Кэтрин Уэбб

Потаенные места

Katherine Webb

THE HIDING PLACES

Copyright © 2017 by Katherine Webb

First published in 2017 by Orion, a division of The Orion Publishing Group Ltd., London

All rights reserved

Перевод с английского Михаила Тарасова

© М. В. Тарасов, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019 Издательство АЗБУКА®

Предисловие

В день убийства небо над Слотерфордом было низким. Тучи почти касались верхушек деревьев, и шел проливной дождь. Щедрый, обильный летний ливень, первый за несколько недель. Жители деревни утверждали, что проснуться в такую погоду не к добру. Это были суеверные люди; повсюду они видели знамения и предвестия, от которых стоило ждать самого худшего. Сид Хэнкок клялся, что речка Байбрук, протекающая у фермы Медовый Ручей, покраснела. Слушавшие сокрушенно кивали головами, хотя убийство произошло не так близко от берега, чтобы кровь могла окрасить воду. Вулли Том, который держал стадо овец на небольшом земельном участке, расположенном на вершине холма, говорил, будто знал, что кого-то настигнет смерть, с тех самых пор, как весной одна из его овцематок родила двухголового ягненка. С того времени он везде носил с собой высушенную кроличью лапку – на случай, если тень смерти упадет на него. В Слотерфорде гибель людей не была диковинкой. Но такого здесь еще не видывали.

Особенно тревожила полнейшая безвинность жертвы. Никому в голову не приходило ни одной дурной мысли о погибшей, и никто не мог вспомнить ни одной жестокой или постыдной вещи, которую бы она совершила. Больше всего поражала несправедливость содеянного. Тяжелой болезнью можно захворать запросто, бывают и несчастные случаи со смертельным исходом. Всего год назад шестилетняя Энн Гиббс упала в колодец, расположенный в самом начале дороги к Форду, когда перелезала через каменное ограждение, призванное предотвращать именно такие несчастья. Она утонула из-за неосторожных слов брата, напугавшего ее рассказом о том, что в колодце живут феи. Апоплексические удары, простуды и сердечные приступы собирали свою ежегодную жатву, унося близких людей, но, если ваше время вышло, с этим едва ли можно поспорить. Разного рода трагедии встречаются на каждом шагу, но чтобы кто-то из местных жителей пал жертвой такой жестокости, да еще без всякой причины… Это казалось противоестественным и было неподвластно их пониманию. И все они задавались вопросом, не является ли этот чудовищный акт насилия лишь началом – первым в череде многих.

1. Три девушки

Утром Пудинг задержалась у маленького окна наверху лестницы и увидела мать на лужайке перед домом. Луиза Картрайт стояла у каменной ограды за домом, глядела на мокрые кочки огороженного выгула для скотины, который тянулся вниз по склону долины, и вертела в руках что-то, чего Пудинг не могла разглядеть. Час был ранний, и солнце еще не поднялось высоко над горизонтом. Небо было бледным, но чистым и ясным. Все говорило о том, что предстоит еще один жаркий день. Сердце у Пудинг слегка сжалось, что в последнее время случалось все чаще. Она немного подождала, но когда мать не повернулась к ней и не двинулась с места, Пудинг продолжила спускаться по лестнице, теперь уже медленнее. Тихое похрапывание доносилось из полумрака, царящего в комнате родителей, где все еще спал отец. В прежние дни он был первым, кто поднимался по утрам, успевая растопить плиту и поставить чайник, а также побриться и застегнуть жилет на все пуговицы, прежде чем Пудинг и Дональд, спотыкаясь, входили на кухню, протирая сонные глаза. Теперь девушке приходилось будить его, каждый раз чувствуя себя виноватой. Его сон походил на оцепенение.

На кухне в коттедже Родник царил беспорядок, чего раньше не бывало, – миски на полках больше не укладывались одна в другую в точном соответствии с размером, декоративная гирлянда из хмеля запылилась. Крошки в трещинах пола и застывшие брызги жира распространяли запах несвежей еды. Дональд ждал за кухонным столом. Он не читал, не чинил что-либо, не составлял список дел на день. Просто сидел и ждал. Он готов был сидеть так весь день, если никто не заставлял его встать и заняться делами. Пудинг, проходя позади брата, тихонько сжала его плечо, и тот, будто выплывая из непостижимых глубин своего «я», улыбнулся ей. Она любила его улыбку – эта улыбка была одной из связанных с ним вещей, которые совершенно не изменились. В ее голове словно выстроились две колонки: в одной был список того, что касалось Дональда и осталось прежним, а в другой – того, что изменилось навсегда. Именно с тем, что было в графе навсегда, она и вела борьбу. Она все время ожидала, что он встряхнется, встанет из-за стола со своей прежней резкостью, быстро и энергично, и скажет что-то вроде: «Ты не хочешь тостов со своим любимым вареньем, Пудинг?» Они провели первые два года после того, как он возвратился домой, в ожидании, что он станет прежним. Кое-что вернулось, причем в первый год: любовь к музыке, преклонение перед Аойфой Мур, увлечение техникой, хороший аппетит. Правда, ему иногда было трудно глотать, и тогда он кашлял. Но за последний год никаких изменений к лучшему не произошло. Его темные волосы остались такими же – мягкими, блестящими, непослушными. Очень красивыми. А еще сохранился ироничный изгиб рта, хотя ирония как раз перешла в список тех черт, которые он утратил.

– Доброе утро, Донни, – поздоровалась Пудинг. – Я только взгляну, чем занимается мама, и мы позавтракаем, ладно?

Она похлопала его по плечу и уже успела подойти к задней двери, когда он выдавил из себя ответ:

– Доброе утро, Пудди.

Он проговорил это совершенно обычным тоном, походившим на прежний голос ее старшего брата, отчего девушке пришлось сделать глубокий вдох, чтобы остаться спокойной.

Она закрыла за собой дверь, а затем подняла глаза на Луизу – с тем упорным оптимизмом, который никак не могла в себе побороть. Она надеялась, что ее мать перейдет на другое место. А может быть, та лишь собирала петрушку для яичницы или возвращалась из летней уборной и остановилась посмотреть на резвящихся в поле зайцев.

Но мать осталась стоять на месте, а потому Пудинг отвлеклась, обратив внимание на другое. Ее бриджи опять стали ей малы, пояс съехал вниз, и подтяжки начали впиваться в плечи, один из носков сполз по ноге и сбился в конец туфли, а блузка натягивалась под мышками, потому что грудь, похоже, с каждым днем становилась все больше, как бы ей ни хотелось обратного. Казалось, одежда находится с ней в состоянии войны, постоянно подчеркивая против воли хозяйки ее рост вверх и вширь. Воздух был прохладен, чист, как стекло, и наполнен запахами луга. Шаги Луизы по росистой траве оставили темно-зеленые следы на фоне серебряных капель. Пудинг шла, наступая точно на них, что укорачивало ее шаг.

– Мама? – позвала она.

Девушка хотела сказать что-то веселое и непринужденное, чтобы как-то сгладить странность ситуации. Но Луиза резко и испуганно повернула голову; на ее лице застыло выражение, которое говорило о том, что она не узнает подошедшую. Этого бессмысленного взгляда с примесью тревоги Пудинг в последнее время начала бояться больше всего. У нее сдавило в груди. Потом Луиза улыбнулась, и ее улыбка казалась почти прежней, лишь слегка рассеянной, слегка пустой.

– Пудинг! Вот ты где, дорогая. Я искала тебя, – сказала она.

В глазах Луизы читалась борьба, показывающая, что та пытается овладеть ситуацией и понять, что происходит. В руках Луизы ничего не было, Пудинг теперь видела это ясно. Просто руки матери были заняты нижней пуговицей ее желтой кофты. Она всегда начинала застегивать ее снизу, но в то утро остановилась в самом начале.

– Правда, мама? – спросила Пудинг, еще больше напрягая сжатое горло, чтобы сглотнуть.

– Да. Где ты была?

– Нигде, просто наверху, в своей комнате. Я не слышала, как ты звала. Пойдем, – торопливо добавила Пудинг, прежде чем ее вымысел успел сбить мать с толку. – Пойдем в дом и поставим чайник, ладно? А потом выпьем свежего чая?

– Да. Это как раз то, что нам нужно.

Луиза тихонько вздохнула, развернулась и пошла к дому рядом с дочерью.

Шагая, они уничтожали свои первоначальные следы. Росистая трава была высокой и замочила ноги девушки до самых лодыжек. Тем не менее она вдруг почувствовала неодолимый всплеск веселья, когда стая стрижей с радостным щебетом пронеслась по небу прямо над ними, а стадо молочных коров, принадлежащих хозяевам Усадебной фермы, стало спускаться по противоположному склону долины после утренней дойки.

– Мама, ты видела зайцев в поле? – спросила Пудинг опрометчиво.

– Кого? Когда? – удивилась Луиза, и Пудинг тут же пожалела о своем вопросе.

– Я просто так. Не важно.

Она взяла мать под локоть и прижалась к ней, а Луиза похлопала ее по руке.

Вокруг заднего крыльца разрослись одуванчики, рядом стояло ведро, полное золы, черная смородина перезрела, никто ее не собирал, кроме дроздов, которые затем оставляли свои фиолетовые метки на дорожке и на оконных отливах. Но когда они вернулись на кухню, отец Пудинг, доктор Картрайт, уже был там, хлопоча у растопленной плиты, на которой шипел чайник. Он уже расчесал волосы и оделся, но все еще не побрился, а его глаза были по-прежнему немного сонными.

– Две свежие розы, омытые росой сада, – приветствовал он их.

– Доброе утро, папа. Надеюсь, ты хорошо выспался?

Пудинг поставила на стол масленку, со скрипом вытащила из-под столешницы ящик с ножами, достала из глиняного кувшина буханку вчерашнего хлеба.

– Слишком хорошо! Вам следовало разбудить меня пораньше.

Улыбаясь, доктор похлопал жену по плечам, отодвинул спутанные пряди волос с ее лба и поцеловал в темя. Пудинг отвернулась, смущенная и счастливая.

– Будешь тосты, Донни? – спросила Луиза.

Она успела застегнуть свою кофту, заметила Пудинг. Каждая пуговица находилась в нужной петельке.

– Да, мама, с удовольствием, – отозвался Дональд.

Теперь, когда стол был накрыт, они собрались вокруг него – возможно, не совсем так, как это бывало раньше, но все-таки следуя давней привычке, которая казалась им блаженно знакомой. Родные по ночам разбредаются кто куда, подумала Пудинг. Рассыпаются, как семена чертополоха, подхваченные ветрами, которые она не может ни почувствовать, ни понять. Зато она понимала, что в ее задачу входит собирать их вместе по утрам. Нарезая хлеб, Пудинг стала напевать отрывок из «Наступило утро»[1], безбожно фальшивя, чтобы заставить их улыбнуться.

* * *

Когда Ирен услышала громкое дребезжание велосипеда Кита Гловера, ее сердце екнуло, потом бешено забилось, но из осторожности она даже глаз не подняла и не шевельнулась. Осмотрительность советовала вообще никак не реагировать, но оставался вопрос, не выдаст ли ее с головой совершенная неподвижность. Она чувствовала себя так, словно вина была написана на ее лице ярко-красными буквами, которые непременно прочтет Нэнси – ужасная Нэнси с глазами орлицы, всегда открыто выражавшая неодобрение по поводу всего, что Ирен говорила или делала. Она сидела напротив Ирен за столом, на котором был сервирован завтрак, намазывая на свой тост тончайший слой масла и хмурясь, когда в мармеладе[2] ей попадались чрезмерно большие кусочки кожуры. Солнце сияло в серебристых прядях ее волос, стянутых в простой пучок, яркими бликами играло на столешнице из палисандрового дерева. Ее характер был тверд, как железо, но сама она выглядела маленькой, хрупкой и сидела, скрестив миниатюрные ноги. Она хлопнула по странице газеты, расправляя ее, почитала пару секунд, а затем фыркнула, над чем-то насмехаясь. Ирен не ждала, что та прояснит, в чем дело, но Алистер выжидающе поднял глаза. Он устремлял на нее взгляд всякий раз с легкой улыбкой на лице, терпеливо ожидая, что она скажет. Его оптимизм казался безмерным, и Ирен восхищалась этим качеством. Благодаря этому глаза мужа блестели; и, несмотря на небольшие мешки под ними, Алистер выглядел моложе своих лет – даже моложе ее двадцати четырех, хотя она была почти на пятнадцать лет младше супруга. У нее было такое чувство, что за шесть недель, проведенных в Слотерфорде, она постарела на десять лет.

Во дворе раздались шаги, и медная крышка на почтовом ящике скрипнула, поднявшись и опустившись. Ирен посмотрела на свои пальцы, едва касающиеся ручки кофейной чашки, и постаралась скрыть их дрожь. Ее взгляд упал на украшенный бриллиантом перстень, подарок к помолвке, и на золотое обручальное кольцо. Как обычно, после чувства вины пришла злость – на себя, на Фина и на ни в чем не повинного Алистера. Порыв слепящей горячей ярости, вызванной ситуацией, в которой она оказалась, гнева на тех, кто был в ней повинен, а больше всего на саму себя. Новая роль ей решительно не нравилась, даже притом, что она исполняла ее так прилежно, как только могла. Гнев исчез так же быстро, как и возник, и тут же сменился отчаянием. Отчаянием, похожим на бездонный омут, в который она могла свалиться без всякой надежды выкарабкаться. Без спасательного круга, каковым могли стать доброе слово или некий знак судьбы, служащий доказательством того, что, даже если ее страдания продлятся, она, по крайней мере, сможет с кем-то их разделить. Что она сделает, если и правда увидит почерк Фина на конверте, Ирен понятия не имела. Ей трудно будет сохранить самообладание, и, скорей всего, она просто взорвется. У нее тревожно засосало под ложечкой, но Ирен по-прежнему оставалась совершенно неподвижной.

– Похоже, будет еще один прекрасный день, – внезапно сказал Алистер.

Ирен взглянула на него, испугалась и увидела, как он ей улыбается. Она попыталась улыбнуться в ответ, но так и не поняла, удалось ей это или нет.

– Да, – отозвалась она.

Нэнси трижды моргнула, ее взгляд перескочил с Алистера на Ирен, а потом вновь устремился на Алистера.

– Какие у тебя планы, дорогая? – спросил Алистер у Ирен.

Он положил руку на лежавшую на столе ладонь жены, и кофейная чашка ударилась о блюдце, когда одеревеневшие пальцы Ирен ее отпустили.

– Я… еще не думала о них.

Тут Ирен услышала, как в комнату, где они завтракают, идет Флоренс – из коридора донеслись легкие, словно извиняющиеся, шаги и осторожный скрип половиц. У девушки были маленькие глазки-бусины и остренький носик, как у мышки, которые вполне соответствовали ее характеру. Сердце Ирен вышло из-под контроля и тревожно забилось.

Флоренс тихо постучала, вошла с письмами на подносе, положила их на стол рядом с локтем Алистера и неуклюже присела, перед тем как выйти. Алистер разложил конверты – их оказалось четыре. Ирен затаила дыхание. Затем он взял их со стола, разгладил и, вставая на ноги, сунул в карман пиджака.

– Ну, в любом случае наслаждайтесь прекрасным днем. Я вернусь к обеду. Если погода будет такой же хорошей, как вчера, мы накроем стол на террасе.

Он осторожно отодвинул кресло и снова улыбнулся Ирен. Запас улыбок у Алистера, похоже, был неисчерпаем, и оптимизма тоже, в то время как Ирен чувствовала, что ей катастрофически не хватает ни того ни другого. Все лицо мужа было как бы настроено на улыбку – и мягкость взгляда, и поднимающиеся кверху уголки губ. Без улыбки его лицо казалось словно голым.

– Ты можешь навестить миссис Картрайт и поинтересоваться, как она поживает.

– Миссис Картрайт?

– Да, жену здешнего доктора. Ты ее знаешь. Это мать Пудинг и Дональда.

– Да, конечно.

Ирен знала, что ей следовало хорошо запомнить имена местных жителей и научиться сопоставлять их с лицами – колесный мастер, кузнец, жена викария, хозяйка лавки, ее сын, который приносит почту. Она понимала: в такой маленькой деревне, как Слотерфорд, непростительно не помнить, кто есть кто. В последнее время она, похоже, наделала много досадных ошибок, но именно теперь ей было совершенно невмоготу нанести визит жене врача – абсолютно незнакомой женщине и к тому же неизлечимо больной. Она смутно помнила, что ей об этом говорили. Ирен не имела ни малейшего понятия, что она должна сказать этой женщине. Но тут Алистер вышел, и Ирен снова осталась наедине с Нэнси. Впереди был долгий день, и его пустоту следовало как-то заполнить. Она посмотрела на тетку мужа, зная, что Нэнси будет в открытую наблюдать за ней, состроив осуждающую мину, – теперь, когда нет Алистера, присутствие которого ее сдерживало. Ну конечно же, так и есть. Опять этот понимающий взгляд, приподнятые брови, насмешливая полуулыбка. Нэнси казалась Ирен особенно суровой частью ее епитимьи.

Будучи на седьмом десятке, та была худощава и хорошо сохранилась. Морщины на ее лице были тонкими, едва заметными, изысканными. Когда Алистер говорил Ирен, что его тетя живет вместе с ним на Усадебной ферме, она представляла себе отдельный коттедж – ну, по крайней мере, отдельное крыло дома – и приятную старую даму, заполняющую свое время составлением букетов для церкви и организацией благотворительных обедов. Но уж ни в коем случае не это острое шило, которое так и норовило ее уколоть, куда бы она ни направилась. Когда Ирен обратила на это внимание Алистера, на его лице отобразилась душевная боль.

– Моя мать умерла в день моего рождения, Ирен. Нэнси фактически мне ее заменила и растила меня как собственного сына. Я не знаю, как вышел бы из такого трудного положения мой отец, если бы тетушки не было здесь с нами. Один бы он не справился.

Ирен снова взяла свою чашку, хотя и не собиралась допивать кофе. Напиток был уже совершенно холодный, и сверху его покрывала какая-то пленка. В конце концов Нэнси сложила газету и встала.

– Правда, Ирен, дорогая, вы должны что-нибудь съесть, – сказала она. – Может, в Лондоне сейчас и принято спокойно смотреть в лицо смерти, но здесь вы будете выделяться. Не дай бог кто-нибудь подумает, что вы несчастны, хотя это, конечно, немыслимо для новобрачной. – Нэнси еще мгновение рассматривала Ирен, как бабочку, насаженную на иголку, но Ирен знала: ее мучительница не ждет от нее ответа. Немыслимо, непростительно. Эти слова были новы для Ирен применительно к ней самой. Увы, отныне их могли произнести за ее спиной. – Вы теперь Хадли, юная леди. А Хадли всегда служили здесь образцом, – добавила Нэнси, поворачиваясь, чтобы уйти.

Лишь когда та закрыла за собой дверь, Ирен позволила подбородку опуститься, и ее руки безжизненно упали на колени. Тишина в комнате показалась ей звенящей.

* * *

Зимородок, трясогузка, большая синица, овсянка. Клемми шла, держа в голове этот список, который звучал как песенка, помогающая шагать и дышать ей в такт, поднимаясь по косогору. Вдох, выдох.

Зимородок, трясогузка, большая синица, овсянка. Утреннее солнце бодро слепило ей глаза, и голова чесалась от пота под волосами – буйными белокурыми кудряшками, которые отчаянно сопротивлялись любой попытке их расчесать и были так похожи на материнские. Она поднималась по узкой тропинке, идущей от задней живой изгороди фермы Уиверн к дороге на Слотерфорд. Сейчас, рано утром, этот путь был еще терпимым. К полудню здесь начинало палить солнце, после чего принимались гудеть мошки и слепни, поэтому возвращалась она обычно другой дорогой, идущей по берегу реки. Она была более длинной, извилистой, но обещала больше прохлады. Живая изгородь в значительной степени состояла из дикого шиповника, усыпанного цветами и птичьими гнездами, в которых сидели птенцы. За ней паслись коровы ее отца. Она слышала, как они бродят по лугу, и чувствовала исходящий от них сладковатый запах. Зимородок, трясогузка, большая синица, овсянка. Бутыли с молоком и круги сыра в корзинах, свисающих с коромысла, лежащего на ее плечах, покачивались и побрякивали. Коромысло было слишком широким для узкой тропы. Заросли медвежьей дудки и дикие клематисы щекотали ей руки, цветы наперстянки склонялись под тяжестью пчел.

Родители больше не требовали, чтобы Клемми возвращалась тотчас после выполнения возложенных на нее поручений. Она возвращалась, когда возвращалась, рано или поздно, в зависимости от того, сколько времени занималась с Алистером Хадли, или наблюдала за рекой, или бродила, погруженная в свои фантазии. Обычно она старалась нигде не задерживаться, зная, что на ферме для нее всегда есть работа. Но даже если девушка шла быстрым шагом, она, как правило, замедляла его у воды или в лесу. Иногда Клемми видела то, что заставляло остановиться и поглощало все ее внимание. Она даже не понимала, как так получилось, не знала, сколько прошло времени, пока не замечала, где находится солнце. Когда она наконец приходила домой, сестры закатывали глаза, приветствуя ее с разной степенью неприязни в зависимости от часа: «А вот и наша прекрасная дурочка» – если в ней не было нужды, или: «Посмотрите-ка, вот она тащится, эта драная кошка» – если нужда в ней имелась. Но Клемми продолжала бродить по окрестностям. У нее была такая потребность. Поэтому родители и поручали ей доставку молока в столовую, прекрасно понимая, что не скоро снова ее увидят.

Молоко от коров Усадебной фермы – хозяева которой также владели местной бумажной фабрикой, – наряду с молоком других, более крупных ферм, имевшихся в окрýге, поступало на заводы, производящие масло и сгущенное молоко, а потому местные поставки осуществляли хозяева фермы Уиверн, стадо которых было невелико.

«По крайней мере, она хоть занята чем-то полезным», – уныло говаривал ее отец. Сам он дважды в неделю запрягал свою тележку и вез бóльшую часть молока, сыра, масла и яиц на рынок в Чиппенхем[3].

Несмотря на ранний час, над тенистой Джермайнской дорогой кружили мухи, а в воздухе витал тяжелый чесночный запах черемши и лисий мускусный аромат лесных анемонов. Белая пыльная дорога шла, минуя несколько больших петель реки Байбрук, по лесистому северо-западному склону холма, на который только что поднялась Клемми с низменной поймы, где расположилась ферма Уиверн. Клемми откинула назад голову, чтобы посмотреть на клочки синего неба, виднеющиеся между ветвями деревьев. В вышине кружила темная птица. Сарыч. Клемми добавила его в утренний список, а затем и белку, которая перепрыгнула с дерева на дерево над самой ее головой, – быстрая вспышка ярко-рыжего меха. Буки, дубы, вязы… Их молодая листва создавала непроницаемую сень, из-за которой ранние цветы отошли так скоро. Осталась только жимолость, обступившая молодой вяз и украсившая его ветви своими цветами. Когда девушка пошла дальше, лоскутки сияющего неба все еще стояли перед ее почти ослепшими от яркого света глазами.

Клемми ходила по этому пути с давящим на плечи коромыслом бессчетное число раз, но когда слотерфордская фабрика появлялась из-за гребня холма, это всегда заставляло девушку остановиться, чтобы насладиться видом. Множество зданий и сараев, сгрудившихся у реки, высокая дымящая труба. Монотонное бренчание бумагоделательной машины, ее вибрация, уходящая вниз, в землю, а затем поднимающаяся вверх, к подошвам ее ног. Когда девушка проходила по пешеходному мостику над рекой, она слышала шум воды, льющейся на водяное колесо.

Внезапный запах металла, пара и смазки, вспотевших мужчин, кирпича и работы, не похожий ни на что в мире. Впрочем, была и другая причина, которая заставляла ее сердце биться быстрей. Парень. Она могла завернуть за угол и увидеть его. Клемми знала: отныне ее мысли будут стремиться только к нему и ни к кому другому. Она не могла забыть того, что он для нее сделал, и хотела увидеть его ровно настолько, насколько боялась этого, а потому в замешательстве остановилась, прислонившись лбом к стене, чтобы послушать шум водяного колеса и почувствовать его биение, передающее вибрацию прямо в мозг. Она все еще стояла так, когда случайно проходивший мимо фабричный приказчик ее окликнул.

– Поднимайся, красотка, и убери молоко с солнца, – проговорил он, добродушно улыбаясь из-под густых усов, более рыжих, чем шевелюра на голове, и пушистых, как хвост лисицы.

Клемми доверяла этому человеку. Он никогда не подходил слишком близко и не пытался дотронуться до нее.

Она сделала, как он посоветовал, и вошла во двор фабрики, но ее беспокоило это – то, что надо высматривать. Наблюдать в надежде найти. Девушка никогда не делала этого раньше. Ей нравилось просто смотреть, а не высматривать. На фабрике работало всего несколько женщин, в столовой и на складе, в длинном низком строении невдалеке от кромки воды. Внутри него было безупречно чисто, хотя подмораживало зимой. Половицы из вяза были тщательно подметены, а стеллажи из грецкого ореха отполированы за многие годы службы. Нигде не было даже капли машинного масла или чернил, которые могли испортить готовую бумагу, упакованную в прочные мешки, еще недавно предназначавшиеся для сахара и муки. Летом здесь восхитительно пахло пчелиным воском, хлопком и деревом, но, вообще-то, Клемми входить сюда запрещалось – нечего соваться в чистое место с грязными ногами и запыленным подолом. Когда она проходила мимо, две работницы как раз направлялись к конторщику, чтобы отметить время прихода на работу. Одна из них помахала Клемми рукой. Это была темноволосая Делайла Купер; в памяти у Клемми она прочно соединилась с долгими часами, проведенными в Слотерфорде в домашнем детском саду, когда они были совсем крохами, едва научившимися ходить. Он был открыт в домике у дряхлой старухи с кислым лицом, получавшей плату за то, что она за ними присматривала. Она следила за тем, чтобы девочки не путались у нее под ногами в течение дня, а также учила с ними буквы, песни и молитвы.

Лицо Делайлы вызывало воспоминания о спертом воздухе в комнате, где проводили весь день десять маленьких детей, о водянистой каше, копоти и холодном каменном поле. Другая женщина посмотрела на нее с подозрением, но Клемми это ничуть не смутило. Ей нравился доносящийся со двора скрип и топот женских башмаков на толстой деревянной подошве, а также громкий стук, раздававшийся, когда их скидывали у дверей, оставаясь в туфлях, на которые те надевались. Она закрыла глаза и принялась слушать.

– У нее не все ладно с головой, у этой девчонки, – проговорила женщина, хмурясь.

Клемми отнесла молоко в столовую, а затем прошла к старому фермерскому дому, основательной каменной постройке, вокруг которой фабрика возникла, а потом разрослась, словно крапива. Немногие теперь помнили ферму Чаппса, стоявшую здесь до фабрики, и фермерский дом, в котором родилась двоюродная бабушка Клемми Сьюзан – однажды утром, раньше положенного срока, на соломенной циновке. В прежнем фермерском доме теперь размещалась контора фабрики, где стояли столы приказчика и его клерка и находился кабинет Алистера Хадли с Усадебной фермы, который владел всем в окрýге. Тот был человеком добрым. Клемми нравилось его лицо, на котором всегда играла улыбка, и то, как он кивал работникам и говорил с ними, когда осматривал работу. Казалось, он относился к ним с большим уважением, хотя, на взгляд Клемми, богатство этого человека делало его существом другого порядка. Сияние его чисто выбритой кожи очаровывало ее. Как будто он дышал другим воздухом. Иногда девушка проходила через весь фабричный двор и выходила с другой стороны, но тем утром она поднялась по лестнице старого фермерского дома и постучалась в дверь кабинета Алистера. Он оторвал взгляд от своего стола и озабоченно наморщил лоб.

– А, Клемми. Ты застала меня врасплох. Мы договаривались об уроке? – спросил он рассеянно. Клемми повернулась, чтобы уйти. – Нет-нет, заходи. Пятнадцать минут сегодня ничего не изменят.

Алистер поднялся, чтобы закрыть за ней дверь. Она уловила аромат его масла для волос и тот особенный мужской запах, который исходил от его пиджака. Ни у кого в Слотерфорде руки не были такими чистыми, как у него. Поверхность огромного стола была скрыта под стопками бумаг. Одни из них являлись образцами продукции фабрики, на других, еще более высокого качества, было что-то напечатано. Клемми не смогла бы прочитать ни слова, даже если бы захотела. Она прошла к своему обычному месту у окна и повернулась к нему спиной. Ей нравилось казаться лишь силуэтом на его фоне, поскольку ее лицо было затенено.

– Итак, Клемми, – сказал Алистер, присаживаясь на край стола, – ты тренировалась? – Ничуть не смущаясь, Клемми пожала плечами, давая понять, что она этого не делала. Алистер не моргнул и глазом. – Ну, не важно. Хочешь, начнем с дыхательных упражнений, которые я тебе показал?

Урок прошел не очень хорошо. Клемми переминалась с ноги на ногу и жалела, что зря потревожила своего учителя. Время было выбрано неудачно, она не могла сосредоточиться и быстро устала. Чувствуя себя побежденным, Алистер похлопал ее по плечу, когда она уходила.

– Ничего, – проговорил он. – Мы еще наверстаем, Клемми. Я в этом уверен.

Нэнси Хадли поднималась по лестнице, когда Клемми уходила. Инстинктивно Клемми отодвинулась немного в сторону, прижала руки к бокам и постаралась не смотреть на нее. Характер у Нэнси был непростой, а вернее сказать, тяжелый. Ее взор напоминал железные гвозди, и когда она говорила, то глядела всегда мимо Клемми и никогда ей в лицо.

– Право, Алистер, чего ты хочешь добиться? – спросила Нэнси, входя в кабинет.

– Нет никакой разумной причины, которая помешала бы этой девушке заговорить, – тихо произнес Алистер. – Ее только нужно научить.

– Не понимаю, почему именно ты должен брать на себя ответственность за это.

– Потому что до нее больше никому нет дела, Нэнси.

– Но следует понимать, что люди станут судачить, будто, запираясь с ней в кабинете, ты учишь ее не только говорить. Вряд ли разумно давать повод для таких слухов. А в особенности сейчас.

– Право, Нэнси. Я уверен, никто не думает ничего подобного.

– Сомневаюсь, что твоя тепличная роза одобрит, если узнает.

– Ты говоришь, словно я делаю что-то плохое, Нэнси, тогда как это совершенно не так.

– Ну, я просто надеюсь, что ты не дашь девушке поводов для фантазий, вот и все.

Дверь закрылась, голоса стали приглушенными, и Клемми беззаботно спустилась вниз по ступенькам.

Она подошла к магазину, чтобы забрать письма для фермы Уиверн, – как обычно, их было очень мало. Лавочница всегда давала ей небольшое угощение – сладости, или кусочек сыра, или яблоко – за то, что девушка избавляла ее сына от долгого путешествия к ферме Уиверн, чтобы их доставить. Вот и сегодня, продолжая свой путь, Клемми жевала ириску. Но парень. Парень. Его звали Илай, и он был из дурной семьи. Таннеры. Худшие люди на земле, как однажды сказал ее отец, Уильям Мэтлок, раз и навсегда запретив дочерям водить шашни с кем-либо из их отпрысков. Несколько лет назад он пригласил одного из них помочь косить сено. Парень пытался приставать к сестре Клемми, Джози, которой тогда было всего двенадцать лет, и дело закончилось разбитой губой. А когда ему указали на дверь, он ушел с двумя курами. Теперь лицо Уильяма принимало зловещий вид при любом упоминании Таннеров. Но Клемми никак не могла забыть о виденном, о том, что этот парень сделал – сделал для нее. Она не могла не вызывать в памяти его лица. С ней творилось нечто такое, чего она не понимала сама. Ее инстинкты, которым до сих пор она полностью доверялась, теперь молчали и ничем не могли ей помочь. У него под ногтями виднелась кровь и на руках были глубокие царапины. От него пахло пивом и потом, чем-то гнетущим и тягостным, но под этим запахом скрывалось и что-то приятное. Он назвал ей свое имя – демонстративно, как будто она бросила ему вызов: «Я Илай». И ни слова больше. Его молчание было мучительно громким.

Илая нигде не было видно. Если в тот день он находился на фабрике, то уже трудился где-то в цеху. Правда, иногда он работал неподалеку, на расположенной выше по течению реки небольшой фабрике, на которой старое тряпье превращали в пульпу[4]. Клемми вспомнила, как Илай вел туда лохматого пони, тащившего тележку с грузом ветоши. Всякий раз, когда лошадка начинала мотать головой в знак протеста, он дергал за уздечку, и его лицо искажалось от гнева. В нем было много злости, которая так не вязалась с тем, что он сделал для нее. Она посмотрела в сторону тряпичной фабрики, но ей не хотелось идти дальше вверх по реке. Когда она в беспокойстве покидала фабричный двор, ветер донес до нее солодовый запах пивоварни «Литтл и сыновья», один из ее любимых. Ей предстояла долгая дорога домой вдоль западного берега реки, находящегося под защитой деревьев. Тропы как таковой там не было, но она и без того знала, куда идти. Пустившись в путь, она почувствовала, что на нее кто-то смотрит. Она знала это чувство и сразу поняла: чужой взгляд. На этот раз, однако, она огляделась вокруг и попыталась увидеть, кто на нее так уставился, – не тот ли парень. Илай.

2. Кукла

Пудинг приложила все усилия для того, чтобы выглядеть прилично. Новая миссис Хадли наконец-то собралась зайти в конюшню, чтобы посмотреть на лошадь, которую мистер Хадли купил для нее в надежде, что она пристрастится к верховой езде. Ирен Хадли прожила на Усадебной ферме уже почти шесть недель, весна успела смениться летом, но совсем немногим в деревне удалось ее увидеть, и это возбудило разные толки. По версии самых благожелательных, она, судя по всему, была инвалидом. К ней и так возник нездоровый интерес, сопровождавшийся порядочной шумихой, когда они с Алистером после бурного периода ухаживаний сыграли свадьбу в Лондоне, а не в церкви Святого Николаса, приземистой и одинокой постройке на деревенской лужайке. Когда женился старый мистер Хадли, всю деревню пригласили на вечеринку в саду Усадебной фермы – с пивом, гирляндами флажков и плавающими в тазу яблоками, которые требовалось вытащить одними зубами, без помощи рук. Не то чтобы Пудинг мечтала увидеть нечто подобное, но она слышала, как об этом говорили. А недавно она подслушала разговор миссис Гловер, владелицы крошечной лавки, с ее подругой Долорес Поул, они жаловались на нехватку праздников. Еще до того как новобрачная прибыла в Слотерфорд и, по всей видимости, стала избегать его жителей, те почувствовали себя обманутыми новой миссис Хадли. Впрочем, Пудинг нравилась идея неожиданной свадьбы, – по-видимому, спешка была продиктована страстью, слишком горячей, чтобы ей долго сопротивляться, потребностью обладать и быть обладаемой. Эти мысли порождали в Пудинг зависть – она мечтала вздыхать о ком-нибудь и быть предметом страстных томлений, хотя подобные чувства представляли для нее головоломку, разгадать которую ей пока не удавалось. Такая страсть, казалось девушке, не могла не сказаться на облике Ирен Хадли. Возможно, та излучала внутреннее сияние. Поскольку Пудинг видела свою героиню лишь мельком и только два раза: в первый – когда та сидела на задней террасе с опущенным лицом и во второй – когда та глядела куда-то из окна дома, – Ирен Хадли стала для девушки далекой, восхитительной и почти сказочной фигурой. При мысли о том, что она может встретиться с ней воочию, сердце Пудинг начинало бешено колотиться.

На Усадебной ферме было пять стойл и большая конюшня, которую называли «каретный сарай». Там стоял двухместный стенхоуп[5] и обитала коренастая лошадка-пони, которую в него запрягали. «Сарай» был построен в прошлом веке на другой стороне небольшого двора к западу от жилого дома из того же, что и весь Слотерфорд, золотистого известняка, который добывался на склоне холма, возвышающегося над фабрикой. Этот двор был местом, где держали верховых лошадей, и Пудинг чувствовала себя здесь как дома. Три пары рабочих лошадей фермы – шестерка могучих шайров[6] с мохнатыми ногами и мощными мускулами – содержались в пристройке за высоким амбаром, и за ними ухаживал невысокий жилистый конюх по имени Хилариус. Он носил одну и ту же длинную холщовую робу каждый день, в дождь и в вёдро. Никто не знал его возраста, это был древний старик, который жил при ферме с тех пор, как родился, – намного дольше, чем кто-либо другой. Родители Хилариуса изначально приехали откуда-то из Европы. Его глаза смотрели на мир из-под сетки морщин, и он был неразговорчив. Летом он спал на соломенном матрасе на антресолях похожего на пещеру большого амбара, зимой перебирался на сеновал под крышей каретного сарая. В его обязанности входило каждый день к семи утра запрягать тяжеловозов, чтобы возницы могли выехать с ними в поле, а затем в конце дня, когда те возвращались после пахоты, сева или еще какой-нибудь работы, принимать коней обратно, вытирать их, кормить и снимать сбрую. Показывая, как и что нужно делать, с помощью кивков и жестов, Хилариус научил Пудинг многому из того, что нужно знать о конюшенном деле. Остальное она сама почерпнула из книги под названием «Правильные приемы ухода за лошадьми», которую взяла в библиотеке в Чиппенхеме.

Сено привозили из риги на холме, где его хранили в скирдах под крышей, чтобы не намочили дожди. Один из небольших сараев фермы, стоявший на отшибе, использовался для хранения седел, уздечек и прочей сбруи. Здесь находилась маленькая пузатая дровяная печь, которую топили, чтобы кожа не плесневела. На нее Пудинг ставила кипятиться чайник. Снаружи стояло древнее каменное корыто для воды, порой используемое в качестве возвышения, с которого садятся верхом на лошадь. Пудинг содержала сарай для сбруи в такой же безупречной чистоте, как и двор. Однажды прачка даже пошутила, что у воробьев там скоро не найдется строительного материала, чтобы вить гнезда. После этого девушка взяла за правило каждое утро бросать на навозную кучу несколько клочков старого сена. Но только во время гнездования. Хорошо еще, что у ворот, ведущих на устроенный в поле выгон, было достаточно грязи для ласточек. Они прилетели несколько недель назад, тут же приступив к починке своих гнезд, лепившихся под крышей вдоль карнизов, и были настолько симпатичными, что Пудинг даже не сердилась, когда они роняли ей на волосы помет. Подопечных у Пудинг было пятеро. Длинноногий гнедой гунтер[7] по кличке Барон предназначался для мистера Хадли. На пони по кличке Хохолок, ныне невероятно дряхлом и облезлом, хозяин фермы ездил в детстве. Кобыла-полукровка Проказница принадлежала Нэнси Хадли, хотя та садилась на нее все реже и реже из-за больной поясницы. Коротконогого конька-коба[8] Данди[9] запрягали в легкую открытую двуколку-стенхоуп, когда кто-то хотел съездить в город. Последним был Робин, мерин миссис Хадли. Он был ненамного выше, чем пони, обладал невероятно тихим нравом, но не казался тяжеловесным или недостаточно резвым. Даже его масть была нежной – буланая с медовым отливом. Ирен Хадли просто не могла его не полюбить.

Пудинг вывела его во двор незадолго до одиннадцати и навела на него окончательный глянец. Когда он приподнял заднее копыто, она подтолкнула своего любимца, чтобы тот встал прямее, желая показать его в лучшем виде. В конце концов, он был отражением ее работы, а Пудинг мечтала быть лучшей девушкой-конюхом на свете. Ей хотелось этого больше всего остального. Ну, может, не всего. Она подумала о Донни и матери, а также о своем тайном томлении. А в остальном этого ей хотелось больше всего. Правда, отец все еще настаивал на том, чтобы она поступила в секретарский колледж, а возможно, даже в университет. Последнее некогда планировал сделать Донни. Он должен был стать инженером – у него имелся к этому природный талант и он прекрасно разбирался в технике, но Великая война[10] изменила все. Доктор Картрайт говорил, что это лето станет пробным камнем для нее как для конюха, но в пятнадцать лет Пудинг точно знала, чего хочет. Она собиралась достичь совершенства, сделаться незаменимой для семьи Хадли и остаться в Слотерфорде со своими родными. В течение минуты или двух девушка размышляла, за кого можно выйти замуж здесь, в Слотерфорде, но зажим на одной из ее подтяжек расстегнулся, когда она наклонилась, чтобы осмотреть копыто Робина, и Пудинг покраснела, хотя никто этого не видел, после чего напомнила себе, что брак является наименьшей из ее проблем. Затем она услышала из дома шаги и голоса. Она вновь застегнула зажим и так тщательно, как только могла, счистила конские волосы со своих рукавов.

Усадебная ферма находилась на самом севере Слотерфорда, на дороге, круто уходящей вниз к Форду[11], следующей деревне вниз по течению Байбрука. С фермы открывался потрясающий вид на широкую всхолмленную долину, невероятно зеленую летом, с церковью на одной стороне, с фабриками у воды на другой и деревенскими домиками между ними. Долина была слишком неровной для посевов. Ее покрывали леса и пастбища. На дальних полях также было полно овец и коров. Берега реки к югу от Слотерфорда поросли деревьями, настолько густыми, что вода была видна только возле моста, где встречались три дороги – Джермайнская, являвшаяся продолжением Хэмской, ведущей на восток, к Биддстону[12], еще одна дорога, идущая на север, к Форду, и третья, идущая на запад, к Тиквуду[13]. Все дороги были узкими и посыпанными известняковой крошкой, так что любой экипаж, проезжавший по ним, поднимал облака белой пыли. Погода стояла жаркая и солнечная, однако ночью прошел дождь, отчего ворота выгонов и поилки утопали в перемешанной копытами густой грязи. Воздух был слегка влажным, быстро бежал Байбрук, повсюду вились слепни и мошкара. На фоне всего этого великолепия Нэнси и Ирен Хадли шли от дома через двор. На миг Пудинг пришла в голову глупая мысль, будто она должна встать по стойке смирно, и девушка начисто забыла, что собиралась сказать. Неожиданно, как только женщины поравнялись с Робином, тот довольно громко выпустил газы, и Пудинг не смогла удержаться от смеха.

Ирен Хадли отшатнулась и, наблюдая за Робином, встала на безопасном расстоянии, словно ожидая, что тот яростно бросится на нее, обнажив зубы. Данное обстоятельство дало Пудинг возможность получше всмотреться в нее. Это была дама среднего роста, тонкая как прутик, наделенная своеобразным эльфийским изяществом, которое восхищало Пудинг. Темные волосы были подстрижены на уровне ушей, глаза, тоже темные, словно обведенные синевой, резко выделялись на бледном лице. Лицо было таким неподвижным, таким скованным, что Пудинг не могла представить его смеющимся. Выражение глаз было непроницаемым и наводило на мысль о китайской кукле. На ней был безупречный костюм всадницы – белые бриджи, твидовый жакет и широкий шарф, – так что Пудинг в панике принялась ломать голову, припоминая, получала ли она указание оседлать и взнуздать Робина для верховой езды.

– Что ж, это было очаровательное приветствие, – произнесла Нэнси, делая шаг вперед.

На ней были обычная рубашка и слаксы[14], аккуратные, но уже немного выцветшие. На ногах – старые, потертые сапоги. Волосы покрывал шелковый шарф, завязанный под подбородком.

– Это все летняя трава, сырая после дождя, мисс Хадли, – выпалила Пудинг.

– Ничего страшного. Я хорошо знаю об этом, – успокоила ее Нэнси, звонко шлепнула Робина по шее и окинула его взглядом знатока. – Довольно милое создание. Не слишком большой. Пожалуй, чересчур упитанный, возьми это на заметку, – сказала она, бросая на девушку строгий взгляд. – Что скажете, Ирен?

– Ну, – глухим голосом произнесла, слегка вздрогнув, Ирен и сжала руки в кулаки, – кажется, он великолепен.

Последовала пауза, во время которой Нэнси одарила Ирен язвительной улыбкой, которую Пудинг хорошо знала, а потому шагнула вперед и протянула руку.

– Очень рада познакомиться с вами, миссис Хадли. Мистер Хадли говорил, раньше вы не часто ездили верхом, но я хорошо знаю Робина и гарантирую, что он смирен, как ягненок. В понедельник он даже не испугался, когда по дороге мимо нас проехал автобус, а все знают, сколько шума он поднимает и сколько дыма остается после него. Вы будете в совершенной безопасности, это я вам обещаю.

Она пожала руку Ирен – возможно, слишком энергично – и отметила нервозность молодой хозяйки, хотя глаза Ирен были стеклянными и пустыми, напоминая чернильные пятна. На мгновение Пудинг была озадачена и испытала душевную боль оттого, что очаровательный, солнечный мистер Хадли женился на столь холодном существе. Но потом ей стало ясно, что Ирен просто выглядит усталой. Совершенно истощенной.

– Ну, – сказала Ирен и сделала паузу, чтобы прочистить горло, – на самом деле я никогда даже не сидела на лошади. Не понимала, какой в этом смысл, когда у меня есть собственные ноги.

– Да, и машина, чтобы возить вас повсюду, – съязвила Нэнси. – Погодите, наступит зима, и от всего, что при колесах, здесь будет не много проку.

– О, верховая езда такое веселое занятие! И такая замечательная возможность увидеть мир, – добавила Пудинг.

– Мир? – отозвалась эхом Ирен, и в ее голосе прозвучала горькая нотка.

– Да. Ну… во всяком случае, здешние места, – поправила себя Пудинг. – Хотите, я оседлаю для вас Робина? Если пожелаете, могу повести его шагом на поводу, как обычно возят неопытных наездников. Чтобы вы почувствовали, каково это – сидеть на лошади. Вы просто проедетесь по загону.

– Сейчас? – спросила Ирен в тревоге.

– Да, почему бы вам не запрыгнуть в седло? Это единственный способ узнать, нравится вам верховая езда или нет. Алистер будет в восторге оттого, что вы решили попробовать! – оживленно воскликнула Нэнси, и на лице у Ирен появилось испуганное выражение.

– Я просто подумала… поскольку вы одеты для верховой езды… – промямлила Пудинг. На щеках Ирен Хадли выступили красные пятна. Она выглядела так, словно у нее не было другого желания, как, поджав хвост, убежать со двора. – Но в этом нет необходимости, конечно, – закончила девушка.

– Чушь. Сейчас самый подходящий момент. Куйте железо, пока горячо. Как вы собираетесь охотиться вместе с Алистером, если даже не хотите попробовать?

– Я просто… не думала… – пролепетала Ирен, находясь на грани истерики.

Нэнси смерила ее убийственным взглядом, явно не собираясь ей помогать, так что Пудинг вновь пришла ей на выручку.

– Что ж, в таком случае, хотите, я немного проедусь на нем в загоне, чтобы вы могли увидеть его в движении?

Ирен вздохнула с облегчением, а Нэнси, усмехнувшись, направилась к Проказнице, чтобы угостить припасенной в кармане морковкой.

Пудинг проехалась на Робине, делая круги, петли и восьмерки, шагом, рысью и легким галопом. Она даже заставила его сделать несколько невысоких прыжков. Девушка была настолько поглощена собой и так сконцентрировалась на показе лучших сторон своего любимца, что даже не заметила, как Нэнси и Ирен в какой момент перестали смотреть на нее и удалились. Нэнси пошла через поле на церковное кладбище, к могиле брата, а Ирен, по-видимому, вернулась в дом. Тяжело дыша, вспотевшая Пудинг повела Робина на поводу обратно во двор. Робин тоже пыхтел, и Пудинг забеспокоилась: а вдруг он, когда подрастет, станет слишком толстым для того, чтобы на нем ездить? Следующий час она провела, вычесывая скребницей[15] остатки зимней шубы Хохолка и поднимая при этом целые облака грязных серых волос – настоящая находка для ласточек, которые смогут выстилать ими свои гнезда. Девушка старалась не поддаваться разочарованию, возникшему после первой встречи с Ирен Хадли. Ей давно хотелось, чтобы рядом появился кто-то более или менее близкий по возрасту, с кем она могла бы совершать конные прогулки. Пусть даже таким человеком окажется настоящая дама, и к тому же из Лондона. Ну а если не ездить с ней верхом, то, по крайней мере, можно будет послушать ее рассказы о вечеринках, балах, богемных салонах и джазовых танцах, из которых, по мнению Пудинг, и состояла столичная жизнь. Но Ирен Хадли, хотя и вышла замуж за лучшего жениха на пятьдесят миль вокруг, выглядела так, будто готова была оказаться где угодно, только не на Усадебной ферме. Она напоминала китайскую куклу, мечтающую вернуться в свою коробку.

В час дня Пудинг зашла за Донни, чтобы пойти с ним домой на обед. Ее брат тоже работал на Усадебной ферме, помогая главному садовнику Джеремайе Уэлчу, которого все звали попросту Джем. Он был садовником на Усадебной ферме в течение сорока лет. Его загорелое тело, казалось, состояло из одних только костей и сухожилий, крепких, словно корни деревьев, и таких же коричневых. А еще Джем держал хорьков. Обычно один из них прятался где-то на нем, и если хорек почему-то отсутствовал, то специфический запах продолжал исходить от его хозяина.

– Привет, Джем, как ты? – крикнула ему Пудинг и помахала рукой.

– Эй, красотка, – ответил Джем, медлительно растягивая слова, как это делают в Уилтшире. – Твой Дон вон там, рыхлит землю под розами.

– Спасибо!

Розарий находился за высокими кирпичными стенами, защищавшими его от холодных ветров. Запах роз был такой же яркий, как их безумная цветовая гамма. Донни мотыжил почву в дальнем углу, закатав рукава рубашки и надев поверх нее коричневый фартук. Пудинг всегда удивляла ширина его плеч, бедер и талии, которые говорили о силе. Настоящей мужской силе. Она все еще отчасти ожидала увидеть долговязого паренька, каким он был, когда отправился записываться в армию. Он был достаточно высок, чтобы брату поверили, будто ему восемнадцать, хотя к тому времени ему исполнилось всего шестнадцать. Пудинг помнила, как восхищалась им в тот день, и теперь не могла думать об этом без жгучего сожаления. Она понятия не имела, что значит идти на войну. Донни вспотел, и хотя его мотыга была готова к работе, он стоял неподвижно, как столб. Иногда это с ним случалось – он впадал в оцепенение, пока кто-нибудь не приходил и не выводил его из этого состояния. Пудинг убедилась, что попала в поле зрения брата, прежде чем дотронуться до него, потянув за рукав, но он все равно вздрогнул.

– Это я, Донни, – сказала она, и он улыбнулся, протягивая руку, чтобы ущипнуть ее за подбородок. Солнце оттеняло шрам на его голове – Пудинг старалась на него не смотреть. Плоское углубление размером с ладонь, окруженное бугристой рубцовой тканью, находилось на правой стороне головы, в основном под волосами, но и на лбу тоже. – Время обедать, – проговорила Пудинг.

Донни расправил плечи и прижал мотыгу к боку.

– Ты права, – согласился он.

– Похоже, ты хорошо потрудился этим утром.

Пудинг оглядела опрятные клумбы и свежую, без сорняков, почву там, где Донни поработал между кустами. Затем она посмотрела на ближайшие к ним розы и вскрикнула от неожиданности.

Два розовых куста у ног Донни были порублены. Крупные, два с половиной фута высотой, один белый, другой бледно-желтый. Они особенно нравились Нэнси Хадли. Этими розами она украшала могилу брата. Теперь их лепестки, листья и зеленые стебли были посечены мотыгой на мелкие кусочки. Пудинг поддела носком это печальное конфетти.

– О Донни, что здесь произошло? – тихо произнесла она, лихорадочно пытаясь придумать способ скрыть ущерб. Конечно, это было невозможно. Она почувствовала дрожь, пронзившую брата, и испуганно взглянула на него. – Все в порядке, – пробормотала она, но это было не так.

Глаза Донни затуманились яростью, гневом на самого себя, который был тем более страшным и разрушительным, что с ним никогда не удавалось справиться. Причина крылась в его собственной непостижимой никчемности. Губы у него шевелились, кожа покраснела, и он весь затрясся. Костяшки пальцев, держащих рукоятку мотыги, побелели от напряжения, и Пудинг с трудом справилась с желанием отойти на безопасное расстояние. Донни никогда бы не навредил ей. Она знала, что это противоречит его природе. Но после того как Донни вернулся с войны, он порой становился неузнаваемым, словно заблудившись где-то внутри себя. Пудинг подошла ближе, чтобы он как следует мог ее видеть, и погладила брата по плечу.

– Что ж, Донни, они ведь снова вырастут, правда? – проговорила она.

Девушка ощутила в нем напряжение, похожее на передающиеся по земле вибрации, возникающие в главном цеху фабрики. Нечто похожее Пудинг чувствовала, когда лошадь собирается понести, – дрожь накопившейся энергии, которая должна вот-вот прорваться наружу.

– Что бы ты хотел на обед? – спросила она, решив не проявлять ни малейшего беспокойства.

Она продолжала с ним говорить. Через некоторое время его дыхание замедлилось, напряжение прошло, и он прикрыл грязной рукой зажмуренные глаза, ресницы которых были влажными от слез.

– Пойдем же, или мы опоздаем к обеду, – сказала она, и он позволил себя увести.

Она перетолкует об этом с Джемом и Алистером Хадли после обеда, когда будет уверена, что Донни успокоился. Джем пожует губу и молча уберет остатки растений. Мистер Хадли улыбнется грустной сочувствующей улыбкой, как бывало всегда в подобных случаях, и проговорит нечто вроде: «Ну, теперь нет смысла жалеть о том, что уже случилось», а Пудинг приложит все силы, чтобы не расплакаться. Даже Нэнси Хадли становилась сердечной, когда дело касалось Донни, хотя Пудинг давно подозревала, что тетка Алистера, несмотря на всю свою внешнюю колючесть, куда добрей, чем показывает. Пудинг однажды видела, как та свернула шею утке, которую перед тем покалечила лиса, – у нее были большие кровавые раны на груди, один глаз вытек, а поврежденное крыло волочилось по земле. Нэнси быстро с ней покончила и бросила на предназначенную для сожжения кучу отходов, после чего, вытирая руки тряпкой, произнесла: «Эту утку не имело смысла выхаживать». Но Пудинг видела, как заблестели глаза старой женщины, и подметила грустный изгиб ее губ.

Они спустились в деревню, перешли через мост у тряпичной фабрики и стали подниматься вверх по крутой тропинке, которая вела к их дому. Она шла через поле, которое жители деревни называли Кровавым лугом, поскольку местная легенда гласила, что король Альфред[16] много веков назад победил здесь датчан в ожесточенной битве, после которой река покраснела от крови павших воинов. Считалось, что название «Слотерфорд»[17] происходит именно от той бойни. Еще до войны, когда Пудинг была маленькой, Донни рассказывал ей эту историю снова и снова, бессчетное количество раз перечисляя придуманные им подробности, касающиеся битвы, удар за ударом, сопровождая их звуковыми эффектами и взмахами меча, сделанного из ветки орешника. Ей нравились эти отголоски давних времен. В рассказах о тэнах[18] и их сокровищах присутствовала чарующая магия. Пудинг так и подмывало попросить Донни повторить эту историю или пересказать ее брату самой, чтобы вернуть прежнее время. Но сражения уже не были такими манящими, и теперь героическая смерть означала нечто иное: страх и боль близких, исковерканные жизни. Из Слотерфорда, в котором всего-то жил восемьдесят один человек, ушло на войну слишком много других парней, включая двух Таннеров, одного Мэтлока, двух Смитов и троих Хэнкоков. Вернулся один Донни. Конечно, Алистер Хадли тоже вернулся, но он не был молодым пареньком или Томми[19]. Вместо рассказа о битве с датчанами, когда они, запыхавшись, забрались уже высоко, Пудинг поведала брату об Ирен Хадли и о том, что та не захотела сесть на лошадь. У Пудинг не было уверенности, что Донни слушает ее, пока тот, нахмурившись, не остановился и не сказал:

– Ты никогда не могла понять человека, не желающего ездить верхом, Пуд.

Он говорил медленно, словно собираясь с мыслями, и Пудинг улыбнулась:

– Именно так, Донни. Никогда не могла.

Коттедж Родник был назван в честь находящегося прямо перед ним источника, пробивавшегося из-под земли. Его струи, просачиваясь через ядовито-зеленую тину, наполняли каменное корыто, из которого питьевая вода текла вниз по трубам, снабжая весь Слотерфорд. Построенный в георгианском стиле[20] дом, квадратный и симметричный, был не особенно велик, но импозантен, с его створчатыми окнами и большим латунным молотком на входной двери. Внутри все было как всегда, что не могло не вызвать у Пудинг чувства удовлетворения. Луиза сварила суп из собранного в саду гороха и с долей раздражения в голосе важно представила им перечень дел, которые они с Рут, их приходящей служанкой, успели сделать тем утром. И действительно: в уборной висела новая бумага и был посыпан розовый дезинфицирующий порошок, все кровати были перестелены, а из собранной черной смородины сварили желе. Доктор Картрайт, как всегда, припозднился и с шумом ввалился в кухню, сыпля градом извинений. Он приехал на велосипеде из Биддстона, где арендовал комнату в доме директора школы, ибо их коттедж стоял на слишком крутом холме, чтобы принимать там больных. Пудинг тайком проверила, нет ли у матери признаков сбоя. Именно так они с отцом назвали то, что происходило с Луизой. Сбой. Это было совсем не то слово, но никто из них не решался от него отказаться. К счастью, сегодня мать выглядела здоровой, разве только слегка притомившейся. Ее светлые волосы поблекли, в них сквозила седина, вокруг глаз и рта залегли морщины, более глубокие, чем следовало иметь женщине сорока восьми лет, но большинство из них появилось тем утром, когда Донни ушел на войну, семь лет назад. Ее лицо не казалось красивым, но было круглым и привлекательным. Она была уютной, полненькой и идеально подходила для объятий. Первые признаки сбоя стали проявляться в том, что Луиза начинала с хмурым видом осматривать комнату, как будто не могла вспомнить, зачем в нее вошла или – что было еще хуже – где находится. Пудинг теперь всегда за ней внимательно наблюдала. Она больше не хотела оказаться застигнутой врасплох, как в тот раз, когда, спустившись к завтраку, застала мать стоящей у плиты, на которой дымилась кастрюлька с лежащим на дне яйцом, без воды. Луиза повернулась к ней и с вежливой улыбкой сказала: «Простите, юная мисс, может, вы мне поможете? Боюсь, я пришла не по тому адресу».

Кухонный стол входил в число самых ранних детских воспоминаний Пудинг. Вот она выколупывает ногтем из его щелей древние крошки, когда ей лень учить алфавит. Вот у нее заклинивает ящик, в котором хранятся столовые приборы. Доски слегка липкие, от этого невозможно избавиться, сколько их ни надраивай.

В доме была столовая с гораздо более симпатичным полированным столом, но им пользовались все реже и реже. Кухонный стол был из того же разряда, что эмалированные кастрюльки, висевшие на крючках над плитой, желтый фартук матери и коричневый заварочный чайник со склеенной крышкой. Для девушки это были своего рода якоря, вещи, на которые можно положиться. Рут, которая отказывалась описывать свой возраст иначе как «средних лет», села с ними обедать и представила доктору обычный отчет о недугах своей многочисленной семьи. Отец не поскупился на советы и дал их как можно более обстоятельно.

– А угри моей Терезы никак не проходят, – пожаловалась Рут, когда они принялись за гороховый суп. – У бедняжки лицо словно кусок червивого мяса. Ну как ей найти мужа, когда она так выглядит?

При этих словах служанка посмотрела на доктора с таким видом, словно он мог что-то сделать и помочь ее дочери, но поленился. Луиза отложила ложку в знак протеста. Донни причмокнул с безразличным видом. Доктор любезно кивнул.

– Девочка с таким жизнерадостным характером, как Тереза, переживет это без проблем, Рут. Эти прыщи зачастую сами проходят с возрастом. Но она не должна их выдавливать, чтобы не повреждать кожу.

– Хилариус в прошлом месяце вылечил Хохолка, которого укусил овод, при помощи настойки гамамелиса и золы, – проговорила Пудинг. – Эффект был замечательный. Нарыв был величиной с грецкий орех, а прошел за три дня.

– О боже мой, Пудинг, только не за столом! – воскликнула Луиза.

– Прости, мама.

– Так ты говоришь, гамамелис? – отозвалась Рут.

Пудинг колебалась, стоит ли заводить разговор о кустах роз. В последний раз, когда произошло нечто подобное, Донни было совсем плохо. Его фрустрация, казалось, накапливалась постепенно, как будто ежедневная борьба за то, чтобы оставаться самим собой, изматывала и угнетала его, пока не наступал предел терпению. Инцидент произошел у «Белого сердца» в Форде в прошлом году. На темных каменных плитах остались липкие пятна крови, и был выбит зуб. Из Чиппенхема вызывали сержанта полиции, когда Пит Демпси, местный констебль, не смог один справиться с Донни. Но вины брата в этом не было – он вполне заслуживал прощения. Дело в том, что в тот день он видел Аойфу Мур. Черноволосую и зеленоглазую Аойфу с ямочкой на подбородке. Они собирались пожениться, были влюблены друг в дружку с двенадцати лет и обручились незадолго перед тем, как Донни ушел на войну. Но когда он вернулся, она провела с ним десять минут, увидела кратер на его черепе, понаблюдала, как он изо всех сил пытался нормально говорить и есть, и убежала в слезах. Уже через месяц девушка обручилась с сыном местного почтальона, мускулистым и крепким. Потом Донни оказался свидетелем того, как она покупала конфеты-драже для младшей сестры – пять штук за фартинг – у вдовы, торгующей сладостями через выходящее на улицу окно дома в Форде. Аойфа изо всех сил пыталась дотянуться до специально проделанной в нем форточки, что при позднем сроке беременности было непросто. А потом мужчина, за которого она вышла замуж, гулявший в пабе со своими друзьями, сам его спровоцировал. Пудинг при этом не присутствовала, но не сомневалась, что дело непременно обстояло именно так. А кусты роз были всего лишь оплошностью. Просто он задумался. Его руки все еще работали мотыгой, когда мысли и взгляд унеслись куда-то далеко. И Пудинг решила промолчать.

Вечером, когда она пошла наверх спать, отец остановил ее.

– Сегодня у тебя был хороший день, Пудинг? – тихо спросил он.

Наверху Луиза укладывала Донни спать. В некотором смысле он стал большим ребенком, и ему приходилось напоминать о вещах, которые люди делают перед сном. «Почисти зубы, Донни. А теперь надень пижаму». От их шагов половицы скрипели. Пудинг не хотелось думать, что произойдет, если мать когда-нибудь не узнает Донни или забудет, что с ним случилось. Мысль о смятении, которое ждет их обоих, если они столкнутся и напугают друг друга, вызывала страх. Доктор Картрайт был добрым маленьким человеком – более низкорослым, чем его сын и дочь, – с благообразным лицом и седыми усами. За круглыми очками виднелись грустные глаза. Когда Донни убежал из дома, чтобы записаться в солдаты, он вошел в свой биддстонский кабинет, заперся в нем и до конца дня никого туда не впускал. Вернувшись наконец домой, он крепко обнял дочь, посмотрел на нее покрасневшими глазами и произнес сдавленным голосом: «Мальчик никогда меня не простит, если я отправлю телеграмму и в ней сообщу его настоящий возраст». И Пудинг, все еще испытывающая благоговение перед братом, ответила: «Он собирается стать героем, папа». Сказанные ими слова до сих пор звучали в ее ушах. Она была уверена, что и отец их не забыл. Надежду в его голосе, когда он спросил о прошедшем дне, девушке было больно слышать.

– Да, папа, – отозвалась она. – Все хорошо.

По ночам Пудинг любила читать. У нее все еще имелись книжки с рассказами про лошадей, для этих книг она стала чересчур взрослой, однако они были такими уютными – листать их было все равно как забраться зимой под одеяло и найти место, где совсем недавно лежала большая глиняная бутыль с горячей водой. А еще она пристрастилась покупать двухпенсовые выпуски любовных историй и мрачных рассказов о действительно имевших место преступлениях. Рут иногда снабжала ее замусоленными номерами «Уэлдонз ледиз джорнал»[21] и «Вумэнз уикли»[22], с которыми Пудинг также знакомилась.

– Прочтите, раз ваша мать не в состоянии вас учить, – проговорила служанка, вручая ей женский журнал в первый раз, а затем поджала губы и покраснела.

Пудинг нравилось узнавать об одежде, чулках и помаде, а также о вязании и о том, как ухаживать за кожей, чтобы у нее был цветущий вид (хотя ее кожа была идеальной), но в то же время она чувствовала, что прочитанное не является для нее жизненно важным. Это было интересно, но не больше, чем любовные романы или рассказы про убийства, потому что, наравне с ними, не имело никакого отношения к реальной жизни. Тем не менее год назад она подстриглась, подражая красотке с обложки одного из журналов, чем сильно расстроила мать. Увы, ее волосы никак не желали красиво ложиться по прямой, напоминающей острие бритвы, линии, как у Ирен Хадли. У Пудинг они были густыми и пушистыми, а потому торчали в разные стороны, отчего голова казалась еще шире. Огорченная результатом, девушка позволила им снова отрасти и либо придавливала их сеткой для волос, либо зачесывала назад и прижимала с помощью заколок, либо они принимали форму шляпки для верховой езды.

Той ночью она взяла в руки книжку «Ужасающие убийства – история самых темных злодеяний в Уилтшире». Ее она нашла в лавке старьевщика в Маршфилде[23]. Сборник содержал пятнадцать рассказов о страшных преступлениях, которые были совершены в графстве на протяжении долгого времени, причем два из них в самом Слотерфорде. Читать их было особенно интересно, хотя эти истории и произошли много лет назад. Они были озаглавлены «Девушка с фабрики» и «Дитя под снегом». В первом сообщалось об убийстве местной жительницы, а во втором описывалась горькая участь членов семьи жестянщика («эти люди были красивы, как экзотические животные, и, так же как те, лишены всяческих понятий о морали», говорилось в книжке), которые погибли от холода одной печальной зимней ночью, когда им отказали в убежище все остальные обитатели деревни. Выжил только маленький мальчик, наполовину погребенный под снегом. Его нашли лежащим между мертвыми родителями, которые до самого конца пытались согреть его с сестрой своими телами. Пудинг даже представить не могла себе этого без дрожи и благодарила Бога за то, что спит в теплой кровати. Но той ночью ей никак было не сосредоточиться на прочитанном. Однако она все равно добралась до конца рассказа, а затем опустила книгу и на мгновение задумалась о том, насколько иной стала бы ее жизнь, если бы она была стройной, красивой и вышла бы замуж за Алистера Хадли.

Когда она была маленькой, мать делала ногтем отметку на свече, стоящей на прикроватном столике, и как только пламя доходило до нее, Пудинг знала, что пришло время задуть свечу и заснуть. Теперь от нее самой зависело, когда закрутить вентиль на газовой лампе и погасить огонь, и девушка обычно засыпала в доме последней. Ей это нравилось. Отец так усердно трудился, и его жизнь была настолько насыщена тревогами, что он вконец изматывался за день. А Донни и мать требовали неусыпного наблюдения, вот она за ними и присматривала. Иногда, в ветреные ночи, ей хотелось плакать. Но Пудинг убеждала себя, что это глупо и реветь на самом деле не из-за чего. У нее имелись и дом, и родители, не то что у мальчугана из рассказа «Дитя под снегом». Таннерам и Смитам, чьи сыновья и братья не вернулись с войны, приходилось намного хуже. А каково Мэйзи Купер, чью мать лягнула в голову лошадь, ужаленная пчелой? Бедняжка с тех самых пор лежит без сознания. Мэйзи уже должна была вернуться из колледжа на каникулы, но так и не зашла повидаться с Пудинг. Конечно, у Пудинг было гораздо меньше свободного времени теперь, когда она работала, и девушка понимала, почему некоторые из былых друзей держатся от нее подальше. Не все они знали, как говорить с Донни или Луизой, и это заставляло их нервничать. Но Пудинг казалось, что Мэйзи не такая, как остальные, и не станет обращать особого внимания на странности ее домочадцев. Пудинг старалась не плакать, ведь это был только ветер, заунывные причитания которого заставляли ее ощущать жуткое одиночество.

* * *

В круге света, который отбрасывала бронзовая лампа на столе, рука Ирен повисла над листом бумаги, словно сведенная судорогой. Она слишком сильно сжимала ручку, как будто хотела выжать из нее требуемые слова. «Дорогой Фин, – вывела она. – Не думаю, что протяну здесь долго без весточки от тебя. Я жду хотя бы слова. Хоть одного чертова слова». После этого Ирен остановилась. Она собиралась писать более легким тоном. Более дружелюбным, как будто их связывают приятельские отношения. Ирен хотела сдержанно сообщить о постоянном незримом присутствии Нэнси, или о бессмысленности жизни в Слотерфорде – ну где еще вы найдете такое имя, как Пудинг? – или о том, что в здешних местах были в ходу только четыре разных фамилии. Или о том, что когда Алистер рассказывал, как называется место, где он живет, то, как ей показалось, сделал ударение на слове «Усадебная», а не на слове «ферма», тогда как именно последнее было куда ближе к реальности. Но слова не шли. В любом случае они были бы фальшивыми. Ирен закрыла глаза, и перед ней сразу возник его образ. Тихо и рассеянно Фин стоял позади Сирены, которая была кем угодно, только не сиреной. Он был не слишком высок и не слишком красив, но в нем было что-то очень теплое и притягательное. Даже через несколько недель после их первой встречи Ирен чувствовала, что его взгляд и его слова накатывают на нее, словно волны, разбивающиеся о берег, и она не в силах желать никого, кроме него. Сирена повсюду водила его за собой, держа за руку, точно ребенка. Он все время молчал, все время как бы находился в ее тени, отчего в течение первых нескольких недель знакомства с ними Ирен даже не замечала его шотландского акцента и не знала, что Фин является уменьшительным от Финли, имени, которого она раньше никогда не встречала.

Сирена была женщиной совершенно другого склада. Яркая, прямо-таки сверкающая, она источала улыбки и громкий смех. Ирен впервые встретила ее на костюмированном балу, одетую павлином. Блестки и стразы мерцали повсюду, радужные перья колыхались, когда она двигалась, синие и зеленые, бирюзовые и серебряные. С тех пор Ирен всегда видела ее именно такой. Даже когда Сирена была одета в коричневое шерстяное платье, она ослепляла. Потребовалось много времени, чтобы понять: на самом деле это была броня, панцирь, скрывающий сущность. Сирена желала ошеломить Ирен. Впрочем, она сражала наповал всех. Она не столько стремилась подружиться с людьми, сколько считала, что все, кого она встречает, уже являются ее друзьями. Обычно рано или поздно они таковыми и становились. Сопротивляться Сирене казалось невозможным настолько, что позже, когда Ирен спросила Фина, почему он женился, и тот не смог объяснить, она сразу все поняла. Она ясно помнила, как впервые не смогла ничего съесть в присутствии Сирены. Так же, как не могла этого делать в присутствии матери. Это произошло во вторник, в ресторане на Пикадилли[24], во время обеда. Камбала «Вероника»[25]. Группа из семи или восьми человек, некоторых Ирен знала, а некоторых нет. Фин сидел напротив нее, на дальнем конце стола. Она поймала его взгляд и быстро отвернулась. «У Ирен, знаете ли, возникла тайная страсть, – с улыбкой объявила Сирена, глядя на жертву безжалостным взглядом и привлекая к Ирен всеобщее внимание, хотя не вызывало сомнений, что та чувствует себя ужасно неловко. – Посмотрите на ее румянец, разве это не мило? Пусть она скажет нам, в кого влюблена, или мы догадаемся сами!» Когда подали еду, Ирен не смогла заставить себя прикоснуться к столовым приборам и не съела ни крошки – так же, как это случалось в те времена, когда мать изводила ее своим взглядом.

Она моргнула и сделала глубокий вдох, глядя на скудные, жалкие слова своего письма. Ненависть к себе возникла вновь. Под шипение газовой лампы она вспомнила все, что осталось в Лондоне, – не только Фина или таксомоторы, о которых недавно упомянула Нэнси. Электрическое освещение, например, ватерклозеты. Театр и кино. Музыку, но только без аккордеона, уошборда[26] или скрипки. Успокаивающий нервы анонимный поток занятых людей. Легкость, с которой можно купить новую одежду, своего рода защитный камуфляж. Ощущение, что бесконечно разнообразные дела, которыми можно заняться, места, в которых можно побывать, и люди, которых можно увидеть, находятся в пределах легкой досягаемости. В Уилтшире за входной дверью не было ничего, кроме грязи и животных. Единственным самодвижущимся экипажем, который пытался брать крутые подъемы здешних каменистых дорог, был неуклюжий автобус, привозящий утром работников фабрики и увозящий жителей деревни в Чиппенхем и Коршам[27]. Причем оба места объединяла бросающаяся в глаза нехватка молодых мужчин и пустые глаза тех из них, кому повезло вернуться из окопов. Ирен осторожно вырвала из тетради страницу с коротким письмом и собиралась скомкать ее, но услышала за дверью шаги Алистера. Она быстро засунула лист под промокашку, и когда он вошел, ее руки уже лежали на коленях. Алистер, улыбнувшись, подошел к жене и поцеловал в щеку.

– Как твои дела, дорогая? – спросил он осторожно. – Ты нас очень напугала.

– Уже лучше, спасибо. Ничего особенного. Просто соус оказался для меня чересчур жирным.

Соус из сливок и хереса с маслом грецкого ореха. Когда он стал обволакивать ее горло, она почувствовала, как из глаз катятся слезы, а в голове начинает туманиться.

– Что ж. Хорошо… – смущенно пробормотал Алистер. – Ирен, я не перестаю думать… Я никак не могу отделаться от мысли, что, если бы ты ела немного больше, возможно, ты бы привыкла…

Он снова замолчал.

– Я просто… не голодна, бóльшую часть времени. Вот и все, – ответила Ирен.

Она попыталась сказать это легко, но слова получились фальшивыми, какими, по существу, и являлись. Пустой желудок бунтовал с утра до ночи, но при мысли о еде горло сжималось. Алистер наклонился к стулу и взял ее за руки. С чувством вины она заметила на них следы чернил. У Алистера были длинные пальцы пианиста и ухоженные ногти. Не то что у Фина, который имел привычку обкусывать их, когда волновался. Ее муж был бесспорно красив. Высокий и стройный, волосы с золотистым отливом, глаза наполовину зеленые, наполовину карие. И на лице почти всегда играла улыбка. Когда же ее не было, все равно казалось, что он вот-вот улыбнется.

– Но ты такая худая, Ирен, – слегка покачал головой Алистер. – Утром я позвоню доктору Картрайту и попрошу его взглянуть на тебя. Просто на всякий случай.

– В этом нет никакой необходимости. Со мной правда все в порядке, – возразила Ирен.

– Ты меня не обманываешь? Помнишь, ты обещала всегда говорить правду? Это все, о чем я тебя прошу.

Алистер с мольбой взглянул на жену взором, полным любви, но Ирен чувствовала себя недостойной ее. Как могла она сдержать обещание? Ирен протянула руку и провела по его волосам и лицу, почувствовав на подбородке едва заметный намек на щетину. Алистер закрыл глаза, повернул лицо, словно ловя ее прикосновение, поцеловал ее ладонь, и Ирен застыла, разрываясь между долгом, благодарностью и желанием убежать. Алистер крепко схватил ее за руку и запечатлел поцелуй на внутренней стороне запястья, где под кожей были видны голубоватые вены. Потом он сделал глубокий вдох и закрыл глаза, в то время как Ирен боролась с желанием отдернуть руку.

– Алистер, я… – произнесла она.

Он на мгновение коснулся лицом ее предплечья, а затем встал, отпустив руку жены и улыбаясь напряженной улыбкой.

– Что ж. Я вполне понимаю, что может твориться с тобой при такой погоде, бедняжка, – проговорил он, и ее пронзило чувство облегчения. – Может, тебе стоит выпить немного боврила[28], как ты думаешь? Всего одну чашечку?

– Думаю, это как раз то, что мне надо, спасибо.

Она облегченно вздохнула, когда Алистер дошел до двери, но потом он остановился и повернулся. Он посмотрел на чистую бумагу перед ней, на ручку, отложенную в сторону, и на чернила на ее пальцах. Он открыл рот, но слова пришли не сразу.

– Я… я понимаю, как это должно быть трудно для тебя, Ирен. Люди, конечно, любят бросаться обвинениями, но… Лично я думаю, что он относился к тебе отвратительно. Я не ожидаю, что ты забудешь все сразу. Вовсе нет. – Он сглотнул и посмотрел ей в глаза пронзительным взглядом. – Я только прошу тебя попробовать.

Он закрыл дверь и снова оставил ее одну, в пятне света у стола, в окружении темноты.

Как и всегда, утром Ирен разбудили цоканье копыт лошадей-тяжеловозов, голоса работниц и возчиков, перебрасывающихся непонятными добродушными шутками, мычание молочного стада, гогот гусей, напоминавший скрип несмазанных дверных петель, и лай дворовых собак, требующих, чтобы их покормили. Она чувствовала себя в зверинце. После завтрака Ирен пошла в комнату, выделенную ей под кабинет, и помедлила перед дверью. Это было небольшое помещение в северо-восточной части дома, наполовину погруженное в склон холма, на котором стоял дом. Тут было мало естественного света, и покрывающие пол каменные плиты даже летом оставались такими холодными, что казались влажными. Впрочем, возможно, так и было. Стены были окрашены в бледно-розовый цвет. Ни обшивки, ни лепного карниза, ни потолочной розетки[29]. Самая простая из комнат. Два древних кованых оконных переплета погнуты, занавеси простые, клетчатые. Камин был закрыт деревянным фризом, украшенным изображениями цветов и фруктов. В целом создавалось впечатление, будто этой комнатой никто не пользовался очень долгое время, а потому Ирен сразу ощутила к ней расположение. Во всех других уголках дома ей казалось, будто она пытается отвоевать жизненное пространство у кого-то другого в чужом для нее жилище. То, что кого-то другого зовут Нэнси, было понятно без слов.

– Я до сих пор не понимаю, к чему ей потребовалось затевать нечто столь радикальное, – сказала Нэнси, неодобрительно глядя на Верни Бланта, деревенского строителя, и его юного помощника, которые явились со своими лестницами и металлическими ящиками с инструментами. Верни слегка коснулся своей шляпы в знак приветствия, явно ожидая, что она посторонится и уйдет с пути, чтобы он мог занести все, что требовалось для работы, но Нэнси его проигнорировала. – И почему ей вздумалось выбрать именно эту комнату, а не какую-нибудь другую? – продолжила мисс Хадли. – С таким же успехом она могла бы разбить свой лагерь в погребе.

– Я любил эту комнату, когда был мальчиком, – проговорил Алистер, вставая у окна и закладывая руки за спину.

– Нет, не любил. Ты был таким олухом. Тебе нравилось обходить ее стороной. Какой мальчик любит комнату для занятий?

– Ну хорошо, но мне она все равно в некотором роде нравилась. Особенно когда у меня появился мистер Питерс. Он имел обыкновение приносить мне ириски… да ты сама, верно, об этом знаешь.

– Я-то знаю. После урока ими был вымазан у тебя весь подбородок.

– Что ж, Ирен приглянулась эта комната, так что, по моему мнению, она имеет полное право получить ее во владение. Здесь тихо и уютно. Вполне подходит для кабинета.

– Уютно? Ерунда. Твоя жена тут ослепнет от недостатка света. И она передумает, когда наступит зима. Здешний дымоход годится лишь для того, чтобы в нем выл ветер. Как ты думаешь, почему его заделали?

– Я знаю. Но послушай, тетя Нэнси, ей нужна собственная комната, чтобы обустроить ее по своему вкусу. Это немаловажно, когда все остальное в этом доме находится на своих местах на протяжении веков. Она выбрала ее, так что давай больше не будем это обсуждать, ладно? Ее все равно невозможно использовать как-то иначе.

– Но ведь потребуется новая мебель? Новые ткани и все остальное?

– Почему бы нет? Давно пора осовременить по крайней мере один уголок этого старого жилища. Надеюсь, со временем у нее дойдут руки и до других комнат. У нее, знаешь ли, на такие вещи наметанный глаз.

– Ты так думаешь? Ну-ну… – вздохнула Нэнси. – Ты такой же мягкий, Алистер, каким был мой покойный брат.

– Мы можем позволить себе быть мягкими, когда ты за нами присматриваешь, – улыбнулся Алистер.

Прежде чем войти в комнату, Ирен расправила плечи, подняла подбородок и постаралась, чтобы ни на ее лице, ни в ее голосе нельзя было заметить даже намека на стремление оправдаться.

– Я действительно очень благодарна… – сказала она.

– Вот и ты, дорогая, – проговорил Алистер. – Мистер Блант готов выслушать твои указания.

– С добрым утром, миссис Хадли, – неохотно пробурчал Верни, толстый человечек с красным лицом и седыми волосами.

– Здравствуйте, – поприветствовала его Ирен.

Молодой помощник, выглядящий лет на пятнадцать, с любопытством взглянул на нее, и Ирен стало интересно, какие слухи о ней он разнесет по Слотерфорду. У паренька были темные немытые волосы и узкое, как у хорька, лицо. Его взгляд выдавал, что он начеку, и во всем облике чувствовалось напряжение.

– Ты ведь из семьи Таннеров, не так ли? – обратилась к нему Нэнси.

Парень кивнул.

– Ступай, принеси все остальное, – отрывисто приказал Верни, и его помощник поспешил выйти.

– Серебро в безопасности, мистер Блант? – спросила Нэнси.

Верни Блант расправил грудь, но выглядел немного смущенным.

– Полагаю, да, мисс Хадли. Он хороший мальчик, не такой плохой, как некоторые из них. И я буду следить за ним, можете на меня положиться.

– Как его зовут? Ной? Авраам? Иона?

– Иосиф, мадам.

– Одна из наших слотерфордских шуточек, – проговорила Нэнси, обращаясь к Ирен. – У нас говорят, что самая безбожная семья во всем графстве должна, по крайней мере, выбирать библейские имена для своего потомства.

– Вот как? Они что, не посещают церковь? – спросила Ирен.

– Отчего же, некоторые ходят. Когда не слишком пьяны, чтобы стоять на ногах, – пожала плечами Нэнси. – Ну а теперь я вас оставлю. Желаю успеха в ваших творческих начинаниях. Мне нужно повидаться с Лейком, прежде чем он начнет устанавливать новые изгороди на верхнем участке.

С этими словами она вышла из комнаты, решительно заснув руки в карманы жакета.

В ее отсутствие Алистер улыбнулся и заключил Ирен в быстрые объятия, прежде чем шаги рабочих снова раздались в коридоре.

– Кто такой Лейк и что это за верхний участок? – спросила Ирен.

– Ты встречалась с Джоном Лейком, помнишь? Это управляющий фермой. Такой огромный парень.

– Ах да, конечно.

Ирен не забыла о высоком росте этого человека и его бычьих плечах, почти закрывающих небо, но не могла вспомнить лица. У нее в памяти осталось басовитое рычание его голоса, но не то, что он говорил. Попав в Уилтшир, она обнаружила, что диалект местных жителей ей почти непонятен, и в первые несколько недель после свадьбы чувствовала себя в деревне чужой. К тому же она боялась встретиться с теми знакомыми Алистера, которым он ее представил, так как сразу забыла их имена.

– А верхний участок – это поле на холме, которое спускается по склону в сторону Биддстона. Там сейчас находятся наши овцы. Хорошее пастбище, каменистое, как и все в здешних краях, но с отличным дренажем.

– Нэнси здесь, похоже, незаменима, да?

– Полагаю, что так. Во всяком случае, она занимается нашим хозяйством очень усердно. Ферма и Слотерфорд – это ее жизнь.

– Ферма, Слотерфорд и ты.

– Да, полагаю, что так. Особенно после того, как умер отец.

– Должно быть, в свое время у нее водились женихи? Я видела ее портрет в ранней молодости. Она была очень красивой.

Портрет висел в кабинете, напротив портрета родителей Алистера – брата и невестки Нэнси. Были и ранние фотографии, размытые и выцветшие, на которых была запечатлена Нэнси с высоко уложенными волосами, длинными и темными, с острыми скулами и безупречной кожей. Глаза ее казались холодными и злыми.

– Были. Но тот, который ей очень нравился, сбежал, и, кажется, на этом вопрос с замужеством был для тети Нэнси закрыт. Это произошло, конечно, еще до моего рождения, и она вся ощетинивается, когда я начинаю расспрашивать.

– Ты меня удивил.

– А не сходить ли нам вместе на фабрику? Тогда я смог бы тебе показать, чем занят весь день.

– Мне постоянно давали понять, что большинство мужчин не хотят, чтобы их жены знали, чем они занимаются весь день, – возразила Ирен.

– Ну, я не такой, как большинство мужчин, а ты не такая, как большинство жен. Теперь это твой дом, так же как он был домом для многих поколений моей семьи. Мое самое заветное желание состоит в том, чтобы ты узнала и полюбила его, как я, и была тут счастлива. Я знаю, тебе потребуется немного времени, чтобы приспособиться, но ты увидишь… Ты здесь проживешь хорошую жизнь.

Он сжал ее руку в своей, и Ирен поняла, как сильно ему хочется, чтобы так оно и было. Она почувствовала себя беспомощным инвалидом, которого приходится учить «приноравливаться» к окружающему миру.

– Хорошо. Я пойду с тобой на фабрику после обеда.

Ирен, конечно, не знала, чего ожидать от фабрики, но не могла и предположить, что та окажется таким большим и сложным производством. Это так не вязалось с остальной частью деревни, спокойной и буколической. С первого взгляда казалось, что в этих краях труд может быть только ручным. Вместо этого здесь все приводилось в действие паром и электричеством, и все это произвело на Ирен ошеломляющее впечатление. Когда Алистер вел ее от здания к зданию, она ловила на себе любопытные взгляды рабочих, но едва они встречались глазами, все тут же возвращались к работе и выполняли ее с преувеличенным усердием, как будто она являлась каким-то высокопоставленным гостем. Возможно, так оно и было. Ее познакомили с приказчиком, Джорджем Тернером, и с его заместителем, мастером производства. Алистер рассказал ей о процессе изготовления бумаги, когда они вошли в огромный машинный зал, – о том, как макулатуру и старые тряпки размалывают, превращая в мягкую массу, а затем перекачивают насосами на бумагоделательную машину Фурдринье. Этот монстр имел почти сто футов в длину и шесть в ширину. Целлюлоза – так называлась мягкая масса – поступала на сетку, где из нее удалялась вода, затем попадала на войлочную ленту, движущуюся с постоянной скоростью, после чего проходила через ряд огромных, нагретых паром цилиндров, чтобы окончательно высохнуть. Под конец она оказывалась смотанной в огромный рулон готовой бумаги. Ирен часто кивала, чувствуя, как из-за жары блузка на ней становится влажной от пота.

Свет вливался в машинный зал через высокие окна с железными рамами. Пол в нем был мокрым, воздух наполнен шумом, а стены и все остальные поверхности покрывали брызги бумажной массы. Ирен была счастлива, когда они наконец направились в небольшие помещения, где бумагу разрезали и упаковывали, а потом на склад, где женщины, бросавшие на нее пристальные взгляды, зашивали продукцию в мешки и наклеивали этикетки. С потолков свисали простые металлические светильники, а на стенах висели большие табельные часы, пробивающие на карточках время, когда работники начинают смену и заканчивают ее. Это напомнило Ирен о часах на вокзале Кингс-Кросс[30] и одном из худших дней ее жизни, с которого прошло всего несколько месяцев. Она изо всех сил пыталась слушать и улыбаться. Алистер взял ее руку и сжал.

– Пойдем на улицу, дорогая, – сказал он. – Тебе сейчас не помешает глоток свежего воздуха.

– Да, – призналась Ирен. – Спасибо, что ты мне все объяснил.

– Ну и что ты об этом думаешь? – спросил он, когда они вернулись на залитый солнцем двор и медленно пошли к старому фермерскому дому, в котором размещалась фабричная контора.

– Очень впечатляет. Фабрика… гораздо больше, чем я думала. – Алистер выглядел недовольным этим ответом, поэтому Ирен поспешила добавить еще несколько слов: – Столько машин, такой шум и… пар. По всему видно, это тяжелая работа, для настоящих мужчин. И должно быть, опасная. Я имею в виду, со всем этим нужно управляться очень осторожно.

– На самом деле у мистера Тернера машины работают так же хорошо, как и у самого Фурдринье, как правило. Он незаменим, здесь уже много лет, как и большинство тех, кто находится под его началом. Что же касается опасности, она вовсе не так велика, как ты думаешь. Был лишь один серьезный несчастный случай, еще до моего рождения, но с тех пор прошло много лет.

– И что случилось?

– Это произошло на тряпичной фабрике. Жители деревни привыкли печь яблоки и картошку в углях под котлом. По чистой случайности несколько человек как раз вытаскивали их из-под котла, когда тот взорвался. Такие несчастья очень редки, работник, который присматривал за котлом, был немедленно уволен за то, что не заменил неисправный клапан.

– И много людей пострадало?

– Погибло трое, в том числе маленький мальчик, ему было всего десять лет. По рассказам, его отбросило взрывом на другой берег реки. Страшная трагедия. Могу тебя заверить, что я очень серьезно отношусь к безопасности своих рабочих.

– Как ужасно, – отозвалась Ирен.

– Да, но, кроме этого несчастного случая – и еще одного ограбления, также много лет назад, когда парня из конторы ударили по голове, – у нас больше не было никаких проблем. Ну, что мне еще тебе показать?

– О, я не знаю, – сказала Ирен, пытаясь проявить энтузиазм, которого Алистер, похоже, от нее ждал. – Тебе выбирать.

Пару секунд он смотрел на жену сверху вниз, поскольку был выше ее на целую голову.

– Я знаю, куда мы пойдем, – заявил он. – В мой кабинет, где мы выпьем по чашке чая.

Вернувшись на ферму, Ирен заглянула к Верни и его помощнику; в прежней комнате для занятий царил беспорядок, и она почувствовала себя неловко, словно явилась с проверкой, как идет ремонт, а потому ушла, предоставив им возможность без помех выполнять порученную работу. Стенам предстояло стать ярко-белыми. Камин будет оформлен порталом из полупрозрачного мрамора. Шторы от фирмы «Либерти». Лакированный стол из красного дерева от Эйлин Грей[31]. Золоченый стул от Жана Дюнана[32]. Бирюзово-серый шелковый персидский ковер, который она унаследовала от бабушки. Черная пишущая машинка «Ундервуд» и стопка дорогой бумаги высшего качества. Подобных вещей в Усадебной ферме еще не видели. Она создаст себе уголок прежней жизни, куда станет удаляться, когда реальность ее нового существования будет невыносимой. Возможно, она снова начнет писать, и это станет ее утешением. Газетная колонка Ирен – по сути, просто светские сплетни, хотя она и пыталась превратить ее в нечто большее, – с отъездом из Лондона, разумеется, прекратила свое существование. Роман, который она начала, – любовная история – остановился на четвертой главе. Когда она пыталась продолжить его, то всякий раз замирала над пустой страницей – с пустой головой и чувством собственной бесполезности. Ирен бродила по комнатам дома, заставляя Флоренс, горничную, и Клару Гослинг, экономку, прятаться от нее, чтобы без помех выполнять свою работу. Они были неизменно вежливы, но излучали нетерпение. Основная часть дома была длинной и узкой, с низкими потолками и отслаивающейся штукатуркой. Комнаты следовали одна за другой вдоль коридора. Солнечный свет лился через окна на уютные ковры и мебель, изготовленные в одном из прошлых столетий. Половицы из вяза скрипели под ногами. Воздух, казалось, раздвигался перед ней, а затем снова смыкался, оставаясь таким же неподвижным.

Ирен вошла в кабинет, типично мужскую комнату с темными дубовыми панелями на стенах и кожаными корешками книг, стоящих в шкафах, где на некоторое время задержалась перед портретом родителей Алистера. Алистер был очень похож на отца – в честь которого его назвали – и очень мало напоминал мать. Табита Хадли была невысокой серьезной женщиной с близко посаженными глазами и слишком маленьким ртом. На свадебном портрете она была одета в нарочито викторианское платье с обилием оборок, кружев и лент, но все равно выглядела мрачно. Ирен задавалась вопросом, что бы чувствовала Табита Хадли, если бы дожила до того времени, когда ее малыш стал подрастать, и увидела бы, как мало черт он у нее перенял. Сын был совсем на нее не похож. На одной из фотографий, которая была сделана, когда Алистеру было лет семь, он обнимал мохнатого терьера; и уже тогда на его лице проступали черты – правда, еще не совсем оформившиеся, – которые он должен был обрести, окончательно возмужав. Его глаза излучали теплый свет. Алистер-старший, наверное, был весельчаком, подумала она, или у младшего Алистера была добрая няня. Конечно, ни один ребенок, воспитанный только Нэнси, не мог выглядеть таким счастливым.

Из окна, выходящего на южную сторону, она видела, как ветер шевелит длинную траву под яблонями и грушами, растущими в саду. На юго-западе вниз по склону холма спускалась дорога, в конце которой виднелась церковь Святого Николаса, окруженная кладбищем, заросшим лютиками. Еще ниже поднимался дым и пар фабрики, распластавшейся на берегу реки, подобно какому-то огромному животному. Потом она заметила Пудинг Картрайт, девушку-конюха, с усердием подметающую двор. Одежда явно была ей мала, казалось, будто она готова из нее выпрыгнуть. Возможно, из-за ее энтузиазма, энергии либо чего-то еще. В ней чувствовалась страстность, почти граничащая с отчаянием. Вот и теперь она мела двор так, словно за хорошую работу ее ожидало что-то немыслимо приятное. Остановившись, чтобы перевести дух, Пудинг приподняла голову, подставляя лицо солнцу и ветру, после чего закрыла глаза, и Ирен позавидовала ей, представив на ее месте себя. Здесь, в сельской местности, в окружении бесконечных полей, травы, деревьев, воды, земли и животных. Все они были ей чужды, и, если их не удастся полюбить, она навсегда будет заключена в стенах Усадебной фермы, как в темнице. Раздался стук во входную дверь, и прозвучал голос Нэнси, которая поприветствовала гостью и пригласила выпить чая в малую гостиную, неофициально принадлежащую мисс Хадли. Ирен они с собой не позвали. Она в смущении постояла некоторое время в коридоре под дверью, не зная, следует ли постучать и представиться, но затем услышала, как Нэнси проговорила:

– Эта девчонка совершенно бесполезна. Честно говоря, не знаю, о чем думал мой племянник, когда женился на ней. Он всегда был неравнодушен к птицам со сломанными крыльями, но, насколько я могу судить, у этой нет даже крыльев.

Ирен почла за лучшее оставить их наедине.

Через некоторое время пришла Флоренс, которой поручили найти Ирен. Войдя, та оперлась на дверную ручку, словно в шестнадцать лет с трудом держалась на ногах. Она делала так всякий раз, хотя Нэнси беспощадно ругала ее за это.

– Прошу прощения, мэм, только Верни Блант просит вас зайти в комнату для занятий, – сказала она. – Говорит, будто он что-то нашел.

У нее был такой акцент, что Ирен с трудом ее поняла.

– Спасибо, Флоренс.

Она вышла из комнаты раньше горничной и почувствовала, как та за ней наблюдает. Они все за ней наблюдают, подумала Ирен. Должно быть, задаются вопросом, как она сюда попала и почему. Она постаралась не слишком нервничать из-за предстоящего разговора с рабочими и уж во всяком случае не показывать своего состояния.

– Что случилось, мистер Блант? – спросила она, войдя в комнату, и сама удивилась тому, как холодно прозвучал ее голос.

Старая мебель была убрана, пол покрывали пыльные простыни, потолок сиял влажной побелкой, а фриз, закрывавший камин, был снят. В камине, на простыне, лежала куча сажи, обломки штукатурки и остатки птичьих гнезд. Верни Блант и его помощник стояли с напряженными лицами по обе стороны от этой кучи. У них был испуганный вид.

– Простите, миссис Хадли, но дело вот в этом, – объяснил Верни и указал на мусор, извлеченный из дымохода, так, словно там лежала живая змея.

Сердце у Ирен заколотилось.

– В чем? – не поняла она и посмотрела в направлении, указанном грязным пальцем рабочего.

– В этом, миссис! В штуковине для порчи! – воскликнул паренек.

Озадаченная Ирен уставилась на мусор. Потом она ее увидела – почерневшую и растрепанную, такую неуместную среди обломков. Кукла. Как бы раньше она ни выглядела, теперь ее вид внушал отвращение. То, что было лицом, сморщилось и вылиняло, так что его невозможно было рассмотреть, сделанные из проволоки руки и ноги были изогнуты и перекручены. Но это по-прежнему была кукла, причем узнаваемая. На ней были капор и грубое платье из синей ткани, сшитое большими аккуратными стежками и даже украшенное спереди незатейливым узором в виде ромашки. Ирен присела и протянула к ней руку.

– Не трогай ее, глупая корова! – воскликнул парень поспешно, и щеки Ирен вспыхнули.

– Иосиф, следи за языком, – одернул его Верни. – Простите, миссис Хадли, но он, может быть, прав насчет того, что ее лучше не трогать.

– Почему? Это просто старая кукла, – возразила Ирен.

– Может, и так, но когда кукол кладут в дымоходы… ну, в здешних местах это может означать колдовство, мэм, – предостерег Верни.

– Колдовство? Вы не шутите?

– Я вполне серьезно, мэм.

Мужчина и юноша продолжали глазеть на куклу, как будто та могла зашевелиться или каким-то образом их сглазить. Ирен решила, что ее разыгрывают. Смеются над ней. Что происходящее превратится в забавную историю, рассказанную в пабе, где ей станут перемывать косточки. Она сглотнула.

– Ну, я не верю в колдовство, так что, наверное, нахожусь в безопасности.

Она потянулась за куклой и взяла ее, игнорируя недовольное шиканье паренька.

– Ну вот теперь начнется, – пробормотал он мрачно.

– Она грязная, миссис Хадли. Вы испортите одежду, – проворчал Верни.

Чувствуя, как сажа остается на пальцах, Ирен осторожно повертела куклу в руках. Та была всего около восьми дюймов в высоту, и на ее маленькой голове – по-видимому, когда-то это был холст, обернутый вокруг клока сена, – все-таки еще можно было различить пятна глаз, носа и рта, застывшего в кривой усмешке. На ощупь тело под платьем было тряпичным. Похоже, кукла была самодельной, сшитой из того, что нашлось под рукой, и при всем желании разглядеть в ней что-то симпатичное Ирен не могла справиться с отвращением, которое та вызывала. Возможно, виной тому были рабочие, слишком пристально наблюдавшие за ней в ожидании того, что произойдет дальше, и Ирен почувствовала себя неуютно. Не отрывая глаз от смазанного лица куклы, она вдруг ощутила, как время изменило свой ход. Как растянулось и стало чересчур долгим мгновение, сопровождаемое тишиной в комнате, которая отдавалась в ушах тонким звоном маленького колокольчика. Она почувствовала какой-то сдвиг, хотя и не понимала, произошел он внутри нее или нет. Ирен поняла, что миновала точку невозврата, после которой все должно измениться. Томимая беспокойством, она осторожно сомкнула пальцы вокруг этой нелепой куклы, словно защищая ее.

3. Дочь природы

Иногда сестры Клемми обращались с ней дурно. Их было трое. Мэри и Джози старшие, а Лиз моложе на год. Раньше у них был брат, Уолтер, но прошло уже пять лет с тех пор, как он погиб, и они редко о нем говорили. Пустое место за столом, где он когда-то сидел, было достаточным напоминанием о той бреши, которую его смерть оставила в их жизни. Никому из них не нужно было напоминать о том, как бедняга умер. Его разорвало на куски, едва нашлось что похоронить. Комната Уолтера оставалась пустой, хотя девушки вполне могли бы ее занять. Вместо этого они, как голуби, жили на чердаке, где спали на двух огромных старых кроватях. Перепады настроения у сестер Клемми подчинялись устоявшемуся ритму, напоминая приливы и отливы, и, как правило, не совпадали, но иногда дух соперничества прорывался наружу, и они устраивали бунт вместе, поскольку эта немая была самой красивой, самой странной, ее всегда прощали и о ней говорили чаще других. В гонениях на бедняжку участвовала даже Джози, с которой у Клемми имелась особая близость. В какой-то момент все три теряли терпение, объединялись и сообща нападали на свою особенную сестру. И сколько времени это продлится, оставалось только гадать.

Когда это произошло в пятницу утром, Клемми сразу поняла, в чем дело. Ее насторожил сердитый взгляд Лиз и мрачная складка между ее темными бровями. Затем Мэри вырвала расческу, когда Клемми к ней потянулась. А потом Джози закатила глаза и проигнорировала сестру, когда та знаками пожелала доброго утра. Каждый раз, когда подобное начиналось, у Клемми замирало сердце, но она знала, что нет иного выбора, кроме как терпеть, и другого выхода, кроме как ждать, когда все вернется в привычное русло. Во время завтрака Мэри положила в чай Клемми соль вместо сахара и с ухмылкой вручила ей чашку. Лиз и Джози отказывались «слышать» любые просьбы передать ту или иную вещь, хотя жесты, показывающие, что нужно Клемми, знала вся семья. Затем Лиз схватила любимого черного котенка сестры с ее коленей и выкинула из кухонного окна, заставив малыша пищать во дворе от страха. Клемми от расстройства хлопнула по столу ладонью, и отец бросил на дочерей неодобрительный взгляд.

– Там сидела муха, да, Клем? – невинно спросила Мэри.

– Эй, девчонки, прекратите, – приказал Уильям Мэтлок.

Это был седой человек с обветренным помятым лицом и густой, тронутой проседью бородой. Его жена Роуз, мать девочек, поднялась с места и медленно проплыла от плиты к столу, неся яичницу и гренки, а также ломтики ветчины и сыра. В бороде Уильяма застряли крошки. Когда-то он был жестким с виду, но в глубине души очень мягким человеком. Клемми помнила, как отец сажал ее на плечи, когда она была совсем маленькой. Но после смерти Уолтера его душа окаменела, и подросшие дочери, похоже, досаждали ему, как мошки, вьющиеся вокруг головы.

Кухонный стол был выбелен временем и солнцем и тщательно вычищен; все стены и потолочные балки увешаны всевозможными предметами, необходимыми в хозяйстве, одни из которых были связаны с приготовлением пищи, а другие с работой на ферме, – сита, воронки, мотки проволоки, лезвия кос, ножницы, садовые ножи, рашпили и железные тавра[33]. К некоторым вещам, ржавым и древним, давно уже никто не притрагивался, так что они заросли паутиной. В теплую погоду дверь часто оставляли открытой, и малиновка свила гнездо в старой банке с гвоздями, а куры в надежде найти крошки то и дело забредали на кухню, которая выходила окнами на юго-запад и в ранние часы находилась в тени деревьев. К полудню солнечный свет заставлял сиять все, что в ней было. Руки Клемми пахли молоком, навозом и дегтярным мылом – так пахли руки всех девушек после утренней дойки.

Сестры загнали ее в угол, когда она собирала яйца в маленьком сарае, где курицы неслись в сене, засоряя его перьями и пометом. Мэри и Джози повалили Клемми на землю и крепко держали. Какое-то время девушка тщетно сопротивлялась, раскрасневшись от возмущения. Она знала, что ничего по-настоящему плохого не случится, но все равно ощущала беспокойство и засевший в памяти страх – год назад, когда Клемми шла в Форд, какой-то мужчина подошел к ней на краю леса, схватил одной рукой за запястья, а другой полез под платье, приговаривая: «Ты ведь хочешь этого, девочка? Скажи, если я ошибаюсь». Она задавалась вопросом, понимают ли сестры, что напоминают его, когда так же стискивают зубы, а их пальцы оставляют синяки на ее руках. Какое-то время девушка пыталась пинаться, но сестры уворачивались от ее ударов, а когда она затихла, Лиз сделала губки бантиком и встала на колени рядом с ней, держа в руке яйцо.

– Если ты не хочешь, чтобы оно попало в твои волосы, тебе стоит только попросить, – процедила она.

Клемми подумала, что придется мыть волосы в ведре и снова пройти через болезненный процесс их расчесывания. Это займет много времени, она не успеет выполнить порученные дела и может получить оплеуху от Уильяма.

– Думаю, она этого хочет, – ухмыльнулась Мэри.

– Ты только скажи, Клем, если нет, – добавила Джози.

– Вероятно, ей надоело быть такой хорошенькой, – поддразнила сестру Мэри.

– Наверно, ей надоело быть такой странной.

– Может быть, ей это нравится. И она хочет быть дочерью природы.

Так называла ее учительница в течение тех немногих лет, когда сестры ходили в школу в Биддстоне. Она любила гладить светлые волосы Клемми и не ругала ее за молчание или отсутствие внимания.

– Если Клем дочь природы, то она не может быть нашей сестрой, правда? – сказала Лиз.

Скорлупа с влажным хрустом воткнулась в кожу головы, и Клемми зажмурила глаза, когда в них потекла клейкая жидкость. Из горла у нее вырвался приглушенный звук, который у любого другого человека означал бы «отпустите меня».

– О, дорогая, какая неприятность, – проговорила Лиз, находя в сене порцию свежего куриного помета и добавляя ее к яйцу.

Сделав это, сестры затихли. Какое-то время единственными звуками в сарае было их учащенное дыхание и доносящаяся откуда-то сверху возня потревоженной курицы. Затем они отпустили Клемми и встали, глядя, как она пытается подняться на ноги. Все четверо посмотрели друг на друга, и Клемми почувствовала перемену в их настроении, когда они наблюдали, как она дрожит, и яйцо, перемешанное с пометом, стекает по ее лбу. То был едва заметный переход от бурной озлобленности к робкому стремлению настоять на своем, от которого было недалеко до раскаяния. Джози, как всегда, сломалась первой. Закатив глаза и отведя со своего лба прядь волос мышиного цвета, она протянула руку Клемми:

– Ну пойдем. Я помогу тебе это смыть.

И как всегда, гнев Клемми испарился в одно мгновение. Чувства у нее не задерживались надолго. Они вспыхивали, а потом исчезали, словно их и не было. Следы обиды оставались в памяти, но прощала она без долгих раздумий.

– Знаешь, ты иногда сама напрашиваешься, Клем! – крикнула ей Мэри, все еще злясь, но теперь уже на себя.

Позже они снова станут добры к ней, желая помириться. Мэри заплетет ей волосы, перед тем как Клемми ляжет в кровать, чтобы те не спутались во сне. Джози в темноте поведает Клемми шепотом свои секреты и заставит смеяться. Лиз просто оставит ее в покое.

Одно из первых воспоминаний Клемми было таким. Мать держала ее на коленях перед очагом на ферме Уиверн, глядя на горящее в нем пламя и тихо напевая что-то, а потом сказала, наклонясь к самому уху Клемми, чтобы никто другой не мог услышать:

– Знаешь, ты кричала, когда была совсем маленькой, моя Клем. – Говоря это, Роуз обняла Клемми крепкими руками, сжимая ее сонное тельце. – Сразу после рождения ты орала так, что тебя слышали на фабрике, невзирая на шум их машины. Поэтому я знаю: у тебя есть голос, что бы ни говорили люди. И ты им воспользуешься, когда придет время и ты будешь готова.

Клемми помнила свое желание ответить и чувство облегчения оттого, что ей не пришлось этого делать. Ей тогда было около трех или четырех лет, и ее немота становилась все более очевидной. Она помнила, как пыталась заговорить. Между ее разумом и языком вставала какая-то преграда, не пропускающая слова. Это вызывало в ней сперва нетерпение, затем ярость, а потом панику, обострявшуюся тем сильней, чем больше она старалась что-нибудь произнести. И со временем эта преграда становилась все толще. Язык прилипал к нёбу, губы немели, и дело заканчивалось тем, что она мычала, словно корова, либо издавала другой звук, лишь отчасти похожий на человеческий, который заставлял ее одноклассников смеяться и вызывал страх в душе Роуз. Клемми прекратила попытки заговорить. В школе она так и не освоила грамоту. Девочка витала в облаках, а учительница не слишком усердно выполняла свою работу. Как бы тщательно Клемми ни выводила прописи, буквы у нее часто разворачивались задом наперед и, составленные в слова, перемешивались и меняли форму. Буква p писалась как q, d или превращалась в b. Помимо этого, буквы, словно играя в чехарду, прыгали и отказывались выстраиваться в линейку. Клемми удивляло то, с какой легкостью одноклассники узнавали их знакомые сочетания, тогда как сама она никак не могла ничего разглядеть. Поэтому в двенадцать лет ее отправили домой, сказав, что она слишком глупая, чтобы познавать книжные премудрости, и оставив в ее распоряжении только жесты, помогающие говорить миру, что она думает. Сообщать, что она хочет и чего не хочет. Клемми, однако, не возражала. Хотела она крайне мало, а миру, похоже, ее мысли были не особенно интересны. С пяти лет, когда она прекратила попытки заговорить, и до сей поры, когда ей исполнилось восемнадцать, ее такое положение вещей вполне устраивало. Но теперь у Клемми возникли проблемы.

Когда волосы были вымыты и она выслушала болтовню Джози о Кларенсе Фриппе, ученике каменщика, который ухаживал за ней с пошловатыми нежностями, – подмигивания, смешки и двусмысленные намеки, которыми он перебрасывался с друзьями, предельная скромность и букетики, которые он дарил ей, сопровождая в церковь по воскресеньям, – Клемми закончила порученную ей работу так быстро, как только смогла. Все было сделано как надо: ведро яиц разложено по коробкам для продажи на рынке, белье постирано, сыры перевернуты, сливочное масло, по-летнему желтое, а не бледное, как зимой, разделено на порции и новый его запас на неделю, целых двадцать фунтов, сбит в маслобойке. Оставалось лишь ощипать, выпотрошить и нарубить на куски для готовки старую курицу, переставшую нестись. Единственное, что Клемми не смогла сделать сама, – это свернуть ей шею. Несколько лет назад девушка отважилась на это, но испытала такие душевные страдания, когда невинное существо погибло от ее руки, что разрыдалась и с тех пор отказывалась производить подобные экзекуции. Это произошло еще до того, как погиб Уолтер, а потому отец только взял ее за подбородок и назвал тряпкой. Мэри же толкнула сестру локтем и заявила, что не боится таких вещей.

Всю работу выполнить, конечно, было невозможно. Постоянно оставалось что-то еще. Починка одежды, чистка кастрюль, подметание, уборка. Также было нужно перегнать коров с одного пастбища на другое, полить овощи в огороде и выполоть сорняки. Замесить тесто для хлеба. Отделить творог от сыворотки, разложить по мешочкам и подвесить, чтобы стекла лишняя влага. Поскольку на ферме всегда требовалось что-то делать, Клемми решила попросту улизнуть. Крестьянский труд представлялся девушке полноводной рекой, безостановочно текущей вперед, заполняя все дни, и надеяться, что наступит передышка, было все равно что ждать, когда не взойдет солнце. Но перерывы были необходимы, иначе пришлось бы бесконечно долго дожидаться таких событий, как летний пикник в воскресной школе, праздник урожая и слотерфордская ярмарка.

Она встала перед рассветом и в полутьме выскользнула из дома, как часто делала и раньше. Русло Байбрука обозначалось лишь белой дымкой тумана над водой. Клемми перешла реку по горбатому мосту, что был к югу от фермы, и вышла на тропу, ведущую к гребню холма. С его вершины она могла видеть как на ладони всю ферму Уиверн: приземистый дом в три этажа, верхний мансардный, и двор, окруженный с трех сторон каменными амбарами, конюшнями и сараями. С четвертой, южной, к ней примыкало пастбище, усеянное коровами. Позади дома расположились огород и уборная, а дальше шел крутой склон, поднявшись по которому можно было выйти на Уивернскую дорогу. Сестры и мать часто жаловались, что отрезаны от всего мира и деревенские новости доходят до них с опозданием. Они узнавали их в основном в церкви и от обитателей соседней фермы Медовый Ручей. Порой Уильям, вернувшись из паба, развлекал их своими рассказами, но это случалось достаточно редко. Клемми же такое уединение устраивало. Ее вообще не интересовало, что делают другие люди. Ей нравилось, что мимо Уиверна никто не ходит. По крайней мере, здесь не бывало незваных гостей.

Клемми едва не наступила на паренька, припавшего к земле на краю поросшего лесом крутого склона возле Часовни Друзей, стоявшей напротив фабрики. Девушка бродила, разглядывая облака, а он сидел на корточках среди молодых березок с маленьким кроликом в руках – по сути, еще крольчонком, – отчаянно дергавшим задними лапками. У юноши было еще два кролика, связанных и висящих на длинном шпагате, перекинутом через плечо. Один миг – и парень с девушкой замерли, уставившись друг на друга. Клемми узнала в нем одного из Таннеров по васильковым глазам на длинном скуластом лице и приготовилась бежать. То, что Таннеры воры и бандиты, было известно всей округе. Пьяницы, мошенники и убийцы. Их было несметное число, этих проходимцев, связанных родственными отношениями, запутанными, как нитки в мотке пряжи, в которых никто не мог разобраться, кроме самих Таннеров. Часовня стояла недалеко от коттеджа Соломенная Крыша, где жили двенадцать представителей одной из ветвей этого семейства, поэтому Клемми догадалась, что он оттуда. Два года назад один из его дядьев забил жену до смерти из-за того, что повредился в уме от пьянства. Рукоприкладство в их семье было делом обычным, но в тот раз он нанес слишком много ударов, не сумев вовремя остановиться. Всему виной оказался джин, сказал он в суде, но это ничем не помогло защите, а потому его повесили, против чего бедняга, судя по отзывам, не очень-то возражал. А его родственницу повесили за убийство собственного ребенка – она отравила его опиумом, добытым из бледно-розовых маков, трепещущих на вершинах окрестных холмов под напором утреннего ветра. Женщина утверждала, будто хотела, чтобы мальчик уснул и не мешал ей заниматься домашней работой.

Клемми посмотрела на крольчонка. Прижав уши, тот в ужасе брыкался, по капле растрачивая силы в бесполезных усилиях освободиться. У одного из зверьков, висевших на плече паренька, вся морда была испачкана кровью, а на шее виднелась глубокая рана, но малыш попал в ловушку ногой, а потому силок не убил его. Рука парня, державшая добычу за шею, была грязной и тонкой, одни кости да сухожилия, и что-то, связанное с ней, вдруг вызвало у Клемми странное волнение – как будто это она своей рукой собиралась лишить несчастное животное трепетной жизни. Клемми повидала немало смертей живых существ и не переживала из-за этого, если не убивала сама, но сейчас она словно почувствовала под мехом крольчонка бешеное сердцебиение, бездумный ужас. Ее поразила кратковременность его жизни и ненужность смерти – мясник, конечно, не заплатил бы даже шестипенсовик за такого малыша. На нем практически не было мяса. Глаза у Клемми наполнились слезами, а рот приоткрылся от ужаса. Парень слегка нахмурился, не отрывая от нее взгляда, и спустя несколько долгих мгновений опустил кролика на землю и разжал руки. Тот бросился в подлесок, оставив темную каплю крови на листе лопуха. Затем парень встал, и она увидела по его высокому росту и широким костистым плечам, что на самом деле это уже почти взрослый мужчина.

– Я Илай, – сказал он, и в следующее мгновение, когда девушка обрела способность двигаться и бросилась наутек, она почувствовала, как собственное имя готово сорваться с ее языка.

Я Клемми.

Она обернулась на парня еще раз, прежде чем он скрылся за деревьями, и увидела, что он все еще стоит на прежнем месте, глядя ей вслед.

Это было неделю назад, и с тех пор они не виделись. Но Клемми высматривала нового знакомца, и чем дольше ей не удавалось его найти, тем важней для нее было встретиться с ним еще раз. Пока она понятия не имела, почему ей это нужно, но слово «почему» никогда не играло в ее жизни большой роли. Она так ясно могла представить его руку, держащую кролика, – исхудавшую, тощую. В некотором смысле ей было интересно, не объясняется ли ее потребность увидеть его опять тем, что он сделал. Она прошла длинный путь по гребню холма, обходя по широкому кругу Байбрук и плотину у главной фабрики, ниже которой река текла очень быстро, вышла к коттеджу Родник, а затем перешла на другой берег по мосту, что был севернее тряпичной фабрики. Эта фабрика была меньше слотерфордской, всего три здания с покатыми крышами и белеными стенами. В них находился большой железный котел, где вываривали старые канаты, веревки и мешки из-под зерна, а также небольшое водяное колесо, приводящее в действие ножи ролов, измельчающих сырье в течение нескольких дней и доводящих его до состояния массы, которой затем предстояло превратиться в коричневую оберточную бумагу. Клемми любила наблюдать, как в ваннах вращаются огромные барабаны, а надзирающий за ними работник приставляет большую палку к приводному валу и прикладывает другой ее конец к своей голове, чтобы определить по силе вибрации, когда масса будет готова.

От тряпичной фабрики она двинулась дальше, к главной, и стала бродить там от здания к зданию, не заходя внутрь и временами подглядывая из укрытия. Пытаясь высмотреть его. У нее екнуло сердце, когда она увидела у большой лебедки высокую худую фигуру человека, закреплявшего тюк с бумажными обрезками, чтобы поднять его на второй этаж, в сортировочный цех. Но когда она моргнула и посмотрела внимательней, то поняла, что это не он. Девушка заглянула на склад, в столовую, в пристройку, где хранились запасные части машин, даже некоторое время понаблюдала за уборными. Увы, со двора Клемми не могла узнать, что делается в машинном зале и цехе подготовки массы. Она совсем было собралась туда проскользнуть, но в последний момент оробела. Если бы ее там обнаружили, то прогнали бы взашей. Расстроенная, Клемми обогнула старый фермерский дом и уселась под окном задней его части, где могла видеть рабочих, заходящих во двор. Она срывала ромашки и плела из них венок. Время шло, солнце поднималось все выше. Вскоре девушка услышала голос Алистера Хадли, который пришел в контору, чтобы провести утреннюю встречу с приказчиком. Они говорили о вещах, которые ее не интересовали, но когда в голосе Алистера Хадли появились тревожные нотки, она проявила больше внимания.

– А как насчет «Дугласа и сыновей»? Они до сих пор не сделали свой обычный заказ?

– Пока нет, сэр. Я написал им снова на прошлой неделе, но они еще не ответили.

– Это ставит нас в трудное положение, – вздохнул мистер Хадли. Последовала длинная пауза. – Ничего, как-нибудь выкрутимся.

– Не сомневаюсь, сэр. Эта фабрика действует безостановочно на протяжении веков. Поработает и еще некоторое время, можно не сомневаться.

– Хорошо сказало. Будем надеяться, что так и произойдет.

После этого они продолжили разговор о заказчиках и заказах, с которого перешли на проблему сброса красителей в Байбрук и на плохое качество последней партии тряпья из Бристоля, так что Клемми снова перестала слушать. Когда солнце начало напекать голову, пробиваясь сквозь шапку волос, она встала и отправилась обратно тем же путем, которым пришла, в сторону тряпичной фабрики. На холме позади нее пивоварня источала густой дрожжевой запах, а рядом с ней находился длинный открытый сарай, забитый до самых стропил тюками с тряпьем, готовым к переработке. Когда Клемми уже направлялась обратно, она наконец увидела его. Высокий, неотесанный, злой. Он вышел размашистыми шагами из ворот фабрики, закурил сигарету, а потом зажал ее зубами, поднял тюк и уложил его на стоявшую рядом ручную тележку.

Клемми сделала шаг вперед, но потом остановилась. Илай Таннер развернул тележку и покатил ее обратно на фабрику, чертыхаясь сквозь зубы, когда та застревала в глубоких колеях. Он был долговязым и угловатым. У него был кривой нос, который выглядел так, будто его не раз ломали. Она вспомнила об отце парня по имени Исаак, известном просто как Таннер. Он был патриархом семейства, обитавшего в коттедже Соломенная Крыша.

Этого свирепого и грубого человека знала вся округа. Люди опасались его сердить, но даже это не гарантировало им полной безопасности. Они держались от него подальше, как овцы от незнакомой собаки. Иногда он нанимался сезонным рабочим на какую-нибудь ферму или устраивался на фабрику, занимаясь самым неквалифицированным трудом – сортировкой макулатуры или тряпья, очисткой ролов в промежутках между загрузкой в них массы, разведением огня под котлами. Он работал там, куда брали, и до тех пор, пока его не увольняли за драку, воровство или пьянство. Однажды его прогнали за то, что он напился, заснул и позволил огню в топке парогенератора погаснуть – это было недопустимо. Миссис Хэнкок с фермы Медовый Ручей клялась, что в последний раз, когда Таннер вошел в церковь, вода в купели закипела. Поговаривали, будто зимой его жена родила близнецов и он утопил самого маленького в бочке, как крысу, сочтя, что в его семье и без того слишком много ртов. Только этого нельзя было доказать, ибо жена Исаака рожала в одиночестве, и обоих младенцев тоже никто не видел, а потому Клемми понятия не имела, как могла появиться такая история. Когда она спросила свою мать – поднятые брови и наклон головы, – Роуз поджала губы и проговорила: «Дыма без огня не бывает». Клемми представить не могла, каково это жить под властью такого человека. Ее собственному отцу достаточно было одного взгляда или слова, чтобы заставить обитателей фермы Уиверн его слушаться. Худшее, что он мог сделать, – это наградить одну из сестер оплеухой.

Когда Илай вернулся за следующим тюком, он ее увидел. И Клемми тут же в нерешительности опустила голову. Посмотрев исподлобья, Илай двинулся к ней. Он открыл рот, собираясь заговорить, но промолчал и лишь нахмурился. Он выглядел таким злым, и она понять не могла почему. Клемми испугалась бы этой злости, если бы не кролик и не та борьба, которая проступала в каждом его шаге и жесте. Казалось, он был полон сомнений, как в ней, так и в самом себе. Она задавалась вопросом, не является ли его злость способом выжить.

– Привет, – сказал он наконец, взглянув сперва на свои босые ноги, а затем на нее из-под неровно подстриженной челки. От него пахло раствором соды, в котором вываривали тряпье. Клемми подняла руку вверх, желая в свою очередь поздороваться, и ей показалось, что на его лице отразилось разочарование. Как будто он отчасти надеялся, что люди врут и она вовсе не немая. Клемми поспешила извиняюще улыбнуться и увидела, как он покраснел, а затем еще больше разозлился.

– Ты Клемми Мэтлок. С фермы Уиверн, – сказал он отрывисто, и она кивнула. – Я видел тебя раньше. Ты приносила молоко. И гуляла. В лесу и других местах. Мне там тоже по душе. Нравится быть одному.

Юноша стоял, всем телом подавшись вперед, его руки висели по бокам. У Клемми появилось чувство, что, если она сделает внезапный шаг в его сторону, он может убежать. Или наброситься на нее. Руки у него были такими же беспокойными, как и взгляд. Они находились в постоянном движении. Клемми так и не заговорила. Какое-то время спустя на фабрике раздался гудок, через трубу повалил пар, выпускаемый из котла, а ножи в роле пришли в движение и застучали. Дрозд на дереве позади них заливался трелями, пчелы гудели в плюще, солнце устремляло вниз свои лучи, золотые и зеленые. Клемми хотела спросить: «Почему ты ради меня отпустил кролика?»

– Илай, где следующий тюк? – донесся крик из ворот фабрики.

Парень вздрогнул и снова нахмурился. Клемми захотелось положить руку ему на плечо, чтобы успокоить. Как только эта мысль пришла ей в голову, она тут же целиком завладела ею. Больше всего на свете Клемми желала прикоснуться к нему, унять его боль. Он оглянулся на нее, пожал плечами и выпрямился.

– Я тебе вот что скажу. Ты, Клемми Мэтлок, самая красивая девушка, какую мне когда-либо доводилось видеть, – проговорил он, и даже теперь его голос звучал сердито, как будто она воспользовалась каким-то преимуществом и оскорбила его. – Мне надо вернуться к работе. Может, я увижу тебя снова. На прогулке. – Он ухватил пальцами прилипшую к губе табачную крошку, снял ее, а затем его рука зависла в воздухе между ними. Казалось, он никак не мог решить, опустить ее или протянуть к ней. Его пальцы с обломанными ногтями были грязными и слегка дрожали. Почти незаметно, однако Клемми это увидела. – Знаешь, я пойду здесь, когда смена закончится, – сказал он неловко, и его щеки вспыхнули. – В сторону Форда, перед закатом.

Прежде чем он повернулся, чтобы уйти, Клемми снова улыбнулась.

* * *

Однажды утром на той же неделе Алистер Хадли отправился искать Пудинг, и девушка при его появлении, как всегда, почувствовала, что на нее накатила знакомая волна счастья. У него была скромная манера ходить, которая ей нравилась, – он никогда не мерил двор большими шагами, хотя владел и фермой, и фабрикой, и обычно у него было полно дел. Вместо этого он закладывал руки за спину и степенно прогуливался, посматривая вокруг так, словно видел великолепные сады, а не навозную кучу, загоны для свиней и грядки Джема Уэлча с ростками лука-порея. Пудинг думала, это связано с тем, что он всем этим владеет, – что бы ни случилось, дела могли подождать. Отец девушки, доктор Картрайт, напротив, казалось, всегда спешил – кроме случаев, когда принимал пациентов. Размахивая саквояжем, он метался по всей округе, нанося визиты больным. А потом стрелой летел в свой врачебный кабинет в Биддстоне, лихорадочно крутя педали велосипеда и тяжело отдуваясь, когда брал крутой подъем на Джермайнской дороге. Только оставаясь наедине с пациентом, доктор становился безмятежным и излучал спокойствие – даже если перед этим едва успевал перевести дух.

Пудинг наводила лоск на Данди: она неутомимо колошматила его сложенной тканью по мясистым частям, что способствовало кровообращению и повышало мышечный тонус, а также, как было видно по окутывающему их облаку, выбивала из шерсти перхоть. Такие старания были, вероятно, излишними, учитывая объем работы, который неутомимый пони проделывал, таская двуколку вверх и вниз по холмам между Слотерфордом и Чиппенхемом, но данную процедуру посоветовал старый Хилариус, а Пудинг всегда руководствовалась его указаниями. Девушка раскраснелась, вспотела, у нее текло из носа, но она ничего не могла со всем этим поделать. Алистер подошел и улыбнулся. Его улыбка ей тоже нравилась. Солнце сияло на его светлых волосах и на плечах твидового пиджака. Он ласково потрепал Данди по шее.

– Доброе утро, Пудинг. Кажется, работа везде тебя найдет, – сказал Алистер.

– Похоже, что так. Но, если честно, то, чем я сейчас занимаюсь, не слишком отличается от выбивания ковра, – ответила девушка.

– Действительно. Бедный Данди. Довольно уничижительное сравнение.

Алистер погладил коба, задержав руку на шее конька дольше обычного. Пудинг угадала в этом жесте легкую неуверенность и догадалась, о чем пойдет речь. Всякий раз, когда хозяину требовалось что-то сказать о Донни, он проявлял кроткое нежелание делать это.

– Донни сильно расстроился и очень сожалеет о розах, мистер Хадли. Поверьте, – поспешила ему на помощь Пудинг.

– Конечно, я верю. И на самом деле ничего особенного не произошло. – Алистер внимательно посмотрел ей в глаза. – Мою жену сад мало интересует. Скорее всего, кусты восстановятся к тому времени, когда она выйдет, чтобы на них посмотреть. А Нэнси каждую неделю срезала цветы для могилы моего отца. Ей самой эти розы не очень-то нравились. Вот такие дела.

Его голос звучал так грустно, что Пудинг отчаянно захотелось сказать что-нибудь ободряющее.

– Ну, возможно, миссис Хадли розы не сильно интересуют? Моя тетя, например, терпеть их не может. Говорит, от них у нее глаза слезятся. Когда я видела ее в прошлом году, глаза у нее действительно были опухшими и красными. Она выглядела совсем больной. – Пудинг остановилась, чувствуя, что зашла слишком далеко со своим сравнением.

– Вот как? Бедная женщина, – пробормотал Алистер. – Но тут уже ничего не поделаешь. В любом случае розы через неделю-другую перестанут цвести, так что Донни, право, не о чем беспокоиться… И тебе тоже. Что случилось, то случилось.

– Спасибо, мистер Хадли. Вы… очень добры к моему брату.

– Как я уже говорил, Донни может работать здесь столько времени, сколько захочет, – мягко произнес Алистер. – Я кое-что знаю о том, что он повидал там, на войне. Прошел через это сам… То, что он вообще к вам вернулся, – это уже чудо. Нельзя ожидать от него… цельности. Человек, который оказался свидетелем таких ужасов, не мог остаться тем, кем был.

– Слава богу, по крайней мере, вы, мистер Хадли, вернулись оттуда целым и невредимым, – отозвалась Пудинг и сразу об этом пожалела. Выражение лица Алистера стало болезненным, и он не ответил. – Я имею в виду, что случилось бы со Слотерфордом, если бы вы погибли? С фермой, фабрикой и со всем остальным, – продолжила она. – То есть…

Она не придумала, что добавить, и замолчала, жалея, что не сделала этого раньше.

Данди ответил ей глубоким вздохом скучающей лошади, которой надоело греться на солнце. Воробьи прыгали вдоль желоба, окружающего каретный сарай, чирикали и копались в мусоре, выискивая ячменные зерна. В долине грохотала фабрика, и что-то заставило гусей возмущенно загоготать в их загоне.

– Должно быть, прикатил Кит со своими письмами, – вяло заметила Пудинг.

– Я хотел бы попросить тебя об одолжении, Пудинг, – произнес Алистер почти одновременно с ней.

Он выглядел робким. Пудинг покраснела за него и, чтобы скрыть это, сделала вид, что ее занимает кусок сложенной ткани, которой она только что била по крупу конька.

– Конечно, мистер Хадли. Я буду рада помочь.

– Ирен, то есть миссис Хадли, нашла что-то довольно странное в дымоходе старой школьной комнаты. Собственно, это кукла. Что уже странно, потому что здесь не было маленькой девочки в течение ста лет, пока не родилась тетя Нэнси, а та со всей решительностью заявляет, что не имеет к ней ни малейшего отношения. В любом случае Верни Блант и этот парень Таннер думают, будто это что-то связанное с порчей.

– Понятно, с порчей, – проговорила Пудинг. – Но о какой порче вы говорите?

– Ну, что-то помещается в дымоход… Я полагаю, в качестве своего рода приношения темным силам, связанного с магическим заговором или заклинанием.

– Как детская обувь в старой соломе?

– Вот именно. И юный Таннер уверяет, что Ирен должна показать находку его бабушке. По-видимому, старушка эксперт по таким вещам и сможет сказать, оставили куклу в дымоходе ради доброго или злого дела, а также способна принять необходимые меры против любых… негативных последствий, которые могут произойти оттого, что куклу потревожили.

Взгляд Алистера, которым тот на нее смотрел, казался смущенным, и Пудинг никак не могла решить, стоит ли притвориться, будто она верит в подобные вещи, тогда как это было не так, или посмеяться над услышанным, хотя это могло оскорбить миссис Хадли.

– Что ж. Я слышала, к старухе Таннер идут все, у кого возникают разного рода проблемы. Вы, наверное, знаете, что, когда люди болеют и не могут себе позволить обратиться к моему отцу, они лечатся у нее отварами трав.

Пудинг осторожно выбирала слова и старалась, чтобы голос не выдал ее истинного отношения к знахарке, хотя она ясно помнила, как отец описал ей состояние Терезы Хэнкок после того, как та приняла одну из белых горошин бриония, которые ей дала старуха Таннер, чтобы избавиться от нежеланной беременности. Девочка, которой исполнилось не больше четырнадцати, извивалась, как змея, на грязных простынях от приступов рвоты. Ее прямо выворачивало наружу. И появившийся на свет мальчик, Микки, был теперь крепким малышом, которого все баловали, несмотря на то что он родился в грехе.

– На самом деле я совершенно уверен, что все это чушь. Колдовство, я имею в виду, – сказал Алистер.

– О да. Наверное.

– Только… моей жене пришлась по душе подобная мысль. Не потому, что она верит в колдовство как таковое, а из-за идеи отправиться к миссис Таннер и обо всем ту расспросить. Юный Иосиф вполне ее убедил. Конечно, она не знает… – замялся он и снова внимательно посмотрел на Пудинг. – Она совсем ничего не знает о Таннерах. Об их дурной репутации. А тут еще я насел на нее: мол, она должна выходить из дома и встречаться с соседями. Нэнси отказывается принимать в этом какое-либо участие, что, кажется, делает Ирен еще более решительной… Вот я и спрашиваю, Пудинг, не согласишься ли ты пойти с ней? В смысле к Таннерам? Уверен, это посещение не займет много времени. Но один в поле не воин, сама понимаешь, а они хоть, по крайней мере, знают тебя в лицо.

– Конечно пойду! С удовольствием, – откликнулась Пудинг.

На лице Алистера отразилось облегчение, и она почувствовала, как ее распирает от счастья.

Она готова была согласиться на все, о чем бы Алистер ни попросил, даже предложи он ей изваляться в грязи, или прыгать до вечера на одной ноге, или изменить имя… Хотя на самом деле трудно было придумать имя худшее, чем Пудинг, так что день избавления от него стал бы для девушки праздником. Ее послушание и преданность Алистеру были связаны не только с тем, как он обходился с Донни, но и с тем простым фактом, что он, казалось, жил здесь всегда. Он появился на Усадебной ферме еще до того, как родилась Пудинг, и представлялся ей милостивым повелителем здешнего края, каковым на самом деле и являлся, – во всяком случае для тех, кто работал на его фабрике. Он был воплощением справедливости и верности себе, тогда как другие люди, казалось, были ненадежны и непредсказуемы. Даже те из них, которых она любила больше всего на свете.

– Спасибо, Пудинг. Я очень признателен тебе, – проговорил Алистер, прерывая ход ее мыслей. – Сегодня днем я поеду в Чиппенхем поговорить с представителем банка, так что если бы ты запрягла Данди к двум часам…

– Конечно, мистер Хадли.

– Тогда, возможно, вы с миссис Хадли могли бы пойти к Таннерам после обеда? – Он повернулся, чтобы уйти. – Ах да, Пудинг, я хотел спросить о твоих родителях… Они здоровы?

– О, – произнесла Пудинг. Слова замерли на ее губах. Ей показалось невозможным лгать Алистеру Хадли. Тот сразу бы догадался, что она говорит неправду. На Пасху он поприветствовал Луизу Картрайт у церкви, как приветствовал всех: протянул руку и произнес ее имя. Мать отпрянула, в панике затрясла головой, не узнав его или не понимая, что происходит, а может, забыв, что от нее ожидалось. На протяжении всей службы ее лицо выражало полное недоумение, как будто викарий говорил на латыни, и она не пропела ни одного псалма. Все это видели, все знали. Дела шли скверно. – Кое-как, с грехом пополам, – призналась Пудинг, стараясь говорить непринужденно.

Девушка не могла бы вынести жалости в глазах Алистера. Казалось, та лишила бы ее последних сил, и хозяин фермы, словно поняв это, сразу переменил тему разговора.

– Замечательно, – сказал он, кивая. – Очень хорошо. Ну, Пудинг, вернемся к твоей работе. И… если тебе что-то понадобится…

– Спасибо, мистер Хадли. Мне давно нужна новая ручка для дворовой метлы, – проговорила девушка, прекрасно понимая, что он имел в виду совсем другое.

Еще до войны, когда Пудинг была девочкой лет пяти, семья Хадли пригласила биддстонскую воскресную школу, которую посещало большинство детей Слотерфорда, устроить традиционный летний пикник в огромном амбаре на Усадебной ферме, поскольку не вызывало сомнений, что проклятие в виде тоскливой дождливой погоды, вот уже два месяца тяготевшее над Уилтширом, останется в силе. Дети, и маленькие и постарше, вначале пребывали в унынии. Дело в том, что на пикник обычно долго ехали на конном дилижансе с деревянными скамейками по бокам и холщовой крышей, который подвозил их либо к вокзалу в случае поездки на море, либо к какому-нибудь высокому холму в нескольких милях от дома, откуда открывался неожиданный вид на окрестности. Там они ели сэндвичи и играли на лугу в высокой траве. В жмурки и ручеек, в «я послал письмо любимой»[34] и в «двойки и тройки»[35]. Теперь их ждала лишь короткая прогулка на хорошо знакомую грязную ферму, где шипели, наскакивая на гостей, гуси, а овчарки-колли тыкались носами в колени, пытаясь согнать людей в стадо.

Цветы на выходных соломенных шляпках у девочек намокли во время пути и пришли в негодность. По правде сказать, немногие из детей когда-либо бывали в амбаре Усадебной фермы, но общее мнение состояло в том, что амбар – он и есть амбар. Ни больше ни меньше. Однако Хадли, а в особенности Алистер, сделали все возможное, чтобы превратить амбар в волшебное царство. Драпировки и бумажные фонарики, столы на козлах, используемые для церковных праздников, покрытые клетчатыми скатертями, булочки со взбитыми сливками с утренней дойки, а также – сверх предела всяческих ожиданий – мороженое с фермерской кухни со свежей земляникой. Раздраженное шарканье ногами сменилось возбужденным ерзаньем. Огромный амбар был старинной постройкой, возведенной еще в те давние времена, когда король с каким-то некоролевским именем Стефан[36] подарил Слотерфорд с его мельницами монастырю в Фарли-Хангерфорде[37] и десятину начали собирать с каждой фермы. Крыша просела, ее консольные балки изогнулись от возраста, деревянные рамы окон были изъедены жуками-древоточцами, каменные стены потрескались, тем не менее амбар оставлял впечатление нетленности и несокрушимости. В нем хранилось также всевозможное фермерское старье, которого никто не касался, наверное, лет сто. Его перенесли в дальний угол и хорошенько задрапировали. Голуби возились у них над головами на пыльных балках, отвечая воркованием и хлопаньем крыльев на крики двадцати трех чумазых детей, приведенных в неистовство тем, что они в один присест съели больше сладкого, чем им обычно перепадало за месяц.

Несмотря на то что Пудинг была дочерью врача, а следовательно, занимала более высокое положение, чем дети фермеров и рабочих, те избрали именно ее главной мишенью своих шуток, потому что она выглядела круглолицей простушкой. Девочка была особенно разочарована, что пикник проводится в Слотерфорде, и утешала себя тем, что, обходя столы, выскребала из чашек остатки мороженого и подбирала с тарелок последние крошки печенья. Ее любили, так как она была веселой и стремилась всем угодить, и у нее никогда не возникало проблем с другими детьми; Пудинг ладила даже с маленькой Зиллой, дочкой Таннера, невероятно тощей, которая, как всем было известно, могла ударить или укусить из-за самого ничтожного повода. Один из фермерских мальчишек, Пит Демпси, подобно Пудинг, тоже был пухлым, но, вместо того чтобы стать ей союзником, он обычно становился первым, кто начинал ее дразнить, – возможно, чтобы самому не попасть под огонь насмешек.

Когда мисс Уортон объявила игру «свинья посредине»[38] и спросила, кто будет первой свиньей, все захихикали и указали на Пудинг. А когда Нэнси Хадли обратилась к ним и спросила, кто пробрался на кухню и взял там полбуханки хлеба, все опять засмеялись и снова указали на Пудинг, хотя было куда логичней заподозрить Зиллу Таннер (это оказалась действительно она – хлеб выпал у нее из-под юбки, когда в конце дня они строем шли из амбара). Когда же началась «охота за сокровищами»[39] и Пудинг застряла между сломанными досками старых яслей, ей никто не помог. Наоборот, все расхохотались, глядя, как девочка, набивая себе синяки, барахтается в тщетных попытках высвободиться, а слезы текут по раскрасневшемуся лицу. Дети веселились, пока не появился Алистер Хадли, который раздвинул доски, чтобы Пудинг могла выбраться, а затем взял девочку под мышки, поставил на ноги – не без усилий – и стряхнул пыльное старое сено с ее платья.

– Ну вот. Снова красавица, – сказал он, несмотря на то что на подбородке у Пудинг висела капля, вытекшая из носа, и ленты выпали из ее волос. – А вам должно быть стыдно, – обратился Алистер к остальным детям, которые хмуро смотрели на эту сцену. – Надо быть добрее друг к другу, особенно сегодня, когда вы так прекрасно проводите время.

Широко раскрыв глаза, весельчаки молча проглотили этот выговор. Алистер Хадли был самым важным человеком в деревне. Он был чисто одет, красив и богат. На него так или иначе работали почти все в деревне. Сам Алистер Хадли поднял Пудинг, почистил ее платье и назвал красавицей – с тех пор она его полюбила самой горячей любовью. Дети провели остаток дня, угождая Пудинг, как только могли, хотя к тому времени мистера Хадли уже не было рядом. Действие его чар, однако, не могло продлиться вечно, и скоро все опять принялись смеяться над ней, но это уже не имело значения. Сердце Пудинг принадлежало ему.

Она очнулась от своего задумчивого состояния, когда вошла в сарай для хранения сбруи и увидела там Хилариуса, сидевшего на стуле с открытой книгой у растопленной, несмотря на жару, печки. Старик сюда обычно не приходил, поскольку всю упряжь, какая ему требовалась, держал в большом амбаре, и она подумала, не закончились ли у него запасы мыла или чистого холста. А может, ему понадобился пробойник? Но тут она увидела, что старик держит в руках «Историю самых темных злодеяний», ту самую книгу, которую она принесла с собой, чтобы почитать во время перерыва на чай. Оказывается, он тоже знал грамоту. Девушке стало стыдно, что до сих пор это не приходило ей в голову.

– О! Здравствуйте, Хилариус. Вы меня напугали, – проговорила она. Старик кивнул и встал. Он хмурился, но не выглядел раздраженным. Скорей, его озадачивала какая-то мысль, чем мучило настоящее беспокойство. – У вас все в порядке? – спросила Пудинг.

– Ага, – буркнул Хилариус рассеянно.

У него был очень странный акцент. Смесь уилтширского и чего-то необычного, чужого, доставшегося в наследство от страны, где он появился на свет. Однажды Пудинг спросила, откуда он родом, но старик с упреком посмотрел на нее и сменил тему разговора, так что она почувствовала себя нарушительницей приличий, а потому больше никогда не заводила об этом речь. Старик закрыл книгу и повертел ее в руках, морща лоб, отчего кожа на нем стала еще больше походить на кору дуба.

– В чем дело, Хилариус?

– Не стоит читать о таких вещах, – произнес старик, кладя книгу на табуретку позади себя. Это было странно. Пудинг ожидала, что он ее отдаст. Хилариус остался стоять между девушкой и книгой, скрестив руки, словно охранял свою подопечную от неведомого зла. – Иначе недалеко до беды.

– Вы имеете в виду, что мне будут сниться кошмары? Моя мама говорит то же самое всякий раз, когда я читаю романы, полные ужасов. Но не волнуйтесь, со мной ничего страшного не произойдет, – проговорила Пудинг веселым голосом, желая его успокоить.

Она улыбнулась, но Хилариус продолжал хмуриться, глядя куда-то мимо нее, на пол. Последовала длинная пауза, и Пудинг не решилась ее прервать.

– Тебе не надо читать такие книги, девочка, – проворчал Хилариус, а затем кивнул, будто сказал все, что ему требовалось, и вышел.

Чувствуя себя немного виноватой, несмотря на то что старику было решительно не из-за чего так расстраиваться, Пудинг убрала книгу подальше от посторонних глаз и попыталась вспомнить, зачем пришла в этот сарай.

* * *

Ирен завернула ветхую грязную куклу в старый шарф, обращаясь с ней с большой осторожностью, чтобы нечаянно не повредить. Вообще говоря, если бы интуиция не подсказывала ей отнестись к кукле со всей серьезностью, ее интерес вполне мог ослабнуть, едва возникнув, несмотря на яростный сарказм Нэнси и неподдельный ужас, который Ирен прочла на лице Иосифа Таннера. Странное чувство важности находки постоянно присутствовало на периферии сознания, словно мимолетное воспоминание, засевшее в памяти со времен раннего детства, бесформенное и мучительное. Она не могла разобраться в том, что ее беспокоит, но понимала одно: ей требуется узнать об этой кукле хоть что-то.

– Наша бабуля сразу поймет, в чем дело, – удостоверившись, что Нэнси его не слышит, тихо проговорил Иосиф Таннер.

Его слова прозвучали так, будто, посоветовав прибегнуть к помощи старухи, он не сомневался, что Ирен в ней нуждается, хотя та не могла понять, откуда у него взялась такая уверенность. Сказанное походило на предложение, которое делают лишь раз и больше не повторяют. В голосе юноши было что-то убедительное, равно как и в самом темноволосом немытом пареньке с его нервозностью и энергией.

После обеда, когда Ирен спустилась из спальни, одетая для предстоящей прогулки в наименее городскую одежду, какая у нее имелась, – бежевую юбку, длинный жакет из сурового полотна и крепкие кожаные туфли, – Нэнси в последний раз высказала свое мнение о походе к Таннерам. На самой Нэнси были бриджи и льняная рубашка, застегнутая на все пуговицы. Прежде чем заговорить, она окинула взглядом наряд Ирен.

– Я чувствую, что должна вас предупредить, так как мой племянник слишком мягок и не привык говорить о ком-либо плохо, – сказала она. – Таннеры очень дурные люди. По большей части воры и убийцы, включая женщин. Конечно, знакомиться с жителями деревни необходимо, но вы решили начать с худших ее обитателей.

Она подняла брови, как часто делала, разговаривая с Ирен, и та попыталась найти в глазах мисс Хадли хотя бы искорку благодушия. Нэнси смотрела на нее взглядом твердым, как сталь.

– Ну, они вряд ли убьют меня только за то, что я постучусь к ним в дверь. А к тому же у меня есть приглашение, – возразила Ирен, стараясь придать голосу беззаботность.

Нэнси тихо засмеялась.

– Они, знаете ли, запросто могут это сделать, – проговорила она по-прежнему без тени юмора.

Ирен вспыхнула от обиды.

– Что ж, Пудинг Картрайт меня защитит. Или, если потребуется, я смогу использовать ее как баррикаду, – пошутила Ирен и сразу пожалела об этом.

Взгляд Нэнси стал еще жестче.

– Эта девушка упорно трудится, говорит правду и тащит на себе всю семью. Вам, Ирен, лучше бы выбрать ее в качестве примера для подражания, а не издеваться над ней.

Старая леди повернулась и решительно вышла из комнаты, прежде чем Ирен нашлась что ответить. Так с ней Нэнси еще не разговаривала. Ирен бросило в жар, и, пока она смотрела в спину удаляющейся тетки Алистера, ей пришла в голову мысль, что она понятия не имеет, в каком качестве тут находится; Ирен охватило неодолимое чувство одиночества.

Пудинг Картрайт много болтала, шагая рядом с Ирен. Именно «шагая». Это было лучшее слово, которое Ирен смогла бы подобрать. Походка у Пудинг была стремительная, твердая и совсем не женская, на мерную рысцу лошадей, которых девушка так любила, она тоже совершенно не походила. На ней были резиновые сапоги, измазанные в грязи, и она не пыталась обходить лужи или лежащие на дороге кучки конского навоза, а потому часто оказывалась впереди, отчего ей приходилось оборачиваться и ждать, когда Ирен ее догонит.

– Мистер Хадли рассказал вам, как деревня получила свое название? – спросила Пудинг, пока Ирен осторожно спускалась по самому крутому участку дороги, идущей от фермы.

Она не привыкла месить под ногами грязь, смешанную с мелкими камнями, и не привыкла к крутым склонам, не облагороженным ступенями. День выдался теплым, но пасмурным, воздух был влажен и насыщен деревенскими запахами. Ирен не могла вспомнить, чтобы в Лондоне когда-нибудь пахло так сильно даже во время отлива[40]. Запах был живым и наводил на мысль о дыхании какого-то огромного животного.

– Что-то связанное с викингами, да? – отозвалась она рассеянно.

– Совершенно верно, – подтвердила Пудинг. – Так мне рассказать?

Девушка начала повествование, не дожидаясь ответа Ирен и, по всей видимости, наслаждаясь жестокими подробностями кровавой битвы. Ирен перестала слушать. Она предпочитала думать о Фине, пытаясь как можно точней вспомнить сказанные им перед расставанием слова и то, как он их произнес. Ирен старалась представить себе его лицо, не загораживаемое лицом Сирены с ее белозубой улыбкой и слегка раскосыми глазами, в которых мерцало скрытое пламя тайного недоброжелательства.

– А потом вода в реке покраснела от крови, льющейся из ужасных ран живых и мертвых воинов, – закончила Пудинг, и Ирен не смогла найти подходящего ответа. – Конечно, – продолжала девушка, – некоторые утверждают, что слово слайт означает заливной луг на каком-то древнем наречии и название «Слотерфорд» происходит от него. Но мне больше нравится история про кровавую реку, а вам? И знаете, миссис Хадли, я восхищаюсь вашими волосами. В прошлом году я попробовала подстричь свои, как у вас, но они выглядели ужасно. Все мне так говорили. А ваши просто идеальные.

– Спасибо, – отозвалась Ирен.

– Знаете, мне пришла в голову мысль заглянуть к миссис Гловер и купить что-нибудь для Таннеров, – проговорила Пудинг, остановившись рядом с крутыми ступеньками, ведущими на высокий берег реки к покосившемуся каменному домику.

– Купить что-нибудь? – смущенно повторила Ирен.

Она посмотрела на коттедж и увидела, что нижнее окно в нем широко распахнуто, а над ним висит сделанная вручную вывеска с надписью «Бакалея». Так выглядел магазин в Слотерфорде. Пудинг поднялась по ступенькам и просунула голову в окно.

– Есть тут кто-нибудь! – громко позвала она, а потом снова повернулась к Ирен. – Да, насчет того, что купить. На самом деле это не имеет значения. У них не хватает самого необходимого. Может, подарить им мыла?

– Разве это не будет немного бестактным?

– Вы думаете? Ах да… я понимаю, что вы имеете в виду. Значит, мыло отпадает. Тогда чай… и леденцы для самых маленьких. Или печенье? Знаете, Триш Таннер делает лучшие ларди[41], каких вы еще не пробовали. Иногда она продает их на празднестве в Биддстоне, и, если повезет, мы можем получить по куску. Должна сказать, у миссис Гловер на прошлой неделе продавались прекрасные жестяные коробки от «Хантли и Палмерс»[42] с Джеки Куганом[43] на крышке. В прошлом месяце папа отвез нас всех в кино в Чиппенхем, и мы посмотрели «Малыша»[44]. Вы его видели? Думаю, да. Вы, наверное, в Лондоне только и делали, что ходили в кино. Правда, миссис Хадли? Вам сейчас, должно быть, ужасно его не хватает.

– Это так, – с чувством произнесла Ирен.

За все время разговора эти слова стали первыми, сказанными от души.

– Но вы отказались от всех удовольствий лондонской жизни ради мистера Хадли, – продолжала Пудинг с тоской. – Все это ужасно романтично. Вы, верно, почву под ногами из-за него потеряли.

– Да, пожалуй, что так, – ответила Ирен и почувствовала разочарование Пудинг, когда не стала развивать эту тему.

На самом деле благодаря ухаживаниям Алистера она как раз обрела почву под ногами. Все началось в тот первый и единственный раз, когда родители заставили ее выйти с ними в свет после того, что произошло, – после того, как все узнали. Отец с матерью решили делать хорошую мину при плохой игре и изображать беспечность, пока та к ним сама не вернется. Ирен помнила насмешливые взгляды, перешептывания и возникший вокруг их стола невидимый круг, который никто не хотел пересекать. Она не могла забыть покрытые красными пятнами напряженные щеки матери и вызванный алкоголем румянец на щеках отца, нехватку воздуха, почти остановившееся время, а затем появление Алистера, пересекшего зловещую черту и пригласившего Ирен на танец. Ужас, охвативший ее, отдавался в голове ударами настолько громкими, что она встала и очутилась в его объятиях еще до того, как до конца осознала, в чем дело, или успела ему ответить. Руки, сомкнувшиеся вокруг нее, обещали защиту, но она все равно чувствовала себя голой. Собственные движения казались деревянными, шаги неуклюжими.

– Просто продолжайте танцевать, милая девушка, – проговорил Алистер, когда до них докатилась волна смешков. – Забудьте о них. Люди обожают наслаждаться бедами других, но это не делает их правыми.

– Пожалуйста… – жалобно прошептала она ему. – Пожалуйста, позвольте мне просто уйти.

– Возможно, вам не стоило появляться в обществе так скоро, но сначала нужно закончить танец, – ответил Алистер. – Не позволяйте устраивать вам экзекуцию.

Если бы не его руки, которые удерживали ее, она бы сбежала, дав для пересудов еще один повод.

После танца они вместе вышли, он проводил их до дома, а на следующий день явился с визитом. Наступил март, и за окном сияло солнце, обещая скорый приход весны. Озаренный его лучами, он пересек комнату, словно неся с собой свет, и Ирен повернулась лицом к стеклу, потому что видеть Алистера ей было слишком тяжело. Ей нужен был Фин. Она хотела быть с ним в каком-то другом – любом другом – месте. Это было единственное, к чему она стремилась. Алистер сел напротив с перчатками в руке. Она посмотрела на него, на приподнявшиеся брюки, обнажившие лодыжки, а затем, когда он тайком взглянул на нее, почувствовала его оптимизм, заботу и уважение. Они были ей не нужны. Ирен решительно проигнорировала его слова, когда он спросил, как она себя чувствует. Конечно, он бы и сам понял, если бы пригляделся, какая она никчемная. Какая потерянная. И тогда его бессмысленный визит благополучно бы завершился.

– Я многое узнал на войне, Ирен, – произнес он после паузы. – В основном то, что не стоит помнить. Но есть одна вещь, которую я не могу забыть, даже если бы захотел. Дело в том, что жизнь очень короткая и очень ценная штука, и если мы не можем обрести счастье в то малое время, которое нам отпущено, тогда в ней действительно нет никакого смысла. – Он снова умолк, и Ирен наконец повернулась, чтобы на него посмотреть. Алистер улыбнулся мимолетной доброй улыбкой, по которой Ирен поняла: он живет в другом мире, совсем не в том, в котором обитает она. – Итак, у меня есть для вас предложение, и я не хочу, чтобы вы слишком много над ним размышляли. Мы, люди, так непоправимо запутываемся в мыслях, пытаясь все как следует обдумать и угадать результаты, о которых не можем знать. Так что, пожалуйста, просто выслушайте. Я обожаю вас. Выходите за меня замуж.

Ирен сперва подумала, что неправильно его расслышала, но потом из ее рта вырвался странный звук, отчасти напоминающий смех, – над ним, над собой, над безумными словами, которые он только что произнес. Некоторое время она смотрела на него, чувствуя себя неимоверно далекой от комнаты, где находилась. Как она может связать свою жизнь с этим нелепым, милым и сумасшедшим человеком, который явно не имеет понятия о том, что говорит? Когда она покачала головой, он снова улыбнулся, на сей раз грустно, и посмотрел на свои руки.

– Нет, – отрезала Ирен.

Это было все, что она могла сказать. Алистер встал, собираясь уйти:

– Вам нужно уехать отсюда. Начать все заново. Вам требуются отдых и забота.

– Нет, это не так.

– Только до тех пор, пока вам не станет лучше. Только пока не пройдет… шок. Потому что все случившееся не имеет значения, Ирен. То, что говорят и думают люди, на самом деле не имеет значения, понимаете? Я видел такие случаи много раз. Они абсурдны. Большинство людей не представляют себе, насколько хрупка жизнь. Насколько хрупки они сами. Единственное, что нам остается, – это быть добрыми, любить и ждать, когда все закончится. Выходите за меня, и вы убедитесь в этом сами.

– Нет, – пробормотала измученная Ирен, чувствуя, как все в ней мертвеет. – Я действительно любила. И люблю. Но не вас.

Она увидела, как он слегка поморщился и сглотнул.

– Я знаю, что вы меня не любите. Но возможно, хотя бы на данное время нам хватит того, что я люблю вас.

– Если вы хотите мне помочь, – проговорила она, снова отворачиваясь, – то оставьте меня в покое.

Таннеры жили в единственном доме с соломенной крышей, сохранившемся в Слотерфорде. Крыши остальных, после того как солома сгнила, были выложены каменной плиткой, а в некоторых случаях даже покрыты жестью. Дом Таннеров был полностью лишен каких-либо украшений. Он представлял собой простую прямоугольную коробку, причем не слишком большую. Из-за близости к фабрике здесь, наверное, никогда не стихал доносящийся с нее грохот машин. Даже сейчас, летом, солома выглядела темной и заплесневелой. Мощеная дорожка, идущая вокруг дома, поросла мхом, а двор представлял собой полосу препятствий, сооруженную из мусорных баков и упаковочных ящиков, сломанных колес и брошенных инструментов, рулонов проволоки, куч каменных блоков и сланцевой плитки. Трое детей резвились на простых веревочных качелях, свисающих с растущего за домом вяза. Когда Ирен подошла к входной двери, она почувствовала на себе чей-то взгляд, оглянулась по сторонам и увидела мальчика лет шести. Тот смотрел на нее сквозь окно сооруженной из большого ящика будки, и его глаза ярко блестели. Ирен переложила из руки в руку корзину, в которой несла куклу, и почувствовала себя неловко. Она понятия не имела, что будет говорить, и надеялась, что Пудинг заполнит пробелы в ее речи. Было очень похоже на то, что так и произойдет.

– Я никогда раньше не заходила к Таннерам. Думаю, это единственный в деревне дом, где мне еще не довелось побывать, – проговорила Пудинг взволнованно, как будто происходящее могло сойти за настоящее приключение.

– Но я думала, ты с ними знакома? А они тебя знают? – спросила Ирен.

– Ну, вроде как. – Пудинг подошла к двери и без малейших колебаний постучала в нее. Ирен вспомнила, что ей говорила Нэнси, и ощутила растущее беспокойство. Пудинг, понизив голос, произнесла: – В основном я их знаю по многочисленным слухам. Здесь все друг с другом знакомы, но Таннеры не слишком общительны. Люди стараются держаться от них подальше. Но, по крайней мере, они должны знать, кто я… О, привет, – поздоровалась она с худющей замарашкой, которая открыла дверь. – Я Пудинг Картрайт, дочь доктора, а это миссис Хадли, которая хочет повидаться с вашей бабушкой. Нас пригласил Иосиф, так что, надеюсь, она нас ждет. И мы принесли печенье.

Не говоря ни слова, худышка, которой, по всей видимости, было всего лет тринадцать, отступила, давая им пройти. Сердце Ирен заколотилось.

Внутри дом казался больше, чем снаружи. Он был разделен на две комнаты с проходом из одной в другую. Из первой крутая лестница вела на верхний этаж, а во второй виднелась большая железная плита, в которой полыхало пламя, так что жара в доме стояла неимоверная. Девочка провела их во вторую комнату, где витали запахи, каких Ирен не встречала никогда в жизни. Они исходили от стоящей на плите огромной кастрюли, над которой поднимались клубы пара. В углу на раскладной кровати лежал дряхлый старик, завернувшийся в тонкое шерстяное одеяло, и наблюдал за ними. Ирен рискнула бросить на него быстрый взгляд, и ее впечатлили темные круги вокруг глаз, впалые щеки, клочья грязной седой бороды и руки, такие большие и сильные, что даже возраст не мог ничего с ними поделать. От старика исходила суровая враждебность, столь неуместная при очевидной немощи. В комнате находилось по меньшей мере восемь Таннеров. Три босоногих мальчугана сидели на полу и настороженно молчали, две девочки-подростка стояли у разделочного стола, сдирая кожу с кроликов. Женщина постарше сидела рядом со стариком и штопала рубашку, а та, кого Ирен сочла пресловутой мамашей Таннер, в царственном одиночестве расположилась в обеденном кресле с подлокотниками, какое обычно ставят во главе стола. Плита была совсем близко, и щеки на ее восковом лице раскраснелись. Пудинг с Ирен неуверенно подошли к ней, и под пристальным взглядом многих глаз Пудинг тоже зарделась.

Скудный свет, проникающий в комнату из-за повешенных на окнах толстых полотен войлока, которые было невозможно подвязать, казался зеленоватым от густой плесени на стеклах. Внутри дома было трудно сказать, который теперь час и какое на дворе время года. Ирен захотелось вернуться в сегодняшнее утро и отменить глупое решение пойти к Таннерам. Даже Пудинг притихла и оглядывала комнату со слегка растерянной улыбкой. Ее руки находились в постоянном движении и суетливо оглаживали одежду. Ирен глубоко вздохнула, шагнула вперед и закрыла собой спутницу. Она ненавидела свой страх перед людьми и то, какой он ее делал. Страх пронизывал все фибры ее души, но Ирен все же удалось его подавить.

– Я Ирен Дал… Хадли, – произнесла она, споткнувшись на девичьей фамилии Далби. – Приятно познакомиться. Как поживаете? – быстро продолжила она, но старуха, сидевшая в обеденном кресле, заметила промах.

– Достаточно хорошо, – ответила мамаша Таннер голосом гораздо более мелодичным, чем ожидала Ирен, и уж во всяком случае никак не ужасным.

– Я пришла показать вам одну вещь, которую нашли в дымоходе на ферме. Ваш паренек, Иосиф, считает, что ее не следует оставлять без внимания.

– Да, он говорил, что вы придете. Вчерашняя невеста, не так ли? Еще не смирившаяся с новым положением? Во всяком случае, в своем сердце, – сказала мамаша Таннер, бросая на Ирен орлиный взор, который, однако, не был недобрым. Ирен встретила его с недоумением, а затем почувствовала, как позади нее Пудинг переминается с ноги на ногу. Любопытный взгляд девушки так и буравил спину Ирен, едва только не прожигая жакет. Старуха зыркнула в ее сторону и улыбнулась. – Не то что докторская дочка.

– Кто, я? – спросила Пудинг, пожалуй, чересчур оживленно.

Улыбка мамаши Таннер стала еще шире.

– Может быть, вы хотели бы посмотреть, что мы нашли? – спросила Ирен и сама удивилась тому, насколько холодно прозвучал ее голос.

– Да, ваше вашество, – со смешком произнесла мамаша Таннер.

Одна из девочек-подростков с окровавленными руками бросила на Ирен хмурый взгляд, но старуха выпрямилась в кресле, и ее руки ухватились за подлокотники, выдавая живой интерес. Наряд мамаши Таннер представлял собой несколько одеяний, залатанных и заштопанных, по всей видимости доставшихся ей от предыдущих поколений, – несколько слоев грубых хлопковых тканей, кружев и полотна, прикрытых зеленой шерстяной шалью. Как мамаша Таннер до сих пор не умерла от жары, Ирен трудно было вообразить. Струйка пота текла по ее собственному позвоночнику, и ей страстно хотелось скинуть жакет. Но она подошла ближе к пышущей жаром плите и достала куклу, осторожно ее развернув.

Когда старуха взяла куклу в свои руки и повертела, с той упало еще несколько кусочков грязи и ниток. Она стряхнула их с коленей и, всматриваясь в находку, прищурила глаза так сильно, что в движение пришло все лицо, сморщившееся, как бумага в огне. Некоторое время единственными звуками в комнате были шуршание обдираемых шкурок и хриплое дыхание старика. Внимание всех сосредоточилось на старухе и кукле в синем платье. Потом огонь в плите начал потрескивать, варево в кастрюле забурлило, и один из мальчиков зашмыгал носом. Пудинг, словно находясь под гипнозом, шагнула вперед и встала рядом с Ирен, чтобы лучше видеть. Никто ничего не говорил, и казалось, что пауза продлится вечно. Старуха пососала нижнюю губу. Вонь в комнате затрудняла дыхание. Ирен попробовала глотать воздух мелкими порциями, но вскоре у нее закружилась голова.

– Повешена в дымоходе или просто засунута за вьюшку? – спросила старуха в конце концов, да так внезапно, что все вздрогнули.

– Не знаю. Когда мне ее показали, она лежала на полу в куче сажи, – пояснила Ирен.

– Хм. Значит, скорей всего, была просто спрятана за вьюшкой.

– Это имеет значение?

– Да, возможно.

Мамаша Таннер вернулась к безмолвному созерцанию, а остальные вновь принялись ждать. Нетерпение Ирен росло и росло; ей очень хотелось уйти, и она с трудом сдерживала это желание.

Когда раздался звук открываемой входной двери, все снова вздрогнули – все, кроме мамаши Таннер. В комнату вошло трое мужчин, и Ирен почувствовала, что Пудинг как будто стала меньше ростом. Двое из них были просто молодыми парнями, возможно, им не исполнилось и двадцати, но третьим, как догадалась Ирен, оказался сам Таннер, хозяин дома. Высокий и широкий в плечах, он отличался худобой, силой и какой-то узловатостью. Его хмурое подозрительное лицо сплошь покрывали морщины, а рот кривился, словно его обладатель съел что-то кислое. Нос и щеки были в сеточке красных сосудов много пьющего человека, а в темных волосах виднелось множество седых прядей. Парни, стоявшие по обе стороны от него, были стройными и нервными, а их взгляды казались настороженными и сердитыми. Рассеченную губу у одного из них окружал лиловый синяк.

– Кто это, Триш? – потребовал ответа Таннер, кивнув в сторону Ирен, но обращаясь к женщине, занятой починкой рубашки.

– Новая миссис Хадли с Усадебной фермы, – объяснила та почти беззвучным голосом.

– Вот как? – произнес он, и его лицо, исполненное презрения, стало еще уродливей. Ирен почувствовала силу, таящуюся в голосе Таннера, и отказалась от мысли вступить с ним в схватку. Она подняла подбородок, но не смогла заставить себя выдавить «Как поживаете?» перед лицом такой открытой враждебности. – И чего нужно от нас новой миссис Хадли?

– Спокойно, дружище, она пришла ко мне, – проговорила мамаша Таннер.

Буян успокоился, хотя и остался недоволен. Затем он увидел куклу, и его лицо сразу изменилось.

Он подошел к старухе и потянулся к находке, словно собираясь взять ее в руки, но затем, казалось, передумал. Таннер начал было отворачиваться, но потом замер на месте. Что-то его остановило. Он не мог отвести глаз от грязной старой куклы. Мамаша Таннер прищурилась, глядя на него.

– Откуда, черт возьми, она взялась? – спросил Таннер.

Его голос походил на рычание, но дрожал.

– Нашлась на ферме, – ответила старуха, пристально, не моргая наблюдая за ним. – Была спрятана там очень давно. В дымоходе.

При виде этой сцены Пудинг и Ирен обменялись озадаченными взглядами.

– Еще чего! – внезапно раздался за их спиной чей-то голос. Испугавшись, Ирен повернулась и увидела старика, глядящего на нее из-под одеяла. Она покраснела, смущенная его внезапным порывом и тем, что не могла сообразить, в чем дело. Он поднял большой дрожащий палец и указал прямо на нее. – Еще чего, прочь! – добавил он, и на сей раз она поняла. Ей велели убираться. Пудинг потянула Ирен за рукав.

– Нам уйти? – обратилась Ирен к мамаше Таннер, но старуха смотрела на сына, а тот все еще изучал куклу из дымохода. Через мгновение Таннер прервал свое наблюдение и взглянул на гостей с такой свирепостью, что Ирен и Пудинг обе сделали шаг назад.

– Спокойно, дружище, – снова сказала старуха, но отдала куклу Ирен. – Вам лучше забрать ее и уйти, миссис Хадли. И ты ступай, Пудинг. Возьмите и уходите.

– Но… что это за кукла? И что она означает? – спросила сбитая с толку Ирен.

– Находка не связана с порчей или заклинанием, так что можете не беспокоиться. Что она означает? – Она посмотрела на сына, который стоял неподвижно, вглядываясь в тени в углу комнаты, как будто оцепенев. Мамаша Таннер поглубже уселась в кресло и равнодушно произнесла: – Она означает, что грядут перемены.

4. Тронутая

Лучший друг Алистера Чарльз Маккинли жил с сестрой Корой и стариком-отцом Джерри в Биддстон-Холле, огромном тюдоровском[45] особняке с фронтонами, бифориями[46] и скрипящими дверями. Тот стоял неподалеку от деревенской лужайки[47] Биддстона за высокой каменной стеной с воротами. Едва Алистер и Ирен сошли на землю со своей двуколки-стенхоупа, входная дверь осветилась парой факелов и появились двое лакеев, чтобы выпрячь лошадь и провести гостей внутрь дома. Было странно снова надеть вечернее платье. Туфли так упоительно охватывали ступни. Какое знакомое чувство. Она с Лондона не надевала своего лисьего жакета. И с Лондона же не носила бриллиантов, подаренных ей по случаю первого выезда в свет. Собственно, она в последний раз надевала их в день свадьбы, когда предстала перед Алистером с мертвящим чувством вины, будто собиралась сбыть ему нечто неисправное, бездействующее. Беда была в том, что она знала: Алистер все понимает. И все равно хочет взять ее в жены.

– Не стоит нервничать, Ирен, – сказал он тихо, когда дверь в Биддстон-Холл распахнулась, и поцеловал ее руку. – Они славные и полюбят тебя.

Их встретил безукоризненный дворецкий, за спиной которого тут же возникла женщина лет, наверное, тридцати. Первое, на что Ирен обратила внимание, были огромные глаза и чересчур широкая улыбка, обнажающая не только зубы, но и десны. Каштановые волосы коротко подстрижены и уложены волной, лебединая шея, длинные руки. В целом хозяйка дома казалась очень привлекательной.

– А вот и ты, Алистер! – проговорила она, обнимая гостя на пороге.

– Как ты, Кора? Выглядишь восхитительно, – отозвался Алистер.

– О, ты знаешь, прямо-таки изнываю от жары. Слава небесам, у нас есть бассейн. А вы, должно быть, Ирен, – проговорила она, сопровождая слова сердечным рукопожатием. – Я просто уверена, что мы станем лучшими подругами, – произнесла она с таким жаром, что Ирен сразу задалась вопросом, кого она хочет в этом убедить.

Муж Коры погиб на передовой. Алистер рассказывал Ирен, что незадолго до войны Кора вышла за молодого человека по имени Бертрам, в которого была влюблена с детства и который поймал шальную пулю в тот самый день, когда прибыл в Бельгию. С тех пор никто из числа тех, кому повезло вернуться, не смог составить ее счастье. Но уже через полчаса, видя, как та сияет, глядя на Алистера, вспыхивает всякий раз, когда тот на нее смотрит, и смеется в ответ на его слова, Ирен догадалась, в кого именно Кора влюблена безответной любовью.

Внутри Биддстон-Холл оказался столь же внушительным, как и снаружи, – сплошные туркменские ковры, сверкающее серебро, зеркала и ливрейные лакеи. Джерри недавно исполнилось восемьдесят лет, это был тихий осанистый человек, явно совершенно глухой, а Чарльз, довольно красивый мужчина, выглядел таким же оживленным, как сестра. Он был весьма импозантен, разве только ему не помешало бы сбросить немного лишнего веса. Их ждал невероятно обильный ужин, сервированный в самом конце чрезвычайно длинного обеденного стола.

– В следующий раз, когда вы к нам приедете, мы можем пригласить больше гостей, – сказала Кора, наклоняясь к Ирен. – Но сегодня мы хотели бы сами насладиться вашим обществом и не разделять это удовольствие ни с кем, правда, Чарли? – Ирен улыбнулась, но не нашлась с ответом. Она подумала, что Алистер мог предупредительно сообщить своим друзьям, будто она застенчива или нездорова, отчего почувствовала себя маленькой и незначительной. Ирен опустила глаза на суфле из лосося и не поднимала их некоторое время. Но Кору это не остановило. – Расскажите мне все о Лондоне, – продолжила та. – Я так скучаю по нему между сезонами![48] Не то чтобы здесь, в Уилтшире, мне не нравилось. Никто, пребывающий в здравом уме, не пожелал бы находиться в такую погоду в городе. Но через некоторое время его начинает не хватать. Вы уже встречались с Сент-Айвсами? С Джонни и Марией? Алистер! Разве можно все время держать жену взаперти? Их дом находится рядом с Малмсбери[49]; это место как нельзя лучше подходит для того, чтобы переждать жару. Мы поедем туда на следующей неделе, в пятницу, и останемся до понедельника.

– Кора, трещотка, передохни, дай Ирен вставить хоть слово, – проговорил Чарльз, смеясь.

– Ой, я болтаю слишком много, да? Так и есть, это правда, – произнесла ничуть не смущенная Кора.

Ирен была счастлива дать им выговориться и лишь изредка произносила словечко-другое. Впрочем, она мало что могла вставить, так как хозяев явно заранее попросили не расспрашивать гостью о лондонском периоде жизни, а также о том, как быстро и внезапно он для нее закончился. Сама же она не знала людей и мест, о которых то и дело заходила речь. Джерри ответил на ее взгляд за десертом снисходительной улыбкой, Кора звонко расхохоталась при воспоминании о рождественском утреннике, на котором они вместе побывали в подростковом возрасте, а Чарльз выпил слишком много ромового пунша, и его пришлось увести куда-то за портьеры, чтобы он немного освежился. После трапезы мужчины отправились покурить и поиграть в покер.

– Не то чтобы дело того стоило, Ирен, – заметил Чарльз. – Но мне еще ни разу не удалось уговорить Алистера играть больше чем на шиллинг.

– Он преувеличивает, – возразил Алистер. – С тобой все будет в порядке? – обратился он к жене тихим голосом.

У Ирен не оставалось иного выбора, кроме как кивнуть.

– Конечно в порядке, – сказала Кора, беря руку Ирен в свою и бросая на Алистера сияющий многозначительный взгляд. Когда мужчины ушли, она слегка поутихла, томно опустилась на софу и закурила сигарету. – Хорошо, – сказала она. – Теперь мы можем получше узнать друг друга.

– Конечно, – ответила Ирен более жестко, чем собиралась.

Кора глубоко затянулась и выпустила струйку табачного дыма, слегка приоткрыв накрашенные губы.

– Итак, расскажите, как вы ладите с тетей Алистера?

Ее глаза опять заблестели, но Ирен трудно было понять, чем это вызвано.

– Нэнси… – начала она, тщательно обдумывая слова. – У меня не сложилось впечатления, что Нэнси приняла меня очень тепло.

Кора откинула голову и от души рассмеялась.

– Думаю, это можно назвать сильным преуменьшением! – воскликнула она. – Боже, я вам искренне сочувствую. Уверена, Алистер мог бы жениться уже раз пять, если бы не тетя Нэнси. Я знаю по крайней мере одну невесту, которую она отпугнула.

– Полагаю, она для него как мать. Причем весьма требовательная.

– Она демон! И не притворяйтесь, что дело обстоит иначе, – хмурясь, проговорила Кора. Было видно, что ей не по душе сдержанность Ирен. – Почему еще такому обаяшке, как Алистер, пришлось настолько долго искать жену? Еще детьми мы все трепетали перед Нэнси. Лично я до сих пор немного напугана и не стыжусь этого признать. А что до вашего утверждения, будто она ему как мать… – При этих словах Кора наклонила голову набок и вздернула бровь. – Вы даже не представляете, насколько попали в точку.

– Что вы имеете в виду?

– Что ж, – тряхнула головой Кора и потянулась за своим бокалом с бренди, – я меньше всего привыкла распространять грязные сплетни. Но очевидно, придется, хотя бы один раз. – Она усмехнулась. – Вы ведь знаете, что отец Алистера был братом-близнецом Нэнси? По всем отзывам, детьми они были неразлучны. Ничего странного тут нет. Но я слышала, что, когда они стали старше, она осталась чересчур привязана к брату. Несколько более, чем положено сестре. Она позволила ему жениться только потому, что это был единственный способ не потерять все, что у них было, так как он проигрался в пух и прах, а Табита Хадли привезла из Америки колоссальное наследство. Ее родители владели половиной золотых приисков в Калифорнии. А когда Табита умерла, Нэнси в мгновение ока вернулась и посвятила жизнь заботе о брате и племяннике. Скорее как жена, чем сестра.

– Надеюсь, вы не хотите сказать, что…

Ирен замолчала, охваченная ужасом.

Кора махнула рукой сквозь облако дыма, окружавшего ее:

– О, никакого библейского греха, я уверена. Но все новые знакомые принимали их за мужа и жену, пока им не сообщали, что они брат и сестра. А с тех пор как умер старый Алистер, ваш Алистер стал тем объектом, на который она направила всю свою энергию. – Ирен заметила, что слова «ваш Алистер» Кора произнесла немного напряженно. – Так что я совсем не удивлена, что она не приняла вас.

Ирен стало любопытно, дошел ли слух о произошедшем в Лондоне до семьи Маккинли и знает ли Кора, что неприязнь Нэнси отчасти объясняется этим позором.

– Не думаю, что она когда-либо меня примет, – проговорила Ирен тоскливо.

– Вы правы, – произнесла Кора не без сочувствия. – Боюсь, вам предстоит нелегкая жизнь. – Она пригубила бренди из своего большого бокала. – Но если существует какой-нибудь мужчина, ради которого стоит терпеть Нэнси, то это Алистер, ведь так? – Она вскочила прежде, чем Ирен успела ответить. – Пойдем. Почему мужчинам должно доставаться все самое интересное? Хотите поплавать?

– Я… У меня нет купального костюма.

– У меня тоже. Не волнуйтесь, там кромешная тьма, хоть глаз выколи. Ну же, вот будет умора!

В итоге Кора стала плавать, а Ирен уселась на краешке шезлонга и закурила, наблюдая, как мотыльки бьются о лампы, и размышляя над тем, что обилие звезд превратило черное ночное небо в лиловое. Воздух был наполнен запахом воды из бассейна и тонким ароматом еще теплого камня. Это была мечта, а не ночь, слишком теплая и красивая, чтобы ее великолепие можно было выразить словами, но и она не смогла тронуть Ирен, и в душу ей заползло отчаяние. Неужели она всегда теперь будет такой бесчувственной? Ирен ожидала, что Алистер к концу вечера окажется навеселе, но тот был трезв как стеклышко. По дороге домой он накрыл плечи жены пиджаком, потом обнял ее и ловко правил, держа поводья в одной руке.

– Все прошло хорошо? – спросил он. – Они тебе понравились?

– Думаю, их просто нельзя не полюбить, – ответила Ирен, и Алистер улыбнулся.

– Я рад.

– Как твоя игра в покер?

– О, не очень хорошо. Мне всегда не везет, вот почему я отказываюсь делать по-настоящему крупные ставки. Я играю только для того, чтобы составить компанию Чарльзу. Карты – это то, в чем мне не хотелось бы пойти по стопам отца, – признался он, и Ирен вспомнила слова Коры о том, что в свое время лишь приданое Табиты помешало Усадебной ферме перейти в чужие руки.

– Он слишком любил карты?

– Верно. Не то чтобы я это видел. Когда я был мальчиком, Нэнси одним взглядом могла его остановить, насколько я помню. Но мне доводилось слышать, что, когда они были моложе, ей не всегда удавалось его обуздывать.

Некоторое время они ехали молча. Фонари стенхоупа освещали дорогу всего на несколько футов перед ними, и сова-сипуха бесшумно кружила над головами, высматривая добычу.

– Думаю, Кора к тебе неравнодушна, – произнесла Ирен под прикрытием темноты.

– Возможно, – смущенно ответил Алистер. – Она прекрасная женщина. Но мое сердце принадлежит тебе с того самого мгновения, когда я увидел тебя, Ирен. – Он притянул ее ближе и поцеловал в волосы.

Когда Алистер занимался с ней любовью, Ирен замечала множество разных вещей. Мягкость простыней, достаточно давно находившихся в употреблении, легкий зуд в глазах от пыльных перьевых подушек, которые пора было заменить. Странные стуки и скрипы в доме, появлявшиеся, когда он остывал, окутанный ночной прохладой. Отбрасываемые балками темные тени, тянувшиеся через весь потолок. Легкий шорох, возникавший при трении щеки Алистера о ее собственную. То, как затуманивались глаза мужа, когда чувства уносили его в непонятную даль, и то, как ее ум проделывал нечто противоположное, неумолимо фиксируя внимание Ирен на окружающих ее предметах. Ей хотелось избавиться наконец от ощущения, будто она предает Фина, и в то же самое время перестать надеяться, что, где бы тот ни был, он почувствует ее предательство и испытает боль. Скорчится в своей постели, а Сирена будет спать рядом с ним. Или, возможно, не будет. В глубине души Ирен хорошо понимала, что такими мыслями только изводит себя и ее страдания большинству людей могут показаться вполне справедливым возмездием. Ей не были противны прикосновения Алистера. Муж не вызывал у нее отвращения; он был по-своему прекрасен. Ей нравились его запах и ширина бедер, ритм страстных движений. Тело Ирен предательски игнорировало ее волю и тянулось к Алистеру. Ирен мучил вопрос, что бы случилось, не будь в ней этого раздвоения. Может, она испытала бы к мужу то, что должна, и снова влюбилась? Сможет ли она это сделать опять? Остались ли в ней силы для еще одной страсти?

Потом Алистер встал, чтобы выпить воды, и надел пижамные брюки. С раскрасневшимися щеками, взъерошенными волосами он выглядел по-мальчишески и буквально светился от счастья. Ноги у него были длинными и гладкими; не мускулистыми, не дряблыми, но статными, стройными.

– Тебе что-нибудь нужно, дорогая? – спросил он, ложась рядом с ней и опираясь локтем на подушку. Ирен покачала головой, хотя попросить хотелось о многом. Она едва могла вынести его постоянные попытки угодить ей и чувство вины, которую они заставляли ее испытывать. – Да, кстати… Я слышал, нам больше не угрожает колдовство вуду?[50] – проговорил Алистер, опуская голову на подушку и кладя руку на талию Ирен. При этом он улыбнулся, отчего вокруг его глаз возникли ласковые морщинки, а лоб разгладился.

– Что?

– Я говорю о кукле, которую ты нашла. Пудинг сказала мне, что мамаша Таннер подтвердила: никакого колдовства.

– Ах да, это верно. Никакого колдовства.

– Ну, сразу легче, – улыбнулся он. – Боюсь, однако, что я не знаю, как установить, кому она принадлежала и что делала в дымоходе.

– Это не имеет никакого значения, – ответила Ирен совершенно искренне. На самом деле у нее был соблазн выбросить куклу, как только они вышли из дома Таннеров, но странное чувство значимости этого предмета пересилило. В конце концов она снова завернула куклу в материю и убрала в ящик стола. Вся история с походом в коттедж Соломенная Крыша сейчас вызывала у нее раздражение. Зря она поставила себя в такое неловкое положение. На нее накричал прикованный к постели старик перед целым выводком босоногих ребятишек. При мысли об этом ее охватывал стыд, и приходилось постоянно напоминать себе, что идея пойти к мамаше Таннер принадлежала ей самой, а вовсе не Нэнси. Опять она оплошала.

– Я уже забыла об этой находке, – добавила Ирен.

– Ну, в любом случае я рад, что ты побывала на людях и встретилась с некоторыми жителями деревни. Даже если это были старая миссис Таннер и ее беспутное семейство.

– Оно у нее, по всей видимости, достаточно многочисленное.

– А с кем ты познакомилась?

– Ну, «познакомилась» – это чересчур громко сказано. Там были мамаша Таннер, конечно, много детей, несколько девочек постарше и женщина лет пятидесяти или чуть старше по имени Триш. И старый дед. Потом через некоторое время вернулся домой сам Таннер с двумя взрослыми парнями, но представляться они не стали, поэтому имен я не знаю.

– Ну, Триш – это жена Таннера. Взрослые парни, вероятно, были их старшими сыновьями, Иаковом и… Элиасом? Илией? Я забыл.

– Это не имеет значения. Не думаю, что вообще пошла бы к ним, если бы твоя тетя Нэнси несколько раз не посоветовала мне этого не делать. И я навряд ли постучалась бы в их дверь, если бы не Пудинг. Она совершенно бесстрашная, ты не находишь?

– В большинстве случаев – да. Полагаю, причина кроется в том, что другие дети слишком много ее дразнили, когда она была младше. Так что к разного рода передрягам ей не привыкать.

– Что вообще могло заставить ее родителей так назвать свою дочь? Пудинг! Не могла же она родиться толстушкой.

– Боже, это не настоящее имя. Просто детское прозвище, которое к ней прилипло. Остается ее пожалеть. Нет, настоящее имя… – Алистер нахмурился. – Знаешь, я его забыл. Что-то очень взрослое. Возможно, поэтому оно и не прижилось. Что-то на букву «Л»?.. Не помню. Тебе придется спросить у нее самой.

– Это не имеет значения.

Ирен только теперь обратила внимание, как часто она стала произносить «Это не имеет значения» с тех пор, как приехала из Лондона. Она взглянула на часы, когда Алистер гасил лампу. Было немного за полночь. «Ведьмин час»[51] – она не называла так это время с тех пор, как вышла из детского возраста. Как только ей исполнилось семнадцать лет, Ирен по большей части проводила «ведьмин час» на людях, в Посольском клубе[52] или каком-то другом ночном заведении, с родителями, а затем в компаниях, состоящих из молодоженов, перспективных молодых людей, ее двоюродных братьев и немногочисленных школьных подруг. Они быстро съедали ужин, сидя локоть к локтю за столами, которые были поставлены посреди огромной залы танцпола, запивали еду джин-тоником, а затем снова вставали, чтобы протанцевать еще один фокстрот, подсесть за другой стол, поискать глазами знакомых и себя показать, пока оркестр играл на балконе, почти скрытом за пеленой сигаретного дыма. Громкие разговоры, то и дело переходящие в крик, который только и можно было расслышать в окружающем гаме. Безумная энергия танцев и смеха. Яростная потребность в веселье, которая захлестнула Англию после Великой войны. Безработица не стала проблемой для гостей Посольского клуба, но нехватка молодых людей давала себя знать и тут. Это приводило незамужних женщин на грань отчаяния, вынуждая все время искать партию, и заставляло молодых мужчин чувствовать себя объектами охоты – что многим из них нравилось. Из-за этого некоторые женщины, особенно скромницы, боялись лишний раз заговорить с мужчиной, так как сразу предполагалось, будто за этим стоит непременное желание выйти замуж за этого мужчину.

Ирен принадлежала к числу как раз таких. Во всяком случае, она стеснялась подойти первой. К тому же ее родителей одолевала настоящая мания, что она должна выйти за первого молодого человека, который ей понравится, а потому Ирен старалась не проявлять интереса ни к кому. Ее мать, подходившая к моде как к вопросу жизни и смерти, решила, что такое отсутствие уверенности в себе проистекает оттого, что дочь недостаточно худая для платьев, которые присылают из Парижа. И поэтому бедняжку перевели на диету настолько строгую, что Ирен проводила дни, цепенея от головокружения и чувства отрешенности от всего земного, вызванных голодом. За столом мать смотрела на нее так грозно, что Ирен вскоре вообще не могла есть в ее присутствии. Последние следы женственности сошли на нет, остались лишь по-мальчишески острые колени, тонкие руки, напоминающие два ершика для чистки трубки, и бескровное лицо, на котором подведенные тушью глаза казались двумя черными цветками. Она приучилась курить. Это помогало не думать о еде. Когда у нее не было сил танцевать, Ирен просто сидела. Когда у нее не оставалось сил разговаривать, она молчала, оглядывая залу с бесстрастием, на которое только и была способна, в надежде, что ее никто не попытается пригласить. А ее приглашали – в основном из-за видного положения, которое занимали родители, а также потому, что ее усталость и страх принимали за модную разновидность скуки. Вот она и просиживала вечер за вечером в шелках и жемчужном ожерелье, куря через черепаховый мундштук и задаваясь вопросом, чем и когда все это закончится. Такая жизнь считалась удовольствием, и находиться где-то в другом месте – например, дома – было все равно как сойти с поезда и позволить всему миру двигаться дальше по накатанным рельсам, но уже без тебя. Это было все равно как умереть.

Впервые Сирена и Фин пришли в Посольский клуб по приглашению Ирен. Это было в 1920 году, после того как они познакомились на том самом костюмированном балу, на котором Сирена была одета павлином. Впрочем, Сирена и без перьев была не менее яркой. Ирен понятия не имела, что именно побудило Сирену завести с ней знакомство. Вероятно, сыграли роль связи Ирен и то, как сшитое по парижской моде платье сидело на ее исхудавшей фигуре. А может, Сирена приняла изнуренный вид Ирен за модную презрительность к свету, которой ей самой не хватало. Или сочла новую подругу чистым холстом, на котором ей удастся рисовать красочные образы самой себя. Сирена повсюду таскала за собой Фина, держа его за руку, переходя от группы к группе, от стола к столу, – ведь это был муж, настоящая редкость, превосходный аксессуар для платья. В память Ирен врезался миг, когда Фин впервые коснулся ее руки. Они сидели бок о бок на мягкой банкетке. Время перевалило за полночь. Ведьмин час. Они походили на людей, очутившихся на обнаженной в отлив отмели на краю бурлящего людского моря. С одной стороны кипел водоворот танцпола, с другой – высился коренной берег столов, усеянных остатками ужина из пяти блюд и множеством недопитых бутылок. В голове Ирен не было ни единой мысли – лишь смутное ощущение того, что ей очень приятно сидеть рядом с ним, касаясь голым плечом рукава его пиджака, отчего по телу ползли мурашки. Она не слишком замечала Фина – так же, как и другие люди. Она помнила смутное чувство, будто находится под его защитой, – ведь к ней едва ли кто-нибудь подошел бы в его присутствии. А еще при нем она сильней ощущала дискомфорт от нашитых на платье блесток, царапавших кожу обнаженных рук. Говорил ли он перед тем, как дотронулся до нее? Вполне вероятно, что она просто его не слышала. Ее внимание было сосредоточено на прикосновении.

Она не могла вытащить ни единой нити из клубка запутанной пряжи, в который превратилось все, последовавшее потом. В ее памяти осталось лишь чувство, что прикосновение пробудило ее от кошмара. Разрушило клетку, которую она создала для собственной защиты. Рука, что легла на ее оголенное предплечье, казалось, вырвала ее из трясины, и она почувствовала облегчение. Как будто что-то открылось внутри. Она даже не могла точно вспомнить, что именно он тогда сказал. Может: «Вы не должны обращать внимание на Сирену, когда она так говорит». А может: «Вы потанцуете со мной когда-нибудь, Ирен?» Или: «Хотелось бы знать, что вы обо всем этом думаете?» Это не имело значения. Конечно же, не имело. Она лежала рядом с Алистером, прислушиваясь к его дыханию, становившемуся все более глубоким по мере того, как он засыпал, и вспоминала, что он тоже был там той ночью. Алистер Хадли, приехавший из провинции для встречи со своими друзьями по Итону[53]. Немолодой – ему исполнилось почти сорок, – но все равно красивый. Она помнила, как познакомилась с ним, а затем видела его на нескольких вечеринках – одна из них, возможно, даже прошла в его квартире в Мейфэре – и даже проехалась с ним в его новом «алвисе». Высокий мужчина с прямыми светлыми волосами, добрыми глазами и немного безвольным подбородком. Она танцевала с ним – во всяком случае, так ей казалось – если не в ту первую ночь, когда Фин к ней прикоснулся, то в другую, вскоре после нее. Она вспомнила, как подумала, что морщинки у его рта, возникающие, когда он смеется, делают его лицо слегка грустным. Но когда Фин прикоснулся к ее руке… Она поняла, что пробудилась ото сна, обретя наконец выход, и это чувство было гораздо сильней, чем иллюзорное ощущение опасности, которое его сопровождало. Его было так легко игнорировать.

* * *

Илай Таннер хотел до нее дотронуться, Клемми в этом не сомневалась, и ее удивляло, почему он до сих пор этого не сделал. Ей казалось совершенно очевидным: она ему нравится. Девушка думала, что у него тоже не должно быть сомнений: она от него без ума и просто сгорает от любви. Любви живой, сильной, не нуждающейся в объяснениях – подобно тому, как в них не нуждаются солнце или ветер. Влюбленные встречались почти каждый день, гуляя по заливным лугам у реки вверх по ее течению, доходя до самого Форда или спускаясь вниз по направлению к Боксу, до Уидденхемской фабрики, на которой лет десять назад еще делали бумагу, но теперь она стояла безлюдная и пустая. Вода деловито шумела, стекая с плотины, ничуть не беспокоясь о своей теперешней ненужности. Коровы жадно пережевывали летнюю густую траву, стоя в грязи на берегу реки и отмахиваясь хвостами от слепней, то и дело садившихся им на бока.

Илай и Клемми сторонились жилья и больших дорог. Они держались тихих изгибов берега и прогуливались в тени деревьев по заповедным тропинкам, петляющим по краям полей, в которых отцветали синие колокольчики. Поднимаясь по ступенькам проходов через ограды выгонов и ныряя в бреши в живых изгородях, они старались, чтобы их не увидели. Они делали это по молчаливому соглашению. Клемми не знала, будет ли отец Илая возражать конкретно против нее или только против того, что Илай бьет баклуши. Против того, что он гуляет, высвободившись из-под тяжелой отцовской опеки. Что же до родственников Клемми, то они наверняка будут против Илая, потому что он из семьи Таннеров. Возможно, ее родных возмутит сама мысль о том, что у нее есть жених, ведь раньше никто ею не интересовался, несмотря на хорошенькое личико. Из-за того, что она не умела говорить и все считали ее тронутой.

Тронутая. Глупышка. Дитя природы. Все это означало, что мнение Клемми никогда не учитывалось и никто не верил, что у нее могут быть свои собственные мысли или планы. Она должна была оставаться в своем теперешнем положении, и ни в каком другом. Возможно, именно это заставляло ее так ценить все живое вокруг, в отличие от других людей. Птицы, звери, скот – все они были живыми, хоть и лишенными дара человеческой речи. Как и они, Клемми искала своих путей, чтобы идти по ним, оставаясь незамеченной. Как и они, девушка пользовалась для этого достаточной свободой. То, что люди всегда ждут чего-то друг от друга, к ней не имело отношения. Изредка она общалась с мужчинами и молодыми парнями, но те никогда не относились к ней как к возможной жене и матери своих будущих детей. Сама Клемми тоже никогда не смотрела на себя с этой стороны, а потому она никогда и не страдала из-за того, что не годится на подобную роль.

Прикосновение. Что могло быть проще? Не понимая нерешительности Илая, когда тот ждал слишком долго, Клемми брала любимого за руку и прикладывала его ладонь к своему животу, бедру или груди. Если он желал до нее дотронуться, то ей хотелось, чтобы он это сделал. Такой податливости не было иного объяснения, кроме природной доверчивости девушки, понимания и чувства, что она находится в полной безопасности. Все тело Илая начинало дрожать, дыхание учащалось, а глаза горели. Его вкус, остававшийся на губах, был божественным. Казалось, у нее на теле не хватит кожи, чтобы прижаться к нему. Ей хотелось произнести его имя. Она не раз пробовала сделать это дома, когда остальные не могли слышать, – используя упражнения, которым научил ее мистер Хадли, разбивая слово на части, давая рту привыкнуть к каждой из них, прежде чем перейти к следующей. Это было как разучивать движения ног в танце. Она практиковалась за амбаром или в маслобойне, спрятавшись среди пахталок[54] и щеток для их чистки, ведер, кастрюль и деревянной коробки с солью. Но через несколько минут Клемми начинала задыхаться и обливаться потом, а сердце колотилось так, будто она пробежала целую милю. С первым звуком, «и», все было в порядке. Она могла его выговорить. Но переход от «и» к «л» ей никак не давался, и ее мозг ничего не мог сделать против непрошибаемой каменной стены языка. Прошло так много времени с тех пор, как Клемми пробовала говорить без успокаивающего присутствия мистера Хадли, что она успела забыть весь связанный с этим ужас, и минут через пятнадцать или около того она уже останавливалась, истощив силы.

Однажды она прислонилась затылком к стене маслобойни, чтобы отдохнуть и произнести единственную часть его имени, которую могла выговорить:

– И-и-и…

Мягкий звук шагов заставил ее вздрогнуть, и в дверном проеме появилась Джози со стопкой чистых рабочих халатов в руках. Она слышала издаваемый сестрой звук, и ее глаза были широко раскрыты.

– Давай, Клем. Продолжай, у тебя почти получилось, – сказала она, но Клемми покачала головой, роняя с ресниц слезы разочарования.

Когда ей удастся приобрести соответствующую сноровку – если только та у нее действительно когда-нибудь появится, – она станет шептать имя любимого ему на ухо, наслаждаясь запахом его волос, щекочущим ноздри, и невероятной мягкостью кожи там, где они начинают расти. «Илай», – скажет она и почувствует, как он вздрогнет оттого, что это слово волной пробежит по его телу. Блики солнца, вспыхивающие в его глазах, подчеркнут их голубизну и будут подобны зимородкам, стрелой проносящимся над поверхностью воды. Он был с ней так нежен, что она не могла заподозрить в нем ничего плохого, хотя во время их первых встреч иногда замечала в нем какую-то злость. Но вскоре она исчезла; освободившись от нее, юноша словно опьянел. Он закрывал глаза и замирал, когда Клемми проводила руками по его волосам, клала ладони ему на лицо или затылок. Словно старался запомнить свои чувства, когда к нему прикасаются вот так, с добротой.

– Мы должны пожениться, Клемми, – прошептал он, когда она легла на спину и потянулась к нему. Их травяное ложе окружали стены из наперстянки, бутня, норичника. Невдалеке шумела река, перекатываясь с камня на камень, и большая зеленая стрекоза летала то туда, то сюда, словно следя за ними. – Сперва нам надо пожениться.

Но, сказав это, он закрыл глаза, охваченный трепетом, плечи юноши закрыли над ней солнце, и она заставила его замолчать поцелуями. Если бы Клемми могла говорить, она бы сказала: «Зачем ждать?»

* * *

Воскресным днем после крайне утомительной утренней службы, во время которой викарий заунывным голосом твердил о необходимости сохранять веру в Господа перед лицом невзгод, доктор Картрайт и Донни отправились на рыбалку. Пудинг и Луиза присоединились к ним, чтобы устроить «пикник», то есть просто посидеть на солнышке, расстелив одеяло и лакомясь пирожками со свининой, немного жирноватыми для такой жары, но все равно очень вкусными, испеченными Рут, сэндвичами с помидорами и сыром, а также яблоками и песочным печеньем. Они расположились на ровном лугу в тени корявого боярышника, росшего недалеко от Байбрука в том месте, где он был особенно широк и глубок, неторопливо неся свои воды к обеим фабрикам. Прозрачные струи шевелили длинные ярко-зеленые водоросли, среди которых Пудинг и Донни купались каждое лето, когда были детьми. Пудинг, пожалуй, не возражала бы искупаться и сегодня, но необходимость надевать купальник лишала ее всякого энтузиазма. Когда доктор Картрайт распаковывал свои удилища и снасти, он указал пальцем на воду.

– Смотри вон туда, Донни! Это самая жирная форель, которую я когда-либо видел, и она ждет нас! Нахальная негодница! Клянусь, я заметил, как она мне подмигнула! – прокричал он точно так же, как в ту пору, когда его дети были совсем маленькими.

– Правда, папа? – откликнулся Донни через пару минут.

Ему понадобилось куда больше времени, чем раньше, чтобы настроиться на шутливую волну и приготовить снасти, но его первый бросок был плавным и легким. Мушка на конце изогнувшейся полумесяцем лески взвилась ввысь и тихо опустилась на поверхность воды. Мышцы Донни помнили многое из того, что забыл его мозг. Пудинг не раз слышала это от отца.

– Он такой, мой мальчик, – говаривал доктор. – Его руки ничего не запамятовали, вот так-то.

После этих слов он обычно смотрел куда-то вбок, и край шляпы канотье[55] скрывал его лицо. Донни мог ловить рыбу часами, не скучая, искоса глядя на блики солнца в воде из-под козырька своей кепки, – еще дольше, чем до того, как он ушел на войну. И так же как тогда, он, кажется, совсем не беспокоился об улове.

Луиза Картрайт села, аккуратно подогнув под себя ноги, и похлопала по руке Пудинг, давая понять, что та не должна сидеть по-турецки, со скрещенными ногами.

– Ты уже не маленькая, Пудди, – сказала она. – Постарайся хотя бы немного соблюдать приличия.

– Прости, мама, – ответила Пудинг, слишком довольная, чтобы возражать против сделанного ей замечания.

Еще бы, ведь мать обратила на нее внимание и заговорила с ней! В этот момент ей пришла в голову мысль, что они, все четверо, представляют собой идеальную семью. Не было и намека на что-то неладное. Если бы Пудинг захотела, она могла бы притвориться, что у них все в порядке. Солнце палило вовсю, и от травы, казалось, поднимался пар. В небе сновали ласточки, по реке проплыла пара лебедей, и малиновка наблюдала за ними из ветвей боярышника в надежде поживиться остатками их трапезы. Пудинг взяла травинку, зажала ее между больших пальцев и подудела. Донни то и дело вытаскивал удочку и забрасывал снова, а доктор возился с пойманным крошечным карпом, пытаясь извлечь из его рта крючок, чтобы бросить добычу обратно в реку. Пудинг наблюдала, как жучок с двумя крапинами на спинке ползет по длинному красноватому стеблю смолевки, а потом залезает на цветок, и вспоминала довоенный день, так похожий на нынешний. Небо было таким же белесым, и стояла такая же томительная жара. Они сели в Чиппенхеме на утренний поезд и доехали до Суониджа[56], стоящего на берегу моря. Ей тогда исполнилось всего шесть, но она была уже достаточно пухленькой и круглолицей, чтобы получить прозвище, которое с тех пор прилипло к ней намертво. До начала войны оставался год. Донни был крепким пятнадцатилетним парнем с длинными руками и ногами, которые становились все сильней день ото дня. Пудинг запомнилось, что его кожа разительно отличалась от ее собственной – загорелая и без веснушек. Казалось, она у него начинала темнеть уже через пару секунд после того, как брат сбрасывал рубашку. В тот день на него были обращены взгляды многих юных леди, прогуливавшихся по пляжу и по набережной, где они пили чай, но он уже к тому времени влюбился в Аойфу Мур и больше никого не замечал.

Пудинг наблюдала, как ловко брат забрасывает удочку, и вспоминала прикосновение его рук к ее ребрам. Поднять тяжелую сестру ему было нелегко. Приходилось напрягаться изо всех сил, но он поднимал ее снова и снова, подбрасывал как можно выше, швырял в волны, а она смеялась и кричала, пока вода не попала ей в нос и им не пришлось остановиться. Пудинг помнила, как он, опустившись на песок, стоял перед ней на коленях, пока она кашляла и отплевывалась, ухмылялся и говорил: «Ты не выпьешь море, глупая Пуд, ты должна в нем плавать». Его волосы на солнце имели оттенок красного дерева. Недавно начавшие расти усы казались тенью, падающей на верхнюю губу. Пудинг могла плескаться в море часами – детский жирок, которому с возрастом полагалось исчезнуть, не давал ей замерзнуть. Она слышала, как ее зовет мать, но делала вид, что ничего не замечает. На отце красовалась точно такая же, как сейчас, соломенная шляпа канотье, не позволявшая солнцу напекать лысину. На матери было синее платье с матросским воротничком, и она гуляла по самому краю воды, следя, чтобы та не поднималась выше лодыжек. День казался бесконечным и радостным. Как то лето, как та жизнь. Но как бы она ни старалась, Пудинг не могла вернуться в прошлое, несмотря на красоту дня, на ясность ума матери, на спокойствие Донни, довольного рыбалкой. Ей никак не удавалось снова ощутить себя маленькой счастливой, беззаботной девочкой, которой неведом страх.

– Может, доесть все, что мы с собой принесли? – спросила она у матери, чтобы избавиться от тягостных мыслей.

Она знала, каким будет ответ, и жаждала услышать знакомые слова, произнесенные знакомым голосом.

– Конечно нет! Боже милостивый, Пудинг, ты здесь не одна.

– Похоже, у тебя клюет, мой мальчик… – проговорил доктор. – Донни, ты меня слышишь?

Не найдя лучшей темы для разговора, Пудинг принялась рассказывать матери об Ирен Хадли и об их путешествии к мамаше Таннер. Пудинг надеялась, что после посещения Соломенной Крыши Ирен Хадли оттает, начнет больше общаться с людьми и разговаривать с Пудинг, а может, даже станет ездить верхом, но этому, кажется, случиться было не суждено. Пудинг мучило любопытство после того, как мамаша Таннер сказала, что грядут перемены. Девушка отчаянно пыталась понять, что та имела в виду, как могла предвидеть будущее и каких именно перемен ждала. Но когда она выложила все это по дороге на ферму, Ирен не проявила к ее словам ни малейшего интереса. Впрочем, Пудинг не давало покоя еще кое-что из сказанного старой женщиной. Та отметила, что Ирен еще не замужем в своем сердце. Пудинг задавалась вопросом, правда ли это. Ей казалось невероятным, что кто-нибудь – а тем более молодая жена Алистера – может его не любить. Но вообще-то, Ирен действительно казалась ей немного бесчувственной, как выразилась бы Рут. Эта мысль никак не оставляла Пудинг, как бы часто она ни твердила себе, что нечего совать нос в чужие дела. Девушка была очень счастлива, когда узнала о браке Алистера. Ей нравилось думать, что этот замечательный человек нашел кого-то, кто с любовью будет о нем заботиться, как он того заслуживает. Мысль о возможности его союза с кем-то, кто им не дорожит, казалась настолько абсурдной, что не укладывалась в голове. Пудинг также смутно надеялась, что Алистер, привезя жену в Слотерфорд после свадьбы, сумеет столкнуть и ее собственную жизнь с прежних накатанных рельсов, по которым той, похоже, было суждено катиться вечно. Во всяком случае, лишь Алистеру было под силу изменить ее жизненный путь, направление которого девушке не нравилось. Уверенность в том, что Донни так и не оправится от последствий войны, со временем лишь росла, и тот факт, что матери будет только хуже, казался неоспоримым.

В понедельник утром Пудинг оседлала Робина, мерина, предназначавшегося для Ирен Хадли, и отправилась проехаться по холмам, чтобы он немного растряс лишний жирок. Но когда дорога пошла в гору и Робин начал тяжело дышать, девушка почувствовала себя виноватой – он был некрепкого сложения, и она, по всей видимости, была для него слишком тяжелой. К тому же он был невысок, и ноги наездницы свисали ниже его боков. Девушка изо всех сил старалась сидеть так, чтобы Робину было удобно, однако это все равно не могло уменьшить ее рост. Ей даже пришлось просить Нэнси купить более широкие стремена для дамских седел, так как сейчас ее ступни по размеру скорей напоминали мужские. Они были так не похожи на крошечные, аккуратные ноги Нэнси, которые выглядели изящно даже в сапогах. Девушка точно знала, что к осени, когда начнется сезон охоты, она уже не сможет застегнуть на груди свою единственную приличную куртку.

Когда Пудинг вернулась на ферму, она увидела Ирен Хадли в одном из верхних окон и помахала ей, но Ирен, похоже, не заметила этого. По какой-то причине это событие, соединившись с мыслью об охотничьей куртке, из которой она выросла, испортило хорошее настроение Пудинг, так что, когда пришел помощник кузнеца, чтобы подковать лошадей, и спросил, куда она подевалась, тогда как Данди и Барона ждут в кузнице, это застало ее врасплох. Обычно она такого не забывала, и ей пришлось бежать на поле бегом, чтобы привести лошадей и смыть грязь с их ног. Барон был возмущен и не желал даваться ей в руки. Он брыкался и прижимал уши, и от обиды девушка едва не заплакала, так что Хилариусу пришлось вмешаться, чтобы ей помочь.

– Что тебя беспокоит, девочка? – спросил он, щурясь, чтобы лучше разглядеть ее красное лицо, на котором застыло измученное выражение.

– Да так, ничего! – воскликнула она. – Все в порядке.

– Лошади все чувствуют, – проговорил старик, пожимая плечами. – Их не обманешь.

Хилариус легко поймал Барона, бормоча что-то непонятное на языке своего детства, – старик всегда делал это очень тихо, и Пудинг никогда не удавалось расслышать его слова достаточно ясно, чтобы понять, откуда он родом, – а затем без единого слова вручил ей повод.

– Девка, должно быть, влюбилась, – заметил кузнец с говорящей фамилией Смит[57], когда Пудинг наконец отвела лошадей в его покосившийся сарай, после чего одарил девушку кривоватой улыбкой, обнажившей коричневые зубы с идеально круглой выемкой, в которую был вставлен мундштук трубки. Его руки были густо усеяны шрамами, и он хромал на одну ногу, однажды пострадавшую от удара копытом. Он был единственным, кто называл Пудинг девкой, но она не возражала, ответив ему рассеянной улыбкой, слишком занятая своими мыслями, чтобы смутиться.

– Значит, все-таки влюбилась? – спросил Бен, ученик Смита, который был всего на год старше Пудинг и так же неловко чувствовал себя в новом теле, как и она. Его лицо представляло собой мешанину уродливых черт, которые находились в постоянном движении и, казалось, никак не могли замереть в окончательной позиции. Щеки были усеяны прыщами, и парень наблюдал за миром, угрюмо глядя на него через нависшую на глаза грязную челку, тем не менее он обладал уникальным свойством ладить с лошадьми, которое Смит называл «подходом». Любая из них, едва Бен к ней притрагивался, немедленно успокаивалась и покорно ждала, когда кузнец закончит работу, в то время как ее копыта дымились под раскаленными подковами.

– Что я сделала? – переспросила Пудинг.

– Влюбилась!

В его голосе прозвучала обвинительная нотка, словно любовь была делом величайшей глупости.

– Вряд ли, – беспечно произнесла Пудинг, полагая, что ее дразнят по поводу Алистера Хадли. – Здесь нет никого, в кого можно было бы влюбиться.

От этих слов Бен покраснел, отвернулся и добавил лопату угля в полыхающее в горне пламя. Смит, наблюдавший за их пикировкой, снова ухмыльнулся.

– Похоже, втюрилась не только девка, – заметил он, но Пудинг уже не слушала.

В конце дня она пошла за Донни, чтобы отвести его домой, но на Усадебной ферме брата нигде не было видно. Тогда Пудинг спустилась в долину, а затем направилась к фабрике. К тому времени небо заволокло тучами и в воздухе чувствовалось приближение грозы. Крошечные черные жучки, появившиеся ниоткуда, усеяли одежду и кожу Пудинг, а над поверхностью реки роились мелкие мошки. Донни любил фабрику, он понимал принципы ее работы лет с десяти, тогда как его сестре та всегда представлялась чем-то таинственным и вызывала у нее чувство тревоги. Там она чувствовала себя чужой. Нравилось ей только на складе, где стояли сияющие чистотой стеллажи, среди которых работницы усердно зашивали стопы бумажных листов в мешковину и наклеивали ярлыки. В те дни, когда настроение у девушки ухудшалось, фабрика казалась ей раковой опухолью на прекрасном Байбруке, и хотелось, чтобы та исчезла совсем. Навязчивое присутствие современных промышленных построек в таком красивом месте казалось ненормальным. К тому же число их все время росло. Взять, например, массивный кирпичный корпус с возвышающейся над ним трубой, который Алистер возвел всего два года назад, чтобы разместить паровые котлы и генератор. Дата, «1920 год», гордо красовалась на камне, вмурованном в стену. Пудинг даже представить себе было трудно, сколько мог стоить новый цех вместе с оборудованием. К тому же здание выглядело как бельмо на глазу. Но с другой стороны, оно принадлежало Алистеру, и с этим нельзя было не считаться. И потом, на фабрике трудились люди из всех окрестных деревень. Многие из них без этой работы обнищали бы, и их семьям пришлось бы нелегко. Без фабрики Слотерфорд не был бы Слотерфордом.

Пудинг нашла Донни перед огромной паровой машиной фирмы «Беллисс и Морком»[58], которая вырабатывала электричество для всей фабрики. Она по-прежнему блестела, несмотря на хлопья сажи и дым в воздухе, возвышаясь на четырнадцать футов над полом, выложенным коричневой и белой плиткой. Донни стоял, опустив руки, рядом с машиной, нависшей над ним, словно какое-то большое черное животное. С точки зрения Пудинг, паровая машина являла собой лишь нагромождение труб, ремней, цилиндров и циферблатов с дрожащими красными стрелками, указывающими давление. А Донни, понимает ли он, как все это работает или, как и она, видит перед собой просто груду металла? Ей была ненавистна мысль, что он стоит здесь, полностью сознавая свое новое, неполноценное существование. На его лбу блестел пот, но явился ли он следствием жары или стал результатом какой-то внутренней работы, она не знала.

Затем Пудинг заметила позади них, в углу возле угольной кучи, Таннера, он спал в надвинутой на глаза кепке, с коричневой бутылкой, которую тот нежно держал в руках, словно младенца. У нее перехватило дух, когда она со страхом подумала, что он может проснуться и увидеть их перед собой, невольных свидетелей его прегрешения. Одежда Таннера потемнела от сажи, копоть въелась в складки лица, и выглядел он очень старым. Пудинг знала, что его уже не раз увольняли и все за одно и то же. Он либо прикладывался к бутылке на работе, либо приходил уже пьяным. А однажды, напившись, устроил драку из-за мнимого оскорбления и бросил помощника механика в желоб, подающий воду на колесо, в результате чего тот едва не утонул. Каким-то образом Алистер всегда умудрялся дать ему еще один шанс. Но в последний раз дело приняло другой оборот. Шесть месяцев назад Пудинг слышала, как Нэнси и Алистер спорили о Таннере в конторе фабрики, куда девушка зашла в поисках Донни.

– Нет, Алистер, этот человек – обуза, – объявила Нэнси голосом, не терпящим возражений.

– Никто больше не возьмет его на работу, Нэнси.

– И для этого есть веские причины.

– А как же его семья? Как его дети?

– Некоторые из них уже достаточно взрослые, чтобы начать работать. Из всех здешних обитателей, которых мы вынуждены нанимать на работу, он самый непригодный человек.

Последовавшее молчание Алистера свидетельствовало о полном согласии, но возможно, он все-таки переговорил с Таннером, потому что присутствие этого человека в Слотерфорде было относительно незаметным в течение нескольких месяцев. Триш Таннер – его жена, которая редко что-нибудь говорила и брела по жизни с видом женщины, отказавшейся от всяких надежд еще в молодом возрасте, – заверила миссис Гловер, что он вообще завязал с выпивкой. Ее муж снова вернулся на фабрику, и вот теперь он лежал пьяным у кучи угля. Один из его сыновей, которого Пудинг и Ирен видели в доме Таннеров, бросал уголь лопатой сразу в две топки. Он зыркнул на девушку, увидев, что она на него смотрит, и Пудинг поспешно отвела взгляд. Застукают этого человека на месте преступления или нет – ей было все равно. Во всяком случае, она не собиралась на него доносить. Ее это вообще не касалось, тем более что Пудинг сама находилась на фабрике нелегально. Она взяла Донни за локоть:

– Пора возвращаться домой.

Пар шипел, котлы ревели. Здесь, в этом цеху с его мудреным машинным оборудованием и высокими металлическими стропилами, как-то забывалось, что снаружи стоит летний день, и внезапно девушке захотелось убежать от всего этого. Она потянула Донни за руку, хотя по опыту знала, что он не пойдет за ней, пока не захочет сам. Он посмотрел на нее сверху вниз странным взглядом.

– Когда-то я во всем этом разбирался, – пробормотал он. – Разве нет?

Сердце у Пудинг екнуло.

– Верно, Донни. Разбирался.

– У меня такое чувство, будто я и теперь все знаю, Пуд. Только… никак не могу вспомнить.

– Не важно, Донни, – проговорила она, стараясь не показывать своего беспокойства. – У тебя теперь другая работа, ведь так? В саду.

Он кивнул и снова повернулся к паровой машине. Его лоб наморщился от какой-то мысли, от связанного с ней умственного усилия.

– Да, – согласился он. – Но раньше я во всем этом разбирался.

Пудинг не знала, что сказать. Юный Таннер наблюдал за ними подозрительно и с раздражением. Он был весь в угольной пыли, смешанной с потом, и Пудинг видела, что к концу дня он совсем устал – его напряженные руки, державшие лопату, дрожали.

Когда ей наконец удалось уговорить Донни пойти домой, уже наступил вечер и вся западная часть неба была затянута темными тучами. Пудинг скрестила за спиной пальцы и загадала, что грозы не будет. В то время как Донни смотрел вверх диким взглядом и казался жалким и испуганным. В прошлый раз Пудинг с отцом в течение нескольких часов ставили на граммофон пластинки, чтобы заглушать раскаты, но Донни все равно дрожал и пытался забаррикадироваться в своей комнате, передвинув к двери всю мебель. Пудинг не хотелось вспоминать об этом.

– Мне казалось, будто я опять вернулся во Францию, Пуд, – тихо признался Донни на следующее утро. – Лежал рядом с убитыми парнями, упавшими на веревки с мокрым солдатским бельем. Ну и запах от них шел. И я не мог уйти, не мог.

Они поднимались по холму к коттеджу Родник в тишине, ибо каждый раз, когда Пудинг собиралась что-то сказать, отрешенное выражение на лице брата заставляло ее замолчать. Сарычи описывали круги высоко в небе, издавая пронзительные крики, кролики бросались врассыпную по берегу при их приближении, а блестящие черные шмели копошились в цветках клевера. Перемены определенно близятся, думала Пудинг. Но что они принесут?

* * *

Как бы рано ни вставала Ирен по утрам – а она делала это с каждым днем все раньше и раньше, разбуженная шумом на ферме и солнечными лучами, проникающими через щель между портьерами, – Нэнси всегда была уже одета и на ногах. Ирен задавалась вопросом, спит ли Нэнси вообще, не исключено, что она остается такой же непроницаемой, энергичной и непогрешимой всю ночь напролет. За столом, накрытым для завтрака, было сервировано лишь одно место, предназначавшееся для Ирен. Алистер и Нэнси уже поели, и за ними убрали. На буфете стояли остывшие почки с грибами, и в доме царила расслабленная атмосфера места, покинутого деловыми людьми. Ирен оказалась совершенно неготовой к письму, оставленному рядом с предназначавшимися для нее столовыми приборами. Она сразу узнала почерк, и кровь бросилась ей в лицо при мысли, что Алистер и Нэнси, несомненно, видели письмо и точно знают, кто его написал. Ирен долго стояла, глядя на него, прислушиваясь, не идет ли кто-нибудь, и задаваясь вопросом, открыть его прямо сейчас, чего ей до смерти хотелось, или прежде удалиться в какое-либо укромное место. Куда-то, где она сможет им насладиться, – возможно, в новый кабинет, где еще не высохла краска. Она сможет спрятаться там и окунуться в слова Фина, в его голос. Когда Ирен взяла письмо, руки предательски задрожали. В нем не могло быть ничего, способного изменить произошедшее, ничего, упраздняющего то, что она замужем за Алистером Хадли и живет в совершенно другой вселенной, совсем не похожей на ту, которую знала прежде. Ничего, что могло бы отменить тот факт, что Фин все еще женат на Сирене. Однако сам вид знакомого почерка действовал словно глоток свежего воздуха. Она прижала конверт к лицу и вдохнула, надеясь, что на нем сохранился запах Фина.

Нэнси вошла тихо, словно материализовавшись из ничего. Она была одета для поездки в Чиппенхем: юбка по щиколотку и куртка. Каблуки ступали по ковру совершенно беззвучно. Она стояла, упершись рукой в бедро, и на ее лице застыло возмущенное выражение. Ирен почувствовала себя ребенком, пойманным за ковырянием в носу. Или еще того хуже. Осуждение Нэнси казалось тяжелей мельничного жернова. Ирен вздохнула.

– Могу я получить письмо от друга, не подвергаясь за это критике? Меня что, всегда нужно осуждать? – проговорила она, смиряясь с тем, что ее голос дрожал.

Нэнси вздернула бровь:

– Мы, знаете ли, не вчера родились, моя дорогая. Если бы это было просто письмо от друга, поверьте, никто бы вас не осудил. Но насколько я понимаю, у вас осталось мало друзей. Я привыкла судить о людях по тому, насколько давние у них друзья. Это подразумевает постоянство характера, вам так не кажется?

– Наверное, хорошо быть безупречным в этом отношении, Нэнси.

– Да, верно.

В голосе Нэнси, как всегда суровом, прозвучали нотки, свидетельствующие, что она довольна ответом, отчего Ирен почувствовала себя еще более несчастной. Еще более обозленной.

– Возможно, этого легче достичь, когда человек не испытывает ни к кому больших чувств. Почему вы присвоили себе право… относиться ко мне с таким презрением, Нэнси? – пробормотала Ирен, с трудом выдавливая из себя слова, которые она произнесла почти шепотом, сама их пугаясь и зная, что сказанного не воротить.

Нэнси на минуту поджала губы, словно в ней происходила та же внутренняя борьба, и молча поглядела на Ирен. Но когда она заговорила, в ее голосе не прозвучало никаких сомнений.

– Потому что, насколько я могу судить, вы этого полностью заслуживаете, Ирен. – В наступившей тишине было слышно, как тикают каминные часы, а лошадь в конюшне бьет копытом в дверь стойла. – Мой племянник один из лучших людей, когда-либо встречавшихся на вашем пути. Другого такого вы не найдете. Трудно понять, как он сумел вырасти таким добрым и любящим с моим воспитанием, но это ему удалось. И одному Богу известно, каким образом он прошел через всю войну, не сломавшись при этом. Поверьте, он заслуживает гораздо лучшей жены, чем бойкая девчонка, голодающая, чтобы лучше выглядеть в модных платьях, выскочившая за него замуж, чтобы замять скандал, устроенный ею же самой, и не имеющая ни малейшего представления о том, как себя вести.

Ошеломленная, Ирен молча стояла с письмом Фина в руках. В глазах Нэнси зажегся огонек, свидетельствующий о понимании того, как далеко она зашла. У кого-то другого он мог бы стать семенем, из которого, возможно, выросло бы раскаяние. Но душа Нэнси являла собой слишком каменистую почву.

– Понятно, – произнесла Ирен, сильно потрясенная, чтобы добавить еще что-то.

– Мы, Хадли, служим для всех образцом, как я уже говорила вам раньше. Доброе имя этой семьи священно, и будь я проклята, если позволю вам выставить нас посмешищем. Знайте, если бы мать Алистера была жива, вы бы все еще сидели под домашним арестом в Лондоне. Табита была ревностной католичкой, и вы не прошли бы ее отбор. Возможно, она чересчур боготворила папу, что мне никогда не нравилось, но на некоторые вещи мы с ней смотрели одинаково. Почему, как вы думаете, Алистер женился на вас в такой спешке?

– Потому что он… любит меня.

– Может, и любит, глупыш. Но он также знал, что я в состоянии положить конец его затее. Некогда мне уже довелось расстроить одну его неуместную помолвку, и с этой было бы то же самое. Я всегда делала здесь то, что требовалось, даже когда другие этого не замечали. Для семьи Хадли было бы гораздо лучше, если бы у меня было право голоса касательно вашего… союза. Но вот, вы здесь появились… – Она слегка вздохнула, втянув воздух через ноздри. – Знайте, Ирен, что я не шучу. Вы теперь замужем за Алистером, так что я советую вам сделать правильные выводы. – Она бросила взгляд на письмо, и ее глаза сверкнули. – Я просто не допущу, чтобы вы ставили моего племянника в неудобное положение. Кроме того, только идиотка будет цепляться за… обломки кораблекрушения, когда совсем рядом проплывает большая спасательная шлюпка.

Дверь захлопнулась за спиной Нэнси, и Ирен опустилась в кресло, стоящее у стола. Сердце у нее стучало, и ей потребовалось много времени, чтобы хоть как-то успокоиться. Она задавалась вопросом, как сможет дальше жить под одной крышей с Нэнси, как сумеет справиться с этой женщиной, если та станет ежедневно озвучивать все самое плохое, что Ирен сама о себе думает. Зажатый в руке конверт письма Фина стал влажным. Ирен открыла его, охваченная безумной надеждой: что бы он ни написал, это сумеет каким-то образом ее спасти, и сегодняшнее послание снова заставит почувствовать совершенную правоту желания быть с ним. Правоту, которая способна заполнить собой весь мир.

Дорогая Ирен, – писал он, – я надеюсь, это письмо застанет Вас в добром здравии. У нас все хорошо, и скоро мы покинем Лондон, чтобы провести остаток лета во Франции с родителями Сирены, поэтому я решил воспользоваться этим обстоятельством, чтобы написать. Сирена хотела сделать это сама, но я уговорил ее передоверить данную миссию мне. Так дальше не может продолжаться, поймите, Ирен. Я имею в виду письма, которые Вы продолжаете посылать. Они ужасно беспокоят Сирену, в то время как все прилагают усилия, чтобы жизнь продолжала течь так, как ей следует. Они заставляют слуг исподтишка ухмыляться, а Вы знаете, как она этого не любит. Да и Вы, в конце концов, теперь замужняя женщина. Я очень сомневаюсь, что Вашему мужу может понравиться наша переписка, если он, конечно, будет о ней знать. Мне очень тяжело писать это письмо, но думаю, что по большому счету оно пойдет Вам на пользу. Ваши письма мучают меня больше, чем Вы можете себе представить, и Вам следует остановиться. Желаю Вам всего наилучшего, Ирен.

Искренне Ваш, Ф. С. Кэмпбелл.

Ирен оставалась за столом долго. В какой-то момент она осознала, что остатки завтрака унесли, хотя не заметила, как это произошло. Солнце за окном, похоже, насмехалось над ней, как и все, что ее окружало. Впервые за несколько недель она пожалела, что рядом нет матери, несмотря на то что та, хоть и пришла на свадьбу Ирен и Алистера, все еще не простила беспутную дочь. Снова осуждение. Еще больше бичеваний. Она сидела не двигаясь и понимала, что тонет, – холодные воды отчаяния смыкались над ее головой. Последняя искорка надежды, что любовь каким-то образом ее спасет, наконец погасла. Возможно, так будет лучше, но сейчас ей в это не верилось. За окном проехала Пудинг Картрайт на Робине, лошади, предназначавшейся для Ирен. Девушка выглядела на ней слишком большой. Казалось, Пудинг вот-вот раздавит ее, и эта мысль, такая абсурдная, представилась Ирен столь же горькой, как все остальные. Она спрашивала себя, где та спасательная шлюпка, о которой упомянула Нэнси? Может, она слепа или не способна ее увидеть? В голову Ирен пришла мысль, что долго ей так не протянуть. Долго ей так не протянуть.

К обеду вернулся Алистер и нашел ее в кабинете. Ирен не помнила, как прошла туда, но, когда он появился за спиной и вывел ее из оцепенения, она обнаружила себя сидящей за пишущей машинкой, в которую был вставлен чистый лист бумаги. Рядом на столе, на видном месте, лежало развернутое письмо Фина. Ирен не знала, собиралась ли что-нибудь напечатать, и когда поняла, что Алистер не мог не увидеть письмо, ее сердце екнуло, но было слишком поздно, чтобы его спрятать. Она даже не решилась взглянуть на мужа.

– Ирен… – тихо произнес он в конце концов.

– Мне жаль, – сказала она.

– Ты собиралась писать ему? – спросил он нетвердым голосом.

– Нет, не собиралась, – ответила она искренне.

– Тогда кому?

– Никому. Я просто… – Внезапно онемев, она подняла на него виноватый взгляд. – Честно говоря, я не знаю, что собиралась сделать.

Какое-то время они оба молчали. Воздух в старой комнате для занятий был прохладным и липким. Несмотря на новые дорогие детали интерьера, в ней витали запахи заплесневелых книг, старого дерева и ненужных вещей. Звуки, проникавшие из-за стен, – животных, труда, жизни, – казалось, доносились очень издалека. Алистер пододвинул стул и сел рядом, взяв ее за руку. Он выглядел мрачным, утомленным и грустным. Внезапная мысль, что он предоставит ее самой себе, заставила Ирен почувствовать себя еще более несчастной.

– Я знаю, что тебе одиноко, Ирен. Я знаю… я знаю, что ты здесь несчастна. Я просто хочу… – Он покачал головой, открыл ей руку и опустил лоб на ладонь Ирен. – Я просто хотел бы помочь.

– Ты помогаешь! Ты помогаешь… Это так, Алистер. Я просто… не чувствую, что здесь мое место.

– Знаю. И нам не всегда придется оставаться здесь, в Уилтшире. Мы можем поехать в Лондон. Только, пожалуй, лучше подождать до тех пор, пока… пыль не уляжется. – Он вздохнул. – Я думал, что смогу сделать тебя счастливой. Думал, что, приехав сюда, ты будешь счастлива.

– Нет, Алистер… Прошу, не говори так. Пожалуйста. Я не могу этого вынести. Я исправлюсь, знаю, что исправлюсь. Мне станет лучше. Я буду… стараться.

– Ты права, я не должен был этого говорить. И тебе не нужно стараться, Ирен. Никто не может заставить себя чувствовать что-либо. Мы или чувствуем, или нет. Мы оба должны набраться терпения, вот и все.

– Да, – тихо согласилась Ирен.

Алистер улыбнулся:

– Ты могла бы… пригласить сюда кого-нибудь из подруг. Пусть поживет с нами. Или твою мать… – Он замолчал, поскольку так и не нашел согласия с родителями Ирен. – Или кого угодно, правда. Из тех, кто тебе нравится. Если это поможет тебе чувствовать себя здесь как дома.

– Может, и приглашу, – ответила Ирен, не желая признаваться, что неоднократно писала всем своим друзьям, а также двоюродным братьям и сестрам, прося их приехать погостить или позволить ей самой пожить у них. Ответов пришло немного. Все извинялись и сообщали, что слишком заняты и у них самих уже есть планы на лето.

– А как насчет Коры? Почему бы не пригласить ее или не съездить вместе с ней в город?

– В город?

– Да, в Чиппенхем. Это, доложу тебе, не совсем Вест-Энд. – Алистер снова улыбнулся. – Но там есть кофейни, кинотеатр, магазины. Люди, которые время от времени выезжают за пределы Уилтшира… Это помогло бы тебе развеяться.

Алистер встал и, взяв Ирен за руки, потянул к себе. Она посмотрела ему в лицо и, к своему удивлению, заметила, что оно уже не выглядело мрачным. Плечи Ирен расслабились, и она почувствовала, как у нее перестало сосать под ложечкой.

– За что ты любишь меня, Алистер? Почему ты захотел взять меня в жены? – спросила она.

– Почему? – Он покачал головой. – Не думаю, что любовь нуждается в объяснениях. Некоторые вещи просто такие, какие они есть. Я увидел тебя, смотрел, как ты танцуешь и куришь… всегда с таким потерянным, усталым взглядом… и понял, что ты добрая, умная, не такая, как все… и это просто случилось. Я тебя полюбил. И я так счастлив, что это произошло.

Он коснулся лица Ирен, отводя в сторону локон.

– Но что делает тебя счастливым? Что, Алистер?

– То, что я вижу тебя каждый день. И каждый раз, когда это происходит, я чувствую себя лучше.

– Лучше в каком смысле?

– В любом.

– О Алистер… Я такая… – Ирен опустила голову и только тут поняла, что ее глаза полны слез, горячих и жгучих. – Такая… глупая. И такая никчемная.

– Ты на себя наговариваешь, Ирен… Я знаю, тебе сейчас не верится, что ты когда-нибудь вновь оживешь, но так и будет. Я обещаю тебе. Однажды ты забудешь его. Это может занять время и произойдет не сразу, но постепенно ты станешь думать о нем все меньше, и боль исчезнет. Я могу обещать тебе это, потому что мне тоже пришлось… в силу обстоятельств… пережить разлуку. Это было давным-давно, и мне тоже некоторое время казалось, будто мир рухнул. Но это было не так, Ирен. Я ошибался. А теперь у меня есть ты, и я этому очень рад.

Он долго держал Ирен в объятиях, пока та плакала, как ребенок. Она, казалось, не могла остановиться и спрашивала себя, как долго копились в ней эти слезы. Она вдруг поняла, что не плакала ни разу с тех пор, как над ней разразилась буря. Ирен онемела, озлобилась и отчаялась от невыносимой боли, но не плакала ни разу. А Алистер все стоял, уткнувшись лицом в ее волосы, и терпеливо ждал, когда она успокоится.

* * *

В один из душных жарких дней, когда коров разморило так, что они почти перестали жевать траву, и налетело неимоверное множество слепней, Роуз Мэтлок, раскрасневшись и не перегладив и половины белья, отправилась полежать, Клемми и ее сестры пошли купаться. Прямо перед фермой река делала излучину, ее течение замедлялось, образуя тихий омут глубиной около пяти футов. Вода была ледяная, но, после того как тело к ней привыкало, появлялось чувство блаженства. Погружаясь в нее, девушки наполняли воздух звонкими голосами, визгом и смехом, к которым Мэри время от времени прибавляла несколько соленых словечек. Клемми набрала побольше воздуха в легкие и нырнула, сжавшись от холода, когда холодные струи коснулись головы, которую солнце напекло сквозь светлые волосы. Они плавали в прилипавших к телу нижних сорочках, мокрые волосы обвивали шеи, кожа блестела. Викарий, проходивший мимо них в гетрах, альпинистских ботинках и с большой прогулочной тростью, обильно потея, наградил купальщиц напряженной улыбкой и пробормотал что-то неловкое о наядах в кристально чистом потоке, а затем поспешил продолжить свой путь. Лиз посмотрела ему вслед, задержав взгляд на секунду дольше обычного.

– Ты что, серьезно? – спросила Мэри.

– В чем дело? – отозвалась Лиз, краснея.

– Лиз втюрилась в викария!

– Вовсе нет! Заткнись! – набросилась Лиз на Мэри, которая со смехом пустилась наутек, преодолевая течение.

– Это будет совсем не весело, Лиззи! – крикнула она через плечо. – Он станет читать так много молитв до и после, что ты успеешь заснуть!

– Мне бы хотелось, чтобы Кларенс сделал это со мной, – произнесла Джози мечтательно. – Когда он берет меня за руку, то я, клянусь, вся дрожу.

– Смотри, как бы отец не услышал такие речи, а то он спустит с тебя шкуру, – сказала Лиз, по всей видимости очень довольная, что тема разговора переменилась.

– Я не дурочка, – откликнулась Джози.

– Ты уверена? – ухмыльнулась Мэри, и Джози показала ей язык. – Из меня, например, никто не выпытает, на кого я положила глаз. После того что случилось с Томом, я твердо решила держать язык за зубами не хуже, чем Клемми.

Три девушки посмотрели на свою немую сестру и увидели, что та расплылась в улыбке. Клемми просто не могла удержаться. Илай Таннер всегда присутствовал в ее мыслях, и откровенный разговор сделал их особенно явными. В ней опять воскрес бросающий в дрожь восторг от его присутствия, взглядов, вкуса его губ. А как Илай таял от ее прикосновений! Она была перенасыщена им, но всегда хотела еще большего. Клемми не могла не улыбнуться, хотя сразу почувствовала: у всех трех сестер промелькнула одна и та же мысль. Лиз, Джози и Мэри подобрались к ней ближе и с недоверием на нее уставились.

– Клемми Мэтлок! – воскликнула Мэри. – У тебя что, завелся воздыхатель?

– У нее никого быть не может… она же тронутая, – возмущенно произнесла Лиз, вечно завидующая другим.

– Парней не заботит, что у нас в голове, их волнует лишь тело, – заметила Мэри.

– Клем, он у тебя есть? – продолжила допрос Джози. – Говори! – Они подошли еще ближе, окружив ее живой стеной. – Рассказывай, кто это.

– Как же она расскажет, дурочка? – вмешалась Мэри. – Несмотря на все занятия со сквайром, она до сих пор так и не выдавила из себя ни слова.

– Ну, тогда хотя бы кивни нам, Клемми. Есть у тебя кто-нибудь?

Она могла отрицательно покачать головой. Но по какой-то причине ей захотелось обо всем рассказать, поделиться радостью, закричать о своей любви. Та казалась слишком большой, чтобы держать ее в себе, и Клемми вдруг потянуло оказаться на равных с сестрами, не отличаться от них, не отставать ни в чем. Счастье кружило ей голову, внушая чувство безопасности, хотя на самом деле это было, конечно, иллюзией. Тем не менее сестры никак не могли узнать, кто он, и не могли заставить ее им рассказать об этом. Блики солнца сверкали на коже, вода успокаивала, мир казался самым безопасным местом, какое она только могла себе представить. Клемми кивнула. Джози ахнула, закрыла руками рот, ее глаза загорелись от волнения. Лицо Мэри оставалось недоверчивым, Лиз тоже глядела скептически.

– О, это так замечательно, Клемми! Он красивый? – проговорила Джози.

– Замечательно? Ты что, рехнулась? – отозвалась Мэри. – Кто-то, должно быть, воспользовался ею! Кто это, Клем?

– Оставьте ее в покое. Почему бы ей кого-нибудь не полюбить? – не сдавалась Джози.

– Мы должны сказать отцу, – заявила Лиз.

Ее руки были широко расставлены в воде у самой поверхности, словно для поддержания равновесия. Или для того, чтобы схватить Клемми, если та попытается улизнуть. Клемми охватила паника. Она покачала головой, ее рот приоткрылся от страха.

– Не вздумай! – вспыхнула Джози. – Или он узнает, как ты пыталась заманить викария в лес. Клянусь!

– Ты не посмеешь! – ахнула Лиз.

Клемми издала гортанный скулящий звук и ухватилась за руки Мэри, молча умоляя: «Не говори, не говори!»

– Он женат, Клем? – спросила Мэри. Клемми энергично покрутила головой. – И он твоего возраста, а не какой-то грязный старик? – Клемми снова кивнула, и Мэри на мгновение задумалась. – Мы не выдадим тебя, Клем. А если ты скажешь хоть слово, – угрожающе добавила Мэри, глядя на Лиз, – то потом очень об этом пожалеешь.

Сколько бы Клемми ни говорила себе, что все в порядке и сестры сдержат данное слово, она все равно ощущала беспокойство. Она жалела, что кивнула головой, но было слишком поздно. Сделанного не исправишь. Одно мимолетное желание поделиться – а на самом деле похвастаться, – и вот пожалуйста: теперь ее секрет был наполовину раскрыт. Она пробиралась через лес, росший напротив фабрики, в сторону дома Таннеров, время от времени останавливаясь, чтобы прислушаться и оглянуться назад. За ней не следили ни сестры, ни кто-либо еще, однако ноющее чувство тревоги оставалось. Предчувствие беды. Солнце уже клонилось к горизонту, и день подходил к концу, но жара все еще казалась удушающей. Воздух между деревьями был липким и застоявшимся. Волосы и ноги покрывал пот. На коже еще оставался запах влаги – запах речной воды. Клемми забралась на вершину холма, задыхаясь и скользя на осыпающейся под ногами почве, подождала некоторое время, а затем снова пошла вниз, высматривая его, ожидая. Под деревьями начали сгущаться синеватые тени. Она присела на надгробие у Часовни Друзей, откуда открывался вид на соломенную крышу дома Таннеров, чтобы вытряхнуть из туфель мелкие камешки. Клемми беспокоилась и с нетерпением ждала, когда он появится. Затем со стороны дома донесся оглушительный треск, сопровождающийся громким криком Таннера, полным ярости. Сердце у Клемми сжалось.

Она знала, кто виноват в том, что нос Илая смотрел на сторону и кто недавно рассек ему губу. Это случилось после того, как он пробыл с ней слишком долго и вернулся домой после наступления темноты, – они уснули под переплетенными корнями упавшего дерева. Внезапно Клемми испугалась, что Илай попадет в беду из-за того, что она призналась в любви к нему, но потом вспомнила: сестры не смогут узнать, кто он. Она так испугалась за него, что кровь стала стучать в висках. Чтобы выяснить, что случилось у Таннеров, Клемми подбиралась все ближе и ближе к дому, держась сперва за стволами деревьев, затем под прикрытием кустов и за кучей камней, а под конец спряталась за сортиром, от которого воняло и вокруг жужжали мухи. Окна дома были открыты, и голоса внутри были хорошо слышны.

– Я выпущу ему кишки, этому говнюку!

Это был голос Таннера, злобный, жесткий и пьяный.

– Господи, он столько раз давал тебе шанс, папа!

Это был взволнованный мальчишечий голос. Не Илая. Послышался звук удара, женский вскрик и треск ломаемой мебели.

– Не бей мальчика! Это не его вина! – крикнула женщина. Мать Илая, догадалась Клемми. Последовало еще несколько криков, и раздались звуки новых ударов. – Остановись! Перестань! – снова призвала женщина.

– Вы все пустое место! Мне следовало сразу утопить вас, когда она ощенилась!

– Ну что ты наделал, папа? Напился на работе, где любой олух мог тебя увидеть?

– А ну иди сюда, маленький засранец! Ты мне больше не сын.

Входная дверь широко открылась, и из нее выскочил худенький мальчик. Бойко работая руками и глядя под ноги, он побежал, ловко лавируя между кучами мусора, загромождавшими двор. Таннер последовал за ним, но зацепился за что-то ногой и растянулся на земле. Некоторое время он лежал, и его ребра вздымались, словно кузнечные меха. Потом к нему подошла жена. Она выглядела слишком усталой, чтобы испугаться. Таннер позволил помочь ему подняться, а затем оттолкнул ее и, шатаясь, побрел к дому.

Клемми так и не услышала голоса Илая, но если его не было в доме, то куда он мог подеваться? На некоторое время крики и удары прекратились. Девушка подошла еще ближе. Она так напрягалась, осторожно ступая по земле и опасаясь случайного звука, что у нее застучало в висках. Клемми присела под задним окном, из которого доносились запахи тушеной моркови и костного бульона. Заплакал ребенок, на которого тут же зашикали, и тот замолчал. Раздался звук поставленной на стол тарелки.

– Вот. Поешь что-нибудь, – сказала миссис Таннер. Потом на долгое время наступила тишина. В доме жили по крайней мере десять или двенадцать человек, среди которых было несколько малышей. Клемми их молчание показалось неестественным и зловещим. Ей очень хотелось заглянуть в окно и посмотреть, дома ли Илай, но она не смела приподнять голову. – Ну и что ты собираешься делать? – спросила наконец миссис Таннер.

Ее муж усмехнулся:

– Выпустить ему кишки.

– Алистер Хадли всегда был к нам добр, – осторожно заметила женщина.

– Он давно искал предлог, чтобы меня выгнать. Богатые все одинаковы. Скользкие ублюдки. Считают себя святыми по сравнению с нами.

– Может, через некоторое время он снова тебя примет…

– Я больше никогда не стану работать на этого вечно улыбающегося идиота.

– Но… деньги, Исаак. Нам без них не обойтись.

– Деньги я добуду.

За этими словами снова последовало долгое молчание.

– Что ты имеешь в виду?

– Деньжат у него больше, чем ему нужно, особенно сейчас, когда подошел срок рассчитываться с рабочими. Думаю, теперь самое время заглянуть к нему в гости.

– Ты хочешь сказать, что собираешься его ограбить… – Голос жены Таннера был глухим и испуганным. – Это безумие! Нельзя делать этого прямо здесь, в деревне! Нас выгонят с позором, Исаак…

– Закрой рот, женщина. Я не планирую оставлять там визитную карточку. Я, Илай и Джон, мы сделаем все как надо. Нас ведь еще не поймали, или как? Ничего, мы позаботимся и о нем, и о твоих чертовых деньгах. Сегодняшнего я не прощу. Нельзя, чтобы все сошло ему с рук. Не так ли, мальчик?

– Когда ты хочешь этим заняться, отец?

Клемми замерла. Голос казался испуганным, не таким, как всегда. И это был голос Илая.

5. Перемены

Пудинг пыталась не замечать, как дрожали руки Ирен Хадли, когда та сжимала кожаные поводья, лежащие на шее Робина. Ее лицо было бледным, зубы крепко стиснуты. Пудинг спрашивала себя, стоит ли говорить, что нет ни малейшей необходимости беспокоиться, или это только ухудшит состояние Ирен? Например, если Пудинг краснела, некоторые из ее знакомых имели привычку сообщать ей об этом, как будто она могла этого не знать, отчего ее румянец становился лишь ярче.

– Вот так, – проговорила девушка. – Теперь он не двинется с места, пока мы не будем к этому готовы. Обещаю. Я его держу.

– Ты уверена? – спросила Ирен.

– Совершенно уверена. Теперь вденьте левую ногу в стремя, перебросьте правую через спину, и вы в седле. Вот так.

Прежде Пудинг никогда никого не учила ездить верхом. С одной стороны, она чувствовала себя умудренной опытом и гордилась этим, но с другой – ее тяготил груз ответственности. Если конные прогулки не понравятся миссис Хадли, в этом будет виновата именно она, Пудинг, так она полагала.

– Удобно? – спросила девушка, регулируя длину стремян.

– Не очень, – ответила Ирен.

Пудинг взглянула на нее с улыбкой, думая, что та шутит, но напряженное выражение лица Ирен убедило девушку в обратном.

– Вот как. Ну, э-э-э… – замялась она. – Нужно немного привыкнуть. – В памяти Пудинг навсегда остался тот день, когда она впервые села на лошадь, а верней, на пони, и девушка хорошо помнила свое тогдашнее радостное возбуждение.

Некоторое время она занималась тем, что показывала Ирен, как обращаться с поводьями и куда девать колени.

– Просто держитесь за этот ремешок, если почувствуете себя неуверенно. А теперь мы отправимся на небольшую прогулку. Все в порядке? Готовы?

Ирен сделала короткий вдох, сжала губы и кивнула.

Она сидела напряженно и неуклюже раскачивалась с каждым шагом Робина, пока Пудинг вела его к загону, где обычно объезжала лошадей. Девушка не знала, как продолжить урок. Она не решалась сразу объяснять Ирен, что ноги следует держать каблуками вниз, а руки большими пальцами вверх, а не вбок, – как держат чайную чашку, а не толкают перед собой детскую коляску. Так учили ее саму. Но теперь, когда Ирен, похоже, изо всех сил пыталась сосредоточиться на том, чтобы просто сидеть в седле и не поддаваться панике, все это не годилось. Они сделали несколько медленных кругов по загону, прежде чем Пудинг поняла, что не может выдержать дальнейшего молчания.

– Что побудило вас начать наконец ездить верхом, миссис Хадли? – спросила она, улыбаясь.

Ирен скосила взгляд на Пудинг всего на какую-то долю секунды, как будто для успешной езды ей было необходимо не отрывать взгляда от горизонта, и ответила.

– О, просто пришло время этому научиться, я полагаю, – произнесла она невыразительным голосом. – Или, верней, Нэнси и мой муж думают, что пришло время.

– Ну, ваша лошадь как нельзя лучше подходит, чтобы на ней учиться. Я училась ездить на пони, таком толстом, что едва могла на него сесть, так широко приходилось растопыривать ноги. И хорошо еще, что нам вообще дозволяется ездить в мужском седле. Многие дамы, ровесницы мисс Хадли, все еще думают, что это непристойно. И многие парни тоже.

– В Лондоне большинство леди до сих пор пользуются дамским седлом.

Тон, которым это было сказано, оставил Пудинг в неведении относительно того, одобряет Ирен это или нет.

– Правда? Но ведь в мужском седле ездить гораздо легче и удобней. – Уже произнеся эти слова, Пудинг задумалась, не слишком ли авторитарным тоном она высказала свое мнение. – То есть я так думаю, – поправилась она, но Ирен, похоже, не имела собственного мнения по этому вопросу.

Какое-то время они молчали. Ирен сидела на лошади так тихо, что Пудинг то и дело оглядывалась назад, словно ожидая, что миссис Хадли ненароком свалилась с лошади и лежит среди ромашек где-то далеко позади. Седло поскрипывало. Робин задумчиво жевал удила. С нижней части холма доносились громкие проклятия и восторженный свиной визг. Ирен тщательно прочистила горло.

– Твоя семья всегда жила в Слотерфорде? – спросила она.

– О да. На самом деле это лучшее место. – Пудинг на мгновение задумалась над своими словами. – Но мне все равно хочется когда-нибудь увидеть Лондон. Это было бы интересно.

– Ты там никогда не была? Но почему? – спросила Ирен удивленно.

– О, знаете… Мы просто… живем здесь.

Мать Пудинг всегда говорила, что они поедут в Лондон, когда Пудинг станет достаточно взрослой, чтобы его оценить. Пудинг чувствовала, что это время определенно настало, но теперь, конечно, мать не сумеет насладиться им, как могла бы когда-то. И Донни, конечно, не понравится лондонский шум и скопление людей.

– Но… ты прежде куда-нибудь ездила? Я имею в виду, ты покидала Слотерфорд? – произнесла Ирен голосом, в котором прозвучало легкое удивление.

– О да! Конечно. – На самом деле она никуда не выбиралась целую вечность, тот есть с тех самых пор, как Донни вернулся с войны. – Мы ездили на побережье, когда я была маленькой. Три или четыре раза, каждое лето. А еще у меня есть тетя в Порлоке[59], и мы часто ее навещаем.

– Вот как, – сказала Ирен, и Пудинг почувствовала, что в глазах Ирен выглядит скучнейшей провинциалкой. Девушка разрывалась между стремлением защитить свой маленький уголок Англии и желанием назвать все те многочисленные места, которые хотела бы посетить. – Вообще-то, я планировала нанести визит твоей матери. Мне… следовало сделать это раньше, – добавила Ирен. – Я могла бы обмолвиться, что поездка в Лондон для молодой девушки будет полезна. Ты не против? Не беспокойся, я намекну очень тонко.

– Ну… – произнесла Пудинг с упавшим сердцем. Было ясно, что никто не обрисовал Ирен характер болезни Луизы Картрайт. Девушка поискала подходящие слова, но вскоре сдалась. – Это очень любезно с вашей стороны, миссис Хадли, – пробормотала она вместо объяснений и, чтобы полностью сменить тему, указала на один из пологих холмов на горизонте. – Вон, видите, Холодный Тамп. Вероятно, это курган, древний могильник, – пояснила она. – А знаете, когда место в здешних краях называют «холодным», это означает, что там живут привидения? Вернее, те, кто его так окрестил, думали, будто они там водятся? Такое название мог дать какой-нибудь кельт или сакс, который, наверное, страсть как боялся всего, что связано со старыми могилами. Ну и костей, конечно. На пути в Чиппенхем есть ферма Холодная Гавань, так люди до сих пор верят, будто там нечисто.

И Пудинг принялась описывать процессию мертвых воинов-призраков со страшными пустыми глазницами, в шлемах и с копьями, которую не раз видели проходящей мимо той фермы в холодные лунные ночи. Она продолжала рассказывать эту историю, хотя совсем не была уверена, слушает ли ее Ирен Хадли и хочет ли вообще знать обо всем этом. Но когда девушка переставала говорить, молчание казалось ей и вовсе невыносимым. Кроме того, трещать без умолку ее заставляло чувство вины за то, что она ничего не сказала о болезни матери и не упомянула о ранении Донни, из-за которых поездки куда-либо стали практически невозможными.

* * *

После урока верховой езды Ирен на негнущихся ногах пошла к дому, испытывая облегчение оттого, что муки остались позади, но потом вынуждена была напомнить себе, что одним разом дело не ограничится. Ей придется садиться на лошадь снова и снова, чтобы овладеть мастерством верховой езды и научиться получать от нее удовольствие. Она попыталась преодолеть внезапную слабость, которую у нее вызвала эта мысль, и остановилась во дворе, чтобы снять перчатки. В одном из окон фермы Ирен заметила какое-то движение и с надеждой подумала, что Нэнси наблюдала за ней и видела ее на лошади. Как раз в этот момент старый конюх, Хилариус, вышел из большого амбара. Первым желанием Ирен было отвернуться, уйти в дом и притвориться, будто во дворе никого не было, но она решила принять вызов судьбы и представиться, – может быть, Нэнси за ней по-прежнему наблюдает.

– Здравствуйте, – сказала она, протягивая Хилариусу ладонь для рукопожатия. – Я Ирен Хадли.

Старик остановился, посмотрел на свою грязную пятерню и, по всей видимости, принял решение проигнорировать жест Ирен. Чувствуя себя глупо, та опустила руку.

– Понятно, – произнес Хилариус.

Ирен не могла угадать его возраст. Макушка у него была лысой, но на затылке еще сохранились пряди седых волос. Цвет его глаз она различить не могла – они были едва видны из-под низко опущенных век. Но она обратила внимание, что его ресницы, хотя и редкие, все еще были черными, как сажа.

– Вы… ухаживаете за рабочими лошадьми, верно? – попыталась она завязать разговор, ощущая себя на грани провала.

Во рту у нее пересохло. Что-то трепетное и странное закралось ей в душу, мешая думать и фокусировать взгляд. Она быстро замигала, и каждый раз, когда ее веки опускались, тень, казалось, смыкалась вокруг старика, отступая, когда она пыталась вглядеться в него получше. Солнце стояло высоко в небе, и собственная тень Ирен была короткой, жалась к ногам. Но тень старика почему-то казалась огромной. Гораздо большей, чем он сам, и непостижимо длинной. Он наблюдал за Ирен с каким-то особенным блеском в глазах, и она поймала себя на том, что пятится назад.

– Так и есть, – проговорил он, но Ирен его насилу расслышала.

– Простите, – пробормотала она, не желая смотреть ему в глаза или находиться рядом. Ей стало зябко. Казалось, старик излучал холод. – Прошу меня извинить, – прошептала она.

Войдя в дом, Ирен опустилась на ужасно неудобный стул, стоящий в коридоре и предназначенный для того, чтобы на него смотрели, а не сидели на нем. Она глубоко вздохнула и нервно сглотнула.

– Все в порядке? – хладнокровно спросила Нэнси, выходя из гостиной.

– Да. Все в порядке. Спасибо.

Ирен встала, разглаживая перчатки.

– Отлично. Прошу меня извинить.

Нэнси прошла мимо и начала подниматься по лестнице.

– Как там моя женушка? – крикнул Алистер из кухни.

– Алистер! Ты уже вернулся? – обрадовалась Ирен, с облегчением обнаружив, что ей не придется быть в доме наедине с Нэнси.

– Знаю, для обеда немного рановато, но мне не терпелось узнать, как у тебя получается ездить верхом. Ну?

– О, не знаю… Тебе лучше спросить у Пудинг. Но я, по крайней мере, не упала.

– Ну это лишь начало, – засмеялся Алистер. – Тебе понравилось сидеть в седле?

– Думаю, было… неплохо. Я не совсем понимала, чего ожидать. Пудинг очень разговорчива, не так ли? – быстро проговорила Ирен, пытаясь уйти от вопроса, когда она поедет верхом в следующий раз.

– О да.

– И обожает всякую жуть. Из нее прямо прут ужасные истории о жестоких битвах, призраках – все в таком роде.

При этих словах Алистер снова засмеялся:

– Да, ей действительно всегда нравилось все кровавое. Однажды я застал ее с подружкой… кажется, это была маленькая Мэйзи Купер… под живой изгородью – они препарировали крысу. Для этого они принесли из дома по ножу. Им вряд ли тогда было больше восьми или девяти лет.

– Это омерзительно.

– Согласен. Они объявили, что у них урок анатомии, и настаивали на том, что крысу переехала телега, груженная бобами, так что резать ее было вполне гуманно.

Он улыбнулся, увидев на лице Ирен отвращение. Она вспомнила о Хилариусе, и внутренний трепет снова вернулся к ней, хотя и не был таким сильным, как прежде. Она не хотела ничего говорить, но слова вырвались у нее словно сами собой.

– Я только что встретила Хилариуса, конюха.

– Вот как? Он крепок, словно камень, этот старик. Деревенские так его и не приняли. Иногда их может напугать сама мысль о том, что среди них затесался иностранец. Но он хороший малый.

– Понятно, – проговорила Ирен, нимало не удивленная тем, что этот человек не пользуется всеобщей любовью.

Она послала весточку Коре Маккинли, так как Алистеру очень хотелось, чтобы она кому-нибудь написала, а Ирен желала угодить мужу. Кроме того, это было хорошим способом отвлечься от последнего письма Фина и наконец забыть о нем. Ее письмо Коре было довольно туманным. В нем говорилось, что они могли бы вместе посетить Чиппенхем или Бат[60]. Утром после урока верховой езды Кит Гловер принес ответ Коры. Весь лист был усеян буйными завитками, выведенными черными чернилами.

Мы обязательно должны там побывать! Или – даже еще лучше – что ты думаешь о предложении отправиться на побережье? У моей кузины Амелии есть небольшая вилла – хотя, пожалуй, я лучше назову ее лачугой, чтобы умерить твои ожидания, – в горах возле Лайм-Риджиса[61]. Мы могли бы остановиться там, пока не спадет эта ужасная жара. Ты должна поехать со мной! Нет ничего лучше морских купаний, чтобы как следует взбодриться. Напиши мне сразу, если согласна. Поедем только мы, девочки.

Алистер был в восторге, когда она показала ему письмо.

– Милая старушка Кора, – сказал он. – Уверен, ты получишь огромное удовольствие.

– Думаешь, мне следует принять приглашение?

– Ну конечно, – удивленно проговорил Алистер. – Если, разумеется, ты этого хочешь. Я буду скучать по тебе, но если ты пообещаешь не слишком там задерживаться…

Он улыбнулся и с довольным видом поцеловал жену. Ирен вообще не хотелось куда-либо ехать, но она постаралась отогнать от себя эти мысли. Кора была достаточно словоохотлива, и, конечно, ее компания как нельзя лучше подходила, чтобы утолить потребность Ирен в общении. Правда, смущала необходимость притворяться, что у нее все в порядке, перед кузиной Амелией. К тому же Ирен не знала, как ее примут хозяева виллы и как отнесутся к обществу новоявленной миссис Хадли. Она представила себе перешептывания и едва слышные смешки за своей спиной. Тем не менее, хотя это и стоило ей внутренних усилий, Ирен все-таки прошла в свой кабинет, достала почтовую карточку и написала, что принимает приглашение. Когда она была подростком, мать часто советовала изображать нужное чувство в ожидании, когда оно придет на деле. Или продолжать притворяться, если этого не случится.

Каждый раз, когда Ирен решалась сделать что-либо новое: проехаться верхом, познакомиться с кем-то, обменяться вежливым словом с Нэнси, – Алистер выглядел счастливым. Он был доволен, что жена работает над собой, что ей, судя по всему, стало легче, что она наконец осваивается в доме. А Ирен, в свою очередь, стала замечать, что, делая Алистера счастливым, она тоже чувствует себя немного лучше. Впрочем, ее по-прежнему мучили душевные терзания. По двадцати раз на дню Ирен говорила себе, что не в силах принять того, что и Усадебная ферма, и брак с Алистером отныне стали частью ее жизни, превратились в сегодняшнюю реальность и единственное будущее, которое у нее есть. И ей не верилось, что когда-нибудь она сумеет с этим примириться. Она чувствовала, что в любой момент ее может захлестнуть волна отчаяния, утащить ее за собой на самое дно и ей будет оттуда не выбраться.

На следующее утро, когда Ирен объявила, что собирается навестить Луизу Картрайт, жену доктора, теплая одобрительная улыбка Алистера стала наградой за принятое решение. Она же должна была помешать Ирен пойти на попятный.

– Браво, Ирен, – сказал он. – Луизе всегда нравился малиновый лимонад Клары. Ты можешь взять для нее бутылку у нас в кладовой.

По совету мужа Ирен отправилась в путь пешком, поскольку пока еще она не чувствовала себя в седле достаточно уверенно, чтобы ездить верхом. Тропа, ведущая к коттеджу Родник, была слишком крутой для двуколки, и, чтобы добраться до него по дороге, пришлось бы делать огромную петлю через Форд. Солнце палило немилосердно, и Ирен шла очень медленно. Во-первых, чтобы не взмокнуть, как шайр, а во-вторых – и это было главным, – потому что теперь, когда она находилась вне дома и была предоставлена самой себе, ее охватило паническое беспокойство. Она мучительно подбирала возможные темы для беседы на тот случай, если разговор зайдет в тупик. Погода, конечно. То, что Пудинг учит ее ездить верхом. Огромная занятость единственного в округе врача. Лучшие места для покупок в Чиппенхеме. На этом ее воображение иссякло. Помимо прочего, она очень боялась невзначай упомянуть о Дональде, брате Пудинг. Несколько дней назад Ирен хотела поговорить с ним о цветах для дома, но его ужасные шрамы так ее поразили, что она не смогла выдавить из себя ни слова. Кроме того, она сообразила, что молодой человек не в своем уме, и отступилась, ругая себя за свою затею. Что можно сказать матери о сыне, который так сильно пострадал на войне? Ирен молилась, чтобы Луиза не стала поднимать эту тему.

Однако когда угрюмая служанка Картрайтов провела Ирен туда, где ее хозяйка безвольно сидела в садовом кресле, стало очевидным, что та вовсе не собирается говорить о Дональде. Или о чем-либо другом. Когда ни одна из приветственных фраз Ирен не встретила должного ответа, гостья села в гнетущей тишине, совершенно обескураженная. Ее сердце учащенно билось, и она даже не представляла себе, как должна действовать дальше, хотя мысли с бешеной скоростью проносились в мозгу. В конце концов миссис Картрайт наклонилась вперед, покачала головой и сказала:

– Но кто вы такая, юная леди? Не понимаю, почему вы отказываетесь представиться.

Ирен повторила свое имя, но миссис Картрайт лишь снова с потерянным видом покачала головой.

– Не слишком хороший день, – извинилась служанка, выводя Ирен. – Лучше, наверное, зайти в другой раз. Может, вам повезет. Спасибо, что заглянули. Я скажу доктору о вашем визите, ему будет жаль, что вы с ним разминулись.

Ирен прошла несколько ярдов вниз по склону и, убедившись, что на нее никто не смотрит, расплакалась. Отчаяние захлестнуло ее. Она чувствовала себя потерянной и измученной и в то же время ощущала облегчение оттого, что непростая ситуация, в которой она оказалась, теперь позади. Но затем она подумала о Пудинг, которой приходилось заботиться и о больной матери, и о брате, и заставила себя унять рыдания. Не себя ей следовало жалеть. С чувством досады она вспомнила, как предложила намекнуть матери Пудинг, чтобы та отвезла дочь в Лондон.

К тому времени как она вернулась на Усадебную ферму, Ирен по-настоящему рассердилась. И в первую очередь на себя – за то, что она бесполезна и всегда готова ляпнуть что-нибудь неподходящее, за то, что ее пугает все незнакомое, за то, что она доставила беспокойство миссис Картрайт и привела больную в замешательство. Ирен было также обидно, что ей никто не потрудился сообщить о том, какого именно рода недомоганием страдает миссис Картрайт. Алистер должен был ей сказать. Кларе, экономке, тоже необязательно было держать язык за зубами. И Нэнси, конечно, следовало ей помочь. Увы, та лишь слегка улыбнулась, когда Ирен объявила о своем намерении посетить дом Картрайтов. Возможно, она находила ситуацию забавной или таила в душе злой умысел, что проявилось блеском в ее глазах. Теперь, когда Ирен вспомнила об этом недобром блеске, такое предположение показалось ей весьма вероятным. Дрожа от негодования, Ирен отправилась на поиски Нэнси, сама еще не зная, что ей скажет. И пусть она будет выглядеть глупо, но все равно ей хотелось объясниться начистоту. Она прошла в дальнюю гостиную, где у Нэнси стоял стол и хранились книги, но тетки мужа там не оказалось. В комнате было невероятно жарко и душно. Озадаченная, Ирен подошла к камину, в котором догорали последние угли. Она села в кресло, стоявшее рядом, взяла кочергу и поворошила золу. Почему Нэнси решила разжечь камин в такой теплый день, было загадкой. В золе виднелись обрывки бумаги и еще что-то синее – этот цвет на секунду привлек внимание Ирен, показавшись ей очень знакомым.

Она пошевелила тлеющие головешки и уставилась на них, силясь понять, почему ей не под силу просто уйти и забыть об увиденном. У нее появилось смутное чувство, будто здесь что-то не так. То же самое чувство она испытала, когда впервые взяла в руки ту странную куклу. У нее было ощущение, будто она должна что-то заметить, но не в состоянии сделать этого. Уставившись в камин, она вспомнила день, когда умер ее кузен Гилберт, и связанный с его смертью шок оттого, что это событие ее ничуть не удивило. Она знала, что это случится. Ирен навещала его накануне вместе с родителями. Ей было двенадцать, Гилберту семнадцать. Светловолосый и гибкий, он всегда был занят исключительно собой, и Ирен его недолюбливала. Она играла с ним в теннис на лужайке у дома своих тети и дяди в Ричмонде. Игра была ужасающе неравной, так как Гилберт бил по мячу изо всех сил, ничуть не смущаясь тем, что его противница намного моложе и меньше ростом. Когда они пожали друг другу руки над сеткой после его неизбежной победы, Ирен бросила на него хмурый взгляд и увидела, как в глазах у него промелькнуло что-то, походившее на тень облачка, ненадолго закрывшего солнце. Она обратила внимание, как внезапно затрепетали его ноздри и как что-то неведомое заставило Гилберта тяжело перевести дыхание. И тогда Ирен поняла, что вскоре должно произойти какое-то значительное событие.

Когда на следующий день Гилберт умер от болезни, которую врачи в итоге назвали скрытым пороком сердца, Ирен ощутила необычное чувство. Произошедшее не удивило ее. Девочка никому об этом не рассказала, и лишь когда она повзрослела, эта история стала вызывать у нее изумление.

Она задавалась вопросом, не проникает ли в тайные уголки ее сознания больше того, что она может увидеть и услышать. Не исключено, что ее подсознание в некоторых ситуациях начинает подавать ей знаки, которые она не в силах расшифровать. Ирен еще немного посидела в жарко натопленной комнате Нэнси, пытаясь разобраться в своих мыслях. Опять же, смерть Гилберта могла быть полной случайностью, и то, что она сочла предчувствием, на самом деле было заблуждением не весть что возомнившего о себе ребенка. В конце концов, ничего особенного не произошло в результате находки той старой куклы. Чувствуя себя раздраженной и измученной, Ирен в последний раз поворошила в камине. Затем она встала и попыталась открыть окно, чтобы впустить свежий воздух, но не смогла сдвинуть раму с места. Тогда она направилась в кухню, где Клара и Флоренс, горничная, лущили горох.

– Простите, – сказала Ирен рассеянно. – В комнате Нэнси ужасная духота, и я не могу найти ключ от рамы, чтобы открыть окно.

Клара моргнула, глядя на нее, а затем обменялась взглядом с Флоренс, и та пожала плечами.

– Духота, миссис Хадли? Какая там может быть духота? – спросила Клара.

– Такая, которая мешает дышать. С чего, хотелось бы знать, ей пришло в голову развести в камине огонь в такой день?

– Огонь, миссис Хадли? – нахмурилась Клара. – В доме уже много недель не разводят огонь.

– Что ж, я совершенно уверена, что мне это не приснилось, миссис Гослинг.

– Мисс Хадли никогда не стала бы растапливать камин сама. Там и дров-то нет. По-моему, мисс Хадли вообще не возвращалась домой после обеда. – Клара взглянула на Флоренс, и та кивнула.

– Заверяю вас, что в камине горит огонь, и если ни вы, ни она его не разжигали, то кто это сделал? – раздраженно спросила Ирен.

– Вообще-то… – протянула Клара, бросая на Флоренс взгляд, который мог означать, что Ирен окончательно свихнулась. – Не знаю, миссис Хадли.

– Ну, не важно, – вздохнула Ирен. – Есть ли от окна ключ?

Флоренс выдала длинную фразу на местном диалекте, практически не поддающуюся пониманию. Ирен уставилась на нее.

– Он висит на гвозде рядом с окном, мэм, – перевела Клара, она говорила отчетливо и медленно, будто с ребенком.

Когда в конце дня Ирен рассказала Алистеру о нелегком для нее визите к Луизе Картрайт, на его лице появилось огорченное выражение.

– Но я же говорил тебе, дорогая. Помнишь, я в самом начале объяснил, что она страдает деградацией ума? – сказал он.

– Вот как…

Вполне возможно, так оно и было. Ирен почти ничего не помнила о первых неделях, проведенных в Слотерфорде, куда она приехала в начале мая. Алистер сделал глоток джина. Они вышли на террасу, залитую светом закатного солнца, сияющего на голубом небосводе.

– Я… говорил с тобой и о Донни тоже. Ты не забыла? Он был ранен на войне и теперь… ну, несколько медленнее соображает, что ли.

– Да, я помню, – солгала Ирен.

– Ты уже с ним познакомилась, с нашим Донни?

– Вроде как. Я… вышла спросить насчет цветов, но разговора не получилось.

Она предчувствовала, что будет сказано дальше, и собиралась ответить, что это ей не по плечу, но как раз в этот момент Нэнси вышла на террасу и окинула ее презрительным взглядом.

– Да, обо всем, что тебе понадобится принести из сада, лучше говорить с Джемом. Хочешь снова встретиться с Донни? – проговорил Алистер. – Он сейчас как раз в садовом сарае, хотя, думаю, скоро отправится домой ужинать.

– Ладно, – согласилась Ирен.

К счастью, в присутствии Алистера разговор с Дональдом прошел гораздо лучше, чем с его матерью. Шрамы были по-прежнему ужасны, и сначала Ирен не знала, куда смотреть, но потом поняла, что Донни все равно не обращает внимания на подобные мелочи. Юноша казался милым. В его осторожных ответах чувствовалось что-то нежное, почти детское, как и в медленных движениях, сопровождаемых неторопливой речью. Все прошло хорошо, и Алистер, казалось, был очень этим доволен. Когда они вернулись к аперитиву на террасе, она решила, что день в конце концов оказался не таким уж провальным.

Вечером они с Алистером играли в криббедж[62] и слушали по радио «Музыку на воде» Генделя, а Нэнси читала книгу, усевшись на диване. Ирен победила три раза подряд.

– Ты разделала меня под орех, дорогая, – проговорил Алистер. – Прошу прощения, но мне надо поприветствовать принца.

Под этим он имел в виду посещение ватерклозета. Туда можно было попасть, лишь выйдя на улицу, и Алистер всегда производил смыв с таким ревущим и булькающим шумом, что был за это прозван «Ройял-Джордж»[63] в честь океанского лайнера. Как только Алистер вышел, Ирен почувствовала, как Нэнси обозначила свое присутствие. Она услышала шелест закрываемой книги и едва заметный скрип дивана, когда мисс Хадли с него поднялась.

– Я должна извиниться, Ирен, – произнесла та, обращаясь к оторопевшей невестке, и подошла к карточному столу. – Мне следовало известить вас о состоянии миссис Картрайт. Я поступила нехорошо по отношению к вам обеим.

– Что ж… – произнесла Ирен, теребя пальцами зеленое сукно, покрывавшее стол.

Нэнси пожала плечами:

– Мне кажется, что, помимо всего прочего, вы боитесь людей. – Когда она говорила это, в ее тоне послышалось легкое раздражение. – Но вы со временем справитесь с этим, я уверена. Ну вот и все. Я должна была это сказать.

С этими словами она вернулась на диван к своей книге, но Ирен заставила себя продолжить разговор.

– Нэнси, вы зажигали сегодня огонь в своей гостиной? – спросила она.

Нэнси бросила на нее взгляд поверх книги:

– Прошу прощения?

– Я искала вас и зашла в вашу гостиную. Там стояла ужасная жара, и огонь в камине был разожжен. Клара и Флоренс говорят, что не растапливали его. Мне просто… стало интересно, в чем дело.

– Зачем им делать это в такую прекрасную погоду? – ответила Нэнси и снова уткнулась в книгу, а Ирен задумалась, следует ли ей продолжать разговор, и размышляла над этим, пока не вернулся Алистер. – А зачем я вам понадобилась? – спросила наконец Нэнси.

– О чем вы? – осведомился Алистер.

– Ирен сообщила, что искала меня сегодня.

– О, ничего особенного. Это не важно, – сказала Ирен, чрезвычайно радуясь тому, что не нашла Нэнси и не успела отчитать ее за Луизу Картрайт, тем более что Нэнси сама извинилась перед ней.

– Не пойти ли нам наверх, дорогая? Не думаю, что смогу сегодня вечером выдержать еще одну взбучку за карточным столом, – улыбнулся Алистер и протянул руку, которую Ирен приняла с благодарностью.

Когда Ирен проснулась на следующее утро, в комнате все еще стоял полумрак, и за окном, похоже, шел дождь. Алистер ушел, и она не заметила, как он встал. Ирен начала привыкать к тому, чтобы спать рядом с ним и слышать едва различимые звуки, с которыми он поднимался с постели и исчезал в своей гардеробной – так тихо, как только возможно. Она перевернулась на другой бок, посмотрела на стенные часы и, хотя было уже довольно поздно, прижалась щекой к подушке, желая еще немного понежиться в постели, прежде чем встать и встретить лицом к лицу новый день. К своему удивлению, она обнаружила, что мысль о предстоящем дне была не такой уж пугающей. Желудок урчал, требуя еды. Она протянула руку, чтобы проверить, не осталось ли тепла между простынями на стороне Алистера, и пожалела, что не увидела его перед тем, как он ушел. С некоторых пор она стала с нетерпением ждать его улыбки и проявлений его заботы – о ней никто и никогда так не заботился. Еще какое-то время Ирен полежала, раздумывая надо всем этим и задаваясь вопросом, почему ее первым импульсом было сопротивляться его участию. Ей вдруг вспомнились слова, которые мать кричала во время одной из многих перебранок, начавшихся, когда их с Фином вывели на чистую воду. «Зачем ты стремишься навредить себе, Ирен? Так было всегда. С тех самых пор, как тебе исполнилось пять лет и ты искромсала ножницами собственные волосы». Ни тогда, ни потом Ирен не удавалось объяснить, что причина крылась в том, что она никогда не нравилась себе самой. Но ей не хотелось сопротивляться Алистеру. Ирен решила никогда больше не делать этого.

Закрыв глаза, она некоторое время лежала неподвижно. Затем поднялась и посмотрела на дождь – затяжной ливень, сплошная пелена, занавесившая долину и окрасившая деревья и поля в серый цвет. Потоки воды прибивали к земле дым из фабричной трубы, прежде чем тот успевал подняться, и стук дождевых капель по стеклам окна заглушал уханье бумагоделательной машины. Казалось, Ирен проснулась не в Слотерфорде, а в каком-то другом месте. Она оделась, слегка закусила в столовой холодной яичницей, прошла в свой кабинет и села за письменный стол. Прошло некоторое время, прежде чем она поняла, что в доме что-то не так. Тишина казалась неестественной, и у нее возникло ощущение, будто все вокруг замерло в каком-то напряженном ожидании. По непонятной причине Ирен почувствовала покалывание в затылке. Она снова подошла к окну и все еще глядела в него, когда вошла Нэнси и встала рядом с ней. Ирен приготовилась к очередным нападкам, но Нэнси молча смотрела на фабрику, ее мысли витали где-то далеко, и в то утро она, похоже, вовсе не собиралась обсуждать недостатки Ирен.

– Доброе утро, Нэнси, – сказала Ирен.

– Доброе утро. Вы видели Алистера до того, как он ушел?

– Сегодня утром нет.

– И я его не видала. Странно.

– Почему?

– Он ненавидит дождливые дни. Всегда ненавидел, еще с тех пор, как был мальчиком. Тогда мне приходилось силком поднимать его с постели, а теперь, став взрослым, он все еще использует дождь как предлог, чтобы подольше поваляться.

– Разве?

– Так и есть, – пожала плечами Нэнси.

– На реке начнется паводок?

– Вполне возможно, если будет лить, как сейчас, – ответила Нэнси.

Им еще никогда не доводилось беседовать так непринужденно, и Ирен была рада этому разговору, хотя бы и о погоде.

– Даже дыма из фабричной трубы не видно и не слышно машины Фу… бумагоделательной машины, – добавила она, и Нэнси нахмурилась.

– Машины Фурдринье, – подсказала она. – Ее действительно не слышно. И это странно.

Они постояли бок о бок некоторое время. Ирен хотела сказать еще что-нибудь, но ничего подходящего ей так и не пришло в голову. Нэнси наконец развернулась и направилась к выходу. У двери она помедлила, словно размышляя над чем-то.

– Я хотела бы выяснить, в чем дело. Вы пойдете со мной? – Она смерила Ирен обвиняющим взглядом.

Ирен кивнула.

– Да, я пойду, – согласилась она. – Только… У меня нет дождевика.

– Не о чем волноваться. У меня есть прорезиненный макинтош небольшого размера, вам он как раз подойдет, поскольку вы худая как щепка.

– Сегодня утром я ела яичницу, – поспешно ответила Ирен и мысленно обругала себя за то, что попыталась угодить настолько подобострастно.

– Это хорошо. Не забудьте пообедать, когда придет время. А теперь пойдемте. Кстати, вам понадобится еще и шляпа.

Нэнси прошла по коридору к задней кухне, где были развешены и расставлены плащи, сапоги и трости. Ирен следовала за ней с тревожным чувством, будто нашла точку равновесия, которую вот-вот может снова потерять.

Вниз по дороге, шедшей от фермы к деревне, несся поток мутной воды, достаточно быстрый и глубокий, чтобы тащить за собой мелкие камни. Навстречу им шла Пудинг и вела под уздцы Барона, верховую лошадь Алистера; девушка выглядела мокрой и грязной, как кошка, на которую вылили ушат воды. Вода ручьями текла с козырька кепи, но это не помешало Пудинг поприветствовать их, когда они проходили мимо.

– Неподходящий день для прогулки! – крикнула она, окруженная облачком пара, поднимавшегося от боков лошади.

– Не смеши меня, девочка, – одернула ее Нэнси. – Мы отправляемся на фабрику. Там, кажется, машины остановились.

– Неужели? – произнесла Пудинг с выражением ужаса в глазах, а Ирен спросила себя, насколько это может быть плохо и нельзя ли просто запустить машины опять.

– Похоже на то, но я не уверена. Отведи лошадь в стойло и дай ей овса, Пудинг.

Они продолжили путь в деревню, где не увидели ни души. Было лишь слышно, как работают ролы на тряпичной фабрике да над пивоварней поднимались, несмотря на дождь, рваные струи пара. Лицо Нэнси помрачнело.

– То, что машины остановились, очень плохо? – неуверенным голосом спросила Ирен.

Нэнси усмехнулась:

– Ну, это не вопрос жизни и смерти. Тем не менее котлы могут остыть и потребуется много топлива и усилий, чтобы вернуть их в рабочее состояние. Я очень хотела бы знать, что там случилось.

На фабрике было пугающе тихо. У склада стояли две женщины, держа над головами плащ, точно зонтик. Они посмотрели на Нэнси и Ирен широко раскрытыми, полными страха глазами, и хотя Нэнси набрала в легкие воздуха, чтобы спросить их, в чем дело, слова замерли у нее на губах. Бóльшая часть работников столпилась у огромных раздвижных дверей новой котельной. Их плечи потемнели от дождя, они стояли сгорбленные, засунув руки в карманы, и глядели через двор на старый фермерский дом. Еще несколько человек собрались у двери в контору и ждали под проливным дождем, словно им что-то мешало войти внутрь.

– Что, черт возьми, здесь происходит? Почему никто не работает? – спросила Нэнси, подходя к двери конторы.

Ирен поспешила за ней. Дождь громко стучал по ее шляпе. Один из мужчин широко расставил руки, преграждая им путь, и Ирен узнала в нем мастера, которому ее в свое время представили. Его взгляд был настолько хмурым, что в горле у Ирен пересохло.

– Мисс Хадли, миссис Хадли, вам туда заходить не стоит, – сказал он мрачно. – Лучше этого не делать.

– Уйди с дороги, болван, – проговорила Нэнси.

– Мисс Хадли…

Нэнси оттолкнула мастера в сторону и прошла мимо него в сухую теплую контору. Ирен следовала за ней по пятам. Войдя, они остановились.

В течение нескольких мгновений Ирен не могла понять, в чем дело. Что-то лежало на полу возле старого камина, рядом растеклась лужа темной жидкости, блестящей, как масло, а вокруг сгрудились какие-то люди. В комнате стоял странный металлический запах. Запах мясной лавки. Волоски на запястьях Ирен поднялись дыбом, ее сердце громко застучало. А Нэнси бросилась вперед, упала на колени и затем замерла. Ирен сделала два шага по направлению к ней, но ноги у нее онемели и стали подгибаться. Она остановилась, не отрывая взгляда от страшной картины. В странной тишине комнаты, полной молчащих людей, Нэнси завела свой ужасный вой по покойнику. Он заставил Ирен задрожать, но она не могла на него отозваться. Она не знала, как реагировать на то, что предстало ее глазам.

Это был Алистер. Именно он лежал на полу, а темная блестящая жидкость оказалась его кровью. Шею покрывали глубокие уродливые раны, одна из которых захватывала также всю правую щеку – через нее виднелась серо-белая кость, а ниже свисал лоскут кожи. Алистер лежал на спине в неуклюжей позе с раскинутыми руками, с изогнутыми под странным и неудобным углом ногами. Глаза были открыты, и казалось, будто он смотрит на лампу под металлическим абажуром, горящую над его головой, словно загипнотизированный ее светом. Выражение его лица показалось Ирен чересчур мягким для человека, подвергшегося такому насилию. Но в конце концов, это же Алистер, подумала она. Верней, это был Алистер. Она тяжело вздохнула. Не оставалось никакой надежды на то, что безвольно лежащее на полу тело принадлежит живому человеку. Ирен почувствовала руку на своем плече, но не могла повернуть голову.

– Его нашли вскоре после начала первой смены, миссис Хадли, – тихо сказал ей мужчина. – Мы послали Кенни, нашего курьера, в Биддстон за констеблем, а тот вызовет подмогу из Чиппенхема, которая, судя по всему, понадобится. Они скоро должны прибыть.

– Почему не сказали нам? – прошептала Ирен. Она вспомнила, как щупала постель на стороне Алистера, ища остатки его тепла, как сидела за столом и ела яичницу. – Почему нам не сказали сразу?

– Никто не хотел оказаться тем, кто… – не докончил фразу мужчина. – Это все равно ничего бы не изменило, – добавил он с тяжелым вздохом.

– Мне следовало сказать, – произнесла Ирен севшим голосом.

Ей показалось, что она падает. Нэнси все еще плакала, стоя на коленях рядом с племянником, и Ирен знала, что ей нужно подойти и попытаться ее успокоить. Хотя это и не имело смысла. Нэнси нельзя было успокоить, и вид согнутой горем, сломленной женщины на полу был таким же страшным, таким же неестественным, как умиротворенное выражение лица Алистера.

Потом они какое-то время просто стояли. Нэнси плакала, Ирен смотрела на мертвое тело мужа немигающим взглядом, один из мужчин покашливал, а дождь стучал в окна, и вода журчала в водосточном желобе крыши. Неправдоподобность случившегося лишала Ирен малейшего представления о том, что делать, и по тому, как стоящие вокруг нее переминались с ноги на ногу и переглядывались, было видно: все они в той же мере ошеломлены произошедшим.

– Кому-нибудь следует увести женщин, – пробормотал один из рабочих, однако все остались на своих местах.

Заставить Нэнси покинуть контору или хотя бы предложить ей уйти – никто из присутствующих на это не решился. Ирен, однако, была уже к этому готова. Она даже сделала шаг вперед, хотя ее сердце билось так сильно, что его, казалось, можно было услышать, но сзади на нее налетела вбежавшая Пудинг Картрайт, мокрая и задыхающаяся.

– Вот где вы все! Глядите-ка! Кит явился на ферму с известием о несчастье, однако я знала, что этого не может быть… – выпалила она, но внезапно умолкла, заметив лежащее тело. Ирен повернулась к ней: лицо девушки было искажено и выражало такое глубокое потрясение и такое неверие в случившееся, что у Ирен оборвалось сердце. Затем Пудинг коротко вскрикнула и без стеснения зарыдала, словно ребенок, уткнувшись подбородком в грудь и вздрагивая плечами. Позади нее появились Джем Уэлч, садовник, и старый Хилариус, конюх, – люди, знавшие Алистера еще с детства. Их морщинистые лица были хмурыми и напуганными, и никто из них не произнес ни слова. Ирен ощущала настоящую какофонию запахов – мокрых тел, крови, лошадей, земли. Ее сознание затуманилось. Черные пятна зароились на периферии зрения, ее качнуло в сторону, и она сделала шаг вбок, пытаясь сохранить равновесие.

– Ну довольно, – произнес наконец Джордж Тернер, приказчик, решившись взять дело в свои руки. – Вы и вы, отведите этих трех леди обратно на ферму и попросите миссис Гослинг приготовить им сладкий чай. Они испытали шок, никто из них не должен был видеть его таким. Уверен, что констебль очень скоро их вызовет. И Пудинг не следует смотреть, как ее брата увозят в наручниках.

В одно мгновение Пудинг подняла голову. Ее лицо было в красных пятнах.

– Что? – ахнула она. – Что вы сказали?

Джордж так плотно поджал губы, что усы почти скрыли его рот.

– Тебе лучше вернуться домой, Пудинг. Или ступай на ферму вместе с миссис Хадли. Мы послали за твоим отцом, но он принимает тяжелые роды в Яттоне[64].

– Да… он доктор. Мой отец мог бы помочь… – пробормотала Пудинг, надеясь на лучшее. Но затем она снова посмотрела на кровь, на раны, и надежда исчезла. – Но что вы сказали насчет Донни?

– Послушай, Пудинг…

– Он тоже пострадал? Говорите!

– Рано или поздно девушка все равно узнает, – отозвался один из работников.

– Говори, – коротко сказал Джем, обращаясь к Джорджу.

– Похоже, что… Дональд был тем, кто напал на мистера Хадли.

– Нет, – покачала головой Пудинг. – Он не мог.

– Его застали в машинном зале с пятнами крови на руках и рубашке, – с неохотой сказал Джордж. – А еще… в руках он держал лопату, тоже окровавленную. Кажется, одну из тех, которыми кидают уголь в топку. Он просто стоял там, да и теперь стоит, и не говорит ни слова в свою защиту.

Джем Уэлч, сперва возмущенный и недоверчивый, нахмурился, и лицо его стало печальным, но Пудинг горячо замотала головой:

– Но он часто делает именно это. Он любит смотреть на машины! Как раз этим он и занят. Это ничего не значит! Как вам могло прийти в голову, что он способен навредить мистеру Хадли?

– Возможно, он не собирался… нанести такие ранения, но тем не менее…

– Он этого не делал, – возразила Пудинг. – Я знаю, что это так. Я спрошу его, и он сам вам расскажет!

В этот момент во дворе раздался звук работающего двигателя. Это подъехал суперинтендант из Чиппенхема вместе с биддстонским констеблем и двумя другими молодыми полицейскими в дымящемся и разбрызгивающем лужи автомобиле с заляпанными грязью боками. Волна облегчения прокатилась по столпившимся в конторе людям, и те начали рядами выходить из нее, подобно какому-то мрачному комитету по торжественной встрече полиции. Нэнси неподвижно стояла на коленях у тела Алистера, Пудинг бессвязно бормотала что-то, неясно и быстро, с трудом переводя дыхание из-за душивших ее слез. Хилариус держал девушку за руку и пытался вывести наружу. Вошел суперинтендант, вытирая капли дождя с очков. Он сразу же приказал всем отойти от трупа и удалиться на улицу, под проливной дождь. Повинуясь внезапному импульсу, Ирен протиснулась через движущуюся стену чужих плеч. Она опустилась на колени у головы Алистера и, стараясь не обращать внимания на страшные раны, посмотрела в его глаза, которые уже начали высыхать, теряя блеск. Они притягивали ее своим ужасным, неодолимым очарованием. В светлых спутанных волосах виднелась кровь. Рот был мягким, губы слегка раздвинутыми. С прошлой ночи кожа Ирен еще хранила память о его прикосновениях. Все казалось невероятным – то, что она видела, то, что случилось, – и походило на страшный, немыслимый обман. Она потянулась к одной из его рук, желая крепко ее сжать, как будто он все еще мог почувствовать это, но рука была холодной и до странного жесткой. Что-то было не так. Ирен уронила руку мужа на пол, пошатнувшись при этом и потеряв равновесие, а когда опустила ладонь, чтобы опереться, то попала ею в лужу крови, которая тоже была холодной. Комната закружилась под оглушительный стук ее сердца, и черные пятна снова зароились перед глазами. Затем она почувствовала, как чужие руки поднимают ее под мышки и ставят на ноги.

Пудинг и ее мать сидели за кухонным столом. Перед ними стояли чашки, чай в которых давно остыл. Дождь закончился, сквозь пелену облаков светило солнце, и небо приобрело неестественный сияюще-белесый оттенок. Глаза Луизы были красными и припухшими. Пудинг не сомневалась, что ее собственные выглядят еще хуже, но она была, по крайней мере, благодарна, что, выслушав ее отчет о произошедшем, мать все поняла и ей не пришлось излагать три раза подряд историю, которая казалась невероятной, похожей на ночной кошмар самой рассказчице. Ей позволили увидеть Донни как раз перед тем, как его увезли. Она больше всего жалела, что там не было отца, – он убедил бы полицейских подождать, заставил бы их каким-то образом понять, что Донни не виноват. Донни пошел с ними спокойно, как ягненок, послушно сел в машину и, похоже, не удивился, когда никто не ответил на его вопрос о том, какой двигатель на ней установлен. Пудинг сказала суперинтенданту, что нет нужды надевать на брата наручники, но тот не потрудился произнести ни слова. Дождь начал смывать кровь с рук Донни, но ею все еще были измазаны грудь и рукава его рубашки. Кровь Алистера. Это заставило горло Пудинг сжаться от ужаса.

– Донни, ты ведь не причинил вреда мистеру Хадли? Скажи им, – проговорила она.

Он посмотрел на нее словно издалека и ответил:

– Я пытался отнести его в безопасное место, Пудди. Так же, как я сделал это с бедным Кэтсфордом.

– Но ведь убил его не ты?

– Я нашел его там. Я его нашел.

– Понятно? Вы сами слышали! Это не он! – крикнула Пудинг суперинтенданту, очень высокому и худому человеку с черными волосами, бледным лицом и тяжелым пристальным взглядом.

Тот спросил, кто такой Кэтсфорд. Она объяснила, что это был молодой Томми, погибший во Франции, лучший друг Дональда. Брат рассказал в письме с фронта, как бедняга висел на колючей проволоке, словно повешенное на просушку грязное солдатское белье. Суперинтендант выслушал Пудинг, а затем велел ей уйти с дороги. Полицейский не стал бы так обращаться с отцом. Девушка снова взяла руку Луизы в свою.

– Все образуется, мама, – сказала она, наверное, в десятый или одиннадцатый раз. Она знала, что говорит это в основном для себя: ей хотелось самой в это поверить. – Папа заставит их разобраться, в чем дело. Полиция выяснит, кто на самом деле убил мистера Хадли, и тогда…

Ей пришлось остановиться, потому что на нее накатил новый приступ рыданий. Мистер Хадли мертв. Убит. Его больше нет. Она сидела, давясь слезами, совершенно беспомощная.

Когда доктор Картрайт вернулся домой, он выглядел измотанным и утомленным. Его волосы были грязными и влажными, как и одежда. Неподвижное лицо посерело. Таким Пудинг видела отца только один раз – когда он вернулся после посещения Донни в госпитале для выздоравливающих, где брат провел первые два месяца после возвращения с фронта. Она вскочила, взяла его пальто, шляпу, саквояж и снова поставила чайник на плиту. Доктор устало сел и взял руки Луизы в свои.

– Да уж, – мягко проговорил он. – Этот день мы не скоро забудем, как бы нам того ни хотелось.

– Где наш Донни? – спросила Луиза. – Разве он не вернулся с тобой?

Доктор Картрайт взглянул на Пудинг, но та лишь покачала головой.

– Я уверен, что он скоро вернется, моя дорогая, – ответил он довольно спокойно, хотя костяшки его стиснутых в кулаки пальцев побелели.

Долгое время они хранили молчание. Пудинг передала отцу чашку чая. Теплый влажный ветер подул в окно, когда солнце наконец прорвалось через дымку и птицы начали петь. Пудинг видела, что оно стоит высоко, но это, похоже, больше ничего не значило. Ей было все равно, какой настал день недели, какой нынче месяц или год. Сейчас должна стоять ночь, думалось ей. Отныне всегда должна стоять ночь.

– Что ж, пожалуй, я приготовлю ужин, – сказала Луиза, поднимаясь и разглаживая юбку. – У меня есть свиная корейка и бобы. Их можно потушить. – Она в раздумье замолчала и нахмурилась. – А Донни любит бобы? Я что-то не помню.

– Да, любит, – глухо отозвалась Пудинг.

– Конечно любит, – улыбнулась Луиза. – Что я за мать, если могла об этом позабыть!

Напевая что-то себе под нос, она надела фартук и подошла к раковине, чтобы помыть руки. Пудинг села напротив отца.

– Что они сделали с Донни, папа? Где он?

– Он в камере в полицейском участке в Чиппенхеме, Пудди, и пока останется там. Ему дали еду и сухую одежду. Я попросил дать мне ту, которая была на нем утром, чтобы ее постирать, но… мне сказали, ее станут хранить как улику.

– Улику? Ты имеешь в виду… они все еще думают, что убийца он? Разве ты не сказал им, что это не так?

– Конечно, я им говорил. Конечно, я делал, что мог. – Доктор Картрайт вздохнул и потер подбородок. – Но полицейские считают, что виноват он, и мы должны набраться терпения. Они не знают нашего Донни и верят только уликам, оказавшимся в их распоряжении. Следователь говорит, он держал в руках лопату, которой был убит мистер Хадли, и больше на фабрике не видели никого, кто мог это сделать.

– Но он нашел мистера Хадли уже после того, как тому были нанесены раны. Так он мне сказал! Он утверждает, что пытался помочь. Потому кровь и оказалась на рубашке. И… и он, очевидно, просто понес лопату туда, где ей полагается находиться, то есть в котельную. Ты же знаешь, он любит вытворять подобные странные вещи, и…

– Успокойся, Пудинг, тебе не нужно меня убеждать!

Доктор взял дочь за руку и попытался погладить, но та сжала его ладонь так сильно, что он поморщился.

– Мы должны заставить их понять, что он не способен на убийство, – проговорила она.

– И мы это сделаем. Да, сделаем.

С замиранием сердца Пудинг услышала, как устало звучит голос отца, и поняла: в душе он уже побежден.

– Ты выглядишь измотанным, папа. Тебе нужно отдохнуть. Как прошли роды? Из-за которых ты не пришел на фабрику?

– Не очень-то хорошо. Ребенок погиб, – отозвался доктор. – Воистину черный день.

Он сделал глоток чая, осторожно держа чашку, его рука дрожала.

Пудинг так сильно хотелось действовать, помочь брату хоть чем-нибудь, что ей невмоготу было больше терпеть.

– Я собираюсь на фабрику. Мне надо переговорить с тем, кто первым увидел Донни. И выяснить, кто первым нашел… бедного мистера Хадли, – объяснила она, натягивая сапоги.

– Пудинг, не ходи туда. Фабрика закрыта. Полиция все еще расспрашивает рабочих, – сказал отец.

Она замерла, стоя в одном сапоге и держа другой в руках. Глаза девушки снова наполнились слезами.

– Бедный мистер Хадли, – тихо проговорила она. – Кто мог желать его смерти? Не понимаю.

– И я тоже, моя дорогая. И я тоже.

– Что случилось с мистером Хадли? – спросила Луиза высоким тревожным голосом, стоя у плиты.

– Помнишь, я говорила тебе, мама? Его убили.

Пудинг с трудом добилась того, чтобы ее голос не задрожал.

– Пудинг, – произнес доктор предупреждающим тоном.

– Но мы вряд ли можем притворяться, что это не так! – воскликнула та.

– Какая жуть! – отозвалась Луиза. – Это был какой-то несчастный случай? Просто ужас!

Не в силах выдерживать происходящее ни секунды дольше, Пудинг засунула ногу в другой сапог и вышла из дома на солнечный свет. Источник журчал кристально чистой водой, протекающей в каменном желобе. Он был невероятно красив, и Пудинг почувствовала вдруг, как огромная трещина прошла прямо через середину ее мира. Девушка стояла на дорожке и плакала. Сквозь слезы она неожиданно заметила фигуру человека, медленно поднимающегося на холм. Это был Хилариус, его суровое лицо было непроницаемым, как всегда.

– Лошадям нужно, чтобы за ними присматривали, – сказал он коротко, добравшись до нее.

Солнце светило прямо ему в лицо, он щурился, и его глаза были почти невидимы. Но взгляд их все равно был настороженный, острый, словно клинок. Пудинг на мгновение растерялась.

– Но… мистер Хадли мертв! – произнесла она голосом, наполненным болью. – И моего брата забрали!

Хилариус на пару секунд задумался, а потом кивнул.

– Это плохо, – сказал он. – Я знал молодого Алистера с тех пор, как он родился, задолго до того, как тьма опустилась на этот дом. Но животным нет до этого дела. Они думают лишь о своем благополучии, вот так-то.

– Нет, я не могу сейчас прийти… Не могу! Мне нужно… – Пудинг попыталась понять, что ей нужно сделать. – Разве ты не можешь сам присмотреть за лошадьми, Хилариус?

– Не моя работа, девочка. Это по твоей части.

Он снова посмотрел на нее долгим взглядом, затем кивнул и повернулся, чтобы пойти назад, неуклюже шагая вниз по склону на своих кривых ногах.

Пудинг еще некоторое время наблюдала за Хилариусом, стирая с лица соленые слезы, а затем последовала за ним – работать.

* * *

Душными ночами, которые выдались на той неделе, Клемми подолгу не могла уснуть. Она ерзала, поворачивалась с боку на бок и пинала простыни, пока Джози не начинала вздыхать, а Лиз не принималась ворчать, что задушит сестру, если та еще раз ее разбудит. Клемми выскальзывала из постели и опускалась на колени у открытого окна, находящегося под самым свесом крыши. Их комната разогревалась от дневного жара и отдавала его ночью, а воздух снаружи был только немного прохладней, чем внутри. Летучие мыши, которые охотились за ночными мотыльками, кружились, летая вдоль реки, проносились над двором. Невидимая сова ухала над широкой долиной Байбрука, и на противоположной стороне ей отвечала другая. Река спокойно несла свои воды. Небо было иссиня-черным, а свет ущербной луны окрашивал все, что находилось на земле, в серый цвет. Клемми не знала, что делать. Полицейские констебли из Биддстона и Чиппенхема провели на фабрике несколько дней, наблюдая за всеми с таким подозрением и с такой серьезностью, что девушка, в душе испытывая вину, старалась убежать от них, едва завидев. Ей было не по себе от пристального внимания служителей закона. Казалось, их взгляды касались ее кожи, и Клемми чудилось, будто она совершенно прозрачная. Однажды она собралась отнести молоко в столовую, как обычно, однако ее туда не впустили и отослали домой. И она подслушала, как одна из женщин, работавшая на складе, жаловалась, что ее попросили смыть кровь с пола в конторе.

– Это не моя работа, верно? – бормотала она с болезненным, подавленным видом. – Как это может быть моей работой?

В другой раз Клемми подслушала разговор об Исааке Таннере.

– У него есть алиби, так они говорят, но разве он не из тех, кто всегда выходит сухим из воды? Они разбойники, эти Таннеры, я так и доложила тому копу, который меня допрашивал.

Ее сердце, казалось, остановилось, и она едва не задохнулась.

Девушка не встречалась с Илаем с тех пор, как все это случилось, и не знала, что станет делать, когда увидит его. Она разрывалась надвое: с одной стороны, Клемми ужасало то, что он сделал, – даже притом, что его заставил отец, а с другой – она по-прежнему любила его беззаветно. Однажды она подошла к дому Таннеров и некоторое время ждала там, уверенная, что Илай выйдет к ней, но в то же время надеясь, что этого не случится. И, стоя под окном, она услышала, как один из братьев Илая сказал:

– Зачем он ударил его так сильно? Не понимаю зачем… Не возьму в толк, отчего он так на него набросился.

Клемми не могла понять, с кем говорил брат Илая, и не слышала ответа. Она закрыла глаза, ее бросало то в жар, то в холод; едва живая от страха, она молилась, чтобы подслушанное было сказано об Исааке, а не об Илае. Но Исаак успел заразить всех сыновей своей злобой и страстью к насилию. Она это знала.

Мысли в ее голове мешались. Ей заранее был известен план Таннеров, хотя она и не догадывалась, насколько все это будет ужасным. Но в любом случае она понимала: готовится что-то плохое. Да, она не могла никому об этом сообщить. Но она не сделала бы этого, даже если бы умела говорить. Потому что это навредило бы Илаю. Клемми чувствовала себя виноватой, чувствовала себя лгуньей. Она даже не дала Илаю понять, что знает об этом плане, и не попыталась умолить его не участвовать в нем; вместо этого она позволила любимому поцелуями и прикосновениями заставить ее забыть обо всем на свете. Да и как она могла его остановить? Ведь за него принимал решения отец. И вот теперь была пролита кровь, которую требовалось смыть с пола в фабричной конторе; с этого момента ничто уже не будет прежним, и тяжесть того, что она знала, никуда не исчезнет. Клемми от отчаяния рвала на себе волосы. Ее кожа была прохладной и влажной, как ночной воздух, а дыхание горячим и, казалось, обжигало рот. В душе ее не было мира, и в окружающей природе она тоже его не находила. Внизу, на берегу реки, раздавалось тявканье лисицы, резкий звук которого отражался от стен фермы Уиверн и эхом отдавался в душе Клемми.

К утру от усталости девушка чувствовала себя разбитой. Любая работа казалась ей тяжелее, чем обычно. Под глазами появились фиолетовые тени.

– Встряхнись, дочка, – сказала Роуз, глядя на Клемми, которая, понурившись, стояла перед кувшином вчерашнего молока, скисшего, потому что девушка забыла прокипятить его накануне. – Что на тебя нашло?

– Думаю, у нее на уме какой-нибудь парень! – съязвила Лиз, и Мэри метнула в сестру осуждающий взгляд, отчего недобрая ухмылка тут же слетела с ее лица.

Все с опаской посмотрели на отца, но тот не обратил никакого внимания на возглас дочери. Нагнувшись над тарелкой с овсянкой, он мерными движениями орудовал ложкой, словно не замечая домочадцев. Взгляд Роуз, когда она посмотрела на мужа, стал грустным и немного потерянным. Тем утром Клемми задержалась на ферме, гадая, пойти ей снова на фабрику или отправиться на поиски Илая. Не найдя иного занятия, она помогала Роуз пропускать черенки ревеня через валики выжималки, чтобы получить сок для домашнего вина. Они занимались этой работой в тени за домом, где земля стала липкой и розовой от пролитого сока, а воздух насытился его острым ароматом. Потом они измельчили раздавленные стебли, пересыпали их сахаром и разложили по глиняным горшкам, чтобы вытянуть остатки сока.

– Что-нибудь не так, Клемми? – спросила Роуз, когда они закончили с ревенем. – Тебе не нужно бояться. Я не буду сердиться на тебя, моя девочка, что бы ни случилось.

Клемми на мгновение задержала на матери взгляд, потом покачала головой. На этот раз она была рада, что не может говорить и ей не надо ничего объяснять.

Потребовалось несколько дней, чтобы возобновить работу на фабрике, но с фермами все было иначе. Животные не могли ждать, и посевы тоже. Следуя вдоль высокого холма к востоку от Слотерфорда, Клемми везде видела запряженных лошадей в почерневших от пота хомутах. Они переворачивали сено первого укоса или тянули большие телеги, груженные досками или бобами. В некоторых сидели женщины и дети, которых везли в поля выпалывать сорняки. Ей всегда нравился звон колокольчиков, которые привязывали к сбруе на лошадях, их мохнатые ноги и запах конского пота, который она ощущала, прижимаясь к живой изгороди, чтобы пропустить повозку. Но теперь девушка не могла наслаждаться всем этим из-за случившегося несчастья и из-за того, чтó ей было об этом известно. Ее одолевали путаные мысли и страх, а еще ей не хватало Илая, как воздуха. Движимая беспокойством, Клемми оказалась во дворе Усадебной фермы. Коренастый коб бросал взгляды на девушку поверх двери своего стойла, из птичника в нее посматривали курицы и петушки, ласточки проносились над ее головой. Миссис Кент, пожилая вдова, занималась стиркой, поставив большие чаны с водой в портике, украшающем передний фасад дома. Она махнула Клемми рукой, а затем встала, уперев руки в бедра, пользуясь случаем, чтобы распрямить спину. Клемми никак не отреагировала на ее приветствие и не подошла, и женщина со вздохом вернулась к работе, продолжив катать простыни деревянным вальком. Девушка уставилась на входную дверь фермерского дома, камень с датой постройки над ней и железный дверной молоток. Она ждала.

Но что еще ей оставалось делать, если она не умела ни говорить, ни писать? Клемми всегда полагалась на людей, которые задавали наводящие вопросы, – но сейчас окружающие понятия не имели, о чем ее нужно спросить. Она жалела, что ей не удалось увидеть Алистера. Что она не встретила его вовремя. В тихом уединении своего кабинета он, возможно, каким-то образом заставил бы ее заговорить, – ведь он был ближе, чем кто-либо другой, к тому, чтобы научить Клемми, как это делается. Она могла предупредить Алистера о плане Таннера обокрасть его, плане, который привел к такому ужасному результату. Чувство вины накрыло ее волной и побудило действовать. Но Алистера не было, а Нэнси Хадли была человеком совсем другого сорта. И еще она боялась, что теперь Илая из-за нее арестуют. Мучась от нерешительности, Клемми шагала взад и вперед перед воротами, ведущими во двор. Она скрежетала зубами и стонала, а потом вдруг, словно чтобы удивить саму себя, попыталась произнести: «Я знаю о том, что произошло». «Я» вышло отлично, однако дальше получилась заминка. Следующее слово собралось за зубами и застряло там, словно не дающая звукам прохода неподвижная масса, которую она не могла ни проглотить, ни выплюнуть. Ее сердце забилось, и она почувствовала, как ее лицо краснеет от напряжения. Руки сжались в кулаки, и, когда она наконец сдалась, из ее горла вырвался звук горького разочарования.

– Господи, да что с тобой происходит, девчонка? – крикнула миссис Кент, но в это время дверь открылась, и вышла Нэнси Хадли.

Она шагала с такой злобной целеустремленностью, что Клемми непроизвольно попятилась. Нэнси была худощавой и жилистой, а ее решительность была подобна шипам, уколоться о которые никому не хотелось.

– Что тебе надо? – спросила она недобрым отрывистым голосом. Клемми вздрогнула, сжалась и принялась переминаться с ноги на ногу. Она видела красные от слез глаза и бледное лицо Нэнси, ее кожу, покрытую пятнами, искусанные губы. – О, что это? Что тебе надо? – крикнула Нэнси. – Алистер мне рассказывал, что нет никакой причины, по которой ты не можешь говорить, так что давай говори! – Но Клемми не могла этого сделать. Глаза Нэнси сузились, ее лицо стало напряженным. – Наверно, я в силах догадаться, чего ты хочешь на самом деле. Пожалуй, что так. – Ее голос упал, когда она сказала это, и Клемми с надеждой посмотрела ей в глаза. – Разве тебе не достаточно было осаждать Алистера на фабрике, чтобы проводить ваши… уроки? И у тебя хватило наглости прийти сюда и докучать нам здесь? Зачем? – потребовала она ответа. Смущенная Клемми покачала головой. – Уходи. Алистера здесь нет. Разве ты этого не понимаешь, глупая девчонка? Ты опоздала, его нет. Ты не можешь его увидеть! – На последних словах из глаз Нэнси брызнули слезы. Рыдания душили ее, и ей пришлось замолчать, чтобы отдышаться. Клемми осторожно наблюдала за ней, ожидая, что произойдет дальше. Непонимание было настолько чудовищным, что она не могла заставить себя уйти и оставить все как есть. Девушка покачала головой, но Нэнси вытирала глаза и ничего не видела. Затем она подняла руки и погнала Клемми прочь, толкая ее, когда та стала сопротивляться. – Давай уходи, чего ты ждешь? Уходи! – повторяла Нэнси с мокрым от слез лицом, не поднимая глаз на Клемми.

Побежденная и испуганная, Клемми поспешила прочь.

Во второй половине дня Уильям Мэтлок был вынужден дать пощечину своей немой дочери после того, как стадо коров из-за ее недосмотра разбрелось по полям и отправилось пастись у живых изгородей вдоль дороги, идущей от их дома в сторону фермы Медовый Ручей. У изгородей росло много дикого чеснока, от которого вкус молока был горьким и день, и два. Клемми безуспешно пыталась догнать своих подопечных и вернуть их обратно. В конце концов это удалось сделать только по счастливой случайности: собаки с Медового Ручья залаяли и обратили буренок в бегство.

– Уилл! – воскликнула Роуз, когда удар был уже нанесен, затем муж вышел во двор, и Клемми прижала руку к горящему лицу. Удар был сильный, и девушка почувствовала вкус крови там, где губа оказалась рассечена. – Он не хотел, Клем, ты знаешь, что не хотел, – проговорила мать, вытирая кровь мокрой тряпицей.

Клемми кивнула. Она даже не особо расстроилась. Впрочем, губа вскоре сильно распухла и стала какой-то странной – онемевшей и болезненной одновременно. Клемми оттолкнула руку матери, обошла кухню в поисках бумаги, нашла старый счет за лекарство для коров и огрызок карандаша, а затем села за стол и нетерпеливо постучала по бумаге пальцем. Роуз слегка нахмурилась.

– Хочешь что-то написать? Тебе надо мне что-то сказать? – спросила она. Клемми решительно кивнула. – Мы… пробовали научить тебя писать раньше, дорогая, и у нас ничего не получилось, – проговорила мать мягко. Клемми ткнула в бумагу еще настойчивей, и на ее глазах появились слезы. – Хорошо, хорошо, не расстраивайся. Мы что-нибудь придумаем.

Роуз села рядом с дочерью и начала усердно выписывать алфавит, как она это делала сто раз раньше, озвучивая при этом каждую букву. Она взглянула на Клемми – не станет ли та повторять звуки, но Клемми не собиралась заговорить в одночасье – это лишь все запутало бы и усложнило. Девушка пристально смотрела на значки, которые нарисовала мать, и пыталась запомнить, удержать в уме все линии и изгибы, но глаза, казалось, отказывались их видеть, и она не могла вспомнить, какой значок что значил. Все они выглядели неуловимо разными. Она указала рукой на небо, а затем жестом попросила мать записать соответствующее слово. Буквы, которые Роуз выбрала, оказались вовсе не теми, какие Клемми ожидала увидеть. Она встала и указала на разные вещи в комнате – кастрюлю, тарелку, ложку, нож. «Нош», – послушно написала Роуз.

Как Клемми ни старалась, ей никак не удавалось нащупать связь между звуками и буквами. Она опустила голову и в гневе принялась тереть руками глаза.

– О, не плачь, моя Клем! Что бы ни приключилось, беда не может быть настолько большой, чтобы до такой степени огорчаться, ведь так? – проговорила Роуз. – У тебя неприятности? Ты в опасности? Или она грозит одной из твоих сестер? – спросила мать, и Клемми отрицательно покачала головой. – Ну, тогда, что бы ни произошло, все само собой уладится, я уверена. Только не надо так переживать, это не поможет, – посоветовала Роуз, после чего задумалась на мгновение, отойдя от дочери на расстояние вытянутой руки. – Ты все еще расстроена из-за того, что случилось на фабрике? – предположила она. – Дело в этом, не так ли? – (Клемми осторожно кивнула.) – Я знаю, это ужасно, – продолжила мать. – Но ты в безопасности, я уверена. Я слышала сегодня от Либби Хэнкок, будто полиция арестовала кого-то и копы уверены, что он и есть тот, кто им нужен. Его посадили под замок, вот так-то. Он не может причинить тебе вред. – (Клемми уставилась на мать широко раскрытыми глазами, когда эта новость дошла до нее.) – Я могу попросить Джози носить молоко на фабрику вместо тебя. Хочешь? Тогда тебе вообще не придется ходить в Слотерфорд. Во всяком случае, твоих уроков с мистером Хадли больше не будет, – сказала она, но Клемми лишь покрутила головой в ответ на ее слова.

Вечером, после ужина, она ускользнула с фермы и направилась к дому под соломенной крышей. Надежды расцветали в ней, как цветы, – надежды, что Исаака Таннера навсегда засадили за решетку и Илай теперь свободен от него. Свободен и может стать счастливым. И что она выпуталась из своего затруднительного положения и ей не придется выбирать из двух зол. Она подбиралась все ближе и ближе, переходя от дерева к дереву, а затем спряталась за уборной, стараясь соблюдать осторожность, – рядом никого не было. Но когда она перебегала от уборной к стене дома, дверь уборной со стуком открылась. Клемми ахнула, обернулась – и увидела Исаака Таннера, застегивающего ширинку. Она застыла на месте. Он еще не поднял головы и не видел ее, но это было делом нескольких секунд. У нее было совсем мало времени, чтобы принять решение. Она понимала, что нужно бежать, но не смогла сдвинуться с места, ноги у нее стали ватными. Таннер поднял глаза и замер. На его лице отобразились сперва недоумение, а затем тревога. У него были такие хмурые брови, такой жесткий рот, такой ледяной взгляд…

– Ну? Кто ты такая? – спросил он бесстрастно. – Что ты здесь делаешь? Чего тебе надо? – Голос его не был ни пьяным, ни злым. Клемми показалось, что в ее легких не осталось воздуха, но она не могла вздохнуть, сколько ни пыталась. – Ну? – повторил он, на этот раз громче и жестче. Затем пошел прямо на нее, и Клемми со сдавленным криком бросилась прочь от дома, к воротам, ведущим на дорогу. – Эй! – гаркнул Таннер ей вслед, и на сей раз его голос звучал сердито. – Я задал тебе вопрос, девчонка. Вернись!

Клемми бежала до тех пор, пока ей не показалось, что сердце ее вот-вот разорвется, а левый бок не заболел так сильно, словно в него всадили нож. Затем она, задыхаясь, перешла на шаг и приложила к боку ладонь, пытаясь приглушить боль. Обретя вновь способность дышать, она заплакала и долго не могла остановиться. Кого бы ни арестовала полиция, это был не Исаак Таннер. Она не понимала, как они могли так ошибиться. Копам, конечно, следовало разобраться в том, кто виноват. Разумеется, должны были существовать какие-то доказательства, указывающие на вину Таннера. Клемми нашла безопасное место, где могла посидеть и подумать, – это были обнаженные корни огромного вяза у вершины Холодного Тампа, высоко над деревней могилой. Если Исаак Таннер не был арестован за совершенное преступление, то оставалось предположить, что в руки полиции попал либо Илай, либо его брат Джон. Все ее надежды рухнули, и им на смену пришел тошнотворный страх, вызывающий сухость во рту. «Копы уверены, что он и есть тот, кто им нужен», – сказала мать. Значит, взяли только одного из них, не двоих. То, что Илай мог причинить кому-то вред, казалось ужасным. Ей не хотелось вспоминать о кипящей в нем злобе, от которой было недалеко до насилия. Она знала, что в глубине сердца он был другим – не таким, каким его сделали. И кого бы ни забрала полиция, этого человека могли повесить. Илая могли повесить. Клемми закрыла лицо руками и застонала. Она жаждала обрести дар речи. Ей хотелось пойти в полицию и заявить, что вся ответственность за случившееся лежит на Таннере. Виновником был он, хотя ему и удалось избежать обвинения. Клемми думала об этом и задавалась вопросом, мог ли ее Илай совершить такое ужасное преступление. Так изувечить человека. Эта мысль принесла новые слезы, новую душевную боль.

Позже Клемми отправилась в укромный уголок на реке, где они с Илаем когда-то лежали рядом. Она пыталась найти точное место – ей хотелось увидеть, что там все еще примята трава, но куда там – трава повсюду бойко тянулась вверх. Клемми сидела, прижав колени к груди и опустив на них подбородок, и смотрела, как вьются над водой мошки. Близились сумерки. Девушка вдруг поняла, что без Илая ей очень одиноко. Это чувство она испытала впервые в жизни. Оно было мучительным. Прошло всего несколько дней с тех пор, как она видела любимого в последний раз, но ей казалось, что миновало несколько недель. Если забрали именно его и потом повесят, как она будет жить дальше? Девушка закрыла глаза. Ей так хотелось, чтобы Илай нашел ее – хотелось так сильно, что ее желание сбылось.

Когда Клемми услышала его быстрые шаги и шум, с которым он раздвигал высокую траву, она тут же вскочила на ноги, и ее сердце учащенно забилось. Девушка прекрасно знала его походку, для этого ей не нужно было его видеть. Но как ей этого хотелось! Высокий, угловатый, сгорбленный. Тени под глазами, одежда измятая и грязная. Он выглядел исхудавшим, беспокойным и настороженным. Его враждебность ко всему окружающему миру казалась настолько очевидной, что Клемми едва не отшатнулась, когда он протянул ей руку. Как бы девушку ни тянуло к нему, она хорошо понимала, что он замешан в преступлении; ей было неизвестно лишь, кто именно наносил удары. Тем не менее полиция не выдвинула против Илая обвинения, и Клемми почувствовала, что все остальное не имеет значения. Кто бы ни был арестован, кого бы ни повесили, это не Илай. Она протянула к нему руки. За мгновение до того, как они поцеловались, Илай обратил внимание на ее рассеченную губу, а Клемми заметила, что тени и пятна грязи на его лице на самом деле были синяками. Он повернул ее подбородок, чтобы на лицо упали последние лучи заходящего солнца. Рот Илая слегка приоткрылся, взгляд стал обеспокоенным.

– Кто тебя ударил, Клем? – спросил он голосом таким твердым, что слова, казалось, обретали очертания в воздухе между ними.

Она покачала головой, желая показать, что это не имеет значения.

– Кто? Твой отец? – продолжал расспрашивать он, но Клемми оставалась неподвижной. – Я снесу его чертову башку, – прошептал Илай, и Клемми снова покачала головой.

Его рука сжимала ее подбородок так сильно, что ей стало больно, и она издала жалобный звук. Пальцы тотчас ослабли, но продолжали мягко касаться ее кожи, словно отдыхая на ней.

– Прости, прости, – прошептал он.

Она подняла руки к его лицу и почувствовала бугорки желваков на скулах, которые сместились, когда он сжал зубы.

– Что дает им такое право? – спросил он. – Что, черт возьми, дает им такое право? – Илай отошел в сторону, закрыл руками лицо и принялся беспокойно шагать взад и вперед. Казалось, он заглушал в себе громкий крик, и Клемми почувствовала тревогу. – Боже, как я ненавижу его, – сказал он наконец, его голос через приложенные ко рту ладони звучал приглушенно.

Она прислонилась к нему головой и попыталась взять его руки в свои. «Кого?» – спросила она беззвучно.

– Я так его ненавижу. Исаака. Моего отца… Я хочу его убить. Я с радостью разделался бы с ним, Клем!

Когда он это говорил, сквозь боль и гнев в его глазах блеснуло что-то дикое, и она ему поверила. Клемми вдруг увидела, как он переменился, в нем словно что-то сломалось, и, может быть, он никогда уже не станет прежним. Клемми заплакала. Ей не было страшно, просто она захлебывалась грустью, тонула в печали оттого, что мир так жестоко обошелся с ее любимым.

– Ах, что он делает, что заставляет нас делать… – Илай сейчас просто говорил. Не с ней, не с кем-то. Просто говорил, потому что не мог молчать. Он в отчаянии покачал головой. – Вполне возможно, что я действительно убью его. Он не ждет этого, ведь так? Мне теперь на все наплевать, но для остальных…

Клемми смотрела на него и плакала, полная неясной тоски. В тишине ее сдавленные рыдания казались слишком громкими – как и дыхание Илая, как тревожное квохтанье разбуженной ими куропатки, как тихий шелест листьев на иве, которыми играл ночной ветерок. И хотя Илай по-прежнему наполнял ее сердце до краев, когда он наконец снова на нее посмотрел, а затем пошел к ней, быстро и решительно, она сделала шаг назад. Клемми не смогла совладать с собой. На нее накричала Нэнси Хадли, ее ударил отец, прогнал Исаак Таннер. Девушку мучили собственные мысли, а также ужасные воспоминания о случившемся на фабрике. Возможно, он хотел только поцеловать ее или заключить в объятия. И когда Клемми отступила, Илай замер, на его лице отразилось потрясение.

– Ты теперь боишься меня, Клемми? – тихо проговорил он. Клемми покачала головой, подошла и протянула к нему руки, но он отстранил ее. – Почему ты боишься меня? Я никогда не делал ничего, что могло бы причинить тебе боль, и я люблю тебя, как никто другой. – Он схватил ее за запястья, встряхнул. – Уже три ночи подряд я не спал под крышей, Клем, ты знаешь об этом?

Клемми сделала глубокий вдох. Она закрыла глаза, чтобы сконцентрироваться, и попыталась, как учил мистер Хадли, подумать о частях слова как о ступеньках, на которые нужно подниматься не быстро, а постепенно, по одной зараз.

– И-и-и… л… – сумела произнести она, прежде чем остановиться, чтобы перевести дух.

– Что? Что тебе известно, Клем? – спросил он, не распознав начала своего имени. Сейчас, когда его дыхание обжигало лицо, когда он держал ее за запястья мертвой хваткой, а в его глазах полыхал гнев, ей трудно было сосредоточиться. Она могла только плакать. – Почему ты боишься? – спросил он снова. – Посмотри на меня, Клем. – Она повиновалась и больше не могла определить, был ли он сердит на нее, уязвлен или смущен. Его глаза казались незнакомыми. – Почему ты боишься? Что тебе известно?

В этот момент, видя, как в его глазах разгорается гнев, она жалела лишь о том, что не в силах просто распахнуть перед ним свое сердце, чтобы он мог в него заглянуть.

Услышав, как дверь дома со стуком закрылась, Ирен встала с кровати. До этого она лежала в спальне, прячась от Нэнси. После дождя, когда солнце вновь засветило, травы и прочие растения, казалось, стали расти с почти нереальной скоростью, и Ирен это тревожило. Ей мнилось, будто весь мир вскоре окажется сплошь покрыт листвой и извивающимися корнями, стремящимися задушить ни в чем не повинных людей. А еще она не могла отвязаться от мысли, что эти корни начали проникать в тело Алистера уже на следующий день после погребения, то есть на девятый день после его смерти. В глазницы и мягкие ткани рук. В уши, нос и рот. Во все полости, не защищенные костями. Для Ирен худшая сторона смерти Алистера заключалась не столько в том, что его не было рядом с ней, сколько в том, что тело мужа разрушалось таким образом. И это был единственный способ почувствовать его смерть. Она не могла по нему грустить, не могла оплакивать его – так, как это делала Нэнси. Пропасть между ними казалась теперь неодолимой. Возможно, Алистер в конце концов помог бы ее преодолеть, но его не стало. Ирен снова плыла по течению и чувствовала себя бездомной. Несмотря на то что она никогда не была влюблена в Алистера, он успел стать для нее зоной безопасности. Просыпаясь среди ночи, она порой ощущала, будто в ее ладони лежит его призрачная рука. Тогда она, задыхаясь, садилась в постели и проводила по своим волосам, почти уверенная, что они спутаны и окровавлены.

Клара и Флоренс ответили на напугавшую всех смерть хозяина тем, что в их работе стала проявляться молчаливая задумчивость, которая лишь усугубляла в доме атмосферу нервозности. Они постоянно наблюдали за Нэнси и Ирен так, словно искали подтверждения правильности своих действий или ожидали каких-то особых указаний. Возможно, они, как и Ирен, сомневались в необходимости делать то, что делали раньше. Не было никакого смысла готовить еду для семьи, в которой никто не хотел есть. Не было смысла убираться в комнатах, которыми никто не пользовался и чистота в которых никого не заботила. Бесцельность этих занятий казалась невыносимой и для Нэнси, нервы которой были на пределе. Она часто срывалась на прислуге, когда не была подавлена настолько, чтобы не замечать ее.

Эмоциональные всплески, столь чуждые ее характеру, пугали всех, кто ее знал. Она несколько раз прогнала Пудинг, явившуюся к ней с красными, заплаканными глазами, чтобы о чем-то поговорить, и обрушилась на Джема Уэлча, который вызвал ее немилость, спросив, какие розы срезать ему для венка на могилу Алистера – белые или красные. Старик удалился той же степенной походкой, какой и пришел, но его лицо выражало душевное смятение, которое, как подумала Ирен, было связано с арестом Дональда Картрайта не меньше, чем со смертью Алистера. Об убийце Алистера никто особо не говорил. Люди как будто чувствовали себя неловко и желали осудить грех, но не грешника; ведь не меньшей трагедией, чем смерть Алистера, всем казалось то, что виновником оказался Дональд. В конце концов, он пострадал, сражаясь за короля и страну. Никто не сомневался, что тот Дональд, который отправился на войну, никогда бы не сделал ничего подобного.

Ирен выглянула из окна на верхней площадке лестницы, по которой намеревалась спуститься, и увидела женскую фигуру в бедной одежде, нетвердой походкой бредущую по полю в сторону церкви – понуро, с опущенной головой, увенчанной шапкой буйных вьющихся волос.

Нэнси стояла в коридоре, просматривая письма и открытки, пришедшие утром. На ней была строгая блузка, видневшаяся из-под черного хлопкового кардигана, застегнутого на все пуговицы. Она выглядела бы совершенно обычно, если бы не слезы на щеках и запавшие глаза.

– К нам кто-то приходил? – спросила Ирен.

– Нет. Просто явилась эта странная особа с фермы Уиверн, которая в последнее время околачивается поблизости, – резко ответила Нэнси. – Я велела ей идти своей дорогой. У нее явно не все дома.

– Вот оно что. А как вы чувствуете себя этим утром, Нэнси?

Ирен ни разу не попыталась обнять пожилую женщину, ни разу не взяла ее руки в свои. Однако она внимательно ждала того момента, когда Нэнси будет готова сделать ей шаг навстречу, не станет ее отталкивать. Но даже на дознании, которое началось на следующий день после смерти Алистера и почти сразу было выдвинуто обвинение в убийстве, Нэнси сохраняла отчужденность и ее руки оставались лежать на коленях с плотно сжатыми пальцами. Теперь же она посмотрела на Ирен с выражением настолько враждебным, что у Ирен пересохло во рту.

– Этим утром? Уже три часа дня, Ирен. День почти закончился. И как обычно, без вашего участия. Что касается того, как я себя чувствую, я… – И тут самообладание оставило Нэнси, на мгновение ее лицо приобрело вид настолько потерянный, что на нее было больно смотреть. Она взглянула на белые конверты в руках, некоторые из которых были окантованы черными полосками. – Иные все еще живут во временах королевы Виктории, – пробормотала Нэнси. – Большая часть соболезнований адресована вам. Лучше ответить теперь, пока их не набралось слишком много. У вас теперь такой красивый новый кабинет. Прекрасная комната, как и все остальные. – Она сунула конверты в руку Ирен и пошла прочь.

– Какие остальные? Нэнси, подождите, – позвала Ирен. – Пожалуйста, послушайте. Я… понимаю, что мы не слишком ладим с первого дня моего появления здесь. И я в курсе того, что вы думаете, будто я не заслуживала Алистера. Не знаю, имеет ли это значение сейчас, но я действительно не заслуживала его. Можете не сомневаться. Он помог мне в ужасной ситуации, но, возможно, я не вышла бы за него замуж, оставь мне моя мать иной выбор. И я знаю, что не… любила его так, как вы. Но я просто хотела сказать… Я хотела сказать…

Только тут Ирен поняла, что не знает, к чему клонит.

– Сказать что? – спросила Нэнси с ледяной улыбкой. – Что вы готовы разделить мою боль? Что мы едины в этом горе? Что нас это обеих касается?

– Нет. Не это. Что я сожалею. Да, наверное, именно так. Я сожалею, что вы его потеряли, и… как бы трудно вам ни было в это поверить, для меня его смерть тоже большая утрата. Я просто… просто не знаю, что делать дальше.

– Не знаете? – Нэнси перестала улыбаться, засунула руки в карманы и подняла подбородок. – На вашем месте, Ирен, я бы решила, что стала хозяйкой своей судьбы.

Ирен сделала так, как велела Нэнси: забрала открытки в свой кабинет и принялась вскрывать ножом конверты, пытаясь вспомнить имена отправителей. Некоторых она знала, других нет. И ни одного соболезнования от ее собственных друзей или членов семьи. Она курила так много, что в воздухе повисла дымка. Ирен отвечала на каждое письмо, не замечая ни холода в комнате, нехарактерного для лета, ни сквозняка из дымохода. Она посмотрела на очаг, блистающий новой мраморной отделкой, и снова вспомнила странную куклу, которую там нашли. Она с дрожью подумала о предсказанных мамашей Таннер переменах и тревожном чувстве, которое не оставляло ее с тех пор. Ей казалось, будто она провела на Усадебной ферме многие годы, даже десятилетия, – словно несчастья удерживали ее в ловушке времени и замедляли его. И тут она неожиданно поняла, что теперь может покинуть свой нынешний дом. Здесь не было ничего, что могло ее удержать. Именно это, по-видимому, имела в виду Нэнси, назвав ее хозяйкой своей судьбы. Желание уехать было внезапным и неодолимым. Она могла теперь вернуться в Лондон, вернуться домой – как только похороны останутся позади. Без сомнений, жители Слотерфорда осудили бы ее за то, что она бросила дом, который Алистер предназначал для нее, но сейчас Ирен не слишком тревожило мнение обитателей Слотерфорда. Она едва ли рисковала потерять их доброе расположение. Поскольку его попросту не существовало. Одна из последних открыток пришла от ее родителей, которые, вероятно, прочитали об убийстве в газетах. Ирен быстро написала ответ, попросив разрешения приехать домой, в Лондон, сразу после похорон. Она водила пером по бумаге чересчур быстро и в спешке размазала чернила, хотя знала, что подобная неряшливость не понравится отцу, запечатала конверт и поднялась, чтобы самой отнести письмо и опустить его в почтовый ящик. Ирен не заботило, что выходить из дому до окончания траура было не слишком прилично, равно как и то, что шарф, повязанный на шею, был изумрудного, а не черного цвета.

Суперинтендант Блэкман из чиппенхемского отделения полиции как раз протянул руку к дверному молотку, когда Ирен открыла входную дверь. Отрезанная от всего мира в старой комнате для занятий, она не услышала рычания автомобиля, въехавшего во двор. Констебль Демпси из Форда, молодой человек с ясными зелеными глазами, стоял бок о бок с Блэкманом. Первым импульсом испуганной и застигнутой врасплох Ирен стала улыбка. Улыбаться при встрече с гостями ее приучили с раннего детства. Но выражение уважительной серьезности было, казалось, высечено на лице суперинтенданта, и он ничего не мог с этим поделать. Констебль Демпси улыбнулся прежде, чем спохватился, но потом его лицо вновь тоже стало серьезным. Ирен покраснела и, опустив глаза, сделала шаг назад. Ее легкомыслие, зеленый шарф, неуместная улыбка. Как однажды заметила Нэнси, она действительно не имела понятия, как себя вести.

– Миссис Хадли, – начал Блэкман, – примите мои соболезнования в этот трагический для вас и вашей семьи момент.

– Да, спасибо, – отозвалась Ирен.

– Может быть, вы чем-то заняты? Я пришел, чтобы сообщить вам и мисс Хадли о ходе нашего расследования.

– Вот как? Но насколько я понимаю, тут и расследовать особо нечего, – ляпнула Ирен и сразу пожалела о своих словах. Двое полицейских молча стояли, пока она не сделала шаг назад, чтобы их пропустить. – Входите, пожалуйста. Сейчас попрошу Клару принести чай. – Она отвела их в гостиную, находящуюся в дальнем конце дома, где было слишком много тканей с цветочными узорами, – портьеры и ламбрекен, подушки, обитые материей подставки для ног. В воздухе пахло пылью, псиной и несвежей водой из вазы с цветами, которая стояла на каминной полке. Полицейским было явно не по себе в такой обстановке. Их руки судорожно сжимали снятые шляпы, и Ирен вспомнила, что, когда они пришли в первый раз, Нэнси пригласила их на кухню и усадила за длинный сосновый стол. – Пожалуйста, присаживайтесь, господа. Пойду поищу мисс Хадли, – неловко проговорила она и тут же услышала торопливые шаги Нэнси, идущей по коридору.

– С какой стати вы явились сюда? – спросила она с порога. – Эта комната навряд ли подходит для подобных встреч. Не перейти ли нам в другое место?

Молодой констебль поднялся на ноги.

– Ну раз уж мы тут расположились, то, может, и останемся? – возразила Ирен, трепеща от собственного непослушания, и констебль, предварительно взглянув на Нэнси, уселся снова.

– В любом случае это не имеет большого значения, – проворчала Нэнси, становясь у окна спиной к ним.

Суперинтендант Блэкман прочистил горло:

– Как вы знаете, леди, присяжные в ходе расследования смерти Алистера Хадли вынесли вердикт о тяжком убийстве, в котором обвиняется Дональд Картрайт. Вскоре он будет переведен из Чиппенхема в тюрьму Девизеса[65], и далее мировой судья, в чем я не сомневаюсь, через положенные шесть недель предаст его суду другого жюри присяжных.

Суперинтендант замолчал, едва Флоренс вошла в комнату с чайным подносом. Когда Ирен принялась разливать чай по чашкам, она заметила, что ее руки дрожат. Слова полицейского вернули ее к дознанию и тому ужасу, который она испытала, слушая судебного медэксперта, доктора Холбрука из Чиппенхема, докладывавшего о результатах произведенного им посмертного осмотра тела Алистера и степени причиненных ему повреждений. В его отчете фигурировали тупой удар в затылок, довольно сильный, однако не повлекший за собой перелома костей черепа, пять глубоких рваных ран в области шеи, нарушивших целостность крупных кровеносных сосудов, и порез на лице, скорее всего произведенный одним и тем же инструментом – использованной в качестве оружия тяжелой лопатой, которой преступник бил жертву сначала плашмя, а затем, по горлу, ребром. Нападение, поспешное и яростное, произвел человек, обладающий значительной физической силой. Причиной смерти стала кровопотеря. Теперь, как и тогда, когда она это услышала, Ирен пришлось сделать усилие, чтобы побороть приступ накатившей на нее тошноты. С ужасающей ясностью она ощутила холодную, склизкую кровь на своих ладонях.

Блэкман внимательно наблюдал за ней, и теперь, когда она вручила ему чашку, позвякивающую о блюдце, в его глазах появилось больше сочувствия.

– Вы достаточно здоровы, чтобы я мог говорить дальше, миссис Хадли? – осторожно осведомился он. Нэнси хмыкнула и, когда он посмотрел на нее, сделала рукой знак продолжать. – Молодой Картрайт настаивает на своей невиновности, причем в крайне туманных выражениях, однако улики свидетельствуют против него, и настолько красноречиво, насколько мне еще не случалось встречать в моей практике. Такие тяжкие телесные повреждения могли быть нанесены только человеком, обладающим определенной силой, и в припадке ярости, к чему молодой человек явно склонен – этому есть много свидетелей. Так что дело представляется мне совершенно очевидным.

– Он был таким спокойным юношей до того, как война прошлась по нему своим катком, – проговорила Нэнси, качая головой. – И очень умным. Он собирался поступить в Оксфорд, чтобы учиться на инженера.

– Я не знала этого, – отозвалась Ирен, вспоминая о замедленных движениях Дональда и устремленном вдаль взгляде. Казалось, воздух был для него плотным, как вода, и ему приходилось с усилием рассекать его при ходьбе. Он словно плыл, а не шел.

– Об этом вам рассказал бы любой, если бы вы спросили, – пожала плечами Нэнси. – Недавно он изрубил несколько кустов роз. Мотыгой, на мелкие куски. Просто так, без причины. Это был один из его грешков. Не знаю, говорил ли с ним об этом Алистер. Возможно, он его упрекнул. Дональд мог почувствовать себя обиженным.

– Возможно. Такая трагедия, – кратко сказал Блэкман. – Но факт остается фактом: молодой человек доказал, что представляет опасность для окружающих. Судья может быть снисходительным, учитывая обстоятельства… произошедшей в нем перемены, но опять же, как в случае с бешеной собакой, было бы, возможно, мудрее и добрее…

Его прервал громкий вздох, донесшийся со стороны двери, рядом с которой стояла Пудинг Картрайт. Ее лицо было искажено тревогой, рот приоткрыт от ужаса.

– Боже правый, Пудинг! – пробормотала Нэнси. – Ты не можешь просто так входить, куда тебе заблагорассудится, дитя мое!

– Как вы позволяете ему говорить такие вещи о Донни? – воскликнула Пудинг. – Вы имели в виду, что его следует повесить? Ведь так? – Она пристально посмотрела в глаза суперинтенданту, который явно чувствовал себя неловко.

– Послушайте, мисс Картрайт, это…

– Мой брат не бешеный пес! И не убийца! Скажите им, мисс Хадли. Он никогда бы не причинил вреда мистеру Хадли! Никогда! Произошла ужасная ошибка. Да, ужасная ошибка. Донни всегда был тих, как ягненок, и…

– Но это не совсем правда, не так ли, мисс Картрайт? – прервал ее Блэкман. – Только в прошлом году констебля Демпси вызвали разнимать драку, когда ваш брат напал на другого молодого человека…

– Он не нападал на него! Он просто… это было просто… его спровоцировали!

– Вот именно. Ссора из-за молодой леди, как я понимаю.

– Аойфа Мур. Донни должен был жениться на ней, но после войны… Короче, они насмехались. Это была не его вина.

– Юная мисс, боюсь, насилие всегда является виной тех, кто его совершает, под каким бы давлением они ни находились.

– Но при каких обстоятельствах Донни мог причинить вред мистеру Хадли? Я скажу вам. Ни при каких! Он всегда любил Алистера! И Алистер всегда был так добр к нему… и ко всем…

На ресницах у Пудинг повисли огромные капли слез. Констебль Демпси поднялся на ноги, достал платок и неуклюже предложил его девушке.

– Вот, возьмите, Пуд… мисс Картрайт, – проговорил он, но она посмотрела на платок так, словно не понимала, что это.

Ирен, пришедшая в ужас от этой сцены, стиснула руки и съежилась, сидя на самом краешке стула. Кроме того, ей было стыдно, что Пудинг, работавшая простым конюхом, больше расстроена смертью Алистера, чем она сама. Ирен разглядывала выцветший ковер и представляла себя далеко отсюда, в Лондоне, в окружении гудящих автомобилей и множества незнакомых лиц, среди которых так легко затеряться. Она больше не будет на виду, под прицелом внимательных глаз, вечно опасаясь сделать что-то не так. Только в этот момент до нее дошло, что она до сих пор не получила ни весточки от Фина, который к этому времени уже должен был услышать о смерти Алистера.

– Это просто смешно, – прервал ее мысли суровый голос Нэнси. – Пудинг, прекрати, милочка. Пойми, я понимаю, как все это ужасно, но ты должна взять себя в руки. Слезами тут не поможешь.

– Но, мисс Хадли, я не могу этого вынести! Не могу! Донни никогда бы не причинил вреда Алистеру, у него не было причин. Алистер совсем не был сердит из-за роз… Мой брат невиновен. Он мне сам так сказал!

Голос Пудинг был наполнен страданием. Констебль Демпси беспокойно переминался рядом с ноги на ногу и, казалось, был в нерешительности: следует ему похлопать девушку по плечу или нет.

– Насколько мне известно, мисс Картрайт, ни у кого не было повода причинять вред мистеру Хадли. Боюсь, это обстоятельство делает лишь более вероятным то, что нападение совершено человеком, лишенным рассудка, – сказал Блэкман.

Пудинг с трудом перевела дыхание:

– Я видела, как Таннер лежал пьяным на фабрике! Две недели назад… Он спал на угольной куче с бутылкой в руках! Я заметила его, когда зашла забрать Донни из генераторной. Бьюсь об заклад, Алистер строго поговорил с этим забулдыгой. Может, даже грозил ему увольнением. Таннера часто заставали пьяным и раньше! И все знают, какой он скотина! Он…

– У него есть алиби, мисс Картрайт. Я проверял. Вы не единственная, кто указал пальцем на мистера Таннера, и…

– Готова спорить, это алиби подтверждает лишь кто-то из членов его семьи!

– Вовсе нет. Его подтверждает Боб Уокер, хозяин «Белой лошади» в Биддстоне. Он сообщил мне, что мистер Таннер был так сильно пьян ко времени закрытия его заведения в ночь перед убийством, что мистер Уокер посчитал своим долгом отвести его в сарай за домом, чтобы тот проспался. Там мистер Таннер и находился, когда его попросили уйти в девять утра, то есть в то время, когда мистер Хадли был уже мертв.

– Но… Он мог уйти, а потом вернуться, не так ли?

– Это очень маловероятно, учитывая немалый путь до фабрики и то состояние недееспособности, в котором он, по словам владельца паба, пребывал. И давайте не будем забывать, что у нас нет ни малейшего доказательства, что он каким-либо образом замешан в этом убийстве.

Подбородок Пудинг на мгновение коснулся груди, и она глубоко вздохнула. Но затем она подняла голову, и взгляд девушки упал на Ирен. В глазах Пудинг зажегся огонь отчаяния.

– А как насчет нее? – выкрикнула она исступленно. Повисла пауза, во время которой Пудинг подняла руку и указала на Ирен. – Как насчет миссис Хадли? Она не любила Алистера! Все это видели. Так сказала мамаша Таннер прямо ей в лицо. И… она унаследует все, верно? Усадебную ферму, фабрику и остальное. Они теперь ее, ведь так? И она может делать, что пожелает!

Воздух в гостиной, казалось, стал густым. Ирен была ошеломлена. Отчасти ее поразило то, что вопрос о наследстве не пришел ей в голову раньше. Ей наконец стала ясна причина явной враждебности Нэнси и ее язвительных намеков. Мысль о свалившемся на голову наследстве была тяжела, как мельничный жернов. Благополучный побег в Лондон откладывался. Она увязла в слотерфордских делах куда глубже, чем ожидала. Но фабрику и ферму можно продать, напомнила она себе, или найти арендаторов. Что оставило бы Нэнси без дома, в котором та прожила всю свою жизнь. Старая женщина потеряла бы единственное место, где ее окружали призраки дорогих ей людей.

– Но… Мне ничего не нужно! – заявила Ирен, словно капризный ребенок.

– Видите? – отозвалась Пудинг, ее убеждение в собственной правоте, казалось, еще больше возросло. – Видите? Она даже не отрицает, что не любила его!

– Пудинг, довольно. Ирен была здесь все утро, это без труда засвидетельствуют слуги. И она такая худая, что ее можно считать практически беспомощной. Этой женщине не под силу было нанести Алистеру… такие раны, – проговорила Нэнси.

– Она могла незаметно выскользнуть из дома! Она не любила его, но была с ним связана, и разлучить их могла только смерть, разве не так?

Суперинтендант Блэкман встал на ноги.

– Мисс Картрайт, я понимаю ваше состояние, но это не дает вам права бросаться обвинениями в адрес невинных людей, – произнес он сурово.

– Но… но ведь вы то же самое делаете относительно Донни! – воскликнула девушка.

– Нет, не то же самое.

– Конечно, это сделала не я! Как можно? Я никогда бы не пошла на убийство, – проговорила обретшая голос Ирен, вставая со стула.

– Миссис Хадли, никто вас ни в чем не обвиняет, – сказал Блэкман.

– Нет! Я ее обвиняю, – вмешалась Пудинг. – Я знала, с ней что-то не так, еще когда впервые ее увидела. Как можно не любить Алистера? Она, верно, с самого начала задумала его убить. С тех пор, как вышла за него замуж.

Сказав это, Пудинг безудержно разрыдалась.

– Клара! – резко крикнула Нэнси в сторону коридора, после чего экономка, которая явно находилась неподалеку, вошла и увела Пудинг.

Констебль Демпси посмотрел вслед девушке с выражением участия на лице, но опустил взгляд, заметив, что начальник наблюдает за ним.

Ирен вновь опустилась на стул, но сидела как на иголках, чувствуя себя голой. Нэнси стояла напротив со сложенными руками. Два полицейских обменялись взглядами.

– Пожалуй, на данный момент этого достаточно, – сказал Блэкман. – Мы еще увидимся, миссис Хадли и мисс Хадли. Уверен, это произойдет в ближайшее время.

Он вежливо кивнул каждой из них, но когда его глаза остановились на Ирен, та заметила, что его нынешний взгляд отличался от прежнего. В нем больше не было сочувствия. Зато в его глазах угадывались сомнения и подозрительность. Ирен вспомнила, как улыбнулась, открыв им дверь, вспомнила об изумрудном шарфе на шее и похолодела.

6. Союзницы

Камера в полицейском участке Чиппенхема была маленькой и тесной, с решетками на крошечном окне и грязным каменным полом, покрытым глубокими трещинами. Полицейский, сидевший в приемной, провел сюда Пудинг и доктора Картрайта, хотя каждая черточка лица старого служаки, казалось, выражала неодобрение. Медные пуговицы на его форме блестели, от него пахло гуталином, камфарой[66] и луком, и Пудинг была рада, что отец пришел вместе с ней. Было маловероятным, что ее пустили бы к брату одну. Полицейский устроил целое шоу, проверяя через смотровое отверстие в двери, не стоит ли за ней Донни, готовый наброситься на него из засады, а потом долго звенел ключами, открывая замок. Как только Пудинг и ее отец оказались внутри, он запер за ними дверь, и скрежет поворачивающегося в замке ключа заставил девушку содрогнуться. От параши шел сильный неприятный запах. Донни сидел на краю узкой кровати в той же рубашке и брюках, которые доктор Картрайт передал ему много дней назад. Они выглядели мятыми, несвежими, и первое, о чем подумала Пудинг, – это что Донни понадобится чертовски хорошо поработать мочалкой в ванной, когда он вернется домой. Ей было все еще никак не осознать, что он может не вернуться домой никогда.

– Привет, Донни, – поздоровалась она.

Ей не хотелось казаться напуганной, или мрачной, или чересчур веселой, поэтому она не знала, какой тон разговора выбрать. Наверное, самый обычный подходил лучше всего. Брат ответил быстрой улыбкой и встал, чтобы подойти к ней. Затем взял ладонь сестры в свою и вяло пожал.

– Привет, Пуд, привет, папа, – проговорил он, протягивая руку отцу, как делал всегда. Но на этот раз доктор Картрайт быстро и крепко обнял его, а отпуская, похлопал рукой по плечу. Донни не любил, когда его обнимали, хотя до войны не возражал против этого. На этот раз, однако, он не отстранился.

– Теперь мы можем пойти домой?

– Пока нет, Дональд. Боюсь, что нет. Но это произойдет скоро, надеюсь, – сказал доктор, и Пудинг услышала, как тяжело ему говорить неправду. – А пока придется подождать. Сначала ты должен предстать перед судьей.

– И судья скажет, что я могу вернуться домой?

– Мы надеемся на это, Донни. Мы надеемся на это.

Пудинг видела, как отец силился улыбнуться, но это у него не слишком хорошо получилось. В его глазах были отчаяние и скорбь. Донни медленно кивнул и сел на кровать.

– Раньше я любил ездить в Чиппенхем. Но здесь мне вовсе не нравится, – проговорил он.

– Конечно, – отозвался доктор Картрайт. – Я и не думаю, что это подходящее для тебя место, сынок.

Последовала долгая пауза, в течение которой Донни просто сидел, а Пудинг и доктор Картрайт стояли. Из окна доносился всегдашний уличный шум, жизнь шла своим чередом. Фермеры ехали на повозках продавать свои товары, гнали скот на ярмарку, заезжие врачи-шарлатаны и уличные торговцы громко рекламировали новейшие чудодейственные средства и крайне необходимые технические новинки, мальчишки-газетчики выкрикивали заголовки, а дети ссорились из-за сигаретных карточек[67]. Чиппенхем выглядел как обычно, между тем как все изменилось, и все было не так, как надо. Внезапно раздался громкий рев двигателя и звон колоколов. Мимо пронеслась пожарная машина, направляясь к месту какого-то бедствия. Пудинг и Донни инстинктивно посмотрели в окно. До войны они больше всего любили наблюдать, как мчится куда-нибудь большая сияющая пожарная повозка с лестницами и сидящими по бокам людьми в блестящих касках. Прохожие приветствовали пожарных, а те кричали им, чтобы они не стояли на пути и дали проехать. В ту пору такие повозки тащили лошади. Теперь пожарные машины были снабжены двигателем, и от этого они нравились Донни еще больше. Но через маленькое высокое окно ничего толком нельзя было разглядеть, и брат с сестрой от него отвернулись. Пудинг изо всех сил старалась не плакать; подойдя к брату, она села рядом с ним и взяла его за руку:

– Как тебя здесь кормят, Донни?

Он пожал плечами:

– Не так уж и сытно, Пудди. В основном дают рагу, в котором слишком много моркови. Мама готовит гораздо лучше.

– Ну, мы принесли тебе небольшие гостинцы, они помогут продержаться какое-то время. Кофейный пирог и фрукты.

Донни рассеянно кивнул, и Пудинг спросила себя, насколько вообще брат понимает, в каком положении он оказался. Надежда, что неведение сродни блаженству, не оставляла ее, но время от времени девушку посещала мысль, будто брат знает, что ему грозит, но попросту не хочет об этом задумываться.

– Я не причинял вреда мистеру Хадли, – сказал он, помолчав.

– Знаю.

– Я старался вспомнить все, как было. Мне хотелось понять, правильно ли то, что я видел, запечатлелось в моей голове. Но теперь я уверен, что помню все твердо. Я пошел в контору, потому что дверь в нее была открыта и шел дождь. И нашел его лежащим там. Я… я не помню точно, что было дальше. Я растерялся. Какое-то время я думал о Кэтсфорде, с которым дружил во Франции. Затем я очнулся уже в генераторном зале, где смотрел на машины; и я, должно быть, поднял лопату, а потом…

Он вдруг замолчал, как будто у него попросту закончились слова.

Пудинг посмотрела на отца многозначительным взглядом и не могла понять сомнения, промелькнувшего в его глазах. Она почувствовала, что ей нужно удвоить усилия, поторопиться, нажать на брата сильнее.

– Ты не видел в конторе кого-нибудь еще, Донни? Ты не заметил, как кто-нибудь, например… убегал? – спросила она.

Донни надолго застыл, а потом покачал головой.

– Ты не видел миссис Хадли?

– Пудинг, довольно.

– Миссис Хадли? – Донни нахмурил лоб в замешательстве. – Нет. Если она там и была, я этого не помню. Все думают, это сделал я, ведь так?

– Ох, Донни. Они сейчас и вправду так думают, но я собираюсь их разубедить.

– Пудинг… – произнес доктор Картрайт и покачал головой, но больше ничего не добавил.

– Мистер Хадли всегда был так добр к нам. Добр ко всем. Я ни за что не причинил бы ему вреда.

– Я знаю, Донни. И я хочу, чтобы все это поняли. Я собираюсь найти того, кто его убил, и тогда тебе позволят вернуться домой. Понимаешь?

Она крепко сжала руку брата и не отпускала ее, пока тот не взглянул на нее из своего туманного далека и не кивнул.

– Все верно, Пуд, – сказал он, и девушка почувствовала, что ее сердце вот-вот разорвется.

– Теперь, сынок, они отвезут тебя в тюрьму Девизеса, где тебя посетит мировой судья. Ты не должен об этом беспокоиться. Просто делай, что тебя попросят, и всегда говори правду. Мы скоро приедем и увидимся там, хорошо?

– Хорошо, папа. А мама в следующий раз придет?

– Ну, мы об этом подумаем. Видишь ли, это может ее расстроить, а мы ведь не хотим этого, правда?

Донни покачал головой, и Пудинг улыбнулась ему так широко, как могла. Она пристально посмотрела ему в глаза и отпрянула, увидев, как в их глубине забрезжил страх. Девушка быстро поднялась на ноги, в висках у нее застучало, она не могла этого вынести и не знала, как быть дальше.

– Я докопаюсь до правды, Донни, и скоро ты будешь дома. Я обещаю, – сказала она.

Позвякивая ключами, вошел давешний полицейский, пропахший камфарой и луком.

– Боюсь, время вышло, – проворчал он.

Они оставили Донни сидеть на краю кровати в той же позе, в которой его застали, и, выйдя на улицу, снова попали в беззаботный солнечный день.

– Ты должна быть очень осторожна, Пудинг, и не разбрасываться обвинениями. А то потеряешь работу на ферме, – предупредил дочь доктор Картрайт. Пудинг не сказала ему, что уже обвинила миссис Хадли в присутствии полицейских, в присутствии Нэнси. У девушки засосало под ложечкой, когда она об этом вспомнила. – Но с другой стороны, – заметил отец, – это, пожалуй, было бы не так уж страшно. Возможно, нам стоит подумать о том, чтобы продолжить твое образование в каком-нибудь колледже. Подальше от всего этого.

Пудинг молчала, когда они шли к автобусной остановке, не задерживаясь, чтобы поесть, пройтись по магазинам или поглазеть на оживленную уличную жизнь, – нынешняя вылазка в город к этому не располагала. Она чувствовала осуждение отца, его страх за нее и за брата, и, в общем-то, сама с трудом могла вообразить, как Ирен Хадли – хрупкая, вечно усталая и неловкая – поднимает лопату и бросается с ней на Алистера. Начать с того, что было сложно даже представить ее покидающей дом и спускающейся к фабрике. Тем не менее она не любила покойного мужа и почти призналась в этом, успокаивала себя Пудинг, а потому с ней явно что-то не так. Эта женщина была единственным существом, у которого мог быть какой-то мотив. Пудинг глубоко вздохнула, пытаясь привести в порядок свои мысли, готовые вот-вот выйти из-под контроля. Она все сделает правильно, поклялась себе Пудинг. Девушку снова охватила дрожь, как в тот раз, когда дверь камеры закрылась за ними и ею овладел ужасный, невообразимый страх, что Донни никогда из нее не выйдет. Нет, она не может этого допустить.

Ей не хотелось думать о последствиях своего обвинения. Слова Хилариуса все еще были свежи в ее памяти, а потому во второй половине дня Пудинг занялась лошадьми Хадли, как делала это обычно, и по очереди проехалась на Бароне, Робине и Проказнице. К вечеру она с трудом держалась на ногах и была такой же потной, как лошади. Затем она тщательно вытерла их, положила им корм и отправилась в сарай для сбруи, где принялась чистить уздечки, все время бросая тревожные взгляды в сторону дома, ожидая увидеть Нэнси или Ирен Хадли, которые идут к ней, чтобы прогнать навсегда. Каждый раз, когда дверь открывалась или закрывалась, ее сердце екало. Но ни одна из них так и не появилась, и ей оставалось лишь спрашивать себя, знают ли они вообще, что она продолжает работать. Может, они решили, что она добровольно ушла с фермы после своего сенсационного выступления. Девушка посидела некоторое время, размышляя, не следует ли каким-то образом объявить о своем присутствии, но тут ей пришла в голову мысль, что оно очевидно, поскольку не было сделано никаких других распоряжений, касающихся ухода за лошадьми. Оставалось лишь смириться с тем, что ее вспышку просто проигнорировали. Никто не принял сказанного всерьез. Никто ее не принимает всерьез. Пудинг отправилась подметать каретный сарай и нашла ласточкино гнездо, которое упало со стропил и разбилось о брусчатку. Три голых птенца лежали мертвыми среди обломков. Их крупные желтые клювики были настолько трагическими и клоунскими одновременно, а Пудинг чувствовала себя настолько бессильной, что она не выдержала и залилась слезами.

Вечером девушка поплелась к дому, взбираясь на холм и наблюдая, как под подошвами ее больших сапог исчезают ромашки. Пудинг не знала, радоваться или расстраиваться из-за того, что цветы как ни в чем не бывало выпрямлялись, едва она проходила мимо. Девушка остановилась и намеренно вдавила каблуком в дерн очередной цветок, когда какое-то движение в лесу привлекло ее внимание. Испуганная, она стала вглядываться в тени под деревьями и переплетенные ветки подлеска и затем увидела женщину в грубой крестьянской одежде – длинной юбке, изорванной о колючки, и блузке без воротника с закатанными рукавами, – со знакомой копной волос, скрывающей лицо. Пудинг не потрудилась ее окликнуть – она знала по опыту, что не получит ответа. Но тут раздался звук хрустнувшей ветки, и ниже себя на склоне холма она заметила другое движение. Присмотревшись, Пудинг увидела человека, идущего прочь в противоположном направлении. Она не могла как следует его разглядеть, мужчина был высоким, угловатым и шел ровной, торопливо-смиренной походкой, в которой ощущалась какая-то обреченность. Возможно, один из Таннеров. Пудинг подождала, пока они оба не оказались вне поля зрения, и пошла дальше, размышляя о связывавшей их тайне, о другом мире, в котором они жили, настолько отличном от ее собственного. Мире тайных встреч в летнем лесу, мире, в котором ты кому-то нужна и твой брат не сидит в тюрьме, ошибочно обвиненный в убийстве одного из самых любимых тобой людей. Внезапно она почувствовала приступ зависти, напоминающей жгучий голод.

Пудинг была так удивлена, увидев припаркованный возле их коттеджа полицейский автомобиль суперинтенданта с пыльными колесами и похожими на широко раскрытые встревоженные глаза фарами, что остановилась и на миг уставилась на него, пытаясь понять, что означает его появление. Суперинтендант Блэкман, констебль Демпси и ее родители сидели за столом на кухне. Перед ними стояли чашки чая. Рут, служанка, хлопотала у плиты, вся обратившись в слух. Луиза Картрайт выглядела взволнованной – как и полагалось матери, сына которой арестовали, – но в данный момент Пудинг это очень не понравилось. Когда она вошла, в воздухе повисла звенящая тишина, и девушка тут же покраснела, чувствуя себя так, будто сделала что-то непозволительное.

– Привет, Пудинг, – поздоровался констебль Демпси и замолчал под строгим взглядом начальника. Пудинг вспомнила игру под названием «убийца», в которую играла по воскресеньям, когда была маленькой. Ребята из Форда и Слотерфорда молча вставали в круг, и «убийца» незаметно подмигивал тому, кого хотел «убить». Остальные игроки пытались вычислить «убийцу», прежде чем сами будут убиты. Пудинг бросила взгляд на Пита Демпси, обнаружила, что тот пристально смотрит на нее, и уставилась на него в ответ. Это продолжалось довольно долго, пока ей не стало казаться, будто каждый из них ожидает, когда другой подмигнет. Наконец вид напряженного лица Пита заставил ее неуместно хихикнуть.

– Мисс Картрайт, не могли бы мы с вами продолжить разговор о последних событиях? – проговорил Блэкман без всякого предисловия, и Пудинг поняла, что на самом деле это никакой не вопрос.

– Да, конечно, – промямлила Пудинг и принялась размышлять над тем, является ли преступлением обвинить кого-то в убийстве, смогут ли Хадли привлечь ее за это к ответу и как спасти Донни, если она сама окажется в тюрьме.

– Хорошо, – сказал Блэкман, поднимаясь на ноги. – Есть ли другая комната, где мы могли бы поговорить? – обратился он с вопросом к хозяину дома, который тоже встал.

– Да, конечно. Сейчас проведу вас в гостиную, – проговорил доктор.

Но суперинтендант поднял руку и произнес:

– Не беспокойтесь, доктор Картрайт. Уверен, ваша дочь сама может показать мне дорогу. Пожалуй, будет лучше, если вы пока останетесь с женой.

С этими словами он подал девушке знак, чтобы та шла впереди, и Пудинг, озабоченно взглянув на отца и Рут, стоявшую за его спиной, повиновалась.

Блэкман закрыл за собой дверь гостиной. Пудинг стояла, ожидая позволения присесть, хотя они были в ее доме. Лицо у полицейского было таким настороженным и непроницаемым, что Пудинг, хотя ей нечего было скрывать, испугалась, оставшись с ним наедине: в его присутствии у нее возникло чувство, будто она сделала что-то дурное. Блики на круглых очках суперинтенданта мешали видеть его глаза. Темные волосы, густо намазанные бриолином, лоснились, кожа была гладкая, без морщин, – несмотря на важный вид гостя, Пудинг показалось, что он не намного старше, чем был Алистер.

– Итак, мисс Картрайт… – начал он.

– О, все зовут меня Пудинг, – сказала девушка, пытаясь улыбнуться, чтобы немного расслабиться.

Суперинтендант пристально на нее посмотрел, и она решила больше его не перебивать. Потом он заговорил с четким выговором человека, старающегося преодолеть свой местный акцент:

– Мисс Картрайт, я понимаю, что недавнее несчастье вас очень расстроило. Что вы до сих пор находитесь под впечатлением случившегося. Для такого, по сути, ребенка, как вы, было ужасно стать свидетельницей жуткого убийства на фабрике, о чем я глубоко сожалею. Я понимаю, что вы были привязаны к мистеру Хадли и очень любите брата. Могу себе представить, что потерять их обоих таким образом весьма печально.

– Я не ребенок, мне почти шестнадцать, и я не потеряла Донни, – решительно проговорила Пудинг. – Донни не убивал мистера Хадли.

– Это ваше мнение. А теперь, мисс Картрайт, от вас потребуется очень внимательно выслушать вопросы, которые я собираюсь задать. И мне нужно, чтобы вы поняли одну вещь: вам следует ответить на них настолько правдиво, насколько это возможно. Это означает, что меня интересуют факты, в которых вы уверены, а не выдумки, которые вы хотите считать правдой. Надеюсь, я выразился достаточно ясно?

– Да, мистер Блэкман.

– Суперинтендант Блэкман. Итак, мисс Картрайт, что вы можете сказать об отношениях между миссис Хадли и вашим братом Дональдом?

– Об их отношениях? Что вы имеете в виду?

– Они были близки? Возможно, они… дружили?

– Ну… нет. Я так не думаю. Мне кажется, Ирен Хадли вообще ни с кем здесь не дружила.

– Да. Мне говорили, что с момента приезда она не интересовалась жизнью деревни и не слишком стремилась… к тому, чтобы Слотерфорд стал ее домом.

– Что ж, это совершенная правда.

– Так вы никогда не видели Ирен Хадли и вашего брата вместе?

– Что значит быть вместе?

– Например, разговаривать. Или, возможно, она приглашала Дональда в дом? На чай?

Пудинг в недоумении уставилась на полицейского. Тот ответил выжидающим взглядом и долго смотрел на нее, не моргая.

– Нет, конечно, ничего подобного не было, – заявила она наконец.

– Вы в этом совершенно уверены?

– Она никого не приглашала, а уж Донни тем более. Я видела, как миссис Хадли однажды с ним разговаривала. Казалось, она была в ужасе. Выглядела так, словно боялась его. А это глупо. Подумаешь, шрам на голове, и… – Пудинг оборвала себя, начиная понимать, куда клонит Блэкман.

– Значит, вы видели, как они разговаривали?

– Только один раз, но это было в саду, и я думаю, что она спрашивала о цветах для дома.

– Вы подслушали их разговор?

– Нет, я просто…

– Пожалуйста, придерживайтесь фактов, мисс Картрайт, – проговорил суперинтендант Блэкман и записал что-то в маленький черный блокнот. – Мистер Хадли проводил большую часть дня на фабрике или в городе. Нэнси Хадли тоже часто отсутствовала, уходя по делам фермы или навещая кого-нибудь. Это означает, что Ирен Хадли часто оставалась одна в доме. Дональд рассказал бы вам, если бы у него были с ней и другие встречи? В конце концов, она очень привлекательная женщина. И очень элегантная. Дональд когда-нибудь говорил, что она ему нравится? Возможно, вы когда-нибудь видели его наблюдающим за миссис Хадли? Как вы думаете, он обращал внимание… на женщин? После его ранения?

– Нет. Не знаю, – тупо пробормотала Пудинг. – Как он мог за ней наблюдать? Она почти не выходит из дома. Он никогда не говорил мне ничего подобного, и единственное, на что он любит смотреть, – это машины на фабрике. До ранения он собирался стать инженером. Вы об этом знали? Он был очень умным.

– Да, ваша мать рассказала мне то же самое. Вы уверены, что больше ничего не можете сказать о дружбе между вашим братом и миссис Ирен Хадли?

– У Донни не было друзей, – тихо сказала Пудинг. – Кроме старого Джема Уэлча. И Алистера Хадли. Все остальные, кого он знал раньше, от него отвернулись.

– И вы, конечно, с ним тоже дружили, – подхватил Блэкман, снова взглянув на нее. – Самая любящая и преданная сестра.

Он произнес эти слова так, что в них почувствовался укор.

– Любящая и преданная сестра не то же самое, что друг.

– Действительно.

Блэкман закрыл свой блокнот и встал.

– Подождите. Вы думаете, в этом замешана Ирен Хадли? Пожалуйста, скажите мне. Вы поняли, что виноват не Донни? Потому что я знаю, убийца не он!

– Как бы тяжело это ни было, мисс Картрайт, боюсь, у вас нет другого выбора: вы должны понять, что ваш брат, хотя он, возможно, во время совершения преступления был не в своем уме, действительно убил Алистера Хадли. Все улики указывают на него. Вот только почему он это сделал? Как вы говорите, никто не мог бы сказать дурного слова о мистере Хадли, и все на фабрике утверждают, что ваш брат всегда заходил только в машинные залы, а не в контору.

– Да! Вы видите? Этого не могло быть…

– Те, кому довелось поработать бок о бок с Дональдом после его возвращения с войны, также рассказывают, что он редко брал на себя инициативу. Что он сам ничего не придумывал, хотя упорно и трудолюбиво выполнял работу, которую ему поручат.

– Это так, да. Значит, вы понимаете… – Пудинг снова прикусила язык, потому что до нее наконец дошло, к чему ведет суперинтендант. – Вы думаете, Ирен Хадли подтолкнула его к этому? – В ее голосе прозвучало недоверие.

– Она унаследовала все поместье и кажется до странного равнодушной к безвременной смерти мужа. И она просто красавица… Интересно, не нашла ли она способ убедить вашего брата действовать от ее имени? – Полицейский сжал губы и три раза быстро моргнул, как будто понимая, что сказал слишком много. – Но это всего лишь гипотеза, мисс Картрайт, пока еще совершенно не подтвержденная и, конечно, не подлежащая разглашению.

– Если… если это правда, вы отпустите Донни? – спросила Пудинг, в голове которой быстро проносились мысли о том, как сказанное может помочь брату.

– Нет, конечно. Боюсь, что нет, мисс Картрайт. Независимо от причины, по которой он это сделал, факт остается фактом. Он убил человека. В этом не может быть никаких сомнений. Слуги миссис Хадли подтверждают, что в то утро она не выходила из дома, да и представить себе невозможно, чтобы у нее хватило сил самой нанести такие ранения.

– Но… что, если это была всецело ее идея? Если она его как-то вынудила… или обманула?

– Полагаю, миссис Хадли понадобилось бы как минимум его… доверие, чтобы достичь такой цели. А вы только что рассказали, мисс Картрайт, что между ними не было близких отношений. Подозреваю, что моя теория не выдерживает критики. Я просто хотел узнать, не можете ли вы сообщить что-то, ее подкрепляющее, и вы ответили мне достаточно полно и ясно.

Он открыл дверь и протянул руку девушке, чтобы провести ее на кухню. Пудинг скрепя сердце поднялась со стула. Этот разговор странным образом дал ей слабый лучик надежды спасти Донни, и ей не хотелось уходить, упустив свой последний шанс.

– Мой брат не виновен в смерти Алистера Хадли, суперинтендант Блэкман, – проговорила она так убежденно, как только могла. – А человек, который его убил на самом деле, сейчас бродит где-то поблизости, зная, что это сойдет ему с рук. Зная, что вы позволите ему уйти от ответственности. И это хуже всего.

Блэкман, помолчав, опустил руку. Его глаза, спрятавшиеся за очками, были совершенно непроницаемы, а дыхание казалось таким тихим и медленным, словно он и вовсе не дышал. Рядом с ним Пудинг ощущала себя беспомощно бьющейся рыбкой, выброшенной на берег. Но она заметила, что полицейский задумался над сказанными ею словами. Наконец он слегка кивнул головой.

– В таких преступлениях нужно всегда искать мотив, мисс Картрайт, – сказал суперинтендант. – У кого имелась причина убивать мистера Хадли? Ответ прост: ни у кого. Но Дональду после его ранения, похоже, мотива вообще не требовалось.

– Вы ошибаетесь. У кого-то он имелся, – возразила Пудинг и увидела, как во внимательном взгляде Блэкмана зажегся интерес. – У настоящего убийцы была причина, – проговорила она.

Блэкман отвернулся от нее, и Пудинг поняла, что потерпела неудачу.

* * *

Сестры Клемми отчаянно хотели узнать, кто стал ее возлюбленным, поэтому, увидев написанный Роуз алфавит, они заставили девушку сесть за стол и возобновили обучение грамоте. В школе Клемми была к ней безразлична, однако и теперь, когда у нее появилась причина учиться, ничто не изменилось. Буквы пугали ее так же, как произнесенные вслух слова, и она, конечно, не собиралась открывать кому-либо свой секрет, напротив, теперь она намеревалась хранить его в еще большей тайне, чем прежде.

– Что это за ерунда? – спросил Уильям, придя на обед и увидев, как три его дочери сгрудились вокруг четвертой. – Вы что, девчонки, уже закончили всю работу?

– Мы ее сделаем, папа. Просто нам хотелось бы позаниматься с Клем, ведь она даже имя свое написать не может, – стала оправдываться Мэри.

– И вообще ничего не может написать, – добавила Джози.

– Ей это не нужно, – проворчал Уильям, взъерошив волосы Клемми и усевшись за стол.

Все четверо уставились на него. Много времени минуло с тех пор, как он прикоснулся к кому-то из них по-доброму или с любовью. Отец сердито нахмурился под пристальными взглядами дочерей, и Роуз поспешила положить конец затянувшейся паузе, подав нарезанный хлеб, ветчину и маринованный лук. Но теперь девушки были на стороне Клемми – даже Лиззи, заметив след засоса на шее сестры, заплела ее буйные волосы в свешивающуюся набок толстую косу, которая должна была его скрыть. Возможно, они надеялись вызвать ее доверие такими проявлениями преданности, но Клемми продолжала хранить свою тайну. Ночью во тьме раздался бесплотный шепот:

– Это Бобби Силкокс, Клем?

Бобби был тупоголовым парнем из Биддстона, который работал на лесопилке, укладывая целый день доски в штабеля; от него за версту разило потом.

– Это Джаред Хинкли?

На этот раз речь шла о худом молодом человеке с бельмом на глазу, который время от времени появлялся на ферме Медовый Ручей в поисках работы. Клемми не знала, радоваться ей или горевать из-за того, что им и в голову не приходило имя Илай.

Когда они встретились на реке в первый раз после ужасных событий на фабрике, Илай задал достаточно наводящих вопросов, чтобы понять: Клемми знала о плане ограбить Алистера Хадли.

– Я не хотел, Клем. Клянусь, я бы никогда не ввязался в эту историю, если бы это зависело от меня, – проговорил он, и Клемми прикоснулась к его лицу рукой, желая показать, что верит сказанному. – А потом, когда все случилось… больше всего на свете я хотел, чтобы старого ублюдка посадили за решетку. Даже если это означало бы, что меня и Джона тоже возьмут… Я хотел, чтобы полицейские арестовали Исаака. Но черт возьми, разве можно на них рассчитывать? – Он сделал паузу и медленно вдохнул, сдерживая свой гнев.

С тех пор прошло две недели. Когда Илай понял, что Клемми его не отвергнет и не предаст, все изменилось. Его страсть к ней превратилась в какое-то более глубокое и сильное чувство. Клемми охватывала дрожь, когда она подмечала эти изменения, она ощущала нечто вроде морской болезни, как будто земля кренилась под ее ногами.

– Никто никогда не был так добр ко мне, как ты, Клем. Никто никогда не был так верен, – говорил он ей, целуя в губы с такой силой, что те долго еще оставались припухшими и словно горели. – Ты ангел. Ты мой ангел.

Клемми стала чувствовать себя другим человеком, не той, кем была раньше. Более реальной. И солено-металлический привкус во рту после поцелуев Илая был ей нужен не меньше, чем воздух. Она жаждала его мягких прикосновений к своим сокровенным местам и была очарована его глазами невероятного синего цвета, тогда как все лицо у него было жестким и порой свирепым.

После того как полиция не стала преследовать Таннеров и дело оказалось закрытым, Клемми начала задаваться вопросом, не ошиблась ли она. Правильно ли поняла то, что подслушала, спрятавшись под окном. Может, ограбление на фабрике не состоялось или произошло раньше, чем она думала, и не имело никакого отношения к жестокому нападению? Что, если Таннеры никак не были с этим связаны и весть об ограблении попросту затерялась в суматохе, вызванной более тяжким преступлением, или в пропаже денег обвинили того, кто нанес безжалостные удары? Ей хотелось спросить об этом Илая, узнать обо всем наверняка. Но когда она вспоминала, что слышала, когда размышляла над тем, каков из себя Таннер и как вел себя Илай после происшествия на фабрике, ей становилось очевидным, что, к несчастью, все совершилось именно так, как она и предполагала. Как бы ей хотелось, чтобы Илай не принимал в этом участия! И пока она не думала о случившемся чересчур много, этот вариант событий казался ей возможным.

С некоторых пор Клемми стали одолевать неожиданные и непонятные ощущения. Удивительное чувство, будто она проваливается в какой-то движущийся туннель. Странный вкус во рту, возникающий непонятно отчего и заставляющий чувствовать либо голод, либо тошноту. Всплески неодолимой любви к членам семьи, сопровождающиеся слабостью в ногах и вскоре переходящие в жгучую неприязнь, немыслимую прежде и почему-то заставляющую замечать, что одежда стала ей чересчур мала, а потому жмет и давит то здесь, то там.

Когда Исаак Таннер отлучался из дома днем или уходил в паб вечером, Илай, пользуясь его отсутствием, стал приводить Клемми домой, в коттедж Соломенная Крыша, чтобы познакомить с матерью, а также с младшими братьями и сестрами. Те нервничали и в тревоге поглядывали по сторонам – все, за исключением бабушки, которая неизменно спала в кресле у печи, пока Клемми была там. Сначала девушка думала, что они не уверены в ней или их беспокоит ее молчание. Но через некоторое время поняла, в чем дело. Они боялись за Илая. Их пугало, что отец мог его избить за то, что он не занят работой да к тому же приводит в дом постороннего человека. Миссис Таннер резко поднимала голову и беспокойно всматривалась в окно при любом звуке, доносившемся снаружи, – тревожном крике фазана, хрустнувшей ветке, каком-нибудь шуме, внезапно донесшемся со стороны фабрики. У нее были длинные пушистые волосы, которые и без шпилек оставались собранными в пучок, а также усталый знающий взгляд. Но улыбка всегда была у нее наготове, правда скорее натянутая, чем теплая. Всякий раз, когда они приходили, она спешила убедиться, что окна как следует занавешены толстым войлоком, который бесплатно раздавали на тряпичной фабрике в том случае, если он оказывался слишком грязным и изношенным для бумагоделательной машины. Таким образом, для Клемми, в какое бы время дня она ни пришла, внутреннее пространство коттеджа всегда оставалось местом теней с темными углами и бдительными обитателями, смутно различимыми в полумраке. Это было место, отгороженное от всего мира. Девушка с трудом переносила потемки, когда на улице было еще светло. Она нервничала и ерзала, сидя на стуле. Ей казалось, что стены смыкаются вокруг нее. Но как только темнело, уютный огонь успокаивал ее, тусклость свечей казалась мягкой и нежной, и Клемми наконец покидало чувство, будто она добровольно пришла в воровской притон.

Клемми знала, что ее семья бедна, им всегда не хватало денег. Но по сравнению с Таннерами их жизнь была благословенна во многих отношениях. На ферме Уиверн были яйца, молоко, сыр, свежие овощи, чистый воздух и ширь полей, бодрящий ритм постоянной работы. Коттедж Соломенная Крыша стоял в сыром месте среди деревьев, и в нем царила постоянная грязь. Слишком много людей пыталось в нем разместиться, и казалось, им нечем было дышать. Участок земли, прилегающий к дому, был слишком болотистым и затененным, чтобы вырастить там хоть какие-то овощи. Удручающую картину дополняла вонь от уборной и свинарника, из которого сквозь белесые ресницы на проходящих мимо смотрела печальная свиноматка. Здесь никогда не было достаточно еды, а та, которой тут пробавлялись, была неаппетитной и однообразной. Даже теперь, в середине лета, дети были простужены и кашляли. Двух самых маленьких мучили воспаленные язвы на коже, покрытые струпьями, которые они постоянно расчесывали. Миссис Таннер обстригала им ногти так коротко, как могла, хотя дети ревели, когда она это делала, и готовила мазь из чайных листьев, корня окопника и топленого свиного жира, чтобы натирать болячки. Самый маленький мальчик, по имени Иаков, неизменно приветствовал Клемми радостной улыбкой, когда она приходила, заползал к ней на колени, запускал в ее волосы правую руку и принимался сосать грязный большой палец на левой. Ему еще не было двух лет. Клемми помнила, как в деревне рассказывали, что Таннер утопил в реке сестру-близняшку этого крохи сразу после ее рождения. Видя, как заботливо мать обходится со своими детьми и как она к ним привязана, Клемми поняла: эти слухи не что иное, как злобное вранье. Илай провел по щеке младшего брата костяшками пальцев, черты его лица смягчились.

– Этот будет похож на тебя, мама, – сказал он.

– Для разнообразия, – ответила мать с улыбкой и посмотрела на Клемми. – Все остальные были копией отца, как будто их вылепили из одного теста. Но если вы выходите замуж за сильного мужчину, то, говорят, ничего иного ожидать не приходится. Я уж совсем отчаялась родить ласкового сыночка, пока не появился на свет Иаков. – (Клемми улыбнулась, но Илай перестал слушать и принялся искать что-то в шкафу.) – Если у вас первым родится мальчик, то, возможно, он тоже будет ласковым ребенком, Клемми, – сказала мать Илая тихо, чтобы ее сын не услышал. – В душе мой Илай мягкий, хоть и не хочет этого показывать. Выпей это, дитя мое. – Она вручила Клемми чашку, от которой шел пар. – Крапивный чай. У тебя лицо опухшее, это поможет. Твои родители узнают рано или поздно, как и Илай. Лучше самой сообщить им.

Клемми послушно отхлебнула горячий напиток, не слишком задумываясь о сказанном.

Илай вернулся к столу с матерчатой куклой. Та изображала мальчика, по виду одного из Таннеров, с набитыми чем-то мягким руками и ногами, темно-коричневыми волосами из шерстяных ниток и голубыми глазами-бусинами. Малыш был одет в брюки и желтый саржевый жилет, белую рубашку и крошечные черные туфли, которые, как подумалось Клемми, никто из Таннеров никогда не носил. Кукла была не новая, но и не слишком сильно запачканная. Только бледно-кремовая ткань лица стала желтоватой, а в целом она выглядела так, словно ее берегли для использования в каких-то особенных целях.

– Жена викария подарила нам ее, когда я был совсем маленький, – сказал Илай. – Она принесла нам кучу вещей, одежду и обувь, которые собрала церковь, много разных игрушек. Папа все выкинул. Он впал в ярость, сказал, что мы не нуждаемся в милосердии людей, которые думают, будто благочестивы, а потому выше нас. Мне удалось спрятать эту куклу, усевшись на нее. – Он сунул куклу в руку Иакова, и тот прижал ее к себе; мальчик хотел спать, и его веки смыкались. – У малышей ведь должны быть куклы? – пробормотал Илай. Клемми хотела спросить, как они прятали куклу все это время, и получилось так, словно Илай услышал ее вопрос. – Мы держим ее в горшке с мукой, – сказал он. – Отец никогда туда не заглядывает, ведь муку нельзя есть прямо из горшка.

Он сухо улыбнулся, и сердце у Клемми сжалось. Она поняла, как редко видела его улыбку.

– Вы двое должны как следует все обдумать, – мягко посоветовала миссис Таннер. – Когда Исаак узнает, а он узнает, то прогонит тебя, Клемми, да еще устроит такой скандал, что ты сама не захочешь вернуться. В последнее время он словно с цепи сорвался. В особенности после того, что случилось на фабрике. – Миссис Таннер покачала головой. – Что-то с ним не так. Его изводят кошмары, и единственный способ, который он знает, чтобы решать свои проблемы, – это кулаки. Боюсь, что твои родители тоже тебя выгонят, Клемми. Вот так-то. Значит, вам есть о чем подумать.

Улыбка исчезла с лица Илая. Одна из его сестер растапливала плиту, засовывая в нее сухие веточки. Сверху раздался громкий стук.

– Иди посмотри, чего хочет дедушка, – велела миссис Таннер одному из детей. – Скажи ему, скоро будем ужинать.

– Мы пойдем, – сказал Илай, поднимаясь и протягивая руку Клемми.

Она взяла ее и встала. Никто не попросил их остаться подольше и поужинать. Двигаясь тихо и осторожно, они вместе выскользнули в ночь и направились на запад от Слотерфорда через картофельные поля, а потом вверх по склону холма. Наконец они оказались в таком месте, где их уже никто не мог увидеть. Они замедлили шаг и принялись целоваться, крепко держа друг друга в объятиях, а потом двинулись дальше, пока Илай не замедлил шаг у моста, ведущего на ферму Уиверн, где шум реки заглушал все остальные звуки.

– Иди спать, – проговорил он, нежно подталкивая ее.

Клемми держала его за руки и не хотела уходить. Илай крепко уснет где-нибудь подальше от Таннера, под живой изгородью, в высокой траве. А потом проснется перед рассветом мокрым от росы, продрогшим и голодным. Он станет птицей, кроликом, лисой. Станет диким. Клемми желала не разлучаться с ним и походить на него, в то же время она хотела взять его к себе, в пуховую кровать, в которой так безопасно, чтобы он мог прикоснуться к ее жизни.

– Ступай, Клемми, – настаивал он. – Мы составим план, как советует мама. Но не сегодня. Я подумаю об этом, обещаю.

Клемми проснулась с восходом солнца. Голова раскалывалась, а тело было чужим. Ее сестры уже встали, и она заставила себя сесть. У нее были веточки в волосах и грязь под ногтями. Джози подошла к ней и нежно ущипнула за руку, когда она встала.

– Пугало, – сказала она.

Клемми закрыла глаза и сглотнула. В горле стоял комок, и ощущался привкус не то железа, не то крови. Пару мгновений она пыталась не обращать на это внимания, а затем изогнулась над кроватью, чтобы дотянуться до ночного горшка, но было слишком поздно, и ее вырвало на тряпичный коврик и ноги Джози.

– О Клем! – воскликнула Джози в ужасе.

– Ради всего святого, – проворчала Мэри.

– Что ты ела, Клем? – спросила Джози.

– Чего она только не ела? – отозвалась Лиззи, с утра готовая во всем видеть худшую сторону. – Неудивительно, что она становится такой толстой.

Шатаясь, Клемми встала на ноги и похлопала Джози по руке, желая извиниться. Она хотела сходить за водой и тряпкой, но не могла переставлять ноги. Мэри пристально посмотрела на нее, наклонив голову набок. Мелькавшие в голове мысли отражались на ее лице, и молчание девушки было таким красноречивым, что постепенно остальные три сестры бросили свои дела и уставились на нее.

– Нет! – вскричала Лиззи с изумлением на лице.

– Что? – произнесла Джози, нахмурясь.

– В прошлом месяце у нас было меньше тряпок для стирки, не так ли? – вспомнила Мэри.

– И она стала капризной, как молодая кобыла. А ест, словно прожорливая свинья, – отметила Лиззи.

Осознание случившегося наконец пришло и к Джози. Она поднесла руки ко рту и посмотрела на Клемми широко раскрытыми глазами.

– О нет… ой, ты не… как же, Клемми?

– Думаю, мы не ошибаемся, – взволнованно проговорила Лиззи.

– Ну, мы не можем держать это в секрете, – сказала Мэри, устало опуская плечи. – Ты глупая корова. Отец точно оторвет тебе башку.

Меж ними завязался горячий спор о том, когда рассказать обо всем Роуз, как отреагирует мать, какие можно принять меры, как лучше выяснить, кто во всем виноват, заставит ли Уильям дочь выйти замуж или прикончит ее хахаля, а затем изобьет Клемми и таким образом избавится от ребенка. В их словах, голосах и движениях ощущалось какое-то лихорадочное волнение. Клемми оставила их и устроилась у окна. Она отодвинула в сторону тонкую занавеску, присела на подоконник и всей грудью вдохнула утренний воздух. Куры кудахтали, ожидая, когда их выпустят из курятника, петух разогревал горло бессвязным кукареканьем, коровы столпились у ворот, ожидая, когда их впустят во двор и начнут доить. Клемми приложила руки к животу и ненадолго задумалась, устремляя мысли внутрь самой себя, пока не нашла то, что искала, – безошибочное чувство новой жизни. Цыплята, гусята, котята, козлята и поросята, а теперь и ее малыш. Клемми и Илая. «Привет, поросенок», – беззвучно сказала она и улыбнулась. Лучи раннего солнца падали на Клемми, сидящую у открытого окна в надежде, что – пускай это почти невозможно – Илай увидит ее. Все казалось ей абсолютно правильным, совершенно таким, каким должно быть. Она была уверена, что все закончится хорошо. Поросенок станет частью их плана, и все уладится.

* * *

Весь Слотерфорд собрался на похороны Алистера Хадли. Фабрика стояла безмолвной – машины прекратили свое бесконечное вращение, взбивание, перемешивание и сушку. Шипение пара стихло. Даже сельскохозяйственные работы в этот день не велись. Нэнси Хадли отдала распоряжение остановить всякую деятельность на Усадебной ферме, исключая кормление животных и дойку. Пивоварня и небольшие крестьянские хозяйства последовали этому примеру. Никто не мог припомнить, чтобы подобное происходило раньше и в Слотерфорде была такая тишина. Голоса за пределами церкви звучали приглушенно, что, по-видимому, можно было объяснить уважением к этому скорбному событию. Люди то и дело поворачивались, желая посмотреть вниз, в долину, чтобы подивиться тихому дуновению ветерка и царящему повсюду безмолвию, которое нарушалось лишь извечным пением жаворонков. Люди рассматривали долину, словно ее вид мог измениться вместе с этой тишиной, – кто знает, вдруг фабрика исчезла, труба пивоварни упала, а дома сметены чьей-то могучей рукой? Когда ветер стихал, можно было расслышать слабое журчание речных струй, огибающих устои моста. Тишина околдовывала, подобно волшебному заклинанию.

Тело Алистера привезли из Чиппенхема утром в черном катафалке с застекленными оконцами по бокам, через которые виднелся глянцевый гроб и множество белых цветов. Вороные лошади были украшены черными султанами. Ярко начищенные серебряные стяжки на упряжи блестели, карета и гроб тоже. Этот грустный экипаж казался таким неуместным на фоне зелени и усыпавших церковный двор желтых и розовых цветов, словно упал с неба. Или поднялся из подземного мира. Ирен была в черном с головы до ног. Вуаль оказалась настолько густой, что она едва могла через нее видеть, и, что самое важное, ее лицо также никто не мог разглядеть. Уже стало известно о том, что Пудинг бросила ей страшные обвинения и полицейский суперинтендант приезжал к девушке домой, желая как следует ее расспросить. Стали поговаривать, что Ирен не любила Алистера и ее горе сплошное притворство. Слухи, один невероятней другого, передавались от одного жителя деревни к другому, словно заразная болезнь. Ирен ощущала на себе любопытные взгляды и догадывалась, что о ней шепчутся. Более чем когда-либо она понимала, что каждое ее движение тщательно изучается. И она знала: стоит ей сделать хоть один неверный шаг, присутствующие набросятся на нее и растерзают на части. Она спрашивала себя, не останавливает ли их одно только присутствие Нэнси? Когда гроб с мучительной медлительностью несли от дороги к зияющей могиле, готовой его принять, Нэнси коснулась локтя Ирен. Возможно, лишь для того, чтобы не упасть, но это походило на единение. На поддержку. Ирен сжала руку тетки Алистера, благодарная ей, как никогда, даже если ее жест был не совсем тем, чем казался.

Для Ирен и Нэнси принесли кресла, и Нэнси осторожно опустилась в свое, а то, что предназначалось для Ирен, оказалось чересчур мало, чтобы им воспользоваться. Когда стало понятно, что церемония не продолжится, пока она этого не сделает, Ирен примостилась на самом краю, хотя ее тело заныло от напряжения. Толпа скорбящих, казалось, сгрудилась и нависла над ней, точно гребень волны, грозящей обрушиться и смыть ее в могилу вместе с покойным мужем. Черный гроб стоял перед ней. Он вызывал у нее чувство разлада с реальностью. Она старалась не смотреть на него, потому что сразу представляла себе лежащего внутри мужа. Теперь, когда кровь с него смыли, он был бледен, но все так же изранен и искромсан, впалые щеки набиты ватой, веки пришиты таким образом, чтобы они не поднимались, губы бескровны, а с его внутренностями сделали все те ужасные вещи, которые положено делать перед погребением. В гробу находился уже не Алистер, а кукла Алистера – кукла в натуральную величину, сложенная из его останков, чтобы имитировать когда-то существовавшего реального человека. От этих мыслей Ирен ощущала холодное покалывание в затылке, а ее язык обильно омывала слюна. Она закрыла глаза. Ей захотелось приблизить момент, когда куклу в гробу опустят в могилу и навсегда закопают. Ирен не слышала проповеди – она слишком сосредоточилась на том, чтобы пережить весь сопутствующий ей ужас и просто усидеть на месте. Когда Джерри Маккинли взял ее за руку и помог встать на ноги, она никак не могла сообразить, чего он хочет. Когда он подвел ее к могиле, Ирен запаниковала и попыталась вырвать руку, пока не увидела, что гроб опущен и все ждут, когда она бросит на него первую горсть земли. Ее охватило желание упасть на колени и бросать землю горстями, пока от кучи не останется ничего, что бы можно было поддеть лопатой.

Затем они с Нэнси направились на ферму, где были накрыты столы для «сливок» местного общества. Простые селяне и работники фабрики разошлись по домам или пошли в пабы – «Белый олень» в Форде и «Белая лошадь» в Биддстоне, – чтобы поднять кружку-другую за покойного хозяина, человека, которого они по-своему любили и уважали. Позади толпы с опущенными головами плелись доктор Картрайт, его супруга и Пудинг. Дональда, конечно, с ними не было. Доктор выглядел бледным и изможденным, его жена казалась озадаченной, но спокойной. Лицо Пудинг было мокрым от слез и искаженным от горя, обычно яркие глаза припухли и сделались маленькими и уродливыми. Все собравшиеся – за исключением Ирен – рассматривали и изучали Картрайтов тщательнее всего. В их глазах читалась целая гамма чувств – от праздного любопытства до жалости, гнева и ненависти. Пудинг и ее мать, казалось, не обращали на все это внимания, что Ирен сочла добрым знаком. Лишь доктор вздрагивал от каждого косого взгляда, от каждого невысказанного упрека и походил на человека, пытающегося устоять во время урагана. Картрайты держались вместе, и создавалось впечатление, что они полностью отрезаны от своих соседей, как будто трудности, которые им приходилось переживать, могли оказаться заразными. Ирен заметила констебля Демпси, который, как большинство людей в Форде и Слотерфорде, знал семью Хадли всю свою жизнь; вид молодого человека заставил ее сердце бешено забиться. Но если он явился, чтобы понаблюдать за ней и отчитаться перед начальством, то выполнял порученную ему работу плохо. Констебль все время смотрел в сторону Картрайтов, и на Пудинг в особенности.

Поминки устроили в столовой, где длинный стол был заставлен холодными блюдами, но люди выходили в гостиную и комнату для завтраков, чтобы найти место, где присесть. Клара Гослинг и Флоренс получили дополнительную помощь из Биддстон-Холла от Маккинли в виде двух девушек с каменными лицами, в хрустящих от крахмала передниках, которые выглядели слишком шикарными для деревенской фермы. Они уносили грязные бокалы, приносили чистые, подкладывали на подносы пироги с начинкой и птифуры, а затем предлагали их гостям, которые все меньше и меньше стремились соблюдать траурную тишину, – по мере того как пустели рюмки хереса. Ирен стояла там, куда ее поставили, и принимала соболезнования от людей, большинство из которых были ей незнакомы. Ирен не ела и не пила весь день, – впрочем, она и сейчас не взяла в рот ни крошки, отчего вскоре у нее возникло чувство знакомой легкости, которая обычно появлялась после долгого голодания. Повинуясь ему, она забыла об окружавшей ее толпе и на время мысленно перенеслась туда, где ей никто не досаждал и от нее ничего не требовалось. В какой-то момент перед ней возникла Кора Маккинли и вывела ее из оцепенения. Обычно оживленное лицо Коры было застывшим и изборожденным морщинками, отчего она выглядела старше своих лет.

– Что вы теперь будете делать? – спросила она, но Ирен не нашла что ответить. – Полагаю, вы все распродадите. Реализуете, так сказать, свои активы. И предадитесь какому-нибудь новому приключению. – Ее голос звучал хрипло; во время своей тирады Кора все время перемещала рюмку с хересом из одной руки в другую.

– Я не знаю, что я буду делать, – произнесла наконец Ирен, но ее ответ, казалось, разозлил Кору.

– Ну, я полагаю, у вас теперь достаточно времени, чтобы подумать об этом. – Она на мгновение опустила голову и посмотрела в пол. – Отец говорит, что смерть Алистера одна из тех ужасных вещей, которые порой случаются. Однако мне сложно отказаться от мысли, что все происходящее закономерно и каждое событие либо вызвано предыдущим, либо вытекает из него, – проговорила Кора, ее глаза заблестели, и в этот момент сзади подошел Чарльз, ее брат. – Алистер выжил на войне, женился на вас, привез вас сюда, а потом был убит. Это чертовски странное совпадение, не так ли? Возникает вопрос: а случилось бы последнее, если бы не произошло первое? Не остался бы он в живых, если бы вы никогда здесь не появились? Если бы он никогда не встретил вас?

– Кора, довольно! – прервал сестру Чарльз и взял ее за руку. Она вырвалась и убежала, закрыв лицо ладонями.

– Никто так не думает, Ирен, – примирительно сказал Чарльз, избегая встречаться с ней взглядом. – Кора просто расстроена. Мы очень сожалеем о вашей утрате.

– Так считают все, – тихо произнесла Ирен. Чарльз наконец посмотрел на нее. Его лицо было печально. – Она лишь озвучила то, в чем все уверены. Разве не так? Все полагают, что я в чем-то виновата.

– Ирен… люди просто не понимают, вот и все. Они не могут взять в толк, почему вашего мужа не стало, и горе не лучшая подруга логичности.

– Я тоже этого не понимаю, – отозвалась Ирен. – Не понимаю!

– Дорогая, вам следует думать только о том, как пережить эти черные дни. В этом вам должны помочь мысли о том, как сильно Алистер вас любил. Я никогда не видел его счастливее, чем в тот день, когда он приехал из Лондона и сообщил, что вы приняли его предложение. Он сразу помолодел на много лет. Снова казался мальчиком, поймавшим самую большую рыбину в пруду моего отца. – Чарльз посмотрел на свои ноги, и его печаль стала почти осязаема. – Это странная вещь, ошибки тут нет, – пробормотал он и пожал ей руку, прежде чем отойти.

Он не пригласил ее навестить их и не предложил приехать еще раз, если ей потребуется компания. Теперь, когда Алистера не было в живых, Ирен сомневалась, что снова увидит кого-нибудь из Маккинли.

Мимо нее проплывал поднос с бокалами кларета. Ирен протянула руку, взяла один из них, пригубила и почувствовала восхитительное тепло, когда вино достигло пустого желудка. Затем она покинула комнату – так незаметно, как только сумела. Ирен не могла заставить себя пойти в спальню, где Алистер провел так много ночей, прежде чем она вошла в его жизнь. Ее не покидало странное чувство, будто она тоже начинает винить себя в смерти мужа. Ирен вспомнила о странных ощущениях, которые не раз посещали ее на Усадебной ферме. Она словно что-то предвидела. Ирен ломала голову, ища связь между этими ощущениями, какие-то предупреждающие знаки, которые она пропустила. Она вспомнила странную реакцию Таннера на старую куклу и заявление мамаши Таннер о том, что грядут перемены. Она вспомнила темноту, которая окружала Хилариуса, и непоколебимую твердость его взгляда. Растерянная, Ирен прошла в кабинет мужа, где висели семейные портреты Хадли, и на секунду почувствовала благословенное облегчение одиночества. Она закрыла за собой дверь и сделала долгий выдох, выпустив воздух, который, казалось, скопился в груди, и только тогда увидела Нэнси, молча стоявшую перед портретом брата-близнеца, отца Алистера. Она смотрела на него напряженным, полным горя взглядом, как будто надеялась, что человек на полотне оживет и даст ей некоторое утешение. К Ирен сразу же вернулось ощущение тягостной реальности происходящего, она подумала о том, чтобы незаметно выскользнуть из комнаты, но в этот миг Нэнси повернулась и увидела ее.

– Ирен, – произнесла она, явно недовольная тем, что ее потревожили.

– Простите, Нэнси. Я не знала, что вы здесь. Сейчас я уйду.

– Не нужно делать этого из-за меня, – тихо сказала старая женщина, вновь обращая взор к брату. – Там царит ужасная атмосфера, не так ли? Все эти люди притворяются скорбящими и без конца запихивают еду себе в рот. – Она метнула в сторону Ирен ледяную улыбку. – Не то чтобы они не испытывали добрых чувств к Алистеру. Но не всякая любовь может обратиться в истинное горе. Вам так не кажется?

– Вы правы, – ответила Ирен, зная, что Нэнси имеет в виду и ее тоже. Ирен посмотрела на портрет старшего Алистера и снова обратила внимание, насколько походил на отца ее муж. Тот же рост, стать и выражение лица, тот же огонек в глазах, те же губы, всегда готовые расплыться в улыбке. – Он был похож на своего отца? – спросила Ирен.

Нэнси глубоко вздохнула.

– Внешне очень, – подтвердила она. – Особенно когда стал постарше. В последние годы он поразительно его напоминал. Казалось, мой брат воскрес из мертвых. Я почти забывала, что это два разных человека. Почти, но не совсем. – Она беспокойно осмотрелась по сторонам. – Мы с братом были вместе еще в материнской утробе. Так что теперь я чувствую его отсутствие, куда бы ни пошла, что бы ни делала.

– Как он умер? Я имею в виду отца Алистера.

– У него была одна черта… Я назвала бы ее безрассудством. У моего племянника она тоже имелась, но это было не так заметно, и я делала все возможное, чтобы оградить его от самого себя. Но у брата не было страха вообще. Верней, он любил страх. Ему нравился азарт опасности. Глупые ставки, глупые деловые сделки, глупые связи. Когда мы были детьми, во время одной поездки на море он прыгнул в воду с высокой скалы, на которую никто даже не пытался подняться. Оказывается, он поспорил с друзьями. Глупый мальчик. Сломал лодыжку, когда упал в воду, но ему было все равно, потому что он выиграл пари. Всегда скачки, всегда восхождения, всегда азартные игры. Он всегда рисковал. То деньгами, то жизнью, то репутацией… Он изменился, когда стал постарше. Добрая сторона его характера вышла на передний план. Но устоять перед соблазном заключать пари он не мог. Брат погиб, когда мчался верхом наперегонки с другом из Чиппенхема в Лакок[68]. Они устроили гонки по бездорожью. Ульгат[69], новый гунтер Роберта, рослый вороной скакун, сильный, как бык, против гнедой кобылы Алистера. Легкой, сложением скорей напоминающей чистокровку, а потому не слишком выносливой на пересеченной местности. – Нэнси умолкла, словно вглядываясь в представшую перед ней картину из прошлого. – Это было чистое безумие. Они не думали о дороге, не обращали внимания на живые изгороди на своем пути. Лошади были молодые, земля мокрая, а расстояние слишком большое. Как рассказывал впоследствии Роберт, они взяли изгородь бок о бок и не увидели канаву на противоположной стороне, а потом было уже слишком поздно. Обе лошади упали. Роберт свалился удачно и только ключицу сломал. Алистер попал под свою кобылу, и та его просто раздавила. Лошадь потом пришлось пристрелить, а Алистер умер прежде, чем кто-либо успел оказать ему хоть какую-то помощь.

Нэнси отвернулась от портрета, как будто рассказанная ею история разбудила в ней старый гнев по отношению к брату.

– Возможно, это было даже хуже, чем то, что случилось с моим мужем, – сказала Ирен, которой вино, по-видимому, развязало язык. – В некотором смысле. Ведь ваш брат мог этого избежать.

– Он мог не умирать? Нет-нет, я понимаю, что вы имеете в виду. Возможно, отчасти вы правы. Я злилась на него долгое время. Злилась ужасно. Не знала, что делать с собой. И я заставила бедного Роберта ужасно страдать. Ведь это он предложил устроить ту безумную скачку, понимаете. Проклятый дурак. Он знал, что мой брат не откажется. – Она покачала головой и взяла детскую фотографию молодого Алистера, вставленную в рамку. – Слава богу, у меня оставался племянник, о котором требовалось заботиться. Не знаю, что бы я делала иначе. Я жила только им. – Она держала фотографию на уровне талии и медленно наклонялась над ней, словно получив удар в солнечное сплетение. – И теперь его тоже не стало. В этом нет никакого смысла. – Ее голос был глухим от горя. Ирен попыталась положить руку ей на плечо, но та отмахнулась. – Нет, пожалуйста, не надо. Похоже, теперь мне трудно выносить прикосновения.

– Мне так жаль, Нэнси, – проговорила Ирен, пытаясь придумать, что еще она может добавить. – Я скоро уеду. Вам не придется долго терпеть мое присутствие. И я… я не стану выгонять вас из дома, так что, пожалуйста, не беспокойтесь об этом.

– Вы уезжаете?

Голова Нэнси быстро поднялась, и женщина пристально поглядела на Ирен. Та сглотнула:

– Ну да… Я думала, вы будете рады.

– Рада? – недоверчиво повторила за ней Нэнси, как будто само это слово было ей неизвестно. – Но вы же последняя Хадли, Ирен. Ваше место здесь, на Усадебной ферме, куда вас привел Алистер. Нас осталось двое. Разве только?.. – Она продолжала буравить Ирен взглядом, пока та не отвела глаза.

– Только что? – тревожно спросила она.

– Разве только есть шанс… продолжить род Хадли? – Нэнси подождала и, убедившись, что Ирен, похоже, ее не поняла, добавила: – Существует ли хоть какой-то шанс, что вы беременны, Ирен?

В ее голосе прозвучала надежда, вызвавшая у Ирен приступ жалости. Она знала, что шансов нет никаких, – как и Клара с Флоренс, потому что месячные начались ночью тремя днями ранее, испачкав простыни. Мысль, что придется развеять последнюю надежду Нэнси и вновь проявить себя совершенно никчемной, казалась невыносимой, но Ирен взяла себя в руки и покачала головой:

– Мне очень жаль, Нэнси, но, увы, никаких шансов нет.

– Ах вот как. Жаль, – тихо произнесла Нэнси.

– Вы могли иметь и собственных детей, не так ли? Алистер говорил, у вас были женихи… Кажется, вы даже были помолвлены?

Нэнси ответила не сразу. Она огляделась вокруг, рассматривая темные уголки комнаты, словно исследуя свою память.

– Да, была, – коротко сказала она.

– Что же случилось? – спросила Ирен, неожиданно осмелевшая в тот ужасный день.

– Я выбрала своего брата и его сына, – пожала плечами Нэнси. – Я уехала, когда он женился. Думала, без меня ему и Табите будет здесь немного больше пространства. И к тому же мне трудно было выносить эту женщину с ее американскими манерами и папистскими суевериями. Такие люди всегда казались мне полоумными. Я отправилась путешествовать и встретила в Риме молодого человека. Верней, мужчину. Его звали Фрэнк Лонстон. Достаточно хорош собой, достаточно умен. Уйма денег. – Она пожала плечами. – Но потом Табита умерла, родив Алистера.

– Сердце вашего брата, наверное, было разбито.

– Ну, – проговорила Нэнси, все еще не глядя на Ирен, – мягко говоря, он чувствовал себя не в своей тарелке. Живя здесь в одиночестве и с маленьким сыном, я имею в виду. Видите ли, такого раньше никогда не бывало. Конечно, он нанял няню, но Алистеру требовались близкие люди, которые бы его любили. Он нуждался в женском уходе. Он нуждался во мне.

– Итак, вы вернулись.

– Да, вернулась.

– А Фрэнк?

– Фрэнк женился на какой-то заурядной глупышке, которая согласилась таскаться за ним по всему миру и, ни о чем не заботясь, устраивать ему скандалы. Так что история с моей помолвкой, как мне всегда казалось, закончилась к удовольствию всех заинтересованных сторон.

Она замолчала, и стало слышно, как тикают часы, да за стеной раздавался бессвязный гул веселых голосов тех, кто пришел на поминки.

– Вы человек долга, Нэнси, – вздохнула Ирен, подумав, что если бы она оказалась на месте тетки мужа и полюбила Фрэнка, то вышла бы за него и стала бы той самой заурядной глупышкой.

– Я – Хадли и всегда делала то, что следует.

Когда гости удалились, Ирен продолжила пить. После трех бокалов красного вина она почувствовала себя намного лучше – как будто все произошло не с ней, а с кем-то другим. Словно можно было пойти домой и забыть о случившемся, как это сделали люди, весь день толпившиеся на ферме. Отправиться домой к Фину – не важно, каким образом. Когда Фин увидит Ирен, он поймет, как сильно ее любит, и найдет в себе смелость оставить Сирену. В смятенном сознании это Ирен представлялось вполне правдоподобным, хотя и не давало такого утешения, как раньше. Его ужасное письмо и боль, причиненная им, безвозвратно сломали в ней что-то. Это послание словно оглушило ту часть ее «я», которая все еще стремилась к нему. Она посидела на подоконнике в гостиной, рассматривая растущие под окном скрюченные яблони и наблюдая, как сгущаются сумерки и носятся в воздухе, то и дело совершая головокружительные нырки, летучие мыши, а когда у нее кончилось вино, нетвердой походкой отправилась на кухню, где имелся его запас. Клара сидела за столом, слушала радио, пила херес и угощалась недоеденными остатками с огромной тарелки. Поджав губы, она бросила на Ирен взгляд, одновременно осуждающий и виноватый, а затем принесла ей из кладовки открытую бутылку кларета.

– Хозяину никогда не нравились пьяные женщины, – сказала она резко.

– Хозяина нет, и он этого не увидит, – ответила Ирен.

– Действительно, – отозвалась Клара и снова засунула руку в тарелку, словно нащупывая в ней крошки мудрости.

Ирен вышла из дома в почти непроглядную тьму. Она проследовала через ворота к невысокой стене сада и отправилась вниз по холму к деревне. Ночь выдалась теплая и тихая, глубокое темно-синее небо усеяли звезды, и сияющий серп луны поднялся уже достаточно высоко. Чудесная летняя ночь как нельзя лучше помогала забыть о печальных событиях прошедшего дня. Ирен это было так нужно. Фабрика все еще молчала, а пивоварня вообще никогда не работала по ночам. Домашние животные спали, а диких, во всяком случае, не было видно. Без фонаря Ирен чувствовала себя совершенно невидимой. Она подумала, не спуститься ли к реке. В голове у нее возникла смутная идея ночного купания. Купания в реке. Фин рассказывал, как в детстве плавал в Тее[70] со своими братьями, но когда Ирен проходила мимо церкви, она услышала какой-то шум, который ее остановил. На кладбище, где сегодня похоронили Алистера, явно кто-то находился. У Ирен волосы приподнялись на голове, и она похолодела от страха. У нее мелькнула дикая мысль, что Алистер был жив, когда его хоронили, и сила, с которой ей захотелось вернуть мужа, удивила ее. Но она понимала, что этого не может быть, и тогда ей представился Алистер-кукла – безжизненная, набитая ватой. Невероятная насмешка над жизнью, гротескный манекен, каким-то образом вставший из могилы и вышедший прогуляться. Это было невозможно, но она хотела сама в этом убедиться. Дрожа всем телом и ощущая, как переливается в желудке кислое вино, Ирен миновала ворота кладбища и двинулась к куче цветов, которая отмечала место могилы. На траве она увидела человеческую фигуру, и это был явно не Алистер. Следующей дикой мыслью Ирен было то, что убийца явился на кладбище, желая насладиться делом своих рук, но затем она вспомнила, что Донни Картрайт сидит за решеткой, и в то же мгновение узнала в сидящей фигуре его сестру. Та примостилась рядом с могилой и тихо плакала. Ирен опять захотелось ускользнуть незамеченной, но при звуке ее шагов Пудинг со всхлипом обернулась.

– Кто это? – спросила она слишком громко.

– Это… миссис Хадли, – отозвалась Ирен, не подходя ближе.

Должна ли она по-прежнему называть себя Хадли, подумала Ирен, поскольку чувствовала себя не более Хадли, чем девушка, которая теперь с усилием встала перед ней на ноги.

– Пришли позлорадствовать? – спросила Пудинг.

Ее дрожавший от волнения голос не слишком соответствовал смелым словам.

– А разве у меня есть повод для злорадства? – ответила Ирен, и эти слова, похоже, на мгновение привели девушку в замешательство. В темноте белые цветы на могиле Алистера, казалось, светились. Ирен вдруг обратила внимание на сухость во рту от вина. Затем она почувствовала приступ тошноты. – Признайся честно, ведь ты не думаешь всерьез, что я имею отношение ко всему этому? Разве я ошибаюсь?

– А вот и думаю! Ох, я не знаю. Наверное, нет, – пробормотала Пудинг и потерла глаза, словно ребенок. – Убийца не Донни, вот все, что я знаю, но меня никто не слушает.

– Но… он был там, Пудинг. Он… держал в руках лопату, – проговорила Ирен так мягко, как только могла.

– Это не значит, что он убил Алистера! Он невиновен! Я знаю, вы думаете, будто я просто хочу выгородить его, но все обстоит совершенно иначе. На моего брата возводят напраслину!

– Поэтому вместо него ты решила обвинить меня?

Услышав это, Пудинг с несчастным видом повесила голову и вновь села на влажную траву.

– Я… прошу за это прощения. Я была в таком замешательстве, и я… я знаю, что вы его не любили.

– Это едва ли делает меня убийцей!

– Но как вы могли не любить Алистера? И почему вы за него вышли замуж, если не испытывали к нему никаких чувств?

Ирен ощутила, что у нее начинает болеть голова, и со вздохом уселась рядом с девушкой.

– Люди вступают в брак по разным причинам, – сказала она тихо.

– Ну, это не ответ. – Пудинг вытащила из рукава платок и высморкалась. – Его собираются казнить, нашего Донни. Вы не можете этого не знать. Если я не смогу докопаться до сути, его повесят.

– Может, и обойдется… возможно, из-за его ранения…

– Оно лишь помогает им оправдывать свои действия, – беспомощно пожала плечами Пудинг. – Вы же слышали, тот полицейский говорил о нем как о бешеной собаке, которую следует пристрелить. А он совсем не такой! Из-за того что Донни теперь стал другим, из-за того что соображает медленнее, чем раньше, и не может постоять за себя, полицейские думают, будто могут представить его тем, кем им выгодно! И пришить ему все, что угодно! Но у них ничего не выйдет, ведь это несправедливо.

– Да, ты права, – проговорила Ирен. – Но вокруг больше никого не было…

Ей на ум снова пришли все странные знаки и смутные предчувствия предшествовавших дней, и она с мучительным усилием попыталась связать воедино все известные факты.

– Никто не видел! – воскликнула Пудинг.

– Пожалуй, в этом действительно есть смысл.

– Я докопаюсь до правды. Я должна. Это же Слотерфорд. Тайны здесь не живут долго. Кто-нибудь да знает. Человек, который совершил убийство, знает, и те, кто его видел после, они тоже знают. Мне просто нужно их найти.

– Как ты это сделаешь?

– Я… я пока не знаю, – ответила Пудинг и вновь расплакалась.

Ирен почувствовала тепло, исходящее от девушки, и запах соленой влаги, когда капли слез падали на ее волосы, обрамляющие лицо. Пудинг даже теперь, в нынешнем жалком состоянии, излучала неуемную жизненную силу, и рядом с ней Ирен чувствовала себя не живым человеком из плоти и крови, а шелухой, пустой оболочкой. Она положила руку на плечо девушки и на миг сжала его.

– Пойдем в дом, посидим немного, выпьем горячего шоколада. Там уйма еды.

На кухне, где теперь не было Клары Гослинг, Ирен беспомощно уставилась на плиту, пытаясь понять, как ее растопить, куда поставить кастрюлю, чтобы вскипятить молоко, и какую кастрюлю лучше взять. Ирен открыла печную дверцу, куда, как она видела, Клара засыпала уголь, но там ничего не было видно. Лишь темнота, источающая запах сажи. Пудинг с любопытством наблюдала за ней некоторое время.

– Вы не знаете, как это делается? – недоверчиво произнесла она в конце концов. – Вы не умеете разогревать молоко?

Ирен сложила руки и вновь уставилась на плиту. Она чувствовала себя невероятно уставшей.

– Нет, – призналась она. – Я никогда не делала этого раньше.

Она не могла заставить себя поднять глаза на Пудинг, но девушка встала и, не говоря лишнего слова, принялась за дело.

– Можете принести какао и сахар? – спросила она, возвращаясь из кладовки с огромным кувшином молока. – Там сзади, справа, на верхней полке.

Вскоре кухню наполнил навевающий мысли о детстве запах кипящего молока, от которого поднимались облака белесого пара, и в мягком сиянии лампы Ирен вспомнила, как в детстве ее выпроваживали из кухни, в которой было так тепло, светло и раздавались веселые голоса, а холод и одиночество не давали ей спать. «Возвращайтесь наверх, там ваше место, мисс Ирен. Если мать застукает вас…» Слуги старались быть добрыми к ней, но они слишком хорошо знали ее родителей. Пудинг и Ирен сидели за столом друг против друга, а в углу кухни из крана мерно падали в каменную раковину капли воды.

– Ты любила Алистера, – промолвила Ирен. – Не так ли?

– Все его любили. Ну, почти все. – Девушка взглянула на Ирен. – Я знаю его всю свою жизнь. То есть я знала его всю свою жизнь… – Пудинг сглотнула.

Чтобы остановить готовые пролиться слезы, Ирен отважилась заговорить.

– Причина, по которой я его не любила, не в том, что я такая… бессердечная тварь, – сказала она, с трудом подбирая слова. Однако ночь была темной, она понятия не имела о времени, а выпитое вино сделало ее решительной и безразличной к тому, что подумает о ней девушка-конюх. – Я знаю, что… не сошлась близко ни с кем из вас. Так что, как в случае с Донни, люди вольны думать и говорить обо мне все, что им заблагорассудится. Дело не в том, что у меня нет сердца, а в том, что мое сердце… разбито.

Пудинг посмотрела на нее в изумлении, как будто речь шла о чем-то совершенно небывалом.

– Разбито? – повторила она.

Ирен кивнула. Глаза девушки стали похожи на автомобильные фары. Ирен наклонилась вперед. Радость и ужас оттого, что она заговорила о своей несчастной любви, были так сильны, что ей уже трудно было остановиться. Она ни с кем и никогда не разговаривала об этом с тех самых пор, как уехала из Лондона.

– Суперинтендант Блэкман сказал, что вы сбежали от скандала. Он сказал, что вы женщина с сомнительной репутацией.

– Ну, – произнесла Ирен и почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо, – возможно, и так. Произошел скандал. И я вела себя… глупо.

– Что случилось?

– Я… я влюбилась в женатого мужчину, – призналась Ирен, и глаза у девушки стали еще шире.

– Кто он был?

– Его звали… зовут… Финли Кэмпбелл. И он был женат на женщине по имени Сирена. Она была моей подругой.

Ирен подняла глаза, желая убедиться, не станет ли Пудинг судить ее слишком строго, но та, похоже, не была к этому расположена.

– И она узнала, что вы его любите?

– Все было еще хуже. Он был несчастлив. Несчастлив в течение многих лет, так он мне сказал. Он уверял меня, будто не знал, что такое любовь, пока…

– Пока не встретил вас? – выдохнула Пудинг, и Ирен кивнула. – Как романтично.

– Сирена была подругой, но не настоящей. Звучит глупо, не так ли? Мы демонстрировали привязанность друг к другу, но лишь для отвода глаз. За этим скрывалась своего рода конкуренция, а также зависть и неприязнь. У меня имелись деньги, и меня отличал, что называется, высший шик… Она же обладала легкостью и очарованием, которых мне всегда не хватало. Она околдовывала людей, практически порабощала их. Она поработила и Фина. Я говорю это не затем, чтобы оправдать случившееся.

– Что же произошло?

– У нас… начался роман. Я его так любила, что была готова с ним убежать. Я согласилась на тайное бегство, чтобы жить с ним, пока он не освободится от прежнего брака, после чего Фин обещал на мне жениться. Он дал слово, и я ни на секунду в нем не усомнилась. Это не казалось мне чем-то неправильным, потому что нас связывала настоящая любовь.

Ирен на мгновение закрыла глаза и вновь оказалась на вокзале Кингс-Кросс в застегнутом на все пуговицы пальто и с чемоданом в руке в тот не по-весеннему холодный день. Она вся дрожала от нервного возбуждения, от любви. От безумного ужаса, вызванного тем, что она делает; этот ужас не могло ослабить даже осознание правильности того, что происходит. Она больше не могла без него жить и была не в силах держать свои чувства в секрете от Сирены, родителей и друзей. Это была любовь – любовь, о которой люди говорят и читают, но которая обходит большинство из них стороной. Мимо Ирен шли женщины в мехах и шляпках, в пальто из фетра или простой серо-коричневой ткани. Спешили на работу мужчины в котелках и с кожаными чемоданчиками. Запах гари и свист готовых к отправлению паровозов, извергающих столбы дыма. Ее уши были полны отголосками разговоров, шагов и шипения пара, отражавшимися от железных стропил высоко над головой. Повсюду важно бродили голуби. Заблудившийся малыш заливался слезами, пока мать с побелевшим от страха лицом не нашла и не увела его. Вокзальные часы безразлично и неуклонно отсчитывали ход времени, и минутная стрелка с неохотным клацаньем продвигалась вперед каждые шестьдесят секунд. Ирен наблюдала за ней долгое время. Она была слишком взволнована, чтобы позавтракать, и запах, исходящий от ручных тележек с жареным арахисом, заставлял ее пустой желудок громко урчать. Ирен давно уже боролась с желанием купить пару пакетиков с орешками, один для себя, другой для Фина, но не решалась покинуть условленное место, чтобы не разминуться с ним в толпе.

Минутная стрелка часов, черная и затейливо украшенная, шла по кругу, четко выделяясь на белом фоне. Сколько раз Ирен бросала на нее взгляд, все больше замерзая, чувствуя себя голодной и напуганной? По крайней мере раз шестьдесят, прежде чем она поняла, что Фин не придет. Их поезд на Кембридж отошел от перрона позади нее, а она все стояла и провожала взглядом вагоны. После этого, продрогшая до костей, она еще долго ждала – на тот случай, если Фин просто опоздал. Впоследствии она не могла вспомнить, когда наконец покинула вокзал и, ошеломленная, побрела к дому, где Фин и Сирена снимали квартиру. Она была уверена: с ним случилось что-то ужасное. Возможно, он был тяжело ранен. Она не представляла себе никакой другой причины, которая могла его задержать. Увы, Ирен все поняла, лишь когда увидела выражение беззастенчивого триумфа на лице открывшей дверь Сирены. Та улыбнулась самой холодной улыбкой, которую когда-либо видела Ирен, и произнесла: «Какого черта ты сюда явилась?»

– Она еще что-то сказала? – спросила Пудинг, жадно ловившая каждое слово.

– Всего несколько слов, – ответила Ирен. – Она спустилась, вырвала из моих рук чемодан и выбросила его на улицу. Все мои вещи рассыпались по тротуару. Она сказала, что Фин больше не хочет меня видеть. Что моя попытка сманить его и опозорить провалилась.

– Но… вы говорили, первым в любви признался он?

– Да. Но это не имело значения.

– Разве можно было поверить тому, что она сказала! Почему он сам не вышел с вами поговорить?

– Вышел. – Все у нее внутри сжалось от этого воспоминания. Испуганный, раздавленный Фин, стыдящийся посмотреть ей в глаза. Она до сих пор понятия не имела, что случилось, как Сирена обо всем узнала, как заставила его поменять свое решение и бросить ее. Возможно, дело было в той странной власти, которую она имела над ним, поместив мужа в своего рода загон, из которого тот не мог вырваться. Но не исключено, что у нее имелось против него и другое оружие, куда более мощное. Ирен мучительно сглотнула. – Он велел мне уходить. Он просто… стоял там, пока Сирена бросала мне в лицо такие оскорбления… слова, которых я никогда раньше не слышала.

– И он вас не защищал? – возмутилась Пудинг. Ирен покачала головой. – Да он просто… ничтожество!

– Сирена оказалась ему не по зубам, вот и все. И она была его женой… да и сейчас ею является. Она рассказала всем нашим друзьям, моим родителям, всем, кого мы знали… О том, что я влюбилась в ее мужа, соблазнила его, уложила в постель, а потом пыталась заставить сбежать со мной и даже решила, что он это действительно сделает. – Ирен снова покачала головой. – Не самая лучшая версия событий, конечно.

Пудинг некоторое время обдумывала ее слова, пока Ирен допивала шоколад.

– Он не любил вас по-настоящему, – гневно заключила Пудинг. – Вот так бросить и взвалить на вас всю вину!

Если слова девушки и были сказаны в утешение, они возымели противоположный эффект.

– Нет… нет, он любил меня, – возразила Ирен. – Я в этом уверена. По крайней мере… по крайней мере, я была в этом уверена.

– Может, и любил, – смутившись, отозвалась Пудинг.

– Какое это сейчас имеет значение? Совершенно никакого. Так или иначе, он сделал свой выбор. – Ее попытка вложить в свой голос побольше смирения показалась фальшивой даже ей самой. Она вспомнила о безумной тщетной надежде, которую вино пробудило в ней совсем недавно, – надежде, что она и Фин каким-то образом помирятся.

– Значит, вы вышли замуж за Алистера… в отместку?

– В отместку? Нет, вовсе не так! Я вышла за него, потому что он попросил меня и потому что он… казался мне хорошим человеком. Алистер предложил мне жить вдали от Лондона. А у меня… не было другого выхода. Мои родители не хотели иметь со мной ничего общего и велели выйти замуж за Алистера, грозя в противном случае разорвать со мной всяческие отношения. И у меня не осталось друзей…

Она покачала головой и посмотрела на Пудинг.

– Все перечисленное не очень-то тянет на вескую причину выйти замуж, верно? – уставившись в пол и немного покраснев, проговорила Пудинг. – И кажется не слишком честным по отношению к Алистеру, – добавила она тихо.

– Ты права, – согласилась Ирен. – Но, по крайней мере, он не был в неведении. Все разворачивалось у него на глазах, он все знал, тем не менее женился на мне. Возможно, не только из-за любви, а еще из желания помочь.

– Да уж, – вздохнула Пудинг. – Это похоже на Алистера. Неудивительно, что мисс Хадли не слишком вас привечает. Бутерброды остались? Жутко хочется есть.

– Их у нас тонны, они в кладовке. Бери сама.

Пудинг вернулась к столу с серебряным блюдом, накрытым полотенцем, под которым лежали разнообразные сэндвичи – с лососем, огурцами, сыром. Она с нетерпением взяла один из них, а потом посмотрела на Ирен.

– А вы не хотите? – спросила Пудинг.

Ирен пожала плечами и взяла сэндвич с сыром, скорее из вежливости, чем оттого, что проголодалась. Но его вкус показался ей восхитительным, и желудок благодарно отозвался на угощение. Поэтому она взяла еще один.

– Как видишь, – сказала Ирен, – несмотря на то что я не любила мужа так, как он того заслуживал, у меня не было причин желать ему смерти. Он меня спас. И это был мой единственный шанс.

Пудинг кивнула.

– Полицейский сказал, что вы, возможно, соблазнили Донни и подговорили его убить мужа, – сообщила она.

– Что?

– Навряд ли он действительно так считает. Но возможно, он все-таки не исключает этого. Понимаете, мне сперва показалось, будто он поверил мне, когда я сказала, что убийца не Донни. Но он просто решил, что Донни не мог действовать в одиночку.

– Но ты ведь в это не веришь, правда? В то, что касается меня и Донни?

– Нет, – без колебаний ответила Пудинг. – Даже если бы вы были королевой Титанией[71], он все равно ради вас не причинил бы Алистеру вреда. Я… сожалею, что обвинила вас. Теперь это кажется мне глупым. Все, чего я хотела, – это дать всем понять, что убийца не Донни. Но это не сработало. Даже когда суперинтендант Блэкман предположил, что вы причастны к убийству, он все равно считал, что Донни был вашим сообщником. Похоже, мои попытки убедить полицейского в обратном оказались пустой тратой времени.

Они взяли еще по сэндвичу и некоторое время ели молча. Ирен чувствовала настоящий голод и удивлялась, как долго она обходилась без еды. С крана капало, и их мысли оставались загадкой для них обеих. Ирен посмотрела на девушку, сидящую напротив, и попыталась представить, как тяжело той пришлось в последнее время.

– Сколько тебе лет, Пудинг? – спросила она.

Пудинг слегка улыбнулась.

– Собственно, сегодня мне исполнилось шестнадцать, – сообщила она. Ее плечи поникли. – Мои родители забыли. Не то чтобы я их виню. Я сама почти забыла об этом.

– О, это… – Ирен умолкла, не желая говорить «прискорбно» или «трагично». – Это печально, – выбрала она более умеренный вариант.

– Я не думаю, что этот день рождения мне захочется вспоминать, – тихо проговорила Пудинг.

Ирен потянулась за следующим сэндвичем.

– Так вы мне поможете? – неожиданно спросила Пудинг в порыве отчаяния, и ее лицо просветлело.

– Но что я могу сделать? – с тревогой спросила Ирен, чувствуя себя плохо подготовленной к тому, чтобы стать союзницей этой девушки. Ей как-то не верилось, что она может оказаться полезной кому-либо.

– Узнать, кто на самом деле убил Алистера, конечно. И доказать невиновность моего брата.

– Но я… не знаю, как это сделать, – пробормотала Ирен, и Пудинг снова опустила плечи.

– Вот и я тоже, – прошептала она.

Они оставались за столом до тех пор, пока не съели все сэндвичи и птифуры и пока усталость не дала о себе знать. Уже начали петь птицы и небо порозовело на востоке, когда Пудинг, не раздеваясь, упала в кровать в комнате для гостей и заснула прежде, чем ее голова коснулась подушки. Ирен понаблюдала за ней какое-то время, отметив, что во сне девушка выглядела еще моложе. Кожа у нее была гладкой и прозрачной, густые локоны разметались по подушке, рот слегка приоткрылся. В ней одновременно было и что-то ангельское, и что-то земное, странная смесь сильного характера и невинности. Затем Ирен прошла в спальню, которую так недолго делила с Алистером; от вина голова у нее все еще немного кружилась, но, прежде чем уснуть, она неожиданно поняла, что теперь чувствует себя немного лучше, чем раньше.

7. Докопаться до сути

Хорошая погода стояла так долго, что ее уже начали воспринимать как должное. Не было никакой необходимости приглядываться к приметам вечером, чтобы узнать, какое наступит утро. Затяжной дождь, пролившийся в день убийства Алистера, представлялся противоестественным, так же как и сам факт его смерти. Говорили, что это был ответ природы на убийство. Теперь, однако, на нее можно было положиться. Голубое небо, высокие белые облака. Река день ото дня становилась все мельче, и ее течение замедлилось, словно она устала. Казалось, долина Байбрука притихла. Птенцы оперились, встали на крыло. Период гнездования закончился, и хор певчих птиц в рассветные часы уже не был таким дружным. Болотные бархатцы, растущие вдоль берегов реки, выглядели не такими свежими, как в начале лета. Слотерфорд изнывал от зноя. Его жителям было жарко, и они ничего не делали в спешке. Теперь, когда пора сенокоса прошла, а время убирать урожай еще не подоспело, можно было не торопиться. В прошлые времена выработка бумаги снижалась, когда уровень воды в реке падал, но сейчас, обзаведясь котлами и парогенераторами, фабрика не зависела от Байбрука и производство вернулось к обычному ритму через несколько дней после похорон Алистера. Джордж Тернер руководил повседневной работой, как и раньше, а когда возникала ситуация, в которой решение прежде принимал Алистер, приказчик советовался с Нэнси, и та позволяла ему поступить так, как он считает нужным.

Ревень, росший на задворках коттеджа Родник рядом с уборной, вымахал Пудинг по пояс, и некоторые его листья достигали двух футов в поперечнике. Их стебли стали пурпурными и слишком жесткими, чтобы их можно было употреблять в пищу. В прохладной тени под ними слизни пировали на сырых гниющих останках отмерших растений. Весь сад пересекали их серебристые следы – и улиток тоже. От хост[72] и гвоздик остались жалкие объедки. Луиза Картрайт больше не заботилась о том, чтобы продолжать войну с пожирающими цветы тварями, – однажды она собрала их в ведро, спустилась в долину и выпустила в живую изгородь, проигнорировав предложение Рут применить к ним более радикальные меры. В середине дня, когда солнце припекало сильнее всего, канюки начинали кружить над холмами, поднимаясь в восходящих воздушных потоках все выше и выше. Их едва слышные торжествующие крики доносились даже тогда, когда сами они были уже неразличимы для глаз. Это было великолепно.

Пудинг ловила себя на том, что начала представлять себе летнюю жизнь так, словно Алистер не был убит, а Донни не покидал дома, и все шло как раньше. Ей приходилось напоминать себе, что, хотя у них и в прошлом возникали проблемы, дела все-таки никогда не обстояли так плохо, как сейчас. Одиннадцать дней, прошедшие после убийства, были похожи на дурной сон, в котором знакомые вещи представали страшными и искаженными. Пудинг продолжала ждать «пробуждения», но всякий раз с отвратительной ясностью она убеждалась в реальности случившегося. Ей было больно видеть, как Слотерфорд возвращается к нормальной жизни. Шок от убийства Алистера постепенно становился частью долгой истории деревни. Это походило на камень, брошенный в Байбрук. Круги еще расходились, но вода уже сомкнулась, и река продолжала течь, как раньше, не задерживаясь ни на минуту. Люди по-прежнему только и делали, что толковали об убийстве, но постепенно такие разговоры становились обычным делом. О причастности Донни говорили в трагических тонах – молодой человек, сломленный войной. Шокирующе, ужасно, но не позорно. Миссис Гловер, отпуская ей товар в магазине, так и сказала: «Никто не обвиняет твою семью, Пудинг». Как будто Пудинг следовало поблагодарить за эти слова или ободриться. Она заплатила несколько шиллингов, причитающихся за чай и сахар, а потом ушла, не сказав ни слова. Девушка приняла решение – причем намерение ее укреплялось с каждым днем – не позволять кругам на воде исчезнуть окончательно. Пускай фабрика снова действовала и люди вернулись на работу, пускай колосья нового урожая наливались золотым зерном, пусть основной темой для разговоров становилось гадание о том, что сделает миссис Хадли с фабрикой и землей и во что это выльется для рабочих и арендаторов, но Пудинг не желала плыть по течению. Она не могла позволить мутному потоку жизни сомкнуться над головой Донни.

Потрясение, которое Пудинг испытала при аресте брата, переросло в постоянный страх: никого больше не задержали, даже никого другого не допросили, и стало совершенно ясно, что полиция уверена, будто настоящий преступник у нее в руках. Пудинг не могла смириться с тем, что жители Слотерфорда приняли как должное несправедливый арест Донни и продолжают жить дальше, как будто ничего особенного не произошло. У девушки в голове не укладывалось, как они так легко могли вычеркнуть его из своей жизни – того самого Донни, который был капитаном крикетной команды мальчиков три года подряд и который однажды вбежал в объятый пламенем сарай местного плотника, чтобы спасти одуревшего от огня и дыма старого терьера; того самого Донни, который однажды съел на спор целый поднос ларди, после чего его так пронесло, что на следующий день он не смог пойти в школу. И этот Дональд Картрайт, по их мнению, мог взять лопату и забить до смерти человека, которого знал и любил всю свою жизнь? Пудинг вспомнила вспышку белозубой улыбки Донни, брошенной им через плечо в ночном сумраке, когда он крался из дома, чтобы встретиться с Аойфой перед самой войной. Он чувствовал себя в безопасности, зная, что Пудинг его не предаст. Да, в безопасности, он не сомневался, что она любит его, обожает – и не подведет.

Пудинг старалась поменьше разговаривать с людьми, беспокоясь, что рано или поздно у нее могут вырваться злые, отчаянные и опасные слова. Она шла на работу с опущенной головой, глядя себе под ноги. Не то чтобы избегать посторонних было сложно. На самом деле ее друзья и соседи, казалось, приветствовали такое поведение и, когда она проходила мимо, останавливались и замолкали. Если бы не Хилариус, Ирен и Нэнси, Пудинг могла бы целыми днями не говорить ни с кем, кроме родителей. Но когда утром из полицейского участка в Чиппенхеме пришло сообщение, что слушание дела Донни мировым судьей будет через две недели, Пудинг поняла, что ей необходимо с кем-то поговорить. Мировому судье предстояло заслушать свидетельские показания, изучить улики против Донни и решить, за что именно он будет отправлен под суд: за убийство без злого умысла – ввиду его неполной дееспособности, недостаточного понимания тяжких последствий своего поступка и того факта, что он, вероятно, не намеревался и не планировал убивать Алистера, или за умышленное убийство, за которое его, безусловно, повесят, если признают виновным.

Две недели. Пудинг прочитала уведомление с упавшим сердцем. Ее охватила паника. У нее оставалось всего две недели, чтобы выяснить, кто на самом деле в ответе за нападение на Алистера, или, по крайней мере, вызвать достаточно подозрений, что в нем участвовал кто-то еще. Тогда полиция продолжит поиски и Донни не станут судить за умышленное убийство. Она понятия не имела, что ей следует предпринять, несмотря на предполагаемую поддержку Ирен Хадли. Всего день назад та спросила, желая помочь, что она может сделать и как собирается действовать дальше Пудинг, – притом что миссис Хадли была взрослой и на восемь лет старше. Но у девушки не было для нее ответов.

– Ну а вы сами можете что-нибудь придумать? – воскликнула она, выходя за рамки хороших манер. Ирен опустила голову и ушла с тихим извинением, из-за которого Пудинг почувствовала себя ужасно. Сейчас было двадцать восьмое июля, пятница, и в пятницу же, но одиннадцатого августа, судье предстояло решить участь ее брата.

Томас Хэнкок вертел свою шляпу в руках и выглядел крайне смущенным. Это был маленький человечек с костлявыми плечами, но большим животом при тощих ногах. Ирен дала бы ему лет шестьдесят, хотя у многих здешних жителей возраст было определить нелегко. Жизнь этих людей протекала на открытом воздухе, они работали в любую погоду, а потому их лица выглядели грубыми и обветренными с раннего возраста. Томас источал сильный звериный запах, напоминавший об овцах, которых он разводил.

– Не присядете ли вы, мистер Хэнкок? – предложила Ирен, и старик бросил полный ужаса взгляд на цветочные узоры драпировок в гостиной. Он был одет для работы на ферме: в свободную рубаху, какие носили в прошлом веке, в холщовые брюки и заскорузлые сапоги. Ирен понимала, что привела его не в ту комнату, но, когда Флоренс объявила, что пришел мистер Хэнкок, новоиспеченная хозяйка Усадебной фермы понятия не имела, кто он и что ему нужно. Ее воображение нарисовало одного из знакомых Алистера, пришедшего выразить соболезнования.

– Прошу прощения, мэм, я лучше постою, – проговорил гость с сильным местным акцентом.

Ирен прочистила горло и попыталась придумать какой-нибудь способ успокоить его, что было непросто, ибо она сама находилась на грани паники. Ирен попробовала улыбнуться, но это лишь заставило мистера Хэнкока еще больше смутиться.

– Чем я могу вам помочь?

– Только это, мэм. Вот оно что. – Он умолк и посмотрел на свои руки, в то время как Ирен мучительно размышляла, не стоит ли ей дать ему указание называть ее «миссис Хадли», а не «мэм». – Дело в том, что наш Брэндон отошел к Господу прошлой зимой, а у меня, известное дело, легкие фермера…[73] Из-за всего этого мы просрочили с арендной платой. За дом, знаете, и за землю. Только ваш муж, упокой Господь его душу, он сказал, что это не проблема, что мне не нужно волноваться об этом до конца года и заплатить, когда будет такая возможность, понимаете? – Томас бросил на нее виноватый, умоляющий взгляд и вздрогнул от хмурого встречного взгляда Ирен, которая в этот момент просто пыталась сосредоточиться и разобрать его сильный акцент. – Я знаю, мы должны платить, и я всегда делал это регулярно. У меня как раз были отложены для этого деньги, когда он… когда его не стало. Я полагаю… полагаю, что если вы продадите поместье, то такие долги, как мой, будут взысканы? – Фермер снова принялся рассматривать фетровую шляпу в руках, сильно поношенную и с засаленными полями. – Думаю, любой новый владелец захочет начать все с чистого листа, – пробормотал он.

До Ирен наконец дошло, в чем дело. Ее ужаснуло, что пожилой человек так переживает, придя к ней в буквальном смысле с шапкой в руке, чтобы униженно молить о пощаде. Она определенно чувствовала, что не имеет никакого права принимать какие-либо решения. В доме Алистера она была чужой. Произошла ужасная ошибка. Она должна была остановить его.

– Мистер Хэнкок, – начала она, покачав головой и отбросив все попытки заговорить авторитетным тоном. Проситель посмотрел на Ирен, и от страха в его глазах ее покоробило. – Вы можете и далее погашать вашу задолженность так, как договорились с моим мужем. Уверяю вас, я не буду взыскивать подобные долги.

Томас просиял:

– Значит… вы не собираетесь продавать усадьбу, мэм? И у нас не будет нового хозяина?

– Я… я могу заверить вас, что вашу семью не выгонят из дома, – подвела итог Ирен. – Я прослежу за этим лично.

– Ну, тогда… – Томас Хэнкок кивнул. – Благодарю вас, мэм. Спасибо. Вы сняли такой груз с моих плеч… Вы так же милосердны и добры, как ваш покойный муж, упокой Господь его душу, и я позабочусь о том, чтобы люди об этом узнали.

– Значит, они думают иначе? – спросила Ирен, и на лице старика появилось озадаченное выражение.

– Прошу прощения, мэм.

– Нет, вы меня не обидели. В любом случае никто не может быть столь же милосерден и добр, как Алистер, – тихо проговорила она.

– Это так, – отозвался старик. – В этих краях не было худшей потери.

Когда гость ушел, Ирен какое-то время оставалась в гостиной, предаваясь мрачным мыслям, которые начинали одолевать ее все чаще и с которыми она безуспешно пыталась бороться. От этих мыслей ее отвлекла Нэнси. Едва переступив порог комнаты, она сморщила нос:

– Вот вы где… И откуда такая ужасная вонь?

– О, ко мне заходил один из арендаторов. Томас Хэнкок.

– Старина Том? Это все объясняет, – проворчала Нэнси и пересекла гостиную, чтобы открыть окно. – Я предпочитаю не звать крестьян в дом. Они пахнут хуже, чем овчарка в дождливый день. И с чего вам вздумалось привести его сюда?

– Я не знала, кто он такой, – пожала плечами Ирен.

– Держу пари, он просил об отсрочке арендной платы.

– Мне показалось, я сделаю доброе дело, если соглашусь на это. Он казался таким… встревоженным.

– Конечно, он встревожен, потому что никогда не сможет вернуть долг. Алистер знал это, но предпочел оставить его семью в покое. Мягкий как масло, – пробормотала Нэнси, и осталось непонятным, были ли эти слова выражением одобрения или осуждения.

– Я намерена соблюдать все соглашения, которые муж заключил с арендаторами и рабочими, – сказала Ирен с куда большим жаром, чем намеревалась.

Нэнси пристально посмотрела на нее.

– Вы можете поступать так, как считаете нужным, – произнесла она с каменным выражением лица, возвращаясь к двери.

– Но ведь я поступила правильно? – проговорила Ирен ей вслед, не желая ссориться.

Нэнси повернулась к ней, и ее лицо смягчилось.

– Полагаю, что так, – ответила она и вышла.

Ирен некоторое время сидела неподвижно. Для нее вдруг стало очевидным, что истинной подоплекой ее мрачных мыслей является злость. Она только сейчас поняла, что охвачена яростью.

Она злилась на Алистера за то, что он позволил лишить себя жизни, причем совершенно безупречной. Злилась на всех людей, которые полагались на него как на источник средств к существованию. Ирен злилась на весь мир за то, что случилось, и отчасти на себя саму за то, что лежала в постели, пока убивали ее мужа. Ирен злилась, что теперь осталась одна, – как раз в тот момент, когда ей показалось, будто она действительно начинает жить сызнова. Она была зла на того, кто убил Алистера. Очень, очень зла. И именно в этот миг ей стало понятно, что убийцей был не Дональд Картрайт. Ее гнев был направлен не на него, а на какого-то другого человека, неизвестного и безликого. Его тень маячила на самом краю поля зрения – постоянно в движении, вне досягаемости, и тут же исчезала, стоило Ирен повернуть голову. Это сводило с ума. Она плотно закрыла глаза и попыталась разглядеть эту тень, постаралась сложить фрагменты мыслей, чувств и ощущений в какую-то целостную картину, но вскоре вынуждена была сдаться. К ее злости примешивалось и отчаяние, то отчаяние, которое испытывала Пудинг Картрайт из-за того, что ее брата обвинили в убийстве, а настоящему преступнику дали уйти безнаказанным. И все же, когда Пудинг два дня назад, в день похорон, попросила у нее помощи, Ирен поджала хвост и отступила. Такой она всегда и была. Ирен встала, вышла из дома и направилась на конюшню.

Она нашла Пудинг согнувшейся пополам, с зажатым между бедер копытом Проказницы. Девушка намазывала его нижнюю поверхность какой-то липкой мазью. Глаза у нее были красные, на щеках виднелись следы высохших слез.

– Здравствуй, – сказала Ирен, держась на безопасном расстоянии от лошади. – Что ты делаешь?

– У нее всегда появляются трещины на копытах, когда земля твердая, как сейчас. Вот, посмотрите сюда. Видите наросты?

– О да, – солгала Ирен.

– Мазь поможет все это смягчить. – Пудинг опустила копыто и вытерла руки тряпкой. – Вы хотели покататься верхом?

– Нет. Ну, возможно, позже. Я хотела поговорить с тобой о… о твоем брате.

При этих словах Пудинг сразу обратилась в слух.

– Я так и не дала тебе ответа, когда ты попросила помощи той ночью. Но дело в том… дело в том… – Ирен замолчала, внезапно охваченная сомнением. Ее способность к предчувствиям и богатая интуиция вполне могли оказаться самообманом. Не в силах сказать что-либо наверняка, она могла разжечь в девушке несбыточную надежду. Вовлечь ее в опасную игру. Возможно, им предстояло вмешаться в дела, которые их не касались. Как бы не вышло хуже… Ирен мысленно себя одернула. Убийство Алистера, несомненно, ее касалось. – Дело в том, что я совсем не уверена в виновности твоего брата, – закончила она.

Пудинг ахнула и невольно сделала шаг навстречу Ирен. Девушка буквально уставилась на нее, утратив дар речи.

– Но… как же ваши слова о том, что его нашли с лопатой в руках, и все такое? – произнесла она в конце концов.

– Забудь о них. Возможно, я пыталась убедить саму себя. Потому что, видишь ли, у меня бывают предчувствия. Знаю, это звучит не вполне понятно. Но я постараюсь объяснить. – И она рассказала девушке о своем двоюродном брате Гилберте, о том, как он умер, а затем вспомнила о других ситуациях, с которыми у нее были связаны подобные странные чувства. – Моя интуиция подсказывала мне что-то довольно редко, но с тех пор, как я сюда приехала, таких случаев было несколько. И каким-то образом… не знаю как, но мне сдается, все они… связаны. Связаны с тем, что случилось. – Она замолчала и попыталась прочесть мысли девушки по ее лицу. Казалось вполне вероятным, что Пудинг сочтет ее сумасшедшей. Ирен почувствовала, что ей не хватает воздуха, а сердце бешено бьется. – Все это звучит очень… странно, не так ли? – проговорила она. – Совершенная фантастика. Пожалуй, мне не следовало ничего рассказывать.

– И какие необычные ощущения у вас возникали с тех пор, как вы сюда приехали? К чему они относились? – спросила Пудинг, слегка нахмурившись.

– Первое появилось, когда мы нашли ту старую куклу в дымоходе в комнате для занятий. Оно было очень сильным. Как если бы я узнала ее. Тебе известно чувство, которое появляется, когда не сомневаешься, что видела какое-то место или какого-то человека, но хоть убей не можешь вспомнить, где и когда? Затем… затем, конечно, было очень странно, что Таннер так отреагировал на куклу, когда ее увидел. И его мать сказала, что грядут перемены… Пожалуй, это выглядело не менее значительным, правда? В конце концов перемены, безусловно, настали.

– Это так, – произнесла девушка не по годам взрослым голосом.

Затем Ирен рассказала про странный огонь в камине, горевший в жаркий день, и про то, как никто не признавался в том, что его зажег.

– Кто бы мог это сделать, если Нэнси и слуги тут ни при чем? – спросила Пудинг.

– Вот именно, – отозвалась Ирен. – В этом-то и дело. Кто? А в другой раз я почувствовала что-то необычное… – Она заколебалась. – Ну, это случилось, когда я встретила Хилариуса. Конюха. И непонятное ощущение возникает каждый раз, когда я его вижу.

– Хилариус? – воскликнула Пудинг. – Ну, его вы упомянули зря! С Хилариусом все в порядке… он друг. Своего рода.

– Я не говорю о нем ничего плохого, Пудинг. Я просто… просто почувствовала какую-то странность. Темнота. Вот единственный способ ее описать. Как будто он отбрасывает больше тени, чем полагается.

Она умолкла, потому что Пудинг покачала головой.

– Здешние жители всегда были настроены против него, ведь он чужой, – сказала девушка.

– Не в этом дело, и я не настроена против него. Я просто пытаюсь тебе все рассказать. Я имею в виду… он мог зажечь огонь в доме, ведь он все время здесь, в конце концов.

– Присматривает за шайрами или спит, да. Готова поспорить, он ни разу не был в самом доме…

– Нет, был, – заявила Ирен с внезапной и необъяснимой уверенностью. – Извини.

– Ну что ж, – произнесла Пудинг, после чего сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. – Чашечку чая?

Ирен сидела на табуретке в сарае для хранения сбруи, пока Пудинг разводила огонь в небольшой плите и кипятила на ней чайник. В маленькой комнате сильно пахло мылом для седел, кожей и копытным маслом[74]. Ирен, одетая в юбку и блузку, чувствовала себя здесь пришелицей из другого мира. Она неловко положила ногу на ногу, обхватила руками колено и смотрела, как Пудинг накладывает чайной ложечкой заварку в коричневый чайничек со сколом.

– Я не думала, что вы действительно захотите помочь, – сказала Пудинг, не поднимая глаз. – Я спросила только… из-за того, что все было так плохо. Но вы первая, кто сказал, что верит в невиновность Донни. – Она посмотрела на Ирен. В ее глазах читалась немыслимая смесь надежды и страха. – Даже старый Джем и Нэнси… Они очень сожалеют, но тоже думают, что Алистера убил он.

– Помимо всего прочего, у него не было, насколько я знаю, никаких причин это делать, – проговорила Ирен. – И у него не было причины терять самообладание.

– Вот именно! – страстно воскликнула Пудинг. – Нужно найти мотив, это мне и суперинтендант сказал, только тогда можно быть уверенным, что пойман настоящий преступник. Но полицейские решили, что Донни мотив не нужен, а это не так! Не так! Мой брат никогда бы не напал… без причины! И я знаю, Алистер… я имею в виду, мистер Хадли… никогда не упрекнул бы Донни из-за розового куста. Он мне сам об этом говорил. Так что Донни…

– Пудинг, – сказала Ирен, чтобы ее остановить. – Пудинг, довольно. Нет необходимости убеждать меня.

– Простите… – Пудинг глубоко вздохнула, и Ирен стало понятно, какая сила воли живет в этой юной девушке, помогая переносить все невзгоды. А потом ее охватил стыд от мысли, что сама она совершенно сломалась перед лицом собственных несчастий. Сломалась, превратившись в бесхребетную куклу.

– Ничего, все в порядке. Если мы узнаем, кто хотел его смерти и почему, тогда… ну, тогда мы обязательно сможем найти убийцу.

– Но как нам это узнать? Такого человека здесь нет! Алистера любили все.

– Очевидно, не все, – тихо проговорила Ирен. Повисла тревожная пауза, после которой она продолжила: – Первым приходит в голову мистер Таннер. Он определенно казался… расстроенным чем-то, когда мы видели его дома. Сильно расстроенным. И он, судя по всему, очень жесток.

– Ужасно жесток! – воскликнула Пудинг, яростно терзая ложечкой чаинки в заварочном чайнике. – Но у него есть алиби, помните?

– Да, я об этом слышала. Но ведь отсюда до Биддстона не очень далеко, верно? Разве он не мог побывать в Слотерфорде после того, как его уложили спать, и вернуться до того, как его пришли будить утром?

– У него для этого было достаточно времени. Но хозяин паба заявил, что Таннер проспал у него в сарае всю ночь и был мертвецки пьян.

– Но он ведь не наблюдал за ним всю ночь, не так ли? Я имею в виду, Таннер был в сарае один. И никто за ним не присматривал.

– И вправду.

Ирен приняла дымящуюся кружку черного чая, темного и горького от особого способа заварки. Она сделала небольшой глоток и вспомнила ужасное утро смерти Алистера. Странная тишина в доме, от которой у нее покалывало кожу, серая завеса дождя за окном, чувство разочарования, порожденное тем, что она впервые со дня свадьбы не видела мужа прежде, чем он ушел на весь день. От этих мыслей у нее встал комок в горле, и Ирен ощутила новую вспышку гнева.

– В то утро, когда был убит Алистер, шел сильный дождь, – вспомнила она.

– Да. Ну и что? – отозвалась Пудинг.

– Ну а вдруг Таннер только притворялся, что пьянствует, и рано утром подкрался к фабрике, напал на Алистера, а затем вернулся в сарай, чтобы создать себе алиби…

– Он бы промок насквозь!

– Вот именно. Во всяком случае, промокли бы его сапоги, даже если у него был плащ, от которого он каким-то образом избавился.

– Значит… если он был мокрым еще до того, как Боб Уокер утром выгнал его на улицу…

– Тогда его алиби становится не таким уж железным, – заключила Ирен.

Пудинг на мгновение замолчала, а затем резко поставила кружку, расплескав содержимое.

– Давайте отправимся в Биддстон и обо всем расспросим хозяина паба. – Она встала и подтянула бриджи.

– Как, прямо сейчас? – удивленно спросила Ирен.

– Ну а когда же еще? – ответила Пудинг.

Ирен задумалась на мгновение, но затем постаралась побороть свои страхи и тоже поднялась на ноги.

Пудинг в мгновение ока запрягла в двуколку Данди, и тот повез их в Биддстон с безразличием, рожденным долгой практикой, бойко семеня ногами по Хэмской дороге, на которую они свернули, покинув Слотерфорд и поднявшись по крутому склону холма. Ирен не покидало тревожное чувство, будто она перешла границы дозволенного и участвует в своего рода обмане, но Пудинг смотрела поверх ушей пони с непреклонной решимостью и цокала языком всякий раз, когда конек замедлял шаг. Ирен взглянула на аллею, ведущую в Биддстон-Холл, когда они проезжали мимо, но не увидела никого из семейства Маккинли. Они, возможно, уехали сразу после похорон в какое-нибудь место, где было меньше горестных воспоминаний. На память пришел восторженный ответ Коры на туманное письмо, которое Ирен отправила ей по совету Алистера, и о несбывшейся поездке на море к кузине Амелии. На нее не хватило времени, но, возможно, если бы она состоялась, они могли бы стать подругами, несмотря на то что произошло дальше. Хотя не исключена вероятность, что Кора была просто еще одним человеком, который любил Алистера больше, чем Ирен, еще одним человеком, чья скорбь была более глубокой, чем ее собственная.

Паб «Белая лошадь» находился в кособоком здании с белеными стенами в центре Биддстона, рядом с лужайкой и утиным прудом. Приближался полдень. Несколько человек с местной лесопилки сидели за стоящими на свежем воздухе столиками, прихлебывая из кружек темное пиво и вычесывая из волос мелкие щепки. Пудинг и Ирен привлекли к себе любопытные взгляды, и Ирен представила, как они выглядят со стороны, – она сама в одежде, меньше всего подходящей для пивной, то есть разодетая в пух и прах, и Пудинг, хмурая и грязная, с грудью настолько крепкой, что пуговицы рубашки, казалось, вот-вот должны были отлететь от нее. Ирен изо всех сил старалась подавить смущение. Они нашли Боба Уокера, хозяина заведения, во дворе, куда выходили окна сдаваемых внаем комнат. Он направлялся в сторону уборной, держа в руках стопку газет. Этот человек был высок и дороден, его длинные руки напоминали весла, плечи сутулились, белокурые волосы редели на макушке, а щеки утопали в больших жестких бакенбардах.

– Да? Чем могу помочь, леди? – завидев их, спросил он с сильным местным акцентом. Его нижние зубы выпирали вперед, оттопыривая губу и придавая хозяину паба глуповатый вид, но вместе с тем он казался достаточно дружелюбным. Ирен и Пудинг обменялись взглядами, и Ирен поняла, что должна заговорить первой.

– Ах да! Как поживаете? Меня зовут Ирен Хадли, а это… Пудинг Картрайт, – проговорила она, вдруг осознав, что до сих пор не знает настоящего имени девушки.

– Дочка доктора, – кивнул Боб, и его двойной подбородок заколыхался. – А вы, похоже, теперь вдова, поди так? – Он покачал головой. – Страшное дело.

– Да. Именно так. – Ирен ненавидела свой голос, превращающий все слова в пустые фитюльки. Только теперь она поняла, как сильно напоминает он голос ее матери. – Мы хотели бы поговорить с вами немного, мистер Уокер, – поспешно добавила она, – о мистере Таннере и о том, как он… побывал у вас в последний раз. В ночь перед… происшествием на фабрике.

Услышав это, Боб положил газеты на землю и скрестил руки, вид у него был смущенный.

– Вот как? – отозвался он.

– Да. Дело в том… Понимаете, мы хотели спросить, совершенно ли вы уверены, что мистер Таннер был так пьян, как казался.

– Тот полицейский, темноволосый парень, он спросил меня то же самое. Я скажу вам, как ответил и ему. Таннер выпил достаточно, чтобы свалиться замертво. Он провел здесь весь день. Грустил о чем-то, как мне показалось. Я даже видел, как он плакал, хотя в подобное не поверит ни одна душа.

– Но ведь он человек, умеющий пить, не так ли?

– Это правда, так и есть. Самый ценный клиент, – сказал Боб с усмешкой.

– Но разве обычно он бывает не в «Белом олене», в Форде? – спросила Пудинг.

– И тут и там, по очереди. Он пьет здесь, когда там с кем-нибудь подерется и его перестают пускать в паб, а когда его простят, снова пьет в «Олене».

– Мистер Уокер, не могли бы вы вспомнить вот что… Когда вы пришли, чтобы выгнать его утром… он был мокрый? – спросила Ирен.

При этом вопросе Боб перестал сутулиться, и на его лице снова появилось смущенное выражение.

– К чему вам знать об этом? – строго проговорил он. – Коли человек обделается, либо…

– О нет! Не в этом смысле, – поспешно перебила его Ирен.

– Был ли он мокрым из-за дождя! – вставила Пудинг.

– Я чего-то вас не пойму.

– Простите меня, мистер Уокер, – взволнованно извинилась Ирен. – Я знаю, этот вопрос покажется очень странным. Но когда вы пришли утром, чтобы выпроводить мистера Таннера, были ли его одежда, ботинки… или, возможно, волосы… влажными, как будто он был под дождем?

– Но он не был под дождем. Он спал в сарае, чисто младенец. А потом я его разбудил и выгнал.

– Да, я знаю. Но не можете ли вы вспомнить конкретно? Был ли он мокрым или сухим, я имею в виду?

– Ну… – Боб скосил взгляд на крышу своего заведения и, казалось, сильно задумался. – Теперь, когда вы об этом упомянули, я не могу вспомнить. Должно быть, он был сухим, иначе я бы решил: тут что-то неладно – и запомнил, не так ли? С другой стороны, сам-то я промок до нитки, пока шел к сараю, дождь даже затекал под его дверь, а потому, наверно, если бы он тоже был мокрым, то я бы и внимания на это не обратил. – Он продолжал смотреть на крышу, силясь вспомнить, но никаких дополнительных результатов это не принесло.

– Так… как же было на самом деле? – спросила Пудинг.

– Я не могу сказать, – признался Боб.

Пудинг немного сникла.

– Но если б меня приперли к стенке, я бы сказал, что он был сухим. Дело в том, что он не сдвинулся ни на дюйм с того места, на которое я его положил накануне вечером. Я так понимаю, вы хотите знать именно это? – Он посмотрел на них проницательным взглядом. – Вы думаете, не выскользнул ли он из сарая, чтобы сделать кой-какое темное дело, и не вернулся ли назад, чтобы я дал ему алиби?

– Ну… да. Только, пожалуйста, не говорите никому, что мы об этом допытывались, – попросила Ирен, чувствуя, как у нее учащается пульс.

Только сейчас она поняла, как сильно боится Таннера. Так сильно, что при мысли о нем у нее сводит живот. Боб Уокер осторожно кивнул:

– Насколько я могу судить, миссис Хадли, он был здесь все время.

Поездка домой оказалась куда более неторопливой. Пудинг позволяла Данди бездельничать, так что пони время от времени останавливался полакомиться листьями из живой изгороди. Похоже, девушке совсем не хотелось возвращаться на ферму.

– Что ж, сдается мне, мистер Уокер сказал правду, – проговорила наконец Ирен, нарушая долгое молчание, которое становилось тягостным. – Такое впечатление, что ложным алиби здесь не пахнет.

– Да, – хмуро согласилась Пудинг. – К тому же у Таннера все равно не было денег, чтобы подкупить хозяина паба. И он едва ли мог ему угрожать. Боб такой огромный, настоящая глыба.

– Значит… остается вопрос: когда начался дождь? – закинула удочку Ирен. – Я имею в виду, если он начался после того, как Алистер был убит, тогда не имеет значения, был Таннер мокрым или сухим.

– В таком случае это не может служить доказательством, покидал он сарай или нет.

– Верно. Однако если… если дождь начался лишь после смерти Алистера, тот факт, что Таннер остался сухим, все равно означает, что он мог попасть рано утром в Слотерфорд, а затем вернуться в Биддстон.

– Наверное, да, – сказала Пудинг, и Ирен сдалась. Этого было недостаточно, и Пудинг ясно это понимала.

Белая полоса дороги сияла впереди них на солнце и клубилась пылью позади стенхоупа. Небо было ярким до боли в глазах. Прямо над их головами на невероятной высоте проплывало несколько небольших облачков. От постоянной необходимости щуриться у Ирен разболелась голова. Ей хотелось как-нибудь приободрить Пудинг или развеселить ее. Но как это сделать, пока брат девушки за решеткой? Жизнь Пудинг тоже могла быть навсегда разрушена человеком, укравшим у них Алистера.

– Ну, в любом случае мы все еще не поняли его мотива, – сказала она с отчаянием в голосе. – Почему бы нам не пойти и не поговорить с приказчиком на фабрике о его увольнении?

При этих словах Пудинг немного расправила плечи и посмотрела на нее.

– Отличная идея! Но мне нужно вернуться и увести Хохолка с пастбища, а то он съест столько травы, что лопнет. Собственно, это надо было сделать еще до отъезда. И Данди нужно хорошенько обтереть, сегодня чертовски жарко…

– Ну… тогда пойду я, – пробормотала Ирен. Трудно было придумать что-то еще более неприятное, чем перспектива отправиться на фабрику в полном одиночестве и оказаться на том самом месте, где был убит Алистер, тем не менее Ирен не стала делать себе поблажку. – Посмотрю, что можно узнать, – добавила она.

– Хорошо. Тогда я высажу вас у фабрики, – проговорила Пудинг.

Момент, когда она взошла на крыльцо конторы, оказался для нее поистине кошмарным. Ирен остановилась у двери старого фермерского дома, зажатая между жалящими взглядами рабочих во дворе позади и наполненной ужасом смерти комнатой перед ней. Она долго стояла с опущенными глазами и бешено бьющимся сердцем, не в состоянии идти ни вперед, ни назад. Фабричные машины наполняли грохотом всю округу. Воздух пах копотью, металлом и рекой. Ирен знала, что у всех накопилось к ней много вопросов. Продаст ли она фабрику, место их работы, дома и землю? Что она собирается делать? Какой станет жизнь отныне и что принесут им грядущие перемены? Ирен казалось, что ее обвиняли во всем, хотя она не могла знать, так это было в реальности или происходило только в ее собственном воображении. Это ощущение походило на готовый вот-вот обрушиться гребень огромной волны, вознесшейся над ее головой, и оно подавило злость, в которой Ирен черпала силы. Когда дверь конторы открылась, она едва не отпрыгнула в сторону. Вышел Джордж Тернер, приказчик, с обеспокоенным лицом.

– Миссис Хадли? У вас все в порядке? – спросил он.

– Да. То есть нет, совсем нет, – ответила Ирен.

Джордж любезно кивнул:

– Почему бы вам не уйти с этого солнцепека? Пройдите в контору. Одна из работниц только что принесла кувшин холодного чая из столовой, и я должен сказать, что он не так уж плох.

Он взял Ирен под локоть и повел в дом.

– Спасибо.

Ирен не могла удержаться от того, чтобы не взглянуть на то место, где в прошлый раз видела Алистера, лежащего мертвым. Джордж сказал еще что-то, но стук в висках заглушил его слова. Пока ее глаза изо всех сил пытались вглядеться в царящий в комнате полумрак и привыкнуть к нему, ей на мгновение показалось, будто на полу осталась серая тень, пятно тьмы, которое, возможно, все еще было телом убитого или почерневшей коркой его крови.

В мгновение ока ее вновь посетила мысль об Алистере-кукле, о корнях растений и обитающих в земле существах, которые теперь обоснуются в том, что осталось от похороненного в земле мужа. Перед глазами все поплыло.

– Присаживайтесь, миссис Хадли.

Джордж снова коснулся ее руки, и Ирен послушно опустилась в кресло, глубоко дыша.

– У нас была мысль закрыть этот дом. Возможно, даже снести его. Снести и построить новое здание для конторы. Но я не уверен… – Он покачал головой. – Я не уверен, что мистеру Хадли это понравилось бы – разрушить ту часть фабрики, с которой она начиналась. Однако мисс Хадли сказала, что не станет возражать, если этот дом сровняют с землей.

– Правда?

Ирен не слышала, чтобы Нэнси говорила нечто подобное. Сама же она еще не задумывалась о фабрике.

– О да. Она выразилась совершенно недвусмысленно. Однако, возможно, такие решения лучше не принимать сгоряча. Для нового здания потребуются значительные капиталовложения со стороны того, кто будет владеть фабрикой, кому бы она ни досталась.

– Еще ничего не решено, – сказала Ирен более резко, чем хотела.

– Конечно, конечно, – мягко проговорил Джордж. – Выпейте-ка немного чая и расскажите, чем я могу вам помочь.

– Спасибо. Прошу прощения. Я… – Ирен постаралась взять себя в руки. – Вы очень добры. Я хотела спросить о мистере Таннере.

– Таннере? Что еще натворил этот малый?

– О, ничего такого. Ну… Я хотела спросить, был ли он уволен с фабрики? Не так давно, я имею в виду. Я знаю, что раньше его прогоняли, а потом нанимали опять. Пудинг рассказала, что видела его пьяным на работе, совсем недавно.

– Да, это так. Его действительно выставили за ворота. С тех пор прошло уже недели три.

– Понятно, – отозвалась Ирен, пытаясь сохранять нейтральный тон.

– Это был позор. Какое-то время он не пил, но потом вдруг что-то сбило его с правильного пути. Он никогда ничего не делает наполовину, этот Таннер. Одна рюмка в его случае ведет к двадцати или тридцати. Мистер Хадли сожалел, но у него не было другого выбора, кроме как выпроводить его.

– Полагаю, мистер Таннер из-за этого был очень зол.

– О да, бушевал, как обычно. Но я знаю этого человека достаточно хорошо, чтобы не сомневаться: больше всего он был зол на самого себя. Не то чтобы у него хватало совести признать это, конечно. Мистер Хадли сказал ему, что он сможет вернуться на работу, если проживет в трезвости один месяц, и…

– Что?

– Да, ему было обещано, что его возьмут обратно на фабрику, если он месяц не будет пить. Такова была договоренность, которая раньше работала неплохо. Понимаете, человеку нужна веская причина, чтобы завязать.

– Значит… с ним поступили довольно мягко? – переспросила Ирен, погруженная в свои мысли.

Джордж усмехнулся:

– Этот человек из тех, кто всегда отвергает любые проявления милосердия. Но мистер Хадли умел найти к нему подход и увидеть то доброе, что в нем есть, и так продолжалось на протяжении многих лет, хотя доброго в нем не так уж и много. Он испорченный тип, некоторые такими рождаются. Найдется ли другой хозяин, способный принимать работника обратно, снова и снова, в подобных обстоятельствах? Думаю, нет. Я сказал то же самое суперинтенданту, когда он об этом спросил. Но ваш муж был не таким, как все. Если он видел проблему или человека в беде, он брал на себя труд изменить ситуацию или хотя бы пытался это сделать.

– Да, – сказала Ирен, думая о себе, об их поспешном браке, о новой жизни, которую он хотел ей дать. На глаза у нее навернулись слезы, и в груди снова разгорелась злость.

– А почему, собственно, вы спрашиваете, миссис Хадли? Вы собираетесь отозвать сделанное Таннеру предложение?

– Что? Я не знаю, я…

– Ну, тут можно не спешить. Таннер пока не выказывает признаков того, что готов взять себя в руки.

– Боюсь, я отняла у вас чересчур много времени, мистер Тернер, – произнесла Ирен с дрожью в голосе, думая о том, как рассказать дочери доктора эту новость.

Получалось, у Таннера не только имелось твердое алиби, но и отсутствовала реальная причина мстить Алистеру. Она чувствовала, что потерпела неудачу.

– Ерунда. Ваш визит большая радость для меня, – ответил Джордж.

Он было повеселел, но улыбка вдруг соскользнула с его лица, и оно помрачнело.

– На моей совести лежит тяжелый камень, миссис Хадли, и я прошу терпеливо меня выслушать, пока… пока я не объясню, в чем дело, – сказал он хмуро. Ирен посмотрела на собеседника внимательнее и заметила тени под его глазами, а также то, что он похудел с тех пор, как она встретила его в первый раз. – Ваш муж не должен был приходить сюда так рано в день своей смерти. Он дал мне отгул, потому что моя жена… Видите ли, недавние роды дались ей… с большим трудом. Она постоянно чувствует одиночество, и у нее часто бывает подавленное настроение. – Он опустил взгляд на письменный стол. – Мистер Хадли принимал это близко к сердцу. Несколько раз я опаздывал на работу, оставаясь дома, чтобы помочь Элизабет. Вот и в тот раз он сказал, что придет пораньше вместо меня, чтобы проследить, как приступит к работе утренняя смена. – Приказчик покачал головой и внезапно сделал глубокий вдох, будто что-то мешало ему свободно дышать. – Если бы я пришел на фабрику вовремя, он не был бы здесь один в тот день. И я знаю, что никогда себя за это не прощу.

– Мистер Тернер, – сказала Ирен, беря его за руку и импульсивно сжимая ее. – Пожалуйста, не терзайте себя. Вы ни в чем не виноваты.

Вернувшись на ферму, Ирен увидела Пудинг в загоне с одной из лошадей и проскользнула в дом, не поговорив с девушкой.

Посещение фабрики еще раз подтвердило, что виновником смерти мужа был не Таннер. Если его прогоняли и снова принимали на работу раньше, то было маловероятно, что он внезапно решил ответить на нынешнее увольнение, напав на Алистера. Собственно говоря, полицейские уже опросили мистера Тернера. Так же, как они поговорили с Бобом Уокером в «Белой лошади». Пудинг и Ирен просто повторяли шаги полиции и, без сомнения, сталкивались с тем же отсутствием доказательств.

Ирен застала Нэнси в ее дальней гостиной, служившей также и кабинетом. Та сидела за письменным столом и составляла какой-то список.

– Извините за беспокойство, Нэнси, – начала Ирен рассеянно. – Не помните ли вы, в какое время начался дождь в то утро, когда убили Алистера?

– Что?! – воскликнула Нэнси так запальчиво, что Ирен похолодела, ужаснувшись бестактности своего вопроса. – С какой стати вы вообще об этом спрашиваете?

– Прошу прощения. Я не подумала.

– Но зачем вам нужно об этом знать?

– Я просто… просто вспоминала о том утре, – ответила она, инстинктивно чувствуя: Нэнси не обрадуется тому, что она пытается доказать невиновность Дональда Картрайта. Как ни странно, ее ответ Нэнси полностью удовлетворил.

– Да. Мой разум тоже играет со мной в эти игры, – проговорила Нэнси. – Что, если то, что, если это. Я считаю, лучше не потакать таким мыслям.

– Вы совершенно правы, – согласилась Ирен и повернулась, чтобы выйти.

– Дождь начался после восхода солнца. Рассвет был красным. – На этом Нэнси остановилась, ее веки затрепетали, и она сглотнула. – Я просыпаюсь с первыми петухами, как вы знаете. Было много облаков, но дождь начался только в половине седьмого.

– Так поздно? – прошептала Ирен.

– Примерно в то время, когда Алистер обычно вставал, поэтому я и предположила, что он останется в постели. Помните, я говорила, что он ужасно любил поваляться в дождливые дни.

– Помню. Он пришел на фабрику пораньше, потому что жена Джорджа Тернера заболела и тому пришлось какое-то время побыть с ней дома.

– Да. Я знаю.

– Выходит, он был там, в конторе, еще до того, как начался дождь, – проговорила Ирен, теряя всякую надежду использовать погоду, чтобы опровергнуть алиби Таннера.

– Это, знаете ли, не поможет, – сказала Нэнси. – Постоянно прокручивать случившееся в мозгу. Спрашивать себя, можно ли было предотвратить его смерть. Конечно же, можно. Но этого не произошло и никогда не произойдет.

В конце дня шайры возвратились во двор. Их массивные ноги были в пыли, соль от засохшего пота виднелась на шеях и боках. Хилариус вышел из амбара принять лошадей у возчиков, одетый, как всегда, в холщовую рубаху, без шляпы, чтобы прикрыть лысину. Несмотря на возраст, он двигался быстро, уверенно. Лошади, выполняя его молчаливую команду, выстроились у амбара, ожидая, когда с них снимут уздечки, а потом с облегчением стали мотать шеями, освобожденными от тяжелых хомутов. Ирен наблюдала за Хилариусом из маленького окна в коридоре первого этажа. Пудинг была непреклонна, считая, что в этом человеке нет ничего зловещего, но Ирен, глядя на него, не могла избавиться от тягостного чувства. Его окружала какая-то мертвенная аура, что-то давящее, тяжелое и холодное. Своего рода тень, о чем она уже говорила дочери конюха, причем более темная, нежели та, которую его жилистое тело отбрасывало на мощеный двор. Ирен не сомневалась, что старый конюх встал тем утром еще раньше, чем Нэнси, и была уверена – да, уверена, – что он заходил в дом. Она не знала, когда именно и зачем, и не понимала, отчего это важно, однако догадывалась: за этим кроется некая тайна. И он вполне мог зажечь необъяснимый огонь в гостиной Нэнси. Ирен не имела ни малейшего понятия, зачем он это сделал или что это значило. А также стоило ли обращать внимание на подобное обстоятельство.

Ирен много думала весь день и даже провела некоторое время в своем кабинете, делая кое-какие записи и пытаясь найти что-то общее между вещами, которые на первый взгляд никак не были связаны. Она вдруг осознала, что было бы жестоко взвалить на Пудинг плохие новости, не предложив ей ничего взамен. Какую-то идею, новую версию. Кроме того, она понимала, что занимается этим не только ради Пудинг. Когда утром Ирен вышла рассказать о своих тревожных размышлениях, ей впервые в жизни показалось, будто она делает что-то полезное. Ирен понимала, что, после того как она плавно перешла из-под опеки родителей в сети обманувшего ее Фина, а затем стала бременем на шее у Алистера, ей впервые приходится отвечать самой за себя. Это было приятное ощущение. И еще более приятной была мысль о том, что она наконец совершает что-то доброе и полезное для Алистера, который сделал так много хорошего для нее. Теперь, конечно, было уже поздно, слишком поздно. Но не для Картрайтов. Тем не менее, несмотря на все ее усилия, единственным плодом ее размышлений стала гипотеза, что кто-то мог заплатить Таннеру за убийство Алистера. Таннер был бедным человеком, недавно потерявшим работу, а к тому же горьким пьяницей. И пожалуй, доведенный до крайности, он мог взяться за такую работу. В этом человеке, конечно, было достаточно жесткости, как сказал Джордж, и она сама была тому свидетельницей. Но подобные рассуждения в итоге лишь возвращали их на исходную позицию – к поиску причины, по которой кто-то мог желать смерти Алистера. Ирен не хотелось рассказывать Пудинг об этом. Она боялась ее разочаровывать и сожалела, что, предложив помощь, обманула ее надежды.

На столике в коридоре Ирен с удивлением обнаружила письмо, адрес на котором был написан знакомой рукой, – впервые после ужасного письма Фина, со времени получения которого, казалось, прошли месяцы, если не годы. Не сходя с места, она поспешила его вскрыть и тут же пробежала глазами, колеблясь между счастьем и страхом, а затем пошла доложить Нэнси о том, что узнала.

За работой Пудинг постоянно подсчитывала, как много времени осталось до слушания дела Донни – сколько часов, минут и секунд. Подобно ужасному зуду, ее терзала необходимость действовать, но, как Пудинг ни старалась, она не могла придумать, что делать дальше. Как заметила Ирен после поездки в Биддстон, их следствие зашло в тупик, из которого нельзя было выбраться, пока они не смогут выяснить мотив преступника. Во время обеда Пудинг постучала в парадную дверь дома, якобы желая попросить стакан воды, а на самом деле надеясь поговорить с Ирен, но ей никто не ответил. Девушка двинулась в обход и прошла через заднюю дверь на кухню, где увидела обедающих Клару Гослинг и Флоренс, но, поскольку те встретили ее ледяным молчанием, Пудинг поспешила ретироваться. В большом амбаре она нашла лежащего на сене Хилариуса. Тот водрузил себе на лицо потрепанную шляпу и дремал в лучах солнца. Он часто спал там летом, беря с собой ужин, который Клара давала ему на тарелке, и съедал его вечером перед сном, а если у него когда-либо и были дела за воротами Усадебной фермы, то он давно уже с ними распрощался. Пудинг подумала о темноте, которую, по словам Ирен, та чувствовала вокруг него, и это показалось ей смешным. Нет, Хилариус был стариком безобидным. Пожалуй, слишком немногословным, но он всегда проявлял к ней и к своим лошадям одну только доброту и, несмотря на возраст, никогда не увиливал от работы.

Решив его разбудить, Пудинг почувствовала себя неловко, но она ничего не могла с собой поделать. Девушка взяла в руки вилы и начала с шумом убирать сено, позволяя металлическим зубцам задевать брусчатку, которой был вымощен пол.

– Смотри, как бы от искр не случился пожар, девочка, – не двигаясь, произнес Хилариус со свойственным ему необычным акцентом. – Завязывай с этим. Я слышал тебя, еще когда ты вышла из дома.

– О, привет. Сожалею, что побеспокоила, – проговорила Пудинг, садясь рядом с ним.

От него приятно пахло лошадьми и мелассой[75], которую он подмешивал в их корм.

– Сомневаюсь, – проворчал он, но откинул шляпу и посмотрел на нее без злобы. – Все беспокоишься о брате?

– Да. – Она села на руки, чтобы те не дрожали, и сгорбилась. Привычка, оставшаяся с детства. Так она казалась себе не такой большой и заметной. – Даже суперинтендант Блэкман сказал, что в каждом преступлении он всегда ищет мотив. Хотя, похоже, его не беспокоит, что у Донни нет никакого мотива. Как будто… как будто то, каков он есть, уже достаточная причина.

– А ты уверена, что это не так?

– Конечно! – сразу возмутилась она, однако Хилариус продолжал внимательно наблюдать за ней, и в морщинистых щелках его глаз сквозила такая твердость, что девушка на какое-то мгновение растерялась, прежде чем заговорила опять. – Я абсолютно уверена, Хилариус. Он подрался в прошлом году, потеряв самообладание, и действительно… поранил другого человека. Но у него был очень веский мотив – его Аойфа вышла замуж за того парня и должна была вот-вот родить первенца. Возможно, когда он бывал расстроен, то мог потерять самообладание, что вызывало… тревогу. Но он никогда, слышите, никогда не вымещал своей злости на ком-то другом.

Последовала пауза, потом Хилариус кивнул и надвинул на глаза шляпу.

– Да, – произнес он в конце концов. – Я тоже так думаю.

– Действительно? Вы со мною согласны? Вы не верите, что Алистера убил Донни? О Хилариус! Спасибо!

Без всякой разумной причины Пудинг почувствовала себя окрыленной надеждой.

– Это не вопрос благодарности. И ничего с этим не поделаешь.

– Как бы не так! Я хочу выяснить, кто на самом деле убил Алистера, понимаете? Вот я и решила спросить… Не знаете ли вы какую-нибудь причину… любую причину… по которой кто-то мог иметь зуб на мистера Хадли? Вы ведь прожили здесь дольше, чем кто-либо?

– Семьдесят годков с горкой. И в последнее время я начал чувствовать каждый из них.

– Ну вот и выходит: дольше, чем кто-то другой. Вам ничего не приходит на ум, Хилариус? Ну хоть что-то? Ирен все еще подозревает Таннера. Возможно, его кто-то нанял, но зачем?

– Нетрудно сваливать вину за все на эту семью, – неодобрительно пробурчал Хилариус. Наступила пауза. – Все, что здесь происходит, не имеет ко мне никакого отношения, – сказал он наконец. – И никогда не имело. – Старик медленно поднял голову и посмотрел на Пудинг проницательным взглядом. – У меня нет ответов на твои вопросы, девочка. Лучше оставить все как есть, не сомневайся. И скажу тебе вот что: нет ничего хорошего в том, чтобы держать в руке фрукт, смотреть на листья и на небо и ломать голову над тем, откуда он взялся и почему у него такой вкус.

– Фрукт? Что вы имеете в виду? И куда я должна смотреть?

– Смотри на корни дерева, девочка. Смотри на корни. Докопайся до сути.

Пудинг некоторое время раздумывала над его словами, почесывая нос, в который попала труха от сена. Но прежде чем она сформулировала свой следующий вопрос, Хилариус негромко захрапел, поэтому она тихо встала и вышла, оставив его спать.

Пока Пудинг шла домой, ее мысли постоянно возвращались к брату и к тому дню, когда он прибыл домой из армейского госпиталя. Все они едва не сошли с ума при виде Дональда, но изо всех сил старались не тревожить его, не толпиться вокруг и не слишком суетиться. Лицо Донни выражало удивление и недоумение, как будто сон, который он когда-то видел, вдруг оказался явью. Все четверо, включая Рут, следовали за ним по дому, который он словно открывал заново, обращая его внимание на новое – синее покрывало на его кровати и выросшую Пудинг – и на вещи, оставшиеся неизменными, то есть на все остальное.

Ожидая, когда он скажет или сделает что-нибудь, чтобы они убедились: он все еще их Донни, несмотря на ужасы, которые видел, муки, которые претерпел, и несмотря на предупреждение доктора Картрайта, что Донни стал другим, не любит, когда его обнимают, и ему нужно время, чтобы прийти в себя. Четыре настороженных человека с тревогой задерживали дыхание, надеясь скоро почувствовать себя счастливыми. Вернувшись на кухню, Донни немного нахмурился и посмотрел себе под ноги. Его правая рука нервно погладила шрам на голове, как это часто случалось вначале, затем он поднял взгляд и сказал: «А что, не найдется ли для меня чашки чая, Рут?» Рут проворчала: «Нет покоя грешникам»[76], – все выдохнули и действительно почувствовали себя счастливыми.

Звук быстрых шагов позади вернул Пудинг к действительности. Она обернулась и увидела Пита Демпси, пытавшегося ее догнать. Сердце у девушки замерло, хотя Пит не был в форме. В горле сразу же пересохло. С момента возвращения Донни она, похоже, сталкивалась с Питом только тогда, когда случалось что-то плохое. Она вспомнила, как год назад он изо всех сил пытался удержать Донни, когда тот отказывался уйти после драки и порывался ее продолжить. Она не сомневалась, что Пит не забыл о том дне: совсем недавно у него была веская причина о нем вспомнить. Наконец молодой человек догнал Пудинг и встал перед ней. Глядя на его лицо, раскрасневшееся от быстрой ходьбы, Пудинг спросила себя, считает ли он, что Алистер остался бы жив, если бы Донни посадили в тюрьму еще тогда. Она с беспокойством ждала, гадая, какие плохие новости он принес на этот раз.

– Привет, Пудинг, – сказал он, с трудом переводя дыхание.

– Здравствуйте, констебль. В чем дело?

– Я теперь не констебль, просто Пит. Я не при исполнении.

Он улыбнулся, как будто это могло показаться смешным, но тут же снова стал серьезным, когда Пудинг не улыбнулась ему в ответ.

– Есть что-то новое в деле?

Пудинг, похоже, ничего не могла сделать со своим голосом. Он оставался тусклым и безжизненным, хотя привлечь на свою сторону полицейского было бы совсем неплохо. Впрочем, лукавить не имело смысла. Она знала Пита с тех пор, как они были детьми. Он всегда был среди ватаги ее сверстников, хотя и на несколько лет старше их. Однажды она видела, как Пита стошнило на собственные ботинки, когда другой мальчик подначил его съесть лягушачью икру из пруда, и он оказался достаточно глуп, чтобы это сделать. Пит знал Донни с детства, побаивался его, потому что тот был выше и старше, и уважал за то, как ревностно тот защищал сестру. Теперь Пит представлял закон, что было достаточно странно само по себе, он обладал властью над Донни и остальными, и Пудинг не знала, как себя с ним вести. Она чувствовала себя не в своей тарелке и была до крайности смущена.

Пит снял кепку и взъерошил пальцами свои потные волосы. Выглядел он озадаченно.

– Нет. Боюсь, ничего нового, – проговорил он.

– Но вы, по крайней мере, делаете свое дело и ищете настоящего убийцу? – спросила она, стесняясь посмотреть ему в глаза.

– Что мы делаем? – переспросил Пит озабоченно и нахмурился. Затем он неловко отвернулся.

Некоторое время они молчали.

– Что ж, тогда я пойду домой, – сказала Пудинг.

– Пудинг, подожди. – Пит протянул руку, чтобы ее остановить. – С тех пор как все началось, мне очень хотелось сказать… сказать, что я сожалею. Я имею в виду… Я знаю, у тебя и так достаточно проблем с больной мамой, а теперь еще это. – Он прочистил горло, и лицо девушки вспыхнуло. – Я знаю, что твой Донни значит для тебя, Пудинг. – В голосе констебля звучала нежность, чего девушка никогда от него не слышала. – Жаль, что так все закончилось. Правда жаль, – сказал он.

Пудинг все еще не могла на него смотреть. Вместо этого она разглядывала его пыльные ботинки. В отвороты его брюк попали песок и сухая трава. Пудинг собиралась сказать, что еще ничего не закончилось и она сделает все, чтобы вернуть Донни домой, но едва ли следовало говорить это представителю закона. Она сомневалась, что Пит одобрит принятое ею и Ирен решение начать собственное расследование. И девушка знала, что он лишь посмеется над предчувствиями Ирен: даже Пудинг не слишком им доверяла.

– Спасибо, – пробормотала она, и на этот раз Пит ее отпустил.

После смерти Алистера доктор Картрайт обычно возвращался в коттедж Родник до того, как Пудинг заканчивала работу. У него стало меньше пациентов, и прежде это обрадовало бы Пудинг. Она была бы по-настоящему счастлива, что ему не нужно никуда спешить и он может проводить больше времени дома. Но он никогда не чувствовал себя хозяином в собственном саду – разве что время от времени садился в шезлонг на лужайке, чтобы почитать газету. Сад всегда был владением Луизы, а потому доктор просто слонялся по комнатам, маясь от безделья. Он был настолько вялым и выглядел таким потерянным и уставшим, что Пудинг, возвращаясь домой, почти боялась увидеть его за кухонным столом. Довольно часто он вообще ничего не делал – не читал газету, не листал медицинских журналов, не выписывал счета, не оформлял фармацевтические заказы, не слушал радио, не чинил какой-нибудь маленький механизм, не менял иглу в примусе, не пил чай, не смазывал цепь своего велосипеда, засучив рукава и засунув тряпку себе за подтяжки. Просто сидел. Так же как это делал Донни, пока его не арестовали. Казалось, он все больше сдувался с каждым прошедшим днем и с каждой новой дурной вестью – например, когда объявили дату слушания дела Донни. Пудинг разрывалась между желанием, зарыдав, броситься в объятия отца и опасением, что ему теперь не под силу выносить подобные сцены. Вместо этого Пудинг заваривала ему чай, отрезала кусок испеченного Рут пирога и, похлопав отца по плечу, шла заниматься домашними делами до самого ужина.

Рут проявляла стойкость. Несмотря на то что эта немолодая женщина слыла мастерицей передавать сплетни и сама любила их послушать, она сохраняла свою преданность Картрайтам с демонстративным вызовом, и адресованные им стрелы отскакивали от нее, как от закованного в броню латника.

– Большинство людей ничего не знает, – загадочно сказала она, когда Пудинг поблагодарила ее за то, что она осталась. Рут открывала дверь гостям со сложенными руками, с клетчатым платком на голове и грозным выражением на некрасивом лице. Пришедшие едва отваживались войти. Впрочем, визитеров было немного – люди привыкли обходить их дом стороной, зная, что Луиза Картрайт нездорова. Пудинг не сомневалась, что, если бы Рут их бросила, все могло бы быть намного хуже. Наверно, они все умерли бы с голоду, так как сама Пудинг была ужасным поваром и ничего не умела готовить, кроме тостов и яичницы. Впрочем, нельзя сказать, чтобы у кого-то был аппетит – есть не хотелось никому, и ей меньше всего. Раньше девушка находила в еде удовольствие: большие ломти фруктового хлеба[77], намазанные маслом, сэндвичи с беконом в холодное утро перед работой и клубника, купающаяся в сливках, вызывали у нее прилив бодрости и хорошего настроения. Теперь, когда перед ней ставили еду, Пудинг могла думать только о Донни в его камере в Нью-Брайдуэлле[78], жующем казенное рагу и скучающем по дому. Родители, похоже, не замечали ее состояния, и трапезы в доме Картрайтов проходили в молчании.

В тот вечер отец был еще тише, чем обычно.

– В чем дело, папа? Что-то случилось? – спросила Пудинг, когда Рут ушла домой, а мать поднялась в спальню. Доктор покачал головой, наморщив лоб. – Пожалуйста, скажи мне, – попросила девушка.

– Я говорил сегодня с коллегой, доктором Уитли из Девизеса. Его… вызвали в тюрьму к Донни, – признался отец.

Пудинг ахнула:

– Почему? С ним все в порядке? Что случилось? Он болен?

– Тсс! Твоя мать не должна слышать! Сейчас с ним все в порядке, но доктору Уитли пришлось дать ему седативное средство, чтобы он успокоился, и ему… потребовалось наложить несколько швов. – Доктор, во время разговора опускавший глаза и вертевший в руках очки, теперь поднял взгляд на дочь. Она смотрела на него, сраженная ужасом. – Ему сказали, что Донни подрался с одним из других заключенных. Он… он не мог сказать мне, из-за чего произошла потасовка…

– Но этого не может быть! Донни не стал бы лезть на рожон, и…

– Пудинг, пожалуйста, просто послушай. Драка была не особенно серьезной. Но Донни пришлось наложить швы на руку, которой он… ударил другого парня, и на голову, которую… которую он…

– Которую он что?

– Поранил сам. Когда нашего мальчика отвели обратно в камеру, он… он разбил ее о стену. Тюремщикам пришлось его связать.

Долгое время Пудинг не могла найти подходящего слова.

– Бедный, бедный Донни, – сказала она в конце концов дрожащим голосом.

– Да, – согласился отец.

– Должно быть, ему там тяжело. Невыносимо тяжело! Его там никто не понимает… Тюремщики не знают, как с ним обращаться. Ему следует позволять… заниматься своими делами в удобное время! Бьюсь об заклад, тот, другой парень, кем бы он ни был, цеплялся к Донни и вызвал его на конфликт!

– Пудинг…

– Почему он бился головой о стену? Зачем? Ему должно быть там тяжело! – Она заплакала. – Ему должны позволить вернуться домой! – прошептала Пудинг.

– Согласен, так было бы лучше. Я желаю этого больше всего на свете, моя дорогая. Он явно не в состоянии… справиться. – Доктор беспомощно покачал головой.

– Мы не можем обратиться к судье, чтобы тот разрешил ему вернуться домой? В особом порядке или что-то вроде этого! Донни не такой, как другие…

– Единственное, на что мы можем надеяться, – это на то, что мировой судья предъявит ему обвинение в непредумышленном убийстве. Тогда, возможно, ему разрешат выйти из тюрьмы под залог. Но если он попадет в новую передрягу…

– О нет! Это могут использовать против него, не так ли?

– Боюсь, что могут, Пудинг. Боюсь, что могут.

– Но это так несправедливо! Он ведь не сделал ничего плохого!

– Пудинг…

Доктор приложил ладонь к глазам и слегка покачал головой, как будто слышать слова дочери ему было невыносимо. Пудинг сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. – Ты не должен опускать руки, папа, – сказала она. – Я придумаю, как вернуть его домой. Правда. Я обещаю.

– Моя дорогая, – сказал он, грустно улыбаясь, – ты не должна давать обещаний, которые не сможешь выполнить. Особенно самой себе.

– Но я сдержу слово, – проговорила она, чувствуя, как в ней закипает что-то, похожее на гнев.

Доктор опять покачал головой:

– Мне очень жаль, что все так произошло, Пудинг, и твоя молодая жизнь всегда будет нести на себе след этого… мрачного времени. Мысль о том, насколько ты предана Дональду, согревает мое сердце. Да, согревает, но сейчас мне от этого еще тяжелее.

Сказав это, он молча ушел, чтобы помочь жене готовиться ко сну.

Пудинг провела ночь в полудреме, лишь на короткое время проваливаясь в беспокойный сон. Ее мучили мысли о ранениях Донни и о том, что в любой момент он может невольно сделать что-то такое, в результате чего навсегда останется за решеткой. Утром ее голова гудела, как будто по ней ударили мешком. Ясно мыслить было трудно, однако она быстро определилась с тем, что станет делать в первую очередь, и решила начать день с посещения мамаши Таннер. Мудрой женщины, которая знала Слотерфорд и его жителей как свои пять пальцев и предупредила Пудинг и Ирен о грядущих переменах. Никто не был ближе нее к самому Таннеру, и старая женщина, скорее всего, знала, где он находился в утро убийства.

– Ты уверена, что это хорошая идея? – спросила Ирен, когда Пудинг рассказала ей, куда хочет отправиться. – Я имею в виду… все-таки наш главный подозреваемый ее сын.

– Да, это так, – сказала Пудинг, хмурясь, – он все еще наш главный подозреваемый. Но нам не нужно говорить ей об этом, правда? Мы сделаем вид, будто понятия не имеем, что он замешан в этом деле, и, возможно, она о чем-нибудь проговорится.

– Мы? – Ирен покачала головой. – Извини, но я не могу пойти с тобой сейчас, Пудинг. Я должна поехать в Коршам. Моя мама приезжает. Наконец-то. – В словах Ирен явно чувствовалось двойное дно, однако в чем там дело, Пудинг понять не могла. – Она никогда не встает рано, и если ты продержишься до завтра, то, возможно…

– Нет! – выдохнула Пудинг, думая о том, как Донни бьется головой о стены тюремной камеры. Она собиралась рассказать об этом Ирен, но не захотела возбуждать в ней подозрение, будто Донни совсем себя не контролирует. – Я хочу сказать, все в порядке, я могу пойти одна. Как говорят, куй железо, пока горячо.

– Удачи. Не забывай о тактичности, ладно? – произнесла Ирен неуверенным голосом.

Пудинг кивнула, но больше не смогла выдавить из себя ни слова. Донни от ее тактичности толку было немного. Она быстро проверила, все ли в порядке с лошадьми, накормила их, а затем наполнила корыто водой, горя желанием поскорей покинуть ферму и отправиться вниз по склону. Когда она делала для брата хоть что-то, Пудинг еще как-то держалась. Она чувствовала, что может дышать, несмотря на страх, ужас и зияющую прореху в мире, в котором когда-то был Алистер. Когда же девушка ничего не делала, ей казалось, будто она тонет.

Когда Пудинг постучала в дверь коттеджа Соломенная Крыша, внутри послышались торопливые звуки: скрип деревянного пола, шаги по лестнице, приглушенный шепот. Потом дверь приоткрылась и в образовавшейся щели показалась Триш Таннер, жена хозяина дома. На ее лице промелькнула целая гамма чувств – сперва страха, потом огромного облегчения, затем робкой неуверенности и, наконец, почти не скрываемой вины.

– Пудинг Картрайт, – проговорила она сдержанно, оставив дверь полузакрытой.

– Здравствуйте, миссис Таннер. Сожалею, что побеспокоила вас. – Пудинг остановилась, ожидая, когда миссис Таннер скажет, что все в порядке, но та промолчала. – Гм… Нельзя ли мне войти и наскоро переговорить кое о чем с вашей матерью?

– Со свекровью. Только сейчас неподходящее время.

– Вот как… Но для меня это очень важно, – ответила Пудинг. – Можно войти? Я не отниму много времени.

– Это дочка доктора? – послышался изнутри голос мамаши Таннер. – Впусти ее, если она хочет что-то сказать.

Когда обнадеженная Пудинг улыбнулась, в глазах миссис Таннер снова вспыхнул давешний страх, и раздавшийся наверху стук заставил ее вздрогнуть. Но она открыла дверь шире и отступила в сторону.

– Тогда заходи.

– Спасибо.

Внутри стояла тишина, и Пудинг почувствовала устремленные на нее взгляды. Ощущение, будто ее разглядывают, казалось еще более явственным, чем в прошлый раз, когда она приходила с Ирен, хотя сейчас в доме было меньше детей, а дед на низкой кровати спал глубоким сном. Его челюсть отвисла, рот приоткрылся, и глазные яблоки шевелились под закрытыми веками. Окна были занавешены толстым войлоком, и неестественная темнота, казалось, еще более усиливала духоту. Пудинг заморгала, изо всех сил пытаясь разглядеть, что творится вокруг, пока ее глаза приспосабливались к царящему в комнате полумраку, и сделала глубокий вдох, чувствуя нехватку воздуха. Мамаша Таннер стояла у плиты, покинув свое кресло, и крошила какие-то корни в кастрюлю с супом, доставая их с высокой полки, уставленной банками с травами. Ее движения были быстрыми и уверенными. Пудинг уставилась на нее, вдруг осознав, что в первый раз видит ее стоящей на ногах. До сих пор ей почему-то казалось, будто мамаша Таннер не может ходить. Та бросила на девушку быстрый взгляд и озорно улыбнулась.

– Жизнь еще теплится в моих старых костях, – проговорила она.

– Да, – отозвалась Пудинг.

– Сядь. Я так и думала, что ты не заставишь себя ждать. Однако боюсь, я не смогу сообщить тебе что-то радостное.

– О!

– И все равно спрашивай.

Она положила большой нож, которым рубила коренья, вытерла морщинистые руки о юбку, а потом села сама.

– Трáвы для улучшения сна? Настойка, которая поможет доктору расслабиться?

– Нет-нет, ничего такого. Спасибо. – Пудинг изо всех сил пыталась разгадать причину странного тона, которым заговорила с ней мамаша Таннер. Он казался насмешливым, но только на первый взгляд, а на самом деле был очень серьезным. Как будто она что-то скрывала. – Я хотела спросить… – Пудинг, задумавшись, замолчала.

Сказать что-либо, не раскрывая своих подозрений, было непростым делом. Каким-то образом она почувствовала, что у нее есть только один шанс, и его надо использовать. Поэтому вопрос нужно было задать правильно. У стола стояла Триш Таннер, наблюдая за девушкой и без всякого стеснения слушая ее разговор со свекровью. Теперь на ее лице не было никаких чувств, кроме обычного напряжения.

– Когда мы приходили сюда с той куклой, которую нашла миссис Хадли, вы сказали, что грядут скорые перемены… Скажите, вы имели в виду смерть Алистера?

По долгой паузе, повисшей в душной темноте, Пудинг поняла, что задала правильный вопрос. Мамаша Таннер смотрела на нее внимательным взглядом. Ее глаза поблескивали в полумраке комнаты.

– Не совсем, – произнесла она наконец.

– Но что-то с ним связанное?

– Да.

– Но почему? Как?

– Не могу тебе этого сказать, девочка.

Старуха откинулась на спинку кресла, но продолжала глядеть на Пудинг не отрываясь.

– Объяснила ли вам кукла что-нибудь… связанное с Донни? Вы знали, что он… что его в чем-то обвинят, а потом арестуют?

– Нет.

На секунду в глазах мамаши Таннер показалось беспокойство, но затем она его подавила, и ее лицо стало каменным.

– После войны твой брат стал не вполне похож на себя, не так ли? Он теперь не тот, кем был раньше, – проговорила она жестким тоном.

– Но он по-прежнему мой брат! Да, возможно, он слегка… изменился. Стал немного менее способным. Но он по-прежнему Донни, с головы до ног.

– Теперь, без него, у вас, верно, поубавилось хлопот.

– Нет, совсем нет! Как вы можете так говорить? – Глаза девушки наполнились слезами. Она вдруг поняла, что, если бы жизнь была сетью, в которую можно поймать счастье, потеря Донни оставила бы в ней слишком большую дыру. У нее не было никакой надежды справиться со своими бедами, с болезнью матери и смертью Алистера без него. – Мы очень хотим вернуть его домой. На самом деле у него нежнейшая душа, что бы война с ним ни сделала! Неужто он должен был пережить ее лишь затем, чтобы его повесили… Только для того, чтобы навсегда прославиться как убийца, тогда как он совершенно другой… Это невыносимо. – Она высморкалась в измятый и грязный носовой платок и посмотрела на хранившую молчание мамашу Таннер. Она и ее невестка сверлили друг дружку глазами, то ли ожидая какого-то знака, то ли прислушиваясь. – Прошу вас, – взмолилась Пудинг. – Если вы знаете о чем-то, что могло бы ему помочь, пожалуйста, скажите мне сейчас. Даже если это всего лишь догадка или… смутная идея. Что угодно. Хилариус посоветовал мне доискиваться до сути, но я не знаю, что он имел в виду.

– Этот старый лежебока умнее, чем кажется, – заметила мамаша Таннер.

– Действительно? Почему?

– Он имел в виду, что судьбы всех, живущих в здешних краях, в долине Байбрука и в Слотерфорде, накрепко переплелись. На это ушли долгие годы. Очень долгие.

– Значит… кто-то из местных… имел зуб на Алистера? Затаил на него обиду из-за того, что произошло много лет назад?

– Вероятно, так. Может, даже из-за того, что было сделано еще до его рождения. Ты чересчур молода, чтобы понять это, девочка, но корни некоторых событий порой уходят очень глубоко. Я полагаю, ты думаешь, будто зима была давным-давно, не так ли? – Она улыбнулась. – И тебе, должно быть, кажется, будто в последнее время произошло очень многое. Но это лишь капля в море. Есть много вещей, о которых ты не имеешь никакого понятия. Вещей, которые ты никогда не поймешь. Но все в жизни происходит не случайно, особенно если речь идет о самых темных злодеяниях.

– Хватит, – обрезала Триш.

Пудинг посмотрела на жену Таннера и увидела страх в ее глазах, который не соответствовал сердитому тону ее голоса. Мамаша Таннер фыркнула.

– Все так и есть, да, – проговорила она, вставая.

– Но подождите, вы же мне ничего не сказали! – запротестовала Пудинг.

– Я сказала все, что могла. Если хочешь выручить брата, ищи причину случившегося. А теперь уходи. У тебя есть работа, которой нужно заняться, а мне надобно закончить с этим рагу. Началась уборка ячменя, и в полдень мальчики вернутся с пустыми животами.

Испытывая злость и чувство собственной бесполезности, Пудинг встала и последовала за Триш Таннер обратно к двери, где женщина на мгновение ухватила ее за руку.

– Не вороши этого, девочка, – прошептала она. – Пожалуйста. Моя свекровь не может тебе помочь, и ты лишь наживешь себе новых бед.

– Но… моя семья и так в беде, хуже которой не бывает!

– Поверь мне, бывает.

– Его повесят, моего Донни. Я не могу этого допустить.

– Попробуй, – сказала миссис Таннер, а затем попыталась закрыть дверь, но Пудинг не дала ей этого сделать, просунув ногу в щель.

– Вы знаете, кто преступник? Знаете, кто убил мистера Хадли? – прошептала она.

– Конечно нет, черт возьми! В чем ты нас обвиняешь? Вечно одна и та же старая история. Как только случается преступление, виновника непременно ищут среди Таннеров! Не приходи сюда больше и не спрашивай снова, а то тебе не поздоровится!

Она пинком отбросила ногу девушки и захлопнула дверь.

Чувствуя уверенность в том, что у здешних стен есть глаза, Пудинг поспешила через пустой двор, покрытый высохшей и растрескавшейся грязью, где запах уборной казался сильней, чем когда-либо, и единственной растительностью были пыльные крапива и плющ. Дом Таннеров всегда казался ей местом, которого следует опасаться, местом зловещего очарования. Теперь же Пудинг впервые поняла, что это самое грустное место в долине – за исключением ее собственного дома, конечно. Она некоторое время стояла на выжженной солнцем дороге и смотрела на фабрику, а над ее головой навязчиво жужжала жирная навозная муха. Пудинг видела кирпичную стену нового генераторного зала, надстроенного над первоначальным фабричным зданием, старый фермерский дом, хлева которого теперь использовали как место хранения запасных частей. Свинарники превратились в туалеты для рабочих. Она видела Байбрук, разделенный надвое: от его естественного русла отходил канал, подающий воду на мельничное колесо. Был также и третий канал: в него стекали сточные воды, прошедшие через фильтры, чтобы не загрязнять воду в реке ниже по течению. Со всем этим были связаны целые пласты жизни – те самые корни, уходящие в прошлое, в давние годы. Пудинг жалела, что Ирен не пошла с ней. Ей не хватало ее взвешенных суждений и способности внимательно слушать. Но хорошо, что мать Ирен приедет к ней в гости, подумала девушка. Наконец хоть кто-то ее навестит. Пудинг еще раз прокрутила в мозгу все сказанное, и в сухом остатке получила то, в чем сходились мнения Хилариуса и мамаши Таннер. Они думали, что причина смерти Алистера кроется в далеком прошлом. Но что это за причина и насколько далеко она запрятана в прошлом – об этом Пудинг по-прежнему не имела ни малейшего понятия.

Пудинг была на полпути к Усадебной ферме, когда в голове у нее словно зазвонил колокольчик. Особенно самые темные злодеяния. Самые темные. Пудинг как будто громом ударило. Она остановилась посреди улицы, у моста, и двум парням, которые катили груженую тележку с тряпичной фабрики, пришлось объехать девушку, когда она проигнорировала их крики. Она вздохнула, и ее легкие наполнил маслянистый дым, извергнутый двигателем. Сердце забилось так сильно, что она почувствовала, как оно стучит в ребра. Пару секунд Пудинг продолжала стоять неподвижно, ощущая, как дрожь пробегает по всему телу. Но когда это мгновенное оцепенение прошло, она повернулась и побежала домой так быстро, как только могла.

* * *

Все пять женщин на ферме Уиверн ожидали, когда разразится гроза. В качестве меры предосторожности Роуз позаботилась, чтобы ни одна из девочек не находилась в поле зрения мужа, когда она расскажет ему о беременности Клемми. Ни одна из них не имела ни малейшего представления о том, как он отреагирует на такое известие или кто станет главной мишенью его гнева. В течение целого дня работы на ферме велись почти в тишине. Все общение между сестрами и матерью сводилось к многозначительным взглядам и тайным жестам, как будто Уильям был вездесущим и мог нагрянуть в любую секунду. Как будто в тот день они стали такими же немыми, как Клемми. Погода стояла жаркая, солнце палило вовсю. Коровы стояли в тени с закрытыми глазами, вяло жуя траву. Оцепеневшие куры лежали в пыли перед курятником. Течение реки замедлилось, вода в ней была гладкой и манила прохладой.

Когда поздно вечером Уильям вышел из дома, громко захлопнув за собой дверь, все замерли. Но он зашагал вверх по крутой тропе, ведущей к Уивернской дороге, сжав руки в кулаки и распрямив плечи. Жене и дочерям осталось лишь снова в недоумении переглянуться.

– Ну, мама, что он сказал? – спросила Мэри, когда они собрались в относительной прохладе маслобойни.

Роуз озадаченно пожала плечами. Она все еще была сердита на дочерей. Те не сказали ей, что у Клемми завелся возлюбленный, и, следовательно, были виноваты в том, что та забеременела.

– Он вообще ничего не сказал. Просто промолчал, – ответила мать резко.

– Промолчал зло? Или грустно? Или как? – продолжала допытываться Джози.

Клемми стояла позади, испытывая странное чувство: она стала причиной таких тревог, притом что о ней самой не было сказано ни слова. Как будто ее беременность существовала отдельно от нее и с ней предстояло иметь дело им, а не Клемми.

На протяжении многих лет в Форде и Слотерфорде рождалось много младенцев, зачатых вне брака, и многие пары были вынуждены жениться в спешке – обычно это рассматривалось скорее как досадное обстоятельство, чем как настоящий позор. Но для Клемми все было по-другому, потому что сама Клемми была другой. Казалось очевидным, что попасть в такую беду она могла только в результате чьего-то проступка, граничащего с преступлением. Как будто сама Клемми все еще была несмышленой малышкой. Мать и сестры пробовали говорить с ней и так и эдак, чтобы убедить девушку отвести их к отцу ребенка, но Клемми просто уселась на землю, когда они попытались тащить ее силой. К концу второго дня, когда стало ясно, что взрыва, которого все ожидали от Уильяма, не произойдет, между бровями Роуз появились две морщинки. После ужина, когда небо из золотого стало серым, она выгнала девочек из кухни во двор, но те задержались на крыльце, пытаясь подслушать напряженные, приглушенные голоса родителей, доносящиеся из дома.

– Кто-то воспользовался ею. Разве ты ничего не собираешься делать, Уилл? – совершенно ясно разобрали они наконец слова матери.

Ответ Уильяма был слишком тихим, чтобы его разобрать. Джози взяла руку Клемми в свою и сжала ее. Даже Лиз выглядела обеспокоенной, почти разочарованной. Клемми хотела сказать им, что все в порядке, что она не волнуется и не боится. Илай должен придумать план, он уже составляет его и женится на ней, как только сможет. Все будет хорошо. Клемми уже любила ребенка почти так же сильно, как любила Илая, и в глубине души знала, что дитя, которое она так любит, не может принести беды.

– Мама все исправит, Клем, – сказала ей Мэри, совсем не убежденная в истинности своих слов.

«Нет ничего дурного, что следует исправлять», – хотела ответить Клемми, но не смогла.

Позже, когда Клемми собралась побродить по окрестностям, Лиз нахмурилась.

– Разве ей не следует оставаться дома? – сказала она всем, кто мог ее слышать.

– Пусть идет, если это доставит ей удовольствие. Недолго уж ей осталось разгуливать. Да и ничего хуже того, что с ней произошло, поди, не случится, разве не так? – проговорила Роуз.

Затем она покачала головой, опустила голову и закрыла лицо рукой.

Конечно же, сестры старались ее выследить. Они пробовали сделать это несколько раз, но не умели ходить по лесу тихо, а потому их попытки были обречены на провал. У них попросту не было необходимых навыков. Однажды Клемми привела их на крутой склон, к карьеру, и там проскользнула в скрытую щель, где отсиживалась, пока они не сдались. Она улыбнулась, услышав, как Мэри и Лиз тяжело дышат, запыхавшись от лазания по скалам.

– Она не могла просто исчезнуть, черт бы ее побрал, – сказала Лиз, оглядываясь вокруг, после чего сердито прокричала: – Клемми Мэтлок! Ты нам всем уже поперек горла стоишь!

В другой раз ее попыталась преследовать Роуз, но мать ходила с еще бóльшим шумом, нежели сестры, и уйти от нее было столь же легко. Клемми всегда заботилась о безопасности, прежде чем направиться на встречу с Илаем. Когда она наконец дала ему понять, что у них будет ребенок, он был ошарашен. Его челюсть комично отвисла, глаза остекленели, и он выглядел настолько смущенным, что Клемми восторженно рассмеялась. Она не сомневалась, что Илай будет счастлив, когда мысль стать отцом поселится и укоренится в нем. Она была права: он яростно сжал ее, дыша так, словно пробежал целую милю, и глаза его загорелись от дикого всплеска радости. Затем юноша внезапно отпустил ее.

– Теперь с тобой надо обращаться бережно, не так ли, моя Клем? – проговорил он. – Хотя не знаю, как у меня это получится.

Он обнял ее за талию, которая казалась еще тоньше теперь, когда бедра раздались и грудь увеличилась. Клемми покачала головой, улыбаясь. Она не воспринимала себя как хрупкую и ранимую. Она ощущала себя сильной, живой, полной энергии. Она чувствовала, что сможет защитить ребенка от всего на свете. Он был таким крошечным – Клемми еще не замечала его движений, и живот выглядел не более округлым, чем раньше. Но она знала: именно ее дитя было источником этого всплеска жизненной силы. Ребенок присвоил ее тело и готовил Клемми к тому, чтобы растить и защищать его, и она была этим совершенно довольна. Илай покрыл поцелуями все ее лицо, а затем взял голову любимой в руки и пристально посмотрел ей в глаза.

– Я не буду похож на своего отца, Клемми, – пообещал Илай. – Клянусь жизнью. Наше дитя никогда не почувствует тяжести моей руки, и я стану хорошо обращаться с вами обоими. Я сниму комнату и найду работу. Нас ждет хорошая жизнь, всех троих. Клянусь тебе. – (Клемми хотела сказать, что знает это и верит ему, но вместо слов лишь кивнула.) – Пока сохрани все в тайне, ведь нам устроят ад, если узнают… Если узнают, что отец я, – сказал он, и Клемми просияла, радуясь тому взаимопониманию между ними, благодаря которому Илай иногда забывал, что она никому ничего не может рассказать.

Этого взаимопонимания как раз не хватало на ферме Уиверн, и в особенности с Роуз, которая все время сердилась, раздражалась и делала одно предположение за другим относительно отца ребенка.

– Да успокоишься ты, наконец? И так понятно, что нет смысла пытаться заставить ее сказать, кто это был. Видать, у нее ум за разум зашел, – проворчал Уильям, глядя на дочь с грустью и досадой. И поскольку это было последнее слово мужа по данному вопросу, Роуз поняла его так, что ей предоставлено право далее поступать, как она сочтет нужным. На следующее утро она надела свое лучшее платье и соломенную шляпу с помятой голубой лентой, обычно предназначавшиеся для посещений церкви, праздника урожая и тому подобных торжественных случаев, а затем велела немой дочери также принарядиться.

– Пойдем, не тяни волынку, – сказала она Клемми, чьи молчаливые вопросы о том, куда они пойдут, остались без ответа.

У Клемми не было хорошей обуви, летом она обычно ходила босиком, но Роуз дала девушке свои туфли и заставила их надеть, игнорируя ее протесты. Затем они вышли на Уивернскую дорогу и направились в сторону Слотерфорда. Хотя Клемми подчинилась матери с видимым смирением, чувство беспокойства у нее все время росло. Как людям становится известно то или другое, часто оставалось для нее загадкой – она держалась особняком, в основном предоставленная сама себе. Но когда Роуз прошла мимо коттеджа Соломенная Крыша, даже не взглянув на него, Клемми немного успокоилась. От пота у матери между лопаток образовалось овальное пятно, и Клемми потянула ее за руку, пытаясь притормозить.

– Нет, Клем, с этим нужно разобраться, – пробормотала Роуз, думая о чем-то своем.

Когда Клемми поняла, что они идут на Усадебную ферму, она снова попыталась проявить строптивость. Но Роуз метнула в нее свирепый взгляд, который заставил ее покориться. Подойдя наконец к двери фермерского дома, они остановились. Мать принялась барабанить в нее, а девушка нервно переминалась с ноги на ногу. Пони глядел на них из конюшни, прядая ушами. Хилариус, конюх, направляясь к амбару, на ходу поднял костлявую руку в знак приветствия. Клемми в ответ также подняла ладонь, но он уже отвернулся. Затем дверь открылась, и Роуз крепко сжала руку Клемми. Экономка провела их в прохладную затхлую гостиную в дальнем конце дома. На мгновение воцарилась полная тишина. Роуз выглядела взволнованной. Ее лицо из-за быстрой ходьбы раскраснелось и стало влажным от пота, который она тщетно пыталась вытереть пальцами. Пряди вьющихся волос, таких же непослушных, как у Клемми, выбились из-под шляпки, и когда она увидела себя в покрытом желто-коричневыми пятнами зеркале над камином, то в ужасе ахнула. Они выглядели как два огородных пугала, и Роуз покраснела еще больше. Клемми пожала плечами, давая понять, что это не имеет значения, но в этот момент Нэнси Хадли вошла в комнату с обычной своей стремительностью, и Клемми слегка откинулась назад, глядя под ноги на ковер с узором из виноградных лоз и цветов, испачканный ее грязной обувью.

Нэнси закрыла за собой дверь, пересекла гостиную и уселась на одном из стульев. На ней было простое черное платье без украшений, только в безукоризненно зачесанных назад волосах красовались черепаховые гребни. Ее полное спокойствие являло собой разительный контраст с состоянием обеих посетительниц. Клемми кожей чувствовала враждебность, которую Нэнси испытывала к ним, а вернее, к ней. Ей захотелось поскорее уйти – больше, чем чего-либо другого, – и она спрашивала себя, что ее мать собирается сказать хозяйке фермы.

– Может, вы присядете? Кажется, вас зовут миссис Мэтток, не так ли? – проговорила Нэнси.

– Мэтлок, ваша милость. Роуз Мэтлок, а это моя девочка, Клемми.

Роуз явно ощущала неловкость, ее широко раскрытые глаза блуждали по комнате, и Нэнси слегка улыбнулась.

– Не называйте меня «ваша милость», – попросила она. – Просто мисс Хадли, этого будет достаточно. Да, я знаю Клемми. Она училась говорить во время уроков на фабрике. Что вас ко мне привело?

– Ну… – промямлила Роуз. Она кивнула Клемми, и они смущенно уселись бок о бок на диване. – Мне очень не хотелось вас беспокоить, но я ломаю голову над тем, что мне делать. Эта моя девочка, которую вы видите… она… нашла себе ухажера, и теперь у них будет ребенок.

– Вот оно что, – отозвалась Нэнси. – Однако в последнее время я не слышала никаких свадебных колоколов.

– Нет. Нет, никакой свадьбы еще не было.

– Она не выглядит… беременной. Вы уверены?

– О да. То есть настолько, насколько можно быть уверенной, пока у нее не начнет округляться живот.

Повисла пауза, во время которой Нэнси смотрела на них, не моргая.

– Продолжайте, миссис Мэтток, – предложила хозяйка дома ледяным тоном.

– Да, так вот. Видите ли, мисс Хадли, моя Клем не может говорить, как вы знаете, несмотря на все старания мистера Хадли, который пытался ее вылечить. Поэтому она не может сказать нам, кто ею воспользовался.

– Да, я понимаю, как трудно ей это сделать.

Последовала еще одна пауза, на протяжении которой стальной взгляд Нэнси оставался прикованным к Клемми. Роуз сглотнула, и Клемми с внезапной ясностью поняла, что могут означать слова матери и к чему та, по всей видимости, клонит. Нэнси Хадли никогда не нравились ее занятия с Алистером, и один раз она уже прогоняла Клемми от дверей фермы. Девушка встала, чтобы уйти, но Роуз потянула ее за платье и усадила обратно.

– Сиди, Клемми! Послушайте, ваша… мисс Хадли… поскольку Клемми часто носила на фабрику молоко, я все время спрашиваю себя, не там ли она встретила того парня, кем бы он ни был. Знаю, что такой вопрос было бы лучше адресовать мистеру Хадли, но поскольку это невозможно… Другие мои девочки утверждают, что у Клемми есть ухажер, но она скрывает, кто он, так что у нас нет другого способа его найти… чтобы заставить его, понимаете ли, жениться и тем самым исправить причиненное зло.

– Если он свободен и готов вступить в брак, – отметила Нэнси холодным тоном.

– Да. Вот именно, – проговорила Роуз с жалким видом, как будто не рассматривала такую возможность. – Надеюсь, вы понимаете: лишь отчаяние могло привести меня сюда, чтобы говорить о таких вещах в открытую. Но я надеюсь, вы поймете, как такое может произойти, и будете готовы… держать это дело в секрете. Не сомневаюсь, что о нашей беде в мгновение ока узнал бы весь мир, если бы я отправилась на фабрику и принялась расспрашивать там людей. Но я хотела сперва узнать, не могли бы вы нам помочь. Не знаете ли вы, кто тот негодяй. Увы, мы были слепы и не замечали того, что происходит вне нашей фермы. Но вы, вероятно, видели Клемми с каким-нибудь молодым человеком или, возможно, заприметили, как она разговаривала с одним из ваших рабочих?

В комнате повисла звенящая тишина. Клемми не смела поднять глаза. Ей было обидно слышать, как ее жизнь и любовь описывают в подобных выражениях. Не было ничего постыдного в том, что сделали она и Илай, ничего хотя бы в малейшей степени роняющего их достоинство. Во всяком случае, до этого момента. Нэнси Хадли, казалось, их история совершенно не тронула, хотя она и излучала недовольство. Растерянная Роуз настойчиво продолжала гнуть свою линию, хотя Клемми дергала мать за руку, чтобы та остановилась.

– Видите ли, он знал, что она не сможет о нем рассказать. Понимаете? Кем бы он ни был, он учитывал это и думал, будто может делать, что хочет, и погубить ее, не столкнувшись с последствиями.

– На что именно вы намекаете? – спросила Нэнси.

Глаза Роуз округлились, она покачала головой, а потом заговорила надтреснутым голосом, который звучал так, словно у нее во рту пересохло.

– Я не намекаю, ваша… мисс Хадли… Я только хотела спросить, не видели ли вы мою дочь на фабрике с кем-нибудь. Может, кто-нибудь из рабочих на фабрике говорил об этом…

Она запнулась и замолчала под холодным подозрительным взглядом Нэнси.

– Нет, – произнесла наконец Нэнси. – Я не видела ее ни с кем и ничего ни от кого не слышала. И меня вообще не интересуют грязные интрижки, которые заводят люди, занятые на фабрике. Все вы слишком привыкли к доброте и чрезмерной снисходительности Алистера. Полагаю, он действительно попытался бы вам помочь, как вы и предполагаете. Но это было бы так же неуместно, как и то, что вы решились об этом просить. И я действительно не понимаю, как мы можем вам помочь. Мне кажется, это дело вашей семьи и вам следует взяться за него самим. Возможно, с большей осторожностью, чем сегодня. Думаю, для репутации вашей семьи было бы лучше, если бы случившееся не получило огласки.

С этими словами она встала, так что Роуз и Клемми сделали то же самое.

– Но что мне теперь делать? Я о том, как найти того парня… – поспешно произнесла Роуз, предпринимая последнюю отчаянную попытку, в то время как Нэнси уже открыла им дверь.

Нэнси пристально посмотрела на Клемми, и та, смутившись, опустила глаза.

– У нас самих в данный момент хлопот более чем достаточно, миссис Мэтток, – нелюбезно проговорила Нэнси. – И я была бы вам признательна, если бы вы не стали перекладывать свои проблемы на мои плечи.

Они спускались с холма молча. Роуз шагала с такой же целеустремленностью, как и раньше, таща Клемми вперед за руку, когда та отставала. Клемми хотела сказать: «Остановись. Все в порядке, мама, не надо так волноваться». Когда они добрались до моста, Роуз повернулась к ней.

– Хватит, Клем! Почему ты все время отстаешь? – Мать вздохнула, как будто собираясь браниться и дальше, но затем, похоже, просто потеряла запал. – Разве ты не понимаешь, Клемми, в каком ты оказалась положении? – продолжила она. – Никто тебя не возьмет сейчас в жены. Кому нужен довесок в виде чужого ребенка, которого тебе сделал какой-то мошенник? Ты останешься одна. – Она покачала головой, и Клемми было тяжело видеть, какой измученной выглядит ее мать, какой испуганной и уставшей. – Возможно, отец позволит тебе остаться с нами, но я не знаю… Я просто не знаю, как быть. Он такой странный с тех пор, как погиб наш Уолтер, и мне теперь не понять, когда он начнет метать громы, а когда станет смирным, будто овечка. – Клемми попыталась взять руки матери в свои, чтобы успокоить ее, но Роуз с нетерпением оттолкнула ее ладони. – Ты должна найти способ рассказать мне, Клем. Ты должна найти способ это сделать, чтобы мы смогли либо выдать тебя замуж, либо наказать того подлеца. Это единственный выход. Согласится он, как ты думаешь? Он свободен, чтобы жениться? Пожалуйста, скажи мне, что у этого негодяя нет жены. – Клемми сразу отрицательно замотала головой, и мать слегка успокоилась. – Ну, это не так много, но хоть что-то, – вздохнула еще раз Роуз, прижав ладони к щекам.

Мягкий ветерок шелестел серебряными листьями ивы, росшей у берега реки, и доносил запах цветов. Клемми глубоко вздохнула и улыбнулась. Она не могла понять, как ее мать не замечала всей правоты, которую она чувствовала, несмотря на холодный прием, оказанный им Нэнси Хадли. Она мысленно представляла свадьбу с Илаем, и то, как Роуз станет сажать внука себе на колени, и то, как он начнет заполнять дыру, оставленную в жизни Уильяма смертью сына. Она представляла себе время, когда все будет хорошо, и ей хотелось, чтобы ее мысли передались матери. Раздраженно хмыкнув, Роуз снова двинулась в сторону фермы, на этот раз предоставив самой Клемми выбирать, с какой скоростью за ней следовать.

Затем последовало несколько спокойных дней с тихими краткими разговорами между Роуз и Уильямом. Джози, Мэри и Лиз подслушивали, стоя под окнами, у дверей и на лестнице. Клемми не вмешивалась. Она взбивала масло, створаживала молоко, переворачивала сыры и, как всегда, бродила по окрестностям, надеясь встретить Илая. Клемми ждала, что он расскажет ей, каков его план и когда они начнут жить вместе, и в то же время повсюду подмечала детенышей, родившихся у разных животных. У свиноматки был помет из двенадцати поросят, и на рассвете она видела телят оленихи, которые нетвердой походкой шли за матерью на тонких, как ходули, ногах.

Однажды ночью их семейство разбудило громкое кудахтанье. Они выглянули в окно и увидели лису, уносящую одну из их кур; а за матерью бежало трое шумных лисят. На четвертое утро атмосфера за столом, за которым семья собралась для завтрака, стала мрачной.

– В чем дело? – спросила Мэри, но никто ей не ответил.

Роуз поставила перед мужем тарелку, стукнув ею о стол. У яичницы были черные края, в то время как добавленные в нее помидоры оказались почти сырыми. Уильям посмотрел на жену, и та ответила ему вызывающим взглядом.

– Пойдем, Клемми, – сказала она, снимая фартук. – У нас назначена встреча.

Клемми послушно поднялась, хотя она понятия не имела, куда они идут и с кем им предстоит увидеться. Она заметила широко раскрытые глаза Джози и то, как ее сестры обменялись серьезными взглядами. Роуз закрыла за ними дверь – со стуком гораздо более громким, чем было необходимо.

По-видимому, их повседневная одежда была достаточно хороша для этого визита, как и босые пыльные ноги Клемми. Роуз шла со скрещенными на груди руками и опущенной головой, как будто на этот раз не хотела идти туда, куда они шли, так же как и ее дочь. Когда они добрались до дома Таннеров и Роуз, по-прежнему не поднимая головы, свернула на ведущую к нему тропинку, Клемми запаниковала. Она следовала за матерью на подгибающихся и дрожащих ногах, отчаянно пытаясь понять, каким образом был обнаружен ее секрет. Илай рассказал ей, что его отец все еще не нашел работу и бóльшую часть времени проводит дома. Молодой человек говорил об этом с тем подавленным видом, который вызывало у него общение с отцом, на его щеке красовался синяк, а костяшки на руках были сбиты в кровь после ссоры с братом. Какое-то время он не приводил ее к миссис Таннер из-за риска столкнуться с Исааком. Клемми больше не обнималась с малышами и не наслаждалась чашкой-другой крапивного чая. Невольно из ее горла вылетел скулящий звук, полный страдания и страха. Она не имела понятия, что произойдет, не знала, что скажет Роуз. Девушка только догадывалась, что все может пойти не так, как надо. Если они застанут Илая, если Роуз его обвинит прямо в глаза, Клемми не знала, что он скажет или сделает. Ей не хотелось думать, что произойдет, если дома окажется Исаак. Бедняжка закрыла глаза и судорожно вздохнула, ее сердце учащенно забилось. Мысли путались, и ей не оставалось ничего другого, как бездумно следовать за матерью. Та постучала, дверь открылась, и они вошли внутрь.

Клемми бегло осмотрела комнату, пытаясь быстрее освоиться с темнотой. Бабка Илая спала в своем кресле, а его мать сидела за колченогим столом. Больше в комнате никого не было, в доме царила тишина. Клемми вздохнула с облегчением. Миссис Таннер посмотрела на нее настороженным взглядом, в котором читался немой вопрос. Трясясь от страха, Клемми старалась не поддаваться панике, чтобы лицо не выдало ее. Девушка была в отчаянии, не зная, как дать всем понять, что она никому не говорила об Илае и ей ничего не нужно, кроме покоя. Она ощущала напряжение, которое исходило от матери, чувствовала, как ненавистно той находиться в этом месте. Но Роуз не злилась. На самом деле было что-то почти извиняющееся в том, как она стояла, сжав руки в кулаки, и ждала, когда с ней заговорят. Миссис Таннер, не вставая, жестом предложила им сесть.

– Миссис Мэтлок, – проговорила она осторожно и бросила еще один взгляд на Клемми, у которой от волнения по позвоночнику струйками стекал пот. Несчастная дрожала как осиновый лист, и ей казалось, что это заметно всем окружающим. – Я чем-то могу вам помочь?

– Она беременна, – напрямик объявила Роуз. Миссис Таннер позволила себе выказать лишь небольшое удивление. Клемми затаила дыхание, уверенная, что следующие слова матери будут об Илае. Ясное дело, она потребует брака и возмездия. Повисла пауза, и в этой оглушительной тишине, казалось, стали слышны гулкие удары ее сердца. Клемми ждала. Она могла только ждать, не зная, чем все закончится, и понятия не имея о том, что миссис Таннер или ее мать ответят. – Плод надо извести, – сказала Роуз. – Я слышала, вы знаете, как это делается.

Потребовалось время, чтобы слова матери дошли до Клемми. Когда же это произошло, они подействовали на нее с такой силой, что бедняжка вскочила со стула, повалив его на пол, и, пошатываясь, двинулась вперед, не разбирая пути, пока не наткнулась на дальнюю стену, где остановилась, в ужасе уставившись в одну точку. Роуз бросила на нее быстрый несчастный взгляд.

– Ее отец придерживается такого мнения, и с ним невозможно спорить, – сказала она, повернувшись вновь к миссис Таннер.

Клемми затрясла головой, и комната от слез поплыла у нее перед глазами. Миссис Таннер казалась опешившей. Пару секунд она хранила молчание, а потом посмотрела на Клемми, на миг встретившись с ней взглядом. Клемми увидела в нем сочувствие и что-то вроде решимости помочь. Миссис Таннер прочистила горло.

– Какой у нее срок? – спросила она.

– Маленький, – ответила Роуз. – Ребенок размером еще не больше червяка.

«Не червяк, – подумала Клемми, – а поросеночек. Мое дитя. Мое и Илая». Словно защищаясь, она обхватила руками живот и в ужасе уставилась на миссис Таннер. Та покачала головой.

– Это то, чего ты хочешь, девочка? – спросила ее миссис Таннер, и Клемми яростно замотала головой.

– Она сама не знает, чего хочет! – проговорила Роуз с дрожью в голосе. – Где ей знать! Что она собирается делать с ребенком? Уильям не примет его. Куда она собирается с ним пойти? Как она будет жить?

– Не похоже, что она хочет от него избавиться, – заметила миссис Таннер. – Я не стану вам помогать против ее воли. Это было бы неправильно.

– Неправильно? – отозвалась Роуз. – Да в этом деле все неправильно, клянусь Богом!

– Возможно, что-то исправится, если не торопить время, – осторожно заметила миссис Таннер.

– Не морочьте мне голову, лучше скажите, что делать, – попросила Роуз, качая головой.

– Посмотрите на свою дочь, миссис Мэтлок, – сказала миссис Таннер.

Роуз, похоже, не хотелось этого делать, но, повернувшись к Клемми и увидев, в каком состоянии та находится, она рухнула на свой стул, побежденная этим последним доводом.

– Но что она будет делать? Уильям ее выгонит, он это пообещал. Что тогда?

Голос ее звучал безнадежно, и Клемми всем сердцем пожелала объяснить ей все обстоятельства дела. В этот момент ей захотелось, чтобы миссис Таннер заговорила от ее имени, рассказала матери об Илае и облегчила ее страдания – если только известие, что ребенок, которого она носит, зачат одним из Таннеров, способно это сделать.

Миссис Таннер встала и подошла к шкафчику, висящему на стене. Она достала небольшой бумажный пакет и передала его Роуз.

– Возможно, вы сумеете найти способ изменить его мнение об этом, – сказала она. – Возьмите порошок. Насыпьте ему в чай или пиво.

– И что тогда произойдет? – подозрительно спросила Роуз, но в ее глазах загорелся огонек надежды.

– Снадобье… разожжет в нем огонь, скажем так. Тогда он захочет воспользоваться правами мужа, и если вы сумеете обойтись с ним как надо, это пробудит в нем чувство благодарности.

Миссис Таннер слегка улыбнулась, а Роуз покрутила пакет в пальцах.

– Прошло уже много времени с тех пор, как он хотел этого от меня, – проговорила она, покачав головой. – Он так настроен против ребенка и так упрям. Как-то не верится, что он передумает и позволит ей родить малыша в своем доме. Едва ли ей удастся его оставить.

– Но посмотрите на дочь. Посмотрите, как она держится за живот! Она уже любит этого ребенка, любит больше всего на свете. Разве вы можете заставить ее убить свое дитя?

Роуз повернулась к дочери, и Клемми увидела, как вся решимость матери растаяла.

– Ты любишь своего ребенка, моя девочка? – спросила она, и Клемми сразу кивнула, почувствовав облегчение. Роуз тяжело вздохнула, как будто ее силы были на исходе. Она встала, все еще держа бумажный пакет в руке. – Буду молить Бога, чтобы это сработало, – прошептала она. – Сколько я вам должна?

– Вы не должны ничего, – ответила миссис Таннер и повела рукой, отклоняя предложение заплатить. – Примите это снадобье в подарок, ибо вы не получили того, зачем пришли. Но возможно, вы обретете что-то получше.

Мысль об уходе с фермы Уиверн раньше никогда не приходила в голову Клемми. Впервые она возникла теперь, когда они возвращались домой. Роуз взяла руку дочери и крепко держала, не говоря ничего. Конечно, Таннеры могли принять ее и ребенка после того, как они с Илаем поженились бы, и Клемми попыталась представить себе новую жизнь среди забитых детей, испуганных женщин и вечно сердитых мужчин, в неестественной темноте, в доме, окруженном бесплодной землей. Это видение тяжким грузом легло ей на сердце. Выдернув руку, она бросилась вниз по склону к реке, под защиту деревьев.

– Клемми! Вернись! – услышала она за спиной крик Роуз, но продолжала бежать.

Крапива жалила ей щиколотки, колючки царапали кожу. Ее сопровождал запах раздавленных листьев, поднятая в воздух пыльца щекотала ноздри. Над головой вились мухи, лицо опутывала паутина, и вспугнутые птицы стремительно носились среди ветвей. Откос был крутым, и она перебегала от дерева к дереву, держась за стволы, чтобы сохранить равновесие, пока не оказалась на берегу реки, где села, опустив саднящие ноги в воду, и стала ждать, когда они онемеют от холода. Жить там, в тени Исаака Таннера, означало бы закрыться от солнца. Остановить приток воздуха. Клемми закрыла глаза и попыталась убедить себя, что ей достаточно жить с Илаем, быть его женой и иметь от него ребенка. Но сколько бы Клемми ни твердила это, она не могла заставить себя в это поверить. Она знала, каков Илай в присутствии отца. Он злился на весь мир так, что даже кровь, казалось, закипала в его жилах. Она думала об утоптанной грязи вокруг дома Таннеров, о нехватке еды, об отсутствии радости в этом доме. Она будет просыпаться каждое утро и прежде всего ощущать страх. И она знала, что не сможет этого выдержать.

Когда Клемми успокоилась, она сказала себе, что жизнь в доме Таннеров не входит в планы Илая. Этого просто не могло быть. Он презирал своего отца больше, чем кто-либо, и, конечно, не сдержался бы, когда тот поднял бы руку на Клемми, а это произошло бы непременно, поскольку всякий, кто находился под одной крышей с ним, не мог долго избегать насилия с его стороны. Это могло закончиться убийством. Могло закончиться тем, что Илая повесили бы в тюрьме Шептон-Маллет, иначе известной как Корнхилл, где не раз и раньше заканчивали свой жизненный путь другие Таннеры, виновные в чьей-либо смерти. Нет, это не входило в его планы. Клемми представляла себе их жизнь без крыши над головой, подобную той, которую он вел до встречи с ней, ночуя под живыми изгородями и в дуплах деревьев. Тогда они вконец одичают, – впрочем, уже и сейчас они наполовину дикие. Но такое существование не подойдет для ребенка. Во всяком случае, зимой. Никогда прежде она не видела и не понимала так ясно, что ферма Уиверн была местом безопасности и изобилия. Здесь всегда было тепло и сытно, особенно в зимние месяцы. Даже после того, как Уолтера не стало и часть души ее отца умерла вместе с ним. Мысль о том, чтобы уйти, была сродни сумасшедшей идее отрезать себе какую-то жизненно важную часть тела, а потом жить без нее. Когда Клемми вернулась на ферму в конце дня с ободранными ногами и саднящим от плача горлом, она наконец почувствовала страх.

Все уже легли спать, кроме Мэри. Она сидела у плиты на табуретке и чинила одну из рубашек отца. В воздухе приятно пахло сушеными цветками ромашки, которые она любила заваривать вместо чая. Когда Клемми вошла, сестра подняла глаза, но продолжила работать.

– У них была адская ссора, – доложила она, когда Клемми села напротив нее. – Джози, которая все слышала, обливалась слезами. Она такая чувствительная и нежная, чисто котенок. Даже впечатлительнее, чем ты, я думаю. – «А отец позволит мне остаться? И как насчет ребенка?» – беззвучно спросила Клемми. Мэри вздохнула: – Не знаю, Клем. Он побагровел, точно клюква. Я никогда такого не видела. Думала, его хватит удар. Мама сказала, что выгнать тебя – это все равно что убить вместе с ребенком, и этот грех останется на его совести. Это отца немного утихомирило. – Она уколола иглой палец, чертыхнулась и слизнула языком выступившую бусинку крови. – Вот и все, – сказала она, отложив рубаху в сторону. – Это пятый укол за полчаса. Пора спать. Пошли, бездельница. – Она встала, расправила плечи и подняла лампу. Над их головами раздавались скрипучие приглушенные ритмичные звуки, почти напоминающие слова. Мэри некоторое время прислушивалась, а затем грубо ухмыльнулась и бросила быстрый взгляд на сестру. – Она усердно трудится ради тебя, Клем, – сказала девушка, и Клемми кивнула, показывая, что знает.

Они поднялись по каменной лестнице так тихо, как только могли, и Клемми скрестила пальцы[79].

* * *

Уильям уже был на кухне, когда Клемми спустилась туда рано утром. Она осторожно двинулась к нему. Он выглядел уставшим, но в его лице появилось что-то более мягкое, и лишь какая-то тихая печаль затаилась в его глазах, взгляд которых стал добрым и полным сожаления, а не пустым и отрешенным, как в последние годы. Тем не менее Клемми не совсем доверяла ему, а потому, когда он подошел к ней и поднял руки, она вздрогнула. Уильям заметил, и это явно причинило ему боль. Было видно, что он винит самого себя. Он обнял дочь за плечи и сжал их, глядя на нее сверху вниз. Она ощутила тепло и тяжесть его рук через тонкую ткань своей блузки, вдыхала знакомый запах – пота, свежего белья и коров. Она чувствовала, что они стали почти чужими друг другу и что это не вязалось с остатками любви, накрепко засевшими в их душах. Затем Уильям потрепал ее по щеке – грубые, заскорузлые пальцы, кожа с въевшейся грязью.

– Что ж, оставайся здесь, девочка, – произнес он. – Но я не желаю видеть негодяя, который сделал это с тобой и не взял тебя в жены. Запомни мои слова. Если он снова начнет подбираться к тебе, я выпущу ему кишки, можешь не сомневаться.

Затем отец повернулся и вышел, не проронив больше ни слова, но Клемми еще какое-то время смотрела на дверь, которую он закрыл за собой; от ее мгновенной радости не осталось и следа.

Она работала весь день, не покидая отцовских полей, не обращая внимания на головную боль и на то, что солнце обжигало ей плечи. Клемми чувствовала себя слишком привязанной к ферме, чтобы отправиться в тот день бродить по окрестностям. Она боялась уйти. Что, если ей не позволят вернуться или она сама не сможет этого сделать? Клемми старалась не думать о будущем – где окажется она сама и малыш, что станется с Илаем. Ее мучила невозможность примирить свою семью с Илаем. Ах, если бы она могла все объяснить. Было маловероятно, что ее любимый когда-нибудь освободится из-под власти Исаака Таннера. Это он сделал ее Илая таким, каким тот стал, заставляя его совершать ужасные вещи. У Клемми не было ответов на мучившие ее вопросы, и задача найти их казалась настолько невыполнимой, что девушка не осмеливалась даже думать об этом. Она наблюдала, как пасутся коровы, хотя они вовсе не нуждались в присмотре, слушала, как те со свистом шлепают себя по бокам тонкими хвостами, отгоняя слепней. С верхнего поля фермы Уиверн, расположенного на биддстонской стороне долины, дом и хозяйственные постройки не просматривались. Местность была настолько холмистой, что они скрывались в ее складках, и виднелись только петли реки, текущей к югу. Их дом был укромным уголком в зеленом краю, таким же уединенным, как норка дикого кролика. Это было потаенное место, отрезанное от всего мира. И ничего плохого туда проникнуть не могло. И Исаак Таннер никогда не найдет их там и не сможет причинить им вреда.

Во второй половине дня, когда низкое солнце начало слепить глаза, появился Илай, отыскавший Клемми на пастбище. Она поспешно огляделась вокруг, когда он подошел, но никого из членов ее семьи не было видно. Походка Илая казалась легкой, хотя в ней чувствовалась торопливость, которой не наблюдалось прежде. Он крепко ее обнял, обдав запахом разгоряченного от быстрой ходьбы тела.

– У меня есть план, Клем! – сказал он, улыбаясь, и в этот миг Клемми поняла, что у нее тоже есть план. Она взяла его руки в свои, сплела их пальцы вместе, желая, чтобы он увидел это и понял. Но Илай был слишком взволнован, слишком напорист. – Если наши семьи нас не принимают, то почему мы должны оставаться здесь? – проговорил он резко. – Я могу навсегда распрощаться с отцом, да проклянет его Господь! У меня есть двоюродный брат в Суиндоне, который работает в литейной при локомотивном депо. Он делает паровозы, Клемми! Ты только представь! Он говорит, что там есть работа. Низкооплачиваемая, но работа, и меня готовы учить. Взять подмастерьем. Мы сможем на некоторое время поселиться у брата и его жены всего за несколько пенни, пока не найдем жилье. Я был в Суиндоне, и там здорово, Клем. Чудесный городок, оживленный, соображаешь? И там много хороших людей. Ну как, годится? – Он перевел дыхание, а затем продолжил живописать открывающиеся перед ними перспективы, так как она, конечно же, не могла сказать ему, что никогда не слышала об этом городке, не знает, где тот находится, и не хочет туда перебираться, ведь семья Клемми как раз готова их принять. Или, по крайней мере, готова принять ее, а раз так, то можно уговорить родных принять и его тоже. Наконец Илай заметил ее беспокойство и нахмурился. – Это наш шанс, Клемми. Наш шанс быть вместе и начать новую жизнь, создать собственную семью. Шанс для меня начать все заново там, где обо мне никто не знает и меня не подозревают во всех грехах те, с кем я встречаюсь. Начать с чистого листа. Эту возможность нельзя упускать. – Она отвела взгляд, но он схватил девушку за подбородок, повернул к себе ее лицо и впился в него глазами. Огонь счастья померк в них. – Ты все еще хочешь уехать со мной, Клем? – спросил он, пристально глядя на нее. – Ты все еще хочешь быть моей?

* * *

Хилариус и Ирен сидели в стенхоупе, не разговаривая, пока он вез ее из Слотерфорда до станции Коршам. Ирен словно впала в оцепенение рядом с конюхом. Она надеялась, что Пудинг не передала старику их разговор о нем. Ирен по-прежнему ощущала мрак вокруг него. Глупая фраза, вычитанная в какой-то книге, никак не давала Ирен покоя, несмотря на упорные попытки от нее избавиться: пятно смерти. Ее спутник, несмотря на лето, был одет в видавший виды кожух, от которого пахло воском и лошадьми. Ирен поглядывала на скрюченные руки старика, держащие поводья, и задавалась вопросом, есть ли в них еще достаточно силы, чтобы нанести такие ранения, какие получил Алистер. Коршам был небольшим городком с кривыми мощеными улицами, которые были застроены старыми каменными зданиями. Он был не намного больше обычной деревни, но двуколка с Усадебной фермы даже на его фоне выглядела более чем неказистой. Ирен внутренне сжалась при мысли, что скажет мать, когда им придется ехать в ней по узким пыльным дорогам, ведущим в Слотерфорд. Она пыталась уговорить Айседору Далби выйти в Чиппенхеме, так как этот город был не таким захудалым, но мать отказалась, ибо Коршам был ближе к Слотерфорду. «Ты же знаешь, как я ненавижу ездить летом в открытом экипаже, воздух вокруг так и кишит насекомыми», – написала она дочери.

Сообщение о приезде Айседоры пришло в ответ на поспешное письмо Ирен, отправленное вскоре после смерти Алистера, с мольбой позволить ей в ближайшее время вернуться к родителям в Лондон. Ответа Ирен не получила, но, как ни странно, это не вызвало у нее разочарования. Скорее, появилось какое-то отрешенное чувство, которое заставило задуматься, действительно ли она хочет того, о чем просила. И теперь известие о приезде матери на Усадебную ферму посеяло в ней неуклонно растущее беспокойство. Мысль о прибытии Айседоры и ее встрече с Нэнси была слишком странной, слишком тревожной. Эти женщины принадлежали к разным мирам, отчего Ирен почему-то казалось, что их столкновение почти неизбежно повлечет за собой какую-нибудь катастрофу. И, кроме того, было так много всего, о чем она не знала, как говорить с матерью: об убийстве Алистера, о Донни, о Таннере, о ее странных чувствах и о том, как она пытается помочь дочери доктора. Ирен вообще не имела представления, о чем теперь можно беседовать с матерью.

– Я спущусь и схожу за ней, если вы подождете меня здесь, ладно? – предложила она Хилариусу, когда они подъехали к маленькой станции с кремовым домиком, обшитым досками, и зеленым забором из штакетника.

Хилариус кивнул, и Ирен сошла на землю. Глубоко внутри у нее что-то сжалось при мысли о матери. Она снова ее увидит. Ирен не могла сказать, что это было: страх или волнение, надежда или ужас.

Айседора Марианна Далби была выше своей дочери, сухопарая, но хорошо сложенная. У нее были более широкие плечи и бедра, чем ей бы того хотелось, и слишком круглое лицо, так что она выглядела скорей представительно, чем элегантно, и обычно носила тесные туфли, в которых, по ее мнению, ноги казались меньше, хотя от этого появлялись мозоли. Тем не менее мать Ирен была приятной наружности и привлекла взгляды рабочих, занятых погрузкой недавно добытого батского камня[80] на открытые железнодорожные платформы, используя для этого лебедки, шкивы и собственные мускулы. На ней было шелковое платье до щиколотки с заниженной талией, белые туфли и белый жакет без рукавов с жемчужными пуговицами. Благодаря своим светлым волосам, в которых не было и намека на седину, она выглядела моложе, чем была на самом деле. К тому же она коротко их остригла и сделала завивку «перманент», как того требовала мода. Завидев мать издалека, Ирен вспомнила, что не посещала парикмахера с тех пор, как приехала в Слотерфорд, то есть уже почти три месяца. Хотя волосы у нее росли медленно, она, поднеся к ним руку, почувствовала, что они уже лежат на воротнике. По крайней мере, мать не могла осудить ее наряд. Траур, в конце концов, и есть траур.

– Здравствуй, мама, – сказала она, протягивая руки.

Айседора взяла их осторожно, одними пальцами, и поцеловала дочь в обе щеки. Ирен уловила знакомый аромат: фиалковая пудра для лица, крахмалистый запах одежды. Запахи Лондона. Запахи из прежних времен и далеких мест, отголоски одинокого детства, одинокого отрочества, одинокого совершеннолетия. Они на миг вернули Ирен в прошлое. Она сглотнула и попыталась улыбнуться. Выражение лица Айседоры было загадочным, в ее взгляде чувствовалась сталь. Впрочем, она всегда в нем присутствовала.

– Спасибо, что приехала со мной повидаться.

– Что ж… – произнесла Айседора, слегка пожав плечами, а потом на секунду замешкалась. – Возможно, пришло время, – добавила она, как бы между прочим.

– Хилариус ждет нас вон там со стенхоупом. Где твои чемоданы?

– О, я не надолго. Разве я не сообщила? Уверена, что сообщила.

– Нет, не сообщила.

– Ну, мы с твоим отцом решили, что будет лучше, если я не стану навязывать свое общество семье, которая находится в трауре. И завтра нам нужно ехать к Дункан-Хуперам на их юбилейный бал.

– Возможно, Дункан-Хуперы обошлись бы на своем юбилее без вас двоих, – пробормотала Ирен, но мать бросила на нее суровый взгляд.

– Их приглашение поступило задолго до твоего, Ирен.

– Ну, смерть моего мужа не входила в мои планы. Как и твой приезд сюда. Я собиралась вернуться домой.

– Давай не будем ссориться, – подытожила Айседора, закрывая тему, и отвела взгляд от дочери, сопроводив его скупой улыбкой, как бы предназначавшейся для воображаемых зевак. Затем она бросила оценивающий взгляд на маленькую двуколку и на Хилариуса, морщинистое лицо которого покрывала дорожная пыль, и предложила остаться в Коршаме. Там имелась центральная улица, по которой можно было прогуляться, и даже парк, в который, однако, Айседора отказалась пойти, боясь, что трава испортит ей туфли. – Мы порой забываем, находясь в Лондоне, что такие крошечные городки живут и даже процветают, и при этом о них никто не знает, – вздохнула она, и вид у нее был довольно удрученный.

– Да, так и есть, – отозвалась Ирен, думая о том, что после многих недель, проведенных в Слотерфорде, Коршам действительно кажется ей довольно оживленным с его школьниками, мясниками и сапожниками, с безработными, праздно курящими на углах, опустив усталые глаза, и с озабоченными женщинами, спешащими куда-то по своим делам.

– Не представляю, какие развлечения вы здесь можете для себя отыскать, – пробормотала Айседора.

– Мама, как ты можешь спрашивать об этом, когда я столько раз писала тебе, как я здесь несчастна и как сильно мне хочется вернуться в Лондон?

– Что ж, прости меня, Ирен. Я просто пытаюсь говорить с тобой вежливо, хотя ты дала нам повод общаться с тобой без лишних церемоний. Полагаю, ты действительно предпочла бы вернуться к нам. Но неужели ты думаешь, что тебя несправедливо сослали в глушь и незаслуженно сделали несчастной? В конце концов, ты сама во всем виновата.

– Я вышла замуж за Алистера, как ты мне велела. Я уехала в эту глухомань, подальше от Лондона, когда ты сказала, что я должна это сделать.

– Ты вряд ли можешь винить меня в том, что оказалась в нынешней ситуации, дорогая. И я знаю, что ты продолжала писать этому человеку. О да, об этом стало известно. Сирена сделала все возможное, чтобы твое имя неизменно вызывало смешки, когда бы ни упоминалось. И мое заодно тоже.

Ирен почувствовала, как лицо и шея у нее стали горячими, а горло сжалось при известии об этом последнем предательстве. Ей было больно, что Фин не сумел сохранить ее письма в секрете и позволил и дальше ее унижать.

– Ты вольна краснеть, Ирен, сколько тебе вздумается, – заметила мать. – А вот твоего бедного отца мучает несварение.

– Несварение мучило его всегда.

– Ну, ему постоянно приходилось переносить стрессы, в которых были виноваты мы, Ирен. Вспомни, сколько огорчений доставила ему ты одна, – огрызнулась Айседора. – От тебя всегда были сплошные неприятности.

– Не всегда, – возразила Ирен, однако не слишком энергично.

Они зашли выпить кофе и полакомиться пирожными в «Герб Метьюена», большой ямщицкий паб, и Ирен задумалась над словами матери о несчастье и справедливости. Она вспомнила, что Пудинг сказала ей, когда они ехали верхом двумя днями раньше. По сути, это было просто беглое замечание, сделанное девушкой во время разговора со спутницей, но оно поразило Ирен. Как только они позволили себе на некоторое время отбросить тему личности убийцы Алистера, Пудинг выплеснула целый поток торопливых вопросов о Фине, о Лондоне и о любви. Для них обеих было облегчением ненадолго отвлечься на посторонние темы. К этому времени Ирен могла уже держаться на лошади относительно непринужденно. Она трусила прогулочным шагом на Робине, рядом с ней на Проказнице ехала Пудинг, одной рукой державшая собственные поводья, а другой – длинный повод Робина, какой обычно используют, имея дело с неопытным наездником. В таком спокойном темпе они покинули Слотерфорд, после чего направились вверх по долине к Форду и далее к деревушке под названием Касл-Комб, преследуемые облаком пыли и мух, которым, однако, не под силу было испортить удовольствие от окружающего их великолепного летнего пейзажа.

Когда Ирен была в том же возрасте, что и Пудинг, все ее мысли были устремлены к браку. Об этом же думали и ее подруги, хотя целью Ирен было не просто сблизиться с каким-нибудь молодым человеком, а в первую очередь поскорей уехать от родителей. Во время войны многие пережили трагедию, связанную с гибелью возлюбленных, оставивших после себя тысячи разбитых сердец, тогда как одинокие девушки были подвержены более изощренным страданиям, из года в год читая в газетах новости о потерях на фронте и понимая, что теперь молодых людей не хватит на всех юных особ, желающих вступить в брак. Пудинг Картрайт, однако, не мечтала о браке. Она мечтала о любви. Она мечтала о ней как об оторванном от действительности чуде, как о полете. Увы, для девушки романтическая любовь представляла собой нечто выходящее за пределы реальности, а потому мечтать о браке даже не приходилось.

– Но когда вы влюбились в Фина и узнали, что он любит тоже… это сделало вас счастливой? – Она спросила пылко, причем не в первый раз, как будто ответ имел для нее жизненно важное значение.

– Да, – ответила Ирен, чувствуя, что Пудинг нуждается именно в этом ответе.

Правда состояла в том, что так оно и было, во всяком случае в те редкие минуты, когда она и Фин оставались наедине. В краткие мгновения, когда Ирен могла притвориться, будто других людей и остального мира не существует. Это было ощущение безопасности и благополучия. Во все остальное время их любовь накладывала отпечаток бесконтрольного, отчаянного страха на все, что она делала.

Пудинг нахмурилась, – возможно, чувствуя, что Ирен говорит ей не все. Девушка к тому времени успела выудить из своей новой подруги массу рассказов о ночных клубах, ужинах, танцах, о бурном водовороте светской лондонской жизни и связанных с ней переживаниях, опасностях и сплетнях, о тяжелом утреннем сне, без которого невозможно избавиться от последствий предшествующей ночи с ее выпивкой и тоской. Девушке требовалось все больше подробностей, чтобы понять, какие ощущения оставляет подобная жизнь, на что она похожа на самом деле. Ирен понимала, что дочери доктора нужно убежать от самой себя, от ситуации, в которой она оказалась, и пыталась помочь ей в этом. Но после прогулки, когда они уже ехали по Слотерфорду, Пудинг произнесла обыденным голосом:

– Я всегда думала, что Лондон является средоточием всех удовольствий и наслаждений, которые только может пожелать человек. Однако с ваших слов получается, что вы были там не намного счастливей, чем здесь. Надеюсь, вы не в обиде, что я вам это сказала?

Конечно же, это было правдой. Ирен поразило, что она не додумалась до этого сама. И все это она и так знала. Воспитание, обычное для состоятельной семьи, сносное образование и светский лоск, родители, интерес которых к дочери всегда можно было назвать довольно поверхностным. Единственное, что от нее требовалось, – это вести себя пристойно, подыскать подходящую партию и удачно выйти замуж. И конечно, у Ирен имелись подруги с теми же целями и устремлениями, что у нее самой, она бывала во всех нужных местах и знала нужных людей. И она безумно влюбилась в Фина со всем неистовым восторгом, который принесла эта страсть. Но, живя той жизнью, как Ирен теперь вспомнила, она едва ли была особенно счастлива. Так почему же ей так не терпится вернуться к лондонской жизни – к жизни, которая станет гораздо более тяжелой и куда более одинокой, чем та, которую она вела до печального окончания своего романа. Теперь, наблюдая, как ее мать неподвижно сидит, оглядывая мебель и посетителей паба, как будто попала на другую планету, Ирен ясно увидела, каково ей будет жить под родительской крышей. Постоянные напоминания о ее позоре, ошибочных суждениях, недостатках. Поиски очередного кандидата для создания нового полуреспектабельного брака, которые, как она знала, начнутся сразу после ее возвращения. Думать об этом было невыносимо. Им подали кофе. Айседора сделала глоток и вздернула брови.

– Что случилось, мама? Что-то не так с кофе? – резко спросила Ирен.

Айседора обратила ледяной взгляд на дочь.

– Он совершенно восхитителен, – ответила она.

– Хорошо. Я рада это слышать. Знаешь, ты ни разу не выразила мне сочувствия из-за смерти Алистера. Ни разу не сказала, что сожалеешь об этом.

– Ну, мне жаль, конечно, и я уверена, что ты, несомненно, испытала ужасный шок. Но ты ведь не любила этого человека. Давай не будем вести двойную игру, Ирен.

– Конечно. Ты никогда не увлекалась играми, даже когда я была маленькой. И я не любила его, это правда. Но он мне… нравился. И мне его не хватает.

– Куда ты клонишь, дорогая?

– Так я тебе дорога? Никогда этого не ощущала. Возможно, я могла бы полюбить Алистера. В конце концов, мы были женаты всего четыре месяца. Ты когда-нибудь думала об этом? О том, что я, возможно, могла его полюбить?

– В последний раз, когда мы говорили о любви, ты недвусмысленно заявила, что любишь Финли Кэмпбелла и не отдашь сердца никому, кроме него, до самой смерти, – указала Айседора, на что у Ирен не нашлось ответа, поскольку это было правдой. Но ее расстроил тот факт, что мать не удосужилась расспросить о ее чувствах. Это даже не рассматривалось как тема для разговора.

– Вообще-то, – буркнула она, – вы с отцом всегда просто игнорировали то, чего не хотели видеть.

– Что ты сказала? Пожалуйста, не бормочи и не мямли. Я вижу, твои манеры не улучшились за время твоего… отсутствия, Ирен. Но с другой стороны… – Она огляделась вокруг. – Это, я полагаю, совсем не Париж.

Некоторое время они сидели молча. Ирен вспоминала, как часто сидела вот так со своими родителями. На вечеринках, во время еды, за игрой в карты. Сидела прямо, следя за своими манерами, не говоря почти ничего и даже не замечая этого, потому что ей нечего было сказать. Она подумала о том, что Пудинг всегда готова болтать, и, по-видимому, завтраки, обеды и ужины в коттедже Родник проходят совсем иначе. И вообще, каково это иметь старшего брата, с которым можно играть, пусть он и станет дразнить ее время от времени, и родителей, которые обнимают, целуют своих детей, пекут пироги и читают друг другу вслух. Она с трудом могла представить себе такую семью и то, как замечательно было бы в ней расти. Конечно, до ранения брата на войне и до того, как миссис Картрайт начала терять память, а Донни арестовали. Внезапно ей стала совершенно понятна потребность Пудинг все время говорить, действовать, и Ирен охватило чувство нетерпения, ведь она попусту тратила время, вместо того чтобы хоть как-то помочь той.

– Здесь произошло ужасное преступление, мама, – проговорила Ирен, дожевывая свой ломтик лимона.

– Ну, не настолько ужасное, чтобы ты утратила аппетит, как я вижу, – пошутила Айседора, пробуя придать разговору легкомысленное направление, однако ее попытка пропала втуне.

– Еда помогает мне спать, а без сна мне долго не продержаться, – проговорила Ирен ровным голосом.

– Тем не менее найти нового мужа тебе будет сложней, если ты позволишь себе растолстеть.

– У меня нет желания искать нового мужа.

– Не говори глупостей, Ирен. Что еще тебе остается?

– Вообще-то, я нужна здесь.

– Нужна? Но кому?

– Тем, кого напрямую коснулось убийство Алистера, мама. Нэнси Хадли и Картрайтам.

– Тетке мужа? А кто такие Картрайты? Ваши слуги? Я думала, ты отчаянно хочешь вырваться отсюда, вернуться в Лондон, к нам и к обществу.

Последнее было произнесено расстроенным, разочарованным голосом, как будто у матери имелось в запасе множество аргументов, которыми она так и не смогла воспользоваться.

– Я еще не обдумала все как следует, – проговорила Ирен. – Но теперь я знаю точно одно: с Лондоном покончено.

– Ну… – протянула Айседора, ее глаза расширились, и она сделала вдох, словно намереваясь добавить еще что-то, но промолчала, не в силах выбрать достойного продолжения. – Да уж, – сказала она в конце концов достаточно тихо, и Ирен поняла, что впервые в жизни выбила почву из-под ног матери.

– Во сколько отходит твой поезд на Лондон? Уверена, ты заранее рассчитала время своего возвращения, – сказала Ирен и получила грустное удовлетворение, увидев, как ее мать еще больше опешила.

Хилариус вез Ирен обратно на Усадебную ферму в молчании, не проявив ни малейшего любопытства в связи с изменением ее планов. Только когда они въехали во двор, он с поразительной проворностью слез с двуколки и подал ей руку, чтобы помочь сойти на землю. Такого жеста он никогда не позволял себе раньше.

– Спасибо, Хилариус, – поблагодарила Ирен, захваченная врасплох.

Прикосновение его руки вызвало странную боль в ее собственной. Он закивал.

– Мэм, – проговорил он после очередного кивка.

Затем все его внимание, как обычно, оказалось приковано к лошади. Ирен прислушалась к теперь уже знакомому гулу фабрики, к писку стрижей, чириканью воробьев, возне кур и свиней. Она стояла во дворе, вертела шляпу в руках, позволяя солнцу сушить ее влажные волосы, и чувствовала себя до странного непринужденно, почти свободно. Она попросила Клару налить ей лимонада, а потом прошла через дом на заднюю террасу, чтобы посидеть и подумать. Сквозь ткань юбки чувствовалось тепло деревянных планок сиденья. Ирен увидела Нэнси на церковном дворе, сидящую на скамейке, с которой открывался вид на семейный участок Хадли, а потом заметила в саду Джема, осторожно высвобождавшего одного из своих ручных хорьков, запутавшегося в бечевке. Зверьку это не нравилось, он изворачивался и брыкался. Затем она увидела Пудинг, поднимающуюся вверх по склону, девушка направлялась к задним воротам фермы. Лицо у нее раскраснелось, она шла быстрой походкой, едва ли не бегом, и, по всей видимости, была совсем не в ладу со своими длинными руками и ногами.

Ирен выпрямилась и приложила козырьком руку к глазам, чтобы лучше видеть. В одной руке Пудинг несла раскрытую книгу, белые страницы которой шевелились на ветру. К тому времени, когда девушка добралась до ворот сада, Ирен стало слышно, как та тяжело дышит. Пудинг взмахнула свободной рукой, завидев Ирен, затем помахала книгой и попыталась что-то сказать.

– Пудинг! Присядь, отдышись немного. В чем дело? – проговорила Ирен, но девушка, подойдя к столу, лишь покачала головой, наклонилась вперед и жадно втянула в легкие воздух.

– Я нашла, – пробормотала она наконец, все еще задыхаясь. – Это было как озарение. Я вдруг поняла, о чем говорили мамаша Таннер и Хилариус.

– Нашла – что, Пудинг? Я не понимаю. Что открыла тебе мамаша Таннер? – спросила Ирен, и Пудинг снова покачала головой. По ее лицу стекал пот. Ирен заставила девушку сесть и выпить лимонада, прежде чем сказать что-либо еще. Пудинг так и сделала, с трудом сдерживая нетерпение. – Ну, теперь я готова выслушать тебя, – сообщила Ирен несколько минут спустя.

Пудинг посмотрела на нее диким взглядом, в котором смешались надежда и ужас.

– Хилариус посоветовал смотреть в корень вещей. Попробовать докопаться до сути, до лежащего где-то глубоко мотива убийства, но я не могла ничего придумать. Потом я пошла к мамаше Таннер, и она сказала, в общем-то, то же самое. Будто есть причина, которая кроется где-то в прошлом, или что-то в этом роде. Я ушла от нее, и все равно ничего не приходило мне на ум. Но она сказала, что даже самые темные злодеяния… или особенно самые темные злодеяния… случаются по какой-то причине, и тогда я вспомнила! – проговорила Пудинг, протягивая книгу, которую держала в руках.

Ирен взяла ее и прочитала название: «Ужасающие убийства – история самых темных злодеяний в Уилтшире». Холодок пробежал у нее по спине.

– Пудинг, что это значит? – спросила Ирен.

– Все как в истории «Девушка с фабрики»! Откройте страницу девяносто шесть. – Ирен сделала, как ей было сказано, и нашла главу с этим заголовком. Пудинг не могла дождаться, когда Ирен пробежит ее глазами, и потом затараторила: – Я знала об этом до того, как все случилось. Как я могла забыть! Я такая тупица! Многие годы назад, в прошлом веке, молодая девушка по имени Сара была убита прямо здесь, в Слотерфорде!

– Но… Пудинг, какое это может иметь отношение к тому, что случилось сейчас?

– Вы должны прочитать… но нет, я лучше перескажу. Ее убили на том же самом месте, что и Алистера, так же, как его… ударили лопатой… и… – Пудинг остановилась, желая убедиться, что Ирен слушает. – Это случилось за пятьдесят лет, день в день, до того, как был убит Алистер!

– Было еще одно убийство на фабрике? – озадаченно произнесла Ирен, и у нее засосало под ложечкой.

Пудинг кивнула:

– Девушка ненамного старше меня была убита семнадцатого июля тысяча восемьсот семьдесят второго года. Ровно за пятьдесят лет до Алистера! В том же месте и тем же способом. Это не может быть совпадением. Просто не может! Это сделал один и тот же человек, разве не понимаете? Наверняка! И Донни тогда еще не родился! – закончила Пудинг триумфально.

И снова Ирен охватило то странное чувство, которое возникало и раньше, когда ее пальцы едва коснулись куклы, выпавшей из дымохода в прежней комнате для занятий. Она закрыла глаза и попробовала понять, что произошло.

8. Еще глубже

Полицейский участок в Форде был пуст, но в ближайшем магазине Пудинг подсказали, что констебль Демпси работает в поле, помогая отцу убирать остатки урожая овса. И девушка, запыхавшаяся от быстрой ходьбы по тропе, ведущей к Форду через заливные луга, без промедления поспешила к полю, на котором трудилась горстка мужчин. Воротники рубашек расстегнуты, рукава засучены, на ногах большие высокие сапоги, в которых можно испечься. В потных волосах солома, руки исцарапаны. Когда Пудинг подошла к Питу Демпси, тот покраснел, застигнутый врасплох.

– Что ты здесь делаешь, Пудинг? – спросил он.

Пудинг, прищурившись, посмотрела на Пита, и у нее появилось странное чувство, что перед ней сразу два человека. Большой курносый мальчик, на три года ее старше, съевший однажды лягушачью икру и смеявшийся над ней, когда она застряла в яслях на пикнике воскресной школы, и рослый парень с широкими плечами и густой порослью рыжеватых волос на груди, виднеющихся через раскрытый ворот рубахи. Он украдкой бросил взгляд на своих товарищей, кто-то из них ухмыльнулся, и Пудинг ощутила, что снова стала мишенью для шуток. Она постаралась подавить смущение, хотя оно и заставило ее заметить, как сильно она вспотела и как ужасно въелся в ее одежду конский запах.

– У меня есть новые доказательства по делу об убийстве Алистера Хадли, – сказала она, пытаясь придать своему голосу серьезности, чтобы не походить на взбудораженного ребенка.

– У тебя есть что?.. – переспросил Пит.

– У меня есть новые…

– Да, я это расслышал, просто… – Он тряхнул головой. – Дело твоего брата уже закрыто, Пудинг.

– Не может быть. Знаешь, миссис Хадли в убийстве ни капельки не замешана. То, что я выяснила, представляет все в совершенно ином свете и доказывает, что мой брат невиновен!

– Но это ты обвинила ее!

– Да, но я ошибалась. Ты можешь просто выслушать меня, Пит? В смысле, констебль Демпс…

– Можешь называть меня просто Пит. Когда поблизости нет моего босса.

– Хорошо, – согласилась Пудинг и вытащила из сумочки сборник рассказов об уилтширских убийствах. – Вот что я нашла в этой книжке. Я читала ее раньше, но забыла, а тут все написано черным по белому. Убийство Алистера Хадли является точной копией убийства, которое произошло ровно пятьдесят лет назад. Абсолютно таким же образом была убита и местная девушка по имени Сара Марток. Донни не мог этого сделать, ведь так? Как он не мог убить и Алистера. Это все доказывает!

Пит Демпси взял книгу и, нахмурившись, стал читать, в то время как Пудинг не сводила с него нетерпеливого взгляда. Ей было трудно держать руки неподвижными, поэтому она то сжимала их, то разжимала. В голове у нее беспорядочно роились мысли.

– Эй, парень, мы будем читать псалмы или убирать овес? – крикнул Сирил, отец Пита.

Он возглавлял группу из четырех человек, которая обступила тяжелый воз, бросая в него снопы овса. Это была массивная, укрепленная полосами железа телега, выкрашенная в синий цвет, с алыми колесами. Сделанная для Сирила еще отцом нынешнего мастера, она была такой же прочной теперь, какою была сразу после изготовления. Пудинг катали на ней, когда она была маленькой. Запряженные в повозку степенные волосатые шайры потели под тяжелыми хомутами. Их вид внезапно вызвал у девушки воспоминание о Донни, когда тот ехал на одном из них в шортах и без седла. Его голые ноги сплошь покрылись тогда конским волосом, и он принялся бегать за ней и другими девчонками, притворяясь оборотнем, злобно рыча и скрежеща зубами, а они с визгом убегали от него по полю.

– Иду, папа! – крикнул в ответ Пит и с извиняющимся взглядом вернул книгу. – Я не могу бросить работу и читать сейчас, Пудинг. Мисс Картрайт. Пудинг. – Он сжал губы. – Вообще-то, сейчас очень жарко, и мысли путаются. Не можешь… не хочешь ли ты встретиться со мной позже? Тогда у тебя будет время рассказать обо всем, согласна?

– Ну да, я полагаю, согласна. Но разве это не официальное дело полиции? Я бы предпочла…

– Встретимся после, – настаивал он. – В пабе, около шести, идет?

– В пабе? – Пудинг никогда раньше там не была и тем более стеснялась прийти вечером, когда в нем полно мужчин. – Э-э… Не годится. Мне нужно вернуться домой к ужину.

– Ну, мы могли бы всегда… Мы могли бы… Ладно, все в порядке. Тогда в восемь, – произнес он, тяжело вздохнув, как будто обмен короткими репликами стоил ему немалых усилий.

Пудинг кивнула и двинулась прочь, не обращая внимания на насмешливые замечания в ее адрес, которые послышались за ее спиной. Золотая стерня щекотала ноги, земля была рыхлой, усыпанной кусками известняка. Она шла решительно, словно стремилась к какой-то цели, хотя понимала, что идти ей, по сути, некуда.

Она подумала о том, чтобы вернуться на ферму и снова поговорить с Ирен. У той явно настал новый миг озарения, когда Пудинг рассказала ей об истории в книге про убийства. И Пудинг сама это наблюдала. Лицо Ирен исказилось от страха – того страха, который возникает, когда остаешься на улице одна после наступления темноты и думаешь, что видишь неподалеку фигуру человека, спрятавшегося за деревом. Человека, которого нельзя как следует разглядеть. Она долго смотрела на книгу с таким видом и, казалось, почувствовала облегчение, когда Пудинг предложила показать ее Питу. Но как Пудинг ни пыталась, ей так и не удалось выудить у Ирен, что та почувствовала или подумала. Ирен просто согласилась, что первое убийство, скорее всего, связано со вторым. Так что в конце концов Пудинг решила дать Ирен время, чтобы переварить случившееся, и отправилась домой. Для этого ей потребовалась вся сила воли, так как она чувствовала, что просто взорвется, если ей не удастся с кем-нибудь снова поговорить об этом в ближайшее время.

Когда Пудинг сказала матери, куда собирается идти вечером, Луиза улыбнулась.

– Как, с мальчиком Сирила Демпси? Вот это сюрприз. Но по крайней мере, я буду знать, что ты в обществе служителя закона и потому в безопасности, – сказала она.

Тем не менее Пудинг написала записку отцу, который отправился к больному, на тот случай если мать забудет, где ее дочь, прежде чем тот вернется домой. Пудинг приняла ванну и, не имея понятия, что следует надевать в паб, где ей придется в любом случае выглядеть белой вороной, остановилась на простой юбке и чистой блузке, а также сделала все возможное, чтобы привести волосы в порядок. По большому счету это не имело значения. Они вновь разлохматятся и слипнутся от пота к тому времени, когда она доберется до Форда. Не оставалось иного выбора, кроме как идти пешком, ибо дорога туда была слишком крутой для езды на велосипеде. Она повесила сумку через плечо и отправилась в путь. В убывающем желтоватом свете река была похожа на сироп. На дальнем берегу стояла тонконогая цапля и лениво чистила клювом серые с белым перья, а маленькая буро-белая оляпка едва тревожила поверхность воды, ныряя за добычей. Ближе к Форду шум фабрики стих, и стали слышны далекое блеяние овец, шепот ветра в высокой траве, ее шорох под ногами. На последнем участке луга рос горéц, целое облако качающихся на ветру розовых соцветий, невероятно красивых. Пудинг едва могла поверить, что такие ужасные вещи, как убийства на фабрике, были возможны в этом месте, которое, казалось, дышало невинностью. Она почувствовала себя обманутой.

Паб «Белое сердце» размещался в старинном каменном здании, стоявшем над рекой, словно человек, широко расставивший ноги. Байбрук протекал через желоб под его помещениями, направляясь к мельнице, которая когда-то молола зерно, а потом была преобразована в бумажную фабрику, исправно работавшую вплоть до ее закрытия. Паб был заполнен посетителями: изнутри доносился гул мужских голосов, а окна мерцали теплым светом. Дверь то и дело хлопала, когда пьющие входили и выходили, каждый раз выпуская клубы табачного дыма. Женщины обычно не заходили сюда по вечерам. Присутствовали одна или две, с сомнительной репутацией. Большинство покупали кувшин выбранного ими напитка через окошко в стене и забирали его домой. Пудинг говорила себе, что нет никакого жесткого правила, гласящего, что она не может сюда войти. Но существовали обычай и семейный закон – а также толпа незнакомых мужчин, – так что храбрость ее оставила. Она села на одну из скамеек снаружи и стала ждать Пита Демпси там. Пудинг была обеспокоена и находилась на грани отчаяния. Она ожидала, что ее открытие немедленно вызовет у полицейского потрясение, точно такое же, какое испытала она, вспомнив о давнем убийстве. Девушка надеялась, что Донни освободят – если не сразу, то скоро. Но, несмотря на то что Ирен отозвалась должным образом, к каким-либо конкретным действиям с ее стороны это не привело. А Нэнси Хадли вообще никак не отреагировала, только посмотрела на нее, не моргая, погруженная в свои мысли. Да и Пит Демпси, узнав о находке, тут же вернулся к своим снопам. Если в нынешний вечер ей не удастся убедить констебля всерьез задуматься над тем, что она ему сообщила, тогда придется обращаться непосредственно к суперинтенданту Блэкману в Чиппенхеме. Пугающая перспектива, но никуда не денешься.

– О чем ты думаешь? – с улыбкой спросил Пит, садясь рядом с ней.

От него пахло мылом, а его еще влажные волосы были аккуратно зачесаны назад. Блики солнца ложились на его загорелое лицо. Пудинг порылась в сумке, нашла книгу и вручила ему.

– Я подумала, что, если ты меня не послушаешь, мне придется поговорить напрямую с суперинтендантом Блэкманом. Но сначала тебе лучше все-таки закончить чтение, – посоветовала она.

– Может, я сначала принесу выпить мне и тебе? – предложил Пит с удрученным видом.

– Пожалуйста, Пит, прошу тебя, просто пробеги глазами.

– Ладно.

Нахмурившись, он склонился над книгой и погрузился в чтение. История была одной из самых коротких в книге, всего пара страниц, и посвящена главным образом подробностям смерти девушки. Пудинг запомнила ее почти наизусть. Там было мало сведений о том, кем была погибшая или кто мог ее убить. Считалось, что у Сары имелся любовник, хотя о нем ничего не было известно; полагали, что ее убийство стало результатом любовного свидания, назначенного на фабрике в тепле и уединении, которое закончилось ссорой. «Дело, – говорилось в конце, – так и не раскрыли, убийца остался на свободе».

– Ну? – спросила Пудинг, когда Пит закончил. – Это не может быть совпадением, ведь так?

– Ну… – Пит слегка пожал плечами, но, подумав, снова нахмурился. – Я припоминаю, что моя бабушка говорила об этом. Она тогда работала на фабрике, сортируя ветошь. Согласен, все это действительно странно, – проговорил он.

– Убийца остался на свободе, говорится в книге. – Пудинг постучала пальцем по переплету. – Она была опубликована девять лет назад. – За год до начала войны, после которой все потеряли интерес к подобным ужасам, пришло ей на ум. – Конечно, мы бы узнали, если бы дело с тех пор было раскрыто?

– Разумеется. Скорее всего, убийцей был ее парень, раз он остался неизвестен.

– Но убийца все еще на свободе. Тот, кто убил и Алистера Хадли. Это явно один и тот же человек!

Пит, все еще хмурясь, встал и вошел внутрь, а затем вернулся с двумя кружками темного пива. Пудинг решила не говорить, что никогда раньше не пробовала этот напиток, и осторожно отхлебнула. Пиво оказалось горьким, насыщенным, не сказать, чтобы плохое, но хорошим тоже не назовешь. Глотая, она постаралась, чтобы на лице не появилось недовольного выражения. В животе у Пудинг сразу потеплело.

– Ты уверена, что не хочешь войти внутрь, Пуд? Никто не станет возражать, – предложил Пит.

– Ну… легче говорить здесь, тут тихо. И сегодня, в конце концов, достаточно тепло.

– Это правда, – улыбнулся он ей весьма легкомысленным образом, что заставило ее застонать от нетерпения.

– Пит! Констебль Демпси! Пожалуйста, объясните, каково ваше мнение о том, что я сообщила, – взорвалась Пудинг. – Я не могу понять, почему никто, кому я об этом рассказываю, ничего не делает!

– Я все время об этом думаю, Пудинг. Честное слово. Дело в том, – произнес он, глядя на нее со смущением, – что из твоей истории можно сделать два разных вывода. Во-первых, что мистер Хадли был убит тем же человеком, который расправился с упомянутой в книжке девушкой пятьдесят лет назад, хотя это должно означать, что теперь убийце уже за семьдесят. Никак не меньше.

Пудинг уставилась на него. Она об этом не подумала.

– Многие семидесятилетние мужчины все еще в форме и достаточно сильны, чтобы… совершить преступление, – вставила она.

– Многие? Думаю, ты преувеличиваешь, Пуд. – Он успокаивающе поднял руку, когда она набрала в легкие воздух, готовясь к спору. – Но это возможно, я согласен. Второй вероятный вывод таков: некто, знавший о старом убийстве, специально совершил новое так, чтобы казалось, будто и то и другое – дело рук одного человека.

– Но… зачем кому-то это делать?

– Кто знает? Нам неизвестно, зачем вообще кому-то понадобилось убивать мистера Хадли и ту, другую девушку. Я знаю, суперинтенданта Блэкмана беспокоит, что мы до сих пор не нашли веской причины. Мотива. – Он отхлебнул пива. – Я не должен говорить тебе ничего из этого, правда, Пудинг.

– Ты хочешь сказать, он все еще не уверен, что это был Донни? – живо откликнулась Пудинг.

Пит покачал головой:

– Нет-нет, ты не так поняла. Он убежден, что это Донни. Все улики указывают на него. Но Блэкман предпочел бы знать, почему тот это совершил. И дело в том… – Пит замолчал и некоторое время смотрел на Пудинг. Его глаза расширились, а на лице проступило выражение жалости, которое заставило девушку внутренне съежиться. – Видишь ли, если мы пойдем и расскажем ему о твоей книге и о том, как она лежала у тебя дома какое-то время… он скажет, что твой Донни, скорее всего, нашел ее, прочитал о первом убийстве и решил его повторить. Суперинтендант также может предположить, будто… именно из-за прочитанного у него возникла мысль убить мистера Хадли.

Пудинг уставилась в пространство перед собой, когда значение сказанного дошло до нее. Она чувствовала себя Кассандрой, обреченной на недоверие, и ощущала ужасную тяжесть из-за неспособности помочь брату. Все представлялось ей безнадежным, и казалось, что, кроме отчаяния, ей ничего другого уже не остается. Пудинг допила пиво до дна – и по телу разлилось еще больше тепла.

– Это словно дурной сон, – тихо сказала она. – Книга всегда лежала в моей комнате, на тумбочке. Мама не любит, когда я читаю страшилки, поэтому я никогда не оставляла ее в других комнатах. А в мою Донни никогда не заходил, – проговорила Пудинг, обращаясь к Питу, чье лицо оставалось печальным. – Он не мог ее прочесть.

– Я не сомневаюсь, что это так, Пудинг. Я все понимаю и верю тебе. Проблема в том, что это нельзя доказать, ведь так?

– Ты знаешь Донни с самого рождения, Пит. Ты веришь, что он убил Алистера?

– То, во что я верю, никому не интересно, – смущенно ответил он.

– Это интересно мне, – возразила Пудинг. – Мне нужно знать, кто на моей стороне.

– Я на твоей стороне, Пудинг, конечно же, на твоей. Но как полицейский я стою на страже закона. И вынужден следовать его букве. Это все, что я могу сделать.

От пива и плохих новостей мысли Пудинг, казалось, совсем перепутались, и она принялась грызть ногти, пытаясь прийти в себя.

– Ты должен сказать Блэкману. Ты это сделаешь? Если нет, я пойду к нему сама.

– Даже если это даст ему тот самый мотив, который он ищет? Не забывай, что он ничего не знает о Донни.

– Даже если и так, это заставит его задуматься… Ты ведь скажешь ему, что убийца в обоих случаях один и тот же?

– Я скажу ему, ладно, – пообещал Пит покорным тоном.

– И… ты будешь расследовать первое убийство?

– Расследовать? Как, черт возьми, Пудинг? Этому делу пятьдесят лет!

– Должны быть записи… о том, кем она была, кого подозревали… Ну, что-то в этом роде. Ведь наверняка остались какие-то документы?

– Ну… полагаю, что да, хотя не очень представляю себе, где их искать. Если я получу разрешение, конечно. Я не могу просто так начать рыться в делах.

– Но ты мог бы предложить это своему начальству, ведь так? Почему бы тебе не проявить инициативу?

– Я предложу, да, – проговорил Пит тихим голосом, ожидая, что будет дальше.

– Хорошо, – сказала Пудинг. – Возьми книгу и покажи Блэкману, но я хочу, чтобы ты вернул ее сразу, как только он с ней ознакомится.

Пудинг резко поднялась со скамьи, и у нее закружилась голова. Пит тоже встал, чтобы она могла на него опереться.

– Держись, Пуд… Похоже, пиво для тебя оказалось крепковатым? – улыбнулся он.

– Не знаю, я попробовала его в первый раз, – проговорила Пудинг, и небо вдруг показалось ей очень далеким, а земля накренилась.

Пит поднял голову, продолжая держать девушку за руку.

– Я забыл, что ты еще так молода, Пудинг, – сказал он. – Притом что ты такая…

Он замолчал, сделал неопределенный жест, указывая на ее фигуру, а потом опустил руку и глаза.

– Притом что я какая?

– Не важно. Пойдем, я лучше отведу тебя домой.

– Я пришла пешком и знаю дорогу обратно, – заявила Пудинг.

– Нет, идти пешком не стоит. Давай-ка завернем на ферму. Там можно взять пони и двуколку.

– Это займет уйму времени. Без них мы дойдем гораздо быстрее.

– Нет, Пудинг Картрайт, если то, что ты говоришь о своем Донни, верно, тогда убийца разгуливает на свободе. Учитывая уже одно это, каким бы я был полицейским, если бы позволил молодой леди идти домой в полном одиночестве?

Дорога к коттеджу Родник, по которой можно было проехать в двуколке, была длинной и крутой. Она поднималась на вершину холма к западу от Форда, а затем опять шла под гору. Пони сопел и задыхался, двуколка раскачивалась, тащась по колеям, усеянным камнями, а Пудинг с огромным трудом боролась с приступами почти неодолимой сонливости. Дважды она, резко очнувшись ото сна, обнаруживала, что ее голова лежит на плече у Пита Демпси. Через рубашку Пудинг ощущала тепло его тела. Девушка пробовала отодвинуться от него подальше, насколько позволяло сиденье, однако, на беду, оно оказалось чересчур узким.

– Все в порядке, Пудинг, можешь прислониться, если хочешь, – произнес Пит голосом, едва слышным из-за скрипа колес и цоканья копыт.

Пудинг покачала головой.

– Значит, ты разберешься с этим и побеседуешь с Блэкманом? Обещаешь? – спросила она, когда он высадил ее рядом с домом.

– Даю слово поговорить с ним и сделать все, что смогу, – сказал Пит. Пудинг сонно кивнула и направилась к двери. – Держу пари, ты сама со всем разберешься, – произнес Пит ей вдогонку знающим тоном.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… если это тот же убийца, и ему уже за семьдесят, и он жил в этих краях, а потом вернулся обратно или вовсе не покидал здешних мест… тогда существует вероятность, что у некоторых старожилов есть какие-то мысли о том, кто это может быть, не так ли?

– Да, – сказала Пудинг настолько спокойно, насколько могла. – Да, полагаю, что так.

– Береги себя, Пудинг Картрайт. Я бы порекомендовал тебе оставить это дело полиции, если бы ты была способна следовать разумным советам. Будь осторожна. Спокойной ночи, – сказал он, поворачивая пони, в то время как Пудинг помахала ему рукой на прощанье.

Она только утром вспомнила, что забыла поблагодарить Пита за пиво и за то, что тот проводил ее домой. Но это не имело значения. У нее были более важные дела. Она сразу глубоко заснула, а наутро проснулась с ясной головой, более чем когда-либо убежденная, что тот, кто убил Сару Марток в 1872 году, также убил и Алистера. И она точно знала, куда пойдет.

* * *

Они прошли немалый путь от Слотерфорда до Касл-Комба, чтобы сесть там на дилижанс до Суиндона и кучер не смог бы их узнать. Клемми прикрыла волосы шалью, ей было жарко, и всю дорогу ей казалось, что ноги у нее налиты свинцом. Илай шел быстро, с напряженным лицом, иногда брал ее за руку – точно так же, как это делала мать на пути к Усадебной ферме. Но не только ноги у Клемми были неподъемными. Тяжестью налились все мышцы и голова. Это было тягучее нежелание идти дальше, с которым она ничего не могла поделать, – почти неодолимое стремление сесть, отдохнуть, а затем повернуть назад. Клемми остановилась, чтобы посмотреть на очертания холмов, которых она не знала, что казалось странным и рождало в душе необъяснимый ужас. Илай с нетерпением обернулся.

– Давай, Клемми! – позвал он. Его желание уехать подальше было так же сильно, как ее желание остаться. Когда она всхлипнула, Илай смягчился, поцеловал ее, взял ее руки в свои, как будто в молитве. – Ну, пойдем же, – произнес он. – Ведь нас ждет новая жизнь. Нас троих.

Он шептал успокаивающие слова, пока она не продолжила путь. Вокруг были незнакомые дома, незнакомые лица, незнакомые поля. Тропинки, тенистые дорожки, деревья…. После того как они сели в дилижанс, незнакомые картины начали сменяться еще быстрей, стали еще тревожней. Клемми казалось, будто весь мир стал другим, и она не в силах была его понять. Она схватила руку Илая, но не из любви, а от страха.

Дилижанс был переполнен, и все вздохнули с облегчением, когда он покинул всхолмленную долину и упряжка коньков-кобов затрусила по более ровной дороге, неуклонно продвигаясь вперед. Мужчины с усами и в шляпах, некоторые в жилетках, видавших и лучшие дни, с пиджаками, перекинутыми через руку. Путешествующие от фермы к ферме сезонные работники в одних рубашках, от которых пахло потом и тяжелым трудом, с грязью на сапогах. Две женщины, верно сестры, так они походили одна на другую, в соломенных шляпках и батистовых платьях со старыми застиранными пятнами на подоле, предлагающие другим пассажирам полакомиться вишнями из лукошка, которое они прихватили с собой. Илай хмурился, глядя на их спутников, поэтому никто с ними не заговаривал. Клемми куталась в платок и была так напугана, что боялась даже смотреть на других пассажиров. Дневная жара была в самом разгаре, но, когда меняли лошадей в Грейт-Сомерфорде[81], беглянка высунула руки из-под натянутой на обручи полотняной крыши и выставила их на солнце, протянув к родным для нее краям, куда не могла попасть. Позже, когда Илай коснулся плеча Клемми, желая привлечь ее внимание, она вздрогнула. Он указал на появившиеся на горизонте церковные шпили, заводские трубы, высокие городские дома. Его лицо ожило.

– Все, мы почти на месте! Ты только подумай! А твои родители, наверно, даже не заметили, что ты пропала! – воскликнул он ликующе. Клемми кивнула, но не смогла заставить себя улыбнуться. – Не смей глядеть так испуганно, моя Клем. Я буду заботиться о тебе, и все будет хорошо. Обещаю. Ты ведь веришь мне, да? – спросил он, и она заставила себя снова кивнуть.

Мэтью, двоюродный брат Илая, не походил ни на одного из Таннеров. Он был коренаст, курнос и имел карие, а не голубые глаза. Влажные губы его были слишком полными, отчего казались опухшими, а жирные волосы являли собой копну мышиного цвета, которую давно следовало подстричь. Но у него была широкая улыбка, а то, что он редко смотрел на собеседника, говорило скорей о привычке глазеть по сторонам, чем о скрытности характера. Жена Мэтью, Полли, была беременна, и ее огромный живот походил на прибывающую луну. Она как могла помогала себе, поддерживая его сцепленными руками. Ей, наверное, исполнилось всего лет двадцать или около того, но ее лицо постарело от постоянных хлопот. Когда она впустила их в дом, у нее под ногами вертелась маленькая девчушка, ухватившаяся за юбку матери.

– Не волнуйся, дорогая, – обратилась Полли к вошедшей, заметив тревожный взгляд, устремленный на ее живот. – Я на сносях и должна родить со дня на день. Чувствую – там больше одного. Моя мама была одной из тройняшек, так что помоги мне Боже. Твой, наверное, будет вдвое меньше моего. – Мэтью и Полли были в курсе, что Клемми немая, но все равно последовала пауза, сменившаяся ощущением неловкости, когда гостья не ответила. – На каком ты месяце? – спросила Полли и покраснела, сообразив, что Клемми ничего не скажет и на этот раз.

– Только Клем знает, – отозвался Илай, глядя на свою любимую так, будто она сотворила чудо. – Прочим остается лишь подождать.

Полли, прищурившись, посмотрела на Клемми и, знаком попросив разрешения, ощупала ее талию.

– Срок небольшой, – определила она. – Не больше двух месяцев.

– Тогда у меня достаточно времени, чтобы поработать и найти нам жилье.

– Ну хорошо, – произнес Мэттью не слишком уверенным тоном. – Но вы можете у нас оставаться столько, сколько потребуется. В конце концов, мы ведь родня.

– Пойдем, – позвала Полли. – Я покажу, где вы будете спать.

Мэтью и Полли занимали первый этаж тесного городского дома. В нем было две комнаты, одна выходила на улицу, там они готовили, умывались и ели, другая – во двор, и там они спали вместе с дочкой, трехлетней Бетси. За дверью, ведущей в эти комнаты, был коридор, из которого на второй этаж поднималась узкая лестница. Здесь было темно, тесно, и основную часть пространства занимали горшки, ящики, веники, ведра, а также большой молочный бидон, установленный на тележку, в котором Полли возила воду с колонки в конце улицы. Здесь витали ароматы, доносящиеся с кухни, а также стоял запах затхлости и сырости заброшенного помещения. Под лестницей лежал тонкий матрас, набитый тряпками и покрытый одеялом. Он был достаточно широк, чтобы два человека уместились на нем, лежа бок о бок и плотно прижавшись друг к другу. Клемми вспомнила об огромной кровати на ферме Уиверн, которую она делила с Джози. Эта кровать появилась еще до того, как родители приобрели ферму, и была скорей частью дома, чем предметом мебели. За долгие годы ее деревянные части изгрызли древоточцы, но она была уютной, мягкой и упругой. И безопасной. А здесь незнакомые люди шагали бы по улице всего в трех ярдах от места, где должна лежать ее голова.

– Я поговорила с миссис Шепард, живущей наверху, – пояснила Полли, – и та не возражает. Она все равно не пользуется лестницей. Выходит на улицу только тогда, когда мы ее выводим. Старушку каждый день посещает дочь, чтобы одеть, накормить и опорожнить ночной горшок, но, уверена, вы будете на ногах еще до ее появления. Единственный, кого нужно опасаться, – это домовладелец. Он приезжает за арендной платой каждый месяц, обычно в первый вторник, так что надо соблюдать осторожность. Он не должен вас видеть. Конечно, он вас не выставит, но захочет повысить плату за то, что вы здесь живете, вот и все.

– Спасибо, Пол, – поблагодарил Илай, бросая свой холщовый мешок на матрас.

– Сегодня я работаю в вечернюю смену, – продолжил Мэтью. – И дам знать приказчику, что ты здесь. Надеюсь, он велит привести тебя с собой утром. И помни: он имеет привычку досконально осматривать тех, кого берет на работу, будто покупает их на рынке, но не надо обращать на это внимания. Такой уж он человек.

– Аминь, – пробормотала Полли.

– Он любит строить из себя важного человека. Полебези перед ним маленько, подыграй, покажи, что он пуп земли, и работа будет твоя, Илай.

В ту ночь Клемми долго не могла уснуть. В коридоре стояла удушающая жара, и не было окна, чтобы впустить свежий воздух. Бетси почти каждый час просыпалась и плакала, а наверху беспрестанно кашляла миссис Шепард. Илай метался во сне, дергался и что-то бормотал. На улице время от времени раздавались шаги прохожих, и каждый раз Клемми тревожилась, задаваясь вопросом, кто это был и какие дела заставляют слоняться людей среди ночи. Их тени виднелись в щели под дверью. Она скучала по мягкому храпу Мэри, размеренному, как биение сердца, по крикам ночных птиц и по тихому журчанию реки. Ночь проходила за ночью, но легче не становилось. Ее иногда тошнило по утрам, но она не могла сказать, виной тому беременность или усталость от недостатка сна. Когда Полли отвела ее наверх, чтобы познакомить с миссис Шепард, Клемми и старуха смотрели друг на друга в одинаковом замешательстве. Миссис Шепард жила словно в клетке, которой являлась для нее железная кровать, слабое, сотрясаемое кашлем тело и засаленный кружевной чепец на голове, с которым она не расставалась до тех пор, пока дочь не меняла его на другой. Ее затуманенные глаза, быстро мигая, смотрели на мир, который она больше не понимала, и Клемми точно знала, что несчастная чувствует.

Илай уходил на рассвете вместе с Мэтью в паровозное депо. Он возвращался уставшим, все его тело ныло после разгрузки угля. Он тер покрасневшие и слезящиеся от попавшей в них пыли глаза, но был безмятежен – обычное состояние человека, говорил Мэтью, сделавшего дневную работу за справедливую плату. Мэтью трудился на шлифовальном станке, и ему платили немного больше, чем Илаю, чья работа заключалась в том, чтобы поддерживать огонь в печах, а также поднимать и двигать все, что нужно поднять или передвинуть. Полли проводила дни, медленно и осторожно перемещаясь между домом, рынком и водяной колонкой. Время от времени она останавливалась, чтобы схватиться за поясницу, вытереть пот с лица или перевести дыхание. «Помоги мне, Боже», – повторяла она снова и снова.

Это был постоянный рефрен, рожденный внутренним страхом. Бетси ходила за ней повсюду и сосала большой палец, прижимая к груди неуклюжую куклу, которую ей сшила мать. Клемми взяла на себя обязанность присматривать за девочкой, насколько это было в ее силах, – ставить на ноги, когда та падала, отбирать грязные вещи, прежде чем она успевала взять их в рот, менять описанные штанишки, – чтобы хоть чем-то помочь Полли. Клемми поднимала, наливала и приносила все, что требовалось, а также помогала готовить на всех ужин из тех скудных продуктов, которые Полли приносила с рынка. Пироги с румяными корочками, испеченные с лярдом, горох и ячмень, но в иные дни – только хлеб с сыром. Все деньги, заработанные Илаем, шли Мэтью и Полли за еду и жилье, но спрос, как говорится, превышал предложение. На девятый день пребывания Клемми в Суиндоне Полли внезапно взяла ее за руку, когда они сидели, чистя картошку, и улыбнулась.

– Не знаю, как я жила до твоего появления, Клем, – сказала она. – Похоже, я ни за что не соглашусь тебя отпустить.

Клемми, которой Полли нравилась, выдавила из себя улыбку, хотя теперь, по сути, ее жизнь являла собой бесконечное ожидание. Ожидание пробуждения от тревожного сна, в который она погрузилась, очутившись в наполненном суматохой городе с его людскими толпами и нависающими зданиями, с давкой и неприятными запахами, где было так мало зелени и спокойствия. Когда Клемми закрывала глаза, то уносилась обратно в Слотерфорд. К раздолью реки и холмов, к фабрике и родной ферме. Она вызывала в памяти спокойную атмосферу кабинета Алистера Хадли, где, стоя с закрытыми глазами спиной к окну, повторяла за ним, как могла, слоги, которые тот произносил, – трюк, который иногда, казалось, срабатывал, по крайней мере с наиболее легкими звуками. Клемми почти слышала журчание воды в желобе, ведущем к водяному колесу; ощущала запах бумаги и восточного шерстяного ковра на полу, масла для волос, которым пользовался Алистер, дорогой ткани его костюма. Как бы Клемми хотелось вновь все это испытать, но, едва она открывала глаза, ее вновь охватывал страх, стирая ее прошлую жизнь и не оставляя безопасных мест в настоящем. Никто не замечал, как она потихоньку уходила в себя. И даже если бы она могла говорить, то все равно молчала бы дни напролет. Она обнимала Бетси и играла с ней в разные игры – давала ее кукле попить чаю, заплетала шерстяные пряди, заменяющие той волосы, и старалась не обращать внимания на их тошнотворный запах. Она ждала возможности уйти. Ждала, когда Илай скажет: «Пойдем домой».

Но он этого не говорил. Он работал, ел, ходил вечерами в паб вместе с Мэтью и возвращался после того, как Клемми уже отчаивалась его дождаться. От него пахло пивом и табаком, он тыкался лицом ей в шею и в одно мгновение засыпал. Запах травы, земли и живых изгородей исчез – город наложил на Илая свою печать. Однажды вечером он заметил расстроенное лицо Клемми, когда они с Мэтью собрались уходить, и взял ее с собой в паб. Она старалась выглядеть довольной, но вокруг было шумно и душно, мужчины говорили слишком громко, как и женщины с красной помадой на зубах. Здания на улице, казалось, взбесились и поднимались все выше и выше – еще хуже, чем днем, – и Клемми чувствовала себя раздавленной. Она осталась на полчаса, ненавидя себя за это, а затем сжала руку Илая и потихоньку отправилась домой, к постели под лестницей.

– Тебе, верно, все это кажется странным, – сказала Полли однажды, когда заметила взгляд Клемми, устремленный на узкую полосу неба над улицей. – Конечно, ведь ты выросла на ферме. И Суиндон, знаешь ли, не очень большой город. Однажды я ездила в Бристоль. Клянусь Богом, вот это место. Вся жизнь сосредоточена там. Люди как… муравьи в муравейнике, снуют по порту взад и вперед. Ты не поймешь, пока сама не увидишь. И оттуда можно чувствовать запах моря. Ты когда-нибудь видела море? – (Клемми покачала головой.) – И я тоже, – задумчиво произнесла Полли. – Не могу его себе представить. Только знаю, что оно должно быть красивым. – Некоторое время она молчала, а Клемми изо всех сил пыталась представить место более густонаселенное и более шумное, чем Суиндон. – Клемми – какое красивое имя, – сказала Полли. – Уменьшительное от Клеменси, да? Или от Клементайн? – (Клемми покачала головой. У нее было другое имя, но она не могла об этом рассказать.) – Очень миленькое. Пожалуй, если кто-то из них будет девочкой, назову ее Клеменси. – И с этими словами она погладила себя по животу.

Однажды в воскресенье они впятером отправились в церковь, расположенную в конце улицы посреди квадратного, огороженного спереди железным забором газона с клумбами, на которых росли анютины глазки и бальзамины. У них не было воскресной одежды, и они пошли в той, которую носили каждый день, разве только Клемми и Полли надели шляпки. Солнце палило вовсю, и они присели на траву бок о бок с незнакомыми людьми в тени конского каштана, усеянного недозрелыми плодами.

– Эх, вот это жизнь, – сказал Мэтью, откидываясь на спину и накрывая шляпой лицо. Илай слегка улыбнулся, но Полли проигнорировала слова мужа, сосредоточившись на Бетси, которая капризничала из-за изводившего ее дерматита. Клемми же просто хотела сказать: «Нет, эта жизнь не такая, какой должна быть». – Держу пари, ты не скучаешь по старому Исааку, не так ли, Илай? – продолжил Мэтью.

Лицо Илая сразу помрачнело. Он подтянул колени к груди, оперся на них руками и, прищурившись, посмотрел вдаль.

– Надеюсь, мне никогда больше не придется встречаться с этим человеком, – проговорил он. – Я могу его убить, если он попадется мне на глаза.

– Мне трудно тебя осуждать, – проворчал Мэтью. – Никогда не забуду нашу с ним встречу…

– Хватит, Мэтт. Не хочу о нем вспоминать, – кратко сказал Илай, и Мэтью метнул в него испуганный взгляд. Клемми поняла: Исаак Таннер был главной причиной бегства Илая из Слотерфорда. Возможно, Илаю не нравились его фамилия и репутация Таннеров, но он любил мать, бабушку, а также братьев и сестер. Именно с отцом он не мог жить бок о бок. Если бы Исаака арестовали за нападение на фабрике – или за ограбление, если одно с другим не было связано, – после чего упрятали бы в тюрьму или, кто знает, повесили бы, ей с Илаем, возможно, вообще не пришлось бы покидать Слотерфорд. Она понимала, что нет никаких шансов вернуться, пока Исаак там. А потом, словно из ниоткуда, возник ответ. Она ощутила прилив надежды, но в этот момент лицо Полли побледнело и она судорожно глотнула воздух.

Роды продолжались до конца дня и всю ночь. Врача не было. В роли повитухи выступала соседка, которая раньше помогла появиться на свет сотне детей рабочих Суиндона, не считая тех, кто попал из ее рук прямо на кладбище. Полли держала Клемми за руку и крепко сжимала. По прошествии нескольких часов Клемми почувствовала, как хватка ослабевает и пальцы роженицы становятся все более мягкими. После очередных потуг Полли надолго затихала, и Клемми казалось, что та уже не дышит. В комнате пахло потом и мочой. К рассвету появились двое младенцев, мальчик и девочка, худенькие и заморенные. Девочка сразу втянула воздух и закричала, но мальчик лежал неподвижно и тихо, а его кожа была неестественно синей. Он прожил полчаса или около того и затем тихо скончался, а Полли была слишком измучена, чтобы как-то на это отреагировать. Повитуха приложила новорожденную к груди, и девочка принялась сосать, в то время как ее мать лежала в полуобморочном состоянии.

Когда наконец наступил рассвет и все ужасы ночи с ее болью и мраком остались позади, Клемми была счастлива, как никогда. Младенцы упорно не желали покидать утробу матери – у животных такого не бывает. Это все город, думала Клемми. Его грязь, толпы людей, отравленный воздух. Здесь все было не так, как должно быть. Едва живая от усталости, она отошла от постели Полли, миновала дверь и побрела куда глаза глядят. Возможно, Клемми так и шла бы, пока не вернулась к родителям, если бы Илай не побежал за ней и не привел обратно. «Я хочу домой», – беззвучно сказала она ему. Девушка жаждала, чтобы он услышал ее, и, возможно, он ее услышал. Это было видно по тому, как он нахмурился. Клемми в отчаянии взяла старую газету из туалета, который они делили с четырьмя соседями, и нарисовала на ней примитивную карту. Она изобразила себя и Илая между небрежно начерченным нагромождением городских зданий, к которому фигуры были повернуты спиной, и рекой, извивающейся между фабрикой и уединенной фермой, к которым они были обращены лицами.

– Мы не можем вернуться назад, – сказал Илай. – Я не могу. Мне нет места рядом с ним, Клем. Ты ведь понимаешь меня? Теперь наша жизнь здесь. В Суиндоне наш дом. Я получил работу, нам есть где жить, и у нас тут родные. Мне бы очень хотелось дать тебе почувствовать то, что ощущаю я, – счастье вырваться из-под начала отца, впервые в жизни. Начать все заново… Это же просто чудо. И я не вернусь к тому, что было. Теперь это наш дом.

В ночь после похорон мальчика-близнеца, названного Кристофером, в течение которой Клеменси то и дело принималась плакать, будя Бетси, а Полли вставала с постели, чтобы успокоить младенца, всякий раз морщась от боли и источая запах молока, – Клемми приняла решение. Потребность Полли в помощи была еще одной путой, связывающей ее, но если бы она осталась, то умерла бы. Она это чувствовала. Возможно, не физически, не буквально, а в каком-то другом, очень важном смысле. Она думала о душе, о которой говорил викарий, и о духе вещей. О желаниях и воспоминаниях, которые привносят в жизнь людей поколения предков. О земле, которая их вскормила. Она понимала, что у каждого человека в мире есть свое место, и твердо знала, что ее место – так же, как место Илая и ее ребенка, – в Слотерфорде. И если Илай не хочет вернуться из-за Исаака Таннера, то Клемми найдет способ избавиться от проклятого чудовища.

Она помнила подслушанные ею слова и знала, что это правда. Ее мать часто говорила: самый простой ответ, как правило, и есть самый верный, а самый простой ответ заключался в том, что Исаак планировал ограбить Алистера Хадли, взял для этого сыновей на фабрику и ловко обделал это дельце. Ее задача была нелегкой. Она не хотела каким-либо образом навлекать беду на Илая. Ей требовалось найти способ сказать нужные слова, или написать, или передать их рисунком. Она попробует справиться с помощью матери – возможно, заставив ее задавать наводящие вопросы. Она может даже пробраться в кабинет Алистера, чтобы вновь обрести прежнее спокойствие, которое должно помочь ей, даже если его самого там не будет. Она найдет способ доказать, что Исаак и есть тот преступник, который планировал ограбить фабрику и повинен в случившемся там насилии. Она ненавидела этого человека, вырастившего поколение обозленных детей, слишком запуганных, чтобы порвать с ним. Исаак Таннер был у всех бельмом на глазу, и она даст полицейским шанс навсегда избавиться от него.

Словно почувствовав ее намерение, Илай, вернувшись домой, лег поближе к Клемми, так что она могла видеть в темноте блеск его глаз, и проговорил ей на ухо:

– Ты не оставишь меня, Клем. – Его голос был напряженным, как и его объятия, и она не могла бы сказать, было ли это мольбой или приказом. – Ты не оставишь меня, – повторил он, но не смог совладать с сонливостью, и его руки соскользнули с ее тела. Когда его дыхание стало глубоким и ровным, она от него отодвинулась. Их тела соприкоснулись в последний раз перед расставанием, и Клемми почувствовала, как что-то внутри нее оборвалось. Сердце ее защемило. Он бы не понял. Он не мог знать ее плана и того, что она готовит для них другой дом – там, где он должен быть, на ферме Уиверн. Ей трудно было решиться на побег, поскольку она знала, каким это будет для него ударом. Захмелевший после выпитого, в темноте Илай не заметил, что она одета. Напрягая зрение, Клемми старалась двигаться так тихо, как только могла. Илай спал глубоким сном, но она понимала: если он проснется сейчас, другого шанса ей больше не представится. И это приводило ее в ужас. Она также знала, каким злым делает его боль – любая боль. Она взяла яблоко и кусок хлеба, которые припасла заранее, завернув в ткань и спрятав в ящик с овощами. Тусклый свет уличного фонаря просачивался в переднюю комнату через тонкие занавески и обозначал безжизненные серые контуры мебели. У Клемми не было денег ни на дилижанс, ни на поезд, имелось лишь смутное представление о направлении, где находится Слотерфорд, – на юг и потом на запад. Она была готова идти так долго, как потребуется, а также надеялась, что ее подвезут. У нее было ощущение, что дом станет для нее магнитом и обратное путешествие будет легким, словно ей предстоит шагать под гору.

Неожиданно за спиной у Клемми раздались мягкие шаги – она повернулась, чувствуя, что сердце готово выпрыгнуть из груди. Слова теснились и застревали в горле. Я просто пойду впереди, чтобы ты мог последовать за мной. У меня есть план, Илай, вот увидишь. Но это была лишь полусонная Бетси, стоящая у двери, ведущей в спальню. Клемми быстро опустилась перед ней на колени, стараясь ее успокоить. Бетси зевнула, и Клемми ощутила неприятный запах из ее рта – зубы у девочки были поражены кариесом.

– Пока, Клем, – пробормотала Бетси, снова зевнула и потерла глаза.

Клемми крепко обняла малышку, не имея понятия, как та проведала о ее предстоящем уходе. Но Бетси не требовалось задавать вопросов. Поцеловав девочку в лоб, Клемми приложила палец к губам. Бетси сонно кивнула и повернулась, чтобы уйти. Затем она замешкалась на мгновение и протянула свою куклу Клемми. Клемми не могла сказать: «Оставь ее себе» – и потому лишь слегка покачала головой, но Бетси кивнула и сунула куклу ей в руки. Клемми взяла ее и наклонила голову, выражая благодарность. Потом она прокралась по коридору, вышла на улицу и, закрывая дверь, за которой крепко спал Илай, почувствовала, как заныло у нее сердце. Мысль о том, как он огорчится, узнав о ее исчезновении, едва не заставила Клемми передумать и вернуться. Но она не могла остаться, и у нее был план.

* * *

Ежедневные визиты Нэнси на могилу Алистера, где она возлагала цветы, успели принять характер устоявшейся традиции, напоминающей еженедельный ритуал посещения могилы брата. Такая же могила и, конечно, под такой же каменной плитой. Ирен была ненавистна мысль о том, что Алистеру приходится лежать рядом с полуразложившимися, изъеденными червями останками. Она задавалась вопросом, сколько должно пройти времени, прежде чем эти ежедневные визиты станут еженедельными, и что подтолкнет Нэнси к этому решению. Старая леди спускалась с холма после завтрака с только что срезанными цветами, чтобы добавить их к тем, что уже лежали на могиле. Потом она принималась тщательно обрывать пожухлые листья и увядшие лепестки. В саду розы заканчивались. Остались только те, которые уже начали осыпаться. Ирен уже жалела, что однажды утром спросила, не может ли она присоединиться к Нэнси. Та ей это позволила, но теперь получалось, что нужно ходить каждый день, и новоявленная вдова ощущала фальшь, изображая горе, которого не чувствовала. Пока они шли туда и обратно, Нэнси вела с ней неспешные разговоры, и, если Ирен собиралась остаться на Усадебной ферме, по крайней мере на некоторое время, ей нужно было поддерживать эту странную полудружбу. Возвращение к злобе и презрению первых дней было бы слишком мучительным.

– Алистер когда-нибудь рассказывал вам о том, как заблудился неподалеку от фермы? – спросила Нэнси тем утром. – Ему было всего около десяти лет, но, как вы понимаете, он был уже достаточно взрослым, чтобы найти дорогу домой. Я отправилась на поиски после пяти, когда он не пришел на чай, и обнаружила его сидящим под одной из живых изгородей. Он ревел в три ручья. – Она вздохнула. – И знаете, первое, что он сделал, – это извинился за то, что заставил меня волноваться. Мой дорогой, глупый мальчик. Я сделала ему строгий выговор. Теперь, конечно, сожалею об этом.

– Уверена, он понимал, что вы сделали это из лучших побуждений, – сказала Ирен. – Однажды я спряталась от родителей. В тот день у няни был выходной. Я залезла под кровать в гостевой комнате наверху. Мне было тогда около семи, я полагаю. Искать никто не пришел. Меня сморил сон, и было уже темно, когда я спустилась вниз, уверенная, что все меня разыскивают.

– Неужели никто не заметил, как вы исчезли? – Нэнси вздохнула.

– Именно так, – отозвалась Ирен. – Это было для меня уроком относительно моей собственной значимости. Я бы предпочла, чтобы меня отругали, уверяю вас.

Она открыла маленькую железную калитку, ведущую в церковный двор, и придержала ее для Нэнси.

– Я заметила, что ваша мать так и не доехала сюда, на ферму. Довольно короткий визит.

– Да. Но он показался мне достаточно долгим, – заметила Ирен.

– Тогда вам повезло, – отозвалась Нэнси и усмехнулась. – Так ей и надо.

Потом она погрузилась в молчание, которое всегда охватывало ее на кладбище, и Ирен присела на скамейку, борясь с желанием подставить лицо солнцу, чтобы понежиться под его лучами.

Когда они возвращались, Нэнси помрачнела, ушла в себя, и Ирен попыталась вывести спутницу из этого состояния.

– Пудинг рассказывала вам о другом убийстве, которое произошло много лет назад? – произнесла Ирен и тут же пожалела об этом.

Нэнси подняла голову, и ее глаза сверкнули гневом.

– Да, и я уже теряю всякое терпение с этой девчонкой, – проговорила Нэнси. – Почему она не может просто смириться с тем, что произошло, как смирилась я, и позволить нам всем спокойно жить дальше?

– Полагаю, она слишком любит своего брата, – осторожно заметила Ирен, радуясь тому, что не рассказала о своей роли в тайном расследовании девушки.

Нэнси вздохнула:

– Это так. Конечно, так. – Она покачала головой. – Возможно, я вела бы себя таким же образом, если бы мой собственный брат совершил нечто подобное. Но дело в том, что никто не в силах понять человека, так же раненного в голову, как юный Дональд. Или предугадать, на что тот способен. Кто знает, почему мальчик это сделал? Причиной могло стать то, что Алистер поговорил с ним об уничтоженных розах. Вероятно, он даже предложил ему поискать работу в другом месте. Но возможно, к нему просто пришла какая-то странная мысль. Нам не дано узнать, что его толкнуло на это.

– Но вам не кажется странным, что убийство Алистера так похоже на то, давнее, которое случилось много лет назад?

– Все, что произошло, вообще очень странно.

– Да, но…

– Я не хочу больше слышать об этом, – отрезала Нэнси, и Ирен прикусила язык.

Не было никакого способа заставить Нэнси почувствовать ту вопиющую несправедливость, которую Ирен ощущала в связи со смертью Алистера. По мнению Нэнси, убийца ее племянника находится в тюрьме и готов понести заслуженное наказание. Ее горе было всепоглощающим и не оставляло места для более здравых суждений. Ирен посмотрела на окружающие ее бескрайние зеленые поля, поросшие ромашками, лютиками и клевером, и ей представилось, что лето было всегда и продлится вечно. Эта мысль часто возникала у нее, когда она была ребенком. А еще ей почудилось, что время в Слотерфорде замедлило свое течение – как будто случившееся отгородило его от остального мира.

Пудинг постучала в дверь после обеда, и, к удивлению Ирен, Нэнси пригласила ее войти, посидеть с ними и съесть немного мороженого, к которому сама едва притронулась.

– Флоренс будет дуться, если оно вернется на кухню, – проговорила она.

– О, спасибо, – поблагодарила Пудинг, но Ирен видела, что мороженое интересует ее меньше всего.

Девушка с покорностью съела немного, но глаза ее блуждали по комнате, а тело было напряжено. Ирен боялась, что Пудинг скажет лишнее, и молила Бога, чтобы та держала рот на замке, пока Нэнси не покинет комнату. У Ирен появилось ощущение, будто она и Пудинг шарят багром по дну очень глубокого и старого пруда, и ей стало не по себе при мысли, что они могут вытащить на поверхность предметы, чудовищные, ужасные, которые совсем не понравятся окружающим. Она знала: им с Пудинг уже не остановиться, но ей не хотелось, чтобы кто-то увидел их за этим занятием.

– Итак, Пудинг, ты собиралась сообщить нам что-то касательно лошадей? – спросила Нэнси.

– Лошадей? Нет, с ними все в порядке. Может, кто-то из вас хотел бы прокатиться сегодня днем? – ответила Пудинг, но Нэнси покачала головой.

– Я не против, – сказала Ирен в надежде отвлечь внимание девушки от расследования, но безуспешно.

– О, хорошо. Так вот, я беседовала с констеблем Демпси о том давнем убийстве. Он поговорит о нем с суперинтендантом Блэкманом и, надеюсь, займется им. – За столом наступила тишина. Пудинг положила ложку и затараторила дальше: – Он, то есть Пит Демпси, предложил мне самой во всем разобраться. Ну, знаете, расспросить старожилов, есть ли у них какие-то идеи о том, кто в ответе за оба убийства, и…

– Ради бога, Пудинг, ты действительно заходишь слишком далеко, – прервала девушку Нэнси, отодвинула стул и встала. – Если бы кто-то располагал сведениями относительно смерти той девушки, неужели он не рассказал бы о них полиции?

– Ну да… Возможно, он это и сделал. – Девушка покраснела. – Я надеюсь найти что-нибудь в полицейских протоколах. Тогда я смогу пойти к этому человеку и как следует обо всем расспросить. Если он все еще здесь… Может быть, у полиции просто не было достаточно доказательств, чтобы выдвинуть…

– Это не поможет твоему брату, девочка! – проговорила Нэнси. – Мне неприятно это говорить, но, похоже, кому-то придется. Дональд напал на Алистера, и, сознательно или нет, он это сделал, и это так… – Она остановилась, не в состоянии смотреть на Пудинг. – То, что его взяли под стражу, справедливо.

Пудинг в ужасе взглянула на Нэнси.

– Как вы можете так говорить? – спросила она кротко. – Вы знаете Донни!

– Я знала его. До войны. Пудинг, я понимаю, как это для тебя тяжело. Не забывай, я тоже потеряла брата, которого очень любила. Еще до твоего рождения. И если ты думаешь, что я не понимаю, то поверь, я все понимаю. Следует… принимать факты такими, каковы они есть. Надо смотреть правде в глаза.

– Но я пытаюсь найти правду! – в отчаянии воскликнула Пудинг. – И тогда я буду смотреть ей в глаза. Донни сказал мне, что не виноват, что он просто нашел мистера Хадли, лежащего на полу, и я ему верю. Мне нужно снова поговорить с Хилариусом и мамашей Таннер. Вы не помните, когда Джем начал здесь работать? И я хотела спросить у вас, Нэнси: когда ваша семья приехала в Слотерфорд? Разве Хадли уже не жили здесь во времена первого убийства? И если вы помните кого-нибудь… возможно, чужака… который, по вашему мнению, мог бы…

Слова девушки разбились о скалу ледяного молчания Нэнси. Потом она заговорила.

– В такое время, Пудинг Картрайт, ты еще спрашиваешь, знаю ли я, кто убил какую-то крестьянку пятьдесят лет назад? – тихо спросила Нэнси. – Возвращайся во двор, присматривай за лошадьми и, пожалуйста, прекрати разыгрывать эти драмы. У нас и без них хватает проблем.

После чего Нэнси встала и удалилась, а Ирен вновь обрела способность дышать.

– О, Пудинг, – сказала она. – Тебе нужно быть с ней помягче! Я понимаю, вы старые знакомые, но она сейчас в ужасном состоянии. В конце концов, она может тебя прогнать, если ты продолжишь ее беспокоить и не дашь ей спокойно предаваться своей скорби.

– Я знаю, – с пылающим взглядом ответила Пудинг. – Но у меня тоже нелегкие времена… и у моей семьи. Бедный Донни заперт в камере.

– Мне очень жаль, что он там. Я многое бы отдала, чтобы этого избежать! Но ничего изменить нельзя, и… – Ирен остановилась, не зная, что добавить. – Я хочу, чтобы тот, кто действительно убил Алистера, был пойман. Ты сама знаешь. Я сделаю все, но…

– А вы могли бы изучить бумаги Алистера? Может, там удастся найти то… что объяснило бы его смерть?

– Что ты имеешь в виду?

– Просмотрите… разные документы, какие найдете. Возможно, там есть что-то, о чем он никому не говорил. Упоминания о неприятностях… и…

– Ты предлагаешь мне шпионить? Шпионить за собственным мужем?

Это казалось Ирен неприемлемым.

– Что ж… Алистер мертв, – возразила Пудинг. Ирен моргнула. Почему-то этот факт делал идею девушки еще менее пристойной. – Он не будет возражать.

– Но я… что именно я должна отыскать? Уверена, в бумагах мужа о Таннерах ничего не говорится…

– Забудьте о Таннерах! Я имею в виду… в конце концов, вдруг убийца вовсе не Таннер? Ну я не знаю. А что, если вам удастся выяснить, кто мог нанять Таннера? Все, что угодно! Любые сведения, которые… помогут объяснить хоть что-нибудь. – Девушка беспомощно развела руками. Ирен с беспокойством и сочувствием наблюдала за ней. Пудинг глубоко вздохнула. – Уже через неделю Донни предстанет перед мировым судьей, – сказала она. – У меня есть только неделя, чтобы найти какую-то информацию, которая сможет ему помочь и, возможно, заставит судью выпустить его под залог. Ему… не вынести тюрьмы. Он страдает, и я… этого не переживу.

– Хорошо, – проговорила Ирен. – Хорошо. Но большая часть деловой переписки, скорее всего, хранится на фабрике.

– Значит, нужно заглянуть и туда тоже, – произнесла Пудинг и кивнула, словно сочла дело решенным. Она взялась за свой стул, будто собираясь встать, но потом заколебалась. – Ирен, вы казались… испуганной, когда я впервые рассказала вам о том, другом убийстве.

– Ну да, – пробормотала Ирен.

По какой-то причине слова девушки заставили ее почувствовать себя виноватой.

– Вы тогда выглядели, как будто… почти ожидали чего-то подобного. Хотя, пожалуй, не совсем так. Как будто о смерти той девушки вам уже было известно и мои слова лишь напомнили о том, что вы и без меня знали.

– Да, это как раз то, что я почувствовала… – Ирен смутилась и опустила глаза.

– Было ли что-нибудь еще? Вы знаете… чего именно испугались?

– Пудинг, если бы я что-нибудь знала, я бы тебе сказала. Ощущения, которые я испытываю, – это просто ощущения. Интуиция в лучшем случае. Я бы стала беспокоиться, если бы думала, что ты на них чересчур полагаешься, и…

– А что, если они возникают неспроста? – возразила Пудинг.

– Может быть, так, а может, и нет. Я не верю, что это второе зрение или что-то… сверхъестественное… – Ирен покачала головой. – Это, скорей, похоже на то… когда ты разглядываешь свое отражение в окне и вдруг замечаешь, что по другую сторону стекла есть еще кто-то. И на него нужно смотреть по-другому. Ну, не совсем так, но ты, наверное, меня понимаешь?

– Ладно. Пожалуйста, скажите, если что-нибудь придумаете, – проговорила Пудинг, вставая из-за стола. – Или что-то найдете. Сожалею, что расстроила мисс Хадли. Передайте ей это, когда увидите ее, хорошо? А вы действительно хотите прокатиться?

Они ездили верхом в течение часа, а затем Ирен провела остаток дня в кабинете Алистера, чувствуя себя так, словно незаконно проникла в чужой дом: открывала один за другим ящики письменного стола, вынимала их содержимое, просматривала бумаги. Ничего, что могло бы пролить свет на убийство мужа, Ирен найти не удавалось, но вскоре она увлеклась этим занятием. Как будто сквозь воображаемое окно вглядывалась она в жизнь мужа, которой тот жил до того, как они поженились. Ей попалась коробка с письмами от американских родственников Алистера; они были аккуратно разложены по порядку, как библиотечные карточки. Самые ранние из них совсем пожелтели от времени. Она взяла первый конверт, датированный апрелем 1871 года. В него было вложено письмо, написанное отцу Алистера его матерью, Табитой, до того как они поженились. Охваченная любопытством, Ирен прочитала его. Это было очень целомудренное письмо, проникнутое уважением к адресату, заботе о нем и желании вступить с ним в брак, но любви или страсти в нем не было. Таков дух эпохи, подумала Ирен. Алистер говорил ей, что мать его была очень набожной католичкой. Ирен вспомнила, как Нэнси сказала о своей золовке, что та «чересчур боготворила папу», но затем, вспомнив, как тетка мужа любила своего брата-близнеца, усомнилась, могла ли той угодить хоть какая-нибудь женщина, выбранная им в жены.

В другой коробке, в папке с надписью «Разное», лежало ее собственное свидетельство о браке, а под ним такое же свидетельство родителей Алистера, выданное в Нью-Йорке 15 июля 1872 года. Вот и ответ на вопрос о том, где были Хадли во время убийства девушки на фабрике, отметила про себя Ирен. За окном небо посерело, и где-то вдалеке раздался раскат грома. Потом начался дождь. Свет в кабинете стал тусклым, и Ирен обнаружила, что ее интерес к поискам ослабел. Все письма и бумаги стали казаться тем, чем, собственно, они и были, – остатками прошлых жизней, до которых ей не было никакого дела. Эта мысль вызвала у нее какое-то удушающее чувство, почти клаустрофобию. Она принялась перебирать листки и конверты более торопливо, стремясь побыстрей покончить с эти делом.

Еще одна находка привлекла ее внимание, прежде чем Ирен завершила свои поиски. В шкафу, где хранилось оружие Алистера, бинокли, рыболовные снасти и тому подобное, она обнаружила ящик с большим количеством старых спортивных журналов, открыток и карт. Но на самом дне – нарочно скрытая от посторонних глаз – хранилась пачка писем, написанных рукой Алистера, перевязанных бечевкой и завернутых в записку, отличающуюся элегантным размашистым почерком:

Уважаемый мистер Хадли, сожалею о причиняемой Вам боли, но прошу прекратить мне писать. Поймите, ни к чему хорошему это не приведет. Вы были так добры ко мне, что позволили разорвать нашу помолвку, и я всегда буду признательна Вам за это. Конечно, Вы понимаете, что никакие уговоры и никакие обстоятельства не могут заставить меня передумать после того, как я предприняла шаги, о которых Вам хорошо известно.

Внизу стояла подпись некой мисс Аннабель Кросс и дата: 12 июля 1914 года.

Ирен охватило волнение, она ощутила какой-то странный толчок. Как будто она подняла глаза, думая, что одна в комнате, и увидела в ней кого-то еще. Она совсем забыла о давней помолвке Алистера, разорванной задолго до их знакомства, равно как и о замечании Нэнси о том, что та спасла его от необдуманного брака. Если это было правдой, то она сделала это, каким-то образом отпугнув девушку, а не уговорив племянника, – как раз об этом упоминала Кора Маккинли. Ирен задумалась, какие же слова или поступки Нэнси могли поставить точку в их отношениях. И знала ли мисс Аннабель Кросс, что, вскоре после того как она порвет с Алистером, начнется война и он пойдет в бой с разбитым сердцем. А его сердце было разбито. Ирен прочитала всего несколько писем к Аннабель, сначала полных обожания, а затем исступленной страсти, но и этого было достаточно. Она сидела с пачкой на коленях, и ей больше ничего не хотелось знать об этом; Ирен чувствовала себя странно, обнаружив, что он любил другую женщину. Любил достаточно сильно, чтобы в тайне хранить свои письма к ней. Потому что она прикасалась к ним, думала Ирен. Потому что на них остались следы ее кожи, ее запах.

Вероятно, внешнее спокойствие Алистера в общении с ней было не только результатом войны, но также и этой душевной раны. Возможно, его сочувствие Ирен было продиктовано в первую очередь пониманием того, каково это – быть публично отвергнутым любимым человеком. Она спросила себя, знал ли он, что причиной бегства Аннабель была тетя Нэнси? Почему-то она сомневалась в этом. Ирен пыталась также понять, не является ли подспудное чувство обиды, которую она ощущала, следствием ревности. Что могло быть смешнее, учитывая, что она заставляла мужа в течение стольких недель жить, зная о ее любви к Фину, и не давала себе шанса полюбить Алистера. Дальнейшая судьба Аннабель оставалась непонятной, и Ирен надеялась, что Пудинг не сочтет нужным выяснять это, – не хотелось вторгаться в прошлое мужа и становиться свидетельницей его унижения.

Она отложила письма, чтобы Пудинг могла с ними ознакомиться, вернула все остальное обратно в ящики, а затем подошла к каминной полке, на которой стояла их с Алистером свадебная фотография. Взяла ее в руки и пристально посмотрела в лицо мужа. Счастье в его глазах было неподдельным. Она чувствовала, что на этой фотографии отпечаталась вся его душа – его доброта, терпимость и способность радоваться, излучаемые им наподобие мягкого неяркого света. Ее лицо казалось чужим. Она выглядела пустой оболочкой, в которой нет содержимого. Она даже не удосужилась улыбнуться, и на лице у нее застыло безразличное выражение, словно у куклы. Ей стало стыдно. Как Алистер мог это выдержать и жениться на ней? Он заслуживал, чтобы его любили, в этом Ирен была абсолютно уверена.

– Если бы у нас было больше времени, я бы полюбила тебя, – произнесла Ирен, удивляясь тому, что говорит вслух. – Я знаю, что полюбила бы. Мне только нужно было немного времени.

Внезапно Ирен отчаянно захотелось, чтобы он услышал ее и поверил ей, хотя это, конечно, было невозможно. Она импульсивно поцеловала его, оставив на стекле отпечаток губ. Когда она потерла пятно манжетой, то почувствовала, как в ней снова вскипает злость на него. Да, она была не слишком полезна ему, пока он был жив. Чарльз Маккинли сказал, что женитьба на ней сделала Алистера счастливым, но Ирен не чувствовала этого. Однако теперь она хотела доказать, что стала полезна ему сейчас. Ирен осторожно поставила свадебную фотографию обратно на каминную полку, выскользнула из кабинета и закрыла дверь так тихо, как только могла, чтобы компенсировать свое бесцеремонное вторжение.

Когда стало смеркаться, а из кухни начали просачиваться запахи пищи, Ирен надела сапоги, макинтош, шляпу из непромокаемой ткани и отправилась прогуляться под дождем. Чувство клаустрофобии, появившееся при чтении старых бумаг, не оставляло ее, и после стольких недель солнечной погоды, которая так устоялась, что по утрам у Ирен возникало чувство, будто она обречена проживать один и тот же день снова и снова, ей захотелось ощутить, как дождь бьет в лицо, а жидкая грязь чавкает под ногами. Низкое небо время от времени мерцало желтым светом, но гром оставался далеким и тихим – скорей это были его отдаленные отзвуки, чем настоящий грохот. Она спустилась с горы и пошла к центру деревни, туда, где дымила и ухала фабрика, и некоторое время стояла на горбатом мосту через реку, наблюдая, как дождь испещряет воду следами капель. Пара уток, усердно гребя лапками, плыла вверх по течению. Раздался звук двигателя, и она увидела долговязого парня в опущенной на самые глаза шляпе и с мокрым лицом за рулем маленького фургона, везущего с тряпичной фабрики груз полумассы. Затем, набравшись мужества, Ирен свернула на дорожку, которая шла через территорию фабрики. Она прошла мимо старого фермерского дома, где были убиты Алистер и та девушка, Сара. Чтобы взглянуть на него, ей пришлось сделать над собой усилие. Крашеная деревянная дверь, теперь закрытая из-за дождя, горящий внутри свет и Джордж Тернер за своим столом у окна, осторожно вставляющий лист бумаги в микрометр. Вид фабричной конторы заставил горло судорожно сжаться, и у нее возникло сильное желание оказаться где-нибудь совсем в другом месте. Она медленно прошла мимо, а затем двинулась через двор с возвышающимся справа кирпичным зданием генераторной и рольным цехом слева, пересекла мост и вышла на Джермайнскую дорогу. Там она повернула обратно в сторону деревни, потому что не хотела идти мимо дома Таннеров. В любом случае было уже поздно. Из-за низких туч быстро темнело, и ей казалось, что прогулка чересчур затянулась.

Пройдя мимо Высокого Берега – выстроившихся в ряд трех домов с магазином в самом дальнем из них, – Ирен свернула с дороги и прошла за ворота каменной ограды, внутри которой стояла церковь. Отсюда шел короткий путь к ферме, которым часто пользовалась Пудинг, хотя тропинка была крутой и требовалось внимательно смотреть под ноги, чтобы не наступить на коровью лепешку. Трава была мокрая от дождя, грязь хлюпала под ногами, и Ирен шла медленно, опасаясь поскользнуться. За низкой оградой кладбища была видна могила Алистера с поникшими цветами; ливень беспощадно хлестал по ним – срывал лепестки, трепал листья. Ирен с горечью подумала, как расстроится Нэнси при виде разоренной дождем могилы, и хотя ей было холодно, а вода сочилась на плечи через швы макинтоша, вошла в калитку кладбища, желая посмотреть, нельзя ли что-то исправить. Подойдя к могиле, она стала раздумывать, с чего лучше начать, но вдруг услышала чьи-то шаги и, вздрогнув, подняла глаза. Со стороны церкви к ней приближался высокий седовласый мужчина, в котором она со страхом узнала Таннера. Похоже, он нетвердо стоял на ногах, и было непонятно, увидел он ее или нет. Ей негде было спрятаться, и она стояла как вкопанная, пока он не приблизился на расстояние двух шагов. Ирен тревожно вскрикнула.

Услышав ее голос, Таннер поднял руки и ухватил ее за плечи, вглядываясь вперед, за пелену дождя. На нем не было шляпы, и седые волосы на голове слиплись от воды. Ирен почувствовала запах алкоголя в его разгоряченном дыхании. Глаза у него были красными и опухшими, – казалось, будто он плакал, но так ли это, трудно было сказать, потому что шел дождь и Таннер был сильно пьян.

– Вы его жена, да? Приходили ко мне в дом с докторской дочкой, – грубо сказал он. Слишком встревоженная, чтобы говорить, Ирен просто кивнула. – Вы ее нашли. Куклу. Вон там, – проговорил он, указав на ферму позади них, и Ирен снова кивнула. Лицо Таннера странно сморщилось, и Ирен была на мгновение озадачена, пока не поняла, что он действительно плачет и просто в ярости из-за того, что позволил ей это увидеть. – Этого не должно было случиться, – пробормотал он.

Сглотнув, Ирен спросила:

– Что не должно было случиться?

Таннер тряхнул ее.

– Все это! – воскликнул он, после чего мотнул головой, словно пытаясь сбросить что-то с нее. Его пальцы по-прежнему впивались в ее плечи.

– Пожалуйста, отпустите меня, – сказала она слабым голосом.

Ее сердце учащенно билось, но в то же время она не чувствовала особой угрозы со стороны Таннера. Разве что он находился под действием алкоголя и, похоже, был охвачен горем, поэтому было непонятно, как этот человек может повести себя в следующий момент.

– Сперва я был рад, но теперь отчасти жалею, что вы ее нашли. Разве это принесло что-то хорошее? Разве из этого вышло что-то доброе?

Он снова тряхнул ее и посмотрел на Ирен почти безумным взглядом.

– Я… я не знаю, – пробормотала она, пытаясь собраться с мыслями. – Что… что эта кукла для вас значила? – спросила она, но Таннер проигнорировал ее вопрос.

– Что будет с парнем? – вместо этого потребовал он ответа.

– С кем? С каким парнем?

– С простофилей, которого они сцапали. Его вздернут?

– Дональда Картрайта? Я… я не знаю. Если его станут судить за убийство, то, скорее всего, повесят. Именно этого и боится Пудинг.

Таннер на мгновение уставился на нее, а затем опустил руки и, спотыкаясь, пошел к воротам, оставив Ирен стоять в недоумении, прислушиваясь к звукам дождя.

Она наблюдала, как Таннер спускается вниз по склону холма в направлении своего дома, и постепенно успокаивалась. Пудинг должна была все узнать. Следовало немедленно рассказать ей о встрече с Таннером. Ирен сжала кулаки, потому что в ее пальцах появилась странная дрожь. Похоже, ее интуитивное чувство, говорившее, что кукла важна и находка запустила каким-то образом цепочку дальнейших событий, не обмануло. Но не было абсолютно никакой причины, которая заставила бы Таннеров ненавидеть Алистера. О ней не знали также ни Нэнси, ни Джордж Тернер. Да и в бумагах мужа она не нашла ничего, что на это указывало бы. К тому же Ирен и Пудинг сами удостоверились в алиби Таннера. Она посмотрела на дымящую трубу и поняла, что ей придется сделать то, о чем просила Пудинг: поискать улики в бумагах Алистера, хранящихся на фабрике. В конце концов, Таннер не был единственным, кто там работал. Несколько членов его семьи работали вместе с ним. Двое старших сыновей Таннера, которым было около двадцати, не отлучались из дома в тот день, когда она и Пудинг принесли куклу, чтобы показать его матери. Внимание Ирен было настолько приковано к отцу, что она не заметила, как отреагировали на куклу сыновья. Возможно, между их семьей и Алистером была давняя вражда, никак не связанная с увольнением Таннера за пьянство.

Ирен наконец повернулась и двинулась в сторону церкви, откуда пришел Таннер. Существовала лишь одна причина, по которой человек мог плакать на кладбище. В узком пространстве между оградой и церковью было всего четыре надгробия. Имена на ближних двух ничего не сказали Ирен, а имена на двух других были уничтожены временем и непогодой. Только год был виден на одном из них – маленьком камне, простом и наполовину скрытом под дерном. Он привлек внимание Ирен: «1872». У изножия этой заброшенной могилы лежал свежий букет полевых цветов – синие незабудки.

9. В тупике

– Этого не может быть, – проговорила Пудинг, чувствуя, как в очередной раз рушатся ее надежды.

Пит Демпси пожал плечами. Он явился к ней на ферму в форме, и его голова немного вспотела под высоким шлемом; время от времени Пит теребил ремень, врезающийся в подбородок.

– Я был удивлен, что Блэкман вообще позволил мне заглянуть в дело, Пуд. По крайней мере, это… хоть что-то, – запнувшись, произнес он.

Пудинг уставилась на лист бумаги, на котором Пит, ознакомившись с расследованием 1872 года и подробностями поисков убийцы, кратко изложил суть дела, завершив свое резюме следующими словами: «Хотя члены семьи Таннеров изначально подозревались и были допрошены, у всех нашлось надежное алиби. Других подозреваемых выявлено не было, и дело осталось нераскрытым».

– Как такое могло случиться? – воскликнула Пудинг. – Раны, которые были нанесены этой девушке, были такими же… такими же ужасными, как у Алистера. Тот, кто убил ее и Алистера, явно очень опасен. Но они просто… – Она в отчаянии махнула рукой. – Они даже не нашли никого другого, чтобы допросить?

– Ну, как и с мистером Хадли, никто не мог понять причину убийства. Никто ничего не видел. Ее возлюбленный, если он вообще существовал, никак себя не обнаружил. Лопата, послужившая орудием преступления, лежала рядом с телом, но тогда еще не научились так хорошо снимать отпечатки пальцев, как это делают сейчас. В крови на полу было что-то вроде следа ноги, но потом эту догадку отмели.

– Это не было следом ноги?

– Нет. Так что полиции попросту не за что было ухватиться, понимаешь?

Пит снова запустил палец под ремень шлема и потер красную полосу, которую тот оставил на подбородке.

– Да сними ты его, наконец, Пит, – посоветовала Пудинг. – Я никому не скажу.

Пит с облегчением снял шлем и провел рукой по влажным волосам.

– Такая жара, – пробормотал он. – Мешает думать.

– Почему же решили, что это не след ноги?

– Я не знаю, Пудинг! Он был слишком мал, или что-то в этом роде. Послушай, Блэкман… я имею в виду, суперинтендант… выслушал, что я ему говорил, прочитал описание убийства в твоей книге, и… В общем, дальше все пошло так, как я предсказывал. Он позволил принести из подвала старую папку с делом, покрытую плесенью и наполовину съеденную мышами, и посмотрел ее содержимое. По его мнению, единственное, что связывает эти два убийства, – это описание первого в твоей книге, которую, скорее всего, читал тот, кто совершил второе.

– Нет, Донни ее вовсе не читал! И… могу я ознакомиться с этим делом?

– Нет, не можешь, Пудинг. Кстати, в нем ничего не говорится о вещах, заслуживающих внимания, кроме того, что я записал, – произнес Пит с сильным уилтширским акцентом, усилившимся от волнения.

Они стояли во дворе возле каретного сарая рядом с тачкой, полной смешанной с навозом соломы, которую Пудинг на нее только что навалила. Девушка облокотилась на вилы и глубоко вздохнула, стараясь побороть разочарование.

– Ну хорошо, – проговорила она, хотя затруднилась бы сказать, что именно хорошо. Каждый тупик, в который упиралось расследование, изматывал, и раз за разом этот эффект лишь усиливался. – Тогда мне придется придумать что-нибудь новенькое.

– Ты говорила с кем-нибудь из старожилов?

– Да. Никто ничего не знает. Но все помнят о том убийстве. Помнят девушку, Сару, в основном потому, что та, судя по отзывам, была очень красивой. И потом, все боялись убийцы, затесавшегося среди жителей Слотерфорда. Какое-то время люди провожали детей в школу и так далее. Старый Хилариус был здесь в ту пору, но он лишь странно на меня посмотрел, когда я начала его расспрашивать, и попросил снова дать ему книгу, в которой говорится об убийстве, хотя читал ее прежде и она, похоже, ему не нравилась, – пожала плечами Пудинг. – Но если бы Хилариус что-то знал, он бы мне рассказал. Я знаю, он не стал бы молчать.

– Если он читал ее раньше, то почему не сообщил о сходстве между двумя убийствами? – спросил Пит.

– Действительно, – ответила Пудинг. – Он этого не сделал. – Она нахмурилась, думая о странном отношении Ирен к старому конюху. Ей вспомнилось, как Хилариус в первый раз увидел книгу об убийствах, когда она оставила ее в сарае для сбруи, вспомнилось его странное поведение и то, что он советовал ее не читать. Пудинг охватила тревога, но она попыталась подавить это чувство. – Он, наверное, просто не придал этому значения. Ведь я и сама не сразу сообразила что к чему. В конце концов, он очень стар.

– А сколько ему лет?

– Не знаю. Восемьдесят? Может, и больше. Я не уверена, что у меня хватит смелости спросить. И разве это имеет значение?

Пудинг выпрямилась и протянула листок Питу.

– Нет, оставь себе. Я делал выписки для тебя, – сказал он.

– Но они не содержат ничего полезного, – возразила Пудинг.

Пит слегка помрачнел:

– Так и есть, наверно. Но все равно оставь.

Некоторое время они стояли в неловком молчании. Ласточкины гнезда, прилепившиеся позади них на стропилах, теперь опустели, и больше не было слышно их щебетания. Нэнси и мистер Лейк, рослый управляющий фермой, шли мимо риги, углубившись в разговор. Пит кивнул в их сторону.

– Мисс Хадли снова хлопочет и суетится?

– Думаю, ей необходимо чем-то себя занять, – сказала Пудинг. – Чтобы забыть, как все ужасно. – Говоря это, Пудинг заметила, как Пит наблюдает за мисс Хадли с тем понимающим, сочувствующим выражением, которое было ей так несносно, и вдруг поняла, что окружающие относятся к ней самой таким же образом: будто она просто пытается отвлечь себя от тяжелых мыслей о случившемся. Девушка покраснела. – Что ж, мне лучше вернуться к работе. Спасибо за помощь, констебль, – проговорила она.

– Ну что ж… Я еще хотел спросить, Пудинг, не желаешь ли ты… – Он повертел шлем в руках. – Может быть… еще раз выпьем пива как-нибудь вечером? Обсудим… все. Или прогуляемся?

Пудинг озадаченно нахмурилась.

– Есть еще какие-то сведения, о которых ты мне не сообщил? – спросила она.

– Нет, – признался Пит.

– Понятно, – пожала плечами Пудинг, положила вилы поперек тачки и покатила ее к навозной куче.

Добравшись до цели, она, прежде чем поддеть вилами солому, оглянулась назад. Пит по-прежнему стоял там, где Пудинг его оставила, глядя себе под ноги. Затем он снова надел шлем и побрел прочь с видом человека, которому идти особенно некуда.

* * *

Когда Ирен вернулась домой с кладбища и села ужинать, Пудинг уже не было. Нэнси бросила на нее подозрительный взгляд, когда та, спросив, где Пудинг, и не получив ответа, изъявила желание отправиться на ее поиски. На следующее утро Нэнси попросила Ирен поехать с ней в Чиппенхем, чтобы посетить аптеку, банк и портниху.

Усевшись в стенхоуп, Нэнси предложила Ирен самой взять в руки вожжи и порекомендовала ехать по кружной, более тихой дороге.

– Нехорошо, что вас всегда кто-то возит, Ирен. Вы Хадли, а Хадли с такими вещами могут и сами управиться. Если вы собираетесь тут остаться, вам нужно этому научиться, и это достаточно легко, – проговорила она свойственным ей тоном, не допускающим возражений.

Править действительно оказалось довольно просто, несмотря на то что Ирен лишь совсем недавно освоилась с верховой ездой, а тут пришлось управлять пони, орудуя только длинными кожаными поводьями и кнутом.

– Используйте голос, как я вас учила, – инструктировала ее Нэнси. – Смотрите! Видите, как Данди прядает ушами? Он ждет вашей команды.

Городские дела отняли у них чуть больше часа, после чего они заехали в гостиницу «Медведь» выпить кофе, перед тем как отправиться обратно на ферму, а потому Пудинг не суждено было узнать о том, что Ирен видела и слышала, до самого обеда. Тетке Алистера Ирен ничего сказать не могла: она хорошо знала, что этого лучше не делать.

Когда обед закончился, Ирен посмотрела в окно и подождала, пока Нэнси не ушла куда-то с Лейком, как и констебль Демпси. Пудинг наконец осталась одна, занятая перевозкой сена, служившего подстилкой для лошадей, к навозной куче.

– Пудинг, привет! Ну что, у констебля Демпси появилось что-нибудь новенькое? – крикнула Ирен.

Пудинг перестала орудовать вилами и оперлась на них двумя руками, чтобы отдышаться.

– Нет, – нахмурилась девушка и задумалась на секунду. – Разве что он недоговаривает. Пит все время предлагает мне прогуляться или попить пива, – продолжила она.

Ирен бросила на Пудинг внимательный взгляд:

– Правда? И… ты не можешь придумать другой причины, по которой он мог бы это делать?

– Нет. А что? Как вы думаете, чего он хочет?

– Ну… сейчас это, возможно, не так важно для нашего расследования, – проговорила Ирен, слегка улыбнувшись.

И затем Ирен рассказала ей о Таннере, о том, что он сообщил о кукле, и о надгробии 1872 года со свежими цветами.

– А потом Таннер спросил про Донни и о том, что с ним будет. Он назвал его «простофилей, которого сцапали». Это значит, он думает, что убийца не Донни, понимаешь? Что полиция арестовала его, просто желая закрыть дело…

– Вот как? Да, я думаю, вы правы! – Пудинг в волнении схватила руку Ирен в свои ладони, и та постаралась не обращать внимания, насколько они грязные. – Он наверняка знает о случившемся еще что-то. Полицейским придется поговорить с ним снова, прижав как следует к стенке и его, и сыновей. Понимаете, суперинтендант удовольствовался их алиби, забрал Донни, и все! Есть еще несколько дней до слушания дела. Еще не поздно, если поторопиться!

– Но если мистера Таннера арестуют, он сразу поймет, что донесла о нем я, – встревожилась Ирен.

– Сомневаюсь, – пожала плечами Пудинг. – Вы же сами сказали, что он был пьян.

– Да, но все-таки. Не хотелось бы попасть в список его врагов.

– Ирен, правда гораздо важнее. И в любом случае Таннер может угодить в тюрьму сам! Тогда его больше никому не придется бояться.

– Что ж, давай не будем забегать вперед. Но как насчет куклы? Разве с ней не связано чересчур много странного? Как думаешь, что она может значить? – спросила Ирен.

– Все, конечно, странно. В том числе и то, что вы сразу придали кукле такое значение. Ну, то есть немедленно догадались, как она важна, едва ее нашли, – проговорила Пудинг.

– Но я до сих пор не знаю почему, – осторожно возразила Ирен.

– И цветы на могиле… Верно, положил их туда он. Вы полагаете, там похоронена та девушка, Сара, жертва первого преступления?

– Год, во всяком случае, совпадает. Считаешь, нам стоит побольше разузнать об этом?

– Да, конечно. Надо найти запись в церковной книге, которую нужно взять у викария. Думаете, Таннер убил девушку и теперь его терзают муки совести? Он винит себя из-за убийства Алистера? И из-за ареста Донни? – страстно произнесла Пудинг.

Она сделала паузу, шепча себе под нос какие-то числа.

– По возрасту он подходит. В год смерти Сары он был совсем молодым парнем, но вполне мог ее убить!

– А теперь умерь пыл. Больше никаких обвинений без веских оснований, – велела Ирен, и Пудинг бросила на нее удивленный взгляд.

– Хорошо, но мы должны снова поговорить с полицией. Вам следует пойти к суперинтенданту Блэкману и все ему рассказать, Ирен, – проговорила девушка.

– Мне? А может, тебе? – спросила Ирен.

Блэкман казался ей чересчур холодным и трудным в общении человеком еще до того, как Пудинг обвинила ее в сговоре с целью убийства Алистера.

– Он должен услышать это от вас. Из первых уст, понимаете? И в любом случае… Мне кажется, он отнесется с недоверием ко всему, что бы я ни сказала. – Пудинг глубоко вздохнула и подтянула бриджи. – Он думает, что от меня одни неприятности. А кроме того, мне нужно поговорить с Таннером.

– Пудинг, нет! Оставь это полиции!

– Но он может исчезнуть, прежде чем полиция до него доберется. Он делал это и раньше, когда здесь происходила какая-то заваруха. Нет, мне нужно застать его врасплох, – произнесла Пудинг, немного смешавшись, и Ирен заметила, как сильно девушка нервничает.

– Мне действительно кажется, что это не очень хорошая идея. Просто… не торопись. Подожди, пока мы не узнаем что-нибудь еще… Почему бы тебе не пойти со мной на фабрику и не просмотреть там бумаги Алистера?

– Как, вы этого еще не сделали?

– У меня не было возможности. И я не хочу, чтобы Нэнси знала. Она бы этого не одобрила.

– Хорошо. Но сначала я сбегаю за Питом, чтобы он доставил вас к Блэкману.

Глаза суперинтенданта Блэкмана, спрятавшиеся за круглыми очками, оставались такими же темными и загадочными, какими их запомнила Ирен. Сказав несколько сухих слов приветствия, он усадил ее перед столом, вежливо предложил чаю, а затем сел, положив руки на подлокотники кресла, и устремил на нее внимательный взгляд, заставляя гостью чувствовать себя провинившейся школьницей. Возможно, дело было в том, что он никогда не улыбался и почти не моргал.

– Насколько я понимаю, у вас есть сведения, о которых вы хотели мне рассказать, – произнес он, не отрывая глаз от ее лица, и Ирен спросила себя, не думает ли он, будто она явилась к нему, желая в чем-то признаться.

Ирен откашлялась.

– Да. Мне кажется… Я думаю, мисс Картрайт нащупала какой-то след, связав убийство моего мужа с более ранним, случившимся в тысяча восемьсот семьдесят втором году, – произнесла она так спокойно, как только могла.

– Расследование смерти вашего мужа закрыто, миссис Хадли.

– Возможно, вы с этим поторопились, – отозвалась она.

Суперинтендант Блэкман продолжал молча смотреть на нее, однако Ирен показалось, что в его глазах зажегся едва заметный огонек заинтересованности. Он ничего не сказал, и потому она поспешила во всех подробностях описать случившееся на кладбище. За время ее монолога Блэкман ни разу не шевельнулся и не проронил ни слова. Ирен замолчала. И тогда он вдруг потянулся вперед и взял ручку.

– Это был мистер Таннер из коттеджа Соломенная Крыша, что на Джермайнской дороге в Слотерфорде? – спросил он.

– Именно. Вы должны знать его, да? Я думала, что полиция… – Ирен замолчала.

– Предположения, миссис Хадли, редко имеют хоть какое-то отношение к реальности. Насколько мне известно, по большей части репутация Таннеров основана на слухах и… чувстве вражды. Деревне нужны злодеи, козлы отпущения, если хотите.

Он снова окинул ее холодным, внимательным взглядом, и сердце Ирен учащенно забилось.

– Я пришла, только чтобы передать разговор, который, как мне кажется, имеет значение. Лишь по той причине… что он, наверное, важен….

– В самом деле, – откликнулся полицейский, делая какие-то пометки в блокноте. – Но возможно, Дональд Картрайт, если с него будут сняты подозрения, освободит от ответственности и кое-кого из своих знакомых?

– Когда человек невиновен, разве он не должен быть свободен?

– Никто в этом не сомневается. Однако пока я не вижу абсолютно никаких оснований полагать, что ваш протеже невиновен, миссис Хадли, – заявил Блэкман. – Расскажите-ка мне побольше об этой кукле, если можно. Где именно вы ее нашли и как мистер Таннер о ней узнал? – Ирен рассказала ему все как можно более подробно, и, когда она закончила, Блэкман все еще сидел неподвижно, оторвав перо от бумаги, и смотрел в пространство перед собой. Через некоторое время он взглянул на собеседницу и как будто немного удивился, обнаружив, что она все еще тут. – Вы желали бы рассказать еще что-нибудь, миссис Хадли? – спросил он.

– Нет, – ответила Ирен. – Увы, нет.

Она встала, и Блэкман тоже поднялся с кресла, хотя не сделал ни шага, чтобы выйти из-за стола.

– Итак, вы займетесь этим? Вы поговорите с Таннером… с мистером Таннером? – спросила Ирен, зная, что Пудинг задаст ей те же вопросы.

Суперинтендант Блэкман, казалось, удивился ее настойчивости.

– Если я посчитаю это необходимым, миссис Хадли, – процедил он сквозь зубы.

– Понятно, – вздохнула она и добавила: – Хорошего дня, мистер Блэкман. – И вышла за дверь.

Пудинг была разочарована реакцией суперинтенданта не меньше Ирен.

– По-видимому, он просто не хочет, чтобы виновным оказался кто-то другой, а не Донни, – пробормотала Пудинг; голова и плечи у нее опустились, и, похоже, дух бойца вновь ее покинул.

– Я знаю, – вздохнула Ирен.

Пудинг явно нуждалась в ободрении – объятии или дружеском прикосновении. Другим подобные вещи давались так легко, так естественно. Ирен все еще задавалась вопросом, как лучше всего это сделать, когда Пудинг снова подняла голову.

– Ну и пусть. Мы сделали все, что могли, пытаясь привлечь к этому делу полицию, но, похоже, нам придется двигаться дальше без ее помощи.

Они только что пообедали и сидели за столом в коттедже Родник, глядя, как Рут убирает со стола тарелки. Луиза Картрайт сидела с ними, но в то же время и не с ними. Она поворачивалась, чтобы посмотреть на говорящего, но с ее лица при этом не сходило выражение такого искреннего непонимания, как будто Ирен и Пудинг были маленькими детьми, беседующими о какой-то игре, в которой взрослые совершенно не разбираются. Она улыбалась всякий раз, когда Ирен на нее смотрела, а Ирен улыбалась в ответ, хотя ее ни на миг не оставляло чувство, будто она ведет себя ужасно невоспитанно.

От мойки подала голос Рут.

– Впервые на моей памяти копы отказываются рассматривать версию, что Таннеры в чем-то виновны, и уж конечно, они не могли выбрать для этого худшего момента, – проговорила она мрачно.

– По словам суперинтенданта, их дурная репутация основана главным образом на слухах, – сказала Ирен.

– Не верьте этому, миссис Хадли. Я слышала, этот Блэкман здесь недавно, приехал из Херефорда[82]. Откуда ему знать? Может, не все из них никудышные, но большинство – точно такие. А что касается самого Таннера… – Она покачала головой. – Видит Бог, я не хотела бы темной ночью повстречаться с ним в переулке.

– Ну, – обратилась Пудинг к Ирен, – может, спустимся к фабрике?

Они переглянулись, и Ирен стало ясно, что те же кошмарные образы, которые мучили ее, промелькнули и в голове у девушки. Алистер, лежащий мертвым, Нэнси, плачущая рядом с ним, кровь на полу, страшные раны…

– Полагаю, мы должны это сделать, – произнесла она, и Пудинг кивнула.

Дверь в контору была открыта и подперта камнем. Ирен перехватила взгляд спутницы, который та бросила на генераторную, и вспомнила, что ее брат обычно бродил там, наблюдая за машинами. Пудинг отвернулась; на лице девушки появилось печальное выражение, как если бы кто-то против ее воли напомнил ей о потере брата. В глазах ее читалась скорбь, и сердце Ирен наполнилось жалостью.

– Готова? – спросила Ирен, собравшись с духом.

Пудинг испуганно на нее посмотрела. Она еще не была на фабрике после убийства. Крики рабочих и грохот машин заполнили повисшую паузу. Потом они услышали, как внутри откашлялся Джордж Тернер, сидящий за своим столом. Не говоря больше ни слова, Ирен тихо постучала, а затем шагнула в царящий внутри полумрак, сразу почувствовав новый приступ паники, почти такой же сильный, как раньше. Призрак Алистера-куклы встал перед ней во весь рост, и она отпрянула, наступив на ногу спутнице.

– Ой! – вскрикнула Пудинг, прижимаясь к стене, чтобы освободить проход.

Ирен повернулась. Вид веснушчатого лица девушки, ее ясных голубых глаз и непокорных волос показался таким знакомым и родным, что к ней сразу вернулось самообладание.

– Прости, – пробормотала Ирен. – Мне просто… на мгновение показалось…

– Ничего страшного, – ответила Пудинг. – Кости целы. Вы почти ничего не весите. Вам бы услышать, как я ору, когда мне на ногу наступает Барон.

– Здравствуйте, леди, – поприветствовал их Джордж Тернер, поднимаясь из-за стола. – Чем могу быть полезен?

– Здравствуйте, мистер Тернер, – произнесла Ирен слабым от волнения голосом. – Как поживаете?

– Благодарю, сносно. Было любезно с вашей стороны об этом спросить, миссис Хадли. Мысли всех людей здесь, на фабрике, остаются с вами.

– Не сомневаюсь, – проговорила Ирен. – Спасибо. А как миссис Тернер?

– В последнее время ей стало лучше, благодарю вас.

Джордж любезно улыбнулся, а затем сложил руки за спиной и встал, ожидая. Пудинг подтолкнула Ирен.

– Я… мы… просто хотели зайти в кабинет мужа. Чтобы посмотреть… ну… – промямлила она, путаясь в словах, но Джордж лишь кивнул.

– Конечно, миссис Хадли. Дверь не заперта. Может, вам помочь?

– Нет, спасибо.

Ирен с дрожью прошла по тому месту, где был обнаружен Алистер, и поднялась по лестнице. Пудинг следовала за ней по пятам. За ними с любопытством наблюдал из-за небольшого стола в дальнем конце комнаты младший клерк.

Солнечный свет струился на кожаную поверхность стола Алистера, на которой не было ни пылинки. Не было следов пыли и на его книжных полках, на которых теснились папки, гроссбухи и книги о бумажном производстве. Не было следов грязи и на деревянном полу, на котором лежал причудливый малиновый ковер, и на латунной решетке вокруг камина, из которого с наступлением лета вымели всю золу.

– Кто-то, верно, по-прежнему приходит сюда и прибирает, – предположила Ирен, и Пудинг кивнула.

– Все готово к тому, чтобы вы… э-э… начали заниматься делами, я полагаю, – проговорила Пудинг. Ирен моргнула. – Теперь вы владеете всем этим, не забывайте. – Пудинг подошла к окну и указала на множество зданий, складов и мастерских, на занятых трудом рабочих. – Все это принадлежит вам. Это должно быть странно. Ведь так?

– Ты себе этого даже представить не можешь, – ответила Ирен, которой все окружающее казалось сном.

– Только посмотрите, – вздохнула Пудинг, пробежав взглядом по папкам на полках, аккуратно помеченным и расставленным по порядку. – Перед нами непростая задача.

– Конечно… ты хочешь сказать, что мы должны просмотреть их все? – недоверчиво отозвалась Ирен.

– Ну… а зачем еще мы пришли? – вопросом на вопрос ответила Пудинг. – Мы не знаем, что ищем, вот в чем беда.

Ирен глубоко вздохнула.

– Мы не должны устраивать тут беспорядок, – рассудила она. – Нужно оставить все как есть.

Ирен понимала, что это важно, хотя не вполне отдавала себе отчет почему. Она села в кресло и несколько раз провела руками по гладкому краю стола, отполированному за долгие годы использования. Кожаная обивка столешницы была согрета солнцем. Ирен положила на нее руки с растопыренными пальцами, которые казались особенно бледными и хрупкими на бутылочно-зеленом фоне. Она снова почувствовала, что ей не место в Слотерфорде и ничего у нее не получится, но сразу отогнала эту мысль. Ей удастся добиться справедливости для Алистера, даже если здесь она чужая.

– С вами все в порядке? – спросила Пудинг.

Ирен кивнула и взяла себя в руки.

– Да. Думаю, пора начинать.

Она выдвинула верхний ящик стола и нашла в нем бутылочки чернил, ручки, карандаши, перочинный нож, скрепки и пресс-папье, выточенное из куска кварца. Из ящика повеяло знакомым запахом школьного класса, но никаких бумаг в нем не оказалось, затем она выдвинула следующий ящик, и работа пошла. Порой они слышали, как Джордж Тернер разговаривал с младшим клерком или еще с кем-то, кто заходил в контору. Время от времени приказчик куда-то уходил. Голоса рабочих доносились со двора, когда на работу заступила новая смена, а старая освободилась, но, если не считать этих звуков и постоянного шума машин, контора была вполне мирным местом, почти сонным. Даже Пудинг, со всем ее рвением, вздыхала каждый раз, когда вставала, чтобы возвратить просмотренную папку на полку и взять следующую. В пять часов Джордж Тернер вошел к ним с чайным подносом. Его лицо выражало легкое беспокойство.

– Если вы хотите что-то узнать, миссис Хадли, я буду счастлив помочь вам. Надеюсь, это окажется в моих силах.

– Нет, спасибо, мистер Тернер. Разве только… – Ирен замялась, обдумывая вопрос, который намеревалась задать. – Уверена, полиция уже говорила с вами об этом, мистер Тернер, но мне было бы очень интересно узнать, не было ли на фабрике человека, который мог иметь претензии к моему мужу. Или, может, вы знаете такого среди тех, с кем он вел дела?

Ожидая ответа, Ирен пристально наблюдала за глазами собеседника, а потому сумела заметить его волнение и тревогу.

– Вообще-то… – проговорил он беспокойно, бросив выразительный взгляд в сторону Пудинг, которая, заметив это, покраснела. – Конечно… это интересует вас в связи с тем, что случилось с вашим мужем, миссис Хадли? Но это дело решенное…

– Однако мне хотелось бы знать, – настаивала Ирен.

– Как я уже сообщал властям, все, кто когда-либо имел дело с мистером Хадли, знали, что он человек порядочный, честный и прямой. Это проявлялось во всем. Я не могу назвать ни одного человека, который имел бы на него зуб. Включая мистера Таннера.

– А как насчет других Таннеров, работающих на фабрике? – спросила Ирен. – С ними… имелись какие-нибудь проблемы?

– Проблемы? Нет, совсем нет. Просто молодой Илия по натуре смутьян. В этом, без сомнения, он пошел в отца. Он бросил в мою сторону несколько зловещих взглядов, когда Таннера снова уволили. Правда, теперь, кажется, он куда-то уехал. Этим ребятам нужна работа, и трудятся они хорошо. К тому же они, скорей, разозлились бы на меня, чем на мистера Хадли.

– Почему? – вставила Пудинг.

– Я советовал уволить мистера Таннера. Причем окончательно. Но ваш муж был очень терпим к этой семье. Слишком щедр, как мне всегда казалось. Мистер Хадли говорил, их нельзя загонять в угол: если не дать им шанс, то что будет тогда?

– Да, – согласилась Ирен. – Это похоже на Алистера.

– Но не мог ли мистер Хадли поругаться с кем-нибудь из них и не сообщить вам? – спросила Пудинг.

– Нет, – покачал головой Джордж. – Меня бы поставили в известность.

Ирен, кивнув, приняла это к сведению. Она доверяла своему инстинктивному страху перед Таннером. При одной мысли о встрече с ним на кладбище ее бросало в дрожь, как и при воспоминании о посещении ею Соломенной Крыши. Но если у Таннера и была причина убить Алистера, то, очевидно, дело было не в ссоре из-за работы.

Ирен вдруг почувствовала уверенность, что они зря тратят время, просматривая счета и квитанции. Она ощутила вспышку нетерпения и чувство досады из-за того, что она знает ответ и просто не может его сформулировать. Ирен уже собиралась прекратить поиски, когда ее отвлек внезапный звук быстрых, решительных шагов по крыльцу. Через мгновение в кабинет ворвалась Нэнси, и вид у нее был такой свирепый, словно она застала их в своей спальне роющимися в белье.

– Я слышала ваши голоса. Что здесь происходит? – потребовала она ответа и, прежде чем кто-либо успел раскрыть рот, добавила: – Это кабинет Алистера! Никто не имеет права здесь находиться.

– Нэнси, мы просто искали какую-то… подсказку, что ли. Ключ, который объяснил бы, что случилось, – сказала Ирен.

– Прошу прощения, леди, – смущенно проговорил Джордж Тернер. – Но у меня есть кое-какие срочные дела.

Нэнси даже не посмотрела на приказчика. Ее полный ярости взор был устремлен на преступниц.

– Нет никаких сомнений в том, что произошло, – произнесла она тихим, дрожащим голосом. – Я не понимаю, как вы можете продолжать… позориться таким образом! Вы только делаете себе хуже.

– Хуже уже некуда, – кротко подала голос Пудинг, но яростный взгляд Нэнси заставил ее замолчать.

– Стыдитесь, Ирен, – продолжила Нэнси. – Мне было показалось, что у вас есть какое-то здравомыслие. Но теперь я вижу обратное: вы опрометчиво поощряете эту девочку в ее фантазиях. Вы, в конце концов, только ухудшаете ее положение и сами это знаете. Пудинг – ребенок и не отдает отчета в своих действиях, но вам-то следовало быть умней.

– Пудинг не ребенок, – заявила Ирен, чувствуя, как бьется ее сердце. Лишь сказав это, она поняла, насколько правдивы ее слова. Какой бы наивной ни была Пудинг в некоторых вопросах, обязанности, которые ей пришлось на себя взвалить, делали девушку старше своих лет. – И я не думаю, что она фантазерка.

– Вы шутите? А помните, когда она на вас указала пальцем как на убийцу Алистера?

– Ну, это к делу не относится, – пробормотала Ирен. – Я… у меня была встреча с мистером Таннером, которая заставила меня думать, что, возможно…

– Нет, – произнесла Нэнси ледяным тоном, обрывая ее. – Больше не хочу ничего знать. Довольно. Каждый раз, когда я об этом слышу, мне кажется, будто вы… тревожите могилу Алистера! Это непристойно! Я хочу, чтобы вы убрались отсюда, обе. Вы не имеете права копаться в вещах моего брата как… пара воров. Ступайте, я настаиваю, чтобы вы ушли.

– Простите, мисс Хадли, – пробормотала Пудинг и направилась к двери, опустив глаза, но Ирен протянула руку и остановила ее.

– Подожди, Пудинг. Нэнси… Простите, но мы еще не закончили. Это вещи моего мужа, а не вашего брата или племянника. Я знаю, для вас тяжело здесь кого-то видеть. Обещаю, что мы оставим все в том же порядке, в каком нашли.

Сказав это, Ирен почувствовала себя спокойней и уверенней.

– Вы уйдете, – настойчиво проговорила Нэнси, и они с Ирен впились друг в друга взглядами.

– Уйдем, когда закончим, – отозвалась Ирен.

Воздух между ними, казалось, искрился, а еще через секунду Нэнси повернулась и вышла. Пудинг выдохнула.

– Боже, Ирен, – сказала она, – я никогда не видела, чтобы кто-нибудь так разговаривал с мисс Хадли!

– И неудивительно, – произнесла Ирен, на миг присев на край стола и прижав пальцы к губам. – Боюсь, мне еще придется об этом пожалеть.

Клемми вернулась на ферму Уиверн, как загулявшая кошка, – тихо, после наступления темноты. Она свернулась калачиком под одеялом рядом с Джози и сразу заснула, чувствуя, что не все еще, но многое стало таким, каким должно быть. Утром Джози лишь ахнула, когда открыла глаза и увидела сестру, но потом обрадовалась.

– Ты опять дома, – улыбнулась она.

Когда проснулись Мэри и Лиз, они обступили сестру, пристально вглядываясь в нее и вытаскивая веточки из ее волос.

– Ты ночевала под живыми изгородями? По запаху похоже на то.

– Ну и фортель ты выкинула. Без тебя, Клемми, было совсем тоскливо, – сказала Мэри. – Где, черт возьми, ты пропадала? – Но Клемми не могла рассказать им о долгих часах, которые провела, блуждая по лабиринту улиц Суиндона, и о той радости, которая охватила ее, когда город остался позади. О том, как ее два раза подвезли. Сначала фермер на двуколке с высокими колесами, возвращавшийся с похорон брата. Ей пришлось сбежать от него, когда он стал ее лапать, заехав за живую изгородь через полевые ворота. Потом пожилые муж и жена, которые разговаривали не больше, чем сама Клемми, и только кивнули ей, чтобы она забралась на задок их маленького фургона, в котором они перевозили старую мебель: резное кресло, комод и умывальник с треснувшим верхом – все покрытое плесенью. Клемми проспала несколько часов, положив голову на изглоданную крысами молитвенную скамеечку. Они довезли ее до Маршфилда[83], и она одолела последний отрезок пути пешком. Усталая и испуганная, Клемми упорно шагала вперед и вперед. Дом словно притягивал ее. – И почему ты не можешь говорить? – спросила Мэри, не ожидая ответа. – Мама! Клемми вернулась! – крикнула она с лестницы, ведущей в комнату девочек, и все услышали, как Роуз внизу чертыхнулась.

Мать поносила ее и обнимала – одновременно. Отец хмурился и игнорировал. Сестры выспрашивали и ластились. Клемми ходила из угла в угол, жестикулировала и даже издавала невнятные звуки – все для того, чтобы навести их на мысль задавать наводящие вопросы, но безуспешно. Только Джози отчасти поняла, что ей нужно.

– Клемми… ты убежала со своим возлюбленным? С отцом ребенка? – спросила сестра, когда они вместе доили коров. Клемми с нетерпением кивнула и стала ждать, когда Джози спросит еще. – Но где он сейчас? Ты его бросила? – Клемми кивнула и отрицательно покачала головой. – Да и нет, Клем? – нахмурилась Джози. – Но как такое может быть? – Она на мгновение задумалась, прикусив губу. – Он приедет сюда, Клем? Ты об этом? Ты выйдешь замуж?

Лицо Джози загорелось, но Клемми только нахмурилась. Она не могла кивнуть, зная, что Илай не вернется в Слотерфорд, пока здесь находится его отец. Она должна была составить план по избавлению от Исаака Таннера, и беспокойство о том, что Илай сейчас может думать или чувствовать, было для нее непозволительной роскошью. Брошенный и покинутый, он мог решить, что лишился всего – и новой семьи, и возможности начать жизнь с чистого листа. Ему, наверно, было очень больно. Такие мысли лишали ее сил, ею овладевало раскаяние и почти невыносимое чувство ужаса. Как бы ей хотелось, чтобы он понял, чем наполнено ее сердце. Порой Клемми спрашивала себя, не думает ли ее любимый, будто она собирается обвинить его в том, что случилось на фабрике, и гадала, не вернется ли он в Слотерфорд, чтобы ее найти. Внутреннее чутье подсказывало, что так и произойдет. А может, он уже в Слотерфорде? По прошествии нескольких дней ей стала ясна одна вещь: сколько бы она ни показывала родным, что ждет от них наводящих вопросов, они ей никогда их не зададут. Она должна сама произнести вслух нужные слова.

Потребность заговорить не давала ей спать по ночам, а днем девушка становилась капризной и слезливой. Мать часто заходила проверить, как у Клемми идут дела. Роуз появлялась с обеспокоенным выражением на лице, которое смягчалось, когда она видела дочь, а потом уходила, вдруг вспомнив о каких-то неотложных делах.

– Ах, вот ты где! Я просто хотела спросить, не видала ли ты… мой разделочный нож? – говорила, к примеру, она.

Клемми отрывалась от дела, которым занималась, и подводила мать к ящику, где разделочный нож хранился всегда, – там он лежал и теперь.

Клемми начала практиковаться, когда оставалась одна. Ей нужны были как можно более короткие предложения с максимально короткими словами, и требовалось решить, кому их адресовать. Сперва Клемми подумала, что должна обратиться напрямую к одному из полицейских, проводивших расследование на фабрике, но те уехали, и она не знала, как их найти. Правда, в Форде жил один констебль, а другой находился в Коршаме, но они все равно были чужими людьми, а это сильно усложняло задачу. Клемми подумала о Нэнси Хадли, к которой обычно обращались в отсутствие Алистера, но затем вспомнила о ее горе, гневе, нежелании что-либо понимать, и ей стало ясно, что она не может к ней обратиться. Конечно, оставались ее мать и отец, а также миссис Таннер, мать Илая. Но если бы они пошли в полицию, это выглядело бы так, будто они вступили в сговор с целью оклеветать Исаака. Оставался фабричный приказчик с рыжими усами, который всегда был к ней добр. Возможно, обратиться следовало именно к нему. Но она нуждалась в правильных словах, чтобы объясниться, и ей требовалось их произнести.

Если бы она могла сказать «Исаак», тогда ей не потребовалось бы говорить «Таннер», что было хорошо, так как именно звук «т» в начале слова упорно не хотел ей даваться. Если бы она могла сказать «ограбил», ей не пришлось бы говорить «совершил нападение». Если бы она могла сказать «виновен», «месть», «деньги» и «я слышала», тогда она смогла бы избежать слов «Илай», «не убивал» и «ему угрожал». Фраза, которую она в конечном счете составила, хотя сама мысль о том, чтобы ее изречь, казалась невозможной, была такова: «Исаак, это он виновен: я слышала, как он сказал, что ограбит мистера Хадли». Если ей поверят, то последуют вопросы, на которые она сможет отвечать «да» или «нет». Тогда, конечно, полиции придется забрать Исаака, после чего семейство Таннер, наверное, наберется мужества и даст против него показания, и того навсегда упекут за решетку. Об этом пройдет слух, Илай вернется, и когда он узнает, что она сделала, то, конечно, сразу поймет ее. Они поженятся, Клемми приведет его на ферму Уиверн, и родные примут его в свою семью. Клемми, закрыв глаза, столько раз прокручивала в голове эти события, что они постепенно стали казаться ей уже не столь невероятными, напротив, такое будущее стало представляться ей совершенно реальным. Так и будет, думала Клемми, как же иначе? Она не могла жить там, где был теперь Илай, а тот не мог жить там, где была она. И был шанс – пусть небольшой, но об этом Клемми предпочитала не задумываться – все изменить. Да и как Илай позволит ей жить отдельно от него? Клемми стала тренироваться, чтобы, когда придет срок, выговорить нужные слова, и начала с имени «Исаак».

* * *

Суперинтендант Блэкман подъехал к коттеджу Родник на черном автомобиле, за рулем которого сидел молодой констебль. Верх был откинут, так что их обоих припорошила белая пыль здешних дорог. Блэкман протирал стекла очков, когда Пудинг бросилась к машине, чтобы узнать новости и пригласить полицейских в дом, но суперинтендант поднял руку, призывая ее набраться терпения. Он снял шляпу и как раз стряхивал с нее пыль, когда вышел доктор Картрайт и встал рядом с дочерью.

– Благодарю вас, мисс Картрайт и доктор Картрайт, за гостеприимство, но сегодня я совсем ненадолго и не стану пить с вами чай, – проговорил полицейский. – Я только хотел сообщить, что снова беседовал с мистером Таннером. Помимо твердого алиби – на момент преступления он находился совершенно в другом месте, – у него также не было никаких причин желать мистеру Хадли зла.

– А как насчет куклы и могилы, на которую он положил цветы? Той, на которой выбит год первого убийства?

– Мистер Таннер отрицает, что это он принес цветы. Он утверждает, что не знает, чья это могила, и был озадачен, когда я упомянул о кукле, которую миссис Хадли нашла на Усадебной ферме. Учитывая, что нет ни малейших доказательств…

– Он лжет!

– Учитывая отсутствие доказательств, что он как-то замешан в этом деле, я советовал бы вам умерить свой пыл, мисс Картрайт. Я понимаю, вы будете разочарованы, но тем не менее я прошу вас прекратить ваши расследования. Больше никаких обвинений, мисс Картрайт!

– Пудинг, – вопросительно произнес доктор Картрайт, – что это за расследования?

– Но… как насчет всего того, что он сказал Ирен на кладбище? – спросила Пудинг у Блэкмана, игнорируя вопрос отца. – А о могиле он лжет. Мне просто нужно выяснить, кто там похоронен. Тут должна быть связь. Таннер в таком возрасте, что мог бы убить их обоих. Это наверняка он! – Пудинг перевела дыхание. Она понимала: шанс, что Донни вернется домой, тает прямо на глазах и вместе с ним уходит сила, которую ей давала надежда на возвращение брата. Как жить дальше, она не знала. – Все Таннеры воры, лжецы и убийцы! – выкрикнула девушка. – Это вам скажет каждый!

– Пудинг, довольно, – твердо сказал доктор, положив руку ей на плечо.

От разочарования глаза девушки наполнились слезами, но плакать не входило в ее планы.

– То, что вы обвиняете то одного, то другого, мисс Картрайт, не поможет вашему брату, – пожал плечами Блэкман. – Я уже и так потратил куда больше времени, чем следовало, идя на поводу ваших гипотез.

– Хорошо, что же тогда поможет Донни? – спросила Пудинг.

Суперинтендант посмотрел на нее серьезным взглядом.

– Обратиться к своей совести – ничего, кроме этого, и оставаться спокойным завтра, перед мировым судьей, – сказал он. – Я приехал увидеть вас лично, мисс Картрайт, и сказать, что пришло время оставить все как есть. Расследование закрыто.

Он надел шляпу и повернулся, чтобы залезть обратно в машину.

– Оно не закрыто, – пробормотала Пудинг, глядя на Блэкмана, когда констебль включил двигатель и начал, совершая рывки взад и вперед, ее разворачивать. В последний момент Блэкман открыл было рот, словно намереваясь сказать что-то еще, но не произнес ни слова. И Пудинг спросила себя, действительно ли он убежден в своей правоте, как можно судить по его словам, или просто выдает желаемое за действительное?

Автомобиль, пыхтя, набрал наконец скорость и оставил за собой облако пыли, окрашенной лучами низкого солнца в золотой цвет. Зелень уже не такая яркая и сочная, как в начале лета, подумала Пудинг. Было десятое августа, земля вокруг высохла, готовясь к осени. Девушка, щурясь, подняла руку, чтобы прикрыть глаза, когда ветер закружил пыль и понес на нее и на отца. Они стояли, не двигаясь с места, до тех пор, пока был слышен звук удаляющегося автомобиля. У доктора сейчас пациентов почти не было, и он, похоже, не представлял, чем заняться. Как и Пудинг, у которой не осталось больше зацепок для дальнейшего расследования, поэтому она тоже не знала, что делать. Откуда-то появилась черно-белая кошка и принялась тереться о ее ноги, но отскочила в сторону, едва девушка протянула руку, чтобы ее погладить. С картофельного поля за фабрикой, где молодежь выбирала клубни из оставленных плугом темных борозд, доносился смех.

– Ну, – произнес наконец доктор Картрайт, – пойдем домой, Пудинг. Давай приготовим что-нибудь на ужин, хорошо?

– Я не очень хочу есть, папа.

– Не хочешь. Ну что ж… Тем не менее надо перекусить. Завтра у нас важный день.

Пудинг посмотрела на отца, и тот улыбнулся грустной улыбкой. Ему не требовалось говорить, что следующий день – день слушания дела Донни в Девизесе – мог оказаться просто ужасным, худшим из худших.

– Я не думала, что до этого дойдет, папа, – проговорила она. – Я так надеялась, что выясню, кто на самом деле убил Алистера, и завтра Донни позволят вернуться домой.

– Его еще могут отпустить, еще могут. Уверен, ты сделала все возможное. Мы знаем, что ты сделала все возможное. – Он достал из кармана часы, потер стеклом о жилетку и взглянул на циферблат. – Уже пять, – сказал доктор, хотя Пудинг не спрашивала о времени. – По крайней мере, давай заварим чай, – произнес он рассеянно. – Уверен, твоя мать с удовольствием выпьет чашечку.

Он снова похлопал дочь по плечу, прежде чем войти в дом, и Пудинг поняла, что отец сдался. Он больше не верил, что Донни когда-нибудь освободят. Девушка некоторое время стояла одна, пытаясь справиться с чувством, что мир стал мрачным и пустым местом.

На следующий день Луиза Картрайт заявила, что поедет с ними в Девизес и никаких возражений она не принимает. Пудинг и ее отец обменялись долгим взглядом. Мысль о том, в какое смятение придет мать, когда они войдут в Нью-Брайдуэлл и она увидит Донни, бледного, в наручниках, с новым шрамом на голове и в тюремной одежде, была поистине ужасной. Но в конце концов они согласились.

– Назовите мне вескую причину, по которой я не могу видеть сына, – произнесла Луиза довольно твердо, и никто из них не смог ей отказать.

– Я тоже поеду, – проговорила Рут, нахмурившись. – Я не стану заходить внутрь, но могу подождать у входа на случай, если понадобится… какая-нибудь помощь.

– Спасибо, Рут, – поблагодарил ее доктор Картрайт.

С ноющим сердцем Пудинг надела свою самую нарядную одежду. Вдруг это как-то поможет Донни, решила девушка. На ней была небесно-голубая юбка и белая в горошек блузка из муслина. Когда она ее носила, мать наблюдала за ней, как ястреб. Луизе чудилось, будто дочь вот-вот что-то прольет на нее или прислонится к чему-то грязному. Однако чувство триумфа, которое должно было возникнуть у девушки после того, как она прибыла в Девизес, не замаравшись во время поездки на автобусе до Чиппенхема, а потом на поезде с одной пересадкой, оказалось не таким уж ярким, учитывая грустные обстоятельства. Луиза вежливо улыбалась охранникам, когда их вели в холодную темную камеру, где проходили свидания, но никто из тюремщиков не улыбнулся в ответ. Пудинг и ее родители сели по одну сторону длинного дощатого стола, и вскоре к ним привели Донни – усталого, сгорбленного и измученного.

– О-о, – выдохнула Луиза, и в ее глазах мелькнул испуг.

Пудинг взяла ее руку в свою и крепко сжала. Во время месячного заключения Донни девушка видела брата каждую неделю и каждый раз замечала, что выглядит он все хуже. Луизу же, увидевшую сына впервые с момента ареста, перемена в его облике повергла в шок. Он сильно похудел, и его кожа обрела желтоватый оттенок. На рассеченной губе была мокнущая кровавая корка. Синяки вокруг раны на голове стали багровыми. Но тяжелее всего было видеть его потерянный взгляд. – О мой мальчик, – прошептала она. – Что произошло? Что с ним случилось? – повторила она, оборачиваясь к мужу.

– Ничего, ничего, моя дорогая. Уверен, с ним все в порядке. Он немного расшиб голову, но его уже осмотрел врач. Ему нужно только немного солнечного света и чуть-чуть домашней заботы, чтобы прийти в себя. – Голос доктора звучал не очень убедительно.

– Привет, мама и папа. Привет, Пудди, – поздоровался Донни, по очереди глядя на каждого из гостей.

– Привет, Донни, – отозвалась Пудинг, протягивая ему руку и улыбаясь.

– О! – вырвалось у Луизы, и она заплакала.

– Я хотел бы вернуться домой, – сказал Донни, и Пудинг пришлось приложить титанические усилия, чтобы тоже не разрыдаться.

Им разрешили провести с узником только двадцать минут, и за это время доктор Картрайт постарался как можно лучше объяснить Донни, что произойдет во время слушания, хотя адвокат уже сделал это, и что нужно говорить. Донни просто кивал время от времени, и казалось, будто ему это неинтересно. Во время этого разговора Пудинг охватило странное оцепенение, и к горлу подступала дурнота, из-за чего было трудно говорить. Казалось, ее сердце вот-вот остановится. Потом она вслед за родителями, выйдя из тюрьмы, прошла в здание суда, где уселась на местах для публики и стала ждать начала судебного заседания, чувствуя, что часть ее существа словно омертвела. Луиза Картрайт стала вялой, безжизненной, и Рут предложила отвезти ее домой на дневном поезде.

– Можешь присоединиться к ним, Пудинг. Ты выглядишь разбитой, и тебе нет нужды оставаться. Донни увидит, что я здесь, и поймет…

– Я остаюсь, папа, – объявила она.

Доктор Картрайт грустно кивнул и поправил сползшие на кончик носа очки.

– Мы должны подготовиться к тому, чтобы проявить стойкость перед лицом… страха и страданий, Пудинг, – сказал он.

У Пудинг не было уверенности, что она на это способна, и она не хотела лгать, но все равно кивнула, не желая расстраивать отца. Наконец объявили слушание дела Донни, и его ввели в зал. После нескольких наводящих вопросов он назвал свое имя и адрес, и Пудинг с трудом могла расслышать его из-за шума в ушах.

Донни не признал себя виновным в умышленном убийстве, равно как и в непредумышленном, связанном с ограниченной ответственностью. Затем выступил с речью обвинитель, и ни одно из представленных им свидетельских показаний не было оспорено защитой. Адвокат подсудимого получил слово последним и попросил Донни описать, что тот видел и делал в утро смерти Алистера. Донни не привык выступать на публике, ему всегда проще было отвечать на конкретные вопросы, чем пространно излагать ход событий, поэтому он ограничился лишь парой невнятных фраз. Далее адвокат сделал несколько неоспоримых заявлений, в основном касательно хорошей репутации подзащитного и его тяжелых ранений в голову. После чего мировой судья, похожий на грача – нос в виде клюва и яркие, блестящие глаза, – объявил об окончании прений сторон. Затем он заявил, что выносит решение с тяжелым сердцем, учитывая участие Донни в войне, и распорядился направить его дело в коронный суд[84], квалифицировав преступление как умышленное убийство. В связи с тяжким характером преступления и эпизодами насилия, имевшими место, когда Донни находился под стражей, в освобождении под залог было отказано.

После суда Пудинг и доктор молча стояли на перроне, ожидая, когда подойдет поезд на Чиппенхем. Ветер катил по железнодорожным путям старый газетный лист; розовато-белые цветы блошницы пробивались между шпал; прыгали воробьи, подбирая упавшие крошки от сэндвичей, которые уплетали пассажиры. Одно из самых ранних воспоминаний Пудинг было связано с путешествием по железной дороге, ей тогда было не больше четырех лет. Она уже не помнила, куда они тогда направлялись, – да это и не важно. Зато она помнила Донни, ему было двенадцать или тринадцать лет; всякий раз, когда поезд входил в поворот, брат высовывался из окна и пытался хотя бы мельком увидеть пар и дым локомотива, а затем оборачивался к ним с сажей на зубах, растрепанными волосами и улыбкой от уха до уха. Пудинг сделала резкий вдох и попыталась изгнать этот образ, который, казалось, лишь усиливал ее тоску. Рядом на перроне стоял пожилой человек с трубкой и курил, и от табачного дыма просто некуда было деться. От него щипало в глазах, першило в горле, и досаждал он не меньше, чем целый рой комаров.

– Пожалуйста, прекрати вертеться, Пудинг, – резко сказал отец, бросая на нее измученный взгляд, прежде чем снова опустить глаза в землю.

– Что нам делать, папа?

– Делать? – Доктор посмотрел на нее так, словно она говорила глупости. – Нам больше нечего делать, Пудинг.

– Но разве мы… не станем подавать апелляцию на отказ отпустить его под залог? Донни должен быть до суда дома, где мы сможем за ним присмотреть. В тюрьме его снова станут дразнить и… подначат на что-то ужасное. У меня есть время до следующего суда, чтобы его спасти, так что…

– Хватит, Пудинг! – Внезапный крик отца ошеломил девушку и заставил ее замолчать. Она не могла вспомнить, когда он повышал голос в последний раз. Человек с трубкой и несколько других ожидающих поезда пассажиров повернулись в их сторону. – Просто… перестань молоть чепуху. Пожалуйста. Довольно говорить о том, чтобы спасти Донни. Мы не можем вернуть его домой.

– Но… ты не должен сдаваться, папа, – с трудом произнесла Пудинг, в горле у нее встал комок. – Ни за что! Донни невиновен, и я…

– Нет, Пудинг! Нет! – Доктор Картрайт покачал головой и отвернулся.

– Не говори так… неужели ты считаешь Донни убийцей? Ты не можешь так думать.

– Дональд мой сын, – проговорил доктор так тихо, что Пудинг его едва расслышала. – Он мой сын, и Бог свидетель, я люблю его. Но он… война изменила его. И теперь он стал убийцей. Этого нельзя изменить, Пудинг. Как бы нам ни хотелось.

– Нет, папа, Донни не повинен в смерти мистера Хадли. Я уверена, что он этого не делал. Ирен тоже в этом не сомневается!

– Кто?

– Я не собираюсь сдаваться. И я найду способ вернуть Донни домой, папа. Обещаю.

– Нет, ты этого не сделаешь, Пудинг! Ты должна оставить эту затею! Она… не принесет пользы. Никакой пользы! Мы… мы потеряли твоего брата. Как бы тяжело это ни было, это правда. И мы должны стараться… Мы должны пытаться… – произнес доктор слабым, словно доносящимся издалека голосом, после чего замолчал, покачав головой.

Поезд с шипением и свистом остановился у перрона. Доктор Картрайт поднялся в вагон, не пропустив вперед дочери и не дождавшись, когда та последует за ним. Он как будто забыл, что она рядом. На секунду Пудинг представила, что сказанное им правда, что Донни действительно убил Алистера и теперь его повесят. От этого по спине у девушки пробежал холодок, и она почувствовала себя обессиленной. На миг ей показалось, будто она заблудилась в ночном лесу и никогда уже не сможет вернуться домой. Усилием воли Пудинг отогнала эти мысли и поклялась себе, что никогда не откажется от веры в невиновность брата. Однако чувство бессилия так и не прошло – как бы там ни было, Донни все равно собирались повесить.

* * *

Письмо от Фина. Ирен смотрела на конверт, лежавший на столе, накрытом для завтрака, и не могла разобраться в своих чувствах. По прошествии стольких недель, после всего, что случилось в ее жизни, и после того, как он велел ей прекратить писать, он прислал письмо сам. Нэнси прочистила горло, когда Ирен вошла в комнату, коснулась уголков рта салфеткой и встала, не проронив ни слова.

– Нэнси, пожалуйста, – сказала Ирен. – Разве мы не можем жить в мире? Мне жаль, если я… обошлась с вами грубо. Но то, чем я занималась, было для меня очень важно.

– Несомненно.

Лицо Нэнси было неподвижным, под глазами залегли темные тени.

– Это было для меня действительно важно. Неужели это так непростительно, что я вошла в кабинет мужа?

– Конечно, теперь он ваш. Все здесь принадлежит вам. Вы можете идти, куда пожелаете, и делать все, что вам угодно, без моего благословения.

– Но я вовсе не собираюсь делать все, что мне угодно. Правда не собираюсь. Я просто хотела помочь Пудинг… и ее брату. Разве это заслуживает осуждения?

Едва Ирен это сказала, плечи у Нэнси поникли, она опустила голову. Впрочем, это случалось всякий раз, когда Ирен напоминала о том, что Пудинг делает все возможное ради своего брата.

– Видимо, так и есть, – произнесла Нэнси со вздохом. – И похоже, вы с этой девочкой спелись за эти дни. Впрочем, молодая подруга лучше, чем никакая. Вы не собираетесь читать письмо?

– Собираюсь, – отозвалась Ирен. – Но я, хоть убей, не понимаю, о чем он может писать мне.

– Ну что ж, если вы уцелеете после прочтения, приходите в свинарник. Вы найдете меня там. Должны вот-вот привезти новых свиней линкольнширской породы[85]. – Сказав это, Нэнси сделала последний глоток кофе и вышла из комнаты.

Ирен съела тост, намазав его апельсиновым джемом, выпила кофе. Затем она глубоко вздохнула и открыла письмо Фина. Оно было недлинным – неразборчивым паучьим почерком заполнена была лишь одна сторона листа. Он писал, что лишь недавно услышал о смерти Алистера и приносит свои соболезнования. Они с Сиреной были во Франции. Теперь он вернулся в Лондон по делам, а Сирена осталась на континенте. Спрашивал, где сейчас Ирен. Спрашивал, не пожелает ли она с ним встретиться, конечно же тайно, где-нибудь между Лондоном и западными графствами – в отеле, например. Ирен прочитала письмо еще два раза, пока не убедилась: он предлагает ровно то, что предлагает. Она ощутила почти физическую боль – и в равной степени любовь к нему, – словно от давней ссадины. Ноющую, привычную боль, которая уже не могла повергнуть в шок, как удар или перелом. Ирен вспомнила, как стояла под станционными часами на вокзале Кингс-Кросс, вспомнила, как ее одежда летала по всей улице после того, как Сирена выбросила ее чемодан со ступенек лестницы, наверху которой стоял Финли, безучастно наблюдая за этой сценой. Ничтожество – слово, недавно произнесенное Пудинг, первым пришло ей на ум, когда она стала мысленно составлять ответ на это письмо. Но в итоге Ирен просто разорвала его на две аккуратные половинки, засунула в ведро для растопки, стоящее у камина, и пошла следом за Нэнси.

* * *

Решив навестить миссис Таннер, Клемми в течение двух часов ждала в тени стоящей на возвышении Часовни Друзей. Она сидела на мшистом надгробии и наблюдала за коттеджем Соломенная Крыша, желая убедиться, что Исаака Таннера нет дома. Затем она спустилась вниз и вошла во двор. Внутри о чем-то громко спорили две женщины. Один из голосов был ей неизвестен, и Клемми из осторожности притаилась под окном.

– Ну, теперь он испорчен, им нельзя пользоваться, понимаешь? По моему разумению, ты должна дать мне новый! – раздался незнакомый голос.

– Как это испорчен, Дот? Он по-прежнему защищает от дождя. Действует как обычно, насколько я понимаю.

– В последний раз я что-то тебе одалживаю, Энни Таннер, это уж точно!

– Что ж, тогда можешь забыть сюда дорогу, – спокойно произнесла миссис Таннер.

Последовало еще несколько ворчливых замечаний, сделанных уже более мирным тоном, а затем на пороге появилась тощая женщина с крысиными хвостиками темных волос и двинулась по направлению к дороге, неся черно-белый зонтик. Клемми осторожно проскользнула в открытую дверь.

– Клемми! Какого черта ты здесь делаешь? Заходи, заходи, – проговорила миссис Таннер, удивленно и в некотором смущении глядя на девушку. – Я только что заварила чай. Дотти не стала его пить. – Она засмеялась, и Клемми посмотрела на нее с любопытством. – Глупая клуша. Одолжила мне зонтик, а теперь говорит, я его испортила. Мы дали его нашему старику, чтобы он под ним прятался, пока мы белили потолок. Он, понимаешь, не ходит, и ему не нравится, когда его кровать двигают. Теперь на зонтике появились пятна, а ей, видишь ли, это не по душе. – Она быстро обняла Клемми, а затем усадила ее за стол, всматриваясь в девушку пытливым взглядом. – Что ты здесь делаешь? Где Илай?

Клемми тяжело вздохнула и, так как ничего не могла сказать, заплакала, чтобы хоть немного облегчить лежавшую на сердце тяжесть. Она вспомнила, как была с Илаем в доме Таннеров в последний раз. Он тогда вручил принесенную им какую-то особенную куклу своему маленькому брату, а потом долго гладил его по голове. Мысль о том, что Илай думает, будто она сбежала от него, казалась невыносимой. Миссис Таннер наблюдала за ней некоторое время.

– Значит, Илай с тобой не вернулся? С ним что-то случилось? – спросила она, и Клемми отрицательно покачала головой.

– Это такое счастье, что мой мальчик здоров и далеко отсюда. Исаак сходит с ума оттого, что его сын сбежал. Говорит, это предательство, которого он никогда не простит. – Лицо миссис Таннер стало тревожным и озабоченным. – Лучше пусть Илай тут не появляется какое-то время, пока пыль не уляжется… Как ребенок? Ты все еще носишь его? – Клемми кивнула, и миссис Таннер облегченно похлопала ее по руке. – Итак, что же тогда? Ты его оставила? – При этих словах лицо Клемми погрустнело. Но ей пришлось кивнуть. Миссис Таннер тоже кивнула и ненадолго задумалась. – Значит… ты слишком скучала по дому? – Клемми ответила печальным кивком, и миссис Таннер вздохнула. – Понятно. Я не знаю, о чем он думал, решив увезти тебя в город. Ты выросла среди лесов и полей. – Она покачала головой.

Потом они некоторое время пили чай, слушая, как бабушка Илая храпит у плиты. Она зашевелилась и пробормотала что-то, лишь когда несколько ребятишек с шумом ввалились в дом, а затем снова выскочили за дверь. Последовали глухие удары палкой в пол на втором этаже, и миссис Таннер подняла глаза к потолку.

– Не буду ему отвечать, он скоро опять заснет, – проговорила она, не адресуя кому-либо свои слова, а затем снова обратилась к Клемми: – Ну, моя девочка, что будем делать? – (Клемми вытерла тыльной стороной ладони мокрый нос и подбородок.) – Он узнает, конечно, где ты, даже если ему никто не скажет. Надеюсь, он еще не явился сюда тебя искать. У него есть работа? Хорошо. Это может его немного задержать. Ты решила уже, что будешь делать? – Клемми помедлила, а затем кивнула. Миссис Таннер всмотрелась в ее ставшее серьезным лицо. – Ты что-то задумала, да? – спросила она. – Клянусь Богом, если бы я могла дать тебе травы, от которой ты бы заговорила, то, поверь, я бы это сделала.

Она снова вздохнула и отвела взгляд, а Клемми ощутила огромную усталость от груза, который лежал у нее на душе, от всех невысказанных слов, которые в ней накопились, и почувствовала, что больше не в силах их удерживать в себе. Она закрыла глаза, сконцентрировалась, сердце ее бешено застучало. Клемми схватилась за край стола, вдавливая в него ногти.

– И… – произнесла Клемми. – И… и… – Она сделала еще один вдох и попыталась совладать с языком, прилипающим к пересохшему нёбу. – И… Исаак, – проговорила она.

Мать Илая уставилась на нее, потеряв дар речи.

* * *

Когда на следующий день Пудинг появилась в конюшне, Ирен сразу заглянула к ней спросить, как прошло слушание, а потом определенно не знала, что и сказать. Впрочем, говорить было нечего, решила Пудинг. Хилариус, засунув руки в карманы, вышел из амбара как раз в то время, когда она, выведя во двор Проказницу, привязывала ее к изгороди. Затем девушка присела рядом с кобылой со скребницей в руке.

– Хорошая девочка, – коротко бросил он. – Это единственный способ.

– Вот как? – отозвалась Пудинг, душа у нее не лежала к тому, чтобы спорить. Она не лежала ни к чему.

Когда Пудинг подняла на него глаза, то увидела, что тот внимательно наблюдает за ней. В конце концов ей это надоело, и она удалилась в конюшню. Старик последовал за ней.

– В чем дело, Хилариус? – спросила она, но тот лишь отвернулся и подвигал челюстью, не размыкая губ, словно пережевывая невысказанные слова. Затем он вынул из кармана экземпляр «Ужасающих убийств» и вернул его девушке.

– Все это правда, – сказал он. – И она горькая.

– Конечно, – согласилась Пудинг и положила книгу на затянутый паутиной подоконник. – Это книга об убийствах. Как ей не быть горькой?

– Ты не все поняла, девочка, – пробормотал старый конюх.

– Достаточно! – огрызнулась Пудинг. – Достаточно поняла! И я уверена, что Алистера убил тот, кто убил ту девушку пятьдесят лет назад. Но от моей уверенности нет никакой пользы, потому что я не могу этого доказать. Донни будут судить, его не отпустят домой… и от всего, что я знаю, нет никакого проку! – выкрикнула она.

Соседняя лошадь испуганно фыркнула.

– Нет, – возразил Хилариус, покачав головой. – Я очень сомневаюсь, что это был один и тот же человек.

– Ну если вы не можете мне сказать, кто эти двое, то, пожалуйста… – Она набрала в грудь воздуха. – Пожалуйста, оставьте меня в покое.

Когда настало время обеда, ей не захотелось идти домой. В коттедже Родник они, казалось, перемещались по тонкому льду, поминутно ожидая, когда он треснет. Отец, который с момента ареста Донни все больше уходил в себя, теперь вообще не обращал внимания на остальных. Мать все время находилась в состоянии беспокойства – даже когда не могла вспомнить, в чем причина ее волнения. Она стала неуклюжей и слезливой, и Пудинг не знала, как ее успокоить. Рут прилагала немалые усилия, чтобы не дать семье Картрайт окончательно развалиться. Она хмурилась, бранила их за хандру и старалась наладить их повседневную жизнь. И Пудинг попеременно то негодовала на Рут из-за ее попреков, то благодарила за то, что та остается вместе с ними.

– Не все дни будут такими, как эти, – сказала она однажды утром за завтраком.

– Конечно, некоторые будут еще хуже, – отозвалась Пудинг, думая о том, что им придется сначала долго ждать суда, потом будет суд, который, скорее всего, закончится для Донни не лучшим образом. Потом Донни переведут в тюрьму Корнхилл в Шептон-Маллете, где палач Томас Пирпойнт[86], по слухам, может повесить человека с таким искусством, что тот и не заметит, как отправится на тот свет[87].

– Хочешь просто лечь и умереть, да? – спросила Рут, воинственно поднимая подбородок. – Нечего раскисать. Взбодрись-ка и передай мне тарелки. Конец света еще не наступил.

Стараясь не обращать внимания на саднящую боль в горле, Пудинг побрела от Усадебной фермы к кладбищу. Она грустила по Алистеру почти так же, как скучала по Донни, и знала, что если бы тот был жив, то все уладил бы со свойственными ему спокойствием и добротой. Конечно, подобная мысль была нелепа: если бы он остался жив, то Донни не сидел бы в тюрьме и ничего улаживать бы не понадобилось. Прошло много времени с тех пор, как она посещала его могилу в последний раз, и хотя это было не то же самое, что встретить его целым и невредимым, девушка не могла придумать, куда ей пойти еще. Она подошла к надгробию 1872 года, которое нашла Ирен, незабудки на нем поблекли и завяли, и никто не заменил их на свежие. Пудинг провела пальцами по шероховатому камню, покрытому серебристыми и рыжеватыми узорами лишайника, сама надпись была для нее не более понятна, чем для Ирен. Она вспомнила, что не успела выяснить, чья это могила. В любом случае это не имело большого значения. Это не помогло бы Донни, и ей было неинтересно то, что не касалось брата. Могила Алистера казалась безукоризненно чистой и даже слишком опрятной по сравнению со старым надгробием. Правда, дерн, которым она была обложена, местами немного выгорел на солнце. Интересно, кто-нибудь его поливал? Пудинг не могла найти никакой связи между местом захоронения и памятью о человеке, которого она любила. Казалось, Алистер находился за миллион миль отсюда. Она провела на его могиле некоторое время; сперва она собиралась вслух рассказать ему, что происходит в ее жизни, но потом эта идея показалась ей бессмысленной. Пудинг покинула кладбище и, лишь почти дойдя до деревни, сообразила, куда идет.

На миг она замешкалась у дорожки, ведущей к дому Таннеров. Пудинг понимала, что ей там будут не рады, но страха она больше не испытывала. Ей было наплевать. Просто она хотела, чтобы эти люди уяснили: из-за их поступков, из-за их лжи Донни собираются повесить; и, даже если они ни о чем не жалели, она могла, по крайней мере, надеяться, что мысль об этом подспудно станет грызть их изнутри. В любом случае они должны знать. Однако, едва ступив во двор, Пудинг сразу пожалела об этом. Она увидела движение позади дома, возле уборной, испуганное лицо женщины, которая быстро метнулась прочь, а затем и самого Таннера, мрачно глядевшего на нее. Пудинг застыла в ужасе. Таннер подошел к ней – руки его были опущены, пальцы сжаты в кулак.

– Это ты, – произнес он, тыча в нее пальцем. Пудинг сделала шаг назад. Ей захотелось бежать, но она подавила в себе это желание. Она пришла сюда ради Донни. Девушка распрямила спину и твердо взглянула ему в лицо. – Это ты привела полицию в мой дом! Ты и та девчонка с Усадебной фермы!

Он стоял достаточно близко, чтобы она почувствовала его дыхание, ощутила запах его немытой кожи, сальных волос и давно не стиранной одежды.

– Да, это сделали мы, – подтвердила она.

Во рту у нее пересохло, но Пудинг чувствовала себя до странного спокойной.

– Мы здесь не разговариваем с чертовой полицией. И если ты снова будешь совать нос в мои дела, то я…

– Что? Что вы сделаете? Убьете меня, как убили Алистера Хадли? Как убили Сару Марток пятьдесят лет назад?

Рука Таннера молниеносно взлетела в воздух, и Пудинг получила пощечину. Удар был легкий, ей почти не было больно, и она знала, что он мог ударить гораздо сильнее, но шок от случившегося лишил ее дара речи, на глаза у нее навернулись слезы.

– Следи за своим поганым языком, или я его укорочу, – процедил Таннер, но в его словах не было прежней силы.

Он произнес их словно по привычке. Глаза его расширились, он побледнел и, похоже, испугался того, что она сказала. На мгновение он замолчал, затем его взгляд устремился куда-то к вершинам дальних деревьев.

– Следи за своим поганым языком, – повторил он тихо, почти рассеянно.

Девушка подумала, не пьян ли он, но алкоголем от него не пахло.

– Делайте что хотите, – с дрожью в голосе проговорила она. – Я знаю, что вы солгали, знаю, что ваше алиби фальшивое! Я знаю, что вы убили Алистера! Почему? Потому, что он собирался уволить вас с фабрики? Вы это заслужили! Я видела, как вы спали на куче угля с пустой бутылкой в обнимку! Я видела вас! И за это вы убили его? Или он что-то узнал о Саре Марток? Запомните: вы теперь трижды убийца, потому что моего брата собираются повесить. Вам это известно? Донни отдали под суд за умышленное убийство, дело закрыто, и его повесят! Надеюсь, вы довольны! Полагаю, вы сможете теперь жить спокойно. Вернее, нет! Надеюсь, что не сможете! – Она заплакала и повернулась, чтобы уйти, но Таннер схватил ее за руку. Пудинг оглянулась, и, хотя слезы застилали ей глаза, она сумела разглядеть, что выражение его лица было совсем не таким, какое она ожидала увидеть. Это была не злость и не ярость, а, скорее, боль, которая превратила его морщинистые глаза в узкие щели. – Отпустите! – крикнула Пудинг. – Отпустите меня!

Но Таннер держал ее руку мертвой хваткой, вырваться из которой не представлялось ни малейшей возможности. Несмотря на возраст, он казался двужильным, его руки были длинными и сильными.

– Я никогда… – произнес он, покачав головой, но не закончил, и Пудинг увидела, как в его глазах что-то блеснуло. Наверно, ей показалось, подумала девушка. Таннер не мог плакать. Он был монстром и пьяницей, который мучил свою семью и всех, кого встречал. И он был убийцей. – Это правда, девочка? Насчет твоего брата? – проговорил он в конце концов.

– Конечно это правда! Зачем бы я стала это придумывать? Странно, что вы не слышали. Все сплетничают об этом напропалую. У всех есть свое мнение, и никого, похоже, не заботит, что Донни этого не делал! – Она снова попыталась вырвать руку, и на этот раз Таннер ее отпустил. Он хмуро молчал, опустив глаза.

– Проваливай, – грубо бросил он наконец. – И чтобы ноги твоей тут больше не было!

– Очень надо! – крикнула Пудинг. – Не имею на это ни малейшего желания.

С этими словами она пошла прочь, сдерживая рыдания, рвущиеся из груди. Рука, за которую ее схватил Таннер, все еще ныла, а щека горела от удара, и она знала наверняка, что именно он виновен в двойном убийстве. Он был преступником, заслуживающим наказания. От этой мысли по телу у нее побежали мурашки. Ее шаги замедлились, а затем она вовсе остановилась.

* * *

Ирен стояла у кухонного окна и смотрела на женщину со светлыми непослушными волосами, которая ждала у задней калитки, ведущей в яблоневый сад. В какой-то момент гостья стала медленно спускаться с холма, но остановилась на полпути к церкви, положила руки на бедра, покачала головой и снова повернула назад, явно страдая от нерешительности. Когда она заметила Ирен, стоявшую у окна, их глаза встретились, и Ирен поняла, что не в силах отвести взгляд. Она вышла на террасу, находящуюся позади дома.

– Здравствуйте! – крикнула она и слегка помахала рукой.

Женщина уставилась на нее, застыв на месте и не замечая, как теплый ветерок шевелит пряди пушистых волос, которые падали ей на глаза. Ирен подумала, не пригласить ли ее в дом; но одежда неизвестной была в таком беспорядке, да и сама она выглядела диковато, потому Ирен решила сама выйти к ней и поговорить. В этот момент рядом появилась Нэнси.

– Снова пришла, – сказала Нэнси.

Ирен повернулась к ней:

– Вы ее знаете? Я видела ее здесь раньше.

– Она живет на ферме, тут неподалеку.

Нэнси подняла руку, прикрывая глаза, и линия рта, видневшаяся под ладонью, показалась Ирен тонкой и почти лишенной губ.

– Похоже, она что-то хочет сказать, – предположила Ирен.

– Она никогда ничего не говорит. Она просто следит за нами.

– Как вы думаете, что ей нужно?

– Кто знает? – Нэнси опустила ладонь и скрестила руки.

Ирен раздумывала, не окликнуть ли незнакомку еще раз, когда Нэнси сошла с террасы и направилась в сторону женщины. Однако не прошла мисс Хадли и трех шагов, как та, бросив на Ирен последний взгляд, направилась через поле к церкви. Нэнси остановилась, немного понаблюдала за ней, а затем вернулась на террасу.

– Видите? Чуднóе создание, – проворчала она и вернулась в дом.

Ирен немного подождала на тот случай, если женщина снова обернется, но та вскоре исчезла за церковной оградой.

Весь день Ирен не покидало странное чувство. С того момента, как она пробудилась от ночного кошмара, мир словно затаил дыхание – как только что порезавшийся человек, ожидающий боли. Она переходила из комнаты в комнату, не находя там ничего неладного, а затем отступила в прохладную, вязкую тишину своего кабинета.

Кроме писем, ей нужно было написать еще кое-что. На клавишах пишущей машинки лежал слой пыли, так как Флоренс не протирала ее из боязни что-нибудь сломать. Ирен в напряжении села на краешек стула и посмотрела на камин с мраморной облицовкой. Затем она медленно оглядела кабинет, вспомнив, как Алистер хотел, чтобы ей здесь было хорошо. Однако она воссоздала тут уголок дома своих родителей. Все здесь казалось неуместным – дорогие вещи, которые она привезла с собой и разместила в этой комнате, выглядели чересчур броскими и щеголеватыми. Никакого уюта. Она попросит Нэнси заменить их какими-нибудь другими, из тех, что есть в доме. Ее глаза снова остановились на камине, из которого тянуло копотью и прохладой. Как и предупреждала Нэнси. Она вспомнила день, когда дымоход вскрыли, – день, когда Верни Блант и юный Таннер отодрали доски и в комнату с кучей сажи и обломков вывалилась замусоленная кукла.

Повинуясь непонятному порыву, Ирен захотелось достать ее из ящика стола, чтобы еще раз как следует рассмотреть. Но кукла пропала. Ирен поискала и в других ящиках, но пропажи не обнаружилось ни в одном из них. Тогда Ирен направилась к экономке.

– Я не имею привычки брать вещи из ящиков столов и комодов в хозяйских комнатах, миссис Хадли, – жестко ответила ей Клара.

– Я ни в чем вас не обвиняю, миссис Гослинг. Я просто подумала…

– И Флоренс ее не брала. Она хорошая девушка, – добавила экономка, скрестив на груди руки.

– Это верно, – проговорила Ирен, сдаваясь.

Она застала Нэнси просматривающей счета за поставку овечьего глистогонного средства и свиного гранулированного корма в углу дальней гостиной, где стоял ее стол.

– Извините, что беспокою, Нэнси, но я не могу найти ту старую куклу, которую мы обнаружили в дымоходе комнаты для занятий. Может, вы ее где-нибудь видели?

– Что вы не можете найти?

Нэнси посмотрела на нее поверх очков для чтения, и Ирен подумала, что после многих недель, проведенных под одной крышей, и после многих пережитых волнений она так и не научилась читать по лицу Нэнси ее мысли.

– Ту куклу, которую мы обнаружили в дымоходе. Я положила ее в ящик стола и теперь не могу найти.

– Ну-у… – протянула Нэнси и моргнула. – Скорей всего, Клара бросила ее в мусорную яму, где ей самое место.

– Она категорически это отрицает.

– Что ж, Ирен, боюсь, я понятия не имею, куда она подевалась, – произнесла Нэнси с некоторым раздражением. – А почему вы спрашиваете? Это что, ужасно важно?

– Полагаю, нет. Это просто… странно, вот и все.

– Я вообще не понимаю, по какой причине вы решили ее сохранить. Она была отвратительной.

Нэнси поправила очки и вернулась к счетам с таким подчеркнутым равнодушием, что смутное беспокойство Ирен лишь усилилось.

На полпути к конюшне, куда она шла, чтобы повидать Пудинг, Ирен остановилась. Старый Хилариус подметал двор у каретного сарая, что входило в обязанности девушки, и сразу поняла, что именно в это утро было не так. Пропала Пудинг. Даже в день смерти Алистера и ареста ее брата она не бросила работу. Ирен окинула глазами двор, затем заглянула в загоны. Все лошади находились там, жевали траву, размахивали хвостами, но Пудинг нигде не было. С чувством усилившейся тревоги она направилась к Хилариусу, который перестал подметать и наблюдал за ней с отсутствующим видом. Мысли его витали где-то далеко от фермы. От летнего солнца ястребиный нос старика стал багровым, а все открытые участки кожи обрели цвет ременной упряжи.

– Хилариус, Пудинг сегодня не появлялась? – спросила Ирен. Старик покачал головой, но промолчал. Ирен снова огляделась. – Странно, – продолжила она. – Мне это не нравится. В деревне ведь нет телефона? Мне придется отправиться к Картрайтам. Данди здесь?

– Нет. Если вы беспокоитесь, тогда идите пешком, будет быстрее, – посоветовал Хилариус. – Вы знаете тропинку к коттеджу Родник на другом берегу реки?

– Да, – ответила Ирен. – Я сейчас же и пойду.

– Я с вами, – сказал Хилариус и прислонил метлу к стене. – Ей нужно было остерегаться, – пробормотал он. – Я не сказал ей этого, хотя следовало. Ей нужно было остерегаться.

– Пудинг должна была остерегаться? Остерегаться кого? Что случилось? – спросила Ирен подозрительно, когда старик повел ее со двора, но, прежде чем он успел ответить, их внимание привлекли скрип велосипедной цепи и громкое пыхтение. Это констебль Пит Демпси, усердно нажимая на педали, взбирался на холм.

– Миссис Хадли, – подъехав к ним, произнес он, задыхаясь и жадно ловя ртом воздух, – где Пудинг? Я ее ищу. Она здесь?

– Нет, мы как раз собирались ее искать. С ней все в порядке? Что случилось?

– Я не знаю… я не знаю, где она, но мы должны ее найти! Произошло самое невероятное!

* * *

Клемми проснулась до рассвета. Она выскользнула из-под одеяла и прижала к себе куклу, которую ей подарила Бетси. Странным образом кукла напоминала ей об Илае – это была единственная вещь, связанная с местом, где она могла его себе представить сейчас.

Она провела рукой по животу, который теперь определенно стал больше. Ребенок рос – в полной безопасности, и у него все было хорошо. Кукла станет первым подарком к его рождению, решила Клемми. Когда она думала об этом дне – дне, когда она наконец возьмет в руки своего малыша, – она представляла себе ревущий огонь в очаге их фермы. Это произойдет зимой, у матери будет раскрасневшееся и потное от жара лицо, а сама она тоже будет раскрасневшейся и довольной. Она представляла себе первые крики младенца, которые стихнут, когда он начнет засыпать. Сестры соберутся вокруг люльки, а Илай станет ждать наверху, когда его позовут, – возможно, выпивая с отцом. Или будет работать, если ребенок родится днем. Погруженная в мысли о будущем, Клемми торопливо шагала между полями их фермы по тропинке, ведущей к дороге.

Она смогла выговорить «Исаак» в присутствии миссис Таннер – со стороны это могло показаться мелочью, но для Клемми это было огромным достижением. Она, правда, беспокоилась, что произнесенное имя могло выдать ее секрет. Пожалуй, матери Илая вообще не следовало его слышать. Та любила сына, но все-таки была замужем за Исааком, и тот не потерпел бы вероломства. Миссис Таннер задала еще много вопросов после того, как Клемми удалось произнести имя Исаака, но ни один из них не был правильным, а Клемми не смогла больше сказать ни слова. Когда она бывала расстроена или боялась чего-то, ей это было не под силу. Речь требовала внимания и отрешенности от всего постороннего. Роуз все еще наблюдала за ней все дни напролет, сестры то и дело приставали с догадками и бестолковыми вопросами, а чтобы говорить, ей требовалось спокойное место. Поэтому она собралась отправиться на фабрику, в пустой кабинет Алистера Хадли, и там научиться произносить нужные слова.

На фабрике было тихо – почти никого, так как первая смена еще не началась. Двое мужчин пересекли двор, и гулкое эхо их шагов нарушило утреннюю тишину, но они привыкли видеть Клемми и не обратили на нее внимания. Серый воздух был неподвижен и тих, как глубокая вода, – ни холодный, ни теплый. Она ждала снаружи фабричной конторы, пока не убедилась, что приказчика с рыжими усами внутри нет. Каким бы добрым тот ни казался, она была уверена, что он не пустит ее в кабинет Алистера. Довольная, она вышла из-за угла склада, пересекла двор и проскользнула внутрь дома. Войдя в кабинет мистера Хадли, она тихо закрыла за собой дверь.

Воздух внутри был прохладный и неподвижный. Клемми сразу же почувствовала себя более уверенно. Она прислонилась к двери и выдохнула. Его стол, книги и бумаги, его тяжелое деревянное кресло, медные инструменты, с помощью которых он проверял качество бумаги, – все находилось там, где и прежде, ничто не поменялось за время его отсутствия. И все-таки без него все стало немного другим – как будто предметы мебели переместились с обычных мест, и она не могла толком объяснить, что изменилось. Кто-то принес ведро угля для камина и оставил его у стены вместе с грязной лопатой, чего никогда бы не случилось при мистере Хадли. Но это все еще была та самая комната, в которой под опекой Алистера ей удалось сказать больше слов, чем где-либо еще. Она сразу начала вспоминать некоторые вещи, которым он ее учил. Например, разбивать слово на части и произносить каждую часть отдельно – хотя бы и в неправильном порядке, – а не пытаться проговаривать все звуки вместе. Начинать слово со второго звука, если первый не получается. Использовать ритм, отбивая такт ладошами, как в детской игре, и произнося слоги нараспев. Она прислонилась спиной к окну, закрыла глаза и представила себе мистера Хадли. Ей предстояло освоить предложение: «Исаак, это он виновен: я слышала, как он сказал, что ограбит мистера Хадли».

Солнце поднималось все выше, заливая светом горизонт, но Клемми этого не замечала. С остановками, запинаясь, она изо всех сил выдавливала из себя одни звуки, тянула другие. Клемми повторяла мысленно свое заявление, пока оно не запомнилось так хорошо, что она могла повторять его в любом порядке. Некоторые слова давались легче других. Слово «Исаак» она могла произнести относительно свободно, однако слово «слышала» отказывалось принимать какую бы то ни было форму. Она могла выговорить «мистера Хадли» достаточно хорошо, если отбрасывала звук «х», и почти свободно – «это он», когда пропускала «виновен». Другие части ее заявления ни в какую ей не давались, но Клемми упорствовала и старалась не злиться и не нервничать. Кровь стучала у нее в висках. В какой-то момент она осознала, что держит куклу Бетси за горло и душит ее; пальцами она прорвала дырки в ткани и изуродовала кукле лицо. К Клемми подкатило отчаяние, она чувствовала, как все задуманное ускользает от нее, но она снова возвращалась к фразам, которые освоила: «Это. Мистера Хадли». Снова и снова. Погруженная в изнуряющую борьбу со звуками, она забыла, где находится, и не заметила, как проходит время. А потом дверь кабинета неожиданно распахнулась, и Клемми испуганно ахнула.

10. Два признания

Пудинг шла через тюремное здание, примыкающее к задней части полицейского отделения в Чиппенхеме, с чувством, которое едва могла определить. Удары сердца отдавались в висках, и казалось, будто голова как-то неправильно соединена с телом. Всего несколько недель назад – и это были самые длинные недели в ее жизни – она явилась сюда навестить Донни. Теперь она пришла, чтобы увидеть настоящего убийцу Алистера Хадли. Высокий мужчина, уже немолодой, но еще не старик, сидел, сгорбившись, на узкой скамейке, как совсем недавно сидел Донни. Он поднял голову, когда Пудинг встала перед железными прутьями, которые шли от пола до потолка, образуя своего рода ограждение, и посмотрел на нее. Он был и знаком, и незнаком ей в одно и то же время. Когда он увидел Пудинг, на его лице появилось странное выражение, словно облака закрыли диск солнца. Это сделало его лицо почти болезненным и мягким. Но когда он встал, на его лице была лишь злость и обида. Пудинг отступила на шаг, когда Илай Таннер подошел к решетке.

– Пришла позлорадствовать? – спросил он.

Его дыхание было несвежим, седые волосы сальными, на подбородке щетина. Пудинг сглотнула и покачала головой.

– Сказать спасибо, – возразила она.

Таннер промолчал.

– Моего брата… отпустили, – продолжила девушка, едва веря в свои слова. – Теперь он дома. Суперинтендант Блэкман привез его на машине. Донни сказал, что это лучшее развлечение в его жизни. Он улыбался во весь рот, когда они приехали…

Пудинг умолкла, сообразив, что чересчур увлеклась болтовней.

– Почему вы это сделали? – спросила она.

– Было бы неправильно повесить парня, который и пальцем не притронулся к Хадли. Зачем он вошел, забрал ту лопату и унес ее? С чего ему вздумалось это сделать? Бестолковый дурила! Мое алиби было подтверждено в пабе… Я убедил всех, что напился пьяным, так что мог ускользнуть и вернуться утром. Меня никто не видел. Полицейские никогда не узнали бы, кого и где искать. Но тут он входит и берет эту чертову лопату. Я думал: черт с ним, пусть его повесят, ведь он калека, какая у него жизнь? Но не смог. Она бы этого не поняла. Твой брат похож на того крольчонка, которого я отпустил для нее, когда мы впервые встретились. Это было бы неправильным. Неправильным убийством. Я знал об этом тогда и знаю это теперь.

– Нет… то есть я понимаю, почему вы признались, и я… рада, что вы это сделали. Но я хотела спросить, почему вы убили мистера Хадли. – Таннер уставился на нее странным, тяжелым взглядом. Пудинг ждала долго, но он не ответил. – Пожалуйста, я… я должна знать, – продолжила она, чувствуя, как у нее сжимается горло. – Я имею в виду, он был… такой хороший человек. Такой добрый. Я уверена, он никогда никого не обидел за всю свою жизнь… Вы разделались с ним потому, что вас уволили с фабрики? Вы были… пьяны, когда это сделали?

– Так говорят люди? – Илай гневно ухватился за прутья решетки, прижавшись к ним лицом. – По их мнению, Таннер может убить из-за такой малости? Они считают, будто из-за того, что мне случилось выпить лишнего, я был готов убить человека, который выказал мне и моей семье больше уважения, чем кто-либо другой? И ты веришь этому?

– Но тогда почему?

– Я скажу тебе почему! – Таннер дернул за решетку, но она не поддалась. – Он убил ту, кого я любил больше всех! Он убил девушку, невинную, как новорожденный младенец!

– Что? Какую девушку? – Пудинг покачала головой. – Алистер никогда никого не убивал!

– Я лишь повторил то, что он сделал с ней. Зарубил его в том же самом фермерском доме, такой же лопатой.

– Не может быть, чтобы вы говорили… Говорили о Саре Марток, той самой «девушке с фабрики»?

– Мэтлок. Ее звали Мэтлок, а не Марток. Этот хорек из газеты записал ее фамилию неправильно, а потом все скопировали его ошибку. При рождении девочку нарекли Сарой, но так ее никогда не называли, – пояснил Илай голосом, полным горя. – Все звали ее Клемми.

– Но это было пятьдесят лет назад! – воскликнула Пудинг. – Алистер тогда еще даже не родился!

– Моя Клемми. Мы собирались пожениться. – Илай не слушал собеседницу, он был в прошлом и смотрел на лицо, которое она не могла видеть. – Я узнал настоящее имя только после того, как она умерла. От ее матери. Для меня она была Клемми, это уменьшительное от «клематис». Так прозвали ее за буйные непослушные волосы, похожие на живую изгородь, усеянную этими белыми цветами, словно снегом. Она была такой чудесной. – Илай покачал головой. – Она была такой чудесной, что у меня дыхание перехватывало. Я должен был прийти за ней из Суиндона. Но я хотел сохранить работу и найти способ, чтобы вернуть ее. Если бы я пришел сразу, ничего бы не случилось.

Пудинг осторожно коснулась костяшек его пальцев, чтобы обратить на себя внимание. Взгляд Илая метнулся к ней, и она вздрогнула.

– Мистер Таннер, – сказала Пудинг. – Та девушка погибла пятьдесят лет назад. Алистер Хадли не мог убить ее. Это безумие!

– Тогда его отец! Другой Алистер Хадли! Как еще кукла Бетси могла попасть на Усадебную ферму и пролежать там пятьдесят лет? Как? Я полвека ждал какой-то подсказки… чтобы узнать, кто похитил у меня Клемми. Она носила с собой эту куклу со времени возвращения из Суиндона, так сказали ее родители. Она и убита была в кабинете Алистера на фабрике, но их семья осталась вне подозрений. Еще бы, ведь они Хадли! Клемми посещала Алистера, чтобы учиться говорить, так как была немая. Она все время ходила к нему. Жаль, я не знал о ее визитах тогда, им следовало положить конец. Но я никогда не говорил с ее родными до того, как все случилось. – Он сжал прутья решетки так сильно, что костяшки его пальцев побелели.

– Вы… вы убили Алистера, чтобы наказать его отца?

– А как еще я мог забрать что-нибудь у этого человека? Когда он забрал у меня все? – Илай снова попытался тряхнуть решетку. В его глазах, полных боли и ярости, сверкнули слезы. – Она носила нашего ребенка, когда он это сделал.

– О нет, – выдохнула Пудинг.

– Кроме наших семей, об этом знали только Хадли. Роуз Мэтлок пошла и рассказала им, как будто они могли помочь. Но это была не ее вина. Она ничего тогда не знала обо мне и Клем. Мы не сказали об этом и полицейским. Те выставили бы ее шлюхой. Но это был мой ребенок. Моя кровинка.

– Мистер Таннер… это так ужасно. Так грустно. – По щекам у Пудинг текли слезы, лицо у нее раскраснелось. Но плакала она об Алистере, о своем Алистере. – Вы не должны были этого делать. Не должны! Наш Алистер был лучшим из людей. И он не виноват в том, что сделал его отец, если тот действительно это сделал…

– Будьте уверены, это было делом его рук! – гневно воскликнул Илай. – Как только вы с его молодой женой принесли куклу в мой дом, я все понял. Все это время я ждал. Долгие годы ждал, когда станет ясно, кто забрал у меня любимую. А потом, когда вы двое пришли с куклой Бетси, я понял, что получил ответ на все свои вопросы и наконец смогу наказать человека, виновного в ее смерти. Когда так любишь… Когда любишь так, как я, это чувство не проходит с годами.

– Но Алистер был невиновен! – Пудинг высморкалась, отошла от решетки и покачала головой. – Это было неправильно. Что бы ни сделал его отец, это было неправильно!

Лицо Таннера исказилось от гнева.

– Уверен, закон с тобой согласится, так что можешь не волноваться. Меня повесят достаточно скоро. И я не слишком возражаю против этого. Особенно сейчас, когда я сделал для Клемми все, что мог. – Он отпустил решетку, плечи его опустились, лицо еще больше помрачнело. – Лучшая часть моей души умерла вместе с ней. И смерть моя мало что изменит.

* * *

Что-то было не так. Ирен поняла это, как только Пудинг передала все, что рассказал Илай Таннер. Когда девушка закончила говорить, то вновь зарыдала, но теперь в ее плаче было меньше горечи и испуга, чем раньше, но больше печали. Они сидели за кухонным столом на Усадебной ферме, и Пудинг вытирала нос платком, который ей передала Ирен.

– Почему вы так хмуритесь? – спросила она.

Ирен покачала головой:

– Послушай… тут что-то не так. Я думаю… думаю, мистер Таннер не прав. Он явно ошибся, – проговорила Ирен.

Глаза девушки расширились.

– Что? Почему? Он был совершенно уверен. Кукла, которую вы нашли, принадлежала Саре Марток. В смысле Мэтлок. Старый Алистер учил эту девушку говорить в своем кабинете. Понимаете, она была немая. Там-то ее и убили…

– Да, Пудинг, но… отец Алистера был в Америке, когда это случилось! Он собирался жениться на его матери. Я видела свидетельство о браке. Он не мог переехать из одной страны в другую так быстро, – разъяснила Ирен.

Услышав это, Пудинг бессильно уставилась в пространство.

– О проклятие, – простонала она. – Значит, он все неправильно понял. Он убил Алистера без всякой причины. Ах, Ирен! Черт возьми, это просто ужасно! – воскликнула девушка. Ирен кивнула, и Пудинг на мгновение закрыла лицо руками. – Я понимаю, мне следует быть счастливой, ведь теперь все знают, что Донни не убийца, и я счастлива! Я знаю, ничто не может вернуть Алистера. Но… но чтобы его убили без всякой причины? Разве это справедливо?

– Да, это несправедливо, – согласилась Ирен.

Она встала, обошла стол и обняла девушку за талию.

– Жизнь вообще несправедливая штука, так любит говорить моя мать. И к сожалению, она права, – проговорила Ирен.

– Тот, кто убил Сару… или Клемми, как, по словам Таннера, ее все называли, кем бы он ни был, остался безнаказанным и вышел сухим из воды.

– Похоже на то. Все-таки она была убита пятьдесят лет назад. Трудно ожидать, что мы узнаем правду сейчас.

– Но все же… как кукла Клемми могла попасть в дымоход здесь, на ферме?

– Я не знаю… – Ирен задумалась. – Возможно, ее положил туда кто-то из местных работников… или, я полагаю, тот, кто имел доступ в дом. – Она вспомнила о старом Хилариусе, и в ее душе всколыхнулось тревожное чувство, но она постаралась отогнать его. – По крайней мере, Донни вернулся. Твои родители, должно быть, счастливы.

– Они с трудом в это верят. В основном это касается папы, конечно, – уточнила Пудинг, снова сморкаясь. – Мама ведет себя так, словно Донни все время находился при ней. А папа, тот все время проверяет, дома ли Донни, как будто брат снова может исчезнуть.

– И все должны быть очень благодарны тебе, – улыбаясь, заметила Ирен. – В конце концов, если бы ты не продолжала копать, правда никогда бы не обнаружилась.

– Я не знаю, – произнесла Пудинг с сомнением в голосе. – Возможно, мистер Таннер все равно бы признался.

– Я в этом не слишком уверена.

– Какая неожиданность, – сказала Нэнси, когда Ирен передала ей новости.

У старой леди был странный вид, что случалось с ней всегда, когда обсуждали что-либо, связанное со смертью племянника; она была напряжена, словно чего-то ожидала. Ирен задавалась вопросом, не ждала ли та услышать, что произошла ошибка и Алистера вообще никто не убивал. Нэнси на мгновение прикрыла губы рукой, а затем бессильно уронила ее.

– В таком случае… мы, конечно, снова возьмем юного Донни на работу? – спросила Ирен.

– Что? Да, разумеется, – отозвалась Нэнси.

– Прекрасно, – проговорила Ирен. – Я скажу об этом его сестре.

Она хотела было прикоснуться к руке Нэнси, но не решилась. В позе старой леди было что-то жалкое, женщина сидела с неестественно прямой спиной и выглядела хрупкой, как стекло.

– Есть какие-то объяснения, почему Таннер убил моего мальчика? – спросила Нэнси тихим голосом, когда Ирен к ней повернулась.

Повисла пауза.

– Он… похоже, это была месть. Тут имел место холодный расчет. Таннер убежден, что… ваш брат, отец Алистера, убил его возлюбленную – это была Сара Мэтлок. Таннер был помолвлен с этой девушкой, но это держалось в тайне. Они хотели пожениться, и она носила его ребенка, когда умерла.

– Его ребенка? – повторила Нэнси. Она выглядела растерянной, ее глаза искали что-то в углах комнаты, но не находили. – Какая чушь, – тихо произнесла она.

– Я знаю. Это невозможно. Вы все были в Нью-Йорке, на свадьбе, – сказала Ирен.

Нэнси моргнула и кивнула. Она открыла рот, но сперва не могла вымолвить ни слова.

– Глупость, – наконец изрекла она.

– Что ж, – отозвалась Ирен. – Принести вам чаю, Нэнси?

– О нет, – проговорила Нэнси, и ее глаза затуманились, так что трудно было сказать, отказывается она от чая или чего-то еще.

Ирен пошла на кухню, чтобы поставить чайник. Что-то мешало ей чувствовать удовлетворение оттого, что настоящий убийца найден и в скором времени свершится справедливое воздаяние за смерть мужа. Ирен смотрела из окна на залитые солнцем поля ромашек и одуванчиков, когда заметила у калитки в саду знакомую фигуру – ту самую женщину, которую видела раньше несколько раз, одетую как крестьянка, с шапкой седых вьющихся волос. Ирен сняла чайник с плиты и пошла прямо к ней. Они встретились в тени яблони, более старой, чем они обе, вместе взятые.

– Здравствуйте, я Ирен Хадли, – представилась она.

Старуха кивнула.

– Я вас знаю. Меня зовут Роуз Мэтлок, – произнесла она голосом блеклым, как зимнее солнце.

– Мэтлок?

Ирен сразу вспомнила это имя. Роуз кивнула:

– Мать Клемми.

– Вы приходили и пытались поговорить со мной некоторое время назад, не так ли? Вы знали, что… что Илай Таннер убил моего мужа? – спросила она.

Роуз кивнула. Через ее волосы просвечивала кожа, такая же розовая, как края припухших глаз и десны, видневшиеся, когда она говорила.

– Я не виню Илая и готова была молчать, пока вместо него не забрали того парня.

– Вы бы позволили Илаю Таннеру остаться безнаказанным? – спросила Ирен.

Лицо Роуз стало суровым.

– Наконец-то моя девочка отомщена. Око за око.

– Но мой муж ее не убивал!

– Они одной крови, – мрачно проговорила Роуз.

– Его отец тоже этого не делал. Мистер Таннер ошибся. Алистер-старший был в Америке, когда это случилось, у него там была свадьба. И все Хадли были с ним. Он не мог убить вашу дочь.

– Как знать, – возразила старуха, и Ирен засомневалась, все ли в порядке у нее с головой. – А что еще, по-вашему, оставалось делать Илаю? С тех пор как вы показали ему куклу, он не находил себе места.

– Это ее могилу он навещал, когда я встретила его на кладбище, не так ли? Я видела, как мистер Таннер плакал, и он принес цветы.

– Он любил мою Клем больше жизни, хотя я узнала об этом только после того, как ее убили.

– Почему так вышло?

– Ну, дочь не могла нам сказать. Не могла, даже если бы захотела. Думала, мы никогда его не примем. Ведь он был из Таннеров. Особенно возражал бы отец Клемми, – печально покачала головой Роуз. – Но если бы тот женился на ней, мы взяли бы всех троих. И Клем, и его, и ребенка. Уильям бы в конце концов согласился. Тем летом с Таннерами была связана одна неприятная история: ограбление на фабрике. Младшего клерка тогда едва не забили насмерть. После этого он пролежал без сознания несколько недель, а полиция арестовала какого-то торговца, который случайно проходил мимо. Пришлось отпустить его, конечно, так как он был ни в чем не виноват. Исаак купил себе алиби, но люди знали, кого винить. Члены этой семьи умели уйти от наказания, когда его заслуживали. Старый Исаак был сущим дьяволом, и незадолго до того его уволили с фабрики в очередной раз. Я подозреваю, что он заставил Илая пойти с ним. Илай пытался забрать Клем в Суиндон, чтобы начать жизнь сначала, но ее корни были здесь, на этой земле, и она вернулась сюда без него. – Роуз пару секунд помолчала. – Люди считали Таннеров виновными в ее смерти, но семнадцать работников видели, как Исаак во время убийства спал на сеновале Обби Хэнкока, а Илай был в Суиндоне. Хотя он, конечно, не тронул бы и волоса на ее голове. Мы и не представить себе не могли, кто погубил мою девочку, пока не отыскалась кукла, которую ей дала Бетси. Дочь не расставалась с этим подарком после того, как вернулась из Суиндона. Мы знали, что кукла была при Клемми, когда с ней расправились, а потом исчезла. И вот вы ее нашли…

Ирен уловила запах, исходивший от старухи. Молоко, коровий навоз, давно не стиранная одежда и карболовое мыло. Ее скрюченные руки были безупречно чистыми.

– Нэнси говорит, вы живете на одной из окрестных ферм?

Роуз кивнула:

– На ферме Уиверн. Теперь ею занимается старшая дочь, Мэри, вместе со своим мужем Норманом. Мой Уильям давно мертв. С ним приключился удар вскоре после того, как нашей Клемми не стало. Он был плох уже после смерти нашего маленького Уолтера, который погиб при взрыве котла на тряпичной фабрике, но убийство Клемми окончательно доконало мужа, – проговорила она. – Так много близких ушло из жизни раньше меня, но я креплюсь. Не все люди моего возраста могут подниматься на здешние холмы, а я еще помогаю доить коров, – похвасталась старуха с оттенком мрачной гордости. – Семнадцатилетней девчонкой пришла я на ферму Уиверн и покину ее в гробу, в котором меня унесут на кладбище. Для меня это печальное место, ведь там лежат мой Уолтер, моя Клемми и мой Уилл.

– Почему вы хотели поговорить со мной, если не собирались выдавать Таннера? – спросила Ирен. Роуз подумала, прежде чем ответить. Ветерок трепал ее изношенную блузку, и Ирен обратила внимание, какая она худая. – Не хотите ли зайти внутрь и присесть? – предложила она, но Роуз покачала головой.

– Ноги моей больше не будет в этом доме, – сказала она. – Я не хочу вас обидеть, мэм. Видите ли, некоторые говорили, будто моя Клем тронутая. Они думали, что раз она все время молчит, значит туго соображает, и относились к ней так, словно она и человеком-то не была. Моя девочка и вправду отличалась от нас, она больше походила на птиц и пчел. Но она была умней многих, просто не такая, как все, – как и сын доктора. Его сразу сочли убийцей лишь потому, что он особенный. Люди становятся злобными, точно крысы, поедая своих слабых собратий. – Она покачала головой. – Моя Клем перевернулась бы в гробу от подобной несправедливости. Я приходила сюда, желая сказать: это не он. Но сами понимаете, я не могла отвести от него подозрение, не указав пальцем на истинного убийцу. Вот так-то, – пожала плечами старуха. – Илай приходил ко мне, после того как вы нашли куклу. Объяснил, что это значит, и рассказал, что собирается отомстить. С тех пор как полиция забрала сына доктора, я уговаривала Илая признаться, чтобы снять грех с души.

– Вы… вы знали, что Таннер задумал убить Алистера? И никому не сказали? – Ирен похолодела.

– Да, – подтвердила Роуз. – Скажите это полиции, и я буду все отрицать. Решат, что мой ум совсем затуманился от старости. Кровь за кровь. Ее смерть принесла много горя, и сердце Илая Таннера было разбито. Он ждал достаточно долго, чтобы заставить кого-нибудь заплатить за это.

– Но он убил не того. Пострадал хороший, безвинный человек! – всхлипнула Ирен. Ее глаза наполнились слезами негодования, и она смахнула их рукой. – Зачем было приходить и рассказывать мне все это? В конце концов, ваши слова ничего не меняют, – проговорила она.

Роуз Мэтлок медленно кивнула:

– Я хотела, чтобы вы поняли. Я сожалею о вашей потере. То, что произошло, кладет черное пятно на всех нас. Для некоторых людей горе становится ядом, медленно разъедающим душу. Надеюсь, с вами этого не произойдет. Но я хотела, чтобы вы поняли: у Илая не было выбора. Кто-то должен был заплатить.

– Да! Но только настоящий преступник.

Ирен внезапно почувствовала злость на эту стоящую перед ней костлявую женщину с ее ущербной логикой и вызывающим взглядом. Смерть Алистера, как сказала Пудинг, была совершенно бесполезной, и ее несправедливость казалась ошеломляющей.

– Я сожалею о вашей потере, – повторила Роуз, кивнув, как будто Ирен согласилась со всем сказанным. – Но само преступление произошло еще до вашего рождения, мэм. Со временем вы поймете.

* * *

Мамаша Таннер сидела в своем резном кресле, обхватив пальцами подлокотники, и смотрела на старика, спящего на кровати у дальней стены. Пудинг неловко, боком, примостилась на стуле и держала в руке чашку чая, который ей совсем не хотелось пить. От него пахло заплесневелым сеном, а по краю чашки шла грязная полоса.

– Исаак Таннер, ты источник всеобщего горя, – проговорила наконец его жена. Пудинг посмотрела на старика, чье лицо во сне выглядело настолько безжизненным и серым, что он напоминал труп. – Взгляни на этого человека, – продолжила мамаша Таннер. – Знаешь, почему я вышла за него замуж? – (Пудинг покачала головой.) – Потому что я его боялась. Как тебе такой повод начать совместную жизнь и нарожать кучу детей! Ему приглянулась моя красота. Я же была слишком напугана, чтобы отказать. – Она вздохнула. – Мы поженились, когда я забеременела. Думала, он изменится. Ха! Какая я была дура. Верила, что вид малышей смягчит его сердце.

– Вот как, – произнесла Пудинг смущенно.

– Вышло только хуже. Не его вина, понимаешь? – Мамаша Таннер снова устремила суровый взгляд на девушку. – Его собственный отец обращался с ним очень жестоко и приучал действовать так же, думая, что это единственный способ выжить. К чему тогда удивляться, что он жестоко обращался и со своими детьми? К чему удивляться, что Илая… – Она замолчала, прикрыв глаза. – Моего нежного, мягкого Илая теперь повесят за убийство? – Она вздрогнула и подняла веки. – У него был шанс, был! Он любил эту девушку с фермы Уиверн! Он сбежал от Исаака… У них у обоих был шанс.

Пудинг сделала глоток чая и немедленно пожалела об этом. Девушка попыталась думать об Илае Таннере как о нежном и мягком юноше, но у нее ничего не получилось. Это была легендарная личность, персонаж из страшной сказки, и она боялась его всю жизнь. Пудинг не могла бы сказать, почему она снова пришла в дом Таннеров. Разве что из-за смутного чувства, будто она каким-то образом ускорила ход событий, которые привели к тому, что мамаша Таннер потеряла сына, напрасно погубившего свою жизнь.

– Илай… проявил большое мужество, сдавшись полиции, – проговорила она, а затем мысленно обругала себя: не стоило напоминать матери о том, что скоро произойдет с ее сыном.

Старуха вздохнула, и ее лицо исказилось как от боли.

– Верность, – пробормотала она. – В такой семье, как наша, если вы не можете рассчитывать на верность, на что еще вам рассчитывать? Я никогда бы не сказала ни слова против моего мальчика, чего бы мне это ни стоило.

– Я понимаю, – проговорила Пудинг, стараясь не поддаваться гневу из-за того вреда, который Таннер причинил Донни, но мамаша Таннер заметила это.

– Как ты относишься к своему брату, дитя мое, так и я отношусь к моему Илаю, – сказала она многозначительно.

Пудинг едва сдержалась, чтобы не напомнить ей: Донни никого не убивал. Разве только на войне… Но девушка не хотела об этом думать.

– Знаете, он ведь ошибся насчет того, что отец Алистера убил Клемми? – осторожно спросила она.

Мамаша Таннер снова посмотрела на Исаака:

– Тем летом муж совершил ограбление на фабрике, но его никто и пальцем за это не тронул. Незадолго до убийства Клем. Заставил Илая и Джона пойти вместе с ним, сделал их соучастниками.

– Ограбления?

– Его тогда уволили с фабрики. Перед этим он особенно сильно пил. Тот год выдался очень тяжелым… Я думала, зимой мы умрем от голода. А ведь у нас были маленькие дети. Он решил украсть деньги, предназначенные для выплаты рабочим. Их удалось взять. Но один из молодых клерков работал допоздна в конторе, и Исаак так ударил его по голове, что чуть не убил парня. Тот много дней пролежал без сознания, и я все это время, затаив дыхание, ждала его смерти. Ждала, когда мои мальчики по воле отца станут убийцами. Парень, слава богу, в конце концов пришел в себя. Думаю, для Илая эта история стала последней каплей. Он больше не хотел терпеть отцовскую жестокость и искушать судьбу, всякий раз рискуя угодить вместе с ним на виселицу. Но он не ушел бы от отца, если бы не Клемми. Она дала ему надежду. Надежду на что-то лучшее.

– Почему они просто не поженились? И не переехали в какое-то другое место? – спросила Пудинг.

Мамаша Таннер пожала плечами:

– Полагаю, они не решались сделать это без согласия ее родителей. И потом, у них не было ни фартинга. Клемми была не похожа на прочих девушек. Она не могла уехать отсюда. Ей нужны были ферма и семья. А кроме того, тебе неизвестно, какую… власть может иметь над тобой человек, которого ты боишься. Он держит такой хваткой, из которой дьявольски трудно вырваться. Но Илаю это удалось бы… если бы Клемми осталась в живых. А после ее смерти он с каждым днем становился все более похожим на Исаака. Он сломался.

Некоторое время они сидели молча. Пудинг машинально поднесла чашку к губам, но вовремя спохватилась и не стала пить. Несправедливость и бессмысленность смерти Алистера вызывали такую боль, о которой невозможно забыть ни на минуту. Она знала, что не должна больше ничего говорить о нем, но не могла заставить себя уйти, пока не сделает этого.

– Да уж, – сказала она. – Бедный мистер Хадли…

– Да, бедный, что есть, то есть, – прервала ее мамаша Таннер. – Видит Бог, он был хорошим человеком. Но порой мы вынуждены расплачиваться за поступки, совершенные другими.

– Он не должен был ни за что расплачиваться! Это не могло иметь к нему никакого отношения, если его отец не был настоящим убийцей!

– Это так, – загадочно проговорила мамаша Таннер.

Дверь открылась, и через порог перешагнула жена Илая, Триш, неся тяжелый мешок. Затем она с глухим стуком опустила его на пол и выпрямилась, желая размять спину. Проснувшись от шума, Исаак Таннер открыл воспаленные, слезящиеся глаза, которые все еще сохраняли синеву, и взглянул на нее. Она обернулась.

– Все в порядке, Энни, – устало поприветствовала Триш мамашу Таннер. – Я запросила хорошую цену за них.

Когда глаза Триш Таннер привыкли к полумраку, она заметила гостью и уставилась на нее с открытой враждебностью. От ее взгляда Пудинг поежилась.

– Молодец. А теперь ступай присмотри за свиньей, чтобы та не придавила остальных поросят, слышишь? – проговорила мамаша Таннер.

Триш скрестила руки и поджала губы, но повиновалась без слов.

– Ей не нравится, когда говорят о Клемми, – пояснила мамаша Таннер, когда Триш ушла. – Боже, помоги этой женщине, в свое время бедняжка без памяти влюбилась в Илая. Он женился на ней только из-за этого, и она это знает. Он никогда не переставал любить Клем, и об этом она тоже догадывается.

– Что вы имели в виду под вашим «это так»? – обратилась Пудинг к мамаше Таннер. – Нет сомнений, где находился отец Алистера во время убийства.

– Действительно нет, – согласилась та.

– Что же тогда? – не отставала Пудинг.

Мамаша Таннер посмотрела на нее внимательным взглядом, словно взвешивая, что говорить, а что нет. Как и раньше.

– Ты говорила с этим старым жестянщиком Хилариусом, ведь так? – сказала она наконец.

– Да. Хотя нет… не знаю. О чем?

– Он, знаешь ли, обязан семейству Хадли жизнью. Они взяли его, когда тот был совсем крохой. Родителями малыша были бродячие жестянщики. Однажды ночью, когда никто из жителей Слотерфорда не впустил их обогреться, они замерзли в снегу. Зима тогда выдалась лютая, уж поверь мне. Не то чтобы Хадли растили его как приемного сына, но они кормили его, позволяли жить в тепле, а потом дали работу. Ему было, пожалуй, около пяти, когда он появился в этих краях, и с тех пор постоянно живет здесь.

– Не может быть! – воскликнула пораженная Пудинг. – Вы хотите сказать, что… именно о нем говорится в истории «Дитя под снегом» из моей книжки? – (Мамаша Таннер пожала плечами.) – Она называется «Ужасающие убийства». В ней написано, что погибшая семья ходила от двери к двери, прося убежища, и каждый, кто отвернулся от них, отчасти виновен в их смерти. Его мать и отец замерзли, лежа по обе стороны от мальчика и его сестры. Они умерли, пытаясь согреть детей.

– Мерзкая история, и с тех пор вся деревня несет на себе вину. Люди так никогда и не подобрели к Хилариусу. Казалось, тот ненавидит их, понимаешь? Ожидали, что он как-то им отомстит. Чувствовали, что они этого заслуживают. – Мамаша Таннер покачала головой. – Мне было шесть лет, когда это случилось, но я все помню. Они пришли и к нам. Мы отвернулись от них, как и все. У нас не было ни места, ни еды, ни дров, чтобы развести огонь. Моя бабушка умерла той зимой из-за отсутствия горячей еды. Мы слышали, как они стучали, и даже не открыли дверь. Не хотели впускать холод. Так что мы виноваты не меньше, чем остальные.

– Они, должно быть, стучались и к Хадли, но туда их тоже не впустили. Те, наверное, чувствовали себя виноватыми, потому и забрали мальчика, да?

– Кто знает? Однако он предан их семье, можешь не сомневаться. Он обязан Хадли всем, что у него есть, и не станет зря болтать языком. Ну, разве ты задашь нужные вопросы напрямик. Врать он не будет. Ты это заметила? Он говорит мало, но за сказанное отвечает, и его слова всегда правдивы.

– Какие вопросы? – спросила Пудинг, все еще ошарашенная услышанным. Энни Таннер уселась поглубже в кресло, с раздражением глядя на прикованного к постели мужа. – Знаете, Ирен тоже так и не подобрела к нему… к Хилариусу, – проговорила девушка в конце концов. – Она говорит, что видит вокруг него темноту или что-то в этом роде. Какую-то тень… Что-то неестественное. – В глазах Энни зажегся огонек любопытства. – Он читал о смерти Клемми в моей книжке, которую я оставила на виду, а потом попросил ее снова, но не проронил ни слова о том, что убийства на фабрике похожи как две капли воды. Должно быть, он это понял, верно? И наконец, он находился здесь, в Слотерфорде, когда были совершены оба преступления, – проговорила она.

– Сдается мне, для городской девчонки ты весьма сообразительная, – отозвалась мамаша Таннер и больше не проронила ни слова.

* * *

Они застали Хилариуса за накладыванием повязки с лечебным составом – каолиновая глина, зола и какие-то травы – на копыто одного из шайров; тот поранил его об острый камень. Рядом была зловонная лужа темного гноя, который Хилариус выпустил из нарыва. Лошадь дрожала, и на ее шкуре проступил пот. Ирен сделала шаг назад, подальше от источника запаха, и прикрыла нос. Она перевела дыхание, собираясь заговорить, но Пудинг взяла ее за руку и покачала головой. Они подождали, пока Хилариус не закончил с перевязкой, отпустил ногу тяжеловоза и выпрямился. Шайр осторожно поставил копыто на землю и посмотрел на них несчастным взглядом.

– С ним все будет в порядке? – спросила Пудинг, когда Хилариус вытер руки о тряпку и прикрыл соломой лужу гноя, над которой уже начали виться мухи.

Он пожал плечами и сдвинул брови:

– Если лихорадка стихнет к утру… Посмотрим.

– Может, выйдем во двор? – предложила Ирен.

Как только они оказались на солнце и относительно свежем воздухе, Ирен взглянула на спутницу, та посмотрела на Ирен, а старик окинул взором их обеих.

– Выкладывайте! – велел он угрюмо.

– Хилариус, – начала Пудинг. – Я ходила к мамаше Таннер.

– Ну… и как поживает эта старая ведьма? – произнес он без злобы.

– Неплохо. Конечно, расстроена из-за сына, – ответила Пудинг. – И сердится на мужа.

Хилариус кивнул:

– Исаак Таннер был настоящим бедствием, пока силы его не оставили.

– Ну да. А еще она мне рассказала… она рассказала мне, как вы попали на Усадебную ферму, Хилариус. Ваша история есть в моей книге про убийства, это так? Когда вы говорили мне, что в ней много правды, вы ее имели в виду?

Хилариус, хмуро глянув на них, продолжал отчищать прилипшую к пальцам глину, и Ирен поняла, что тьма, которую она всегда вокруг него чувствовала, в действительности была тенью смерти. Гибель его родителей и сестры, которые умирали, крепко обняв его, а тела их коченели и становились твердыми, не могла не оставить на нем следа. А потом он попал на Усадебную ферму – на следующее утро после того, как его нашли.

– Вы… вы помните родителей? – спросила Пудинг, увлеченная историей старика.

– Пудинг, – одернула ее Ирен, чувствуя, что этой темы не нужно касаться.

– Не очень, – отозвался Хилариус, все еще не глядя на них. – Мою сестру звали Ильза, и у нее были волосы цвета меди. Я помню ночь, когда они все умерли. Ветер свистел в ушах и, казалось, резал как нож, а я чувствовал тепло. – Он замолчал, но лицо Пудинг оставалось напряженным, и ей явно хотелось услышать побольше.

– Должно быть, об этом страшно вспоминать, – вмешалась Ирен, желая положить конец расспросам девушки о событиях той ночи. – Мамаша Таннер поведала еще кое о чем, – добавила она.

Пудинг кивнула.

– Да. Она рассказала… как вы преданы семье Хадли, – вмешалась она. Услышав это, Хилариус поднял голову, и взгляд его узких глаз стал беспокойным. – Ведь они растили вас. Полагаю, вы им очень обязаны и не предадите их ни за что на свете.

Повисла пауза, и стало слышно, как квохчут куры и шумит фабрика. Когда стало ясно, что Хилариус не намерен продолжать разговор, Ирен проговорила:

– Видите ли, до сих пор остается загадкой, как кукла погибшей девушки оказалась спрятанной здесь, на ферме. Кукла Сары Мэтлок. Ее родные уверены, что та была с ней, когда несчастную убили. Илай Таннер узнал ее сразу, как только увидел. Кто-то положил ее в дымоход в комнате для занятий, но это не мог быть Алистер-старший, что бы там ни думал Илай. В момент преступления все Хадли находились в Америке на свадьбе.

Ирен терпеливо ждала ответа, Пудинг переминалась с ноги на ногу, но Хилариус продолжал хранить молчание.

– Хилариус, вы знаете? – вырвалось наконец у девушки. – Мамаша Таннер говорит, я должна задавать вам прямые вопросы… Вы знаете, кто спрятал ее в дымоходе?

– Нет. Я не знаю, – ответил старик, и Пудинг почувствовала разочарование.

– Но вы кого-то подозреваете? – осведомилась Ирен и не получила ответа. – Это сделали вы? – настойчиво спросила она, и ответом ей опять стала тишина.

Пудинг прикусила губу, а у Ирен появилось смутное ощущение, будто она почти нащупала что-то, стоит лишь протянуть руку.

– В тот день, когда погиб Алистер, вы мне сказали, будто он немало потрудился, чтобы развеять здесь тьму, – вспомнила Пудинг и смущенно взглянула на Ирен. – Мне только сейчас это пришло на ум, – извинилась она. – Что вы имели в виду, Хилариус?

Повисла долгая пауза.

– Вы должны быть полностью уверены в том, что считаете фактом, – сказал наконец старик.

Он покачал головой, повернулся и пошел прочь.

– Что это означает? – удивилась Пудинг.

– В какой части мы ошибаемся? – спросила Ирен, догоняя его.

Хилариус оглянулся и многозначительно кивнул:

– Подумайте о том, как они стоят в ряд.

Пудинг печально вздохнула, но Ирен подняла руку, призывая ее к спокойствию. Она перебрала в памяти все только что ими сказанное в поисках факта, который мог оказаться неправильным. А потом вспомнила о тлеющих углях, оставшихся после огня, разведенного в жару в дальней гостиной несколько недель назад, еще до смерти Алистера, и о мучительно знакомых обрывках синей ткани, видневшихся среди пепла. Такой же синей, как платье на кукле Клемми. О пустом ящике, в котором, как Ирен помнила, та лежала. На ее лице появилось озадаченное выражение, и она сразу направилась к дому.

– В чем дело, Ирен? – крикнула Пудинг и поспешила за ней.

Ирен пошла прямиком в кабинет Алистера, где на стене висела свадебная фотография его родителей в рамке из эбенового дерева, зажатая между большими семейными портретами. Она уставилась на нее, а затем сняла с гвоздя и подошла к окну, чтобы лучше рассмотреть.

– В чем дело? – повторила Пудинг, но Ирен не ответила ей, пока не закончила разглядывать изображение, после чего передала фотографию девушке.

– Посмотри. Это свадьба родителей Алистера. Свадьба Алистера и Табиты. Все гости, присутствовавшие на церемонии, состоявшейся в Нью-Йорке в июле тысяча восемьсот семьдесят второго года.

Пудинг на миг взглянула на фото – старомодные пышные прически, фраки, платья с кринолинами и корсеты.

– А в чем дело? Что я должна увидеть? – спросила она.

– Где Нэнси? – осведомилась Ирен.

Пудинг нахмурилась и посмотрела снова, наклонив фото так, чтобы на него лучше падал свет. Время тянулось, и даже воздух, казалось, стал тяжелым. Потом девушка растерянно посмотрела на Ирен:

– Ее здесь нет.

– Ее здесь нет, – эхом отозвалась Ирен. – Пойдем.

Они вернулись во двор и обнаружили, что Хилариус просто стоит в амбаре, словно ожидая их возвращения. Его руки висели по бокам, на лице застыло грустное выражение, и он казался смущенным, как будто не знал, что делать и как себя вести. Когда они подошли, он кивнул.

– Хилариус… Нэнси была на свадьбе своего брата в тысяча восемьсот семьдесят втором году? – спросила Ирен.

Хилариус глубоко вздохнул, и, как показалось Ирен, в его глазах читалось облегчение.

– Не смогла себя заставить, – коротко ответил он. – Сказала, кто-то должен оставаться на хозяйстве, но правда заключалась в том, что ей невыносимо было смотреть на эту свадьбу.

Ирен вспомнила намеки Коры Маккинли на то, что Нэнси была слишком близка со своим братом.

– Вы помните, когда дымоход в прежней комнате для занятий был замурован? Это было тем летом? – спросила она. Хилариус кивнул с несчастным видом. Его нежелание отвечать было красноречивей любых слов. Пудинг стояла молча, не шевелясь. Ирен пришлось напомнить себе, что девушка знала – и уважала – Нэнси Хадли всю жизнь. У нее самой пересохло во рту, но она набралась решимости и задала следующий вопрос, уже зная, каким будет ответ. – Хилариус, это Нэнси отдала распоряжение замуровать дымоход камина? – продолжила она свой допрос.

– Кто же еще? – буркнул он.

– Вы… видели ее в день убийства Клемми Мэтлок? Вы видели что-нибудь… предосудительное?

Хилариус смотрел на Ирен пристальным взглядом, и она поняла, как долго старик нес эту ношу, как тяжела она была и как трудно ему с ней расстаться. Затем Хилариус кивнул.

* * *

Распахнувшаяся дверь кабинета Алистера Хадли ударилась о деревянные панели, и Клемми вздрогнула от испуга. Лицо Нэнси Хадли было пепельно-серым, но на щеках проступали красные пятна, а темные волосы, заплетенные в аккуратные косы, сияли зловещим светом. Нэнси захлопнула за собой дверь, широкими шагами, растягивая подол юбки, вошла в комнату, а затем остановилась перед Клемми, сжав опущенные руки в кулаки. Клемми, остолбенев от ужаса, осталась на месте.

– Ах ты… воровка! – зашипела на нее Нэнси. Клемми покачала головой, смущенная обвинением. – Я слышала, да слышала, что ты хочешь сказать! Все это время он, по своей доброте, учил тебя говорить, а ты готова использовать свои первые слова, чтобы его опорочить, да? Вот твоя благодарность, мерзавка? – Она окинула глазами Клемми и презрительно скривила губу, заметив округлость ее живота и куклу, сжатую в руках. – Как ты посмела? – процедила Нэнси сквозь зубы. – Маленькая шлюшка, как ты посмела?

Клемми не понимала, в чем ее обвиняют, у нее не было слов, чтобы себя защитить. Она попыталась увернуться от Нэнси и убежать, но та преградила ей дорогу. Нэнси была тщедушна, но от гнева ее тело стало подобно стальной струне. Вплотную приблизившись к Клемми, она снова заговорила:

– Он… он спал с тобой, я знаю. Ты не единственная такая, и не обманывай себя, думая, что он тебя любит! – (Клемми покачала головой.) – Ты ничего не получишь от нас за ублюдка, которого носишь. Я не позволю тебе испортить все. Ради него. Ради нас. Я не позволю, понимаешь? Ты дашь мне слово, что не назовешь его имени. Мне нужно твое слово! – выкрикнула она.

Устрашенная необъяснимой злобой Нэнси, Клемми заскулила, топчась на месте. Затем она предприняла попытку побега, протиснулась мимо Нэнси и метнулась назад, к двери. Нэнси издала бессвязный звук ярости. Клемми ухватилась за дверную ручку, но пальцы девушки дрожали так сильно, что она не смогла повернуть ее до конца. Она дергала за нее, но дверь не открывалась. Затем огонь блеснул у нее в голове, и мир перевернулся с ног на голову. Она почувствовало вкус шерстяного ковра на губах, железистый запах в носу и колющую боль внутри, которая заставила ее испугаться так, как она еще никогда не пугалась. «Илай, приди за мной!» – беззвучно позвала она, дико, отчаянно, а затем погрузилась во тьму.

* * *

Ирен попросила у Клары чайный поднос, а потом она и Пудинг пошли в ее кабинет – прежнюю комнату для занятий – решить, как действовать дальше. Ирен что-то говорила, но Пудинг почти не слушала. Вокруг снова летали бумажные птицы – книжные истории оживали, земля была сделана из облаков, а небо из камня. Она не знала, что делать, говорить или думать. Девушка больше не доверяла своим воспоминаниям или чему-либо из того, что, как ей думалось, она твердо знала. Казалось, кто-то взял в руки ее голову и тряс до тех пор, пока ничто там не осталось на прежнем месте. Она испытывала глубокую признательность Ирен, которая вела себя так спокойно, хотя это и могло быть результатом потрясения. В конце концов, именно Ирен должна была сказать, что им делать дальше, надеялась Пудинг, ведь сама она не имела об этом ни малейшего понятия.

– Хорошо, что ты думаешь? – обратилась к ней Ирен, глядя прямо на нее темными глазами.

– Что? – спросила Пудинг беспомощно.

Ирен моргнула.

– Пудинг, я полагаю, тебе стоит пойти домой. Иди, а я… я сама поговорю с Нэнси, – сказала она. – Нет никакой необходимости… вовлекать тебя в это дело.

– Нет! – откликнулась Пудинг, сразу придя в себя. С одной стороны, ей не хотелось ничего иного, кроме как направиться домой, где ее обнимет отец, мать улыбнется рассеянной улыбкой, а Донни станет терпеливо ждать за столом чая. Но с другой стороны, она знала, что не сможет уйти, пока все не закончится. – Я останусь, – объявила она, немного подумав. – Возможно… возможно, я вам понадоблюсь.

Ирен кивнула.

– Отпечаток ноги, который нашли в тысяча восемьсот семьдесят втором, – на нем была кровь Клемми, – торопливо проговорила Пудинг.

– Вот как?

– Его не сочли за улику. Пит сказал, эксперты решили, что этот след не может быть отпечатком ноги, так как чересчур мал, – пояснила Пудинг.

Они обе на время замолчали, представив себе крошечную ножку Нэнси.

Нэнси не было в доме, но Ирен не сомневалась в том, где ее можно найти. Она и Пудинг покинули ферму и пошли вниз по склону холма, через поле, к кладбищу. Нэнси, одетая в черное, восседала там на скамейке и глядела на место, где находились могилы ее родителей, брата и племянника. Она не подняла головы, когда они подошли, так что им пришлось смущенно встать прямо перед ней. Лицо Нэнси было отрешенным, губы сжаты в одну линию, щеки ввалились, сжатые руки лежали на коленях.

– Все, что вы можете мне рассказать, я уже знаю, – сказала она жестко.

Пудинг уставилась на нее и попыталась поверить в невероятное. В то, что пятьдесят лет назад Нэнси убила Клемми Мэтлок. Это было нереальным. Это было безумием.

– Безумием… – прошептала она и прикусила язык.

– Да, – согласилась Нэнси. – Полагаю, тем летом я немного обезумела. – После этих слов она посмотрела на девушку хрустально-ясными глазами. – Ты, Пудинг, должна понимать меня лучше всех, – заметила она.

– Я? – удивилась потрясенная Пудинг. – Почему я?

– Ты бы сделала все для своего брата. Ну вот и я поступила точно так же. – Она отвернулась. – Я тоже сделала все, – добавила она тихо.

– Но почему, Нэнси? Как вы решились на такое? – обратилась к ней Ирен.

Долгое время Нэнси не отвечала. Ее глаза были пустыми.

– Она хотела все разрушить. Табита была очень набожной. Слишком многое зависело от брака с ней. Зависела наша жизнь. Зависело будущее семьи Хадли!

– Вы думали, у Клемми ребенок от вашего брата? И это поставит под угрозу его брак? – спросила Ирен.

– Но это было не так! – вскричала Пудинг. – Это был ребенок Илая Таннера! Они собирались пожениться.

Нэнси опять ничего не ответила. Ирен покачала головой.

– Я не понимаю, – возразила она. – Свадьба уже состоялась. Ее сыграли двумя днями раньше. Табита никак не могла узнать о каком-либо… опрометчивом шаге жениха и… расторгнуть брак.

– Это все усложнило бы, – произнесла Нэнси почти беззвучно. – Я сделала то, что велел мне долг, дабы сохранить семью. Сохранить наше доброе имя. Как я всегда это делала.

– Вы хотите сказать, будто думали, что Хадли должны быть для всех чертовым образцом? – снова покачала головой Ирен, напряженно размышляя. – Но ведь это не так, верно? Что могло разъярить вас настолько, чтобы вы решились убить человека?

Налетел мягкий ветерок, и лежащие на могиле Алистера цветы тихонько закачались на стебельках. Нэнси, не произнося ни слова, стиснула зубы, и под кожей в уголках рта у нее задвигались желваки. Пудинг была в полной растерянности.

– Нет, – произнесла Ирен снова, на сводя глаз с Нэнси. Пытаясь добраться до сути дела, она напряженно думала, перебирая в уме все возможные варианты. – Вы злились на Алистера, ведь так? На него, а не на кого-то другого. Вы злились на своего брата за то, что он женился и бросил вас.

– У него не оставалось выбора, – проговорила Нэнси ледяным тоном. – Только ее деньги могли удержать нас на плаву.

– Потому что он проигрался в пух и прах! – воскликнула Ирен. – Это была его вина. Но вы не могли возложить ее на него. Вы слишком сильно его любили. Вам пришлось уехать, когда здесь появилась Табита, не так ли? Было ли это одним из ее условий, или вы просто не могли выносить присутствия счастливых молодоженов? Присутствия Табиты? – Нэнси не выказала никаких признаков того, что услышала Ирен, и та некоторое время сосредоточенно молчала, хмуря брови. – Вы… вы ревновали Клемми? Когда решили, что она и ваш брат…

При этих словах Нэнси резко повернула голову.

– Не будьте дрянью! – воскликнула она.

– Поэтому вы взяли куклу? Я не могу понять, почему вы так поступили. Забрали у нее то, что могло стать важной уликой против вас. Но возможно, это был символ чего-то… ну, я не знаю. – Ирен снова задумалась. – Символ ребенка, которого она носила? Символ ребенка вашего брата? Ведь вы так считали? – Ирен была безжалостна, и Пудинг изнемогала от затянувшегося допроса. Она ощущала себя такой усталой, что ей казалось, ее вот-вот стошнит. А еще она бы легла на траву прямо у их ног. Хотя нет, она не хотела бы оказаться рядом с Нэнси. Она отказалась бы находиться рядом с ней где бы то ни было.

– Давайте просто уйдем, Ирен, – пробормотала девушка, но та пропустила ее слова мимо ушей.

– Эта тварь бессловесная, – прошептала Нэнси, – как она могла на него претендовать?

Она задрожала, словно теплый ветерок внезапно стал ледяным. А потом как-то съежилась, и лицо ее помертвело.

Пудинг взяла Ирен за руку и попыталась оттащить от скамьи.

– Давайте просто уйдем, – произнесла она снова.

Ирен взглянула на нее и кивнула. Они повернулись и направились прочь, но их вернул голос Нэнси.

– Ну, – произнесла она с легкой дрожью в голосе, выдающей скрываемый страх. – Что вы собираетесь делать?

– Хилариус видел, как вы вернулись с фабрики в окровавленной одежде и с куклой в руках. Он слышал, как вы соврали прачке, будто собаки загрызли овцу. Он помнит, как вы просили замуровать дымоход в комнате для занятий с куклой внутри него, – сказала Ирен.

– С какой куклой?

– Я видела ее, прежде чем она сгорела в камине, прежде чем вы ее сожгли. И Таннеры тоже, а также Верни Блант и присутствующая здесь Пудинг. И я видела ее остатки среди золы.

– Хилариус не станет свидетельствовать против меня. Было бы жестоко с вашей стороны просить его об этом, – проговорила Нэнси, но ее голос звучал теперь иначе, совсем не так, как прежде. Пудинг никогда не слышала, чтобы мисс Хадли говорила так неуверенно. Ни разу. – И никто не поверит ни единому слову кого-либо из семьи Таннеров.

– Я не уверена насчет этого. Во всяком случае, суперинтендант Блэкман не станет, как остальные, отбрасывать показания Таннеров.

– Вы это серьезно, Ирен? – откликнулась Нэнси. Она пыталась казаться язвительной, но голос ее прозвучал просто испуганно. – Прошло пятьдесят лет. Не говорите глупостей.

– Вам не кажется, что вы должны понести наказание, Нэнси? За убийство невинной девушки? – не отставала Ирен. Нэнси крепко сжала губы и отвернулась, вернувшись к тихому созерцанию могилы Алистера. – И потом… – продолжала Ирен. – То, что вы сделали тогда, непосредственно привело к смерти вашего племянника. Надеюсь, вы это понимаете. Кровь есть кровь, как сказала мне Роуз Мэтлок. Я думаю, она обо всем догадалась, и мамаша Таннер тоже. Так что, возможно, Илай Таннер в конце концов отомстил за Клемми тем, что заставил вас оказаться в ответе за смерть человека, которого вы любили больше всего на свете.

Прежде чем они повернулись, чтобы уйти, Пудинг увидела, что Нэнси Хадли вдруг словно оплыла, как сальная свечка, ее всегда прямая спина согнулась, подбородок упал на грудь, а руки поднялись, чтобы закрыть лицо. Женщина выглядела настолько непохожей на себя, что Пудинг поняла: небольшое усилие, и она сумеет представить на ее месте совсем другого человека – не того, которого так давно знала.

11. Начало

Еще стояла ранняя утренняя прохлада, когда Пудинг поставила чайник на плиту. Было зябко – ночные температуры за последние дни упали на несколько градусов. Скоро сентябрь. Долгое лето наконец закончилось. Плиточный пол кухни холодил босые ноги. Пудинг подошла к задней двери коттеджа Родник и посмотрела вдаль, где на противоположной стороне долины сквозь небольшую дымку виднелась Усадебная ферма. Поля теперь выглядели золотыми – даже пастбище, чертополох стал коричневым и скукожился. Ягнята по росту почти сравнялись со взрослыми овцами и были слишком заняты едой, чтобы резвиться и прыгать. Листья конского каштана стали бурыми по краям.

Зашипел чайник. Доктор Картрайт вышел из уборной в дальнем углу сада и посмотрел на часы. Потом Пудинг услышала, как мать встала с кровати и начала одеваться. Донни копался в огороде, где последние бобовые стручки стали толстыми и жесткими, а листья латука пожелтели и юбочкой свисали вокруг стеблей. Вернувшись из тюрьмы, брат начал усерднее помогать Луизе по хозяйству. Он перестал ходить на фабрику и проводил больше времени дома.

– Пудинг, как ты спала? – спросил отец, поцеловав ее в щеку.

– Спасибо, хорошо, – отозвалась она. – Чашечку чая?

– Боюсь, нет времени. Я обещал, что первым делом зайду к мистеру Лонгу, а он очень рано встает.

С тех пор как Донни оправдали и отпустили домой, у доктора стало больше пациентов. С него словно сняли проклятие, и люди чувствовали себя наивными простофилями из-за того, что поверили в виновность Донни. Доктор взял саквояж, стоявший у двери, похлопал себя по карманам, проверяя, при нем ли очки, и улыбнулся дочери.

– Счастливо оставаться, – произнес он. – Я вернусь к обеду.

К тому времени, как Луиза спустилась вниз, тревожно теребя пуговицы своей кофты, Пудинг уже накрыла стол, и они с Донни уплетали завтрак.

– Я опоздала, простите, – извинилась Луиза.

– Это совсем не важно, мама, – откликнулась Пудинг.

Пальцы у Донни были перепачканы в земле, и он слизывал прямо с них апельсиновый джем. Шрам на голове был таким же ужасным, как раньше, и ему снова снились кошмары, но он был дома. Луиза теперь все чаще впадала в прострацию, и все реже бывали у нее моменты просветления, достучаться до нее стало почти невозможно. Но все четверо снова были вместе и не собирались расставаться. И это, как считала Пудинг, делало остальное вполне приемлемым. Спускаясь вместе с Донни, спокойно шагающим рядом, с холма по дороге на работу, Пудинг спрашивала себя, сколько раз ей еще осталось совершить такое путешествие. Ирен Хадли выставила Проказницу и Барона, лошадей Нэнси и Алистера, на продажу, а престарелый Хохолок вряд ли сумеет продержаться еще одну зиму. Оставались только Данди и Робин, а уход за ними не требовал присутствия на ферме конюха в течение целого дня.

– Что ты будешь делать сегодня, Донни? – спросила Пудинг.

Брат нахмурился, пытаясь вспомнить.

– Косить траву в саду, – проговорил он наконец, и девушка улыбнулась.

– Твое любимое занятие, – сказала она.

Донни кивнул. Он любил видимые результаты, аккуратные полосы в траве, выстриженные косилкой, которую нужно было толкать перед собой. У Донни будет работа до конца его жизни, пообещала Ирен, но, если она продаст ферму, что тогда? И если для Пудинг не найдется на ферме занятия, то куда ей податься? Все вокруг было теперь совсем другим, не таким, как раньше. Фабрика выглядела по-прежнему, равно как и Усадебная ферма, и деревня, и коттедж Родник. Но это лишь с виду. На самом деле все изменилось. И Пудинг не знала, как будет жить дальше, сталкиваясь на каждом шагу с воспоминаниями и отголосками ее прежней беспечной жизни. Девушка расправила плечи и подняла голову. Она, конечно, не уедет ни в какой секретарский колледж и не оставит свою семью, а потому, что бы ни случилось дальше, ей придется с этим справиться.

Когда лошади были накормлены, а конюшни вычищены, Пудинг запрягла Данди в стенхоуп, и вскоре Ирен вышла из дома, натягивая кожаные перчатки. Пожалуй, она выглядела слишком роскошно в своей воздушной блузке и туфлях на крепких, устойчивых каблуках.

– Готова? – спросила она неуверенно.

– Дело только за вами, – кивнула Пудинг.

Они устроились на сиденье, Ирен взяла вожжи и цокнула языком, подавая сигнал Данди.

– Хорошо, – похвалила Пудинг. – А если он станет лениться и не сдвинется с места, просто резко скажите: «Пошел!»

Ирен, как усердная ученица, направила коба – который и без того знал, куда ему идти, – к воротам фермы, а потом вниз по склону. Они степенно проехали через весь Слотерфорд, мимо его крошечного магазина, моста и фабрики, а потом мимо дома Таннеров, на который не обратили особого внимания. Они не знали, как обращаться с его обитателями после всего, что произошло. Те не таили на них злобы, но о том, чтобы простить ее и Ирен, а тем более предать случившееся забвению, конечно, не могло быть и речи. Кожаный хомут заскрипел, едва Данди, поднатужившись, стал взбираться на крутой склон, ведущий к развилке, где Джермайнская дорога резко поворачивала налево, к Биддстону. Но они повернули направо, на Уивернскую дорогу, чтобы навестить Роуз Мэтлок и Мэри Блэк, мать и сестру Клемми. Идея поехать к ним принадлежала Ирен, и она же попросила девушку поехать с ней – отчасти ради советов по управлению стенхоупом, как подозревала Пудинг, а отчасти ради самого визита. Но Пудинг был рада туда отправиться. Девушка однажды гостила на ферме Медовый Ручей, когда ее семью пригласили туда на ужин хозяева, после того как доктор Картрайт вы`ходил их младшего сына Дэниела, заболевшего коклюшем, но на ферме Уиверн она никогда не бывала. Для нее Клемми Мэтлок была еще одной ожившей бумажной птицей. Увидеть дом, где та жила, и встретиться с ее матерью было неодолимым соблазном.

Проселочная дорога спускалась в лесистую низину, обрывистую и каменистую.

– Как они передвигаются здесь зимой? Ведь эта дорога, наверное, становится непроезжей от грязи… – заметила Ирен.

Маленькая двуколка скрипела и раскачивалась, ползя по расхлябанным колеям, а копыта Данди то и дело издавали глухой стук, когда конек наступал на куски известняка.

– Пешком, я думаю, – предположила Пудинг. – Или по проселку, который, кажется, идет к дороге на Бат.

На другой стороне небольшого ручья проселок снова круто шел вверх через лес, а затем, когда они поднялись наконец на вершину гряды, перед ними открылся вид на ферму Уиверн, приютившуюся у подножия пологих зеленых холмов. Байбрук описывал близ нее несколько широких петель, сверкающих на солнце, и небольшое молочное стадо паслось в загоне между двором и водой. Различные постройки стояли с трех сторон квадратного двора фермы.

– Боже, как красиво! – восхитилась Пудинг.

– Похоже на викторианское полотно, изображающее сельскую Англию, – заметила Ирен, и Пудинг не знала, хорошо это или нет.

Когда они подъехали ближе, то обратили внимание, что на крышах здесь и там не хватает кровельной плитки, с оконных рам осыпалась краска, а в некоторых из них отсутствуют стекла. Двор был покрыт потрескавшейся землей, птичьим пометом, а по углам крапивой и щавелем. В сточной канаве рос бабочкин куст[88], а другой – на крыше дома у печной трубы. Сухая трава окружала фундаменты, побеги льнянки и щитолистника карабкались по ограде колодца. Сиротливая свинья смотрела из-за решетчатой двери одного из загонов, остальные были пусты.

На ферме Уиверн явно царил упадок. Дворовые ворота криво свисали с петель и были завязаны бечевкой. Пудинг спрыгнула на землю, чтобы их открыть, и Ирен направила в них стенхоуп с напряженным выражением человека, идущего по канату.

– Где мне припарковаться? – крикнула она спутнице.

– Припарковаться? Э-э… вон за тем амбаром. Глядите, там есть столб, к которому можно привязать Данди, – сдерживая улыбку, отозвалась Пудинг.

Дверь им открыла высокая женщина. Ее суровое лицо было румяным, кожа плотно обтягивала скулы и подбородок. Но волосы поседели, а спина сгорбилась от многолетней работы. Пудинг слегка растерялась. Она знала, конечно, что сестра Клемми примерно того же возраста, что и Илай Таннер, а значит, ей около семидесяти, но каким-то образом из-за того, что Клемми, рано погибнув, навсегда осталась юной, ее сестра Мэри представлялась такой же. Все еще молодой, все еще девушкой. Пышущей здоровьем молочницей. Мэри провела их в большую кухню и усадила за стол, отодвинув в сторону сидевшую на нем курицу. Та возмущенно закудахтала, выбегая во двор, но тут из комнаты в задней части дома вышла Роуз Мэтлок. Ее буйные вьющиеся волосы были спрятаны под старомодную хлопчатобумажную шляпку от солнца, а фигуру скрывал бесформенный сарафан. Она села с ними за стол, и повисло неловкое молчание, пока к ним наконец, заварив чай, не присоединилась Мэри.

– Впервые за многие годы к нам пожаловали гости с Усадебной фермы, – проговорила наконец Роуз. – Даже когда старший Алистер Хадли предложил учить нашу Клемми, он прислал нам лишь записку. – Она кашлянула, прочищая горло, а потом проворчала: – Знаете, он так и не заставил ее говорить. Мне казалось… Какое-то время мне казалось, после того как случилось несчастье, будто это он каким-то образом навлек беду на мою девочку. – Она покачала головой. – И все-таки я и представить себе не могла, что он сам был способен на такое. Во всяком случае, пока Илай не пришел ко мне в прошлом месяце и не сказал, что вы нашли куклу Бетси. Однако даже тогда у меня были сомнения. Сомнения, разобраться в которых я так и не смогла. – Она пристально посмотрела на Ирен.

– Вы догадывались, что он выбрал не ту жертву, ведь так? – спросила Ирен. – Что Илай возложил вину на другого члена семьи Хадли? Именно это вы имели в виду, когда сказали мне «они одной крови»?

– Обвинил не того, но наказал, кого надо, – кивнула старуха.

– Если Алистер Хадли не брал куклу и не прятал ее, это должна была сделать его полоумная сестра, – вставила Мэри.

Эти слова заставили Пудинг вздрогнуть, на глаза у нее навернулись слезы. Для нее Нэнси была одним из краеугольных камней ее жизни. Не такая привлекательная, как Алистер, и не такая любимая, эта женщина тем не менее оставалась непреложной составляющей ее бытия. Пудинг не могла запросто освободиться от привязанности, которую по-прежнему питала к ней.

– Я решила приехать и рассказать вам, – проговорила Ирен. – Хотела убедиться, что вы знаете, кто на самом деле убил Клемми. Я… я подумала, вам стоит это знать. Понимаете, Нэнси считала, будто Клемми носит ребенка Алистера.

– Я вспомнила. Слишком поздно для вашего мужа, миссис Хадли… но я вспомнила, что его отец был на своей свадьбе, когда это произошло. Илай на протяжении многих лет вымачивал свои мозги в пиве и джине. В иные дни он, как мне кажется, мог запамятовать даже собственное имя. Но я в конце концов вспомнила. Алистер уехал жениться, а его сестра осталась. Я пыталась поговорить с ней о ребенке, понимаете. Вот как она о нем узнала, остальные обратили бы внимание на живот дочери гораздо позже. Вот в чем я каюсь, когда начинаю винить себя в ее смерти. – Роуз грустно покачала головой, и Мэри сурово посмотрела на нее.

– Никто ни в чем не виноват, кроме этой ведьмы с Усадебной фермы, мама, – сказала она.

– Ее там больше нет, – твердо объявила Ирен. – Нэнси уехала и больше не вернется.

Снова повисла пауза, и Пудинг оглянулась на захламленные полки, покрытые паутиной. Древнюю плиту покрывала глубоко въевшаяся копоть. Кот, одна кожа да кости, спал на подоконнике. Ветер ворвался через открытую дверь и зашелестел полуотклеившимися этикетками на выстроившихся в ряды пыльных банках. В этом доме витал дух чего-то призрачного и невыразимо грустного. Пудинг, по рассказам матери Клемми, а также мамаши Таннер, знала, что у Клемми было три сестры, которые находились дома на момент ее смерти. Пудинг помнила также, что их младший брат Уолтер погиб ребенком при взрыве котла на тряпичной фабрике. Она была в курсе и того, что сестры, выйдя замуж, одна за другой покинули ферму, куда после смерти Уильяма, отца Клемми, вернулись Мэри и ее муж Берт Блэк. Джози умерла в возрасте сорока лет от гриппа, Лиз же скончалась, когда ей было около тридцати, при родах третьего ребенка. Неудивительно, что казалось, будто сердце фермы давно перестало биться.

– У вас есть фото Клемми? – спросила Пудинг. – Мне бы очень хотелось на нее взглянуть. Видите ли, я впервые прочитала о ней давным-давно, в книге. Она никогда не представлялась мне реальным человеком, если вы понимаете, о чем я говорю. Я и помыслить не могла, что когда-нибудь сяду за стол, за которым она выросла… за которым ужинала…

Пудинг умолкла, спрашивая себя, не слишком ли бестактно прозвучали ее слова. Но боль утраты с годами притупилась, и потому Мэри просто покачала головой.

– У нас никогда не было ни ее карточки, ни Уолтера. Тогда никто не фотографировался просто так. Требовалось ехать в город. Это стоило немало денег, а их предпочитали тратить на более практичные вещи. Но ее лицо все еще стоит передо мной, как будто я видела его вчера. Она была самой красивой в семье, хотя у всех нас водилось немало поклонников. Это было так давно, что даже не верится. Как вам ее описать? У нее были голубые глаза и буйные светлые волосы, как у мамы. Черты лица были такими же, как у любой из нас, но она казалась намного привлекательней. И этот далекий взгляд, как будто Клемми знала больше, чем все остальные, но в то же время не ведала ничего. – Мэри снова покачала головой. – Она иногда сводила нас с ума. Витала в облаках, не выполняла свою часть работы, и все сходило ей с рук. Даже отец на нее не сердился. Никто не понимал, что Клемми значила для нас, пока она не умерла. После ее смерти мир перевернулся. Я стала смотреть на все другими глазами после того, что с ней случилось. Она была чиста, как младенец.

Роуз кивнула, но некоторое время ничего не говорила. Ирен отхлебнула чай, и Пудинг внутренне поежилась: он казался и слабым, и перегретым одновременно.

– Я с удовольствием бы взяла Илая Таннера в зятья, можете не сомневаться, – произнесла Роуз в конце концов. – Он не был похож на других. По крайней мере, тогда. Теперь… – Она пожала плечами. – Теперь он пьяница и убийца. Но что сделало его убийцей? Он не был таким, как другие Таннеры. Его сделала убийцей Нэнси Хадли.

– Вы ведь не знали его до смерти Клемми? – спросила Ирен.

– Мы познакомились с ним позже, когда он пришел рассказать, какие планы о жизни с Клемми строил, а также о том, как любил ее. Как он презирал старого Исаака и не хотел иметь ничего общего с этим негодяем. Все умерло вместе с ней. Он остался в деревне, пытаясь выяснить, кто убил Клемми, но лишь сначала, а потом просто покатился по дорожке, протоптанной отцом. Его одолела злоба ко всем из-за смерти любимой, он пристрастился к выпивке, и душа его стала такой черной, что люди начали бояться его так же, как боялись Исаака. Парня, которого я увидела сразу после ее смерти… парня с большими планами и желанием сделать жизнь лучше… этого парня убили точно так же, как мою Клемми.

При этих словах Ирен опустила глаза в свою чашку и промолчала. Пудинг догадывалась, что она думает об Илае Таннере, который убил их Алистера таким ужасным, жестоким способом. Пытаться представить его безумно влюбленным парнем, планирующим начать новую жизнь с молодой женой и ребенком, было непросто.

– Он не станет возражать против того, чтобы его повесили, – бесстрастно добавила Роуз. – Он вовсе не будет против этого возражать.

– Да, – подтвердила Пудинг. – Он мне сказал то же самое, когда я к нему ходила.

Они не задержались надолго. Им было нечего больше сказать, и Пудинг заметила ту же печаль, овладевшую Ирен, которая охватила и ее саму. Она почувствовала облегчение, когда Ирен встала и поблагодарила двух старых женщин за чай. У них не было слов утешения друг для друга. Две кривды не имели шансов составить одну правду. Пудинг особым образом чувствовала жалость и к ферме, и к ее владельцам. Она была уверена, что когда-то это было счастливое место, овеянное жизнью и смехом его юных обитательниц. Теперь оно выглядело заброшенным и пустым, хотя здесь все еще жила горстка людей, погруженных в горькие воспоминания о былых временах. Образ Алистера каждое утро вставал перед Пудинг на Усадебной ферме, и она знала, что будет вечно скучать по нему и думать о нем, но, по крайней мере, само место мертвым не казалось – благодаря Ирен, работникам и неуклонному движению жизни, которая продолжала свой безостановочный ход. Пока Данди вез их снова на холм по затененному деревьями проселку, а потом по Джермайнской дороге, Пудинг и Ирен хранили молчание. Погруженные в свои мысли, они смотрели прямо вперед, пока Ирен не остановила пони у деревенского магазина.

– Давай купим у миссис Гловер немного печенья к чаю, – предложила она.

– Покупное печенье? Но… миссис Гослинг будет возмущена, – возразила Пудинг.

– Знаю, – улыбаясь, ответила Ирен. – Это ужасно, да?

Пудинг застенчиво повернулась перед зеркалом. Они стояли в гардеробной Ирен, и льющийся из окна свет вечернего солнца окрашивал мебель и их лица в золотой цвет.

– Ну? – спросила Ирен. – Как оно тебе?

Пудинг примеряла платье, которое Ирен нашла для нее в Чиппенхеме. Его пришлось немного удлинить. Из-за роста – и бюста – девушки оно выглядело довольно коротким, чуть ниже колена, что становилось модным в Лондоне, но в Уилтшире это определенно заставило бы некоторых удивленно вскинуть брови. Платье было сшито из материи бирюзового цвета, которая лежала красивыми складками, изящно драпировавшими рельефную фигуру девушки, и гармонировала с голубизной ее глаз.

– Вы уверены, что я не похожа на корабль с распущенными парусами? – беспокойно спросила Пудинг, разглаживая ткань на бедрах.

– Я думаю, ты выглядишь прекрасно, – заверила ее Ирен. – Очень изысканно. И я абсолютно уверена, что констебль Демпси со мной согласится.

При упоминании этого имени Пудинг покраснела. Девушка до сих пор так и не научилась воспринимать как должное чрезмерные знаки внимания со стороны Пита Демпси, хотя отражение в зеркале говорило, что она перестала быть пухлой маленькой девочкой и превратилась в высокую красивую юную леди с чертовски привлекательной грудью. Ее взлохмаченная голова все еще напоминала крытую соломой крышу, но Ирен подстригла ей волосы и прихватила их шпильками, насколько это было возможно. Пит вез ее посмотреть «Поездку Дика Терпина в Йорк»[89] в настоящем кинотеатре, и это был их первый официальный выход в люди.

– Правда, ты выглядишь потрясающе. И никто больше не должен называть тебя именем Пудинг, – заявила Ирен. – Как тебя зовут на самом деле? Однажды я спросила у Алистера, но он так и не ответил.

– Летиция, – ответила Пудинг смущенно. – Летиция Мари Картрайт. О боже, – добавила она, и Ирен улыбнулась.

– Летиция? Это так… по-взрослому. Прекрасное имя, – похвалила она, но не смогла удержаться от улыбки, когда Пудинг встретилась с ней глазами. – Боюсь, после стольких лет будет трудно к нему привыкнуть, – добавила Ирен.

– Да уж, – проговорила Пудинг безрадостно.

– Как насчет уменьшительного Тиш? Думаю, я смогу привыкнуть к нему. Возможно, Пит тоже сумел бы.

– Пит? О нет! Он знает меня с детства. Уверена, он никогда не забудет имени Пудинг и станет вечно звать меня именно так.

– Да? Ну и ладно. – Ирен сняла нитку с подола, встала и одернула юбку. Возможно, скоро ей придется перешить несколько своих собственных вещей, если она и дальше будет есть так, как в последнее время. Эта мысль вызвала привычную тревогу, но Ирен тут же вспомнила, что она сейчас не в Лондоне и поблизости нет матери, а потому можно не заботиться о том, чтобы выглядеть худышкой, которая едва держится на ногах. – Я все думаю, Пудинг, о том, чтобы у тебя было достаточно работы теперь, когда у нас остались только две лошади и Хохолок, – проговорила она и увидела по обеспокоенному взгляду девушки, что та тоже об этом тревожилась. – У меня есть несколько идей, – начала она. – Но разумеется, окончательное решение остается за тобой. Могли бы мы сдавать в аренду конюшни и выпасы тем, кому они понадобятся, как ты считаешь?

– О да! Таких платных конюшен сейчас много.

– Понятия не имею, есть ли здесь спрос на эти услуги, – продолжила Ирен. – Но повсюду так много травы. Мы можем попробовать. И знаешь, Хилариусу, пожалуй, надо будет немного помочь с его шайрами, когда наступит зима. В конце концов, он не становится моложе.

– Значит, вы хотите остаться? – с надеждой спросила Пудинг.

– Я… я еще не решила окончательно. Но я не стану ничего продавать и не брошу вас всех, обещаю, – поспешила Ирен успокоить уже было приунывшую девушку. – Ты можешь даже завести свою лошадь, Пудинг, и держать ее здесь, если захочешь.

– Серьезно? О, это было бы здорово! – воскликнула Пудинг, но затем помрачнела. – Мне этого себе никогда не позволить.

– Мы могли бы что-нибудь придумать, – улыбаясь, сказала Ирен.

Дом стал очень тихим после того, как Пудинг уехала вместе с Питом на двуколке его отца, запряженной пони. Лицо молодого человека, как и следовало предполагать, вспыхнуло, когда Пудинг появилась перед ним в своем бирюзовом платье, и он, запнувшись, пробормотал вежливое «добрый вечер», явно загодя отрепетированное. Ирен подумала, не нанять ли еще слуг, но решила, что теперь, когда она осталась одна, для Клары и Флоренс и так едва хватит работы. Она взяла книгу и вышла на террасу. В доме словно чего-то не хватало, и Ирен решила, что виной тому стал отъезд Нэнси, – никто из его обитателей пока не приспособился к ее отсутствию. Нэнси Хадли уехала из Усадебной фермы впервые с тех пор, когда она исчезла отсюда на время женитьбы своего брата. И больше она не вернется, никогда.

Ирен обдумала все по меньшей мере раз двадцать, прежде чем пришла к заключению, что ничего не достигнет, заявив о Нэнси в полицию. Кукла была достаточно слабой уликой, да и у них ее больше не было. Что бы ни видел Хилариус, с тех пор прошло пятьдесят лет, и одни его показания вряд ли могли стать достаточным доказательством, вздумай Нэнси все отрицать. И она, по мнению Ирен, и так была наказана смертью Алистера. Нэнси предстояло нести свое горе и вину за убийство племянника до конца дней. Медленный яд, как выразилась Роуз Мэтлок. На правах хозяйки Ирен велела Нэнси навсегда покинуть Усадебную ферму. Та ответила ей стальным взглядом, который едва ли мог скрыть ее страх и гнев, и Ирен отправилась вместе с ней на чиппенхемский вокзал, желая убедиться, что Нэнси села на лондонский поезд. У семьи Хадли все еще была квартира в Мейфэре, но, как узнала Ирен – благодаря письму Коры Маккинли, – Нэнси отправилась в Италию, взяв билет в один конец.

Письмо Коры, полное извинений за долгое молчание и любопытства относительно событий на Усадебной ферме, по-видимому, было попыткой протянуть оливковую ветвь мира.

Некоторое время Ирен сидела на террасе, наслаждаясь последним теплом заходящего солнца. Церковь Святого Николаса на лужайке за косогором тоже купалась в лучах заката. После отъезда Нэнси на участке, отведенном для семейства Хадли, цветов стало меньше, но Ирен по-прежнему посещала кладбище раз в неделю и скромно украшала могилы; она решила так делать, пока в саду еще будет что-то цвести. Дымила труба фабрики внизу, в долине, из пивоварни доносились запахи хмеля; Ирен заметила, что сланцевые плитки, которыми были крыты дома, поросли мхом на северных скатах. Высокие деревья на склонах долины были темно-зелеными и пыльными. Ирен не могла остаться на Усадебной ферме. Она не ощущала себя тут на своем месте, хотя понятия не имела, где смогла бы это почувствовать. И ей тут было слишком одиноко. Пудинг стала ее подругой, а больше у нее никого не было. Требовалось каким-то образом завести новых друзей. Она все еще ощущала пустоту там, где должен был находиться Алистер. Это был по-прежнему его дом, его, а не ее. И она не знала, сумеет ли здесь прижиться, станет ли это место ее домом. Она должна была признаться себе, однако, что вид на долину начал казаться ей красивым, а запахи скотного двора перестали вызывать у нее приступы отвращения. И ей пришлись по душе прогулки вниз по холму к мосту через Байбрук. Ей даже понравилось кататься верхом с Пудинг, хотя Ирен все еще боялась отпустить поводья и все время натягивала их, сдерживая лошадь. Но ее не смущало, что запах конского пота держится на ладонях в течение нескольких часов даже после того, как она вымоет руки с мылом и щеткой. Ирен медленно вздохнула и почти услышала позади себя на террасе шаги Алистера, выходящего из дома, неся в руках бокалы с джином, разбавленным тоником. Ей захотелось еще раз увидеть улыбку мужа и почувствовать себя в безопасности, очутившись в его объятиях.

Коротая дни в одиночестве, которое, как она знала, ее ожидает, ею, конечно, овладела бы скука. Разве только она соберется что-нибудь написать. Но что? Может, хронику своей новой жизни? Полную юмора историю о том, как она оказалась совершенно не на своем месте? Эта идея, однако, не вызвала у нее интереса. Или, пожалуй, заняться историей короткой жизни Клемми Мэтлок? Рассказать о том, как та умерла и как ее смерть привела к гибели Алистера Хадли? Это была бы повесть о лжи, тайном горе и тайной ревности, о разрушенных жизнях и потерянных возможностях… Внезапно к Ирен пришла уверенность в правильности принятого решения. Она напишет книгу, рассказывающую правду о смерти Алистера, которая станет лучшим выражением благодарности к нему, а в каком-то смысле и актом справедливости по отношению к Илаю Таннеру. Ведь и его жизнь тоже была разрушена много лет назад. Какое бы тяжкое преступление ни совершил этот человек сейчас, он сам был жестоко обижен. И это будет справедливым не только по отношению к Илаю, но и к Нэнси, хотя и в другом смысле. Нужно только подождать, пока закончится суд над Илаем. Правда может вызвать большой ажиотаж; и не исключено, что полиция захочет допросить Нэнси – если ее удастся найти. Деньги, вырученные за книгу, она передаст Таннерам и Мэтлокам; кому-то это не понравится, но все, что она напишет, будет чистой правдой. Вот так. Еще недавно она бы поостереглась причинять людям неприятности и привлекать к себе излишнее внимание, но теперь подобная перспектива не пугала ее, как когда-то. Некоторые вещи стали важнее.

Ей также нужно было разобраться с делами на ферме, фабрике и в деревне, и теперь это было не очень простой задачей, – вне всякого сомнения, ее станут винить во внезапном отъезде Нэнси. Об истинной причине этого отъезда она не может сейчас рассказать. Приходилось лишь надеяться, что Клара или Флоренс, как обычно, подслушивали у дверей и по округе пойдут нужные слухи. Рут, приходящая служанка Картрайтов, также могла быть весьма полезной в этом отношении. Церковные праздники и званые обеды, охотничьи собрания и пикники воскресной школы. Ей, пожалуй, не потянуть всего этого. Мысль о том, чтобы стучаться в двери и представляться, рассылать приглашения и устраивать вечеринки для людей, которых она едва знала, – все это еще наполняло Ирен страхом. Но ей придется этим заняться, если она останется. Пожалуй, можно начать с малого – например, заключить мир с Корой Маккинли. И почему бы не пригласить сюда несколько школьных подруг из Лондона? Некоторым из них, вероятно, наскучили лондонские скандалы, и ради разнообразия они готовы будут проявить любопытство к скандалу в Слотерфорде. Ирен сходила в кладовку за стаканом лимонада, заодно взяла бумагу и карандаш, а затем вернулась на террасу и продолжила строить планы на будущее. Потому что, как ей казалось, она занималась именно этим, в то время как солнце опускалась все ниже и ниже к западным холмам.

Примечание автора и благодарности

Хотя Слотерфорд, его расположение, фабрики и основные здания существуют на самом деле и изображены в книге с достаточной точностью, все люди и события, которые я описываю, полностью вымышлены – за исключением взрыва котла на тряпичной фабрике, при котором погибли три человека, в том числе десятилетний Винсент Уотт. Это трагическое событие произошло в ноябре 1867 года.

Выражаю признательность Майклу Вудману за разговоры со мной о его жизни и работе на Чаппсской фабрике и за предоставленные им книги, Ангусу Томпсону и Карин Кроуфорд, нынешним владельцам Чаппсской фабрики в Слотерфорде, за то, что они мне ее показали, а также Джанет и Джону Джонсам с Усадебной фермы за то, что они поделились своими воспоминаниями и разрешили ее осмотреть.

Огромное спасибо моему блестящему редактору Лауре Джерард, моему замечательному агенту Никола Барру и всем талантливым людям в издательстве «Орион», которые так усердно работают вдали от посторонних глаз.

Примечания

1

«Наступило утро» – популярный христианский гимн на слова Элеоноры Фарджон (1881–1965); часто исполняется на детских и похоронных службах.

2

Имеется в виду варенье из цитрусовых (чаще всего апельсиновое).

3

Чиппенхем – большой рыночный город в северо-западном Уилтшире. Находится в 20 милях к востоку от Бристоля и в 86 милях к западу от Лондона.

4

Пульпа – основа для производства тряпичной бумаги.

5

Стенхоуп – двуколка, кабриолет или легкий фаэтон, как правило, с высоким сиденьем и закрытой спинкой.

6

Шайр – порода лошадей-тяжеловозов.

7

Гунтер – верховая лошадь, тренированная для охоты.

8

Коб – порода коренастых верховых лошадей.

9

Данди – также название города в Шотландии.

10

Великая война – Первая мировая война (1914–1918).

11

Форд – небольшая деревня, расположенная на северо-западе графства Уилтшир, в четырех милях к западу от Чиппенхема.

12

Биддстон – деревня в графстве Уилтшир, примерно в трех милях к западу от Чиппенхема и в двух милях к северу от города Коршам.

13

Тиквуд – деревня в графстве Уилтшир вблизи Чиппенхема.

14

Слаксы – разновидность брюк со штанинами, расширенными в бедрах и суженными внизу.

15

Скребница – железная щетка для чистки лошадей.

16

Альфред Великий (ок. 849–901) – король Уэссекса, который вел тяжелые войны с датчанами.

17

Название деревни Слотерфорд складывается из слов «слотер» (англ. slaughter) – бойня и «форд» (англ. ford) – брод.

18

Тэны – военно-служилая знать в поздний англосаксонский период истории Британии (VIII – середина XI в.). Верхушку тэнов составляли королевские тэны – лица, находящиеся на службе у короля при дворе или в качестве представителей в регионах (в том числе и шерифы графств). Они служили связующим звеном между королем и его подданными и выполняли поручения монарха. Король, в свою очередь, обеспечивал поддержание высокого статуса тэнов и наделял их землями.

19

Томми (Томми Аткинс) – прозвище простых солдат вооруженных сил Великобритании. Несмотря на то что слово широко использовалось в XIX в., его особенно часто применяют по отношению к солдатам Первой мировой войны.

20

Георгианский стиль – этот термин бытует как самое общее обозначение английской архитектуры XVIII в.

21

«Уэлдонз ледиз джорнал» – журнал, выходивший с 1875 г.; был первым журналом, специально предназначенным для широкого круга читателей.

22

«Вумэнз уикли» – еженедельный женский британский журнал; выходит с 1911 г. и издается до сих пор.

23

Маршфилд – небольшой городок в графстве Уилтшир, недалеко от Бата.

24

Пикадилли – одна из самых широких и оживленных улиц в Вестминстере, историческом центре Лондона.

25

Изысканный рецепт этого блюда создан Огюстом Эскофье в 1898 г. в лондонском отеле «Карлтон» в честь популярной комической оперы «Вероника»; свежая камбала сочетается в нем со сливочным соусом, ее вкус оттеняется терпким зеленым виноградом и свежим эстрагоном.

26

Уошборд (англ. washboard) – перкуссионный инструмент в виде стиральной доски.

27

Коршам – исторический рыночный город в западном Уилтшире.

28

Боврил – густой соленый мясной экстракт; изобретен в 1870-х гг. канадцем Джоном Лоусоном Джонстоном во время Наполеоновских войн для французской армии. Вторая волна популярности боврила пришлась на Первую мировую войну. Его рекомендовалось употреблять для поддержания тонуса и укрепления здоровья, при депрессиях и упадке сил.

29

Потолочная розетка – круглое лепное украшение на потолке, к середине которого подвешивается светильник.

30

Кингс-Кросс – железнодорожный вокзал в Кэмдене, в северо-восточной части Лондона.

31

Эйлин Грей (1878–1976) – выдающийся британский специалист в области дизайна мебели.

32

Жан Дюнан (1877–1942) – швейцарский скульптор и дизайнер интерьеров.

33

Тавро – орудие для клеймения скота.

34

Игра заключается в том, что дети сидят по кругу, а водящий несет маленькую корзинку с письмом по кругу, пока все поют песенку. Когда та заканчивается, водящий останавливается и вручает корзину ближайшему игроку. Затем оба мчатся по кругу в противоположных направлениях, чтобы занять освобожденное место. Опоздавший водит, и все опять поют песенку.

35

«Двойки и тройки» – детская игра, напоминающая игру «третий лишний».

36

Стефан, известный также как Стефан Блуаский (ок. 1092/6–1154), – внук Вильгельма I Завоевателя, сын его дочери Аделы, король Англии с 1135 г.

37

Неподалеку от города Бат, графство Сомерсет, находится замок Фарли-Хангерфорд. Изначально здесь была усадьба семьи Монфор. В 1369 г. сэр Томас Хангерфорд приобрел ее у Монфора и в 1377–1383 гг. возвел на месте усадьбы замок. После этого место стало известно как Фарли-Хангерфорд. Таким образом, в правление короля Стефана монастыря с таким названием быть не могло.

38

«Свинья посредине» – игра, в которой дети бросают мяч друг другу, а водящий стоит между ними и пытается его поймать.

39

«Охота за сокровищами» – игра с пятью игроками или более, которые пытаются найти спрятанные предметы или места, следуя серии подсказок.

40

Во время особенно сильных отливов река Темза в районе Лондона на некоторых участках становилась похожа на широкий ручей с грязно-серыми берегами, которые были покрыты нечистотами, источавшими сильный запах.

41

Ларди – сдобный пирог с добавлением свиного сала, сухофруктов или смородины, популярный на юге Англии.

42

«Хантли и Палмерс» – британская фирма, основанная в 1822 г. Томасом Хантли и Джорджем Палмером; эта компания создала один из первых мировых брендов печенья и открыла некогда крупнейшую в мире фабрику по его производству.

43

Джеки Куган (Джон Лесли Куган; 1914–1984) – американский киноактер. Вошел в историю кинематографа как первый в истории ребенок-кинозвезда.

44

«Малыш» – американский немой семейный фильм 1921 г., первая полнометражная режиссерская работа Чарли Чаплина, в которой также снялся Джеки Куган в роли Малыша.

45

Тюдоровский стиль – стиль поздней английской готики, эпохи правления английской королевской династии Тюдоров (1485–1604).

46

Бифорий – арочное окно или проем, разделенный колонкой или столбиком на две части.

47

Деревенская лужайка – открытая территория в деревне, некогда общее пастбище в ее центре, использовавшееся для выпаса скота, с прудом для водопоя. Также служила в качестве места проведения общественных гуляний.

48

Начало лондонского сезона обычно связывалось с началом работы парламента, возобновлявшего заседания после Рождества, но многие семьи возвращались в столицу гораздо позже. В мае сезон стартовал официально – с открытием ежегодной выставки Королевской академии искусств. За выставкой следовал водоворот балов, концертов, танцев, вечеринок и спортивных состязаний. Парламент приостанавливал работу 12 августа, когда начинался сезон охоты на куропаток, так что в августе высший свет покидал Лондон.

49

Малмсбери – исторический ярмарочный город в районе Южный Котсуолдс в графстве Уилтшир.

50

Вуду – синкретическая религия, появившаяся на острове Гаити в среде чернокожих рабов; впоследствии обрела широкую популярность в массовой культуре, в особенности благодаря теме зомби, магических кукол и черной магии.

51

В англоязычном фольклоре ведьмин (также колдовской) час – это время ночи, связанное со сверхъестественными явлениями.

52

Посольский клуб – ресторан на Олд-Бурлингтон-стрит в фешенебельном лондонском районе Мейфэр.

53

Итонский колледж – частная школа-пансион для мальчиков 13–18 лет; находится в 30 км к западу от Лондона, рядом с королевским Виндзорским замком; основан в 1440 г. королем Генрихом VI. За время своего существования выпустил 19 будущих премьер-министров.

54

Пахталка (от слова «пахта») – приспособление для изготовления сливочного масла из слегка скисшего молока, сливок или сметаны путем взбивания.

55

Шляпа канотье – жесткая соломенная шляпа с плоским верхом и полями.

56

Суонидж – прибрежный город на юго-востоке Дорсета. Расположен в восточной части полуострова Пурбек; первоначально небольшой порт и рыбацкая деревня, он расцвел в Викторианскую эпоху, став популярным курортом.

57

Смит (англ. Smith) – кузнец.

58

«Беллисс и Морком» – фирма, основанная в 1852 г. в Бирмингеме, Уэст-Мидлендс, в настоящее время подразделение английской фирмы «Гарднер денвер груп».

59

Порлок – прибрежная деревня в Сомерсете.

60

Бат – главный город графства Сомерсет на реке Эйвон.

61

Лайм-Риджис – маленький город на западе графства Дорсет, известный своей гаванью.

62

Криббедж – карточная игра для двух игроков, популярная в Англии и США. По одной из версий, придумана в начале XVII в. английским поэтом Джоном Саклингом.

63

«Ройял-Джордж» – пароход, принадлежавший компании «Кунард-Лайн», осуществлявшей трансатлантические рейсы. Слово «ройял» в английском языке означает принадлежность к королевской семье.

64

Яттон – деревня в графстве Сомерсет, граничащем с Уилтширом.

65

Девизес – город в Уилтшире.

66

Камфара применялась для предохранения шерстяной одежды от моли.

67

Сигаретные карточки – карточки, которые выпускали табачные компании для рекламы папиросных брендов, с изображениями знаменитых актрис, боксеров и т. д. Каждый набор, как правило, состоял из 25 или 50 карт по заданной теме.

68

Лакок – маленькая живописная деревня в графстве Уилтшир, в которой проходили съемки фильма о Гарри Поттере.

69

Ульгат – город во Франции.

70

Тей – река в Шотландии.

71

Титания – персонаж комедии Уильяма Шекспира «Сон в летнюю ночь», королева фей.

72

Хоста – восточноазиатское растение, культивируемое в Европе ради теневыносливой листвы и трубчатых лиловых или белых цветов.

73

Легкие фермера – экзогенный аллергический альвеолит, заболевание легких, обусловленное вдыханием гнилой растительной пыли (сена, зерна и т. п.).

74

Копытное масло – натуральное костное масло (изготавливается из суставов крупного рогатого скота) для ухода за изделиями из кожи.

75

Меласса (черная патока) – кормовая патока; является отходом переработки сахарной свеклы и обычно используется в кормлении сельскохозяйственных животных.

76

Из Книги пророка Исайи.

77

Фруктовый хлеб – сладкая выпечка с большой долей сухофруктов в тесте.

78

Нью-Брайдуэлл – тюрьма в Девизесе, Англия.

79

Скрещенные средний и указательный пальцы в Англии служат суеверным знаком, сулящим удачу.

80

Батский камень – оолитовый известняк; широко использовался как строительный материал не только в городе Бат, но и во всей Южной Англии.

81

Грейт-Сомерфорд – деревня в районе Даунси-Вейл, графство Уилтшир, недалеко от южного берега реки Эйвон.

82

Херефорд – город на реке Уай в Англии, центр графства Херефордшир.

83

Маршфилд – город в Южном Глостершире на границе с графствами Уилтшир и Сомерсет.

84

Коронный суд – следующая после мирового суда инстанция судебных разбирательств; служит для рассмотрения важных дел, не входящих в компетенцию мирового судьи.

85

Эта порода во второй половине XIX в. считалась одной из лучших. Густой волосяной покров у этих животных напоминал овечью шерсть и даже использовался для получения грубой домашней пряжи.

86

Томас Уильям Пирпойнт (1870–1954) был британским палачом с 1906 до 1946 г. За это время он, как полагают, провел 294 повешения.

87

Экзекуция проводилась в тюрьме, в особом помещении. Был введен в оборот люк, раскрывающийся под ногами осужденного, и если ранее осужденный долго и мучительно умирал от удушения, то теперь при резком рывке тела вниз веревка ломала шейные позвонки и смерть наступала почти мгновенно.

88

Бабочкин куст – народное название буддлеи Давида, издающей сладкий аромат, который привлекает бабочек.

89

«Поездка Дика Терпина в Йорк» – британская историческая немая кинодрама 1922 г. режиссера Мориса Элви с Мэтисоном Лэнгом, Изобел Элсом и Сесилом Хамфризом в главных ролях.

Content

Кэтрин Уэбб
Потаенные места

Предисловие

1. Три девушки

2. Кукла

3. Дочь природы

4. Тронутая

5. Перемены

6. Союзницы

7. Докопаться до сути

8. Еще глубже

9. В тупике

10. Два признания

11. Начало

Примечание автора и благодарности

Примечания