела, и сколько ни вслушивался Худолей, он не мог уловить ни единого звука. Седовато-кудрявый хозяин и его приземистая визгливая жена, которые подавали кофе, убирали в номерах, подметали в коридорах и приносили закуски из соседних забегаловок, так вот эта пара тоже вскоре ушла из гостиницы, покинув сыровато-знобящее помещение. Единственно, что услышал Худолей, это шум мощного мотора — автобус отъезжал от гостиницы.

Но Худолей не торопился вскакивать, продолжая лежать в той же позе, с тем же страдальческим выражением лица. Если кто-то сверххитрый и сверхковарный, прокравшись в одних носках по коридору, неожиданно распахнет дверь… Да, он увидит точно ту же картину, которую видела Пахомова: несчастный, обессилевший от непривычного напитка турист… Худолею нравилось притворяться, нравилось даже перед самим собой изображать существо совершенно ни к чему не пригодное. Он так глубоко вошел в роль, так ею увлекся, что, механически подняв было руку, тут же снова уронил ее на кровать.

И улыбнулся, горделиво поняв, что и подобные высоты притворства или, лучше сказать, взлеты актерского мастерства ему доступны и подвластны.

Но тут же насторожился — в коридоре послышались звуки шагов. Кто-то тяжело и неторопливо прошагал мимо двери. Шаги затихли, потом послышались снова, уже в обратном направлении. Видимо, кто-то решил зайти в свой номер, но потом спустился по лестнице на первый этаж. Худолей осторожно поднялся, подошел к двери, выглянул.

Коридор заканчивался окном, из которого был виден главный вход в гостиницу. Прокравшись к этому окну, Худолей выглянул на улицу.

И внизу он увидел Сысцова.

Значит, тоже решил остаться. Это понятно, он уже побывал на озерах не один раз и делать ему там было нечего. Сысцов некоторое время постоял в раздумье на перекрестке и двинулся по переулку в глубь городка. Видимо, решил прогуляться.

«Так, — сказал себе Худолей. — Сысцов вышел в город. Аласио он знает по прошлым приездам. Что значит выйти в город после булочки и чашечки того, что Пахомова назвала кофе? Сысцов наверняка решит позавтракать, скорее всего, с кьянти ему тоже нужно похмелиться. Потом он свернет к набережной, посидит на скамейке, полюбуется морем и только после этого может вернуться в гостиницу».

— Значит, у меня есть полный час, — вслух проговорил Худолей и, быстро одевшись, вышел из номера.

В том, что гостиница не была заселена и на треть, были свои достоинства. Дело в том, что рядом почти с каждым заселенным номером был пустующий — то с сантехникой непорядок, то отсутствовала раковина, унитаз, в некоторых не было даже кроватей. Рядом с пияшевским номером располагался пустой, это Худолей заприметил еще накануне. Когда группа разбрелась по городу, он не поленился обойти, осмотреть всю гостиницу. Балкон у номера Пияшева и соседнего, пустующего, был один, общий. Не было даже перегородки. Беззаботная и законопослушная Европа уделяла не слишком большое внимание безопасности своих гостиниц, не слишком. А «Верона» к тому же была еще и мертва, единственно, кто в ней останавливался, это клиенты «Роксаны».

Начисто позабыв о своих недомоганиях, Худолей спустился на первый этаж и осмотрел все помещения. Кухня была пуста, столовая пуста, а бар не просто пуст, а вопиюще пуст — на всех многочисленных полках, которые должны были украшать сверкающие бутылки, стояли лишь две запыленные поллитровки.

Но живого человека Худолей все-таки обнаружил — рядом с кухней, в посудомоечной, жена хозяина мыла чашки и блюдца.

Подняться наверх ей будет тяжело — слишком тучна.

Худолей бросил взгляд на доску с ключами — ключ от пияшевского тридцать второго номера был на месте. Не колеблясь, не теряя ни секунды, Худолей проскользнул за стойку, взял ключ, вернул дверь в исходное положение и бесшумно взлетел на третий этаж.

Остановился, прислушался.

Ни звука не услышал, кроме биения собственного сердца.

И тогда он осторожно вставил ключ в замочную скважину, повернул, тихонько толкнул дверь, а едва она открылась, тут же протиснулся в номер.

Постоял некоторое время, вставил ключ в замок уже изнутри и заперся.

— Так, — сказал он вслух. — Час у меня есть, это точно. Пока толстуха помоет все чашки, блюдца, ложечки и вилочки, протрет их, разнесет по ящичкам, расставит по полочкам, отдохнет, вспомнит бурную молодость, всплакнет, подождет, пока просохнут глаза, только тогда, только тогда взбредет ей в голову пройтись по гостинице.

А скорее всего, не взбредет.

Чего бродить по этому склепу? Чего она здесь не видела?

Если и надумает… Пусть. Чистый и спокойный час есть.

И Худолей взялся за работу.

Обыскать обычный гостиничный номер для профессионала большого труда не составляет. Но знал Худолей, что, если Пияшев прячет здесь что-то важное — бумаги ли это, пленки, документы, фотографии… они не будут лежать в шкафу на полочке, для них он наверняка придумал какой-нибудь тайник. Например, второе дно у ящичка, сделанное с помощью обыкновенной фанерки, для тайничка подойдет щель в шкафу, отставшая полоска обоев, отслоившаяся паркетина, плафоны, люстра с прилегающим к потолку декоративным стаканом, приподнятая доска подоконника, вентиляционная дыра, закрытая решеткой…

А ванная!

В ванной подобных укромных уголков, в которых годами могут храниться ваши тайны и надежды, компромат и деньги, бриллианты и фотографии, которые гарантируют вам жизнь, пока никем не найдены, так вот в ванной подобных уголков ничуть не меньше, ничуть, ребята, ничуть! Главное, чтобы тайник не был обнаружен случайно — уборщицей, сантехником, бестолковым любопытным гостем.

Ровно час Худолей работал быстро, четко, безошибочно. Безошибочно в том смысле, что ни разу не вернулся к месту, которое уже осмотрел. Все перечисленные и все здесь не перечисленные уголки оказались пустыми.

Кроме одного.

Вентиляционная решетка.

Потолки в номерах были высокими, не менее трех с половиной метров. Сейчас такие гостиницы не строят. Чтобы добраться до вентиляционной решетки, Худолею пришлось подтащить к стене стол, установить на него стул, забраться на это сооружение, и только тогда поднятыми руками он дотянулся до решетки. А едва коснулся, она тут же упала, поскольку держалась на весу, на одном забитом в раствор гвоздике. Худолей проводил взглядом решетку, увидел, что на полу от нее отвалились мелкие кусочки шпаклевки, и подумал, что это неплохо. Он еще не знал, почему неплохо и как это впоследствии поможет ему или помешает, но понимал, что любой след может сработать. Если его сознательно оставляешь ты, значит, ты и владеешь положением.

Встав на цыпочки, запустив руку в открывшуюся дыру, Худолей сразу нащупал пакет. Это был плотный, продолговатый, перетянутый скотчем бумажный сверток.

— Ну вот, — сказал Худолей с облегчением. — Так бы сразу.

Не медля, он установил решетку на прежнее место, подвесил на скошенный гвоздик, стул поставил к стене, стол к окну, куском туалетной бумаги протер и стол, и стул, бумагу сунул в карман, задержался взглядом на маленьких комочках шпаклевки, отвалившихся от решетки. И опять что-то мелькнуло в сознании Худолея, проскочила зловредная мыслишка — оставил он комочки на полу. Только взглядом проследил — точно ли они лежат под решеткой, не сбились ли в сторону.

Нет, не сбились.

Как по отвесу упала решетка и наследила на старом рассохшемся паркете. Правда, эти комочки требовали дальнейшей работы, тонкой и небезопасной, но Худолей решил, что справится.

Сначала он сходил в свой номер и отнес пакет — засунул под ванну за кафельную стенку. Там его находка могла пролежать в безопасности до следующего ремонта. После этого вылил в раковину половину бутылки виски, а то, что осталось, поставил у кровати — вот придет Пахомова, посмотрит острым своим проницательным взглядом и сразу все поймет. Пока девочки шастали по озерам, высматривая простодушных, доверчивых и состоятельных, он, негодник, пил, пытаясь восстановить силы и здоровье. И, конечно, ничего не восстановил, лишь еще больше усугубил.

После этого Худолей легко и беззаботно сбежал по лестнице в вестибюль. Толстуха все еще возилась в посудомоечной. Повесить на доску ключ от тридцать второго номера не составляло большого труда. Уже отойдя от администраторской стойки, Худолей оглянулся — хорошо ли висит ключ, удобно ли ему на гвоздике, на том ли гвоздике висит.

И убедился — все правильно.

После этого он отправился на набережную. Для успешного завершения операции ему нужен был Сысцов, который в это время и не подозревал даже, какие тяжелые тучи сгущаются над его беспечной головой.

Нашел Худолей Сысцова, нашел, это нетрудно в таком маленьком городке, как Аласио. Сидел Иван Иванович на скамейке недалеко от моря, смотрел в голубую даль, подставив лицо теплому весеннему солнцу. Пиджак его был небрежно брошен на спинку скамейки, рубашка распахнута, и седоватые волосы на груди слегка шевелились под морским ветерком.

Казалось бы, все у него в жизни складывалось хорошо, везде ему сопутствовал успех, а маленькие неприятности…

У кого их нет?

Да и жизнь без неприятностей кажется несколько пресноватой, неприятности оттеняют и подчеркивают те несокрушимые победы, которые он продолжал одерживать, шагая по жизни походкой уверенной, хотя с годами и тяжеловатой.

И еще до того, как Худолей подошел к Сысцову, до того, как он приблизился к скамейке, подлый план уже созрел в его голове, и с этого момента Иван Иванович Сысцов уже не был могущественным и непобедимым, он стал беспомощной жертвой, которая обреченно билась в паутине худолеевского коварства.

Прежде всего Худолей вынул свой небольшой перочинный ножичек, откинул лезвие, чрезвычайно тонкое лезвие, которым можно при случайной выпивке нарезать хлеб и колбасу, открыть бутылку, а во время следственных мероприятий соскоблить подозрительное пятно с поверхности какого-либо предмета, живого или неживого тела. Многие дела можно было производить этим ножичком, и Худолей прекрасно знал безграничные возможности маленькой вещицы.

К Сысцову он приблизился сзади, со стороны спинки, тем более что пространство за скамейкой позволяло это сделать. И еще ведь знал негодяй, что, даже услышав его не слишком осторожные шаги, даже почувствовав его приближение, Сысцов не обернется резко и испуганно — нечего ему здесь, в Аласио, опасаться, нет причины вести себя, как на родине, — опасливо и настороженно. Пройдет какое-то время, не менее минуты, когда ему наконец надоест чье-то присутствие там, за спиной, и он медленно, с некоторой даже величавостью обернется.

И пусть себе оборачивается.

К тому времени Худолей будет улыбчив, доброжелателен и безмерно почтителен.

Так вот, обнажив кошмарное лезвие своего ножа, Худолей быстро и бестрепетно подошел к скамейке сзади и, не медля ни секунды, срезал пуговицу с пиджака Сысцова, с того самого пиджака, который лежал на покатой спинке роскошной итальянской скамейки. И тут же сунул в карман сложенный ножик и прекрасную фирменную пуговицу с золотым львом на лицевой стороне.

— Прекрасная погода, не правда ли? — сказал он, не дожидаясь, пока Сысцов сам обернется к нему. И тот обернулся, взглянул на Худолея и снова поворотил свое лицо к солнцу.

— А, это вы, — произнес Сысцов, не отрывая взгляда от лазурной поверхности моря. — А что же альпийское озеро Лаго Маджоре, не поехали?

— Плохой я сегодня, — сказал Худолей, тяжело опускаясь рядом на разогретую скамейку. — Когда кьянти ложится на виски, возникает результат совершенно непредсказуемый и даже, более того, губительный для самого закаленного организма. — Худолей откинулся на спинку и обессиленно закрыл глаза.

— Бывает, — поддержал разговор Сысцов. — В жизни многое бывает. И предвидеть все невозможно.

— А надо ли?

— О! — восхитился Сысцов. — Вопрос с большим смыслом. Но в данном случае ответ прост — не надо смешивать виски с кьянти. Теперь вы можете предвидеть результат достаточно уверенно.

— А чем лечиться? — прикинулся Худолей полным идиотом.

— Я знаю одно надежное средство… Стакан водки и тарелка хаша.

— Хаша?

— Если перевести на наши понятия, то это разогретый холодец. Но он должен быть очень наваристым. Чтобы пальцы склеивались, если вы их нечаянно сунете в тарелку.

— А зачем совать пальцы в тарелку?

— Мало ли что случается с людьми в вашем состоянии, — великодушно пояснил Сысцов, но Худолею его слова не понравились. Выпивающие люди так друг другу не говорят, за такими словами не просто превосходство, а еще и изрядная доля злорадства. А то, что Сысцов тоже может выпить, и выпить изрядно, Худолей знал. Но воспоминание о пуговице в кармане его утешило, и поднялся он со скамейки с добродушной, хотя и несчастной улыбкой.

— Знаете, я сомневаюсь, что в этом городишке можно найти водку и хаш. Наверное, все-таки лучше пойти по старому, проверенному пути — клин вышибать клином.

— Виски? — усмехнулся Сысцов.

— Да. Тем более что вчера я хорошо им запасся. — Худолей хотел было шагнуть от скамейки широко и уверенно, но от слабости его повело, он едва успел схватиться за спинку, кое-как удержался, виновато развел руками: дескать, что делать, что делать, пошатнулось здоровье, ох пошатнулось… И подчеркнуто уверенной походкой, которая выдавала человека, передвигающегося из последних сил, направился к гостинице. Толстуха ушла наконец, справившись с чашками и блюдцами, и теперь гостиница была действительно пустой. Для полной уверенности Худолей обошел весь этаж, заглянул во все укромные уголки и, окончательно убедившись, что в это время он в гостинице один, подошел к доске с ключами, взял свой, а заодно и пияшевский. Поднявшись на третий этаж, он некоторое время стоял, прислушиваясь. Нет, ни единого звука, ни единого шороха. И лишь после этого открыл пияшевский номер, вошел и положил под стол, но на виду, все-таки на виду, сысцовскую пуговицу с тисненым львом.

Уходя, оглянулся — пуговица смотрелась достаточно хорошо. Только неопытный в таких делах человек, вроде Сысцова, мог оставить такую улику. Но что взять с пожилого, неловкого в движениях человека? Иначе вести себя он и не может, не дано ему.

Заперев дверь, Худолей спустился вниз, повесил оба ключа на место и вышел в город посмотреть на чужую жизнь, подышать морским воздухом и скоротать время до того момента, когда мощный автобус с туристами остановится у гостиницы и высыплют из него поредевшие пассажиры — половина из них наверняка останется на виллах у берегов потрясающе красивого альпийского озера Лаго Маджоре.

* * *

Учитывая продуманность и тщательность исполнения невинной своей операции, Худолею нетрудно было предвидеть дальнейшие события, которые разыграются, едва автобус прибудет с берегов Лаго Маджоре. Прежде чем обессиленно упасть в свою кровать и дожидаться прибытия автобуса, Худолей вскрыл, все-таки вскрыл пакет, обнаруженный в номере Пияшева, и нашел там кассету с узкой фотопленкой, какую обычно используют провокаторы всех стран и народов для подсматривания за людьми чреватыми и обреченными. Кроме того, в пакете он нашел кассету от маленького магнитофона, который используют для тех же целей, против тех же людей. Была и видеокассета, тоже уменьшенного формата по сравнению с теми, которые обычно продаются на всех углах. Все это Худолей упаковал уже в другой пакет и сунул под подоконник самого захламленного и ободранного номера гостиницы. Держать подобные вещи в своем номере не просто глупо, а даже преступно. Пияшевскую же обертку Худолей отнес подальше от гостиницы и бросил в мусорный ящик. И только после этого с чувством исполненного долга упал в свою кровать, не забыв поставить возле изголовья на полу рядом с уже пустой бутылкой вторую бутылку виски, почти пустую, оставив на самом донышке немного золотистой жидкости, чтобы никто не подумал, что там была какая-нибудь кока-кола.

Закрыв глаза, Худолей принялся шаг за шагом прослеживать все свои сегодняшние действия, восторгаясь собой и не находя ни единой грубой ошибки. Мелкие были, без них нельзя сделать ничего стоящего. Например, пуговицу у Сысцова можно было бы спороть изящнее, незаметнее. Но поскольку он ушел до того, как Сысцов надел свой пиджак, эта маленькая недоработка потеряла свой смысл. Что сделал Сысцов, поднявшись со скамейки? Он взял пиджак за вешалку, перебросил его через плечо и пошел, пошел по набережной, любуясь пальмами, морем и, конечно же, самим собой. Когда он обнаружил пропажу пуговицы, да и обнаружил ли?.. К этому Худолей уже не имел никакого отношения.

Шум мощного «мерседесовского» мотора Худолей услышал, когда уже стемнело. В мертвяще-сыроватой тишине гостиницы захлопали двери, послышались голоса, шаги в коридоре, и Худолей, сам того не замечая, принял позу беспомощную, рука его поверх тоненького итальянского одеяла сделалась слабой, кажется, даже побледнела сама собой.

Первой заглянула Пахомова, она все-таки чувствовала ответственность за жизнь доверившегося ей туриста.

— Жив? — спросила она напористо.

— Местами, — просипел Худолей.

— Какие места выжили?

— Срамные.

— Это хорошо, значит, будешь жить, — она прошла к его кровати, подняла вторую бутылку, на дне которой плескалось виски, понимающе взглянула на Худолея. — Ну, ты даешь, мужик!

— И сам не заметил как… — из последних сил улыбнулся Худолей.

Пахомова молча взяла стакан, выплеснула туда из бутылки виски, получилось ровно полстакана, и выпила единым духом.

— За твое здоровье, — пояснила она. — Ты хоть обедал?

— Не хотелось.

— Через полчаса ужин. Спуститься сможешь?

— Спущусь.

— Может, сюда принести?

— Спущусь, — повторил Худолей.

— Прими душ и побрейся — это всегда помогает. И на сегодня хватит, — Пахомова кивнула на непочатую бутылку виски. — А то загнешься еще… Знаешь, сколько стоит труп на родину отправить? В десять раз дороже живого!

— Здесь хороните… Места вроде неплохие…

— Ха! Размечтался!

Пафнутьев поднялся в свой номер тяжело, шел по коридору, ни на кого не глядя, как человек, прошедший тяжкие испытания. Испытания действительно были — провести семь часов в автобусе, чтобы два часа поглазеть на озера, которые Пияшев без устали называл потрясающими…

— А рыба тут водится? — спросил Халандовский.

— Рыба? Прасцице, вы ехали сюда за рыбой?

— Я бы и от мяса не отказался, — проворчал Халандовский. — В условиях поездки, между прочим, сказано, что будут завтраки, будут обеды. Ни завтрака я не дождался, ни обеда… Так что не надо меня рыбой попрекать.

— Прасцице, — протянул Пияшев, но общий гул изголодавшихся пассажиров несколько сбил его спесь, и он о чем-то зашептался с водителем.

— Ничего озера, — проворчал Пафнутьев. — С Рицей, конечно, не тягаться, но на безрыбье и рак рыба.

— А, так здесь в основном раки, — понимающе протянул Халандовский и стал пояснять своей девочке тонкости приготовления раков на костре, у реки, когда начинает сгущаться теплый летний туман, а круглая луна, отражаясь в речной заводи…

Ну, и так далее.

Войдя в номер, Пафнутьев сел на кровать, вытянул перед собой ноги и достал из кармана мобильный телефон. Он обещал позвонить Вике домой, доложить о прибытии и о своих счастливых впечатлениях. Пахомова объявила, что ужин будет через полчаса, и у него неожиданно нашлось время, нашлись силы, чтобы сдержать обещание.

— Здравствуй, Вика, это я! — радостно сказал он, услышав голос жены.

— А, Паша, — только по этим словам Пафнутьев понял, что настроение у Вики оставляет желать лучшего. — Как тебе Италия?

— Ничего страна… Жить можно.

— У нас, наверное, лучше?

— Гораздо.

— Как там с напитками?

— Есть напитки, достаточно разнообразные. Обязательно привезу бутылочку кьянти. Ты любишь кьянти?

— Паша…

— У нас через полчаса ужин, — перебил Пафнутьев, чутко уловив, что после этого «Паша» последует нечто такое, что испортит ему не только вечер, но и всю поездку. — Обещают по бутылке красного вина на стол. Это значит — на четверых. Но не кьянти. Кьянти, между прочим, можно брать только за свои деньги. На набережной здесь бесконечное множество забегаловок, и ты не поверишь, но в каждой из них продается кьянти. И в больших бутылках, и в маленьких, есть даже бутылки, оплетенные не то соломой, не то травой… Но на качество напитка эта оплетка не оказывает никакого влияния. То есть вкус кьянти независимо от формы и размера бутылки остается одинаковым. Но если присмотреться повнимательнее…

— Паша!

— Слушаю тебя, птичка моя, ласточка или, как сейчас принято говорить, зайка!

— Паша, как ты думаешь, у нас с тобой будут дети?

— Конечно! — не задумываясь ни на секунду, ответил Пафнутьев. — У нас будет очень много детей! Мальчики и девочки. Все они будут походить на нас с тобой одновременно. Сначала родится мальчик, потом девочка, потом опять мальчик, потом опять девочка, потом одновременно мальчик и девочка, потом…

— Паша, когда?

— Очень скоро, Вика! Ну просто совсем скоро!

Пафнутьев был знаком с тем таинственным состоянием, когда знания в тебя втекают неизвестно откуда, извне, и ты уверен, что эти знания о будущем ли, о прошлом, о настоящем, эти знания верны. И все, что ты сейчас легко и бездумно произносишь, обязательно сбудется, состоится, свершится! А может быть так, что именно вот этими своими словами, которые ты в данный момент произносишь, может быть, именно этими словами ты и создаешь будущее, меняешь прошлое, вмешиваешься в настоящее?

Ребята, очень даже может быть!

Не пустой треп был у Пафнутьева с Викой, и не о кьянти он говорил, хотя название этого вина произнес не меньше десятка раз, Пафнутьев творил будущее и знал это!

Да, наверное, он все-таки это знал!

— Скоро, Вика! Ну просто совсем скоро! — произнес Пафнутьев, и эти его слова не грех привести еще раз.

— Как скоро, Паша? — В голосе Вики была печаль и неверие.

— В этом году! — твердо сказал Пафнутьев.

— Мадам, уже падают листья, — пропела Вика. — У нас с тобой совсем не остается времени, чтобы это действительно случилось в этом году, Паша. — Часто повторяя слово «Паша», Вика достигала той степени снисходительности, которую вынести может далеко не каждый человек, далеко не каждый.

— Не переживай, Вика, я знаю, что говорю! У меня такое чувство. Что дети у нас, и мальчики, и девочки, будут сплошь семимесячными. А среди гениев человечества этих самых семимесячных видимо-невидимо! Даже нельзя сказать, что через одного, гораздо чаще! Возьми Наполеона…

— Уговорил, беру, — сказала Вика и нажала кнопку отключения.

Пафнутьев повертел мобильник в руке, хмыкнул, сунул телефон в карман и отправился в номер к Худолею. Коридор был пуст, красавицы меняли наряды или, лучше сказать, избавлялись от нарядов, впереди был долгий вечер, набережная, огни, ночная жизнь, и нужно было надеть на себя или обнажить на себе такое, чтобы самый захудалый итальяшка сразу понял, кто перед ним, и содрогнулся, и воспылал.

Худолей лежал на кровати бледный, и его ослабевшая рука безвольно теребила край одеяла.

— Жив? — спросил Пафнутьев с точно таким же выражением, с которым полчаса назад Худолея приветствовала Пахомова. — Есть успехи?

— И очень большие.

— Выкладывай, — Пафнутьев сел на угол кровати. Даже если сейчас заглянет кто-нибудь нежданный, он ничего предосудительного не увидит — попутчик зашел проведать заболевшего попутчика.

— Я опять ограбил Пияшева, — пакостливым голосом сказал Худолей. — Побывал в его номере.

— Сколько унес на этот раз?

— Чует мое сердце, Паша, что на этот раз улов оказался побольше первого. Кассета с микрофильмом, видеокассета и еще одна звуковая. Он прятал их у себя в номере, хорошо прятал, грамотно. И если бы не мое мастерство, проницательность, а также необыкновенные умственные способности, то кто знает, кто знает, чем бы все это закончилось.

— Где кассеты? — спросил Пафнутьев.

— Спрятал.

— Здесь? — Пафнутьев обвел номер долгим взглядом, словно надеясь увидеть худолеевские находки на столе, на подоконнике, на кровати.

— Обижаешь, начальник. Здесь нельзя прятать. А вдруг придут с обыском?

— Кто?

— А зачем мне об этом думать? Такое возможно? Возможно. Вдруг тот же Пияшев нагрянет в мое отсутствие? Если со мной, Паша, что-нибудь случится, — скорбно проговорил Худолей, — если случится… Номер в конце коридора и там под подоконником… Ты все найдешь. Только отдай в руки умелые и грамотные.

— В конце коридора? Там же никто не живет?

— Именно, Паша!

— Пияшев догадается, что у него в номере…

— Да. Я об этом позаботился.

— И обнаружит пропажу?

— Обязательно.

— А это хорошо?

— Конечно, Паша! Надо заставить их всех подняться из окопа! Надо, чтобы они забегали, запрыгали, начали выяснять отношения! Пусть мутят воду, Паша!

— Ты один оставался в гостинице, — сказал Пафнутьев, помолчав. — Ты первый подозреваемый.

— И об этом подумал! Ты знаешь, что я учудил? О! — Худолей сел на кровати, обхватил голову руками и, тихонько подвывая, начал горестно раскачиваться из стороны в сторону, не то оплакивая непутевую судьбу Пияшева, не то не в силах совладать с восторгом перед самим собой. — Во-первых, Паша, я оставался не один. Остался еще и Сысцов.

— Ах да! — согласился Пафнутьев. — Его с нами не было.

— Днем я вышел на прогулку. По набережной гулял, воздухом дышал, итальянцев рассматривал. Знаешь, ничего народец, мелковат, правда, а так ничего. Да, и старичков со старушками побольше, чем у нас, гораздо больше.

— Курортная зона. Они съехались со всей Италии.

— Возможно, но речь не о них. Это я так, к слову, чтоб ты не думал, будто у меня нет никаких впечатлений. Встретил на набережной твоего приятеля Сысцова. На скамеечке сидел. Головку откинул на спинку, глазки свои бесстыжие прижмурил и балдеет, и балдеет! Подожди, Паша, не перебивай, — сказал Худолей, заметив, что Пафнутьев собирается его поторопить. — Я не произнес ни одного лишнего слова, ты должен меня слушать очень внимательно, чтобы все понять и должным образом восхититься. Так вот, сидит Сысцов на скамеечке, перед ним Средиземное море, а если точнее, то Лигурийское, солнышко ему в глаза светит, и по этой причине глаза свои он прижмурил, чтобы опять же получить удовольствие. А пиджак, Паша, свой роскошный пиджак… Ты обратил внимание на его пиджак?

— Белый с золотыми пуговицами!

— Во! Именно! Белый с золотыми пуговицами. Других таких пуговиц в нашей группе нет. Может быть, их нет и во всем городе Аласио. Я думаю, что и во всей Северной Италии других таких не найдешь. Ну что сказать, Паша, что сказать… Срезал я одну пуговицу с пиджака. Сзади подкрался и срезал. Ножичком. Ты видел, какой у меня ножичек? Мы им как-то колбаску с тобой нарезали, помнишь?

— Помню. Плохая колбаса оказалась.

— А ножичек оказался хорошим. Но не в этом суть. Срезал. И пуговицу эту подбросил Пияшеву. Войдет он в свой номер, окинет взором и тут же увидит. И спросит себя — а как эта пуговица здесь оказалась? А почему крошки раствора на полу да еще как раз под дырой, где тайник? Дай-ка, подумает он, загляну, на месте ли мой бесценный схрон. Глядь — нет сокровища. Тогда он на пуговицу эту посмотрит внимательнее и вдруг скажет себе, хлопнув ладонью по лбу: «Ба! Да это же сысцовская пуговица!» Усек?

— Вообще-то, пуговица, — Пафнутьев помолчал, раздумчиво поводил рукой в воздухе, — грубовато… Даже нет — аляповато. Что же Сысцов, не оглянулся? Пуговица-то — довольно яркое пятно.

— Паша! Ты не прав. Яркое это пятно или не очень, оглянулся он или его что-то вспугнуло в последний момент… Об этом можно рассуждать, можно. Но от пуговицы Пияшеву никуда не деться. Вот она, на полу. Улика. О ней не забудешь. Ее не перешагнешь, не сделаешь вид, что ее нет.

— И чем все это кончится?

— Хороший вопрос! — Худолей вскочил с кровати, быстро нырнул в штаны, ввинтился, втиснулся в рубашку и пиджак, на ходу сунув ноги в туфли. — Прекрасный вопрос! Паша! Чем все это кончится — сейчас увидим на ужине. Нас звали на ужин? Звали. Дадут по куску плохо обглоданной кости, как это было вчера. Очень хорошо. Допитаемся на набережной. Но зрелище, какое нас ждет зрелище, Паша!

В плохо освещенной столовой с пустыми полками бара, столами и стульями, сваленными в дальнем углу, с вислыми влажными шторами, уже начали собираться девицы, в углу монументально сидел Шаланда, в дверь уже входил Халандовский со своей девочкой, о чем-то беседовал Андрей с Пахомовой, скорее всего, о завтрашней поездке в Монте-Карло, поскольку оба посматривали на часы, на листок бумажки с расписанием поездок.

Пафнутьев с Худолеем сели за один столик с таким расчетом, чтобы видеть всю группу, все, что может произойти здесь в ближайшее время.

Появился Пияшев.

Быстро подошел к Пахомовой, о чем-то спросил и тут же вышел. Через какое-то время Пафнутьев увидел, как он все той же нервной походкой пробежал мимо окна.

— Сысцова ищет, — негромко сказал Худолей.

— А он не слинял?

— Не должен. Уж больно расслабленным выглядел сегодня на набережной. Нет, он никуда не торопился. Просто балдел на солнышке. А вот и он, — Худолей кивнул в сторону окна.

Это было похоже на экран немого кино — Пияшев и Сысцов остановились как раз напротив окна. Разговор шел резкий, но наступал Пияшев. Однако Сысцов не выглядел обороняющимся, он скорее был обескуражен и молча смотрел на беснующегося Пияшева. Наконец произошло то, чего так нетерпеливо ждал Худолей, — Пияшев вырвал руку из кармана и протянул Сысцову на ладони нечто маленькое, нечто сверкнувшее в свете уличных фонарей.

Да, это была пуговица.

Сысцов хотел было взять ее, но Пияшев тут же отдернул руку, словно в кулаке у него была невесть какая ценность.

Сысцов недоуменно посмотрел на полу своего пиджака, видимо только сейчас обнаружив, что одной пуговицы не хватает. Он даже несколько раз провел ладонью по тому месту, где должна была быть пуговица, словно желая еще раз убедиться, что ее все-таки нет на месте.

Пияшев выкрикнул что-то и, круто развернувшись, направился к входу в гостиницу. Вскоре он возник в проеме двери. Подошел к столику, за которым обычно располагались руководители поездки, и сел рядом с Пахомовой. Тут же вошел и Сысцов. На его лице блуждала озадаченная улыбка, он явно не понимал, что происходит.

— Я тебя сдам, понял?! Я тебя сдам! — донеслись до Пафнутьева слова Пияшева. — Ты думаешь, это последние пленки?! У меня еще две копии, понял? У меня еще две копии! Хочешь жить — живи. Мои условия знаешь! — Голос Пияшева был, как всегда, сочен и бархатист, но сейчас в нем пробивались истеричные нотки.

— Перестань визжать! — резко сказала Пахомова, и Пияшев перешел на какой-то свистящий шепот, разобрать слова уже было невозможно.

Больше всего Пафнутьева удивляло поведение Сысцова — он не произнес ни единого слова. Внимательно слушал Пияшева, как может слушать психиатр разбушевавшегося клиента, иногда кивал головой, дескать, продолжай, ковырял вилкой в тарелке, иногда взглядывал на Пахомову, словно прося ее объяснить происходящее. Потом налил в стакан красного вина и все с тем же озадаченным выражением выплеснул его в лицо Пияшеву. И спокойно поставил стакан на стол.

Пияшев поперхнулся, вскочил, потом наклонился к столу и скатертью вытер лицо. Кажется, вино его отрезвило, и он уже не шипел, не пытался выкрикнуть какие-то угрозы.

— Ну, что ж, — сказал он, — наши цели ясны, задачи определены… За работу, товарищи.

И какой-то подпрыгивающей походкой вышел из столовой. Через несколько минут он прошел мимо окна — на фоне огней набережной его силуэт смотрелся неплохо, даже с некоторой изысканностью.

— Вывод? — негромко спросил Худолей.

— Сысцов у него на крючке, — так же тихо ответил Пафнутьев. — Но дело в том, что Сысцов — это не та рыба, которую можно держать на крючке слишком долго — утащит в пучину. Пияшев этого не знает, молодой ишо. Мне кажется, гомики вообще люди недалекие, умишко у них, конечно, шустрый, как у воробышка, но недалекий, женский. Что-то будет.

— Не понял?

— События грядут. Ты сунул палку в такое осиное гнездо… Что-то будет, — повторил Пафнутьев. — Хватит тебе в номере валяться, пора знакомиться с местными достопримечательностями. Завтра по программе Монако и Монте-Карло.

— Игорный дом?

— И это тоже, — кивнул Пафнутьев.

— А ты откуда знаешь?

— Пахомова сказала. Достань свой фотоаппарат с длинным объективом и пощелкай девочек, пощелкай мальчиков… Не жлобись на пленку. Когда вернемся домой, некоторые снимки могут заговорить. Помнишь пленку, которую подарила мне одна девочка? Очень полезные оказались фотки.

— Как ты прав, Паша, как ты прав! — воскликнул Худолей. — Но эти кости, — он ткнул вилкой во что-то несъедобное, — я разгрызть не могу. Я же не собака, в конце концов. Мяса хочется.

— Поужинаем у моря, — успокоил его Пафнутьев.

На набережной было не слишком многолюдно: все-таки весна, только самые нетерпеливые приехали в апрельский Аласио. Но киоски и всевозможные забегаловки уже открылись, столики были выставлены прямо под открытым небом, они еще пустовали, однако по всему было видно, что через месяц здесь будет шуметь другая жизнь, веселая и соблазнительная. А сейчас только пахомовские красавицы сиротливо прохаживались под фонарями, пытаясь скромными своими прелестями привлечь внимание недоверчивых итальянцев. Больше половины группы остались на берегах Лаго Маджоре, за ними Массимо, видимо, поедет вне программы. В конце набережной шло какое-то строительство, в свете фар работал маленький ковшовый экскаватор, маленький бульдозер разравнивал серый влажный песок, холодное еще море шумело в темноте, словно ворочалось там и вздыхало какое-то существо, выползшее из глубин.

Проходя мимо очередной кафешки, Пафнутьев с Худолеем увидели там все свое руководство — за одним столиком сидели Пахомова, Сысцов, Пияшев и, конечно, Массимо. Большого веселья в компании Пафнутьев не заметил, но на столе стояла большая оплетенная бутылка кьянти, позы у всех были расслаблены, из чего можно было заключить, что разговор идет спокойный, рассудительный.

Значит, выяснение отношений отложено до возвращения. А сейчас надо было пристраивать девочек — не катать же их даром. Они должны еще отработать дорогу, питание, гостиницу, какой бы затрапезной она ни была.

Помимо пафнутьевской банды, в поездке случайно оказались какие-то две пенсионерки, которые только и делали, что путешествовали по белу свету, а потом месяцами рассказывали об этом соседкам-домоседкам. Был еще какой-то потный бизнесмен с женой, молодая пара, помешанная на Италии, хмурый одинокий старик, непонятно как оказавшийся в этой странной компании.

Когда Пафнутьев с Худолеем подсели за один столик к Шаланде и Халандовскому, в этом не было ничего подозрительного — в поездках люди знакомятся охотно, отношения завязываются самые дружеские, а иногда и надолго. Как бы сам собой из воздуха сгустился официант, оказавшийся на удивление сообразительным — когда ему на чистом русском языке сказали, что требуется большая бутылка кьянти, Халадовский даже показал руками, какого именно размера и формы требуется бутылка, парень все сразу понял и не стал даже дослушивать бестолковые объяснения. И ужин продолжался под ясными итальянскими звездами, под деликатный шум Лигурийского залива.

* * *

В эту ночь Шаланда спал плохо. Его тяжелое неповоротливое тело маялось и страдало. Кровать под ним не просто поскрипывала и постанывала, нет, казалось, что с каждым его движением в ней, в кровати, что-то обрывалось, надламывалось, выходило из гнезд и это зыбкое сооружение каждую секунду могло рухнуть и рассыпаться. Хотя жена спала сладко, тихонько посапывала, и по всему было видно, что красное вино кьянти ей на пользу. Организм жены впитал кьянти охотно и быстро, будто истосковался по вину, заждался и вот наконец набросился, утолил жажду и уснул сном глубоким и даже целебным.

Шаланда осторожно поднялся, ступая по полу большими своими горячими ступнями, прошел к окну и долго всматривался в темноту. Окно выходило в темный двор, но и сюда доносились голоса, гудки машин, музыка — на набережной продолжалась жизнь. Звуки были слабые, чуть слышные, но они пробивали темноту и будоражили сердце Шаланды. Иногда по темным стенам домов, окружающих гостиницу, проносились сполохи не то прожекторов, не то фейерверка. Жизнь чужая, но привлекательная позвала Шаланду, и он откликнулся. Одевшись, он постоял в темноте номера, прикидывая, правильно ли поступает, но, увидев в окно, как по темным стенам соседних домов опять скользнули радужные блики, решился.

Сумрачный коридор был пуст. Когда Шаланда проходил к лестнице, он слышал женский хохот, сдержанный мужской говор. По каким-то неуловимым признакам понял, что женщины смеялись по-русски, мужчины бормотали срамные свои слова и неприличные предложения на чужом языке. Дух блуда незримо витал в полумраке этой затемненной, как перед бомбежкой, гостиницы.

На набережной было не так шумно, как час назад, но так же светло и празднично. Некоторые забегаловки закрылись, но были и действующие, официанты исправно стояли у барных стоек в ожидании поздних посетителей. Шаланда, не торопясь, прошел до конца набережной, до того места, где еще час назад работал маленький, почти игрушечный бульдозер, выравнивая после строителей пляжный песок, теперь здесь была тишина, хотя фонари горели, и в их свете хорошо были видны набегающие волны.

Шаланда полюбовался вспыхивающим где-то на невидимой скале маяком и медленно двинулся обратно. Возле забегаловки, которая понравилась ему цветом столиков — они были красные, он присел, а когда подошел официант, сделал заказ на итальянском языке, который он освоил уже вполне достаточно, чтобы здесь жить долго и счастливо.

— Кьянти, — сказал он.

Когда перед ним в прозрачном бокале вспыхнуло вино насыщенного красного цвета и в нем заиграли огни набережной, он почувствовал, что жизнь продолжается. Поднял бокал, полюбовался им в свете ночных фонарей и, прикрыв глаза, выпил залпом три больших свободных глотка, а последний четвертый попридержал во рту, предоставив ему, глотку, вести себя как заблагорассудится, самому решать, когда и как просочиться внутрь организма.

Когда Шаланда открыл глаза, то увидел, что за столиком перед ним сидит девушка в красной накидке и темных очках. Девушка была совершенно ему незнакома. Лицо ее не выражало ровным счетом ничего, может быть, потому, что очки скрывали выражение глаз, а фонарь освещал ее сзади, лицо оставалось в тени.

— Может быть, вина? Неплохое вино, между прочим, — произнес Шаланда, как ему показалось, на итальянском языке, который нравился ему все больше.

— Спасибо, воздержусь. Чуть попозже.

— Чуть попозже? — удивился Шаланда. — Где-то я слышал это выражение. А вот где…

— От Пафнутьева, — сказала девушка.

— Вы знаете Пафнутьева? — отшатнулся на спинку стула Шаланда и внимательнее всмотрелся в незнакомку. Нет, она не из группы, не видел он ее ни в гостинице «Верона», ни в автобусе, ни в городе Аласио, ни в аэропорту Римини, ни на озере Лаго Маджоре.

— Я и вас знаю, — сказала девушка.

— Кто же я?

— Не помню имени… Вы из милиции.

— Та-а-ак, — протянул Шаланда обескураженно и не нашел ничего лучшего, как снова наполнить свой бокал.

— Вы давно здесь? — спросила девушка.

— Дня два, может быть, три…

— Ездили на Лаго Маджоре?

— Было дело, — кивнул Шаланда. — Сегодня.

— Вы должны знать Худолея, — сказала девушка без выражения.

— Знаю.

— Ведь вы его скоро увидите?

— Наверняка, — Шаланда пытался понять, что происходит, чего хочет от него эта красавица, как вести себя дальше.

— Передайте ему, что видели Светлану Юшкову.

— Вы — Светлана Юшкова? — опять отшатнулся Шаланда на спинку стула, причем так резко, что пластмассовое жидковатое изделие чуть было не расползлось под ним.

— Вроде того.

— Почему вроде?

— Потому что во мне мало осталось от Светланы Юшковой. — Она сняла очки, и Шаланда с ужасом понял, что узнает ее, узнает женщину, с которой встречался и которую безуспешно пытался найти, чтобы арестовать как убийцу. — У меня мало времени. Через несколько минут я должна быть вон в той машине, — Юшкова кивнула в сторону красной приземистой легковушки.

— Но Худолей здесь! — воскликнул Шаланда, так и не разобравшись в своих чувствах — то ли он пытался задержать Юшкову, то ли сделать доброе дело Худолею.

— Я знаю, мне девочки сказали. Я должна идти. Передайте ему вот это, — она незаметно, словно была уверена, что за ней следят, положила на стол клочок бумажки. — Это номер моего мобильника. Пусть позвонит. С двенадцати до половины первого дня. Запомнили? С двенадцати до половины первого. Дня, — с нажимом повторила она.

— Но, может быть, мы заглянем к нему на минутку?

— Я не могу, — произнесла Юшкова грустно и в то же время как-то жалобно. Она выдернула из стакана салфетку, вытерла рот и, скомкав ее вместе с клочком бумажки, бросила в пепельницу. — Это номер моего мобильника, — повторила она. И тут же, преобразившись, легко и небрежно махнула Шаланде рукой. — Чао, бамбино! — И снова надела очки.

Шаланда видел, как она прошла по набережной, переcекла дорогу, нырнула в красную приземистую машину. Машина отъехала не сразу, видимо, в салоне еще шел разговор, и у Шаланды была почти минута до того, как машина рванулась с места и исчезла на поворотом, у него была почти полная минута, чтобы вынуть ручку и записать на салфетке ее номер. После этого он, почему-то обернувшись с опаской, вынул из пепельницы комок бумаги и, не разворачивая, сунул его в карман. Туда же он сунул и салфетку с номером машины.

— «Мерседес»? — спросил Шаланда у подошедшего официанта, который все это время с неподдельным интересом наблюдал за странной парой. Для полной ясности Шаланда ткнул пальцем в то место, где совсем недавно стояла красная машина.

— «Феррари»! — сказал официант, подняв руки и воздев глаза к звездному небу, показывая, что эта машина — нечто совершенно фантастическое.

— О! — уважительно произнес Шаланда, давая понять, что и он разбирается в подобной роскоши, хотя официанту было ясно, что эту машину его посетитель видит впервые. В самом деле назвать «Феррари» «Мерседесом»… Это все равно что назвать мужчину женщиной. Но официант был великодушен и, взяв пустую бутылку со стола, вопросительно посмотрел на Шаланду.

Тот отрицательно покачал ладонью из стороны в сторону. Дескать, пора и честь знать.

Радостно сверкая глазами, официант произнес нечто доброжелательное: видимо, приглашал заглядывать почаще.

— Обязательно зайду, — сказал Шаланда и с чувством пожал маленькую ладошку официанта. Она, как пойманная рыбешка, чуть дернулась в его плотной лапе и обреченно замерла. — Будь здоров, мужик! — Шаланда потряс в воздухе кулаком, напоминающим литровую оплетенную бутылку кьянти.

Уже шагнув было в сторону гостиницы, Шаланда круто развернулся и снова подошел к только что оставленной забегаловке. И купил, все-таки купил пузатую оплетенную бутылку, решив, что она очень ему сегодня пригодится.

Худолей спал.

Но на стук откликнулся быстро и ясным голосом спросил, не поднимаясь:

— Кто там?

— Шаланда.

— Точно Шаланда?

— Не тяни, Худолей, ох не тяни!

— А что будет? — спросил Худолей, открывая дверь.

— Жалеть будешь.

Шаланда быстро вошел, закрыл за собой дверь, убедился, что шторы задернуты и никто, ни единая живая душа не заглянет к ним в номер, поставил бутылку на стол. Обернувшись, увидел, что Худолей стоит посреди комнаты в одних трусах, отвернулся.

— Прикрой срам-то!

— К халатам не приучен. Виноват.

— В простыню завернись!

— Лучше штаны надену… Можно?

— Давай. Только быстрее. Тебе привет.

— Большой?

— И горячий.

— Давай его сюда, — сказал Худолей, набрасывая на себя спортивную куртку.

— На, — Шаланда протянул на ладони бумажный комочек.

Худолей взял, осторожно развернул, всмотрелся в цифры, повернул бумажку, понюхал ее, осторожно положил на стол. И вопросительно уставился на Шаланду.

— Света просила передать, — сказал тот, тяжело опускаясь в охнувшее от тяжести кресло. И тут Шаланда, закаленный Шаланда, подняв глаза, едва ли не впервые в жизни увидел, как человек бледнеет прямо на глазах. На лице у Худолея не было никакого выражения. Черты сохранились, но лицо сделалось как-то совершенно серым.

— Где она? — спросил Худолей.

— Уехала.

— Куда?

— В ночь. На красном «Феррари». Вот его номер, — Шаланда положил на стол скомканную салфетку.

— Говори, Жора, говори… Я даже не знаю, что спрашивать, — виновато попросил Худолей, и Шаланда увидел, что его глаза полны слез. — Я не могу ничего спрашивать. Ты говори… — Худолей взял тощую подушку и с силой вытер слезы с лица.

— Когда вы все отрубились и заснули сладким сном… Я вышел на набережную. Не спалось. Присел в какой-то кафешке… Красные столики… Взял кьянти. Подходит она. Садится. В черных очках, на ней что-то красное. Не запомнил, что именно, только цвет. Я ее не узнал. А она спрашивает… Это вы, Георгий Шаланда? Сразу меня узнала, да и как не узнать… Я достаточно известен не только у себя на родине, но и во многих других странах… В Италии, например. Поэтому узнать меня…

— Остановись, Жора! — взмолился Худолей.

— Она сказала, что звонить ей можно только с двенадцати до половины первого дня. Повторила два раза… С двенадцати до половины первого. Дня.

— По московскому времени?

— Ну ты даешь, Валя! Кто же здесь живет по московскому времени? Даже я часы перевел. Я сказал ей, что ты здесь.

— А она? — дернулся Худолей.

— Сказала, что знает. Кто-то из наших попутчиц ей уже сказал. Думаю, она и на набережной оказалась в надежде увидеть кого-нибудь из нас.

— Ну и притащил бы ее сюда! — закричал Худолей.

— Чтобы утром объясняться с полицией?

— Отбрехались бы! Отгавкались! Отмазались!

— Она сказала, что у нее нет времени. Подошла якобы для того, чтобы выпить соку. Ее ждали. Только села, машина тут же рванулась с места. Хотя нет, не сразу, постояла еще с полминуты. Я успел записать номер. Она стояла недалеко от фонаря… Я сидел за столиком у самых кустов, а за кустами — проезжая часть… Дороги здесь узкие… До машины было метров восемь-десять. Она и записочку передала тайком, будто знала, что за ней следят.

Худолей рванулся в ванную, вернулся с двумя стаканами и подвернувшимся штопором выдернул пробку из бутылки и разлил вино.

— Давай, — сказал он, протягивая один стакан Шаланде.

— Давай. Все правильно, Валя, все правильно. Она на крючке, она не шастает по набережной и не подыскивает клиентов. Другой уровень. — Шаланда поднял стакан.

— Ну если ты пошел гулять по набережной — взял бы меня! — опять сорвался Худолей.

— Все правильно, Валя, все правильно, — повторил Шаланда. — Ты бы разбушевался там, ее увезли бы подальше и спрятали понадежнее. У нас есть ниточка. Номер мобильного телефона. Дальше — красный «Феррари». Номер машины у тебя перед глазами. Установить владельца, его адрес, род занятий и прочее… работа одного дня. Она хочет вернуться к тебе. Завтра в начале первого ты будешь с ней разговаривать.

— В двенадцать, — поправил Худолей.

— Я бы не советовал быть таким точным.

— Почему?

— Мало ли… Вдруг минутная накладка… И освободится она только в пять минут первого… Мало ли.

— Как она? — спросил Худолей.

— Прекрасна! Язык родной не забыла, меня, как видишь, помнит. В конце разговора даже шаловливой мне показалась.

— Это как?

— Ручкой махнула, бамбиной обозвала, «чао» сказала. Похоже, там в машине крутой водила сидел. Во-первых, машина, как я понял, из ряда вон, да и она не осмелилась поступить, как хотелось. Хотя я звал ее с собой, я ведь ее звал!

— Разберемся, — хмуро сказал Худолей. — Во всем разберемся.

— Что будем делать?

— Пошли к Паше, — Худолей поднялся, задернул «молнию» на куртке, бумажки со стола сунул в маленький карманчик на груди.

Коридор казался еще темнее, чем час назад. Только у самой лестницы горела тусклая лампочка. Подойдя к пафнутьевскому номеру, Худолей прислушался — за дверью раздавались негромкие, приглушенные голоса.

— Кто-то у него в номере.

— Мужик или баба?

— Вроде Андрей… Или Халандовский…

— Тогда стучи.

Пафнутьев открыл дверь, не спрашивая, кого принесло на ночь глядя. Молча посмотрел на взбудораженное лицо Худолея, на Шаланду, контуры которого терялись в сумраке коридора, отступил в сторону, приглашающе махнул рукой.

— Входите, гости дорогие, — сказал он, закрывая дверь и поворачивая ключ в замке. — Видишь, Аркаша, вся банда в сборе.

* * *

Монако и Монте-Карло давно уже стали как бы одним городом, хотя Монако является самостоятельным государством со своей армией и полицией в составе не то пяти, не то шести человек, а Монте-Карло принадлежит не то Франции, не то Италии. Конечно, Монте-Карло принадлежит одному из этих государств, но вот такая невнятная формулировка является наиболее точной. Можно даже сказать, что в равной степени этот город, пристанище картежных шулеров, международных мошенников и опять же международных проституток, в равной степени принадлежит и Монако. Точно так же, как Монако принадлежит Монте-Карло.

Короче — путаница в голове автора в точности передает истинное положение вещей. Но есть и совершенно четкое различие — Монако расположено на плоской скале, торчащей в море, а Монте-Карло на побережье. Однако с годами и это их различие исчезло, поскольку насыпь, сделанная с берега на остров, хорошая, хотя и крутая дорога, отсутствие каких бы то ни было пограничных подробностей объединили их и уравняли.

Примерно все это и пытался в автобусе донести до своих слушателей Пияшев, играя роскошным своим, густым и сочным голосом, правда, не столь изящно и зримо, как это только что сделал автор. Пияшева можно понять и простить — свалившиеся на гомосексуальную голову потрясения начисто лишили его связности мышления. Чувствуя, что путается в географических понятиях, он опять, в который уже раз рассказал, что блондинки в Италии воспринимаются женщинами распутными и донельзя доступными, и опять, в который раз, женщины в автобусе возбужденно зашушукались, засверкали глазками, заерзали на сиденьях.

Автобус парил на высоте не меньше ста метров, проносясь по узкой бетонной дорожке, установленной на таких тоненьких подпорках, что было удивительно, почему дорога до сих пор не рухнула сама по себе. Однако Массимо вел машину уверенно, хохотал, поблескивая очками, оборачивался, чтобы сказать нечто веселое Пахомовой и Сысцову, сидевшим за его спиной.

Дорога петляла и вилась, где-то в неимоверной глубине туманилось море, иногда можно было различить дома, улицы — там, у моря тоже шла трасса, но Массимо почему-то предпочел эту, в облаках. Вдоль всего побережья на десятки километров тянулись бесконечная набережная и маленькие городки переходили один в другой, и невозможно было определить, где кончалась Италия и начиналась Франция, где кончалась Франция и начиналась Испания… И везде жили люди, бродили по набережным, пили вино и, похоже, прекрасно себя чувствовали на этой земле.

Худолей сидел у левого окна, и провал, начинающийся сразу за стеклом автобуса, вызывал в душе холодящий ветерок. На груди у Худолея висел фотоаппарат с длинным черным объективом, рядом, на свободном сиденье стояла сумка фотографа, так называемый кофр. Худолей время от времени поглядывал на часы, ожидая того момента, когда короткая, неповоротливая стрелка коснется наконец цифры «12».

— Послушай, — сзади к нему наклонился Пафнутьев. — Еще раз напоминаю… Все внимание — Пияшев и Сысцов. От них сегодня должны посыпаться искры. Снимай все — с кем беседуют, с кем пьют вино, с кем сидят за одним столиком. Ты заметил, что они друг друга обходят, как одноименные полюса магнита? Прямо отталкивание какое-то…

— Остановиться бы где-нибудь минут через сорок, — ответил Худолей, выслушав все, что сказал ему Пафнутьев.

— Приспичило?

— Через сорок три минуты будет двенадцать.

— Да? — Пафнутьев только теперь понял состояние Худолея.

— Не в автобусе же говорить.

— Остановимся. Но нам надо миновать этот бесконечный провал. Здесь-то уж наверняка остановиться невозможно. Я скажу Пахомовой, что тебе плохо. Она поверит.

— Да, твою просьбу уважит, Паша, это… Что мне ей сказать?

— Пахомовой?

— Нет, Свете.

— Скажи, чтоб все бросала и летела домой. Что ты ее ждешь в трехкомнатной квартире.

— У меня однокомнатная, да и та под вопросом.

— Скажи, что ты ее ждешь в трехкомнатной квартире. У тебя же куча денег, забыл?

— Ах да, — кивнул Худолей. — Паша… Я боюсь. На меня Шаланда поглядывает голодными глазами.

— С чего ты взял?

— Он думает, что Света убийца. Она прилетит, а он ее посадит. Это будет не трехкомнатная квартира, а обыкновенная кутузка.

— Не позволим! — твердо сказал Пафнутьев.

— А если в самом деле она руку приложила?

— Худолей! Ты тронулся умом.

— Да? — с надеждой спросил Худолей. — Ну тогда ладно, тогда ничего. Если тронулся — это прекрасно.

— Хочешь, я с ней поговорю?

Худолей долго смотрел в жутковатое ущелье, над которым проносился автобус, на затянутый дымкой Лигурийский залив, на увешанные стираным бельем итальянские домики на ближнем холме, но, похоже, не видел ничего этого.

— Нет, Паша, не надо. Я соберусь. Вот увидишь, я соберусь. Ты в меня веришь?

— Как в самого себя.

Едва кончилась эстакада, автобус тут же нырнул в тоннель и несся теперь по тускло освещенной трубе. Она изгибалась, описывала полукруг, огибая не то еще один провал, не то гору, пробить которую оказалось невозможно. Худолей сидел в кресле, откинувшись на спинку и закрыв глаза. Он не желал видеть ни тоннеля, ни редких лампочек, ни проносящихся навстречу машин, ни маленького расширяющегося светлого пятнышка в конце тоннеля.

Да, это надо признать — он видел только Свету в конце тоннеля.

Когда с человеком происходит нечто подобное тому, что случилось с Худолеем, сдвигаются горы, проносится автобус по невидимой для пассажиров эстакаде, да что там мелочиться, он может пронестись над провалом и без всякой эстакады!

Бывало, ребята, бывало.

В угоду человеку, впавшему в такое безумие, менялись расписания полетов, рейсы вовсе отменялись или назначались непредусмотренные, с визгом и шипением тормозов, высекая искры из рельс, останавливались курьерские поезда у захолустной избы — бывало! И Витя Крамаренко мог бы это подтвердить, если бы дожил до дня публикации этих записок, а Вовушка Подгорный может подтвердить и сейчас, что можно летать самолетами зайцем, можно летать вообще без самолетов, если впадаешь в такое вот худолеевское состояние. Да я и сам мог бы это подтвердить, но не решаюсь, не решаюсь нарушить плавное повествование, которое с грехом пополам приближается к своему завершению.

Тоннель длился несколько километров, но когда закончился и автобус вырвался на простор, оказалось, что в километре расположена автостоянка с забегаловкой, магазинчиками и прочими дорожными удобствами. Пафнутьев пошептался с Пахомовой, Пахомова пошепталась с Массимо, и «Мерседес» плавно свернул вправо, пристроившись к ряду таких же ярких, вымытых и сверкающих затемненными стеклами сооружений.

— Остановка полчаса! — объявила Пахомова. — Прошу не опаздывать. Впереди Монако и Монте-Карло! Никого ждать не будем. Кто опоздает — добирайтесь сами, кто как сможет! Туалеты платные, но если не заплатите, никто за вами гнаться не будет. Оплата добровольно-принудительная.

Худолей взглянул на часы — без десяти двенадцать.

Он бесцельно послонялся по площади, заглянул в магазинчик, прошелся вдоль рядов с мягкими игрушками, чуть замедлил шаг у винных прилавков, но не остановился, нет, прошел дальше и снова оказался на площади.

Часы показывали без пяти двенадцать.

Худолей осмотрелся по сторонам. Пафнутьев издали потряс в воздухе кулаком — держись, дескать, я с тобой. К Андрею пристала одна из попутчиц, едва ли не единственная симпатичная девушка с мягкой смугловатой кожей и светлыми волосами. Массимо стоял с одной из женщин, оба были серьезны, дама вела себя зависимо, словно хотела что-то услышать, получить на что-то согласие, а он лениво вертел ключами, щурился на солнце, явно тяготился разговором. Так ведет себя хозяин с не слишком усердной работницей. Худолей уже заметил, что на каждой остановке к Массимо подходила одна, другая женщина, в то время как двое, а то и трое стояли в сторонке, ожидая своей очереди, когда им позволено будет подойти и доложиться. Впечатление было такое, что их успех в этой поездке зависел от подслеповатого водителя.

Сразу за магазинчиком начиналась небольшая рощица, и, убедившись, что никто не идет за ним следом, Худолей направился туда. Оглянувшись по сторонам, он вынул мобильник и набрал номер, который вручил ему накануне Шаланда.

Часы показывали пять минут первого.

— Да! Слушаю! — услышал он в трубке, едва прозвенел первый звонок.

— Света? — недоверчиво спросил Худолей.

— Валя, это ты?

— Да, меня все так зовут.

— Тебе передали мой телефон?

— Нет, только пообещали.

— Валя, послушай… У меня очень мало времени. Несколько минут. Ты где?

— На полпути в Монте-Карло. А ты? Где ты?

— Не знаю. Где-то в горах. Мы ехали по трассе, а потом от Лаго Маджоре свернули влево, в горы. Какое-то ущелье, вилла с красной крышей.

— Тут все виллы с красными крышами. У тебя все в порядке?

— Да, ко мне тут хорошо относятся… Это совсем не то, что ты думаешь. Ко мне в самом деле хорошо относятся. Сама не знаю почему.

— И не догадываешься?

— Может быть, готовят для чего-то…

— Или для кого-то?

— Валя, это скорее всего. Я просто не решилась сказать… Что мне делать, Валя?

— Бросай все, бери такси и дуй в аэропорт. Ближайший в Римини.

— У меня нет денег, нет документов, они изъяли паспорт!

— Других причин нет?

— Есть и другие причины, но сейчас нет времени о них говорить, понимаешь, я сейчас одна в комнате, вот-вот кто-то войдет.

— Запиши номер моего мобильника, позвони когда сможешь! Ты слышишь?

— Диктуй! — Услышав срывающийся голос Светы, Худолей только теперь поверил, что у нее действительно нет возможности поговорить более подробно. Он продиктовал номер, заставил Свету повторить и, только убедившись, что она записала все правильно, решился задать главный вопрос: — Почему ты сбежала, Света?

— Я не могла иначе! Это убийство… Понимаешь, Надя Шевчук… Она всех достала… Все, Валя! Позвони ровно через сутки! Завтра в это время!

— И ты звони! Я еще неделю в Италии!

— Поняла! Пока!

Связь оборвалась.

Худолей повертел в руке мобильник, не глядя сунул его в карман, обессиленно сел на бетонный столбик, установленный для каких-то непонятных надобностей. Единственное, что ему удалось узнать, — это то, что Света жива.

И все.

Больше никакой ясности не наступило.

Молча подошел Пафнутьев, протянул руку и, ухватив бессильную ладонь Худолея, оторвал его от бетонного столбика.

— Пошли, там Аркаша уже все приготовил… Представляешь, они делают отбивные втрое больше наших! Халандовский как увидел — взревел от восторга!

— Не хочется, Паша!

— А вино мы взяли молодое, не кьянти, нет. Пенится. И пена красная. А хмель… Не с чем сравнить. Ты помнишь, как опьянел первый раз в жизни?

— Помню.

— Так вот, это вино дает точно такой хмель — как первый раз в жизни!

— Надо же…

— Со Светой поговорил?

— Да.

— Что она сказала?

— Что жива и прекрасно себя чувствует.

— Это же здорово! — обрадовался Пафнутьев. — Пошли! — И он потащил Худолея в придорожный ресторанчик, к сдвинутым столам, за которыми уже сидела почти вся седьмая банда. — Кстати, и Сысцов с нами. Представляешь? Сам напросился. Не сидеть же ему за одним столом с Пияшевым! Шкурой чую — грядут события! Не забывай про фотоаппарат. — Пафнутьев говорил много, напористо, стараясь отвлечь Худолея от воспоминаний о разговоре со Светой. — Мы уже с тобой выяснили — Пияшев держит Сысцова на крючке. Ты слышал, он хочет пятьдесят один процент! Знаешь, что это такое? Ты врубился?

— Нет.

— Он хочет у Сысцова оттяпать фирму! У Сысцова! Оттяпать! Бедный, бедный Пияшев! Он обречен! Понимаешь, он обречен!

— На смерть? — вяло спросил Худолей.

— Помнишь анекдот о трех слепцах, которых подвели к слону, а потом попросили рассказать, как они его себе представляют? Один пощупал хобот и сказал, что слон похож на змею. Второй наткнулся на ногу и сказал — это пальма. Третий подергал хвост и сказал, что слон — просто веревочка… Так вот, Пияшев подергал слона за хвост. Он считает, что Сысцов — это веревочка, из которой можно вязать любые узлы.

— А что он должен был пощупать? — Худолей начал постепенно выходить из оцепенения.

— Бивни! — заорал ему в ухо Пафнутьев. — А не то, что ты подумал. — Это не хвост, не хобот, не брюхо, похожее на дирижабль! Сысцов — это бивни! Из слоновой кости! Пошли чокнемся с ним за мир и дружбу, уж если он сам того пожелал.

— Пошли, — покорно согласился Худолей.

Девочки разбрелись по магазину, по ресторанчику, выбирая сувениры, попивая водичку из горлышка, некоторые взяли даже мороженое, а руководство село за отдельный столик, чтобы пообедать по полной программе. Увидев это, Халандовский тоже решил не ударить в грязь лицом и, сдвинув два столика, тут же собрал всех мужичков в единый круг. Не устоял против соблазна и Сысцов.

— Павел Николаевич, — обратился он к Пафнутьеву. — Наша давняя дружба просто обязывает нас приземлиться за одним столом?

— Иван Иванович! — по-дурацки заорал Пафнутьев. — Наконец-то! Наконец-то вы поняли, где собирается настоящая банда, а где только видимость и, как говорят нынешние молодые, сплошная виртуальность. Прошу! — Он показал на стул во главе сдвоенного стола. — Только я отлучусь на минутку… Мне кажется, один наш попутчик слегка заблудился… Вчера ему было плохо, очень плохо… Надо вытаскивать мужика из небытия!

Когда Пафнутьев с Худолеем подошли к столу, их стаканы были уже полны молодым, пенящимся вином, а Сысцов, стоя, произносил речь.

— Господа, — произнес он с нажимом, давая понять, что употребляет это обращение только шутя, только любя, — выпьем за наши будущие встречи не только в этом ресторане, не только в этой стране, не только на этом континенте…

— Не только на этой планете, — уныло добавил Худолей.

— Прекрасное дополнение! — согласился Сысцов. — Как говорят на Кавказе, алаверды!

Сысцов все так же, стоя, выпил с закрытыми глазами, постоял некоторое время и сел. Было такое ощущение, будто он решается на что-то, будто стоит перед решением важным и рискованным.

— А между прочим, пьешь ты, Иван, неправильно! — громко заявил Халандовский. — Так пить нельзя. Профессионалы так не пьют.

— А как пьют профессионалы? — с улыбкой спросил Сысцов, давая понять, что к такого рода профессионалам он себя не относит. — Подскажите.

— Величайший человек всех времен и народов Пифагор сказал так… Совершая возлияния, нельзя закрывать глаза, ибо недостойно стыдиться того, что прекрасно.

— Неплохо сказано, — согласился Сысцов. — Виноват. Исправлюсь. Прямо за этим же столом, — и он снова наполнил бокалы странно как-то пенящимся вином. Оно не было газированным, оно было просто молодым.

Как и все мы, ребята, в свое время, как и все мы!

Пафнутьев исподтишка поглядывал на Сысцова и все больше поражался его усталости. Поникшие плечи, безвольно лежащие на столе руки, почти нетронутая отбивная размером с тарелку… Несколько стаканов вина нисколько его не взбодрили, разве что появился румянец, слабенький такой румянец. Но, невзначай встретившись с Сысцовым взглядом, Пафнутьев поразился его твердости. Сысцов как бы сказал: «Да, Павел Николаевич, да! Только так и никак иначе!»

— Не жалеете о поездке, Павел Николаевич? — спросил Сысцов.

— Ничуть!

— Не скучаете?

— В такой компании?! За таким столом?! С таким вином?! Даже думать об этом грешно.

— Иногда мне кажется, что думать вообще грешно, — негромко проговорил Сысцов. Казалось, он говорил с самим собой, отвечал на собственные сомнения.

— Даже так? — удивился Пафнутьев.

— Думание природой не предусмотрено. Вообще мыслительный процесс — это заболевание. Рано или поздно природа исправит свою оплошность.

— Но человек — это венец природы, — заметил Шаланда.

— Кто это сказал? — спросил Сысцов.

— Не помню, но такие слова есть.

— Это сказал человек, — Сысцов горестно покачал головой. — О себе самом. Мало ли что я могу сказать о себе самом… Так ли уж это важно, да, Павел Николаевич?

— Если ваши показания о себе самом откровенны и чистосердечны, то это важно! — рассмеялся Пафнутьев.

— Для кого?

— Для природы! — воскликнул Пафнутьев, словно бы даже удивленный непонятливостью Сысцова. — Природа любит справедливость и нравственность. Когда наступают морозы, вода замерзает — это справедливо и нравственно. Камень катится с горы, а не в гору. Это нравственно. Если камень покатится вверх — это распутство, это нарушение законов природы, Иван Иванович.

— Это все настолько очевидно, что в мыслях нет никакой необходимости.

— Что-то, я смотрю, настроение у тебя, Иван, сегодня не слишком боевое, — заметил Халандовский.

— Напротив! — быстро возразил Сысцов.

— Тогда вперед! Без страха и сомнений! — Халандовский высоко поднял свой бокал.

— Прекрасные слова, — улыбнулся наконец Сысцов. — И вовремя сказанные. Заметьте — пью с открытыми глазами.

— Как сказал Пифагор — это прекрасно! — одобрил Халандовский.

Дальнейшая дорога уже не казалась столь тягостной и бесконечной. Красное вино взбодрило уставших путешественников, открыло им глаза на итальянские прелести. Все происходило в полном соответствии с мудрым указанием Пифагора — на прекрасное надо смотреть широко раскрытыми глазами. Снова тоннели сменялись виадуками, виадуки сменялись тоннелями, а потом как-то неожиданно автобус оказался на набережной Ниццы — длинная, в десяток километров набережная чуть изгибалась дугой, и конца этой дуги не было видно. К удивлению Пафнутьева, побережье Ниццы оказалось довольно унылым местом. Бесконечный ряд гостиниц прошлого и позапрошлого веков от моря, от пляжа был отделен широкой трассой, по которой сплошным потоком неслись машины, собравшиеся здесь со всей Европы.

В автобусе звучал роскошный голос Пияшева, но на этот раз в нем явственно пробивались нотки искренней взволнованности, напоминающие сдерживаемые рыдания восторга и преклонения. Опять поредели ряды женщин в автобусе, их осталось уже не более десятка — видимо, эту группу Пахомова приберегала для особого случая, как отряд Боброка, который в давние времена, выскочив из засады, решил исход боя. На слова Пияшева тетеньки тихонько повизгивали, вскрикивали, перешептывались, возбужденно сверкая накрашенными глазенками.

— Прошу обратить внимание на невзрачное здание справа! Не смотрите на него так снисходительно — ночь в номере этой гостиницы стоит десять тысяч долларов. Да, уважаемые, да! Я не оговорился — десять тысяч долларов! И, смею вас заверить, номера в этой гостинице не пустуют, более того, чтобы попасть туда, нужно заказать номер заранее, за месяц, за два. Тогда, может быть, вам удастся побывать на этом празднике жизни.

— После такого праздника и жить не захочется, — пробормотал Худолей, который вместе с Андреем сидел сразу за спиной Пияшева.

— Пра-а-сцице, — не согласился Пияшев. — После такой ночки вы наконец-то поймете, ради чего стоит жить.

— Или умереть, — добавил Андрей.

— Да! — радостно обернулся Пияшев. — После этого можно и умирать. Как это говорится… Увидеть Париж и умереть.

— Без меня, — сказал Андрей.

— В том-то и дело, ребята, что очень многое в жизни происходит без нас, без нас, без нас! — горестно запричитал Пияшев.

Потом где-то в горах, ухоженных, благоустроенных горах, была остановка с посещением знаменитой парфюмерной фабрики Фрагонар. Видимо, у Пахомовой была договоренность с руководством фабрики — она привозила сюда все свои группы. Собственно, посещали не саму фабрику, а лишь торговый зал, где, как утверждал Пияшев, цены просто смешные по сравнению с ценами на Елисейских Полях, на набережной Ниццы или в киоске того самого отеля, один лишь вид которого так волновал и тревожил души слабые и корыстные! Потом долго ждали запропавшего Сысцова — оказалось, что он просто не на той стоянке искал автобус.

И только уже во второй половине дня, ближе к закату автобус въехал наконец в Монте-Карло. Чистенькие улицы, синее море, мелькающее между домами, скверы с какими-то раскормленными пальмами, забегаловки с тоскующими от безлюдья хозяевами в дверях… Да, да, да, на улицах почти не было прохожих. Да и машин тоже, честно говоря, было не слишком много.

Что вы хотите, едва ли не самое изысканное место Европы!

Автобус проехал Монте-Карло, не останавливаясь, въехал на поднимающуюся вверх извилистую дорогу и неожиданно оказался в громадном, пустом, гулком гараже.

— Дамы и господа! — снова заговорил Пияшев. — Поздравляю! Вы находитесь в независимом государстве Монако. О его причудливой истории я расскажу по дороге в Аласио, а сейчас рекомендую ознакомиться с княжеством поближе. Прошу посмотреть направо… Это кабинки лифтов. Вы входите, нажимаете верхнюю кнопку и через минуту оказываетесь в самом прекрасном парке мира! Это и есть Монако. Выход из скалы прямо в парк. Ломать деревья, рвать розы, похищать скульптуры здесь не принято, и, если вздумаете заняться этим, вас могут неправильно понять. Поэтому не советую. Двух часов вполне достаточно — государство небольшое, полтора квадратных километра. Расположено на плоской скале, прыгать со скалы в море тоже не советую: высоковато — шестьдесят метров. Опять же пока долетите, можете себя повредить о скалы, из камней растут гигантские кактусы с гигантскими иглами. Большинство это знает, рассказываю для тех, кто здесь впервые. Вопросы есть? Вопросов нет. Счастливой прогулки. Встречаемся здесь ровно через два часа. Прошу не опаздывать, дорога в обратную сторону ночная, долгая, по себе знаю — утомительная.

Первый снимок Худолей сделал, едва выйдя из лифта, — по парковой дорожке медленно, рядышком удалялись Сысцов и Пияшев. Сысцов поддерживал парня под локоток и что-то настойчиво ему втолковывал, пытаясь заглянуть в глаза. Сцена была довольно странной, учитывая, что последние сутки эти два человека старались не встречаться, избегали друг друга, как только могли.

Щелкнув аппаратом, Худолей тут же по старой своей привычке для надежности кадр повторил, потом для маскировки снял какую-то скульптуру из бронзы, потом Шаланду с женой, Халандовского с девочкой — он создавал впечатление фотографа-новичка, который щелкает направо и налево, ошалев от зарубежных прелестей. Но тем не менее его объектив с фокусным расстоянием триста миллиметров позволял снимать издалека, снимать надежно, поскольку аппарат, купленный перед самым отъездом, позволял не думать о резкости, о выдержке, аппарат позволял вообще не думать, как выразился в минуту откровенности Иван Иванович Сысцов, слегка потерявший бдительность от молодого вина.

— Андрей, ты вот что, — Пафнутьев подошел к парню сзади, — подстрахуй Худолея.

— Здесь? От кого, Павел Николаевич?

— Подстрахуй. Мало ли чего. Ходи, балдей, любуйся, но Худолея из виду не упускай.

— Может что-то случиться?

— Что-то случиться может всегда. А у тебя с ним опыт совместной работы. Пияшева вместе брали? Кстати, он тебя не узнал? Никак не засветился?

— Вроде обошлось.

— Дуй за Худолеем. Не потеряй его из виду.

— Павел Николаевич! Полтора квадратных километра все государство!

— Мое дело сказать.

Женщины, уже побывав в Монако, тут же плотной толпой устремились в какой-то им известный магазинчик, Шаланда с женой медленно и величаво шествовали по центральной аллее, иногда останавливаясь перед скульптурами и пытаясь что-то прочитать на мудреных табличках. Халандовский со своей девочкой исчез сразу, нырнув в боковую аллею. Уже потом, через час, Пафнутьев увидел их на скамейке — оба любовались морскими далями. Пахомова тоже подалась по лавкам, пока не закрылись — солнце уже пряталось за горы, и городок на побережье медленно погружался в тень, становясь все более соблазнительным.

Удаляясь по аллее вместе с Пияшевым, Сысцов несколько раз обернулся, и Худолей понял — не надо ему вот так явно идти следом, лучше бы ему двигаться по боковой аллее, тем более что она была не менее прекрасна, обрамлена цветущими кустами, украшена бронзовыми статуями женщин чуть обильного телосложения.

В парке было пустынно.

Или скажем иначе — в государстве Монако было пустынно.

Вечер наступал быстро и неотвратимо, с моря потянуло прохладой, толпы бестолковых туристов схлынули в городские забегаловки, и, кроме пахомовской группы да худолеевской банды, не было в этот час в княжестве Монако посторонних, поздновато привел сюда Массимо свой автобус, поздновато. Но в этой пустынности была своя прелесть — парк казался влажным и прохладным, зелень статуй как бы перекликалась с зеленью растений, опустившееся за старинный замок солнце оставило наконец парк в покое, и весь он погрузился в зеленоватую тень.

Передвигаясь вслед за странной парочкой, Худолей набрел на бронзового моряка, стоящего за штурвалом и бесстрашно смотрящего в морскую даль. Поковырявшись в тексте таблички, он догадался, что это один из князей, который увлекался вождением мелких судов, чем и прославился настолько, что ему в назидание потомкам установили памятник. Хорош он был еще и тем, что от него хорошо смотрелись Сысцов с Пияшевым у каменного парапета, за которым сразу простиралась пропасть. На дне пропасти синело море с маленькими яхтами, напоминавшими не то разноцветные искорки, не то вытянутые ромбики на манер стрелки компаса. Вниз от парапета на все шестьдесят метров шла скала, поросшая громадными кактусами. Собственно, скала эта не была отвесной, она шла с небольшим наклоном к кромке берега, поэтому человек, сорвавшийся вниз, никак не сможет долететь до воды невредимым, он наверняка разобьется о выступы камней.

Что и произошло.

События начались, едва Худолей, пристроившись за памятником отважному князю-мореходу, нашел в видоискателе беседующих у парапета Сысцова и Пияшева. Все началось и закончилось секунд за десять, не более. О случившемся можно было судить по тем кадрам, которые успел сделать Худолей.

Вот Сысцов, нарушив плавный ход беседы, протягивает руку к лицу Пияшева. На фотографии видно, как из его кулака брызнула струя газа, вспыхнувшая в последнем луче заходящего солнца.

Следующий кадр — Пияшев отшатывается, хватается руками за лицо, наклоняется к дереву.

В это время Худолей немного замешкался, чуть колыхнулся в сторону, и ветка закрыла изображение. Но когда он снова поймал в видоискателе Сысцова, тот как раз опрокидывал в пропасть нескладного от беспомощности Пияшева. Худолей видел, видел, хотя и не смог заснять, как Сысцов с неожиданной для его возраста силой взял сзади Пияшева поперек туловища и приподнял. А вот этот кадр — Пияшев над парапетом и держащий его Сысцов — получился очень хорошо. На фоне гор и подсвеченных закатным солнцем облаков мощная фигура полноватого Сысцова и бестолково торчащие в небо ноги Пияшева за миг до того, как он рухнул вниз, на камни и кактусы — этот кадр оказался просто на удивление удачным.

Следующий кадр, когда Сысцов уже в одиночестве оглядывался по сторонам, уже не был таким динамичным. Но у него было свое достоинство — он как бы завершал событие, подводил итог. Худолей даже не удержался и сделал снимок уходящего Сысцова, когда тот, сведя руки за спиной, размеренно шел к старинному замку, чтобы еще раз насладиться совершенством его форм, мастерством древних строителей и современных реставраторов.

— Где Пияшев? — спросил, подходя, Андрей.

— Нету Пияшева.

— Он же здесь был.

— Упал. Туда, вниз.

— Сам упал?

— Сысцов помог. Сначала газом в лицо, а потом… Такие дела.

— Сбросил?! — спросил Андрей, чтобы уже не оставалось сомнений в происшедшем.

— Да, как бы играючи.

Худолей с Андреем подошли к тому месту, где только что стояли Сысцов с Пияшевым, посмотрели вниз. Но ничего не увидели, только искорки яхт на глади залива, белая пена волн вдоль берега, утыканные иглами лепешки кактусов.

— Где же он? — спросил Андрей.

— Может быть, в полете отклонился в сторону, может, вон за тем выступом скалы… Или погрузился в море, так тоже может быть. Но не застрял по дороге, иначе отсюда было бы видно. Сысцов не первый раз здесь, он все рассчитал. Помнишь, когда мы посещали Фрагонар, его ждали минут сорок — сорок пять? Помнишь? Он нарочно тянул время, чтобы приехать сюда попозже. Смотри, парк совсем пустой.

— Ты успел снять?

— Надеюсь, — осторожно ответил Худолей.

— Неужели упустил?

— Сглазить боюсь. — Худолей внимательно осмотрел маленькую площадку, заглянул в кусты, отводя ветви в сторону, и наконец удовлетворенно хмыкнул, выдергивая из зарослей сумку Пияшева на длинном ремне.

— Сысцов не решился ее взять и сунул в кусты. Ему нельзя было показываться с этой сумкой, ее знают девочки, Пахомова. Но, как бы там ни было, дело близится к завершению. Появился наконец третий.

— Кто третий?

— Труп. Помнишь, я говорил, что два трупа — это мало, незавершенное число, должен появиться третий. И вот он появился.

— Может, спуститься, вытащить его? — предложил Андрей. — Какая-никакая, а тварь божья. Вдруг живой?

— Андрей… Если он не разбился, то утонул. А скорее всего, и то и другое. — Худолей свернул пустоватую пияшевскую сумку и сунул в свой кофр. — Знаешь, что произойдет дальше? Сысцов повертится на видном месте, чтобы все его видели, подойдет к одному, другому, засвидетельствует почтение, убедится, что убийство прошло незамеченным… И отправится искать сумку. Чтобы выпотрошить ее и бросить вслед за хозяином.

— Значит, он все-таки убил Пияшева? — недоверчиво спросил Андрей, который все никак не мог поверить в происшедшее.

— Да, Андрюша, да. На моих глазах.

— А знаешь, это мы его спровоцировали.

— Не понял? — круто повернулся Худолей.

— Сначала наведались к Пияшеву там, дома, потом ты с этой пуговицей…

— Мы не спровоцировали, мы ускорили развитие событий. Рано или поздно обязательно произошло бы что-то подобное. Нисколько в этом не сомневаюсь.

— Почему?

— Потому что там, дома, в морге, два трупа. И Паша в любом случае это дело раскрутит. Теперь-то уж точно раскрутит. А вот и он, — Худолей указал на Пафнутьева, который праздной, туристической походкой шел впереди, время от времени наклоняясь и нюхая невиданные ранее цветы. — Павел Николаевич! — окликнул его Худолей. — Вас можно на минутку?

Пафнутьев оглянулся, всмотрелся в легкие вечерние сумерки, узнал Худолея, Андрея, шагнул навстречу.

— Есть новости?

— Сысцов убил Пияшева, — сказал Худолей.

— Можешь доказать?

— Да.

— Это хорошо, — кивнул Пафнутьев. — Где труп?

— Внизу, в морских волнах. Сысцов брызнул ему в лицо из газового баллончика, а потом сбросил вниз. Пияшев сказал, что высота отвесной скалы шестьдесят метров.

— Когда сказал?

— Когда был жив. В автобусе.

— Где Сысцов?

— Пошел искать пияшевскую сумку.

— А где сумка?

— У меня в кофре.

— Это хорошо, — повторил Пафнутьев. — Твой тайник не разграблен?

— Сегодня утром был на месте. Под подоконником в угловом номере.

— Когда связь со Светой?

— Завтра в полдень.

— Это хорошо. Хотя… Если у нее нет документов… Будут проблемы.

— Пробьемся, — отчаянно сказал Худолей.

— Как?

Ответить Худолей не успел — в конце темной уже аллеи появился Сысцов. Он подошел, постоял, словно не совсем понимая, где оказался и кто перед ним. Потом словно спохватился.

— Какой длинный день, ребята, какой длинный день…

— Ради Монако можно потерпеть, — бойко ответил Худолей.

— Да? — удивился Сысцов. — Может быть, может быть… Но я уже бывал здесь не один раз… Не то чтобы приелись эти красоты, а… Простите меня, опротивели. Эта вылизанность напоминает медицинскую стерильность. Где стерильность, там нет жизни, там смерть. Какая-то кладбищенская чистота, кладбищенская ухоженность.

— Вы просто устали, Иван Иванович, — сказал Пафнутьев. — Отъезжаем через полчаса… Еще успеете вздремнуть в автобусе.

— А почему бы и нет, — обрадовался Сысцов и направился к скале, в которую был вмонтирован лифт. Кабинка оказалась наверху, он вошел и тут же провалился вниз, в громадный полутемный гараж.

— Устал мужик, — сказал Андрей.

— Убийство — тяжелая работа, — ответил Пафнутьев. — Если не стало привычкой.

— Что ты имеешь в виду, Паша? — спросил Худолей.

— А вот и Аркаша! — радостно произнес Пафнутьев, оставив слова Худолея без внимания. — Да, Валя, да! — Пафнутьев обернулся к Худолею. — Я не услышал твоего вопроса. Знаешь почему? Он преждевременный. Отвечу дома.

— Заметано, Паша. Только это… Ты уже ответил. Не только ты, Паша, умный человек, я тоже ничего так парнишка.

— Это хорошо! — усмехнулся Пафнутьев, полуобняв Худолея за плечи. — Это прекрасно! Приедем домой и во всем разберемся. Кстати, я сегодня звонил в управление, связывался с Дубовиком.

— И как там?

— Все отлично. Величковский сдержал свое слово. В городе нет туалета лучше, чем в нашем управлении. Я уже сказал Пахомовой, что она может водить туда туристические группы. Платные, разумеется.

— И что она?

— Обещала подумать.

Пияшева ждали час.

Он так и не появился.

И не позвонил.

Это было непонятно, необъяснимо, подобное случилось впервые. Пахомова без устали звонила по своему мобильнику, но никто ничего не мог сказать. Пияшев нигде не появлялся, никуда не звонил, его мобильник не отвечал.

— Ничего не понимаю! — который раз повторяла Пахомова и снова принималась набирать телефонный номер. — Ничего не могу понять!

Сысцов на переднем сиденье, сразу за водителем, мирно посапывал, прислонившись к стеклу. Пахомова несколько раз будила его, пыталась объяснить положение, но тот отвечал невпопад, и она в конце концов оставила его в покое.

Худолеевская банда в события не вмешивалась, как сейчас говорят, не возникала. Все мирно беседовали между собой, обменивались впечатлениями, поглядывали на часы, предоставляя руководству разбираться в происходящем.

Женщины, сбившись в сиротливую кучку в задней части автобуса, шептались о чем-то своем, иногда сдержанно смеялись, зажимая рот ладошками, — пропажа Пияшева их не взволновала.

— Было, было, но такое! — возмущенно воскликнула Пахомова и с досадой хлопнула ладошками по поручням.

— Может быть, он в казино, — предположил Пафнутьев, решившись наконец вмешаться.

— Его мобильник молчит!

— Выиграл большую сумму или проиграл… И теперь думает, как быть?

— Пияшев не играет на деньги! — отчеканила Пахомова. — Он жлоб. Он только копит деньги. Он маечку здесь ни разу не купил, кепочку, носочки!

— Я тоже удержался от подобных приобретений, — заметил Халандовский. — На фиг мне ихние маечки, кепочки, носочки? Я вполне солидарен с Пияшевым, мне понятно его здравое пренебрежение к местному барахлу.

— Поехали! — решилась Пахомова. — Нам уже нельзя здесь находиться.

Обратную дорогу почти все дремали, поэтому она не показалась столь длинной и тягостной. Едва приехав, все тут же разбрелись по номерам, чтобы через полчаса собраться в столовой. На ужин опять подали что-то костлявое, залитое белесым полупрозрачным соусом и присыпанное подвявшей зеленью. Есть это было невозможно, и, поковырявшись в тарелках, все вышли на набережную перекусить.

— Здесь всегда так кормят? — спросил Пафнутьев, остановившись у столика, за которым сидели попутчицы.

— Это еще хорошо, — сказала одна из них.

— Бывает хуже?

— Бывает, что ничего не бывает, — усмехнулась работница незримого фронта.

— А силы чем поддерживаете?

— Колбаса в чемодане.

— Колбасы-то хватает?

— Еще остается.

— А куда остатки деваете?

— Съедаем подчистую! — Женщины расхохотались неожиданно возникшей шутке.

В пияшевской сумке не нашлось ничего ценного, кроме блокнотика с телефонами. Но здесь он был не нужен, и Худолей присоединил его к тому пакету, который сунул под подоконник в пустом номере.

* * *

Пияшев так и не появился.

Пахомова была в полной растерянности, Сысцов пребывал в состоянии хмуром, был замкнут и неразговорчив, Массимо частенько звонил по мобильнику, но, поскольку разговоры шли на итальянском, никто ничего понять не мог.

— Как настроение, Павел Николаевич? — спросила Пахомова, застав как-то Пафнутьева в одиночестве на скамейке напротив миланского театра Ла Скала.

— Домой хочу.

— Знаете, я тоже. Тяжелая поездка. Эта история с Пияшевым… Уже три дня как его нет. Никак не могу себе объяснить исчезновение Игоря.

— В полицию надо звонить, — ответил Пафнутьев.

— Вы думаете?

— С нами едет один человек… Он обладает сверхъестественными способностями. Так вот он говорит… Вижу труп.

— О, ужас! — Пахомова прижала ладони к лицу. — А вы, вы тоже так считаете?

— Он где пропал? В Монако? Там же и Монте-Карло… Вот пусть наш водитель на чистом итальянском языке и звонит в полицию тех мест. Только у меня такое чувство, что он уже звонил и все знает.

— Почему вы так думаете?

— Это первое, что приходит в голову. И тогда становится ясно, почему нашему экстрасенсу по ночам труп снится.

— Чей труп?

— Пияшевский. Будто Пияшев едет с нами в автобусе, что-то рассказывает, но его никто не слышит, все знают, что он мертв. И Пияшев знает, что он мертв. И стесняется, чувствует себя виноватым, прячет лицо, подозревая, что уже начали проступать трупные пятна. Такой вот сон.

— Кошмар! У вас, наверное, есть своя версия?

— Монте-Карло — особое место. Может быть, кто-то решил, что у Пияшева с собой много денег, может быть, он повел себя вызывающе… Нельзя вести себя вызывающе. Это опасно. Монте-Карло неплохо смотрится на открытках, но это чужой город, и об этом нельзя забывать. Больше никто не пропал?

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Женщин в нашем автобусе осталось совсем мало, они куда-то исчезли?

— С ними все в порядке, — суховато ответила Пахомова. — У них тут друзья, знакомые, ко времени отлета все соберутся. Я за них спокойна.

— Они подъедут прямо в аэропорт?

— Кто к самолету, кто в гостиницу, некоторых по дороге подберем… Все это в порядке вещей… Такое случается постоянно. Нет-нет, они меня не волнуют.

— Надо заявление в полицию направить, — сказал Пафнутьев.

— Считаете, надо?

— Могут быть проблемы. Человек въехал в страну от вашей фирмы. И пропал. Кто он? Преступник? Чем занимается? Наркотики? Бандитизм? Порнобизнес? С ним были документы? Паспорт? Гостиничная карточка?

— Не знаю, — растерянно сказала Пахомова.

— Но вы осмотрели его номер? Простите — обыскали?

— Нет… Я подумала, что он еще может появиться.

— Вряд ли, — твердо сказал Пафнутьев.

— Неужели?

— Мне почему-то верится в сон нашего парапсихолога.

— Познакомьте меня с ним наконец!

— Да знаете вы его… Это тот, который перебрал виски в первый вечер, а потом сутки в себя приходил.

— Ах, этот, — разочарованно протянула Пахомова. — Знаете, я уж как-нибудь без его помощи.

— Ваше право. А дух Пияшева действительно ездит с нами в автобусе. Некоторые даже слышали его голос, — Пафнутьев решил подпустить немного мистики.

— Голос?! — побледнела Пахомова.

— Не знаю, может, человек ослышался, но он утверждает, что это был голос Пияшева. Ведь его голос не спутаешь ни с каким другим.

— Чепуха какая-то! — раздраженно сказала Пахомова. — Если бы это был его голос, значит, он сам должен быть в автобусе. А его никто не видел. И хватит об этом. В полицию позвонить надо, заявление сделать надо, тут я согласна. А этому вашему экстрасенсу могу посоветовать — надо меньше пить. Или уж по крайней мере не смешивать напитки.

— Передам, — кивнул Пафнутьев.

— Там дальше совершенно потрясающий собор, один из крупнейших в мире, центральная площадь, голуби, иностранцы… — Пахомова поднялась. — Не хотите посмотреть?

— Я только что оттуда.

— Не забудьте — сбор у автобуса через сорок минут.

Когда уже отъехали от Милана, когда автобус остановился у придорожного ресторанчика и все высыпали размяться, перекусить, подкрепиться стаканчиком вина или бутылкой пива, Худолей устроил совершенно сатанинскую забаву — выходя последним из автобуса, он над пустующим сиденьем повесил на крючок пияшевскую сумку со всем ее содержимым — паспортом, недопитой бутылкой воды и, самое страшное, — подбросил в сумку чек за какую-то покупку с сегодняшней датой.

Собственно, Пафнутьев и задумал эту жутковатую шуточку — он хотел знать, как кто поведет себя, когда сумка обнаружится. Как будет вести себя убийца, как поступят Пахомова и Массимо, которые если не знают подробностей случившегося, то догадываются. Ведь после обнаружения сумки предположения могут возникнуть самые разные — Пияшев остался жив, но неизвестно, где он, а если мертв, то как появилась сумка и нет ли за потусторонними россказнями Пафнутьева чего-то серьезного?

Всю дорогу до Аласио на сумку никто не обращал внимания — обычная черная сумка на длинном ремне, с несколькими «молниями». Но была одна тонкость в происходящем — каждый раз, вернувшись к гостинице, Пахомова выходила из автобуса последней, проверяя, не остался ли кто, не забыты ли чьи-то вещи. Дело в том, что Массимо, доставив группу в гостиницу, вовсе не торопился в свой номер, у него каждый вечер были еще свои планы — он куда-то ехал, с кем-то встречался, кого-то увозил, привозил. И поэтому автобус должен быть свободным от заснувших путешественников, не выдержавших непосильных расстояний или непосильных возлияний.

Вот и в этот вечер, убедившись, что из автобуса вышла вся поредевшая группа, Пахомова, проходя последний раз по проходу, увидела висящую на крючке сумку. Не придавая этому никакого значения, она на ходу подхватила сумку и, войдя в вестибюль, высоко подняла ее над головой.

— Господа! Минутку внимания! Кто забыл сумку в автобусе? Чья сумка? С хозяина бутылка кьянти! Последний раз спрашиваю!

— Знаете, — вдруг заговорил Андрей, — я думаю, хозяин не сможет вам поставить бутылку кьянти.

— Почему? Поиздержался?

— Это сумка Пияшева, — пояснил Андрей, не посвященный в коварные планы Пафнутьева и Худолея. — Мне несколько раз пришлось ее нести, поэтому узнал.

— Пияшева?! — Пахомова в ужасе отбросила сумку в сторону, словно нечаянно в темноте схватила крысу за хвост. — Откуда здесь его сумка?!

— Может быть, она уже несколько дней ездит с нами? — предположил Пафнутьев.

— Исключено! Я каждый вечер после поездки осматриваю весь автобус! Утром я первая прихожу сюда и осматриваю салон — не осталось ли здесь следов ночных поездок нашего уважаемого водителя. Не было сумки ни вчера вечером, ни утром! Она появилась сегодня! — Пахомова, преодолев себя, подошла к креслу, в которое упала сумка, и, осторожно, двумя пальцами, открыла сумку — сверху лежал паспорт. Она опасливо вынула его, раскрыла, повернулась к свету.

— Это паспорт Пияшева, — сказала она.

Пафнутьев нашел взглядом Сысцова — тот сидел в кресле, судорожно вцепившись пальцами в коленки. И хотя Пахомова по привычке обращалась к нему, он не проронил ни слова.

— Ничего не понимаю, — сказала Пахомова беспомощно. — Иван Иванович, скажите хоть вы — как понимать?

Сысцов молчал.

Пахомова стояла посреди вестибюля, женщины смотрели на сумку с нескрываемым ужасом. Это было самое удивительное — почему они испугались? Ну, появилась сумка, может быть, через пять минут появится и сам Пияшев, почему у них на лицах ужас? — этот вопрос задавал себе Пафнутьев и находил ответ в одном — они знали, что Пияшева больше нет.

— Если это его сумка, — протянул Пафнутьев, — значит, скоро сам появится. Видимо, он заходил в автобус, оставил свою сумку и опять отлучился. Может быть, он влюбился в прекрасную итальянку!

— Пияшев влюбился в итальянку? — пискнула одна из женщин и мелко захихикала. — Скорее я влюблюсь в итальянку, чем Пияшев.

— Оксана! — с металлом в голосе произнесла Пахомова, и веселушка скрылась за спинами подруг. — Кто-нибудь может объяснить, как попала эта сумка в автобус? — на этот раз в голосе Пахомовой прозвучали чисто бабьи истеричные нотки.

— А почему вы решили, что это сумка Пияшева? — подал наконец голос Сысцов.

— А паспорт?

— Мой, например, паспорт в вашей сумке, Лариса Анатольевна. Но это вовсе не значит, что ваша сумка стала моей, — Сысцов нашел в себе силы усмехнуться.

— Это сумка Пияшева, — повторил Андрей. — Он несколько раз просил меня поносить ее… Когда отлучался по своим делам. У него с собой всегда была бутылка минеральной воды, он часто пил. Посмотрите, там есть бутылка?

Пахомова осторожно сунула руку в сумку и вынула голубоватую пластмассовую бутылку. Медленно обведя всех безумным взором, она снова заглянула в сумку, и на этот раз в ее руке была бумажка.

— Это чек, — сказала Пахомова. — Сегодняшний. Покупка сделана в четырнадцать двадцать… Мы в это время были в Милане. Значит, и Пияшев был в Милане… Сегодня… В два часа… Извините, мне плохо, — Пахомова тяжело опустилась в кресло.

Все молчали.

Сысцов прекрасно понимал — кто-то в группе знает, что случилось с Пияшевым. Он медленно полез в карман, вынул сложенный носовой платок и тщательно вытер лицо. Исподлобья, твердо посмотрел каждому в глаза. Он не собирался сдаваться, но теперь знал наверняка — крючок, о котором говорил ему Пияшев, не исчез, теперь он, Сысцов Иван Иванович, сидит на этом крючке куда прочнее и безнадежнее, нежели прежде.

— Ладно, — сказал он с тяжким вздохом и рывком поднялся из кресла. — Разберемся.

— Через полчаса на ужин, — пришла наконец в себя Пахомова. — Да, кстати, — повернулась она к Худолею, — говорят, вы сны видите по ночам?

— И днем иногда кое-что видится.

— Вещее?

— По-разному. Ведь как бывает… сегодня сон, может быть, и не вещий, а взглянуть на него из прошлого или из завтрашнего дня… то, как говорится, в самую точку.

Пахомова взяла Худолея под локоток и отвела в сторону.

— Павел Николаевич сказал, что вы и Пияшева видели? Это правда?

— Видел. В автобусе. Он вроде уже мертвый, и все знают, что он мертвый, но стесняются ему об этом сказать. Он сам догадывается, что мертвый, но наверняка еще не знает… Опять же пятна у него начали проступать на лице.

— Какие пятна? — прошептала Пахомова.

— Ну, эти, трупные. Он все сумку свою искал.

— Сумку?

— Да, бродит по автобусу неприкаянно так, заглядывает под сиденья, за спинки, вещи на заднем сиденье перебирает… Сумку ищет, — повторил Худолей каким-то потусторонним голосом. — Зачем-то ему эта сумка была нужна. А тут и обнаружилась. Значит, думаю, знал, где искать, знал, где она в конце концов обнаружится.

— Кто знал?

— Так Пияшев же, — Худолей с удивлением посмотрел на Пахомову.

— Считаете, он мертвый?

— Наверняка. И сумку он подбросил. Покойники иногда странные поступки совершают, — зловеще прошептал Худолей, тараща глаза, — нам не понять. Он опять придет, это точно.

Получив ключи от номеров, все медленно, даже с какой-то обреченностью потянулись к лестнице, стараясь не смотреть друг другу в глаза, будто каждый знал за другим что-то постыдное.

* * *

Отлетали через неделю из аэропорта Римини. Зал, как и прежде, был переполнен крашеными блондинками, которые, как известно, олицетворяют для итальянцев распущенность и доступность. Пребывание в Италии не прибавило им ни молодости, ни привлекательности. Это, в общем-то, понятно, поскольку блондинки первой молодости и повышенной привлекательности не нуждаются ни в каких Италиях. Их любят дома, дома их балуют и создают условия, не сопоставимые с условиями мертвой гостиницы города Аласио.

Рейсы объявляли на русском языке, зал ожидания был переполнен, сесть было совершенно негде, и все это создавало обстановку знакомую, даже родную. Пассажиры весело перекрикивались, беспричинно смеялись, как всегда бывает с теми, кто прошел тяжкие, опасные для жизни испытания, но все выдержал, уцелел и выжил.

Члены худолеевской банды сидели в разных концах зала ожидания, все были непривычно молчаливы и сосредоточены, опасаясь досмотра предвзятого и несправедливого — переживали за добытые Худолеем улики. Но когда прозвучало приглашение к посадке, выяснилось, что досмотр как таковой уже состоялся — никто даже не заметил, когда это произошло. Самолет был наш, родной, со знакомыми запахами, стюардессами были опять же крашеные блондинки, как и большинство пассажиров. Вылет слегка задерживался, и это тоже обнадеживало и внушало уверенность, что полет пройдет нормально, поскольку все мы привыкли к тому, что задержка — это естественно и необходимо.

Пияшев так и не появился, и к его отсутствию все постепенно привыкли, бархатистый голос гомика к концу поездки подзабылся. О пропаже Сысцов и Пахомова заявили уже в аэропорту, в маленькой комнатке полиции, где смешливые полицейские с явным удовольствием посматривали на бесконечную россыпь блондинок в зале, который в эти минуты напоминал родные просторы, покрытые плотным ковром пушистых одуванчиков. Заявить в последний момент было даже разумно — хваленая западная полиция ни за что не успела бы до отлета выяснить все обстоятельства и потащить, потащить на дачу показаний, опознание, уточнение тягостных и неприятных обстоятельств.

В полете потянуло к родному, более привычному для организма, изможденного итальянским кьянти. Тем более что стюардессы предлагали напитки в изобилии и достаточно разнообразные. «Гжелку» пригубили еще над Италией, закусили над Германией, добавили над Польшей, а над Белоруссией уже начали потихоньку собираться. Несмотря на опоздание с вылетом, приземлились своевременно, отметились, где положено, и разъехались по домам.

А утром следующего дня Пафнутьев уже сидел в своем кабинете, перед ним в кресле замер Худолей. Он еще вчера, не поскупившись на расходы, сдал свою пленку в проявочную, заказал срочную печать, крупные размеры снимков. Зато теперь, ранним утром следующего дня, Пафнутьев раздумчиво перебирал снимки, на которых были изображены все подробности убийства непутевого Пияшева.

Вот он, еще живой, полуобнявшись с Сысцовым, удаляется по тропинке к каменному парапету, с которого и совершил последний в своей жизни полет.

Вот он у злополучного парапета беседует с Сысцовым, не догадываясь, что перед ним не веревочка хвоста, а громадные, нависшие бивни из слоновьей кости.

А вот сверкнувшая в красных лучах закатного солнца сильная струя газа из кулака Сысцова. Она бьет прямо в лицо Пияшеву, тот отшатывается, пытается прикрыться рукой, но поздно, поздно, потому что уже вдохнул, на полную грудь вдохнул газ, который в секунду парализует волю, разум, дыхание, делая человека беспомощным.

И, наконец, последний снимок — Пияшев в сильных руках Сысцова взметнулся над парапетом, чтобы через секунду полететь вниз, в прекрасные волны весеннего Лигурийского залива.

— Что скажешь, Паша? — спросил Худолей.

— Отличная работа. За такую работу можно орден выдавать.

— Согласен на медаль.

— Чуть попозже, Валя.

— Но ездили мы не за этими снимками.

— Ты отсюда пытался с ней связаться?

— Телефон молчит. Поговорили один раз, и все.

— Да, конечно, мы ездили не за этими снимками, не за пленками, которыми ты овладел с таким блеском и мастерством. Но и не зря. Весь этот секс-клубок надолго заляжет на дно. Пияшев исчез, если говорить точнее, убит. Глупый слабый человечек. Сысцов тоже парализован. Он знает о существовании пленок, знает, что нам известно, кто убил Пияшева. Этот твой фокус с сумкой их всех просто парализовал. Они уже было успокоились и хотели просто списать исчезновение Пияшева на некие непредвиденные обстоятельства. Оказалось, что успокоились рано. Теперь ждут — кто первым поднимется из окопа.

— Тебе, Паша, подниматься придется.

— Закончим обработку пленок, и поднимусь. Да, Свету мы не нашли. Вернее, нашли, но упустили, доставить ее на родину не смогли. И не было у нас такой возможности.

— Подозреваю, что и не будет.

— Света вернется.

— Это как? — вскинулся Худолей.

Достаточно было высказать самое невероятное предположение, как он тут же вспыхивал, зажигался надеждой, но быстро угасал, понимая, что слова сказаны пустые. Однако на этот раз Пафнутьев был спокоен, тверд, непоколебим в своем предположении.

— Света вернется. Сама. Думаю, что произойдет это достаточно скоро. В течение месяца. Им сейчас нужно срочно укреплять все свои позиции. Исчезнет торговля в ночном дворе. Прекратятся челночные рейсы в Римини. Массимо поставит свой «Мерседес» на профилактический ремонт. Величковский захочет провести лето у папы и мамы в родных Пятихатках… И так далее. Света — один из факторов. Она вернется, — повторил Пафнутьев. — Или позвонит. Или откликнется на твой звонок. Позванивай по ее номеру, позванивай. Рано или поздно отзовется. Ты ведь больше не ожидаешь трупов?

— Думаю, что Пияшев последний. Кстати, ты сегодня был в туалете?

— Не понял?

— В туалет ходил? По-большому, по-маленькому? Или просто руки освежить после тяжкой работы? Не был? Советую, сходи.

— Приспичит — схожу. Как не сходить, — Пафнутьев не понимал, к чему клонит Худолей.

— Наш туалет — лучший в городе, Паша! Я вообще никогда не видел ничего подобного. Там сейчас наблюдается массовое стечение народа.

— Величковский?

— Он. По-моему, наш туалет внесли в список основных достопримечательностей города и скоро начнут водить экскурсии. Денег, собранных с экскурсантов, хватит на нашу с тобой зарплату. Этот туалет нас прокормит и обеспечит нашу с тобой старость.

— Хорошо бы…

— А как быть с Величковским?

— Придется отпускать. Такого умельца нельзя держать взаперти. В нашем городе ему хватит работы. Губернатор, мэр, представитель президента…

— Что пленки?

— Эти пленки — тот самый крючок, на котором Пияшев пытался подвесить Сысцова. Чем это кончилось для Пияшева, известно. Чем кончится для Сысцова, посмотрим. Что произошло… Пияшев — мальчик ловкий, наглый, причем какой-то непуганый. С явным превосходством перед уходящим поколением. Это заблуждение стоило ему жизни. Нельзя недооценивать старших. Это плохо. В квартире твоей Светы, вернее, в квартире, которую она снимала, Пияшев устроил нечто вроде дома свиданий. И оборудовал записывающими устройствами. Как аудио, так и видео. Технику достать несложно. Он пригласил мастеров, и те все сделали наилучшим образом. На одной из пленок… Я не утверждаю окончательно, но на одной из пленок, которые ты изъял из пияшевского тайника, есть человек, похожий на Сысцова, есть девочка, похожая на Надежду Шевчук.

— Выходит, и Сысцов вляпался?

— Когда он подобные дела поручал другим, это сходило ему с рук, но, когда вынужден был взяться сам, не хватило опыта. Опять же ты руку приложил.

— А что я? Я ничего! — не понял Худолей.

— Сначала ты с Андреем ограбил квартиру Пияшева, лишил его уверенности. А когда еще и пуговицу подбросил… В Италии они уже не соображали, что делают. Не надо было Пияшеву шантажировать Сысцова, не надо было Сысцову торопиться с убийством… Они оба впали в истерику. Это твоя заслуга.

— Поэтому Сысцов в Италии остался. Дела у него, вишь ли, нашлись неотложные.

— Пусть погуляет напоследок, — Пафнутьев махнул рукой. — Его итальянские каникулы не будут слишком долгими.

— Надо же, как мужик подзалетел на старости лет… Не зря в народе говорят — и на старуху бывает проруха.

— Скажу тебе больше. — Пафнутьев помолчал. — Старухи без прорухи не бывает. Каждую старуху рано или поздно настигает своя проруха.

— Паша, — Худолей помолчал, — а это… У нас ведь два трупа… И убиты одинаково. Как понимать?

— Когда появился первый труп, Сысцов был в городе. Тут все сходится с пленкой. Когда мы нашли второй труп, Сысцов в это время отдыхал в Италии. Это установлено и доказано.

— Паша… Но ведь совпадают малейшие подробности!

— Я бы не придавал этому такого уж значения.

— Почему?

— Слишком хорошо — тоже нехорошо.

— Переведи!

— Да, подробности совпадают, но их многовато. Обнаженный труп, вспоротое горло, нож в руке, причем каждая из девочек держит нож за лезвие… Театрально это, постановочно.

— Но на пленке Сысцов?!

— Давай выразимся осторожнее… Человек, похожий на Сысцова. Сейчас принято так говорить. Не будем нарушать сложившуюся терминологию. Пошли лучше туалетом любоваться.

Туалет, исполненный Величковским, действительно потрясал. Радужный кафель под самый потолок, новый рукомойник, сверкающий хромом смеситель, вместо старого, надтреснутого, надколотого унитаза стоял новый, от которого по всему помещению распространялось зовущее сияние. Хотелось не только пообщаться с этим унитазом, но даже породниться с ним. А писсуар! Вместо зловонного, вечно забитого окурками, подтекающего и сочащегося стояло белоснежное сооружение, от которого исходили звуки журчащего лесного ручейка.

— А ты говоришь, Италия, — протянул Пафнутьев. — Настоящая Италия здесь. Дубовик сказал, что Величковский не уложился в выходные дни и пришлось до среды туалет закрыть. Многие ворчали, брюзжали, но когда вошли после ремонта…

— Онемели? — подсказал Худолей.

— Забыли, зачем пришли! Скажи, а кто Дубовику дал деньги на все эти роскошества? Смеситель, кафель, половая плитка?

— Это, Паша, пияшевские деньги. Можно сказать, его последний подарок живущим. Я вот думаю, не повесить ли здесь его портрет, не присвоить ли этому туалету его имя?

— Это деньги, которые он изымал у девочек, деньги, заработанные тяжким, непосильным трудом, нередко опасным для жизни. Пошли, Валя, отсюда. Вот-вот должна подойти Пахомова.

— Халандовский звал…

— Навестим.

— Он хочет всех собрать…

— Соберем.

— Пора, говорит, назвать вещи своими именами…

— Назовем.

Пахомова пришла точно в назначенный час — к двенадцати, минута в минуту. Постучала острым кулачком, приоткрыла дверь, заглянула, подождала, пока Пафнутьев оторвется от телефонного разговора.

— Входите, Лариса Анатольевна. Жду вас с нетерпением. Присаживайтесь.

— А я уж подумала, что нам с вами и не о чем больше говорить.

— Что вы, что вы, что вы! — пропел Пафнутьев. — Все только начинается! Что Иван Иванович? Не звонил ли из солнечной Италии, с Лигурийского побережья?

— Звонил. Голос бодрый, отдохнувший. Он устает, когда много народу.

— Это прекрасно! — бестолково, но с подъемом произнес Пафнутьев. — Если будете звонить, передавайте привет. Скажите, что я всегда о нем помню. Ему будет приятно. Что-нибудь сказал по делу?

— Подбирает новую гостиницу… Эта требует ремонта.

— Набирается новая группа в Аласио?

— Да, весной у нас оживление. Не хотите ли повторить поездку?

— Чуть попозже, — Пафнутьев был благожелателен, разговорчив, охотно подхватывал любые слова, которые произносила Пахомова, и добился своего — она поняла, что его оживление неестественно. — Мне бы хотелось посетить Венецию, Неаполь, полюбоваться падающей башней, Помпеями…

— Нет проблем, Павел Николаевич! Желание группы — и мы несемся на нашем автобусе хоть по всей Европе. Но я догадываюсь, что вы пригласили меня не для того, чтобы поделиться итальянскими впечатлениями.

— Пияшев не появился? Не дал о себе знать?

— К сожалению, нет. Не знаю, что и думать.

— В самом деле не знаете?

— Не предупредил, ничего не сказал…

— Не успел, — уверенно сказал Пафнутьев. — Слишком быстро все произошло.

— Что произошло? — с заминкой спросила Пахомова.

— Оборвалась жизнь.

— Чья?

— Пияшевская.

— Вы в этом уверены?

— Как и вы.

— Павел Николаевич… Если у вас здесь принято отпускать такие шуточки…

— Это не шуточки. Не желаете ли увидеть, я подчеркиваю, увидеть последние минуты жизни Пияшева?

— Вы хотите сказать… Он умер?

— Убит. — Пафнутьев положил на приставной столик перед Пахомовой пачку снимков, сделанных Худолеем в княжестве Монако на закате дня. — Тут на каждом снимке номер… Вы, Лариса Анатольевна, посмотрите снимки в порядке номеров. И вам многое откроется.

Пахомова с опаской взяла пачку снимков, некоторое время держала их в руке, не решаясь взглянуть, и наконец повернула лицевой стороной к себе.

— Хороший снимок, — сказала она, полюбовавшись первым. — Я имею в виду качество.

— Мастер работал.

— Уж не вы ли, Павел Николаевич?

— Смотрите дальше.

Пахомова просмотрела все снимки один за другим, задержалась взглядом на двух последних, потом аккуратно положила их на стол и чуть заметно отодвинула от себя, будто от них исходила какая-то зараза.

— Убедительно, — обронила она.

— Следствию стало известно содержание разговоров между Пияшевым, когда он еще был жив, и Сысцовым. Пияшев шантажировал Сысцова и требовал фирму «Роксана». Говоря точнее, пятьдесят один процент.

— Значит, все-таки потребовал, — негромко произнесла Пахомова. — Я его предупреждала, уговаривала этого не делать. Иван Иванович не тот человек, с которым можно вести себя подобным образом.

— Величковский тоже дал показания. Как у нас говорят, полные и чистосердечные.

— Величковский? — не поняла Пахомова, но тут же вспомнила: — Ах да, еще и этот. Я и забыла о нем.

— Напрасно. Очень важное звено. Кроме того, мы вступили в контакт со Светланой Юшковой.

— Вы с ней вступили в контакт или она с вами? — усмехнулась Пахомова.

— А разве это имеет значение? — пожал плечами Пафнутьев. Но про себя решил — Пахомова достаточно осведомленный человек во всем, что происходит вокруг фирмы «Роксана». — Да, а неожиданное появление с того света пияшевской сумки… Вы с этим разобрались?

— А вы? — спросила Пахомова.

— Для нас в сумке с самого начала не было ничего таинственного.

— Другими словами, Павел Николаевич, вы ее и повесили в салоне для устрашения бедных девочек?

— Девочек никто не устрашал. Устрашились те, кто уже знал о смерти Пияшева. Девочки к тому времени не знали. И еще, Лариса Анатольевна… Помимо Надежды Шевчук, убита и Таисия Хмелько. Зная о вашей осведомленности…

— Не преувеличивайте моих знаний, Павел Николаевич!

— Но и преуменьшать их не стоит. По моим прикидкам, во всех событиях последнего месяца вы можете проходить как свидетель. Такую роль я вам и предлагаю. При условии, конечно, что будете откровенной. Фотографии перед вами, очень разговорчивым оказался Величковский, он к маме хочет, у него мама с больными ногами.

— Придурок!

— Заговорит Сысцов.

— Если заговорит!

— А куда же ему деваться? Если сам не захочет вернуться, вернут итальянцы. Эти снимки кого угодно убедят. Я вам предлагаю сотрудничество. Подумайте.

— И думать не буду. О чем думать? Я согласна. Убедил, речистый.

— Тогда начнем, — сказал Пафнутьев, вынимая из стола голубоватый бланк протокола. — Фамилия? Имя? Отчество?

* * *

Халандовский решил закатить пир по случаю счастливого возвращения из опасного путешествия в страну Италию. Да, действительно вернулись все, хотя по-разному могло получиться, по-разному. Удалось вывезти все добытые Худолеем материалы, прекрасно получились сделанные им снимки. Мертвая гостиница «Верона» осталась где-то далеко и теперь, подернутая дымкой времени, не казалась уже столь холодной и неприветливой. Да и городок Аласио вспоминался милым, почти желанным, и кто знает, кто знает, если сложатся обстоятельства, снова соберутся наши герои, да и маханут на знакомое уже побережье где-нибудь в сентябре, когда море теплое, злая жара погаснет и смягчит свой жестокий нрав, тем более что деньги на такую поездку у Худолея остались.

Вопрос за малым — с автором надо согласовать, с автором.

Халандовский на этот раз решил блеснуть. Маленький журнальный столик, за которым столько было выпито за последние десять лет, столько было сказано, столько прекрасных тостов поднято, так вот, этот столик отодвинули к окну, а посреди комнаты возвышался настоящий большой стол, покрытый роскошной белой льняной скатертью и уставленный белоснежной посудой с тонкими золотыми ободками. Золото на белом — это в самом деле празднично и нарядно.

На столе уже не было, как в прежние молодые годы, громадных кусков мяса, безразмерных котлет, развороченных помидоров, светящихся так, будто в каждом из них была запрятана маленькая электрическая лампочка. И разрезанных пополам лимонов, которые надо было сжимать, выдавливая из них потоки сока на благоухающее мясо, тоже не было.

Стол был накрыт настолько изысканно, что описывать его нет никакой надобности.

Неинтересно.

Стол как стол.

Не было в нем халандовского вызова, дерзости, кулинарного хулиганства. Да, красивый, да, нарядный, но чувствовалась в нем и некая печаль, да, ребята, да. Что-то в этом столе было прощальное, словно подводился итог не то жизни, не то важному ее этапу. Стол накрыла девочка Настенька, с которой Халандовский шастал по Италии, и, видимо, она сумела там поднабраться этой вот сервировочной культуры. Но здесь, дома, все это выглядело иначе, не столь соблазнительно.

Надо сказать, что ничего случайного в мире не происходит, а если что и происходит, то не зря, ребята, не зря. Разбилась тарелка, упал на ровном месте, ушла женщина — все это не случайно. И если задуматься, вспомнить все, что можно вспомнить, то окажется — это было предсказуемо, готовилось, зрело, приближалось. А мы все не верили, глупые, полагая, что если чего-то не замечать, то оно не состоится. Мы можем, конечно, с кем не бывало в хорошей компании и с достаточным количеством напитков, не замечать наступления ночи, можем не замечать наступления старости, но ни ночь, ни старость не замедлят со своим приходом.

Не замедлят, ребята.

Проверено.

Пока халандовская девочка наносила на столе последние мазки, точные и безошибочные, Пафнутьев листал аэрофлотовский журнал, который прихватил в самолете, Шаланда с Худолеем сидели на кухне и лениво рассуждали о преимуществах местных нравов перед итальянскими. На этот раз пришел даже Андрей — он бесцельно слонялся по квартире, рассматривал вещи, трогал шторы, кнопки телевизионного пульта, прошелся взглядом по книжной полке, на которой в ряд стояли книги с бестолковым и безвкусным названием «Банда». Вынув одну из них, самую первую, он вчитался, преодолел несколько заключительных страниц и снова поставил на место. Не заинтересовали его ни похождения героев, ни собственные похождения. Воспоминания о тех давних временах были не слишком веселы.

В дальнем углу, провалившись в глубокое кресло, сидел еще какой-то неприметный мужичок, лысенький, с седенькой бородкой, чем-то напоминающий врубелевского Пана. Он никого не трогал, ни к кому не приставал с разговорами, его, похоже, здесь никто не знал, разве что Халандовский, но, понаблюдав за хозяином, можно было сделать вывод, что и он не слишком жалует гостя вниманием. Глаза у мужичонки были печальными, и, всмотревшись в них, можно было заметить грусть расставания.

В сегодняшнем собрании было что-то непривычное, даже настораживающее. Несколько раз встретившись с незнакомцем взглядом, Пафнутьев улыбнулся ему, тот тоже ответил улыбкой. Пафнутьев был совершенно уверен, что где-то его видел, встречался с ним, но где, когда, при каких обстоятельствах…

Нет, не смог вспомнить и оставил затею, решив, что за столом после третьей или пятой рюмки все прояснится, все станет на свои места.

Но нет, не прояснилось.

Ни после третьей, ни после пятой.

Халандовский весело хохотал, рассказывая о своих итальянских похождениях, о которых, как ни странно, никто ничего не знал, оказывается, были, были у него похождения в стороне от общего потока событий. Худолей так и не вышел из горестного своего состояния, поскольку главное не сделал — Свету не нашел и домой не привез. Поэтому, рассказывая, не веселился, но тем не менее без утайки поведал, как забрался в номер к Пияшеву, как провел обыск и нашел, нашел все-таки то, что искал. Рассказал, как выслеживал Сысцова на набережной, как мимолетным движением карманника с роскошного сысцовского пиджака срезал пуговицу и подбросил ее в номер к Пияшеву. Да, грубо, да, прямолинейно, но ведь пуговица-то оказалась в номере, от этого не уйти, как не мог уйти в свое время Отелло, найдя дездемоновский платочек не там, где ему положено быть, но ведь платочек-то, вот он, его не вытравить из сознания.

Шаланда тоже поделился — было чем. Он единственный видел Свету живой, невредимой и потрясающе красивой, разговаривал с ней, ему она доверила номер своего телефона и тем самым как бы вручила в шаландинские руки непутевую свою судьбу.

И Андрею было что рассказать — оказывается, Пияшев, человек параллельной ориентации, положил на Андрея глаз, пытался угощать мороженым, подарил какой-то легкомысленный шарфик, и Андрей, не сообразив, в чем дело, этот подарок принял и даже в знак благодарности несколько раз помогал Пияшеву в его хлопотах, носил его сумку и только потом, уже дома сообразил, почему эта сумка так приторно пахнет сладковатыми арабскими духами.

Это тоже было смешно, и все предостерегали Андрея на будущее, чтобы знал он, с кем водить дружбу и насколько осторожным надо быть с новыми знакомыми.

И так получилось, что, поделившись самыми яркими своими впечатлениями, все невольно повернулись к мужичку, который пристроился у края стола между Андреем и Худолеем. Правда, пил он исправно и закусывал с аппетитом, весело смеялся, слушая рассказы об итальянских похождениях, даже раскраснелся, поскольку тостов было предостаточно и рюмки у Халандовского были отнюдь не любительскими, профессиональными были рюмки.

— Простите, Павел Николаевич, — неожиданно заговорил незнакомец. — А зачем вам младенец в холодильнике?

— Не понял? — Пафнутьев от неожиданности откинулся на спинку стула. — Какой младенец?

— Ну как же… Вы должны помнить… В морге, в холодильнике, по вашему указанию хранится человеческий плод, извлеченный из убитой женщины.

— Хранится, — кивнул Пафнутьев. Что-то его смущало в незнакомце, он чувствовал зависимость, не мог, не мог он, как обычно, отвечать иронично и легко, потускнела пафнутьевская куражливость, потускнела.

— Цель? — настаивал мужичок.

Пафнутьев вдруг с холодком в душе понял, что надо отвечать, отвечать по делу, чистосердечно и откровенно. Слушая этот странный разговор, все за столом замерли, и никто не решился спросить — а кто ты, собственно, такой и по какому праву задаешь вопросы, относящиеся к тайне следствия?

— У меня возникло подозрение, что этот ребенок от Сысцова, что именно ребенок и стал причиной убийства.

— Правильная мысль, — кивнул незнакомец. — Так и есть. Простой анализ, теперь эти анализы достаточно отработаны, подтвердит вашу догадку. Микрофильм, который достал Худолей, показывает, как это произошло. Во время ссоры, как говорят, в состоянии аффекта Сысцов ударил чугунной сковородкой женщину по голове. Но ведь у нее страшная рана на шее. Как вы это объясняете?

— Никак. Сейчас я не могу этого объяснить.

— Помните слова Светы Юшковой, которые она обронила в разговоре с Худолеем?.. Она сказала: «Эта Надя Шевчук всех достала…» Она действительно всех достала своей беременностью. Она не хотела избавляться от ребенка. Это был ее первый ребенок, а от первого избавляться всегда опасно, может не быть других. И Сысцов, не выдержав шантажа с ее стороны, назовем это шантажом, потеряв самообладание, нанес удар по голове подвернувшейся сковородкой.

— Убедительно, — кивнул Пафнутьев.

— Убедительно, потому что все это так и было, — самоуверенно заявил незнакомец. — А дальше я предлагаю вам такой ход событий… Пияшев, придя на квартиру, а пияшевская квартира была еще и своеобразным домом свиданий, так вот, войдя и увидев труп, понял, что произошло. Он взял пленку с микрофильмом и еще раз убедился — Сысцов. Позвонив ему, открыто сказал — ты, мужик, на крючке.

— Принимается, — кивнул Пафнутьев.

— Чтобы обесценить пленку, Сысцов возвращается в эту квартиру и, полагая, что женщина мертва, наносит удар ножом по шее и, естественно, уносит орудие убийства — сковородку. И таким образом обесценивает пияшевскую запись. Дескать, женщина убита вовсе не сковородкой по голове, она убита ножом. Как вы поначалу и решили.

— Вы утверждаете, что все так и было? — спросил Пафнутьев, придя наконец в себя.

— У вас есть другое объяснение, учитывая обстоятельства, которые стали известны? Другого объяснения просто не может быть. — Самоуверенность незнакомца на этот раз позабавила Пафнутьева. — Их просто не может быть, — повторил незнакомец.

— А второе убийство?

— Его совершил Фурлетов. Константин Петрович Фурлетов.

— А это кто такой?

— Он скоро появится в уголовном деле. Это человек Сысцова. Сысцов поручил ему совершить это убийство, которое являлось бы точной копией первого. В этом была цель — точная копия первого.

— А может, Сысцов и совершил второе убийство?

— А зачем? Во время второго убийства Сысцов был в Италии. Его замысел был таким — оба убийства исполнены одним и тем же человеком. Второго он совершить не мог, следовательно, и первое убийство совершил не он.

— А может быть, вторую женщину убил Величковский?

— Нет, — твердо заявил мужичок. — Он слаб. Во всех смыслах слова. Привозить девочек из Пятихаток он может, умеет сфотографировать их нагишом… Но не более.

— А Пияшев? Разве он не подходит на роль убийцы?

— Зачем ему этим заниматься? Сысцов на крючке, следовательно, фирма у него уже в кармане. Сысцов отдаст ему не просто пятьдесят один процент, он отдаст все сто процентов.

— В таком случае, — заговорил Худолей, — в таком случае… Уж если вы все знаете и можете так легко все объяснить… Как понимать неожиданный отъезд Светы?

— Из всего, что вам известно, ответ напрашивается сам собой. Я мог бы на этот вопрос и не отвечать. Света пришла в свою квартиру, в комнате труп. От увиденного она в полубессознательном состоянии. А у Пияшева на нее заказ в Италии. Она ведь и раньше бывала в этих поездках. В мертвой руке убитой женщины — нож, который принадлежит Свете. С ее отпечатками Пияшев и сунул этот нож в руку женщине. Ему не составляло труда убедить Свету в необходимости срочного отъезда, пока об убийстве не прознали следственные органы, — мужичок кивнул в сторону Пафнутьева. — Он сказал ей, что нужно уехать хотя бы на время, пока все выяснится, пока во всем разберутся и так далее… И она дрогнула. А кто не дрогнет?

— А кто вы, собственно, такой? — не выдержал Халандовский. Он чувствовал, что как хозяин должен избавить Пафнутьева от бесцеремонных вопросов.

— Автор, — ответил мужичок.

— Это, простите, в каком смысле?

— В том смысле, что все происшедшее — мой вымысел.

— Но тогда… тогда получается, что и мы все… тоже ваш вымысел? — побледнел от гнева Шаланда.

— Совершенно верно, — невозмутимо кивнул Автор. — Но вас не должно это расстраивать, поскольку сегодня мы расстаемся. Не знаю, как получится, но, думаю, навсегда. Во всяком случае, надолго.

— То-то я смотрю, вроде мы где-то встречались, — сказал Пафнутьев.

— Что значит встречались… Мы и не расставались. Десять лет вместе. И заметьте, никто из вас не погиб, никого не настигла бандитская пуля, бандитский нож, хотя риска, опасностей было достаточно. Пришла, ребята, пора прощаться. Дальше живите сами. Вы сможете, все у вас получится. Я сейчас уйду, а вы продолжайте свой пир, это не последний ваш пир… По делу мы все вопросы сняли? — обратился автор к Пафнутьеву.

— Вроде все… Осталось их закрепить юридически.

— Это вы сможете и без меня. Осталось еще одно… У меня для вас подарки. На память.

— Царские? — усмехнулся Халандовский.

— Нет, цари такого не могут. Павел Николаевич, подойдите к телефону.

— Я должен кому-то позвонить?

— Нет, вам звонят.

— Не слышу никакого звонка.

— Подойдите к телефону, Павел Николаевич, — настойчиво повторил Автор.

Пафнутьев, недоумевая, встал, оглянулся на друзей, неуверенно шагнул к телефону на подоконнике, и в этот момент раздался звонок. Уже решительнее Пафнутьев шагнул к аппарату, поднял трубку.

— Да! Пафнутьев на проводе! Да, — повторил он уже тише. — Я хорошо слышу… Да, я все понял… Что? Зачем? Сегодня? Уже поздно, Вика! Ну, хорошо, хорошо… Я постараюсь. Нет, я не задержусь.

Пафнутьев положил трубку, в полной растерянности вернулся к столу, опустился на стул, обвел всех беспомощным взглядом.

— Ничего не понимаю… Звонит Вика… Просит принести сегодня соленых огурцов и моченых яблок… Зачем ей огурцы на ночь глядя? Аркаша, ты что-нибудь понимаешь?

Халандовский, не отвечая, наполнил рюмки, поднялся.

— Выпьем, ребята! За прибавление в семействе Пафнутьевых! За юного Пафнутьева! Мы победим! На всех фронтах!

Все еще ничего не понимая, Пафнутьев чокнулся с Халандовским, с Автором, механически выпил, поставил рюмку на стол.

— Это что же получается… — пробормотал он.

— Не могу же я вас оставить с проблемами, — сказал Автор. — Это было бы нечестно. — Он встал, подошел к Шаланде, протянул два зажатых кулака. — В какой руке? Выбирай, Жора.

Шаланда поколебался, взглянул на Пафнутьева, словно прося поддержки, ткнул наугад в правый кулак. Когда Автор разжал его, все увидели на его ладони генеральскую звезду.

— Ты бы в любом случае, Жора, не ошибся, — сказал Автор, разжимая левый кулак — там тоже оказалась генеральская звезда. — Слишком много дырок на твоих погонах… По три на каждом. Теперь будет по одной.

— И это… Это не хохма? — побледнел Шаланда.

— Можешь привинчивать хоть сейчас. Приказ уже подписан.

— Давно?

— Минуту назад.

— Обмыть звезды-то надо, — ворчливо сказал Халандовский.

— Не может быть… — прошептал Шаланда.

— Есть вещи, которыми не шутят! — веско сказал Автор. Взяв из рук Шаланды звезды, он опустил их в стакан и залил водкой. — Кажется, так надо поступать в подобных случаях?

— Жора, только до дна! — строго наказал Халандовский.

— Да я за каждого готов пить до дна! — заверил Шаланда.

И тут Автор столкнулся взглядом с Худолеем. Тот сидел, вжавшись в свой стул, словно боялся удара сзади. Его побелевшие пальцы впились в край стола так, что казалось, никакая сила их не сможет оторвать.

— Подойди, Валя, к телефону. Тебе звонят.

— Откуда? — просипел Худолей.

— Из Шереметьева.

Деревянной походкой, какими-то негнущимися ногами Худолей подошел к телефону. Худолей обернулся, и в этот момент раздался звонок.

— Нажми белую кнопку — мы тоже хотим слышать! — сказал Халандовский. Худолей послушно нажал белую кнопку.

— Да, — сказал он в трубку. — Слушаю.

— Валя! — услышали все взволнованный девичий голос. — Это Света! Валя, я звоню из Шереметьева! Мы приземлились полчаса назад! Я в Шереметьеве! Ты слышишь меня?

— Слышу, — из последних сил проговорил Худолей.

— Я вырвалась! Меня наши ребята привезли контрабандой, представляешь?! Летчики! Переодели стюардессой и провели на борт! Я прилетела без документов!

— А почему… Почему они пошли на это?

— Потому что я красивая! Ты что, не знал?!

— Догадывался.

— Встречай утренний поезд! Вагона не знаю, билета у меня еще нет, но я приезжаю утренним поездом! Ты меня узнаешь?!

— Постараюсь…

— О трехкомнатной квартире ты не трепался?

— Нет…

— Все, заканчиваем! Это ребята одолжили мне свой мобильник! Завтра буду! Жди!

Худолей положил трубку и, не оборачиваясь к остальным, отодвинул штору, открыл дверь и вышел на балкон. Не мог он сейчас ни с кем разговаривать, не мог ни на кого смотреть.

За столом стояла полная тишина.

Андрей и Автор в упор молча смотрели друг на друга.

— Да, Андрей, да, — проговорил Автор.

— Что… да?

— На улице дождь… Теплый ночной весенний дождь. Тебе когда-нибудь приходилось бывать под теплым ночным весенним дождем?

— Если вы Автор, то должны знать, когда это было… И с кем.

— Все повторяется…

— Не все.

— Все повторяется, Андрей. Ты сейчас идешь в прихожую, одеваешься, спускаешься на первый этаж, выходишь на крыльцо. У подъезда мокрая деревянная скамейка. Рядом мотоцикл. На переднем сиденье девушка. Ты ее знаешь. У нее светло-рыжие волосы, чуть припухшие губы… Разве ты не слышал шум подъезжающего мотоцикла?

— Этого не может быть, — мертвым голосом сказал Андрей.

— Кстати, шрам на груди у нее остался.

— Но так не бывает! — закричал Андрей, не выдержав напряжения. — Так никогда ни с кем не бывает!

— Забываешь, с кем говоришь. Иди, Андрей. Она знает, что ты должен подойти. Она уже продрогла.

Андрей вскочил, в прихожей на ходу сорвал с крючка куртку и, не надевая ее, бросился вниз по лестнице.

— Он умрет, если там никого не окажется, — с укоризной сказал Халандовский.

— Они уже вместе, — ответил Автор.

— И это вам… позволено?

— Нам многое позволено, если осторожно пользоваться своими возможностями. Кстати, Аркаша… Ты заглядывал сегодня в почтовый ящик?

— Да.

— Нет, ты не заглядывал сегодня в почтовый ящик.

— Но я…

— Ты все-таки загляни в почтовый ящик… Сейчас.

— Ну, если вы настаиваете…

Халандовский вернулся через несколько минут с большим конвертом в руках. Он посмотрел на всех с таким выражением, будто не знал, как ему быть дальше.

— Вскрывай, Аркаша, — сказал Пафнутьев. — Такой уж сегодня вечер. Мы все должны узнать друг о друге нечто важное.

— Это из суда, — сказал Халандовский.

— Вскрывай, — повторил Пафнутьев.

Вынув из коричневатого конверта белый сложенный вдвое лист бумаги, Халандовский развернул его, вчитался, пробежал глазами по строчкам, еще раз вчитался в первые строки, в заключительные и обессиленно опустился на диван.

— Но ведь я уже получил отказ! Меня послали все, кто только мог послать! — Халандовский непонимающе снова уставился на конверт.

— Жизнь бесконечна в своих проявлениях, — спокойно ответил Автор.

— Ребята, вы знаете торговый центр возле вокзала?! — вскричал Халандовский. — Теперь это мой торговый центр! Заходите! Всегда вас жду! Заходите с друзьями и подругами, с женами и детьми… Не забывайте, что есть на белом свете место, где всегда вас ждут! Больных и здоровых, пьяных и трезвых, осужденных, беглых, помилованных, прощеных и непрощеных… Приходите!

— Загляну, — кивнул Автор.

— За это надо выпить, — сказал Шаланда.

— Наливай! — сказал Халандовский.

Шаланда взял непочатую бутылку, с хрустом, одним движением свинтил пробку и разлил всем доверху. Когда он повернулся с бутылкой к Автору, оказалось, что его стул пуст.

Автора в комнате не было.

Но рюмка его стояла на месте. Шаланда недоверчиво взял ее, всмотрелся, на самом донышке плескалось несколько капель. Шаланда опрокинул капли себе на язык, помолчал в задумчивости.

— Водка, — сказал он наконец. — Автор не сачковал.

В этот момент проснулась прикорнувшая на диване девочка Халандовского. Она сонно посмотрела на всех, улыбнулась лучезарной своей румяной улыбкой.

— А где Худолей? — спросила Настенька.

— Вышел на балкон покурить.

— А Андрей?

— Он же не пьет, — ответил Пафнутьев. — Попрощался и ушел. За ним кто-то на мотоцикле приехал.

— Ну, раз так, тогда я освежу стол. Пора нам наконец что-нибудь выпить, чем-нибудь закусить… Есть хороший кусок запеченного мяса… Вы как?

— Наконец-то, — простонал Пафнутьев. И счастливая улыбка расплылась по его лицу. — Как же я сегодня напьюсь с вами, ребята. Как же я с вами напьюсь!

За окном стояла теплая весенняя ночь, шел дождь, капли стучали по жестяному карнизу окна, где-то рядом шуршали по асфальту машины, их смазанные огни двоились в лужах, а одинокие прохожие торопились укрыться от дождя, от весны, от самих себя. Торопились скрыться в своих квартирах, чтобы тут же выйти на балкон и смотреть на все это великолепие уже со стороны. Со стороны всегда безопаснее, да и виднее. Мы как-то привычно и обреченно стремимся на все взглянуть со стороны.

А напрасно.

Ей-богу, напрасно, ребята.

КНИГА ВОСЬМАЯ

Часть первая

Однажды утром Пафнутьев неожиданно поймал себя на том, что старательно, с какой-то нечеловеческой тщательностью протирает хрустальную рюмку. Он рассматривал ее на просвет, тер содой, насухо вытирал полотенцем, потом, заметив, что от полотенца остается ворс, протер рюмку туалетной бумагой, а обнаружив в хрустальной складке какое-то замутнение, убрал его заостренной спичкой и лишь тогда, случайно обернувшись, увидел в дверях Вику. Она стояла, прислонившись плечом к косяку, и с улыбкой наблюдала за его усилиями.

Пафнутьев смутился, поставил рюмку на полочку и закрыл дверцу шкафчика.

— Ну, — сказала Вика.

— Что ну?

— Теперь ты все понимаешь?

— Я всегда понимал все… Разве нет? — спросил Пафнутьев озадаченно.

— Помнишь, чем заканчивались такие вот утренние протирания рюмок?

— А чем они заканчивались?

— Поддатием.

— Надо же. — Пафнутьев задумался. — Ничего такого вроде не предстоит… Да и повода нет… Обычный день…

— А это выше твоего понимания. Это уже подсознание. Ты еще ничего не знаешь, ни о чем не догадываешься, а твой организм уже получил сигнал.

— Какой сигнал?

— Что-то будет. Паша, это ведь не первый раз и не второй… Готовься, Паша.

— К чему, Вика? — почти с испугом спросил Пафнутьев.

— К событиям.

— Каким? — простонал Пафнутьев.

— Откуда мне знать… Этого еще никто не знает. Говорят, есть такие могучие экстрасенсы, колдуны, маги, не знаю, как их еще назвать… Проходимцы, в общем… Так вот они, глядя на хрустальный шар, впадают в какое-то там состояние или доводят себя до этого состояния… Точь-в-точь как вы с Худолеем…

— Так что колдуны?

— А, колдуны… Смотрят они, смотрят в этот хрустальный шар, и наступает момент, когда начинают видеть в нем картины будущего. Причем так явственно, четко, будто события в этот самый момент и происходят.

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю тебе всмотреться повнимательнее в рюмку, которую ты только что так отдраивал… Может быть, различишь в ее сверкающих гранях предстоящие события? Рюмка пузатенькая, почти шарообразной формы… Всмотрись, Паша, чего не бывает, — и Вика, дернув плечом, удалилась в комнату. Когда женщины вот так дергают плечиком, в этом их невинном жесте всегда проглядывает скорбь по поводу предстоящих событий, а о том, что события будут скорбными, им всегда откуда-то известно. Впрочем, многие женщины ждут от мира только печали и, естественно, ее дожидаются, что лишний раз убеждает их в собственной проницательности. И не понять им, бедным, что этаким вот движением плечика они и создают печальные события, накликают их на свою непутевую голову, а потом всплескивают ладошками и со смешанным чувством восторга перед собой и жалости к себе же восклицают что-то в том духе, что я, дескать, говорила, дескать, предупреждала, дескать, все знала наперед.

Грустно все это понимать и каждый день с этим сталкиваться, грустно.

Проводив Вику взглядом, Пафнутьев снова открыл шкафчик, вынул рюмку и, подойдя с нею к окну, долго всматривался в сверкающие грани, словно и в самом деле надеялся увидеть среди них смутные картины предстоящего дня. Но нет, ничего не увидел, хотя на какое-то мгновение ему показалось, что рюмка полна до самого верха и нужно держать ее очень осторожно, чтобы прозрачная жидкость не выплеснулась и не потекла по пальцам. Но, взяв себя в руки, Пафнутьев убедился, что рюмка пуста. И с облегчением снова водрузил ее на полку.

— Когда ждать? — спросила Вика, когда Пафнутьев уже одевался в прихожей.

— Жди меня, и я вернусь, только очень жди, — ответил Пафнутьев, чутко уловив скрытую насмешку в вопросе.

— Надеюсь, это произойдет сегодня?

— О, дорогая, — искренне вздохнул Пафнутьев. — Сегодня столько всего произойдет…

— Значит, ты все-таки что-то знаешь?

— Только на уровне подсознания, как ты тонко заметила полчаса назад. Ты же видела, как я протирал рюмку, знаешь, в каких случаях это со мной происходит… Ты столько всего знаешь. — Пафнутьев на ходу, не задерживаясь, поцеловал жену в щечку, подмигнул, махнул рукой, чуть поклонился уже на площадке. Решив, что для прощания всего этого вполне достаточно, закрыл за собой дверь и легко сбежал по ступенькам вниз.

* * *

Стояло лето, теплое лето, но какое-то сумрачное. Время от времени начинался дождь, прекращался, снова моросил, но Пафнутьева это нисколько не удручало, он любил такую погоду и прекрасно себя чувствовал, пережидая недолгий дождик где-нибудь под зонтом, за столиком потягивая пиво и поглядывая по сторонам взглядом любопытным и доброжелательным. Впрочем, лучше сказать, что взгляд у него в такие моменты был поощрительным, он одобрял людей, которые присаживались рядом, кто спокойно проходил мимо, тех, кто пил пиво, и тех, кто просто сидел, подперев щеку, и смотрел на дождь. Такое состояние было у Пафнутьева в это лето, и ему нравилось быть таким. Друзья это заметили, некоторое время с интересом поглядывали на Пафнутьева, переглядывались между собой.

— Паша, ты изменился, — как-то сказал ему Халандовский.

— Я знаю, — беззаботно ответил Пафнутьев.

— Но ты мне и таким нравишься.

— Я знаю.

— Видимо, тебя посетила мудрость.

— Видимо, — кивнул Пафнутьев, и на этом обсуждение закончилось, поскольку подоспели другие темы для разговора.

Единственное, чем был озадачен Пафнутьев, так это тем, что сам не помнил, как начал протирать злосчастную рюмку, причем одну, единственную. Да, если он уж и скатывался в такое состояние, то рюмку всегда протирал только одну. Его несколько смутило то, что это заметила Вика, хотя истолковала она утреннее его занятие, в общем-то, правильно. Со смешком, с осуждением, но правильно, во всяком случае, очень близко к истинному его настроению.

По длинному коридору своей конторы Пафнутьев шел неторопливо, с интересом поглядывал по сторонам, вежливо со всеми здоровался, впрочем, можно сказать, что здоровался он опять же поощрительно. Молодцы, мол, правильно живете, по закону и по совести, и смотреть на вас одно удовольствие, живите и далее в том же духе, помните, что я всегда с вами, — такой примерно взгляд был у Пафнутьева в это утро.

Мимо своего кабинета Пафнутьев прошел, не замедляя шага, будто заранее принял такое решение, будто заранее знал, куда ему идти, кого искать, с кем встречаться. А ведь не думал даже, просто прошагал мимо, словно не его это была дверь, не его кабинет.

Остановился Пафнутьев у тощеватой худолеевской двери, на которой была прикреплена стеклянная вывеска с одним словом — «Фотолаборатория».

Пафнутьев подергал ручку и, убедившись, что дверь заперта, несколько раз постучал. За дверью возник неясный шум, она раскрылась, показалась печальная мордочка Худолея.

— О! Паша! — обрадовался тот. — А я жду-пожду, а тебя все нет и нет! А тут и ты! Я так обрадовался, Паша, так обрадовался, что прямо не знаю, что тебе и сказать.

Пафнутьев прошел в лабораторию, закрыл за собой дверь, задвинул стерженек шпингалета и с тяжким вздохом упал в затертое кресло, списанное из какого-то высокого кабинета и подобранное Худолеем.

— Что скажешь? — спросил Пафнутьев.

— А что сказать, Паша! Жизнь человеческая — это совсем не то, что мы думаем!

— А что мы думаем?

— Мы уверены, что жизнь человеческая — это цаца!

— А на самом деле?

— Это действительно цаца, но не настолько, Паша, не настолько. Я совершенно в этом уверен.

— Полностью с тобой согласен, — вздохнул Пафнутьев и, открыв тумбочку, вынул из нее початую бутылку водки. Худолей смотрел на Пафнутьева широко раскрытыми глазами — с руководством происходило нечто непонятное. А Пафнутьев тем временем достал из тумбочки два стакана, литровую банку, на дне которой теснились два соленых огурца, выловил их оба, один протянул Худолею, разлил водку в оба стакана. — Ты как?

— Если ты, Паша, думаешь, что задал мне вопрос, то глубоко ошибаешься. Это, Паша, не вопрос, это предложение, отказаться от которого не имеет права ни один здравомыслящий человек! Я всегда, Паша, был уверен, что ты не просто…

— Будем живы, — сказал Пафнутьев буднично и, глухо ткнувшись своим стаканом в стакан Худолея, спокойно, не торопясь, выпил водку до дна. Откусив половинку огурца, Пафнутьев остаток положил на тумбочку.

— Твое здоровье, Паша. — Худолей тоже выпил свою водку.

— Огурцы сам солил?

— Света.

— Как Света?

— Она меня любит, Паша. А я — ее.

— Это правильно. Когда не любишь, огурцы не получаются. Скулы сводит.

— У нее все получается, Паша. И у нас все получается.

— Это хорошо, — одобрил Пафнутьев. — Так и надо.

— У тебя все в порядке? — спросил Худолей осторожно.

— Да вроде бы…

— А как понимать? — Худолей кивнул на пустые стаканы.

— Понятия не имею! Как говорится, на ровном месте.

— Бывает, Паша, это бывает! — убежденно ответил Худолей. — Помню, как-то в молодости, когда я был глуп и счастлив, однажды…

— Собраться бы, — проговорил Пафнутьев, воспользовавшись паузой. — Давно с ребятами не виделись…

— Надо! — твердо сказал Худолей. — Есть повод?

— Очень глупый вопрос.

— И опять согласен! Действительно, о поводе может спросить только глупый человек. Поводов в жизни видимо-невидимо! Стоит только оглянуться вокруг, как ты замечаешь, что этих поводов — как комаров на берегу реки в теплую летнюю ночь, когда кипит котелок с ухой, а рядом… Да! Чуть не забыл — тебя начальство спрашивало. Интересовалось. Видеть желало. Увидишь, говорит, Павла Николаевича, это тебя, значит, срочно ко мне.

— Что ж ты раньше не сказал? — спросил Пафнутьев. — До этого. — Он показал на пустые стаканы.

— Паша! — вскричал Худолей. — И ты бы меня простил? Если бы я тебя остановил в этот святой миг, ты бы меня простил? Я в это не верю, Паша! Я никогда в это не поверю!

— Ладно, проехали. — Вздохнув, Пафнутьев взял вторую половинку огурца. — Прокурор больше ничего не добавил?

— Ничегошеньки, Паша… Но понял я, почувствовал и осознал, что зла на тебя он не имеет. Легко так спросил, беззлобно. Но со вторым дном, так я понял. Другими словами, Паша, он не то чтобы соскучился по тебе, вряд ли он по тебе соскучился, но второе дно в его словах… Как бы это сказать… Наличествовало.

— Что-то ты мудрено стал выражаться, — проворчал Пафнутьев, поднимаясь.

— От робости! — быстро ответил Худолей. — От осознания собственной никчемности! А что! Так бывает, так с кем угодно может случиться, если человек сталкивается с такой глыбой, с таким человечищем, как ты, Паша!

— Разберемся, — и, откинув шпингалет, Пафнутьев вышел в коридор.

— Ни пуха! — успел сказать Худолей.

— К черту, — пробормотал Пафнутьев, шагая по коридору к прокурорскому кабинету. Прежней поощрительности в его глазах уже не было. Как и каждый служивый человек, вызванный к начальству, он шел, четко печатая шаг, всем видом своим показывая готовность нести службу, докладывать, отчитываться и радовать руководство усердием и исполнительностью. Правда, надо сказать, что и усердие и исполнительность у Пафнутьева были довольно своеобразными, они были, да, он их проявлял и всячески подчеркивал, но в то же время начальство явственно ощущало, что последнее слово Пафнутьев оставляет все-таки за собой, что его подчиненность идет не от робости или усердия, а скорее от хорошего настроения. Да, Пафнутьев мог выглядеть угодливым, но и это шло опять же от куража. Во, добрались мы наконец до точного слова. Доброжелательный, снисходительный, незлобивый, но все-таки кураж.

— Позвольте, Николай Иванович? — Пафнутьев просунул голову в чуть приоткрытую дверь.

— А, Паша, заходи! — Полный, румяный, молодой прокурор Николай Иванович Гордюшин призывно замахал обеими руками. Пафнутьев хотел было сесть на стуле у двери, но прокурор решительно указал ему на стул у приставного столика. — Не валяй дурака, Паша, — строго сказал он.

— Прошу прощения. — Пафнутьев несмело приблизился, папочку положил на край стола, даже удивительно было, что она не свалилась на пол, сам сел если и не на самый краешек стула, то достаточно далеко от спинки. — Худолей сказал мне, что вы…

— Да! Правильно сказал! Я… В общем, ты с ним общаешься больше, чем со мной, и потому я подумал, что он скорее тебя найдет… Как видишь, я не ошибся в своих предположениях.

— Извините, Николай Иванович.

— За что?

— Ну, вообще… Если что не так.

— Кончай, Паша. Скажи мне лучше вот что… Твоя работа тебе нравится?

— Я в детстве стихи писал.

— Книжку подаришь?

— До книжки дело не дошло. Все кончилось несчастной любовью. Я так понимаю, Николай Иванович… Любовь не бывает счастливой. Если это любовь, то она просто обязана быть несчастной. А если она счастливая, то это уже брак.

— В каком смысле? — рассмеялся Гордюшин.

— Во всех, — серьезно ответил Пафнутьев. — А что касается… Нравится, не нравится… Хотите уволить?

— Уволить? — Гордюшин задумался, словно ему самому такая мысль в голову не приходила, но сейчас, произнесенная Пафнутьевым, понравилась. — Ну, что ж, — наконец произнес он, — идея неплохая, но преждевременная. Есть нечто более насущное.

— Наверно, кого-нибудь убили?

— Убили? — Прокурор любил переспрашивать собеседника, словно смысл сказанного то ли доходил до него не сразу, то ли изумлял своей неожиданностью. — Убили. Веру убили.

— А любовь выжила? Надежда осталась?

— Надежда? Надежда, Паша, умирает последней. А ты должен позаботиться о том, чтобы она вовсе не испустила дух. И чтобы любовь тоже сохранилась.

— Я постараюсь, — кивнул Пафнутьев.

— Это хорошо. Усердие в подчиненных мне всегда нравилось. Все ты, Паша, шутишь, ерничаешь, придуриваешься.

— Каждый спасается по-своему.

— Да? — удивился Гордюшин. — А что, мысль неплохая. Но есть, Паша, вещи, которыми не шутят. Командировка тебе светит.

— В Париж?

— Ха! А знаешь, ты ведь в десятку попал.

— Есть вещи, которыми не шутят, Николай Иванович.

— А я и не собираюсь с тобой шутки шутить. Мне есть с кем шутки шутить, — с легкой обидой произнес Гордюшин.

— Красивая?

— Кто?

— Ну эта… С которой вы шутки шутите.

— А вот с ней, Паша, я шуток себе не позволяю. Знаешь почему? Потому что есть вещи, которыми не шутят. С ней у меня все очень серьезно.

— И до развода может дойти?

— К тому идет, к тому идет. — Прокурор горестно покачал головой. — Ладно, разберемся… А что касается Парижа, будет и Париж, все будет. А пока в Москву тебе, Паша, надо ехать. Тесно тебе здесь, развернуться негде. В Генеральной прокуратуре ждут тебя не дождутся.

— За что, Николай Иванович? Я вроде как бы того… Вел себя пристойно, взятки только в исключительных случаях, да и то по необходимости…

— Остановись, Паша… У тебя скоро будет хорошая возможность потрепаться на все эти темы. Слушай сюда… Позвонили из Генеральной, спросили… Нет ли, говорят, у вас хорошего следователя… Такой, чтоб весь из себя талантливый был, способный, бескорыстный… После таких слов я сразу о тебе и подумал. Особенно взятками интересовались.

— В каком смысле? — Пафнутьев невольно осел в кресле.

— В смысле иммунитета. Чтоб, говорят, алчностью не страдал. Алчных у них своих хватает, многовато алчных людей развелось в нашей с тобой столице. И все талантливые, способные.

— Значит, придурок им нужен?

— Можно и так сказать. Взяток тебе там будут совать… Тыщами, а может, и миллионами.

— В долларах?

— Конечно.

— Я согласен. И с вами поделюсь, Николай Иванович. Вам ведь расходы предстоят.

— Какие?

— Квартиру жене оставите, новое хозяйство заводить надо. Ведь вы ко всему серьезно относитесь.

— Они поставили одно условие, — невозмутимо продолжал Гордюшин. — Я должен записать этот наш разговор с тобой, Паша, и передать им. Чтобы они знали, с кем будут иметь дело.

— Ну вот видите, Николай Иванович, как все хорошо получается. Я могу идти? — Пафнутьев поднялся.

— Сядь, Паша. Значит, так… Ты сейчас выйдешь из кабинета и снова зайдешь ко мне. И мы с тобой этот разговор повторим. Только без взяток, любовниц, разрушенных семей и прочей ерунды. Серьезно, ответственно, с пониманием важности предстоящей работы.

— Тогда уж они точно пошлют меня подальше.

— А это уже их дело, — жестко сказал Гордюшин. — Как я понимаю, суть в следующем… У них там, в Москве, нет человека, которому могли бы довериться. На службе у этих новых богатеев не только газеты, журналы, телевизионные каналы, не только милицейские полковники и генералы… Да и оборотни, как их нынче называют, тоже не при одних лишь милицейских погонах, их достаточно и в прокурорских мундирах… Думаешь, самое страшное то, что мы продали нефть, газ, заводы? Нет, Паша, есть нечто пострашнее… Людей продали. Дали им право, законное, нравственное право продаваться.

— Это как? — спросил Пафнутьев.

— Если их на государственном уровне обобрали до нитки, если человеку назначили пенсию в несколько раз ниже прожиточного минимума! Мы можем его судить за пустяковую подпись, если ему за эту подпись дали сразу сто пенсий? Можно его судить?

— Осуждать не можем, а судить должны. И судим. И неплохо получается. — Пафнутьев передернул плечами, дескать, стоит ли говорить о таких пустяках.

Гордюшин помолчал, повертел ручку на полированной поверхности стола, поднял глаза на Пафнутьева.

— Паша, им не на кого положиться. Они все там проданы-запроданы. Пропадают документы, фотографии, свидетели отказываются от собственных показаний… А как не отказаться, если тебе предлагают десять тысяч долларов? Паша, речь идет об очень серьезном расследовании. Очень серьезном.

— Олигарх небось?

— Олигарх. Магнат. Миллиардер. Называй его как хочешь.

— Крутой?

— Круче не бывает.

— Я его знаю?

— Страна знает, мир знает.

— Неприкасаемый?

— Да, Паша, да! Именно так! Неприкасаемый.

— А мне, значит, будет позволено? — спросил Пафнутьев, рассматривая собственные ладони.

— Более того, ты будешь просто обязан к нему прикоснуться.

— Так он же небось еще и депутат?

— А тебе это по фигу и даже на фиг!

— До сих пор подобное не поощрялось.

— Времена меняются.

— Кто он?

Не отвечая, Гордюшин вынул из ящика стола большую фотографию и протянул Пафнутьеву. Тот осторожно взял, повернул снимок, поскольку он оказался у него вверх ногами, всмотрелся. Это был коллективный снимок, на нем было не меньше семи физиономий. Люди улыбались прямо в объектив, чувствовалось — только что были сказаны какие-то слова, которые всех их объединили, всех распотешили, и после этих кем-то произнесенных слов они стали еще ближе друг другу.

Все эти лица были Пафнутьеву хорошо знакомы.

В центре стоял президент, пониже других ростом, стройнее, моложе. И улыбка у него была если и не мальчишеская, то какая-то чуть сконфуженная, видимо, он и пошутил за несколько секунд до щелчка фотоаппарата и сам же смутился откровенности своей шутки. Но все остальные его словам обрадовались, какую-то тяжесть снял с них президент словами, которое прозвучали только что, в чем-то он их успокоил, заверил, в чем-то важном согласился с ними.

— Ни фига себе, — пробормотал Пафнутьев, совершенно не представляя, кем именно ему придется заниматься.

— Вот так, дорогой, вот так, — сокрушенно проговорил Гордюшин. Это тебе не наши местное разборки, это маленько покруче.

— Надеюсь… Мой клиент… Не президент? — Пафнутьев несмело поднял глаза на Гордюшина.

— Пока нет.

— А что… Есть надежда?

— Вот что касается предыдущего президента, то я бы охотно отдал тебе в руки. Уж ты бы его раскрутил, уж ты бы его поприжал.

— С удовольствием, — кивнул Пафнутьев.

— Чуть попозже, — произнес Гордюшин привычные пафнутьевские слова. — Чуть попозже, Паша.

— А сейчас?

— Вот этот. — Перегнувшись через стол, прокурор ткнул розовым пальцем в улыбающуюся щекастую физиономию.

— Ни фига себе! — охнул Пафнутьев. — Владелец заводов, газет, пароходов?

— То, что ты перечислил, — это сотая часть того, чем он владеет. Но главный твой враг — газеты. Бойся газет, Паша. Совсем скоро ты столько о себе прочитаешь, ты столько о себе узнаешь нового… Волосы дыбом. Понял? Волосы дыбом.

— Вывод?

— Не читай газет, Паша. Особенно по утрам. Кто-то советовал не читать газет по утрам.

— Помню, — кивнул Пафнутьев. — Но насколько мне известно, этот господин, — он кивнул на фотографию, — часто бывает на других берегах?

— Дотянешься.

Пафнутьев взял фотографию и снова всмотрелся в знакомые лица. Да, президент улыбался, но как-то конфузливо, вроде и пошутил, но не совсем удачно, как бывает, когда шутку можно понять по-разному. Однако у окружающих этой конфузливости не было, они президентскую шаловливость поняли по-своему, и понятый ими смысл полностью их устраивал. Рассматривая большой, сверкающий глянцем снимок, Пафнутьев, кажется, забыл, где находится и что ему нужно произнести.

— Кстати, этот снимок висит у него в кабинете, — сказал Гордюшин. — В золотой рамке. Под стеклом. Ты его увидишь. Ты его не один раз увидишь. Ты его увидишь в кабинетах всей этой компании. Каждый из этих проходимцев повесил его у себя. Как охранную грамоту. В золотой рамке. Под стеклом. Один из них даже додумался сделать эту фотографию размером в квадратный метр. Другой поместил ее на визитку. И так далее. От хорошей жизни так себя не ведут.

— А как себя ведут при хорошей жизни?

— При хорошей жизни, Паша, этот снимок можно поместить в семейный альбом. А если человек держит его в качестве брони… То к этому человеку надо присмотреться. Что тебе и предстоит сделать. — Гордюшин приподнялся со своего кресла, взял у Пафнутьева из рук фотографию и, достав из стола фломастер, обвел радостную физиономию на снимке красным кругом, а потом круг еще и пересек крестом. — Так он выглядит в оптический прицел. Кстати, он уже мелькал в оптическом прицеле, но…

— Но? — подхватил Пафнутьев.

— Ему везло. Он вообще везучий. Был.

— Почему был?

— Потому что я в тебя верю.

— Спасибо, — кивнул Пафнутьев. — Приятно слышать. Хотя бы на прощание.

— Не надо, Паша, меня дурить. У нас с тобой всегда было все в порядке. Разве нет?

— Было, — опять кивнул Пафнутьев. — Думаешь, стоит взяться?

— А почему бы и нет? — весело спросил прокурор. — Почему бы и нет, Паша?! Я ведь всех наших перебрал, пока тебя пригласил.

— Значит, выбор пал на меня?

— Да, Паша! Да!

— Почему?

— Знаешь, ответ очень простой… Они все робкие.

— А я?

— А тебе по фигу. Ты помнишь, какой первый вопрос задал сейчас вот, за этим столом?

— Конечно, нет.

— Ты спросил — не президент ли будет твоим клиентом. Когда я услышал эти твои слова, у меня отпали все сомнения.

— Надо же, — пробормотал Пафнутьев, поднимаясь. — Я возьму этот снимок?

— Конечно! Он твой.

— Снимок?

— И снимок, и этот тип. Его зовут Лубовский Юрий Яковлевич.

— Да уж знаю, личность известная, популярная, можно сказать, знаменитая. Страна знает своих героев.

— Когда я предупреждал тебя насчет газет, я имел в виду и радио, и телевидение, и народную молву.

— Понял. Когда?

— В понедельник утром на проходной в Генеральной прокуратуре тебя будет ждать пропуск. Не знаю, примет ли тебя Генеральный, но кто-то из высоких чинов, естественно, захочет с тобой побеседовать. Получишь справку, материал собран большой, подробный…

— Но недостаточный?

— Да, все, что собрано… Пустовато. Юрий Яковлевич… Очень осторожный человек. Практически он не оставляет следов.

— Так не бывает. Если он не оставляет следов, значит, их нужно искать в другом месте.

— Я рад, Паша, что у тебя уже есть план действий.

— Ха! — сказал Пафнутьев и, положив фотографию в свою папочку, медленно, будто все еще хотел о чем-то спросить, вышел из кабинета.

* * *

Странные какие-то посиделки получились у Пафнутьева в этот прощальный вечер. Вроде и не произошло ничего печального, озадачивающего, но все чувствовали — с другом происходит нечто важное, непредсказуемое. Шаланда сидел, уставившись в телевизор и подперев кулаками щеки. Худолей нашел в шкафу Халандовского альбом с изображением скифских сокровищ и листал его медленно и безразлично. Причудливые золотые вещицы, изображавшие оленей, нисколько его не трогали, похоже, он их даже не видел.

А сам Халандовский… Нет, не носился он, как обычно, между кухней и комнатой, не кричал, не топал ногами радостно и жизнеутверждающе — передвигался размеренно, даже раздумчиво, что для него было уж совсем необычно. Мясо? Да, было пышущее мясо из духовки, мясо, от которого распространялся совершенно непереносимый дух специй. И водка была, заиндевевшая большая бутылка прямо из морозилки, и громадная жаркая ладонь Халандовского, как обычно, отпечаталась на ней во всех подробностях, со всеми линиями сердца, ума, любви, с бугорками Венеры и Юпитера, с возрастными пометками и настораживающими пересечениями линий…

Но и мясо, и эту бутылку он расставлял на столе с какой-то обреченностью. Руки его были опущены, и не смотрел Халандовский ни на кого, и не сверкали его глаза радостным блеском. Пафнутьев пытался ему помочь, но тот вялым движением полноватой руки отодвинул его в сторону, указал на диван — сиди, дескать, и не путайся под ногами.

— Прошу к столу, — мрачно произнес Халандовский, приглашающе шевельнув рукой. И первым тяжело опустился на стул.

— О! Водка! — радостно воскликнул Худолей, чтобы хоть как-то разрядить молчание.

— Действительно, — подхватил Шаланда. — И неплохая вроде бы водка.

— А ты здесь пил плохую? — проворчал Халандовский.

— Плохую водку здесь не подают, — заговорил наконец Пафнутьев, — но и к такому вот гробовому молчанию я тоже, Аркаша, не привык. Недоработка, прости меня.

— Чего же тебе здесь не хватает? Девушек?

— И девушки не помешали бы, уж коли у тебя для гостей не нашлось самой завалящей улыбки. Нет улыбки — ухмылка сойдет. Нет ухмылки — хоть оскалься по-звериному!

Халандовский с хрустом, одним движением сильной руки свинтил пробку и разлил тяжело льющуюся водку по стаканам. Да, на этот раз на столе были стаканы, не слишком большие, но все-таки стаканы, граммов этак на сто пятьдесят. И в этом маленьком обстоятельстве тоже таилась халандовская мыслишка — дескать, сегодня, ребята, мы не просто так сидим, сегодня нам надо поддать, поскольку повод.

— Прошу чокнуться, — без улыбки произнес Халандовский. — Пока нам это еще доступно.

Ткнувшись своим стаканом в стаканы Шаланды, Худолея и Пафнутьева, Халандовский выпил до дна, да так и остался сидеть с пустым стаканом в руке.

— Будем живы! — воскликнул Худолей, и опять не удалось ему расшевелить компанию. — А между прочим, хотя, конечно, вы мне и не поверите… Следы всегда остаются.

— Это ты к чему? — хмуро глянул на него Шаланда.

— Не надо меня переубеждать! Что бы вы там ни говорили… Нет! Я не согласен! — Худолей убежденно покачал головой. — Это может быть отпечаток пальца, уха, губы… Даже, простите меня, зад… Тоже может оставить свой неповторимый след. Как по размеру, так и по рисунку. Помню один зад…

— Худолею больше не наливать, — сказал Пафнутьев.

— Да, — крякнул Шаланда. — Слабеют лучшие люди.

— Ну вот и разговорились! — рассмеялся Худолей. — А, Паша?

— Похоже на то.

— А ведь тебе там эксперт понадобится, а? Знающий, опытный, человек, которому ты можешь полностью доверять, а?

— Видимо, — кивнул Пафнутьев. — И начальник милиции, свой, личный, да, Шаланда? И директор гастронома… Как ты думаешь, Аркаша? Согласен приобрести гастроном в Москве?

Халандовский, не торопясь, снова наполнил стаканы, нарезал мясо, принес с кухни зелень, видимо, забытую для первого тоста, молча чокнулся с каждым, выпил, опять же, не торопясь, закусил и, отложив вилку и нож, в упор посмотрел на Пафнутьева.

— Куражишься, Паша? Веселишься? Ликуешь?

— Аркаша, в такой компании мне больше ничего не остается… Да, ликую, да, веселюсь.

— Паша… Твой прокурор… Как его, Гордюшин? Так вот этот Гордюшин не сказал тебе главного… Ты ведь не первый, кто берется за Лубовского. И не второй, Паша.

— А где же предыдущие?

— Их нету, Паша.

— Как нету?

— Были и исчезли. Одного до сих пор найти не могут… А второго нашли… Но для жизни тело уже было непригодно. На нем были повреждения, несовместимые с жизнью. А поначалу дела у них пошли куда как хорошо… Очные ставки, письменные свидетельства, расписки, кассеты, фотографии…

— Ты хочешь сказать…

— Да, Паша. Именно это я и хочу тебе сказать. Откажись, Паша, пока не поздно. Откажись. Я не говорю, что он тебе не по зубам, он не по зубам нашему правосудию. Лубовский прошел хорошую школу и никогда ни перед чем не останавливался. Следы, которые он оставляет после себя, зачищают лучшие юристы. Свидетели или замолкают, или исчезают.

— Навсегда? — уточнил Пафнутьев.

— Да, Паша, навсегда. Кстати, нечто похожее происходило и с некоторыми следователями, которые пытались… В общем, которые пытались.

— Надо же, — озадачился Пафнутьев. — Прямо монстр какой-то.

— Паша, монстр — это Чебурашка по сравнению с ним. Просто Чебурашка из мультфильма. Шаланда, скажи!

Шаланда, не торопясь, заглянул в свой стакан, убедился, что он пуст, и, отставив его подальше от себя, поднял на Пафнутьева печальные глаза.

— На мой взгляд, Паша, в нашем городе столько работы, столько работы для тебя, а преступников… так их вообще с каждым годом все больше. Они плодятся, Паша, как… как…

— Как кошки, — подсказал Худолей.

— Думай, Паша, думай, — сказал Халандовский.

— А чего думать, — фыркнул Пафнутьев. — У нас еще полбутылки на столе.

— Не о том думаешь, Паша, — обидчиво проговорил Халандовский. — У нас еще и в холодильнике кое-что осталось. Не переживай, это мои проблемы. Ты вот со своими разберись.

На какое-то время за столом наступило молчание. Что-то дожевывал Худолей, потом Халандовский решил наполнить стаканы, и он их наполнил бестрепетной своей мохнатой рукой, Шаланда тяжко и шумно вздыхал, склоняя голову то к одному плечу, то к другому, и только Пафнутьев, казалось, был беззаботен — он аппетитно закусывал, укладывая укроп и петрушку на горячие еще куски мяса, потом молча допил оставшуюся в своем стакане водку, выразительно посмотрел на Халандовского, дескать, пора наливать.

И тот послушно разлил по стаканам остатки водки.

— Между прочим, — неожиданно оживился Халандовский, — его фамилию иногда произносят как Дубовский, имея в виду не слово «дуб», как некоторым может показаться, намекают на слово «дубина». А дубина, Паша, это оружие. Безжалостное, всесокрушающее, всесминающее оружие. Это не тонкий изящный ножичек, это не молчаливая пуля, не аристократический яд… Это дубина, Паша, которая проламывает черепа и крошит ребра.

— Ишь ты, — проговорил Пафнутьев с набитым ртом. — Надо же.

— Хорошо, скажу. — Поставив локти на стол, Халандовский некоторое время сидел молча, уставившись в тарелку. — Если ты так хочешь, пожалуйста… Он мне звонил.

— Кто? — спросил Пафнутьев.

— Лубовский. Он уже знает о тебе. Он знает о тебе больше, чем ты о нем. Твое досье, Паша, у него на столе. Он, Паша, уже назначил человека, который будет тобой заниматься. Но я этого человека не знаю.

— А с Лубовским ты знаком?

— Да, Паша. И достаточно давно. Мы с ним когда-то начинали с наперстков, потом у нас было спортлото, какая-то благотворительная лотерея… Мы с ним даже книжки издавали, но пролетели на реализации. Нас кинули. Потом он кинул меня, но я не обиделся, это было нормально. Так было принято в начале девяностых.

— Но ты ведь его не кинул?

— Я глупее, Паша. Тогда же наши пути и разошлись.

— Ему повезло больше? — спросил Шаланда.

— Не уверен, — ответил Халандовский, не отрывая взгляда от своей опустевшей тарелки. — Не уверен, Жора, — повторил он. — Не уверен.

— Так, — протянул Пафнутьев. — Это что же получается…

— Это получается, Паша, что у него свои люди в прокуратуре, — сказал Худолей. — Я имею в виду Генеральную прокуратуру. А почему нет? Это нормально, как выражается наш друг и гостеприимный хозяин Халандовский. Так принято.

— Паша… — Халандовский помолчал. — Как ты поступишь?

— А я уже поступил, — беззаботно отметил Пафнутьев.

— Ты поедешь в Москву?

— Да.

— Зачем, Паша?

— Понятия не имею!

— Нет, Паша, ты ответь. Может быть, ты хочешь сделать блестящую карьеру? Или получить много денег? Может быть, ты решил перебраться в столицу, а мы все тебе давно наскучили? Тебе уже предложили квартиру, должность, зарплату? Или Вика толкает тебя на это безрассудство? Давай мы с ней поговорим, Паша, мы с ней строго поговорим. Мы не позволим…

— Остановись, Аркаша. Не надо говорить с Викой. Вам не о чем с ней говорить. Она будет на твоей стороне. — Пафнутьев отодвинул от себя тарелку, вилку, нож, отодвинул пустой стакан, словно освобождая на столе место для разговора, откровенного и жесткого. Он даже крошки хлеба смел ладонью, чтобы перед ним была только чистая белая скатерть. Подняв голову, он каждому посмотрел в глаза. — Видите ли, ребята… Живем мы с вами, живем… Водку пьем… Мясо кушаем… Анекдотами тешимся… Начальство материм… От женской темы не уклоняемся… Обо всем мнение имеем… О загробной жизни можем поговорить со знанием дела, о покорении Гималаев, о вреде и пользе гемоглобина… О президенте можем умное словечко обронить, и не только о своем президенте… Знаем, например, что Буш выборы проиграл, а правит, войны объявляет, других учит, как надо выборы проводить… Потому — сила. Сила ломит и соломушку, поклонись пониже ей, да? Классик сказал. Со школы еще помню. Чтобы старшие Еремушку в люди вывели скорей, да? Другими словами — кланяйся, кланяйся, кланяйся — авось что-то и обломится. Поляки кинулись вслед за Бушем в Ирак, авось что-то обломится. Уже цинковые гробы получают. Хохлы рванули следом — авось обломится, покушать дадут с барского стола. Наш тоже позволяет себя по спинке похлопывать… Этак поощрительно… Бабу свою Буш все по жопе похлопывает, а нашего — по спинке… Молодцы, дескать, хозяина знаете… А я не хочу, Аркаша, я не хочу пластаться перед твоим Лубовским.

— Он не мой!

— Но сегодня, за этим столом, его интересы ты представляешь, Аркаша.

— Остановись, Паша, не надо. Не обижай. Я не заслужил.

— Да я не в обиду, Аркаша. Ты спросил — почему? Я ответил. Они все взяли, да? У них все схвачено, да? Что у Буша, что у Лубовского… Везде поспели, урвали, кто под ногами путался — кинули. Убрали, устранили. Да? Того найти не могут, того нашли, но он для жизни оказался уже непригодным. Ребята, я ведь и раньше не вел себя иначе.

— Помним, — кивнул Шаланда.

— Ну, хорошо. — Пафнутьев помолчал. — Хорошо… Слиняю. Откажусь. Не поеду. Причин я могу для этого привести больше, чем ты, Аркаша, перечислил. Шаланда бандюгу выпустит, а что… Протокол перепишет и выпустит, да, Жора? Худолей снимки продаст с места преступления… А что, по тысяче долларов за штуку продашь?

— Запросто! — Худолей согласился так быстро и так охотно, что было ясно — не продаст.

— И после всего этого мы снова соберемся здесь, за этим потрясающим столом… Водочки выпьем, мясца покушаем… Но поговорить толком ни о чем не сможем, права у нас такого не будет. Анекдоты про баб? Не пойдут, ребята. Не будет у нас такого права, ни в чем мы их не лучше, не умнее, не отчаяннее! Гималаи? Запретная для нас тема, мы можем говорить о Гималаях, пока у нас остается возможность их покорить. Сейчас пока остается. Президентов материть? Ни фига, ребята. Мы можем их материть до тех пор, пока считаем, хотя бы считаем себя чище их, честнее, мужественнее! Мы будем сидеть, пить водку и кушать мясцо. Мы уже не сможем есть мясо, мы будем кушать мясцо! Облизывая пальцы и вытирая ладонями жирные губы! Я хочу ехать в Москву? Не хочу. Я боюсь туда ехать? Боюсь. Но я поеду. Я не имею права отказаться от этого предложения. Чем бы мне это ни грозило. Иначе я не смогу пить водку, есть мясо, смеяться и плакать, общаться с женщинами и рассуждать о Гималаях, будь они трижды прокляты! Если мы все поступим так, как я только что сказал… Мы, конечно, останемся людьми, но не совсем, не совсем, ребята. Внешне нас, конечно, не отличить от прежних, знакомые будут узнавать, и женщины от нас отшатнутся не все, не все… Но мы-то сами будем про себя знать кое-что важное, мы будем знать, что мы не совсем люди, не совсем. Такие дела.

— Как ты прав, Паша! — вскричал Худолей. — Как ты прав! Я всегда говорил, Паша, мне в жизни невероятно повезло, что судьба свела меня с таким вот…

— Помолчи! — сказал Халандовский. — Ну, что ж, Паша, пусть так. Пусть, — Халандовский поднялся из-за стола, подошел к книжному шкафу и, выдернув зажатую между книг фотографию, вручил ее Пафнутьеву. Тот взял, всмотрелся и передал Шаланде. — Паша, ты невнимательно ее посмотрел… Справа от президента — Лубовский, Юрий Яковлевич. Твой клиент.

— У меня есть этот снимок, — спокойно сказал Пафнутьев. — Прокурор сегодня подарил. На долгую и добрую память.

— Да? — удивился Халандовский. — А я думал, что такой снимок есть только у меня. Тем лучше… Значит, ты представляешь, что тебя ожидает.

Полюбовавшись снимком, Шаланда передал его Худолею.

— Ни фига себе! — закричал тот. — Какая приятная компашка!

— Была, — негромко обронил Халандовский. — Еще одно, Паша… Тебе есть куда отправить Вику и дите?

— Думаешь, это необходимо?

— А тут и думать нечего. У тебя есть надежное место, о котором никто не знает? Твои или Викины родственники отпадают, однополчане отпадают, близкие друзья отпадают…

— Неужели все это просчитывается? — озадачился Пафнутьев.

— Паша! — укоризненно воскликнул Халандовский. — Я дам тебе адрес в близлежащей стране. Сразу говорю — я не покажу его ни Худолею, ни Шаланде. О нем будут знать только двое — ты и я. И все. И никто больше.

— Двое — это многовато, — без улыбки сказал Пафнутьев. — Это слишком много. И потом… Если Лубовский зажмет тебе пальцы в дверь, ты ведь ему этот адрес дашь.

— Ни за что!

— А зачем тебе рисковать пальцами или еще чем-то… Спасибо, Аркаша, но не возьму я у тебя этот адрес.

— Почему?!

— Двое — это многовато.

— Когда уезжаешь? — спросил Шаланда.

— На понедельник заказан пропуск.

— А когда отправляешь Вику?

— Ох, Жора! Ты такой любопытный…

— Я любознательный, — хмуро поправил Шаланда. — Не хочешь говорить — не говори. Это правильно. Добираешься самолетом?

— Еще не решил, — широко улыбнулся Пафнутьев.

— В случае чего — звони. Подмогнём, как могём.

— Я уже подумал об этом.

— Я пошел, — сказал Халандовский.

— Куда?

— К холодильнику.

— Это правильно, — одобрил Худолей. — Должен сказать, что меня всегда в нашем хозяине поражала трезвость мышления. Очень ценное качество. По себе знаю. Может, чего помочь?

— Перебьюсь, — ответил Халандовский уже из коридора.

И тут прозвенел телефонный звонок. Как всегда бывает в таких случаях, неожиданно, резко и даже с каким-то вызывающим нахальством. Халандовский быстро вернулся в комнату, на ходу поставил бутылку на стол и поднял трубку.

— Да! — крикнул он, давая понять звонившему, что разговаривать долго не намерен.

— Аркаша? — прозвучал в трубке вкрадчивый, доброжелательный голос. — Здравствуй, Аркаша… Как поживаешь?

— Не жалуюсь. — Халандовский повернулся к столу и сделал страшные глаза — дескать, замрите все, замолчите и затаитесь.

— Но ты ведь никогда не жаловался, да?

— Старался.

— У тебя новости?

— Да вроде ничего такого, чтобы…

— Гости собрались?

— Это не новость, Юра… Они у меня собираются время от времени.

— Но сегодня повод, да?

— Повод? — Халандовский был явно растерян, что бывало с ним не часто, что вообще-то и не бывало с ним никогда, но сейчас замершие его гости видели Халандовского совершенно не таким, каким привыкли видеть, — он неприкаянно раскачивался из стороны в сторону, косил черным своим глазом в сторону гостей, давая понять, что его команда «Затихнуть!» остается в силе.

— Пашу провожаете? — спросил голос в трубке.

— Пашу? — опять переспросил Халандовский.

— Он ведь у тебя? За столом?

— Вроде того…

— Дай ему трубку, пожалуйста. На два слова.

— Трубку? — Халандовский явно не мог прийти в себя.

— Аркаша, успокойся, — произнес голос улыбчиво. — Я не оторву его от вашей компании надолго. Так, минутка, вторая… Не больше.

— Хорошо. — Опустив руку с трубкой вдоль тела, Халандовский запрокинул голову и некоторое время стоял, молча глядя в потолок. Потом тяжко вздохнул, поворотил свое лицо к Пафнутьеву, посмотрел на него печальными своими глазами и наконец протянул трубку. — Тебя, — сказал обреченно.

— Кто? — Пафнутьев поднялся, подошел.

— Лубовский. Видимо, из Парижа. Или из Лондона.

На секунду, не больше, только на секунду замер Пафнутьев, остановившись перед Халандовским. Он уже протянул руку к трубке, качнулся вперед, чтобы сделать еще один шаг, но, услышав фамилию звонившего, замер в движении, как это бывает в сказках, когда принцесса нечаянно уколет палец веретеном и сбывается страшное пророчество колдуньи. Пафнутьев беспомощно оглянулся на Худолея и Шаланду, снова повернулся к Халандовскому и наконец взял трубку.

— Пафнутьев на проводе! — с напором произнес он, гася в себе растерянность.

— Здравствуйте, Павел Николаевич. — Голос Лубовского был таким же вкрадчивым и доброжелательным. — Извините, что нарушил вашу беседу… Водка у Аркаши такая же холодная?

— Гораздо холоднее, чем обычно, — заверил Пафнутьев.

— Это Лубовский беспокоит.

— Да уж догадался.

— Догадался? Как?

— По голосу, — весело ответил Пафнутьев. Он уже пришел в себя и готов был разговаривать долго и неуязвимо.

— Это приятно. — Теперь уже был озадачен Лубовский. — У меня такое ощущение, что мы с вами можем встретиться.

— Пути господни неисповедимы! — воскликнул Пафнутьев.

— То есть… Вы подтверждаете мою догадку? — в голосе Лубовского явно поубавилось и вкрадчивости, и доброжелательности. Он как бы посерьезнел. Дурацкие вскрики Пафнутьева, похоже, его озадачили.

— Господи! — продолжал радоваться Пафнутьев. — Юрий Яковлевич! Да после халандовской водки, после халандовского мяса я готов подтвердить все, что угодно!

— Мне приятно сознавать, Павел Николаевич, что у нас общие друзья.

— Взаимно, Юрий Яковлевич!

— Мне говорили о вас как о человеке опытном, справедливом, обладающем высокими профессиональными качествами.

— Да, я такой, — заверил Пафнутьев, посерьезнев.

— Всего доброго, Павел Николаевич. Думаю, мы сработаемся.

— До скорой встречи! — воскликнул Пафнутьев и тут же положил трубку, поскольку его запал заканчивался и продолжать разговор в таком же тоне он уже не мог. — До скорой встречи, дорогой, — проговорил он уже нормальным голосом и с тяжким вздохом опустился на свой стул.

— Хорошие у тебя друзья, Аркаша.

— Стараюсь, — сдержанно ответил Халандовский.

— Похоже, он узнал о моей командировке в Москву раньше меня.

— Наверняка. Так, Паша, будет продолжаться и впредь. Не исключено, что о твоих планах, задумках он будет знать до того, как эти планы и задумки созреют в твоей голове.

— Вот такой монстр?

— Как видишь.

— Ты не звонил ему, не сообщал, что я у тебя буду за этим вот столом?

— Паша! — укоризненно возопил Халандовский.

— Тогда наливай, — и Пафнутьев выдвинул свой стакан к середине стола.

* * *

Проснулся Пафнутьев на удивление свежим, будто и не было вчерашнего перебора у Халандовского. Некоторое время он лежал, глядя в потолок и припоминая подробности затянувшегося застолья, звонок Лубовского не то из Парижа, не то из Лондона, напутствия и предостережения друзей, которые сыпались на него в этот вечер в невиданном изобилии. Совершенно не думая о предстоящей командировке, он с удивлением обнаружил, что все решения уже приняты, что он знает, что делать, как поступить, в каком порядке. Пафнутьев частенько ловил себя на этой странности — не напрягаясь и не терзаясь, он позволял организму самому принимать решения. И беззаботно занимался всякой мелочовкой, встречался с друзьями, шатался по городу, наблюдая быстротекущую жизнь, а вечером заваливался спать. Но наутро, наутро обнаруживал, что работа проделана, выводы сделаны, решения готовы и ему остается лишь выполнить все то, что кто-то для него подготовил тщательно и безошибочно. Есть старая русская сказка, в которой злая мачеха измывается над падчерицей, заставляя ее выполнять непосильную работу — перебирать зерно, прибирать избу, мыть и стирать. Но той помогают мыши, птички и прочая мелкая живность. Девочка спокойно ложится спать, а утром с удивлением обнаруживает, что вся работа выполнена.

Нечто похожее происходило и с Пафнутьевым, правда, не общался он ни с воробьями, ни с мышами, хотя не отказался бы, да и кто откажется…

Встав с кровати, он прошлепал босыми ногами на кухню, заварил большую чашку крепкого чая и, втиснувшись в угол, сделал первый глоток. Через некоторое время в дверях появилась Вика. Постояв, тоже присела к столу, запахнув поплотнее халат.

— Пьешь? — спросила она.

— Пью.

— Это хорошо. У меня такое чувство, будто ты хочешь мне что-то сказать.

— Хочу.

— Говори. Внимательно тебя слушаю.

— Значит, так. — Пафнутьев замолчал, отвлеченный очередным глотком чая.

— Говори, говори, Паша. — Вика подперла подбородок кулачком. — Ты еще вчера вечером пытался что-то сказать, но силы тебя оставили. Так бывает, я привыкла.

— Неужели пытался? — удивился Пафнутьев.

— Ты произнес слово «командировка».

— Ага… Выходит, я был достаточно трезв. Все правильно… Значит, так… Еду в командировку. В Москву. Генеральная прокуратура. Особое задание. Сложное, опасное, чреватое.

— Надолго?

— Не знаю. Но что-то подсказывает мне, что она может затянуться. Такое ощущение.

— Тебе светит повышение?

— Вряд ли… Скорее всего это только командировка.

— Вернешься?

— Постараюсь.

— Можешь и не вернуться?

— Чего не бывает в нашей жизни, полной волчьих ям, медвежьих углов, лисьих нор…

— Ну, что ж… — Вика поднялась.

— Подожди. Сядь, — в голосе Пафнутьева впервые в это утро прозвучала твердость. — Я не все сказал… Есть еще кое-что…

— Слушаю. — Вика остановилась, но не присела, осталась стоять в дверях.

— Сегодня ты уезжаешь. С Наташкой.

— Куда? Зачем? Почему?

— Вам опасно здесь оставаться.

— Никуда я не поеду.

— Поедешь, — и Пафнутьев снова опустил нос в чашку.

Вика села. Взяла пафнутьевскую чашку с чаем, сделала несколько глотков, придвинула чашку Пафнутьеву.

— Говори, Паша, — сказала она.

— У тебя есть три часа на сборы. В двенадцать подъедет Худолей и отвезет вас в деревню. К своей тетке.

— Я ее не знаю! В глаза не видела!

— Это главное ее достоинство, — невозмутимо произнес Пафнутьев. — В любом другом месте тебя могут найти, а вот у худолеевской тетки тебя не найдет никто и никогда. О том, что ты у нее, будут знать три человека. Ты, я и Худолей.

— И тетка, — добавила Вика.

— Да, конечно, тетка тоже будет догадываться, что ты с дитем живешь у нее. Условия там приличные, отдельная комната, окно в сад, колодец во дворе, картошка в огороде. Но никто, слушай внимательно, ни близкие подруги, ни дальние родственники не должны знать, где ты.

— Но я должна как-то объяснить людям…

— Ты думаешь, им это нужно?

— Кому?

— Людям, о которых ты так беспокоишься. Скажи всем, что поехала в Крым. Или лучше на Азовское море. С малыми детьми люди обычно едут именно на Азовское море. На Арабатскую стрелку. Там море чистое, дно пологое, правда, не песок, а ракушечник. Там совершенно потрясающий ракушечник.

— Может, мне в самом деле поехать на Арабатскую стрелку?

— Худолей не знает туда дороги. Он отвезет тебя к своей тетке. Зовут ее Варвара Семеновна. Можешь не записывать, она сама тебе напомнит. О деньгах не думай, мы с Худолеем уже все решили. Еще раз повторяю — ни близким подругам, ни дальним родственникам, ни соседям.

— Все так серьезно?

— Да, — кивнул Пафнутьев и еще раз повторил: — Да.

Худолей подъехал ровно к двенадцати. Увидев его машину во дворе, Пафнутьев взял две большие челночные сумки в голубую клетку, быстро сбежал с ними по лестнице, бросил в уже раскрытый задний багажник, захлопнул крышку, и машина тут же отъехала. Пафнутьев, не медля, поднялся на свой этаж и вошел в квартиру, плотно захлопнув за собой дверь.

На все про все ушла ровно одна минута. Какие вещи, кто увез, в какую сторону — вряд ли кто обратил внимание на задрипанный «жигуленок» невнятного серого цвета, который простоял у подъезда не более минуты.

Еще через полчаса медленно и церемонно Пафнутьев спустил вниз детскую коляску, потом так же неторопливо спустилась Вика с ребенком на руках, вместе с мужем аккуратно уложила младенца в коляску, легко махнула ручкой, как бы ненадолго прощаясь, и покатила коляску на мягком резиновом ходу вдоль дома, свернула за угол, двинулась к скверу, давая ребенку возможность подышать свежим воздухом, выспаться, да и сама, видимо, была не прочь отвлечься от бесконечных домашних забот.

В конце сквера ее ждал серый задрипанный «жигуленок». Она, не раздумывая, села не заднее сиденье вместе с ребенком — дверь была уже распахнута, Худолей, быстро сложив коляску, забросил ее на верхний багажник, пристегнул уже приготовленной резинкой и тут же тронул машину с места.

Через три часа они были уже далеко, в маленькой деревеньке у деревянного дома. Худолеевская тетка Варвара Семеновна радостно всплескивала ладошками, улыбалась, суетливо открывала прозрачные ворота из некрашеного, выгоревшего на солнце штакетника.

А в это самое время в опустевшей и гулкой квартире Пафнутьева раздался телефонный звонок.

Звонил Халандовский.

— Здравствуй, Паша! Это я! — сказал он бодро, но невесело.

— О! — заорал Пафнутьев. — Сколько лет, сколько зим!

— У тебя все в порядке?

— Вроде, как бы, ничего… А что?

— Звонил Лубовский.

— Ишь ты! Соскучился?

— Кланялся, приветы передавал.

— Спасибо. Если еще позвонит, скажи ему, пожалуйста, что я постоянно о нем помню.

— Именно так ему и сказал.

— А чего хотел?

— Спрашивал, не нужно ли тебе чего… Поначалу в большом городе, может быть, тебе будет неуютно… Он готов помочь. Квартира, машина с водителем, другие услуги, более интимного свойства… Я пообещал все тебе передать.

— Еще будет звонить?

— Скорее всего. Ведь я должен сообщить ему твой ответ.

— Так, — крякнул Пафнутьев. — Знаешь, Аркаша, он делает ошибку. Так нельзя. Это плохо.

— Я тоже так подумал.

— Ты оказался в сложном положении?

— А знаешь, нет. Пока я не чувствую холодного сквозняка за спиной, пока я в порядке. Что твои?

— Все хорошо. — Даже Халандовскому Пафнутьев не стал сообщать никаких подробностей — куда уехала Вика, уехала ли с Наташкой.

Халандовский все понял.

— Ну что ж, Паша, это правильно. Знания рождают скорбь. Давно сказано и очень правильно. Что передать нашему другу?

— Скажи, что я чрезвычайно благодарен ему за внимание, что я ценю его участие в моих проблемах. Но ничего внятного ответить пока не могу, поскольку себе не принадлежу. Человек я служивый и должен соблюдать порядок — явиться, отметиться, представиться, определиться… Ну, и так далее. Кстати, а ты не спросил, откуда он звонил?

— Из Монако.

— Чего это его занесло туда?

— Путешествует, — глубокомысленно произнес Халандовский.

— Это хорошо, — одобрил Пафнутьев. — Путешествия расширяют кругозор.

— Ты знаешь, где будешь жить в Москве?

— Нет.

— Это хорошо.

— Почему?

— Потому что я совершенно искренне не смогу ответить ему на этот вопрос.

— Он уже спрашивал?

— Да.

— Ошибка, — сказал Пафнутьев. — Это ошибка.

— Я тоже так решил, но ему об этом не сказал. У меня все, Паша.

— Будь здоров!

Да, и Пафнутьев и Халандовский поняли — Лубовский совершает ошибку. Показывая свою осведомленность о том, что происходит в Генеральной прокуратуре, какие мнения там зреют, какие решения принимаются, он тем самым как бы заранее призывал к бдительности, осторожности. Неуязвимость, которая сопровождала его до сих пор, расслабила, убедила в каком-то превосходстве. Обстоятельства, благоволившие ему, показались результатом собственных усилий, собственного ума и проницательности. А деньги, большие, хорошие деньги убедили Лубовского во всемогуществе. Да, могущество было, деньги действительно помогали ему контролировать многое, но не все, ребята, не все.

Побед не бывает окончательных, окончательными бывают только поражения. Конечно, человек слабый, глупый и корыстный, столкнувшись с таким напором, с такими возможностями, наверняка дрогнет. Никуда ему не деться от вкрадчивых, железных объятий олигарха. Личное знакомство с президентом страны, телефонные звонки из Парижа и Монако, владелец заводов, газет, пароходов, а это была правда, опять же возможность легко и просто связаться со следователем, который даже не получил еще официального поручения Генеральной прокуратуры… Может, ребята, все это может подавить даже человека умного, опытного, хорошо знакомого с хитросплетениями жизни в верхних слоях общества.

Но знания рождают не только скорбь, они рождают беспомощность и обреченность. Великие открытия часто делают невежды, не подозревающие, что их открытие невозможно, что их попытки осмеяны века назад. Выручает невежество, выручает ограниченность, когда человек не просто не знает, а сознательно и убежденно не желает знать того, в чем все уже давно убедились, с чем все давно уже смирились.

Вот-вот, это будет наиболее точно — с чем все давно уже смирились. Тогда действительно твердость, честность, наивность приобретают черты самой кондовой ограниченности.

И это не отвлеченные рассуждения, это все о нем, о Павле Николаевиче Пафнутьеве. Только человек, достаточно долго поживший с ним и достаточно много выпивший с ним, может отличить пафнутьевскую туповатость от качеств куда более достойных и уважаемых — не хочу даже перечислять их, чтобы не показаться назидательным.

Опять позвонил Халандовский, голос его был откровенно виноватым и растерянным.

— Паша, он меня достал.

— Это плохо, так нельзя, — рассудительно заметил Пафнутьев.

— Он попросил твой номер телефона, и я ему дал. Домашний. Он хочет тебе позвонить.

— Вывод один — рыло в пуху. И еще одно — я не верю, что он не знает мой телефон.

— Как ты прав, Паша, как прав! Ты на меня не обиделся за телефон?

— Что ты, Аркаша! Я жду его с нетерпением. Он не сказал, чего хочет?

— Темнит. Знаешь, Паша, он действительно мог достать твой телефон и без моей помощи. Просто хочет втянуть меня в свои игры. Сделать как бы причастным.

— Разумно.

— Я хочу слинять, Паша. Куда угодно. Лишь бы кончились эти его звонки. Паша, ты мне не поверишь…

— Ну?

— Мне страшно. У меня есть укромное местечко, о котором никто не знает. Даже ты, Паша.

— А как же я? На кого ты меня бросаешь?

— За твоей спиной система. Генеральная прокуратура и высшая справедливость. А я — плут и пройдоха.

— Аркаша, поступай как знаешь. Но возникай иногда. Хотя бы по телефону, хотя бы по мобильнику. Это же не выдаст твое укромное местечко?

— Паша, он приглашает нас с тобой к себе в гости. В Испанию.

— Торопится.

— Он всегда играл на опережение. Но нетерпеливость… Да, это у него есть.

— Ну, что ж, поедем в Испанию. Ты знаешь испанский язык?

— Он нам не понадобится. Лубовский вполне прилично говорит на русском. Не слишком, но понять можно.

— Разберемся, Аркаша, — беззаботно ответил Пафнутьев. — Где наша не пропадала. Давай заканчивать… Вдруг он уже звонит… Неудобно заставлять ждать. Уважаемый человек, друг президента, опять же владелец заводов… Ах, да, мы об этом уже говорили. Пока, Аркаша!

И Пафнутьев положил трубку.

Постояв над телефоном, он прошел к окну, вернулся к креслу, прошлепал на кухню, открыл холодильник, снова захлопнул. Неожиданно для себя оказался у телефона, потрогал его и упал в кресло.

— Веселья час и боль разлуки, — пропел он вполголоса, — готов делить с тобой всегда… Давай пожмем друг другу руки… И в дальний путь на долгие года… Ни фига себе! — вдруг проговорил он громко, оборвав свои лирические рулады.

Лубовский не позвонил.

Видимо, и сам понял — пора остановиться. В конце концов, этот его перезвон вполне можно было объяснить и нервозностью, и неуверенностью, и опасениями, под которыми явно должны быть серьезные основания. Он в полной мере показал свою осведомленность, свои возможности, и этого было вполне достаточно. Тем более знал, что Халандовский со всеми подробностями передаст Пафнутьеву их последний телефонный разговор.

Но зато позвонил Худолей.

— Паша, я в городе. Все в порядке. Жизнь продолжается. И будет продолжаться еще некоторое время.

— Это прекрасно! — воскликнул Пафнутьев с облегчением. Теперь он был предоставлен самому себе и волен был поступать, как заблагорассудится. Впереди его ждала Москва, Генеральная прокуратура и задание, которое можно было назвать и почетным, и чреватым.

Поезд отходил вечером.

Пора было собирать вещички.

Прислушиваясь к себе, Пафнутьев с удивлением обнаружил хорошую такую взволнованность, встревоженность, чувство, которое он не испытывал давно, может быть, со времен юности.

* * *

Поезд прибыл без опоздания, поезда редко опаздывают в Москву, это уж должно случиться что-то необыкновенное — чеченский взрыв в серединном вагоне, наводнение, землетрясение или еще что-то в этом роде.

Поезд прибыл утром, многие поезда прибывают в Москву утром — и это правильно. Деловые люди за предстоящий день многое могут решить в столице — встретиться, подписать, согласовать, утрясти и вечером отправиться восвояси в полной уверенности, что дело сдвинулось. Они, конечно, заблуждались, сильно заблуждались, но тем не менее положенное отрабатывали и плотные такие пакетики успевали вручить нужным людям, зная наверняка, что, вернувшись домой, надо, не откладывая, тут же готовить следующий пакетик, следующий.

Москва дорогой город, и у всех здесь набегают бесконечные проблемы, связанные с многочисленными тратами на обучение детей, строительство дачи, евроремонт в квартире — потому без евроремонта ты есть полное ничтожество и больше никто. А после евроремонта ты уважаемый человек, и любой пришедший к тебе решать кое-какие дела, оказавшись в твоей квартире, а в квартире решать все дела гораздо проще и удобнее, так вот оказавшись в твоей квартире, проситель сразу понимает, какой из нескольких приготовленных пакетов он должен оставить — конечно, самый толстый, конечно, самый плотный.

А многоопытный хозяин, увидев скошенным взглядом этот самый пакетик, бросит небрежно, продолжая разливать принесенный гостем коньяк, положи, дескать, вон там на полку, нет-нет, повыше, и задвинь поглубже. Не коснется он сразу пакета, не возьмет в руки, мало ли что, мало ли какими хитрыми порошками этот пакет может быть обработан людьми подлыми и коварными. Через несколько дней он, возможно, потянется к пакету, убедившись наверняка, что ничего в мире не изменилось, тучи над его головой вовсе никакие не тучи, а так, перистые облака, которые, говорят, кружат над землей на совершенно безопасной высоте.

Пафнутьев прибыл на Курский вокзал и был счастлив оказаться в утренней суетной толпе радостно возбужденных пассажиров, которые покинули наконец душные вагоны и вырвались на столичные просторы. У него было два чемодана — большой и поменьше. Большой он тут же сдал в камеру хранения, а с маленьким нырнул в метро, добрался по радиальной до «Площади Революции», перешел на «Театральную», вышел на «Тверской» и оказался на площади Пушкина. Был маршрут и покороче, но ему нравился этот, к Генеральной прокуратуре он предпочитал спускаться по улице Пушкинской.

Впрочем, улицы Пушкинской уже не существовало — девятый вал переименований не пощадил и классиков — Пушкина, Лермонтова, Чехова. Исчезли их имена с привычных московских улиц, говорят, во имя некой высшей исторической справедливости. А между тем имена вроде бы отвергнутых революционеров остались. Остались, ребята. Так что ветер перемен наполняет не все паруса, у него свои капризы.

Ну да ладно, потомки разберутся, если у них для этого найдется время и желание, если вспомнят они, кто такой Пушкин, если понадобится он им для чего-то там душевного.

Кто знает, кто знает…

Пропуск на проходной действительно был заказан, и Пафнутьев беспрепятственно прошел под своды главного здания прокурорской конторы. Зеркала под потолок, красные ковровые дорожки, широкие ступени на второй, третий этажи нисколько его не смутили, всего этого он насмотрелся в своем городе — там тоже хватало такого добра. Пафнутьев шел, не торопясь, с интересом оглядываясь по сторонам. С ним здоровались, он отвечал с легким полупоклоном. Видимо, его улыбчивый независимый вид убеждал местный народ в том, что он здесь свой человек.

На пропуске был указан и номер кабинета, куда ему следовало идти.

— Здравствуйте, — сказал Пафнутьев, приоткрыв высокую дверь с бронзовой ручкой, но не переступая порог. — А я — Пафнутьев.

— А, Павел Николаевич, — с профессиональным радушием приветствовала его секретарша. — Заходите, пожалуйста! Олег Иванович сейчас освободится. Он разговаривает по телефону.

— Утренний перезвон? — поинтересовался Пафнутьев.

— Что? — Секретарша удивленно вскинула брови.

— Да нет, ничего… Это я так… От смущения.

— Бывает, — великодушно кивнула секретарша. — Можете заходить, — сказала она, видимо, получив какой-то невидимый и неслышимый сигнал из кабинета.

— Спасибо. — Оставив свой чемоданчик у двери, Пафнутьев шагнул к двери кабинета. И почувствовал, что волнуется. «Надо же, — пробормотал он про себя. — Ишь ты», — добавил он, и это невинное бормотание сняло напряжение.

Кабинет оказался небольшой, но добротный, отделанный деревом, с хорошими светлыми шторами, письменный стол был свободен от бумаг, что явно выдавало хозяина как человека конкретного, делового и даже как бы масштабного.

— Здравствуйте, Олег Иванович. — Пафнутьев вежливо остановился у двери.

— Здравствуйте. — Голос у Олега Ивановича был без улыбки, но доброжелательный. — Проходите. Садитесь. Как доехали?

— Прекрасно!

— Дух боевой?

— В порядке дух.

— Как Москва?

— Больше всего мне понравилось утро.

— Да, с этим вам повезло.

— Я вообще люблю хорошую погоду, — признался Пафнутьев.

— Я тоже, — улыбнулся наконец хозяин кабинета, поняв, что его гость слегка куражится. — Я рад, что вы приехали в добром здравии и с хорошим настроением.

— И меня это радует, — улыбнулся и Пафнутьев.

— Тогда вперед, — вздохнул Олег Иванович. — Суть дела вам известна?

— Приблизительно.

— Ну, что ж… — Олег Иванович придвинул к себе листок бумаги, вчитался в него, помолчал, отодвинул листок в сторону. — Я слышал о вас много хороших слов, видимо, они справедливы. К сожалению, не знаю ваших конкретных дел, но, наверно, они… На высоте, — с трудом подобрал нужные слова Олег Иванович. — Лубовский… Вы слышали эту фамилию?

— Да.

— Что вы о нем думаете?

— Ничего.

— Это хорошо. Это правильно. — Олег Иванович опять помолчал, глядя в залитое солнцем окно. — Это дело, как мне кажется, не столько уголовное, не столько криминальное, сколько…

— Политическое? — подсказал Пафнутьев.

— Совершенно верно. Хорошо, что вы это понимаете. У Лубовского высокие покровители.

— Мне кажется, что покровители у него не столько высокие, сколько запредельные.

— И опять согласен. А поскольку это так, то возникают определенные требования к вашей деятельности.

— Они всегда возникают.

— Да. — Олег Иванович замолчал, придвинул к себе лист бумаги и, не глядя, снова вернул его на край стола. — Вы легко подхватываете мои мысли, — заговорил он холодновато, и, может быть, только сейчас Пафнутьев понял, что сидящий перед ним человек не нуждается в подсказках. Более того, Пафнутьев понял, что перед ним непознанная холодная глыба с большой, но какой-то скованной властью. Что-то его сдерживает, что-то не позволяет поступать так, как он считает нужным. И, похоже, ему, Пафнутьеву, придется поступать так, как считает нужным этот человек, уж коли он сам лишен такой возможности. — Что-то подсказывает мне, что мы сработаемся.

Пафнутьев благоразумно промолчал.

— В вас есть непосредственность провинциала. При полном отсутствии почтительности. Вы сказали, что ничего не думаете о Лубовском. Но у вас есть о нем какое-то мнение?

— Вор.

— Правильно, — кивнул Олег Иванович. Это был пожилой усталый человек, но Пафнутьев не просто чувствовал, а даже, кажется, слышал, как неустанно и беспрерывно работает в нем какой-то мотор, может быть, не слишком мощный, но не останавливающийся. — До вас, Павел Николаевич, уже проделана определенная работа. Собрано десять томов. Достаточно содержательных. Работа результативная, но она, к сожалению, не закончена. Так что вы начинаете не с пустого места. Человек, который проделал эту работу, не смог ее завершить. Он немного отлучился.

— Надолго? — спросил Пафнутьев.

— Думаю, да. Как говорится, уехал в длительную командировку.

— За рубеж?

— Дальше, — сказал Олег Иванович. — Оттуда нельзя даже позвонить. Нет связи. Оттуда не возвращаются.

— Понял.

— Видите ли, Павел Николаевич… Он просто исчез. Был — и нету.

— Мне грозит то же самое?

— Конечно, — легко ответил Олег Иванович.

— Я могу отказаться?

— Разумеется. Никаких проблем. Но мне кажется, приехав сюда, вы уже приняли решение?

— Да.

— Вы остаетесь?

— Да.

— Хорошо. — Олег Иванович вынул из стола черный пакет, в которых обычно хранят фотографии, и положил его перед собой на стол, не открывая. — На что вы рассчитываете, Павел Николаевич? Орден Андрея Первозванного? Московская квартира? Хорошие деньги? Общероссийская известность, телеинтервью, слава? Карьера, в конце концов?

Пафнутьев помолчал, рассматривая свои ладони и понимая, что ему сейчас задан самый важный вопрос, что от его ответа зависит — будет ли он раскручивать Лубовского или сегодня же вечерним поездом отправится домой.

— Ну что ж, Олег Иванович, — тяжко вздохнул Пафнутьев, отбрасывая вместе со вздохом все свои опасения, — все, что вы перечислили, — прекрасно. Я бы не отказался ни от одного пункта. Но я не буду чувствовать себя несчастным, если не получу ничего. Мне есть чем заниматься в жизни, у меня есть с кем распить бутылку водки, есть кому пожаловаться и с кем порадоваться. Я в порядке, Олег Иванович. Я в порядке. Конечно, больше всего мне хочется получить орден Андрея Первозванного. По-моему, кавалеров этого ордена сейчас в живых меньше десятка. Попасть в такую компанию… Кто откажется?

— Шутите? — спросил Олег Иванович без улыбки.

— Конечно.

— Это хорошо. Если человек не допускает шуток, это несерьезный человек. Посмотрите. — Олег Иванович протянул Пафнутьеву черный конверт со снимками.

Пафнутьев бестрепетно вынул снимки из конверта, и, как ни подготовила его предыдущая жизнь к криминальным неожиданностям, в первые же мгновения он был ошарашен. На первом снимке была изображена человеческая голова, лежавшая на столике, по всей видимости, в детском саду — вокруг качели, раскрашенные под мухоморов грибки, врытые в землю автомобильные шины и прочие приспособления, призванные развивать в юных созданиях духовность и физическую выносливость. Голова смотрела на Пафнутьева мертвыми глазами, спутанные, залитые кровью волосы свисали на лоб, и возникало жутковатое впечатление, что голова еще живая, что смотрит она вполне осмысленно, правда, как-то уж очень печально.

Остальные снимки были примерно такого же содержания. Пафнутьев мужественно досмотрел их все до конца, сунул в черный конверт и положил его на край стола.

— Нет-нет, — сказал Олег Иванович почему-то повеселевшим голосом. — Это для вас, Павел Николаевич. Забирайте. У меня есть копии, копии есть и в других местах, даже в тех, о которых даже я не догадываюсь.

— Спасибо, — вежливо кивнул Пафнутьев. — Думаете, они мне пригодятся?

— Наверняка! — продолжал веселиться Олег Иванович. — Это не случайные снимки, их собрал ваш предшественник, прежде чем отлучиться.

— Может быть, они и стали причиной его отлучки? — спросил Пафнутьев, начиная осознавать, какие снимки он только что рассматривал.

— Наверняка! — повторил Олег Иванович. — Другими словами, вы начинаете с того места, на котором он закончил.

— И эти все снимки имеют отношение…

— Самое непосредственное.

— Но если есть подобные доказательства…

— Эти снимки не являются доказательствами. Ваша задача, Павел Николаевич, сделать их доказательствами. Придать им, так сказать, юридическую силу.

— Ни фига себе! — крякнул Пафнутьев.

— Да, Павел Николаевич, да! Мы недавно говорили с вами о том, что это дело имеет некоторую политическую составляющую. Да, имеет. Я показал вам эти снимки, чтобы убедить в том, что политическая составляющая в этом деле не единственная, а может быть, и не главная. Снимки есть. У этих снимков есть имена, адреса, даты, мотивы…

— Мотивы — это хорошо, — сказал Пафнутьев.

— Да, есть мотивы, — повторил Олег Иванович. — Но эти снимки не привязаны к нашему герою. Хотя многие убеждены, что привязка существует.

— Мой предшественник… Не единственный, кто отлучился? — решился Пафнутьев на достаточно жесткий вопрос.

— Далеко не единственный. Люди, изображенные на этих снимках… Малая часть отлучившихся.

— С моим появлением их может стать больше?

— Не исключено.

— Другими словами, чем успешнее будет моя работа, тем большая вероятность…

— Совершенно верно, — кивнул Олег Иванович, не дав Пафнутьеву закончить вопрос. — Вот ключи от квартиры, в которой вы будете жить. — Он положил на стол колечко с двумя ключиками. — Один от подъезда, второй от квартиры. Адрес вот на этой бумажке. А вот по этому адресу вы будете работать. Там же находятся все десять томов, которые нам удалось собрать к настоящему времени. Предъявите свое удостоверение — этого будет достаточно. Вам незачем слишком часто появляться здесь, в Генеральной прокуратуре. Там тоже вполне приличные условия для работы. Вот ключ от вашего кабинета. Закончите изучение уголовного дела, позвоните мне. — Олег Иванович сдвинул на край стола маленький прямоугольничек визитки. — Там же получите деньги и все необходимое. Вопросы есть?

— Сколько вы мне даете на изучение документов?

— А сколько нужно?

— Понятия не имею.

— Поэтому я не говорю о сроках. Это зависит от той углубленности, с которой вы будете изучать. Не торопитесь. Время есть.

— Я работаю один?

— Давно жду этого вопроса. — Олег Иванович откинулся на спинку стула. — Давайте так договоримся… Изучаете документы. После того, как все усвоите, у вас появится план действий. Понадобятся оперативники, эксперты, группа захвата. — Олег Иванович последние слова проговорил страшноватым голосом, из чего Пафнутьев заключил, что в такую возможность хозяин кабинета не верит.

— Скажите, а эта группа захвата…

— Павел Николаевич, — перебил его Олег Иванович, — нам бы с вами дожить до того момента, когда понадобится эта самая группа! Нам бы дожить!

— Вы хотите сказать, что это маловероятно?

— Приступайте, Павел Николаевич, приступайте. Я всегда готов с вами встретиться и ответить на любые вопросы.

— Это прекрасно! — радостно воскликнул Пафнутьев, будто все его сомнения и колебания разом утратили свою силу. — Тогда последний вопрос.

— Люблю последние вопросы.

— Я видел снимок, на котором наш клиент снят рядом с президентом. Оба веселы и непосредственны. По-моему, на том снимке наш Лубовский даже слегка похлопывает президента по плечу. Этак поощрительно, молодец, дескать, все правильно понимаешь.

— Есть такой снимок, — кивнул Олег Иванович.

— Он не поддельный? Это не фальшивка?

— Нет, снимок настоящий.

— Президент знает о моем задании?

— Президент не знает даже о вашем существовании. И вы должны этому радоваться.

— Радуюсь.

— Президент знает, что у Лубовского рыло в пуху. И он не возражает против некоторых деликатных, повторяю — деликатных шагов прокуратуры по… По выяснению характера этого пуха. Я внятно выразился?

— Вполне.

— Если вас тревожит — не придется ли заниматься чем-то недозволенным, антигосударственным… Упаси боже! Говорю вполне ответственно — ваша деятельность согласована на всех возможных уровнях. Вас привлекли только потому, что вы совершенно никому не известны. Советую — ни с кем не говорить о вашем задании, о вашей работе, о чем бы то ни было, связанном с деятельностью Лубовского. Особенно в этом здании. Повторяю — особенно в этом здании. Осторожнее с телефонами. Ваша квартира вовсе не является гарантией того, что вас никто не слышит. Вы просто темная лошадка.

— Да-да-да, — протянул Пафнутьев не то с уважением, не то с сомнением. — Надо же! — закончил он уже почти восхищенно.

— До скорой встречи. — Олег Иванович встал из-за стола и протянул Пафнутьеву жесткую сухую ладонь.

Темная лошадка — это хорошо, бормотал про себя Пафнутьев, шагая по длинным красноковровым дорожкам, устилающим коридоры Генеральной прокуратуры. Темная лошадка — это прекрасно… Но только… Я ведь уже разговаривал с Лубовским… Очень мило побеседовали… Вот так-то, Олег Иванович, вот так-то… Уж коли я должен соблюдать осторожность даже в этом здании, то, видимо, мне тоже не обязательно докладывать все подробности вам… А, Олег Иванович?

* * *

Первым делом Пафнутьев направился на Курский вокзал. По сравнению с утром народу стало поменьше, да и праздничности поубавилось. Просох освеженный спозаранку асфальт, появился мусор, пыль, да и пассажиры стали другими — вместо радостно возбужденных утренних теперь по залам ожидания бродили тусклые, изможденные люди в мятых одеждах и с мятыми лицами.

У камеры хранения было пусто, и Пафнутьев без помех получил свой чемодан. На клочке бумажки с адресом заботливой рукой Олега Ивановича была указана станция метро — «Октябрьское Поле». Не центр, но и не окраина.

Квартира оказалась однокомнатной, унылой, казенной какой-то. Видимо, тут постоянно кто-то останавливался на неделю-вторую, уезжал, на его место приходили другие. Вот появился и Пафнутьев. В комнате стоял раскладной диван, однотумбовый письменный стол, два стула, в углу пустой шкаф с распахнутой дверцей. Окно выходило во двор, это хорошо, отметил про себя Пафнутьев, сбоку висела плотная штора бордового цвета.

На кухне он обнаружил выключенный холодильник, маленький столик, три табуретки, газовую плиту. Попробовал краны на кухне, в ванной, туалете — все действовало, вода шла и горячая и холодная. В подвесном шкафчике Пафнутьев увидел стопку разномастных тарелок, несколько чашек, в выдвижном ящике — вилки, ложки, два тупых столовых ножа, штопор.

— Штопор — это хорошо, — пробормотал Пафнутьев и, пройдя в комнату, сел на диван. А уже сев, обнаружил напротив себя картину. Естественно, это было «Утро в сосновом лесу» художника Шишкина Ивана Ивановича. Пробежав глазами по стенам, Пафнутьев увидел еще одно художественное произведение — «Незнакомка» художника Крамского Ивана Никитича. Несмотря на то, что бумага, на которой был отпечатан портрет, то ли от сырости, то ли от жары пошла волнами, красавица смотрела на Пафнутьева надменно и снисходительно.

— Разберемся, — пробормотал Пафнутьев и вздрогнул от неожиданности — из прихожей раздался резкий, металлически дребезжащий звонок. — Так… А вы не ждали нас, а мы приперлися, — пропел Пафнутьев и со вздохом пошел открывать дверь.

На площадке он увидел двух мужиков в синих комбинезонах. У их ног стояли две внушительные коробки. У мужиков на лицах было ленивое профессиональное равнодушие.

— Пафнутьев Павел Николаевич? — спросил один из них.

— Он самый.

— Прошу получить, — и мужики, не сговариваясь, подхватили коробки и, непочтительно оттеснив Пафнутьева в сторону, внесли обе в квартиру. Один свою коробку сразу поволок на кухню, второй в комнату.

— Ребята, как понимать? — спросил Пафнутьев.

— Велено доставить.

— Кем велено?

— Сейчас распишетесь в получении.

Из одной коробки парень с литым затылком легко вынул средних размеров телевизор, японский, между прочим. Поскольку установить его было негде, он сходил на кухню, принес табуретку и достаточно ловко, устойчиво водрузил на нее серебристо-белый телевизор. Не останавливаясь в движении, сунул вилку в розетку, быстро и как-то между прочим нашел лежавший на полу кабель антенны и воткнул штекер в гнездо телевизора. Взяв пульт, парень пощелкал кнопками и, убедившись, что программы выставляются так, как им положено, погасил экран.

— Хорошая машинка, — сказал он, повернувшись к Пафнутьеву, который все это время стоял за его спиной. — Кстати, в него встроен и видеомагнитофон. Верхняя часть пульта для телевизора, нижняя — для видика.

— Это правильно, — одобрил Пафнутьев. — А вы откуда, ребята?

— От верблюда! — рассмеялся парень. — Распишитесь в получении, — и он протянул смятую квитанцию.

— Видимо, от прокуратуры? — продолжал допытываться Пафнутьев, не ожидавший такой заботы.

— От нее, родной, — кривовато усмехнулся парень и, уже уходя, как-то странно посмотрел на Пафнутьева. — Да, чуть не забыл. — Он вынул из кармана комбинезона кассету и, вернувшись, положил ее на телевизор. — Когда заскучаете — посмотрите. Развивает.

В это время в дверях комнаты показался второй парень. И тоже протянул Пафнутьеву квитанцию для подписи. В этой квитанции список был достаточно длинный, но, поскольку почерк оказался совершенно неразборчивым, Пафнутьев подписал, не вчитываясь.

— Приятного аппетита, — произнес парень и, подняв руку, приветственно потряс кулаком.

— Кого благодарить? — Пафнутьев сделал еще одну попытку разобраться в происходящем.

Видимо, его слова показались парням забавными — оба обернулись уже от входной двери, удивленно посмотрели на Пафнутьева, потом друг на друга.

— Ну, ты даешь, мужик, — озадаченно сказал один из них, и дверь за ними закрылась.

Постояв в растерянности в прихожей, Пафнутьев прошел в комнату, отодвинул штору от окна и выглянул во двор. Парни, которые только что были в квартире, усаживались в машину. Все бы ничего, все было бы нормально и естественно, но Пафнутьев озадачился некоторыми подробностями, которые успел рассмотреть. Во-первых, синие комбинезоны, в которых были парни, они теперь держали в руках, небрежно свернув их в бесформенные комки. И еще одно — они садились в роскошный лимузин, не то «Мерседес», не то «Ауди»… Грузчики в таких машинах не ездят, грузчики обычно доставляют свои коробки грузовыми «Газелями», да и то в лучшем случае.

— Ни фига себе, — пробормотал Пафнутьев и направился на кухню. Распахнув дверцу холодильника, он от удивления ахнул и сел на подвернувшуюся табуретку. Холодильник был попросту забит — виски с какими-то диковинными этикетками, банки с красной и черной икрой, осетрина горячего копчения, пакеты, свертки, и не из газет, нет, свертки были из промасленной бумаги, которую можно встретить разве что в Елисеевском магазине. Прокуратура, даже Генеральная, на подобные щедрости не способна. Пафнутьев вынул из гнезда бутылку виски с черной этикеткой, свинтил пробку, понюхал.

— В самом деле виски, — пробормотал озадаченно. — Вот так, Паша, гибнут лучшие люди… А ты, Олег Иванович, говоришь, чтоб я меньше болтал… Кому-то у вас там действительно надо меньше болтать.

Пафнутьев прошел в комнату, остановился взглядом на телевизоре, заметил оставленную парнями кассету. Поколебавшись, взял ее, осмотрел со всех сторон. На ней не было никаких опознавательных знаков. Все так же замедленно, словно сомневаясь, что поступает правильно, Пафнутьев вставил кассету в гнездо, включил телевизор, перевел программу на видеомагнитофон. На экране замелькали черно-белые полосы, потом они исчезли, и возникла улыбающаяся физиономия Лубовского. Некоторое время он молча смотрел на Пафнутьева, словно давая ему возможность привыкнуть к происходящему, а может быть, смириться с происходящим.

— Здравствуйте, Павел Николаевич, — сказал он.

— Привет, — ответил Пафнутьев, воспользовавшись паузой.

— Поздравляю с новосельем! Вы хорошо устроились?

— Неплохо, — пробормотал Пафнутьев, пытаясь справиться с растерянностью.

— Мои ребята кое-что сделали, чтобы обустроить ваше новое жилье. Надеюсь, они вели себя пристойно и не перегнули палку. Павел Николаевич, хочу сказать вам несколько слов…

— Слушаю вас внимательно, — не удержавшись, ответил Пафнутьев.

— Видимо, о вашем задании мне известно больше, чем вам. Это естественно. О ваших успехах и неудачах я тоже буду узнавать раньше вас. Вам придется с этим смириться. Вы не первый и не второй, кто получает подобные задания. Ваши предшественники были не слишком удачливы, может быть, им просто не везло. Не исключаю, что им не хватило профессионализма или же они были недостаточно осторожны. Мне говорили о вас много добрых слов…

— Интересно, кто? — пробормотал Пафнутьев.

— Кто? Отвечу… Ваши сослуживцы. Когда мне доложили о выборе прокуратуры, я поручил своим ребятам собрать сведения о вас. Можно назвать это близким вам словом — досье. Вот оно. — Лубовский на экране телевизора взял со стола и показал Пафнутьеву красивую папочку, в которой, как заметил Пафнутьев, было не менее пятидесяти страниц. — Вы можете добиться успеха. Но не советую. Я сегодня разговаривал по телефону с президентом, и он заверил меня, что волноваться не стоит. Нет оснований. Поэтому ваша миссия слегка… Как бы это выразиться… Нелегитимна. Прокуратура решила посвоевольничать. Согласитесь, это и мне дает право на ответные действия. Сразу говорю — мой ответ может вам не понравиться. Знаете, усердие — не лучшее качество, хотя позволяет продвинуться по службе. Вы продвинулись. Ваши предшественники тоже были весьма усердны. Не знаю их дальнейшей судьбы, да это мне и неинтересно. Я предлагаю договориться. Вы проявляете усердие, я проявляю понимание. Понимание во всем. У вас наверняка немало всевозможных жизненных проблем. Так вот, считайте, что их у вас больше нет. Сколько бы их ни было и в чем бы они ни заключались. Заметьте, я не ставлю условий. Я говорю предельно откровенно — все ваши проблемы я беру на себя. Имущественные, квартирные, служебные… Да и о вашей карьере могу позаботиться. Что касается этой пленки — можете ее уничтожить. Чтобы не оставлять следов. — Лубовский усмехнулся. — А можете оставить себе на добрую и долгую память. Ну как? Согласны? Подумайте, я вас не тороплю. Понимаю, что подобное решение требует времени.

— Разумеется, — кивнул Пафнутьев.

— Какое бы решение вы ни приняли — позвоните… Вот телефоны, по которым можно связаться со мной. — На экране возникли три номера, и Пафнутьев, достав блокнот, быстро переписал их. — Успели записать? — улыбнулся Лубовский.

— Успел, — сказал Пафнутьев.

— Вот и хорошо. Я вас не тороплю, Павел Николаевич, но думать слишком долго тоже не стоит — в ближайшее время я уезжаю. По делам, разумеется. Тогда нам связаться будет гораздо труднее. Всего доброго, Павел Николаевич. — Лубовский игриво подмигнул одним глазом, приветственно махнул рукой и пропал.

Пафнутьев подождал еще некоторое время, но на экране снова пошли черно-белые полосы, и он выключил телевизор.

— Что-то ты засуетился, любезный, что-то ты засуетился. Ну ладно, — тяжко вздохнул Пафнутьев. — Разберемся. — Он прошел на кухню, вынул из холодильника вскрытую уже бутылку виски, плеснул себе в граненый стакан и, не торопясь, выпил. — Ваше здоровье, Юрий Яковлевич. Удачи вам… До скорой встречи.

* * *

Наутро точно к девяти Пафнутьев пришел в свой новый кабинет, где ему предстояло изучать жизнь и деятельность Лубовского. Кабинет оказался небольшим, здесь было все, что нужно для работы, — зарешеченное окно, сейф, письменный стол, в углу стоял затертый диванчик, на котором можно было при желании прилечь на часок-другой.

— Спасибо, — сказал Пафнутьев в пространство, ни к кому не обращаясь. — Все очень мило.

Он сел за пустой стол и, подперев щеки кулаками, некоторое время сидел неподвижно, привыкая к новому месту. На стене висел неизменный в последнее время портрет президента. Хорошо, что хоть без Лубовского за спиной, усмехнулся Пафнутьев и, подойдя к окну, отдернул штору.

Окно выходило на автомобильную стоянку прямо перед входом в здание. Это хорошо, одобрил Пафнутьев. Третий этаж позволял видеть всю стоянку и даже различать номера машин. Да и жизнь этого странного заведения в стороне от центра тоже была видна — кто приехал, с кем уехал, на какой машине. В общем, знающий человек многое может увидеть из окна третьего этажа.

Кто-то заглянул в дверь. Пафнутьев обернулся, но увидел лишь исчезающую физиономию какого-то чиновника.

— Извините, — пробормотал тот. — Немного заблудился.

— Бывает, — откликнулся Пафнутьев. — В жизни столько всего бывает, — бормотал он, когда дверь за незнакомцем уже закрылась. Открыв стоявший в углу старомодный сейф, он вынул все десять томов и сложил их в две стопки на письменном столе. Причем сознательно укладывал их на стол чуть с размаху, как бы бросая на полированную поверхность. Из толстых томов уголовного дела выползала пыль. «Видно, долго никто к ним не притрагивался», — подумал Пафнутьев. — Пыль может заводиться в таких томах только при условии, что они в архиве, — пробормотал он. — А в архиве они могут появиться после суда, когда вынесен приговор и герой этих произведений окажется там, где ему и положено быть. А мой герой по президентским кабинетам расхаживает…

Пафнутьев наугад взял верхний том и, не торопясь, пролистнул его. Ему не нужно было вчитываться, всматриваться, сличать, чтобы даже по общему виду этой прошитой шпагатом папки понять и характер дела, и общее его состояние. После шестьдесят четвертой страницы шла шестьдесят седьмая. Развернув том посильнее, он увидел остатки вырванных страниц.

— Суду все ясно, — пробормотал он озадаченно. Просмотрев том уже повнимательнее, Пафнутьев еще в нескольких местах нашел клочки удаленных документов — показаний, признаний, протоколов. — Суду все ясно, — повторил он, захлопывая том.

— Разрешите? — снова приоткрылась дверь, и в кабинет заглянул все тот же незнакомец.

— Всегда вам рад, — ответил Пафнутьев. — Давно жду.

— Мы знакомы? — удивился гость.

— Вряд ли.

— А как же понимать…

— Шутка.

— О! — восхитился тот. — Здесь так редко встретишь человека, способного…

— Да, я такой, — кивнул Пафнутьев.

— Игорь Александрович Шумаков. — Незнакомец протянул руку. — А вас, простите?

— Сейчас вспомню… Ах, да… Пафнутьев моя фамилия. А зовут Павел Николаевич.

Шумаков быстрым, наметанным взглядом скользнул по обложкам томов уголовного дела и в ужасе закатил глаза:

— Значит, на вас это дело повесили!

— Это хорошо или плохо?

— Смотря для кого!

— Для меня, конечно!

— Плохо.

— Почему?

— Ну что тут говорить… Я закурю?

— Конечно.

Шумаков сел на стул, закинул ногу на ногу, щелкнул сверкающей зажигалкой, пустил дым к потолку.

— Павел Николаевич… Вас, видимо, должны были просветить… Вы же не первый беретесь за это дело.

— Просветили.

— Вы, наверно, догадались, что дело это не столько экономическое или уголовное, сколько политическое.

— Догадался.

— Вот видите… У нас любое дело, как только переваливает за десять миллионов, становится политическим. Украдете миллион долларов — посадят быстро и надолго. Украдете десять миллионов — начинаются проблемы. Многочисленные, убедительные, но все в вашу пользу. Украдете сто миллионов долларов — все! Вы надежда нации, опора государства, лицо, приближенное к императору. Как говорили классики — надежда русской демократии.

Пафнутьев помолчал, взяв верхний том, с силой бросил его на стопку, склонив голову, посмотрел на выползавшую из страниц пыль.

— Пыль, — сказал он.

— Не понял?

— Пыль, говорю, вылезает из томов.

— Да, — кивнул Шумаков, — я вас понимаю. С этими томами надо обращаться осторожнее. В них столько пыли, столько пыли, что она становится взрывоопасной. Знаете, это как в шахтах, где темно, сыро и ничего не видно… Так вот, есть шахты, которым присвоена специальная категория — опасные по пыли.

— Там темно и сыро? — Пафнутьев кивнул на тома уголовного дела.

— Да, там темно и сыро. Впрочем, сырость можно назвать мокрухой. В наших с вами кругах чаще употребляется именно это слово. Я немного занимался этим делом… И знаю, о чем говорю.

— Этот человек… Я имею в виду Лубовского… Надежда русской демократии?

— Конечно! — воскликнул Шумаков. — Он содержит партии, фонды, у него своя пресса… Вы читаете утреннюю газету и даже не догадываетесь, кто ее владелец, кто именно в это утро пудрит вам мозги, кто в этот вечер учит вас жить. Его принимает не только наш, не менее охотно с ним беседует и тот президент.

— Заокеанский? — ужаснулся Пафнутьев.

— На той стороне Атлантики, — осторожно поправил Шумаков.

— Надо же!

— Скажу больше… Мне известен случай, когда заокеанский, как вы выражаетесь, звонил нашему и справлялся о здоровье Лубовского, о его делах и успехах. — Шумаков постучал указательным пальцем по стопке уголовного дела, чтобы у Пафнутьева не осталось никаких сомнений, о ком идет речь.

— Надо же! — повторил Пафнутьев. — Простите, Игорь Александрович… Вы говорили о темноте и сырости… Если я правильно понял, это дело не просто безнадежное, а… опасное?

— Да, так можно сказать.

— Мне кто-то говорил, что мой предшественник, который оказался слишком уж азартным… Попросту исчез! Это правда?

— Исчез, — кивнул Шумаков, как бы что-то преодолевая в себе, будто Пафнутьев затронул тему, о которой здесь говорить не принято, его вопрос прозвучал дурным тоном.

— Но человек не может вот так просто исчезнуть!

— Почему? — Шумаков пожал плечами, будто услышал слова не просто наивные, а даже глуповатые. — Очень даже может. В России каждый год исчезают около тридцати тысяч человек, вам это известно?

— Но некоторые потом находятся? Сбежавшие мужья, отбившиеся дети, загулявшие девочки…

— О! Павел Николаевич! Не надо! — Шумаков махнул рукой. — Их так немного, так немного, что на общей статистике ни нагулявшиеся мужики, ни образумившиеся красотки не отражаются.

— Уж не инопланетяне ли их похищают? — Пафнутьев старательно сделал серьезное лицо.

— Нет, Павел Николаевич! Смею вас заверить — нет, — твердо повторил Шумаков и поднялся — легкий, в светлом просторном костюме, изящный и уверенный в себе. — Павел Николаевич, а почему бы нам не пообедать вместе? Здесь неплохая столовка. Покажу, познакомлю. А?

— Вроде рановато. — Пафнутьев посмотрел на часы.

— А я зайду за вами, когда будет в самый раз… Часа через три, а?

— Можно, — согласился Пафнутьев. — Вы сказали, что в этом деле исчез не только мой предшественник?

— Да, там есть несколько странных моментов. Но что делать, Павел Николаевич… У каждого преступника свой почерк, свои методы решения проблем… Каждый проявляет творческую жилку по-своему. Разве нет?

— Вы имеете в виду Лубовского? — Пафнутьев не любил недоговоренностей.

— Ну зачем же так, Павел Николаевич! — рассмеялся Шумаков. — Я говорил вообще. А что касается Лубовского… Он талантливый человек, и у него действительно есть свой почерк.

— Талантливый вор?

— Можно и так сказать, почему нет? Уж если эти тома написаны, значит, за ними что-то стоит.

— По-настоящему талантливых воров мы не знаем. Их никто не знает. Все эти кровавые знаменитости, о которых захлебывается наша пресса… Это бесталанные преступники, засветившиеся, обнаружившие себя. Хороший вор должен быть не только непойманным, но и неузнанным.

— Смотря сколько украсть, Павел Николаевич! — опять рассмеялся Шумаков. — Некоторые берут столько, что быть неузнанным уже невозможно. Если их деньги сопоставимы с государственным бюджетом… Им уже не спрятаться.

— А что, — озадаченно проговорил Пафнутьев. — С этим трудно не согласиться.

Столовая действительно оказалась неплохой — тоже маленькой, на четыре-пять столиков, с белыми скатерками, прозрачными шторками и небольшим баром, конечно, безалкогольным. На первое дали суп с фрикадельками, на второе неплохую котлету с пюре, на третье, естественно, компот.

Шумаков был молчалив, весь погружен в потребление пищи, на Пафнутьева поглядывал изредка, но остро, как бы примериваясь, приглядываясь, пристреливаясь.

— Как обед? — спросил он.

— Прекрасно! — искренне ответил Пафнутьев.

— Бывает и лучше.

— Лучше этого?!

— Бывает харчо, отбивная, нечасто, но бывает пиво, правда, в маленьких бутылках. Так что советую заходить почаще… Хотя вряд ли тебе, Павел Николаевич, это удастся. — Шумаков нашел приемлемую форму обращения — хотя и на «ты», но по имени-отчеству. Это было вполне приемлемо для застолья.

— Почему? — спросил Пафнутьев.

— Та гора томов, которую я видел в твоем кабинете, предполагает командировки.

— Много придется ездить?

— Сколько захочешь. От Москвы до самых до окраин.

Вернувшись в свой кабинетик, Пафнутьев сразу понял, что здесь без него кто-то побывал. Листок бумаги с номерами исчезнувших страниц уголовного дела был сдвинут. Он оставил его на столе так, что срез листка в точности совпадал со срезом поверхности стола. Теперь листок лежал примерно в пяти сантиметрах от края стола. Уходя, он предусмотрительно сунул все десять томов дела в сейф и запер его на ключ, но металлическую ручку оставил под углом сорок пять градусов. Теперь же ручка была расположена точно по вертикали. Кто-то, не удержавшись, подергал ее, а может быть, и в сейф заглянул, если, конечно, у нежданного гостя были ключи. А ключи могли быть, учитывая, что многих страниц явно не хватало.

— Суду все ясно, — пробормотал Пафнутьев привычные свои слова и тяжело присел к столу. Ему уже было о чем призадуматься, хотя пришел он сюда всего-то несколько часов назад. Может быть, только сейчас Пафнутьев в полной мере осознал задачу, которая стоит перед ним. И дело было вовсе не в сложности юридического, правового расследования, поисках доказательств, дело было в другом — вмешались силы, не имеющие к праву никакого отношения. Более того, они были куда могущественнее той службы, в которой работал он. Эти силы были вполне в состоянии пренебречь прокуратурой, судом, милицией, а то и армией, вполне могли поставить на место и министра обороны, и министра внутренних дел, и Генерального прокурора. Что, собственно, и происходило в последние годы.

Раздался звонок, Пафнутьев поднял трубку:

— Слушаю.

— Здравствуй, Паша, говорит Аркаша! — Да, это был Халандовский, и Пафнутьев, услышав знакомый голос, весь как-то сразу воспрял — есть все-таки на свете люди, на которых можно опереться хотя бы на время телефонного разговора. — Как поживаешь?

— По-разному, Аркаша, по-разному.

— И ты не хочешь мне ничего сказать?

— Я хочу домой.

— И это все?!

— А тебе этого мало?

— Так ты ничего не знаешь?!

— Кое-что знаю, но, видимо, это не то, о чем ты хочешь сообщить?

— Только что передали по телевидению… Совершено покушение на Лубовского. Да, Паша, да! На того самого.

— И как это произошло?

— Взорвана машина. Хорошо так взорвана, Паша. Ребята не пожалели взрывчатки.

— Результат?

— Лужа крови, гора трупов… Но уцелел ли сам Лубовский, не знаю. Сообщение было каким-то скомканным. Трупы есть, но сколько и как их звали при жизни, не знаю.

— Значит, Лубовский был в машине?

— Иначе бы она не взорвалась.

— Как ты узнал мой телефон?

— Паша! — укоризненно протянул Халандовский. — Ну нельзя же недооценивать друзей.

— Виноват.

— Я позвонил нашему городскому прокурору, и он все выяснил за три минуты. А знаешь, я бы тебе не помешал в Москве. У меня есть там кое-какие связи с братками… Они всегда знают что-то такое, что не известно нашим мудрецам. Я имею в виду мудрецов из правовых органов.

— Я уже начал знакомиться с этими мудрецами.

— А на мой вопрос ты не ответил… Я тебе нужен в Москве?

— Не помешал бы.

— Я могу это понимать как приглашение?

— Можешь, Аркаша.

— До скорой встречи, Паша. Завтра увидимся. Утром.

Халандовский положил трубку.

И тут же вошел Шумаков. Едва взглянув на Пафнутьева, он сразу понял, что тот знает о покушении.

— Тебе уже сообщили? — спросил он.

— Да.

— Кто?

— Аркаша звонил.

— Какой Аркаша? — спросил Шумаков, и Пафнутьеву вопрос не понравился. Его новый знакомый явно перешел некую невидимую границу, которая отделяет уместный и допустимый интерес от неуместного и недопустимого.

— Да так, шатается один по жизни. — Пафнутьев сделал неопределенный жест рукой. — Иногда помогает, иногда мешает, а в общем… — и Пафнутьев замолчал, сознательно замолчал.

— Из нашей конторы? — продолжал допытываться Шумаков, и эта настойчивость тоже не понравилась Пафнутьеву.

— Можно и так сказать, — ответил Пафнутьев чистую правду, поскольку были у Халандовского отношения с прокуратурой, и довольно плотные. — Так что там случилось с нашим клиентом?

— Взорвали клиента. Но, похоже, выжил. Водитель — всмятку, телохранители всмятку, а он оказался везунчиком. Поедешь посмотреть?

— Надо, — поднялся Пафнутьев.

— Тогда рванем вместе. Машина готова.

И Пафнутьеву ничего не оставалось, как принять предложение, хотя в подобных случаях он предпочитал не иметь сопровождающих. Тем более таких вот, с непонятной настырностью. Видимо, провинциальная жизнь выработала в нем настороженность к людям общительным, раскованным и услужливым. За этим ему всегда виделся какой-то смысл, если не умысел. Да и характер работы предполагал сдержанность и немногословие.

Опять же сегодняшняя невинная ловушка, которую он оставил в своем кабинете, сработала, кто-то уже заинтересовался его записями. А записи, несмотря на всю их поверхностность, человеку сведущему могли кое-что сказать — он перечислил номера страниц, которые кто-то своей заботливой рукой убрал. Пафнутьев твердо знал, что пустые страницы не убирают. Значит, в этих было что-то важное.

* * *

Этот день начался для Лубовского неплохо, можно даже сказать — прекрасно. Вечерний перебор оказался не слишком тягостным, случайно подвернувшаяся ночная девочка проявила себя как послушная и нежадная, к тому же понятливая — стоило ему невнятно намекнуть на тяжелый предстоящий день, как она тут же исчезла, может быть, даже навсегда, хотя… Кто знает, кто знает — телефон свой она оставила, поскольку, как уже говорилось, была понятливой.

Приняв душ, Юрий Михайлович полюбовался на себя в большое зеркало и, в общем-то, остался доволен поджарой фигурой, которая вполне вписывалась в некие придуманные стандарты по весу, росту, хотя физиономия могла бы быть, конечно, посвежее. Но впереди его ждала Испания, поездка обещала затянуться, и он вполне обоснованно надеялся, что недостатки физиономии этого утра ему удастся исправить.

Завтрак был легким, почти необязательным: стакан свежевыжатого морковного сока, ломтик осетрины, чашка хорошего кофе. Растворимый Лубовский не пил уже давно.

Выглянув в окно, он убедился, что машина на месте, вымытая и сверкающая на утреннем солнце, что охрана тоже на изготовке и уже, наверно, проверила подъезд, и не только его подъезд, но и соседний сквер, жидкие заросли детского сада — мало ли кто там мог притаиться с хорошей штуковиной, оснащенной оптическим прицелом.

Хотя Лубовский давно уже оставил криминальные дела, но бдительность сохранял, поскольку понимал, что остались за его спиной люди, обиженные и на многое готовые. Время от времени эти обиженные возникали, но как-то неубедительно, как сейчас говорят, виртуально. То письмо с угрозами присылали, то по телефону пытались дозвониться, то, как им казалось, наносили вред. Их жалкие попытки что-то поджечь или что-то спустить под откос Лубовского смешили и даже оставляли чувство удовлетворения — этими своими ущербами он как <бы> расплачивался с ними, и недоброжелатели после всех своих поджогов или хищений успокаивались, убедившись, что на обиду ответили достойно.

Иногда Лубовский бывал даже благодарен своим вредителям и злопыхателям, поскольку они освобождали его от трат куда более значительных. Все-таки жило в нем чувство справедливости, которое он считал нужным время от времени как-то подпитывать в себе, не дать ему заглохнуть окончательно. Это была очень своеобразная справедливость, он понимал ее своеобразие, но полагал, что пусть уж лучше будет такая, чем никакой. Поэтому угрызений совести не испытывал, более того, был уверен, что ведет себя правильно, достойно и даже порядочно.

Связавшись по мобильнику с охраной, которая маялась во дворе, он задал несколько обычных утренних вопросов.

— Привет, — сказал он несколько развязно — все-таки прошлая жизнь давала о себе знать, он понимал особенность своего произношения, но не стремился его исправить, полагая, что люди стерпят его и таким, куда им деваться.

— Здравствуйте, Юрий Яковлевич, — почтительно сказал охранник.

— У вас все в порядке?

— Да, все чисто.

— Никаких проблем?

— Никаких.

— Можем ехать? — Этот вопрос был уже необязательным, но Лубовскому хотелось чуть продлить разговор, чуть больше настроить охрану на серьезное отношение к делу, и еще — таилась где-то в глубине его сознания опасливость, знал он, прекрасно знал и помнил, что его бывшие соратники могут пойти на нечто большее, нежели поджог склада с готовой мебелью — среди многочисленных его интересов было и мебельное производство, не столь уж и бесполезное.

Охранники знали это его утреннее многословие и почтительно отвечали на вопросы, которые частенько попросту повторялись.

— Я выхожу, — сказал Лубовский и отключил связь. Обычно это были его последние слова перед тем, как выйти из квартиры.

Выглянув на площадку, он убедился в том, что охранник на месте. Заперев дверь, Лубовский вошел в лифт, вместе с охранником спустился на первый этаж, быстро сбежал по ступенькам крыльца и нырнул в просторный джип, стоявший в нескольких метрах. Охранник успел проскочить вслед за ним, и машина тут же рванула с места. У человека, вздумавшего совершить покушение, просто не было бы времени — чтобы выйти из подъезда и прыгнуть в машину, Лубовскому потребовалось всего несколько секунд.

Когда машина прибывала в офис, все повторялось. Охранник придерживал дверь, машина останавливалась в двух метрах, Лубовский легко и даже с некоторым изяществом спрыгивал с высокой ступеньки джипа, не останавливаясь в движении, проскакивал внутрь офиса, стальная дверь тут же за ним захлопывалась.

Лубовский мог многие вопросы решать прямо из дома, но телефоном он почти не пользовался, предпочитая разговаривать с глазу на глаз. Он прекрасно знал, настолько это коварное и ненадежное средство — телефонная связь. Несколько раз обжегшись, когда конкурентам, недоброжелателям и прочей подлой публике становились известны подробности его деловой жизни, он твердо решил — никаких телефонов. Более того, он даже в собственном кабинете не любил говорить ни о чем важном. Лубовский мог договориться о встрече, поздравить с праздником, пригласить куда-либо своего собеседника, но — никаких деловых разговоров. Зная эту его привычку, или, лучше сказать, правило, секретарь старался самое важное обсудить с Лубовским, пока тот шел по коридору к своему кабинету. Еще у входа пристроившись к нему, и — подъема в лифте на третий этаж, а потом прохода по длинному коридору вполне хватало, чтобы обсудить планы на день.

— Ну, что у тебя? — спросил Лубовский, едва за ним захлопнулась входная дверь. Секретарь, молодой парень с папкой из красной кожи, уже был рядом, но все-таки чуть сзади — правильное решение, грамотное. Секретарь шел, поотстав на полшага, давая возможность хозяину снисходительно оглядываться на него.

— Звонил Северцев.

— Что у него?

— Хочет денег.

— Подождет.

— Проблемы на таможне… С грузовиками.

— Знаю. Вычеркни, уже все решено. Что еще?

— Звонок из администрации президента. Хотят поговорить.

— Пусть назначают время. Я приеду. — В последних словах Лубовского, может быть, даже помимо его воли прозвучало снисхождение. — Они сказали, о чем речь?

— Что-то связано с прокуратурой.

— Знаю.

— Звонила ваша жена.

— Дальше.

— Испания. Налоговые проблемы.

— Если еще возникнут, скажи, что буду через неделю.

— Румыны жалуются. Задержки с поставками тракторов.

— Не понял? — Лубовский первый раз обернулся к секретарю.

— Они ждали трактора месяц назад. Согласно договору. Деньги перечислены, тракторов нет.

— А что Ростов?

— Просит отсрочки.

— На сторону продали? — жестко усмехнулся Лубовский. — Как ты думаешь, спохватятся?

— Уже, Юрий Яковлевич.

— Нехорошо, ребята, нехорошо, — уже сам себе проговорил Лубовский. — Мы так не договаривались. За подобные вещи надо платить. И вы в этом убедитесь.

— Купить бы вообще этот завод, — предложил секретарь.

— Зачем, Коля? — удивился Лубовский. — Достаточно купить директора. Это гораздо дешевле. И надежнее. И прокуратуру покупать совершенно незачем.

— Достаточно купить Генерального прокурора?

— Ни в коем случае! Он не отвечает за свои поступки, не принимает решений. Декоративная фигура. И потом, они многовато хотят за свои услуги. Дутые услуги, между прочим. Есть люди понадежнее. И подешевле, — усмехнулся Лубовский и, открыв дверь, шагнул в свой кабинет. — У тебя все? — обернулся к секретарю.

— Есть кое-что, но так, мелочовка.

— Зайди чуть попозже.

— Часа через два?

— Да, где-то так.

Дальнейшая жизнь Юрия Яковлевича Лубовского была скрыта от его подчиненных, но работа продолжалась. Он кому-то звонил, о чем-то договаривался, но звонки были достаточно невинными — надо встретиться, есть о чем потолковать, надо бы подписать кое-какие бумаги, причем именно бумаги, даже их суть не называлась. Может, это были договоры, может, расписки, соглашения о намерениях… Жизнь научила Лубовского быть осторожным, тем более он знал — прокуратура проявляет к нему интерес. Он как мог пытался этот интерес обесценить, подчищал свое прошлое, иногда приходилось принимать решения жесткие, но необходимые — в тех случаях, когда не оставалось ничего иного.

Единственный серьезный звонок, который позволил себе Лубовский в это утро, — разговор с администрацией президента. Договорились встретиться через два часа. Лубовский уже знал — речь будет идти о следствии, которое опять начинала прокуратура. Он не слишком опасался прокурорских вылазок, поскольку уже принял некоторые меры предосторожности — купленные люди уже прочистили все десять томов уголовного дела о мошенничестве в особо крупных размерах, были убраны те, кто еще представлял какую-то опасность, кто еще мог сказать о нем какую-то гадость. А тот лох, которого привлекли из глухомани, не казался ему серьезным противником. Провинциалы покупались гораздо охотнее и, главное, дешевле, чем прожженные московские хмыри. То, что для москвичей выглядело обычным, очередным взносом, провинциалам казалось бешеными деньгами, состоянием, а то и шансом на всю оставшуюся жизнь. И этот новенький ничем не отличался от всех прочих.

Лубовский ошибался.

Полная безнаказанность, связь в высших кабинетах страны породили в нем некое чувство беспечности. Его сверхчувствительная шкура, которая не раз выручала его в самые щекотливые моменты жизни, ныне, прикрытая прочной чешуей неуязвимости, потеряла эту самую свою чувствительность и уже не могла остро и своевременно реагировать на возникшую опасность, да и самой опасности она, эта его шкура, уже не ощущала. Хотя Лубовский продолжал сохранять бдительность, но больше по привычке, без прежнего азарта и увлеченности.

Только этим можно объяснить ту вопиющую оплошность, которую допустила многоопытная охрана Лубовского. Если раньше его джип не оставался без присмотра ни единую секунду в сутки, если раньше в нем постоянно и неусыпно находились и вооруженный водитель, и охранник с автоматом, то в это солнечное утро, казавшееся таким безобидным, джип был оставлен без присмотра не менее чем на десять минут. Отлучились ребята в соседнее кафе перекусить перед долгим и хлопотным днем.

А вернувшись, привычно заняли свои места внутри джипа, продолжая легкий и бестолковый разговор, который начался еще в кафе.

— Надо же, одиннадцать часов, а асфальт уже сухой, — сказал водитель — состояние асфальта он замечал быстрее остальных.

— Жара будет, — ответил охранник.

— Придется выбирать стоянку в тени, иначе мы тут загнемся.

— Твои проблемы.

— Он не говорил, куда сегодня?

— Он об этом никогда не говорит.

— Правильно, общем-то, делает.

— Может, и правильно… Только лучше бы все-таки знать.

— Ему виднее.

— Как день сложится… Нельзя все предугадать заранее.

Такой примерно шел разговор между водителем и охранником, которые несколько минут назад вернулись из кафе и пребывали в благодушном состоянии. Они не называли Лубовского ни по имени, ни по фамилии, не называли боссом, шефом, хозяином. Просто «он». Правда, в разговоре это слово звучало как бы с большой буквы — «Он». И все сразу понимали, о ком идет речь.

В общем-то, это было разумное, правильное решение. Для безопасности действительно лучше не употреблять имен, чтобы посторонний человек, случайно услышавший их разговор, не мог понять, кто имеется в виду, — мало ли какие могут быть цели у этого любопытного.

В кармане охранника зазвенел мобильник.

— Слушаю, — сказал он.

— У вас все в порядке? — спросил Лубовский.

— Как обычно.

— Я выхожу.

— Мы готовы.

— Подъезжайте к входу.

— Понял, — и охранник сунул телефон в карман. — Давай к входу, — сказал он водителю.

Вход в офис был метрах в пятидесяти, и через минуту они уже ждали Лубовского в двух метрах от стальной двери с кодовым замком. Охранник предусмотрительно вышел, оставив приоткрытой дверцу, и, едва Лубовский оказался в джипе, он тут же нырнул следом, и дверь захлопнулась.

Дальнейший разговор был недолог, а он и не мог быть долгим, поскольку счет оставшегося времени уже шел на секунды. Не надо бы им обоим уходить в кафе, не надо бы, подольше пожили бы…

— Куда едем? — спросил водитель.

— В администрацию.

— Понял, — ответил водитель и тронул машину с места.

В этот момент и прогремел взрыв.

Кто-то явно не пожалел взрывчатки — машину подбросило, оторвало от земли, и упала она уже кучей искореженного металла. Вспыхнул бензобак, и огонь со злобным гулом охватил всю машину. Раскрылась правая передняя дверца, и на асфальт вывалился окровавленный Лубовский. Больше никто из машины не вылез, некому было. Охранника просто разорвало на части, у водителя оказалась снесена голова. Зрелище было жутковатое, и собравшаяся толпа смотрела на все это с немым оцепенением. Впрочем, скоро появилась милиция, оттесняла любопытных, прибывшая пожарная машина загасила пламя, и обгоревший, развороченный джип предстал во всем своем ужасном великолепии.

Лубовский еще нашел в себе силы отползти на несколько метров в сторону и потерял сознание. Окна его офиса были усеяны прильнувшими к стеклам служащими, но выйти на улицу никто не решался, никто не был уверен, что этот взрыв единственный, что за ним не прогремят другие.

Но других взрывов не последовало.

Пафнутьеву повезло — они с Шумаковым прибыли раньше «Скорой помощи», а милицейское оцепление сохранило и джип, и место взрыва в нетронутом состоянии. Шумакова что-то остановило, что-то он начал выяснять у капитана милиции, и Пафнутьев беспрепятственно подошел к джипу и заглянул внутрь машины. Он увидел то, на что надеялся, — на полу стоял небольшой портфель, сработанный из прочной натуральной кожи. Пожарники поспели вовремя, и кожа выдержала первый напор огня. Она обуглилась, ручка вообще перегорела и отвалилась, но содержимое осталось, по всей видимости, целым. Пафнутьев бестрепетно взял портфель и спокойно сунул под мышку.

Его находку заметил Шумаков и, оставив капитана, бросился к Пафнутьеву.

— Что это? — спросил он, запыхавшись.

— Похоже, портфель.

— Где ты его нашел?

— В машине.

— И что там?

— Не знаю.

— Надо открыть!

— Не здесь. — Пафнутьев был совершенно невозмутим и на все слова Шумакова отвечал, не задумываясь.

— Павел Николаевич, это очень важный вещдок!

— Я знаю.

— Надо ведь как-то закрепить его протоколом, свидетельскими показаниями, понятыми!

— Успеется.

— Давай заглянем, Павел Николаевич!

— Чуть попозже.

Вынув из кармана пиджака целлофановый пакет, оказавшийся достаточно большим, Пафнутьев запихнул туда обгоревший портфель и отряхнул пиджак. Теперь он выглядел вполне достойно, и мало кому в голову могла прийти мысль поинтересоваться, что именно он несет в пакете.

И снова за его спиной возник Шумаков.

— Может быть, стоит осмотреть его карманы, — спросил Пафнутьев, кивнув на распростертое тело Лубовского, — пока это не сделали другие?

— Ты думаешь, это допустимо?

— Что именно?

— Обшаривать карманы пострадавшего.

— Если этот пострадавший мой подследственный, если этот пострадавший мертв… То, думаю, допустимо. Вполне.

— А почему ты решил, что он мертв?

— Мне так показалось. — Пафнутьев честно поморгал глазами. — А ты думаешь, жив?

— Я в этом уверен.

— Почему?

— Он дышит.

— Да? — удивился Пафнутьев. — Тогда надо срочно «Скорую».

— Санитары перед тобой.

— Надо же! — восхищенно проговорил Пафнутьев и отошел в сторону.

Санитары сноровисто уложили бесчувственное тело Лубовского на носилки, вдвинули их в машину, и «Скорая» тут же отъехала, огласив окрестности переливчатыми воплями сирены.

Отойдя от обгоревшего джипа, в котором все еще лежали останки водителя и охранника, Пафнутьев решил, что здесь он больше ничего нового не узнает, и, присев на скамейку у входа в лубовский офис, стал наблюдать за происходящим.

Это тоже было интересно.

Вроде бы без толку шатался у джипа Шумаков, о чем-то спрашивал санитаров, подходил с какими-то вопросами к милиционерам, время от времени нетерпеливо поглядывал на окна офиса, в которых все еще мелькали бледные лица сотрудников. Прибывшие гаишники замеряли расстояния от джипа до забора, до входной двери офиса, ширину проезжей части, словно все это могло как-то помочь в раскрытии преступления. Многие прохожие, не останавливаясь, быстро проходили по узкому проходу, оставленному милицией. У каждого были свои дела, заботы, а взорванным джипом кого нынче удивишь — они каждый вечер мелькают на экране телевизоров в последних новостях. Дело привычное, обычное, в чем-то даже поднадоевшее.

Милицейский дознаватель настойчиво подходил к стоявшим людям, пытаясь найти свидетелей, очевидцев, которые хоть что-то могли бы сказать о случившемся, но, похоже, успехов у него было немного — люди пожимали плечами, разводили руками, улыбались извиняюще, и дознаватель переходил к следующей группе.

Неожиданно распахнулась стальная дверь офиса, и на улицу вышли несколько сотрудников Лубовского. По каким-то неуловимым признакам Пафнутьев понял, что это люди не самого низкого пошиба, скорее всего они принадлежали к первым лицам компании. А дальше произошло нечто удивительное — к ним с заметной торопливостью направился Шумаков. В его поспешности ощущалась предупредительность, если не угодливость. Подойдя, он всем пожал руки, каждый раз склоняясь чуть больше, чем требовалось при подобных встречах. Все это было тем более странно, что Шумаков был все-таки представителем Генеральной прокуратуры, а не банно-прачечного комбината. Он что-то сказал людям в черных костюмах, те благосклонно его выслушали, а далее удивление Пафнутьева еще более возросло. Все трое, как по команде, посмотрели в его сторону. Видимо, речь шла о нем, о Пафнутьеве, а если уж говорить точнее, то речь, похоже, шла о содержимом его целлофанового пакета с изображением Филиппа Киркорова — певца необыкновенной красоты и привлекательности.

Пафнутьев опасался, что сейчас вся группа двинется к нему и тогда придется что-то им говорить, объяснять, чтобы в конце концов отстоять свое право на владение обгорелым портфелем.

Но нет, обошлось, никто к нему не направился, никто его не потревожил.

Обойдя вокруг джипа, постояв с минуту перед его развороченным салоном, вся группа снова скрылась за стальной дверью офиса.

Пафнутьев перевел дух и снова оборотил свой взор на людей, столпившихся перед полосатой лентой, протянутой милиционерами поперек улицы. На этот раз его внимание привлек человек, который с непонятной целью издалека фотографировал остатки джипа. Причем фотографировал «мыльницей», которой невозможно получить четкий кадр с такого расстояния. У парня была короткая стрижка, белая рубашка, пиджак в крупную клетку. Что-то в его внешности, манерах, даже в одежде насторожило Пафнутьева, у него возникло чувство, будто он знает этого человека, когда-то встречался с ним или с кем-то очень на него похожим.

Пафнутьев поднялся со скамейки и медленной, скучающей походкой двинулся к милицейскому ограждению, у которого столпилось с десяток людей, в том числе и этот тип в клетчатом пиджаке. Помахивая своим целлофановым пакетом, чуть вразвалку, не видя никого и одновременно видя всех. Пригнувшись, он прошел под полосатой лентой и протиснулся сквозь толпу, наблюдающую за проходящим.

— Круто рвануло, — сказал кто-то.

— Круче не бывает.

— Водителю голову как ножом срезало.

— Срежет, — продолжал голос умудренный и насмешливый. — Значит, заслужили. На такой джип я за всю жизнь не заработаю. Может быть, только на колеса.

— А на фиг тебе такой джип?

— Джип мне никакой не нужен. Некуда мне его присобачить. Но понимание жизни надо иметь.

— И какое же у тебя понимание?

— Если взорвали — значит, заслужил. Нарушил законы.

— И какие же законы он нарушил?

— Законы бытия. Не укради, не убий, не пожелай жену ближнего.

— А сам-то ты их соблюдаешь?

— В меру сил. Есть и за мной грех — страшно желаю жену ближнего. Но с другой стороны — только желаю. И ничего больше.

— Если желаешь — будет.

— Очень даже может быть, — согласился грешник.

Парень в клетчатом пиджаке, пятясь, выбрался из толпы и четким, направленным шагом зашагал прочь от места происшествия.

Пафнутьев пошел следом.

Идти пришлось недолго. Миновав длинный ряд машин, парень свернул в переулок и сел в желтый «жигуленок» с немытыми стеклами. Пафнутьеву ничего не оставалось, как записать его номер. Если вначале он обратил внимание на парня, повинуясь какому-то невнятному чувству, подозрению, может быть, опыту, то дальнейшее поведение клетчатого пиджака явно выходило за пределы нормального или, скажем, объяснимого. Сначала съемка обгоревшего джипа, причем с такого расстояния, которое исключало получение хорошего снимка, а вот фотографию, дающую обобщенную картину происшедшего, даже с такого расстояния можно было сделать. Потом быстрый уход в ближайший переулок, где его поджидала машина, и теперь вот долгое ожидание в машине непонятно чего, кого, с какой целью. Если ему нужно просто переждать какое-то время, то почему он шел сюда так спешно? Значит, ждет кого-то, кто опаздывает, но должен вот-вот появиться — такой вывод сделал Пафнутьев, сидя на низком заборчике, огораживающем сквер с непривычно свежей зеленой травой.

Все так и произошло.

Минут через десять к желтому «жигуленку» подошел еще один такой же тощеватый парень и тоже в клетчатом пиджаке, правда, у этого клетка была помельче. С ходу упав на переднее сиденье, он с силой захлопнул дверцу, как показалось Пафнутьеву, даже с облегчением — так можно вести себя, сделав нечто важное, может быть, даже рисковое.

Разговор в машине продолжался, видимо, этим двум клетчатым пиджакам было о чем поговорить.

Пафнутьев тоже никуда не торопился и спокойно сидел на разогретом солнцем кирпичном ограждении, лениво посматривая по сторонам, чуть осклабясь, как делают скучающие собаки в жару. Время от времени он поглядывал на часы, давая понять парням, что кого-то ждет, что сидит не просто так, а, можно сказать, по делу.

Наконец, видимо, приняв какое-то решение, парни отъехали. «Жигуленок» дал задний ход, развернулся и, не выезжая на главную улицу, свернул в следующий переулок.

Пафнутьев вернулся к месту взрыва.

Джип все еще дымился, но дымок был уже бледный, прозрачный, видимо, дотлевали какие-то резиновые прокладки. Обгорелый, залитый противопожарной гадостью, он представлял зрелище совсем уж печальное. Трупы водителя и охранника увезли, толпа тоже поредела, но милицейское оцепление оставалось, и Пафнутьеву пришлось даже показать свое удостоверение, чтобы пройти на место взрыва.

Неожиданно откуда-то появился возбужденный Шумаков.

— Ты где пропадаешь, Павел Николаевич? — спросил он, подходя.

— Да так, шатался по окрестностям.

— С пользой?

— Думаю, да.

— Поделись!

— Чуть попозже. Послушай… У вас ведь должна быть какая-то служба… Мне нужно узнать кое-что о машине.

— Номер знаешь?

— Знаю.

— Давай. Я все сделаю. Через час доложу о результатах.

Пафнутьев склонил голову к одному плечу, ко второму, помолчал в раздумчивости, сунул было руку в карман, чтобы дослать клочок бумажки с записанным номером машины, но неожиданно передумал.

— Знаешь, не надо. Лучше сведи меня в эту вашу службу… Должен же я потихоньку входить в курс дела… С людьми надо познакомиться, себя показать…

— Тоже верно, — согласился Шумков с некоторой поспешностью. — А что за машина?

— Понятия не имею! — искренне ответил Пафнутьев. — Болталась тут одна… Вроде как из моего города, да и ребята наши…

— Братки?

— Не похоже. — Пафнутьев пожал плечами. — В общем, ты мне покажи эту вашу контору.

— Да сам найдешь! — с легкой досадой ответил Шумаков. — Третий этаж, семнадцатая комната. Будут проблемы — сошлешься на меня. Не будет проблем — не надо ссылаться.

— Почему?

— Не люблю зря мельтешить где попало.

— Тоже правильно, — одобрил Пафнутьев.

— Я только что звонил в больницу. Лубовский жив.

— Это хорошо, — заметил Пафнутьев.

— Не понял? — вопросительно посмотрел на него Шумаков.

— Без работы не останусь.

— Знаешь, Павел Николаевич, что я тебе скажу… На нашу жизнь Лубовских хватит.

— В каком смысле?

— Во всех смыслах этого слова. — Шумаков посмотрел на Пафнутьева с каким-то особым выражением, будто намекал на что-то, будто придавал особое значение своим словам, но Пафнутьев ничего не понял или же слукавил по своей привычке, прикинувшись простоватым и недалеким. — Наш с тобой клиент родился в рубашке. Немного обгорел, немного испугался, одежонку придется сменить, а в остальном все в порядке. Через неделю будет делиться впечатлениями.

— С кем?

— С тобой, Павел Николаевич! — рассмеялся Шумаков. — С кем же еще! Ему теперь только с тобой и осталось делиться.

— Вряд ли. — Пафнутьев с сомнением покачал головой. — Вряд ли, — повторил он еще раз. — Уедет зализывать раны в какой-нибудь госпиталь. С видом на Альпы.

— Это же прекрасно! Тогда и тебе придется снять номер с видом на Альпы.

— Не возражаю, — серьезно ответил Пафнутьев.

— Ха! Он не возражает! — опять рассмеялся Шумаков.

Справочная служба Генеральной прокуратуры и в самом деле сработала неплохо. Может быть, еще и потому, что Пафнутьев сделал достаточно подробную, грамотную заявку — он указал не только номер машины, но и цвет, модель и даже приблизительно год выпуска. И к концу дня имел подробные сведения о владельце машины, включая место жительства, род занятий. Машина под номером 78–18 оказалась зарегистрирована на имя Морозовой Ирины Александровны, владелицы салона полиграфических услуг — визитки, буклеты, бланки, мелкие плакаты, брошюры и прочая типографская дребедень.

— Это хорошо, — пробормотал Пафнутьев, ознакомившись со справкой, и направился в свой кабинет, где его ждали десять томов жизнеописания Лубовского Юрия Яковлевича, владельца заводов, газет, пароходов. — Надо бы в больнице навестить мужика, — продолжал Пафнутьев беседовать сам с собой. — Он столько внимания уделил, расходы понес, даже о развлечении подумал, телевизор доставил… Все-таки долг платежом красен.

До самого вечера его никто не тревожил, и Пафнутьев мог все время уделить изучению уголовного дела. Иногда в кабинет кто-то заглядывал, но, видимо, по ошибке, потому что тут же дверь снова захлопывалась, причем так быстро, что Пафнутьев не успевал даже заметить, кто именно заглядывал.

Странное впечатление произвело на Пафнутьева это уголовное дело. Даже при беглом просмотре этих не слишком толстых томов обращало на себя внимание одно обстоятельство — в нем почти не было документов, не было даже копий. В основном это были какие-то повествовательные страницы, рассказы, даже не очевидцев или свидетелей, а людей, которое когда-то со свидетелями и очевидцами общались. Другими словами, все, что удалось прочитать Пафнутьеву, носило косвенный характер. Ни один суд не смог бы отнестись к ним всерьез и уж тем более не взял бы на себя смелость вынести приговор. Создавалось впечатление, что предыдущий следователь, некий Поливанов, не столько собирал доказательства преступной деятельности миллионера Лубовского, сколько составлял жизнеописание, пытался проследить его путь к успеху и богатству.

Впрочем, это было ошибочное мнение, и Пафнутьев это прекрасно сознавал. У Поливанова были доказательства, они у него наверняка были, только этим можно объяснить многочисленные пропуски в нумерации страниц уголовного дела.

Ну, что ж, подумал Пафнутьев, значит, надо искать Поливанова или то, что от него осталось. И еще я бы не прочь завести знакомство с гражданкой Морозовой Ириной Александровной. Ведь толклись же, толклись эти клетчатые пиджаки на месте взрыва… А машина принадлежит ей… Значит, с этими клетчатыми ребятами она знакома…

Придя к этому очевидному выводу, Пафнутьев снова углубился в тома уголовного дела.

Но и на этот раз ему помешал Шумаков.

— Слушай, старик… Давай на «ты», а?

— Так мы вроде как с утра…

— Да? А я и не заметил… Надо же, как бывает… Да, старик, да, бывают люди, к которым с первого взгляда чувствуешь расположение. Ты из таких, старик, из таких, не спорь. Я, между прочим, тоже… Игорь! — Он протянул руку.

— Павел. — Пафнутьев склонил голову в почтительном поклоне.

— День кончается… Может, по пивку?

— Знаешь, — Пафнутьев помялся, — давай чуть попозже… Мне еще устраиваться надо, позвонить домой, доложиться… Это же мой первый вечер в Москве… А вот завтра — нет проблем. А?

— Заметано. — Шумаков не стал настаивать и, крепко пожав Пафнутьеву руку, вышел, махнув на прощанье уже из коридора.

* * *

Наступил вечер, заняться было нечем, и Пафнутьев решил, не теряя времени, навестить салон полиграфических услуг мадам Морозовой. Он знал, что подобные заведения работают допоздна, поскольку клиенты идут в основном уже после рабочего дня.

Салон располагался в полуподвале недалеко от Зубовской площади и внешне выглядел вполне пристойно — владелица не поскупилась на рекламу, вывеска была крупная, яркая, подсвеченная изнутри, художник даже изобразил какие-то полиграфические символы — блокнот, визитка, разбросанные в беспорядке буквы.

Вначале Пафнутьев прошел мимо длинного ряда машин, выстроившихся вдоль Садового кольца, но желтого «жигуленка» не увидел. Это его нисколько не огорчило, поскольку большого значения не имело — катаются ребята, пусть катаются. Спустившись по нескольким ступенькам вниз, он толкнул дверь. Дальше шла небольшая приемная, стояли у стены несколько черных офисных стульев, и тут же был маленький столик приемщицы — молодая девчушка с челкой, в джинсах и тонком свитере не могла быть хозяйкой заведения.

— Здравствуйте! — сказал он громко.

Девчушка, кажется, даже вздрогнула от неожиданности, тут же напустила на себя вид чуть надменный, чуть горделивый, но нашла в себе силы улыбнуться.

— Садитесь, пожалуйста, — сказала она.

— Спасибо. Я могу обратиться к вам?

— Конечно. Слушаю вас.

— Заказ можно сделать?

— Для этого я здесь и сижу.

— За что сидите?

— Ха! За три тысячи. Рублей, естественно.

— Немного… Вы, наверно, здесь не хозяйка?

— Хозяйка?! Я похожа на хозяйку?!

— А почему бы и нет? Я бы вам доверился.

— Я бы тоже вам доверилась. Только не сразу.

— Понимаю… Чуть попозже. А как насчет визитки?

— Вам нужна моя визитка?

— Нет, пока мне нужна моя визитка.

Пафнутьев давно знал, что людям можно задавать вопросы самые глупые и бестолковые, но если при этом удастся сохранить лицо не просто серьезным, а как бы даже озабоченным, удрученным какими-то бесконечными заботами, то человек никогда не заподозрит насмешки и будет отвечать, проникаясь твоими проблемами и прощая твое слабоумие.

— Пожалуйста. — Девушка положила на стол альбом с образцами визиток. Пафнутьев полистал его, остановился на самой простой.

— Подешевле выбираете?

— Видите ли, милая девушка, у меня такой характер работы, что вычурная визитка, да еще разноцветная… Неправильно поймут. Скажите, а ваша хозяйка…

— Скоро будет.

— А она…

— Незамужняя.

Девушка явно переигрывала Пафнутьева, опережая его дурацкие вопросы не менее дурацкими ответами.

— Поскольку хозяйка… Наверно, «Мерседес»?

— «Жигуль».

— И сама водит?

— Есть кому. Хотите предложить услуги?

— Чуть попозже. Скажите, а у вас есть символы, которыми можно украсить визитку?

— В конце альбома.

Пафнутьев еще раз подивился про себя способности девушки выражаться столь кратко и заглянул на последние страницы альбома. Здесь действительно был неплохой выбор всевозможных значков, которые мог выбрать человек любой специальности — перья и чернильницы для писателей, кисти и палитры для художников, скальпели для хирургов, мастерки и ведра для отделочников, но все это Пафнутьева не интересовало — он сразу увидел то, что ему требовалось.

Наручники.

Изящно изображенные, с убедительным графическим решением, они выглядели даже привлекательно, несмотря на всю свою зловещую сущность.

— Вот на этом я, пожалуй, остановлюсь, — сказал Пафнутьев, и только после этих слов ему в голову пришла шальная мысль — оставить в салоне невнятный след, который может заставить этих людей подняться из окопа, если, конечно, он не ошибся сегодня утром, заподозрив парней в клетчатых пиджаках.

В этот момент громко хлопнула входная дверь. Причем не просто хлопнула, а громыхнула с каким-то вызовом. Да, так может бросить за собой дверь только хозяин. Обернувшись, Пафнутьев увидел достаточно молодую еще женщину с бледным от гнева лицом, в хорошем деловом костюме. Ему нравились женщины в деловых костюмах, и он посмотрел на нее с нескрываемым уважением. Чуть кивнув, она быстро прошла в коридорчик и скрылась за дверью кабинета.

— Хозяйка? — шепотом спросил Пафнутьев.

— Ирина Александровна, — так же шепотом ответила девушка. — Но сейчас лучше ее не трогать.

— Упаси боже! — замахал руками Пафнутьев. — Разве ж я не вижу, разве ж я не понимаю!

И снова хлопнула дверь за спиной Пафнутьева, и снова он, прижавшись грудью к столу, чтоб не помешать никому своим присутствием, осторожно оглянулся назад.

На этот раз он увидел двух молодых, поджарых парней. На одном был пиджак в крупную клетку, на втором — в клетку помельче. Да, конечно, он сразу их узнал — это были те самые ребята, которых видел утром возле желтого «жигуленка». Неожиданно оба остановились возле Пафнутьева, внимательно осмотрели его с ног до головы, потом так же внимательно, без выражения посмотрели друг на друга и, не говоря ни слова, скрылись за дверью, в которую недавно вошла Ирина Александровна Морозова.

— Я им не понравился? — спросил Пафнутьев у секретарши.

— Если бы вы им не понравились, вы бы уже здесь не сидели.

— А где бы я сидел?

— На асфальте, — улыбнулась девушка.

— Такие крутые?

— Да, — коротко ответила она.

— Они тоже хозяева?

— Охрана.

— Хозяйка нуждается в охране?!

— Мы все нуждаемся в охране, — мудро заметила девушка.

— А какого цвета машина у хозяйки?

— Желтый «жигуль», — ответила девушка с чуть заметным раздражением — видимо, опасалась, что ее долгая беседа с этим странным заказчиком не понравится хозяйке. — Так на чем мы остановились? Вы что-нибудь выбрали?

— Значит, так… Образец визитки… Вот этот. — Пафнутьев ткнул пальцем в скромный белый прямоугольничек. Записывайте текст… Вверху… Генеральная прокуратура Российской Федерации. Записали? Ниже — Пафнутьев Павел Николаевич. Это меня так зовут. Дальше идет должность… Следователь по особо важным делам.

— Ого! — сказала девушка. — А особо важные дела — это какие?

— Которые отражаются на судьбе государства, — твердо произнес Пафнутьев, подпустив в голос суровости.

— Ого! — повторила девушка, но без особого трепета, ей просто было забавно.

— В уголочке вот этот рисуночек. — Пафнутьев показал на наручники.

— Ого!

— Чтоб страшнее было, — пояснил Пафнутьев. — Чтоб человек сразу понимал и проникался.

— Я уже прониклась.

— Это хорошо, — одобрил Пафнутьев. — Давайте ваш листок, я запишу телефон, по которому со мной можно связаться.

— Домашний?

— Домашний я дам только вам. Если попросите.

— Только не сейчас, ладно?

— Да, чуть попозже. Когда прижмет.

— Кого?

— Вас.

— Кто меня может прижать?

— Жизнь.

— Думаете, это случится?

— И очень скоро, — зловеще прошептал Пафнутьев. — Мне, пожалуйста, пятьдесят экземпляров.

— А не маловато?

— Давайте сто, — согласился Пафнутьев.

— Деньги вперед, — сказала девушка как бы между прочим.

— Это правильно, — и Пафнутьев полез в карман.

Из кабинета вышел один из парней и, остановившись перед Пафнутьевым, некоторое время молча его рассматривал.

— Я, конечно, дико извиняюсь, — заговорил он, — но мне кажется, что мы где-то встречались.

— Очень даже может быть, — охотно согласился Пафнутьев. — Люди частенько встречаются друг с другом.

— Нет, дядя… Я не о том… Сегодня не встречались? Сегодня? — повторил парень.

— Вряд ли… Разве что если вы были в Одинцовском районе.

— Я не был сегодня в Одинцовском районе. Но у меня такое чувство… Что я тебя сегодня видел. Чувство такое, — повторил парень.

— Бывает, — не стал возражать Пафнутьев. — В жизни столько всего бывает.

— Он из Генеральной прокуратуры, — неожиданно сказала молчавшая до сих пор девушка, причем Пафнутьев понял, что она хотела поддержать его.

— Откуда?! — неожиданно тонким голосом спросил парень, и Пафнутьев обрадовался и вопросу, и неожиданно севшему голосу — если на парня так подействовали слова «Генеральная прокуратура», значит, он не зря заприметил эти пиджаки недалеко от горящего джипа. — Так-так-так, — озаренно зачастил парень. Взяв со стола бланк, который только что заполнила девушка, он вчитался в заказ. — Павел Николаевич Пафнутьев… Никогда не слышал.

— Думаю, мы оба от этого ничего не потеряли.

— Возможно, — и, положив бланк на стол, парень опять удалился в кабинет.

— Какой-то он взвинченный, — пробормотал Пафнутьев, как бы советуясь с девушкой.

— Работа такая, — невозмутимо ответила она. — Приходите завтра. В это же время. Все будет готово.

На этот раз из кабинета вышла сама Морозова — красивая, ухоженная, дерзкая. Спокойно подойдя к столу, взглянула на Пафнутьева, на секретаршу.

— Валя, — сказала она девушке, — ты не хочешь съесть мороженого?

— Нет, но выйду охотно.

— Вот и ладушки, — кивнула Морозова. — Павел Николаевич? — спросила Морозова, взглянув на бланк заказа.

— Он самый. А вы, как я уже догадался, Ирина Александровна?

— Откуда это вам известно?

— Девушка сказала. — Пафнутьев кивнул на дверь, за которой скрылась Валя.

— Понятно. Павел Николаевич, уж поскольку вы представляете столь серьезную организацию… Может быть, у нас наладится более тесный контакт?

— Что вы имеете в виду?

— Мы могли бы выполнять ваши заказы… Быстро, качественно, со скидкой… Ведь нужны не только визитки? Всевозможные бланки, справки, прошения… Повестки, например, — с улыбкой вспомнила Морозова. — Мы могли бы сотрудничать взаимовыгодно.

— Вопрос, конечно, интересный, — протянул Пафнутьев раздумчиво. — Но не ко мне. Давайте так договоримся, Ирина Александровна… Я поговорю с нашим завхозом, мне кажется, он занимается подобными проблемами… Позвоните через день, два… Телефон мой у вас есть. — Пафнутьев кивнул на бланк заказа. — И я смогу ответить что-то внятное.

— Это прекрасно! — обрадовалась Морозова и с улыбкой оглянулась на двух вышедших из кабинета парней — они выглядели настороженными, даже напряженными, видимо, понимали, что улыбка хозяйки еще ни о чем не говорит. — А за вашим заказом приходите завтра. Если удобно — даже с утра.

— Успеете? — усомнился Пафнутьев.

— Для вас? — улыбнулась Морозова светской улыбкой, в меру игривой, в меру доступной, в меру хозяйской.

— Спасибо. — Пафнутьев прижал руку к груди. А сам видел, хорошо видел, как нервно и часто стучат по полированной поверхности стола остро отточенные ноготки Морозовой. Кажется, они даже выбивали какую-то дробь, какие обычно исполняют при казнях или экзекуциях. Чего это она, подумал Пафнутьев озадаченно, вроде милый разговор…

Пафнутьев поднялся со своего стула и только тут обнаружил, что за его спиной стоят все те же парни в клетчатых пиджаках. И тогда он, старый пройдоха, весь лучась радостью общения, протянул первому из парней руку и, широко улыбаясь, пожимая его влажноватую, все-таки влажноватую ладонь, проговорил:

— Пафнутьев. Павел Николаевич.

И парень в полной растерянности — а что ему оставалось, что ему оставалось в таком положении? — невольно тоже представился:

— Эдуард. Николаев.

— Очень приятно! — радостно воскликнул Пафнутьев и повернулся к другому парню: — Пафнутьев, Павел Николаевич, если не возражаете.

— Какие возражения! — откликнулся парень. — Сергей Мельник.

— Ну вот и познакомились, — все еще веселился Пафнутьев. — Эдуард Николаев и Сергей Мельник, — сознательно повторил он, чтобы лучше запомнить. — Как я понимаю, вы тоже здесь работаете? Тоже по полиграфическому делу?

— Это мои помощники, — тусклым голосом сказала Морозова.

— Специалисты высокого класса? — куражился Пафнутьев.

— Достаточно высокого.

— Боже! — вдруг возопил Пафнутьев. — Как я сразу не подумал… Ирина Александровна, не дайте погибнуть во цвете лет! Уж если у нас с вами завязываются плотные коммерческие интересы, уж коли вы мне будете звонить, а я завтра с утра снова буду у ваших ног… Подбросьте к прокуратуре на вашей машине! На это уйдет двадцать минут! Назначена встреча у Генерального, а я все еще здесь! Выручите, а!

— Даже не знаю, — замешкалась Морозова. — Все как-то неожиданно… Сергей, ты как?

— Нормально.

— А где эта ваша Генеральная прокуратура?

— Ближайший ориентир — площадь Пушкина, — взмолился Пафнутьев, еще сам толком не зная, зачем ему понадобился этот кандибобер. Но если он об этом заговорил, то, видимо, был все-таки в сумасшедшей просьбе какой-то смысл. — Площадь Пушкина, а дальше я уже за пять минут сам доберусь, — продолжал канючить Пафнутьев.

Морозова выбила ноготками очередную барабанную дробь, достаточно причудливую, некоторое время изучающе смотрела на Пафнутьева, потом повернулась к Мельнику:

— Значит, так, Сергей… Туда и обратно.

— Понял.

— Дорогу знаешь?

— Найду.

— И тут же назад, усек?

Сергей не ответил. Он лишь успокаивающе махнул рукой и направился к выходу. Пафнутьев устремился за ним, на ходу посылая Морозовой прощально-благодарственные жесты. Морозова отвечала ему точно такими же.

Как Пафнутьев и ожидал, Сергей прямиком направился к желтому «жигуленку» под номером 78–18.

— Прошу! — сказал он, распахивая переднюю дверцу.

— Благодарю! — ответил Пафнутьев и уселся на сиденье рядом с водителем.

Сергей, похоже, неплохо знал Москву, поскольку, не колеблясь и не советуясь с навязавшимся пассажиром, тут же нырнул под развязку, где-то свернул, где-то срезал и через минуту уже мчался по Садовому кольцу в сторону высотки Министерства иностранных дел.

— Сейчас эта улица называется Большая Дмитровка, — начал было Пафнутьев, но Сергей его перебил.

— Знаю, — сказал он и замолчал.

— Руководителю фирмы и получше машина не помешала бы, — опять заговорил Пафнутьев.

— Жлобится.

— В случае чего ремонт раз в десять дешевле, а?

— В двадцать. Я считал. И потом, все движутся с одной скоростью, все одинаково стоят в пробках, а вот бензина «жигуль» сжирает раз в десять меньше, чем эти джипы.

— Это тоже имеет значение?

— Конечно! — сказал парень с такой уверенностью и заинтересованностью, что Пафнутьев тут же сделал вывод — с деньгами у морозовской фирмы неважно, каждый литр бензина на счету, видимо, когда она услышала его просьбу, подумала и о бензине.

— Вообще-то я не на халяву напрашивался, — начал было Пафнутьев, но его опять не дослушали.

— Да ладно, Павел Николаевич! Когда-нибудь дадите мне на пару лет меньше, и будем в расчете.

— Заметано! — тут же согласился Пафнутьев, и, похоже, это было самое удачное его слово — парню оно явно понравилось, он даже с каким-то веселым одобрением посмотрел на Пафнутьева.

— И большие срока приходится давать?

— Суд дает срока, — усмехнулся Пафнутьев.

— Но по вашему представлению?

— Слушай, а ты разбираешься в нашем деле!

— Ха! — ответил парень, и, несмотря на всю неопределенность этого возгласа, Пафнутьев прекрасно его понял. Коротенькое «ха!» наверняка расшифровывалось примерно так: «О, дорогой Павел Николаевич! Если бы вы знали, через что мне пришлось пройти, что испытать, увидеть и понять, вы бы не удивлялись этим моим скромным познаниям! По одному ведомству мы с вами проходим, правда, оказались по разные стороны баррикады!»

Пафнутьев был уверен, что не ошибся — наколки на руках парня еще раз подтверждали его правоту. Сергей тоже взглянул на свои наколки и, сам того не замечая, повернул руку так, чтобы они меньше бросались в глаза. Но тут же, заметив это невольное движение, словно устыдился своей слабости и вернул руку в прежнее положение.

«С характером парнишка», — подумал Пафнутьев.

— Давно у Морозовой работаете?

— Давно.

— Она не замужем?

— А что, видно?

— Видно.

— А как догадались? — Парень на секунду взглянул на Пафнутьева.

— Замужние мягче. А Ирине Александровне, видно, все приходится решать самой.

— И это видно? — не столько спросил парень, сколько проговорил, будто утвердился в каких-то своих мыслях. — Был у нее муж… Погиб.

— Чечня?

— Как это говорится в вашей конторе… Криминальные разборки. Бандитская пуля.

— Неужели кто-то соблазнился этим салоном? — удивился Пафнутьев.

— Салоном?! — Сергей посмотрел на Пафнутьева почти с сочувствием. — Салон — это то, что осталось, жалкая кроха.

— Так ее муж был состоятельным мужиком?

— Да.

Пафнутьев понял, что настаивать не надо, и до самой прокуратуры молчал, пытаясь соединить в одну картинку все, что услышал сегодня, увидел, узнал.

— Приехали, — сказал Сергей, останавливая машину у высоких кованых ворот прокуратуры.

— Сколько должен? — спросил Пафнутьев.

— Павел Николаевич, мы с вами это уже обсудили. Удачи в работе. Побед в борьбе с организованной преступностью.

— Спасибо. Авось свидимся.

— Это в каком же смысле? — подозрительно спросил Сергей, прищурившись.

— Я же завтра за визитками приду.

— Ах, да! — На этот раз в голосе парня прозвучало явное облегчение. Он проследил, как Пафнутьев вошел в проходную, как вышел уже по ту сторону ворот, оглянулся, махнул приветственно и зашагал к центральному входу.

И только после этого тронул машину.

* * *

Когда утром прозвучал звонок и Пафнутьев, прошлепав босыми ногами в прихожую, открыл дверь, на пороге он увидел Халандовского, а из-за его спины выглядывала знакомая физиономия Андрея. Нет, оба не были радостными, скорее в их глазах можно было прочитать настороженность.

— Паша! Живой?! — шепотом спросил Халандовский.

— Местами.

— Но жизненно важные органы сохранились?

— Боюсь, не все.

— Это прекрасно! — оживился Халандовский. — Нам можно войти?

Не отвечая, Пафнутьев вернулся в комнату. За ним несмело протиснулись в квартиру гости. Пафнутьева они увидели уже сидящим на диване.

— Мы тебя не разбудили? — заботливо спросил Халандовский.

— Располагайтесь. — Пафнутьев сделал рукой широкий жест, предлагая воспользоваться всем, что гости смогут найти.

Халандовский и Андрей расселись на стульях лицом к Пафнутьеву.

— А ты ничего устроился. — Халандовский осмотрел комнату. — Мне нравится.

— Стараюсь.

— Говорят, Лубовский выжил?

— Сегодня пойду проведаю.

— А надо ли? Не рановато?

— Он так много для меня сделал… Телевизор вот прислал, холодильник набил… Такими вещами нельзя пренебрегать.

— Это, Паша, правильно, — согласился Халандовский. — Человеческие отношения превыше всего. Вот и мы тоже прихватили с собой кой-чего. — Он показал на две сумки, стоявшие по обе стороны стула. — Может, перекусим?

— Неплохо бы. — Пафнутьев поднялся. — Я пока под душ, а вы на кухне располагайтесь. Кстати, загляните в холодильник, может, чего приглянется вашим провинциальным желудкам.

— Конечно, приглянется! — Подхватив сумки, Халандовский шагнул в узкий коридорчик, который вел на кухню. — Ты, Паша, не сомневайся, нам наверняка многое приглянется, да, Андрюша?

— Худолей с нами просился, — сказал Андрей. — Мы же на машине приехали.

— Ну и захватили бы с собой, — выглянул из ванной Пафнутьев. — Чего ему там одному маяться.

— Да как-то оробели… Больно большой человек ты нынче, Паша.

— Позвонили бы, посоветовались с большим человеком, — прокричал Пафнутьев сквозь шум душа.

— И опять ты, Паша, прав. — Халандовский развел руками. — Интересно, чем же тебя Лубовский балует, чем же он тебя потчует? — Халандовский открыл дверцу холодильника и бегло осмотрел содержимое. — Ну, конечно, я так и знал — сплошь банки, консервы, консерванты и прочая гадость. — Он с силой захлопнул дверцу холодильника и поставил на кухонный столик свою сумку. — Давай, Андрей, разгружай, а я займусь остальным.

Когда Пафнутьев в махровом халате, мокрый и румяный появился из ванной, перед ним предстал стол, накрытый в лучших халандовских традициях — громадные домашние котлеты, алые помидоры, разломанные пополам так, что на изломе сахарилась зовущая мякоть, на отдельном блюдце лежал пучок упругого укропа. И хлеб, даже хлеб Халандовский привез с собой.

— Так, — сказал Пафнутьев озадаченно. — Значит, Лубовский со своими консервами отдыхает… Ты это хочешь сказать?

— Что значит хочу?! Именно это я и сказал во весь голос. Прошу к столу! — С этими словами Халандовский поставил на стол привычно заиндевевшую бутылку.

— Боже! — вскричал Пафнутьев. — Почему же она в инее?!

— Потому что к тебе приехали настоящие друзья, а не какая-нибудь шелупонь. Замерзшую, Паша, замерзшую сунул в лед, и пока Андрей гнал машину на запрещенной скорости, она и дошла, она и приобрела нужную температуру! Но, Паша, вам с Андреем она противопоказана. Разве что вечерком, с устатку. — Халандовский бестрепетно налил себе стакан водки, небольшой, правда, стакан, скорее стопку, и счастливо выпил. — Есть идея, Паша.

— Внимательно тебя слушаю, — проговорил Пафнутьев с набитым ртом.

— Работа у тебя нынче сложная, опасная, чреватая… Тебе нужен человек, на которого ты мог бы положиться полностью.

— Себя имеешь в виду?

— Нет, на меня положиться нельзя. У меня криминальные «хвосты», от которых я не тороплюсь избавляться. Я говорю об Андрее. Думаешь, зря мы приехали вместе? Думаешь, мы на железнодорожных билетах экономили? Ни фига. Он будет твоим водителем. Телохранителем, если хочешь. Соратником.

— Видишь ли, мне дали водителя.

— Тебе дали соглядатая. Стукача.

— Ты хочешь сказать, — раздумчиво начал Пафнутьев, но Халандовский перебил его:

— Паша, ты до сих пор не проникся? Ничего не понял? Не осознал? Думаешь, за большие таланты тебе поручили это дело? Тебе поручили это дело только для того, чтобы ты его завалил. Я вовсе не исключаю, что твою кандидатуру одобрил… — Халандовский замолчал, выразительно глядя на Пафнутьева.

— Неужели Лубовский?

— Точно, Паша.

— Тогда он сделал ошибку.

— Конечно. И на старуху бывает проруха. Звони начальству и ставь условие — водителем будет Андрей.

— Думаешь, согласятся?

— А куда им деваться? Иначе придется признать истинную роль приставленного водителя.

— Оформление, решение, удостоверение…

— Это все делается за полчаса. Андрей — не мальчик с улицы. Все нужные допуски при нем.

— А знаешь, в этом что-то есть, — неожиданно согласился Пафнутьев.

— Дожевывай котлету и звони. — Халандовский через небольшой кухонный столик придвинул телефон к Пафнутьеву.

Тот сходил в комнату, принес блокнот, нашел номер телефона Олега Ивановича, с которым познакомился в первое утро своего пребывания в Москве.

— Олег Иванович? Здравствуйте! Пафнутьев на проводе.

— Здравствуйте, Пафнутьев. Хотите доложить об успехах?

— Да вроде рановато…

— Я тоже так подумал. Возникли проблемы?

— И для проблемы тоже еще час не наступил.

— Ну хоть что-то есть?

— Знаете, Олег Иванович, на стол положить нечего, а вот поговорить уже есть о чем.

— Заходите, поговорим.

— Чуть попозже. Я вот по какому поводу… Приехал мой водитель, с которым я давно работаю… Мне бы хотелось и здесь работать именно с ним.

— Он прокурорский?

— Да.

— Тогда нет проблем. Я дам команду, он сегодня же получит все необходимые документы. В том здании, где вы работаете, на третьем этаже найдите Николая Петровича, его кабинет в конце коридора…

— Я знаю. Спасибо, Олег Иванович. До скорой встречи.

— Удачи, — и Олег Иванович положил трубку.

— Вопрос решен, — сказал Пафнутьев Андрею.

— Одна проблема, — сказал Андрей. — Москву я не слишком хорошо знаю… В свое время, во время службы, я немало здесь поколесил, но сейчас…

— Не переживай, куплю тебе карту, — успокоил Андрея Халандовский.

— Карту? — рассмеялся Андрей.

— Я куплю тебе большую карту.

— Хорошо, — согласился Андрей. — Но только очень большую, а лучше глобус.

— Да, Аркаша, есть еще одно небольшое дело. — Пафнутьев принес с кухни целлофановый пакет с обгорелым портфелем Лубовского. — Эту неприятную с виду вещь я обнаружил на месте взрыва… Ты понимаешь, да? Там, где Лубовского взорвали… Мне не хочется ее дома держать, нехорошо это, неграмотно… Захвати с собой, пусть этот пакет у тебя поваляется где-нибудь под диваном, ладно?

— Паша, это очень правильное решение, — серьезно заметил Халандовский, беря пакет. — И будет еще правильнее, если я засуну эту твою находку соседу на балкон — под банки с краской, под остатки паркета, кафеля и обоев.

— Не возражаю, — сказал Пафнутьев.

Из дома вышли вместе, отъехали на служебной машине Пафнутьева.

— Значит, так, Паша, слушай меня внимательно, — заговорил на заднем сиденье Халандовский. — Вечером вместо этого симпатичного парня будет сидеть Андрей, не затягивай с этим делом. Прямо сейчас, с утра и пробивай, пока начальство не передумало.

— Это обо мне речь? — спросил водитель.

— Да, дорогой, это все о тебе, — подтвердил Халандовский. — К тебе нет никаких претензий, ты не обижайся, но присутствующий здесь Павел Николаевич просто вынужден подчиниться руководству. Теперь, Паша, о тебе… На работе не задерживайся, нечего тебе там попусту болтаться, у нас сегодня важная встреча.

— С кем? — обернулся Пафнутьев.

— С очень интересным человеком.

— Понял.

— Встреча может затянуться, поэтому никаких дел не намечай. Вы сейчас с Андреем идете решать административные дела, я договариваюсь о подробностях вечерней встречи. Чтобы не было никаких накладок, поскольку наш собеседник человек непростой.

— Возможны неожиданности? — усмехнулся Пафнутьев.

— Неожиданности возможны всегда. Правильно говорю? — Халандовский подмигнул водителю в зеркало.

— Совершенно с вами согласен, — серьезно ответил тот.

— Тогда останови, будь добр, возле вон того киоска. Я приехал. Дальше действуйте сами. По обстановке. Встретимся у твоей квартиры, Паша.

— Заметано, — откликнулся Пафнутьев. — Тебе не тяжело с этим пакетом? — спросил он у Халандовского.

— Своя ноша не тянет, — безработно ответил тот и незаметно показал глазами на водителя — не все можно говорить при этом парне, не все, Паша. Пафнутьев в ответ кивнул, понял, дескать, принял к сведению.

* * *

В середине дня Пафнутьев шел по длинному больничному коридору к палате Лубовского. Как и обещал, он решил проведать благодетеля, кормильца своего и поильца. Внизу его остановили крепкие ребята в черных костюмах и с короткими автоматами. Проверив документы, они тут же по мобильным телефонам передали Пафнутьева на второй этаж, где точно такие же ребята снова проверили его прокурорское удостоверение и по телефону сообщили куда-то дальше. Возле палаты на жестком больничном табурете, выкрашенном белой краской, сидел еще один парень с литым затылком, короткой стрижкой и неизменным коротким автоматом. Этот проверять документы не стал — на его глазах у лестничной площадки гостя уже осматривали.

Пафнутьев оробело постучал в дверь и, чуть приоткрыв ее, протиснулся в палату. Перебинтованный Лубовский лежал по центру таким образом, что ни в одно из двух окон увидеть его было невозможно, следовательно, нельзя было и выстрелить — напротив окон стояло многоэтажное здание хирургического отделения. В углу на второй кровати сидел парень опять же в черном костюме и с коротким автоматом. На Пафнутьева он смотрел настороженно. Рядом на подушке лежал мобильник — ему, видимо, уже доложили о Пафнутьеве, о его приметах. Только по этой причине он не сдвинулся с места, не потребовал удостоверения.

— Присаживайтесь, Павел Николаевич. — Голос Лубовского оказался неожиданно звонким и даже как будто веселым.

— Спасибо, Юрий Яковлевич! Присяду.

— Вот видите, где встретиться пришлось. — Глаза Лубовского тоже показались Пафнутьеву веселыми. Видимо, повреждения у него были не слишком опасны для здоровья, и он уже вышел из того шокового состояния, в котором лежал на асфальте у своего офиса.

— Да уж. — Это все, что смог выдавить из себя Пафнутьев, прекрасно понимая бестолковость своих слов. — Сожалею.

— Надеюсь, это досадное происшествие не станет помехой в вашей работе?

— Не станет, Юрий Яковлевич. Я вижу, вы если и не в полном здравии, то хотя бы в ясном сознании. Во всяком случае, ваш вид со вчерашнего дня явно улучшился.

— Кстати, о вчерашнем дне… Мне рассказывали, что вы очень заботливо отнеслись к моему имуществу… Не знаю даже, как вас благодарить, Павел Николаевич!

— Не понял? — сказал Пафнутьев, старательно моргая глазами, и даже как бы за поддержкой обернулся к охраннику, дескать, не догадываюсь, о чем речь. Но наткнулся на такой злобный, ненавидящий взгляд, что поспешил повернуться к Лубовскому.

Тот молчал.

Пафнутьев по своей привычке склонил голову к одному плечу, к другому, опять поморгал и решил в конце концов, что может продолжить разговор.

— Если вы имеете в виду портфель…

— Да!

Шумаков! — вдруг озарило Пафнутьева. Только Шумаков видел, как он сунул портфель в целлофановый пакет, больше никого рядом не было. Да, Шумаков предложил ему чуть ли не там же, на асфальте, ознакомиться с его содержимым. Точно, Шумаков. Напрасно он так быстро раскрылся. А может быть, еще кто-то видел? Ведь и Лубовский не должен выдавать своего человека, сдавать, как говорится. Значит, все-таки не Шумаков? Или все же он?

— Думаю, мы можем говорить не столько о портфеле, сколько о том, что от него осталось.

— Все равно я вам благодарен за заботу, — ледяным голосом продолжал Лубовский. — Если он не развалился в ваших руках, значит, часть бумаг все-таки сохранилась.

— Возможно, — легко согласился Пафнутьев. — Честно говоря, я даже не заглядывал в него.

— И это правильно, — одобрил Лубовский. — Это говорит о вашей порядочности. Действительно, зачем заглядывать в чужие вещи, в чужие карманы…

— Никогда этим не страдал! — горячо заверил Пафнутьев.

— Но вчера не смогли себя преодолеть?

— Юрий Яковлевич! — громко и внятно произнес Пафнутьев. — Вы, наверно, не слишком хорошо представляете себе вчерашнюю картину. Ваш джип пылает ярким пламенем, голова водителя валяется у бордюра, охранник превращен в кровавую кашу, вы, простите, в позе трупа лежите на асфальте… Народ беснуется, зовут милицию, пожарных, «Скорую помощь»… Это была кошмарная картина. И если мне одному пришло в голову заглянуть в машину… Спасти то, что осталось… И вы меня за это укоряете?!

— Я вас не укоряю. Я никого никогда не укоряю. У меня нет такой глупой привычки. Когда мне хочется кого-нибудь укорить, я поступаю совершенно иначе.

— Как же вы поступаете, Юрий Яковлевич?

— Адекватно.

— Это интересно! — воскликнул Пафнутьев.

— Смею вас заверить, Павел Николаевич, что интересного здесь нет ничего. И оставим это. Я прошу вас вернуть мне мой портфель с бумагами, которые совершенно не нужны в вашем благородном деле. Кстати, как вам понравилось виски, которое я прислал?

— Прекрасное виски! — с подъемом воскликнул Пафнутьев. — Это, наверное, единственное, что сейчас утешает меня в жизни!

— Закончится — скажите.

— Обязательно.

— Значит, мы договорились насчет моих вещичек?

— Разумеется, Юрий Яковлевич! Здесь не будет никаких проблем! Это я вам обещаю!

— У вас ко мне какие-то вопросы? Ведь я не поверю, что вы пришли, чтобы поинтересоваться моим здоровьем.

— Вопросы, конечно, есть, но, во-первых, я к ним не готов, а во-вторых, больничная палата не место для подобных бесед.

— Очень вам благодарен. — Зазвонил телефон, и Лубовский, прижав трубку к уху, молча вслушивался — кто-то подробно и долго о чем-то докладывал. Лубовский время от времени взглядывал на Пафнутьева, взглядывал будто с каким-то сомнением, из чего Пафнутьев заключил, что разговор идет и о нем тоже. — Странно, очень странно, — проговорил Лубовский. — Ну, что ж, будем думать, — и он, не прощаясь, отключил связь, повернулся к Пафнутьеву. — Значит, мы договорились, Павел Николаевич?

Пафнутьев в ответ лишь прижал руку к сердцу, дескать, не извольте беспокоиться, дорогой Юрий Яковлевич.

— Очень хорошо. Я позвоню вам сразу, как только оклемаюсь. И полностью предоставлю себя в ваше распоряжение. Да и вы к тому времени, надеюсь, будете готовы задавать мне вопросы жесткие, прямые, нелицеприятные. Ведь у вас других не будет, верно?

— Будут, Юрий Яковлевич. Я спрошу вас о здоровье.

— Вот за это спасибо, — улыбнулся наконец Лубовский.

— Хотя, учитывая мощь вашей охраны, — Пафнутьев кивнул в сторону человека с автоматом, который все с той же неотрывностью смотрел за каждым его движением, — ваше здоровье теперь в полной безопасности. У меня не меньше трех раз документы проверяли.

— А! — Лубовский пренебрежительно махнул рукой. — Все это чепуха. Проверки, автоматчики, джипы, помповые ружья… Это годится только против мелкого хулиганья. Бедного Отарика хлопнули из мелкашки, когда вокруг него стояли двадцать чемпионов мира по борьбе, боксу, восточным единоборствам, половина из них была вооружена… А! — Лубовский опять махнул рукой. — Когда за дело берутся серьезные ребята, их ничто не остановит. А все эти кодовые замки, цифровые наборы, стальные двери… Это против ссыкунов, которые ходят в подъезды помочиться.

— Юрий Яковлевич, — подал наконец голос охранник. — Ну, что ж вы так про нас… Не такие уж мы и слабые, не такие уж и бестолковые…

— Да? — быстро повернулся к нему Лубовский. — Скажи тогда мне, ответь на такой вот вопросик… Почему я здесь? Почему я лежу на этой вонючей койке, дышу этими больничными испражнениями? Почему я перебинтованный?

— Случается, Юрий Яковлевич…

— Вот и я о том же! Павел Николаевич… Будем прощаться. Я надеюсь вернуться в свой кабинет через несколько дней. Вам позвонят. Вы будете в курсе.

— Выздоравливайте, Юрий Яковлевич. — Пафнутьев поднялся, махнул приветственно рукой и направился к двери.

— Простите за назойливость, Павел Николаевич, но я на прощание еще раз напоминаю о моем имуществе, если позволите так выразиться.

Не отвечая, Пафнутьев лишь сделал рукой успокаивающий жест — дескать, не беспокойтесь, дорогой Юрий Яковлевич, все будет в порядке.

— Да, — Пафнутьев вернулся уже от двери. — Хотел спросить… Может быть, вы кого-нибудь подозреваете? Кто мог такой гостинец подложить под вашу машину?

— Понятия не имею! — быстро ответил Лубовский, чуть быстрее, чем требовалось, даже с поспешностью. И Пафнутьев понял — есть подозрения у Лубовского, есть. Может быть, он даже знает, кто организовал взрыв. И за что — тоже знает.

— Последнее время не было угроз, требований, шантажа?

— Что вы, Павел Николаевич! Шантажировать можно фирму, у которой личико в пуху, которая нарушает законы, не платит налоги, замешана в сомнительных операциях… Вот такой можно угрожать. А мы чисты. — Лубовский улыбнулся широко и неуязвимо.

— Возможно. — Пафнутьев снова повернулся к двери.

— И еще, Павел Николаевич… Мы, конечно, и сами внимательно изучим все обстоятельства покушения. Постараемся разобраться и принять меры.

— Сами?

— Да, Павел Николаевич.

— Не прибегая к помощи правосудия?

— В этом, как мне кажется, просто не будет надобности.

— И ваш ответ будет адекватным?

— Совершенно верно. — Лубовский уже не улыбался, говорил жестко, даже с вызовом, будто сознательно провоцировал Пафнутьева. — Вы правильно выразились — адекватный.

— Ваши слова наводят на размышления.

— Я к этому и стремился.

— Рад, что у нас состоялся этот разговор.

— Благодаря этому разговору мы с вами сохраним друг для друга уйму времени. Нам не придется тратить его на пустые слова, вежливые обращения, бесконечные хождения вокруг да около. Я внятно выражаюсь?

— Вполне.

— Мне звонил президент, — продолжал Лубовский. — И выразил свои сожаления по поводу случившегося.

— Это очень приятно, — почтительно проговорил Пафнутьев. И тут же почувствовал, как что-то напряглось в нем, как в груди поднялась неуправляемая волна гнева, если не злости. Его ставили на место, а ему всегда не нравилось, когда его ставили на место. — Если президент позвонит еще раз, а он наверняка позвонит, поскольку действительно озабочен вашим здоровьем, так вот, если позвонит, передайте ему мой привет и заверьте, пожалуйста, что я всегда о нем помню.

— Так и сказать? — осклабился Лубовский.

— Так и скажите. Пафнутьев, дескать, всегда о вас помнит.

— Обязательно передам. До скорой встречи, Павел Николаевич.

— Выздоравливайте, Юрий Яковлевич.

И Пафнутьев вышел, уже не останавливаясь.

* * *

Едва за Пафнутьевым закрылась дверь, Лубовский потянулся к мобильному телефону. Его рука как бы сама по себе нащупала маленькую коробочку, но до вызова дело не дошло. Похоже, Лубовский сам ждал звонка. Охранник подошел к окну, долго всматривался сквозь двойные стекла во двор, потом успокоенный вернулся на свое место в углу палаты.

— Ушел, — сказал он.

— Это хорошо, — ответил Лубовский. — Надеюсь, мы не скоро с ним увидимся. — Он помолчал. — Если увидимся.

— Мешает? — спросил охранник.

— Пока нет.

— А то в случае чего…

— Я помню.

— Мужик мне показался того… Чреватым.

— А он такой и есть.

— Может, намекнуть ему?

— Уже.

— Он понял?

— Не дурак. Он далеко не дурак.

— К нему бы человечка приставить.

— Уже.

— Тогда ладно, — успокоенно проговорил охранник. — Тогда ладно. Авось.

Разговор шел какой-то странный, новый человек ничего бы не понял, но Лубовский и охранник, похоже, прекрасно понимали друг друга с полуслова. Были у них в прошлом события, дела, испытания, которые позволяли им сейчас говорить вот так немногословно.

— Что-то не звонят ребята, — проговорил Лубовский.

— Позвонят. Люди надежные.

— Время уходит.

— Наверстают.

— Хорошее время… Удобное.

— Авось, — повторил охранник.

— Ты все проверил?

— Все.

— Порядок?

— Юрий Яковлевич, — укоризненно протянул охранник.

— Ладно-ладно. Я спросил — ты ответил.

В этот момент раздался телефонный звонок. Поскольку лежал он на кровати, звук был ослабленный, смягченный.

Лубовский молча поднес трубку к уху, некоторое время слушал, не произнося ни слова, и только в конце разговора негромко произнес:

— Пусть так.

И почти обессиленно откинулся на подушку.

— Все в порядке? — спросил охранник.

— Да, — ответил Лубовский кратко, и тот понял, что больше вопросов задавать не следует.

— Авось, — негромко произнес охранник.

— Я не люблю этого слова, — откликнулся Лубовский.

— Виноват, Юрий Яковлевич.

— Совершенно дурацкое слово. Надеяться можно только на себя. И ни на кого больше. На бога надеяться нельзя. Он слишком капризен и своенравен. У него, видите ли, свое понимание происходящего. Он думает, что ему все ведомо, что умнее всех. Они позвонят?

— Сразу, как только.

— Ну что ж… С богом, — добавил Лубовский в полном противоречии с тем, что сам только что произнес.

У Лубовского было хорошо развито чувство опасности, у него было воображение, обостренное все тем же пониманием опасности. И в эти самые минуты он ясно представлял себе события, которые происходили на другом конце Москвы. Пытаясь предусмотреть, предвидеть, предугадать любую, самую малую оплошность, он снова и снова прокручивал происходящее и убеждался, что вроде бы ничего не упущено, вроде бы все сделано грамотно, надежно, неуязвимо.

— Только бы не дрогнули ребята, только бы не дрогнули.

— Не дрогнут, — твердо произнес охранник. — Потому — проверенные.

— Есть понятие, которое не подчиняется расчету…

— Это что еще за понятие?

— Человеческий фактор. А все остальное можно просчитать и предусмотреть… Но у меня не было другого выхода, видит бог, у меня не было другого выхода, — и Лубовский, откинувшись на подушку, замолчал. Он закрыл глаза, но беспокойство не покидало его, зрачки под веками судорожно двигались, будто он и в самом деле видел в эти мгновения картины, события, которые сам же и запустил.

Двое ребят в светлых рубашках и кремовых брюках, загорелые и простодушные, вышли из машины недалеко от Зубовского бульвара, прошли несколько десятков метров и, убедившись, что вокруг не происходит ничего такого, что привлекло бы их внимание, спустились по нескольким ступенькам в полиграфический салон. Посетителей в это время не было, только за столом сидела невзрачная девчушка, вписывая что-то в амбарную книгу.

— Извините, у нас обед, — сказала она, не поднимая головы.

— Это прекрасно, — сказал один из парней и повернул ключ во входной двери, чтобы уже наверняка никто не зашел и не нарушил тишину обеденного часа.

— Ребята, я же вам сказала, — начала было девушка, но один из парней, взяв ее под локоть, провел в коридор, втолкнул в туалетную комнату и подпер ручку спинкой стула, успев напоследок приложить палец к губам, давая понять — веди себя тихо.

После этого оба, вынув из сумок пистолеты с удлиненными стволами, прошли по коридору. Заглянув в дверь с табличкой «директор», они и в самом деле увидели обеденную картину. Морозова Ирина Александровна в компании с двумя парнями в клетчатых пиджаках пили растворимый кофе. Перед ними стояла круглая коробка с початым тортом. Не произнося ни слова, вошедшие подняли пистолеты и в каждого парня выстрелили по нескольку раз. Те не успели ничего предпринять и даже падали, не выпуская чайных ложечек из мертвых уже пальцев. Выстрелы были негромкие, вряд ли они были слышны на улице даже под директорским окном.

— Прошу прощения, — сказал один из гостей и, уходя, прикрыл за собой дверь.

Морозова, не произнося ни слова, продолжала сидеть бледная и окаменевшая. У ее ног лежали два истекающих кровью трупа, но она не могла даже опустить голову, чтобы посмотреть на них, не могла встать, закричать, позвать на помощь, поскольку знала — звать некого.

Оба парня вышли из салона, сощурившись на ярком солнце, высмотрели оставленную машину, не торопясь, сели в нее, подождали, пока мимо проедет троллейбус, и спокойно тронулись с места. Прошло совсем немного времени, и машина их затерялась в общем потоке на Крымском мосту, а через несколько минут она уже подъезжала к Павелецкому вокзалу. Свернув в неприметный переулок, машина и вовсе пропала из глаз, даже если бы кто-то сверхпроницательный и вздумал за ней проследить.

— Вроде обошлось? — спросил один из парней, когда машина остановилась в тени блочной башни.

— Вроде, — ответил второй, глядя в заднее стекло. Ни одной машины, увязавшейся за ними, он не увидел. — Чисто.

— Будем докладывать? Колотится мужик…

— А чего ему колотиться? Работал не он.

— Ладно, не ворчи. Он тоже завязан. В случае чего он больше потеряет.

— Почему больше? Столько же… Жизнь.

— Звони…

Парень, не торопясь, все еще поглядывая в заднее стекло машины, набрал номер, подождал, пока установится связь.

— Прекрасная погода, вам не кажется? — спросил он, услышав прерывистое дыхание Лубовского.

— Она в самом деле прекрасная? — спросил тот.

— Честно говоря, прекрасного мало… Все как обычно.

— Ну, ладно, — облегченно вздохнул Лубовский. — Позвони как-нибудь. У меня в больнице времени много.

— Позвоню, — сказал парень и отключил мобильник.

— Все нормально?

— Пропустить бы по глоточку.

— Это надо.

Когда Пафнутьев пришел в полиграфический салон получать свои визитки, он застал там следственную группу в полном составе. Эксперт ходил и щелкал фотоаппаратом, его вспышка слепила в полумраке салона и, кажется, всех раздражала. Оба убитых лежали в кабинете директора точно в тех же позах, в которых их оставили убийцы. Морозова сидела в приемной за столом секретарши и бездумно смотрела в стену прямо перед собой. У нее было такое выражение лица, будто она ожидала чего-то подобного, но не предполагала, что все произойдет так быстро. Зареванная секретарша пила из горлышка бутылки минеральную воду и время от времени всхлипывала, вытирая лицо мокрым комком носового платка.

Показав удостоверение, Пафнутьев прошел в глубину салона, заглянул в директорский кабинет, убедился, что убиты те самые ребята в клетчатых пиджаках, которые были здесь вчера и которых он видел на месте взрыва.

— Да, Лубовский обещал сам разобраться, — неожиданно проговорил он вслух.

— Что? — спросил следователь, оторвавшись от протокола.

— Да это я так, сам с собой веду беседу.

— Бывает, — без удивления кивнул тот, пытаясь вывести Морозову из оцепенения. — Сколько их было? — в который раз спросил он.

— Да двое, двое их было! — не выдержала секретарша.

— Как выглядели?

— Откуда я знаю! Я в туалете сидела!

— Почему в туалете?

— Потому что они меня там заперли.

— Понятно, — и следователь что-то записал в протокол. — Это были кавказцы?

— Да нет, вроде наши. Светленькие. И говорок такой… Не московский… Будто они из Сибири или с Урала… Не то окают, не то акают…

— Это уже кое-что, — пробормотал следователь.

Пафнутьев еще раз прошел по коридору, заглянул в кабинет директора — эксперты изучали стол, стаканы, дверную ручку — вдруг остались отпечатки. Но по их огорченному виду можно было догадаться — ничего не нашли.

— Послушай, — обратился Пафнутьев к следователю, — скажи мне наконец: что произошло?

— А что произошло, — бойко ответил тот, — ничего не произошло. Обычные бандитские разборки. Пришли двое в обеденный перерыв, ты сам слышал — заперли девочку в туалете, прошли в директорский кабинет — там как раз шло чаепитие. Алкоголя не было, только чай и торт. Торт, кстати, еще остался, и чай не остыл, можешь полакомиться. Если кровью не забрызгало. Вошли уже с пистолетами на изготовку. Пистолеты с глушителями. За стеной аптека — там никто ничего не слышал. Убитые не успели даже торт проглотить. Поэтому и говорю — вошли с пистолетами на изготовку. Выпустили в каждого по нескольку пуль, целились в головы. Спокойно вышли, сели в машину и отъехали. Работа грамотная, надежная, шансов найти их не вижу. Разве что случайно где-нибудь проклюнутся.

— Пистолеты выбросили? — спросил Пафнутьев.

— Нет, не выбросили. Или прохожие подобрали. Нынче прохожий пошел грамотный, бережливый. Не торопится с находками расставаться. Каждый про себя думает — а вдруг самому пригодится. Времена нынче, сам понимаешь…

— У Ирины Александровны точно так же мужа убили, — неожиданно проговорила секретарша. Она уже не рыдала, только промокала глаза салфеткой.

Пафнутьев быстро обернулся к Вале, некоторое время молча ее рассматривал.

— Как убили? — наконец спросил он.

— Пришли двое в кабинет, расстреляли и ушли.

— Здесь же?

— Нет, в Челябинске.

— Давно?

— Да уже года два прошло. Может, больше.

— И тоже полиграфический салон?

— Нет, комбинат железобетонных изделий.

— Большой комбинат?

— Больше тысячи человек работало. Весь Урал снабжали.

— Чем снабжали?

— Изделиями.

— А муж ее кем был? На этом комбинате он кем был?

— Как кем, директором.

— И тоже при вас все произошло?

— Нет, я тогда у них еще не работала. Я в школе училась. Но мне Ирина Александровна рассказывала. После этого она и переехала в Москву.

— Так, — протянул Пафнутьев. — Положение немного проясняется. Все как бы становится на место.

— Ты что-нибудь понял? — спросил у него следователь.

— Сам же говоришь — бандитские разборки. Как бы вроде ничего и не произошло. Надо выяснять, что за люди эти погибшие. Думаю, что здесь возможны неожиданности.

— В каком смысле?

— Во всех.

— Получите, — сказала секретарша, протягивая Пафнутьеву небольшой сверток.

— Что это?

— Визитки. Ирина Александровна сказала вам, что можете утром за ними зайти… Если бы зашли утром, ничего бы не случилось.

— Или же я лежал бы здесь, — усмехнулся Пафнутьев. — Ведь она бы наверняка пригласила меня на чашку чая, как вы думаете?

— Может быть. — Девушка передернула плечами.

Морозова сидела все так же за столом секретарши, уставившись неподвижным взглядом в стену перед собой. У Пафнутьева давно вертелся в голове вопрос, который он хотел задать Морозовой, но все не решался — и состояние у женщины было не самое лучшее, да и вопрос не казался ему уместным. Но наконец решился:

— Ирина Александровна, ответьте, пожалуйста… — Он замолчал, не уверенный в том, что она его слышит.

— Да-да, говорите, — сказала Морозова.

— Вам знакома фамилия «Лубовский»?

— И очень хорошо.

— Вы встречались?

— Лучше сказать — сталкивалась.

— В Челябинске?

— Да, там. Я не могу ничего доказать, но думаю, что он приложил руку к смерти моего мужа. И здесь я чувствую его запах, Лубовского. — Она повела носом, будто и в самом деле могла ощутить какой-то запах.

— Сейчас он в больнице, — сказал Пафнутьев.

— Я слышала об этом.

— Он не всегда вел себя хорошо?

— Он никогда не вел себя хорошо.

— Ирина Александровна, нам бы поговорить с вами подробнее, как вы на это смотрите?

— Отрицательно.

— Почему?

— Загляните в мой кабинет. Там вы найдете все ответы.

— В столе?

— На полу.

— Вы опасаетесь за свою жизнь? — спросил Пафнутьев, хотя уже все понял.

— А вы?

— Немножко есть.

— О чем же мы будем с вами разговаривать, Павел Николаевич? Если даже вы опасаетесь за свою жизнь? Вы защищены гораздо больше, чем я… Моя охрана в кабинете на полу. Я не могу этого не учитывать. И вы тоже.

— Вы произнесли фамилию Лубовского…

— Я?! — усмехнулась Морозова. — Никогда. Вы слышите? Никогда я эту фамилию не произносила. Это вы произнесли пять минут назад. Но не я. Так и запишите в своем протоколе. Я не знаю этого человека. Никогда с ним не встречалась. И не собираюсь это делать в будущем.

— Понял, — кивнул Пафнутьев. — Я все понял. Но повстречаться надо.

— Без галстуков? — усмехнулась Морозова.

— Я согласен даже без протокола.

— Ну что ж… Заходите как-нибудь. Я буду здесь все приводить в порядок… Жизнь продолжается. Да, Валя? — обернулась она к секретарше.

— Конечно, Ирина Александровна.

— У меня такое ощущение, что ваши ребята, — Пафнутьев кивнул в сторону кабинета, — первыми поднялись из окопа. Перчатку бросили они.

— Видимо, вы очень проницательный человек, Павел Николаевич, но должна вас огорчить… Перчатку бросили не они. Они лишь приняли вызов. Несколько запоздало, несколько неумело, но что делать, как смогли. На мой взгляд, даже то, что им удалось, достойно уважения.

— А что им удалось, Ирина Александровна?

— Если мы с вами говорим об одном и том же…

— Я в этом совершенно уверен! — успел вставить Пафнутьев.

— Так вот, — невозмутимо продолжала Морозова, — если мы с вами говорим об одном и том же, то даже то, что они приняли вызов от сил, куда более могущественных и безжалостных…

— Разберемся, — подвел итог Пафнутьев. — А за визитки я вам чрезвычайно благодарен. Что касается предложения о сотрудничестве, позвоню чуть позже. Мне кажется, что вам сейчас не до этого.

— Похоже на то, — согласилась Морозова.

Выйдя на улицу, Пафнутьев медленной, раздумчивой походкой направился к станции метро «Парк культуры». Ему пора было возвращаться в свой кабинет — надо решать вопрос с Андреем, должен позвонить Халандовский, пора возвращаться и к своим непосредственным делам, ради которых он и прибыл в Москву.

* * *

Андрей ждал Пафнутьева уже в машине.

— Все в порядке, все утряслось? — спросил Пафнутьев.

— Покапризничали немного, но был какой-то звонок сверху…

— Олег Иванович, — вспомнил Пафнутьев.

— Вот после его звонка все сразу и стало на свои места. За час выдали все документы, и теперь я полноправный ваш водитель. Подходил какой-то хмырь, назвался Шумаковым. По-моему, ему не понравилось мое появление.

— Перебьется, — сказал Пафнутьев.

— Освоились, Павел Николаевич? — усмехнулся Андрей.

— Из чего это видно?

— Жестковато выражаться стали.

— Перебьются, — повторил Пафнутьев и направился в свой кабинет. А едва открыл дверь, раздался звонок. Оказалось — Халандовский.

— Здравствуй, Паша!

— Здравствуй, Аркаша.

— Есть победы?

— Два трупа.

— Это хорошо или плохо?

— И то и другое.

— Странно ты, Паша, стал выражаться в городе Москве. Оказывается, известие о трупах может быть добрым и обнадеживающим.

— Так было всегда.

— Подробнее не скажешь?

— Только на скамейке, в глубине заброшенного парка, когда вокруг ни души!

— Хорошо, что ты это понял своевременно. У меня тоже есть кое-что для тебя, тоже добрые вести… Встреча, которую я тебе обещал, состоится.

— Встреча с кем? — спросил Пафнутьев.

— Об этом я тебе, Паша, скажу в парке на заброшенной скамейке. Что с Андреем?

— Все решилось. Он уже в машине.

— Поздравляю. До скорой встречи, Паша, — и Халандовский отключил связь.

Открыв сейф, в котором хранились тома уголовного дела, Пафнутьев уже не стоял перед десятком томов в полной растерянности, как это было совсем недавно. Теперь он уже твердо знал, какой именно том ему нужен. Он искал том, в котором описывались челябинские похождения Лубовского.

И он его нашел.

И до конца рабочего дня успел просмотреть достаточно подробно. Теперь он мог разговаривать с Морозовой куда более уверенно и вопросы мог задавать куда более внятные. Да, действительно, незадолго до перемены власти в стране на окраине Челябинска был сооружен громадный комбинат железобетонных изделий, который мог выпускать и пролеты мостов, и перемычки для окон в жилых домах. Комбинат снабжал своей продукцией чуть ли не весь Урал и считался одним из самых доходных и преуспевающих предприятий. Когда началась дикая приватизация, во главе комбината оказался его директор, а теперь уже и совладелец Морозов Вячеслав Михайлович. Поскольку капитальное строительство почти прекратилось, а жилищное сократилось в несколько раз, комбинат продолжал худо-бедно существовать и даже в новых условиях все еще считался предприятием надежным, со стабильным доходом и прочными связями с прежними заказчиками. У комбината были свои карьеры, щебеночные предприятия, арматурой он тоже был обеспечен, с этим на Урале никогда не было проблем, и хотя количество рабочих сократилось почти втрое, предприятие оставалось куском лакомым и соблазнительным.

И тут, как бес из табакерки, появляется Лубовский.

Идея у него была проста и далеко не нова — довести комбинат до состояния банкротства, купить за бесценок и в течение месяца вывести на прежний уровень производства. Если при появлении Лубовского среди его совладельцев числилось несколько сот человек, то после проведения этой операции их останется только двое — директор Морозов и опять же Лубовский.

Но возникло препятствие — Морозов не принял плана Лубовского, справедливо рассудив, что вскорости после проведения этого плана в жизнь у комбината останется один владелец и им будет не он, не Морозов.

Лубовский не отступал, Морозов не сдавался.

И в конце концов случилось то, что и должно было случиться, — на прием однажды пришли два улыбчивых посетителя.

Ну и так далее.

Директорский кабинет занял человек более сговорчивый — Куприянов Борис Евгеньевич. Ему план Лубовского, насколько можно судить по дальнейшим событиям, понравился, комбинат разорился, рабочие, которые имели акции, охотно их продали. Вскоре комбинат заработал с удвоенной силой, поскольку рабочие вернулись на свои места — начали выплачивать зарплату. Вернувшиеся заказчики часами просиживали в приемной Куприянова, пытаясь доказать тому, что их заказ и более важный, и более срочный, чем все остальные.

Комбинат становился на ноги. Снова заработали карьеры, щебеночные камнедробилки, железнодорожные ветки частенько оказывались даже перегруженными, но тут опять случилось несчастье, которое предвидел Морозов и которое, по его прикидкам, должно было обязательно случиться, — машина Куприянова по непонятной причине на крутом вираже потеряла управление и свалилась в пропасть. Оно бы ничего, машина была надежная, прочная, но она почему-то вдобавок еще и взорвалась.

Похоронили Куприянова рядом с Морозовым, некоторые даже предлагали поставить общий памятник, но семьи обоих директоров отказались. На здании комбината у главного входа установили мемориальные доски, Лубовский на холодном ветру произнес трогательную речь, многие плакали, всплакнул и сам Лубовский.

Пафнутьев долго всматривался в фотографию, на которой был изображен митинг, посвященный открытию двух мемориальных досок. Видимо, были последние дни осени, погода стояла ветреная, летели первые снежинки и застревали в волосах Лубовского. Лицо его изображало искреннюю скорбь, на щеках блестели слезы, впрочем, подумал Пафнутьев, эти слезы вполне мог высечь из глаз злой осенний ветер, это могли быть и растаявшие на щеках снежинки, а там кто знает, кто знает, может быть, Лубовский обладал столь чувствительной душой, что мог и всплакнуть на глазах у сотен людей.

Как бы там ни было, но теперь Лубовский, именно он, владел комбинатом. Ему, правда, принадлежали не все акции, да этого и не требовалось, так было естественнее, честнее, чище, в конце концов. Всеми доходами распоряжался он, а иного и желать не надо.

Пафнутьев нашел и всмотрелся в цифры итоговые, годовые цифры комбината — и эту справку подготовил до него дотошный следователь, который почему-то пропал по неизвестной причине. Так вот, оказывается, комбинат давно перекрыл лучшие доперестроечные свои показатели, работал гораздо производительнее, чем раньше.

Хороший комбинат оказался в руках у Лубовского, а если припомнить, что к комбинату относились и каменные карьеры, и щебеночные дробилки, нефтебаза и даже несколько асфальто-бетонных заводов, незаменимых при строительстве дорог, Лубовский был человеком состоятельным. А учитывая, что этот комбинат был далеко не самым крупным предприятием в империи Лубовского, учитывая, что в его руках оказались и машиностроительные заводы, и даже какое-то дальневосточное пароходство, учитывая, что…

На этом месте слегка ошарашенные мысли Пафнутьева прервались резко прозвучавшим телефонным звонком.

Опять звонил Халандовский.

— Паша, ты уже закончил свой рабочий день?

— Нет еще, часик посижу.

— Советую — заканчивай и срочно возвращайся домой. Я уже здесь и жду тебя с нетерпением.

— Что-нибудь случилось?

— Да.

— С тобой?

— Нет. С тобой, Паша.

— А я вроде как бы и не почувствовал.

— У тебя все впереди.

— Хватит уже тянуть, а?

— Твоя квартира вскрыта и разграблена.

— Квартира в нашем городе или ты имеешь в виду мое московское общежитие?

— Здесь, Паша, здесь. Они что-то искали. Я даже догадываюсь, что именно.

— Поделись.

— Чуть попозже, как говорит один мой знакомый. Чуть попозже.

— Еду, — кратко сказал Пафнутьев и положил трубку. — Что-то больно крутоватая жизнь у меня здесь налаживается, — проворчал он и понес тома уголовного дела к сейфу. Тщательно запер его, наклеив бумажку со своей подписью, подергав за металлическую ручку, он вышел и с той же тщательностью запер кабинет, опять подергав для верности на этот раз дверную ручку. Последнее время какая-то повышенная осторожность появилась в нем, везде он видел если и не подвох, то что-то готовящееся против него. Быстрым шагом прошел по коридору, сбежал по лестнице, вышел во двор и, сразу найдя взглядом свою машину, направился к ней.

Андрей был на месте, и это маленькое невинное обстоятельство как бы обдало его теплой волной.

— Ничего, Андрюша, пробьемся, — сказал он, обращаясь не столько к Андрею, сколько к самому себе.

— Проблемы, Павел Николаевич?

— Звонил Халандовский. Он ждет нас в моей квартире.

— У него есть ключи? — удивился Андрей.

— Нет, дело в другом. Взломана дверь.

— Ни фига себе! Там было что взять?

— И да, и нет. Телевизор можно было взять? Можно. Кое-что в холодильнике было. Мой чемодан со шмотками… Но это не то, за чем полезут в комнату следователя по особо важным делам. — Пафнутьев со значением поднял указательный палец, подчеркивая собственную значительность.

— Но дом-то под охраной!

— Именно в этом и таится самый большой вопрос.

— Крутой клиент вам достался.

— Разберемся.

Поднявшись на свою площадку, Пафнутьев поколебался несколько секунд и толкнул дверь, она легко подалась. Снаружи на двери не было никаких повреждений, но если на нее посмотреть из прихожей, то было видно — замок сорван.

Пройдя по коридору, Пафнутьев увидел на кухне Халандовского. Тот сидел за маленьким столиком, перед ним стояла бутылка виски и вскрытая баночка с красной икрой.

— А, Паша, — без удивления произнес он. — Заходи. Давно тебя жду. Понимаешь, я приехал пораньше, подумал — вдруг ты тоже пришел со службы пораньше, чтобы приготовиться к встрече со мной, накрыть стол белой скатертью, приготовить чего-нибудь вкусного… Но нет, не увидел я твоей заботы, не увидел. Зато увидел, что дверь открыта. Толкнул — точно открыта. Замок сорван. Хорошо так сорван, грамотно. Я бы так не сумел, я бы обязательно повредил наружную обивку. А здесь обивка цела, даже более того…

— Так. — Пафнутьев остановился на пороге комнаты.

Здесь явно шел хороший такой, подробный обыск. Причем незваные гости, кажется, умышленно наводили больший беспорядок, чем требовалось. Все можно было сделать аккуратнее, с бо́льшим уважением и к своей работе, и к хозяину. Из чемодана все было вытряхнуто на пол, поролоновый матрац задран так, что, кажется, стоял почти вертикально, телевизор остался, но стоял на подоконнике…

— Паша, они тут славно поработали! — раздался за спиной голос Халандовского.

— Даже слишком.

— В каком смысле?

— Вовсе не обязательно устраивать весь этот бардак. Они боялись, что я не замечу обыска.

— Ты знаешь, что они искали?

— Они искали тот самый пакетик, с которым ты ушел утром. Что-то его тревожит в этих обгорелых бумагах, что-то его тревожит.

— Надо бы их изучить повнимательнее, — сказал Андрей.

— И снять копии, — добавил Халандовский. — Мало ли что… В конце концов, они могут добраться до этого портфеля, да и я могу оплошать.

— Можешь, — согласился Пафнутьев, подняв со стола бутылку виски — прикидывая, сколько же выпил Халандовский. — Конечно, можешь, — добавил он, возвращая бутылку на стол. — Но, кажется, мы затеяли опасные игры. Этот человек принимает очень быстрые решения. И у него есть кому их исполнять.

— Почему ты так думаешь?

— Он сам мне сказал. Сегодня. В больнице. И через час доказал делом.

— Шустёр, — сказал Халандовский.

— А ты этого не знал?

— Догадывался.

— Чтобы уж все знать твердо и окончательно… — Пафнутьев прошел на кухню. Когда Халандовский, рванувшись вслед за ним, тоже оказался на кухне, то увидел странную картину — Пафнутьев внимательно изучал содержимое холодильника. — Суду все ясно, — сказал он.

Халандовский молча стоял в дверях, ожидая пояснений.

— Суду все ясно, — повторил Пафнутьев. — Виски на месте, икра на месте, баночка с крабами тоже не тронута.

— И что это все означает?

— Ты можешь себе представить квартирных воров, которые оставили бы виски, икру и крабов?

— Не могу, Паша. Я бы не оставил. Я теряюсь в догадках.

— Это не были квартирные воры. Человек, который их послал, дал четкие указания — ничего не трогать, кроме одной вещи.

— Ты имеешь в виду…

— Обгорелый портфель. У них есть возможность заглянуть в мой сейф. И они наверняка туда заглянули. И только после этого решились на взлом. Лубовский сегодня несколько раз напомнил, что хотел бы получить свои вещички обратно.

— А ты, Паша?

— Я обещал.

— Ты всегда выполняешь свои обещания?

— Нет, не всегда.

— И это правильно, — одобрил Халандовский. — Я, Паша, поступаю точно так же. Невыполненное обещание дает простор для маневра.

— Боюсь, у нас нет простора для маневра, — сказал Пафнутьев. — И времени нет.

— Зато у меня есть надежное место, — сказал Халандовский, наливая себе в стакан виски и черпая ложечкой икру из вскрытой банки.

— Где?

— Не скажу. Только в старом парке, только на заброшенной скамейке, только в том случае, если рядом не будет ни одного бомжа, грибника, собирателя пустых бутылок, влюбленной парочки.

— Согласен, — кивнул Пафнутьев и тоже плеснул себе хороший глоток виски. — Здесь нам больше делать нечего, уезжаем. Андрей, ты готов?

Андрей не ответил, поскольку это был вопрос, на который отвечать вовсе не обязательно.

Пока Пафнутьев и Халандовский укладывали в сумку содержимое холодильника, Андрей кое-как прикрепил замок, и теперь дверь можно было оставлять закрытой. Не слишком надежно, но все-таки квартира не оставалась совсем уж беззащитной.

Отъехали, не теряя времени, и сразу влились в плотный московский поток машин. Пафнутьев расположился на заднем сиденье в той не слишком удобной позе, которая позволяла ему постоянно смотреть в заднее стекло. Он был почти уверен, что «хвост» будет, что его просто не может не быть. И действительно, вскоре заметил невзрачный «жигуленок», который неотступно шел за ними на расстоянии нескольких машин.

— Андрей, — начал было Пафнутьев.

— Я вижу, Павел Николаевич, — ответил Андрей. — Он за нами увязался, едва мы отъехали.

— А сбросить его можно в этом потоке?

— Попробую. Мы вообще-то куда едем?

— Общее направление — Кутузовский проспект. И до пересечения с Кольцевой дорогой, — сказал Халандовский.

— А потом?

— Немного по Кольцевой, совсем немного.

— Уложимся, — пробормотал Андрей и резко свернул вправо в образовавшийся просвет. Серый «жигуленок», который шел следом, на подобное решиться не мог, не было у него такой возможности. Даже из машины было видно, как задергался, засигналил водитель, но, зажатый несколькими машинами, вынужден был оставаться в своем ряду. Андрей тем временем сделал еще один рывок вправо, оказался в крайнем ряду и при первой же возможности свернул вправо, в неприметный переулок, который вел к сетуньской платформе электрички.

— Кажется, оторвались, — пробормотал Пафнутьев.

— Он теперь сможет развернуться через несколько километров, — заметил Халандовский. — Где-то возле Трехгорки.

Не снижая скорости, Андрей проскочил несколько поворотов и оказался возле указателя на улицу Горбунова.

— О, я знаю эти места! — радостно заорал Халандовский. — Андрюша, теперь налево, смелей, смелей налево! И прямо! Дуй мимо поста гаишников! Впереди Кунцевский автоцентр! Ты его пересекаешь по прямой! Нигде не останавливайся и никуда не сворачивай! Правильно! Гаишники нас не остановят, они знают, какие номера останавливать не следует! Все! Мы въезжаем в Немчиновку с тылу! Ребята, с тылу! Это же здорово! Мы кинули этого придурка, который увязался за нами, мы его кинули! Андрей, слушай меня внимательно!

— Слушаю!

— Мы в Немчиновке.

— Это радует, — отозвался Андрей.

— Это обнадеживает! — закричал Халандовский. — Тише, не гони, за нами никого нет. Так, первый поворот налево! Молодец. А теперь третий дом направо! Все, мы приехали! Нас здесь ждут! Нас здесь любят! Нас никому не дадут в обиду!

— Это радует, — повторил Пафнутьев слова Андрея.

Машина еще не успела остановиться, как Халандовский выскочил наружу, подбежал к воротам из старого штакетника, распахнул их и сделал приглашающий жест — въезжайте, дескать, гости дорогие.

Андрей осторожно въехал, стараясь не поцарапать борта в узких воротах. Халандовский уже был в глубине двора — показывал, что нужно ехать дальше, еще дальше. Наконец машина оказалась под громадными соснами. Халандовский рванул какую-то свисающую веревку, и тент из выгоревшего брезента надежно укрыл машину от глаз чужих и недобрых.

— Неплохо придумано, — проворчал Пафнутьев, выбираясь из-под брезента.

— А с улицы совсем ничего не видно! — радовался Халандовский. — Даже если кто и захочет полюбопытствовать — ни фига у него не получится! Ни фига!

Дом на участке был старый, деревянный, с темной верандой, в глубине которой просматривался красный абажур с кистями. Лампочка была включена, абажур светился призывно и даже как-то по-родственному. За круглым столом под таким вот абажуром долгими летними вечерами можно было пить чай, до утра обсуждая подробности предстоящей войны, предстоящих свадеб, предстоящего урожая — все так и было, все так и было перед войной, когда был построен этот дом, когда в нем звучали голоса, звучало с пластинки танго и голос Лещенко, того еще Лещенко…

И вот этот абажур, новый еще, яркий, освещал круглый стол, людей, собравшихся за ним, молодых еще людей, живых еще и радостных. Ныне эта же самая пластинка пылилась где-то на чердаке, выгоревший, отсыревший абажур висел на том же месте, а дом — потемневший от лет, давал, давал все-таки представление о прежней Немчиновке, о прежней жизни, о той любви и тех надеждах, которыми жили люди в тридцатых, сороковых годах прошлого века…

Нет их больше, нет их больше, нет их больше…

Рассеялись по белу свету, а многие здесь же рядом, на соседнем Ромашковском кладбище лежат себе тихо и неподвижно, будто ждут, будто ждут, когда снова ярко и зовуще вспыхнет красный абажур с кистями, и кто-то сдует пыль со старого патефона, сдует пыль с хриплой пластинки, и зазвучит смазанный голос Лещенко, того еще Лещенко, и им можно будет наконец подняться, отряхнуть с одежды, лица, рук комья сырой земли и знакомой дорогой вернуться из Ромашкова в Немчиновку и собраться на чашку чая за знакомым круглым столом, под красным абажуром с кистями…

Но нет, не будет, не будет этого, не будет никогда…

Из дома на небольшое крыльцо вышел улыбающийся старик с палкой. Он ничего не говорил, стоял молча, неподвижно, только улыбался и, видимо, просто ждал, когда его увидят, когда на него обратят внимание.

— Иван Степанович! — неожиданно заорал Халандовский, увидев наконец старика. — Что ж ты молчишь?!

— А чего говорить-то? Я здесь, вы здесь, значит, все в порядке, значит, жизнь идет своим ходом.

— Гостей примешь?

— А куда ж я денусь…

— Место найдется?

— Как не найтись… Дом-то пустой.

— И музыка будет? — продолжал куражиться Халандовский.

— Если привезли, значит, будет. Как же без музыки-то…

— Ты говоришь — дом пустой, — спохватился Халандовский. — Что, никого не осталось?

— Никого, Аркаша, никого… Да и я, похоже, ненадолго задержался…

— Не надо, Иван Степанович! Не надо, — строгим голосом проговорил Халандовский. — Так нельзя.

— Не буду, — вздохнул старик. — Проходите в дом-то… Чего тут толочься.

— Спасибо, пройдем. — Халандовский, ухватив Пафнутьева за рукав, подволок к старику. — Знакомься, Иван Степанович, это потрясающий человек, необыкновенного мужества и порядочности. Его зовут Павел Николаевич. А фамилия ему — Пафнутьев.

— Очень рад… Иван Степанович. — Старик протянул руку, и Пафнутьев с удивлением обнаружил, что его первые впечатления были ошибочны — рука оказалась необыкновенно сильной и твердой.

— А это наш юный друг Андрей. Тоже замечательный человек. Как говорится, без страха и упрека. Я совершенно уверен — вы понравитесь друг другу.

— Уже, — сказал старик, продолжая улыбаться широко и беззлобно.

Когда Пафнутьев прошел наконец на веранду, он с удивлением увидел, что стол почти накрыт — Халандовский легко и весело опорожнил сумки, прихваченные в пафнутьевской обесчещенной квартире.

Тут же за круглым столом под абажуром с кистями и расселись. За этим столом легко могли бы поместиться и еще четверо, но поскольку их не было, то и четверым не было пустовато.

— Как доехали? — спросил старик, соблюдая законы гостеприимства.

— Спасибо, хорошо, — ответил Халандовский. — А у тебя как здоровье?

— Тоже ничего… Держусь.

— Глоточек виски?

— Не откажусь. Надолго?

— Дня на два, на три… А там видно будет. Андрей вот может задержаться подольше… Да, Андрей?

— Как получится.

— Живите. — Старик сделал широкий жест рукой, давая понять, что гости вообще могут остаться навсегда.

— Будем живы! — Халандовский поднял свою стопку.

— Дай бог, — откликнулся старик и одним махом выпил свою долю. Посидел, помолчал. — Самогоном отдает. А вообще — ничего.

— А самогоном не балуешься? — спросил Халандовский.

— Отбаловался.

— И правильно. Не надо. Пусть другие. Которые еще не напились. Которым еще пить и пить.

— И на здоровье, — ответил Иван Степанович.

— Побудем мы у тебя маленько, а?

— Побудьте, — спокойно ответил старик.

— Гости часто навещают?

— Нет.

— Редко? — продолжал допытываться Халандовский.

— Вообще не навещают. Некому.

— Какой-то ты усталый, Иван Степанович.

— Я не усталый. Я старый.

— Ну хоть нас-то ты немного любишь?

— Немного есть. — Старик помолчал, глядя в пространство сада, что-то взял со стола закусить, потом успокаивающе похлопал Халандовского по руке. — Не переживай, Аркаша. Я в порядке. Раньше как выпивка действовала… Песни, пляски, женщины… Да? А сейчас хочется сесть в уголок и затаиться. И затаиться, — повторил Иван Степанович, словно проверяя себя, утверждаясь, что все сказал правильно.

— Мы не будем буянить. У нас сегодня тихие игры. Можно даже сказать — задумчивые. Павлу Николаевичу надо с одним человечком поговорить. — Халандовский кивнул в сторону Пафнутьева.

— Надо — значит, надо.

— Тихий уголок найдется?

— А здесь все уголки тихие. Выбирай.

— Я заметил у тебя в саду, под яблоней… Столик, скамейка, не возражаешь?

— Беседуйте. — Старик опять сделал широкий жест рукой. — Была бы польза.

— Будет польза, — уверенно сказал Халандовский. — Андрей, — он посмотрел на часы, — нам пора. Едем на станцию встречать нашего человечка. Приедет на электричке. Да, Паша… Ты заглянул в те обгорелые бумаги, которые у олигарха похитил?

— Заглянул.

— И что?

— А я ни фига в них не понял, — простодушно ответил Пафнутьев. — Понимаешь, к ним надо быть готовым, надо знать суть событий. Тогда они заговорят. Чую, что бумаги хорошие — цифры, даты, подписи, всевозможные оговорки, уточнения… Речь о миллионах.

— Долларов? — уточнил Халандовский.

— Разумеется.

— Другими словами, он не зря засуетился?

— Не зря.

— Отдашь ему бумаги?

— Не отдам. — Пафнутьев упрямо наклонил голову. — Я их подобрал на месте преступления и приобщил к делу.

— Но ты обещал Лубовскому вернуть портфель.

— Портфель верну. Вернее, то, что от него осталось.

— А что касается бумаг…

— Я врал.

— Но это нехорошо, Паша.

— Я знаю.

— Обещай мне, что это последний раз.

— Обещаю.

— Тогда все в порядке, — с облегчением произнес Халандовский и направился к воротам. Андрей уже выехал со двора и поджидал его на улице.

— Кого встречаем? — спросил Андрей.

— Хочешь знать? Скажу. Киллера.

— Кого?!

— Наемного убийцу. Профессия у него такая. Неплохой, кстати, киллер. Удачливый. На свободе опять же… Он тебе понравится.

— Мы собрались кого-то убирать?

— Пока нет, — беззаботно ответил Халандовский. — Пока только присматриваемся. Пока только разговоры. Как в песне поется… Разговоры скоро стихнут, а любовь останется. Слышал такую?

— Нет. — Андрей покачал головой. — При мне таких уже не пели.

— На мой возраст намекаешь?

— Ох, Аркадий Яковлевич, — горестно вздохнул Андрей. — Каждый слышит тот намек, который желает услышать.

Подошла московская электричка, но Халандовский нужного человека не увидел. Вместе с Андреем они прошли вдоль всей платформы, вернулись к табло расписания, убедились, что пришла именно та электричка, о которой договаривались, но наемного убийцу так и не увидели. И уже когда подошла следующая электричка, когда и она ушла, Халандовский увидел маленького тощеватого мужичонку не то с робким, не то с пакостливым взглядом. По чисто зэковской привычке тот сидел на корточках и курил. Причем и сигарета у него была какая-то зэковская — коротенький окурок, который наверняка обжигал ему пальцы и губы. Поплевав на бычок, он положил его на палец и щелчком отправил на рельсы.

— Здравствуй, Вася, — подошел к нему Халандовский и присел рядом на корточки.

— Привет, Аркаша… А кто это с тобой?

— Это наш человек, Андрей.

— Вас двое?

— Третий ждет в надежном месте. А ты что-то запоздал?

— Я никогда, Аркаша, не опаздываю. Я приезжаю, прихожу, прилетаю раньше. Всегда раньше.

— Это правильно, — согласился Халандовский.

— Я приехал почти за час до назначенного времени. И видел, как вы подъехали, как толклись тут, к кассиру приставали… Светились.

— Был грех, — согласился Халандовский. — Пошли? Машина ждет. Вон она стоит, нас дожидается.

— Черная «Волга»? — усмехнулся Вася.

— Черная.

— Давно я не пользовался черной «Волгой». — Вася поднялся, отряхнул штаны, подхватил какую-то сумочку и, ссутулившись, заворачивая носки туфель внутрь, неторопливо зашагал по платформе. — Как, говоришь, твоего друга зовут?

— Павел Николаевич. Пафнутьев.

— Надежный мужик?

— Не думай об этом.

— Хорошо. Не буду. — Вася сел на заднее сиденье, вжался в угол и затих там, положив свою тряпичную сумку на колени. — Лето, — произнес он, посмотрев в окно. — Не заметил, как и наступило. Надо же, как бывает… И как состарился, не заметил… Я вообще мало что в этой жизни успел заметить. У тебя так бывает?

— Так бывает у всех, — неожиданно ответил Андрей.

— Это хорошо, что ты так думаешь, — согласился Вася. — Меньше огорчений будет в конце. Единственное, чем хороша жизнь, — успеваешь привыкнуть к ее концу.

Машина въехала во двор, Халандовский сдвинул половинки ворот, Андрей снова набросил на машину брезент. Иван Степанович сидел на почерневшем от времени крыльце и покуривал сигаретку. Увидев гостя, приветственно махнул рукой. Тот точно так же молча махнул рукой в ответ. Похоже, эти двое сразу друг друга поняли.

— Хороший дом, — сказал Вася, окидывая взглядом черную избу.

— Был, — откликнулся старик. — За зиму отсыревает так, что летом просохнуть не успевает.

— Чаще топить надо.

— Топлю.

— Вася, — вмешался Халандовский, — а глоточек виски?

— На работе не пью.

— Это работа?!

— Конечно. И еще неизвестно, где круче.

— Пусть так… Знакомься… Это Павел Николаевич… Можешь называть его просто Паша… Паша, ты не против?

— Только за.

— Вася. — Киллер протянул руку.

— Паша.

— Я вам нужен? — спросил Халандовский.

— А на кой? — удивился Вася.

— Тоже верно, — немного сник Халандовский, но быстро согласился, что незачем ему знать то, чего ему знать не положено. — Вот вам стол, — он показал на рассохшийся от времени черный стол, — вот вам скамьи… Прошу! — и он решительно направился на веранду, где Андрей уже успел немного освежить стол.

Пафнутьев прошел в тень яблони, уселся так, чтобы солнце не било в глаза, поставил локти на стол и вопросительно посмотрел на Васю. Тот тоже уселся за стол, но по своей привычке как-то боком, закинув ногу на ногу и уперевшись спиной в ствол яблони.

— Ну, что ж, — проговорил Вася. — Начнем… Как я понимаю, Паша, ты с той стороны баррикады? С противоположной?

— Да, так можно сказать.

— И только наличие общего друга позволяет нам с тобой присесть за этот стол.

— Мы давно знакомы с Халандовским.

— Я знаю, Аркаша ничего мужик. Мы с ним кое-что видели, и у нас была возможность проверить друг друга.

— У меня с ним тоже были такие возможности.

— Он не дрогнул?

— Нет.

— И не дрогнет?

— Думаю, нет.

— Ты занимаешься Лубовским? Зачем? С какой целью?

— У меня такое ощущение, что его нужно посадить.

— Похвальное желание. — Вася раскурил сигарету, пустил дым в ясное небо, оглянулся на веранду, где Халандовский с Андреем затеяли долгую беседу, потом сквозь сигаретный дым посмотрел на Пафнутьева, усмехнулся каким-то своим мыслям, поплевал на сигаретку и запустил ее щелчком в высокие заросли крапивы.

— Я слышал, ты знаком с ним? — спросил Пафнутьев.

— Работал на него, — будничным голосом ответил Вася. — И достаточно долго. Достаточно успешно.

— В качестве кого?

— В качестве наемного убийцы. Тебя это не шокирует?

— Не-а, — беззаботно ответил Пафнутьев. — Нисколько.

— Тогда ответь мне… — Вася помолчал. — Ты такой крутой или такой дурной?

— И то и другое.

— Хорошее сочетание, — кивнул Вася. — Такое встречается нечасто. Но встречается. Утешает мысль, что наш друг Аркаша не будет якшаться кое с кем… С шелупонью.

— Я тоже на это надеюсь, — показал зубы и Пафнутьев. Но на Васю это не произвело ровно никакого впечатления. Он только опять усмехнулся про себя.

— Чего ты хочешь от меня?

— Зацепку.

— Паша… — Вася помолчал. — Ведь мы с тобой друг друга понимаем, верно? Давая зацепку на Лубовского, я тем самым затягиваю петлю на собственной шее. Причем даже не знаю, кого мне больше опасаться — тебя или Лубовского. Видимо, ты не слишком хорошо его знаешь… Если он почувствует в тебе малейшую для себя опасность… Ты знаешь, как он поступит?

— Он постарается эту опасность устранить.

— Нет, Паша. Ошибаешься. Он не будет стараться. Он просто устранит. Тебя, Паша. Он сейчас высоко летает. Ему нельзя рисковать. Слишком многое на кону. Ему светит высокая должность. И он ее получит. Станет государственным деятелем. На него будут работать спецслужбы. А они умеют работать. Потому что на кону уже государственные интересы. Суть такова… Лубовский может быть всем по фигу, но государство надо хранить. Всеми средствами. Паша, всеми.

— Я — одно из них, из этих средств, — сказал Пафнутьев, хотя секунду назад такой мысли и близко не было в его беззаботной голове. — Да, — добавил он, — я правильно сказал.

Вася долго смотрел на него, прищурившись, потом тяжко вздохнул, окинул легким взором двор, заросли крапивы, машину под брезентом, опять вздохнул. Вынув пачку сигарет, некоторое время задумчиво ее рассматривал.

— Не верю, — наконец сказал он.

— И правильно делаешь, — не задумываясь, брякнул Пафнутьев.

— Если бы ты был тем, за кого себя выдаешь сейчас… Я бы тебе не понадобился. Значит, блефуешь. Не надо со мной блефовать. За блефом — ложь. А в моем деле нет ничего страшнее. Лубовский меня заказал. Я слишком много знаю. За мной охота. И у меня такое подозрение, что она не будет продолжаться долго. Если Лубовский узнает, что у тебя есть на него зацепка, он закажет и тебя. Ты ведь, Паша, не первый следователь, который пытается подобраться к нему. И не второй. Тебе подложили свинью, Паша. Тебе подложили свинью, когда дали это задание. Хочешь совет?

— Хочу.

— Линяй, — и Вася откинулся назад, упершись спиной в ствол яблони.

— Рад бы, — сказал Пафнутьев со вздохом. — Рад бы, да не могу.

— Почему? — удивился Вася.

— Вот здесь напряглось, — Пафнутьев положил растопыренную ладонь на грудь, — и не отпускает. И не отпускает, — повторил он.

— И не отступишься? — уже с легким интересом спросил Вася, наклонившись грудью к столу.

— Не отступлюсь.

— Ну, ты даешь, мужик! — развеселился Вася. — Аркашка сказал, что ты кое-какие бумаги прихватил у Лубовского?

— Прихватил.

— Челябинские есть?

— Есть.

— Там и копай. Адресок один дам. Но с условием… Ты этого человека нигде не светишь. Ни по пьянке, ни по трезвой, ни Аркашке, ни мне, ни в блокнотике, ни в календарике… Заметано?

— Заметано.

— У этого человека есть бумажки, хорошие бумажки. Лубовский о них не знает. Не всегда он был такой умный да предусмотрительный. Сошлешься на меня.

— И как тебя назвать?

— Вася.

— И все?

— Этого достаточно. Я даю адрес, ты его запоминаешь. Он у тебя нигде не записан. И телефон дам. Встретитесь. Если получится, поговорите. Если не получится — не взыщи. Годится?

— Годится.

— Иначе будут трупы.

— Понял.

— И еще… Хорошо, если бы никто не знал, что ты поехал в Челябинск. Там есть комбинат железобетонных изделий. Он принадлежит Лубовскому. Он не всегда ему принадлежал. У него были другие хозяева. Их больше нет.

— Ты поработал?

— Тогда мы вместе с Лубовским работали.

— Знаешь что-нибудь о взрыве джипа позавчера?

— Мудаки. Могли бы посоветоваться. Пожлобились. За что и поплатились.

— Это они поплатились?

— Ты вышел на них?

— Немного опоздал, — сокрушенно ответил Пафнутьев.

— Шустер. — Вася одобрительно покачал головой. — Молоток. Хочешь, скажу, как можно обыграть Лубовского? Играй на опережение. Пугай. Он сейчас пугливый. Он всего боится. Он даже насморка боится. Знаешь, что с ним происходит… — Вася некоторое время смотрел в яблоневую листву, потом медленно поднял глаза на Пафнутьева. — Нервничает. Не надо бы ему этих ребят трогать. Выждать бы… А он решил на следующий день… Так нельзя. Это ошибка.

— Почему?

— Невозможно подготовить чистую работу за такое короткое время. Следы остаются. Ты знаешь — следы всегда остаются, — усмехнулся Вася и похлопал Пафнутьева по руке. — Тебе ли этого не знать.

— Ты тоже оставлял следы?

— Конечно.

— Как же с рук сходило?

— Видишь ли, Паша, я оставлял следы не только истинные, их нельзя не оставить, я оставлял и ложные. На мое счастье, не нашлось человека, который бы отличил ложные следы от истинных. С тобой вот, к счастью, не встретился. Ладно, — Вася решительно поднялся, — работа закончена, пошли хлопнем по глоточку. Если там еще что-то осталось.

* * *

Утро следующего дня оказалось для Пафнутьева самым хлопотным. Андрей вовремя покинул гостеприимную Немчиновку, вовремя доставил Пафнутьева к месту работы, потом пришел комендант и вручил Пафнутьеву ключи от новой квартиры, в том же доме, на том же этаже.

Позвонил из больницы Лубовский.

— Павел Николаевич? — спросил он вкрадчиво, но все же сумел своему голосу придать необходимую жесткость.

— Да, это я! — воскликнул Пафнутьев, все еще пребывая в приподнятом утреннем настроении.

— Лубовский беспокоит.

— Здравствуйте, Юрий Яковлевич! Как вы себя чувствуете?

— Уже гораздо лучше. Раны затянулись, швы сняли, гипс тоже сковырнули.

— Вам накладывали гипс?! — ужаснулся Пафнутьев.

— Шутка, — холодно пояснил Лубовский.

— Слава тебе, господи! — продолжал дурачиться Пафнутьев, пытаясь сообразить — что бы ответить Лубовскому, когда тот спросит о бумагах. И он спросил, не скрывая своей озабоченности:

— Павел Николаевич… Мне приятно слышать ваши радостные возгласы по поводу моего здоровья, но я звоню по другому поводу…

— По какому же? — успел вставить Пафнутьев.

— Павел Николаевич… Мне еще трудно говорить, поэтому прошу не перебивать меня.

— Конечно, конечно! Если я вас невзначай перебил, Юрий Яковлевич, то только по одной причине — уж больно неожиданным оказался ваш звонок. Я только вошел в кабинет, а тут вы звоните… Поэтому немного растерялся, с вашего позволения…

— Бумаги, Павел Николаевич! Мне срочно нужны бумаги, которые оказались у вас не совсем законным образом.

— Я их изъял на месте преступления и приобщил к делу, — сообразил наконец Пафнутьев, что ответить.

— Не понял?

— Бумаги, обнаруженные мной в обгоревшей машине, которая взорвалась прямо под вами, Юрий Яковлевич, я приобщил к делу. Вы не переживайте, пожалуйста, они все пронумерованы, все в сохранности. Их сейчас изучают специалисты.

— Какие специалисты? — На этот раз голос Лубовского можно было назвать помертвевшим. — Я вас об этом не просил.

— Я обязан был это сделать, уважаемый Юрий Яковлевич, поскольку мне поручено изучить все обстоятельства, связанные с покушением на вашу жизнь. Возможно, в бумагах скрыты следы злодеев, которые затеяли это кошмарное преступление. Ведь вы знаете — погиб ваш водитель, погиб охранник… Причем обстоятельства поистине кошмарные! Одному из них оторвало голову, не помню, правда, кому именно — не то водителю, не то охраннику. Но в любом случае я, конечно, уточню, кому именно…

— Остановитесь, Павел Николаевич, я задыхаюсь в ваших словах, у меня нет больше сил слушать!

— Я могу переменить тему! Дело в том, что…

— Не надо менять тему. Не надо ничего говорить. Вы меня просто послушайте!

— Охотно! У нас с вами наладился хороший деловой контакт, и мне всегда приятно знать, что я могу обратиться к вам по любому вопросу, касающемуся порученного мне задания, которое…

— Вы неправильно поняли характер задания, которое вам поручено. Вам не нужно ловить преступников. Вам не нужно уличать меня в чем бы то ни было. Вам нужно закрыть это уголовное дело, Павел Николаевич. Закрыть дело за отсутствием состава преступления. И все. И езжайте в свою Тмутаракань с чувством выполненного долга. С чувством глубокого удовлетворения, с чувством восторга и упоения, наконец. Если так вам больше нравится.

— Вы хотите сказать…

— Да ничего я не хочу сказать! Если я хочу что-то сказать, я просто говорю. И вам сейчас сообщаю открытым текстом — от вас ждут заключения о закрытии уголовного дела в отношении меня по причине отсутствия состава преступления.

— Но в таком случае как быть с покушением на вашу жизнь? Ведь вы не станете отрицать, что оно было! И люди, совершившие это особо опасное деяние…

— Забудьте о них, прошу вас! Они в прошлом.

— Вы хотите сказать, что их больше нет? — дурацким голосом спросил Пафнутьев и, похоже, этим окончательно вывел Лубовского из себя.

— Да! — заорал он в трубку, уже не сдерживаясь. — Да, черт вас подери! Их нет!

— Куда же они подевались? Скрылись? Но кто может дать гарантию, что завтра они снова…

— Я вам даю такую гарантию! Я! Это вас устраивает?

— Извините, Юрий Яковлевич, но я не могу принять вашу гарантию.

— Почему?!

— Потому что вы заинтересованное лицо.

— В чем я заинтересованное лицо?!

— Вы являетесь жертвой преступления. На вас совершено покушение, и я вовсе не исключаю, что преступники вышли на вас и сумели путем угроз и шантажа запугать, лишить твердости духа… Такое бывает очень часто, могу вас заверить! Как нам быть? Откликнуться на вашу просьбу и простить их? А закон? Я подозреваю, что ваши слова продиктованы вовсе не желанием справедливо покарать преступников, возможно, вы хотите их выгородить? — с легкой лукавинкой в голосе спросил Пафнутьев.

— Они в этом уже не нуждаются, — обессиленно проговорил Лубовский и откинулся на подушку, не в силах больше продолжать этот идиотский разговор.

— Как с ним? — спросил охранник.

— Пусть погуляет немного… По-моему, полный кретин. Я таких еще не встречал.

— Но ведь вы такого и хотели, Юрий Яковлевич.

— Ну, не настолько же! — простонал Лубовский, и на этот раз улыбка тронула наконец его губы. — По-моему, перестарались мои ребята из прокуратуры.

— Иногда усердие превозмогает разум, — рассудительно заметил охранник.

— Где ты такое вычитал?

— В календаре, — невозмутимо ответил человек с коротким черным автоматом на животе.

А Пафнутьев, положив трубку, усмехнулся, как человек, который одержал пусть маленькую, но неожиданную и важную победу. И только тогда увидел, что в кабинете стоит еще один человек — его новый знакомый Шумаков, который терпеливо дожидался, пока закончится его затянувшийся разговор с Лубовским.

— Колотится мужик? — спросил он, указывая на телефон.

— Да все о своих бумагах печется.

— Договоры, наверно, соглашения о намерениях, купля-продажа… Отдал бы ты ему в самом деле… На кой они тебе — по делу там наверняка ничего нет.

— Конечно, отдам! — Пафнутьев чуть раздраженно махнул рукой. — Ну не бежать же мне прямо сейчас в больницу!

— Я могу сбегать. — Шумаков подошел к столу и взял из стопки визитных карточек Пафнутьева один квадратик. — Это ты попросил, чтобы они наручники изобразили, или сами догадались?

— Не было у них другого символа нашей деятельности, вот и пришлось на наручниках остановиться.

— Красивая визитка, — продолжал Шумаков. — Подаришь?

— Бери, конечно. — Пафнутьев беззаботно махнул рукой.

— Я вижу, они здесь указали не только твой телефон, но и свой собственный… Видимо, в рекламных целях. — Он показал Пафнутьеву микроскопический текст на оборотной стороне визитки.

— Да, действительно, — согласился Пафнутьев. — А я и не обратил внимания. Но с другой стороны — почему бы и нет? Люди заказывают визитки тысячами, и на каждой маленькая рекламка… Голь на выдумку хитра, — подвел Пафнутьев итог своим словам.

Подойдя к сейфу, он открыл его и некоторое время молча рассматривал содержимое. Пафнутьев сразу понял — кто-то сюда заглядывал. Верхняя папка уголовного дела, продуманно положенная чуть наискосок, была сдвинута. Только он мог это заметить. Сработала его давняя хитрость — укладывать документы особым образом. Человек, не знающий об этом, никогда не догадается, что документы лежат не просто так, а в строгом, выверенном порядке.

— Так что, забросить бумаги Лубовскому? — опять напомнил о себе Шумаков. — Мне все равно в ту сторону сейчас ехать.

— А на фиг они ему в больнице? — спросил Пафнутьев. — Выпишется, я сам и отвезу.

— Ну, как знаешь, — в словах Шумакова прозвучала досада.

А Пафнутьев про себя подумал — уж если квартира вскрыта, если там проведен хороший обыск и об этом уже многие знают, даже в центральном здании Генеральной прокуратуры, то почему Шумаков не спросит, не задаст ни единого вопроса, не поинтересуется — что пропало? А потому, ответил себе Пафнутьев, что он все знает, причем знает не понаслышке, не с чужих слов, ему прекрасно известно, что искали, что нашли и чего не нашли.

Ушел раздосадованный Шумаков.

Пафнутьев вернулся к изучению уголовного дела.

Позвонил Халандовский и сказал коротко — все в порядке. Это означало, что документы, бумаги, или как там еще назвать содержимое обгорелого портфеля, в немчиновском надежном месте. Пафнутьев, по совету киллера Васи, начал продумывать свою командировку в Челябинск, как снова раздался звонок.

— Павел Николаевич? Здравствуйте! Это я, Морозова. Вы меня помните?

— Морозова?

— Вы у меня заказывали визитки. А потом внимательно осматривали трупы моих сотрудников. Неужели подобное можно забыть?

— Подобное не забывается, Ирина Александровна. Я рад, что вы позвонили.

— А я рада, что дозвонилась до вас. Приезжайте, Павел Николаевич! Я вас жду.

— Вот так сразу? — растерялся Пафнутьев.

— Приезжайте, не пожалеете.

— Может быть, чуть попозже, Ирина Александровна?

— Павел Николаевич… Если думаете, что приглашаю вас на свидание, на чашку чая или рюмку водки… Ошибаетесь. Может быть, когда-нибудь, чуть попозже, как вы говорите… Павел Николаевич, я ведь не совсем пустой человек, знаю, чем вы занимаетесь… Я внятно выражаюсь?

— Вполне.

— И потому говорю открытым текстом — бросайте все, прыгайте в машину и неситесь сломя голову на Зубовский бульвар.

— А знаете, Ирина Александровна, я так и сделаю. Что-то мне подсказывает — это будет правильный поступок.

— Вам подсказывает не что-то, а кто-то… Это я вам подсказываю.

— Несусь! — воскликнул Пафнутьев.

— Несутся куры, Павел Николаевич! А вы — мчитесь, — и Морозова первой положила трубку.

— Крутая тетенька, — пробормотал Пафнутьев, усаживаясь в машину. — По Садовому кольцу до Зубовского бульвара, — сказал он Андрею. — А там покажу.

— Что-нибудь случилось?

— Не знаю. Похоже, да. Приедем — разберемся.

— Лубовский не возникал?

— Поговорили.

— За нами «хвост», — сказал Андрей. — Отрываемся?

— Помигай им, дескать, видим вас, дескать, знаем о вас, дескать, любим.

— В ответ мигают, — сказал Андрей через некоторое время. — Открыто работают. Силу чуют.

— Оторваться сможешь?

— Попробую.

— Оторвись. Чтобы знали, насколько велика их сила, насколько мала.

Выждав момент, Андрей вильнул вправо сразу на два ряда, а через сотню метров вообще прижался к правому бордюру и нырнул в переулок. «Жигуленок», который совсем недавно самоуверенно мигал ему, оказался в общем потоке и ничего сделать не смог — пронесся мимо, и только в последний момент Андрей увидел сквозь стекло растерянные лица преследователей.

— Слабоваты ребята, — сказал Андрей. — Не тем бы им заниматься.

— А чем?

— Частным извозом. Для них — в самый раз. И как бы при деле, и в семью доход. Ну кто же едет в крайнем левом при слежке… Ехать надо во втором ряду справа.

Морозову Пафнутьев нашел в ее кабинете. Трупы увезли, кровь смыли, пробитые пулями дыры в мебели кое-как заделали, но сидела Морозова так, будто все это еще было нетронутым, казалось, до сих пор лежали, изрешеченные пулями, ее помощники, до сих пор пол был залит кровью и громыхали в коридоре шаги людей, чужих и равнодушных.

— Разрешите? — Пафнутьев несмело просунул голову из коридора в кабинет.

Морозова, не отвечая, быстро поднялась, подошла к двери, почти втащила Пафнутьева в кабинет и приникла к его груди, положив руки на плечи. Пафнутьев постоял некоторое время в неподвижности, осторожно погладил женщину по спине, не решаясь отстранить, подвел к директорскому креслу и усадил на мягкое сиденье.

— Простите, — сказала она, приложив белый платок к глазам. — Столько всего за последнее время, что я немного поплыла. Вам не кажется?

— Может быть, самую малость, — предположил Пафнутьев.

— Значит, все-таки есть, — горестно заключила Морозова и, убрав платок от лица, посмотрела на Пафнутьева почти веселыми глазами. Заплаканными, мокрыми, но веселыми.

— Рад вас видеть в добром здравии. — Это все, что смог произнести Пафнутьев в эти минуты.

— Я тоже. И поверьте, Павел Николаевич, наш обмен любезностями — это не пустые слова.

— Догадываюсь.

— Мы с вами в одной лодке.

Пафнутьев озадаченно склонил голову к плечу, пытаясь понять значение этих слов.

— Возможно, — проговорил он неуверенно.

— Не надо! — Морозова досадливо махнула рукой, как бы отметая ненужную любезность гостя. — Мы можем говорить более откровенно. Хотите?

— Хочу.

— Готовы?

— Я вообще-то всегда готов, еще с пионерских времен.

— Не надо! — Морозова опять сделала отбрасывающий жест, но на этот раз она отметала не вежливые пафнутьевские слова, а слова пустые и ненужные. — У меня в Генеральной прокуратуре есть добрые знакомые.

— Это хорошо, — одобрил Пафнутьев.

— Они появились недавно, с год назад. Мы славно сотрудничали. Хотели изобличить Лубовского в убийстве моего мужа. Следователь, который пытался это сделать… Исчез. Вам это известно?

— Теперь, когда отдельные картинки в моем сознании соединились в одно изображение, могу сказать — да, мне это известно.

— Год назад я частенько бывала в прокуратуре… По вызову следователя. Хотя исчез он сам, но знакомства остались. Эти люди сказали мне о характере вашей работы.

— И правильно сделали, — кивнул Пафнутьев.

— В каком смысле? — не поняла Морозова.

— Если бы они не рассказали вам о моей работе, мы бы сейчас не разговаривали.

— Не обижаетесь на меня за то, что я так нагло затащила вас сюда?

— Что вы, что вы! Я вам за это чрезвычайно благодарен.

— Не шутите?

— Есть вещи, которыми не шутят, — веско сказал Пафнутьев.

— Ну, что ж… Тогда продолжим.

Но продолжить не удалось — в кармане Пафнутьева запищал мобильник. Поскольку его номер знали немногие, он приложил палец к губам, давая понять Морозовой, что просит небольшую паузу в разговоре.

— Слушаю, — сказал он.

Звонил Андрей.

— Павел Николаевич, я стою здесь, у двери, в которую вы вошли. У вас все в порядке?

— Вроде как бы…

— Дело в том, что «жигуленок», от которого мы оторвались полчаса назад, стоит рядом со мной.

— И как это понимать?

— Понимать это надо так — они знали, куда мы едем.

— Но этого даже ты не знал!

— А они знали, Павел Николаевич.

— Об этом даже я не знал сорок минут назад!

— А они знали, — спокойно повторил Андрей.

— Они тебя не обижают?

— Нет, улыбаются сквозь стекло. Оказывают знаки внимания.

— Какие?

— Водитель ручкой машет, приветствует.

— Андрей, слушай меня внимательно… Если начнет что-то происходить — звони тут же!

— Понял.

— Их номер видишь?

— Записывайте. — Андрей продиктовал номер машины.

Отключив связь, Пафнутьев некоторое время сидел, уставившись в стол. Казалось, он забыл, где находится и по какому поводу, забыл, кто сидит перед ним. Потом, словно очнувшись, придвинул через стол Морозовой листок с номером серого «жигуленка».

— Вам знакома эта машина?

Морозова всмотрелась в цифры, поиграла в воздухе растопыренными пальцами.

— Нет. Впервые вижу.

— Серый «жигуленок», — подсказал Пафнутьев.

— Да-а-а? Значит, так, Павел Николаевич… Кто-то из моих ребят, из тех, кого расстреляли здесь два дня назад… Что-то говорил мне о сером «жигуленке». Чем-то он привлек их внимание… Слова были примерно такие… «Опять этот серый „жигуленок“». Больше ничего не могу сказать.

— Тогда продолжим, — сказал Пафнутьев.

— Этот «жигуленок» возник и в вашем поле зрения?

— Возник.

— Это плохо.

— Почему?

— Когда ребята заметили его… Их расстреляли через день.

— Намек понял. Кто эти ребята, которых убили в вашем кабинете?

— Мои помощники. Мы давно работаем вместе. Еще с Челябинска. Один из них мой племянник. Второй — его друг. Они работали еще с моим мужем. Примерно два года назад он был убит. Вы знаете кем?

— Догадываюсь.

— Я уверена, что мои ребята — тоже его рук дело. Конечно же, он никогда в этом не признается.

— Уже признался.

— Не поняла.

— Намекнул, дал понять, проболтался… Что-то в этом роде. Признательных показаний он, разумеется, не давал и никогда не даст. Но безнаказанность порождает благодушие, расслабляет, хочется бравады. На браваде они все и летят.

— Кто «они»?

— Взорвали Лубовского ваши ребята? — не отвечая, спросил Пафнутьев.

— С чего вы взяли? — Голос Морозовой неуловимо изменился, какая-то острая заинтересованность прозвучала в ее вопросе. — Почему вы так подумали?

— Вы сами предложили откровенность. Я ее принял. Поделился с вами следственными тайнами — сказал о неосмотрительном признании Лубовского… Вы сами предложили — продолжим. Я согласился.

Морозова помолчала, опять поиграла наманикюренными пальцами в воздухе, некоторое время с полуулыбкой испытующе смотрела на Пафнутьева, с полустоном вздохнула.

— Ну, что ж… Наверно, это уже не имеет для них слишком большого значения, наверно, я своей болтовней уже не смогу ни помешать им, ни помочь… Им уже ничто не поможет. А как вы догадались?

— У них заметная примета — у обоих клетчатые пиджаки. Я запомнил их — они были на месте взрыва. И вели себя не слишком хорошо, обращали на себя внимание, так обычно у нас говорят. А потом расстрел… Ясно, что это был ответный удар. Вы всегда печатаете на визитках свой собственный телефон?

— Это плохо?

— Ни плохо, ни хорошо… Я понимаю ваш рекламный ход, но в данном случае… Ладно, оставим это.

— Нет, почему же, говорите.

— Мне нечего сказать. Иначе я бы сказал. Просто мелькнуло что-то невнятно не то в воздухе, не то в голове… Надо разобраться. Вы мне позвонили примерно час назад. Я тут же выехал на машине с совершенно надежным человеком. За нами увязался серый «жигуленок», — Пафнутьев кивнул на клочок бумажки с номером, который все еще лежал на столе перед Морозовой. — Мы от него оторвались. Надежно оторвались. Подъехали к вам, сюда. Вскоре рядом с моей машиной остановился серый «жигуленок». Никто не знал, что я собираюсь к вам, поскольку не знал я сам. Вы можете объяснить, как это могло случиться?

— Могу. — Морозова передернула плечами.

— Слушаю вас внимательно.

— Лубовский. Это все объясняет. Не было человека в мире более осторожного, чем мой муж. Это ему не помогло. Не было человека более трусливого, угодливого, покладистого, нежели человек, который сменил его на посту директора. Ни одно из этих качеств ему не помогло. Не было человека более профессионального, защищенного и предусмотрительного, чем ваш предшественник, этот несчастный, исчезнувший без следа следователь.

— Следы всегда остаются, — проворчал Пафнутьев.

— Я не об этом. Какими качествами, Павел Николаевич, обладаете вы, чтобы уцелеть в этой схватке? Что в вас такого уж неуязвимого?

— Ирина Александровна… Поясните, пожалуйста, свой вопрос. Я чувствую в нем второе дно.

— Хорошо. У меня есть некоторые документы. Они относятся к тому времени, когда мой муж и Лубовский еще сотрудничали. Это было года три назад. Знающий человек может многое почерпнуть из них.

— Лубовский о них знает?

— Допускаю, что догадывается.

— Они для него неприятны?

— Убийственны.

— Где они?

— В Челябинске. Там им спокойнее.

— Посмотреть бы, — мечтательно произнес Пафнутьев.

— Это нетрудно. В Москве есть копии. Но за ними надо съездить. Хотя и недалеко.

— К завтрашнему дню управитесь?

— Вполне.

— Тогда до встречи? — Пафнутьев сделал попытку подняться, но Морозова его остановила.

— Подождите, Павел Николаевич, я ведь вам не сказала, не показала главного.

— А что главное?

— То, ради чего я вас и позвала. — Морозова поднялась и направилась к двери. — Пойдемте, Павел Николаевич.

Выйдя в коридор, Морозова открыла первую дверь и отошла в сторону, давая возможность Пафнутьеву заглянуть внутрь помещения. То, что он увидел, заставило его отшатнуться — в комнате царил полный разгром. Перевернутые стулья, шкафы с вытряхнутыми бумагами, компьютеры с разбитыми экранами, стены, забрызганные черной краской…

— Как понимать? — оглянулся Пафнутьев.

— Это была наша типография. В таком виде я застала ее, когда пришла сюда сегодня утром. Идемте дальше. Эта комната раньше называлась нашим складом… Прошу! — Она распахнула следующую дверь и включила свет.

Картина, которую увидел Пафнутьев, была почти такая же, как и в первой комнате. Все было перевернуто вверх дном, обильно полито черной типографской краской, все, что можно разбить, было разбито.

— Неужели все можно восстановить? — пробормотал Пафнутьев в полной растерянности.

— Вряд ли есть такая надобность. Могу добавить, что, когда я пришла утром, мой кабинет был точно в таком же состоянии. Наверно, не надо было приводить его в порядок перед вашим приездом, но я потом уже сообразила, что неплохо бы вас пригласить… Какой-никакой, но все же свидетель, — усмехнулась Морозова, прикуривая сигарету.

— Нет, почему, как свидетель я ничего, могу даже и сгодиться, — рассудительно произнес Пафнутьев. — Но повторю все-таки свой вопрос — как понимать?

— Они искали бумаги.

— Какие?

— О которых я говорила только что.

— Нашли?

— Нет, их здесь не было. Надо быть круглой дурой, чтобы держать здесь что-то важное.

— Согласен, — кивнул Пафнутьев.

— Не буду показывать остальные наши помещения — это уже скучно. Убедившись, что бумаг нет, они попросту устроили погром. Сказав, что Лубовский догадывается о документах в моих руках, я поскромничала. Он знает о них наверняка. Мои ребята своим наивным взрывом просто ускорили события. Рано или поздно все это должно было случиться.

— Возможно.

— Думаете, я напрасно печатала свой телефон на визитных карточках клиентов?

— Думаю, да. Напрасно. Но по большому счету это не имело значения, найти вас для Лубовского не составляло труда. Своим рекламным ходом вы просто ускорили события. В том числе события сегодняшнего дня. Я имею в виду слежку за моей машиной.

— Вы в опасности?

— До тех пор, пока у меня не будет серьезных документов, свидетельств, улик… Я в безопасности.

— Завтра вы их получите.

— Вот тогда — да, тогда можно будет подумать о собственном спасении, — зловещим шепотом проговорил Пафнутьев.

— Будем спасаться вместе, — шало ответила Морозова.

— О! Нас уже двое! — с подъемом воскликнул Пафнутьев. — Это прекрасно! Появляется надежда.

— Выживем, — уверенно сказала Морозова. — Здесь становится небезопасно. — Она обвела взглядом разгромленное свое заведение. — Я позвоню утром, и мы договоримся, где удобнее встретиться.

— Заметано, — заговорщицки сказал Пафнутьев и опасливо оглянулся по сторонам.

— Да ладно вам! — рассмеялась Морозова. — Жизнь продолжается!

Не надо бы ей так, не надо бы…

Слишком все зыбко в этом мире, слишком непредсказуемо, и настороженная опасливость часто оказывается куда уместнее, нежели безрассудная уверенность, даже если для нее есть основания.

Пафнутьев вел себя куда лучше, он знал этот нигде не записанный закон — стой у стены, а не посредине комнаты, входя, закрой за собой дверь поплотнее, закрой, а не оставляй ее болтаться на сквозняке, говори тише, а не громче, это всегда лучше, не перебивай никого, потому что, перебивая, ты лишаешь себя важных сведений, человек, которого не перебивают, всегда откровеннее, из уважения к твоему терпению он скажет то, чего никогда не сказал бы в разговоре шумном и крикливом…

И так далее, и так далее, ребята…

Вслед сказанному Пафнутьев на следующее же утро получил суровое, можно даже сказать, кровавое подтверждение. Не дождавшись обещанного звонка Морозовой, он, не вытерпев, упал на сиденье рядом с Андреем и бросил ему одно лишь слово:

— Зубовский…

Что-то его томило, что-то заставляло напрягаться и молчать — не мог он легко и беззаботно разговаривать с Андреем, несмотря на потрясающее утро — солнечное, ясное, наполненное сверкающими машинами и разноцветными прохожими.

Едва Андрей сумел втиснуться в длинный ряд машин и остановиться, Пафнутьев почти выпрыгнул из машины и бегом направился к знакомым уже ступенькам. Он все еще надеялся на лучшее, он все еще оставлял надежду, оправдывая свою нервозность собственной глупостью, подозрительностью, дурным проявлением опыта…

Нет, и на этот раз опыт его не подвел.

Едва коснувшись двери, едва чуть толкнув ее, он убедился, что она открыта. Дверь не могла быть открытой. Где-то в Москве, в месте безопасном и никому не известном, Морозова должна была ждать его с документами. А если дверь открыта, значит, она не ждет его с документами, значит, она не ждет с документами, не ждет… Сама ведь, сама сказала — здесь уже небезопасно. Значит, знала, значит, чувствовала и предвидела.

Пафнутьев осторожно вошел в приемную, огляделся. Здесь все было точно так же, как вчера. И типография имела тот же разгромленный вид, и склад залит черной типографской краской…

Кабинет, сам не зная почему, он оставил напоследок, почему-то оставил… А когда заглянул внутрь, то почти не удивился — откинувшись в кресле на спинку и свесив руки вдоль подлокотников, в кресле сидела Морозова. И как раз посредине лба темнело кровавое пятнышко — след вошедшей пули. Всмотревшись в ее лицо, в рану, в свисающие руки, Пафнутьев понял — стреляли еще вчера. Ирина Александровна Морозова даже не успела покинуть свой салон полиграфических услуг.

Еще вчера.

Какая оперативность! — не мог не восхититься Пафнутьев. И вспомнил слова киллера Васи — только на опережение.

В этот момент на столе перед мертвой Морозовой неожиданно резко, неожиданно громко зазвонил телефон. Поколебавшись, покачавшись в раздумье из стороны в сторону, Пафнутьев решился все-таки взять трубку, тем более что телефон продолжал звонить без умолку, кто-то будто знал наверняка, что тут есть с кем поговорить.

— Слушаю вас, — сказал Пафнутьев.

— Павел Николаевич? — спросил улыбчивый голос. Пафнутьев понял, что разговаривал с этим человеком совсем недавно, но в первые секунды не смог узнать, не смог догадаться, кто его нашел в этом необычном месте. — Здравствуйте, Павел Николаевич! Как поживаете?

— Простите… Кто говорит?

— Лубовский. Вы удивлены?

— Ничуть. — Пафнутьев в доли секунды оценил ситуацию, и, как ни странно, она ему понравилась. — Я ждал вашего звонка, Юрий Яковлевич. Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, плохо. Но собираюсь выписываться. Говорят, вы хотите вернуть мне бумаги после выписки?

— Это вам, видимо, Шумаков сказал?

В трубке наступило молчание. Лубовский понял — этот раунд он проиграл. Не надо бы ему вот так сразу выкладывать свои знания о намерениях Пафнутьева или же о его словах — истинных или лукавых, не надо бы ему сдавать своего человека.

— Алло! Юрий Яковлевич, вы меня слышите?

— Да-да, хорошо слышу.

— А я сижу вот здесь в женском, можно сказать, обществе и думаю, почему же вы не звоните… А вы тут же и позвонили. С вашей стороны это так… Приятно. Даже лестно.

— А вы шутник, Павел Николаевич!

— Нет, я не шутник. Я унылый.

— Боюсь унылых. И всегда боялся.

— И правильно делали. — Пафнутьев положил трубку.

А вечером Пафнутьев смотрел по телевизору последние известия. Больше всего ему понравился репортаж, в котором рассказывалось, как президент в потрясающем Кремлевском дворце принимал высшую экономическую элиту. Он обошел по кругу громадный белый стол с золотой отделкой, вокруг которого сидели нарядные миллиардеры, каждому улыбнулся тепло, каждому пожал руку, сказал что-то напутственное.

Обстановка была чрезвычайно милой, чувствовалось, что собрались люди, озабоченные судьбой страны и готовые бросить все свои силы, чтобы ввести ее в ряд процветающих стран с достойным уровнем жизни, стран, где соблюдаются права человека и царит высокая технология.

Но больше всего Пафнутьева поразил эпизод, в котором президент пожимал руку…

Да, ребята, да — Лубовскому.

Тот был слегка осунувшийся, видимо, после перенесенных волнений, но, как всегда, наряден и улыбчив. Как раз ему-то президент и уделил больше всего внимания, даже слегка подзадержал в своей руке его, Лубовского, руку, что-то сказал — видимо, поинтересовался здоровьем, видимо, пожелал скорейшего выздоровления на благо страны и успехов в его многотрудной деятельности.

Наверно, Лубовскому нелегко было вот так сразу встать с больничной койки, чтобы оказаться в столь высоком обществе, но он понимал, что эти страдания окупятся, что сам факт его участия в подобной встрече стоит многого.

Оператор несколько задержал камеру на лице Лубовского, давая возможность миллионам граждан посмотреть в глаза человеку, на которого всего несколько дней назад было совершено покушение и который выжил только благодаря счастливой случайности.

Воспользовавшись этим, Лубовский весело подмигнул в камеру.

И Пафнутьев понял — ему подмигивает, его подзадоривает.

— Ну-ну, — проворчал он и выключил телевизор.

* * *

На следующее утро, едва Пафнутьев оказался в своем кабинете, раздался телефонный звонок. Звонил Олег Иванович из Генеральной прокуратуры. Как всегда, он говорил спокойно, немногословно, доброжелательно. Правда, доброжелательность его была как бы чуть свысока, как бы чуть снисходительна.

— Здравствуйте, Павел Николаевич!

— Здравствуйте, Олег Иванович!

— У вас с утра хороший голос… Бодрый, энергичный, чувствуется, что вы полны сил.

— Ох-хо-хо! — вздохнул в ответ Пафнутьев.

— Вы как-то намекали, что у вас есть новости?

— Эти новости только для намеков. Для серьезного разговора их недостаточно.

— Все равно я готов вас выслушать.

— Прямо сейчас? — обрадовался Пафнутьев.

— Почему бы и нет?

— Ну, если вопрос стоит так…

— Приезжайте. Я вас жду.

И Олег Иванович положил трубку.

Преодолев московские пробки, Андрей только через час смог доставить Пафнутьева в здание Генеральной прокуратуры. Олег Иванович сидел в своем небольшом кабинете — худощавый, неподвижный, с желтоватым лицом и в очках без оправы. Ничего не отразилось на его лице, когда он увидел перед собой Пафнутьева.

— Садитесь, Павел Николаевич. — Он сделал слабый жест ладонью в сторону приставного столика. — Долгонько добирались.

— Пробки.

— Ах, да… Я все время забываю о них. Как работается, Павел Николаевич?

— По-разному.

— Есть успехи?

— Смотря что считать успехами…

— Говорят, вас ограбили? Как это могло произойти в служебной квартире?

— Произошло. — Пафнутьев развел руками.

— Я вас предупреждал об осторожности.

— Помню.

— Что-то взяли?

— Нет, только нагадили.

— А что искали?

— Думаю, бумаги Лубовского.

— Они у вас?

— Да.

— А где вы их взяли?

— На месте взрыва машины. Все возились с трупами, но никто не обратил внимания на обгорелый портфель.

— Там есть что-то важное?

— Судя по тому, какой неустанный интерес проявляет к этим бумагам Лубовский… Должно быть. Но мне кажется, заговорят они чуть позже. Их бы в хорошие руки, хорошим специалистам…

— Не торопитесь. Они в надежном месте?

— Да.

— Если с вами что-то случится, они не пропадут?

— Нет.

— Это хорошо. Что еще?

— Убиты трое… Люди, которые могли кое-что рассказать о прошлом Лубовского.

— Давно?

— В течение недели.

— Это знакомо. — Олег Иванович сделал легкое движение ладонью. И ладонь у него была суховатая, с желтой кожей. — Кто эти люди?

— Из челябинского периода жизни Лубовского.

— Да, там он наследил. Но еще остались люди, с которыми можно поговорить на эту тему?

— Да.

— Это хорошо, — повторил Олег Иванович. — Вы больше не живете в служебной квартире?

— Нет.

— Почему?

— На всякий случай. Я не чувствую себя… защищенным в служебной квартире.

— Не переоценивайте свои конспиративные возможности. В данном случае их нельзя переоценивать.

— Я знаю.

— Будьте осторожны.

— Постараюсь. В тех десяти томах, которые я нашел в сейфе… Не хватает многих страниц. Там не хватает важных страниц, Олег Иванович.

— Я ждал этого. У Лубовского везде свои люди.

— Даже здесь?

— Даже здесь. Есть вопросы?

— Вчерашние последние известия…

— Выбросьте это из головы.

— Но президент был с ним очень мил.

— Президент со многими мил. Это ни о чем не говорит.

— И я могу…

— Да. Вы слышите, Павел Николаевич… Я без раздумий и оговорок отвечаю — да. Прошлый раз мы говорили о том, что со временем может понадобиться группа захвата… Она вам еще не понадобилась? — улыбнулся наконец Олег Иванович.

— Чуть попозже.

— Ваши планы?

— Я должен отвечать?

— Хотелось бы…

— Хочу съездить в Челябинск.

— Хорошее решение. Ваш предшественник начинал с того же. Помните, во время прошлой нашей встречи я показал вам несколько снимков. На одном из них, — Олег Иванович вынул из ящика стола и положил перед Пафнутьевым снимок, о котором он и говорил, — детский сад, столик для игр и на нем человеческая голова… Мы не распространяем эти сведения, но вы должны знать — это голова вашего предшественника.

— Даже так? — Пафнутьев озадаченно склонил голову, внимательно рассматривая снимок. Мертвые глаза были раскрыты, и на какое-то мгновение ему показалось, что один глаз чуть заметно ему подмигнул. Не то предупреждающе, не то прося поддержки, не то ее обещая, не то взывая к мести.

— Он очень близко подобрался к Лубовскому… Видимо, тому больше ничего не оставалось.

— По ножу ходит, — заметил Пафнутьев, возвращая снимок.

— Ему нечего терять.

— Эти ребята, которые хотели взорвать его…

— Любительщина. — Олег Иванович пренебрежительно махнул рукой. — Неумехи.

— Они убиты. Помните, на прошлой неделе сообщение — два трупа в салоне полиграфических услуг?

— Помню.

— Это они.

— Доказательства?

— Раскрутите… Адреса, связи, знакомства, биография, обыски… Если хотите, я этим займусь.

— Справимся. Вам есть чем заниматься. — Олег Иванович посмотрел на часы над дверью. — Нас ждет Генеральный.

— Я что-то должен произнести?

— По ситуации.

— Не оплошать бы! — дурашливо ужаснулся Пафнутьев.

— Справитесь, — повторил Олег Иванович. — Как я понял, у вас уже есть что положить на стол.

— Чтобы уж не возвращаться к этому… — Пафнутьев долго колебался — стоит ли ему выкладывать все подробности, но в конце концов решил, что, если этим убийством займется прокуратура, все сведения выплывут сами по себе. — Эти двое убитых из салона… Они челябинские. На следующий день в этом же салоне была застрелена владелица заведения… Она — бывшая жена бывшего директора комбината железобетонных изделий. Директор Морозов был убит года два назад… Теперь она. Морозова. Сегодня этим комбинатом владеет Лубовский.

— Это случилось после того, как вы с ней познакомились?

— Да.

— Хорошее начало. Поздравляю.

— Рад стараться. Рядом с моим кабинетом — кабинет некоего Шумакова…

— Знаю.

— Надежный человек?

— Прокололся? — Олег Иванович был все так же бесстрастен, но понимал все с полуслова.

— Не буду утверждать, но мысль имею, — ответил Пафнутьев.

— Понял. — Олег Иванович что-то чиркнул ручкой на чистом листе бумаги, который лежал перед ним. Поднявшись, он сунул листок с записью в стол, повернул ключ в ящике и направился к двери. — Идемте, Павел Николаевич.

Кабинет Генерального прокурора располагался этажом выше, и Пафнутьев со своим провожатым, не торопясь, но и не задерживаясь, молча прошли по широким ковровым дорожкам до самого кабинета. Уже взявшись за ручку двери, Олег Иванович оглянулся на поотставшего Пафнутьева.

— Его зовут Евгений Александрович, — сказал он Пафнутьеву. — Запомнили? И еще… Ему не нужны подробности. Он политик. Ему важна ваша позиция, ваша решимость, если хотите. Здесь можете быть откровенным.

— А его позиция? — спросил Пафнутьев простодушно.

— Вы работаете? И работайте. Такая его позиция вас устраивает? В таком виде?

— Вполне.

— Вот и хорошо. А главное я сказал — он политик. Я могу не объяснять, что это означает?

— Я все понял, Олег Иванович.

Генеральный был плотен телом, пиджак на нем, форменный прокурорский пиджак с золотыми позументами и сверкающими бронзой пуговицами, был тесноват, из чего можно было сделать вывод, что прокурор чувствует себя моложе, чем выглядит, и вес набрал недавно, скорее всего уже в этом кресле.

— Здравствуйте, — сказал Генеральный и, поднявшись из своего кресла, протянул руку. Рука была плотной, сильной, даже жаркой. — Мне говорили о вас. Я слышал, есть успехи?

— Не без этого, — дипломатично ответил Пафнутьев, скромно садясь на стул подальше от стола Генерального. Тот принял это его решение благодушно, другими словами, одобрил.

— Клиент у вас, как вы сами знаете… — Генеральный кивнул в сторону телевизора, и Пафнутьев понял — намекает на вчерашний репортаж из Кремля. — Непростой клиент. Поэтому юридическая обоснованность… Даже нет, — Генеральный задумался, — юридическая неуязвимость должна быть на первом месте. Вы понимаете, о чем я говорю? — Он пытливо посмотрел на Пафнутьева.

— Да, Евгений Александрович. Вполне.

— Ты показал ему снимки? — спросил Генеральный у Олега Ивановича.

— Они у него.

— Как он к ним отнесся?

— Спокойно. Он славно поработал. Ему уже есть что на стол положить.

— Не торопитесь, — сказал Генеральный, повернувшись уже к Пафнутьеву. — Нам нельзя опростоволоситься. Даже в самом малом. — Он молча ткнул пальцем в темный экран телевизора.

— Понимаю, — ответил Пафнутьев и подумал: «А ведь Генеральный не может говорить свободно и открыто даже в собственном кабинете».

— Но, с другой стороны, не следует слишком большое значение придавать подобным передачам. Ваш клиент в состоянии оплатить свое еженедельное появление на экране, даже в обществе папы римского, не говоря уже о фигурах помельче. Есть проблемы?

— Возникают, но пока решаемые.

— Появятся нерешаемые — обращайтесь к Олегу Ивановичу. Он поможет.

— Спасибо, Евгений Александрович.

Генеральной кивнул, дескать, правильно ответил, и, снова поднявшись из кресла, протянул плотную ладонь.

— Желаю успехов.

— Буду стараться.

— Главное — не перестараться. — Генеральный подзадержал руку Пафнутьева в своей ладони. — В вашем случае это важнее. Вы согласны со мной?

— Конечно, Евгений Александрович! — горячо заверил Пафнутьев. — Я прекрасно понимаю особенности работы, которая мне поручена.

— Не исключено, что скоро ваш клиент получит некую должность. — Генеральный замолчал в некотором затруднении. — Это не должно вас расхолаживать. — Он назидательно и даже с некоторой доверительностью поднял вверх указательный палец. Дескать, там согласовано.

На этом прием закончился.

Часть вторая

Пафнутьев приехал в Челябинск уже к вечеру. Вышел из поезда, прошел по перрону, привыкая к новому воздуху, к новым запахам. Ему всегда казалось, что люди из одного города в чем-то едины, хранят какую-то общую тайну, у них свое понимание жизни, своя система поступков. И чтобы не оказаться в дураках, нужно не торопиться вступать с ними в контакт, стремиться понравиться или поразить их чем-то особенным. Надо привыкнуть, надо пропитаться их образом жизни, если уж на то пошло, то и запахами. Они не только объединены одной тайной, они в чем-то важном похожи друг на друга — такое ощущение испытывал Пафнутьев, прибывая в новые места.

Вряд ли он смог бы, вряд ли смог бы кто-нибудь другой внятно описать различия, но Пафнутьев остро почувствовал — пассажиры не москвичи, и носильщики не москвичи, и милиционеры, и даже проводники — поезд формировался в Челябинске.

Для начала Пафнутьев прошел в буфет, забившись в угол, выпил чашку плохого кофе. На всех вокзалах мира, наверное, продают такой же. Может быть, в Бразилии другой, может быть, в Колумбии кофе получше, но кто знает, кто знает.

Вряд ли.

С самого начала Пафнутьев решил не появляться в официальных конторах. На всякий случай. Почему-то была уверенность, что стоит ему появиться в местной прокуратуре — через минуту туда позвонит Лубовский и спросит, нет ли каких проблем, трудностей, не может ли он чем помочь. Пафнутьев был прав, уж если Лубовский начинал восхождение на свои коммерческие вершины именно в Челябинске, то наверняка у него остались здесь люди, и не на самых плохих должностях.

Для начала он решил повидать человека, которого ему назвал киллер. Вася напоследок дал телефон, адрес и напутствие — передай, дескать, что ты от Васи. И этого будет вполне достаточно.

Еще раз сверившись с бумажкой, на которой он все-таки вопреки советам Васи записал адрес, Пафнутьев направился к стоянке такси. Машин было немного, но они были свободны, и в каждой за рулем сидел водитель — в Москве так бывает нечасто, в Москве обычно водители стоят кучкой в стороне.

— Привет, — сказал Пафнутьев, останавливаясь у первой машины. — Поедем?

— Куда? — хмуро спросил водитель, не по-московски, не так, как разговаривали и в родном городе Пафнутьева.

— Улица Высоковольтная.

— Куда-а-а? — протянул водитель. — Высоковольтная? Ни за какие деньги. Понял? Ни за какие.

— Как знаешь, — ответил Пафнутьев и подошел к следующей машине. Он не успел ничего спросить. Водитель выпростал руку наружу через приспущенное стекло и отрицательно покачал из стороны в сторону.

После этого Пафнутьев слегка озадачился. То ли он ведет себя неправильно, то ли не к тем машинам подходит, то ли улица Высоковольтная не пользуется здесь любовью.

За рулем третьей машины сидел парень с зажатой в зубах сигареткой. Его сильные жилистые руки лежали на руле. В наколках были руки у парня, в хороших таких, обильных наколках, можно сказать, профессиональных.

Пафнутьев подошел, постоял, скучающе глядя по сторонам, дождался, пока водитель посмотрит на него.

— Ну? — сказал парень. — И что скажешь?

— Высоковольтная.

— Хорошее место. Номер дома?

— Двадцать четыре.

— Крутоватый адрес. Первый раз едешь?

— Первый.

— Тебя там ждут?

— Вряд ли.

— Не знаю, мужик, не знаю, — с сомнением протянул парень. — Отвезти я тебя отвезу, конечно… А там сам определяйся.

— А что, есть какие-то сомнения?

— У меня нет… У тебя, я вижу, тоже нет… Так что, вперед? Без страха и сомнений?

— На что ты все время намекаешь? — спросил Пафнутьев, усаживаясь на сиденье рядом с водителем. — Другие ваши ребята вообще ехать отказались… Там что, дорога плохая?

— Люди там плохие, — усмехнулся парень.

— В каком смысле?

— Непонятливые, обидчивые, со своим пониманием жизни… Я понятно говорю?

— Догадаться можно, — кивнул Пафнутьев.

— Я вот что тебе скажу, товарищ дорогой, — проговорил парень, выезжая с вокзальной площади. — Человек ты, я вижу, служивый, похоже, дело у тебя там какое-то есть… Один тебе мой совет — не возникай. Не надо. Там — не надо.

— В каком смысле — не возникай?

— Темный, да? Глупый? Наивный? Не возникай — это значит, не вякай лишнего, забудь про самолюбие, не перебивай, слушай внимательно и послушно кивай головкой… Угостят — благодари, не угостят — сам за бутылкой сбегай, если с собой не везешь… Не пригласят — не садись, не спросят — молчи… Предметы без спроса не хватай руками своими погаными…

— А почему ты решил, что они у меня поганые? — обиделся Пафнутьев.

— Я ничего не решал, и мне по фигу, какие у тебя руки… Я о том, как надо себя вести. Если будешь хватать что попало без спроса и разрешения, ребята решат, что руки у тебя поганые. Не потому, что они в самом деле поганые, а так, на всякий случай. Другими словами, — терпеливо, но уже со скукой закончил парень, — законы там тюремные. Камерные, иначе говоря.

— Понял, — кивнул Пафнутьев и замолчал.

С каждым поворотом дороги дома становились все ниже, дорога хуже, прохожие вскоре вообще исчезли. Лишь изредка бредущие по колдобинам фигуры с сумками оживляли пейзаж и позволяли думать, что место это все-таки жилое.

Въехали на Высоковольтную.

Если эта улица чем-то и отличалась от тех, по которым только что проехала машина, так это еще большей заброшенностью, какой-то неухоженностью. Редкие лепешки асфальта говорили о том, что когда-то улица переживала более счастливые времена. Откуда взялось диковатое название, трудно было догадаться. Ничего высоковольтного не было даже в отдалении. Хотя предположить можно — собирались в этих местах протянуть высоковольтную линию, заранее в ее честь назвали улицу, но потом, как это водится, планы поменялись, линию протянули в другом месте, а название так и осталось.

Двадцать четвертый дом если и отличался от прочих, то опять же заброшенностью. Похоже, хозяев нисколько не волновал внешний вид дома, забор, повисшая на одной петле калитка, засохшее дерево у окна, покосившаяся труба — не то печная, не то вентиляционная. Хотя какая вентиляция в этой избе, какая вентиляция, если даже с улицы были видны щели в двери.

— Приехали, — сказал водитель, с интересом поглядывая на Пафнутьева — как тот будет себя вести.

— Спасибо, — сказал Пафнутьев, протягивая водителю сотенную бумажку.

— Добавил бы маленько, — проворчал тот. — Сам видел — не каждый сюда поедет. За риск, можно сказать.

Пафнутьев подумал, глядя в ветровое стекло, и протянул водителю еще пятьдесят рублей.

— Нормально?

— Годится, — усмехнулся водитель.

Постояв в растерянности перед калиткой, болтающейся на одной петле, Пафнутьев решился толкнуть ее. Калитка с места не сдвинулась, поскольку нижний край ее увяз в грязи, но зато отклонилась в сторону и мимо нее уже можно было протиснуться. Дорожка к крыльцу была выложена из половинок кирпича, и Пафнутьев без помех добрался до двери. Что-то его насторожило, за спиной он услышал тяжкий вздох, а обернувшись, увидел рядом с собой громадную собаку, напоминающую кавказскую овчарку. Собака смотрела на него с любопытством, без злобы.

— Привет, мужик, — сказал Пафнутьев, — как поживаешь?

Собака чуть шевельнула тяжелым вислым хвостом, но ничего не ответила. Однако даже этого слабого движения хвоста было достаточно — контакт налажен, и ничего дурного пес не затевает.

— Я могу войти? — спросил Пафнутьев у собаки, поскольку больше спросить было не у кого.

И опять слабо шевельнулся хвост.

— Благодарю вас, — ответил Пафнутьев и, толкнув низкую дверь, оказался в коридоре, заваленном рухлядью — от велосипеда с одним колесом до выварки без дна. Дальше шла еще одна дверь. Ему показалось, что в доме все-таки кто-то есть, жизнь, видимо, здесь еще теплилась.

— Входи, хватит тебе там топтаться, — услышал он голос, весьма далекий от почтительного.

Пафнутьев чуть приоткрыл дверь, просунул голову в образовавшуюся щель и увидел в тусклой комнате у маленького, задернутого занавеской окна мужика в черных трусах и голубоватой растянутой майке. Мужик сидел за столом и, подперев щеку рукой, печально смотрел на Пафнутьева.

— Можно войти? — вежливо спросил Пафнутьев.

— Давно жду, — ответил мужик, не меняя ни позы, ни выражения лица.

— Спасибо. — Пафнутьев переступил порог, плотно закрыл за собой дверь и повернулся к хозяину. — Серьезная у вас собака.

— А мы тут все такие. Ты кто?

— Паша.

— Что тебе, Паша, от меня нужно?

— Мне нужен Коля.

— Зачем тебе Коля?

— Вася прислал.

— Какой Вася?

— Из Москвы.

— Ага, — кивнул Коля, убрав наконец руку от щеки. — Приехал все-таки… А ведь Вася тебя предупреждал?

— Было дело.

— Пренебрег?

— Выходит, так. А вы, значит, будете Коля?

— Почему буду… Я и есть Коля. И раньше был Колей. Звонил мне Вася, звонил… Предупредил, что приедет один хмырь. Вот ты и приехал. Ну, присаживайся, коли приехал. — Он встал, набросил на плечи рубашку, надел какие-то синие тренировочные штаны.

Пафнутьев, поколебавшись, оставил свою сумку у двери, положил на нее кепку и, приблизившись к столу, сел на свободную табуретку. Подняв голову, в упор посмотрел на Колю. Знал он таких людей, встречался с ними в своем кабинете и Колю понял с одного взгляда. Дело с ним иметь можно, зарываться нельзя и за спиной лучше не оставлять. Лукавить с ним бесполезно, а все советы, которые дал ему водитель такси по дороге, надо помнить постоянно.

— Выпить хочешь? — спросил Коля, не отводя глаз в сторону.

— Можно, — кивнул Пафнутьев.

— Нужно, — с доброжелательной ворчливостью поправил Коля.

А дальше произошло нечто такое, что изумило Пафнутьева больше всего. Взяв в подвесном самодельном шкафчике два тонких стакана, Коля подошел к подвешенному у двери рукомойнику и тщательно их вымыл. Потом, сдернув с гвоздя полотенце, долго протирал стаканы, время от времени разглядывая их на свет и каждый раз находя какие-то невидимые пятнышки.

— У каждого свои слабости, — пояснил Коля, обернувшись к Пафнутьеву. — Я, например, не могу пить из мутных стаканов. Я могу, конечно, выпить плохую водку, могу… Но стакан должен при этом сверкать как… — Он задумался на секунду. — Как роса на траве. Согласен? — требовательно посмотрел он на Пафнутьева.

— Как не согласиться, — развел руки в стороны тот.

— И есть не могу из тарелки, из которой уже кто-то ел до меня… Даже если ел я… — С этими словами Коля вытряхнул в помойное ведро все, что у него было на тарелке, ополоснул ее под рукомойником и положил из кастрюли несколько сваренных картофелин. Подняв с пола банку, вилкой выловил из нее два соленых огурца и положил их в блюдце. — Закуска, — пояснил он. — Годится?

— Что значит годится… Лучше не бывает!

— Я тоже так думаю, — сказал Коля, разливая водку в стаканы. Хоть он и предупредил, что может выпить иногда и плохую водку, эта оказалась вполне приличной, и Пафнутьев выпил до дна после молчаливого чоканья стаканами.

— И кто у нас на кону? — спросил Коля негромким и неожиданно трезвым голосом.

— Лубовский.

Коля чуть отодвинул стакан в сторону, одернув занавеску, посмотрел в маленькое тусклое окошко, перевел взгляд на гостя, не то прикидывая его возможности, не то молча с ним прощаясь — и эту печаль увидел Пафнутьев в его глазах.

— Он сейчас высоко, — протянул Коля.

— Я знаю.

— Дотянешься?

— Дотянусь, — отчаянно пообещал Пафнутьев.

— Ну-у… Не ты первый… Тебе много денег за него пообещали?

— Не будет денег.

— Понятно… Чувство долга… Да?

— Знаешь, Коля… Нет. Зацепил он меня.

— Да-а-а? Ишь ты… А раньше тебя никто не цеплял?

— Случалось. Женщина одна зацепила… Еле выжил, еле выкарабкался.

— Бывает, — сочувственно кивнул Коля. — А вот если сейчас эта женщина войдет сюда, к нам, к этому столу… Ты как?

— Я поползу за ней на брюхе, — твердо сказал Пафнутьев. — Через твой двор, через весь Челябинск, до самой Москвы и дальше.

— Ишь ты, — повторил Коля и снова налил по половине стакана. — Ишь ты, — он склонил голову к обнаженному своему тощеватому плечу и на некоторое время замер, невидяще уставившись в стол. — Знаешь, Паша, — он поднял глаза на Пафнутьева, — а ведь мне это знакомо… Я знаю, о чем ты говоришь.

И еще одно потрясение испытал Пафнутьев, увидев, что глаза Коли наполнились слезами.

— Да, — сказал Пафнутьев, не чувствуя права сказать еще что-либо, еще как-то выразить свое понимание.

— Я ее, стерву, я ее, ото́рву… Не могу забыть и избавиться не могу. И не хочу. А то, что ты видишь, — Коля обвел глазами комнату, — это все она. — Знаешь, что происходит… Теряю интерес к самому себе.

— Знакомо, — кивнул Пафнутьев и поднял свой стакан.

Выпили молча.

Коля некоторое время посидел, прижав к глазам костистые, тяжелые, в наколках кулаки, а когда убрал их от лица, глаза у него снова были сухи и насмешливы.

— А мне ведь Лубовский деньги предлагал. — Он усмехнулся жестко и даже как бы ощерясь.

— За что?

— За Васю. Вася ему последнее время не нравится. И я тоже не нравлюсь. Что-то чует. У него собачий нюх, понял? Ты это должен знать — у него собачий нюх. Ему достаточно с тобой поговорить по телефону, и он тебя чует. Будто из телефонной трубки ему твой запах доносится. Ты с ним хоть раз говорил по телефону? Хоть раз?

— Говорил.

— Все, мужик. Не надо себе дурить голову. Он знает тебя со всеми твоими потрохами.

— Возможно. — Пафнутьев не был склонен озадачиваться собачьим нюхом Лубовского.

— Зря Вася в Москве подзадержался, не надо бы… Там вечно что-то с людьми случается. Не надо бы, — повторил Коля.

— Здесь безопаснее?

— Здесь свои.

— Вы работали с Лубовским?

— Случалось.

— Успешно?

— Вполне. Но я не думал, что стану у него поперек дороги, не думал.

— Но пришлось?

— Нет, не пришлось. Так получилось. Так сложилось. Он начал зачистку своего прошлого. Работа его ждет большая, но он не остановится. Ему нельзя останавливаться. Я думаю, Паша, ты уже у него в списке.

— На устранение?

— Да. У тебя уже что-то есть на него?

— Не знаю наверняка, но, похоже, есть.

— Он знает, что ты здесь?

— Вполне возможно. Хотя я сказал об этом только одному человеку в Генеральной прокуратуре.

— Этого достаточно. Значит, ты приехал не один.

— С «хвостом»?

— С «хвостом», — кивнул Коля. — Лубовский не всегда был таким осторожным, да и не рассчитывал подняться так высоко… С президентом якшается… Это круто. Предел его мечтаний был комбинат железобетонных изделий. А потом пошло, пошло… С комбинатом мы ему помогли, конкурентов убрали… Но и он пальчики оставил. Оставил Юра пальчики, оставил… Напрасно Вася в Москве подзадержался… Да и мне пора линять… Денег дашь? — неожиданно спросил Коля.

Пафнутьев помолчал, склоняя голову то к одному плечу, то к другому.

— Не дам, Коля. Нету. Может быть, попозже достану.

— А попозже дашь? — Коля уже улыбался.

— Достану — дам.

— Есть возможность достать?

— Есть. — Пафнутьев подумал о Халандовском, тот мог выручить, сам предлагал, не откажет.

— Ну ладно, — тяжко вздохнул Коля. — Это я так спросил, проверял тебя. Думаю, если пообещает с ходу — значит, точно не даст. Но ты вроде ничего мужик, не дрогнул. Деньги — ладно, деньги — не проблема. Просто никакая не проблема. Но если прижмет меня… Поможешь?

— Помогу, — сказал Пафнутьев, глядя Коле в глаза.

— Верю, — кивнул тот. — Не знаю почему, но верю.

— И правильно делаешь, — одобрил Пафнутьев.

— Хотя, честно сказать, я больше Васе верю, чем тебе… Ты уж на меня зуб не имей, но Васю я знаю лучше, чем тебя.

— И опять согласен.

— Хотя и в Васе можно усомниться, — раздумчиво проговорил Коля, вертя сверкающий чистотой стакан. — Но не буду я в нем сомневаться. Не буду. Ты меня не кинешь?

— Нет, — сказал Пафнутьев. — Не кину.

— Не надо… А то знаешь, я обидчивый.

— Я понимаю, о чем ты говоришь.

— Тогда давай всерьез. Сохранилось несколько записок, которые писал Лубовский мне и Васе. Он опасался с нами встречаться, боялся телефона, кто-то ему внушил, что все телефоны прослушиваются. В общем-то, правильно боялся. Для общения с нами выбрал записки. Он был уверен, что мы их уничтожаем, потому что в первую очередь это были улики против нас. Ему казалось, что он очень хитрый. Проезжая мимо по улице, он забегал в подъезд, бросал в почтовый ящик маленький клочок бумажки. По содержанию — совершенно невинный. Посторонний человек, обнаружив случайно такую записку, ничего в ней не поймет, ничего не заподозрит. А между тем в записке содержалась четкая инструкция — куда едет директор Морозов, с кем, по какой дороге и так далее. Тебе понятно, о чем я говорю?

— Вполне, — заверил Пафнутьев.

— Тогда продолжаю. Записки имели примерно такой вид… В. — это значит Вася… К. уезжает завтра после совещания в Ревду… Встреча на семнадцатом километре. И подпись — «Л.». И дата. Он, придурок, даже дату ставил. Записка действительно совершенно невинная.

— Не думаю, — проговорил негромко Пафнутьев.

— Я тоже не думаю. Если все сопоставить… Ревда — это щебеночные карьеры. К. — это клиент. С клиентом мы разобрались на следующий день. После совещания. На семнадцатом километре. Все эти подробности нетрудно подтвердить по документам, оставшимся в ГАИ, в милиции, в архиве комбината… Что касается почерка — то, естественно, это почерк нашего с тобой общего друга. Л. — это его подпись.

— И много таких записок у вас осталось?

— Штук пять наберется. Они все немного отличаются, совсем немного, поскольку операция готовилась месяца два и Лубовский все это время нас поторапливал.

— Значит, с Морозовым… Вы с Васей разобрались?

— Я не скажу тебе «да». Зачем? Это было бы неграмотно… Знаешь, у каждого свой почерк… Нельзя одними словами писать любовные записки нескольким женщинам… Неграмотно. Лубовский нашел каких-то хмырей, и те разобрались с Морозовым прямо у того в кабинете.

— А что потом случилось с хмырями?

— А откуда ты знаешь, что с ними что-то случилось? — удивился Коля.

— Догадываюсь. А с Куприяновым как?

— Что-то с машиной у него произошло.

— В районе семнадцатого километра? — невинно спросил Пафнутьев.

— Да, где-то в тех местах. Там, знаешь, дорога делает крутой поворот и сразу подъем… Скорость у машин небольшая, а если еще и гололед, дождь, мокрые листья, бывает, покрывают асфальт… Очень трудно, знаешь ли, справиться с управлением. Вот там-то с Куприяновым, который сменил Морозова…

— Обычная дорожная катастрофа.

— Да, так можно сказать. Во всяком случае, именно к такому выводу пришли гаишники. К тому времени у Лубовского в местных милицейских кругах завязались очень теплые отношения. Начальство строило дачи, коттеджи, подъездные дороги… Требовалось много бетонных материалов… Лубовский был щедр и отзывчив на все эти житейские трудности.

— Ему многие шли навстречу? — спросил Пафнутьев.

— Шли? — усмехнулся Коля. — Бежали. И были счастливы удружить, ублажить, умаслить.

— Кроме записок, есть еще что-то?

— Есть, — кивнул Коля. — Есть несколько интересных снимков. Лубовский на месте аварии, в которой погиб Куприянов, директор комбината. Семнадцатый километр, крутой поворот, подъем, перевернутая, развороченная взрывом машина… И тут же Лубовский. Он всегда хотел лично во всем убедиться.

— Убедился?

— Да. И Вася изловчился несколько раз щелкнуть фотоаппаратом, «мыльница» у него в кармане оказалась. Совершенно случайно.

— Вы уже тогда чувствовали в Лубовском опасность?

— Было. Учуяли. И Вася сделал несколько снимков, но, в общем-то, одного содержания — Лубовский на фоне развороченной куприяновской машины.

— Какой же в этом смысл?

— Смысл в том, что к тому времени Лубовский и Куприянов были уже врагами, они все уже к тому времени друг другу высказали. А Лубовский, полный придурок, везде заявлял, что он во время аварии был далеко. Алиби, вишь ли, у него. На фиг ему алиби? Но доказал. Всем доказал, что был в это время в той же Ревде. И там нашлись люди, которые клятвенно всех заверили — да, Лубовский в этот день был в Ревде.

— А как доказать, что снимок сделан именно в этот день?

— Паша, ты меня удивляешь… Развороченная куприяновская машина. Ведь ее убрали в день аварии. На снимке даже номер виден.

— Зачем же туда потащился Лубовский?

— Придурок потому что! Ведь он тогда еще не был нынешним Лубовским, он был обыкновенным бандюгой. Приехал ровно на одну минуту, убедился, сел в машину и был таков. Уехал в Ревду, алиби делать. Сделал. А пальчики, как я уже говорил, оставил. В этом самом распадке. Единственный человек, который его там видел, — Вася.

— И ты мне дашь этот снимок? — спросил Пафнутьев.

— Дам. У меня их… много.

— Лубовский знает об этих снимках?

— Не знает. Иначе бы мы с тобой здесь не разговаривали. Он бы до меня дотянулся. И до Васи тоже. Мне иногда кажется, что я жив до тех пор, пока у меня есть эти снимки. Хотя прекрасно понимаю — заблуждение это, наивное, глупое заблуждение. Его ничто не остановит. Я дам тебе снимок и две записки из семи, которые у меня есть. Но это хорошие записи с датами, подписями, обращениями и так далее. Тебе это поможет? Хоть немного?

— Может быть, и негатив есть?

— Зачем?

— У меня есть человек, который с негатива сделает просто потрясающие снимки. Я не уверен, что ваши снимки достаточно хороши.

— Этот твой человек надежный?

— Вполне.

— Хорошо, — с легкостью согласился Коля. — Один кадр дам, негативы сохранились. Поэтому мы с Васей иногда думаем, что записками и снимками хорошо так держим Лубовского за яйца. Понимая в то же время, что это все равно что держать за яйца тигра.

— И еще, — начал было Пафнутьев, но Коля его перебил, выставив вперед ладонь:

— Подожди. У меня ведь уже был человек из твоей конторы. Как он меня нашел, не знаю, но нашел. Молодец. Я дал ему снимок и одну записку. Но этот человек пропал, не появляется, не звонит… Хотя обещал…

— Он не может позвонить, — сказал Пафнутьев. — Ему отрезали голову.

— Даже так, — озадаченно проговорил Коля. — Надо же… Никак не угомонится мужик…

— Кто?

— Лубовский. Значит, если случилось так, — задумчиво проговорил Коля, — выходит, и записка, и снимок у Лубовского… Выходит, надо линять.

— Может, у Лубовского, а может, и нет, — заметил Пафнутьев. — Что же, этот следователь при себе носил эти доказательства? Конечно, нет.

— Может быть, может быть, может быть, — зачастил Коля, уже думая о чем-то своем. — Ты как поедешь в Москву? Поездом?

— Поездом. Или самолетом.

— Не надо ни поездом, ни самолетом. Не доедешь, не долетишь.

— Почему?

— Что-нибудь случится. Обязательно что-нибудь случится.

В кармане у Коли затрещал мобильный телефон. Он не торопясь вынул из нагрудного кармана рубашки маленькую коробочку, приложил к уху и сказал:

— Ну?

Потом отключил связь и опять сунул телефон в карман рубашки.

— Понимаешь, — пояснил он Пафнутьеву, — часто не слышу звонка, а когда он начинает колотиться у меня на груди, тут уж не ошибешься, моя коробочка колотится. Звонят вот ребята, сообщают…

— Что-то важное?

— Ждут тебя. Недалеко, на повороте.

— А откуда известно, что ждут именно меня?

— Сейчас ты один посторонний на этой улице. Здесь вообще посторонних не бывает. Я же сразу сказал, ты приехал не один. Не надо, Паша, сомневаться в моих словах, пустых слов я не произношу. На машине поедешь. С моим человеком.

— Надежным? — усмехнулся Пафнутьев.

— Очень глупый вопрос. Расплатиться с ним сможешь?

— Смогу.

— Расплатись. Он скажет, сколько задолжаешь. Сколько назовет, столько и заплати. Не жлобись, но и чаевых не надо. Он не завысит цену. К тому же у него и свои дела в Москве… Васю ему повидать надо.

— Но в город-то я еще заеду?

— Зачем? — удивился Коля.

— Командировку отметить…

— Перебьешься. Суточные хочешь получить? Ты такие суточные получишь… Не продохнешь. Мы сейчас с тобой допиваем водку, беседуем о жизни, за это время маленько стемнеет, подъедет Саша… Саша тебя и отвезет. Другой дорогой. Через город не поедете. А те на повороте пусть еще помаются немного.

— Мы поедем мимо семнадцатого километра? — весело спросил Пафнутьев.

Коля некоторое время с недоумением смотрел на Пафнутьева, не понимая смысла вопроса, потом до него дошло, он усмехнулся.

— А знаешь — да! Поедете той самой дорогой. Но не боись. Мы ведь с Васей тоже не можем жить спокойно, пока Лубовский на коне. Так что, можно сказать, о себе печемся, о собственной шкуре, — и Коля потянулся к бутылке, чтобы разлить остатки водки в прозрачные стаканы из тонкого стекла.

* * *

На приеме у президента Лубовский чувствовал себя совсем неважно. Все-таки покушение, даже неудавшееся, встряхнуло его достаточно сильно не только физически. То, что кружилась голова, подступала тошнота, ощущалась слабость в ногах, — все это не производило на него слишком удручающего впечатления. Гораздо хуже было другое — он опасался, что злополучное покушение заставит усомниться президента в том, что он годится для той должности, на которую шел так уверенно. Уж если на человека покушаются какие-то криминальные недоумки, значит, он с ними связан, значит, не годится, прокололся, значит, присмотреться к нему надо еще раз и гораздо пристальнее, нежели прежде.

Поэтому на прием он пошел, собрав все свои силы.

Впрочем, собирать все свои силы для броска, для удара решительного и верного, ему было не впервой. Более того, он в этой своей жертвенности находил даже некое удовольствие.

А я могу, как бы говорил он.

А вот не дождетесь, как бы говорил он.

А пошли вы все, козлы вонючие! — как бы говорил он, улыбаясь из последних сил широко и неуязвимо.

Оставалось, все-таки оставалось в облике Лубовского, в его словах, жестах этакая милая вульгаринка, сохранившаяся с тех еще времен, когда он шустрил наперсточником на рынке, торговал карточками спортлото и даже как-то владел обменным пунктом, недолго, правда, совсем недолго. И эту его легкую приблатненность не могли скрыть ни английские костюмы, ни итальянские рубашки, ни галстуки от Кардена. Впрочем, справедливости ради надо сказать, что сам Лубовский и не стремился во что бы то ни стало избавиться от этого своего облика, справедливо полагая, что таким он будет более уместен и в самих низких кругах, и в самых высоких.

И был прав.

Да, как ни странно это звучит, но приблатненность или опять же вульгаринка в России и в конце двадцатого века и в начале двадцать первого была не просто простительной, а даже желательной, этаким своеобразным знаком качества. Конечно, конечно, рыба гниет с головы, и эта диковатая мода шла от вечно пьяного рыка предыдущего президента, который своей блатноватостью даже бравировал, полагая, видимо, что таким он больше нравится простому народу.

И тоже был прав.

Да, ребята, да, и в этом он был прав.

А люди, которых он попросту материл и давал под зад туфлей, а то и на манер Стеньки Разина сбрасывал в волны матушки-реки, бывали счастливы, поскольку таким образом им было уделено высочайшее внимание.

— Слышал, вам крепко досталось? — спросил президент Лубовского на том самом приеме в Кремле.

— Слава богу, обошлось, — ответил Лубовский со всей почтительностью, на которую был способен. Он даже сделал легкий полупоклон, что при английском костюме выглядело вполне пристойно.

— Берегите себя, — заботливо произнес президент слова, которых не мог слышать Пафнутьев, глядя на экран, но суть которых понял достаточно точно, можно сказать, безошибочно. Ему вовсе не обязательно было слышать слова, чтобы понять характер разговора. — Мы имеем на вас неплохие виды, — добавил президент, не выпуская из руки взмокшей ладошки Лубовского.

— Всегда готов, — заверил тот, опять чуть заметно склонившись в полупоклоне.

— И тогда собственная безопасность и безопасность страны окажутся в ваших руках.

— Я не подкачаю.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — улыбнулся президент и перешел к следующему гостю.

Нашел в себе силы Лубовский остаться и на небольшой фуршет после приема. С бокалом шампанского он переходил от одной группы гостей к другой, говорил какие-то слова, звенел хрусталем, улыбался беззаботно, в полной уверенности, что жизнь его идет так, как нужно, а если и случаются мелкие недоразумения, то как же без них, как без них! Они только подчеркивают главное, а главное — это успех, победа на всех фронтах! Если бы не было женщин некрасивых, как бы мы узнали, где красавица, как бы мы отличили ее в толпе?

К Лубовскому отнеслись сочувственно, можно сказать, с любовью, поскольку все в этом зале ходили по таким же лезвиям, так же рисковали непутевыми своими головами, а то, что выжил Лубовский после покушения, и им внушало надежду на столь же благоприятный исход, когда будут взрывать и их. А в том, что их тоже будут пытаться взорвать, отравить, застрелить или зарезать, ни у кого из почетных гостей сомнений не было. Поскольку все они обладали шкурами чрезвычайно чувствительными к малейшим колебаниям воздуха, вообще к мельчайшим колебаниям чего бы то ни было, то прекрасно понимали и твердо знали, что окружает их такая плотная стена ненависти и презрения, что только кремлевские стены, только эти многовековые, потрясающей кирпичной кладки стены могут защитить их хоть на короткое время, хоть на эти вот два-три часа они могут перевести дух и почувствовать себя в полной безопасности, вспомнить, да-да, именно вспомнить, что есть среди всех прочих ощущений ощущение безопасности.

— Как поживаешь, Юра? — весело спросил Лубовского молодой и красивый алюминиевый король.

— Да по-разному, Дима, по-разному! — рассмеялся Лубовский, прекрасно понимая смысл вопроса. — А ты?

— Пока держусь! — так же весело рассмеялся алюминиевый король.

— Могу предложить бронированный джип! — на этот раз рассмеялся король никелевый. — Потрясающая машина!

— Поговорим! — рассмеялся Лубовский.

Ему приятны были участливость этих людей, их добродушие и понимание того, что с ним случилось, что могло случиться. А то, что они все были веселы и смешливы, — то вовсе не от шампанского или близости президента, который был на расстоянии вытянутой руки. Смешливость вообще была присуща этим людям, более того, смешливость входила в обязательную норму общения. Угрюмость, сдвинутые брови, настороженность и опасливость — все это было в прошлом, которое все они прошли всего несколько лет назад, и теперь, став людьми состоятельными, просто вынуждены вести себя беззаботно и смешливо.

И когда мы с вами, ребята, видим портреты этих замечательных людей на обложках журналов, на экранах телевизоров, на предвыборных плакатах, когда мы видим их, покатывающихся от хохота, то должны знать, что это вовсе не заслуга фотографа, который изловчился уловить ту долю секунды, когда уважаемый человек позволил себе расхохотаться.

Ничуть.

Никакой заслуги фотографа, или, как их еще называют, папарацци, здесь нет. Никаких усилий фотограф не прилагал — эти люди постоянно смеются, даже когда им этого не слишком-то и хочется.

Вот и ходил Лубовский с испариной на лбу и широкой улыбкой до ушей. Изловчился еще раз к президенту подкрасться, как бы невзначай, как бы и не зная, что в этой группе стоит и президент все с той же слегка сконфуженной улыбкой — видимо, опять пошутил, опять обронил словечко рисковое и не для каждого уха предназначенное. Но кто надо услышал и выводы, какие требовались, сделал. Все в группе рассмеялись, и Лубовский, хотя и не слышал в их разговоре ни единого слова, тоже рассмеялся, весело и участливо. Дескать, с вами я, дескать, заодно.

— Прекрасно выглядите, Юрий Яковлевич, — сказал президент все еще с остатками улыбки на лице от предыдущего разговора.

— Если бы вы знали, чего мне это стоит, — с неожиданной откровенностью ответил Лубовский.

— Могу себе представить. — Президент сочувственно склонил голову. — Отдохнуть бы вам маленько.

— Если не возражаете, — мгновенно среагировал Лубовский, в доли секунды вдруг осознав все возможности, все безграничные возможности, которые открываются перед ним после этих невинных слов президента. В его голове со скоростью двадцать пятого кадра кинопленки пронеслись все те фразы, которыми он будет щеголять уже сегодня, едва только покинет эти гостеприимные стены. «Президент в курсе», «Президент посоветовал отдохнуть», «Президент настаивает на том, чтобы я подлечился и привел себя в порядок», «Мы с президентом подробно обсудили, где лучшие клиники»…

И так далее.

В зависимости от разговора, от того, кто слушает и как слушает, эти слова Лубовский мог тасовать, как ему заблагорассудится, и при этом знать, твердо знать, что говорит правду. Ведь было, ведь сказано, а если он запомнил что-то не так, не дословно, то — господи! — чего можно требовать от человека после всего, что с ним произошло, после той смертельной опасности, из которой он выкарабкался по чистой случайности, а ведь не все выкарабкались, ох, не все — и водитель погиб, и охранник…

О, их смерть была ужасной…

После приема Лубовский быстрой походкой, в расстегнутом пиджаке — это подчеркивало его молодость и даже порывистость в движениях — подошел к своей машине, легко скользнул на переднее сиденье рядом с водителем, обессиленно, с легким, почти неслышным стоном откинулся на спинку и, уже закрыв глаза, махнул рукой.

Водитель знал этот жест — на Рублевку, на дачу, в сосны, в тишину.

— Все в порядке? — спросил водитель — ему это позволялось.

— А, — крякнул Лубовский. — Шелупонь.

Водитель не знал, к кому относится это слово, но согласно кивнул. То ли о президенте так пренебрежительно отозвался Лубовский, то ли о соратниках, с которыми так радушно провел эти два часа, то ли вообще об остальном человечестве. Водителя устраивало любое объяснение, любой вариант он принимал легко и убежденно, твердо веря в то, что круче его хозяина нет никого на белом свете.

И это было разумное мнение, правильное. Так, наверно, должен думать каждый водитель. Может быть, каждый так и думает?

Нет, все-таки нет.

— Как президент? — спросил водитель, добавив в свой вопрос самую малость снисхождения, самую малость, — зная твердо, что Лубовский за это его не осудит, и даже более того, согласится с ним.

— Как обычно, — ответил Лубовский, добавив и в свой ответ ту же тональность, тут они с водителем были едины. — Советует отдохнуть.

— Ишь ты, — проговорил водитель, и опять в его словах прозвучала странноватая нотка — он словно бы удивлялся тому, что президент мог произнести столь разумные слова. — Отдохнуть мало, подлечиться бы.

— И об этом поговорили. — Лубовский уже начал блефовать. Его не смущало то, что рядом с ним всего лишь водитель, — уже пошла, пошла отработка накатанных слов, формулировок, выражений — они должны были выскакивать легко, непринужденно, даже с некоторой скукой, чтобы ни у кого не возникло сомнений в его искренности.

Едва распахнулись железные ворота, едва машина въехала в сосновый бор, Лубовский в нетерпении приоткрыл дверцу, чтобы тут же, едва машина остановится, выскользнуть из нее легко и весело, взбежать по гранитным ступеням навстречу красивой женщине, которая уже стояла на пороге, ожидая его появления. А в окнах мелькали лица челяди, охраны, и знал, знал Лубовский, все они только что видели его на экране телевизора в компании с президентом, и не мог он перед всеми появиться слабым, больным и разбитым, не мог.

Все-таки актером был Лубовский, с мощным таким актерским началом. Впрочем, это можно назвать и артистизмом — и этого у него хватало. Поднимаясь по ступенькам, он успел приветственно махнуть рукой кому-то на втором этаже, мимолетной улыбкой поприветствовать охрану и наконец прижать к груди красавицу Елену, которая знала, в чем встретить мужа — легкие брючки, великоватый свитер и, конечно, улыбка, улыбка, несмотря ни на что.

И все это она исполнила просто великолепно.

— Устал, как собака, — прошептал ей на ухо Лубовский — перед ней он не лукавил.

— Знаю, — сказала Елена. — Но ты молодцом.

— Знаю, — ответил Лубовский. — Но это было нелегко.

— Знаю, — успела ответить Елена.

— Слушай, — рассмеялся Лубовский, — а на фиг нам с тобой еще и разговаривать?

— Я готова.

— Ну, ты даешь! — восхитился он столь легкому пониманию.

— Но чуть попозже, да?

— И опять ты правая. Знаешь… Никому не скажешь? — спросил он уже в прихожей.

— Говори.

— Линяем.

— Когда?

— Сегодня. В крайнем случае завтра.

— А надо ли на завтра откладывать то, что можно сделать сегодня?

— Какая ты умная! — опять восхитился Лубовский почти непритворно.

— И это мне известно, — улыбнулась Елена.

— Решим-решим-решим, — зачастил Лубовский, поднимаясь в кабинет. — Надо еще с одним придурком словечком переброситься. Надо. Надо все зачистить.

— Кстати, он звонил, этот твой придурок. Побеседовать хотел.

— О чем?

— Сказал — о жизни.

— Он знает мой домашний телефон?

— Видимо.

— Откуда звонил?

— Похоже, не из Москвы. Но и не из Челябинска.

— Значит, где-то на подходе?

— Похоже на то.

— Ишь ты! — протянул Лубовский, падая в глубокое кресло. — Шустер, однако. Как он?

— Весел, улыбчив, доброжелателен. Готов к шутке, готов словами поиграться.

— Да, это он. Дураком прикидывался?

— Очень даже охотно. — Елена опустилась в другое кресло и закурила.

— Это он. Павел Николаевич Пафнутьев.

— Он действительно придурок?

— Себя назвал унылым. Опасаюсь унылых. Меня совершенно не пугают энтузиасты, самоотверженные и бесстрашные. Мне по фигу усердные и старательные. Мне плевать на жестких, цепких и безжалостных… Но унылые, о, эти унылые, — протянул Лубовский. — С ними нельзя договориться, их нельзя запугать, они не покупаются, не продаются… Они унылые! — воскликнул он, не сдержавшись.

— Справишься. — Елена выпустила душистый дым крепкой сигареты к потолку. — Не впервой.

— Главное, чтобы ты в это верила.

— Я верю. Забудь. Президент сказал что-нибудь о грядущих переменах в твоей жизни?

— Открытым текстом.

— Страна вас видела…

— Кого это нас? — спросил Лубовский с чуть заметным раздражением. Он не любил двусмысленных слов в разговоре, не любил неясностей, намеков.

— Тебя и президента. Вы так мило беседовали… Я даже порадовалась за него.

— Или за меня?

— Я правильно выразилась.

— Спасибо.

— Ты сказал, что унылые не продаются… Но то, что нельзя купить за деньги, можно купить за большие деньги. Разве нет? Разве это не твои слова?

— Есть методы подешевле.

— Не время прибегать к дешевым методам. Тебе светит кое-что более значительное. И если президент говорит об этом открытым текстом… Твои возможности будут безграничны.

— Президент не так прост, как это может показаться.

— Ты хочешь сказать, что… — Елена замолчала, понимая, что не все слова можно произносить вслух даже здесь, даже в этом надежном доме.

— Да, именно это я и хочу сказать, — со вздохом произнес Лубовский и наконец позволил себе расслабиться — откинулся на спинку кресла и устало прикрыл глаза. — Я подремлю, — сказал он.

Это была просьба оставить его одного.

— Что-то приготовить? — спросила Елена, поднимаясь из кресла.

— Может быть, рыба, — без вопроса проговорил Лубовский. — И сухое. Холодного.

— Крабы?

— Нет, рыба. Белая. И тоже холодная. Жару у меня своего хватает. Пока хватает.

Елена вышла, осторожно притворив за собой дверь. Лубовский вытянул вперед ноги, сковырнул черные туфли на тонкой подошве, в которых совсем недавно блистал в кремлевских коридорах, и с тяжким вздохом еще глубже утонул в ласковом, угодливом кресле. На какое-то время он даже, кажется, задремал, задышал ровно и размеренно. Все-таки рановато он покинул больничную палату, но организм, привыкший к перегрузкам, выкарабкивался, мобилизуя все свои силы.

Однако отдохнуть Лубовскому не удалось — все так же осторожно и бесшумно снова вошла Елена. Подойдя к мужу, она некоторое время в нерешительности стояла у кресла, потом тихонько коснулась его плеча.

— Да? — мгновенно вскинулся Лубовский. — Ты что-то сказала? Я не врубился…

— Звонит этот следователь…

— Какой?

— Ну, твой придурок.

— Что ему надо?

— Поговорить.

— Он меня достал, — простонал Лубовский. — Он меня достал… Так меня еще никто не доставал.

— Видимо, ты будешь последним, кого он достал.

— И знаешь, очень может быть. Дай, пожалуйста, трубку.

Некоторое время Лубовский держал телефонную трубку на весу, словно прикидывая ее вес или, может быть, пытаясь предугадать слова, которые услышит сейчас от Пафнутьева. Елена присела на край кресла и молча наблюдала за мужем.

— Да! — наконец сказал он отрывисто и даже как бы с легкой нетерпеливостью.

— Юрий Яковлевич? Здравствуйте! — раздался радостный голос в трубке. — Это я, Пафнутьев!

— Очень приятно!

— Я только что видел вас по телевизору! Это было потрясающе! Мне показалось, что президент разговаривал только с вами, а остальным только головой кивал! Я вас поздравляю!

— С чем? — суховато спросил Лубовский, давая понять, что не разделяет восторгов следователя и они ему достаточно безразличны. Но он не знал Пафнутьева, не знал, что такие вот неопределенные слова с ноткой превосходства — именно то, что требовалось Пафнутьеву, чтобы почувствовать себя уверенно и неуязвимо, такие слова только подзадоривали его.

— Ну как же, Юрий Яковлевич! Я представил себя на вашем месте и понял, что никогда не смог бы вести себя столь достойно…

— Простите, я устал. Что вам угодно?

— Поговорить, Юрий Яковлевич! Поделиться!

— Чем?

— Впечатлениями! Я еду из Челябинска, встречался там со многими людьми… О вас многие помнят, их воспоминания так живы и непосредственны, как будто давние события происходили только вчера… Знаете, меня повезли на семнадцатый километр и рассказали удивительную историю…

— Послушайте! — перебил Лубовский. — Как вас там, Перфильев…

— С вашего позволения — Пафнутьев. Павел Николаевич. С некоторых пор — следователь по особо важным делам.

— Кстати, вы знаете, что стали заниматься особо важными делами по моей рекомендации?

— Чрезвычайно вам благодарен, уважаемый Юрий Яковлевич! Вы не представляете, как изменилась моя жизнь! Я живу в Москве, можно сказать, в столице нашей родины…

— Так что там случилось на семнадцатом километре? — не выдержал Лубовский.

— О! Вы не представляете! Кошмарная история! Авария, крушение, катастрофа! Погибли люди, причем уважаемые люди, руководители предприятия! Но давно это случилось, давно. Хотя следы, как вы, наверно, знаете, всегда остаются.

— О каких следах речь? — мертвым голосом спросил Лубовский. — На что намекаете?

— Намекаю?! — воскликнул Пафнутьев совершенно дурацким голосом. — Упаси боже! Мне не дано намекать! Только открытым текстом могу выражаться. Может быть, это у меня от характера работы, может быть, воспитание или склад ума… Нет-нет, только открытым текстом.

— Так все-таки, о каких следах речь?

— Ну, какие следы… Обычные… Фотки, воспоминания свидетелей, протоколы, опознания… И так далее. Скукотища, Юрий Яковлевич, это не тема для нашей с вами беседы. Я порадовался, когда увидел вас на экране телевизора, в высокой компании, веселым и уверенным в себе. Вот и все. Повидаться бы, Юрий Яковлевич, как вы на это смотрите?

— С удовольствием. Как только здоровье позволит, я весь к вашим услугам. Годится?

— Вполне. Чрезвычайно вам благодарен! Всего доброго!

Лубовский отключил связь, некоторое время спокойным, даже каким-то полусонным взглядом смотрел в окно на громадные сосны, светящиеся в лучах вечернего солнца, и, все так же не отрывая взгляда от золотых стволов, проговорил негромко:

— Вылетаем сегодня ночью. Пусть готовят самолет.

— Он готов, Юра, — ответила Елена.

— Тогда готовь вещички.

— Они собраны, Юра. Они всегда собраны.

— Если так, то можно и перекусить, — и Лубовский встал с неожиданной резкостью, быстрым уверенным шагом подошел к окну и распахнул шторы, чтобы ничто не мешало ему видеть вековые сосны, полыхающие в закатном свете.

— Президент тебя не покормил? — усмехнулась Елена.

— На президента надейся, а сам не плошай! — ответил Лубовский весело. Принятое решение, похоже, освободило его от тягостных раздумий, от колебаний и неуверенности. Оно освободило его даже от раздраженности, с какой он разговаривал с Пафнутьевым.

Маленький частный самолет оторвался от взлетной полосы уже поздней ночью, когда небо на востоке начало светлеть. Освещенная полоса выглядела нарядной, словно обещая жизнь спокойную, достойную, может быть, даже счастливую. В этот предутренний час в свете прожекторов она казалась ковровой дорожкой. Лубовский сидел в мягком глубоком кресле, откинувшись на спинку и закрыв глаза. Смутная, невнятная улыбка блуждала по его тонким сомкнутым губам.

Самолет оторвался от взлетной полосы легко, в прохладном, еще ночном воздухе мотор работал уверенно и даже вроде с благодарностью к людям за то, что они решили взлететь в столь хорошее для полета время.

* * *

Пафнутьев созвонился с Андреем по мобильнику, тот встретил его с машиной на Кольцевой дороге. Распрощавшись с джипом и его водителем, с которым успел сдружиться, пока добирался из Челябинска в Москву, Пафнутьев пересел в «Волгу».

— Что новенького в большой жизни?

— Дожди, — неопределенно ответил Андрей.

— Дождь — это хорошо. Дождь — это всегда хорошо. Особенно в дорогу.

— Опять в дорогу, Павел Николаевич?

— Жизнь — это дороги, Андрей. Если дороги кончились… Кончилась жизнь. Пиши пропало. Сливай воду.

— Куда едем?

— Немчиновка, куда же еще. Надо хотя бы отоспаться. Челябинск — это, Андрей, не слишком близко.

Развернувшись на развязке, Андрей поехал в обратном направлении, в сторону запада. Было раннее утро, грузовики еще не выехали на трассы, загружались на складах, базах, терминалах. Влажный после ночи асфальт позволял развить хорошую скорость.

— Как поездка, Павел Николаевич? Удалась?

— Вполне.

— Были неожиданности?

— Только приятные.

— Это хорошо, — кивнул Андрей. — Халандовский в Москве, у него новости.

— Хорошие?

— Говорит, любопытные. Шаланда просил позвонить.

— Позвоню.

Первый обмен новостями состоялся. Пафнутьев, чуть приспустив стекло, откинулся на спинку сиденья и незаметно задремал. Дальняя дорога давала себя знать, опять же, раннее утро тоже склоняло ко сну. Андрей его не тревожил. Увидев, что Пафнутьев заснул, он лишь прибавил скорости. Асфальт к тому времени уже просох, согреваемый горячими выхлопными газами — поток машин становился все плотнее с каждой минутой.

Пафнутьев проснулся, когда машина уже стояла в Немчиновке в том самом переулке, где гостеприимный хозяин приютил его некоторое время назад. Андрей сидел молча и смотрел на то место, где совсем недавно стоял старый и, казалось бы, такой надежный дом.

Теперь дома не было.

Над пепелищем поднимался легкий, невесомый голубоватый дымок. Дом догорал. Похоже, сгорел он в эту ночь.

Пафнутьев проснулся, еще не осознав, что именно его разбудило — запах гари. Он вздрогнул, наклонился вперед, всмотрелся в остатки черных бревен.

— Как понимать? — спросил он, повернувшись к Андрею.

— А вот так и понимать, Павел Николаевич… Жизнь продолжается.

— Так, — крякнул Пафнутьев и вышел из машины. Пройдя к дымящимся еще воротам, он остановился. Потолок рухнул, но кое-где еще остались блочные балки. На том месте, где была веранда, с обгоревшей балки на черном шнуре свисал проволочный каркас абажура. Ни ткани, ни кистей на нем уже не было, только проволочный каркас. И эта маленькая подробность почему-то тронула Пафнутьева больше всего. Чем-то зацепил его этот абажур, что-то за ним стояло — долго он провисел на этом месте, не меньше полувека.

— Недавно пожарники отъехали, — услышал Пафнутьев и обернулся. Позади стояла пожилая женщина и смотрела на пожарище скорбными глазами. — Ночью загорелось.

— Само по себе? — спросил Пафнутьев.

— Пожарники сказали, что короткое замыкание… Столько лет не было никакого замыкания, а тут вдруг… — продолжала женщина. — Замыкание, видите ли…

— Бывает, — неопределенно протянул Пафнутьев.

— Не бывает, — с неожиданной твердостью проговорила женщина. — Ночью машина подъезжала. Я видела. И здесь вот останавливалась. После этого и полыхнуло. Сразу. Будто бензином перед этим плеснули.

— А Иван Степанович? — спросил Пафнутьев.

— Нет больше Ивана Степановича.

— Сгорел?

— Немножко.

— Это как? — не понял Пафнутьев.

— Немножко обгорел. А голова разбита.

— Так…

— Он знал… Чувствовал. А вы, простите, кто будете?

— Пафнутьев моя фамилия.

— Понятно, — кивнула женщина.

— Что понятно?

— Он портфель для вас оставил. К нему уже приезжали как-то… Потом уехали. После этого он и принес мне портфель.

— Обгорелый? — с надеждой спросил Пафнутьев.

— А! — Женщина безнадежно махнула рукой. — В этом доме сейчас все обгорелое.

— Тоже верно, — согласился Пафнутьев. — А приезжали когда? Вы говорите, что на машине?

— Позапрошлой ночью.

— Много их было?

— Вроде как трое.

— Молодые?

— Качки. Но один будто бы постарше. Игорем Александровичем зовут.

— Почему вы так решили? — насторожился Пафнутьев.

— А они так называли. Он за главного был, слушались они его.

— Так. — Пафнутьев поднялся по обгорелым ступенькам, прошелся по черным доскам веранды, качнул обгорелый каркас абажура. Изнутри дом выгорел начисто, остались только почерневшие чешуйчатые стены, железная кровать, провода, пустой электрический патрон, свисавший с потолка. — Так, — повторил Пафнутьев. — Похоже, игры на опережение не получается, маленько я не поспеваю за вами, Юрий Яковлевич. Но если у бабули действительно сохранился портфель, то и у вас успехов немного. Немного, Юрий Яковлевич, совсем немного.

Снова выйдя на крыльцо и вдохнув свежего воздуха, не пропитанного гарью и размокшими после тушения черными бревнами, Пафнутьев увидел на скамейке возле калитки согбенную фигуру Васи. Поставив локти на колени, он покуривал сигаретку и, похоже, дожидался, когда Пафнутьев выйдет на крыльцо.

— Привет, гражданин начальник, — приветствовал он Пафнутьева голосом негромким, даже каким-то шелестящим. — Как протекает жизнь?

— Как видишь. — Пафнутьев пожал суховатую ладонь киллера и сел рядом.

— Оплошали мы с тобой, Паша, — сказал Вася, кивнув в сторону черных остатков дома. — Наших людей убирают… Нехорошо.

— Что делать, — вздохнул Пафнутьев.

— Что делать, я знаю, — проговорил Вася голосом еще более тихим, но теперь в нем уже звучал металл. — Я виноват, — сказал он. — Я заглядывал к старику раза три и, видимо, навел. О нем никто не знал. Наверно, все-таки за мной «хвост» тянулся. Подружились мы с Иваном Степановичем. Приглашал к нему перебираться. Я согласился… Расслабился, придурок.

— Это кто?

— Я, кто же еще… Ошибки надо исправлять. Иначе в мире не будет порядка. Поделись, Паша.

— Чем?

— Мыслями.

— Какими?

— Не надо, Паша, нас дурить. Мы в одной лодке. Только ты на моторе сидишь, а я на веслах. Но я бы не согласился с тобой поменяться местами.

— Почему? — удивился Пафнутьев.

— Мотор шумит… Иногда глохнет. Винт в водорослях запутывается. Бензин может кончиться. Запах от него, канистры, то-се… Могу еще продолжить, хочешь?

— Не надо. — Пафнутьев покачал головой. — Я понял… Позапрошлой ночью здесь был человек по фамилии Шумаков. Он в прокуратуре работает. С Лубовским дружит.

— С Лубовским нельзя дружить. Он ему служит, — уточнил Вася.

— Возможно. Соседка рассказала… С какими-то качками на машине приезжал. Заходили к Ивану Степановичу… А через два дня пожар. Сказала, что огонь вспыхнул как-то сразу, будто бензину плеснули… Иван Степанович для меня пакет оставил, не исключено, что за этим пакетом и приезжали.

— Значит, не дрогнул старик, — пробормотал Вася. — Наш человек. Напрасно они с ним так, не надо бы… Ох, не надо бы… Коля звонил из Челябинска, предупреждал… Крутые силы задействованы, им нельзя останавливаться. Это как волчок… Если остановился — падает. Вот они и вертятся, боятся остановиться. Опять этот Шумаков… Знаю я его! — с легким раздражением произнес киллер. — По Челябинску еще знаю! Встречались. И опять придется.

— Что придется? — настороженно спросил Пафнутьев.

— Встретиться.

— Только ты это… В рамках закона.

— Конечно, — с кривоватой улыбкой ответил киллер. — Как я его понимаю.

— Ты о чем?

— О законе.

— Пойду к соседке загляну. — Пафнутьев поднялся, почувствовав, что разговор с Васей приобретает характер не просто рискованный, а даже чреватый. — Вроде Иван Степанович что-то для меня оставил, — пояснил он, опасаясь неожиданным уходом зацепить Васю.

Но тот все прекрасно понял, усмехнулся, как бы приходя к какому-то выводу.

— Ты не боись, Паша, — сказал он Пафнутьеву уже вслед. — Все будет путем. Кто-то ведь должен и за порядком следить, иначе в мире воцарится этот, как его… Беспорядок. Ты рули себе мотором, а я уж как-нибудь с веслами управлюсь. Мне весла больше нравятся… И на рыбалке, и в повседневной жизни, когда я с кем-либо оказываюсь в одной лодке. Мы и с Шумаковым были в одной лодке, но потом что-то произошло… То ли лодка наша затонула, то ли мы своевременно покинули ее и поплыли в разные стороны. И выбрались на противоположные берега. Правда, красиво выражаюсь?

— Во всяком случае, доступно.

При тушении ночного пожара деревянный забор между участками был сломан, втоптан в жидкую грязь, и Пафнутьеву не без труда удалось пройти к соседнему дому, почти такому же, каким был дом Ивана Степановича. Соседка ждала его и вышла на крыльцо, едва он переступил границу участка.

— Как, говорите, ваша фамилия? — спросила она на расстоянии, словно собиралась тут же спрятаться в доме, если услышит не тот ответ, которого ждала.

— Пафнутьев. Павел Николаевич.

— И документик имеется? — спросила она, не спускаясь с крыльца и не выпуская ручку двери.

— Имеется, — кивнул Пафнутьев и отработанным за годы службы движением вынул новенькое удостоверение следователя по особо важным делам.

— Да ладно. — Соседка махнула рукой, позволяя Пафнутьеву спрятать удостоверение. — Без очков я все равно ничего не вижу. Вы вроде бывали здесь, у Ивана Степановича?

— Жил я у него неделю.

— Я видела вас. Проходите.

Внутри дома было сумрачно, маленькие окна, прикрытые занавесками скорее всего из старых простыней, почти не пропускали света. Пафнутьев оглянулся в беспомощности — куда бы присесть.

— Да вы садитесь к столу, у меня там светлее. Дело не в том, что я света боюсь, просто с маленькими окнами зимой теплее, не выдувает.

— Разумно, — согласился Пафнутьев и только тогда заметил в полумраке табуретку у стола. — А почему Иван Степанович решил вам отдать пакет?

— Доверял. Кому-то ведь надо доверять! У меня было время пройти испытательный срок. Значит, выдержала. — Она усмехнулась. — Шучу, конечно. Дело в том, что накануне к нему ночью гости нагрянули… Были недолго, но шумели много.

— Что значит шумели?

— Голоса были громкие. Хотя пить — не пили. Вот после того как съехали, он наутро и пришел ко мне с этим пакетом. — Женщина прошла в угол комнаты, приподняла доску пола и вынула завернутый в целлофан, уже знакомый Пафнутьеву обгорелый портфель Лубовского. Положив его на стол, она села на табурет и, скорбно подперев ладонью щеку, молча уставилась на Пафнутьева.

— Спасибо, — сказал он, но разворачивать не стал.

— Что-то важное? — спросила женщина.

— Надеюсь.

— Деньги?

— Нет, какие деньги… Расписки, договоры, обязательства… Деньги в таких портфелях не носят.

— А в чем их носят?

— В кошельках. Но серьезные люди денег вообще с собой не берут. Обходятся.

— Как же без денег-то? Ни в один ларек не сунешься!

— А они в ларьки и не суются. Есть много мест, где все можно купить по карточке.

— Что, покажешь фотку, и все?

— Не фотку, конечно… Что-то вроде удостоверения. И там сказано, что деньги у тебя есть и ты можешь купить что угодно.

— Устроились, — проворчала женщина, но без зависти, просто отметила для себя новый вид расплаты. — И я бы не возражала. В электричке не вытащат из кармана, по пьянке мужик не пропьет, вместе с домом не сгорят. — Женщина кивнула в сторону тлеющего еще пожарища. — Устроились, — протянула она скорее одобрительно, нежели осуждающе.

— Ладно, спасибо. — Пафнутьев поднялся. — Вас, простите, как зовут?

— Дергачева я. — Женщина усмехнулась.

— А по батюшке?

— Антоновна.

Имени своего женщина так и не решилась назвать, то ли из скромности, то ли решила, что для имени она уже слишком стара, то ли подумала, что незнакомому человеку вовсе и не обязательно знать ее имя. Чисто деревенский подход — там тоже детей или никак не окликали, или совсем чужим именем, а то и попросту кличкой обходились — чтобы нечистая сила, не зная истинного имени, не смогла напакостить, в судьбу вмешаться, ножку по жизни подставить.

Пафнутьев не возражал, пусть так, подумал он.

Последнее время он все чаще ловил себя на том, что ему совершенно не хочется ничего никому доказывать. Если его посещала истина, если ему вдруг открывалась суть вещей, он охотно делился своим пониманием жизни, но не настаивал, как прежде, в яростном споре на своей правоте, не отстаивал той правды, которая открывалась перед ним во всей своей наготе, какой бы эта нагота ни была — прекрасная, или же наоборот, или же совсем наоборот.

Может быть, это была усталость, но скорее всего дело было в другом — весь азарт поиска правды и ее утверждение съедала обычная ежедневная работа. Именно здесь, на желтоватых страницах уголовного дела, ему вполне хватало охотничьего раздолья, именно здесь он доказывал, убеждал, утверждал, отводя душу и ублажая справедливость, как он ее понимал.

Да, этот момент надо подчеркнуть — у Пафнутьева было свое понимание справедливости, и далеко не всегда оно совпадало с общепринятым, изложенным в уголовных кодексах, комментариях, в докладах больших людей. Что делать, что делать, ребята, Павел Николаевич Пафнутьев в этом ничуть не отличался от нас с вами. Да, мы стараемся быть законопослушными, здороваемся при встрече со знакомым человеком, иногда даже находим в себе силы улыбнуться, слово хорошее произнести, но когда нас прижмет, когда нас всерьез прижмет…

Какие законы, ребята, какое послушание! Дай бог просто человеческий облик не потерять, к звериному не скатиться…

А ведь бывает, случается…

И автор этих строк прекрасно знает, о чем говорит, на собственной шкуре все испытано, опробовано и усвоено. Это напоминает мне богобоязненных граждан наших, которые при случае не прочь попоститься, не слишком долгую службу отстоять, за компанию свечку поставить, лик святой облобызать, а уходя из церкви, могут даже лоб перекрестить, но уже на выходе, уже в воротах…

А в душе-то, в душе — язычники! Убежденные, не тронутые никакой верой язычники! И домового прикормят, и выпить ему поднесут, и через костер при случае попрыгают с разудалыми языческими воплями, идолу каменному поклонятся — а почему бы и нет, почему бы и нет, ребята?

А Дед Мороз, а Снегурочка? Кикимора болотная? А нетопыри, русалки хвостатые? А тот, что в реке живет? А тот, что на мельнице прячется? А тот, что из подполья за нами присматривает?

Так что наше условное или, как говорят ученые люди, виртуальное законопослушание, как и идолопоклонство, имеет тысячелетние корни, и я не уверен, что от этого надо так уж срочно избавляться, не уверен. Как ни крути, но за этим стоит здравый смысл, опыт тысячелетий и та нравственность, которой все мы живем, нравственность, которой мы питаемся и дышим, которая нас питает и дает дышать.

Конечно, в этом утверждении автор может заблуждаться, а кто не может?

Кто не может?

Махнув на прощание женщине рукой, Пафнутьев вышел со двора, пересек дорогу и снова ступил на пожарище. Он поднялся на крыльцо, прошел по черному коридору, легонько толкнул черный скелет абажура…

— Ничего, ребята, — проговорил он вслух. — Разберемся. Жизнь, слава богу, продолжается и, похоже, будет продолжаться еще некоторое время. Достаточное время, чтобы успеть во всем разобраться.

— Полностью согласен, гражданин начальник, — услышал он негромкий голос за спиной и, обернувшись, увидел Васю. Оказывается, тот поднялся в дом следом за Пафнутьевым, и, по давней своей привычке зэка и киллера, совершенно бесшумно.

— Это радует, — откликнулся Пафнутьев, несколько смущенный тем, что его слова, обращенные к самому себе, услышал еще кто-то.

— Шумаков, о котором ты так много мне рассказывал…

— Я рассказывал?! — удивился Пафнутьев.

— Шутка. Он молод, хорош собой, улыбчив, весел?

— Всего понемножку.

— Животик не нагулял?

— Что-то просматривается, — усмехнулся Пафнутьев. — Но не очень, не слишком.

— Видимо, теннисом занимается?

— Плаванием.

— Он всегда неплохо плавал… В мутной воде. Ты с ним подружился?

— Не получилось.

— Почему? — искренне удивился Вася.

— Мы разной крови. — Пафнутьев в упор посмотрел на киллера, тот опять расположился в уголке на корточках — зэковская поза.

— Это мне нравится, — кивнул Вася. — Но не все мне нравится в этом мире, ох, не все, не все, — почти простонал он сквозь зубы.

— А что не нравится?

— Лубовский опять слинял. В Австрии он нынче. Лечится. Если я скажу, что совесть его замучила, ты же мне, Паша, не поверишь. Что у таких людей может болеть… Беспокойство их охватывает время от времени по самым разным поводам. Покойнички снятся, люди вроде тебя достают…

— Его достанешь!

— Паша, у меня есть один человечек из его охраны… Говорит, достал ты его. Хорошо так достал. Переживает. Слова разные произносит в твой адрес, и все непочтительные, можно даже сказать, срамные.

— Ишь ты!

— Да, Паша, да. Так что ты поосторожнее, береги себя, ты еще можешь пользу принести.

— Кому?

— Как кому? — вскинулся Вася в своем углу. — Человечеству. Ты же ведь ему служишь, человечеству? Так что поберегись. Видишь, как он поступает с людьми. — Вася обвел взглядом черные, обгорелые бревна.

— Думаешь, он? — спросил Пафнутьев.

— Паша, прости… Ты дурак? Или прикидываешься?

— Прикидываюсь.

— Тогда ладно, тогда продолжай. Это не самое глупое занятие — дураком прикидываться.

— А я это… Старый по этому делу, — усмехнулся Пафнутьев.

— Ладно, начальник. — Вася поднялся, отряхнул штаны, сквозь оконный провал в стене внимательно осмотрел двор. — Мне пора. Мы с тобой обо всем договорились. Это хорошо, не с каждым удается так быстро все обсудить. Пока. — Он протянул суховатую ладошку. — Как говорит мой знакомый — до скорой встречи на очной ставке.

— Где? — присел от неожиданности Пафнутьев.

— Шутка! — Вася махнул рукой и, не оглядываясь, вышел из дома. Пафнутьев видел, как он, ссутулившись, заворачивая носки туфель внутрь, пересек двор, старательно обходя лужи, оставшиеся после пожарных, и свернул по улице вправо, к платформе электрички. Пафнутьев хотел было окликнуть, остановить Васю, спросить — о чем они с ним все-таки договорились, что обсудили и чем он, собственно, заслужил киллерскую похвалу. Он уже шагнул с крыльца, но что-то его остановило. Пафнутьев вдруг понял — не надо этого делать.

Вася сам, не называя все своими именами, как бы оставлял ему простор для маневра, оставлял свободу действий. Что Вася понял, то и понял, его дела. Он великодушно не стал посвящать в них Пафнутьева. Его слова означали только одно — они союзники, но ничем друг другу не обязаны, и каждый может поступать, как считает нужным.

Это была хорошая позиция, ее и в самом деле можно было назвать великодушной. Вася прекрасно понимал — со следователем прокуратуры можно сотрудничать, но говорить с ним откровенно все-таки не следует. И не из опаски, не из ожидания подлянки с его стороны, вовсе нет. Причина в другом — не надо связывать руки следователю прокуратуры, у него свои проблемы и свой риск в жизни.

* * *

Упав на переднее сиденье рядом с Андреем, Пафнутьев откинулся на спинку, закрыл глаза и на какое-то время замер в неподвижности. Слишком многое свалилось на его голову за последний час, чтобы принимать решения быстрые, уверенные или хотя бы разумные. Пожар, смерть Ивана Степановича, появление Васи с непонятными предостережениями, спасенный портфель с бумагами Лубовского — все это требовало не просто обдумывания — времени. Пафнутьев вообще считал, что никто и не думает в полном смысле слова, просто надо дождаться момента, когда решение придет само — уже выверенное кем-то там наверху, уже осмысленное и как бы выдержанное, как бывает выдержанным коньяк. Выпить его, конечно, можно и сырым, и захмелеть можно, но радости не будет, будет головная боль и непереносимое чувство раскаяния.

— Что скажешь, Андрей? — спросил Пафнутьев, не открывая глаз и пребывая все в той же неподвижности.

— А что сказать… Плохо.

— Что будем делать?

— Жить. И не позволять этим заниматься другим.

— Не давать жить другим?

— Вы же знаете, кого я имею в виду. Как они узнали про этот дом, про эту берлогу?

— Вася подозревает, что мог привести «хвост». Во всяком случае, он этого не исключает.

— Вася осторожен в мелочах, — сказал Андрей. — Но по большому счету допускает оплошности.

— Поэтому он тот, кто есть.

— А кто он есть?

— Киллер. Наемный убийца. Но со своим пониманием — что есть хорошо, а что есть плохо. И самое интересное знаешь что? Только ты не удивляйся. — Пафнутьев оттолкнулся от спинки и в упор посмотрел на Андрея. — Наше с ним понимание этих вещей… что есть хорошо, а что есть плохо… Совпадает.

— А что такое хорошо, а что такое плохо?

— Могу сказать… Могу сказать… А почему бы мне этого и не сказать? — Пафнутьев проборматывал незначащие слова, пытаясь сосредоточиться и как-то связно ответить на вопрос Андрея: — Плохо предавать друзей, чем бы ты с ними ни занимался… Плохо отрекаться от друзей. Плохо быть жадным и неблагодарным. Благодарность всегда должна перевешивать добро, которое тебе сделали, она должна перевешивать услугу, которую ты принял. Или не принимай. Или расплатись, или не бери. А расплатиться можно улыбкой, добрым отношением, просто хорошим рукопожатием. Дело не в деньгах или в пластании перед благодетелем. Настоящий благодетель этого от тебя и не ждет, он этого тебе и не позволит. И деньги возьмет далеко не каждый. Бутылку поставь, в конце концов, но сделай это достойно. Напейся с этим человеком — и это я приму. И Вася примет. Но посылать человека с улыбкой или без… Не надо. Не надо, — повторил Пафнутьев, невидяще и зло глядя прямо перед собой в ветровое стекло. — Это плохо. — Он положил оба своих тяжелых кулака на приборную доску. Кулаки были сжаты с такой силой, что побелели.

— А что такое хорошо? — спросил Андрей, чтобы смягчить разговор.

— А все остальное хорошо.

— Нарушение карается?

— И очень сурово.

— Будет кровь?

— Ее и так уже было достаточно. — Пафнутьев кивнул в сторону пожарища. — И еще будет.

— Вам так кажется или вы знаете?

— Знаю.

— И можете остановить?

— Жизнь не остановишь, — усмехнулся наконец Пафнутьев и примиряюще похлопал Андрея по коленке. — Поехали.

— Куда?

— Аркашка. Только это… Поглядывай время от времени в зеркало заднего обзора.

— Павел Николаевич! — укоряюще протянул Андрей. — Да я и так в заднее стекло смотрю чаще, чем в переднее.

— Виноват. — Пафнутьев опять похлопал ладонью по Андреевой коленке.

Даже не видя сзади ничего подозрительного, Андрей время от времени совершал неожиданные маневры, которые отсекали бы нежелательных преследователей, — то сворачивал в неприметный переулок, а через сотню метров нырял в какой-нибудь двор и выезжал уже на другую улицу, то, воспользовавшись небольшим интервалом в потоке машин, резко менял рядность, то сворачивал в противоположную сторону, не предупредив задние машины сигналом. Как и у каждого водителя, у него было достаточно хитростей, которые позволяли оторваться от «хвоста».

Как всегда осторожен и предусмотрителен, Халандовский не пользовался гостиницами, предпочитая навещать своих друзей, даже не оповещая их о своем предстоящем появлении. Такое поведение грозило неприятностями, но давало уверенность в безопасности.

На этот раз, проскочив по Кутузовскому проспекту, Андрей свернул к Белорусскому вокзалу, выехал на Ленинградский проспект, потом к Беговой и на Хорошевское шоссе.

Халандовский жил в пустой квартире давних знакомых и мог принять Пафнутьева без помех. Андрей напоследок пошел еще на одну хитрость — он как бы свернул к громадному дому в глубине двора, но только для того, чтобы сделать еще одну маскировочную петлю. Остановки на несколько секунд хватило, чтобы Пафнутьев вышел из машины, поднялся по ступенькам и нырнул за бронированную дверь подъезда. А Андрей поехал дальше, увлекая за собой невидимых, а скорее всего и не существующих преследователей.

Как бы там ни было, но в последнее время и он, и Пафнутьев были уверены, что эти преследователи просто обязаны быть. Жизнь чуть ли не каждый день напоминала им об этом. Причем каждый раз каким-то страшноватым образом. Пафнутьев даже опасался посчитать, сколько людей погибло после его появления в Генеральной прокуратуре. Он понимал — не его вина, он оказался всего лишь камнем, брошенным в болото, но это ничего не меняло, слишком много за последние дни пролилось крови, чтобы пренебречь малейшей перестраховкой.

Пафнутьев по мобильнику связался с Халандовским, сказал, что он уже в лифте и тот может безбоязненно открывать двери. Да, ребята, пришли времена, когда гости вынуждены оповещать о своем прибытии, о том, что звонок, который сейчас прозвучит в прихожей, не таит в себе смертельной опасности.

А бывает, ребята, бывает, и не так уж редко. Но не всегда хватает душевных сил и чувства опасности, чтобы принять упреждающие спасительные меры, не всегда. Срабатывает какой-то бестолковый закон, заложенный в каждом из нас, — авось обойдется, авось не со мной, авось не сегодня…

Пафнутьев, едва выйдя из лифта, тут же увидел в распахнутой двери Халандовского, открытого для стрельбы в упор, — беззащитного, с широкой улыбкой, с разведенными в стороны руками, заранее приготовленными для объятий дружеских, крепких, для объятий, в которых нетрудно и задохнуться. Не зря родилась и выжила пословица этих лет — душить лучше всего в объятиях. Единственное, что оправдывало беспечность Халандовского, — за его спиной была полуоткрытая стальная дверь, изготовленная из двух полусантиметровых стальных листов, дверь, оснащенная шведским замком с пятью стальными стержнями в палец толщиной, стержнями, изготовленными из потрясающей шведской стали, стержнями, готовыми каждую секунду бесшумно войти в круглые пазы, просверленные в уголках, изготовленных из днепропетровской стали, которая по своим качествам ничуть не уступает шведской, а по многим показателям даже превосходит. А когда эти штыри, эти сверкающие цилиндрики войдут в пазы, квартира в ту же секунду превращается в совершенно неприступную крепость, взять которую можно, только разрушив громадное восемнадцатиэтажное жилое сооружение.

Поэтому Халандовский был спокоен, весел и благодушен.

— Паша! — заорал он дурным голосом. — Живой?!

— Местами, Аркаша, местами.

— И люди твои живы?!

— Не все, Аркаша, не все.

— Неужели еще будут потери?

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

На этом приветственная часть закончилась, поскольку Пафнутьев оказался в объятиях Халандовского и уже не мог произнести ни слова, он даже дышать не мог, поскольку дышать в объятиях Халандовского было совершенно невозможно — это вам подтвердят девочки, работающие в магазине Халандовского. И то, что они некоторое время бывают лишены возможности дышать, ничуть их не огорчает, не лишает радости бытия.

Едва Пафнутьев прошел в прихожую, Халандовский тут же, в полном соответствии с нравами времени, закрыл дверь и почти с чувственным наслаждением повернул несколько раз бронзовый ключ, вводя все пять стержней в приготовленные для них пазы. И только после этого повернулся к Пафнутьеву:

— Я рад тебя видеть, Паша! Живым и здоровым!

— А я рад тебя, Аркаша, видеть, — ответил Пафнутьев вполне серьезно. — Живым и здоровым.

— А что, есть подозрения?

— Да, — вздохнул Пафнутьев, проходя в комнату. — Они всегда есть. И ты это знаешь ничуть не хуже меня.

— Мне просто хотелось, чтобы ты проявил свою осведомленность. Считай это вежливостью хозяина. Гостеприимством, если хочешь. Садись, Паша. — Халандовский указал на кресло возле журнального столика. — Я сейчас немного побегаю туда-сюда, а ты отдыхай, собирайся с мыслями, с силами собирайся… Потом я отвечу на твои вопросы. Заметано?

— Думаешь, они у меня есть, вопросы?

— Ха! — сказал Халандовский и вышел на кухню.

То, что он жил в чужом доме, жил временно и недолго, ничуть не отразилось на его кулинарных возможностях. На подносе стояла бутылка «Русского стандарта», одна из лучших водок Москвы нашего времени, во всяком случае, одна из самых дорогих, на тарелке лежала холодная, уже нарезанная буженина, на блюдечке дольки лимона и белый свежевскрытый хрен. Да, и хлеб — по-московски черный, с тмином.

— Прошу прощения за убогость угощения, но я, Паша, исправлюсь. Как только ты с победой на белом коне въедешь в наш город, сразу почувствуешь, что въехал к себе, в свой город.

— Въехать я согласен, лишь бы не привезли.

— Говори, Паша, да не заговаривайся! — строго сказал Халандовский и резко, с некоторым даже недовольством свинтил серебристую пробку с бутылки. Не опуская ее на стол, он наполнил стопки, хорошие стопки, емкие.

— Смотрю, ты уже освоился в Москве, — проворчал Пафнутьев.

— Я не в Москве, я в жизни освоился. При твоей, Паша, поддержке.

— Да ладно. — Пафнутьев ткнулся своей стопкой в стопку Халандовского и выпил. Водка оказалась холодной и мягкой, буженина — холодной и сухой, какой и положено быть буженине, нет в мире ничего более отвратного, чем сырая, сочащаяся буженина, а хрен был вскрыт минуту назад, он тоже был холоден и остр.

— Паша, ты печален, — негромко проговорил Халандовский.

— Я не печален, я сосредоточен, — ответил Пафнутьев и, подняв с пола портфель Лубовского, положил его на стол.

— Знакомая вещица, — сказал Халандовский.

— Из-за этой вещицы один человек уже смерть принял.

— Видимо, в ней таится какая-то опасность?

— Аркаша, я хочу, чтобы ты оценил эти бумаги. — Пафнутьев положил тяжелую свою ладонь на обгорелую кожу портфеля. — Полистай, покажи знающим людям… Мне некому показать, всех боюсь.

— Я один остался, которого ты не боишься? — усмехнулся Халандовский.

— Есть еще два-три человека… Но они не смогут разобраться в этих тайнах.

— Если один уже сложил свою буйну голову… Это может случиться и со мной?

— Конечно, — кивнул Пафнутьев и снова наполнил рюмки. — Можешь отказаться.

— И ты дальше по жизни пойдешь один?

— Угу… Один.

— И тебе не совестно говорить мне это.

— Совестно. — Пафнутьев поднял свою стопку, предлагая Халандовскому поступить так же.

— Паша… Хочешь, я скажу тебе одну умную мысль? Только ты не обижайся…

— Скажи.

— Мы победим.

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

— За победу! — поднял свою стопку Халандовский.

— На всех фронтах! — подхватил Пафнутьев. Выпив, он поставил стопку на стол и уставился на Халандовского.

— Ты чего? — спросил тот.

— Ивана Степановича убили.

— Ивана Степановича убили?!

— Из-за этого вот портфеля. За ним приезжали. И старик не отдал. И старик не отдал. И старик не отдал, понял?! — Пафнутьев прижал кулаки к глазам.

— Паша, ты не должен этого так оставить, — твердо сказал Халандовский. — Это нехорошо, когда наших бьют.

— Вася мне сказал то же самое.

— Ты с ним виделся?

— На пожарище. Они и дом Степаныча сожгли.

— Я могу помочь? Прости! — спохватился Халандовский. — Я плохо сказал. Я скажу иначе. Я могу помочь!

— Полистай бумаги. Покажи грамотным людям.

— Могу и деньгами.

— Чуть попозже.

— А Вася…

— Мне кажется, что Вася вышел на тропу войны.

— Он тебе сам об этом сказал?

— Дал понять.

— Это хорошо, — кивнул Халандовский.

— Почему?

— Значит, охотиться будет не за тобой.

— Надеюсь, — усмехнулся Пафнутьев.

— Вася не человек, — убежденно сказал Халандовский. — Ты должен это всегда помнить — Вася не человек.

— А кто же он?

— Курок. У него и кличка была — Курок. Безотказный, не знающий промаха, не знающий ни страха, ни жалости. Ты не станешь его останавливать?

— В чем, Аркаша? Как? Моя цель — Лубовский. Им я и пытаюсь заниматься. Больше меня никто не интересует. Руководство поручило мне разрабатывать Лубовского. Невзирая на ту карьеру, которая, возможно, его ожидает. Все. Я продираюсь к Лубовскому. У меня за спиной — трупы. Я уже не знаю, сколько их и чем они заслужили свою печальную участь. Будут еще трупы? Не исключаю. Более того, я в этом почти уверен. Выживу ли я сам? Не знаю. И это маленькое обстоятельство дает мне право поступать свободно и безоглядно. Кто сейчас на мушке? Не знаю. Но совершенно уверен, что я на мушке. Дали понять.

— Как раз об этом я и хотел тебя предупредить.

— Значит, утечка информации. Скажу больше — сознательная утечка информации. Они поручили тебе предупредить или, скажем откровеннее — пригрозить мне.

— Паша! — возопил Халандовский. — Как ты можешь?!

— Могу, Аркаша, я теперь все могу. И не обижайся. Я сказал «поручили» в переносном смысле. Лубовский знает, что, если тебе станет известно, ты мне сообщишь. И случилось так, что тебе что-то стало известно. И, конечно же, ты мне сообщил, не стал утаивать столь важную информацию. Вот и все.

— А, тогда ладно, тогда пусть, — примиряюще пробормотал Халандовский. — Когда нужен результат? — Он ткнул толстым своим мохнатым пальцем в обгорелый портфель, который все еще лежал на столе.

— Вчера.

— Понял. Но дня три потребуются.

— Годится, — кивнул Пафнутьев. — Если будешь кому-то давать на прочтение — сними копии. Пусть твои ребята изучают копии, а не оригиналы. Оригиналы оставь при себе.

— Паша! — обиженно заорал Халандовский. — Кто я, по-твоему?

— Собутыльник.

— Между прочим, я не знаю звания выше, — значительно произнес Халандовский и разлил по стопкам остатки водки. — Как водка?

— Идет.

— Паша, Москва на тебя повлияла плохо. Надо что-то предпринимать, что-то делать с собой.

— В какую сторону повлияла?

— Ты стал сдержанным и каким-то… Величавым.

— Это пройдет, — беззаботно махнул рукой Пафнутьев. — Понимаешь, контора обязывает, больно значительная контора, это все равно что надеть пиджак на три размера больше. Невольно выпячиваешь грудь, расправляешь плечи, становишься на цыпочки, чтоб люди не заметили — пиджак-то с чужого плеча, пиджак-то не по росту… Хоть подкладывай подушки!

— Подушки — это хорошо, в них пули застревают.

— Легенда. Не застревают. Нет, не застревают, — повторил Пафнутьев, как бы прикидывая путь пули сквозь подушку. — Дробь, особенно заячья, утиная, — эта да, останется в подушке. И потом знаешь… У подушек есть не менее важная задача.

— Какая? — с интересом спросил Халандовский.

— Как ничто другое она способствует сближению людей. И вообще помогает человеческому общению.

— Какой прекрасный тост! — воскликнул Халандовский. — Никогда не слышал ничего подобного! Москва повлияла на тебя очень благотворно. Будь здоров, Паша!

— Будь здоров!

На какое-то время друзья замолчали, уделив наконец внимание холодному мясу, острому хрену, черному хлебу и лимону, гладкость и блеск которого выдавали тонкую кожуру, сочность мякоти и полное отсутствие косточек.

— И еще, — неожиданно проговорил Пафнутьев. — Это не величавость, Аркаша, это что-то совершенно другое. Как-то незаметно пришло понимание, что не все слова нужно произносить, даже когда остаешься наедине с самим собой. Плохо это, вредно, неграмотно. Вот ты задаешь вопрос, а я мог бы отвечать тебе на него одну, две, три минуты… Прекрасно понимаю, что в это время я отвечал бы и на свои сомнения… А что произношу? Да, говорю. Нет, говорю. И все. Подожди, не перебивай, — сказал Пафнутьев, заметив, что Халандовский порывается что-то сказать. — А то забуду… Может, помнишь, есть такая печальная сказка… Убили плохие люди девочку, зарыли в лесу… И, как у нас говорят, не оставили ни следов, ни свидетелей. Все сошло им с рук. Казалось бы. Но через год на этом месте вырос тростник. Пришел брат девочки, срезал тростник и сделал дудочку… А едва поднес ее к губам — запела, запела дудочка и рассказала человеческим голосом о злодействе…

— Не так ли и ты, Паша, — проговорил Халандовский.

— Не так ли и ты, Аркаша. — Пафнутьев поднялся, подошел к окну, некоторое время смотрел сквозь гардину на город, не видя ни гардины, ни города. — И кто знает, запиши кто-нибудь наш с тобой разговор… Понял бы что-нибудь этот человек? Что-то, наверно, и сообразил бы, но главное от него бы ушло. И заговори какая-нибудь электронная дудочка или, скажем, жучок человеческим голосом… Что бы он ему напел, этому хитрому и коварному? А ни фига бы он ему не напел! — Пафнутьев весело обернулся к Халандовскому и подмигнул, давая понять, что не так-то просто их будет раскрутить, не так-то просто прищучить, если до этого дойдет. А что это может случиться, ни Пафнутьев, ни Халандовский, кажется, не сомневались. Уж слишком много произошло непонятного, неестественного, чтобы исключить такую возможность.

* * *

Пафнутьев встретился с Халандовским, как и договаривались, через несколько дней. Жизнь все это время шла своим чередом. Где-то в далекой и прекрасной Австрии залечивал физические и душевные раны Лубовский, время от времени напоминая о себе в интервью, которыми баловали его журналисты едва ли не всех стран Европы.

Пафнутьев исправно отсиживал в своем кабинете, изучая жизнь того же Лубовского, описанную предыдущим следователем и еще одним следователем, который был до предыдущего. К сожалению, встретиться с ними Пафнутьев не мог, не мог получить от них впечатления острые и непосредственные — пропали ребята, унесли с собой живое слово и личные выводы.

Где-то шатался по московским улицам неприметный, сухонький, согбенный мужичонка по имени Вася и по кличке Курок. К чему стремился, что затевал — ни с кем не делился.

Генеральный восседал в своем кресле, принимая решения важные, государственные, на политическом уровне. Его сотрудник Шумаков жил неприметно, с Пафнутьевым общался легко и охотно, проявляя интерес не только к его здоровью, семейным обстоятельствам, но и ко всему прочему тоже проявляя интерес. Что делать, такой человек, открытый и любознательный. Не знал, не знал Шумаков, какие тучи сгущаются над его непутевой головой, какие люди смотрят за ним пристально и неотступно, отмечая до минуты, когда он приходит на работу, когда уходит, где ночует, кому звонит, это тоже ныне поддается установлению, поддается, ребята, и не надо в этом сомневаться.

Ну и так далее.

Да, о президенте забыли. Посетил южные берега, встретился с несколькими главами различных государств в обстановке теплой и непосредственной, как сейчас принято говорить — без галстуков. Каких еще предметов туалета на них не было, корреспонденты не сообщали, видимо, им позволили упоминать только галстуки, хотя и кроме галстуков мужчине во цвете лет есть что с себя снять, оставаясь в приличном виде.

Иногда Пафнутьева охватывало странное состояние — он ощущал себя как бы во враждебной стране, где вынужден был скрывать свои убеждения, а окружающие его люди только и мечтали все о нем вызнать, установить и, не дожидаясь твердых доказательств, принять решения жесткие и окончательные.

Его какое-то время спасала мужиковатая привычка прикидываться простоватым, простодушным, а то и откровенно глуповатым.

Но это не могло продолжаться слишком долго — его истинная сущность вылезала из каждого поступка, вопроса, подписанного протокола. И Лубовский в далекой прекрасной Австрии между посещениями венской оперы и венских пирожных постоянно ощущал, что где-то там в далекой суетной Москве плетутся кружева почти невидимые, почти прозрачные, но эта их невидимость, эта их прозрачность нисколько не вводили его в заблуждение, он прекрасно знал, насколько они прочны и губительны. А предстоящая государственная должность требовала непорочности, пусть видимой, условной, искусственно созданной, но именно политической, нравственной, финансовой непорочности.

Пафнутьев ясно это сознавал и старался не терять осторожности. С Халандовским он встретился с теми же мерами предосторожности. Андрей все так же старался оторваться от «хвостов», независимо от того, были ли они на самом деле. На этот раз для встречи Халандовский назначил новый адрес, благо друзей у него в Москве оказалось достаточно. Полукриминальный образ жизни позволял ему испытать каждого, и в то же время каждого он убедил в собственной надежности. Что делать, ребята, что делать, страна вместе со своей прекрасной столицей скатилась в криминал, и все мы с вами живем настороженно и опасливо, стараясь не подставлять беззащитный бок, уберегаясь и от странных личностей с накачанными шеями, и от людей в форме — и то и другое одинаково необходимо. Это жизнь, ребята, жизнь, а не авторское злопыхательство.

— Здравствуй, Паша, — сказал Халандовский без прежнего напора, да и какой напор, какая радость встречи, если в своей стране приходится встречаться тайком, оглядываясь по сторонам и прячась за киосками, кустами, фонарными столбами. Халандовский открыл дверь не полностью, не так, как совсем недавно, когда он распахивал дверь, улыбался и широко разводил руки в стороны. — Рад тебя видеть в это прекрасное утро! — еще нашел он в себе силы слегка пошутить.

— И я рад. — Пафнутьев прошел в коридор и тут же услышал, как за его спиной щелкнул замок двери.

— Как протекает жизнь?

— Где-то я слышал другие слова — как вытекает жизнь, — усмехнулся Пафнутьев.

— И как она вытекает?

— Успешно.

— Хочешь выпить?

— Не хочу. — Пафнутьев упал в низкое кресло и вытянул перед собой ноги.

— У меня такое ощущение, что ты пробирался сюда короткими перебежками.

— Ты всегда был умным и проницательным человеком, — ответил Пафнутьев.

— А я и сейчас такой. — Халандовский осторожно опустился в соседнее кресло. — И намерен таким оставаться.

— Тогда я тебя слушаю. — Пафнутьев поставил локти на колени и подпер щеки кулаками.

Халандовский поднялся с тяжким вздохом, принес из какой-то щели, из какого-то тайного уголка обгорелый портфель Лубовского и поставил его у ног Пафнутьева. Сам снова опустился в кресло.

— Значит, так, Паша… Тебе в руки попали неплохие бумажки, совсем неплохие. Можно даже сказать, хорошие. Мои ребята, знающие люди, внимательно их прочитали.

— И что?

— Эти бумажки дают основание возбудить уголовное дело по факту мошенничества в особо крупных размерах.

— Против кого возбудить уголовное дело? — спросил Пафнутьев с легким раздражением.

— Против Лубовского, Паша. Он не зря много раз напоминал тебе об этих бумагах. Деньги предлагал?

— Было.

— Ты отказался?

— Так уж получилось, — виновато признался Пафнутьев, как признаются в собственной глупости.

— Не жалеешь?

— Только перед сном.

— Это правильно… Обычно перед сном людей посещают самые правильные мысли, можно даже сказать — прозрения.

— Что делать… Видимо, время упущено.

— Вовсе нет! — быстро ответил Халандовский.

— Тебе это известно точно?

— Конечно! Мы перезваниваемся. Он постоянно передает тебе приветы. Видимо, любит тебя.

— И ему поклон, — вздохнул Пафнутьев. — Я его тоже люблю. Если опять позвонит, передай, что я постоянно о нем помню.

— Он тоже тебя не забывает, — жестковато сказал Халандовский. — Хочешь, поделюсь умными мыслями?

— Хочу.

— Мне кажется, у тебя нет выбора. Подожди, не перебивай. — Халандовский выставил вперед тяжелую ладонь. — У Лубовского прямой выход на президента. Совсем недавно в этом могла убедиться вся страна. Их милая беседа была много раз показана по всем каналам телевидения. Мои ребята по их губам восстановили содержание этой беседы.

— Это возможно? — удивился Пафнутьев.

— Не задавай глупых вопросов. Вот текст их беседы… Когда они во время приема олигархов мило обменивались любезностями. — Халандовский вынул из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист бумаги и протянул его Пафнутьеву.

Тот взял лист, медленно, будто опасаясь, развернул его и, не торопясь, вчитался в машинописной текст. Потом так же медленно свернул и сунул себе в карман.

— Я могу это взять? — спросил он.

— Для тебя текст и сделан.

— Спасибо. Ему можно доверять?

— Ровно на сто процентов.

— Хорошие у тебя ребята, — пробормотал Пафнутьев.

— Я, Паша, тоже ничего.

— Знаю. Так в чем там дело, какое такое мошенничество сотворил наш общий с тобой друг Лубовский?

— Хорошо… Скажу. Но в общих чертах, потому что подробно говорить об этих бумагах, об их содержании… Нам с тобой не хватит и трех бутылок хорошей водки.

— Неплохое предложение.

— Чуть попозже, Паша, чуть попозже, как говорит один мой друг. Одно время Лубовский стоял во главе не самого большого банка, так себе, банк средней руки, каких в стране тысячи… У него появились фирмы-должники, которые взяли деньги и не смогли их вернуть. Но руководство фирм знало, что с Лубовским шутки плохи, мы с тобой это тоже знаем. Чтобы как-то с ним рассчитаться, они предложили Лубовскому некоторое свое имущество. Ресторан, казино, кафе, неплохой такой домишко на Рублевском шоссе, совсем неплохой…

— На миллион тянет?

— Тянет, Паша, тянет. Эти объекты потянули где-то на десять миллионов долларов. Но потом начали происходить странные вещи. Вроде бумаги на эти объекты передали, а вот что касается самих объектов… их переоформили на других людей. Я не буду тебе говорить, что это были люди Лубовского. Так что банк, которым руководил наш друг, вообще не получил ни единого рубля, не говоря уже о долларах. Все осело на его личном счете.

— Неплохо, — вынужден был согласиться Пафнутьев.

— Эти операции или очень похожие проворачивались им не единожды.

— По-моему, у тебя что-то должно быть в холодильнике?

— Паша! — восторженно вскричал Халандовский. — А как ты догадался?

— Я тоже умный и проницательный, — скромно проговорил Пафнутьев, отодвигая портфель Лубовского в сторону, чтобы он не мешал Халандовскому подняться из кресла и пройти к холодильнику.

Через несколько минут на журнальном столике между креслами стояла тарелка с холодным мясом, в блюдечке лежала горка хрена, вилки сверкали, как хирургические инструменты, в рюмках играло утреннее московское солнце, которое на этот раз было нарядно-розовым. Да, и водка, конечно, на столе стояла бутылка водки, на заиндевевшем боку которой жизнеутверждающе отпечаталась мощная халандовская ладонь.

— До того, как мы пригубим по глоточку, Паша, — Халандовский с хрустом свинтил пробку, — я расскажу тебе про одну авантюру нашего друга, авантюру, которая даже у меня вызывает искреннее восхищение. Да-да-да!

— Что она у тебя вызывает? Я не ослышался?

— Восторг и зависть, Паша! Восторг и зависть! Ты знаешь, что он владеет одним из каналов телевидения? Знаешь. Так вот, однажды в ночных последних известиях этот канал сообщает — на севере нашей необъятной родины взорвался котел атомной электростанции. Ядовитое, смертоносное, радиоактивное облако северными ветрами понесло в сторону Скандинавии, и нет никаких сил остановить его, повернуть, подправить направление. Мировые информационные агентства мгновенно распространили потрясающую новость на всю планету. И планета замерла в ужасе. Заметь, была ночь. Наутро финские и прочие северные компании подешевели в два раза, и люди Лубовского за бесценок скупали их пачками.

— Потрясающе! — воскликнул Пафнутьев, разливая холодную тяжелую водку в бочоночки рюмок.

— Вскоре выяснилось, что информация была ошибочной. Случается, вышла накладка, сонный редактор телевидения, не разобравшись, подсунул листок с текстом сонному диктору. Через неделю снова компании выросли в цене, а на счетах Лубовского осели новые миллионы долларов. Да что там говорить — десятки миллионов.

— Потрясающе! — повторил Пафнутьев. — И все это есть в портфеле?

— Я рассказал тебе десятую часть. Но предупреждаю — подобная информация требует долгого и кропотливого следствия, да что там следствия… Суд может растянуться на годы. Да, у тебя есть бумаги, записки, расписки, дописки… Но победа далека так же, как и раньше, до появления этого несчастного портфеля.

— Тогда наливай! — сказал Пафнутьев безмятежно и даже с каким-то вызывающим легкомыслием.

— Паша! — простонал Халандовский, приложив большие свои мохнатые руки к груди. — Отступись! Прошу тебя!

— Как? — весело спросил Пафнутьев.

— Заболей! Подверни ногу! Пожалуйся на сердце! Потеряй документы! Влюбись и сойди с ума!

— Я уже влюбился. — Пафнутьев пожал плечами. — И сошел с ума. Да, Аркаша, да, я влюбился.

— В кого?!

— В это дело.

— Два следователя исчезли! Правда, от одного нашли голову. Без тела. Ты думаешь, он убрал только двух директоров комбината железобетонных изделий? Его киллеры снимали всех, кто осмеливался с ним поссориться. Был комбинат автотранспортный, был комбинат медицинский, был комбинат по пошиву швейных изделий… Где все их директора? Может быть, они были нехорошие люди, может быть, они нарушали законы, изменяли своим женам… Но их всех настигли пули киллеров! И в голову, только в голову.

— Надо же, — пробормотал Пафнутьев соболезнующе и, выпив рюмку, отставил ее подальше от себя, давая понять, что больше пить не намерен. — Видимо, я уже не смогу им помочь.

— Ты становишься циником, Паша!

— А я всегда им был… Циники отличаются от прочих людей тем, что называют вещи своими именами. На моей работе трудно удержаться от такого недостатка… Если, конечно, это недостаток. Мне так кажется.

— Назови это достоинством, — недовольно проворчал Халандовский и тоже выпил свою рюмку, отставив ее подальше от себя.

— Ты как хочешь это назови, — пропел Пафнутьев. — Может, для кого-то летная погода, может, это проводы любви. Пойми, Аркаша… Я никогда не смогу заниматься своим делом, если сейчас слиняю… Я тебе это уже говорил. У меня есть один человек… Когда-то мы с ним неплохо сотрудничали…

— Кто? — спросил Халандовский.

— Его фамилия Фырнин.

— А… журналист?

— Да.

— Ему тогда крепко досталось.

— Выжил, — заметил Пафнутьев спокойно.

— И что он может сделать?

— Он возьмет у меня интервью. Или у тебя, если хочешь. Это не имеет большого значения.

— Лучше уж у тебя, — быстро уточнил Халандовский.

— Я же говорю — не имеет значения. Он не назовет ни твоей фамилии, ни моей.

— А если ему пальцы в дверь? Или еще что-нибудь… В дверь? Ведь расколется, а, Паша?

— А это уже не будет иметь значения… Кстати, и свою фамилию он тоже может не называть. Он просто воспользуется газетным каналом. И только мы трое будем знать автора этого интервью.

— Сейчас за интервью платить надо. И немало.

— Заплати, — Пафнутьев беззаботно передернул плечами, — за мной не заржавеет.

— Обижаешь, Паша.

— Нет, просто называю вещи своими именами. Циник потому что. Старый, прожженный циник. Как и все мы… Разве нет?

Друзья еще некоторое время сидели молча, каждый думал о своем, вернее, оба думали об одном и том же, но каждый со своей колокольни. Солнце передвинулось в сторону, и журнальный столик оказался в тени. Рюмки уже не сверкали праздничными гранями, да и настроение у Пафнутьева и Халандовского слегка потускнело. Разговор как бы угас, пора было приниматься за дело.

* * *

Перед каждым серьезным делом Вася-Курок впадал в странное полусонное состояние — движения его становились замедленными, взгляд тускнел, и глаза были полуприкрытыми. Казалось, все ему давалось с трудом, до всего надо было додумываться, и даже простые слова в разговоре он подбирал не сразу, а как бы вспоминал: что же он хотел сказать, с кем же он в данный момент разговаривает? Впрочем, надо уточнить, что в такие периоды своей жизни он старался ни с кем и не разговаривать, поскольку то, что его волновало и тревожило, он не имел права обсуждать ни с единой живой душой. Ни с кем он не делился задуманным, ни с кем не советовался и ничьей помощи не то что не просил, а даже не желал и избегал.

Может быть, благодаря этому своему качеству он выжил, до сих пор уцелел, хотя удалось это не каждому в его профессии, далеко не каждому. Только однажды он решился позвонить Пафнутьеву, да и то разговор получился настолько бестолков и бессвязен, что, даже если бы кто-то чрезвычайно хитрый и подслушал его, все равно ничего бы не понял, тем более что Пафнутьев, прекрасно понимая Васю и строение его души, отвечал в том же духе.

— Слушаю вас внимательно, — сказал Пафнутьев, когда прозвучал телефонный звонок.

— Васей меня зовут.

— А, привет, Вася! — Пафнутьев сразу понял, кто звонит и что нужно отвечать. — Как поживаешь?

— По-разному…

— Но жизнь радует?

— Когда как… Бывает, что и порадует, но тут же по затылку получаешь… Как и у всех, наверно.

— Совершенно с тобой согласен.

— Как служба?

— Идет, — безутешно протянул Пафнутьев.

— Ордена светят?

— Светят, но не мне… А у тебя как с орденами?

— Надеюсь.

— Есть успехи? — Пафнутьев насторожился, наконец-то уловив в разговоре смысл. Вася почти открытым текстом сказал, что у него все готово, что он, как прежде, тверд в суровом своем решении и ничто его не остановит.

— Предварительные, — сонно протянул Вася, но Пафнутьева эта его замедленность ничуть не ввела в заблуждение.

— А ты не торопись, — попробовал было он отговорить киллера.

— Да чего там… Жизнь на исходе, некоторые вообще ушли в другой мир… Один мой приятель, старикашка, между прочим, так он вместе с домом сгорел.

— Замыкание, наверно? — предположил Пафнутьев.

— И очень короткое. Короче не бывает. Ну, ладно, покалякали, и хватит… В случае чего позвоню… И ты звони — может, машина понадобится, — я сейчас извозом занялся… Подвезу куда угодно и недорого возьму… Я не жадный. Может, выйдешь на десять минут раньше, а? Покалякаем.

— Есть о чем?

— Найдется.

— А ты в каких районах шустришь?

— В центре стараюсь не появляться… Ментов больно много… Ждут новых взрывов… А когда чего-то ждут, оно обязательно случается. — Вася повторил, что он тверд в своем намерении… — Как это сказано в святых книгах… Ищущий да обрящет, стучите, и вам откроют, ждущий дождется… Значит, говоришь, и медалька не светит?

— Разве что за выслугу лет, — горько рассмеялся Пафнутьев.

— Тогда долгой тебе жизни, — сказал Вася и повесил трубку в каком-то автомате — он опасался слишком долго говорить и был прав, ребята, он был прав — не надо слишком долго говорить даже из автомата, тем более если вам предстоит дело серьезное, а то и рисковое.

После этого Вася, ссутулившись и как бы весь углубленный в себя, заворачивая носки туфель внутрь, направился к небольшому грузовичку «Газель». Хороший такой грузовичок, а в городских условиях просто незаменимый. Если говорить всерьез, он даже лучше всяких там «Мерседесов» и прочих уважаемых и красивых марок, мощных и удобных, вместительных и бесшумных, гораздо лучше.

А знаете почему?

А потому что возле этих уважаемых и красивых обязательно кто-нибудь потопчется минуту-вторую, обязательно полюбуется совершенными формами, изысканными красками, оценит и бампер, и фонари, отметит про себя марку этого потрясающего создания рук и ума человеческих, а некоторые даже и к номеру присмотрятся — номера-то у нас делают не столь хорошими, не столь изысканными, вываливаются номера, как бы вступают в противоречие с безукоризненностью самой машины.

А вот этого как раз и не надо, вот это как раз и плохо для того дела, которое задумал Вася-Курок. Для его справедливого дела требовалась такая машина, чтобы на нее не то чтобы никто внимания не обратил, а чтобы даже с отвращением отвернулся, если она невзначай попадется на глаза. Вот городской грузовичок «Газель», в меру грязный, в меру бестолковый и совершенно неприметный, для его затеи был просто незаменим.

Васю можно было иногда обидеть, его можно было не замечать, и даже посмеиваться над собой он позволял легко и беззлобно. И если за стол его не позвали, забыли, к примеру, он и это прощал, беспомощно разводя руками, — куда деваться, дескать, такой уж я получился, что про меня и забыть нетрудно. И к внешности своей он относился без большого уважения и интереса. Есть на ногах штаны — и слава богу, не забыл носки надеть перед тем, как ноги в туфли сунуть, — опять хорошо.

Но при всем при этом существовали некоторые обстоятельства, которые Вася-Курок воспринимал остро и даже болезненно, — когда сознательно и зло обижали его друзей, когда его друзей убивали, когда пытались убить его самого. В таких случаях он освобождался от тяжести душевной, улыбался легко и светло, даже походка его менялась, сутуловатость исчезала — отныне он мог поступать по своему разумению, и никто, никто не мог его остановить, потому что он получал нечто вроде разрешения свыше делать то, что считал нужным.

И сейчас, вот в эти самые минуты, к нему пришло такое же состояние. Сонливость отступила, движения сделались порывистыми, дышалось свободно, в руках было спокойствие и уверенность. Ощущалось, правда, легкое волнение, но оно только радовало Васю, потому что жизнь в таких случаях становилась насыщенной, интересной и даже как бы встревоженной, как бывало с ним много лет назад, когда он, нагладив коротковатые штанишки, начистив туфли, в белой рубашке шагал к красивой девушке, а она ждала его и невольно приподнималась с парковой скамейки, едва он показывался в конце аллеи. Но это было давно, и вспоминать то время Вася не любил — болела душа.

Забравшись в кабину и захлопнув за собой дребезжащую дверь, Вася некоторое время сидел, откинувшись на спинку и закрыв глаза, — прикидывал, не забыл ли чего по оплошности. Потом включил мотор, медленно выехал со двора, в котором оставлял машину. Знал, что здесь можно оставить «Газель», поскольку сюда своими тылами выходили несколько магазинов — продуктовые, промтоварные, даже магазин электроники. Поэтому его грузовичок не привлек ничьего внимания.

Свернув направо, он влился в общий поток машин и все так же, не торопясь и соблюдая правила уличного движения, двинулся к дому, который давно присмотрел, изучил и знал, наверно, ничуть не хуже, чем люди, прожившие в нем десятки лет.

Прибыв на место, он подождал, пока со двора выберется какой-то «жигуленок», и въехал в узкий проход, который уже во дворе заканчивался небольшим тупичком, куда можно было забраться, чтобы не мешать другим машинам. Вася так и сделал, втиснулся в узкое пространство — здесь даже дверь нельзя было открыть полностью, чтобы выйти, пришлось бы втягивать живот. Но пока Вася и не собирался выходить из машины, у него оставалось время еще раз продумать, прикинуть, убедить себя в том, что ничего не забыто, ничего не упущено.

Тупик в зарослях мелкого кустарника хорош был тем, что как раз в створе этого проезда находился подъезд дома на другой стороне улицы, причем так удачно, что ступеньки крыльца были хорошо видны даже в зеркало заднего обзора. И еще одно счастливое обстоятельство — это было как раз то здание, в котором работал Павел Николаевич Пафнутьев, с некоторых пор следователь по особо важным делам при Генеральной прокуратуре. Там же работали и другие сотрудники, с которыми Пафнутьев в силу своей общительности и незлобивости сошелся быстро и, кажется, навсегда.

Побывав здесь не один раз, Вася прекрасно видел, как уставшие от напряженной, можно сказать, непосильной работы сотрудники расходились каждый день в одно и то же время — сразу после шести часов вечера. Видимо, дисциплина у них была на должном уровне, и никто не стремился сэкономить несколько минут и рвануть домой чуть пораньше. В этом не было смысла еще и по той простой причине, что почти всех дожидались персональные машины отечественного производства — прокуратура не могла, не имела права шиковать на глазах у честного народа, более того, она даже просто обязана была показывать свою бескорыстность, хотя все знали, что на непритязательных «Волгах» стоят мерседесовские моторы и водители прошли курсы обучения все на тех же мерседесовских заводах.

Да, ребята, да!

Имейте это в виду.

А если вы об этом не слышали — намотайте на ус и не позволяйте дурить себя на столь простом лукавстве.

Так вот, посидев некоторое время на водительском месте, а Вася любил в подобных случаях иметь немного свободного времени, он просто терпеть не мог вписываться в жесткий график, когда все расписано по секундам, по минутам, по метрам… Нет-нет, он был из другой породы — нетороплив, замедлен, обстоятелен. Даже произведя удачный выстрел, он не бросался тут же к машине, наоборот, мог даже потолкаться в толпе зевак, а потом, так же ссутулившись и заворачивая носки туфель внутрь, удалиться в спасительную, безопасную тишину.

Что делать, такой человек.

У каждого из нас в подобных случаях, а я не говорю о кровавых выстрелах, о смертельных ударах, о развороченных мозгах, но все мы, все мы, ребята, частенько оставляем за спиной зареванные морды, разорванные страсти, обиды, после которых не хочется жить, не хочется жить, не хочется, ребята, жить… Все мы в таких случаях уходим, подволакивая ноги, стараясь забыть о боли в разорванной груди… Меня, например, настигает ощущение, что мои несчастные внутренности просто плавают в моей собственной груди, вырванные из родных гнезд, охватывает ощущение чего-то рвущегося во мне, сочащегося, кровоточащего…

Да, в собственной груди. Думаете, откуда выражение — душа изболелась?

Вам это знакомо?

Если да — вы счастливые люди.

Но я уже год не могу закончить этот роман!

А она, дура, смеется…

Ребята, как смеется!

А я подыхаю… От счастья, мать его!

Не поверите — поседел на этом счастье! На этом романе…

Ладно, хватит, возвращаемся к Васе — ему в эти минуты сложнее, опаснее, безысходнее. Выйдя из кабинки, да что там выйдя, он просто выпрыгнул на выщербленный асфальт, с вызывающим грохотом захлопнул дверцу кабины, зачем-то пнул колесо, словно желая убедиться, что оно еще пригодно к работе и не подведет, не подведет, когда через несколько минут от него, от колеса, от мотора, от прочих частей машины потребуется не просто готовность, а попросту сиюсекундная готовность.

Подойдя к задним дверцам грузовичка, Вася широко распахнул их, словно желая показать всем желающим, что в кузове нет ничего крамольного и каждый желающий может в этом убедиться. Потом легко впрыгнул в кузов, незаметно осмотрел двор, дорожку к подъезду прокуратуры и, не медля ни секунды, закрыл дверцы изнутри, продернув металлический штырь в приваренные петли. Вася перевел дух, смахнул ладонью пот со лба, на некоторое время замер, прислушиваясь — не раздастся ли какой звук снаружи, не потребует ли кто, чтобы он срочно отъезжал, не начнет ли кто колотить кулаком с какой-нибудь дурацкой своей просьбой, требованием, со своим дурацким гневом или с чем-либо еще более дурацким.

Но все было спокойно. Чтобы перевести дух, он сел на деревянный ящик с откидывающейся крышкой. Посмотрел на часы — у него оставалось еще минут десять, примерно минут через десять сотрудники начнут покидать здание. Времени было достаточно. Вася, не торопясь, достал сигаретку, щелкнул дешевенькой зажигалкой, прикурил, затянулся, с чуть слышным стоном выпустил дым изо рта.

Потом, так и не докурив сигаретку, тщательно погасил ее о железную планку пола и, приподнявшись, вынул из ящика винтовку с глушителем и оптическим прицелом.

Дверца кузова ничем особенным не отличалась от тысяч таких же кузовов «Газелей», которые носились по московским улицам. Разве что одна особенность — в дверце была проделана дыра, причем с таким расчетом, чтобы ее в любой момент можно было закрыть сдвигающимся куском жести. Из ящика Вася вынул грубо сработанную треногу — из водопроводных труб. Несмотря на невзрачную внешность, тренога оказалась очень устойчивой, кроме того, ее можно было быстро сложить и снова бросить в ящик.

Установив треногу, Вася осторожно сдвинул в сторону болтающийся кусок жести, выглянул наружу — все было спокойно. После этого он все с той же обстоятельностью установил винтовку на треногу, одним поворотом ржавой рукоятки зажал ствол в горизонтальном положении, оглянулся по сторонам — не забыл ли чего, но вроде все предусмотрел.

Еще раз взглянул на часы — уже можно было ожидать самых торопливых, тех, кто первыми спешили покинуть это ненавистное здание, а по тому, как освобожденно сотрудники сбегали по ступенькам к своим машинам, можно было предположить, что здание это было для них все-таки ненавистным.

Вася приник к оптическому прицелу, вжал приклад в плечо, принял устойчивую стойку и замер. Только его указательный палец чуть заметно вздрагивал на курке. Но это была не нервная дрожь, вовсе нет, просто палец вздрагивал в такт ударам сердца, а тут уж Вася не мог ничего изменить — сердце работало вне его сознания.

Выстрел получился на удивление удачным.

Когда в дверях появился Шумаков, кто-то сзади, из вестибюля, окликнул его, и он на какое-то время, на несколько секунд, оказался неподвижным, Вася увидел его как бы в профиль, вполоборота…

И нажал курок.

Пуля вошла именно туда, куда он ее и посылал, куда целился, — между ухом и виском. Ударом Шумакова отбросило назад, в вестибюль, и, все еще держась за ручку, он в падении захлопнул за собой дверь.

Вася хорошо представлял себе, что происходит в эти секунды в вестибюле — люди столпились вокруг упавшего Шумакова, они уже увидели рану в его голове, смертельную рану, как был уверен Вася, его куда-то тащат, все галдят, толпятся, но никто, никто не решится выскочить на крыльцо, да что там выскочить — дверь приоткрыть не посмеют!

Мало ли что, а вдруг там, на улице, подготовлен отстрел, вдруг Шумаков — это только начало, а самое-то главное начнется, как только кто-то решится выглянуть.

Вася, не торопясь, но и не медля, задвинул жестянкой дыру в двери, бросил винтовку в ящик, сверху положил сложенную треногу, просунул в петли замок и защелкнул его, после этого вышел наружу и захлопнул двери кузова. Закрывались они одним движением железного штыря — достаточно было его чуть повернуть, сунуть конец в дыру, проделанную в железной планке, и все, двери на запоре.

Сев за руль, Вася включил мотор, выждал несколько секунд, чтобы ни у кого не возникло дурных мыслей, медленно выехал из тупика на дорожку, пересек двор и, свернув в арку, выбрался на проезжую часть. Есть люди-невидимки — это старухи у подъезда, дети в песочнице, почтальон со своей сумкой, дворник с метлой — вроде бы они есть, но в то же время их и нету, в упор их никто не видит, потому что они часть пейзажа, как бы и не люди вовсе.

Точно так же есть машины-невидимки. Та же «Газель» с ободранным кузовом, заляпанным номером, с каким-то хмырем за рулем… Никто, ни одна живая душа в этот вечер не увидела эту машину, не бросила на нее взгляд пристальный и заинтересованный. Проехало что-то непонятное и свернуло не то вправо, не то влево, а может, и прямо проехало, слегка погромыхивая и портя городской воздух в меру лошадиных сил своего мотора.

* * * *

Вечером на одной из явочных квартир Халандовского за журнальным столиком сидели трое — сам Халандовский, Пафнутьев и журналист Фырнин. Все молчали, поскольку ждали последних известий по телевидению. И они появились точно в назначенное время. Главная новость этого дня — убийство, по всей видимости, заказное убийство, ответственного сотрудника Генеральной прокуратуры Шумакова.

Пафнутьев с интересом смотрел те самые картинки, которые совсем недавно видел в вестибюле, — распростертое тело Шумакова, тонкая струйка крови из-под головы, разметавшиеся руки, толпа вокруг и главное — закрытые двери. Никто так и не решился открыть их, выглянуть на улицу, чтобы хоть что-нибудь увидеть, хоть что-нибудь заметить — убегающего убийцу, сорвавшуюся с места машину, брошенное оружие. Более того, сотрудники старались вообще не подходить к двери и встать так, чтобы не оказаться под прицелом.

В кадре появились милиционеры, оттеснили толпу, примчались телевизионные операторы — пошла обычная, хорошо знакомая Пафнутьеву работа.

— Крутовато получилось, — пробормотал Халандовский.

— Почему? — Пафнутьев передернул плечами. — В самый раз. Только так это и могло кончиться. Он знал, на что шел.

— Но в подобное не мог поверить, — заметил Фырнин.

— А в подобное никто не верит. Всегда хочется надеяться, что уж тебя-то минует чаша сия.

— А вообще, Павел Николаевич… Как это следует понимать? Как понимать? — повторил Фырнин.

— Ответный удар, — ответил Пафнутьев. — Это не начало… Это продолжение. Начало было года три-четыре назад.

— Но смысл?! В этом должен быть какой-то смысл! — воскликнул Фырнин.

— Возмездие, — негромко обронил Пафнутьев. — Если хочешь, назови это местью.

— За что?!

— Он нарушил.

— Что нарушил, Павел Николаевич? Что мог нарушить чиновник, от которого ничто не зависит?! Ведь его задача переносить бумаги из кабинета в кабинет и ничего больше?!

— Дело в том, что, когда он переносил бумаги из кабинета в кабинет, с ними, с бумагами, кое-что случалось… Они иногда пропадали. Бесследно и безвозвратно. И еще один момент, — начал было Пафнутьев, но замолчал. Вместо него закончил Халандовский.

— У него кровь на руках, — сказал он, глядя в стол. — Жадность фраера сгубила.

На экране телевизора замелькали другие кадры — где-то что-то взорвалось, где-то что-то обрушилось, сгорело… Других новостей в наше время почти и не бывает. Перевернулся джип, обстреляли «жигуленок», похищен какой-то торгаш — требуют денег… Никто ничего не пишет, не лепит, не изобретает, не строит… Во всяком случае, именно такое впечатление складывалось после просмотра обычных вечерних новостей.

В кармане Халандовского зазвонил мобильник. Халандовский некоторое время колебался, не зная, как поступить, брать ли телефон, выходить ли на связь. Он вопросительно посмотрел на Пафнутьева, и тот кивнул — бери, дескать, чего уж там…

— Слушаю, — сказал Халандовский. И тут же высоко вскинул брови, Пафнутьев опять успокаивающе кивнул — продолжай, Аркаша, я догадываюсь, откуда звонок, от кого и чего этому звонарю нужно от нашей теплой компании. — Здравствуйте, Юра!

— Я так и знал, — пробормотал Пафнутьев. — Лубовский, — пояснил он Фырнину.

— Он здесь, — сказал Халандовский и протянул трубку Пафнутьеву. Тот тяжко вздохнул, чуть помедлил и взял трубку.

— Пафнутьев на проводе!

— Лубовский беспокоит… Что там у вас случилось?

— А что у нас случилось? Ничего. Сидим вот, сумерничаем, телевизор смотрим, о жизни беседуем. А как у вас, Юрий Яковлевич? Как здоровье? Австрияки не обижают? В случае чего мы всегда готовы во всеоружии…

— Что с Шумаковым? — перебил Лубовский.

— Так ведь это… Как бы сказать поприличнее…

— Да уж скажите как-нибудь!

— Убили Шумакова. Сегодня около шести вечера. Прямо в здании прокуратуры. Не в главном здании, а в нашем, вспомогательном. Это был такой кошмар, такой ужас… Мы все просто в шоке!

— Задержали кого-нибудь?

— Не удалось, Юрий Яковлевич… Паника началась! Вы же знаете, какой народ сейчас напуганный… Куста боится.

— Так. — Лубовский помолчал. — Не нравится мне все это… Плохо это. Я слышал, что стреляли прямо в здании?

— Не исключено, Юрий Яковлевич! Вы точно подметили — уж куда хуже! — сочувственно произнес Пафнутьев со всей искренностью, на которую был способен. — Мы все так переживаем, так переживаем… Просто нет слов.

— Так, — повторил Лубовский. — Что же мне с вами делать-то, Павел Николаевич?

— А что со мной делать? — удивился Пафнутьев. — Награды вроде не заслужил, большого порицания тоже…

— Не знаю, не знаю, — произнес странные слова Лубовский. — С вашим появлением у меня возникло столько проблем… Скажите честно… Ваша работа?

— Не понял? — насторожился Пафнутьев — Лубовский произнес слова, которые должны были в душе слабой и робкой вызвать чуть ли не ужас.

— Шумаков — это ваша работа?

— Не понял? — тверже повторил Пафнутьев, поскольку знал — он уже имеет право на некоторую обиду. — Вы имеете в виду — не я ли его застрелил?

— Именно это я и имею в виду.

— Простите, Юрий Яковлевич… Но ведь все произошло на глазах десятков людей… Неужели вы думаете, что я…

— Извините, Павел Николаевич, я сейчас не вполне собой владею… Мерещатся черти там, где их нет и быть не может. Просто эта новость меня вышибла из колеи… Мы с Шумаковым давно знакомы… Друзьями не были, слишком уж разные сферы деятельности, но сталкиваться приходилось частенько… Я вот что подумал… У нас с вами разговор вроде как бы и не закончен, а если говорить точнее, то он и не начинался… А почему бы вам не подъехать ко мне сюда, а? Тряхните стариной, Павел Николаевич!

— В Австрию?! — ужаснулся Пафнутьев.

— Нет, зачем… Из Австрии я сегодня-завтра вылетаю… Приезжайте в Испанию!

— В Испанию?! — поперхнулся Пафнутьев, чем, очевидно, должен был привести Лубовского в состояние полного превосходства. — Но это уж если начальство…

— Павел Николаевич, — с бесконечным терпением произнес Лубовский. — Я помогу вашему начальству принять такое решение.

— И оно… — Пафнутьев не осмелился даже закончить свой вопрос, столь велика была его подавленность.

— И оно решит, — великодушно заметил Лубовский. — Так что, Павел Николаевич… До скорой встречи на земле Дон Кихота? Колумба? Дали́? К сожалению, других испанских знаменитостей не знаю… Я имею в виду знаменитостей, достойных нашей с вами встречи, а?

— Как скажете, Юрий Яковлевич, как скажете. — Пафнутьев, похоже, был совершенно подавлен и лишен способности что-либо соображать.

— Заметано, — с легкой вульгаринкой произнес Лубовский и отключил свой мобильник. Пафнутьев тоже нажал кнопку отключения, убедился, что телефон действительно выключен, и только после этого вернул его Халандовскому.

Фырнин был в полном восторге от услышанного, вертел головой, и, судя по всему, ему просто не терпелось поделиться своими впечатлениями. Но Халандовский угрюмо и молча смотрел в стол — тон Пафнутьева нисколько его не обрадовал.

— Он не дурак, Паша, он не дурак, — наконец проговорил Халандовский. — Не надо бы с ним вот так… Чуть бы посерьезнее, чуть бы зависимее, что ли…

— Еще более зависимо?! — вскричал Пафнутьев.

— Не надо, Паша… У тебя пошел кураж, это всегда прекрасно, но он не дурак.

— А! — Пафнутьев легкомысленно махнул рукой. — И на старуху бывает проруха.

— Ты кого имеешь в виду? — все еще недовольно спросил Халандовский.

— Себя, кого же еще! Конечно, себя, Аркаша! И не сомневайся в этом! Не Лубовского же, в самом деле!

— Ладно, Паша, ладно… Может быть, ты и прав, может быть… А там кто знает, возможно, и нет.

— Проехали! — решительно сказал Пафнутьев. — Хватит причитать. Мне пора в Испанию собираться. Хочу в Толедо.

— Зачем, Паша?

— Меч присмотреть. Хороший боевой меч старинной работы.

— В бой собрался? — уныло спросил Халандовский. — Кобылу бы тебе еще… Росинанта какого-нибудь… Медный таз вместо шлема… Хотя по комплекции ты больше тянешь на Санчо Пансу.

— Значит, так. — Пафнутьев положил на стол тяжелые горячие ладони. — Володя! — Он повернулся к Фырнину. — Давно мы с тобой не объявляли никому войну, давно не вели успешных боевых действий.

— Готов, — коротко ответил Фырнин.

— Прекрасный ответ, да, Аркаша?

— Да, мне понравилось. — Халандовский все еще был подавлен разговором с Лубовским, неожиданным предложением встретиться в Испании. Но, кажется, и он начал постепенно отходить, зараженный безудержным наступательным легкомыслием Пафнутьева.

— Володя! — торжественно произнес Пафнутьев, и столько было силы и уверенности в его голосе, что рука Фырнина невольно потянулась к диктофону, он уже готов был начать записывать. — Нет, Володя, нет. — Пафнутьев решительно остановил его руку. — Никаких следов. Повторяю — никаких следов! Ни на магнитофоне, ни на бумаге, ни на каких-то там глупых кассетах. Не должно быть твоих следов, моих, не должно быть следов нашего юного друга Халандовского, который, похоже, уже начал приходить в себя после психической атаки Лубовского.

— Как же быть? — недоуменно спросил Фырнин.

— Ты готовишь бомбу в виде интервью с неизвестным тебе гражданином, который предложил потрясающий материал о Лубовском. Он не пожелал себя назвать, ссылаясь на то, что все недоброжелатели Лубовского исчезают. По разным причинам. В разное время. Но исчезают. И это правда. Поэтому он себя не назвал. Такова версия. А я даю тебе гору материала. Вполне доброкачественного.

— В каком смысле?

— Он честный. Он правдивый. Он истинный. Но для суда недостаточный. Не может служить доказательством. Есть расписки, протоколы о намерениях, есть фотографии. Все это убедительно для газеты, но недостаточно для суда. Кроме того, суд может затянуться на годы. А бомба нужна сейчас.

— Но я должен принести интервью и положить редактору на стол. Значит, я уже засветился.

— Договорись с редактором по телефону. Материал принесет курьер. Уже подготовленный тобой материал. Фотографии, документы, изложение событий и так далее. Если хочешь, все переговоры с редактором будет вести Халандовский — он в ваших кругах человек неизвестный. Но с материалом знаком.

— Деньги, — обронил Фырнин короткое словечко.

— О каких деньгах идет речь? — спросил Халандовский.

— Для начала, для разговора… Тысяч десять.

— Годится, — кивнул Халандовский. — Один вопрос… Надеюсь, эти деньги вернутся?

— Моя проблема, — сказал Пафнутьев.

— Как, Паша? — простонал Халандовский. — Если десять тысяч нужны только для разговора, значит, я запросто могу влететь в двадцать тысяч долларов. Я найду эти деньги, но мне не хочется расставаться с ними навсегда.

— Ты расстанешься с ними на очень короткое время. Не исключено, что они вернутся к тебе с процентами.

— Ты циник, Паша, — произнес Халандовский.

— Вопросы есть? — повернулся Пафнутьев к Фырнину.

— Папку на стол.

Пафнутьев пошарил рукой под креслом и извлек оттуда красную папочку с белыми тесемками. Вид у папки был совершенно несолидный. В таких папках изможденные ветераны собирают ответы из всевозможных инстанций вроде районного суда, коммунхоза, от участкового милиционера, от инстанций, основная задача которых — посылать, посылать, посылать всех жалобщиков подальше, чтобы не сразу они разогнулись от очередного удара, чтоб не сразу в себя пришли, чтоб некоторое время еще теплилась в сутяжных душах надежда на то, что ответ они получили благожелательный, что квартирные, пенсионные, сантехнические и прочие проблемы их решены и остается немного, совсем немного подождать. И только со временем начинают они понимать, начинает доходить, что их попросту послали в очередной раз — и послали как никогда далеко и надолго. Вот такую папку вручил Пафнутьев журналисту Фырнину, который согласился участвовать в охоте на зверя.

— Здесь копии. — Пафнутьев положил руку на папку. — Оригиналы в другом месте, более надежном. Если будут сомнения, будут колебания, возникнет недоверие… Оригиналы получишь немедленно. Сможешь сверить и убедиться.

Фырнин не торопился открывать папочку, развязывать тесемки и в чем-то там убеждаться. В эти минуты его не интересовали подробности будущего интервью, его озадачивало что-то другое, и Пафнутьев с Халандовским терпеливо ждали, пока он заговорит.

— Павел Николаевич, вопрос заключается в следующем… Если я правильно понимаю положение, в котором мы с вами оказались сегодня…

— Ты его правильно понимаешь, Володя, — сказал Пафнутьев, не ожидая, пока Фырнин закончит вопрос.

— Нет, я так не хочу, Павел Николаевич… Давайте мы будем все-таки договаривать. Иначе потом не сможем найти концы… Вы, представитель правосудия… Признаете беспомощность правосудия? Суть в этом?

— Нет, — сказал Пафнутьев, помолчав. — Беспомощности нет. Правосудие у нас действенно, но неповоротливо. Как сказал классик… Суровость российских законов смягчается необязательностью их исполнения. То, что происходит с Лубовским, может произойти в любой стране мира. В любой, — повторил Пафнутьев. — И происходит. Ты думаешь, американский президент выиграл выборы? Нет, он их проиграл, но система помогла ему все-таки занять пост президента. Подобные вещи происходили и у нас. Не будем называть имен. Мы все живем в одном мире. И не надо постоянно ссылаться на то, что где-то хорошо, а у нас плохо. Если уж продолжать сравнивать — и американцы сажали на электрический стул невиновных, и у них преступники правят миром… Идет борьба, и мы в ней участвуем. Скажу иначе — нам повезло в ней участвовать. Да, в Чечне непорядок… Но мы не бомбим страны, которые находятся от нас за океанами… А они бомбят. И учат нас жить. Но мы должны их уроки воспринимать так, как считаем нужным. Это хорошие уроки. Мы должны быть им благодарны за эти уроки. Аркаша называет меня циником… Это не цинизм. Это новый характер мышления.

— Это очень старый характер мышления, — заметил Фырнин. — Люди так мыслили всегда и будут мыслить так. Цинизм — это просто более откровенное мышление или, скажем, более доверительное. Не прикрытое ложной стыдливостью, лукавым невежеством, нарочитой придурковатостью.

— Возможно, — и согласился, и не согласился Пафнутьев, — очень даже возможно. Значит, мы обо всем договорились?

— Кроме моего гонорара, — сказал Фырнин.

— Десять процентов от того, что получит твой редактор, — сказал Халандовский.

— Двадцать, — поправил Фырнин.

— Заметано. — Пафнутьев подвел итог торгу.

— А если по глоточку? — предложил Халандовский.

— Ни в коем случае! — возмутился Пафнутьев. — Только по три.

— Ну, что ж, если вопрос стоит так, — покорился Фырнин, — значит, так тому и быть.

* * *

Бомба взорвалась через неделю.

Внешне все было благопристойно, чинно и даже скучновато. Какая-то газетенка далеко не первого пошиба отвела две полосы, другими словами, полный разворот, интервью под названием «А король-то голый!». Материал был украшен фотографиями, копиями расписок, документов с печатями и подписями. В центре красовался крупный портрет Лубовского — он был изображен веселым, улыбающимся и, как говорится, победоносным. Снимок был сделан, по всей видимости, в Кремле, в каком-то из царских залов, рядом, вполне возможно, стоял президент, но редактор целомудренно, а скорее из осторожности эту часть снимка отрезал, справедливо рассудив, что дразнить гусей не следует — защиплют. В интервью были подробно изложены все достижения Пафнутьева, все, что удалось ему собрать по крохам и свести в некое связное повествование. Особое место занимали документы из обгорелого портфеля. Были тут и снимки автокатастрофы под Челябинском, и взорванная машина самого Лубовского, и залитый кровью полиграфический салон.

Тональность самого интервью была не то чтобы несерьезной, она была глумливой. В этом заключался точный расчет автора — дескать, о чем речь, ведь это все шуточки, а то, что нет должного уважения к большому человеку, — так ведь на то и журналистика, можно сказать, желтая журналистика. Но при этом, как камни из воды, выступали факты, даты, имена, номера уголовных дел, закрытых вроде бы за отсутствием состава преступления. Но тут же приводились имена пропавших людей, исчезнувших, погибших при самых различных житейских происшествиях. Этому можно было бы и не придавать большого значения — мало ли кто по глупости или случайному стечению обстоятельств может отправиться в лучший мир, но все эти люди были связаны с Лубовским, и главное — их было многовато…

Такие дела, ребята, такие вот приемы есть в журналистике. Фырнин, несомненно, был мастером своего дела — он не выдвинул против Лубовского ни единого обвинения, укора, подозрения, он просто рассказал о печальной участи людей, которые имели неосторожность соприкоснуться с ним.

И произошла странная вещь — такая вот фырнинская вроде бы отстраненность, отсутствие ясной позиции и обвинительного уклона производили на читателя гораздо большее впечатление, нежели самые жесткие обвинения. Получается, что Фырнину и не было никакой надобности клеймить своего героя и обвинять его в чем бы то ни было, читатель делал это вместо него куда решительнее, шел в своих выводах гораздо дальше, чем это мог бы себе позволить журналист. Что делать, ребята, что делать, обвинять мы все горазды и делаем это не просто охотнее, нежели кого-то восхвалять, чествовать, возвеличивать, обвиняем мы, можно сказать, профессионально, поскольку в ближних легче и быстрее замечаем именно те недостатки, которыми обладаем сами.

Неплохо сказано, да?

Но в своей глумливости, более того — в коварстве, а если говорить точнее, то в профессионализме Фырнин пошел дальше — взяв в редакции пачку газет, он уединился в кабинете и рассовал их в конверты, которые, опять же злоупотребив служебным положением, взял у секретарши. И уже на следующий день газеты с его бомбой получили около десятка зарубежных корреспондентов, около двух десятков знакомых ему депутатов Думы и столько же членов Совета Федерации, не говоря уже о всех каналах телевидения, не говоря о редакциях центральных газет, о прокуратуре и администрации президента.

Поэтому бомба, задуманная Пафнутьевым, взорвалась не в день выхода газеты, а только на следующий день. Сам Пафнутьев, получив конвертик, тут же отложил все срочные дела и углубился в изучение фырнинских строк. Но долго заниматься этим ему не пришлось — прозвучал телефонный звонок.

— Пафнутьев слушает! — сказал он весело, даже напористо.

— Олег Иванович беспокоит. — Пафнутьев сразу узнал своего куратора из Генеральной прокуратуры.

— Здравствуйте, Олег Иванович!

— Ваша работа?

— Вы о чем?

— Так, — протянул Олег Иванович. — Мы, простые и наивные, ничего не знаем, ни к чему не стремимся… Да?

— Олег Иванович, — уважительно произнес Пафнутьев, — я чувствую за вашими словами глубокий смысл… Но постичь его мне не дано… Мне вообще не дано мыслить отвлеченно и возвышенно. Я очень приземленный человек.

— Так. — Олег Иванович помолчал, и Пафнутьев мог бы сейчас уверенно сказать, как тот сидит в своем жестком кресле, куда смотрит, как стряхивает пепел с сигаретки. — Павел Николаевич, дорогой… Ваши слова я понимаю как признание. Я прав?

— Вы всегда правы, Олег Иванович.

— Хорошо, — устало проговорил тот, — хорошо… Павел Николаевич, послушайте… Вы прекрасно знаете, что следы всегда остаются. Иначе не бывает.

— Да, я слышал об этом! — Пафнутьев твердо держался своей позиции.

— В этом материале, Павел Николаевич, ваши пальчики остались. Такие дела.

— Не может быть! — воскликнул Пафнутьев, невольно себя разоблачая. Хотя нет, он это сделал сознательно.

— Есть вещи, которые знали только вы… И эти сведения — в газетном материале.

— Видимо, у меня их похитили!

— Видимо, — улыбнулся Олег Иванович. — Приезжайте, Павел Николаевич… Генеральный приглашает.

— Мне что-нибудь захватить с собой?

— У него на столе уже десяток номеров этой газетенки. Если вы привезете еще два десятка экземпляров, это не произведет на него большого впечатления. Я понимаю вас, Павел Николаевич… Но это не наши методы. Согласны?

Пафнутьев тяжко вздохнул, поерзал на своем жестком стуле, с тоской посмотрел в окно, снова шумно выпустил воздух.

— Некоторое время назад вы, Олег Иванович, показывали мне портрет моего предшественника… Он по оплошности забыл свою голову на столике в детском саду… Где ее и сфотографировали. Вы эти методы имеете в виду?

— Приезжайте, Павел Николаевич, — вздохнул Олег Иванович. — Я вас жду. Вместе пойдем к Генеральному. Его в свою очередь ждет президент.

— Какой президент? — невольно спросил Пафнутьев и тут же почувствовал, как похолодело у него внутри, будто ворвался в его организм сквозняк, резкий и неожиданный.

— Наш президент, Павел Николаевич… Наш с вами президент. Всенародно избранный.

— Вы хотите сказать, что он тоже прочитал…

— Нет, Павел Николаевич. Он подобной чепухи не читает. Ему прочитали.

— А, ну тогда ладно, тогда ничего, — зачастил Пафнутьев, но чувствовал — сквознячок внутри не ослабевает. Может быть, даже усиливается. — Я еду, Олег Иванович, прямо сейчас и еду. Прямо сейчас.

— И это правильно, — улыбнулся наконец Олег Иванович и положил трубку.

Пафнутьева он встретил, не поднимаясь из-за стола, встретил со скорбной, жалостливой улыбкой. Слабым жестом указал на стул, присаживайся, дескать, поговорим.

— Здравствуйте, Олег Иванович! — радостно приветствовал его Пафнутьев.

— Хм… Ну, вы даете, Павел Николаевич. Как здоровьице, не жалуетесь?

— Пока держусь… А вы?

— И я пока держусь. Не знаю, надолго ли хватит, как поется в одной песне… Но кое-что в мире происходит… Вашими стараниями, Павел Николаевич.

— Неужели происходит? — ужаснулся Пафнутьев.

— Из Думы пошли запросы, в Федерации смятение умов, не то пять, не то семь представителей каких-то там мировых агентств просятся на прием к Генеральному…

— Думаю, надо их принять, — с заботливостью в голосе проговорил Пафнутьев.

— Вот и примите.

— Я?!

— А кто же еще, Павел Николаевич?

Пафнутьев потер щеки ладонями, подвигал свою папочку по приставному столику, ссутулился в задумчивости, с любопытством посмотрел в глаза Олегу Ивановичу…

— А меня Лубовский в Испанию зовет.

— Я знаю… Он звонил…

— И что?

— Поезжайте. Вы давно были в Испании?

— Да уж давненько…

— Год? Два?

— Да сто лет я там не был! — рассмеялся Пафнутьев.

— Знаете, что вы сделали, Павел Николаевич? Да, должности вы его почти лишили… Но и от правосудия уберегли.

— Это как? — опешил Пафнутьев.

— Не вернется он теперь. Ни за что не вернется.

— Побоится?

— Дело не в этом… Побоится, не побоится… Ему нельзя возвращаться. Чревато. Никто не может сказать, как все повернется. Он далеко не глупый человек… И понимает, что опубликованное — малая часть того, что может оказаться на столе следователя. Поэтому надо ожидать обострения его болезни. Видимо, выздоровление, окончательное выздоровление, затянется.

— Ну что ж, это правильно, — рассудительно заметил Пафнутьев. — Главное — чтоб здоровье не пошатнулось.

— Кое-что в его жизни уже пошатнулось, — усмехнулся Олег Иванович.

— А что Генеральный?

— Молчит. Не знает, как понимать.

— Об Испании он слышал?

— Конечно. На него Лубовский и выходил… Не на меня же… Я для него мелковат. Не та фигура.

— Так я еду в Испанию?

— Принимайте решение, Павел Николаевич. Если говорить о пользе дела, то смысл в этой поездке, несомненно, есть. В любом случае нужны его показания, какими бы они ни были. Что бы там ни писали наши желтые журналисты, следствие продолжается.

— Значит, дело не закрыто?

— Ха! — рассмеялся Олег Иванович. — Размечтался!

— Ну, что ж, Испания так Испания! — беззаботно махнул рукой Пафнутьев.

— Да, и еще один момент… Лубовский напомнил о каком-то портфеле, который вы якобы изъяли из его машины после покушения. О чем идет речь? Его беспокоит этот портфель, он заговаривает о нем не первый раз.

— А! Мы с Шумаковым, тем самым, который… Вы помните, который так нескладно погиб… Оказались на месте покушения на Лубовского вскорости после взрыва… И пока милиция ужасалась, глядя на оторванную голову водителя… Я заглянул в машину и увидел этот самый портфель. И, естественно, изъял его для пользы дела.

— Разумно, — кивнул Олег Иванович.

— Но запустить его содержимое в дело… не успел. Оплошал.

— Но ведь и сейчас еще не поздно, а?

— Поздно, — сокрушенно ответил Пафнутьев. — Поздно, Олег Иванович. Сгорел портфель.

— В каком смысле?

— В прямом. В самом прямом смысле слова.

— Не понял?

— На какое-то время я оставил его в одном доме… В частном доме, я жил там какое-то время, когда была вскрыта моя квартира. А в этом доме случился пожар… И портфель сгорел. Со всем содержимым.

— Сколько с вами случается забавных историй! — воскликнул Олег Иванович восхищенно. — Со мной за всю жизнь столько не произошло! А почему бы вам как опытному и грамотному следователю не положить этот несчастный портфель в сейф? Это же очевидно, разумно, надежно, в конце концов!

— Не так уж и надежно, — проворчал Пафнутьев. — У меня такое ощущение, что ключи от моего сейфа есть не только у меня… Они еще кое у кого имеются.

— Почему вы так решили?

— В деле отсутствуют многие страницы.

— Так, — задумчиво протянул Олег Иванович, нервно барабаня пальцами по столу. — Так… Значит, говорите, сгорел портфель? Значит, говорите, со всем содержимым? В частном доме? В Немчиновке?

— О, вы даже знаете, где я жил! — воскликнул Пафнутьев.

— Работаем, — потупил глаза Олег Иванович. — Работаем, Павел Николаевич, не только же вам блистать осведомленностью! Ну, что ж, буду звонить Лубовскому.

— Зачем? — настороженно спросил Пафнутьев.

— Надо же порадовать мужика.

— Порадовать?

— Он будет просто счастлив, когда узнает об этом счастливом случае.

— Думаете, он не знает? Мне кажется, я намекал ему о пожаре…

— О том, что сгорел его портфель? Все. — Олег Иванович поднялся. — Пора к Генеральному.

— Думаете, надо? — оробело спросил Пафнутьев, почувствовав опять где-то внутри холодный сквознячок.

— Не дрейфь, Павел Николаевич, — усмехнулся Олег Иванович, убирая бумаги со стола и запирая их в ящик стола. — В крайнем случае камушком пооткинемся. Слышали такую поговорку?

— Приходилось. — Пафнутьев тяжело поднялся, но тут же взял себя в руки, распрямился, вскинул голову, папочку со стола взял уже уверенно и даже с некоторым шиком сунул ее под мышку.

Генеральный сидел, склонившись грудью к столу, и на вошедших смотрел молча, как бы и не видя. Олег Иванович и Пафнутьев замерли у двери.

— Пришли? — спросил наконец Генеральный несколько сипловатым голосом — видимо, сдавленная столом грудь не позволяла ему говорить свободнее. — Ну-ну. Какие новости?

— Портфель, о котором спрашивал Лубовский, по всей видимости, сгорел во время пожара. В Немчиновке.

— Больше ничего радостного у вас нету?

— Павел Николаевич готов лететь в Испанию.

— Как появился этот материал, Павел Николаевич? — Генеральный ткнул пальцем в стопку газет, которая лежала перед ним на столе.

— Понятия не имею.

— И это правильный ответ, — произнес Генеральный тоном телевизионного шоумена. — Но вы хотя бы его читали?

— Пробежал, — осторожно ответил Пафнутьев.

— Пробегите еще разок, — хмыкнул Генеральный. — Не помешает. Чтобы было о чем поговорить в Испании. А то соберетесь там, а поговорить и не о чем, а, Павел Николаевич?

— Обязательно прочту еще раз, — заверил Пафнутьев, приложив руку к груди, что, видимо, по его мнению, было равноценно клятве.

— И это правильный ответ. Если думаете, что этот материал меня огорчил… Нет, не огорчил. Ничуть. Если думаете, что он меня обрадовал… Тоже нет, не обрадовал. Он должен был появиться с вашей подачи или же с подачи кого-либо… И он появился. Вас ждет тяжелая Испания, но, думаю, выкрутитесь. Сможете. Мне почему-то кажется, что вы его переиграете. У него опыт, но вы лукавее, Павел Николаевич.

— Спасибо, — сказал Пафнутьев, будто услышал невесть какую похвалу. — Буду стараться.

— У вас удивительное свойство произносить нужные слова в нужный момент. Это дано не каждому. Я знаю только одного человека, который обладает такими же способностями…

— Наверно, это вы. — Пафнутьев почтительно склонил голову набок.

— Совершенно верно, это я, — улыбнулся Генеральный. — Сложности, конечно, возникли, но это ожидаемые сложности. К ним все были готовы. Даже Лубовский. Иначе сколько ему можно лечить свои раны… — Генеральный повертел ручку на столе.

— Скажите, а президент, — начал было Пафнутьев, но Генеральный с неожиданной живостью его перебил:

— Президента я беру на себя. А вам отдаю Лубовского. И не думайте, что ваша задача легче. Вам не будет легче, чем мне. Предупредить хочу об одном — осторожнее. Маловато вы походили по нашим коридорам, маловато. Вам бы тут побродить еще лет пять… Вот тогда бы я отправил вас к Лубовскому совершенно спокойным. А сейчас что-то меня тревожит, что-то тревожит…

— Авось, — сказал Пафнутьев.

— И опять — это лучшее, что вы могли произнести. Зайдите в отдел кадров, в бухгалтерию. Все документы, деньги выписаны… Да, Олег Иванович? — спросил Генеральный.

— Все готово, выезжать можно сегодня-завтра.

— Вы едете к Лубовскому для допроса. — Генеральный воткнул указательный палец в стол. — Задаете те вопросы, которые считаете нужным задать. Можете поговорить и о газетном материале. Ваша задача получить ответы, под которыми он поставит свою подпись. Он должен подписать протокол. Он должен расписаться под своими словами. Ваша задача именно в этом. Что бы он ни говорил. Сразу предупреждаю — это будет непросто. Не любит он ставить свою подпись под своими же словами. Как и все мы, — опять усмехнулся Генеральный. — Хотя всем нам приходится иногда это делать.

— Приходится, — кивнул Пафнутьев.

— Еще… Не заблуждайтесь, не увлекайтесь… Ничем. Красотами, красотками, напитками, разговорами, анекдотами… Будьте суше, глупее, ограниченнее… Я ничего обидного не сказал?

— Прекрасные слова! — воскликнул Пафнутьев с подъемом. — Вы будто в душу мне заглянули.

— Спасибо, — кивнул Генеральный, думая уже о чем-то другом, не менее важном и ответственном. — Ни пуха!

— К черту!

— В случае чего — звоните… Олег Иванович, да?

— Телефоны у Павла Николаевича есть.

— Он знает, к кому обратиться в случае чего? Кому позвонить? Кого на подмогу вызвать?

— Все согласовано, — заверил Олег Иванович.

— Будьте бестолковее, Павел Николаевич, — дал еще один совет Генеральный. — Иногда это помогает.

— Спасибо, я об этом помню постоянно.

— Звоните Олегу Ивановичу… Докладывайте, как будут складываться дела.

Вместо ответа Пафнутьев скорчил заговорщицкую гримасу и потряс в воздухе кулаком — он почему-то решил, что уже может себе позволить такую вольность в разговоре с Генеральным. И тот не увидел в этом жесте ничего для себя не допустимого. На прощанье даже подмигнул Пафнутьеву, держись, дескать.

* * *

Барселона встретила Пафнутьева столь нестерпимо ярким солнцем, что он поначалу был даже озадачен — неужели так бывает? Видимо, в каждой стране свое понимание о ярком солнце, о погоде пасмурной, снежной, дождливой. Даже сквозь затемненные стекла аэропорта было видно, какое бесноватое светило висит над городом, куражась над людьми слабыми и беспомощными. Впрочем, присмотревшись, Пафнутьев опять же с озадаченностью увидел, что люди вовсе не выглядят столь уж подавленными, они ведут себя так, как должны вести себя люди просто в хорошую погоду.

Проходя на выход с небольшим своим чемоданчиком, он увидел человека невзрачной наружности, лысоватого, но с явно спортивной выправкой, чем-то он занимался в тренажерном зале, это было заметно сразу. В высоко поднятой руке он держал лист бумаги, на котором было написано одно слово — «Пафнутьев». Сомнений быть не могло — человек встречал именно Пафнутьева Павла Николаевича.

В этом не было ничего удивительного, поскольку перед самым отлетом из Москвы на Пафнутьева опять вышел Лубовский. Даже на расстоянии чувствовалось его хорошее настроение, даже не то чтобы хорошее, а задиристое, боевое, он как бы уже готовился к схватке со следователем. Но Пафнутьев понял — играет Лубовский, играет увлеченно и даже привычно. Он уже начал привыкать к наступательной манере Лубовского, к его постоянной готовности рассмеяться, пошутить, бросить словечко дерзкое и рискованное. Но в то же время, в то же время Лубовский умудрялся вести себя, как человек, настроенный дружественно и даже панибратски. Дескать, в чем дело, ребята, все мы здесь свои люди и договориться всегда сумеем легко и просто. Такая вот у него была тональность разговора, хотя помнил Пафнутьев, хорошо помнил и другой тон Лубовского — настороженный, провоцирующий, если не сказать — угрожающий. Но он быстро брал себя в руки и опять превращался в своего парня, готового посмеяться, похлопать собеседника по спине, поприжать его к груди, показывая полнейшее расположение, а то и любовь, да, ребята, даже любовь к ближнему удавалось проявлять Лубовскому легко и непосредственно.

Но и тут Пафнутьев не заблуждался, ничуть, ребята, не заблуждался, хотя, как человек искренний и открытый, охотно принимал расположение к себе, от кого бы то ни исходило, даже от Лубовского. И в этом была не глупость и простоватость, а затаенная мужицкая хитринка, обостренная, доведенная до совершенства многолетней его работой.

— Здравствуйте, Павел Николаевич! — с подъемом произнес Лубовский, когда Пафнутьев в квартире Халандовского едва поднял тост, чтобы выпить за мягкую посадку в Барселоне.

— Приветствую вас, Юрий Яковлевич! — с не меньшим подъемом произнес Пафнутьев — он уже перестал удивляться нечеловеческой осведомленности Лубовского. Понимал — шутки это, и за ними не столько ум и проницательность, за ними почти неуловимая ограниченность, желание произвести впечатление и озадачить собеседника. Так иногда ведут себя домашние фокусники, поражая полупьяных гостей карточными вывертами. — Как ваше здоровье, Юрий Яковлевич? — продолжал куражиться Пафнутьев, но понимал при этом — есть жесткая граница, на которой он должен остановиться.

— Вашими молитвами, Павел Николаевич, вашими молитвами живу и существую. Говорят, вы собираетесь в наши края? К испанскому солнышку потянуло?

— Какое солнышко, Юрий Яковлевич! К вам меня начальство посылает, к вам!

— Если посылает — это хорошо. Я тоже иногда кое-кого посылаю, но это бывает не часто. Приезжайте, ждем. Когда намерены вылететь, когда намерены прилететь?

— Вылетаю завтра, на Барселону.

— Встретим. Надеюсь, вам здесь понравится.

— Я в этом уверен.

— Это прекрасно, Павел Николаевич, это прекрасно! Я знаю московский рейс на Барселону, у вас не будет проблем.

— Надеюсь.

— До скорой встречи, Павел Николаевич!

— Увидимся, Юрий Яковлевич.

На этом разговор закончился, и вот сейчас, шагая по каменным полированным плитам барселонского аэропорта, всматриваясь в табличку, на которой громадными буквами была написана его фамилия, Пафнутьев неожиданно ощутил волнение, даже нет, скорее тревогу. Уж больно хорошо все складывалось, уж больно гладко все стыковалось. Его не поехал встретить сам Лубовский — это нормально, так и должно быть, он, в конце концов, здесь на излечении и вовсе не обязан нестись в аэропорт, чтобы засвидетельствовать что-то там прибывшему следователю, который уже сумел испортить ему настроение, а может быть, даже карьеру. Конечно, Лубовский знал об интервью в газете и, конечно, просчитал, чьи уши торчат из этого материала, который иначе как глумливым и не назовешь. Да, удалось, все-таки удалось Фырнину нащупать ту почти неуловимую тональность, когда вроде бы между шуточками и прибауточками то и дело вылезал железный каркас фактов, дат, имен, когда вылезало все то, что вполне может стать судебными доказательствами при условии, что изложено будет сухо, жестко и с сугубо канцелярской непробиваемостью.

— Здравствуйте, — сказал Пафнутьев, подходя к худенькому человеку. — А я — Пафнутьев. — Он показал на плакатик.

— А, привет, старик, — ответил тот с некоторой долей развязности, но необидной развязности, так можно приветствовать хорошо знакомого человека, но ждать которого пришлось долго и мучительно. — Как долетел?

— Даже не заметил как, — ответил Пафнутьев все с той же беззаботностью, которую усвоил последнее время как манеру, единственно для себя возможную.

— Станислав, — сказал мужичок. — Можно просто Слава.

— Так ты не испанец?

— Местами, — рассмеялся Слава.

— Павел. — Пафнутьев пожал протянутую руку. — Можно просто Паша. Чтобы уж не было у нас разноголосицы.

— И не мечтай, не будет! — опять рассмеялся Слава — он оказался смешливым человеком, а его хмурый вид в толпе встречающих объяснялся скорее всего тем, что ему и в самом деле пришлось долго ждать запаздывающий самолет.

— Что Юрий Яковлевич?

— У него все прекрасно. Приехать он, к сожалению, не смог, какая-то встреча с местными банкирами, но о тебе помнит, ждет, велел встретить на высшем уровне. Что и исполняю. — Слава легонько ткнул Пафнутьева локтем, давая понять, что парень он свой, не капризный, не чванливый и общаться с ним лучше всего по-дружески, накоротке. — Сейчас едем по городу, знакомимся с достопримечательностями. — Длинное заковыристое слово Слава произнес почти по складам, но правильно, ему, похоже, нравилось это слово, и он произнес его еще раз. — Здесь, Паша, этих достопримечательностей… Видимо-невидимо. На каждом углу! И все эти достопримечательности, можно сказать, имеют мировое значение. Хочешь — верь, хочешь — не верь.

— Верю, — сказал Пафнутьев, когда они уже вышли из здания аэропорта и оказались под слепящим солнцем.

— Это правильно, — одобрил Слава. — Лучше верить, чем не верить. Так спокойнее. Когда не веришь — надо что-то доказывать, как-то возникать, о чем-то спорить… А когда веришь — ничего этого не надо. Согласен?

— Целиком и полностью.

— Прошу садиться. — Слава распахнул дверцу машины с открытым верхом, подождал, пока Пафнутьев усядется, и сам сел с другой стороны. — Сейчас я тебе, Паша, покажу главную достопримечательность города Барселоны. По-нашему — это долгострой. Нам таких долгостроев и не снилось. Это сооружение сооружается уже лет триста, и конца не видно.

— Господи, что же это такое?!

— Храм. Да, Паша, да… Храм.

Через полчаса Слава действительно остановил машину у странного сооружения, сделанного в такой манере, будто этот храм образовался сам по себе из потоков не то магмы, не то каких-то грязевых смесей. Вокруг толпились люди, тут же продавали всевозможные открытки, изображающие все тот же храм, где-то вверху ковырялись рабочие — Слава оказался прав, стройка продолжалась.

— Ну как? — спросил Слава.

— Потрясающе.

— Я тоже так думаю. Хотя мне эта халабуда и не нравится. Не наше это, ох, не наше. Чужое. Пообедаем? — Слава неожиданно переменил тему.

— Можно, — кивнул Пафнутьев, он не стал отнекиваться, рассказывать про самолетную кормежку, что сыт, дескать, что еще не время, и прочую чушь, которую в таких случаях произносят люди слишком уж стеснительные, слишком глупые или слишком гордые. Пафнутьев не относился ни к одной из этих категорий.

— Это правильно, — сказал Слава и широким жестом показал Пафнутьеву на машину, которая за несколько минут уже успела нагреться почти до неприкасаемости.

Обедали в каком-то ресторанчике под открытым небом, правда, громадный синий зонт создавал некую условную прохладу. Слава знал местные порядки, что-то сказал официанту не то на ломаном русском, не то на ломаном испанском, и тот принес литровую бутылку белого холодного вина, разлил его по высоким стаканам из прозрачного стекла и удалился выполнять заказ.

Вино оказалось настолько легким, что показалось Пафнутьеву разбавленным. Он с сомнением повернул бутылку, чтобы хоть что-нибудь прочитать на этикетке, но, ничего не разобрав там, посмотрел на Славу. Тот, похоже, сразу все понял и успокаивающе махнул рукой.

— Не переживай, Паша… Поначалу мне их ви́на тоже казались разбавленными. Но потом привык. Нормальное вино, не сомневайся. Кстати, неплохое. Да Юра и не позволил бы мне угощать тебя средненьким. Он бы мне голову оторвал.

— Юра? — переспросил Пафнутьев. — Это кто?

— Лубовский! — расхохотался Слава. — Кто же еще!

— Ах, да, конечно, — кивнул Пафнутьев. — Я врубился. Просто не привык его Юрой называть.

— Привыкнешь, — заверил Слава. — Он нормальный мужик. Вы запросто найдете общий язык. Ты как с ним — на «вы»?

— Да, вроде…

— Не надо, — твердо сказал Слава. — Пустое это. Да ты и не сможешь. Пообщаетесь разок-другой и сами не заметите, как на «ты» перейдете. Да что говорить — он с президентом на «ты».

— Похоже на то, — вынужден был согласиться Пафнутьев.

Подошел официант с подносом, уставленным бесконечным количеством маленьких блюдечек, на каждом из которых что-то лежало. Оказалось, что на долю Пафнутьева пришлось двенадцать рыбных блюд, но все они были такого размера, что обед не показался ему слишком уж сытным.

— Ну как? — спросил Слава.

— Потрясающе! — искренне ответил Пафнутьев.

— Повторим?

— Что ты, что ты!

— Тогда нам пора, — сказал Слава, расплатившись с официантом.

— Нас ждут?

— Нас давно ждут! Но дорога не близкая… Морем будем добираться.

— На катере? — вежливо уточнил Пафнутьев.

— Паша! — Слава назидательно поднял указательный палец. — Забывай эти слова. Яхта! Понял? По морю ты будешь перемещаться на яхте. И только.

— Это не опасно? — осторожно спросил Пафнутьев.

— Ты никогда не ходил на яхте?

— Да как-то не довелось…

— Доведется. — Слава поднялся, пропустил вперед себя Пафнутьева и, догнав его, подхватив под локоток, подвел к машине, которую Пафнутьев никогда бы не узнал в длинном пестром ряду роскошных лимузинов.

— Это Лубовский прислал яхту? — спросил Пафнутьев.

— Прислал — это не то слово. Предоставил в твое распоряжение. Так будет правильнее.

— Ну, что ж, — тяжко вздохнул Пафнутьев. — Видимо, мне надо привыкать к новым оборотам речи.

— Давно пора, — сказал Слава, трогая машину с места.

Ребята, вы часто бываете в барселонском морском порту в разгар лета? Не слишком? В исключительных случаях? Нет, скорее всего вы там никогда не были и никогда не будете.

Напрасно.

Очень неплохое местечко.

Синее слепящее море, белые туристические лайнеры, наполненные красавицами и красавцами, оживленная набережная с сотнями кабачков и таверн, ресторанчиков и прочих мест, где можно посидеть и насладиться жизнью. А россыпь разноцветных яхт на лазурной глади моря! А юные красотки, загорелые до полного неприличия, а если говорить точнее — до невообразимой соблазнительности! А магазинчики сувениров, от каждого из которых будут счастливы все ваши друзья и знакомые, все ваши подруги и детишки. И вовсе не потому, что эти сувениры так уж хороши и непередаваемо изысканны, вовсе нет! Просто на них невытравляемая печать Барселоны, барселонского порта, барселонского солнца, воздуха, моря!

Да, ребята, да!

Едва выйдя из машины, едва ступив на плиты набережной, Пафнутьев, сам того не желая, сам того не замечая, расплылся в широкой улыбке и, не переставая улыбаться, шел, залитый солнцем, счастливый и молодой. Он видел, не мог не видеть, что едва ли не все, кто шел ему навстречу, улыбались так же легко, молодо и счастливо.

— Как тебе здесь? — спросил Слава.

— Обалдеть и не встать! — бестолково, но искренне ответил Пафнутьев. — Обалдеть и не встать! — повторил он, не уверенный, что Слава понял его правильно.

— То ли еще будет! — ответил Слава. — То ли еще будет, старик!

Белая яхта Лубовского стояла у самого причала, скорее всего ее подогнали заранее в ожидании почетного гостя. Все с той же блаженной улыбкой на устах Пафнутьев с неким задором прошел по деревянным мосткам на борт, подал руку Славе, который шел следом, подстраховывая его. И в тот самый момент, когда он ступил на узкие рейки палубы, сработанные из смолистой, недоступной для сырости лиственницы, когда по его глазам полоснули лучи от сверкающих на солнце медных ручек, болтов, всевозможных окантовок иллюминаторов, дверей, что-то в нем вздрогнуло и напряглось. Все это было слишком красиво, более того — эта красота показалась ему какой-то декоративной, ненастоящей, для него одного созданной. Он вспомнил сотни настораживающих слов, которыми провожали его в Испанию, — от Генерального прокурора до пройдохи Халандовского. Все говорили одно и то же — осторожнее, Паша, не расслабляйся, не теряй бдительности и не соблазняйся роскошью.

Но слишком уж синим было море в порту Барселоны, слишком хороша была яхта, принявшая его гостеприимно и радушно, а каким легким было холодное белое вино, а как вкусны все двенадцать рыбных блюд — бедный Халандовский! Он на подобное явно не способен, нет, ребята, нет! Не способен.

Не в силах снять с собственной физиономии все ту же блаженную улыбку, Пафнутьев подошел к противоположному борту, окинул счастливым взором пространство барселонского порта и, обернувшись к поотставшему Славе, уже хотел было произнести нечто радостное и восторженное, но вместо Славы увидел потрясающей красоты девушку, которая терпеливо ожидала, когда он налюбуется морским простором.

— Ничего картинка, да? — спросила она с улыбкой. И улыбка у нее оказалась хорошей — открытая, ее можно было бы назвать даже простодушной. Чувствовалось, что вид моря ей тоже нравится и она прекрасно понимает чувства человека, который увидел это впервые.

— Обалдеть и не встать! — не задумываясь, повторил Пафнутьев слова, которые сегодня его уже выручали.

— Мне тоже нравится, — спокойно сказала красавица и, протянув руку, взяла Пафнутьева за ладошку. — Пойдемте со мной… Я покажу вашу каюту.

И повела бедного Пафнутьева, увлекая за собой.

И он пошел.

Ладошка в ладошку.

А что делать? Ведь живая тварь, ребята, ведь живая! Кто устоит? Кто воспротивится и разгневается? Кто сможет вырвать руку из теплой девичьей руки и, гордо вскинув подбородок, шагнет в сторону?

Кто? Ну? Слабо?

И правильно. Это не тот случай, когда надо напоказ выставлять дурацкую свою нравственность, идиотскую свою гордыню и что-то там еще совсем уж придурочное.

И Пафнутьев покорно пошел.

А что вы от него хотите, от человека простого, непритязательного и явно обделенного в жизни счастливыми мгновениями. Какие у него впечатления? Опознания, очные ставки, вскрытия… Ужас. А тут лазурное море, белая яхта, палуба из лиственницы и необыкновенной красоты девушка с доверчивой улыбкой.

В общем — поплелся.

А девушка между тем, не выпуская пылающей ладони Пафнутьева, спустилась по трапу, куда-то там свернула, где-то протиснулась, ввела Пафнутьева в отделанную деревом и бронзой каюту и, наконец, выпустила его истомившуюся от неопределенности ладошку.

— Прошу, — сказала она. — Мне кажется, вам понравится… Видите, здесь иллюминатор с видом на море.

— Спасибо, — пробормотал Пафнутьев.

— Мы сейчас поплывем на остров Юры… Остров небольшой, но уютный. Дорога займет несколько часов, но скучать, надеюсь, не будете. Захотите отдохнуть — здесь все есть. — Девушка распахнула дверцу шкафа и показала Пафнутьеву стопку халатов, махровых полотенец, еще каких-то приспособлений для купания радостного и счастливого. — А здесь плавки. — Девушка выдвинула ящик. — Подберите себе что-нибудь.

— Подберу, — пообещал Пафнутьев.

— По вкусу, — улыбнулась девушка.

— Только по вкусу, — твердо заверил Пафнутьев. — А вы тоже плывете с нами?

— Плыву, — ответила девушка, и Пафнутьев не сразу понял, что она имела в виду — плывет ли по морю, плывет ли по жизни, плывет ли вообще, не зная, куда и зачем. — Так уж случилось.

— Бывает. — Пафнутьев ответил нечто бестолковое. — А живете на острове?

— В основном на яхте. Мне здесь больше нравится. Знаете, я вам посоветую… Не тяните с переодеванием… В вашем костюме московского покроя и колорита…

— А какой у меня колорит?

— Уж больно суровый… Может быть, он годится только для очень серьезных совещаний… Как сейчас говорят, судьбоносных. — Девушка рассмеялась. — Но на яхте… Простите, вы выглядите немного смешно.

— А со мной это частенько случается!

— Переоденьтесь, — повторила девушка. — Выберете купальник, или плавки, как говорят в России… Можете набросить халат для начала… Советую — выберете поярче. Чтобы не производить впечатления человека в бане. — Она опять рассмеялась, но необидно, без издевки, ее просто рассмешило слово «баня».

— Я все сделаю так, как вы приказали, — заверил Пафнутьев.

— Я ничего не приказывала.

— Мне приятней думать, что это было приказание. Я, знаете ли, привык подчиняться приказам. Мне так проще жить.

— Учту, — сказала девушка и, мимолетно прильнув к Пафнутьеву, тут же вышла из каюты.

Пафнутьев не мог не признать ее правоту — в своем почти черном, почти прокурорском костюме на палубе белоснежной яхты, под испанским солнцем на фоне Барселоны он выглядел не слишком убедительно. Порывшись в своей дорожной сумке, он нашел плавки, но когда сравнил их с теми, которыми был завален ящик шкафа, понял, что мог себя не утруждать. Когда он натянул на себя предложенные плавки и набросил халат, расписанный картежными мастями, и в этом наряде показался на палубе, то услышал общий восторженный вопль. Оказалось, что в плетеных креслах, установленных на палубе, уже сидят и Слава, и капитан яхты — загорелый испанец необыкновенной красоты и изысканности, и несколько девушек, среди которых он в слепящем солнечном свете с трудом узнал свою провожатую.

— Прошу любить и жаловать, — сказал Пафнутьев, подняв руку — точь-в-точь, как это когда-то делали римские императоры, приветствуя толпы восторженного народа.

— Паша, ты прекрасен, — сказал Слава, не позволив себе даже улыбнуться.

— Я знаю, — ответил Пафнутьев. — Мне все об этом говорят. Всю жизнь. Так что я привык.

— К чему?

— К славе.

— Это правильно. К подобным вещам лучше привыкать с детства. Чтобы потом не было мучительно больно.

— Не будет. — Пафнутьев был спокоен и благодушен. Но таким он оставался лишь до тех пор, пока к нему не подошла его недавняя провожатая.

— Позволь, я за тобой поухаживаю, — сказала девушка. — Кстати, меня зовут Маша.

— А я — Паша, — покраснел Пафнутьев.

— Очень приятно. Надеюсь, нас не спутают. Прости, но ты, Паша, забыл завязать пояс халата… В результате обнажаются те части твоего прекрасного тела, на обнаженность которых ты, может быть, и не рассчитывал.

— Какой кошмар! Какой ужас! Как же мне теперь жить?!

— С завязанным поясом.

— Да я его завяжу на три узла!

— А это уже многовато, — и Маша легким мановением руки затянула на заметном животике Пафнутьева изящный узел из тонкой льняной ткани. — Не переживай, Паша, узел тебя не слишком портит. — Маша так легко перешла с Пафнутьевым на «ты», что он, похоже, этого даже не заметил.

На самом деле заметил.

И эта маленькая подробность насторожила его больше, чем белоснежная яхта, чем архитектурные изыски Барселоны и прочая испанская дребедень. Он понял — ухо надо держать востро, здесь нет случайных людей, здесь нет случайных обстоятельств, здесь вообще нет ничего случайного, ничего такого, что было бы не продумано хитроумным Лубовским.

Когда Пафнутьев, показав всей компании, как он прекрасен в новом халате с повязанным поясом, повернулся к набережной, чтобы еще раз бросить взгляд на прекрасный город, оказалось, что никакого города нет, что перед ним море, а от города осталась лишь узкая зубчатая полоска не горизонте — яхта давно уже шла в открытое море.

— Ни фига себе, — пробормотал Пафнутьев. — Это что же, ребята, получается?

— Не дрейфь, Паша! — воскликнул Слава. — Недавно звонил Юра, он уже на месте, ждет тебя с нетерпением и сам накрывает стол. Он никому этого не позволяет.

— Надо же, — пробормотал Пафнутьев и вдруг увидел перед собой Машу. Она стояла с хорошей своей улыбкой прямо перед ним и протягивала высокий бокал с чем-то прохладительным.

— Это поможет тебе справиться с любой неожиданностью.

— Ты думаешь? — с сомнением проговорил Пафнутьев.

— Всем помогает, — невозмутимо ответила Маша и, сумев все-таки втиснуть бокал в пафнутьевскую ладонь, отошла к своему креслу.

Пришлось сесть и Пафнутьеву — для него тоже было приготовлено плетеное кресло. Не такое, какие продаются на Можайском шоссе недалеко от поселка Немчиновка, совсем не такое. В этом кресле не было ни одного узелка, хомутика, прутика, который бы вас давил, кусал, царапал или еще каким-либо образом напоминал о себе. Кресло производило впечатление, будто выросло само по себе, сразу, целиком и являло собой диковинный цветок, но предназначенный не для того, чтобы его нюхали, а для того, чтобы в нем сидели и пили холодное белое вино из высоких стаканов.

— В тумане скрылась милая Одесса… Золотые огоньки… Не грустите, ненаглядные невесты… В синее море вышли моряки… — Пафнутьев поймал себя на том, что поет, уже когда заканчивалась последняя строка.

Все шумно зааплодировали, весело и беззаботно рассмеялись, как можно смеяться, отойдя на несколько километров на яхте от города Барселона, когда компания приобретает тот законченный и гармоничный вид, какой бывает у путешественников после долгого счастливого плаванья.

Дул несильный морской ветерок, хлопало полотнище паруса, иногда можно было различить еле слышный гул сильного мотора — как ни хороша была яхта, как ни красив белый парус на фоне синего испанского неба, но с мотором было как-то надежнее.

Маша сходила во внутренние покои яхты и вернулась с подносом, уставленным все теми же высокими бокалами из прозрачного стекла. На подносе были и диковинные фрукты, какие-то орешки и еще что-то невероятно соблазнительное и скорее всего съедобное.

На лице Пафнутьева блуждала все та же смазанная, блаженная улыбка, и, наверно, сейчас никто, включая его самого, не смог бы определить, к чему эта улыбка относится — к роскошной яхте, к роскошному морю или к роскошным красавицам, которые вели себя хотя и сдержанно, но весело и непосредственно. И ничто не могло вывести Пафнутьева из этого состояния, да он и не хотел его покидать, это состояние, — всю жизнь свою он был лишен подобного внимания к своей скромной и слегка потрепанной персоне. Да, как и все мы, как и все, ребята, он был долгие годы лишен общества красивых женщин, хорошего вина, яркого солнца и внимания, ненавязчивого внимания. А ведь мы-то с вами прекрасно знаем, что этого внимания достойны, мы его заслуживаем, и только бестолково сложившаяся жизнь не позволила этим потрясающим созданиям вовремя оценить нас по достоинству.

Это печально, но это так, это так, ребята.

Так почему же не попытаться хоть в малой степени, хоть на несколько часов, пока идет яхта под белым парусом, чуть накренившись, вся в солнечных брызгах лазурного моря, почему же не попытаться восполнить этот досадный пробел в нашей так быстро уходящей жизни!

И Пафнутьев попытался этот пробел восполнить.

И ничто не могло заставить его отказаться от этого пагубного, рискованного, чреватого всевозможными бедами намерения. Он видел, что вина ему наливают больше, чем кому бы то ни было из всей удалой компании, видел, как Слава, тоже со счастливой улыбкой на лице, подходил к борту, любовался морем и не замечал, глупый, как из его бокала, который он держал неверной своей захмелевшей рукой, роскошное вино из подвалов Лубовского выливалось в лазурное море.

И не один раз, ребята, не один раз.

Видел Пафнутьев и легкие, почти неуловимые простым глазом перемаргивания красавиц, понимал, что о нем, о нем перемаргиваются милые девушки, но не желал придавать этому хоть какое-то значение.

Не желал.

Так бывает.

Это можно объяснить и хмелем от хорошего вина, от хорошего моря, от хороших девушек, а можно объяснить и многолетней усталостью, о которой он и не догадывался. А погрузившись в солнечный испанский день, он ощутил вдруг эту самую усталость и в теле, и в душе. Даже в желаниях, даже в желаниях он почувствовал бесконечную усталость от прежней жизни и не хотел видеть того, что видел, точнее сказать, не желал — в этом слове больше капризности и безрассудства.

— Скажи, Паша, — обратилась к нему Маша, — а чем ты занимаешься в жизни?

— О! — воскликнул Пафнутьев обычным своим совершенно дурацким тоном, в котором, кроме бестолковости, можно было услышать только чрезвычайную польщенность вниманием к нему со стороны красавицы. — Мои занятия столь суровы и унылы, что рассказ о них омрачит наше счастливое пребывание на этой потрясающей яхте. Это так, милая девушка, это так, — горестно закончил Пафнутьев.

— Ну, а все-таки? — настаивала Маша. — Должны же мы знать, с кем совершаем это маленькое путешествие.

— Так. — Пафнутьев слегка поежился под горячим испанским солнцем. Халат давно сполз с его покатых плеч и теперь лежал на спинке кресла, но Пафнутьев опять же не пожелал этого замечать, предоставляя компании любоваться им таким, каков он есть на самом деле. — Деятельность моя проходит в правоохранительных службах. — Пафнутьев в последний момент спохватился, чтобы не сказать «органах» — под испанским солнцем это слово звучало бы слишком уж зловеще.

— О, вы правозащитник! — восторженно воскликнула Маша, но увидел Пафнутьев, все-таки заметил смех в самых уголках потрясающих глаз Маши. Да, были там и смех, и понимание — она знала о нем больше, чем это могло показаться на первый взгляд.

— Вроде того, — сказал Пафнутьев, кивнув. — Мою деятельность вполне можно назвать правозащитной.

— А чьи права вы защищаете?

— Униженных и оскорбленных! — не задумываясь, произнес Пафнутьев откуда-то вынырнувшие слова классика.

— А как вы определяете униженных и оскорбленных? — продолжала Маша. — Ведь все готовы назвать себя и униженными, и оскорбленными?

И Пафнутьев понял — перед ним далеко не простачок. Оказывается, красивые глазки могут принадлежать и человеку проницательному, далеко не глупому, человеку ироничному, а иронию Пафнутьев всегда ценил выше ума и образованности.

— Я защищаю того, кто первый оказывается в очереди, — отшутился Пафнутьев.

— Но первые в очереди всегда самые настырные! — рассмеялась Маша, показав невероятной белизны свои зубки.

— Значит, моя деятельность не столь хороша, как это может показаться. — Пафнутьев горестно развел руками.

— Согласитесь, вы просто увильнули!

— Соглашаюсь, — скорчил Пафнутьев одну из самых глупых своих гримас. Он понял, что о нем здесь знают все, и решил больше не таиться и не лукавить. Откровенность — тоже хитрость, он прекрасно это знал, но вряд ли это было известно Маше. Знал Пафнутьев, что можно оболгать и опорочить человека, говоря о нем только правду, можно сказать о человеке достойные слова, не произнося ни слова правды. Все зависит от того, чего хочешь, какую цель ставишь, как относишься к человеку, о котором взялся судить.

— Так чем же вы все-таки занимаетесь? — не прекращала допрос красавица.

— Ну что ж, — Пафнутьев удрученно сгорбился в своем кресле, — в основном мне приходится защищать права мертвых. Да, девочки, да… Права невинно убиенных, зарезанных, замученных, утопленных, растерзанных… И так далее.

— У них тоже есть какие-то права? — широко раскрыв необыкновенные свои глаза, спросила Маша.

— О! — Пафнутьев безнадежно махнул рукой. — У них столько прав, столько прав… Видимо-невидимо! Нам с вами и не снились те права, которыми обладают перечисленные мною субъекты. Как это ни покажется странным. Если обидят тебя, Маша, если обидят меня, если у нас с вами что-то случится, если нас покалечат, ограбят, поступят с нами зло и несправедливо, если нарушат даже те крохи прав, которыми нас великодушно наделили… Это мало кого заинтересует, да, Маша, да! Это в порядке вещей. Это нормально. Так принято. Но государство не пожалеет никаких сил и средств, чтобы защитить права убиенных. Пожизненно в тюрьму сажают живых, чтобы мертвые чувствовали себя отмщенными, чтобы знали они — есть на белом свете справедливость, есть их права, и никому не позволено права мертвых нарушить, пренебречь ими или, упаси боже, посмеяться над ними! — Увлекшись, Пафнутьев поднял вверх указательный палец, чтобы подчеркнуть важность слов, которые он произносит, чтобы показать, как необычна его деятельность.

— И сюда вы приехали отстаивать права мертвецов? — шепотом спросила Маша.

— Сюда я приехал, — Пафнутьев пренебрежительно повертел в воздухе растопыренной ладонью, — полюбопытствовать. О том, о сем… Испанию вот навестил, с вами познакомился…

Пафнутьев куражился, безнаказанно и хмельно, понимая, что произносит именно те слова, которых от него ждут — чтоб было забавно, лучше, если будет жутковато, но чтобы потом наступило непреодолимое желание хлопнуть стакан холодного белого вина и рассмеяться весело и беззаботно. С облегчением рассмеяться, ведь все те кошмары, о которых говорит гость, происходят далеко и не с нами, главное — не с нами. Где-то гудят наводнения, извергаются вулканы, полыхают пожары, рушатся от тротила жилые дома, гостиницы, мосты, а какой-то придурок, только что сообщили по телевидению, собрался взорвать даже Великую Китайскую стену.

— И удается отстоять? — спросил Слава.

— Случается, — скромно потупился Пафнутьев.

— Хорошо платят?

— В основном чувством громадного удовлетворения, как говаривали в недавнем прошлом.

— Но на жизнь хватает? — как-то уж больно всерьез спросил Слава, с какой-то пока не разгаданной Пафнутьевым заинтересованностью. Чувствовалось, что вопросы его не бездумные, за ними стояло что-то большое, громоздкое, что сразу и взглядом не окинешь.

— На такую?! — Пафнутьев весело окинул взглядом яхту, стол с бокалами вина, лазурную пенистую волну, которая оставалась за кормой, еле видимый отсюда голубоватый гребешок небоскребов Барселоны и снова повернулся к Славе. — На такую? — переспросил он, улыбаясь широко и откровенно.

— А на какую хватает?

— На жизнь, которая не имеет ничего общего с той, в которой я оказался здесь, сейчас, с вами! — не задумываясь, ответил Пафнутьев и церемонно поклонился, как бы благодаря честную компанию за то, что ему позволили чуть-чуть, почти неуловимо прикоснуться к этой жизни.

— А подзадержаться здесь не хочется? — продолжал задавать Слава странные вопросы — второе дно в словах, во взглядах, в тональности, даже в жестах Пафнутьев всегда, в любом состоянии чувствовал остро и настороженно.

— Мне хочется подзадержаться в любой жизни, — по-пьяному растягивая слова, проговорил Пафнутьев и сделал попытку набросить на себя халат, до сих пор висевший на спинке кресла. Но халата там не оказалось, видимо, кто-то из компании, чтобы он не свалился за борт под порывами свежего морского ветра, положил в более укромное место.

— Зачем же в любой! — радостно закричал Слава. — Паша! Зачем же в любой! Задерживайся в этой!

— А я и от этой вроде как бы того… Не отрекаюсь.

— И это правильно, Паша! Не надо отрекаться ни от одной жизни, тем более что она всего-то одна и есть! Отстаивай права мертвецов! Это благородно и возвышенно! Кто еще, кроме тебя, сможет отстоять их права?! — воскликнул Слава, и последние слова его потонули в аплодисментах. — Но, Паша, я не все сказал, я не сказал главного… Защищай бедных покойников, но не надо портить жизнь живым! Это же твоя мысль, верно? Это ведь ты сказал! Живые люди сидят пожизненно, чтобы мертвяки уютней себя чувствовали в своих могилах!

— Круто сказано, — одобрительно сказал Пафнутьев. — Очень круто! Одобряю! — Он взял свой бокал, опять оказавшийся наполненным, и во единый дух опрокинул прекрасное вино испанского производства, испанского разлива, испанского вкуса и запаха.

* * *

Яхта по-прежнему шла вдоль испанского побережья, солнце постепенно клонилось к западу, погреба Лубовского на яхте не оскудевали, судя по тому, что не опустевали бокалы. Невидимая команда вела парусник уверенно по намеченному курсу, правда, курса никто из пассажиров не знал, да он, собственно, никого не интересовал, в компании все больше уделяли внимания друг другу, разве что кроме Пафнутьева, который неизменно уделял равное внимание всем красавицам, живописно расположившимся в просторных плетеных креслах, не скрывая, совершенно не скрывая потрясающих своих форм, линий и прочих прелестей. Правда, Машу он все-таки выделял, куда деваться — живой человек. И Славе уделял внимание, даже пробегающим мимо членам невидимой команды, которая все-таки вела, неуклонно вела яхту в нужном направлении. Да что там команда, что там красавицы! Пафнутьев и себе уделял внимание достойное и неослабное — он никогда в жизни не пил столь душистого, холодного белого испанского вина. Но знал, чувствовал и понимал, что поступает плохо.

И в то же время Пафнутьев, старый пройдоха и хитрован, еще более твердо знал, чувствовал и понимал, что поступает единственно правильно, что с каждым опрокинутым бокалом вина он становится все более неуязвимым, все более неприкосновенным и зона безопасности с каждым бокалом расширяется вокруг него до самого горизонта, до самого горизонта, ребята.

И был прав.

Как ни легковерен и наивен был Пафнутьев в быту, с друзьями, даже с самим собой, но работа, многолетний опыт следственных обязанностей помимо его воли диктовали другие условия, вынуждали замечать все те невидимые вроде бы приметы, мелочи, обстоятельства, которые выстраивались в одну картинку.

Вот Слава, как бы истомившись по безбрежному морю, снова отошел к борту и вернулся с пустым бокалом, хотя не видел Пафнутьев, не видел, чтобы он этот бокал подносил ко рту.

А ведь такое вино!

Неужели не жалко?

Значит, много у них тут этого вина запасено.

Да и вино стали подавать не то — чего зря добро переводить? Если раньше Пафнутьев все любовался на женскую фигурку, изображенную на этикетке, то теперь, сколько ни всматривался, не видел он женской фигурки. Да и этикетка была вроде другая. Куда менее изысканная. И Маша все что-то отлучается, хотя не забывает улыбаться приветливо и даже как бы приглашающе. И другие красавицы не обделяли Пафнутьева своим вниманием, но, заметив, что он больше предпочитает общаться с Машей, как-то незаметно устранились, словно ушли в тень.

Потом вдруг Пафнутьев обратил внимание, что Слава, опасливо поглядывая в его сторону, шепчется с Машей, и не за столом, а в сторонке, у мачты, и касается Маши совсем не так, как это принято в общем застолье, совсем не так. За общим столом так не касаются, сказал себе Пафнутьев, тут вы заблуждаетесь или же полагаете, что я заблуждаюсь…

С большим трудом, но Пафнутьев все-таки продирался к здравому смыслу, и это ему изредка удавалось. Сказывался опыт общения с Халандовским, с тем же Худолеем, да и Шаланда последнее время стал чаще наведываться в их компанию, оказался вполне пристойным человеком, а если его что-то подводило иногда, то только неуправляемое самолюбие, или скажем иначе — неуправляемая обидчивость, что, в общем-то, одно и то же.

— Как?! — заорал вдруг Пафнутьев, грохнув кулаком в жидковатый столик. — Как называется эта дырявая посудина?! Мать ее!

— Паша, ты буянишь? — Маша опять улыбалась хорошо и доверчиво. — Посудина называется «Азалия».

— Красиво! — одобрил Пафнутьев.

— Другими словами — «Дельфин».

— Неплохо! У зэков то же самое… Есть фамилии, есть кличка, и часто даже не разберешь, как к нему обращаться. Вот как мне обращаться к этой посудине… На «вы» или на «ты»?

— Паша, ко мне только на «ты». И я к тебе точно так же… Можно?

— Нужно! — рявкнул Пафнутьев и, пошатываясь, побрел в свою каюту. И блуждала, блуждала на его губах улыбка человека, вполне собою довольного. Он выполнил программу, которую поставил перед собой, выполнил ее успешно, можно даже сказать, с некоторым блеском. Его задача состояла в том, чтобы красиво напиться.

И он ее выполнил.

Напился.

Со мной было нечто похожее в те времена, когда я еще работал журналистом. Как-то мне довелось в одном городе Краснодарского края собирать материал об одном отделении милиции, которое одновременно было и местной бандой, почти бандой. Начальника отделения, то бишь главаря, в это время в городе не было, и мне без труда удалось собрать все, что требовалось для разгромного очерка. Когда я уезжал, добрые люди угостили меня на дорогу, и я не пренебрег их южными дарами, хорошо так не пренебрег, в машину они просто помогли мне сесть.

И вот в каком-то горном ущелье на пути в Краснодар нашу машину настигает колонна из нескольких милицейских «газиков» во главе, естественно, с главарем. Его задача не допустить публикации, а для этого все средства хороши. Мы остановились, но к тому времени армянский коньяк в душном, разогретом на солнце салоне сделал со мной все, что можно сделать с человеком слабым и доверчивым.

— Выйдем, — сказал начальник отделения милиции. — Разговор есть.

Я вышел.

Вокруг горы, ущелье, где-то на неимоверной глубине поблескивает ручей. В десятке метров несколько машин, возле каждой люди с дубинками. Я пошатнулся, но на ногах устоял, уцепившись за приоткрытую дверцу машины.

— Писать будешь? — спросил он негромко.

— О чем? — качнулся я.

— Обо мне.

— Старик, — я похлопал его вялой ладошкой по погону, усыпанному звездами, — после такого количества коньяка, которое я употребил в вашем замечательном городе… Писать? Выжить бы, старик, выжить бы.

— Так. — Он покачался с каблуков на носки, оглянулся на своих ребят, снова изучающе осмотрел меня с головы до ног, сделал шаг назад, чтобы я уже перестал наконец держаться за его погон. — Ну, ладно, — сказал он, — считай, что выжил.

Не мог он вообразить, что это жалкое, раскачивающееся в струях горячего воздуха существо может чего-то там изобразить на бумаге, не почувствовал во мне опасности. Махнув рукой своим ребятам, что можно, дескать, рассаживаться по машинам, он сел в свой «газик». Вся колонна с воем сорвалась с места и исчезла в клубах горячей геленджикской пыли.

А ведь находили трупы в горах, находили.

И сейчас находят.

Да, а очерк в «Огоньке» был, крутой очерк.

И полетел мой начальник, далеко полетел.

Не верьте в беспомощность пьяниц и алкоголиков, не верьте, ребята. Иногда из их нутра такой стержень вылезает, из такой каленой стали…

Смотреть страшно.

* * *

Проснулся бедный Пафнутьев в странном помещении — оно было совершенно белым. Шторы, стены, потолок, спинка кровати, оконные рамы… Впрочем, иногда попадались и золотые проблески — рама картины, плафон под потолком, дверные ручки, ножки кресел. Окно было широко распахнуто, снаружи доносился невнятный гул. Прошло какое-то время, пока Пафнутьев догадался — шумел прибой.

— Боже, да я на острове! — почти вслух воскликнул он и сел на кровати, не сбрасывая с себя простыни — Пафнутьев с ужасом обнаружил, что совершенно голый.

Оглянулся.

Белый махровый халат с опять же золотыми узорами висел на спинке кресла. Пафнутьев быстро встал, набросил на себя халат, завязал на животе двойной узел и вышел на веранду. Перед ним за мраморными перилами простиралось море. Низкое солнце отражалось в волнах, и красноватая дорожка тянулась от светила прямо к ногам Пафнутьева. Это выглядело красиво, но на душе у Пафнутьева было неспокойно.

Услышав за спиной невнятный шорох, Пафнутьев обернулся. По узкой мраморной лестнице к нему спускался человек в белых одеждах — иначе о нем сказать было нельзя. Он был весь в белом — от носков и туфель до бабочки, завершающей наряд. Даже волосы его были белые, впрочем, точнее будет сказать, седые. Единственное, что нарушало эту гармонию, — узкие черные усики. На общем белом фоне они казались приклеенными, чужими. Но в то же время придавали человеку некоторую изысканность.

— Здравствуйте, Павел Николаевич, — сказал человек удивительно знакомым голосом. — Рад приветствовать вас в этом скромном уголке.

— Здравствуйте, — несколько неуклюже поклонился Пафнутьев, решив от растерянности, что человека в таком наряде можно приветствовать только с поклоном.

— Юрий Яковлевич Лубовский… К вашим услугам.

— О! — заорал Пафнутьев. — Юрий Яковлевич! Я, кажется, даже соскучился по вас!

— Приятно слышать. — Суховатая ладонь Лубовского утонула в жаркой руке Пафнутьева. — Вы вчера несколько утомились, поэтому мы не стали вас тревожить.

— Вчера?! — поперхнулся Пафнутьев. — Вы хотите сказать, что это не закат?! — Пафнутьев ткнул пальцем в красноватое солнце.

— Это восход, Павел Николаевич, — тонко улыбнулся Лубовский. — Закат мы видим редко, он за горой. — Лубовский сделал изящный жест рукой куда-то в сторону, где, видимо, и садилось солнце каждый вечер. Он прошелся по площадке, сунув руки в карманы белоснежных своих брюк, полюбовался поднимающимся солнцем, повернулся к Пафнутьеву, который расположился в плетеном кресле — точь-в-точь такие же стояли на яхте. Судя по всему, их покупали одной партией.

— А я смотрю, вы с утра при полном параде, Юрий Яковлевич? — спросил Пафнутьев.

— Предстоит поездка на большую землю, — усмехнулся Лубовский подвернувшимся словам, которые он слышал на Дальнем Востоке, на Сахалине и Камчатке. Тут большой землей была Испания. — Важная встреча, Павел Николаевич, пренебречь не имею права… Жизнь продолжается.

— Банкиры? Магнаты? Олигархи?

— А ведь вы угадали! — рассмеялся Лубовский весело. — Все они будут на сегодняшней нашей встрече.

— Поговорить бы, Юрий Яковлевич!

— Давайте к вечеру, Павел Николаевич, а? Вот на этой площадке мы и встретимся. Сегодня будет прекрасный вечер, я вам обещаю.

— По каким признакам вы предсказываете прекрасный вечер?

— Признак только один, но надежный…

— Поделитесь!

— Мы в Испании. Здесь плохих вечеров не бывает.

— Неплохое местечко, — одобрительно произнес Пафнутьев.

— Кстати, могу вам предложить поездку по Испании, вы как? Машина в вашем распоряжении, водитель первоклассный, если хотите, вас будет сопровождать Маша… Мне говорили, что у вас наладился небольшой целомудренный контакт… Она часто выступает в качестве гида, показывает моим гостям такую Испанию, такую Испанию, — Лубовский мечтательно закатил глаза, — российские туристы такой никогда не видели и не увидят.

— Хорошо бы, — протянул Пафнутьев, неотрывно глядя в набирающее жаркую силу солнце. — Но чуть попозже, ладно? Мы поговорим с вами немного, я составлю протокол…

— Протокол?! — воскликнул Лубовский, не дослушав. — Протокол в Испании?! На моем острове?! Павел Николаевич, помилуйте! Как вы можете произносить такие слова?! — Лубовский горестно всплеснул ладошками, оглянулся по сторонам — нет ли хоть кого-нибудь, с кем он мог бы поделиться обидой.

— Ну хорошо, давайте назовем эту бумажку как-нибудь иначе. Ведь после поездки должен же я хоть что-то положить начальству на стол, Юрий Яковлевич! — жалобно протянул Пафнутьев.

— Я знаю, что нужно положить на стол, — сказал Лубовский совершенно другим тоном — жестким и холодным. — Но я это сделаю сам. В ближайшее время. Я знаю, как это делается. Не впервой. Думаю, и на этот раз никого не огорчу.

— Юрий Яковлевич! — Пафнутьев как бы не услышал последних слов Лубовского, хотя не услышать их, не понять, не оценить было просто невозможно. — Юрий Яковлевич… Это ваши дела… Мне до них не дотянуться. Но ведь и я должен отчитаться о потраченных командировочных, поймите!

Некоторое время Лубовский — стройный, красивый и белоснежный — стоял, глядя в пространство моря, потом словно бы слегка вздрогнул, возвращаясь откуда-то издалека, куда занесли его мысли шальные и беспутные, посмотрел на Пафнутьева — о чем говорит этот несчастный человек, нескладно усевшийся в кресло? Ах, да!

— Не переживайте, Павел Николаевич, не страдайте! Сделаем мы вам бумажку, хорошую такую, надежную бумажку. Женя будет счастлив и даже что-нибудь вам подарит — звезду какую-нибудь, медальку, грамоту…

— Женя? — растерянно переспросил Пафнутьев.

— Я о Генеральном говорю. Для меня он Женя, я для него Юра… Кстати, в Москве уже рабочий день давно начался, ему можно позвонить. — Лубовский вынул из кармана пиджака белый мобильный телефон и, нажав кнопку, включил связь.

Пафнутьев озадаченно осел в своем кресле, подпер рукой не бритую еще щеку и уставился на яхту, которая покачивалась на легкой волне, как бы приглашая людей красивых, достойных и состоятельных прокатиться по утреннему морю, вдохнуть в себя прохладный воздух, пока он еще прохладный, и вообще убедиться, что жизнь продолжается, и какая жизнь!

Но в этот момент прозвучал голос Лубовского, и Пафнутьев прекратил истязать себя мыслями пустыми и никчемными.

— Женя? — весело прокричал в трубку Лубовский. — Солнечная Испания приветствует тебя и ждет, когда же ты наконец осчастливишь ее своим присутствием! Что? Конечно, Женя, даже не думай об этом! Тебе достаточно позвонить и указать номер рейса! И все! На этом все твои испанские заботы закончатся! Начнется сплошное, бесконечное, ничем не омраченное наслаждение! Если и будут какие-то заботы, то это мои проблемы, Женя, это мои проблемы! Что? А, ты об этом… Все в порядке. Вот он передо мной, в роскошном халате, на берегу прекрасного залива, упивается зрелищем восходящего солнца и передает тебе горячий привет! Я правильно сказал? — вполголоса спросил Лубовский у Пафнутьева.

— Передайте, что я его люблю и постоянно о нем помню, — с серьезным видом сказал Пафнутьев.

— Он передает, что любит тебя и постоянно о тебе помнит, — прокричал Лубовский весело и, кажется, чуть ошарашенно — не ожидал он от Пафнутьева столь шалых слов. — Да мы все просто готовы пластаться перед ним, чтобы он только справился с твоим заданием. Кстати, он собирается совершить небольшое путешествие по Испании… Надеюсь, Женя, ты не будешь возражать? Вот он радостно улыбается и передает тебе свою искреннюю благодарность за начальственное великодушие. Все в порядке, Женя, все в порядке! Скоро увидимся, и ты убедишься, что я, как и прежде, весел, здоров и верен своим друзьям! Пока, Женя, не скучай!

И Лубовский, отключив связь, весело подмигнул Пафнутьеву — вот так, дескать, надо дела решать, вот так надо с начальством общаться, учись и бери пример.

— Ну-ну, — ответствовал Пафнутьев с тяжким вздохом. Не все ему понравилось в этом перезвоне, не все… А кроме того, закралось сомнение — гастроль выдал Лубовский, не разговаривал он с Генеральным… Иначе почему бы ему не дать трубку на словечко, почему бы не подтвердить еще раз свои позиции в верхних сферах власти…

Засомневался Пафнутьев, засомневался. Пошевелился, скрипнув плетеным креслом, крякнул, спустился к морю, вошел по щиколотку, постоял.

— Как вода? — прокричал сверху Лубовский.

— Обалдеть и не встать! — Пафнутьев уже стал привыкать к этим неизвестно откуда возникшим в нем словам. — Обалдеть и не встать, — повторил он уже вполголоса, уже для самого себя.

— Поднимайся, Паша! — сказал с площадки Лубовский. Он решил, что на берегу моря при восходящем солнце после хорошего разговора с Генеральным можно перейти и на «ты». — Завтракать пойдем. Маша уж так для тебя расстаралась!

— Она у вас кухарка? — совсем охамев, спросил Пафнутьев.

— Не совсем, Паша, не совсем, — рассмеялся Лубовский. — Но стол накрыть может и в разговоре может принять участие на равных, запомни, Паша, на равных. Она у нас во всем на равных. Упаси тебя боже назвать ее кухаркой!

— А что будет?

— Убьет.

— Чем? — улыбнулся Пафнутьев.

— Взглядом. Понял? Взглядом. И насмерть.

— А мне она показалась… Белой и пушистой…

— Я тоже иногда кажусь белым и пушистым, — широко улыбнулся Лубовский. — Разве нет?

— Вынужден согласиться. — Пафнутьев широко развел руки в стороны, дескать, признаю правоту старшего товарища — более опытного, осведомленного и откровенного.

— Кстати, здесь все зовут меня Юрой.

— Понял.

Завтрак был прост — какие-то хлопья в молоке, холодное мясо — почти как у Халандовского, но не столь вкусное, не столь, это Пафнутьев признал, заранее радуясь торжеству Халандовского, когда он ему об этом скажет. Были еще соки, хорошее кофе — это Пафнутьев тоже вынужден был признать, какая-то рыба, тоже хорошая. Завтрак был организован по принципу шведского стола — каждый подходил к отдельному столику и брал то, что кому нравилось.

— Докладываю обстановку, — заговорил Лубовский, когда все расселись вокруг большого круглого стола. — Сразу после завтрака я вынужден отбыть на большую землю, дела, блин, — улыбнулся Лубовский с легкой вульгаринкой. — Вернусь после обеда. Следовательно, обедаете без меня. Сейчас советую сходить на море, утреннее море — это лучшее, что здесь есть. Маша, и ты тоже прислушайся к моим бестолковым словам…

— Слушаю, Юра.

— Сейчас займешься нашим гостем… Как я заметил, между вами уже пробежали какие-то искры… доброжелательства, интереса, единства взглядов на окружающую действительность, — несколько вычурно произнес Лубовский. — Покажи ему наш пляж, наше море, наш остров… Но не увлекайся. Тебя ждет ксерокс… Все бумаги, которые я тебе дал, — в пяти экземплярах. Заметано, да?

— Юра, я все сделаю, — заверила Маша.

— Я отстрелялся. — Лубовский порывисто встал, вышел из-за стола, приветственно махнул всем рукой. — Продолжайте без меня, встретимся… — Он посмотрел на часы. — Ближе к вечеру. Не скучайте, я всегда с вами, — и легким солнечным зайчиком выскользнул из столовой.

Через полчаса вся компания собралась на пляже. Собственно, сам пляж был небольшой, где-то десять на десять метров, но песок, песок был просто потрясающий — крупный, чистый, он, кажется, даже слегка похрустывал под ногами. Видимо, завезли его сюда из мест диких, чистых, нетронутых. Вокруг громоздились камни, среди них виляла тропинка к лестнице, по которой можно было подняться к дому.

Маша с подругой плескались в море, веселились, как могли, и по всему чувствовалось, что утренние купания для них дело привычное, а то и попросту необходимое. Слава с фотоаппаратом сидел на камне, подставив лицо солнцу, Пафнутьев как был в халате, так в нем и спустился к берегу.

— Паша! — окликнули девушки Пафнутьева. — Ты что, так и будешь сидеть в этом балахоне? Иди к нам!

— А что? — Пафнутьев склонил голову к плечу. — Почему бы и нет… Девушки вы красивые, веселые, ко мне опять же хорошо относитесь, без предубеждения… Да и Юрий Яковлевич этот момент отметил в своем утреннем выступлении…

— Да хватит тебе уже его по отчеству называть! — рассмеялась Маша. — Не любит он этого! Юра — для него вполне достаточно. Он скорее стерпит Юрку, Юрчика, Юрасика… Но Юрий Яковлевич… Это если уж ты хочешь крепко его обидеть… Не надо, Паша! Будь проще, и народ к тебе потянется!

— Что ж, — согласился Пафнутьев. — Юрасик так Юрасик. Уломали, уговорили, убедили… Иду!

И, сбросив белый, шитый золотом халат на камни, Пафнутьев сбежал к воде. Да, Пафнутьев Павел Николаевич, следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры России, был в это утро прекрасен — молод и улыбчив, ничто не омрачало его чело, да-да, как ни трудно в это поверить, это правда. Ничто в это утро его не озадачивало, не смущало, не угнетало. Он выглядел несколько полноватым, но самую малость. Эта почти неуловимая полнота только красила его, расправляла на нем даже те немногие морщинки, которое успели образоваться. Да, ребята, да, появляются иногда морщинки совершенно некстати, никем не званные, никого не радующие. И в таких случаях совсем небольшое количество лишних килограммчиков… Заметили — не килограммов, а именно килограммчиков молодят человека и делают его поистине неотразимым для девушек прекрасных, добрых и отзывчивых.

А именно такие девушки и подхватили Пафнутьева за мокрые его ладошки и уволокли, нет — увлекли в глубину безопасную, лазурную, сверкающую в это утро особенно радостно и неотразимо.

Какой текст, какой текст!

Как нестерпимо захотелось в Испанию, на такой вот небольшой пляж, к таким вот прекрасным, добрым и отзывчивым!

Но не всем это дано, не всем, ребята, не всем.

Пафнутьеву — дано. Потому — автор ему попался щедрый и великодушный.

А почему?

А потому что и с автором <в> это утро, 15 октября 2004 года, тоже поступили щедро и великодушно. Не так, конечно, но все-таки.

Редко, но бывает. Подробностей не будет, поверьте, ребята, на слово.

Так вот Пафнутьев…

Увлекаемый юными ладошками двух прелестниц, он оказался на глубине и прекрасно там себя чувствовал — фыркал, захлебываясь, смеясь и касаясь.

Да, и касаясь тоже. Было, чего уж там…

— Слава, щелкни нас! — крикнула Маша, почувствовав под ногами твердь дна. — Правда, мы хороши в этих волнах?

— Вы хороши? — откликнулся Слава. — Да ничего подобного! Вы просто обалденные! Вы потрясающие! Особенно Паша!

— Я это знаю, — откликнулся Пафнутьев и, подхватив Машу на руки, вынес ее на берег, на золотой песок, прямо под мощный объектив Славиного фотоаппарата. Маша обвила шею Пафнутьева божественными своими руками, прижала свою щеку к его щеке, вернув Пафнутьеву почти забытое ощущение молодости, тревоги, риска и счастливого безрассудства.

Слава не жалел пленки — это Пафнутьев отметил про себя сразу. Так пляжные снимки не делают, так создается компромат. И он сознательно на это шел, давая Славе, Маше, ее не менее очаровательной подруге делать все, о чем их попросил Юрчик Лубовский. А то, что он их об этом попросил, у Пафнутьева не было никаких сомнений. И он с блаженной улыбкой на устах, не только из хитрости и коварства, не только из подлой следственной своей натуры, а искренне наслаждался этим утром, общением с красавицами, снова ушел в море и снова вернулся, теперь уже с другой девушкой на руках, и она почти точно так же, как Маша, но все-таки не так, не столь трепетно, тоже прижалась к его жаркому, почти молодому телу и позволила себя сфотографировать. Были в ее движениях даже более рискованные позы, были, чего уж там — Пафнутьев не перечил, не сопротивлялся, более того, шел навстречу, помогал девушкам, откликаясь на малейшие их желания, чтобы только снимки получились хорошими, чтобы только утро было незабываемым, чтобы только Юрасик, вернувшись вечером, был всеми доволен и чтобы всем хоть что-нибудь подарил из своих сундуков на память об этом незабываемом острове.

— Только смотри, чтоб снимки были! — строго пригрозил Пафнутьев Славе, который вставлял в аппарат уже вторую пленку, ни разу даже не пожелав отразиться в этих кадрах — это была его оплошность, если человек фотографирует без задней мысли, ему обязательно захочется тоже оказаться на снимках. А Славе почему-то не хотелось, ему и в голову не пришло попросить ту же Машу, чтобы она и его щелкнула с дорогим гостем, чтобы и у него была фотка на память.

И девушки не предложили ему сфотографироваться.

Им тоже это в голову не пришло.

Они создавали компру. И всем было не до трепетных чувств.

Но делали они свою работу столь легко, непосредственно, с таким искренним задором молодости, с таким добрым отношением к Пафнутьеву, что тот просто не мог им ни в чем отказать. Он веселился, как не веселился уже давно, а может быть, не веселился вот так самозабвенно… Никогда.

И это очень даже может быть.

А попризадумаемся, а поприкинем — а было ли нам когда-нибудь в жизни так же хорошо, как Пафнутьеву в это утро?

У меня однажды такое утро было.

Этим летом.

Очень недолгое утро. Но, с другой стороны, сколько бы такое утро ни длилось, хоть всю жизнь, оно все равно покажется до обидного, до слез коротким.

Были и слезы, ребята, были.

Но кроме этого солнечного плескания в голубом море, было у Пафнутьева и нечто существенное, нечто такое, что все это утро окрасило совсем в другие цвета, совсем в другие. Улучив момент, Маша наклонилась к нему совсем близко и шепнула на ухо:

— Берегись!

— Кого? — спросил Пафнутьев, тоже улучив момент.

— Ну, не меня же! — рассмеялась девушка. — Меня беречься не надо.

— Не буду! — ответил Пафнутьев, глядя, как Маша повернулась и уплыла к себе в синее море.

* * * *

Лубовский появился под вечер.

Солнце уже зашло за гору, и дом погрузился в теплые розоватое сумерки.

В ожидании хозяина все собрались на открытой площадке за круглым плетеным столом. Маша сидела на противоположном от Пафнутьева конце стола, была весела и беззаботна. Ничто в ней не напоминало о тех нескольких словах в море, которыми она обменялась с Пафнутьевым. Более того, в течение дня она как бы даже сторонилась его, словно произошло между ними нечто такое, о чем другим знать не обязательно.

Разговаривали о море, об Испании, о Москве, никого никоим образом не задевая, не трогая, не цепляя. В Испании такие слова даются легко. Если в Москве, напряженной и издерганной, нужно обдумывать каждое слово, то здесь в этом не было надобности — слова сами произносились беззаботные, в них просвечивались любовь, согласие, жизнь, не обремененная ничем непосильным. Если речь шла о любви, то эта любовь была светла, мимолетна, если кто-то осмеливался выразить какое-то недовольство, то касалось оно волнения на море, слишком яркого солнца или переохлажденного вина. Впрочем, повод для недовольства исчезал в теплом испанском воздухе сам по себе.

И опять за столом звучал негромкий смех, обходительные слова, комплименты, от которых девушки смеялись тоже легко и снисходительно. Знали они, прекрасно знали, что самые восторженные слова о них будут недостаточны. Какие бы слова ни были произнесены, девушки заслуживали большего.

Раздался негромкий шум мотора, и в воздухе появился вертолет с прозрачной кабиной. Он сделал круг над домом, все увидели Лубовского в белом костюме — он радостно приветствовал компанию и, похоже, торопился присоединиться.

Вертолет приземлился на дальнем конце площадки, из него тут же выпрыгнул Лубовский — стремительный, с маленьким плоским чемоданчиком в руке и с улыбкой на устах. Похоже, он и в самом деле был рад оказаться в своем доме, среди своих людей, даже невзирая на то, что среди них затесался чужак с намерениями явно недобрыми.

— Я вас приветствую! — сказал он, подходя к столу. — Не заскучали без меня?

— Маленько есть, — ответил Пафнутьев.

— Звонки были? — спросил он у Маши.

— Ничего серьезного, Юра, ничего дельного.

— Это хорошо. Отсутствие новостей — это лучшая новость, а, Паша? Ты со мной согласен?

— Что-то в этом есть, — осторожно ответил Пафнутьев. — Как прошел день?

— Отлично! Просто замечательно!

— Разбогател сегодня, а, Юра?

— Разбогател я чуть раньше… Сегодня мне богатеть надобности не было, — с холодком ответил Лубовский. — Так что сегодня я только закрепил кое-что… Сохранить богатство гораздо тяжелее, чем его нажить. Как у олимпийцев — стать чемпионом легче, чем им остаться. Согласен?

— И в этом что-то есть, — усмехнулся Пафнутьев, не торопясь присоединяться к мнению Лубовского.

— Будешь ужинать? — спросила Маша.

— Нет, я только от стола… От хорошего стола. — Лубовский поднял указательный палец. — Лучшие, понимаешь, люди Барселоны почтили своим присутствием… — Он замолчал, оборвав себя на полуслове, задумался, вспомнив что-то из сегодняшних своих похождений, повернулся к Маше, пристально на нее посмотрел, словно заметив в ней какие-то перемены. — У тебя все в порядке? — спросил он, усаживаясь в свободное кресло.

— А разве по мне не видно?

— Потому и спрашиваю… Да, Паша… Твоя мечта исполнилась — сегодня вечером ты сможешь наконец задать мне свои кошмарные вопросы…

— Не такие уж они и кошмарные, — миролюбиво ответил Пафнутьев. — Не такие уж и жестокие… Вопросы как вопросы, — продолжал бормотать он как бы про себя… — Обычные вопросы, для порядка, для отчета, чтобы потом лишних разговоров не было…

— Маша! — перебил его Лубовский. — Значит, так… В мой кабинет шампанское, две бутылки. Для меня и моего дорогого гостя… Не возражаешь, Паша?

— Упаси боже!

— Что еще… Сок, грейпфрут… И сама сообрази что-нибудь полегче… Сообразишь, да?

— Юра! Ну конечно! Какие-то у тебя сегодня вопросы…

— О, Маша! Разве это вопросы! Если б ты знала, на какие вопросы мне сейчас придется отвечать… О!

— Да ладно, — вяло протянул Пафнутьев, махнув полноватой рукой. — На какие захочешь, на такие и ответишь.

— Даже так?! — восхитился Лубовский.

— Юра, — укоризненно протянул Пафнутьев. — Только так. Правда, вопросы в протокол я буду записывать, но ты на них можешь не отвечать, если по каким-то причинам отвечать не желаешь.

— Опять протокол? — Лубовский состроил испуганную гримасу.

— А как же, Юра? Ведь только по протоколу и оценивают мою работу, зарплату начисляют…

— Если протокол хороший, то и премия может обломиться?

— Может, — неохотно согласился Пафнутьев. — Но это редко, очень редко, премиями нас не балуют. А если уж и выдадут, то совсем за другие заслуги.

— Какие же, интересно знать? — живо спросил Лубовский.

— Отношения с руководством, хороший почерк, своевременность появления перед начальственным столом…

— Понятно! — перебил его Лубовский. — Как и везде. Законы жизни едины — что для подследственных, что для следователей.

— Юра, не надо, — сказал Пафнутьев. — Остановись. Какой ты подследственный, если здесь, в Испании, набираешь номер телефона Генерального прокурора нажатием единственной кнопки?

— Заметил! — восхищенно воскликнул Лубовский, легко вскакивая с кресла. — С тобой, я вижу, надо держать ухо востро! А, Маша?

— С тобой, Юра, тоже. — Маша, почувствовав на себе повышенное внимание, удары держала спокойно.

— Он к тебе не приставал?

— Приставал.

— А ты?

— Откликалась, как могла.

— С вопросами тоже приставал?

— Нет, только телесно.

— Это как? — В голосе Лубовского прозвучала легкая обеспокоенность.

— Паша выносил меня на руках из моря, а Слава нас щелкал.

— Часто выносил?

— Частенько. — Вскинув голову, Маша твердо посмотрела Лубовскому в глаза.

— Ну, ладно… Выводы буду делать, когда посмотрю снимки.

— Кстати, не забудьте про меня, когда будете относить пленку в печать, — проворчал Пафнутьев.

— Мечтаешь сохранить отношения с Машей? — спросил Лубовский.

— Почему же сохранить… Ничуть. Развить и углубить.

— Даже так! А Маша?

— Не возражает, — отчаянно сказал Пафнутьев.

— Так, — крякнул Лубовский. — Я смотрю, мне нельзя отлучаться надолго… Спасибо за откровенность. Пошли, Паша. — Лубовский приглашающе махнул Пафнутьеву рукой и первым, не оглядываясь, направился к дому.

Пафнутьев виновато развел руками, дескать, простите, милые девушки, но обстоятельства сильнее, и я вынужден вас покинуть. Он подвинул кресло к столу, как это делают воспитанные гости, несколько нескладно поклонился и не слишком быстрым шагом направился вслед за Лубовским. Перед тем как войти в дом, он оглянулся, махнул всем рукой, а если говорить точнее, то рукой он махнул Маше — мол, в случае чего не забывай, не помни зла и моей милой бестолковости. Маша в ответ тоже помахала ему тонкой своей загорелой ладошкой.

И Пафнутьев скрылся за стеклянными дверями дома.

* * *

Идя вслед за Лубовским, Пафнутьев поднялся на второй этаж, прошел какими-то переходами, залитыми закатным солнцем, и неожиданно оказался в кабинете. То, что это кабинет, можно было догадаться только по громадному письменному столу — все остальное напоминало не то холл, не то спальню. Во всю стену окно, от пола до потолка, выходило в сторону моря. Зрелище было настолько завораживающим, что Пафнутьев, кажется, забыл про Лубовского и, подойдя к окну, уставился на море.

— Что скажете, Павел Николаевич? — Лубовский перешел на официальный тон, давая понять, что застольные шуточки среди девочек закончились.

— Красиво, — сказал Пафнутьев. — Никогда ничего подобного не видел. И, наверно, уже не увижу.

— Как знать, — ответил Лубовский со странной усмешкой. — Как знать.

— Это в каком смысле?

— Может быть, на соседнем острове вы построите себе нечто похожее… Как знать.

— Очень крепко в этом сомневаюсь. — Пафнутьев отошел от окна.

— Хотите, поделюсь жизненным опытом?

— Конечно, хочу! — с подъемом произнес Пафнутьев, и Лубовский чуть заметно поморщился от его шутовского тона.

— Никогда ни в чем не сомневайтесь. Это выгоднее. Сомнения иссушают душу… И кошелек от них тоже почему-то становится тощеватым.

— Возможно, вы и правы. Вполне возможно. Но видите ли, Юрий Яковлевич, жизнь богата в своих проявлениях.

— Все ее проявления вполне укладываются в мою схему. Разве этот остров не подтверждает мою правоту?

— Подтверждает, — согласился Пафнутьев. — Но есть другие острова, Юрий Яковлевич.

— А какие вам нравятся больше?

— Конечно, ваш остров вне конкуренции.

— Берите себе такой же. — Лубовский сделал легкий жест рукой — дескать, о чем разговор, стоит ли вообще говорить о таких пустяках.

— Думаете, смогу?

— Вполне. Но придется поработать.

— На вас?

— Зачем? Не надо на меня работать. Никто на меня не работает. Да я бы этого и не допустил. Искренне, увлеченно и самоотверженно, но работать можно только ради чего-то высокого, достойного, значительного. Например, ради истины. Ради справедливости. Ради добра… Да, есть такое понятие. Хотите, я на ваш остров даже Машу отпущу? У вас там какие-то переглядки состоялись… Она не будет вас раздражать.

— Машу я не потяну, — с грустью сказал Пафнутьев.

— В каком смысле?

— Для Маши одного острова мало. Ей нужен архипелаг.

— Уверяю, Павел Николаевич, вы ошибаетесь. Чрезвычайно скромная, некапризная, но со своим достоинством женщина.

— Да, я это заметил, — сказал Пафнутьев чуть поспешнее, чем следовало, и Лубовский понял — его собеседник торопится закрыть эту тему.

— Мои бумаги целы? — неожиданно спросил Лубовский. — Неужели в самом деле сгорели?

— Дотла! — Пафнутьев даже ладони прижал к груди в знак полнейшей своей искренности.

— Значит, целы.

— Юрий Яковлевич!

— Сколько вы за них хотите?

— Да я бы вам их даром отдал!

— Даром не надо. Даром — это слишком дорого. У меня нет таких денег. Мы можем поговорить об этом спокойно, не торопясь и вполне доверяя друг другу? И еще одна у меня просьба — называть вещи своими именами.

— Видите ли, Юрий Яковлевич…

— Остановитесь, Павел Николаевич! По вашим первым словам я понял, что разговор у нас пока не клеится… Дело вот в чем… У меня мало времени. Завтра я улетаю.

— В Москву?

— Нет, в Москву я могу вернуться только с вашей помощью. Я это знаю, и вы это знаете.

— Вы меня переоцениваете.

— Ничуть. И потом, если я ошибаюсь, то это мои проблемы. Позвольте мне говорить то, что я считаю нужным. У нас для разговора есть только этот вечер. Давайте его используем… Как можно лучше. Согласны?

— Юрий Яковлевич! Конечно!

Вошла Маша, молча поставила на стол бутылку вина, два бокала, нарезанные грейпфруты, задержалась на секунду, ни на кого не глядя — давая возможность заказать еще что-либо. Но и Пафнутьев, и Лубовский молчали, и Маша так же неслышно выскользнула из комнаты.

— Красивая женщина, — как бы про себя сказал Лубовский.

— Вот здесь мы с вами наверняка едины во мнении! — воскликнул Пафнутьев.

— Я знаю, — кивнул Лубовский.

— Откуда?

— Павел Николаевич, вы более откровенный человек, чем вам кажется. А я более проницательный. Я ответил на ваш вопрос?

— Вполне.

— Ответьте и вы на мой… Эта дурацкая статья в газете… С вашей подачи?

— Я по другому ведомству, Юрий Яковлевич.

— Хотите откровенно? — Лубовский налил себе вина, выпил, помолчал, поставил стакан на мраморный столик. — Я легко могу разбить любое обвинение, любой упрек этой статьи, или как там она называется. Но видите ли, Павел Николаевич… Я не имею права этого делать, я не могу опускаться до оправдываний, до каких-то там доказательств. Если я доказываю, значит, уже ущербен. Понимаете, о чем я говорю?

— Вполне.

— Я тоже думаю, что понимаете, несмотря на странную манеру, в которой ведете разговор.

— В чем вы увидели странность?

— Куражитесь, Павел Николаевич.

— Если тема не допускает шуток — это несерьезная тема… Так сказал какой-то очень умный человек, но я не помню, к сожалению, его фамилию.

— Выражение хорошее. Оно мне тоже нравится. Но ваша куражливость вовсе не шуточная. Она избавляет вас от ответственности за свои слова. Дескать, поговорили, поболтали, разошлись, и никто никому ничем не обязан.

— Юрий Яковлевич, — со всей доступной ему серьезностью заговорил Пафнутьев. — Смею заверить, что я услышал все ваши слова и ни от одного своего слова не отказываюсь. И пусть вас не смущает некоторое кажущееся, повторяю, кажущееся легкомыслие в моих словах.

— Нисколько в этом не сомневаюсь. Иначе вы бы не сидели здесь. Уж если на меня выпустили вас, Павел Николаевич… Я сделал соответствующие выводы. Мы в Испании, Генеральная прокуратура далеко, между нами три десятка стран… Мы на острове в Средиземном море, мы в моем доме, наконец… Я предлагаю поговорить… Даже не знаю, как это назвать… В общем, по-мужски. Согласны?

— Да, — коротко ответил Пафнутьев.

— Хорошо.

Лубовский поднялся из кресла, стоя выпил несколько глотков вина из бокала, подошел к громадному окну с видом на море. Наступили сумерки, но море, кажется, сделалось еще неожиданнее — теперь в нем отражались розовые облака, подсвеченные закатным солнцем.

— Прекрасная погода, не правда ли? — весело сказал Лубовский, падая в кресло.

— Более красивого я ничего в своей жизни не видел, — заверил хозяина Пафнутьев.

— Только не говорите, пожалуйста, что такого больше не увидите! — подхватил Лубовский. — Уверяю вас — увидите. И кое-что более впечатляющее, можете мне поверить. Продолжим… Я не оговорился, когда сказал, что только вы можете позволить мне вернуться в Москву. Это суровая правда сегодняшнего дня.

— Поясните.

— Сложилось странное положение — я оказался в полной зависимости от вас, Павел Николаевич. Это не будет продолжаться долго, не заблуждайтесь, но сегодня, когда я должен быть в Москве, я не могу туда поехать, с моей стороны это была бы ошибка. Чуть позже я там буду, но не сегодня. Вы, Павел Николаевич, ведете уголовное дело, затеянное против меня злопыхателями. В вашей власти дело прекратить. За отсутствием состава преступления. Есть некие документы… Вы можете вернуть их мне, и я буду вам чрезвычайно за это благодарен. — Лубовский помолчал, давая Пафнутьеву возможность в полной мере оценить его слова. — Если вы по каким-то причинам, мне непонятным, не можете вернуть эти бумаги, вы в состоянии их уничтожить. Делайте с ними все, что хотите, но я должен быть уверен, что они не попадут к злопыхателям и они не затеют против меня новой кампании. Дело, которое попало к вам, уже достаточно зачищено…

— Я знаю, — обронил Пафнутьев.

— Видимо, вам удалось кое-что восстановить… Удалось?

— Не знаю, — честно сказал Пафнутьев.

— Удалось, я знаю, — улыбнулся Лубовский. — Вы были в Челябинске, встречались кое с кем, встреча была результативной. Вы могли оттуда не вернуться, оттуда не все возвращаются, но вы оказались человеком достаточно предусмотрительным, далеко не беспомощным. Впрочем, возможно, вам просто повезло, вы попали к надежным ребятам. Видите, как я с вами откровенен?

— Вижу.

Лубовский вынул из кармана блокнот, вырвал страничку, что-то написал на ней и, сунув в карман, снова обернулся к Пафнутьеву.

— У нас сегодня с вами вечер откровений. Хотите, я прямо сейчас скажу открытым текстом ваше главное опасение, возражение, называйте, как хотите. Генеральный прокурор. Вы работаете под его знаменем, вы ему подчиняетесь, перед ним отчитываетесь. Правильно?

— Ну… В этом нет никакого секрета.

— Согласен. Сегодня я разговаривал с Генеральным. Знаете, что он мне сказал?

— Понятия не имею.

— Он сказал: «Договаривайся с Пафнутьевым. За мной дело не станет».

— Он так и сказал?

— Конечно. Вы кладете ему на стол свое заключение о прекращении уголовного дела, и он его подписывает.

— И он его подписывает? — удивился Пафнутьев.

— Не верите? И правильно делаете. Я записал наш разговор с ним. Хотите послушать? Его голос узнаете?

Лубовский взял со стола небольшой пульт, нажал какую-то кнопку, и в глубине комнаты замигал разноцветными лампочками напольный «Грюндиг». И Пафнутьев услышал хорошо записанный разговор двух государственных мужей, разговор свободный, легкий, чувствовалось, что люди прекрасно друг друга понимают, давно знакомы и прошли через общие затруднения в жизни. Но Пафнутьев явственно ощущал, как нервничает Генеральный, как напрягается, подыскивая слова неуязвимые и безопасные — ведь знал, с кем разговаривает, знал, что идет запись и каждое его слово в любой момент может быть размножено на всех телеканалах мира. И все-таки в конце разговора сорвались у него слова, которых добивался Лубовский: «Разбирайся там с Пафнутьевым, я для того тебе его и послал!»

Вот! — сказал себе Пафнутьев. В этом и была вся хитрость — Генеральный не сказал «договаривайся», он сказал «разбирайся». «И вы подпишете его заключение?» — спросил далее Лубовский. «Разумеется, — ответил Генеральный. — Если оно будет достаточно обосновано и доказательно».

— Убедились? — спросил Лубовский.

— Да, вполне. Но я и не сомневался в том, что у вас с Генеральным хорошие отношения. Иначе я не был бы здесь. И когда вы сказали, что такой разговор состоялся, я сразу поверил.

— Спасибо. — Лубовский чуть склонил голову.

— Не стоит благодарности, Юрий Яковлевич. У нас ведь не тот разговор, чтобы лукавить или ловить друг друга на слове. Мы не будем этим заниматься.

— И за это спасибо. Итак, что вы мне ответите?

— Я должен подумать.

Лубовский молча вынул из кармана пиджака сложенный вдвое блокнотный листок и протянул его Пафнутьеву.

— Прочтите, Павел Николаевич.

Пафнутьев развернул листок и прочел: «Я должен подумать».

— Я знал ваш ответ час назад. Если же говорить точнее, я всегда его знал.

— Это было нетрудно.

— Продолжим. У меня есть досье на вас, Павел Николаевич, которое по полноте и достоверности не уступает тем десяти томам, которые сложены в сейфе. Мои ребята в Москве немного поднатужились и выяснили — в газете, которая опубликовала материал обо мне, работает некий Фырнин. В свое время вы достаточно плотно с ним общались, ему как-то даже досталось от ваших клиентов… Но выжил. Видимо, везучий.

— Юрий Яковлевич, — Пафнутьев не пожелал услышать последних слов Лубовского, — если не возражаете, я бы хотел поговорить об этих десяти томах. Есть несколько вопросов.

— Я не буду на них отвечать. Я уже все сказал, на все вопросы ответил, и добавить мне нечего. Поймите, Павел Николаевич, я не имею права отвечать сейчас ни на один ваш вопрос. Потому что каждым своим ответом, независимо, будет он удачным, неудачным, честным или лукавым, я уже как бы расписываюсь в некой своей виновности. Вы это понимаете?

— Я понимаю то, что вы говорите, но согласиться не могу. Простите.

— И не надо со мной соглашаться.

— А если мы поговорим о газетном материале, который недавно вышел в какой-то там московской газете?

— И о нем не будем говорить. Я уже назвал вам фамилию Фырнина. Вы пропустили ее мимо ушей. Или сделали вид. Из этого газетного материала торчат ваши уши, Павел Николаевич. Ход неплохой, могу подтвердить. Вы загнали меня в угол и теперь хотите вынудить оправдываться. Я не буду оправдываться.

— Я не имею к этому материалу ни малейшего отношения, — твердо сказал Пафнутьев.

— Не надо, Павел Николаевич, это несерьезно. Имеете вы к нему отношение или не имеете, мне это безразлично. Я уверен, что имеете. Для меня этого достаточно. Такой вот у меня каприз.

— Ну что ж, позиция правильная, — одобрительно кивнул Пафнутьев. — Наверно, все люди живут именно с такой позицией. Я, например, тоже могу признаться, что не чужд подобных убеждений.

— Это прекрасно! — воскликнул Лубовский и, порывисто встав с кресла, обошел вокруг стола. — Хотите еще что-нибудь выпить?

— Чуть попозже, — сказал Пафнутьев.

— Тогда я скажу наконец нечто важное… На кону миллион долларов. Эта сумма может увеличиться до двух, трех, пяти. До пяти миллионов долларов. Согласитесь, деньги неплохие.

— Деньги потрясающие! — искренне воскликнул Пафнутьев.

— Будет на кону один миллион или пять миллионов… Зависит от вашего усердия, Павел Николаевич. Если вы блестяще справитесь с поставленной задачей… Это будет оценено по достоинству. А миллион я готов вам дать хоть сейчас в качестве аванса.

— Боже! Иисусе Христе! — в ужасе воскликнул Пафнутьев. — Куда с ним, с миллионом-то?! Ведь меня любая таможня за одно место схватит!

— Положите в банк. Здесь, в Испании. Я могу вам посоветовать хороший банк.

— Какие деньги, какие деньги! — Обхватив голову руками, Пафнутьев начал горестно раскачиваться из стороны в сторону. — Ведь если они не достанутся мне, они же наверняка кому-то достанутся, а? Такие деньги не могут быть беспризорными…

— Я даже мог бы вам сказать, кому именно… — подтвердил Лубовский. — Но не скажу. Не потому, что не доверяю, не надо вам этого знать, спокойнее будет спать.

— Спать — это хорошо, — единственное, что нашелся ответить Пафнутьев.

— Павел Николаевич, я пригласил вас именно для этого разговора. Вы должны разбомбить эту статью и разбомбить уголовное дело. Вам это под силу. Не потому, что я в вас верю, нет, вера — это пустое. Я знаю. И всем вашим руководством это будет принято с облегчением и даже с одобрением.

— Да, это не исключено, — кивнул Пафнутьев.

— Не надо лукавить, Павел Николаевич… Исключена как раз любая другая реакция руководства. Под руководством я понимаю всех от вашего уровня и вверх до бесконечности. Вы меня понимаете? — Лубовский указал пальцем куда-то вверх, в беспредельную высоту.

— Вполне.

— Павел Николаевич, хотите, признаюсь… Я — торгаш. Я хороший торгаш. И мы сможем с вами сторговаться.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — ответил Пафнутьев.

— Не надо мне сейчас ничего отвечать. Все, что вы сейчас скажете, будет случайным и легковесным. Ответ дадите завтра утром, перед моим отлетом в Лондон.

— Вы летите в Лондон? — восхитился Пафнутьев. — А как же визы, таможни и прочее?

— Перед моим отлетом встретимся с вами на одну минуту. Ровно на одну минуту. И вы дадите мне ответ. Я готов, не дожидаясь вашего возвращения в Москву, положить в лондонский банк миллион. Под ваше слово. Я убедился, что вы профессионал высокого класса. Мы с вами где-то… Сопоставимы. Да, Павел Николаевич, да. Ваша дурашливость, шутовство, кураж… Это не глупость, это класс. Я кое-что от вас почерпнул. Если хотите, скажу круче — за эти несколько дней я прошел вашу школу. Не надо отвечать. — Заметив, что Пафнутьев порывается что-то сказать, Лубовский выставил перед ним обе свои ладони. — Завтра утром, примерно в семь, мы с вами встречаемся за этим столом. Вы можете кивнуть головой сверху вниз, можете кивнуть из стороны в сторону… Я все пойму. Заметано?

Пафнутьев кивнул головой сверху вниз.

А потом был долгий вечер, сумерки, темнеющее море, невдалеке проходили какие-то суда, скорее всего прогулочные, туристические. С них неслась музыка, доносилось дыхание чужой праздной, праздничной жизни. Пафнутьев спустился к берегу, присмотрел себе камень, пристроился на нем и замер. Шелестела у ног маленькая прирученная европейская волна, где-то в море кричал и плескался Слава, к Пафнутьеву несколько раз спускалась с площадки Маша, спрашивала, не хочет ли он чего, Пафнутьев молча и печально качал головой из стороны в сторону — ничего, милая Машенька, не надо.

— Ты помнишь, что я тебе сказала? — спросила Маша негромко.

— Да.

— Я не себя имела в виду.

— Знаю.

— Ты надежный человек?

— Да.

— Я могу быть спокойна?

— Да.

— У тебя завтра большой день, — произнесла Маша без вопроса, это и не был вопрос, это было предупреждение. Она подняла руку и помахала в воздухе. — Больше не пей. Пока!

Пафнутьев с трудом оторвал от камня тяжелую свою ладонь, махнул приветственно и тут же снова уронил ее на теплую шершавую поверхность.

Слава выбрался наконец из воды, молча прошел мимо Пафнутьева, поднялся по ступенькам на площадку, сел в кресло рядом с Лубовским, закинул ногу на ногу.

— Как вода? — спросил Лубовский.

— Нормально.

— Неплохой был мужик. — Лубовский кивнул в сторону сидящего у воды Пафнутьева.

— А что с ним случилось?

— Автомобильная авария.

— Надо же… Когда?

— Завтра.

— Отказался?

— Еще нет, но откажется. Он не пойдет на это. Не сможет. Соглашаются или сразу, или никогда. Он из вторых.

— А что с машиной?

— Разбилась… Сгорела… Восстановлению не подлежит.

— Понял, — кивнул Слава.

Закат погас, и только над морем еще какое-то время теплилось золотистое свечение. Но и оно продолжалось недолго, наступила южная ночь. Пафнутьев прошел в выделенную ему комнату и тут же улегся спать — не стал он смотреть испанское телевидение, не стал слушать испанские мелодии и любоваться испанскими красавицами — так уж получилось, что напоминали они ему цыганок с Киевского вокзала Москвы.

Лубовский остался сидеть в комнате, просмотрел весь закат до конца, и даже когда наступила ночь, он все еще сидел в кресле. Свет не зажигал, и только по еле заметному светлому пятну можно было догадаться, что в комнате кто-то есть.

Ему надо было принять решение отчаянное, рисковое, но крайне необходимое. Несколько раз в его жизни наступали такие вот моменты, когда ничего не оставалось делать, как поступить жестко и быстро. Он знал, он твердо знал, что Пафнутьева нельзя отпускать в Москву — тогда уж наверняка ему не вернуться никогда. Он никому не предлагал столько, сколько предложил сегодня Пафнутьеву. И запроси тот вдвое больше, Лубовский если бы и колебался, то только для виду. И деньги такие у него были, и отдать их ему было не жалко. Запроси Пафнутьев этот остров с домами, машинами, бассейнами и красавицами — отдал бы, не колеблясь.

Но знал старый плут Лубовский — не возьмет Пафнутьев ничего.

И в Москву его отпускать нельзя.

Если же Пафнутьев останется здесь, на испанской земле, где бы его ни похоронили, у Лубовского появляется много времени и много возможностей. Он может спокойно вернуться в Москву, встретиться с президентом, если тот пожелает его видеть, получить то самое назначение, ради которого он уже вложил не один миллион, и прикрыть дело уже политическим решением — по нецелесообразности дальнейшего расследования.

И весь тут сказ.

Лубовский тяжело поднялся из кресла, подошел к стеклянной стене, долго смотрел в темноту моря, на горизонт, по которому медленно передвигались огоньки судов. Потом снова вернулся в кресло и опять надолго замер. Да, пока подыщут нового следователя, если еще кто-то будет этим заниматься, пока тот изучит все десять томов дела, если он этим займется, пока…

И так далее.

А может быть, Пафнутьев все-таки дрогнет, позарится на хорошие деньги? — мелькнула мыслишка, но Лубовский тут же ее отверг. Понимал, не возьмет Пафнутьев денег, не сможет. Захочет, но не сможет. Так что пословица, когда говорят, что если что-то нельзя купить за деньги, то можно купить за большие деньги…

Не всегда справедлива, не всегда, ребята.

Не всегда.

* * *

Утром, ровно в семь утра, Пафнутьев, уже одетый и гладко выбритый, вошел в комнату со стеклянной стеной в сторону моря. Комната была залита светом восходящего солнца и выглядела нарядной, даже торжественной.

Лубовский сидел в кресле, закинув ногу на ногу. На Пафнутьева глянул настороженно и тут же снова обернулся к восходу.

— Боже, как красиво! — воскликнул Пафнутьев.

— Скажите что-нибудь еще, Павел Николаевич, — без улыбки ответил Лубовский.

— Видите ли, Юрий Яковлевич, несмотря на глубокое мое уважение… Я вынужден все-таки отклонить ваше предложение. Я не справлюсь с заданием, которое вы мне хотите поручить.

— Вы себя недооцениваете, Павел Николаевич. Но это не важно… Я бы мог окружить вас хорошими помощниками, если бы дело было в этом. Но дело ведь не в этом?

— Вы правы, не только в этом. К сожалению.

— Ну что ж… Вы сделали свой выбор. Вы его сделали сами. Ведь вы все обдумали?

— Насколько это было возможно.

— Скажу откровенно… Вы меня не удивили. Другого я не ожидал. Наверно, и вы не слишком долго колебались.

— Вы уж меня не корите. — Пафнутьев развел руками в стороны.

— Упаси боже! — воскликнул Лубовский, поднимаясь. — Значит, так… Я сейчас вылетаю в аэропорт. Часа через полтора вертолет снова будет здесь. И доставит вас на большую землю. Дальше ваш путь в Барселону на машине. Вопросы есть?

— Ни единого. — Пафнутьев покачал головой.

— Счастливой дороги. — Лубовский пожал Пафнутьеву руку и быстро вышел из комнаты.

Через минуту Пафнутьев уже видел его сквозь стеклянную стену на площадке. Лубовский что-то говорил Маше, видимо, по делу, поскольку лица у обоих были сосредоточены и Маша после каждого наставления кивала — дескать, сделаю, запомню, позвоню, напечатаю и так далее.

Лопасти над прозрачной кабинкой вертолета завертелись быстрее. Лубовский, согнувшись от вихревых потоков воздуха, пробежал к кабинке, нырнул внутрь и захлопнул дверцу. Теперь он смотрел только вперед, его уже не интересовали люди на площадке, которые собрались проводить его. И только когда кабина оторвалась от площадки, Лубовский, словно сжалившись над своей челядью, приветственно поднял руку. Все снова замахали, видимо, Лубовский не обижал свою обслугу. Все, кто был в доме, высыпали на площадку. Маша, словно чувствуя какую-то свою вину, стояла поодаль, на Пафнутьева не смотрела и, когда вертолет скрылся за крышей дома, опустив голову, прошла в дом.

Как бы открещиваясь от всего, что дальше произойдет.

* * *

День тянулся долго и как-то бестолково.

Сначала все завтракали, пошли к морю, потом плескались, но прежнего веселья не было, все происходило сумрачно, чуть ли не подневольно, будто угнетало что-то более важное, неотвратимое. Маша вообще не появилась на берегу, сославшись на какие-то задания, которые оставил ей Лубовский, Слава время от времени вскрикивал, показывая свою беззаботность, Пафнутьев отделывался короткими словечками.

В воздухе повисло ожидание.

Самолет из Барселоны на Москву улетал вечером, поэтому торопиться было некуда, и Пафнутьеву позволили вдоволь насладиться лазурным морем, живописным островом, который приобрел предусмотрительный Лубовский на случай резких перемен в жизни, неблагоприятных перемен, каковые время от времени все-таки случались, несмотря на общее его победное шествие по жизни.

Лубовский позвонил в середине дня, из Лондона позвонил. Когда все уже сидели за обеденным столом. Услышав телефонный звонок, все замерли, напряглись, но никто не поднялся из-за стола, хотя в таких случаях Маша всегда срывалась первой — она считалась секретарем Лубовского.

Трубку поднял Слава. Он собрался, посерьезнел, к телефону подошел, почти печатая шаг, — Пафнутьев прекрасно видел эти неуловимые подробности.

— Всем привет! — весело сказал Слава. — Юра желает приятного аппетита и настаивает на холодном сухом вине.

— Это прекрасно, — заметил Пафнутьев негромко, но Слава его услышал.

— Паша в восторге от твоего предложения выпить белого сухого! — воскликнул он.

После этого тема разговора, похоже, сменилась, Слава опять посерьезнел, отвернулся ото всех, чтобы не видели его лица, видимо, не был он уверен в своем лице. Вернувшись после разговора к столу, Слава не сразу включился в общую беседу, не сразу смог изобразить улыбку.

— Какие-то неприятности? — простодушно спросил Пафнутьев.

— Неприятности? У Юры? — удивился Слава. — С чего это ты, Паша, взял?

— Да смотрю вот — какой-то ты нахмуренный…

— Это я, Паша, нахмуренный, а не Юра. Ты можешь быть нахмуренным, Маше может присниться нехороший сон… У Юры ничего подобного не случается.

— Это радует, — кивнул Пафнутьев.

— Радует? — опять почему-то удивился Слава, после разговора с Лубовским он как-то изменился и уже не мог слова Пафнутьева слышать и воспринимать. — Это не просто радует, это внушает уверенность в завтрашнем дне, Паша, — проговорил Слава с тяжеловатой назидательностью.

— И опять согласен, — не стал возражать Пафнутьев.

— Вертолет на месте, пилот в полной боевой готовности, после обеда вылетаем, — проговорил Слава, глядя в стол, не мог он восстановить свое благодушное состояние, которое было у него до звонка Лубовского.

— Куда? — спросил Пафнутьев, чтобы совсем уж не молчать.

— Домой, Паша, домой… Сначала в Испанию, материковую Испанию. Потом машиной до Барселоны, а дальше — летайте самолетами Аэрофлота.

— А погода летная? — недоверчиво спросил Пафнутьев.

— Над всей Испанией безоблачное небо.

— Где-то я слышал эти слова…

— Классика! Хемингуэя читать надо.

— Если слова ему знакомы, значит, читал, — подала наконец голос и Маша — явно в поддержку Пафнутьева.

Слава неодобрительно глянул на нее исподлобья, будто девушка нарушила нечто заранее оговоренное и согласованное. Разговор за столом явно не клеился, все слова казались вымученными, надсадными, и только Пафнутьев выглядел оживленным и чуть ли не веселым.

— Прекрасная погода, не правда ли? — спросил он, когда пауза за столом затянулась до неприличия.

— Я же сказал — безоблачное небо, — пожал плечами Слава, не отрывая взгляда от стола. — Над всей Испанией, — добавил он, чтобы уж знаменитые слова были произнесены полностью. — Пора. Пилот заждался. Да и дорога неблизкая.

— Ну, что ж, я готов. — Пафнутьев поднялся. — Доберусь до Москвы — позвоню, доложусь, — сказал он, обращаясь к Маше.

— Буду ждать, — сказала она. — Может, дождусь.

— Ты у меня дождесси! — с дурашливой угрозой проговорил Пафнутьев, но Маша лишь слабо улыбнулась, как можно улыбнуться шутке искренней, но неуместной.

Пилот уже внес дорожную сумку в вертолет, Слава тоже втиснулся в маленький тесноватый салон, Пафнутьев подошел к площадке походкой пружинистой, деловой, будто удалось ему здесь сделать невесть что. А на самом-то деле ничего не сделал, отказался Лубовский отвечать на самые невинные вопросы, правильно, в общем-то, поступил, поскольку любые ответы могли только усугубить его и без того сложное положение.

— Бог даст — увидимся в Москве, — сказала Маша, тоже приблизившись к вертолету.

— Я в этом совершенно уверен! — отчаянно сказал Пафнутьев. — Нам просто никуда от этого не деться!

— Возьми, Паша, на добрую и долгую память. — Маша протянула ему небольшую зажигалку, отделанную перламутром. — Может, сгодится в твоей жизни, полной опасности и риска. — Она опять его предупреждала, опять намекала — будь осторожен, глядишь, с божьей помощью и уцелеешь.

— Ты с нами не летишь?

— А я и не помещусь в эту стрекозу, тебя Слава проводит.

— Слава — надежный человек, — твердо сказал Пафнутьев. — Я вижу, на него можно положиться. Да, Слава?

— И не сомневайся, Паша, все у нас с тобой будет в лучшем виде. Влезай, пора взлетать.

Пафнутьев втиснулся в кабинку, радостно помахал рукой провожающим, которые столпились на площадке горестной толпой, захлопнул дверцу, и машина, прибавив обороты лопастей, взмыла в синее испанское небо.

Сверху остров показался Пафнутьеву совсем небольшим, даже игрушечным, а дом наоборот — выглядел внушительно. Промелькнула последний раз мраморная лестница к морю, сверкнул на солнце золотистый пляж, и вот уже Пафнутьев видел только бескрайнее лазурное море, которое посверкивало на солнце, обещая радость, счастье, любовь — все то, к чему мы постоянно стремимся и чего нам до ужаса, до отчаяния всегда не хватает. А мы продолжаем стремиться, теряя остатки достоинства, остатки жизни и денег. И ничего, ничего, ребята, не добиваемся — разве что мелькнет иногда в толпе хорошая улыбка, да и та не нам предназначена, не нам, не нам…

Потом неожиданно быстро показалось побережье, показался какой-то городишко с красными черепичными крышами, пенистая линия прибоя, мелькнула автомобильная трасса с разноцветными машинами, квадратные шпили храмов. На чужую жизнь Пафнутьев смотрел неотрывно, будто навсегда хотел впитать в себя впечатления от страны далекой и недоступной.

— Ничего страна, да? — обронил наконец Слава единственные за весь полет слова.

— Обалдеть и не встать, — ответил Пафнутьев, мимолетно оглянувшись на попутчика и весело ему подмигнув. Почему-то он был уверен, что только вызывающая беззаботность дает ему шанс спастись, выжить, уцелеть.

— Как-то ты, Паша, выражаешься по-чудному…

— Ты пообщайся с публикой, с которой я общаюсь, — не так заговоришь.

— А Юра вроде того, что ничего выражается, можно сказать, интеллигентно.

— Юра — это высший свет, это не мой клиент, для меня он недоступен и неприкосновенен.

— А он вроде говорил, что ты к нему подбираешься? — Слава был явно озадачен словами Пафнутьева.

— Как я могу к нему подбираться, если у него в кабинете портрет президента с личной подписью? Нет, Слава, нет. Мне было поручено задать ему несколько вопросов, он отказался на них отвечать… Может быть, правильно поступил, поскольку его положение не позволяет бросаться словами с такой шелупонью, как я…

— У него другое мнение…

— Разберется. — Пафнутьев махнул рукой и снова уставился на проплывающую под ним Испанию.

Приземлились недалеко от трассы рядом с какой-то забегаловкой. Красивая оказалась забегаловка, ухоженная. Внутри ресторанчик, рядом магазин запчастей, тут же заправочная станция.

— Неплохо, — одобрил Пафнутьев. — Так жить можно.

На стоянке уже ждала машина с водителем. Слава отлучился к нему, о чем-то поговорил по мобильнику — Пафнутьев ждал, что тот обязательно будет звонить, причем именно Лубовскому. Слова, которыми они обменялись со Славой в вертолете, требовали продолжения, разъяснения. Слава вернулся от машины хмурый, из чего Пафнутьев сделал вывод, что все задуманное остается в силе, не удалось ему попудрить мозги Лубовскому, не клюнул тот на его наживку.

Посидели в тени за столиком, выпили по стакану холодного вина, разместились в машине и, не теряя времени, отъехали. Водитель молчал, что было несколько странно, поскольку в Испании, как успел заметить Пафнутьев, люди радушнее и разговорчивее, чем в Москве, они охотно вступают в разговор, охотно смеются, не слишком заботясь о том, чтобы для смеха была какая-то причина.

Произошло еще одно маленькое событие, которое могло бы остаться незамеченным, если бы не напряженность всего утра. Неожиданно на одном из поворотов возникли двое мужчин с небольшими дорожными сумками. Они подняли руки, прося остановиться, подбросить, не оставлять их погибать на солнцепеке.

— Выручим ребят? — обернулся Слава к Пафнутьеву.

И до того, как тот успел что-то ответить, положил руку водителю на плечо, остановись, дескать. Бедолаги тоже оказались не слишком веселыми, хотя, казалось бы, почему им не обрадоваться такой оказии? Нет, втиснувшись на заднее сиденье по обе стороны от Пафнутьева, они поставили сумки себе на колени и молча уставились в ветровое стекло.

— Далеко собрались? — спросил Пафнутьев, даже не надеясь на ответ, было маловероятно, что они будут знать русский язык.

Оказывается, знали. И уловка Пафнутьева их застала врасплох.

— Да нет, тут рядом, — ответил один из них, и Пафнутьев заметил, как напряглась спина у сидящего впереди Славы — произошло нарушение сценария, что-то пошло не так, не должны были попутчики вступать в разговор с Пафнутьевым.

— Как вам Испания?

— Ничего, жить можно.

— Давно здесь?

— Мужик… Ты это… Отдохни. Мы тебя не трогаем, и ты не лезь. Едешь — и едь.

Это уже было явное нарушение. Слава не оглянулся, хотя Пафнутьев прекрасно видел, как он опять весь напрягся. Ясно, что это были не случайные попутчики. Не с ними ли и говорил Слава возле посадочной площадки? Надо было что-то предпринимать. Движение на дороге оживленное, вряд ли они решатся прямо вот здесь средь бела дня, вряд ли…

А там кто знает, кто знает…

Если бы он догадался сесть рядом с водителем, то можно было бы попытаться вырвать руль и устроить маленькую аварию, но сейчас это было невозможно, с двух сторон от него сидели эти липовые попутчики.

— В туалет бы, — сказал Пафнутьев, всматриваясь в дорогу — не видно ли очередной забегаловки.

— Сейчас свернем, — ответил Слава, — тут недалеко поворот…

— Да тут и без поворота будочки на каждом шагу.

— Платные.

— А что, у Юры и на туалет не хватает для своих людей? Обнищал? Отощал? — уже помимо своей воли куражился Пафнутьев.

— С туалетами у нас пока все в порядке. С остальным напряг, а с туалетами управляемся.

Неожиданно водитель свернул резко вправо, дорога пошла вверх, на гору, и машин здесь не то чтобы поубавилось, они вообще исчезли.

Остановились на площадке. Попутчики как-то профессионально выскочили и остановились по обе стороны машины. Выбрался и Пафнутьев. Подошел к откосу — внизу шла трасса, оттуда слышался ровный гул множества машин, но сама трасса была безлюдной. Откос был достаточно крутой, метров двадцать-тридцать.

— Паша! — подозвал Пафнутьева Слава. — Иди к нам, чего тебе там одному на откосе маячить…

Пафнутьев подошел.

Слава стоял у открытого багажника, по обе стороны от него расположились попутчики. Стоило Пафнутьеву подойти поближе, как он почувствовал — у него за спиной пристроился водитель.

— Давай, Паша, придется тебе в багажник забраться.

— Зачем?

— Полиция остановит, то-се… Так оно будет спокойнее.

— А у меня с документами все в порядке, — попробовал было что-то объяснить Пафнутьев, но тут же почувствовал, как ему в бок уперся холодный срез пистолета.

— Надо, Паша, надо, — сказал один из попутчиков.

— А если не захочу?

— Будет то же самое, только суетно и грязно.

— Паша, это не последний наш разговор, мы еще поговорим, и достаточно подробно… Мне поручено объяснить тебе некоторые подробности твоего положения… Юра попросил. А потом ты с ним поговоришь. По телефону. Тогда и будем принимать решение. А пока забирайся, пожалуйста… Там достаточно просторно, машина большая, ехать недалеко, с полчаса… Выдержишь. Понимаешь, не хочется у полицейских оставлять следы… Кто такой, куда, откуда…

И Пафнутьеву ничего не оставалось, как забраться в багажник. Крышка тут же опустилась, со щелчком опустилась — замок сработал.

Он услышал, как хлопнули боковое дверцы и машина тут же тронулась. По шуму мотора догадался, что подъем продолжается. Значит, или же они едут все дальше в горы, или движутся вдоль трассы — во время одной из остановок Пафнутьев услышал гул машин.

Надо было осознать происходящее: слишком резко изменилось его положение — от почетного гостя до пленника в багажнике машины, которая идет неизвестно куда и с какой целью. Впрочем, с какой целью, Пафнутьев не заблуждался, слишком часто в изучении деятельности Лубовского он натыкался на трупы. И соратники его исчезали по разным причинам, и компаньоны, и даже следователи. Холодок дурных предчувствий охватывал Пафнутьева все сильнее, несмотря на разогретую испанским солнцем крышку багажника.

В его положении хорошо было то, что ему хотя бы не связали руки, а это вполне могло произойти, тут его похитители явно допустили оплошность, слишком уж гладко у них все произошло.

Изогнувшись, Пафнутьев попытался обшарить багажник. На просторах России в подобных багажниках всегда полно всякого добра — молотки, домкраты, разводные ключи, всевозможные ломики, которые в отчаянный, предсмертный момент можно было бы пустить в дело. Но здесь его ожидало разочарование — уровень автомобильного обслуживания в Испании был настолько отлажен, что в инструментах не было никакой надобности. Мастерские через каждые несколько километров, магазины запчастей, заправочные станции со всем комплексом обслуживания — десятки миллионов туристов ежегодно, что вы хотите!

И все-таки российская предусмотрительность, российская дорожная бестолковость дала себя знать — выпростав вперед руку, Пафнутьев нащупал крышку канистры. Да, водитель, выросший на бескрайних наших просторах, на странных наших дорогах, по которым можно было проехать сотню километров и не встретить не то чтобы заправочной станции, а даже простого указателя — куда едешь и что тебя ждет впереди. Водитель, прошедший такую школу, просто не мог довериться самому лучшему обслуживанию, он должен был о себе позаботиться, не доверяясь хваленому Западу.

Легонько, чтобы не услышали в кабине, Пафнутьев постучал по канистре костяшками пальцев — по звуку понял, что канистра полная, как говорится, по горло. Тогда он ощупал крышку, опасаясь, что она на замочке, что стянута проволокой, что на ней хитроумные испанцы приспособили еще какое-то запорное устройство. Но нет, ничего этого не было. Канистра запиралась точно так же, как и дома, — на два входящих в пазы штыря. После этого Пафнутьев подвигал канистру, проверяя, не закреплена ли она ремнями в самом багажнике — нет, никаких креплений не было.

В этом что-то было, несмотря на всю безысходность положения, в котором оказался Пафнутьев, в канистре таилось если и не спасение, то хотя бы шанс на спасение.

Сигарета? Можно попросить сигарету, как говорится, напоследок. Дадут? Вряд ли… Это только короли перед казнью позволяли приговоренным обратиться с последней просьбой, от этих костоломов сигареты не дождешься.

Спички? Спичек нету. Попросить? Не дадут.

Стоп!

Канистра стоит на дне багажника горловым отверстием кверху… Может, ее положить? В этом что-то есть — Пафнутьев, чуть сдвинувшись в сторону, положил канистру набок с таким расчетом, чтобы можно было, вылезая, незаметно откинуть крышку…

Ощупывая карманы, Пафнутьев сквозь ткань пиджака наткнулся на что-то твердое, что-то маленькое и совершенно ему незнакомое… Предмет был плоский, скользкий, шелковая ткань кармана не позволяла его ухватить…

И тут Пафнутьев почувствовал, что машина остановилась. И в этот же самый момент понял, что именно лежало у него в кармане — это была перламутровая зажигалка, которую подарила Маша на прощание. Вряд ли ее можно как-то использовать, но… Но в зажигалке таилась подсказка.

Машина остановилась — это Пафнутьев почувствовал по толчку, — его резко бросило вперед, и он ткнулся лицом в канистру. Хлопнули дверцы машины, послышался скрежет ключа в замке, и когда крышка багажника открылась, Пафнутьев на какое-то время был попросту ослеплен ярким солнцем.

— Вылезай, Паша, приехали, — услышал он голос Славы. — Разговор есть.

— Поговорим. — Пафнутьев нарочито замедленно приподнялся в багажнике. В тот момент, когда он собой прикрыл канистру, ему удалось откинуть крышку, а едва ноги коснулись земли, Пафнутьев развернулся и как бы обессиленно присел на край багажника, полностью перекрыв его нутро — в таком положении никто не мог видеть ни канистры, ни хлещущего из горловины бензина.

— Отойдем в тень, — сказал Слава, — там есть скамейки, столик… Присядем.

— Подожди, дай дух переведу… После темноты ничего не вижу… Угости сигареткой, Слава! По старой памяти…

Слава с подозрением посмотрел на Пафнутьева, вынул из кармана пачку, встряхнул ее так, чтобы из надорванного уголка показались сигареты. Пафнутьев, не торопясь, взял одну, пошарил в кармане, вынул зажигалку, прикурил. Все это время он внимательно осматривался по сторонам и высмотрел все-таки, высмотрел, что площадка, на которой они остановились, заканчивается обрывом. Он не мог знать, насколько глубок этот обрыв, насколько далеко в глубине следующая площадка, да это сейчас и не имело значения — у него был шанс, и он просто вынужден был его использовать.

— Пошли, — сказал Слава, — время не ждет, — и первым направился к деревянным скамейкам в тени.

— Пошли, — согласился Пафнутьев и едва только приподнялся, бросил за спину, в бензиновое нутро багажника сигарету. И в ту же секунду, в тот же момент рванулся к обрыву и тут же упал плашмя наземь. Когда взрывная волна и пламя пронеслись над ним, Пафнутьев вскочил и, не раздумывая, не оглядываясь, бросился с откоса вниз, даже не представляя, что его там ждет. Высота откоса оказалась метров пятьдесят, но он не был отвесным. Да, на нем невозможно было задержаться, но свободного падения тоже не произошло. Пафнутьев попросту безостановочно катился вниз, стараясь прикрыть голову от ударов о камни.

Разбитый, окровавленный, местами поломанный, обгорелый и ободранный, он свалился на трассу, прямо на проезжую часть.

Рефрижератор остановился перед ним в полутора метрах. Пафнутьеву повезло — водитель начал тормозить заранее, издали заметив катящегося по откосу человека. Выскочив из кабины, он подбежал к нему, перевернул на спину, заглянул в лицо.

— Полиция, — чуть слышно проговорил Пафнутьев. — Полиция, — повторил он и потерял сознание. Поколебавшись, водитель осторожно поволок его к кабине.

* * *

Через неделю Пафнутьев лежал на своем диване с приподнятой спинкой. Был он слегка в гипсе, слегка перебинтован, кое-где сквозь бинты проступали не снятые еще швы, но дух его был бодр. Да иного быть не могло, поскольку проведать его пришли давние друзья — Халандовский, все тот же Шаланда, проскользнул в прихожую и несмело присел Худолей, заглянул на огонек и Фырнин. Пафнутьевская жена Вика отсутствовала, поскольку находилась в местах далеких и безопасных, а о возвращении Пафнутьева попросту не знала. Поэтому всеми кухонными делами заправлял Халандовский — остальные были у него на подхвате.

Большой круглый стол посредине комнаты быстро и с привычной необратимостью обретал привычные черты — холодная водка, мясо из духовки, зелень с базара. Стол сдвинули поближе к пафнутьевской кровати, так чтобы уцелевшей рукой он мог дотянуться до всего, что было на этом праздничном столе, — отмечали его счастливое возвращение из поездки по солнечной Испании. Пафнутьев беспричинно улыбался, глядя на радостную суету друзей, а иногда, отвлекаясь от стола, взгляд его устремлялся в далекую прекрасную страну, где довелось ему испытать самые рисковые приключения в своей жизни.

И уже когда все сели за стол и водка была разлита в стопки, а стопки эти покрылись холодным серебристым инеем, неожиданно зазвонил телефон. Все замерли, напряглись и почему-то посмотрели на Пафнутьева.

— Может, не брать трубку? — спросил Халандовский, что-то сообразив.

— Почему? — удивился Пафнутьев под всеми своими гипсами и бинтами. — Я, кажется, догадываюсь, кто это может быть.

— Я тоже догадываюсь, — сказал Халандовский, — потому и спрашиваю.

— Нет, нет, я отвечу. — Поставив холодную рюмку на стол, Пафнутьев протянул к трубке почти здоровую руку. — Пафнутьев на проводе, — сказал он почти прежним своим совершенно дурацким голосом.

— Здравствуй, Паша, — раздался знакомый голос. — Ты меня узнаешь?

— Здравствуй, Юра… Как же мне тебя не узнать, если с тобой у меня связаны самые яркие страницы жизни.

— Ты имеешь в виду Машу?

— И Машу тоже.

— Она передает тебе привет, интересуется твоим здоровьем. Как ты себя чувствуешь?

— Уже лучше, Юра… Маше привет и наилучшие пожелания. Передай ей, что я помню все ее слова и чрезвычайно ей благодарен. Швы с меня снимают, гипс тоже обещают на неделе снять… Так что постепенно я приобретаю прежний вид… И если Маша окажется в России, то, вполне возможно, сможет меня узнать.

— Чем собираешься заняться, Паша?

— Сегодня хочу напиться… Я всегда напиваюсь, когда удается выжить в безнадежной обстановке.

— А чем займешься, когда протрезвеешь?

— За отчет сяду, Юра… После моей недавней командировки в страну Испанию у меня возникло много разных соображений… Знаешь, Юра, мне тебя здесь очень не хватает. И сухого белого вина. И, конечно, Маши.

— Я собираюсь скоро быть в Москве, может быть, смогу тебе помочь.

— Как доброму другу, Юра, не советую. Я в последнее время обидчивым стал, иногда впадаю в гнев… А в гневе я страшен. Даже опасен.

— Наверно, ты, Паша, прав. Я не сразу это понял.

— Не переживай, Юра… И на старуху бывает проруха.

Пафнутьев с самого начала включил громкую связь, поэтому весь разговор его гости слышали до последнего слова. И когда раздались гудки отбоя, все снова потянулись к рюмкам. Иней на них за это время слегка поблек и даже пошел потеками, так напоминающими скупые мужские слезы.

Но сегодня это были слезы радости.

*

«Патологоанатом, или, как его называли проще, эксперт…»

Правильнее всё же судебно-медицинский эксперт (судмедэксперт), а не патологоанатом. (прим. ред.)

«Патологоанатом работает в больнице и исследует трупы на основании направления главного врача, у которого он находится в подчинении. <…> Например, случается у человека острый инфаркт миокарда — заболевшего забирает „скорая“ и привозит в больницу, где ему выставляют диагноз и назначают лечение. Но бывает так, что человек все равно умирает. Вот это и повод для патологоанатомического исследования, позволяющего выяснить, правильно ли был поставлен диагноз и помогало ли назначенное лечение. <…>

Патологоанатом не исследует насильственную смерть. Если в процессе исследования трупа он обнаружил признаки насильственной смерти, он обязан: 1) немедленно остановить вскрытие; и 2) через сотрудника правоохранительных органов передать труп для судебно-медицинского исследования.<…>

…насильственную смерть <…> исследует <…> судебно-медицинский эксперт.

Судмедэксперт не работает в больнице, он трудится в специализированном учреждении — бюро судебно-медицинской экспертизы, отделения которого могут располагаться в том числе и при больницах. Конечно же, главному врачу он не подчиняется и исследует трупы только на основании направлений и постановлений правоохранительных органов. В ве́дении эксперта вся насильственная смерть (убийства, самоубийства, несчастные случаи); смерть внезапная и скоропостижная; смерть без свидетелей и при неуточненных обстоятельствах; трупы всех неизвестных лиц; почти все умершие дети; а также так называемые «врачебные дела». Принципиально значимым словом, характеризующим работу судмедэксперта, является „независимость“.

Независимость эта регламентирована федеральными законами, приказами и всякими ведомственными нормативными документами. Судебно-медицинский эксперт не подчиняется следственным органам, не работает ни на сторону обвинения, ни на сторону защиты и делает заключение исключительно по результатам своего исследования.»

Алексей Решетун

«Вскрытие покажет: Записки увлеченного судмедэксперта»

Content

Виктор Пронин
БАНДА

КНИГА ПЕРВАЯ

Часть первая Утреннее убийство

Часть вторая Кто есть кто?

Часть третья Стреляй нежно!

КНИГА ВТОРАЯ

Часть первая Удар в спину

Часть вторая Смерть стукача

Часть третья Зомби идет по городу

КНИГА ТРЕТЬЯ

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Часть первая Все они почему-то умирали

Часть вторая Купите девочку!

Часть третья Контрольный выстрел в голову

КНИГА ПЯТАЯ

КНИГА ШЕСТАЯ

КНИГА СЕДЬМАЯ

КНИГА ВОСЬМАЯ

Часть первая

Часть вторая

*