Алексей Переяславцев, Михаил Иванов

ЗИМНИЙ ГАСТРОЛЬНЫЙ ТУР

Пролог

Эта история началась с предложения, от которого Рославлев мог отказаться. Мог — но не захотел.

Правильно говорят: любопытство сгубило кошку. Правильно, но неполно. Да, сгубило. Да, любопытство. Но ведь упоминается одна-единственная кошка! Уж точно не все кошачье население планеты при этом погибло. А история человечества неоднократно доказывала: количество людей, потерпевших крах по причине любопытства, куда больше, чем соответствующее количество кошек, даже если допустить, что жертвой любопытства пала не одна мурлыка.

Возможно, и не любопытство было первопричиной всего случившегося. Как бы то ни было, пожилой инженер Рославлев нарушил предписание классика и заговорил с неизвестным. Тот представился как Мефодий Исаевич Тофилев. Отдать справедливость: нежданный собеседник был не просто любезен. Он проявил незаурядное обаяние, а, сверх того, выказал отменные знания в части литературы, касающейся жанра альтернативной истории. Этот господин незаметно и очень ловко втянул нашего героя в дискуссию относительно роялей в альтернативках. Тема оказалась увлекательной; эти двое встречались аж три раза, и в конце третьей беседы этот знаток жанра альтернативной истории сделал то самое предложение: поучаствовать в ней лично. В качестве пряника господин Тофилев предоставил даже не рояль — целый оркестр. Главным инструментом его была возможность матрицировать предметы. В принципе можно было создавать дубликаты чего угодно, но с небольшими ограничениями: ничего из животного мира, ничего из того, что Рославлев не видел раньше. Ну и еще одно маленькое ограничение в части возможности матрицировать удаленные предметы. Другим громадным плюсом была обещана возможность проникать на склады не в физическом теле, брать нужные предметы оттуда и все, что предполагалось матрицировать, класть на "склад" — некое помещение вне физического мира, где хранились готовые матрицы.

Подготовить такой "склад" предполагалось в родном мире. Однако действовать предстояло в другом: во всем подобном земному, но находящемся на другой стадии развития — в 1938 году по земному счету. Время и место соответствовало задаче: предотвратить Великую Отечественную войну.

Разумеется, заказчик объяснил, что выполнение этой задачи в его интересах: дескать, тут происходит некая игра, в которой выигрыш обусловлен как раз решением указанной проблемы. И даже пообещал награду: в конце игры Рославлев должен был вернуться в тот мир, из которого он пришел, в тот же самый момент времени, а в придачу господин Тофилев посулил экстрасенсорные способности — то есть умение лечить неврачебными методами, известное в мире Рославлева. Правда, для возвращения нужно было умереть в чужом мире.

Рославлев принял предложение. Разумеется, он осознавал, что никакая подготовка в принципе не может быть достаточной, и все же постарался предвидеть возможные неприятные ситуации в том, другом мире и соответствующие контрдействия. Постарался он и набрать нужные матрицы, хотя многое из того, что можно было бы копировать, с очевидностью было лишним.

И вот переход в чужой 1938 год свершился.

Важной ступенькой в плане была быстрая победа в войне с Финляндией. А еще лучше — разгром. Но для этого требовалось должным образом перевооружить и подготовить воинскую часть — хотя бы одну. Рославлеву удалось выйти на контакт с руководством СССР и убедить его, что такое возможно. Для этого, в свою очередь, понадобилась более уверенная победа при Халхин-Голе, чем та, которая была одержана в мире Рославлева. И это было сделано. Разумеется, нужна была подготовка к войне с Финляндией. И ее провели, насколько сумели.

Остался сущий пустяк: выполнить намеченный план.

Глава 1

История, по слухам, отличается упругостью. Но любой грамотный инженер — да что там, просто хороший слесарь — скажет, что со временем пружины "проседают". Иначе говоря, при сохранении упругих свойств некоторая остаточная деформация в них остается. Похоже, то же относится и к истории.

В самой Финляндии события упорно перли по знакомому курсу. Все так же звучали в тамошних газетах и в парламенте требования (только так!) установить границу Великой Суоми по Енисею. Ну, подобное исходило от особо горячих финских парней, а вот насчет Карелии, Кольского полуострова, ну и мелочи вроде кусков Ленинградской, Вологодской и Архангельской областей разногласий не наблюдалось. Направление мыслей в сторону уменьшения территориальных претензий не поощрялось шюцкором[1]. Все так же готовились долговременные укрепления, рокадные грунтовые (улучшенные, конечно) и железные дороги. Создавалось собственное стрелковое оружие, закупалась военная техника.

Похоже дело обстояло и в СССР. Похоже, да не то же.

К моменту объявления войны у госграницы стояли те же четыре армии.

На северном фронте сосредоточилась та же сила, что была в "тот раз" — все совпадало вплоть до личности командующего. И на то была причина. Тогда это был самый спокойный участок. Вся четырнадцатая армия за ту войну потеряла 181 человека. Две неполные роты потерь — не слишком много для армии!

Имей нарком обороны и его заместители возможность сравнить положение дел "тогда" и "сейчас" — весьма возможно, многие посчитали бы разницу малосущественной. Судите сами: стрелковое вооружение было тем же, артиллерия — та же и в том же количестве, авиация… ну, почти та же, только чуть побольше имелось истребителей И-180 и, соответственно, поменьше И-15 и их модификаций. Ну так лишний авиаполк (неполный к тому же) не мог считаться существенным фактором в пользу РККА. Танковые части были просто такого же состава; техника и степень обученности экипажей и командования также совпадали.

Правда, возможности для сравнения у вышеупомянутых товарищей не имелось.

Так что, выходит, одно и то же? Все-таки нет.

Наиболее значимую разницу составляли мелкие на первый взгляд детали снабжения. Никто не воевал в буденновках — все военнослужащие получили ушанки. И полушубки защитного цвета (почти белые). И валенки. В части пошло огромное количество лыж. Правда, далеко не все военнослужащие умели с ними обращаться, но все же этот вид вещевого довольствия позволял хоть как-то идти по снегу. Грелись люди в утепленных палатках с печками — они смахивали на буржуйки, но изогнутые трубки по бокам давали куда больше тепла.

Восьмой армией командовал тот же комдив Хабаров. Наступление ее, как и тогда, предполагалось на петрозаводском направлении, но удары планировалось наносить не "растопыренными пальцами", а по сходящимся линиям на Сортавалу: вдоль берега Ладожского озера и с правого фланга.

Девятой армией командовал комкор Чуйков с самого начала боев, а не с 22 декабря, как тогда. И наступление было более осторожным, и не погибла сорок четвертая дивизия в окружении, как тогда, после бездумного лихого прорыва в никуда.

Наибольшую разницу между "тогда" и "сейчас" можно было наблюдать на Карельском перешейке. Во главе седьмой армии стоял уже не Мерецков, а Иосиф Родионович Апанасенко. Он отличался силой характера, большим запасом здравого смысла и неуемным желанием учиться, хотя изначально образование у него было более чем скромным. Над ним был Жуков. И у него был свой план касательно полка осназа.

Первыми в дело пошли… нет, не танки, не самоходки, не бронетранспортеры и, конечно, не пехота. С большой натяжкой то, что первым поднялось в воздух, можно было назвать авиацией. Если стремиться к точности, это были беспилотники. Впрочем, почти сразу же эти малые машинки получили прозвище "птички". В воздух они поднялись не тусклым северным утром, а в полной темноте. И использовали они инфракрасный диапазон.

В командных центрах слышался бубнеж:

— …землянка с живой силой… рядом четыре холмика в линейку, предположительно замаскированная артиллерийская батарея… координаты…

— …дорога рокадная, два грузовика разъехаться могут…

— …мост деревянный, две легковых разъедутся, два грузовика уже нет…

— …минометная позиция… оборудованная… самих минометов нет…

— …холм с четырьмя теплыми окошками, это бронезаслонки, надо полагать… сверху полукруглый объект, также с теплыми небольшими окошками…

— Бронеколпак это с амбразурами, — проворчал кто-то из артиллеристов, — серьезная штука, броня сто девяносто. Такой корабельным калибром брать, больше нечем.

— Не нужен тут корабль. Хватит и танкового калибра, — веско заметил некто с кубарями и танками на петлицах.

— Твоих-то ста двадцати меме?

— У нас особые бронебойные, — со значительной миной отвечал лейтенант-танкист. Впрочем, выражения его лица никто оценить не мог: в помещении была полутьма.

— Аэродромы, аэродромы выглядывай!

— Да нету их. В нашей полосе нет. Должно быть, за синей линией расположили.

О существовании этой линии операторы знали хотя бы уж потому, что карту видели. Но им было невдомек, кто нанес эту отметку. Название "линия Маннергейма" также ничего не говорило. Это был не их уровень.

В штабе кипела работа. На карты наносились новые условные значки, эти же карты мгновенно копировались на специальных плоских аппаратах, командиры разных родов войск выхватывали еще теплые копии и бежали в расположение своих частей. Туда же направлялись приказы.

Разумеется, только глухой не услышал бы рев прогреваемых дизельных двигателей. Матюги, активно и действенно помогавшие красноармейцам навешивать минные тралы, заглушить такой шум были не в состоянии.

Но еще до того, как тяжеленные бронированные машины пришли в полную боевую готовность, зашевелились восьмиколесные установки "Ураган". Сторонний и достаточно невежественный наблюдатель вполне мог решить, что короба с реактивными снарядами нацелились на горизонт. Этот вывод был бы насквозь ошибочным. Начальной целью предполагались окопы, стрелковые ячейки, пулеметные и минометные позиции на дистанции восемь километров. Перенос огня на дальнерасположенные цели планировался постепенным в полном соответствии с артиллерийской наукой.

Весь личный состав полка Черняховского видел залпы "Ураганов" — кто издалека, а кто и не очень. Но даже на опытных один только звук рвущихся в темное небо ракет производил впечатление. Наиболее продвинутый старший лейтенант из мотопехоты охарактеризовал этот концерт так: "Смесь визга, воя и рева; две части первого, три части второго, пять частей третьего, хорошенько смешать, подавать в горячем виде". Оспаривать рецепт никто не решился. Стоит особо отметить: эта поэтическая натура с тремя кубиками выдала определение часов через десять после прекращения огня. Видимо, художественное осмысление потребовало времени. Ради пущего вдохновения вышеописанные звуки дополнились частыми раскатами разрывов.

Соседи полка осназа, разумеется, находились на порядочном расстоянии от установок "Ураган", но и они прочувствовали, хотя и не полностью, мощь этого оружия. Комментарии, если их очистить от эмоциональных вставок нецензурного содержания, выглядели так:

— Да это прям дивизионный калибр!

— Скажешь тоже! Корпусной, о как.

— Подымай выше: линкорный. Братан у меня на "Марате" главстаршина, так он рассказывал…

— Сколько ж они в минуту снарядов выпускают?

— Аллах велик, и гнев его страшен!

— Отставить религиозный дурман, Турсунбаев! Аллах ни при чем, тут нашенские инженеры и рабочие потрудились.

— Да что ж они садят, как полоумные? Там ведь и так ни одна мышь не уцелеет, даже если в щель меж камнями забьется, на саженную глубину…

— Так то мышь. А пулеметчик в дзоте?

— Дзот? Против такого калибра? Ну нет, даже при близком накрытии по бревнышку разнесет, а уж прямое попадание, так вообще…

— Я бы спросил другое: это ж сколько ракет у них на складах?

— Оставить дурные вопросы! Столько, сколько надо, и еще полстолька.

В порицание командиру роты мотострелков, выдавшему эту оценку, надо отметить: он сильно промахнулся или, что скорее, просто не был знаком с предметом. Реактивных снарядов было множество раз по столько. Рославлев обеспечил запас, достаточный для уверенного прорыва обороны куда большей площади, чем та, которую сейчас разносили в мелкие клочья изделия из другого времени. Сам он при этом находился в другом месте: у вертолетчиц. По его расчетам, броня и сама должна была без особых трудностей подчистить то, что останется после огневого налета "Ураганов".

Операторы радара молчали. То есть нельзя сказать, что они не произносили ни слова — скорее наоборот, но в сообщениях отсутствовало ключевое: "Чужие!" Если уж стремиться к точности, то в воздухе вообще не было никого. Там, правда, было "что" — беспилотники, но все были снабжены распознавателем "свой-чужой".

Вертолетчицы, видя такое положение дел, исполнились воинственного духа. По мнению летного состава эскадрильи, для такого настроения имелись серьезные основания.

— Ну, что, ЧТО их истребители смогут нам сделать, даже если поймают без истребительного прикрытия? — горячилась лейтенант Лидия Литвяк. — С их-то пулеметным вооружением! Уж не говорю о том, что ответный залп "Иглами" враз им покажет… крокодилью морду.

По мнению Лиды, означенная морда была страшнее, чем козья.

Лучшая подруга этой воодушевленной вертолетчицы Катя Буданова была чуть больше настроена на анализ тактических решений.

— Я вот гляжу на карту и вижу, что "МиГам", если мы их позовем на помощь, взлететь и добраться до нас… минут двадцать, не больше. А если учесть, что заметим мы противника загодя, то ребята как раз попадут к первому блюду, а мы, в случае чего, выдадим второе и компот.

Командир Осипенко слушала, не вставляя ни слова. Коринженер, разумеется, отметил это, но не смог сказать точно, была ли подобная реакция вызвана ожиданием командира, желающего выслушать подчиненных, или же так Полина выражала молчаливое согласие. Как бы то ни было, Рославлев счел, что наступил момент педагогической истины.

— Товарищи командиры!

Эти слова заставили майора Осипенко напрячься. Не использовалось полуинтимное "девчатушки" или чуть более грозное "девки". Кроме того, Полина успела достаточно узнать товарища коринженера, чтобы понять: ее подчиненным готовится очередная отповедь.

— Вы заблуждаетесь в оценке боевых характеристик истребителей противника. Во-первых, при том, что ваши машины защищены от пулеметного огня, противник вполне может использовать таран.

Это слово стало причиной гробовой тишины. Но ее очень скоро нарушила все та же неугомонная Лида:

— Да у них духу не хватит на такое!

Девушка мгновенно сообразила, что сморозила глупость, но было поздно:

— Я бы не советовал вам, товарищ лейтенант, проверять таким способом высоту духа финских летчиков. Также у истребителя противника есть практические резоны для тарана: вместе с ним погибнет не меньше двух его врагов — а думающий вражеский офицер не может не предположить, что ваша машина требует в составе экипажа летчика и штурмана, самое меньшее. Уж не говорю о том, что Ми-28 выглядит куда дороже, чем какой-то занюханный "гладиатор", — слово прозвучало с откровенным презрением. — Но есть иные способы справиться с вертолетом. Обстрел, потом уход на бреющем вокруг холма, а за ним — не замеченные вами зенитки. Риск для истребителя большой, спору нет, зато зенитчики получат отменный шанс. Тактику вам читали? Операция завлечения, вот что это такое. А посему…

На этом урок примерного поведения в воздухе был прерван.

— Группа из четырех! — возопил по линии громкой связи голос оператора радара. — По скорости бомберы. Нет, еще двое! Сопровождение! Направляются на юг.

Голос еще не закончил доклад, а в другом помещении, где внешне расслабленно сидели летчики-истребители, началось то, что в "другом" мире назвалось движухой. Через считанные минуты пилоты в полном облачении уже сидели в кабинах и ждали приказа. Но он задерживался.

Умен был комбриг Рычагов! Умен и хитер; тактические занятия пошли ему впрок. Уж кто-кто, а он ничуть не хуже любого штабного рассчитал, что пришельцы с финской стороны никак не успеют сбежать, если прямо сейчас МиГи раскрутят турбины, на короткую секунду замрут на взлетной полосе и с ревом, переходящим в свист, взовьются в облачное северное небо. Догонят и перехватят только так! И все же Павел Васильевич придержал своих резвых подчиненных. Приказ явно задерживался, и, судя по тому, с каким нетерпением комбриг поглядывал на наручные часы, что-то такое ожидалось.

Истребители дождались. В шлемофонах раздалось:

— Первым четырем парам — взлет и на перехват!

Не было нужды говорить, кого именно перехватывать. Координаты целей, их скорость и направление полеты уже появились на панелях. Двое из тех, кого сейчас чудовищное ускорение вжимало в пилотские сиденья, догадались о причине задержки. Это были полковой комиссар Калачев и бывший комполка Глазыкин как наиболее опытные. Рычагов планировал удар так, чтобы ни один из самолетов противника не успел бы уйти на свою территорию. Но расчет оказался не вполне точным.

Рославлев просто не знал, что "гладиаторы" еще не поступили на вооружение ВВС Финляндии. Против МиГов шли ожидаемые бомбардировщики типа "Бристоль-бленхейм" и те, кого не ожидали: "фоккеры D-XXI". Впрочем, многократное вздрючивание летчиков в части опознавания принесло плоды: эту модель узнали мгновенно.

— Я "волк-раз", начинаем вместе с "волком-два". "Волк-три", "волк-четыре", на добивании. Атака ракетами!

Тут же выявился и второй просчет Рычагова. Нет, ракеты настигали противника и взрывались со всей яростью, но… советские пилоты, сколько ни пытались, не смогли углядеть парашюты. Этому, впрочем, не стоило удивляться. Даже на "Игле-1", которой были вооружены истребители, вес взрывчатки составлял 1300 г. Этого с лихвой хватало, чтобы оторвать крыло (а иногда и оба) самолетикам из дерева и полотна. При безудержном вращении фюзеляжа у пилотов не имелось возможности выпрыгнуть. И все же исключение нашлось.

"Фоккер" капитана Пера-Эрика Совелиуса всего лишь крепко посекло осколками. Машина плохо слушалась управления, но опытный пилот выровнял ее и взял курс на север с небольшим снижением, рассчитывая при первой же возможности выпрыгнуть с парашютом. Он оказался единственным из финских летчиков (хотя сам был шведом), который успел выкрикнуть в эфир ключевое слово:

— Мissiler[2]!

Его услышали. Сообщение поняли, но, к сожалению для финской авиации, превратно.

То, что русские истребители могут нести в качестве вооружения ракетные снаряды, секретом не было. Еще в 1937 году те были приняты на вооружение истребителей. Именно это и подумали наземные службы финнов.

— Подранок! — выкрикнул "волк-три".

— "Волк-два", добивай из пушки! Пусть прыгает!

Старший лейтенант Баранов (именно ему принадлежал позывной) отлично понял командира. Но пока "волк-два" разворачивался, финский летчик сделал фигуру не очень-то высшего пилотажа, которая для крайне непритязательного зрителя сошла бы за горку, одновременно открыл фонарь кабины и с усилием перевалился через борт.

Ему повезло. Тридцатимиллиметровый снаряд, взорвавшийся в хвосте, слегка контузил парашютиста как раз в тот момент, когда тот дернул за кольцо. Случись выстрел долей секунды раньше или позже — вероятно, снаряд пробил бы бронеспинку со вполне однозначным результатом. Или капитану Совелиусу досталась бы хорошая порция осколков. Наконец, в результате сильной контузии у летчика могло просто не хватить сил раскрыть парашют.

С земли за битвой напряженно наблюдали бойцы и командиры сто тридцать первой дивизии.

— Эрэсы! — Выкрикнул кто-то наиболее эрудированный.

— Что эрэсы, ты глянь, какие самолеты!

— Да не на то смотришь, ты гляди — от тех только щепки да палочки.

— Ан нет же, один уходит…

— От наших не уйдет. Щас ка-а-ак даст еще эрэсом, тут финну и…

От стрельбы из пушки зрители чуть офигели.

— Да он нарочно по хвосту целился, чтоб выпрыгнул. Ты гляди, с парашютом летит!

— Сапогов, тебе и твоему отделению — взять парашютиста. Да поосторожней там, у него наверняка пистолет имеется.

Летчик приземлился, но как-то странно: упав на бок. Пилот ухитрился при этом сильнейшим образом растянуть связки на голеностопе левой ноги. Уже позже выяснилось, что никто из тех, кто брал в плен финского летчика, не рисковал особенно сильно. Правда, тот достал пистолет и даже пальнул пару раз, но прицельный огонь был выше его сил. Контузия все же сказалась.

Полина Осипенко была занята по самую прическу.

Из штаба принесли карты с указанием целей. Разумеется, их оказалось больше, чем вертолетных звеньев. И теперь командир штурмового дивизиона (именно так теперь именовалась ее должность) пыталась провернуть нечто похожее на распределение задач.

Наипростейшее из дел было у тех, кому предстояло сидеть на земле и ждать вызова. Для этих летчиков и штурманов, полагавшими себя несчастнейшими из всего летного состава, приказ звучал предельно жестко: "По сигналу о помощи лететь и выручать людей и технику". По такому случаю в готовности находился Ми-26, при нем — два стропальщика из БАО и полувзвод охраны с тремя пулеметами, в том числе одним крупнокалиберным.

Те из штурманов, которым предстояло лететь, в который раз уже проглядывали планшеты. Каждый из них видел на экране стрелочки, означавшие "своих". Пока что стрелочки сосредоточились в аэродроме. Летчицы тоже вглядывались в карты, прикидывая наилучшие направления для атаки.

Выдача заданий короткой не получилась. Майор тщательно расписывала все задачи каждому экипажу. Сама себе она задачу не ставила, как легко догадаться, но ее собственный штурман Ирина Каширина получила порцию ценных указаний. По правде сказать, настоящее имя штурмана было Глафира, но кто ж ее поймет, эту женскую логику? Ну, попросила она всех окружающих звать ее Ириной. Ну, те согласились. Правда, при формировании эскадрильи Осипенко хотела заполучить в свой экипаж Марину Раскову, но этому назначению немедленно воспротивился сам Рычагов. Он указал (справедливо), что Сталин хорошо знает и ценит Марину Михайловну, а потому та может принести громадную пользу, замолвив в нужный момент словечко.

Наконец, прозвучало давно ожидаемое: "По машинам!". Экипажи довольно шустро (насколько это позволял летный костюм) вскарабкались в кабины. Захлопнулись дверцы.

Разумеется, никто из вертолетчиц не услышал напутственные слова старшины-сверхсрочника Ивана Назарина:

— Возвращайтесь живыми, девоньки…

Очень сомнительно, что в реве турбин кому-то вообще удалось расслышать эти слова. По этой причине вряд ли Назарин мог получить замечание за неформальное обращение к тем, которые (все поголовно!) были старше его в звании. В глаза старшина никогда бы не осмелился так обратиться к командирам, но он был старше любой из летного состава по возрасту, даже тридцатидвухлетней Осипенко. Для него почти все они были на уровне дочек, лишь некоторые сошли бы за младших сестренок.

— Пошли, ребята. Теперь ждать будем, — и с этими словами Назарин направил шаги в громадный ангар. Стоявшие рядом двигателисты подчинились. Старшина был авторитетом не только для техников, но и инженеров. На то существовала причина в виде громадного опыта и "чутья на машины" — по крайней мере, номинальный глава БАО капитан Андросов называл это именно так.

Майор Осипенко ощутила знакомую легкую дрожь рычагов в руках. Громадные, семнадцатиметровые винты нехотя повернулись, потом их вращение ускорилось, а глухой и низкий рев турбин перешел в высокий. Несущий винт еще можно было с грехом пополам разглядеть, а винт поворота вообще превратился в сверкающий круг. Тяжелая машина уверенно поднялась метров на двадцать, потом развернулась на месте и начала набирать скорость и высоту.

До цели оставалось не более тридцати километров, когда майор отметила некую странность: ни посты ВНОС, ни оператор радара ничего не сообщали о воздушном противодействии. О попытке противника устроить бомбовую атаку вертолетчицам не сообщали, хотя то, что шесть истребителей были подняты в воздух, штурмовики, конечно, знали.

— Здесь "рысь-один". Комзвеньев, доложите обстановку.

— Здесь "рысь-три". До выхода на расчетную точку двадцать три минуты.

— Здесь "рысь-пять"…

Пока все шло по плану. Уже ставший привычным гул движков не мешал думать. Осипенко мимолетно отметила тончайшую ниточку железной дороги внизу слева. На самом деле это была всего лишь узкоколейка, но снабжение через нее вполне могло стать существенным подспорьем для обороняющихся финнов. Если хватит боезапаса, на эту дорогу стоило обратить внимание.

— Вижу цель, — голос лейтенанта Кашириной влез в размышления командира. — На одиннадцать часов. Две батареи по четыре орудия, как нам и говорили…

Штурман еще не закончила доклад, когда Ми-28, повинуясь рукам майора Осипенко, нырнул вниз. Видимость оказалась вполне достойной: километров на семь, будь то на равнине. Конечно же, изрезанный рельеф не давал возможности отследить противника полностью, зато скрыться от зениток вполне получилось. С высоты ста пятидесяти метров… нет, лучше сотни… вполне можно дать залп. Начинать следует с зениток, как учили…

Тупое рыло боевого вертолета чуть высунулось из-за "бараньего лба"[3] и почти мгновенно осветилось яркими вспышками стартующих реактивных снарядов. Тяжеленная на вид машина удивительно проворно развернулась на угол градусов тридцать, повторила залп — и тут же скрылась.

— Ира, я сейчас поднимусь над скалой, ты оглядись. Две позиции зениток мы проутюжили. Еще имеются?

Майор ошибалась: зениток, похоже, больше не было. Зато с земли замигало дульное пламя от уцелевшего пулемета. По обшивке звонко щелкнули пули.

— Уходи от обстрела!

Это можно было бы счесть нарушением субординации. Маневры задумывал и осуществлял командир экипажа, штурман мог лишь советовать. По правде сказать, Каширина чуть испугалась, потому что трасса летела, казалось, прямо в лицо. Но майор сама сообразила, что надо делать.

"Крокодил" чуть просел, укрываясь за толщей камня. Одновременно машина чуть сместилась боковым ходом.

— Из пулемета пусть садят. А вот мы их сейчас! — азартно и не вполне понятно выкрикнула Осипенко, снова поднимая вертолет над серым камнем (снег с него сдуло ветром и вихрем от винта). И тут же всем, включая финнов стало ясно, что эта атака тоже нацелена на пушки. Вниз и вперед рванули стрелы ракетных снарядов с фугасной начинкой.

— Первое орудие перевернуло, — зачастила штурман, — второе отбросило, и у него ствол покорежен, третье…

На этом увлекательный доклад был прерван. Сильный взрыв поднял такую тучу снега и земли вкупе с дымом, сквозь которую разглядеть повреждения не представлялось возможным.

— Даю по второй батарее, — гаркнула командир экипажа.

На этот раз достоверно удалось определить повреждение лишь одной пушки. Все остальное скрыл дым.

— Не могли они поставить дымзавесу? — вслух поинтересовалась лейтенант.

— Еще как могли, но не ждать же нам тут погоды.

— Здесь "рысь-два", — встрял знакомый тонкий голосок, — мне сверху виднее, цели все поражены.

— А тогда вдарим по паровозам!

— Эк разошлась, Ирочка; ты его повстречай для начала.

— Чего думать: пройтись вдоль нитки до разъезда, там водокачка, и очень даже могут быть эти… подвижной состав, вот!

Осипенко глянула на указатель топлива.

— Ладно, десять минут туда, пять минут на обстрел, десять минут обратно… успеем! "Рысь-два", идем вдоль железки на запад. "Рыси", доложите обстановку.

Доклады внушали оптимизм. Звенья "рысей" атаковали батарею гаубиц… железнодорожную станцию… склады горят… водокачка в куски… три паровоза в хлам… обрушен железнодорожный мост… еще два паровоза… воинский эшелон с живой силой в мелкие щепки вместе с железнодорожными путями…

Конечно же, разъезду на узкоколейке тоже досталось по самое верхнее, дальше некуда.

Осипенко снова глянула на указатель топлива и отдала приказ:

— "Рыси", возвращаемся.

Глава 2

Мыслители утверждают, что люди порою ведут себя нелогично. Право же, эту максиму стоит уточнить. Поступки людей гораздо чаще противоречат логике, чем согласуются с ней. Иллюстрацией этого мудрого утверждения оказалось поведение наземного персонала на аэродроме.

Связь работала почти превосходно. Ну, хрипела маленько, но уж разобрать сообщения было вполне возможно. Громкая связь от операторов радара и вовсе слышалась безупречно. И все же люди столпились на небольшой площадке перед вертолетным ангаром и ждали своих.

Особо заметим: группа истребителей уже прилетела в полном составе и без повреждений. Ее встретили как должно: машины откатили в ангар, на смену им выкатили те, которые были заранее подготовлены — при полной заправке и целом боекомплекте. Летчиков обняли; командир эскадрильи умчался докладывать, а ответственное лицо из механиков тут же притащило баллончик с краской и трафареты и принялось наносить звездочки на фюзеляжи. Именно ответственное: кому попало такую задачу не поставили бы.

И все же вертолетчиц встречали по-особому.

— Группа из шести, все свои, — динамик громкой связи эмоциями не обладал, а вот обладатель того голоса, что передал сообщение — очень даже.

А люди все глядели.

— Двое летят! — выкрикнул кто-то — не самый глазастый из наблюдателей, скорее обладатель быстрейшей реакции, поскольку через мгновение эту двойку увидели уже все. Очень многие облегченно вздохнули: с дымом никто не шел, и никаких следов повреждений на машинах не было. По крайней мере, издали ничего такого заметить было решительно невозможно.

— Еще звено!

— А вон третье, чуть правее!

— Все, слава богу, — последние два слова были произнесены чуть слышно.

Командир явно решила произвести наивыгоднейшее впечатление. Правда, не все и не сразу догадались на кого именно, но очень скоро это стало ясным: к месту посадки прикатил на бронированном вездеходе не кто-нибудь, а сам командующий авиацией осназа Рычагов. Одним словом, майор Осипенко и ее подчиненные ухитрились посадить тяжелые вертолеты точненько по линейке — прямо как для смотра.

Пока Осипенко строила экипажи, докладывала о результатах штурмовок, получала благодарность и полчаса отдыха, у техников шла напряженная работа. Приземлившиеся вертолеты шустро, хотя и не без матюков, цепляли к маленьким (меньше "эмки") тягачам и увозили в ангары. Те вертолеты, на которых штурмовикам предстояло лететь, уже стояли в строю. Нечего и говорить о том, что все были заправлены и вооружены.

К Назарину, раздававшему команды, неслышно подошел коринженер, которого к этому моменту уже знали все.

— Дело есть, старшина. Давай-ка в сторонку.

Сказано было настолько значительным голосом, что старослужащий сразу понял: разговор не из обычных.

— Я прямо отсюда вижу: попали в один вертолет, да следы от пуль ты и сам должен был заметить. Вообще-то броня машин рассчитана на стрелковое оружие, но всякое бывает; испытывали на мосинских пулях, а тут неизвестно что. Составишь список: где, чего и насколько сильно повредило. Трещины в стеклах, если найдешь, отметь особо. Тут, понимаешь, вопрос не в технике. У этих девчонок промеж кудряшек один ветер…

Обвинение было несправедливым. Полноценными локонами могла бы похвастаться одна Лида Литвяк, а вот, например, прическа майора Осипенко была прямо образцом гладкости. Да и у других тоже большой расфуфыренности не наблюдалось, но с мыслью очень немолодого и явно очень опытного коринженера старшина про себя согласился.

— …так что по результатам постараюсь внушить нашим орлицам, что у них запасных голов нету. Этот переучет сделаешь на всех машинах, что побывали в бою. Из них одну отдам тебе на растерзание. Для нее проведешь полное техобслуживание, как положено по регламенту. И тут главное: не торопиться. Хоть бы это целые сутки заняло — плевать, но только аккуратно. Цель: обучение техников. Чтобы руки, глаза и мозги вострили. Какие вопросы будут — сразу меня ищи. Касательно заправки там, дополнить боекомплект… ну, здесь учить тебя не надо.

— Уж не сомневайся, Сергей Василич, — не только слова, но и голос Назарина совершенно не соответствовал уставу, зато подходил к моменту, — стоять буду над моими ухарями, как Трезор цепной. Все сделаем форменно.

Меж тем один из экипажей, выбранный заранее по жребию, занял места в "зале ожидания" — так местные остряки уже прозвали помещение, где маялись запасные. На смену пришел другой. Всем штурманам раздали новые задания.

Никто из штурмовиков, в том числе Осипенко, не знал, почему следует штурмовать такие-то цели, расположенные там-то. Конечно, наводку осуществляли беспилотники. Этот вид летательных аппаратов был в новинку для всех, но уж пользу их, особенно в разведке, уяснили и летный состав, и наземные командиры.

А вот почему именно в этом направлении должны быть устремлены действия вертолетов — знали в штабе Апанасенко. Они видели всю картину.

Было бы несправедливо и даже оскорбительно полагать, что во время действий в воздухе наземные части бездействовали. Совсем наоборот.

Но также было бы неправильным утверждение, что тяжелая и легкая бронетехника осназа пошла в прорыв. Не было такого.

Да, могучие танковые дизели изрыгнули рев и облака черного дыма, а сами танки, чуть качнувшись на торсионах, пришли в движение. На всех передовых машинах были минные тралы. Да, сзади их поддерживали БМП, которые очень многие из осназа полагали другой разновидностью танков — пушка была явно поменьше, чем у Т-72. Но прорывать можно оборону, а ее-то, можно сказать, не осталось.

Сопротивления почти не было, хотя уцелевшие имелись. Все до единого получили контузию той или иной тяжести. От дзотов не осталось просто ничего, кроме ям. Надолбы оказались срытыми. По непонятной прихоти судьбы, некоторые мины уцелели — чтобы быть протраленными.

В какой-то момент, повинуясь командирам отделений, из БМП посыпалась пехота. Люди, сторожко оглядываясь, шли вперед. Первая линия обороны была пройдена без выстрелов.

Не прошло и суток, как случилось чудо — по крайней мере, так его мысленно охарактеризовал подполковник Лаппинен, командовавший именно тем участком обороны, на котором предполагалось направление главного удара. Таковой не состоялся. Точнее, он резко изменил направление на юго-запад.

Коварный замысел русских, которые и не подумали пробивать кратчайшую дорогу к Виипури (он же Выборг) в лобовой атаке на то, что получило название "линия Маннергейма", через некоторое время стал понятен финскому командованию. Проводная связь была нарушена мощным артобстрелом, а радиоперехват ничего не дал: или слышалось невнятное шипение и треск, или же сообщения звучали на совершенно незнакомом языке. Стоит заметить, что в самой Финляндии существовало отнюдь не малое количество людей, хорошо владевших русским. Не в последнюю очередь это относилось к маршалу Карлу Густавовичу Маннергейму, бывшему конногвардейцу, который до конца своих дней так и не выучился прилично говорить на финском. Правда, большинство из знатоков русского помнило его еще с царских времен, но некоторые изучали язык противника уже после революции, подарившей Финляндии независимость. Вот почему картину происходящего приходилось восстанавливать на основании не особо точных донесений с поля боя, если таковые вообще доходили.

Но и сам тайный смысл удара, направленного на берег Финского залива, некоторое время ускользал от командования противника. Очень уж подобный маневр был не в духе хорошо знакомых таранных ударов, принятых у русских. Их манеру воевать финны усвоили прекрасно: во время первой финско-советской войны 1918–1922 годов, и в польско-советскую войну в 1939 году. На этот раз все было не так.

Не прошло и суток, как финскому командованию стало ясно: этот удар рассчитан на окружение. Правый фланг у финнов был прочно заперт Финским заливом, и именно на его берег было нацелено русское наступление.

Любой курсант общевойскового училища на тактических занятиях должен затвердить: проникающий фронтальный удар должно парировать фланговой контратакой. В финских штабах сидели отнюдь не зеленые новички. Но… в прорыв хлынула вторая волна. Это уже была вроде как обычная советская пехота, но ее очень много скопилось, а парировать расширение прорыва было нечем. Тяжелые советские автожиры методично уничтожали все, что могло оказать действенное сопротивление. Особенно доставалось финским артиллерийским и минометным батареям (ракеты с этих гигантов летели удивительно точно в цель) и, что еще хуже, подкрепления размолачивались прямо на марше. Паровозный парк с пугающей скоростью уменьшался, ибо именно за локомотивами охотились в первую очередь. И русские почему-то не рвались закреплять успех продвижением вперед на север, а, наоборот, деятельно окапывались и возводили полевые укрепления с явным намерением оставить в котле не менее одной финской дивизии. Ну уж полк — так точно. Попытки контратак проваливались по причине почти полного отсутствия средств усиления. Русские научились грамотно использовать какие-то скорострельные минометы (на самом деле это было изделие Таубина, скопированное с АГС-17). О воздушной поддержке и говорить не приходилось. Часть авиации погибла еще на земле. Те бомбардировщики, которые осмеливались взлететь на помощь избиваемым войскам, уничтожались или налетом сверхбыстрых истребителей со стреловидными крыльями, или же на них наваливались существенно менее скоростные самолеты, походившие на знакомый финским авиаторам по испанским боям И-16 — на фотографиях его было легко узнать. Только эта модификация отличалась явно более мощным вооружением и превосходила как по горизонтальной скорости, так и на вертикали любой из самолетов, имевшихся в распоряжении Финляндии. Даже истребители не могли тягаться с модернизированными И-16, а уж о "стрелах" и речи не было. Эти легко справлялись с любым воздушным противодействием, не получая при этом никаких видимых повреждений.

Еще хуже было практически полное отсутствие сведений о противнике. В зоне действий этой страшной дивизии разведгруппы пропадали в никуда. Правда, на других участках фронта удавалось раздобыть "языков", но те могли сообщить лишь слухи. Да, вроде тут имеется часть особого назначения; да, говорят, что у них лучше техника, но чем именно она превосходит ту, что сейчас на вооружении РККА, никто не знал. Кажется, калибр танковых пушек больше. Насколько? Неизвестно.

И уж совсем скверно дело обстояло с международной обстановкой. Даже наиболее близкая по духу Германия (в конце концов, именно немцы у финнов собезьянничали свастику как символ, это вся страна знала[4]) устами своего посла твердо заявила, что полагает наиболее благоразумным немедленно начать мирные переговоры, ибо с русскими, дескать, вполне можно договориться. Англия и Франция заявили о своей поддержке маленькой Финляндии, но сами находились в состоянии войны, хотя пообещали продажу самолетов и танков "Виккерс" и "Рено". Швеция посулила помощь артиллерией с боеприпасами; это было совсем неплохо, учитывая высочайшее качество изделий от "Бофорса". Но, извините, не вооруженными силами. По правде говоря, сама страна Финляндия была шведской креатурой; она была очень нужна шведскому королевству в качестве буфера, но воевать за нее с русскими? Шведская общественность, весьма возможно, была душой на стороне маленького восточного соседа, но шведские промышленники были полностью другого мнения. Роль нейтрального поставщика оружия и иных стратегических товаров нравилась им куда больше. Норвегия пообещала чуть ли не целую дивизию добровольцев. Но фактор времени! Но средства усиления, которых и своим не хватало!

И в довершение всего: чуть ли не демонстративная пассивность всех остальных частей Красной Армии. Продвижение на два-три километра с последующим сидением в обороне — ну никак это не подходило к русским традициям. Даже маршал Маннергейм при действительно отменном знании бывших соотечественников тоже ничего не мог понять в замыслах советского командования, о чем и высказался в открытую. Правда, он же отметил, что у русских откуда-то появились подробные сведения о тактических приемах финских мелких подразделений. И он же намекнул, что при таком превосходстве противника войну хорошо бы быстро закончить с наименьшими потерями, но сослуживцы намека не поняли или прикинулись непонимающими.

— Докладывайте, старшина.

— Всего на обстрелянной машине найдено девять следов от пуль. Все попадания от оружия одного калибра. Товарищ лейтенант Каширина подтверждает, что обстрел велся из одного пулемета. Точно установить калибр не представилось возможным, так как пробитий брони не было. Глубина вмятин не превышает двух миллиметров, — по недостатку грамотности Назарин произнес последнее слово с ударением на второй слог. — Трещин в стеклах не найдено. Вмятины зашпаклеваны и закрашены.

Тут старшина перешел на чуть менее уставной тон:

— По всему видать, эта машина — она ж летающий танк. Ни из винтовки не взять, ни из пулемета.

Старый коринженер глубоко вздохнул.

— Ты даже не представляешь, до какой степени прав, Назарыч. Танк БТ-7 видел?

— Ну, так много раз.

— Вот и его не пробить из винтаря. А если из крупнокалиберного березинского пулемета, да в борт? А? То-то ж. Правда, не факт, что с одной пули его возьмут, танкистам может и повезти. Тогда останется дырка в броне — а если удача отвернется? И потом, у финнов есть противотанковое ружье калибром двадцать миллиметров. Тяжеленная дура, чуть не пятьдесят килограмм, но если они додумаются… Ладно, с девчатами я еще переговорю, и с командованием тоже. Давай по техобслуживанию.

Старшина почуял, что неофициальный тон тут мало уместен.

— Докладываю. С привлечением военинженера второго ранга Шкляра проведена регулировка…

— Другими словами, мы не в состоянии их снабжать.

Эти слова произнес генерал Оскар Карлович Энкель, бывший поручик лейб-гвардии Семеновского полка. Он понимал толк в военном деле и очень много сделал для обороны Финляндии. Те укрепления, которые потом назвали "линией Маннергейма", по справедливости стоило бы именовать "линией Энкеля".

Но до этих слов прозвучали другие. Это были доклады с передовой и от командиров дивизионного уровня. Даже если генерал и отличался оптимизмом, то очень скоро должен был его лишиться. Пусть сведения о русском наступлении, полученные по горячим следам, носили в себе следы того самого, у которого глаза велики, но удержать в тайне все обстоятельства и, главное, все последствия было решительно невозможно.

О возможности "воздушного моста" никто даже не заикался. Очень уж явным было превосходство русских в авиации.

Снабжение окруженной группировки по морю (точнее, по Финскому заливу) также виделось, по меньшей мере, сомнительным предприятием. Вблизи мелководья скапливался прибрежный лед, что делало почти невозможным использование малотоннажного деревянного флота. Русские тральщики упорно прогрызались сквозь минные заграждения противника, создавая тем самым условия господства на море. Руководство финского флота не хотело рисковать двумя имеющимися броненосцами береговой обороны, поскольку для них открытый бой с русскими линкорами, даже устаревшими, мог закончиться печально. Да и задачу прикрытия Хельсинки с моря им никто не отменял.

У СССР было явное техническое превосходство на суше и в воздухе — по крайней мере, на одном участке фронта. К этому добавилось очевидное падение морального духа войск. Уже пошла в ход поговорка "Один финский солдат стоит десяти русских — но что делать, если их одиннадцать?" Она была в ходу и "тогда", о чем знали только те, кому это было по должности положено, но теперь у финнов подобное говорили (шепотом, разумеется) лишь там, где линия соприкосновения была не с этой треклятой дивизией осназа. Уж там соотношение живой силы в двух противостоящих друг другу частях было совсем другим. В любой армии мира "солдатский телеграф" работает безотказно, и армия Суоми не составляла исключения. Вот с Карельского перешейка и расползались, несмотря на героические усилия шюцкора, ужасающие слухи о ракетных обстрелах, после которых выживших вообще не остается, о бронированных автожирах, которым нипочем пули и чьи пилоты зоркостью могут потягаться с ястребами. Рассказы эти обычно сопровождались пояснениями вроде: "Мне-то повезло, я был как раз на расстоянии километра, а вот нашим…" или "Пекка всю ленту по "чертовой мельнице" высадил, а русский и не заметил". Были и более интересные рассказы; специалистов из германского, французского и английского посольств заинтересовали танки, стреляющие на ходу с необыкновенной точностью. Сущность технического решения была понятной: стабилизация ствола в двух плоскостях в соединении с превосходной оптикой; несчастье состояло в том, что такое находилось явно за пределами возможностей танковой промышленности наиболее развитых стран Европы. К тому же эти длинноствольные чудовища отличались превосходной броней, ибо ни одно из орудий, примененных против них, не смогло вывести из строя хотя бы одну машину. Француз, правда, не преминул отметить, что тяжелые танки FCM Char-2C также отличаются завидной броней, в ответ на что финские представители вежливо покивали. Они помнили, что этот плод французского технического гения весил семьдесят пять тонн, а калибр его пушки составлял семьдесят шесть миллиметров. Разумеется, сведений о весе русских танков не было, а вот калибр некий артиллерист, ухитрившийся остаться в живых, сообщил: никак не менее ста пяти миллиметров. Чуть меньшие по длине ствола пушки на среднем русском танке, возможно, были не столь эффективны, зато оказывали старшим братьям прекрасную поддержку огнем то ли крупнокалиберных пулеметов, то ли мелкокалиберных пушек.

Пятном розовой краски на черном фоне выглядела малочисленность этой техники. Ни на одном участке фронта вне Карельского перешейка никто ничего даже близкого не заметил. Причины этого оставались неясными. Некто из финской военной разведки, используя старые связи в абвере, получил кое-какие сведения о танковой промышленности СССР. В частности, этот офицер утверждал, что ни на одном из известных немцам танковых заводов СССР такая бронетехника не производится. Оппоненты приводили в ответ самые простые соображения: где гарантия, что ваш источник знает все советские заводы и заводики, которые в состоянии производить такую технику? Вполне возможно, выпускает их малой серией некое мелкое предприятие, которое гораздо легче засекретить, чем промышленный гигант. Приводился и другой довод: опытные офицеры-танкисты (таких, правда, было мало) твердили, что подобные бронированные машины наверняка сложны в освоении и, что еще хуже, в обслуживании; как раз это и есть главная причина их малочисленности. Дескать, если существуют технологии, то танков наклепать можно сколько угодно, но где для них взять столько подготовленных танкистов и ремонтников? Иные горячие головы кивали на Америку: мол, русские по самой своей природе не в состоянии изобрести и тем более изготовить нечто запредельно новое, а потому купили за океаном… и так далее.

Военное командование спустило вниз приказ, который, в свою очередь, был передан окруженцам по радио: бросив все, что мешает передвижению, выходить из окружения малыми группами. Сохранение людей виделось всем приоритетной задачей.

Но даже в отсутствие ответа на вопрос "Кто виноват?" надлежало придумать адекватную реакцию на "Что делать?" Ясно было, что одним только окружением полка русские не ограничатся. В списке приоритетов верхнюю строку занимала добыча сведений. Нужна была оперативная информация, конечно, но в первую очередь надо было выяснить, что именно противостоит финской армии.

На Карельском участке командирам батальонного уровня уже было ясно: посылка лыжных разведывательно-диверсионных групп есть лишь гарантия их быстрого уничтожения. Следовательно, надо использовать другие методы. Сброс парашютистов — это было первым, что пришло в голову командованию. Но небо над зоной ответственности русского "осназа" прочно перекрыто. Значит, при том, что цель находилась на Карельском перешейке, десант следовало выбросить не над ним, а в стороне. Разумеется, в темное время суток. Прыгать ночью на сильно пересеченную местность — не самое любимое занятие десантников. Но все же вариант был: Ковжское озеро. Толщина ледяного покрова должна была выдержать вес людей. Высадка на Ладожском озере была отвергнута: под воздействием штормов ледяной покров далек от ровности, к тому же южный берег сравнительно густо населен и, вероятно, насыщен войсками. В любом случае транспортнику надлежало заходить с восточного берега Ладожского озера — то есть там, где есть хоть небольшие шансы прорваться.

Разумеется, финская разведка стала продумывать вопросы снабжения этой группы: некоторое время после заброса диверсанты не должны привлекать к себе внимания. То есть до момента выхода на цель какие-либо боевые действия противопоказаны. Продукты. Боеприпасы. Медикаменты. Карты. Рация вместе с батареями и радистом. Планы, планы, планы… Точки сброса: основная и две запасных. Точки приземления самолета, которому предстояло спасти группу — по правде говоря, это был расчет на счастливейшую случайность, которая позволит такое сделать. Предполагалось, что скорее всего сверхценные сведения удастся передать по радио, после чего шансы на благополучный уход группы, и без того малые, сведутся практически к нулю. Финское командование не могло не предположить, что русские будут пристально следить за эфиром, а уж длинную передачу запеленгуют с полной уверенностью. И все же шанс раздобыть нужную информацию был.

Но одной лишь информацией сражения не выигрываются. Необходимо было найти средства противодействия русской авиации. И в первую очередь — штурмовым автожирам. Ввиду полного отсутствия финских самолетов в воздухе "чертовы мельницы" наносили огромные потери. И вариант нашелся: зенитная засада. Все авиационные инженеры хором предполагали наличие на автожирах противопульной брони — но не противоснарядной же! Зенитки калибра семьдесят шесть миллиметров (они составляли абсолютное большинство в ПВО страны) сравнительно легко обнаружить. Сорокамиллиметровые "бофорсы" — труднее. И вполне возможно хорошо замаскировать снайперов с противотанковыми ружьями; это оружие надлежит лишь снабдить подходящими (да хоть и самодельными) "зенитными" лафетами.

И, само собой, со спокойных участков стоит снимать части и направлять их на опорные пункты "линии Маннергейма". Финское командование прекрасно знало, что большинство огневых точек этого укрепрайона являются не толстостенными бетонными сооружениями, а дзотам, то есть пулеметными гнездами в ямах, укрепленных бревнами. Но и тут кое-что можно было сделать. Погода начала явно холодать — очень хорошо, есть возможность укреплять дзоты льдом, в который намешана земля и ветки. Кстати, это неплохое средство маскировки.

Глава 3

Бывают случаи, когда прекрасно составленный план рушится по всем пунктам. Случается (редко), когда план по всем позициям проходит так, как было задумано. Но чаще всего планы приходится корректировать ввиду их лишь частичного выполнения. Именно это и произошло через неделю после замыкания кольца окружения 30 полка финской армии.

Командиры войск Суоми понимали свое дело. Кроме того, они воевали у себя дома. Так, по крайней мере, они считали. Точнее выразиться, все военнослужащие превосходно изучили местность. Однако территория эта была русской еще со времен Петра Великого и лишь после первой советско-финской войны отошла к Финляндии.

Решительность и знания командования, а равно упорство и стойкость рядовых солдат совершили чудо: из котла вырвалось чуть более шестидесяти процентов личного состава полка. Конечно, брошенными оказались не только артиллерия и танки (того и другого осталось достаточно мало) — даже пулеметы и мелкокалиберные зенитки. Само собой, все брошенное было приведено в полную негодность. Не уцелел ни один дом — что уж говорить о боевой технике. И в этом смысле финский план удался.

Куда менее удачной выдумкой было усиленное минирование всех подходов перед огневыми точками "линии Маннергейма". Разумеется, те мины, которые уже были выставлены, никто и не подумал снимать, но к ним добавили еще. Расчет делался на то, что все поля обезвредить русские не смогут, а потому есть возможность уничтожить русские танки или, в самом худшем случае, задержать их. Инженеры финской армии недоучли возможность подрыва минных полей массированным артобстрелом. Тут первый прорыв доставил слишком малую информацию.

И уж совсем никудышной затеей оказалась попытка доставить средства усиления для организации контратаки. Отдать должное: артиллерия и танки передвигались лишь долгой декабрьской ночью, а на рассвете все отводилось в сторону от дорог и маскировалось самым тщательным образом. Тогда еще не было известно, что тепловизоры, которыми были снабжены летающие разведчики, превосходно видят не только теплые танковые двигатели танков, броневиков и тягачей, но и артиллерийских першеронов, с помощью которых легкие и средние пушки пытались доставить поближе к передовой. Укрывание лошадей теплыми попонами не помогало даже на привалах, а на ходу животные сияли инфракрасным светом получше иного фонаря. По правде сказать, эти маленькие и почти неслышные аппаратики и заметить было трудно.

За колоннами устроили настоящую охоту "чертовы мельницы". Координаты спрятанной техники сбрасывались на планшеты штурманам. Операторы беспилотников добавляли к цифрам также уточнения вроде: "Артбатарея находится на прямой от поворота реки Сумма на юг до скалы с раздвоенной верхушкой, посередине распадок, там спрятались. Ошибиться нельзя, только одно такое место вблизи координат…"

Но наступление началось совсем не с артподготовки.

— Товарищ командарм, капитан Маргелов по вашему приказанию прибыл!

Иосиф Родионович Апанасенко, казалось, даже не глянул на командира разведывательного лыжбата. В этом не было нужды. Его прямой начальник Жуков отдал недвусмысленное распоряжение: поручить захват мостов этому капитану. Осталось неясным, почему именно Маргелову (хотят продвигать?), но будущий генерал-полковник посчитал, что на это причины есть, просто не могут не быть.

— Вольно. Глянь на карту, капитан. Вот здесь, здесь и здесь три важных моста. Заминированы, это к гадалке не ходи. Задача: захватить их в целости и удержать до подхода нашей бронетехники. По возможности мины снять или хотя бы обезвредить. В помощь твоим саперам дам трех инженеров-минеров. На это дело выделишь три роты, каждую повезут на транспортных вертолетах. Вот здесь расписано по времени. Два вертолета на личный состав роты, еще один летит с боеприпасами и средствами усиления. Приказано передать тебе по две рации и два радиста на роту…

Про себя Маргелов подивился такой щедрости, но постарался сделать нейтральное лицо.

— … так ежели чего, вызывай подкрепления. Рации особо мощные и секретные. У радистов будет приказ в случае опасности взрывать. Дальше: один санинструктор и один санитар на роту, больше не выйдет. Вопросы?

— Товарищ командарм, можно получить снимки мостов и окружающей местности?

Апанасенко хмыкнул. Капитан оправдал ожидания. Самый нужный вопрос прозвучал первым.

— Капитан Северский из разведки осназа поделится. Еще?

— Какие средства усиления разрешено брать?

— На каждое отделение — ручник Дегтярева. По одному ДШК на взвод. Минометы восемьдесят два: четыре штуки на роту, столько же пятидесяток[5]. Автоматические гранатометы: по два на роту. Пушек не дам, транспорт не потянет. Все уже на складе осназа рядом с вертолетными ангарами. Удержишь мосты — получишь майора. И еще. Где сидит коринженер Александров, знаешь? Нет? Неважно, тебя привезут. У него к тебе разговор.

— Есть дополнительная просьба, товарищ командарм. Вот этот мост — он железнодорожный. Наверняка у финнов может найтись бронепоезд. Взрывчатка понадобится, если пути рвать.

— Доложишь тому же Александрову, тот распорядится. И советую: если что еще понадобится — попроси. У него возможности есть: достать всякую технику.

А потом последовало уже не по уставу:

— Ни пуха, ни пера, капитан.

— К черту, товарищ командарм, — не удержался Маргелов. Но после этих слов козырнул, повернулся через левое плечо и отправился искать коринженера.

Коринженер отыскался быстро. Водитель командирского вездехода за какие-то сорок минут доставил капитана к аэродрому, а там доброхоты (по предъявлении удостоверения и сопроводительной бумаги) показали, где найти товарища Александрова.

В крохотной комнатешке сидел седой человек с соответствующими знаками различия. Маргелов доложился строго по уставу.

— Вольно. Давай без чинов, Василий Филиппович. Плацдармы тебе наши штурмовики зачистят без вопросов. А теперь глянь на снимки, они из разведотдела…

Про себя капитан лыжников отметил, что отпала причина идти к Северскому.

— …вот самый северный, железнодорожный мост. Это будка обходчика, ее сравняют с землей, в ней, вероятно, и находится подрывная машинка. Но контроль, сам, понимаешь, тут нужен. Для второго моста я проверил бы вот эту избушку на курьих ножках…

Маргелов кивнул. Соображения выглядели насквозь резонными.

— …а тут зданий рядом нет, зато есть водокачка, к ней ведет вот эта канава… ну, дальше сам сообразишь. Думаю, что твои лыжники вкупе со штурмовиками захватят позиции без особого труда. Дальше их надо будет оборудовать для обороны. Даже подсказывать не буду, сам справишься. Вопросы, просьбы?

Запасливый капитан стал перечислять:

— На первую роту не менее двухсот килограммов взрывчатки, пути заминировать…

— Не минировать, а подрывать надо, — решительно прервал седой. — Твои мины, неровен час, обезвредят. И рвать советую вот в этом месте; если бронепоезд и подведут, то огонь прямой наводкой отсюда у них никак не получится, высокие откосы.

— А навесной?

— Нечем. Гаубицы на бронепоезда не ставят.

— Вот перед этим мостом гладкое пространство, если верить карте. Танкоопасное направление. Нам бы чего-нибудь против бронетехники.

Коринженер задумался.

— Противотанковое? Легко сказать… "Бофорсы" не дам, и не проси. Почти две тонны одна пушка, не считая боеприпасов. Вот разве что "эрликоны", в них и семидесяти килограммов нету, только придется потрудиться с маскировкой. К ним дам специальные бронебойные снаряды, танки "Виккерс" даже в лоб возьмут…

Коринженер имел в виду снаряды с урановым сердечником, но просвещать капитана не стал. Про реактивные гранатометы тоже не было сказано ни слова.

— … еще к ним же фугасные, эти против самолетов, хотя авианалетов не ожидаю. У тебя главная опасность будет в другом.

Маргелов приготовился слушать.

— Финны для начала попробуют подтянуть артиллерию. Ну, тут штурмовики их причешут. Да ее и осталось мало. Успеете отрыть окопы — уцелеете. Минометный огонь — дело серьезное, но у вас и свои будут. Может быть, танки полезут, думаю, что справитесь и с ними. А уж потом в ход пойдут снайперы, в этом деле финны мастера. Например, даже думать забудь о том, чтоб набрать водичку в ведро из реки. Шлепнут и фамилии не спросят. Запас воды с собой дам. Дальше: не знаю даже, сколько времени там вам загорать, но провизии будет на трое суток. Обычную полевую кухню даже и не думай брать с собой, ее труба — это готовый ориентир для противника, но могу дать газовые плитки с баллонами. Такие не дымят. Только ночью не валандайся, все же в темноте будет виден огонек. Ну разве что укрыть чем-то вроде полотнища. Тебе самому надо оставаться здесь, на аэродроме. Если придет просьба о помощи или о снабжении — ты и передашь летунам. Координация с теми, кто придет по земле вам на смену — опять же на тебе.

Все было изложено до крайней степени резонно. И все же Маргелов не удержался:

— Сергей Васильевич, мне с ребятами необходимо отправиться. Что я за командир, если в глубоком тылу отсиживаюсь?

Это возражение предвиделось.

— Тогда в любой роте будешь ты вместо ротного. А твоим ребятам нужен комбат. Надо привыкать быть командиром большего подразделения. Тебе ведь пообещали майора, верно? Так это только часть перспективы. Операция, которая предстоит — типично десантная. Вот тебе и суждено стать родоначальником воздушно-десантных войск. Знаю, что хочешь сказать: батальон не войско. Так ведь и Петр Великий с ботика начинал, а создал флот. Обещаю сделать все возможное, чтобы у десантников и самолеты нужные появились, и все снаряжение. Оружие, само собой. Но это потом, а пока что, Василий Филиппович, раздай указания своим ротным. Груз будет в ангаре. И последнее. Если вам удастся захватить документы финских летчиков или снайперов — передать мне через особый отдел по возвращении с операции.

Не было сказано, в каких именно обстоятельствах эти документы можно захватить. Пояснения тут не требовались.

Тут голос коринженера сильно изменился в официальную сторону.

— Капитан Маргелов, вам приказ ясен?

— Ясен, товарищ коринженер!

— Выполняйте.

Командир лыжников-десантников (пока еще батальона) не знал наверняка, но предполагал, что к этому заданию подключены и другие силы.

"Крокодилы" получили приказ расчистить коридор для пролета транспортных вертолетов от зениток. Цели им расписали операторы беспилотников, но, правду сказать, маршрут был проложен так, чтобы зенитного противодействия в нем не существовало вовсе за полной его ненадобностью. Исключением являлись, понятное дело, мосты.

Штабисты продумывали и рассчитывали силы и направления наземных ударов. Мосты были нужны не сами по себе, а для быстрейшего развития наступления. В планы входил прорыв "линии Маннергейма". Для этого предполагалось задействовать не только дивизион ракетных минометов, но и бронетехнику осназа. Только она позволяла справиться в разумные сроки с дотами-миллионниками.

Лейтенант Марк Перцовский считался (строго конфиденциально!) позором семьи. Дора Самуиловна Перцовская, вдова с тремя сыновьями, делала все возможное, чтобы дети выбились в люди. Денег на образование не было — точнее сказать, их отчаянно не хватало. Старший сын, подрабатывая где только можно, ухитрился закончить железнодорожный техникум и стать уважаемым специалистом. Часть заработка он отдавал матери, а, та, в свою очередь, стремилась вложить их в образование младших сыновей. И что ж? Средний сын, ее любимец, вместо того, чтобы стать инженером, вдруг вздумал поступать в военное училище. Это с его-то математическими способностями! Правда, он получил звание лейтенанта инженерных войск и твердо был намерен продолжить образование, дабы стать настоящим военным инженером. Конечно, его обучение стоило семье намного дешевле, чем образование старшего. И все же карьера эта была, по мнению Доры Самуиловны, "не той", хотя училище Марк Перцовский закончил первым на курсе.

Как бы то ни было, означенный лейтенант грузился вместе с полуротой в гигантский вертолет. На это задание ему выдали в качестве личного оружия складной автомат, выглядевший намного грознее, чем положенный по уставу наган. Также лейтенанту достался хороший бинокль. Между прочим, советского производства, хотя мало кто знал, хуже или лучше это изделие настоящего "цейса".

Тряска и шум были на грани человеческих возможностей терпеть. Но приходилось. Ротный Борисов заметил состояние молодого лейтенанта и выкрикнул, ухитрившись переорать двигатели:

— Ничего, лейтенант, лучше плохо лететь, чем хорошо идти!

Чуть переиначенная житейская мудрость была принята к сведению, но, по счастью, полурота прибыла на место, судя по тому, что рев двигателей стал чуть послабее. Вот почему звуки чуть в стороне от курса были отчетливо слышны.

— "Крокодилы" расчищают! — не вполне понятно объяснил ситуацию Борисов. Источник такой информированность был темен, поскольку и ротный, и лейтенант инженерных войск сидели далеко от крошечного иллюминатора.

Вскоре, судя по тяжелому удару о землю, вертолет приземлился.

— Куда, твою… тремя колами в… и четвертый в…!

Примерно в такой форме лейтенанту Перцовскому приказом запретили покидать вертолет. Десантники же, пригибаясь, подбежали к будке обходчика, откуда очень скоро донеслось:

— Все чисто!

У каждого взводного имелось ручное радио — так командиры назвали крошечную рацию, которая и вправду удобно лежала в руке. Их, а вместе с ними и ротного еще до вылета уверили, что по по этому малюсенькому аппаратику, который без труда уместился бы в портсигаре, можно говорить без опаски: дескать, радиодиапазон используемых волн не применяется больше никем в мире. Правда, дальность связи составляла пару километров. Как раз по нему и доложился командир третьего взвода, обследовавший то, что осталось от хорошего бревенчатого дома после обстрела. Судя по содержимому, там квартировал взвод охраны. На это ротный лишь кивнул. Штурмовики в очередной раз оказались правы.

Тут же командир того отделения, который командовал контролем будки обходчика, доложил:

— Товарищ старший лейтенант, там провод нашли и вроде как подрывную машинку. Пришлите сапера.

— Сиди, Перцовский! Эта задача для сапера, не для тебя. Тебе еще с опорами моста разбираться.

Сапер подтвердил: да, остатки подрывной машинки; да, от нее отходил провод в землю. Но уделять им внимание Борисову было некогда.

По этим причинам лейтенанта Перцовского мариновали сначала в вертолете, а потом в узком распадке, выжидая, пока приземлится второй вертолет со второй полуротой, потом уже полная рота разгружала третий вертолет с боеприпасами, продовольствием, водой и снаряжением, еще потом взводные раскидывали личный состав по позициям, которые тут же и оборудовали. И только когда до заката оставалось много, если два часа, Борисов скомандовал:

— Ну, лейтенант, твоя очередь.

Среди своих братьев Марк считался самым горячим и вспыльчивым. Но учеба и опыт (путь небольшой) приучили его в нужный момент превращаться в хладнокровного и методичного специалиста.

Задача выглядела не очень простой. Вроде найти место установки взрывчатки — а таковой на опору потребовалось бы, ну самое меньшее, пятьдесят килограммов — не хитрое дело, но лейтенант следовал принципам, исповедуемым младшим братом. Тот в семье слыл самым рассудительным, поскольку при любом удобном случае наставительно говаривал братьям: "А вот делайте как Шерлок Холмс. Поставьте себя на место противника".

Взгляд темных глаз лейтенанта прямо ввинтился в центральную опору. Как бы он, Марк, расположил взрывчатку? И где? Первое, что пришло в голову: двусторонний взрыв в нижней половине быка, тот рушится в реку, ферма моста под собственным весом прогибается и… ну, дальше понятно. Второй, более изощренный план: если ожидается продвижение противника с юго-западного направления, рвануть… ага… так, чтобы мост держался только-только. Рассчитать такое можно, исполнить потруднее, но тоже можно. И первый же танк весом тринадцать тонн (а лейтенант Перцовский был твердо убежден, что бронетехники с меньшим весом просто не бывает) и сам плюхнется с высоты двенадцать метров, и мост туда же утянет. Допустим.

Теперь подумать о том, как спрятать место подрыва… В этот момент умные размышления были прерваны. Это сделал приданный сапер:

— Товарищ лейтенант, я бы место закладки расположил с северной стороны. Туда берегом близко не подойти, так и заметить потруднее.

— Верно говорите, Харитонов, а это значит, нам бы надо проверить. Начнем-ка мы все же с южной стороны. А там посмотрим.

Полчаса работы, выразившейся в оглядывании и обдумывании, подтвердили: с этой стороны ничего не закладывали.

— О, вот провод!

Перцовский подумал, что не надо быть великим сыщиком, чтобы углядеть недостаточно аккуратно присыпанную канавку.

— А ну-ка! — азартно выкрикнул Харитонов. — Ну, не говорил ли я? Вот проводочек-та, в аккурате.

Стоит отметить, что курсант Перцовский не только не прогуливал занятия — наоборот, он слушал преподавателей очень внимательно. Припомнил лейтенант слова опытного, хотя и совсем не старого подрывника, который вбил в молодые мозги мысль: если есть возможность направить противника по ложному следу, это надо делать.

— Погоди, Харитонов, а что, если провод не один?

Сапер оглядел местность.

— Да тут второй и не протянуть; вона, валуны какие. Хотя… ну разве что… кажись здесь стежка имеется, рядом-то трава с осени осталась, а там нет. Сбоку от нее провод приспособить, это да.

— А где бы ты сам спрятал подрывную машинку?

— Чего тут думать: выкопать ямку, туда ее укласть, сверху камень, всего и делов.

— Камень, говоришь? Ну да, можно, только я бы выбрал такой, что впору одному человеку поднять.

— Отчего ж одному?

— Оттого, что двоих обнаружить ровно вдвое легче. Одиночка еще может пробраться по темноте. Оглянись, Степан. Мне вон тот камушек нравится. И рядом с тропой, и весом не сказать, чтоб велик. На вид, конечно.

Сапер принял неявное предложение "быть без чинов":

— Мне, Марк Моисеич, больше вон тот, с прозеленью нравится. Он и выглядит, как если его совсем недавно положили. Опять же, неродной он.

— ???

— Ну да. Слоистый, а соседи тут сплошь зернистые.

Разумеется, сапер не имел геологического образования, но наблюдательностью обижен не был. Кусок сланца среди валунов и скал, сложенных из пород магматического происхождения, и вправду смотрелся несколько чужеродно, хотя цветом не отличался от окружающих.

— Ну да, гранит…Верно подумал, Степан. Будем проверять.

Подрывная машинка, заботливо укутанная в прорезиненную ткань, нашлась именно под подозрительным камнем.

— То есть провод вон куда тянется… А ведь, если приглядеться, видно, где закладка.

Специалисты успели только-только: уже начало темнеть. Марк Перцовский оказался неправ: заряд тротила был рассчитан на полное обрушение быка, а не на повреждение. И взрывчатки там было даже больше необходимого — столько, что для ее переноса в безопасное место понадобилось привлечь на помощь двух красноармейцев. Провода (основной и дополнительный) решили не выкапывать. Внешний вид тех мест, где был заложен тротил, постарались восстановить, хотя получилось так себе.

Уже наступили долгие северные сумерки, но командир отделения Харитонов не счел за труд чуть задержаться и заложил внутрь подрывной машинки брусочек тротила, соединенный с детонатором, сопроводив все это пояснением:

— Ежели кто крутанет ручку, там и останется.

Само собой разумеется, подобная рационализация никаких возражений у лейтенанта не вызвала.

Ротный Борисов долго что-то обсуждал с приданным радистом по фамилии Манукян. Тот набормотал сообщение в микрофон, получил ответ, пересказал его, а Борисов объявил во весь голос:

— Поздравляю, товарищи! Наши роты взяли под контроль два других моста, теперь у наших есть возможность быстро наступать.

Старший лейтенант не стал уточнять, что очень скоро наступление начнется на них самих. Не было никаких оснований полагать, что финны смирятся с потерей стратегического моста. Борисов знал также, что идеальной обороны не существует, поскольку всегда есть возможность ее улучшить. Этим рота и занималась.

Первым делом получили свои огневые позиции "эрликоны". Борисов не вполне доверял бравурным сообщениям о том, что-де финская авиация более не существует как класс. Обладая большим запасом здравого смысла, он полагал, что даже если на Карельском участке финские авиаторы сидят на земле, то вполне возможно перебросить сколько-то подразделений с других фронтов. Точно то же самое он думал и про танковые силы. Правда, для них перегруппировка заняла бы куда большее время.

Само собой, оборудованием огневых (основной и двух запасных) для каждой из мелкокалиберных пушечек дело не ограничилось. В предрассветные сумерки бойцы были подняты на оборудование пехотных укрытий. Ротный самым тщательным образом подбирал места отрытия стрелковых ячеек. О полноценной линии окопов приходилось только мечтать.

В воздухе мелькали киркомотыги и густо висел солдатский матерок. У бойцов были основания для недовольства жизнью. Грунт был тяжелым, чтоб не сказать больше. Положительные стороны боевой задачи проявились в том, что жратва была хороша — и температурой, и количеством, и качеством.

По часам солнце уже должно было взойти (прямые астрономические наблюдения были побеждены тяжелой облачностью), когда до слуха десантников донеслись чуть слышные отзвуки далекой канонады. Младший командный состав не колебался в оценке:

— Наши прорываются.

Правду сказать, вслушиваться было некогда. Уже отрытые ячейки соединялись ходами сообщения, к ним добавлялись позиции для минометов (вот с ними особой возни не было, их разместили в небольшом овражке) и для автоматических гранатометов. С этими пришлось повозиться.

Наилегчайшую задачу получили операторы беспилотников. Они просматривали местность на глубину с десяток километров. Собственно, делать они это начали еще в полной тьме.

— Одиночка-лыжник, — прокомментировал виденное оператор Гарифуллинов. — Вроде как с винтовкой, но точно не скажу. Идет в нашу сторону.

— Одиночка и есть тот, кто самый опасный, — авторитетно заявил командир звена операторов. Он помнил накачку, устроенную ему в отношении снайперов. — Гарифуллинов, отслеживать!

Тут же последовал доклад командиру. Его приказ был недвусмысленным:

— Отследить вплоть до лежки. Доложить. Потом накроем его из пятидесяток.

Финское командование отреагировало на перемену обстановки вполне грамотно. Для того, чтобы отбить железнодрожный мост или хотя бы его разрушить, нужно было сконцентрировать не менее батальона. Но на это требовалось время, а вот перевести превосходного снайпера с соседнего участка можно вполне оперативно. Тот получил задание не просто на отстрел русских. Нет, его целью были командиры и (при удаче) летчики автожиров. Высадку роты удалось разглядеть вполне надежно. Наблюдатели также заметили, что транспортный гигант явно вооружен хуже, чем длиннорылый боевой аппарат. Возможно, что и бронирован он хуже.

Симо Хяюхя был очень хорошим охотником. Разумеется, он услышал тонкое рычание беспилотника, доносившееся с неба. Увидеть летательный аппаратик в полутьме было почти невозможно. И все же Симо его углядел — и сразу же принял решение даже не пытаться сбить. До этой непонятной леталки была дистанция чуть меньше километра — а Симо никогда не работал с расстояния более пятисот метров. Правду сказать, на его винтовке и оптического прицела не было. О назначении этого непонятного и летающего предмета снайпер мог только догадываться — но его догадка оказалась правильной. Без сомнений, воздушный разведчик, который способен, в частности, видеть следы, оставшиеся от лыж, очень уж сильный (по охотничьим меркам) они давали контраст. На всякий случай снайпер на ходу поднял варежкой комок снега и пихнул себе в рот. С этого момента облачка пара уже не выдавали его присутствие.

Вот и главная позиция. Расположена между огромными камнями, то есть бокового огня можно не опасаться. А сектор огня открывался очень недурной.

Симо не был ленив, такие снайперы долго не живут. Он самым тщательным образом оборудовал запасные позиции — целых четыре. Те места, над которыми стрелок предполагал расположить винтовочное дуло, были политы водой. Ей предстояло замерзнуть, и тогда снег не взвихрится от выстрела. А теперь подождать. По прикидкам опытного охотника, рассвет должен наступить через примерно полчаса. Примерно — это потому, что у снайпера не было часов. Но чутье и опыт вполне могли их заменить.

Глава 4

Артподготовка проводилась на меньшую глубину и с большей осторожностью — если подобное выражение подходит к работе установок "Ураган". В частности, Черняховский пообещал кары земные и небесные для того, кто вздумает сдуру уничтожать мосты. По этой причине безжалостному обстрелу подвергались доты и дзоты — но только не те, которые находились в непосредственной близости от мостов. Но и того хватило не только на уничтожение минных полей и надолбов, но и на полную разборку дзотов и дотов — большинства из них. Исключение представляли собой мощные доты, которые на картах значились под номерами четыре и пять — те самые "миллионники".

Командующий полком осназа получил заранее сведения об этих дотах, но эти сведения были неполны. Видимо, тогдашняя разведка недоработала: источник не сообщил, были ли то пушечные или пулеметные доты. Сказано было лишь, что пушки (если есть) предполагаются калибром 76 мм. Разумеется, Черняховский не мог знать, что из-за спешки источник (это был, понятно, Рославлев) просто не успел разыскать информацию. Даже беспилотники не могли выявить это: амбразуры были тщательно укрыты маскировочными ветвями. Вид вооружения стал ясен лишь в последний момент — сразу после того, как отзвучало эхо от последнего взрыва реактивного снаряда.

Раскаленные газы разметали и снег, который покрывал огневые точки, и всю маскировку. Дзоты, как и предполагалось, были уничтожены полностью. Бетонные сооружения показались во всей красе. Ревнитель изящной архитектуры посчитал бы доты уродливыми, красноармейцы же на этот счет собственного мнения не имели ввиду отсутствия интереса к данному предмету. К тому же первоначальный вид "миллионников" был подпорчен и осколками, и прямыми попаданиями.

Разумеется, попытки догадаться о наличии выживших внутри дота выглядели малопродуктивным занятием. Бронетехника и поддерживающая ее пехота предпочитали действовать.

— Здесь "лось-раз", вижу бронеколпак на час. "Лось-три", гаси.

Тяжелый танк, грузно переваливаясь на том, что осталось от надолбов, чуть довернул пушку. Та, покачавшись, плюнула длинным клинком пламени.

Кумулятивный снаряд, рассчитанный на пробитие брони в двести двадцать миллиметров, не оставил шансов цели, имевшей жалкие сто девяносто миллиметров толщины. Направленный взрыв проплавил стенку и обрушился огнем и осколками на то, что было внутри.

— "Лось-два", ослепи амбразуры!

Приказ чуть-чуть запоздал.

Танковые экипажи не были склонны к мистицизму, в противном случае случившееся они обозвали бы чудом. То, что амбразура пушечная, увидели сразу три танка, включая сюда машину взводного. И там часть расчета выжила. Тут же последовало наглядное доказательство: из дота ударила пушка. Как расчет мог пережить обстрел из "Ураганов"? Ответа никто не знал и даже не попытался узнать. Как бы то ни было, снаряд попал Т-72 в башню и ушел рикошетом вверх.

Ответ не заставил себя ждать. Впрочем, первым снарядом наводчик Фалалеев постыдно смазал. Взрыв сверкнул вспышкой чуть ли не за метр от кромки амбразуры. Но второй выстрел, последовавший через секунды три, угодил уже лучше: в боковую стенку. По идее, фугасный снаряд танкового калибра должен был уничтожить и орудие, и расчет, но "лось-два" не пожелал надеяться на случайность. Третий снаряд попал прямо в амбразуру и, судя по мелким деталям, вылетевшим из нее, взорвался уже внутри.

Два других танка без особой спешки додавили пулеметные амбразуры. А на поле вышли новые игроки.

Два бронетранспортера ловко обошли своих тяжеловесных товарищей. Из одной выскочило отделение. Двое тащили по канистре. Сноровисто вскарабкавшись на самый верх, они залили содержимое канистры в вентиляционное отверстие, Один красноармеец швырнул туда же горящий комок, похожий на паклю. Полыхнуло красное пламя с копотью.

Другая БМП высадила десант у тыльной стороны "миллионника" — там, где была дверь. Саперы прилепили в шести местах куски чего-то смахивающего на пластилин, воткнули детонаторы, закрепили бикфордовы шнуры и разбежались. Как легко догадаться, дверь не выдержала.

Командир отделения Наимов, из касимовских татар, пробившийся в младший командный состав исключительно за личные способности, катнул в дверной проем гранату, дождался взрыва, не подставляясь под ударную волну вкупе с осколками, и призывно махнул рукой подчиненным.

Не прошло и получаса, как тяжело дышащий Наимов выскочил из дота, подбежал к БМП и доложил:

— Проверили. Живых не осталось. Только запах там… ялла! [6]

Стоит упомянуть, что зрелище внутри дота было не лучше аромата. Наимов не обмолвился о том, что часть его красноармейцев оставила на полу дота ужин, да он и сам был к тому близок. По его мнению, эти подробности были совершенно лишними.

Никто так никогда и не узнал, что именно было основной причиной гибели защитников дота: ракетные снаряды, пушечный обстрел или огонь, прорвавшийся через вентиляцию.

Было бы преувеличением сказать, однако, что "Ураганы" смели все и вся. Бойцы уже без опаски ходили во весь рост, когда с фланга с дистанции метров сто восемьдесят застучал пулемет.

Командир БМП отреагировал мгновенно. Дульное пламя из расщелины между скалами еще металось, выискивая жертвы, когда башенка развернулась, и куда более громким и весомым голосом заговорила тридцатимиллиметровая пушка. Вражеский пулемет замолчал, а под прикрытием своего огня бойцы подползли поближе и закидали позицию пулеметчика гранатами.

На поверку оказалось, что спасшийся от реактивных снарядов (но не от гранат) финн стрелял не из пулемета, а из автомата, который тут же был изъят.

— Вот он почему уцелел, — рассудительно молвил умный и образованный (у него было целых семь классов за плечами) красноармеец Соркин. — Вон скалы со всех сторон осколками посекло, а между ними и не попало. Хотя уж контузить вполне могло.

— И правда. Сам видел, как он стволом дергал. Только Варакину и прилетело.

— Не так уж страшно прилетело. Ить даже повезло. Санинструктор говорил, жить будет, точно.

Стоит заметить, что первичный диагноз был правильным, но неполным. Санинструктор промолчал о том, что пистолетная пуля попала в кость, так что в будущем бедняге Варакину, весьма вероятно, не светила карьера скрипача.

— Не, эта штука стрелять больше не будет, — чуть не в тему, но вполне авторитетно заверил признанный всем взводом знаток оружия Николай Ковань, пристально оглядевший трофей. — Затвор помяло. Осколком, должно быть. И ствол опять же…

— Дай потрогать. Тяжелый он. Полпуда верных, если с диском.

Автомат пошел по рукам.

— Ну, скажешь тоже. Килограмм шесть… семь, чтоб не соврать.

— И неудобный. Диск сильно мешает, руку некуда прибрать. Вот я пробовал наш ППС — ни в какое сравнение.

Поклонник советского оружия слегка преувеличил. Слово "пробовал" означало лишь, что упомянутое оружие ему дали секунд на пятнадцать в руках подержать. Без малейшей возможности пострелять, само собой.

Однако ученую беседу грубо прервал взводный:

— По машинам!!!

К этому моменту дот номер четыре также был захвачен. Впереди советскую бронетехнику ждала оперативная пустота.

— Плохо виден! — доложил состояние дел оператор беспилотника. — А дальше будет еще хуже.

Это соответствовало правде. Симо Хяюля не просто затаился на удобной позиции. Ему помогало солнце, которое вот-вот должно было взойти. И только следы лыж снайперу не удалось скрыть полностью, хотя он добросовестно пытался это сделать.

— Ну, раз медлить нельзя… Все равно продолжать следить и корректировать. Гофману и Харченко: начать пристрелку.

Расчет миномета начал привычное дело. Оператор наворачивал беспилотником круги неподалеку в готовности корректировать огонь.

Хлопок. Печальный вой летящей мины. Разрыв.

— Недолет двадцать пять…

— Убавь на деление.

— Есть.

— Огонь!

— Женя, у меня скоро сдохнет движок, давай запасного.

— Толик, готовь к взлету.

— Перелет двадцать.

— Прибавь половинку.

— Есть.

— Огонь!

Уже после первого разрыва снайпер понял, что охота идет за ним. Пытаться бежать с позиции — глупей хода не придумаешь. Даже просто отползти — и то ненамного умнее. И все же возможность спастись существовала. Рядом с лежкой имелась ниша в скале. Стрелять оттуда было невозможно, зато она предохраняла от прямого попадания мины, падающей почти вертикально. Симо постарался забиться в тесное укрытие. С его тощей фигурой и ростом чуть более полутора метров это оказалось возможным.

Оператор беспилотника отреагировал:

— Похоже, отползает вбок… скрылся. Не иначе, под камень уполз. Там его не достанем, разве рикошетом.

В расчете миномета разгорелся тихий спор.

— А если АГСом?

— Чем, по-твоему, гранаты от мин отличаются?

— Тем, что идут по настильной траектории.

— И что?

Командир расчета Гофман решил идти ва-банк:

— Товарищ старшина, разрешите убедить старшего лейтенанта.

Эти слова непосредственному начальству не понравились, но он счел строптивого подчиненного меньшим злом, чем живой вражеский снайпер. Поэтому последовал приказ предложить схему огневого налета Борисову, между тем, как минометы вели беспокоящий огонь.

Через пару минут командир минометного расчета Генрих Гофман, которого весь взвод с легкой руки старшины полагал чернявым и шустрым евреем (хотя на самом деле тот был из поволжских немцев), докладывал и рисовал схему:

— Вот, товарищ старший лейтенант, если здесь разместить гранатомет, а вот тут, на дистанции пятьсот двадцать метров, лежка этого самого снайпера, то достать можно. Граната от удара об камень взорвется, рикошет пойдет в противоположную стенку, может и под скалу залететь.

Борисов оценил замысел. Гранат было жалко, но людей — намного жальче. Последовали распоряжения.

Очередь из пяти гранат отзвучала раскатами взрывов. И почти сразу же последовал доклад оператора беспилотника:

— Есть тепловое пятно! И в видимом диапазоне тоже. Кровь это, ранен он там.

Симо в своем укрывище не терял надежды. Не может быть бесконечного запаса мин у русских; до темноты надо продержаться, а там уходить. При таком воздушном разведчике шансов успешной охоты почти что не было. Значит, следует запастись терпением. Но, видимо, его одного было недостаточно.

Мины уже не завывали. В этом снайпер угадал. Зато последовали вроде даже не слишком громкие хлопки, составившие очередь. И тут же на скале слева начали рваться настоящие гранаты.

Осколок ударил финского солдата в сонную артерию. Брызнувшая кровь и показала беспилотнику то самое теплое пятно. Симо Хяюня умер через минуту-другую после попадания.

Борисов приказал проявлять осторожность. И через два часа к снайперской лежке подобралась пара десантников. Обратно они принесли документы убитого и его винтовку. Приклад и ложе были рябыми.

Ротный деловито спросил:

— Количество зарубок сосчитали?

— Не до конца, товарищ старший лейтенант. Тут дерево отщепило осколками. Но не меньше, чем восемьдесять девять.

— А по документам?

— Так они по-фински, товарищ старший лейтенант.

— Тогда пишите рапорт. И не забудьте указать приметы этого снайпера.

— Не было особых примет. Ну вот разве что… росточком он был невелик. Мы прикинули: меньше красноармейца Войтова. То есть метр пятьдесят семь, не боле.

— Так и запишите.

Но бумажный труд продолжался не очень долго.

Сначала десантникам показалось, что пушки ударили по их позициям. Но потом стало ясно: целью является мост.

В то же время на других участках этого фронта происходили события своим чередом.

Ствольная артиллерия ударила не особо дружным, но мощным налетом. Снарядов не жалели. Под конец артподготовки у многих пушек дымилась краска на стволах. Результат оказался предсказуемым: на участке целых двенадцать километров от линий обороны не осталось ничего. Мощных бетонных дотов там просто не было, а дзоты не могли устоять против снарядов тяжелых самоходок, приданных наступающим приказом Жукова. Именно на двенадцать километров линия фронта продвинулась.

Зато мощнейший обстрел ракетами на другом участке остался без ожидаемых последствий. Линия обороны с дотами-миллионниками была прорвана, но почему-то в прорыв не устремилась русская пехота. Бронетехника остановилась, а русские стали поспешно организовывать линию обороны на этом участке. Вместо мощного прорыва явно наметилось еще одно окружение, и на этот раз в котел могла попасть уже полная дивизия. Этого допустить было никак нельзя. И финское командование отреагировало вполне ожидаемо.

Пара финских батальонов могла бы смять роту, которая заняла позицию. У русских отсуствовали средства усиления в виде артиллерии, не говоря уж о бронетехнике. Но вместо массированной атаки на плацдармы все наличные силы пошли на противодействие предполагаемому удару вдоль линии фронта. Исключением явился дивизион стапятимиллиметровых гаубиц. Финским артиллеристам была поставлена задача: разбить треклятый мост. Финны разумно предположили, что защитники плацдарма без поддержки подкреплениями и боеприпасами останутся в весьма непростом положении. К сожалению, два других моста повредить хоть как-нибудь представилось практически невозможным. У бомбардировщиков на это было крайне мало шансов — если таковые существовали вообще. А с пехотной атакой силами до батальона защитники плацдармов имели все шансы справиться.

В то время, как основные финские силы, сосредоточившись в районе линии Маннергейма, спешно готовились к обороне против предполагаемого флангового удара, уже упоминавший финский артдивизон начал пристрелку.

После первых же двух снарядов лейтенант Перцовский бегом, но пригибаясь при этом, бросился по ходу сообщения к ротному.

— Товарищ старший лейтенант, они ж по мосту бьют!

Перцовский выкрикнул это от всего сердца и весьма взволнованно. Лейтенанта можно было понять. Он затратил столько усилий, а тут ЕГО мост, сохраненный ЕГО трудами, хотят разнести на мелкие осколки фугасными снарядами. По недостатку опыта Марк еще не привык к тому, что на войне плоды человеческих усилий очень часто идут прахом.

Ротный, наоборот, сохранил полный запас спокойствия.

— Лейтенант, даже если прямо сейчас звено штурмовиков вылетит с заданием подавить эту батарею — и тогда они не успеют предотвратить повреждение или уничтожение моста. Но вы правы отчасти: артиллерия, покончив с мостом, за нас примется. Манукян, установите связь!

— Уже установлена, тарщ старшлейтенант!

— Передавайте!

И Борисов надиктовал сообщение. Оно содержало в себе ошибку: против моста действовал финский дивизион, а не батарея. Ротного извиняло то обстоятельство, что пристрелку финны вели весьма медленно (расстояние до цели составляло более восьми километров). В результате на задание вылетело лишь одно звено "крокодилов". Командиром его была назначена Лида Литвяк.

Ударные вертолеты были уже на подлете, когда в шлемофонах у всех летчиков и штурманов звена прозвучало:

— "Рыси", впереди не портсигар, а полная пачка папирос. Повторяю: пачка. Как поняли?

Хотя связисты и клялись в защищенности связи, но все авиаторы, не сговариваясь, приняли нехитрую систему дополнительного шифрования.

— Здесь "рысь-три", — отозвалась командир, — вас поняла, начинаю перекур.

— Впереди зенитки, одна батарея точно, слева от высоты сто двадцать на одиннадцать часов, по идее должна быть и вторая справа, — доложила лейтенант Валя Кравченко с штурманского кресла.

— Тогда гаубицы расположены сзади холма, — сделала вывод командир и бросила по радио команду о подавлении зенитного противодействия.

Командир "рыси-четыре" старший лейтенант Сима Амосова, не дожидаясь команды, стала "качать маятник" — так вертолетчицы, с легкой руки Старого, прозвали беспорядочные маневры с целью сбить с наводки вражеских зенитчиков. Через считанные секунды Литвяк принялась маневрировать точно так же. Выходя на ударную позицию, оба "крокодила" просели почти до земли, потом слегка высунулись над рельефом.

Финские зенитчики храбро защищались. Но они просто не успевали за верткими, несмотря на размеры, машинами. А те дали залп ракетными снарядами и мгновенно снова нырнули в "укрытие".

Девушки так и не поняли, что, хотя сами зенитки были накрыты и покорежены близкими разрывами, но часть личного состава уцелела в отрытых щелях. И выжившие в последней отчаянной попытке дать сдачи русским открыли по "чертовым мельницам" огонь из всего, что могло стрелять, включая пистолеты. Вертолетчицы хотя и слышали звуки попадания пуль, но не придали им значения.

— Первая цель поражена, — академическим тоном возгласила командир звена.

— Лид, мало ли чего тут, ты на бреющем подходи, — предупредила осторожная Валентина.

— Ну, мо-о-ожно… — снисходительно протянула Литвяк. Она и сама хотела это сделать и теперь чуть ревновала своего штурмана за то, что та выдала правильное решение раньше.

— Летят!

Увидеть вертолеты, несущиеся на малой высоте, к тому же совсем не рядом, было, понятно, невозможно. Но уж ошибиться в распознавании характерного грохочущего звука громадного винта… таких тугоухих и беспамятных в батальоне у Маргелова не имелось.

Пожалуй, единственным в первой роте, кто не радовался пролету "крокодилов", был лейтенант Перцовский. Его реакцией были сжатые кулаки и шепот:

— Ну чтоб вам на десять минут раньше прибыть?

Без сомнения, лейтенант был пристрастен. С этим тезисом согласился бы любой грамотный инженер. Мало того: и сам Перцовский поддержал бы эту точку зрения, не находись он в несколько взвинченном расположении духа.

Назвать состояние моста критическим было бы несомненным преувеличением или даже паникерством. Да, в него попало три снаряда, но… продольные балки всего лишь чуть-чуть повело. Правда, две поперечины снесло в ноль, в результате о железнодорожном сообщении по этому мосту можно было забыть на время, но вот танк, даже сорокатонный, вполне мог пройти.

Именно эта мысль и появилась у старшего лейтенанта Борисова. В результате последовала команда:

— Лейтенанта Перцовского ко мне!

Специалист по мостам прибежал меньше, чем через минуту, начал было рапортовать, но был оборван:

— Без чинов. Марк Моисеевич, сейчас по этому мосту танки пустить можно?

Лейтенант не успел собраться с ответом. Вдалеке глухо зазвучали множественные разрывы.

— Наши финнам дают прикурить! — радостно возгласил кто-то в стороне.

Лейтенант Перцовский мгновенно взял себя в руки — то есть сделался холоден и деловит.

— На первый взгляд: если не будет еще повреждений, то танк весом до пятидесяти тонн можно пускать, но понадобятся дополнительные поперечные балки. Сделать можно из бревен, работа взводу саперов на полчаса, не считая времени на подгонку. На всякий случай ехать медленно… километров десять в час. Самую тяжелую технику пускать первой, она, правда, малость разобьет крепления. но для бронетранспортеров это будет уже не так важно. Игорь Иванович, надо бы предупредить наших: пусть с собой материал возьмут, да машины с балками вперед пустят, мы сразу же и начнем. И все же мне надо бы осмотреть. Да вроде как обстрел закончился… — и неугомонный лейтенант рванулся из окопа.

— Куда?!! — рявкнул ротный. Он добавил к этому слову еще с полдюжины (и все без падежей) — и опоздал.

Разрыв едва ли не последнего снаряда все же сделал нехорошее дело: Перцовский полетел на снег, как если бы получил подножку.

На помощь поползло сразу четверо. Лейтенанта приволокли обратно.

— Кость все же задета, — приговаривал санинструктор, обрабатывая рану. — Ну, товарищ лейтенант, в медсанбат без разговоров, а потом и в госпиталь.

— Твою ж… — начал было выволочку ротный, но был грубо прерван в полном противоречии с уставом.

— Товарищ старший лейтенант, я все разглядел. Чертежи сделаю. Мне бы бумагу и карандаш…

Борисов хотел было продолжить разнос, но наглец с двумя кубарями продолжил:

— …и ластик.

Ротный безнадежно махнул рукой.

Стоявший рядом ротный старшина принял этот жест за команду и выполнил ее: достал флягу, стакан и налил.

— Держите, товаршш летенант. Оно, значит, помогает хорошо.

— Чуть после, — храбрился Перцовский. — Мне только работу закончить.

По правде сказать, лейтенант чувствовал себя скверно. Ногу дергало, как будто та попала под поршень паровой машины. Но чертежи и пояснения к ним надо было сделать. Тем более, что устно пояснять, вполне возможно, будет некому: когда подойдет подмога, то всех раненых (а таковые были, хотя немного) увезут в санбат.

Зенитки с очевидностью были выключены из боя. Это придало командиру вертолетного звена избыток отваги.

Она обошла высотку слева, и тут перед ней открылась картина: гаубичный артдивизион. Вертотлетчицы этого не знали, но он соответствовал немецкому штатному расписанию, то есть три батареи по четыре орудия — кстати сказать, немецкого же производства. И все они дерзко вели огонь, когда их об этом не просили. Правда, батареи располагались не рядом, и накрыть их одним залпом было нельзя, ну так на то есть ведомый.

— Бей их! — взвизгнула Лида.

Ее ударный вертолет дал залп эрэсами по западной батарее. Удивительное дело, но финские пушки не замолчали. Точнее, одна из них сделала еще один выстрел. По мнению Лиды Литвяк, такое поведение отдавало непростительной наглостью. Последовал огненный удар еще тремя эрэсами.

Командир звена бросила короткий взгляд на ведомую. Сима осторожничала: она вела огонь, но "маятник" качался со всей добросовестностью, хотя бояться было уже некого. Последняя мысль оказалась ошибочной.

Каждый бронебойщик в двух финских зенитных засадах — собственно, расчет включал два человека на одно ружье — был отменно замаскирован, а оружие располагалось на самодельном и все же эффективном лафете. Из-за спешки вооружение у них было различное: с восточной стороны холма — английское противотанковое ружье "Бойс" калибра 14 мм, с западной — плод швейцарской технической мысли "Солотурн" калибром аж 20 мм, к тому же с магазином на пять патронов. Из последнего вести огонь было непросто, а уж переносить — и вовсе морока: оружие весило почти 50 килограммов. Но в данном случае "трудно" не означало "нельзя".

Дистанция составляла около пятисот метров, а потому сержант Йёста Эрикссон открыл огонь в хорошем темпе — насколько это ему позволяла конструкция "Бойса". Увы, хитрые русские ловко уходили из-под пуль. Точнее, прицелиться было вполне можно, попасть — намного труднее. Тяжелая летающая машина легко смещалась во всех направлениях. Четыре пули ушли мимо, и за это время гаубичная батарея, по всем признакам, прекратила существование как боевое подразделение. Тут же автожир непостижимо быстро развернулся и, все так же маневрируя, в два счета вышел из зоны поражения.

С другим воздушным налетчиком сложилось иначе. Тот был менее осторожен и, зависая в воздухе секунды на три, давал возможность хорошо прицелиться. Рядовой Лассеярви, опустошив магазин, был твердо уверен, что попал два раза. Правда, автожир тоже начал маневрировать и также удрал. Разве что с меньшей скоростью.

Глава 5

Удар по фюзеляжу Серафима Амосова почувствовала мгновенно, и он был явно не от пулемета винтовочного калибра. Первым побуждением вертолетчицы было глянуть на повреждения — нет, таковых не случилось, поскольку все узлы работали штатно. Второй мыслью было: почему умная система не сообщила о зенитной атаке?

Никто из вертолетчиц не подумал, что стрельбу могут устроить из противотанковых ружей. Сверх того, система не увидела нагретого ствола — и не могла увидеть. Противотанковое ружье "Бойс" было укутано белыми тряпками, нагрев ствола был незначительным (всего лишь пять выстрелов). К тому же из-под навеса (сплетение из веток, присыпанное снегом и щедро политое водой) выдавались лишь считанные сантиметры ствола. И все же командир продолжала энергично маневрировать, а штурман Дуся Бершанская твердым голосом доложила:

— Обнаружена мелкокалиберная зенитка. Разрешите атаковать?

Волнение штурмана выдавал лишь преувеличенно официальные тон и выражения. Обычно старший лейтенант Бершанская их не использовала. По правде сказать, штурман заметила то, что приняла за позицию зенитки, лишь по отблеску на маскировочном покрове. Лед вряд ли мог образоваться на одиноко стоящем валуне.

Система получила целеуказания. Система посоветовала использовать авиапушку. И оружие было задействовано.

То, что осталось от бронебойного расчета и от самого ружья, воевать уже никак не могло.

Совсем иначе дело пошло на западном фланге.

В одно мгновение случилось сразу несколько событий. Коротко отзвучало два тяжелых удара по броне. Валя коротко и болезненно вскрикнула. Правая турбина изменила тон, быстро замедляя вращение. Но и левая турбина вела себя "не так" — об этом прямо голосил летчицкий опыт Лиды Литвяк. Вибрация была куда сильнее обыкновенного.

Командир не изучила матчасть в достаточной степени, а инструктор находился далеко. Броня была рассчитана на противостояние двадцатимиллиметровым осколочно-фугасным снарядам — но не бронебойным. А именно такие вывели полностью из строя одну турбину и повредили подшипники, в результате чего второму двигателю также не была суждена долгая жизнь. А что хуже всего: то ли рикошет, то ли осколки ранили штурмана.

— Валя, как ты?

— Перетяну сейчас… руку… вызывай помощь… — хрип в наушниках был сильнее обычных легких помех.

— Держись, подруга! Буду тянуть до желдормоста, там наши десантники держат оборону. "Рысь-четыре", нас подбили! Сяду в расположении десанта у моста, прикрой!

Сразу же после этих слов ушло сообщение на аэродром.

Доклад от связиста длился не более пяти минут. За это время выражение лица майора Осипенко изменилось очень сильно. К счастью, никого больше из летного состава в комнате связи не было. А глаза перепуганной связистки Наташи Абрамян, полностью утратившие присущую им ранее миндалевидность, в счет не шли.

— Связь с Черняховским!

— Сейчас установлю… вот.

— Передавай сообщение…

Передача прошла, разумеется, медленнее. Впрочем, через семь минут командир осназа был уже в курсе дела. И еще через столько же Осипенко имела достаточно информации, чтобы принять решение. Но прежде…

— Абрамян, передать то же самое комбригу Рычагову.

— Есть передать, — последовал ответ в ультразвуковом диапазоне.

— После этого сообщение капитану Маргелову… вот, — листок с сообщением порхнул на стол к связистке. — А потом переключите на громкую.

— "Рысь-три" подбита, тянет до расположения наших у моста, — загремел голос майора из репродуктора. — "Жук-раз", "жук-два" — готовиться к вылету по команде! Дежурные стропальщики с ним! Раиса Антоновна, вам тоже, там двое тяжелораненых.

Последнее названное лицо было фельдшером, приписанным к вертолетчицам. Она была настолько старше всех летчиц и штурманов, что звали ее исключительно по имени-отчеству, начисто игнорируя воинское звание.

Пожилая (ей было целых сорок три года!) старший военфельдшер Раиса Антоновна Колымага собралась и прибыла с "докторским" чемоданчиком к готовящемуся транспортнику прямо с космической скоростью. Именно так выразилась бы любая из присутствующих — имей хоть одна из них понятие о космических полетах.

— Я с вами!

На этот раз был черед Полины Осипенко широко распахнуть глаза. Выкрик был сделан незнакомцем в форме батальонного комиссара. И к лыжному батальону он не имел никакого отношения, уж тут майор могла бы дать честное слово коммуниста.

— Вот мои документы, — продолжала настырная личность. — Я корреспондент "Известий" и "Красной звезды".

Осипенко бросила на бумаги беглый взгляд, но и того хватило. Документы были сильнодействующими.

— Еще вам письменный приказ от комбрига, — добивал газетчик.

Эта бумага была прочтена со всем вниманием. В ней Рычагов доводил до сведения, что противодействовать предъявителю сего чрезвычайно трудно, очень уж мощная у того поддержка, в том числе два телефонных звонка с больших верхов. Заканчивался же приказ словами: "Приказываю принять меры по безопасности. И пусть этот корреспондент летит куда угодно, но только с транспортником".

Тем не менее командир штурмовиков решила побороться:

— Я приказом отвечаю за вашу безопасность и потому не могу допустить… — начала она и была невежливо прервана:

— Я был на Халхин-Голе. Доводилось стрелять. И в меня стреляли.

Сказано было настолько твердо, что майор мысленно махнула рукой:

— В транспортный вертолет! Во время полета слушаться членов экипажа беспрекословно! Руками ничего не трогать! Вопросов не задавать!

Черные глаза симпатичного корреспондента изобразили улыбку. В следующую секунду тот исчез внутри громадного фюзеляжа винтокрылой машины. А Осипенко продолжала командовать:

— "Рысь-шесть" и "рысь семь" — на вылет по команде. Быть в готовности прикрыть наших. Им придется продержаться три часа…

Полина Денисовна не упомянула, что этот срок назвал сам Черняховский, но сама она посчитала эту величину минимальной задержкой. Будучи опытным командиром, она прекрасно знала, насколько может опоздать подкрепление.

— Товарищ майор, разрешите эвакуировать самых тяжелых на "крокодилах"?

— Отставить эту затею! — рявкнула Осипенко, и, подумав, что чуть перегнула палку в суровости, продолжила уже тоном ниже: — Носилки не войдут, как ни старайся, а еще туда ж Раиса Антоновна как сопровождающая. Никак нельзя.

— НАСТОЛЬКО все плохо? — тишайшим шепотом спросила командир "рыси-шесть".

— Не знаю, — последовал честный ответ. — Но рассчитывать надо на худшее.

Через пять минут поднятый по тревоге резервный полувзвод десантников в полной выкладке подбегал к одному из двух транспортных вертолетов, стоявших на особицу.

— Грузись! Быстро!! Шевели пятками…вашу втроем!!!

Майор Осипенко решила рискнуть и поднять в воздух подмогу еще до получения точных координат посадки. Разумеется, командиры всех машин получили строгий приказ держать связь с подбитой "рысью-три" и действовать по обстановке.

Через пятнадцать минут четыре вертолета начали раскручивать винты. Разумеется, все нормы по срокам вылета по тревоге были вчистую провалены.

— Наши летят. Штурмовики, по звуку точно, — с полной уверенностью объявил пулеметчик, занимавший самую северную позицию. — Проутюжили, надо быть, теперь возвращаются.

Хотя высказывание слышала, разумеется, далеко не вся рота, но подтекст этого заявления был бы очевиден всему личному составу. Десантники очень надеялись, что огневая мощь ударных винтокрылов сильно облегчила им задачу, а то и вовсе свела ее к нулю. Но очень скоро безудержный оптимизм сменился своей противоположностью.

— Подбили!

— Горит!

Последний выкрик был сильным преувеличением. За одной машиной тянулся легкий дымок, а пламени видно не было. Однако зорчайшие наблюдатели, которые увидели пару штурмовиков на расстоянии не меньше пяти километров, решили, что "дыму без огня не бывает".

— Где???

— А вон там. Сейчас покажутся между двойкой вершин, которые лысые… вот!

— Один вроде как цел.

— Тяните, девоньки, тяните, милые, уж мы прикроем…

— Щукин, доложить ротному!

Видимо, среди десантников не оказалось близоруких, поскольку старший лейтенант Борисов в ответ на попытку доклада сухо прервал:

— Уже получил сообщение и сам вижу. Санинструктору и санитару полная готовность. Доклад комбату каждые пять минут.

Подбитая машина чуть тяжеловато опустилась на землю, качнувшись на шасси. Винт еще крутился, а дверца распахнулась, и молоденькая летчица в непривычном скафандре со шлемом выкрикнула:

— Санитара! Штурман ранена! — и мгновенно исчезла внутри машины. Очень скоро и дымок перестал виться.

Девчонка опоздала с приказом: к вертолету уже бежали санинструктор и четверо бойцов с импровизированными носилками (фабричных у роты не было). Кравченко вынесли из штурмовика на руках, хотя она и пыталась протестовать. Санинструктор на ходу пытался определить характер ранения. Штурмана тут же доставили на ротный НП. Там в полубессознательном состоянии уже лежал лейтенант Перцовский, которого санинструктор накачал спиртом в качестве противошокового.

В отличие от командира звена Серафима Амосова выбирала площадку весьма тщательно. Она вылезла из машины, чуть не строевым шагом подошла к ротному и доложилась по форме.

Штурману Бершанской было приказано оставаться в вертолете и держать связь.

Финскому командованию доложили об достижениях зенитной засады. Радость от успеха была омрачена гибелью одного расчета, доказавшего делом, что их "Бойс", вероятно, оказался не в состоянии что-либо сделать против бронированных автожиров. Зато отличился расчет другого противотанкового ружья. Один за другим посыпались доклады о явно поврежденной винтокрылой машине. Разумно было предположить, что экипаж постарается приземлиться на первой удобной и безопасной площадке. Ближайшей из таковых сочли плацдарм русских у железнодорожного моста. Тут же организовали наблюдение. Подтвердилось: два автожира сели в расположении русской роты. Один при посадке все еще дымился. Это заставило изменить планы относительно отражения угрозы окружения. Возможность захвата летчиков и (при удаче) русской "чертовой мельницы" представилась очень уж соблазнительной. Танковая рота и батальон пехоты с минометной батареей получили приказ атаковать русских и захватить поврежденные летательные аппараты, при невозможности этого — уничтожить таковые. Летный состав предписывалось брать живыми.

Старший лейтенант Борисов приказал вызвать к нему на НП взводных таким голосом, что посыльный командир отделения догадался: пахнет жареным. Сам ротный, впрочем, наивно полагал, что умеет хранить полную невозмутимость перед подчиненными.

Тем временем подбежал посыльный еще раз и тихо доложил. Борисов кивнул.

Взводные хорошо знали манеру старшего лейтенанта, а потому насторожились с самого первого слова.

— Ребята, дело предстоит сложное. Только что доложили: идут танки, до роты, с пехотной поддержкой, понятно. Вот по этой дороге, — с этими словами командир развернул карту. — У нас против них только "эрликоны" и гранаты. Тот "крокодил", который исправен, нам не помощник: эрэсов, считай, не осталось, пушкой он приголубить бы мог, но у лейтенанта Амосовой приказ: в одиночку в бой не вступать. Второй небоеспособен: один из двух движков поврежден, а главное: штурман тяжело ранена. Да и эрэсов тоже не полный боекомплект. Подкрепление бронетехникой идет. По расчетам, им до нас два с половиной часа ходу. Финны будут раньше. Также штурмовики выслали нам: ударных пару, да транспортников два. Одним увезем подбитого, другим нам подкинут небольшое подкрепление: полувзвод. Ну, боеприпасы, конечно. На обратном пути он раненых захватит. Не знаю, успеют ли летуньи…

На самом деле старший лейтенант очень надеялся, что все же успеют. Но расхолаживать подчиненных он не собирался, вследствие чего последовали распоряжения:

— Миша, не вздумай перемещать "эрликоны", другую позицию для них найти сможешь, но оборудовать ее времени точно не хватит. Что до твоих пулеметчиков, то у них расположение — самое то. Им задача: отсечь пехоту от танков. Вам двоим придется отдать по отделению первому взводу, на него самый удар придется. Ты, Леонид, гляди в оба глаза за этим направлением. Если противник не глуп, то обязательно попробует фланговый обход или хотя бы попытку, ради отвлечения. Тебе их задержать. Коля, у тебя задача: быть оперативным резервом. Мало ли что… И прикажи своим: пусть не высовывают головы. Вон там, — палец Борисова указал направление, — в тех зарослях снайпер очень может лежку организовать.

Комвзвода-три хотел было указать командиру, что от предполагаемой позиции снайпера до советских почти-окопов дистанция метров шестьсот, если не больше, но оставил возражения при себе.

— Теперь по минометам…

Командиры взводов слушали, понимающе кивали, заглядывали в карту, угукали и хмыкали.

— Вопросы? Нет? Выполнять!

Разумеется, десантники были готовы к бою. Но каждый из командиров прекрасно знал, что не существует такой обороны, которая совсем не нуждалась бы в улучшении. Вот этим рота и занялась.

Опытный Борисов приказал поднять в воздух беспилотники. Ему нужны были сведения о противнике.

Рано или поздно недообученные танкисты должны были совершить ошибку. И они это сделали.

Мехвод Т-72, шедшего вторым в колонне, недооценил опасности вроде как укатанной дороги, отклонился немного в сторону, в результате налетел на естественное препятствие (пару небольших, но зловредных каменных выступов) и "разул" машину. Но этим дело не ограничилось.

Если закон подлости и был когда-то отменен, то авторам этих строк о данном событии не сообщили. Незадачливая машина устроила себе аварию в самом узком месте дороги. Все остальные так и скопились позади нее, а передовой танк, разумеется, не мог продолжать наступление в одиночку.

Командир танковой роты и командир следовавшей за ним колонны мотопехоты устроили короткое, насыщенное неприличными словами совещание. Сразу же выяснилось: вариантов действий очень мало. Объезд узкого места по другой дороге был признан невозможным по причине гигантской потери времени — три с половиной часа. Вторым предложением было оттащить пострадавшую машину назад до того места, где ее могли бы объехать. Но для этого потребовалось бы подавать задним ходом всей колонне. В результате командир роты (именно он командовал всей колонной) приказал осуществлять третий вариант как сулящий наименьшие потери по времени: прикрыть пострадавший танк орудиями и крупнокалиберными пулеметами соседей и натянуть гусеницу. Он же распорядился подключить к делу мехводов соседей. Те не выразили восторга: температура в момент выхода составила минус десять и неуклонно понижалась. Точнее сказать, они выразили, причем весьма многословно, только это был не восторг.

Разумеется, ситуацию доложили Черняховскому. Тот в ответ буркнул:

— Чинитесь, да после не торопитесь.

Комроты сделал про себя вывод, что за повторное ДТП ему влетит уже по-настоящему.

Неприятности не обошли стороной роту десантников у моста.

Второй номер пулемета в центральном секторе обороны заметил неяркую вспышку в небе и разлетающиеся обломки. Он не знал и не мог знать достоверно, что произошло, но предположил, что сбит некий летательный аппарат. А поскольку финны вряд ли бы стали стрелять по своей авиатехнике (да и не было ее там, судя по отсутствию звуков), то наблюдатель сделал вывод: сбит разведывательный беспилотник, о чем и доложил по команде.

В докладе не было особой нужды: оператор сделал точно такой же вывод из пропажи картинки. Но пулеметчик внес важное уточнение о виденном им взрыве. Все операторы знали, что "леталки" снабжены самоликвидатором ради предотвращения их захвата противником. И, в свою очередь, сделали вывод: шальная пуля. Вот это умозаключение оказалось неверным.

Финский пулеметчик предложил своему лейтенанту попытаться сбить разведывательный аппарат и получил согласие. Из подручных средств пулеметный расчет соорудил зенитный лафет. По правде сказать, конструкция была слизана с аналога, на котором располагалось противотанковое ружье.

Аппарат летел на высоте около километра. Цель, что и говорить, была не из простых. Еще счастье, что по каким-то причинам разведчик перемещался по прямой — наверное, очень торопился. И еще повезло со временем: первый номер сержант Рийно успел набить ленту трассирующими патронами. Самоликвидатор разнес летающий аппарат на настолько мелкие части, что их поиски мгновенно признали не стоящими усилий. И колонна продолжила путь.

— Наши летят!

За прошедшие дни десантники, все до единого, научились мгновенно распознавать характерный грохочущий гул летящих вертолетов. Правда, точно оценить их количество не представлялось возможным. Одно лишь было ясно: несколько.

Через считанные минуты винтокрылые машины уже показались из-за скал.

— С ними отобьемся.

— С этими? Да они нам и стрельнуть не дадут. Ты видел, как они работают?

— Ты сам-то видел? Ведь нет!

— И не надо, нам от соседей лейтенант рассказал. Жуть! Вон те гаубицы ведь не слыхать, а?

— Не слыхать, спора нет.

— Ну так вот: у "крокодилов" эрэсы тяжелые, бьют еще покрепче, чем корпусной калибр. А уж целиться девки умеют, вон два штурмовика целый гаубичный дивизион ухайдакали.

— Ага, и при этом штурмана на носилках унесли.

— А про то я слыхал доклад ротному. На зенитную засаду девчата попались, все ж опыта у них маловато.

— Ты глянь, ты глянь, садятся эти, которые без пушки и эрэсов. Ей же, садятся!

— А те, боевые, они, видать, уже нацелились.

Тут знатоки вооружений и тактики оказались неправы. Не было у штурмовиков наведения на цель по причине отсутствия такового от беспилотника. Правда, в транспортнике прилетел один оператор при двух "леталках", но получить от них данные было невозможно по причине того, что запуск еще только предстоял. Собственно, взяли оператора с этими аппаратиками "на всякий пожарный", поскольку на момент вылета еще не прошел доклад о сбитом.

Но первой из транспортника, винты которого еще полосовали воздух, выскочила немолодая женщина с чемоданчиком. Лыжники ее в лицо не знали, но о роде деятельности догадались сразу. В другой ситуации поспешность ее перемещения на ротный НП могла бы показаться смешной, но ни одной улыбки не наблюдалось. Пока шла разгрузка резервного полувзвода, снаряжения и боеприпасов, двое в небольших званиях, но явно специалисты, подскочили к пострадавшему "крокодилу", быстро организовали передвижной кран и принялись снимать винты.

— Долго вам, ребята? — последовал вопрос от Амосовой. Будучи летчиком, она в вопросах ремонта разбиралась слабо.

— Час работы, — выкрикнул техник. — Они тяжеленькие, по сто десять килограмм, как отдать.

Между тем та, которую прилетевшие из осназа называли Раисой Антоновной, закончила втыкать раненым уколы из необычных гибких шприцев и наворачивать бинты с какими-то хитромудрыми прокладками, выпрямилась, выдала приказ: "До посадки не беспокоить!" и пошла из НП.

Самым храбрым оказался ротный Борисов. Или же отваги ему придало звание старшего лейтенанта. Как бы то ни было, он был единственным, кто отважился спросить:

— Как они там, доктор?

По недостатку опыта общения с товарищем старшим военфельдшером он не знал, что обычно Раиса Антоновна Колымага не терпит путаницы в обращении и одергивает любого без оглядки на звание и должность. Но говорят, что нахалы отличаются повышенной удачливостью. Во всяком случае, старший лейтенант получил внятный ответ:

— С девушкой случай тяжелый. Правую кисть наверняка не сумеют спасти, даже в Москве, — старший военфельдшер пребывала в убеждении, что столичные врачи лучше всех прочих, — да еще операцию ей придется делать. Очень уж много мелких осколков она схлопотала. А тот чернявый молодой человек… обе берцовые кости задеты, но, может быть, ногу оставят. Хромать уж точно будет, о футболе придется забыть. Ну, если повезет, то ходить на стадион сможет.

Видимо, последние слова были шуткой. Но никто не улыбнулся.

Все это слышал пронырливый газетчик. К чести его будь сказано: он догадался, что беспокоить раненых нельзя, но уж переговорить с другими десантниками возможность существовала. И он ею воспользовался.

Как-то очень ловко корреспондент подходил то к одному, то к другому; иных расспрашивал чуть подольше, другие удостаивались лишь одного вопроса. Но его профессиональное терпение было вознаграждено: один из саперов оказался не только знающим, но и словоохотливым.

— Вон тот мост видите, товарищ батальонный комиссар?

— Да что вы, товарищ старшина! Давайте без чинов. Зовите меня просто Костя.

— Ну, тогда я Фрол, значит. Тот мост, товарищ лейтенант его и спас от разрушения. Да, вот так. Финны, они готовились взорвать, ну, штурмовики снесли домик, где машинка была, а потом два провода нашли, один хитрым был, хорошо спрятан. Как звать лейтенанта? Марк Перцовский. Так вот, он вычислил, где взрывчатка находится, мы там ее и нашли, потом всю вынесли оттуда. Как ранение получил? По-геройски. Финны обстреливали мост чтоб, значит, обрушить, а он под снарядами кинулся разглядывать повреждения, там его и ранило. Принесли лейтенанта в окоп, а он тут же бумагу с карандашом потребовал, рассчитал, как мост подкрепить надо, чтоб, значит, бронетехнику выдержал. Нет, он не наш, не нашего батальона. Приданный, но герой настоящий. Сам, своими глазами видел, как он раненый чертил. И от спирта при этом отказался, чтоб, значит, считать на трезвую голову, — по мнению старшины, последний факт был наиболее героическим. — Наши балки подвезут, мост усилят. Все ж три снаряда в него попало. Говорили ребята, что цельный дивизион гаубиц финны на это дело отрядили, но тут уж штурмовики им дали прикурить. Какие? Да те два. Да, тот самый, который сейчас на части разбирают…

Для неопытного корреспондента последняя фраза сошла за чистую правду. На самом деле у Ми-28 всего лишь снимали лопасти громадного горизонтального винта.

А сапер продолжал:

— … его на аэродром обратно отвезут, чинить станут… А штурманша что? Тут слышал я: хоть финские пушки наши девчата разнесли, но на обратной дороге попали в засаду с зенитками, там как раз штурмана ранило, да сам вертолет загорелся. Но командирша, она молодчина, дотянула до наших позиций и машину посадила в аккурате. Сейчас и ее, и лейтенанта вывозить будут.

Газетчик явно старался не мешать рассказчику, и потому почти не задавал вопросов, но строчил в своем блокноте с бешеной скоростью.

Глава 6

Везение, безусловно, существует на свете. То же относится и к везению с обратным знаком. Глупо его отрицать; любой человек рискованной профессии вам это подтвердит.

Как раз нематериальному и сугубо положительному фактору удачи некто несведущий приписал бы успех (первоначальный) финской разведывательной операции. Судите сами. Транспортный самолет с группой парашютистов беспрепятственно обогнул трассой Ладожское озеро, долетел до территории, занятой русскими, углубился туда примерно на пятьдесят километров — и никто его не заметил. Финские десантники выбросились с парашютами — и ни один не оказался травмированным после более чем рискованного ночного прыжка. Груз не только благополучно приземлился — его подобрали, распределили между людьми, а часть поместили на специально приготовленные легкие нарты. И, наконец, диверсанты благополучно ушли с места приземления — и никто не кинулся в погоню. И даже больше того: никто не обнаружил ни места, где приземлились незваные гости, ни тщательно спрятанных парашютов.

Однако закоренелые материалисты могут предложить и другие объяснения подобной неслыханной удаче. Да, самолет пролетел незамеченным, но лишь потому, что радары не просматривали всей линии фронта. Что приземлились диверсанты без травм — так их на то усиленно тренировали. Что грузовой контейнер быстро нашли — и это понятно, ибо выброс был организован наилучшим образом, а местность под самолетом оказалась не такой уж труднопроходимой, поскольку ее долго и тщательно подбирали. К тому же вблизи не было никаких людских поселений, вот никто и не заметил парашютистов, а еще в тренировки входило умение прятаться, маскироваться и уходить от наблюдения. Конечно, никто из местных не вышел на место приземления, поскольку незачем добропорядочному советскому гражданину переться по холоднющей погоде туда, где заведомо ничего интересного нет.

Так кто же был прав: идеалисты или материалисты? Мы не желаем быть судьями в этом сложном и запутанном деле, а вместо этого предлагаем оценить факты.

— Вопросы есть?

— Есть. Почему именно нас выбрали?

Это осмелился спросить угрюмый и упрямый северянин Мефодий Самсонов. Остальные выразили глазами одобрение.

— Отвечаю. Вы все охотники, вы думаете, как охотники и действуете, как охотники. Для выбора позиций вам надо постараться представить: как могут пройти в данном направлении те, на которых предстоит охота. Потому что и тех наверняка подобрали из таких же специалистов.

Этому разговору предшествовала длительная подготовка. Выразилась она в том, что отобранным бойцам вручили взрывные устройства — что-то похожее на гранаты, но отличающееся более сложным взрывателем. К ним добавили тонкие полупрозрачные лески, полоски из похожего полупрозрачного материала (их можно было свернуть в кольцо, а вот раскрепить уже нет), проволоку в белой же изоляции, маленькие пассатижи и много чего еще. Всем этим научили пользоваться. А потом поставили задачу: заминировать лесные тропы с южного направления. Вводная завершилась словами: "Если сделанные вами мины угробят кого из диверсантов, то это будет прекрасно. Но даже если нет: они просигналят, что там идет чужой. Или чужие. Не могут не пойти. Финнов очень интересуют люди из осназа, а еще больше вооружение, которое тот использует".

Разумеется, операция была инициирована особым отделом. Его начальник, желая получить побольше гарантий для успеха, охмурял коринженера во всю мощь:

— Сергей Васильевич, ты ж по части всякой техники профессор, а то и академик. Придумай что-нибудь: как бы группу, когда она появится, не только обнаружить, но и живыми взять. Да ведь ваши, осназовские, они сначала метко стреляют, а уж потом спрашивают: "Кто там?"

Инженер, которого только что невероятным образом повысили в чине, шумно вздохнул.

— Эх, Николай Тарасович, кабы дело было летом! Есть кое-что в запасниках. Но эти приборы плохо на мороз реагируют. Сам знаешь, что снаружи творится, а боги погоды предсказывают, что еще холоднее будет.

Куценко, в свою очередь, испустил горестный вздох.

— Ты ведь пообещал контрразведчика в группу выделить? А, Николай Тарасович?

— Что толку от него, если всех диверсантов постреляют.

Настроение у начальника особого отдела упало еще ниже. Он с радостью бы хватанул стаканчик-другой, но знал, что товарищ коринженер и сам не очень-то употребляет, и не одобряет, когда это делают другие. И по причине отсутствия на столе горячительного (чай не в счет) решил переменить тему:

— Я знаю, Сергей Васильевич, что у тебя своя разведка есть. Вот скажи по дружбе: насчет этих ребят-охотников, которых ты выбрал… ну… у тебя какая-то информация имеется?

— Если бы! Ничего у меня нет. Но только думаю, что финны в состоянии сделать то же, что я сам бы сделал на их месте. Нашему противнику во как нужна информация. А их нанимателям — и того больше.

— Немцам? — удивился Куценко.

— Нет. Сейчас у них с немцами отношения прохладные. Англичанам.

Бывшие охотники ушли на операцию. Минные сигналки были расставлены. Одна из них сработала. На этом везение финской диверсионной группы закончилось.

Заслуги "крокодилов" в обнаружении противника были минимальными. Скорее тут сработали старания операторов "леталок". И даже не хитрые тепловизоры — нет, совершенно сухой снег был тому причиной. Небо не стало ясным — всего лишь нижняя граница облачности поднялась примерно до тысячи трехсот метров. И один из беспилотников заметил ту снежную бурю, которую подняли по дороге гусеницы танков. И только после этого этого оператор отметил, что и по параметрам теплового излучения движущиеся объекты вполне подпадают под определение вероятных целей. Разумеется, он передал данные ударным вертолетам.

Задолго до того, как автожиры русских показались над горизонтом (если так его можно было назвать), их услышали. Само собой, не командиры танков и тем более не водители — вой бензиновых движков бронетехники не давал такой возможности — нет, это сделал один из тех солдат, которые сидели в кузовах грузовиков. И тут же кулак застучал по крыше кабины.

— Господин лейтенант, "чертовы мельницы" летят!

Финский офицер знал свое дело. Грузовик тут же остановился, оттуда выскочил лейтенант и стал подавать условные знаки.

Секунд через пятнадцать характерный ревущий грохот винтов услышали все, кроме танкистов. А правила поведения при налете русских штурмовиков усваивались финской армией со всей старательностью.

Колонна отреагировала должным образом. Танки всеми силами пытались рассредоточиться, пехотинцы попрыгали из грузовиков, которые, в свою очередь, постарались укрыться под невысокими елями. Маскировка была не ах: внимательный глаз мгновенно бы углядел следы, ведущие в укрытия. А расчеты зениток (были в колонне и эти противовоздушные средства) в бешеном темпе готовились открыть огонь.

У штурмовых вертолетов была основательная причина поторопиться с ударом по колонне противника. На них повисла следующая задача: сопровождение транспортников. И дело это виделось совсем не простым: с подвеской в виде подбитого "крокодила" даже могучий Ми-26 вряд ли был в состоянии безопасно лететь со скоростью более двухсот километров в час. О маневрах и речи не могло идти.

Подумав, майор Осипенко объявила решение:

— Сима, полетишь сопровождать Лену, она повезет раненых. Катя пойдет с подвеской, ее будем охранять вдвоем. Стропальщики обещали закончить работу через, — взгляд на часы, — двенадцать минут. Товарищ Коренев, распорядитесь грузить всех раненых. Раиса Антоновна, вы с ними. Выполнять!

Уже по возвращении и ударных, и транспортных вертолетов состоялся разбор операции. Сам комбриг Рычагов, не отличавшийся склонностью к благодушию, признал, что "крокодилы" сделали все, что было в их возможностях. Эрэсы уничтожили все до единой зенитки: это было видно на видеозаписи. По танкам был открыт огонь из авиапушек; в результате пять машин горело, еще две взорвались. Внимательный анализ показал, что еще на трех, без сомнений, повреждена ходовая. У тех снарядами разнесло не только гусеницы, но и ведущие звездочки, а последнее в походных условиях починить крайне затруднительно. Штурмана заявляли, что уничтожили сорок пять грузовиков. Рычагов посчитал, что девушки в азарте преувеличили. Но определить, сколько из подбитых машин можно восстановить, никто не взялся. Посчитать вражеские потери в живой силе также не представилось возможным. Минометы и их расчеты тоже имели шанс уцелеть. Как бы то ни было, результаты штурмовки были доведены до капитана Маргелова, который, понятно, передал их командиру роты.

Командир колонны советской бронетехники тоже был поставлен в известность. Он, однако, не имел понятия о степени ремонтопригодности финских танков. Собственно, никто в осназе этого не знал, поскольку нужных сведений в переданной им документации не имелось. Однако он вполне мог представить, что из трех поврежденных танков, если те не сгорели полностью, при некоторой доле везения вполне можно собрать один исправный. А также он знал, что даже смешные виккерсовские пушечки могут оказаться смертельно опасными для бронетранспортеров с их противопульной защитой. И потому последовал запрос старшему лейтенанту Борисову. Тот, в свою очередь приказал поднять все беспилотники. Операторы доложили: один из уцелевших (то есть не сгоревших) танков окружен суетящимися людьми. Другой оператор, нарезав несколько кругов над тем, что осталось от грузовиков с пехотой, передал сведения в штаб батальона. Штабисты оказались тверды во мнении: атаковать оставшимися силами позиции окопавшихся десантников можно, но успеха достичь до последней степени проблематично.

— Я бы на их месте постарался развернуть батарею минометов, сколько их ни есть, и накрыть подбитый вертолет. По мосту бить минами почти без толку.

Ошибка сделавшего этот вывод была простительной: до штаба Маргелова просто не дошли последние сведения об изменении в обстановке.

Громадный транспортник очень медленно поднялся, натягивая тросы. Стропальщики делали руками малопонятные для непосвященных знаки. Туша поврежденного "крокодила" так же неспешно стала подниматься.

— Ни пуха, ни пера, девчата, — суеверно прошептал ротный. Поскольку его никто не услышал, то и пожелания отправиться к черту не последовало. И тут же старший лейтенант гаркнул во весь голос:

— А ну, ребята, соберем-ка из сухпая для Вали кураги, изюма, орешков. У кого шоколад остался, то и его добавьте. Все это заживлению способствует.

В последней фразе ротный бесстыдно наврал. Ничего и никогда он не слышал о заживляющих свойствах этих лакомств. Зато он прекрасно знал, что сладкое способствует улучшению настроения (у женщин в особенности). Вот это точно было полезным.

Десантники откликнулись мгновенно. Очень скоро у носилок, где лежала штурман Кравченко, появился не очень большой, но увесистый мешок. У лейтенанта сил хватило лишь на вопрос:

— Что это?

— В госпитале пригодится, — мгновенно нашелся с ответом Борисов.

Второй Ми-26 полетел куда быстрее, чем первый. У него на то были причины: он вез девятерых раненых в сопровождении Раисы Антоновны. В нем же летели командир подбитой ударной машины лейтенант Литвяк и корреспондент, которому было необходимо как-то передать материал в редакции. Тот, правда, прямо на лету что-то черкал и вписывал, хотя трясло в брюхе летающего вагона (так его мысленно обозвал газетчик) немилосердно.

Самыми тяжелыми среди раненых были лейтенанты Перцовский и Кравченко. Но из этих двух девушка находилась в куда худшем состоянии. Основной причиной тому был мимолетный взгляд на собственную руку — точнее, на то, что от нее осталось. Несмотря на грозные окрики старшего военфельдшера, настроение штурмана упало ниже горизонта. Она прекрасно знала, что без кисти ее до полетов не допустят ни в каком качестве.

Лейтенант Перцовский всеми силами старался развлечь девушку. Как-то незаметно он ухитрился перейти с ней на "ты", клялся в том, что врачи в Ленинграде непременно помогут, а командование найдет работу ("Ты же сама понимаешь: командиры с такими знаниями, как у тебя, наперечет"), сыпал анекдотами.

По приземлении тяжелых раненых немедленно перенесли в санбат. По непонятной причине туда же устремился товарищ коринженер, дождался, пока главный освободится, и потребовал разговора без свидетелей. Уже прощаясь, Сергей Васильевич громко выкрикнул:

— Транспорт за мной, Сан Саныч.

Из этой реплики окружающие сделали вывод, что пострадавших повезут в Ленинград. Сверх того, майор Осипенко перехватила взгляд симпатяги-сапера на ее подчиненную и сказала очень тихо:

— А мальчик-то, похоже, попал.

Никто этих слов не услышал, кроме Кати Буданцевой. Но та положила себе обсудить эту тему после. В настоящий момент имелась намного более срочная задача: гасить истерику лучшей подруги. Лида Литвяк безудержно рыдала в окружении товарок, поскольку винила в ранении своего штурмана исключительно себя.

Пока коринженер пропадал у санбата, командиру особого отдела сначала что-то такое доложили и передали увесистый ящик. Видимо, в полученных сведениях было нечто нехорошее, поскольку Куценко помрачнел и явно собрался выговорить доложившему, но тут же остановился, подумал и отдал распоряжение:

— Как только товарищ коринженер освободится, попросите его ко мне.

Рославлеву оказалось достаточно лишь раз глянуть на особиста:

— Никого живым не взяли. Угадал?

В ответном взгляде и в голосе очень коротко мелькнула досада:

— Угадал, ясно дело. Двое истекли кровью, еще двое подрвали себя гранатами. И еще один в лесу остался, его нашли, осколок сигнальной мины…

— А теперь, Николай Тарасович, выкладывай, что там необычного отыскали. Ведь было что-то?

— Было… — из ящика появился пистолет незнакомой Рославлеву марки. — Я этакого и не видал никогда. Но не германский, ручаюсь. И пули непонятные.

— Тут и думать нечего, дорогой товарищ. На экспертизу его. Возможно, пули с ядом, — особист черканул несколько слов на листе. — Это все?

— Носовой платок еще, тоже странный. Большой очень. И свинчатка в уголок завернута.

— Дай глянуть…

Платок оказался шелковым.

— Тот, у кого изъяли — он в каком звании был?

— Вот я так же подумал. Не могло быть у сержанта этакого изыска. Но грузик этот… по моей прикидке, для кистеня коротковат платочек-то.

— Потрогать разрешишь? Так… утяжелитель… понял. Конечно, на экспертизу его надо отдать, но сморкалочка очень не просто так появилась. Похоже, что платок секты душителей, из Индии. Эти лихие ребята использовали его как удавку. Между прочим, дело требует хорошей тренировки. Зато смерть наступает мгновенно, от перелома шейных позвонков.

Куценко соображал быстро.

— Индия, говоришь? То есть английский след?

На это заявление Александров поморщился:

— Доказательство не на все сто процентов. Но… наиболее вероятно, что этого сержанта тренировал английский инструктор. А тот, в свою очередь, учился в Индии. Вывод: англичане не только в курсе о существовании нашего осназа, они еще жаждут подробностей. Да-а-а… Хорошо, куда и как докладывать, ты сам знаешь получше меня. Но ведь и это не все, верно?

— Колдуешь, Сергей Васильевич? Мысли угадываешь? Ладно. Винтовочку тут лыжники добыли. Не то, чтоб странная, но занятная. Глянь сам.

— Не винтовка, а Курочка-ряба, — возможно, товарищ Алексндров хотел сострить, но глаза у него не смеялись. — Сколько зарубок насчитали?

— Восемьдесят девять. А что, ты знаешь хозяина?

— Документы доставили? Давай сюда.

— По-фински читаешь? — усмехнулся Куценко.

— Если этот человек тот самый, о котором я подумал, то и моих знаний хватит через голову… — Александров раскрыл документ, и глаза у него прямо полыхнули. — Вот что хочешь делай, Николай Тарасович, но те, кто отправил данного снайпера в гости к его прабабушке, должны получить ордена. Пусть Маргелов представляет, я готов завизировать.

Особист сузил глаза:

— Подробности добавишь?

— Тебе представить доказательства не имею права. Извини, не твой уровень. А этот тип… Звали его Симо Хяюхя, звание в переводе на наше — старшина. Стрелок милостью божией. Великолепно владел не только винтовкой, но и пистолетом, и автоматом. Имел шансы стать самым результативным снайпером всех времен и народов. По нашим подсчетам за ним числится примерно сто семьдесят покойников. Точных данных нет, как сам догадываешься. Враг был из опаснейших, так что пусть ребята крутят дырочки. И добавь еще: их опыт должны, конечно, перенять другие наши, но боюсь, что быстро это сделать не удастся. Очень уж специфическими приборами пользовались те, кто его накрыл. Ими сходу пользоваться не научишь. Ну, да будем стараться.

— Сам представлять не имею права, Сергей Василич, — солидно промолвил особист. — Маргеловцы не мне подчинены. Но капитану скажу и представление поддержу.

Борисов не знал наверняка, что именно сорвало атаку. Возможно, основной причиной были его минометчики, которые, имея корректоровку от беспилотников, быстро накрыли оппонентов с финской стороны. Ротный грозным приказом велел в первую очередь выбивать именно их, разумно полагая, что правильная работа минометов — первейшее условие для успешной атаки. Свою роль уж точно сыграло уничтожение танковой роты, пусть даже оно не было полным. Наверняка потери среди пехоты тоже снизили атакующий потенциал; это батальон штатного состава может рассчитывать на успех, атакуя позицию роты, да и то весьма желательна поддержка авиации и артиллерии. У финнов не было ни того, ни другого. Потери же среди пехоты противника составили, по оценке Борисова, до роты.

Пока финская пехота перегруппировывалась, пытаясь занять наивыгоднейшие позиции, пока минометные батареи с той и другой стороны перестреливались, послышался отдаленный гул. Это шла бронетехника.

Старший лейтенант Борисов знал (спасибо Перцовскому), что сходу даже легкие танки не смогут форсировать реку по мосту. Понадобятся инженерные работы по укреплению конструкций. По словам Марка, это дело на полчаса. Ротный по привычке добавил к сроку поправку. Но даже без учета таковой вся рота, ждавшая атаки на западном плацдарме, очень рассчитывала на огневую поддержку с того берега. Ожидания не оправдались.

Финский комбат не был ни глухим, ни тупым. Он тоже услышал отдаленный рев мощных дизелей и сделал надлежащие выводы. Атака на окопавшихся русских сама по себе была делом непростым. Уж час-другой те вполне могли продержаться. А там должны были подойти прорвавшиеся танки — и хорошо, если легкие БТ; с такими солдаты Финляндии умели бороться. Но финский офицер знал о существовании новых моделей русских танков, тяжелых в том числе, а уж против тех никаких шансов не имелось.

Превосходный цейсовский бинокль не подвел капитана Свена Хорнбю. На дальнем отрезке дороги мелькнул силуэт с длиннейшей пушкой. Он показался лишь на мгновение, но и того хватило. Вот почему прозвучал приказ к отступлению. Само собой, со стороны десантников контратаки не последовало. Борисов рассудил, что потери при этом станут существенными и, по большому счету, ненужными.

Рычагову, как и ожидалось, не отказали в выделении восьмиколесного бронетранспортера. Именно на этом транспортном средстве настоял коринженер, ссылаясь на плавность хода машины даже по не самой лучшей дороге.

Старший военфельдшер Колымага была тверда в намерениях:

— Я этих ребятишек сопровождала с той стороны, я же их до госпиталя довезу.

Те, кто мог просто приказать выделить другого сопровождающего, почему-то так не поступили. Зато в довесок поехал не кто-нибудь, а сержант госбезопасности, которого поставили охранять непонятные ящики. А сверх того, товарищ Александров отдал капитану ГБ Полозневу целый ряд распоряжений. Тот, в свою очередь, связался с кем-то по телефону.

В результате на Суворовском проспекте Ленинграда — именно там размещался 442 госпиталь — приезжих ожидали. Любовь к правде требует уточнения: конечно, к прибытию раненых было все подготовлено, как полагается, но куда больше специалистов заинтересовал таинственный груз, пришедший вместе с ранеными — до такой степени, что встречать его вышел сам главный консультант-хирург Николай Нилович Бурденко, временно переведенный в Ленинград. Именно до него дозвонился отправитель груза. К воротам вышли и начальники основных отделений. Очень уж эффектным было появление у здания госпиталя высоченного броневика о восьми колесах и с небольшой пушечкой в башне.

Прибывших ранбольных немедленно раскидали по палатам; при этом лейтенант Перцовский, пустив в ход личное обаяние, разузнал, куда именно попала Валя Кравченко. Вся группа в белых халатах, за исключением тех, кого назначили лечащими врачами новоприбывших, принялась вдумчиво обследовать содержимое ящиков. Разумеется, на него имелась опись, но…

В первом из них оказались лекарства. Несмотря на свой обширный опыт, никто из встречавших груз не видел таких и даже не читал о них в литературе. К лекарствам прилагались подробные инструкции по применению.

Второй ящик был куда интереснее для любого военного хирурга. Сверху лежали подробные руководства. Происхождение их было темнейшее. Проще говоря, никто не знал, откуда взялись описанные методики. Из-под них на свет появились хитрые металлические конструкции и стержни. Разгорелось обсуждение.

— Ишь ты, титановые…

— …дорогие, небось…

— Гляньте, вот особый пакет "Для лейтенанта Перцовского М.М."

— Историю болезни этого лейтенанта сюда!

— … протезы… это не к нам, это после восстановления…

— …и обращаю ваше внимание: тоже именной!

— …я как чувствовала, захватила все документы на этих двоих…

— …и восстановление быстрым не будет…

— …Марья Николавна, вы вот эти трубки сосчитали? А стержни? А перчатки?..

— Уф! Все принято, молодой человек!

Такое обращение прощалось, ибо, судя по внешности, Самый Главный Врач был глубоко штатским. Возможно, снисходительность сержанта также имела корни в неких тайных инструкциях.

— Так не пойдет, доктор. Расписаться надобно в получении, вот на этих бумагах.

— Экую работу задали. Арсений Владимирович, это на вас.

Замглавного по хозяйственной части прилежно расписался. Заняло это не меньше двадцати минут.

— Получите!

— Еще не все, доктор. На словах мое начальство приказало передать: пусть по результатам лечения ваши врачи составят заявки на лекарства, всякую технику там… короче, что понадобится, то и обеспечат. Кроме спирта.

— ?

— Товарищ коринженер сказал: это вещество вы и так раздобудете.

Носители белых халатов улыбнулись чуть подкисленными улыбками. Сержант Петров сделал вид, что ничего не заметил, и преувеличенно деловым тоном объявил:

— Раиса Антоновна, нам пора.

Глава 7

Ротный Борисов ни капельки не сожалел о том, что финская атака закончилась, даже не начавшись. Но отсутствие боестолкновения вовсе не означало отсутствия дел.

К мосту подкатывали тяжеленные грузовики. Из двух первых полезли саперы, из остальных с некоторыми усилиями разгружали бревна под поперечные стяжки. Тут же завизжали пилы с бензиновыми движками.

Старший лейтенант про себя отметил, что за полчаса ремонт моста провернуть не удалось, хотя работа велась весьма организованно и в хорошем темпе. Но через сорок минут первый тяжелый танк на скорости не более десяти километров в час пополз на западный берег. За танковой ротой двинулись мотострелки. В очереди на переправу Борисов разглядел другие грузовики.

Среди взводных наметилось некоторое расслабление.

— Вот пройдут те, которые сейчас с подъема спускаются — и нас повезут обратно.

— Как же, жди! Нет, сперва пропустим бронетехнику, потом машины снабжения осназа, потом передадим позиции родной пехоте…

— Так задержка будет часа этак в три.

— Три? В кармане дырку не протри! Полные пять часов, они по мосту газовать не будут…

— …и верно, идут без спешки…

Ротный не упустил случая напомнить о дисциплине:

— Отставить болтовню! Не базар вам тут! Операторам "птичек" — следить усиленно за флангами. Здесь снайперов лишь не хватало. Никодимов, через час чтоб был горячий обед! Нам тут еще стоять до темноты верняком.

Этот прогноз никому не показался рискованным: закат должен был наступить через три часа с минутами. Однако про себя ротный прикинул, что ночевать, возможно, придется на позиции, поскольку те, кто по плану должен был сменить лыжников, даже не показались в пределах видимости. И оказался прав.

А колонна осназа, пройдя мост, рванула по шоссе в сторону Виипури. Раньше этот город носил название Выборг. До него оставалось чуть более восьмидесяти километров.

В это время на другом участке этого фронта тоже не царило затишье. По "линии Маннергейма" гвоздили из всех стволов не только полковая и дивизионная артиллерия РККА — свой вклад опустили на весы самоходки осназа. Снарядов не жалели — ни те, ни другие. Дзоты не могли устоять перед снарядами 122 мм. "Миллионники" держались. Но лишь до тех пор, пока веское слово не сказали самые громадины.

Грозные самоходки выдвинулись вперед. Их поддерживали пулеметчики и снайперы. В их задачу входило отсечь пехоту, которая могла бы подобраться с зажигательными средствами к бронетехнике.

Конечно, калибр 203 мм поработал бы лучше. Но быстро его подвезти никак не выходило. В результате вместо качества брали количеством: такими совсем маленькими снарядиками весом чуть более сорока килограммов. Мелочь, скажете? Да, но лишь при условии, что эти чушки падают не в количестве двадцати штук в одну стенку дота в течение пятнадцати минут. По слухам, капля камень точит. А эти были все же посильнее капель.

Артиллеристы рассчитывали на полное разрушение "миллионников" вместе с живой силой. Расчет оказался не вполне точным. Доты как оборонительные сооружения погибли. Люди — не все.

Мы не можем констатировать, что младший унтер-офицер Сальминен был особенно умен. Не станем также утверждать, что он был чрезвычайно удачлив. И все же он ухитрился выбежать из основного (северного) выхода из дота еще до того, как очередная порция гаубичных снарядов разнесла крышу и добила тех, кто еще оставался живым.

Сальминен с некоторым удивлением обнаружил, что лежит в узком пространстве между двумя большими камнями, что русские гаубицы не стреляют больше, что их пехота все еще не пошла в атаку — и начал действовать.

Видимо, им руководило наитие. Может, то было особо разумное подсознание. Как бы то ни было, унтер-офицер пробрался внутрь того, что осталось от "миллионника", и вынес оттуда ценный предмет.

Через полтора часа на финский заслон вышел, слегка пошатываясь, некто из своих, судя по форме. За плечами у него был груз.

Конечно же, пришельца обогрели, накормили — и задали вопросы. Сеанс допроса продлился недолго:

— Седьмой дот… по нам стреляли… тяжелые пушки… лейтенант… просил… подкрепление… четверо убитых… радист убит… рацию я принес… включить не мог…

Выдав эту информацию, унтер-офицер сполз на землю.

Доставленный с таким трудом тяжелый предмет освидетельствовали. Собравшиеся переглянулись. Никто не удивился, что спасшемуся не удалось связаться со своими по радио. Аппарат был покорежен осколком и явно пребывал в неработоспособном состоянии. Судя по тому, что унтер-офицер Сальминен тащил совершенно бесполезную рацию такое расстояние, он вряд ли был полностью вменяем. Опытные солдаты поставили диагноз без всякого медика: контузия.

Рассказ спасшегося унтер-офицера лишь подтвердил то, что личный состав заслона и так услышал. А потом гром артиллерии стих. Совсем. Седьмой дот имел пушечное вооружение, но звуков от выстрелов из нее никто не слышал. Возникло естественное подозрение, что дот уничтожен полностью. Отправили разведку. Та подтвердила это печальное предположение: русские солдаты явно обошли дот и теперь при поддержке танков продвигались в северном направлении. В таких случаях обстановку докладывают вверх по команде, что и было сделано. Ответ был вполне ожидаемым: надо держаться, сейчас подкрепление прислать невозможно.

Командовавший заслоном офицер сделал про себя вывод: не только в данный момент, но и в будущем подкрепления не будет. Но вслух это не прозвучало: настроение личного состава и без того было пониженное. Правда, оставалась надежда на минные поля и завалы на дороге. Но лейтенант, умевший думать повыше своего уровня, отнюдь не исключал окружения. По крайней мере, положение линии фронта на карте наводило на подобные неприятные мысли.

В оправдание этому грамотному офицеру стоит сказать: он был не одинок в своем заблуждении. Военачальники куда большего ранга думали аналогично. У них не было твердых оснований на иные предположения в части планов русского командования. Пока что не было. Правда, могла бы насторожить остановка продвижения противника на восточном фланге фронта, прилегающем к Ладожскому озеру с запада. Но ее приписали осторожности русских военачальников: их войска уперлись в открытые пространства озер Вуокса и Суванта-ярви. Наступление без должной огневой подготовки (а подтягивание артиллерии требовало времени) грозило громадными потерями. К сожалению, Красная Армия быстро обретала боевой опыт.

В скором времени донесения этого и других заслонов позволили выявить направление главного удара бронированного кулака русских. Конечно же, это был Виипури. И к уже существующей обороне города стали поспешно добавлять все, что удалось найти. В ход пошло наследство царской России: артиллерийское вооружение времен Великой войны и даже старше. Исходя из полученного опыта, упор делался не на количество стволов, а на их маскировку и укрытие.

Любой мало-мальски соображающий в тактике офицер посоветовал бы организовать для обороны приморского города поддержку с воды. Но с этим дело обстояло скверно. Канонерские лодки (во флоте их имелось четыре штуки) для этой цели не годились: максимальный калибр составлял 105 мм, а броневая защита была еще хуже артиллерии, к тому же преодоление ледового покрова Выборгского залива оставалось за пределами их возможностей. Куда лучше подошли бы броненосцы береговой обороны. Их было два: "Вяйнамёйнен" и "Илмаринен". Оба имели десятидюймовые орудия в качестве главного калибра. Оба отличались неплохой для того времени зенитной артиллерией. Мало того: изначально проект предусматривал возможность плавания во льдах; для этого имелся усиленный ледовый пояс и ледокольные обводы корпуса. Но как раз эти два обороняли Хельсинки и прилегающие районы. Хуже того: при полном попустительстве со стороны финской авиации, над южным побережьем страны постоянно висели русские авиаразведчики. Уж они не пропустили бы не то, что подход броненосцев к Выборгскому заливу — даже просто выход из базы.

Наиболее дальновидные военачальники Финляндии (в том числе маршал Маннергейм) давно понимали, что стратегически война уже проиграна. Но они рассчитывали, что при взятии Виипури русские войска умоются кровью. И тогда можно будет выторговать более-менее приемлемые условия мира.

По известному выражению Отто фон Бисмарка "на каждую вашу хитрость русские ответят своей непредсказуемой глупостью". На сей раз РККА действовала не в соответствии с этой максимой. Никто из командного состава финской армии не назвал русский план дурацким или глупым. Умственные способности командования противника тоже не ставились под сомнение. Скорее к русским военачальникам применялись слова, соответствующие русским "сволочи", "мерзавцы", "гады ползучие", а также иные, еще худшего содержания.

Нехорошие дяди, отдававшие русским войскам приказы, и не подумали брать Виипури в лоб. Возможно, они вправду опасались высоких потерь. Как бы то ни было, славный финский город оказался полностью окруженным, если такое выражение можно применить к территории, находящейся на берегу залива. И на этом наступление застопорилось.

Само собой, обстановку доложили в финский Генштаб. В результате там воцарилось унылое единодушие. Все офицеры дружно объяснили остановку наступления лишь необходимостью оперативной паузы. Дело было даже не в том, что блокированный Виипури не мог сопротивляться долго. Русские не утрудили себя взятием города из-за нежелания терять время. Впереди у них была столица Суоми, и до нее — меньше двухсот пятидесяти километров. Времени же возвести серьезную оборону просто не осталось. Все финские военачальники полагали осназ за полноценную дивизию, а по боевым характеристикам эта часть соответствовала как бы не армейскому корпусу. И она уже продемонстрировала свои возможности в преодолении подобных препятствий.

Вот в этот момент вместо грома пушек зазвучали голоса политиков.

Финский государственный деятель, министр без портфеля Юхо Паасикиви, он же Юхан Хелльстен, швед по рождению, был не только ловким, но и трезвомыслящим государственным деятелем. Ему не застили глаза мечты о Великой Финляндии аж до Урала. Видимо, этому высокому должностному лицу случилось глянуть на глобус и прикинуть разницы в размерах Советского Союза и своей родины[7]. Сравнение ресурсов всех видов также не могло добавить воинственного духа вышеназванному господину. Как бы то ни было, он не только проникся убеждением, что эту войну надо заканчивать как можно скорее, но и начал действовать в том же направлении.

Надобно заметить, что до начала войны Финляндия пребывала в настроении, которое можно было выразить фразой: "Европа нам поможет". Во всяком случае, приверженцы этого мнения составляли большинство, в том числе в парламенте. Но Пассикиви с самого начала войны получил горячую поддержку от маршала Маннергейма. У него-то был опыт общения с союзниками. Ожидания бывшего царского генерала оправдались: Англия и Франция, ссылаясь на состояние войны с Германией, не обещали никаких ресурсов, кроме устаревших самолетов и танков, притом в небольшом количестве. Да и эта техника должна была прибыть к шапочному разбору.

В Стокгольм полетели инструкции к послу Финляндии. К удивлению многих, достичь договоренности о перемирии удалось быстро. Правда, к этому моменту осназовская бронетехника уже окружила город Котку, то есть до финской столицы оставалось сто шестьдесят километров. Но Паасикиви проявил недюжинную решительность. Он отбыл в Стокгольм еще до того, как перемирие было заключено. Туда же на самолете вылетел полномочный представитель СССР, наркоминдел Молотов.

Согласованные условия перемирия включали в себя возможность для каждой стороны перемещать свои войска по занятой ими территории по собственному усмотрению. Советская сторона усмотрела необходимость усиления головной группы бронетехники самоходками. Почему-то для этого выбрали самые что ни на есть крупнокалиберные варианты. Самоходки не подвели, добравшись до Котки сравнительно быстро — как раз к началу переговоров.

Конечно же, шведы предложили посреднические услуги. Это предложение было отвергнуто советской стороной со всей вежливостью, но непреклонно:

— В прошлом двусторонние переговоры с Финляндией обходились без посредничества со стороны кого бы то ни было. Мы не видим никаких обстоятельств, которые вынудили бы искать подобной помощи в данном случае.

Переговоры начались с многословных сожалений о случившемся конфликте с той и другой стороны. Дипломатические обычаи, что поделаешь. Но потом дело дошло до серьезных материй.

Финская сторона предложила обеим сторонам "остаться при своих"[8]. При зачтении этого варианта Паасикиви кольнуло ощущение, что именно такого подхода ожидала советская сторона. Разумеется, мысль осталась за зубами.

Финская делегация, понятно, не рассчитывала, что русские клюнут на крючок без наживки. Вопрос был в том, что они предложат в качестве контрварианта.

Ответ практически соответствовал ожиданиям. Если перевести его с дипломатического языка на русский, то сказано было примерно следующее.

— Мы намерены обеспечить безопасность Ленинграда всеми средствами. Наилучшим образом для это подходит изменение статуса Аландских островов… также северный и восточный берега Ладожского озера… кроме того, район Петсамо…

Пошла торговля. И тут представителям Суоми пришлось сильно удивиться.

— Я уполномочен передать в распоряжение финской стороны в вашем лице, господин Паасикиви, письмо, подписанное товарищем Сталиным. В нем содержатся некоторые дополнительные требования, которые не обременят Финляндию, но будут способствовать лучшему пониманию ситуации финской стороной. Данное письмо содержит аутентичные тексты на финском и русском языках.

Юхо Паасикиви понадобился весь его дипломатический и политический опыт, чтобы сохранять невозмутимое лицо. В письме требовалось пропустить на территорию Хельсинки соединение бронетехники разного вида, всего семнадцать штук, а также автоцистерны с топливом, этой колонне предполагалось проследовать в Хельсинки по маршруту, указанному в приложении, и тут же вернуться обратно на позиции, которые они занимают в момент получения этого письма., то есть в районе города Котка. Само собой, речь не шла о каком-либо нарушении перемирия, ибо экипажи боевых машин получат строжайший приказ не открывать огня, если не откроется прямая угроза. Также экипажам прикажут не останавливаться во время движения, а по завершении маршрута немедленно отправиться в обратную дорогу.

И под всем этим стояла личная подпись Сталина.

Умный швед в бешеном темпе прикидывал варианты. Прохождение такой колонны — демонстрация силы, понятно. Но зачем? У русских вполне хватило бы возможностей устроить артиллерийский обстрел Хельсинки. Это подтолкнуло бы парламентариев к выводу, устраивающему Сталина. То есть демонстрация для кого-то другого? Кого?

Пока члены финской делегации по очереди читали письмо, ее глава со всем вниманием впился в приложенный маршрут. Так… ну, это шоссе ведет прямо в Хельсинки, тут понятно… на проспект Турку — тоже понятно, там открывается прекрасный вид на здание парламента… но зачем через улицу Крогюксентье? Она ведь узкая…

Паасикиви понял, что на этой улице что-то такое находится, очень важное. Отменной памяти старого политика хватило минуты на догадку: там германское посольство! Или консульство? Неважно. Вот кому помимо финских парламентариев предназначена демонстрация силы. А что там еще на маршруте? Кажется, японское представительство. Возможно, также английское и французское.

— В связи с этим письмом у нас будет просьба, — продолжил Молотов.

В дипломатической практике на переговорах подобной значимости само это слово было почти что под запретом. Все финские дипломаты навострили уши.

— Не желая каких-либо неприятных инцидентов с гражданскими лицами, мы хотели бы, чтобы на пути следования колонны, в первую очередь на перекрестках, стояли финские полицейские, указывая направление движения и одновременно препятствуя созданию помех со стороны кого бы то ни было. Равно на полицию хотелось бы возложить обязанность предотвращения любых несчастных случаев.

Представитель армии с некоторым усилием удержался от смешка. Русские танки нуждаются в охране? Но потом он рассудил, что скорее нуждаются в охлаждении горячие головы, которые, избави господи, вздумают швыряться… хорошо, если камнями и гнилой картошкой, а ну как гранатами?

Глава финской делегации увидел отменную дипломатическую возможность и немедленно ею воспользовался:

— Господин Молотов, у нас нет оснований не доверять письменным гарантиям со стороны господина Сталина. Однако на данный момент у меня отсутствуют полномочия принять это требование. Но даже будь наше согласие получено сию же минуту — и тогда нам бы понадобилось время на выполнение вашей, прямо скажу, неожиданной просьбы. Вы правильно заметили: потребуется помощь полиции. И даже более того: прямо сейчас мне видится необходимость мобилизации значительных полицейских сил для предотвращения любых — повторяю, любых! — возможных инцидентов, не говоря уж о прямых провокациях. По вышеназванным причинам считаем желательным перерыв в переговорах. Думаю, через четыре часа я получу все необходимые инструкции, а также полномочия.

К некоторому удивлению финской делегации, русских удалось убедить в необходимости такой отсрочки. Но Паасикиви не сидел, бездельничая, в ожидании нужных бумаг. Он развил бешеную деятельность. В посольстве Финляндии устроили тарарам: нужная карта Хельсинки нашлась отнюдь не мгновенно. Предлагаемый маршрут следования колонны бронетехники изучили пошагово.

Опыт и память не подвели главу финской делегации: русские должны были проследовать мимо как германского, так и японского посольства. Однако английское, французское и американское представительства советское командование явно решило обойти.

Содержание письма Сталина было немедленно отослано в Хельсинки. В коротком обсуждении точку поставил лично маршал Маннергейм:

— Демонстрация силы имеет смысл лишь для тех, с кем не хотят воевать. Русские не хотят войны с Германией? Могу их понять. Они думают, что без содействия Гитлера Франция и Англия технически не смогут напасть на Россию. Этот тезис спорный. Удар может быть нанесен морем, на это у британцев сил хватит. Кроме того, Германия в данный момент находится в состоянии войны с этими державами. Вот почему есть основания считать, что Гитлер в любом случае воздержится от удара по Советскому Союзу пока и поскольку не обеспечит себе безопасность с Запада. А демонстрация русской бронетехники даст дополнительную причину для временного замирения Германии и СССР, хотя у них и так отношения вполне благожелательные. Что до Финляндии, то это будет знак нашим сторонникам войны с Россией. При любых действиях любой третьей страны Финляндии надлежит хранить строжайший нейтралитет.

Газеты попадали к раненым после госпитального завтрака — видимо, чтобы не лишать людей аппетита.

Настроение у лейтенанта Перцовского было тревожным: как раз сегодня должен был решиться вопрос о его ноге. Если выражаться кратко, то слова "Быть или не быть?" наилучшим образом описывали состояние дел. Раненый как раз шкандыбал на костылях в палату, когда почти над ухом раздался вопль старшего лейтенанта Беляева:

— Марк, ты глянь: о тебе статью в "Звезде" напечатали!

Витька Беляев пользовался репутацией шелапута, а то и шута горохового. Весь госпиталь — ну, почти весь — знал о его склонности к розыгрышам. Поэтому не стоит удивления реакция лейтенанта:

— Какая еще статья?

Перцовский выразился бы покрепче, однако рядом проходила группка молодых ординаторов, и некоторые были женского пола.

— Точно, есть статья, — поддержал шутника Степан Машковский, солидный летчик в звании майора. — Глянь сам, коль не веришь.

Марк без спешки взял газету, пробежал по ней взглядом, нашел статью. Действительно, в ней говорилось про него самого. Кто ж так расстарался? Под статьей красовалась подпись: "К. Симонов". Ну да, газетчика звали Костя.

Так, с газетой в руке, Перцовский дохромал до своей палаты. "Солдатский телеграф" работал безукоризненно. Так что не стоит удивляться, что соседи Марка уже знали о хвалебной статье. Посыпались шумные поздравления:

— Ну, герой ты наш!

— А как написано: "Несмотря на тяжелое ранение, лейтенант Перцовский отказался…"

— Стоп, ребята, по плечам и спине не колотить: в ногу отдает.

Радостное настроение подернулось серым оттенком при появлении пары ординаторов женского пола в сопровождении младшего медицинского персонала. Последовал грозный приказ одной из старших:

— Ранбольной Перцовский! Вас сейчас отвезут на операцию.

Тут голос ординатора смягчился:

— Поздравляю…

Марк мельком подумал, что предстоящая операция не самый лучший повод для поздравлений.

— …вас будет оперировать сам Николай Нилович…

Имя прозвучало с таким придыханием, как будто этот хирург занимал по совместительству должность первого зама господа бога.

— …по самой-самой новейшей методике.

Имея военно-инженерное образование, лейтенант подумал, что слова "новейший" и "надежнейший" не являются синонимами, но промолчал. Вместо этого он повернул голову к соседу:

— Степан Филиппович, коль не труд, зайдите в двести шестнадцатую, там лежит лейтенант Кравченко. Скажите, что я не смогу к ней вечером зайти, буду после операции.

— Не волнуйся, Марк, — без тени улыбки ответил майор. — Все передадим в точности.

— Ложитесь на каталку, ранбольной.

— Так я и сам бы мог дойти…

— Не положено!!

В госпитале сказывалось влияние военных: даже ординатор умела разговаривать голосом ротного старшины, хотя и с несколько другой лексикой.

До двести шестнадцатой палаты новости также дошли.

— Валь, ты глянь, про твоего Марка напечатали!

— Да иди ты!

По пути к лейтенанту Кравченко газету перехватили цепкие лапки любопытных соседок.

— Ох ты, герой, значит!

— А портрета нет, жалко.

— Там фотографа не было, — пояснила зарумянившаяся Валя.

— Валька, ты за него держись. Лейтенант этот, он ведь в тебя… того… по самые уши…

— Теперь будет с наградой. Медаль уж точно.

— А то и орден.

— Тут насчет награды ничего не сказано.

— Ну, потом дадут, я уверена.

Разговор на сходную тему велся уже в расположении штаба фронта. Настырный майор (уже) Маргелов подал письменный рапорт, в котором интересовался судьбой подписанного им самим представления к награде лейтенанта Перцовского М.М., поскольку в списке награжденных он не значился. Бумага попала на стол к командарму Апанасенко. Тот наморщил лоб:

— Знакомая фамилия. Где бы она могла встретиться?

Многоопытный и политически подкованный адъютант не замедлился с ответом:

— В газете, товарищ командарм. Статья в "Красной звезде", вчерашний номер.

— А ну, дай.

Родион Иосифович при отсутствии высшего образования обладал превосходным чутьем. И оно подсказало нужные слова и действия:

— Твою ж… в переднюю и заднюю… и поперек… мать!!! Тут дело насквозь политическое может оказаться. Немедленно разузнать, кто это вычеркнул лейтенанта из представления на награждение. Исправить чтоб сегодня ж!

Адъютант был из сообразительных, поскольку иных Апанасенко вблизи себя не держал. Розыскные мероприятия продлились не более часа.

Писарь оправдывался огромным количеством награжденных. Отмазка была сочтена неудовлетворительной.

Адъютант передал неудовольствие начальства в частично матерных выражениях. Если опустить их, то выговор звучал примерно так:

— Не захотел переписывать?.. Ты… кем себя возомнил? Думал, не заметят? А то, что дело может стать политическим… в твою… голову не пришло?.. В следующий раз без треугольников останешься. И на передовую! С винтовкой, штыком, без яиц и с одной обоймой! Чтоб поумнел! Сейчас же переписываешь, заново визируешь… да, это тебе поручаю, чтоб твою…морду… и фамилию… начальство хорошенечко запомнило. И на подпись! Если опоздаешь иль опять кого пропустишь, — на лице у адъютанта нарисовалась акулья улыбка, — ну, тогда я! Лично! Сам! Напомню о тебе командарму!

Писарь Олифиренко исполнил все в точности. Попадание под политическую кувалду не входило в его планы.

Глава 8

Исполнители не подвели.

Марш бронетехники по Хельсинки, который задумал коринженер Александров, утвердил сам Сталин, организовал пока еще подполковник Черняховский, прошел именно так, как было расписано. Управление полиции города Хельсинки организовало кордоны, не допускавшие посторонных к закрытым улицам. Часть полицейских назначили регулировщиками.

Как и было обещано финской стороне, советские бронированные машины вкупе с тяжелыми грузовиками проследовали по заданному маршруту без враждебных действий. Ну не считать же за таковое клубы черного выхлопа, вырвавшиеся из тяжелых танков как раз в момент прохождения мимо германского посольства? Мехводы дали по газам, всего лишь. А что это произошло по приказу комроты, никто так и не узнал.

Вот только реакция на прохождение этой техники несколько отличалась от расчетной.

Все лица с советской стороны, имевшие отношение к подготовке операции, дружно предполагали, что в посольстве Германии обязательно найдется тот, кто станет наблюдать за колонной — и не ошиблись. Расчет оказался неточным в части того, кто именно будет наблюдать.

Первыми на рев дизелей и грохот траков по хорошо расчищенной мостовой отреагировали обитатели тех комнат посольства, которые выходили на проспект Турку. Брошенные на заоконный пейзаж небрежные взгляды мгновенно становились предельно заинтересованными хотя бы из простого человеческого любопытства. Такую реакцию можно понять, даже если бы по улице шла бронетехника германского производства. А тут этакое со звездами… носы сотрудников прямо прилипли к стеклам.

Но двое из посольства не проявили любознательности в достаточной мере. Первым был посол Виперт фон Блюхер. У него на то была причина: как раз в тот момент он работал над важным документом. И глава дипломатического представительства посчитал ненужным тратить время на лицезрение техники Суоми — хотя бы потому, что германскую технику он полагал гораздо более совершенной, а никакой иной в Хельсинки вовсе не могло быть. Вторым был представитель абвера Вальтер Йорек. В фатерлянде он носил мундир гауптмана; здесь же приходилось большей частью щеголять в штатском. Он, разумеется, слышал крики "Русские танки идут!" и как раз поэтому кинулся в свой кабинет, где лежала верная "Лейка" и пленка в кассетах. Конечно же, дурная спешка принесла нежелательный результат. Пока заряжалась фотокамера, пока сотрудник разведки подхватил экспонометр и замерил уровень освещенности, пока… одним словом, на пленку попали лишь два последних танка в колонне, а также пара тяжелых грузовиков.

И все же Германия не осталась без фотоматериалов. Ее честь спас мелкий посольский чиновник по имени Иоганн Беккер, заядлый фотолюбитель. Будучи человеком небогатым, он вместо дорогой немецкой фототехники приобрел сравнительно дешевую чехословацкую камеру "Флексарет". Господин Беккер не прогадал: все почти два года с момента приобретения камера работала безукоризненно, а снимки отличались превосходным качеством. Так что не стоит удивляться той скорости, с которой фотолюбитель с камерой наперевес рванулся — нет, не окнам, а к дверям. На собственном опыте Беккер знал, что съемка сквозь стекло отнюдь не способствует получению высококачественного снимка.

С полувзгляда обладатель "Флексарета" понял, что выставлять по экспонометру выдержку и диафрагму просто некогда: колонна невиданной им бронетехники уже приближалась к оптимальному ракурсу съемки. Он стал отщелкивать, руководствуясь лишь собственным опытом и чутьем. Катушки с широкой пленкой извлекались из правого кармана пальто вставлялись в камеру и, будучи отснятыми, ложились одна за одной в левый. Впрочем, на всякий случай фотолюбитель слегка варьировал дифрагму.

В небе послышался свистящий рев. Беккер вскинул камеру, как охотник ружье на нечто быстролетающее, и успел нажать на спуск как раз в тот момент, когда над зданием посольства пронеслись невиданные летательные аппараты.

Но дальнейшее поведение этого подданного рейха стало не вполне обычным. Пока в посольстве шумели дискуссии, он размышлял, а через пяток минут дерзко напросился на разговор к самому послу "по поводу тех самых панцеров" — так он выразился. Начальство не проявило никакого удивления, услышав о просьбе. Наоборот, фон Блюхер почти сразу же велел пригласить к себе в кабинет этого инициативного работника. О русских танках ему уже доложили.

Оказавшись пред светлыми очами, мелкокалиберный служащий пустился в объяснения: дескать, ему удалось заснять всю колонну русской бронетехники, проходившую перед зданием посольства. Понимая собственную ответственность, он хотел бы передать отснятые материалы… будучи уверен в высочайшем качестве как аппаратуры и пленки… процесс обработки должен соответствовать… возможно, снимки стоят внимания…

Господин Беккер был движим желанием подлизаться к послу в обход представителя абвера. Замысел удался.

— Дорогой Иоганн, — ласково начал посол, — вы были совершенно правы, обратившись именно ко мне. Согласен с вами, дело это может оказаться чрезвычайно важным для рейха. Вы сделали намного больше, чем требовали от вас служебные обязанности. Не сомневайтесь, что наш специалист проведет обработку фотоматериалов со всей тщательностью. Также могу вас уверить: если снимки получатся качественными, то я обязательно упомяну о вас в докладе наверх. Не исключаю, что сам рейхсминистр… ну, вы понимаете?

Посол фон Блюхер был не просто дипломатом, но и специалистом по внутренней политике рейха. Ему доводилось видеть раньше снимки, сделанные Иоганном Беккером. Правда, то были пейзажные работы, но снятые отменно. По указанной причине фон Блюхер рассчитывал, что эта фотосессия не станет исключением, а полученный материал может представить большой интерес для герра Риббентропа. У министерства иностранных дел были свои терки с абвером.

Вот почему вечером того же дня пароход под очень нейтральным шведским флагом увез дипкурьера по направлению к Бремену. В дипломатических вализах имелся, в частности, запечатанный пакет с фотокарточками.

Представитель абвера при посольстве не был столь оперативен. Прекрасно понимая меру собственного промаха с фототехникой, герр Йорек постарался его компенсировать опросом свидетелей. Дело оказалось не таким быстрым, но оно, по мнению гауптмана, того стоило. Показания свидетелей были вполне точны в части количества бронетехники, хотя расходились в оценках ее качества. Точно то же самое относилось к описанию боевых геликоптеров — сам Вальтер Йорек именно так оценил тип летающих машин — но тут уж винить штатских не приходилось совершенно: невооруженным глазом разглядеть тонкости конструкции и вид вооружения с расстояния чуть ли не километр было делом совершенно невозможным.

Не стоит удивляться тому, что подробный отчет положили на стол к начальнику загранотдела абвера капитану цур зее Бюркнеру лишь через четыре дня после прохода русской колонны. Тот внимательно изучил представленное и сделал вывод: материал должен попасть к адмиралу Канарису. Одновременно в Хельсинки ушла директива: всеми средствами постараться уточнить у финских военных характеристики русской техники и особенности тактики ее применения. Кое-какие сведения у немецкой разведки уже были.

Риббентроп пошел по другому пути, рассудив, что в данном случае оперативность доставки информации ценнее, чем ее количество. И на ближайшем совещании у фюрера рейхсминистр появился, имея при себе конверт с фотографиями.

Не стоит даже упоминать, что финское военное руководство заранее озаботилось съемкой колонны. И это было сделано: со многих точек, в разных ракурсах. Другое дело, что делиться полученной информацией не предполагалось ни с кем.

Однако не только немцы и финны заинтересовались русской техникой. Посольство Великобритании также воспылало любопытством.

Разумеется, организовать наблюдение за колонной бронетехники, движущейся по неизвестному городскому маршруту, да еще имея запас времени минут пятнадцать, а то и меньше… ну нет, ни одна организация такое провернуть не в состоянии. Но собрать информацию — дело другое. И по этой части британская разведка была не из последних.

Наилучшим источником информации оказалась миссис Абигайль Фергюсон, супруга британского дипломата не особо высокого ранга. Эта почтенная дама как раз шла за покупками к обеду, когда услышала рев дизелей и громыхание чего-то металлического по булыжной мостовой. Движимая любопытством, женщина попыталась пройти к предполагаемому источнику шума. Ей это не удалось. Финский полицейский со сквернейшим знанием английского все же ухитрился объяснить любознательной женщине, не знавшей по-фински ни единого слова, что проход туда закрыт. И все же наблюдение состоялось: миссис Фергюсон просто встала на тротуаре и стала дожидаться прохождения источника приближающегося шума. И дождалась.

Уполномоченный сотрудник посольства (проще говоря, представитель разведки) мистер Адам Мак-Лейн вышел на разговор с Абигайль Фергюсон через два часа после того, как она вернулась. У него были вопросы к этой даме, а та приложила все усилия, чтобы ответить на них как можно правдивее и полнее.

— Мэм, как далеко вы находились от проспекта Турку, когда по нему шла колонна?

— Примерно сто тридцать ярдов, мистер Мак-Лейн.

— Вы хорошо разглядели эти машины?

— О, да. Несомненно, то была русская техника. На них были красные звездочки.

— Мэм, вы не могли бы изобразить эти машины на бумаге? — задавая этот вопрос, уполномоченный не особо рассчитывал на успех, зная, что абсолютное большинство людей рисовать не умеет. Ожидания, к сожалению, сбылись.

— Боюсь, мои способности к рисованию недостаточны для этого, мистер Мак-Лейн.

— Вы сказали, что видели всю колонну. Не могли бы вы описать виденное?

Описание было точным, хотя технически безграмотным. Например, на вопрос о высоте боевой машины последовал ответ: "На две головы выше моего мужа". Дотошный разведчик попросил развить мысль. Ответ оказался следующим:

— Если быть точным, машина была на две головы выше полицейского, стоявшего рядом. А потом я подошла, и этот человек оказался ростом точно как мой Генри, то есть шесть футов один дюйм.

Это было уже что-то, хотя намного меньше желаемого. Например, калибр пушек миссис Фергюсон оценить так и не смогла: она видела технику лишь в профиль. Что до толщины ствола, то о ней свидетельница выразилась так: "Меньше фута, но больше семи дюймов". Также она проявила полную беспомощность в описании одной из бронированных машин. На ней вообще не было вооружения, и ее назначение осталось совершенно неясным. Описание летающих машин также оставило множество темных мест. Женщина постаралась кистями рук изобразить два винта. Человек из спецслужб сделал вывод, что больше всего аппарат похож на огромный автожир.

Конечно же, у британской разведки имелись и другие источники, в том числе в Финляндии. Но на получение сведений от них требовалось время.

Финские военные поняли возможности русской бронетехники, почти не прилагая к этому усилий. Собственно, много уже было известно из опыта боестолкновений. Нашлись, и довольно быстро, свидетели, узнавшие тяжелые танки с крупнокалиберными пушками. Без усилий опознали бронированные машины, перевозившие пехоту. Кстати, их вооружение тоже могло потягаться калибром с артиллерией дивизионного уровня. Самоходные орудия оказались орешком покрепче. Поначалу их приняли за разновидность особо тяжелых танков, но потом инженеры выразили мнение, что пушку подобного калибра во вращающуюся башню просто не втиснуть, и предположили (правильно), что коль скоро эти монстры не появлялись на поле боя, то их задача состояла и состоит в поддержке своих войск огнем с больших дистанций. И только одна бронированная машина осталась тайной. Она не несла никакого вооружения (во всяком случае, такового не обнаружилось ни визуально, ни на фотографиях), она явно была защищена броней, и вместе с тем ее никто из финских военнослужащих не встречал на поле боя. "Чертовы мельницы" были, к несчастью, хорошо знакомы в войсках; видевший их хоть раз ошибиться не мог.

Вывод депутаты финского парламента сделали и без докладной от разведки: с этой войной надо заканчивать как можно скорее. И если русские потребуют уступить им сколько-то территории (кстати, не так уж много, судя по предварительному заявлению), то на это надо пойти. А когда пришел документ от вооруженных сил с аналогичным выводом, то за формулировкой позиции дело не стало.

Риббентроп пришел на совещание к фюреру, находясь в твердой уверенности, что это его звездный час. У него были на то основания. Штатный лаборант посольства проявил не только пленки, отснятые Беккером, но и одну (всего лишь двенадцать кадров!) от Вальтера Йорека. Беглое сравнение недвусмысленно указывало на удручающий проигрыш абвера. И Риббентроп об этом знал. Гитлер также об этом был осведомлен. Правители, как правило, очень не любят сюрпризов, особенно тех, о которых не знают заранее.

Само собой, и пленка, и фотографии, сделанные с нее, попали к гауптману. И они могло сыграть против адмирала Канариса. Должно было сыграть. Но получилось по-другому.

У Вильгельма Канариса имелось чутье; втайне он им гордился. На самом же деле адмирал обладал умением неосознанно схватывать нужные факты и очень быстро делать из них нужные выводы. Вот и на этот раз торжество на лице господина рейхсминистра иностранных дел, которое он пытался скрыть, но не преуспел, дало основания сделать мгновенное и все же правильное заключение: по линии министерства этот прохиндей получил некоторые убойные и весьма для него выгодные факты. Какие? Угадать нельзя, но предположить можно: они связаны с войной, которую Финляндия с треском проиграла.

Вот почему на прямой вопрос Гитлера об информации по своей линии последовал спокойный ответ:

— Ее нет, мой фюрер.

Сказанного было вполне достаточно для пробуждения начальственного гнева, но адмирал немедленно продолжил:

— Пока что нет. Не считаю возможным докладывать, не имея достаточно полных и, главное, проверенных данных.

Вождь германской нации сделал вид, что смягчился, и обратился к Риббентропу:

— Вы хотели что-то добавить, Йоахим?

— Да, мой фюрер. По городу Хельсинки прошла колонна русских панцеров. В частности, они продефилировали мимо нашего посольства. Мой человек их сфотографировал. Мне кажется, снимки могут представить интерес для всех нас.

Фотографии пошли по рукам.

— Ваш сотрудник заслуживает поощрения, Йоахим, — с доброжелательной улыбкой заметил Гитлер. — Фотоснимки превосходны. Ну, что скажете, адмирал?

— Повторяю, мой фюрер, пока что мои люди в Хельсинки собирают факты. Однако, если пожелаете, могу доложить предварительный анализ.

— Он был бы очень к месту, адмирал.

— Согласно полученным данным, на одном, весьма узком участке фронта на Карельском перешейке приняли участие как мощные танки, так и явно самоходные артиллерийские системы. Точные характеристики всех этих пушек неизвестны, но с уверенностью можно сказать: больше семидесяти шести миллиметров. С их помощью был прорвана хорошо укрепленная линия финской обороны, а бетонные огневые точки полностью уничтожены. Артиллерийский обстрел был сосредоточен на участке такой малой протяженности, что там не осталось не только выживших людей, но даже минных полей. Также в прорыве приняли активное участие летательные штурмовые аппараты, не состоящие на вооружении ни одной страны мира. Судя по описанию, это геликоптеры. Они хорошо бронированы: во всяком случае, отмечен лишь единственный случай их повреждения с помощью противотанкового ружья, да и этот аппарат благополучно долетел до русских позиций и там приземлился. Вооружение включает в себя неизвестное количество (во всяком случае, больше десятка) реактивных снарядов, а также пушку, калибр которой достаточен, чтобы справляться с финскими танками. Правда, скорость их, по оценкам наземных наблюдателей, невелика, меньше, чем у финских истребителей, но именно на этом участке действовали особо скоростные русские истребители, которые вымели с финского неба все, что могло летать. Также отмечено, что на других участках фронта ничего похожего не было. Правда, финны утверждают, что там действовали русские истребители И-180 совсем недавней разработки, которые по характеристикам, по меньшей мере, не уступают изделиям господина Мессершмитта.

Гитлер всегда гордился своим умением мгновенно выделять из потока информации главную мысль. Оно его не подвело и в этот раз:

— Вы хотите сказать, адмирал, что у русских очень мало этой сверхсовременной техники: как танков и самоходных пушек, так и авиации?

Канарис в очередной раз проявил осторожность:

— Мой фюрер, к настоящему моменту у меня нет ни единого факта, дающего основание для противоположного вывода. Однако позволю себе повторить: проверка всех сведений необходима.

Не лице вождя появилось выражение легкого неудовольствия.

— Вы, адмирал, чрезмерно осторожны. В вашем распоряжении оказались ценные стратегические сведения, а мне пришлось их вытаскивать чуть не клещами. И как результат: рейхсминистр иностранных дел опередил ваше ведомство в оперативности.

При этих словах Риббентроп наклонил голову, тщетно пытаясь скрыть улыбку победителя.

— Сколько вам потребуется времени, адмирал, чтобы провести ту проверку, насчет которой вы так обеспокоены?

— Не меньше двух недель, мой фюрер.

— Вы еще раз ошиблись, — жестко ответил Гитлер. — Ровно две недели и ни минутой больше. Вы должны оценить степень стратегической угрозы, адмирал.

— Ваш приказ будет выполнен, мой фюрер!

Гитлер деловито повернулся к министру иностранных дел:

— Мой дорогой Йоахим, эти снимки должны попасть к нашей военной разведке. Они все же больше компетентны в анализе военной техники, чем ваши люди, хотя выражаю вам благодарность за отличную работу. Быстрота мышления и действия! — экзальтированно воскликнул фюрер. — Умение представить сведения не тогда, когда получится, а тогда, когда они нужны!

Глава военной разведки еще раз почтительно наклонил голову. Это также позволило ему скрыть удовлетворение. Из весьма неприятной ситуации выйти удалось с минимальными потерями.

Заканчивался январь 1940 года.

Доктор Бурденко делал обход. Это была его обязанность как лечащего врача, но также долг как ученого. Все же эти загадочные методики и материалы впервые были применены в клинической практике.

Лейтенант Перцовский, лежа на своей кровати, думал весьма позитивно. Он из разговоров с соседями прекрасно понимал: то, что ранение не болит сейчас, совершенно не означает, что оно не разболится при ходьбе. Он не знал, сколько придется лежать, но был уверен: рано или поздно передвижение на своих двоих предстоит. Осталось лишь спросить об этом доктора. И эта возможность вошла в палату вместе со свитой.

— ДОвайте ПОсмОтрим, — прогудел Николай Нилович с сильным оканием. — ЧтО у нас тут? Кхм… ЧтО ж, если так дальше пОйдет, то рОзрешу вам через неделю хОдить на кОстылях.

Бурденко был настолько доволен результатом осмотра раненого, что это заметили все, в том числе сам пациент. По этой причине Марк осмелился на вопросы:

— А дальше что, профессор? Мне бы скорее снова в часть…

Среди свиты прошелестел шепоток.

— ТОрОпитесь, м ОлОдОй челОвек, — в гулком голосе хирурга прозвучала укоризна. — КОсти дОлжны вОсстОнОвиться. Два месяца! Не меньше! А ПОтОм вынуть тОт стержень, кОтОрый сейчас их держит. А пОсле кОмиссия решит, мОжнО ли вам служить.

Николай Нилович сознательно не стал рассказывать молодому лейтенанту все подробности лечения и восстановления — а там можно было насчитать намного большее количество этапов. Точно так же профессор не стал просвещать пациента насчет того, что он был первым, кого прооперировали по новой методике — правда, тот уже был в курсе. Не было ничего сказано насчет врачебного риска, тем более, что результат явно получился хорошим.

Нахальство не изменило Перцовскому. В результате он спросил:

— Профессор, а как мои шансы нормально ходить?

Бурденко читал методички более чем внимательно. Результаты там описывались, но опытный хирург на основании громадного опыта высказался весьма осторожно:

— Обещаю, чтО к перемене пОгОды рОнение будет ныть. ЧтО дО игры в футбОл — не ручаюсь. — тут палец врача наставительно взделся к потолку. — НО если все пОйдет хОрОшО, то хОдить будете без усилий. ХрОмОта, вОзмОжнО, Останется.

Предвидя, что лейтенант может продолжить расспрос, Бурденко повернулся к сопровождающим врачам и ординаторам и стал раздавать указания.

Несколько иначе сложился осмотр лейтенанта Кравченко.

По окончании осмотра Бурденко вывалил на голову Валентины полный боекомплект оптимизма.

— Вам пОвезлО, милая. ВО-первых, зОживление идет быстрО. ВО-втОрых, пОзнакОмьтесь: это инженер Лернер ВлОдимир ИсаакОвич. Он Объяснит вам, чтО есть нОвейший прОтез кисти.

И с этими словами врачебный персонал удалился.

Сначала лейтенант чуть удивилась, что рассказывать о медицинском устройстве будет человек, не являющийся врачом. Но, чуть подумав, решила, что уж коль скоро советская наука и техника дошла до таких вершин, как ее Ми-28, то и протез наверняка сложный. И приготовилась слушать.

Инженер волновался так, что заметили это все обитательницы палаты. Впрочем, рассказ получился довольно связным.

— Вот, товарищ лейтенант, это схема… здесь вживляются электроды… тут, следовательно, как раз нервы проходят, а они… вот это источник питания, его придется подзаряжать, аккумулятор там, такой очень маленький… а здесь главный электродвигатель с распределением усилия…

Кравченко терпеливо выслушала, хотя поняла не все. По окончании пояснений последовал вопрос:

— Каковы возможности этого протеза, товарищ Лернер? Что я с ним могу делать?

Специалист заметно приободрился.

— Вы, товарищ лейтенант, этим протезом сможете управляться с ложкой и вилкой, даже с отверткой.

Тут увлекшийся инженер сообразил, что говорит что-то не совсем то, и продолжил восхваление в ином ключе:

— Вы сможете держать в этой руке пудреницу! И пудриться! И даже красить губы!

Все перечисленное не было жизненной целью Валентины Кравченко. Поэтому ответ прозвучал холодновато:

— Это все хорошо, но смогу ли я летать… — тут лейтенант замялась, вспомнив многочисленные данные ею подписки, и закончила фразу обтекаемо, — …авиационным штурманом.

Инженер Лернер имел о штурманской работе самое смутное представление, поэтому ответил с энтузиазмом:

— Ну, товарищ лейтенант, читать карту вы можете, даже вовсе не имея руки, а у вас будет протез, позволяющий ее держать. А писать вы научитесь и левой. В… э-э-э… бумагах, что мы получили, сказано, что с протезом почерк у вас будет не из лучших.

Специалист не знал, что вертолетный штурман должен выполнять также работу оператора, а это, в свою очередь, требует быстрой и точной работы пальцами. Но у Лернера хватило ума понять, что вторгся не в свою область, поэтому ответ был с примесью тумана:

— Сами понимаете, ваша пригодность для этой специальности — тут не я решаю. Врачебная комиссия…

И в этот момент Владимира Исааковича посетило вдохновение. Он затараторил:

— Но ведь у вас есть еще возможность! Вы можете пойти на предподавательскую работу, то есть на инструкторскую должность, а то и побольше. И боевой опыт впридачу! И ордена!

Правда, Валентина знала, что ее представили к награде, но официального сообщения не было. Что до глубоко штатского инженера, то он в наивности своей полагал, что само наличие тяжелого ранения обязательно ведет к награждению орденом.

От таких слов Валентина впала в задумчивость. Она точно знала, что подобные ей специалисты наверняка наперечет. Может быть, еще какую-то часть тренировали, но уж таких, чтобы были обучены, да с боевым опытом одновременно — их просто не могло быть. Иначе слухи не могли не пойти, это точно.

И слова легли в память — а на нее штурман Кравченко никогда не жаловалась.

Глава 9

По результатам военных действий на заседании Политбюро докладывал командовавший войсками СССР Жуков. Но в зале собралась не только верхушка ЦК партии.

Доклад излучал оптимизм.

— …в результате перемещения государственной границы устранена непосредственная опасность для Ленинграда, — тут указка в руке командарма проиллюстрировала сказаное на большой карте. — Также СССР получил… потери следует полагать низкими…

Заседавшие слушали без особого интереса. Ход войны подробно освещался в центральной прессе, а к этому добавлялись ежедневные сводки. А чего тут внимать? Красная Армия побеждала, как и ожидалось. Но большой опыт подсказывал собравшимся, что после доклада вполне могут последовать неожиданные выводы.

Доклад закончился. Сталин осведомился, есть ли у кого-нибудь вопросы. Таковые нашлись.

Ворошилов был военным, пусть из не самых способных. Но из доклада он кое-что уловил, а потому спросил:

— Так что, товарищ Жуков, выходит, нашей победе мы в основном обязаны полку осназа?

Спрошено было с подтекстом. На самом же деле красный маршал поинтересовался, почему только один полк именовался в докладе эффективным и умелым. Но Георгий Констатинович после беседы с коринженером Александровым был хорошо подготовлен к такому повороту темы:

— Само собой, данный полк проявил себя с наилучшей стороны, чему способствовали как прекрасная обученность личного состава, так и боевая техника. Комполка Черняховский получил все самое лучшее, что было в СССР на тот момент, и прекрасно этим распорядился. Но также следует отметить, что вопросам взаимодействия осназа и других частей было уделено самое пристальное внимание. С этой целью предприняты особые меры, касающиеся связи… это дало результат… по каковой причине и удалось…

Сталин слушал внешне безучастно, но на самом деле внимательно. Он отметил, что доклад выстроен не просто грамотно, а политически умно. Наверняка сказалось влияние Странника. Кроме того, его радовали итоги — особенно в сравнении с теми, которые могли быть, не появись матрикатор в распоряжении Советского Союза. Война с крошечной Финляндией тогда обошлась бы непропорционально дорого. Непростительно дорого.

— Еще вопросы?

— Что вы предлагаете для распространения опыта осназа на другие части Красной Армии?

На этот вопрос Жуков также был готов ответить. Но с еще большей готовностью он перекладывал ответ на других:

— В том, что касается обучения личного состава: это полномочия Наркомата обороны. Я бы предложил усилить преподавательские кадры военных академий и курсов "Выстрел" командирами с боевым опытом. Также понадобится частично изменить действующие уставы. Что до производства вооружений: я не готов отвечать, поскольку это не в моей компетенции, — с этими словами в сторону наркома внутренних дел был брошен выразительный взгляд. Туда же глянул председательствующий.

— Товарищ Берия, вы готовы ответить на вопросы, касающиеся вооружений?

Разумеется, Лаврентий Павлович был готов.

— Все вооружение, за исключением стрелкового, было произведено силами нашего наркомата. Сюда относятся как бронетехника, так и авиация, а также транспортные силы и средства связи. Однако проблема не в том, что наши производственные возможности меньше, чем хотелось бы. Я полностью солидарен с товарищем Жуковым: для создания полноценных частей Красной Армии, которые по боевым возможностям хотя бы близко подходили к осназу, нужны в равной степени обучение и техника. Я бы даже сказал иначе: человеческие умения еще более важны, чем броня и пушки. Это, разумеется, не отменяет того факта, что потребуется свернуть производство техники, которая по своим характеристикам не отвечает требованиям даже сегодняшнего дня, не говоря о завтрашнем. Соответствующие предложения нами прорабатываются. Также наш наркомат может оказать помощь в приобретении на выгодных условиях станков и иного оборудования, ориентированного на производство вооружения, боеприпасов, средств связи и техники.

— А теперь от чисто военных вопросов предлагаю перейти к военно-экономическим. Возражения? Нет? Товарищ Берия, доложите.

— По сведениям, добытыми нашими сотрудниками, в Советском Союзе имеются месторождения нефти, по богатству не уступающие бакинским. Предварительные данные выглядят многообещающе, а в конце этого года или в начале следующего георазведка должна дать подтверждение.

Такие слова вызвали оживление. Тут попахивало сенсацией, хотя никто, конечно, не осмелился даже мысленно использовать это слово.

А нарком внутренних дел продолжал добивать:

— Это может быть особенно актуальным, поскольку от Германии ожидается ряд запросов на бензин, в том числе авиационного качества, смазочные масла и иные нефтепродукты.

Последняя фраза прозвучала настолько значительно, что решительно все присутствующие, исключая самого Берия и товарища Сталина, дружно решили, что это наша славная разведка предоставила соответствующий пакет сведений.

Нарком уверенно продолжал:

— Дополнительно к сказанному сообщаю: нам удалось добыть проект нефтеперебатывающего завода, который позволяет резко увеличить выход высокооктанового бензина из сырой нефти или из ее тяжелых фракций. Мы полагаем, что строительство подобных заводов может содействовать удовлетворению спроса не только зарубежных заказчиков, но и нашей авиации. Появление высокомощных двигателей на наших самолетах означает, что потребность в таком бензине будет лишь расти, а не уменьшаться. Кое-что уже сделано. На заводе? 413 смонтирована опытно-промышленная установка. Имеется положительный опыт ее эксплуатации: процент выхода авиационного бензина близок к расчетному.

Правда, товарищ Берия не информировал товарищей по партии, что на совещании у Сталина было принято особое решение по Красному Флоту. Предполагалось, что в строй войдут новые корабли, а старые подвергнутся модернизации. Видимо, эта информация была сочтена слишком мелкой для внимания Политбюро.

— Еще вопросы? Нет? Товарищ Молотов, на вас как Предсовнаркома будет координация работ отдельных ведомств. Нефть и продукты ее переработки — задача первоочередная, но есть и другие. Ваш наркомат, товарищ Ворошилов, по итогам военных действий должен дать рекомендации по вооружению — как стрелковому, так и артиллерийскому. Что показало себя хорошо, а что и не очень. Присутствующему здесь товарищу Ванникову[9], — при этих словах тот наклонил бритую голову, — придется озаботиться в первую очередь боеприпасами. Возвращаясь к нефтепродуктам: их понадобится перевозить. Поэтому строительство нефтеперерабатывающих заводов и последующее производство будет согласовываться с ведомством товарища Кагановича. И последнее, товарищи. В результате анализа военных действий, возможно, придется пересмотреть некоторые планы в части выпуска вооружений. Вполне вероятно, в сторону уменьшения. Наша цель — не план любой ценой, а гибкий план. Мы как большевики и верные ученики Ленина должны подходить к подобным вопросам диалектически. Если будет сочтено вредным выполнение плана в полной мере, то мы обязаны без колебаний пересмотреть такой план.

Это было крутым политическим поворотом. И все присутствующие поняли сказанное, а равно и то, что не было произнесено.

— И еще один вопрос, товарищи. Вот предложения по изменению системы воинских званий и должностей. Опыт этой войны говорит, что не всегда звание и должность должны совпадать…

Как Сталин и предполгал, это вопрос был сочтен за мелочь на фоне большой победы с малыми потерями.

Командир дивизиона тяжелых бомбардировщиков (так именовалась его должность) майор Голованов не особенно удивился вызову в Москву. Он уже давно предположил, что таковой просто обязан состояться — и не ошибся.

Общение с коринженером Александровым происходило в сугубо неофициальной обстановке: на квартире. Гостеприимный хозяин выставил добрый чай и даже выпивку — разумеется, после того, как летчик клятвенно уверил хозяина, что уже плотно поел. Правда, коринженер пил стопочками емкостью в наперсток, но об этом обычае Голованов был осведомлен.

— Александр Евгеньевич, я получил от товарища Сталина "добро" на операцию с участием твоих орлов. У меня теперь имеются полномочия отдавать тебе приказы. Вот дата вылета, — тут палец Старого ткнул на красивый цветной глянцевый календарь. — Буду на аэродроме за неделю. Первая задача: учебное бомбометание по заданным целям, шесть самолетовылетов. Это не ради проверки экипажей, а только для подтверждения полной готовности боеприпаса. Его буду готовить лично! Никому такое доверить не могу.

Это было насквозь понятно. И почетно. Не кто-нибудь, а сам вождь лично будет отслеживать ход выполнения этого задания — вот что следовало из слов коринженера.

Александров продолжил:

— Вторая задача: подобрать экипажи по вот каким правилам. Всего их должно быть шесть: три основных, три запасных. Запасные — это, сам понимаешь, на случай, если кто заболеет или еще чего такое-этакое. Выбор полностью на тебе! Никаких советов и рекомендаций от меня не получишь.

И это было понятно. Командиру давали большие полномочия, но и спрос, как водится, с него же.

— Ну, а третья — вылет с посылочками… сам знаешь, куда. И еще условие. По моим данным, могут быть задействованы радары. Не только в районе целей и не обязательно германские. Тех, кто пойдет над Немецким морем, вполне могут подсветить с кораблей. Это будут — если будут — англичане или немцы. Задача: попытаться обойти зону облучения. По возможности, конечно. Запас топлива, то да сё… Понимаю, что штурманам лишняя работа, но надо. Ниже одиннадцати тысяч не опускаться, во избежание. Полноценных операторов антирадарного оборудования подготовить не успеем, но штурман получит индикатор, что, мол, самолет подсвечивают. Больше, чем ничего; меньше, чем хотелось бы.

И это было понятно.

— Тогда, Александр Евгеньевич, до встречи!

Любой начальник знает: подчиненным непременно надо указывать на ошибки, даже если те о них сами уже догадались. Это добавляет служебного рвения.

Адмирал Канарис так и делал — тем более, что по складу ума и характеру он любил вникать в тонкости. В результате никто бы не посмел сомневаться в огромном объеме проделанной работы. Но и результаты ее радовали начальника военной разведки рейха. Все данные почти идеально складывались в цельную картину. Она и была доложена фюреру в должный срок.

— Таким образом, мой фюрер, можно считать доказанным следующее. Есть основания с практически полной уверенностью констатировать: новейшая бронетехника не была изготовлена ни на одном из крупнейших заводов СССР. У нас там имеются источники, и спрятать массовое производство подобных изделий решительно невозможно. Мы подумали об организации некоего особо секретного цеха, предназначенного для мелкосерийного изготовления. Если бы такое было предпринято, то, признаю, драконовские меры, предпринимаемые русскими в части сохранения секретности, могли дать результат. Но никакими средствами нельзя скрыть сам факт существования некоторого секретного подразделения в рамках завода. Следовательно, речь идет об отдельном, малом, но прекрасно оснащенном предприятии, то есть говорить о крупносерийном производстве пока что невозможно. То же относится и к авиации, хотя общая картина может отличаться деталями. Истребитель конструкции Поликарпова И-180 показал себя весьма хорошо. По отзывам финских летчиков, противник отличался тактической грамотностью и прекрасным взаимодействием с наземными службами. Но это подразделение по размерам едва может соответствовать нашей авиагруппе. По оценкам финнов, в боях участвовали от тридцати до пятидесяти самолетов. Также отмечено применение высокоэффективных боевых геликоптеров, но тех еще меньше: до шести машин. Нельзя не отметить прогресс русских в ракетном оружии. У них используются неуправляемые ракеты, но они, видимо, имеются в достаточном количестве, чтобы прямо засыпать противника. Оно применяется как с летательных аппаратов, так и с наземных установок. Однако и тех, и других у русских, по всей видимости, все же мало, поскольку использовались они лишь на участке, соответствующем по длине зоне ответственности дивизии…

Гитлер слушал очень внимательно. И, как всегда, он сразу же ухватил некую не высказанную напрямую мысль, поскольку был фюрером:

— Вы хотели сказать, адмирал, что у большевиков этого новейшего оружия мало? То есть хватит на полк или даже на дивизию, но не больше?

— Так точно, мой фюрер, — со всей почтительностью отвечал Канарис, — но к этому стоит добавить, что если массовое производство таких вооружений еще как-то можно наладить, то их качество неизбежно снизится. Образование рабочих, их трудовая и производственная дисциплина находятся на недопустимо низком уровне. Это отмечено буквально всеми нашими специалистами, побывавшими там и познакомившимися с обстановкой на производстве. Также осмелюсь добавить, что степень обученности как унтер-офицеров, так и офицерского состава остается у русских неприемлемо низкой. Исключение составляют те самые подразделения, которым доверили новейшую технику.

— Мне вот что еще интересно, — продолжил Гитлер самым нейтральным тоном. Впрочем, заподозрить фюрера в проявлении праздного любопытства мог лишь полный невежда. — По условиям Версальского договора ограничивалось число артиллерийских стволов; в частности для калибра 77 мм не более 204 штук, насколько помню.

Присутствующие сдержанно улыбнулись: никто ни на пфенниг не сомневался в памяти вождя.

— Артиллерия калибром свыше 150 мм запрещалась вообще. Но, — с ударением на этом слове произнес Гитлер, — в этом договоре ни слова не было сказано о ракетах. Мы предприняли усилия по восстановлению артиллерийской мощи рейха. Однако остается непонятным, почему у нас боевые ракеты остались в небрежении, а у большевиков они в почете?

Нельзя сказать, что ответ был у Канариса на кончике языка, но общую направленность он представлял. Во всяком случае, адмирал отреагировал, опередив генералов.

— Вы позволите высказать предположение, мой фюрер? — получив утвердительный жест, глава военной разведки продолжил. — По моему мнению, основная причина в следующем. Одна установка для запуска ракет по весу залпа эквивалентна артиллерийскому дивизиону. При этом транспортируется она всего лишь одним геликоптером. Мы полагаем, что сходная ситуация и в наземных установках: мощнейший огневой налет обеспечивается установкой, перемещаемой одним тягачом. Большое количество ствольной артиллерии требует соответствующих транспортных средств. Следует отметить, что конское поголовье Советов потерпело большой ущерб в результате как Великой войны, так и последовавшей за ней гражданской. В настоящий момент оно только-только восстановилось до уровня 1913 года. А производство артиллерийских тягачей ни в коем случае нельзя полагать массовым. На вооружении их числится более полутора тысяч штук, но русские источники сообщают, что реально пригодна для буксировки пушек едва ли половина, прочие находятся в неработоспособном состоянии. Безусловно, этого мало. И если есть возможность заменить ствольную артиллерию реактивной, то вполне разумно со стороны большевиков сделать это. Хотя по данным наших инженеров ствольная артиллерия отличается значительно большей точностью по сравнению с ракетами.

— Как я понял, по каким-то показателям новейшее русское вооружение может превосходить то, что имеется у вермахта. Сравнение проводилось?

— Судя по цвету выхлопа, вся русская бронетехника приводится в движение дизельными моторами…

Гитлер нахмурился. Германские панцеры обходились бензиновыми двигателями, у которых было много преимуществ перед дизелями, но также имелся, по меньшей мере, один неустранимый недостаток: малый запас хода.

— …калибр орудий русских панцеров позволяет успешно бороться даже с мощными укреплениями…

Как ни странно, этот тезис слегка успокоил фюрера: уж если Германия будет воевать с Советами, то ей предстоит наступать, а не обороняться.

— …широкие гусеницы русской бронетехники должны придать ей повышенную проходимость в условиях бездорожья…

Это было лишним доводом в пользу организации стремительного наступления доблестных германских панцеров по дорогам: только так они могли доказать в полной мере свою мощь.

— …однако отсутствуют данные по бронированию. Не был подбит ни один образец их новейшей бронетехники…

Произнося это, Канарис позволил себе легкое презрение в голосе, адресованное к беспомощности финской противотанковой обороны.

— …также стоит отметить машину, которая, будучи явно бронированной, не несла, тем не менее, вооружения. Наши инженеры выдали заключение по ней: она предназначена для эвакуации неисправной бронетехники, и, возможно, является передвижной ремонтной мастерской.

Гитлер прекрасно помнил, что во время вторжения в Австрию чуть не треть бронетанковых сил отстала из-за поломок. И сделал свой вывод:

— Следовательно, русские так и не смогли справиться с низкой надежностью бронетехники! Только этим можно объяснить потребность в машине данного типа на той демонстрации, что была ими устроена у нашего посольства! Но продолжайте, прошу вас.

— Что же касается авиации, то, по данным финских военных, штурмовые геликоптеры хорошо защищены от огня стрелкового оружия, но их броня, как показал опыт, не может противостоять даже калибру двадцать миллиметров, не говоря уже о чем-то большем. Очевидным недостатком является их небольшая скорость. По не до конца проверенным данным, она не превышает трехсот километров в час. Сильным местом этих геликоптеров является их мощнейшее вооружение, которое, впрочем, ориентировано на поражение наземных, а не воздушных целей. Иначе говоря, для успешной борьбы с этим видом авиации нужна хорошо замаскированная зенитная артиллерия, иначе ее уничтожат ракетным залпом. Или же таким средством могут служить истребители, но непременно с пушечным вооружением.

Канарис остановился перевести дыхание. Гитлер тут же перехватил инициативу:

— Как насчет остальных видов авиации?

— Наблюдались два вида новых истребителей. Первый из них есть развитие концепции И-16 "рата", но их точные характеристики пока что известны лишь приблизительно. Видимо, они немного превосходят BF-109, модификация E. Также замечены в небе иные машины, очень быстрые, предположительно, с реактивными двигателями. Их также очень мало, но противопоставить им пока что нечего, за исключением зенитных засад.

— А бомбардировщики?

— Видимо, таковые просто не разработаны, мой фюрер. Или не запущены в серию. Во всяком случае, все, что наблюдалось на поле боя, нам уже хорошо известно и представляет собой старье.

— Возвращаясь к финским делам: я хотел бы получить краткое изложение аналитического обзора.

Никого не удивил такой резкий поворот в теме: это была обычная манера Гитлера.

— Оно уже подготовлено, мой фюрер.

С этими словами Канарис протянул вождю кожаную папку.

— На этот раз вы работали с должным прилежанием, Вильгельм.

Эти слова были сочтены главой военной разведки за похвалу: во-первых, по содержанию; во-вторых, к нему обратились по имени.

— Но, — продолжил фюрер с нажимом, — никто не должен обольщаться малым количеством этой новейшей техники. В первую очередь это относится к вам, адмирал. Вермахт должен научиться с ней бороться, сколько бы ее ни нашлось. Именно вы должны предоставить все необходимые сведения.

— Разумеется, мой фюрер. Абвер уже работает в этом направлении.

Уже садясь в машину на выходе из Рейхсканцелярии, адмирал позволил себе чуть заметно улыбнуться. У него были дополнительные причины быть довольным собой: удалось не только довести до Гитлера мысль, но и заставить ее принять. Мысль же была следующей: воевать с Советской Россией трудно, но можно.

Почти сразу же улыбка погасла. Оценка боевой эффективности наземных ракетных установок осталась неопределенной: очень уж мало выжило свидетелей. Мощное оружие? Несомненно. Насколько мощное? На этот вопрос ответа пока не было.

Звонок был более чем неожиданным.

Номер телефона в гостиничном номере в Ленинграде, где Рославлев временно жил, можно было узнать. С некоторыми усилиями, понятно. Но вот личность звонившего…

Это был никто иной, как оружейник Судаев. После того, как тот представился, Рославлев попытался определить возможную причину звонка — и не смог.

О встрече условились в два счета:

— Алексей Иванович, я пока проживаю в "Астории", мой номер двадцать третий. Где вы сейчас? Ну да, недалеко… То есть жду вас через сорок минут. Даже меньше? Пусть так.

Коринженер блеснул гостеприимством. Гостю предложили стопочку хорошей водки, полную тарелку наваристого борща и жареную курочку с макаронами на второе ("Ко мне тут собирался прийти один, да выявились другие дела"). все это запилось чаем со сладким печеньем.

А вот потом начался серьезный разговор.

Отдать справедливость Алексею Ивановичу: он с товарищами проделал большую работу, непосредственно относящуюся к совершенствованию стрелкового оружия. А именно: бригада собрала множество отзывов и о пистолете-пулемете, и о винтовках разных моделей.

— …и все недостатки пистолет-пулемета, все жалобы сводятся к одному и тому же: недостаточная дальность прицельной стрельбы. И ничем ее не увеличить: баллистика диктует, — размахивал руками разгорячившийся конструктор. — Пистолетный патрон! Вот главный тормоз! А симоновская винтовка, спору нет, хороша, но для стрельбы очередями мало приспособлена…

— Один момент, Алексей Иванович, — выставил ладонь вперед собеседник. — Если позволите, я сам обскажу суть проблемы, с которой вы пришли, а если чего напутаю, так вы меня поправите. Итак: мосинский патрон чрезмерно мощен для легкого автоматического оружия. Он вполне себе подходит для "максима" или для его аналога. Скажем так, пулемета взводного или ротного уровня. Но для рядового бойца нужно нечто другое. Патрон с уменьшенной навеской пороха, а потому меньшей длины. Калибр пусть будет тот же, хотя это не вполне очевидно. Из других характеристик оружия: магазин емкостью тридцать выстрелов, не меньше. Отъемный, ясное дело, и с возможностью наибыстрейшей перезарядки. Высочайшая надежность, легкость освоения кем угодно. И чтобы обученный боец попадал в ростовую мишень с шестисот метров. На все это у вас уже есть наметки. Вы хотите, чтобы я помог протолкнуть разрешение на работу по этой теме, поскольку до сего момента она велась чуть ли не тайно. Во всяком случае, в планах ее нет. А теперь скажите, чего я упустил?

Судаев несколько смутился, отчего его косоглазие стало заметнее.

— Э… в общем… все так и есть.

Старый инженер поощрительно улыбнулся:

— Вы ведь чертежи принесли?

Вместо ответа оружейник принялся выкладывать на стол деталировки, закончив сборочным чертежом.

— Вот, — добавил он, — запирание затвора поворотом. Разработал товарищ Калашников…

— Кто???

Судаев с очевидностью не понял причины столь сильной реакции и начал пояснять:

— Он член нашей бригады. Мы разбили работу на отдельные задачи… я ему порекомендовал…

— Еще раз прерву, — по непонятной причине голос коринженера стал жестким, прямо стальным, — как зовут товарища Калашникова?

— Петр Никифорович.

— Ага. Понимаю…

Но совпадение по фамилиям было лишь одной причиной для потрясения. Вторая лежала на столе.

На чертежах красовался тот самый, знаменитый АК-47. Ну, почти он. Однако Рославлев превосходно знал, кто именно прячется в деталях.

— Какие вы материалы предлагаете использовать? А для затворной рамы? Нет, углеродистую не посоветую… А для пружин? А для гильз?

Оружейник отвечал вполне уверенно. Четко прослеживались следы консультации со специалистами по металлам.

— Алексей Иванович, вы хотите заручиться моей поддержкой, когда будут принимать решение об опытно-конструкторских работах. Я верно понял?

— Ну да.

— Тогда вам нужно принять во внимание вот что. Решение о принятии в производство промежуточного патрона (назову его так) и массового стрелкового оружия под таковой есть решение стратегическое. Оно в компетенции высшего руководства страны — и не только военного, но и политического, поскольку потребует создания громадных мощностей. Вы не ослышались: громадных. Представьте себе миллионную армию, вооруженную такими автоматами. Представили? А теперь подумайте, сколько патронов понадобится. Кое-что насчет патронов могу заметить сразу же. О латуни забудьте: слишком дорого. Следовательно, гильзы стальные…

Судаев по неистребимой ученической привычке поднял руку:

— Сергей Васильевич, для углеродистой стали если, то ржавчина попрет. А из нержавейки — так они еще подороже латунных выйдут.

Замечание было правильным, хотя и косноязычным. Но ответ на него был готов:

— Верно, Алексей Иванович, а потому понадобится лаковое покрытие для стальных гильз. Работа для химиков-технологов, как вы понимаете. Далее: порох. Имею в виду: рассчитать, сколько пороховых заводов потребуется. Эта задача тоже не ваша, но сразу же могу сказать: имеющихся мощностей наверняка не хватит. Понятно?

— Чего уж не понять.

— Еще добавлю, что товарищ Сталин уже в курсе проблемы с автоматическим оружием. Не могу знать, какое он примет решение, но обещаю приложить все силы, чтобы убедить его в необходимости скорейших мер. И если получится, то вам придется наладить координацию работ с химиками, машиностроителями — да-да, с ними, поскольку предстоит создавать массовое производство как самого оружия, так и патронов. Само собой, вас известят.

В глазах оружейника появилась помимо простого уважения к старшему по возрасту, званию и знаниям также некоторая боязнь. Перед ним сидел человек, который был не просто вхож к товарищу Сталину, но также мог ему рекомендовать, советовать и даже (чем черт не шутит!) спорить.

А коринженер продолжал:

— Вот дополнительная информация, которую вам надо знать, Алексей Иванович. Вы как специалист должны иметь представление о цикле разработки. Предварительный проект, опытные образцы, испытания, переделки, еще испытания, малая серия… ну, все знакомо, верно? Так вот, для этого автомата ориентироваться надобно не на месяц… — от такого дикого предположения опытный Судаев фыркнул, — …и не на год. Если вы справитесь за два года — первым помчусь в Кремль с представлением о награде. Так что, если кто бы то ни было спросит о сроках… все понятно?

Это было насквозь ясно.

— И последнее. Возможно, в вашу бригаду направят еще одного человека. Однофамилец Петра Никифоровича, кстати. Талантище! Сейчас он занимается инерционным счетчиком моторесурса танковых двигателей, этот прибор чрезвычайно востребованный. Конструктор и изобретатель от бога. Постараюсь устроить перевод этого товарища… если все пройдет, как задумывалось. Вопросы?

— Сергей Васильевич, я специально не изучал… хочу сказать, не смотрел подробно… да и с языками тоже так себе… но вы вот встречали зарубежные аналоги подобных автоматов? Имею в виду: читали о таких?

— Алексей Иванович, вы преувеличиваете мои знания. Почти наверное могу сказать: ни в одной стране не принят на вооружение аналог автоматического стрелкового оружия под промежуточный патрон. В Японии имеется винтовка "арисака", у той калибр шесть с половиной миллиметров, сейчас у них на вооружении ее модификация, но японский патрон не выпускается под автоматическое оружие. Впрочем, я не в курсе ведущихся разработок. Так что, если мы опередим наших потенциальных противников — честь и хвала вам, оружейникам. И когда некий обладатель ромбов вздумает пенять вам за то, что, дескать, в Европе ничего подобного не делали — наплюйте. Вот если будут толковые замечания — тогда другое дело, но тут возьмусь помочь. А когда начнут прямо тормозить или иным образом мешать, то дайте мне знать. Придется пустить в ход… мои ресурсы. Одним словом: через… — тут взгляд коринженера скользнул по календарю, — …примерно семнадцать дней будет совещание у товарища Сталина. Попробую поднять вопрос.

Из гостиницы "Астория" Судаев выходил в некотором недоумении. Товарищ коринженер с очевидностью знал очень много и о стрелковом оружии, и о конструировании — но чего ради скрывать подобные знания? Одновременно у конструктора появилась ни на чем не основанная уверенность, что авантюрная работа над автоматом может принести успех.

Глава 10

Холода в Москве не сошли на нет, но уж точно спали. В кабинете у Сталина было, как легко догадаться, вполне тепло. А уж тему для беседы любой понимающий человек посчитал бы просто горячей. Особенно если учесть, что в комнате находилось лишь двое.

— Я прочитал те письма, которые вы подали мне на подпись, товарищ Странник, и счел нужным внести некоторые исправления.

Рославлев сделал чуть заинтересованное лицо. Что-то в этом роде стоило ожидать.

— Но появились вопросы.

Пауза могла бы стать эффектной, однако она ожидалась.

— Вы утверждали, что надводный флот Германии в этот период будет играть весьма малую роль. Наша разведка это подтверждает. Тогда непонятна кандидатура адмирала Редера.

На этот вопрос ответ имелся.

— Вы правы в том, что на данный момент гораздо большую роль в морских сражениях играют подводники. Но адмирал Дёниц представляется не вполне удачной кандидатурой: во-первых, морской пехотой распоряжается не он; во-вторых, сам Дёниц убежденный нацист.

— Еще кое-что хотелось бы услышать, — голос вождя излучал благостное настроение, но уж этим обманываться было нельзя. — Вы уверены, что ваши письма произведут ожидаемый эффект?

Ложь была бы совершенно недопустима. Прозвучала чистейшая правда:

— Не уверен. Но они могут сработать. Зато вот в чем уверен. Упусти я подобную возможность предотвратить известный вам ход событий — никогда бы себе подобного не простил.

Сталин в очередной раз доказал свое умение преподносить сюрпризы:

— Насколько вы владеете немецким языком?

Вопрос был полностью неожиданным, но несложным:

— Недостаточно, товарищ Сталин. Я бы взялся перевести эти письма, но результат ожидаю настолько корявым, что его просто стыдно показать грамотному немцу.

Рославлев имел в виду, что в его возможностях было сделать машинный перевод русских текстов на немецкий. Но он отлично помнил все недостатки подобного варианта действий. Вслух прозвучало развитие мысли:

— В интересах дела имею просьбу: поручить эти переводы вашему личному переводчику. Простите, не доверяю работникам наркоминдела.

— Не доверяете?

— Эти письма все же, — последовала крохотная заминка, — не просто диппочта.

В ответ Сталин тихо рассмеялся.

— Вы правы, товарищ Странник, не диппочта.

И тут же смех закончился.

— Вам доставят все материалы нарочным, — по какой-то причине фельдъегерь был назван именно так. — Действуйте.

Операция прошла хуже, чем рассчитывал Бурденко. Воспаление все еще сохранялось даже через неделю.

— Еще не меньше семи дней, пОтОм виднО будет, — ворчливо отвечал хирург на весьма настойчивые запросы лейтенанта Перцовского. — НО, так и быть, на кОстылях рОзрешаю пОдниматься на третий этаж — лифтОм! — и гулять.

Именно там располагалась палата, где пациенткой была Валентина Кравченко. К посещениям молодого человека медперсонал относился снисходительно. Возможно, причиной тому было ранение Вали. Уж такой бравый командир точно мог бы себе найти девушку с двумя руками. Ан нет же, подавай ему однорукую.

— Товарищ, коринженер, майор Маргелов по вашему приказанию прибыл!

— Вольно. Без чинов. Василий Филиппович. Садись, разговор быстрым не будет. Для начала ответь на вопрос. Доведена ли численность личного состава до штатного расписания?

— Нет, у нас еще выздоравливают трое, но обещают выписать и вернуть в свою часть через неделю.

Это было новинкой. Раньше выздоровевшие назначались куда попало. Теперь же на этот счет был выпущен приказ наркома.

— Вот что, Василий Филиппович, сейчас я пробиваю приказ о создании батальона воздушно-десантных войск на основе твоего. Потом твое подразделение развернут в полк. Ну и так далее. Вот тебе документы. Тут штатное расписание, также вооружение. Если коротко: та операция по занятию предмостных позиций и была, по сути, десантной. Ты не гляди, что обошлись без выброски с парашютами. Обучение этому делу еще предстоит. А теперь прочитай внимательно перечень возможных задач.

Ознакомление пошло медленно. Майор перечитывал некоторые места по два раза.

— Вопросы?

— Понадобится дополнительное обучение. Вот например: тут написано "десантирование с парашютом", а многие из моих и не прыгали ни разу. Опять же: если даже с вертолета высаживаться и немедля в бой — так тоже обучение понадобится. Где они будут учиться?

— Частично организацию возьму на себя. Но лишь частично. Соответствующие приказы будут, а договариваться — это на тебе. От меня снабжение, хотя бы для начала. Оружие. Боеприпасы. Кое-что из формы. Вот, гляди. Это детали формы. Она уже согласована с… лицом, имеющим право принимать решения.

Из ящика стола коринженер извлек тельняшку, очень похожую на морскую, но с голубыми, а не синими полосками. Оттуда же появился голубой берет и эмблемы на петлицы в виде парашюта.

Маргелов почти скрыл удивление, но коринженер предупредил вопросы:

— Сразу же объясню. Голубой цвет потому, что для твоих войск небо будет плацдармом. Это понятно?

Разумеется, на этот счет вопросов не возникло. Но появились другие:

— Сергей Васильевич, тут написано "автомат", а вот здесь "ручной пулемет". Это что ж такое? ППС, что ли? А ручник — дегтяревский?

— Ни то, ни другое. Новое оружие, придется его осваивать, Василий Филиппович. Имени конструктора-оружейника раскрыть не могу. Описания — вот они. Оружие надежное, удобное. Но пока что дорогое. Всю Красную Армию сразу вооружить таким не можем, пока что только твой батальон. Вот, погляди. Можешь потрогать.

Перед Маргеловым предстал необычный автомат. Майор взял оружие в руки, отсоединил магазин, снова его прищелкнул, два раза передернул затвор. Выпал патрон, выкрашенный темно-леленой лаковой краской.

— Отметь: патроны особенные. Размеры видишь?

— Калибр, как у мосинки, а длина меньше.

— Точно. И выпускается их мало. Линии на производство только-только будут монтироваться. Кроме того, тебе будут переданы инструкции и методички. Грузовик целый…

В этом Александров приврал. Вес документации не составлял даже полутонны.

— …все это доставят в расположение. Оружие с боеприпасами не в счет, тут грузовика будет куда как мало. Понадобятся инструкторы. Вот здесь перечень специальностей. Если знаешь кого лично — тебе и карты в руки. Если нет — будем искать. Также тебе в помощь…

Майор Маргелов слушал, запоминал, прикидывал на ходу. Задача казалась сверхграндиозной. Но приказы в любой армии мира принято выполнять.

Учения проходили в условиях, приближенных к боевым. По крайней мере, именно так их оценил Голованов. Бомбы сбрасывали с высоты от десяти с половиной до одиннадцати с половиной тысяч метров. И бомбы были самыми настоящими, то есть в них были уложены незабудки с утеплением (чтоб на высоте не померзли) и конверты (те, правда, пустые). Самоуничтожители добросовестно разносили в мелкие брызги приборы наведения.

— Эх, сколько добра пропадает, — вздыхал по этому поводу бережливый Лучик. Разумеется, он это делал, когда начальство находилось достаточно далеко, чтобы ничего не услышать.

Но Старый был тверд. На все красноречивые взгляды и вздохи он отвечал примерно так:

— Помните, ребятушки: это задание не из тех, которые можно провалить без больших последствий. Даже дело не в том, что оно на контроле у товарища Сталина. Если что пойдет не так — может весь дальнейший план пойти вбок и тогда…

Это самое "тогда" не уточнялось. Намека хватало всем.

В один из дней в госпитальную палату, где был прописан лейтенант Перцовский, вошла целая делегация. Возглавлял ее сам майор Маргелов, при нем был капитан Борисов, а при нем, в свою очередь, имелась загадочная сумка.

— Марк, наша рота тут тебе подарки спроворила… — начал ротный, но его резко оборвал старший по званию:

— Не о том говорите, товарищ капитан! Дела прежде всего.

С этими словами Маргелов извлек из командирского планшета бумагу и начал зачитывать. Тон был настолько официальным, что все прочие обитатели палаты, ранее притворявшиеся, что совершенно не слушают, откровенно повернули головы.

— Вот Указ Президиума Верховного Совета СССР, — последовала веская пауза. — Лейтенант Перцовский Марк Моисеевич награждается орденом Красного Знамени. Поздравляю!

Лейтенант не без усилий поднялся с помощью костылей и попытался встать по стойке "смирно". Полное соответствие уставу не получилось.

Из рук в руки перешла коробочка. Прикреплять орден к больничному халату майор не счел возможным. Награда легла на тумбочку.

— Также, — все тем же голосом продолжил Маргелов, — вам присваивается очередное звание "старший лейтенант".

Из планшета появились кубари, каковые также были отложены на тумбочку.

И тут голос майора заметно изменился.

— Наш отдельный лыжный батальон преобразован в десантный, и форма одежды будет особая. А ты один из нас. Держи, — и из сумки появилась на свет тельняшка и голубой берет.

Маргелов слукавил. Приказа о создании воздушно-десантных подразделений еще не было. Собственно, их еще предстояло создавать.

— Это не морская тельняшка, — проявил эрудицию новоиспеченный старлей. — У тех полоски темно-синие…

— А у нас будут голубые! — твердо заявил ротный. — И берет тоже!

— Это почему?

— Потому что отныне небо — наш плацдарм!

Фраза произвела должное впечатление на всю палату.

— Но ведь приказа на мой перевод не было, да и не мог он быть. Вон доктор сказал давеча, что мне, может, вообще не подпишут разрешение на службу… то есть вполне комиссовать могут по ранению…

— Мы уже говорили с доктором. Ничего не значит: ты дрался вместе с нами, был ранен. Стало быть, наш.

Эти слова Борисова были поддержаны энергичным кивком майора. Оба не стали упоминать всуе врачебное предварительное заключение: о прыжках с парашютом этот пациент даже думать не мог — навсегда.

— Но это не все. Держи.

— А это что?

— Бумага, вот что. Читай с пониманием.

Особой глубины понимания и не требовалось. Это была рекомендация для поступления в любое высшее учебное заведение. Список пройденных курсов учебных дисциплин прилагался. Иначе говоря, стоило лишь досдать аналитическую геометрию — и можно поступать сразу на второй курс мехмата.

Гости заверили пациента, что еще наведаются, и удалились. Тут же прозвучал оргвывод.

— Марк Моисеич, с тебя причитается! — послышался голос из дальнего угла.

Виновник торжества не привел возражений. Мало того: он знал пути выполнения пожеланий товарищей по палате. Стоит заметить, что спиртное в этом лечебном учреждении было строжайше запрещено. Для пациентов, понятно. Но некими таинственными путями ранбольные ухитрялись раздобыть этанолсодержащие жидкости. Как? Этого никто не знал помимо заинтересованных лиц. А те помалкивали в тряпочку.

В военном госпитале лежали, понятно, военнослужащие. А у них был если и не боевой опыт, то уж верно понятие о таковом. По сей причине то, что можно было деликатно именовать застольем — а начальник хирургического отделения обозвал бы пьянкой — организовали по всем правилам военной науки: с часовыми и точным расчетом по времени, причем участники располагались на местах согласно боевому расписанию. В случае тревоги все компрометирующие следы убирались по-военному быстро: сорока пяти секунд хватало с избытком.

Стоит отметить, что и закуска была добыта левым путем. Селедочка с лучком не входила в больничное меню. То же относилось и к настоящей жареной на сале картошке. И опять мы спросим: как? И снова не найдем ответа. Можем лишь предположительно объяснить появление сих кулинарных чудес все тем же обаянием товарища Перцовского и его связями.

И еще одну дерзость за пределами всех границ проявил свежий орденоносец. Он пригласил на торжество лейтенанта Кравченко. Ей было разрешено гулять — и Марк уговорил ее прогуляться до второго этажа. Если быть точным, они ехали на лифте.

Палата встретила появление девушки чуть настороженно. Перцовскому пришлось пустить в ход объяснения: дескать, Валентина была в составе эскадрильи штурмовиков, которые прикрывали… помножили на ноль батареи… между прочим, те гаубицы как раз и вели огонь по… она по ним-то и била, это обязанность штурмана…

Надо отдать должное пациентам мужской палаты: все до единого заметили род ранения штурмана. И все, как один, сделали вид, что страдают невнимательностью. И чтобы такое поведение стало совсем убедительным, товарищи по палате обрушили водопад похвал на Марка:

— А вы знаете, в честь чего? Нет? Так у лейтенанта очередное звание, он теперь старшой.

— Звание что, ты орден-то не забудь предъявить!

— Орден? Какой это? За что?

— Как за что? Он вам не рассказал? Ну так вот: пока его рота сидела в обороне…

Валентина слушала и время от времени тихо ахала.

— В газете не так написали, а на самом деле…

— Валя, переходим на "ты"!

— Ребята, вы что языками чешете — наливай!

— Мне совсем чуть, если у меня на этаже унюхают…

— А у нас закусочка!

— Подарки, подарки забыл показать!

— Какие подарки?

— Он тебе и этого не сказал? Марк, имей совесть!

Тельняшка с беретом перешли в девичьи руки. Окружающие наперебой стали объяснять происхождение, назначение и цвет.

— Я вас слушаю, товарищ Александров.

Нарком внутренних дел произнес эти слова совершенно нейтрально. Предмет разговора был ему неизвестен. Правда, причины срочности визита Берия угадал: Страннику предстояло отправиться на базу стратегических бомбардировщиков и лично проследить за отправкой писем.

— Мое сообщение будет касаться работы разведки, касающейся перехвата радиосообщений. Конкретно же речь идет о работе соответствующего подразделения английской разведки. На сегодняшний день армия и флот Германии применяют шифровальную машину "Энигма". Считается, что кодовое сообщение, выполненное с ее помощью, расшифровать невозможно. Но это не так. С помощью уже знакомых вам вычислительных средств, которые я могу предоставить, дешифровка возможна, что называется, с нуля. Сейчас англичане еще не способны справиться с "Энигмой". Этим можно объяснить успех немецких подводников, которые сократили на треть британский торговый тоннаж, потеряв при этом всего девять вымпелов. Но так долго продолжаться не будет. Слишком сильно Великобритания зависит от поставок продовольствия, оружия, боеприпасов и снаряжений по морю. А потому…

Берия слушал и мысленно прокручивал варианты. Конечно, же, существующую в рамках НКВД службу дешифровки можно и нужно улучшать, тут вопросов нет. На это даже не требуется согласия Хозяина. Но Странник предлагал нечто гораздо большее. И это "нечто" выглядело весьма неоднозначным. Такие действия стоили хорошего обдумывания.

— …следовательно, внедрением всего лишь чуть измененного порядка работы с этой "Энигмой" немцы могут очень существенно увеличить криптостойкость своих сообщений. Для начала хотя бы чаще менять установки машин. Также я бы на их месте использовал простейший метод сохранения секретов: жалких полкило тротила в машинку — и ее захват становится проблематичным, чтобы не сказать больше. ТОГДА англичане и американцы сумели захватить подводные лодки вместе с "Энигмами" в рабочем состоянии. Есть, конечно, риск, что немцы применят шифры, которые не вскрываются в принципе. Такие существуют, но они до последней степени неудобны в работе.

Лаврентий Павлович уже мысленно создал цепочку выводов, но не захотел ее высказывать. Вместо этого он ободряюще кивнул посетителю.

— Решение о том, стоит ли таким образом помогать нашему потенциальному противнику с целью ослабления еще одного потенциального противника — оно политическое, и приниматься должно высшим руководством страны. Разумеется, я передаю материалы.

Пачки книг выглядели более чем солидно. Странник разместил их на полу, поскольку стол этакой тяжести мог и не выдержать.

— Понадобится обучение наших сотрудников работе с вычислительной техникой, — деланно-небрежным тоном заметил нарком.

— Полностью с вами согласен, Лаврентий Павлович, и даже больше того, — радостно подхватил Александров, — такие же специалисты будут чрезвычайно востребованы в других наркоматах, да и в вашем наркомате тоже — имею в виду другие отделы. Это у меня запланировано, но, как вы знаете, мне предстоит недолгая командировка. А по моем возвращении стоит подумать о развертывании кое-каких производств. Но тут уж приоритеты расставлять вам.

— На этот раз моя очередь согласиться с вами, Сергей Васильевич, — приветливо улыбнулся Берия. — Вот кстати: хотите чаю?

— Настоящий грузинский?

— Не угадали. Абхазский.

Странник подумал, что чай должен оказаться отменным. И на этот раз угадал.

— Наш советник чуть-чуть торопится.

Сталин в своей обычной манере выслушал, высказал суждение, взял паузу на прикуривание очередной папиросы и начал развивать мысль.

— Его план имеет смысл лишь в том случае, если Гитлер сочтет необходимым продолжить противостояние с Великобританией. Это пока что не очевидно. На так называемом фронте у Германии тишина. Противники не совершают никаких авианалетов на чужие объекты.

Это было не вопросом, а утверждением.

— У правящих кругов Германии появились причины для сомнений и неуверенности, которых не было тогда. Разгром Финляндии, которого никто не ожидал. Быстрое поражение, вызванное применением невиданной никем техники, и, что с немецкой точки зрения еще хуже, умелым ее применением. Но авансы в сторону германского руководства могут оказаться преждевременными, если учесть, что еще не доставлены те самые письма, о которых ты знаешь. Вот по реакции на эти письма мы и будем принимать решение о возможности помощи Германии, пусть даже эта помощь косвенная.

Сталин не упомянул, что военная разведка пока что не накопала ни единого признака разработки плана "Барбаросса". Но сам вождь, разумеется, не полагался на отсутствие данных. У него были на то причины.

— Ну, Александр Евгеньевич, давай план последних тренировок твоих орлов.

Именно этими словами начался окончательный этап подготовки.

Как всякий летчик, Голованов терпеть не мог слова "последний" и старался его не употреблять вообще. Но вслух на этот счет он не высказался — тем более, товарищ коринженер летчиком не был.

План появился на свет и был рассмотрен самым дотошным образом.

— Ну держись, летун, сейчас я наведу на тебя критику. Почему взлет в восемь утра? Темно ведь. А над целью ты и твои хлопцы должны быть в десять по местному. Берлин прилично южнее, там и рассветает раньше. Вот твой штурман тебе на раз-два расколет задачку: на какой высоте должно быть солнышко.

— По вашему же прогнозу, Сергей Васильевич, ожидается облачность, — защищался Голованов.

— Все так, да ты над ней будешь находиться. А завтра лететь тебе на куда меньшее расстояние. Короче, штурманский расчет чтоб у тебя был. Но это не все. Вот еще ивашкино мясцо погрызу, — последние слова сопровождались людоедской ухмылкой. — Радионаведение ТАМ будет импульсами. Это помнишь? А здесь наводчики предупреждены? Не слышу ответа. У них приказ? Твое счастье. Но не торопись радоваться. Сейчас на косточках поваляюсь. Что, если вдруг пропадет наведение на ультракоротких? Как? Скажем, один из передатчиков в последний момент сдохнет. А ну-ка, пусть все штурмана выложат запасные варианты. Послушаем…

Разумеется, весь летный и наземный состав знал прозвище товарища коринженера, данное ему курсантами-истребителями. За глаза все его и звали "Старый". Но очень многие держали в уме чуть расширенное имя "Старый черт". Надо признать: Сергей Васильевич делал очень многое для того, чтобы поддержать такое реноме. Вводные на тренировках были такими заковыристыми, что один раз сам Голованов не выдержал и сказал напрямую:

— Сергей Васильевич, ну нельзя же так!

Ответом был грустный, отнюдь не злобный взгляд и слова:

— Можно, Александр Евгеньевич. И нужно. Доказывать не имею права, скажу лишь, что от ваших результатов зависеть будет настолько многое… вы даже не представляете, какие случатся последствия.

Чуть странным летчикам показалось то, что, бомбы для учений коринженер каждый раз привозил лично.

И вот наступил тот самый день. По результатам тренировок Голованов своей властью назначил экипажи. На стадион "посылку" должен был сбрасывать бомбардировщик, ведомый Мазуруком, на корабль предстояло нацелиться Каманину. Сам Голованов взял на себя лужайку. Опыт показал, что именно эта цель была самой трудной — возможно, по причине отсутствия хорошего радионаведения.

— Ну ребята, ни пуха вам, ни пера!

— К чертям рассобачьим! — уставным голосом ответил за всех командир отряда.

— И это вместо искренней и горячей благодарности, — тоном капризной примадонны отреагировал коринженер.

Нехитрая шутка произвела ожидаемое действие: экипажи дружно отсмеялись.

— По машинам!

И люди, уже обряженные в летные костюмы, разбежались по местам. Исчезли, как будто их не было, лесенки, по которым экипажи влезали в кабины. Могучие турбины сначала заворчали, потом зарычали и, наконец, грозно заревели. Один за другим тяжелые бомберы разогнались по полосе, задрали носы и ушли в небо.

Коринженер, шаркая ногами, побрел к трехэтажному зданию управления. Со стороны могло показаться, что он сразу состарился лет на десять.

— Как насчет перекусить, Сергей Василич? Время у нас точно есть, — преувеличенно-бодро вопросил майор (уже) Полознев. Очередное звание было получено по делу. Под началом у Николая Федоровича числилось уже не четверо человек, а все пятнадцать.

Александров был совершенно не в расположении матрицировать что бы то ни было, а потому ответил:

— Николай Федорыч, так ведь в столовой уже не время.

— Тут главное, чтоб связи имелись, — резонно возразил начальник охраны коринженера. — Все устрою. Пошли.

Глава 11

Любой человек, планирующий сложные операции — не обязательно офицер, даже шахматист, затевающий комбинацию — знает, что в задуманный порядок действий может встрять нечто неожиданное. Если подумать о шахматах, то это ход, который в здравом уме и трезвой памяти представить невозможно. Если же речь о военной операции… ну, тут поле для неожиданностей и подлянок со стороны Фортуны совсем уж немеряное. Но эта дама не всегда действует быстрыми темпами; иной раз неожиданность может стрястись хоть и внезапно, однако не сразу.

В качестве иллюстрации к данному тезису мы вполне можем описать рейд трех советских стратегических бомбардировщиков.

Голованов воспользовался служебных положением в личных целях: назначил себе в экипаж лучшего штурмана. И тот не подвел. Легкими коррекциями курса он вывел машину точно к цели.

Командир и штурман обменялись несколькими краткими фразами. Бомболюк открылся. Из него в направлении к лежащей ниже облачности нырнула управляемая бомба.

Разумеется, цель была захвачена. Разумеется, бомба пошла в задуманном направлении. Голованов плавно развернул машину и лег на обратный курс. Дальнейшее от него уже не зависело.

Смотритель лесных угодий при поместье Геринга объезжал их на коне. Иначе действовать было никак нельзя: в некоторых местах подлесок был столь густ, что использование мотоцикла исключалось, ну а применять свои две ноги — это значило бы тратить слишком много времени.

Лошадь услыхала непонятный звук первой и нервно двинула ушами. Очень скоро и лесничий его услышал. Он воевал на Западном фронте в Великую войну, а потому догадался мгновенно: так мог завывать гаубичный снаряд. Лесничий только-только дал шенкеля, как услышал отдаленный хлопок и увидел, что именно его вызвало: огромная бомба спускалась на парашюте, испуская хвост ярчайшего оранжевого дыма. Ветеран, само собой, тут же подумал о газах, а не о простом фугасе. И лесничий помчался в поместье к телефону. Оглянувшись на скаку, он успел увидеть, как эта штуковина плавно приземляется на большой луг, да так, что ее наверняка должно быть видно из северных окон. Ворота были уже недалеко, когда послышался еще один хлопок. Что-то вроде взрыва, но уж очень слабого, не дотягивающего по мощности даже до "милльса" [10].

Бывший фельдфебель отнюдь не горел желанием лично ковыряться в бомбе. Он сделал то, что и должен был: срочно вызвал дежурного начальника охраны рейхсмаршала. Тот точно так же соблюл инструкцию: вызвал специалиста по обезвреживанию бомб. И тут же поставил в известность хозяина поместья.

Через час приехали одновременно Геринг и сапер. Второй разом установил, что никакой взрывчатки в бомбе не было. Зато в ней имелись гигантский букет незабудок и письмо, адресованное лично рейхсмаршалу.

Геринг уже читал доставленное столь необычным способом послание, когда прибежал адъютант.

— Чрезвычайное сообщение, герр рейхсмаршал!

— Что там? — поднял глаза Геринг.

— Только что по радио передали: на стадион, где праздновалась годовщина выступления партии в Мюнхене, сброшена бомба!

— Как фюрер?

— Не пострадал. Его увела охрана, но, к счастью, бомба не сработала. Жертв нет.

Геринг дочитал письмо, подумал и повернулся к адъютанту.

— Райнер, мне срочно нужно в Берлин! — тут рейхсмаршал отвлекся, взял листы бумаги и принялся быстро писать. — Срочно свяжитесь с гросс-адмиралом Редером и передайте ему это сообщение. Также вот приказ для генерал-лейтенанта Штудента[11].

Формально говоря, Эрих Штудент был подчиненным рейхсмаршала. На самом деле эти двое знали друг друга еще с Первой мировой войны. Их отношения не ограничивались чисто воинской субординацией. Толстый Герман знал, что на Штудента он может положиться.

Илья Мазурук и его штурман Вадим Падалко получили самую легкую (в навигационном смысле) задачу. Их самолет мог использовать УКВ-наведение. Но имелись дополнительные условия: штурман, руководствуясь данными от разведывательных полетов, должен был елико возможно избегать обнаружения радарами. Вот почему бомбардировщик заходил на цель с юго-запада, а не с востока.

Диалог при подходе к цели звучал по-деловому:

— Есть сигнал от УКВ, отклонение… четыре градуса к северу.

— Даю коррекцию курса.

— Идем на цель, отклонение в пределах точности.

— По времени?

— Через десять минут.

Насчет радарного облучения командир не спрашивал: если бы штурман его заметил, то непременно доложил.

— Коррекция курса: градус к западу.

— Даю.

И, наконец, сакраментальное:

— Сброс!!!

И через считанную минуту долгожданное:

— Цель захвачена!

Само собой, после такого сообщения Мазурук с чистой совестью мог посчитать задание выполненным. Но в полученном приказе также значилось: "Принять все меры для соблюдения скрытности". Вот почему штурман проложил обратный маршрут с учетом местонахождения немецких радаров. Но ни он, ни командир не могли знать, что их скоростная машина все же была обнаружена.

Совсем иначе сложилось дело у Каманина. Нет слов, на Вильгельмсхафен вышли прямо идеально. Мало того: каким-то непостижимым образом удалось избежать облучения радарами. И та цель, на которую изначально предполагалось опустить посылку, тоже была на месте: устаревший учебный линкор "Шлезвиг-Гольштейн", сохранявший некоторую артиллерийскую ценность, но лишь как средство поддержки своих войск. В морском бою полезность этого антиквариата была более чем сомнительна.

Командир и штурман были твердо убеждены, что все идет по плану. К сожалению, сам план не учитывал некоторые тонкости, связанные с погодой. Тот день был не только пасмурным, но и ветренным. В результате бомба, точно нацеленная на палубу, ушла в сторону. После раскрытия парашюта порыв почти штормовой силы дунул… и бомба приводнилась на расстоянии метров десять от борта.

Легко понять, что видеть этого никто из советского экипажа не мог. Самолет уходил почти по прямой от берега в Немецкое море. Радары на берегу молчали. Вот почему в момент, когда индикатор радарного облучения замигал, штурман посчитал, что эта неприятность — первая по счету.

— Нас может поймать радар, на пределе, — спокойным голосом возгласил Николай Жуков. — Англичане. Уходить надо на норд-ост. Азимут тридцать три.

— Это почему? У немцев тоже имеются, — Каманин не то, чтоб был настроен на спор, просто напряжение боевого вылета требовало хоть какого-то выхода. Однако штурвал слегка довернул.

Штурман отлично усвоил теорию:

— На нашем радаре три надводные цели, идут на норд. Немцам там делать нечего. Если верить разведданнным, они пока что побаиваются открыто схестнуться с британским флотом. Кстати, по прогнозу внизу вполне себе шторм, так что авианосец (если он там есть) поднять палубную авиацию не сможет.

— Палубную авиацию? Не смешно. Даже на четырехстах пятидесяти они нас не то, что не догонят — даже не увидят.

Жуков был почти прав. Ту-95 могли заметить — в теории. В этом случае дежурный оператор линкора "Родни" обязан был бы доложить непосредственному начальнику. Но не сделал этого, поскольку существовали препятствующие тому объективные причины.

Несовершенный английский радар не мог поймать цель на высоте одиннадцать километров. Также он не мог засечь объект на расстоянии девятнадцать миль. А тот факт, что само излучение радара экипаж советского бомбардировщика зарегистрировал, отнюдь не означал того, что и английские моряки заметили воздушную цель.

После этого никаких поводов для волнения у экипажа бомбардировщика не осталось. То, что бомба легла мимо корабля, ни командир, ни штурман, разумеется, не видели.

Вахтенные немецкого линкора весьма бурно отреагировали на спускающийся предмет.

На истошный крик "Аlarm!" оперативно откликнулись ревуны боевой тревоги. Экипаж кинулся занимать места по расписанию — правда, как уже говорилось, он был далеко не полным. Однако именно расчеты зенитчиков на корабле были укомплектованы полностью. Все же Рейх находился в состоянии войны, и возможность воздушных налетов никому не казалась призрачной. Тем не менее ПВО опоздало.

Воющая бомба хлопнула парашютом. Одновременно за ней потянулся оранжевый дымный хвост. Он был отлично виден, хотя сильный ветер старался разметать оранжевые клубы.

К счастью для почтового отправления, у командира ПВО оказалась хорошая реакция. Он успел увидеть, как спускающийся предмет относит порывом ветра в сторону, успел подумать, что для простой бомбы этакое поведение смысла не имеет, и успел выкрикнуть:

— Без команды не стрелять!

Тут же раздался приглушенный хлопок. Что-то тюкнуло по ботинку палубного матроса. Нагнувшись, он увидел маленький стеклянный осколок, торчащий из добротной немецкой кожи.

Матрос снял ботинок и дохромал до ближайшего офицера.

— Осмелюсь доложить, господин лейтенант, в меня попал осколок.

У лейтенанта цур зее сообразительность имелась.

— В лазарет! Пусть доктор извлечет осколок пинцетом и сохранит. Руками не трогать!

— Слушаюсь, господин лейтенант!

Само собой, доктор достал стекляшку без особого труда. Героический моряк клялся, что его не задело, но врач проявил непреклонность: он осмотрел матроса и, натурально, никаких повреждений в организме не увидел. Осколок же был сохранен.

Таинственный предмет — похоже, не бомба — мирно качался на волнах. Судя по глубине погружения корпуса, вес его был невелик, то есть вряд ли эта штука вообще могла содержать значимое количество взрывчатки. Вахтенный командир принял решение: достать ее и обезвредить. Желающих подцепить "это" якорем-кошкой не нашлось. Все, в том числе офицеры, прекрасно понимали: если тюкнуть металлическим предметом несработавший один раз взрыватель, можно все же устроить взрыв.

В конце концов, спустили катер. В нем разместились минер и боцман. Взрывателя не нашли. Минер лично поднял находку. К его удивлению, оказалось, что весит она не более тридцати килограммов. Уверенность в том, что предмет вообще бомбой не является, подкрепилась сходу замеченным фактом: под сорванным корпусом оказались незабудки в большом количестве.

Вахтенный командир был настоящим моряком. Он не упустил случая высказать свое просвещенное флотское мнение о шутнике, присылающем цветочки настолько необычным образом. Наиболее деликатным из использованных выражений было: "свиноголовый павиан с мозгами, зажаренными в сухарях."

Но поток изысканных словообразований очень быстро иссяк. Между цветиками нашлось письмо, адресованное адмиралу Редеру.

При виде конверта один романтически настроенный (или начитавшийся детективов) обер-лейтенант цур зее предположил, что письмо может оказаться отравленным.

Но германские моряки не зря славились находчивостью. От вахтенного командира последовал целый ряд команд:

— Раздобыть резиновые перчатки! Связаться с гросс-адмиралом по телефону. Организовать доставку письма и перчаток с курьером!

Через какой-нибудь час Эрих Йоганн Альберт Редер, облекши руки в прозрачные хирургические перчатки, читал послание. Он потратил на размышление едва ли полторы минуты. Привычка военного моряка, что вы хотите: в бою долго думать не приходится. Гросс-адмирал принялся быстро набрасывать сообщения и приказы.

— Гюнтер, это сообщение передать рейхсмаршалу Герингу. Всем силам Кригсмарине — повышенная боевая готовность. Отменяются все отпуска! Далее: вот этот приказ размножить, запечатать в конверты и разослать под роспись всем командирам кораблей по списку. Вскрыть по получении сигнала "Альбатрос". Мне же самому срочно ехать в Берлин. Подготовьте машину и охрану.

Гросс-адмирал как раз садился в свой "опель-адмирал", когда примчался взмыленный порученец:

— Герр гросс-адмирал! Вам срочное сообщение от герра рейхсмаршала!

Редер принял бланк радиограммы, прочитал, движением бровей велел подшить документ в надлежащую папку и удовлетворенно кивнул. Геринг когда-то был летчиком-истребителем. И тоже умел думать быстро.

Наиболее интересной была судьба послания, адресованного фюреру.

Надо заметить, что с самого раннего утра все обещало нехороший день, поскольку у Гитлера сразу по пробуждении заболела голова. Таблетка аспирина не помогла. Но твердая воля привела рейхсканцлера к завтраку, каковой был съеден без особого аппетита.

Поскольку головная боль не проходила, фюрер принял таблетку первитина [12]. Через сорок минут ему предстояла речь на стадионе.

Лекарство подействовало. Головная боль не то, чтобы исчезла — просто отступила на задний план.

Полный стадион встретил вождя Третьего рейха восторженным ревом. Гитлера не просто любили — его обожали. Даже привычка к подобной реакции слушателей не воспрепятствовала подъему духа фюрера. И единственным неприятным обстоятельством была все та же головная боль, которая притаилась, но не исчезла совсем.

Речь длилась уже целых полчаса. Для Гитлера это было очень мало; ему частенько случалось говорить и два часа, и больше того, но тут вмешалось внешнее обстоятельство.

Экипаж советского бомбардировщика пребывал в твердом убеждении, что их машину в данных погодных условиях нельзя заметить визуально — и был правы. Штурман готов был поклясться, что радар их не засек — и тоже был совершенно прав. И все же полет чужого самолета оказался замеченным.

Звукометристы, задача которых как раз и состояла в обнаружении чужой авиации, сработали… ну, не сказать "превосходно", скорее подошел бы эпитет "настолько хорошо, насколько это вообще было возможно". Две установки зарегистрировали звук авиадвигателей. По правде сказать, звук был странным, но реакция ПВО была стандартной. Последовало сообщение оперативному дежурному. Одновременно операторы продолжали отслеживать перемещение сигнала от чужака (или чужаков). Определили углы места (он же углы к горизонту) и азимуты. Простейшие расчеты дали координаты. Высота полета нарушителя воздушного пространства составила около одиннадцати тысяч метров.

И все это оказалось ни к чему.

Чужой самолет начал разворачиваться еще до того, как в воздух подняли дежурную четверку истребителей. И сначала звукометрические посты, а потом и оперативный дежурный поняли, что по высоте чужой самолет, какого бы он ни был назначения, недосягаем. Стоявшие тогда на вооружении "мессершмитты" серии Е имели потолок лишь восемь тысяч метров. И тогда последовал приказ: используя те данные, что удалось получить, восстановить маршрут нарушителя, а заодно прикинуть его скорость. И обер-лейтенант, носивший простецкое имя Йоганн и столь же незамысловатую фамилию Мюллер, взялся за дело. Само собой, он не знал, что этот инцидент получит неожиданное и крайне неприятное продолжение.

Первым вой бомбы услышал унтершарфюрер СС Герман Лёйтнер. Он сделал то, что и должен был сделать охранник:

— Бомба! Уводите фюрера!

Охранники свое дело знали туго: Гитлера подхватили и чуть ли не на руках утащили в направлении подвального помещения на стадионе, которое и служило бомбоубежищем. Группа охранников только-только успела скрыться за тяжеленными металлическими дверями, когда вой бомбы оборвался хлопком парашюта.

Нельзя сказать, что власти вообще ничего не сделали ради спасения зрителей. Диктор объявил, что по причине воздушного налета зрелище откладывается, а добрых граждан просят покинуть стадион.

Закон больших чисел — объективная реальность. Отменить его ни один человек не может. Конечно же, нашелся зритель, обладавший биноклем, которому не светило выбраться на улицу и за десять минут, и который решился глянуть на бомбу вооруженным взором, даже не двинувшись в сторону выхода.

Именно от этого дурака (или храбреца) последовал вопль:

— Vergiss mein nicht![13]

Сосед этого отважного зрителя всерьез заподозрил, что тот слегка тронулся умом, призывая непонятно кого помнить его скромную особу. Это мнение прозвучало вслух. Но обладатель бинокля продолжал выкрикивать нечто совсем уж не лезущее ни в какие ворота:

— Это не бомба! Там цветы, в бинокль видно! Любимые цветы фюрера!

Вся Германия знала, что Гитлер и вправду обожает незабудки. А биноклевладелец в порыве неслыханной щедрости протянул прибор соседу со словами:

— Да смотрите сами!

Результаты наблюдения с легким гулом волной прокатились по стадиону. Зрители тут же разделились на две категории. Законопослушное большинство продолжало медленно продвигаться к выходам. Меньшинство напрягало глаза, вглядываясь в мирно лежащую "бомбу". Надо отметить, что относительно происхождения предмета мнения также разделились. Большинство зрителей предположило, что это чья-то шутка. Не было единства и среди этой группы: одни полагали, что шутка дурацкая, другие считали ее идиотской, третьи обзывали кретинской. Впрочем, нашлись граждане, которые подумали, что это кто-то из Люфтваффе решил таким образом выразить почтение фюреру. Решительно все очевидцы сошлись во мнении, что адресату этой экзотической посылки наверняка не понравился способ доставки. И были правы.

Тем временем охрана со всей осторожностью вывела шефа через запасной выход, посадила в подкативший личный "хорьх" и направилась в рейхсканцелярию. Правда, голова у Гитлера разболелась еще пуще, но он держался на силе воли и даже распорядился, чтобы расследование началось немедленно. Впрочем, за эту работу подчиненные и так принялись, не дожидаясь команды.

Обследование приземлившегося предмета очень скоро выявило полное отсутствие взрывчатки. Точнее сказать, она там была в небольшом количестве, сработала (это установили по запаху) и, по всей видимости, использовалась для уничтожения некоей важной детали. Небольшую порцию цветов отправили в Берлинский университет для тамошних экспертов. Но посередине гигантского букета покоилось письмо, адресованное лично фюреру.

В похвалу личной охране германского вождя будь сказано: она подошла к своему делу куда ответственней, чем телохранители гросс-адмирала Редера. Никто и не подумал предложить фюреру воспользоваться резиновыми перчатками — нет, письмо немедленно отправилось к экспертам по ядам.

Пока те трудились, ведомство доктора Геббельса, рассудив, что такое событие скрыть никак не удастся, выпустила короткое радиосообщение: мол, на стадион была сброшена бомба, она не взорвалась, никто, в том числе фюрер, не пострадал. Сообщение основывалось на личном распоряжении министра пропаганды, который, в общем, видел то же, что и Гитлер, поскольку его охрана потащила в бомбоубежище практически сразу же вслед за фюрером.

А трудяга Йоганн Мюллер, отличившийся и настойчивостью, и прилежанием, закончил то, что вполне можно было бы назвать протоколом. Обер-лейтенант скрупулезно обработал данные звукометрии. Он учел скорость распространия звука в атмосфере и даже то, что она меняется в зависимости от высоты. Он трудолюбиво отметил возможную погрешность измерений. И все равно результат получился поганого (для германского ПВО) свойства. Почти аверное искомый объект был одиночным самолетом, поскольку ни один из операторов не смог выделить хоть какой-то признак того, что таковых было несколько. Высоту полета определить удалось лишь приблизительно: от десяти до двенадцати тысяч метров. Точно так же заметный разброс наличествовал в оценке скорости: от восьмисот семидесяти до тысячи ста километров в час. Слегка утешительным моментом было то, что скорость неизвестного объекта была явно меньше скорости звука. Неизвестный вторгся в охраняемое воздушное пространство с юго-юго-запада, пробыл там не более пятнадцати минут и ушел на восток.

Любой понимающий офицер Люфтваффе из этих данных сделал бы вывод: перехват подобного нарушителя есть вещь сомнительная, если вообще возможная. К такому же умозаключению пришел и обер-лейтенант ПВО. Поскольку он отличался помимо трудолюбия также умом и сообразительностью, то этот вывод он оставил при себе.

Как раз этот протокол доставили к стадиону (именно там оставалось большинство следователей и экспертов) первым. По идее, его должны были изучить и передать фюреру. Кто-то из догадливых велел сделать одну копию для Геринга.

Вторым пришел протокол от экспертов-ботаников. Вывод в нем был однозначен и единодушен: представленный материал представляет собой растение Myosotis arventis, сиречь "незабудка полевая", каковое широко распространено по всей Европе. Представляется достойным внимания, что во всем ареале произрастания незабудки не цветут в зимние месяцы, так что представленные экземпляры, вероятно, имеют оранжерейное происхождение. Точно установить регион произрастания возможно лишь по тщательном изучении почвы, каковое исследование требует значимого времени — не менее трех суток, а скорее даже недели.

Иначе говоря, стало ясно, что ничего не стало ясно.

И тут на сцене появился шеф гестапо Генрих Мюллер. Первое, что он сделал: окинул окружающих своим знаменитым колючим взглядом, от которого очень многим становилось не по себе. Засим последовал вопрос, заданный на ужасном баварском диалекте, от которого главный гестаповец не мог или не хотел избавиться:

— Итак, господа, что тут произошло?

На объяснения понадобились двадцать минут. Обычно после доклада следуют вопросы. Так случилось и на этот раз — если не считать того обстоятельства, что первым был вызван обер-лейтенант Йоганн Мюллер. Разумеется, не родственник.

Звукометрист чувствовал себя до последней степени дискомфортно. Он прекрасно понимал, что может оказаться крайним, хотя именно его заслугой было обнаружение самолета-нарушителя. К его потрясению, грозный гестаповец заговорил совершенно добродушным голосом, в котором почти отсутствовала истинно баварская грубость:

— Йоганн, я здесь не для того, чтобы арестовывать. Мне нужно знать обстоятельства дела. Так что можете звать меня просто "герр Мюллер". Итак: в каких странах существует самолет, способный летать так, как вы описали?

Обер лейтенант чуть приободрился:

— Ни в каких, герр Мюллер. Нам по роду службы положено знать характеристики всех самолетов из всех стран, даже Японии. По крайней мере, нас о таких скоростных никто не извещал.

— Да что вы говорите, Йоганн! Как это "ни в каких", когда он все же был. Тогда спрошу другое: в каких странах он МОГ быть построен?

— Точных данных нет, герр Мюллер. Ходили разговоры, что реактивными двигателями — а у него почти наверняка такие — занимались британцы. И, по слухам, русские что-то такое демонстрировали в ходе их конфликта с Финляндией, но точно не знаю. И потом: у них там действовали, если не ошибаюсь, истребители, но не бомбардировщики. А такую штуковину вряд ли можно… — тут речь обер-лейтенанта замедлилась, — …ну, разве что подвеска на истребителе… да, это мог быть русский самолет.

— Приятно встретить подобную эрудицию в молодом офицере. Тогда вот еще вопрос…

Но тут могущественного руководителя тайной политической полиции прервали самым неделикатным образом.

— Прошу прощения, господа, — встрял малозаметный следователь и, понизив голос почти что до интимного шепота, продолжил, — осмелюсь доложить, новые факты…

Генрих Мюллер отошел в сторону, выслушал то, что ему сказали на ухо, и кивнул.

— Мне придется отвлечься, Йоганн, — все тем же благодушным голосом обратился шеф гестапо к однофамильцу. — Вас, возможно, еще будут допрашивать, выясняя мелкие подробности. Но я благодарю вас за те сведения, что вы уже доставили. Не тянитесь, не на плацу.

Сведения и в самом деле были важными, хотя и предвиденными. Письмо не содержало яда. Следовательно, его надлежало немедленно доставить фюреру.

Что до шефа гестапо, то у него имелось чутье. При явно нехватке фактов оно все же твердо говорило: ни Англия, ни Франция тут ни при чем. Самолет доставил личное послание от Сталина.

Глава 12

Головная боль все же выдала результат, хотя мало кто мог бы посчитать его положительным.

По прибытии в Рейхсканцелярию Гитлер рявкнул своему главному адъютанту Рудольфу Шмундту:

— Не беспокоить ни по какому поводу! Я работаю над важным документом!!!

Слышно было не только Шмундту. Испуганный писк встал поперек горла дежурной стенографистки. Она лишь беззвучно открыла ротик.

Фюрер прорычал чистую правду. Документ в его руке точно не был мелочевкой. Это относилось и к отправителю, и к содержанию.

Вождь большевиков подошел к подготовке своего послания с прямо-таки немецкой тщательностью. Оно было напечатано типографским шрифтом большого размера с явным намерением облегчить чтение адресату. Обычная пишущая машинка такое выдать не способна. К тому же строчки были выровнены, как по линейке. Письмо было составлено на немецком и русском языках. Гитлер даже не распорядился проверить аутентичность перевода; это можно было сделать и позже, тем более что не имелось ни малейших оснований ожидать каких-либо расхождений.

Но еще интереснее было содержание.

"Уважаемый господин рейхсканцлер, не желая ни в какой мере войны между Германией и СССР…", — в этом месте Гитлер, терзаемый все усиливающейся головной болью, позволил себе небольшую слабость, пропустив абзац, — "…закончившая недавно война СССР с Финляндией убедительно доказала не просто силу нашей страны, но также ее техническое превосходство, выразившееся в…"

Это все фюреру уже доложили. А вот нечто более интересное:

"…в частности, способ доставки данного послания стратегическим бомбардировщиком, технические характеристики которого значительно превышают таковые не только в отношении аналогичных самолетов немецкого производства, но и в сравнении с любыми самолетами английского и американского происхождения…"

Это был толстенный намек на геополитических противников. Фюрер о них не забывал, пусть даже публично англичане и американцы объявлялись расово близкими. В ежедневник легло несколько строк.

Что там еще?

— "…доставлена была самонаводящейся бомбой, не содержавшей взрывчатки, за исключением небольшого ее количества, предназначенного для самоуничтожения прибора наведения…"

Видимо, головная боль снизила скорость анализа. Гитлер сначала не придал значения слову "самонаведение". Но в дальнейшем тексте Сталин заговорил уже не намеками, а прямым текстом:

"Указанные бомбы изначально разработаны для поражения морских целей, а также крупных сухопутных сооружений, например, плотин, дамб, шлюзов, мостов, трансформаторных подстанций и иных энергетических объектов, ключевых сооружений металлургической и химической промышленности, а равно отдельных зданий. Ни означенные бомбы, ни их носители не могут быть перехвачены средствами противовоздушной обороны…" — тут фюрер сделал пометку в ежедневнике: дать задание изыскать возможность противостояния этим бомбардировщикам и их бомбам, — "…не были использованы против Финляндии за отсутствием достойных целей…", — ну, это тоже стоит проверить, — "…истребители, возможности которых также превосходят…"

Выходит, Советы уже наметили перечень возможных целей на территории Германии? И не просто наметили: у них, похоже, есть реальная возможность их поразить. И нацелены эти бомбардировщики на то, от чего немецкая военная машина зависит в наибольшей степени — систему снабжения, да и промышленному производству достанется. Хотя нет, есть еще кое-что худшее.

Концепцию блицкрига уже разработали на тот момент, и Гитлер был с ней знаком. Но для осуществления она требовала безусловного господства в воздухе и безупречного снабжения, между тем ни то, ни другое нельзя было гарантировать в схватке с противником, владеющим подобным техническим преимуществом. Да еще эти их штурмовые геликоптеры. Почему-то Сталин о них не упомянул. Ах, нет, вот сказано:

"…и эта штурмовая авиация позволяет эффективно противодействовать любым танковым подразделениям, а также артиллерии. Кроме того, она дает возможность создавать препятствия транспортировке как войск, так и материальных ресурсов благодаря средствам обнаружения… взаимодействие с наземными силами, продемонстрированное…"

Гитлер не сдержался и выразил вслух свое раздражение крепкими солдатскими выражениями. Мы, правда, не можем утверждать точно, относились ли эти слова к тексту послания или к головной боли, которая и не думала отступать. И все же хозяин кабинета добавил в ежедневник несколько слов, относящихся к проблеме снабжения.

Дальнейшее чтение ничуть не улучшило настроение германского вождя. Лишь глянув мельком, Гитлер сразу же понял, что именно эта часть послания была ключевой.

"Мы также хотели бы довести до вашего сведения, господин рейхсканцлер, что вся вышеперечисленная техника была разработана исключительно советскими учеными и инженерами и произведена лишь на советских предприятиях. Этот факт делает взгляды господина Розенберга о расовой неполноценности русского народа, а также других народов, проживающих в СССР, полностью несостоятельными".

Сила этого удара была поистине страшна. Гитлер тут же написал в ежедневнике "Розенберг!" и хотел было продолжить, но мысль скользнула в сторону.

Незабудки? Предупреждение? Бомбардировщики? И…

Головная боль стала уже просто непереносимой. Фюрер решил было вызвать врача — и не успел.

Приближенные слегка встревожились уже через полтора часа. Дело было даже не в том, что фюрер засиделся за анализом документа (или документов) — обычно он делал какие-то перерывы. Чаще всего они выражались в просьбе принести минеральной воды или кофе. А тут глухое молчание.

Через три часа беспокойство взяло верх над осторожностью. Верный Шмундт осторожно приоткрыл дверь. Фюрера в кабинете вообще не было. На короткий миг боевой офицер так испугался, что чуть было не сделал шаг назад в приемную, но потом все же вошел — с большим усилием.

Гитлер нашелся в бессознательном состоянии. Он лежал позади рабочего стола. Прибежавший на вызов личный врач фюрера Теодор Морелль почти сразу же констатировал обширный инсульт. Правда, коллеги обзывали этого доктора знахарем и шарлатаном (а у кого нет завистников?), но никто из них на последующих консилиумах даже не попытался оспорить диагноз. И еще один вопрос получил единодушный ответ. Почти единодушный, если быть точным. Вопрос этот был: "Поправится ли фюрер?" Ответов было лишь два: "Не знаю" и "Не могу ничего гарантировать".

У светил медицины были основания на подобный не особо обнадеживающий прогноз. Гитлер пришел в себя, но были полностью утрачены речь и зрение. И почти полный паралич впридачу.

Также доктора единогласно сходились на том, что, будь медицинская помощь оказана раньше, последствия инсульта были бы не столь тяжкими. На такие заявления окружение вождя предпочитало отмалчиваться.

Зато все эти высокоученые господа с медицинскими степенями яростно спорили о методах лечения. Пока они это делали, в приемную Гитлера стали подходить сливки рейхсканцелярии: Гесс, Борман, Геббельс, Гиммлер. Туда же устремились те, кто в нужный момент не оказались в этом здании, но имели на это право: Гейдрих как руководитель Главного управления имперской безопасности, Канарис как начальник военной разведки и Вальтер Функ как представитель промышленников (он был министром экономики). Прочих вежливо не допустили к обсуждению, докторов также попросили удалиться — вместе с пациентом, которого увезли в госпиталь.

В это время в рейхсканцелярии появился лично Герман Геринг. Кое-кто из окружения фюрера при этом подумал, что господин рейхсмаршал выглядит так, как будто он ожидал чего-то подобного. И оказался бы прав, поскольку полученное недавно письмо дало более чем актуальную информацию. Впрочем, распоряжения новоприбывшего были вполне дельными.

Геринг затребовал все материалы по расследованию происшествия на стадионе. Любой беспристрастный участник событий согласился бы, что рейхсминистр авиации просто по должности обязан принять в расследовании живейшее участие. Бумаги оказались бегло просмотрены. Про себя толстяк отметил недвусмысленное сходство способов доставки писем ему и Гитлеру.

Главный чин Люфтваффе напомнил присутствовавшим на импровизированном совещании, что Германия находится в состоянии войны с двумя великими европейскими державами. И продолжил с уверенностью и напором:

— Исходя из технических особенностей посылки, которые я узнал, могу почти с полной уверенностью сказать: такое не под силу не только англичанам, но и американцам. О французах и речи нет. Делаю первый вывод: письмо фюреру пришло из Кремля. Продемонстрированные всем нам незаурядные технические возможности отправителя дают основания для второго вывода: нам в данный момент никоим образом не нужна конфронтация с Советским Союзом. Вот почему мне совершенно необходимо ознакомиться с тем самым письмом, которые было доставлено фюреру прямо на стадион и чуть ли не в собственные руки.

Этими словами толстяк немедленно дал понять, что его интересуют не только и не столько военный аспект происшествия, но и его политические последствия. Вопрос стоял о временном преемнике фюрера. Желающих занять это кресло было более чем достаточно. Каждый из претендентов был не сам по себе, а представлял интересы некоей влиятельной группы.

Расклад сил понимали все. Предпочтительные шансы были у партийного руководства. На второе и третье места претендовали Имперское управление безопасности и военные. Отдельно стояли промышленные круги. Первые два клана уже были примерно в курсе ситуации и полагали, что военные еще не владеют всей информацией. Большинство партийных функционеров и безопасников полагали, что военным и знать-то много не надо. С них хватит простого сообщения о том, что фюрер нездоров и что его обязанности временно выполняет… кто?

Но расчеты оказались некорректными. Как раз Геринг и оказался тем, кто обратил их в прах.

— Довожу до вашего сведения, господа, что удержать в тайне прискорбное событие долго не удастся. Если фюрер не обретет дееспособность в ближайшее время — скажем, в течение недели — то англичане и французы будут об этом знать через восемь дней. Это самое большее! Как человек военный уверенно говорю: наши противники вполне могут посчитать ситуацию подходящей для начала активных действий на Западном фронте. У них уже есть для этого средства. На непосредственную подготовку уйдет, скажем, еще неделя, всего две. У нас с вами, господа, есть всего лишь четырнадцать лней для принятия ключевого решения. Разумеется, при условии, что фюрер не поправится раньше. И…

Рейхсмаршал не договорил: в двери нерешительно постучали.

— Это ко мне, пропустите, — властно потребовал Геринг.

В дверь просунулась несколько перекошенная физиономия Шмундта.

— Сообщение для вас, герр рейхсмаршал, — доложил он почти уставным голосом.

Толстяк мгновенно пробежал содержание телефонограммы глазами. Редер все сделал, как надо, собрав в кулак собственные силы и поставив в известность Вальтера фон Браухича, который в то время командовал сухопутными войсками. Бомба взведена, пора было нажимать кнопку подрыва.

— Господа, все десантные части Люфтваффе приведены в боевую готовность. Они выполнят любой приказ, — рейхсмаршал не уточнил, о чьем именно приказе шла речь. — В частности, соответствующие подразделения уже взяли на себя обеспечение безопасности рейхсканцелярии. Также в повышенной готовности находятся корабли Кригсмарине и сухопутные войска вермахта. Уверен, что силы, отвечающие за безопасность рейха, должны находиться под партийным контролем, как это и было до сегодняшнего дня. Да, так как насчет того самого письма фюреру?

Все заинтересованные лица прокачали ситуацию чуть ли не мгновенно — тугодумы в этой среде не выживали. Каким-то образом Толстый Герман ухитрился очень быстро сосредоточить силы. И притом он чуть ли не демонстративно отказался от ведущей роли в руководстве, отдав ее кому-то из партийных бонз — правда, не уточнив, кому.

Рейхсмаршалу вручили злополучное письмо. Геринг находился в настолько возбужденном состоянии, что прочитал и запомнил его основные тезисы влет. Стоит заметить, что содержание этого послания уже было известно, ко крайней мере, четверым, не считая самого адресата.

Последовали Sturm und Drang[14] в истинно немецкой традиции.

— Господа, сообщаю вам, что фюрер в очередной раз оказался прав. Из этого письма с очевидностью следует, что Сталин не готов к полномасштабному нападению на Рейх, что подтверждается другими источниками. В частности, военная разведка утверждает, что у русских есть образцы превосходного вооружения, но их мало, как и людей, обученных для сложной техники. На то, чтобы нарастить производство и обучить командный состав, требуется время. Но и мы не можем позволить себе полноценное наступление на Восток, и не только потому, что потери от этой новейшей техники могут стать неприемлемыми. Напоминаю: мы находимся в состоянии войны с Францией и Англией. Лично у меня уже есть опыт военных действий, когда Германия сражалась на два фронта.

Объяснять подоплеку не было нужды.

— Вооружение, созданное усилиями наших умных инженеров и трудолюбивых рабочих, по меньшей мере, не хуже, чем у наших сегодняшних противников.

Тут рейхсмаршал, самое меньшее, погрешил против истины. Авиация Третьего Рейха сильно отставала от британской по количеству стратегических бомбардировщиков. Палубная авиация отсутствовала вообще за неимением авианосцев. Правда, в части сухопутных войск как техническое, так и тактическое преимущество немецких войск было неоспоримым. Но на море Королевский флот был сильнее Кригсмарине.

— В данном письме есть еще один момент, и важность его фюрер также понял. Это касается идеологии. Долгое время мы все полагали, что русские суть неполноценная раса. Господин Сталин, к сожалению, уже доказал финнам, что это не так. Нам предстоит существенно измененить наши расовые воззрения, хотим мы того или нет.

— Это утверждение спорно, — проскрипел Гиммлер. — Вы предлагаете сердечную дружбу с русскими?

Эти слова нельзя было рассматривать как приглашение к идеологическому спору. Скорее они были объявлением войны за власть.

— Отнюдь! — парировал удар Геринг. — Сотрудничество с русскими не самоцель, но лишь средство. Мы отстаем в качестве новейших вооружений? Призываю направить наши усилия на преодоление существующего разрыва, отбросив всякие мысли о корявых изделиях недочеловеков. Уверен, что фюрер предусмотрел и этот поворот.

Гиммлер и Гейдрих переглянулись: они успели прочитать торопливые наметки Гитлера в блокноте.

Геринг не жаловался на наблюдательность.

— Как понимаю, господа, вы знаете нечто такое, что стоило бы знать всем нам. Не просветите ли? — вкрадчиво поинтересовался настырный рейхсмаршал.

Взгляд Гиммлера стрельнул ядовитой иглой сквозь очки, но отвечать ему пришлось. Соображал рейхсфюрер быстро: чтобы он сам и его соратники выплыли, кое-кому предстояло утонуть.

— Да, остались наметки в ежедневнике фюрера. Из них следует, что Альфред Розенберг, — само по себе именование создателя идеологии рейха по имени и фамилии означало, что козел отпущения найден, а нож наточен, — вольно или невольно ввел в заблуждение вождя германской нации. Вот, читайте.

Ежедневник был предъявлен.

— Что ж, господа, нам, по всей видимости, предстоит менять политический курс Рейха.

Гиммлер был политиком не из последних и потому постарался хорошо замостить дорогу к отступлению:

— Возможно, вы правы, Герман.

Ответ был произнесен самым мягким голосом:

— Вынужден поправить вас, Генрих. Это не я оказался прав, а фюрер. Мне всего лишь удалось понять его мысль.

Гейдрих вмешался в обсуждение. Его козлетон прямо резал уши:

— Не предполагаете ли вы, Герман, сменить политику рейха в части еврейского вопроса?

Все присутствующие знали, что именно этому красавчику с истинно арийской внешностью и холоднейшими глазами сам Гитлер дал какие-то поручения по этой части. Правда, не все знали, какие именно. В частности, это знал Гиммлер, но не Геринг. Тем не менее рейхсмаршал ответил с расчетливой рискованностью:

— Я предлагаю, Рейнхард, продолжить ту политику, которую уже начал сам фюрер. Рейх ради своего выживания должен избавиться от нахлебников и потенциальных шпионов еврейского происхождения. Но можно и нужно получить пользу от умных, образованных, преданных Рейху лиц пусть даже еврейской расы, но с немецким духом. И таких много. Фюрер ввел понятие "ценного еврея" и был полностью прав. В частности, у себя в авиации только я сам решаю, кто еврей, а кто нет.

Доктор Геббельс не стал высказываться. Многие из высших чинов в руководстве Германии полагали министра пропаганды лишь передаточным звеном, единственной задачей которого было доведение мнений фюрера и партии до народа. Мало кто знал, что Гитлер ценил этого соратника также за высокоразвитое чутье, которым тот предугадывал все извивы и повороты политики, успевая начать нужный маневр еще до того, как нарисовывалась необходимость такового.

Вот и сейчас могущественный министр нутром почуял: фюрер уже никогда не сможет встать. Готовить безопасные позиции для эпохи "после фюрера" нужно заранее. И мысли господина Геббельса повернулись именно в этом направлении. Разумеется, в средствах пропаганды Рейха никакого сдвига бы не появилось до официальной отмашки. Но после… умный Йозеф заранее разработает тезисы и подготовит все необходимые материалы. И в нужный момент пустит их в ход, не тратя времени.

Молчал и министр экономики. У него были свои источники информации. Он превосходно знал, насколько германская промышленность зависит от внешних источников. В первую очередь вспомнились проблемы с сырьем. Конечно, таковое покупалось в большом количестве, и не только ради бесперебойного производства, но и в запас.

Куда легче было перечислить то, чем Германия располагала, чем то, в чем она нуждалась. Во вторую категорию входило очень многое.

Первое, о чем подумал Функ: смазочные масла. Бензин можно получить даже из дрянного бурого угля, а вот эти самые масла — лишь из румынской или грозненской нефти. Либо опять же от американцев. Потом: все цветные металлы, алюминий в первую очередь. Подумать только: 99 % используемого германской промышленностью алюминия — импорт! Даже железная руда — и та импортируется. Прошли те времена, когда немцы использовали лишь собственное железо.

Вальтер Функ мысленно усмехнулся. Ему вспомнилась история с бериллиевой бронзой. Вообще-то этот сплав, имея превосходные упругие и антикоррозионные свойства, использовался для часовых пружин. Но также он шел на пружины в авиационных пулеметах. Предвидя перебои в поставках, люди Функа через Швейцарию закупили столько бронзы, что часовой промышленности Германии этого хватило бы лет на пятьсот.

Но в данный момент мысли были не только о нефти, металлах и легирующих добавках к стали. Министр экономики в силу должностных обязанностей знал, что весьма значительная часть промышленности Рейха находится в собственности иностранцев. Особенно же в этом отношении отличались американцы. Чего там идти далеко: кто владелец фирмы "Опель"? Американская "Дженерал Моторс"! А ведь в случае большой войны опелевские грузовики должны обеспечивать вермахту все снабжение ближнего тыла. В чьей собственности крупнейший нефтеперерабатывающий завод Рейха — кстати, самый мощный в мире? "Стандард ойл"! И портить отношения с США — ох, как чревато. Даже не говоря о запчастях, расходных материалах — что будет, если американские банки перекроют кредитные линии немецким фирмам? Такое означало бы если не скорый крах, то уж точно кризис не легче того, что поразил Америку в тридцатые.

А текстильная промышленность? Что ни говори, а людям надо одеваться. Но своего натурального волокна или просто нет (не растет в Германии хлопок!), или мало. И людей не хватает! Все забирают военные.

Тут было о чем подумать.

После короткого обсуждения исполнять обязанности рейхсканцлера назначили Рудольфа Гесса, первого зама фюрера. А тот немедленно начал распоряжаться и, сказать правду, толково.

Ввиду непосредственной угрозы военных действий на Западном фронте фон Браухичу назначили продолжение той задачи, что уже, собственно, была поставлена генштабу: отражение нападения и переход в наступление. Одновременно вышло распоряжение насчет Дании. Захват этой страны тоже давно планировался.

Министру промышленности в самое ближайшее время предстояла поездка в Москву. Причем по дипломатическим и прочим каналам началось интенсивное жужжание: мол, руководство Третьего Рейха как раз сейчас настроено на мирное и, главное, взаимополезное сосуществование. Причем Германия, дескать, готова принимать товары не только сырьевые, но и промышленные. Намеки на передовые виды вооружений так и сыпались.

Министр Геббельс получил задание малость придержать коней национализма. Точнее, приказано было не принижать всей мощью имперской пропаганды другие расы, но восхваление арийцев продолжать.

По еврейскому вопросу разгорелся вежливый, но от этого не менее яростный спор между представителями спецслужб и остальными группами. Согласились на компромиссное предложение Геринга: вытеснение евреев из Германии в Палестину продолжать, но повысить тщательность работы с человеческим материалом, стараться беречь "ценных евреев" и, главное, распространять слухи о том, что такие получат или уже получили хорошую работу и перспективы роста.

О всех этих перипетиях в Берлине инженер Рославлев ничего не знал. Но догадывался. И был прав.

Вынутая из рукава козырная десятка все же сыграла. Гитлер оказался выключенным (хотя бы временно) из политической жизни. Инсульт произошел в день сильнейшей магнитной бури, о которой Страннику было известно заранее.

На всякий случай Берия получил через Серова просьбу товарища коринженера: отслеживать положение дел в руководстве Третьего Рейха, причем не только через агентов, но и по вполне открытым источникам: например, по публикациям в официальной газете НСДАП "Фёлькишер беобахтер". Одновременно в распоряжение внешней разведки поступили радиостанции хитрого свойства: они сжимали пакет данных до миллисекундного импульса и выстреливали им в эфир. Даже сам факт такой передачи практически невозможно было засечь; но даже в случае перехвата умно выбранная длина волн и частотная модуляция делали расшифровку крайне маловероятной, не говоря уж о дополнительном препятствии в виде собственно шифра. А уж запеленговать такой передатчик было делом и вовсе безнадежным.

Но Странник ошибся в расчетах. Через всего лишь пять дней Сталин вызвал его к себе.

В кабинете находился, естественно, его хозяин и нарком внутренних дел. Первым заговорил Сталин:

— По сообщениям от наших агентов, Гитлер получил письмо, прочитал его, после чего у него случился инсульт. Сейчас он полностью недееспособен.

Пыхнула папироса. Сталин затягивался без спешки.

— Когда вы затевали дело с письмами, такой исход предусматривался?

Ответ был точен:

— Я не рассчитывал на такое. Да это и невозможно. Но не исключал.

Сталин продолжал расспрос все тем же монотонным голосом:

— И все же вы полагали инсульт возможным?

— Да, полагал.

— Какие у вас были основания?

— Их несколько. Первое: Гитлер злоупотреблял первитином…

Увидев, что собеседники явно не поняли слова, Рославлев уточнил:

— …это такое лекарство, в Германии оно легко доступно без рецепта врача, относится к амфетаминам. Его аналог в СССР известен: фенамин. На самом же деле эта штука весьма вредна для здоровья. Второе: у Гитлера случилось несколько микроинсультов. Падение бомбы на стадионе — спасение от нее — письмо с информацией, которая идет вразрез всему мировоззрению Гитлера — сильное нервное потрясение — возможный инсульт. Вот логическая цепочка. И, отклоняясь в сторону: я бы горячо не рекомендовал принимать подобные лекарства вам, товарищ Сталин. Опасно.

Рославлев подумал мельком, что Сталин намек о другом варианте истории поймет влет, а Берия… он должен понять тоже, пусть и не так быстро.

— Но вы осознавали, что отстранение Гитлера от власти может дать возможность Великобритании и Франции заключить мир с Германией?

— Это так. Но фюрер в главе Германии куда более опасен для СССР.

Последовал вполне ожидаемый вопрос, но почему-то его задал Берия:

— Какие у вас основания так считать?

Конечно же, ответ был готов:

— Вот факты, — и уже привычным жестом Странник достал из ничего стопку листов. — Гитлер является американской креатурой. Американские банки и компании накачивали нацистскую партию деньгами в двадцатые и тридцатые годы. Главный выгодополучатель от войны Германии с Англией и Францией тоже США. Цель — ослабление всех трех европейских держав. И СССР в довесок; впрочем, пока нас за державу не считают. Но немецкие военные и промышленники активно против войны. Первые опасаются поражения или, самое меньшее, тяжелых потерь — финский урок пошел впрок. Вторые понимают, что стали слишком зависимы от военных заказов. Такие поставки хороши, когда страна выигрывает войну, но в противном случае промышленники попадают в полную зависимость от правительства и рискуют утонуть вместе с ним. Кроме того, часть прибылей при этом утекает в Америку. Здесь данные. Гражданская промышленность Германии ослаблена, поскольку значительная часть ресурсов уже идет на военные надобности. Без Гитлера существует вероятность того, что Германия не нападет на СССР. Но возможность подобного исхода уменьшится, останься Гитлер во главе Германии. Он способен продавить развязывание войны своим громадным авторитетом. Фюрер очень полагается на свою интуицию. Она его многократно выручала — но не в случае войны с Советским Союзом. Существуют также экономические причины для войны с СССР. Вот статья на эту тему. В ТОТ раз он сначала проглотил и переварил Бельгию, Голландию и Данию. За ними настал черед Франции. Но потом в Европе не осталось кого грабить. В любом случае вариантов действий очень мало: или война с СССР, или тяжелый промышленный и социальный кризис, или… — последовала преподавательская пауза, — …переориентация на гораздо более плотное сотрудничество с СССР.

— Торговля?

— Нет, Лаврентий Павлович, именно сотрудничество. То есть торговля в классическом смысле тоже. Но больше нас могли бы заинтересовать поставки заводов и фабрик вместо готовых изделий. Вместе с обучающим персоналом. Кстати, мы вполне могли бы поставлять немцам нечто вроде военных материалов.

Последняя фраза любому могла бы показаться, по меньшей мере, неосторожной. Глаза Сталина полыхнули грозным огнем. В его речи появился легкий акцент.

— Ви предлагаете торговать оружьием? Боеприпасами???

— Нет. Не так все просто. Возьмем, например, массовую маузеровскую винтовку. Она находится на вооружении у немцев, и заменять ее чем-то иным они не собираются. Мы можем поставлять детали от нее. Скажем, затворную группу, она наиболее трудоемкий компонент. Винтовка неплохая, но устаревшая, гигантской опасности она не несет. А рабочие, которые высвободятся, вполне могут поехать в СССР в качестве инструкторов. Дело непростое, но выполнимое. Но это, разумеется, лишь пример. Уверен, что люди из НКВД вполне могут подобрать и другие варианты сотрудничества.

Сталин и Берия переглянулись. Слово снова взял Хозяин:

— У вас, надо полагать, уже появились планы?

— Да, но часть из них может быть приведена в жизнь лишь при содействии германского руководства. Другая же должна быть осуществлена вне зависимости от данного фактора. Впрочем, на эту тему мы говорили раньше.

— Какие вы предлагаете действия помимо тех, которые уже обсуждались?

— Вот уточненный план…

Глава 13

Уж сколько раз твердили миру…

Внешность может быть обманчива. И хорошо, если она лишь глаз обманывает. Например, видит человек нечто сверкающее на мостовой, нагибается, полагая, что нашел бриллиант — ан нет же, на ладони оказывается лишь умытый дождем стеклянный осколок. А ведь бывает, что и мозги вводят в заблуждение владельца. Разум твердит, что вашим попутчиком оказался чуть простоватый весельчак и выпивоха. Так ведь нет, развеселый собеседник оборачивается искусным и хладнокровным вором.

Это и произошло с Европой. Все шло по налаженному пути — казалось бы. "Странная война" продолжалась с нулевыми потерями противостоящих сторон. Пока что все оставались при своих, если не считать Финляндии (да кто ее считает?). И все же…

Расследование, касающееся присланных писем с цветами, продолжалось. Немецкие следователи были умны и дотошны.

Первым кирпичиком в здание версии лег тот самый стеклянный осколок, который чуть не ранил германского моряка. Экспертиза очень быстро установила, что данный осколок, вероятно, принадлежал объективу. Этого стоило ожидать. А для чего еще может служить стекло в управляемой бомбе?

Правду сказать, глава команды следователей, он же начальник уголовной полиции всего Рейха Артур Небе ожидал, что состав стекла может оказаться необычным. Анализ подтвердил это: химики совершенно определенно констатировали, что ни один из стандартных составов стекол не совпадает с найденным. Проверили французские, английские, швейцарские и американские источники — сходство нашлось, тождества не было. Что еще хуже: в стекле обнаружилась примесь окислов лантана. Вот это поставило в тупик экспертов.

Такая присадка была сверхдорогим удовольствием. Редкоземельные металлы в те времена были вообще дороги, ибо добывались в крайне небольшом количестве — просто потому, что никому не были нужны. Не стоит даже говорить о том, что в технологии, переданной Германией СССР, лантановые стекла отсутствовали как класс. Однако ввиду малости осколка оценить характеристики объектива, сделанного из стекла с подобным составом, не представилось возможным. Точнее, это было можно сделать, но сам образец при этом оказался бы погублен. В довершение всего поставило вопросы просветление этого объектива. Дело было даже не в том, что оно оказалось многослойным: технология нанесения просветляющего слоя была неизвестна.

Эксперты сделали неутешительный вывод: русские явно опередили родину Аббе, Фраунгофера и Шотта[15] в части высококачественной оптики. По настоянию одного из экспертов (экономиста по специальности) в отчете появился параграф, утверждающий, что, по всей видимости, СССР испытывал и испытывает проблемы с массовым производством подобных объективов. Покупка в Германии аж целого оптического производства не противоречила этому тезису, поскольку таковое не было предназначено для выпуска продукции с такими характеристиками.

Геринг, прочитав заключение экспертов, только хмыкнул. Вывод до противного точно ложился в картинку: существовало секретное и малосерийное производство вооружений, которое русским удалось наладить.

Вторым кирпичиком было заключение по обследованию корпусов бомб (того, что от них осталось). Нашлись микроследы тщательно вычищенной взрывчатки. Отсюда следовало, что изначально бомбы имели сугубо боевое назначение (а кто бы сомневался?). Анализ обнаруженных частиц показал, что в них содержатся тротил, порошок алюминия и гексогена. Последняя составляющая удивила даже не химиков. Они-то что нашли, о том и написали. В ступоре оказались специалисты по взрывчаткам. Правда, и немцы, и англичане уже проводили опыты с аналогичными составами. Но ни в снарядах, ни в торпедах, уже находящихся на вооружении, никакие аналоги этой смеси пока не применялись — ни в Германии, ни в Великобритании, ни во Франции, ни в Японии. О находке известили министра промышленности, причем в докладной особо упирали на то, что русские уже нашли практическое применение взрычатой смеси в бомбах. Но Вальтер Функ отнесся к идее ускорить внедрение подобной смеси в военную практику несколько прохладно. Вероятно, смесь оказалась бы лучше старого доброго тола. Но для подбора наилучшего состава, включая флегматизаторы, нужно было продолжать опыты. А для ее промышленного производства понадобилось бы построить и наладить химические реакторы. Все это требовало времени.

И снова германская разведка не обнаружила никаких следов массового производства в СССР подобного взрывчатого вещества.

Разумеется, министерство промышленности рейха в бешеном темпе готовило целый пакет предложений по сотрудничеству с Советским Союзом. Номером один в них шла нефть.

Но предварительные переговоры наткнулись на некоторое препятствие. Советский Союз выразил полное нежелание торговать сырьем. Вот бензин любого качества — это пожалуйста. Дизельное топливо — без ограничений. Смазочные масла — сколько угодно. Толуол — сделайте милость. От последнего, впрочем, немецкие переговорщики сами отказались: в Германии уже существовало налаженное производство этого реактива из каменного угля. Одновременно шла не очень-то заметная работа по согласованию позиций в торговле промышленными изделиями.

Конечно же, немецкие специалисты трудились ради сбора информации. Цель была ясной: в каком месте и в каком количестве производилось то вооружение, которым Советский Союз так демонстративно щегольнул в Хельсинки? Результат был прост: нигде. Никак. Не нашли таких предприятий — по крайней мере, не осталось бумажных следов. Что еще хуже: не удалось отыскать никаких признаков производства комплектующих. Взять хотя бы могучие броневики, замеченные на финском фронте. Шины на них были совершенно нестандартного размера — проще говоря, гигантские. И что ж? Их нигде не делали!

Со стороны Великобритании особых шевелений тоже не виделось. Правда, английская разведка уже через пять дней знала, с каким диагнозом слег Гитлер. Но никто в Англии не представлял, насколько это может повлиять на дееспособность, хотя бы потому, что немецкие врачи этого тоже не знали. Однако британские медики, с которыми прошла консультация, не исключили неблагоприятный прогноз. И теперь уже политики думали и прикидывали варианты действий. По всему выходило, что выведение фюрера из игры может оказаться благоприятным для Великобритании. Эту войну вполне можно закончить, не влезая в гигантские расходы. При этом появлялась возможность направить немецкую силу против СССР. Соответствующие пробные шары запускались через дипломатов в нейтральных странах.

Портила настроение подготовка дополнительных торговых соглашений Германии с Советским Союзом. Скрыть можно было бы содержание договоров, но не сам факт их заключения. Вот это беспокоило больше всего. Германия — с Гитлером или без него — не должна была получить надежный и мощный источник снабжения стратегическими материалами. Особенное же раздражение вызвала информация о возможных и даже весьма вероятных поставках нефтепродуктов. Именно так: не нефти, а бензина, дизельного топлива, смазочных материалов и, вероятно, исходных материалов для химической промышленности. Этот источник следовало обрезать. С полок достали не слишком новые планы нанесения массированных бомбовых ударов по бакинским нефтяным полям. По мнению руководства британских ВВС, дело обещало быть не столь сложным. Все же Баку достаточно близок к Ираку, а тот был в полном распоряжении Англии. Удобной исходной точкой для базирования мог быть остров Кипр, но тогда тогда операциюподлежала согласованию с Турцией. Этот вариант отвергли. Кроме того, было бы крайне желательным подключить французские бомбардировочные части к налету. По мнению британцев, они немного стоили и уж точно были почти по всем показателям хуже английских, но… политика, будь она трижды неладна! И начались неафишируемые переговоры.

Несколько иные настроения наблюдались во французском Генштабе. Там тоже получили информацию о болезни опасного врага. Но выводы сделали прямо противоположные.

Французские военные уповали на растерянность, которая неизбежно должна возникнуть по всей Германии при распространении новости о болезни Гитлера. Это означало, что и военное руководство придет в слегка подвешенное состояние хотя бы уж потому, что не будет четких и волевых указаний от фюрера. Да и моральное состояние личного состава германских войск неизбежно должно упасть. Таким моментом обязательно надо воспользоваться.

В результате на линии Мажино начали накапливаться средства не для обороны, но для масштабного наступления. Вблизи границы начали создавать позиции для тяжелой артиллерии, ибо по всем канонам таковая обязана перенести огонь вглубь вражеской линии обороны. Там же появились и спешно оборудовались запасные аэродромы. На них, правда, еще не перебросили ни авиацию, ни подразделения наземного обслуживания, но это сделать можно довольно быстро. И, само собой, в сторону Советского Союза пошли дипломатические намеки на возможность совместных действий против старого врага.

У самого Рославлева работы было куда как много. Каждый день он по шесть часов посвящал матрицированию цистерн с нефтепродуктами и вагонов с иными товарами на продажу. Специально выделенный персонал тут же наносил номера (разные, само собой) на подвижной состав. Справедливости ради будь отмечено: из обычных источников тоже шел ненулевой поток материальных ценностей. Правда, поволжская нефть только-только начала добываться, но малые нефтеперерабатывающие заводы уже выдавали чуть не десять процентов всего авиационного бензина Советского Союза, и эта доля непрерывно росла. Также росла добыча руд легирующих добавок и их переработка, в результате в Германию потоком шли ферросплавы — а без них нельзя варить легированную сталь. В обратную сторону везли бесшовные трубы. Хотя Крупп заключил договор на поставку цеха по производству подобных изделий, но оборудование даже не все было доставлено, не говоря уж о монтаже.

Но возникло еще одно дело. Инициатива принадлежала Сталину.

На совещание, куда вызвали товарищ коринженера, присутствовали также Берия и Молотов, а также неизвестный с двумя ромбами. У последнего было приятное лицо, чуть тронутое улыбкой. Впрочем, глаза у высокопоставленного военного оставались полностью невозмутимыми.

Хозяин кабинета начал совещание ожидаемым образом:

— Товарищ Александров, это начальник Раздведуправления Наркомата обороны Иван Иосифович Проскуров. А это замначальника экономического отдела ГУГБ Сергей Васильевич Александров.

Оба кивнули друг другу.

— Мы вас слушаем, товарищ Молотов.

Из доклада наркома иностранных дел следовало, что по дипломатическим каналам от Франции поступили предложения о "прямом военном сотрудничестве". Иначе говоря, предлагалось сдавить немцев с двух сторон. Делались вполне прозрачные намеки на некоторую дезориентацию германского руководства, при этом французы упирали на полное отсутствие Гитлера на каких бы то ни было официальных мероприятиях. Предлагалась даже помощь военной техникой и материалами; впрочем, на последнее предложение сразу же был дан учтивый отказ в самой дипломатической форме. Дескать, ваши предложения будут внимательно изучены, но Красной Армии вряд ли нужен разнобой в вооружении и в боеприпасах.

Действия Великобритании выглядели совершенно по-другому. Министерство иностранных дел Великобритании было весьма озабочено обширными поставками из СССР в Германию стратегически важных товаров, в первую очередь нефтепродуктов. На этот счет был получен целый ряд дипломатических нот. В последней из них выражалась глубочайшая обеспокоенность правительства Его Величества.

— …в переводе с дипломатического языка это означает, что рассматривается возможность военных действий, — заключил Молотов.

— Вопросы?

К некоторому удивлению военного разведчика голос подал коринженер из ГУГБ:

— С вашего позволения, товарищи, предлагаю задавать вопросы после того, как пройдут все выступления.

Все присутствующие изобразили глубокую задумчивость, за исключением вождя. Тот обвел взглядом участников, слегка кивнул, и тогда примеру последовали остальные.

— Тогда мы хотели бы выслушать вашу информацию, товарищ Проскуров.

Доставленные сведения оказались противоречивыми. С одной стороны, информаторы с французской стороны доложили о явной концентрации материальных ресурсов и о начале мероприятий по обеспечению масштабного наступления. Кроме того, контакты между английскими и французскими военными сделались намного более частыми, да и уровень их подрос. С другой стороны, не обнаружилось никаких следов переброски английских войск в сторону франко-германской границы. Что же касается положения дел на территории Германии, то там сохранялось полное спокойствие. Коротко говоря, ничего особенного не предпринималось. Личный состав исправно тянул службу. На расстоянии двести километров от границы в учебных частях тренировался летный состав — и опять же, подготовка ничем не напоминала лихорадочное наращивание сил в свете предстоящей войны.

Сталин не повернул голову, сохраняя полное бесстрастие:

— Товарищ Берия?

Со стороны наркома внудел был проявлен полный профессионализм.

— По полученной нами информации, состояние Гитлера осталось практически неизменным. Наши медицинские специалисты выдали единодушный вердикт: даже при восстановлении речи или подвижности части парализованных мускулов, например, рук или ног, вплоть до более полного восстановления дееспособности всякая работа пациенту решительно противопоказана. Разумеется, — тут Лаврентий Павлович позволил себе тонкую улыбку, — эти рекомендации даны без малейшей привязки к имени конкретной персоны. Далее: по нашим данным, германские войска в данный момент готовятся к захвату Дании. Германский план может быть сочтен способствующим вышеупомянутой наступательной операции со стороны Франции, поскольку датско-германская граница достаточно далека от французской. Наши специалисты, исходя из сведений по степени готовности германской и датской сторон, полагают, что Дания вряд ли продержится более суток. Другими словами, французы могут недооценить боевые возможности вермахта, который сможет быстро перебросить войска на Западный фронт.

Сказанное было сильным щелчком по военной разведке, которая данную возможность или вовсе упустила из виду, или сочла малоинтересной.

А Берия резво продолжал выкладывать козыри:

— Также мои люди доложили, что, хотя Норвегия и Швеция уже давно декларировали свой нейтралитет, Великобритания делает все, чтобы таковой скомпрометировать. В частности, вот уже полгода прошло с опубликования списка товаров, которые Англия полагает военной контрабандой. Если Норвегия будет придерживаться этого списка, то это явится страшным ударом по ее торговле. Также оказывается сильный политический нажим с целью заключения торгового договора с Великобританией, каковой направлен против как норвежской, так и шведской торговли. В открытой печати, правда, об этом никаких сообщений не было. Но в планах Германии имеется десант на побережье Норвегии. Кроме того…

Рославлев слушал с каменным лицом. Хотя практически ничего нового он для себя не узнал, но было отчетливо видно, насколько сильно товарищ Берия попрыгал на мозолях как военной разведки, так и наркоминдела. Несомненно, свои разведданные Лаврентий Павлович раздобыл из документации, предоставленной Странником.

— Вопросы? Товарищ Александров, вам слово.

— Товарищ Проскурин, насколько нам известно, в данный момент фирмой "Хеншель" под руководством профессора Вагнера проводится разработка планирующей бомбы He-293. Изделие изначально предназначено для использования против кораблей, однако по нашим данным может быть применена и против сухопутных целей. Известно ли что-либо о состоянии этой разработки?

Иван Иосифович почувствовал себя очень неуютно. Похоже, у этого коринженера имелись разведывательные возможности, сравнимые с таковыми у его управления. Лицо генерал-лейтенанта чуть побледнело, но ответил он твердым голосом:

— По нашим данным, описанная вами бомба не находится на вооружении у авиации Германии.

— Я имел в виду несколько другое, — обманчиво мягким голосом продолжил коринженер. — Хотелось бы знать, на какой стадии находится разработка.

Проскуров побледнел еще больше.

— У нас отсутствуют соответствующие данные.

— Одну минуту, — вмешался Сталин, — товарищ Александров, не поясните ли вы возможности этой бомбы?

Вопрос, конечно, ожидался.

— Данная модификация делается на основе авиационной бомбы-пятисотки. Предполагается запускать ее с самолета, находящегося примерно за восемь километров от цели на высоте от полутора до двух тысяч метров, дабы уменьшить потери от зенитного огня. На бомбе планируют установить ракетный двигатель, действующий в течение десяти секунд. Далее управление бомбой передается оператору. Наведение визуальное, осуществляется по радио или по проводам. Отсюда, кстати, следует, что при плохой видимости, например, ночью или в тумане, применение указанной бомбы затруднительно или вообще невозможно. Прямое попадание в линкор или крейсер может принести сильные повреждения, эсминец почти наверняка будет утоплен. Такая же бомба, попав в авианосец, может полностью вывести его из строя. Имею в виду, он утратит способность выпускать или принимать самолеты, хотя на плаву, возможно, останется. Поскольку Герингу хорошо известно, что аналогичное изделие у нас есть, то он просто обязан ускорить соответствующие работы. Вот откуда появился мой вопрос.

Проскурову все стало ясно: этот коринженер имеет собственную разведсеть. И кто б мог подумать, что экономические источники могут дать столь блистательные результаты?

— Спасибо, товарищ Александров. Еще вопросы?

Рославлеву тоже было все ясно, хотя выводы он сделал другие. Сталин нуждался в показательной порке разведуправления РККА, дабы заменить руководителя. И был прав: Голиков на этом посту смотрелся куда эффективнее. Однако Странник счел за лучшее пока помалкивать на эту тему. Вместо этого последовала вежливейшая просьба к товарищу Молотову: дать поручения на отслеживание по газетам и радиопередачам общественного мнения, в первую очередь в Великобритании. Похоже, НКИД не обращал особого внимания на такой способ получения информации — и зря.

Никто не мог гарантировать подобного развития событий. Очень многие на это надеялись.

Гитлер заговорил — с трудом. Каждое слово давалось ему немалыми усилиями. Зато фюрер прекрасно узнавал голоса. Впрочем, слепота никуда не делась. Паралич мускулатуры остался. И все же прогресс был налицо. Доктор Моррель ходил именинником. Его завистники (а они никуда не делись) втихомолку скрежетали зубами.

У личного врача фюрера были и другие основания для торжества. Консилиум подтвердил: вождь германской нации остался при полностью ясном уме. И великолепная память пациента также не пострадала.

Гитлер согласился пребывать на больничном (так бы это назвали в СССР) не более суток. А потом последовало распоряжение:

— Герр… доктор… мне… надо… диктовать.

Разумеется, Морелль попытался противодействовать. Что бы о нем ни говорили, невеждой он не был.

— Мой фюрер, вынужден категорически это запретить. Ваше здоровье, за которое я отвечаю, нужно Рейху.

— Выслушайте… доктор… я… намерен… диктовать… по… четверти… часа… под… вашим… наблюдением…потом… перерыв.

В конечном счете воля победила. Но доктор оговорил условия:

— По пятнадцати минут и ни секундой больше. Кроме того, никто кроме стенографистки и меня самого присутствовать не должен. Уверен, что вы захотите обсуждать текущие дела с соратниками. Вот этого я не допущу.

К некоторому удивлению врача, Гитлер почти не спорил. Доктор Морелль знал, конечно, что субъективные показатели состояния пациента оставляли желать много лучшего. Но он не подозревал, что фюрер, лежа во тьме, даже и не думал импровизировать в предстоящих записях. Нет, он пошел против собственной природы и с большой тщательностью и отточенной логикой принялся формулировать то, что про себя называл политическим завещанием. С его смертью Германия не должна была останавливаться на предначертанном пути. Конечно, национальная исключительность немцев была и будет краеугольным камнем внешней и внутренней политики Третьего Рейха, но основываться она должна не на расе. Русские это доказали — при том, что основные выводы подтверждены практикой. Однако Сталин, сам того не подозревая, дал в своем письме подтверждение мыслям фюрера относительно руководящих рас.

Само собой, ведомство доктора Геббельса, не вдаваясь в подобности, поведало читателям и слушателям о внезапной болезни фюрера, но также с большой радостью сообщило, что тот с истинно арийским мужеством снова взялся за работу — конечно, под наблюдением врачей.

Это известие имело вполне материальные последствия.

На головы французского военного и политического руководства пролился холодный душ. Там всерьез полагались на критическое падение боевого духа личного состава вермахта. А тут, наоборот, случился подъем. Правда, военные Франции и Британии сохранили уверенность, что в ближайшее время германское наступление на Западном фронте не состоится.

В Великобритании учли нежелание противника ввязываться в сухопутные военные действия. И сделали отсюда выводы, принимая во внимание прежде всего британские интересы. По мнению всех высокопоставленных лиц (и Черчилля не в последнюю очередь) ситуация выглядела как нельзя более подходящей для удара по нефтяным полям Баку. Целями были: удар по германо-советским торговым связям и стратегическое ослабление Советского Союза.

В СССР также не оставили без внимания новости из Европы.

По каналам военной разведки доложили: на юг пошел конвой. В него входил авианосец "Викториес", причем несущий не тридцать шесть самолетов в ангарах, а все сорок восемь. Лишние разместились на палубе, все до единого одномоторные, то есть истребители. С целью защиты? От кого? Допустим, от подводных лодок, хотя с ними должны справляться эсминцы — а их в конвое было аж целых шесть штук. Также в состав конвоя англичане включили линкор "Нельсон", старье двадцатых годов, к тому же тихоход. В линейном бою его вполне мог бы если не загрызть, то уж верно хорошенько покусать линкор класса "Бисмарк", но пока что такие сражения вроде не намечались. Охрана авианосца от артиллерийских судов? Вот это вполне годится.

Вроде как ничего такого особенного, но с какой целью группа вышла в море, вот вопрос? И больше всего военных моряков заинтересовало, зачем бы в состав конвоя включать аж целых два танкера?

Также из неподтвержденного источника поступило сообщение, что конвой направляется в сторону Персии.

Выжимки из разведсводок ложились на стол к Самому. Новость про конвой его удивила: ТОГДА ничего подобного не было. И он вызвал Странника, а заодно и наркомов внутренних и иностранных дел. К удовольствию хозяина кремлевского кабинета, тайный консультант, прочитав представленный документ, не колебался ни секунды.

— Этот вариант не новый, он существовал в английских планах и раньше, товарищ Сталин. Речь шла о бомбардировке Баку. В первую очередь досталось бы нефтедобывающим мощностям, но и самому городу наверняка бы влетело. Планировались многократные налеты силами соединенной англо-французской эскадры численностью до ста шестидесяти средних и легких бомбардировщиков. Разные источники называют разное количество самолетов. Возможно, план изменили, но лишь в деталях. В моих силах сделать предположение…

— Продолжайте, Сергей Васильевич, мы очень внимательно вас слушаем.

Молотов накрепко запомнил и слова "очень внимательно", и обращение по имени-отчеству.

— Два танкера в составе конвоя, вероятно, означают, что в одном месте планируют большой расход горючего. Возможгно, они везут груз в Индию или Сингапур, но точно бензин не для палубных самолетов: для них у авианосца свой запас бензина. Отмечаю: в его авиагруппу входят торпедоносцы и истребители. В теории, по крайней мере. Хорошо бы посмотреть, что он там на самом деле несет, но машины на палубе рассмотреть еще можно, а те, что в ангарах — никак. Однако присутствие на палубе только истребителей может означать, что те предназначены скорее для сопровождения своих бомбардировщиков, чем для защиты британских кораблей. Авианосная группа направилась вроде как в сторону Бискайского залива. Но если это не так, и они войдут в Средиземное море, это будет означать косвенное подтверждение сведениям об их назначении. А если войдут в Суэцкий канал — то тогда наверняка идут в один из южных портов Персии или в Ирак.

Сталин, казалось, был всецело поглощен курением ароматной папиросы. Но никто из посетителей его кабинета не строил иллюзий: вождь не просто внимательно слушает этого коринженера, но и мгновенно обдумывает услышанное.

На что рассчитывают англичане? На стратегическое (не меньше года) ослабление СССР. Без топлива воевать нельзя, это известно всем. А как насчет Германии? На что может рассчитывать немецкое руководство в части горючего?

— Скажите, Сергей Васильевич, может ли Германия полностью обеспечить свои потребности в топливе и сырье для химической промышленности, не опираясь на советские источники?

Второй смысл вопроса сразу стал понятен Берии, но не Молотову. Впрочем, последний слушал также со всем вниманием.

— Да, это возможно. Правда, для расширенных боевых действий румынской нефти может не хватить, но Германия имеет прочнейшие связи с американской "Стандард ойл". Будьте уверены: Рокфеллер продаст немцам столько нефти, сколько они запросят. И никакая Великобритания его не остановит. Правда, на сегодняшний день запасы валюты у Германии могут оказаться недостаточными. У немцев имеется технология получения бензина из бурого угля. Производство также налажено. Продукт получается при этом… кхм… так себе, но часть потребностей это производство сможет удовлетворить. Вывод: Германия в случае нужды может обойтись без советских нефтепродуктов.

— Иначе говоря, Англия рассчитывает, что в случае успеха спланированного авиаудара в наибольшей степени ослабленным окажется СССР, — подытожил Сталин.

Не было сказано, что тогда вполне возможной окажется коалиция наиболее сильных европейских держав против Советского Союза. Но присутствующие прекрасно это поняли.

— Товарищ Берия, кажется, пришло время для встречи ваших людей с лицами, о которых мы говорили раньше.

Лаврентий Павлович наклонил голову.

— Кроме того, обсуждавшиеся темы представляют интерес для наших доблестных авиаторов, в частности, товарища Смушкевича. Думаю, его стоит ввести в курс дела.

— Если позволите, товарищи, внесу небольшое добавление, — вдруг раздался голос коринженера. — О том же должен быть извещен товарищ Рычагов; как именно — неважно. Именно его части предстоит взять на себя основную работу по срыву налета — если таковой состоится, конечно. Кроме того, насколько помню, он должен был обучать еще одну эскадрилью полетам на МиГах. Уверен, что при отражении вражеского налета понадобится моя помощь. Но также в этом должны участвовать подразделения на И-180. В последнем должны быть заинтересованы вы, товарищ Молотов.

Удар был меток. Наркоминдел с трудом удержал челюсть от выпадания. Он прекрасно понимал, до какой степени этот вполне пожилой человек НЕ летчик. Но какие же его возможности в контрабанде, если он всерьез намерен помогать советской авиационной части… сколько там?.. авиаполк, кажется. И уж точно непонятно, в чем может состоять интерес НКИД.

— Поясняю, — продолжил товарищ Александров. — С помощью этих истребителей гораздо легче принудить хотя бы один из бомбардировщиков к посадке на наш аэродром. А если я не прав, пусть товарищи из авиации меня поправят. Но думаю, что вам, товарищ Молотов, будет куда проще объясняться с англичанами, если в распоряжении дипломатов окажется британская полетная карта с обозначением целей на территории Советского Союза. Уж во всяком случае англичанам будет намного труднее отбрехаться. А то, я уверен, они попытаются поднять визг, что-де на мирную эскадрилью самолетов Великобритании напали злодеи и посбивали всех. Я не знаю, планируется ли объявить войну Великобритании. Но то, что английские ВВС должны предстать неоспоримым агрессором — в этом уверен. И еще одно. Исходя из представленных сведений, предполагаю, что Франция может отказаться от участия в нападении на Баку.

Сталин кивнул. Он сам об этом подумал. Если французы намерены начать активные военные действия против немцев, бомбардировщики им понадобятся именно на этом фронте.

— На этом закончим, товарищи, — подытожил хозяин кабинета. — Все свободны. А вас, товарищ Александров, попрошу задержаться.

Глава 14

Славный город Стокгольм вполне мог бы соперничать с Женевой. Правда, не по количеству банков на душу населения, а по степени удобства для неофициальных встреч представителей недружественных государств или недружественных спецслужб. Конечно, последние по определению не могут быть дружественны в отношениях с коллегами. Но вежливости и, главное, взаимной пользе это не мешает.

Собеседники без малейшей спешки попивали кофе, замутняя его вкус сигаретным дымом. В те времена табак еще не предавался анафеме. Беседа шла по-немецки, поскольку для одного из них это был родной язык, а второй владел им вполне хорошо. Гимназическое образование, что вы хотите.

— Не буду отрицать, коллега, ваши морские силы добились впечатляющих результатов. По нашим прикидкам, треть торгового тоннажа вашего противника на дне. Ваши потери, надо признать, минимальны: всего девять вымпелов. Но вот перспективы…

Ни по званию, ни по имени ни тот, ни другой обращаться не желали. Удивляться этому не стоило: бывают и не такие причуды вкупе с вывертами сознания.

— Вы видите облака на горизонте? — доброжелательно улыбнулся тот, которого мы в дальнейшем будем именовать Первый. Надо заметить, он не был моряком.

— Разумеется. Это наша работа. Взять, например, машину для шифрования, она именуется "Энигма"…

Первый чуть-чуть напрягся. Название было не из тех, которые треплют в печати.

— …в вашем флоте используется трехвальный вариант конструкции. Считается, что ее шифр взломать за разумные сроки вообще невозможно. Увы, это не так. И ваши противники к тому близки. Вы делали и делаете несколько пользовательских ошибок. Первая из них: вы меняете установки слишком редко. Вторая: злоупотребляете часто встречающимися словами. Третья: недооцениваете противника. Они собрали в Блетчли-парке великолепную команду, в том числе первоклассных математиков. Блетчли-парк — это поместье в городе Блетчли, — небрежно уточнил Второй.

Первый на этот раз даже не потрудился скрыть настороженность. Географическое название — это было уже очень много. Первый посчитал именно эту информацию самой ценной. Возможно, он был прав.

Второй продолжал все в том же слегка занудном тоне.

— К вашему сведению: планируется захват подводной лодки вместе с "Энигмой". Это даст как полное понимание принципа, так и тонкостей конструкции. В помощь дешифровщикам создана и задействована счетная машина с весьма большими возможностями. Надеюсь, вам что-то говорит имя: Конрад Цузе? У тех аналог его изделия, но лучше. Результат: перебор вариантов расшифровки осуществляется куда быстрее. По нашим прикидкам, через два года вскрытие одной шифрограммы потребует уже меньше суток. Даже переход на четырехвальную "Энигму" не спасет: подход ведь уже известен. А эту вычислительную машину противник будет совершенствовать. Надеюсь, в этом вы мне поверите?

Второй сделал паузу, подозвал официанта и заказал пирожное к кофе. У него были причины так поступить. Шведские кондитерские изделия уже тогда пользовались прекрасной славой, которую вполне заслуживали.

Первый же постарался представить себе, какого уровня информаторы имеются у оппонента, причем, похоже, не в одной стране. Выходило нечто кошмарное.

— Вынужден вас разочаровать, — молвил Второй, легкомысленно ковыряя ложечкой десерт, — если вы задумали разбомбить Блетчли-парк, из этого вряд ли что выйдет. Дело даже не в зенитном и истребительном прикрытии. Для этого понадобится особо мощная бомба, а у вас таких, насколько мне известно, вообще нет. Кстати, у ваших противников она имеется. Как раз для сильно заглубленных бомбоубежищ, именуется "Толлбой". В падении превышает скорость звука. Правда, ей еще попасть надо… куда следует. Вот ее характеристики. Запомните?

Последнее слово было очень близко к оскорблению. Подозревать кадрового разведчика в плохой памяти, да еще высказать это вслух? Видимо, у Первого были личные причины проглотить выпад, поскольку тот никак не отреагировал.

— И еще одна вещь, которая может повлиять на ваши решения и, соответственно, успехи. В вашей военной разведке течет. Сильно течет. На самом верху течет. Вот почему к господину рейхсканцлеру попадали и, полагаю, попадают искаженные данные, относящиеся не только к вашему противнику, но и к моей стране. Вы удивлены? Напрасно. Как раз те, с кем вы сейчас воюете, сильнейшим образом заинтересованы в конфликте между нашими двумя странами. У нас есть доказательства того, что от вашей разведки наверх подаются сведения, преуменьшающие наши военные возможности — как раз с этой целью. Мне бы не хотелось, чтобы наши страны воевали друг с другом.

— Мне тоже, — отрубил Первый, сделал короткую паузу и продолжил, — Лично я не считаю русских неполноценной расой. И это мнение разделяется многими.

Это был намек с упитанностью выше средней о том, что политика Третьего рейха может на этот счет измениться.

— Мы согласны с подобной точкой зрения, — видимо, это была шутка, — но не все в Европе согласятся ее принять.

Вот эти слова не несли в себе заряд юмора.

За этим последовало вроде как импровизированное предложение от Первого:

— Мы, со своей стороны, хотим предупредить вас. На ваше главное нефтяное месторождение планируется неколько налетов бомбардировщиков, — На стол лег лист. — Вы запомните?

Последняя фраза была ответной шпилькой. Собеседник не обиделся. По крайней мере, не показал эту эмоцию.

Эта встреча имела продолжение. Первый, придя в свой кабинет, составил аккуратный отчет о встрече, собственноручно напечатав его на машинке. В случае отсутствия подобного документа у своей же контрразведки появилось бы множество неприятных вопросов. Но дальнейшие действия были несколько необычного свойства. Разумеется, к ним мы не отнесем стаканчик рома и пару сигарет. Но уж пересылку одного экземпляра отчета не непосредственному начальнику из военной разведки, а самому министру авиации, да не по команде, а фельдкурьером… Это тянуло на хорошее дисциплинарное взыскание, самое меньшее. Нет, два взыскания, ибо еще один экземпляр ушел Эриху Редеру и тоже в собственные руки. Очень уж материал был важен.

— Товарищи, руководство СССР поставило перед нами задачу, которая включает в себя равно военную и политическую составляющие.

Именно этими словами товарищ Александров начал доведение приказа до товарищей авиаторов.

Присутствовавшие в кабинете Яков Смушкевич и Павел Рычагов дружно изобразили на лицах повышенное внимание. Им не пришлось притворяться.

— Из заслуживающих доверия источников поступили сведения, что Великобритания намерена осуществить налеты — вы не ослышались, несколько налетов — силами своей бомбардировочной авиации на бакинские нефтедобывающие мощности. Наиболее вероятный аэродром базирования — в иракском городе Мосул. Цель: создание настолько мощного пожара, чтобы добыча не могла быть восстановлена в течение долгого времени. По оценкам, в случае успеха этот период может продлиться до года. Сами понимаете, по многим причинам такой результат неприемлем. Участие французских бомбардировщиков пока под вопросом. Количество бомбардировщиков, единовременно участвующих в налете, варьирует в разных источниках, но нигде не сказано, что более ста шестидесяти…

Авиаторы не выдержали и многозначительно переглянулись.

— …наиболее надежные данные: сто самолетов, в том числе легкие бомбардировщики "глен-мартин" американского производства — разумеется, с британскими экипажами — и английские средние "бленхеймы". Для защиты от истребителей на обоих типах машин установлены пулеметы винотовочного калибра, от двух до шести. Скорость приличная: 463 километра в час у англичанина, 503 у американца…

— От "чайки" уйдут, — пробормотал Смушкевич. Рычагов услышал и шепотом возразил:

— От сто восьмидесятого — нет. А уж от сто восемьдесят пятого…

— …вес бомбовой нагрузки, думается, не так важен для истребителей. А вот что важно: у вас, товарищи, очень мало тактических наработок по борьбе с армадами бомберов. А для "мигарей" их и вовсе нет. Вот посмотрите, что можно предпринять…

Зашуршали листы. На ознакомление с документами ушло полчаса.

— Вопросы?

Рычагов спросил предельно лаконично:

— Почему? — и ткнул пальцем в параграф.

— На то есть причины. Первая: сомкнутый, плотный строй. При удаче одной ракетой собьете сразу два, а то и три самолета противника. Вторая: ожидаемый плотный оборонительный огонь. С ракетами на таковой вообще можно плюнуть. Третья: подобную тактику бомбардировок можно предвидеть и у других вероятных противников. Чем больше ваш летный состав подучится, тем лучше. А пушки — ну, это на самый крайний случай. Если коротко: в ближний бой не лезть.

Смушкевич остро глянул на коринженера.

— Зачем тогда И-180?

— Затем, что на Миг-19 пушки калибром тридцать миллиметров. Попадет такой снаряд в мотор — пожалуй, что оторвет вместе с крылом. А крупнокалиберные пулеметы, которые на сто восьмидесятом, размолотят не сразу. Вот где вылезают политические соображения: хотя бы один бомбер нужно принудить к посадке на наш аэродром или, на самый худой конец, сажать на вынужденную куда попало, но так, чтобы не загорелся. Если с несколькими так поступите — совсем хорошо. Нужен не сильно поврежденный вражеский самолет вместе с полетными картами и, желательно, с живыми пилотами и штурманами.

Это было насквозь понятно.

— А если И-185?

Рычагов выразился не вполне точно, но видимо, тупых среди присутствующих не было.

У Смушкевича нашлись возражения:

— Я бы согласился, но только в виде подразделения поддержки "мигарей". А вот для дезинформации не годятся. Все же их силуэт значимо отличается от "ишачков".

Старый продолжил:

— Еще одна особенность нашей тактики видится абсолютно необходимой: отдельно летящий самолет с командиром. Даже не скажу, что в верхнем эшелоне — нет, повыше и в стороне… или сзади наших. Основная задача: наблюдение и подсказки своим. В бой ввязываться лишь в самом-самом крайнем случае. Подвесные баки, думаю, желательны, чтоб подольше висеть в воздухе. А вот вам план достижения стратегической внезапности обороны…

И еще тоненькая стопочка листов легла на стол. Снова последовало внимательное чтение, сопровождаемое не вполне членораздельными звуками.

Первым произнес нечто осмысленное Смушкевич:

— Сергей Васильевич, так вы полагаете, что англичане смогут быстро узнать о появлении наших самолетов, скажем, на аэродроме Кала? Это который рядом с Баку, он для нас самый удобный. Между прочим, полоса с бетонным покрытием.

— Яков Владимирович, вы, сами того не подозревая, попали в точку. Ключевое слово здесь "быстро". Своя агентура в районе Баку у британцев почти наверняка есть. В самом для нас лучшем случае это будут турецкие агенты, а уж из Турции сведения будут утекать в Лондон. Скорость доставки информации составит… скажем, двое суток. Примерно. Или даже больше. Но рассчитываю на худший вариант: агенты именно английские, и докладывать будут непосредственно хозяевам. Как быстро? Сходу не скажу, но вполне могут даже в эфир выйти. Местность там холмистая, поймать радиста на горячем — задача не из простых. НКВД будет стараться, но… сами знаете, как оно бывает. Короче, возможно, что информация дойдет через считанные часы после того, как ее отправят. Правда, на нее еще надобно правильно среагировать.

— Сергей Васильевич, как насчет радаров? Ну, чтоб иметь запас по времени.

— Дельно сказано, Павел Васильевич. Такой запас карман не оттянет. Где там карта? Радары поставим здесь и здесь. И не забудьте им хорошую охрану обеспечить. Противник вполне может организовать нападение силами местных горячих джигитов. На вас же размещение летного и наземного составов. Дату, к которой они должны прибыть на аэродром Кала, сообщат. Есть вопросы? Яков Владимирович, прошу.

— Надо бы хоть пару двоек И-180 перегнать заранее. Иначе появятся вопросы: а что это делают здесь пилоты без самолетов, да еще в таком количестве?

— Тогда к вам вопрос, Павел Васильевич. Сколько сейчас наличных самолетов в Кале?

Рычагов не без гордости извлек из планшета листок-справку.

— Все расписано. Сам выяснял. Двадцать четыре "чайки", к ним девять "шестнадцатых" с пулеметным вооружением. Но по моему опыту сразу могу сказать: из них всех полноценно могут летать хорошо, если половина, а скорее даже треть. Слетанность ниже всякой критики, — на самом деле генерал-лейтенант употребил гораздо более резкие выражения, но смысл их был именно такой. — С горючим плохо, хотя и рядом с Баку. Лимиты, чтоб им.

— Горючим обеспечу, также боеприпасами. А вот с самолетами взамен перечисленных… хреново, чтоб не сказать хуже. Нет у меня запасных "чаек", И-16 тоже не держу. Даже запчастей к ним нет. Достать могу, но время… Ну-ка, Яков Владимирович: сотня бомберов против восьми "чаек" и трех "ишачков". Каковы шансы?

Смушкевич не особо затруднился с ответом:

— "Пятнадцатые" и "сто пятьдесят третьи" вообще нечего считать. У них скорость меньше. В самом лучшем случае наши вернутся на аэродром без единого патрона и с повреждениями. И то не все. Еще, правда, зависит от истребительного прикрытия: будет ли оно, и какого сорта.

Описание худшего случая не потребовалось. Видимо, у всех присутствующих воображение вкупе с аналитическими навыками работало должным образом.

— Насчет истребителей ничего не скажу. Возможно, англичане еще сами не знают: организовывать прикрытие или нет. Но ваш план относительно перегона пары или даже тройки двоек И-180 поддерживаю. А вот что еще понадобится от вас, Яков Владимирович: транспортник ПС-84. Гляньте на маршруты.

Смушкевич окислился быстрее, чем металлический натрий на воздухе.

— Да там сейчас полярная ночь! Ну, почти ночь. Папироску выкурить не успеешь, а день уж прошел. Сергей Васильевич, в таких условиях лететь…

— Все понимаю, — вздохнул Александров. — Но надо. Без меня контрабанду не доставят.

Франция имела все основания грустить. Если быть точным, не вся страна, а французские генералы обрели весьма веские причины для грусти. Шансы на благоприятное течение военной кампании, на которую возлагались столь большие надежды, неуклонно осыпались прахом.

Медленно, но верно Гитлер восстанавливался. Соответственно, моральный уровень личного состава вермахта поднимался, а не падал. Доктор Морелль обрел дурную привычку по делу и без дела повторять: "Я же вам говорил!", причем использовал отвратительный, небрежно-снисходительный тон.

У личного врача фюрера имелись основания на победительные интонации. Пациент прогрессировал… ну, не на глазах, это было бы слишком сильным выражением, но неуклонно. Речь не восстановилась полностью: Гитлер разговаривал все еще медленно, да и дикция оставляла желать лучшего. Зато больной научился отличать свет от тьмы. Мало, скажете? Может быть, но куда больше, чем полная потеря зрения, которой опасались. Руки-ноги двигаться, правда, не могли, но к ним возвращалась чувствительность. А самое главное: пациент вообще перестал употреблять слово "завещание". Да, именно так! Название у того, что надиктовывалось, превратилось в "Политические заметки". Это же совсем другое дело, господа!

Стоит отметить, что эти заметки стали явлением реальной политики. Первым почувствовал это Альфред Розенберг. В Германии не было употребительно слово "номенклатура", но что тут поделаешь: русский язык во некоторых отношениях точнее немецкого. Так вот: означенный господин лишился всех номенклатурных постов. Ему, правда, предоставили должность инспектора школ в глухом районе Саксонии, но без права преподавания. Точнее говоря, бывший уполномоченный фюрера по контролю за общим духовным и мировоззренческим воспитанием НСДАП стал прилежно контролировать качество преподавания черчения и рисования — именно это ему вменили в обязанности.

Значимым доказательством идущего процесса выздоровления стало выступление Гитлера по радио (понятно, что вживую на публике рейхсканцлер показаться не рискнул). Речь, как отметили решительно все независимые комментаторы, сильно отличалась от прежних по форме и по длительности. Даже с учетом того, что произносилась она необычно медленно, выступление длилось девятнадцать минут. Простые слушатели также поняли, что фюреру трудно говорить. Разумеется, доктор Геббельс преподнес выступление как триумф воли и торжество немецкого духа.

Содержание речи оказалось нетривиальным. В нем, как и прежде, подчеркивалась историческая роль Германии вообще и немецкое превосходство над другими нациями, в частности, но вот причины этого выставлялись иными.

Гитлер вспомнил о немецких традициях в части образования и воспитания. Он процитировал Бисмарка: "Войну Пруссии с Австрией выиграл прусский школьный учитель" и слегка при этом приврал, поскольку в первоисточнике речь шла лишь о выигрыше битвы при Садовой. Да, конечно же, немецкая нация превосходила все прочие, но за счет не изначально расовых преимуществ, а по причине национальных положительных черт немецкого характера, каковые, в свою очередь, суть продукты школьного и домашнего воспитания и, разумеется, образования.

Гитлер, не называя имен, резко осудил тех, кто ввел его (фюрера) в заблуждение неверно интерпретированными, а зачастую подтасованными данными о чисто расовых источниках немецких национальных черт.

Упоминались также евреи, причем яростно клеймились те из них, труды которых шли на пользу лишь своей диаспоре, и, наоборот, сдержанно поощрялись проникшиеся национальным немецким духом и трудящиеся только в интересах Германии евреи. В речи не упоминалось о том, как следует различать тех и других.

Между делом в выступлении досталось французам, которые начисто проигрывали немцам в части твердости характера, технической изобретательности и бережливости. Англичанам и американцам влетело за ничем не сдерживаемую жадность к чужому добру. Итальянцев фюрер обошел — видимо, за нехваткой времени. Русские также не рассматривались — наверное, ввиду отсутствия очень уж значимых недостатков.

Наконец, Гитлер напомнил слушателям, что Германии объявлена война, и выразил уверенность в готовности вермахта и немецкого народа отразить любые враждебные действия.

— На нас напали, а не наоборот. Но победа будет наша! — вот как вождь германской нации заключил эту, без сомнения, программную речь.

Стоит заметить: в "Политических заметках" эти тезисы раскрывались куда полнее, но этот документ не был предназначен для широкой публикации.

Молодой (ему было тогда тридцать четыре) командующий Северным флотом капитан первого ранга Дрозд чувствовал подвох, но для того, чтобы подозрение оформилось в знание, ему, по всей видимости, не хватало опыта.

На первый взгляд все выглядело вполне себе нормальным. Ряд командиров ставили на мостик новых подводных лодок. Свои должности им предстояло сдать. Так это на первый взгляд.

Часть кандидатур сомнений не вызывала. Взять хотя бы Гаджиева: высшее военно-морское образование (Академию закончил!), семилетний опыт командования подводной лодкой, никаких замечаний по партийной линии. Образец! Другой пример: Колышкин. Опыта, правда, поменьше, но все же на командовании подлодкой аж целых три года.

Но остальные! Федор Видяев ни разу не командир, лишь помощник. Правда, у него неимоверная жадность к учебе: все стремится постичь и познать, никогда не стесняется расспросить даже младших по званию. Опыт Фисановича немногим лучше. Ну, недолго покомандовал "малюткой", но после этого две штурманские должности на берегу. Способный: стихи пишет, статьи в газету тискает — но ведь это не совсем то, что необходимо командиру подплава.

Здравого смысла Валентину Петровичу хватило, чтобы догадаться: тот, кто отбирал кандидатов, руководствовался некими критериями, но какими? Решение принимали без него — выходит, существуют личности, которые знают командиров Северного флота лучше, чем он сам.

Операция назначения таких-то людей командирами таких-то кораблей, в общем, флотская рутина. Но почему-то ради этого на базу должен был прибыть некий товарищ из госбезопасности с большими полномочиями. Вряд ли в большом военно-морском звании (иначе капитан первого ранга его бы знал или хотя бы слышал), а может быть, вообще не моряк. Но какова цель этой личности? Чекисты, конечно, проверяют всех и всегда, но, судя по назначенным кандидатурам, эта проверка уже выполнена. Тогда зачем тут этот Александров?

А ведь назначения одними только командирами не исчерпываются. Придется отрывать от сердца целые экипажи.

Самое же главное — чего этот тип из госбезопасности явно не понимает — освоение новой подлодки требует времени. Три месяца, не меньше.

Тут командующий промахнулся. Ошибка, впрочем, вполне извинительна: он не знал, что в другой истории капитан второго ранга Фисанович освоил полученную от Великобритании лодку "Санфиш" всего за два месяца. Правда, к тому времени и он сам, и его экипаж поднабрались опыта, в том числе боевого.

Вышеупомянутый чин ГУГБ ясно чувствовал: время не то, что утекало — уносилось. И, что самое скверное, задачи, которые наметил себе Рославлев и утвердил сам Сталин, большей частью нельзя было отложить. И все они были в разных точках территории Советского Союза. На этот раз дело надо было сделать в Мурманске.

Подводники дружно встали, хотя вошедший был в штатском.

— Вольно, товарищи. Представляюсь: меня зовут Сергей Васильевич Александров, я замначальника экономического отдела ГУГБ в звании коринженера. По специальности — инженер-контрабандист. Вас я знаю.

Последняя фраза прозвучала очень по-чекистски. Моряки постарались сделать каменные лица. Получилось сносно.

— В дальнейшем, следуя флотской традиции, предлагаю обращаться друг к другу по имени-отчеству. Возражения? Нет? Прекрасно. Все вы владеете английским, если верить вашим личным делам.

Последовали утвердительные кивки.

— Дело в том, что некоторая документация, которую я вам передам, будет как раз на этом языке. Теперь о задаче. Вам предстоит принять командование новыми подводными лодками. Они сильно отличаются от существующих по техническим характеристикам, вооружению, приборной оснащенности и назначению.

Пожилой инженер сделал паузу — и правильно. Эту информацию надо было переварить.

— Начнем с приятного.

Последние слова вызвали вежливое недоумение. Фраза выглядела тривиальной. Любой моряк из тех, кто еще не не встал на мостик, мечтает об этом. Двое из четырех именно такими и были.

— Речь идет не о том, что вы подумали, а о вещевом довольствии. Вот элементы такового для вас как будущих командиров.

Каждый из моряков получил небольшую коробочку.

— Откройте.

Внутри оказались совершенно невиданные часы. У них даже стрелок не было — лишь экранчик, на котором красовались циферки.

Инженер продолжил лекторским тоном:

— Преимущества: заводить не надо, питаются от батарейки внутри. Имеется подсветка, ее можно включить, чтоб в темноте узнать время. Правда, при этом батарейка садится быстрее. Могут работать как будильник. Особо важно для подводника: могут работать в режиме секундомера. Водонепроницаемые; хоть на пятьдесят метров нырните — это им нипочем. Умеренным ударам тоже противостоят, можно ронять на пол. Отменная точность хода: врут на полсекунды в месяц. Недостаток: батарейка не вечная, сдохнет примерно через три года, максимум — четыре. И еще один недостаток, это уж я от себя прибавлю, по своим наблюдениям. В техпаспорте не сказано, но материал корпуса и ремешка стареет со временем. Трещины пойдут. Когда — точно не скажу, но не верю даже в пятилетнюю стойкость. Правда, трещинообразование зависит от многих факторов: климата, состава пота… Как видите, при них описание; прочтите внимательно. И приказываю: выделите пятнадцать минут своего времени, потренируйтесь в переключении режимов, раза четыре. Это поможет в дальнейшем без долгих задержкек преключаться на секундомерный режим и обратно. Контрабандный товар, как понимаете. Попробовать можно прямо сейчас. Чего не рекомендую: регулировать время. Сейчас часы выставлены по сигналам точного времени.

Минуты две элементы вещевого довольствия подвергались пристальному рассмотрению, верчению и чуть ли не обнюхиванию. Потом командиры добросовестно потренировались.

— А теперь не столь приятное. Поскольку корабли, как вам уже известно, новые, придется потратить немалое время на их освоение. Это касается как вас, товарищи, так и экипажа. Если вкратце: лодки этой серии отличаются особой скрытностью. Винты малошумные, механизмы тоже. Имеется возможность совершать сверхдальние переходы, вообще не поднимаясь на поверхность, имею в виду — находясь на перископной глубине. В погруженном состоянии лодки имеют даже большую предельную скорость, нежели в надводном. Получите. Это вам на первичное изучение. Полная документация будет после. Она уж очень объемна.

Из портфеля появились увесистые переплетенные тома. Впрочем, текст был отпечатан, судя по качеству, типографским способом.

— Очень важный момент, товарищи. Вам, конечно, хочется узнать, откуда лодки. Отвечаю. Впредь категорически запрещается задавать этот вопрос кому бы то ни было. Подобные разговоры среди починенных — пресекать. Если появятся догадки — держите их при себе. Могу сказать лишь, что получены лодки насквозь незаконным образом. Подписки о неразглашении с вас возьмут особисты. Секретна, конечно, техника сама по себе, равно ее возможности, но еще того больше — происхождение. Напоминаю: подводные лодки как класс кораблей появился на свет изначально ради того, чтобы топить транспорты и корабли противника. Но у этих еще есть огромные возможности в части разведки. Вопросы?

Подводники переглянулись. Наконец, поднял руку Колышкин:

— Сергей Васильевич, если можно, то хотя бы в самых общих чертах поставьте задачи. Это не ради любопытства, а чтобы знать, на что нам больше обращать внимание.

Наступила тягостная тишина. Инженер посмотрел вдаль каким-то странным взглядом. Всем морякам одновременно подумалось, что он и сам не знает ответа.

— Задачи будут зависеть не от меня. И не от командующего Северным флотом. И даже не от товарища Сталина. От международной ситуации, вот от чего. Каким боком она повернется — не знает никто, я в том числе. Может быть, войны удастся избежать. В этом случае ваши задачи будут сводиться в первую очередь к разведке и к обучению других товарищей. Но в это не особо верю. Так что, — тут губы старика искривились в невеселой усмешке, — готовьтесь ко всему. Пока что вам самим учиться и учить. Правила обращения с секретной документацией все помнят? Вот и ладушки. Вам четверым разрешаю обмениваться мнениями. Но только между собой! Завтра в десять сбор у пирса номер два. Каждый командир должен сопровождаться рулевым и боцманом из своего экипажа. Лодки подгонят к пирсу, швартоваться будете уже сами — с помощью буксира, конечно. На лодках не будет ни единого человека!

— Кто же их перегоняет? — вслух удивился Видяев. Ответом был тяжелый взгляд.

Коринженер уже ушел, а подводники все еще не торопились двигаться в свою комнату (в ведомственной гостинице они все жили в одной).

— Часы-то японские, — как бы между прочим заметил Фисанович.

— Это еще могу положить за контрабанду, — откликнулся Гаджиев. — Но хотелось бы знать, как можно спи… угнать и протащить через границу в наши воды аж четыре подлодки. Между прочим, с надводным водоизмещением две тысячи триста, это в полтора раза больше, чем "катюша"[16]. А экипаж прилично меньше.

— Толку, что экипажу меньше? Я как думаю насчет обучения, так разом голова начинает болеть… заодно и другая часть тела. Кстати, Магомед, насчет происхождения спрашивать запрещено.

— А я и не спрашивал! — огрызнулся вспыльчивый джигит из Дагестана. — Всего-то поинтересовался: как можно такие… приобрести.

— Мне другое интересно. Вот тут написано: серия "Н". Это что бы значило? — протянул Колышкин.

— Тут как раз легко, Иван Саныч, — мгновенно откликнулся балагур Фисанович. — "Ниночка", не иначе.

— Или "немецкая", — выдал Видяев.

После этого происхождение лодок не обсуждалось.

Глава 15

Погода была неправильной. Если исходить из даты на календаре, то должен был налететь снежный заряд, да со шквалом, на крайний случай — с ветром, не слишком отличающимся от штормового. Так ведь нет: почти что штиль, а барашков на волнах никто бы и в бинокль не нашел.

На буксире "Борец" пар держали на марке"[17] — в точном соответствии с приказом. В рулевой рубке творилось важное дело: кидали жребий. Столпились все заинтересованные лица. Иначе говоря, протолкнуться было нельзя. На палубе остался лишь спержант госбезопасности и вахтенные.

— Вот, товарищи, номера на бумажках. Кто какой номер вытащит, тому то и достанется. Все ясно? Кто первый?

Колышкин сунул трубку в рот и потянулся первым. Чуть обиженным тоном протянул:

— Четвертый…

Реакцией на попытку Фисановича было:

— Ох, и везунок же ты, Израиль Ильич!

Тому достался первый номер.

— Магомед Иманутдинович, ну-ка… второй, поди ж ты!

— А тебе, Федор Лексеич, и тащить-то без толку.

За шутками и прибаутками почему-то не заметилось, что коринженер тихонько вышел на палубу.

Буксир ощутимо качнуло несколько раз. Для бывалых моряков (а иных в рубке не было) такое ничем особенным не показалось.

Дверь приотворилась. В нее просунулся Александров:

— Семен Макарович, подваливай, лодки прибыли.

Все, кроме рулевого и капитана буксира, выскочили на палубу. На почти что глади Кольского залива покачивались черные веретенообразные корпуса.

Машина буксира тяжело задышала. Вод за кормой взбугрилась.

— Боцман, к крайней слева подваливаем! Товарищи подводники, по швартовке быть готовыми перейти на борт!

— Кранцы по правому борту вываливай! Сходни волоки! Да шевели кормовым срезом, поперек и якорем твою…

Фисанович стоял на палубе буксира в позе спринтера или прыгуна в длину на старте. Остальные молча глазели на необычные корабли.

Ничего близко похожего на привычную подводную лодку. Какой-то округлый корпус сомнительной мореходности — во всяком случае, на поверхности. Это было понятно: большей частью лодка должна ходить в погруженном состоянии. Ни малейших признаков орудий, даже зенитных. Какое-то вроде резиновое покрытие. Правда, тут же командиры вспомнили, что такое упоминалось в описании. Резина должна уменьшать отраженный сигнал.

Командир и рулевой скрылись в рубке. Второй тут же подскочил к штурвалу, а первый выбрался обратно по пояс на случай, если понадобится отдавать команды рулевому. Боцман подплава ловко принял выброску. Через двадцать минут закрепили буксировочный трос. Еще через полчаса лодка без имени (на рубке ничего написано не было) оказалась пришвартована к пирсу номер два. Тут же отдали буксировочный трос, и буксир, пыхтя машиной, стал набирать скорость по направлению чуть впереди носа следующей лодки.

Когда последняя лодка встала борт о борт с предпоследней, уже прошли тягучие северные сумерки. Мрак разрывался лишь огнями прожекторов.

А в рубке буксира сидел на табуретке товарищ коринженер. Судя по цвету лица, он чувствовал себя прескверно, хотя незаметно от окружающих принял таблеточку. Рядом стоял еще более бледный сержант госбезопасности и повторял, как заведенный:

— Сергей Васильевич, вы только держитесь, послали за доктором, будет он сейчас, вы только держитесь, он обязательно будет вот-вот…

Доктор появился, причем в сопровождении санитаров. Пока пациента укладывали на носилки, капитан буксира не выдержал и тихо спросил охранника:

— Не в первый раз?

— Было уже.

И голосом, в котором слышалась последняя, отчаянная надежда, чекист добавил:

— Хоть бы доктор вытащил. Если что станется — меня под расстрел тут же…

— Да вы при чем, если с сердцем стало плохо? — шепотом удивился моряк.

— Должен был предвидеть, — таким же шепотом ответил сержант и ловко запрыгнул в кузов.

В качестве машины "скорой помощи" выступил обыкновенный крытый грузовик-полуторка, поскольку специализированного транспортного средства в радиусе трехсот километров просто не наблюдалось.

Ничего этого не заметили новоназначенные командиры новеньких подлодок. У них были совсем другие заботы: собрать экипажи и приступить к полноценному обучению. Приказ был недвусмысленным: через два месяца быть готовыми к бою и походу.

Сообщение военного атташе Германии вызвало немалое шевеление в системе безопасности Третьего Рейха. Первое, о чем подумали контрразведчики: сложная дезинформация, искусно прикрытая правдой. Подобная реакция была стандартной: любая вменяемая спецслужба любой развитой страны подумала бы точно то же самое. Но работа разведки и контрразведки тем и отличается от, скажем, добычи радия, что с порога не отбрасывается ни один кусочек информации. Наоборот, немецкие аналитики морщили лбы, пытаясь приспособить добытые сведения к пользе Германии.

Первым и вполне очевидным был вывод о том, что используемая Кригсмарине система шифрования и вправду нуждается в улучшении. На предприятие фирмы Chiffriermachinеn Gesselschaft Heimsoeth und Rinke АG пришел заказ на улучшенную четырехвальную модель шифровальной машины, причем объем поставки был весьма впечатляющим. Также пошли приказы на уровне флотской контрразведки относительно устранения в сообщениях часто встречающихся слов, порядке шифрования радиограмм заведомо известного содержания (например, метеосводок) и, наконец, о частоте смены установок "Энигм". Немецкие специалисты сочли, что указанные мероприятия, повышая криптостойкость, отнюдь не облегчат жизнь никаким дешифровщикам, в том числе русским. Не вполне был понятен смысл подобной щедрости. Оптимисты из аналитиков полагали, что СССР вообще не считает возможным боевые столкновения Кригсмарине и советского флота. Пессимисты сделали печальный вывод: русские обладают превосходными возможностями в дешифровке и рассчитывают взломать коды "Энигмы" независимо от мер, предпринимаемыми службами безопасности Рейха.

Сообщение о местонахождении английской службы перехвата и дешифровки радиоосообщений приняли к сведению. Сведения об географической точке с такими названием нашли; это и вправду оказалось поместьем. Для проверки над Англией совершили несколько полетов сверхвысотных разведчиков Ju-86P — в то время противник просто не располагал никакими средствами для их перехвата. В районе местечка Блетчли отыскалось подозрительное поместье: оно было не слишком большим, но количество велосипедов на стоянке указывало на несоответствие числа работников площади помещений. Последовал вывод: объект обладает обширными подвалами; возможно, что в них существовал даже не один уровень. И это подтвердило информацию от русских. Впрочем, средств поражения хорошо заглубленных бомбоубежищ у Люфтваффе пока что не было, но над этим начали работу.

Намного сложнее оказалась проверка даже не сведений — намеков о том, что в абвере на самом верху есть крот. Первое, что пришло в голову высшему руководству РСХА — это и есть та самая деза, ради которой запустили действительно ценную и правдивую информацию. Ради расследования создали специальную команду из пяти человек, работа которой находилась под непосредственным контролем самого Генриха Мюллера. Приказ был недвусмысленным: работать крайне осторожно, а если расследование займет много времени, то так тому и быть. Уж кто-кто, а глава гестапо с его громадным опытом вполне понимал всю пагубность спешки.

К счастью, доктор оказался опытным и знающим. Выслушав anamnesis vitae"[18] пациента, он хорошенько проверил пульс и назначил небольшую дозу камфоры ради поддержания сердечной деятельности. По его оценке налицо было скорее переутомление, чем классическая сердечная недостаточность. И врач оказался прав. Буквально на следующее утро больной чувствовал себя по всем показателям превосходно и сразу при встрече с врачом затеял спор о выписке. Надо заметить, что перед этим доктор получил настоятельную просьбу от личной охраны пациента: по возможности сделать все, чтобы восстановить здоровье полностью. Сказано было это без малейшей угрозы, даже наоборот: со всем уважением.

— Так не давайте товарищу перетруждаться.

— Как же, — вздохнул в ответ охранник в звании сержанта, — когда ему сам товарищ Сталин приказы отдает.

Как бы то ни было, больной оговорил, что, мол, сегодня раздаст поручения подчиненным, но завтра при положительных показаниях выпишется.

Поручения оказалсь краткими:

— Доложить Николаю Федоровичу, что все объекты готовы и переданы заказчику. А тот, в свою очередь, пусть доложит по команде. Кроме того, нужна консультация с Александром Евгеньевичем. Сегодня уж материалы готовить не буду, — при этих словах врач усиленно закивал, — а завтра они будут. Тогда, если он согласится, то понадобится встреча с товарищем наркомом. Возможно, товарищ Сталин потребует доклада.

Выписка и вправду состоялась на следующий день. Но наряду с ней произошло еще одно событие. Некоторые граждане могли бы посчитать его за катастрофу. Другие могли бы подумать, что это прекрасная причина надраться от счастья до розовых слоников. И наверняка нашлось бы очень мало таких, которые бы недооценили важность происшедшего.

Адольф Гитлер, фюрер немецкой нации и рейхсканцлер, умер от геморрагического инсульта. Вскрытие показало, что кровоизлияние задело мозжечок и, следовательно, у больного не было ни единого шанса. Доктор Морелль ходил в состоянии глубочайшего траура: он давал фюреру кроворазжижающие препараты, дабы снизить риск тромбообразования, и как раз они привели к разрыву сосуда в мозгу.

Вместе с врачом в траур погрузилась вся Германия. Повсюду и на улицах, и в домах слышался один и тот же вопрос: "Как же мы теперь без него?"

Возможно, слова "вся Германия" были некоторым преувеличением. Сразу же после смерти рейхсканцлера — еще до того, как это событие стало достоянием общественности — нашлись люди, у которых появились очень срочные и совершенно неотложные дела.

Предвидя смерть фюрера, Геринг отдал заготовленный заранее приказ. Верные ему парашютисты заняли ключевые позиции: Рейхсканцелярию, аэродром Темпельхоф, здание министерства пропаганды. Доктор Геббельс, проникшийся важностью момента, не замедлил выпустить радиосообщение. В нем сообщалось о смерти фюрера, а также доводилось до сведения граждан Германии, что вермахт твердо стоит на страже интересов Рейха и полностью верен идеалам партии. Примерно то же напечатали в экстренном выпуске всех национальных газет, в первую очередь — в "Фелькишер беобахтер". Это было серьезным ударом по РСХА, ибо Гесс, а не Гиммлер сделался главой Германии — именно потому, что был первым в партийной иерархии.

Но реакция иностранных государств была хотя и не быстрой, но весьма бурной.

СССР почти сразу же выразил соболезнования — вежливые и сухие. Французские газеты и радио мало что не пели от радости. Реакция английской прессы оказалось более сдержанной и могла выразиться словами: "Какое несчастье для Германии, что Гитлер умер! Ну почему он так задержался с этим делом!"

Продолжение банкета также было кардинально различным для участников. Посол Германии в СССР граф Шуленбург, прихватив с собой всех значимых торговых представителей, какие только нашлись в Москве, поспешил в здание на углу Кузнецкого с многословными уверениями, что-де в торговой политике Рейха если и произойдут какие-то изменения, то лишь в сторону еще большей доброжелательности. Представители Великобритании в нейтральных странах начали тут же зондировать условия к замирению, а посол Советского Союза в Германии Алексей Алексеевич Шкварцев и его подчиненные начали осторожно прощупывать тонкости германской Ostpolitik, пытаясь предугадать возможные изменения.

Французская военная разведка увидела предполагаемое: боевой дух в германских частях вблизи линии фронта заметно снизился. Не только генералы, но и приказывавшие им из Парижа политики увидели редчайшую, как они полагали, возможность раздавить Германию еще раз.

Главными лицами в этом совещании были командующий английским экспедиционным корпусом во Франции барон Алан Фрэнсис Брук, бывший тогда генерал-лейтенантом, и оппонировавший ему Морис Гамелен, командовавший Восточным фронтом. Разговор шел по-французски; англичанину (точнее, ирландцу) Бруку это не составляло труда, поскольку он получил французское образование.

— Месье генерал, в настоящий момент мы имеем уникальную возможность прорвать германский фронт и выйти к Рейну. Судите сами, — и указка начала плавно перемещаться от точки к точке на карте, — наши танковые полки сосредоточены на этих ключевых позициях, причем в состав частей включены большей частью тяжелые танки, превосходно защищенные толстой броней. При условии поддержки английскими силами, в первую очередь бомбардировщиками, общее наступление продлится, самое большее, неделю. Примите также во внимание…

Брук терпеливо выслушал все стратегические и тактические соображения и начал отвечать без раздумий. Будь Гамелен чуть больше склонен к анализу, он непременно бы отметил, что речь англичанина с очевидностью представляет собой домашнюю заготовку.

— Дорогой Морис, ваш план, без сомнений, очень хорош. И все же в нем содержатся некоторые недостатки. Главный из них: сложилась ситуация, когда военные действия не нужны никому. Те территориальные приобретения, которые вы получите, представляют собой ценность, не спорю, но еще более ценны сохраненные силы для другого театра военных действий. Нам следует думать не о войне с Германией, а о войне вместе с Германией. Понадобятся объединенные усилия, дабы противостоять Советской России. В частности, мы уже сделали предложение высшему руководству Франции участвовать в авианаступлении на бакинские нефтяные промыслы. По этой причине мы хотели бы сберечь летный состав.

Это было уже не намеком, а недвусмысленной информацией: авиаподдержки от Королевских военно-воздушних сил не будет.

А генерал Брук продолжал все тем же вкрадчивым тоном:

— Это не все. Мне как артиллеристу кажется, что вы недооцениваете возможности противотанковой обороны немцев. По нашим данным, она насыщена…

Последовал вдумчивый и подробный анализ разведданных. Опираясь на него, англичанин подводил к мысли: задуманное французами наступление дастся большой кровью и хотя бы по этой причине несвоевременно.

Справедливости для: оба генерала не столько отстаивали свою точку зрения, сколько пытались продавить точку зрения своего политического руководства. Но если английское правительство (точнее, премьер-министр Чемберлен) принимало решения, основываясь большей частью на политической ситуации, то французское шло на поводу у военных, а те были убеждены в быстрой и решительной победе.

Говоря дипломатическим языком, стороны остались при своих позициях. Газетчики (которых там не было) назвали бы итоги переговоров полным крахом. Англичане наотрез отказались не только участвовать в наступлении: они также не предоставили никакой авиаподдержки. Французы, в свою очередь, легкомысленно заявили нечто в духе: "Мы сами с усами, и без вас справимся"; пообещали, что при получении репараций Великобритания не может рассчитывать даже на пфенниг, и решительно отмазались от какого-либо участия в авианалетах на нефтедобывающие мощности СССР.

Нельзя сказать, что вооруженные силы Германии все дни траура только и делали, что заливались слезами и наливались шнапсом. Подразделения вермахта репетировали траурные церемонии, но войсковая разведка все так же пристально следила за противником и прилежно докладывала о приготовлениях к масштабному наступлению. Полностью скрыть таковые не удалось бы ни одной армии мира.

Французское правительство рассматривало Бельгию, Нидерланды и Люксембург как номинально нейтральные страны. Разведка на их территориях, понятно, велась, но прорыв французских войск через эти страны всерьез не рассматривался: с политической точки зрения это выглядело сумасшедшей авантюрой. Однако военные все же держали в Генштабе соответствующие планы — очень уж соблазнительной выглядела идея наступления на северный фланг бошей.

Происходи все в конце ХХ или в начале XXI века, газетчики и иные представители средств массовой информации сравнили бы ход событий с разгоном гоночного болида. Но в сороковые годы автогонки еще не обрели той популярности, которой стали пользоваться позже.

В день похорон фюрера Германии началась мощная артподготовка. На первую линию обороны вермахта обрушилась вся мощь французской артиллерии. Одновременно правительство Великобритании, так и не достигнув соглашения о перемирии, получило его де-факто. По английским войскам не стреляли, а равно их не бомбили. Возможно, это объяснялось голым прагматизмом командиров германских частей: британские войсковые колонны направлялись в противоположную от фронта сторону. Кстати, Уинстон Черчилль, будучи Первым лордом Адмиралтейства, яростно сопротивлялся попыткам заключить такое соглашение. Английский экспедиционный корпус в полном составе двинулся на эвакуацию в сторону Гавра. Железнодорожный вариант транспортировки войск был затруднителен, так что англичане ехали на грузовиках, причем своих. Однако подводный флот Германии, терзавший британские морские перевозки, продолжал свою работу. Примечательно, что не попал под атаку ни один корабль Королевского флота.

Нельзя сказать, что французское наступление шло празднично. Мы не уверены, что этот эпитет вообще применим к военным действиям. Но можно утверждать, что прорыв первой линии обороны французы провели в соответствии с планом — ну, может, с небольшим опозданием. Но вот после этого продвижение наступающей стороны замедлилось.

Немцы установили на угрожаемом участке всю артиллерию, которой располагал вермахт в этой полосе. В ход пошли даже трофеи польского похода, а те, в свою очередь, включали в себя антиквариат времен еще до Великой войны. Но отменная организация артиллерийского огня, в том числе контрбатарейные мероприятия, позволили достаточно быстро уменьшить французское преимущество, а то и вовсе свести его к нулю.

Сыграла свою роль авиация. Основные французские истребители "моран-сольнье" уступали Ме-109Е и по максимальной скорости, и по скороподъемности. А их высокая требовательность к квалификации летчика приводила к неоправданно большим небоевым потерям. Пикирующие бомбардировщики "луар-ньюпор" по своим летным характеристикам вполне могли бы конкурировать с прославленными уже тогда Ю-87, но армейское руководство не рассматривало этот класс бомбардировщиков в качестве действенных авиасредств поля боя. В результате в течение буквально трех дней воздушным преимуществом завладели уже немцы и не упускали его вплоть до окончания конфликта.

Атаки танковых частей французской армии также не были свободны от тактических ошибок. Полагаясь на толщину брони — а у массового танка S-35 она превосходила таковую у немецкой "тройки" — и ее рациональные углы наклона, французы наступали с почти равномерным распределением бронетехники по фронту. В результате подбитые танки замирали (или даже горели), не доползя до линии траншей, попытки танкового прорыва тормозились, немецкая оборона гнулась, трещала, но держалась.

Одновременно немецкие "штуки", пользуясь слабым истребительным и зенитным противодействием, долбили войсковые колонны на марше, разносили речные переправы, рвали артиллерийские позиции.

Практическим результатом французского наступления явился почти классический позиционный тупик с той лишь разницей, что наступать французы уже не могли, а немцы не хотели, имея другие планы.

— Вы ошиблись в вашем прогнозе, Сергей Васильевич, — произнес нарком внутренних дел мягким тоном. — Вот полученные вчера сведения.

Рославлев проглядел поданный лист. Тут все было однозначно. Тот английский конвой, который рассматривался как направляющийся в Басру, на самом деле застрял на Мальте полностью, включая не только авианосец и корабли сопровождения, но и танкеры.

— Да, вы правы, Лаврентий Павлович, я переоценил оперативность действий англичан. И рад, что ошибся: у нас будет больше запас времени на подготовку надлежащего ответа. Если, конечно, налет вообще состоится.

Слово взял Сталин:

— На вас поступила жалоба, товарищ Александров.

— Опять? От кого? И на что?

— От вашей охраны. Они полагают, что вы пренебрегаете собственным здоровьем, и это может стать серьезным препятствием в вашей дальнейшей деятельности.

Рославлев умел думать быстро.

— Надо думать, это тот случай с подводными лодками?

Сталин и Берия синхронно кивнули.

— Прежде всего обязан поблагодарить ваших сотрудников, товарищ Берия, они свое дело знают прекрасно, и помощь оказали оперативно. Хотя лекарство я принял незамедлительно; возможно, моя охрана этого не заметила. Однако считаю, что мои действия имеют под собой основание. Не спорю, матрицирование подводной лодки — задача не из легких, а если их требуется четыре, то тем более, но примите во внимание, товарищи: я обязан был принять все меры по сохранению секретности. И посчитал, что единомоментный акт матрикации обеспечит меньшую вероятность утечки данных.

— Есть мнение, что люди товарища Берия лучше разбираются в вопросах сохранения секретности, чем вы. И впредь просим вас согласовывать ваши действия с охраной.

В тот момент Рославлев подумал, что по тону голоса хозяина кабинета нельзя угадать, какого рода эмоции он испытывает, если вообще испытывает. Разумеется, ответ был предсказуем.

— Конечно, я так и буду делать.

Дальше разговор пошел о приоритетах в матрикации. Через сорок минут Сталин подвел итог:

— Думается, что направление ваших действий, товарищи, ясно. Теперь выслушаем других докладчиков.

Последовал звонок секретарю и распоряжение:

— Товарищ Поскребышев, пригласите Вячеслава Михайловича, а также Бориса Михайловича.

Двое вызванных вошли.

— Товарищ Молотов, вам слово. Изложите последние новости.

Должно быть, наркоминдел не просто знал, о чем надо докладывать — он также понимал, на чем надо делать особый упор. Наверное, поэтому доклад был хорош не только по содержанию, но и по форме.

Молотов закончил выступление словами:

— …иначе говоря, анализ прессы показывает, что если со стороны Франции господствует мнение, что войну нужно вести до победного конца, то британские газеты осторожно подталкивают читателя к мысли о компромиссе или даже сепаратном мире. Впрочем, никаких официальных документов на этот счет в мой наркомат не поступало. Однако по косвенным дипломатическим признакам можно сделать вывод, что руководство Великобритании настроено на конфронтацию с СССР, в том числе на вооруженный конфликт.

— Вопросы? Кто хочет выступить? Товарищ Александров?

— Если не возражаете, товарищи, я бы сделал это после доклада маршала Шапошникова.

— Тогда мы вас слушаем, Борис Михайлович.

Начальник Генштаба изложил положение дел быстро и понятно. В качестве вывода маршал осторожно предположил, что эту кампанию Франция уже проигрывает и, вполне возможно, проиграет.

Данные Шапошникова были неполны: он пока что ничего не знал об арденнском прорыве фон Рунштедта. Иначе предположение о французском поражении обратилось бы в уверенность.

Сталин предложил выступать по докладу. Встал коринженер.

— Я согласен с мнением Бориса Михайловича о незавидном положении Франции. Больше скажу, по данным наших аналитиков, возможно контрнаступление германских войск прорывом через Арденны… вот здесь. В обход линии Мажино. Считается, что местность там непроходима для танков, но это не так.

При этих словах начальник Генштаба почувствовал невидимый укус ревности, хотя ничем этого не показал. Шапошников не поверил, что в аппарате у коринженера столь блистательные аналитики. И уж точно любой анализ обязан опираться на факты. Скорее всего, у этого человека есть своя разведсеть — и не из слабых.

А товарищ Александров продолжал:

— Еще один фактор, играющий против Франции: настроения рядового и сержантского состава, а также младших офицеров. Они, а не генералы несли основные потери при Вердене и Сомме. Оступление, начавшись, быстро перейдет в неуправляемую стадию. Таковое вполне возможно, если прорыв, о котором я говорил, состоится.

— Слишком много "если", — вежливо, но твердо перебил маршал.

— Нам стало достоверно известно о существовании подобного плана, — столь же твердо ответил коринженер. — Так что полагаю этот прорыв, а вместе с тем и поражение Франции более чем возможными. Но есть некая важная деталь.

Шапоников еще раз отметил высочайшую информированность выступающего. А тот продолжал:

— Наши аналитики полагали возможным, — при этих словах Сталин вместе с Берия синхронно усмехнулись, хотя в теме совещания ничего смешного не было, — что немецкое наступление пойдет также на Голландию, Люксембург и Бельгию. Этого не произошло. Особо примечательным мне кажется то, что не был захвачен Антверпен.

Удивились все, но выступающий предупредил вопросы:

— Насколько мне известно, не только широкая публика, но и военные Европы большей частью не знакомы вот с каким фактом. Британское Адмиралтейство чрезвычайно трепетно относится к тому, кто владеет этим городом. Бельгия не в счет, понятно. Но оккупация Антверпена какой-либо из европейских держав автоматически означает войну Англии с этой державой. Флотское начальство Британии полагает, что владение Антверпеном дает возможность атаковать непосредственно английскую территорию, имею в виду Британские острова. А коль скоро Германия вообще не вторглась в Бельгию, то это может означать, что немецкое политическое руководство, кто бы ни был в его главе, настроено на компромисс с Великобританией. Повторяю, может быть, а не наверняка.

Хотел содокладчик или нет, но слова прозвучали грозно. Сидевшие за столом переглянулись.

— И еще должен предостеречь, товарищи. Вы думаете, что националистическая настроенность Германии может стать опасной для СССР даже после смерти Гитлера. Это правда, но не вся правда. Гитлер создатель националистической партии с соответствующей идеологией, но он был всего лишь прилежным учеником своих европейских предшественников. Воззрения относительно неполноценности славянских народов и необходимости их истребления бытовали в Германии еще в середине прошлого века. Теорию под это подвел не немец, а француз Гобино, а развил ее англичанин Чемберлен. По этой причине не исключается создание общеевропейской коалиции против СССР. Следовательно, наша задача: сделать так, чтобы в Европе никто не посмел бы и квакнуть о возможности войны с Советским Союзом. В том числе наш нынешний сосед Германия.

Глава 16

Упрямый коринженер не отступился от своего замысла. Буквально в день выписки из больницы он собрал всех четырех командиров "ниночек" в здании генштаба. К их некоторому удивлению, там присутствовал младший лейтенант госбезопасности.

Александров не замедлил дать объяснения:

— Этот товарищ будет защищать меня от моих же попыток перетрудиться. Напугал я охрану недавно, когда попал в больницу… — и без всяких околичностей продолжил, — товарищи, я бы мог приказать вам, но предпочитаю сначала выслушать ваше мнение. Все вы ознакомились с новыми подлодками… вчерне. Верно?

Четверка ожидаемо кивнула.

— Подумав, я решил разделить ваш дивизион. Две на две. Вот в чем будет разница. Две подлодки будут вести разведку. Перехват чужих радиограмм, разведка минных полей. Возможно также дежурство у чужого порта с отслеживанием: кто, куда и с какой целью идет. Запись характерных шумов от любых типов кораблей потенциального противника. Нет, я неправильно выразился: потенциальных противников. Ну, и своих, понятное дело. Следовательно, этому экипажу будет приказано усиленно изучать всю электронную начинку в ущерб торпедным стрельбам. Полностью вы за те самые два месяца не справитесь, но хотя бы в первом приближении что-то да сможете. Вторая пара будет ударной. В задачу экипажей войдет усиленное изучение торпед — они необычные, вы это уже знаете, — а также отработка маневривания. Учебные стрельбы в большом количестве, ясное дело. Словом, все, чтобы успешно выйти в атаку и завершить ее должным образом. Если боестолкновение случится, конечно. И тоже два месяца. Прошу учесть, товарищи: выполнение задач для обеих пар будет критически важным. Сделаю все, от меня зависящее, чтобы в случае успеха вас не обошли званиями и наградами.

Почему-то ни на одной морской физиономии не появилась улыбка радостного предвкушения.

Старик продолжил:

— Предлагаю немедленно переговорить друг с другом и разобраться: кто куда. Даю на это полчаса. Если вы не достигнете соглашения, я просто прикажу. И еще одно. Как только определится, какая лодка для чего, приказываю хорошенько прошерстить экипажи. Уверен, что предстоит обмен. Ну, что-то вроде: меняю грамотного торпедиста на ушастого акустика… вы меня поняли? В части квалификации личного состава вам всем карты в руки.

Тут же обозначились понимающие кивки. Это было насквозь логично.

— Вопросы?

Рославлеву показалось, что Фисанович и Видяев подняли руки одновременно. Оба явно не забыли курсантские времена.

— Спрашивайте, Федор Алексеевич.

— Торпедное вооружение раздведывательной лодке оставят?

— Полный комплект, Федор Алексеевич. Не исключаю возможность того, что разведчику придется выходить в атаку. Но только в самом крайнем случае! Задача у разведки какая? Незаметно прийти, увидеть, услышать, вернуться, доложить. Израиль Ильич?

— Товарищ коринженер, почему вы считаете, что экипажи не успеют освоить лодки за два месяца?

Не было сказано вслух, но прозвучало телепатически: "Вы же не моряк".

— Это не я так считаю, а умные люди, куда опытнее меня. Они вообще посоветовали не ставить задачу обучения за два месяца. А один даже утверждал, что и двух лет будет мало. Я бы с ними согласился, но… очень надо по международной обстановке. Второе обстоятельство: обучение пройдет не в полном объеме, а так, как уже говорилось: со специализацией. Это намного облегчит труд. И третье соображение: я просто в вас верю. В моих глазах вы не подводники… — на всех четырех лицах проступило сначала непонимание, а потом возмущение, — …на самом деле вы самые лучшие подводники из всех, каких я сумел найти. Итак, начинаем обсуждение. Время пошло.

Хитровыделанный комплимент произвел нужное действие.

Не желая давить своим присутствием, тот, кого называли инженером-контрабандистом, вышел из комнаты. А через полчаса было объявлено достижение соглашения. В разведку пошли Фисанович и Видяев. Остальным досталась, как выразился коринженер, "торпедная работа".

— Напоследок маленький совет от бывшего преподавателя. Магомед Иманутдинович, Иван Александрович: не пытайтесь в процессе обучения выжать из людей максимальную скорость стрельб. Эти торпеды необычные, вы уже знаете. Так вот: отрабатывайте как можно более тщательную установку БИУСа. Отрядите специального контролера за этим. Помните: торпеды эти умные, но… дуры набитые, они ж пойдут не туда, куда вам надо, а туда, куда их направят.

Улыбки на эту остроту продлились меньше секунды.

— Даю тактическую вводную. У нас сейчас четыре подлодки класса "Н" и ни одного подготовленного экипажа. Через два месяца у нас появятся люди, которые могут хоть как-то с ними справиться. Других нет и быть не может… пока что. Вывод: всеми силами беречь лодки и людей. Отсюда следует, что выходить в атаку с перископной глубины нельзя: высокий риск, что вас заметят. Дальнобойные 53-65К на скорости 68 узлов слышны, понятное дело; на малой глубине у них еще и кильватерный след можно заметить, а вот на сорока четырех узлах идут практически без шума и без следа. Посему атаковать в дневное время лишь в этом режиме. Тогда их точно не расстреляют в воде. Шутка. Ну, а конкретный рисунок атаки — это за вами, товарищи. Смотреть на результат разрешаю лишь при невозможности обнаружения перископа. В темное время суток, например. Запись шумов не отключать: по ней можно не только восстановить рисунок боя, но и присвоить очередное звание.

Послышались смешки.

— А вам, Федор Алексеевич и Израиль Ильич, никаких приказов и вводных сейчас не будет. Сам пока что не знаю, что предстоит. Приказ осваивать технику вы уже получили, его не считаю.

Военные эксперты из разных стран разделились на две группы.

Первая из них пребывала в убеждении, что под ударом доблестных французских войск Германия потерпит… ну, не полное поражение, но уж во всяком случае будет вынуждена поступиться частью территории. Стоит отметить, что все в этой группе были французами.

Прочие эксперты (их которых ни один не был французом) доказывали, что итог этого конфликта может быть совсем иным, и не в пользу Франции. В качестве доводов упоминалось и неучастие британского контингента, и недостаточное сосредоточение артиллерии и танковых сил на ключевых направлениях, и скверную согласованность действий различных родов войск. Иные из специалистов также упирали на нехорошие воспоминания, оставшиеся у рядового состава и младших офицеров о Первой Мировой войны и ее мясорубках. В ход пошло даже остроумное высказывание, автор которого остался неизвестным: "Франция проиграет, потому что среди французских девушек офицер не считается выгодной партией".

Арденнский прорыв сделался кошмаром французского генералитета. Умный и хитрый пруссак"[19] сделал невозможное. Он ухитрился пропихнуть верблюда в игольное ушко — другими словами, провел танки сквозь местность, которую французские штабисты считали непроходимой для бронетехники.

Теперь уже не только нижние чины, но и старшие офицеры (кто втихомолку, а кто и в голос) начали поговаривать, что наилучшим итогом французского наступления было бы его окончание. Но вот беда: сами французы предложить перемирие не могли (любой нормальный политик счел бы такое за проявление слабости), Великобритания была заинтересованной стороной, находясь все еще в состоянии войны с Германией, американцы же не высказали даже малой заинтересованности в европейских делах. Точнее сказать, заинтересованность очень даже была, но чисто деловая. С этой точки зрения такой конфликт был для Америки если не манной небесной, то уж точно жирным пирогом. Что до СССР, то роль посредника ему никто и не предлагал по причине глубочайшего недоверия к коммунистам вообще и господину Сталину, в частности. Возможно, роль сыграл и тот факт, что торговый оборот Германии с Советским Союзом сделался больше, чем в довоенное время — с Англией и Францией, вместе взятыми.

Разговор с Курчатовым получился до последней степени деловой.

— Игорь Васильевич, я напомню основные факты, а если ошибусь, так поправьте меня. Итак: цепная реакция возможна по достижении критической массы. Для двести тридцать пятого изотопа в металлической форме это примерно пятьдесят килограммов. Брать, конечно, надо с запасом. Вам уже сказали, что моя работа — добывание контрабанды. В том числе вполне реально раздобыть в товарных количествах нужные изотопы. Но есть условия. Требуется образец материала. Это вам тоже известно. Как с ним?

— Сергей Васильевич, та центрифуга, описание которой вы предоставили, заработает лишь через месяц. Это в предположении, что она сразу и безотказно будет действовать, а ведь вы сами знаете…

— Конечно, знаю, Игорь Васильевич. Таких центрифуг нужны не одна сотня. Потому-то и предложил масс-спектрометрию.

— Но вы понимаете, что полученное количество…

— …порядка микрограмма — угадал? Нам больше и не нужно. Зато понадобится другое… вот примерные чертежи.

Курчатов в экспериментальном оборудовании толк понимал:

— Ага… так… ну, это вам не фотометр и не счетчик Гейгера… а диаметры?

— Чтоб эти пробирки входили. Держите образец. Далее, у химиков должен быть бокс с аргоновой атмосферой, с перчатками. Как насчет него?

— Имеется, и не один. Вот только аргон, возможно, будет не быстро.

— Мне всего один бокс и нужен. Аргон добуду. И емкость под готовый продукт. Герметическая, объемом не менее двухсот и не более четыресот миллилитров, из кадмия или хотя бы со слоем кадмия. У вас должна быть записка на этот счет.

— Уже имеются. Их заказали даже несколько на всякий случай, вот и…

— В акте передачи мне этой емкости должен быть указан ее точный вес. В сущности, это все. Вы получите примерно сто пятьдесят килограммов урана. Этого хватит на одно изделие. Буду настаивать на том, чтобы его пустили на испытание. Но при необходимости можно будет доставить еще. Вопросы?

— Сроки?

— Простите, не понял. Вы спрашиваете у меня, когда вы будете готовы со всем оборудованием?

Курчатов вежливо посмеялся.

— Все то, что вы заказали, будет готово послезавтра. Нет, имелось в виду: сколько вам потребуется на все про все?

— В идеальных условиях… м-м-м… что-то около недели. Но я не учитываю затраты времени на очистку бокса.

— Думаете, пролиться может что-то?

— Просыпаться, если точнее. Порошок урана. Тут по срокам вам виднее, Игорь Васильевич. Скромно говоря, я почти невежда во всем, что касается очистки предметов и помещений. Еще вопросы?

— Просьба, а не вопрос. Нельзя ли и нам получить такую же машинку для расчетов, которую вы показывали… э-э-э… моим коллегам?

К некоторому удивлению Курчатова, загадочный контрабандист с высшим образованием надолго задумался.

— Задали вы задачку, Игорь Васильевич. Ладно, начнем по порядку. Сколько вам таких машинок надо?

Ученый с огромным усилием подавил фразу: "Чем больше, тем лучше". Потом он помедлил, прикинул и выдал:

— Пять — это минимум.

— А себя вы считаете?

— Тогда шесть.

Речь седого инженера замедлилась. Похоже, он говорил, одновременно обдумывая действия.

— У меня был иной план. Петру Леонидовичу я говорил, что могу раздобыть другие машины — куда более производительные. Но у них есть недостаток, — тщательно выверенная пауза, — неподготовленный человек не сможет с такой начать работать прямо сразу. То есть вы сами, Яков Борисович, Юлий Борисович и специалисты подобного уровня разберутся быстро. Впрочем, иные пока что и не будут с ними работать. Да, наверное, вы правы, Игорь Васильевич, для начала расчеты ведите на тех, которые, как я сказал, получше. Но потом я подготовлю специалиста, тот научит вас работать на технике еще более высокого уровня. Тогда начнется работа серьезная. По правде говоря, такую возможность я предвидел как один из вариантов. Сидоров!

— Я!

— Пошлите одного из ваших бойцов к моей машине. В багажнике большая сумка в красную клетку. Принести сюда.

Сержант умчался, чтобы вернуться через пять минут с матерчатой сумкой совершенно несолидного вида. Курчатова удивило, что на столь невзрачном изделии красовалась застежка "молния" явно из пластической массы.

Сергей Васильевич расстегнул застежку и начал извлекать расчетные машинки в заводской упаковке.

— Пишите расписочку. Получил изделия "МК-52", новые, шесть штук. Распишитесь. Кстати, эта техника нашего производства, не заграничная. Когда снимете упаковку, ее не выбрасывать, а отнести в первый отдел. Там знают, что делать. И правила обращения с секретной техникой объяснят. Знаю, что вы знаете. Объяснят еще раз. Инструкции прилагаются, они по-русски. Надеюсь, разберетесь. И еще особо предупреждаю уже от себя: никаких вопросов о происхождении никому не задавать, и даже тему такую нигде не поднимать.

Курчатов не был новичком в секретных работах, а потому проникся и лишнего любопытства не проявил.

На следующий день Странник вошел в кабинет наркома внутренних дел. Берия очень интересовался ходом работ по атомному проекту.

— Разумеется, Лаврентий Павлович, я выполню эту работу, даже если начать с микрограмма. Игорь Васильевич пообещал, что оборудование по тому списку, который я передал, за сегодняшний день сделают. Уже готово? Ну, так с завтрашнего утра и начну. Но есть кое-какие мелкие вопросы. Надо полагать, вы не возражаете, если кто-то из моей охраны будет меня отвозить туда-обратно?

— Считаю это совершенно необходимым, Сергей Васильевич.

— Второй вопрос. Материал наши ученые и инженеры получат. Но им понадобятся длительные, трудоемкие и нудные расчеты. Ручные машинки я уже передал, но ради большей скорости полагаю нужным организовать привлечение специалиста, а расчетную технику я обеспечу. Берусь обучить этого специалиста — или специалистку, пол не важен — основам работы с машиной, а дальше уже самостоятельно. Вот список требований и пожеланий к личности такого сотрудника и к помещению.

— Позвольте… — нарком взял список и прочитал его, — тут есть вопросы.

— Я весь внимание.

— Откуда такие требования к комнате? И почему такая площадь?

— Основное требование — безопасность оборудования и персонала. Оборудование светится цветными огоньками в процессе работы. Это прямая наводка чрезмерно любопытным гражданам, любящим заглядывать в окна. А площадь тоже понятна. Со временем (и очень скоро) тот сотрудник, которого первым привлекут к работе, станет обучать коллег. Одному с объемом расчетов не справиться. Железо я обеспечу, а вот обучать большое количество людей мне не расчет. Хватит и одного. Пусть они друг друга учат в дальнейшем. Вот в это большое помещение и будем добавлять рабочие места.

— Есть вопросы по кадрам. Почему такое требование к зарплате?

— Человек заменит собой тысячу расчетчиков. Работа и трудная, и ответственная, и высокопроизводительная. Оплата должна быть по труду.

— Зачем английский язык?

— Часть материалов по-английски. Перевести можно, но это нерациональный подход. Зачем терять время?

— А немецкий, французский, всякие другие языки — они что, совсем не нужны?

К тайному удовольствию наркома внутренних дел, Странник ответил далеко не сразу.

— Другие языки… А ведь вы навели на хорошую мысль, Лаврентий Павлович. Для расчетов они точно не нужны. Но эта машинка может создавать печатные материалы на практически любом языке. Вот это может быть полезно. Не сейчас, конечно. Да, и вот еще что. Не сомневаюсь, что ваши люди смогут подобрать человека. Но лучше бы это шло через академические круги. Например, учатся же на физическом факультете Московского университета студенты-вечерники. Пустить разговор, что вот, мол, физический институт такой-то нанимает человека для выполнения расчетов с приличной зарплатой. Появятся кандидатуры… пять или десять, скажем, а из них ваши люди подберут самых что ни на есть. Или, еще лучше, взять математика.

— А чем математик лучше? Ведь физики эту науку тоже изучают.

— Все так, да только физики — они и физику знают. И, значит, могут догадаться, что за изделие или процесс рассчитывают. Потенциальная возможность утечки информации.

— Я так думаю, Сергей Васильевич, что сама проверка займет от силы неделю. Ну, а с подбором группы кандидатов вы уж сами поторопите.

— Будьте уверены, придам ускорение.

Количество порошка урана-235 и точно составило что-то около микрограмма. Во всяком случае, ЭТО имело объем намного меньше, чем у макового зернышка.

Передавал плотно закупоренный желтоватый металлический цилиндрик с драгоценным изотопом лично Курчатов.

— Как по чистоте, Игорь Васильевич?

Говоря по-шахматному, глава ученых-атомщиков решил сыграть на обострение:

— Как и положено по масс-спектрометрии.

Ход себя оправдал. Таинственный инженер явно понимал толк и в физике:

— Так что ж, Игорь Васильевич, думаю, что на две девятки могу рассчитывать?

Это было выражение из профессионального жаргона материаловедов: под двумя девятками подразумевался материал с чистотой 99,99 %.

Курчатов оценил грамотность собеседника:

— Будьте благонадежны, Сергей Васильевич. Пойдемте, я покажу вам комнату для работы.

В помещении было то, что и ожидалось: бокс для работы с особо ядовитыми веществами. Белый баллон с аргоном уже доставили и подсоединили. Сквозь отверстия в боковой стеклянной стене были продеты перчатки из толстой резины.

— Напоминаю, — тон товарища инженера сделался если не ледяным, то уж точно не теплым, — в помещение, где мы сейчас находимся, без моего разрешения входить не может никто. У дверей будет охрана.

Когда в комнате не осталось никого, кроме самого Рославлева, тот принялся за дело.

Пробирка была внесена в камеру. Там уже стояла заранее заготовленная деревянная подставка с одиннадцатью отверстиями в диаметр пробирки. И еще одна подставка стояла в глубине камеры, только в ней отверстия под пробирки были намного больше.

Пробирка была помещена в первую подставку. Тотчас же в пустых местах появилось еще десять пустых пробирок. Еще через считанные пару минут во всех них оказалось по ничтожной крупинке.

С большой аккуратностью инженер пересыпал содержимое десяти пробирок в одну. И процедура размножения повторилась.

Через два часа работы в пробирках накопилась трехокись урана, составив на дне пробирок слой чуть ли не в два миллиметра толщиной.

Потом из ниоткуда появилась другая пробирка, гораздо большего размера. Весь материал пошел в нее. И размножение продолжилось.

За час до окончания рабочего дня в боксе появилась наполовину наполненная литровая банка. Впрочем, она тут же исчезла.

Уже перед концом рабочего дня к Курчатову подошел сержант госбезопасности и сообщил, что, мол, товарищу коринженеру нужны те самые емкости, о которых уже шел разговор. Тот кивнул и отдал распоряжение. Двое лаборантов притащили искомое.

Ведра были уменьшенного размера и сильно тяжелые: даже в сильно уменьшенном виде одна пустая емкость тянула по весу килограммов на десять.

— План действий будет таким, Игорь Васильевич. Сейчас я уезжаю вместе с этим емкостями, потом пускаю в ход мои возможности. Где-то через неделю мои охранники… хотя нет, лучше я сам с ними приеду и привезу материал. Полученное взвесьте сами, я затрудняюсь точно оценить плотность сыпучего вещества. У вас его хватит на одно изделие, которое вы испытаете. Остаток (я уверен, что он будет) предлагаю пустить на топливные элементы реактора. И потихоньку пойдет плутоний. Это дело медленное, конечно. Центрифуги, понятно, строить. Ну, не мне вас учить.

По уходе товарища Александрова расчетные машинки были розданы под роспись тем, кому они были нужны. Хуже всех чувствовал себя начальник первого отдела, который и отвечал за распределение техники. Не имея инженерного образования, дураком он не был. Со всей очевидностью капитан госбезопасности понимал, что машинки возникли из сомнительного источника. Будь они изготовлены на советском предприятии, к ним бы прилагались инструкции по соблюдению секретности — а таковых не было. Вот и крутись, как знаешь.

Про себя Берия отметил, что Странник явно доволен собой. Возможно, слишком доволен.

— Ну вот, Лаврентий Павлович, Курчатов и его люди получат через неделю материал для изделия "А". Останется лишь изготовить и испытать. Для начала пушечная схема"[20], как договаривались, верно? Она самая простая. Однако настаиваю на соблюдении некоторых условий.

Нарком отметил, что Александров не использовал слово "требую". Это зачлось.

— Испытание производить только под землей, на глубине не менее километра. Семипалатинск подойдет, как и тогда. Основания: уменьшенная вероятность заражения и сохранение тайны. Ну, тряхнуло землетрясение, бывает же такое, правда?

— Я поддержу это предложение, — коротко отвечал Берия, не уточняя, перед кем. Это и так было ясно.

— Второе: перед тем, как готовое изделие повезут на испытания, я должен его сматрицировать. Мало ли что: если испытание пойдет криво, будет возможность разобрать изделие по винтику и посмотреть, что в нем не так. А потом надо будет матрицировать уже модернизированное изделие. Короче: если испытания пройдут должным образом, то у нас будет достаточный запас, чтобы произвести должное впечатление на иностранных граждан.

— Не возражаю, но при условии, что вы, Сергей Васильевич, будете предельно осторожны.

— Полностью подчиняюсь. Третье: как только наработают хоть сколько-то оружейного плутония, отдать его мне. У нас тогда будет материал для более серьезной бомбы.

— И тут возражений нет. А у меня есть для вас то, что вы заказывали. Мы подыскали первого кандидата на специалиста по вычислительной технике. Кандидатки, если быть точным. Вечерница с мехмата, тут ее объективка. Что до помещения для техники, то с товарищем Курчатовым достигнута договоренность, и оно уже выделено.

Глава 17

Лига Наций обязана была отреагировать. Она так и сделала.

Изначально это была организация, созданная "ради сотрудничества между народами и достижение международного мира и безопасности" — так было написано в учреждающих документах. И это соответствовало истине. С другой стороны, указанная организация заботилась прежде всего об интересах стран Антанты (СССР, понятно, в расчет не принимался). Не случайно Германия лишь с 1926 года вступила в Лигу, а в 1933 году аннулировала членство. А СССР так и вовсе оказался в членах этой организации лишь в 1934 году, а в конце 1939 года был исключен.

Сейчас Лига Наций оказалась в несколько двусмысленном отношении. Осуждение агрессора (Германии, понятно) напрашивалось, и даже были сделаны попытки в этом направлении. Особо трудился представитель Франции, обрисовавший масштабное наступление немецких войск самыми черными красками. Выступать представитель Германии не мог, но в кулуарах задавались ехидные вопросы: "А кто кому объявил войну?", "Кто первым начал активные боевые действия?" Что до представителей Великобритании и США, то они отделывались нудными общими фразами, содержащими миролюбивые призывы. Впрочем, английский представитель с большой настойчивостью предлагал мирные переговоры.

Все это происходило под громовой аккомпанемент орудий. Самую громкую партию в этом оркестре играли, конечно, немецкие пушки.

В другом мире Франция продержалась шесть недель. В этом мире названный срок вполне мог повториться. Ради справедливости стоит сказать: эта великая держава все еще сопротивлялась, но, как и в другом мире, германские войска успешно прорывались к Парижу. Их можно было задержать, но не остановить. Однако разница все же существовала.

Главным различием было неучастие в боях Бельгии, Нидерландов и, простите, Люксембурга. В знакомом Рославлеву варианте истории эти страны подверглись вторжению французских сил, наплевавших на нейтральный статус тех, кого позднее назовут Бенилюксом. К такому варианту немцы были готовы. Они объявили, что хотят лишь беспрепятственного прохода своих войск, заведомо зная, что разрешения на это не будет. Тогда эти три страны сопротивлялись недолго, но яростно. Потери немецкой авиации исчислялись десятками машин. О потери времени и говорить не стоило.

Но на этот раз дело пошло по-другому. Сначала французский генералитет посчитал излишним вторгаться на нейтральную территорию, а когда момент созрел, то это было уже поздно делать ввиду грозящего флангового удара с юга. В окружении тогда оказалось бы не менее четырех дивизий. Помощи от англичан быть не могло. Генерал Вейган отдал приказ об отступлении. Париж трепетал, имея на то все основания.

А у Великобритании не оказалось никакой формальной причины активно вмешаться в боевые действия. Их войск во Франции не осталось — все английские части были эвакуированы в полном порядке. Антверпен немцы не брали и, судя по всему, вообще решили не трогать.

В британской прессе союзников представили жертвой собственной самоуверенности и глупости. Журналисты особо отмечали, что такое случилось уже не в первый раз. В свое время именно Франция объявила войну Прусссии, а не наоборот — и проиграла.

СССР, как всеми и ожидалось, в очередной раз подтвердил словом и делом свой полный нейтралилет. Впрочем, торговля с Германией нисколько не снизилась. Даже наоборот: ее объемы неуклонно возрастали.

Вид студентки-вечерницы оказался таким, каким и ожидался: юбка темного цвета, явно сильно ношеная, кофточка ручной вязки, тяжелые черные ботинки, шерстяные чулки. К всему этому добавлялись острые черные глаза, прямые волосы того же цвета и необыкновенно жесткое и упрямое выражение лица. Такое и должно быть у студентки, которой не хватает денег на дневное обучение.

— Здравствуйте, Эсфирь Марковна. С вашим личным делом уже ознакомился. Я коринженер по званию, буду обучать вас работе с вычислительной техникой. Зовут меня Сергей Васильевич Александров. Во время лекции и показа разрешаю прерывать и задавать вопросы. Как полагаю, инструкцию в первом отделе вы получили и все подписки дали? Я был в этом уверен. Садитесь, приступим. Сразу же даю вам список тем, которые будут освещены и которые надо усвоить. Вот листок.

Студентка, как и многие до нее, сразу же отметила необыкновенно высокое качество машинописи, но решила, что обдумывать это будет потом.

Преподаватель продолжил:

— И вообще вам не так много придется записывать, хотя, конечно, это не запрещено. Но все записи должны будут храниться в этом помещении. Вот распечатанная схема архитектуры машины… а вот словарь терминов — краткий, как понимаете… привыкайте к приставкам "мега", "гига", они приняты. Также предупреждаю: часть материала пойдет на обычном русском языке, но многие элементы будут также иметь жаргонные наименования, иные же английские, сверх того. Почему английские? Кое-что из того, что вам предстоит узнать, было сделано американцами, ну, а наши специалисты… кхм… улучшили. Но следы языка остались. Для начала мы опробуем руками все соединения. Зачем? — тут седой инженер усмехнулся. — Знали бы вы, какие неограниченные возможности существуют для того, чтобы корявые руки пользователей ломали и портили оборудование. Гнезда на оборудовании именуются порты. Вот, например, порт к универсальный последовательной шине, на жаргоне именуется USB-порт. Вот соединительное устройство, также называется коннектор. Вот так оно втыкается. Пробуйте сами. Еще раз. Усилие запомнили? А теперь переверните. Не идет? Правильно, и не должно. Рассмотрите как следует… тут и тут… видите разницу? Запомните: если коннектор не втыкается с минимальным усилием, то виноваты в этом вы. Перепутали кабель, порт, ориентацию. Так что не вздумайте применять силу! Попробуйте еще раз ради закрепления. А теперь вот этот порт… пробуйте… а теперь посмотрите: куда ведет? Правильно, на этом устройстве отображаются текст, таблицы, прочие изображения, хоть портрет любимой кошечки… Вы угадали, это устройство печати, оно же принтер. Советую использовать английский термин, он короче. Вот вам книжечка, обрисовывающая и конструкцию, и возможности. А теперь: демонстрация.

На цветном экране потрясающей четкости появилось зеленое окошко с непонятной надписью Excel.

— Электронная таблица, — не вполне понятно пояснил Сергей Васильевич. — Главный инструмент расчетчика, хотя и простенький. Впрочем, сложный вам пока что не по зубам.

Тем временем на экране появилась цветная таблица — пустая.

— Мы в нее загрузим реальную таблицу… название я выбрал из списка… загрузилась. Обратите внимание: когда я меняю значение в этой ячейке, тут же меняются цифры здесь и здесь. Почему? А потому, что они связаны. Гляньте на формулу… И обращаю особое внимание: все расчеты делаются настолько быстро, что вы вряд ли успеете прикинуть время, уходящее на перерасчет. А это для пущей наглядности график: зависимость функции Y от X — вот при этих параметрах, которые вы, как понимаете, также можно изменить. А те изменения, которые вы сделали, можно спасти или, если хотите, записать… вот так.

Студентка спросила сама себя (не вслух, понятное дело): если это средство для расчетов считается простеньким, то что тогда сложное?

Преподаватель рассказывал, показывал, слегка насмешничал. Занятия длились по сорок пять минут с перерывами (Эсфирь углядела крохотные часики в углу экрана).

Под конец занятий выражение преподавательского лица слегка поменялось.

— Вот вам материал, который надо изучить.

За этими словами на столешницу опустились два увесистых тома.

— Это посвящено операционной системе. Вкратце: как создавать, перемещать, изменять и затирать записи. Пользовательские записи, отмечаю особо! Вам запрещено делать что-либо с системными данными и программами. Можно испортить программную систему, а восстанавливать ее очень долго и муторно. А вот эта книжечка, она касается работы с электронными таблицами.

Похоже, слово "книжечка" заключало в себе злую иронию. Судя по виду, том тянул килограмма на два с лишком.

— Страницы, которые вам надлежит изучить, отмечены красными закладками — от и до. Желтые — это те, которые знать желательно. Завтра жду вас на рабочем месте. Еще одно. Учебу забрасывать не разрешаю.

Сказано было вроде спокойно, но с нажимом.

— Теперь выслушайте, что вы будете рассказывать в семье и товарищам-студентам, Эсфирь Марковна. Так вот, работа заключается в том, что вас обучают сборке системы для физических экспериментов — и это чистая правда. Также вы учитесь работать с этой системой — и это тоже правда. Но сами эту тему не поднимайте.

Девушка кивнула. Такое ей уже говорили несколько раз. Однако ей никто не сказал о возможности немедленного увольнения, и не по соображениям безопасности, а "если товарищ Александров прикажет". Опыт говорил коринженеру, что встречаются граждане с патологическим неумением работать с вычислительной техникой. Правда, подобные образчики попадались ему лишь среди людей в возрасте. И было это очень давно, когда такая техника только-только начинала входить в обращение.

Домой студентка Эпштейн прискакала в несколько возбужденном состоянии. Подобной работы она и представить себе не могла.

Девушка обсказала новости в темпе Allegro vivace[21]:

— Мам-я-получила-работу-пока-что-учусь-потом-дадут-полный-оклад, — и, проглотив немудрящий обед, умчалась в университет.

И уже поздно вечером Фира, вернувшись, объяснила матери, что работа почти по специальности, поскольку считать надо будет много, что пообещали оклад аж целых тысячу сто рублей ("но только после обучения"), а папе о том говорить не надо.

У мамы с дочкой существовали веские причины не говорить ничего отцу семейства. У сапожника Марка Эпштейна были золотые руки и превосходная память, которую дочка унаследовала. Его если не уважали, то уж точно высоко ценили. К сожалению, свои прекрасные заработки он почти полностью пропивал. Правда, никогда, в сколь угодно пьяном виде он не путал ни заказы, ни заказчиков. Но прибыли с того семья не имела или почти не имела. Водка выжирала все.

Времени до выдачи должного количества металлического урана-235 оставалось достаточно. Рославлев потратил его на размышления.

Изменения по сравнению с действующим вариантом истории казались незаметными. Во всяком случае, незначительными. Рославлева куда больше беспокоила затянувшаяся "странная война" Германии с Великобританией. И выводы, сделанные из этого, заставили обратиться к непосредственному начальнику Серову.

— Иван Александрович, смотрите: торговый оборот с Германией большей частью идет посуху, железной дорогой, то бишь дорогами. Так?

Начальник проявил осторожность:

— Похоже на то.

— Но есть товары, которые только морем провезти можно.

— Это какие?

— Очень крупногабаритные. Из тех, которые на железнодорожную платформу не влезут — с учетом более узкой европейской колеи, конечно. Большей частью это химическое или металлургическое оборудование. И вот вопрос: в экономическом отделе про такие знают? А если нет, то к кому обращаться?

— У Ванванча такие данные имеются, а если и нет, то он подготовит. Но тогда у меня вопрос: а зачем?

— Затем, что немцы должны были уже зубы точить на Британские острова, а они все в бирюльки играют. Ну, правда, английский торговый флот щиплют, это есть. Да и то интенсивность нападений, по моим данным, снизилась.

Серов кивнул. У него были такие же сведения. А коринженер продолжал:

— Но другое дело — советско-британские отношения. По данным наркоминдела, его прямо засыпали нотами: чего, мол, торгуем с немцами, да еще чем не попадя, в том числе товарами военного назначения. По моим данным, такие же претензии к Швеции и Норвегии. И опасаюсь я военных провокаций против наших судов в море. Имею в виду Немецкое море. В Балтику английские корабли могут и не сунуться… Нет, даже больше скажу: возможны нападения на наши торговые суда с целью захвата военной контрабанды. Или того, что англичане ею назовут. А то и просто утопят.

У Серова голова работала очень недурно:

— Ты хочешь сказать, английский флот чувствует себя безнаказанно? И он не рассчитывает на наше противодействие?

— То-то и беда: нечем пока что противодействовать. Не готовы мы дать им в рыло. И немцы не готовы. Кроме того, есть информация, что идут немецко-британские переговоры с участием не только военных чинов, но и промышленников. А это значит, что речь идет не только о перемирии или даже заключении мира, но и о союзе Германии с Великобританией.

— Есть какие-то предложения?

— Имеются. Если поставки, о которых я говорил, вообще состоятся, то мне надо бы съездить в Германию. Хочу поглядеть на оборудование.

Серов подумал, что вопрос не его уровня, однако он сам наверняка запретил бы такую поездку, и Хозяин, весьма вероятно, окажется того же мнения.

Через семь дней, как и было обещано, тяжелый трехосный ЗиС-6 подвез груз к зданию, где работали сотрудники Курчатова. Шестеро бойцов подхватывали тяжелые деревянные поддоны, на которых в специальных прорезях покоились непонятные желтоватые цилиндры, и уносили вглубь помещения. Каждая из этих емкостей содержала килограмм чистейшего изотопа урана. Всего же передано по акту было сто пятьдесят килограммов того, чего на Земле пока что не было.

Стоит заметить, что товарищ Александров принял меры по безопасности. Каждому бойцу на шинель навесили шестиугольник с фамилией и инициалами, каковые приказано было сдать по окончании транспортировки. Сверх того, командиру отделения была вручена двухлитровая банка, заполненная красной жидкостью, и еще одна, с содержимым почти черного цвета.

— Это лекарство от отравления, — неопределенно сообщил товарищ коринженер, — с целью профилактики выпить по кружке перед отбоем. А это добавлять в кружку с вечерним чаем, по столовой ложке. Сахар при этом можно не класть. Сразу скажу: второе лекарство слабенькое, но, вероятно, вреда не принесет. Если, конечно, не жрать его стаканами.

На самом деле первое лекарство представляло собой красное вино, а второе — черничное варенье. Рославлев рассудил, что антиоксиданты в любом случае не повредят.

Забегая вперед, стоит отметить, что все солдаты-грузчики получили минимальную дозу гамма-лучей, и решительно все искренне одобрили профилактику отравлений красным вином и черничным вареньем. Не совсем удовлетворенным оказался лишь боец Павлюк, высказавший мнение с неистребимым украинским выговором:

— Горилка була б краще.

Нельзя сказать, что добыча урана была пущена Советским Союзом на самотек. Совсем наоборот! Соответствующие горные комбинаты разворачивались, и не только в Узбекистане. Да чего уж говорить: и не только на территории СССР. Уран добывался также в других местах.

Партия урановой руды, лежавшая без толку в одном из пакгаузов нью-йоркского порта (а было там тысяча триста тонн), была элементарно куплена и вывезена на судне под греческим флагом. Точнее сказать, было куплено ответственное лицо. А потом случился пожар в очень нужном месте. Все следы, ведущие к руде, понятное дело, сгорели.

Рославлеву очень хотелось заполучить также запасы тяжелой воды. Ее производил завод фирмы "Norsk Hydro" в норвежском городе Веморке. Собственно, для норвежской компании это был побочный продукт. А тяжеловодные реакторы (которых еще не было) могли бы стать не только поставщиком энергии, причем с лучшим использованием урана, но и источником оружейного плутония. Причем даже не так важна была тяжелая вода, как тот факт, что ее запас не достанется никому из заинтересованных лиц.

С готовым планом коринженер вышел к своему непосредственному начальнику. Тот не упустил случая навести критику:

— Сергей Васильевич, норвежцы вряд ли продадут нам тяжелую воду. Даже если они сами не понимают ее назначения, то уж верно англичане им объяснят.

— Вы ошибаетесь вот в чем, Иван Александрович. Вы полагаете, что тяжелая вода нам нужна. Это отчасти так, хотя можно достать ее в большом количестве из другого источника. Но куда важнее, чтобы на нее не наложили лапы ни Великобритания, ни Германия. К сожалению, разработка того самого изделия, — тут Серов чуть двинул уголком рта, поскольку даже сотруднику его уровня информация давалась строго дозированно, — в Германии сильно продвинулась. Но тяжелой воды им не хватает. Что до англичан, то у них есть свои наработки по изделию, но для нас будет куда хуже, если технологию и материалы, в том числе запас тяжелой воды, они передадут американцам. А это возможно. Но вы правы в другом. Отношения СССР и Норвегии прохладные. Это и понятно: в свое время мы нанесли по норвежскому кошельку страшный удар.

— ???

— Наша служба охраны границ вытурила норвежские суда из Белого и частично из Баренцевого морей. Норвежцы хищнически выбивали тюленей и ловили рыбу, не утруждая себя соблюдением рыбоохранных норм. Прибыли были ослепительными, но кончились. В результате тяжелую воду нам, скорее всего, не продадут. Но можно сыграть иначе. Предлагаю через наше торгпредство сделать запрос на продажу технологии производства тяжелой воды. Что могут подумать норвежские фирмачи? Либо русские хотят сами использовать продукт, а это значит, что у них ведутся разработки реакторов. Либо мы хотим создать у себя подобное предприятие, дабы продавать продукт на сторону. Первый вариант означает, что мы всерьез занимаемся реакторостроением, поскольку тяжелая вода в большом количестве именно нужна для большого количества реакторов. Он маловероятен, ибо во всем мире реакторы только-только начали создавать. Второй вариант отчетливо невыгоден норвежцам: сейчас у них практически монополия, которую русские могут порушить. Но есть с нашей стороны вот какой хитрый ход: мы хотим ознакомиться, пусть и вчерне, с этим производством. Не продают? Но уж за поглядеть денег не берут. А в составе советской торговой делегации буду я. Дальнейшее — моя забота.

Коринженер не сказал, что подобная командировка возможна лишь с разрешения наркома и, вероятно, товарища Сталина. Однако начальник отличался догадливостью, хотя соответствующую мысль вслух не высказал. Вместо этого прозвучало:

— Вы полагаете, что норвежцы вот так запросто допустят делегацию от потенциально враждебной страны к секретному производству? Я их дураками не считаю.

Коринженер умел уговаривать.

— Иван Александрович, так ведь в самой технологии ничего секретного нет, в хорошем физико-химическом справочнике есть все необходимые данные для проектирования. Но дьявол прячется в деталях, — Серова покоробило столь вольное использование церковного слова, но недовольства он не высказал. — Оптимальная схема производства, схемы трубопроводов и все такое прочее. И надо принять во внимание вот что. По данным разведки, Германия, видя подготовку Великобритании к оккупации Норвегии, может нанести упреждающий удар. И тогда весь запас продукта достанется ей. Но пока что даже американские физики не имеют отчетливого понятия о значении тяжелой воды. Они поймут это и пробьют создание такого производства у себя, но потребуется года два. Однако и Великобритания, и Германия понимают, что норвежские порты, особенно Нарвик — ключи к Северу. Там и там подготовка к военной операции уже началась. А сама она может состояться, по оценкам, в апреле. Тут диктуют условия военно-стратегические соображения.

— Вы хотите сказать, что решение нужно принимать быстро? Тогда мне надо выйти на Лаврентий Павловича.

Мысленно Иван Александрович добавил: "А уж тот пускай сам обращается к Хозяину".

При всей своей опытности Серов промахнулся в расстановке приоритетов. Берия и вправду вызвал товарища Александрова, но совершенно по другому вопросу.

Правда, нарком вежливо поприветствовал посетители, но после этого сразу же перешел к делу:

— У нас наметился успех в ракетостроении, товарищ Странник.

Тот мысленно продолжил: "И как раз поэтому нужна моя помощь".

Берия почти дословно повторил невысказанную фразу:

— И по этой причине требуется ваша помощь.

Рославлев с улыбкой наклонил голову. Берия приписал эту мимику учтивости. На самом же деле коринженер всеми силами попытался скрыть охватившее его от такого совпадения веселое настроение.

— Я помню, что в вашей памятной записке вы предлагали матрицировать опытные изделия.

На этот раз реплика все же последовала:

— Лаврентий Павлович, я от своих слов не отказываюсь.

— Очень хорошо, и если испытания пройдут штатно, то разработчиков надо бы поощрить.

Это был намек толщиной с раскормленного бегемота. Само собой, он был понят правильно:

— Лаврентий Павлович, я уже подумал над этим вопросом. Предлагаю убить одним выстрелом двух зайцев. Первый список наград будет от вас. Почетные грамоты, благодарности на общем собрании, повышение в должности, окладе и все такое. Тут вам решать. А от меня еще и второй ряд. Награды вроде как для женатых мужчин, на самом же деле для их жен. Ну и работницы должны награждаться непосредственно, если заслужили. Цель — не просто поощрить сотрудников. Этим можно подстегнуть общественное мнение Германии в благоприятную для СССР сторону. Дело не из сложных. Там ведь работает немецкая команда специалистов. И все они мужчины, если не ошибаюсь. У них родственники в Германии. Уж точно могут найтись среди них сестры, жены, племянницы… Сдвиг общественного мнения через женщин может стать очень сильным, уж поверьте. Не зря же в русском народе ходит пословица о ночной кукушке.

— Это что за пословица?

Рославлев не удивился вопросу: все же русский язык не был для Берия родным. И процитировал народную мудрость полностью.

— Каковы же будут подарки или награды? Этого вы не сказали.

— Подарки из тех, которые в Германии не купить. Кстати, как и в СССР. Вот что предлагаю…

Берия с большим интересом развернул плоский целлофановый пакет и долго изучал содержимое.

Странник блеснул чтением мыслей:

— Вы правы, Лаврентий Павлович. Нино-калбатоно, — по неясным причинам Рославлев предпочел поименовать супругу наркома по-грузински, — вполне может заинтересоваться. Я с удовольствием передам через вас подарок вашей супруге, однако… обратите внимание на цифры…

— Но я не знаю…

— Ничего не значит, вы же можете выяснить. Передадите мне, остальное моя забота… Вернемся к ракетчикам. Для начала предлагаю раздать, скажем, по три штуки на нос. Кого именно награждать — это определит коллектив. Можно профсоюзный комитет привлечь, но тут советы давать не могу. Вот мой план действий на этом фронте. Заранее могу сказать вот что. Среди начальства разного калибра могут найтись личности, которые пожелают зацапать себе изделия. Это совершенно лишнее. У меня не хватит пальцев на руках и ногах, чтобы перечислить такие случаи. Как такое предотвратить? Думаю, что на месте виднее. Королев человек честный, это известно. Возможны вот какие варианты…

Уже выйдя из кабинета, Рославлев удивился, что наркомвнудел ни единым словом не упомянул о тяжелой воде. Однако по размышлении инженер решил, что в таком деле Берия наверняка захочет выяснить мнение Сталина. Но прежде, чем будет принято положительное решение о посылке делегации (если будет), состав этой самой делегации нужно прикинуть. А так как подключение людей из Наркомвнешторга обязательно, то дело вряд ли пойдет быстро. Инженер прикинул, что вызов к Сталину произойдет (если!) через неделю. И ошибся.

Глава 18

Инженер Гельмут Грёттруп был успешен в выполнении прямых служебных обязанностей, то есть в разработке жидкостных ракетных двигателей. Это принесло не только почетную грамоту, но и приятную денежную премию. Но также означенный сотрудник был одним из самых продвинутых в части овладения русским языком. Он даже заметил некоторое сходство с немецким: русские, как и немцы, любили сокращать словосочетания по первым слогам. "Гестапо", "крипо" — это ведь были исконно немецкие слова, не так ли? Слово "профком" также не показалось чем-то совсем уж удивительным.

Более удивительным был вызов в этот самый профком — разумеется, в обеденный перерыв. Поскольку пригласили его одного (о других вызванных Грёттруп не знал), то инженер сделал вполне логичный вывод: дело скорее личное, чем производственное. Еще более странным вызов казался ввиду того, что в русском профсоюзе означенный инженер не состоял.

Председатель профкома Виктор Мареев знал, что этот немецкий инженер прилично говорит по-русски. Пусть даже с акцентом, но понять вполне можно, а уж сам инженер понимал этот трудный для иностранца язык просто хорошо.

После надлежащих приветствий предпрофкома перешел к делу.

— Ввиду ваших заслуг перед производством, Гельмут, руководство предприятия решило поощрить вас через вашу жену. Но для этого нам надо знать ее размеры: талия, бедра, высота от талии до пола…

Быстрый разумом немец тут же сообразил, что речь идет о некоем наряде. Стараясь не выдать свое удивление, он ответил:

— Размер можно получить. В соседней комнате сидит товарищ Сергеева. Она имеет фигуру очень точно похожую на фигуру Ирмгарды.

Виктор Мареев сделал вид, что не заметил грамматические погрешности в речи немца, и сказал:

— Это очень хорошо. У нас найдется сантиметр, — тут удивление инженера возросло, поскольку он и представить не мог, как это единица измерения может найтись, — Мы отдадим его товарищу Сергеевой на время, и она скажет вам цифры.

Только после того, как председатель достал с полки портновский сантиметр, Грёттруп догадался, о чем, собственно, идет речь.

Через считанные минуты данные были получены.

— А теперь, — торжественно провозгласил Мареев, — выбирайте!

И в руки инженера перешла стопка прозрачных пакетиков с красивыми фотографиями красивых женщин, хотя, надо отметить, сии картинки были весьма вольного содержания.

К чести немецкого сотрудника будь сказано, он удержался от сакраментального вопроса: "Was ist das?" Он даже не спросил по-русски: "Что это?", хотя данный вопрос на любом из этих двух языков прямо напрашивался. Вместо этого высокообразованный специалист пустил в ход логику и весьма скоро догадался о назначении попавшей ему в руки детали туалета, а также представил, как Ирмгард будет выглядеть.

— Видите ли, они рвутся легко, ткань уж очень тонкая. Поэтому вам полагается три пакета, — пояснил профсоюзный деятель. — Выбрали? Пожалуйста, распишитесь в получении… вот здесь… три штуки. Да, и еще. Эта вещь называется "колготки".

Этого слова Гельмут Грёттруп не знал. Он также не знал, что бандероли, подобные той, которую он собрался отправить в город Росток, пойдут под особым вниманием НКВД. По настоянию Рославлева были предприняты меры против пропаж на почте.

Не через неделю, а всего лишь через три дня поступил вызов от Сталина. Разумеется, третьим по уже сложившейся традиции был Берия.

— Товарищ Берия доложил о предложении относительно командировки в Норвегию. Но хотелось бы выслушать ваши обоснования.

Странник повторил почти то же самое относительно завода по производству тяжелой воды, что говорил Лаврентию Павловичу.

— Есть некоторые моменты, которых вы не коснулись, товарищ Александров. Тем не менее их необходимо предвидеть. Первый из них: что, если вам в процессе выполнения задания снова станет плохо с сердцем?

Рославлев сделал вид, что чуть задумался. На самом деле ответ был уже готов.

— Первое, что я просто обязан делать: это ничего не делать, если сочту задание чрезмерно трудным.

Вожди чуть улыбнулись.

— Расскажите подробнее, товарищ Александров, по какой причине вы можете принять такое решение.

— Надо вам знать, товарищи: я не предполагаю, что общий объем тяжелой воды будет очень уж чрезмерным. Точную цифру узнать не удалось, но могу предположить, что вес готовой продукции может составить примерно тонну. Максимум — это две тонны. Не слишком много. Трудности начнутся при матрицированиии на большом отдалении от цели. Если к резервуару с водой нас подпустят на расстояние до двадцати пяти метров — проблем не возникнет. Но если дистанция будет большей — откажусь работать. Риск.

После этих слов Сталин взял курительную паузу.

— Полагаете ли вы нужным включить врача в делегацию? — поинтересовался Берия.

— Тоже рискованно, — без раздумий ответил Рославлев. — Доктор должен быть с чемоданчиком. То есть его распознают мгновенно. Сам факт нахождения врача в делегации вызовет вопросы. Это не входит в обычную дипломатическую практику. Сразу же спросят… хотя нет, не спросят, а заинтересуются: кто это тут нуждается в столь срочной помощи?

Хозяин кабинета все еще держал паузу. Беседу вел Берия.

— Перейдем к германским делам. Из наркомвнешторга сообщили, что заключена сделка по поставке большого прокатного стана германской фирмой "Шлёман". Ввиду того, что габариты его, даже в разобранном виде, совершенно гигантские, оборудование решено перевозить морем. Наркомвнешторг также вел переговоры с Великобританией о продаже аналогичного агрегата, правда, меньших размеров — получили отказ.

— Судно уже зафрахтовано для перевозки нецкого стана? — последовал быстрый вопрос.

— В Гамбург идет наш пароход "Красный Донбасс". Чтобы не гонять его зазря, с грузом ферросплавов, а также с теми деталями от винтовок, что вы наштамповали. Будет… — тут нарком сверился с записями, — через неделю.

Ответная улыбка Странника вызвала закономерный вопрос от наркома:

— У вас уже имеется на этот счет план?

— Есть такой. Подкатиться на завод-изготовитель или на его склад. Пройтись мимо. Уж если я буду на расстоянии считанных метров… работа на раз-два-три. И врача никакого не понадобится. Правда, будет нужен переводчик. Я-то по-английски говорю, но сомневаюсь, что решительно все контрагенты будут сильны в этом языке, а о русском и не заикаюсь.

Сталинская папироса, видимо, была докурена. Вождь повернулся к посетителям лицом. В руках у него ничего не было.

— Думается, по этим двум вопросам можно принять следующее решение. На переговорах с норвежцами мы, конечно, должны выставить условие о посещении цеха. Если хозяева не захотят нас туда пропустить или согласятся лишь на беглое знакомство с оборудованием — ваш визит, товарищ Александров, лишен смысла. С немцами, насколько мне доложили, ситуация иная. В цеха никто из наших и не пойдет, только на склад или на площадку, на которой груз будут укладывать на транспортные средства. Разумеется, вы туда попадете в составе делегации внешторга.

У матрикатора, однако, случились дополнительные вопросы:

— Товарищи, считаю необходимым принять меры вот в какой области. Об этой поставке англичане, полагаю, уже знают. Прокатный стан такого размера являет собой ключевой элемент технологического процесса. Срыв этой поставки будет означать сильное торможение производства, поскольку большая часть продукции должна проходить через именно это оборудование. Не мое дело знать назначение этого стана, но полагаю вполне возможным попадание его на завод, занимающийся легкими сплавами, то есть работающий на авиацию. Тем больше у Великобритании причин сделать так, чтобы стан, как минимум, попал в СССР с задержкой. Или вообще не попал. По этой причине надо установить более частую радиосвязь парохода с советскими властями. Чтобы при любой провокации об этом стало известно как можно быстрее.

Рославлев точно угадал назначение оборудования, и на то были причины. В другом мире этот самый прокатный стан попал именно на авиационное производство, только уже после войны как часть репараций.

— Вы предлагаете отправку помощи пароходу в случае сигнала о нападении? — индифферентно поинтересовался Сталин.

— Не будучи специалистом, все же могу предположить, что эта помощь опоздает. Найти пароход в открытом море — задача совсем не простая. Подлетное время, если пустить в дело наши скоростные истребители, составит примерно часа два. Однако даже дело не в этом. Военный конфликт с Великобританией — дело серьезное. Но нам совершенно точно понадобятся основания для дипломатических демаршей. Радиограммы с парохода и ответы с берега будут такими. То и другое будет принято нейтралами. В лучшем для нас случае они подтвердят это. Если моряки или чекисты захотят как-то улучшить этот план, я против не буду. Может быть, стоит конвой организовать… не знаю.

— Товарищ Берия, на вас возлагаются составление плана и принятие соответствующих мер.

Тон хозяина кабинета был насквозь официальным — настолько, что наркому внутренних дел оставалось лишь кивнуть.

Но плану не было суждено осуществиться так, как предполагали его создатели.

Немецкая почта работала по-немецки, то есть быстро и точно, хотя время было военное. Бандероль из СССР попала в руки адресата через пять дней после отправления. Она могла бы прийти еще быстрее, но доставка авиапочтой стоила, по мнению инженера Грёттрупа, дороговато.

Супруга инженера была для начала удивлена самым фактом пересылки чего-то бандеролью. Обычно почтовыми отправлениями от мужа были письма или открытки. И, разумеется, денежные переводы. Не стоит удивляться, что нетерпеливые женские пальчики рванули большой конверт из плотной синей бумаги в ту же минуту, как их владелица получила бандероль.

Отдать должное уму фрау Грёттруп: она мгновенно сообразила, что именно прислал заботливый муж. И все же первым делом она пробежала глазами записку от Гельмута. В ней сообщалось, что за производственые заслуги он наряду с другими специалистами получил вознаграждение этими вещами, что обращаться с ними надо с осторожностью (рвутся легко) и что эти чудесные изделия полностью советские. Но их пока что делается очень мало, ибо фабрика еще не работает на полную мощность. В той же записке содержались указания по стирке изделий.

План действий созрел во мгновение ока. Ирмгард Грёттруп немедленно натянула подарок на свои очаровательные ножки, подхватила трехлетнего сына Петера, усадила его на детское сидение велосипеда (легко догадаться, что начинающий инженер не мог позволить себе покупку автомобиля) и поехала к двоюродной сестре Анне-Лотте.

Подарок был предъявлен к осмотру. После того, как закончились междометия, между родственницами состоялся примечательный диалог:

— Откуда???

— Ты же знаешь, где работает мой Гельмут. Ему и другим специалистам дали эти вещи — кстати, по-русски они именуются Kolgotken — как премию за хорошую работу. Бесплатно!

— Ах! Я бы пять марок за такие не пожалела.

Этот намек фрау Грёттруп оставила без внимания. А восхищенная кузина продолжала:

— Но откуда они у Советов?

— Муж написал: их собственное производство. Но оно еще не работает в полную силу.

— Ни за что бы не поверила. Видимо, русские не столь уж недочеловеки, если могли наладить такое.

— Да что ты такое говоришь, кузина! Сам рейхсканцлер на той неделе в газете… ну, ты помнишь… написано было, что русские постепенно подтягиваются к немецкому уровню и со временем могут даже достичь…

— Да уж, похоже, что эти славяне меняются в лучшую сторону. Муж соседки Труди воюет во Франции, он ей прислал посылку, там всякое такое разное, и французские чулки тоже. Тонкие, спору нет, но со швом, и нет возможности носить без всякого пояса. Но твои… только с ними в кирху идти нельзя.

— Это почему? Они же не цветные.

— Ну так… это… нескромно в них выглядишь.

— Ничего не значит, я надену мое темно-коричневое платье.

Надо заметить, что в те годы в Европе в моде был аналог современных мини-юбок (правда, длиннее нынешних), но пастор Цойсенхефт был твердо уверен, что одеяния подобной длины никоим образом не подходят для появления в доме божием, в чем неоднократно убеждал прихожанок. По этой причине Ирмгард собралась надеть на воскресную службу платье надлежащей длины (ниже колен), но оно, понятное дело, не могло скрыть обновку полностью.

Заинтересованным гражданкам оказалось достаточно увиденного. После воскресной проповеди о новинке из СССР знал уже весь город — в подробностях. Во всяком случае это относилось к прекрасной половине населения. Правда, иные национал-озабоченные лица высказывали сомнения, что данное изделие могло вообще быть произведено в Советском Союзе по причине его бесконечного отставания от Рейха и Европы вообще, но нашлись знатоки русского языка, переведшие на немецкий надписи на конвертах. А еще через неделю в торгпредство СССР в Берлине стали подкатывать немецкие коммерсанты, ибо новинка появилась не в одном только Ростоке. Само собой, торгпред известил об этих запросах свой наркомат.

В конечном счете общественное представление немецких граждан об СССР начало сдвигаться в лучшую сторону. Особенно же мощным толчком оказалось полное отсутствие аналогов в Европе. Это выяснилось мгновенно. С войной торговля даже с Великобританией не свелась к нулю (правда, товары шли кружным путем); что уж говорить о других странах. Но нет: никто ничего подобного не предлагал. Правда, и Советский Союз пока что не давал положительного ответа на предложения о крупномасштабных поставках, ссылаясь на трудности производства. Однако заинтересованные граждане из знающих русский язык отыскали заметку в газете "Известия" о строительстве маленькой фабрики подобных изделий в русском городишке, названия которого никто из добрых немцев запомнить не мог. В той же заметке сообщалось, что если опыт производства окажется положительным, то он, дескать, получит более широкое распространение.

Это сообщение уважаемой газеты отнюдь не было выдумкой. Небольшой цех по производству волокна из капрона и полиуретана наряду с производственными мощностями, выдающими те самые колготки из готового волокна. По настоянию того же Странника, первое чулочно-носочно-колготочное производство было создано как государственное. Что же касается синтетических волокон, то они шли отнюдь не только на детали женского туалета, и по сей причине соответствующее предприятие достоверно не предполагалось к попаданию в частные руки.

Эсфирь Марковна Эпштейн добилась всего за неделю больших успехов. По крайней мере, так она думала. Некоторые основания на это имелись. Будущая расчетчица (она же преподаватель) уже умела открывать и закрывать записи, затирать их, переименовывать, переносить запись в другую папку, копировать отдельную запись или целую папку на выбор. Мало того: она делала простейшие расчеты с некоторой долей автоматизации. И даже могла перенести данные на график, что само по себе оказалось трудным. Правда, напрягши критическое мышление, студентка-вечерница все же пришла к выводу, что знает не все. Темным пятном оставалась печать получившихся таблиц. Без ответа оставались три скараментальных вопроса. Как? На чем? Что можно получить? О принципиальной возможности печатания данных на бумаге Эсфирь знала, но пользоваться соответствующим устройством ее пока что не учили и, понятно, не разрешали. Пользователь Эпштейн всего лишь знала, как оно выглядит. Существовали и другие неприятные моменты. Но успех, пусть частичный, все же имелся. Результатом стало приглашение в первый отдел.

Начальник по имени Анатолий Сергеевич (так он представился) в звании капитана госбезопасности долго расспрашивал об условиях работы, о прогрессе в обучении. Разговор шел во вполне благожелательном тоне. А потом последовал вопрос ожидаемого содержания, на который был получен неожиданный ответ:

— Каковы ваши впечатления о Сергее Васильевиче как о сотруднике?

Студентка настолько расслабилась, что даже осмелилась противоречить:

— Он не сотрудник, он преподаватель.

— Пусть так. И все же?

— С ним очень интересно. Об этой технике, как мне кажется, он знает все. Но я его боюсь.

Сотрудник органов ничем не выказал проснувшуюся заинтересованность.

— Какие у вас основания бояться?

— Он страшный человек, — со всей определенностью ответила студентка.

Начальник первого отдела подумал, что придется собрать все запасы терпения в кулак. Потом пошли наводящие вопросы:

— Он кричит на вас?

— Нет.

— Он ругается?

— Нет.

— Он грозится чем-то?

— Нет.

— Он топает ногами?

— Нет.

Запасы терпения исчерпывались неприятно быстро.

— Что же он делает?

— Он обозвал меня по имени-отчеству.

Чекист вынужден был взять небольшую паузу на размышление. Именование по имени-отчеству в качестве угрозы он себе представить не мог. На оскорбление это тоже не тянуло. Пришлось идти кружным путем:

— Что же вы такого сделали, из-за чего вас обозвали?

Эсфирь пустилась в пояснения:

— Я поторопилась, а он ведь раньше говорил, что так нельзя, а я щелкнула по неправильной кнопке, и запись затерлась совсем, он меня предупреждал, что так нельзя, но получилось так. А потом он так глянул на меня и очень вежливо сказал: "Вы, Эсфирь Марковна, должны были запомнить риск подобных действий. Я вас предупреждал. А ведь вы будущий преподаватель". А я тогда не знала, что затертое можно восстановить, и было так страшно! Не потому, что запись ценная, а потому, что должна была помнить и забыла, то есть помнила, но не обратила внимания, и голос у него был такой! И тогда было очень страшно, и сейчас. И подумала, что никогда не смогу учить других, потому что сама ничего не понимаю или не помню.

Начальник первого отдела вспомнил предупреждение своего бывшего командира старшего лейтенанта Акентьева: "Имей в виду, Толя, эти ученые — народ особенный. Их понимать научиться — семь потов сойдет. Хуже них только женщины". Ох, и прав же он был!

— Скажите, товарищ Эпштейн, а кого-то еще он в вашем присутствии обзывал?

— Конечно, нет.

— Почему "конечно"?

— Как же, если я у него одна ученица!

— То есть в процессе обучения вы остаетесь вдвоем в помещении?

— Нет. Чаще я одна учу материал. Эти книги нельзя выносить, так Сергей Васильевич сказал.

Придраться было не к чему: уж режим секретности начальник первого отдела знал назубок.

— А после того, как обучение закончится — какие обязанности вам назначат?

Ответ на этот вопрос начальник первого отдела и сам знал, но спросить стоило.

— Расчетная работа на товарищей с первого и второго этажей, а еще — так Сергей Василич говорил — я сама обучать буду. Но теперь даже и не знаю, — жалобно пискнула студентка.

Сотрудник органов подумал, что посетительница нуждается в ободрении. Ради этого, а также для поддержания наметившихся добрых отношений он мягко заметил:

— Ну подумайте, Эсфирь Марковна, вы же лишь в начале обучения. Наверняка вам удастся освоить эту новую технику. В университете вы учитесь прекрасно, все преподаватели вас хвалят… Товарищ Александров говорил, сколько продлится курс?

— Говорил. Пока не выучу все, что надо.

Начальник первого отдела сосчитал (про себя) до десяти, сдержался и не дал себе глубоко вздохнуть. Потом ради порядка поспрашивал посетительницу еще минут пять и отпустил.

Город был тот же самый. Лакомки (мужского пола), со вкусом потреблявшие пирожные с кофейной запивкой, были теми же. Точно так же над этими двоими вился сигаретный дымок. Только заведение отличалось. Так что ж с того? Собеседники уже встречались раньше, и им, возможно, захотелось чего-то новенького.

— Не имею права вас поздравить, коллега, — с явным сожалением промолвил тот, у которого в немецком слышался небольшой чужестранный акцент. — Мы в этом вопросе строго нейтральны.

— Да о чем вы говорите! — заспорил второй, щеголявший безукоризненным "хох-дойчем". — У нас нет ни малейших претензий. И потом, вы преувеличиваете. Все идет по плану.

Надобно заметить, коммивояжеры, дипломаты и разведчики, равно как представители некоторых иных профессий порою говорят правду. Да, вот так бывает. Если без правды никак нельзя обойтись. В данном же случае носитель немецкого языка приврал совсем немного. По роду работы и по рангу он не мог иметь даже частичного доступа к секретным планам генштаба своей страны. Но говорил так, как будто лично читал эти планы и даже изучал их с карандашом в руке.

— Да, вы правы. Франция неудержимо катится к поражению, как это и задумано. Не руководством вашей страны задумано, между прочим. Вы, сами того не зная, исполняете чужую волю.

Намек был более чем прозрачен. Светлые глаза того из собеседников, для которого немецкий был родным языком, сузились.

— Вот именно, коллега, вы правильно поняли. Просто так соратника не подставляют… да еще таким образом. У нас в стране это давно поняли. Есть пословица: "С такими союзниками никакие враги не нужны". Но перейдем к делу. Вам что-то говорит название "Катапульта"?

Собеседник отчекрыжил ложечкой уголок пирожного и натянул на физиономию многозначительную бесстрастность. Первое получилось превосходно, второе чуть похуже. Он и в самом деле не знал об этой операции. Подобная неинформированность не стоила удивления: операция с этим названием только-только начала планироваться. Еще не факт, что она и название обрела.

— Я поясню. Франция потерпит поражение. Вопрос: что станется с ее флотом? Разумеется, Великобритания очень хотела бы прибрать его к рукам. Суть операции именно в этом. Тогда Королевский флот, и без того не слабый, становится силой, сравняться с которой вы не сможете и через десять лет. Тем временем британцы заключили бы мир, а потом натравили вашу страну на мою, чего бы нам не хотелось. Они, вероятно, даже пообещали бы военный союз. Хотя, памятуя 1914 год, я бы не стал верить обещаниям[22]. Но вернемся к ближайшей перспективе. Операция "Катапульта" включает в себя и другой вариант: полное уничтожение линейных сил французов в Тулоне, поскольку именно туда они их отведут. Вот список британских кораблей, которые предполагается задействовать. Вы совершенно правы, дать его я вам не могу. Но ведь содержание этого листка можно запомнить, хоть вы и не моряк.

Именно так поступил собеседник, и вправду не имевший никакого отношения к Кригсмарине.

Сидевший напротив продолжил мысль:

— Разумеется, любые действия в отношении французского флота не имеют смысла, пока Франция не подпишет капитуляцию.

Собеседник кивнул. Этот ход в анализе напрашивался. Конечно, слово "действия" могло относиться к любой стороне.

А хорошо осведомленный собеседник продолжал:

— Вы позволите дать совет?

— Охотно его выслушаю.

Немец не лукавил: он и в самом деле полагал, что совет не будет лишним, и что принять его к сведению необходимо. Хотя, разумеется, получение дезинформации не исключалось.

— Полученная вами информация предназначена для гросс-адмирала Редера и его штаба.

При этих словах усмешка собеседника приобрела небольшой оттенок снисходительности. Очень уж тривиальными казались эти слова. Но тот, для кого немецкий не был родным, этим не смутился.

— Разумеется, они ее получат. Но она предназначена лишь для моряков. Имею в виду тех, кто командует Кригсмарине.

Немец глубоко затянулся сигаретой, выдерживая паузу, хотя намек он понял мгновенно. До сотрудника абвера доходили некие темные слухи о расследовании деятельности адмирала Канариса. Выходит, и это стало известно… Какого черта! Русские и прежде об этом знали. Да, совет кажется первоклассным. Только как его провести в жизнь?

— Возможно, это представит для вас интерес, — переменил тему немец самым светским тоном. — Крейсер выйдет в Немецкое море…

Перед глазами того, для кого немецкий язык не был родным, появился небольшой листок с именем крейсера и датой. Разумеется, то и другое мгновенно и прочно отложилось в памяти, хотя из двух поклонников шведских пирожных лишь один знал, что именно означает дата выхода в море.

— Я тоже не моряк, — с учтиво-извинительной улыбкой ответил русский, — но эти сведения пойдут к компетентным лицам. Да, чуть не забыл, — эти слова собеседник счел за тонкое издевательство, — неконтактный взрыватель в ваших торпедах имеет недостаток: не всегда срабатывает в высоких широтах. Влияние местных магнитных полей, знаете ли. Советую устранить.

Первым делом немец подумал о разветвленнейшей русской разведсети, ухитрившейся получить сведения о новейшем вооружении. Второй мыслью было осознание явной бессмысленности передачи другой стороне столь выгодной информации. Третье, что пришло в голову: для русских инженеров такие торпеды суть уже пройденный этап. Вот она-то вызывала наибольшее беспокойство.

Глава 19

Беседа с вежливым господином, прекрасно говорящим по-немецки, имела последствия. Берия отдал нужные распоряжения.

Обсуждение шло на не слишком высоком уровне — ибо ничего такого уж сверхсекретного в теме не имелось. Со стороны флота госбезопасность консультировал капитан первого ранга Филипповский, человек вполне компетентный. Тогда он занимал должность начальника оперативного отдела Балтийского флота, а в Москве оказался в командировке.

— Упомянутый вами крейсер "Бервик", — с занудными интонациями говорил моряк, — имеет вот какие характеристики…

На столешнице оказался чуть потрепанный справочник Джена.

— …тридцать один узел с половиной; вооружение: восемь восьмидюймовых орудий, да еще мелочь четырехдюймовая. Броня…

— Англичане вряд ли ожидают артиллерийского противодействия, — перебил сотрудник органов.

— Мне странно вот что: прилично вооруженный крейсер и вдруг выходит в одиночку. Обычно идет группа: крейсер, при нем авианосец, отряд эсминцев на случай встречи с подводными лодками. То есть… — тут моряк сообразил, в чем дело. — вы хотите сказать, что будет охота за гражданским судном?

— Я такого не говорил, — запротестовал сухопутный. Насчет секретности ему не было нужды напоминать.

— Ну, ДОПУСТИМ, что пойдет охота за таким. По логике: советским судном, ради других вы бы не стали беспокоиться. Какой-то особенный груз, предполагаю. И англичане точно знают дату отхода и, возможно, даже время. Вот почему авиаразведка… ага, она и не нужна. Особенно если есть договоренность с третьими сторонами, что они вмешиваться не будут.

Тут капитан первого ранга многозначительно глянул на собеседника. Ответный взгляд был совершенно безмятежным. Впрочем, сотрудник ГУГБ продолжал довольно жестко:

— Итак, что, по-вашему, можно сделать?

— Если ловит одна сторона, то есть этот крейсер, и никто им не препятствует — ничего. Ну, в сильный шторм у гражданского парохода есть кое-какой шанс уйти. А еще: если гражданское судно пойдет Кильским каналом, уж в эстуарий Эльбы английский крейсер не сунется. Если же через датские проливы, тогда… скажем, одни ловят, а вторые помогают нашему… все зависит от характера помощи. К примеру, авиаприкрытие. Несовершенная защита, конечно. Все Немецкое море бомбардировщиками не перекрыть. Но я не знаю, будет ли что-то в этом роде.

В воздухе повис невысказанный вопрос: "А вы знаете?" Ответом было глухое молчание.

— Также не вполне понятно, чего ради на это дело посылать тяжелый крейсер? И эсминца хватило бы, например, класса "Трайбл". Четыре орудия калибра 120 миллиметров — для любого гражданского судна через голову достаточно, чтобы или утопить, или заставить сдаться.

— Может быть, англичане предполагают, что на это судно втайне установят артиллерию?

— Такие вещи втайне сделать немыслимо, — отрезал морской специалист. — Особенно в условиях морского порта, где шляется всякий народ… нет, совершенно невозможно.

В этот момент у лейтенанта госбезопасности в голове сработали аналитические шестеренки. Крейсер нужен в том случае, если все же противодействие ожидается. Но только не от гражданского безоружного судна, а от немцев. А такое может случиться, если договоренность с противником у англичан или вообще не имеется, или она не такая уж твердая. Скажем, уверения в нейтралитете дало не столь высокое начальство. Но вслух ничего этакого не прозвучало.

— Сергей Васильевич, можно чуть посторонний вопрос?

Сказано было перед началом занятий, а потому реакция была снисходительной:

— Если только он не совсем уж посторонний.

— Вот тут повсюду написано "Делл", — пальчик студентки тыкал на монитор, системный блок, клавиатуру, мышку и принтер. — А что эта надпись означает?

Мысленно Рославлев похвалил ученицу. Та превосходно знала, что вопросы о происхождении техники задавать нельзя. А тут, формально говоря, об этом и не спрашивалось. Что ж, надо отвечать тоже с хитростью.

— Обычно в этих местах помещают название фирмы-изготовителя. Но здесь случай особый. Фирмы с названием "Dell" вообще не существует. Ни в Америке, ни в Англии, ни в какой еще европейской стране и уж точно не в Японии.

— А почему точно не Японии? — чуть невежливо перебила Эсфирь.

— Потому, что в японской фонетике нет звука "л". В массе своей японцы даже не в состоянии его произнести. Повторяю, фирма эта не существует. Торговой марки с таким наименованием тоже нет.

— Тогда какой же смысл…

— Есть смысл, — в свою очередь, перебил преподаватель. Но ему это было куда более простительно. — Если гражданин с непомерно развитым любопытством начнет интересоваться происхождением всех этих устройств, то фирму-изготовителя он будет искать долгонько. Теперь понятно?

Разумеется, все было превосходным образом понятно.

— Тогда начнем. Сегодня будем изучать вывод на печать. Дело это совсем не простое…

Уже в конце занятий студентка, весьма гордая собственными успехами — ей удалось отпечатать ею же сделанную таблицу, да так, что она (таблица) не вылезла за пределы листа — задала вполне ожидаемый вопрос:

— Так что же, Сергей Васильевич, я теперь смогу уже помогать в расчетах?

Ответ оказался несколько неожиданным:

— Да, можете, но все же еще три дня потренируйтесь, а особенно в построении графиков. Но в конечном счете я хочу от вас большего. Нет, вы не вполне угадали. Это не только преподавание. Хочу сделать из вас системного администратора.

Название специальности (или это была должность?) давало о ней достаточно смутное представление, но у Эсфири хватило осторожности не задавать вопросы, а слушать.

— Этот сотрудник, в ведении которого находится вся вычислительная техника, скажем, в пределах организации. Его обязанность: разбираться в этом деле лучше, чем кто бы то ни было. Он же получает административные права, то есть доступ к таким программам, влезать в которые никто другой не может. В его же обязанности входит следить за безопасностью системы. Не имею в виду опасность кражи оборудования, на то имеются другие люди. Речь идет об опасности для данных. Их можно украсть, их можно уничтожить или повредить. Наконец, среди сотрудников обязательно найдется растяпа, который может испортить что-то в данных — не по злобе, а по дурости. Системный администратор — это огромная ответственность. Ну и солидная зарплата, само собой. Сразу же скажу: даже не мечтайте стать системным администратором быстро. Это невозможно по многим причинам, одна из которых: нехватка нужных знаний, а их вам не набрать не то, что в месяц — и за год. Но именно эту цель я перед вами ставлю. Добавьте: система включает в себя не одну машину, а несколько, соединенных между собой. Но это уже высший пилотаж. Будем идти постепенно, малыми шагами. Кстати, завтра с утра будете тренироваться самостоятельно. Возможно, меня начальство не отпустит.

Слова насчет начальства, не желающего отпускать подчиненного, были отчасти правдивы. На утро Рославлеву предстояло встречаться с Серовым.

Надо отметить, что отношения этих двух были не чтобы дружественными, но уж безо всякой вражды. Все же и в доверительной обстановке они были на "вы" и обращались по имени-отчеству.

— Сергей Александрович, вот какие данные по тому самому пароходу к нам поступили. Изучите.

На чтение много времени не потребовалось.

— Ну, что скажете?

Даже для самого легковерного наблюдателя (если бы таковой случился в кабинете у начальника экономического отдела ГУГБ) гримаса на лице замначальника никак не сошла бы за улыбку.

— Хреново, Иван Александрович. Если корабль арестуют вместе с командой и грузом, тут мы еще можем как-то надавить через дипломатов. А вот если этот крейсер, чтоб ему перевернуться, откроет огонь на поражение… и если они к тому же заглушат корабельную радиостанцию… Никто и ничего не докажет.

— Сергей Васильевич, не поверю, что вы совсем ничего не придумали.

— Не забывайте, Иван Александрович, я не флотский. Мой замысел не так просто осуществить, если вообще можно. Итак: англичане, весьма воможно, начнут глушить радио. А если нет, то у них в распоряжении главный калибр. Огонь они откроют с пистолетной дистанции, поскольку, имея преимущество в скорости, могут подойти на любое расстояние. И радиорубку разнесут с пары снарядов.

— Допустим.

— Значит, должна вестись передача в другом диапазоне. В том, который британский флот вообще не слушает. В радиолюбительском. И не из рубки. Но тут нужен не судовой радист, а именно радиолюбитель. План же состоит в следующем…

Момент был волнующим — уж точно для Эсфири Эпштейн. В помещение, которое Сергей Васильевич поименовал "машинным залом", набралось порядочно народу. Разумеется, товарищ будущий системный администратор никого не знала в лицо. Разумеется, товарищ Александров знал всех. Последнее обстоятельство не заслуживало удивления: в зале не было никого из специалистов-атомщиков, кто впоследствии не стал бы, самое меньшее, доктором наук. И будущие академики там тоже присутствовали, в том числе Игорь Васильевич Курчатов.

Вступление не было кратким. Многие отметили манеру изложения Сергея Васильевича и решили про себя, что у того явно имеется преподавательский опыт. Речь включала в себя описание техники, ее возможностей, а также порядка работы с таковой. Конечно, особо оговаривались меры безопасности. И в качестве изюминки преподносились перспективы. С некоторым удивлением слушатели узнали, что им предстоит полностью освоить эту чудесную технику, что каждому сотруднику, которому такое понадобится, будет предоставлено свое личное устройство, на котором он и только он будет работать, но это дело будущего.

— Пока что Эсфирь Марковна будет тратить в день на вычислительные работы по вашим заказам три часа в день. Еще столько же она будет учиться сама — ее образование далеко не закончено. И еще два часа она будет обучать тех из вас, товарищи, кто одновременно с расчетами захочет сам научиться работать. Имейте в виду: на этой технике строго запрещено работать более восьми часов кряду, поскольку это занятие вполне вредное и, сверх того, возрастает вероятность сделать ошибку. Вопросы?

Видимо, присутствующие успели забыть студенческие времена, поскольку сначала последовал обмен взглядами с соседями.

Через секунд десять колебаний один из ученых решился:

— Фирочка, а эта умная машинка неопределенные интегралы брать может?

Прежде, чем Эсфирь успела раскрыть рот, раздался холодный голос лектора:

— Юлий Борисович, я отвечу на ваш вопрос, но прежде дам разъяснение, которое относится ко всем. Здесь нет Фирочки, — тяжелая пауза, — а есть уникальный специалист Эсфирь Марковна. Других таких не существует, если не считать меня самого. Иначе говоря, заменить ее на данный момент некем. Со временем вы будете работать якобы самостоятельно, но уверяю: наступит момент, когда вы будете валяться у Эсфири Марковны в ногах, умоляя спасти результаты недельной работы, которые вы по самоуверенности, небрежности или недостатку знаний ухитрились погубить. Это не преувеличение, к сожалению. Я слишком хорошо знаю эту технику, а также знаю людей и их возможности делать ошибки. Подобные ситуации неизбежны. Вопрос лишь в том, с какими потерями удастся из них выйти.

Девушка сначала побледнела, потом покраснела, потом ее лицо пошло пятнами — видимо, в результате цветового компромисса. Этот голос она запомнила слишком хорошо. Впрочем, на мимику специалистки никто внимания не обратил.

А Сергей Васильевич чуть смягчил интонации:

— Касаемо непосредственно вашего вопроса, Юлий Борисович. Да, это возможно. Однако для решения подобного класса задач требуется специальное программное обеспечение, которое на данной системе пока что не установлено. Вы и ваши коллеги будете с ним работать, но не сейчас, для начала вам надо, — тут седой лектор чуть заметно усмехнулся, — тренироваться на кошках.

Видимо, все слушатели были поголовно очень умны, поскольку никто не понял последние слова в буквальном смысле.

— Вот с вас, Юлий Борисович, и начнем. Как вижу, уже имеются бумажные таблицы с данными для расчетов, не так ли? Эсфирь Марковна, вы знаете, что делать.

Это действительно было так. Порядок действий был неоднократно обговорен и прогнан практически.

Девушка уселась на удобное кресло на черных маленьких колесиках.

— А вы сюда, — и Сергей Васильевич вроде небрежным, но повелительным жестом указал на кресло рядом. — Вы, товарищи, можете смотреть.

Администратор Эпштейн всеми силами пыталась выглядеть солидно.

— Вот я включаю систему этой кнопкой… идет загрузка… просит пароль, — у кое-кого зашевелились уши, — пока что используем мой личный пароль, но впоследствии каждый получит свой… так, а теперь загружаем программу для расчетов… теперь создаем вашу личную папку, Юлий Борисович. Как желаете ее назвать? Э, нет, всякие названия типа "А1" строжайше запрещены, поскольку через месяц никто не догадается, чья она и что там внутри. А проверять — на это время терять не стоит. Ну, коль скоро ваша личная папка, то пусть пойдет под вашей фамилией… Харитон, правильно?.. а теперь уже сам расчет. Как назовете эту таблицу? Это ничего, что длинное название, даже хорошо… вот мы его жирным шрифтом. Вы правы, шрифты можно менять по размеру, виду… да, и греческие буквы допускаются, и латинские, само собой. Какой будет шапка таблицы? Такая форма вас устроит? Давайте данные… а какое прирастание? Десятая? Это легко. Сколько шагов? Ну, уж пятидесяти хватит? Теперь запрограммируем функцию… Ага, а теперь отмечаем вот эти ячейки в таблице… копируем… Вот ваша таблица и готова.

После этих слов Эсфирь Марковна улыбнулась так, что у многих мелькнула мысль: "А девчонка не такая страхолюдина, как сперва кажется". Но абсолютно все про себя сказали вот что: "И на этом расчет готов?" Некоторые сделали зарубку в памяти: пароль вообще не отобразился на экране в виде букв, лишь звездочки.

Курчатов втихомолку глянул на наручные часы. Они были беспристрастны: чистый расчет, включая ввод данных, занял от силы полчаса, и это при том, что действия велись медленно и с пояснениями. Но девица и не подумала останавливаться:

— Первым делом мы результат сохраним… вот так. Теперь в любой момент вы можете снова вызвать таблицу и проанализировать ее или там поправки внести. А теперь напечатаем то, что получилось, на бумаге.

Белый громадный ящик, стоявший сбоку на столе, негромко заворчал и замигал крохотными лампочками. Игорь Васильевич про себя отметил, что лампочек такого размера не бывает, поскольку их нет. Но эту мысль он не успел додумать до конца, поскольку в черный лоток пополз лист бумаги.

— Товарищи, вот сюда пальцы тыкать весьма не советую, — Эсфирь Марковна, сама того не подозревая, копировала интонации у преподавателя, и получалось у нее неплохо. — Очень горячая поверхность, обжечься можно как нечего делать… Ну вот, получите.

Вот эта бумажная таблица произвела наибольшее впечатление. Все присутствующие были хорошо знакомы с тем, что получалось из-под пишущей машинки. Результат выглядел так, как будто его напечатали в очень хорошей типографии.

Однако товарищ преподаватель (теперь ее уже так и воспринимали) явно собралась добить слушателей так, чтобы пух и перья летели:

— Юлий Борисович, не желаете ли получить график? Как понимаю, это независимая переменная, а это — зависимая.

У Харитона хватило решимости лишь на кивок.

— Синий цвет кривой вас устроит? — светским тоном осведомилась юная нахалка. Получив утвердительный ответ, она принялась налаживать график. Получилось не очень скоро, но эффектно.

— И это тоже можно на бумаге? — спросил один из главных математиков Яков Борисович Зельдович, уже почти наверняка зная ответ.

— Ну, разумеется! Все, что есть на экране, можно получить и на печати.

Рославлев глядел на все это со смешанными чувствами. Опыт в обучении полностью неподготовленных людей был у него громадным. С одной стороны, он знал, что быстро привыкание к технике не произойдет. Вспоминалось, что у многих его сотрудников процесс занимал как бы не полгода, и то были люди с высшим образованием, а некоторые работали до этого на больших ЭВМ. С другой: восхищала жажда действий, с очевидностью продиктованная не просто любопытством.

— Дайте поглядеть!

— Юлик, здесь не должно быть никакого горба!

— А нельзя ли коэффициент b2 тоже менять?

— Хорошо бы откопировать. Или напечатать еще. Нам с Толей нужна.

— Я в очередь на расчет! Эсфирь Марковна, запишите меня!

Последний возглас Рославлев посчитал достойным ответа:

— Товарищи, очередность устанавливает не системный администратор и даже не я, а Игорь Васильевич.

В свою очередь, Курчатов счел нужным вмешаться:

— Сергей Васильевич, предлагаю нам двоим и Эсфири Марковне остаться и обсудить. А еще хорошо бы учебники получить.

— Игорь Васильевич, учебники у вас и ваших сотрудников обязательно будут, но после, и только для тех, которые получат доступ.

— А кто его получит?

— Только прошедшие обучение. Но прежде на работу должны поступить сменные системные администраторы. Кстати, Эсфирь Марковна, категорически запрещаю вам оставаться на сверхурочные работы. Надеюсь, тут вопросов не будет?

Студентка понятливо кивнула.

— В таком случае, товарищи, все свободны, а вас, Игорь Васильевич и Эсфирь Марковна, попрошу остаться. Требуется обсудить многое.

Результатом обсуждения явились многочисленные бумаги, в том числе список предполагаемых учеников, список первоочередных задач и короткая лекция по компьютерной безопасности. После нее разгорелся небольшой спор о том, нужно ли назначать индивидуальные пароли для тех сотрудников, которые будут заказчиками расчетных работ. Кроме того, Курчатов выпросил лично для себя то, что товарищ Александров назвал учебником. Пролистав толстенный том, Игорь Васильевич составил мнение: это было наиподробнейшее руководство к действию из всех, какие он видывал. Книжища была передана из рук в руки с напутствием:

— Имейте в виду, через два дня я отбуду в командировку. По моим прикидкам, она займет неделю или чуть меньше. До моего прибытия порядок работы с вычислительной техникой останется тем, который я уже определил.

Рейхсканцлер Германии Рудольф Гесс не выглядел встревоженным или хотя бы озабоченным, хотя повод для этого был. На прием напросился министр промышленности Функ, и был он весьма настойчив.

Наедине эти двое были друг с другом гораздо менее официальны, чем на людях, хотя на "ты" так и не перешли. Но Гесс был очень опытным политиком и умел разбираться в людях. Душевное состояние министра он угадал. Вот почему первый вопрос главы государства прозвучал так:

— Вальтер, что у вас такое?

— Рудольф, в Германию с неофициальным визитом прибыл Генри Моргентау из Америки.

У Гесса была отменная память (хотя и хуже, чем у покойного фюрера), что он и продемонстрировал:

— Еврей, насколько помню?

— Рудольф, там прекрасно осведомлены об изменениях в нашей внутренней политике. Думаю, именно поэтому они и прислали этого человека.

— С чем именно прислали?

— Америка чуть ли не навязывает нам кредит на очень льготных условиях. И это не частный кредит, а государственный.

— В чем выражается льготность?

В голосе Гесса прозвучал налет иронии, но министр сделал вид, что не заметил его.

— Во-первых, в общей сумме, во-вторых, в условиях выплаты.

Функ сделал паузу, но рейхсканцлер не поддался на эту простейшую уловку:

— Поясните. И выкладывайте всю информацию сразу, а не по частям.

— Слушаюсь. Так вот, речь идет о сумме в два миллиарда долларов, на десять лет. И всего лишь за четыре с половиной процента. Но кредит связанный. Мы не можем вложить эти деньги в легкую промышленность, даже в гражданское машиностроение. Авиация — в первую очередь, бронетанковые силы. Ассигнования на флот ограничиваются суммой в пятьдесят миллионов.

Гесс был примерным учеником Гитлера. Расколоть настолько простую геополитическую задачу труда не составило. США не нужен сильный немецкий флот. Зато нужна немецкая мощь на сухопутном фронте.

Голос рейхсканцлера приобрел чуть вкрадчивые обертоны:

— Что же дополнительного поведал вам господин министр финансов?

— Что решительно все влиятельные державы уже списали Францию со счетов, и ее в перспективе нельзя отнести к заметным игрокам даже западноевропейского уровня. Что Великобритания неуклонно утрачивает свои лидирующие позиции, и Америка не видит, каким способом можно переломить эту тенденцию. А потому лишь Германия может остаться в качестве по-настоящему значимой державы на европейском континенте. Мало того: не будет возражений, если Германия будет доминировать и в части Азии, пусть даже каким-то другим странам придется потесниться. Хотя, конечно, Америка будет лишь приветствовать установлению мира между Германией и Великобританией, ибо этим странам просто нечего делить в континентальной части Европы. Само собой разумеется, США всегда готовы взять на себя роль честного посредника.

Следующий вопрос главы правительства был вполне естествен:

— О прянике я услышал. Что представляет собой кнут?

— По словам герра Моргентау, сейчас сложилась уникальная финансовая ситуация, повторения которой он в ближайшее время не ожидает. А потому, если Германия будет раздумывать слишком долго, то и размеры кредита, и условия его получения могут сильно измениться.

— Что вы ответили?

— Что я сам не уполномочен решать вопросы столь крупного масштаба и что мне надо получить надлежащее разрешение. На это герр Моргентау ответил, что времени на раздумье осталось совсем немного: две недели.

На это Рудольф Гесс не отреагировал словами. Но политический расклад он просчитал.

Америка хочет дождаться окончания французской кампании, но не тянуть сверх того. После чего Рейх должен обратить свое внимание на другие страны. Какие? Дания в счет не идет, ее можно проглотить в один день. Кто еще? Швеция? Норвегия? Тогда весь европейский север будет полностью немецким. А кто останется потом? Англия и СССР. Ясно дано понять, что оккупацию Британских островов Америка сочтет крайне нежелательной. А вот СССР…

— Вальтер, мне понадобится от вас развернутый… — тут Гесс чуть-чуть заколебался, но через миг подобрал нужное слово, — …меморандум. В него должно войти полное описание зависимости немецкой промышленности от американских поставок и кредитов. Также включите в этот документ обзор по поставкам из СССР. Срок: одна неделя. После этого будем решать, как ответить на американское предложение.

Глава 20

Через трое суток торговая делегация из четырех человек прибыла в славный портовый город Гамбург. Немецкие представители отметили про себя, что глава делегации — человек известный в деловых кругах (именно он присутствовал при подписании многочисленных контрактов), самого старшего по возрасту представили как инженера (ранее никто из немцев его и в глаза не видел), третий, намного младше, был, по всему видать, на подхвате, он же, как немедленно выяснилось, выполнял работу переводчика. Четвертый походил на торговца, как гвоздь на панихиду. Очень уж у него были специфические повадки, да и взгляды на окружающий мир он бросал весьма особенные. При первом же контакте с отправителями груза выяснилось, что не все идет в соответствии с планом. Система управления станом была в почти полностью разобранном состоянии. Это грозило отсрочкой пуска стана в эксплуатацию, и такое подпадало под частичное нарушение условий контракта со всеми отсюда вытекающими последствиями.

Не стоит удивляться, что поставщики пришли в состояние с повышенным энергетическим уровнем.

— Господа, вас эта задержка волновать не должна. Мы делегируем троих инженеров и пятерых техников, которые оперативно доведут монтаж системы управления.

При этих словах насторожился уже Рославлев.

— Господа, — со всей вежливостью осведомился он, — не хотите ли вы этим сказать, что недоделки будут устраняться в пути?

— Если только на вашем пароходе найдутся каюты, то мы готовы именно исправлять в пути.

— Но шторм…

— Мы уже уточнили у метеорологов. Послезавтра он должен стихнуть. И погода станет вполне пригодной для работы в трюме.

— Господа, если б то зависело лишь от меня, тогда, считайте, мы достигли соглашения. Но в данном случае я должен получить надлежащие полномочия. В Гамбурге есть советское консульство, не так ли? Нам нужно туда попасть.

В консульстве имелся аппарат защищенной связи. Этот канал был предусмотрен на самый крайний случай.

Несмотря на то, что связь числилась защищенной (и была такой, поскольку происхождение свое вела отнюдь не с середины двадцатого века), Странник всеми силами старался говорить обиняками.

— Говорит Александров. Товарища Михайлова к аппарату, будьте добры. Спасибо.

Сталин вышел на связь через десять минут.

— Товарищ Михайлов, говорит Александров. Группа немецких специалистов просится идти в Ленинград на борту "Красного Донбасса". Им, по их словам, нужно закончить сборку. Три инженера и пять техников.

— Что случится в случае нашего отказа?

— Это будет нарушением условий контракта со стороны контрагентов — срыв сроков. Они не хотят платить за это неустойку.

Будучи прекрасно осведомленным о всей мощи сталинской памяти, Рославлев все же решился напомнить:

— Наша делегация и я лично не уполномочены разрешить им идти на этом рейсе, предполагая… сопутствующие обстоятельства.

Собеседник на другом конце провода выдержал паузу. Рославлеву почудилось, что она длилась с минуту, хотя на самом деле она была намного короче. А еще он мельком подумал, что в кабинете как раз присутствовал Берия.

— По мнению авторитетных товарищей, контракт должен быть выполнен — или же наши контрагенты выплатят предусмотренный большой штраф. Пусть инженеры и техники плывут на нашем пароходе, если наш партнер по контракту хочет выполнить обязательства полностью.

Говорить было больше не о чем.

— Я доложу главе делегации о том, что разрешение получено.

Рославлев положил трубку на рычаги. Та была как раз того сорта, которые уже не вешали, хотя само выражение еще долго держалось в русском языке.

А еще Рославлев с непонятным ему самому чувством подумал, что с таким отношением к человеческой жизни никогда не станет политиком, даже если бы захотел и имел возможность. Не то, чтобы советский экипаж и немецкие специалисты были обречены — нет, наиболее вероятным развитием ситуации Странник полагал арест парохода и груза — но расстрел судна виделся возможным. С этим поделать уже ничего нельзя.

Однако надо было обойти порядочный кусок причала, где уже толпились, образуя нечто, смахивающее на очередь, тяжеленные ящики и громадные детали конструкции, которые просто не поместились бы ни в какую упаковку. В руках Рославлев держал стопку бумаг порядочной толщины и карандаш, коим отмечал отдельные позиции. Не видимый никому "склад" пополнялся новыми предметами.

— Сергей Васильевич, перерыв делать не пора ли?

— Я не устал, Николай Федорович, да и работы осталось не так, чтобы очень много. Через, — короткий взгляд на часы, — пятьдесят пять минут назначен обеденный перерыв. И еще работы после него, самое большее, на полтора часа, а скорее даже на час.

— Не забудьте, нам еще побеседовать с капитаном. И хорошо бы вам самому присутствовать.

— Понимаю вашу мысль, Николай Федорович. Согласен полностью: мне надо обязательно быть при этом разговоре.

Странник не лгал и не преувеличивал: работа с прокатным станом и в самом деле оказалась (как и предвиделось) легкой. Подойти к ящику или металлической громадине, возвышавшейся над пирсом, можно было хоть на расстояние в два метра. Уж на пять метров так точно. Осталось лишь договориться с капитаном.

И Рославлев вместе с охранником пошли в сторону "Красного Донбасса" — тот стоял у пирса, поскольку погрузку предполагалось начать через считанные часы. При Страннике была его обычная громадная клетчатая сумка.

Афанасий Софронович Михеев не был новичком на мостике. Девять лет стажа — это вам не пуночка[23] чихнула. Вот почему почти с самого начала разговора некая часть тела сообщила капитану, что рейс ожидается с тухлятиной, а по мере развития беседы ощущение становилось все сильнее. Да еще нагрянул с неожиданной проверкой инспектор и заявил со всей категоричностью, что в Кильский канал судно при таком состоянии корпуса допустить никак нельзя. Капитан прекрасно знал, что "Красный Донбасс" мог пройти канал без малейшего риска для гидротехнических сооружений и для судоходства вообще. Но доказать неправоту придиры можно было лишь через суд — а на такое пароходство никогда бы не пошло.

Но на этом неожиданности не закончились. Поскольку дело касалось судового хозяйства, вызвали первого помощника. Тот подтвердил, что да, есть крохотная выгородка для установки там рации. Туда же можно подвести электропитание. И радиолюбитель среди экипажа нашелся. Им оказался один из корабельных электриков.

— Но оттуда надо провести антенный провод к грот-мачте. У нас лишнего нет.

Сухопутные пришельцы переглянулись.

— Мы предполагали, что с этим будет затруднение и приготовили… вот, в этой бухте двести метров. Хватит?

— Наверное, — осторожно ответил помощник, хотя был уверен, что такого количества будет более чем достаточно. А еще мелькнула мысль, что такая бухта и весить должна преизрядно, а ведь пожилой инженер вовсе не казался силачом.

Точно то же самое подумал старший из посетителей, заявивший со всей уверенностью:

— Излишек, если останется, ваш.

Такая щедрость порадовала помощника, а капитан окончательно уверился, что рейс будет не просто опасным, а хуже того.

— А это инструкции для вашего радиолюбителя, — и в руки капитана перешел лист бумаги.

Тот из пришельцев, от которого за кабельтов ыхразило принадлежностью к органам, вежливо, но настойчиво добавил:

— Этот документ изучить, запомнить и уничтожить.

Приказ был насквозь понятен.

Торговая делегация СССР уехала из Гамбурга на поезде. Рославлев чуть не на каждой станции посылал за газетами; советских в киосках, понятно, не было, но заголовки немецких газет неукоснительно переводились. И ровно ничего тревожного о судьбе "Красного Донбасса" не сообщалось.

Полознев, отдать ему справедливость, рассуждал здраво:

— Сергей Васильевич, если ваша задумка и сработает, то об этом немецкие власти — ну и в ленинградском пароходстве тоже — узнают в лучшем случае через трое суток. Если вообще узнают. Ведь может так быть, что никто не прознает о случившемся? Да запросто. Да сами судите: если встреча через сутки после выхода и если наши дадут знать, то это сообщение до пароходства только-только через сутки дойдет, а до газетной редакции — еще столько же. Так что ждите, пока до Москвы доберемся. Да и то молвить… кхм… еще не факт, что наши сразу опубликуют. Да и немцы тоже. Сами знаете, что за политика тут вокруг.

Капитан Михеев прилагал все мыслимые усилия, дабы избежать нежелательной встречи. Ему надо было пройти всего-ничего до входа в Скагеррак — меньше суток — но и того хватило для английского крейсера.

Полпути до пролива было пройдено, когда помощник подал голос:

— Гляньте, Афанасий Софронович, "купец" идет. Шведский флаг.

— Вот именно, шведский, — буркнул капитан на справедливое замечание помощника. — да только по надстройкам он типичный англичанин.

Помощник, хотя был умен, лишь в тот момент догадался, почему капитан был столь мрачен с самого момента отхода.

— За нами идет охота? — брякнул он открытым текстом. Ответом был красноречивый взгляд.

— Правей на румб к весту.

Подобное вмешательство капитана в действия вахтенного помощника могло вызвать, по меньшей мере, удивление, но сказано ничего не было.

Чужой "купец" разошелся с "Красным Донбассом" на дистанции в милю с небольшим. Через полчаса уже никого видно не было, и тогда последовала команда:

— Румб к осту. Полный вперед!

Это было насквозь понятно. Капитан создавал впечатление, что берет мористее, надеясь, что соглядатай именно об этом и сообщит.

Через два часа стало ясно, что попытка скрыться не удалась.

— Крейсер, идет почти полным. Британец.

Голос помощника звучал спокойно, хотя ему было очень не по себе.

Капитан отвлекся, нацарапал записку и велел отнести ее в боцманскую выгородку — ту самую, в которой расположился радиолюбитель Кольцов вместе с любительской станцией. Надобно заметить, что ее подключили к довольно мощному усилителю, так что на выходе получился как бы не киловатт мощности.

Содержание радиограмм поначалу было вполне невинным, с какой бы точки зрения их не рассматривать. В эфир летели позывные UXM3F. Довольно скоро пришел ответ. В переводе с радиолюбительского жаргона на человеческий язык разговор получился примерно таким:

— Меня зовут Турстейн. Я живу в Дверберге, Норвегия, — пришел ответ. — Как тебя зовут и где ты проживаешь?

Кольцов назвался, объяснил, что он вышел в эфир там-то, находясь на борту советского торгового судна. Разумеется, Турстейн, будучи истинным радиолюбителем, не преминул спросить о типе радиоаппаратуры. Следуя неписаной этике поклонников волн в эфире, Кольцов дал исчерпывающий ответ.

Пока шел сеанс связи, быстроходный крейсер Его Величества нагнал "Красный Донбасс" с его парадным ходом в пятнадцать узлов. На фалы фок-мачты крейсера взлетели сигнальные флажки, продублированные ратьером. Послание было недвусмысленным: "Застопорить ход! Принять досмотровую партию". Но дальше последовало еще более грозное: "Отключить судовую радиостанцию! При попытке выйти в эфир открываю огонь без предупреждения".

Приказ чуть-чуть опоздал. Как только "Бервик" сблизился на дистанцию, с которой можно было прочитать название, в эфир полетела радиограмма о сближении на расстояние двух миль английского крейсера "Бервик" с явно враждебными намерениями. Ее передала судовая рация. А в трюм понесся матрос с запиской электрику Кольцову. Тот отреагировал радиограммой: "Здесь UXM3F! Нас нагоняет английский крейсер "Бервик"."

Капитан Михеев все еще не потерял надежду на более-менее мирный исход. Машины были застопорены. Судовая радиостанция молчала. Заговорили орудия.

Дистанция одиннадцать кабельтовых считалась очень близкой еще тридцать лет тому назад. Сейчас же, с централизованным управлением артиллерийским огнем и при волнении не более четырех баллов условия стрельбы можно было смело назвать полигонными. Да что там: даже в тридцатые годы подобные дистанции на артиллерийских учениях не устанавливали.

Ничего плохого не было в мыслях немецкой команды специалистов. Они делали свое дело, пребывая в твердой уверенности, что успеют закончить работу к моменту прибытия в Ленинград. Расчет оказался неверным.

Первый же восьмидюймовый снаряд попал в надстройку и разорвал в мелкие куски то место, где полагалось быть судовой радиостанции. Разумеется, антенна, выходившая на фок-мачту, была перебита. Второй снаряд был выпущен из четырехдюймового орудия. Он ударил почти точно по миделю чуть выше ватерлинии, пробил обшивку и разорвался среди принайтовленного груза. Произведи кто-то дознание, можно было бы с чистой совестью констатировать в протоколе смерть семи человек из немецкой команды, восьмой же был контужен настолько сильно, что шансы на выживание у него были минимальные. Третий и четвертый снаряды привели к появлению пробоин уже ниже ватерлинии. Если до этого у "Красного Донбасса" еще сохранялись шансы, то сейчас разве что военные моряки, обученные и тренированные по части водяных тревог, могли бы спасти судно. Но таковых на борту не было.

Из выгородки Кольцов не видел взрыва снаряда в надстройке, но слышал его грохот. Предупреждения и инструкции особиста он помнил хорошо и потому сразу же застучал ключом: "SOS нас обстреливают". Следующие взрывы прозвучали глуше. Лампы передатчика уцелели и тускло светились. Радист продолжал передачу. Он знал, что радиограмма ушла в эфир. Кольцов зло усмехнулся. Больше он ничего не успел сделать: английские артиллеристы, методично дырявившие пароход, дошли до кормы. Осколки четырёхдюймового снаряда легко пробили тонкий металл обшивки и изрешетили ахтерпик и всех, кто там находился…

Осколки от фугасных снарядов обратили все шлюпки в щепу. Те из команды, кто прыгнули или вывалились за борт, не имели никаких шансов продержаться долго в холодных водах зимнего Немецкого моря.

Опыт не подвел. Едва ступив на перрон Белорусского вокзала, Рославлев помчался раздобывать свежие газеты. Правда, не на первой, а на третьей полосе "Правды" выискалась заметка о пропаже в Немецком море советского парохода такого-то, везущего металлургическое оборудование, заказанное в Германии. На борту было столько-то человек экипажа, а также восемь немецких специалистов. И многозначительная фраза: "Есть основания предполагать, что судно подверглось нападению военного корабля иностранной державы". Все.

В Германии ситуация были иной.

На немецком берегу канонада была отчетливо слышна. Береговая охрана получила приказ: "Выяснить и доложить." Ни первое, ни второе не составили труда: после недолгих поисков отыскали плавающие на воде обломки и ни одного выжившего. Среди мертвецов немецких граждан не нашли. Уже потом пришло объяснение: все они в момент атаки находились в трюме, где занимались служебными делами (налаживали оборудование).

Реакция немецкой прессы оказалась куда более эмоциональной. Даже солидные издания вроде "Нидерзаксен цайтунг" с плохо скрытой яростью отмечали, что пароход был полностью гражданский и, понятное дело, оружия на борту не имел. Судно было советским, то есть принадлежало нейтральной стране. И даже в военной контрабанде обвинить его было нельзя, так как шел он не в немецкий порт, а из него. И, что в глазах немцев было хуже всего, погибли полностью гражданские немцы — инженеры и наладчики, сопровождавшие заказанное и оплаченное оборудование, то есть некомбатанты. Приводилось название корабля Королевского флота: тяжелый крейсер "Бервик". Именно этот корабль обвинялся в гибели торгового судна. Газеты ссылались на сообщение с погибающего корабля, которое было принято даже не одним, а тремя радиолюбителями: в Норвегии, Испании и, что уж вовсе не ожидалось, в Бразилии. Принятые радиограммы текстуально совпадали. Так что у немецкой прессы имелись веские основания для обвинений.

Эпизод не остался без последствий и в других странах.

Посол Великобритании Хью Далтон получил вызов в наркоминдел. Принимал его сам Молотов. От Великобритании потребовали объяснений. Британский тяжелый крейсер "Бервик" неспровоцированно напал на советское торговое судно и потопил его, что привело к гибели всех находившихся на борту. Особо отмечалось, что "Красный Донбасс" никоим образом не мог быть причастен к военной контрабанде, поскольку направлялся в порт нейтральной страны (СССР), а не Германии.

Разумеется, посол знал о случившемся. Более того, он лично полагал подобный способ действий глупостью, не имеющей оправдания. Правда, Далтон не знал о некоторых контактах дипломатов (или то были разведчики?) с деятелями от скрытой оппозиции Рудольфу Гессу. А такие существовали и обладали немалыми возможностями.

Как бы то ни было, дипломат ответил именно то, что и должен был по инструкциям из своего министерства: он, дескать, глубоко сожалеет о гибели гражданских лиц, однако уверен, что данный несчастливый эпизод на море требует глубокого и всестороннего расследования.

,

Стоит заметить, что Великобритания совершенно не нуждалась в данный момент в конфликте с Советским Союзом. Точнее сказать, она стала бы в нем нуждаться, но лишь после того, как против СССР выступит Германия. Немцы же не отличались избытком энтузиазма в этом вопросе. Их не убеждали уверения переговорщиков от Британии в том, что пара сильных полков еще не делает всю Красную Армию сильной, а пример Финляндии в этой части не являлся убедительным в глазах британским дипломатов. Все же театр военных действий в Финляндии был крошечным в сравнении с тем, который должен был появиться в Восточной Европе. Кроме того, немцы напоминали, что Советский Союз добросовестно поставлял и поставляет в Германию как продукты нефтехимической переработки (в первую очередь авиационный бензин), так и полуфабрикаты из углеродистой и легированной стали, а также из алюминиевых сплавов. Англичане вежливо напоминали, что по неким конъюнктурным соображениям русские способны в любой момент сократить или вовсе обрезать этот поток ("Вы же понимаете, что потребности Советов в бензине могут резко возрасти"). Немецкий представитель выразил улыбкой недоверие к подобным утверждениям, но намек насчет нефтехимической продукции запомнил. В результате сближение позиций сторон шло вяло. А доверие сторон друг к другу и вовсе не росло.

Куда более келейными были события в самой Германии. Следует признать: все происходившее было сугубо внутренним делом этой страны.

На доклад к рейхсканцлеру был вызван Генрих Мюллер, то есть лицо, совершенно не причастное к событиям в Немецком море — по крайней мере, впрямую. Однако имевшиеся в его распоряжении данные были с этими делами непосредственно связаны и давали повод к серьезным размышлениям.

Также в кабинете присутствовал глава военной разведки.

— …следовательно, представляется наиболее вероятным вывод: военная разведка знала о выходе данного крейсера в море, догадывалась о его цели и ничего не предприняла в части извещения как Люфтваффе, так и Кригсмарине с целью предотвращения атаки, хотя такая возможность существовала.

Гесс был хорошим учеником Гитлера в части политических интриг. В частности, он прекрасно умел сталкивать лбами соперников. Но в данный момент это оказалось затруднительно. Вильгельм Канарис проявил отменную изворотливость.

— Осмелюсь доложить, герр рейхсканцлер, надлежащие распоряжения пошли в соответствующие штабы через гросс-адмирала Редера и через рейхсминистра Геринга. Копии имею с собой.

В допрос при полном попустительстве хозяина кабинета вмешался Мюллер. Опытная полицейская ищейка не дала сбить себя со следа:

— Были ли получены ответы? Я не имею в виду подтверждения самого факта получения сообщения.

— Мне тоже это интересно, — активно поддержал тему Гесс.

— Частично, господа. Штаб гросс-адмирала сообщил, что не имеет на данный момент валентных военно-морских сил, способных эффективно перехватить английский тяжелый крейсер.

Мюллер чуть заметно кивнул. У него была копия ответа. Он выглядел вполне обоснованным. Скомандовать линкорам Редер мог своей властью. Но это грозило политическими неприятностями. Гесс был полностью солидарен с Гитлером, который очень боялся потерять линкоры от глупой атаки одинокой подводной лодки. Крейсера же не успевали.

Канарис продолжал:

— Связаться непосредственно с рейхминистром авиации не удалось…

Будь на месте посланца Канариса не особо опытный русский, он, основываясь на зрительном впечатлении, выразился бы так: "В тот момент господин Геринг был мертвецки пьян." И оказался бы при этом неправ. Рейхсминистр пребывал в морфинной нирване.

— …и по этой причине сообщение было передано в штаб.

— Кому именно? — последовал мгновенный вопрос главы гестапо.

— Письмоводителю, натурально, — попытался выкрутиться глава абвера.

— Я не об этом спрашиваю…

В тот момент Канарис готов был поклясться, что Мюллер нарочно утрировал баварский акцент. И, отдать справеддливость, это производило впечатление не из приятных.

— …имелось в виду: кто подписал ответ?

— Генерал Штумпф.

В глазах любого понимающего человека (а иных в этом кабинете не было) имя отправителя ответного послания выглядело странным. Генерал Штумпф не был на тот момент начальником штаба Лютваффе — он был начальником ПВО Германии. Штабом же командовал генерал Ешоннек. Так почему же послание не дошло до того, кто должен был его получить?

Именно это вопрос и прозвучал.

— Не могу знать, — честнейшим образом ответил Канарис. Это казалось правдой. Управление военно-воздушными силами Германии никаким образом не входило в сферу деятельности военной разведки.

Однако обстоятельства выглядели так, что крайним вполне можно было сделать адмирала. Гесс возможность не упустил.

— Адмирал, ваша небрежность, если не сказать сильнее, принесла не только потерю ценных технических кадров. И не только потерю промышленного оборудования: за него заплатит страховая компания. Главное, что мы в результате потеряли: часть доверия нашего стратегического партнера…

Слова были сильными, но Гесс использовал их без колебаний. Это тоже был урок от покойного фюрера: тот с легкостью приобретал стратегических партнеров и без усилий избавлялся от них.

— …посему готовьтесь к передаче поста главы абвера вашему преемнику полковнику Пикенброку.

На этом месте рейхсканцлер поставил точку.

Вильгельм Канарис потерял работу. А шеф гестапо, разумеется, не упустил возможности почистить военную разведку Рейха от, как он выразился, "английских отпечатков пальцев". Таковые, разумеется, нашлись. У Мюллера появились новые следы, ведущие к бывшему главе абвера.

Но внутренние разборки начались и в люфтваффе. Рейхсмаршал, очнувшись, развил бурную деятельность по чистке рядов от тех, кто мог быть чрезмерно лоялен к Великобритании за счет потери верности к обновленной национал-социалистической идеологии. Генерал Штумпф (между прочим, ярый приверженец идеи национальной исключительности германской расы) был обвинен в преступной халатности, смещен с должности и понижен в звании. За ним последовала еще чуть ли не сотня офицеров в немалых чинах. Были и перемещения. Также появились новые приоритеты.

Эрнст Удет, известный, в частиости, высоким мнением о русских летчиках и конструкторах, получил устное распоряжение рейхсмаршала максимально использовать личные связи и попытаться наладить выгодное взаимодействие с авиапромышленностью СССР.

— Сейчас мы впереди наших потенциальных противников по уровню самолетостроения…

Этот пассаж Геринга, сказать мягко, не вполне соответствовал истине. Истребители США и Великобритании приближались по уровню к немецким. Про сверхскоростные советские, которые разносили в мелкие кусочки финскую авиацию, и говорить не приходилось. Правда, раньше Геринг недвусмысленно дал понять, что не считает Советскую Россию стратегическим противником. Однако сравнение ТТХ бомбардировщиков Англии, США и Германии выдавало уже не столь радужную картину. А стратегического военно-воздушного флота в Германии, можно сказать, и вовсе не было, что выглядело немалым упущением со стороны Технического управления Люфтваффе и его руководителя — а им как раз и был генерал Удет. Тем не менее господин рейхсминистр авиации выказал благожелательность к подчиненному.

— …но нам надо смотреть дальше. Перевод авиации на реактивные двигатели — вот наша цель завтрашнего дня. Особенно это относится к стратегическим бомбардировщикам. У Советов такие уже есть. Да, их мало. Да, они явно не дешевы. Но они нам нужны даже больше, чем русским. И еще, дорогой Эрнст. Знаю, что это не совсем ваш профиль, но все же… Ни одна страна не имеет успешного опыта отражения массовых налетов бомбардировщиков, в том числе СССР. Однако я уверен, что у Советов уже есть какие-то наработки в этой области. Попробуйте прощупать почву.

Глава 21

Франция капитулировала. И все произошло, как в другом мире. Ну, почти все.

Не было отысканного по приказу Гитлера того самого салон-вагона, в котором в 1918 году была подписана капитуляция Второго Рейха. Не было и парада с прохождением войск под Триумфальной аркой. Нынешнее руководство Германии совершенно не стремилось унизить побежденных до предела.

— Нам не нужен растоптанный противник, — вещал доктор Геббельс на совещании редакторов ведущих германских газет. — Нам нужна полностью нейтральная Франция в качестве одной из составляющей безопасности Рейха.

В результате появились передовицы именно в этом духе.

И репарации были сравнительно щадящими, что французы, будучи одной из самых жадных наций Европы[24], вполне оценили. И никаких гонений на евреев! То есть истинный французский антисемитизм остался на том же уровне, каком и был (хотя у каждого француза почему-то находился друг-еврей), но не появилось никаких государственных программ по решению этого проклятого вопроса.

Был еще один фактор. Через германо-французскую границу пошли поставки необычного товара. В продаже появились невиданные предметы женского туалета, которые некий острослов обозвал "троюродными братьями чулок"[25]. В результате француженки несколько изменили свою оценку оккупантов.

Возможно, это было чистым совпадением, но как раз после победы гросс-адмиралу Редеру вдруг пришло послание от доброжелателя. Этот господин, пожелавший остаться неизвестным, для начала напомнил о предыдущем письме, доставленным нетрадиционным способом. Основной текст был посвящен французскому флоту, оставшемуся бесхозным. Видимо, у отправителя были неплохие источники: он перечислил не просто британские корабли, но также указал командиров поименно. Также этот любезный человек аккуратно перечислил все французские корабли, указав для каждого его степень готовности к бою и походу. И не просто так, а с прогнозом. Как раз в последнем листе содержалась информация, которую гросс-адмирал мысленно отметил как сведения, которые раздобыть можно, но с усилиями. Капитуляция застала французские главные силы в Бресте, но документ указывал, что командующий намерен перевести флот в Мерс-эль-Кебир. Англичане, конечно, о том прознают, и на акватории этого порта французскому флоту предстоит принять свой последний бой.

Редер хорошо понимал, что французские корабли не будут лишними для Кригсмарине. Следовательно, этот флот надо перетянуть на свою сторону.

Задача была ясна. Осталось лишь решить, кого послать с дипломатической миссией в эту арабскую дыру. И, кстати, рассчитать так, чтобы посланец прибыл туда одновременно с французским флотом.

Нельзя не отдать должное гросс-адмиралу: кандидатуру он подбирал со всей тщательностью, не принимая в расчет свое личное отношение к кандидатам. И наконец выбор был сделан.

Герман Бём, вот кто наилучшим образом подходил для задания. Вице-адмирал с опытом командования крейсером и, что еще важнее, он почти три года проработал начальником разведуправления флота. Не особо привержен идеалам национал-социализма, что подпортило ему послужной список. В данном случае это достоинство. Чуть несдержан на язык, но это еще не самое плохое качество. Для дипломата — хуже. То есть понадобится хитрый лис ему в помощь. Вот этот может быть и капитаном цур зее. Или нет? Кого-то старше званием?

Отто Шнивинд! Вот уж кто точно не фанатик национал-социалистической идеи. И умен к тому же. Да, он будет отменной кандидатурой.

Все? Нет, не все. Этот визит надлежало согласовать с французским военным министерством. Его представитель должен сопровождать немецкого адмирала.

Против ожиданий, Рославлева на очередной доклад вызвал не сам Сталин, а Берия. По всей видимости, он был прекрасно осведомлен о состоянии дел с прокатным станом.

— Вы проделали прекрасную работу, товарищ Александров, — со всем мыслимым дружелюбием уверял он. — На заводе легких сплавов в Сетуни, как мне доложили, уже начали монтаж. С немцами пошло бы лучше, понятно, но мы проиграем не так уж много по времени: не более трех недель.

После потока восхвалений прозвучал наконец, закономернейший вопрос:

— Что теперь значится в ваших планах?

— Это не от меня, а от вас зависит, Лаврентий Павлович, — ловко перевел мяч на чужую половину поля матрикатор. — В первую очередь хотелось бы знать, достигнута ли договоренность с "Норск Гидро". Есть новости от них?

В розовом настроении наркома начали проявляться серые тона:

— Норвежцы наотрез отказались даже обсуждать эту тему.

— Чем обосновывают?

— У нас, говорят, уже имеется покупатель.

— Если врут — это еще хорошо. Плохо, если не врут… Ладно, Лаврентий Павлович, тогда чуть напомню: для нас главное не получить самим тяжелую воду, а воспрепятствовать получение таковой англичанами… или немцами.

Берия кивнул с лицом, означавшим не "Я с вами согласен", а скорее "Ваши аргументы помню".

— Есть норвежцы, они ТОГДА в составе диверсионной группы взорвали хранилище. Причем сделали это именно так, как нам сейчас надо: производство полностью прекратилось. Обучали их англичане. Вот список, но здесь не все. Кроме того, вот этот человек вроде бы входил в группу, но точных сведений найти не удалось. Зовут его Турстейн Робю[26], в настоящее время живет в городе Дверберг.

У наркома внутренних дел память была отменной:

— Не тот ли, который принял последние радиограммы с "Красного Донбасса"?

— Он самый. Вполне возможно, и делать-то ничего не надо, но… сами знаете, как оно бывает, Лаврентий Павлович. Тут вопрос стоит вот как: норвежцы должны успеть устроить диверсию до того, как оккупация начнется, чьей бы она ни была.

— С этим понятно. Что еще вы задумали?

— Харьков. Танк А-42. Точнее, его конструкторы.

Берия напрягал память вряд ли более двух секунд:

— Михаил Ильич Кошкин, если не ошибаюсь?

Рославлев про себя отметил, что его ходы стали предсказуемыми для руководства. Возможно, даже слишком предсказуемыми. Берия отлично помнил историю танка Т-34.

— Не только он, Лаврентий Павлович. Также планирую навязать заводу чуть измененную номенклатуру изделий. И пробить ее в наркомате, но это уж работа в Москве. Сами понимаете, при условии, что не найдется более срочная работа.

— Приведите пример, Сергей Васильевич. Что вы имели в виду под "срочной работой"?

— Из того, что сразу приходит в голову: внешняя разведка может дать информацию о конкретной подготовке англичан к налету. А его отражение без меня… затруднительно. Снабжение истребительного полка — это бы еще ничего, с ним можно справиться и без меня, а вот стратегическая внезапность обороны… — Рославлев увидел, что собеседник не вполне уяснил термин, и поспешил объяснить, — …это когда при атаке противник не рассчитывает на противодействие. Оно вдруг проявляется, а отсюда неожиданные и чувствительные потери.

Нарком кивнул. Замысел оказался в конечном счете понятен: английская авиация не должна заподозрить ловушку. Не очень ясны оказались способы достижения цели.

Этот вопрос и прозвучал. С очевидностью ответ был с уже продуман:

— До дня Х на аэродроме Кала не должно быть никого и ничего, что могло бы навести на мысль о возможности сопротивления. Серьезного сопротивления, имею в виду. Пара звеньев истребителей — даже если это будут И-180 — погоды не сделают. Но на всякий случай имеет смысл представить их, как И-16. Эту модель британская авиация хорошо знает.

— Поддерживаю. А еще имеется хорошая новость: москвичи начали изготавливать радиолокационный ответчик "свой-чужой". У нас в районе Калы будет радарная станция "Редут", так что… сами понимаете.

Последовало сакраментальное:

— Сколько их выпущено?

Но мгновение спустя Рославлев явно додумался до какой-то хитрости.

— Снимаю свой вопрос. Мне бы работающий образчик, я выдам копии. Их наши люди установят на все самолеты, а заводскую продукцию пусть отправят на северный участок… впрочем, тут руководству авиации виднее.

Захват Дании получился весьма похожим на тот, который случился в другом мире. Но не тождественным.

По распоряжению высшего руководства Германии к датским евреям не стали применять никаких репрессий. Налоги на датчан увеличили, как это было и тогда.

И еще одно отличие появилось. Почему-то Великобритания подняла куда меньший вой по поводу этой аннексии. Только понимающие сделали из этого должный вывод. В тот раз военные действия Германии против Англии готовились куда более интенсивно. О том, что весьма вероятно вторжение на острова, знали все — не только армия и флот, но и население. Англия опасалась именно такого развития событий. Сейчас же захват Дании затруднял Королевскому флоту действия в Балтийском море, но и только. А еще можно было представить себе превращение немцев в союзников. Однако до этого дело не дошло — пока что. Подводники Дёница снова принялись брать дань с трансатлантических перевозок.

Заседание кабинета министров Великобритании вполне можно было назвать бурным. На то имелись причины.

Премьер-министр Чемберлен критиковал флотских в выражениях, которые по меркам английского руководства можно было назвать очень резкими:

— Ваши неуклюжие действия при уничтожении этого старого русского корыта привели к серьезным последствиям для всей Великобритании. Господин Сталин получил оплеуху и утерся. Вполне понимаю реакцию его правительства: у СССР просто нет средств для адекватного ответа. Но Германия — другое дело. Как раз сейчас мы ведем серьезные и очень трудные неофициальные переговоры с немцами. Наши люди всеми силами подчеркивают наше миролюбие — и что же? Крейсер Его Величества топит немецких гражданских лиц! Делаю вывод: вся операция спланирована скверно, а исполнена еще хуже.

Первый лорд Адмиралтейства сэр Уинстон Черчилль был не из тех, кто безропотно глотает оскорбления — а выступление премеьера он за такое и посчитал. Но свой ответ он построил продуманно.

— Сэр Невилл, позволю себе заметить: Королевский флот действует не сам по себе, он лишь исполняет волю правительства. Именно оно настаивало на уничтожении стратегически важного груза любыми средствами. А если наша многознающая разведка прозевала наличие немецких инженеров на борту, то флот тут ни при чем, это не его дело. Добавлю также, что с участием именно флотской разведывательной службы была спланировала операция, в ходе которой обеспечено отсутствие какого-либо противодействия со стороны немецкого флота и авиации. Напоминаю: в результате у нас потерь и повреждений не имеется.

Премьер-министр был не только опытным руководителем, но и прекрасным парламентским бойцом. Яда в его голосе хватило бы на отравление Темзы.

— Да что вы говорите, сэр Уинстон? И подумать только: тяжелый крейсер сумел справиться с гражданским судном, не понеся потерь и не получив повреждений! Но дело даже не в самой операции, а в ее результатах. Напомню то, что вы и так должны знать: подводный флот немцев возобновил пиратские действия в Атлантике. Поступления продуктов питания значимо сократились по сравнению с тем же периодом в тридцать девятом году. И сейчас правительство Его Величества всерьез рассматривает вопрос о введении продовольственных карточек. Еще счастье, что надводный немецкий флот не пытается выйти порезвиться на наших торговых путях. Надеюсь, вы и сами понимаете, что подобный ход событий абсолютно неприемлем для Великобритании. И как раз такой вариант Королевский флот обязан пресечь любыми средствами. Повторяю: любыми!

Сэр Невилл Чемберлен не информировал оппонента о том, что переговоры с немцами фактически зашли в тупик из-за неуступчивости партнеров. Те упорно продолжали цепляться за поставки сырья и полуфабрикатов из Швеции и Советского Союза. Значит, Англии предстоит еще раз указать Сталину на его место. С уничтожением Баку положение с топливом в СССР сильно осложнится. Без горючего и масел воевать полноценным образом нельзя. Восстановление нефтедобычи после гигантского пожара может продлиться еще год. Следовательно, именно этот год имеется у Германии для того, чтобы поставить советского колосса на его глиняные колени. Однако сухопутная авиация никак не подпадает в сферу интересов флота вообще и Первого лорда Адмиралтейства, в частности.

Но оставались еще Швеция с Норвегией. Нейтралы, чтоб им. И свободно торгуют стратегическими материалами. Что-то надо делать…

Накануне премьер-министр имел беседу с сэром Стюартом Мензисом. Начальник разведки доложил о состоянии дел по перехвату немецких радиограмм (с этим проблем не было) и их расшифровке (а вот тут проблемы имелись). Требовалось как дополнительное финансирование, что было вполне объяснимо и предвиделось, а также время — и вот этого ресурса сильно не хватало.

Как всегда, в результате разговора с начальством разведка получила очередное задание. На этот раз предстояло проработать варианты захвата портов северного побережья Норвегии.

При всех своих недостатках — его, в частности, обвиняли в том, что он недостаточно хорошо разбирался в кадровых вопросах — руководитель английской разведслужбы обладал достаточно быстрым умом. Тот, кто владел севером Норвегии, мог контролировать перемещения советского флота в сторону Атлантики. Да, дело того стоило, особенно если учесть, что спецслужбы Англии активно готовили почву для возможного и успешного столкновения военных сил СССР и Великобритании. Разумеется, Стюарт Мензис знал, что первыми в дело должны вступить немцы. Но ведь давно известно, что постоянных противников у Британии нет. А вот системы противовесов англичане умели возводить давно и с большим успехом. Русские просто обязаны были сцепиться с немцами.

Однако английская разведка пока что не знала о стратегическом значении тяжелой воды. И Стюарт Мензис, понятно, об этом не знал. Вот почему завод фирмы "Норск Гидро" в городе Веморке не попал в зону особого внимания. До поры.

До отъезда в Харьков оставалось еще два дня. У Рославлева они были, разумеется, занятыми. Но один вечер все еще оставался свободным.

В жилище Булгаковых заголосил телефонный звонок. Трубку снял сам хозяин (он в тот момент находился рядом). Голос он узнал сразу.

— Михаил Афанасьевич? Добрый вечер, это инженер Александров вас беспокоит. Хотел бы к вам зайти и занести лекарства.

В этот момент писатель понял с ослепительной ясностью: не только в лекарствах дело.

А голос продолжил:

— Когда вам будет удобно? В семь? Отлично, приду. Со мной будет мой охранник. Уверяю, парень смирный. Тогда до встречи.

Реакция Елены Сергеевны приличествовала любой нормальной хозяйке дома:

— Я поставлю чайник так, чтобы был готов к семи. Уверена: наш гость будет пунктуален.

Разумеется, Булгакова оказалась права. Загадочный инженер появился ровненько в семь. Второго визитера хозяйка также узнала: тот самый военный, что приносил тогда лекарства. Отдать должное молодому человеку: тот скромно заявил о своем желании подождать в прихожей.

На первый взгляд Михаил Афанасьевич выглядел так же, как и в прошлый визит. Но уже на второй взгляд показалось, что писатель начал потихоньку сдавать. Слегка подросли мешки под глазами. Судя по чуть заметной неуверенности в движениях, и зрение ухудшилось. Впрочем, возраст…

— Сначала чай, — скомандовала Елена Сергеевна. Конечно же, гость достал из большой сумки шоколадные конфеты, но на этот раз не в коробке, а в пакетике.

В голове у Булгакова вполне сложился вероятный сценарий этой встречи. И проницательность не подвела.

Елена Сергеевна унесла использованную посуду, а гость извлек пакеты. В них оказались лекарства. Булгаков чуть заметно улыбнулся: как он и ожидал, инженер даже не стал спрашивать о самочувствии. Видимо, он знал о нем или догадался, хотя врачом, по его словам, не был.

— Порядок действий вам известен, — коротко и сухо сообщил он. — И тут выражение лица визитера переменилось. Булгаков поймал себя на том, что не может угадать, какие эмоции тот испытывал.

— Вот еще дело. Осмелюсь предположить, Михаил Афанасьевич, что ваша… та самая работа завершена.

Кивок.

— Рукопись имеется, надо полагать? Точнее, машинопись.

Еще кивок.

— Вы позволите глянуть?

Никто не осмелился противоречить. Елена Сергеевна принесла толстенную папку.

Инженер взял ее в руки, раскрыл и провел ладонью по первой странице, улыбнулся, открыл последнюю страницу и коротко на нее глянул.

— Да. "Пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат". Елена Сергеевна, вы знаете, что делать.

Рукопись вернулась в руки Булгаковой.

— Вы все еще в Большом театре, Михаил Афанасьевич?

— Да.

— А работаете?

Для постороннего вопрос прозвучал бы странно. Человек на должности в Большом — ясно, что он там работает. Но муж с женой прекрасно поняли неявный смысл вопроса.

— Пытаюсь по мере возможности. Танец, знаете ли… в нем скрыто многое.

Пауза.

— Да пребудет с вами сила.

И снова Булгаковы поняли не вполне очевидную фразу.

— Мне пора. Этих лекарств хватит до середины сорок первого.

В последней фразе также таился второй слой. Но на этот раз проницательность изменила Елене Сергеевне: она раскусила неоднозначность, но не смогла понять, в чем именно она состоит. А вот Михаил Афанасьевич подумал, что догадался.

Когда гости ушли, Булгаковы снова уселись рядом на тот же диван.

— Он кошек любит.

— ???

— Я заметила, как он гладил рукопись. Как любимого, очень пушистого кота.

Молчание.

— Мя-а-а-ау!!!

Удивляться этого заоконному воплю, право, не стоило. Все же время было почти весеннее.

Никто и никогда не посмел отказать Михаилу Ильичу Кошкину в деловитости. Но даже он удивлялся отменной подготовленности высокопоставленного гостя из Москвы с внушающим почтение документом с подписью Самого. Этот посетитель (представился инженером) привез целую кипу предложений по улучшению модели А-42. Конструкторы отметили, что машина и в серию-то не пошла, но якобы инженер удивительнейшим образом знал не только данные танка, но и перспективные замыслы его создателей. Мало того, на все сомнения находились аргументы.

— Почему калибр 76 мм? Глядите сами, товарищи: вот данные по перпективной бронетехнике… одной европейской страны. Дело даже не в том, чем вооружено вот это изделие. Гляньте на толщину брони. Пока пятнадцать, но планируется тридцать миллиметров. И с наклоном, хотя и небольшим. А вот изделие классом постарше — тут уже пятьдесят…

— …да, рация обязательна. Вы неправы, Фрязино уже такие делает.

— …это правильно, что вы затребовали высококачественный материал для перископов, но ради улучшения обзора также нужна командирская башенка. Вот эскизы…

— …материал хорош, спору нет, но для шестерен коробки передач такая высоколегированная сталь окажется непозволительной роскошью при сверхмассовом производстве. А если случится война, то масштабы выпуска будут исчисляться как бы не тысячами… Верно: химико-термическая обработка. Обратите внимание на работы Николая Федоровича Шашмурина. Вы его знаете? Даже так? Тогда вам известно, что он технолог с потрясающим видением…

— Нет, не согласен с вами. Если наводчик или заряжающий потеряет сознание — это как, сильно способствует боевой эффективности?.. А вот от пороховых газов очень даже. Нет, этого недостаточно. Два вентилятора, только так. Получите копию эскиза. Можете проверять сколько угодно.

— Синхронизаторы в коробке передач? Обязательно! И усилие на рычаге меньше, и зубья меньше изнашиваются. Времени потребует? Согласен. Но в бою обездвиженный танк — это мертвый танк. Очень уж цель удобная. Планетарная коробка? Идея прекрасная, товарищ, но требует времени. А вот демультипликатор точно понадобится. Представьте себе танк-эвакуатор. Да, который оттаскивает битую технику с поля боя. Каково, я вас спрашиваю, тащить то, что с заклиненным или сгоревшим двигателем, да без ведущей звездочки, а еще без гусениц? Потребуется, будьте уверены; получите приказ, а у вас уже конструкция в заделе. Да и просто для тяжелого танка: как фрикционы горят, небось, знаете? А с ним сбережете ресурс. У меня и для этого графический материал имеется… Вы угадали, для КВ та же проблема…

— …да, задержка, Михаил Ильич. Так что ж? С руководством страны договоренность уже есть. Поедете в мае, и беды тут не вижу.

Разумеется, Кошкин не знал, что пробег Харьков-Москва на ненадежном танке, в холодную погоду и без отопителя приведет к жестокой простуде, от которой конструктору будет уже не суждено оправиться. Но Рославлев это знал, и задержки, идущие, само собой, на пользу делу, также уменьшали шанс замечательного танкостроителя на преждевременную смерть.

Трое совершенно гражданских молодых норвежцев встретились в трактире, дабы пропустить по стаканчику. Или по паре. Так или иначе: что может быть естественнее? Разве что только такая же встреча, где целью было бы пиво.

Норвегия — это вам не Италия. Северяне куда менее склонны к громогласным беседам. Поэтому не стоит удивляться, что разговор этой троицы никто не слушал хотя бы уж потому, что такое было бы затруднительно.

— Хорошая селедочка, — отметил как бы между прочим Гуннар Сёнстебю. Ни одни голландец с ним бы не согласился, но таковых в трактире не было.

— Что нового помимо селедки? — поинтересовался радиоинженер Кнут Хаугланд. Но также он был лейтенантом Королевской норвежской армии.

— На меня вышли с сообщением, — нейтрально ответил Гуннар. — В начале следующего месяца немцы с англичанами устроят соревнования — кто быстрее.

Все трое сделали по хорошему глотку. Разговор продолжил Турстейн Робю:

— И мне такое сообщили. Через полтора месяца, самое большее, возможна оккупация — теми или другими. Скорее даже меньше. Отбиться мы не можем.

Вышеупомянутые порции крепкой, а также полученные сообщения следовало закусить, что и было проделано.

— Мне это сказал русский, — индифферентно заметил Гуннар.

— Я не люблю русских.

— Я тоже. Но что он хотел? И за какую цену?

— Уничтожить производство тяжелой воды на "Норск Гидро" вместе с ее запасами. Объяснил так: тяжелую воду они и сами могут раздобыть. Для СССР главное: чтобы ничего не досталось ни Британии, ни Германии.

— Англичан я тоже не люблю. И немцев ровно так же.

Турстейн Робю, имея вид неуклюжего увальня и тугодума, на самом деле за словом в карман не лазил:

— Получается, что русские предлагают выполнить отрицательную работу. Не что-то такое сделать, а сделать так, чтобы это что-то не было сделано.

Собутыльники посмеялись.

— Что еще сказал русский?

— План предложил. И кое-что из снаряжения. Мины с радиовзрывателем. Чтобы только по сигналу. Как раз перед вторжением.

Хаугланд, будучи специалистом, оживился:

— Радиовзрыватели? Читал о таких, но сам не видел. А если найдут?

— Русский сказал: на минах будет установка на неизвлекаемость. А еще в них маленький радиопередатчик: если взорвется одна, то и прочие грохнут.

— А сколько всего точек подрыва?

На обсуждение операции потребовалось еще шесть стаканчиков и по тарелке тушеной трески с картошкой каждому.

Глава 22

Уже в полете из Харькова в Москву Рославлев с ухмылкой, непонятной окружающим, подумал: "Ну вот, промежуточный патрон здесь изобрели, правда, без меня; автомат Калашникова — то бишь автомат Судаева — будет; командирскую башенку на Т-34 предложил, осталось лишь перепеть Высоцкого." При этом кандидат в образцовые попаданцы прекрасно осознавал, что перепеть Владимира Семеновича должным образом способен лишь он сам. Свои же собственные вокальные и артистические данные инженер оценивал более чем скромно. Были и другие, более значимые планы.

Но жизнь, по своему обыкновению, внесла коррективы в замыслы планировщика.

Переговоры с руководством французского военного флота велись в формате двое на двое. Все четверо были адмиралами, свободно владевшими как немецким, так и французским языками.

На стол легли планы операции "Катапульта".

Французы открыто выразили скепсис, причем не особо дипломатическим образом:

— Какие у нас основания доверять этим сведениям и вам самим, господа?

Это возражение предвиделось. Отвечал Отто Шнивинд:

— Оснований для доверия бумагам или военнослужащим враждебной страны у вас нет, согласен. Мы всего лишь просим довериться фактам и логике. Напоминаю: Франция объявила войну Германии под влиянием сильной польской диаспоры. У Англии такой причины не было. Зато было желание устранить одного конкурента на европейском континенте (то есть Францию) и втянуть другого, то есть Германию, в военное противостояние с Советским Союзом на сухопутном фронте, не рискуя ничем. Признаю: Королевский флот сильнее Кригсмарине — пока что. Но как только речь зашла о поддержке сухопутными силами — дело обернулось куда как иначе. Вы сами могли видеть: Великобритания не пошевельнула и пальцем, чтобы помочь вашей стране.

Французы переглянулись. Немцы сделали вид, что не заметили этого.

Но адмирал Франсуа Дарлан, который в другом мире отказался передать флот Германии даже после бойни в порту Мерс-эль-Кебир, упрямо сдвинул свои густые черные брови и продолжал гнуть линию:

— Французский флот никогда не согласится быть под началом Германии. Даже если я отдам такой приказ, ему не подчинятся.

В переговоры вступил Герман Бём:

— Но никто вам и не предлагает переходить под немецкое командование. Флот Франции подчиняется и будет подчиняться маршалу Петэну. Речь может пойти лишь об оперативном подчинении, да и то командовать будет кто-то один из вас, ибо я не знаю других достойных этого командующих.

Свое слово сказал осторожный адмирал Марсель-Брюно Жансуль:

— Господа, вас можно понять так, что Германия предлагает свою защиту французскому флоту от враждебных действий английского. Однако из ваших же собственных рассуждений следует, что таковую защиту Кригсмарине предоставить не может. Не изложите ли вы подробнее суть своих предложений?

— Месье адмирал, вы же флотоводец. Прикиньте сами: в стратегическом смысле нет толку переводить ваш флот куда-то далеко от Тулона и Бреста, то есть от баз с хорошими судоремонтными мощностями. Иначе говоря, порты в колониях вас не спасут. Если же подобная попытка будет сделана, то англичане без труда выследят вас, пошлют свой флот и уничтожат ваши корабли без малейшей пользы для Франции. Иначе говоря, вы совершенно правы в том, что без дополнительной силы вам не удастся защититься.

Французы помрачнели. Логика вице-адмирала Бёма была столь же убедительна, сколь и безжалостна.

А тот продолжал:

— Вы правы, месье адмирал, что, даже соединившись, наши военно-морские силы вряд ли справятся с натиском Королевского флота. Но вы сейчас рассуждаете как моряк. А я попробую мыслить шире. Если в Бресте будет базироваться германская авиация, то именно она сможет прикрыть ваши корабли зонтиком. Конечно, лучше в соединении с силами Кригсмарине. И добавьте одну мелочь с тактической точки зрения. Ваш прекрасный линкор "Жан Бар" на настоящий момент боеспособен едва ли на треть. Очень хорошо, тогда судостроительные мощности Бреста помогут в его достройке.

Говоря это, Бём слегка кокетничал: мелочью это обстоятельство ни по каким меркам не было.

Как бы то ни было, непростые переговоры со скрипом сдвинулись с места.

— Сергей Васильевич, вот сведения из Германии, которые вы просили, — с этими словами Серов протянул Рославлеву тонкую папку. Странник кинул короткий взгляд на содержимое и тут же ответил:

— Иван Александрович, информация ценная, и мне понадобится сколько-то времени на ее изучение и сопоставление с прогнозами. Однако сразу же могу сказать… — с этими словами коринженер, по своему обыкновению, достал жестом фокусника лист бумаги, — …понадобится держать связь с людьми в Норвегии. Сверх того, санкция наркома вот на какую операцию… посмотрите.

— Если не ошибаюсь, такие контакты уже имели место, причем дважды, — осторожно заметил Серов.

— Все так, но и тогда требовалось политическое обоснование на это, и сейчас такое понадобится.

Странник не угадал. Берия не дал разрешения на очередной неофициальный контакт представителей разведок Германии и СССР. Мало того: он даже не потрудился хоть как-то обосновать это перед товарищем коринженером, хотя, если уж говорить правду, и не обязан был это делать.

Одновременно в военно-морском ведомстве Великобритании (и не только там) принимались стратегические решения.

Вопреки обыкновению, докладывал начальник разведки.

— …в результате основную долю информацию дали наши источники в сухопутных силах Германии. Из полученной информации следует, что операция Weserübung-Nord, — по каким-то своим соображениям Стюарт Мензис использовал немецкое название, — пройдет так, как это показано… нет, мы нанесли на нашу карту данные, отражающие немецкие планы…

Доклад был выслушан со всем вниманием. Далее пошли вопросы. И первым начал сэр Невилл Чемберлен:

— А зачем гуннам нужна Норвегия?

Вопрос был почти риторическим. Но глава английского правительства был весьма опытным политиком, а потому желал, чтобы собравшиеся сами подошли к тому выводу, к которому пришел он сам:

— Наши аналитики полагают, что первая цель Германии — обеспечение безопасности источников железной руды. Обеспечивается это захватом порта Нарвик и оккупация его силами не менее одной пехотной дивизии со всеми средствами усиления, а также с авиационной поддержкой. Вторая цель — норвежский торговый флот. Точнее сказать, Берлин обеспокоен возможностью попадания его в наши руки.

На этом месте почти все участники совещания покивали. Морская торговля — это было дело насквозь знакомое и привычное.

— Третьей возможной целью видится создание базы или даже баз для возможной атаки русского порта Мурманск. Именно там базируется их Северный флот.

— А разве у Советской России есть флот? — со всем чистосердечием удивился адмирал Дадли Паунд.

Шутка не удалась. Начальник разведки был серьезен, как англиканский священник на похоронах любимой собачки.

— Вблизи этого города имеется база русских надводных кораблей и подводного флота. Не думаю, что ими стоит пренебрегать.

Но адмирал Паунд не угомонился:

— По данным флотской разведки, именно Россия закупила несколько подводных лодок у Германии, а не наоборот. Хотя бы уж по этой причине флот Дёница я ставлю неизмеримо выше. А по количеству вымпелов (сейчас их более двухсот) Германия неизмеримо сильнее России с ее сорока лоханками. Уж не говорю о качестве самих лодок и об уровне подготовки экипажей. И, наконец, как адмирал могу уверить, джентльмены: захват портов Северной Норвегии гуннами куда больше угрожает русским, нежели британцам. Кто мне не верит — прошу глянуть на карту.

В разговор вступил Первый лорд Адмиралтейства сэр Уинстон Черчилль:

— Не вижу никакой необходимости уступать гуннам Норвегию. Наоборот, следует как можно быстрее подготовить захват как Нарвика, так и других портов, Не стоит забывать, что исход этой войны свершится на земле, а не на море или воздухе. Но, разумеется, влезать в прямое боевое столкновения с моряками Редера не следует. Не думаю, чтобы они взялись отбивать у нас тот же Нарвик после того, как мы его займем. Такое потребует слишком больших ресурсов.

Позиция была ясна. Все оставшееся время участники ее лишь уточняли, но не оспаривали.

В результате операция "Учения на Везере", сиречь молвить, захват Норвегии, прошла так же, как и в мире Рославлева. Имеется в виду результат, ибо расхождения были и, возможно, немалые. Связаны они были с деятельностью людей в поместье Блетчли-Парк. В тот раз благодаря расшифровке (частичной) сообщений Кригсмарине, британский флот успел собрать порядочно сил и, хотя и не смог воспрепятствовать достижению главной цели, то уж верно хорошенько потрепал силы вторжения. А в этом мире военного столкновения вообще не случилось, хотя таковое и могло быть. Вторым существенным отличием, которому почти никто не придал значения, были два взрыва на предприятии "Норск гидро". Они громыхнули как раз в момент входа германских эсминцев в Нарвик. Первый из них был слабеньким, он перебил трубопровод тяжелой воды как раз между баком-хранилищем и запорным вентилем. В результате практически весь наработанный продукт ушел в канализацию. Ну, может быть, десять литров сохранилось. Второй взрыв прозвучал намного громче: он покорежил значительную часть оборудования. Уже потом специалисты по ремонту заявили, что ввиду сильнейших повреждений в теплоообменниках, арматуре и трубопроводах установку проще разобрать, сдать на переплавку и собрать новую с нуля.

Однако реакция на эту диверсию была существенно различной в разных странах. В Великобритании удивлялись: "Зачем бы норвежцам это понадобилось?" В Германии насторожились: "Кажется, понятно, зачем местные пустились на этакое." Усилиями гениального физика Вернера Гейзенберга в высшее руководство Рейха проникло осознание потенциального могущества ядерного оружия, а вместе ним пришел запрос на тяжелую воду. Но не сложилось.

В Советском Союзе руководство полагало, что все идет так, как и было задумано.

Вызов к Сталину был для Странника неожиданностью: не удалось выдумать вескую причину для такового. Все текущие вопросы решались с Лаврентием Павловичем без (вроде бы) трений. Как и ожидалось, сам он также присутствовал.

Хозяин кабинета начал без особых предисловий.

— В тех материалах, которые вы передали, товарищ Александров, многократно упоминалось, что Япония может нуждаться в помощи в ее войне против США. Предлагались многочисленные варианты такой помощи, в том числе информация о том, что коды японцев вскрыты, информация о местоположении американских военно-морских сил, — это был прозрачный намек на то, как усилить эффект нападения на Пёрл-Харбор, всего лишь сообщив, где именно находятся ударные авианосцы США, — и другие. Но за эту помощь, как понимаю, Япония должна оказать ответные услуги. Нашей целью в японо-американском конфликте должны стать территории: Сахалин и Курильские острова. Разумеется, полностью. Однако в переданных сведениях отсутствует ваша оценка того, насколько такой обмен вообще возможен.

Это уже напоминало некую претензию к качеству работы. Официальный тон начала разговора сделался понятен.

Пришлось отвечать с использованием полутонов.

— Прошу прощения, товарищи, что напоминаю то, что вы, как полагаю, и сами знаете, но… Обычно позиции сторон по таким вопросам проясняют переговорами на весьма низком уровне, практически неофициальными. Но лично от себя могу добавить вот что.

Сейчас пауза виделась просто необходимой.

— Обоснования действий японского руководства мне, разумеется, неизвестны. Однако в основе национальной психологии японцев лежит убеждение в собственном несомненном превосходстве перед другими народами. "Иностранец" в переводе на японский — "гайдзин", но это слово также может иметь значение "варвар". В русско-японскую войну этот дух был существенно поддержан победами на море. Кстати молвить, сухопутные военачальники отнюдь не считали итоги войны своей победой — очень уж дорогой ценой она досталась. По сведениям из недостоверных источников, генерал Ноги даже испрашивал разрешения императора на самоубийство. Бои при Халхин-Голе, которые они сами называют второй русско-японской войной, лишь укрепили мнение генералов. Но решают не они одни. Влияние флота на политические решения огромно, это без преувеличения. Как бы то ни было, представляя себя на месте японского руководства, не вижу ни одной причины для передачи русским варварам южной части Сахалина и прочих территорий. Конечно, идея набить морду американцам японскими кулаками представляется очень соблазнительной. Однако по экономическому уровню эти две державы несопоставимы. Поэтому думается, что война с Японией для США будет делом решенным, даже если первые ограничатся в своих завоеваниях лишь британскими территориями. Если не возражаете, я пущу в дело марксистский подход, то есть попытаюсь разглядеть в политике экономическую основу.

Что-то в выражении лица Сталина показалось Рославлеву одобрительным.

— На сегодняшний момент экономика США не испытывает мощного воздействия от военно-промышленного комплекса. Судите сами. В Европе военные действия стихли. Франция побеждена и потому не в состоянии делать какие-либо военные заказы. Англия может лишь накапливать вооружения в ограниченном количестве, но военные действия также ею не ведутся. Позиции американских сторонников невмешательства в европейские дела весьма сильны. Но экономика страны только-только вздохнула от тяжелейшего кризиса и, следовательно, весьма нуждается в хорошем пинке. Иначе говоря, срочно нужны военные заказы. Не удивлюсь, если правительство Германии уже получило от американских деловых кругов даже не просьбу — требование увеличить свой военный потенциал.

На этот раз в лице Лаврентия Павловича что-то такое мелькнуло, из чего Рославев сделал вывод: советская разведка не дремлет. Это и подтвердилось:

— Министр финансов США Моргентау был с визитом в Берлине. Он предложил немцам кредит на весьма выгодных условиях, но связанный. Приобретение производственных мощностей для изготовления боевой техники, а также на само изготовление этой техники.

Видимо, для Сталина это сообщение не было новостью: он никак на него не отреагировал, в отличие от Рославлева:

— Что же немецкое правительство?

— По сведениям из неподтвержденных источников, те пока что не дали определенного ответа. Тянут время.

— Я так и предполагал. Что касается японского правительства, то у него вектор действия очевиднейший. Практически полное отсутствие сырья на Японских островах, а также узкий внутренний рынок сбыта диктуют необходимость завоеваний, ибо это единственный путь в глазах промышленников. Флотские думают так же. Отсюда уязвимость: производство сильнейшим образом зависит от сырья, подвозимого морем, а перерезать эти пути — раз плюнуть. Подводные лодки для того и созданы.

Сталин и Берия переглянулись, но (в который уже раз) значения этих взглядов Рославлев не понял.

— Предстоит работа по вашему профилю, — вмешался Берия. — В дополнение ко все прочим задачам понадобится матрицировать изделия от Курчатова. Не сейчас, а через небольшой срок.

Про себя Рославлев отметил высокую осторожность руководителя атомного проекта. Вслух же прозвучало:

— Ну разумеется, Лаврентий Павлович, дайте мне знать.

— И еще сообщение для вас, Сергей Васильевич: четверо кандидатов на должность оператора вычислительной техники подобраны.

— Очень хорошая новость, но мне придется с ними позаниматься. Сначала я сам, а потом они поступят под начало товарища Эпштейн. Она же будет консультировать, если что. Есть также просьба к вам, товарищ Берия. Имеются ли сведения, что американцы перегоняют на Британские острова тяжелые стратегические бомбардировщики?

Нарком внутренних дел не ожидал подобного вопроса, но ответил уверенно:

— Спрятать крупную авиачасть, состоящую из бомбардировщиков, невозможно. Мне ни о чем таком не докладывали. Следовательно, если такие машины и получены Британией, то в небольшом количестве. Но я прикажу уточнить.

Коринженер кивнул.

— У вас все, Сергей Васильевич? — спросил Сталин, давая понять, что пора закругляться.

— Не все, товарищи. Есть не очень срочная проблема, решение которой, тем не менее, лежит в пределах полномочий лишь высшего руководства страны.

Вождь повернул по-своему:

— Если не очень срочная, то предлагаю изложить ее, — тут взгляд хозяина кабинета прошелся по календарю, — скажем послезавтра, час дня. Всего хорошего, товарищ Странник.

Рославлев вышел из кабинета. Сразу же туда двинулась ожидавшая в приемной группа высокопоставленных военных во главе с Ворошиловым.

Во всем Третьем рейхе не нашлось бы трезвомыслящего человека, который посчитал бы шефа гестапо не то, что дураком — даже недоумком. Господин рейхсканцлер склонялся к этой точке зрения ничуть не более других. Но даже если (допустим на минуту) подобная мысль и посещала голову Рудольфа Гесса, то, без сомнений, она бы исчезла без следа после прочтения доклада Генриха Мюллера.

Дело касалось инцидента с русским судном, утопленным английским крейсером чуть не на глазах береговой охраны, в непосредственной близости от входа в Кильский канал. Ввиду очевидной неординарности дела расследование не попало под юрисдикцию флотской контрразведки — нет, главным был назначен лично Мюллер. Впрочем, тот не стеснялся советоваться с моряками.

С самого начала следователи уперлись… если не в стенку, то уж точно в препятствие. Обычнейшим диалогом в ходе расспросов (пока еще не допросов) был такой:

— Вы хотите сказать, что получили приказ не предпринимать действий против этого английского крейсера?

— Так точно, господин следователь!

— Приказ был письменным?

— Так точно, господин следователь!

— Где он?

— Мне его дали на ознакомление и взяли расписку об этом.

— Кто его вам дал? Кто брал расписку?

— Капитан цур зее Халлер. Мой непосредственный начальник.

— Напишите на этом листе точную формулировку приказа. Не забудьте расписаться.

Через считанные три минуты следователь читал то, что запомнил сидящий напротив морской офицер: так… подойдет… время указано… тип крейсера?.. название?.. препятствий не чинить… в журнал не заносить…

— Вас удивил этот приказ?

— Никак нет, господин следователь. Еще раньше поступали распоряжения не ввязываться в вооруженный конфликт с британскими кораблями.

— А было ли, что в приказе прямо оговаривалось: не чинить препятствия крейсеру такому-то?

— Никак нет, господин следователь. Мне такого не приказывали.

Затык.

Сам журнал вызвал некоторые вопросы. В нем была запись, свидетельствующая, что в такой-то день, в таком-то часу раумбот R-20 вышел в открытое море курсом на запад. Проверка показала, что никаких запретов на это не существовало. Кораблик пошел на звук артиллерийской канонады. И не нашел русского судна, лишь его следы (если считать таковыми плававшие на воде трупы вкупе с мелкими обломками). Разумеется, находки были подняты.

И это было все, что содержал журнал в части инцидента с английским крейсером.

Во всех показаниях фигурировал один и тот же капитан цур зее Халлер. Он отдал приказ не одному подчиненному. К сожалению, допросить его не удалось. При попытке задержания означенный офицер просто застрелился и тем самым обрезал все нити. Если он, в свою очередь, получил чей-то приказ, то никаких материальных следов такового не осталось.

В другой ситуации гестапо принялось бы со всем пристрастием допрашивать тех, кто мог бы отдать такой приказ покойному Халлеру. Но шеф германской контрразведки, как уже говорилось, был очень умен. Он также отличался превосходным нюхом, а потому мгновенно учуял вонь высокой политики. Мюллер не пожелал действовать через свое прямое начальство. И направился к тому, кто не стоял априори на страже интересов флота или спецслужб.

Гесс должен был принять решение. Вот это и оказалось самым трудным. С одной стороны, выдался редкий случай прошерстить Кригсмарине так же, как до этого чистка прошлась по Люфтваффе. С другой стороны…

Чутье рейхсканцлера, отточенное долгими годами работы вместе с фюрером, твердило, что не стоит слишком уж налегать на очищение рядов флота от потенциальных предателей. Гросс-адмирал Редер на стороне партийного руководства, но его верность может поколебаться в результате слишком большой активности гестапо.

— Скажите, Генрих, кто мог бы стоять за этим капитаном цур-зее?

— Господин рейхсканцлер…

— Бросьте, Генрих, сейчас будем без чинов.

— Слушаюсь. Так вот, Рудольф, у моих специалистов лишь две версии. Это могли организовать англичане, задействовав "спящего" агента, к примеру. Или же операцию провернули тайные противники вашей политической линии в Кригсмарине. К сожалению, обе версии не имеют должной поддержки фактами. Заговорщики, кто бы они ни были, педантично заметали следы.

Про себя Мюллер полагал, что именно тщательная подчистка и есть главный след. Дилетанты (а именно такими он полагал моряков) не способны сделать подобную работу столь аккуратно. Иначе говоря, английская разведка как раз числится в главных подозреваемых. Хотя ребята с туманных островов вполне могли использовать политические разногласия среди флотских офицеров.

Размышления рейхсканцлера длились не более пары минут.

— Генрих, на сегодняшний день мы не будем поднимать волну чисток в Кригсмарине. Но ваши сотрудники вполне могут незаметно найти тех, кто мог бы сочувствовать заговорщикам — не верю, что такой был лишь один. И не надо политических процессов, повторяю, зато вполне могут отыскаться серьезные нарекания по службе. Нецелевое расходование средств, взятки… мало ли что. Если понадобится, привлеките крипо. Задача ясна?

Мюллер позволил себе понимающую улыбку.

Для системного администратора Эпштейн наступили еще более трудные времена. Ее известили о предстоящем обучении аж целых четырех подопечных. Правда, у тех были за плечами от двух до трех лет мехмата. Нет слов, девушка готовилась: писала сама себе конспекты лекций, продумывала задания на семинары, даже попыталась что-то напечатать на текстовом редакторе (получилось неплохо, но не более того). Однако вводную лекцию Сергей Васильевич счел нужным прочитать лично. Отдельно он распорядился, чтобы сама Эпштейн на ней присутствовала.

Первое, что бросилось в глаза системному администратору (именно так теперь звучало название должности, хотя на окладе это не сказалось) — что все ее будущие студенты суть молодые люди. Лиц женского пола не было. Это показалось не особо хорошим обстоятельством: все же хотелось хотя бы по десятку минут в день поболтать с товаркой.

Память у Эсфири была вполне недурной, и она сразу же отметила второе существенное обстоятельство: лекция, прослушанная ранее ей самой, заметно отличалась от той, которую трудолюбиво конспектировали молодые коллеги. Поскольку набитых дур среди мехматовских студенток сроду не водилось, то и Эсфирь не поленилась записывать.

— Имейте в виду, товарищи, техника, которую вы видите на ваших столах, изначально проектировалась как индивидуальный помощник. Иначе говоря, каждый, кому это нужно по работе, со временем получит ее в собственное распоряжение. Конечно, это относится лишь к обученным вами сотрудникам. Сразу же предупреждаю: это случится не завтра и даже не через месяц.

Лектор сделал паузу. Разумеется, в эту простенькую ловушку попался один из слушателей:

— А через год, Сергей Васильевич?

— Не ручаюсь. Среди ваших будущих слушателей наверняка найдутся те, кто подумает: "А мне все это не надобно". Вот у них успехи будут минимальными. Индивидуальные способности тоже скажутся… или отсутствие таковых. Теперь напоминание. Ваша собственная обученность, то есть знания и опыт, станет основой вашего будущего авторитета. Но его надо не только создавать, но и поддерживать. Поэтому в дальнейшем в присутствии посторонних вы будете обращаться друг к другу исключительно на "вы" и по имени-отчеству. Смысл, надеюсь, понятен. Вы наверняка заметили тот же самый обычай среди университетских преподавателей. Я буду звать вас так же. Это ясно?

Последние слова были прознесены с таким усилением, что даже у тех, кому было не вполне ясно, наступило мгновенное просветление.

— А теперь передаю лекторские полномочия вам, Эсфирь.

Выходя из того, что с натяжкой можно было назвать "аудитория", Рославлев позволил себе довольную улыбку. На него уже сыпался поток докладных, просящих, а иногда и требующих увеличить штат расчетчиков на электронных машинах. Через пару недель, самое большее, Эсфирь получит существенную помощь.

Глава 23

События посыпались кучей. Или повалили гурьбой.

Пока что шифры "Энигмы" взлому не поддались. Попытки определения позиций немецких подлодок не приводили к успеху. Росли потери в торговом тоннаже. В результате Великобритания отказалась от практики посылать одиночные суда через Атлантику и ввела систему конвоев. Разумеется, это дало немедленный результат в виде срыва подводных атак — по крайней мере, части их. Эсминцы в качестве кораблей конвоя показали себя совсем не плохо. Контр-адмирал Дёниц и его штаб принялись разрабатывать изменения в тактике.

Другим важным (с точки зрения Рославлева) событием был разговор со Сталиным. На этой встрече не было наркома внутренних дел. Наверняка на то имелись причины.

Распорядитель совещания начал с того, что предложил перейти в столовую и отобедать. Рославлев про себя отметил, что еда была не столько изысканной, сколько качественной. Разговор при этом крутился вокруг вин. Рославлев честно признался, что решительно предпочитает сухие и полусладкие грузинские вина крымским, а в части крепленых его вкусы были противоположными. Хозяин стола слушал внимательно, порою соглашался, иногда вежливо предлагал свою точку зрения. Мельком гость подумал, что источники, читанные до попадания, были правы: Сталин умел, когда хотел, быть обаятельным.

Но обеды имеют свойство кончаться, и последовало предложение перейти в кабинет и заняться делами.

— Вы хотели что-то изложить, Сергей Васильевич.

В сказанном не было и следа вопросительной интонации.

— Совершенно верно. В ближайшее время — как ТОГДА — запланировано присоединение Латвии. Литвы и Эстонии.

Сталин перебил собеседника, что было не в его обычае:

— Вы против?

— Напоминаю, товарищ Сталин, решения тут принимаю не я. Но совет дать могу и должен. Речь пойдет не о политике и тем более не о военных вопросах, а о сельском хозяйстве.

И еще одна неожиданность: хозяин кабинета удивился и не скрыл это.

— Из нашего варианта истории известна одна важная деталь: все союзные республики брали из бюджета Советского Союза. И только две давали: Россия и Литва. Или, если хотите, РСФСР и будущая Литовская ССР. Я их так поименовал для краткости. Так вот: мои предложения направлены на уменьшение будущих убытков. И увеличение прибыли, само собой. Историю коллективизации вы, конечно, помните. Позволю себе процитировать Михаила Афанасьевича Булгакова. Думаю, в чем-чем, а в наблюдательности вы ему не откажете.

Голос гостя из будущего сильно изменился. В нем появились рубленые интонации. Каждая фраза вколачивалась, как гвоздь под метким ударом плотницкого молотка.

— Никакой этой панской сволочной реформы не нужно, а нужна та вечная, чаемая мужицкая реформа. Вся земля мужикам. Каждому по сто десятин. Чтобы никаких помещиков и духу не было. И чтобы на каждые эти сто десятин верная гербовая бумага с печатью — во владение вечное, наследственное, от деда к отцу, от отца к сыну, к внуку и так далее. Чтобы никакая шпана из Города не приезжала требовать хлеб. Хлеб мужицкий, никому его не дадим, что сами не съедим, закопаем в землю. Чтобы из Города привозили керосин. Конец цитаты.

Про себя Сталин отметил, что этот человек мог бы стать прекрасным оратором. А тот продолжал:

— Если я правильно понимаю, одной из целей коллективизации был слом крестьянского сознания, которое всеми силами противилось товарному производству хлеба.

Чуть нарочитая пауза.

— А в Литве, Эстонии и Латвии сельскохозяйственное производство УЖЕ товарное. И в этом смысле его ломать не надо. Наоборот, следует это обстоятельство использовать себе на пользу. Пусть себе хуторяне доят коровок и возят молочные продукты в близлежащие города. Насильственная коллективизация принесет вреда больше, чем пользы. Внедрение сельхозкооперативов есть вещь экономически выгодная как для отдельных фермеров, так и для государства в целом. Мы можем позволить себе их сравнительное медленное продвижение, используя только экономическими методами. Чтоб не было, как тогда, головокружения от успехов. Теперь о производстве. Такие кооперативы ведь разрешены в СССР? Прекрасно; коль скоро речь идет о товарах народного потребления, производите на здоровье. Серьезные машиностроительные предприятия понадобится переводить в государственную собственность. Но СССР должен вкладывать в эти республики как можно меньше. Нечего строить в этих республиках первоклассные дороги при том, что у их соседей вместо дорог так и остаются направления для езды. И без новеньких машиностроительных предприятий эти края обойдутся. А если местные образованные кадры захотят повышать свой уровень — милости просим в РСФСР. И еще одно напоминание. В 1918 году немецкими усилиями эти республики прихватили порядочные куски российской территории. Границы республик надо бы… кхм… подправить.

— Об этом мы уже думаем, — нейтральным голосом заметил Сталин. И с отчетливой жесткостью в голосе добавил: — Что до ваших предложений о форме коллективизации в прибалтийских краях, то они должны быть тщательно рассмотрены. Без согласия Политбюро никакие решения на этот счет приниматься не будут.

Вот тут Рославлев вспомнил, что оппозиция решениям Сталина возникала, и даже он порою был не в силах продавить то, что полагал нужным, через Политбюро. Бывало такое.

Сам же хозяин кабинета продолжал излагать доводы:

— Кажется, вы, товарищ Странник, пытаетесь исправить то положение в прибалтийских республиках, которое создалось в ваше время. Вы уверены, что население там обретет массовую лояльность к Советской власти?

Подобный вопрос ожидался.

— В мои времена была доказана теорема: при любом строе некая доля недовольных обязательно будет существовать. Так что полностью избавиться от оппозиции немыслимо. Но можно уменьшить число тех, кто настроен против. Совершенно согласен с вами: действовать надо весьма аккуратно. Особенно следует учитывать то, что сепаратистские настроения будут активно подогреваться из-за границы.

— Великобритания?

— Не только. Даже не столько. США. Вот эти ни за что не признают вхождение прибалтийских республик в состав СССР.

Тут Сталин по каким-то своим соображениям круто поменял тему:

— Вы говорили, товарищ Странник, что те подразделения на реактивных машинах надо разворачивать в более крупные части.

— От своих слов не отказываюсь, товарищ Сталин. За мной при этом техдокументация, само собой, также техника и расходные материалы. Запчасти, само собой. Понадобится обучение летного состава. Вот здесь вижу проблему. Точнее, в инструкторах.

— Вы полагаете, что у имеющегося летного состава недостаточно опыта?

— Наоборот, как раз это у них имеется. Тут другое хуже: если понадобится переброска лучших летчиков к южным границам, то с инструкторами будет… короче, понадобится сделать перерыв в занятиях. Ведь мы отправим на отражение налета наших лучших специалистов по реактивной авиации. Имею в виду истребителей, конечно. Хотя… виноват, был неправ. Также понадобится эскадрилья вертолетов, причем как транспортных, так и штурмовых. Первые — это если кого из наших собьют. Ими можно эвакуировать и летчиков, и технику. Вторые… скажем так, на всякий пожарный случай. Скажем, бомбардировщик противника пойдет на вынужденную посадку и, уже находясь на земле, вздумает отстреливаться от наших пехотинцев из авиационных пулеметов. Лишние потери нам ни к чему, а огонь вооружения винтовочного калибра боевому вертолету нипочем. А вот стратегическим бомбардировщикам там делать нечего. По крайней мере, я сам не могу придумать для них боевой задачи. Но, конечно, тут решения будут принимать товарищи Смушкевич, Рычагов или еще кто-то из специалистов по применению авиации. Само собой, я должен быть в курсе, поскольку материально-техническое снабжение большей частью на мне.

И снова глава СССР резко изменил тему:

— Скажите, Сергей Васильевич, у вас есть планы относительно товарища Чкалова?

Для подготовки ответа понадобилось секунд двадцать. На этот случай никаких экспромтов заготовлено не было.

— И да, и нет, товарищ Сталин, — Рославлев сделал вид, что не заметил тени недовольства в глазах вождя. — Да — поскольку план имелся. Нет — поскольку временем Валерия Павловича распоряжаюсь не я один.

Голос Сталина зазвучал вполне благожелательно, но с чуть заметной твердостью:

— Поясните вашу мысль, Сергей Васильевич.

— Я это и собирался сделать. СССР — гигантская по территории страна. Следовательно, для нее может оказаться актуальной быстрая переброска живой силы, техники, боеприпасов и прочих элементов снабжения по воздуху. В мое время это именовалось "воздушным мостом". Есть вот какие транспортные самолеты, — тут на столешнице возник уже знакомый Сталину ноутбук, — вот… эти две модели. Рекомендую начать с них. Первый задумывался как пассажирская машина, но может служить и транспортником. Разумеется, доступен ряд модификаций. В базовом варианте пассажировместимость 122 человека. Заметьте: переделка из транспортного варианта в пассажирский и обратно может быть проделана прямо на аэродроме. Иначе сказать, развитие гражданских авиалиний вляется основой для решения военно-транспортных проблем.

На экране красовался Ил-18. Хорошо представляя эту машину, Рославлев глядел не на экран, а на лицо хозяина кабинета, пытаясь уловить реакцию. Судя по всему, та была положительной.

— А вот Ан-12, этот в первую очередь транспортник. Хотя, конечно, есть и пассажирские модификации. Обладатель необычного рекорда. Хотя по пассажировместимости он примерно равен своему сопернику, но однажды понадобилось срочно эвакуировать людей из опасной зоны. В салон втиснули двести восемьдесят три человека! Правда, без багажа. Большей частью люди летели стоя. Возвращаясь к вашему вопросу: как раз для освоения этих машин и их аналогов я подумывал привлечь товарища Чкалова. Кстати, на "Иле" вполне можно установить авиарекорды. Например, перелет из Москвы в Хабаровск с грузом, эквивалентным сотне людей. Не знаю, нужен ли такой рекорд, но ручаюсь, что возможен. Скажу так: товарищ Чкалов способен поставить этот рекорд. Это подъем международного престижа как для СССР, так и для Валерия Павловича. Я бы при этом подчеркнул в печати, что данная машина не только не является бомбардировщиком, но и не может быть таковым. А потом открыть регулярные авиалинии между этими двумя городами. Или, скажем, линии Москва-Новосибирск, Москва-Красноярск… Однако у авиапрома могут оказаться иные планы на Валерия Павловича.

— Ваши предложения интересны, Сергей Васильевич, и все же их стоит обсудить с заинтересованными товарищами, — на этот раз в голосе у Сталина прозвучало одобрение.

— Об этом я как раз и хотел попросить.

Товарищ Берия слегка ошибся. Американские бомбардировщики и в самом деле не попали на Британские острова. Но они попали в Александрию. Их везли на авианосце в полуразобранном виде (демонтировали то, с чем не вошло бы в трюм). Разумеется, подобный монстр взлететь с палубы никак не мог, но на это никто и не рассчитывал. Машины собрали уже на аэродроме. Там их (издали) увидело некое заинтересованное, хотя и постороннее лицо. Бомбардировщики сосчитали (оказалось восемнадцать штук), о них доложили. Правда, технически малограмотный информатор сообщил о "громадных самолетах с четырьмя моторами на каждом". Так что тип удалось выяснить далеко не сразу. Но, к счастью, куратор агента не поленился уточнить: а было ли что-то изображено на самолете. Местный поклонник легких денег добросовестно описал картинки. Куратор направил сведения по команде. И тут руководство военной разведки стало чесать в затылках. Описание очень уж подходило к американской "Летающей крепости", она же стратегический бомбардировщик B-17. И делать им в Египте было совершенно нечего.

Надо отдать должное тогдашнему руководителю Разведывательного управления РККА Ивану Иосифовичу Проскурову: у него хватило ума предложить НКВД координировать усилия. Получив информацию об американских бомбардировщиках в Александрии, Берия мгновенно вспомнил об интересе Странника и начал действовать, то есть раздавать запросы на информацию. Потекли данные. Картина сложилась тревожная. В мире Странника в налете предполагалось участие английских и французских бомардировщиков. Но американские?..

Ни одна из спецслужб СССР не знала о секретных переговорах между руководством авиации США и Великобритании. Больше того, и товарищ Александров об этом не знал, лишь догадывался. Речь шла об участии американских бомбардировщиков в налете на Баку.

Президент США вызвал командующего ВВС Америки генерал-майора Генри Арнольда, а не тот испрашивал прием. На то имелись веские причины.

Франклин Рузвельт прекрасно понимал, что те, кто продавливал войну в Европе, не дадут Соединенным Штатам полностью оставаться в стороне. Изоляционистская политика не могла не окончиться крахом. Также он понимал, что наивыгоднейшая позиция состоит в вязывании в драку уже перед самым ее завершением. В частности, интересы "Стандард ойл", одной из самых влиятельных корпораций, заключались в продаже нефти и нефтепродуктов всем участникам европейской войны. Но тут вмешался СССР, ухитрившийся влезть на более чем привлекательный германский рынок. Подобных конкурентов давят.

У президента были умные советники, да и сам он не был дураком. Массированые налеты бомбардировщиков на цельи с большой площадью выглядели действенным средством для причинения противнику большого ущерба. Это средство нуждалось в опробовании.

Генерал Арнольд по прозвищу "Счастливчик" не колебался. Как всякий нормальный военный, он уверил своего главнокомандующего, что подчиненные ему силы выполнят любой приказ. Правда, Рузвельт тут же оговорил, что само участие американских бомбардировщиков не должно стать достоянием общественности. Генерал без раздумий предложил меры. Американских опознавательные знаки предстояло закрасить и нанести английские. Поскольку английский летный состав, а также наземные аэродромные службы не были знакомы с американской техникой, то предполагалось участие американских добровольцев (за приличное вознаграждение и щедрые условия страхования) — следовательно, изоляционистская политика вроде как бы и не нарушалась.

И армейские колеса завертелись с истинно американской деловитостью и умением организовать сложную операцию снабжения.

Исходя из полученных данных, Сергею Васильевичу пришлось организовать встречу с военным авианачальством. На нее пригласили Смушкевича и Рычагова. Оба изо всех сил старались не показать встревоженность.

Почему-то коринженер начал в высшей степени официально:

— Товарищи, получена секретная информация. В ходе предполагаемого налета на Баку возможно участие американских стратегических бомбардировщиков B-17, они же "Летающая крепость".

В документации, касающейся этой модели самолета, подобное имя не упоминалось. Рычагов чуть поднял брови:

— Товарищ Александров, почему его так назвали?

— Оно полностью неофициальное, журналистская выдумка, но… не так уж далека от истины. Напоминаю, что его вооружение состоит из тринадцати крупнокалиберных пулеметов "Браунинг". Мертвых зон, считайте, не существует. Вот подробности.

Каждый из авиаторов получил по тонкой стопке бумажных листов.

— Имеются ли данные о причинах отсутствия пушечного вооружения? — вдруг поинтересовался Смушкевич.

— Американцы понимают толк в массовом производстве. Крупнокалиберные пулеметы у них отлажены-переотлажены. А изготавливать авиапушки в должном количестве им пока не удается. Оно и к счастью… для нас. Но для начала доложите, Павел Васильевич, состояние дел во вверенной вам дивизии.

— Один полк тренируется на реактивных МиГ-19. Пилотаж подрос по уровню, хотя еще не достиг… короче, летчикам есть, куда расти. Еще два полка переобучаются на И-185. Гоняем на тренажерах.

— Вы хотите сказать, что И-180 освоен полностью?

Ответ был максимально твердым:

— Да, освоен.

— Тогда, товарищи, вот вам вводная.

У генерала Рычагова как более опытного в общении с коринженером молнией промелькнули мысли: уж искусству составлять особо заковыристые вводные товарища Александрова учить не надо. Но тут особый случай: все же не учения, а реальный бой.

— По данным разведки, эта "крепость" отличается повышенной живучестью. Четыре движка! Эти машины стараться выбить вторыми. Первыми же под раздачу должны попасть истребители сопровождения, если таковые будут. Третьими — все прочие. Важный момент! Ни один рассукин блин горелый не должен дотянуть до своей базы! И ни один не должен что-то выдать по радио. Яков Владимирович, озаботьтесь глушением всей чужой активности в эфире. Наши потери должны оказаться минимальными, а лучше — нулевыми. Поэтому вот какую тактику предлагаю…

Выслушав коринженера, генералы от авиации переглянулись. План выглядел почти нереальным. Именно эту мысль Смушкевич и высказал вслух:

— Сергей Васильевич, такое можно провернуть лишь при условии отменнейшей слетанности. На сегодняшний день таковой у летчиков дивизии нет.

— И еще добавлю, — вмешался Рычагов. — На ваших тренажерах можно отрабатывать бой против восьмерых, не больше.

— Вы оба правы, товарищи. Значит, учебу придется вести на настоящих самолетах против ваших же товарищей. Ракеты вообще брать не будете, но цепи пуска дадут сигнал, понятно. Этот сигнал будет фиксироваться. Наибольшая трудность будет у командиров эскадрилий. Именно они в первую очередь будут проверять тщательность работы истребителей по времени. Каждый самолет будет оснащен радиоответчиком "свой-чужой", наземная установка радиозапроса также будет. Вот тактическая схема для учебных боев…

Снова зашуршала бумага.

— Далее: над знакомой территорией, сами знаете, ориентироваться куда проще. Поэтому на аэродроме Кала будут два И-180, вы же пришлете летный состав для ознакомления с ТВД. Не сразу всех, мелкими группами. Не делайте нервы нашим противникам.

Такое местечковое выражение вызвало невольную улыбку Смушкевича.

— Еще прошу запомнить, товарищи. Вы лучше всех знаете возможности техники. Вы лучшие тактики. Так что проверяйте все эти схемы. Сочтете нужным привлечь кого-то еще — делайте это. Понадобится — ломайте схемы без сожаления. У меня все. Детали обсудите потом. Вопросы?

— Есть такие, Сергей Васильевич. Думаю, что И-185 подойдут больше, на них у меня летчики найдутся. Три эскадрильи.

— Вам решать, товарищи.

— На аэродроме Кала вы будете?

— Не только от меня зависит, Яков Владимирович. Но приложу все усилия. К вашему сведению, Павел Васильевич: обязательно постараюсь участвовать в процессе обучения в месте постоянной дисловкации вашей части. А то знаю вас: без меня разнежитесь да разленитесь.

Смушкевич посмеялся от души. Смех Рычагова звучал несколько принужденно.

В небольшом, грязном, потертом временем городе Мосул произошло событие столь малого масштаба, что его, можно сказать, никто не заметил. В городе появился новый житель по имени Ибрагим. Поскольку его арабский (иракский диалект, понятно) был безупречен, то никто не усомнился в происхождении приезжего. Этот человек законнейшим образом купил крохотного объема лавочку на городском базаре. Уже этого поступка хватило бы на то, чтобы означенного Ибрагим посчитали купцом из мелких. К тому же он много ездил по близлежащим селениям, покупая и продавая. Кем же еще должен быть этот человек, по-вашему? Добавьте еще отменную наблюдательность и память. С учетом этих обстоятельств образ торгового человека выглядел просто образцовым. Скажет мне, разве купец не должен уметь наблюдать, прикидывать и делать выводы? А? То-то же!

Обычно Ибрагим торговал в своей лавчонке сам, но на время разъездов его подменял помощник (судя по внешности, родственник). Само собой, английский аэродром тоже оказался объектом внимания этого достопочтенного господина. Купец не фотографировал, он всего лишь продавал финики, сухофрукты, поделки из кожи. А что глядел по сторонам — ну так ведь купец же!

Правду сказать, этот представитель торгового сословия был курдом, а у тех с арабами были весьма натянутые отношения. Впрочем, англичан он не любил еще больше. Поэтому не стоит удивляться, что увиденное им заносилось на бумагу (в кодированном виде) и передавалось другому человеку — соплеменнику, между прочим. А тот, в свою очередь, отсылал информацию дальше, пока та не ложилась на стол, расположенный куда севернее Ирака.

Нет слов, "солдатский телеграф" работает столь же безотказно, сколь и быстро. Почему-то "лейтенантский телеграф" не пользуется такой же громкой славой, хотя заслуживает ее не меньше. Как бы то ни было, летный состав дивизии знал о прибытии Старого чуть ли не в тот самый час, когда он нарисовался в расположении части. Само собой, те, кто был лично знаком с методами свирепого инструктора не преминули поделиться опытом с условно-зелеными новичками:

— Говоришь, комдив вас гонял? Не смеши мои сапоги! Он только что ученик самого Старого, не к ночи тот будь помянут, и в части выдумок куда послабее будет.

— Такие злоехидные вводные дает?

— Если бы только вводные! Это ты не видел, как он разбирает полеты. Есть у Старого одна особенность…

— Это какая? — купился на нехитрую ловушку слушатель.

— Никогда — слышь, никогда! — он не вставлял пистон не по делу. Каждый раз глубоко обоснованно, — глубокая затяжка, — например: вот тут вы недовернули, и противник получил возможность уйти от вашей атаки переворотом через крыло, а там, хотя противника сбили, но открыли огонь слишком рано, израсходовав при этом сто двадцать три патрона, так что к концу боя пустым летали… всякое такое. Всем попадало, без исключений.

— Так что, и самому Рычагову?

— Товарищу генерал-лейтенанту первому и влетело, хотя задание у него было легче легкого: "коробочка" над аэродромом.

— Кончай пи… языком трепать. Серьезно спрашиваю.

— Серьезно отвечаю: да, простейшее задание, и наш-то его выполнил, но с ошибками, на которые тут же ему и указали.

— Да-а-а…

В данном случае курилка ошиблась в прогнозе. Старый и не подумал дрессировать летный состав на И-185 ("Другие инструкторы найдутся"), а вместо того истребители получили приказ ходить на заданной высоте плотным строем на сравнительно небольшой скорости, на этот строй налетал МиГ, условно поражал четыре цели, те получали приказ выходить из строя и валить на собственный аэродром, потом в атаку шел уже другой реактивный истребитель. Очень скоро те, кто изображал собой дивизию бомберов (а по количеству там такая и была), поняли, что их задача куда проще, чем у истребителей, если учесть то, что от последних требовалась жесточайшая отработанность маневров по времени. Один МиГ, произведя условный пуск ракет, мгновенно уходил на недоступной для самолетов противника скорости на вертикаль, и тут же на "бомбардировщиков" налетал сменщик. А потом шел безжалостный разбор, поскольку решительно все действия "мигарей" записывались на регистраторы — этим таинственным словом Старый обзывал крохотные коробочки, которые и вправду фиксировали все перемещения машины, как будто обладали не только глазами, но и абсолютной памятью.

Очень скоро коринженер счел, что атака плотного строя отработана в первом приближении (так он выразился), и принялся за любимое дело: начал усложнять вводные. Разыгрывались варианты атаки на истребительное прикрытие, поскольку его надо было выбить в первую очередь. Вот тут дело шло далеко не так просто. Неумолимые запоминающие приборы (а их на одну машину было несколько) указывали, что не столь уж редким событием был сбой наводки, и в результате "условно попадало" бомбардировщику вместо истребителя. Коринженер комментировал такие моменты глубокомысленными изречениями вроде: "Наши ракеты умные, конечно, но все же малость дуры". Впрочем, когда речь шла, например, о неверном выборе дистанции пуска, то в ход шли замечания типа: "Ракеты — они дуры, понятно, но вы, товарищ имярек, оказались еще глупее."

В один не очень прекрасный день… Позднее Рославлев корил себя, что, дескать, мог бы предвидеть, но…

Он шел по направлению к ангару, где предполагался разбор полетов. Его сопровождал дежурный охранник, это был лейтенант госбезопасности Джалилов. Их обогнал лейтенант, мимоходом козырнувший старшему по званию. Тот козырнул в ответ. Летчик негромко напевал нечто, показавшееся Рославлеву знакомым, но пока он вслушивался, прозвучало:

— Ми-и-и-и-р-р-р вашему дому!

— Товарищ лейтенант, назовитесь!!!

Джалилов никогда не слышал подобные интонации в голосе охраняемого. На мгновение мелькнула невероятная мысль: товарищ коринженер чем-то сильно испуган.

Летеха встал по стойке "смирно" и отрапортовал:

— Лейтенант Борис Гребенников!

Поистине, это был день галлюцинаций. Джалилову снова почудилось нечто. Оно состояло в том, что товарищ коринженер растерялся и не знал, что сказать. Впрочем, это ощущение пропало, поскольку последовала команда уже ему самому:

— Товарищ лейтенант госбезопасности, проверьте документы!

Марат повиновался. Документы оказались в полном порядке, о чем он и доложил.

— Лейтенант Гребенников, вы задержаны, поскольку можете оказаться важным свидетелем. Вам придется пройти в мой кабинет и ответить на несколько вопросов Джалилов, доложи капитану. Передай приказ: немедленно явиться в мой кабинет. Предстоит беседа. Полознев будет присутствовать, ты сам побудешь за дверями. Вдруг что понадобится.

Уходя скорым шагом, лейтенант госбезопасности подумал, что наверняка ошибся. Товарищ Александров не напуган, конечно, но встревожен — это точно.

Видимо, настрой подчиненного передался командиру, поскольку капитан госбезопасности появился весьма скоро. Он даже не задавал вопросов. Хватило взгляда. И опытный оперативник не ошибся.

— Товарищ капитан госбезопасности, сейчас мы с вами поговорим в моем кабинете. Эти товарищи подождут. А после я задам несколько вопросов товарищу лейтенанту в вашем присутствии.

В кабинете разговор пошел чуть иначе:

— Николай Федорович, у меня подозрение, что этот лейтенант встречался с неким знакомым мне лицом. Это и хочу выяснить. Спрашивать буду я, ты следи за реакцией. Хочешь — запоминай, но лучше делать заметки. Это не протокол допроса, а скорее запись опроса свидетеля, поскольку лейтенанта Гребенникова полагаю именно свидетелем. Джалилов уже проверил его документы, там все в порядке. Давить на летчика не собираюсь, мне важнее его понимание, ну и правдивые ответы. Давай обговорим систему условных знаков…

Через минут десять товарища лейтенанта пригласили.

— Товарищ лейтенант, мы предполагаем, что вы могли встретить одно лицо, которое может представить для нас интерес. Так что это не допрос, протокола не будет. Думаю, что не нужно вас предупреждать, что содержание ее секретно. Вы меня знаете?

— Да, товарищ инструктор.

— Кажется, я вас припоминаю. Если не ошибаюсь, ваш недостаток как летчика заключался в чрезмерно резких маневрах, за что и получали замечания.

— Да, товарищ инструктор, было.

— Сейчас разрешаю обращаться ко мне по имени-отчеству. Товарища капитана можете звать Николай Федорович. Так вот, при нашей с вами сегодняшней встрече вы напевали песню. От кого вы ее слышали?

— Ни от кого, Сергей Васильевич!

Глава 24

Причин для появления в этом мире строк стихов Высоцкого могло быть множество. Рославлеву не нравилась ни одна из них, но некоторые просто тревожили, а другие были еще хуже. Самым скверным вариантом выглядел еще один попаданец, от которого можно было ожидать чего угодно. Но слишком пристальный интерес органов внутренних дел мог запросто сломать летчику карьеру. Этого тоже не хотелось делать.

Самым положительным моментом выглядело то, что лейтенант Гребенников отнюдь не числился самым успешным в полку — ни по пилотажным навыкам, ни по тактике, ни по огневой подготовке. Разве что в последней из перечисленных дисциплин он был чуть повыше среднего уровня. Не отличался он и особенным стремлением что-то улучшить в матчасти. Интересовался, но не более того.

Другими словами, предстояла длительная и нудная проверка. Лейтенант говорил, что ни от кого не слышал эти слова? Что ж, посмотрим.

Товарищ коринженер сощурился. Его глаза неприятно напомнили Гребенникову виденный им однажды танк — у того смотровые щели выглядели похоже.

— Вы сами сочинили эти стихи и музыку?

— Нет. Они мне приснились.

Капитан госбезопасности положил два пальца на столешницу. Это был условный знак "не врет" в значении "он и в самом деле так думает".

— В вашем сне их кто-то пел?

— Да.

— Только эту песню вам исполнили?

— Нет, но я запомнил только ее и обрывки из другой, она тоже про летчиков.

— А напеть то, что у вас отложилось в памяти, вы можете?

— Да, но лучше под гитару.

— Вы сами играете?

— Да. Поэтому я и запомнил музыку. Аккорды знакомые.

Старший по званию повернулся ко второму сотруднику НКВД:

— Николай Федорович, организуйте инструмент.

Капитан вышел скорым шагом за дверь, очень кратко переговорил с кем-то и снова вошел.

А Старый продолжал:

— Вы сказали, что видели певца во сне. Вы запомнили его внешность?

— Да, только он не певец, хотя и стоял на сцене.

Товарищ коринженер удивился и даже не пытался скрыть это:

— Не певец, в самом деле? Почему вы так подумали?

— Так у него голоса нет. Он скорее хрипит, чем поет, правда, очень выразительно. Как актер, а не певец. И потом, одежда и внешность у него не те.

— Что вы имели в виду?

— Он был в свитере, а не в костюме. Разве певец такое оденет? И прическа опять же. Сзади волосы длиннее, чем спереди. Настоящие певцы такого не носят. Я на выступлениях бывал, видел. И он сам себе аккомпанировал на гитаре, а не под оркестр или там под аккордеон. Короче, не певец.

— По вашему первому замечанию: петь можно с голосом и без, — Рославлев не стал заканчивать эпиграмму, поскольку не был уверен, что она в этом мире известна[27]. — А если этот человек актер, то надеть мог всякое. Но не в этом дело… А вот и гитара. Исполните ту самую песню, что вы запомнили.

Борис Гребенников вопреки своим собственным словам старался копировать манеру Владимира Семеновича. Получалось похоже.

Я — "Як"-истребитель, мотор мой звенит,

Небо — моя обитель,

Но тот, который во мне сидит,

Считает, что он — истребитель.

В этом бою мною "Junkers" сбит,

Я сделал с ним, что хотел.

А тот, который во мне сидит,

Изрядно мне надоел.

Я в прошлом бою навылет прошит,

Меня механик заштопал,

Но тот, который во мне сидит,

Опять заставляет — в "штопор".

Из бомбардировщика бомба несёт

Смерть аэродрому,

А кажется, стабилизатор поёт:

"Мир вашему дому!"

Вот сзади заходит ко мне "Messerschmitt".

Уйду, — я устал от ран,

Но тот, который во мне сидит,

Я вижу — решил на таран!

Что делает он, ведь сейчас будет взрыв!..

Но мне не гореть на песке, —

Запреты и скорости все перекрыв,

Я выхожу из пике́.

Я — главный, а сзади — ну чтоб я сгорел! —

Где же он, мой ведомый?

Вот он задымился, кивнул и запел:

"Мир вашему дому!"

И тот, который в моем черепке,

Остался один и влип.

Меня в заблужденье он ввел и в пике́ -

Прямо из "мертвой петли".

Он рвёт на себя, и нагрузки — вдвойне.

Эх, тоже мне, летчик-ас!

И снова приходится слушаться мне,

Но это — в последний раз.

Я больше не буду покорным, клянусь!

Уж лучше — лежать на земле.

Ну что ж он, не слышит, как бесится пульс?

Бензин — моя кровь — на нуле.

Терпенью машины бывает предел,

И время его истекло.

Но тот, который во мне сидел,

Вдруг ткнулся лицом в стекло.

Убит! Наконец-то лечу налегке,

Последние силы жгу.

Но… что это, что?! Я — в глубоком пике́,

И выйти никак не могу!

Досадно, что сам я немного успел,

Но пусть повезет другому.

Выходит, и я напоследок спел:

"Мир вашему дому!"

Полознев был под сильным впечатлением, хоть и не был летчиком. А на товарища Александрова песня оказала странное воздействие. Лейтенанту Гребенникову вдруг показалось, что на него смотрят дула орудий главного калибра крейсера. По крайней мере, так он себе это представлял.

После совсем незаметной паузы инструктор спросил:

— Вы летчик. И не самый плохой. Какие неправильности вы видите в тексте с точки зрения именно летчика?

Лейтенант задумался, потом начал вспоминать:

— Такого истребителя "Як" — его нет.

— Вы не правы, товарищ лейтенант, — неожиданно мягко поправил Старый. — Эта машина существует, просто еще не пошла в серию. Кстати, отзывы о ней хорошие. Еще?

— Еще тут бой с "мессерами" и "юнкерсами" — а ведь не было таких боестолкновений с немцами. Ну, мы изучали…

— То, что вы изучали немецкие машины, я и сам знаю, — снова прервал инструктор. — У вас были тренировочные бои на тренажере с "мессершмиттами". Но насчет того, что реальных боев не было — тут вы также не правы. Были, но давно, в Испании. Но там уж точно не могли участвовать "яки". Ваши выводы?

— С точки зрения летчика песня хотя очень хорошая, но неправильная. С ошибками.

— Пожалуй, верно. Что вы еще запомнили из вашего сна?

— Тот же самый человек пел про бой двух истребителей против восьмерых. Но всю ее до конца не запомнил, только начало: "Их восемь, нас двое…" И опять же германские самолеты — потому, что на крыльях кресты.

— Еще какие-то особенности вашего сна?

— То, что он был яркий, цветной, ну как настоящий. И вот что: обычно я снов не помню, но этот запомнился отчетливо.

— Вы сказали "этот". Имелось в виду, что лишь один такой сон вам приснился?

— Ну да. Только раз и приснилось.

Наступило молчание, которое Гребенников посчитал тягостным. Наконец, коринженер заговорил в непривычно медленной манере.

— То, что с вами произошло, товарищ лейтенант, науке известно. Правда, это явление редкое. Называется… ладно, не буду забивать вашу голову медицинскими терминами, а латынь вам и вовсе без надобности. Если кратко, это называется "ложные воспоминания". То, чего на самом деле не было, но ваш мозг придумал это событие сам, причем детально. Плохо то, что если это дойдет до врачей, то с летной карьерой можете распрощаться. Бывало, что человек видел эти несуществующие картинки не во сне, а просто закрыв глаза. Представили последствия? С подобным диагнозом вас до штурвала не допустят. Хорошо здесь то, что вы можете сами с этим бороться. Обычно такие особо яркие сны не повторяются, но… если вдруг подобное с вами случится — никому ни слова! И постарайтесь во сне припоминать и повторять про себя какой-то хорошо знакомый текст. Устав караульной службы, например, или порядок проверки систем самолета перед вылетом. Так что бороться вы можете и должны. Это приказ. Вопросы?

— Сергей Васильевич, как я мог такое придумать? Ведь сроду музыки не писал, и стихов тоже.

— Вы, лейтенант, даже примерно не представляете возможности человеческого мозга, в том числе вашего собственного. Известны опыты: под гипнозом испытуемый приобретал умения хорошего художника, хотя до этого не рисовал вообще. И… — тут Гребенников подумал, что Старый не очень-то знает, что сказать, но эта мысль оказалась ложной, — …желаю вам хорошего здоровья. Свободны.

Когда лейтенант Гребенников уже ушел, товарищ Александров повернулся к капитану:

— Впечатления?

Полознев ответил с осторожностью:

— Он сам в свои слова верил.

— И все же проверка надобна. Николай Федорович, организуй: взять фото из личного дела и проверить среди одноклассников — тот ли человек. Еще…

— Все сделаем, как надо, — с понимающей улыбкой отвечал сотрудник госбезопасности.

— Попомни мои слова: наверняка пустышку тянем, но… сам понимаешь.

— Понимаю, — очень серьезно ответил Николай Федорович.

Про себя же Рославлев подумал: "Ну вот и перепел Высоцкого. Правда, не я сам."

Мысль о воровстве чужих песен была соблазнительной, но никогда не нравилась. И не только по соображениям безопасности. Эти приветы из другого мира попахивали нехорошим образом. Возможно, обаятельный работодатель был тут ни при чем, но… Мысленный отказ перепевать песни из иного мира основывался на интуиции, а не логике, но от этого не стал слабее.

Освоение незнакомого корабля — дело муторное. А если он куда совершеннее, чем тот, с которым был знаком раньше — так и вообще…

Рулевой Станислав Гаевский, известный среди подплава Северного флота как хороший рассказчик, но балабол и человек не вполне серьезный, уверял всех, кто желал слушать, что поначалу при попытке срочного погружения дифферент у "ниночки" был чуть не сорок пять градусов. Взвешенно настроенные моряки слушали с большой дозой недоверия. Впрочем, боцман в некоторой степени подтверждал байки, утверждая, что с дифферентовкой научились справляться отнюдь не сразу. То же относилось и к другим лодкам этой серии. Проблемы сильно уменьшились, когда экипажи принялись отрабатывать погружение с перископной глубины.

Одновременно люди трудились над освоением БИУСов[28]. Особенно трудно было привыкнуть к мысли, что умная система сама делает большую часть работы. Поначалу в учебные атаки выходили все четыре подлодки класса "Н". Очень скоро выяснилось, что неконтактные торпеды условно взрываются далеко не всегда так, как хотелось бы подводникам.

В качестве учебной цели фигурировал эсминец "Сокрушительный", имевший на тот момент как бы не лучший экипаж на всем Северном флоте. Сигнальщикам, конечно же, сообщили, что их корабль будет под учебными атаками, и те выискивали перископы, изо всех сил напрягая зрение. Иногда (очень редко!) посредник подтверждал правоту молодцов с "Сокрушительного". Гораздо чаще тревожные сигналы оказывались ложными. Это не показалось удивительным: все же Баренцево море спокойным назвать никак нельзя; в таких условиях перископ заметить трудно. Однако лодки ни разу не были обнаружены акустиками, и этот факт больно бил по самолюбию экипажа эсминца. Правда, слухачи в четырех случаях поймали шум винтов торпед. Вплоть до разбора учений они гордились этим, но выяснилось, что именно эти торпеды нарочно запускали на максимальной скорости, а на "экономическом" ходу ничего услышать не удавалось.

Чуть исправил положение старший дальномерщик Григорий Чебиряко. Находясь на боевом посту, он в ходе учений вдруг выкрикнул: "Торпеда с левой раковины, идет курсом двести десять!" Недолго думая, вахтенный скомандовал: "Право руля, пять румбов!" На разборе оказалось, что эсминцу удалось почти что уклониться. После долгого и нудного анализа данных выяснилось, что условный взрыв произошел не под килем, как задумывалось, а по левому борту. Возможно, при атаке боевой торпедой эсминцу удалось бы остаться на плаву.

Не стоит и говорить о том, что по окончании дня учений старший краснофлотец Чебиряко был подвергнут пристрастному допросу.

— Так вы ее видели? — допытывался старпом "Сокрушительнго" капитан третьего ранга Рудаков.

Матрос был честен в ответе:

— Нет, не видел, я ее чуял… ну, чувствовал.

— Как можно чувствовать торпеду, идущую на восьми метрах глубины? — кипятился Олимпий Иванович.

Черту подвел лично командир Курилех, приказавший в ходе дальнейших учений ставить старшего краснофлотца в рулевую рубку, "чтоб подсказывал". Удивительное дело: мера себя почти оправдала, ибо аж три торпеды условно почти промахнулись благодаря резким маневрам в самый последний момент. В этих атаках посредник посчитал повреждения тяжелыми. Командир распорядился считать чутье старшего дальномерщика объективным фактом, не противоречащим материализму, но всего лишь пока не объясненным передовой советской наукой. Никто из экипажа не мог объяснить происхождение этого загадочного явления, но чуть опасливое восхищение товарищей Чебиряко заработал и возгордился настолько, что благодарность, вынесенную приказом, принял как должное.

Правда, в этих делах лодки "Н-2" и Н-4" не участвовали. Приказом капитана первого ранга Дрозда они ушли на разведку.

Возможно, первые дни Фисанович и Видяев занимались условной разведкой. Лодки циркулировали вблизи родной базы, регистрируя сигнатуры своих кораблей и "купцов" и стараясь при этом идти исключительно под шноркелем, то есть на перископной глубине. Линкоры и авианосцы им — удивительное дело! — не попадались.

Одновременно радисты отрабатывали связь. О возможности связи на сверхдлинных радиоволнах те, кому надо, знали, но аппаратура для этого еще только проектировалась. Так что радисты на лодках оперировали в коротковолновом диапазоне и, понятно, сталкивались с трудностями (Заполярье все же).

Командир "Н-3" получил приказ разведывать в районе Нарвика — другими словами, добывать сведения от Кригсмарине. "Н-1" пошла через Немецкое море к берегам Шотландии. Ее экипажу предстояло тягаться с англичанами.

Через три недели согласно приказу обе лодки вернулись. Предстоял длительный обмен впечатлениями и (самое главное) собранными данными. Особое внимание уделили перехваченным и записанным шифрованным сообщениям. Каким-то таинственным образом их все переписали на крохотный приборчик в виде красивого синего брусочка длиной меньше, чем у спичечного коробка.

Капитан первого ранга Дрозд получил приказ: подыскать для работы дешифровщиком командира с хорошим знанием немецкого и (желательно) жаргона Кригсмарине. Нечего и говорить о том, что этот специалист должен был быть проверенным-перепроверенным. Ему предстояло ехать в Москву учиться работать дешифровщиком на особенной технике. Обучать должна была женщина по имени Эсфирь Марковна Эпштейн. Валентин Петрович про себя удивился этому обстоятельству, поскольку из опыта знал, что сложную технику дамочки осваивают намного хуже и уж точно медленней товарищей мужского пола. Но приказ есть приказ. Для этой Эпштейн был заготовлен запечатанный толстый и объемный конверт.

В заштатном арабском городке Мосул аэродромная жизнь становилась все оживленнее. Раньше штаба у расположенного там авиаподразделения — именно так, на часть "это" не тянуло — можно считать, вовсе не было. Теперь же он появился и деятельно принялся за работу. Офицеры прикидывали запасы горючего и других расходных материалов, составляли заявки, прокладывали на картах варианты маршрутов, тщательно распределяли цели.

Конечно, мелкий купчишка из местных, которого, само собой, на аэродром не пускали, всего этого видеть не мог. А если бы и видел, то все равно не разобрался.

Но были вполне материальные результаты всех этих подготовительных трудов. Многочисленные грузовики завозили на территорию аэродрома нечто, что можно было руками потрогать и уж точно глазами поглядеть.

Во всяком случае, Ибрагим подробно описал в своих донесениях грузовую машину с длиннющими штуками над кузовом, которые знающие люди мгновенно опознали как антенны. Не преминул он отметить наличие в некоторых кузовах ящиков такого-то размера с такими-то надписями — эти грузовики везли патроны в больших количествах. Иные ящики содержали на себе знак в виде звезды в круге. Все те же знающие люди сделали вывод, что происхождение этих ящиков заокеанское, а содержание представляет собой также патроны, но особенные, с английским вооружением явно несовместимые. Проезжали мимо купца грузовики с другими ящиками, тяжелыми даже на вид. Аналитики на далеком Севере сделали вывод: везут бомбы.

Но пока что вышеназванный очень наблюдательный господин все еще не узрел того, без чего обойтись англичанам было никак нельзя. Не появились на аэродроме дополнительные люди, для которых все это добро и предназначалось, и дополнительные самолеты, на которых всем новоприбывшим предстояло лететь.

Тем не менее возле Баку тоже велась подготовка. На аэродром Кала прилетели группа военных, а с ними один штатский. Местные мальчишки оказались необыкновенно знающими в части военной авиации. В частности, они мгновенно определили, что прилетели именно летчики, а вместе с ними прибыло два истребителя, в которых юные знатоки без труда опознали И-16. Именно на них принялись ежеутренне летать эти самые новые летчики. Крутившиеся в стратегически выгодном месте (вблизи въезда на аэродром) мелкие и юные начали проворачивать исключительно выгодные сделки: меняли курагу и урюк на пустые гильзы от пулеметных патронов. Товар, предлагаемый военными, обладал превосходным качеством: он пах свежесгоревшим порохом. Старшие братья удачливых менял снисходительно поясняли мелкоте: гильзы калибра 7,62 мм, а потому истребители на аэродроме, вероятно, все имеют пулеметы того же калибра в качестве вооружения.

Уж коль скоро даже местная пацанва знала, что и как происходит в авиахозяйстве, то эти сведения не могли не утечь за кордон. Когда же они дошли до военного начальства в городе Мосул, то тревоги эта информация не вызвала. Два явно устаревших истребителя с пулеметами винтовочного калибра — это, по-вашему, серьезное препятствие для армады бомбардировщиков числом прилично за сотню? Даже не смешно. Что же касается других истребителей на том же аэродроме, то они не взлетали вообще и не покидали большого ангара. Ходили слухи, что они неисправны. Это было чистой правдой. Почти.

Приехавший штатский, которого все окружающие звали Сергеем Васильевичем, развернул деятельность, которую сторонний наблюдатель не мог бы посчитать за бурную. Во всяком случае, ее результаты как-то не бросались в глаза, ибо проявлялись они только в помещении ангаров. Необъяснимым образом там появлялись и исчезали серьезные реактивные истребители МиГ-19 и чуть менее серьезные, но все же грозные поршневые И-185. В особый ангар попали два вертолета — по крайней мере, так эти непонятные летающие изделия обозвали компетентные товарищи. Эта техника тоже очень скоро испарилась. Отдельно шло накопление горючего и загадочной жидкости под наименованием ТС-1, появлялись патроны и ракеты. И ничего из перечисленного не увидело белый свет. Да и зачем?

И лишь немногое появилось под открытым небом. Приехали три тяжелых грузовика. Сами по себе они, понятно, представляли некоторый интерес для некоторой части местного населения. Вездесущие мальчишки не только оглядели эти транспортные средства, но и прознали, что на них расположена секретная радиостанция ("Они могут ловить передачи аж с самого севера!") а также генератор для нее и горючее ("Это чтобы станция работала сама по себе, а не зависела от электрической сети, понятно?"). Конечно же, такая станция нуждалась в хорошей антенне. Эту точку зрения подтвердил дядя Али, который работал киномехаником и потому превосходно разбирался во всем, что касалось радио. Такую антенну вскоре и установили.

Не только на политзанятиях, где слушатели бывают самые разные, в том числе малообразованные, но и на серьезных курсах в ВУЗах и ВТУЗах многократно утверждалось, что одно из основных преимущество советской экономики состоит в ее плановости. Тем самым неявным образом в слушателей внедрялась мысль, что при капитализме планами и не пахнет, там сплошная стихия рынка с неизбежными, как правильно учит товарищ Маркс, кризисами. Иногда эти тезисы высказывались прямо, а не обиняками.

Мы вынуждены признать: проводившие эту линию лекторы вольно или невольно заблуждались. Назвать капиталистическую экономику бесплановой значило бы сильно отклониться от истины — даже в легкомысленной первой половине двадцатого века. Впрочем, это легкомыслие сильно поубавилось Великой Депрессией.

Уж точно не пренебрегали планированием крупные компании. В частности, им не брезговала "Стандард ойл оф Нью-Джерси" — точнее, ее производная от великой "Стандард ойл" [29]. Из всех нефтяных гигантов именно она занимала первое место в торговле с Германией — пока ее не отпихнул от кормушки Советский Союз. Но очень скоро этому конкуренту предстояло почувствовать все неприятности, связанные с противостоянием клану Джона Рокфеллера.

Надо заметить, что на заре своей деятельности этот уже тогда влиятельный господин не чурался внеэкономических методов ведения дел с конкурентами, как то: поджог нефтевышек и перерабатывающих предприятий, взрывы на нефтепроводах, убийства служащих. Разумеется, обычно это исполнялось чужими руками. И сейчас предстояло почти то же самое: поджог нефтяных полей и перерабатывающих предприятий, причем (частично) английскими руками, то бишь бомбами.

К этим событиям "Стандард ойл оф Нью-Джерси" начала заранее составлять планы и готовиться в соответствии с таковыми. Составлялись фьючерсные контракты на фрахт танкеров. Запасались нефть, бензин и соляр в больших количествах, а так как хранилищ на Восточном побережье США иным разом не хватало, то их достраивали. Заключались сделки с британскими фирмами — в них тоже сидели не дураки, и возможность активного увеличения спроса спрогнозировать было нетрудно. И лишь Германия предпочитала отмалчиваться или затягивать переговоры, явно выжидая.

Глава 25

Нельзя сказать, что план массированной бомбежки нефтепромыслов Баку не учитывал данные разведки. Совсем наоборот!

Английские штабисты сделали тот же вывод, что и советские: наиболее удобным аэродромом для расположения истребительного противодействия была та же Кала. И внимание сосредоточилось именно на ней.

Разумеется, регулярные полеты пары "ишачков" не могли не привлечь внимание. Разведка принялась собирать факты.

Почти мгновенно удалось установить: все вылеты совершаются на одних и тех же машинах. Мощный бинокль позволил выявить еще один интересный факт: летчики менялись. Конечно, лицо под летными очками различить было трудно или даже невозможно, но уж особенности фигур не совпадали.

Большинство аналитиков сделало вывод: именно эти две машины находятся в самом лучшем состоянии. Но потом пришли другие сведения. На территории аэродрома располагалось несколько ангаров. Из других источников стало известно, что там находятся устаревшие (еще больше, чем И-16) истребители-бипланы. Слухи об их степени готовности к бою варьировали: одни утверждали, что машины не способны даже взлететь, не то, что воевать; другие уточняли: да, к бою не готовы, но лишь потому, что пока что нет ракет, каковые предполагается установить на эти бипланы. А вот как те появятся, так сразу же… Обе версии подтверждались количеством летчиков: их явно было не двое и не четверо, а гораздо больше, чем самолетов. И почему-то ни один пилот ни разу не поднялся в воздух на том, что пряталось в ангарах.

Любой нормальный штабист обязан предусмотреть наихудший вариант исходной информации. Английские военные не составили исключения. В этом, пусть и не самом вероятном случае на аэродроме противника стоят и готовы взлететь двадцать девять истребителей. Особое беспокойство вызвали, как ни странно, именно медленные бипланы с их ракетным вооружением. По прикидкам специалистов по ПВО — как раз то, что надо против плотного строя бомбардировщиков. Правда, количество ракет, которое эти бипланы могли унести, было меньше, чем количество противостоящих им бомберов. Разумеется, рассчитывать на попадание каждой ракеты в самолет не приходилось. До такого могли бы додуматься разве что репортеры из ведомства доктора Геббельса. Но серьезно проредить строй бомбардировщиков это русское подразделение могло.

Средства противодействия русским старым машинам не блистали новизной. Известно-переизвестно: истребительное прикрытие, вот что помогает в таких случаях. Единственным препятствием для создания такового было расстояние от своего аэродрома до цели.

Тут штабные офицеры вспомнили про отставленный в свое время проект подвесных топливных баков для истребителя "Супермарин Спитфайр". Проверка показала, что эта модернизация приводит к такому снижению максимальной скорости и маневренности, которое было сочтено недопустимым. Однако именно в данном случае начальная стадия полета (более половины расстояния) предполагалось над дружественной территорией, то есть там, где воздушные бои виделись крайне маловероятными. По замыслу конструктора машина должна была с успехом противостоять даже "мессершмитту" серии Е, а уж о русскому старье и говорить не стоило. Вы только подумайте: скорость пятьсот восемьдесят километров в час, а к ней аж целых восемь пулеметов!

Идею отвергли понимающие люди. При том, что в летных характеристиках этой машина никто не сомневался, у нее был неустранимый недостаток: узкое расположение шасси, из-за чего использование на грунтовых аэродромах могло привести (и приводило) к значительным небоевым потерям. В этом отношении куда лучше выглядел "Кёртис Хок-75". Те прекрасно чувствовали себя даже на грунтовых полосах, имели более прочную конструкцию и двигатель воздушного охлаждения, а потому повышенную боевую живучесть. По летным характеристикам они также опережали И-16, не говоря уже об И-153. Сколько-то этих машин американского производства оставалось в Великобритании. Изначально они предназначались для французских ВВС, но просто не успели попасть на континент. Правда, практическая дальность у них была не ахти, всего лишь около 1450 км, но подвесные баки могли решить эту проблему. Американские изготовители пробовали их устанавливать, но заказчик отказался от данной модификации.

Отдать должное британским рабочим и инженерам: сами баки и оборудование для подвешивания были изготовлены с рекордной скоростью: меньше, чем за неделю. Настроение у сотрудников завода-изготовителя было чуть подпорчено изменением заказа в самый последний момент: по зрелом размышлении заказчик счел необходимой партию подвесных баков аж для двадцати шести машин. Вообще-то планировалось сначала сопровождение в дюжину истребителей, потом количество переиграли в сторону удвоения. И еще пара комплектов баков была заказана ради осторожности: мало ли, вдруг в последний момент нечистый устроит пару серьезных отказов. Для этого и запланирован был перелет к театру военных действий двадцати шести, а не двадцати четырех самолетов.

Само собой, на базовом аэродроме приземлились самолеты только с британскими опознавательными знаками. А если часть машин была сделана не в Англии — кому и какое до этого дело? К слову сказать, приметливый арабский (якобы) купец Ибрагим так и не распознал происхождение самолетов. Эрудиции ему не хватило. А еще лучше подошло бы специальное авиационное образование, но и его не было.

Дора Самуиловна была опытной мамой. Трое сыновей! И вроде как благополучие мальчиков не находилось под вопросом. Старший не просто закончил железнодорожный техникум: он продолжил образование уже в Институте путей сообщения. У него точно складывалась карьера инженера, то есть солидного и обеспеченного человека. Средний закончил ВУЗ, правда, по не особо серьезной художественной специальности, зато распределен был в помощники архитектора и тоже вроде как находился на пути к успеху. Младший… тот вернулся с войны с палочкой. Соседи дружно твердили, что Дорочке повезло: сын живой, да еще орденоносец. И невелика беда, что прихрамывает на ходу. Непутевый Марк еще кое-чем порадовал маму: поступил на второй курс мехмата и учился на одни пятерки. И только одно настораживало Дору Самуиловну: своим зорким материнским взглядом она перехватила сына в компании с молодой и довольно симпатичной девушкой. Опрос выявил, что она тоже воевала в одной воинской части с сыном и также заслужила орден. Эта Валентина трудилась на кафедре авиационных приборов в Военно-воздушной Академии и одновременно училась. Но относительно нее Марк явно чего-то недоговаривал, а от прямых вопросов ловко уходил (ну точно его покойный отец).

Сам Марк твердо решил, что женится сразу же по окончании мехмата. Эта мысль была доведена до сведения потенциальной невесты. Все ее возражения были бы отметены. К счастью, у барышни хватило ума дать согласие заранее. А еще комиссованный старший лейтенант был твердо уверен, что может получить комнату. На это ему намекнул специалист (в звании майора) по расчетам фундаментов, состоявший в штате Военно-инженерной Академии. Он устроил товарищу Перцовскому жесткий, хотя и неофициальный экзамен, по результатам которого было заявлено:

— Ну, старлей, ты только доучись — пробью тебе место преподавателя, а там и до старшего преподавателя, глядишь, дотянешься.

Ни Марк, ни Валентина знать не знали, что их судьбы сложились совсем иначе, чем в другом мире, о существовании которого эта парочка даже не подозревала.

Эта информация могла просто не успеть дойти до адресата. Сведения шли столь же прямым путем, как и заказное письмо в известном стихотворении Маршака. До воинской части, дислоцированной в городе Мосул, им предстояло добираться из Баку через Лондон. Но она все же успела. В сообщении говорилось, что на аэродроме Кала не приземлился ни один дополнительный самолет. А ведь после длительного перегона машины требуют профилактики, самое меньшее, а то и ремонта.

Но мы не можем исключить версии недооценки информации. Несомненно, до английской разведки могли дойти разговоры о повышенном количестве летного состава на этом аэродроме, но толпа летчиков без самолетов — еще не авиаполк.

Информацию к размышлению представило еще одно не вполне заурядное событие.

На территорию аэродрома въехал автобус с необычными пассажирами. Все, как одна, женского пола, но в командирской форме. По крылышкам в петлицах любой мог догадаться, что приехали летчицы. Из ВВС, это уж точно.

Мальчишки проводили новоприбывших уважительными взглядами. Имена Гризодубовой, Расковой, Осипенко и других великих были на виду и на слуху. Тем более, самые глазастые тут же узнали Полину Денисовну, чей портрет неоднократно печатался в газетах. Самые рассудительные сделали свой вывод: эти героические девушки будут тоже летать на тех самых "ишачках". Правда, никто из будущих авиаторов не задумался над простым вопросом: а куда ж столько летчиц в ситуации, когда истребителей меньше раз этак в десять? И зачем они нужны, если самолетов даже на мужчин не хватает? Самые эмоциональные просто прыгали на месте, выкрикивая нечто вроде: "Ура нашим лучшим летчицам! Ура Осипенко!" В ход также шло простое "Ура!" без всякого сопроводительного текста, а равно подтекста.

— Ну, товарищи, пройдемся бархоткой по плану действий.

Такими словами коринженер открыл совещание. С большой долей вероятности можно было полагать, что следующее будет посвящено уже подведению итогов борьбы с налетом на Баку. Смушкевич, Рычагов и Осипенко преисполнились серьезности.

— Для начала довожу до вашего сведения: высшее руководство страны запретило преследовать противника на сопредельной территории.

Рославлев сделал легкую паузу, хотя она не требовалась: это условие предполагалось с самого начала.

— Расчет уже подготовил, Павел Васильевич? Я так и думал. Где перехватывать будете, уже ясно, но подумалось мне вот о чем. Вы помните, надеюсь, еще одно условие: никто не должен вырваться с тем, чтоб доложить о происшедшем. Думаю, это условие надобно уточнить. К сожалению, есть вероятность, что кто-то успеет все же смыться.

Эти слова звучали обидно и даже оскорбительно для самого Рычагова и его подчиненных, но генерал сдержался, зная, что Старый никогда и ничего не говорит просто так.

— Все дело в том, что у вас всех, товарищи, большой опыт налета на истребителях, — это было не совсем точно: Полина Осипенко больше летала на двухмоторных. — Ну-ка, вопрос: вы в одномоторной машине. У вас отказал движок. Что делать?

Мужчины, не сговариваясь, уставились на даму. Осипенко сначала чуть порозовела от такого внимания, но потом сообразила, что товарищ Александров просто следует старому морскому обычаю: первым слово получает младший по званию.

Ответ был вполне уверенным:

— По возможности идти на вынужденную. А если обстоятельства не позволяют — прыгать.

Генералы, сами того не заметив, кивнули в унисон. Они имели богатый опыт полетов на истребителях. Их мнение было таким же, как у Полины Денисовны.

А Старый продолжал:

— Для истребителя ответ верный. А если бомбардировщик, у которого сдох один мотор?

Осипенко вскинула было руку, но тут же, застеснявшись, опустила. Смушкевич вдруг схватил карандаш, листок бумаги и торопливо поверил свою мысль цифрами. Все прочие терпеливо ждали.

— Делись соображениями, Яков Владимирович.

— Если запас по мощности мал, то на одном моторе машина полетит со снижением. Тут она от истребителя почти ничем не отличается, разве что вынужденная будет помягче. Но даже если мощности хватает на полет с уцелевшим мотором, то и тогда такой самолет — не боец. А у меня есть данные, так что вот прикинул…

— Какой там "боец" — ему дай-то удачи до своего аэродрома дотянуть. Расход горючего сразу же увеличится.

— Ну, если нерабочий винт флюгировать[30]…

— И еще облегчить машину, сбросив бомбы в чисто поле, и тянуть до своих.

— Павел Васильевич, я вижу, выводы у тебя готовы. Давай, выкладывай.

По правде говоря, похвала была не вполне заслуженной. Рычагов даже не успел до конца сделать эти самые выводы. Поэтому он заговорил, вопреки обыкновению, медленно:

— Необходимо следить за строем бомберов. Если над территорией СССР кто-то вывалится — его сбивать в первую очередь, чтоб не доложил потом. А если над чужой — так пусть себе летит. Основной перехват начинается через пятьдесят километров после пересечения государственной границы, а на этом расстоянии ничего толком разглядеть нельзя.

— Толково придумано. Яков Владимирович, у тебя что-то есть?

— Имеется мыслишка. Нужен не один, а два поршневых в воздухе.

Младшая в звании немеделенно выкатила возражения:

— Яков Владимирович, решение нерациональное! Двое не могут одновременно командовать боем. Мешанина будет!

— Верно сказано, Полина Денисовна. Второй нужен совсем для других надобностей. Он будет считать потери — свои и чужие. Ну, надеюсь, что своих-то не случится. И еще: ты, Павел Васильевич, говорил, что есть такой приборчик, вроде кинокамеры, только компактный. Записывать ситуацию.

— Сергей Васильевич, этот вопрос больше к тебе. Можешь такое организовать?

Коринженер хмыкнул.

— Сам этот регистратор установить — не велика штука, но его надо будет правильно ориентировать. Если направить, как обычно, прямо по курсу, так он не все будет видеть… ну разве что наблюдатель не будет совать нос слишком уж близко… Да, возможная вещь. Но и тебе такой тоже следует установить, Павел Васильевич. Четыре глаза все ж лучше двух.

— А как же я?

— А вам, Полина Денисовна, — по неизвестной причине Смушкевич упорно именовал Осипенко на "вы", — самая нудная задача. Сидеть смирненько и ждать. Взвод десантников видели? Они тоже будут наготове, чтоб взять парашютистов в плен.

Яков Владимирович из пилотского суеверия не упомянул о другой обязанности вертолетчиц: спасать свою подбитую технику и людей, если понадобится. И тут же самым небрежным тоном заметил:

— Мне бы неплохо лететь с тобой, Пал Василич.

— А вот этого нельзя, — неожиданно жестким голосом отрубил коринженер. — Тебе, Яков Владимирович, оставаться на месте. Будешь распоряжаться резервами, если понадобится.

Разумеется, сам Рославлев от души надеялся, что такая надобность не возникнет. И добавил как бы между прочим:

— Полина Денисовна, вот еще кое-какие сображения по тактике…

После первой недели пребывания в Москве генерал Эрнст Удет решил, что русские тянут время и всеми силами пытаются уклониться от поставок передовой техники. Однако в течение второй недели этот вывод подвергся коррекции: русские явно чего-то ждали.

Имея опыт боевого летчика, Удет также являлся техническим руководителем и анализировать умел. В результате он сам себе поставил вопрос: а чего могли бы ждать контрагенты?

Первое, что приходило в голову: разрешения от большого начальства. Возможно, от самого Сталина. На такое повлиять немецкий генерал не мог. Вторым, весьма вероятным и тоже непросчитываемым вариантом виделось некое событие… Какое? Переговоры с третьей страной? Ни о чем таком Удета не предупреждали. Да и с кем? С Англией отношения у СССР более чем холодные. Америка? Те сидят за океаном, отгородившись изоляционизмом. Франция — да кто ж говорить с ней будет? Япония? Это выглядело более возможным. Из своих источников авиационный военачальник знал, что японцы крепко нацелены на завоевание внешних источников сырья и внешних рынков. Следовательно, их столкновение с США видится более чем вероятным. Но есть ли смысл для русских помогать японцам? Торговля, понятно, не в счет. Но передавать им самую передовую технику? Лично он, Эрнст Удет, такого делать бы не стал. Значит, что-то еще…

И тут на очередной встрече генерал Удет заметил, что русские переговорщики сделались чуть более нервными. Что-то надвигалось или уже надвинулось. Немец пребывал в полнейшей уверенности, что русским военные конфликты не нужны — во всяком случае, сейчас они не намерены их развязывать. Но что, если на них нападут? Сплошное гадание.

Тим Перкинс, третий лейтенант[31] Королевских ВВС, штурман бомардировщика "Бристоль-Бленхейм", был исключительно добросовестен. Это видели его коллеги, командир экипажа; наконец, то же отмечалось в послужном списке.

Командир Лоуэлл Маг-Грегор держал в памяти не только методичность и аккуратность, но также необыкновенную удачливость своего штурмана. Эскадрилья бомбардировщиков во время "странной войны" ухитрилась попасть под огонь германских зениток (и что такое гуннам почудилось?). Хотя сбитых не было, но все машины были помечены осколками — все, кроме той, в которой сидел штурманом Везунчик Тим. Со всей тщательностью тот наблюдал за техобслуживанием своей машины на земле. Результат? Да хотя бы то, что еще ни разу Мак-Грегор не выходил на вынужденную посадку, даже когда им по ошибке залили низкосортный бензин. Движки чихали, дымились, но все же машина дотянула до своего аэродрома. По этом причинам второй лейтенант Мак-Грегор пребывал в убеждении, что его штурман "нутром чует опасность", хотя ни с кем этим сокровенным знанием не делился.

Вот и на сей раз вместо того, чтобы пропустить вечерком пинту-другую йоркширского, невесть откуда появившегося в столовой, штурман лично проследил за профилактическими работами, а потом не поленился сам проверить и крепеж, и герметичность трубопроводов, и электрические контакты, и многое другое. Механик не обижался на такую придирчивость. Он всегда выполнял свою работу должным образом, а штурманская проверка лишь подтверждала этот факт. На этот раз штурман погрузился в мотогондолы чуть на большее, чем обычно, время.

Глухой темной ночью на аэродроме экипажи бомбардировщиков и истребителей принялись беззвучно прогревать двигатели…

Ах, как замечательно прозвучала бы эта фраза! Но авторы, движимые любовью к правде, не могли ее выдать с чистой совестью.

Во-первых, прогрев двигателей всегда, увы, сопровождается громким шумом. В особенности это относится к авиационным. Но существовало также "во-вторых". Ночь была не очень-то темная. Подготовка к вылету велась при ярком свете прожекторов. Даже если бы — допустим на минуту — потенциальный шпион засек вылет огромной группы самолетов, он вряд ли мог бы спасти своим сообщением обреченную цель. Последние данные от разведки недвусмысленно свидетельствовали: аэродром Кала не готов к отражению налета. Другие — и того меньше. Зато превосходное освещение вполне могло предотвратить разные несчастные случаи. В темноте ведь кто-то обязательно споткнется или чего-то уронит — короче, летному составу и аэродромной службе были ни к чему лишние приключения.

Да и сама ночь была не такой уж глухой. До быстрого южного рассвета оставалось полтора часа. Конечно, вне действия прожекторов царила темень, но небо начало потихоньку светлеть.

Как ни странно, взлет эскадры прошел без накладок. Хотя по тайному и несправедливому мнению англичан, американские летчики склонны к повышенному разгильдяйству, огромные В-17 уверенно встали в строй. Возглавляли его отягощенные дополнительными баками истребители.

До советской границы было немногим более часа лета.

Надо отдать должное генералу Смушкевичу. Он расстарался, готовя прием незваных гостей.

Разумеется, радары, хотя и были расположены на самых высоких местах, какие только удалось подобрать, до границы не добивали. Им не хватало километров этак с триста. Так что ж из того: поближе к границе были переброшены тяжелые грузовики марки "Урал", которым, вообще говоря, была предназначена роль подвижных станций РЭБ. Но также в экипаж входил пост ВНОС. А поодаль расположилась позиция звукометристов. Они как раз и среагировали первыми.

— Здесь "Ромашка-4". Слышу звук моторов, множественный. Азимут… дистанция…

Штаб Смушкевича и так не спал, а после сообщения проснулся до полностью бодрого состояния. Командиры с кубарями принялись вычерчивать на картах направления. Тут же посыпались дополнительные сообщения.

— "Ромашка-3" докладывает: засекли подлет. Садлов, нанеси: азимут… дистанция…

— Товарищ генерал-лейтенант, разрешите доложить! Идут вот здесь, — палец ткнул на карту.

— Похоже, направляются к побережью. С точки зрения штурмана — прекрасный ориентир.

— Есть сообщения от "Редута"!

— Сколько?

— Пока не могут сосчитать, отметок слишком много.

Рычагов слушал все это через свой шлемофон. Он и лейтенант Мяклин уже сидели в готовности номер один в кабинах истребителей. Не очень удобное место для руководителя подразделения в момент отражения налета, но лучшего придумать не удалось.

— Одна отметка отделилась!!!

Павел Васильевич с некоторой долей ревности подумал, что Старый в очередной раз оказался прав. Но проверка виделась просто обязательной. Смушкеви пришел к той же мысли как бы не раньше:

— Всем постам ВНОС — проверить направление полета этого отставшего!

Через шесть минут последовал доклад:

— Здесь "Ромашка-5". Отставший направляется в направлении к государственной границе.

А у самой границы командир ВНОСа опустил бинокль:

— А ведь у вражины правый мотор дымится, ей же. Горит он!

Старший лейтенант преувеличил. Движок "Бристоль-Бленхейма" не горел, а всего лишь дымился. И на то была чисто физическая причина.

В этом самом самолете в это самое время экипаж перебрасывался репликами. Точнее сказать, это делали командир и штурман, стрелок лишь наблюдал за густеющей струйкой дыма, тянущейся из-под капота.

— Давление масла падает!

— Дым!

— Заглушаю двигатель, флюгирую винт.

Следующая фраза была адресована полковнику Клируотеру, командовавшему авиасоединением:

— Сэр, говорит Робин! — это был позывной Мак-Грегора. — Докладываю: отказ правого двигателя, он дымится.

— Робин, приказываю избавиться от бомбового груза. Постарайтесь добраться до персидской границы. Там можете прыгать. Не вздумайте сгореть в самолете, иначе у меня прибавится бумажной волокиты по списыванию формы и личного оружия.

Это была шутка, конечно. Мак-Грегор все отлично понял, но отвечал серьезным тоном:

— Сэр, у нас горючего хватит дотянуть до Мосула. Кажется, отказавший двигатель лишь дымится, а не горит.

— Переломайте себе ноги, парни[32].

Командир бомбардировщика доложил точно. Движок испускал дым, но гореть вроде как не собирался. Мак-Грегор, как и полагается доброму шотландцу, был порядочно упрям. Приняв во внимание доклад штурмана, он вычислил, что горючего вполне может хватить до Мосула — если, конечно, не вылезут дополнительные неприятности. Но короткий взгляд на Тима убедил командира, что таковые вроде бы не предвидятся. Штурман всем своим видом излучал спокойствие и уверенность в себе.

Следующее сообщение ушло на аэродром. Противопожарная служба знала свое дело. Тут же завели двигатель небольшого грузовичка с пожарной помпой. Водитель направил машину на то место, где должен был остановиться бомбардировщик — если приземление пойдет так, как надо.

Через шесть минут полуисправный бомбер перелетел государственную границу в сторону сопредельной территории, что пост ВНОС и зафиксировал. В докладе было отмечено, что летчик избавился от бомбового груза там же.

— Уш-ш-шел! — прошипел Смушкевич.

— Да и (мужской причиндал) с ним, все равно он ничего не увидел, — резонно ответил Рычагов из кабины истребителя. По расчетам взлетать ему предстояло через двадцать три минуты. Другие летчики толпились неподалеку от места, куда им должны были выкатывать реактивные машины.

Механизм ПВО стоял на боевом взводе.

Глава 26

Командир незадачливого "Бристоль-Бленхейма" был не совсем прав, придя к мысли, что его штурман ""нутром чует опасность". Третий лейтенант Перкинс не чуял — он знал. Возможностей убедиться в этом жизнь предоставляла множество — еще со школьных времен, когда юный экстрасенс (так его бы назвали в другом мире и в другое время) необъяснимо для окружающих менял планы. Например, он вдруг шел домой после школы по улице, по которой обычно не хаживал — и счастливо избегал недружественного внимания группы хулиганов. В летном училище он по каким-то своим соображениям неожиданно отказывался от кружки пива в баре и даже уходил из него — только для того, чтобы потом узнать, что патруль замел однокашников. Но Лоуэлл Мак-Грегор даже не представлял, насколько великой силы было это предчувствие опасности.

Вот и на этот раз в вечер перед вылетом Перкинс знал заранее, что не вернется, если не предпримет срочных и нетривиальных шагов. И это было сделано. Нет, не так: это было подготовлено, а слово "сделано" подошло бы позднее, уже после возвращения. Подготовка заключалась в том, что рукастый штурман полез в мотогондолу якобы ради проверки, на самом же деле у него в правом рукаве был гаечный ключ, а в левом — ножик с лезвием из превосходной шеффилдской стали… Всего несколько движений — и многознающий штурман со словами "Похоже, все в порядке, Тэм" захлопнул боковой люк.

Чувство опасности всего лишь оказалось приглушенным, но отнюдь не выключилось. Вторая половина работы еще предстояла после посадки.

Ну почему авторы не поэты! Вполне могли бы появиться строки вроде таких:

Катился самолет по полосе.

И только он остановился тяжко,

Как Тим-Храбрец — так зваться он достоин -

В свою десницу взял огнетушитель

И с ним наперевес рванулся в битву

С огнем и дымом, презирая страх.

К нему нак помощь мчался грузовик

С насосом и отважными бойцами.

Но Тим был первым! Победив огонь,

Он, потрясая медной трубкой, крикнул:

"Смотрите все! Вот здесь причина бед!"

Поистине, ученость лейтенанта

Равна была лишь храбрости его.

Поздней механик осмотрел мотор

И обнаружил треснувший металл.

Так знайте: было сердце храбреца

Прочнее меди, стойким до конца.

Выхлопной коллектор был черным от сажи, и механик сделал вывод, что масло, брызгавшее из лопнувшей трубки, попало на него и стало причиной дыма. Перкинс, правда, позаботился, чтобы масло попало на коллектор заранее.

Командир части, разумеется, опросил экипаж. Хвостовой стрелок ничего толком не рассказал: он лишь видел дым, выбивающийся из-под капота двигателя. Пилот показал, что известил командира авиаподразделения об аварии и получил от него приказ следовать на свой аэродром. Штурман добросовестно рассчитал курс. И двое последних в один голос утверждали, что, когда тянули до Мосула, никаких передач от своих больше не слышали.

Многократные учения принесли плоды.

Первыми взлетели истребители, в которых сидели наблюдатели. Вторыми пошли И-185 из "запаса первой очереди" — этими словами неизвестный остряк обозвал этот несколько урезанный авиаполк. "Запасные" получили приказ: в бой не ввязываться без команды, а ее мог отдать лишь сам Рычагов. И только потом глухо заворчали, а потом яростно засвистели турбины "мигаря", в котором сидел командир двадцать восьмого истребительного полка майор Глазыкин. Причину такого порядка атаки Рычагов никому не объяснял; правду сказать, никто ее и не спрашивал. Видимо, у генерал-лейтенанта нашлись логические обоснования.

Как бы то ни было, майор уверенно поднял машину в воздух, а через считанную пару минут он увидел цели на тактическом радаре. Считать он их, конечно, не стал, но знал общее количество от операторов "Редута". Опознание приоритетных целей, то есть истребителей, прошло без усилий.

Замигали огоньки захвата. Все четыре ракеты РС-2У под крыльями были наготове — и сработали толково. Ну совсем малый промах с выбором цели, да и то лишь одна ракета пошла не туда.

Никто не посмел бы поставить Глазыкину в вину то, что вместо истребителя сбитым оказался бомбардировщик В-17. В момент пуска цели состворились, но тут же рассоединились, и ракета, пораскинув своим невеликим умишком, решила из двух зайцев выбрать того, кто пожирнее.

Первые три ракеты разнесли, попавши в центроплан, три "супермарин-спитфайра". В одном случае подвесной бак взорвался эффектным красно-черным шаром. В двух других взрыв боеголовки оставил истребители без половины фюзеляжа, а заодно без пилота.

Последняя ракета поразила двигатель тяжелого американского бомбардировщика. Точнее сказать, она туда попала, но досталось всему крылу. Кусок его оторвало вместе с тем, что осталось от движка. Оставшийся мотор затрясло от вибрации; командир успел его заглушить, но это оказалось последним успешным действием. Неопытному наблюдателю могло бы показаться, что бомбардировщик пытается уйти от атаки переворотом через крыло. Сия фигура пилотажа самолетам подобного класса строго противопоказана. После такой эскапады экипаж мог бы почесть за счастье, отделайся самолет лишь деформированными силовыми элементами в плоскостях. Но это был не тот случай.

Уже уходя на вертикаль, Глазыкин чуть довернул машину — ровно настолько, чтобы увидеть результат атаки. И боковым зрением углядел тушу бомбера, вращающуюся вокруг оси в последнем пике. Но всматриваться было некогда. Майор перешел в горизонтальный полет и устремился к своему аэродрому. Там ему предстояло пересесть в другой МиГ-19, заранее подготовленный к полету. А следом в атаку уже шел истребитель майора Колычева.

И решительно весь летный состав — имеется в виду британский, а равно американский — отметил полное отсутствие связи. Эфир оказался забит вглухую треском, шипением и воем — явно не по природным причинам. Обмен мнениями, не говоря уж координации действий, оказался невозможен — если не считать ветхозаветные методы вроде покачивания крыльями, каковые и в Королевских, и в американских ВВС давно уже вышли из обихода.

— Четыре сбитых, — хладнокровно (по крайней мере, так слышалось) доложил лейтенант Мяклин.

Рычагов отреагировал коротко:

— Принято.

Эти двое не заметили, что осколки ракеты пробили три дыры в фюзеляже того бомбардировщика, который летел рядом co сбитым. Если быть точным, то единственным результатом попадания было испорченное настроение экипажа. Если быть точным, то единственным результатом попадания было испорченное настроение экипажа, но еще больше на моральный дух повлиял огненный шар взрыва — тот, что остался от истребителя. Он был полностью непонятен, поскольку пуск ракет остался незамеченным.

Дальше атаки реактивных машин превратились в конвейер: каждые две минуты взлет-захват-пуск ракет-вертикальный маневр-возвращение. Но некоторые изменения все же накапливались.

После третьей атаки два истребителя попытались дать заградительный огонь, нацеленный на ракеты. Видимо, на ход мыслей повлиял тот факт, что пуск производился с дистанции более полутора миль. Или же тактическое решение было вызвано соображением "лучше хоть что-то сделать, чем совсем ничего". Боезапас уходил совершенно бесполезно. Еще восемь полезло на вертикаль, рассчитывая на успех в верхнем по отношению к бомберам эшелоне. На них хватило восьми ракет от двух прилетевших следом стреловидных реактивных машин. Оставшиеся пустились на резкие маневры в горизонтали. В некоторой степени это дало положительный для англичан результат.

На одном истребителе удался вираж как средство ухода. Ракета промахнулась, но тут же слегка довернула и устремилась к строю бомбардировщиков. И еще один "супермарин" почти что уклонился. Боеголовка рванула не в результате попадания в фюзеляж, а всего лишь за сколько-то ярдов от цели. Машину не разнесло в куски, она не загорелась, в целом конструкция уцелела и даже сохранила управляемость, если не считать мелкую подробность: двигатель заклинило намертво. Летчик торопливо глянул на территорию внизу. Она не особо подходила для вынужденной посадки, даже совсем не подходила. Так что парашют остался единственным шансом.

Реакция советских наблюдателей была вполне натуральной:

— Один прыгнул!

— Вижу. Самолет падает… Эх, загорелся!

У машины с подвесными баками, не обладающими никакой противопожарной защитой, имелись все причины загореться после удара о землю. Так что досада лейтенанта Мяклина была зряшной.

Рычагов мимоходом глянул на часы на приборной доске. Тридцать минут с момента вылета двух наблюдателей. С точки зрения "мигарей", конечно, прошло меньше. Так… пока что бой идет по плану. Он вызвал десантников с задачей взять парашютиста живым. По правде сказать, дело было не из хитрых. Один пистолет против полувзвода опытных десантников, каждый с ППС, да пара ручников впридачу… не смешите.

С момента, когда был сметен последний истребитель прикрытия, картина боя изменилась.

Несомненно, бомбардировщики видели, как гибнут избиваемые ракетами товарищи. Американские экипажи, в отличие от английских, полагали, что у них есть некоторые шансы. Все же тринадцать крупнокалиберных пулеметов — не предмет для шуток. Но то же пришло в голову и генерал-лейтенанту Рычагову. Последовала команда по радио:

— Стрелять с самой дальней дистанции! В гущу не лезть!

О том же самом говорилось на инструктаже перед началом операции. Но Павел Васильевич прекрасно знал, насколько горячатся в бою истребители — сам был таким же. И твердо был убежден, что от повторения беды не приключится.

Первый МиГ-19 еще тормозил на полосе, когда лихой водитель маленького тягача выскочил прямо по курсу шеститонной машины. Расчет рискового сержанта оказался точен: остановившийся истребитель был почти мгновенно взят на прицеп и утянут в ангар. А там закипела работа.

Коринженеру достаточно было бросить на старшину Назарина короткий взгляд. Это подействовало не хуже словесной команды. Механики накинулись на истребитель (всемером на одного), подкатывая к нему на тележках ракеты, которые тут же подвешивали к подкрыльевым балкам на штатные узлы крепления. Двое дюжих сержантов с некоторым усилием, зато бегом подтащили топливный шланг к горловине.

Со стороны это могло показаться мартышкиным трудом: ведь в ангаре уже красовался новенький истребитель, немедленно взятый на буксир. На такое явление никто не обратил внимания. Однако Рославлев знал, что делал. Надо было тренировать техобслугу на работу в экстремально быстром режиме.

В другом ангаре тягач подцепил транспортный вертолет. А уже за пределами ангара в толстое брюхо "мишки" бегом устремились десантники из роты капитана Борисова. Отдельной парочкой трусили по полосе вертолетчицы Амосова и Бершанская. Все было отработано заранее. Правда, случилась небольшая задержка со следующим истребителем: товарищу Александрову понадобилось примерно минута дойти до второго ангара и сделать так, чтобы в нем оказалась точная копия улетевшего винтокрыла. И еще столько же ушло на возвращение в первый ангар.

Десанту на погрузку хватило двух минут. Комвзвода как раз вбежал по пандусу, когда вертолетные винты начали раскручиваться. Еще через минуту транспортник был уже в воздухе. Само собой разумеется, никто не ожидал, что одинокий летчик может оказать серьезное противодействие хорошо вооруженным десантникам. И все же командир успел прорычать слова о соблюдении осторожности прежде, чем рев турбин сделал бесполезными все потуги услышать.

Белый парашют настолько ярко выделялся на фоне буроватой земли и серых камней, что ошибиться бы никто не мог, а уж меньше всех — остроглазые вертолетчицы. Английскому пилоту хватило трех автоматных очередей на принятие правильного решения.

И тут события начали отклоняться от плана. И чем дальше, тем сильнее.

Пленного только-только впихнули в связанном виде внутрь вертолета, когда экипаж принял еще одно сообщение о парашютистах.

Комвзвода, разумеется, перед вылетом получил гарнитуру для связи с вертолетчицами. В ней прозвучал предельно лаконичный вопрос:

— Возьмете еще троих?

Ответ был еще более кратким:

— Берем!

Справедливости ради стоит сказать: взять удалось лишь двоих, третий выбросился, будучи уже смертельно раненым. Зато двое других до такой степени сохранили здоровье, что даже попытались отстреливаться из пистолетов. Разобидевшийся на это десантник Шорохов открыл огонь на поражение. По крайней мере, именно в этом его обвинили позднее, хотя сам боец клялся, что стрелял по ногам. Это и подтвердилось характером ранения американского бортмеханика.

К моменту, когда пленных стало трое, Рычагову доложили, что сбиты все двадцать четыре истребителя, да еще все восемнадцать четырехмоторных бомберов, и еще пару двухмоторных помножили на ноль. Тот одиночка, что ушел за границу с дымящимся мотором, в счет не шел.

И тут отточенная интуиция бывалого летчика-истребителя подсказала Рычагову, что вот-вот оставшиеся бомберы дрогнут, сбросят бомбы куда попало и рванутся удирать. Последовал приказ по радио всем своим:

— Бить по замыкающим!

Логика была простой: создать впечатление у противников, что бежать им некуда. И в этот момент один из летчиков на поршневых истребителях грубо нарушил приказ не ввязываться в бой без команды.

Надо заметить, что старший лейтенант Миколайченко был на хорошем счету у командования. Еще во время обучения он был в эскадрилье третьим по пилотажу и вторым по огневой подготовке. К сожалению, в его голову пришла мысль, что, если дело так и дальше пойдет, то те, кто летят на сто восемьдесят пятых, вообще не примут участие в боевых действиях и, понятное дело, останутся без наград. И, дослав сектор газа до упора, он рванулся, разгоняясь на пологом пикировании. Разумеется, ведомый последовал за ним.

Рычание в шлемофоне: "Куда, твою… и…!!!" было игнорировано. Три пушки истребителя прошлись вдоль всего фюзеляжа первой жертвы Миколайченко. Никто не выжил, включая самолет. И-185 слегка довернул по горизонтали. И короткая очередь из ШВАКов хлестнула по левому крылу очередного бомбера. Как ни странно, оно выдержала. Ведущий не задержался и рывком положил свою машину в левый вираж, посчитав мимолетом, что ведомый должен добить подранка. Расчет оправдался. Всего лишь одного двадцатимиллиметрового снаряда оказалось достаточно, чтобы многострадальное крыло просто отвалилось вместе с двигателем. Вращение английского самолета оказалось настолько быстрым, что выпрыгнуть никому не удалось.

Следующий англичанин был расстрелян очередью в пилотскую кабину. Четвертый просто загорелся; в других условиях экипаж, может быть, и спасся, но ведомый добавил из своих пушек, после чего спасаться было уже некому.

Нельзя сказать, что английские летуны сдались без боя. Наоборот: в воздухе метались жгуты пулеметных трасс. И не без пользы.

Предупреждение для Миколайченко прозвучало короткой серией злых ударов по бронеспинке. Пробить ее пули винтовочного калибра, понятно, не могли. Но лейтенант не прислушался к голосу судьбы.

Никто так и не увидел, кто именно из британских хвостовых стрелков догадался использовать пулеметный огонь в качестве заградительного. Но это тактическое решение принесло успех.

— Иду на вынужденную, — прохрипело в шлемофоне Рычагова. Тот поступил так, как и должен был хороший командир: отложил выволочку, предназначенную для самовольщика, и вызвал вертолетную подмогу, особо отметив, что не только пилота, но и самолет надо эвакуировать.

Ведомый некоторое время кружил над местом посадки, убедился, что подмога уже прибыла и, следуя приказу, взял курс на возвращение на свой аэродром.

Тем временем реактивные продолжали месить поршневых. Лейтенант Мяклин методично считал вслух, заведомо зная, что на аэродроме его не только слушают, но и записывают на хитрые маленькие приборы:

— Сто восемнадцать, сто девятнадцать… сто двадцатый подбит, пытается выровняться… не удалось, падает… сто двадцать первый и сто двадцать второй разом…

Вертолетчицы сделали все, что было в их силах. Амосова посадила машину рядом с накренившимся на неровной почве истребителем. Подскочивший первым десантник отодвинул фонарь кабины, покачал головой и снял с нее голубой берет.

Уже потом военврач пояснил генералам Рычагову и Смушкевичу:

— Он не мог прожить и пяти минут, а скорее даже две-три. Бедренная артерия перебита. Когда б сразу на операционный стол, тогда шанс имелся, а так…

В то же самое время на аэродроме получили приказ о вылете других двух вертолетов. Наблюдатели заметили, что бомбардировщик англичан пошел на вынужденную и сел вроде как без повреждений. Такой случай упускать было нельзя. Рычагов на всякий случай вызвал траспортник и "крокодила" на случай, если экипаж сдуру откроет пулеметный огонь.

Сверх того, орлы на поршневых истребителях аккуратнейшим образом довели английский "Бленхейм-Бристоль" до аэродрома Кала и посадили на главную полосу.

Смушкевич, мысленно составляя проект доклада, не без гордости отметил, что приземленный бомбардировщик остался почти целым. Одна дыра в фюзеляже в счет не шла. Но главным достижением Яков Владимирович полагал доставшиеся целехонькими полетные документы. Ну и летчика со штурманом впридачу. Стрелок как малознающий шел вроде бесплатного приложения. Впрочем, десантники доставили также экипаж той машины, что ушла на вынужденную посадку и даже не сильно при этом повредилась, но тут успех был меньшим: все документы командир бомбера уничтожил. Смушкевич не особо об этом горевал. Своей властью он приказал начальнику особого отдела организовать поиски среди обломков. Уж верно среди них могли найтись штурманские планшеты и другие нужные вещи.

Однако появились и другие результаты успешной операции. Авиагенералы о них могли подозревать, но точно не обдумывали глубоко — хватало иных забот.

Товарищ Магомедов мог считаться уважаемым человеком не только по меркам Азербайджана. Даже простой монтер уже полагался вполне достойным членом общества. Азиз Магомедович был не простым, а целым бригадиром монтеров, хотя сам он предпочитал называть себя "возглавляющим бригаду электриков". Сверх должности у этого человека имелись и другие весьма положительные качества. Он получил приличное образование (заочный техникум). Он говорил по-русски почти чисто. Почти — это значит, что при общении с азербайджанцами он пользовался их родным языком; в смешанной компании в его речи присутствовал хотя и не сильный, но заметный акцент, а вот в чисто русском обществе акцент почему-то пропадал. Короче, то был во всех отношениях достойный человек. За исключением совершенно ничтожных деталей.

Этот заслуживающий уважения бригадир был турком. Англичан он ненавидел. Еще во время Великой войны его приметил некто, связанный с людьми полковника Николаи[33]. Основной причиной внимания к турецкому унтер-офицеру были способности последнего к языкам. Помимо английского, немецкого, французского и русского языков тот, кого исходно звали Азиз Арслан, овладел азербайджанским диалектом турецкого (турки никогда не считали азербайджанский отдельным языком). К тому же молодой унтер был технически образованным: он окончил два курса артиллерийского училища. В результате получилась карьера, доведшая Азиза-агу до уровня резидента германской разведки в Баку. У него были прекрасные поводы ездить по району. У него существовала налаженная связь. И, наконец, на его стороне было везение.

Старенький "рено" катился по дороге на инспекцию того, что Магомедов с гордостью именовал "подстанцией". На самом деле это являло собой трансформаторную будку с содержимым, рассчитанным на десять киловатт. По причине высокой должности седоку были положены и автомобиль, и шофер, и личное оружие. В качестве такового бригадир имел старый, затертый до белизны "люгер". Какими-то чудотворно-денежными методами бригадир ухитрился пробить на него разрешение.

Везение сказалось в том, что дорога проходила аккурат под тем небесным квадратом, где разыгралось воздушное сражение.

Унтер-офицерские навыки не подвели. Азиз Магомедович мгновенно сообразил: те, кто вычерчивают замысловатые кривые в небе и пускают ракеты, вполне могут обратить неблагосклонное внимание на одинокий автомобиль. И тут же приказал водителю Мамеду немедленно остановить машину, отбежать в сторону и залечь в укрытии. Не столь уж надежным оно было, кустарник оказался негустым, а листики только-только начали появляться на ветках, но все же лучше, чем ничего. Зато все перипетии боя были видны превосходно.

Магомедова даже при его скромных познаниях в авиации зрелище привело в ужас. Дело было даже не в том, что англичан (а их опознавательные знаки турок различил) атаковали невиданные истребители со стреловидными крыльями и без винтов. И не в том, что пулеметами те вообще не пользовались, а лишь пускали ракеты с необыкновенной точностью. Самое худшее, по мнению бывшего турецкого унтер-офицера, знакомого с германской военной организацией, было то, что все русские атаки совершались прямо-таки с немецкой точностью, размеренностью и аккуратностью. Если, конечно, такое слово вообще можно применить к воздушному сражению.

Но пассивное созерцание длилось недолго. На ту самую дорогу, по которой ехал автомобиль бригадира, коряво сел английский бомбардировщик. Не нужно было иметь опыт мировой войны, чтобы понять: во время вынужденной посадки экипаж вполне мог заметить одинокий автомобиль и подумать о его захвате. При этом туземцы (а именно таковыми в глазах англичан были водитель и пассажир) оказались бы предметами, не имеющими никакой ценности, и потому совершенно лишними.

— Мамед, беги за помощью! — скомандовал бывший военнослужащий. Одновременно он вынул пистолет и дослал патрон в ствол.

Магомедову почудился далекий прерывистый гул. Глянув уголком глаза, он увидел приближающийся летательный аппарат — что-то вроде автожира, которые, впрочем, он знал лишь по картинкам. И отважный бригадир электриков открыл огонь, прижимая противника к земле. Разумеется, он ни в кого не попал, да и затруднительно было бы проделать этакое на дистанции около ста метров, имея в руках всего лишь пехотный короткоствольный "люгер".

Гигантский летательный аппарат приземлился метров за семьдесят от огневой позиции храбреца. Из фюзеляжа посыпались бойцы с автоматами.

На следующий день после своего возвращении из командировки бригадир электриков купил двенадцать банок превосходного местного варенья, уложил их в ящик, переложил мятыми листами бумаги, исписанными по-азербайджански, и отдал проводнику пассажирского вагона, направляющегося в Москву. Через неделю фотокопии этих неряшливых бумаг (оригиналы были сильно перепачканы сажей и вареньем) появились на столе полковника Пикенброка. Они содержали отчет агента "Роза". Конечно же, к ним прилагался перевод на немецкий. В оригинале отчета, помимо сухого перечисления фактов, промелькнула мысль: реактивные машины действовали настолько слаженно и методично, как будто ими управляли немцы. А вот пара истребителей с винтами, явно ринувшаяся в бой на свой страх и риск, выбивалась из образа. Уж в них-то сидели точно русские.

Компетентные товарищи проверили рассказ гражданина Магомедова. Все указывало на его изначально полную непричастность: и показания водителя "рено", и записи с истребителей (оказалось, что пыльный "хвост" автомобиля был хорошо заметен сверху), и записи в шнуровой книге об инспекции — она была назначена заранее аж за целых две недели, и наконец, показания десантников, которые заметили, как этот патриот пытался задержать экипаж самолета противника. О проводнике и ящике с вареньем никто так и не узнал.

Через семь дней в малотиражке энергоуправления появилась заметка о том, как на территории советского Азербайджана приземлился английский боевой самолет. Случайно оказавшийся поблизости бригадир монтеров Магомедов отважно вступил в бой, стремясь задержать нарушителей, и отстреливался от них до последнего патрона. К счастью, в нужный момент подоспела вооруженная подмога.

Эту заметку Азиз Магомедович вырезал, вставил в рамку и повесил на стенку в своем кабинете.

Глава 27

Разумеется, сразу же после отражения налета Сталин получил соответствующий доклад. Его сделал Берия, поскольку авиационное начальство просто не успело прибыть в Москву.

Нарком внутренних дел не удивился тому факту, что на совещании также оказались приглашены Молотов и Ворошилов, По крайней мере, если Лаврентий Павлович и оказался удивлен, то этого никто не заметил.

Доклад был выслушан благосклонно. Были, правда, чуть необычные вопросы хозяина кабинета:

— Товарищ Берия, уточните, пожалуйста, наши потери.

Этот вопрос получил ответ, явно подготовленный заранее:

— Только один летчик был смертельно ранен, но сумел посадить машину. Потерь в технике нет.

— Какие имеются доказательства того, что именно англичане с заранее обдуманными намерениями организовали этот налет?

И тут затруднений докладчик не испытал:

— Мне доложили об изъятии у пленных летных планшетов с картами и обозначенными целями. Также имеется целый британский бомбардировщик, которого наши истребители вынудили сесть на аэродром Кала. Однако сбор доказательств все еще завершен по причине сильно пересеченной местности. По словам сотрудников НКВД, документы и иные материалы попадут в Москву через неделю.

— Надеюсь, что пленных также перевезут в Москву. Не так ли, товарищ Берия?

В другом случае улыбку наркома внутренних дел можно было бы посчитать снисходительной. В данный момент она отражала почтительное согласие:

— Разумеется, товарищ Сталин. Это уже организовано.

В разговор вежливо влез Молотов:

— Товарищ Берия, нам для предъявления дипломатических претензий к послу Великобритании потребуются неоспоримые доказательства.

Сказано было нарочито туманно, но многоопытный Лаврентий Павлович отлично понял намек. Молотов имел в виду все мыслимые доказательства, и личные признания плененных экипажей в этом смысле были не первыми в ряду.

Берия понимающе кивнул:

— Разумеется, Вячеслав Михайлович. Наши сотрудники надеются представить железные в полном смысле слова доказательства.

Свое слово поспешил высказать и Ворошилов:

— Товарищи, уж если отражение массированного авианалета прошло столь успешно, то этот опыт надлежит осмыслить и распространить на другие авиачасти.

На этот раз отвечал сам Сталин:

— Мы предложим это сделать товарищу Локтионову, как только товарищи Смушкевич и Рычагов прибудут в Москву с подробным докладом.

Нельзя сказать, что британское авианачальство совсем не отреагировало на ситуацию, когда армада не вернулась с боевого задания. Для начала вице-маршал авиации Харрис приказал приложить все усилия, чтобы собрать правдивую и подробную информацию.

Первое, что явилось неоспоримым фактом: ни один самолет британо-американской эскадры не вернулся на базу, за исключением того, которым командовал второй лейтенант Лоуэлл Мак-Грегор. Разумеется, экипаж допросили. С фактами оказалось плохо. Неисправность в двигателе выявилась задолго до подлета к цели, командир получил приказ возвращаться, сбросив бомбы куда попало ради облегчения машины. И никто ничего не видел. Единственным подозрительным фактом (для экипажа) была пропажа всякой связи. Но это уже было известно.

Так что военной разведке пришлось напрягать возможности в самом Баку и вокруг него. Но для получения сведений нужно было время.

И надо же быть совпадению: снова открылась торговля гильзами — точнее, обмен их на местные лакомства. Но предлагаемый товар был несколько другим и (в глазах местных мальчишек) куда более ценным. Ведь каждому дураку понятно: гильза от винтовки или пулемета должна быть куда дешевле, чем гильза огромного калибра, чуть не вдвое большего. Не стоит даже упоминать, что от них тоже несло порохом. Дополнительную ценность товару, сам того не зная, придал дедушка Рустам. Он обозвал эти гильзы полудюймовыми. В представлении местных пацанят это звучало знаменитой торговой маркой.

И юные торговцы, полагавшие, что проворачивают сделки величайшей выгодности, так и не узнали, что гильзы были выделены специально. Ни на одном из самолетов, базировавшихся в то время на аэродроме Кала, подобных пулеметов не было.

Гром грянул через десять дней. Нет, какой там гром — полновесный шторм!

В актовом зале издательства "Правда" созвали то, что через десятки лет назовут пресс-конференцией. Гвоздем экспозиции была носовая часть английского бомбардировщика — целиком его протащить в зал никакой возможности не было. Но и прочих экспонатов было более чем достаточно: листы обшивки с британскими опознавательными знаками, фотографии останков самолетов, рядок пистолетов и револьверов в качестве образцов личного оружия, стенд с удостоверениями личности (большей частью те были в непрезентабельном виде, но сотрудники, подбиравшие образцы, озаботились узнаваемостью лиц, имен и номеров), штурманские карты с недвусмысленным указанием целей, а также то, что мнению товарища Александрова, было наиболее убойным материалом: шильдики с двигателей. Стоит заметить, что фотографий ни пленных, ни захваченными целыми самолетов на этой выставке не было. Достойно внимания было и то, что в числе приглашенных оказались журналисты из вполне солидных зарубежных изданий в том числе английских, немецких и американских.

К некоторому удивлению газетчиков отвечал на вопросы не политический деятель и не дипломат, а генерал-лейтенант, которого многие знали в лицо. Кое-кому Яков Смушкевич был памятен еще по испанским событиям, другие припоминали, что вроде бы он участвовал в боях при Халхин-голе. Как бы то ни было, высокопоставленный военный начал в того, что описал громадную эскадру, большую часть которых составляли британские самолеты, четко определил ее цель и вкратце подбил итоги: дескать, ни один из ста шестидесяти двух самолетов противника не смог пробиться к цели.

— …таким образом, налет потерпел полный провал. Сбитыми оказались все, за исключением тех самолетов, которые пошли на вынужденную посадку и были захвачены на земле.

Разумеется, посыпались вопросы.

— Господин генерал, имеются ли доказательства, — шведский журналист, задавший вопрос, как-то особенно подчеркнул это слово, — что все экипажи самолетов были британскими и американскими?

Смушкевич вежливо улыбнулся.

— Доказательствами являются как изъятые у экипажей, так и найденные среди обломков удостоверения личности. Также обращаю внимание на выставленное в зале легкое стрелковое оружие. По номерам легко установить личность владельцев.

Тут последовал вопрос, который ожидался. Мало того, Александров предупредил не только вопрос, но и дал указания, как на него отвечать.

Вскинул руку корреспондент солидной "Нью-Йорк таймс":

— Господин Смушкевич, значат ли ваши слова, что американские граждане находятся в плену?

— В советский плен могут попасть и содержаться там лишь военнослужащие страны, находящейся в состоянии войны с СССР. Насколько мне известно, к таковым странам не относятся ни Соединенное королевство Великобритании и Северной Ирландии, ни Соединенные Штаты Америки. Впрочем, в ходе воздушного сражения все американские граждане погибли.

— Какова будет судьба задержанных граждан Великобритании?

— Вопрос не ко мне. Упомянутые вами лица взяты под стражу и в данный момент допрашиваются. В частности, сотрудникам Наркомата внутренних дел весьма интересно, что делали самолеты с полной бомбовой нагрузкой над территорией СССР и куда они направлялись. В силу должностных обязанностей меня тоже интересуют ответы на эти вопросы. По получении исчерпывающей информации дела будут рассматриваться в суде.

— Я представляю газету "Франкфуртер альгемайне". Каковы были потери советской стороны?

— Один из летчиков, отражавших налет, умер от ран. Потерь в технике нет.

Очередной спрашивающий не очень-то походил на журналиста. Скорее он смахивал на офицера.

— Принимала ли участие в отражении налета зенитная артиллерия?

— Нет, до позиций зениток бомбардировщики противника не долетели.

Расспрос авиагенералов был несколько жестче на заседании Политбюро. И шутки тут были неуместны. Кроме того, Сталин не пригласил на это заседание товарища Александрова. Наверное, у него были на то причины. Но означенный товарищ предвидел подобный вариант и не поленился дать подробнейшие инструкции Смушкевичу и Рычагову.

Павел Васильевич в своем сообщении сделал упор на чисто военные аспекты. Да, прилетела эскадра в количестве ста шестидесяти двух, в том числе двадцать четыре истребителя и сто тридцать восемь бомбардировщиков… до места боя долетели не все, один повернул обратно в сторону границы — вероятнее всего, по причине неполадок в моторе, поскольку дым был заметен… в бой вступили… принужден к посадке один, ушел на вынужденную еще один… взяты живыми… лейтенант Миколайченко грубо нарушил приказ, вышел из строя поршневых истребителей и вступил в бой на своей машине, не имевшей ракетного вооружения… сбил двоих лично и еще двоих в группе с ведомым… получил смертельное ранение… пошел на вынужденную и сумел посадить машину целой… не считаю возможным внести этого лейтенанта в наградной лист.

Последние слова вызвали шевеление в зале.

— Вопросы к генерал-лейтенанту Рычагову?

Поднял руку Хрущев. Вопрос был задан с известной долей осторожности:

— Товарищ Рычагов, объясните, почему вы не считаете лейтенанта Миколайченко достойным правительственной награды?

Ответ был продуман заранее.

— Советские истребители победили не только потому, что имели отличную технику. Главным фактором считаю превосходную организацию действий истребительной авиации и противовоздушной обороны вообще. Если бы все требования были соблюдены до точки, то мы могли вообще обойтись без потерь. А Миколайченко не только нарушил приказ, он также подал плохой пример товарищам по оружию в части исполнительской дисциплины.

Видимо, Хрущев увидел одобрение в глазах Хозяина, поскольку сделал вид, что ответ его полностью удовлетворил.

— Товарищ Смушкевич, у вас есть что добавить?

— Е Есть. Товарищ Рычагов не отметил, что частично успех в отражении налета был вызван тем, что мы знали заранее от нашей разведки не только цель, но и примерное количество бомбардировщиков, а также приблизительную дату вылета. Но в другой раз подобная удачная ситуация может не сложиться. По этой причине считаю нужным развернуть сеть радиолокационных станций с целью отслеживания вторжений не только крупных авиасоединений, но также одиночных самолетов. Проект соответствующего постановления готовится.

Политбюро постановило единогласно: товарищу Локтионову предоставить законченный проект по усилению противовоздушной обороны страны.

Другое совещание у Сталина было весьма специализированным. На нем присутствовали те, с которыми Рославлев ни разу раньше не встречался, хотя многих знал по портретам. И все они были связаны с авиацией.

Сталина и Берия все пришедшие, понятно, знали. Совершенно незнакомым оказался седой человек в гражданском. Его представили как инженера Сергея Васильевича Александрова.

— Товарищ Люлька, доложите о состоянии дел по разработке турбореактивным двигателям, — благожелательным тоном обратился председательствующий.

Архип Михайлович чувствовал себя несколько дискомфортно. Несколько месяцев тому назад к нему заявились сотрудники НКВД и вручили под расписку секретные документы — так ему было сказано. Даже беглого взгляда хватило ученому, он же инженер, он же конструктор, чтобы понять: материалы не просто секретные, а секретные в наивысшей степени. Люлька с большим уважением подумал о гигантской работе, проделанной советской разведкой. И оказался неправ.

То ли лейтенант госбезопасности умел читать мысли, то ли отличался необыкновенной проницательностью, но он дал ответ, не дожидаясь вопроса:

— Тут, Архип Михайлович, большей частью собраны материалы, оставшиеся в наследство от наших исследователей — к сожалению, их нет в живых. Тот, кто подобрал материалы, просил обратить особое внимание на новый принцип охлаждения самых горячих частей — поступающее горючее как раз это и делает. Видите, тут особо написано: поверхности испарения. Второй важный, по мнению этого товарища, момент: материал лопаток. В этом томе технология их изготовления. К сожалению, придется следовать именно ей. Тут сведения из зарубежных источников. Вот распоряжение по наркомату: вы назначены руководителем ОКБ.

Так и получилось, что Архип Михайлович начал заниматься турбореактивными двигателями куда раньше, чем он это сделал в другом мире. И в тупики он не утыкался: все они были расписаны заранее. Ну разве что пару раз, когда он попробовал варианты конструкции, не предусмотренные в секретных бумагах.

Доклад получился оптимистического свойства: шестая модель двигателя проработала на стенде сто двадцать девять часов, выдавая полную тягу, чем начала терять мощность. Материальный результат работы начальник ОКБ он не поленился взять с собой. Не весь двигатель, конечно: это была лопатка первой ступени.

— Вы позволите глянуть? — неожиданно вмешался таинственный инженер. После разрешающего кивка конструктора (тот от неожиданности даже не дождался разрешения Сталина) старик взял лопатку, снял очки, сколько-то времени вглядывался в переднюю кромку, поднося ее близко к глазам, потом начал задавать вопросы:

— Монокристалл?

— Он. Наши отработали технологию, тут документация очень помогла.

— Трудности в механической обработке?

Вообще-то это был вопрос, но тон подразумевал, что эти трудности предвиделись.

— Тяжелый материал, товарищ Александров…

— Можно по имени-отчеству.

— …да, Сергей Васильевич, обработке поддается с трудом.

— И брака много?

— Сначала было до шестидесяти процентов, но мы увеличили выход годного. Теперь он составляет все восемьдесят три.

— А почему не используете алмазный инструмент?

Архип Михайлович с уважением подумал, что по внешнему виду кромки без очень хорошей лупы он сам ничего бы не смог на этот счет сказать. Но ответ у него был готов:

— Так нету, Сергей Васильевич. Обещали, что в конце квартала поставят.

Инженер повернулся к всесильному наркому внутренних дел:

— Непорядок, Лаврентий Павлович. Насколько мне известно, производство алмазного инструмента уже начато. А работа с подобными сплавами — как раз та, в которой такой инструмент заменить очень трудно, если вообще возможно.

Товарищ Берия отвечал весьма корректно:

— Напоминаю, Сергей Васильевич: производство алмазного инструмента пока не вышло и на десятую проектной мощности. Считайте, что оно мелкосерийное. Вот если бы из ваших источников…

В голосе инженера вежливости было ничуть не меньше, а то и больше:

— Да, это возможно, но вы сами знаете, товарищи, — тут взгляд Александрова неожиданно скользнул по лицам Сталина и Берия, — мы не можем всегда полагаться на поставки из-за границы. Переход на отечественные источники неизбежен, и лучше это будет рано, чем поздно. Но все равно ваш коллектив, Архип Михайлович, добился гигантских успехов. Примите мои поздравления.

И тут хитрый хохол сделал отменный дипломатический ход. Его вытянутое худое лицо украсилось обаятельной улыбкой:

— Благодарю за столь высокую оценку нашего труда, однако считаю нужным упомянуть заслуги ваших сотрудников, товарищ Берия, которые доставили нашему бюро ценнейшие сведения. Это сэкономило, не побоюсь слова, годы труда. Разумеется, такое вне моих полномочий, но попросил бы отметить наградами… этих людей.

— Вы правы, товарищ Люлька, эти сотрудники получат и награды, и звания, но вы сами тоже не будете обойдены ими, как только ваш двигатель пойдет в серию. У вас ведь есть связь с КБ товарища Гудкова?

Архип Михайлович немного удивился. Контакты его КБ и конструктором Гудковым имелись, но пока что были абсолютно неофициальными. И все же вождь о них знал.

— Да, товарищ Сталин, такая существует.

— Есть мнение, что ваш двигатель после надлежащих испытаний может пойти на машины товарища Гудкова, который он начал разрабатывать в инициативном порядке. Но также вам придется поделиться разработками с товарищем Климовым. Сейчас он главный конструктор на Рыбинском заводе.

И тут Сталин резко сменил направление обсуждения:

— Товарищ Александров?

Тот, к кому обратился вождь, жестом циркового фокусника извлек из тонкого портфеля листы.

— Вот, Архип Михайлович, схема турбовинтового двигателя. Это и будет епархия Климова.

Со Сталиным спорить мало кто отважился бы, и Люлька не относился к подобным лицам. Но с этим инженером можно было бы уточнить некоторые детали.

— Товарищ Александров, сила тяги у наших двигателей будет больше при том же весе…

— Совершенно верно. Вы также подумали, что и скорость самолета с винтами будет меньше, не так ли? Спешу подтвердить: вы правы. Но турбовинтовые движки большей частью пойдут на самолеты, требующие экономии топлива. Транспортники. Гражданские машины для дальних линий… да и средних тоже. Иначе говоря, вы с товарищем Климовым будете не конкурентами, а соратниками, делающими сходные движки, пусть и для различных сегментов авиации. Это понятно?

Разумеется, Архипу Михайловичу сразу стало все понятно.

История с провалившимся налетом на Баку получила продолжение в Берлине. Генерал Удет вернулся из Москвы в хорошем расположении духа. Он, разумеется, не знал о донесении, которое получил абвер от резидента разведки, но и без того имел в портфеле кучу ценных сведений. На пресс-конференцию, посвященную итогам налета, его не пригласили, но полную информацию он получил. Сверх того, Удет ухитрился встретиться с генералом Рычаговым (а его должность и роль в отражении нападения были хорошо известны германской военной разведке) и провести предварительные переговоры по получению информации о вооружении тех самых реактивных самолетов. Взамен русские выказали осторожную заинтересованность в технологии рентгеновской дефектоскопии сварных швов и в производстве материалов для уплотнений, рассчитанных на высокое давление. Немецкий генерал подумал мельком, что речь может пойти о строительстве подводных лодок.

А Гесс, которому доклад Удета попал на стол, заявил в очередной раз на узком совещании:

— Сведения от генерала Удета в очередной раз подтвердили провидение фюрера. Необходимо любой ценой избегать не то, что войны — просто конфликта с СССР. В данный момент мы к такому совершенно не готовы. На сегодняшний день наш главный враг — Великобритания.

В Лондоне также сделали предварительные выводы. Первый из них был столь же очевиден, сколь и печален: армаду бомбардировщиков ждали. Удивляться этому не стоило: сосредоточение подобного количества боевых самолетов не могло остаться незаметным. Наверняка русская разведка сосчитала количество единиц техники и, в свою очередь, пришла к очевидному заключению: существует лишь одна цель, на которую подобная сила может быть нацелена. Второй вывод тоже не содержал ничего приятного: план совместных действий Великобритании в союзе с Германией против СССР скоропостижно умер. И дело было не только в том, что свои нефтяные источники Советы сохранили, а потому были способны насыщать свои потребности и удовлетворять запросы немцев. Переговорщики с германской стороны проявили осторожность и не пожелали ввязываться в авантюру (слово это вслух не произносилось, но отчетливо подразумевалось). Хуже того: из Вашингтона дали понять, что и на их авансы правительство Гесса ответило дипломатическим, но твердым отказом. Немцам вовсе не требовались кредиты на создание мощной сухопутной армии, скорее могли бы понадобиться деньги на создание сильного флота — а это было не в интересах ни одной из великих морских держав. Следовательно, выигрыш войны против Германии (или хотя бы почетная ничья) виделся для Англии лишь в действиях на море и в воздухе.

Для подобного умозаключения имелись основания. Королевский флот намного превосходил германский и по общему тоннажу и, что виделось главным, по отдельным классам кораблей. Правда, английские силы оказались сильно размазанными по океанам. Ослабление средиземноморских сил виделось нежелательным: Суэцкий канал требовал жесткой охраны, а еще североафриканское побережье являлось как бы не не кратчайшей (и сравнительно доступной) дорогой к ближневосточной нефти. Тихий океан требовал еще большего внимания. Очень уж много данных свидетельствовали о том, что Япония нацеливается не только на Китай — это еще полбеды — но и на слабые места на азиатском побережье. В отличие от немцев, японцы активно строили авианосцы. Одно это обстоятельство требовало пристального внимания. Уже тогда моряки микадо рассматривались в качестве потенциального (и весьма вероятного) противника.

И еще оставался темной лошадкой французский флот. Степень его боеготовности виделась англичанам неочевидной, чтобы не сказать хуже. Линкор "Жан Бар", будучи в потенциале флагманом не из слабых, фактически висел чуть ли не гирей на ногах, поскольку его достройка требовала не менее года. Сплаванность галльских кораблей и обученность экипажей английская разведка также оценивала невысоко.

Только подводный флот Германии рассматривался неоспоримо грозной силой.

Американские военные не были особо обеспокоены потерей своих В-17. На то имелись причины. Во-первых, сами машины были официально куплены Королевскими ВВС; во-вторых, воевали добровольцы, то есть лица, не состоящие на государственной службе. Никакой газетной шумихи по поводу их предполагаемой гибели не было и быть не могло. В ответ на на ноту правительства СССР посол Лоуренс Штейнардт представил именно эти соображения.

Командующий ВВС САШ генерал Генри Арнольд был вызван на ковер к президенту. На требование объяснить обстоятельства и причины провала генерал, хотя и не знал ответа посла своей страны, дал точно такое же объяснение: напомнил боссу, что дело, мол, было представлено не государственным, а частным, летный состав не состоял на службе у правительства США, а техника была закуплена Великобританией с целью проверки ее эффективности. Результаты проверки оказались столь же отрицательными, как и всей операции: судя по тому, насколько хорошо русские подготовились, они заранее прекрасно знали и состав воздушной эскадры, и цель, и даже направление, по которому она летела.

Президент Франклин Рузвельт умел читать между строк и слышать между слов:

— Таким образом, вы полагаете, генерал, что причинами катастрофического результата налета являются скорее ошибки англичан, чем высокие боевые качества русского ПВО?

— Так точно, мистер президент.

— Я напоминаю вам, генерал, что пока что русские не являются нашим противником. Даже больше скажу: у нас прекрасные отношения и немалый торговый оборот. Но как президент я обязан предвидеть любой поворот событий. А поскольку у вас в распоряжении есть своя разведка, то мне бы очень хотелось знать, действительно ли разгром британского авиасоединения можно объяснить лишь недооценкой противостоящих сил, или все же русские не так слабы, как вы думаете. Жду вашего доклада через тридцать дней.

На сухопутном фронте подобное событие поименовали бы "боем местного значения". Самый отпетый лгун, будь то армейский или флотский, не посмел бы назвать происшедшее сражением. Чего уж там пыжиться — и на битву оно не тянуло.

На охранение конвоя из трех судов, следующих из Нарвика в Гамбург, был выделен эсминец "Теодор Ридель", он же Z-6. Корабль был почти новый, в состав Кригсмарине он вошел в 1937 году, зато экипаж был тертым. В этом сказалось везение. Погода была не для артиллерийского боя: в пятибалльный шторм разве что тяжелый крейсер мог бы задействовать главный калибр, да и то под вопросом. По этой причине английские кресера в деле не участвовали. И в этом немецкому эсминцу тоже повезло. Правда, и орудия "Теодора Риделя" оставались бесполезным украшением.

И еще кое в чем немецким морякам улыбнулась удача. Командовавший подводной лодкой его величества "Тритон" лейтенант-коммандер[34] Питер Ньюстед проявил большую осторожность. Он не решился атаковать из надводного положения, а вместо этого всплыл под перископ. Он не решился атаковать из надводного положения, а вместо этого всплыл под перископ и произвел атаку с предельной дистанции. Британская подлодка была вооружена американскими торпедами "Марк-14" (своих не хватало).

Правда, вахтенный акустик эсминца выкрикнул сначала: "Шум винтов по пеленгу двадцать три!", а через минуту "Две торпеды!", но увернуться корабль уже не успевал. Однако большое расстояние до цели привело к промаху одной торпедой. Вторая взорвалась преждевременно: до цели оставались считанные ярды. Это вполне тянуло на везение в сторону англичан хотя бы уж потому, что взрыватель вообще сработал, а в небронированном корпусе образовалась дырища чуть не два метра в диаметре. Впридачу германский экипаж получил аварийный останов правой турбины по причине лопнувших пароперепускных труб. Двое трюмных были убиты на месте и еще один получил настолько сильные ожоги перегретым паром, что шансы на его выживание были фактически нулевые. Уже потом выявилась сильная вибрация левого винта.

Германские военные моряки были отменно обучены. Контрзатопления тут же выправили крен и почти что компенсировали небольшой дифферент. Вахтенный акустик, чуть заикаясь, выдал пеленг на шум винтов подводной лодки.

Командир принял решение почти мгновенно. Возможно, в этом ему помог немецкий военно-морской устав, согласно которому командир конвоя головой отвечает за груз.

"Купцы" получили предупреждение по радио и, надрывая машины, уходили с места атаки противолодочным зигзагом. А "Теодор Ридель" ринулся прикрывать их отступление. Сказать правду, проектных тридцати восьми узлов он не выдавал, да и двадцати-то не было. Но и того хватило, чтобы англичанин убрал перископ и ушел на глубину ста десяти футов, где и затаился.

Эсминец ходил кругами, добросовестно бомбил и вслушивался. Английские моряки дышали через раз и напряженно ожидали окончания атаки немца. Через два с половиной часа германский корабль принял решение уходить на малом ходу, отслеживая шумы в поисках хоть чего-то, напоминающего подлодку.

Конвой ушел в Гамбург, а Z-6 — в Бремерсхафен, поскольку именно на тамошней верфи эсминец был сделан, и там имелось все необходимое для ремонта. По пути офицеры эсминца с истинно немецким тщанием восстановили картину атаки и пришли к однозначному выводу: почему-то противник избрал первочередной целью не корабли конвоя, а эсминец охранения.

Пока командование эскадрой думало, соображало и шевелило мозгами, пришло сообщение о другом конвое. В нем корабль охранения получил настолько тяжелые повреждения, что не дотянул до базы. Погибло пятеро моряков. Экипаж был, разумеется, снят торговыми судами. Удалось отстоять три судна из четырех.

Этих двух событий хватило германскому руководству, чтобы уловить тенденцию.

Глава 28

Буря разразилась не сразу, а лишь после того, как советские газеты опубликовали неполный список летного состава разгромленной авиаэскадры. Неполный лишь потому, что очень много документов вообще не сохранилось, а по номерам табельного оружия личность владельцев могли установить лишь власти той страны, которая это оружие выдала.

Да и то сказать: у американских добровольцев табельного оружия вообще не имелось, а было лишь то, которое находилось в личном владении. И пробить номера по картотекам не представлялось возможным хотя бы потому, что полных картотек не существовало в природе. Ну представьте: купил джентльмен на ярмарке оружия "кольт М1911". Вы что, всерьез думаете, что хоть кого-то в Соединенных Штатах заинтересовал номер на покупке? Не смешите.

С подданными Соединенного Королевства дело обстояло несколько иначе.

В следственных делах фигурировали не только серийные номера двигателей и полетные карты. И даже уцелевшие удостоверения личности и табельное оружие погоды не делали. А вот взятые в плен военнослужащие Королевских ВВС — то было совсем другое дело.

Статьи в английских газетах сначала старались быть нейтральными. Но очень скоро интонации сменились на гневные. И благородная ярость оппозиционной прессы обрушилась — нет, не на русских, как вы могли бы подумать. Отнюдь! Пинки и затрещины посыпались на правительство. Именно оно недосмотрело, недооценило, не учло… и далее по списку.

Результат сказался довольно быстро. Оплеуха кабинету Чемберлена оказалась очень уж звонкой. Правительство было вынуждено в полном составе подать в отставку. И премьером стал Уинстон Черчилль.

Надо быть справедливыми: новый руководитель английского правительства предпринял дипломатические шаги по всемерному сглаживанию конфликта с Советским Союзом. Ответ на полученную ноту, если перевести его на простой русский язык, выглядел примерно так: вообще-то, господа, целились вовсе не в вас, а лишь в Германию, ибо с ней мы воюем, совсем не с вами. Мы только лишь хотели лишить вражеское государство источников горючего. Однако подобные методы противодействия агрессивным шагам Германии нынешнее правительство решительно осуждает. В данный момент мы хотели бы видеть в вашей великой стране скорее союзника, и уж точно не потенциального противника… И все прочее в том же духе. Но ответить наркорминдел не успел.

Дорога ложка к обеду. Мы полагаем, что аналог этой русской пословицы имеется во всех языках мира.

В роли ложки выступила фирма "Хеншель", а точнее ее сотрудник профессор Герберт Вагнер. Получив животворящие пинки и деньги от Геринга, с которым, по всей видимости, поделился информацией гросс-адмирал Редер — не сам, конечно, а через верных людей — команда означенного профессора довела до ума планирующую бомбу. Но также до более-менее боевого состояния была доведена тяжелая бетонобойная бомба, рассчитанная на поражение бомбоубежищ. А уж соединить эти два устройства в одно труда не составило. Трудности скорее были в количестве, чем в качестве. Приказ рейхсминистра был однозначен: новейшими планирующими бомбами вооружить всю эскадру, и ради этого почти дочиста вымели склады готовой продукции.

Разумеется, экипажам эскадры "хейнкелей-111" понадобились тренировки. Правда, летчики не считали их трудными. Целью был очень большой дом, а не линкор, который, как известно, может маневрировать, уклоняясь от бомб, а также имеет недурное (а то и превосходное) зенитное прикрытие. К тому же бомбометание в линкор должно было производиться с достаточно опасной высоты две тысячи метров, а вот этот самый дом предписывали уничтожать, находясь на высоте восемь тысяч.

Подготовка к налету на Блетчли-парк проводилась максимально аккуратно. В первую очередь это касалось степени секретности. Не только летный состав — даже командиры высоких рангов не знали, на какую именно цель предстоит сбрасывать бомбы. Полетные карты штурманам выдали в самый последний момент. В дополнение к этому совершенно неофициально сообщалось, что бомбить будут лондонский порт.

Но одной лишь скрытности было мало. Штаб люфтваффе (а именно на его уровне принимались решения) не сомневался, что наличие трех полных эскадрилий бомбардировщиков на аэродроме близ Дюнкерка, критически близкому к Британским островам, не может остаться незамеченным. Поэтому немецкое командование озаботилось легендой: прошел официальный приказ на бомбежку Дувра. А что идут разговоры о Лондоне — так то словеса.

Никто не сомневался, что по пути к Лондону эскадру бомбардировщиков будут ждать. Тем более, что тревога у противника ожидалась: бомбить предполагалось в светлое время суток. И мощный антициклон, ожидавшийся в тот момент, способствовал видимости, как выразился генерал Удет, "миллион на миллион". Это выражение технический руководитель Люфтваффе позаимствовал у русских. А потому наличием истребительного сопровождения озаботились. Целых тридцать шесть "Ме-110" — сила!

Но на этом буйная фантазия людей Эрхарда Мильха не иссякла. Тот маршрут, который значился в секретных картах, проходил не по прямой. У наблюдателей должна было создаться впечатление, что реальной целью и в самом деле является Лондон или его окрестности.

Как всегда, план выстоял вплоть до первого столкновения. Видимо, английская разведка все же имела некий источник хотя бы на местном уровне. И поскольку о массовой бомбежке при таком сравнительно небольшом количестве бомбардировщиков говорить не приходилось, то вывод был сделан правильный: цель невелика по размеру, но имеет стратегическое значение. И на предполагаемом маршруте были подготовлены группы перехватчиков. Само собой, служба раннего предупреждения была поставлена на уши. Впрочем, в этом Великобритания имела уже богатый опыт Первой мировой войны, когда немецкие дирижабли бомбили Лондон.

Встречены незваные гости были еще над Ла-Маншем. Сначала четверка истребителей "спитфайр супермарин" легла на встречный курс эскадре. Это были, конечно, разведчики. Короткий воздушный бой не выявил победителей. Немцы, используя преимущество в скорости, попытались атаковать; англичане, обладая куда лучшей маневренностью, без особых усилий ушли от атаки, но заинтересованности в формате боя "четверо против тридцати шести" не проявили.

Частично хитрый германский план сработал. Когда на расстоянии каких-нибудь сорока миль от предместий Лондона эскадра вдруг повернула на северо-запад, обходя английскую столицу по дуге, английское командование ПВО несколько растерялось. Наивысшая степень секретности, окружавшая поместье "Блетчли-парк", оказала скверную услугу тем, кто планировал перехват: они просто не могли себе быстро представить, что за цель может оказаться на предполагаемом маршруте. Но на всякий случай поступили приказы усилить прикрытие крупных транспортных узлов в Сент-Олбенсе и Чешанте.

Но Фортуна немедленно отыграла в обратную сторону, то есть на пользу британцам. На перехват вылетело аж четыре эскадрильи (сорок восемь) "харрикейнов". По тем временам это были как бы не лучшие английские истребители. И надо же случиться: как раз они оказались валентными. В довесок получили приказ на перехват еще восемнадцать машин той же модели, но те базировались западнее Лондона и могли успеть лишь через полчаса.

Двухмоторные "мессершмитты" можно было назвать полноценными истребителями лищь с оговорками. Да, они были скоростные (в этом смысле получше английских оппонентов), отличались бронированием кабин экипажа, были хорошо вооружены (две двадцатимиллиметровые пушки и четыре пулемета винтовочного калибра), но… маневренностью уступали.

Стоит заметить, что по боевому опыту немцы существенно превосходили англичан. "Битва за Британию", которая в другом мире выковала английский воздушный щит, здесь еще и не начиналась. Во французской кампании английские летчики также не участвовали. В результате истребительное прикрытие "хейнкелей" было лишь слегка пощипано, но отнюдь не раздавлено.

До искомого дома оставалось не более десяти минут лета, когда до командования ПВО донесся яростный, чуть ли не панический вопль сэра Стюарта Мензиса, руководителя английской разведывательной службой MI-6: "Остановить их любой ценой!" Этот джентльмен отнюдь не был тугодумом. Получив из Блетчли-парка сообщение даже не о направлении полета немецкой эскадры, а лишь об отдаленном гуле авиамоторов, Мензис мгновенно сообразил, какой может быть цель.

Местное ПВО тоже не хлопало ушами. Не имея понятия о стратегическом значении этого поместья, зенитчики добросовестно выполняли приказ. Огонь велся в таком темпе, что расчеты зенитных батарей взмокли насквозь.

Заградительный огонь (никаким иным он быть не мог) не оказал желаемого действия. Задолго до достижения теоретической точки сброса немецкие бомбардировщики сбросили бомбы и дружно развернулись, сохраняя при этом некое подобие строя. Им предстояло, отбиваясь от истребителей, тянуть до Ла-Манша, где бы их смогли прикрыть те, кто уж точно мог дать прикурить англичанам: "мессершмитты" серии "Эмиль".

К земле понеслись тяжелые бомбы.

Всех людей, занятых в проекте "Ультра" и находящихся к моменту налета в поместье "Блетчли-парк", разумеется, погнали в бомбоубежище. Это был подвал в старом английском здании; правда, своды его были сделаны не из фортификационного железобетона, а из кирпича, но все же внушали уважение как толщиной, так и конструкцией. Подвальные опоры нельзя было назвать колоннами — нет, это были циклопические куски стены. Но и они не помогли.

В цель попали далеко не все бомбы. Одна влетела в лужайку перед фасадом, углубилась на тридцать один фут и не взорвалась. Еще четыре ее товарки попали в восточную стену дома и полностью ее обрушили вместе с половиной крыши. Главную же беду принесли те бомбы, которые, пробив остатки перекрытий, влетели в подвал и сработали.

Удивительное дело: техника, с которой работали математики и те, кого позднее назовут программистами, пострадала не так уж сильно. Она, разумеется, утеряла работоспособность, но толковые ремонтники могли бы демонтировать из останков порядочное количество целых деталей и узлов. Куда хуже дело обстояло с людьми. Спасатели, оперативно прибывшие на место, не смогли достать из завалов ни одного живого — ни сразу, ни через трое суток (именно столько длилась полная разборка руин). Те, кто не был расплющен взрывной волной, раздавлен обломками или изрешечен осколками стали и кирпича, погибли под водой: подвал оказался частично затопленным. Спаслись лишь сотрудники, которые в момент налета вообще отсутствовали в здании.

Встреча состоялась при полном непротивлении сторон. Чего там: стороны прямо-таки стремились к общению.

Нарком внутренних дел взял инициативу на себя:

— Сергей Васильевич, вам, полагаю, уже известно, что мы пообещали немцам реактивные снаряды РС-82 и РС-132?

— Ну, разумеется; у меня запланирована поставка таковых на склад через три дня, если не ошибаюсь. Будьте уверены, Лаврентий Павлович, заказ будет выполнен.

— Я и не сомневался. Но также у меня для вас некоторые сведения. Помнится, вы рекомендовали нам передать германской стороне сведения о центре в Блетчли-парке. Немцы ими воспользовались.

— Вот как? Думаю, что не ошибусь, если предскажу, что английская пресса подняла истошный визг. Дескать, разбомблена частная собственность, имеется множество погибших среди гражданского населения… я прав?

— Еще не правы…

— ?

— …видимо, английское руководство в некотором сомнении: стоит ли вообще доводить случившееся до сведения публики.

— Право, не знаю, как можно скрыть сам факт бомбежки. Очень уж громовое дело. Да еще массовое нашествие пожарных и медиков…

— Вот и мы так думаем. У меня вопрос. Есть ли у вас данные: кто именно был занят в этом проекте?

— Ого… Хм… Полного списка нет, но кое-что найти могу. Дайте мне двадцать-тридцать минут, и данные лягут к вам на стол.

— Пожалуйста, но только в этом кабинете.

Через двадцать три минуты еще теплый лист уже изучался наркомом.

— Почему вы напечатали эти фамилии красным?

— По моим данным, эти люди самые опасные.

— Для Германии?

— В перспективе и для нас.

— Хотя бы вкратце: чем именно?

— Этот — блестящий математик. И не витает в облаках, а имеет практический ум, которые применял не только для раскалывания шифров, но и для создания теории искусственного интеллекта. А это гигантские перспективы.

— А тот?

— Не тот, а та. Женщина. Гениальная программистка. Родоначальница этого вида деятельности, если хотите. Вся вычислительная работа шла через нее. Не знаю, как лучше объяснить… словом, она задавала порядок математических действий, причем с редкостной эффективностью… Так вот, я рассчитываю на английскую прессу. По идее, они должны опубликовать если не некрологи, то уж наверняка списки погибших. Ну, дальнейшее ваши сотрудники и сами сообразят. Но у меня, в свою очередь, просьба к вам, Лаврентий Павлович.

На подвижном лице Берии изобразилась живейшая готовность выслушать.

— Вы наверняка помните, с какими трудностями получилась матрикация подводных лодок. После товарищ Сталин мне еще выговорил за неосторожность.

— Да было такое, — ответил хозяин кабинета небрежным тоном, как будто речь шла о незначительном деле, хотя сам он так не считал.

— Так вот, у меня появилась идея, как ту же задачу выполнить с меньшими затратами, но при том сохранить секретность. Однако понадобится помощь ваших сотрудников. Вот взгляните на план…

Черчилль произнес свою мгновенно ставшую знаменитой речь в палате общин. В другом мире она получила широкую известность столь же быстро.

Правда, поводом для нее получили не обширные бомбежки английской территории, а всего лишь одна, но та имела настолько мощный резонанс в прессе, что, собственно, и педалировать было нечего и незачем. Почему-то разбомбленный объект упорно именовался чисто гражданским, хотя там работали и военнослужащие. Впрочем, о таких тонкостях пресса помалкивала.

"Мне нечего предложить вам, кроме крови, тяжкого труда, слез и пота" — вот что было сказано. Правда, премьер-министр не упомянул, что данное выражение является почти точной цитатой из трудов Джузеппе Гарибальди. Надо отдать должное: действие эта фраза произвела. И результатом было не просто воодушевление публики на борьбу с ненавистным врагом — нет, Черчилль, как и его двойник в другом мире, добился более чем существенной реорганизации правительства. Стоит отметить, что он получил оппозицию в своем же собственном кабинете: министр иностранных дел лорд Галифакс был открытым сторонником замирения с Германией.

Конечно, существовали и отличия. В мире Рославлева упор был сделан на личность Гитлера — именно с ним заключение какого-либо мира не представлялось возможным. Тут же Черчилль твердо заявил, что невозможен мир с Германией, а точнее с ее правящей кликой, безмерно жадной до соседского добра, ибо мало ей было почти что всей Европы — подавай также богатые Британские острова.

И наконец, прозвучали знаменательные слова: "Нам всем предстоит биться за Британию."

Те, кому положено, читали британские газеты внимательно. И лондонское радио слушалось столь же пристрастно. Вот почему высокопоставленные немецкие военные и флотские офицеры, не привлекая внимания, собрались поговорить. Обсудить. Прикинуть.

Решались не стратегические вопросы — для этого имелось высшее политическое руководство. Люди с погонами обсуждали, как лучше и быстрее убедить противников заключить мир. Понятно, что имелся в виду мирный договор с большой пользой для рейха. А поскольку в настоящий момент Германия находилась в состоянии войны лишь с Англией, то понятно, вокруг какой темы вертелось обсуждение.

Не нужно было пребывать в адмиральских или маршальских чинах, чтобы сразу додуматься до мысли: рейх нуждается в превосходстве как на море, так и в воздухе. Без этого десант на британский берег выглядел, по меньшей мере, авантюрой.

— На сегодняшний день у Рейха практически отсутствует стратегическая бомбардировочная авиация, — убеждал Геринг. — Мы могли бы разнести военную промышленность Британии по кирпичику, имея в распоряжении десять эскадр по сотне бомбардировщиков в каждой. И доказательство тому — рейд, которые осуществили наши орлы, разбомбив… важный стратегический объект.

Сей изящный словесный оборот рейхсмаршал употребил, поскольку не посчитал нужным раскрывать истинную сущность перед всеми собравшимися.

— И это, — продолжал Толстый Герман с необыкновенным воодушевлением, — при том, что наши потери оказались минимальными! Не вернулось на аэродром лишь четыре бомбардировщика из тридцати шести, а также одиннадцать истребителей сопровождения. Да и то пятеро из выпрыгнувших с парашютом были подобраны нашими кораблями.

В разговор вступил генерал-полковник Франц Гальдер. Этот баварец неоднократно отмечался критикой решений Гитлера (по военной части, конечно). В другом мире его отставили с должности начальника генерального штаба, а потом и арестовали по обвинению в заговоре против фюрера. Но мало кто осмелился бы оспорить авторитет Гальдера в чисто военных вопросах.

— Мне кажется, герр рейхсмаршал, в своей оценке вы недоучли стратегическую внезапность вашего налета. Именно стратегическую: противник явно не предполагал, что мы можем выбрать именно эту цель. Но в следующий раз англичане не сделают этой ошибки. И потери Люфтваффе могут стать неприемлемыми. Теми самым сорвется возможность очистить Ла-Манш для операции вторжения. А без десанта на Оострова война станет затяжной.

Намек поняли все присутствующие. Печальный опыт такой войны у Германии имелся.

Геринг в силу должности захотел было спорить по авиационным вопросам, но тут в дискуссию вмешался гросс-адмирал Редер.

— Господа, у Кригсмарине появились некоторые сведения о стратегических аспектах войны на море. В частности, наш источник убежден, что главным фактором, позволяющим сравнять силы на море, являются авианосцы. Также он советует поручить именно летчикам командовать этими кораблями — когда они появятся у Германии. Примите также во внимание: Япония в хорошем темпе строит корабли этого класса. А у Соединенных Штатов таковые уже имеются.

Такой подмоги рейхсмаршал авиации никак не ожидал. Больше того: все последнее время шла подковерная борьба между флотом и авиацией именно по этому вопросу. Вот почему очередной вопрос толстяка прозвучал предельно нейтрально, даже с дружественным оттенком:

— Эрих, я полагаю, у вас есть основания относиться к этим сведениям серьезно?

Не было сказано "с доверием". Но никто и не пробовал сформулировать вопрос именно с этим словом. Также никто не пытался уточнить источник сведений. Все понимали, что ответа не будет, хотя многие догадывались о происхождении сведений, а некоторые даже знали это. Редер ни на секунду не колебался в ответе:

— Еще ни разу полученная информация не была фальшивой. Еще ни разу рекомендации от этого источника не оказывались бесполезными. И косвенным доказательством этого является начало формирования противником трансатлантических конвоев. То есть наши подводные лодки суть все еще действенное оружие против одиночных судов. Но мы можем достичь большего…

Дипломатические отношения СССР и Великобритании были сведены до минимального уровня — послы оказались отозванными. Торговые договора, правда, Советский Союз выполнял, но новые не заключал. Точно так же дела вели английские партнеры.

Британия осталась почти наедине со старым врагом — Германией. Но пока что через Атлантику беспрепятственно шли американские суда с поставками.

На столе была обильная, а по меркам России другого мира даже роскошная закуска. Впрочем, к икре, осетрине и другим прелестям рыбной кулинарии в нынешем мире Рославлева относились с куда меньшим почтением. Но и выпивка присутствовала в количестве не чрезмерном, но достаточном для взаимоуважения.

За столом находились двое. Хозяином дома был сам инженер-контрабандист. Его собеседником — не собутыльником! — был начальник охраны, понятное дело, находившийся не при исполнении.

— Вот как хочешь, а рыбка горячего копчения куда вкуснее.

— Ну нет, Сергей Василич, не соглашусь. Как закуска, она…

— Точняк, Николай Федорыч! Именно то самое слово. Но закуска — еще не еда. Впрочем, возьми лососинку.

Капитан госбезопасности уже уговорил три стопочки беленькой, оставаясь при том в трезвейшем состоянии. Инженер выкушал аж полтора наперстка. На самом деле это были стопочки, но неприлично малого, по мнению Полознева, объема.

И тут совершенно внезапно начался серьезный разговор.

— Знаешь, чего опасаюсь?

Ответом была поднятая бровь.

— Что Англия потерпит значимое поражение на море.

— Сергей Василич, у тебя там, что ль, родственники имеются?

Слова были шуткой, как легко понять.

— Попробую объяснить. Британцы могут заключить мир с Германией.

— Опасаешься, что стакнутся?

— Нет, не то. По всем признакам, немцы пока что трясутся от одной лишь мысли — воевать с СССР. А нам следует бояться, что англичане перестанут заказывать оружие и прочие военные материалы в США.

— Да неужто ты предполагаешь, что они…

— И никогда! Даже в мысль не возьмут. А вот натравить на нас японцев — очень даже. Глянь на карту, — тут инженер извлек, как всегда, из ничего небольшой атлас. — Вот… я бы отсюда нанес удар. И перерезать магистраль. Так вот, тогда Япония могла бы стать для Америки первейшим покупателем вооружения.

— Так отобьют наши. Уж не впервой. На Халхин-Голе так наподдали, что нате вам.

— А вражины и не будут стоять насмерть. Взорвут тоннели здесь… или здесь… точно не скажу, где, но сделать можно. И кирдык снабжению Приморья по Транссибирской.

— Сергей Васильч, так ведь знаю тебя хорошо… ну, достаточно. Не верю, чтоб ты чего не придумал.

— Николай Федорыч, не я первым додумался до идеи. "Воздушный мост", вот что могло бы помочь.

— А, понимаю: снабжение транспортными самолетами. Но ведь ими бронетехнику не перебросишь.

— Можно было бы. Есть такая… подходящая техника.

Полознев лишний раз доказал, что водка его так запросто не берет. Глаза капитана прямо загорелись.

— А покажи картинку! У тебя же есть, точно знаю.

После некоторых колебаний хозяин пиршества, давно перешедшего в совещание, решился:

— Ну, ладно. Пожди немного… погоди… о, вот.

На ярком экранчике (большой прибор на столе бы не поместился, поскольку тарелки и блюда никто не двигал) показалась картинка. Полознев впился взглядом в изображение.

— Четыре двигателя, понятно… дальность?

— От груза зависит. Если восемьдесят тонн, то семь с половиной тыщ километров, а сто двадцать тонн провезет лишь четыре восемьсот. Заметь: машина не пассажирская, всяких там мягких кресел в ней нет. Чистый транспортник.

— Если восемьдесят — так выходит, им аж четыре танка перебросить можно?

— Опять же от типа танков зависит… Тут, понимаешь, понадобится чуть ли не политическое решение. Дело ведь не в самолете, не только в нем, имею в виду. Подходящие аэродромы понадобятся, да всякие расходные материалы, да горючка. Это я бы помог раздобыть. Но в первую очередь надобны подготовленные люди. С ними-то и есть главная засада.

— Что, долго готовить?

— И долго, и дорого… говорю ж тебе, нужно политическое решение. Эх! Ладно, последнюю порцию.

И старый инженер решительным движением опрокинул в себя все, что осталось в его стопке. Было там граммов пятнадцать.

— Итак, я вас слушаю, — скорее индифферентным, чем командным голосом промолвил президент Соединенных Штатов.

— Наши источники в Баку сообщают, что британцы предприняли попытку авианалета на тамошние нефтяные источники эскадрой, в которой было около ста шестядесяти самолетов, включая истребители сопровождения, а также американские бомбардировщики, управляемые добровольцами. Не долетев до цели, один английский самолет задымил и повернул обратно. Его судьба неизвестна. Еще один бомбардировщик был принужден к посадке на аэродроме Кала. И, наконец, еще один был вынужден совершить посадку ввиду повреждений. Наши граждане захвачены живыми не были, но, по меньшей мере, пятеро англичан взяты и подверглись интенсивным допросам. Что касается русской авиатехники, то основные боевые действия совершались реактивными самолетами, вооруженными ракетами. Также участвовали геликоптеры, но их роль сводилась ко взятию в плен парашютистов и экипажа того самого бомбардировщика, который вынужденно приземлился. О боевых возможностях этих машин ничего не известно, кроме того, что они без труда поднимают и переносят чуть ли не взвод солдат в полной выкладке. И. наконец, в бою участвовал истребитель с винтом; у того ракет не было, он вооружен крупнокалиберными пулеметами.

— Чем вы объясняете столь высокую эффективность действий русских? Превосходством в технике?

— Никак нет, сэр: в первую очередь все же недооценкой противника со стороны англичан. Судя по всему, они рассчитывали на противодействие силами небольшого количества устарелых поршневых истребителей. И, соответственно, у русских получилось создать стратегически внезапную оборону.

Генералу удалось удивить босса:

— Как вы это назвали?

— С вашего позволения, это вид обороны, которая оказывается по возможностям полностью неожиданной и потому необычайно эффективной. В данном случае: реактивные истребители, имеющие возможность не просто пускать ракеты, но также по исчерпании боезапаса оперативно приземляться на аэродроме Кала — это ближайший — и, соответственно, быстро заправляться и перезаряжаться. Но также мои аналитики не исключают, что у русских имелись разведданные, способствовавшие хорошей подготовке к отражению налета. Кроме того, источник отмечает, что общее количество реактивных самолетов было весьма невелико: до двадцати. Другой источник сообщает, что общее количество этих самолетов у русских не может быть большим по причине их крайней дороговизны.

Президент мгновенно ухватил тонкий момент:

— Они дороги в производстве или в эксплуатации?

— Точных данных нет, сэр. Но возможно и то, и другое. В частности, имеются данные от фирмы "Роллс-ройс", что их опытные образцы реактивных двигателей имеют ресурс менее двадцати часов. Отмечаю, что наша промышленность таких не производит.

— Благодарю за хорошую работу, генерал Арнольд. Отчет оставьте, я над ним еще поработаю. Вы свободны.

Глава 29

Ни гросс-адмирал Редер, ни какой-либо из других командиров Кригсмарине не знали и не могли знать, что события чуть-чуть свернули с того пути, который уже был пройден в другом мире. Но при том они подталкивали этот поворот. Были доработаны бесконтактные торпеды по совету русских. Немецкие инженеры провели крайне дорогостоящие испытания данных торпед и довели их до ума. Также рейхсканцлер по совету Редера запретил даже проектировать, а не то, что строить сверхлинкор, однако дал ход достройке авианосца "Цеппелин". Геринг, вцепившись в возможность, предоставленную моряками, отдал приказ усиленно тренировать авиаторов в части взлета-посадки на палубу.

А в Стокгольме Те, Кому Надо (с немецкой стороны) усиленно искали возможность очередного контакта. Русские на все авансы отделывались общими фразами о "несвоевременности". Немецкие военные и флотские представители пришли к очевидному выводу: русская разведка находится в стадии получения и проверки информации.

Но сдвиги исторических событий произошли не только в количестве и качестве: они случились и во времени.

С легкой руки журналистов, а потом историков все лавры в осуществлении запланированной операции подводной лодки U-47 получил ее командир Гюнтер Прин. Это было не вполне заслуженно.

Штаб Дёница давно примерялся ударить по базе Королевского флота в Скапа-Флоу. Можно сказать больше: возможность прорыва через пролив Кёрк уже была доказана разведывательным рейдом подлодки U-14. Осталось лишь подгадать момент и осуществить дело на практике.

С первой частью дело обстояло не так радужно. Агенты в Скапа-Флоу имелись, проблема заключалась в оперативной связи. Использование радио означало провал связника с вероятностью чуть ли не сто процентов. Не особо свежая информация заключалась в том, что в бухте Скапа-Флоу достоверно находится устаревший линкор "Ройял оук" и линейный крейсер. Но агент не смог разузнать названия второго.

И тут — разумеется, это было счастливым совпадением — помощник советского военно-морского атташе согласился на встречу с немецким коллегой. Совершенно неофициальную, понятное дело, то есть как и раньше. Без протокола. И уж точно без униформы.

Видимо, советский представитель был сильно голоден. К этому выводу немец пришел, узнав, что тот заказал шведские тефтели с гарниром. Впрочем, русский решил частично следовать немецкому примеру, добавив к заказу кофе (как же без него?) и клюквенный мусс.

Встречу можно было обозвать беседой или торговлей — это не так важно. Куда важнее то, что немец начал серьезный разговор первым.

— Mein Herr, считаю должным довести до вашего сведения вот что. Через примерно два месяца ожидается большой конвой из Соединенных Штатов на судах под американскими флагом. Предположительно, под охраной американских кораблей.

Советский моряк про себя отметил, что немецкий собеседника безупречен, если не считать небольшого эльзасского акцента.

А немец продолжал:

— Мы полагаем, что груз может иметь стратегическое значение. В частности, планируются к поставке бомбардировщики — в разобранном виде, конечно — артиллерия и боеприпасы к ней.

— Береговая или зенитная? — нейтрально спросил русский.

— Та и другая. Но самолеты важнее. Сто восемьдесят штук. Участие американского летного персонала в боестолкновениях не предполагается.

— У нас имеется некоторый опыт отражения массированных воздушных налетов, — столь же индифферентно ответил русский. В переводе с дипломатического языка слова означали: "Германии следует озаботиться усилением ПВО. У нас таковая уже имеется." А еще советский моряк подумал, что на обучение личного состава звукометристов и операторов радарных установок потребуется время, но сколько именно — он не знал. Вероятно, собеседник пребывал в таком же неведении.

Немец продолжил:

— У нас такового опыта пока что нет, и мы хотели бы его избежать — или хотя бы не обретать его как можно дольше.

Это уже было не просто намеком, а прямым указанием, что Кригсмарине планирует перехват этого конвоя.

— Разумеется, мы бы не желали, чтобы военные и в особенности гражданские объекты в Германии подвергались бомбовым ударам.

Немец понял эти слова правильно: русские не считают нужным хоть как-то противодействовать удару по конвою.

А советский моряк продолжал:

— Мы думаем, что компетентные лица из Германии могут провести встречу вот здесь, — из кармана пиджака любитель тефтелей достал листик с напечатанной картой. На нем красовались Оркнейские острова. — Предположительно там будут вот эти господа.

Из кармана был извлечен другой листок, на котором были написаны слова "Ройял Оук" и "Худ". Второе название сопровождалось знаком вопроса.

— Они занимают важные посты, — безразличным тоном заметил германский офицер. Про себя он, как и многие другие до него, с трепетом подумал: в какой же должности пребывает русский осведомитель в Адмиралтействе?

— Ваши сведения не вполне точны, — нудным тоном поправил многознающий собеседник. — Должность вот этого господина, — палец ткнул на название "Ройял оук", — звучит грозно, на деле же он мало что решает. Сидит себе в своем кресле и встречает прибывающих гостей. Второй — другое дело; тот личность с неизвестными возможностями. И еще добавьте: в клубе планируется перестройка. Оставят лишь главный вход. Но точные даты нам неизвестны. Добавьте еще: некто, имеющий опыт общения с аристократами, рекомендует проявить уважение и подарить вот этому господину целых три бутылки шампанского.

Это означало, что, опасаясь немецких подводных лодок, англичане планировали перекрыть пролив Кёрк. И не так уж важно, чем именно: противолодочными сетями или минами. Отсюда следовало: надо поторопиться с той операцией, о которой помощник германского военно-морского атташе только что узнал (подобные сведения были явно не его уровня). Но столь же многозначительным был совет насчет шампанского. Отсюда неоспоримо следовало: русские знают что-то такое об этом линкоре, и это "что-то" прошло мимо внимания флотской разведки.

Вот почему изменения событий произошли также во времени. Нападение лодки U-47 в другой истории случилось раньше. И сама атака выглядела иначе.

Но, как это обычно бывает, действительность решила внести коррективы. Но потом, как это обычно бывает, действительность решила внести коррективы в планы. Первым сюрпризом было наличие трех кораблей на рейде. Но был и второй.

— Что за… — вслух удивился командир U-47. Для военно-морских крепких выражений были основания: облака на небе подсвечивались, как будто за горизонтом корели гиггантские костры. Через пару секунд Прин понял: это было северное сияние[35].

Различить названия кораблей корветтен-капитан Прин не мог по причине недостаточного освещения, но по силуэту прикинул, что крайний справа — скорее всего, это линейный крейсер. Чуть левее стояло на якоре нечто не вполне понятное, но разглядеть силуэты орудий удалось. И, наконец, старый линкор. В опознании силуэта ошибиться было невозможно.

Командир подводной лодки должен не только быстро думать. Еще более важным качеством для такого офицера является умение быстро принимать решения — предпочтительно правильные. Гюнтер Прин, обдумав информацию от штаба Дёница, решил последовать совету атаковать сперва линкор.

Так, в носовом залпе четыре торпеды, в кормовом — одна. Перезарядка займет полчаса. Такая задержка на акватории крайне нежелательна: могут найти и тогда вбомбят в грунт.

— Атакую линкор!

Уже по возвращении на базу в Вильгельмсхафене Прин доказывал лично Дёницу, что это решение было стратегически и тактически наивыгоднейшим. Главный подводник Рейха благожелательно кивал героическому подчиненному, но про себя думал, что Гюнтеру просто наворожила удача.

Условия для торпедной стрельбы были почти учебные: на дистанции шесть кабельтовых, под прямым углом к неподвижной цели. Прин помнил рекомендации, поэтому произвел трехторпедный залп. В душе он ожидал подрыва погребов. Уж после такого "Ройял оук" не имел бы никаких шансов на выживание.

Расчет оказался почти точным. Торпеды взорвались в полном соответствии с показаниями секундомера. Корабль сразу стал крениться, к тому же начался пожар. И лишь немного позже огонь добрался до погребов. Видимо, те были не полны, поскольку взрыв оказался не настолько силен, как можно было ожидать.

Но любоваться зрелищем было некогда. Командир U-47 довернул перископ, ловя в визире то, что он полагал второй по важности целью. Одновременно рулевой выполнял лающие команды:

— Право, тридцать! Так держать! Лево один, Оскар!

Малоподвижная на перископной глубине лодка медленно двигалась, ловя носом цель и одновременно приближаясь к ней. До нее было девять кабельтовых. Даже в темное время (а было чуть позже часу ночи) можно было разглядеть перемещающиеся синие маскировочные огоньки на палубе.

— Давай, Курт!

Последняя из остававшихся в носовых аппаратах торпеда ушла в сторону крейсера, который все еще не выбрал якорь. Но результат попадания оказался иным.

Не услышать такое было невозможно. Лодку тряхнуло, как если бы в надводном положении случилось прямое попадание фугасного снаряда среднего калибра. Лопнули лампочки в центральном посту.

Линейный крейсер "Худ", краса и гордость Королевского флота, в этой истории погиб не от снаряда линкора "Бисмарк". Но гибель крейсера от взрыва погребов главного калибра была столь же впечатляющей. Неконтактная торпеда взорвалась под днищем крейсера — в самом уязвимом его месте.

Перископ U-47 все еще был поднят. Прин решил израсходовать последнюю торпеду. Позиция лодки была весьма подходящей для тихого ухода из гавани, но не для стрельбы по последней крупной цели. Про себя корветтен-капитан принял решение: уходить в пролив Кёрк независимо от результатов атаки.

Командир вспомогательного корабля "Пегасус" проявил решительность и отдал приказ избавиться от якорей. Все котлы, кроме одного, были холодными, о полном ходе можно было лишь мечтать, и все же корабль тяжело сдвинулся с места. Возможно, именно это перемещение и сделало успех дерзкой германской субмарины не полным. Торпеда взорвалась под правой скулой корпуса корабля; подводная пробоина оказалось большой, но не смертельной. Ход и без того был невелик, после взрыва он упал еще больше, и все же на четырех узлах "Пегасус" дотянул до береговой отмели. Он оказался единственным кораблем, который спасся после подводной атаки. Видимо, судьба решила хорошенько позабавиться: только на этом вспомогательном крейсере не погиб никто. Зато жадная Фортуна с избытком отыгралась на линкоре и линейном крейсере. Лишь треть экипажа с "Ройял оука" удалось спасти. Что до экипажа "Худа", то его доля везения оказалась куда меньше. Из воды достали живыми четверых матросов.

История получила громкий резонанс. Немецкая пресса захлебывалась в патриотическом угаре. Германские эсминцы были отомщены с лихвой. Как и в другой истории, Дёниц получил повышение в звании, став вице-адмиралом. Что до Прина, то ему достался Рыцарский крест железного креста. Впрочем, в звании подводника не повысили, потому что корветтен-капитаном он стал недавно.

В Англии газетные статьи исходили словами ярости и скорби. Это, впрочем, ожидалось. Раздавались голоса, что все базы подлодок до единой надо разнести в песок бомбовыми ударами. Разумеется, умные люди к подобным воплям не прислушивались, ибо трезво оценивали возможности английской авиации. Зато без особого шума предпринимались меры по защите трансатлантических конвоев. Американцы выразили мнение, что-де развеваюшийся флаг США на кораблях конвоя является надежнейшей защитой от пиратов Дёница. Английские адмиралы ответили столь же просто, сколь и категорично: отныне ни один из конвоев не выйдет в Атлантику без защиты в виде британских эсминцев как наилучшей противолодочной защиты. При этом не имеет никакого значения, под какими именно флагами пойдут торговые суда. В ходе переговоров американские флотские офицеры выкатили встречное предложение: дескать, сам по себе британский флаг на боевых кораблях делает их желанной целью для немецких подлодок. А потому, если Германия не хочет военного столкновения с Америкой, то не станет атаковать американские эсминцы. А уж они-то смогут найти и уничтожить немецкие подлодки, если те начнут крутиться под винтами у серьезных парней. В ответ англичание вежливо указали, что противолодочное оборудование на кораблях Его Величества — лучшее во всем мире.

В конце концов переговорщики пришли к компромиссу: караван из судов в количестве не более двадцати четырех будут сопровождать шесть американских и столько же британских конвойных кораблей. Вооружение таковых будет рассчитано на борьбу прежде всего с подводными лодками. Этот пункт возражений не вызвал. В свою очередь, звездно-полосатые партнеры внесли в соглашение свой пункт: командиры американских эсминцев получат приказ ни в коем случае не открывать огонь и не нарушать нейтралитет иным образом первыми. Какие-либо враждебные действия в отношении германских кораблей будут предприняты лишь в ответ на нападение. На этот пункт согласие удалось получить без затруднений.

Несомненно, разговор Странника и Полознева под выпивку с закуской был доведен до сведения наркома Берии. Тот, в свою очередь, не замедлил доложить Хозяину.

— Лаврентий, насколько Странник уверен в возможности советско-японской войны?

— Совсем он в этом не уверен, но опасается.

И так как Сталин явно ожидал продолжения в виде собственного мнения наркома, тот добавил:

— Мне кажется, что наличие крупных транспортных самолетов по-любому будет полезным. И эта работа не станет для Странника чрезмерно тяжелой. Труднее придется тем, кто эти самолеты будет осваивать. Но поскольку серьезного флота у нас на Дальнем Востоке нет, туда придется перебросить сколько-то новейших подводных лодок.

— Но лишь после того, как те докажут свою эффективность в соответствии с планом "Варшавянка".

Это название уже было одобрено Хозяином. Основывалось оно на том, что во всем мире лишь трое знали наименование класса новейших дизельных подлодок.

— Так точно. Полагаю, что выполнение плана начнется чуть раньше, чем… тогда. Вот данные из США. Тот самый караван. Это подтверждает и другой источник.

— Вот и поглядим на результат.

— Мне кажется, о возможностях японского наступления стоит спросить товарищей Шапошникова, поскольку он имеет громадный опыт штабной работы, и товарища Жукова, имеющего самый большой боевой опыт именно с японцами.

В голосе вождя отчетливо прозвучало мрачное удовлетворение:

— Да, но не сейчас. Когда у тебя, Лаврентий появятся факты, доказывающие подготовку японского наступления. Но нельзя исключить проявление осторожности с их стороны: при Халхин-Голе японская армия получила урок.

Что-то в этом роде Берия ожидал, поскольку не замедлился с ответом:

— По данным аналитиков, борьба армии и флота в Японии не стихает ни на минуту. Пока что флот получает больше ассигнований. Но если армейцы получат толчок от внешнего источника, то… могут начать подготовку.

Для принятия решения Хозяину понадобилось чуть менее папиросы.

— Через пять дней пригласи товарищей Гризодубову, Раскову… и Чкалова сюда. Пусть осваивают пассажирскую технику — этот Ил-18. Валерия Павловича на час раньше. Что до транспортных машин, то они достанутся команде Голованова, но его приглашать на это совещание не надо. С ним я сам переговорю… послезавтра.

— Все будет сделано.

Берия сделал вывод: Полина Осипенко, похоже, останется командовать вертолетчицами.

— Вопросы?

— Просьба относительно Странника. Нужно сейчас командировать его в КБ Королева. У них готова ракета, способная в теории подняться на высоту двести километров. Считаю нужным матрицировать ее — хотя бы три экземпляра. Александров сам настаивал на этом. И еще он предложил вот какой план…

Берия достал пару страниц печатного текста и протянул Сталину.

— …он полагает, что сможет без больших усилий матрицировать еще подводные лодки, но при условии сохранения секретности. Разумеется, в последнем вопросе подмога НКВД обещана.

Хозяин взял бумаги и внимательно их проглядел.

— На Дальний Восток, значит?

— Да. В разговоре со мной он особо подчеркнул, что освоение этих лодок возможно и в составе Северного флота. Но если только на дальневосточной базе будет подобное сооружение, то матрицирование как средство переброски труда не составит.

— Есть мнение, что товарищ Александров опять забегает вперед. Сначала стоит осуществить тот проект, что уже предложен, в районе Мурманска. Но если будет доказана возможность матрикации подводных лодок без риска… тогда подумаем. Само собой, сразу же поставить в известность моряков. Обучение экипажей, снабжение, быт — все будет за ними. Если все пройдет должным образом — привлечь судостроителей, пусть и не сразу. Нам понадобится воспроизведение кораблей во всем, включая не только машины, но и приборы. Вооружение, само собой.

Берия наклонил голову. Мысль Хозяина была насквозь логична и понятна. А тот продолжил:

— Будет ли возможность матрицировать там же корабли другого типа?

— Да, но меньше крейсеров, поскольку у Странника таковых просто нет.

Нарком имел в виду, что крупные корабли отсутствуют на складе.

— Сооружение нужно подготовить с запасом. Возможна покупка боевых кораблей и гражданских судов у других стран. Пусть твои люди с участием моряков подберут место. О работах по матрикации докладывать мне каждый день. Предусмотреть участие врача. Странник бывает неосмотрителен в части собственного здоровья, а он и сейчас очень нужен, и еще долго будет нужен.

Берия кивнул и быстро сделал пометки в блокноте.

Но Сталин не торопился завершать беседу.

— Что с атомным проектом?

Все цифры и показатели Берия знал наизусть:

— Задержка сейчас не с изделием, а с полигоном для испытания. В настоящее время роют вертикальный ствол шахты. Дошли до глубины пятьсот двадцать метров. Странник настаивал на километровой глубине. Но еще понадобится не менее полугода, если учесть затраты времени на штреки, то есть горизонтальные отводы.

Нарком остановился перевести дух, и тут же прозвучал очередной вопрос:

— На какой стадии реактор?

— Само сооружение готово. Однако требуется установить в нем системы контроля и управления. Они мало того, что сложные — Александров настоял на дублировании всех приборов и цепей. Также не меньше четырех месяцев займет подготовка к загрузке топливных элементов и сам процесс. Монтажники справились бы намного быстрее, но Странник настоял на драконовских — он так и выразился — мерах безопасности. Разумеется, понадобится матрицирование этих элементов, но позже, перед самой загрузкой.

Вероятно, упоминавшему выше Страннику многократно икалось или чихалось во время этого совещания. Мы не можем утверждать это со всей уверенностью, но зато убеждены, что указанное обстоятельство, если и сущемтвовало, то не сильно помешало провести совещание в экономическом отделе НКВД, в котором участвовали Рычагов и Локтионов. Рославлев хотел также привлечь Смушкевича, но тот был в отъезде.

Генерал-лейтенант Рычагов про себя отметил, что тон хозяина кабинета был чуть официальнее обыкновенного.

— Товарищи, нам поставлена задача обсуждения концепции будущего самолета. Не истребителя, а штурмовика. В отличие от хорошо знакомых тебе, Павел Васильевич, штурмовых вертолетов, он будет дешев в изготовлении и эксплуатации. Сейчас он доводится в КБ Ильюшина. От нас требуется уточнить требования к изготовлению. Наметки могу предложить сразу. Логика тут простая. Машина будет летать непосредственно над полем боя, причем на малой высоте. По ней будут стрелять из всего, что может стрелять. Следовательно, потери нельзя предотвратить, но можно снизить. Первое, что приходит в голову: наличие стрелка, защищающего хвост. Самолет без такового — легкая добыча для истребителей противника. И забудьте о пулемете винтовочного калибра. Сзади будет березинский пулемет, с ним я помогу… Второе: дополнительная броневая защита стрелка. Заметьте, товарищи: речь не идет о кардинальной переделке уже существующей машины. На это может просто не хватить времени. Но в будущем подумаем о лучшем варианте штурмовика. Два двигателя воздушного охлаждения, усиленное бронирование… всякое такое.

Некоторое время летчики переваривали сказанное, потом Локтионов покачал бритой головой, хмыкнул и осторожно заметил:

— Я не конструктор, но опасаюсь, что дополнительная навеска брони утяжелит машину. Да еще стрелок и крупнокалиберный пулемет туда ж. Ильюшинцы могут не вписаться по требованиям к дальности. И опять же скорость понизится.

— Что до скорости и дальности: придется конструкторам малость попотеть с аэродинамикой. В любом случае подготовленные экипажи куда ценней того, что удастся выцедить по этим показателям. Но также можно получить большой выигрыш, используя грамотную тактику штурмовки. Гляньте на вот эти варианты…

Летчики не просто глядели: они вглядывались пристально и читали внимательно. Через двадцать минут Рычагов нарушил молчание:

— Сергей Васильевич, может быть, стоит погонять подразделения или даже целые части на тех симуляторах… ну, ты знаешь.

Инженер шумно вздохнул.

— Есть возможность дрессировки на Ил-2, но…

Еще вздох.

— …ситуация переменилась, короче говоря. Товарищи Сталин и Берия могут просто не дать мне времени это делать. Вот разве что такой финт. Сам дрессировать не буду, но обучу человека — желательно летчика — работать с настройками симуляторов. То есть он может и сам обучиться, но время на это уйдет как бы не раза в четыре больше. Александр Дмитриевич, если удастся убедить Сталина выделить на это обучение неделю моего времени… ну, четыре дня в жестоком минимуме… то может выгореть. Павел Васильевич, и ты при случае замолви словцо. Ну, а если не прокатит — тогда, Александр Дмитриевич, придется тратить деньги, бензин, моторесурс и все такое прочее на хорошее обучение. Вон Пал Василич в этом деле многоопытный.

Авиаторы переглянулись.

— Сергей Васильевич, а почему вдруг такое внимание к штурмовикам-самолетам, а не к вертолетам?

Вопрос Рычагова прозвучал отнюдь не праздно. Он-то видел "крокодилы" в действии. Пусть они уступали в скорости абсолютному большинству тогдашних самолетов, но уж по точности стрельбы им равных не было, да и броня была отменной.

Ответ последовал не сразу. Летчикам показалось, что этот человек, который обычно не лазил за словом в карман, сейчас с некоторым усилием подбирал нужные выражения.

— Все дело в том, что без меня никто не сможет достать нужные запчасти, материалы и всякое прочее к вертолетам. И постепенно штурмовым авиачастям настанет кирдык. Ильюшинские штурмовики советская промышленность сможет производить совершенно без моего участия. Та самая соломка, которую стараюсь подстелить. Случись большая война — без штурмовых авиаполков пехоте придется туго.

Вплоть до выхода из здания наркомата оба летчика молчали. Потом Локтионов как бы между прочим заметил:

— Скоро будет совещание у товарища Сталина, я буду участвовать. Попробую поднять вопрос.

Разведке Соединенного королевства, похоже, улыбнулась удача.

Ну в самом деле: изложение (не фотокопия, к сожалению) доклада германского агента, ставшего очевидцем воздушного боя английской бомбардировочной армады и русскими истребителями.

Стоит отметить, что основные моменты в этом докладе уже были известны: реактивные истребители с ракетным вооружением, отличающиеся громадным превосходством в скорости, разнесли в клочья и перья самолеты бедняг, имевших несчастье стать у них на пути. Но было кое-что, не вошедшее в прежние сообщения.

Тот, кто наблюдал лично за боем, высказал предположение о смешанном составе истребительной части: в кабинах реактивных машин, похоже, сидели немцы, а винтовых — русские. Вот это стоило доклада начальнику разведки. А тот, понятно, передал сообщение премьеру, ибо дело это оказалось с отчетливым политическим духом.

Черчилль был, как всегда, корректен:

— Сэр Стюарт, есть ли дополнительные свидетельства в пользу этого предположения?

Стюарт Мензис был истинным английским джентльменом не в меньшей степени, чем босс. Во всяком случае в том, что касалось учтивости:

— Сэр, мои люди консультировались с опытными пилотами, в том числе с теми, кто был наблюдателем боев во Франции. По их мнению, особенности тактики и, главное, воплощения ее в небе указывают на, самое меньшее, сильное немецкое влияние в том, что относится к реактивной истребительной авиации. В дополнение: как раз глупейшая, по мнению всех пилотов, выходка тех, кто пустился в почти безрассудную атаку на винтовых истребителях — типично русская.

Премьер-министр отвлекся от ящичка с сигарами и прикрыл в раздумье глаза.

— Все же, сэр Стюарт, оснований для серьезных политических выводов маловато. Постарайтесь получить подтверждения из независимого источника.

Стоит отметить, что Стюарт Мензис не так уж сильно ошибался. Разумеется, он не знал русской пословицы "Мастерство не пропьешь", зато знал, пусть и от пилотов, что тактический почерк — вещь вполне узнаваемая и главное, сохраняется надолго.

Но даже обычный почерк можно, приложив некоторые усилия, изменить.

Эпилог

Авторам очень хотелось написать стандартную фразу: мол, история замерла на мгновение перед тем, как свернуть…

Не можем. Любовь к правде не позволяет. Не замирала история, она всего лишь медленно и постепенно начала поворот.

Война с Финляндией так и так оказалась выигранной, но с другим счетом. Тогда СССР продемонстрировал полную неспособность воевать умением (а лишь числом), что Гитлер расценил как стратегическую слабость. В результате он принял решение отставить планы войны с Англией в пользу войны с СССР.

На этот раз фюрер умер раньше, но перед смертью успел повернуть руль политики Рейха достаточно круто. И те, кто правил Германией после него, приняли решение не начинать войну с Советским Союзом — во всяком случае, пока соотношение сил не переменится.

Не участвовали британские наземные войска в битвах в Европе за Францию. Не получили англичане опыта современной сухопутной войны; между тем Франция капитулировала. В результате опыт так и не появился. Полем боя могли остаться лишь вода и воздух. Не случилось сплотившей нацию эвакуации из Дюнкерка.

Но и "Битва за Британию" пока что, строго говоря, не началась. Всего лишь один германский налет — правда, пораженной оказалась стратегическая цель. Строжайше охраняемый секрет Великобритании в виде центра по перехвату и расшифровке радиосообщений в Блетчли-парке оказался уничтоженным мощными немецкими бомбами. Погибли те, кто знаниями и талантом могли в скором времени погубить военно-морское могущество Рейха. Эффектная атака немецкой подводной лодки позволила уничтожить английские линкор и крейсер, но это был тот самый случай, когда справедливо можно было констатировать: "У короля много"[36].

В сущности на европейском поле осталось лишь три игрока весомого класса: Англия, Германия и СССР. Первые двое уже готовы были вцепиться друг другу в глотку. Советский Союз всеми силами демонстрировал нейтралитет. Попытка мощнейшего авиаудара по бакинским нефтяным полям провалилась: тот был отражен при минимальных потерях.

Но оставалось еще два игрока, вроде как не участвующих в европейских заморочках, но тем не менее важных при оценке мирового расклада сил. Это были США и Япония.

Над этим как раз и размышлял Рославлев, сидя в своей квартире на Петровке.

Формально говоря, Америка все еще стояла на позиции изоляционизма. Эта точка зрения имела сильнейшую поддержку не только среди избирателей, но и среди деловой элиты. Первым вполне хватило опыта Великой войны, хотя прямое американское участие оказалось в конечном счете небольшим (в сравнении с европейцами). Но и значительное количество влиятельных представителей деловых кругов было против прямого вовлечения в боевые действия. Промышленники полагали, что куда выгоднее продавать, чем воевать. Однако финансисты считали на большее количество ходов вперед. С их точки зрения продавать можно и нужно было не только другим странам, но и своей собственной. Но для этого требовалось, чтобы Америка воевала. С кем?

И, наконец, Япония. Можно было бы ради красного словца сказать, что у этой страны пасть больше желудка. Сухопутные силы Японии крепко завязли в Китае. При этой мысли Рославлев усмехнулся. Номинально Гоминьдан был центральной властью, фактически же центробежные силы были вполне сильны. И отнюдь не последнюю роль, а особенно на севере страны играли коммунисты. Впрочем, Манчжурия так и так оставалась более-менее удобным плацдармом для наступления на Приморье.

По старой изобретательской привычке Рославлев попробовал зайти с другого конца. Задачу выполнил? Формально — да, войны с Германией пока что нет и не предвидится. С другой стороны: а все ли сделано в этом мире? Ну нет.

Космическая программа. Атомный проект. Это то, что бросается в глаза. А еще электроника… тут определенно думать надо.

И партноменклатура. Та самая, которая в другом мире ради собственного выживания сначала сожрала самого Сталина. А после сыграло уже не стремление к самосохранению — элементарная жадность. В результате проглоченной оказалась вся страна. Что-то надо делать… Правда, матрикаторские умения тут точно ни при чем, играет предзнание. Играет, но может и не сыграть.

Флот? Нет, не то; усилий требует гигантских, но ни в год, ни в десятилетку он не делается. И еще большой вопрос: нужен ли он в таком виде, какой имеется у той же Америки, Англии, Японии. Даже Германии.

И все же: что предпринимать с Японией? Америка… она пока уж точно подождет.

Конец второй книги

Примечания

1

охранный корпус, название происходит от шведского слова Skyskårsor. Полный аналог немецкого Schutzstaffeln — охранные отряды (сокращенно — SS). Создан в 1922 г.

2

ракеты (шведск.)

3

геологическое образование, характерное для Карелии. В специальной литературе именуется лакколит. Представляет собой округлый скальный выступ.

4

Финляндия приняла в 1918 году свастику в качестве символа на знаменах и технике ВВС и танковых войск. В настоящее время этот символ красуется на президентском штандарте. Разница с нацистской символикой состоит в цвете (финская — голубая, германская — черная) и в ориентации (финская представляет собой квадрат, стоящий на своей стороне, а германская — тот же квадрат, стоящий на углу).

5

имелись в виду минометы калибров 82 и 50 мм, соответственно.

6

о, аллах! (арабск.)

7

во время дебатов о нейтральном статусе страны как раз это предложил сделать своим политическим противникам Урхо Кекконен, тогдашний президент Финляндии (РИ).

8

именно так начались переговоры в РИ.

9

в то время он был наркомом вооружений.

10

английская марка ручной гранаты. По виду и по характеристикам очень близка к советской Ф-1, она же "лимонка".

11

в то время Штудент был командующим всех парашютных и авиадесантных сил люфтваффе.

12

препарат из группы амфетаминов. В те времена продавался в германских аптеках свободно и полагался практически безвредным.

13

в буквальном переводе: "Не забудь меня" (нем.); также этими словами, но со слитным написанием в немецком языке именуется незабудка.

14

атака и натиск (нем.)

15

знаменитые немецкие ученые-оптики.

16

жаргонное наименование подлодок серии "К".

17

то есть кочегар топил котел так, чтобы стрелка на манометре указывала на красную отметку, соответствующую максимальному разрешенному давлению пара.

18

история жизни пациента с упором на обстоятельства, связанные с болезнью (лат.)

19

генерал Гудериан и в самом деле был прусского происхождения.

20

в бомбе этого типа два куска урана выстреливались навстречу друг другу с применением взрывчатки, при их соприкосновении масса получалась больше критической. Позднее от этой схемы отказались ввиду ее недостаточной эффективности.

21

быстро, оживленно (итал.). Музыкальный термин.

22

прозрачный намек на обстоятельства перед началом Первой Мировой войны. Тогда Великобритания обещала Германии свой нейтралитет в ее столкновении с Францией и Россией.

23

мелкая морская птичка. Она же полярный воробей, поскольку размер вполне соответствует.

24

это не выдумка. Подобное определение встречалось в разных печатных трудах неоднократно. По мнению людей, знакомых с предметом, впереди французов в этом отношении лишь голландцы.

25

во французском языке, как и в русском, существительное "чулок" мужского рода.

26

позднее вошел в состав экспедиции Тура Хейердала на "Кон-Тики". В русской литературе его фамилия ранее транскрибировалась "Раабю".

27

имелась в виду эпиграмма: "Петь можно с голосом и без, что доказал нам Марк Бернес."

28

боевая информационно-управляющая система, в данном случае предназначена для автоматизированной выработки рекомендаций по управлению торпедной стрельбой и маневрированию.

29

в 1911 году решением суда "Стандард ойл" была разделена на семь формально независимых компаний. Но фактически клан Рокфеллеров сохранил влияние во всех них. В частности, контрольный пакет акций оставался за ним.

30

имеется в виду: поставить лопасти в такое положение, чтобы сопротивление воздуха было минимальным. Возможно лишь для винтов с регулируемым шагом.

31

соответствует званию лейтенанта в РККА. Следующим по званию является второй лейтенант (в РККА — старший лейтенант)

32

аналог русского "ни пуха, ни пера".

33

Вальтер Николаи во время Первой мировой войны руководил германской военной разведкой.

34

звание примерно соответствует капитан-лейтенанту (СССР).

35

это случилось и в РИ.

36

стандартная фраза, которой моряки Королевского флота провожают тонущий корабль.

Content

Алексей Переяславцев, Михаил Иванов
ЗИМНИЙ ГАСТРОЛЬНЫЙ ТУР

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Эпилог

Примечания