Ни ума, ни фантазии

Никита Немцев

© Никита Немцев, 2019

ISBN 978-5-4496-8516-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Эту странность

Как странника укрой в своем жилище.

Гамлет, действие 1, сцена 5

— На циферблате шесть. Ваш поезд в девять?

— В девять тридцать.

— Что ж, постранствуйте. Это так просто: упаковать вещи и перемещаться в пространстве.

С. Кржижановский. Странствующее «странно»

Мои пальцы странствуют по корешкам, глаза обегают табуны букв, лампочка сплёвывает жёлтым чахоточным светом, а в окно стучится луна. Я ей не открою. Холодно.

Я судорожно ищу подходящий эпиграф. Сборник готов — не хватает только этой безделицы. Гёте? Бодлер? Борхес? Неудачный эпиграф — худшее, что может быть на свете. Хуже только перловка.

Глаза молят об отдыхе, буквы кажутся фиолетовыми и оживают. Включаю Шостаковича и ложусь на диван: под головой Толстой — углом тычет прямо в шею. Хорошо.

Флейта звучит насмешливо, как бы с упрёком: ты не поздравил друга детства, Никита, ты гад, ты ехидна, у него же день рождения! А точно. Написал ему сегодня: «Как житьё-бытьё твоё красноярское?». Он отвечает: «Ничего, день рождения вот праздную». Я и тогда не поздравил — пошёл Хармса перечитывать в надежде на эпиграф.

Стойте-ка. Да. Кажется, к поздравлению хорошо пойдёт эпиграф из Рабле. Точно! Из его предисловий. Что-нибудь про сифилитиков и пьяниц — то-то обрадуется: он же медик. Открываю синюю книженцию. Сейчас-сейчас… Чёрт! Это не Рабле, а Селин. Ладно, тоже врач. Так-так-так. Вдруг я чувствую, что уже не держу книгу в руках, что я свалился, что я куда-то пропал, что я — даже сказать — внутри книги: на меня валится дохлая лошадь, я слышу звук выстрелов: вдруг понимаю: лошадь — это Ъ, стрельба — гласные заговаривают зубы согласным; невдалеке две Н сидят в суффиксе, обнявшись, и хохочут: из приставки выходит сухопарая И, приближается ко мне и вероломно щекочет; я бегу на чистые поля, — но оттуда меня смахивают мои же заметки: ничего не остаётся: я решаюсь броситься со страницы в неизвестность, — но книжка захлопывается, наступает полная ночь. Только из межстраничного зазора какой-то свет долетает.

— Эй, ты чего? — раздалось подо мною. Я отшатнулся. Оказывается, я самым неприличным образом уселся на Ё — прямо на точечки.

— Извините, — пробормотал я.

— А! Так это ты тот самый похититель эпиграфов? — Ё поёжилась непоседливо.

— Кажется, так.

— Эй, Ж! Ну где тебя носит? Он здесь! — Ё крикнула в сторону. А потом снова ко мне: — Думал, так легко буквы достаются? Ты вообще знаешь, сколько ты уже наворовал?

— Постойте. Погодите. Я не понимаю. О чём вообще речь?

Но Ж успела обнять меня своими чёрными лапищами, и крик мой стал беспомощней, чем последний комариный писк.

Никита Немцев. Ни ума, ни фантазии

Странный парень этот Никита. Зазвал в Москву свою блинскую, а сам забурился не пойми куда. Приезжаю, значит: дверь открыта, никого нет. Только листок на столе и книжки разбросанные. Непорядок.

Ну, полистал я, короче. Нет его ни в Селинах, ни в Раблях. Пара клякс замызганных нашлась, но ведь не мог же он, кхе-кхе…

А сборничек мне понравился. Некоторые страницы — почти лихорадка, естественно, но даже интересно. Я чуть-чуть подправил. Ну так, слегонца. Корни-то забыл, районы Красноярские путает. И всё такое.

Розыски Никиты я продолжаю. Об успехах я вам обязательно доложу. Хотя вообще — грустно, жалко и обидно. Нормальные ребята эти писатели, а всё на эти самые эпиграфы идут. Как бы тут и самому не загреметь…

Ни любви

Кража, публичное выступление, употребление психоактивных веществ, признание в любви суть явления одного порядка: всё это преступление, выход за пределы своего «я» — навстречу странному и неизвестному.

А. Ф. Шульгин. Химическая история любви

Висельники

Кхм-кхм. Э-да. Ну то есть, как бы…

Вот.

Парень один был. Весёлый такой, знаете? Но на самом деле грустный, конечно. Между двоемирием и вечным возвращением у него мысли барахтались — вот как. В институте он учился ещё. Или закончил уже — не помню. Занят был души шатанием свободным, в общем. А звали его Антон. Или Володя? Пусть будет Ваня — так удобней.

И вот этот Ваня пил. Наотмашь. Ну, так могло показаться. Один он, в общем-то, ни-ни, даже на морозе. Да и за компанию тоже. Он за компанию только рядом сидел: сигареты курил крепкие и шутки травил висельнические, так сказать. Или про литературу заливал — если вдруг начнётся. Или на дерево залезал — если дело на природе. Или посуду мыл — если всё-таки дома. А вообще Ваня пил, да.

Радостей у него было немного, а те, что были, — и радостями-то никакими не были. И если опять начиналось это мучение, если собирались у кого-нибудь все забулдыги мира, Ваня обычно думал: «Уйду», — говорил: «Остаюсь», — а сам сидел ни то и ни сё.

— Что́?

— Ничего, — отвечал Ваня беспомощно толстому парню и наливал ещё одну. Нет, он пиво, кажется, пил.

Курили, болтали, смеялись. Хотя вообще-то молчали. Слушали Doors и молчали. А тут вдруг вылез один: в костюмчике, как жёрдочка:

— Так правду говорят о величии Достоевского или преувеличивают?

— Чего? — Ваня переспросил.

— Ну. Величие Достоевского.

— Я не понимаю сути вопроса.

— Ну. Величие…

Жёрдочку в костюме до поёживания волновало, кто именно убил Карамазова-старшего, ведь, так сказать… Или кто убил старушку процентщицу, — вернее, как это поможет… Или почему Ставрогин повесился на шнурке, если…

— Кириллов такой смелый!

С неожиданною для себя самого резкостью, Ваня обернулся на этот голос: тоска, что давно уже ошивалась у него на душе, — сделала ручкой и сменилась интересом.

Смелостью Кириллова была очарована девушка крайне потешной внешности: геометрия её очертаний настойчиво ломалась рядом небрежно разбросанных деталей: складочка у левого уголка рта не отражалась справа; нос, будто боясь подозрений в еврейском происхождении, давал лихой выгиб вглубь; глаза были цвета зелёного чая, но в правом из них примешалась чаинка; и пробор, из которого струились по обе стороны чёрные, несколько вьющиеся волосы, — как-то сам собою отползал с середины головы.

Щёки говорили: «Это лицо — груша!» Волосы перекрикивали: «Это лицо — колокольчик!» Чёрная юбка, белая блузка, серые колготки: пытаясь строгостью подпоясать природную нелепость, она одевалась как училка.

Это была Даша.

С удивлением Ваня расслышал, что говорит она всё ровно то же самое, что сам он наговорил бы интересующейся Достоевским жёрдочке — если бы не тошнотворная скука. Речь её была хлёстка, напориста и сокрушительна: доводы неколебимы, суждения безапелляционны, размер груди второй.

Ну, то есть. Так как-то. А дальше не знаю, что было. Нет, ну немножко знаю… Они понравились друг другу. Ну. Вроде. Ну. Ване так показалось. Он и позвал её гулять — то ли в Измайловский парк, то ли в Филёвский, — хотя, честно говоря, кажется, это были Сокольники или Воробьёвы.

Договорились, встретились. Ваня надел свои лучшие, должно быть, джинсы и пять тюльпанов Даше вручил. Нет, это лилии были (а похожи на хризантемы). В общем — по пути сорвал.

— Что это? — спросила Даша, пышно изумляясь: Ваня уже надеялся на улыбку. — Ты что, сорвал? — Ваня кивнул, и она тут же ударила его цветами. — Негодяй!.. Беспутник!.. Проходимец!.. — И бросила букетец вон. — Не делай так больше!

— Почему?

— А если все начнут цветы рвать — что тогда?

— Да ничего страшного. — Ваня заглянул ей в глаза. И понял: страшно.

Духи́ у неё были душные.

Немного порасспросил. Даша училась на истфаке: Третий Рейх изучала. Любила Гайдна, Вольтера, Ломоносова. Зачитывалась Чернышевским: бедненький он, конечно, — писал в этой своей ссылке, шаги считал… Хотя дурацкие у него идеи, придурь просто, — но в этой-то придури и самая суть! И…

Ваня не расслышал, что ещё.

То ли по косогорам спускались, то ли по тропинкам ходили. Ваня пытался увести Дашу совсем в глушь, там хорошо, — но она оказалась строптивица: природа хороша, когда она вписана в город, когда обнесена забором, а на этот обрыв я не пойду!

Они устроились на примирительной скамейке, и Ваня предложил ей сигарету из портсигара дождливого цвета.

— Я не курю.

— Ладно.

Даша спросила, не против ли он, если она поест. Ваня против-то, конечно, не был, но, в общем, — был. Сам голодный потому что. А всё равно сказал: «Нет, конечно». Даша достала из сумки контейнер и стала есть бутерброд. За ним ещё один. И ещё. А потом ещё. Ваня диву давался: он-то привык, что женщины едят как птички.

Покончив с обедом, Даша откинулась на спинку и задрала голову — чтобы получше рассмотреть синее-синее небо. Ване предстал во всей красе её бесформенный подбородок и две белёсых волосинки, что торчали из него. Он давно догадывался, и всё же надеялся, что это враньё: но в уголке любого — самого даже красивого лица — прячется уродство.

В траве какие-то гады копошились, а кроны бухтели угрюмо. А. Нет. В кроне тоже копошились, но не гады — дети. Воздушный змей угодил у них туда и утлой ниточкой повис. Дымок сигареты вился незатейливо. Сорокалетний мужик с игрушечным вертолётиком носился где-то рядом…

А Даша с Ваней — молчали изрядно. Ну, много. Ваня понятия не имел, куда смотреть, — переводил взгляд с зелени деревьев на зелень Дашиных глаз. Ну, то есть. Ну, может быть. Или про… Нет, не пойдёт. А если о… Глупо и неинтересно! А может, о… Нет, даже думать противно. Или…

Иногда — бросал смущённые взгляды на Дашины ноги.

Тут случилось страшное. Ваня — так сказать — высморкался.

Даша сделала вид, что не заметила.

— Это клён? — спросила она.

— По-моему, каштан.

— У каштанов же листья другие. У нас в Ново-Переделкино растут.

— Переделкино? Там все попадают в переделки?

И хотя острота была углом градусов в сто семьдесят — Даша долго хихикала, скоро-скоро стуча себя по коленке.

Спустились в овраг — там прудик хороший. Или речка? А! Это Москва-река, да. Закат в смущении краснеет, по листику усталая гусеничка ползёт, яблони уже подмигивают плодами — осене́ет.

— А по-моему, лучше, когда не понимают совсем, чем когда понимают чуть-чуть. В этом правды больше, — болтал Ваня.

— Ты неправ! Ты… Ты… Ты максималист! — Даша на месте даже стала от львиного своего возмущения. — И… И мальчишка!

— Ну да. Или навсегда, или никак, — Ваня тоже остановился.

— Но это же глупо!

— Ну да. Глупо. — Тут Ваня громко э-э-э… Ну-у-у-у… Неловко сказать даже!.. Тут Ваня громко — хе-хе-с!.. Ну, как сказать… Если можно так выразиться… Ну, который вот тот самый… Э-да… Вот. Такие пироги.

Короче — он громко харкнул.

— Не плюйся! — Даша взвилась и засопела.

— Почему?

— Ну зачем тебе плеваться? А мне потом эти харчки обходить!

— Ты здесь часто бываешь?

— Я не про твои, а вообще!

— Ладно, прости.

Ваня заметил кошку с пойманным воробушком в зубах. Всё. Убежала. Только хвост и видел.

— Я с двенадцати лет плююсь, — оправдывался Ваня, когда они двинулись дальше. — Мне не кажется, что это так ужасно.

— Тогда не плюйся хотя бы при мне.

— Хорошо, не буду, — соврал Ваня.

Неудобно изогнувшись на ходу, он заглянул ей в глаза: два блюдечка, налитых зеленоватой водичкой. Зачем-то он спросил:

— А ты правда считаешь, что объективно прекрасных вещей нет?

— Конечно, нет! — фыркнула Даша. — Это всё вкус. Нравится — не нравится. А объективность — выдумка сплошная.

— Но она же есть.

— Чем докажешь?

— Ничем… Просто есть она, и всё. — Ваня стушевался и обиделся на себя. Или наоборот… Или вот так… А впрочем…

Но не продолжали — уже о Достоевском болтали. Гуляли и болтали — не всё ли равно, о чём?

Хотя прогулка их, надо сказать, была скорее перебежками от скамейки к скамейке. Даша не очень любила ходить: вернее, она не умела гулять.

— Да вон там сядем! И нормалёк! — воскликнул Ваня, заприметив какой-то деревянный — для песка, что ли? — короб.

— Ты глупости говоришь! Сейчас мы найдём скамейку.

— Да нормально будет, чего ты? — Ваня уже плюхнулся на короб: он оказался со скатом, так что Ваня потихоньку съезжал.

— Пойдём-пойдём-пойдём-пойдём!

— Да ты попробуй хоть. Не понравится — сразу уйдём.

— Ладно. — Даша покорилась. Её попа на секунду коснулась досок и тут же её хозяйка подскочила: — Мне не нравится, пойдём!

И увлекла Ваню своею ручкою.

Ещё ходили, ещё говорили. Вроде бы, к тому же коробу пришли. И к набережной. И к скамейке. И к набережной. Вечер спускался, волоча полы по земле. Даша укуталась в бирюзовую шаль и зябко потёрла плечико.

Ваня зачем-то собирался с духом: понятия не имею, зачем.

— Стой, — сказал он вдруг Даше.

Она остановилась. Ваня взял её за плечи и уставился как в зеркало.

Он прекрасно уже сознавал, что именно в Даше будет его бесить и что именно будет бесить её в нём. Он замечательно понимал, что нет на свете вещи, которая убереглась бы от гнилой осени. Он не обманывал себя надеждами, что когда-нибудь сомнения улетучатся. Он знал, что общих снов у них никогда-никогда не будет. Но всё-таки — сказал ей три дурацких слова.

Потому что влюблённые — это только два висельника, которые сплелись в объятиях.

Июнь 2018

Две половинки

Одиноко Дима грустил.

— Ты чего?

Грустил в темноте, откинув жаркое одеяло. Ночь вгрызалась в мысли и превращала их в бесформенные штуки, рассыпающиеся образы. Часы тикали насмешливо. Ася — с тонким лицом, как будто из досточек, недостроенным — внимательно смотрела в Димино ухо.

— Ничего, — ответил Дима.

— Ну ладно. Тогда давай спать. — Ася отвернулась.

Дима упёрся локтем в подушку и вглядывался в её затылок: пушок и выбившиеся из хвостика прядки были как-то особенно заманчивы.

Тоска прогоняла сон. И диван неудобный, со скатом (обычно соседка здесь спит, а вообще Ася на кухне живёт). Сейчас положит ей руку на талию, — а она сбросит. Они не спали, обнявшись как медведи, — слишком жарко. Смешно: называется «спать вместе», — а всё равно выходит врозь.

— Я грущу, оттого что единство недостижимо, — сказал он мучительным шёпотом.

— Вот дурачок! — Ася обернулась и поцеловала ему лоб. Сплетение взглядов… Ася поняла, что Дима серьёзно. — Так. Поясни.

Дима лёг и заложил руки за голову, выставив на обозрение подмышки:

— Чего все, по-твоему, хотят?

— Денег? — сказала Ася (а впрочем, неуверенно).

Дима хмыкнул в нос:

— Единства все хотят. Ну зачем, по-твоему, церкви, концерты и пьянство придумали? Единства ради. А его и у любящих, кажется, нет…

— Блин. Ну это просто второй этаж мысли! — сказала Ася довольно серьёзно. — А какого ты единства хочешь? Одинаковые мысли чтобы?

— Космического единства, рабства взаимного… Один дух, одно тело…

Тут Ася положила ему руку на живот: Дима боялся щекотки больше смерти, так что завизжал как девочка, — и второй этаж мысли обвалился. Дальше говорили о другом: о московской жаре, об Асиной сессии, о смешном консьерже, — но никак не о космическом единстве.

Беспокойный сон, дурная голова, солнце пятку печёт, — Дима проснулся. Он любил вставать раньше Аси и в женских тапочках выходить на балкон покурить, глядя, как Ломоносовский проспект убегает прочь, раскидывая по сторонам дома, парки и магазины…

Дима протянул руку к тумбочке и нашарил сигареты. Попытался встать, но заметил, что нога его не слушается. Странно: затекать должна бы рука, а не нога. Дима откинул одеяло, чтобы проинспектировать ногу.

Вы, должно быть, видели пачки «Оптимы» на тридцать сигарет? Та же дрянь — только больше. Так вот, откинув одеяло, Дима обнаружил, что они с Асей напоминают большую пачку «Оптимы». Одна рука — с сигаретными ожогами — его, другая — с красными когтями — её, одна нога — бесстыдно волосатая — его, другая — бритая, блестящая — её. Две шеи, четыре глаза. Известные органы — исчезли за ненадобностью. Только грудь одна болталась справа, — но у Аси они небольшие, так что можно и не считать.

— Ася!!! — заорал Дима в ужасе. Та проснулась, осмотрелась, зарыдала.

Их тело стало раза в полтора шире, чем полагается, а со стороны Аси даже вдавалось внутрь, оставляя за ней талию (впрочем, легче от этого не становилось). Поскольку каждый вполне владел только своей стороной, о любом мало-мальском движении им приходилось договариваться. На то, чтоб вылезти из кровати, понадобился добрый час. Когда решили пройтись по комнате, — Диме пришлось взять командование на себя: «Левой! Правой! Левой! Правой!» Ася поначалу путала, но скоро Дима́ся обвыклось и смогло передвигаться молча. Целоваться стало удобнее. Да и в целом — не так уж скверно было. Разве только…

— Мне же в универ надо! — Ася спохватилась. — Да и тебе тоже…

— Давай так: сначала к тебе на пары заскочим, а потом ко мне.

Возникал вопрос гардероба.

— Мы в мои вещи не войдём, — Ася ныла. — Смотри, как нас раздуло!

— Зато мы теперь как пара плакучих ив. — Он чмокнул её.

К счастью, Асина соседка (в это время предававшаяся кутежу) была ни худая, ни полная, а попросту жирная. Кроме того — со вручения диплома у неё оставалась весьма удобная мантия синего цвета. Исполинская юбка, колоссальная футболка, голиафская мантия — и ничего, сносно.

Сборы-сборы-сборы. Пока Ася пудрилась, Дима чихал. Добрались, наконец, до ботинок. Дима уже полез своей ногой в зелёную кроссовку…

— Синий с зелёным не сочетается, — заметила Ася.

— Но моего-то размера всё равно нет.

— Ну-ну. — Ася вытащила из-под трюмо такую же точно кроссовку, но коричневую. Дима заподозрил её в неверности, но промолчал.

— Это брата, — пояснила она.

Что врать придётся — об этом Ася догадывалась, но не думала она, что врать придётся именно охраннику в универе (консьержа и метро удачно миновали). Тот был въедлив и любопытен. Пропуск Диме, конечно, выписал (паспорт у него всегда с собой — пиво же надо как-то покупать), но поглядывал эдак с хитринкой. Ася сказала, что Дима — он по обмену, из Беларуси приехал. Хитринка никуда не делась. Ася сказала, что Дима профессор из Сорбонны. Хитринка протёрла очки и раскрыла глазки пошире. Ася фыркнула и потащила Диму вперёд. Охранник смотрел вслед и улыбался: вот, дескать, какой интернационал!

Вообще же, нужды в конспирации, кажется, не было. Лекторам — плевать, студентам — похрену́, ну а студенткам — мало разницы, о чём именно судачить (сплетня лепится не из фактов, а из каприза). Своей репутацией Ася не шибко дорожила: в институте она была как бы чужачка. Из друзей у неё был только Вовчик, — да и тот с насморком.

Слушали (вернее, не слушали) лекцию про дуализм и что-то там. Пока Ася, раскрыв рот, безотрывно глядела на лектора (есть у неё страстишка к мужчинам за сорок), Дима перемигивался с рыжеволосой вертихвосткой за соседней партой.

Ещё одну пару отмотав, направились к Диме в институт. У него было уютно и болтливо: все по десять раз спросили, откуда такая мантия и что это за симпатичная башка справа от него.

— Невеста, невеста, — отвечал он всем. Ася чувствовала себя красной.

Лекция была интересная, хотя и чёрт знает, о чём, — даже Ася вслушивалась. Хотя обидно! Дима ведь правша, — а этой-то руки странным стечением обстоятельств был лишён. Ася предложила самой вести конспект, но Дима её почерка не понимал, так что корячился с левой.

Кончились пары, пошёл дождь, разошлись студенты, заплясала сигарета в Диминых устах.

Ася ручкой разгоняла дым перед собою, когда Диме позвонили.

— В «Дед-декаданс»? Буду через полчаса, — сказал Дима в трубку.

— Какой ещё «Декаданс»? — нахмурилась Ася.

— Да дружбан мой, Юлик. Мы пива выпить сегодня договаривались.

— Мне вообще-то к сессии готовиться надо. — Ася приподняла брови со значением.

— У тебя ж с собой конспекты? Мы тихонечко, мы не помешаем.

«Декаданс», как и всегда, был шумный, душный и весёлый. Ася, поджав губы в сдерживаемом гневе, бездумно переворачивала страницы, а Дима с Юликом несли какой-то вздор про общих знакомых.

— Я рад, что вы вместе, — сказал Юлик, подпёрший лицо кулаком

— Спасибо, — сказал Дима, повернул голову и поцеловал Асю в щёчку.

— Вы прям не разлей вода! — сказал Юлик, пялясь на Асю.

Она вздохнула:

— Приходится…

По правде сказать, Юлик уже давно никого за ручку не держал — не ладилось как-то. А вот Асю он бы охотно подержал!.. Отбивать девушек у друзей ему ещё не доводилось… Но и это его не смущало!

— А ты где учишься? — обратился Юлик к ней.

— В МПГУ.

— Ух ты! — сказал Юлик (хотя чхать он хотел на МПГУ; ночные грузчики на многое предпочитают чхать).

— Ты Мариенгофа-то дочитал? — ввернул Дима как бы невзначай.

— Да, давно. Скоро верну. — Юлик опять обратился к Асе. — А как ты относишься к Мариенгофу?

Ася намекнула, что ей бы готовиться, а не о каких-то марингах и голгофах трепаться, а потом заявила:

— Мне надо в дамскую комнату.

— Мне тоже, — поспешил сказать Дима. Глядя, как Ася истово бросает вещи в сумку, Дима решил, что не видать ему Юлика как своей правой руки: он кивнул ему на прощание и бросил на стол пятьсот рублей. А Юлик рад был: Димино пиво только триста пятьдесят стоило.

Ветер трепал мантию, и любопытный проходимец мог заметить, что физиология Димы с Асей изрядно хитра! Но проходимцев не было — был мокрый бульвар и мамочки с колясками. Вечер, фонари: пыльные гирлянды зажигаются. Москва пьянила и раздавала надежды. Ну а Дима с Асей угрюмо шли к метро.

Со стороны могло показаться, что они выясняют отношения.

— Он ко мне клеился!

— Тебе показалось.

— Нет, не показалось!

— Слушай, давай не будем ссориться?

— Я не ссорюсь!

Они встали на светофоре.

— А жить где будем теперь? — Дима, вероятно, предпочитал увильнуть с неудобной темы. В конце концов, это просто приятно, когда на твою даму заглядываются.

— Ну уж точно не у тебя! — Асе, кажется, не очень нравилось, что Дима её даже не ревнует.

— Почему? — Должно быть, Дима считал, что к Юлику даже и ревновать смешно. Он же идиот.

— Я ненавижу собак. — Скорее всего, Ася считала, что уж мог бы и приревновать — хотя бы понарошку.

— Мне что — их усыпить надо? — Не исключено, что Дима был за то чтобы изъясняться без обиняков.

— Да. — По всей вероятности, Ася считала, что Дима врёт.

Загорелся зелёный. Ноги Димаси устремились к белым полоскам.

— Я выгулять-то и покормить их могу? — Надо полагать, Дима решил, что уж в следующий-то раз он точно Асю к кому-нибудь приревнует.

— Завтра. — Может статься, Ася решила отложить этот разговор на другой раз: всё равно этот Дима туп как пробка.

На самом же деле — оба думали о сушках.

Метро оказалось самым приятным впечатлением за день — у каждого были свои наушники и своя музыка. Дима виновато поглядывал на Асю, а та — напустила холодности (и украдкой следила за Димиными взглядами).

Вышли в «Новых Черёмушках». Весна разгулялась: воняло цветами.

— А я летом в Астрахань к маме поехать хотела… — проговорила Ася печально: не знакомить же их теперь, в самом-то деле?

— А я в Питер к друзьям… — Дима ухмыльнулся. — А поехали в Екат?

— Почему Екат? У тебя там кто-то есть?

— Никого. А у тебя?

— Тоже.

— Значит, поехали.

Дома пришлось ужин готовить (днём ещё как-то перебивались в столовке). Дима хотел сосиски, а Ася — шпинат. Сошлись на макаронах. Варили-варили, варили… И вот — макароны слиплись в ситечке…

— Ты что делаешь? — спросила Ася, заметив, как Димина рука тянется к холодильнику.

— Надо сливочное масло подтопить и на него макароны. Так вкуснее.

— Какое ещё сливочное масло? Я не хочу разжиреть!

— Я тебе говорю: у меня мама всегда так делала.

Ася воткнула свою руку в свой бок:

— Почему я всегда должна всё делать по-твоему? Почему только я приношу постоянные жертвы??

— А по-моему, мы всегда всё делаем по-твоему!

— Ах так! — Ася демонстративно отвернулась, но уйти в другую комнату не смогла. И всё равно изыскала средство: вся обмякла и повалилась. Дима — вслед за ней.

— Дура дурацкая, — Дима хлопал её по щекам. — Хорошо, давай по-твоему. Но после ужина сразу спать, хорошо?

Легли кое-как, но и тут всё не слава Богу. Дима на животе обычно спал, а Ася на спине. Пытались на боку, но снизу Асе тяжело, а сверху неловко. Долго ещё огрызались, переругивались и целовались. Уснули.

И вот лежит Ася, слушает Димин храп, слушает — и чувствует: одеяло подымается. Оглядывается резко, — а Дима нож над ней занёс. И над собой тоже. Одним словом — между.

— У-бий-ца, — проговорила она с презрением.

Дима отбросил нож, — он глухо стукнулся об пол и даже не лязгнул.

— А как ещё? Мне нужно личное пространство. Тебе, кстати, тоже. Мы не можем вместе — ты же видишь!

— Прекрасно вижу. — Ася своим взглядом словно бы хотела сказать ему что-то ещё. Дима это заметил и сказал ей то же самое, но словами:

— Ты меня достала! Я… я… я ненавижу тебя!

— Ах так!

Ася влепила ему пощёчину. Дима ответил тем же. Ася зажала ему нос фигой, Дима тоже. Ася стала его щекотать, — и огромное неповоротливое их тело резко навалилось на край хлипкого и дряхлого дивана, и все они — Ася, Дима, диван — с мучительным грохотом перевернулись.

Дима ржал придавлено. И вдруг, сквозь смех, он видит на полу два ножа: нос к носу лежат — друг на дружку смотрят и дышат злобно.

— Ты, Асечка, тоже убийца, получается! — продолжил хохотать он, не намереваясь вставать с живота.

Вдруг. Ключ в двери. Поворот. Шаг. Пакет опустился на пол.

Ася прошептала с ужасом:

— Соседка!

Эта несметных размеров бабища приближалась ужасно. Дима с Асей предпочли затаиться. Шаги близились: казалось, что умственно отсталый гигант решил поиграть в мяч и кидает его в одну точку. Соседка могучим движением откинула диван и увидела…

Тут Дима с Асей решили, что лежать к ней задом как-то неприлично, и — всё кряхтя, матерясь — перевернулись. Сели.

— Прости, — проговорила Ася, и только. Дима старался смотреть на потолок, а не на соседкин десятерной подбородок.

— Вы что — в первый раз, что ли? — добродушно бросила соседка и рассмеялась. — Ща! Устроим всё. Только валерьянку надо.

Соседка заставила их выпить кастрюлю валерьяны, дождалась, пока Дима с Асей уснут, и только тогда пошла на пудовых своих цыпочках к шкафу, достала из ящика ржавую, видавшую виды пилу, и…

Думаю, я не совру, если скажу, что Николай Пирогов подивился бы таланту милой нашей соседки. В анатомии я не разбираюсь, так что навряд ли сумею объяснить, каким образом операция проходила и как такое вообще возможно. Но чудо задалось. Дима с Асей снова оказались двумя разными людьми: по две руки, по две ноги.

Читатель спросит: почему их делить вообще пришлось? Соседка говорит, диван такими свойствами знаменит… Но что-то я не верю ей. В пилу и золотые руки — верю, но вот чтобы в диван…

Дима, как перестал быть человеком половинчатым, тут же был таков. Добрый час он бегал по улицам и орал. Вернулся домой, бухнулся в кровать, — лицом вниз, распластавшись, как морская звезда.

Проснулся Дима от Асиного звонка. Она подышала в трубку и сказала, что соскучилась. Дима почесал пятку и решил не врать:

— Я тоже.

И тут же вспомнил, что у Асиной соседки одна рука была как-то волосатее другой.

Июль 2018

Писательский роман

А если б не бульварная скамейка на Тверском — никогда бы они и не познакомились! Ксюша и Коля. Да.

Осень была уже такая мозглая, такая скверная и такая бестолковая, что оставалось только глубже залезать в воротник. И всё равно: Коля сидел на этой мокрющей скамейке, курил и читал что-то там. Ксюша сидела рядышком, попивала кофе, да строчила в блокноте, изредка отвлекаясь на птичек.

Коля в очередной раз хихикнул идиотически.

Ксюша сказала строго:

— Можно, пожалуйста, сигарету?

— Бери. Чай, не последняя.

Коля посмотрел на неё, а Ксюша на него. Один — в пальто, весь расхристанный. Другая — в джинсовке, очевидно, мёрзнет. Колин взгляд как бы ощупывал. Ксюшин взгляд как бы оценивал.

«Писатель», — подумала Ксюша, принимая сигарету.

«Писательница», — подумал Коля, закуривая новую.

— А что сидишь тут? Холодно же, — поддержал из приличия разговор Коля, но так неуклюже, что тот чуть не упал.

С улыбочкой затянувшись, Ксюша ответила:

— Гуляю. Люблю гулять.

«По ходу, из корректоров», — подумал Коля разочарованно.

«Видимо, журналист», — подумала Ксюша, огорчась.

Но молодые писатели торопились с выводами, что и стало известно из последовавшей прогулки. А погуляли они — весьма-весьма.

— Вышлешь мне что-нибудь? — спросила Ксюша на прощание.

— Только если вышлешь ты.

Так они стали друг другу читателями.

Ксюшин рассказ был про маркизу де Хомячиху, путешествовавшую из Марокко в Андалусию. Вокруг неё весь рассказ вился какой-то погонщик мулов и всячески подмигивал. Хомячиха же была в ненастных настроениях: недавно она пережила вероломный адюльтер со стороны своего многоуважаемого мужа и бежала от него к матушке, в надежде обрести там покой, пироги и немного свежего воздуха. И вот этот погонщик мулов ей вдруг возьми — да и приглянись. Маркиза долго размышляла, как ей быть с этим нежеланным чувством: ведь погонщик был славный, образованный, недурно́й внешности парень, а погонщиком оказался исключительно по немилосердной воле обстоятельств… Словом, не было ни одной причины, чтобы маркиза де Хомячиха не призналась в своих чувствах погонщику мулов. А тот в ужасе раскрыл рот и ускакал, по случайности угнав заодно и всю упряжку. И осталась Хомячиха где-то в пустыне, у незапряжённой кареты, не доехавши даже до Гибралтара…

Колин рассказ был про Гоху из села где-то на западе России, где из достопримечательностей только говно и мухи. Притом, про мух это уже лет десять как неправда, — они там все повымерли с тоски. Да и говно имело вид человека крайне недовольного своим положением. Словом, жил там Гоха, спивался, понимаете ли, а тут — к ним приехала студентка-фольклористка. Несколько дней она ходила по селу, покоряя сердца бабушек одно за другим, но прежде их всех она покорила, конечно же, сердце Гохи. Тот влюбился по уши и стал кумекать, как бы это фольклористке заявить пофольклорнее. Решил прокатить её на тракторе, — да вот беда, единственный на село трактор успели разобрать на металлолом (всё равно никто ничего не делает, кроме самогона). Метался Гоха по окрестностям в поисках трактора, метался, — а фольклористка тем временем спокойненько себе уехала, так ничего и не узнав.

— Ну, как тебе? — спрашивала Ксюша при следующей встрече. Они гуляли по набережной Москвы-реки и дрожали от ветра.

— Ладно пишешь. Но концовка предсказуемая слишком.

— Да у тебя тоже так себе! — в шутку (на самом деле, нет) обиделась Ксюша. Они ещё подрожали на холоде и пошли на бесплатный поэтический вечер, где слушали отменно скверную поэзию.

В следующем рассказе Ксюши воинственное племя инопланетянок нападало на Землю, крушило мировые столицы, жгло леса и всевозможно развлекалось. Женщин они ссылали в колонию на другом конце галактики (инопланетные носки вязать), а мужчин медленно и со вкусом свежевали (всеми возможными своими инопланетными приспособлениями). И — вдруг! — они обнаружили среди мужского населения планеты одного из своих. У них когда-то тоже были мужчины, да только все погибли, добывая для них мамонтовую кость… Конечно, инопланетянки на него набросились с предложениями улететь домой, где тот непременно стал бы царём, где у того непременно был бы гарем. А он избрал себе только одну, которую любил ещё с детского сада, и остался с ней на опустевшей Земле — медленно и блаженно умирать…

У Коли следующий рассказ оказался историческим. Действие происходило в том же селе, что и в прошлом его опусе, но только во времена царствования Романовых, когда и говно было поприветливей, и мухи как-то поопрятней. В те годы имение принадлежало дворянскому роду Горюхиных — пьяницы жуткие, все, все до единого: от видавшего ещё Французскую революцию деда до десятилетнего Алёшеньки. И имелись у них лакеи — он и она: обоим лет под шестьдесят, сердцами дряхлые, даже о существовании друг друга не сразу вспоминали. И вот когда в этом плодовитом роду появился на свет очередной сын и сразу, только выйдя из утробы матери, потянулся к рюмке, — эти лакеи воскликнули: «Осанна!». И посмотрели друг на друга совсем другими глазами. Тогда-то любовь вся и вскрылась. Они поженились и, как ни странно, не умерли по сей день. Живут где-то в Питере, трамвай на пару водят.

— Во! Этот рассказ у тебя зашибись вышел, — сказала Ксюша Коле при следующей встрече. Они сидели в «Макдональдсе». — Прошлый мутный был какой-то, а тут всё ясно и чистенько.

— Спасибо, твой тоже ничего. Но я всё не пойму, зачем ты про инопланетян каких-то и маркиз пишешь?..

— Хочу и пишу! — бросила Ксюша, весело дожёвывая булку.

Действие следующего рассказа Ксюши происходило в Санкт-Петербурге, параллельно с митингом Навального. Вернее, это была небольшая драма в пяти актах про любовь студента к студентке, которых, между тем, разъединяло различие вкусов, интересов и политических предпочтений. Всю пьесу студентка рвалась на митинг, а студент её останавливал, говоря, что ей там оторвут руки, голову и хвост (а студентка была мутантка и с хвостом, — водился за ней такой грешок). Стремительно бледнея, студентка отвечала, что ей так надо, ей так хочется, а уж коль скоро он её не хочет поддержать, то и к чёрту все эти их отношения! Студент, скрипя сердцем, пошёл с ней на митинг. А там ей действительно на хвост сначала наступили, потом за него схватили, а дальше уже и потащили — омоновцы в добродушно-чёрных шлемах, обмотанных чего-то ради пищевой плёнкой. И в самый-то решающий момент, когда надо было хватать омоновцев за глотки и отгрызать им уши, студент этот смешался с толпой и постыдно ретировался. И всё думал по пути домой: «Да и всё равно она — того… хвостатая!»

Коля тоже решил попробовать что-то новое для себя: его следующий рассказ проходил в Лондоне времён Петра Великого. Некто Джон Джонович, работник уголовного сыска — не чуждый поэзии и бутылки не противник, — шёл по берегу Темзы и поглядывал в воду, надеясь увидеть очередной труп. Дело было тёмное, в городе завёлся очередной маньяк: Джон Джонович когда-то вёл их учёт, но скоро это дело забросил: слишком много, слишком бессистемно. Хотя, идя вдоль Темзы, думал он вовсе не о трупах, а о своей любимой и чудесной Марии. Как всё ведь начиналось! — любовь, неловкие признания, первый поцелуй… А теперь — всё как-то тускнеет, и притом поразительно быстро. Расспросы о работе, недоверие, укоры за его молчание — будто нельзя просто посидеть и помолчать на скамейке? Нет, видно, отношения — это не для него. Видно, люди всё-таки дрянь — или, скорее, дряннеют при ближнем знакомстве. Джон Джонович как будто начинал понимать этих маньяков и почти сочувствовал им. Но вот, когда он разглядел за лондонским туманом оторванную руку…

— Я думаю, нам надо писать роман вместе, — сказала Ксюша при следующей встрече.

Неожиданно потеплело, зима отступила, повсюду объявились лужи и ручьи, и даже деревья как будто заново решили пообрастать листьями. Ксюша с Колей бродили по Ваганьковскому кладбищу.

— Ты рассказ-то последний дочла? — спрашивал Коля как-то печально.

— Нет, не успела. По учёбе кучу всего задали. — Она пнула своей туфелькой шишку. — Так что — будешь писать со мной роман?

— Но зачем? — Коля говорил с улыбкой, но улыбка эта была какая-то висельническая. — Нешто романов на свете мало стало?

— Так! — Ксюша встала, скрестив руки на груди: строгая, как воспитательница в детском саду. — Это что за дезертирство?? Это из-за кладбища, да? А я-то, дура, не догадалась! Ну-ка, поехали ко мне. Прямо сейчас. Роман о-го-го будет!

— Да подожди ты! О чём роман хоть? — боролся Коля, но его уже тащили за руку.

Роман писали как: Ксюша напишет строчку, Коля побухтит, помычит, сотрёт эту строчку к дьяволу, напишет, посмотрит, — а получилась ровно та же самая строчка. Плана как такового у них не было, писали ночами, втихую друг друга ненавидя за бесконечные идеи и проклиная сессию. Но скоро Коля переехал к Ксюше, — и пошлó, пошлó!

Ну что сказать, роман вышел знатный. Главный герой — просто душка. В плаще философа, с конём чубарым… Правда, конь у него так — повыпендриваться. Главный герой этот — Агасфер.

Гулял себе, значится, Агасфер по Африке да Евразии, гулял, наслаждался одиночеством… И вот. Надоело ему каждые семьдесят лет ходить к стенам Иерусалима вымаливать прощение. Пошёл Агасфер наслаждаться благами цивилизации (XXI век на дворе как-никак).

Но нравы, которые он наблюдал, его разочаровывали. Не было уже ни королей, ни принцесс, ни виночерпиев, ни властителей дум. Только интернет голимый да менты.

Ходил он себе, горестный, ходил — и повстречал как-то раз филологиню. Влюбились они друг в друга за одну страницу. Филологиня сказала ещё: «Не смей в меня влюбляться, я антисемитка!»

Далее следовали злоключения Агасфера, которому пришлось прочитать всего Лотмана, Тынянова и Бахтина, а также защититься в степени доктора филологических наук, чтобы получить благословение от родителей филологини….

Что ж. Свадьба, тихое счастье. Но тут случается страшное — языки умирают. Вместо них появляется пара приложений в смартфонах, которые позволяют объясняться подмигиванием, считываемым камерой. Филологиня присматривает себе петлю. Агасфер, разумеется, пьёт.

Ведь и любовь у них — не как прежде. Какая-то пожелтевшая, с совсем ненужными суффиксами. И Агасфер уже не такой забияка. И филологиня уже не такая трогательная барышня. Чуют они, что не только остались последними носителями языка, но ещё и разлюбляют друг друга потихоньку… И чувства эти — с самого начала были придуманными…

Что делать? Агасфер готовит салат с ножом для своей любимой. Ему-то что — ему всё равно Второго пришествия ждать, а так любимую от мук освободит. И вот, подносит вилочку к своим шершавым губкам филологиня…

Но тут прилетают инопланетяне, забирают все смартфоны и языки возвращаются на прежнее место.

— По-моему, говно полное, — сказал Коля.

— По-моему, ты просто пессимист, — сказала Ксюша.

Она скоро стала продвигать роман во все возможные издательства. Ответа не было. Досадуя, они совсем забросили писательство. Коля научил Ксюшу пить…

И вдруг пришло письмо следующего содержания:

«Вот уже шесть месяцев мы с интересом, восторгом, восхищением, аплодисментами и исступлением читаем и перечитываем ваше письмо…»

— Лет через сорок и роман дочитают… — сказал Коля мрачно

— Прекрати паниковать!

А паниковать впрямь было не из-за чего. Почему? Да потому что я это письмо и написал. И я же их роман издал. И разошёлся он мо-мен-таль-но! Настоящая ведь литература, неподдельная. У меня-то глаз намётанный.

Правда, Коля с Ксюшей вот уже года три как не общаются. Понятия не имею, почему.

Сентябрь 2017

Ни тюрьмы

Нигде время так не бежит, как в России; в тюрьме, говорят, оно бежит ещё скорей.

Тургенев. Отцы и дети

Итак, да здравствует подполье! Я хоть и сказал, что завидую нормальному человеку до последней желчи, но на таких условиях, в каких я вижу его, не хочу им быть (хотя всё-таки не перестану ему завидовать). Нет, нет, подполье во всяком случае выгоднее!..

Достоевский. Записки из подполья

Заводик времени

Эвакуировать заводы и всякие важнючие учреждения начали в сорок первом. Много эвакуировали: целыми скопами. Но не всё можно было ухватить с собой — не влезали в подмышку. Вот и про этот заводик забыли, и он сиротливо ждал своей очереди. А заводик — не хуже, чем остальные. Тоже с доской почёта. Тоже с пятилетками. Заводик времени.

Ленивое, с большими подбородками, руководство поначалу пыталось делать вид, что никакой заминки не было и быть не может. Что верно бегают стрелки, верно течёт песок, верно машут весёлыми и устремлёнными вперёд носами работницы. И никакого такого заводика — да к тому же ещё и ВРЕМЕНИ — забыть они ну никак не могли.

А всё-таки пришлось отчитываться. Да. Чуть не сдали стратегический объект немцам. Да. Дураки, оплошали. Но ведь в последний-то момент вывезли! И куда? На Крайний Север! В сам Аэрославль! Уж там-то его точно не достанут!

Славное место этот Аэрославль: болота, аэродром и несколько жилых домов с приставленным к ним магазином (чтобы не скучно было).

Но есть кое-что поважнее расположения города: жители. Заводик-то пусть маленький, да удаленький: и работники ему тоже нужны!

(Конечно, можно было бы поспорить. Быть может, стоило бы задуматься, закручинится, зарыдать, взяться скрести ножкой… Но не нашей женщине беседы с советским руководством вести.)

Был там, к примеру, токарь один: Ванька. Лицом весь — ну размечтавшийся медведь. Ну как такой на заводе времени может пригодиться? А запросто. Попилит досок — и всё там.

Или бабка повивальная — Серафима. Тоже ведь ненужная совершенно в хозяйстве вещь! А всё же деток повивает. И ничего, выходит сносно.

Но это всё частности, сусальные разнузданности: подмигивания, распрыгивания, улыбочки. А ведь хотят все сути. Хотят знать: как этот твой заводик времени — функционирует?

Ну что, я отвечу. Достаточно незатейливо наш производитель такого важного ресурса — времени-то! — устроен. Десять дизельных двигателей, одна небольшая ГЭС, восемьдесят тысяч переплетённых проводков (закороченных, замотанных, разболтанных), немножко выхухолей и пара светодиодов по вкусу. Собирается за один присест — если сборщик опытный, конечно.

Перевезли, собрали. И снова — время дышит. Время — производится! И в хвоях тайгистых так широко и улыбисто дышится жителям Аэрославля. А если шагнуть за корабельные сосны — так и вообще всем. Ведь хорошо живётся! Ведь заводик времени — функ-ци-о-ни-ру-ет.

Вот, тянется пелёнка, стелется просторно. Уже и не пелёнка, а Средняя Азия получается. И что в ней? Там уже Тамерлан подрастает.

Хлопнул дневником по столу: как надоело, когда это закончится! Считаешь классы. А уж не школьный дневник, а военный билет получается.

Едут в электричке — в тридевятое царство, в тридесятое государство: только гитару из чехла достали, — а уже обратно приехали.

Стоит в больнице, ждёт когда скажут, что с мамой. Сказали пять минут — оказалось, пять вечностей.

Оставили дома, одного. Как долго ждать! А ему и попадись закучерявая книжца. Прочёл, сделался старцем, да и помирает уж от седин. А бывает, чувство влетит звоном и дребезгом хреново настроенной электрогитары: вместе — секунда; врозь — два года. Как. Уже? Пока. Пока. Зубы мудрости рвут, память протирает штаны, руки — расстаются.

Отрастают зубы, памяти дарят удобные джинсы, руки — видятся опять.

Вот так и работает этот несчастный и всеми забытый заводик. Время своё производит и мордляво смотрит всем вслед. Но чтобы понимать его простенький, похожий на живого поросёнка, механизм — нужно уметь хотя бы раз заплакать.

Декабрь 2016

Будни Аэрославля

Солнце над Аэрославлем старенькое, с одышкой, — сорок дней встаёт оно. Зато как ребятишки ему радуются! И вот: лето. Если б кому из столичных показали такое лето — носов их больше не видали бы в тех краях. Аэрославчане и не показывали. Стыдно им немножко было.

И жила там чета Красномосковских: Игорюшка и Зоечка. Квартиру в панельном одноэтажном доме им выделили лет десять как, — но в Аэрославле они ещё не до конца притёрлись, и на них смотрели, как на деревенщин. Умильно смотрели: будто хотели рассказать таблицу умножения, но боялись нечаянно обидеть.

Приехали сюда Игорюшка и Зоечка из ещё более глухой провинции — деревеньки с живописным названием «Дома́».

Зоечка носила модный пуховик, за бешеные деньги купленный в Новосибирске, а в нагрудном кармашке прятала платок, которым утирала иногда свой трогательный носик. Глаза у неё лучились благодушием, хотя она вообще-то не пила. Вернее, пила, но только один раз в жизни, на выпускном. Когда вернулась домой, она раз сорок у матери спросила:

— Мам, а я красивая?

В другое время из Зоечки могла бы выйти замечательная революционерка-демократка. Но нет — это была просто умная и прозорливая женщина, ведшая торговлю на рынке. В разное время продавала колготки, шахматы или пирожки — в зависимости от настроения.

Её муж, с нею неразлучный с седьмого класса, был нордически суровый мужичина. Ростом с осину, с очень понятным носом и лбом. На все новости и события он предпочитал хмыкать. Могло даже показаться, что его ничем не пронять… Но если тронуть нужные струнки, если заговорить с ним о Чехове, — усы его трепетали от удовольствия. (Он очень любил представляться неудачливым драматургом.)

За годы в Аэрославле он сделал нехилую карьеру — от шахтёра до водителя в местной типографии, пробавлявшейся только за счёт госзаказов. (Обычно заказывали листовки и календари для Аэрославского аэродрома.)

И вот — лето шло. Снег подтаивал, где-то осмеливались показаться ручейки, травинки то подымались, то прятались осторожно. Во дворе ребята лабали на гитаре и играли в волейбол (они в него игрывали и зимой, но летом приятней всё-таки). Единственная, кажется, случайно залетевшая, синица оглашала песнопениями весь Аэрославль.

Это был пятнадцатый день дня. И как приятно, придя с работы, развалиться на креслишке, включить радио и распахнуть газетку о двух листах. «Как самый настоящий взрослый дядька», — думал Игорюшка.

В нагрудном кармане рубашки у него лежала котлета и грела душу.

Обмотанная шалью, как шарфом, явилась жена. В руках у неё был огроменный ящик. Зоечка вообще обходительна и тонка, но голос у неё развязный и наглый, как у завзятой торговки:

— Ишка! Глянь, чего я притащила!

Не убирая газеты, Игорюшка посмотрел на Зоечку, выставил подбородок и хмыкнул. У него было замечательное свойство: Игорюшка умел молчать так, что всем казалось, будто он уже знает всё, — так что собеседнику приходилось бросать всё и оправдываться.

Но не жене.

— Чего молчишь нерадостно? — сказала она.

— Но я же не знаю, что ты притащила. — Игорюшка неохотно встал из кресел и взял ящик. — Хм. Это ж сколько ж там весу? — прокряхтел он.

— Кило сорок. Но ты ничего, Ишка. Сейчас заживём!

Игорюшка притащил фомку и попытался вскрыть ящик. Не очень-то у него получилось. Тогда он сходил в дровяник и пришёл уже с топором. Замахнулся чудовищно — и — раз!

Брызнуло красным. Благодушие ушло с лица Зоечки куда-то погулять. Она стала бранить мужнино нетерпение и протирать тряпочкой красное.

— Ты где вина столько надыбала? — Игорюшка почесал лоб обухом.

— Ты вскрой по-человечески, а потом спрашивай! — отрезала Зоечка.

Кое-как поддев уголок прорубленной доски, Игорюшка оторвал её и увидел какие-то красные диковинные шары с пимпочками. Они жались друг к другу тесно и выглядели очень дружно.

— Что за дьявол? — спросил он в тревоге, отыскал взглядом образок в углу и набожно перекрестился.

Зоечка рассмеялась:

— Дурачок! Это гранаты.

— Не мути мне мозг, женщина. Гранаты взорвались бы давно.

Игорюшка получил подзатыльник от Зоечки. Скрестив руки на груди, она стояла в свитере до колен и полыхала розовым. Виновато, он чмокнул её в щёчку и, для компании скрестив руки, опять принялся смутно разглядывать дивные красные штуковины.

— Фрукт это. Южный, — пояснила Зоечка. — С самого Узбекистана везли. Символ верности, между прочим.

— Хм. Да как его есть-то, если он деревянный какой-то? — Игорюшка мял в руках этот странный фрукт и даже попробовал надкусить.

— Да не так же, горе ты моё луковое!

Зоечка надрезала гранат, выудила ягодку и положила ему в рот.

— Хм… Хм… Хм… Похоже на лимон и… — Не раскрывая глаз, он подбирал слово. — Помидор, что ли?

— Точно! На помидор!

Гранатные ягодки они брали по одной, а косточки блаженно сплёвывали в миску. За таким неожиданным ужином Игорюшка и спросил:

— А зачем нам столько этой прелести?

— Продавать. Скоро Новый год же — вот и будет новенький товар.

Дело в том, что Новый год в Аэрославле праздновали первого сентября (у аэрославчан вообще много причуд).

— Ну зачем ты напомнила? — Игорюшка весь скривился и накрыл лицо ладонью. — Опять открывать форточки, чтобы новый год вошёл, а старый вышел… Опять жечь старые газеты… Опять ёлку перевёрнутую ставить…

— Не дидюкничай. Продадим гранатов — на праздники поедем куда-нибудь. На Новую Землю или в Мурманск.

— Хм. Тогда уж лучше в Копенгаген, — мечтал Игорюшка, забывая про котлету в кармане.

На следующий день Игорюшка подбросил Зоечку на рынок и отправился по своим делам. График известный: вози этих-то, води то-то, кушай иван-чай с такими-то. Зоечка тем временем бойко продвигала новый продукт. Это было непросто. Самый ходовой товар в Аэрославле — спирт. Ну и на верёвки с мылом в некоторые сезоны спрос возрастает. А тут — нате! Гранат какой-то. И даже взорвать нельзя. Ерунда какая-то! Нет-нет, мы лучше к следующему лотку пойдём…

Зоечка обижалась и дулась. И опять тащила ящик домой.

Придумать они много что пытались. Вынимали ягодки и продавали их в стаканчиках. Отжимали сок и делали из него разные соусы. Да что уж там: настойку гранатовую даже выучились гнать.

Не-а. Народ в Аэрославле — слишком консервативен.

Потратилась на эту посылку Зоечка прилично, а кушать стало почти совсем нечего. И Новый год уже на макушки-то наступал, по плечам стучал — подгонял!

Чуда, вопреки суевериям, не случилось. Гранаты не брали, и ящик так и остался лежать в куту мёртвым грузом.

Благо, что добрые соседи, зная о бедстве семьи Красномосковских, наготовили еды и напросились в гости (здесь обычно напрашиваются в гости, а не приглашают). Получилось шумное и весёлое застолье. Некоторых гостей даже удалось угостить гранатовым соком…

И вдруг, за час до священного открывания форточек, появилась замечательная мысль. На уродливую и зло сыпавшую иглами перевёрнутую ель понаставили и понавесили гранатов: гости тоже участвовали. Хохотали, пихались и мешались. Потом — встали полукругом и загляделись.

— Так, поди, и выглядит гранатовое дерево в твоём Узбекистане, — сказал Игорюшка. Его усы — радостно приплясывали.

— Наверное, — отвечала Зоечка понежневшим голосом. Она потянулась к платку, не обнаружила его и так и оставила руку на груди.

— А хороши! — заметил кто-то из гостей.

Все они молча смотрели, как гранаты подпрыгивают на качающихся веточках и переливаются своими розовыми бочками.

Так в Аэрославле появилась новая традиция.

Декабрь 2016

Часовичок

Когда мне рассказали про село Загоново, — я взял гитару, пошёл в переход, заработал сколько-то денег и тут же отправился.

Загоново это расположилось на полпути из Москвы в Волгоград — вроде как за Борисоглебском. От полустанка ещё порядочно километров пришлось ехать на телеге, — добродушный мужик из соседней деревни согласился меня подвезти. Три часа тряски, живописные колдобины, невероятная грязь; иногда приходилось слезать и толкать воз. Вот. Приехали. А мужик помахал — и двинул. Ему дальше.

Тоскливые просторы. Дома со скошенными гримасами, заборы, заросшие бурьяном, захудалые деревца́, речка бурчит в сторонке. По просёлочной дороге плетётся дохлый пёс: он пытается пообедать палкой.

Церковь есть, но как будто пережила бомбардировку. Даже завзятый атеист возмутился бы: ну нельзя так бесчеловечно обращаться с досками — вы бы их сожгли, что ли? Крыша состоит из дыр. Заглядывать страшно.

Я шатался в поисках сельпо, чтобы купить сигарет. Но не было здесь даже колодца.

Решил постучаться к кому-нибудь. Под предлогом жажды зайти в гости, а там ловкими вопросами выведать, что за горе такое посетило село Загоново, что тут никто ничего не делает? Постучался — не открыли.

Раз, два. На третий — дверь удосужилась распахнуться, и я увидел запущенную женщину, выряженную в обноски.

— У вас случилось что? — поинтересовался я. Ответили хлопком двери. Мой нос был опасно близок. Я ещё побродил и уселся у чьего-то забора.

Тогда я заметил паренька лет пятнадцати: в рубахе и комбинезоне, — хотя ему пошли бы свободные от предрассудков моды сельские штаны. На боку его болталась сумка; он насвистывал затейливую мелодийку.

— А! Гости? Ну-ну. — Он заметил меня и остановился. Не отвернулся, не продолжил путь, а подошёл ко мне и представился: — Володя, часовичок.

Приложил правую ладошку к груди, поклонился да и подсел ко мне.

Моя вытянутая навстречу рука так и осталась висеть в воздухе.

— Вы здесь работаете? — спросил я.

— Так-то, я один тут работаю. Хожу по селу, часы завожу. Они тут всё старые, напольные, только я механизму знаю. Нашим-то не до того! Тоска у них! — Володя сильно жестикулировал: то рукой махнёт, то ладонью по лицу проведёт, то затылок почешет.

— А в чём дело? Случилось что? Или сами по себе затосковали?

— Сами всё, сами!.. Хе-хе. Вот, видишь: на ровном же месте село?

Я бросил взгляд в сторону холмов. Если их не считать…

— Ну да.

— Так отчего б на ровном месте не взгрустнуть? — Он захохотал.

— Послушайте, но должна причина быть-то! А то похоже, что они из пальца тоску высасывают.

— Тёмный ты. Натуральная тоска, она всегда из пальца, а не из напасти.

Он предложил пройтись с ним и помочь с часами в паре домов — заодно погляжу, как дело обстоит. Я кивнул. Мы зашагали по вязкой дороге.

В первом доме — грустный мужик сидел за столом: макал перо в чернильницу и писал. Нас не заметил. Возились мы с Володей долго (я светил фонариком и подавал инструменты), но мне понравилось.

Уходя, я не сдержался и обратился к мужику:

— А как вас зовут?

— Сократ, — буркнул он, не отрываясь от своих бумажек.

Я протянул ему руку, но Сократ даже не поглядел в мою сторону.

— А чем вы, собственно, заняты? — спросил я.

— Записи пишу, — продолжал он неразборчиво водить карандашом по бумаге. Кресло бежевое, драное, будто с помойки. Сам грузный и седой. Походил он на опустившегося купца. Или на медведя?

— О чём? — Я не выходил из проёма.

— О сельской жизни.

Повисла пауза: я думал, как бы половчей её поймать.

— Слушай, кончай расспросы, — сказал Володя и поволок меня вон.

В тот же день — ещё до пяти часов — мы посетили также повитуху, доктора и мясника. Они были даже унылее Сократа. Ни с кем разговориться не удалось — разве с повитухой немного. Она была беременная и пила. Пока мы возились — успела штоф водки прикончить.

— Ладно себя, но ребёнка-то за что?.. — спросил я.

— А чаво? Я теперь за двоих пью, — ответила она.

Мясник — ходил по своему срубу и перекладывал какие-то предметы: иногда отдыхал на диване, затем вставал и продолжал. Доктор — лежал в постели и выплёвывал в потолке разные картины.

Мы оставили их тосковать.

— А питаются они чем? — спросил я, пока мы расхлябисто шагали к Володиному дому.

— Грустью своей. Славная кормушка.

— А из хлеба насущного?

— Из насущного — по вечерам у них каша, которую я наготовлю.

— Так ты тут главный, получается?

— Не-а. Не главный. Я здесь — заведующий. — И он снова присмеялся.

Часовичок был весел и бодр; жители Загоново — пустые и высосанные. Я ничего не мог понять — и надеялся, что ужин прояснит дело.

Трапезничали загоновцы в церкви. Столовая это была копеечная и паршивая: прогнившие доски с гвоздями, занозистые табуретки, огромный стол, выцветшие иконы, сваленные в кучу канделябры и книжки…

Мы готовили на заднем дворе, в огромном чане. Вернее, готовил Володя. Я костёр жёг и дрова колол — это я любитель.

Народ созывали колоколом. Звучал он так, будто его переплавили в пушку, а затем вдруг решили, что и обратно в колокол неплохо бы.

Бамммм. Дунннн. Бамммм. Дунннн. Бамммм. Бамммм.

Приход вышел обильный: но не было оживления и потирания ручек: все проходили к своим местам постыло.

Каша получилась прогорклая — я отставил её в сторону. У меня ещё оставалась краюха хлеба из своих. Жуя, я огляделся: нет, потеплело немножко — то ли из-за еды, то ли из-за доброхотного Николы Чудотворца в уголку. Пелена грусти-печали спала с жителей Загоново, и они даже что-то друг дружке говорили. Справа от меня сидел часовичок: каши он не ел, только крутил ножичек, уткнув его остриём в стол. И говорил мне:

— Теперь иди, задавай свои вопросы. Но ты сразу Сократа дёргай, он у них тут знайка главный.

Я прошёлся, борясь с желанием закурить. Церковь как-никак…

— Сократ мне друг, но грусть-то мне дороже! — донесся до меня разговор повитухи с другой женщиной. Говорила, конечно, не повитуха, — та уже двух букв связать вместе не могла.

— Это Сократ вас грусти научил? — спросил я осторожно.

— Чаво вы! Сократ над грустью задумался токмо. У нас, понимаете, раскол. Одни — к грусти чувством, другие — умом. Я сама-то не противная. Я — женщина простая. Но леший его раздери, когда Сократ выходит из дома и начинает катить бочку мимо моего окна… — говорит, говорит, а губы трясутся. И платок с головы — того гляди свалится.

Из-за стола вдруг поднялся медведь-купец и подошёл к нам.

— А! С приезжим треплетесь. Ну-ну. — Сократ обратился ко мне. — Вы мо́зги им пудрой сахарной не посыпайте. Женщины — как мякиш, они спорить не умеют. Вы со мной спорьте. Я представитель.

— Да Боже упаси! Я не спорить пришёл, а разобраться, — отвечал я.

— А! Пытливый ум? Хвалю и уважаю, сам баловался пыткой. Разобраться? Да пожалуйста! Понять идею проще, чем петуха убить. Вы про синусоиду слыхали? В школе учились? Поясню: «плохо» с «хорошо» друг за дружкой скачут — в чехарду играют, понимаете, да? Так вот, любезный, чтоб не барахтаться по взлётам и падениям, — мы затеяли небывалое падение: упадочное поселение, если охотно. Наши — ничего не делают. Наши — зябнут и убиваются. Супротив суеты мы, кратко говоря. — Сократ был мил: то бородой поведёт, то закачается, то лоб нахмурит: но всё слегка, в пределах приличного. А всё равно чуял я: горбатого мне лепят.

— И всё это для великого взлёта потом? — уточнил я.

— Именно, любезный вы мой! — Он даже схватил меня за плечи. — Не проиграешь — не победишь. Вот устроили мы у себя загон: погибаем тут всё, а потом как взлетим! Когда все так заживут — то и, прости Господи, рай на земле устаканится. Но никого к нам не гоним. Всё добровольно.

Я отшатнулся недоумённо. До стенки самой пятился, а там — спиной по брёвнам — и сел. Хотелось спорить. Но вот незадача — не умею!

— Но это же ведь ерунда получается… — проговорил я.

— А. Вы тоже из этих? — Сократ заметно огорчился.

Продолжая сидеть, я обхватил коленки для уверенности и заговорил:

— Ну ладно. Забудем даже, что вы село в хлев превратили. Чисто математически — никто из вас до рая не доживёт. Ну не пойдёт к вам никто. Ну любят люди жить.

— А часовичок нам говорил, что очень даже разлюбили!.. В Америках вон что-то вроде нашего посёлка уже водится…

Я нахмурился, встал потихоньку, не отрывая рук от брёвнышек, и поглядел на часовичка… Он ухохатывался как потерянный: со стула даже повалился — будто его щекотнули исподтишка.

— Так это ты, что ли, всю кашу заварил? — спросил я строго.

— О-ха-ха! О-ха-ха!

Часовичок валялся, он ржал как конь. Целить надо было не в него, а в народ… Нужно возвышение. Нужна речь. Ай, ладно! Вскочил на табурет:

— Жители села Загоново, вы прозевали чудовищное преступление! Ваш любимый часовичок, который заводит вам часы и кормит вас кашей (я уверен, в ней что-то неладно), — это просто один большой подлец. Он воспользовался вашим отчаянием! Ввёл в заблуждение! Он питается вашей тоской, — гляньте, как хохочет с неё! Одумайтесь! Не для того человека лепили! Ну к чему все эти загоны, товарищи? Тяга к разрушению? Понимаю. Поддавайтесь же, — но по чуть-чуть. Слушайте панк, курите трубочку, раз в месяц пейте! Ну а так… не по-людски… как-то… Вот.

Я в смущении спрыгнул с табурета. Речь имела успех: жители села Загоново запрыгали, замахали руками и закричали в лад:

— Да-лой часо-вичка! Да-лой часо-вичка! Да-лой часо-вичка!

Сократ с доктором даже попытались связать часовичка верёвкой, которая была Сократу завместо пояса.

А часовичок вскочил на табурет — весело, игриво. Вспрыгнул на стол и танцевато зашагал вперёд, на каждый шаг делая по щелчку пальцами. Загоновцы бросили все дела, все мысли и забились в припадочном танце — руки держали по швам, а головы вскидывали кверху и обрушивали их вперёд. Раскачиваясь. Заражая соседей. Как неживые. Как марионетки.

Часовичок вышагивал туда-сюда и щёлкал пальцами. Загоновцы шаманически плясали. А я стоял, выпялив на всё это глаза.

Казалось, конца этому не будет.

Отважный человек на моём месте схватил бы топор и отрубил башку Володе-часовичку. А я? Я забрался под стол и стучал зубами, понимая, что из глаз вот-вот пойдут стеклянные слёзы бессилия и ужаса. Но что-то переменилось. Сквозь ужас начал проступать смешок. Поначалу — нервный, истерический. Затем всё громче и уверенней. Казалось, смеюсь не я, а торгаш, которого чуть не облапошили, но он в последний момент раскусил жулика. Смех разлетался и растекался под столом. Вибрировал и переливался. Обволакивал собой все внутренности церкви — и шёл дальше, дальше! Сначала шагом, потом телегой, затем — самым настоящим паровозом. Рокочуще, обезоруживающе, задорно! Богатырский смех!

Запахло печкой, парным молоком и козой. Ладаном и свечками. Теплом, уютом и плясками. Что-то переменилось.

Я вылез из-под стола и увидел: люди танцевали, но не под дудку часовичка: они кружили удалым хороводом вкруг него под звук моего раздирающего глотку смеха. Дурак-часовичок взбеленился, он всё ходил и выщёлкивал свой ритм. А наши — уже и за частушки взялись:

На часы взглянуть забыла,

Стало непонятно мне:

Я корову подоила

Или с парнем во кусте?

Фьюх!

Птичка пела о судьбе,

Плакала Федосья.

Было в доме бабы две —

Одну звали Коля.

Фьюх!

Частушки наши были такие дурацкие, что часовичку ничего не оставалось, кроме как исчезнуть. Облачка дыма — и того не оставил.

Все рассмеялись и захлопали в ладоши. Минут десять — не меньше — все загоновцы весело гоготали. А как животы потом болели!

Но скоро — поуспокоились. Приняли степенный вид (можно было различить в нём панику). Народным голосом снова был Сократ:

— И чего нам делать-то теперь?

— Делать, что делается, — сказал я, наскоро оглядевшись.

А Сократ со всею внимательностью вгляделся своими буравчиками в каждый перевёрнутый стул, в каждую гнилую икону, в каждую рану в нутре этой церкви — и ответил каким-то вздохом:

— Это ты легко сказал, конечно…

Март 2017

Человек на скамейке

Раз, в какой-то совершенно непонятной грусти, давно уже копившейся на дне сердца моего, — я взял да и спёр скамейку из института.

Простецкую, без спинки даже.

Не успел я пройти десяти шагов по вечернему переулку, как за мной выбежал охранник. А дверь за ним и хлоп! Он бросил погоню, стал щемиться обратно — оказалось заперто. В институте не было никого. Охранник протянул руку и потряс, будто бы прося подаяния. Мне сделалось жалко, я подошёл. Поставил скамейку на циновку снега. Сел.

Он оглянулся по сторонам и присоединился. Теперь на скамейке сидели и дышали морозом два грустных человека.

— Вы извините меня, пожалуйста, — сказал я. — Мне вообще эта скамейка не сдалась. Сам не знаю, что на меня нашло.

— Да это всё равно! — Он махнул рукой. — Худо, что ночевать мне негде. Я с женой в контрах сейчас.

Мелькнула мысль пригласить его к себе… Нет, это было бы слишком.

— Вы пока отдохните, посидите вот, — сказал я. Охранник и сидел.

— Вы как вот думаете, кто я? — И говорил.

— Охранник, вестимо.

— А кроме?

— Не знаю. — Гадать и ошибаться не хотелось: и без того гадко.

— Актёр я! Актёр. Хотя меня мало узнают. Только продавщица наша… А! Слушайте! Дайте мне, пожалуйста, книгу. Вы же студент — должна быть у вас хоть какая-нибудь книга? Ну, бумажку дайте, тоже пойдёт. А пальто можете? Буквально на минуточку.

Он встал, накинул мой тренчкот на плечо, как бы плащ, сдвинул свою кепку набок, чтоб походило на берет, и начал раздумчиво ходить. Он до смеха походил на арлекина: плащ его был клетчатой изнанкой наружу.

— Скажите как бы в сторону: «Заговорю с ним опять». А потом — ко мне: «Что вы читаете, принц?».

Что ж. У каждого свои загоны. Отвернувшись к стенке, я промямлил:

— Заговорю с ним опять… — Повернулся: — Что вы читаете, принц?

— Слова. Слова. Слова, — произнёс он томно. Подавая мне пальто и вчетверо сложенный листок, он весело спросил: — Ну как?

— Я не очень разбираюсь, но, по-моему, неплохо.

— Спасибо, а то трудно мне очень. Вы же знаете, чем актёр отличается от обычного человека? Ему зрители нужны. — Он закашлялся в смешке.

— А вы, то есть, Гамлета играли?

— Не-а. Заднюю часть коня или дерево — как повезёт. Да и было это, в общем-то, в школе. — Мы помолчали немного, и помолчали бы больше, но Гамлет вдруг встал со скамейки: — Времени-то!.. Пойду я потихоньку. Охранять всё равно нечего. Дайте бумажку, я вахтёрше записку оставлю.

Я предложил к его услугам свой телефон, но Гамлет отказался.

— Ну а как быть с?.. — Я кивнул.

— Скамейкой? Да забирайте себе — всё равно никто не заметит.

— Давайте я лучше её напрокат возьму? Дня на два.

— Можно и так.

С тем и расстались. Охранник отправился Бог весть куда, а я перебросил скамейку через плечо и зашагал. Конечно, Гамлет меня повеселил, но на душе оставалась пустота. Я неслышно напевал Летова.

Прошёл по Никитской, свильнул в Брюсов переулок.

Крепкий мужик с брюшком — в плаще — тоже вышел с Никитской. Он обогнал меня, стал вдруг на месте, обернулся, пугающе быстро подошёл, огромной своей рукою пожал крохотную мою и спросил, нельзя ли ему посидеть на моей скамейке. Отказывать было неловко. (Мы стояли у англиканской церкви. Со скамейками там вправду худо.)

— Вольф Альбертович, — представился он, усевшись.

— Велимир Хлебников.

— А. Шуточки? Бывает-бывает. Залив Судака — переплывали?

— Я и Босфор переплывал.

— Судя по вашим ответам, вы не кто иной, как студент. Угадал?

— Угадали. А вы, судя по вашей манере размышлять, — преподаватель?

— Именно так.

Мы сидели, засунув руки в карманы и вытянув ноги, — зябко, как воробьи. Не знаю, почему, но мне не хотелось делиться своей скамейкой.

— И что же вы преподаёте, Вольф Альбертович?

— Историю. Но не у вас, можете не лебезить, всё равно больше не встретимся.

— Мне просто любопытно. Раз вы историк, то можете вы сказать, когда в России снова будет революция?

— Когда рак свиснет. — Он серьёзно покачал бровями. — Извините. Вы просто спрашиваете не с интересом, а с любопытством. Не люблю такое. А вообще — нескоро. Лет через сто, может быть. Вы новости вообще читаете?

— Извините, не слежу… Я скорее про вообще…

— Ваш народ — студенты — любит всё, что «вообще».

Вольф Альбертович был цветом под стать кирпичу за нашими спинами. Но скоро он остыл — и сравнялся с жухлым снегом под ногами:

— Ладно, простите, пылю, — сказал он. — Вам лет восемнадцать, наверное, да? — Я кивнул. — Ну наберётесь ещё, наберётесь, если не взле́нитесь. Тянуться надо. Тянуться! Я вот — по происхождению мужик, а читаю лекции мещанам. Смешно! Ну да ладно. Глупости. Я ведь другое сказать хотел. На кой вам эта скамейка?

— Пока не решил. Зато могу назвать причины: дама и безответность. Вина, так сказать, не вполне моя.

— Ну что за Адамовы оправдания? — поморщился он. — Извините. Просто худо, когда не слушают. А кто кого сейчас слушает? Каждый в своей клетке. Но который там час? — Он залез рукой в карман. — Батюшки! Уж первый! Извините ещё раз — тороплюсь. Благодарю за скамейку. И за компанию — тоже. До свиданья, Велимир. До свиданья и удачи!

— И вам того же!

Нести скамейку на плече мне надоело: я забросил её за шею и шёл теперь как с коромыслом. Взглядов я не боялся: улицы порядком обезлюдели. Да и какая, в общем-то, разница?

Я шатался бессмысленно. Прошёл по Кузнецкому до Мясницкой, подмигнул голове Маяковского; вышел на Чистые пруды и под улюлюканья выпивающих панков двинулся к «Трубной». Там я бросил взгляд на столп, на котором тусовался очередной Георгий Победоносец, и решил присесть.

Скамеек было полно, но всё же я предпочёл свою.

Ночь была в зените, когда подсел парень очень странного вида: с козлиной бородкой и асимметричным лицом: как будто ребёнок собирал. И говорил он, растягивая слова как жвачку:

— Чу-увак, я хотел спросить: а за-ачем тебе своя скамейка?

Он слегка покачивал головой: кажется, его потряхивало.

— Пора уже частной собственностью обзаводиться, — сказал я.

— Эт-то ты ловко придумал… Только за городом оно полезнее ведь.

— В чисто-поле? Ну. Там одиноко же. А тут поставлю, — и кто-нибудь обязательно подсядет и ненароком свою историю расскажет.

— А… Так ты истории собираешь?.. Я тогда тоже кой-что расскажу.

Реши-или мы, значит, с моей девушкой устроить романтический ужин… В шикарном типа заведении. Где-нибудь вроде ресторана «Пра-а-ага»… Ну, побюджетней. Годовщину отметить. Я кумекал, соображал. А потом вспомнил, что её отец как бы шеф-повар в заведении под назва-анием «У Пиковой дамы». Там, у МКАДа почти, в общем. Ходят в него сплошь иностранцы — из южных широт. За счёт банкетов живут, короче.

Но еда обещала быть хор-роша. И отец её обещал уговорить местного певца хотя бы вечер обойтись без таджикских напевов. Там вообще пусто обычно, а он всё равно поёт.

Мы пришли, но почему-то есть не хотели. Заказали чаёк… Сидим, болтаем, там, пустячки милые… А к нам подходит официант: в жилетике таком, сам-с-усами. И спрашивает: «Вам чего-нибудь ещё?» — мол. Мы ему: «Нет-нет. Всё и так замечательно». А он настаивает…

Главное блюдо советует — «Пиковую даму»… (А заведение оформлено соот-вет-ственно: карты везде, стулья дубовые.) Говорит, что вкусней мы ничего не ели, что это рулет мясной: со всякими ананасами, соуса́ми, овощами… Соблазнительно говорит. Ну-у, мы один на двоих заказали. Приносят. Пробует сначала она — говорит, вдруг там тройка и семёрка спрятаны. А потом я… И вкусно это дело — н-ну чертовски!

А потом смотрю на неё… Смотрю на себя… И по-онимаю, что мы нафиг голые. Так-то мы за столом, ну а сверху она меню прикрылась: народу нет, конечно, но стрёмно как-то без одежды! Я позвал официанта, попросил у него полотенец, там, или что-нибудь. А пришёл отец моей девушки. Спрашивает, как нам здесь. Я кричу: «Да мы же голые, блин!» А он щурится такой: «А вы „Пиковую даму“ случайно не зака-азывали?» Понятно дело, я разозлился. Ну и сказанул сдуру: «Эт-то всё ваша дочь!»

Ну ничего. Одел нас как-то. Подвёз на машине даже. Но больше мы к нему в ресторан не ходили. И веге-тарианцами стали.

Рассказчик умолк, почти тут же спросил: «Будешь?» — и протянул мне сигарету. Я не отказался.

— Поучительно, — проговорил я, выдыхая дым.

— Да-а а чему здесь учиться, я, соб-бственно, не понимаю?

— Ну так. Смирению. Спасибо за историю!

— Па-а-дажди, ты хочешь попрощаться? — Раздался его смешок. — Типа… историю выпытал — и всё?

— Нет, ты неправильно понял, я…

— Да я прикалываюсь. В добрый час. — Он покинул мою скамейку.

Утомлённый, я уже волочил её, лязгая и звякая об асфальт и брусчатку. Не очень-то зная, куда мне идти, я решил двигаться по Садовому в сторону «Маяковской».

Тверская просекою бежала меж домов. Машины безоглядно уносились. Снегопад вычерчивали фонари. Мне почему-то радостно стало, и прямо перед другой скамьёй, муниципальной, я установил свою.

Ко мне подсела довольно милая девица: в шелках, безвольно свисающих из-под бежевой курточки. Некрасива, лицом похожа даже на лопату, — но очень изящную лопату. С глазками кошачьего зелёного цвета и отточенным носиком. Она спросила совсем без обиняков:

— Хотите я стану вашей девушкой?

— Гм… У меня, видите ли, денег нет.

— Вы меня совсем не так поняли! Как бы это объяснить… Просто вы мне показались симпатичным. К тому же скамейку свою принесли. Очень мило, на мой взгляд. Так и зачем мне ждать, пока вы начнёте добиваться от меня слова, улыбки, номера телефона, водить в кинотеатр, в консерваторию, в бассейн? А вдруг вы вообще робкий? Я вам ресницами хлопать буду, а вы и не поймёте, что я имею в виду. Так лучше я первая тогда заговорю. Я и так уже вижу, что мы прекрасная пара. — Она так весело излагала, что я не понимал, сколько именно вздора в её словах.

— Но это… странновато… — проговорил я.

— Очень может быть. Ну да ладно, я опять болтаю. Я не эгоистка. Расскажите что-нибудь о себе. — Она уставилась на меня стушёвывающим взглядом.

— Да нечего рассказывать. Украл эту скамейку, слушаю тех, кто подсаживается. У меня вообще чувство такое, что все позапирались в себе и не показываются, а на такой скамейке — как будто погулять выходят.

— Как вы это верно про «погулять»! Ой, а можно я анекдот расскажу?

— Конечно.

— Только он долгий. Но это же ничего?.. Хи!

Работал один парень проводником на поезде. Ну работал себе, работал, а потом — раз — выкинул какую-то скверную пассажирку прямо на ходу. Она обиделась, в суд подала. Оглашают приговор: смертная казнь.

Деваться некуда — идёт он, садится в кресло. У него спрашивают: «Ваше последнее желание?» А он говорит: «Банан хочу».

Съедает он банан. Бьют его током. Раз бьют, два, три. Живёхонек! По закону должны его помиловать, раз уж ток не убил.

А парень тогда в другой конторе устраивается — тоже на поезд, тоже проводником. И такой уж характер, что он опять выкидывает пассажирку. Его снова судят, снова смертная казнь. Банан — три удара — помилование.

Журналисты его облепили и спрашивают: «Да что ты с бананами-то своими делаешь?» Он отвечает: «Ничего, просто я люблю бананы». Журналисты рвут волосы, спрашивают: «Но в чём секрет??» А парень им отвечает: «Наверное, дело в том, что я просто плохой проводник».

И начинает эта девушка хохотать. Десять смехачей — и те её б не пересмеяли. Натурально в истерике бьётся! Я уж за руки и плечи держу, чтобы не упала она в своём смеху.

— Фух! Ну и умора! Да же?

Она натыкается на мою усталую мину, удивляется и вот что предпринимает: повторяет свой анекдот. Дословно! И снова смех, и снова до слёз, и снова я её держу. Видя, что до меня не дошло, она в третий раз повторяет историю про проводника. Смекнув, наконец, что надо посмеяться, я всё-таки это сделал. Тогда только и угомонилась.

— Фу-у-ух, ну и весело же с вами! А так — как моё предложение?

— Я согласен.

— Оставьте мне свой номер тогда, завтра созвонимся.

На прощанье обнялись (я ещё нелепо похлопывал её по спине), и я поплёлся со своей скамейкой дальше.

Мне надоело таскаться так: я перевернул скамейку ножками кверху, улёгся животом и покатился по гололе́дице, то и дело подгребая правой и левой. Вполне удобно, хотя переходы для таких заездов не оборудованы, — ну да это пусть.

Я прибыл на Красную площадь. Огляделся вдохновенно — и поставил скамейку. Скоро должно было светать. Прохожие не расширяли глаз: спокойно проходили мимо. Человек на скамейке? Странно? Отчего ж? Наконец подсел какой-то строгий коротышка в очочках.

— Вы кто? — Я заговорил вдруг первый.

— Издатель, — ответил он и сплюнул.

— Да вы шутите.

— Нимало. А вы зачем здесь, со своей этой скамейкой?

— Материал для рассказа собираю. Люди охотно делятся всяким.

— Ну, я могу сразу сказать, что рассказ выйдет никудышный.

— Это почему же?

— Сами посудите: какой здесь сюжет? Герой слоняется со скамейкой и заговаривает с людьми? Глупо, бессодержательно и даже не смешно.

Я обиделся и промолчал. А потом сказал:

— Вы, кажется, сами такой рассказ когда-то написали, да?

Он цокнул, мотнул головой, отвернулся — и заговорил:

— Ну да. Его не взяли, и теперь я сам заворачиваю всё, что мне приносят. За пять лет деятельности я издал только один томик стихов какого-то казаха. Ну да! А вы думали, почему я так плохо одет?.. — Он вымолчал, сколько считал должным, и продолжал: — Всё очень просто. Надо сокращать количество вздора. Вы думаете, Земля погибнет от перенаселения? Нет, она погибнет от вздора. Уже и дышать нечем!

Я его перебил:

— Давно вы читали то, что вам присылают?

— А зачем? Я уже знаю героев, сюжетные виляния, стили. Всё знаю.

— Лучше на растопку?

— Или вместо туалетной бумаги.

— Простите, я очень устал за сегодня. Можно я вам пришлю свою рукопись? Но только чтобы вы её прочли. Из интереса.

— Не думаю, что вы меня удивили… Но попробовать можно

— Куда посылать?

— Вот мои координаты, запоминайте: пятьдесят пять градусов, сорок пять минут, двадцать одна секунда северной широты и тридцать семь градусов, тридцать семь минут, четыре секунды восточной долготы.

— Хорошо. Я запомню и обязательно пришлю. А теперь — оставьте меня, будьте добры. — И он — оставил.

Я прилёг на свою скамейку. Глаза закрывались, спину ломило, голова гудела, во рту было гадко. Отличная ночка, нечего сказать!..

— Дядя, а можно мне сесть? — Меня дёрнули за рукав.

Это была маленькая девочка, лет шести-семи, чернявая. Я сел и освободил ей место. Куранты били двенадцать раз, меня слепили яркие зимние лучи. Уже полдень, а ментам я безразличен?.. Я пытался разлепить глаза и тёр шею. Но слушал очень внимательно.

— Меня зовут Арина, а тебя? — сказала девочка.

— Антон… А ты что здесь делаешь одна?

— Я гуляла-гуляла с ребятами во дворе, кто-то предложил сбегать на Красную площадь смотреть. Я смотрела-смотрела, а потом ножки устали.

— А где твой двор?

— Совсем рядом, на Океанском проспекте.

— Не помню такого в Москве… И что? Где твои друзья?

— Разбежались кто куда… Мне одной страшно — тут такие большие все! И их та-а-ак много!

Мы сидели, разглядывая проходящие мимо куртки незнакомцев.

— Ты хочешь найти своих друзей? — спросил я.

— Да! Друзей!

— Тогда тебе повезло. У меня есть волшебная скамейка: ты на неё садишься, а друзья сами собой появляются. И знаешь, что? Дарю.

Глаза её переменились и наполнились той искренней радостью, которой люди очень быстро разучаются.

— Спасибо, дядя Антон!

Я оставил Арину и присоединился к проходящим курткам. Отойдя шагов двадцать, я обернулся: на скамейке сидело уже пятеро ребятишек. Я не успел толком порадоваться за Арину — мне позвонили.

Декабрь 2015

Приглашение на прогулку

Я ненавижу букву «г». Она фонетически омерзительна. Самые скверные слова начинаются именно с этой буквы: гадость, глупость, голод, ГУЛАГ, государство, Господь (что, в общем, то же), гангрена, гнильё, география, галлюцинация, гносеология, говно, гульфик, газета, гильотина, гроб, гибель, град, галстук, Галина… Хватит! Я решительно исключаю её из лексикона! Я!.. Я вообще не о том хотела рассказать.

Цензуры на Руси уже лет тридцать нет. Это официально. Неофициально — процветает. А заведую ей я.

У нас в редакции принято помалкивать об этом. Мой кабинет в самом конце коридора, — но ни одна рукопись без моей печати и думать не думает о том, чтобы куда-то пойти.

Вот, принесли опять. Очередная мура про счастливую любовь. Я херила красной ручкой одну страницу за одной — и отбрасывала их в сторону с небрежным шелестом.

— Можно войти? — постучался: Рома.

— Да-а-а, — я попробовала вчитаться, но опять увидела: «нежные плечики дышали фиалками» и «Вселенная затаилась в её очах». — Да-а. Войдите.

Явился, раздолбай: подбородок боится выступать и нежно поддаётся, чёрные волосы засалены напрочь, нерешительный рот застыл в вечной улыбке не то кота, не то кролика. Одет кое-как: синий жилетик в лишённую вкуса клеточку; воротник рубашки распахнут — наверняка отлетела пу…

— Как работа? — спросил Рома, заложил руки за спину и навис над столом — будто бы не мешая.

Я приподняла очки и ухватилась за переносицу (она стонала):

— Да никак. Опять все счастливы, все целуются. Аудитория не поймёт.

— Не хватает мрака?

— Именно.

Я надела очки и потянулась к кофе — темновато у нас тут, одна только лампа следака; меня окружают бумажки, кипы, талмуды́, — я потянулась к кружке и нащупала пузатую бутылку. Поднесла на свет:

— Это что? Коньяк?

— Коньяк.

У Ромы взор мерцал.

— Убери это. — Я протянула ему бутылку и поправила неприлично распахнувшуюся шаль.

— Но у тебя день рождения, вот я и…

— Убери, я сказала.

Нет, я пью — просто редко: раз месяца в четыре нарезаюсь как настоящая свинья. Правда, одна. И на обед я не хожу (терпеть до ужина дешевле выходит). И курю ровно четыре раза в день (пять — уже разврат). Рома знал это. На что он вообще надеялся?

— Ну ладно. — Рома спрятал бутыль в саквояж. — Выпить, пройтись… Разве это криминал?

— Сам видишь, сколько работы.

Он не уходил и невыносимо хрустел пальцами.

— Что за текст-то хоть? — Он взял одну из похеренных страниц.

— Похоже на… Ну, помнишь, тот парень, что «Вечер у Клэр» написал? Почти то же самое. Только без зазнайства и повеселей.

— Так плохо? — Он всматривался в буквы. Потом отвёл страницу и посмотрел на меня так, будто я тоже буква. — Ты знаешь, что у тебя усталые веки?

— Знаю. Я как родилась — так сразу и устала.

Рома ещё несколько времени повертел в руке какой-то карандаш, потом щёлкнул краем рта и ушёл. Наконец-то.

День рождения… Подумаешь! — ещё раз облетела Солнце. Уж как мне потрудиться-то пришлось!.. А ведь забавно. Бо́льшая часть праздников отмечает оборот колеса: беспомощно ставит на нём отметку. Всё повторяется-ряется-ряется. И мы ещё радоваться должны! Чему?

В окно ветка постучала. Это и есть тридцать лет?..

Это не ветка была — это редактор. Я поскорее схватила страницу и сделала вид, будто читаю.

— Кхм-кхм-кхм! — Он чуть не упёрся животом мне в ухо.

— Да? — спросила я, понимая, что он не отвяжется.

— Слушай, тут такое дело…

— Ну?

— Помнишь ту поэмку, что я тебе пг’иносил?

Он был картавый, в твидовом пиджаке, похожий на плюшку; вместо носа — корень имбиря. Он был достоин только презрения, зато — от всей моей широкой души.

— Да, помню. Она прошла, — сказала я.

— Видишь ли… — Он облокотился о стол и дохну́л чесноком. — Мне её на Бг’юсовых вечег’ах читать пг’едложили. Можешь вымаг’ать букву «г»»?

Я припомнила поэму. Действующие лица: раввин, разбойники, рабочие, революционеры, рифмачи, румыны и русские. Все они расшвыривают, расфуфыриваются, расцеловывают, расчленяют, ранят, режутся (о разные робеющие и дряблые сердца), рапортуют, разочаровываются, ребячатся, разведывают и радуются.

— Послушайте, Михаил Семёныч, но это уже будет совсем иная поэма…

— Это не стг’ашно. Ты вымаг’ай, пожалуйста.

Он выпрямился, мерзко постучал себя по пузу и ушёл. Я наклонилась к столу. Ящик был вонючий: внутри лежала поэма. Я провела пальцем по корешку: послушала хруст и хлоп. Страниц двести — не меньше.

Откинулась на спинку, положила руки на макушку, вслушалась в хлёст ветра за окном. Раньше полуночи мне отсюда не уйти.

Эльба, пиво, родина Шиллера. Надо было там оставаться — доучиваться. А ведь можно было. Жизнь без проблем, без картавых редакторо́в, на расслабоне… Впрочем, не страшно: отпуск раз в четыре месяца — и езжай, не хочу! На поводке, конечно. Что я — хуже, чем все? И не лучше. Да и пиво я не люблю.

Влетела секретарша — не моя, одна на всех — Муся. Она ужасная клуша, но царство букв — оживляет.

— Звонил Вениамин Леоньтич, просил поработать над рукописью.

— Это который шепелявит?

— Он самый. Ещё он сказал…

— Передайте, что я занята. У меня день рождения.

Муся умолкла. За окном подвывало.

— Поздравляю… — Её малокровные щёки покраснели.

— Да, да. — Я опять уткнулась в листки.

Дверь хлопнула, я осталась сидеть. Паршивое кресло — в мякоть проваливаюсь, и спина потом болит. Нет, вот лежать бы мне у моря… И чтоб мавры с опахалами…

Теперь шепелявый, значится? «Р», «ш», «щ» — кто следующий? Так от алфавита шиша не останется! Нет, одна буква неистребима: Я! Я! Я! Я!

А всё-таки — вот, день рождения. Имею право уйти пораньше. А на улице вечер дождит… Впрочем, я и Антарктиду предпочла бы сидению здесь. Никто обо мне не знает, никому я не нужна. И тридцать лет.

Сотворены по образу и подобию Ихнему… Экстренное предложение! За хорошее поведение продаётся потрясающая путёвка в Рай: комфортабельные квартиры, тёплая вода, хорошая кухня, сауна, бар, аниматоры… Не слишком-то верится. Не слишком.

Тик-тик, тик-тик — часы отсчитывают скуку. Хотя… Да. У меня есть абонемент в консерваторию. Этим вечером Бетховен, опус 84. Хорошо бы. И коньячком запить. Но поэма… Я посмотрела на стопку. Какой идиот вообще придумал писать поэмы? Он был явно нездоров.

Я встала и подошла к окну. Уныние и подавленность. Рохлые домики лезут на битые тротуары, уже усыпанные дохлыми листьями, над ними — трубы дышат туманами. Мятежу места нет. Проезжает трамвайчик — на колдобинах его знатно валтузит. Я люблю трамваи: они кротки, тихи и прекрасны. На повороте он вдруг примедляет шаг и позвякивает, будто приглашая: можно сесть в него и уехать хоть куда: дышать на стекло, протирать его рукавом, вглядываться в черноту, преодолевая отражение: озираться по сторонам и удивляться, как много в этом мире есть прекрасного и безобразного: стоит только подняться по его гостеприимным ступенькам и купить билетик. Закрыв глаза, я поняла, что глупо улыбаюсь.

— Галина Глаголевна! — Муся прервала мою улыбку. — Вас Роман Григорьевич спрашивает: говорит, это связано с вашим праздником.

Я раздражённо бухнулась в кресло:

— Напоминаю, Муся: цензор — существо безымянное и бесполое. А Роме скажи: не в этот раз.

Сентябрь 2018

Остров Татышева

В Красноярске стоял неподражаемо обычный и привычно унылый летний вечер. Гроза душно подбиралась к окраинам и ещё надеялась освежить город, но горожане уже попрятались по своим домам и угроз её не боялись.

Костя Солухин ходил по аптекам и искал «Гликодин». Обошёл центр, Железнодорожный, кусок правого берега — не нашёл. В тех аптеках, где и было, — без рецепту не отпускали.

Он вернулся понуро домой, стянул ботинки, прошёл в ванную, вымыл ноги, навёл на лицо благодушный вид и пошёл навстречу ужину.

В типографии у них случился коллапс. Какой-то чудак привёз к ним станок Гутенберга и навёл шороху. Разумеется, мучительно менять литеры посадили Костю — он же разнорабочий.

Жена вернулась уже с работы и стучала ножом по доске. Костя уютно приобнял её сзади и поцеловал в пучок волос, что держался на карандашах. Она радостно обернулась и поцеловала Костю в ушко. Сегодня она была особенно хороша: домашнее платьице, серые глаза, украдистая улыбка.

Выкурили по сигарете, Лиза рассказала несколько курьёзов с работы.

— Ну, «работа — говно» — сюжет известный. К нему обращались и Эсхил, и Еврипид, и Софокл… — заметил важно Костя.

Лиза вдруг заглянула в поисках чего-то в холодильник.

— Ты что, опять все помидоры сожрал? — Она вытянула шею, как рассерженный гусь.

— Лиз, ты извини, я нечаянно…

— Да сколько это может продолжаться? Я ещё вчера говорила, что буду делать салат!

— Ну прости, Лиз! Я больше не буду, — полез на колени Костя, хватаясь за её ручку для примирительного поцелуя.

Лиза — отдёрнула ручку обидливо.

— Одно и то же! Одно и то же! Вон с кухни! И пока на ужин не приглашу — чтоб глаза мои тебя не видели!

Костя спешно покинул кухню, включил компьютер, грустными глазами вперился в монитор, стал читать новости.

Странное дело: на острове Татышева расплодились суслики. Чтобы избавить город от разжиревшей напасти, на них выпустили лис.

В Красноярске стоял невероятно обычный и предельно унылый летний вечер. Пыль с нахрапом лезла в глаза, от ветра можно было простудиться, а горожане сидели по квартирам, глядя на потерявшиеся фигурки за окном.

Костя Солухин ходил по аптекам и искал «Туссин Плюс». Обошёл весь центр, всю Зелёную рощу, весь Солнечный — не нашёл. В тех аптеках, где и было, — без рецепту не отпускали.

Он вернулся измождённый домой, стянул ботинки, зашёл в ванную, ноги вымыл, навёл на лицо вид поприличнее и отправился на кухню.

В типографии у них случился бардак. Клиенты-турки почему-то сами решили сделать вёрстку, прислали её, а там — ащипка на ошыбке. Разумеется, разбирался со всем этим Костя. Он же разнорабочий.

Жена вовсю готовила суп. Костя нежно обнял её сзади и поцеловал в самую макушку. Она устало обернулась и поцеловала Костю в лоб, привстав на носочки. Сегодня она была особенно хороша: хитрая улыбка, ясный и пристальный взгляд. Её волосы навевали дух восточной сказки.

Выкурили по сигарете, Лиза рассказала несколько неурядиц с работы.

— Ну, «работа — говно» — сюжет известный. К нему обращались и Чехов, и Ибсен, и Стриндберг, — заметил, кивая, Костя.

Лиза мечтательно отодвинула шторку: хотела посмотреть закат.

— Ты что, тюль прожёг? — Она ткнула пальцем прямо в прожог.

— Лиз, ты извини, я нечаянно…

— Да сколько это может продолжаться? Я месяц назад новые купила!

— Прости, Лиз! Я больше не буду! — Костя встал с табурета и попробовал её обнять.

Лиза проскользнула под его неловкими руками.

— Одно и то же! Одно и то же! Вон с кухни! И пока на ужин не приглашу — чтоб глаза мои тебя не видели!

Костя послушно покинул кухню, включил компьютер, открыл браузер, взялся читать новости.

Странное дело: на острове Татышева расплодились лисы. Чтобы расправиться с ними, запустили волков.

В Красноярске стоял неожиданно обычный и заскорузло унылый летний вечер. Дождь настиг город: он сыпал и сыпал на него постылые удары. Но горожане уже скрылись в домах и слышали только стук по карнизам.

Костя Солухин ходил по аптекам и искал кетамин. Обошёл весь центр, всю Покровку, до Ветлужанки добрёл — не нашёл. В тех аптеках, где и было, — без рецепту не отпускали.

Он вернулся никакущий домой, сбросил ботинки, зашёл в ванную, помыл ступни, навёл на лицо вид поживее и поплёлся на кухню.

В типографии у них случилась катастрофа. Директора забрали в долговую яму за неуплату налогов, всё опечатали и объявили предприятие банкротом. Но ушлые работники всё вскрыли и возобновили работу цеха. В кресло директора посадили, конечно же, Костю. Он же разнорабочий.

Жена его танцевала на кухне и беззвучно подпевала какой-то из песен Игги Попа. Мясо пахло в духовке. Костя, после краткой борьбы, тоже затанцевал — хотя совсем не умел. Сегодня Лиза была особенно хороша: она походила на каторжника, отбывшего, наконец, свой срок.

Запыхавшись, выкурили по сигарете. Лиза сказала что-то о коллегах.

— Ну, «работа — говно» — сюжет известный. К нему обращались и Брехт, и Ионеско, и Беккет… — заметил неважно Костя.

Потом Лиза щёлкнула пальцами и побежала зачем-то в комнату.

— Ты что, пластинку Doors продал? — Вернулась она, сжимая кулачок.

— Лиз, ты извини, у нас ведь денег не было…

— Так это не папины деньги были?.. Да сколько ж это может продолжаться? Что ни куплю — ты сразу продавать!

— Лиз, ну прости меня! Я больше не буду. — Костя уткнул лицо в ладонь и медленно выпускал дым. Лиза стукнула его в плечо.

— Одно и то же! Одно и то же! Вон с кухни!

Костя покинул кухню. Снова за новости.

Странное дело: на острове Татышева расплодились волки. Чтобы от них как-нибудь избавиться — пустили медведей.

В Красноярске стоял самый обычный и необъяснимо унылый летний вечер. Скупое тепло, нежные уколы солнышка и попятный ветер так и манили на улицу. Но горожане — любители дома посидеть.

Костя Солухин ходил по аптекам и искал валерьянку. Обошёл весь центр, весь Железнодорожный, все Черёмушки — не нашёл. В тех аптеках, где и было, — без рецепту не отпускали.

Он вернулся кое-как домой, стащил ботинки и пошёл всё туда же.

В типографии у них случился бордель. Без чуткой руки директора рабочий класс быстро пришёл в разнузданность, заказал девушек по вызову и совершенно забыл о работе. Платить за это веселье пришлось, конечно же, Косте. Как-никак разнорабочий.

Жена стояла и курила в окошко. Вид у неё был поэтический и неземной: нимфа дома завелась. Волосы ручьями стекают по плечам, согнутая нога подставляет взгляду пяточку, лёгкая футболка обтягивает позвонки и рёбра. Тягостный и полный жизни вздох.

Коля поцеловал её в пятку, и они выкурили по сигарете. Лиза о работе не говорила. Только мечтательно бросила:

— А скоро Чехия… — И улыбнулась, покруглев скулами.

Костя сначала замялся сам, а потом замял сигарету — в пепельницу.

— Кхм… Эм-м-м… Видишь ли…

— Что? — Лиза предчувствовала нечто.

— Я сегодня сдал путёвки, на работе устроили балаган, а платить заставили меня, прости, — на одном дыхании выпалил Костя.

— Мы что, снова никуда не поедем? — Она очень хотела поехать.

— Лиз, ну прости меня! Я больше не буду. — Костя ухватился руками за её нежную головку и поцеловал её в самое темечко.

— Одно и то же! Одно и то же! Да это же ад, Костя! И духота, духота!

— Тише, Лиз, тише. Ну что ты! — Он обнял её и гладил вздрагивающую спину. — Праздник — такая же ерунда, как и будень. Он тоже проходит.

— Ты врёшь, врёшь! — билась Лиза, из объятий, впрочем, не вылезая.

— А может, и вру…

Уложив Лизу спать, Костя снова полез смотреть новости.

Странное дело: на острове Татышева расплодились медведи. Пришла пора охотникам расхлёбывать эту кашу.

Июнь 2017

Тихая тьма

Глаза — слипаются, не видать — ни зги, мотор — ворчит, время — ползёт.

Последние двенадцать часов я мечтал о матрасе, спальнике или хотя бы ровной поверхности доски. Последние двенадцать часов я хотел заболеть какой-нибудь сонницей, чтобы она — на всё наплевав — сразила меня сном прямо за рулём. Последние двенадцать часов я вёл по пустынной дороге, готовой напрочь исчезнуть в ночи, разбитый и немножко погнилый УАЗик, в народе известный по простецкому прозвищу «Буханка».

Я ехал уже второй день: всё без сна — на энергетиках и сигаретах. Я переносил лишения мужественно: но именно эта ночь — эти двенадцать часов — убивали. Хотелось забыться: впасть в спячку: как медведь.

Даже придорожный отельчик мне вряд ли бы помог (а искушения были), вокруг было настолько тихо, что если бы мне приспичило остановить мотор и просидеть в этой звенящей тишине хотя бы пару минут, — я верно бы сошёл с ума.

Не было ни света, ни звуков. Казалось, что вообще ничего нет.

С тех пор, как свет погасили, — ещё вчера, в десять, — я не встретил на дороге ни одной машины, ни одного зверька. Упорно и бессмысленно вглядывался я в выхваченный фарами из тьмы асфальт. Трасса была не ахти — вся в колдобинах. А всё равно странно.

Смотрю на дедушкины часы: на цепочке, смешные. Одиннадцать утра, — а света всё нет и нет. Или одиннадцать вечера? Циферблат на двенадцать делений — сходу не разберёшь, ночь или день. Может, я и не уезжал никуда?..

Но — забрезжил вялый жёлтый огонёк заправки. Его не получается сравнить со светом дня: холодным, строгим, деловитым.

Я остановился у бензоколонки. Никого не было. Я вышел из машины, но мотор не заглушил. И всё равно — тишина была ещё более жутка, чем я полагал. Ладно бы хоть сверчок на скрипочке своей сыграл. Или лампа жалобно прогудела. Или ветерок подул. Нет же.

Тишина.

Как будто на пульте просто выключили звук.

Мне захотелось крикнуть что-нибудь в пустоту, но я не мог решить, что именно. Пока я думал — я уже проследовал к кубику здания, но никого не обнаружил за кассой.

Не очень огорчась, я стащил газировку, хлеб, колбасу и блок сигарет (камер я всё равно не заметил). Заполнил только половину бака (чтобы совсем не наглеть).

— Ну, милушка моя: тут километров двадцать, не больше. — Я гладил бок УАЗика, где облазила синяя краска. Я не сразу понял, что сказал это вслух: и посмотрел на себя как бы со стороны, удивлённо. Голос звучал странно — как чужой.

Я залез в машину и закурил. Курить за рулём не очень приятно: ветер в окошке всегда норовит похитить уголёк, — но я спешил.

Мысли барахтались беспомощно: вспомнились даже дедушкины враки про то, что по небу когда-то расхаживало солнце: ночью его, будто бы, сменяли звёзды и луна. Как я ни пытался, он не мог мне внятно объяснить, что это за «луна», «солнце» и «звёзды», — кроме того, что это светящиеся точки. Мне кажется, это всё писатели выдумали, а сами так и не поняли, что.

Нет, а если не враки? Если Небосфера не всегда была у нас, а только потом появилась? Но тогда бы мы знали. Да и глупо выходит: если планета то к солнцу одним боком, то нет, — получается, что в Нью-Йорке и Москве разное время. Это же как всё усложняет! А так — прожекторы Небосферы, станции, рабочие. Разумно.

Я вспомнил, что у меня же есть кассеты! Я выбросил ненужный бычок в окно — и полез в бардачок. Отыскал Хэндрикса. Отлично.

Надо мной подтрунивали, что я езжу на древней тачке и слушаю музыку позапрошлого столетия (нет-нет-нет — что он поёт? «если солнце перестанет светить»?.. хм!). Меня называли «старичок», но я не обижался. У всех свои вкусы. Вот не хочу я, например, заводить котов просто потому что какие-то там исследования доказали, что они хорошо прогревают дом и грудную клетку. Я лучше печку новую куплю.

Печка, изразцы, а по трубе — дым вверх бежит… Я вспомнил, как мы с братом один раз дождались включения ламп на Небосфере, — всю ночь не спали и прятались под одеялом с фонариком: потом выбрались на крышу, уставились в первобытную темноту, — и тут же всё вспыхнуло. Люди побежали на свои работы, а мы ещё долго сидели ослеплённые. Мама нас не ругала и вместо школы отправила в кровати: она знала, что мы всю ночь ждали этого включения.

Лет, кажется, семь с тех пор прошло. Или восемь? Мальчишки! А теперь — я самый настоящий журналист, с самыми настоящими командировками. Писать про работу станций, питающих Небосферу, кто-то должен ведь. Хотя я бы картошку лучше сажал — ей-богу, приятнее. Люблю огородные дела.

Меня не было дома год: возился с одним гадким материалом, навроде расследования. Но — кончилось: сдал всё в печать. Фух! Теперь домой!..

А вокруг… одиночество, мрак и тишина.

И день уже на три с половиной часа запаздывает…

Жалко, что я на похороны дедушки так и не попал. Он любил ночи.

Под фарами заблестел указатель, тыкающий вправо: «Васьково — 2 км». Началось бездорожье, густой лес и одноэтажные домики: жёлтые, зелёные, красные — кому какой приятней. Из труб вился дымок, а в окнах горел свет. Мне становилось спокойнее.

Но только я подъехал к дому, я понял, что и сюда добралась эта страшная тишина: деревенька спала мёртвым сном. Я заглушил двигатель, вышел и крикнул брата, чтобы открыть ворота, — но он и в окошко не выглянул, пришлось самому возиться. Спят, наверное.

На каждой ступеньке у меня ёкало в груди. А вот эта — прогибается, как и тогда прогибалась! Что это? Они покрасили пол на веранде? Как мило! А дверь новая: наверное, опять сосед с топором приходил.

Было не заперто. Тот самый ящик для галош, та самая вешалка, те самые облезающие обои. А топили, кажется, елью: хвоя приятно скользнула прямо в нос.

Я хотел крикнуть домашних — горел же свет, а значит, не спали, — но понял, что и тут тишина. Она так и вопила неслышно: «Помогите! Помогите! Здесь что-то неладное!»

И тут раздался звук: это было даже слово: матерное.

Стараясь не скрипеть половицами, я прошёл на кухню, — и обомлел.

За столом сидели коты. Я их не знал и знать не хотел. (Я вообще собак люблю, дались мне эти коты! Хотя вот мода на них какая-то странная последние лет восемь.) Но самое странное было не то, что они были незнакомцы, а что они одеты были как-то по-человечески: в шинелях, гетрах, в галифе. Сидя прямо на столе, они играли в карты и курили.

Я нечаянно прыснул. Они меня засекли.

Один из них — самый драный и огромный, с серьгою в ухе, — спрыгнул со стола и подошёл ко мне, тыча пистолетом (у него неплохо получалось ходить на задних лапах). Остальные — похватали наганы (из дедушкиной коллекции, кажется): даже в их плюшевых лапках они смотрелись жутко строго: и предлагали особенно серьёзный разговор.

Улыбку пришлось спрятать.

— Ты кто такой? Говог’и! — обратился ко мне главный.

— Я тут живу. А вы, простите? — Во взгляде моём была претензия.

Первый шок прошёл. Я, в общем-то, не очень верил тому, что происходит, так что и страха не было.

— Мы коммунисты. И тебе здесь — не г’ады.

— Да ладно вам. Я ж не говорил, что все коммунисты гады. — Я решил, что имею право огрызаться. — Справедливое общество строить собрались?

— Уже стг’оим. Г’евг’уппы фог’миг’уем.

— А я вот никогда котам не доверял. Не доверял — и всё. Вы как бы домашние животные, а на самом деле главные всегда: маленькие боги. — Дула закивали мне в ответ с довольством. — Я всегда думал, что вы специально в сон как-то вгоняете. Это ваши лю… простите, коты в Небосфере набедокурили?

Прищурившись и почесав за ухом пистолетом, кот-коммунист отвечал:

— Ты же пг’остой людь! Как ты угадал??

Голос мой затрясло:

— Так… то есть… правда, что ли? Но это же смешно!

— Ничего смешного я не наблюдаю, людь. От вас вообще одни пг’облемы всегда. Ладно, что еду иногда пг’иносите. Паг’дон — пг’иносили. Вы даже не поняли коммунизм! Теперь вот нам пг’иходится достг’аивать: зато у нас — будет настоящий Г’ай: где кот г’авен человеку, а человек — мухе.

Коты за столом смотрели на меня насмешливо. Их главарь лыбился усато — и всё махал хвостом.

— Погодите, а как же… равенство? — пролепетал я.

— Диктату’га кото’гиата — вот наше г’авенство! Нет, людь, ты ничего, я даже не хочу тебя усыплять. Пг’авда, пг’идётся пог’аботать… Ты на машине же ведь, вег’но? — И щурится, чёрт этакий.

Я неясно бормотал:

— Сон разума рождает…

— …чудовищ. То есть вас, мой дог’огой.

Настала пауза. Воздух звенел сдерживаемым гоготом.

Опустившимся голосом, я проговорил:

— Я хочу видеть свою семью.

— Это можно устг’оить.

Он и ещё один вооружённый кот, провели меня в соседнюю комнату (тот, второй, ещё специально колотил мне в бок своим непоседливым хвостом) и показали: мама с братом лежат на тахте: тихонько дышат. Только я хотел податься к ним — меня свалили.

— Стоять!

Но я не стоял — я уже лежал на полу.

— Итак, глупый людь, вот наши условия…

Я поглядываю иногда на дедушкины часы: стрелка пробежала уже столько кругов, что я сбился считать четные и нечётные, — а ночь всё не кончается. Я служу у котов и развожу припасы (всегда в компании кота с наганом): ведь у меня есть машина, а длины ног хватает, чтобы нажимать педали. За это мне платят кошачьим кормом и жизнью моих родных

Не знаю, чем это кончится: коты ведь не умеют копать картошку (да и негде ей расти в темноте). Они умеют только пить водку и играть в карты. А я, как дурак, езжу и вожу им водку, в надежде, что когда-нибудь встречу людей, не застигнутых сном, и смогу высунуться из окна и прокричать им:

— Берегитесь! Коты строят коммунизм!

Но вокруг только тихая тьма.

Октябрь 2016

Ни правды

— Такая уж надувательская земля!

Гоголь. Игроки

Призрак коммунизма

Замогильно-алый тусклый свет, мраморные стены. Гранитные вставки цвета осеннего кленового листа. Гулкие каблуки по тишине. И часовые — то и дело шипящие на излишне разговоролюбивых.

Плотная цепочка посетителей обходит сходный с капитанской рубкой саркофаг. Внизу его — каменные знамёна, устремлённые в светлое будущее. Вверху — малый зиккурат о четырёх плитах. За стеклом лежит Вождь.

Лицо — безоговорочно мертво: даже неприлично мертво. Нет в нём переменчивости, описанной Катаевым. Нет рыжеватости, которой дивился Термен. Нет асимметричности лба, про которую писал Герберт Уэллс. Кремлёвский мечтатель лежит покойно — и только блестит. Как будто кукольный, как будто ненастоящий.

Процессия любопытствующих незаметно сходит на нет. Много восторженных китайцев, много и просто туристов. Последним уходит мальчик, ему странно, зачем бабушка его приволокла на манекен смотреть?

Дверь тихо закрывается. Час дня: приём окончен.

Перемена — резка. Свет лихо смелеет, как будто вкрутили свежую лампочку, часовые сбрасывают траурную унылость, переговариваются, потягиваются — посмеиваются даже.

Притомившийся от нудной неподвижности, Ленин стучит по стеклу. Лицо обрело подвижность и хитрецу. Он страшно недоволен! И всё стучит:

— Обед где? Лежу тут, понимаете ли, как дуг’ак два часа, а мне даже чаю с бутег’бг’одами никак не пг’инесут!

Входит главный по Мавзолею — мужчина лет сорока в военной шинели: Ося. Злым бурчанием он отправляет часовых проветриться, недовольно подёргивая чёрными усами, ставит поднос и достаёт связку ключей. Ленин, глуповато отставив руки за спину, замирает. Ося откидывает стеклянную стенку и говорит:

— Пошёл вон!

— Ты чего, товаг’ищ? — Владимир Ильич не на шутку растерялся.

— Давай: ешь, собирай манатки и проваливай.

— Что случилось, товаг’ищ? Я категог’ически ничего не понимаю! Я в понедельник не г’аботаю, получается?

Ося дёргал ус и говорил:

— Всё, Вождь, належался. Пора тебе — Володя так сказал.

— Нет, ты погоди-ка! Я сколько вг’емени лежал, никому не мешал, а тут вдг’уг и выносить пог’а пг’испела?

— У тебя мозги, что ли, вытекли последние? Сам подумай: они страной тут рулят, а у них в столице трупак валяется. Вот так Европа, блин! И про то, что ухо отваливается, — слушок ходит. Неприятно. Ты — миф, Вождь. А Россия от мифов избавляется, рельсы меняет. Не ко двору ты, короче.

Ошалевший Ленин теперь только сообразил, что творится. Он почесал свой лысый затылок. Вылез из тесного застеколья, немного размялся и, кажется, пришёл в себя.

— А книжки-то паг’тийные не сдавали!.. Паг’азиты! — Ленин стукнул кулачком по стеклу. — Ось, ну будь дг’угом! Ну не гони ты меня!

— Я только выполняю приказ, — проговорил Ося, закуривая сигарету. Он протянул пачку Ленину, но тот, хмурясь, отказался.

— Г’азве скучно мы эти шестнадцать лет затвог’ничества ког’отали? Г’азговог’ы о свег’химпег’иализме Каутского, пг’ения по поводу неомаг’ксистов?..

— Вождь, я, понимаю, что после «смерти» с тобой совсем не любезничали. Но я, честно говоря, заманался возиться с тобой.

— Да куда же мне идти пг’икажешь?

Ося строго посмотрел на Ленина, затянулся, вымолчал, ответил:

— Ну смотри сам. На Красной площади можешь изображать Ленина… Хотя там крыша нужна, да. Или в разлив Невы поехать, а? Палатку дать могу, — но чтобы вернул! Не нравится? А ты тогда в Библиотеку Имени Себя Же отправляйся: и ищи-свищи себе три источника марксизма. Сумасшедших там полно, свой будешь!

— Полно тебе! Ты ведь знаешь, что это не по мне. Я всегда пг’едпочитал кабинету бг’оневик…

— А тебе вместо броневика предлагают эшафот. Как там говорили? «Атомную бомбу под Советский союз подложил…»

— Да ну тебя! — обиделся Ленин. Он отвернулся, сложив руки на груди.

Ося посмотрел на Ленина: Ленина, который ему всю душу вымотал за эти годы: своими капризами, своими фантазиями, своей непоседливостью.

— Ну ладно, ладно, — сказал он вдруг. — Давай так сделаем: ты вечером на улицу пойди и посмотри, помнят ли тебя. Нет, не так. Пусть кто-нибудь скажет, когда ты родился и когда «умер». Во! Если помнят — оставайся лежать здесь. Идёт? — Ося впился взглядом. — И только попробуй мне соврать. По глазам всё пойму.

Ленин страшно обрадовался: подпрыгнул, хлопнул в ладоши, рассмеялся — и сделался совершенный мальчишка. Он потянулся к Осиным плечам своими длинными целеустремлёнными руками. Ося упорно отходил, но скоро упёрся в стенку, и Ленин сумел осуществить задуманное. Он держал Осю за плечи, смотрел ему прямо в глаза и улыбался:

— Это, товаг’ищ, ты хог’ошо пг’идумал. Это такого бг’ата я тебе г’азыщу!

Разумеется, по уставу Мавзолея имени Ленина выпускать Вождя социалистической революции было настрого запрещено. А потому его нарядили в жёлто-синюю горнолыжную куртку, обмотали пол-лица шарфом, а на голову нахлобучили вязаную шапку. Но только выйдя по секретному ходу из Мавзолея, вольнолюбивый Ленин размотал шарф, убрал шапку в карман и надел свою неизменную кепку.

Зимний вечер приятно морозил уши, ветер норовил запрыгнуть за воротник, — в Москве Ленин не был порядочно долго. Это в девяностые он свободно ошивался по стране: грустил, агитировал и вынашивал планы для новой революции, конечно.

А ведь была же авантюра с организацией ревгрупп в регионах! А как у него средь бела дня в электричке стащили чемодан с бутылкой молока и первым изданием «Капитала»! А уж когда он приискал себе обворожительную особу, способную стать новой Музой Революции…

Лихие были времена. Бесшабашные!

Он старался их не вспоминать.

Хотя забавно вышло, когда Путин только в президенты вступил и с ужасом обнаружил, что Ленин-то, оказывается, живой: да ещё и Ельцин в алкогольном угаре его по миру гулять пустил. Как его искали-то, чтоб в Мавзолей упечь, — ой-ёй-ёй!..

Арестовали Ленина в Санкт-Петербурге: он был тогда в гостях у БГ.

И снова в Мавзолей — томиться. Это было бы совсем невыносимо, если бы не Ося.

Со «смертью» дело было как: после покушения Каплан, несмотря на ожидания Троцкого и Сталина, Ленин не торопился помирать. А страной-то править уж не терпелось! Вот они и придумали Ильичу «болезнь», да отправили его в Горки, где попытались укокошить, — но Вождь оказался живучий парень (и везучий). Наконец, так им всё осточертело, что Вождя накачали опиатами в сверхдозах, отчего врачам показалось, что диагноз — смерть. Под шумок Ленина, конечно, «забальзамировали» и поместили в Мавзолей. Поначалу он пробовал брыкаться и плеваться, — но скоро понял, что ничего не остаётся, кроме как послушно играть мертвеца.

Но вот теперь — вечноюный и вечностарый Ильич снова шагал по площади, идя хоть бы и куда-нибудь. Хороша Москва зимой! Шагал и наслаждался колючим ветром и обвешанным гирляндой ГУМом.

В кармане у Ленина была тысяча рублей на пиво, которые он с боем выпросил у Оси. С несползающей улыбкой он искал заведение, где с ними можно было бы расстаться. У проходящей девушки Ленин спросил:

— Товаг’ищ, не подскажете, где здесь ближайшая пивная?

— Какой я вам товарищ? Я товарищиха! — возмутилась девица, хлопая своими бездумными ресницами и приспуская капюшон с мехом. Она не подозревала, что Ленин думал назвать её «товаркой», но остерёгся. — А пивных тут много, дядя. Хотя дорого всё — капец. Мне вообще в «Кружке» нравится. Раньше вот тут, в подвале была, но их купили. Есть ещё одна, но это на Чистых. Это туда. Вперёд-вперёд и налево. После метро.

— Благодаг’ю. И ещё — вы не подскажете годы жизни Ленина? Я запамятовал что-то. Мне для дисег’тации надо.

— Больной, что ли? — Скорый шаг унёс её прочь. Ленин пожал плечами и пошёл себе дальше.

Машины Ильинки множили слякоть на тротуарах, люди переставляли ноги, змеясь неоднородной массой, вывески заведений тут и там сверкали, а снег всё это дело — покрывал. Ленин — шёл.

Какой-то пьяный интеллигентик, звеня пакетом, бухнулся в снег. Ленин к нему подскочил и помог встать. Тот сказал: «Спасибо, сударь», — пошёл дальше и снова упал. Ленин его снова поднял и предложил проводить. Но интеллигентик благородно отказался и пошёл себе дальше. Ленин смотрел ему вслед. Вроде — не падал.

«Измельчал наг’од, — подумал Ленин. — С таким каши не сваг’ишь: ситуация даже хуже, чем в четыг’надцатом… А впг’очем — упог’ен…»

Ленин шёл по очужелой столице, глядел на угнетённый народ и пытался заговаривать с людьми. Но те — уносились по своим буржуйским делишкам.

Добрался до «Кружки», отряхнул снег, заказал три литра светлого, луковые колечки, колбаски и гренки со сметанным соусом. Когда он смотрел в меню — там были нарисованы банки с пивом. Обычные советские банки. А принесли в пластмассовой штуковине с краником. Ленину грустно стало.

Он подходил к мужикам самого пролетарского вида и спрашивал про себя — никто не мог связать двух слов. Тогда Ленин возвращался за свой столик и угрюмо пил пиво.

Заведение было очень даже кабацкое — с деревянными скамьями и огромными столами. Должно бы быть весёлым, — а хочется выть. А Ленин так хотел мира без воя!.. Но вышло вот что.

И мысль эта была даже горше дешёвого пива.

Начинался футбол, в зале сбилась приличная толпа. Мест не оставалось, и к Ленину подсели трое молодых людей.

Минуя пиво, эта троица крайне студенческого вида заказала сразу водки: по двести пятьдесят грамм на брата. Выпивая синхронно и строго раз в две минуты, они не запивали и не закусывали — только глубоко вдыхали кислые ароматы заведения. Когда пятнадцать рюмок были опрокинуты, они заговорили о политике.

— А я вам говорю: правильно Трамп сделал, что в выборах победил. У России шанс теперь есть! Главное, не просрать его, как всегда, — говорил один, в пальто разночинца, с причёской ёжиком и неправдоподобным носом.

— Ну ё! У нас русофобы же в правительстве. Бабла нарубить, бабла увезти — и всё. Нахера им сильное государство? — говорил другой, низенький толстенький; губы у него были ухмылочные.

— Как говорил Черчилль: политика это искусство возможного, — заключил из них последний, немножко всклоченный, с безумными глазами и с кольцом в ухе.

— Вообще-то, Бисмарк, — поправил разночинец.

— Ну и он, значит, тоже.

Ленин заглядывал им в лица и не мешал губам сложиться в улыбку. Вот она — инициативная молодёжь! Поколебавшись в нерешительности, Ленин всё-таки попробовал завести беседу, пока эти господа не заказали себе ещё водки:

— Извините, товаг’ищи, за нескг’омный вопг’ос… Но я услышал ваш г’азговог». А вы каких убеждений будете?

— Ну я типа монархист, — заявил разночинец.

Ухмыляющийся оказался либералом, а всклоченный — имперцем.

— Как жаль! Ни одного коммуниста… — расчувствовался Ленин.

— Да вы о чём вообще? Постленинский «совок» — та же самая монархия, только флаги другие.

— Ах, не напоминайте!.. — в сердцах бросил Ленин и, отпив, поставил кружку с пивом на стол. Троица взглянула на него с удивлением. Ну а Ленин — без всяких стеснений — рассказал им всю правду.

Некоторое время пятым человеком за столом сидела тишина. Она была озадачена и всё хотела задать какой-то вопрос. Но ухмыляющийся этого пятого прогнал:

— Гладко стелете.

— А я подозревал!.. — вставил всклоченный (вид у этого парня и правда был подозрительный).

— А можно спросить? — схватился тут же разночинец. — Вы когда революцию свою мутили, вы страну спасали или в мировой пожар щепки бросали?

— Да как сказать… У меня была мечта…

— Рай всем на халяву? Но это же лабуда. Вы сами это быстро просекли и стали расплачиваться шеями современников… «Сегодня» в унитаз смыть, а «завтра» из говна и палок лепить!.. Отличный план, батя! Просто не могу, какой отличный! — Разночинец отвернулся и подозвал официанта.

— Послушайте, молодой человек. Никто не говог’ил, что будет легко. Мой пг’ожект, к сожалению не удался — да. Но зато тепег’ь будущее можете постг’оить вы! Подни́мете людей на баг’г’икады… Я вас научу.

— Владимир Ильич, что-то мне подсказывает, что у нас с вами разное будущее, — говорил разночинец, всё ловя официанта. Его друзья охмелели совершенно. Разве ещё только всклоченный что-то соображал.

— Вла-а-адимир Ильич, а это врут или вы правда и Арманд — тю-тю и Крупскую — тю-то? — Всклоченный подпёр свою лоснящуюся щеку́.

— Ну… Кхе-кхе! Как сказать… — Ленин покраснел.

— Тупые у тебя какие-то вопросы. — Разночинец опять ввязялся. — Ильич, ты скажи лучше: пломбированный вагон был? Немецкое начальство было? И капитал забугорный? А?

— Не помню. — Глаза Ленина застыли испугом.

— Не помнишь? Сам наворотил, а теперь не помнит! — Разночинец порвал бы Ленина в клочья, если б тот был бумажный

— Маг’кс свят! Не помню…

— Да ну вас. Официант!

Официантка принесла счёт. От суммы разночинец протрезвел.

— Суки.

— Сколько там?

Молодые люди стали рассчитываться, на Ленина стараясь не обращать внимания. И тогда тот всё-таки спросил: про годы.

Год рождения и год смерти знал разночинец. День рождения зачем-то знал ухмыляющийся. Ну а день смерти помнил всклоченный. Вот и получилось 22 апреля 1870 — 21 января 1924.

— Нет, Владимир Ильич, вы не подумайте, я, в общем-то без зла, — говорил разночинец. — Вы нормальный парень — я бы с вами в поход сходил. А вот отечество делить с вами не хочу. Не знаю, почему. Можете считать меня тупым.

— Нет же, товаг’ищ, что вы! Вы меня тоже извините…

У разночинца развязались шнурки. Зная, что он предпочитает берцы, ухмыляющийся воспользовался моментом и всё-таки бросил напоследок:

— А это же ваши слова — про: «Есть такая партия!» и «Империалисты продадут нам веревки, на которых мы их повесим»?

— И бревно надувное вы носили, да же? — прибавил всклоченный.

— Нет, голубчики, не говог’ил и не носил.

— А что тогда говорили?

— Что большие слова нельзя бг’осать на ветег».

— Прикольно! — улыбнулся всклоченный. — А напутствие можно?

Ленин задумался немного, а потом примолвил:

— Надо, во-пег’вых, учиться, во-втог’ых, учиться и, в-тг’етьих, учиться.

Не мигая глазами, Ося дослушал рассказ Ленина.

— Горе ты моё, блин, луковое, — сказал он и отхлебнул чаю.

— А что? Г’ебята пг’огг’ессивные. Отчего бы им не знать пг’авды?

— Да никому нельзя, Вождь. Ладно, хрен с тобой, годик полежи, а там посмотрим. Я придумаю чего-нибудь.

Ленин ужасно обрадовался:

— Ося! Милый ты мой!..

— Но-но-но! Без этих штучек-дрючек, Вождь. Общество чистых тарелок план выполнило? Отлично, теперь спать. Завтра ещё наболтаемся. Ну! Давай! Спать-спать-спать, — подгонял его Ося, но Ленин и так устал за сегодня.

Он, похожий чем-то на подростка, улёгся за стеклом и расслабил лицо в улыбке. Это никак не был оскал революционера и людоеда — это была улыбка человека, который крепко ошибся и девяносто лет платит за свою ошибку. Ленин улыбался очень хорошей улыбкой.

Ося был рад весёлому настроению кремлёвского мечтателя. Последнее время у него были проблемы с памятью: Ленин всё больше забывал и сильно хандрил… Но не то теперь.

Так что Ося улыбался тоже. Но бросил улыбку на пол и грубо спросил:

— Ну, чего на ночь будем читать?

— Маг’селя Пг’уста сегодня не хочу. Давай «Возвг’ащение Мюнхгаузена».

Ноябрь 2016

Русская колея

Моё знакомство с человеком по имени Вячеслав Этожедаль началось мимолётным разговором в лифте. Говорили даже не мы: это старушка, ехавшая с нами, начала вдруг что-то вроде: «Куда мы, славяне, катимся, и кто нас туда катит?» Она сошла на девятом, двери схлопнулись и Этожедаль полузадумчиво бросил в молчание своё:

— Нет славян никаких. Да и России, впрочем, тоже.

— А что есть? — нахмурился я.

Он, видно, забыл, что старушка сошла, а я нет. И всё же повернулся ко мне, очень серьёзно проговорив: как будто открытием делился:

— Пыль. Атомы. Гуляющая пустота.

Я додумался его рассмотреть: видавший виды оливковый бушлат, очки а-ля Троцкий, назидательный нос и рано облысевшая голова.

— Нет, вы погодите. Пыль-то мы, может, и пыль, — но пыль мыслящая.

— Смысла в этом я совершенно не наблюдаю. Феномен смерти касается до всего, а феномен жизни сводится к спонтанным путешествиям молекул. — И отвернулся: с видом, будто всё сказал.

— Постойте. Но вы хотя бы не говорите, что нас нет? — спросил я.

— Нас нет только в том смысле, как принято это «нас» считать.

— И России нет?

— И России нет. И Америки тоже. — Он глядел в пол и производил странные покачивания головой. — Явления это чисто конвенциональные.

— Вы сейчас заняты своими «пыльными» делами?

— Не сказать чтобы. Одна ерунда, другая — разницы немного.

— Тогда приглашаю вас в гости.

По-старушичьи медленный лифт давно уже остановился на моём двадцать первом этаже и нерешительно распахнул дряхлые двери. В квартире у меня хранились аргументы. Я показывал Этожедалю книжки, зачитывал из Достоевского и Толстого, давал побегать глазами по «Толковому словарю живого великорусского языка», ставил ему Летова, СашБаша и Курёхина, зачитывал новости про торжественное открытие колонки в Тьмутаракани. Всё это я находил достаточно убедительным. Где, кроме России, такое могло случиться и написаться? (Почему-то доказывать непыльность нашего мира я решил через существование России.) Но только без толку! Этожедаль всему отказывал в бытии.

— А открытия, изобретения? Вырубки лесов, строительство городов, атомная бомба, в конце-то концов? — Я не отступал. — Не будь человека — Земля совсем иначе бы выглядела!

— Неубедительно. — Он был всё так же невозмутим. (Или это его очки были невозмутимы?) Развалившись на диване, он качал улёгшейся на коленке ногой. — Человек только мышца в теле бессмысленной природы. Он мало чем отличается от хорька: разве что любит поразмышлять о том, как же сильно он отличается от хорька.

— Попахивает пантеизмом.

— Пантеизм мне безразличен. Мне вообще мало что различно.

Я топнул и приказал ему одеваться. Хотел выгнать, конечно же. А потом придумал вот что…

Повёл я Этожедаля в торговый центр «Кунцево-Плаза», что совсем под боком у нашего дома. Мороз на улице был, — ну да это плевать. Там обосновалась выставка фотографий соцреализма. Недолго поводив его мимо всего лишнего, я нашёл нужную фотокарточку — «Песни о Сталине».

На фоне гигантских Ленина и Сталина — плакатных — не меньше двух сотен голов, раззявив рты, пялятся в камеру и — видимо — поют. Это пугало: бесконечные рты, надрывно-скорбные физиономии, а главное, синхронность: почти Босх. Поющие были столь ничтожны по сравнению с плакатом, что казалось, будто нет голов — есть только серые точки. Вглядываясь, можно было заметить напористую ретушь, от которой эти человечки — и без того ненатуральные — казались приклеенными. Сердце радовали люди с закрытыми ртами — то ли сбившиеся, то ли бунтующие. Ещё были настолько усато-бородатые, что и не ясно, поют они или потусоваться зашли. И вот стоим мы с Этожедалем перед этой фотографией. Я — пришиблен, он — безразличен: задумчиво дует губы.

— Ну? — спрашиваю.

— Фотография сильная, спору нет. Но это тоже не Россия.

— Побойтесь Бога! Вы, надеюсь, не хотите сказать, что Советский Союз — это уже не Россия? — Я отметил, что чуть не срываюсь на крик.

— Это только положение света, зафиксированное на плёнке. Не более.

— Да чёрт тебя возьми!

Спорить дальше — бесполезно. Я бросил перчатки на пол (а хотел — в его наглую бритую морду). Но успокоился. Подумал. Поднял перчатки и предложил Этожедалю поездку в центр. Тот — вновь не возражал.

В метро — молчаливо смотрели себе под ноги. Вышли на «Тверской». Я нагло останавливал всеразличных прохожих и опрашивал по поводу самых общих вещей. Этожедаля просил всё запоминать.

— Ну и что скажете? Похожи? — спросил я, ехидствуя.

— Не вполне. — Он постучал пальцем по своей челюсти. — Но, знаете, ни одна белая салфетка не идентична другой.

— Погодите с выводами!

Поехали на Красную площадь: ловили иностранцев и допрашивали.

— А эти? Похожи на наших? — Я сутулился, и коротышка Этожедаль казался значительно выше меня.

— Ход мысли другой. Не говоря уже о языке… Но к чему вы клоните?

— А к тому, что есть такая штука, как менталитет. — Я ощутил первую каплю победы во рту. — От этого никуда не деться. Россия — она в людях!

— Не соглашусь. Люди пылинки, но пылинки разные, — говорил Этожедаль, сцепив руки замочком. — В том, что между первой и третьей разница больше, чем между первой и второй, нет ничего доказательного. Если мы поедем на границу и встанем одной ногой, скажем, в России, а другой — в Беларуси, ничего особенного ногами мы не ощутим. Это условность и цирк. Как и всё, впрочем.

— Слушайте, а зачем с такими взглядами вообще жить?

— Да так. Бывает любопытно.

Меня взяла ярость: мою руку манила поездка Этожедалю по физиономии. Но тут меня прошибла мысль иного характера.

— Скажите, а как у вас с деньгами обстоит? — спросил я, улыбаясь.

— Академия может выделить, если дело серьёзное. А что?

— Значит, едем!

И, смешно сказать, но — через месяц, когда грант был получен, — мы вправду поехали. На другой конец страны, за его счёт. Правда, не на запад, а на далёкий-далёкий восток. В посёлок городского типа Забайкальск.

Поездом я читал и радовался своей находчивости, а Этожедаль — глядел в окошко своими серыми глазами. Ехали не одни сутки. Сошли. Я — со своим чемоданчиком, Этожедаль — с пиджаком на руке. Весна уже набивала носы разными запахами. Здесь же, на перроне, мы увидели одну примечательную вещь: подвенчанная общими шпалами, железная дорога лежала четырьмя параллельными рельсами.

— Смотрите, — говорю я, и достаю из чемодана рулетку. Подаю Этожедалю. Поясняю, что нужно измерить сначала расстояние между первым и третьим рельсом, а затем — между вторым и четвёртым. Они получаются разные.

— И что? — спрашивает он.

— Это — русская колея. А вот это — китайская. Вон — видите, уходит? Бо́льшая часть железных дорог мира шириной в тысячу четыреста тридцать пять миллиметров. А у нас — в тысячу пятьсот двадцать. Строили-то первые дороги ещё при Николае I, а он параноик был, вторжения боялся. У немцев, кстати, из-за этого было немало гемора в войну. — Я чувствовал себя экспертом. — Вот и до сих пор наши дороги такие — пухленькие… Лично я лучшего доказательства существования России и представить себе не могу.

Этожедаль встал, заведя руки за спину, и принялся ухмылисто надувать губы. Даже очки его признали поражение. А он всё повторял:

— Русская колея… Русская колея…

Уже скоро я возвращался домой поездом «Пекин-Москва», а Этожедаль остался в Забайкальске. По всей видимости, хотел продолжить изучение феномена существования России. Я же — ехал, празднуя победу пивом. И вдруг мне подумалось что-то как будто бы лишнее:

«Странное дело. А ведь он даже не представился».

Январь 2016

Безымянная

Саше Варакиной никогда не нравилось её имя: дурное и провинциальное. Верочка — совсем другое дело: имя и женственное, и царственное. Заспанное, правда, немного, но зато звучит как сорт пионов.

Абитуриент Яша слонялся с новообретённой Верой по коридорам одного важного, но не для них двоих университета. Яше Вера очень нравилась — с губкой округлой, какой-то кулебякой из соломенных волос, тонкой косточкой на ключице и дебелыми — в родинках — плечиками: по ним плёлся узор вен. Глаза Яша не очень успел разглядеть — то ли зелёные, то ли голубые: но они ему тоже нравились.

Вере Яша тоже понравился: неуклюжий и трогательный: на голове рыжий «горшок», под носом неулыбчивый рот, а с двух боков жидкие, но гордые бакенбарды. Её забавляло, как он назойливо старался не показаться назойливым и всё взглядывал, взглядывал — пока она не подошла сама и не предложила выпить чаю.

Они уже посетили буфет, туалет, дворик и другие достопримечательности. Забились в тихий и пустынный угол, где перевёрнутые парты навалились друг на дружку. Все вместе они походили на гигантскую коробку непонятного назначения, но если заглянуть внутрь — университет пропадал: оставалось купе поезда дальнего следования.

Вера и Яша ждали результатов.

— А почему я тебя на экзамене не видел? — спросил Яша.

Половица скрипнула.

— Я ещё до твоего прихода ответила и гулять пошла.

— Где была? — Яша был полный тюфяк по части женщин, но с Верой у него разговор клеился легко: как в детстве.

— В магазин зашла. Подарок для сестрёнки смотрела… — Вера нежно улыбнулась одним краем губ.

— У тебя есть сестра?

— Шесть.

— Да ладно! Правда?

— Чистая правда.

Яша часто выходил покурить (нервничал очень), а Вера оставалась на стуле в коридоре. Всякий раз Яша боялся, что вернётся, а её уже нет. Вера не собиралась уходить: она думала только, как хорошо курить…

Разумеется, Яша прокурил всё объявление результатов. Вернувшись, он увидел, какая Вера зарёванная.

— Что такое? — Яша подумал, что можно и обнять её, но постеснялся.

А Вера — плакала: холодно и красиво. Слёзы катились и падали на блузку без плеч, оставляя тёмные пятна.

— У тебя девяносто баллов, — сказала она.

— А ты?

— Я не поступила. — Она решительно утёрла слёзы и улыбнулась.

Яша стал шарить по карманам.

— Хочешь шоколадку? — Он протянул слипшуюся от жары конфету «Васильки». Вера подумала, что Яша очень хороший, а Яшин внутренний радист получил сообщение: точка, точка, точка.

Но университетам чужды вздохи и аханья: он взял — и пошагал, куда собирался. Яша едва поспевал, спотыкаясь о бордюры, о собак, о палые листья, о бездорожье, о преподавательские ноги, о встречи с Верой…

Да. Они виделись. Прятались от шума на бульварах, от дождей в кафе, от ветра в кино, от снега в музеях. У Веры был зелёный пуховик с капюшоном, а там — ненастоящий мех. Яша находил всё новое в её лице: ямочка-ожог примостилась на левой щеке, две линии разбежались от ноздрей к краям губ грустным треугольником. А снег кружил в воздухе под чуткой желтизной фонарей — и как будто не собирался падать. Вера улыбалась и доставала руку из перчатки: снег напоминал ей о детстве.

— Давай туда? — Яша вёл её и следил за маршрутом. Большой Плесковский, Арбат. Они на крышу выбраться хотели, но их консьержка не пустила. Ханжа! Дом Лосева, Калошин переулок…

— Ты не расстроился? — спросила Вера ласково и тепло. Яша понял, что Вера самый лучший на свете человек. Не считая мамы, конечно.

— Нет, не расстроился, — ответил он весело и надбавил шагу.

Сивцев Вражек, дом 30, строение 4, дворик — сюда Яша Веру и вёл.

Она сразу это поняла. Яша смущённо зарывался носом в шарф и пинал камешек, расхаживая. А Вера глядела по сторонам.

Расправив плечи и медленно кружась на месте, она видела всё — и какая чёрная пустота возится в окнах, и какие хищные провода грызутся и мешают смотреть на бледный МИД, и как стыдливо встал поодаль «жигуль» со спущенной шиной, и какой красивый белый голубь в помойке шарится: и снег! снег! ложится, падает, идёт…

Яша подскочил к ней, покрепче обнял Веру — и закружил. Она хохотала и умоляла поставить её на место, хотя кружиться так могла бы — вечность. Но Яша послушный: он её отпустил, посмотрел в глаза и привстал на цыпочки от восторга. Яшин внутренний радист получил сообщение: тире, тире, тире! А Яша — поцелуй. Долгий, сладкий и холодный.

И вдруг, неожиданно — никто даже не заметил — весна повисла в воздухе. Снег грязно таял, ручьи устраивали гонки на асфальте, а солнце с тростью выходило на прогулки.

Разумеется, Яше необходимо было делиться своими переживаниями хоть с кем-то: вон, со школьным другом — Петько́м (этот взрачный детина учился на втором курсе меда).

Он обычно слушал так-сяк и тяп-ляп. Один раз Вера отказалась от прогулки — ножки разболелись; Яша позвонил Петьку́ и спросил, куда повести девушку, у которой болят ноги.

— К хирургу! — сказал Петёк и повесил трубку.

Но в воздухе висела весна, — и Петьку пришлось с этим мириться: довольно скоро у него тоже появилось, чем делиться с Яшей.

— В общем, её Аня зовут, — промямлил Петёк.

Хотя Петёк был очкарик, уже с приличными залысинами и ушами-оттопырками, а всё-ж-таки имел успех у дам (ещё в детстве все дворовые девчонки на нём висли). Но обычно, рассказывая о своих похождениях, он обходился без имён. Про Аню он говорил не как обычно.

— Она обалденная просто, — рассказывал Петёк, без охоты ковыряясь в пюре. — У неё шикарные бёдра — ты таких в жизни не видел, клянусь!

Они сидели в «Му-му» на Мясницкой.

— А как вы познакомились? — Яша уже доел пюре и подставил под щёки ладони, как можно незаметней радуясь за друга.

— Да на дачу с ребятами выехали, по шашлыки. Музыка, карты, прочий разврат. И вот с одной моей однокурсницей она приехала. Само изящество — в кардигане, блин. И пальцы такие белые-белые… С Одессы она.

— А какие у неё глаза?

— Глаза? Блин, Яш, не помню. Какая разница вообще? Она классная и не дура за воротник заложить — всех мужиков перепила и потом блевать таскала. Я из-за неё подрался даже, во! — Петёк продемонстрировал фингал. — К ней клинья какой-то мудак подбивал. Ну, я и ушатал. Ментов соседи вызвали, а Анька на них кинулась: да вы чё творите, да вы конституцию читали? Они ей спокойно так: тише, девушка, мы просто проверим документы, и раз претензий нет… А она: нет, а конституция? Рожи мне корчила, поддерживала всячески… Потом сумкой била — типа, что ж ты за животное такое!.. Короче… Да…

Петёк вздохнул, а Яша улыбнулся коротко. Рад-то он рад, но до чего же хорошо, что Вера не пьёт и на ментов не кидается!

Сессия, конечно, мешала встречам, но всё равно виделись. Набережные, парки, велосипеды. Тихая, единственная радость. Вера не очень-то о себе рассказывала: родилась в Могилёве, росла без родителей… Яша старался не расспрашивать. Готовясь к поступлению, работала в магазине: то ли чай продавала, то ли книжки. Или официанткой. Не важно!

Яша любил её провожать, хотя дальше ВДНХ почему-то не провожалось. Они обнимались у «Проспекта Мира», и она уходила в подземный переход. А Яша смотрел ей вслед и ждал, когда она обернётся.

Не оборачивалась.

Только лето настало, Яша вдруг осмелел: он решил познакомить Веру с родителями. Она, как ни странно, согласилась — всё-таки почти год вместе. Внутренний радист прильнул к аппарату: точка, точка, точка.

Тогда Яша совсем прихрабрился и сказал:

— Вера, но только… я еврей. — И покраснел (будто кого-то удивил).

Вера улыбнулась:

— Я тоже.

Знакомство не сразу заладилось. То дожди, то разъезды, то кота оставить не с кем. Наконец, вышло: торжественно и нелепо, в ресторане одном. Яша смотрел в стол и нервно тряс ногой. Вера с какого-то перепугу решила принести своё генеалогическое древо: всё показывала и рассказывала. Яшин отец Верой остался доволен и сказал, что она умничка. А матушка Яши цокнула и покачала головой: «Глаза у неё мутные».

Когда Яша рассказывал это, Петёк хохотал. Яша не очень понял.

— Да ничё такого, — сказал Петёк, отсмеявшись. — Просто Анька у меня отрицает холокост. Может, вас зазнакомить?

Яше немного надоело слушать про Аньку. Он спросил:

— А у тебя же летом будет практика?

— Угу. На «скорой» буду пахать. Алкаши, наркоманы, бомжи… Прелестная компания! — Петёк прихлебнул зелёный чай. Они сидели у Яши, но Петёк всегда приходил со своим чаем (очень дешёвым). — Да. Ещё ссорились тут с Анькой. Я там вроде как грубо ей сказал. А она — в слёзы, со мной не разговаривает. Я допытывался, в чём дело: не меньше часа, ё-моё. Тогда — соизволила. Грит, проучить тебя хотела, а потом вошла в роль и так жалко себя стало!.. Вот ведь шкодливая бабёнка…

Тут Яша кивнул и опять подумал: как же хорошо, что Вера не такая!

Конечно, виделись. Лодки, концерты, скамейки. Но как-то иначе Вера ему ручку подавала, не так узор плёлся по её плечикам. И даже благодушное солнце, и даже московские улицы — как будто им изменили.

— Я в Питер еду, — сказала она, когда они проходили по набережной Балчуга, держась одними указательными пальцами.

— Понятно, — сказал Яша. И подумал: «А я? А я?».

— Я всего на неделю. Подруга попросила помочь в съёмках.

Вера остановилась. Яша тоже встал и обернулся. Он внимательно разглядывал ямочку-ожог и её смущённый носик. Она встала на цыпочки и поцеловала его. Но внутренний радист — не получил сообщения.

Лето. Жара. Духота. Скука. И комары на шторы наседают… Все у Яши разъехались — все, кроме Петька.

— Ну ты не парься! — Петёк хлопнул Яшу по плечу. — Моя вон тоже куда-то уезжает. И вообще… И вообще… Ща, погоди. — Петёк ушёл в свою комнату (сидели у Петька) и открыл тупоугольным ключиком ящик, где лежали дневник и водка. Вернулся Петёк с бутылкой. Он улыбался. — Короче: у моей, кажется, кто-то есть.

— Да ты что!

Пока водка флегматично лилась по рюмкам, Петёк излагал. Короче, Анька на ВДНХ живёт, — Петёк её никогда не провожал особо, нахер надо? Впадлу! А вот недавно проезжал там со «скорой» — в пробке стояли, в общем, — видит: с мужиком каким-то идёт под ручку. Ну он что — пока не поехали, из машины выскочил: аккуратненько, в форме медбрата…

— Ну, я ему рожу бить не стал… — Петёк протянул рюмку Яше: они чокнулись. — Я проследил. — Они выпили.

По такому-то, в общем, адресу живут. Он и квартиру знает — там бабка у двери возилась, он её отпихнул и в падик залетел. Аккуратненько. Сам звонить не стал: лучше с подмогой. Так вот: не хочет ли Яша выступить в роли подмоги? Ну, без криминала, — так, позабавиться. Физиономию набить — ведь как душе приятно! Заодно и с Анькой познакомится.

— Ну я даже не знаю, — выдавил Яша. Вера через два дня уезжать должна, он лучше б… — Но лады, давай. — Всё-таки надо друзьям помогать.

Хотя Яша ныл, что у него Шабат, на следующий день они поехали на ВДНХ: и вон из метро, ножками, ножками — отчаянно долго — шли. Домофон, квартира сорок семь…

— Она в сорок седьмой живёт? — уточнил Яша.

— Чш!.. Мы из волонтёрского центра «Единой России», листовочки разложить, откройте, пожалуйста.

Дверь с писком открылась.

— А если бы в жопу послали? — спросил Яша.

— Перезвонили бы и сказали, что из КПРФ.

Лифт сломан. Шумные ступеньки, сбитое дыхание, неудержимое эхо, кислотно-зелёный цвет стен — и капельки на них: будто сопли размазали. Звонок не похож на звонок: это скорее треск и скрип. Лёгкий хохоток — приближается: дверь открывается сама — кажется, здесь ждут гостей.

— Здорово, Ань!

— Вера?..

Саша выронила телефон и глупо уставилась на гостей. Петёк с Яшей переглянулись.

— Аллоу? Аллоу? — раздавалось бессильно в этой тишине.

Саша нагнулась, подняла телефон с полу и проговорила:

— Я тебе позже перезвоню. — Она смотрела чуть-чуть как бы поверх, будто Яша с Петьком могли испариться. Потом заметила их опять, улыбнулась и поджала плечики растерянно. — Вы, может, чаю, хотите?

— Пожалуй, — сказал Петёк и прошёл в квартиру, не снимая ботинок.

— Правильно. Без ботинок — варварство, — зачем-то сказала Саша. — Россия це Европа! — Она хихикнула неуклюже.

Не зная, куда себя деть, Яша поспешил за другом, — но ботинки снял.

Проходя, он осмотрелся немного. Уютно: мило: мебель из «Икеи». На столе — в рамочке — фотография Веры с каким-то седым мужиком. А ещё книжка — старая, антикварная: «История еврейского народа».

Петёк сидел на кухне с восковым видом. Яша тихонечко подсел к нему: думал, что-нибудь скажет. Но они молчали.

Пришла Саша: суетилась, ставила чайник. Она была в футболке и шортиках — по-домашнему.

— У нас чай очень хороший, зелёный. Отец заварил.

— А сёстры где? — спросил Яша.

— Какие сёстры? Да вы ешьте печенье, ешьте. А вы знакомы, да? Я тебя с Яшей давно хотела познакомить, это мой очень-очень хороший друг! Но раз вы уже знакомы… — Тут Саша неожиданно схватилась за глаза и взялась рыдать. Даже Яша почувствовал бутафорию.

— Побереги слёзы, ещё пригодятся, — бросил Петёк.

Чайник вскипел, Саша утёрла слёзы и стала разливать. Поставила три чашки и села: в забытьи теребила кольцо на безымянном пальце.

— Так-таки и закольцованная? — Петёк улыбнулся, поднаглев. — Как вас, бишь? Вера? Маша? Юля? Может, познакомишь с мужем? Я бы кое-что рассказал. Анекдот один.

— Не сметь! — Саша хлопнула по столу и дрогнула голосом. — Он святой человек! — Она взяла тонкую сигарету из пачки и закурила. Про пепельницу она совсем забыла.

Всё это Яше никак не нравилось. Ему было страшно, он переводил взгляд с Петька на Сашу. А Петёк был чудовищно спокоен. Он знал: кто станет гневаться — проиграл. Побеждает всегда холодная кровь.

— Вы, кажется, не так поняли, — говорила она. — Вам приснилось. Да, вам приснилось, а потом вы пришли говорить мне глупости!

Петёк чай не тронул. Он встал.

— Я не собирался ничего говорить, — сказал он. — Только один совет: выставляй счёт заранее, а то все клиенты разбегутся. — И он вышел с кухни.

Яша тоже встал. Он бросил последний взгляд в её серые — с красивым зелёным подбоем — глаза. Хотел сказать ласково, но вместо этого спросил:

— Зачем?

— Просто так. — Она затянулась небрежно.

— А как тебя на самом деле зовут? Саша?

— Нет. — И опустила подбородок на сложенную гусем кисть. — Не Саша.

Из коридора раздалось:

— Ну? Ты идёшь?

Яша, отвесив незамеченный кивок, ушёл тоже.

Хлопнула дверь, а она всё смотрела в стол. Как её на самом деле зовут? Она не помнила. Завтра лекции читать. И как Яша её не замечал?

Она встала, затушила сигарету, вылила чай в раковину и вымыла чашки. Прошла в комнату, включила Брамса — хотя совсем не любила Брамса. Это муж любит. Не надо было за него выходить, он Близнецы. Отвратительное двуличие во всём.

Она сидела на столе, качала ногой. Она смотрела по сторонам: не могла вспомнить даже, где родилась. По новому паспорту — Александра Варакина, в девичестве Измайлова. Но это не её имя.

Вдруг она бросила взгляд на старинные шахматы, вжавшиеся в уголок книжной полки: от них пахло деревом и чердаком. Клеточки натёрты эмалью, ладонь скользит. А если раскрыть — тогда совсем красота: поджарые пешки, немецкие ладьи с пивными брюшками, слоны, угнанные из Карфагена, у короля и королевы по белой шапочке: или по чёрной — они вынимаются. Она высыпала фигурки, расставила как надо и снова села на стол: раскачивала ногой и смотрела на шахматы. Она вспомнила смурый вечер на даче, в Алексеевке: шёл дождь, и со скуки деда Юра учил её играть. Она уже игрывала, но плохо, вот Юра и учил. Она тогда смотрела на доску, смотрела, и вдруг поняла — как кто ходит. Это было ужасно. Ужасно! Она плакала и не могла объяснить, почему.

Она смотрела на шахматы и плакала как маленькая девочка: не закрывая лица руками, оставив их на коленях. Глаза сузились, будто увидя нечто страшное, верхняя губа оттопырилась и зубки показались самым глупым образом. Не чувствуя стыда, её подбородочек дрожал. Она хныкала, плакала, ревела — и вспомнила. Её звали Зоя.

Август 2018

История одного объединения

Для того чтобы что-то случилось, нужны предпосылки. Заодно ещё и следствие не помешает. Действие же — им будет служить мостиком через пропасть небытия. Это знает всякий школьник. Сколько херес стоит и отчего Пушкин умер, не знают, а это — знают.

Предпосылкой к истории, в которую я недавно ввязался и чудом только выпутался, было то, что я устроился на работу. (Ещё я рассказики писал, да: но это уже детали. Тем более что — уже не пишу.)

Сама судьба (то есть, сумма человеческих воль) распорядилась так, что меня взяли сканировщиком фотографий из архива ТАССа. Работёнка — даже без намёка на пыльность (загружал негативы не я): знай себе, выставляй настройки так, чтоб белое не пробило, а черноё не съело. Но смутно было мне и тяжело… Коллеги — ограниченные, работа — бессмысленная. Можно было спасаться музыкой, но я-то люблю читать.

И перед этим — учёба. И после этого — дом.

(Это была первая работа в моей жизни.)

Работал уже целый месяц, подумывал, что ограниченный и воротящий нос от жизни здесь — я. Старался беречь душевные силы… Но срывался! Курил как чёрт! И вечно, возвращаясь домой, в женском голосе я слышал упрёк:

— Это что, сигареты?

И вынужден был отвечать:

— Это мне для работы нужно.

Были. Были попытки найти смысл в моём новом положении. Но трескались, лопались, крушились! Потом были попытки цепляться за маленькие радости: шоколадки, чай, сигареты. Но всю подлость таких радостей я сразу распознал.

Работать мне не позволяли ни совесть, ни натура. Всё было для неё — для домашней метательницы упрёков. И было ей это — не нужно…

И как жить дальше? И зачем?

(Мне не казалось, что моя трагедия пустячна.)

С таким настроем, с такими мыслями я со скоростью калеки шагал по коридору в туалет. (Смены надо как-то коротать.) Я мельком глянул под ноги: серая плитка пола мне показалась мягкой и уютной шкуркой козла. (Спал я мало и плохо.) Не удержавшись, прямо на неё, посередь этого пустынного коридора, я и прилёг.

Здесь-то и появляется самое большое число в этой сумме человеческих воль: Гюго Гугль. То был эгоист и надменник высшей степени: никогда ни с кем не здоровался, курил только наедине с самим собой. Дамы надсмеивались над ним, потому что от Гугля несло хреновиной (соусом, бишь). Но это не всё «кем он был». Гугль руководил экспериментальным ансамблем «Апрель», занимался художественным вандализмом, сочинял матерные частушки и публиковал заумные рецензии на всякое новьё. Насчёт возраста я никогда не спрашивал, но был он лет на десять старше меня. У нас — работал ретушёром (не знаю, что за нелёгкая его к нам занесла). Лицом — благородный придурок с мышиным носом, чёрными глазами и чудовищными ушами. Высок, сухощав, растительность на лице и вообще на голове — не контролирует. В общем, такой персонаж.

И вот он, шаркая своими чрезмерно длинными ногами, в неглаженых брюках и драных кедах (зимой-то!), подошёл ровно к моей голове. Принаклонился — как бы стараясь, чтоб свет квадратной лампы вокруг его головы показался мне нимбом, — и сказал:

— А вы неправильно лежите. В снегу поприятней будет.

— Я, конечно, человек пропащий, но в снегу и похолоднее будет.

— Значит, вы лежать не умеете. Пойдёмте, я покажу.

Мы вышли на улицу, прилегли в сугроб у крыльца и отменно полежали: курили и говорили. Мы успели прикончить пачку на двоих, прежде чем нас прогнало вышедшее перекурить начальство.

Всё как-то резко перевернулось: мы с Гуглем — ещё недавно таким чужим — и до метро прохаживались, и в пивнуху заворачивали, и в музеи ходили картины смотреть. Да чего уж там — я у него гостил пару раз даже.

И всё это дело — за непрерывными разговорами. Мы отвергали темы личные, гастрономические или относящиеся к повестке дня: обменивались философемами, фантазмами, взглядами на историю, мыслями об искусстве и, в первую очередь, о литературе.

Давали книжки друг другу, ругали одних, хвалили других, рубились из-за третьих. Расхождения в мыслях были так редки, что мы радовались, когда их находили. Мне казалось, что наше знакомство состоялось задолго до нашей встречи в ТАССе и по какой-то оплошности просто забылось.

Раз я обмолвился, что пишу кой-что. Гугль запомнил и сказал:

— Слушай, Тим, а вступай ты в наше литературное объединение?

— У тебя с оркестром ещё и на объединение время остаётся? — Мы курили под башней Киевского вокзала.

— А это те же люди.

Мне? Отказаться? Нет, тут и говорить нечего — согласен, и тысячу раз согласен!

В субботу состоялось первое собрание: дома у Гугля. Книги, как всегда, лежали у него по всей комнате, распластанные страницами — в диван, в тумбочку, в стол, в подоконник, в половицу…

— Я до восемнадцатой страницы читаю только. Там всё самое нужное, — ответствовал он мне, когда я впервые увидел рассыпанные повсюду книжные кровли. Мне казалось, что это очень-очень маленькое царство очень-очень маленьких людей.

Теперь же — я хозяйски уселся в сломанное кресло на колёсиках и принялся качаться в нём, каждую секунду рискуя жизнью. Гугль сидел на своём диванчике и немигаючи глядел на часы. Раздался домофонный звонок — Гугль подскочил и пошёл открывать.

Квартирка внушительная… По ней можно кататься на велосипеде. Правда, для начала велосипедисту этому пришлось бы стать грузчиком: убрать летние шины из одной комнаты, груду антикварной посуды из другой, студию звукозаписи из третьей, книжный сброд из четвёртой и три холодильника — из кухни. Самым свободным помещением оставался чулан.

Я качался в кресле, ждал Гугля и думал. Что я здесь вообще забыл?..

Будем честны: это отдушина. Отдушина в арестантском вагоне на пути следования «Дом — Работа — Дом». Я знал, что Муза моя не обрадуется…

Но не плевать ли мне на неё, если ей плевать на меня?

Я искал здесь не место, где можно что-то прочитать, а что-то поругать, но какой-то, видимо, смысл. Некоторый, что ли…

В комнату вошли четверо. Помимо Гугля, это были: лысый молодой человек, похожий на актёра боевиков, иранец с грустными глазами и аристократическим животиком и девушка, к которой как нельзя лучше шёл эпитет «малиновая».

Почти тут же Гугль мне их в таком же порядке и представил: Василий Тёмный, Асхат Асхатович и Женя Волкова. Не говоря более ни слова, они уселись на диване. Гугль отделился от них, вытащил из-под груд всего на свете листок бумаги и принялся читать.

Это была зубоскальная новелла про дом, в котором все выходы на лестницу закрыты: во избежание визитов куряще-выпивающей молодёжи. Двадцать два этажа — связаны с улицей только лифтом. Двери на лестницу — стережёт некий старик, который должен отпереть их в случае пожара. Действие разворачивается стремительно: почти в начале же новеллы этот самый старик сходит с ума и сам устраивает пожар, чтобы поскорей побежать двери открывать. Всё это приправлено описаниями каждой ступеньки, лампочки, надписей на стенах подъезда, всепожирающего огня и, кроме того, историческими справками. Длилось чтение около тридцати минут: главный герой под конец сам забывал о собственном существовании — чего уж говорить о слушателях. Но вот — кончилось.

Ни аплодисментов, ни обсуждений. Только Гугль спрашивает:

— Прочувствовали? — И после молчаливых согласий зовёт Василия.

Его рассказ был очень мутным и туманным. Про какого-то писателя, писавшего о том, как он писал, а затем за этой писаниной исписавшегося настолько, что он написал об этом своему другу, и тот посоветовал ему одного писателя… Да, а потом следовали сцены, где этот писатель ходит по Петербургу, весь в мыслях о том, как он бездарен, как писательство отучает от того, чтобы не писать, а жить, — и мысль эта кружит вокруг него, отчего делается вдруг материальной. Начинает откусывать нос, пальцы, ноги, руки, уши. А потом этот писатель кончается, и мысль эта — переваренные останки его в Фонтанку сплёвывает.

Снова молчанье, снова никакого обсуждения. И снова Гугль говорит:

— Капиталиссимо!

Спешно сажает Василия на диван и вызывает Асхата Асхатовича.

Тот — начинает декламировать заунывную пьесу про сосланных в Среднюю Азию чечен (хотя сам Асхат Асхатович, говорю, был иранец — вон, в ковёр замотанный ходит). Там в форме философских диалогов какие-то крестьяне за землепашеством рассуждают об империи, революции, народе, русской идентичности и великом предназначении России. Занавес падает, голос объявляет о начале сбора урожая. Проболтали они так, видимо, всё лето.

— Тоньше лезвия папиросы! — резюмировал Гугль.

Дальше — произведение Жени Волковой. Оно повествовало о походе главного героя на кухню. Изображалась его дума над пирожком: о жизни и смерти. Неожиданно он вспоминал детство, как он хитростью добывал поцелуй от матушки на ночь: притворялся больным, зная, что градусника дома нет и его будут целовать в лоб. Отдавшись этому воспоминанию, главный герой видит в нём потаённый смысл: он в самом деле был болен: он верил реальности, в то время как реальность — лишь попытка выманить поцелуй!.. Додумывается он таким образом до того, что пирожок не сто́ит того, чтоб быть съеденным, и уходит на работу не позавтракавши.

Гугль оценил:

— Забавнёхонько!

Постоял-так, постоял-он, а потом взглянул на меня:

— Ну, а теперь ты.

Делать нечего. Я скромно вытащил из заднего кармана джинсов несколько листков и, сбиваясь, зачитал рассказик про то, как один парень украл из института скамейку и ходил с ней по городу, — а люди на неё присаживались и рассказывали ему разные истории. Вот и всё.

— Нет-нет-нет, Тимофей! Так нельзя! У тебя слишком много намёков на то, что там есть смысл.

— Я знаю, да. Есть только намёки, а смысл — не очень.

— Не-е-ет! — Глаза Гугля были страшны. — Ты не то́ не понимаешь! Смысла быть не должно!

— Как это, не должно? Это ведь…

— Это литература, а не пирожки: нечего туда пихать всякое. — Гугль подмигнул. — Ну а с формой у тебя порядок. Ладно, насиделись.

Я ничего не понял: мне казалось, что это пирожки бессмысленны.

— А название-то у объединения есть? Называться можно? — спросил я.

— «Абвы́болда».

— Что?

— «Абвыболда», говорю. В названии тоже не должно быть смысла.

Дверь в квартиру захлопнулась.

Бессмысленность!.. Какое страшное слово…

Той же ночью я дождался, когда моя любимая уснёт, сел за ноутбук… И очень даже написал рассказик. Потом пьесу. Затем стишок. Да! Перестав бегать за смыслами, я набрал удивительную скорость бега пальцев!

На последующих собраниях мы читали ещё. Про человека, решившего всю жизнь целовать всё, что ему понравится и ни разу не повториться. Про радио, вещающее в будущее. Про грустного грузина-грузчика. Штуку, целиком состоявшую из такого вот диалога:

«— Я низок и смешон.

— Вообще-то у тебя нормальный рост».

Это было забавно: мы писали неплохо, и писали левой пяткой. Никакого труда — а вот, литературное объединеньице!..

Были вечера и другого толка, когда мы корпели над манифестом. Женя Волкова во время таких собраний обычно молча ходила под тревожную музыку и размахивала руками (сушила лак на ногтях).

Сходилась «Абвыболда» в том, что писатели только и делают, что доказывают читателю, будто то, что писатели видят, — существует, а того, что читатели видят, — не существует. Мы должны были доказать обратное. Когда же интерес к литературе пропадёт и люди предпочтут просто жить — писатели смогут заниматься своими делами.

Я пытался объяснить им, что это — дело состоявшееся. Люди уже теперь спасают кошек, а не Рембрандта. Но у «Абвыболды» были невнимательные уши…

Мы использовали чужие тексты, разнообразно варьируя их, в сносках к рассказу размещали другие рассказы, закручивали текст по кругу (отображая работу стиральной машинки), писывали стихотворения из одного слова — например:

Москва!

(Подразумевая, что читатель вспомнит Пушкина.) Чего только не творили, в общем. Главное — смысла поменьше, и — прелесть.

Вершиной нашей деятельности был «Рассказ на одной букве», которым в одно из утр порадовал Гугля Асхат Асхатович. Вот один пассаж из него:

«Ы ы Ыы, ыыыыы ыыыыыыы. Ыы! Ы ыыыыы ыыыыы. Ыыы ыы ыыыыы ыыыыы-ыыыы ыыыыыыы».

Что это означало, забыл уже и сам Асхат Асхатович.

Неспешным образом за полгода в нашей группе во «Вконтакте» набралось порядка тысячи подписчиков. Иногда нас комментировали, но всё в духе: «Улёт!», «Когда следующий?», «Заставляет задуматься». Мы решились, наконец, издать полновесный альманах.

Ещё полгода на подготовку издания. Ещё месяц на раскупку оного и появление рецензий. Давненько это началось, да… Мы сидели у Гугля, ели финики, пили вино и читали отзывы на альманах «Абвыболду́ны».

— Нет, ну что они себе позволяют! — бросил Василий Тёмный в ярости.

— Эк они! — Асхат Асхатович мотал головой.

— Какая низость! — Женя Волкова зло губы поджала.

— Беда!.. — Гугль положил руку на лоб.

Непонятно как, но критики умудрились найти в наших произведениях какой-то смысл. Так, переделка Булгаковского диалога рассматривалась как попытка воскресить классика и спросить, как ему современная литература. Эта же тема продолжалась, таким образом, в моём рассказе про филологов, воскрешающих Лермонтова, и уточняющих у него, почему там-то не стоит запятой. Этот рассказ был — оказывается! — исследованием культурной деформации великого писателя. Гвоздевидный «Рассказ на одной букве» Асхата Асхатовича — интерпретировали как глубокий анализ пустоты, а также категорий пустого и порожнего.

Даже название объединения разбирали по косточкам. Мол, «А» — это «Арзамас», «б» — это «бывший», «в» — собственно, «в», «ы» — это наша главная буква, на которую мы молимся (означает она либо пустоту, либо полноту, в зависимости от контекста; иногда играет роль соединительного союза), вторая «б» — «будущее», «о» — «ОБЭРИУ». Ну и так далее.

— Ох уж эти читатели! Везде-то смысл откопают! — ворчал Гугль.

Я же — радовался. Даже в ложном пирожке иной раз можно отыскать каплю вишнёвого варенья. Значит, есть ещё смысл! И искатели — тоже…

— Нет. Нужно их поразить, — говорил Гугль. — Напишем вещь! В соавторстве. Бессмысленную до совершенства! — Все его поддержали.

Я норовил бежать из Бессмысленного лагеря, но всё-таки остался. Я был не согласен, но мне до странности не хотелось бросать Гугля…

Трое суток мы провели за бумагами и ручками, изредка и по особому разрешению удаляясь на мытьё и обед. Про сон речи даже не шло!

Наконец из-под нашей пятёрки перьев что-то — вышло. Поистине бессмысленное, беспощадное, нескладное, бредовое, садовое. То, что надо, для возвращения «Абвыболде» репутации творцов истинной литературы.

Что ж. Поредактировали. Смонтировали. Отпечатали. Распространили.

Эффект был совсем другой! Теперь заметки в интернетах грозные, шума́ на улицах — несносные! Это к квартире Гугля стекался ничего не понявший народ. Народ хотел выбить из нас, что именно хотели мы сказать своей повестью «Бибогаляту́ти». Народ штурмовал наш дом, словно Бастилию. Народ бил стёкла и вышибал двери. «Абвыболда» — пропала!

Но в — кажется — последний момент мы всё-таки сбежали по пожарной лестнице на крышу. Ползли врастопырку — как пауки, — стараясь не скользить по жести крыши и не шуметь. Наконец стали у выхода на чердак: там другой подъезд, там свобода. Я оглядел нашу странную компанию и понял, что мы больше никогда не увидимся.

Простился с ребятами сдержанно. На Гугля посмотрел почти с тоской.

— Вот видишь. Не всё так бессмысленно, — сказал я.

— Да ну брось. — Его бороду мотыляло ветром.

— Прощай?

— Прощай.

Я юркнул в дыру чердака и исчез. Остальные — тоже. Насколько мне известно, даже оркестр «Апрель» свою деятельность свернул.

Ну а я… Я оказался на задворках жизни. Без дела, квартиры, работы и любимой: всё это незаметно поела литература. И рассказов я больше не пишу. Хватит с меня! Напишу-ка я лучше роман. Реалистический, толстый, с психологизмом… Пристроюсь к какой-нибудь богатой диве, поселюсь в её особняке… Да, в точности так всё и устрою. Правда, нужен какой-то стартовый капитал: сильная вещь… И творческий псевдоним нужен, а не то раздерут меня. А может, из страны бежать? Или сдаться властям? Есть над чем подумать… Но времени полно: все ночи и скамейки Москвы — мои.

Подождите… Что же это такое? Неужели близится точка? Неужели снова рассказ? Неужели без малейшей крупицы смысла? Не верю. Не верю!

Март 2016

Вопрос оптики

Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно…

(1 Кор. 13:12)

Как-то много в Ленинской библиотеке чудаков, не находите? И теперь сидели: профессор Пустопорожнев и аспирант Ноликов.

Сидели где-то в читальном зале, у мутной лампы с шапкой неясного цвета. Рядом на книжке дремал, что ли, китаец, а по помещению сновал сквозняк. Ноликов шуршал непонятным фантиком, а Пустопорожнев злобно сопел. Вдруг Ноликов отвернул свои очки от книжки и заговорил:

— Знаете, я на семинаре был вчера… — Он сделал пазу и прожевал свою вкусную, должно быть, конфету. — Коллективную память обсуждали. Там девочка рассказывала, как видела сон: Ад и что-то такое. — Ноликов увидел, что китаец проснулся, и перешёл к натужному шёпоту. — И читает потом книжку кого-то из современных, я, в общем, не разбираюсь, а там сцена сна — точь-в-точь её сон. Тоже Ад, тоже что-то такое. Ребята закивали такие: вот, дескать, коллективная память, общие представления об Аде. А я подумал: какая скука! В эпоху Новалиса эта девочка, поди, решила бы, что она того — сочинённая. А теперь, видите ли, — память. Скучно жить на этом свете, Константин Николаевич!

— Что?.. Что вы такое говорите? — неясно пробухтел через бороду Пустопорожнев. — Игорь Константинович, любезный, вы пришли сюда над кандидатской работать или болтологию изучать?

— Извините. Я так.

Пустопорожнев и Ноликов сгорбились к своим книгам. Справа от руки Ноликова белел блокнот: там кувыркались какие-то беспорядочные записи по «Городу Эн» Добычина: почему-то они выглядели невыразительно. Никакой он не филолог, конечно: только притворяется. Пробавляется и притворяется. Так говорил он в сердце своём. А может, ну всё — и в Грузию? Но ипотека-то сама себя не заплатит… И зуб — ноет-поноет…

Китаец тем временем, кажется, ушёл искать другое место для сна. Теперь на его стуле сидел смутный тип. Он зашептал:

— Вас случаем не интересуют инкунабулы[1]?

С дымкой заинтересованности в глазах Пустопорожнев обернулся — и зашушукали что-то. Ноликов с деликатностью не вслушивался: он знал о библиофильской страсти Пустопорожнева. (В научном сообществе его, вроде, недолюбливали: библиофилы-де книжки собирают, а не читают.)

В зале как будто потускнело. Ноликов поправил очки и попытался поймать буквы. Они куда-то разбегались. Он с детства боялся ослепнуть. Нет, сначала хотел быть одноглазым, как Кутузов (потому что это круто), — потом пришёл страх. Он и теперь боялся.

— Константин Николаевич, — обратился он, когда те дошушукались. — Что здесь с освещением? Я даже строчку не могу разобрать.

— Я присоветую вам оптика. — Пустопорожнев через свои диоптрии бросил взгляд куда-то на запястье. — Однако пять часов. В буфет?

— В буфет. — Ноликов улыбнулся застенчиво.

Оптик Пустопорожнева оказался здравый: какие-то линзы приставлял и трогательно спрашивал: «Так лучше?». Выйдя на улицу с новыми глазами, Ноликов первым делом пересчитал всех голубей на проводах: их было ровно девятнадцать.

Московская осень улыбнулась ему — и уже не обливалась дождями. Солнце хохотало во весь свой круглый рот. Синие, красные, с чёрными прожогами листья пахли и послушно разлетались, когда Ноликов их пинал. От «Нахимовского проспекта» до «Бабушкинской», от «Бабушкинской» на «Маяковскую» — его носили воскресные делишки. В метро он пялил взгляд на каждого второго пассажира — и очень смотрел на грустного мужика с тортом. Ужасно хотелось хлопнуть его по плечу и сказать, что всё будет хорошо.

Вернулся домой поздно: без зуба и с распухшей щекой. Стоматолог так и сказал: «Ой, у вас такая жопа! Лучше дерануть». Шесть тысяч отдал! А в следующие выходные с Пустопорожневым на рыбалку собирались, пока не схолодало… И у Люси день рождения вот-вот…

А Люся сидела на кухне. Из комнаты орала гитара. Играл Васёк, напросившийся к Ноликову на пару дней перекантоваться и доживавший уже вторую неделю. Нет-нет, Ноликов пойдёт на кухню.

— Гась, я не могу уже. Он каждый день приходит и играет. — Люся курила у раковины: занесла палец над сигаретой: выдержала паузу — и нанесла два резких удара по фильтру.

Ноликов пожал плечами, бросил батон на стол и достал из холодильника замороженный фарш.

— Ты теперь совсем мудрый? — Она чмокнула его в больную щёку. — Да. И ещё с проводкой фигня какая-то, надо электрика вызвать. А ещё у твоей бабушки день рождения сегодня. Ты её поздравил?

— Сколько дел, сколько дел!.. — Ноликов уселся на подоконник, приложил пакет фарша к лицу и уставился на Люсю, как блаженный кот.

Но не узнавал он её.

Лицо — китайского жёлтого цвета. У корней её рыжих волос русой проступью объявились непрокрашенные корни. По глазам проползли красные невыспавшиеся жилки. Её вздёрнутый носик согнулся ведьминой загогулиной и выставил на обозрение шесть чёрных волосин. На шее объявились три жабьих складки: они переругивались и хлопотали. Ресницы, прежде смахивавшие облака, обстригли и развеяли по ветру. Подмышки её горчичной футболки — почернели от готовки. Прыщики нелегалами расселились на правой щеке. И вместо ушей — растворённые дверцы теремка: раскидали все волосы.

Ноликов потупил взгляд и остро задумался.

— Я ужинать не буду. — Он спрыгнул с подоконника. — Спать хочу.

— Ладно.

На пути к кровати его остановил сухосухосухопарый Васёк и попросил одолжить пятьсот рублей. Ноликов спрятался от него под одеяло.

А завтра был понедельник.

К университету Ноликов подходил с недоверчивостью: ветер шмыгал из переулка в переулок, а его проделки покрывал кусачий дождь. Дома́ посвежели и насупились. Лепнина старинного фасада напоминала водоросли. Нет, сопли. А Ноликов опаздывал на конференцию.

Первого докладчика он пропустил, зато успел на второго. Он шуршал бумажками, брызгал слюной и доказывал, что из-за новой орфографии «Идиота» Достоевского совершенно невозможно понимать (прежде всего, нанесён непоправимый ущерб речевому портрету в исповеди Ипполита): ведь даже «идиот» — не то же, что «идiотъ». А вот если вернуться к Гротовскому правописанию, переиздать всю русскую классику по прижизненным изданиям, ввести в школы старую орфографию, вернуть, наконец-то, необходимые русскому языку буквы «пси» и «кси»…

Третий докладчик с заражающим пылом набрасывался на проблему цвета зубов Печорина: поскольку наукой окончательно установлено, что Лермонтов был протосимволистом (что, впрочем, оспаривается теми коллегами, которые склонны считать его предимпрессионистом или же додеконструктивистом) — цвет зубов оказывается важной деталью, имплицитно подчёркивающей антагонизм Печорина и Максима Максимыча. Поскольку никаких указаний на цвет зубов в тексте даже близко не содержится — пришлось прибегнуть к историческому материалу, из которого несомненно явствует, что у Печорина были жёлто-зелёные, с тёмными оттенками, зубы, а у Максима Максимыча жёлто-зелёные, без тёмных оттенков (вследствие потребления не слишком качественного табака, доступного в ту пору на Кавказе; Печорин же, судя по мемуарам современников, курит крепкий турецкий табак). Но особенный интерес представляет тот факт, что у Грушницкого — зубов вовсе нет, что доказы…

Четвёртого докладчика глубоко интересовала динамическая дискинетичность «Мёртвых душ» и её инвариантные стратегии диалектики помещичества в царской России: наибольший интерес представляет сцена, в которой Собакевич поедает огромного осетра, тем самым выражая своё неуважение к христианским догматам, — ведь, как известно, рыба обозначает Христа, хотя собака зарыта не здесь, а в письме Белинского, в котором татарское нашествие осмысляется как факт, покорёживший, быть может, и несильно, русскую литературу, потому как какой русский не любит быстрой езды, вот и у Баратынского читаем…

Пятый докладчик — просто стоял за кафедрой, как раввин, и манерно читал стихи Кандинского: комментарием не сопровождал — просто читал (очень уж нравилось).

Ноликов не скучал: жевал четверодневное печенье с подоконника (лютая анестезия отступила), — но пустота на месте зуба мудрости взмолила о пощаде. Чтобы развлечься, Ноликов глазел теперь по сторонам.

Ладони давно облюбовали себе уютные щёки, а кулачки нежно вмялись в подбородки. Пройти или даже проползти под ногами — не оставалось решительно никакой возможности: филологи запрудили зал.

Ересев — за столом, всем важно загородив экран; на воротнике его рубашки сидит солидная козявка размером с Астрахань. Рядом ссохшаяся до состояния финика Бодягина: в гигантских калошах и жалком платьице в цветочек. Лабуденко, не гнушаясь, храпу дал: слюна размеренно стекает на его многокарманный жилет. Коротышка Пустякова, по толстоте своей даже круглая, лезет носом в неприлично волосатое ухо Чепухидзе, сидящего в костюме сродни пижаме и громко пахнущего луком. Гордому Единицыну места не хватило — он стоит, скрестив руки на груди и отпятив свой римский нос: стоит непрямо — по причине своего двухаршинного горба. Сиво-Кобылевский увлечённо крутит пальцем в ухе и раскладывает на ладони добычу. Туфтина жадно поедает гречку из контейнера и виновато утирает салфеточкой губы. Академик Чухня откинулся в кресле: дышит он тяжело и величественно: в каждой скукожившейся черте его — мысль: «Не умереть бы прямо сейчас… На конференции как-то некрасиво…»

Это, конечно, не считая студентов, пооткрывавших рты слабоумно.

Взгляды Ноликова и Пустопорожнева пересеклись. Профессор кивнул аспиранту и явно посочувствовал. Ноликов только теперь заметил, что Пустопорожнев уже не первый год ходит в убогом синем свитере в ромбик и коричневом, со всех сторон в заплатах, пиджаке.

Прозаседались изрядно: протестуя, некоторые проурчали желудками. Вдруг — резкое и необычайно продолжительное оживление: начинаясь с того угла стола овальной формы, где разместились Пустякова и Чепухидзе, шёпот длил своё путешествие по всему залу. Глаза яростно выпрыгивали, уши в возмущении вставали на дыбы, ладони спешили прикрыть раздосадованность и негодование ртов. Общество было потрясено с головы до ног. Необъяснимого свойства новость неизгонимо присутствовала в зале.

В один несчастный миг докладчик был прерван — подкравшись неловким динозавром, шёпот настиг также и его. Более других пострадал Пустопорожнев — он встряхнул головой в испуге, а затем глаза его с поспешностью остекленели и странно лишняя улыбка встала на его лицо.

Ухо Ноликова узнало новость последним:

— Библию Гутенберга из спецхрана украли!

Ноликов снял очки, отёр переносицу и не понял, что тут ужасного. Ну украли — и украли. Что ж теперь? Он когда юношествовал — пиво из магазинов воровал. И — ничего, не умер никто.

— Да как вы не понимаете? Почти все наши эту Библию стащить пытались! А тут — какой-то плут…

Поэзия Кандинского наконец-то кончилась — зал утонул в благодарном аплодисменте. Когда народ набился в узком проходе, Ноликов остался наблюдать исход со стороны. Он ощутил дрожащую хватку на своём локте:

— Игорь Константинович… — Это был Пустопорожнев.

— Вот я! — обрадовался Ноликов. — А я как раз хотел спросить: ваш этот оптик, он случаем не… Константин Николаевич?

Пустопорожнев задыхался и разучился говорить слова. Холодный пот прочертил на его взрытых оспинами щеках две блестящие и пахучие дорожки. Он мог только прерывисто пыхтеть:

— У меня… в девять… будьте, пожалуйста.

— Я буду! Но, может, всё-таки лучше?..

Но Пустопорожнев только стиснул ему плечо и — всё торопясь — зашагал к двери.

Заглянув в туалет, Ноликов не посмотрел в сторону зеркала. Умываясь, — снял очки. Ну так. На всякий. Значит, к девяти? Как раз лекции кончатся.

Озадаченно потирая подбородок, Ноликов подходил к аудитории.

Растормошился. Заложив руки за спину и семеня ногами как пингвин, прошагал в аудиторию (подражая Пустопорожневу). Оглянулся, точно высматривая в море корабли (подражая Ересеву). Начертил тему на доске и обвёл её колючим кругом (подражая Пустяковой). Потом поставил руки на бока и вздохнул, как собравшийся сажать картошку (подражая Лабуденко). Вдруг — он сбился. Ноликов поправил очки и заметил, что студентка на первой парте подмигивает ему: щекочет локоном свой носик, а потом чихает. Ноликов покраснел, снял очки — и провёл лекцию вслепую.

Отпахав, он поехал к Пустопорожневу на улицу Красного Маяка. Идти туда удобнее от «Пражской», — а Ноликов всё равно любил ехать до «Новоясеневской» и идти Битцевским парком: уверял, что так быстрее. Пустопорожнев кивал, соглашался — хотя вообще-то не верил.

Зонтики уже распустились, — но тут ни одного. Темень изрядная, но листопад всё-таки застал: валятся задумчиво — будто по делам полетели. Нога довольно чавкает по размытой тропке, втоптанные насмерть листья уже не отваживаются шелестеть. Здесь покойно, здесь нет ипотеки, филологии и сомнений. Небо чёрное до совершенства: фонари, раскланиваясь, освещают дорогу и жёлтую листву, к ней примостившуюся. Пахнет прелым листом: кажется, в детстве были конфеты с таким вкусом.

Но ни листьев, ни тропы, ни деревьев — Ноликов уже не наблюдал. Идя прогалиной, он понимал, что луна плюнула на всё и убежала с какой-то тучей, а фонари взбунтовались и пошли в кабак. От черноты не спасали никакие очки. Ноликов знал, что тут у городской управы деньги кончились, а вместе с ними свет, — и всё равно — как в первый раз — был ошеломлён беспомощностью глаза. Не видя ничего, едва угадывая смутные силуэты расступающихся кустов и нависающих деревьев, — глаз додумывал.

Да вот же дорожка! А, это овраг… Там коляска, что ли? Фух! Коряга. Сзади кто-то есть! Ноликов обернулся и выхватил зонтик, чтобы отбиваться. Нет. Никого. Нет.

Кажется, всякий раз, идя к Пустопорожневу, Ноликов знал, что будет бояться, как последняя дура, — но упорно шёл по этой тропе.

Раздвигал ветки перед собой и вспоминал Люсю. А какая красавица была!.. Ветер шевельнулся, невидимые листья, должно быть, затрепетали. Когда Ноликов собирался признаваться Люсе в любви, он где-то вычитал у Борхеса, что робкий человек, решаясь, должен представить, что всё уже совершилось. Ноликов и представил: как он признался, как они поцеловались, как они поженились, как они сына родили, как его похоронили, как Люся заболела, как Люся умерла, как он на другой женился, как он умер сам… Признаваться сразу расхотелось. Тогда он увидел, что момент встаёт, разворачивается и уходит… Ноликов представил себе, что времени вообще не существует, — и сказал.

Цивилизация замаячила из-за ветвей какими-то усталыми огнями. Шум машин и лай собак обрадовали Ноликова. И вот: безумно высокий дом, в котором ровно тридцать этажей… Ему туда.

Жена Пустопорожнева готовила — из кухни раздавались пар и суета. Она вышла поздороваться с Ноликовым и, утирая руки полотенчиком, задала пару безразличных вопросов. Пустопорожнев — всё в том же пиджаке — стоял, раздражённо стиснув зубы на один бок.

Наконец его жена ушла, и они с Ноликовым проследовали в кабинет.

Как само собой разумеющееся, Пустопорожнев взялся ходить от полки к полке, пристально вглядываясь в переплёты, часто безымянные. Одним он улыбался, другие снимал и поглаживал. Кажется, его это успокаивало.

Шкафы высились до потолка и съедали всё пространство. Ноликов тоже ходил и вглядывался, но не решался трогать. Прижизненный Блок, прижизненный Шопенгауэр, богословские и медицинские трактаты… Если Ноликов ничего не путал, в этой библиотеке была даже Рукопись Войнича (Ноликов и сам был чуть-чуть библиофил, но скорее теоретик: денег-то нет).

— А профессора-то наши — настоящие развалины, — бросил вдруг Ноликов, чтобы перестать молчать.

— Вы мягко выражаетесь. Мне кажется, конференцию следовало бы назвать «Сало, мёд, говно и пчёлы».

Пустопорожнев попробовал рассмеяться, но раскашлялся.

Опять замолчали.

— И осень такая хорошая… — не сдавался Ноликов.

— Что?.. Осень? Довольно скверна, как по мне.

Пустопорожнев мялся и не мог на что-то решиться. Он причмокивал, протирал очки, хмыкал и что-то копался: казалось, он готов разодрать одежды. Наконец, он молча вытащил из ящика книгу шириною в две ладони, волнистую страницами, с чёрным — заскорузлой кожи — переплётом, и небрежно хлопнул ею по столу.

Пыль пустилась в свободное странствие. Ноликов чихнул.

— Что это? — спросил он, утирая нос.

— Библия.

— Краси-и-ивая… — Ноликов уже листал страницы с непривычно широкими полями.

— Ещё бы не красивая. Её Гутенберг сделал. — Пустопорожнев опять взялся расхаживать, ни на что особо не глядя. — Теперь вы понимаете? Мне её тот прохиндэй из Румянцевки продал — пришлось жене в машине отказать. Я же не знал, что она из спецхрана! Я сегодня справки наводил: всё так, правда украли. Но я же не знал! Одно дело у Ересева «Арифметику» Магницкого умыкнуть, — а другое из спецхрана! — Как бы сказав самое страшное, Пустопорожнев лихорадочно договаривал. — Да, да, я воровал книги у своих коллег — и что? Тьфу они, а не коллеги! К тому же я не считаю, что воровать — это плохо. Я считаю, что воровать — это нормально. Да! А вы, любезный, думали, чем у нас филологи, хе-хе, промышляют, хе-хе? Если не украдут — так придумают такой вздор, что автор в гробу верёвку с мылом запросит! Вы знаете, какие два единственные слова может сказать филолог, если на минуту честно откажется от вранья? «Не знаю!» Хе-хе-хе! Фантазия и воровство — вот вам вся филология! На целую кафедру — один настоящий учёный: Единицын. Да и тот с горбом! Да что я хвастаю как будто? Не хочу, нет! Я сам докторскую сдул!..

Бедного Пустопорожнева трясло, его глаза носились кругами, нижняя губа приплясывала. Ноликов сбегал за стаканом воды — зубы профессора непослушно бились о стекло. Раздался колокольчик. А за ним громкое:

— КУ-УШАТЬ!!

— Что она сказала? — спросил перепуганный Пустопорожнев.

— Она сказала «кушать». Вы сидите, сидите.

— А.

Ноликов оглянулся, нахмурил бровь и спросил:

— У вас есть микроскоп?

— Кажется, был. На антресоли, наверное. А вам зачем?

— Вопрос оптики, Константин Николаевич.

Подставив стул, Ноликов распахнул дверку антресоли. Пока он копался там, выбрасывая какие-то трубы, тряпьё, велосипед, веник, алюминиевую кружку и пишущую машинку, — он говорил:

— Вы знаете, Константин Николаевич, я сегодня думал… А если бы Вселенная каждую секунду виделась человеку во всей своей непостижимости? Меня и повседневная суета убивает, а тут… О! Нашёл!

Микроскоп был древний и дрянной: скоро он оказался на столе. Как-то изловчившись, Ноликов просунул страничку под свой усиленный зрачок.

— Ваши буквы врут, — проговорил Ноликов, не отрываясь.

— Как — врут? — Пустопорожнев выпрямился в кресле.

— Это не Библия из спецхрана. Ну, или у них липовая лежала.

Дверь с нервирующим скрипом приотворилась, показалась голова:

— Ну, господа! Поисследовали и хватит. Ужин остывает.

— Мы почти вот-вот! — Пустопорожнев вскочил и поскорей прильнул к микроскопу.

Когда дверь обиженно хлопнула — Ноликов продолжал:

— Тут бумага не тряпичная, а древесная. На буквах видно, что дерево. Вы за сколько её купили?.. — Ноликову надоел Гутенберг, и он плюхнулся в кресло. Он снял очки и направил их на себя. — Я, знаете, Константин Николаевич, что думаю: наука, искусство, вера — одна дрянь. Слепошарые мы все — просто оптика разная…. — Он дохнул на линзу и стал тереть её рукавом. — А когда Вселенная разверзается — нужно уметь прищур взять… Кажется, нужно быть немного близоруким.

— Вы что-то сказали, Игорь Константинович? — Увлечённый Пустопорожнев не отставал от микроскопа.

— Надо быть немного близоруким, — повторил Ноликов отчётливей.

— Дневальная сорока?

— Я говорю, что надо быть немного близоруким. Ну. В столбы не вписываться, конечно, но… — На месте зуба снова заныло.

Пустопорожнев оторвался и повернулся с учтивейшей улыбкой:

— Игорь Константинович, простите, но я не так уже силён на слух. Никак не пойму, что вы сказали.

— Я молчал, Константин Николаевич.

— Значит, послышалось. — Пустопорожнев обернулся к микроскопу.

Октябрь 2018

Байки Мироздания

I

Не отряхнув ещё прогулку с ног, Евгений снова шёл — по набережной лейтенанта Шмидта, считал линии. Печатал шаг в шаг, мысль в мысль, а всё равно был где-то совершенно не здесь.

Жёлтые и отчего-то родные особнячки — шушукались. Тени — шутливо разбегались. Нева — пять подзатыльников ребятишкам-волнам раздала… Всякий зелёный листик, каждый умилённый фонарь, целый город — смотрел на Евгения с пониманием и любованием.

Он вспоминал её гимназический хвостик, её подбородок комочком, её рыхлые губы, взгляд усталой балерины, измученно пышущие жизнью щёки. И надменный носик «Неизвестной» Фешина, и шейку, которой не то что её головка — даже булавка в тягость была бы. Всё-всё вспоминал!

А Петербург прогуливался мимо этих воспоминаний. А двадцать вторая линия уже шла по Евгению и наслаждалась тёплой летней ночью.

— Господи, спасибо Тебе!.. Господи! Спасибо!.. — говорил он сам с собой, не думая, что может подумать изредкий прохожий.

Кеды Евгения считали, что шатание изрядно затянулось. Мало им прогулок с барышней — теперь ещё прогулки в одиночестве сносить!.. А Евгений шагал себе и шагал. Дошёл до Смоленского кладбища, удивился, что дошёл так далеко, — и обратно: снова линии считать.

Делал крюк он совершенно ненужный, но без него верно бы сошёл с ума. У магазина «Пятёрочка» он вдруг встал.

— А что, если я всё придумал? Что, если показалось?

Постоял под фонарём, закурил сигарету.

— Быть того не может! — воскликнул он весело и пошёл дальше.

Да. Да. Просто так барышня не согласится на изматывающую прогулку длиною в пять часов. Ну конечно же, нет!

— Чёрт бы побрал эти мосты!

Да. Да. Сейчас бы круг дать по каналу Грибоедова, по Финскому заливу — да где угодно, лишь бы с ней! А он — на Ваське, как дурак последний. Завтра же встречу предлагать, конечно, неприлично…

— Только б завтра пережить… А послезавтра — снова предложу!

Да. Да. Деньки идут погодистые — лучше повода для встречи и не придумаешь! Но это — ведь так, ширма. А от ширмы и до свадьбы недалеко. Только придумать бы что-нибудь с работой. Но придумает! Куда денется?

Совсем Евгений не заметил, как очутился на набережной Макарова. В одном из четырёхэтажных скромников он нанимал себе комнатку. Кровать, стол, вид на Неву. Нужно ли большее студенту?

Евгений сбросил рюкзак, сбросил кеды, сбросил все мысли — и попытался уснуть. Никак не выходило. За закрытыми глазами являлась она, расплывалась улыбкой и что-то с ним говорила.

И духота беспробудная! От такой до галлюцинаций недолго. У Евгения почти начались: что-то врубелевское и пятирукое мерещилось…

Но какая разница, если он так счастлив! И всё равно: безумнее всего на свете Евгений мечтал оказаться сейчас там, где она, — на пересечении Английского проспекта и Канонерской. Только украдкой взглянуть: крепко спит или как он мается? Нет, уж пусть лучше ей снится пятый сон. И всё равно: оказаться там, укрыть, поцеловать в лобик, провести рукой по разбросанным волосам, уйти, не будя… И даже бы никогда её потом не видеть! Только бы сейчас, сейчас увидеть!

Восторженный Евгений вглядывался в старушку-Неву, в её взбалмошное буйство, сменяющееся бабьими причитаниями. Он вглядывался, вглядывался… И тут заметил: Тучков мост, хорошо видный из его окна, — понесло куда-то в сторону. Нет, даже не так: понесло — и оторвало. И вся Петроградская сторона поплыла куда-то влево…

Евгений, с трепетом и ужасом в ногах, — понял. Его любовь оказалась так сильна, что Васильевский остров — двинулся.

II

Кирилл ошарашено озирался по сторонам. Зал Русского музея, бабки-смотрители, Веня, пять рублей, даже семечки в кармане — всё исчезло!

Нет же! Нет! Быть того не может! Неужели провалился в «Чёрный Квадрат»? Ну зачем послушал Веню и приложился? А Кирилл ещё надеялся увидеть Филонова!.. Да и выпить тоже. Не за «Квадратом» же в Питер ехать, — он и в Третьяковке есть. Да что же теперь?

Ладно, Русского музея не стало, но что же было вместо него?

Супрематичная вакханалия ненастоящих цветов — вот что было!

Кирилл стоял с четвёркой странных мужиков: на них были рубахи, подвязанные кушаками (если эти геометрические фигуры можно было назвать рубахами), рожи их были перекошены (если эти воздушные шарики можно было назвать рожами), а вдалеке — едва различимый стадион, по которому предстояло бегать (если чехарду полосок можно было назвать стадионом). Пятым — был Кирилл.

Эти четверо угрюмо кивнули — и побежали. Кирилл стоял на месте и не понимал. Тогда четверо вернулись и погнали Кирилла пинками — пришлось забегать тоже. Но ничего: сорвался в бездну Кирилл.

Он упал на чёрную школьную парту, усыпанную ручками, тетрадками и карандашами. Даже циркуль был. Кирилл послушно сложил руки и уже надеялся на заслуженную пятёрку… Как только Кирилл почувствовал себя в безопасности — предметы эти двинулись и оказались очередными геометрическими фигурами, которым позарез нужно было его убить.

С парты Кирилл тоже свалился. Его мотало, как бутылку в Неве.

Теперь — чуть потрескавшаяся чернота, и ничего, кроме неё. Кирилл попробовал произнести, вытягивая каждый слог, смакуя:

— Пус-то-та.

Ничего не получилось: чернота проглотила и это. Тогда он сказал:

— Точка в искусстве.

Не вышло опять.

— Смерть Бога.

Ни в какую.

Кирилл сел в этой черноте и стал рыдать. Он совершенно ничего такого не хотел: всего лишь разгадать «Чёрный квадрат»… Если говорить совсем уж откровенно, Кирилл был уверен: разгадай он «Чёрный квадрат» — и никакие загадки Мироздания перед ним не устоят.

А теперь — сидит. Невесть где и невесть как.

Но тут мысль навестила его голову. Кирилл проговорил по слогам:

— Пол-но-та.

И «Чёрный квадрат» сменил немилость на что-то ещё — быть может, даже и пострашнее. Всё выстраивалось по кусочкам, будто мазками: икона в углу, стол с самоваром, печь с изразцами, луна за припылённым окном. Это была самая обыкновенная русская дача.

И там, в дальнем углу — за мольбертом, — стоит и рисует нечто небывалое угрюмый человек с гусеницами-бровями и широким лицом. Чем-то похожий на венецианского купца, а чем-то на упыря.

— Садись, — проговорил он, не отрываясь.

Кирилл дрожащей рукой выдвинул из-под стола пятиногую табуретку и бухнулся. На душе у него было странно и сладко: как будто не в картину он угодил, а в спальню к самой любимой и самой настоящей…

— Казимир, — представился бровастый. — Хотя ты мог и догадаться.

— М-мог, — отвечал озяблый Кирилл.

— Ты чего к картине лобызаться полез? — Малевич прервал своё дело, встал и подошёл вплотную: будто на коленки собирался сесть.

Кирилл стыдливо смотрел Малевичу в живот: только теперь он заметил, что пиджак его чудовищно полосат.

— Я всего лишь понять хотел… — промямлил Кирилл.

— Познание через поцелуй? Ха! Ну что? Много понял? — Малевич махнул. — Да ну вас всех!.. Загадки вам всё подавай да разгадки.

Кирилл промолчал, а Малевич, шаркая, обернулся к холсту. Минут с пять он сердито наносил мазок за мазком, потом вдруг отложил кисть и посмотрел гостю прямо в глаза:

— Ты как там сказал? Когда не поцеловал ещё «Квадрат», а только носом ткнулся? «Моя жизнь уже никогда не будет прежней, это просто невероятно!» Так ведь?

— Д-да. Вроде того.

— Ну что могу тебе сказать… Ты был совершенно прав. Ничего прежнего после нашего с тобой разговора — уже не будет.

III

Наконец дело дошло до, собственно, действий: Йося отправился с чемоданами своих рукописей в Москву. Товарищи по изысканиям в области пятёрки его давно хотели отправить, но, только заткнув за пояс своих оппонентов, Йося решился на семисоткилометровый шаг

Прямо с Ленинградского вокзала — не тратя время ни на какие Арбаты, бульвары или даже Красную площадь — Йося отправился в Институт Исследований и Культивирования Загадок Мироздания.

Петербургские коллеги загодя обо всём договорились, и аудиенция была дана почти что сразу. Заведующий Кафедрой Чисел — Герасим Юрьевич — охотно его принял.

То был человек в годах, в кургузом халате, с измождённым усталостью лицом — не то балерина, не то упырь, — с очками в пять диоптрий, с пятью ручками в нагрудном кармане, с пятью волосками на голове, с пятью пальцами на каждой руке…

Йося, не намереваясь медлить хотя бы и пять секунд, дерзко бросил папку прямо на стол. Герасим Юрьевич от хлопка этого зажмурился и малость труханул. А впрочем, — как-то устало труханул. Взялся листать.

Он листал-листал. Листал-листал. Листал.

От возбуждения Йося не мог сидеть на месте: расхаживал по кабинету и заглядывал в книжные шкафы. На первых страницах разместились довольно ничтожные доводы: мол, семь — всего лишь на два больше, чем пять, один — это без четырёх пять. Юношеские доводы! А вот прочитает он подальше: вот найдёт объяснение бинома Ньютона через пятёрку…

— Это что же — у вас всё к пятёрке сводится? — ухмыльнулся наконец Герасим Юрьевич.

— Ну конечно же! — Йося только и ждал повода заговорить самому. — Там дальше есть доказательства того, что языки появились, когда человек попытался передать другому человеку число пять…

— Это что же — интеллектуальная провокация?

Вопрос ударил по сердцу Йоси, как ни один отказ женщины не ударял.

Йося залепетал, разнюнился, суетливо заходил по комнате. Стал даже руки ломать — хотя никогда такой привычки не имел.

А Герасим Юрьевич тяжело встал из кресла: заходил, закурил, заговорил:

— Понимаете, Иосиф Евгеньевич, есть такое свойство психики, как апофения…

Йося даже не спрашивал, что это такое: он со всех сил старался не заплакать.

— …Это когда человек видит структуру там, где её на самом деле нет. Известнейший пример — кратеры луны. Некоторые видели в них человеческие лица, хотя они даже отдалённо не похожи. Вы, должно быть, слышали, что когда кажется — креститься надо?..

Неприлично громко высморкавшись, Йося кивнул.

— Вот-вот. И тут вам — показалось, что всё на белом свете сводится к этой вашей пятёрке… — Герасим Юрьевич стряхнул пепел с сигареты.

— И вы считаете, что… не сводится?

Прозвучало это робко и безнадёжно.

— Я не говорю, что не сводится, — аккуратно сказал Герасим Юрьевич, — я говорю лишь, что вы придаёте этому слишком большое значение, что…

— Что… что я заблуждаюсь? — Йося дрожал голосом. Он был горек и жалок: Нева давно вышла из берегов его души.

Герасим Юрьевич усмехнулся, как бы кладя очередной мазок:

— Ну, если вам так угодно… Да. Вы заблуждаетесь. Я даже более скажу: Петербург — вообще город заблуждений… Морской воздух, истерический климат — сами понимаете, как это влияет на…

— А я, может, и хочу заблуждаться! — вскричал Йося, хлопнул папкой и убежал весь в слезах.

Оставшись один, Герасим Юрьевич нелегко вздохнул. Достал виски из шкафчика. Налил. Закурил. Он слушал Шопена и говорил себе под нос:

— Не понимаю я этой горячности и неистовства… Хотят видеть — и видят! Нет, я понимаю, случилось бы что: чудеса какие-нибудь. Тогда и уверовать не стыдно. Ну а так… Ну а так!.. Втемяшили себе в голову — и радуются как помешанные! А это всё болезнь. Апофения! Да-да. И шторы — апофения. И ви́ски — апофения. И апофения — тоже апофения!.. Весь белый свет — она. Я сейчас совершенно серьёзно, Иосиф Евгеньевич!.. Совершенно серьёзно!..

Примерно неделю Герасим Юрьевич бредил в этом роде, пока не отправился в Петербург — доспаривать. Он пытался разыскать Йосю, проживавшего на набережной лейтенанта Шмидта, но Васильевский остров уже уплыл в Балтийское море. Натерпевшиеся страху горожане рассказали ему три удивительные истории, как-то связанные с этим бегством кусочка Петербурга, но Герасим Юрьевич им не поверил, да и не особенно-то слушал. Ему было довольно, что историй три, а не пять.

Август 2017

Маленькая-большая трагедия

Сальери Петербурга не любил.

Нет, не то чтобы ему не нравились архитектурные ансамбли, извивы мутных каналов, проспекты, прямые и величественные, как намерения Петра, широта и чернота Невы, облик города, так и возглашающий: «Человек — венец творения» и «Природа — будет покорена». Совсем нет. Просто Ярослав Сальери не любил Европы.

Но не любил не слишком — так, чуть-чуть.

Зато остервенело он обожал свою Москву: мать, сестру, подругу.

Но город делают городом — люди. А они — что здесь, что там, что на Камчатке, что в Сибири, — едва заслышав фамилию Сальери, воротят нос, шутят и трунят. Или: «Как вас Иосиф в Российскую империю отпустил?». Или: «Ну как? Неужели не совестно?».

Ярослав смирился, но всё равно диву давался: с какого бодуна все решили, что Антонио Сальери отравил Моцарта? Вычитали у Пушкина, хорошо: но с какого перепугу всё, что писал Пушкин, — правда? Ну даже правда: но какого рожна он должен быть родственником тому Сальери??

Ярослав поднял воротник и старался не смотреть на людей. Он пересёк мост, озяб, пробежал по мокрой площади с колонной, бросил тоскливый взгляд баянисту и шмыгнул в огромную арку, под которой можно было спрятать от дождя целый полк. Как холодно-то, чёрт дери!

Уж нет! Его бы воля — не то что из Москвы, из квартиры своей не выбирался бы! Но — дела. Да и красиво тут: чего же врать?

Сальери шёл гневными шагами и потому немного заплутал. Выйдя на набережную Хрен-Его-Знает-Кого, он не пошёл на Непонятно-Какой-Проспект, а своротил налево — до самого Понятия-Не-Имею-Чьего-Поля. Посмотрел Вечный огонь, и оттуда, проклиная себя и градостроителей, Ярослав по каналу Драть-Его-За-Душу вышел к большому собору, раскинувшему свои крылья и только поджидавшему его.

«А у этой ступеньки, в наводнение, пожалуй, и лодочка плавала, — Сальери пробовал думать. — Как будто. А декабристы стояли… Или не стояли? Нет же — декабристы сидели!» — Ветер мешал.

Ему как-то приходила уже мысль, что Петербург расположен здесь только затем, чтобы привить аристократии культуру пития. А то сидели прежде на лавках с крестьянами. А тут — во дворе-колодце, культурненько.

Вечер промозглел. Дождь то усиливался, то давал передохнуть. Сальери засунул руки в перчатки, а перчатки спрятал по карманам пальто. Жалко, шарф дома забыл. Ну и пусть. Ну и ладно.

«Здания-то исторические, а вывески горят и режут глаз. И морды неприветливые, сейчас поймают шкирку, и скажут: ты Сальери! ты убил! ты! А она — самая первая из них. Хо-хо! Пива убийце! Хотя чего это я?.. Погода корёжит настроение, точно. И то, что я на плаху иду, — тоже…»

Сальери предстояло заявиться в театр, что в Гостином — кажется, так — дворе. Без билета, конечно. У него на билет домой-то едва хватало.

Но всё бы ничего: опаздывает, без билета — подумаешь, невидаль! Да только в голове Сальери созрел и с нетерпением ждал воплощения один странный, одичалый и ни на что не похожий план. Хотя планом это сложно назвать — скорее, буйно-вздорная мысль.

Месяц назад, будучи в Москве, Сальери особенно заметил одну актрису. По театрам ходок он не был, — зато она была в его институте вольнослушательницей. На кой чёрт ей это — Ярослав не знал. Просто — приходила и слушала, частенько вступаясь в спор с преподавателями, что замечательно выглядело на фоне всемолчания студентов.

Вне лекций общительности в ней он не замечал. Да она была и старше, чем Сальери, лет на семь — какой ей интерес? Но он положительно в неё влюбился и решил писать записку. (Поговорить в стенах института и назначить встречу не выходило: она всегда как-то убегала.)

Что ж. Записка передана, Сальери ходит довольный: не придётся ничего на словах говорить. Но вот, следующий день: актриса его подловила в тёмном углу возле библиотеки и передала ему — уже свою:

«Милый Сальери! Скажу честно, Ваше внимание мне очень льстит. Но дело в том, что по факту я замужем. Так что, мне кажется, нам лучше не продолжать (вернее, не начинать) общение, чтобы никто ничего не того не подумал. На самом деле, и в записки с Вами мне не следовало бы играть, но я всё-таки решила внести ясность. Надеюсь, я Вас не обидела, ведь Вы очень замечательный молодой человек. Честно!

Мария»

Прочитав это, Сальери ушёл с остававшихся пар и отправился бродить — как сидр в банке, закрытой перчаткой: настолько же безвыходно.

Трагедия его была, в сущности, пустяковая: Сальери себе в этом признавался, но тут же об этом забывал.

«Нет, устраниться. Только устраниться. Никакого права я не имею!» — думал он, сам себе не очень-то веря. У выхода с «Боровицкой» он смотрел, как железному князю Владимиру приваривают крест. У Пушкинского музея — на очередь к Рафаэлю. Да только всё совсем не то было.

Он вспоминал лицо Марии, когда та передавала ему записку: беспокойное, с некоторой виноватостью и извинением в улыбке. Чудо, а не улыбка! С ямочками, тонкая, робеющая от своей прелести: интернациональная улыбка: для всего мира как будто существующая. А верхняя губа — тонка… И такое милое утиное надгубие над нею! Во всём лице — изнеженная бледность. Глаза и губы от той бледности — только ярчеют… И в то же время лицо это — строгое, всё отрезающее. Как будто.

«В записке странная цепочка отрицаний… Как там? „Чтобы никто ничего не того не подумал“. А если убрать все „не“? Тогда получается: „чтобы кто чего того подумал“. Как будто намекает! — Сальери всё не мог угомониться. — А что, если и „по факту замужем“ — это как будто? И по поводу моей фамилии она как будто всё понимает…».

Гуляя, он сочинил десять вариантов письма к Марии: все забраковал: решил ждать доказательств её любви к нему (умело скрываемой, конечно).

Последующие дни Сальери пристально следил за Марией. Она никак не подтверждала и никак не опровергала подозрений. Вела себя, как обычная девушка без кольца. То ли ей неинтересен Сальери, то ли ей интересен Сальери, то ли ей интересны все, то ли ей неинтересен никто, —нельзя было установить (да Сальери с ней и не заговаривал). Может, в дальнейшем что-то и прояснилось бы, — но скоро Мария пропала. Сальери принялся пытать однокурсников про неё. Выяснилось: уехала в Питер играть в таком-то спектакле. Ставили они пушкинского «Моцарта и Сальери».

И вот теперь — он на пороге Гостиного двора. Намеревается ворваться в зал и выкинуть какой-нибудь фортель. Сальери будто бы в горячке. Ну что ж поделаешь, если прогулки по Петербургу так действуют на впечатлительных людей? Особенно влюблённых.

Как то ни странно, с тем, чтобы ворваться, не возникло затруднений. Билетёрша, заслышав, что он Сальери, тут же сопроводила его в закулисье. Три звонка уже отзвенели: по сцене ходила Мария, игравшая Моцарта (все роли были женские). В джинсах и драной майке, она гуляла по декорациям улочек Вены и слушала слепую скрыпачиху. Прозвучало соло из Баха, Моцарт-Мария взяла её под руку и повела куда-то.

Занавес уже опустился-поднялся, а Сальери-девушка всё никак не появлялась. Следующая сцена должна была происходить у неё в квартире.

Мария беспомощно водила взглядом: её коллега никак не появлялась… Тогда-то Ярослав, всё прятавшийся за непонятными мешками, выскочил на сцену со свирепым и нежным видом.

— Сальери! — воскликнула она с испугом.

— Я вас люблю и никому отдать не смею! — вскричал тут же Ярослав, бледно-зелёно-покрасневший от разнообразия чувств, его переполнявших.

«Любовная линия здесь смотрится свежо», — раздался голос в первом ряду. Из второго ряда шикнули.

— Сейчас, я шла к тебе, неся кой-что-то показать, но проходя перед трактиром, вдруг… — Мария, опешив, продолжала быть Моцартом, но быстро сбилась. — Подождите, но ведь я в записке…

— Да, некрасиво, государыня, чужое счастье рушить, — ну так и моё ведь Пушкин разломал. А я ведь — между прочим — не успел ещё родиться, а уж — виноват!.. Потомок отравителя! О, глупости людские! Одна лишь вы меня понять умели: назвали меня милым; когда садился я за вами, вы бег не начинали. Как будто намекая. Как будто разрешая. Как будто, будто, будто… — Можно сказать, что на Сальери дурно действовала сцена. А можно сказать, что ничего он уже не соображал. (Второе вернее.)

— Но вспомните Каренину!..

— Фантазий плод и вздор! Как Пушкинский Сальери. Вариаций Антонио не слышали, наверно? Вещицы чудные, скажу я: при жизни их — ценили повыше Амадеуса. А вы бормочете всё: зависть! — обращался он уже к публике, ломая пальцы, и с дикими совершенно глазами.

Тут из-за портьер выскочил ещё какой-то паренёк и упал на колено. Это был Гоша из того же института, что и Сальери, но курсом старше:

— Я вас люблю гораздо более, чем он! Вас лишь спустя недели две, как появилась ваша ножка на нашем грязном, неначищенном полу, — он полюбил. Мой взгляд был пуще и быстрее, а сердца бег — шустрее. К тому же я ведь старше и умнее Сальери всех. И докажу! Я получаю сорок тысяч, я кассир. Вы без кольца, — а значит, вы пока всего невеста. Прошу вас, выходите за меня!

В первом ряду раздалось: «Кажется, это Бетховен». Из второго ряда прикрикнули: «Да сколько можно-то уже!»

Моцарт-Мария стояла недоумённая и ошеломлённо смотрела в зал. Народ кричал то «за Бетховена!», то «за Сальери!».

— Ребятушки, милые!.. Вы очень хорошие, и вы безумно льстите мне… Но… не могу я. Поймите же! Я другого люблю. — В первом ряду шепнули: «Она имеет в виду Истину». Из второго ряда ответили: «Вообще-то истина — это она». Мария продолжала: — Я ужасно не хочу вас обижать, но постарайтесь понять…

В глазах Сальери как будто проблеснул разум — на секунду. Но что поделаешь? Фортель уже выкинут.

Гоша всхлипнул и упал навзничь, как будто закололся. Мария как будто подалась в его сторону, но её отвлёк Сальери, обхватив её колени.

— Мария, принимаю этот приговор. Но разрешите удовольствие одно! Одно лишь — не более того! Разрешите вашу ручку целовать!

С глазами, в которых кувыркались непонимание и страх, нездорово бледная Мария протянула Сальери свою ручку. Тот — благоговейно приложился к ней губами. О! Он облобызал бы её целиком, — но лишь слегка коснулся, благородно устраняясь.

Из первого ряда донеслось, уже довольно громко:

— А убийство??

Сальери стоял на коленях, ужасно серьёзный:

— Не будет убийства… И не было.

Из первого ряда:

— Как это — не было?

Мария топнула ножкой:

— Говорит, не было — значит, не было. — Она умолкла и вполоборота к публике добавила: — Да вызовите уже кто-нибудь «скорую»!

«Скорую» вызвали, Гошу увезли, Сальери отправили в дурдом, — отменный выдался спектакль. Публика расходилась, оживлённая и обсуждающая. На улице от неё как будто бы отделился один господин в крылатке. Совсем невысокий, смуглый, с баками, кудрявый. Он повернул на Думскую, шкодливо размахивая шляпой.

И так хохотал, так хохотал — как никому из нас не смеяться.

Ноябрь 2016

Пропадают люди!

Лето. Тепло. Вечер. Она. Всё сияет, всё кипит, всё обступает. Молчаливые шедевры архитектуры проносятся мимо. Человеческие лица теряют в противности. Тема за темой сменяют друг дружку. Уставшие ноги весело ноют. А от случайных касновений попросту прыгать хочется!

Сеня гулял с Полиной, стоял свежий вечер июля. Прогулка, Полина и нарядная Москва — больше ничего. Были в парке Горького, были в Хамовниках, были на бульварах, были на Красной — шли теперь по Маросейке и болтали. Сеня там про отечество что-то, а Полина про то, как в Николая II была в детстве влюблена…

Но не важно, о чём: голос важнее слов. Это же Полина! Это карие глаза, в которые можно ненароком упасть. Это косматые дреды, со вплетёнными в них бубенчиками. Это всеобразные её изящные и гордые ужимки. А как весело и скоро она раздувает ноздри, если Сене вдруг удаётся сзабавничать! В улыбающемся лице так и звучит: я рада, я рада, я рада!

Признаний, правда, пока не было, — но всё к тому шло.

— Ты не против, если мы в «Макдак» зайдём? — спрашивает она таким ненароком, что Сеня обижается: мог бы и догадаться, что она голодна.

Заходят, заказывают. Стоят в каше людей, — хорошо, впрочем стоят. Садятся, едят. Сеня беспардонно занят ловлей взглядов. Неловко. Полина смущается, смотрит в телефон.

— Я отойду в клозет? Ты никуда не девайся только, — Сеня говорит.

В туалете Сеня пытался смыть идиотскую радость с лица (безуспешно). Возвращается — Полины нет.

Судорожно водит взглядом по залу, натыкается на лица без приветов.

Душно. Страшно. Пусто.

Сеня ходит и спрашивает людей про девушку с дредами. Единодушно отвечают, что уж с дредами запомнили бы, — но такой не было. На звонки — нудный голос: «Аппарат абонента выключен или на…»

И с чего Сеня решил, что она тоже его любит?..

Во «Вконтакте» её он не застал. И через день, и через два — всё по-прежнему: «была 20 июля в 10:35». Ну не в деревню же бежала?..

Неделя прошла: Сеня виделся с Тарасом, приятелем. Они накатили — в первом дворике, потом во втором. Сеня всё рассказал.

— Ну чё, спугнул деваху. — Тарас говорил, не выпуская из рук пакет с соком, приправленным водкой.

— Да будто у меня на роже всё написано! — Сеня дёрнул головой.

— Ну вообще-то, да. — Тарас потянулся. — Ты слишком пропадаешь в этой фигне, это пугает. И это какая ваша встреча? Третья?

— Вообще-то первая. — Сеня надулся. — Разве так любить ненормально?

— В пятнадцать — нормас. — Тарас отвернул футболку и почесал пузико. — Слушай, блин, жрать хочу, как аллигатор. Зайдём куда-нибудь?

Они вышли из двора, изрядно окосевшие, — вечер тихо вплывал в московские улицы. Они вышли, прошли переулочек, другой, шлагбаум, аляповатую груду кирпичей, собачника — и обнаружили себя против «Макдональдса» на Маросейке.

— Вот те на! — хохотнул Тарас. — Рискнём?

— Отчего ж? — подсмеялся Сеня. А на душе было: тоска, тоска, тоска.

Завернули в туалет, вернулись: Тарас сел за столик. Он был матёрый выпивоха: ему немного требовалось, чтобы уже по полу ползать и людей за ноги хватать. Теперь же — он удивительно в себе.

— Закажешь? — спросил он (Сеня был должен за водку).

— Да, конечно. — Сеня пошёл на кассу.

Заказывал, думал: не помнил, правда, о чём, — может, и не думал. Вернувшись к столику, Тараса он не застал. Сеня всучил поднос какому-то оборванцу и лихорадочно быстро ушёл.

Отличный розыгрыш, да! На звонки молчит, в сети не появляется. Или в запой ударился? Валяется сейчас, поди, в канаве…

Несколько дней прошло, когда Сеня решил пойти с отцом в тот же самый «Макдональдс». Всё-таки он постарше и что-то в людях соображает. Может, и объяснит хорошенько?

— Дело в том, Сеня, что люди законченные эгоисты, — говорил тот ему, попивая водичку. Фастфуд он не ел — вредно очень.

— Но не все же.

— Все, Сень, все.

Сеня предложил отцу перекурить, но тот давно уже бросил. Ладно. Накурившись вдосталь и вернувшись к столику, Сеня обнаружил, что отец тоже пропал. В ярости он отопнул стул. На него оглянулись

Улица, ливень, припадочный шаг: слово «заговор» вертелось в его голове. А может, поработали каннибалы? — сожрали сначала любимую, потом друга, затем и отца. Порубали и сунули в бургеры, а невиновные — съели… Ужас! Кошмар! Полундра!

Сеня стал рыть по этой теме. Ему звонила растревоженная мать: Сеня брякнул, что отец в запое, но он его непременно разыщет! Положил трубку — и снова рыть. На форумах писали, что после визита в этот «Макдональдс» пропадают люди. Никто не брался за расследование всерьёз. Сеня взялся.

Около месяца денно-нощных копаний (всё равно уволился) — и по обычному интернету, и по дип-вебу, — и Сеня нашёл выход на реального начальника «Макдональдса» на Маросейке. Сухой такой, с улыбкой подлецкой. Фамилия — Чемоданов. На всех фотографиях почему-то в гавайках. И рожа довольная: каннибальская.

Сеня вычислил, где тот живёт, взял с собой поварской тесак и отправился. Подкрепление не брал — не поверят. Да и вдруг тоже — пропадут?

Живёт Чемоданов где-то в Люберцах: Сеня добирался час с лишним. Вот. Проникает в подъезд, находит нужную квартиру, хватается за мысль о том, что отмычек у него нет… А дверь-то — открытая. Ступает внутрь Сеня. В ушах стучит; кровь как бульон. Ступает, проходит коридор, — всё украдкой, — а Чемоданов сидит в кресле, лицом к нему: будто ждал.

— Пропажи? — говорит он, скалясь.

— П-пропажи, — отвечает Сеня оробело. За дни розысков он слегка одичал, если не совсем разучился говорить.

Чемоданов встал и резанул полутьму улыбкой: его кадык неприятно дёрнулся. Сеня, разумеется, не замедлил достать тесак из-за пазухи.

— Давайте без этих игрушек? — говорит Чемоданов. — Положите. Вот. Теперь поговорим. Ну, друг мой, ваших людей больше нет.

— Зачем вы их съели?! — Сеня потянулся к тумбочке.

— Вы не так меня поняли. Они, видите ли, в пустоте.

— Как это — в пустоте?

— Ну. Нигде.

— Как это — нигде?

— В пустоте, — повторил Чемоданов с каким-то даже удовольствием. А потом прибавил, смягчившись: — Я могу дать вам приборчик для выхода в пустоту, но… вряд ли они вернуться захотят.

— Давайте ваш прибор!

Чемоданов порылся в ящике, протянул ему хлебницу и прибавил:

— Только не дурите: до дома не открывайте.

Сеня ничего не сказал и молча ретировался.

Запершись в своей комнатке (жил Сеня отдельно от родителей, но привычку запираться сохранил), он внимательно осмотрел хлебницу. Деревянная, косая, похожа на почтовый ящик. На дне — этикетка, а на ней:

МОЖЕТ ПРИВЕСТИ К НЕПОПРАВИМЫМ

ПОСЛЕДСТВИЯМ

Сеня почесал голову и прикинул, какие тут могут быть непоправимые последствия. Пустота — дело обычное. Вон, в дверном проёме пустое пространство есть. Да и квартира пустая. Ну, если самого Сеню не считать. Но почему-то себя никогда не считаешь…

Он продолжал вертеть хлебницу. На боку было написано:

НЕ СОДЕРЖИТ КОТА В МЕШКЕ

— А что содержишь? — сказал Сеня хлебнице и распахнул её. На внутренней стенке было:

А НИЧЕГО НЕ СОДЕРЖУ!

Сеня с ужасом заметил, что он пропадает… пропадает… пропадает…

Вокруг было пусто. Такое можно наблюдать в чисто-поле где-нибудь на юге России. Там, точно там, — где ночь непроглядна, степь безотрадна и комарьё. Благо, комаров не было. Но, вообще говоря, не было ни степи, ни черноты, ни белоты. Ничего не было. Дырки от бублика — и той не было.

Сене было легко, весело и смешно. А если честно — то даже страшно.

Он подумал о Полине, и она вдруг явилась. Ничего — не было, а она — была. Уже не потряхивала своими весёлыми дредами. Не звенела своими бубенчиками. Глаза её были — белые, как водка.

— Полиночка! Где мы? — Он хотел ухватить её за руку. Но расстояние до руки всё тянулось и тянулось. Вернее, расстояния не было вовсе. Но не было и руки.

— Нигде, — ответила хозяйка недостижимой руки.

— Как это — нигде? — Сеня начинал понимать: — И что? Меня тоже нет?

— Нас нет.

Сеня стал кричать: и долго, и отчаянно. Присел на корточки, сообразил, что и корточек тоже нет, и закричал ещё сильнее. Когда подумал о том, что и крика нет, — он тоже запропастился.

— Да ведь так не бывает! — объявил он, чуть не в слезах.

— Бывает. Ты просто придумал. — Она вроде говорила, а вроде и нет.

— Что придумал?

— Что у тебя есть отец, что у тебя есть друг, что у тебя есть любимая, что у тебя есть ты.

— А что же в таком случае есть?

— Да так, ничего.

Сене было плохо? Скверно? Или невыносимо? Нет, ему было никак.

Тут он взялся соображать. Да нет же — раз соображает, значит, есть чему соображать!

— И Декарта нет, ты его тоже придумал, — поправила его Полина.

— Боже, Боже, Боже!..

— А что Бог умер — это ещё Ницше писал. Но и Ницше, к правде сказать, тоже нет.

Сеня вспомнил издевательскую надпись на хлебнице: «Не содержит кота в мешке». Ага, щас! Ещё какой кот — жирный, что твои оладушки!

Тогда в этой пустоте вдруг появился мешок — прямо и повис в воздухе. Из него что-то мяукнуло. Сеня поглядел на Полину, но глаза её были безразлично белы — если вообще у неё были глаза.

Мяуканья не прекращались, — Сеня схватился за этот мешок, развязал, и оттуда на него глянул хорошенький рыжий котик. Глаза были зелёные, усы острые, а взгляд как бы говорил: «Ну что, влипли мы, братец?»

Вдруг этот кот принялся карабкаться по мешку, мурлыча свою песенку и как бы желая погладиться. А потом прыгнул — и вцепился когтями Сене прямо в лицо.

Проснулся на полу: распахнутая хлебница лежала рядом, голова ныла и гудела, а рыжий котяра сновал из угла в угол и истошно орал.

Кое-как Сеня донёс всё происшествие в милицию. Немного искажая, конечно (правду вряд ли стали бы слушать всерьёз), но ничего — повязали Чемоданова и так.

А вот вернуть пропавших у Сени так и не получилось. Да и бес с ними, честно-то говоря. Разбитую кружку дважды не клеят.

Июль 2017

Японский дурак

Ну не могу я без ошибок! Не смог и в этот раз — уселся играть в карты с Историей. Смеётесь вы зря, — дело это совершенно обыкновенное. Все играют. Ну ладно, вру, допустим, не все — многие. Не рассказывают просто. Да и к чему?

Правила просты: хочешь задать вопрос — ей, знатухе истории во всех её значениях, — обыграй-ка для начала в карты (дама азартная). Ну а проиграешь — так и служи ей до скончания бесконечностей.

Салон её навещают не только смертные: Алгебра, Физика и прочие Химии тоже любят позаседать. И страшно завидуют аншлагу! Деятеля́ наук? Так они все ужасные друзья у этих дам! Или враги.

Рассказал мне про это наш препод по истории, когда я спросил, какой-де учебник порекомендуете. Сболтнул попросту. Наверное, только что из её салона или пьяный — не знаю. Знаю только, что скоро после того он издал книжку о Мишеле Нострадамусе. Говорят, весьма недурную.

Мне сразу захотелось. И сыграть, и спросить: как-нибудь с этой Историей свидеться. О чём спросить? Да о причинах всего! Начиная с того, почему во вторник настроение паршивое было, и заканчивая тем, что это такое Чингисхану в голову ударило. Ей известно? Так пусть отвечает! Правда, историк тот не сказал, где его патронесса квартирует, а потому я сидел дома, смотрел в ночную синеву неба и истово крутил самокрутки.

С таким расчётом, чтобы к метро прийти к открытию, я в свежесть улицы, не спамши, и вышел. Лучший спутник раздумий и мечтаний — шаг.

Прошёл я мимо равнодушного прудика, и — бац — я уже на другом конце города. Минуло вроде как два часа. Я бродил по непонятному лесу (Ботанический, что ли?) и суматошно курил, когда послышались колокольчики: из-под упряжичьей дуги как будто.

Разумеется, пошёл на звук.

Навстречу мне звучал скандал. Пройдя ещё, я увидел кибитку с тройкою лошадок посреди прошлогодней листвы. Ещё были возница, плюхнувшийся прямо в грязь, и убегающая барышня в изорванном платье. Я видел брань и визг. Они не прекращались — хотя вцепившаяся в юбки беглянка давно пропала из виду. Останкинская башня — осталась.

— Постойте же, госпожа Биология!.. — кричал возница бессильно.

Из кибитки звучал многоэтажный мат. Матерившаяся девушка вдруг высунулась, вздёрнула носик и прибавила:

— В следующий раз вместо платья пасть порву!

Совсем не писаная красавица. Совсем не приятен её голосок. Платье — кажется украденным из Оружейной палаты. Но исполненное гневом лицо — цветёт, вянет и снова цветёт. Но русые волосы — вихрятся вечностью. А шея! Господи, какая шея! Да, тут стоит подойти поближе…

Протянул руку извозчику, поднял из месива весны. Отвёл в сторонку, спросил, кому служит, дал закурить. Отвечал он просто: «Истории».

Я подошёл к девушке в кибитке и поклонился, как умел:

— Простите… Вы госпожа История?

Лицо устало поднялось, её взгляд скользнул по мне.

Над нами висели плоскодонные облака.

— Ну да, — ответила она грубовато. — А ты кто такой?

— Аристарх Велимирович Ржаневский.

— Аристократичненько. За ответами?

Я кивнул. И — разговорились. Сдуру я пригласил её на прогулку: против ожидания, получил не оплеуху, а слабый кивок. Ещё расспрашивал, из-за чего сора: оказалось, Биология выходила замуж и брякнула: «А ты, История, так в старых девах и останешься?» Ну История её — и взашей.

— Инна. Зови меня Инной. А прогульнуться можно — только мне в душ и переодеться бы. Обождёшь? А вообще, езжай с нами! Но без вопросов, ладно? У меня уши скоро отвалятся.

В кибитке оказалось уютно и мягко: в подушках можно было потонуть и пропасть. Я откупорил вино, а Инна протянула мне наушник:

Время плетётся, как черепаха!

Зраки, полные чёрного страха!

В зеркале — нахлобученный Бог!

Ай, Бог, а ну-ка, давай хэндэ-хох!

Я дотронулся рукой до бровей: не улетели ли? «Оргазм Нострадамуса» в её плеере! Инна хмылилась и разглядывала моё удивление. Нет, ну теперь точно свои! Да и пили мы из одной бутылки, в общем-то.

Талант кучера я оценил сразу. Отчаянность — тоже. Натурально Илья Байков! Неожиданно мягко мы въехали на железнодорожную насыпь, проехали по мосту и свернули в Сокольники — оттуда к Яузе, где потряслись на набережных, разглядывая знаменитые Яузские водопады, и выехали к «Серпу и Молоту», там — наглейшим образом на шоссе Энтузиастов, сделали почётный крюк мимо кладбища: а дальше и по Нижегородской, и по Таганской, и по Солянке — совсем уж не гнушаясь. Красная площадь? И по ней проехались. Мимо Христа Спасителя промчаться, шокируя туристов? А как же!

Нас охотно пропускали: будто с мигалкой едем. Везде мы проезжали играючи — с лёгкостью велосипеда и напористостью танка. Я слушал наушник, прикладывался к вину и пытался уследить за проносящимися местами. Я и в машине-то почти не ездил по Москве, а уж в кибитке! Я вообще пешеход: люблю брести, плестись, задирать голову…

А впрочем, — успеется.

Остановились мы где-то на Фрунзенской набережной. Моя небывалая знакомка проживала в чебуречной, что ютилась во дворах. Специально для Инны были отведены потаённые хоромы — вход через шкаф. А внутри — роскошь человека с отрезанным вкусом: бархатные стены, канареечные диваны, шкапы и люстра, чуть по полу не скребущая.

— Какое нелепое место! — сказал я.

— Согласна. Я как въехала — свастику во всю стену нарисовала: ну так, чтоб нескучно. Еле оттёрли… А сама я не ночую здесь.

Я хотел спросить, где же проходят встречи, но прикусил язык.

Разглядывал аляповатый гобелен с голой бабой. Шедевр девяностых.

— Интересно, откуда табаком несёт? — прозвучало из-за ширмы.

О подошву я затушил самокрутку и бросил бычок за диван. На всякий случай и то, что в карманах было, — высыпал.

Вот, вышла — похожая на рок-диву: вокруг глаз черно — будто панда; тёмно-фиолетовые губы, колготки в сеточку, кожаная куртка. Она курила из мундштука и хохотала. Теперь все могли убедиться, что её лодыжки ничуть не хуже шеи.

Мы вышли на улицу, она взяла меня под руку. Вдруг она бросила: «Ну, рассказывай!» Я молчал, как болван. Вдруг — вспомнил случай: гопник лет шестнадцати стрелял у меня сигарету и хвастался тем, что отжал у кого-то травмат — правда, травмат этот мама реквизировала…

— Ну, Аристарх, пошлишь. Я эту историю уже знаю.

— И про…

— И про ночёвку в «Сбербанке», и про то, как ты под лёд провалился, — всё знаю. — Она наклонила голову. — Скучно всё знать, понимаешь?

Вопросы не задавай, историй не рассказывай! Шут для истории — вот должность-то! Я отстранился, сунул руки в карманы и решил отважно молчать. Инна хмыкнула.

Мы шли дворами.

Проходя через торжественную, должно быть, арку, что перед застеклённым мостом, Инна меланхолично толкнула одну из створок.

Сделалось хорошо.

Не зная, что говорить, я всё вертел головой: глазел на крыши, на балконы, на Инну. Это Андреевский мост? Стеклянный…. Последний раз я был здесь глухой осенью: не завтракал, прогуливал пары: читал Шкловского, забившись в угол. Охранник гнал меня под дождь…

Теперь что? Солнце сквозь стекло печёт, Инна в ногу шагает. Я понял, что счастлив. Вот так, просто — счастлив.

Она спросила, — и эхо разлетелось вокруг:

— Слушай, а что такое история для тебя?

С минуту убив на «э-э-э» и «м-м-м», я ответил:

— История — это ребёнок, который возится с кубиками и не знает, чем себя развлечь. Придумывает интриги, войны… Но это глупо, наверное.

— Ты прав. Ужасно глупо! — Она больно ткнула меня в бок и побежала. Мне ничего не оставалось, кроме как броситься вдогонку.

Когда мы запыхались, мост привёл нас в Парк Горького. Теперь не говорили — молчали. Не угрюмо, без неловкости даже, — а мило, что ли?

Спустились по ступенькам — нас поджидали артисты. Кувшинорылые, оборванные, с семистрункой. Они пели Бурдина. Я ахнул. Бросил им рублей двести и исступлённо слушал. Не двигался. Не думал.

Не остается поворота от тоски да от любви.

С ума сойти для идиота — никак не выйдет, хоть реви.

Но «А» упала, «Б» пропала и только «Ц» цела осталась.

Только целой очень мало, и очень мило, но устало я — улыбаюсь.

— Ты чего? — растормошила меня Инна.

— Да так.

Самая нехитрая песня умеет становиться тайником памяти. Первые месяцы Москвы, яркие огни Киевского ввечеру, уют Арбата, прогулки по заваленному жёлтой листвой Рогожскому, вздорные, невразумительные люди, опаздывающее отопление, вечерняя трубка, пивной бокал с чаем… «Батюшки, да я в Москве!» и «Но зачем я ей нужен?» — всё это в одной песне. И всё нахлынуло разом. Да. Так.

Дозвучал аккорд, струна не порвалась, и, отаплодировав, я хотел двинуться дальше, — но Инна что-то шепнула подпевале барда и бросила в шапку тысячерублёвую. Посовещались. Пальцы побежали. Я опешил: они играли «Боже, Царя храни!». Под такую лавочку даже сибарит с пачкой «Беломора» нарисовался. Мы с Инной стрельнули по штучке.

Царствуй на сла-аву,

На сла-а-аву нам!

Музыканты отвесили поклон и пошли восвояси. Публика — тоже.

— А ты приколистка, — сказал я.

— А что? Лица-то интеллигентские.

— Это точно. — Я вспомнил тех мордоворотов.

Заболтали о литературе: сошлись на Пушкине и Булгакове, разошлись на Ерофееве и Кафке. Снова сошлись на Хармсе, вновь разошлись на Достоевском. Так — всю дорогу до памятника Петру: того, огромного, с фонтанирующими кораблями.

Объявилось облако-цеппелин и спрятало солнце. Я светился вместо него. Инна это заметила и спросила, отчего. Я ответил искренне — даже слишком. Она улыбнулась и кивнула. Затем взглянула на часы: поздно. Конечно, она бы рада ещё погулять, — но дела… Играть надо сейчас.

Мы выбрали себе скамейку у реки.

Она выудила из кармана пачку карт. Блэкджек? Быстро. Дурак? Скучно. Покер? Вдвоём не имеет смысла. Остановились на японском дураке. Игра эта любит стремиться к бесконечности, — но лучшего не придумывалось.

Первую партию отыграли быстро. Вторую — чуть дольше. Решающая третья — тянулась так долго, что в колоде осталось четыре туза, а остальное оказалось на руках. Тут уж извольте считать очки.

Досчитали. Разумеется, я проиграл.

— Жалко… Я вообще-то поддавалась поначалу. Но натура!.. — бросила Инна вслед за пачкой карт. Я заглянул в её смешливые глаза и подумал: а может ответов-то никаких и нет? И никогда не было? Может, человек обречён проигрывать? — Ты чего молчишь-то? Скажи что-нибудь.

Я хотел просить только об одном:

— Умоляю, не высылайте меня из Москвы. Что угодно, — но только в Москве!… А в остальном — во имя вас я без ропота пройду и огонь, и воду и медные трубы. А может, и что-нибудь ещё.

— Не ёрничайте.

Я же — вовсе не ёрничал.

Май 2015

Ни воли

Я призвал палачей, чтобы в час казни зубами впиться в приклады их винтовок. Накликал на себя напасти, чтобы задохнуться от песка и крови. Беду возлюбил как Бога. Вывалялся в грязи. Обсох на ветру преступления. Облапошил само безумие.

Рембо. Одно лето в аду

Я отбросил метафизику в сторону и стал смотреть под ноги.

Лермонтов. Герой нашего времени

Бессонники

Я понять тебя хочу,

Тёмный твой язык учу…

Пушкин[2]

Набедокурили знатно — страшно вспомнить даже. Это Лёха первый додумался… Дур-р-рак!

Говорил он как-то: «Да мне деньги в хер не впёрлись: я б лучше сундук нашёл, а там века, тысячелетья…» Оно и понятно: Лёха работал в офисе, учился в институте, писал пьесы, играл в рок-группе, шарахался с тремя своими любовницами (притом все три получали карманные деньги и не подозревали о существовании остальных), ходил в спортзал, занимался греблей, рыбачил, летал в космос, — да чего Лёха не делал!

Тогда он решил воровать: время — у сна. Была там какая-то безумная практика: каждые четыре часа отсыпа́ть ровно пятнадцать минут. Первый месяц ощущаешь себя варёным трупом, конечно, — а потом ничего, поджарость какая-то появляется.

Кончилось через неделю: Лёха простыл, слёг и проспал без малого сутки. Он был не весьма хорош: бледный, вощёный, немощный, но — заспанный, как старый кот. Мы с Колей навестить его пришли.

— Ты осторожней со здоровьем, — сказал я, навязчиво помешивая чай.

— Скучный ты, — ответил Лёха. — Тут, если что, варенье.

Мы молча переглядывались и слушали суматошный постук дождя.

— Я, короче, понял: надо вообще не спать, — сказал Лёха внезапно.

— А что… А что… — пробормотал Коля, метафизик без диплома. Его лоб ещё в детские годы пополам рассекла вена. — Без сна оно понятно, что опасно. Но всё-таки… Но всё-таки…

Я громко пригубил чай.

— Да-а-а… — продолжал Коля. — Отказ от сна — это ведь, получается, высшая форма бунта. Тут ты не просто ножкой топаешь и билетик возвращаешь, — тут ты самый замысел отрицаешь, природу, естество. Ладно, там, не есть — тут и помереть недолго. А так — не калеча себя, бросаешь вызов… Да, да… Это гораздо страшнее. Да… Однако.

— Слушайте, — Лёха закурил. — А давайте вместе не спать? Ты как? — Он ко мне обращался.

Я — удивляясь себе — кивнул.

(Мне, признаться, сны никогда особо не нравились. Они у меня кошмары обычно, и я в них ничего не понимаю.)

— Когда же, господа, мы начинаем жить без перерыва? — Коля заложил руки за затылок.

— А чего тянуть? — сказал Лёха. — Завтра и начнём. Сбор у меня вечером, а выходные на раскачку тогда. И нормас!

Все свои пятничные дела переделав, я приехал к Лёхе с некоторым количеством наличных, запасом трусов, футболок, полотенцем и несколькими книжками (а щётку забыл!).

Не спали по науке: у каждого к футболке было приколото по нескольку булавок, во всех комнатах был зажжён свет и открыты форточки. Одна идея принадлежала мне: от какого-то дальнобойщика я слышал, что если выпить литр воды и терпеть — становится немного не до сна.

Руки чесались. У нас появилось неоглядное количество времени, — оставалось только придумать, как именно его убивать.

Первую ночь было легко: писали пьесу в четыре руки (Коля лежал на диване и был музой): выходило смешно и богохульственно. Правда, к третьему акту остроты завяли, к четвёртому акту сюжет скукожился, а пятый акт был написан, только чтобы не огорчать пальцы. Мы себе в этом не признавались, но глаза выдавали нас с потрохами.

— А ещё, я слышал, голод помогает, — проговорил Коля, осовело уставившись в монитор.

Решили есть мало, но не погибельно мало. Расписание сигарет тоже составили. Кофию предпочли чай (так надёжней). Много было разных разговоров, а вот занятий — не особенно. Лучи утра закрались под шторы и заёрзали по обоям. Я думал почитать, но решил, что это опасно.

— А поехали на кладбище? — предложил я.

Поехали на Рогожское (люблю его). Прудик, колокольни, мостики — в золоте макушек восторг блестит. И прихожане прелесть: мужчины, как на подбор, отменно бородаты. Но колокольни кончились: пошёл лес. Надгробия — одно за другим, одно за другим: и уже теряешь счёт: и уже не верится, что столько покойников вообще может быть в одном месте. Лабиринты заборов, ориентиры крестов. Серая, жёлтая, красная — листва плашмя бросалась под ноги, а сверху — синие, белые, зелёные — мы.

Бродили долго и тихо (говорить уже давно было не о чём): мы злобно поглядывали друг на друга, но шли в одну сторону. Той же дорогой возвращаться не хотелось, выход не отыскивался. Пришлось лезть через забор: спрыгнули под носом у старушки. Она чуть не отдала Богу душу.

Я посмотрел время: из подъезда мы вышли только два часа назад.

Пешком до Сокольников, от Сокольников — до Лёхиного дома (по заросшим улицам, притворившимся бульварами): питались и отдыхали с осторожностью. Вместо чая, заходя куда-то, пили кипяток (чтобы не сморило). Я делался болтлив и читал каждую вывеску. Перед глазами у меня ползли какие-то точки — мне казалось, что это микробы; на правом веке повисла тяжесть — мне казалось, что это ячмень. Тогда ребята уложили меня на скамейку и положили мне на каждый глаз по холодному пятаку, — стало легче. Они провернули тот же трюк со своими глазами.

Москва была зябкая, сонная, съёжившаяся. Мы страшно боялись уснуть — ноги стонали, головы были пудовые — и решили переклеить у Лёхи все обои. Купили что надо, в детском саду стырили ведро и стремянку, — всю ночь и половину воскресенья занимались. Делали паузы: сидели на кухне, курили одну сигарету на троих и отупело смотрели в пол. Иногда тыкали друг в друга пальцем, чтобы в чём-то удостовериться. Не говорили.

Когда с обоями было кончено, — в дверь позвонили: истошно и фальшиво заорал звонок. Лёха на цыпочках ушёл и на них же вернулся.

— Это Надя, — сказал он испуганно.

— И что? Мы её пустим? — спросил я.

— Нет, конечно! Она обо всём догадается и уложит нас спать.

— Да… Да… За женщинами это водится, — пробурчал Коля, готовя очередную сентенцию. — Бабы боятся, когда мужики истину ищут. Наверное, потому что тогда выяснится, что баб не существует. — (Коля у нас страшноват, и женским вниманием никогда обласкан не был.)

Как ни трудно пришлось в эти выходные, — действовать поодиночке членам Общества Борьбы со Сном оказалось ещё труднее. В метро я расхаживал по вагону, прогоняя сон и ловя улыбчивые взгляды.

Понаблюдав за собой, я заметил, что рубить начинает раз в четыре часа: если же эту муку преодолеть — ничего, я даже мог читать. Обретя эту свободу, я приковал свой взгляд к циферблату: только подходил срок — я бросал все дела и начинал ходить.

Я быстро подружился с минутной и секундной стрелкой, а вот часовая меня терпеть не могла: она гуляла по циферблату, только когда меня не было рядом. Я обижался страшно, но виду не подавал.

Мне повезло больше, чем Коле: тот учился. У меня же — была очень простая работа: я гонял студентов нашего университета в курилку — за белую черту. Моя рассеянность была студентам на руку: иногда я принимал скамейку за человека.

Ночевать приходили к Лёхе (открытие Правила четырёх часов было очень кстати): играли в карты и придумывали занятия.

— Пятьдесят сверху, — сказал Лёха.

— Уравниваю, — сказал я.

(Играли в покер на копейки.)

— На двести, — сказал Коля. — Вы замечали? Как спать перестали, время потеряло значение. Ночь отличается только тем, что свет гасят.

— Ещё на пятьдесят, — сказал Лёха. — А ты херню порешь. Время просто встряло. На него просто похер.

Я накинул ещё десятку:

— Да ведь это не нам похер на время, а времени похер на нас.

— Так было всегда, — возразил Лёха.

— Ещё два рубля, — добавил Коля. — Говорю же: мы изменили смысл времени. Раньше это была как бы верста, а теперь это что-то другое: мы идём не по времени, а… — Он уставился в карты.

— Выкладывать-то будем? — спросил я.

Выложили последнюю карту: у Коли в руках уже давно было каре.

— Заговариватель зубов, ё-моё! — сказал Лёха, отбрасывая карты. А ушлый Коля загрёб себе целых сорок девять рублей.

Я полюбил одиночество: читал, курил, гонял студентов, изредка ел и — гулял по Москве. Она опять разнюнилась и не баловала солнцем: небо карандашно-серое. Моя походка обрела интересную особенность: я постоянно бился об углы и людей. Рукой придерживал горло, потому что не было шарфа. Внимательно следил, как тень моя троится по вечерам.

Кружа по Патриаршим, я свалился в воду. Пыхтя и семеня руками, я выбрался на берег и стянул с себя почерневший плащ: отжимал вещи и хохотал. Ко мне подошла девушка:

— Вам помочь?

У неё были удивительной силы и пронзительности глаза: из таких можно пули лить — свинцовые, тяжёлые, казнящие: я сразу почувствовал себя ужасным дураком — сижу тут на траве, отжимаю свои манатки…

— Нет, право, не стоит.

— Давайте я помогу.

Она помогла мне отжать джинсы и носки, футболку и плащ. Когда дошло до трусов — стыдливо отвернулась: я запрыгнул в джинсы, а труселя спрятал в задний карман.

— Вам нужно выпить что-нибудь тёплое. Я живу тут, неподалёку, — сказала свинцовоглазая.

Мои ботинки влюблённо хлюпали, мы шли с ней в волнующей близости, — я иногда стукался о её плечо и смущался, что оставляю пятна. Я рассказывал ей про французскую революцию, Петра Мамонова и свою бессонницу. Её ласковые глаза внимательно слушали.

Квартира была огромная, я даже потерялся: в одну кладовку помещалась вся моя однушка. Я сделал шаг наугад и попал в ванную. Она была странно-велика. В центре — сама ванна, окаймлённая мрамором и холодом: я увидел в ней раскрашенный домик для резинового утёнка, но тут же смекнул, что резиновые утята обычно меньше в сорок раз…

— Парень, ты в порядке?

Я сидел на газоне и отжимал плащ, футболка пристала к телу. У моего плеча сидел на корточках мужик в джинсовом костюме.

— Да… Замечательно… Я сейчас… — ответил я заторможенно, накинул мокрый плащ и поспешил к метро.

Обида плетью била по моим мокрым ногам. Значит, свинцовоглазки никогда не существовало. Но был ли это сон? Нет. Я сидел на газоне, не закрывая глаз. Просто фантазия. Но так ярко? Ребятам решил не рассказывать — подумают ещё, что жульничаю. Да и после визита Нади отношение к женщинам в квартире установилось — известно какое.

Студентов я гонял на совесть. Между ясностью улицы и неизвестностью переулка всегда выбирал последнее. Еда обрела метафизический смысл.

Я плёлся по кромке тротуара — меж людей и машин. Фонари и дома́ прохаживались мимо. Звёздное небо уставилось на меня россыпью кошачьих глаз. Свежо — даже холодно. Радостно шагая, я опять держал руку у горла и предвкушал жаркое дыхание метро. В животе кувыркались и переругивались пустоты.

Вдруг — я понял, что ударился обо что-то. Или об кого-то. Сил вертеть головой не было, — и я медленно шарил взглядом. На перекрёстке ни души, ни машины. И это Старая Басманная! Хоть бы мальчонка какой чётки продавал… В такой час и Садовое перебегать не страшно!

— Вы бы поостереглись, молодой человек, — раздалось откуда-то.

Не жалея сил и не выпуская своего горла из ладони, я огляделся.

— Не понимаю, о чём вы? — сказал я, стараясь, на всякий случай, чтоб меня было слышно со всех сторон.

— А всё-таки — вы поостереглись бы.

Теперь понял: говорил дорожный знак. «Кирпич» — если точнее.

— Но я же ничего никому не сделал, — оправдывался я.

— А себе?

Знак точно наклонился ко мне; я отшарахнулся на проезжую часть.

— Вы на тротуар-то вернитесь. Нервный какой! — Я сделал несколько шагов к нему, и тогда тот спросил: — У вас закурить не найдётся?

Я зашарил по карманам, нашёл сигарету, раскурил и воткнул в дырочку на столбе: там — мне казалось — у него должно быть горло.

— Вы очень добры, — сказал мне знак.

— Пустяки! Вы домой? — полюбопытствовал я.

— Да нет, я тут постою.

— Тогда до свидания?

— Счастливо! — Я повернулся к знаку спиной и продолжил двигаться к Садовому. Он докрикнул: — Но вы б границу не переступали, молодой человек! Вам там не очень понравится.

Я приоглянулся с улыбчивым кивком и ускорил шаг, твёрдо решив на Басманной — что Старой, что Новой — не появляться. А Садовое я хорошо перебежал, мне понравилось.

На Лубянке — (или это была Болотная?) — я присел на леденящий зад парапет: притомился гонять студентов, зато булавкой заколол воротник и освободил руку. Глядел вниз — на тени: ноги сплелись с ногами, головы упёрлись в туловища, всё спуталось, и это же «всё» — ещё и двигалось.

Чтобы отвлечься, я решил побаловаться спичками: поджигал — и отстреливал щелчком пальцев: увлекло необычайно. Вдруг — вижу: дом горит вовсю. Я не успел заметить, как устроил поджог, и медленно покраснел лицом. Я оглянулся и разинул рот — полыхали все дома кругом: страшно, с треском, с пылом. Вокруг ходили обладатели теней, совершенно не обращая на пожар внимания. Я встал на парапет и стал искать слово. Товарищи? Дряхло. Граждане? Вульгарно. А если…

— Братья и се́стры!

Несколько взглядов вздыбились, — я беззвучно открывал рот и разводил руками, показывая по сторонам. Какой-то парень, проходя мимо, сочувственно похлопал меня по ноге и дальше пошёл.

— Трёхкопеечная свечка… вернулась!

Меня, кажется, даже стало слышно. Но появились милицейские фигуры, — я спрыгнул и побежал: скрылся в Погорельском переулке. По пути домой меня ещё зарезали, и я отважно истекал кровью всю дорогу. Это была очень короткая фантазия. Мы шили штаны на ржавой машинке «Зингер» (карты осточертели) — неплохое занятие для полуночников. Коля жаловался и ныл: успевать-то он всё успевает, но ему уже и не хочется успевать.

— Может, сон вылечит? — сказал он с надеждой, как бы не нам.

— Дезертир, — проговорил презрительно я, уже битый час пытавшийся вставить нитку в иголку, но по нескольку раз забывая, что я делаю.

Лёха отбросил ткань и встал, хлопая себя по ляжкам.

— Я знаете, что заметил? — говорил он, расхаживая. — Наш бунт бессонницей — никакой, в общем-то, и не бунт. Цикл сна и яви — мы променяли на цикл четырёх часов. Отдых сна — мы променяли на отдых с пятаками на глазах. Перегрызли прутья одной клетки и попали в другую!

— Вот. Вот! А я что говорю! — подхватил Коля.

— Потерпите, — проговорил я сквозь зубы. — Дальше только интереснее. — Я попал в иголку.

Кажется, свет был уже не от лампочки, — в дверь истово застучали. Мы втроём отправились к глазку.

— А это Вера, — пояснил Коля, отстраняясь от глазка.

— А ничего. — Лёха прильнул. — Получше твоей Нади будет.

— Ты её даже не видел.

— А чего их смотреть? У тебя они одинаковые все.

Я тоже приложился к глазку. Это был типаж «острые коленки», но с весьма округлыми глазами. Носик запятой, похожа чем-то на продавщицу. Не вполне в моём вкусе, но мила, мила…

Миловидова (это наш декан) тоже вышла покурить. Я — по неосторожности — хотел было и её погнать за белую черту.

— А-а-а! Так вот про кого они говорили… — Она затянулась и оставила на сигарете килограмм помады. — Так слушай меня, голубчик. Не знаю, зачем ты гоняешь курящих, но ты уволен. Усёк?

Я кивнул и не расстроился. Больше времени на прогулки будет.

Из друзей у меня оставалась только Москва. Лёха, Коля, продавщицы, работники метро — для меня сплелись в единый комок чужеродного и ненужного. Человек мало чем отличался от камня, — я не знал, что это и зачем. Я даже разговаривать разучился: заходя в магазин за хлебом и сигаретами, я чинно тыкал пальцем.

Мне нравился дряхлый и недужный Арбат — ночью: меня там ждал только ветер, уныло гоняющий комканую газету. Фонари показывали жёлтые кривые зубы, в черноте луж плескались отражения, дома высоко задирали подбородки, а цокот моих каблуков — подчёркивал призрачность.

Впрочем, вру. Ещё были голоса. Кроме моей честнозаработанной мысли, в голове ошивались голоса аристократки, ханыги, литератора, купца и испанского короля. В основном, я терпел их беспорядочный трёп.

— Таки с каких пор за хлеб берут как за автомобиль?

— Лучше бы пивчанского купил, ну ё-моё!

— Молодой человек, вы в курсе, что лежите в луже?

А мне нравилось в лужах валяться: спина мокрая — освежает.

Иногда я прогонял этих болтунов, стискивая череп и выговаривая: «Жуйте кашу, жуйте кашу!». Но всё равно оставался самый невыносимый:

— А правда красиво?

С клёна осыпа́лись хрупкие бежевые вертолётики.

— Красиво, — согласился я.

— А ведь клён не для вас старается. Вы знаете?

— Да, знаю. — Я примолчал. — Скажите: а можно жить или нельзя?

— Конечно, можно, — ответил голос. Я поднялся из лужи, и мы пошагали в тот конец Кузнецкого, где Горький жил.

…Я сбежал из детского садика: прорыл подкоп под зелёной решёткой, надвинул шапку — и нырнул. Пошёл маму искать — с ней-то явно веселее. По пути я нашёл жирафа: ненастоящего, конечно. Это был проволочный каркас с понапиханной землёй: летом он обрастает травой, и получается красивый зелёный жираф. Иногда с цветочками. Рядом — жирафёнок. Сейчас они были усталые, чёрные, страшные, потерянные. Я сбежал из детского сада — и вернулся ещё до сончаса…

— Ты пойми, любезный, — говорил Лёха, серьёзный глазами. — Явь обосновывает сон, сон обосновывает явь. Мы боремся с границей вообще: великим пределом: возвращаемся в то время, где всё ещё не разделено!..

Я смотрел ему прямо в глаза и не понимал, о чём вообще речь.

— Да кончай ты уже, — сказал Коля, как и я, сидевший на линолеуме. — Развёл тут хвелософию свою…

— А что? Ты прав. Если не думать — то и больно не будет, — свирепел Лёха, расхаживая между нами. — Ты пойми: надо, чтоб больно было — от мозгов до пяток. Потому что иначе — — —, а не жизнь получается!

— Что? Что — а не жизнь получается? — Я не расслышал.

— Он сказал — — —, а не — — — получается, — уточнил Коля.

— Что? — Я заподозрил, что глохну, хотя это — — — — — — — —.

— Я тебе русским языком говорю: — — — — — — — — — — — —.

— Не понимаю. — Становилось тревожно.

— Блин, ребят! — Коля смекнул. — Слова-то — пропадают!

— То есть, ты — — — — — — — — — — — —, что они приходят во время сна?

— По ходу.

Мы — — — — — — — —, стараясь — — — —, и бросились в комнату — записать. — — — — — — — — — — пусть даже чай наш остывает. — — — — — — — мы увидели — — — — не выходит, буква бодается — — — — — — — за — — — — — и — — — — — — хотя мы — — — — — —. Поняв это, — — — не огорчились. — — — — — — — уж коль скоро — — — — — — —. Я нашёл в своей голове такую идею: — — — — — — — — — — — — — — — — — — прямо в ладоши. — — — опомнились только когда — — — — —. Не — — — да не — — — —, — — — — — — как смогли. Я чувствовал, — — — словарный — — — пустел и нищал. Первыми уходят — — — — — — — — — — — — — —, хотя — — — — — — — —. Могу соврать, если хотите. — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — так я — — — — — — — — —. — — — — — — — — — — — или — — — — — — — — — — — — — — — —. Хотя — — — — — — — — — —. — — — — — — — — не что иное, как горькая ссанина. — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — я бы не — — — — — — — —. — — — — — — — — — — — — —, но — — — распад бытия — — — — — — — — — — — — —! Я — — — — — — — — — — — — — — — — — —. Как — — — — — — — — — — — — —? — — — — — — — — — — — — — ни хрена уже не понимал, — — — — — — — — — и — — — — — — — —. Из-за — — — — — — — —. Да что же — — — — — — — — — — — — — — —!.. — — — — — — — — — — полное отчаяние…

Раздался звук болгарки: слова послушно впрыгнули обратно в голову и приготовились. Мы втроём сидели на диване и смотрели на рассыпающиеся искры так, будто дело происходит не с нами, а где-то в телевизоре.

— Тобой милиция не интересуется? — спросил я Лёху.

— Кажись, нет, — ответил он безмятежно.

— А следовало бы! — сказал Коля. — Нарушитель бытия номер один.

Когда у кого-то появилась интересная мысль открыть самим, — дверь уже распахнулась.

— Люба! — подскочил Лёха радостно. — Вера? — Разочарованно. — Н-надя? — Неуверенно.

В квартиру влетели три женщины. Самая энергичная — кажется, Люба — принялась осыпать Лёху пощёчинами и зуботычинами. Надя стояла в стороне, обхватив свой пухлый локоток, а Вера схватила кружку с чаем и — (чтобы не чинить лишнего ущерба) — выплеснула содержимое на пол.

Когда заметили состояние Лёхи, — гнев сменился на нежность. Его накормили, напоили и спать уложили — даже сказку на ночь рассказали. Когда с Лёхой было покончено, — вспомнили про нас. Сопротивляться не было никакой возможности.

Уже придушенный тяжёлым пледом, я умолял об одном: сказать мне дату, час и принести калькулятор. Неохотно — Надя всё исполнила. Голова соображала плохо, но я подсчитал: мы не спали одиннадцать суток с лишним: двести семьдесят восемь часов.

— Мы мировой рекорд побили. — Я улыбался в калькулятор.

— Какой ещё рекорд?

— По бессоннице. — Я поднял взгляд на Надю: у неё были свинцовые глаза. — А вы, случаем?..

— Вам нужно выспаться, — сказала она и потушила свет.

Сентябрь 2018

Тактичный вопрос

Знаете, как грустно бывает сидеть так в одиночестве, чай ложкой помешивая, чаинки к бортам чашки подгоняя, какие-нибудь меланхоличные джаза́ послушивая да за окошко не особо-то взглядывая? Именно так Антон Голубкин и сидел, придя с очередных лекций, где были опротивевшие ему однокурсники с этими их смешками, с кривляньями да и всем таким. Словом — сидел и грустил. А было над чем!

Влюбилась в него, понимаете ли, эта, как её там… Зиночка. Вот. С первого курса она. И куда её деть, Антон ну ни ухом ни рылом не мог сообразить.

Зиночка эта — тихоня кромешная: ходит полушажочками — уголки губ книзу, только подбородочек выступает из-за гряды прямых-прямых каштановых волос, — а как-нибудь голосок-то да подаст: напишет ему что такое замысловатое. Ну однозначно, не всё так просто!

Но вроде как — и уверенности в этом никакой.

Любит — не любит. Что за бабьи разговоры вообще? Ну а если вдруг? Если вдруг всё-таки — любит? И куда деваться? И к кому в ворота стучать?

Вроде ведь и обидеть не хочется девочку. А вроде как и не нужна она ему совершенно. Ну не нужна! Не его человек, что называется. Да, Антон давно потерялся в океане своих-чужих, сам едва бултыхается и какие-то признаки жизни подаёт, хотя подавать эти самые признаки кому бы то ни было, честно говоря, противно, — но что-то ещё соображать способен.

И вот так говорить прямо:

— Не люблю я тебя, Зин, ты пардонь!

И как-нибудь отмахиваться широким жестом с разбросом пальцев… Ну, некрасиво, что ли? А Антон был эстет, некрасоты не терпел. Вот просто сокурсников ему терпеть было бы ничего, но своих сокурсников, без красоты этакой внутренней: скушных и приземлённых — это увольте.

Вон Антон — того. В моряки податься хотел. Прийти так, глуповато раскланиваясь, в порт да и спросить, куда там того, в моряки? Что он там умеет? Готовить? Ну, кое-как. Убираться? Да тоже, в общем-то, никак. Но руки-то у него хоть есть? Вот, конечно. Руки — держите.

Ну. При случае, конечно. Как-нибудь. Когда-нибудь.

Но все эти как-нибуди, знаете ли, ещё провернуть надо было. Чтоб без доставучих этих. Зиночек. Нет, с родными и друзьями порвать он совершенно не боялся, — но вот Зиночка эта, неудобная щепинка, как-то его широкую душу всё-таки тяготила. Да и мало ли? Вдруг на то же судно напросится? Или вообще повесится с горя? Некрасиво!

Словом, Антон прекрасно знал, к какому количеству разнообразных сложностей и глупостей может привести такая замысловатая штука, как любовь, а потому и решил изобрести вот какую схему. (Довольно-таки гуманную, как сам он находил.) Привлечь во всю эту историю (повторюсь, возможно, даже не в самом деле происходящую) своего друга-собутыльника Михаила. Свести с Зиночкой. Как-нибудь там всё скрутить, чтобы у них всё завертелось и заискрилось… Ну и под шумок свалить.

Подло? Низко? Безнравственно? Возможно, господа, — я-то и не спорю. Но поймите правильно, всё-таки, тактичный вопрос. Антон решил на него отвечать так. Что ж? Судить его теперь?

Так или иначе, было устроено нечто причудливое и нелепое (как раз в тот вечер, с джазами и чаинками, но только часом позже). Вроде и свидание, а вроде и какая-то купчая…

Скатертку разгладил, чайничек поставил. Гадкий ком пыли подальше зашвырнул. Швабра? Ну зачем здесь швабра? Ну её — туда куда-нибудь.

И, хотя это была совсем не Антона заслуга, квартирка, между прочим, была уютная! С двумя комнатами — в одной из которых кровать-то еле умещается, а в другой — советский хрусталь, старушачий телевизор и несколько сот коробок. Кухня тоже была — совершенно безвкусная, но такая домашняя!.. Огромный белый, почти бильярдный стол, диванистые кресла, шкапы, грядами идущие куда-то. Солидная кухонька.

Что важно! Ведь кухня — как известно — полезна не только в обед и в ужин, но и для многих прений и дискуссий пригожа.

Ну что? Появляется на этой кухне Михаил. Весь какой-то сщюпленный, зажатый и плюгавый. Чёрная толстовка, бритая макушка, узкие джинсы. Выглядел он как огромный сморщенный и недовольный жизнью сигаретный бычок. Хороша у Зиночки партия!

— Чё, бухать-то будем? — спрашивает этот ничего ещё не подозревающий юноша, протягивая руку и хитро улыбаясь.

— Да, конечно. Сейчас, девчонка ещё одна подойдёт, — пожимал ему руку Антон. (Работа предстоит нешуточная!)

Стоять им как-то надоело — присаживаются на стол и пялятся зачем-то в потолок. Вон, в тот угол со стеной. Расчехляют пачку, закуривают бестолково… Хотя по Михаилу видно, что и затягиваться ему не надо, — и без того человек из дыма сигаретного просто состоит.

— Ну, Мих, как жизнь?

— Да опять потаскуха. Огромная жирная потаскуха, а не жизнь…

И смотрят оба на потолок. Голый и бессмысленный.

— Надоело всё, честно говоря, — продолжает Михаил, обречённо скрючив нос. — Собраться с силами жить никак не могу. Понимаешь?

— Ага.

Оба курят. Обсуждают алкогольное коловращение. А пятиминутьем позже Антон, проходя мимо зеркала в туалет, замечает, что его бирюзовый свитерок оттягивает взгляд от толстовки его товарища. Приходится переряжаться в майку-алкоголичку…

И вот, когда уже наступает пора аперитивам — надоело сидеть на кухне и скучать за сигаретными разговорами! — появляется эта самая Зиночка.

Как-то неловко за локоток свой она держится — всё никак не поймает. И хрупкая какая… Нечто среднее в ней между красавицей и клушей. Стоит, приветствует. Локоток свой бросает — и уже рученьку протягивает лапам принимающим. Слегка улыбается… Михаилу — так-сяк, а вот Антону — со всею чеширскою многозначительностью… Ну точно не почудилось!

И — любит. И — отлюбить как-нибудь надо.

— Зина, знакомьтесь, это Михаил.

Пожимают руки. Вроде бы друг другу не противны… Тогда Антон делает достаточно смелый — с порогу-то — шаг:

— Зина, а вы ведь пьёте?

— Угу, — кое-как Зиночка отвечает и в щель между Антоном и Михаилом потихоньку пробегает.

Там уж все проходят в кухню. Зиночка пьёт маленькими глоточками какое-то красное вино (Антон не разбирал этикеток, когда ходил в магазин), Михаил — наливает за стопочкой стопку. Антон, стараясь не захмелеть, кое-как руководит процессом:

— Зин, ну расскажи Михаилу о себе.

— Ну… Я… — скромно и интригующе начинает она своё повествование о жизни простой владимирской девчонки. И, надо сказать, без некоторых ноток, свойственных чисто женскому очарованию, в этом её рассказе не обошлось. Да и вообще Зиночка эта была — что б там ни решил себе Антон — отнюдь не дура. И с самого-то порогу догадалась, что именно здесь замышляется. Обиделась она. Гневно обиделась! Но порог — как и собственное горло — переступила.

Смешно выходило. Или совсем несмешно. Тут надо ещё определиться.

Но, как бы разговор ни ветвился, как бы хороши ни были отпетые джаза́, — времечко-то идёт. Вечерок сменяет денёк. И, поскольку Зиночка берегла своё здоровье и только по чуть-чуть травила его этим невыносимым красным вином, — только она единственная к двум ночи оставалась трезвой в этой ситуации, построенной цепким Антоновым умом. Нет, это чисто женское удовольствие, конечно. Сидеть трезвой и слушать бубнёж двух пьяных придурков, которых она от чистого сердца презирает. Нет бы рожи им всем заплевать! А разговор шёл задушевный: про Зину уже давно все забыли.

— Знаешь что, Мих? — косыми глазами уставясь куда-то мимо приобнятого товарища, говорил Антон. — А никакие мы ведь друг дружке не братья! Что тебе говно — мне обязательно борщ или произведение искусства… Нет, хорошо всё-таки! Хорошо, что я от вас всех сваливаю. В кругосветное плавание, хе-хе!

В то время как Зиночкино ухо выловило «кругосветное плавание», Михаил, естественно, зацепился за больно резнувшие слова о братстве́:

— Не братья? — И скинул с плеча дружескую руку, и привстал быковато.

Стоит ли говорить, что из всего этого получился обыкновенный и скучный кухо́нный мордобой? Только стараниями Зиночки он не превратился в поножовщину. Вот нечего ей делать, кроме как криками и угрозами вызывать милицию, разнимать двух дебилов. Притом что одного из этих-то дебилов — она всё-таки любила! И всерьёз. И надолго. Так, может, его бы и того? Компенсация, так сказать? Зиночка не захотела.

И что теперь? Где эти господа все пребывают? Ну, это несложно рассказать. Антон и Михаил — где прежде. На разных кухнях гниют, над этим рыдают, рыдают — и хмелеют ещё пуще. Обыкновенная русская история. А Зиночка что? А, ну так она взяла и устроилась на судёнышко в Балтийском флоте: куда-то там плавают они…

Нравоучительно малость? Есть такое, торчит эта сволочь своими рёбрами там и сям. Простенько? Ну да, и эта гадость водится тут где-то. Но что ж поделать-то? Не я такой — история такая! История!

Февраль 2017

Хороший фашист

— Когда я вырасту, а ты снова будешь маленьким, я тебе тоже ничего не буду разрешать!

Иван Сергеевич улыбнулся в чубук трубки, издал водянистый звук и пустил облачко. Жена молчала у раковины, намыливая тарелку. Ванька — стоял в углу на коленях и бунтовал. В голые его коленки впивался жестокий горох. Удачно его мама из деревни привезла: три банки.

— В углу разговоры не полагаются, — проговорил Иван Сергеевич, дождавшись паузы между облаками. И прибавил — так, будто в кухне были только он и жена: — В кадетский корпус его надо.

— Ты слишком строг.

Иван Сергеевич встал и пошёл с кофе на балкон. Он знал: стоит ему выйти из кухни, как у них начнутся нежности. Из угла-то она его, может, и не выпустит, но горох точно уберёт. Это раздражало.

Под балконом суматошничали машины, улицы покалывал дождь-партизан, кофе обжигал нёбо, дымок сносило на соседний балкон. На крыше дома напротив красовались огромные, ржавые, прогнилые буквы:

КРАСНОЯРЦЫ, БОРИТЕСЬ ЗА ГОРОД ВЫСОКОЙ КУЛЬТУРЫ!

Когда знакомые его спрашивали: «Ну, как на работе?», — он неизменно отвечал: «Как всегда, вешаемся». Иван Сергеевич преподавал историю и обществознание в школе. Дети — гнусные и непослушные создания.

У него в классе был напешник. Сегодня доложил: оказывается, школьники учинили организацию «Народная расправа» — супротив него, Ивана Сергеевича! Стало понятно, куда делся журнал, кто обоссал тряпку и почему каждую неделю ему приходит «Прибыльное свиноводство».

Кошечка перебежала дорогу в неположенном месте, её чуть не сбила машина: сердце Ивана Сергеевича съёжилось: он случайно вдохнул трубку лёгкими — дым оцарапал горло: ещё долго пришлось отплёвываться.

Ничего! Он им спуску не даст! Списочек у него здесь — в кармане. Завтра Иван Сергеевич снесёт его к завучу… А если не поможет — у него есть свои методы. Выносить детей на стульях в коридор — это в прошлом: так ни уважения, ни страха не добьёшься. Зато он может подавить любую инициативу. Фига без масла им, а не театральный кружок! И хороший друг в органах есть. Раз — звоночек… Будет им расправа!

Вечернее небо слоится: стылые облака сверху, тёплые — стелятся ниже. Луна скромно выглядывает… Нет, ладно бы только дети, — но и коллеги-то ничем не лучше: худоумные сплошь. В прошлый четверг к Ивану Сергеевичу подошёл учитель литературы и сказал что-то вроде:

— Опять про Пушкина им рассказывать… Уже не могу. В печёнках этот Пушкин у меня сидит! И хохочет…

Иван Сергеевич тогда хмыкнул и промолчал. Он давно подозревал, что учитель литературы едва осилил букварь…

Ванька вот совсем не читает. Как он в школу-то пойдёт? Будут говорить — у Ивана Сергеевича умственно отсталый сын. И говорить-то будут те, которые сами отстали! Директриса читает Флобера по-русски. Завуч — не знает, когда была Египетская кампания Наполеона. Учитель физики не отличит Второзаконие от Послания к Римлянам. А на физрука можно экскурсии водить. Это интересный экземпляр: мыслительный процесс он остановил очень давно.

Притом ведь травят, ведь интригуют, ведь думают, что Иван Сергеевич зазнаётся… Не понимают, что такое трудиться во имя общего дела. Думают, образование — это шутки. А что плохого в том, чтоб требовать уровня от учителей? Провинция!.. Но в Москве, пожалуй, того хуже: они всё знают, — но ничего не понимают.

Иван Сергеевич постучал трубкой о перила: вытряхнул пепел и вернулся в комнату. Кофе давно сделался невкусным.

— Встаём завтра в семь? — спросила жена. Столп полотенца высился над её лицом. Она успела уже помыться и красила ногти на ногах.

— Да, в семь.

Ограниченная, слабая, ничтожная. Сказал ей что-то про Рембо, а она спросила: «Это Рэмбо который?». Как Иван Сергеевич умудрился связаться с ней? Он сам не знал. Живут теперь в этой душной однушке — как клопы.

— Завтра твоя очередь вести Ванечку в детский сад, — прибавила она.

— Я знаю.

— Если он будет хорошо себя чувствовать…

— Он уже хорошо себя чувствует.

Иван Сергеевич прошёл в кухню: гороха, разумеется, не было.

— Вставай, — сказал он.

Ванька встал и бросился к отцу. Чуть не плача, обхватил его ногу:

— Я так больше не буду, пап! Никогда-никогда!

Иван Сергеевич осклабился. Это мать его научила. По голосу слышно.

— Ступай в постель, — проговорил он.

— А мультики?

— Я уже сказал: никаких мультиков.

— Но па-а-ап!

— Я сказал — в кровать.

Опустив плечи, Ванька смиренно пошёл чистить зубы.

Ещё некоторое время Иван Сергеевич просидел на кухне с брюхатой книжкой. Ему не нравился Сартр — левый дурачок, — но он читал.

Познал ремень Ванька ещё год назад. Насмотревшись мультиков, он решил выдвинуть ящики в комоде, на котором стоит телевизор, — лесенкой — и пойти по ним. Телевизор разбился и ушиб Ваньку. Совсем сдуреет он от своих мультиков! А теперь ещё и на отца руку поднимает… Как он не понимает! Дом — тыл воина. А когда тыл оказывается фронтом…

Десять вечера. Буквы расплывались и впитывались в бумагу. Иван Сергеевич выключил лампу и ушёл с кухни. Жена уже давно храпела, телевизор горел. Не чистя зубов, Иван Сергеевич лёг и нажал кнопку пульта. Может, он не прав? Может, он слишком строг с Ванькой?

Иван Сергеевич уснул. Было поздно.

Ванька всегда мечтал попасть в переплёт. У него была чудо-труба, куда заглядываешь, а там миражи и цвета, — калейдоскоп называется, — но это было не то. Ему хотелось приключений — как в мультиках. Раз он полез в детском садике под шкаф — там должен был быть проход в другую страну, ему кто-то из старших рассказывал. Но Ванька запутался волосами и расплакался: его воспитательница ножницами выстригала.

Папа у него злой дракон и не понимает, зачем Ваньке лезть под шкаф и чего в другой стране может быть такого, чего нет в этой. Ведь в детском саду такие вкусные завтраки! А Ванька ненавидел манную кашу: он её обычно кому-нибудь за шиворот отправлял: девчонке какой-нибудь.

А какой у Ваньки Человек-паук был! Не расставался с ним ни на секунду. Когда в детский сад приходил и Мама снимала с него колготки, Ванька сразу же прятал Человека-паука в трусы, чтобы ему никто голову не откусил. Есть у них один — что ни покажешь, всегда спрашивает: «А можно посмотреть?» — и в рот суёт. Другой — ещё хуже: жить не может без того, чтобы раз в неделю в кого-нибудь втюриться, а потом ходить следом с открытым ртом. Как-то он за Ванькой ходил даже. Но тот его быстро проучил: схватил за нос и через всю комнату протащил, а потом его маму уродиной назвал. Во Ванька какой!

Друзей у него нет, конечно. Девочки дуры, мальчики — любят Бэтмена и спят на сончасе. Хуже всего, что их та страна под шкафом — пугает только. А Ваньку — и пугает, и манит. Он был бы совсем смелый, если бы не собаки. Эти мохнатые чудища всегда лезут, хотя и на верёвочках обычно. И главное, лижутся и дышат невкусно.

Да, Ванька был трусоват.

Гораздо лучше, когда Мама приходит, дышит на него цветами и своей длинной рукой берёт его за ручку. Ещё Ванька любил, когда они заходили в магазин и Мама разрешала ему помочь понести пакеты, — Ванька цеплялся в один и помогал.

А дома-то как хорошо! Тут есть игрушки и мультики. Иногда пол превращается в лаву — и приходится прыгать по диванам и стульям. Или можно размотать нитки — как паутину — и лазить в ней, спасаясь от огромного паука. Или лазерную указку взять и на улицу светить, стараясь выманить снайпера. Вот это приключения!

Он пробовал раз в садике рассказать, а его не поняли и засмеялись.

Зато как хорошо болеть! По ночам страшно, конечно, всякие духи приходят и бабайка грозит, но зато днём хорошо как! Ванька — один, сам с собой! И никто не запретит пить холодный сок.

Хотя вообще-то и днём страшновато. Ванька раковину взял и открыл — стаканчик помыть от акварели. Он крутит колёсико, крутит, — а оно не останавливается. Вода бьёт по жестяному дну раковины и уже никуда не утекает. Дверь квартиры заперта. Ванька вдруг понял, что сейчас утонет.

Сначала он думал о Маме и плакал. Потом решил полистать комиксы, но опять плакал. Тогда решил написать записку: чуть-чуть писать он умел:

МАМА, ПРОСТИ, ЧТО Я УТОНУЛ!

Как Ванька и знал, вода уже прыгнула из раковины и плюхнулась на пол. Он побежал к телефону и ткнулся пальцем в колесо с циферками. Номера мамы он не знал, папиного тоже. Невозможно! Он — Ванька — сейчас утонет! Будут потом говорить: был у нас один, в страну под шкафом бежать хотел, а потом утонул. Ванька решил лучше плакать.

Вдруг он вспомнил, как Мама говорила ему своим голосом-колокольчиком: «Если пожар — звони 01. Если грабители — звони 02». Кто такие грабители — Ванька не очень знал и потому набрал 01.

Он что-то протараторил, сказал, что его заперли, и назвал адрес. На кухню Ванька не ходил: он сидел на спинке дивана, обхватив коленки.

Постучали в окошко: Ванька открыл. Это были люди в мешках и касках. На кухне они ужасно рассмеялись, хотя дело, вообще-то, было очень серьёзное. Один из них — с большой волосатой рукой — что-то поделал с краном, и вода остановилась. Люди в касках ушли в окно. Ванька за ними закрыл.

Мама вернулась первая: она смеялась и целовала Ваню.

— Соседей затопить решил? А платить-то нам! — Папа вернулся злой.

Ванька негодовал. Он тут чуть не утонул, а папа ещё и злой! Папы вообще-то радоваться должны, когда у них сыновья не тонут.

— Ты ничего не понимаешь, — проговорил Ванька тоненько, но грозно.

— Следи за языком, — предупредила Мама, и Ванька понял, что они заодно. Он глубоко-глубоко вздохнул. И решился:

— А он… А он… А он всё равно дурак!!

Папа медленно повернулся и страшно зашагал на кухню. Ванька испугался, схватил кружку и бросил. Промах. Но всё равно — дракон заорал и стал лупить Ваньку по попе. Мама стояла и тряслась, как в маршрутке.

— Папа! Папа! Папа! — кричал Ванька.

Бьющий запыхался. Он взял банку и насыпал гороху на пол.

— В угол! — сказал он.

Мама кивнула Ваньке: иди. Он уныло поплёлся и бухнулся на горох. Папа смотрел, доставая трубку из кармана.

— И никаких мультиков! — прибавил он.

— Но па-а-апа!!

— Это я к тебе на «ты», а ты ко мне — на «вы», — говорил он, со спичкой у рта. — И не папа я тебе, а Иван Иванович. Понял?

Ванька обернулся со злобой:

— Когда я вырасту, а ты снова будешь маленьким, я тебе тоже ничего не буду разрешать!

Сентябрь 2018

Как Колобок

В сущности, первым битником был Колобок.

Василий Соловьёв-Спасский

— Ты куда едешь-то?

— В Омск.

— Ни хрена себе! У тебя там друзья, что ли?

— Нет. Могилу Летова хочу навестить.

— О-о! Так бы и я с тобой сгонял. — Он щёлкнул ртом. — Но вот — груз.

Стёпа подобрал меня между Владимиром и Нижним. Я чувствовал себя не в своих штанах: стоял и леденел, вытянув руку шлагбаумом. Теперь — фура: тут жарко натоплено и пахнет пропотелым свитером — Стёпа сидит в тельняшке, шортах и шлёпках. На вид ему нет даже тридцати.

— А чего один? — Он смахнул пот с колючей макушки. — Не стрёмно?

— Да нет, я не новичок. Я и до Байкала доезжал.

— Много приключений было?

— Да нет. Скука в основном.

Стёпа был прав: сподручней ехать вдвоём. Но если бы мне было с кем ехать в Омск, я остался бы в Москве. Кочевал бы по невымытым стаканам…

Это была тупая идея. Холод давно переплюнул девятый круг Данта. Снега насыпало щедро: утеплённая палатка не поможет. Выход один — сто́пить без перерыва. Спать можно и в машинах, люди обычно понимают.

Боковое стекло заиндевело, старая фура. Конечно, Стёпа подобрал меня из жалости: я походил немного на капусту: хилое пальто, три свитера (верхний чёрный и с горлом), ботинки с вентиляцией, тощий рюкзак. Самая тёплая вещь — шапка: на меху, с ушами и оторвавшейся завязкой.

— А вы докуда едете? — спросил я.

— До Набережных Челнов. А ты через Уфу собираешься?

— Думал крюк через Ижевск дать. Не хочу через Казахстан.

— А чё? Там, может, потеплее. Хэ-хэ! — Стёпа закашлялся. — Можешь попробовать до Челябы, а там на Екат. Там много машин должно ездить.

Вечер наставил небу тумаков: бледно-серый, бледно-синий — сплошной фингал. Деревья были костистые и приснеженные, — они быстро сменяли друг друга. Когда мы ехали по глухим полям, — последние лучи солнца бросали на снежную простыню удивительный блеск. Намело изрядно, — мы гнали как бы по оврагу, окружённые со всех сторон неприступным снегом. Трасса была чистенькая, в лёгких пролёдинах. И двойная сплошная неслась, то правея, то левея, — но не обещая конца.

Я жадно смотрел на дорогу.

Разговаривать было не о чем. Самое смешное, я не чувствовал разницы с Москвой. Хотя в музыке Стёпа шарил. Знал «Хуго-Уго», «Тихий Зайчик» и «Оргазм Нострадамуса». Любил Д’ркина, Башлачёва и Фёдорова.

Тоску это не слишком разгоняло.

— У меня же флэшка есть! — Щурясь, он потянулся к магнитоле.

Пока небо кто-то красил фиолетовой гуашью, я с удовольствием слушал балладу про древнерусскую тоску. Вдруг раздался голос Летова.

— Не надо. Пожалуйста, — сказал я.

— Ладно. — Он переключил на «Наутилус».

По обводной мимо Нижнего Новгорода. Работки, Лысково, Чернуха, Анатольевка, Совхозный, — Стёпа надеялся доехать до полуночи.

Остановились в придорожной забегаловке: пластмассовый трактир. Посетителей были только мы двое; продавщица у кассы ёжилась в куртке. Лампочка иногда подмигивала, в жестяные стены бился ветер. Мы хлебали какой-то суп, наломав в него хлеба.

— Послушайте, Степан, а чего вы в дальнобойщиках-то забыли? — Я положил ладонь на стакан с чаем. Тепло.

— Да бабы это всё, — проговорил он, давясь простывшим пирожком.

— Вас бросили?

— Ну нет! — Стёпа прожевал пирожок. — Тут другое. Меня, видишь, всегда Люси, Глаши и Наташи окружали. Отец разбился, все дела. Я ничего, школу отмучил, поступил на истфак. Ну, царство баб, тыры-пыры. Я как-то взвыл, сказал подруге, что не хватает мужской компании. Тогда с её парнем и компашкой ихней в лес поехали. Я-то думал: костёр, гитара, рокенролл, — а вместо этого на джипе катали по говну. И приставали друг к другу: типа в шутку. Ещё соревнование «чей шашлык круче» замутили. И такая всякая херня. А! Ещё сидели и обсуждали, что будет, если мне горло перерезать, ага. Ну, я таких приколов вообще не понял, — до рассвета на станцию попёхал. Часа два ждал элку и часов пять до Москвы хреначил. А горло они всё-таки перерезали кому-то. Ну ничего, зашили.

Вернулся я, значится, в царство баб (я ж равных хотел, а не мудаков), — сплин напал. Барагозили как-то: я, Люся, Глаша, Наташа и ещё кто-то. Я каких-то свинских состояний тогда достиг. Валяюсь на ковре, заблёванный, удивляюсь, что лампочка ещё не разучилась светить. И кто-то спрашивает: «Стёп, где у тебя пакеты?» Я ему: «Да нафига?» — и смеюсь как дурной. Кто-то — мне: «Мусор вынести». Ну, я стягиваю с себя джинсы, подаю. Мне говорят, очень серьёзно, что это не пакет. Я заявляю, что если завязать штанины, то пакет не хуже, чем в «Ашане». Мне говорят: «Но это джинсы, Стёп». Я отмахиваюсь по-барски: «Да у меня ещё есть!»

Потом ясность — моментальная. Смотрю: а с моими джинсами в руках парень стоит — вылитый я. И ушёл. Я спрашивал девчонок: его Люся, кажется, привела, — но она была не в курсах, кто он такой и откуда взялся.

Я потом его в магазе встретил — месяца через полтора. Заобщались. Оказался начитанный и здравый: и, знаешь, не сноб какой. В правильной степени безответственный как-то. Мы с ним на дереве сидели и пиво лакали.

Его Стефан звали.

Ну, потом, ясень пень, началась херотека. Я его с подругами свёл, на пары притащил, к себе жить позвал, — он везде свой стал. Но фильмов — он смотрел чуть больше, чем я. Книжек — читал чуть больше, чем я. Нос у него — чуть правильней, чем у меня. Скоро Глаша от меня к нему ушла, а Наташа — мама моя — уже ему готовила завтрак, а не мне.

Говорю, короче, ему: «Надо поговорить, по-мужски»; он мне: «Давай». Выходим во двор, садимся на качели. Он начинает: «Стёп, ты мне друг, конечно, но я не виноват, оно само так получилось». Я ему: «Стеф, ты мой друг, конечно, но ты ведёшь себя как гнида», — и сплюнул. «Ты прав, тупо вышло. Прости, — говорит. — Знаешь, а поезжай ты в Питер на недельку, а я всё улажу. Билеты я тебе куплю». Ну я чё — с подозрением, но уехал. Всё-таки халявный Питер, хэ-хэ…

Приезжаю, а все мне: «Ой, как ты со Стёпой нехорошо!» Смотрю в паспорт себе: там Стефан, а не Степан. Думаю: вот весело-то! Иду в универ, нахожу Стефана, спрашиваю, чё за херня. А там зачёт: он идёт отвечать вместо меня. И так ловко, так нагло, так свободно, что я сжался весь и замолчал. Ответил он на «отлично», и мы в коридор пошли. Там я ему в горло вцепляюсь и кричу: «Отдай!» Он спрашивает: «Что?» Я ему: «Себя!»

Ну, бабы налетели, меня ликвидировали. В Москве житья нет, все за Стефана держат. Думал в Питер податься, знакомые есть, — но все бабы. А кто парни — вглядишься, такая же баба и есть. Из друзей у меня остался только я. Да и тот не я. Ушёл я из этого зоопарка, короче. Ты, кстати, если задолбаешься, — тоже к нам иди. Рады будем. Дальнобойщики же почти как моряки. Только корабли у нас — сухопутные. Хэ-хэ!

— А сейчас вы по паспорту кто? — спросил я, крутя гранёный стакан.

— Стефан. — Он махом выпил чай. — Ну чё, поехали?

Я скупо кивнул.

Снег снова хрустел под ногами. Вокруг чёрная глушь — уйдёшь, потеряешься, не доорёшься. Вскарабкавшись в кабину, я бросил взгляд в зеркало: последний фонарь уютно махал нам вслед.

— И вы довольны? — спросил я, снова вглядываясь в дорогу.

— Да ничего, да. Почти одиночество — ну, банда есть, конечно, но это по рации больше. Надоест — кого-нибудь вроде тебя подберёшь. А так… Ездишь, тыры-пыры. Без напрягов. Правда, начальница сучка, ну да где ж без недостатков? Не положено! Хэ-хэ! Да. А помню, когда в школе…

Неторопливость фуры, посвист ветра, бурчание мотора — дорога убаюкивает. От пирожков и похлёбки всё тепло ушло в ноги. С видом очень внимательного слушателя — я дреманул.

— Елабуга, — раздался голос.

— А? Что?

Фура стояла и щёлкала метрономом.

Поблагодарил, открыл дверь, больно спрыгнул и поскакал на месте. Огоньки подмигнули красным, и Стёпа покатил в Набережные Челны. Передо мной была развязка: на картах они выглядят красивыми бантиками. Перебегая дорогу, я поскользнулся и полежал. Машин всё равно нет. Фонарей, кстати, тоже. Прошёл под мостом, налево тропинка — мне туда.

Плетусь по чёрной каше обочины. Луна вычерчивает мою тень на ходунках. Жиденькая полоска пихт — убегает вправо. Сзади — робкие огни неразличимого городка. Напереди и влево — необъяснимое, неухватимое русское поле: без ряботцы и следов, ровное, свежее, слегка взъерошенное ветром. Я в восторге. Я напуган. Я мёрзну.

Ночь цепенеет от стужи, дороги назад уже нет. В носу вяжет от мороза. Два ночи. Нацепляю на руку отражатель, зажигаю налобный фонарик и распутываю окоченевшие наушники.

Although the masters make the rules

For the wise men and the fools,

I got nothing, Ma, to live up to[3].

Ветер смолк. Отбиваю дырявым ботинком ритм. Я порядком ушёл от развязки (всё лучше, чем на месте стоять). Машину прождал минут сорок.

Темп ничего: легковушки километров на сорок-пятьдесят — мне и это за счастье. Подбирали узбек («да чито твой Омск-то тибе? ти в Андижян езжяй; я тибе номер брята дам»), дедок с фикусами («делать тебе, что ли, не хрен?»), бывшая автостопщица («а дальнобой этот мне говорит: „да чё, я нормальный мужик, у меня квартира в Кропоткино; во! мне как раз жена недавно изменила! а давай мы ей отомстим?“»), специалист по Сервантесу («это принцип приключения: больше невзгоды — больше вознаграждение»), уральский Бодхисаттва («сидел Господь, значится, и несуществовал: дай, думает, придумаю человека, чтобы он в меня верил») и питерский поэт («меня вдохновляют холод, голод и пустота; ну, короче, Россия»).

Спал урывками, ел холодные консервы и хлеб. На второе утро приближался к Екатеринбургу в занемогшей «девятке» — болотно-зелёной, вострой: в детстве мне казалось, что это очень крутая машина.

Здесь можно курить, приоткрыв окошко: ветер норовит похитить уголёк. Навстречу — пушистые облака и солнце, рассевшееся по веткам. Снег, дорога, небо — всё смазалось. Земля убегала. Я ехал, не чувствуя, не веря в пространство.

За рулём — Валера: бывший электрик. Его черты удивительно правильны. Благородно впалые щёки, синие глаза, плавный подбородок, седина попугаем. Голосом похож на печку: его треск и тепло успокаивают:

— Нас вот клеймами наставили: пьёте и деньгу вымогаете, мол. Не скрою, коллеги у меня и такие, и сякие, — но профессия-то не в том совсем. Мне это всегда душевное что-то было, понимаешь?

Вот вызов, например. Стояк забило, трубу прорвало, света нет — разное бывает. Я больше всего неполадки с электричеством люблю. Если когда зво́нят, подумаешь: «Хоть бы электричество!» — точняк будет вода. А не будешь думать — счастливая карта: электрика. Но если спецом думать: «Только бы вода», а самому фигу в кармане держать, — точно вода будет и какой-нибудь атас на подстанции. Ты представляешь?

Ну если электричество, да? Транс полетел, дымится весь, да? А люди без света сидят, лучину жгут — как дикие какие-нибудь. И тут приезжаем мы — с чемоданом: полторашка, скрутка, обалделка, байдометр. Там женщина пассатижами пользоваться не умеет, а у нас инструмент на любую катастрофу, представляешь? Ну что: починим, с матюгами пополам, фазу потрогаем, всё по технике безопасности… Вроде работает. Как? Сами объяснить не умеем. А женщина заулыбается, деньгу́ тянет. Мы ей: «Не положено!». Она нам: «Положено, положено!» А мы тогда табуреточку за порог ставим — чтоб на неё подношение ложила. Тут, парень, целая наука!

И вот идём мы как-то с Петровичем и Михалычем в машину. Я в руке пятьсот рублёв мну. Михалыч зыркнул на них и говорит:

«Как думаете, что раньше было? Человек поработал или человеку заплатили?»

Петрович почесал подбородок и говорит:

«Да, думаю, вперёд брали».

«Тупой вопрос, — говорю я. — Ты зарплату и работу зря дро́бишь. Это две стороны одной байды: типа как электричество с магнетизмом. И до конца — тоже не изучено». — Мы вышли из лифта.

«Типа, кто работает, тому работой упло́чено?» — Петрович говорит.

«Ну чё ты ту́пишь? — Я ему. — Вопрос в том, кто лампочку первую зажёг». — Сели в машину, и я потерял мысль. Говорили о правиле пятёрки

Мысль нашлась по дороге: замученная вся. Я в окно лобовухи смотрю — и её прям вижу. А она настырная, шепчет: «Нет Высшего электрика». Я ей: «Да ну брось!» Она мне: «Вы все вместе и есть Высший электрик». Я ей: «С электропрофсоюза, чтоль?» Она мне: «И электрики, и лампочки, и клиенты, и начальники, и леса с городами». Я ей: «И где электрик твой лампочки зажигает?» Она мне: «Внутри себя». Ты представляешь?

Ну, я что — давай руки потирать. Выходим на мороз — дышу на них. Думаю, как мужиков сейчас обрадую! Сейчас-то — не сейчас, мы сначала к телефонной барышне зайдём, а потом скажу. Заходим: вижу — электроны в воздухе носятся: хорошо мне делается. За столом — начальство на каблуках.

«Маргарита Семёновна, — говорит ей Петрович. — А Валерий Палыч взятки берут. Сам сегодня видел. А ещё ко мне пристаёт».

Ну, суматоха, конечно, кутерьма там всякая — через недельку попёрли меня. Ну, я сам ушёл, точнее. Я спросил у Петровича, чего он свинью мне подложил. А он мне: «Думаешь ты много, вот что». На самом деле в начальники бригады рвался как ошпаренный. А сам полутехник, блин.

Напился как зюзя я — что ещё оставалось? Встаю, понимаешь ли, с утра. Голова трещит, как сломанный пред. Думаю этой фонящей головой. Где не так поступил? Кого обидел? Бабу какую? Да я от баб лет десять руки умыл. И тут дотумкал: это когда подумал, что мужики мыслёхе той порадуются! Тут меня Высший электрик и херанул.

Решил, в общем, я не кубатурить: ни «хоть бы!», ни «хоть бы не!». Решил — не думать если, так точно не прогадаю. Это, кажется, у кого-то из ваших было — ну, из азиятов. А! Ты не азият? Прости, глаза узкие просто. Ну да, не спамши, понимаю. Ну вот: решил я не думать, — а мне кроссворды попадаются, на телеке включается «Что? Где? Когда?». Ну я что — фрезеровщиком устроился. Устроился и тут же подумал: как бы палец не отчебурашить. Ты представляешь?

Короче — смотрю я, а всё меня на мыслю толкает: а додумать-то — не даёт. И вот засада-то какая — уточнить у Высшего начальства нельзя. Телефон-то, блин, не оставили. Да и заказчик — мутный тип.

Ну, думаю, чёрт с вами всеми. Дай, думаю, пальцы в розетку суну — всё одно: хуже горькой редьки это дело. С детства не баловался: а теперь-то, поди, старший брат не заругает. Ну. Сую.

Хорошо долбануло. Смачно. Прям радуга над бездной. И дрожь прошла: я заметить-то успел, а испугаться — не-а. Двести двадцать вольт: детские килограммы. Не сгорел, в общем: так — унесло нафиг.

И увидел я: огромная — хрен его знает, каких размеров — башня электропередач: лапы расставила, стоит — важная такая: как Эйфелева, типа, да? а на бочине ейном лестница: по ней парни в комбинезонах снуют и ржут то и дело: я — к ним; но только на ступеньку шагаю — меня Петрович в грудь толкает: и говорит: «ты, мля, положняк отрицать удумал? мы зря старались, мля? свет, мля, тьму делили? не рыпайся, паря», — а я опять грудью на лапу его: «да я только спросить!» — он толкает, а я на пол кухни падаю. Позвонили мне тогда и сказали, что брат умер — представляешь? Как раз в Екат на похороны еду. Он вообще помалкивал последнее время. Я, знаешь, так думаю: пока люди рассказывают истории — они живут, замолчат — помирают. Вот, брат мой и того. Да.

Я улыбнулся нечаянно. «Девятка» дребезжала и шла неспешным шагом. Зарядила метель — сделалось слепо́ и бело. Усики дворников выписывали дуги, и на бровях их оставался снег. Я подумал уже рассказать про своё паломничество… Шина хрустнула по гравийке, и мы встали.

— А зачем мы, собственно, остановились? — спросил я.

— В такой буран далеко не укатишь. Переждём мальца. — Он закурил и примолчал. — Слушай, а можно посмотреть?

— Что посмотреть?

— Ну… — Он кивнул. — Пока всё равно стоим.

— Вы про что?..

Я вдруг понял, про что.

Душа кубарем скатилась в пятки.

— М-может, не надо? — проговорил я.

— Да ты чего? Я только посмотреть. — Валера явно развеселел

Я попробовал дверь. Заперто.

— Откройте дверь, пожалуйста, — сказал я стушёванным шёпотом. Валера продолжал лыбиться. — Откройте или я вас ударю.

— Ладно-ладно! — Валёра затянулся и щёлкнул по кнопке. — Нейтрон и тот благодарней, чем азият.

Я малодушно бросил ему выхваченные наугад бумажки рублей — и выскочил из машины с рюкзаком.

— Идите на хуй! — я прибавил.

«Девятка» хлопнула дверью и исчезла в непогоде.

Сумятица и вьюга: я не отличил бы Христа от чёрта. По лицу хлещет острым, меня колотит. Я нашариваю пачку, пытаюсь закурить — сигарета выпадает в снег и мокнет: я выхватываю другую. В наушниках:

For the music is your special friend

Dance on fire as it intends

Music is your only friend

Until the end[4]…

Сугробы выше колена — комья забились в ботинки: мне всё равно: не хочу оставаться на дороге: простор открыт: ветер норовит отобрать сигарету: можешь подавиться ей, нá: меня хватает горючий смех: всего два выхода для честных ребят: я вижу, как ветер гоняет стаи снежин — будто тучи: приходится щуриться, чтобы хоть это разглядеть: да и тогда не видно — только оледенелая прядь свесилась прямо на глаз: наверное, тут овраг, спотыкаюсь: я лежу: мне всё равно.

Как-то всё же встал и с кем-то, наверное, ехал. Екатеринбург, Тюмень, ещё один день — позади. Все те же лица, всё так же пусто. Помню только бухого чувака на ночной трассе: я его будил тычком. Теперь — кроха «Пежо» с милой женщиной. Она — едет в Ишим, к родственникам (кажется, выходные). Я — смотрю на свои пальцы: они цвета варёной морковки.

— Ты к друзьям? — спрашивает она с заботой.

— Да, к друзьям. — Я сидел сзади, и приходилось наклоняться, чтобы её расслышать. — Я из Москвы еду.

— В такую погоду? Бедолажка!

От Тюмени было километров шестьдесят, когда справа зазеленела на снегу фигурка с капюшоном, кейсом и жалостливо пространной рукой.

— Ну что? Подберём твою компаньонку? — Водительница повернула.

Кейс с гитарой компаньонка бросила на переднее, а сама села ко мне. Лицо плоское, нос кажется ворованным, с краю челюсти — чудное родимое пятно. Глаза — кофе без молока. Поверх куртки павлопосадский платок. Из кармана — высунут задубелый и потрёпанный Ерофеев.

— Куда едешь? — спросила она меня без обиняков.

— В Омск. На могилу Летова.

— А я больше Янку люблю. — Она снимала перчатки без пальцев.

Она спрятала губы внутрь и отвернулась, неслышно умоляя меня спросить: «А вы куда едете?». Я спросил.

— Да в бегах я. Ну как. Куропаткины бега, конечно. Но вообще, короче, да. Ты был же в Тюмени? А! По обводной? Не важно тогда. Я в переход на гитаре играть ходила: ну, алкашня, бабки с носками — ничего интересного. А раз чувак проходил — бородатый, как Бог — с джембе, значится. Подсел: давай, говорит, вместе играть. Непривычно, но ничего, сладилось. Рублей пятьсот подняли — или в этом роде. Его Веня звали — как Ерофеева, ага. Я, кстати, Юда, приятно познакомиться. Мы вместе гулять ходили. А он же на укулеле играет, оказалось. Ты думаешь, на ней только весёлые песенки играют? А он какой-то дум-метал фигарил. В общем, я запала.

У Вени своя группа была и репбаза в гараже — настоящий андеграунд. Сказал, что давно девочку на акустику и бэк-вокал ищут. Типа Sonic Youth у них. К моим кроссовкам будто крылья пришили. Парень мечты, группа мечты — я даже юрфак думала бросить. Ходим, целуемся, репетируем, пьём. Даже сингл записали — могу дать послушать. А потом говорит мне: «Переезжай ко мне». Я даже думать не стала.

А зря. Тусич какой-то непонятный начался. Мы ещё концерт в одном клубе отыграли, — так Веня прям при мне стал к бабам каким-то клеиться. Я стою в вечернем платье, красивая, смотрю на них — одна мне ручкой машет. Другая подошла ко мне и сказала: «Ваш молодой человек ужасный хам». Через десять минут она с ним тоже целовалась.

Привёл их, значится, домой. Я от злости как платок какой-то стала — сморкайтесь и вытирайтесь. Понимаю: шмотки хвать, гитару хвать — и вон отсюда. Сижу на кухне, одна, курю, готовлю слова, а тут заходит эта — которая про хама-то. Садится ко мне на колени, целует в шею и говорит: «Поехали ко мне слушать джаз?» Пришли Веня с другой: он ей путано затирал, мол, отношения возможны, только когда понимаешь, что нет ничего хорошего. Та, что у меня на коленках, громко сказала, что Веня ей не нравится. Я сказала, что это перебор и я пойду на улице покурю. Веня сказал, что ситуация под контролем. Та, что на коленках, встала и начала раздеваться, повторяя: «Вы не видели мои туфли?». Я убежала в подъезд — и по ступенькам наверх. Веня выбежал за мной — и вниз. Я заржала. Дурак!

Утром он попытался меня ударить, но я заперлась в ванной. Когда он пошёл за опохмелом, я собрала вещи, порезала ему все трусы и ушла.

Самое обидное, что тусовка-то у нас одна была. Ну я забила: в другие переходы стала ходить, шкерилась… А на концерте познакомилась с Даней. Не помню, как так вышло, но он увёз меня в Питер. Рокер, в общем. Всё в бесконечных трипах и запоях, — но миленько.

Мы как-то выкупили компахой автобус — к друзьям в Мурманск рванули. Зимой дело было, тоже под Новый год. Купили ящик пива, слушаем «Красные звёзды» — «Вечная мерзлота». Ну, естественно, в кусты охота. Даня водиле говорит: «Слухай, Андрюх, сверни на обочину?» А он отвечает: «Не могу». Даня ему: «А чего так?» А тот ему: «Нет обочины».

Даня меня бил. Ну. Как напьётся — или ещё что, не знаю. Как протрезвеет, отбояриваться придёт — такой лапочка делается, я не могу. Мне кто-то из подруг говорил, что у рокеров так положено, ага.

Ещё другое бесило: на меня ребята не как на человека смотрели, а как на Данину шмотку. А я вообще-то на гитаре хорошо играю! Да-да!

Кажется, год я валандалась. А потом… Да. Мы в Москве зависали. Сидели в кафехе у вокзалов. Он бороду свою, мокрую от дождя, чешет, смотрит в меню, молчит. Не знаю, что со мной случилось, но когда он в туалет ушёл — я молча встала, пошла на вокзал, купила билет до Тюмени, а симку выбросила. Вещей-то моих у него всё равно не было.

Ну, в Тюмени что? Вернулась на юрфак, стала жить с одним фолк-певцом. Он милый и удобный. Ни потрясений, ни праздников — прелесть! Начинал только иногда про свадьбу, про детей… Но ему ж разве объяснишь? Самое ужасное — подруги. Все обабе́ли, мещанками заделались: не пьют, не поют, не употребляют: мужьям-парням носки стирают, ужин готовят. А потом понимаю: я ж сама такая же.

Ужас был короткий — откуда-то вылез Даня. Раскопал мой адрес, в гости заявился. Коньяк, шоколад — всё красиво. Мой парень тоже дома был. Сидим на кухне, болтаем, на гитаре по очереди играем — душевно, в общем. Оказалось, Даня к полякам каким-то прибился — теперь по миру ездит.

Потом мой фолк-певец взял гитару и запел Гребенщикова. Мне стало жаль себя, Сибирь, гитару и Бориса. А Даня вдруг как хватанёт его за бороду, кричит: ты, сука, Юду отобрал, а я тут как лох чилийский! Ну — я за тесак хвать. Думаю: отрублю Дане голову, — будет знать. Но жалко сделалось. Я тесак выронила, расплакалась и на пол плюхнулась.

Утешали меня вдвоём. Спать легли на одном диване. И вот, лежу я между двумя этими храписсимо, представляю, как встану, как буду варить им овсянку… Тошно! Я собралась тихонько, взяла гитару моего парня — и в дорогу. Как думаешь, в Хабаровске Дане взападляк меня искать будет?

— Я думаю, лучше обратиться в милицию.

— А. Ну так милиция в Тюмени вся под Веней.

Дама за рулём весь рассказ сочувственно охала. Когда Юда закончила, — повернулась и произнесла слова утешения:

— Бедная девочка!

Юда положила зубы на губу и выстукивала ритм по коленке, глядя в своё отдельное окно. Вдруг — резко обернулась и спросила у меня:

— А ты на гитаре играть умеешь?

— Нет, — соврал я зачем-то. (Да и борода у меня не растёт.)

От Ишима до Омска вёз дальнобойщик — сухой и очень молчаливый. Кажется, единственное, что он сказал, было:

— Нет, не понимаю я тебя. В чём прикол этого автостопа твоего? Вот смотрю я на трассу — и застрелиться хочется.

Я смотрел на трассу — прямую, как винтовка, — и мне тоже хотелось.

Высадил на Тюкалинском тракте. За лесом маячили две трубы асфальтового завода, впереди — теплотрасса. Я самонадеянно шагал в надежде скоро увидеть табличку «Омск». В ногах мокрело, на душе холодело, на небе темнело. Я опять вытянул руку. В машине даже не заговаривал. Слушал:

This is the only thing that I am sure of

And that’s all that lives is gonna die.

And there’ll always be some people here to wonder why.

And for every happy hello, there will be good-bye[5].

Через замёрзший Иртыш: белый и покойный. Высаживают прямо за мостом. Чугунный город. Меня приветливо обступают хрущёвки, которые сливаются в два бегущие здания — справа и слева. Чуть впереди — такой же точно домик шпилькой грозит небу. А на лавочке молчит старичок.

Местные научили меня, как ехать до Старо-Восточного кладбища. На дряхлом, с бархатными шторами, ПАЗике я ехал мимо похожей на пулю церкви и бесконечно серого завода. Я слушал «Петрушку» Стравинского и видел грязный, в потёках, забор ромбиками, который венчала унылая колючая проволока. А на нём — крупными белыми буквами:

СИСТЕМЫ НЕТ

Мы прибыли на пустырь — ни мыша, ни камыша, — кондуктор сказал, что мне выходить. Потом подмигнул и шепнул: «В пустоте да не в обиде, а?». Очередная шиномонтажка и магазин запчастей. Снег опадал нерасторопно. Скоро должны были зажечься фонари.

Я ходил по этому лесу, стараясь не напороться ни на чей заборчик. Присыпанные снегом, кресты походили на майоров — вот берет, вот погоны. Иногда я всё-таки вылезал из сугроба (всё кладбище было сплошной сугроб) и прыгал на одной ноге, вытряхивая снег. Кажется, были указатели, но снег залепил их намертво. Деревья танцевали пляску смерти. Я выдыхал туманы.

Наконец, нашёл.

Пузатый камень с крестом. Укрытые снегом несколько тюльпанов. Выцветшая, зелёная, тысячу раз виденная фотография: на фоне сплетения обтрепавшихся веток и неуверенной, но всё же вечной весны — Летов в выцветшей косухе опёрся о какой-то сук; кривозубый, сальноволосый, с прищуром и насмешливыми бровями — он улыбается.

Я постоял с минуту, глядя на него, и пошёл торной дорожкой обратно.

Здесь было так же холодно, как и везде.

Октябрь 2018

Коробок

По морозному снегу, к вечеру, окрепшему в самый настоящий дубак, шёл не москвич, не петербуржец, не иностранец, а вообще непонятно кто.

Лиц этот непонятный не разбирал. Преданно шёл по улице; когда она перебегала в другую, — перебегал вместе с ней. Разглядывал неулыбчивые окна и фонари им под стать; удивлялся, что такой тусклый денёк по привычке продолжают называть Рождеством. Только торопливый хруст под подошвам осенних ботинок и напоминал о празднике.

Он завернул в тупичок, не обращая внимания на «охи» и «ахи» уставших за день ступенек, взбежал на третий этаж, нашёл отстающий звоночек, хлопнул по кнопке, — и его чуть не прихлопнули дверью. Непонятный по фамилии Верный — отскочил и увидал пухлую, теплом разящую фигуру, к которой он стремился по улицам, вон из дома, неся в кармане осколки своего сердца.

Надумал он тучу мыслей — и хотел их прямо с порогу вывалить. Получатель мыслей — стоял: в тапках, обвислых щеках и безрадостно-учёном виде. Усы покрывали лёгкие — шуточные — седины. На отвороте пиджачка забылась визитка:

АНДРЕЙ ИВЕРЕНЬ

Сотрудник сортировки и уборки улиц

Обрадовавшись, Верный с грохотом споткнулся о совсем ненужное:

— Здравствуйте, Андрей Степанович, у вас не найдётся для меня немного времени? Буквально часочек — не больше.

— У меня? Времени?? — очень удивился Иверень. Он опомнился и сунул визитку в карман. Мало ли кто пройдёт? Ещё узнают, что это он убирает улицы с карты Москвы. По домочку, по другому — ан, убирает. — У меня времени нет, простите. Но я знаю, где можно купить. Пойдёмте.

Верный отшатнулся и прищурил левый глаз.

— Ну чего встали? Пойдёмте. — Иверень уже запер дверь. Он забыл снять тапки, но махнул рукой. — Тут недалеко.

— Там минус тридцать, — осмелился напомнить Верный.

— Идёмте-идёмте.

Улицы плелись, как линии, проведённые без линейки. Идя, болтали о пустяках. Вопросы Верного никак не хотели звучать вслух, а Иверень никак не мог навострить дружеское ухо.

Когда их шаги зазвучали по Кривоколенному, из Армянского переулка раздалось истошное:

— Помогите! Режут!

Верный, конечно, решил, что это Время режут. Есть такие люди: и время они убивают, и по весне убитой ходят, и, где раки зимуют, знают, и кисель им зубов не портит. И сердца́ починяют… Ах, ему бы кто починил!

В переулке стояли два парня: у одного в зубах сигарета, у другого — нож. С ножом — тощ как хвощ, а с сигаретой — из тех, каких должно быть много. Они весело обступили третьего: с коробкой, испуганной физиономией и еврейской национальностью, на ней читающейся (тут даже неразборчивый Верный сообразил). Тёмно-зелёный плащ, оливковый щегольской жилетик, штаны цвета прошлогоднего укропа и поистрёпанная шляпа с широкими полями — изумрудная.

Те к нему и так, и сяк: коробка мешает. Иверень спросил, в чём дело.

— Да всё обнять хотим. А он не даётся.

— Объятий охотца, — уточнил второй.

— Нас обнимите.

— А давайте.

Наобнимавшись, те двое ушли. Иверень представил товарища:

— Антон Верный — Сергей Безверный. Будьте знакомы, торгуйте, договаривайтесь, а я пошёл. — И исполнил своё намерение.

Верный протянул руку Сергею, но ткнулся в коробку. Из вежливости предложил свои услуги: открыл дверь подъездную, квартирную. А там — его сразила гурьба домашних запахов: солянка, лаванда, книжная пыль…

— Эстер, накрой стол на троих! Меня тут спасли.

Вышла девушка в фартуке: юна и хороша. Волосы были собраны в трогательный пучок за головой, нос казался чуть надломленным, личико смуглое и хрупкое. Она как-то неряшливо улыбнулась, сказала: «Здрасьте!» — и убежала. В кухне шипело.

А Сергей опустил ящик на пол и принялся дуть на красные пальцы. Потом улыбнулся — и протянул руку Верному.

— Так, а что всё-таки со временем?.. — нетерпеливо спросил Верный.

— Та что вы! Беда, когда уши не слышат, что рот говорит. А за ужином — куда уж слышать? Сперва поедим.

Ели какое-то объеденье: Верный так и не понял, что именно. Сергей рассказывал про спасение, а его жена обхохатывалась. На шум прибежал ребятёнок, мальчик лет шести, но его сразу, как бы только что вспомнив, уложили спать.

Семья молодая. Верный не дал бы им и пятидесяти на двоих.

Отужинав, прошли в кабинет. Вообще, это была детская, с кроваткой, но вот — кабинет. Спал их сын — непонятно где.

— Так всё-таки… — начал Верный.

— Все смотрят на время, а время — ни на кого не смотрит. — Сергей замолчал, будто раздумывая, стоит ли обронить ещё мудрость-другую. — Ну, вы человек молодой, задумываться за время вам рано. Но если так — небольшое вложение, — могу продать вам годик…

— За сколько?

— Две пятьсот.

— Так дёшево??

— У меня поставщик в Индии, там с этим проще. Кроме того, вы спасли меня, а мудрецы должны быть благодарны дуракам… То есть — наоборот.

Верный полез в карман. У него было сто тридцать восемь рублей, шестьдесят копеек и пуговка.

— А можно на карту «Сбербанка» перевести?

— Та конечно!

С телефона Верный перечислил решённые две пятьсот Сергею. Правда, почему-то высветилось имя и отчество его жены…

Но это всё не важно! — важно, что они открыли ящик комода. Там были сотни сотен спичечных коробков. Сергей достал один, раскрыл и продемонстрировал песок: он серебрился и золотился от призеленённого света бра.

— Вре-е-емя… — протянул Сергей таинственно, держа коробок у самого глаза. — Коробок даёт вам год. Достаточно держать его дома.

— А от кирпича на голову?..

— А от кирпича на голову — есть такой анекдот. Решил еврей на русской жениться. Праведный еврей, хороший, — но очень уж влюбился. Та ему говорит: станешь православным, крещёным, — женой тебе буду. Ну, что делать, крестился, имя и храм сменил. Без ермолки, без пейсов по улице идёт — непривычно даже!.. Ну и сбивает его машина. Попадает еврей тогда на небо к Богу и говорит: «Господи, за что? Я ведь молился, я ведь хороший еврей был!» А Бог ему: «А! Так это ты? Прости, не узнал».

Поулыбавшись, они вышли в коридор. Верный надел пальто.

— А! — вспомнил Сергей. — Вы коробок этот лучше в трусы суньте. Вдруг вас полиция остановит? Скажете, что время купили? Не дело.

— По-моему, человек с коробком в трусах гораздо подозрительней…

— Да кто же к вам в трусы-то полезет? Про полицию я, про полицию! Хе-хе! Сейчас, я вам пакетик принесу.

Пакетик явился, Верный взял его и в смущении отвернулся. Когда он понял, что где-то там, внизу, болтается целый год времени, — стало легко.

— Ну, Христос Воскресе! — сказал он, на прощание протягивая руку.

— Возможно, — ответствовал ему своей рукой Сергей.

Добрался Верный благополучно. И пил пиво из кружки с надписью «Кто умён, а кто дурак, один за книгу, другой — в кабак» — тоже благополучно.

Смурные мысли о разбитом сердце отошли куда-то на двенадцатый план. Но месяца через два, когда его сердце похитила уже другая красна девица и началось новое — теперь радостное — томление, Верный обнаружил на своей голове седую волосинку. За ней последовали ещё две.

Потом у него от бокала шампанского заболела голова. А после подъёма по ступенькам сердечко кольнуло и ёкнуло много раз. Печёнка взвыла. Сон пропал. Морщины без спросу заявились на молодой и весёлый лоб. И вообще как-то спина хрустеть стала. Неладное Верный заподозрил, когда уж и друзья стали замечать за ним дряхлость.

Пошёл по врачам. На полное обследование денег не хватило, — проверил самое необходимое. Сердце изношено, как у семидесятилетнего. В лёгких — кто-то прожёг сигаретою дырку (хотя он бросил год назад!). Печень подменили на сапожничью. Спина — надорванная. Глаза — бастуют. Ну а эрекции — ему не видать уж никогда.

— Да что ж это такое?! — завопил Верный на врачиху.

— Ста-а-арость, — протянула та уныло. — Теперь быстро стареют. Прямо напасть. Экологическая обстановка отвратительная…

Не дослушав её, Верный побежал в гости к Безверным. Бегать было трудно. (Кажется, у него был ещё и ревматит.) В Кривоколенном Верный никого не обнаружил: в квартире, во дворе, в ресторанчике «Одесса»…

Улочки раздражали своими капелями. Верный шёл к Ивереню.

— Где твой клятый еврей?! — спросил он прямо, брезгуя экивоками.

— Батюшки! Я и не знал, что вы записались в антисемиты!

— Чего?.. Я про время! Ты мне скажи: ты сам у него покупал?

— Наши цепи скованы из стрелок часов… — проговорил Иверень куда-то в сторону. — Как-то всё нужды не было. Потянуть хотел, а вот как надо будет… Я-то думал, тебе позарез нужно, — Иверень озадаченно бубнил.

— Да поговорить мне надо было! Про даму одну и о смысле жизни немножко. Но какая разница теперь? Я обеими ногами в могиле!..

Он расплакался и бросился на пол в натуральной истерике. Тело прервало сантименты и заставило раскашляться. Иверень разжалобился:

— Ну опять ты из-за смысла жизни, Антош…

— Ты издеваешься, что ли?! — Верный пополз вон из квартиры.

Когда он выползал на Солянку и соображал, как бы понеприметнее добраться до метро, минуя наряд милиции и множество снующих ног, — его вдруг нагнал Иверень, ведя за собой двух странных ребят.

— Антош! Ты смотри, кого я нашёл!

Эти двое были обнимальщики, встреченные ими под Рождество.

От радости Верный разыскал силы, чтобы встать. Он опирался о ребристую стену дома — точно не парубок, а дерево под спил.

Его бросились обнимать, хотя костями Верный был слаб. Но сытый голого не разумеет, так что обнимали его — до самых до криков.

— Господа, от вас зависит буквально моя жизнь! — заговорил Верный, сплёвывая красным. — Вы знаете того еврея, которого под Рождество пытались обнять?

— Отчего ж не знать? — они отвечали хором. — Известный мошенник. Годы у людей ворует.

Верный с ненавистью глядел на Ивереня.

— Ну, голубчик, я ж не знал, — оправдывался тот. — Просто запомнил: экстравагантный ремесленник. А вы, господа, не знаете, где он сейчас?

— Отчего ж не знать? На «50 лет Победы» смылся. Всех в Петербурге наколол, всех в Москве наколол — и свалил на ледокол, — откаламбурил один из двоицы, не то толстый, не то тощий.

— Вы про атомный ледокол, что ли?

— Ну да. Туда легко попасть, если с харизмою ходишь. А похититель ваш… Но вы ничего! Мы вам поможем. А то и сами как бы виноватые…

— Ну и куда мы? — спросил, мучительно откашливаясь, Верный.

— В Мурманск. У нас как раз машина.

Экспедиция собралась знатная: два тоще-толстых, которых никто так и не научился различать, изнеженный и бесполезный Иверень и буквально помирающий Верный, из-за которого вся эта свистопляска и началась.

В порту люди знающие сказали, что догнать ледокол ещё можно — отошёл два дня назад, — но только если очень повезёт с погодой.

А с погодой очень не везло. Был март — лёд понемногу начинал стаивать: пока только снизу. И волны шли. На льду Северно-Ледовитого появилась куча торосов и непотребщины, через которую можно продраться только с лопатой и матерщиной, вперемежку с честным словом.

Это в первый день. А первый день они шли образцово — и вполне себе нагоняли, держась заледенелого, но всё ещё воодушевляющего следа.

Ночью, когда они, перекурив и перекусив, пытались влить в слабеющие губы Верного хоть немного супа, — налетела вьюга. И хотя джип был мал да удал, но такой слепящей, угрюмой, страшной и комкастой снежной каши — на их памяти мать-природа ещё не народила.

Наугад и наавось — двигались. То ли худой, то ли толстый вылезал из машины и, предоставляя лицо пощёчинам ветра, пытался направлять машину. Кончилось тем, что он чуть не свалился прорубь.

Таким весёлым и смерти подобным образом они всю ночь шарохались и тыкались по дребедени снега, не то как в тумане, не то как в саже, не то как в пустыне, а впрочем, так и вовсе никак. Утомились все — даже не встававший, но очень переживавший Иверень, — и машина встала на пустом месте. Совсем отчаявшись, толстый и тощий заглушили двигатель.

Солнце слепит и прокрадывается под веки. Громкие радостные уханья труб. Проснулись. Немыслимый железный здоровяк взрывал своим носом ледяную корку совсем рядом. Все, кроме Верного, вышли, чтобы встретить здоровяка и выразить ему почтение. На чёрно-красном боку — буквы:

50 ЛЕТ ПОБЕДЫ

Как-то прямо хотелось туда влепить восклицательный знак! И как называльщики прозевали его? Иверень даже подумал о смене профессии.

Преследователи махали ледоколу, а он вдруг затормозил. В шапках, весёлые, разудалые моряки повылезали на палубу. Пуховики, куртки, шапки, валенки — в дело шло всё, пригодное для утепления человеческих тел. Ураганными улюлюканьями они звали незадачливых догонятелей на борт. Помогли поднять Верного. О! Тот уже готов был околеть, протянуть ноги и уважать себя заставить… Но тут он увидел курящего еврея:

— Поганец расфуфыренный! — завопил он, с хрустом вставая.

Моряки ничего не поняли: их восхитил воскресший старик с молодым голосом. Семеро из них вцепились крепкими ручищами в Безверного.

— Сегодня нет времени для здоровья — завтра нет времени из-за здоровья, хе-хе!.. — Он продолжал курить без рук.

— Говорите нормально, — вмешался Иверень.

— Коробок с собой? Давай сюда.

Песок в коробке́, разумеется, смёрзся, но Безверный как-то дыхнул на него — и тот разомлел. А потом дунул — и тот разлетелся. Верный в секунду помолодел. Помолодел, разволновался, затрогал себя всеми пальцами, обнял водителей джипа, Ивереня, моряков; заодно расцеловал щетинистые щёки. Обидчика только — как будто чуть состарившегося — не обнимал.

— Вы нам что-нибудь объясните? — обратился Иверень

— Агасфер я, что непонятного? Жить вечно — ничего, а вечным стариком — тоска поганая. Вот я и придумал эту штуку. Хотя евреи вообще рождаются старыми…

— А жена? — спросил Верный.

— Жена настоящая. Но я их меняю. Издали все люди неплохие…

— Но почему нельзя было просто забрать время? Зачем этот карнавал?

— Слышал анекдот? — Он ухмыльнулся. — Едет поезд, едет, останавливается. Один спрашивает: «Мы где?» Ему отвечают: «В Бердичеве, паровоз меняем». Тот ему: «На что?» Отвечают: «На паровоз». А тот ему: «Паровоз на паровоз? Та это не Бердичев!»

Шутника отвели на гауптвахту. Растроганные разрешением, жители ледокола подняли джип на борт, — и всех их даже приютили до возвращения на Большую землю. Никто ведь не умрёт от пары лишних ртов?

Было весело. Было хорошо. Полгода они так провели. Верный успел даже влюбиться в повариху…

Да только вот Вечный Жид их вдруг возьми — да пропади. Теперь бродит где-то: не то по сибирским просторам, не то в Южную Америку подался — разные слухи ходят.

Конечно, продолжает плутовать. Конечно, беспутствует. Конечно, у него есть сообщники. Так что будь осторожней, читатель! И помни: на чужой годок не раскрывай ты роток, как бы прекрасен ни был коробок.

Январь 2017

Сказка о Шищь Мищи

Раз к Медведю-салтану, владыке всея забрежных, прибрежных и совсем даже небрежных земель пожаловали молодцы в шапках боярских и усах пограничных, — да привели кого-то там. Не то мышку, не то пчёлку.

Была то особа весьма скверного характера: дурашливая, взбалмошная, капризливая, — но решительно никому в государстве том — Медвежьем Салтанате — неведомая. А звали её так:

— Шищь Мищь.

Чудесно и трогательно пахла она кладовочкой: новогодними игрушками и еловыми веточками: мандаринками, переспелыми от взглядов пыльных и улыбчивых советских комбоусилителей: ботинками, бражными банками, игрой в прятки и вообще какой-то едрёной вошью, честно говоря.

Нет, особа в высшей степени интересная. Ещё везли её по глухим полям и землям червивым — салтану показывать, — а высшее общество уже заимело привычку её обсуждать. Но без ведома салтана не полагалось, так что все занервничали и забегали. А потом высшее общество и догадалось: положить ладошки на рты — и заждать. И многим было как-то невдомёк, отчего это такая простая мысль да через пять колодезей рождалась?

— Тебя как звать-то, девочка? — так и брякнул Медведь-салтан.

— Девочка, — ответила Шищь Мищь.

— А папка с мамкой где? — продолжал наседать своей бестактностью и бессердечием государь-салтан-император. Он расселся на большом и весёлом мохнатом ковре, привставал и плюхался на пол: и всё норовил сесть на маленькую девочку — не то мышку, не то пчёлку.

— Не знаю, — сказала правду Шищь Мищь и настолько смешно надула губки, что сам Медведь-салтан, забыл, кто он есть.

Тогда салтан хлопнул в ладоши и велел слугам нести ему одежды. Вырядился в тулупчик, валенки, а на них ещё и галоши напялил.

Вырядился Медведь-салтан, собрал сколь-то молодцев и отправился искать папку с мамкой Шищь Мищи. А та и сидела, оттопырив плечики вопросительно, пока её не заметили дворцовы слуги и не унесли к батарее.

Долго Медведь-салтан искал родителей Шищь Мищи. С собаками и с вертолётами! По всем лесам и по всем полям. Обошёл закрома своей земли, обошёл закрома далёкой земли — безмерной, беспустынной, бесхребетной, да на пупырышках пальцев как-то оседающей. Где он только, иными словами, не искал! Когда же салтан на своих саночках, тащимых тройкой лошадей, гулко бухнул в ворота своего дворца, — тут и обнаружилось, что Шищь Мищь подросла и пора бы вообще её замуж выдавать.

Шищь Мищь в ответ на эту весть только ойкнула:

— Па!

А дворцовы слуги с ней — уже не считались: в платья рядили.

Прямо при ней судачили, кому достанется да как эту Шищь Мищь женихам представлять: «Пегая в яблоках, зубки хорошие, хвост не выпадает», или «Вкуснее пива, интереснее телевизора!», или «Последнее слово немецкой техники: стирает и гладит в три раза больше!».

Но мудр Медведь-салтан, — и сразу он просёк: сердечко ведь — как ларчик. С радостью скачет и падает, вертится и перевёртывается. А то и затрепещется невнятненько — то расфуфренное, то со ступеньками, то фантик, а то и вообще не поймёшь. Так что надобно им ключик от сердца приискать, — тогда и жениха в неделю сыщут.

Медведь-салтан уж полюбил участвовать в судьбе Шищь Мищи. Почти тут же, только воротясь и разложив виновато перед родными всякие палочки и камешки из разных стран, он с готовностью военного человека заново оделся и отправился к далёким мудрым старцам на далёкой мудрой горе.

Посовещались они, ну и никакого ключа к ларчику они, конечно, меж собой не обнаружили. Вернее, обнаружили, но там нужно было нырять в восемнадцатую дырочку на триенадцатом пузырике, который бахнет от пьяного зайца, пнутого токарем, если тому, конечно, вдруг приспичит упасть в канаву, и то лишь при условии, если заяц будет русаком, и бежать в это время от перепугавших его монголо-татар, набрякиваясь, накозлоерепениваясь на самые лихие отвороты лесных рубашечек и пиджачков, но притом соблюдать режим сна и выдерживать определённую диету. Тогда — пожалуйста, и ключик.

Но лазать в восемнадцатую дырочку да на триенадцатом пузырике никакой царь себе позволить не может. А уж Медведь-салтан — со всею широтой своей — тем более.

И вот, пока он своё триенадцатое да восьми-с-горохом-удцатое горе запивал то медовухой, то каберне, — а впрочем, чем подавали, — ему и успели подсунуть под рукав известие об объявлении войны. По поводу права на объявление войны тому, кто позволил себе не объявить войну той стороне, что уже воюет, не запрещая себе применять противовоенные действия… Иными словами, ветвилось всё опять к тому, кто и как должен предложить Шищь Мищи своё руку и сердце. Или же просить руки и сердца? Но в чём, собственно, разница между рукой и сердцем?..

Тут уже все дружно взялись за ручки — и решительным кубарем запутались. Путались-путались, стукались головами и с важным чиновничьим видом продолжали впутываться как можно глубже. Иногда приходила какая-то соседка с кульком яиц и кулёк свой оставляла. А то и забирала. Ну а поскольку был там и ковёр, — то в ковёр она иногда даже проваливалась. А иногда из него вываливалась. То и дело ещё звенели ненароком в какие-то дивные колокольчики, но мало кто понимал, о чём это да и к чему все эти прибамбасы. А те, кто и понимал, — помалкивали.

Плакать уже не хотелось — хотелось приседать.

И всё-таки — решать же как-то надо!

— Медведь-салтан, любезнейше любимый, мудро мудрый, прекрасно прекрасный, да поженитесь вы сами на Шищь Мищи! Превеликая польза государству от того будет! — сказал один из слуг и валенок ему поцеловал.

Привозят Медведя-салтана в его же дворец. Сажают Медведя-салтанана на его же ковёр. Сами же падают на колени — благо, что свои. И всё собираются, почёсывают затылки, покашливают, посмеиваются, пожимаются, прислоняются. А потом и появляется Шищь Мищь. По-домашнему появляется — в халатике, в варежках. Тапки у ней ещё какие-то. И всё что-то за ухо суёт. Не то прядку, не то мысль.

И вот эта самая Шищь Мищь, эта едрёная вошь, говорит презвонко:

— Хватит городить округ меня огороды!

И одним махом весело шагает куда-то за горизонт.

Декабрь 2016

Ни смерти

Если поглядеть на нас просто, по-житейски, мы находимся в положении пассажиров, попавших в крушение в длинном железнодорожном туннеле, и притом в таком месте, где уже не видно света начала, а свет конца настолько слаб, что взгляд то и дело ищет его и снова теряет, и даже в существовании начала и конца нельзя быть уверенным.

Франц Кафка. В туннеле

Самый тихий час

— Он умер, — проговорила мама тихо-тихо в дальнем конце комнаты, походившей немного на коридор.

Папа сказал своё любимое: «Началось в колхозе утро!», — а Митя сделал вид, что не услышал: Митя сделал вид, что не проснулся.

— Что делать будем? — спросила мама. — Может, в ванную унести?

— Пусть тут полежит.

— А Митя?

— Что Митя? Он два года у нас. Хомяки вообще столько не живут.

Свет мелькнул, дверь проскрипела. Мама, вздохнув, тоже ушла. Митя выглянул из-под одеяла, порылся под подушкой и достал фонарик. Он умел включать его тихо: чтобы никто не заметил, накрыв краснеющей рукой.

В клетке, на опилках, валялось крохотное вздутое существо — Шустрик. Он лежал на коричневом боку, сладко высунув зубки изо рта: нос розовый, нежный, и белая кайма по лицу идёт. Если долго вглядываться — может показаться, что бочок его дрыгается. Митя просунул в решётку палец — чтобы Шустрик его, как всегда, укусил. Но не кусался он теперь.

Умер? Глупо. Глупо и непонятно. Митя полез в словарь Даля — стоял на полке: красивый и много томов. (Книжки у Мити хранили почему-то.) Искал на «у». «Ум», «умаять», «умеледиться»… «Умерщвлять»? Нет, не то. Мама ведь сказала просто — «умер». «Умирять», «умница», «умозренье». Бесполезная книжка! — Митя сунул том обратно и вверх ногами.

«Он умер», — эти странные чужие слова кружили у Мити в голове. Но тут же сменялись радостными картинками: как Митя выпускал Шустрика, а тот резво бежал, оставляя на полу дорожку из круглых какашек; как построил ему домик из книжек и газет, а Шустрик мятежно разворотил его и давай грызть провода; как купили ему родители колесо, а Шустрик не умел в нём бегать и пытался его съесть…

Пятно тихого фонарного света скользнуло повыше клетки: там висел крест и на нём человечек: мама называла эту штуку «распятие». Смешное слово. Почему-то Шустрик пах пластилином — так Мите показалось.

Митя часто беседовал с Шустриком. Больше Митя говорил — Шустрик обычно пищал (и то если сдавить слегка). Беседы не слишком клеились: Мите приходилось угадывать, что именно Шустрик от него хочет: но всё равно всегда советовался с ним. Шустрик глядел на него умными голубыми глазками — и молчал. Или пищал. Или кусался.

Полоска света мелькнула под дверью. Появился отец с мусорным пакетом. У него были такие здоровые руки, что Митя их боялся.

— Ты чего не спишь? — спросил папа.

— А что с Шустриком? — Митя имел право знать.

Появилась мама, она тапканула на отца (он спрятал пакет) и погладила Митю по голове. Потом сказала:

— Иди спать, Митенька. А то завтра в школу.

Митя непослушно забрался под одеяло, и родители ушли. Но Митя не спал. Он сторожил Шустрика, чтобы никто не унёс его в мусорном пакете.

На завтрак были сосиски с вермишелькой. Но Митя не очень ел. Папа выпускал дымные колечки и пил сок, а мама мыла посуду. Они опаздывали — как обычно.

— А что случилось с Шустриком? — спросил Митя.

— Он… — начал папа насмешливо, но смутился чего-то.

— Он просто устал, — сказала мама, отворачиваясь от раковины.

— От чего устал? — Митя спросил.

— От жизни! — хохотнул отец, но понял, что неудачно.

Митя уже был большой и ходил в школу сам. Ему не то чтобы нравилось там, но Митя ходил.

Мимо серого дома, лужа покрылась стеклом — хрустнуть по ней, но чтоб ног не замочило. Электробудка. Там у них летом база. Затаскивают коробку обычно и листьями маскируют. Жалко, её дожди размывают, и надо новую затаскивать. Так. На этом дереве они сидят… Так. Здесь Лиза живёт — они за ней следят… Всё — ушёл со двора.

Улицы мрачно перешёптывались: «Он умер, он умер». Что такое «умер»? Митя недоумевал и грустил. И грустными стали охранник, ступеньки, перила и кабинет, — хотя тот никогда весёлым не был.

Это Шустрик научил Митю в школу ходить. «Так надо, это не страшно, — хомяк говорил безмолвно, — тут бывают смешные мальчишки и девчонки. И добрые тоже». Так Мите казалось.

Как-то раз Митя толкнул девочку на физкультуре. Она сказала ему:

— Да у тебя на лбу написано: «лох».

А Митя её толкнул нечаянно. Она нечаянно ударилась о стену кирпичную головой. Получилось нечаянное сотрясение мозга.

И хомяк запищал ему дома: «Митя! Это плохо! Митя! Так нельзя!»

Не сразу, но Митя извинился. Он пришёл к ней в больницу с мамой и плюшевым щенком. Высокомерная девочка сделала вид, что дуется, но на самом деле ей очень понравился щенок.

— Димон, ты чё не ешь-то?

Математика прошла, — а он и не заметил! Сидели с пацанами в столовке. На большую перемену они приходят сюда съесть по маленькой пицце и выпить по компоту.

Неужели всегда они будут ходить так в столовку?..

— Всегда-всегда. А когда эти облака перелезу, я в космос пойду!

Это Ярик говорил. Фамилия у него такая — Яриков, а имя скучное — Антоша. Он был на два класса старше, знакомый по продлёнке: длинноух, длинноног. Когда проходит мимо памятника Ленину — всегда снимает шапку. Вообще, от Ярика пахло тухлыми яйцами — никто не знает, почему.

— Да ладно гнать! Космос родители придумали. Там Бог за облаками сидит. И у него борода седая, — это Финн говорил. Он тоже из старших. Прозвали его Финном, потому что он любил хвастнуть своей бабушкой в Финляндии. Он всегда обжирался с героическим видом. А вообще его много били и обижали. Митя водился с лохами. Да.

— А я по бороде его полезу! — ответил Ярик и расхохотался.

Мальчишки доели и отсидели ещё три урока в разных классах. Кончилось. Кто в кинотеатр намылился, кто «стрелку» смотреть. А во дворе УАЗик заброшенный стоит; Митя с Яриком и Финном — туда.

Ветер гонял листья осени, а солнышко тихо радовалось со всеми, что уроки кончились.

— Слушайте, ребят, а вы не знаете, от чего хомяк может устать? — спросил Митя, побрякивая ранцем.

— Чего? — Финн не понял.

— Ну, хомяк. Лёг на бок и устал. Ещё мама утром сказала: «он умер».

— Ха-а-а! Ну, Димон, поздравляю! У тебя хомяк сдох. — Ярик хохотал.

— Как это — сдох?

Они остановились у киоска с мороженным. Денежек не хватало.

— А так это. — Ярик шмыгнул. — Всё. Нет его.

Финн прогундосил:

— У меня собачка в том году тоже умерла. Я у родителей спросил, что такое смерть, а они объяснили. Я сначала плакал, а потом они сказали, что это всё равно не скоро будет, и вообще не со мной. А собачка в раю собачьем оказалась. И будет жить там вечно-вечно.

— Хомяков для того и покупают, чтоб смерть показать. А я с самого детства знал, что такое смерть! — Ярик крутился на фонарном столбе. И остановился. — Слушай, Димон, а его не выбросили ещё?

— Да нет вроде.

— А давайте его похороним?

— Похороним? — Митя переспросил.

— Ну да, закопаем. Это весело. Пошли!

Они двинулись к Мите. По дороге Ярик — самый опытный в деле смерти — что-то рассказывал. Митя не слушал: он шёл и тихо думал: и что — его тоже не будет? Он тоже у м р ё т?? И что потом?

— Ничего! Совершенное ничего! — рассказывал Ярик.

— Но мне бабушка говорила… — Финн подобрал палку и шёл с ней как с посохом. Остальным тоже захотелось себе посохи, но они уже пришли.

Тихо-тихо вставить ключ. В подъезде эхо: Ярик с Финном болтают — палево. Провернуть. Нет. На работе все.

Ребята ввалились в квартиру. У клетки Ярик увидел распятие:

— Смех на палочке! — сказал он, снял распятие и сунул его в трусы.

— Ты чё творишь! — Финн отобрал у него распятие, поцеловал зачем-то и повесил обратно. Ярик ржал и ржал.

Митю это не слишком волновало: он опять слышал запах пластилина.

— Фу! Как шумно он у вас гниёт! — Ярик сказал. — Лопата есть?

Митя стал искать. Он знал, где лежат молоток, пила и отцовская опасная бритва, — но лопаты у них не было.

— А ложка не пойдёт? — спросил Финн неуверенно.

Они пошли в другой двор, — боялись, что соседи увидят. По пути Финн нашёл банку из-под пива: он наступил так, чтобы она осталась на ботинке, и, грохоча, с ней пошёл.

— Без второй не то, — сказал Ярик и щёлкнул пальцами (он один умел).

Шустрика несли в пенале: это Митя настоял, что хомяк не мусор.

— А копать кто будет? — спросил Митя. (Уже пришли.)

— Хозяин должен. — Ярик улыбнулся гадко-гадко.

Митя почему-то решил не спорить.

Земля подмёрзла, и ложка её не брала: только крошила — да и то как-то поверху. Митя обломал о землю все ногти и испачкал штаны (мама убьёт). Но что-то он выкопал. Ярик ему сказал:

— Достаточно.

Тем временем Финн из двух палочек и жвачки сделал маленький крест. Ярик больно стукнул его палкой и выбросил поделку. А потом сказал:

— Ну. Хороним!

Митя дрожащими руками взял тушку Шустрика: она была мокрая и холодная: как будто водоросли. Морщась, он бросил её в яму, ногой набросал земли и притоптал.

— Речи будем говорить? — спросил Финн.

— Не полагается, — сказал Ярик и трижды плюнул на могилку. Финн всё-таки нашёл крест и поставил его. Все трое — сложили руки за спиною.

Наступила тишина: необъятная и страшная. Митя с судорожью вслушивался и вертел головой. Он опять чувствовал запах пластилина.

Почему?

Ещё он чувствовал, какая холодная уже осень. Как холодно будет теперь. Как скучно и глупо в школе и дальше. Митя чувствовал, что Ярик врёт, — что не могло Шустрика не стать совсем. И в то же время Митя чувствовал, что Финн врёт, — что нет никакого хомячьего рая и доброго дедушки с голубыми глазами, что подсыпает им корм.

Митя упал на колени и поцеловал землю. Он заметил, что расплакался, заметил, что мальчики заметили и испугались, — но не умел притворяться и плакал дальше. А потом — сам не заметил, как зашептал:

— Шустрик, скажи!.. Шустрик, ну скажи ты!..

Хомяк безмолвствовал.

Июль 2018

Мордованская ночь

По правде говоря, собак я как-то не очень. Нет, они классные ребята; я любил прогуливать школу, сидя во двориках с бродяжками и бросая им хлеб. Но… слишком они прямолинейные, что ли?

Другое дело — кошки. Существа пушистые и чарующие. Самое главное: кошке совершенно плевать на тебя. Всякий раз, идя гладиться, она — снисходит. Да! Кошка честна в своём эгоизме!..

Ну вот. Поехал я к Сюсе в Бутово. А у неё собака: зовут Вафля. Истеричка несусветная. Чуть что — подымает вой; если при ней сказать слово «птички» — кидается к окну. И к Сюсе не пускает — всё играть да увиваться у её ног норовит. Приходится кричать на дурынду-собаку, уходить в другую комнату и строить баррикаду: тогда только и можно заключить Сюсю в объятья и наконец-то её поцеловать.

— Ну ты чего, она же просто ревнует! — смеялась Сюся.

А будто я Сюсю к этой Вафле не ревновал!

Но ничего — мы с Сюсей поели, улеглись на диван и включили Нила Янга: соло из «Мертвеца». Шум ветра уступает электрогитаре — тягучей и пронизывающей. Колонки на максимуме — вся комната вибрирует от гула. Мы проследовали по изгибистой грунтовой дороге прочь из города, пересекли поля и леса, перешли реку вброд, поднялись в горы, наткнулись на берёзовую опушку и вышли наконец к океану. Там сидел у костра какой-то индеец и говорил нам странные, непонятные слова…

Когда последний звон стих, Сюся уже придрёмывала. Я уложил её, накрыл одеялом, подвернул краешек ей под ножки (чтобы не мёрзли), поцеловал в щёчку и хотел лечь рядом. Она вдруг сказала сквозь сон:

— Вафля… Надо… Выгулять…

Потом промычала что-то: вроде как отрицательное.

— Что? — переспросил я.

— Они бананы есть не будут.

— Кто?

— Зебры.

Я улыбнулся, ещё раз поцеловал Сюсю и сказал:

— Ладно. Сам выгуляю.

Ошейник с поводком я искал полчаса. Ключи — ещё минут десять, а вот договариваться с Вафлей не пришлось: едва завидя поводок, она стала припрыгивать от радости. Это была дворняжка, которая считала себя немецкой овчаркой: и ушки подымала — ужасно серьёзно!

Мы вышли на лестничную площадку, я зажал кнопку на поводке: Вафля дёрнула к лифтам так шустро, что я едва успел запереть дверь. Лаяла ещё — как дура последняя. Консьержа мы пролетели в миг. Так же быстро проскочили аллею. Неслась эта Вафля — что твой рысак. Выгуливал собаку я впервые в жизни. Вернее, это Вафля меня выгуливала.

Я не знал, сколько времени ей требуется, чтобы сделать все дела, так что целиком доверился ей. Курил, напевал, придерживал поводок и позволял вести меня, куда Вафле только вздумается.

Что-то подозревать я начал, когда темень бросилась на небо, но значения не придал — лето кончалось, дни коротели. Так сменились гражданские, навигационные и астрономические сумерки. Когда кончились сигареты, я обнаружил, что мы с Вафлей забрели в густой и чёрный лес.

Искал телефон; кроме ключей и сигарет, я ничего с собой не захватил.

— Кто-нибудь! Где-нибудь! — Я приставил ладонь ко рту громкоговорителем, а Вафля подняла весёлый лай.

Ни ответа, ни привета. Только деревья, склонившиеся над нами недружелюбно. Я отмахивался от комарья в надежде их всех перебить, а Вафля подпрыгивала на месте и заявляла игривый характер. Охватила безысходность.

Тут между деревьями блеснул огонёк. Я волоком потащил Вафлю на свет — прямо по бурелому. Пробились насилу: местечко уютное; шагах в пятнадцати расположился обрыв, а за ним то ли река, то или озеро — непонятно. У костра сидели трое — один улёгся прямо на траве, а другие два сидели на поваленном дереве. Я вышел и как можно громче сказал:

— Здрасьте!

Они дёрнулись. Один из них — лысый, в толстовке — сказал:

— Ну здоро́во, коль не шутишь.

— А я, позвольте спросить, где?

— Ну как… В республике Мордовия. — И захохотал бандитски этак. Остальные смех подхватили, но скоро бросили. — Да ты присаживайся, чего как неродной?

Мы с Вафлей сели прямо на землю. Я не думал, что эта дурная собака утащит меня так далеко. Сколько от Москвы до Мордовии километров?..

Отвечавший мне — сухопарый, лысый, мальчишка совсем — оказался Вовчиком. Другой — смуглый, кажется, татарин — оказался Петрухой. А третий — невзрачный парень в очках о десяти диоптриях и нелепой вязаной шапке — Антоном.

Рядом с костром стояла горячая сковородка рагу. Я не хотел признавать, что голоден, — но мой желудок сам издал жалостливый стон.

— Да ты угощайся, — сказал мне Вовчик.

— Так… Руками, что ли?

— Ща, сообразим. Антон! Мы куда банки девали?

Смекалист русский человек! Из жестяной банки из-под пива сделает и ложку, и стакан, и фонарь, и гранату. Только нож ему дайте!

Ложка выглядела просто потрясающе (потрясало прежде всего то, что я ей так и не порезался), да и рагу славное оказалось. Я передал благодарность шеф-повару — Антон засмущался.

Странная компания. На охотников не похожи — наряды городские. Пикникуют? Но почему именно здесь? А может быть, разбойники? Да где сейчас разбойников сыщешь?

Я делился рагу с Вафлей и обменивался с ней взглядами

Когда я доел, мне предложили сигаретку и чай в железной подкопчённой кружке. Молчать продолжали. Только светлячки там и сям подмигивают, да треплется флагом огонь.

Закурив, я уставился в костёр. Хороша комедь: занесло Бог весть куда! Надеюсь, Сюся не звонит по моргам… Почему-то думалось о делах, оставшихся в Москве, — окончить четвёртый курс, отдать гитару Эдику, устроиться на работу, предложить-таки Сюсе жить вместе…

Сигарета с чаем расслабляли, — и я увлёкся огнём: он жрал, бегал и приплясывал. Были язычки-меланхолики, они жались по краям «колодца» — чахли и всхлипывали… Я смотрел в центр, на самый жар: тянул руки к теплу — и всё не мог дотянуться: обжигает. А какие там страсти! Рыжи́тся, мечется всё! Правда, и эти полешки прогорят… И снова в черноту идти.

Пока я курил и наблюдал битву пламени с деревом, — никто так и не заговорил. Я чувствовал себя лишним, — без меня болтали и шутили, поди! Но под костёр даже молчание делается священным… Все смотрят на огонь, пленённые, и будто бы решают некую загадку.

Только сигарета кончилась, как Вовчик предложил:

— Давайте каждый расскажет про свой первый поцелуй?

— Тогда встаёт проблема, какой поцелуй считать первым. Первый вообще или первый с любовью? Кроме того, придётся решать, кто из нас сталкивался с любовью действительной, — заметил Антон. — В любом случае, это сентиментально весьма. К тому же у нас гость, так что…

Мне захотелось сказаться своим:

— Я могу рассказать про свой первый поцелуй.

Они посмотрели на меня недоверчиво. Я разуверился, могу ли.

— Раз так, давайте я расскажу, как сюда угодил, — сказал Вовчик.

— Да слыхали уже! — отмахнулся Петруха. Это он устроился на земле: лежал на боку, а теперь перевернулся на спину с намерением уснуть.

— Всё равно нам ещё сидеть и сидеть, — сказал Вовчик.

Я поддержал (всё равно в ночи дороги не найти) и, разморённый, лёг на дрова. Под головой моей оказалась Вафля, — но она не возражала. Вовчик стал рассказывать:

— В школе меня все дразнили евреем. Понятия не имею, с какой стати. У меня ни носа, ни чего. А всё равно: иду я по коридору, а мне кричат: «Жид, жид, по верёвочке бежит!» Учителя пытались защитить, но как-то неловко. «Как будто евреи — это что-то плохое», — математичка сказала. А с задней парты её крикнули: «Это жиды Христа распяли!» Ну да.

Дошутились, значится. Я решил, что я еврей. Копал родословную: поляки были, украинцы были, даже финн затесался. Евреев — ни шиша. А всё-ж-таки воспринял я серьёзно: стал ходить в синагогу. Потолковал с местным раввином, он мне объяснил, как у них там всё. Ну что? Обрезание, купание в микве — не страшно. Я стал изучать Тору. Отказался от свинины, отрастил пейсы, не расставался со своей кепи. В общем, повёл жизнь всей школе на смех.

Почему-то мне казалось, что в пыльной Москве служить Господу по-настоящему я не смогу: я попытался уехать. В посольстве Израиля всем надоел. В визе отказывали раз двадцать. Тогда пригодились уроки географии: я вспомнил про Еврейскую автономную область.

Забив на то, что мои сверстники в институты поступают, сразу после выпускного я собрал в узелок мацы и хумуса и — с благословением нашего ребе в сердце — сел на электричку. Добирался безбилетником; гоняли меня нещадно. А я был хорош: в длинном чёрном сюртуке, в шляпе с широкими полями (всё с помойки!), да узелок этот на палочке…

Кавказцев в дороге как-то уважали. Стоило контролёру спросить про билет, они отвечали, что забыли купить, прибавляли безотказное: «Мамой клянусь!» — и от них отставали. Ну а мне спуску никто не давал. Я считал, что это наказание за грехи моих предков. Сколько раз они отрекались? Я сбился со счёту! Ночевал я на железных стульях вокзалов, постоянно молясь. У меня была даже маленькая скиния для всесожжений.

К августу я докатился до Биробиджана. Больше всего меня удивила мясистость здешних комаров. Жалами они пробивали и сюртук, и рубашку.

Второе, что меня удивило, — отвратительный климат. Я не представлял, как здесь можно хотя бы раз в день думать о Господе.

Третье, что меня удивило, — Биробиджан оказался простым советским городишком. Ни одного еврея я не видал: разве что китайцев несколько. Двуязычные вывески встречал, но это был идиш, а не иврит (как будто подвига Бен-Йехуды не было!). Единственную на город синагогу я искал три часа. Ещё на вокзале три парня в спортивках пристали: «Ты чё — жидяра?», — избили и узелок с пожитками отобрали.

Когда моё усталое тело донесло искалеченную душу до синагоги, я застал ребе в полном одиночестве. Он сидел у ковчега и молился.

Изнеможённый, я опустился на один из пустующих стульев.

Он обернулся и посмотрел на меня пристально. Говорил он так:

«Посмотреть зашёл? Мы закрываемся скоро».

«Я сын Израилев», — отвечал я.

«Так-таки? И чего ради приехал сюда?»

«Учиться».

Он нахмурился:

«Не учиться ты приехал… — Он прошёлся хмуро, но потом смягчил сердце своё. — Магид однажды сказал своим ученикам: „Я расскажу вам, как учить Тору наилучшим образом. Вам не следует быть уверенными в себе. Вы должны стать просто ухом, слушающим, что говорит в вас вселенная Божьего слова. Но если вы начнёте слышать в себе только самих себя, немедленно остановитесь“. Запомни эти слова — и приходи завтра».

Я сказал, что идти мне некуда, что меня избили. И зачем-то прибавил:

«А Тору я наизусть знаю. Я настоящий еврей — не то, что некоторые».

Он вздохнул печально, поцокал и сказал только одно слово:

«Остановись».

Он повернулся и вышел, оставляя меня наедине со своими мыслями.

Я покинул синагогу. Мне было так стыдно, что я плакал. Я понял, что мне нравилось платье иудаизма. И я понял, что ребе это тоже понял. Но стыд мой не перешёл в чувство благоговейного страха и любви к Богу, — только в уныние. К полуночи я добрёл до вокзала, продал сюртук, шляпу, пиджак, Тору — и купил билет до Москвы. Мне казался низким и смешным Биробиджан. Приехав, я забрался на обзорную площадку «Детского мира», что на Лубянке. Ну и того — прыгнул.

Ужас бывает ледяной, а бывает припадочный. Когда Вовчик замолк, меня пронзили оба. Я понял, куда меня занесло. С паскудной улыбкой Вовчик протянул мне ещё сигарету. Дрожащей рукой я её принял.

Петруха уже не лежал. Он слонялся под холодными лунными лучами, что соскальзывали между крон. Лес был хвойный: станы сосен были покрыты иголочками. Задрав голову, можно было различить пару звёзд.

— А почему ты в прошлый раз говорил, что поехал в Биробиджан за сокровищами Колчака? — спросил Петруха.

— Ну мало ли, вдруг вы скинхеды. — Вовчик улыбнулся. Чем больший ужас меня охватывал, тем шире он улыбался. — Ты, Антон, давай, тоже рассказывай. А то сидишь скромнягой. Ну-ка!

— Ну я, право, не знаю… Не настолько уж это интересно…

Антон ещё несколько мялся, но потом согласился. Подкинув пару полешек в костёр, он начал рассказ. Неспособный говорить, я слушал.

— Понятие пустоты меня интересовало с юношеских лет. Я любил, когда люди говорят: «Пустое!» «Пустяки!», «Свято место пусто не бывает!», «В пустоте да не в обиде!», «Пустобрех!». Что-то в этих словах будоражащее было, — так мне казалось.

Потому я и поступил на философский факультет МГУ. Там я изучал Хайдеггера, Юма… На всё смотрел я пусто и легко. В известный момент мне даже сделалось нестрашно умирать. Чего бояться-то, в самом деле? Из одной пустоты да в другую… Нет, нет, я не буддист. Я думальщик.

Раз один товарищ мне сказал, что Вселенная расширяется с ускорением, тогда меня чрезвычайно увлекла тема бесконечности. Я влюбился в эту перевёрнутую восьмёрку: часами вырисовывал её ручкой в тетрадке и не уставал восхищаться.

Как-то я пролил молоко, — и оно потекло по столу, стекая на линолеум покапельно. Глядя на него, я осознал, насколько бесконечность и пустота человеческому мозгу неподвластны. Меня это ввергло в страшное отчаяние, но я тщился сопротивляться.

Я порвал отношения с внешним миром и упёрся лбом в эту идею. Я брал приступом осознания одно понятие за другим, но всё равно срывался. Величайшее уныние охватило меня, придавило и скатало в какой-то шарик. Впервые в жизни я испытывал такую тоску.

Я голодал, сидя над этой идеей, я не спал, я доводил себя до грани всех граней. Почему-то мне казалось, что если я найду разгадку — мир вздохнёт свободнее: и не будет уже несчастных и одиноких. В глубине души я жаждал всемирной славы — конечно. Но не всё ли это равно?

Не знаю, сколько дней длился голод — может быть, семь. Но потом я заметил, что с балкона ко мне кто-то стучится.

Это был неизвестный мне человек — слегка обезьян, хотя мил: седой и в костюмчике. Был у него ещё чемодан, которым он побрякивал. Я открыл дверь. Он зашёл в комнату и сразу закурил. Выкурив три сигареты — затараторил (он ещё брызгал слюной):

«Я знаю, чем ты тут занимаешься, мне дали распоряжение свыше, чтобы я тебе передал, чтоб ты этим больше не занимался».

«Почему?» — спросил я.

«Потому что твои занятия крайне неприятны тем, кто находится свыше, — они сотворили мир так, как посчитали нужным, а уж разбираться в этом — не что иное, как преступление».

«Это почему ещё?» — полюбопытствовал я.

«Ну смотри, помнишь случай с мужиком, который двигал границу?»

Я такого случая не помнил.

«Новости читать нужно, — говорит. — Ладно, не важно, был, в общем, такой мужик, жил в деревушке у границы с Беларусью, и вот показалось ему, что забавно было бы границу на метр-другой сдвинуть, он и сдвинул, выкопал столбик — и сдвинул, потом ещё раз, и ещё; всем было как-то плевать, так что нескоро заметили, но мужик тот додвигал границу до самого Минска, — и расследование таки начали; ну и что бы ты думал, с этим мужиком сделалось?»

«Тюрьма?»

«Нет же, расстрел. А! Ты потому, наверное, и не знаешь, — замяли случай, ну да ладно, не важно; так вот, угадай теперь — если у вас, на земле, за попытки выйти за границы — пусть даже такие смешные — назначается расстрел, то что станет с тем, кто двигает границы, назначенные свыше?»

Он затянулся. Посмотрел на меня внимательно и, кажется, подмигнул.

«Что-то нехорошее?» — проговорил я.

«Вот именно, мой дорогой, а ты ведь крещёный, с высшим образованием почти, лучше б с Ильиным и Бердяевым дружбу водил, а эта твоя тропа — нехорошая; ладно ещё, когда всякие нехристи туда суются, а ты-то зачем? Ну добро́, у меня куча дел, а ты питайся и спи хорошенько, завтра у вас зачёт, да? Вот и подготовься на совесть».

«Ладно», — ответил я. Он прижал подбородок к груди и с тем исчез.

Я стоял без мысли сколько-то, а потом идеи закипели в моей голове. Господин в костюме сам проговорился: если пустота и бесконечность — это границы, назначенные свыше… Я немощной рукой потянулся за листком.

Но тут я умер от голода — хотя холодильник был полон еды. А пока меня этапировали в Мордовию, я совершенно забыл всё решение. Да и какой в нём смысл теперь? Туда — уже не передать ведь…

Когда Антон кончил свой рассказ, я не удержался, подскочил к нему и потрогал его лоб: холоднее банки пива, он ясно ощущался под рукой.

— Да мёртв ты, мёртв! Не надо суетиться, — успокаивал меня Вовчик.

— Но как? Но почему? — Я снова обрёл дар речи. Ненадолго.

— Да мне почём знать, как и почему? — хохотнул Вовчик. — Расскажешь — тогда поймём. Меня пока сюда вели, я что слышал: когда умираешь — ты как бы на стенку натыкаешься, картинка перед глазами делается, как экран. Вот. И если ты умираешь во сне, например, — то оказываешься в лабиринте, где тебя кормят, поят и не выпускают, пока конвой не придёт. Если самолёт разбился, — тебя по облакам носит. И типа того.

— Но какого хрена мы забыли в Мордовии?! — закричал я.

— Ну, Петруха своей истории не рассказывал, так что… Ладно, Антон, молодцом, хорош рассказчик. Теперь, Петрух, твоя очередь.

Антон отёр пот со лба и протянул руки к огню. Вафля от дыма чихала, но всё равно я курил как проклятый (Вовчик пачку вручил). А Петруха улёгся на землю — как это делают на сеансе у психотерапевта — и начал:

— Я вообще сам местный. При жизни держал кафешку придорожную у развилки на Саранск и Самару: «Поворот» называется. Меня станционным смотрителем ещё звали, но я прикола не понимал.

Жизнь была ничего. Жена, две дочки, сын, вот. Жили все вместе в этом самом кафе. У нас отдельная каморка была, там и ютились. Я сам устроил — удобненько так. Я техникой занимался, а жена на кассе.

Клиентура всякая — дальнобойщики, местные тусовщики, бродяги. Всех обслуживали от души, никто не жаловался. А потом приехала бабень эта московская. Очень, знаете, фигуристая — блондинка вся такая. Приехала и как скажет: «Трансцендентненько!»

Короче, сломалась у неё тачка: БМВ, хорошая, — уж не знаю, где она денег надыбала. Сломалась, значится, а она напросилась у нас ночевать. Не то чтоб жена моя обрадовалась, но я взялся машину починить.

«Я Ксюша, — москвичка грит, — поехали со мной в Москву?»

Ну я чё? Согласился. Живой-то я ведь был вполне ничего.

Ночка вышла сказочная. Жену спать отправил: сам беляши подавал, сам драки разнимал, сам мотор Ксюше чинил. Ну ничё — справился. Часов в пять утра толкнул Ксюшу. Пока жена не проснулась — умотали в Москву. С собой я только паспорт взял.

Работала и жила Ксюша, как я, в одном месте — ДК «Мирон» называется. Она там за главную, что ли. Я сперва не понял, зачем я ей там, — кроме того, что мы вместе спали. Потом прояснилось.

Каждое воскресенье к нам приходили пятеро парней и пятеро девчонок. Они запирались на сутки и рассказывали друг другу байки всякие. Я им еду и напитки носил. Короче, тот же «Поворот», только сбоку.

Со скуки я стал ходить по бабам, которые наши посетительницы. Они были не против. И Ксюша была не против. А как-то я спросил, чего они здесь собираются вообще.

«Любви ищут», — ответила Ксюша.

«У тебя типа агентства знакомств?» — я спросил.

«Ну, более цивильная и трансцендентная версия. Ты молодец, что сам догадался посетительниц обольщать. Я не знала, как просить».

Меня позабавило это: я прошёлся, подумал. И ещё спросил:

«А чё это твоё „трансцендентненько“ означает?»

«Это значит — „круто“».

В общем, пошли трансцендентные деньки. Я жил в Москве, я ни в чём себе не отказывал, да и у женщин…

В кустах раздался шелест.

— Кто там?! — крикнул Вовчик.

Показался бледный человек в костюме, чью шею прикрывал изящный и нежный шарф, а лысеющую голову — цилиндр.

— А. Ты? Ну иди-иди, — махнул Вовчик. Неизвестный двинулся в лес.

— Кто это? — спросил я.

— Уильям Блейк. Он постоянно тут ошивается, — ответил Антон.

Я улыбнулся уходящему.

Вовчика же интересовало окончание истории.

— Да что там! — отвечал Петруха. — Просто жена приехала и из двустволки меня застрелила. Обыкновенная история.

— Вот ведь блин! А я думал, тут самоубийцы собрались!

— Но мы пока не слушали новичка… — сказал Антон лукаво.

— Да, рассказывай свою историю. Тебя вообще как зовут? — Вовчик был очень мил: он продолжал снабжать меня сигаретами. Я не хотел рассказывать, я хотел обратно к Сюсе…

Сделалось шумно. Неужели вёсла? Подошёл к обрыву. Действительно: к берегу подплывала хилая лодчонка. Светало: над водой кружила дымка: можно было различить только силуэт лодки и гребца с сигаретой в зубах.

— Ну всё! Не успеем послушать, — сказал Вовчик, закуривая и затаптывая костёр.

— Я не хочу умирать! Мне столько сделать надо! — Я дрожал голосом.

— Ну хватит тебе, заколебал уже, — пихнул меня Петруха.

— В конце концов, разницы никакой. Что вверху — то и внизу, — прибавил Антон и полил угольки из бутылки.

Я осел на землю и вцепился в неё когтями — как будто это могло помочь. А потом заметил Вафлю: как-то весело она подпрыгивала и гавкала. Ладно!

Лодочник вскарабкался по ступенькам, выдолбленным в глине, и указал Вовчику, Антону и Петрухе на лодку — они пошли послушно и понуро. Я же — бросился к ногам лодочника:

— Харон! Не забирай, пожалуйста! Христом-Богом прошу!

Он сплюнул. Посмотрел на меня. Кашлянул. И сказал:

— Меня вообще-то Борис зовут.

Я встал, отряхнул колени и посмотрел ему прямо в глаза. Это было лицо снисходительное улыбкой.

— Я ещё не умер? — спросил я с надеждой.

— Да нет. Ты ж тут случайно оказался. Хер пойми, правда, зачем. Свыше, видно, приказ поступил.

Я схватился за волосы и закружился. Ещё можно пожить! Жить!..

— Погодите… А почему?.. — спросил я, взявшись за подбородок.

— Почему Мордовия?

— Ну да.

— Ты в Грузии был? У них поверье есть, что плохие сваны после смерти попадают в Зугдиди. Та же фигня с москвичами и Мордовией.

— А эти трое — грешники?

— Ну типа того. У нас они пустобрёхами зовутся. Ты чего смеёшься? Пустобрёхи и есть. Интеллигентный — нашему посланнику наврал. Татарин — жене своей. А еврейчик — хуже всех — он самому себе.

Он закурил ещё одну. Я тоже. Прикуривали мы от прошлых сигарет.

— Да, и ещё. — Он нахмурился. — Ты Сюсю свою любишь?

— Люблю.

— А про то, что у неё рак, — знаешь?

— Знаю.

— Ну тогда я всё сказал.

Мы стояли с Борисом и курили, глядя на рассвет. Это была всё-таки речка; выкатывающийся блин солнца мы не застали: но даже так — получалось довольно элегично. И сосны эти…

Закурив очередную, Борис пожал мне руку и сказал:

— Ну что — работать я пойду. Давай, удачи.

— Покедова!

Почти в тот же миг Вафля дёрнула поводок, а с ним и меня. Она снова делала свои дела, а я снова едва поспевал. Ещё не рассвело окончательно, когда мы уже были в Бутово.

Сюся спала крепко: я просто подлёг рядом. Она чмокнула меня и обняла, как подушку.

Несколько дней я провёл у неё так. Очень хороших и светлых дней.

Про Мордовию я ей, конечно, не рассказывал.

А с Вафлей мы подружились. Она ещё на меня так взглядывала хитро, подмигисто: вот, дескать, смотри, какие я места знаю, — не то что твои эти кошки.

Август 2017

Человек из пачки

Сигарету из пачки доставать надо так, чтобы она не догадалась, что её собираются выкурить… Ведь их же так мало! Посмотрите — как жмутся!.. «Только бы не меня! Только бы не меня!» Нет! Нет же! Вы не так это делаете. Смотрите: вот так. Видите? Видите?.. Ну, теперь попробуйте сами. Вот! Разве так не лучше гораздо?..

Ровно таким же манером Жорик доставал из пачки сигарету за сигаретой — не собираясь останавливаться. Странное дело: смотришь на уголёк — думаешь: как долго курю! Хлоп — уже фильтр дымится. И заново…

Жорик стоял по колено в снежной каше, на проезжей части какого-то унылого переулка, — одна рука в кармане пальто, другая зябнет на ветру с промокшим огарком, — и смотрел на бесконечноэтажный дом.

От фонарей раздавался сонный свет.

Ему нужно было внутрь, но Жорик стоял на улице и дрожал. А вдруг не найдёт? Вдруг она уже уехала? В перерывах между сигаретами Жорик доставал из кармана пятак, крутил его в пальцах и подбрасывал. Много раз подбрасывал — ни разу поймать не сумел. Пятаки с подозрительной настойчивостью укатывались под припаркованную здесь же машину.

Так Жорик извёл сто рублей с лишним.

«Хорошо было в XIX веке, — думал он, — Бог уже захворал, но истина-то — существовала!» — Хотя, конечно, не очень он об этом думал. В свободное от стояния в переулке время — может быть. Но не сейчас.

Всех друзей он успел разжаловать в бесы, все свои дела — бросил вон из окна. В общем-то, ничего и никого у Жорика не было.

Зато была Наденька.

Познакомились на какой-то кухонной пьянке, где людей так много, что и потеряться недолго. Они с ней отбивались от разбитных разговорчиков и вместе ходили на балкон. Наденька выдыхала дым носом и смотрела Жорику глаза в глаза.

— Тебе не надо со мной общаться. Я тебя плохому научу.

— Ничего. Я уже всё умею. — Жорик врал, конечно.

А теперь — стоит и мнётся. Запрокидывает голову — дескать, душите, голубчик. Снова курит. Снова пятак бросает.

Так мог бы он стоять до рассвета — будь у него чуть больше денег и сигарет. Мог бы даже зайти в аптеку на углу и купить аскорбинок для разнообразия. Но — увы. Жорик заходит в бесконечноэтажный дом.

Налево, направо — коридор бесконечный, а вот тут закуток, в закутке темнота: теснится, ютится… Вверх-вниз лестница ходит, это кто ж её строил? И ни зги!.. Ступенька, ступенька, ступенька: упасть здесь нехитрое дело, всякий опробовать может — в окошко — и об мостовую головой бряк… А ведь тянет, ведь тянет, не правда ли? Но мысль эта праздная и даже постыдная — так нельзя, нельзя так, нельзя! Да с чего бы, к тому же? Ничего? Ничего. Заря — жёлтая, звёзды — ледяные, лет — миллионы. «Но такого же не бывает! Это же ненастоящее! Это показалось!» — Мысль неглубокая, но, впрочем, и быстрая. «Нельзя плакать за весь мир! Всё это чужая грусть, навеянная печальной строкой!..» — Мысль, мудро трясущая головой, как черепаха.

…И темно. Темно так, что не верится, что свет вообще существует…

Оставалось только чиркать зажигалкой и зачарованно глядеть на огонёк, пытаясь прийти хоть куда-нибудь.

— Твои слова меня оставят? — говорил Жорик ей.

— Видимо, да, — отвечала Наденька и улыбалась без уверенности.

Жорик молчал. И потом прибавлял:

— Но пока… радуют…

В конце концов, это даже смешно.

Коридор-коридор-коридор. Да когда, наконец, они кончатся? Туда-сюда, сюда-туда! Вверх-вниз… Вверх! Вниз! И заглядывает Жорик в комнатки, скупо зажигалкой своей светит, — хотя никого же там нет, он же знает это! И куда только все подевались? Может, ему тоже не стоило сюда приходить? Может, тут пандемия какая, а он и не знает? Глупые мысли. Но на что-то же надо отвлекаться! Хотелось позвонить маме и сказать ей:

— Алло, мама, где я?

Но не звонил. Потом.

«Я знаю: есть кружка, а есть штора. Одно из них в расфокусе, другое — нет. Так и с хорошим и плохим», — думал Жорик, идя в темноте и потирая стену плечом. (За свет здесь, видно, не платили.)

«Но если страдания выдуманы человеком, то почему они так явственны, даже если для них нет толком причин?» — думал Жорик, оборачиваясь. (Хоть глаза выдерни — ничего не изменится.)

«Стало быть, некоторым это всё нравится, они сами это выбирают… Вот и я — тоже выбрал», — Жорик уже не думал.

В одной из комнатёнок, в конце чёрного, липкого (луной только освещённого) коридора было светло (будто кто-то зажёг лампадку). Но свет этот (тихий) как-то пугал (больничное в нём что-то). И обернуться страшно. И вперёд идти — тоже. Тревога шевелилась у Жорика на душе.

Комнатка оказалась тесная, жарко натопленная. Свет был жёлтый и гнусный (лампочка состарилась). За конторкой на бесконечно высоком табурете сидела женщина, не молодая уже, но и не старая: сидела, сморщившись и склонившись — как ветка дерева к зиме, — и перебирала какие-то бессмысленные бумаги. Глядеть на неё было больно, — но на кого же ещё Жорику было глядеть?

Нет, ну если попытаться… В комнатке были сирые старушечьи шкафы, уставленные непонятными папками, костями неведомых зверушек и бюстами разных известных (но не Жорику) личностей. Трёхлитровые банки с окурками были. Книги были. Кипы каких-то бумаг были. Вентилятор был. Тряпьё было. Стклянки. Карандаши. Но не Наденька.

— Извините, — вступился Жорик робко.

— Что? Как? Вы кто вообще такой? — Женщина подняла голову в испуге и ещё быстрее стала перебирать бумаги.

Жорик ещё извинился. И ещё раз. И ещё. (Лепетал свои извинения он так быстро, что будто бы и не извинялся вовсе.)

— Я-то извиню, — говорила женщина, пристально вглядываясь в Жорика и так же, не глядя, перебирая бумаги, — пусть лучше Бог простит.

— Можно, пожалуйста, без Бога?

— Можно и без Бога, — согласилась женщина, всё ещё перебирая бумаги — будто карты тасовала. — Вам здесь что, собственно, надо?

— Вы не подскажете, где Наденька?

— Какая ещё Наденька?

— Низенькая такая. Блондинка. У неё ещё мимика смешная. Детская.

Женщина бросила бумаги и расхохоталась:

— Таких Наденек много! Вы вообще, с чего взяли, что она у нас?

— Она мне так сказала. Искать её в этом доме сказала.

— И больше ничего?

— Ничего.

То ли от батареи, то ли от стыда Жорику сделалось жарко.

— Вы вообще знаете, что у нас за предприятие? — спросила женщина.

— Нет. — Жорик замялся, залез рукой под пальто, и остервенело принялся чесать спину. — Я только знаю, что вы за свет не платите.

— За свет мы не платим! Смотрите-ка!

Она взглянула на бумаги. На Жорика. Улыбнулась жалостливо.

— Я вас отведу к управляющему. Может, и найдётся ваша Наденька.

Женщина соскочила со своего табурета и зацокала каблучками. Жорик едва за ней поспевал и всё норовил чиркнуть перед её носом зажигалкой, — но женщина и в темноте прекрасно ориентировалась. Как кошка. Они шли по коридорам (если это были коридоры), шли по залам (если это были залы), по цехам (если это были цеха). Жорик убрал зажигалку в карман: он просто шёл на цокот.

Они остановились: кажется, у двери. Женщина зашептала интимно:

— Он, правда, тёпленький сейчас, — но это ничего.

Распахнула дверь. Вошли. Какой-то невесёлый был в комнате свет.

— Вот, — сказала скупо женщина, показывая на Жорика, и тут же ушла. Жорик слушал удаляющиеся каблуки и считал бесконечные секунды.

Управляющий (с виду вовсе не пьяный) расхаживал по кабинету, заложив руки за спину. Он был во фраке, лысый. Интересного во всей комнате — только шахматный столик и торшер. Остальное — в полумраке.

— Новенький? — спросил управляющий, безразлично расхаживая.

— Что? Нет. — Жорик растерялся. — Мне бы Наденьку бы…

— Наденьку? — Лысый остановился и захохотал сипло.

— Да… Наденька! Она хорошенькая такая, ребёнок немножко. Я её ищу. Она здесь сказала искать…

— Здесь? Она дала вам этот адрес? А уж не подшутила ли она?

— А что? Что не так?

— Присаживайтесь. — Лысый указал рукой на стул у шахматного столика. Жорик сел. — Видите ли, у нас серьёзное предприятие…

Жорик сглотнул слюну. Теперь ему было холодно.

— У нас серьёзное предприятие… И не то чтобы Наденек у нас никаких не было, — может, и работает в цеху парочка… Но…

Жорик его перебил:

— Я уже умер?

Он внимательно всматривался в этого лысого, взглядом своим то вгрызаясь, то отпрядывая.

Излом бровей управляющего хихикнул, нос весело почесался, улыбка растянулась довольная, уши предательски заржали. Лысый — смеялся, как самый настоящий чёрт.

— Нет же! Нет! Что вы!.. — А потом вдруг навёл мрака на своё лицо. — Как может умереть тот, кто никогда не жил?..

— Как — не жил?

— О-хо-ха! Какой вы всё-таки смешной! Шучу я, шучу.

Жорик не поверил:

— Точно шутите?

— Точно.

Жорик всё равно не поверил, а лысый уже подсел за столик:

— Партеечку?

Жорик знал, что никак не стоит сейчас играть, — а всё-таки кивнул.

Они расставили фигурки, лысый зажал в кулаках две пешки. Жорик стукнул по левой руке.

— Белые… — сказал управляющий бессмысленно. Ещё минута, и руки уже плавали над доской. — А вы что же? Смерти боитесь?

— Боюсь. Все боятся. Только отвлекаются постоянно. Из этих отвлечений жизнь и состоит, по-моему.

— Ну это вы напрасно так… — Конь съел пешку. — Вы декадент?

— Нет же, нет… Я так… Мне… Мне, знаете, кажется, что лучше бы уж смерть, лучше бы после неё ничего. Ну, то есть, — совсем. Не хочу перерождений, не хочу Царства Небесного… Такое гнусное ощущение, что ещё хоть двадцать лет, хоть сто, хоть помирай — всё будет так же… Так что лучше умереть… до конца… — Жорик пожал плечами. — А иногда кажется, что от моих желаний ничего не зависит…

— Верная мысль. — Слон съел коня. — А Наденька эта вам, простите, кто?

Жорик напрягся, вжался в спинку кресла. Он смотрел на лысого шахматиста, не очень-то понимая, с чего вдруг ему такие вопросы задавать.

— Всё, — ответил он.

— А вы знаете, что Наденька, по всей видимости, надсмеялась над вами и дала ложный адрес? — Пешка съела ладью.

— Знаю, — с неуверенностью пробормотал Жорик.

— И что любви тоже свойственно умирать? — Шах слоном.

— Знаю. — Примолчав, Жорик добавил: — Но я бы сказал, что любовь это солнце, которое видит закат.

— Пусть так. А всё-таки — зачем сдалась вам эта Наденька? Вернее, почему вы ещё на что-то надеетесь? — Пешка съела ферзя.

— Потому что иначе совсем мрак.

Дальше играли молча.

Шах. Защита. Шах. Защита. Шах. Защита. Мат.

— Вы очень недурственный игрок, спасибо за партию! — Лысый протянул проигравшему руку. Жорик посмотрел на неё с недоверием:

— А вы… вы точно не Сатана?

— Какой вы всё-таки! Нет же! У нас колбасное предприятие.

— В центре?..

— Прихоть моя.

— Без света?..

— Воскресенье, вечер. Зачем электричество переводить?

— И… шахматы?..

— Люблю в шахматишки зарезаться.

Жорик пожал лысому руку:

— И Наденьки у вас точно нет? В шкафу, может, где-нибудь спряталась? В тумбочке?..

— Какой вы чудно́й! Уверяю вас: её здесь нет.

Они распрощались сердечно. Лысый вручил Жорику фляжку коньяка и кубинскую сигару (добродушнее пьяного не может быть никто). Жорик вышел из этого трёхэтажного дома, хлебнул коньяк и закурил. Смешно было: стоять так, с хорошей сигарой, под этой мерзкой моросью, в луже.

А если пройти по переулку — будет опять бесконечность проспекта, пересекающего другую бесконечность проспекта, возведённую в энную степень…

Хотя почему бесконечность? Конечность.

Жорик набрал Наденьку:

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Конечно, выключен. Конечно…

Тут что-то странное впало Жорику в голову: почему бы не позвонить себе? Он набрал свой номер — тот же номер, с которого и звонил. Ему почему-то страсть хотелось послушать хотя бы короткие гудки, а не «Аппарат абонента…». Просто так. Без всякой причины.

Гудков в трубке он не услышал. Раздался смутно знакомый голос:

— Георгий! Совсем забыл сказать: я ходил по земле и обошёл её.

Жорик выронил телефон в лужу.

…Он чувствовал себя сигаретой, которую достали из пачки так, чтобы она не догадалась, что её собираются выкурить…

Декабрь 2017

Плясало сборище костей

— Слушай, а чего мы к Вадику не двинем? — спросил Федяка, глядя на пенсионера в клетчатой рубашке, зависшего над доской для нардов.

— А ты не слышал? — Васёк припил коньяк (на лавке пили: скучали и на пенсионеров глазели: лето же!). — Вадик решил, что он помер уже.

— Да? — Федяка потихоньку нареза́л лимон. — Прикольно!

— Ну да. Сессию кое-как сдал, а потом — умер. Не ест, не моется, не выходит на улицу и — всего что хуже — не пьёт. — Васька́ это особенно удручало. Факт известный — студентова планида нелегка: учиться можешь не учиться, а выпивать — обязан.

Справедливости ради, замечу, что Вадик и в самом деле дохлый был. Смотреть на него сделалось как-то даже неудобно: безутешные синие губы совсем размякли, шею одной рукой может обхватить маленькая девочка, кости торчат, как пики, а вместо щёк две ямы зияют. С бодуна его спокойно можно было спутать с потрёпанным кадавром, так что выпивать у него, не оживимши, — было довольно гиблым занятием.

Вот Федяка и задумался. В кармане он мял парафиновую свечку, которую притырил сегодня в церкви.

— Слушай! — Он просиял, оглянулся по сторонам, увидел клён, берёзку, дуб, осину и зашептал: — Фш-фш-фш, чш-чш-чш, у-у-у, пф-пф-пф.

— Звучит несложно, — отозвался Васёк и почесал репу. — Да, можно устроить… Так и поступим.

Чего они там порешили — уж того я вам не скажу. Да только явились они к Вадику несколько дней спустя с самым всамделишным, деревянным, лакированным, мастерской работы, открытым, глухо звучащим — ну, это если по дну постучать, а если сесть на него, так тогда совсем удобно: или если окажешься вдруг на даче, а дров нету, али мокрые всё, хотя и…

В общем, явились они с гробом.

Поставили посередь комнаты — и давай рыдать: вот, дескать, из дому не выходишь, на, дескать, простись с Сан Санычем, добрейшим нам всем институтским товарищем, скончался нежданно-негаданно, вчера, с перепою, сами удивились, как же так-то. Истинно так, — дескать.

Поплакали они, поплакали, в общем, — и ушли. Прощайся, мол.

Как покойникам и полагается, Вадик был немногословен: закрыл дверь за ребятами (но неохотно как-то и омертвело), а потом вернулся и посмотрел на гроб недоверчиво. Нет, конечно, никому тут гроб не помешает… Он как бы и сам причастен, так что, можно сказать, отнёсся бы со всяческим пониманием… Но всё-таки — одно дело самому помирать, а другое, так сказать, компаньона в своей комнате держать… Это уже слишком! И лицо белое какое! Как белый медведь белое! В гроб краше кладут! А, ну то есть… И руки сложил одну на другую, точно преставился: да он и преставился, так и есть. И губы как поджал — красиво… Нет, другое здесь что-то начинается — не то что жизнь!

Чтобы не думать лишнего и никого не задевать — а то не по-мертвецки как-то, — Вадик залез под одеяло и уснул. Да только просыпается он ночью, а Сан Саныч — на гробу сидит, яйцо варёное ест. Зловещий блеск был у того яйца… Ни зги, ни лучика — одно это яйцо…

— Сварил? — спросил Вадик.

— Сварил, — ответил мертвец и подмигнул мрачно. А потом прибавил: — Я тебе вот чего расскажу: идёт раз Ницше по улице, видит — мужика секут. «Правильно, — думает он, — то, что нас не убивает, делает нас сильнее». Идёт дальше, видит — бабу секут. «Правильно, — думает Ницше, — женщина это опасная игрушка». Идёт ещё по улице, видит — ребёнка секут. «Правильно, — думает, — без страдания не может быть сознания». Идёт себе Ницше по улице, идёт, видит вдруг — лошадь секут. Он обнял её за шею, расплакался и упал. Уже не думал он больше.

Сан Саныч кашельно рассмеялся и поскорей ухватился за живот.

— А что здесь смешного? — спросил Вадик.

— Он умер, — ответил Сан Саныч и расхохотался.

Против своей воли Вадик прыснул и тут же накрыл обеими руками рот. Сделалось ещё смешней. Бывает: думаешь — глупо, а потом вдумываешься в эту глупость, вдумываешься — и смех дурацкий берёт. Не имея сил бороться, Вадик разжал рот.

Долго смеялись и хохотали: в Африке умерло сто тринадцать человек.

— Или ещё такой знаю, — Сан Саныч отсмеялся. — Шёл Толстой в Оптину пустынь, мудрость искать, — а по пути ему мужики всё попадались: безграмотные и бестолковые. Один спросит — как рубашку стирать? Толстой остановится, расскажет. Другой спросит — как дочку назвать? Толстой остановится, присоветует. Или: какой рукой креститься — левой или правой? Толстой остановится, и этому научит. Часто останавливался Толстой, долго он шёл. Оставалось ему вёрст с десяток, а тут ему навстречу старец спешит: «Лёв Николаич, а Лёв Николаич! Хотите одной мудрости научу?». А Толстой останавливается, бросает взгляд на лапти чахлые, вспоминает дорогу свою мудрёную и домой поворачивает. Старец его обгоняет и спрашивает: «Что случилось, Лёв Николаич? Что случилось?» А Толстой пинает камень, не сбавляя шага, и ему отвечает: «У меня и под ногами этой мудрости пропасть!»

Тишина мертвецкая: даже мухи затаились.

— И что? — спросил Вадик робко. — Этот тоже умер?

— Представь себе! И этот!

Ну мертвецы — что? Давай смеяться — кто кого пересмеёт.

— А ещё такой знаю… — Сан Саныч схлопнул кулак, будто смех поймал. — Ехал раз Достоевский в электричке — в Электростали он живёт, домой возвращался. Ну, Серёжка Достоевский, студент и пропойца, — да речь вообще не об том. Ехал он, значится, «Братьев Карамазовых» читал. Видит вдруг — Дмитрий Быков впереди сидит, с молоденькой хихикает и разговаривает. Ну, Достоевский что — пьяный, как всегда: движухи хочется. Открывает форзац, пишет: «Дмитрий, я очень много вас читал, подпишите мне эту книгу, пожалуйста». Попросил передать старичка какого-то. Возвращается скоро книжка, а там ручкой Быковской написано: «Это, конечно, не моя книга, но тоже хорошая». И роспись.

Вадик уже заранее смеялся:

— И что? Быков твой тоже помер?

— Да нет, как видишь. Живой, ходит.

Тут они заржали, как сволочи.

Потом Сан Саныч в круглосуточный сгонял: взял пива и рыбки. Газету расстелил на столе, воблу достал, стукнул… Прихлебнул…

— Слушай, а мертвецам разве полагается? — спросил Вадик и кивнул на пенистый бокал, и шею потёр, будто верёвку ощупывал.

— Конечно. Мертвецам всё можно! — махнул жирной рукой Сан Саныч.

Вадик осторожно припил пива и уставился на свои исхудалые пальцы:

— А прикольные у тебя анекдоты… Я как-то даже и не ожидал.

— А то ж! — Всплеснулось пиво бойко. — Я тебе говорю — это всё от одиночества мертвецкого. Дружба дружбой, а похороны врозь… И поделиться горем не с кем! В древности — не то!.. Протагор, говорят, всю дорогу всех высмеивал да вышучивал, а остальные рыдали, бестолочи: просили Харона ему по башке веслом тюкнуть. — С серьёзнейшим видом Сан Саныч палил воблин пузырь зажигалкой. — Юмора у них нема! Вот братские могилы — хорошая традиция была. И не скучно! — Завоняло.

— Слушай, а почему мы не говорим о том, что было до? — спросил Вадик, слизывая пену с губ и берясь за воблу.

— А это всё неважно теперь! — сказал Сан Саныч с забавностью — и примолчал. Но даже в молчании своём он всеобразно щурился и гримасничал. — Как тебе смерть вообще?

— Да ничего, потихоньку.

Раскопали где-то пластинки Вертинского: уплясывались под них как очумелые. Читали Блока, писались от смеха. Сан Саныч даже предлагал на кладбище сходить, ещё ребят позвать, — но Вадику всё неловко было:

— Как-никак я новенький…

Сан Саныч предложил тогда просто сходить — на могилке соснуть. Вадик заметил, что спать на могиле — не очень смешно.

— Ну да. — Сан Саныч снял иглу с пластинки. — А всё-таки скучновато.

Решили позвать женщин. Да не абы каких, — а лёгкого поведения. (Гроб спрятали в кладовку — чего лишний раз барышень смущать?)

Прикатила синяя газелька, из неё вышел явный сифилитик в майке и шлёпанцах и сморкнулся в левую ноздрю (не знаю, чем правая ему не угодила). Потом распахнул заднюю дверь и вывел — однобровую, узкобёдрую, с какими-то чудовищными ляжками. Потом — то ли девственницу, то ли блудницу, сложно было угадать, да один чёрт, страшная как утопленница (Сан Саныч шепнул Вадику на ухо: «Мандарылая какая-то»). Ну а третьей — вообще беременная старуха оказалась. Вадик со смущения даже на «вы» ей говорил:

— Ой! Вы, то есть…

Решили всех посмотреть. Уехала газелька — через полчаса приезжает другим составом. Уже тут были и «Гений чистой красоты», и «Мимолётное виденье», и даже «Когда из мрака заблужденья…».

Продажная любовь, конечно, всем плоха… Всем!.. И безнравственна, и груба, и бесстыдна… Но дешева зело, — вот и популярна.

В общем, не до разговоров о жизни и смерти покойникам стало. Сан Санычу достался Гений Красоты, а Вадику — Виденье.

И вот, лежит Вадик со своей избранницей на кухне (раскладушку себе поставили: хорошая раскладушка, советская — во все бока тычет): лежит, и стыдно ему, что тело у неё такое тёплое, а он — вот — мертвец. А Виденье — курит безразлично, оборачивается к нему лицом — и говорит:

— Странный у тебя друг…

— Это он мёртвый просто.

— А. Бывает.

Как смена кончилась, девушки вещички хвать — и вон из квартиры. Перед уходом оставили Сан Санычу и Вадику по увесистой пачке рублей. (Видите ли, у мертвецов всё шиворот-навыворот.)

Стал Вадик пачку свою пересчитывать, а в ней записка спряталась: на носовом платке писанная. Вадик сунул её в рот и ушёл в ванную. Прежде чем читать — смыл воду в унитазе. Он был не дурак.

Записка же оказалась вот какого содержания:

«Вадиг, милый, твой друг очинь страный. Он маей калеге расказывал пра деда сваево. Марозил шо-то вроде: «Такой сзаббавный, у нево одной руки нет». Нам стало страшна и мы ушли. Он страный и шутки у нево дуратцкие. Я думаю, что он от лукавова. Лучэ с ним не вадись.

Твая В.»

Он перечёл записку, поправил все ошибки красной ручкой (удачно оказавшейся рядом), сложил платок треугольником и припрятал в нагрудный карман (Вадик умер в свитере с нагрудным карманом). Потом в зеркало глянул — любопытно стало, каков он. Заметил на шее засос. Вадик улыбнулся нахально и — засос потирая этот — вышел из ванной.

— Ну-ка! Убери этот разврат! — Сан Саныч взнегодовал.

— А что такого?

— У тебя трупные пятна должны быть. А эти — живые.

Сан Саныч задрал рубашку и показал свои трупные пятна. Было слегка похоже, что они нарисованы фломастером, но Вадик послушно залепил своё негожее пятно широким пластырем.

Но что дома торчать? Даже мертвецам дома скучно. Поехали в центр.

Сначала заскочили в Ленинскую библиотеку, где бросались в посетителей заранее заготовленными фекалиями, потом разбудили Ленина, предложили выпить брудершафт, а он не отказался. На стройке нашли ведёрко белой краски и перекрасили задницы всем кавказцам на Красной площади. В царь-колокол звонили, торец ГУМа обоссали, маленького мальчика за уши протащили от Маросейки до Мясницкой. Дарили бездомным конвертики с соплями, стреляли сигареты, пинали собак и даже видели ментов.

Одно слово — нет пределов мертвецкому веселью!

Починив бесчинств, двинулись к Лубянке. Там Сан Саныч Вадика и бросил со словами:

— Ща вернусь. Не разлагайся.

А Вадик сел на парапет, щёку подпёр и закурил в даль меланхолично. Он так и при жизни умел, но в смерти все дурные и хорошие качества обостряются: вот и теперь он — остро меланхолировал.

Возвращается Сан Саныч, а на пальце у него — шкелет кошачий.

— Во! — говорит. — Хорошо, что запомнил, где закопали.

— Что это?

— Ну ты чего? Я мёртвый, а не слепошарый. — Сан Саныч поджал губы шкодливо. — Влюбился! В живую! — Он протянул дохлую кошку. — Вот тебе невеста по сословию. Целуйтесь!

— Да не буду я её целовать! — Вадик бросил шкелет на дорогу и чья-то машина хрустнула по нему.

— Как знаешь. — Сан Саныч перестал улыбаться, вытер руки о волосы и сунул их в карманы.

Пошли они по Театральному проезду: там здания всё важные, надутые! Машины ездят неугомонные… И эти потешные живые! — куда-то торопятся, боятся опоздать… Поначалу Сан Саныч шёл и от всей души плевался им в хари, а как свернули в Неглинную — перестал.

Вадик семенил за ним и боялся отстать. Сан Саныч — шагал широко и невнимательно, да помалкивал скверно.

Потом вдруг — бросил:

— Работу тебе найти надо… Тебе сколько уже? Месяца два? Совсем большо-ой. Пора! Пора!..

— Какую ещё работу? — Вадик недоумённо повернул голову.

— Не знаю. В цирке, например. Будешь жонглировать, кувыркаться и рожи корчить. Я научу.

— Зачем это?

— Ну так. Для отвода глаз.

Неглинная здесь была уже почти бульваром: какой-то шансоньер стоял с аккордеоном и пел французские песни, пытаясь нагнать на всех Парижу. Вадик бросил ему монетку.

— А ты что делать будешь? — спросил он Сан Саныча, когда догнал его.

— Следить за процессом.

Вадик остановился. Сан Саныч, пройдя несколько шагов и заметив, что Вадик потерялся, — остановился тоже. Аккордеон звучал. Поп сидел на лавочке и курил: да поглядывал на них, как-то хитро жмурясь.

— И чем тогда это отличается от жизни? — сказал Вадик довольно громко (между ними было шагов пятнадцать).

— Бес его знает, — сказал Сан Саныч и показал язык.

— Жизнеутверждающе, — сказал Вадик, но языка показывать не стал.

Вечерело. Шаги шлёпались о мостовую; прохожие не обращали внимания на покойников (даже носы не воротили, хотя амбре стояло завораживающее), — только дома́ сердобольно играли окнами (закат). Мысли Вадика были смутные и тоскливые, сумрачные и невнятные — такие, каких и словами не скажешь.

Он думал, что мысль — всегда немножко убийца: и чтобы верить в хорошее, надо немножко себе врать…

Но Сан Саныч скоро заставил его забыть эту ерунду и сумятицу: они забурились в бар на Кузнецком — и там уже совсем распоясались. Много было весёлости и одушевления искреннего!

Выносили их на руках (но не в знак благодарности). Ночь была свежая, мокрая и уютная — при всём своём жёлтом безразличии. Хотелось заходить в переулки и дворики, садиться на облезлые скамейки и слушать тишину…

— Ну всё, скука. Домой! — пихнул Вадика в плечо Сан Саныч. — Главное ж тут со скуки не помереть.

Вадик не спорил.

Спустились в метро. Сан Саныч опять рассказывал анекдоты, но Вадик держался за холодный поручень и что-то тихонько себе подозревал… Тогда Сан Саныч вдруг перешёл на частушки:

Помирать мужик собрался —

Богу душу отдаёт.

Газ, верёвка, ножик, мыло —

Ни в какую не берёт!

Пассажиры навострили уши. Некоторые — пересели ближе.

А кастрюлек наших Данте

Отродяся не видал.

Варят зад пока не скажут:

«Стой, al dente[6], вынимай».

Пальцы побежали по поручню: небритое лицо приблизилось. Там и две фанатки объявились: одна — даже с ребёнком.

Сан Саныч взял в руки невидимую балалайку и продолжал концерт:

Я влюбился в девку красну —

Безотказная она.

Брюхом наградить не страшно —

К ней хожу в могилу я!

Небритое лицо исказилось, фанатка закрыла уши руками, ребёнок заплакал. Пока не началось избиение артиста — Сан Саныч и Вадик сошли. Да и станция, кстати, нужная была.

— Зря ты это в метро… — говорил Вадик по пути домой. — Не над всем же смеяться можно.

— А над чем нельзя?

Вадик задумался:

— Над тем, что ранит.

— Тогда легче смех запретить! — Тут Сан Саныч остановился, громко бзданул и принюхался: хорош! (И пусть гадко пахнет, — но уж таков Сан Саныч.)

Дома было ожидаемо кисло: пришлось опять пить, курить и звонить в морг. Пока Сан Саныч болтал с патологоанатомом, Вадик несколько раз сбегал в ванную и перечитал записку.

— Слушай, а может позвоним, а? — подсел он к Сан Санычу, который уже рассказал все анекдоты и положил трубку. — Ну… девочкам…

— Понравилось? — Сан Саныч положил Вадику руку на плечо. — Вот на работу выйдешь — тогда и звякнем…

Рука тут же оказалась сброшена и беспомощно валялась на спинке дивана. Сан Саныч не растерялся и почесал ей подбородок.

— Опять ты начинаешь! — Вадик встал. — Как будто человека из меня сделать хочешь! Ты… Ты… — Вадик вгляделся в Сан Саныча, согнулся пополам, завязал шнурки (у покойников не принято обувь снимать), чихнул и только тогда понял: понял и рассмеялся. — Да ты живой! — Вадик разогнулся.

— Мальчишка! — сказал Сан Саныч раздосадовано и ушёл на кухню.

Вадик обиделся и пошёл к полке: он схватил книжку и открыл наугад:

«…подчинено основному закону мира дьявольского; оно не существует, а кажется…»

Вадик захлопнул книжку и заходил:

— Да! Да! Это тебя Федяка с Васьком подослали! — кричал он в пустоту. — Еда, смех, женщины! Ты мне всё как мертвецкое подносил, а оно — живое! Думал обдурить, да? Но я-то честен с собой! Я умер! У-мер! — Вадик замолчал и принялся кусать губы.

Сан Саныч показался в проёме двери и бросил на Вадика взгляд усталого коня. Он прошёл в комнату и остановился посредине. Он молчал.

А Вадик лепетал смущённо-громко:

— Т-ты… ты искуситель! — И прибавил поуверенней. — Ты жизнью меня искушал!

Между ними стоял гроб.

— Кончай уже, — сказал Сан Саныч измождённо. — Вечно ты мнёшься на пороге… Ну, не ссы. Говори уже.

— Что говорить?

— Ты знаешь.

— Что знаю?

— Ты знаешь. — Сан Саныч зевнул и отвернулся. Он уже не напоминал мёртвого шалопая. Руки у него были сложены за спиной и как бы грозили. — Я жду.

Тут Вадик с немертвецким трепетом осознал, что его вконец искусанные губы прямо сейчас скажут что-то ужасное: не мелкое богохульство, без которых ни один русский человек существовать-то не может, — а нечто страшное и непоправимое. Десяток слов отделял его от неминуемой беды. Он уже предчувствовал руки, ложащиеся на шею, и предвидел искажённые улыбкой лица, которых — не существовало…

— Жизнь… — начал он наконец, как намагниченный.

— Ну? Дальше?

— И ложь…

— Ну-ну? Это совсем не сложно.

— Это… од…

В дверь позвонили. Сан Саныч и Вадик переглянулись.

— Сначала скажи, — проговорил Сан Саныч спокойно и повелительно.

— Да я только открою… — Вадик почувствовал себя школьником.

— Не раньше, чем скажешь.

— Всё-таки люди ждут…

— Подождут, не сдохнут. — Улыбка повисла на краешке губ.

— А всё-таки…

Сан Саныч пнул диван, стул, гроб, крикнул: «Пошёл вон!», — и улёгся в гроб, на каждый глаз положив по пятаку: как будто загорать собрался. Вадик пожал плечам и пошёл открывать.

За дверью ждали Федяка и Васёк: они были удивительны, как удивительна зелёная трава для человека, месяц не бывавшего на улице.

— Блин, ты прости нас, Вадь…

— Мы реально забыли, что гроб занесли…

— Хотели в тот же вечер забрать…

— Но тупо забыли…

— Это розыгрыш…

— Жёстко вышло, прости…

— Ничего, ребят. — Вадик зашёлся румянцем. — Я уже разобрался. Всё хорошо. Только… как вы Сан Саныча уговорили в гроб-то лечь?

Федяка и Васёк переглянулись.

— Какого Сан Саныча? — спросил Васёк.

— Да вот же, лежит… — Вадик дал им дорогу. — Вы не слышали криков?

— А-а-а! Этот? — Федяка рассмеялся со всем бесстыдством. — Из воска твой Сан Саныч!.. Хотели настоящего положить, но решили, что это слишком будет. В юморе оно ведь что главное — палку не перегнуть!

Федяка посмотрел на Вадика — и понял: перегнули.

Васёк посмотрел на Федяку — и понял: это была тупая идея.

Вадик посмотрел на них обоих — и понял: живой.

А Сан Саныч не смотрел, — ему мешали два пятака. Но человеку с глазами могло показаться, что он украдкой улыбается.

Июль 2018

Комментарии. Примечания

Я смотрел и пытался осознать… мне было трудно сразу в это въехать… хотелось всё тщательно осмыслить… Рибо был прав… «Видишь лишь то, на что смотришь, а смотришь на то, что уже запечатлено в уме»…

Селин. Из замка в замок

Взявшись хлопотать об издании романа Н. Д. Немцева «Ни ума, ни фантазии», редактор столкнулся с рядом проблем, затрудняющих понимание этого романа современным читателем: текст явно нуждался в тщательном комментарии. К счастью, специалисты ещё не перевелись.

В своём комментарии мы не будем касаться биографии Н.Д. (в данной области трудно оставаться лицеприятным), его читательских преференций (автор бравирует ими на каждой странице), анализа текста или же особенностей его поэтики. Уже установлено и является общим местом, что это образец дилетантской беллетристики, интересной только специалистам. Данный комментарий берёт на себя задачу исправить это положение и прояснить некоторые моменты для широкого читателя.

Несколько слов о самом тексте. Первое издание состоялось в 2019 году, второго — не последовало. Распространялся роман и через Интернет, но как-то стыдливо, поштучной рассылкой. Наше (второе) издание воспроизводит текст первого издания, сличённого с авторским автографом, найденным при разборе личного архива Н. Д. Немцева.

(7) А. Ф. Шульгин. — В собрании сочинений философа и натуралиста Александра Фёдоровича Шульгина мы не обнаружили строк, приведённых в данном эпиграфе. Однако сходный пассаж содержится в романе Поля Тальмана «Езда в остров любви», переведённом Тредиаковским: «И злодеи его говорят только, что он немножко угрюм, а такой-де преразумный, да коли-де кого уж полюбит, так прямо и полюбит»[7]. По всей очевидности, Немцев имманентно сконтаминировал несколько цитат.

(11) Ну, то есть. Ну, может быть. Или про… — Немцев неоднократно заявлял, что его главный художественный принцип — это принцип неопределённости (им, в частности, объясняется робость Ноликова). Приведём слова Немцева из переписки с Е. Давыдовым: «…как только скажешь окончательное слово — всё: ложь начинается. Не бывает окончательных слов, вот что»[8]. Есть соблазн интерпретировать эти слова как своеобразное осмысление принципов полифонии Достоевского, изобретённых Бахтиным. Но, во-первых, Немцев терпеть не мог Достоевского (по воспоминаниям иллюстратора первого издания «Ни ума, ни фантазии» П. М. Кондратенко, когда он спросил Немцева про Достоевского, тот отвечал: «Достоевский? Неплохой писатель»[9]), а во-вторых, в его словах звучит явная попытка самооправдания (сходной чертой характера обладал и Карл Густав Маннергейм).

Ответ писателя Е. Давыдова мы находим достаточно остроумным, чтобы здесь процитировать: «Это довольно близко к истине, но чертовски коряво. Уж по-моему, если говоришь „а“ и затыкаешься, — то „б“ договаривает кто-то другой. Точку надо уметь ставить и грамотно, и чётко»[10]. Далее следует обсуждение клипа Brian Jonestown Massacre «Detka, Detka, Detka», — что уже выходит за пределы нашего исследовательского поля.

(27) Роман вышел знатный. — Читателю может показаться, что вставные новеллы и рассказы о ненаписанном, к которым Немцев очевидно тяготеет (см. сцены из вставной пьесы), — это своего рода скерцо. Однако, по свидетельствам В. Т. Бабенко и А. С. Дежурова, — эти вещи были написаны. В частности, и роман про Агасфера (см. комментарий к 116).

Что интересно, хотя сам Немцев был открытым антисемитом (к тому же демонстративно использовавшим Ветхий Завет в качестве папиросной бумаги), — еврейский дискурс в его произведениях довольно постоянен.

(39) Сами всё, сами!.. — Неожиданно яркий эпизодический персонаж Володя послужил почвой для полемик среди исследователей. Если верить биографу Немцева — Д. М. Албацу, — в одной из бесед Немцев обмолвился, что под Володей разумеется Владимир Путин (был такой президент в России)[11]. Гипотеза чрезвычайно основательная, хотя некоторые склонны считать, что подразумевается В. В. Набоков, которого Немцев в ту пору ожесточённо критиковал: как, кстати, и Маннергейм; правда, К.Г. критиковал не писателя, а его отца, политика (см. комментарий к 54).

(48) Каждый в своей клетке. — Е. С. Ушакова, в салоне которой Немцев часто бывал, в мемуарах описывает такой эпизод: «Очень странная туса это была. Выпили вообще немного, а он уже стал кривляться. Завязал рукава свитера — типа как в дурке, — сел на пол и рычал на нас. Стрёмно было»[12]. По дневникам Немцева понятно, что сам он в это время был уверен в собственной сочинённости. И хотя то не был чистого рода солипсизм, здесь явно прослеживается склонность Немцева к близоруким обобщениям.

(55) Приглашение на прогулку. — Такой подзаголовок для десятой главы явно пикирует Набокова (пародийность подчёркивает и то, что глава посвящена пьянке). Сам Немцев называл Набокова «прохладным трупом, который не воняет»[13], потому как он «даже ни разу не лажает»[14]. Стоит отметить, что «лажу» Немцев постулировал в качестве основного элемента творческого процесса (см. «Ненаписанный шедевр», Н. Н. Огородов).

(56) Это что? Коньяк? — Алкогольный мотив (особенно в линии Петька́) — один из важнейших в романе Немцева. Произведя подсчёт алкогольной семантики, мы пришли к выводам, что пиво упоминается 49 раз, вино — 23, водка — 99, виски — 14, абсент — 8, коньяк — 33, прочие алкогольные напитки — 58 раз. Это довольно странно, ведь Немцев, по свидетельствам современников, совершенно не пил.

Также частотны слова «фонари», «гуси», «брови» и «занавески». Очевидно, что под гусями разумеются гуси, которые спасли Рим. Постоянно фигурирующие в портретах брови — свидетельствуют о некотором фетише автора. Настойчивый образ фонарных столбов (и неестественного света вообще) — по всей вероятности, наследие увлечения Немцева оккультизмом. Жёлтые занавески — отсылают нас к Брюсову.

(79) 22 апреля 1870 — 21 января 1924. — Ввод Ленина в повествование и уделение ему роли «бога из машины» в выяснении отношений Ноликова и Нади был неоднократно оценён исследователями как «неубедительный» (А. А. Давыдов). Мы же склонны соглашаться с Ю. Н. Бахтиным, утверждавшим, что «понять жанр произведения можно только поняв жанровую борьбу внутри текста»[15]. Эта компонента, пусть неудачная художественно, позволяет рассматривать «Ни ума, ни фантазии» как плутовской роман. Однако интересно другое: а именно, что Немцев даже тут допускает ошибку: Владимир Ленин родился 17 апреля.

(81) Феномен смерти касается до всего, а феномен жизни сводится к спонтанным путешествиям молекул. — Мы (Н. Н. Огородов) имеем все основания полагать, что в образе Чемоданова сатирически выведен Комментатор (Н. Н. Огородов). (Ср. 96: обменивались философемами, фантазмами, взглядами на историю, мыслями об искусстве и, в первую очередь, о литературе.)

(101) Это литература, а не пирожки. — Ближе к центру романа в Немцеве просыпается памфлетист и обличитель. И. А. Панкеев первым установил, что сцены, в которых Ноликов и Петёк посещают некое литературное объединение, — своеобычно искажённые восприятием Немцева занятия творческой студии А. С. Дежурова, на которую он стал ходить осенью 2017 года. Не имея материала для продолжения романа, Немцев берёт его из своей биографии — чем и объясняется рыхлость и невыразительность этих сцен (подобная желеобразность прослеживается и в других его романах — «Русский бунт» и «Вздох на заказ»).

(109) Козявка размером с Астрахань. — Очередное доказательство того, что Немцев как сатирик исключительно слаб. Е. Давыдов, по прочтении этой главы, писал: «Слушай, ну по-моему, так себе; и трёп этот о сущности России совершенно ни к чему»[16]. Мы со своей стороны заметим, что сравнение козявки с Астраханью довольно неудачно: Астрахань безумно красивый город и к тому же совсем небольшой. Комментатор (Н. Н. Огородов) родился в нём — и таковым фактом может только гордиться.

(112) Но ни листьев, ни тропы, ни деревьев — Ноликов уже не наблюдал. — В черновой редакции восемнадцатой главы, вслед за цепочкой «ни — ни — ни» — следовал буквальный повтор, но уже с «и — и — и». Мало того, что это имплицитный намёк на Нагорную проповедь («но да будет слово ваше: „да, да“, „нет, нет“ [NB: в Елизаветинской Библии „ей-ей“ и „ни-ни“ — Н.О.]; а что сверх этого, то от лукавого»[17]), здесь явно прослеживается любимая идея Немцева о нераздельности противоречий. Ноликов — и видит, и не видит. Напрашивается вывод, что назван роман «Ни ума, ни фантазии» — с известной долей кокетства.

В одном из писем Немцева читаем: «Добро-зло, читатель-автор, Бог-Дьявол, менты-преступники… что-то одно обособляет себя от чего-то другого — и только затем, чтобы как-то себя назвать»[18]. Правда, как и всё удачное у Немцева, — мысль это не своя, а заимствованная; в данном случае, у английского мистика и геометра Уильяма Блейка

(117) По Финскому заливу. — Один из немногочисленных намёков на ненаписанный историософский роман о Маннергейме (см. подробнее «Ненаписанный шедевр», Н. Н. Огородов). Роман писался трижды (если не считать юношеского черновика, где место Маннергейма занимал Агасфер) — все три раза совместно с Комментатором (Н. Н. Огородовым), и все три раза (по вздорному характеру Немцева) роман сжигался в алюминиевой кружке. Но это не всё. После уничтожения последней редакции Немцев порвал всякие отношения с Комментатором (Н. Н. Огородовым), мотивировав это так: «В процессе вдумывания — видится мне — ты дошёл уже до полноценного отказа от мозга. Поздравляю! Но я предпочитаю другие пути для прогулки мысли. Адьё»[19]. (Отметим, что французского Немцев не знал.)

(128) Вариаций Антонио не слышали, наверно? — В. В. Велемирова в своей работе, посвящённой влиянию немецких романтиков на творчество Немцева (именно она первая предложила термин «метаромантизм»), делает исключительно меткое замечание: «Проза Немцева выстроена по принципу музыкальных вариаций: он возвращается к двум-трём темам, постоянно модулируя их звучание»[20]. От себя добавим, что связано это не с музыкальными способностями Немцева (по воспоминаниям современников, играл на гитаре он исключительно плохо), а — до известной степени — с отсутствием жизненного опыта. Отсюда возвращение к одним и тем же темам и неспособность, например, взяться за тему Гражданской войны в Финляндии.

(136) Разбитую кружку дважды не клеят. — Можно со всей уверенностью сказать, что здесь особенно ярко проявляется ключевая особенность психологии творчества Немцева. Довольно часто, обидев человека, Немцев пишет как бы от его лица (не пытаясь, впрочем, наладить отношений в реальности). В данном случае, по всей вероятности, таким образом проявлена реакция на разрыв с Комментатором (Н. Н. Огородовым). В дневнике Немцева читаем: «Когда человек — во всей своей многосложности — выходит из твоей жизни, он оставляет за собой всего лишь точку. И что лучше? Бесконечно договаривать или бесконечно упрощать?»[21]. От себя заметим, что Немцев крайне редко отзывался тепло о своём окружении (см. комментарий к 157).

(145) На самом деле, Жуковский. — Эпиграф к двадцать третьей главе носит игровой характер. Дело в том, что в 1837-м году Жуковский атрибутировал своё стихотворение как пушкинское (дав ему название «Стихи, сочинённые во время бессонницы»). В 1930-е подлог раскрыт Б. В. Томашевским, хотя в некоторых изданиях стихотворение всё ещё значится за авторством Пушкина. Современная наука имеет основания полагать, что последняя строчка — «тёмный твой язык учу» — всё-таки принадлежит перу Пушкина[22].

(147) Пятый акт был написан только чтобы не огорчать пальцы. — Характерный пример самооправдания в творчестве: Немцев, очевидно, сознаёт, что во второй половине романа говорить ему уже нечего, — однако он продолжает судорожно договаривать. Бунт против сторонников формализма? Возможно, — но не доказано. (См. комментарий к 54.)

(159) Выглядел он как огромный сморщенный и недовольный жизнью сигаретный бычок. — Заметим, что такими словами Немцев отзывается о Петьке́, чьим прототипом несомненно был ближайший друг и впоследствии биограф Немцева — Д. М. Албац. Даже Г. И. Шестопалов — знаменитый кардиохирург — в главе-прологе выведен как недалёкий и приземлённый персонаж.

(162) Хороший фашист. — Провокационый экфрасис названия 26-й главы несёт в себе отпечаток общения Немцева с анархистскими группировками

(170) Раздался голос Летова. / — Не надо. Пожалуйста. — Возникает весьма непраздный вопрос: почему Ноликов, у которого на футболке «Гражданская Оборона», просит выключить Летова? Высказывались предположения, что здесь должно было быть: «голос Самойлова». Вероятно, это именно так, хотя у нас нет никаких оснований так утверждать.

В главе представлены отрывки из трёх англоязычных песен. В порядке их следования: Arthur Lee — «Somebody’s watching you», Bob Dylan — «Stuck Inside The Mobile With The Memphis Blues Again», Doors — «Hello, I Love You». На 195 (Мне стало жаль себя, Сибирь, гитару и Бориса) цитируется песня Вени Д’ркина (Алексея Литвинова) — «Случай в Сибири». В остальном пространстве романа мы не обнаружили ни одной цитаты.

(177) Пока люди рассказывают истории — они живут. — Эту фразу можно было бы модифицировать в более явственный рупор идей Немцева: «Люди живы — пока придумывают» (находим в дневниках). Также эта запись проясняет, зачем в главе цитируется песня «Вечная весна в одиночной камере». По Немцеву, одиночество онтологично. Однако мы должны помнить, что Немцев мыслитель увлечённый, но неглубокий.

(196) И одним махом весело шагает куда-то за горизонт. — Сцена самоубийства Нади вызвала среди исследователей немало споров. К сожалению, даже Д. М. Албац не смог установить биографичность этой сцены. Немцев признавал как её списанность, так и её выдуманность.

(216) — А про то, что у неё рак — знаешь?/ — Знаю./ — Очень своеобразный и трогательный отклик на разрыв с Комментатором (Н. Н. Огородовым). Правда, Немцев так шифрует этот душевный отклик и контаминирует выдумку с реальностью, что начинает казаться, будто он действительно любил девушку больную раком.

(222) Я уже умер? — Сцена шахматной партии с Чемодановым — однозначно позаимствована из фильма Бергмана «Земляничная поляна».

(237) Но человеку с глазами могло показаться, что он улыбается. — Комментатор (Н. Н. Огородов) имел однажды случай посетить с Немцевым музей восковых фигур. Он — Немцев — обладал таким задиристым и заразительного свойства смехом, что мы — Огородов — даже теперь готовы его простить. В конце концов, пусть в «Ни ума, ни фантазии» больше нет Маннергейма, зато в романе есть и ум, и фантазия.

(240) Сам он в это время был уверен в собственной сочинённости. — Решение присовокупить к роману комментарий за собственным авторством — это, безусловно, забавное решение, но маловразумительное. Если даже забыть про то, что Немцев перевирает все факты, — его комментарий не несёт в себе никакой художественной ценности.

По всей очевидности, Немцев считал, что откомментировав сам себя — он как бы утвердится в реальности. Мы можем пособолезновать ему, хотя и не в полной мере, — ведь, в отличие от Немцева, автор этих строк счастлив быть уверенным в собственном существовании.

Н. Н. Огородов

Примечания

1

Печатные книги, изданные до 1501 года.

2

На самом деле, Жуковский.

3

Хотя мастера пишут правила / Для мудрецов и дураков/ Эти правила не для меня, Мам. (Англ.)

4

Когда музыка твой единственный друг: / Танцуй на углях — как она говорит. / Музыка — твой единственный друг / До самого конца. (Англ.)

5

Только в одном я правда уверен: / Что всё живущее — когда-то умрёт / И всегда будут те, кто хочет знать, почему? / И на каждый привет — всегда будет прощай. (Англ.)

6

На зубок (ит.). Агрегатное состояние макарон, когда серёдка твёрдая и хрустит.

7

Василий Тредиаковский. Сочинения и переводы, как стихами, так и прозою. — М.: Наука, 1977. — С. 99.

8

Давыдов Е. Немцев Н. Из переписки русских писателей. — Владивосток: 版社 海参崴, 2077. — С. 279.

9

П. Кондратенко. Жил один персонаж. — Волгоград. Прогресс, 2071. — С. 55.

10

Немцев Н. Давыдов Е. Из переписки русских писателей. — Владивосток: 2077. — С. 279.

11

Д. М. Албац. Никита Немцев: pro et contra. — М.: Изд. центр РГГУ, 2069. — С. 98.

12

Е. Ушакова. Былые времена, или ускользающее пшено. — М.: Филёвские чтения, вып. 9, 2068. — С. 145.

13

Н. Немцев. Дневники. — СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2075. — С. 353.

14

Там же. — С. 354

15

А. Веселовский. Историческая поэтика. — М.: Высшая школа, 1989. — С.66.

16

М. Токарев. Это мы, кубики. Статьи, эссе, стихопроза. — М.: Издательство Андеграунд-Йоу.2045.

17

Мф. 14:20

18

П. Кондратенко. Жил один персонаж. — Волгоград. Прогресс, 2071. — С. 199.

19

Из личного архива Н. Н. Огородова.

20

Велемирова В. Немцев и немцы. — СПб.: Ангедония, 2066. — С. 77.

21

Н. Немцев. Дневники. — СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2075. — С. 353.

22

Лотман Ю. М. Пушкин: Биография писателя; Статьи и заметки, 1960—1990; «Евгений Онегин»: Комментарий. — СПб.: Искусство, 1995. — С. 15.

Content

Ни ума, ни фантазии
Никита Немцев

Предисловие

Ни любви

Висельники

Две половинки

Писательский роман

Ни тюрьмы

Заводик времени

Будни Аэрославля

Часовичок

Человек на скамейке

Приглашение на прогулку

Остров Татышева

Тихая тьма

Ни правды

Призрак коммунизма

Русская колея

Безымянная

История одного объединения

Вопрос оптики

Байки Мироздания

Маленькая-большая трагедия

Пропадают люди!

Японский дурак

Ни воли

Бессонники

Тактичный вопрос

Хороший фашист

Как Колобок

Коробок

Сказка о Шищь Мищи

Ни смерти

Самый тихий час

Мордованская ночь

Человек из пачки

Плясало сборище костей

Комментарии. Примечания

Примечания