Эрнест Хемингуэй

Полное собрание рассказов

ERNEST HEMINGWAY

THREE STORIES AND TEN POEMS

IN OUR TIME

MEN WITHOUT WOMEN WINNER TAKE NOTHING

THE FIFTH COLUMN AND THE FIRST FORTY-NINE STORIES

NICK ADAMS STORIES

SHORT STORIES

© Hemingway Foreign Rights Trust, 1916, 1923, 1924, 1925, 1926, 1927, 1933, 1938, 1972, 1985, 1987

© Перевод. В.А. Вебер, 2019

© Перевод. И.Я. Доронина, 2019

© Перевод. К.С. Егорова, 2019

© Перевод. А.В. Санин, 2019

© Перевод. С.Э. Таск, 2019

© Перевод. Н.А. Волжина, наследники, 2019

© Перевод. Н.Л. Дарузес, наследники, 2019

© Перевод. М.Ф. Лорие, наследники, 2015

© Перевод. Т.А. Озерская, наследники, 2019

© Перевод. Р. Райт-Ковалева, наследники, 2019

© Перевод. А.И. Старцев-Кунин, наследники, 2019

© Перевод. В.М. Топер, наследники, 2019

© Перевод. О.П. Холмская, наследники, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

* * *

Три рассказа и десять стихотворений

В мичиганской глубинке

Джим Гилмор приехал в Хортонс-Бей из Канады. Купил кузницу у старика Хортона. Невысокого роста, черноволосый, с большими руками и усами, он мастерски подковывал лошадей, но внешне не напоминал кузнеца, даже когда надевал кожаный фартук. Поселился он в комнате над кузницей, а столовался у Эй-Джей Смита.

Лиз Коутс прислуживала у Смитов. Миссис Смит, очень крупная, чистоплотная женщина, говорила, что не видела девушки опрятнее Лиз. Ноги красивые, передник в мелкую клетку всегда чистый, и Джим заметил, что волосы у нее никогда не выбиваются из прически. Ему нравилось ее лицо, всегда такое радостное, но он никогда не думал о ней.

А Лиз очень приглянулся Джим Гилмор. Ей доставляло удовольствие смотреть, как он идет из кузницы, и она часто подходила к двери кухни, поджидая, когда он появится на дороге. Ей нравились его усы. Нравилась его блестящая улыбка и то, что он не похож на кузнеца. Нравилось, что он так по душе Эй-Джей Смиту и миссис Смит. Однажды, когда он умывался над тазом во дворе, она заметила, что руки у него в черных волосах, а выше линии загара – белых. И смутилась, осознав, что это ей нравится.

Городок Хортонс-Бей, расположившийся на шоссе между Бойн-Сити и Шарльвуа, насчитывал всего пять домов, если не считать лавки и почты с высоким декоративным фасадом, перед которой обычно стоял чей-нибудь фургон: дом Смита, дом Страуда, Фокса, Хортона и Ван Хусена. Дома окружала большая вязовая роща, и дорога проходила по сплошному песку. По обеим ее сторонам фермы чередовались с лесом. Сразу за городком у дороги находилась методистская церковь, а чуть не доезжая до него – городская школа. Кузница, выкрашенная в красный цвет, стояла напротив школы.

Песчаная лесная дорога через лес круто спускалась с холма к бухте. С заднего крыльца Смитов открывался отличный вид и на лес, который уходил к бухте и огибал ее, и на само озеро. Особенно красиво лес и озеро выглядели весной и летом, когда бухта ярко синела на солнце, а за мысом почти всегда белели барашки, вызванные ветром, дувшим со стороны Шарльвуа и с озера Мичиган. С заднего крыльца Смитов Лиз видела далеко от берега баржи с рудой, направляющиеся в Бойн-Сити. Когда она смотрела на них, они вроде бы были неподвижны, но если уходила в кухню, вытирала несколько тарелок и возвращалась на крыльцо, они уже успевали скрыться за мысом.

Лиз все время думала о Джиме Гилморе. Он как будто и не замечал ее. Разговаривал с Эй-Джей Смитом о своей кузнице, и о республиканской партии, и о Джеймсе Г. Блейне[1]. По вечерам при свете лампы читал в гостиной толедскую «Блейд» и газету Грэнд-Рэпидса или с Эй-Джей Смитом в бухте бил рыбу острогой. Осенью они со Смитом и Чарли Уайменом взяли фургон, загрузили в него палатку, провизию, винтовки, топоры, двух собак и уехали на лесистую равнину за Вандербилтом охотиться на оленей. Лиз и миссис Смит четыре дня собирали им в дорогу еду. Лиз хотела приготовить для Джима что-нибудь повкусней, но так и не сделала этого, потому что боялась попросить у миссис Смит яиц и муки и боялась, что миссис Смит застанет ее за стряпней. Миссис Смит, вероятно, промолчала бы, но Лиз все равно боялась.

Пока Джим охотился на оленей, Лиз все время думала о нем. Без него стало просто невмоготу. Она почти не спала – так много думала о нем, но поняла, что думать о нем приятно. Ей становилось легче, когда она давала волю мыслям. Последнюю ночь перед возвращением мужчин она не спала вовсе, то есть она думала, что не спала, поскольку все перепуталось: то ей снилось, что она не спит, то она и в самом деле не спала. Завидев на дороге фургон, она ощутила слабость, и у нее засосало под ложечкой. Она не могла дождаться этой встречи, ей казалось, едва он вернется, все образуется. Фургон остановился под высоким вязом; миссис Смит и Лиз вышли из дома. Все мужчины отрастили бороды, а в задней части фургона лежали три оленя, и их тонкие ноги торчали над бортом, как палки. Миссис Смит поцеловала Алонсо, он обнял ее. Джим поздоровался: «Привет, Лиз» – и улыбнулся. Лиз не знала, что именно должно произойти, когда приедет Джим, но чего-то ждала. Ничего не случилось. Мужчины вернулись домой – вот и все. Джим стянул с оленей холщовые мешки, и Лиз подошла посмотреть на животных. Одним из них был крупный самец. Он совсем закостенел, и его с трудом вытащили из фургона.

– Это ты его застрелил, Джим? – спросила Лиз.

– Я. А верно, красавец? – Джим взвалил оленя на спину и понес в коптильню.

В тот вечер Чарли Уаймен остался у Смитов. Все решили, что возвращаться в Шарльвуа слишком поздно. Мужчины умылись и собрались в гостиной в ожидании ужина.

– Не осталось ли чего в том горшке, Джимми? – спросил Эй-Джей Смит. Джим пошел к фургону – его закатили в сарай – и достал глиняный горшок с виски, который они брали с собой на охоту. Горшок вмещал четыре галлона, и на дне еще плескалось порядочно. Джим отхлебнул виски, возвращаясь от сарая к дому. Пить из такого большого горшка не так-то просто. Немного виски пролилось на рубашку Джима. Мужчины заулыбались, когда он показался в дверях с горшком. Смит потребовал стаканы, и Лиз принесла их. Эй-Джей наполнил все три.

– За твое здоровье, Эй-Джей, – поднял свой Чарли Уаймен.

– За твоего чертова большого оленя, Джимми, – откликнулся Эй-Джей.

– За всех оленей, которых нам не удалось подстрелить, – добавил Джим и выпил.

– Лучше для мужчины нет!

– В это время года – лекарство от всех болезней.

– Ну как, парни, еще по одной?

– Твое здоровье, Эй-Джей.

– За оленей.

– За следующую охоту.

Джим пребывал в превосходном настроении. Ему нравился и вкус виски, и ощущения, которые возникали после пары стаканчиков. Он радовался возвращению домой, где все было: удобная кровать, горячая еда, кузница. Он выпил еще виски. К столу мужчины явились навеселе, но держали себя достойно. Лиз подала ужин, а потом села за стол вместе с остальными. Ужин был хороший. Мужчины сосредоточенно ели. После ужина они опять перешли в гостиную, а Лиз и миссис Смит убрали со стола. После миссис Смит ушла к себе на второй этаж, и Смит скоро вышел на кухню и тоже поднялся наверх. Джим и Чарли еще оставались в гостиной. Лиз сидела в кухне у плиты, делая вид, что читает, и думала о Джиме. Ей не хотелось ложиться спать, ведь она знала, что Джим пройдет через кухню, и ждала, чтобы увидеть его снова.

Она непрерывно думала о Джиме, и тут он вышел на кухню. Глаза у него сияли, волосы слегка взлохматились. Лиз уставилась в книгу. Джим подошел к ее стулу сзади и остановился. Она слышала его дыхание, а потом он обнял ее. Груди Лиз напряглись и набухли, и соски отвердели под его пальцами. Лиз очень испугалась, ведь до сих пор никто к ней не притрагивался, но подумала: «Все-таки он пришел ко мне. Все-таки пришел».

Сердце ее сжималось от страха, и она не знала, что делать, а потом Джим крепко прижал ее к спинке стула и поцеловал. Ощущения были такие острые, жгучие, болезненные, что казалось – она этого не выдержит. Ощущать Джима за спиной было невыносимо, но потом внутри что-то щелкнуло, по телу разлилось мягкое тепло. Джим крепко и больно прижимал ее к стулу, но теперь она сама хотела этого, и Джим шепнул: «Пойдем прогуляемся».

Лиз сняла с гвоздя пальто, и они вышли из дома. Они то и дело останавливались, и Джим целовал и обнимал ее. Луны не было видно, они шли лесом, увязая по щиколотку в песке, к пристани и складам на берегу. Вода плескалась о сваи, по ту сторону бухты темнел мыс. Ночь выдалась холодной, но Лиз вся пылала, потому что Джим был рядом. Они сели под стеной склада, и Джим привлек ее к себе. Она боялась. Одной рукой Джим расстегнул платье и гладил грудь, другая лежала у нее на коленях. Страх нарастал от незнания того, что он собирается делать, но Лиз придвинулась к нему ближе. Потом рука, тяжело лежавшая у нее на коленях, соскользнула и стала продвигаться выше.

– Не надо, Джим, – прошептала Лиз.

Рука двинулась дальше.

– Нельзя, Джим, нельзя. – Но Джим не слушал ее.

Она почувствовала под собой жесткие доски. Джим задрал ей платье и пытался что-то с ней сделать. Она боялась, но в то же время хотела этого.

– Нельзя этого делать, Джим. Нельзя.

– Нет, можно. Я хочу. Ты сама знаешь.

– Нет, Джим, не надо. Нельзя. Это нехорошо. Ой, это больно. Не смей! Ой, Джим. Джим. Ох.

Они лежали на жестких, шершавых и холодных досках пристани. Все тело затекло. Лиз попыталась столкнуть с себя спящего Джима, но не смогла. Кое-как выбравшись из-под него, она оправила юбку и пальто и наспех причесалась. Джим спал с приоткрытым ртом. Лиз наклонилась и поцеловала его в щеку. Он не проснулся. Она приподняла его голову и потрясла ее. Голова скатилась набок, он сглотнул слюну. Лиз заплакала. Подошла к краю пристани и посмотрела в воду. С поверхности поднимался туман. Лиз стало холодно и тоскливо, и она чувствовала, что все кончилось. Вернулась туда, где лежал Джим, и потрепала его за плечо. Она все плакала.

– Джим, – позвала она. – Джим. Ну, пожалуйста, Джим.

Джим пошевелился и свернулся поудобнее. Лиз сняла пальто и укрыла Джима, заботливо и аккуратно подоткнув со всех сторон. Потом пошла через пристань по крутой песчаной дороге домой, спать. Со стороны бухты между деревьями наползал холодный туман.

В наше время

(1924)

Эта книга

с благодарностью посвящается

РОБЕРТУ МАКЭЛМОНУ И УИЛЬЯМУ БЕРДУ,

парижским издателям,

и

капитану ЭРИКУ ЭДВАРДУ ДОРМАНУ-СМИТУ,

кавалеру Военного креста,

Его Величества пятой стрелковой дивизии

Глава первая

Все напились. Пьяная батарея продвигалась по дороге в темноте. Мы направлялись в Шампань. Лейтенант то и дело гнал коня в поле и твердил ему: «Я пьян, говорю тебе, mon vieux[2]. Ох, как же я набрался». Всю ночь мы ехали по дороге в темноте, и адъютант, когда оказывался рядом с моей кухней, твердил: «Ты должен его погасить. Это опасно. Нас могут заметить». Мы находились в пятидесяти километрах от фронта, но адъютанта тревожил огонь в моей кухне. Забавным выдался тот марш-бросок. Случилось это, когда я был старшим по кухне.

Глава вторая

Первому матадору рог угодил в руку с мечом, и толпа, улюлюкая, прогнала его. Второй матадор поскользнулся, и бык рогом пропорол ему живот, и он схватился за рог одной рукой, а другой зажимал рану, и бык ударил его о стену, и рог вышел из раны, и он лежал на песке, а потом поднялся, шатаясь, словно пьяный, и сопротивлялся людям, уносившим его, и кричал, чтобы ему дали шпагу, но потерял сознание. Вышел мальчишка, и ему пришлось убивать пять быков, потому что больше трех матадоров не полагалось, и перед последним быком он уже так устал, что никак не мог направить шпагу. Он едва мог поднять руку. Он пытался прицелиться пять раз, и толпа молчала, потому что бык был хороший, и взять верх могли оба, и, наконец, он нанес удар. Потом сел на песок, и его вырвало, и его прикрыли плащом, а толпа ревела и швыряла на арену все, что попадалось под руку.

Глава третья

За топкой низиной виднелись сквозь дождь торчащие над Адрианополем минареты. Вереница телег растянулась на все тридцать миль дороги на Карагач. Волы и буйволы тащили их по непролазной грязи. Ни конца, ни начала. Только телеги, груженные скарбом. Старики и женщины, промокшие насквозь, шли рядом, подгоняя скотину. Марица, пожелтевшая, поднялась чуть ли не вровень с мостом. Телеги сплошь забили его, и верблюды, покачиваясь, двигались вместе с ними. Греческая кавалерия направляла колонну. На телегах среди матрацев, зеркал, швейных машин и узлов сидели женщины с детьми. Какая-то женщина рожала, и молоденькая девушка держала над ней одеяло и плакала. От одного взгляда на них становилось страшно. Дождь лил все время, пока продолжалась эвакуация.

Глава четвертая

Мы находились в каком-то саду в Монсе. Юный Бакли вернулся со своим патрулем с другого берега реки. Первый немец, которого я увидел, залезал на стену, которой был обнесен сад. Мы дождались, когда он перекинет ногу, а потом завалили его. Обвешанный амуницией, он выглядел очень удивленным и рухнул в сад. Еще трое перелезали через стену чуть дальше. Их мы тоже подстрелили. Они все свалились в сад.

Глава пятая

День выдался обжигающе жарким. Мы соорудили на мосту просто бесподобную баррикаду. Баррикада получилась что надо. Большая, старая кованая чугунная решетка, раньше стоявшая перед домом. Такая тяжелая, что с места не сдвинуть, и мы могли стрелять сквозь нее, и им пришлось бы на нее карабкаться. Потрясающая баррикада. Они попытались перебраться через нее, и мы расстреливали их с расстояния в сорок ярдов. Они бросались на нее, и потом офицеры пошли одни и попытались свалить. Мы построили идеальную, совершенную преграду. Их офицеры держались великолепно. Мы ужасно расстроились, когда стало известно, что они прорвали фланг и нам придется отступить.

Глава шестая

Шестерых министров правительства в половине седьмого утра расстреляли у стены больницы. Во дворе стояли лужи. Мокрые опавшие листья налипли на брусчатку двора. Лил дождь. Все ставни на окнах больницы были наглухо закрыты. Один министр болел тифом. Двое солдат снесли его вниз и под дождь. Они пытались поставить его у стены, но он сползал в лужу дождевой воды. Остальные пятеро спокойно стояли у стены. Наконец офицер сказал солдатам, что поднимать его на ноги – пустая затея. При первом залпе он сидел в луже, уронив голову на колени.

Глава седьмая

Ник сидел, привалившись к стене церкви, куда его притащили с улицы, чтобы укрыть от пулеметного огня. Ноги его неестественно торчали. Пулей задело позвоночник. Грязное лицо блестело от пота. Солнце светило в глаза. День выдался очень жарким. Ринальди, выставив широкую спину, ничком лежал у стены среди разбросанной амуниции. Ник блестящими глазами смотрел прямо перед собой. Розовая стена дома напротив рухнула, отвалившись от крыши, и над улицей повисла искореженная железная кровать. В тени дома, на груде щебня, лежали два убитых австрийца. Другие убитые – дальше по улице. Бой в городе продолжался. Все шло хорошо. Санитары могли появиться в любой момент. Ник осторожно повернул голову и посмотрел вниз, на Ринальди. «Senta[3], Ринальди, senta. Мы оба заключили сепаратный мир. – Ринальди неподвижно лежал под лучами солнца и тяжело дышал. – Мы с тобой не патриоты». Ник перевел взгляд на дом напротив, насилу улыбнувшись. Ринальди в собеседники не годился.

Глава восьмая

Пока артиллерийские снаряды рвали в клочья окоп в Фоссальте, он лежал, прижимаясь к земле, потея, и молясь Иисусу Христу: «Дорогой Иисус, пожалуйста, вытащи меня отсюда. Христос, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Христос. Если ты убережешь меня от того, что меня убьют, я сделаю все, как ты велишь. Я верю в тебя и скажу всем и каждому на этом свете, что ты единственный, в кого нужно верить. Пожалуйста, пожалуйста, дорогой Иисус». Артподготовка сместилась в глубину. Мы начали восстанавливать окоп, и утром взошло солнце, и день выдался теплым, и светлым, и спокойным. Следующим вечером, вернувшись в Местре, он ничего не сказал об Иисусе той девушке, с которой поднялся наверх в «Вилла Росса». И никогда никому не говорил.

Глава девятая

В два часа ночи двое венгров забрались в табачную лавку на углу Пятнадцатой улицы и Гранд-авеню. Древитс и Бойл приехали туда в «форде» из полицейского участка на Пятнадцатой улице. Грузовик венгров как раз выезжал задним ходом из проулка. Бойл застрелил сначала сидевшего в кабине, потом – того, который был в грузовике. Древитс испугался, когда увидел, что они убиты наповал.

– Черт, Джимми, – вырвалось у него. – Что же ты наделал! Из-за них теперь такой шум поднимется!

– Они же воры, так? – спросил Бойл. – Они итальяшки, так? Кто будет поднимать из-за них шум?

– Ну, может, на этот раз сойдет, – согласился Древитс, – но откуда ты знал, что они итальяшки, когда стрелял в них?

– Они итальяшки, – уверенно заявил Бойл. – Я итальяшек за милю чую.

Глава десятая

Одним жарким вечером в Милане они вынесли его на крышу, откуда он мог смотреть вдаль, поверх крыш городских домов. В небе летали печные иглохвосты. Скоро стемнело, и зажглись прожекторы. Остальные ушли вниз и несли с собой бутылки. Он и Эг слышали их голоса внизу, на балконе. Эг присела на кровать, свежую и прохладную в жаркой ночи.

Эг уже три месяца дежурила по ночам. В этом ей охотно шли навстречу. Она сама готовила его к операции; и они придумали веселую шутку насчет подружки и кружки. Когда ему давали наркоз, он старался максимально долго не потерять контроля над собой, чтобы не наговорить лишнего в бреду. Как только ему разрешили передвигаться на костылях, он принялся сам разносить термометры, чтобы Эг могла не вставать с его кровати. Раненых было мало, и они знали обо всех. И все любили Эг. На обратном пути, проходя по коридору, он думал о том, что Эг лежит в его постели.

Когда пришло время возвращаться на фронт, они пошли в Duomo[4] и помолились. В тишине и сумраке. Кроме них были и другие молящиеся. Они хотели пожениться, но времени для публичного оглашения предстоящего бракосочетания было слишком мало, и потом, у них не было свидетельств о рождении. Они чувствовали себя мужем и женой, и им хотелось, чтобы все знали об этом, но утратить того крепко их связывающего чувства не хотели.

Эг писала ему много писем, но получил он их только после перемирия, на фронте. Все пятнадцать, разложил по числам и разом прочел. В них она рассказывала о госпитале и о том, как сильно она его любит, и жить без него не может, и как тоскует по ночам.

После перемирия они решили, что он поедет домой и будет искать работу, чтобы они могли пожениться. Эг не собиралась возвращаться до тех пор, пока он не получит хорошую работу и сможет встретить ее в Нью-Йорке. Это означало, что он не должен пить, не будет встречаться ни с кем из своих приятелей и вообще ни с кем в Штатах. Прежде всего – найти работу и пожениться.

В поезде из Падуи в Милан они поссорились из-за того, что она не хотела сразу же ехать домой. На Миланском вокзале, когда пришло время прощаться, они поцеловались, но ссора еще не забылась. Его огорчало, что они так нехорошо расстались.

В Америку он отплыл из Генуи. Эг поехала в Торре-ди-Моста, где открывался новый госпиталь. Там ее встретили дождь и одиночество, и в городе квартировал батальон arditi[5]. Коротая зиму в этом грязном, дождливом городишке, майор батальона стал ухаживать за Эг. Раньше у нее не было знакомых итальянцев, и, в конце концов, она написала в Штаты, что их любовь была всего лишь детским увлечением. Она была огорчена, что он, вероятно, не поймет ее, но, быть может, когда-нибудь простит и будет ей благодарен, а теперь она совершенно неожиданно для себя собирается весной выйти замуж. Она по-прежнему любит его, но ей теперь ясно, что это только детская любовь. Она надеется, что его ждет отличная карьера, и абсолютно верит в него. Она знает, что все это к лучшему.

Майор не женился на ней ни весной, ни позже. Из Чикаго Эг так и не получила ответа на свое письмо. А он вскоре заразился гонореей от продавщицы из «Фэр»[6], катаясь в такси по Линкольн-парку.

Глава одиннадцатая

В 1919 году он путешествовал по железным дорогам Италии с квадратным куском клеенки из штаб-квартиры партии, исписанным химическим карандашом. Там указывалось, что он – товарищ, сильно пострадавший от белых в Будапеште[7], и предлагалось всем товарищам оказывать ему всемерное содействие. Этот кусок клеенки он использовал вместо железнодорожного билета. Очень застенчивого, совсем юного, проводники передавали его из одной бригады в другую. Денег у него не было, поэтому кормили его из-под прилавка станционных буфетов.

В Италии ему нравилось. Прекрасная страна, говорил он. И люди такие добрые. Он побывал во многих городах, неустанно бродил везде, смотрел картины. Покупал репродукции Джотто, Мазаччо и Пьеро делла Франчески и носил их завернутыми в номер «Аванти»[8]. Мантенью[9] не любил.

В Болонье он прибыл в местную организацию, и я взял его с собой в Романью, куда мне требовалось поехать, чтобы свидеться с одним человеком. Поездка удалась. Стоял сентябрь, погода, как обычно, радовала. Он был венгром, очень милым и очень застенчивым. Хортисты[10] обошлись с ним крайне жестоко. Говорил он об этом мало. Несмотря на случившееся в Венгрии, свято верил в мировую революцию.

– Как обстоят дела с движением в Италии? – спросил он.

– Очень плохо, – ответил я.

– Но все изменится к лучшему, – улыбнулся он. – У вас есть все для этого. Это единственная страна, в которой можно быть уверенным. Здесь будет отправная точка.

На это я ничего не ответил.

В Болонье мы попрощались. Он поехал на поезде в Милан, а потом в Аосту, чтобы через перевал попасть в Швейцарию. Я рассказал ему о работах Мантеньи, которые можно посмотреть в Милане. «Нет», – ответил он смущенно, он не любил Мантенью. Я написал ему, где в Милане можно поесть, и дал адреса товарищей. Он тепло меня поблагодарил, но в мыслях уже шагал через перевал. Очень хотел миновать его, пока стояла хорошая погода. Последнее, что я слышал о нем, меня не обрадовало: швейцарцы посадили его в тюрьму под Сьоном.

Глава двенадцатая

Белого коня хлестали по ногам, пока он не поднялся на колени. Пикадор расправил стремена, подтянул подпругу и вскочил в седло. Внутренности коня висели синеватым клубком и болтались взад и вперед, когда он пустился вскачь, подгоняемый monos[11], которые били его сзади по ногам прутьями. Судорожным галопом он проскакал вдоль стены. Потом резко остановился, и один из mono взял его под уздцы и повел вперед. Пикадор вонзил шпоры, пригнулся и погрозил быку пикой. Кровь била из раны между передними ногами коня. Он дрожал и шатался. Бык никак не мог решить, стоит ли ему нападать.

Глава тринадцатая

Толпа все время кричала и бросала на арену корки хлеба, а потом подушки и кожаные фляжки, не переставая свистеть и улюлюкать. В конце концов бык устал от стольких неточных ударов, подогнул колени и лег на песок, и один из cuadrilla[12] склонился над ним и убил его ударом puntillo[13]. Толпа бросилась через ограду и окружила матадора, и два человека схватили его и держали, и кто-то отрезал ему косичку и размахивал ею, а потом один из мальчишек схватил ее и убежал. Потом я видел матадора в кафе. Маленького роста, смуглолицего и изрядно пьяного. Он говорил: «В конце концов, такое не раз случалось. Если на то пошло, я не такой хороший тореро».

Глава четырнадцатая

Если это происходило близко от ограды и прямо напротив вас, вы хорошо видели, как Вильялта дразнит и клянет быка, и когда тот кидался, Вильялта, не трогаясь с места, отклонялся назад, точно дуб при порыве ветра, плотно сдвинув ноги, низко опустив мулету, и шпага пряталась за ней, повторяя ее движения. Потом он клял быка, хлопал перед ним мулетой и снова, когда бык кидался, не трогаясь с места, поднимал мулету и, отклонившись назад, описывал ею дугу, и каждый раз толпа ревела от восторга.

Когда наступало время для завершающего удара, все происходило в одно мгновение. Разъяренный бык, стоя прямо против Вильялты, не спускал с него глаз. Вильялта одним движением выхватывал шпагу из складок мулеты и, нацелив ее, кричал быку: «Торо! Торо!» – и бык кидался, и Вильялта кидался, и на один миг они становились одним целым. Вильялта сливался с быком, и на том все заканчивалось. Вильялта опять стоял прямо, и красная рукоятка шпаги торчала между плечами быка. Вильялта поднимал руку, приветствуя толпу, а бык ревел, захлебываясь кровью, глядя прямо на Вильялту, и ноги его подкашивались.

Глава пятнадцатая

Я услышал приближающийся бой барабанов, который доносился с улицы, а потом рожки и дудки, а потом они повалили из-за угла, и все плясали, запрудив всю улицу. Маэра увидел его, а потом и я. Когда музыка умолкла и танцоры присели на корточки, он присел вместе со всеми, а когда музыка снова заиграла, он подпрыгнул и пошел, приплясывая, вместе с ними по улице. Понятно, что пьяный.

Спустись ты к нему, предложил Маэра, меня он ненавидит.

Я спустился вниз, и нагнал их, и схватил его за плечо, пока он сидел на корточках, дожидаясь, когда музыка зазвучит вновь, чтобы вскочить, и сказал: идем, Луис. Побойся бога, тебе сегодня выходить на арену. Он не слушал меня. Он все слушал, не заиграет ли музыка.

Я настаивал: не валяй дурака, Луис. Идем в отель.

Тут музыка снова заиграла, и он подпрыгнул, увернулся от меня и пустился в пляс. Я схватил его за руку, а он вырвался и крикнул: да оставь ты меня в покое. Нашелся папаша.

Я вернулся в отель, а Маэра стоял на балконе и смотрел, веду я его или нет. Увидев меня, он вошел в комнату и спустился вниз взбешенный.

В сущности, сказал я, он просто неотесанный мексиканский дикарь.

Да, согласился Маэра, а кто будет убивать его быков, после того как его поднимут на рога?

Мы, надо полагать, ответил я.

Да, мы, кивнул Маэра. Мы будем убивать быков за них, и за дикарей, и за пьяниц, и за танцоров. Да. Мы будем их убивать. Конечно, мы будем их убивать. Да. Да. Да.

Глава шестнадцатая

Маэра лежал неподвижно, уткнувшись лицом в песок, закрыв голову руками. От крови под ним все стало теплым и липким. Он всякий раз чувствовал приближение рога. Иногда бык только толкал его головой. Однажды рог прошел сквозь его тело и воткнулся в песок. Кто-то схватил быка за хвост. Все кричали на быка и махали плащом перед его мордой. Потом бык исчез. Какие-то люди подняли Маэру и бегом пронесли его по арене к ограде, потом через ворота, кругом по проходу под трибунами, в лазарет. Маэру положили на койку, и кто-то пошел за доктором. Остальные столпились возле койки. Доктор прибежал прямо из кораля, где зашивал животы лошадям пикадоров. Ему пришлось сперва вымыть руки. Сверху, с трибун, доносился рев толпы. Маэра почувствовал, что все вокруг увеличивается и увеличивается, а потом уменьшается и уменьшается. Потом опять увеличивается, увеличивается и увеличивается, и снова уменьшается и уменьшается. Вдруг все побежало мимо, быстрей и быстрей, – как при перемотке кинопленки. И он умер.

Глава семнадцатая

Сэма Кардинелью повесили в шесть часов утра в коридоре окружной тюрьмы. Высоком и узком, с камерами по обе стороны. И ни одна не пустовала. Осужденных привезли сюда, чтобы повесить. Пятеро приговоренных к повешению находились в первых пяти камерах. Среди них – трое негров. Они очень боялись. Один белый сидел на койке, опустив голову на руки. Другой лежал, вытянувшись на койке, закутав голову в одеяло.

К виселице они вышли через дверь в стене. Шестеро или семеро, считая обоих священников. Сэма Кординелью пришлось нести. В таком состоянии он пребывал с четырех часов утра.

Когда ему связывали ноги, два надзирателя поддерживали его, а оба священника что-то шептали ему на ухо.

– Будь мужчиной, сын мой, – говорил один.

Когда к нему подошли, чтобы надеть ему на голову капюшон, у Сэма Кардинельи началось недержание кала. Надзиратели с отвращением бросили его.

– Как насчет стула, Билл? – спросил один из надзирателей.

– Лучше принести, – ответил какой-то человек в котелке.

Когда все отступили за спускной люк, очень тяжелый, из дуба и стали, который откидывался, поворачиваясь на шарикоподшипниках, на нем остался Сэм Кардинелья, сидевший на стуле, крепко связанный: младший из священников стоял рядом с ним на коленях. Он отпрыгнул на помост в самую последнюю секунду перед тем, как откинули люк.

Глава восемнадцатая

Король работал в саду. Казалось, он очень мне обрадовался. Мы прошлись по саду. Вот королева, указал он. Королева подрезала розовый куст. Добрый день, поздоровалась она. Мы сели за стол под большим деревом, и король велел принести виски и содовой. Хороший виски у нас пока еще есть, признался мне король. Сказал, что революционный комитет не разрешает ему покидать территорию дворца. Пластирас[14], по-видимому, порядочный человек, отметил король, но ладить с ним нелегко. Я думаю, он правильно сделал, расстреляв этих молодцов. Если бы Керенский расстрелял кое-кого, все могло пойти совсем по-другому. Конечно, в таких делах самое главное – чтобы тебя самого не расстреляли!

Мы очень весело провели время. Долго разговаривали. Как все греки, король хотел попасть в Америку.

В наше время

Посвящается

ХЭДЛИ РИЧАРДСОН ХЕМИНГУЭЙ

Девушка в Чикаго: «Расскажи нам о французских женщинах, Хэнк. Какие они?»

Билл Смит: «Сколько лет французским женщинам, Хэнк?»

В порту Смирны

Очень удивительно, сказал он, что кричат они всегда в полночь. Не знаю, почему они кричали именно в этот час. Мы были в гавани, а они все на молу, и в полночь они начинали кричать. Чтобы успокоить их, мы наводили на них прожектор. Это действовало без отказа. Мы раза два освещали мол из конца в конец, и они утихали.

Однажды, когда я был начальником команды, работавшей на молу, ко мне подошел турецкий офицер и, задыхаясь от ярости, заявил, что наш матрос нагло оскорбил его. Я заверил его, что матрос будет отправлен на борт и строго наказан. Я попросил указать мне виновного. Он указал на одного безобиднейшего парня из орудийного расчета. Повторил, что тот нагло оскорбил его, и не единожды, а много раз; говорил же он со мной через переводчика. Мне не верилось, что матрос мог так хорошо знать турецкий язык, чтобы сказать что-нибудь оскорбительное. Я вызвал его и сказал:

– Это на случай, если ты разговаривал с кем-нибудь из турецких офицеров.

– Я ни с одним из них не разговаривал, сэр.

– Не сомневаюсь, – сказал я, – но ты все-таки ступай на корабль и до завтра не сходи на берег.

Потом я сообщил турку, что матрос отправлен на корабль, где его ждет суровое наказание. Можно сказать – жестокое. Он чрезвычайно обрадовался, и мы дружески разговорились. Хуже всего, сказал он, – это женщины с мертвыми детьми.

Невозможно было уговорить женщин отдать своих мертвых детей. Иногда они держали их на руках по шесть дней. Ни за что не отдавали. Мы ничего не могли поделать. Приходилось в конце концов отнимать их. И еще я видел старуху – необыкновенно странный случай. Я говорил о нем одному врачу, и он сказал, что я это выдумал. Мы очищали мол, и нужно было убрать мертвых, а старуха лежала на каких-то самодельных носилках. Мне сказали: «Хотите посмотреть на нее, сэр?» Я посмотрел, и в ту же минуту она умерла и сразу окоченела. Ноги ее согнулись, туловище приподнялось, и так она и застыла. Как будто с вечера лежала мертвая. Она была совсем мертвая и негнущаяся. Когда я рассказал доктору про старуху, он заявил, что этого быть не может.

Все они теснились на молу, но не так, как бывает во время землетрясения или в подобных случаях, потому что они не знали, что придумает старый турок. Они не знали, что он может сделать. Помню, как нам запретили входить в гавань для очистки мола от трупов. В то утро у входа в гавань мне было очень страшно. Орудий у него хватало, и ему ничего не стоило выкинуть нас вон. Мы решили войти, подтянуться вплотную к молу, бросить оба якоря и открыть огонь по турецкой части города. Они выкинули бы нас вон, но мы разнесли бы город. Когда мы вошли в гавань, они обстреляли нас холостыми зарядами. Кемаль прибыл в порт и сместил турецкого коменданта. За превышение власти или что-то в этом духе. Слишком много взял на себя. Могла бы выйти прескверная история.

Трудно забыть набережную Смирны. Чего только не плавало в ее водах! Впервые в жизни я дошел до того, что такое снилось мне по ночам.

Рожавшие женщины – это было не так страшно, как женщины с мертвыми детьми. А рожали многие. Удивительно, что так мало из них умерло. Их просто накрывали чем-нибудь и оставляли. Они всегда забирались в самый темный угол трюма и там рожали. Как только их уводили с мола, они уже ничего не боялись.

Греки тоже оказались милейшими людьми. Когда они уходили из Смирны, они не могли увезти с собой своих вьючных животных, поэтому они просто перебили им передние ноги и столкнули с пристани в мелкую воду. И все мулы с перебитыми ногами барахтались в мелкой воде. Веселое получилось зрелище. Куда уж веселей.

Глава первая

Все были пьяны. Пьяна была вся батарея, в темноте двигавшаяся по дороге. Мы двигались по направлению к Шампани. Лейтенант то и дело сворачивал с дороги в поле и говорил своей лошади: «Я пьян, mon vieux[15], я здорово пьян. Ох! Ну и накачался же я». Мы шли в темноте по дороге всю ночь, и адъютант то и дело подъезжал к моей кухне и твердил: «Затуши огонь. Опасно. Нас заметят». Мы находились в пятидесяти километрах от фронта, но адъютанту не давал покоя огонь моей кухни. Чудно было идти по этой дороге. Я в то время был старшим по кухне.

Индейский поселок

На озере у берега была причалена чужая лодка. Возле стояли два индейца, ожидая.

Ник с отцом перешли на корму, индейцы оттолкнули лодку, и один из них сел на весла. Дядя Джордж сел на корму другой лодки. Молодой индеец столкнул ее в воду и тоже сел на весла.

Обе лодки отплыли в темноте. Ник слышал скрип уключин другой лодки далеко впереди, в тумане. Индейцы гребли короткими, резкими рывками. Ник прислонился к отцу, тот обнял его за плечи. На воде было холодно. Индеец греб изо всех сил, но другая лодка все время шла впереди в тумане.

– Куда мы едем, папа? – спросил Ник.

– На ту сторону, в индейский поселок. Там одна индианка тяжело больна.

– А… – сказал Ник.

Когда они добрались, другая лодка была уже на берегу. Дядя Джордж в темноте курил сигару. Молодой индеец вытащил их лодку на песок. Дядя Джордж дал обоим индейцам по сигаре.

От берега они пошли лугом по траве, насквозь промокшей от росы; впереди молодой индеец нес фонарь. Затем вошли в лес и по тропинке выбрались на дорогу, уходившую вдаль, к холмам. На дороге было гораздо светлей, так как по обе стороны деревья были вырублены. Молодой индеец остановился и погасил фонарь, и они пошли дальше по дороге.

За поворотом на них с лаем выбежала собака. Впереди светились огни лачуг, где жили индейцы-корьевщики. Еще несколько собак кинулись на них. Индейцы прогнали собак назад, к лачугам.

В окне ближней лачуги светился огонь. В дверях стояла старуха, держа лампу. Внутри на деревянных нарах лежала молодая индианка. Она мучилась родами уже третьи сутки. Все старухи поселка собрались возле нее. Мужчины ушли подальше; они сидели и курили в темноте на дороге, где не было слышно ее криков. Она опять начала кричать, как раз в ту минуту, когда оба индейца и Ник вслед за отцом и дядей Джорджем вошли в барак. Она лежала на нижних нарах, живот ее горой поднимался под одеялом. Голова была повернута набок. На верхних нарах лежал ее муж. Три дня тому назад он сильно поранил ногу топором. Он курил трубку. В лачуге очень дурно пахло.

Отец Ника велел поставить воды на очаг и, пока она нагревалась, говорил с Ником.

– Видишь ли, Ник, – сказал он, – у этой женщины должен родиться ребенок.

– Я знаю, – сказал Ник.

– Ничего ты не знаешь, – сказал отец. – Слушай, что тебе говорят. То, что с ней сейчас происходит, называется родовые схватки. Ребенок хочет родиться, и она хочет, чтобы он родился. Все ее мышцы напрягаются для того, чтобы помочь ему родиться. Вот что происходит, когда она кричит.

– Понимаю, – сказал Ник.

В эту минуту женщина опять закричала.

– Ох, папа, – сказал Ник, – разве ты не можешь ей дать чего-нибудь, чтобы она не кричала?

– Со мной нет анестезирующих средств, – ответил отец. – Но ее крики не имеют значения. Я не слышу ее криков, потому что они не имеют значения.

На верхних нарах муж индианки повернулся лицом к стене. Другая женщина в кухне знаком показала доктору, что вода вскипела. Отец Ника прошел на кухню и половину воды из большого котла отлил в таз. В котел он положил какие-то инструменты, которые принес с собой завернутыми в носовой платок.

– Это должно прокипеть, – сказал он и, опустив руки в таз, стал тереть их мылом, принесенным с собой из лагеря.

Ник смотрел, как отец трет мылом то одну, то другую руку. Проделывая это с большим старанием, отец одновременно говорил с Ником.

– Видишь ли, Ник, ребенку полагается идти головой вперед, но это не всегда так бывает. Когда это не так, он всем доставляет массу хлопот. Может быть, понадобится операция. Сейчас увидим.

Когда он убедился, что руки вымыты чисто, он прошел обратно в комнату и приступил к делу.

– Отверни одеяло, Джордж, – сказал он, – я не хочу к нему прикасаться.

Позже, когда началась операция, дядя Джордж и трое индейцев держали женщину. Она укусила дядю Джорджа за руку, и он сказал: «Ах, сукина дочь!» – и молодой индеец, который вез его через озеро, засмеялся. Ник держал таз. Все это тянулось очень долго.

Отец Ника подхватил ребенка, шлепнул его, чтобы вызвать дыхание, и передал старухе.

– Видишь, Ник, это мальчик, – сказал он. – Ну, как тебе нравится быть моим ассистентом?

– Ничего, – сказал Ник. Он смотрел в сторону, чтобы не видеть, что делает отец.

– Так. Ну, теперь все, – сказал отец и бросил что-то в таз.

Ник не смотрел туда.

– Ну, – сказал отец, – теперь только наложить швы. Можешь смотреть, Ник, или нет, как хочешь. Я сейчас буду зашивать разрез.

Ник не стал смотреть. Всякое любопытство у него давно пропало.

Отец кончил и выпрямился. Дядя Джордж и индейцы тоже поднялись. Ник отнес таз на кухню.

Дядя Джордж посмотрел на свою руку. Молодой индеец усмехнулся.

– Сейчас я тебе промою перекисью, Джордж, – сказал доктор.

Он наклонился над индианкой. Она теперь лежала совсем спокойно, с закрытыми глазами. Она была очень бледна. Она не сознавала ни что с ее ребенком, ни что делается вокруг.

– Я приеду завтра, – сказал доктор. – Сиделка из Сент-Игнеса, наверно, будет здесь в полдень и привезет все, что нужно.

Он был возбужден и разговорчив, как футболист после удачного матча.

– Вот случай, о котором стоит написать в медицинский журнал, Джордж, – сказал он. – Кесарево сечение при помощи складного ножа и швы из девятифутовой вяленой жилы.

Дядя Джордж стоял, прислонившись к стене, и разглядывал свою руку.

– Ну еще бы, ты у нас знаменитый хирург, – сказал он.

– Надо взглянуть на счастливого отца. Им, пожалуй, всех хуже приходится при этих маленьких семейных событиях, – сказал отец Ника. – Хотя, должен сказать, он это перенес на редкость спокойно.

Он откинул одеяло с головы индейца. Рука его попала во что-то мокрое. Он стал на край нижней койки, держа в руках лампу, и заглянул наверх. Индеец лежал лицом к стене. Горло у него было перерезано от уха до уха. Кровь лужей собралась в том месте, где доски прогнулись под тяжестью его тела. Голова его лежала на левой руке. Открытая бритва, лезвием вверх, валялась среди одеял.

– Уведи Ника, Джордж, – сказал доктор.

Но он поздно спохватился. Нику от дверей кухни отлично были видны верхняя койка и жест отца, когда тот, держа в руках лампу, повернул голову индейца.

Начинало светать, когда они шли обратно по дороге к озеру.

– Никогда себе не прощу, что взял тебя с собой, Ник, – сказал отец. Все его недавнее возбуждение прошло. – Надо ж было случиться такой истории.

– Что, женщинам всегда так трудно, когда у них родятся дети? – спросил Ник.

– Нет, это был совершенно исключительный случай.

– Почему он убил себя, папа?

– Не знаю, Ник. Не мог вынести, должно быть.

– А часто мужчины себя убивают?

– Нет, Ник. Не очень.

– А женщины?

– Еще реже.

– Никогда?

– Ну, иногда случается.

– Папа!

– Да?

– Куда пошел дядя Джордж?

– Он сейчас придет.

– Трудно умирать, папа?

– Нет. Я думаю, это совсем нетрудно, Ник. Все зависит от обстоятельств.

Они сидели в лодке: Ник – на корме, отец – на веслах. Солнце вставало над холмами. Плеснулся окунь, и по воде пошли круги. Ник опустил руку в воду. В резком холоде утра вода казалась теплой.

В этот ранний час на озере, в лодке, возле отца, сидевшего на веслах, Ник был совершенно уверен, что никогда не умрет.

Глава вторая

За топкой низиной виднелись сквозь дождь минареты Адрианополя. Дорога на Карачаг была на тридцать миль забита повозками. Волы и буйволы тащили их по непролазной грязи. Ни конца, ни начала. Одни повозки, груженные всяким скарбом. Старики и женщины, промокшие до костей, шли вдоль дороги, подгоняя скотину. Марица неслась, желтая, почти вровень с мостом. Мост был сплошь забит повозками, и верблюды, покачиваясь, пробирались между ними. Поток беженцев направляла греческая кавалерия. В повозках среди узлов, матрацев, зеркал, швейных машин ютились женщины с детьми. У одной начались роды, и сидевшая рядом с ней девушка прикрывала ее одеялом и плакала. Ей было страшно смотреть на это. Во время эвакуации не переставая лил дождь.

Доктор и его жена

Дик Болтон явился из индейского лагеря, чтобы распилить бревна для отца Ника. Он привел с собой сына Эдди и еще одного индейца по имени Билли Тэбешо. Они пришли из леса, через заднюю калитку. Эдди нес длинную поперечную пилу, и она с мелодичным звуком хлопала его по плечу. Билли Тэбешо тащил два больших багра. Дик нес под мышкой три топора.

Дик задержался, чтобы прикрыть калитку. Остальные сразу направились на берег озера, где лежали занесенные песком бревна.

Они отбились от больших бонов, которые буксировал на лесопильню пароход «Мэджик». Бревна вынесло на берег, и если оставить их лежать, рано или поздно команда «Мэджика» приплывет на гребной шлюпке, заметит бревна, загонит в каждое по железному костылю с кольцом и вытащит их на середину озера, чтобы собрать новый бон. Однако лесорубы могут и не появиться, ведь несколько бревен не стоят денег, которые нужно заплатить команде. И если никто не придет, бревна превратятся в топляк и сгниют на песке.

Отец Ника считал, что так и будет, а потому нанял индейцев, чтобы те распилили бревна поперечной пилой и накололи поленьев для камина. Дик Болтон миновал дом и спустился к озеру. На берегу лежали четыре больших буковых бревна, почти полностью занесенные песком. Эдди повесил пилу в развилку дерева. Дик положил топоры на небольшую пристань. Он был полукровкой, и многие местные фермеры считали его белым. Он был очень ленив, но если брался за дело, трудился на совесть. Дик достал из кармана плитку табака, откусил кусок и заговорил на оджибве с Эдди и Билли Тэбешо.

Индейцы воткнули крючья багров в одно из бревен и раскачали его, чтобы высвободить из песка. Потом навалились на рукоятки. Бревно сдвинулось. Дик посмотрел на отца Ника и сказал:

– Отличную древесину ты своровал, док.

– Не надо так говорить, Дик, – возразил доктор. – Это плавник.

Эдди и Билли Тэбешо высвободили бревно из мокрого песка и откатили к воде.

– Толкайте в воду! – крикнул им Дик Болтон.

– Зачем это? – спросил доктор.

– Нужно его отмыть. Песок мешает пилить. И я хочу поглядеть, чье оно, – ответил Дик.

Бревно покачивалось на воде. Эдди и Билли Тэбешо стояли, опершись на багры, потея на солнце. Дик опустился на колени, изучил отпечаток молотка сортировщика на конце бревна.

– Оно принадлежит Уайту и МакНэлли, – объявил он, поднимаясь и отряхивая брюки.

Доктор явно чувствовал себя неловко.

– Значит, не стоит его пилить, Дик, – бросил он.

– Не сердись, док, – сказал Дик. – Не сердись. Мне плевать, у кого ты их украл. Это не мое дело.

– Если ты думаешь, что бревна краденые, оставь их в покое и убирайся обратно в лагерь, – рявкнул доктор. Его лицо покраснело.

– Не кипятись, док, – сказал Дик и сплюнул табачным соком на бревно. Слюна стекла в воду, расплылась. – Ты сам прекрасно знаешь, что они краденые. Мне все равно.

– Ну ладно. Раз ты думаешь, что бревна краденые, забирай свои вещи и проваливай.

– Послушай, док…

– Забирай вещи и проваливай.

– Док.

– Еще раз назовешь меня доком, и я вколочу твои зубы тебе в глотку.

– Это вряд ли, док.

Дик Болтон посмотрел на доктора. Дик был крупным парнем и знал это. Ему нравилось драться. Он наслаждался ссорой. Эдди и Билли Тэбешо стояли, опершись на багры, и глядели на доктора. Доктор пожевал бороду на нижней губе, посмотрел на Дика Болтона. Потом развернулся и зашагал к дому на холме. Спина доктора буквально дрожала от ярости. Индейцы провожали его взглядом, пока он не скрылся в доме.

Дик сказал что-то на оджибве. Эдди рассмеялся, но Билли Тэбешо был очень серьезен. Он не понимал по-английски, однако потел все время, пока шла перепалка. Билли Тэбешо был толстым, с жиденькими, как у китайца, усиками. Он взял багры, Дик захватил топоры, а Эдди снял с дерева пилу. Они прошли мимо дома и вышли через заднюю калитку. Дик оставил калитку распахнутой. Билли Тэбешо вернулся и притворил ее. Индейцы скрылись в лесу.

Доктор сидел на постели в своей комнате и смотрел на стопку медицинских журналов, лежавших на полу возле конторки. Журналы были в упаковке. Это злило доктора.

– Ты не собираешься вернуться к работе, дорогой? – спросила жена доктора, которая лежала в комнате с закрытыми жалюзи.

– Нет!

– Что-то стряслось?

– Я поругался с Диком Болтоном.

– О. Надеюсь, ты не вышел из себя, Генри?

– Нет, – ответил доктор.

– Помни, что владеющий собою лучше завоевателя города[16], – сказала его жена. Она изучала христианство. На столике возле ее кровати лежали Библия, книга «Наука и здоровье» и брошюра «Христианская наука».

Доктор промолчал. Он сидел на постели и чистил дробовик. Заполнил магазин тяжелыми желтыми патронами, потом разрядил оружие. Патроны рассыпались по одеялу.

– Генри, – позвала жена. Немного подождала. – Генри!

– Да, – откликнулся доктор.

– Ты ведь не сказал Болтону ничего обидного?

– Нет.

– А из-за чего вышла ссора?

– Из-за ерунды.

– Пожалуйста, скажи, Генри. Не пытайся ничего от меня скрыть. Из-за чего вышла ссора?

– Дик должен мне кучу денег, потому что я вылечил его скво от пневмонии. Думаю, он затеял ссору, чтобы не отрабатывать их.

Его жена молчала. Доктор тщательно вытер дробовик ветошью. Снова заполнил магазин патронами. И сидел, держа дробовик на коленях. Он очень любил его. Потом жена сказала из темной комнаты:

– Дорогой, я не верю, действительно не верю, что кто-то способен на такой поступок.

– Да? – спросил доктор.

– Да. Я не могу поверить, что кто-то может поступить так осознанно.

Доктор поднялся и поставил дробовик в угол за комодом.

– Ты уходишь, дорогой? – сказала жена.

– Пройдусь, пожалуй, – ответил доктор.

– Если встретишь Ника, передай, что его хотела видеть мама, – попросила она.

Доктор вышел на крыльцо, хлопнув сетчатой дверью. Услышал, как ахнула жена.

– Прости, – сказал он под ее окном с закрытыми жалюзи.

– Все в порядке, дорогой, – ответила она.

Под палящим солнцем он вышел за калитку и по тропинке углубился в тсуговый лес. Даже в жаркий день там было прохладно. Он нашел Ника, который сидел, прислонившись к дереву, и читал книгу.

– Мать хочет видеть тебя, – сказал доктор.

– Я хочу пойти с тобой, – ответил Ник.

Отец посмотрел на него.

– Ладно, пошли, – сказал он. – Дай мне книгу, я положу ее в карман.

– Папа, я знаю, где живут черные белки, – сообщил Ник.

– Что ж, – ответил отец, – пойдем посмотрим.

Глава третья

Мы попали в какой-то сад в Монсе. Бакли вернулся со своим патрулем с того берега реки. Первый немец, которого мне пришлось увидеть, перелезал через садовую ограду. Мы дождались, когда он перекинет ногу по нашу сторону, и ухлопали его. На нем была пропасть всякой амуниции. Он разинул рот от удивления и свалился в сад. Потом через ограду в другом месте стали перелезать еще трое. Мы их тоже подстрелили. Они все так появлялись.

Что-то кончилось

В прежние времена Хортонс-Бей был городком при лесопильном заводе. Жителей его всюду настигал звук больших пил, визжавших на берегу озера. Потом наступило время, когда пилить стало нечего, потому что поставка бревен кончилась. В бухту пришли лесовозные шхуны и приняли баланс, сложенный штабелями во дворе. Груды теса тоже свезли. Заводские рабочие вынесли из лесопилки все оборудование и погрузили его на одну из шхун. Шхуна вышла из бухты в открытое озеро, унося на борту, поверх теса, которым был забит трюм, две большие пилы, тележку для подвоза бревен к вращающимся круглым пилам, все валы, колеса, приводные ремни и металлические части. Грузовой люк ее был затянут брезентом, туго перевязан канатами, и она на всех парусах вышла в открытое озеро, унося на борту все, что делало завод заводом, а Хортонс-Бей – городом.

Одноэтажные бараки, столовая, заводская лавка, контора и сам завод стояли заброшенные среди опилок, покрывавших целые акры болотистого луга вдоль берега бухты.

Через десять лет от завода не осталось ничего, кроме обломков белого известнякового фундамента, проглядывавших сквозь болотный подлесок, мимо которого проплывали в лодке Ник и Марджори. Они ловили рыбу на дорожку у самого берега канала, в том месте, где дно сразу уходит с песчаной отмели вниз, под двенадцать футов темной воды. Спустив с лодки дорожку, они плыли к мысу, расставить там на ночь удочки для ловли радужной форели.

– А вот и наши развалины, Ник, – сказала Марджори.

Занося весла, Ник оглянулся на белые камни среди зелени кустарника.

– Да, они самые, – сказал он.

– Ты помнишь, когда тут был завод? – спросила Марджори.

– Смутно, – сказал Ник.

– Похоже скорее, будто тут стоял замок, – сказала Марджори.

Ник промолчал. Они плыли вдоль берега, пока завод не скрылся из виду. Тогда Ник направил лодку через бухту.

– Не клюет, – сказал он.

– Да, – сказала Марджори. Она не спускала глаз с дорожки даже во время разговора. Она любила удить рыбу. Она любила удить рыбу с Ником.

У самой лодки блеснула большая форель. Ник налег на правое весло, стараясь повернуть лодку и провести тянувшуюся далеко позади наживку в том месте, где охотилась форель. Как только спина форели показалась из воды, пескари метнулись от нее в разные стороны. По воде пошли брызги, точно туда бросили пригоршню дробинок. С другой стороны лодки плеснула еще одна форель.

– Кормятся, – сказала Марджори.

– Да, но клёва-то нет, – сказал Ник.

Он повернул лодку так, чтобы провести дорожку мимо охотившихся форелей, а потом стал грести к мысу. Марджори начала наматывать леску на катушку только тогда, когда лодка коснулась носом берега.

Они вытащили ее на песок, и Ник взял с кормы ведро с живыми окунями. Окуни плавали в ведре. Ник выловил трех, отрезал им головы и счистил чешую, а Марджори все еще шарила руками в ведре; наконец она поймала одного окуня и тоже отрезала ему голову и счистила чешую. Ник посмотрел на рыбку у нее в руке.

– Брюшной плавник не надо срезать, – сказал он. – Для наживки и так сойдет, но с брюшным плавником все-таки лучше.

Он насадил очищенных окуней с хвоста. У каждого удилища на конце поводка было по два крючка. Марджори отъехала от берега, зажав леску в зубах и глядя на Ника, а он стоял на берегу и держал удочку, пока не размоталась вся катушка.

– Ну, кажется, так! – крикнул он.

– Бросать? – спросила Марджори, взяв леску в руку.

– Да, бросай.

Марджори бросила леску за борт и стала смотреть, как наживка уходит под воду.

Она снова подъехала к берегу и проделала то же самое со второй леской. Ник положил по тяжелой доске на конец каждой удочки, чтобы они крепче держались, а снизу подпер их досками поменьше. Потом повернул назад ручки на обеих катушках, туго натянул лески между берегом и песчаным дном канала, куда была брошена наживка, и защелкнул затворы. Плавая в поисках корма у самого дна, форель схватит наживку, кинется с ней, размотает за собой леску, предохранитель опустится, и катушка зазвенит.

Марджори отъехала подальше, чтобы не задеть лески. Она налегла на весла, и лодка пошла вдоль берега. Вслед за ней по воде тянулась мелкая рябь. Марджори вышла на берег, и Ник втащил лодку выше на песок.

– Что с тобой, Ник? – спросила Марджори.

– Не знаю, – ответил Ник, собирая хворост для костра.

Они разложили костер. Марджори сходила к лодке и принесла одеяло. Вечерний ветер относил дым к мысу, и Марджори расстелила одеяло левее, между костром и озером.

Марджори села на одеяло спиной к костру и стала ждать Ника. Он подошел и сел рядом с ней. Сзади них на мысу был частый кустарник, а впереди – залив с устьем Хортонс-Крика. Стемнеть еще не успело. Свет от костра доходил до воды. Им были видны два стальных удилища, поставленных под углом к темной воде. Свет от костра поблескивал на катушках.

Марджори достала из корзинки еду.

– Мне не хочется, – сказал Ник.

– Поешь чего-нибудь, Ник.

– Ну, давай.

Они ели молча и смотрели на удочки и отблески огня на воде.

– Сегодня будет луна, – сказал Ник. Он посмотрел на холмы за бухтой, которые все резче выступали на темном небе. Он знал, что за холмами встает луна.

– Да, я знаю, – сказала Марджори счастливым голосом.

– Ты все знаешь, – сказал Ник.

– Перестань, Ник. Ну пожалуйста, не будь таким.

– А что я могу поделать? – сказал Ник. – Ты все знаешь. Решительно все. В том-то и беда. Ты прекрасно сама это знаешь.

Марджори ничего не ответила.

– Я научил тебя всему. Ты же все знаешь. Ну, например, чего ты не знаешь?

– Перестань! – сказала Марджори. – Вон луна выходит.

Они сидели на одеяле, не касаясь друг друга, и смотрели, как поднимается луна.

– Зачем выдумывать глупости? – сказала Марджори. – Говори прямо, что с тобой?

– Не знаю.

– Нет, знаешь.

– Нет, не знаю.

– Ну скажи мне.

Ник посмотрел на луну, выходящую из-за холмов.

– Скучно.

Он боялся взглянуть на Марджори. Он взглянул на Марджори. Она сидела спиной к нему. Он посмотрел на ее спину.

– Скучно. Все стало скучно.

Она молчала. Он снова заговорил:

– У меня такое чувство, будто все во мне оборвалось. Не знаю, Марджори. Не знаю, что тебе сказать.

Он все еще смотрел ей в спину.

– И любить скучно? – спросила Марджори.

– Да, – сказал Ник.

Марджори встала. Ник сидел, опустив голову на руки.

– Я возьму лодку, – крикнула ему Марджори. – Ты можешь пройти пешком вдоль мыса.

– Хорошо, – сказал Ник. – Я тебе помогу.

– Не надо, – сказала Марджори.

Она плыла в лодке по заливу, освещенному луной. Ник вернулся и лег ничком на одеяло у костра. Он слышал, как Марджори работает веслами.

Он долго лежал так. Он лежал так, а потом услышал шаги Билла, вышедшего на просеку из леса. Он почувствовал, что Билл подошел к костру. Билл не дотронулся до него.

– Ну что, ушла?

– Да, – сказал Ник, уткнувшись лицом в одеяло.

– Устроила сцену?

– Никаких сцен не было.

– Ну а ты как?

– Уйди, Билл. Погуляй там где-нибудь.

Билл выбрал себе сэндвич в корзинке и пошел взглянуть на удочки.

Глава четвертая

Жарища в тот день была адова. Мы соорудили поперек моста совершенно бесподобную баррикаду. Баррикада получилась просто блеск. Высокая чугунная решетка – с ограды перед домом. Такая тяжелая, что сразу не сдвинешь, но стрелять через нее удобно, а им пришлось бы перелезать. Шикарная баррикада. Они было полезли, но мы стали бить их с сорока шагов. Они брали ее приступом, а потом офицеры одни выходили вперед и пытались свалить ее. Заграждение получилось совершенно идеальное. Офицеры у них держались великолепно. Мы просто рассвирепели, когда узнали, что правый фланг отошел и нам придется отступать.

Трехдневная непогода

Когда Ник свернул на дорогу, проходившую через фруктовый сад, дождь кончился. Фрукты были уже собраны, и осенний ветер шумел в голых ветках. Ник остановился и подобрал яблоко, блестевшее от дождя в бурой траве у дороги. Он положил яблоко в карман куртки. Из сада дорога вела на вершину холма. Там стоял коттедж, на крыльце было пусто, из трубы шел дым. За коттеджем виднелись гараж, курятник и молодая поросль, поднимавшаяся точно изгородь на фоне леса. Он взглянул в ту сторону – большие деревья раскачивались вдалеке на ветру. Это была первая осенняя буря.

Когда Ник пересек поле за садом, дверь отворилась, и из коттеджа вышел Билл. Он остановился на крыльце.

– А-а, Уимидж, – сказал он.

– Хэлло, Билл, – сказал Ник, поднимаясь по ступенькам.

Они постояли на крыльце, глядя на озеро, на сад, на поля за дорогой и поросший лесом мыс. Ветер дул прямо с озера. С крыльца им был виден прибой у мыса Тен-Майл.

– Здорово дует, – сказал Ник.

– Это теперь на три дня, – сказал Билл.

– Отец дома? – спросил Ник.

– Нет. Ушел на охоту. Пойдем в комнаты.

Ник вошел в коттедж. В камине ярко горели дрова. Пламя с ревом рвалось в трубу. Билл захлопнул дверь.

– Выпьем? – сказал он.

Он сходил на кухню и вернулся с двумя стаканами и кувшином воды. Ник достал с полки над камином бутылку виски.

– Ничего? – спросил он.

– Давай, давай, – сказал Билл.

Они сидели у камина и пили ирландское виски с водой.

– Приятно отдает дымком, – сказал Ник и посмотрел через стакан на огонь.

– Это от торфа, – сказал Билл.

– Торф не может попасть в виски, – сказал Ник.

– Это ничего не значит, – сказал Билл.

– А ты видел когда-нибудь торф? – спросил Ник.

– Нет, – сказал Билл.

– И я не видел, – сказал Ник.

Ник протянул ноги к самому огню, и от его башмаков пошел пар.

– Ты бы разулся, – сказал Билл.

– Я без носков.

– Сними башмаки и просуши, а я дам тебе какие-нибудь носки, – сказал Билл. Он поднялся на чердак, и Ник слышал, как он ходит там наверху. Чердак был под самой крышей, и Билл с отцом и сам Ник иногда спали там. К чердаку примыкал чулан. Они отодвигали койки от того места, где крыша протекала, и застилали их прорезиненными одеялами.

Билл вернулся с парой толстых шерстяных носков.

– Теперь уже поздновато ходить на босу ногу, – сказал он.

– Терпеть не могу влезать в них после лета, – сказал Ник. Он натянул носки и, откинувшись на спинку стула, положил ноги на экран перед камином.

– Смотри продавишь, – сказал Билл.

Ник переложил ноги на выступ камина.

– Есть что-нибудь почитать? – спросил он.

– Только газета.

– Как дела у «Кардиналов»?

– Проиграли подряд две игры «Гигантам».

– Ну, теперь им крышка.

– Нет, на этот раз просто поддались, – сказал Билл. – До тех пор пока Мак Гроу может покупать любого хорошего бейсболиста в лиге, им бояться нечего.

– Ну, всех-то не скупишь, – сказал Ник.

– Кого нужно, покупает, – сказал Билл, – или так их настраивает, что они начинают фордыбачить, и лига с радостью сплавляет их ему.

– Как было с Хайни Зимом, – подтвердил Ник.

– Много ему проку будет от этой дубины.

Билл встал.

– Он здорово бьет, – сказал Ник. Жар от огня припекал ему ноги.

– Хайни Зим неплох на защите, – сказал Билл. – А все-таки команда из-за него проигрывает.

– Может, поэтому Мак Гроу и держится за Хайни, – сказал Ник.

– Может быть, – согласился Билл.

– Нам с тобой ведь не все известно, – сказал Ник.

– Ну конечно. Хотя для нашей дыры мы не так уж плохо осведомлены.

– Все равно как на скачках: лучше ставить на лошадей, когда их в глаза не видел.

– Вот именно.

Билл взял бутылку виски. Его большая рука охватила всю бутылку. Он налил виски в протянутый Ником стакан.

– Сколько воды?

– Столько же.

Он сел на пол рядом со стулом Ника.

– А хорошо, когда начинается осенняя буря, – сказал Ник.

– Замечательно.

– Самое лучшее время года, – сказал Ник.

– Вот уж не согласился бы жить сейчас в городе, – сказал Билл.

– А я хотел бы посмотреть «Уорлд Сириз», – сказал Ник.

– Ну-у, они теперь играют только в Филадельфии да в Нью-Йорке, – сказал Билл. – Нам от этого ни тепло ни холодно.

– Все-таки интересно, возьмут когда-нибудь «Кардиналы» первенство или нет?

– Как же, дожидайся! – сказал Билл.

– Вот бы обрадовались ребята! – сказал Ник.

– Помнишь, как они разошлись тогда, перед тем как попали в крушение?

– Да-а! – сказал Ник.

Билл потянулся за книгой, которая лежала заглавием вниз на столе у окна, там, куда он положил ее, когда пошел к двери. Прислонившись спиной к стулу Ника, он держал в одной руке стакан, в другой – книгу.

– Что ты читаешь?

– «Ричарда Феверела».

– А я не одолел его.

– Хорошая книга, – сказал Билл. – Неплохая книга, Уимидж.

– А что у тебя есть, чего я еще не читал? – спросил Ник.

– «Любовь в лесу» читал?

– Да. Это про то, как они ложатся спать и кладут между собой обнаженный меч?

– Хорошая книга, Уимидж.

– Книга замечательная. Только я не понимаю, какой им был толк от этого меча? Ведь его все время надо держать лезвием вверх, потому что если меч положить плашмя, то через него можно перекатиться, и тогда он ничему не помешает.

– Это символ, – сказал Билл.

– Наверно, – сказал Ник. – Только здравого смысла в этом ни на грош.

– А «Отвагу» ты читал?

– Вот это интересно! – сказал Ник. – Настоящая книга. Это где его отец все время донимает. У тебя есть что-нибудь еще Хью Уолпола?

– «Темный лес», – сказал Билл. – Про Россию.

– А что он смыслит в России? – спросил Ник.

– Не знаю. Кто их разберет, этих писателей. Может, он жил там еще мальчишкой. Там много всего про Россию.

– Вот бы с ним познакомиться, – сказал Ник.

– А я бы хотел познакомиться с Честертоном, – сказал Билл.

– Если бы он был сейчас здесь, – сказал Ник, – мы бы взяли его завтра на рыбалку в Вуа.

– А может, он не захотел бы пойти на рыбалку? – сказал Билл.

– Еще как захотел бы, – сказал Ник. – Он же замечательный малый. Помнишь «Перелетный кабак»?

Если ангел нам предложит

Воду пить, а не вино, –

Мы поклонимся учтиво

И плеснем ее в окно.

– Правильно, – сказал Ник. – По-моему, он лучше Уолпола.

– Еще бы. Конечно, лучше, – сказал Билл.

– Но Уолпол пишет лучше.

– Не знаю, – сказал Ник. – Честертон классик.

– Уолпол тоже классик, – не сдавался Билл.

– Хорошо бы, они оба были здесь, – сказал Ник. – Мы бы взяли их завтра на рыбалку в Вуа.

– Давай напьемся, – сказал Билл.

– Давай, – согласился Ник.

– Мой старик ругаться не будет, – сказал Билл.

– Ты в этом уверен? – сказал Ник.

– Ну конечно, – сказал Билл.

– А я и так уже немного пьян, – сказал Ник.

– Ничего подобного, – сказал Билл.

Он встал с пола и взял бутылку. Ник подставил ему свой стакан. Он не сводил с него глаз, пока Билл наливал виски. Билл налил стакан до половины.

– Воды сам добавь, – сказал он. – Тут еще только на одну порцию.

– А больше нет? – спросил Ник.

– Есть сколько хочешь, только отец не любит, когда я починаю бутылку.

– Ну конечно, – сказал Ник.

– Он говорит: те, кто починает бутылки, в конце концов спиваются, – пояснил Билл.

– Правильно, – сказал Ник. Это произвело на него большое впечатление. Такая мысль никогда не приходила ему в голову. Он всегда думал, что спиваются те, кто пьет в одиночку.

– А как поживает твой отец? – почтительно спросил он.

– Ничего, – сказал Билл. – Правда, иногда на него находит.

– Он у тебя молодчина, – сказал Ник. Он подлил себе в стакан воды из кувшина. Виски медленно смешивалось с водой. Виски было больше, чем воды.

– Что и говорить, – сказал Билл.

– Мой старик тоже неплохой, – сказал Ник.

– Ну еще бы, – сказал Билл.

– Он уверяет, что никогда в жизни не брал в рот спиртного, – сказал Ник торжественным тоном, точно сообщая о факте, имеющем непосредственное отношение к науке.

– Да, но ведь он доктор. А мой старик – художник. Это совсем другое дело.

– Мой много потерял в жизни, – с грустью сказал Ник.

– Кто его знает, – сказал Билл. – Неизвестно, где найдешь, где потеряешь.

– Он сам говорит, что много потерял, – признался Ник.

– Моему тоже нелегко приходилось, – сказал Билл.

– Значит, один черт, – сказал Ник.

Они смотрели на огонь и размышляли над этой глубокой истиной.

– Пойду принесу полено с заднего крыльца, – сказал Ник. Глядя в камин, он заметил, что огонь начинает гаснуть. Кроме того, ему хотелось доказать, что он умеет пить и не терять здравого смысла. Пусть отец никогда не брал спиртного в рот, Билл все равно не напоит его – Ника, пока сам не напьется.

– Выбери из буковых потолще, – сказал Билл. Он тоже был полон здравого смысла.

Ник возвращался с поленом через кухню и по пути сшиб с кухонного стола кастрюлю. Он положил полено на пол и поднял ее. В кастрюле были замочены сушеные абрикосы. Он старательно подобрал с пола все абрикосы – несколько штук закатилось под плиту – и положил их обратно в кастрюлю. Он подлил в абрикосы воды из стоящего рядом ведра. Он гордился собой. Здравый смысл ни на минуту не изменял ему. Он подошел с поленом к камину. Билл встал и помог ему положить полено в огонь.

– Полено первый сорт, – сказал Ник.

– Я берег его на случай плохой погоды, – сказал Билл. – Такое всю ночь будет гореть.

– И к утру горячие угли останутся на растопку, – сказал Ник.

– Верно, – согласился Билл. Разговор шел в самом возвышенном тоне.

– Выпьем еще, – сказал Ник.

– В буфете должна быть еще одна початая бутылка, – сказал Билл.

Он присел перед буфетом на корточки и достал оттуда квадратную бутылку.

– Шотландское, – сказал он.

– Пойду за водой, – сказал Ник. Он снова ушел на кухню. Он зачерпнул ковшиком холодной родниковой воды из ведра и налил ее в кувшин. На обратном пути он прошел в столовой мимо зеркала и посмотрелся в него. Узнать себя было трудно. Он улыбнулся лицу в зеркале, и оно ухмыльнулось в ответ. Он подмигнул ему и пошел дальше. Лицо было не его, но это не имело никакого значения.

Билл уже налил виски в стаканы.

– Не многовато ли? – сказал Ник.

– Это нам-то с тобой, Уимидж? – сказал Билл.

– За что будем пить? – спросил Ник, поднимая стакан.

– Давай выпьем за рыбную ловлю, – сказал Билл.

– Хорошо, – сказал Ник. – Джентльмены, да здравствует рыбная ловля!

– Везде и всюду, – сказал Билл. – Где бы ни ловили.

– Рыбная ловля, – сказал Ник. – Пьем за рыбную ловлю!

– А она лучше, чем бейсбол, – сказал Билл.

– Какое же может быть сравнение? – сказал Ник. – Как мы вообще могли говорить о бейсболе?

– Это была ошибка с нашей стороны, – сказал Билл. – Бейсбол – это игра для деревенщины.

Они допили стаканы до дна.

– Теперь выпьем за Честертона.

– И за Уолпола, – подхватил Ник.

Ник налил виски Биллу и себе. Билл подлил в виски воды. Они посмотрели друг на друга. Оба чувствовали себя превосходно.

– Джентльмены! – сказал Билл. – Да здравствуют Честертон и Уолпол.

– Принято, джентльмены, – сказал Ник.

Они выпили. Билл снова налил стаканы. Они сидели в глубоких креслах перед камином.

– Это было очень умно с твоей стороны, Уимидж.

– О чем ты? – спросил Ник.

– О том, что ты порвал с Мардж, – сказал Билл.

– Да, пожалуй, – сказал Ник.

– Так и следовало сделать. Если бы ты не сделал этого, пришлось бы тебе уехать домой, работать и копить деньги на женитьбу.

Ник молчал.

– Раз уж человек женился, пропащее дело, – продолжал Билл. – Больше ему надеяться не на что. Крышка. Спета его песенка. Ты же видел женатых?

Ник молчал.

– Женатого сразу узнаешь, – сказал Билл. – У них такой сытый, женатый вид. Спета их песенка.

– Правильно, – сказал Ник.

– Может, это было нехорошо, порывать так сразу, – сказал Билл. – Но ведь всегда найдешь, в кого влюбиться, и все будет в порядке. Влюбляйся, только не позволяй им портить тебе жизнь.

– Да, – сказал Ник.

– Если бы ты женился на ней, тебе бы досталась в придачу вся их семья. Вспомни только ее мать и этого типа, за которого она вышла замуж.

Ник кивнул.

– Торчали бы они целыми днями у тебя в доме, а тебе пришлось бы ходить к ним по воскресеньям обедать и приглашать их к себе, а она все время учила бы Мардж, что надо делать и чего не надо.

Ник сидел молча.

– Ты еще легко отделался, – сказал Билл. – Теперь она может выйти замуж за кого-нибудь, кто ей под пару, обзаведется семьей и будет счастлива. Масла с водой не смешаешь, и в этих делах тоже ничего не следует мешать. Все равно как если бы я женился на Айде, которая служит у Стрэттонов. Она, наверно, была бы не прочь.

Ник молчал. Опьянение прошло и оставило его наедине с самим собой. Не было здесь Билла. Сам он не сидел перед камином, не собирался идти завтра на рыбалку с Биллом и его отцом. Он не был пьян. Все прошло. Он знал только одно: когда-то у него была Марджори, а теперь он ее потерял. Она ушла, он прогнал ее. Все остальное не имело никакого значения. Может быть, он никогда больше ее не увидит. Наверное, никогда не увидит. Все ушло, кончилось.

– Выпьем еще, – сказал Ник.

Билл налил виски. Ник подбавил в стаканы немного воды.

– Если бы ты не покончил со всем этим, мы бы не сидели сейчас здесь, – сказал Билл.

Это было верно. Раньше Ник собирался уехать домой и подыскать работу. Потом решил остаться на зиму в Шарльвуа, чтобы быть поближе к Марджори. Теперь он сам не знал, что ему делать.

– Мы бы, наверно, и на рыбную ловлю завтра не пошли, – сказал Билл. – Нет, ты правильно поступил.

– А что я мог с собой поделать? – сказал Ник.

– Знаю. Так всегда бывает, – сказал Билл.

– Вдруг все кончилось, – сказал Ник. – Почему так получилось, не знаю. Я ничего не мог с собой поделать. Все равно как этот ветер: налетит – и в три дня не оставит ни одного листка на деревьях.

– Кончилось и кончилось. Это самое главное, – сказал Билл.

– По моей вине, – сказал Ник.

– По чьей вине, это не важно, – сказал Билл.

– Да, верно, – сказал Ник.

Самое главное было то, что Марджори ушла и он, вероятно, никогда больше не увидит ее. Он говорил с ней о том, как они поедут в Италию, как им там будет хорошо вдвоем. О местах, в которых они побывают. Все это ушло теперь. И он сам что-то потерял.

– Кончилось, и точка, а остальное пустяки, – сказал Билл. – Знаешь, Уимидж, я очень за тебя беспокоился, пока это тянулось. Ты правильно поступил. Ее мамаша на стену лезет от досады. Она всем говорила, что вы помолвлены.

– Мы не были помолвлены, – сказал Ник.

– А говорят, что были.

– Я тут ни при чем, – сказал Ник. – Мы не были помолвлены.

– Разве вы не собирались пожениться? – спросил Билл.

– Собирались. Но мы не были помолвлены, – сказал Ник.

– Тогда какая разница? – скептически спросил Билл.

– Не знаю. Разница все-таки есть.

– Я ее не вижу, – сказал Билл.

– Ладно, – сказал Ник. – Давай напьемся.

– Ладно, – сказал Билл. – Напьемся по-настоящему.

– Напьемся, а потом пойдем купаться, – сказал Ник.

Он допил свой стакан.

– Мне ее очень жалко, но что я мог поделать? – сказал он. – Ты же знаешь, какая у нее мать.

– Ужасная! – сказал Билл.

– Вдруг все кончилось, – сказал Ник. – Только напрасно я с тобой заговорил об этом.

– Ты не заговаривал, – сказал Билл. – Это я начал. А теперь все. Больше никогда не будем говорить об этом. Ты только не задумывайся. А то опять примешься за старое.

Такая мысль не приходила Нику в голову. Казалось, все было решено бесповоротно. Над этим стоило подумать. Ему стало легче.

– Конечно, – сказал он. – Это всегда может случиться.

Ему снова стало хорошо. Нет ничего непоправимого. Можно пойти в город в субботу вечером. Сегодня четверг.

– Это не исключено, – сказал он.

– Держи себя в руках, – сказал Билл.

– Постараюсь, – сказал он.

Ему было хорошо. Ничего не кончено. Ничего не потеряно. В субботу он пойдет в город. Он чувствовал ту же легкость на душе, что была в нем до того, как Билл начал этот разговор. Лазейку всегда можно найти.

– Давай возьмем ружья и пойдем на мыс, поищем твоего родителя, – сказал Ник.

– Давай.

Билл снял со стены два дробовика. Потом открыл ящик с патронами. Ник надел куртку и башмаки. Башмаки покоробились от огня. Ник все еще не протрезвился, но голова у него была свежая.

– Ну как ты? – спросил он.

– Прекрасно. В самый раз. – Билл застегивал свитер.

– А напиваться все-таки не стоит.

– Да, пожалуй. Надо было давно пойти погулять.

Они вышли на крыльцо. Ветер бушевал вовсю.

– От такого ветра все птицы в траву попадают, – сказал Билл.

Они пошли к саду.

– Я видел вальдшнепа сегодня утром, – сказал Билл.

– Может, нам удастся поднять его, – сказал Ник.

– При таком ветре нельзя стрелять, – сказал Билл.

На воздухе вся история с Мардж не казалась такой трагической. Это было вовсе не так уж важно. Ветер унес все это с собой.

– Прямо с большого озера дует, – сказал Ник.

До них донесся глухой звук выстрела.

– Это отец, – сказал Билл. – Он там, на болоте.

– Пойдем прямиком, – сказал Ник.

– Пойдем нижним лугом, может, поднимем какую-нибудь дичь, – сказал Билл.

– Ладно, – сказал Ник.

Теперь это было совершенно не важно. Ветер выдул все у него из головы. Тем не менее в субботу вечером можно сходить в город. Неплохо иметь это про запас.

Глава пятая

Шестерых министров расстреляли в половине седьмого утра у стены госпиталя. На дворе стояли лужи. На каменных плитах было много мокрых опавших листьев. Шел сильный дождь. Все ставни в госпитале были наглухо заколочены. Один из министров был болен тифом. Два солдата вынесли его прямо на дождь. Они пытались поставить его к стене, но он сполз в лужу. Остальные пять неподвижно стояли у стены. Наконец офицер сказал солдатам, что поднимать его не стоит. Когда дали первый залп, он сидел в воде, уронив голову на колени.

Боец

Ник встал. Вроде бы ничего не сломано. Взглянул поверх рельсов на задние огни последнего вагона товарняка, исчезающего за поворотом дороги. По обе стороны железнодорожных путей поблескивала вода, дальше тянулось болото.

Ник ощупал колено. Штаны разорваны, кожа содрана. На руках ссадины, под ногти забились песок и зола. Он подошел к краю насыпи, спустился к воде и принялся мыть руки. Мыл их тщательно в холодной воде, вычищая грязь из-под ногтей. Потом присел на корточки и промыл ссадину на колене.

Эта сволочь, тормозной кондуктор! Он до него еще доберется. Он с ним еще повстречается. И уж тогда тот свое получит.

«Поди сюда, паренек, я тебе кое-что покажу».

Он попался на уловку, как дитё малое. Но уж больше его не провести.

«Поди сюда, паренек, я тебе кое-что покажу». А потом – бац, и он на четвереньках у самых рельсов.

Ник потер глаз. Над ним вспухла большая шишка. Непременно синяк будет. Глаз уже болел. Этот чертов тормозной кондуктор.

Он прикоснулся кончиками пальцев к шишке над глазом. Да ладно, будет синяк, только и всего. Он еще легко отделался. Хотелось взглянуть, как его разукрасило. Но в воде не увидать. Уже стемнело, и жилья никакого нет поблизости. Ник вытер руки о штаны, встал и поднялся по насыпи к рельсам.

Пошел по путям. Шпалы утопали в засыпке, так что идти было легко. Нога твердо ступала по утрамбованному песку с гравием. Насыпь, ровная, как шоссе, пересекала болото. Ник шел и шел, чтобы скорее добраться до людей.

На подножку товарного поезда Ник запрыгнул неподалеку от узловой станции Уолтон, когда поезд замедлил ход. Калкаску поезд – с безбилетным Ником – миновал, когда начало темнеть. Ник полагал, что находится теперь неподалеку от Манселоны: их разделяли три-четыре мили сплошного болота. Он шагал по полотну, стараясь ступать между шпалами. Болото терялось в поднимающемся тумане. Глаз болел, и хотелось есть. Он все шел, оставляя позади милю за милей. По обе стороны насыпи все время тянулось неизменное болото.

Показался мост. Ник прошел по нему. Металл рельсов гулко отзывался на каждый его шаг, а внизу, в щелях между шпалами, чернела вода. Ник столкнул ногой валявшийся на мосту костыль, и он ушел под воду. За мостом пошли холмы. Они высились в темноте по обе стороны железнодорожных путей. Впереди Ник увидел костер.

Осторожно ступая, он пошел на огонь. Костер горел чуть в стороне от насыпи. Нику был виден только его отсвет. Железную дорогу проложили между холмами, и там, где горел костер, холм отступил, и видна была поляна в лесу. Ник осторожно спустился с насыпи и углубился в лес, чтобы сквозь заросли пробраться к костру. Лес был буковый, и, пробираясь между деревьями, он ощутил под ногами скорлупки буковых орешков. Наконец он ясно увидел костер на лесной опушке. Возле него сидел мужчина. Ник остановился за деревом и пригляделся. Мужчина был один, судя по всему. Он сидел, подперев голову руками, и смотрел на костер. Ник шагнул вперед, войдя в круг света.

Человек сидел и смотрел на огонь. Не пошевелился, даже когда Ник остановился совсем рядом с ним.

– Привет! – поздоровался Ник.

Мужчина поднял на него глаза.

– Где фонарь заработал? – спросил он.

– Тормозной кондуктор двинул.

– Скинул с товарного?

– Да.

– Видел гада, – кивнул мужчина. – Проехал здесь часа полтора назад. Шел по крышам вагонов, похлопывал себя по бокам и распевал.

– Подонок!

– Он, наверно, рад, что спихнул тебя. – Голос мужчины звучал серьезно.

– Я еще отплачу ему.

– Подстереги его с камнем, когда он будет проезжать обратно, – посоветовал мужчина.

– Я еще доберусь до него.

– Ты парень упертый, да?

– Нет, – ответил Ник.

– Все вы, мальчишки, упертые.

– Приходится быть упертым, – насупился Ник.

– Вот и я говорю.

Мужчина посмотрел на Ника и улыбнулся. На свету Ник увидел, что лицо обезображено. Расплющенный нос, глаза-щелки, расплывшиеся губы. Ник рассмотрел все это не сразу; поначалу заметил только, что лицо странной формы и изуродованное. Оно больше походило на размалеванную маску. И в свете костра казалось мертвым.

– Что, не нравится моя сковородка? – спросил человек.

Ник смутился:

– Да ладно вам.

– Посмотри сюда.

Мужчина снял шапку.

Ухо у него осталось только одно. Раздутое и плотно прилегающее к голове. Вместо другого уха торчал обрубок.

– Видал когда-нибудь такое?

– Нет, – ответил Ник. Его чуть замутило.

– Я могу с этим жить, – продолжил мужчина. – Ты же видишь, парень, что могу?

– Будьте уверены!

– Они обломали об меня свои кулаки, – заявил этот невысокий мужчина. – А мне хоть бы что. – Он смотрел на Ника. – Садись. Есть хочешь?

– Не беспокойтесь, – ответил Ник. – Я иду в город.

– Знаешь, – мужчина его словно и не услышал, – зови меня Эд.

– Само собой!

– Знаешь, со мной не все в порядке.

– А что с вами?

– Я чокнутый.

Он надел шапку. Нику вдруг стало смешно.

– Да все с вами в порядке, – улыбнулся он.

– Нет, не все. Я чокнутый. Послушай, ты был когда-нибудь чокнутым?

– Нет, – покачал головой Ник. – Отчего это случается?

– Не знаю, – ответил Эд. – Происходит – и ты не замечаешь как. Ты ведь знаешь меня?

– Нет.

– Я Эд Фрэнсис.

– Быть не может!

– Не веришь?

– Верю.

Ник почувствовал, что это правда.

– Знаешь, чем я их брал?

– Нет, – ответил Ник.

– У меня медленное сердце. Бьется всего сорок раз в минуту. Пощупай.

Ник колебался.

– Давай. – Мужчина взял его за руку. – Пощупай мой пульс. Возьмись пальцами – вот так.

Запястье у маленького человечка было толстым, кости обросли крепкими мышцами. Под пальцами Ник почувствовал медленное биение.

– Часы есть?

– Нет.

– У меня тоже нет, – вздохнул Эд. – Ничего не выйдет, если часов нет.

Ник отпустил руку.

– Знаешь, возьмись снова, – предложил Эд Фрэнсис. – Ты считай удары, а я буду считать до шестидесяти.

Ощущая под пальцами медленные, резкие удары, Ник начал считать. Слышал, как мужчина медленно отсчитывает вслух: раз, два, три, четыре, пять…

– Шестьдесят, – закончил Эд. – Минута. А у тебя сколько?

– Сорок, – ответил Ник.

– Верно! – обрадовался Эд. – Никогда не учащается.

С насыпи спустился человек, пересек поляну, направляясь к костру.

– Привет, Багс! – поздоровался Эд.

– Привет! – ответил Багс.

По выговору чувствовалось, что это негр. Ник уже по шагам понял, что это негр. Он стоял к ним спиной, наклонившись к огню. Потом выпрямился.

– Это мой друг, Багс, – представил вновь прибывшего Эд. – Он тоже чокнутый.

– Рад познакомиться. – Багс смотрел на Ника. – Так вы откуда, говорите?

– Из Чикаго, – ответил Ник.

– Славный город, – кивнул негр. – Я не расслышал, как вас зовут?

– Адамс. Ник Адамс.

– Он говорит, что никогда не был чокнутым, Багс, – поделился Эд.

– У него еще все впереди, – ответил негр. Стоя у огня, он разворачивал принесенный с собой сверток.

– Скоро есть будем, Багс? – спросил боксер.

– Прямо сейчас.

– Ты голоден, Ник?

– Чертовски.

– Слышишь, Багс?

– Я обычно все слышу.

– Да я не о том спрашиваю.

– Да. Я слышал, что сказал этот господин.

Он выложил на сковородку куски ветчины.

Когда сковородка накалилась и жир зашкворчал, Багс, нагнувшись над костром на своих длинных, как у всех негров, ногах, перевернул ветчину на другую сторону, стал разбивать о борт сковородки яйца и выливать их на раскаленный жир.

– Вас не затруднит нарезать хлеб, мистер Адамс? – Багс повернулся к нему. – Он в том мешке.

– С удовольствием.

Ник подошел к мешку и достал большой круглый хлеб. Отрезал шесть ломтей.

Эд приподнялся и наклонился вперед, наблюдая за ним.

– Дай-ка мне нож, Ник, – попросил он.

– Нет, не давайте, – вмешался негр. – Держите нож крепче, мистер Адамс.

Боксер вновь сел.

– Будьте добры, дайте-ка мне этот хлеб, мистер Адамс, – попросил Багс.

Ник принес ему нарезанные ломти.

– Любите макать хлеб в растопленный свиной жир? – спросил негр.

– Еще бы!

– Этим лучше займемся потом, на закуску. Пожалуйста.

Негр взял кусок жирной ветчины, положил на ломоть и сверху прикрыл яйцом.

– Теперь накройте другим куском хлеба и передайте, пожалуйста, сэндвич мистеру Фрэнсису.

Эд взял сэндвич и принялся за еду.

– Смотрите, чтобы яйцо не потекло, – предупредил негр. – Это вам, мистер Адамс. Остальное мне.

Ник впился зубами в сэндвич. Негр сидел против него, рядом с Эдом. Горячая поджаренная ветчина с яичницей были изумительны.

– Мистер Адамс здорово проголодался, – отметил негр.

Мужчина небольшого росточка, имя которого Нику было известно, – как-никак чемпион по боксу, – сидел молча. Он не проронил ни слова после того, как негр не позволил Нику отдать ему нож.

– Могу я предложить вам обмакнуть хлеб в растопленный жир? – спросил Багс.

– Большое спасибо.

Белый коротышка посмотрел на Ника.

– А вам, мистер Адольф Фрэнсис? – Багс протянул и ему сковородку.

Эд не отвечал и смотрел на Ника.

– Я обращаюсь к вам, мистер Фрэнсис! – вновь послышался мягкий голос негра.

Эд не отвечал. Смотрел на Ника.

– Я вас спрашиваю, мистер Фрэнсис, – мягко повторил негр.

Эд продолжал смотреть на Ника. Шапку он надвинул на глаза. Нику стало не по себе.

– Какой черт тебя сюда принес? – раздался резкий вопрос из-под шапки. – Кого ты из себя корчишь? Говнюк сопливый! Приходишь сюда, хотя никто тебя не звал, жрешь чужую еду, а попросишь у тебя нож, так корчишь из себя хрен знает кого.

Он не сводил взгляда с Ника, лицо у него побледнело, шапка совсем съехала, так что глаз почти не было видно.

– Недоносок! Кто, к черту, тебя сюда звал?

– Никто.

– Правильно, черт побери, никто. И оставаться никто не просил. Пришел, наговорил гадостей о моем лице, курит мои сигары, хлещет мою выпивку да еще рассуждает, сопляк! Ты думаешь, тебе это так сойдет?

Ник ничего не ответил. Эд встал.

– Погоди, желторотая чикагская свинья! Я тебе голову проломлю! Понял?

Ник отступил на шаг. Маленький человечек медленно двинулся на него, тяжело ступая, выставляя вперед левую ногу и подтягивая следом правую.

– Ударь меня! – качнул он головой. – Возьми и ударь!

– Я не хочу бить вас.

– Тебе это так не сойдет. Я тебя отделаю, слышишь? Так что подойди и ударь первым.

– Бросьте вы, – ответил Ник.

– Ах, ты так, подонок!

Маленький человечек посмотрел на ноги Ника. А когда собрался перевести взгляд на негра, тот, шедший следом от самого костра, нацелился и нанес ему удар в затылок. Эд упал на живот, и Багс отбросил дубинку, обмотанную тряпкой. Эд лежал, уткнувшись лицом в траву. Негр поднял маленького человечка и отнес к костру. Лицо Эда выглядело ужасно, глаза открылись. Багс бережно положил его на землю.

– Принесите, пожалуйста, воду в ведре, мистер Адамс, – попросил он. – Боюсь, что ударил его чересчур сильно.

Негр брызнул ему в лицо водой и осторожно потянул за оставшееся ухо. Глаза закрылись.

Негр выпрямился.

– Все в порядке. – В голосе слышалось облегчение. – Беспокоиться нечего. Простите, мистер Адамс.

– Ничего, ничего.

Ник смотрел вниз, на лежащего мужчину. Затем увидел на траве дубинку и поднял ее. Ручка гнулась и подавалась под пальцами. Черная кожа на ней истерлась, а тяжелый конец Багс обмотал носовым платком.

– Ручка из китового уса, – улыбнулся негр. – Таких теперь не делают. Я не знал, сумеете ли вы с ним справиться, и потом не хотел, чтобы вы причинили ему боль или изуродовали еще больше.

Негр опять улыбнулся.

– Но вы сами его ударили.

– Я знаю, как ударить. Он даже не вспомнит. Мне приходится это делать, чтобы успокоить его в таких ситуациях.

Ник все еще смотрел на маленького человечка, лежавшего с закрытыми глазами в свете костра. Багс подбросил дров в огонь.

– Не бойтесь за него, мистер Адамс. Я вижу его таким не первый раз.

– Отчего он свихнулся? – спросил Ник.

– От многого, – ответил негр, стоя у костра. – Не хотите ли чашку кофе, мистер Адамс?

Он протянул Нику чашку и поправил куртку, которую подложил под голову лежащего без сознания мужчины.

– Во-первых, его слишком много били, – сказал негр, потягивая кофе. – От этого он только поглупел. Затем его сестра была его импресарио, и тогда в газетах всякое писали про братьев и сестер, о том, как она любила брата, а он любил сестру, и как они поженились в Нью-Йорке, из-за чего вышло много неприятностей.

– Я это помню.

– Естественно. Хотя скажу вам, они такие же брат с сестрой, как братец Кролик и Лис, но очень многим это не понравилось, и между ними начались ссоры, пока однажды она просто не уехала и больше не вернулась.

Он допил свой кофе и вытер губы розовой ладонью.

– Он сразу и сошел с ума. Хотите еще кофе, мистер Адамс?

– Спасибо.

– Я видел ее пару раз, – продолжал негр. – Очень красивая женщина. Очень похожа на брата. Он-то был совсем недурен, пока ему не изуродовали лицо.

Он замолк. Казалось, рассказ на этом кончен.

– А где вы с ним познакомились? – спросил Ник.

– В тюрьме, – ответил негр. – Он начал бросаться на людей, после того как она ушла, и его посадили в тюрьму. А меня – за то, что человека зарезал. – Он улыбнулся и продолжал все тем же мягким голосом: – Он мне сразу понравился, и, выйдя из тюрьмы, я его разыскал. Ему нравится считать меня чокнутым, а я не возражаю. Меня его компания устраивает, я люблю путешествовать – и даже воровать для этого не приходится. Мне нравится жить, не нарушая закона.

– Что же вы с ним делаете?

– Да ничего. Просто ездим с места на место. У него есть деньги.

– Он, наверное, здорово зарабатывал?

– Еще бы! Хотя он уже все растратил. А может быть, его обворовали. Она присылает ему деньги.

Длинной веткой он поворошил угли.

– Она замечательная женщина, – повторил Багс. – И похожа на него как две капли воды.

Негр оглянулся на маленького человечка, который тяжело дышал. Его светлые волосы свисали на лоб. Изуродованное лицо было по-детски безмятежно.

– Пора приводить его в чувство, мистер Адамс. Не сердитесь, но, я думаю, вам лучше уйти. Не хочу показаться невежливым, но, увидев вас, он может опять выйти из себя. Терпеть не могу бить его, хотя это единственный способ его успокоить, когда он разойдется. Приходится держать его подальше от людей. Вы не сердитесь, мистер Адамс? Нет, не благодарите меня, мистер Адамс. Мне следовало предупредить вас, но вы ему вроде бы очень понравились, и я понадеялся, что все обойдется хорошо. До города по железной дороге примерно две мили. Он называется Манселона. Прощайте! Я бы с удовольствием пригласил вас переночевать с нами, но об этом теперь и говорить не приходится. Может, возьмете с собой хлеба с салом? Нет? Возьмите все-таки сэндвич.

Все это произносилось спокойным, низким и мягким голосом, как говорят пожилые негры.

– Ну вот и хорошо. Прощайте, мистер Адамс. Прощайте, и удачи вам!

Ник направился через поляну к железнодорожной насыпи. Оказавшись в темноте, он прислушался. Негр говорил все тем же низким, мягким голосом. Слов было не разобрать. Потом послышался голос маленького человечка:

– У меня ужасно болит голова, Багс.

– Ничего, пройдет, мистер Фрэнсис, – утешал голос негра. – Выпейте чашку горячего кофе.

Ник поднялся на насыпь и пошел по шпалам. Заметив, что держит в руке сэндвич с окороком, сунул его в карман. Пока рельсы не повернули за холм, он, оглядываясь назад, видел отсветы костра на лесной опушке.

Глава шестая

Ник сидел, прислонясь к стене церкви, куда его притащили с улицы, чтобы укрыть от пулеметного огня. Ноги его неестественно торчали. У него был задет позвоночник. Лицо его было потное и грязное. Солнце светило ему прямо в лицо. День был очень жаркий. Ринальди лежал среди разбросанной амуниции ничком у стены, выставив широкую спину. Ник смотрел прямо перед собой блестящими глазами. Розовая стена дома напротив рухнула, отвалившись от крыши, и над улицей повисла исковерканная железная кровать. В тени дома, на груде щебня, лежали два убитых австрийца… Дальше по улице были еще убитые. Бой в городе приближался к концу. Все шло хорошо. Теперь с минуты на минуту можно было ожидать санитаров. Ник осторожно повернул голову и посмотрел на Ринальди. «Senta[17], Ринальдо, senta. Оба мы с тобой заключили сепаратный мир». Ринальди неподвижно лежал на солнце и тяжело дышал. «Мы с тобой плохие патриоты». Ник осторожно отвернулся, силясь улыбнуться. Ринальди был безнадежным собеседником.

Очень короткая история

Однажды жарким вечером в Падуе его вынесли на крышу, и он мог смотреть на город поверх домов. В небе резвились стрижи. Вскоре стемнело, и по нему зашарили прожекторы. Остальные отправились вниз, прихватив с собой бутылки. Им с Луз были слышны их голоса с нижнего балкона. Луз присела на край его кровати. Посреди ночной духоты она была свежа и прохладна.

Уже три месяца Луз дежурила по ночам. Ей это охотно позволяли. Когда его собрались оперировать, она сама готовила его к операции, и они придумали шутку про клизму – кружку-подружку. Впадая в забытье под наркозом, он изо всех сил старался не потерять контроля над собой, чтобы не наболтать лишнего в бессознательном состоянии. Научившись передвигаться на костылях, он, бывало, сам разносил градусники, чтобы Луз не вставала с постели. Раненых было немного, и все всё о них знали. Луз все любили. Возвращаясь по коридору в палату, он думал о том, что Луз лежит сейчас в его постели.

Перед тем как настало время ему снова отправляться на фронт, они пошли в Duomo[18] и помолились. Рядом молились другие люди, в соборе было сумеречно и тихо. Они хотели пожениться, но не хватало времени для оглашения, да и метрик ни у одного из них не имелось. Тем не менее они чувствовали себя так, словно обвенчались, но им было нужно, чтобы все об этом знали и чтобы они никогда не могли это потерять.

Луз часто писала ему письма, которых он не получал вплоть до наступления перемирия. Тогда пятнадцать штук разом пришли ему на фронт, и он рассортировал их по датам и прочел подряд. Во всех говорилось о госпитале, о том, как сильно она его любит, и как не может жить без него, и как безумно не хватает ей его по ночам.

После перемирия они договорились, что он вернется домой и найдет работу, чтобы они могли пожениться. Луз не должна была приезжать до тех пор, пока он не получит хорошую работу и не сможет приехать в Нью-Йорк, чтобы встретить ее. Подразумевалось, что он не будет пить и не будет встречаться со старыми друзьями и вообще с кем бы то ни было в Штатах. Задача одна – получить работу и жениться. В поезде, по пути из Падуи в Милан, они поссорились из-за того, что она не хотела ехать с ним сразу. Когда пришло время прощаться на Миланском вокзале, они поцеловались, но окончательно не помирились. Его мучило, что они так расстались.

Он отплыл в Америку на корабле из Генуи. Луз отправилась обратно в Порденоне, где открывался новый госпиталь. Там шли дожди, и ей было одиноко в городе, где квартировал целый батальон бойцов «Ардити». Коротая зиму в промозглом грязном городишке, майор – командир батальона соблазнил Луз, у которой никогда прежде не было любовника-итальянца, и в конце концов она написала в Штаты, что их любовь была всего лишь юношеским увлечением. Ей очень жаль, и она знает, что едва ли он поймет ее, но, быть может, когда-нибудь простит и будет ей благодарен, а она – совершенно неожиданно – выходит замуж весной. Она по-прежнему любит его, но теперь отдает себе отчет в том, что их любовь была лишь детским увлечением. Она надеется, что его ждет большое будущее, и безоговорочно верит в него. И она знает, что все это на благо им обоим.

Майор не женился на ней ни весной, ни в другое время года. Луз так и не получила ответа на свое письмо в Чикаго. А он вскоре подхватил гонорею от продавщицы универмага, расположенного в Лупе[19], когда развлекался с ней, катаясь в такси по Линкольн-парку.

Глава седьмая

Когда артиллерийский огонь разносил окопы у Фоссальты, он лежал плашмя и, обливаясь потом, молился: «Иисусе, выведи меня отсюда, прошу тебя, Иисусе. Спаси, спаси, спаси меня. Сделай, чтобы меня не убили, и я буду жить, как ты велишь. Я верю в тебя, я всем буду говорить, что только в тебя одного нужно верить. Спаси, спаси меня, Иисусе». Огонь передвинулся дальше по линии. Мы стали исправлять окоп, а наутро взошло солнце, и день был жаркий, и тихий, и радостный, и спокойный. На следующий вечер, вернувшись в Местре, он не сказал ни слова об Иисусе той девушке, с которой ушел наверх в «Вилла Росса». И никому никогда не говорил.

Дома

Кребс ушел на фронт из методистского колледжа в Канзасе. Есть фотография, на которой он стоит среди студентов-однокурсников, и все они в воротничках совершенно одинакового фасона и высоты.

В 1917 году он записался во флот и вернулся в Штаты только после того, как вторая дивизия была отозвана с Рейна летом 1919 года.

Есть фотография, на которой он и еще один капрал сняты где-то на Рейне с двумя немецкими девушками. Мундиры на Кребсе и его приятеле кажутся слишком узкими. Девушки некрасивы. Рейна на фотографии не видно.

К тому времени, когда Кребс вернулся в свой родной город в штате Оклахома, героев уже перестали чествовать. Он вернулся слишком поздно. Всем жителям города, которые побывали на войне, устраивали торжественную встречу. В этом было немало военной истерии. А теперь наступила реакция. Всем как будто казалось, что смешно возвращаться так поздно, через несколько лет после окончания войны.

Сначала Кребсу, побывавшему под Белло, Суассоном, в Шампани, Сен-Мийеле и в Аргоннском лесу, совсем не хотелось разговаривать о войне. Потом у него возникла потребность говорить, но никому уже не хотелось слушать. В городе до того наслушались рассказов о немецких зверствах, что действительные события уже не производили впечатления. Кребс понял, что нужно врать, для того чтобы тебя слушали. И, соврав дважды, почувствовал отвращение к войне и к разговорам о ней. Отвращение ко всему, которое он часто испытывал на фронте, снова овладело им оттого, что ему пришлось врать. То время, вспоминая о котором он чувствовал внутреннее спокойствие и ясность, то далекое время, когда он делал единственное, что подобает делать мужчине, делал легко и без принуждения, сначала утратило все, что было в нем ценного, а потом и само позабылось.

Врал он безобидно, приписывая себе то, что делали, видели и слышали другие, и выдавая за правду фантастические слухи, ходившие в солдатской среде. Но в бильярдной эти выдумки не имели успеха. Его знакомые, которые слышали обстоятельные рассказы о немецких женщинах, прикованных к пулеметам в Аргоннском лесу, как патриоты не интересовались неприкованными немецкими пулеметчиками и были равнодушны к его рассказам.

Кребсу стало противно преувеличивать и выдумывать, и когда он встречался с настоящим фронтовиком, то, поговорив с ним несколько минут в курительной на танцевальном вечере, впадал в привычный тон бывалого солдата среди других солдат: что на фронте он все время чувствовал только одно – непрестанный, тошнотворный страх. Так он потерял и последнее.

Лето шло к концу, и все это время он вставал поздно, ходил в библиотеку менять книги, завтракал дома, читал, сидя на крыльце, пока не надоест, а потом отправлялся в город провести самые жаркие часы в прохладной темноте бильярдной. Он любил играть на бильярде.

По вечерам он упражнялся на кларнете, гулял по городу, читал и ложился спать. Для двух младших сестер он все еще был героем. Мать стала бы подавать ему завтрак в постель, если бы он этого потребовал. Она часто входила к нему, когда он лежал в постели, и просила рассказать ей о войне, но слушала невнимательно. Отец его был неразговорчив.

До того как Кребс ушел на фронт, ему никогда не позволяли брать отцовский автомобиль. Отец его был агентом по продаже недвижимости, и ему каждую минуту могла понадобиться машина, чтобы везти клиентов за город для осмотра земельных участков. Машина всегда стояла перед зданием Первого национального банка, где на втором этаже помещалась контора его отца. И теперь, после войны, машина была все та же.

В городе ничего не изменилось, только девочки стали взрослыми девушками. Но они жили в таком сложном мире давно установившейся дружбы и мимолетных ссор, что у Кребса не хватало ни энергии, ни смелости войти в этот мир. Но смотреть на них он любил. Так много было красивых девушек! Почти все они были стриженые. Когда он уезжал, стрижеными ходили только маленькие девочки, а из девушек только самые бойкие. Все они носили джемперы и блузки с круглыми воротниками. Такова была мода. Он любил смотреть с крыльца, как они прохаживаются по другой стороне улицы. Он любил смотреть, как они гуляют в тени деревьев. Ему нравились круглые воротнички, выпущенные из-под джемперов. Ему нравились шелковые чулки и туфли без каблуков. Ему нравились стриженые волосы, нравилась их походка.

Когда он видел их в центре города, они не казались ему такими привлекательными. В греческой кондитерской они просто не нравились ему. В сущности, он в них не нуждался. Они были слишком сложны для него. Было тут и другое. Он смутно ощущал потребность в женщине. Ему нужна была женщина, но лень было ее добиваться. Он был не прочь иметь женщину, но не хотел долго добиваться ее. Не хотел никаких уловок и ухищрений. Он не хотел тратить время на ухаживание. Не хотел больше врать. Дело того не стоило.

Он не хотел себя связывать. Он больше не хотел себя связывать. Он хотел жить, не связывая себя ничем. Да и не так уж была ему нужна женщина. Армия приучила его жить без этого. Было принято делать вид, что не можешь обойтись без женщины. Почти все так говорили. Но это была неправда. Женщина была вовсе не нужна. Это и было самое смешное. Сначала человек хвастался тем, что женщины для него ничего не значат, что он никогда о них не думает, что они его не волнуют. Потом он хвастался, что не может обойтись без женщин, что он дня не может без них прожить, что он не может уснуть без женщины.

Все это было вранье. И то и другое было вранье. Женщина вовсе не нужна, пока не начнешь о ней думать. Он научился этому в армии. А тогда ее находишь, рано или поздно. Когда приходит время, женщина всегда найдется. И заботиться не надо. Рано или поздно оно само придет. Он научился этому в армии.

Теперь он был бы не прочь иметь женщину, но только так, чтоб она пришла к нему сама и чтоб не нужно было разговаривать. Но здесь все это было слишком сложно. Он знал, что не сможет проделывать все, что полагается. Дело того не стоило. Вот чем были хороши француженки и немки. Никаких этих разговоров. Много разговаривать было трудно, да оно и ни к чему. Все было очень просто и не мешало им оставаться друзьями. Он думал о Франции, а потом начал думать о Германии. В общем, Германия ему понравилась больше. Ему не хотелось уезжать из Германии. Не хотелось возвращаться домой. И все-таки он вернулся. И сидел на парадном крыльце.

Ему нравились девушки, которые прохаживались по другой стороне улицы. По внешности они нравились ему гораздо больше, чем француженки и немки, но мир, в котором они жили, был не тот мир, в котором жил он. Ему хотелось бы, чтоб с ним была одна из них. Но дело того не стоило. Они были так привлекательны. Ему нравился этот тип. Он волновал его. Но ему не хотелось тратить время на разговоры. Не так уж была ему нужна женщина. Дело того не стоило. Во всяком случае – не теперь, когда жизнь только начинала налаживаться.

Он сидел на ступеньках, читая книгу. Это была история войны, и он читал обо всех боях, в которых ему пришлось участвовать. До сих пор ему не попадалось книги интереснее этой. Он жалел, что в книге мало карт, и предвкушал то удовольствие, с которым прочтет все действительно хорошие книги о войне, когда они будут изданы с хорошими, подробными картами. Только теперь он узнавал о войне по-настоящему. Оказывается, он был хорошим солдатом. Это совсем другое дело.

Однажды утром, после того как он пробыл дома около месяца, мать вошла к нему в спальню и присела на кровать. Разгладив складки на переднике, она сказала:

– Вчера вечером я говорила с отцом, Гарольд. Он разрешил тебе брать машину по вечерам.

– Да? – сказал Кребс, еще не совсем проснувшись. – Брать машину?

– Отец давно предлагает, чтоб ты брал машину по вечерам, когда захочешь, но мы только вчера об этом уговорились.

– Верно, это ты его заставила, – сказал Кребс.

– Нет. Отец сам об этом заговорил.

– Да? Как же! Верно, это ты его заставила.

Кребс сел в постели.

– Ты сойдешь вниз к завтраку, Гарольд? – спросила мать.

– Как только оденусь, – ответил Кребс.

Мать вышла из комнаты, и ему было слышно, как что-то жарилось внизу, пока он умывался, брился и одевался, готовясь сойти в столовую. Пока он завтракал, сестра принесла почту.

– Здравствуй, Гарри! – сказала она. – Соня ты этакий! Ты бы уж совсем не вставал.

Кребс посмотрел на сестру. Он ее любил. Это была его любимица.

– Газета есть? – спросил он.

Она протянула ему «Канзас-Сити стар», и, разорвав коричневую бандероль, он отыскал страничку спорта. Развернув газету и прислонив ее к кувшину с водой, он придвинул к ней тарелку с кашей, чтобы можно было читать во время еды.

– Гарольд, – мать стояла в дверях кухни, – Гарольд, не изомни, пожалуйста, газету. Отец не станет читать измятую.

– Я не изомну, – сказал Кребс.

Сестра, усевшись за стол, смотрела, как он читает.

– Сегодня в школе мы играем в бейсбол, – сказала она. – Я буду подавать.

– Это хорошо, – сказал Кребс. – Ну, как там у вас в команде?

– Я подаю лучше многих мальчиков. Я им показала все, чему ты меня учил. Другие девочки играют неважно.

– Да? – сказал Кребс.

– Я всем говорю, что ты – мой поклонник. Ведь ты мой поклонник, Гарри?

– Ну еще бы.

– Разве брат не может ухаживать за сестрой только потому, что он брат?

– Не знаю.

– Как же ты не знаешь? Ведь ты мог бы ухаживать за мной, если бы я была взрослая?

– Ну да. Я и теперь твой поклонник.

– Правда, Гарри?

– Ну да.

– Ты меня любишь?

– Угу.

– И всегда будешь любить?

– Ну да.

– Ты пойдешь смотреть, как я играю?

– Может быть.

– Нет, Гарри, ты меня не любишь. Если бы ты меня любил, ты захотел бы посмотреть, как я играю.

Из кухни пришла мать Кребса. Она несла тарелку с яичницей и поджаренным салом и другую тарелку с гречневыми блинчиками.

– Поди к себе, Эллен, – сказала она. – Мне нужно поговорить с Гарольдом.

Она поставила перед Гарольдом яичницу с салом и принесла кувшин с кленовой патокой к блинчикам. Потом села за стол против Кребса.

– Может быть, ты оставишь газету на минутку, Гарольд? – сказала она.

Кребс положил газету на стол и разгладил ее.

– Ты еще не решил, что будешь делать, Гарольд? – спросила мать, снимая очки.

– Нет еще, – сказал Кребс.

– Тебе не кажется, что пора об этом подумать?

Мать не хотела его уколоть. Она казалась озабоченной.

– Я еще не думал, – сказал Кребс.

– Бог всем велит работать, – сказала мать. – В царстве Божием не должно быть лентяев.

– Я пока не в царстве Божием, – ответил Кребс.

– Все мы в царстве Божием.

Как всегда, Кребс чувствовал себя неловко и злился.

– Я так беспокоюсь за тебя, Гарольд, – продолжала мать. – Я знаю, каким ты подвергался искушениям. Я знаю, что мужчины слабы. Я еще не забыла, что рассказывал твой покойный дедушка, а мой отец, о гражданской войне, и всегда молилась за тебя. Я и сейчас целыми днями молюсь за тебя.

Кребс смотрел, как застывает свиное сало у него на тарелке.

– Отец тоже беспокоится, – продолжала она. – Ему кажется, что у тебя нет честолюбия, нет определенной цели в жизни. Чарли Симмонс тебе ровесник, а уже на хорошем месте и собирается жениться. Все молодые люди устраиваются, все хотят чего-нибудь добиться. Ты сам видишь, что такие, как Чарли Симмонс, уже вышли на дорогу и общество может гордиться ими.

Кребс молчал.

– Не гляди так, Гарольд, – сказала мать. – Ты знаешь, мы любим тебя, и я для твоей же пользы хочу поговорить с тобой. Отец не хочет стеснять твоей свободы. Он разрешает тебе брать машину. Если тебе захочется покатать какую-нибудь девушку из хорошей семьи, мы будем только рады. Тебе следует развлечься. Но нужно же искать работу, Гарольд. Отцу все равно, за какое бы дело ты ни взялся. Всякий труд почтенен, говорит он. Но с чего-нибудь надо же начинать. Он просил меня поговорить с тобой сегодня. Может быть, ты зашел бы к нему в контору?

– Это все? – спросил Кребс.

– Да. Разве ты не любишь свою мать, милый мой мальчик?

– Нет, не люблю, – сказал Кребс.

Мать смотрела на него через стол. Ее глаза блестели. На них навернулись слезы.

– Я никого не люблю, – сказал Кребс.

Это было безнадежно. Он не мог растолковать ей, не мог заставить ее понять. Глупо было говорить так. Он только огорчил мать. Он подошел к ней и взял ее за руку. Она плакала, закрыв лицо руками.

– Я не то хотел сказать. Я просто был раздражен, – сказал Кребс. – Я не хотел сказать, что я не люблю тебя…

Мать все плакала. Кребс обнял ее за плечи.

– Ты не веришь мне, мама?

Мать покачала головой.

– Ну, прошу тебя, мама. Прошу тебя, поверь мне.

– Хорошо, – сказала мать, всхлипывая, и взглянула на него. – Я верю тебе, Гарольд.

Кребс поцеловал ее в голову. Она прижалась к нему лицом.

– Я тебе мать, – сказала она. – Я носила тебя на руках, когда ты был совсем крошкой.

Кребс почувствовал тошноту и смутное отвращение.

– Я знаю, мамочка, – сказал он. – Я постараюсь быть тебе хорошим сыном.

– Может быть, ты станешь на колени и помолишься вместе со мной, Гарольд? – спросила мать.

Они стали на колени перед обеденным столом, и мать Кребса прочла молитву.

– А теперь помолись ты, Гарольд, – сказала она.

– Не могу, – ответил Кребс.

– Постарайся, Гарольд.

– Не могу.

– Хочешь, я помолюсь за тебя?

– Хорошо.

Мать помолилась за него, а потом они встали, и Кребс поцеловал мать и ушел из дому. Он так старался не осложнять свою жизнь. Однако все это нисколько его не тронуло. Ему стало жаль мать, и поэтому он солгал. Он поедет в Канзас-Сити, найдет себе работу, и тогда она успокоится. Перед отъездом придется, может быть, выдержать еще одну сцену. К отцу в контору он не пойдет. Избавится хоть от этого. Ему хочется, чтобы жизнь шла спокойно. Без этого просто нельзя. Во всяком случае, теперь с этим покончено. Он пойдет на школьный двор смотреть, как Эллен играет в бейсбол.

Глава восьмая

В два часа утра двое венгров забрались в табачную лавку на углу Пятнадцатой улицы и Гранд-авеню. Древитс и Бойл приехали туда в «Форде» из полицейского участка на Пятнадцатой улице. Грузовик венгров как раз выезжал задним ходом из тупичка. Бойл подстрелил сначала сидевшего в кабине, потом – того, который был в грузовике. Древитс испугался, когда увидел, что оба они убиты наповал.

– Стой, Джимми, – сказал он. – Что же ты наделал! Знаешь, какой теперь тарарам поднимется!

– Ворьё они или не ворьё? – сказал Бойл. – Итальяшки они или не итальяшки? Кто будет поднимать из-за них тарарам?

– Ну, может, на этот раз сойдет, – сказал Древитс, – но почем ты знал, что они итальяшки, когда стрелял в них?

– В итальяшек-то? – сказал Бойл. – Да я итальяшек за квартал вижу.

Революционер

В 1919-м он путешествовал по железным дорогам Италии, возя с собой кусок промасленной ткани, который получил в штаб-квартире партии. Надпись несмываемым карандашом гласила, что этот товарищ сильно пострадал от белых в Будапеште, и призывала других товарищей помогать ему всеми доступными способами. Он использовал эту тряпку вместо билета. Он был очень застенчив и молод, и бригады проводников передавали его друг другу. У него не было денег, и проводники кормили его позади стойки в станционных закусочных.

Он был в восторге от Италии. Прекрасная страна, говорил он. Люди такие добрые. Он побывал во многих городах, много гулял, повидал много картин. Купил репродукции Джотто, Мазаччо и Пьеро делла Франческа и носил их завернутыми в выпуск «Аванти». Мантенья ему не понравился.

Он явился в партийное отделение в Болонье, и я взял его с собой в Романью, где должен был встретиться с одним человеком. Поездка оказалась приятной. Стояло начало сентября, и в сельской местности царила благодать. Он был мадьяр, очень милый и очень застенчивый юноша. Люди Хорти ужасно с ним обращались. Он немного рассказал об этом. Несмотря на Венгрию, он верил в мировую революцию.

– А как дела у движения в Италии? – спросил он.

– Очень скверно, – ответил я.

– Но скоро станет лучше, – сказал он. – У вас здесь есть все. Это единственная страна, в которую все верят. С нее все и начнется.

Я промолчал.

В Болонье он попрощался с нами, прежде чем сесть на поезд до Милана. Из Милана он отправился в Аосту, откуда собирался через перевал добраться до Швейцарии. Я поговорил с ним о работах Мантеньи в Милане.

– Нет, – очень застенчиво ответил он. Мантенья ему не нравится.

Я дал ему список мест, где можно поесть в Милане, и адреса товарищей. Он поблагодарил меня, но мыслями уже был на перевале. Он очень хотел поспеть туда, пока держится хорошая погода. Он любил горы осенью. В Сьоне швейцарцы отправили его за решетку, и больше я о нем ничего не слышал.

Глава девятая

Первому матадору бык проткнул правую руку, и толпа гиканьем прогнала его с арены. Второй матадор поскользнулся, и бык пропорол ему живот, и он схватился одной рукой за рог, а другой зажимал рану, и бык грохнул его о барьер, и он выпустил рог и упал, а потом поднялся, шатаясь, как пьяный, и вырывался от людей, уносивших его, и кричал, чтобы ему дали шпагу, но потерял сознание. Вышел третий, совсем еще мальчик, и ему пришлось убивать пять быков, потому что больше трех матадоров не полагается, и перед последним быком он уже так устал, что никак не мог направить шпагу. Он едва двигал рукой. Он нацеливался пять раз, и толпа молчала, потому что бык был хороший и она ждала кто кого, и наконец нанес удар. Потом он сел на песок, и его стошнило, и его прикрыли плащом, а толпа ревела и швыряла на арену все, что попадалось под руку.

Мистер и миссис Эллиот

Мистер и миссис Эллиот очень старались иметь ребенка. Они старались, насколько у миссис Эллиот хватало сил. Старались в Бостоне, когда поженились, и на пароходе, во время переезда в Европу. На пароходе они старались не очень часто, потому что миссис Эллиот совсем разболелась. Ее мутило от качки, а когда ее мутило, то мутило так, как мутит всех южанок, то есть уроженок южной части Соединенных Штатов. Как все южанки, миссис Эллиот очень быстро расклеивалась от морской болезни, от того, что приходилось путешествовать ночью и слишком рано вставать по утрам. Многие пассажиры на пароходе были уверены, что она мать Эллиота. Другие, знавшие, что это муж и жена, думали, что она беременна. На самом деле ей просто было сорок лет. Ее возраст сразу дал себя знать, когда она начала путешествовать.

Она казалась много моложе, вернее – казалась женщиной без возраста, когда Эллиот женился на ней, после того как несколько недель за ней ухаживал, после того как долгое время ходил в ее кафе, до того как однажды вечером поцеловал ее.

Перед женитьбой Хьюберт Эллиот прошел курс юридических наук в Гарвардском университете и был оставлен при кафедре. Он был поэтом и имел около десяти тысяч долларов годового дохода. Он писал очень длинные стихотворения, и очень быстро. Ему было двадцать пять лет, и он ни разу не спал с женщиной до того, как женился на миссис Эллиот. Он хотел остаться чистым, чтобы принести своей жене ту же душевную и телесную чистоту, какую ожидал найти в ней. Про себя он называл это – вести нравственную жизнь. Он несколько раз был влюблен до того, как поцеловал миссис Эллиот, и рано или поздно сообщал каждой девушке, что до сих пор хранит целомудрие. После этого почти все они переставали им интересоваться. Его поражало и прямо-таки приводило в ужас, как это девушки решались на помолвку и даже на брак с мужчинами, зная, какому разврату они предавались до женитьбы. Однажды он попробовал отговорить знакомую девушку от брака с человеком, который, как он знал почти наверняка, вел распутный образ жизни в студенческие годы, и это привело к очень неприятному инциденту.

Миссис Эллиот звали Корнелия. Она захотела, чтобы он называл ее Калютина, как ее прозвали на Юге, в семье. Его мать расплакалась, когда он после свадьбы привез Корнелию к ней в гости, но, узнав, что они будут жить за границей, сразу повеселела.

Когда он сообщил Корнелии, что оставался невинным в ожидании ее, она сказала: «Мой милый, дорогой мальчик» – и обняла его крепче обычного. Корнелия тоже была невинна. «Поцелуй меня так еще раз», – сказала она.

Хьюберт объяснил ей, что об этом способе целоваться ему рассказал один приятель. Он был в восторге от своего открытия, и они совершенствовали его, насколько было возможно. Иногда, после того как они долго целовались, Корнелия просила его еще раз повторить ей, что он действительно оставался невинным в ожидании ее. Это признание неизменно придавало ей сил.

Сначала Хьюберту не приходило в голову жениться на Корнелии. Он никогда не думал о ней как о женщине. Они были просто друзьями; а потом как-то вечером они танцевали под граммофон в маленькой комнате позади кафе, пока за кассой сидела ее подруга, и она посмотрела ему в глаза, и он поцеловал ее. Он так и не мог потом припомнить, когда именно было решено, что они поженятся. Но они поженились.

Ночь после свадьбы они провели в Бостоне, в отеле. Оба ожидали большего, но в конце концов Корнелия уснула. Хьюберт не мог уснуть и несколько раз вставал и ходил взад и вперед по коридору отеля в новом егеровском халате, который он купил для свадебного путешествия. Он смотрел на бесконечные пары ботинок – маленьких туфель и больших штиблет, – выставленных за двери номеров. От этого сердце у него забилось, и он поспешил к себе в номер, но Корнелия спала. Ему не захотелось будить ее, и скоро все снова пришло в порядок, и он мирно заснул.

На следующий день они были с визитом у его матери, а еще через день отплыли в Европу. Теперь они имели возможность подумать о ребенке, но Корнелия не особенно часто была расположена к этому, хотя они желали ребенка больше всего на свете. Они высадились в Шербуре и приехали в Париж. В Париже они тоже старались иметь ребенка. Потом они решили поехать в Дижон, где открылся летний университет и куда поехали многие из тех, кто был с ними на пароходе. В Дижоне, как выяснилось, нечего было делать. Впрочем, Хьюберт писал очень много стихов, а Корнелия печатала их на машинке. Все стихи были очень длинные. Он очень строго относился к опечаткам и заставлял ее переписывать заново целую страницу, если на ней была хоть одна опечатка. Она часто плакала, и до отъезда из Дижона они несколько раз старались иметь ребенка.

Они вернулись в Париж, и многие из их знакомых по пароходу тоже вернулись туда. Дижон им надоел, к тому же они теперь получили возможность рассказывать, что, окончив курс в Гарвардском, или в Колумбийском, или в Уобашском университете, они слушали лекции в Дижоне, департамент Кот-д’Ор. Многие из них предпочли бы поехать в Лангедок, Монпелье или Перпиньян, если только там есть университеты. Но все это слишком далеко. Дижон всего в четырех с половиной часах езды от Парижа, и в поезде есть вагон-ресторан.

Так и случилось, что все они несколько дней ходили в кафе «Дю Дом», избегая показываться в «Ротонде» напротив, потому что там всегда полно иностранцев, а потом Эллиоты, по объявлению в «Нью-Йорк геральд», сняли château[20] в Турени. Эллиот успел приобрести много друзей, восхищавшихся его стихами, а миссис Эллиот уговорила его выписать из Бостона ее подругу, которая работала с нею в кафе. С приездом подруги миссис Эллиот заметно повеселела, и они не раз всплакнули вдвоем. Подруга была на несколько лет старше Корнелии и называла ее «крошка». Она тоже была южанка родом, из очень старинной семьи.

Они трое и еще несколько друзей Эллиота, называвших его Хьюби, поехали вместе в туреньский château. Турень оказалась плоской, жаркой равниной, очень напоминавшей Канзас. У Эллиота к этому времени накопилось стихов почти на целый томик. Он собирался выпустить его в Бостоне и уже послал издателю чек и заключил с ним договор.

Скоро друзья один за другим потянулись в Париж. Турень не оправдала надежд, которые на нее возлагали. Через некоторое время все друзья уехали в приморский курорт близ Трувиля с одним молодым поэтом, богатым и холостым. Там все они были очень счастливы.

Эллиот остался в туреньском château, потому что он снял его на все лето. Они с миссис Эллиот очень старались иметь ребенка, когда спали в большой жаркой спальне на большой жесткой кровати. Миссис Эллиот училась писать на машинке по слепой системе, и оказалось, что хотя писать так быстрее, но опечаток получается больше. Почти все рукописи теперь переписывала подруга. Она работала очень аккуратно и быстро, и это занятие, видимо, доставляло ей удовольствие.

Эллиот стал пить много белого вина и перебрался в отдельную спальню. По ночам он писал стихи, и утром вид у него бывал утомленный. Миссис Эллиот и ее подруга теперь спали вместе на большой средневековой кровати. Они всласть поплакали вдвоем. Вечером они все вместе обедали в саду под платаном; дул горячий вечерний ветер, Эллиот пил белое вино, миссис Эллиот и подруга разговаривали, и все они были вполне счастливы.

Глава десятая

Белого коня хлестали по ногам, пока он не поднялся на колени. Пикадор расправил стремена, подтянул подпругу и вскочил в седло. Внутренности коня висели голубым клубком и болтались взад и вперед, когда он пустился галопом, подгоняемый моно, которые хлестали его сзади прутьями по ногам. Судорожным галопом он проскакал вдоль барьера. Потом сразу остановился, и один из моно взял его под уздцы и повел вперед. Пикадор вонзил шпоры, пригнулся и погрозил быку пикой. Кровь била струей из раны между передними ногами коня. Он дрожал и шатался. Бык никак не мог решить, стоит ли ему нападать.

Кошка под дождем

В отеле было только двое американцев. Никого из тех, с кем встречались на лестнице, покидая номер или возвращаясь в него, они не знали. Их комната располагалась на третьем этаже и выходила окнами на море. Из окон был виден также городской парк и памятник воинам. В парке росли большие пальмы и стояли зеленые скамейки. В хорошую погоду там всегда можно было увидеть какого-нибудь художника с мольбертом. Художникам нравилось, как росли пальмы, и нравились яркие фасады отелей, обращенные к парку и морю. Итальянцы приезжали издалека посмотреть на военный монумент. Он был сделан из бронзы и блестел под дождем. Как раз шел дождь. Дождевые капли стекали с пальмовых листьев. На гравиевых дорожках вода стояла в лужицах. В пелене дождя длинная кромка моря преломлялась, то отступая от берега, то возвращаясь. Все машины разъехались с площади перед монументом. На противоположной стороне в дверях кафе скучал официант, глядя на пустую площадь.

Американка стояла у окна и смотрела на улицу. Прямо внизу, под одним из зеленых столиков, с которых струилась вода, свернувшись, пряталась кошка. Кошка старалась сжаться как можно плотнее, чтобы уберечься от капель.

– Спущусь заберу киску, – сказала американка.

– Давай я спущусь, – отозвался с кровати муж.

– Не надо, я сама. Бедная кошечка, как она старается не намокнуть.

Муж не отрывался от книги, полулежа головой к окну на высоко подоткнутых подушках.

– Смотри сама не промокни, – сказал он.

Женщина спустилась по лестнице, хозяин гостиницы встал и поклонился ей, когда она проходила через вестибюль. Его конторка находилась в дальнем конце вестибюля. Хозяин был старым и очень высоким.

– Il piove[21], – сказала американка. Ей был симпатичен хозяин отеля.

– Si, si, signora, brutto tempo[22]. Очень плохая погода.

Он стоял за своей конторкой в дальнем конце тускло освещенного вестибюля. Американке он нравился. Ей нравилась искренняя серьезность, с какой он выслушивал любые жалобы. Ей нравилось его чувство собственного достоинства. Ей нравилась его несуетная услужливость. Ей нравилось, как он осознает себя хозяином в гостинице. Ей нравились массивное лицо старика и его крупные руки.

Размышляя об этом, она открыла дверь и высунулась наружу. Дождь усилился. Мужчина в прорезиненном плаще направлялся в кафе через безлюдную площадь. Кошка должна была быть где-то поблизости справа. Вероятно, до нее можно дойти, прячась под карнизом. Пока американка стояла в дверях, над ее головой раскрылся зонтик. Это была горничная, убиравшая их номер.

– Чтобы вы не промокли, – с улыбкой сказала она по-итальянски. Несомненно, ее послал хозяин.

Под зонтом, который держала над ней горничная, американка пошла по гравиевой дорожке, пока не очутилась под окном своего номера. Стол стоял на месте, вымытый дождем, ярко-зеленый, но кошка исчезла. Американка вдруг очень расстроилась. Горничная взглянула на нее.

– Ha perduto qualque cosa, signora?[23]

– Здесь была кошка, – сказала молодая американка.

– Кошка?

– Si, il gatto[24].

– Кошка? – Горничная рассмеялась. – Кошка под дождем?

– Да, – сказала американка, – вот под этим столом. – И добавила: – О, я так хотела ее взять. Мне хотелось киску.

Поскольку она говорила по-английски, лицо горничной напряглось.

– Пойдемте, синьора, – сказала она. – Лучше вернуться в дом. Вы промокнете.

– Да, пожалуй, – сказала американка.

Они прошли обратно по гравиевой дорожке и вошли в дом. Горничная задержалась на пороге, чтобы сложить зонтик. Когда американка проходила по вестибюлю, padrone[25] поклонился ей из-за конторки. Какой-то маленький плотный комок сжался у нее внутри. Под взглядом хозяина она почувствовала себя совсем маленькой, но в то же время по-настоящему значительной. На миг она испытала ощущение собственной величайшей значимости. Она прошла вверх по лестнице и открыла дверь своего номера. Джордж по-прежнему читал, лежа на кровати.

– Принесла кошку? – спросил он, откладывая книгу.

– Она ушла.

– Интересно, куда? – сказал он, давая глазам отдых от чтения.

Она села на край кровати.

– Я так хотела ее взять, – сказала она. – Не знаю, почему мне так этого хотелось. Хотелось эту бедную киску. Невесело несчастной кошке под дождем.

Джордж уже снова был погружен в чтение.

Она прошла к туалетному столику и села перед зеркалом, разглядывая себя в нем с помощью другого, ручного зеркальца. Она изучила себя в профиль, сначала слева, потом справа. Потом стала внимательно рассматривать затылок и шею.

– Тебе не кажется, что мне бы пошли длинные волосы, может, отпустить? – спросила она, снова вглядываясь в свой профиль.

Джордж поднял голову и посмотрел на ее затылок, остриженный коротко, как у мальчика.

– Мне нравится так, как сейчас.

– А мне надоело, – сказала она. – Мне так надоело выглядеть, как мальчишка.

Джордж, не вставая с кровати, переменил позу. Он не сводил с нее взгляда с тех пор, как она начала говорить.

– Ты сегодня чертовски мило выглядишь, – сказал он.

Она положила зеркальце на столик, прошла к окну и посмотрела наружу. Темнело.

– Хочу гладко стянуть волосы на затылке и собрать в узел, чтобы чувствовать их тяжесть, – сказала она. – Хочу, чтобы на коленях у меня сидела кошечка и мурлыкала, когда я ее глажу.

– Гм, – отозвался с кровати Джордж.

– И хочу есть за столом, сервированным моим собственным серебром, и чтобы горели свечи. И хочу, чтобы была весна и чтобы я сидела перед зеркалом и расчесывала свои длинные распущенные волосы, и хочу кошечку, и хочу новое платье.

– Слушай, помолчи, возьми лучше что-нибудь почитай, – сказал Джордж. Он снова углубился в чтение.

Его жена смотрела в окно. Было уже почти темно, и в пальмах по-прежнему шелестел дождь.

– Во всяком случае, я хочу кошку, – сказала она. – Хочу кошку. Хочу кошку прямо сейчас. Если уж нельзя иметь длинные волосы и нельзя, чтобы стало весело, то уж кошку-то по крайней мере можно?

Джордж ее не слушал. Он читал книгу. Его жена смотрела на площадь, где начали зажигаться фонари.

Кто-то постучал в дверь.

– Avanti[26], – сказал Джордж, оторвавшись от книги.

На пороге стояла горничная. Она прижимала к себе огромную пеструю кошку, которая покорно свисала с ее рук.

– Простите, – сказала она. – Хозяин велел отнести это синьоре.

Глава одиннадцатая

Толпа кричала не переставая и со свистом и гиканьем бросала на арену корки хлеба, фляги, подушки. В конце концов бык устал от стольких неточных ударов, согнул колени и лег на песок, и один из куадрильи наклонился над ним и убил его ударом пунтильо. Толпа бросилась через барьер и окружила матадора, и два человека схватили его и держали, и кто-то отрезал ему косичку и размахивал ею, а потом один из мальчишек схватил ее и убежал. Вечером я видел матадора в кафе. Он был маленького роста, с темным лицом, и он был совершенно пьян. Он говорил: «В конце концов, со всяким может случиться. Ведь я не какая-нибудь знаменитость».

Не в сезон

За четыре лиры, что заработал, вскопав землю в гостиничном саду, Педуцци напился. Увидев молодого человека, идущего по тропинке, он посекретничал с ним. Молодой человек сказал, что еще не ел, но охотно пойдет с ним, как только позавтракает. Минут через сорок – час.

В погребке у моста Педуцци налили в долг еще три стаканчика граппы, уж очень уверенно и загадочно он говорил о предстоящей ему сегодня работе. День был ветреный, солнце то выглядывало из-за облаков, то пряталось снова, и начинал накрапывать дождь. Прекрасный день для ловли форели.

Молодой человек вышел из отеля и спросил насчет удочек. Надо ли, чтобы его жена с удочками держалась позади?

– Да, – сказал Педуцци, – пусть следует в отдалении.

Молодой человек вернулся в отель и поговорил с женой. Потом они с Педуцци двинулись по дороге. На плече у молодого человека висела холщовая сумка. Педуцци видел, как женщина в горных ботинках и синем берете, такая же молодая на вид, как ее муж, направилась за ними, неся в каждой руке по разобранной удочке. Педуцци не понравилось, что она идет так далеко позади.

– Синьорина, – позвал он, подмигнув молодому человеку, – идите сюда, пойдем вместе. Синьора, ближе, пойдемте рядом.

Педуцци хотелось, чтобы они втроем прошли по главной улице Кортины.

Женщина с весьма угрюмым видом продолжала держаться поодаль.

– Синьорина, – ласково позвал Педуцци, – идите к нам.

Молодой человек оглянулся и что-то крикнул жене. Та ускорила шаг и нагнала их.

Всех, кто встречался на пути, пока они шли по главной улице, Педуцци церемонно приветствовал.

– Buon’ di, Arturo! – Он слегка касался шляпы пальцами.

Банковский служащий уставился на него из дверей кафе, где собирались фашисты. Точно так же глазели на троицу люди, по трое-четверо стоявшие перед дверями магазинов. Рабочие в покрытых строительной пылью спецовках, трудившиеся на закладке нового отеля, проводили их взглядами. Никто с ними не заговорил, не подал никакого знака, кроме городского попрошайки, тощего старика со слипшейся от слюны бородой, который приподнял шляпу, когда они проходили мимо.

Педуцци остановился у витрины винного магазина и достал из внутреннего кармана затрепанной шинели пустую бутылку из-под граппы.

– Немного винца, глоток марсалы для синьоры, самую малость чего-нибудь выпить. – Он размахивал пустой бутылкой. Замечательный выдался день. – Марсалы… Вы любите марсалу, синьорина? Чуточку марсалы, а?

Женщина продолжала хмуриться.

– Ты еще пожалеешь, что с ним связался, – сказала она. – Я ни слова не понимаю из того, что он лопочет. Он же пьян, ты что, не видишь?

Молодой человек делал вид, что не слышит Педуцци. Черт, далась ему эта марсала, думал он. Кажется, это то, что обожает Макс Бирбом.

– Geld[27]. – Педуцци от нетерпения дернул молодого человека за рукав. – Лиры.

Он улыбался, чтобы не показаться излишне назойливым, но был твердо намерен заставить молодого человека действовать.

Молодой человек достал бумажник и выдал ему банкноту в десять лир. Педуцци взбежал на крыльцо «Фирменного магазина отечественных и импортных вин». Дверь оказалась заперта.

– Они открываются в два, – презрительно бросил какой-то прохожий. Педуцци спустился обратно по ступенькам. Он чувствовал себя обиженным. Ладно, сказал он, достанем в «Конкордии».

Шествуя рядом, плечом к плечу, они отправились в «Конкордию». На крыльце «Конкордии», где штабелем были сложены ржавые полозья, молодой человек спросил:

– Was wollen sie?[28]

Педуцци вернул ему многажды сложенную десятилировую банкноту.

– Ничего, – сказал он. – Вернее, чего угодно. – Он был растерян. – Может, марсалы? Не знаю даже. Марсалы, наверно…

Дверь «Конкордии» закрылась за молодым человеком и его женой.

– Три марсалы, – сказал молодой человек стоявшей за прилавком девушке.

– Вы хотите сказать – две? – уточнила та.

– Нет, – сказал он, – три, одну – для vecchio[29].

– Ах, для vecchio, – рассмеялась она, доставая бутылку. Она налила в три стаканчика мутную на вид жидкость. Жена молодого человека сидела за столиком у стены, вдоль которой на рейках были развешаны газеты. Молодой человек поставил перед ней один стаканчик.

– Выпей-ка ты тоже, – сказал он. – Может, повеселеешь.

Женщина продолжала сидеть, уставившись теперь на стакан. Молодой человек вынес третий стакан Педуцци, но не увидел его.

– Не знаю, куда он делся, – сказал он, вернувшись в кондитерскую с полным стаканом.

– Ему нужно кварту этого пойла, – сказала жена.

– Сколько стоит четверть литра? – спросил продавщицу молодой человек.

– Белого? Одна лира.

– Нет, марсалы. И это туда же влейте, – сказал он, передавая ей свой стаканчик и тот, что предназначался Педуцци. Девушка отмерила через воронку четверть литра. – И бутылку, мы возьмем это с собой, – сказал молодой человек.

Девушка пошла искать бутылку. Все это ее забавляло.

– Мне очень жаль, что у тебя такое поганое настроение, Тайни, – сказал он. – Прости, что завел за завтраком тот разговор. Просто мы по-разному смотрим на одни и те же вещи.

– Не важно, – сказала она. – Мне это безразлично.

– Тебе не холодно? – спросил он. – Надо было надеть еще один свитер.

– На мне и так уже три.

Девушка вернулась с очень узкой коричневой бутылкой и перелила в нее марсалу. Молодой человек дал ей еще пять лир, и они вышли. Продавщица была приятно удивлена. Педуцци с удочками в руках прогуливался взад-вперед в дальнем конце улицы, где было не так ветрено.

– Пошли, – сказал он. – Я понесу удочки. Не беда, если кто увидит. Нас никто не тронет. Тут, в Кортине, меня никто не тронет. Я всех знаю в municipio[30]. Я ведь был солдатом. Здесь, в городе, меня все любят. Я торгую лягушками. Что с того, что рыбная ловля запрещена? Ерунда. Наплевать. Никаких проблем. Говорю же вам, форель здесь крупная и ее полно.

Они спускались к реке по склону холма. Город остался у них за спиной. Солнце снова скрылось, моросил дождь.

– Вон, – сказал Педуцци, указывая на девушку, стоявшую в дверях дома, мимо которого они проходили, – это meine Tochter[31].

– Его доктор? – переспросила жена молодого человека. – Он что, собирается познакомить нас со своим доктором?

– Он сказал: дочь, – пояснил муж.

Девушка, как только Педуцци показал на нее пальцем, вошла в дом.

Спустившись с холма, они пересекли поле и пошли вдоль берега. Педуцци тараторил без умолку, то и дело многозначительно подмигивая. Пока они шли так, рядом, ветер доносил до женщины запах перегара изо рта Педуцци. Однажды он даже ткнул ее локтем в бок. Он говорил то на диалекте д’Ампеццо, то переходил на тирольский немецкий, поскольку не мог сообразить, который из них молодой человек и его жена понимают лучше. Но после того, как молодой человек сказал: «Ja, Ja»[32], решил остановиться на тирольском. Молодой человек и его жена ничего не понимали.

– Каждая собака в городе видела нас с этими удочками. Возможно, за нами уже следует рыбоохранная полиция. Зря мы в это впутались. К тому же старый дурак в стельку пьян.

– А вернуться назад у тебя, конечно, духу не хватает, – сказала жена. – Ты уж пойдешь теперь до конца.

– Почему бы тебе не вернуться одной? Возвращайся, Тайни.

– Нет уж, я останусь с тобой. По крайней мере, если тебя посадят, будем сидеть вместе.

Они круто свернули к воде, и Педуцци остановился, его шинель развевалась на ветру, он указывал рукой на воду. Вода была бурой и мутной. Справа на берегу лежала куча мусора.

– Повторите по-итальянски, – сказал молодой человек.

– Un’ mezz’ ora. Piu d’un’ mezz’ ora[33].

– Он говорит, что идти еще полчаса, не меньше. Возвращайся, Тайни. Ты и так уже замерзла на этом ветру. Все равно день испорчен, удовольствия в любом случае не предвидится.

– Ладно, – сказала она и начала карабкаться вверх по заросшему травой крутому берегу.

Педуцци был уже внизу, у самой воды, и заметил женщину лишь тогда, когда она переваливала за гребень холма.

– Фрау! – закричал он. – Фрау! Фройляйн! Не уходите.

Женщина скрылась за холмом.

– Ушла! – сказал Педуцци. Он был огорчен.

Сняв резинки, стягивавшие детали, он начал собирать одну из удочек.

– Вы же сказали, что идти еще полчаса.

– Ну да. Там, в получасе ходьбы, хорошо. Но и здесь неплохо.

– В самом деле?

– Разумеется. И тут хорошо, и там хорошо.

Молодой человек уселся на землю, собрал другую удочку, приладил катушку и протянул леску через петли. Он чувствовал себя не в своей тарелке, опасаясь, что в любую минуту может появиться егерь или из города нагрянет отряд местных жителей. Поверх холма он видел городские строения и колокольню. Он открыл ящичек со снастями. Педуцци перегнулся, засунул в него свои расплющенные загрубелые пальцы – большой и указательный – и стал рыться ими во влажных поводках для снасти.

– А грузило есть?

– Нет.

– Ну как же так? – взволнованно сказал Педуцци. – Надо иметь грузило. Piombo[34]. Маленький кусочек piombo. Вот тут, как раз над крючком, иначе наживка будет плавать на поверхности. Вы должны иметь его. Просто маленький кусочек piombo.

– А у вас есть?

– Нет. – Он лихорадочно шарил по карманам шинели, ощупывая мусор, застрявший в подкладке. – Нету, ни кусочка. А без piombo никак.

– Значит, удить нельзя, – сказал молодой человек и принялся разбирать удочку, наматывая леску обратно на катушку. – Что ж, достанем piombo и порыбачим завтра.

– Но послушайте, caro, у вас должен быть piombo, без него никак нельзя, леска будет плавать на поверхности. – Столь многообещающе для Педуцци начавшийся день меркнул прямо на его глазах. – У вас должен быть piombo. Хватит и крохотного кусочка. Снасти у вас чистенькие, новенькие, а грузила нет. Знал бы – я бы принес. Так вы же сказали, что у вас все есть.

Молодой человек смотрел на реку, обесцвеченную талой водой.

– Ничего, – повторил он, – раздобудем piombo и порыбачим завтра.

– Утром? Скажите, во сколько?

– В семь.

Проглянуло солнце. Было тепло и приятно. Молодой человек почувствовал облегчение. Он больше не нарушал закон. Усевшись на берегу, он достал из кармана бутылку марсалы и протянул ее Педуцци. Педуцци отпил и вернул бутылку. Молодой человек сделал глоток и снова отдал бутылку Педуцци. Педуцци – ему.

– Пейте, – сказал он. – Это ваша марсала.

Сделав еще глоток, молодой человек отдал бутылку Педуцци. Тот все время пристально наблюдал за ней. Быстро схватив бутылку, он запрокинул голову и стал пить не отрываясь. Седые волосики в складках шеи при каждом глотке двигались взад-вперед, глаза были устремлены на донышко узкой коричневой бутылки. Он выпил все. Пока он пил, светило солнце. Все было прекрасно. В конце концов день таки удался. Чудесный день.

– Senta, caro![35] Значит, завтра в семь утра? – Он несколько раз назвал молодого человека «caro» – и ничего, сошло. Отличная была марсала. Глаза у Педуцци блестели. Впереди было еще много таких дней. А начнется все завтра, в семь утра.

Они стали подниматься по склону, направляясь обратно в город. Молодой человек шагал первым. Он ушел уже далеко вперед и был почти на вершине холма. Педуцци окликнул его:

– Послушайте, caro, не пожалуете ли пять лир за услуги?

– Сегодняшние? – хмуро спросил молодой человек.

– Нет, не за сегодняшние. Дайте сегодня – за завтра. Я обеспечу на завтра все, что нужно. Pane, salami, formaggio[36] – хорошую еду для всех нас. Для вас, для меня, для синьоры. И наживку – мальков, не только червей. Может, и марсалы немного раздобуду. И все за пять лир. Всего пять лир, синьор, а? Пожалуйста.

Молодой человек порылся в бумажнике и достал банкноту в две лиры и две – по одной.

– Благодарю вас, caro. Благодарю вас, – сказал Педуцци тем тоном, каким один член Карлтон-клуба благодарит другого за переданную «Morning Post». Вот это жизнь! Хватит ему ковырять вилами мерзлый навоз в гостиничном саду.

– До утра, caro! Ровно в семь, – сказал он, похлопав молодого человека по спине. – Без опозданий.

– Возможно, я не приду, – сказал молодой человек, засовывая бумажник обратно в карман.

– Как? – сказал Педуцци. – У меня же будут мальки, синьор. Колбаса и все такое прочее. Вы, я и синьора. Втроем.

– Возможно, я не приду, – повторил молодой человек. – Скорее всего – нет. Загляните в контору отеля, я предупрежу padrone[37].

Глава двенадцатая

Если это происходило близко от барьера и против вашего места на трибуне, то хорошо было видно, как Виляльта дразнит быка и вызывает его, и когда бык кидался, Виляльта, не трогаясь с места, отклонялся назад, точно дуб под ударом ветра, плотно сдвинув ноги, низко опустив мулету и отводя шпагу за спину. Потом он кричал на быка, хлопал перед ним мулетой и снова, когда бык кидался, не трогаясь с места, поднимал мулету и, отклонившись назад, описывал мулетой дугу, и каждый раз толпа ревела от восторга.

Когда наступало время для последнего удара, все происходило в одно мгновение. Разъяренный бык, стоя прямо против Виляльты, не спускал с него глаз. Виляльта одним движением выхватывал шпагу из складок мулеты и, направив ее, кричал быку: «Topo! Торо!» – и бык кидался, и Виляльта кидался, и на один миг они сливались воедино. Виляльта сливался с быком, и все было кончено. Виляльта опять стоял прямо, и красная рукоятка шпаги торчала между лопатками быка. Виляльта поднимал руку, приветствуя толпу, а бык не спускал с него глаз, ревел, захлебываясь кровью, и ноги его подгибались.

Кросс по снегу

Фуникулер еще раз дернулся и остановился. Он не мог идти дальше, путь был сплошь занесен снегом. Ветер начисто подмел открытый склон горы, и поверхность снега смерзлась в оледенелый наст. Ник в багажном вагоне натер свои лыжи, сунул носки башмаков в металлические скобы и застегнул крепление. Он боком прыгнул из вагона на твердый наст, выровнял лыжи и, согнувшись и волоча палки, понесся вниз по скату.

Впереди на белом просторе мелькал Джордж, то исчезая, то появляясь и снова исчезая из виду. Когда, внезапно попав на крутой изгиб склона, Ник стремительно полетел вниз, в его сознании не осталось ничего, кроме чудесного ощущения быстроты и полета. Он въехал на небольшой бугор, а потом снег начал убегать из-под его лыж, и он понесся вниз, вниз, быстрей, быстрей, по последнему крутому спуску. Согнувшись, почти сидя на лыжах, стараясь, чтобы центр тяжести пришелся как можно ниже, он мчался в туче снега, словно в песчаном вихре, и чувствовал, что скорость слишком велика. Но он не замедлил хода. Он не сдаст и удержится. Потом он попал на рыхлый снег, оставленный ветром в выемке горы, не удержался и, гремя лыжами, полетел кубарем, точно подстреленный кролик, потом зарылся в сугроб, ноги накрест, лыжи торчком, набрав полные уши и ноздри снега.

Джордж стоял немного ниже, ладонями сбивая снег со своей куртки.

– Высокий класс, Ник! – крикнул он. – Это чертова выемка виновата. Она и меня подвела.

– А как там, дальше? – Ник, лежа на спине, выровнял лыжи и встал.

– Нужно все время забирать влево. Спуск хороший, крутой. Внизу сделаешь христианию – там изгородь.

– Подожди минутку, съедем вместе.

– Нет, ты ступай вперед. Я люблю смотреть, как ты съезжаешь.

Ник Адамс проехал мимо Джорджа, – на его широких плечах и светлых волосах осталось немного снегу, – потом лыжи Ника заскользили, и он ухнул вниз, окутанный свистящей снежной пылью, взлетая и падая, вверх, вниз по волнистому склону. Он все время забирал влево, и к концу, когда он летел прямо на изгородь, плотно сжав колени и изогнув туловище, он, в туче снега, сделал крутой поворот вправо и, сбавляя ход, проехал между склоном горы и проволочной изгородью.

Он взглянул вверх. Джордж съезжал, готовясь к повороту телемарк, выдвинув вперед согнутую в колене ногу и волоча другую; палки висели, словно тонкие ножки насекомого, и, задевая снег, взбивали комочки снежного пуха; и наконец, почти скрытый тучами снега, скорчившись, выбросив одну ногу вперед, вытянув другую назад, отклонив туловище влево, он описал четкую красивую кривую, подчеркивая ее блестящими остриями палок.

– Я не решился на христианию, – сказал Джордж. – Слишком глубокий снег. А ты отлично съехал.

– С моей ногой нельзя делать телемарк, – сказал Ник.

Ник лыжей прижал верхнюю проволоку, и Джордж проехал через изгородь. Ник вслед за ним выехал на дорогу. Они шли, слегка согнув колени, по дороге, проложенной в сосновом бору. Здесь возили лес, и накатанный полозьями лед был в оранжевых и табачно-желтых пятнах от конской мочи. Лыжники держались полосы снега на обочине. Дорога круто спускалась к ручью и затем почти отвесно поднималась в гору. Сквозь деревья им виден был длинный облезлый дом с широкими стрехами. Издали он выглядел сплошь блекло-желтым. Вблизи оконные рамы оказались зелеными. Краска лупилась. Ник палкой расстегнул зажим и сбросил лыжи.

– Лучше понесем их, – сказал он.

Он стал карабкаться по крутой дорожке с лыжами на плече, пробивая ледяную кору шипами каблука. Он слышал за спиной дыхание Джорджа и треск льда под его каблуками. Они прислонили лыжи к стене гостиницы, обмахнули друг другу штаны, потоптались, стряхивая с башмаков снег, и вошли в дом.

Внутри было почти темно. В углу комнаты поблескивала большая изразцовая печь. Потолок был низкий. Вдоль стен стояли гладкие деревянные скамьи и темные, в винных пятнах, столы. У самой печки, покуривая трубку, потягивая мутное молодое вино, сидели два швейцарца. Лыжники сняли куртки и сели у стены по другую сторону печки. Голос, певший в соседней комнате, умолк, и в комнату вошла служанка в синем переднике и спросила, что им подать.

– Бутылку сионского, – сказал Ник. – Согласен, Джорджи?

– Можно, – сказал Джордж. – В этом ты больше понимаешь. Я всякое вино люблю.

Служанка вышла.

– Нет ничего лучше лыж, правда? – сказал Ник. – Знаешь это ощущение, когда начинаешь съезжать по длинному спуску.

– Да! – сказал Джордж. – Так хорошо, что и сказать нельзя.

Служанка принесла вино, и они никак не могли откупорить бутылку. Наконец Ник вытащил пробку. Служанка вышла, и они услышали, как она в соседней комнате запела по-немецки.

– Кусочки пробки попали. Ну, не беда, – сказал Ник.

– Как ты думаешь, есть у них какое-нибудь печенье?

– Сейчас спросим.

Служанка вошла, и Ник заметил, что у нее под передником обрисовывается круглый живот. «Странно, – подумал он, – как это я сразу не обратил внимания, когда она вошла».

– Что это вы поете? – спросил он.

– Это из оперы, из немецкой оперы. – Она явно не желала продолжать разговор. – У нас есть яблочная слойка, если хотите.

– Не очень-то она любезна, – сказал Джордж.

– Что ж ты хочешь? Она нас не знает и, наверно, подумала, что мы хотим посмеяться над ее пением. Она, должно быть, оттуда, где говорят по-немецки, и она стесняется, что она здесь. Да тут еще беременность, а она не замужем, вот и стесняется.

– Откуда ты знаешь, что она не замужем?

– Кольца нет. Да здесь ни одна девушка не выходит замуж, пока не пройдет через это.

Дверь отворилась, и в клубах пара, топая облепленными снегом сапогами, вошла партия лесорубов. Служанка принесла им три бутылки молодого вина, и они, сняв шляпы, заняли оба стола и молча покуривали трубки, кто прислонясь к стене, кто облокотившись на стол. Время от времени, когда лошади, запряженные в деревянные сани, встряхивали головой, снаружи доносилось резкое звяканье колокольчиков.

Джордж и Ник чувствовали себя отлично. Они очень любили друг друга. Они знали, что впереди еще весь долгий обратный путь.

– Когда тебе нужно возвращаться в университет? – спросил Ник.

– Сегодня вечером, – ответил Джордж. – Мне надо поспеть на поезд десять сорок из Монтре.

– Хорошо бы ты остался, мы бы завтра махнули на Дан-дю-Лис.

– Я должен закончить свое образование, – сказал Джордж. – А что, Ник, если бы нам пошататься вдвоем? Захватить лыжи и поехать поездом, сойти, где хороший снег, и идти куда глаза глядят, останавливаться в гостиницах, пройти насквозь Оберланд, и Вале, и Энгадин, а с собой взять только сумку с инструментами да положить в рюкзак запасной свитер и пижаму, и к черту ученье и все на свете!

– И еще пройти через весь Шварцвальд. Ух, и места же!

– Это где ты рыбу ловил прошлым летом?

– Да.

Они съели слойку и допили вино.

Джордж прислонился к стене и закрыл глаза.

– Вино всегда так на меня действует, – сказал он.

– Тебе плохо? – спросил Ник.

– Нет, мне хорошо, только чудно как-то.

– Понимаю, – сказал Ник.

– Ну да, – сказал Джордж.

– Закажем еще бутылочку? – спросил Ник.

– Нет, довольно, – сказал Джордж.

Они еще посидели. Ник – облокотившись на стол. Джордж – прислонясь к стене.

– Что, Эллен ждет ребенка? – спросил Джордж, отделившись от стены и тоже ставя локти на стол.

– Да.

– Скоро?

– В конце лета.

– Ты рад?

– Да. Теперь рад.

– Вы вернетесь в Штаты?

– Очевидно.

– Тебе хочется?

– Нет.

– А Эллен?

– Тоже нет.

Джордж помолчал. Он смотрел на пустую бутылку и на пустые стаканы.

– Скверно, да? – спросил он.

– Нет, ничего, – ответил Ник.

– Так как же?

– Не знаю, – сказал Ник.

– Ты с ней будешь ходить на лыжах в Штатах?

– Не знаю.

– Там горы неважные, – сказал Джордж.

– Неважные, – сказал Ник. – Слишком скалистые. И слишком много лесу. И потом, они очень далеко.

– Верно, – сказал Джордж, – во всяком случае, в Калифорнии так.

– Да, – сказал Ник, – повсюду так, где мне приходилось бывать.

– Верно, – сказал Джордж, – повсюду так.

Швейцарцы встали из-за стола, расплатились и вышли.

– Жаль, что мы не швейцарцы, – сказал Джордж.

– У них у всех зоб, – сказал Ник.

– Не верю я этому.

– И я не верю.

Они засмеялись.

– А что, Ник, если нам с тобой никогда больше не придется вместе ходить на лыжах? – сказал Джордж.

– Этого быть не может, – сказал Ник. – Тогда не стоит жить на свете.

– Непременно пойдем, – сказал Джордж.

– Иначе быть не может, – подтвердил Ник.

– Хорошо бы дать друг другу слово, – сказал Джордж.

Ник встал. Он наглухо застегнул свою куртку. Потом потянулся через Джорджа и взял прислоненные к стене лыжные палки. Он крепко всадил острие палки в половицу.

– А что толку давать слово, – сказал он.

Они открыли дверь и вышли. Было очень холодно. Снег подернулся ледяной коркой. Дорога шла в гору, сосновым лесом.

Они взяли свои лыжи, прислоненные к стене. Ник надел рукавицы, Джордж уже начал подниматься в гору с лыжами на плече. Обратный путь еще можно проделать вместе.

Глава тринадцатая

Я услышал бой барабанов на улице, а потом рожки и гудки, а потом они повалили из-за угла, и все плясали. Вся улица была запружена ими. Маэра увидел его, а потом и я его увидел. Когда музыка умолкла и танцоры присели на корточки, он присел вместе со всеми, а когда музыка снова заиграла, он подпрыгнул и пошел, приплясывая, вместе с ними по улице. Понятно, он был пьян.

Спуститесь вы к нему, сказал Маэра, меня он ненавидит.

Я спустился вниз, и нагнал их, и схватил его за плечо, пока он сидел на корточках и дожидался музыки, чтобы вскочить, и сказал: идем, Луи. Побойтесь бога, вам сегодня выступать. Он не слушал меня. Он все слушал, не заиграет ли музыка.

Я сказал: не валяйте дурака, Луи. Идемте в отель.

Тут музыка снова заиграла, и он подпрыгнул, увернулся от меня и пошел плясать. Я схватил его за руку, а он вырвался и сказал: да оставь ты меня в покое. Тоже папаша нашелся.

Я вернулся в отель, а Маэра стоял на балконе и смотрел, веду я его или нет. Увидев меня, он вошел в комнату и спустился вниз, взбешенный.

В сущности, сказал я, он просто неотесанный мексиканский дикарь.

Да, сказал Маэра, а кто будет убивать его быков, после того как он сядет на рог?

Мы, надо полагать, сказал я.

Да, мы, сказал Маэра. Мы будем убивать быков за них, за дикарей, и за пьяниц, и за танцоров. Да. Мы будем убивать их. Конечно, мы будем убивать их. Да. Да. Да.

Мой старик

Теперь, когда я об этом думаю, мне кажется, что моему старику сама природа предназначила быть толстяком, одним из тех маленьких, кругленьких толстячков, какие встречаются повсюду, но он так и не растолстел, разве только под конец, а это было уже не страшно, потому что тогда он участвовал только в скачках с препятствиями и ему можно было прибавлять в весе. Помню, как он натягивал прорезиненную куртку поверх двух фуфаек, а сверху еще толстый свитер и утрами заставлял меня бегать вместе с ним по жаре. Бывало, он приедет из Турина часам к четырем утра и отправляется в кебе на ипподром, берет из конюшни Раццо какого-нибудь одра на проездку, а потом, когда все кругом еще покрыто росой и солнце только что всходит, я помогаю ему стащить сапоги, он надевает спортивные туфли и все эти свитеры, и мы принимаемся за дело.

– Двигайся, малыш, – скажет он, бывало, разминая ноги перед дверями жокейской. – Пошли.

И тут мы с ним пускаемся рысцой по скаковой дорожке, он впереди, обежим раза два, а потом выбегаем за ворота на одну из тех дорог, что идут от Сан-Сиро и по обе стороны обсажены деревьями. На дороге я всегда обгонял его, я умел бегать в то время; оглянешься, а он трусит легкой рысцой чуть позади, немного погодя оглянешься еще раз, а он уже начинает потеть. Весь обливается потом, а все бежит за мной по пятам и смотрит мне в спину, а когда увидит, что я оглядываюсь, ухмыльнется и скажет: «Здорово потею?» Когда мой старик ухмылялся, нельзя было не ухмыльнуться ему в ответ. Бежим, бывало, все прямо, к горам, потом мой старик окликнет меня: «Эй, Джо!» – оглянешься – а он уже сидит под деревом, обмотав шею полотенцем, которым был подпоясан.

Повертываешься обратно и садишься рядом с ним, а он достает из кармана скакалку и начинает прыгать на самом припеке, и пот градом льется у него с лица, а он все скачет в белой пыли, и скакалка хлопает, хлопает, – хлоп, хлоп, хлоп, – а солнце печет все жарче, а он старается все пуще, скачет взад и вперед по дороге. Да, стоило посмотреть, как мой старик скачет через веревочку. Он то крутил ее быстро-быстро, то ударял о землю медленно и на разные лады. Да, надо было видеть, как глазели на нас итальяшки, проходя мимо по дороге в город и шагая рядом с крупными белыми волами, тащившими повозку. Видно было, что они принимают моего старика за полоумного. И тут он начинал так крутить веревку, что они останавливались как вкопанные и смотрели на него, а потом понукали волов и, ткнув их бодилом, снова трогались в путь.

Я сидел под деревом и, глядя, как он работает на самом припеке, думал – хороший у меня старик. Смотреть на него было весело, и работал он на совесть, и заканчивал настоящей мельницей, так что пот ручьями струился у него по лицу, потом вешал скакалку на дерево и, обмотав полотенце и свитер вокруг шеи, садился рядом со мной, прислонившись к дереву.

– Чертова эта работа – сгонять жир, Джо, – скажет он, бывало, и, откинувшись назад, закроет глаза и сделает несколько долгих, глубоких вздохов, – теперь не то, что в молодости. – Потом постоит немножко, чтобы остынуть, и мы с ним рысцой пускаемся в обратный путь, к конюшням. Таким манером он сгонял вес. Это не давало ему покоя. Другие жокеи одной ездой могут согнать сколько угодно жиру. Жокей теряет за каждую поездку около одного кило, а мой старик вроде как пересох и не мог сгонять вес без всей этой тренировки.

Помню, как-то раз в Сан-Сиро маленький итальяшка Реголи, жокей конюшни Бузони, шел через загон в бар выпить чего-нибудь, похлопывая по сапогам хлыстиком; он только что взвесился, и мой старик тоже только что взвесился и вышел с седлом под мышкой, весь красный, замученный, и остановился, глядя на Реголи, который стоял перед верандой бара, совсем мальчишка с виду и ни капельки не запаренный, и я сказал:

– Ты что, папа? – Я было подумал, не толкнул ли его Реголи, а он только взглянул на Реголи и сказал:

– А да ну его к черту! – и пошел в раздевалку.

Что ж, может, ничего бы и не случилось, если б мы остались в Милане и работали в Милане и Турине, потому что если бывают где-нибудь легкие скачки, так это именно там.

– Пианола, Джо, да и только, – говорил мой старик, слезая с лошади у конюшни, после заезда, который этим итальяшкам казался верхом трудности. Я как-то спросил его об этом. – Дорожка здесь такая, что сама бежит. Брать препятствия опасно только при быстрой езде. Ну а тут какая уж быстрота, да и препятствия пустяковые. А впрочем, главное всегда быстрота, а не препятствия.

Такого замечательного ипподрома, как в Сан-Сиро, я нигде больше не видел, но мой старик ворчал, что это собачья жизнь. Таскаться взад и вперед из Мирафьоре в Сан-Сиро, работать чуть ли не каждый день, да еще через день ездить по железной дороге.

Я тоже был просто помешан на лошадях. Что-то в этом есть, когда они выходят на старт и приближаются по дорожке к столбу. Словно танцуют, и все такие подобранные, а жокей натягивает поводья изо всех сил, а может быть, и отпускает немножко, дает лошади пробежать несколько шагов. А когда они подходят к старту, я просто сам не свой. Особенно в Сан-Сиро – такой большой зеленый круг, и горы вдали, толстый итальянец-стартер с длинным хлыстом, жокеи сдерживают лошадей, и вдруг ленточка разрывается, звонок звонит, и все они разом срываются с места, а потом начинают растягиваться в одну линию. Да вы, верно, знаете, как это бывает. Когда стоишь на трибуне с биноклем, видишь только, что все они тронулись с места, и звонок начинает звонить, и кажется, что он звонит целую тысячу лет, и вот они уже обогнули круг, вылетают из-за поворота. Мне всегда казалось, что с этим ничто не сравнится.

А мой старик сказал как-то в уборной, когда переодевался после езды:

– Это не лошади, Джо. В Париже всех этих одров отправили бы на живодерню. – Это было в тот день, когда он взял Коммерческую премию на Ланторне, с такой силой послав ее на последних ста метрах, что она вылетела вперед, как пробка из бутылки.

Сразу после Коммерческой премии мы смотали удочки и убрались из Италии. Мой старик, Голбрук и толстый итальянец в соломенной шляпе, который то и дело утирал лицо носовым платком, поссорились из-за чего-то за столиком в Galleria. Говорили все время по-французски, и оба они приставали с чем-то к моему старику. Под конец он уже ничего не отвечал, а только глядел на Голбрука, а они все приставали к нему, говорили то один, то другой, и толстяк все перебивал Голбрука.

– Поди купи мне «Спортсмена», Джо, – сказал мой старик и протянул мне два сольдо, не сводя глаз с Голбрука.

Я вышел из Galleria на площадь и перед «Ла Скала» купил газету, а потом вернулся и стал немного поодаль, чтобы не мешать, а мой старик сидит, откинувшись на спинку стула, смотрит в чашку с кофе и играет ложкой, а Голбрук с толстым итальянцем стоят рядом, и толстяк, качая головой, утирается платком. Подхожу ближе, а старик держит себя так, словно их тут и не бывало, и говорит:

– Хочешь мороженого, Джо?

Голбрук посмотрел на старика сверху вниз и сказал с расстановкой:

– Ах ты, сукин сын! – и пошел прочь вместе с толстяком, пробираясь между столиками.

Мой старик сидел и через силу улыбался мне, а сам весь бледный – видно было, что ему здорово не по себе, и я порядком струхнул и тоже чувствовал себя неважно, я видел, что что-то случилось, и не понимал, как это возможно, чтобы кто-нибудь обозвал моего старика сукиным сыном и это сошло бы ему с рук. Мой старик развернул «Спортсмена» и стал просматривать отчеты о скачках, потом сказал:

– Мало ли что приходится терпеть на этом свете, Джо.

А через три дня мы навсегда уехали из Милана в Париж туринским поездом, распродав с аукциона (перед конюшней Тернера) все, что не поместилось в сундук и чемодан.

Мы приехали в Париж рано утром, поезд подошел к длинному грязному вокзалу – Лионскому вокзалу, как сказал мне мой старик. По сравнению с Миланом Париж очень большой город. В Милане кажется, что все куда-нибудь идут, и трамваи идут известно куда, и нет никакой путаницы, а в Париже – какой-то сплошной клубок, и никак его не распутаешь.

Под конец мне там даже стало нравиться, хоть и не все, да и скачки там самые лучшие в мире. Как будто на них все и держится, и в одном только можно быть уверенным: что каждый день автобусы будут идти ко всем ипподромам и проедут через всю эту путаницу до самого ипподрома. Я так и не узнал Парижа как следует, потому что приезжал туда с моим стариком из Мезон-Лафит раза два в неделю, и он всегда вместе со всеми нашими из Мезон сидел в «Café de la Paix»[38], с той стороны, что ближе к Опере, и, по-моему, это самое бойкое место в городе. А ведь чудно, что в таком большом городе, как Париж, нет своей Galleria, не правда ли?

Ну, мы поселились у некоей миссис Мейерс, которая держит пансион в Мезон-Лафит; там живут почти все, кроме той компании, что в Шантильи. Мезон – замечательное место, я никогда еще в таком не жил. Самый город не так хорош, зато есть озеро и замечательный лес, где мы, мальчишки, бывало, пропадали целыми днями. Мой старик сделал мне рогатку, и мы настреляли из нее пропасть птиц, а всего лучше была сорока. Маленький Дик Аткинсон подстрелил из этой рогатки кролика, мы положили его под дерево и уселись кругом, и Дик угостил нас папиросами, как вдруг кролик вскочил и удрал в кусты, и мы погнались за ним, но так и не догнали. Да, весело там жилось! Миссис Мейерс давала мне утром позавтракать, и я уходил на целый день. Я скоро выучился говорить по-французски. Это не очень трудный язык.

Как только мы приехали в Мезон-Лафит, мой старик написал в Милан, чтобы ему выслали жокейское свидетельство, и очень волновался, пока не получил его. В Мезон он всегда сидел в «Café de la Paix»[39] со всей компанией; многие из тех, кого он знал еще до войны, когда работал в Париже, жили в Мезон-Лафит, и у всех хватало времени сидеть в кафе, потому что вся работа в скаковых конюшнях, то есть работа жокеев, кончается к девяти часам утра. Первую партию лошадей выводят на проездку в половине шестого, а вторую – в восемь часов утра. Значит, вставать надо рано и ложиться тоже рано. Если жокей у кого-нибудь работает, ему нельзя много пить, потому что тренер за ним следит, если он мальчишка, а если он не мальчишка, то он сам за собой следит. Так вот, если жокей не работает, он по большей части сидит в «Café de la Paix» со всей компанией; возьмут стакан вермута с содовой и сидят часа два-три, разговаривают, рассказывают анекдоты, играют на бильярде, и это у них вроде клуба или миланской Galleria. Только это не совсем похоже на Galleria, потому что там народ ходит взад и вперед, а здесь все сидят за столиками.

Ну так вот, мой старик в конце концов получил свои права. Прислали по почте без всяких возражений, и он ездил раза два. В Амьене, в провинции, все в таком роде, а постоянной работы достать не мог. Все ему были приятели, и как ни придешь утром в кафе, всегда кто-нибудь с ним выпивает, потому что мой старик был не какой-нибудь скряга, вроде тех жокеев, что заработали свой первый доллар на международной выставке в Сент-Луисе в девятьсот четвертом году. Так говаривал мой старик, когда хотел поддразнить Джорджа Бернса. А вот лошадей моему старику никто почему-то не давал.

Мы каждый день ездили на трамвае из Мезон-Лафит куда-нибудь на скачки, и это было самое интересное. Я был рад, когда после летнего сезона лошади вернулись из Довилля. Хотя теперь уже нельзя было больше бродить по лесам, потому что мы с утра уезжали в Энгьен, Трамбле или Сен-Клу и смотрели на скачки с жокейской трибуны. Само собой, я много узнал о скачках в этой компании, а всего лучше было то, что мы ездили каждый день.

Помню одну поездку в Сен-Клу. Там были большие скачки на приз в двести тысяч франков с семью заездами, и фаворитом был Ксар. Я прошел вместе с моим стариком в загон посмотреть лошадей; таких лошадей вы, верно, не видывали. Этот Ксар был крупный соловый жеребец, весь словно одно движение. Я таких еще не видывал. Его водили по загону, и когда он прошел мимо нас, опустив голову, у меня засосало под ложечкой, до того он был хорош. Трудно даже представить себе такую замечательную, статную, сильную лошадь. А Ксар шел по загону, неторопливо и осторожно переставляя ноги, и двигался так легко и точно, как будто сам знал, что ему делать, и не дергался, не становился на дыбы, не косил дико глазами, как лошади на аукционе, когда их подпоят чем-нибудь. Толпа была такая густая, что я его почти не видел – только ноги мелькали да что-то желтое, и мой старик стал проталкиваться сквозь толпу, а я за ним, к жокейской уборной среди деревьев, и там тоже толпился народ; но человек в котелке, стоявший у двери, кивнул моему старику, и мы прошли внутрь; там все сидели и одевались, натягивали рубашки через голову, надевали сапоги, и от всего этого несло потом, мазью и духотой, а снаружи толпа заглядывала в окна.

Мой старик подошел к Джорджу Гарднеру, который надевал брюки, сел рядом с ним и говорит: «Ну, что скажешь, Джордж?» – самым обыкновенным голосом, потому что нечего было и выведывать: Джордж сразу скажет, если знает.

– Он не возьмет, – говорит Джордж очень тихо, наклоняясь и застегивая штанину внизу на пуговицу.

– А кто же? – говорит мой старик, нагибаясь к нему поближе, чтобы никто не слыхал.

– Керкоббин, – говорит Джордж, – и если он возьмет, оставь парочку билетов на мою долю.

Мой старик сказал что-то Джорджу обыкновенным голосом, и Джордж ответил: «Никогда не держи пари, вот что я тебе скажу», – будто бы в шутку, и мы вышли и пробрались сквозь толпу к стофранковой кассе. Но я понял, что дело серьезное, потому что Джордж едет на Ксаре. По пути он купил желтую табличку ставок, и там было сказано, что за Ксара дают только 5 на 10, за Сефизидота – 3 на 1, в пятом же списке стоял этот Керкоббин – 8 на 1. Мой старик поставил на Керкоббина пять тысяч в ординаре и тысячу в двойном, и мы обошли трибуну, чтобы подняться по лестнице и отыскать себе место, откуда скачки были бы лучше видны.

На трибуне было тесно, и сначала вышел человек в длинном сюртуке, сером цилиндре и со свернутым хлыстом, а за ним показались лошади с жокеями в седле, одна за другой, и конюхи справа и слева вели их под уздцы. Первым шел этот большой соловый Ксар. Сразу он не казался таким большим, а только потом, когда разглядишь, какие у него длинные ноги и какие движения и все стати. Да, я таких лошадей никогда в жизни не видывал. На нем ехал Джордж Гарднер, и все они двигались медленно за стариком в сером цилиндре, который выступал, словно шталмейстер в цирке. За Ксаром, который двигался плавно и отливал золотом на солнце, шел статный вороной конь с красивой головой, на нем ехал Томми Арчибальд; а за вороным вытянулись в ленту еще пять лошадей, и все они проходили медленным шагом мимо трибуны к весам. Мой старик сказал, что вороной и есть Керкоббин, и я стал разглядывать его, и он был ничего себе, славный конек, но никакого сравнения с Ксаром.

Все захлопали Ксару, когда он проходил мимо, да и стоило того: замечательная была лошадь. Все шествие прошло по дальней стороне, за кругом, а потом обратно, к нашему концу ипподрома, и распорядитель приказал конюхам отпустить лошадей одну за другой, чтобы они прошли галопом мимо трибуны к старту и всем можно было бы их разглядеть хорошенько. Не успели они подойти к старту, как зазвонил звонок, и вот они уже далеко по ту сторону круга, скачут, сбившись все в кучу, и уже огибают первый поворот, будто игрушечные лошадки. Я смотрел на них в бинокль, и Ксар здорово отстал, а вела одна из гнедых. Они показались из-за поворота и пронеслись мимо, и Ксар порядком отстал, когда они скакали мимо нас, а этот Керкоббин был впереди и шел ровно. Ей-богу, просто дух захватывает, когда они промчатся мимо тебя, и приходится смотреть им вслед, а они все уходят и уходят, и становятся все меньше и меньше, и на повороте собьются все в кучу, а потом выходят на прямую, и до того хочется выругаться, просто мочи нет. В конце концов они обогнули последний поворот и вышли на прямую, и этот Керкоббин был намного впереди. Все были озадачены и как-то растерянно повторяли «Ксар», а лошади подходили все ближе и ближе, и вдруг что-то вынеслось вперед и мелькнуло в моем бинокле, словно желтая молния с конской головой, и все завопили «Ксар!», словно полоумные. Ксар несся с такой быстротой, какой я ни у одной лошади не видывал, и нагнал Керкоббина, который шел не быстрее всякой другой лошади, когда жокей нахлестывает ее изо всех сил, и около секунды оба они шли голова в голову, хотя казалось, что Ксар идет чуть ли не вдвое быстрее, такие громадные он делал скачки и так вытянул шею, но столб они прошли голова в голову, и когда вывесили номера, то первая была двойка, а это значило, что взял Керкоббин.

Мне было как-то не по себе, я весь дрожал, а потом нас стиснули, когда толпа повалила вниз по лестнице к доске, где должны были вывесить, сколько выдают на Керкоббина. Честное слово, глядя на скачки, я совсем забыл, какую уйму денег отец поставил на Керкоббина. До того мне хотелось, чтобы пришел Ксар. Но теперь, когда все кончилось, приятно было знать, что мы выиграли.

– Правда, скачки были замечательные, папа? – сказал я ему.

Он посмотрел на меня как-то странно, сдвинув котелок на затылок.

– Джордж Гарднер замечательный наездник, это верно, – сказал он. – Нужно быть мастером, чтоб не дать Ксару прийти первым.

Конечно, я все время знал, что дело неладно. Но от того, что мой старик так прямо и сказал это, все удовольствие для меня пропало, и даже когда вывесили номера на доске и мы увидели, что за Керкоббина выдают 67.50, я все равно не почувствовал никакого удовольствия. Кругом все говорили:

– Бедняга Ксар! Бедняга Ксар!

А я думал: «Хорошо, если бы я был жокей и ездил бы на нем вместо этого сукина сына».

Как-то чудно было думать, что Джордж Гарднер – сукин сын, потому что он мне всегда нравился и, кроме того, он же нам назвал победителя, но все равно, по-моему, он и есть сукин сын.

После этих скачек у моего старика завелись большие деньги, и он стал чаще ездить в Париж. Если скачки бывали в Трамбле, то наши высаживали его в городе на обратном пути в Мезон-Лафит, и мы с ним сидели перед «Café de la Paix» и смотрели на прохожих. Сидеть там очень весело. Публика идет мимо целым потоком, и к вам подходят разные люди и предлагают купить то одно, то другое, и я очень любил сидеть там с моим стариком. Вот тогда мы больше всего веселились. Там были продавцы игрушечных кроликов, которые прыгают, когда нажмешь баллон, они подходили к нам, и отец шутил с ними. Он говорил по-французски вроде как по-английски, и все эти люди его узнавали, – жокея всегда сразу видно, – и потом мы всегда сидели за одним и тем же столиком, и они уже привыкли к нам. Там были мальчишки, которые продавали брачные газеты, и девушки, которые продавали резиновые яйца – если пожмешь их, то выскочит петушок, – и был еще один старикашка, похожий на червяка, который ходил и показывал открытки с видами Парижа, и, конечно, никто их не покупал, а он подходил еще раз и показывал, что у него внизу пачки, и там были сплошь неприличные открытки, и многие рылись в них и покупали.

Да, много бывало там занятных людей. Попозже вечером девушки искали, не сведет ли их кто-нибудь поужинать, и заговаривали с моим стариком, а он отшучивался по-французски, и они гладили меня по голове и проходили дальше. Как-то вечером за соседний столик села американка с маленькой дочкой, обе они ели мороженое, а я все глядел на девочку, она была такая хорошенькая, и я улыбнулся ей, и она тоже мне улыбнулась, но этим все и кончилось, потому что больше я их так и не видел, хотя каждый день ждал, не придут ли они, и не знал, как с ней заговорить и отпустят ли ее со мной в Отейль или в Трамбле, если мы познакомимся. Все равно из этого ничего не вышло бы, потому что, как я теперь припоминаю, мне казалось, что всего лучше было бы заговорить с ней так: «Может быть, вы разрешите мне указать вам победителя на сегодняшних скачках в Энгьене», – и она, верно, сочла бы меня за «жучка» и не поверила бы, что я только хочу оказать ей услугу. Мы сидели, бывало, в «Café de Paris», и официант был к нам очень внимателен, потому что мой старик пил виски, и это стоило пять франков, и полагалось давать хорошие чаевые, после того как подсчитают блюдечки. Я никогда раньше не видел, чтобы мой старик столько пил, зато теперь он совсем не ездил, да еще уверял, что от виски худеет. Но я-то видел, что он толстеет. Он отбился от своей прежней компании из Мезон-Лафит, и ему как будто нравилось вот так сидеть на бульваре вместе со мной. Но он каждый день играл на скачках. Если он проигрывал, то после скачек бывал какой-то скучный, пока не усядется за столик и не выпьет первую рюмочку, а после того сразу развеселится.

Он всегда читал «Пари-Спорт»; выглянет, бывало, из-за газеты и спросит: «Где твоя милая, Джо?» – чтобы поддразнить меня, потому что я рассказал ему про девочку за соседним столиком. А я краснел, но мне было приятно, что меня ею дразнят. Мне это очень нравилось. «Гляди в оба, Джо, – говорил он, – она еще вернется».

Он расспрашивал меня о том о сем и иной раз смеялся моим ответам. А потом сам начинал рассказывать. Про скачки в Египте и в Сент-Морице по льду, когда еще жива была моя мать, и во время войны, когда на юге Франции устраивались настоящие скачки без призов, без пари, без публики, просто так, для того только, чтобы не перевелась порода. Настоящие скачки, когда жокеи загоняли лошадей чуть не до смерти. Я мог слушать моего старика целыми часами, особенно после того, как он выпьет, бывало, рюмочку-другую. Он рассказывал мне про то, как еще мальчишкой в Кентукки охотился на енота, и про старые времена в Штатах, еще до того, как все там пошло прахом. И говаривал, бывало:

– Джо, когда мы с тобой загребем хороший куш, ты вернешься в Штаты и будешь учиться.

– Зачем же я поеду туда учиться, когда там все пошло прахом? – спрашивал я.

– Это совсем другое дело, – говорил он и, подозвав официанта, платил за стопку блюдечек, и мы брали такси до вокзала Сен-Лазар и садились на поезд в Мезон-Лафит.

Однажды в Отейле на аукционе мой старик купил победителя за тридцать тысяч франков. Пришлось немного надбавить, но в конце концов лошадь все-таки досталась моему старику, и через неделю он получил свидетельство и цвета. Ну и гордился же я, что мой старик сделался собственником. Он договорился насчет денника с Чарльзом Дрэйком, бросил ездить в Париж и опять начал тренироваться и сгонять вес, а конюхов было только двое – он да я. Нашего жеребчика звали Гилфорд, он был ирландской породы и чудесно брал препятствия. Мой старик рассчитал, что если самому тренировать его и самому ездить, то затраты окупятся. Я всем этим гордился и считал, что наш Гилфорд нисколько не хуже Ксара. Это был славный гнедой жеребец, очень резвый на ровной дорожке, если его расшевелить хорошенько, и к тому же на редкость красивый.

Ну и любил же я нашего Гилфорда! В первый же раз, как мой старик ехал на нем, он пришел к финишу третьим в скачке с препятствиями на две тысячи пятьсот метров, и когда мой старик слез с седла, сияющий и весь в поту, и пошел взвешиваться, я так им гордился, как будто это была первая скачка, в которой он занял место. Понимаете ли, когда человек давно не ездил, трудно поверить, что он когда-то был жокеем. Теперь все это было совсем по-другому, потому что в Милане мой старик был равнодушен даже к большим скачкам и, если выигрывал, нисколько не волновался, а теперь было так, что я совсем не спал в ночь перед скачками и знал, что мой старик тоже волнуется, хоть и не показывает этого. Совсем другое дело – скакать на своей лошади.

Второй раз Гилфорд с моим стариком стартовал в одно дождливое воскресенье в Отейле, в скачках с препятствиями на четыре тысячи пятьсот метров на приз Марата. Как только он выехал на старт, я забрался на трибуну с новым биноклем, который мой старик для того и купил мне, чтоб я на них смотрел. Старт был далеко, на дальнем конце ипподрома, и у барьера сначала что-то не ладилось. Какая-то лошадь в темных шорах все нервничала, становилась на дыбы и раз даже наскочила на барьер, но мне было видно, что мой старик в нашем черном камзоле с белым крестом и в черном картузе сидит на Гилфорде и оглаживает его. Потом они поскакали и скрылись из виду за деревьями, и звонок звонил что есть мочи, и окна кассы захлопнулись со стуком. Ох, я до того волновался, просто боялся на них смотреть, а все-таки навел бинокль на то место, где они должны были показаться из-за деревьев, и они показались; наш черный камзол шел третьим, и все они перелетели через ров как птицы. Тут они опять скрылись из виду, потом показались и поскакали вниз по косогору, и шли ровно, легко и красиво, плавно взяли изгородь все разом, потом стали удаляться от нас сплошной массой. Казалось, можно было прямо шагать по их спинам, так они слились в одно целое и так ровно шли. Потом, распластавшись, они перенеслись через двойную ирландскую банкетку, и кто-то упал. Мне не видно было, кто упал, но через минуту лошадь поднялась и поскакала галопом в сторону, а остальные, все еще сгорбившись, обогнули длинный левый поворот и вышли на прямую. Они перескочили каменную стенку и, скучившись, поскакали по треку ко рву с водой напротив трибун. Я видел, как они подходят, и окликнул моего старика, когда он проскакал мимо; он был впереди почти на целый корпус и немножко в стороне, легкий, как обезьяна, и все они скакали ко рву с водой. Все разом взяли высокую изгородь у рва, и вдруг послышался треск, и все смешалось, и две лошади выскочили оттуда боком и поскакали дальше, а три остались лежать. Моего старика нигде не было видно. Одна лошадь поднялась на колени, и жокей ухватился за повод, сел и отправился получать свои деньги за место. Другая лошадь поднялась сама и пошла галопом, мотая головой, с повисшими поводьями, а жокей, пошатываясь, отошел с трека к ограде. И тут Гилфорд откатился в сторону от моего старика, встал и пошел прочь на трех ногах, волоча правое копыто, а мой старик лежал как пласт на траве, лицом кверху, и голова у него была вся в крови с одного бока. Я сбежал с трибуны вниз и протолкался сквозь толпу к самой ограде, тут полицейский схватил меня и не выпускал, и двое рослых санитаров с носилками пошли за моим стариком, а далеко, на другой стороне ипподрома, я увидел, как три лошади, вытянувшись в ленточку, показались из-за деревьев и взяли препятствие.

Мой старик был уже мертв, когда его принесли, и в то время, как доктор слушал его сердце какой-то штукой, вставленной в уши, я услышал выстрел на треке и понял, что это убили Гилфорда. Когда носилки внесли в приемный покой, я лег рядом со стариком, уцепился за носилки и плакал, плакал, а он был такой бледный и осунувшийся, такой мертвый, и все-таки я не мог не думать, что, раз уж мой старик умер, незачем было пристреливать Гилфорда. Копыто у него еще зажило бы. Не знаю, право. Я так любил моего старика.

Потом вошли какие-то двое, и один из них похлопал меня по спине, подошел к моему старику и посмотрел на него, потом стянул простыню с койки и прикрыл его; а другой говорил в телефон по-французски, чтобы прислали санитарную карету и отвезли его в Мезон. А я все не мог перестать и плакал навзрыд, а тут вошел Джордж Гарднер, сел на пол рядом со мной, обнял меня и сказал:

– Ну, будет, Джо, вставай, пойдем на улицу дожидаться санитарной кареты.

Мы с Джорджем вышли за ворота, и я старался больше не плакать. Джордж вытер мне лицо своим платком, и мы отошли немножко в сторону, пока толпа выходила из ворот, и какие-то двое остановились рядом с нами, пока мы дожидались, чтобы все вышли из ворот, и один из них сказал, пересчитывая пачку билетов:

– Ну! Доигрался-таки Бэтлер в конце концов.

Другой сказал:

– Ну и черт с ним, с мошенником. Того и надо было ждать, сам напрашивался.

– Конечно, сам напрашивался, – сказал первый и разорвал пачку билетов пополам.

Джордж Гарднер взглянул на меня, слышал я или нет; само собой, я все слышал, и он сказал:

– Не слушай этих дураков, Джо. Твой отец был молодчина.

Не знаю, право. Похоже, что стоит им только взяться, и от человека ничего не останется.

Глава четырнадцатая

Маэра лежал неподвижно, уткнувшись лицом в песок, закрыв голову руками. Под ним было тепло и липко от крови. Он всякий раз чувствовал приближение рогов. Иногда бык только толкал его головой. Раз он почувствовал, как рог прошел сквозь его тело и воткнулся в песок. Кто-то схватил быка за хвост. Все кричали на быка и махали плащами перед его мордой. Потом бык исчез. Какие-то люди подняли Маэру и бегом пронесли его по арене, потом через ворота, кругом по проходу под трибунами, в лазарет. Маэру положили на койку, и кто-то пошел за доктором. Остальные столпились возле койки. Доктор прибежал прямо из кораля, где он зашивал животы лошадям пикадоров. Ему пришлось сперва вымыть руки. Сверху, с трибун, доносился рев толпы. Маэра почувствовал, что все кругом становится все больше и больше, а потом все меньше и меньше. Потом опять больше, больше и больше и снова меньше и меньше. Потом все побежало мимо, быстрей и быстрей, – как в кино, когда ускоряют фильм. Потом он умер.

На Биг-Ривер I

Поезд исчез за поворотом, за холмом, покрытым обгорелым лесом. Ник сел на свой парусиновый мешок с припасами и постелью, который ему выбросили из багажного вагона. Города не было, ничего не было, кроме рельсов и обгорелой земли. От тринадцати салунов на единственной улице Сенея не осталось и следа. Торчал из земли голый фундамент «Гранд-отеля». Камень от огня потрескался и раскрошился. Вот и все, что осталось от города Сенея. Даже верхний слой земли обратился в пепел.

Ник оглядел обгорелый склон, по которому раньше были разбросаны дома, затем пошел вдоль путей к мосту через реку. Река была на месте. Она бурлила вокруг деревянных свай. Ник посмотрел вниз, в прозрачную воду, темную от коричневой гальки, устилавшей дно, и увидел форелей, которые, подрагивая плавниками, неподвижно висели в потоке. Пока он смотрел, они вдруг изменили положение, быстро вильнув под углом, и снова застыли в несущейся воде. Ник долго смотрел на них.

Он смотрел, как они держатся против течения, множество форелей в глубокой, быстро бегущей воде, слегка искаженных, если смотреть на них сверху, сквозь стеклянную выпуклую поверхность бочага, в котором вода вздувалась от напора на сваи моста. Самые крупные форели держались на дне. Сперва Ник их не заметил. Потом он вдруг увидел их на дне бочага – крупных форелей, старавшихся удержаться против течения на песчаном дне в клубах песка и гравия, взметенных потоком.

Ник смотрел в бочаг с моста. День был жаркий. Над рекой вверх по течению пролетел зимородок. Давно уже Нику не случалось смотреть в речку и видеть форелей. Эти были очень хороши. Когда тень зимородка скользнула по воде, вслед за ней метнулась большая форель, ее тень вычертила угол; потом тень исчезла, когда рыба выплеснулась из воды и сверкнула на солнце; а когда она опять погрузилась, ее тень, казалось, повлекло течением вниз, до прежнего места под мостом, где форель вдруг напряглась и снова повисла в воде, головой против течения.

Когда форель шевельнулась, сердце у Ника замерло. Прежнее ощущение ожило в нем.

Он повернулся и взглянул вниз по течению. Река уходила вдаль, выстланная по дну галькой, с отмелями, валунами и глубокой заводью в том месте, где река огибала высокий мыс.

Ник пошел обратно по шпалам туда, где на золе около рельсов лежал его мешок. Ник был счастлив. Он расправил ремни, туго их затянул, взвалил мешок на спину, продел руки в боковые петли и постарался ослабить тяжесть на плечах, налегая лбом на широкий головной ремень. Все-таки мешок был очень тяжел. Слишком тяжел. В руках Ник держал кожаный чехол с удочками, и, наклоняясь вперед, чтобы переместить тяжесть повыше на плечи, он пошел по дороге вдоль полотна, оставляя позади, под жарким солнцем, городское пожарище, потом свернул в сторону между двух высоких обгорелых холмов и выбрался на дорогу, которая вела прочь от полотна. Он шел по дороге, чувствуя боль в спине от тяжелого мешка. Дорога все время шла в гору. Подниматься в гору было трудно. Все мускулы у Ника болели, и было жарко, но Ник был счастлив. Он чувствовал, что все осталось позади, не нужно думать, не нужно писать, ничего не нужно. Все осталось позади.

За это время – с той минуты, как он сошел с поезда и ему выбросили мешок из багажного вагона, – Ник увидел, что многое изменилось. Сеней сгорел, и склоны кругом обгорели и стали совсем другими, но это ничего. Все не могло же сгореть. Ник был в этом уверен. Он брел по дороге, весь в поту под жарким солнцем, поднимаясь в гору, чтобы пересечь цепь холмов, отделявшую полотно железной дороги от лесистой равнины.

Дорога шла то вверх, то вниз, но в общем все поднималась. Ник шел все дальше в гору. Наконец дорога, некоторое время тянувшаяся вдоль обгорелого склона, вывела его на вершину холма. Ник прислонился к пню и сбросил плечевые ремни. Прямо перед ним, сколько он мог охватить взглядом, раскинулась равнина. Следы пожара кончались слева, у подножия холмов. Среди равнины были разбросаны островки темного соснового леса. Вдали, налево, виднелась река. Ник проследил ее взглядом и уловил блеск воды на солнце.

Равнина раскинулась до самого горизонта, где далекие голубые холмы отмечали границу возвышенности Верхнего озера. Далекие и неясные, они были едва видны сквозь дрожащий от зноя воздух над залитой солнцем равниной. Если пристально глядеть на них, они пропадали. Но если взглядывать на них вскользь, они были там, далекие холмы Верхнего озера.

Ник сел на землю, прислонился к обгорелому пню и закурил. Мешок лежал на пне, с ремнями наготове, на нем еще оставалась вмятина от спины Ника. Ник сидел, курил и глядел по сторонам. Ему незачем было доставать карту. По положению реки он и так мог сказать, где находится.

Пока Ник курил, вытянув ноги, он заметил, что с земли на его шерстяной носок взобрался кузнечик. Кузнечик был черный. Когда Ник шел по дороге в гору, у него из-под ног все время выскакивали кузнечики. Все они были черные. Это были не те крупные кузнечики, у которых, когда они взлетают, под черными надкрыльями с треском раскрываются желтые с черным или красные с черным крылышки. Это были самые обыкновенные кузнечики, но только черные, как сажа. Ник обратил на них внимание, еще когда шел по дороге, но тогда он над этим не задумался. Теперь, глядя, как черный кузнечик пощипывает ворс на его носке, он сообразил, что они стали черными оттого, что жили на обугленной земле. Пожар, должно быть, случился в прошлом году, но кузнечики и сейчас были черные. Любопытно бы знать, сколько еще времени они останутся черными?

Он осторожно протянул руку и поймал кузнечика за крылья. Ник перевернул его – кузнечик при этом все время перебирал лапками в воздухе – и стал рассматривать его кольчатое брюшко. Да, и брюшко тоже было черное, переливчатое, а голова и спина тусклые.

– Ну, ступай, кузнечик, – сказал Ник; в первый раз он заговорил громко. – Лети себе.

Он подбросил кузнечика в воздух и проводил его взглядом, когда тот полетел через дорогу к обугленному пню.

Ник поднялся на ноги. Он прислонился спиной к своему мешку, лежащему на пне, и продел руки в ременные петли. Он стоял на вершине холма с мешком на спине и глядел через равнину вдаль, на реку, потом свернул с дороги и стал спускаться прямиком по склону холма. По обгорелой земле было легко идти. Шагах в двухстах от склона следы пожара прекращались. Дальше начинался высокий, выше щиколотки, мягкий дрок и сосны небольшими островками; волнистая равнина с песчаной почвой, с частыми подъемами и спусками, зеленая и полная жизни.

Ник ориентировался по солнцу. Он знал на реке хорошее местечко и теперь, чтобы выйти туда, пересекал равнину, поднимаясь на невысокие склоны, за которыми открывались новые склоны, а иногда с возвышения вдруг обнаруживался справа или слева большой остров густого соснового леса. Он нарвал похожего на вереск дрока и подсунул себе под ремни. Ремни растирали дрок, и Ник на ходу все время чувствовал его запах.

Он устал, и было очень жарко идти по неровной, лишенной тени равнине. Он знал, что в любое время может выйти к реке, стоит только свернуть налево. До реки, наверное, не больше мили. Но он продолжал идти на север, чтобы к вечеру выйти к реке как можно выше по течению.

Уже давно Ник видел перед собой большой остров соснового леса, выступавший над волнистой равниной. Ник спустился в лощинку, а затем, выйдя на гребень, повернул и пошел к лесу.

В лесу не было кустарника. Стволы поднимались одни прямо вверх, другие немного наклонно, но все были прямые и темные, и внизу веток на них не было. Ветки начинались высоко вверху. Местами они переплетались, отбрасывая наземь густую тень. По краю леса шла полоса голой земли. Земля была темная и мягкая под ногами. Ее покрывал ковер из сосновых игл, выдвинувшийся здесь за пределы леса. Деревья выросли, и ветки передвинулись выше, и те места, на которые раньше падала от них тень, теперь оказались открытыми. На небольшом расстоянии от деревьев эта лесная почва сразу кончалась, и дальше шли заросли дрока.

Ник сбросил мешок и прилег в тени. Он лежал на спине и глядел вверх сквозь ветки. Он вытянулся на земле, и плечи, спина и поясница у него отдыхали. Приятно было чувствовать спиной землю. Он поглядел на небо между ветвями, потом закрыл глаза. Потом снова открыл и поглядел вверх. Высоко в ветвях был ветер. Он опять закрыл глаза и заснул.

Ник проснулся с ломотой и болью в теле. Солнце уже почти село. Мешок показался ему тяжелым, и ремни резали плечи. Он нагнулся с мешком на спине, поднял чехол с удочками и пошел через заросли дрока по направлению к реке. Он знал, что до реки не больше мили.

По склону, усеянному пнями, он спустился на луг. За лугом открылась река. Ник был доволен, что добрался до нее. Он пошел лугом вдоль реки, вверх по течению. Брюки у него намокли от росы. После жаркого дня выпала ранняя и обильная роса. Река не шумела. У нее было слишком ровное и быстрое течение. На краю луга, прежде чем искать высокое место для ночлега, Ник остановился и посмотрел на реку. Форели поднимались на поверхность воды в погоне за насекомыми, которые после захода солнца стали появляться из болота за рекой. В погоне за ними форели выпрыгивали из воды. Пока Ник шел по лугу вдоль реки, форели то и дело выпрыгивали из воды. Теперь все насекомые, должно быть, опустились на воду, потому что форели ловили их прямо на поверхности. Повсюду на реке, сколько мог охватить взгляд, форели поднимались из глубины, и по воде всюду шли круги, как будто начинался дождь.

Ник поднялся по склону, песчаному и лесистому, откуда видны были луг, полоска реки и болото. Ник сбросил мешок, положил на землю чехол с удочками и оглянулся, отыскивая ровное место. Он был очень голоден, но хотел разбить лагерь раньше, чем приниматься за стряпню. Ровное место нашлось между двумя соснами. Ник достал из мешка топор и срубил два торчавших из земли корня. Получилась ровная площадка, достаточно большая, чтобы на ней устроиться на ночлег. Ник ладонями разровнял песок и повыдергал дрок с корнями. Руки стали приятно пахнуть дроком. Взрытую землю он снова разровнял. Он не хотел, чтобы у него были бугры в постели. Выровняв землю, он расстелил три одеяла. Одно он сложил вдвое и постелил прямо на землю. Два других постелил сверху.

От одного из пней он отколол блестящий сосновый горбыль и расщепил его на колышки для палатки. Он сделал их прочными и длинными, чтобы они крепко держались в земле. Когда он вынул палатку и расстелил ее на земле, мешок, прислоненный к сосновому стволу, стал совсем маленьким. К стволу одной сосны Ник привязал веревку, поддерживающую верх палатки, потом натянул ее, поддернув таким образом палатку кверху, и конец веревки обмотал вокруг другой сосны. Теперь палатка висела на веревке, как простыня, повешенная для просушки. Шестом, который Ник вырезал еще раньше, он подпер задний угол палатки и затем колышками закрепил бока. Он туго натянул края и глубоко вогнал колышки в землю, заколачивая их обухом топора, так что веревочные петли совсем скрылись в земле, а парусина стала тугая, как барабан.

Открытую сторону палатки Ник затянул кисеей, чтобы комары не забрались внутрь. Захватив из мешка кое-какие вещи, которые можно было положить под изголовье, Ник приподнял кисею и заполз в палатку. Сквозь коричневую парусину в палатку проникал свет. Приятно пахло парусиной. В палатке было таинственно и уютно. Ник почувствовал себя счастливым, когда забрался в палатку. Он и весь день не чувствовал себя несчастным. Но сейчас было иначе. Теперь все было сделано. Днем вот это – устройство лагеря – было впереди. А теперь это сделано. Переход был тяжелый. Он очень устал. И он все сделал. Он разбил палатку. Он устроился. Теперь ему ничего не страшно. Это хорошее место для стоянки. И он нашел это хорошее место. Он теперь был у себя, в доме, который сам себе сделал, на том месте, которое сам выбрал. Теперь можно было поесть.

Он выполз из палатки, приподняв кисею. В лесу уже стемнело. В палатке было светлей.

Ник подошел к мешку, ощупью отыскал бумажный пакет с гвоздями и со дна пакета достал длинный гвоздь. Он вбил его в ствол сосны, придерживая пальцами и тихонько ударяя обухом топора. На гвоздь он повесил мешок. В мешке были все его припасы. Теперь они подвешены высоко и будут в сохранности.

Ник был голоден. Ему казалось, что никогда в жизни он не был так голоден. Он открыл две банки с консервами – одну со свининой и бобами, другую с макаронами – и выложил все это на сковородку.

– Я имею право это есть, раз притащил на себе, – сказал Ник. Голос его странно прозвучал среди леса, в сгущающейся темноте. Больше он не говорил вслух.

Он развел костер из сосновых щепок, которые отколол топором от пня. Над костром он поставил жаровню, каблуком заколотив в землю все четыре ножки. На решетку над огнем он поставил сковороду. Ему еще больше захотелось есть. Бобы и макароны разогрелись. Ник перемешал их. Они начинали кипеть, на них появлялись маленькие пузырьки, с трудом поднимавшиеся на поверхность. Кушанье приятно запахло. Ник достал бутылку с томатным соусом и отрезал четыре ломтика хлеба. Пузырьки вскакивали все чаще. Ник уселся возле костра и снял с огня сковородку. Половину кушанья он вылил на оловянную тарелку. Оно медленно разлилось по тарелке. Ник знал, что оно еще слишком горячее. Он подлил на тарелку немного томатного соуса. Он знал, что бобы и макароны и сейчас еще слишком горячие. Он поглядел на огонь, потом на палатку; он вовсе не намеревался обжигать язык и портить себе все удовольствие. Он никогда, например, не мог с удовольствием поесть жареных бананов, потому что у него не хватало терпения дождаться, пока они остынут. Язык у него очень чувствителен к горячему. Ник был очень голоден. Он увидел, что за рекой, над болотом, где уже почти стемнело, поднимается туман. Он опять поглядел на палатку. Ну, теперь можно. Он зачерпнул ложкой с тарелки.

– Ах, черт! – сказал Ник. – Ах, черт побери! – сказал он с наслаждением.

Он съел полную тарелку и даже не вспомнил о хлебе. Вторую порцию он съел с хлебом и дочиста вытер коркой тарелку. С самого утра он ничего не ел, кроме кофе и сэндвича с ветчиной на вокзале в Сент-Игнесе. Все вместе было очень приятно. Замечательное ощущение. Ему и раньше случалось бывать очень голодным, но тогда не удавалось утолить голод. Он мог бы уже давно разбить лагерь, если бы захотел. На реке было сколько угодно хороших мест. Но так лучше.

Ник подбросил в костер две большие сосновые щепки. Огонь запылал сильнее. Ник вспомнил, что не принес воды для кофе. Он достал из мешка брезентовое ведро и по склону холма, а потом краем луга спустился к реке. На том берегу лежал белый туман. Трава была мокрая и холодная. Ник стал на колени на берегу и забросил ведро в воду. Оно расправилось в воде и крепко натянуло веревку. Вода была ледяная. Ник сполоснул ведро, наполнил его до краев и понес в лагерь. Повыше над рекой было не так холодно.

Ник вбил в дерево еще один большой гвоздь и подвесил ведро с водой. Он до половины наполнил кофейник, подбросил щепок в костер и поставил кофейник на решетку. Он не мог припомнить, как он раньше варил кофе. Помнил только, что однажды поспорил из-за этого с Хопкинсом, но позабыл, какой способ он тогда защищал. Он решил вскипятить кофе. И тут же вспомнил, что это как раз и есть способ Хопкинса. Когда-то они готовы были спорить обо всем на свете. Поджидая, пока кофе закипит, он открыл небольшую банку с абрикосовым компотом. Ему нравилось открывать банки. Он опорожнил банку в оловянную чашку. Поглядывая на кофейник, Ник сначала выпил абрикосовый сок, очень осторожно, стараясь не пролить, а потом неторопливо стал подбирать уже самые фрукты. Они были вкуснее, чем свежие абрикосы.

Кофейник тем временем вскипел. Крышка приподнялась, и кофе, вместе с гущей, потек по кофейнику. Ник снял кофейник с решетки. Хопкинс мог торжествовать. Ник положил сахару в пустую чашку, из которой только что пил компот, и налил в нее немного кофе, чтоб остыл. Кофе был очень горячий, и, наливая, Ник прихватил ручку кофейника своей шляпой. Он не даст гуще осесть в кофейнике. По крайней мере хоть первую чашку покрепче. Пускай все будет по Хопкинсу, с начала до конца. Хопкинс это заслужил. Хопкинс был знаток приготовления кофе, серьезный человек. Самый серьезный из всех, кого Ник знал. Это все было очень давно. Хопкинс, когда разговаривал, не шевелил губами. Он любил играть в поло. Он нажил миллионы в Техасе. Когда пришла телеграмма, что на его участке забил фонтан, ему пришлось занять денег на билет до Чикаго. Он мог бы телеграфировать, чтобы ему выслали денег, но это было бы слишком дорого. Его невесту прозвали Белокурой Венерой. Хоп не обижался, потому что она не была его настоящей невестой. Как-то раз он сказал, что совершенно спокоен на этот счет, – над его настоящей невестой никто не посмел бы шутить. Он был прав. Потом пришла телеграмма, и он уехал. Это случилось на Блэк-Ривер. Телеграмма шла восемь дней. Хопкинс подарил Нику свой «кольт» двадцать второго калибра. Фотоаппарат он подарил Биллу. Это – затем, чтобы они его не забывали. Будущим летом все они собирались на рыбную ловлю. Теперь, когда Хоп разбогател, он купит яхту, они будут плавать по Верхнему озеру вдоль северного берега. При прощании Хоп был взволнован, но серьезен. Всем стало грустно. С его отъездом экскурсия расстроилась. Больше они никогда не видели Хопкинса. Все это было очень давно, на Блэк-Ривер.

Ник выпил кофе, приготовленный по способу Хопкинса. Кофе оказался горьким. Ник засмеялся. Недурная концовка для рассказа. Мысль его начала работать. Он знал, что может ее остановить, потому что достаточно устал. Он вылил кофе из кофейника и вытряхнул гущу в костер. Он закурил папиросу и заполз в палатку. Сидя на одеялах, он снял брюки и башмаки, завернул башмаки в брюки, подложил их под голову вместо подушки и забрался под одеяло.

Через открытую сторону палатки он видел, как рдеют угли костра, когда их раздувает ночным ветром. Ночь была тихая. На болоте было совершенно тихо. Ник удобно растянулся под одеялом. У самого его уха жужжал комар. Ник сел и зажег спичку. Комар сидел на парусине у него над головой. Ник быстро поднес к нему спичку и с удовлетворением услышал, как комар зашипел на огне. Спичка погасла. Ник снова вытянулся под одеялом. Он повернулся на бок и закрыл глаза. Ему хотелось спать. Он чувствовал, что засыпает. Он свернулся под одеялом и заснул.

Глава пятнадцатая

Сэма Кардинелла повесили в шесть часов утра в коридоре окружной тюрьмы. Коридор был высокий и узкий, с камерами по обе стороны. Все камеры были заняты. Осужденные заранее были доставлены сюда. Пятеро приговоренных к повешению находились в первых пяти камерах. Трое из них были негры. Они очень боялись. Из белых один сидел на койке, опустив голову на руки. Другой лежал, вытянувшись на койке, закутав голову одеялом.

К виселице выходили через дверь в стене. Всего было семь человек, считая вместе с обоими священниками. Сэма Кардинелла пришлось нести. Он был в таком состоянии с четырех часов утра.

Когда ему связывали ноги, два надзирателя поддерживали его, а оба священника шептали ему на ухо.

– Будь мужчиной, сын мой, – говорил один из священников.

Когда к нему подошли, чтобы надеть ему на голову капюшон, у Сэма Кардинелла началось недержание кала. Надзиратели с отвращением бросили его.

– Нет ли табуретки, Билл? – спросил один из надзирателей.

– Принесите, – сказал какой-то человек в котелке.

Когда все отступили за спускной люк, который был очень тяжел, сделан из дуба и стали и вращался на шарикоподшипниках, посреди помоста остался Сэм Кардинелл, сидевший на стуле, крепко связанный; священник отпрыгнул назад в самую последнюю минуту перед тем, как отпустили люк.

На Биг-Ривер II

Когда он проснулся, солнце было высоко и палатка уже начала нагреваться. Ник вылез из-под сетки от комаров, которой был затянут вход в палатку, поглядеть, какое утро. Когда он вылезал, трава была мокрая на ощупь. Брюки и башмаки он держал в руках. Солнце только что поднялось над холмом. Кругом были луг, река, болото. За рекой по краю болота росли березы.

Сейчас, ранним утром, река была светлая, гладкая, бежала быстро. Шагов на двести ниже по течению поперек реки торчали три коряги. Вода перекатывалась через них, гладкая и глубокая. Ник увидел, как выдра перешла по корягам через реку и скрылась в болоте. Раннее утро и река радовали его. Ему не терпелось отправиться в путь, хотя бы и без завтрака, но он знал, что позавтракать необходимо. Он развел небольшой костер и поставил кофейник на огонь.

Пока вода нагревалась, Ник взял пустую бутылку и спустился к реке. Луг был мокрый от росы, и Ник хотел наловить кузнечиков для наживки раньше, чем солнце обсушит траву. Он нашел много отличных кузнечиков. Они сидели у корней травы. Некоторые сидели на стеблях. Все были холодные и мокрые от росы и не могли прыгать, пока не обсохнут на солнце. Ник стал собирать их; он брал только коричневых, среднего размера и сажал в бутылку. Он перевернул поваленное дерево, и там, под прикрытием, кузнечики сидели сотнями. Здесь был их дом. Ник набрал в бутылку не меньше пятидесяти штук коричневых, среднего размера. Пока он их собирал, остальные отогрелись на солнце и начали прыгать в разные стороны. Прыгая, они раскрывали крылышки. Они делали прыжок и, упав на землю, больше уже не двигались, словно мертвые.

Ник знал, что к тому времени, как он позавтракает, кузнечики совсем оживут. Если упустить время, то целый день уйдет на то, чтобы набрать полную бутылку хороших кузнечиков, и, кроме того, сбивая их шляпой, он многих передавит. Он сошел на берег и вымыл руки. Его радовало, что он так близко от реки. Потом он пошел к палатке. Кузнечики уже тяжело прыгали по траве. В бутылке, обогретые солнцем, они прыгали все разом. Ник заткнул бутылку сосновой палочкой. Она как раз настолько затыкала горлышко, что кузнечики не могли выскочить, а воздух проходил свободно.

Ник перекатил бревно на прежнее место; он знал теперь, что здесь можно будет каждое утро набирать сколько угодно кузнечиков.

Бутылку, полную прыгающих кузнечиков, Ник прислонил к сосне. Он проворно смешал немного гречневой муки с водой, чашку муки на чашку воды, и замесил тесто. Он всыпал горсть кофе в кофейник, добыл кусок сала из банки и бросил его на горячую сковороду. Потом в закипевшее сало он осторожно налил теста. Оно разлилось по сковороде, как лава. Сало пронзительно шипело. Тесто по краям стало затвердевать, потом подрумяниваться, потом отставать от сковороды. Поверхность пузырилась, становилась пористой. Ник взял чистую сосновую щепку и подсунул ее под лепешку, уже подрумяненную снизу. Он встряхнул сковороду, и лепешка отделилась от дна. «Только бы не разорвать», – подумал Ник. Он подсунул щепку как можно дальше под лепешку и перевернул ее на другой бок. Она зашипела.

Когда лепешка была готова, Ник опять смазал сковороду салом. Теста хватило на два больших блина и один поменьше.

Ник съел большой блин, потом маленький, намазав их яблочным желе. Третий блин он намазал яблочным желе и сложил пополам, завернул в пергамент и положил в боковой карман. Он спрятал банку с желе обратно в мешок и отрезал четыре ломтика хлеба для сэндвичей.

В мешке он отыскал большую луковицу. Он разрезал ее пополам и содрал шелковистую верхнюю кожицу. Затем одну половину он изрезал на тонкие ломтики и приготовил два сэндвича с луком. Их он тоже завернул в пергамент, засунул в другой большой карман и застегнул пуговицу. Он положил сковороду вверх дном на решетку, выпил кофе, сладкий и желтовато-коричневый от сгущенного молока, и прибрал лагерь. Хороший получился у него лагерь.

Ник достал свой спиннинг из кожаного чехла, свинтил удилище, а чехол засунул обратно в палатку. Он надел катушку и стал наматывать на нее лесу. Лесу приходилось при этом перехватывать из руки в руку, иначе она разматывалась от собственной тяжести. Это была тяжелая двойная леса. Когда-то Ник заплатил за нее восемь долларов. Она была нарочно сделана толстой и тяжелой, чтобы ею можно было взмахнуть и чтобы она тяжело, плоско падала и прямо ложилась на воду; иначе нельзя было бы далеко забросить легкую наживку. Ник открыл алюминиевую коробочку с поводками. Поводки были проложены фланелевой прокладкой. Фланелевую прокладку Ник в поезде смочил водой из фильтра, когда подъезжал к Сент-Игнесу. От влаги поводки размягчились, и Ник расправил один и привязал узелком к концу тяжелой лесы. К поводку он привязал крючок. Крючок был маленький, очень тонкий и упругий.

Ник достал крючок, положив удилище на колени. Он туго натянул лесу, проверяя узлы и скрепления на удилище. Это было приятное чувство. Он проделал это осторожно, чтобы крючок не воткнулся в руку.

Он стал спускаться к реке, держа в руках спиннинг; бутылка с кузнечиками висела у него на шее на ремешке, обвязанном вокруг горлышка. Сачок для рыбы висел на крючке на поясе. Через плечо у него был подвешен длинный мешок из-под муки; верхние углы мешка он завязал бечевкой и перекинул бечевку через плечо. Мешок хлопал его по ногам.

Обвешанный всем этим снаряжением, Ник двигался с трудом, но чувствовал себя настоящим рыболовом. Бутылка с кузнечиками болталась у него на груди. Карманы ковбойки, набитые сэндвичами и коробочками с крючками и наживкой, давили на грудь.

Он вошел в воду. Его обожгло. Брюки прилипли к ногам. Сквозь башмаки он чувствовал камешки на дне. Холодная вода обжигала, поднимаясь все выше по ногам.

Вода бурлила вокруг его ног. Там, где он вошел в реку, вода была выше колен. Он побрел по течению. Ноги скользили по гравию. Он глянул вниз, в водовороты, крутившиеся вокруг его ног, и встряхнул бутылку, чтобы достать кузнечика.

Первый кузнечик, выбравшись из горлышка, одним прыжком выскочил из бутылки и упал в воду. Его сейчас же засосало водоворотом возле правой ноги Ника, потом он выплыл немного ниже по течению. Он быстро плыл, барахтаясь. Внезапно на гладкой поверхности воды появился круг, и кузнечик исчез. Его поймала форель.

Другой кузнечик высунул голову из горлышка бутылки. Он поводил усиками. Он карабкался по горлышку бутылки, готовясь прыгнуть. Ник ухватил его за голову и, крепко держа, стал насаживать на крючок; он воткнул ему крючок под челюсти и дальше, сквозь головогрудь, до самого последнего сегмента брюшка. Кузнечик обхватил крючок передними ногами и выпустил на него табачного цвета сок. Ник забросил его в воду.

Держа спиннинг в правой руке, он повел лесу против течения. Левой рукой он снял лесу с катушки и пустил ее свободно. Кузнечик был еще виден среди мелкой ряби. Потом скрылся из виду.

Вдруг леса натянулась. Ник стал выбирать ее. В первый раз клюнуло. Держа ожившую теперь удочку поперек течения, он подтягивал лесу левой рукой. Удилище то и дело сгибалось, когда форель дергала лесу. Ник чувствовал, что это небольшая форель. Он поставил удилище стоймя. Оно согнулось.

Он увидел в воде форель, дергавшуюся головой и всем телом; наклонная черта лесы в воде постепенно выпрямлялась.

Ник перехватил лесу левой рукой и вытащил на поверхность устало бившуюся форель. Спина у нее была пятнистая, светло-серая, такого же цвета, как просвечивающий сквозь воду гравий, бока сверкнули на солнце. Зажав удочку под мышкой, Ник нагнулся и окунул правую руку в воду. Мокрой правой рукой он взял ни на минуту не перестававшую биться форель, вынул у нее крючок изо рта и пустил ее обратно в воду.

Мгновение форель висела в потоке, потом опустилась на дно возле камня. Ник протянул к ней руку, до локтя погрузив ее в воду. Форель оставалась неподвижной в бегущей воде, лежала на дне, возле камня. Когда Ник пальцами коснулся ее гладкой спинки, ощутил подводный холод ее кожи; форель исчезла, только тень ее скользнула по дну.

«Ничего. Обойдется, – подумал Ник. – Просто она устала».

Он смочил руку, прежде чем взять форель, чтобы не повредить одевавший ее нежный слизевой покров. Если тронуть ее сухой рукой, на пораженном месте развивается белый паразитический грибок. Раньше, когда Ник ловил форелей на реках, где бывало много народу и, случалось, впереди него и позади шли другие рыболовы, ему постоянно попадались дохлые форели, все в белом пуху, прибитые течением к камню или плавающие брюхом вверх в тихой заводи. Ник не любил, когда на реке были другие рыболовы. Если они не принадлежат к вашей компании, они портят все удовольствие. Он побрел дальше по течению, по колено в воде, по мелководью, занимавшему участок шагов в пятьдесят длиной, выше коряг, торчавших поперек реки. Он держал крючок в руке, но не стал насаживать на него новой приманки. На отмелях можно наловить мелкой форели, но она Ника не интересовала. А крупной форели в этот час дня не бывает на мелководье.

Теперь вода доходила ему до бедер, холодная, обжигающая, и прямо перед ним была заводь, запруженная корягами. Вода была гладкая и темная; налево – нижний край луга, направо – болото.

Ник откинулся назад, навстречу течению, и достал кузнечика из бутылки. Он насадил его на крючок и плюнул на него, на счастье. Затем он размотал несколько ярдов лесы с катушки и забросил кузнечика далеко вперед, в быструю темную воду. Кузнечик поплыл к корягам, потом от тяжести лесы ушел под воду. Ник держал удилище в правой руке, пропуская лесу между пальцами.

Лесу сильно дернуло. Ник подсек, и удилище поднялось, напряженное, словно живое, согнутое пополам, готовое сломиться; и леса натянулась, выходя из воды; она натягивалась все сильней, все напряженней. Ник почувствовал, что еще секунда – и поводок оборвется; он отпустил лесу.

Катушка завертелась с визгом, когда леса начала стремительно разматываться. Слишком быстро. Ник не успевал следить за лесой, леса слетала с катушки, визг становился все пронзительней.

Катушка обнажилась. Сердце у Ника, казалось, перестало биться от волнения. Откинувшись назад в ледяной воде, доходившей ему до бедер, Ник крепко прихватил катушку левой рукой. Большой палец с трудом влезал в отверстие катушки.

Когда он задержал катушку, леса вдруг стала тугой и жесткой, и за корягами огромная форель высоко выпрыгнула из воды. Ник тотчас нагнул удилище, чтобы ослабить лесу. Но уже в тот момент, как он его нагибал, он почувствовал, что напряжение слишком велико, леса стала слишком тугой. Ну конечно, поводок оборвался. Он безошибочно это почувствовал по тому, как леса вдруг потеряла всякую упругость, стала сухой и жесткой. Потом ослабла.

Во рту у Ника пересохло, сердце упало. Он стал наматывать лесу на катушку. Ему никогда не попадалось такой большой форели. Чувствовалось, что она такая тяжелая, такая сильная, что ее не удержишь. И какая громадина. С хорошего лосося величиной.

Руки у Ника тряслись. Он медленно наматывал лесу. Он слишком переволновался. У него закружилась голова, слегка подташнивало, хотелось присесть отдохнуть.

Поводок оборвался в том месте, где был привязан к крючку. Ник взял его в руки. Он думал о форели, о том, как где-то на покрытом гравием дне она старается удержаться против течения, глубоко на дне, куда не проникает свет, под корягами, с крючком во рту. Ник знал, что зубы форели в конце концов перекусят крючок. Но самый кончик так и останется у нее в челюсти. Форель, наверное, злится. Такая огромная тварь обязательно должна злиться. Да, вот это была форель. Крепко сидела на крючке. Как камень. Она и тяжелая была, как камень, пока не сорвалась. Ну и здоровая же. Черт, я даже не слышал про таких.

Ник выбрался на луг. Вода стекала у него по брюкам, хлюпала в башмаках. Он прошел немного берегом и сел на корягу. Он не спешил, ему хотелось продлить удовольствие.

Он пошевелил пальцами ног в воде, наполнявшей башмаки, и достал папиросу из бокового кармана. Он закурил и бросил спичку в быстро бегущую воду под корягами. Когда спичку завертело течением, за ней погналась маленькая форель. Ник засмеялся. Сперва он выкурит папиросу.

Он сидел на коряге, курил, обсыхая на солнце, солнце грело ему спину, впереди река уходила в лес и, повернув, исчезала в лесу, – отмели, блеск солнца, большие отполированные водой камни, кедры вдоль берега и белые березы, коряга, теплая от солнца, на ней удобно сидеть, гладкая, без коры, сырая на ощупь. И постепенно его покинуло чувство разочарования, резко сменившее возбуждение, от которого у него даже заболели плечи. Теперь опять все было хорошо. Положив удилище на корягу, он привязал новый крючок к поводку, он до тех пор затягивал жилу, пока она не слиплась в твердый, плотный узелок.

Он насадил наживку, потом взял удочку и перешел по корягам на тот берег, чтобы сойти в воду в неглубоком месте. Под корягами и за ними было глубоко. Нику пришлось обойти песчаную косу на том берегу, прежде чем он добрался до мелководья.

Налево, там, где кончался луг и начинались леса, лежал большой, вывороченный с корнем вяз. Его повалило грозой, и он лежал вершиной в лесу; корни были занесены илом и обросли травой, образуя бугор у самой воды. Река подмывала вывороченные корни. С того места, где Ник стоял, ему были видны глубокие, похожие на колеи впадины, промытые течением в мелком дне. Там, где стоял Ник, дно было покрыто галькой; подальше – тоже усеяно галькой и большими, торчащими из воды камнями. Но там, где река делала изгиб возле корней вяза, дно было илистое и между впадинами извивались языки зеленых водорослей.

Ник взмахнул удочкой назад через плечо, потом вперед, и леса, описав дугу, увлекла кузнечика в одну из глубоких впадин, в чащу водорослей. Форель клюнула, и Ник подсек.

Вытянув удилище далеко вперед, по направлению к поваленному дереву, и пятясь по колено в воде, Ник вывел форель, которая все время ныряла, сгибая удилище, из опасной путаницы водорослей в открытую воду. Держа удилище, гнувшееся, как живое, Ник стал подтягивать к себе форель. Форель рвалась, но постепенно приближалась, удилище подавалось при каждом рывке, иногда его конец уходил в воду, но всякий раз форель подтягивалась немного ближе. Подняв удилище над головой, Ник провел форель над сачком и сачком подхватил ее.

Форель тяжело висела в сачке, сквозь петли виднелись ее пятнистая спинка и серебряные бока. Ник снял ее с крючка – приятно было держать в руке ее плотное тело с крепкими боками, с выступающей вперед нижней челюстью – и, бьющуюся, большую, спустил ее в мешок, свисавший в воду с его плеч. Держа мешок против течения, Ник приоткрыл его; мешок наполнился водой и стал тяжелым. Ник приподнял его, и вода начала вытекать. Дно мешка оставалось в воде, и там билась большая форель.

Ник пошел вниз по течению. Мешок висел спереди, погруженный в воду, оттягивая ему плечи.

Становилось жарко, солнце жгло ему затылок.

Одну хорошую форель он уже поймал. Много ему и не нужно. Река стала широкой и мелкой. По обоим берегам росли деревья. На левом берегу деревья под утренним солнцем отбрасывали на воду короткие тени. Ник знал, что везде в тени есть форели. После полудня, когда солнце станет над холмами, форели перейдут в прохладную тень возле другого берега.

Те, что покрупней, будут под самым берегом. На Блэк-Ривер всегда можно было их там найти. Когда же солнце садилось, они выходили на середину реки. Как раз когда солнце заливало реку слепящим блеском, форели хорошо ловились повсюду. Но ловить их в этот час было почти невозможно: поверхность реки слепила, как зеркало на солнце. Конечно, можно было повернуться против течения, но на такой реке, как эта или Блэк-Ривер, брести против течения трудно, а в глубоких местах вода валит с ног. Не так-то это просто в реках с быстрым течением.

Ник пошел дальше по мелководью, вглядываясь, не окажется ли возле берега глубоких ям. На самом берегу рос бук, так близко к реке, что ветви его окунались в воду. Вода крутилась вокруг листьев. В таких местах всегда водятся форели.

Нику не хотелось ловить в этой яме. Крючок наверняка зацепится за ветку.

Однако на вид тут было очень глубоко. Он забросил кузнечика так, что он ушел под воду, его закружило течением и унесло под нависшие над водой ветви. Леса сильно натянулась, и Ник подсек. Между ветвей и листьев тяжело плеснулась форель, наполовину выскочив из воды. Конечно, крючок зацепился. Ник сильно дернул, и форель исчезла. Ник смотал лесу и, держа крючок в руке, пошел вниз по течению.

Впереди, под левым берегом, лежала большая коряга. Ник видел, что в середине она пустая; вода не бурлила вокруг ее верхнего конца, а входила внутрь гладкой струей, только по бокам разбегалась мелкая рябь. Река становилась все глубже. Сверху коряга была серая и сухая. Она была наполовину в тени.

Ник вынул затычку из бутылки вместе с уцепившимся за нее кузнечиком. Ник снял его, насадил на крючок и забросил в воду. Он вытянул удилище далеко вперед, так что кузнечика понесло течением прямо к коряге. Ник нагнул удилище, и кузнечика затянуло внутрь. Лесу сильно дернуло. Ник потянул к себе удилище. Можно было подумать, что крючок зацепился за корягу, если бы только не живая упругость удочки.

Ник попробовал вывести рыбу на открытое место. Тащить ее было тяжело.

Вдруг леса ослабла, и Ник подумал, что форель сорвалась. Потом он увидел ее очень близко, в открытой воде; форель дергала головой, стараясь освободиться от крючка. Рот у нее был крепко сжат. Она изо всех сил боролась с крючком в светлой, быстро бегущей воде.

Смотав лесу левой рукой, Ник поднял удилище, чтобы натянуть лесу, и попытался подвести форель к сачку, но она метнулась прочь, исчезла из виду, рывками натягивая лесу. Ник повел ее против течения, предоставив ей дергаться в воде, насколько позволяла упругость удилища. Он перенял удочку левой рукой, повел форель против течения, – она не переставала бороться, всей своей тяжестью повисая на лесе, – и опустил ее в сачок. Он поднял сачок из воды, форель висела в нем тяжелым полукольцом, из сетки бежала вода, он снял форель с крючка и опустил ее в мешок.

Он приоткрыл мешок и заглянул в него – на дне мешка трепетали в воде две большие форели.

По все углублявшейся воде Ник побрел к пустой коряге. Он снял мешок через голову – форели забились, когда мешок поднялся из воды, – и повесил его на корягу так, чтобы форели были глубоко погружены в воду. Потом он залез на корягу и сел; вода с его брюк и башмаков стекала в реку. Он положил удочку, перебрался на затененный конец коряги и достал из кармана сэндвичи. Он окунул их в холодную воду. Крошки унесло течением. Он съел сэндвичи и зачерпнул шляпой воды напиться; вода вытекала из шляпы чуть быстрей, чем он успевал пить.

В тени на коряге было прохладно. Ник достал папиросу и чиркнул спичкой по коряге. Спичка глубоко ушла в серое дерево, оставив в нем бороздку. Ник перегнулся через корягу, отыскал твердое место и зажег спичку. Он сидел, курил и смотрел на реку.

Впереди река сужалась и уходила в болото. Вода становилась здесь гладкой и глубокой, и казалось, что болото сплошь поросло кедрами, так тесно стояли стволы и так густо сплетались ветви. По такому болоту не пройдешь. Слишком низко растут ветви. Пришлось бы ползти по земле, чтобы пробраться между ними. «Вот почему у животных, которые водятся в болоте, такое строение тела», – подумал Ник.

Он пожалел, что ничего не захватил почитать. Ему хотелось что-нибудь почитать. Забираться в болото ему не хотелось. Он взглянул вниз по реке. Большой кедр наклонился над водой, почти достигая противоположного берега. Дальше река уходила в болото.

Нику не хотелось идти туда. Не хотелось брести по глубокой воде, доходящей до самых подмышек, и ловить форелей в таких местах, где невозможно вытащить их на берег. По берегам болота трава не росла, и большие кедры смыкались над головой, пропуская только редкие пятна солнечного света; в полутьме, в быстром течении, ловить рыбу было небезопасно. Ловить рыбу на болоте – дело опасное. Нику этого не хотелось. Сегодня ему не хотелось спускаться еще ниже по течению.

Он достал нож, открыл его и воткнул в корягу. Потом подтянул к себе мешок, засунул туда руку и вытащил одну из форелей. Захватив ее рукой поближе к хвосту, скользкую, живую, Ник ударил ее головой о корягу. Форель затрепетала и замерла. Ник положил ее в тень на корягу и тем же способом оглушил вторую форель. Он положил их рядышком на корягу. Это были очень хорошие форели.

Ник вычистил их, распоров им брюхо от анального отверстия до нижней челюсти. Все внутренности вместе с языком и жабрами вытянулись сразу. Обе форели были самцы; длинные серовато-белые полоски молок, гладкие и чистые. Все внутренности были чистые и плотные, вынимались целиком. Ник выбросил их на берег, чтобы их могли подобрать выдры.

Он обмыл форель в реке. Когда он держал их в воде против течения, они казались живыми. Окраска их кожи еще не потускнела. Ник вымыл руки и обтер их о корягу. Потом он положил форели на мешок, разостланный на коряге, закатал и завязал сверток и уложил его в сачок. Нож все еще торчал, воткнутый в дерево. Ник вычистил лезвие о корягу и спрятал нож в карман.

Ник встал во весь рост на коряге, держа удилище в руках; сачок тяжело свисал с его пояса; потом он сошел в реку и, шлепая по воде, побрел к берегу. Он взобрался на берег и пошел прямиком через лес по направлению к холмам, туда, где находился лагерь. Он оглянулся. Река чуть виднелась между деревьями. Впереди было еще много дней, когда он сможет ловить форель на болоте.

L’ENVOI

Король работал в саду. Казалось, он очень мне обрадовался. Мы прошлись по саду. «Вот королева», – сказал он. Она подрезала розовый куст. «Здравствуйте», – сказала она. Мы сели за стол под большим деревом, и король велел принести виски и содовой. «Хорошее виски у нас пока еще есть», – сказал король. Он сказал мне, что революционный комитет не разрешает ему покидать территорию дворца. «Пластирас, по-видимому, порядочный человек, – сказал король, – но ладить с ним нелегко. Впрочем, я думаю, он правильно сделал, что расстрелял этих молодцов. Конечно, в таких делах самое главное – это чтобы тебя самого не расстреляли!»

Было очень весело. Мы долго разговаривали. Как все греки, король жаждал попасть в Америку.

Мужчины без женщин

Посвящается

ЭВАНУ ШИПМЕНУ

Непобежденный

Мануэль Гарсиа поднялся по лестнице в контору дона Мигеля Ретаны. Он поставил свой чемодан на пол и постучал в дверь. Ответа не было. Но Мануэль, стоя в коридоре, чувствовал, что в комнате кто-то есть. Он чувствовал это через дверь.

– Ретана, – сказал он, прислушиваясь.

Ответа не было.

«А все-таки он здесь», – подумал Мануэль.

– Ретана, – повторил он и громче постучал в дверь.

– Кто там? – раздался голос из конторы.

– Это я, Маноло, – сказал Мануэль.

– А что нужно? – спросил голос.

– Мне нужна работа, – сказал Мануэль.

В двери что-то несколько раз щелкнуло, и она распахнулась. Мануэль вошел, захватив свой чемодан.

За столом в глубине комнаты сидел маленький человечек. Над его головой висело чучело бычьей головы, сделанное в мадридской мастерской; стены были увешаны фотографиями в рамках и афишами боя быков.

Маленький человечек сидел и смотрел на Мануэля.

– Я думал, ты убит, – сказал он.

Мануэль быстро постучал костяшками пальцев по столу. Маленький человечек сидел и смотрел на него через стол.

– Сколько у тебя выходов за этот год? – спросил Ретана.

– Один, – ответил Мануэль.

– Только тот один? – спросил маленький человечек.

– Только.

– Я читал об этом в газетах, – сказал Ретана. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на Мануэля.

Мануэль поглядел на чучело быка. Он не раз видел его и раньше. Он питал к нему что-то похожее на родственные чувства. Лет девять назад бык убил его брата, того, что подавал надежды. Мануэль хорошо помнил этот день. На дубовом щите, к которому была прикреплена бычья голова, поблескивала медная дощечка с надписью. Мануэль не мог прочесть ее, но он предполагал, что это в память его брата. Что ж, он был славный мальчик.

На дощечке было написано: «Бык Марипоса, с ганадерии герцога Верагуа, вспоровший семь лошадей и убивший Антонио Гарсиа, новильеро, 27 апреля 1909 года».

Ретана заметил, что Мануэль смотрит на бычью голову.

– На воскресенье герцог прислал мне такую партию, что без скандала не обойдется, – сказал он. – Они все разбиты на ноги. Что говорят о них в кафе?

– Не знаю, – ответил Мануэль. – Я только что приехал.

– Да, – сказал Ретана. – У тебя и чемодан с собой.

Откинувшись на спинку стула, он смотрел на Мануэля через большой стол.

– Садись, – сказал он. – Сними шляпу.

Мануэль сел; без шляпы лицо его стало совсем другим. Косичка матадора, пришпиленная на макушке, чтобы она держалась под шляпой, нелепо торчала над бледным лицом.

– Ты плохо выглядишь, – сказал Ретана.

– Я только что из больницы, – сказал Мануэль.

– Я слышал, будто тебе отняли ногу.

– Нет, – сказал Мануэль. – Обошлось.

Ретана наклонился вперед и пододвинул Мануэлю стоявший на столе деревянный ящичек с сигаретами.

– Бери, – сказал он.

– Спасибо.

Мануэль закурил.

– А ты? – сказал он, протягивая Ретане зажженную спичку.

– Нет. – Ретана помахал рукой. – Не курю.

Ретана молча смотрел, как Мануэль курит.

– Почему ты не подыщешь себе какую-нибудь работу? – спросил Ретана.

– Я не хочу какую-нибудь, – сказал Мануэль. – Я матадор.

– Нет больше матадоров, – сказал Ретана.

– Я матадор, – сказал Мануэль.

– Да, сидя у меня в конторе.

Мануэль засмеялся.

Ретана молча смотрел на Мануэля.

– Я могу выпустить тебя вечером, если хочешь, – предложил Ретана.

– Когда? – спросил Мануэль.

– Завтра.

– Не люблю быть заменой, – сказал Мануэль. Именно так все они погибают. Именно так погиб Сальвадор. Он постучал костяшками пальцев по столу.

– Больше у меня ничего нет, – сказал Ретана.

– Почему бы тебе не выпустить меня днем на будущей неделе? – спросил Мануэль.

– Сбора не сделаешь, – ответил Ретана. – Публика требует только Литри, Рубито и Ля Торре. Эти хорошо работают.

– Публика придет смотреть меня, – с надеждой сказал Мануэль.

– Нет, не придет. Тебя уже давно забыли.

– Я могу хорошо работать, – сказал Мануэль.

– Предлагаю тебе выступить завтра вечером после клоунады, – повторил Ретана. – Будешь работать с Эрнандесом и можешь убить двух новильо.

– Чьи новильо? – спросил Мануэль.

– Не знаю. Что найдется в корале. Из тех, которых ветеринары не допустили к дневным боям.

– Не люблю быть заменой, – сказал Мануэль.

– Как хочешь, – сказал Ретана.

Он наклонился над бумагами. Разговор больше не интересовал его. Сочувствие, которое на минуту вызвал в нем Мануэль, напомнив о старых временах, уже исчезло. Он охотно заменит им Чавеса, потому что это обойдется дешево. Но и других можно иметь по дешевке. Все же он хотел бы помочь Мануэлю. Ну что ж, завтра он может выступить. Теперь его дело решать.

– А сколько ты мне заплатишь? – спросил Мануэль. Он все еще тешил себя мыслью, что откажется. Но он знал, что не может отказаться.

– Двести пятьдесят песет, – ответил Ретана. Он хотел дать пятьсот, но когда он разжал губы, они сказали двести пятьдесят.

– Виляльте ты платишь семь тысяч, – сказал Мануэль.

– Но ты не Виляльта, – ответил Ретана.

– Я знаю, – сказал Мануэль.

– Он делает сборы, Маноло, – объяснил Ретана.

– Конечно, – сказал Мануэль. Он встал. – Дай триста, Ретана.

– Хорошо, – согласился Ретана. Он достал из ящика стола листок бумаги.

– А можно мне пятьдесят получить сейчас? – спросил Мануэль.

– Пожалуйста, – сказал Ретана. Он вынул из бумажника кредитку в пятьдесят песет и, развернув ее, положил на стол.

Мануэль взял деньги и спрятал в карман.

– А куадрилья? – спросил он.

– Будут ребята, которые всегда работают у меня по вечерам. Они – ничего.

– А пикадоры?

– Пикадоры неважные, – признался Ретана.

– Мне нужен хоть один хороший пикадор, – сказал Мануэль.

– Найми его, – сказал Ретана. – Ступай и найми.

– Только не за те же деньги, – возразил Мануэль. – Не могу же я оплачивать пикадора из этих шестидесяти дуро.

Ретана ничего не ответил, только посмотрел через стол на Мануэля.

– Ты сам знаешь, что мне нужен хоть один хороший пикадор, – сказал Мануэль.

Ретана, не отвечая, смотрел на Мануэля, словно откуда-то очень издалека.

– Так не годится, – сказал Мануэль.

Ретана все еще разглядывал его, откинувшись на спинку стула, разглядывал откуда-то издалека.

– У нас есть свои пикадоры, – сказал он.

– Знаю, – сказал Мануэль, – знаю я твоих пикадоров.

Ретана не улыбнулся. Мануэль понял, что дело кончено.

– Я хочу только равных шансов, – негромко сказал Мануэль. – Когда я выйду на арену, нужно, чтобы я мог подступиться к быку. Для этого довольно одного хорошего пикадора.

Он обращался к человеку, который уже не слушал его.

– Если тебе нужно что-нибудь сверх положенного, – сказал Ретана, – доставай сам. Будет работать наша куадрилья. Приводи своих пикадоров, сколько хочешь. Клоунада кончается в десять тридцать.

– Хорошо, – сказал Мануэль. – Если это твое последнее слово.

– Да, – сказал Ретана.

– До завтра, – сказал Мануэль.

– Я буду там, – сказал Ретана.

Мануэль поднял свой чемодан и вышел.

– Захлопни дверь! – крикнул Ретана.

Мануэль оглянулся. Ретана сидел, наклонившись над столом, и просматривал бумаги. Мануэль плотно притворил дверь, и замок щелкнул.

Он спустился по лестнице и вышел из подъезда на залитую солнцем улицу. Было очень жарко, и отблеск солнца на белых зданиях больно резанул глаза. Он пошел к Пуэрта-дель-Соль по теневой стороне крутой улицы. Тень была плотная и свежая, как проточная вода. Но, когда он пересекал поперечные улицы, зной сразу охватывал его. Среди встречавшихся ему людей Мануэль не заметил ни одного знакомого лица.

Перед самой Пуэрта-дель-Соль он зашел в кафе.

В кафе было пустовато. Только немногие посетители сидели за столиками у стены. За одним из столиков четверо играли в карты. Остальные сидели, прислонившись к стене, и курили; перед ними стояли пустые рюмки и чашки из-под кофе. Мануэль прошел через длинный зал в маленькую заднюю комнату. В углу за столиком сидел человек и спал. Мануэль сел за один из столиков.

Вошел официант и остановился возле Мануэля.

– Вы не видели Сурито? – спросил его Мануэль.

– Он приходил утром, – ответил официант. – Теперь он раньше пяти не придет.

– Дайте мне кофе с молоком и рюмку коньяку, – сказал Мануэль.

Официант вернулся, неся поднос с большим стаканом для кофе и рюмкой. В левой руке он держал бутылку коньяку. Описав подносом дугу, он все сразу поставил на стол, а мальчик, который шел за ним, налил в стакан кофе и молока из двух блестящих кофейников с длинными ручками.

Мануэль снял шляпу, и официант увидел косичку, приколотую надо лбом. Наливая коньяк в рюмку, стоявшую возле стакана кофе, он подмигнул мальчику. Мальчик с любопытством посмотрел на бледное лицо Мануэля.

– Вы будете здесь выступать? – спросил официант, закупоривая бутылку.

– Да, – сказал Мануэль. – Завтра.

Официант медлил у столика, прижав дно бутылки к бедру.

– В клоунаде? – спросил он.

Мальчик смутился и отвел глаза.

– Нет, после.

– А я думал, что будут Чавес и Эрнандес, – сказал официант.

– Нет. Я и еще один.

– Кто? Чавес или Эрнандес?

– Кажется, Эрнандес.

– А что случилось с Чавесом?

– Он ранен.

– Кто сказал?

– Ретана.

– Эй, Луис! – крикнул официант в соседнюю комнату. – Чавес ранен.

Мануэль снял обертку с порции сахара и бросил оба куска в стакан. Он помешал кофе и выпил его; кофе был сладкий, горячий и приятно согревал пустой желудок. Потом он выпил коньяк.

– Налейте еще рюмку, – сказал он официанту.

Официант вытащил пробку и налил полную рюмку, пролив коньяк на блюдце. К столику подошел еще один официант. Мальчик ушел.

– Что, Чавес тяжело ранен? – спросил Мануэля второй официант.

– Не знаю, – ответил Мануэль. – Ретана не сказал.

– Ему-то, конечно, наплевать, – вмешался высокий официант. Мануэль раньше не видел его. Он, вероятно, только что подошел.

– У нас так: если Ретана поддержит, твое счастье, – сказал высокий официант. – А если не поддержит, можешь пойти и пустить себе пулю в лоб.

– Верно, – поддакнул второй официант. – Совершенно верно.

– Еще бы не верно, – сказал высокий официант. – Я хорошо знаю, что это за птица.

– Смотрите, как он выдвинул Виляльту, – сказал первый официант.

– Да разве его одного, – сказал высокий официант. – А Марсьяла Лаланду! А Насионаля!

– Верно, верно, – подтвердил маленький официант.

Они оживленно разговаривали возле столика Мануэля, а он молча смотрел на них. Он уже выпил вторую рюмку коньяку. О нем они забыли – словно его здесь и не было.

– Это просто стадо верблюдов, – продолжал высокий официант. – Вы когда-нибудь видели Насионаля-второго?

– Я видел его в прошлое воскресенье, – ответил первый официант.

– Настоящий жираф, – сказал маленький официант.

– Я же вам говорил, – сказал высокий официант. – Все это любимчики Ретаны.

– Послушайте, дайте мне еще рюмку, – сказал Мануэль. Пока они разговаривали, он перелил коньяк с блюдца в рюмку и выпил его.

Первый официант, не глядя на Мануэля, наполнил рюмку, и все трое, разговаривая, вышли из комнаты.

Человек в дальнем углу все еще спал, прислонившись головой к стене, слегка похрапывая при каждом вдохе.

Мануэль выпил коньяк. Его самого клонило ко сну. Выходить на улицу не стоит – слишком жарко. Да и делать там нечего. Нужно повидать Сурито. Он вздремнет немного, пока тот не пришел. Мануэль толкнул ногой свой чемодан под столом, чтобы удостовериться, что он тут. Может быть, лучше поставить его под стул, к стене. Он нагнулся и подвинул чемодан. Потом положил голову на стол и заснул.

Когда он проснулся, кто-то сидел за столиком напротив него. Это был высокий, плотный мужчина с крупными чертами лица и смуглой, как у индейца, кожей. Он уже давно сидел здесь. Он махнул рукой официанту, чтобы тот не подходил, и теперь сидел и читал газету, время от времени взглядывая на Мануэля, который спал, положив голову на стол. Он читал с трудом, по складам, усиленно шевеля губами. Чтобы передохнуть, он отрывался от газеты и смотрел на спящего. Он неподвижно и грузно сидел против Мануэля, надвинув на лоб черную широкополую шляпу.

Мануэль выпрямился и посмотрел на него.

– Здравствуй, Сурито, – сказал он.

– Здравствуй, малыш, – сказал плотный мужчина.

– Я спал. – Мануэль потер лоб кулаком.

– Я видел, что ты спишь.

– Как дела?

– Хороши. А твои?

– Так себе.

Оба молчали. Пикадор Сурито смотрел на бледное лицо Мануэля. Мануэль смотрел на огромные руки пикадора, складывающие газету, прежде чем спрятать ее в карман.

– У меня к тебе просьба, Манос, – сказал Мануэль.

«Маносдурос» было прозвище Сурито. Каждый раз, как он слышал его, он вспоминал о своих огромных руках. Он смущенно положил их перед собой на стол.

– Давай выпьем, – сказал он.

– Давай, – сказал Мануэль.

Официант подошел, вышел и снова вошел. Уходя, он оглянулся на сидящих за столиком Мануэля и Сурито.

– В чем дело, Маноло? – Сурито поставил рюмку на стол.

– Ты не согласишься поработать со мной завтра вечером? – спросил Мануэль, смотря через стол на Сурито.

– Нет, – сказал Сурито. – Я больше не работаю.

Мануэль посмотрел на свою рюмку. Он ждал этого ответа: вот и дождался. Ну да, дождался.

– Не сердись, Маноло, но я больше не работаю. – Сурито смотрел на свои руки.

– Ну что ж, – сказал Мануэль.

– Я слишком стар, – сказал Сурито.

– Я только спросил, – сказал Мануэль.

– Это завтра вечером?

– Да. Я подумал, что, если у меня будет один хороший пикадор, я справлюсь.

– Сколько тебе платят?

– Триста песет.

– Так ведь я один получаю больше.

– Я знаю, – сказал Мануэль. – Я не имел никакого права просить тебя.

– Почему ты не бросишь этого дела? – сказал Сурито. – Почему ты не отрежешь свою колету, Маноло?

– Не знаю, – ответил Мануэль.

– Ты немногим моложе меня, – сказал Сурито.

– Не знаю, – сказал Мануэль. – Не могу бросить. Только бы шансы были равные – больше мне ничего не нужно. Не могу не выступать, Манос.

– Нет, можешь.

– Нет, не могу. Я пробовал бросать.

– Я понимаю, что это трудно. Но так нельзя. Ты должен бросить раз и навсегда.

– Не могу я этого сделать. Да и последнее время я был в форме.

Сурито посмотрел на лицо Мануэля.

– Тебя свезли в больницу.

– Но до этого я был в блестящей форме.

Сурито ничего не ответил. Он перелил коньяк со своего блюдца в рюмку.

– В газетах писали, что такой работы еще не видывали, – сказал Мануэль.

Сурито молча посмотрел на него.

– Ты же знаешь, когда я в форме, я хорошо работаю, – сказал Мануэль.

– Ты слишком стар, – сказал пикадор.

– Нет, – сказал Мануэль. – Ты на десять лет старше меня.

– Я – другое дело.

– Вовсе я не слишком стар, – сказал Мануэль.

Они помолчали. Мануэль не спускал глаз с лица пикадора.

– Я был в форме, когда это случилось. Ты напрасно не пришел посмотреть на меня, Манос, – с упреком сказал Мануэль.

– Не хочу я на тебя смотреть, – сказал Сурито. – Я слишком волнуюсь.

– Ты не видел меня в последнее время.

– Зато раньше видел.

Сурито посмотрел на Мануэля, избегая его взгляда.

– Бросай это дело, Маноло.

– Не могу, – сказал Мануэль. – Я сейчас в форме, верно тебе говорю.

Сурито наклонился вперед, положив руки на стол.

– Слушай. Я поработаю завтра с тобой, но, если ты провалишься, ты бросишь. Понял? Согласен?

– Согласен.

Сурито откинулся назад со вздохом облегчения.

– Пора бросить, – сказал он. – Нечего дурака валять. Пора отрезать колету.

– Не придется бросать, – сказал Мануэль. – Вот увидишь. Я могу хорошо работать.

Сурито встал. Спор утомил его.

– Пора бросить, – сказал он. – Я сам отрежу тебе колету.

– Нет, не отрежешь, – сказал Мануэль. – Не придется.

Сурито подозвал официанта.

– Пойдем, – сказал Сурито. – Пойдем ко мне.

Мануэль достал чемодан из-под стула. Он был счастлив. Сурито будет его пикадором. Нет на свете пикадора лучше Сурито. Теперь все просто.

– Пойдем ко мне, пообедаем, – сказал Сурито.

Мануэль стоял в патио де кавальсос и ждал окончания клоунады. Сурито стоял рядом с ним. В конюшне было темно. Высокие ворота, ведущие на арену, были закрыты. Сверху донесся дружный смех, потом еще взрыв смеха. Потом наступила тишина. Мануэль любил запах конюшни. Хорошо пахло в темном патио. Опять с арены донесся хохот, потом аплодисменты, долго не смолкающие аплодисменты.

– Ты видел их когда-нибудь? – спросил Сурито, высокий, громоздкий в темноте рядом с Мануэлем.

– Нет, – ответил Мануэль.

– Очень смешно, – сказал Сурито. Он улыбнулся про себя в темноте.

Высокие, двустворчатые, плотно пригнанные ворота распахнулись, и Мануэль увидел арену в ярком свете дуговых фонарей и темный, уходящий вверх амфитеатр; по краю арены, раскланиваясь, бежало двое людей, одетых бродягами, а за ними следом, в ливрее с блестящими пуговицами, шел третий, подбирая шляпы и трости, брошенные на песок, и кидал их обратно в темноту.

В патио вспыхнул электрический свет.

– Я пойду подыщу себе конягу, пока ты соберешь ребят, – сказал Сурито.

За ними послышалось звяканье упряжки мулов, которую выводили на арену, чтобы вывезти убитого быка.

Члены куадрильи, смотревшие клоунаду из прохода между барьером и первым рядом, вошли в патио и, болтая, остановились под фонарем. Красивый юноша в оранжевом с серебром костюме подошел к Мануэлю.

– Я Эрнандес, – сказал он, улыбаясь, и протянул руку.

Мануэль пожал ее.

– Сегодня нас ждут настоящие слоны, – весело сказал юноша.

– Да, крупные, и рога нешуточные, – подтвердил Мануэль.

– Вам достались худшие, – сказал юноша.

– Не беда, – сказал Мануэль. – Чем крупнее бык, тем больше мяса для бедных.

– Кто это придумал? – ухмыльнулся Эрнандес.

– Это старинная поговорка, – сказал Мануэль. – Построй свою куадрилью, чтобы мне видеть, кто работает со мной.

– У вас будут хорошие ребята, – сказал Эрнандес. Он был очень весел. Он выступал в третий раз, и у него уже были поклонники в Мадриде. Он радовался, что через несколько минут начнется бой.

– А где пикадоры? – спросил Мануэль.

– Выбирают лошадей. Дерутся, кому достанется самый резвый скакун, – ухмыльнулся Эрнандес.

Мулы под щелканье бичей и звон колокольчиков галопом проскочили в ворота; мертвый бычок взрыл борозду в песке.

Как только провезли быка, все выстроились для выхода.

Впереди стояли Мануэль и Эрнандес. За ними – члены их куадрилий, перекинув через руку тяжелые плащи. Позади всех – четыре пикадора верхами, стальные наконечники отвесно поднятых копий поблескивали в полумраке конюшни.

– Почему это Ретана скупится на освещение, лошадей не разглядишь, – сказал один из пикадоров.

– Он знает, что мало радости разглядывать его кляч, – ответил другой пикадор.

– Эта дохлятина подо мной едва на ногах держится, – сказал первый пикадор.

– Какие ни на есть, а лошади.

– Лошади-то они лошади.

Они болтали в темноте, сидя на своих тощих лошадях.

Сурито молчал. У него была единственная надежная лошадь. Он успел испытать ее в загоне, она слушалась повода и шпор. Он снял повязку с ее правого глаза и перерезал веревки, которыми ее уши были плотно притянуты к голове. Это была хорошая, крепкая лошадь, крепко стоявшая на ногах. Больше ему ничего не нужно. Он непременно удержится на ней до конца боя. Сидя в высоком стеганом седле под тусклым фонарем, дожидаясь выхода на арену, он мысленно проделал весь бой. Другие пикадоры, справа и слева от него, продолжали болтать. Он не слышал их.

Оба матадора стояли рядом впереди своих куадрилий, одинаково подхватив плащи левой рукой. Мануэль думал о трех юношах позади него. Все трое были мадридцы, как Эрнандес, лет по девятнадцати. Один из них, цыган, спокойный, сдержанный, смуглолицый, понравился Мануэлю. Он обернулся.

– Как тебя зовут? – спросил он цыгана.

– Фуентес, – ответил цыган.

– Хорошее имя, – сказал Мануэль. Цыган улыбнулся, показывая белые зубы.

– Когда бык выйдет, перехвати его и погоняй немножко, – сказал Мануэль.

– Хорошо, – сказал цыган. Лицо его стало серьезно. Он начал думать о том, что будет делать на арене.

– Начинают, – сказал Мануэль Эрнандесу.

– Ну что ж, идем.

Подняв голову, покачиваясь в такт музыке, размахивая правой свободной рукой, они вышли на арену, ступая по желтому песку под дуговыми фонарями; за ними двинулись куадрильи, позади – пикадоры верхами, а после всех – служители и позвякивающая упряжка мулов. Толпа аплодировала Эрнандесу, когда они шли через арену. Они выступали горделиво, покачиваясь в такт музыке, глядя прямо перед собой.

Они поклонились президенту, и шествие распалось на составные части. Матадоры подошли к барьеру и сменили тяжелые мантии на легкие боевые плащи. Мулов увели с арены. Пикадоры на коротком галопе объехали кругом арены, и двое из них ускакали обратно в ворота. Служители разровняли песок.

Мануэль выпил стакан воды, поданный ему одним из подручных Ретаны, который должен был прислуживать Мануэлю и подавать ему шпаги.

Эрнандес, поговорив со своим служителем, подошел к Мануэлю.

– Тебя хорошо встретили, мальчик, – сказал ему Мануэль.

– Меня любят, – радостно улыбнулся Эрнандес.

– Как прошел выход? – спросил Мануэль подручного Ретаны.

– Как свадебный поезд, – ответил тот. – Блестяще. Вы оба вышли, что твои Хоселито и Бельмонте.

Сурито проскакал мимо них, точно грузная конная статуя. Он повернул лошадь мордой к коралю, откуда должен был появиться бык. Странно выглядит арена в свете дуговых фонарей. Он привык работать на жарком дневном солнце, за большие деньги. Эта канитель при фонарях ему не нравилась. Уж начинали бы поскорей.

Мануэль подошел к нему.

– Валяй, Манос, – сказал он. – Урезонь его, чтобы был как раз по мне.

– Я его урезоню, малыш. – Сурито сплюнул в песок. – Он у меня попрыгает.

– Нажимай на него, Манос, – сказал Мануэль.

– Уж я нажму, – сказал Сурито. – Чего мы ждем?

– Вот он идет, – сказал Мануэль.

Сурито сидел в седле, крепко упираясь ногами в стремена, сжимая могучими ляжками в кожаных набедренниках бока лошади, держа в левой руке поводья, в правой – длинное копье, низко надвинув на глаза широкополую шляпу для защиты от света, и, не отрываясь, смотрел на далекую дверь кораля. Уши коня дрогнули. Сурито огладил его левой рукой.

Красная дверь кораля распахнулась, и несколько секунд Сурито видел далекий пустой проход по ту сторону арены. Потом бык выбежал из прохода на свет дуговых фонарей, заскользил, тормозя всеми четырьмя ногами, и, радуясь свободе после темного загона, пошел галопом – мягким, частым галопом, беззвучным, если бы не всхрапывание широко раздутых ноздрей.

В первом ряду, положив блокнот на бетонные перила и наклонившись вперед, заштатный репортер «Эль Эральдо» со скучающим видом небрежно записывал: «Бык Негро, черной масти, номер 42, очень воинственно настроенный, выбежал со скоростью 90 миль в час…»

Мануэль, который следил за быком, облокотившись на барьер, махнул рукой, и цыган выбежал вперед, волоча за собой плащ. Бык на всем скаку повернул и кинулся на плащ, опустив голову и задрав хвост. Цыган двигался зигзагами, и когда бык увидел его, то забыл про плащ и кинулся на человека. Цыган подбежал к красному барьеру и перепрыгнул через него, и бык ударил рогами в деревянные доски. Он дважды стукнул рогами о барьер, вслепую бодая дерево.

Репортер «Эль Эральдо» закурил сигарету, бросил спичкой в быка и записал в свой блокнот: «…рога основательные, способные удовлетворить даже платных посетителей. Негр обнаружил явное желание вторгнуться на территорию матадоров».

Когда бык ударил рогами в барьер, Мануэль вышел вперед на утоптанный песок. Уголком глаза он видел Сурито верхом на белой лошади у самого барьера, слева от себя, на расстоянии четверти круга. Мануэль держал плащ близко перед собой, сжимая складки обеими руками, и кричал быку: «Ю-у! Ю-у!» Бык повернул и, словно оттолкнувшись от барьера, кинулся на плащ; Мануэль шагнул в сторону и обвел быка вокруг себя, размахивая плащом перед самыми рогами. Когда плащ описал круг, Мануэль снова стоял против быка, держа плащ почти вплотную у груди, а когда бык вторично кинулся, снова сделал полный поворот. При каждом повороте толпа одобрительно кричала.

Четыре раза он повертывался вместе с быком, поднимая плащ, вздувавшийся парусом, и каждый раз заставляя быка снова кинуться. После пятого поворота он прижал плащ к бедру и стремительно перевернулся, так что плащ закружился вихрем, как пачки балерины, и бык, словно на привязи, обежал вокруг него; потом Мануэль отступил, оставив быка лицом к лицу с Сурито на белой лошади, крепко упершейся ногами в песок; лошадь смотрела на быка, уши ее выставились вперед, губы дергались; Сурито, надвинув шляпу на глаза, подался вперед, из-под согнутого локтя полуопущенной правой руки под острым углом торчало длинное копье, обращенное стальным наконечником к быку.

Репортер «Эль Эральдо», затягиваясь сигаретой, следя глазами за быком, писал: «Маститый Маноло, исполнив серию вполне приемлемых вероник и продемонстрировав рекорте в стиле Бельмонте, заслужил аплодисменты знатоков, после чего мы перенеслись в поле деятельности кавалерии».

Сурито сидел в седле, измеряя взглядом расстояние между быком и наконечником копья. Бык подобрался и кинулся, устремив глаза на грудь лошади. Когда он опустил голову, готовясь к удару, Сурито вонзил острие копья во вздувшийся бугор мышц между лопатками быка, налег всей тяжестью на древко, поднял левой рукой белую лошадь на дыбы и перебросил ее направо, протолкнув быка под брюхом лошади, так что рога не задели ее, и лошадь стала на передние ноги, дрожа всем телом, а бык, хлестнув лошадь хвостом по груди, кинулся на плащ, протянутый ему Эрнандесом.

Эрнандес побежал боком, уводя быка своим плащом в сторону второго пикадора. Он взмахом плаща остановил быка прямо против всадника и отступил. Увидав лошадь, бык бросился на нее. Копье пикадора скользнуло по спине быка, и, когда бык вскинул лошадь на рога, пикадор, уже наполовину вылетевший из седла, выпростал правую ногу и стал валиться влево, чтобы заслониться лошадью от быка. Лошадь, поднятая на рога и вспоротая, грохнулась оземь, и бык продолжал бодать ее, а пикадор, оттолкнувшись ногами в сапогах от лошади, лежал неподвижно, дожидаясь, когда его поднимут, унесут подальше и помогут ему встать.

Мануэль не мешал быку бодать упавшую лошадь; спешить было некуда, пикадору ничего не грозило; а кроме того, пусть поволнуется, такому пикадору это полезно. В следующий раз будет дольше держаться. Уж и пикадоры! Он посмотрел на Сурито, который, собрав лошадь, ждал в двух шагах от барьера.

– Ю-у! Томар! – крикнул Мануэль, чтобы привлечь внимание быка, и протянул ему плащ, который держал обеими руками. Бык оставил лошадь и кинулся за плащом, и Мануэль побежал в сторону, широко развернув плащ, потом остановился и крутым поворотом поставил быка мордой к Сурито.

«Негру пришлось заплатить за смерть Росинанта несколькими вара, причем Эрнандес и Маноло показали искусные китэ, – писал репортер «Эль Эральдо». – Он увернулся от стального острия и со всей очевидностью дал понять, что он не большой любитель лошадей. Маститый пикадор Сурито еще раз показал свое уменье владеть копьем, проделав, в частности, искусное суэрте…»

– Олэ! Олэ! – закричал мужчина, сидевший рядом с ним. Крик потонул в реве толпы, и мужчина хлопнул репортера по спине. Тот поднял глаза от блокнота и увидел, что Сурито, как раз под ним, стоя в стременах, перегнулся через голову лошади и вонзил копье в загривок быка; копье торчало во всю длину под острым углом у него из-под мышки, – он держал его почти за наконечник, – и, навалившись всей своей тяжестью, Сурито удерживал быка, и бык рвался кинуться на лошадь, а Сурито, перегнувшись далеко вперед, удерживал его, удерживал и медленно отводил лошадь в сторону, пока она не оказалась в безопасности. Как только лошадь миновала рога, Сурито ослабил нажим, и когда бык рванулся, треугольное острие копья вспороло бугор мышц между его лопатками; бык, очутившись перед плащом Эрнандеса, кинулся на плащ, и юноша увел его на середину арены.

Сурито, оглаживая свою лошадь, смотрел, как бык кидается за плащом, которым Эрнандес размахивал перед его мордой в ярком свете фонарей под крики толпы.

– Ты видел? – спросил Сурито, обращаясь к Мануэлю.

– Замечательно, – ответил Мануэль.

– Досталось ему от меня, – сказал Сурито. – Посмотри на него.

Кидаясь на плащ, взметнувшийся у самой его морды, бык вдруг упал на колени. Он сразу вскочил на ноги, но Мануэль и Сурито через всю арену увидели струю крови, гладкую и блестящую, на черной лопатке быка.

– Досталось ему от меня, – повторил Сурито.

– Хороший бык, – сказал Мануэль.

– Еще один раз, и я убил бы его.

– Сейчас начнется третий тур, – сказал Мануэль.

– Посмотри на него, – повторил Сурито.

– Мне пора, – сказал Мануэль и побежал в другой конец арены, где появился еще один пикадор; служители, держа лошадь под уздцы и колотя ее палками по ногам, старались подтащить ее к быку, а бык стоял, опустив голову, нерешительно перебирая копытами.

Сурито пустил свою лошадь шагом и, подъехав поближе, хмурясь, следил за ходом боя.

Наконец бык кинулся, служители бросились бежать к барьеру, пикадор промахнулся, и бык, поддев рогами брюхо лошади, забросил ее себе на спину.

Сурито наблюдал, не упуская ни одной подробности: вот подбежали служители в красных куртках и оттащили пикадора. Пикадор, уже на ногах, чертыхается, размахивает руками. Мануэль и Эрнандес держат наготове плащи. А бык, огромный черный бык стоит с лошадью на спине – копыта болтаются, уздечка зацепилась за рога. Черный бык с лошадью на спине шатается на коротких ногах, то вскидывает голову, то опускает ее, стараясь сбросить с себя лошадь; наконец лошадь сброшена, и бык кинулся на плащ, который Мануэль развернул перед его мордой.

Мануэль чувствовал, что бык стал медлительнее. Он терял много крови. По всему боку поблескивала кровь.

Мануэль снова подставил быку плащ. Сейчас кинется – свирепый, глаза вытаращены, следит за плащом. Мануэль отступил в сторону и, подняв руки, растянул плащ перед мордой быка, готовясь сделать веронику.

Теперь он опять стоял против быка. Да, голова слегка опустилась. Он держит ее ниже. Это все Сурито.

Мануэль взмахнул плащом, сейчас кинется, он ступил в сторону и сделал еще одну веронику. Как страшно наставил рог, думал Мануэль. С него хватит, теперь он начеку. Теперь он подстерегает. Не спускает с меня глаз. Но я каждый раз подставляю ему плащ.

Он тряхнул плащом перед мордой быка; сейчас кинется; Мануэль ступил в сторону и повернулся на месте. Слишком близко получилось. Нельзя работать так близко к нему. Край плаща был мокрый от крови там, где он скользнул по спине быка.

Ну ничего, еще один раз, последний. Мануэль, лицом к быку, в пятый раз протянул ему плащ. Бык смотрел на него. Неподвижным взглядом, выставив рога, бык смотрел на него, подстерегая.

– Ю-у! – крикнул Мануэль. – Торо! – и, отклонившись назад, взмахнул плащом. Сейчас кинется. Он ступил в сторону, снова махнул плащом и перевернулся, и бык обежал вокруг него, следуя за плащом, а потом остался ни с чем, застыв на месте, словно завороженный. Мануэль, собрав плащ в правую руку, помахал им перед мордой быка, чтобы показать, что бык оцепенел, и пошел прочь.

Аплодисментов не было.

Мануэль пошел по песку к барьеру, а тем временем Сурито уехал с арены. Пока Мануэль работал с быком, рожок протрубил сигнал к выходу бандерильеро. Сигнал лишь смутно дошел до его сознания. Служители накрывали брезентом двух убитых лошадей и посыпали песок вокруг них опилками.

Мануэль подошел к барьеру выпить воды. Служитель протянул ему тяжелый пористый кувшин.

Фуентес, высокий цыган, стоял наготове, держа в руках пару бандерилий, сложив вместе тонкие красные палочки крючками вперед. Он посмотрел на Мануэля.

– Ступай, – сказал Мануэль.

Цыган выбежал на арену. Мануэль, отставив кувшин, вытирал лицо носовым платком и смотрел на цыгана.

Репортер «Эль Эральдо» нагнулся за бутылкой теплого шампанского, которая стояла у него между ног, отхлебнул и закончил абзац:

«…престарелому Маноло не удалось вызвать аплодисментов серией трафаретных трюков с плащом, после чего начался следующий номер программы».

Бык все еще стоял не двигаясь посреди пустой арены. Фуентес, высокий, прямой, уверенно подходил к быку, раскинув руки, в каждой руке по тонкой красной палочке, держа ее кончиками пальцев, выставив острия вперед. Фуентес подходил все ближе, а позади него, немного в стороне, шел другой член куадрильи с плащом. Бык посмотрел на Фуентеса и вышел из оцепенения.

Его глаза впились в остановившегося перед ним цыгана. Тот откинулся назад и что-то крикнул быку. Потом покрутил бандерильями, и блеск стальных наконечников привлек взгляд быка.

Задрав хвост, бык рванулся вперед.

Он бросился прямо на Фуентеса, не спуская с него глаз. Фуентес стоял неподвижно, откинувшись назад, выставив бандерильи. Когда бык опустил голову для удара, Фуентес еще больше откинулся назад, руки его сошлись над головой, бандерильи опустились под прямым углом, и, подавшись вперед, Фуентес вонзил их в лопатку быка; далеко подавшись вперед над рогами и опираясь на отвесно торчавшие палочки, плотно сдвинув ноги, он пропустил быка мимо себя, слегка отклонившись в сторону.

– Олэ! – закричала толпа.

Бык неистово бодался, высоко подпрыгивая, точно выскакивающая из воды форель. Красные рукоятки бандерилий качались при каждом прыжке.

Мануэль со своего места у барьера заметил, что бык, бодаясь, выставляет вперед правый рог.

– Скажи ему, чтобы следующий раз колол справа, – сказал он одному из юношей, когда тот побежал к Фуентесу с новой парой бандерилий.

Тяжелая рука опустилась на плечо Мануэля.

– Ну как, малыш? – спросил Сурито.

Мануэль молча следил за быком.

Сурито облокотился на барьер и налег на него всей своей тяжестью. Мануэль повернулся к нему.

– Ты сегодня в форме, – сказал Сурито.

Мануэль покачал головой. Ему нечего было делать до следующего тура. Цыган хорошо работал бандерильями. Бык будет хорошо подготовлен к следующему туру. Хороший бык. Все, что было до сих пор, – это пустяки. Самый конец, удар шпагой – вот что решит дело. Не то чтобы он очень волновался. Он даже не думал об этом. Но у него было дурное предчувствие. Он стоял у барьера и смотрел на быка, готовясь к следующему туру, обдумывая, как он будет работать с мулетой, утомит быка, сделает его податливым.

Цыган снова шел навстречу быку, шел, вытягивая носки, горделиво, как танцор по бальному залу; красные палочки бандерилий покачивались в такт его шагам. Бык – теперь он не был в оцепенении – следил за ним, подстерегая его, но ждал, пока он подойдет поближе, чтобы наверняка достать его, всадить в него рога.

Когда Фуентес подошел почти вплотную, бык кинулся на него. Как только бык опустил голову, Фуентес, пятясь, отбежал назад, потом остановился, подался вперед, вытянув руки, поднявшись на носки, и в ту самую секунду, когда рога миновали его, всадил бандерильи в тугой бугор мышц между лопатками быка.

Толпа бешено аплодировала.

– Недолго этот мальчик будет выступать по вечерам, – сказал подручный Ретаны, обращаясь к Сурито.

– Хорошо работает, – сказал Сурито.

– Смотрите, смотрите!

Все трое следили за цыганом.

Фуентес стоял на арене спиной к барьеру. Позади него, по эту сторону барьера, стояли двое из куадрильи, держа наготове плащи, чтобы отвлечь внимание быка.

Бык, высунув язык, тяжело поводя боками, следил за цыганом. Теперь попался, думал бык. Стоит вплотную к красным доскам, на расстоянии короткого прыжка. Бык неотступно следил за ним.

Цыган откинулся, отвел руки назад, держа бандерильи крючками вперед. Он позвал быка, топнул ногой. Бык медлил, выжидая. Он хотел бить наверняка. Хватит с него колючек.

Фуентес подошел ближе к быку. Откинулся назад. Снова позвал быка. Кто-то в толпе предостерегающе крикнул.

– Черт, слишком близко, – сказал Сурито.

– Смотрите, смотрите, – сказал подручный Ретаны.

Откинувшись назад, Фуентес повертел бандерильями, поддразнивая быка, потом высоко подпрыгнул на месте. Как только цыган подпрыгнул, бык, задрав хвост, кинулся на него, Фуентес плавно опустился на носки и, вытянув руки, подавшись вперед всем телом, вонзил бандерильи под прямым углом, ловко уклонившись от правого рога.

Хлопающие по доскам плащи отвлекли внимание быка, и он с размаху всадил рога в барьер.

Цыган под громкие аплодисменты толпы побежал вдоль барьера. Куртка на нем была разодрана – бык задел ее кончиком рога. Фуентес радостно улыбался, показывая прореху зрителям. Он обошел арену кругом. Когда он проходил мимо Сурито, сияя улыбкой, указывая на свою куртку, Сурито улыбнулся.

Последнюю пару бандерилий втыкал кто-то другой. Никто не обращал на него внимания.

Служитель Мануэля всунул палку в красную ткань мулеты, сложил ее и передал через барьер Мануэлю. Потом открыл кожаный футляр, достал шпагу и, не вынимая из ножен, протянул Мануэлю. Мануэль вытащил клинок за красную рукоятку, и ножны, обвиснув, упали.

Он посмотрел на Сурито. Старый пикадор увидел, что Мануэль весь в поту.

– Теперь он от тебя не уйдет, малыш, – сказал Сурито.

Мануэль кивнул.

– Он хорошо подготовлен, – сказал Сурито.

– Как раз как надо, – подтвердил служитель.

Мануэль кивнул.

Трубач наверху, под самой крышей, протрубил сигнал к последнему туру, и Мануэль пошел через арену туда, где в одной из темных лож должен был сидеть президент.

В первом ряду заштатный репортер «Эль Эральдо» отпил большой глоток теплого шампанского. Он решил, что не стоит подробно записывать все перипетии боя, он напишет отчет, когда придет в редакцию. Чего ради, в самом деле? Всего-то вечерний бой. Если он что-нибудь пропустит, можно посмотреть в утренних газетах. Он еще раз отхлебнул шампанского. У него свиданье у «Максима» в двенадцать. Да и кто такие, в сущности, эти матадоры? Мальчишки и лодыри. Просто-напросто лодыри. Он спрятал блокнот и посмотрел на Мануэля, который очень одиноко стоял у края арены и размахивал шляпой в знак приветствия в сторону одной из невидимых лож темного амфитеатра. Посреди арены спокойно стоял бык, уставясь в пространство.

– Я посвящаю этого быка вам, сеньор, и мадридской публике, самой просвещенной и самой великодушной во всем мире, – сказал Мануэль. Это была общепринятая формула. Он сказал ее всю. Он мог бы несколько сократить ее для вечернего боя.

Он отвесил поклон в темноту, выпрямился, бросил шляпу через плечо и, держа мулету в левой, а шпагу в правой руке, направился к быку.

Мануэль подходил к быку. Бык смотрел на него; глаза его бегали. Мануэль отметил, что бандерильи свисают с левой лопатки и что из раны от копья Сурито все еще течет блестящая струйка крови. Он отметил, как поставлены ноги быка. Подвигаясь вперед, с мулетой в левой руке и шпагой в правой, он следил за ногами быка. Бык не может кинуться, пока не сдвинет все четыре ноги. Теперь он стоял спокойно, расставив ноги.

Мануэль подходил к быку, следя за его ногами. Все хорошо. Он справится. Нужно заставить быка опустить голову, чтобы можно было перегнуться через рога и убить его. Он не думал о том, как вонзит шпагу, как убьет быка. Он думал только о том, что нужно делать сейчас. Предстоящий бой все же угнетал его. Подвигаясь вперед, следя за ногами быка, он видел и его глаза, влажную морду и широкий разворот выставленных вперед рогов. Вокруг глаз быка были светлые круги. Бык следил глазами за Мануэлем. Он чувствовал, что доберется до этого маленького, с белым лицом.

Мануэль остановился против быка. Втыкая острие шпаги в мулету, перекладывая шпагу в левую руку и натягивая красную ткань, как кливер, он в то же время видел концы рогов: один рог раскололся, когда бык ударил в барьер. Другой был острый, как игла дикобраза. Натягивая мулету, Мануэль заметил красное пятно на белом основании рога. Отмечая все это, он не терял из виду ноги быка. Бык в упор смотрел на Мануэля.

Выжидает, подумал Мануэль. Бережет силы. Нужно вывести его из неподвижности, заставить опустить голову. Главное – заставить опустить голову. Сурито заставил его опустить голову, но он опять поднял ее. Когда я начну гонять его, кровь пойдет из раны, тогда голова опустится.

Держа перед собой мулету, натягивая ее шпагой, Мануэль позвал быка.

Бык смотрел на него.

Мануэль вызывающе откинулся назад и взмахнул туго натянутой мулетой.

Бык увидел мулету. Она была ярко-пунцовая под дуговыми фонарями. Ноги быка сдвинулись.

Вот сейчас. У-ух! Когда бык кинулся, Мануэль, отклонившись в сторону, поднял мулету, так что она прошла над рогами быка и скользнула по его широкой спине от головы до хвоста. Бык боднул только воздух. Мануэль не двинулся с места.

Пройдя под мулетой, бык повернулся, как кошка, огибающая угол, и стал против Мануэля.

Бык готовился к новой атаке. Его грузная неподвижность исчезла. Мануэль заметил свежую кровь, каплями стекавшую по ноге с черной лопатки. Он вытащил шпагу из мулеты и взял ее в правую руку. Держа мулету в опущенной левой руке, отклонившись влево, он позвал быка. Бык подобрался, не спуская глаз с мулеты. Вот сейчас, подумал Мануэль. У-ух!

Бык кинулся. Мануэль отклонился вправо и, плотно сдвинув ноги, провел мулетой над головой быка, описав корпусом кривую, повторенную шпагой, ярко сверкнувшей под дуговыми фонарями.

Когда паса натурале кончилась, бык снова кинулся, и Мануэль поднял мулету, делая паса де печо. Он стоял неподвижно, а бык вплотную прошел мимо него под поднятой мулетой. Мануэль откинул голову, уклоняясь от гремящих рукояток бандерилий. Горячее черное тело быка коснулось его груди.

Черт, слишком близко, подумал Мануэль. Сурито, перегнувшись через барьер, торопливо сказал что-то цыгану, и тот, подхватив плащ, побежал к Мануэлю. Сурито, низко нахлобучив шляпу, смотрел через арену на Мануэля.

Мануэль снова стоял против быка, держа мулету в опущенной левой руке. Бык, нагнув голову, следил глазами за мулетой.

– Если бы это делал Бельмонте, они бесились бы от восторга, – сказал подручный Ретаны.

Сурито ничего не ответил. Он молча следил за Мануэлем, стоявшим в середине арены.

– Где это хозяин откопал его? – спросил подручный Ретаны.

– В больнице, – сказал Сурито.

– Скоро опять туда попадет, – сказал подручный Ретаны.

Сурито повернулся к нему.

– Постучи о дерево, – сказал он, показав на барьер.

– Я же в шутку.

– Постучи о дерево.

Подручный Ретаны наклонился и три раза постучал о барьер.

– Смотри, – сказал Сурито.

В середине арены, под дуговыми фонарями, Мануэль стоял против быка, опустившись на одно колено; он поднял мулету обеими руками, и бык кинулся, задрав хвост.

Мануэль уклонился от рогов и, когда бык снова кинулся, описал мулетой полукруг, и бык упал на колени.

– Да он просто блестящий матадор, – сказал подручный Ретаны.

– Нет, – сказал Сурито.

Мануэль встал, держа мулету в левой, а шпагу в правой руке, и поблагодарил за аплодисменты, донесшиеся из темного амфитеатра.

Бык поднялся на ноги и ждал, низко опустив голову.

Сурито что-то сказал двум другим юношам из куадрильи, они выбежали на середину арены и стали с плащами позади Мануэля. Теперь позади него стояло четверо. Эрнандес следовал за Мануэлем с тех пор, как тот вышел с мулетой. Фуентес, высокий, стройный, стоял, прижав плащ к груди, рассеянным взглядом наблюдая бой. Когда подбежали еще двое, Эрнандес указал им места – одному справа, другому слева. Мануэль один стоял впереди против быка.

Мануэль знаком велел юношам отойти подальше. Медленно отступая, они видели, что лицо его бледно и покрыто потом.

Не понимают они, что ли, что нужно отойти подальше? Нельзя же дразнить плащами быка, когда он уже застыл на месте и готов? Лучше не мешали бы, уж и так нелегко.

Бык стоял неподвижно, расставив ноги, и смотрел на мулету. Мануэль свернул мулету левой рукой. Глаза быка следили за ней. Голова была опущена, но недостаточно низко.

Мануэль подразнил его мулетой. Бык не двинулся. Только глаза следили за ней.

Свинцом налился, подумал Мануэль. Ноги квадратом. Готов. Самое время.

Он мыслил привычными понятиями своего ремесла. Иногда соответствующий термин не сразу приходил на ум, и тогда мысль не складывалась. Его чутье и опыт работали автоматически, а мозг работал медленно, подыскивая слова. Он знал все о быках. Ему не надо было ни о чем думать. Он просто делал то, что от него требовалось. Его глаза все видели, а тело проделывало нужные движения без помощи мысли. Если бы он стал думать, он бы погиб.

И сейчас, стоя против быка, он сознавал многое одновременно. Вот рога, один расщепленный, другой ровный и острый, нужно стать на линию левого рога, опустить мулету, чтобы бык последовал за ней, сделать короткий и прямой выпад и, нагнувшись над рогами, всадить шпагу по рукоятку в кружок величиной с пятипенсовую монету между лопатками быка, почти у самого загривка. Он должен все это сделать и выпрямиться, увернувшись от рогов. Он знал, что должен все это сделать, но думал только одно: «Corto у derecho».

Коротко и прямо, думал он, сворачивая мулету. Коротко и прямо – вытаскивая шпагу из мулеты. Он стал против расщепленного левого рога, перебросил мулету так, что она образовала крест со шпагой, которую он держал на уровне глаз в правой руке, и, поднявшись на носки, нацелился клинком на самую высокую точку между лопатками быка.

Коротко и прямо он бросился на быка.

Толчок – и он почувствовал, что взлетает на воздух. Он нажал на рукоятку, когда его подняло и подбросило, и шпага выскочила у него из рук. Он упал ничком, а бык подбирался к нему, и Мануэль, лежа на земле, отталкивал морду быка ногами в туфлях. Еще и еще, а бык добирался до него, от нетерпения вслепую тыча рогами, толкая его головой, вгоняя рога в песок. Отталкивая быка ногами, словно жонглер, подбрасывающий мяч, Мануэль не давал ему подойти вплотную.

Мануэль почувствовал ветерок – взметнулись плащи, отвлекающие быка, и потом бык исчез, одним прыжком перескочив через Мануэля. Стало темно, когда бык прошел над ним. Даже не задел.

Мануэль встал и поднял мулету. Фуентес подал ему шпагу. Она согнулась, когда наскочила на лопатку. Мануэль выправил ее о колено и побежал к быку, который стоял возле одной из убитых лошадей. Куртка Мануэля разлеталась под мышкой, там, где она зацепилась за рог.

– Уведи его отсюда! – крикнул Мануэль цыгану. Бык почуял кровь убитой лошади и всадил рога в брезент. Когда он кинулся на плащ Фуентеса, с расщепленного рога свисал брезент, и в публике раздался смех. Бык яростно мотал головой, стараясь сбросить брезент. Эрнандес, взбежав сзади, схватил брезент за край и ловко сдернул его с рога.

Бык повернул было за брезентом, но вдруг остановился. Он опять занял оборонительную позицию. Мануэль шел к быку с мулетой и шпагой. Подойдя вплотную, он взмахнул мулетой. Бык не двинулся.

Мануэль стал боком к нему, нацеливаясь острием шпаги. Бык был недвижим, точно мертвый, и явно не способен к нападению.

Мануэль поднялся на носки, нацелился стальным острием и кинулся на быка.

Снова толчок. Мануэля отбросило назад, и он с силой ударился о песок. На этот раз нельзя было отбиваться ногами – бык стоял прямо над ним. Мануэль лежал не шевелясь, положив голову на руки, и бык толкал его рогами. Толкал в спину, в прижатое к песку лицо. Мануэль почувствовал, как рог вошел в песок между его скрещенными руками. Бык ударил его в поясницу. Лицо Мануэля вдавилось в песок. Бык зацепил рогом рукав куртки и оторвал его напрочь. Захлопали плащи, и бык, оставив Мануэля, последовал за ними.

Мануэль поднялся на ноги, подобрал мулету и шпагу. Потом провел большим пальцем по острию и побежал к барьеру за новой шпагой.

Служитель передал ему шпагу через барьер.

– Вытрите лицо, – сказал он.

Мануэль, снова подбегая к быку, вытер кровь с лица носовым платком. Он не видел Сурито. Где же Сурито?

Куадрилья отступила от быка, держа плащи наготове. Бык, утомленный нападением, уже снова стоял неподвижно и грузно.

Мануэль пошел к нему, держа мулету в левой руке. Он остановился и взмахнул ею. Бык не двинулся. Мануэль провел мулетой справа налево, слева направо перед мордой быка. Глаза быка следили за мулетой, поворачивались при каждом взмахе, но он не кидался. Он ждал Мануэля.

Мануэль волновался. Ничего нельзя сделать, надо ударить. Коротко и прямо. Он подошел близко к быку, скрестил шпагу с мулетой и кинулся. Вонзая шпагу, он перебросил корпус влево, чтобы избежать острого рога. Бык проскочил мимо него, шпага взлетела вверх, сверкнув под дуговыми фонарями, и упала, красной рукояткой вперед, на песок.

Мануэль подбежал и поднял ее. Она согнулась, и он выпрямил ее о колено.

Когда он бежал к быку, который снова застыл на месте, он поравнялся с Эрнандесом, державшим плащ наготове.

– Он из одних костей, – сочувственно сказал юноша.

Мануэль кивнул. Он вытер лицо и спрятал запачканный кровью платок в карман.

Вот он стоит. У самого барьера. Проклятый! Может быть, у него в самом деле одни кости? Может быть, на нем нет ни одного местечка, куда может войти шпага? Черта с два, нет! Он им покажет, что есть.

Мануэль протянул быку мулету, но бык не двинулся. Потом помахал мулетой перед мордой быка. Все напрасно.

Он сложил мулету, вытащил шпагу, стал боком и бросился на быка. Вонзив шпагу, он изо всей силы нажал на рукоять, шпага согнулась, потом высоко подпрыгнула и, перевернувшись в воздухе, упала в толпу. Когда шпага выскочила у него из рук, Мануэль успел увернуться от рогов.

Первые подушки, полетевшие на арену из темноты, не задели его. Потом подушка попала ему в лицо, в окровавленное лицо, обращенное к толпе. Они быстро летели одна за другой. Падали на песок. Кто-то в первом ряду бросил в него пустой бутылкой из-под шампанского. Она ударила Мануэля по ноге. Он стоял, всматриваясь в темноту, откуда все это летело. Потом что-то просвистело в воздухе и упало возле него. Его шпага. Мануэль нагнулся и поднял ее. Он выпрямил шпагу о колено и взмахнул ею перед толпой.

– Благодарю вас, – сказал он. – Благодарю вас.

Ох, мерзавцы! Мерзавцы! Ох, подлые мерзавцы! Он пинком отбросил подушку и побежал к быку.

Вот он стоит. Как ни в чем не бывало. Ну, погоди же, мерзавец!

Мануэль провел мулетой перед черной мордой быка.

Все напрасно.

Не желаешь? Хорошо. Он подошел вплотную и ткнул острым концом мулеты во влажную морду быка.

Бык кинулся, Мануэль отскочил назад, но споткнулся о подушку и, падая, почувствовал, что рог вошел в него, вошел под ребро. Он ухватился обеими руками за рог и поехал задом, крепко зажимая место, куда вошел рог. Бык подбросил его, и он очутился на песке. Он лежал неподвижно. Ничего страшного. Бык не трогал его.

Он встал, кашляя, чувствуя себя разбитым и погибшим. Подлые мерзавцы!

– Шпагу мне! – крикнул он. – Мулету!

Фуентес подошел с мулетой и шпагой. Эрнандес обнял его одной рукой.

– Да ступайте вы в лазарет, – сказал он. – Не валяйте дурака.

– Уйди от меня, – сказал Мануэль. – Уйди к черту!

Он вырвался. Эрнандес пожал плечами. Мануэль побежал к быку.

Вот он стоит, грузный, расставив ноги.

Ну, погоди, мерзавец! Мануэль вытащил шпагу из мулеты, нацелился и бросился на быка. Он почувствовал, что клинок вошел до отказа. По самую рукоять. Все пять пальцев ушли в рану. Он стоял над быком, и руке было горячо от крови быка.

Потом бык стал валиться на бок, увлекая его за собой. Мануэль отступил на шаг и смотрел, как бык падал – сначала медленно, потом вдруг перевернулся, задрав все четыре ноги.

Мануэль поднял к толпе руку, теплую от крови быка.

Ну, погодите, мерзавцы! Он хотел заговорить, но кашель помешал ему. Душило что-то горячее. Он поискал глазами мулету. Нужно пойти и приветствовать президента. К черту президента! Он сел на песок и уставился на убитого быка. Все четыре ноги задраны. Толстый язык высунулся. Что-то ползает по его брюху и между ногами. Там, где волос редкий. Мертвый бык. К черту быка! К черту всех! Он хотел встать, но опять закашлялся. Он снова опустился на песок. Кто-то подошел и поднял его.

Его унесли в лазарет – бегом пробежали по песку, постояли у ворот, пропуская упряжку мулов, потом шли по темному проходу, потом с кряхтеньем тащили вверх по лестнице и наконец положили.

Врач и двое санитаров в белых халатах дожидались его. Его положили на операционный стол. Разрезали на нем рубашку. Мануэль очень устал. В груди жгло, как огнем. Он закашлялся, и что-то прижали к его губам. Все очень суетились вокруг него.

Электрический свет бил прямо в глаза. Мануэль закрыл глаза.

Он услышал тяжелые шаги по лестнице. Потом перестал слышать. Потом услыхал далекий шум. Это толпа. Ну что ж, второго быка придется убить кому-нибудь другому. Они уже разрезали всю его рубашку. Врач улыбнулся ему. А вот и Ретана.

– Здравствуй, Ретана, – сказал Мануэль. Он не услышал своего голоса.

Ретана улыбнулся ему и что-то сказал. Мануэль не расслышал.

Сурито стоял возле стола и, нагнувшись, смотрел, как работает врач. Он был в костюме пикадора, но без шляпы.

Сурито что-то сказал ему. Мануэль не расслышал.

Сурито говорил с Ретаной. Один из санитаров улыбнулся и передал Ретане ножницы. Ретана передал их Сурито. Сурито что-то сказал Мануэлю. Он не расслышал.

К черту операционный стол! Не в первый раз ему лежать на операционном столе. Он не умрет. Если бы он умирал, тут был бы священник.

Сурито что-то говорил ему, подняв ножницы.

Вот оно что! Они хотят отрезать его косичку. Они хотят отрезать его колету.

Он сел на операционном столе. Врач отступил назад, рассерженный. Мануэль почувствовал, что кто-то схватил его за плечи.

– Ты этого не сделаешь, Манос, – сказал Мануэль.

Он вдруг ясно услышал голос Сурито.

– Успокойся, – сказал Сурито. – Не сделаю. Я пошутил.

– Я был в форме, – сказал Мануэль. – Мне просто не повезло. Вот и все.

Мануэль лег на спину. Что-то положили ему на лицо. Все это знакомо. Он глубоко вдыхал привычный запах. Он устал. Он очень, очень устал. Потом маску сняли с его лица.

– Я был в форме, – слабым голосом проговорил Мануэль. – Я был в блестящей форме.

Ретана посмотрел на Сурито и пошел к дверям.

– Я останусь с ним, – сказал Сурито.

Ретана пожал плечами.

Мануэль открыл глаза и посмотрел на Сурито.

– Скажи сам, разве я не был в форме, Манос? – спросил он, с надеждой глядя на Сурито.

– Еще бы, – сказал Сурито. – Ты был в блестящей форме.

Санитар наложил маску на лицо Мануэля, и он глубоко вдыхал знакомый запах. Сурито неуклюже стоял возле стола, наблюдая.

В другой стране

Война продолжалась и с наступлением осени, но мы в ней больше не участвовали. Осенью в Милане холодно и темнеет очень рано. Когда зажигали электрические фонари, было приятно брести вдоль улиц, разглядывая витрины. Продавцы вывешивали перед входом звериные чучела, снег припорашивал лисьи шкурки, а ветер раздувал лисьи хвосты. Полое задубевшее чучело оленя висело тяжело и неподвижно, а пернатая мелочь порхала на ветру, и ветер трепал ей перья. Осень была холодная, и с гор дул ветер.

Всем нам каждый день нужно было ходить в госпиталь, и добраться туда через сумрачный город можно было разными путями. Две дороги шли вдоль каналов, но это был дальний путь. Однако в любом случае, чтобы попасть в госпиталь, необходимо было перейти через мост. Мостов было три. На одном женщина торговала жареными каштанами. Можно было постоять и погреться от угольной жаровни, а каштаны еще долго сохраняли в кармане свое тепло. Госпиталь был старинный и очень красивый, мы входили в одни ворота и, пройдя через двор, выходили в другие, в дальнем конце. Зачастую мы наблюдали начинавшуюся похоронную процессию. За старым госпиталем находились новые кирпичные корпуса, там-то мы и встречались каждый день, мы были очень вежливы друг с другом, интересовались, что с кем приключилось, и усаживались в аппараты, на которые возлагали такие большие надежды.

Врач подошел к моему аппарату и спросил:

– Что вы больше всего любили до войны? Спортом увлекались?

Я сказал:

– Да, играл в футбол.

– Отлично, – сказал он. – Вы сможете играть в футбол лучше прежнего.

У меня нога не гнулась в колене; с иссохшей икрой, она безжизненно висела до самой щиколотки, и аппарат, похожий на трехколесный велосипед, был призван сгибать и разгибать колено, как при кручении педали. Но колено все равно не гнулось, и в критической точке аппарат заклинивало.

Врач сказал:

– Все пройдет. Вам повезло, молодой человек. Вы снова будете играть в футбол, как чемпион.

В соседнем аппарате сидел майор с маленькой, как у ребенка, рукой. Когда доктор осматривал его руку, зажатую между двумя кожаными ремнями, которые ходили вверх-вниз, дергая его негнущиеся пальцы, он подмигнул мне и сказал:

– А я тоже буду играть в футбол, синьор капитан медицинской службы? – До войны он был великолепным фехтовальщиком, лучшим в Италии.

Врач отправился в свой кабинет, расположенный в глубине зала, и принес снимок, изображавший одну и ту же руку до и после лечения на аппарате: сначала она была высохшей почти так же, как у майора, потом несколько увеличилась. Держа фотографию здоровой рукой, майор внимательно изучил ее.

– Ранение? – спросил он.

– Производственная травма, – ответил врач.

– Весьма занятно, весьма занятно, – сказал майор и вернул снимок врачу.

– Ну, теперь верите?

– Нет, – ответил майор.

Каждый день приходили туда и три парня примерно моих лет. Все трое – миланцы, один собирался стать адвокатом, другой – художником, третий – военным, и после процедур мы иногда шли вместе и по дороге заходили в кафе «Кова», что рядом с «Ла Скала». Поскольку нас было четверо, мы шли прямиком через район, где верховодили коммунисты. Там нас ненавидели за то, что мы были офицерами, и из пивной кто-нибудь непременно выкрикивал: «A basso gli ufficiali!»[40]. Еще один, пятый парень, который иногда присоединялся к нам, носил на лице черную шелковую повязку, потому что у него не было носа, ему предстояла пластическая операция. Он пошел на фронт из военной академии и, не проведя на передовой и часа, был ранен. Нос ему потом восстановили, но юноша происходил из старинного знатного рода, и сделать нос таким, каким ему подобало быть, так и не удалось. Парень уехал в Южную Америку и работал там в банке. Но это было гораздо позднее, а тогда никто из нас не знал, что с нами станется. Мы знали только, что война продолжается, но мы в ней больше не участвуем.

Все мы имели одинаковые медали – кроме парня с черной шелковой повязкой на лице, тот пробыл на фронте слишком недолго, чтобы заслужить отличие. Высокий молодой человек с очень бледным лицом, тот, что собирался стать адвокатом, был лейтенантом в «Ардити»[41] и имел три такие военные награды, каких у каждого из нас было всего по одной. Он слишком много времени провел рядом со смертью и держался несколько обособленно. Мы все держались немного обособленно, и связывало нас лишь то, что мы каждый день встречались в госпитале. И все же, когда мы шли в «Кову» через этот опасный район, шли в темноте мимо пивных, откуда лился свет и неслось грозное пение, и когда порой оказывались на улице, запруженной толпой, которую приходилось расталкивать, чтобы проложить себе дорогу, мы ощущали, как нас сплачивает нечто, что пережили мы и чего эти люди, ненавидящие нас, понять не в состоянии.

Зато в кафе «Кова» все было понятно, там было тепло и забавно и не слишком светло, в определенные часы – шумно и накурено, и за столиками всегда сидели девушки, а на крючках по стенам развешаны иллюстрированные журналы. Девушки в «Кове» были большими патриотками, я вообще считал, что самыми большими патриотами в Италии являлись девушки из кафе, – думаю, они такими же остались и теперь.

Поначалу ребята очень почтительно относились к моим медалям и интересовались, за что я их получил. Я показал им орденские книжки, в которых высокопарным языком, изобиловавшим такими словами, как fratellanza[42] и abnegazione[43], в сущности – если отбросить эпитеты – было написано, что наградили меня за то, что я американец. После этого их отношение ко мне несколько изменилось, хотя в присутствии чужаков я по-прежнему оставался их другом. Я был другом, но, после того как они увидели мои орденские книжки, уже не одним из них, потому что у них все было по-другому и свои медали они получили совсем за другое. Да, я был ранен, это правда, но мы все прекрасно знали, что ранение, в конце концов, дело случая. Тем не менее я никогда не стыдился своих наград и иногда, после нескольких коктейлей, представлял себе, будто и я совершил все то, что совершили они, чтобы их заслужить. Однако ночью, возвращаясь домой по опустевшим улицам, продуваемым холодным ветром, мимо закрытых магазинов, и стараясь держаться поближе к фонарям, я понимал, что никогда бы не сделал того, что сделали они, и что я очень боюсь смерти, и часто, лежа в одинокой постели и боясь умереть, я задавался вопросом: как бы я себя повел, окажись снова на фронте?

Те трое орденоносцев напоминали охотничьих соколов; а я соколом не был, хотя тем, кто никогда не бывал на охоте, и я мог казаться соколом; они, эти трое, прекрасно все понимали, и постепенно мы отошли друг от друга. Но с парнем, раненным в первый день пребывания на фронте, мы остались друзьями, потому что ему так и не суждено было узнать, как повел бы себя он; поэтому-то и его отторгли, а мне он нравился, так как я мог предполагать, что из него сокола тоже не получилось бы.

Майор, который прежде был знаменитым фехтовальщиком, не верил в геройство и, пока мы сидели в соседних аппаратах, не жалел времени на исправление моих грамматических ошибок. С самого начала он похвалил мой итальянский, и мы свободно болтали с ним на этом языке. Но однажды я сказал, что итальянский язык такой легкий, что мне даже не особенно интересно его изучать; все кажется в нем так просто.

– Ну да, – сказал майор, – только почему в таком случае вы пренебрегаете грамматикой?

Мы перестали пренебрегать грамматикой, и вскоре итальянский был уже таким трудным языком, что я боялся и фразу произнести на нем в присутствии майора, пока соответствующее грамматическое правило четко не всплывет в моей голове.

Майор посещал госпиталь исключительно регулярно. Думаю, он не пропустил ни одной процедуры, хотя наверняка не верил в эти аппараты. Со временем все мы перестали в них верить, и однажды майор сказал, что все это – чушь. Аппараты были тогда в новинку, и именно нам выпало доказывать их эффективность. Идиотская идея, сказал он, «голая теория и ничего больше». В тот день я не выучил урока, и майор сказал, что я – редкостный тупица, а сам он дурак, что тратит на меня силы. Он был мал ростом и сидел в кресле прямо, уставившись в стену напротив, в то время как его правая рука была зажата в аппарате, и ремни, стягивавшие пальцы, со стуком дергались вверх-вниз.

– Что вы будете делать, когда война закончится, если она закончится? – спросил он меня. – Следите за грамматикой!

– Вернусь в Штаты.

– Вы женаты?

– Нет, но надеюсь когда-нибудь жениться.

– Очень глупо с вашей стороны, – сказал майор. Он казался очень сердитым. – Мужчина не должен жениться.

– Почему, signor maggiore?

– Не называйте меня «signor maggiore».

– Почему мужчина не должен жениться?

– Нельзя жениться. Нельзя! – сердито повторил он. – Если ему суждено потерять все, не следует ставить на кон еще и это. Он не должен загонять себя в положение человека, которому есть что терять. Нужно обзаводиться лишь тем, что потерять невозможно.

Майор говорил с гневом и горечью, глядя при этом прямо перед собой.

– Но почему он непременно должен это потерять?

– Потеряет, обязательно потеряет, – сказал майор, продолжая смотреть в стену. Потом перевел взгляд на аппарат, выдернул из него свою усохшую руку и с ожесточением хлопнул ею по бедру. – Потеряет! – почти выкрикнул он. – Не спорьте со мной! – Он позвал фельдшера, обслуживавшего аппараты: – Да остановите вы эту чертову штуковину!

Майор пошел в другой кабинет, где проводили световые процедуры и массаж, и я услышал, как он спросил врача, нельзя ли ему воспользоваться телефоном, после чего закрыл за собой дверь. Я сидел уже на другом аппарате, когда майор вернулся. На нем были плащ и кепи. Он подошел прямо ко мне и положил руку мне на плечо.

– Простите, – сказал он, потрепав меня по плечу здоровой рукой. – Я был непозволительно резок. У меня только что умерла жена. Вы должны извинить меня.

– О… – сказал я, искренне ему сочувствуя. – Какое страшное горе.

Он стоял, закусив нижнюю губу.

– Это очень тяжело, – сказал он. – Никак не могу прийти в себя.

Он смотрел мимо меня в окно. Потом заплакал.

– Совершенно не могу с этим смириться, – сказал он и всхлипнул. И так, не переставая плакать, уставившись в никуда, не теряя военной выправки, с лицом, мокрым от слез, кусая губы, он прошел мимо всех этих аппаратов и скрылся за дверью.

Врач рассказал мне потом, что жена майора, которая была очень молода и на которой он не женился до тех пор, пока не был окончательно комиссован по инвалидности, умерла от пневмонии. Она болела всего несколько дней. Никто не ожидал, что она умрет. Майор не приходил в госпиталь три дня. Потом явился в урочное время с черной повязкой на рукаве кителя. За время его отсутствия по стенам были развешаны снимки различных ран до и после лечения с помощью здешних аппаратов. Напротив того места, где обычно сидел майор, висели три фотографии таких же усохших, как у него, и полностью восстановленных рук. Не знаю, где врач их раздобыл. Мне было доподлинно известно, что мы первые, на ком эти аппараты испытывают. Фотографии не произвели на майора никакого впечатления, потому что он смотрел мимо них, в окно.

Холмы, что белые слоны

По ту сторону долины Эбро белели длинные холмы. По эту – ни деревьев, ни тени, и станция между двумя железнодорожными путями вся на солнце. Только само здание отбрасывало теплую тень, а открытую дверь бара перегораживала занавеска из бамбука, чтобы не залетали мухи. Американец и девушка сидели за столиком в тени здания. Было очень жарко, и экспресс из Барселоны приходил через сорок минут. На этой станции стоял две минуты и катил дальше, в Мадрид.

– Чего бы нам выпить? – спросила девушка. Сняла шляпу и положила на стол.

– Ужасно жарко, – ответил мужчина.

– Давай выпьем пива.

– Dos cervezas[44], – крикнул мужчина, раздвинув занавеску.

– Больших? – спросила из-за двери женщина.

– Да. Больших.

Женщина принесла два стакана пива и два фетровых кружка. Положила кружки на стол, поставила на них стаканы с пивом и взглянула на мужчину и девушку. Девушка смотрела вдаль, на гряду холмов; они белели на солнце, тогда как вокруг все побурело от засухи.

– Словно белые слоны, – молвила девушка.

– Никогда таких не видел. – Мужчина выпил пиво.

– Конечно же, не видел.

– А почему бы и нет? Если ты говоришь, что я не мог их увидеть, это еще ничего не доказывает.

Девушка перевела взгляд на бамбуковую занавеску.

– На ней что-то написано, – заметила она. – Что это значит?

– «Анис дель Торо». Это такой ликер.

– Мы можем его попробовать?

– Подойдите к нам! – позвал он, повернувшись к бамбуковой занавеске. Женщина вышла из бара.

– С вас четыре реала.

– Принесите нам два стаканчика «Анис дель Торо».

– С водой?

– Ты хочешь с водой?

– Не знаю, – пожала плечами девушка. – С водой вкусно?

– Нормально.

– Так вам с водой? – спросила женщина.

– Да, с водой.

– Отдает лакрицей. – Девушка пригубила и поставила стаканчик на стол.

– Как и всё.

– Да, – сказала девушка. – Всё отдает лакрицей. Особенно то, чего так давно хотелось, вроде абсента.

– Перестань.

– Ты первый начал, – указала девушка. – Я развлекалась. Хорошо проводила время.

– Ну что же, давай попробуем не скучать.

– Я и пробовала. Сказала, что эти холмы похожи на белых слонов. Разве это не остроумно?

– Остроумно.

– Мне хотелось попробовать этот ликер. Мы ведь только и делаем, что ездим всюду и пробуем новые напитки.

– Вот именно.

Девушка взглянула на холмы.

– Чудесные холмы, – сказала она. – Пожалуй, они вовсе и не похожи на белых слонов. Просто мне подумалось, что они так же белеют сквозь деревья.

– Не выпить ли нам еще?

– Ладно.

Теплый ветер качнул к столу бамбуковую занавеску.

– Хорошее пиво, и холодное, – отметил мужчина.

– Чудесное, – согласилась девушка.

– Это же пустячная операция, Джиг, – добавил мужчина. – Это даже и не операция.

Девушка смотрела вниз, на землю, где стоял стол.

– Ты сама увидишь, Джиг, это сущие пустяки. Просто укол.

Девушка промолчала.

– Я поеду с тобой и все время буду рядом. Они сделают укол, а потом все наладится само собой.

– И что станет с нами?

– Все пойдет хорошо. Как и раньше.

– Почему ты так думаешь?

– Только это и мешает нам. Только из-за этого мы и несчастны.

Девушка вновь взглянула на занавеску и, протянув руку, ухватила две бамбуковые палочки.

– И ты думаешь, потом нам будет хорошо и мы будем счастливы?

– Я уверен. Ты только не бойся. Я многих знаю, кто это делал.

– Я тоже, – кивнула девушка. – И потом все они были так счастливы.

– Если ты не хочешь, не надо. Я не настаиваю. Но я знаю, что это сущие пустяки.

– И ты действительно этого хочешь?

– Я думаю, это самый лучший выход. Но я не настаиваю, чтобы ты это сделала, если ты и впрямь не хочешь.

– А если я это сделаю, ты будешь счастлив, и все пойдет по-прежнему, и ты меня будешь любить?

– Я и теперь тебя люблю. Ты же знаешь, что люблю.

– Знаю. Но, если я это сделаю, все опять пойдет хорошо, и если я скажу, что холмы похожи на белых слонов, тебе это понравится?

– Я буду в восторге. Я и сейчас в восторге, только мне не до этого. Ты ведь знаешь, я всегда такой, когда волнуюсь.

– А если я это сделаю, ты не будешь волноваться?

– Нет, я не буду волноваться, потому что это очень просто.

– Ну, тогда я сделаю. Поскольку мне все равно, что со мной будет.

– То есть как?

– Мне все равно, что со мной будет.

– Но мне-то не все равно.

– Да, да. Но мне все равно, что со мной будет. Я это сделаю, и все будет хорошо.

– Если ты так ставишь вопрос, то я не хочу, чтобы ты это делала.

Девушка встала и прошла до конца платформы. По ту сторону железнодорожных путей тянулись поля пшеницы, а деревья росли вдоль берегов Эбро. Далеко за рекой высились горы. Тень от облака скользила по пшеничному полю, и между деревьями виднелась река.

– Все это могло быть нашим, – сказала девушка. – Все могло быть нашим, но нашими же стараниями с каждым днем это становится все более невозможным.

– Что ты говоришь?

– Я говорю, что все могло быть нашим.

– Все и так наше.

– Нет. Не наше.

– Весь мир наш.

– Нет. Не наш.

– Мы можем поехать куда угодно.

– Нет, не можем. Теперь все это уже не наше.

– Наше.

– Нет. И если это у тебя забирают, вернуть уже не получится.

– Но у нас еще ничего не забрали.

– А вот увидишь.

– Возвращайся в тень, – попросил он. – Не надо это так воспринимать.

– Я это никак не воспринимаю, – ответила девушка. – Просто я все понимаю.

– Я не хочу, чтобы ты делала что-то такое, чего не хочешь…

– Или что мне навредит. Знаю. Не выпить ли нам еще пива?

– Хорошо. Ты только должна осознать…

– Я осознаю, – оборвала его девушка. – Может, нам оставить этот разговор?

Они сели за столик. Девушка смотрела на холмы на выжженной стороне долины, а мужчина – на нее и на столик.

– Ты должна осознать, – нарушил он долгую паузу, – я не хочу, чтобы ты делала то, чего не хочешь. Если для тебя это так много значит, я готов на это пойти.

– А для тебя это ничего не значит? Мы бы как-нибудь справились.

– Конечно, значит. Только, кроме тебя, мне никого не надо. Больше никто не нужен. И я знаю, что это сущие пустяки.

– Конечно. Ты знаешь, что это сущие пустяки.

– Ты можешь говорить, что угодно, а я знаю, что это так.

– Можно тебя попросить об одном?

– Для тебя я готов на все.

– Тогда, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, замолчи.

Он ничего не ответил и посмотрел на чемоданы, которые стояли у стены. Обклеенные ярлыками всех отелей, где они останавливались.

– Но я не хочу, чтоб ты это делала, – не удержался он. – Мне это вовсе не нужно.

– Я сейчас закричу, – сказала девушка.

Из бара, откинув бамбуковую занавеску, вышла женщина с двумя стаканами и поставила их на влажный фетр.

– Поезд придет через пять минут, – предупредила она.

– Что она говорит? – спросила девушка.

– Что поезд придет через пять минут.

Девушка благодарно улыбнулась женщине.

– Перенесу чемоданы на ту сторону. – Он встал. Она улыбнулась в ответ.

– Хорошо. А потом возвращайся допивать пиво.

Он поднял оба тяжелых чемодана и понес их вокруг станции на другую платформу. Взглянул на пути, но поезд еще не показался. Возвращаясь, он прошел через бар, где выпивали ожидавшие поезда пассажиры. Сам выпил у стойки стаканчик «Аниса» и посмотрел на них. Все спокойно дожидались поезда. Он вышел, раздвинув бамбуковую занавеску. Девушка сидела за столом и улыбнулась ему.

– Ты чувствуешь себя лучше? – спросил он.

– Я чувствую себя прекрасно, – ответила она. – Все в полном порядке. Я чувствую себя прекрасно.

Киллеры

Дверь закусочной «У Генри» распахнулась, и вошли двое. Они сели за стойку.

– Что вы будете? – спросил их Джордж.

– Не знаю, – сказал один. – Что ты будешь есть, Эл?

– Не знаю, – сказал Эл. – Даже не знаю, что я хочу.

Начинало смеркаться. За окном зажегся уличный фонарь. Оба посетителя углубились в меню. Ник Адамс, сидевший за стойкой поодаль, наблюдал за ними. Он болтал с Джорджем, когда они вошли.

– Я буду вырезку из жареной свинины с яблочным соусом и картофельным пюре, – сказал первый.

– Еще не готово.

– Какого ж черта пишете в меню?

– Это на ужин, – объяснил Джордж. – После шести.

Джордж глянул на настенные часы у него за спиной.

– Сейчас только пять.

– На часах двадцать минут шестого, – сказал второй.

– Они на двадцать минут спешат.

– Ну и черт с ними, – сказал первый. – А что есть?

– Я могу вам предложить разные сэндвичи, – сказал Джордж. – Ветчина с яйцом, бекон с яйцом, печенка с беконом, стейк.

– Дай мне куриные фрикадельки с зеленым горошком, на сметанном соусе, с картофельным пюре.

– Это на ужин.

– Чего ни попросишь, все на ужин. Хорошо вы тут работаете.

– Я могу вам предложить ветчину с яйцом, бекон с яйцом, печенку…

– Мне ветчину с яйцом, – сказал тот, которого назвали Элом. Он был в котелке и в черном, наглухо застегнутом пальто. Мелкое бледное лицо, поджатые губы. Шелковый шарф, перчатки.

– А мне бекон с яйцом, – сказал второй. Он был под стать Элу. Внешность разная, но одеты, как братья-близнецы. Оба в тесных наглухо застегнутых пальто. Они положили локти на стойку и подались вперед.

– Есть что-нибудь выпить? – спросил Эл.

– Серебристое пиво, безалкогольное пиво, имбирный эль, – перечислил Джордж.

– Я спрашиваю, выпить что-нибудь есть?

– Только то, что я назвал.

– Городок что надо, – сказал второй. – Как называется?

– Саммит.

– Слыхал о таком? – спросил Эл у друга.

– Нет, – ответил тот.

– Чем тут у вас вечерами занимаются? – поинтересовался Эл.

– Ужинают, – пояснил друг. – Приходят все сюда и съедают большой ужин.

– Точно, – сказал Джордж.

– Значит, ты с этим согласен? – спросил Эл.

– Ага.

– Да ты, я вижу, умник.

– Ага, – поддакнул Джордж.

– Так вот, ты ошибаешься, – сказал второй коротышка. – А ты что скажешь, Эл?

– Тупарь. – Эл повернулся к Нику. – А тебя как зовут?

– Адамс.

– Еще один умник, – сказал Эл. – Скажи, Макс?

– В этом городе сплошные умники, – подтвердил тот.

Джордж принес две тарелки – ветчину с яйцом и бекон с яйцом. И еще две с гарниром – картошкой фри. Он закрыл распашную дверцу, отделявшую салон от кухни.

– Какая ваша? – спросил он у Эла.

– Ты что, не помнишь?

– Ветчина с яйцом.

– Во умник, – сказал Макс.

Он наклонился вперед и пододвинул ветчину с яйцом. Оба ели, не снимая перчаток. Джордж на них поглядывал.

– Ну чего смотришь? – спросил Макс.

– Я не смотрю.

– Ага. А кто на меня уставился?

– Это он так дурака валяет, Макс, – сказал Эл.

Джордж прыснул.

– Отставить смешочки, – приказал Макс. – Ты меня понял?

– Хорошо, – сказал Джордж.

– Он думает, что это хорошо, – обратился Макс к Элу. – Так он думает. Здорово.

– Мыслитель, – сказал Эл, не отрываясь от еды.

– Как зовут второго умника? – спросил Ал у Макса.

– Эй, умник, – обратился Макс к Нику. – Ну-ка перейди к своему дружку за стойкой.

– Зачем? – спросил Ник.

– Ни за чем.

– Перейди, и всё, парень, – сказал Эл.

Ник выполнил требование.

– Зачем это? – спросил Джордж.

– Не твое собачье дело, – сказал Эл. – Кто на кухне?

– Ниггер.

– Какой еще ниггер?

– Повар.

– Скажи, чтобы он вышел.

– Зачем?

– Скажи, чтобы он вышел.

– Где, по-вашему, вы находитесь?

– Мы отлично знаем, где находимся, – сказал тот, которого звали Максом. – По-твоему, мы глуповатые?

– Ведешь ты себя глупо, – сказал ему Эл. – Нашел с кем спорить. Короче, – обратился он к Джорджу. – Скажи ниггеру, чтобы он вышел.

– Что вы ему сделаете?

– Ничего. Включи голову, умник. Что мы можем сделать ниггеру?

Джордж приоткрыл кухонное окошко.

– Сэм, – позвал он, – выйди на минутку.

Дверца открылась, и в салон вошел ниггер.

– Чего? – спросил он.

Посетители за стойкой смерили его взглядом.

– Ты, ниггер, стой, где стоишь, – сказал ему Эл.

Сэм в фартуке посмотрел на двоих посетителей за стойкой.

– Да, сэр, – сказал он.

Эл слез с табурета.

– Я иду на кухню вместе с ниггером и умником, – сказал он. – Пошли, ниггер. И ты с ним, умник.

Коротышка пропустил вперед Ника и повара Сэма. Дверца за ними закрылась. Тот, кто назывался Максом, остался сидеть за стойкой. Но смотрел он не на Джорджа, а в широкое настенное зеркало за спиной у Джорджа. Закусочная «У Генри» когда-то была салуном.

– Ну, умник? – сказал Макс, глядя в зеркало. – Что молчишь?

– Что все это значит?

– Эй, Эл, – повысил голос Макс. – Умник спрашивает, что все это значит.

– Так скажи ему, – откликнулся Эл из кухни.

– А ты сам как думаешь?

– Я не знаю.

– А как тебе кажется?

Все это время Макс смотрел в зеркало.

– Я лучше не буду ничего говорить.

– Эй, Эл. Умник не будет ничего говорить по поводу того, что он думает.

– Я тебя хорошо слышу, – откликнулся Эл. Бутылочкой с кетчупом он распахнул окошко, через которое передавали на кухню грязные тарелки. – Послушай, умник, – обратился он к Джорджу. – Отойди-ка чуть подальше. А ты, Макс, сдвинься немного влево. – Он был похож на фотографа, расставляющего людей для группового снимка.

– Поговори со мной, умник, – сказал Макс. – Что, по-твоему, будет дальше?

Джордж молчал.

– Я тебе скажу, – продолжал Макс. – Мы убьем шведа. Ты ведь знаешь шведа по имени Оле Андресон?

– Да.

– Он приходит сюда каждый вечер, так?

– Бывает.

– В шесть часов, так?

– Если приходит.

– Нам все известно, умник, – сказал Макс. – Давай о чем-нибудь другом. Ты в кино ходишь?

– Нечасто.

– А ты ходи почаще. Кино – оно для умников вроде тебя.

– За что вы хотите убить Оле Андресона? Что он вам сделал?

– Он при всем желании не мог нам ничего сделать. Он нас в глаза не видел.

– Только один раз и увидит, – донесся из кухни голос Эла.

– Тогда за что вы хотите его убить? – спросил Джордж.

– Мы его убьем за друга. Это дружеская услуга, умник.

– Придержи язык, – сказал на кухне Эл. – Ты слишком много болтаешь.

– Должен же я его как-то развлечь. Да, умник?

– Ты слишком много болтаешь, – повторил Эл. – Вот ниггер и второй умник сами себя развлекают. Я их связал, как двух монашек в женском монастыре.

– Ты бывал в женском монастыре?

– Представь себе.

– Это был кошерный монастырь, не иначе.

Джордж глянул на настенные часы.

– Если кто зайдет, скажешь, что повара отпустили, а если будут требовать еду, скажешь, что сам приготовишь. Все понял, умник?

– Ладно, – сказал Джордж. – А что будет с нами?

– Там видно будет, – сказал Макс. – Это тот случай, когда заранее ничего не известно.

Джордж снова глянул на часы. Шесть пятнадцать. Входная дверь открылась. Вошел вагоновожатый.

– Привет, Джордж, – сказал он. – Ужином накормите?

– Сэм отошел, – сказал Джордж. – Вернется через полчаса, не раньше.

– Тогда, пожалуй, я перекушу в другом месте, – сказал вагоновожатый.

Джордж глянул на часы. Шесть двадцать.

– Молодец, умник, – сказал Макс. – Где это тебя так вышколили?

– Знает, что я бы ему голову снес, – подал голос Эл на кухне.

– Нет, тут другое, – возразил Макс. – Умник молодец. Просто молодчина. Он мне нравится.

Без пяти семь Джордж сказал:

– Он не придет.

В закусочной побывали еще двое. Джордж приготовил для мужчины сэндвич с ветчиной и яйцом «на вынос». В кухне он увидел сидящего сразу за распашной дверцей Эла в сдвинутом на затылок котелке, с обрезом, лежащим на спинке стула. Ник и повар сидели, связанные, в углу, спина к спине, с полотенцами во рту вместо кляпа. Джордж завернул сэндвич в промасленную бумагу и положил в пакет, который вручил мужчине, а тот расплатился и ушел.

– Наш-то умник на все горазд, – сказал Макс. – И приготовит, если надо. Из тебя, умник, получится отличная женушка.

– Что дальше? – спросил Джордж. – Ваш друг Оле Андресон уже не придет.

– Минут десять еще подождем, – сказал Макс.

Он переводил взгляд с зеркала на часы. Стрелки часов показали семь, затем пять минут восьмого.

– Ну что, Эл, – сказал Макс. – Пойдем, что ли. Он не придет.

– Еще пять минут, – отозвался тот из кухни.

За это время появился еще один посетитель, и Джордж объяснил ему, что повар заболел.

– Взяли бы другого, – возмутился посетитель. – У вас тут закусочная или что?

Он ушел.

– Пошли, Эл, – сказал Макс.

– А что будем делать с двумя умниками и поваром?

– Ничего.

– Уверен?

– Ну. Сматываем удочки.

– Нехорошо, – сказал Эл. – Паршиво сработано. Ты наболтал лишнего.

– Да ладно тебе, – сказал Макс. – Надо же было как-то развлечься.

– Ты слишком много болтаешь.

Эл вышел из кухни. Обрезанные стволы дробовика слегка оттопыривали на животе слишком тесное пальто. Он разгладил передок руками в перчатках.

– Будь здоров, умник, – сказал он Джорджу. – Считай, что тебе повезло.

– Это точно, – сказал Макс. – Попробуй поиграть на скачках, умник.

Дверь за ними закрылась. Джордж видел в окно, как они прошли под фонарем с дуговой лампой и пересекли улицу. В своих пальто не по размеру и нахлобученных цилиндрах они напоминали водевильную пару. Толкнув распашную дверцу, Джордж вошел в кухню и развязал Ника и повара.

– С меня хватит, – сказал повар Сэм. – С меня хватит.

Ник поднялся. Ему еще никогда не затыкали рот кляпом.

– Ух, – сказал он. – Ничего так, да? – Он делал вид, что ему все нипочем.

– Они собирались убить Оле Андресона, – сказал Джордж. – Когда он зайдет поужинать.

– Оле Андресона?

– Ага.

Повар большими пальцами потрогал уголки рта.

– Они точно ушли? – спросил он.

– Да, – подтвердил Джордж. – Точно.

– Не нравится мне это, – сказал повар. – Совсем не нравится.

– Послушай, – обратился Джордж к Нику. – Ты бы сходил к Оле Андресону.

– Ладно.

– Не встревайте вы в это дело, – вмешался повар Сэм. – Лучше держитесь подальше.

– Если не хочешь, не иди, – сказал Джордж.

– Это вас до добра не доведет, – гнул свое повар. – Держитесь подальше.

– Я схожу к нему, – сказал Ник Джорджу. – Где он живет?

Повар отвернулся.

– Эти мальчишки себе на уме, – сказал Сэм.

– Он живет в меблированных комнатах Хирша, – пояснил Джордж.

– Я пойду.

Свет от дуговой лампы пробивался сквозь голые ветви. Ник отшагал вдоль трамвайных путей и, дойдя до следующего фонаря, свернул в переулок. Через три дома он увидел меблированные комнаты Хирша. Ник поднялся на две ступеньки и нажал на звонок. Дверь открыла женщина.

– Оле Андресон здесь живет?

– Вы хотите его увидеть?

– Если он дома.

Ник проследовал за женщиной вверх по лестнице и по коридору до конца. Здесь она постучала в дверь.

– Кто?

– Тут к вам пришли, мистер Андресон, – сказала женщина.

– Это Ник Адамс.

– Входи.

Ник открыл дверь и вошел в комнату. Оле Андресон лежал на постели в верхней одежде. Кровать для профессионального боксера в тяжелом весе была коротковата. Он подложил под голову две подушки. На Ника он даже не взглянул.

– Ну, что? – спросил он.

– Я был «У Генри», – сказал Ник, – когда туда вошли двое парней. Они связали меня и повара и заявили, что собираются вас убить.

Это прозвучало как-то глупо. Оле Андресон промолчал.

– Они держали нас на кухне, – продолжал Ник. – Они собирались вас убить, когда вы зайдете поужинать.

Оле Андресон молчал, уставившись в стену.

– Джордж подумал, что будет лучше, если я вас предупрежу.

– Я все равно ничего не могу сделать, – сказал Оле Андресон.

– Я могу описать, как они выглядели.

– Я не хочу знать, как они выглядели, – сказал Оле Андресон, не отрываясь от стены. – Спасибо, что предупредил.

– Не за что.

Ник разглядывал здоровяка, лежащего на кровати.

– Может, мне обратиться в полицию?

– Не надо, – сказал Оле Андресон. – Это ничего не даст.

– Я могу что-нибудь для вас сделать?

– Нет. Ничего тут не сделаешь.

– Может, это просто блеф.

– Нет. Это не блеф.

Оле Андресон отвернулся к стене.

– Вот только я все никак не соберусь выйти на улицу, – он разговаривал со стеной. – Целый день торчу здесь.

– Разве нельзя уехать из города?

– Нет, – сказал Оле Андресон. – Хватит уже бегать.

Он смотрел в стену.

– Тут уже ничего не сделаешь.

– А если как-то договориться?

– Нет. Я влип. – Голос его звучал тускло. – Тут уже ничего не сделаешь. Ничего, скоро соберусь и выйду.

– Меня ждет Джордж, – сказал Ник.

– Будь здоров, – сказал Оле Андресон. Он не обернулся. – Спасибо, что пришел.

Закрывая за собой дверь, Ник проводил взглядом здоровяка, лежащего на постели в верхней одежде, лицом к стене.

– Весь день провел в своей комнате, – сказала хозяйка, когда он спустился вниз. – Наверно, неважно себя чувствует. Я ему говорю: «Мистер Андресон, вы бы прогулялись, такой чудесный осенний денек». Но у него душа не лежит.

– Он не хочет выходить на улицу.

– Жаль, что он неважно себя чувствует, – сказала женщина. – Он такой славный. Когда-то он был боксером.

– Я знаю.

– Только по лицу и можно догадаться, – сказала женщина. Они говорили уже на пороге. – Такой благородный.

– Спокойной ночи, миссис Хирш, – сказал Ник.

– Я не миссис Хирш, – поправила его женщина. – Она тут хозяйка, а я всего лишь присматриваю за домом. Меня зовут миссис Белл.

– Спокойной ночи, миссис Белл, – сказал Ник.

– Спокойной ночи.

Ник прошагал по темному переулку до фонаря, а затем вдоль трамвайных путей до закусочной «У Генри». Джордж стоял за стойкой.

– Ну, видел Оле?

– Да, – сказал Ник. – Он не выходит из комнаты.

Повар, услышав голос Ника, выглянул из кухни.

– Не хочу ничего не слышать, – с этими словами он снова закрыл дверцу.

– Ты ему все рассказал? – спросил Джордж.

– Да. Но он и так в курсе.

– Что он собирается делать?

– Ничего.

– Они его убьют.

– Скорее всего.

– Наверно, вляпался во что-то в Чикаго.

– Скорее всего.

– Хорошая заварушка.

– Та еще заварушка, – согласился Ник.

Они замолчали. Джордж взял полотенце и стал протирать стойку.

– Интересно, что он натворил? – прервал молчание Ник.

– Кому-то перешел дорогу. У них за это убивают.

– Надо отсюда сваливать, – сказал Ник.

– Это правильно, – согласился Джордж.

– Невыносимо думать о том, как он там торчит в своей комнате, зная, что его ждет. Жуть какая-то.

– Лучше об этом не думать, – сказал Джордж.

Che ti dice la patria?[45]

Дорога через перевал была твердой и гладкой и в эти ранние утренние часы еще не пыльной. Внизу лежали холмы, поросшие дубами и каштанами, а еще ниже, вдали – море. По другую сторону – снежные горы.

Мы спускались с перевала через лес. Вдоль дороги были сложены мешки с углем, и сквозь деревья виднелись бараки углежогов. Было воскресенье. То поднимаясь, то опускаясь, дорога вела вниз от перевала, через заросли кустарника, через деревни.

Деревни были окружены виноградниками. Виноградники уже побурели, лозы стали шершавыми и плотными. Дома были белыми, и на улицах мужчины, одетые по-воскресному, играли в шары. Вдоль некоторых домов росли грушевые деревья, их похожие на канделябры ветви чернели на фоне белых стен. Груши опрыскивали, и стены домов были испачканы сине-зелеными с сизым отливом пятнами. Вокруг деревень были небольшие вырубки, на которых рос виноград, дальше шел лес.

В деревне, не доезжая двадцати километров до Специи, на площади стояла толпа, и молодой человек с чемоданом в руке, подойдя к нашей машине, попросил подбросить его в Специю.

– У нас только два места, и оба заняты, – сказал я. У нас был старенький «Форд-Купе».

– Я на подножке постою.

– Вам будет неудобно.

– Не имеет значения. Мне нужно в Специю.

– Ну что, возьмем? – спросил я Гая.

– Похоже, он все равно не отстанет, – ответил Гай.

Молодой человек просунул в окно пакет.

– Подержите это у себя, – сказал он. Двое мужчин привязали его чемодан к багажнику поверх наших. Молодой человек попрощался с каждым за руку, заверив, что для фашиста и человека, привыкшего к путешествиям так, как он, неудобств не существует, и, взобравшись на левую подножку автомобиля, правой рукой ухватился за нижний край открытого окна.

– Можно ехать, – сказал он. Из толпы ему замахали. Он махнул в ответ свободной рукой.

– Что он сказал? – спросил Гай.

– Что можно ехать.

– Очень мило, – сказал Гай.

Дорога шла вдоль реки. На другом берегу возвышались горы. Солнце слизывало иней с травы. День был солнечный и холодный, свежий воздух врывался внутрь через поднятый ветровой щиток.

– Как ты думаешь, каково ему там, снаружи? – Гай смотрел вперед, на дорогу. Вид слева ему загораживал наш попутчик. Молодой человек сбоку возвышался над капотом, как носовое украшение корабля. Он поднял воротник и глубоко нахлобучил шляпу, нос у него посинел от холода.

– Может, ему надоест? – сказал Гай. – С той стороны у нас шина дрянная.

– Или он соскочит, если она лопнет, – сказал я. – Не захочет пачкать свой дорожный костюм.

– Вообще-то он мне не мешает, – сказал Гай. – Если б только машина так не кренилась из-за него на поворотах.

Лес закончился; дорога, отклонившись от реки, пошла вверх; вода в радиаторе начала закипать; молодой человек с досадой и подозрением смотрел на струю ржавого пара; мотор скрежетал, когда Гай обеими ногами до упора выжимал педаль сцепления; рывками – вверх, вверх, назад-вперед, снова вверх и наконец – ровная поверхность. Скрежет прекратился, и в наставшей тишине слышалось только бурное клокотанье в радиаторе. Мы очутились на вершине последнего холма, над Специей и морем. Отсюда дорога спускалась короткими, лишь чуть скругленными зигзагами. На поворотах наш спутник свешивался в сторону так, что машина с тяжело груженным верхом едва не переворачивалась.

– И ведь не скажешь ему, чтобы он этого не делал, – заметил я Гаю. – Инстинкт самосохранения.

– Великий итальянский инстинкт.

– Величайший итальянский инстинкт.

Поворот за поворотом мы спускались все ниже, утопая в глубокой пыли, пыль оседала на оливковых деревьях. Специя простиралась внизу, вдоль моря. На подъезде к городу дорога выровнялась. Наш попутчик просунул голову в окно.

– Я здесь сойду.

– Останови, – сказал я Гаю.

Мы притормозили у обочины. Молодой человек спрыгнул, подошел к багажнику и отвязал свой чемодан.

– Дальше пойду пешком, чтобы у вас не было неприятностей из-за пассажира, – сказал он. – Мой пакет.

Я отдал ему пакет. Он потянулся к карману.

– Сколько я вам должен?

– Нисколько.

– Почему?

– Не знаю, – сказал я.

– Тогда спасибо. – Молодой человек не сказал «благодарю вас», или «премного вам благодарен», или «тысяча благодарностей» – ничего такого, что прежде было принято произносить в Италии, если вас снабжали каким-нибудь расписанием или объясняли дорогу. Он выбрал самую сухую форму – «спасибо» и подозрительно посмотрел нам вслед, когда Гай тронулся с места. Я помахал на прощанье рукой. Молодой человек был слишком горд, чтобы ответить. Мы двинулись дальше, в Специю.

– Такие юноши в Италии далеко пойдут, – сказал я Гаю.

– Двадцать километров он уже прошел с нашей помощью, – заметил Гай.

Завтрак в Специи

Въехав в Специю, мы стали искать, где бы перекусить. Улица была широкая, дома высокие и желтые. Мы двигались к центру вдоль трамвайных путей. На стенах домов красовались стандартные портреты Муссолини с горящим взором, под ними от руки черной краской было приписано: «Vivas!», из нижних точек обеих «v» краска каплями стекла по стене. Переулки бежали к гавани. День был солнечный, и по случаю воскресенья весь народ высыпал на улицу. Мощеные мостовые недавно сбрызнули, и в пыли образовались влажные канавки. Мы ехали, прижимаясь к тротуару, чтобы не мешать трамваям.

– Давай поедим где-нибудь, где попроще, – предложил Гай.

Мы остановились напротив двух ресторанных вывесок на противоположной стороне улицы, я купил газеты. Рестораны располагались дверь в дверь. Женщина, стоявшая на пороге одного из них, улыбнулась нам, мы пересекли дорогу и вошли внутрь.

Внутри было темно, в глубине за столиком сидели три девушки и старуха. За другим столиком, напротив, – матрос. Он не ел и не пил, просто сидел. Дальше, за ним, молодой человек в синем костюме что-то писал. Волосы у него были напомажены и блестели, он был очень элегантно одет и выглядел щеголем.

Свет проникал внутрь через дверной проем и витрины, где были выставлены овощи, фрукты, бифштексы и отбивные. Подошла девушка, приняла у нас заказ, другая встала в дверях. Мы заметили, что под домашним платьем у нее ничего нет. Пока мы читали меню, та, что принимала заказ, обняла Гая за шею. Всего девушек было три, и они поочередно выходили постоять на пороге. Старуха за столом в глубине зала что-то говорила им, и они снова подсаживались к ней.

В зале была еще только одна дверь, которая вела на кухню. Ее прикрывала занавеска. Девушка, принявшая у нас заказ, появилась из этой двери с блюдом спагетти. Она поставила его перед нами, принесла бутылку красного вина и уселась за наш стол.

– Ну вот, – сказал я Гаю, – ты хотел местечка попроще.

– А здесь совсем не просто. Здесь сложно.

– О чем вы говорите? – спросила девушка. – Вы немцы?

– С юга, – сказал я. – Южные немцы – добрые и славные ребята.

– Не поняла, – сказала она.

– Это что, местный обычай? – спросил Гай. – Я обязательно должен позволять ей обнимать меня за шею?

– Конечно, – сказал я. – Муссолини запретил бордели. Здесь – ресторан.

На девушке было цельнокроеное платье. Она навалилась на стол, скрестила руки на груди и улыбнулась. С одной стороны улыбка у нее была привлекательнее, чем с другой, и она старалась поворачиваться к нам лучшей стороной. Обаянию этой стороны способствовало то, что с другой на носу у нее из-за какой-то неприятности образовалась вмятина, как на теплом воске. Нос был очень холодный и твердый, только вдавленный.

– Я тебе нравлюсь? – спросила она Гая.

– Он в восторге от тебя, – сказал я. – Но он не говорит по-итальянски.

– Ich spreche Deutsch[46], – сказала она и погладила Гая по волосам.

– Поговори с дамой на своем родном языке, Гай.

– Откуда ты? – спросила девушка.

– Потсдам.

– Задержишься здесь хоть ненадолго?

– В этой прекрасной Специи? – спросил я.

– Скажи ей, что нам надо ехать, – сказал Гай. – Скажи, что мы больные и у нас нет денег.

– Мой друг – женоненавистник, – сказал я. – Закоренелый немецкий женоненавистник.

– Скажи ему, что я его люблю.

Я сказал.

– Заткнись и давай выбираться отсюда, – сказал Гай.

Дама обвила его шею и другой рукой.

– Скажи ему, что он – мой, – сказала она.

Я сказал.

– Да вытаскивай же ты нас отсюда!

– Вы ссоритесь? – спросила дама. – Вы не любите друг друга?

– Мы немцы, – ответил я с достоинством, – истинные немцы-южане.

– Скажи ему, что он красавчик, – попросила девушка.

Гаю тридцать восемь, и ему льстит, что во Франции его принимают за коммивояжера.

– Ты красавчик, – сказал я.

– Кто это говорит, ты или она? – спросил Гай.

– Она. Я – только твой переводчик. Разве не за этим ты меня с собой взял?

– Хорошо, что она, – сказал Гай. – Жаль, если бы пришлось прямо здесь с тобой расстаться.

– Ну, не знаю. Специя – прелестное местечко.

– Специя, – повторила девушка. – Вы говорите о Специи?

– Прелестное местечко, – сказал я.

– Это моя родина, – сказала она. – Специя – мой дом, а Италия – моя родина.

– Она говорит, что Италия – ее родина.

– Скажи ей – оно и видно.

– Что у вас на десерт? – спросил я.

– Фрукты, – ответила она. – У нас есть бананы.

– Бананы – это пойдет, – сказал Гай. – По крайней мере они в кожуре.

– О, он любит бананы, – сказала девушка и обняла Гая.

– Что она говорит? – спросил он, отворачиваясь от нее.

– Она рада, что ты хочешь бананов.

– Скажи ей, что я не хочу бананов.

– Синьор не хочет бананов.

– Ах, – удрученно сказала девушка, – он не хочет бананов.

– Скажи ей, что я каждое утро принимаю холодную ванну.

– Синьор каждое утро принимает холодную ванну.

– Не поняла, – сказала девушка.

Бутафорский матрос напротив не шелохнулся. Никто в комнате не обращал на него никакого внимания.

– Принесите нам счет, – сказал я.

– О нет! Вы должны остаться.

– Послушай, – сказал щеголеватый молодой человек, писавший что-то за своим столом, – не держи их. Эти двое ничего не стоят.

Девушка взяла меня за руку.

– Разве ты не хочешь остаться? Ну, уговори его.

– Надо ехать, – сказал я. – Мы должны сегодня добраться до Пизы, а еще лучше – до Флоренции. Развлечься мы сможем и там, вечером. Сейчас еще рановато. Мы должны доехать засветло.

– Но немного задержаться было бы так приятно.

– Путешествовать нужно при свете дня.

– Послушай, – сказал молодой щеголь, – не трать времени попусту на эту парочку. Говорю тебе, они ничего не стоят, уж ты мне поверь.

– Принесите нам счет, – сказал я.

Она взяла счет у старухи, принесла нам, вернулась и снова села за ее стол. Из кухни вышла другая девушка, пересекла зал и встала в дверях.

– Да не трать ты силы на этих двоих, – устало повторил франтоватый молодой человек. – Поди поешь. Они ничего не стоят.

Мы заплатили по счету и встали. Все девушки, старуха и щеголь теперь сидели за одним столом. Бутафорский матрос сидел, обхватив руками голову. Пока мы завтракали, с ним никто ни разу не заговорил. Девушка принесла сдачу, которую отсчитала ей старуха, и пошла обратно на свое место. Мы оставили чаевые на столе и вышли. Когда мы уже сидели в машине, девушка вышла и встала на пороге. Мы тронулись, и я помахал ей рукой. Она не ответила, только стояла и смотрела нам вслед.

После дождя

Шел сильный дождь, когда мы проезжали через пригороды Генуи, и, несмотря на то, что мы ехали очень медленно, из-под колес впереди идущих трамваев и грузовиков жидкая грязь летела на тротуары, поэтому, завидев нас, люди спешили укрыться в подъездах. В Сен-Пьер-д’Арена, промышленном пригороде Генуи, была широкая улица с двумя автомобильными колеями, и мы старались ехать посередине, чтобы не обрызгивать грязью людей, возвращавшихся с работы домой. Слева от нас было Средиземное море. Волны разбивались о длинный парапет, и ветер окатывал машины брызгами. Русло реки, которое было широким, каменистым и высохшим, когда мы въезжали в Италию, теперь до краев наполнилось бурой водой. Бурая вода обесцвечивала море, и когда волны отступали, оставляя прогалины, свет проходил сквозь желтую воду, и пенные гребни, подхваченные ветром, летели через дорогу.

Большая машина быстро промчалась мимо нас, подняв фонтан грязной воды, окатившей наше ветровое стекло и радиатор. Стеклоочистители метались взад-вперед, размазывая по стеклу пленку грязи. Мы остановились пообедать в Сестри. Заведение не отапливалось, и мы не сняли пальто и шляпы. Через окно нам была видна машина. Она была покрыта грязью и стояла возле лодок, которые вытащили на берег, чтобы их не унесло волнами. В ресторане можно было разглядеть собственное дыхание.

Pasta asciutta оказалась недурна; вино отдавало квасцами, и мы разбавляли его водой. Потом официант принес бифштекс с жареной картошкой. В дальнем конце зала сидели мужчина и женщина. Он был средних лет, она – молода и в черном. На протяжении всего обеда она выдувала изо рта струйки холодного белого пара. Мужчина, глядя на это, качал головой. Ели молча, мужчина под столом держал спутницу за руку. Она была миловидна, оба казались очень печальными. Рядом стояла дорожная сумка.

У нас были с собой газеты, и я вслух читал Гаю репортаж о шанхайском сражении. После обеда он отправился с официантом в место, которого не оказалось в ресторане, а я протер тряпкой ветровое стекло, фары и номера. Гай вернулся, и мы, дав задний ход, стартовали. Официант водил его в старый дом по другую сторону дороги. Люди в доме были подозрительны, и официант остался ждать Гая, чтобы у них ничего не пропало.

– Хоть и не знаю как, я не сантехник, но они боялись, что я что-нибудь там украду, – сказал Гай.

Когда мы выехали на возвышенность за городом, ветер ударил в машину сбоку и чуть не перевернул ее.

– Хорошо, что нас сдувает от моря, – сказал Гай.

– Да, – сказал я. – Где-то здесь утонул Шелли.

– Это случилось в Виареджио, – сказал Гай. – Ты помнишь, зачем мы приехали в эту страну?

– Да, – сказал я, – но у нас ничего не вышло.

– Сегодня вечером мы ее покинем.

– Если успеем проскочить Вентимилью.

– Посмотрим. Мне не хочется ехать вдоль берега ночью.

Было чуть за полдень, начало проглядывать солнце. Море внизу было синим, покрытым белыми барашками, бегущими к Савоне. Сзади, за мысом, синие и бурые воды смешивались. Впереди к берегу направлялся грузовой пароход.

– Генуя все еще видна? – спросил Гай.

– О да.

– Вон тот большой мыс должен скрыть ее из виду.

– Мы еще долго будем ее видеть. Пока я вижу даже мыс Портофино, что за ней.

Наконец Генуя исчезла из поля зрения. Я оглянулся – сзади было только море; внизу, в бухте, – линия берега с рыбацкими лодками; наверху, на склоне холма, какой-то городок, а дальше по всему побережью – мысы.

– Пропала, – сказал я Гаю.

– О, она давно пропала.

– Этого нельзя было сказать наверняка, пока мы не отъехали достаточно далеко.

Мы увидели дорожный знак, предупреждающий об S-образном зигзаге и Svolta Pericolosa[47]. Дорога обогнула мыс, и ветер задул сквозь щель в неплотно прилегающем ветровом щитке. Внизу вдоль берега тянулся плоский мыс. Ветер высушил пыль, и она стала лететь из-под колес. На прямом участке пути мы обогнали фашиста на велосипеде, тяжелый револьвер в кобуре висел у него на поясе сзади. Велосипедист двигался по середине дороги, и нам пришлось его объехать. Когда мы поравнялись, он поднял голову и посмотрел на нас. Впереди показался железнодорожный переезд, и, когда мы приблизились, шлагбаум опустился.

Пока мы ждали, подкатил фашист на велосипеде. Поезд проехал, и Гай завел мотор.

– Стойте, – крикнул сзади велосипедист. – У вас номер заляпан грязью.

Я вышел из машины с тряпкой. Номер я чистил после обеда.

– Цифры вполне можно разобрать, – сказал я.

– Вы так думаете?

– Посмотрите сами.

– Я не могу их разобрать. Номер грязный.

Я протер номерной знак тряпкой.

– А теперь?

– Двадцать пять лир.

– Что? – сказал я. – Цифры видны. Во всем виновато состояние дорог.

– Вам не нравятся итальянские дороги?

– Они грязные.

– Пятьдесят лир. – Он плюнул на дорогу. – У вас грязная машина, и вы сами тоже грязные.

– Хорошо. Только дайте мне квитанцию с вашей подписью.

Он вынул книжку бланков, заполнил обе части квитанции, край оторвал и отдал нам, оставив себе корешок, который держал так, чтобы я его не видел.

– Езжайте, – сказал он, – пока ваш номерной знак снова не запачкался.

После наступления темноты мы ехали еще два часа и провели ту ночь в Ментоне, городок выглядел очень веселым, чистым, миленьким и вполне нормальным. Мы проехали от Вентимильи до Пизы и Флоренции, через Романью в Римини, потом назад: через Форли, Имолу, Болонью, Парму, Пьяченцу и Геную обратно в Вентимилью. В целом путешествие заняло всего десять дней. Естественно, за такой короткий срок у нас не было возможности увидеть, что происходит со страной и людьми.

Пятьдесят тысяч

– Как дела, Джек? – спросил я.

– Ты видел этого Уолкотта? – сказал он.

– Только в гимнастическом зале.

– Ну, – сказал Джек, – надо, чтобы мне повезло, а то его так не возьмешь.

– Он до тебя и не дотронется, Джек, – сказал Солджер.

– Хорошо, кабы так.

– Он в тебя и горстью дроби не попадет.

– Дробью пускай, – сказал Джек. – Дроби я не боюсь.

– А в него легко попасть, – сказал я.

– Да, – сказал Джек, – он долго не продержится на ринге. Не то что мы с тобой, Джерри. Но сейчас хорош.

– Ты его обработаешь одной левой.

– Пожалуй, – сказал Джек. – Может быть, и так.

– Разделай его, как ты Ричи Льюиса разделал.

– Ричи Льюис, – сказал Джек, – этот жмот!

Мы все трое, Джек Бреннан, Солджер Бартлет и я, сидели у Хэндли. За соседним столиком сидели две шлюхи. Они уже порядком накачались.

– Жмот, – говорит одна. – Ишь ты! Ты как сказал, дубина ирландская? Жмот?

– Да, – говорит Джек. – Именно.

– Жмот, – говорит она опять. – Уж эти ирландцы! Чуть что, так сейчас ругаться. А сам-то!

– Не связывайся, Джек. Пойдем.

– Жмот, – говорит она. – А ты, герой, хоть раз в жизни угостил кого-нибудь? Жена тебе небось каждое утро карманы наглухо зашивает. А туда же, жмот! Тебе от Ричи Льюиса тоже попало!

– Да, – сказал Джек. – А вы как – ни с кого денег не берете?

Мы вышли. Джек всегда был такой. За словом в карман не лазил.

Джек проходил тренировку на ферме у Данни Хогана в Джерси. Место там красивое, но Джеку не нравилось. Он скучал без жены и детей и все время ворчал и злился. Меня он любил, и мы с ним ладили. Хогана он тоже любил, но Солджер Бартлет скоро начал его раздражать. Шутник может здорово надоесть, особенно если шутки его начинают повторяться. А Солджер все время подшучивал над Джеком, все время отпускал шуточки. Не очень забавные и не очень удачные, и Джека это злило. Бывало, например, так: Джек кончал работать с тяжестями и с мешком и надевал перчатки.

– Поработаешь со мной? – спрашивал он Солджера.

– Ладно. Ну, как с тобой поработать? – говорил Солджер. – Вздуть тебя, как Уолкотт тебя вздует? Посадить тебя разок-другой в нокдаун?

– Валяй, – говорил Джек. Но это ему не нравилось.

Раз утром на прогулке мы зашли довольно далеко и теперь возвращались. Мы делали пробежку три минуты; потом ходьба – одну минуту. Потом опять пробежка. Джека нельзя было назвать спринтером. На ринге он двигался быстро, когда бывало нужно, но бегать не умел. Во время ходьбы Солджер только и делал, что высмеивал Джека. Мы поднялись на холм, где стояла ферма.

– Вот что, Солджер, – сказал Джек, – уезжай-ка ты в город.

– Что это значит?

– Уезжай в город да там и оставайся.

– В чем дело?

– Меня тошнит от твоей болтовни.

– Ах, так, – сказал Солджер.

– Да уж так, – сказал Джек.

– Тебя еще хуже будет тошнить, когда Уолкотт с тобой разделается.

– Может быть, – сказал Джек, – но пока что меня тошнит от тебя.

Солджер уехал в то же утро с первым поездом. Я провожал его на станцию. Он был очень сердит.

– Я ведь только шутил, – сказал он. Мы стояли на платформе, дожидаясь поезда. – С чего он на меня взъелся, Джерри?

– Он нервничает, оттого и злится, – сказал я. – А так он добрый малый, Солджер.

– Вот так добрый! Когда это он был добрым?

– Ну, прощай, Солджер, – сказал я.

Поезд подошел. Солджер поднялся на ступеньки, держа чемодан в руках.

– Прощай, Джерри, – сказал он. – Будешь в городе до состязания?

– Навряд ли.

– Значит, увидимся на матче.

Он вошел в вагон, кондуктор вскочил на подножку, и поезд тронулся. Я поехал домой в двуколке. Джек сидел на крыльце и писал жене письмо. Принесли почту; я взял газету, сел на другой стороне крыльца и стал читать. Хоган выглянул из дверей и подошел ко мне.

– Что у него вышло с Солджером?

– Ничего не вышло. Просто он сказал Солджеру, чтоб тот уезжал в город.

– Я так и знал, что этим кончится, – сказал Хоган. – Он не любит Солджера.

– Да. Он мало кого любит.

– Сухарь, – сказал Хоган.

– Со мной он всегда был хорош.

– Со мной тоже, – сказал Хоган. – Я от него плохого не видел. А все-таки он сухарь.

Хоган ушел в дом, а я остался на крыльце; сидел и читал газеты. Осень только начиналась, а в Джерси, в горах, очень красиво, и я дочитал газеты и стал смотреть по сторонам и на дорогу внизу вдоль леса, по которой, поднимая пыль, бежали машины. Погода была хорошая, и места очень красивые.

Хоган вышел на порог, и я спросил:

– Хоган, а что, есть тут какая-нибудь дичь?

– Нет, – сказал Хоган. – Только воробьи.

– Читал газету? – спросил я.

– А что там?

– Санди вчера трех привел к финишу.

– Это мне еще вчера вечером сказали по телефону.

– Следишь за ними? – спросил я.

– Да, держу связь, – сказал он.

– А Джек? – спросил я. – Он еще играет на скачках?

– Он? – сказал Хоган. – Разве это на него похоже?

Как раз в эту минуту Джек вышел из-за угла, держа в руках письмо. На нем был свитер, старые штаны и башмаки для бокса.

– Есть у тебя марка, Хоган? – спросил он.

– Давай письмо, – сказал Хоган. – Я отправлю.

– Джек, – сказал я, – ведь ты раньше играл на скачках?

– Случалось.

– Я знаю, что ты играл. Помнится, я тебя видел в Шипсхэде.

– А теперь почему бросил? – спросил Хоган.

– Много проиграл.

Джек сел на ступеньку рядом со мной и прислонился к столбу. Он жмурился, сидя на солнышке.

– Дать тебе стул? – спросил Хоган.

– Нет, – сказал Джек. – Так хорошо.

– Хороший день, – сказал я. – Славно сейчас в деревне.

– А по мне, лучше в городе с женой.

– Ну что ж, осталась всего неделя.

– Да, – сказал Джек. – Это верно.

Мы сидели на крыльце. Хоган ушел к себе в контору.

– Как ты считаешь, я в форме? – спросил меня Джек.

– Трудно сказать. У тебя, во всяком случае, еще есть неделя, чтобы войти в форму.

– Не виляй, пожалуйста.

– Ну, хорошо, – сказал я. – Ты не в порядке?

– Сплю плохо, – сказал Джек.

– Это пройдет. День-два, и все наладится.

– Нет, – сказал Джек. – У меня бессонница.

– Тебя что-нибудь тревожит?

– По жене скучаю.

– Пускай она сюда приедет.

– Нет, для этого я слишком стар.

– Мы хорошенько погуляем вечером, перед тем как тебе ложиться, ты устанешь и заснешь.

– Устану! – сказал Джек. – Я и так все время чувствую себя усталым.

Он всю неделю был такой. Не спал по ночам, а утром чувствовал себя так – ну, знаете, когда даже руку сжать в кулак не можешь.

– Выдохся, – сказал Хоган. – Как вино без пробки. Никуда не годится.

– Я никогда не видал этого Уолкотта, – сказал я.

– Он Джека убьет, – сказал Хоган. – Пополам перервет.

– Ну что ж, – сказал я. – Надо же когда-нибудь и проиграть.

– Да, но не так, – сказал Хоган. – Люди подумают, что он совсем не тренирован. Это портит нашу репутацию.

– Ты слышал, что о нем говорили репортеры?

– Еще бы не слышать! Они сказали, что он ни к черту не годен. Сказали, что его нельзя выпускать на ринг.

– Ну, – сказал я, – они ведь всегда врут.

– Так-то так. Но на этот раз не соврали.

– Э, откуда им знать, в порядке человек или не в порядке.

– Ну, – сказал Хоган, – не такие уж они дураки.

– Только и сумели, что разругать Вилларда в Толедо. Этот Ларднер, сейчас-то он умный, а спроси его, что он говорил о Вилларде в Толедо.

– Да он к нам и не приезжал, – сказал Хоган. – Он пишет только о больших состязаниях.

– А, плевать мне на них, кто бы они ни были, – сказал я. – Что они понимают? Писать они, может, и умеют, но что они понимают в боксе?

– А сам-то ты считаешь, что Джек в форме? – спросил Хоган.

– Нет. Он сошел. Теперь одного не хватает, чтоб Корбетт изругал его как следует, – ну, и тогда все будет кончено.

– Корбетт его изругает, будь покоен, – сказал Хоган.

– Да. Он его изругает.

В эту ночь Джек опять не спал. Следующий день был последний перед боем. После завтрака мы опять сидели на крыльце.

– О чем ты думаешь, Джек, когда не спишь? – спросил я.

– Да так, беспокоюсь, – сказал Джек. – Беспокоюсь насчет своего дома в Бронксе, беспокоюсь насчет своей усадьбы во Флориде. О детях беспокоюсь и о жене. А то вспоминаю матчи. Потом у меня есть кой-какие акции – вот и о них беспокоюсь. О чем только не думаешь, когда не спится!

– Ну, – сказал я, – завтра вечером все будет кончено.

– Да, – сказал Джек. – Это очень утешительно, не правда ли? Раз, два – и все уладится, так, по-твоему?

Весь день он злился. Мы не работали. Джек только поупражнялся немного, чтобы размяться. Он провел несколько раундов боя с тенью. И даже тут он производил неважное впечатление. Потом немного попрыгал со скакалкой. Он никак не мог вспотеть.

– Лучше бы уж совсем не работал, – сказал Хоган. Мы стояли рядом и смотрели, как он прыгает со скакалкой. – Он что, совсем больше не потеет?

– Да, вот не может.

– Ты думаешь, что он хоть сколько-нибудь в форме? Ведь он, кажется, всегда легко сгонял вес?

– Нисколько он не в форме. Он сходит, вот что.

– Надо, чтобы он вспотел, – сказал Хоган.

Джек приблизился, прыгая через скакалку. Он прыгал прямо перед нами то вперед, то назад, на каждом третьем прыжке скрещивая руки.

– Ну, – сказал он, – вы что каркаете, вороны?

– Я считаю, что тебе больше не надо работать, – сказал Хоган. – Выдохнешься.

– Ах, как страшно! – сказал Джек и запрыгал прочь от нас, крепко ударяя скакалкой об пол.

Под вечер на ферму приехал Джон Коллинз. Джек был у себя в комнате. Джон приехал из города в машине. С ним было двое приятелей. Машина остановилась, и все они вышли.

– Где Джек? – спросил меня Джон.

– У себя. Лежит.

– Лежит?

– Да, – сказал я.

– Ну, как он?

Я посмотрел на тех двух, что приехали с Джоном.

– Ничего, это его друзья, – сказал Джон.

– Плохо, – сказал я.

– Что с ним?

– У него бессонница.

– Черт, – сказал Джон. – У этого ирландца всегда бессонница.

– Он не в порядке, – сказал я.

– Черт, – сказал Джон. – Всегда он не в порядке. Десять лет я с ним работаю, и никогда еще он не бывал в порядке.

Те, что с ним приехали, засмеялись.

– Познакомьтесь, – сказал Джон. – Мистер Морган и мистер Стейнфелт. А это мистер Доил. Тренер Джека.

– Очень приятно, – сказал я.

– Пойдем к Джеку, – сказал тот, кого звали Морганом.

– Да, поглядим-ка на него, – сказал Стейнфелт.

Мы все пошли наверх.

– Где Хоган? – спросил Джон.

– В сарае, со своими клиентами.

– Много у него сейчас народу? – спросил Джон.

– Только двое.

– Тихо у вас, а? – спросил Морган.

– Да, у нас тихо, – сказал я.

Мы остановились перед дверью в комнату Джека. Джон постучал.

Ответа не было.

– Спит, наверно, – сказал я.

– С какой стати ему спать среди бела дня?

Джон нажал ручку, и мы вошли. Джек лежал на постели и спал. Он лежал ничком, уткнувшись лицом в подушку. Он обнимал подушку обеими руками.

– Эй, Джек! – сказал Джон.

Голова Джека шевельнулась на подушке.

– Джек! – сказал Джон, наклоняясь над ним. Джек еще глубже зарылся в подушку. Джон тронул его за плечо. Джек приподнялся, сел и посмотрел на нас. Он был небрит, на нем был старый свитер.

– Черт, – сказал Джек. – Что вы мне спать не даете?

– Не сердитесь, – сказал Джон. – Я не знал, что вы спите.

– Ну конечно, – сказал Джек. – Уж, конечно, вы не знали.

– Вы ведь знакомы с Морганом и Стейнфелтом, – сказал Джон.

– Очень рад, – сказал Джек.

– Как себя чувствуете, Джек? – спросил Морган.

– Великолепно, – сказал Джек. – Как мне еще себя чувствовать?

– Вид у вас хороший, – сказал Стейнфелт.

– Куда уж лучше, – сказал Джек. – Послушайте. – Он повернулся к Джону. – Вы мой менеджер. Вы на мне берете хороший куш. Какого же черта вас нет на месте, когда сюда являются репортеры? Мы с Джерри, что ли, должны с ними разговаривать?

– У меня Лью работал в Филадельфии, – сказал Джон.

– А мне какое дело! – сказал Джек. – Вы мой менеджер. Вы на мне берете хороший куш. Какое мне дело, что там у вас в Филадельфии? Вы там не для меня денежки загребали. Какого черта вас нет, когда вы мне нужны?

– Хоган был здесь.

– Хоган, – сказал Джек. – Хоган такой же бессловесный, как и я.

– Кажется, Солджер Бартлет тоже с вами работал? – спросил Стейнфелт, чтобы переменить разговор.

– Да, он был здесь, – сказал Джек. – Он-то был, как же.

– Джерри, – сказал Джон, – будьте любезны, поищите Хогана и скажите ему, что мы хотим его видеть, так, через полчасика.

– Ладно, – сказал я.

– Почему вы его отсылаете? – сказал Джек. – Не уходи, Джерри.

Морган и Стейнфелт переглянулись.

– Не волнуйтесь, Джек, – сказал Джон.

– Ну, я пойду поищу Хогана, – сказал я.

– Иди, если сам хочешь, – сказал Джек. – Но не потому, что они тебя отсылают.

– Пойду поищу Хогана, – сказал я.

Хоган был в гимнастическом зале, в сарае. С ним были оба его клиента, в перчатках. Каждый из них так боялся попасть под удар противника, что сам уж не решался ударить.

– Ну, довольно, – сказал Хоган, увидев меня. – Прекратите это побоище. Вы, джентльмены, примите душ, а Брюс вас отмассирует.

Они пролезли под канатом, и Хоган подошел ко мне.

– Джон Коллинз приехал, – сказал я, – повидать Джека. И с ним двое приятелей.

– Я видел, как они подъехали в машине.

– Кто эти, с Джоном?

– То, что называется ловкачи, – сказал Хоган. – Ты их не знаешь?

– Нет, – сказал я.

– Хэнни Стейнфелт и Хью Морган. Держат пул.

– Я ведь уезжал.

– Правда, – сказал Хоган. – Этот Хэнни Стейнфелт продувная бестия.

– Я о нем слышал.

– Хитрец, – сказал Хоган. – А вообще, оба они жулики.

– Так, – сказал я. – Они хотят, чтобы мы к ним зашли через полчаса.

– То есть, иначе говоря, чтобы мы к ним не заходили раньше чем через полчаса?

– Вот именно.

– Ну, пойдем в контору, – сказал Хоган. – К черту этих жуликов.

Минут через тридцать мы с Хоганом пошли наверх. Мы постучали в дверь. Слышно было, что в комнате разговаривают.

– Подождите минутку, – сказал кто-то.

– А ну вас к дьяволу, – сказал Хоган. – Если я вам нужен, я буду в конторе.

Мы услышали, как повернулся ключ в замке. Стейнфелт открыл дверь.

– Заходите, Хоган, – сказал он. – Сейчас мы выпьем по рюмочке.

– Ладно, – сказал Хоган. – Это дело.

Мы вошли. Джек сидел на кровати. Джон и Морган сидели на стульях. Стейнфелт стоял.

– Что у вас тут за тайны? – сказал Хоган.

– Хэлло, Данни, – сказал Джон.

– Хэлло, Данни, – сказал Морган, и они пожали друг другу руки.

Джек ничего не сказал. Он молча сидел на кровати. Он не с ними. Он сам по себе. На нем была старая синяя фуфайка, старые штаны и башмаки для бокса. Ему бы не мешало побриться. Стейнфелт и Морган были шикарно одеты. Джон тоже. Джек сидел на кровати, и вид у него был очень ирландский и мрачный.

Стейнфелт достал бутылку, а Хоган принес стаканы, и все выпили. Мы с Джеком выпили по стаканчику, а прочие на этом не остановились и выпили по два и по три.

– Приберегите на дорогу, – сказал Хоган.

– Не беспокойтесь. У нас еще есть, – сказал Морган.

После второго стакана Джек больше уже не пил. Он встал и смотрел на них. Морган сел на его место на кровати.

– Выпейте, Джек, – сказал Джон и протянул ему стакан и бутылку.

– Нет, – сказал Джек. – Я никогда не любил поминок.

Все засмеялись. Джек не смеялся.

Все были уже под мухой, когда уезжали. Джек стоял на крыльце, пока они садились в машину. Они помахали ему на прощанье.

– До свиданья, – сказал Джек.

Потом мы ужинали. За все время ужина Джек не сказал ни слова, кроме «передайте мне это», «передайте мне то». Оба клиента Хогана ели вместе с нами. Это были славные ребята. Поужинав, мы вышли на крыльцо. Теперь рано темнело.

– Погуляем, Джерри? – спросил Джек.

– Давай, – сказал я.

Мы надели пальто и вышли. До шоссе был порядочный кусок, а потом мы еще мили полторы прошли по шоссе. Нас обгоняли машины, и мы то и дело сходили с дороги, чтобы их пропустить. Джек молчал. Когда мы залезли в кусты, чтобы пропустить большую машину, Джек сказал:

– Ну ее к шутам, эту прогулку. Пойдем домой.

Мы пошли тропинкой, которая вела сперва через холм, а потом по полям, прямо к ферме. С холма видны были огни в доме. Мы обогнули дом и подошли к крыльцу; в дверях стоял Хоган.

– Хорошо погуляли? – спросил Хоган.

– Замечательно, – сказал Джек. – Послушай, Хоган. Есть у тебя виски?

– Есть, – сказал Хоган. – А что?

– Пришли-ка нам наверх. Я сегодня намерен спать.

– Ну, как знаешь, – сказал Хоган.

– Пойдем ко мне, Джерри, – сказал Джек.

Наверху Джек сел на кровать и сжал голову руками.

– Веселая жизнь, – сказал он.

Хоган принес кварту виски и два стакана.

– Принести вам лимонаду? – спросил Хоган.

– Зачем? Чтоб меня потом тошнило?

– Я ведь только спросил, – сказал Хоган.

– Выпьешь с нами? – спросил Джек.

– Нет, спасибо, – сказал Хоган и вышел.

– А ты, Джерри?

– Стаканчик выпью, – сказал я.

Джек налил два стакана.

– Ну-с, – сказал он, – теперь займемся.

– Подлей воды, – сказал я.

– Да, – сказал Джек. – Пожалуй, так будет лучше.

Мы выпили молча. Джек хотел налить мне еще.

– Нет, – сказал я, – с меня довольно.

– Как хочешь, – сказал Джек. Он налил себе порядочную порцию и добавил воды. Он немного повеселел. – Ну и компания, эти, что приезжали, – сказал он. – Наверняка хотят бить. Так, чтоб без риска.

Потом, немного погодя, он добавил:

– Что ж, они правы. Какой смысл рисковать? Выпей, Джерри, – сказал он. – Ну, выпей со мной.

– Мне это не нужно, Джек, – сказал я. – Мне и так хорошо.

– Только один, – сказал Джек. Его уже немного развезло.

– Ладно, – сказал я.

Джек налил немного в мой стакан, а в свой побольше.

– Люблю выпить, – сказал он. – Если б не бокс, я бы, наверно, здорово пил.

– Наверно.

– Знаешь, – сказал он, – я много упустил из-за бокса.

– Зато у тебя куча денег.

– Да, – сказал Джек. – Для этого я и стараюсь. А все-таки я много упустил.

– Ну что, например?

– Да вот, например, с женой. И дома мало приходится бывать. И для моих девочек это плохо. Спрашивает их какая-нибудь подружка – из таких, знаешь, светских барышень: «Кто твой отец?» – «Мой отец – Джек Бреннан». Это плохо для них.

– Э, – сказал я, – ничего это не значит. Были б только у них деньги.

– Да, – сказал Джек, – денег я для них припас.

Он налил себе еще. Бутылка была уже почти пуста.

– Подлей воды, – сказал я. Джек добавил воды.

– Ты не знаешь, – сказал он, – как я скучаю по жене.

– Знаю, – сказал я.

– Нет, ты не знаешь. Ты даже представить себе не можешь, каково это.

– В деревне все-таки лучше, чем в городе.

– А мне, – сказал Джек, – совершенно все равно. Ты даже представить себе не можешь, как я по ней скучаю.

– Выпей еще.

– Я пьян? Заговариваюсь?

– Есть немножко.

– Ты даже понять не можешь, каково мне. Никто не может понять.

– Кроме жены, – сказал я.

– Она знает, – сказал Джек. – Она-то знает. Уж она знает, будь покоен. Она знает.

– Подлей воды, – сказал я.

– Джерри, – сказал Джек, – ты даже понять не можешь, каково мне бывает.

Он был пьян вдребезги. Он пристально смотрел на меня. Взгляд у него был какой-то слишком пристальный.

– Сегодня ты будешь спать, – сказал я.

– Слушай, Джерри, – сказал Джек. – Хочешь заработать? Поставь на Уолкотта.

– Вот как?

– Слушай, Джерри. – Джек отставил стакан. – Смотри. Я сейчас пьян. Знаешь, сколько я на него ставлю? Пятьдесят тысяч.

– Это большие деньги.

– Пятьдесят тысяч. Два против одного. Получу двадцать пять чистых. Поставь на него, Джерри.

– Выгодное дело, – сказал я.

– Все равно мне его не побить, – сказал Джек. – Тут нет никакого жульничества. Я ведь все равно не могу его побить. Почему же не заработать на этом?

– Подлей воды, – сказал я.

– После этого боя уйду с ринга, – сказал Джек. – Брошу все к чертям. Все равно он меня побьет. Почему же не заработать?

– Ясно.

– Целую неделю не спал, – сказал Джек. – Всю ночь лежу и мучаюсь. Не могу спать, Джерри. Ты даже понять не можешь, каково это, когда не спишь.

– Плохо.

– Не могу спать. Не могу, и кончено. Сколько ни тренируйся, а какой толк, если не можешь спать, верно?

– Верно.

– Ты даже понять не можешь, Джерри, каково это, когда не спишь.

– Подлей воды, – сказал я.

Часам к одиннадцати Джек был готов, и я уложил его в постель. Он засыпал стоя. Я помог ему раздеться и лечь.

– Теперь ты будешь спать, Джек, – сказал я.

– Да, – сказал Джек, – теперь я засну.

– Спокойной ночи, Джек, – сказал я.

– Спокойной ночи, Джерри, – сказал Джек. – Один у меня есть друг – это ты.

– Да ну тебя, – сказал я.

– Один только друг, – сказал Джек. – Один-единственный.

– Спи, – сказал я.

– Сплю, – сказал Джек.

Внизу, в конторе, Хоган сидел за столом и читал газеты. Он посмотрел на меня.

– Ну, уложил своего дружка? – спросил он.

– Готов.

– Лучше так, чем совсем не спать, – сказал он.

– Да.

– А вот поди объясни это газетным писакам.

– Ну, я тоже пошел спать, – сказал я.

– Спокойной ночи, – сказал Хоган.

Утром, часов в восемь, я сошел вниз и позавтракал. Хоган работал со своими клиентами в сарае. Я пошел туда и стал смотреть на них.

– Раз! Два! Три! Четыре! – считал Хоган. – Хэлло, Джерри, – сказал он. – Джек встал?

– Нет. Еще спит.

Я пошел к себе в комнату и уложил вещи. В половине десятого я услышал, как Джек ворочается за стеной. Когда я услышал, что он спускается по лестнице, я тоже пошел вниз. Джек сидел за завтраком. Хоган тоже был там, он стоял у стола.

– Как себя чувствуешь, Джек? – спросил я.

– Ничего.

– Хорошо спал? – спросил Хоган.

– Спал на славу, – сказал Джек. – Во рту скверно, но голова не болит.

– Вот видишь, – сказал Хоган. – Это потому, что виски хорошее.

– Припиши к счету, – сказал Джек.

– Когда вы едете? – спросил Хоган.

– После завтрака. Одиннадцатичасовым.

– Сядь, Джерри, – сказал Джек.

Хоган ушел. Я сел к столу. Джек ел грейпфрут. Когда ему попадалась косточка, он выплевывал ее в ложку и сбрасывал на блюдце.

– Я вчера здорово накачался, – начал он.

– Да, выпил немножко.

– Наболтал, наверно, всякого вздору.

– Да нет, ничего особенного.

– Где Хоган? – спросил он. Он доедал грейпфрут.

– В контору ушел.

– Что я там говорил насчет ставок? – спросил Джек. Он держал ложку и тыкал ею в грейпфрут.

Вошла горничная, поставила на стол яичницу с ветчиной и убрала грейпфрут.

– Дайте мне еще стакан молока, – сказал ей Джек. Она вышла.

– Ты сказал, что ставишь пятьдесят тысяч на Уолкотта, – сказал я.

– Это верно, – сказал Джек.

– Это большие деньги.

– Не нравится мне это, – сказал Джек.

– Может еще и по-другому обернуться.

– Нет, – сказал Джек. – Он до смерти хочет стать чемпионом. Эти жулики на нем не промахнутся.

– Ничего нельзя знать наперед.

– Нет. Ему нужно звание. Для него это важней денег.

– Пятьдесят тысяч – большие деньги, – сказал я.

– Это простой расчет, – сказал Джек. – Я не могу победить. Ты же знаешь, что я не могу победить.

– Пока ты на ринге, всегда есть шанс.

– Нет, – сказал Джек. – Я выдохся. Это простой расчет.

– Как ты себя чувствуешь?

– Прилично, – сказал Джек. – Выспался, а это мне как раз и нужно.

– Ты будешь хорош на ринге.

– Да, будет на что посмотреть, – сказал Джек.

После завтрака Джек вызвал жену по междугородному телефону. Он сидел в телефонной будке.

– За все время первый раз ее вызывает, – сказал Хоган.

– Он каждый день ей писал.

– Ну да, – сказал Хоган, – марка ведь стоит только два цента.

Мы попрощались с Хоганом, и Брюс, негр-массажист, отвез нас на станцию в двуколке.

– Прощайте, мистер Бреннан, – сказал он, когда подошел поезд. – Надеюсь, вы ему расшибете котелок.

– Прощайте, – сказал Джек и дал Брюсу два доллара.

Брюсу много пришлось над ним поработать. Лицо у него вытянулось. Джек заметил, что я смотрю на два доллара в руках у Брюса.

– Это все оплачено, – сказал он. – Массаж Хоган тоже ставит в счет.

В поезде Джек все время молчал. Он сидел в углу – билет у него был засунут за ленту шляпы – и смотрел в окно. Только раз он повернулся и заговорил со мной.

– Я предупредил жену, что возьму на ночь номер у Шелби, – сказал он. – Это в двух шагах от Парка. А домой вернусь завтра утром.

– Отличная мысль, – сказал я. – Жена тебя когда-нибудь видела на ринге?

– Нет, – сказал Джек. – Никогда не видела.

Я подумал – какого же он ждет избиения, если не хочет показываться домой после матча. На вокзале мы взяли такси и поехали к Шелби. Вышел мальчик и забрал наши чемоданы, а мы пошли в контору.

– На какую цену у вас есть номера? – спросил Джек.

– Есть только номера на две кровати, – сказал конторщик. – Могу вам предложить прекрасную комнату на две кровати за десять долларов.

– Это дорого.

– Могу предложить вам комнату на две кровати за семь долларов.

– С ванной?

– Конечно.

– Ты можешь переночевать со мной, Джерри, – сказал Джек.

– Да нет, – сказал я, – я остановлюсь у зятя.

– Я это не затем, чтобы ты платил, – сказал Джек. – А так, чтобы деньги зря не пропадали.

– Запишитесь, пожалуйста, – сказал конторщик. Потом прочитал про себя наши фамилии. – Номер двести тридцать восемь, мистер Бреннан.

Мы поднялись на лифте. Комната была большая и хорошая, с двумя кроватями и дверью в ванную.

– Шикарно, – сказал Джек.

Лифтер поднял шторы и внес наши чемоданы. Джек и не подумал дать ему на чай, тогда я дал ему двадцать пять центов. Мы помылись, и Джек сказал, что нужно пойти куда-нибудь поесть.

Мы пообедали у Хэндли. Там было много знакомых. В середине обеда вошел Джон и сел за наш столик. Джек ел, а разговаривал мало.

– Как у вас с весом, Джек? – спросил Джон.

Джек уписывал солидный обед.

– Хоть одетым могу взвешиваться, – сказал Джек. Он всегда легко сгонял вес. Он был прирожденным легковесом и никогда не толстел. У Хогана он еще потерял в весе.

– Ну, это у вас всегда в порядке, – сказал Джон.

– Да, это в порядке, – сказал Джек.

Мы пошли в Парк взвешиваться. Условия матча были: сто сорок семь фунтов в три часа дня. Джек стал на весы, обернув полотенце вокруг бедер. Стрелка не шевельнулась. Уолкотт только что взвешивался и теперь стоял в сторонке; вокруг него толпился народ.

– Дайте поглядеть на ваш вес, Джек, – сказал Фридмен, менеджер Уолкотта.

– Пожалуйста. Но тогда и его при мне взвесьте. – Джек мотнул головой в сторону Уолкотта.

– Сбросьте полотенце, – сказал Фридмен.

– Сколько? – спросил Джек.

– Сто сорок три фунта, – сказал толстяк, возившийся у весов.

– Здорово согнали, Джек, – сказал Фридмен.

– Взвесьте его, – сказал Джек.

Уолкотт подошел. Он был белокурый, с широкими плечами и руками, как у тяжеловеса. Зато ноги у него были коротковаты. Джек был выше его на полголовы.

– Хэлло, Джек, – сказал он. Лицо у него было все в шрамах.

– Хэлло, – сказал Джек. – Как самочувствие?

– Очень хорошо, – сказал Уолкотт. Он сбросил полотенце и стал на весы. Таких широких плеч и такой спины я еще ни у кого не видел.

– Сто сорок шесть фунтов и двенадцать унций. – Уолкотт сошел с весов и ухмыльнулся Джеку.

– У вас разница в четыре фунта, – сказал ему Джон.

– К вечеру будет еще больше, – сказал Уолкотт. – Я теперь пойду пообедаю.

Мы пошли в уборную, и Джек оделся.

– Крепкий паренек, – сказал мне Джек.

– Судя по виду, ему часто доставалось.

– О да, – сказал Джек. – В него попасть не трудно.

– Вы теперь куда? – спросил Джон, когда Джек был одет.

– Обратно, в отель, – сказал Джек. – Вы обо всем позаботились?

– Да, – сказал Джон. – Там все сделают.

– Пойду теперь прилягу, – сказал Джек.

– Хорошо. А без четверти семь я зайду за вами, и мы пойдем ужинать.

– Ладно.

Когда мы пришли в номер, Джек снял башмаки и пиджак и лег. Я сел писать письмо. Время от времени я поглядывал на Джека. Он не спал. Он лежал совсем тихо, но глаза у него то и дело открывались. Наконец он встал.

– Сыграем в криббедж, Джерри? – сказал он.

– Давай, – сказал я.

Он раскрыл чемодан и достал карты и доску для криббеджа. Мы сыграли несколько партий, и Джек выиграл у меня три доллара. Потом в дверь постучали, и вошел Джон.

– Хотите сыграть в криббедж, Джон? – спросил Джек.

Джон положил шляпу на стол. Она была вся мокрая. Пальто у него тоже было мокрое.

– Дождь идет? – спросил Джек.

– Льет как из ведра, – сказал Джон. – Я ехал в такси, но попал в затор, пришлось добираться пешком.

– Давайте сыграем в криббедж, – сказал Джек.

– Вам бы надо поесть.

– Нет, – сказал Джек. – Пока еще не хочется.

С полчаса они играли в криббедж, и Джек выиграл у Джона полтора доллара.

– Ну, ладно, – сказал Джек. – Пойдем, что ли, ужинать.

Он подошел к окну и выглянул на улицу.

– Все еще дождь?

– Да.

– Поедим здесь, в отеле, – сказал Джон.

– Хорошо, – сказал Джек. – Сыграем еще партию. Кто проиграет, платит за ужин.

Немного погодя Джек поднялся и сказал:

– Вам платить, Джон. – И мы пошли вниз и поужинали в большом зале.

После ужина мы вернулись в номер, и Джек еще раз сыграл с Джоном и выиграл у него два с половиной доллара. Джек совсем развеселился. У Джона был с собой саквояж, и в нем все, что нужно для матча. Джек снял рубашку и воротничок и надел фуфайку и свитер, чтобы не простудиться на улице, а костюм для ринга и халат уложил в чемоданчик.

– Готовы? – спросил его Джон. – Сейчас велю вызвать такси.

Скоро зазвонил телефон, и снизу сказали, что машина пришла.

Мы спустились в лифте, прошли через вестибюль, сели в такси и поехали в Парк. Шел проливной дождь, но перед входом на улице стояла толпа. Все места были проданы. Когда мы проходили в уборную, я увидел, что зал набит битком. От верхних мест до ринга, казалось, было добрых полмили. В зале было темно. Только фонари над рингом.

– Хорошо, что не вынесли на открытую сцену, – сказал Джон. – А то как быть под таким дождем?

– Полный сбор, – сказал Джек.

– На такой матч и больше бы пришло, – сказал Джон. – Зал не вмещает.

– Погоду наперед не закажешь, – сказал Джек.

Джон подошел к дверям уборной и заглянул внутрь. Джек сидел там, уже в халате, скрестив руки, и смотрел в пол. С Джоном было двое секундантов. Они выглядывали из-за его плеча. Джек поднял глаза.

– Он уже вышел? – спросил он.

– Только что вышел, – сказал Джон.

Мы стали спускаться. Уолкотт как раз выходил на ринг. Его хорошо встретили. Он пролез под канатом, поднял руки, сложенные вместе, улыбнулся, потряс ими над головой, сперва в одну сторону, потом в другую, и сел. Джеку много хлопали, когда он пробирался сквозь толпу. Джек ирландец, а ирландцев всегда хорошо встречают. Ирландец не сделает такого сбора в Нью-Йорке, как еврей или итальянец, но встречают их всегда хорошо. Джек поднялся на ступеньки и нагнулся, чтобы пролезть под канатом, а Уолкотт вышел из своего угла и наступил на нижний канат, чтобы Джеку удобней было пройти. Публике это страшно понравилось. Уолкотт положил Джеку руку на плечо, и они постояли так несколько секунд.

– В любимцы публики метите? – спросил Джек. – Уберите руку с моего плеча.

– Ведите себя прилично, – сказал Уолкотт.

Публика любит такие вещи. Как они благородно держат себя перед боем! Как они желают друг другу удачи!

Когда Джек стал бинтовать себе руки, Солли Фридмен перешел в наш угол, а Джон пошел к Уолкотту. Джек просунул большой палец в петлю бинта, а потом гладко и аккуратно обмотал руку и крепко завязал ее тесьмой у кисти и дважды вокруг суставов.

– Эй, эй, – сказал Фридмен. – Куда столько тесьмы?

– Пощупайте, – сказал Джек. – Она же совсем мягкая. Не придирайтесь.

Фридмен оставался с нами все время, пока Джек бинтовал другую руку, а один из секундантов принес перчатки, и я натянул их на Джека, размял и завязал.

– Фридмен, – сказал Джек. – Какой он национальности, этот Уолкотт?

– Не знаю, – сказал Солли. – Датчанин, что ли.

– Он чех, – сказал секундант, принесший перчатки.

Рефери позвал их на середину ринга, и Джек вышел. Уолкотт вышел улыбаясь. Они сошлись, и рефери положил обоим руки на плечи.

– Ну-с, любимчик, – сказал Джек Уолкотту.

– Ведите себя прилично.

– Что это вы выдумали назваться Уолкоттом? – сказал Джек. – Вы разве не знаете, что он был негр?

– Выслушайте, – сказал рефери и прочитал им какое полагается наставление. Раз Уолкотт прервал его. Он ухватил руку Джека и спросил:

– Могу я бить, если он захватит меня вот так?

– Уберите руку, – сказал Джек. – Нас еще не снимают для кино.

Они разошлись по углам. Я снял халат с Джека, он налег на канат и несколько раз согнул ноги в коленях, потом натер подошвы канифолью. Раздался гонг, и Джек быстро повернулся и вышел. Уолкотт подошел к нему, они коснулись друг друга перчаткой о перчатку, и едва Уолкотт опустил руку, как Джек провел двойной джеб левой в голову. Не было на свете лучшего боксера, чем Джек. Уолкотт пошел на него, все время двигаясь вперед, опустив подбородок. Он предпочитает работать крюками и держит руки низко. Все, что он умеет, – это бить. Но всякий раз, как он приближался, Джек бил левой. Казалось, что это происходит само собой. Джек только поднимает руку – и удар уже нанесен. Три или четыре раза он опережал правой, но Уолкотт тогда подставлял плечо, и удар шел высоко, в голову. Уолкотт как все файтеры. Единственно, чего он боится, это такого же удара, как его собственные. Он закрыт всюду, где ему грозит сильный удар. А джебы левой его не беспокоят.

На четвертом раунде у него уже шла кровь и все лицо было разбито. Но всякий раз, как они сближались, Уолкотт бил крюками с такой силой, что у Джека пониже ребер с обеих сторон появились два больших красных пятна. Всякий раз, как он подходил близко, Джек связывал его, потом освобождал руку и бил его апперкотом, но если Уолкотту удавалось освободить руку, он наносил Джеку такой удар по корпусу, что на улице было слышно. Он файтер.

Так продолжалось еще три раунда. Они не разговаривали. Они все время работали. Мы тоже усердно работали над Джеком между раундами. Он казался вялым, но он никогда не бывает очень подвижным на ринге. Он двигался мало, а левая у него работала как будто автоматически. Казалось, она соединена с головой Уолкотта, и чтобы ударить, Джеку нужно только захотеть. В ближнем бою Джек всегда спокоен и зря не тратит пороху. Он блестяще знает близкий бой, и теперь, когда они расходились, Джек всегда был в выигрыше. Сперва бой шел в нашем углу, и я увидел, как Джек связал Уолкотта, потом освободил руку, повернул ее и нанес ему апперкот в нос открытой перчаткой. У Уолкотта пошла кровь, и он наклонил голову над плечом Джека, чтобы его тоже замарать, а Джек резко поднял плечо и ударил его плечом по носу, а потом нанес удар правой сверху и снова ударил плечом.

Уолкотт обозлился. На пятом раунде он уже смертельно ненавидел Джека. А Джек не злился; то есть не больше, чем всегда. Он умел доводить своего противника до бешенства. Вот почему он терпеть не мог Ричи Льюиса. Ему не удавалось его переиграть. У Ричи Льюиса всегда было в запасе два-три новых трюка, которых Джек не умел сделать. В близком бою Джек, пока не уставал, всегда был в полной безопасности. Он под орех разделал Уолкотта. Удивительней всего, что со стороны казалось, будто он ведет честный классический бокс. Это потому, что так он тоже умел работать.

После седьмого раунда Джек сказал:

– Левая у меня отяжелела.

С этого момента он пошел на проигрыш. Сперва это было незаметно. Но если раньше он вел бой, теперь его вел Уолкотт. Раньше он был все время закрыт – теперь ему приходилось плохо. Он уже не мог держать Уолкотта на дистанции левой. Казалось, что все по-прежнему, но если раньше Уолкотт почти всякий раз промахивался, теперь он почти всякий раз попадал. Джек получил несколько сильных ударов по корпусу.

– Который раунд? – спросил Джек.

– Одиннадцатый.

– Я долго не выдержу, – сказал Джек. – Ноги отказывают.

До сих пор Уолкотт только задевал его. Джек успевал отстраниться, и получалось как при игре в бейсбол, когда игрок тянет за собой мяч и этим отнимает у него часть силы. А теперь Уолкотт начал бить крепче. Он работал, как машина. Джек только старался блокировать. Со стороны незаметно было, какое это ужасное избиение. Между раундами я массировал Джеку ноги. Мышцы дрожали у меня под пальцами все время, пока я его растирал. Ему было совсем плохо.

– Как идет? – спросил он Джона, поворачивая к нему распухшее лицо.

– Это его бой.

– Я еще продержусь, – сказал Джек. – Не хочу, чтобы этот полячишка меня нокаутировал.

Все шло так, как он ожидал. Он знал, что не может побить Уолкотта. У него не хватало силы. Но все было в порядке. Деньги были поставлены как надо, и теперь он хотел закончить бой по своему вкусу. Он не хотел, чтобы его нокаутировали.

Раздался гонг, и мы вытолкнули его вперед. Он вышел медленно. Уолкотт пошел на него. Джек нанес ему удар левой, и Уолкотт принял его, потом вошел в близкий бой и начал бить по корпусу. Джек попытался связать его, но это было все равно что пытаться задержать механическую пилу. Джек вырвался, но промахнулся правой. Уолкотт провел крюк слева, и Джек упал. Он упал на руки и колени и посмотрел на нас. Рефери начал считать. Джек смотрел на нас и тряс головой. На восьмом счете Джон подал ему знак. Голоса бы Джек все равно не услышал – так ревела толпа. Джек встал. Рефери, пока вел счет, все время одной рукой держал Уолкотта.

Как только Джек встал, Уолкотт пошел на него. Я услышал, как Солли Фридмен закричал:

– Берегись, Джимми!

Уолкотт подходил, глядя на Джека. Джек ударил левой. Уолкотт только головой тряхнул. Он прижал Джека к канату, оглядел его, послал очень слабый крюк слева в голову, а затем ударил крюком по корпусу изо всех сил и так низко, как только мог. Верных пять дюймов ниже пояса. Я думал, у Джека глаза выскочат. Они у него совсем на лоб полезли. Рот у него раскрылся.

Рефери схватил Уолкотта. Джек шагнул вперед. Если он упадет, пропали пятьдесят тысяч. Он шел так, словно у него кишки вываливались.

– Это не был неправильный, – сказал он. – Это случайность.

Толпа так ревела, что ничего не было слышно.

– Я в порядке, – сказал Джек.

Они были как раз против нас. Рефери взглянул на Джона и покачал головой.

– Ну иди, сукин сын, полячишка, – сказал Джек.

Джон перевесился через канат. Он уже держал в руках полотенце. Джек стоял возле самого каната. Он шагнул вперед. Я увидел, что лицо у него залито потом, словно кто-то взял его и выжал. По носу скатилась большая капля.

– Ну, иди, – сказал он Уолкотту.

Рефери поглядел на Джона и махнул Уолкотту.

– Иди, скотина, – сказал он.

Уолкотт вышел. Он не знал, что делать. Он никак не ожидал, что Джек выдержит. Джек пустил в ход левую. Толпа ревела не переставая. Они были как раз против нас. Уолкотт ударил дважды. У Джека было такое лицо – ничего страшнее я не видал. Он держался только усилием воли, держал себя всего – все свое тело, и это было видно по его лицу. Он все время думал и напряжением мысли зажимал свое тело в том месте, куда ему был нанесен удар.

Затем он начал бить. Лицо у него было ужасное. Он начал бить свингами, низко держа руки. Уолкотт закрылся. Джек послал бешеный свинг ему в голову. Потом вдруг опустил руки и левой ударил в пах, а правой как раз в то место, куда сам получил удар. Гораздо ниже пояса. Уолкотт рухнул наземь, ухватился за живот, перевернулся и скорчился.

Рефери схватил Джека и оттолкнул его в угол. Джон выскочил на ринг. Толпа все ревела. Рефери что-то говорил судьям, а затем глашатай с мегафоном вышел на ринг и объявил:

– Победа за Уолкоттом. Неправильный удар.

Рефери говорил с Джоном. Он сказал:

– Что же я мог сделать? Джек не захотел признать неправильный удар. А потом, когда ошалел от боли, сам ударил неправильно.

– Все равно он не мог победить, – сказал Джон.

Джек сидел на стуле. Я уже снял с него перчатки, и он обеими руками зажимал себе живот. Когда ему удавалось обо что-нибудь опереться, лицо у него становилось не такое ужасное.

– Подите извинитесь, – сказал Джон ему на ухо. – Это произведет хорошее впечатление.

Джек встал. Пот катился у него по лицу. Я набросил на него халат, и он под халатом прижал ладонь к животу и пошел через ринг. Уолкотта уже подняли и приводили в чувство. В том углу толпились люди. Никто из них не заговорил с Джеком. Джек нагнулся над Уолкоттом.

– Я очень сожалею, – сказал Джек. – Я не хотел ударить низко.

Уолкотт не ответил. Видно было, что ему очень скверно.

– Ну вот, теперь вы чемпион, – сказал Джек. – Надеюсь, получите от этого массу удовольствия.

– Оставьте мальчика в покое, – сказал Солли Фридмен.

– Хэлло, Солли, – сказал Джек. – Мне очень жаль, что так вышло.

Фридмен только посмотрел на него.

Джек пошел обратно, в свой угол, странной, запинающейся походкой. Мы помогли ему пролезть под канатом, потом провели мимо репортерских столов и дальше по коридору. Там толпился народ, многие тянулись похлопать Джека по спине. Джек, в халате, должен был пробираться сквозь всю эту толпу по пути в уборную. Уолкотт сразу стал героем дня. Вот как выигрывались пари у нас в Парке.

Как только мы добрались до уборной, Джек лег и закрыл глаза.

– Сейчас поедем в отель и вызовем доктора, – сказал Джон.

– У меня все кишки полопались, – сказал Джек.

– Мне очень совестно, Джек, – сказал Джон.

– Ничего, – сказал Джек. Он лежал, закрыв глаза.

– Перехитрить нас вздумали, – сказал Джон.

– Ваши друзья, Морган и Стейнфелт, – сказал Джек. – Хорошенькие у вас друзья, нечего сказать.

Теперь он лежал с открытыми глазами. Лицо у него все еще было осунувшееся и страшное.

– Удивительно, как быстро соображаешь, когда дело идет о таких деньгах, – сказал Джек.

– Вы молодчина, Джек, – сказал Джон.

– Нет, – сказал Джек. – Это пустяки.

Простой вопрос

Снег снаружи был уже выше подоконника. Проникающее в окно солнце освещало карту на столе лачуги, обшитой сосновыми досками. Солнце стояло высоко, и верхушки сугробов не мешали его лучам освещать домик. Вдоль тыльной стороны лачуги была проложена траншея, и в каждый погожий день солнце, отражаясь от стены, подтапливало снег и расширяло траншею. Был конец марта. Майор сидел в комнате за столом возле стены. Его адъютант сидел за другим столом.

Вокруг глаз майора белели ободки – следы темных очков, которые защищали глаза от слепящего снега. Лицо майора было сперва обожжено на солнце, потом покрылось загаром, а потом снова обгорело, уже поверх загара. Обожженный нос распух, и кожа на нем шелушилась. Занимаясь бумагами, майор макнул пальцы левой руки в блюдце с маслом и размазал масло по лицу, осторожно прикасаясь к коже самыми кончиками пальцев. Он аккуратно обтер пальцы о край блюдца, чтобы масло не капало с них, а потом, смазав лоб и щеки, легонько погладил пальцами нос. Закончив, он встал, взял блюдце с маслом и пошел в крохотную комнатенку, служившую ему спальней.

– Посплю немного, – сказал он адъютанту. В их армии адъютант был совсем не то, что унтер-офицер. – А ты закончи дела.

– Хорошо, signor maggiore[48], – ответил адъютант.

Он откинулся на спинку стула и зевнул. Достал из кармана книжку в бумажной обложке и раскрыл; затем положил ее на стол и раскурил трубку. Облокотился на стол и принялся читать, попыхивая трубкой. Затем закрыл книжку и убрал в карман. Слишком много еще бумажной волокиты осталось. Никакого удовольствия от чтения, пока она над душой висит. Солнце за окном скрылось за горой и больше не освещало лачугу. Вошел солдатик с охапкой небрежно порубленных сосновых сучьев.

– Потише, Пинин, – сказал ему адъютант. – Майор спит.

Пинин служил при майоре ординарцем. Он был смуглый парнишка. Растопив печь, он осторожно, стараясь не шуметь, подбросил еще сучьев, потом закрыл дверь и удалился в сени. Адъютант снова погрузился в бумаги.

– Тонани! – окликнул майор.

– Да, signor maggiore?

– Пришли ко мне Пинина.

– Пинин! – позвал адъютант. Пинин вошел в комнату. – Тебя майор зовет, – сказал адъютант.

Пинин пересек комнату и приблизился к клетушке майора.

Постучал в приоткрытую дверь.

– Signor maggiore?

– Войди, – донесся до ушей адъютанта голос майора. – И закрой дверь.

Майор лежал на койке. Пинин подошел и остановился рядом. Подушкой майору служил рюкзак, набитый каким-то бельем. Удлиненное, обожженное, намазанное маслом лицо было повернуто к Пинину. Руки майора лежали поверх одеяла.

– Тебе ведь девятнадцать?

– Да, signor maggiore.

– Ты когда-нибудь любил?

– В каком смысле, signor maggiore?

– Ну… в девчонку влюблялся?

– Я бывал с девчонками.

– Я не то имел в виду. Я спросил, влюблялся ли ты – в какую-нибудь девчонку?

– Да, signor maggiore.

– Ты и сейчас любишь девчонку? Что-то ты не пишешь ей. Я ведь все твои письма читаю.

– Да, я ее люблю, – сказал Пинин. – Но просто не пишу ей.

– Ты уверен?

– Да.

– Тонани, – позвал майор, не повышая голоса. – Ты меня слышишь?

– Он не слышит, – сказал майор. – Так ты точно любишь девчонку?

– Да.

– И… – Майор стрельнул в него глазами. – Тебя еще не совратили?

– Не пойму, что это значит – совратили.

– Ладно, – сказал майор. – Не заносись.

Пинин потупился и уставился на пол. Майор поглядел на его смуглое лицо, смерил его взглядом с ног до головы, а потом посмотрел на его руки. И продолжил, не улыбаясь:

– Так ты и правда не хочешь… – Майор приумолк. Пинин смотрел в пол. – Ты уверен, что не мечтаешь о том, чтобы… – Пинин продолжал разглядывать пол. Майор оперся головой о рюкзак и улыбнулся. Он даже почувствовал облегчение: сложностей в армейской жизни и без того было хоть отбавляй. – Ты славный парнишка, Пинин, – сказал он. – Очень славный. Только не задавайся и смотри в оба, чтобы никому другому не достался.

Пинин неподвижно стоял возле его койки.

– Не бойся, – сказал майор. Руки его покоились на одеяле. – Я тебя не трону. Можешь возвращаться в свой взвод, если хочешь. Только лучше оставайся при мне. Меньше шансов тогда, что тебя убьют.

– Вам что-нибудь от меня нужно, signor maggiore?

– Нет, – сказал майор. – Ступай и займись своими делами. Дверь за собой не закрывай.

Пинин неловко вышел, оставив дверь открытой. Адъютант поднял голову и посмотрел на него. Пинин раскраснелся и даже двигался совсем не так, как прежде. Адъютант проводил его взглядом и улыбнулся.

Вскоре Пинин вошел снова и подбросил в печь еще дров.

Майор, который лежал на койке, разглядывая свою обтянутую тканью каску и темные очки, висевшие на гвоздике, услышал его шаги.

«Вот ведь прохвост, – подумал он. – Неужели наврал мне?»

Десять индейцев

Поздно вечером Ник возвращался из города с праздника 4 июля в большом фургоне с Джо Гарнером и его семьей, и по пути им попались девять пьяных индейцев. Он запомнил, что девять, потому что Джо Гарнер, в сумерках погонявший лошадей, чтобы еще засветло добраться домой, натянул вожжи и спрыгнул на землю, чтобы вытащить одного индейца из колеи. Тот спал, уткнувшись носом в песок. Джо оттащил его в кусты и влез в фургон.

– Это уже девятый по счету, – покачал головой Джо, – как выехали из города.

– Ох уж эти индейцы! – фыркнула миссис Гарнер.

Ник сидел на задней скамье с двумя гарнеровскими мальчиками. Он выглянул из фургона, чтобы посмотреть на индейца, которого Джо убрал с дороги.

– Это Билли Тэйбшо? – спросил Карл.

– Нет.

– У него штаны совсем как у Билли.

– У всех индейцев одинаковые штаны.

– Я его и не рассмотрел как следует, – признался Фрэнк. – Папка так быстро соскочил и влез обратно, что я ничего не успел увидеть. Я думал, он убивает змею.

– Похоже, многие индейцы этим вечером ползают, как змеи, – пробурчал Джо Гарнер.

– Ох уж эти индейцы! – повторила миссис Гарнер.

Они поехали дальше. Свернули с шоссе и стали подниматься в гору. Лошадям подъем по песчаной дороге давался тяжело: мальчики спрыгнули и пошли пешком. Когда миновали школу, Ник оглянулся с вершины холма. Он увидел огни Петоски, а вдали, за Литл-Траверс-Бей, – огни Харбор-Спрингса. Теперь они снова забрались в фургон.

– Эту дорогу надо бы посыпать гравием, – проворчал Джо Гарнер.

Они въехали в лес. Джо и миссис Гарнер, прижавшись друг к другу, сидели на передней скамье. Ник – сзади, между двумя мальчиками. Дорога вышла наконец на открытое место.

– А здесь папка скунса переехал.

– Нет, это было дальше.

– Не имеет значения, где именно, – отозвался Джо, не поворачивая головы. – Какая разница, где переехать скунса.

– Вчера вечером я двух скунсов видел, – заявил Ник.

– Где?

– Там, около озера. Они у берега дохлую рыбу искали.

– Ты, наверное, видел енотов, – засомневался Карл.

– Нет, скунсов. Что я, скунсов не знаю?

– Ты должен знать, – кивнул Карл. – Ты за индианкой бегаешь.

– Перестань болтать глупости, Карл, – одернула его миссис Гарнер.

– Да они пахнут одинаково!

Джо Гарнер засмеялся.

– Перестань смеяться, Джо, – повернулась к мужу миссис Гарнер. – Я не позволю Карлу такое говорить.

– Правда, ты за индианкой бегаешь, Ники? – спросил Джо.

– Нет.

– Правда, правда, – встрял Фрэнк. – Он за Пруденс Митчелл бегает.

– Неправда.

– Он каждый день к ней ходит.

– Нет, не хожу. – Ник, сидевший в темноте между двумя мальчиками, в глубине души был рад, что его дразнят Пруденс Митчелл. – Она не моя девушка.

– Вы его только послушайте! – воскликнул Карл. – Я их каждый день вместе встречаю.

– А наш Карл не может найти себе подругу, – вздохнула его мать. – Даже индианку.

Карл притих.

– У Карла с девчонками не ладится, – согласился Фрэнк.

– Заткнись!

– Молодец, Карл! – похвалил сына Джо Гарнер. – Девчонки до добра не доведут. Бери пример с отца.

– Кто бы говорил. – И миссис Гарнер придвинулась поближе к Джо, воспользовавшись толчком фургона. – У тебя в свое время подружек хватало.

– Готов поспорить, что папка никогда не водился с индианкой.

– Откуда тебе знать? – сказал Джо. – Ты уж гляди, Ник, не упусти свою Пруди.

Жена что-то шепнула ему, Джо развеселился.

– Чего ты смеешься, папка? – спросил Фрэнк.

– Не говори, Гарнер, – остановила его жена. Джо вновь засмеялся.

– Пускай Ники забирает себе эту Пруди. У меня и самого отличная девушка, – сказал он.

– Вот это ты правильно сказал, – согласилась миссис Гарнер. Лошади с трудом тащились по песку. Джо наугад хлестнул кнутом в темноту.

– Но-но, шевелитесь! Завтра вам еще тяжелее придется.

На спуске с холма лошади пошли рысью, фургон подбрасывало. У фермерского дома все вылезли. Миссис Гарнер отперла дверь, вошла внутрь и вышла обратно с лампой в руке. Карл и Ник сняли поклажу с фургона. Фрэнк сел на переднюю скамью, чтобы отогнать фургон в амбар и распрячь лошадей. Ник поднялся на заднее крыльцо и открыл дверь кухни. Миссис Гарнер растапливала плиту и оглянулась, перестав поливать дрова керосином.

– До свидания, миссис Гарнер! – попрощался Ник. – Спасибо, что подвезли меня.

– Не за что, Ники.

– Я отлично провел время.

– Мы тебе всегда рады. Может, останешься поужинать с нами?

– Нет, я лучше пойду – думаю, папа меня уже заждался.

– Ну тогда иди. И передай, пожалуйста, Карлу, что его зовет мать.

– Ладно.

– Спокойной ночи, Ники!

– Спокойной ночи, миссис Гарнер!

Ник вышел во двор фермы и направился к сараю. Джо и Фрэнк доили коров.

– До свидания! – попрощался Ник. – Я прекрасно провел время.

– До свидания, Ники! – крикнул Джо Гарнер. – А ты разве не останешься поужинать?

– Нет, не могу. Скажете Карлу, что его мать ждет?

– Хорошо. Спокойной ночи, Ники!

Ник пошел босиком по тропинке через луг позади сарая. Земля была скользкой, роса приятно холодила разутые ноги. Он перелез через изгородь на границе луга, спустился в овраг, увязая в топкой грязи, поднялся наверх и, пройдя через сухой буковый лес, увидел наконец светящиеся окна дома. Вновь перелез через изгородь и подошел к переднему крыльцу. Сквозь оконное стекло он увидел, что отец сидит за столом и читает при свете большой лампы. Ник толкнул дверь и вошел.

– Ну как, Ники? – спросил отец. – Хорошо провел день?

– Прекрасно, папа. Праздник удался.

– Есть хочешь?

– Еще как!

– А куда ты дел свои башмаки?

– Я их оставил в фургоне Гарнеров.

– Ладно, пойдем на кухню.

Отец пошел впереди с лампой. Остановился у ледника и поднял крышку. Ник прошел на кухню. Отец принес тарелку с куском холодной курицы и кувшин молока, поставил их на стол перед Ником. Рядом поставил лампу.

– Еще пирог есть, – сказал отец. – Тебе этого достаточно?

– Более чем.

Отец опустился на стул у покрытого клеенкой стола. На стену легла его большая тень.

– Кто выиграл бейсбольный матч?

– Петоски. Пять – три.

Отец смотрел, как он ест; потом налил ему стакан молока из кувшина.

Ник выпил и вытер салфеткой рот. Отец протянул руку к полке за пирогом. Отрезал Нику большой кусок. Пирог был с черникой.

– А ты что делал, папа?

– Утром ходил рыбу удить.

– Поймал что-нибудь?

– Одного окуня.

Отец сидел и смотрел, как Ник ест пирог.

– А после обеда ты что делал? – спросил Ник.

– Ходил прогуляться к индейскому поселку.

– Видел кого-нибудь?

– Все индейцы отправились в город пьянствовать.

– Так и не видел совсем никого?

– Видел твою подружку, Пруди.

– Где?

– В лесу, с Фрэнком Уэшберном. Случайно набрел на них. Они недурно проводили время.

Отец смотрел в сторону.

– Что они делали?

– Да я особенно не разглядывал.

– Скажи мне, что они делали.

– Не знаю, – сказал отец. – Я слышал только, как они там возились.

– А откуда ты знаешь, что это были они?

– Видел.

– Ты, кажется, сказал, что не разглядел их?

– Нет, я их видел.

– Кто с ней был? – спросил Ник.

– Фрэнк Уэшберн.

– Когда они… когда они…

– Что – когда они?

– Им было хорошо?

– Похоже на то.

Отец встал из-за стола и вышел из кухни. Когда он вернулся к столу, Ник сидел, уставившись в тарелку. В глазах его стояли слезы.

– Хочешь еще пирога?

Отец взялся за нож, чтобы отрезать кусок.

– Нет, – ответил Ник.

– Съешь еще кусочек.

– Нет, я больше не хочу.

Отец прибрал со стола.

– А где ты их видел? – спросил Ник.

– За поселком.

Ник смотрел в свою тарелку.

Отец сказал:

– Ступай-ка ты спать, Ник.

– Иду.

Ник прошел в свою спальню, разделся и лег в постель. Он слышал шаги отца в соседней комнате. Ник лежал в постели, уткнувшись лицом в подушку.

«Мое сердце разбито, – думал он. – Если я это так чувствую, то оно и вправду должно быть разбито».

Через некоторое время он услышал, как отец потушил лампу и пошел к себе в комнату. Он слышал, как зашумел в кронах деревьев поднявшийся ветер, и почувствовал холод, проникавший сквозь сетку на окне. Долго лежал, зарывшись лицом в подушку, потом перестал думать о Пруди и наконец уснул. Проснувшись ночью, услышал шелест ветра в зарослях болиголова, растущих около дома, и шум волн, бьющихся о берег озера, и опять заснул. Утром дул сильный ветер, и вздымавшиеся волны с разбега обрушивались на берег, и, понемногу просыпаясь, Ник не сразу вспомнил, что его сердце разбито.

Канарейку в подарок

Поезд промчался мимо длинного кирпичного дома с садом и четырьмя толстыми пальмами, в тени которых стояли столики. По другую сторону полотна было море. Потом пошли откосы песчаника и глины, и море мелькало лишь изредка, далеко внизу, под скалами.

– Я купила ее в Палермо, – сказала американка. – Мы там стояли только один час: это было в воскресенье утром. Торговец хотел получить плату долларами, и я отдала за нее полтора доллара. Правда, она чудесно поет?

В поезде было очень жарко, было очень жарко и в купе спального вагона. Не чувствовалось ни малейшего ветерка. Американка опустила штору, и моря совсем не стало видно, даже изредка. Сквозь стеклянную дверь купе были видны коридор и открытое окно, а за окном пыльные деревья, лоснящаяся дорога, ровные поля, виноградники и серые холмы за ними.

Из множества высоких труб валил дым – подъезжали к Марселю; поезд замедлил ход и по одному из бесчисленных путей подошел к вокзалу. В Марселе простояли двадцать пять минут, и американка купила «Дейли мейл» и полбутылки минеральной воды. Она прошлась по платформе, не отходя далеко от подножки вагона, потому что в Каннах, где стояли двенадцать минут, поезд тронулся без звонка и она едва успела вскочить. Американка была глуховата – она боялась, что звонок, может быть, и давали, но она его не слышала.

Поезд вышел с Марсельского вокзала, и теперь стали видны не только стрелки и фабричный дым, но, если оглянуться назад, и город, и гавань, и горы за ней, и последние отблески солнца на воде. В сумерках поезд промчался мимо фермы, горевшей среди поля. У дороги стояли машины; постели и все домашнее имущество было вынесено в поле. Смотреть на пожар собралось много народу. Когда стемнело, поезд пришел в Авиньон. Пассажиры входили и выходили. Французы, возвращавшиеся в Париж, покупали в киоске сегодняшние французские газеты. На платформе стояли солдаты-негры в коричневых мундирах. Все они были высокого роста, их лица блестели в свете электрических фонарей. Они были совсем черные и такого высокого роста, что им не было видно, что делается в вагонах. Поезд тронулся, платформа и стоявшие на ней негры остались позади. С ними был сержант маленького роста, белый.

В спальном купе проводник откинул три койки и застелил их. Американка всю ночь не спала, потому что поезд был скорый, а она боялась быстрой езды по ночам. Ее койка была у окна. Канарейку из Палермо в закутанной шалью клетке вынесли в коридор рядом с уборной, подальше от сквозняка. В коридоре горел синий фонарь. Всю ночь поезд шел очень быстро, и американка не спала, ожидая крушения.

Утром, когда до Парижа оставалось совсем немного, американка вышла из умывальной очень свежая, несмотря на бессонную ночь, очень здоровая на вид – типичная американка средних лет. Раскутав клетку и повесив ее на солнце, она отправилась в вагон-ресторан завтракать. Когда она вернулась в купе, постели были уже убраны и превращены в сиденья, канарейка отряхивала перышки в солнечном свете, лившемся в открытое окно, и поезд подходил к Парижу.

– Она любит солнце, – сказала американка. – Сейчас запоет.

Канарейка встряхнулась и начала чистить перышки.

– Я всегда любила птиц, – сказала американка. – Я везу ее домой, моей дочке… Вот она и запела.

Канарейка чирикнула, и перья у нее на шее взъерошились, потом она опустила головку и зарылась клювом в перья. Поезд пролетел через мост и шел очень чистеньким лесом. Один за другим мелькали пригороды Парижа. В пригородах были трамваи, и на стенах, обращенных к полотну, большие рекламы: «Белль жардиньер», дюбонне и перно. Все, мимо чего проходил поезд, выглядело словно натощак.

Сначала я не прислушивался к разговору американки с моей женой.

– Ваш муж тоже американец? – спросила она.

– Да, – ответила моя жена. – Мы оба американцы.

– Я думала, что вы англичане.

– О нет, – сказала жена.

– Может, вам это показалось потому, что я ношу подтяжки? – сказал я.

Американка не слышала. Она была совсем глухая и понимала собеседника по движениям губ, а я не смотрел на нее. Я смотрел в окно. Она продолжала разговаривать с моей женой.

– Я так рада, что вы американцы. Из американцев выходят самые лучшие мужья, – говорила она. – Вы знаете, из-за этого нам пришлось покинуть Европу. В Веве моя дочь влюбилась в иностранца. – Она помолчала. – Они были безумно влюблены друг в друга. – Она опять замолчала. – Я ее увезла, конечно.

– Но теперь это у нее прошло? – спросила моя жена.

– Не думаю, – ответила американка. – Она ничего не ест и совсем не спит. Как я ни старалась, она ничем не интересуется. Она ко всему равнодушна. Не могла же я позволить, чтобы она вышла за иностранца. – Она помолчала. – Один из моих друзей говорил мне, что иностранец не может быть хорошим мужем для американки.

– Да, – сказала моя жена, – думаю, что не может.

Американка похвалила дорожное пальто моей жены, – оказалось, что она уже лет двадцать заказывает платье в том же самом ателье на улице Сент-Оноре. У них есть ее мерка, и знакомая vendeuse[49], которая знает ее вкус, подбирает ей платья и посылает их в Америку. Посылки приходят в почтовое отделение недалеко от ее дома, в центре Нью-Йорка. В почтовом отделении их вскрывают для оценки, пошлина не очень высокая, потому что платья всегда простые, без золотого шитья, без отделки, и не кажутся дорогими. До теперешней vendeuse Терезы была другая vendeuse, Амели. Их было всего две – за все двадцать лет. Couturier[50] оставался все время один и тот же. А вот цены повысились. Хотя при нынешнем курсе это не важно. Теперь у них есть мерка ее дочери. Она уже совсем взрослая, и мерку едва ли придется менять.

Поезд подходил к Парижу. Укрепления сровняли с землей, но трава здесь так и не выросла. На путях стояло много вагонов: коричневые деревянные вагоны-рестораны и коричневые деревянные спальные вагоны, которые в пять часов вечера отправятся в Италию, если поезд по-прежнему отходит в пять; на этих вагонах были таблички: «Париж – Рим»; и вагоны пригородного сообщения, с сиденьями на крышах, которые дважды в день бывают переполнены, если все осталось по-старому; мимо мелькали белые стены домов и бесчисленные окна. Все было словно натощак.

– Американцы – самые лучшие мужья, – говорила американка моей жене. Я снимал чемоданы. – Только за американцев и стоит выходить замуж.

– А давно вы уехали из Веве? – спросила моя жена.

– Осенью будет два года. Вот я и везу канарейку ей в подарок.

– А этот молодой человек был швейцарец?

– Да, – ответила американка. – Из очень хорошей семьи. Будущий инженер. Они там и познакомились, в Веве. Подолгу гуляли вместе.

– Я знаю Веве, – сказала моя жена. – Мы провели там медовый месяц.

– Неужели? Надо думать, это было чудесно. Мне, конечно, и в голову не приходило, что она может в него влюбиться.

– Веве чудесное место, – сказала моя жена.

– Да, – сказала американка. – Не правда ли? Где вы там останавливались?

– Мы жили в «Трех коронах», – сказала моя жена.

– Хороший старый отель, – сказала американка.

– Да, – сказала моя жена. – У нас была очень хорошая комната, и осенью там было чудесно.

– Вы были там осенью?

– Да, – сказала моя жена.

Мы проезжали мимо трех вагонов, которые попали в крушение. Стенки вагонов были разворочены, крыши смяты.

– Посмотрите, – сказал я, – здесь было крушение.

Американка взглянула в окно и увидела последний вагон.

– Именно этого я и боялась всю ночь, – сказала она. – У меня бывают иногда ужасные предчувствия. Никогда больше не поеду ночным экспрессом. Должны же быть другие удобные поезда, которые ходят не так быстро.

Тут поезд вошел под навес Лионского вокзала, остановился, и к окнам подбежали носильщики. Я передал чемоданы в окно, мы вышли на тускло освещенную длинную платформу, и американка вверила свою особу попечениям одного из трех агентов Кука, который сказал ей:

– Одну минуту, мадам, я найду вашу фамилию в списке.

Подкатив тележку, носильщик нагрузил на нее багаж, и мы простились с американкой, чью фамилию агент Кука уже отыскал в ворохе отпечатанных на машинке листков и, отыскав, сунул листки в карман.

Мы пошли за носильщиком с тележкой по длинной асфальтовой платформе вдоль поезда. В конце платформы, у выхода, контролер отбирал билеты.

Мы возвращались в Париж, чтобы начать процесс о разводе.

Альпийская идиллия

Жарко было спускаться в долину даже ранним утром. Лыжи у нас на плечах оттаивали и сохли на солнце. Весна еще только начиналась в долине, но солнце уже сильно припекало. Мы шли по дороге в Голотурп, нагруженные лыжами и рюкзаками. На кладбище, мимо которого мы проходили, только что кончились похороны. Я сказал «Grüss Gott»[51] пастору, когда он, уходя с кладбища, поравнялся с нами. Пастор поклонился.

– Странно, что пасторы никогда не отвечают, – сказал Джон.

– Я думал, ему будет приятно сказать «Grüss Gott».

– Они никогда не отвечают, – сказал Джон.

Мы остановились посреди дороги и смотрели, как церковный сторож засыпает свежую могилу. Тут же стоял чернобородый крестьянин в высоких кожаных сапогах. Сторож перестал работать и выпрямился. Крестьянин в высоких сапогах взял заступ из рук сторожа и стал засыпать могилу, разравнивая землю, как разравнивают навоз на грядках. Майское утро было так ясно и солнечно, что свежая могила казалась нелепой. Не верилось, что кто-то мог умереть.

– Вообрази, что тебя хоронят в такое утро, – сказал я Джону.

– Хорошего мало.

– Ну, – сказал я, – пока что этого не требуется.

Мы пошли дальше по дороге, мимо городских домов, к гостинице. Мы целый месяц ходили на лыжах в Сильвретте и рады были очутиться в долине. В Сильвретте мы хорошо походили на лыжах, но там уже наступила весна – снег был крепок только рано утром и потом к вечеру. В остальное время мешало солнце. Мы оба устали от солнца. Некуда было от него спрятаться. Только скалы и хижина, выстроенная у ледника под выступом скалы, отбрасывали тень, а в тени пропотевшее белье замерзало. Без темных очков нельзя было посидеть перед хижиной. Нам нравилось загорать дочерна, но солнце очень утомляло. Оно не давало отдохнуть. Радовался я и тому, что ушел от снега. В Сильвретте уже слишком сильно чувствовалась весна. Мне немного надоели лыжи. Мы слишком долго пробыли в горах. У меня во рту остался вкус талой воды, которую мы пили, собирая ее с железной крыши хижины. Я не мог отделаться от этого привкуса, когда думал о лыжах. Я радовался, что на свете существуют не только лыжи, и я радовался, что ушел от неестественно ранней высокогорной весны к этому майскому утру в долине.

На крыльце гостиницы, раскачиваясь на стуле, сидел хозяин. Рядом с ним сидел повар.

– Привет лыжникам! – сказал хозяин.

– Привет! – ответили мы, прислонили лыжи к стене и скинули рюкзаки.

– Хорошо было наверху? – спросил хозяин.

– Отлично, только слишком много солнца.

– Да, в это время уже слишком много солнца.

Повар остался сидеть. Хозяин вошел с нами в дом, отпер контору и вынес нашу почту – пачку писем и несколько газет.

– Давай выпьем пива, – сказал Джон.

– Давай. Только здесь, не на воздухе.

Хозяин принес две бутылки, и мы выпили их, читая письма.

– Не выпить ли еще? – сказал Джон. На этот раз пиво принесла служанка. Она улыбнулась, откупоривая бутылки.

– Много писем, – сказала она.

– Да. Много.

– Prosit[52], – сказала она и вышла, захватив пустые бутылки.

– Я уже забыл, какой вкус у пива.

– А я нет, – сказал Джон. – Там, в хижине, я часто вспоминал его.

– Ну вот, – сказал я, – дорвались наконец.

– Ничего нельзя делать слишком долго.

– Нельзя. Мы пробыли там слишком долго.

– До черта долго, – сказал Джон. – Не годится делать что-нибудь слишком долго.

Солнце светило в открытое окно и пронизывало бутылки с пивом на столе. Бутылки были наполовину пусты. Пиво в бутылках пенилось не сильно, потому что оно было очень холодное. Когда его наливали в высокие кружки, пена поднималась и кольцом окаймляла края. Я смотрел в окно на белую дорогу. Деревья по обочинам дороги были в пыли. Дальше виднелись зеленое поле и ручей. На берегу ручья среди деревьев стояла лесопилка с водяным колесом. Лесопилка была открыта с одной стороны, и я видел длинное бревно и пилу, ходившую вверх и вниз. Никто не направлял ее. По зеленому полю расхаживали четыре вороны. На дереве сидела еще ворона и смотрела на них. На крыльце повар встал со стула и через сени прошел в кухню. Здесь, в комнате, солнце пронизывало пустые стаканы на столе. Джон сидел, положив локти на стол и подперев голову руками.

Я увидел в окно двух мужчин, поднимающихся по ступенькам крыльца. Отворилась дверь, и они вошли. Один из них был бородатый крестьянин в сапогах, другой – церковный сторож. Они сели за столик у окна. Вошла служанка и остановилась у их столика. Крестьянин, казалось, не замечал ее. Он сидел, положив руки на стол. Он был в старой солдатской куртке, с заплатами на локтях.

– Что будем пить? – спросил сторож. Крестьянин не ответил, будто и не слышал.

– Что ты хочешь?

– Шнапс, – сказал крестьянин.

– И четверть литра красного, – сказал сторож служанке.

Служанка принесла заказанное, и крестьянин выпил свой шнапс. Он смотрел в окно. Сторож следил за ним. Джон не поднимал головы. Он спал.

Вошел хозяин и направился к их столику. Он сказал что-то на местном диалекте, и сторож ответил ему. Крестьянин по-прежнему смотрел в окно. Хозяин вышел из комнаты. Крестьянин встал. Он вынул из кожаного бумажника кредитку в десять тысяч крон и развернул ее. Подошла служанка.

– За все? – спросила она.

– За все, – сказал крестьянин.

– За вино я сам заплачу, – сказал сторож.

– За все, – повторил крестьянин, обращаясь к служанке.

Она сунула руку в карман передника, вытащила полную горсть монет и отсчитала сдачу. Крестьянин вышел. Как только за ним закрылась дверь, хозяин вернулся в комнату и заговорил со сторожем. Потом сел за его столик. Они говорили на диалекте. Сторож посмеивался. Хозяин брезгливо морщился. Сторож встал из-за стола. Он был маленького роста, с усами. Он высунулся в окно и посмотрел на дорогу.

– Вон он идет, – сказал он.

– В «Эдельвейс»?

– Да.

Они еще поговорили, а потом хозяин подошел к нашему столику. Хозяин был высокого роста, уже старик. Он посмотрел на спящего Джона.

– Он, видно, устал.

– Да, мы рано поднялись.

– Обедать скоро будете?

– Хоть сейчас, – сказал я. – Что у вас есть?

– Все что угодно. Вам сейчас принесут карточку.

Служанка принесла меню. Джон проснулся. Меню было написано чернилами на карточке, и карточка вставлена в деревянную рамку.

– Вот тебе Speisekarte, – сказал я Джону. Джон взглянул на меню. Он был еще сонный.

– Не выпьете ли вы с нами? – спросил я хозяина. Он подсел к нам.

– Скоты эти крестьяне, – сказал хозяин.

– Мы уже видели этого на похоронах, когда входили в город.

– Он жену хоронил.

– Вот что!

– Скотина. Все эти крестьяне скоты.

– Почему скоты?

– Просто не верится. Просто не верится, какая с ним вышла история.

– Расскажите.

– Просто не верится. – Хозяин повернулся к сторожу. – Франц, поди-ка сюда.

Сторож подошел, захватив бутылочку вина и стакан.

– Молодые люди только что вернулись из Висбаде-нерхютте, – сказал хозяин.

Мы поздоровались.

– Что вы будете пить?

– Ничего. – Франц отрицательно повел пальцем.

– Еще четверть литра?

– Пожалуй.

– Вы понимаете диалект? – спросил хозяин.

– Нет.

– А в чем дело? – спросил Джон.

– Он сейчас расскажет нам про того крестьянина, который засыпал могилу, когда мы входили в город.

– Я все равно ничего не пойму, – сказал Джон. – Они говорят слишком быстро.

– Он приехал сегодня хоронить жену, – сказал хозяин. – Она умерла в ноябре.

– В декабре, – поправил сторож.

– Это все равно. Так, значит, она умерла в декабре, и он дал знать в общину.

– Восемнадцатого декабря, – сказал сторож.

– Но он не мог привезти ее и похоронить, пока не стаял снег.

– Он живет по ту сторону Пазнауна, – сказал сторож, – но он нашего прихода.

– Он никак не мог привезти ее? – спросил я.

– Нет, не мог. Пока не сойдет снег, оттуда, где он живет, можно добраться только на лыжах. Так вот сегодня он привез ее, чтобы похоронить, а пастор, когда посмотрел на ее лицо, хоронить не захотел. Дальше ты рассказывай, – сказал он сторожу, – только говори не по-своему, а так, чтобы все поняли.

– Очень смешно вышло с пастором, – сказал сторож. – В удостоверении о смерти было сказано, что она умерла от сердечной болезни. Мы все знали, что у нее больное сердце. Иногда ей делалось дурно в церкви. Последнее время она совсем не приходила. Не могла подниматься в гору. Когда пастор, откинув одеяло, открыл ее лицо, он спросил Олза:

– Она очень страдала?

– Нет, – сказал Олз. – Я пришел домой и вижу – она лежит поперек кровати мертвая.

Пастор еще раз посмотрел на нее. Что-то, видно, ему не нравилось.

– Отчего у нее сделалось такое лицо?

– Не знаю, – сказал Олз.

– А ты подумай, может быть, вспомнишь, – сказал пастор и опустил одеяло. Олз ничего не ответил. Пастор смотрел на него. Олз смотрел на пастора.

– Вы хотите знать?

– Я должен знать, – сказал пастор.

– Вот тут-то и начинается самое интересное, – сказал хозяин. – Слушайте. Рассказывай, Франц.

– Так вот, – сказал Олз, – она умерла, я известил общину и убрал ее в сарай на сложенные дрова. Потом мне эти дрова понадобились, а она уже совсем закоченела, и я прислонил ее к стене. Рот у нее был открыт, и, когда я вечером приходил в сарай пилить дрова, я вешал на нее фонарь.

– Зачем ты это делал? – спросил пастор.

– Не знаю, – ответил Олз.

– И часто ты это делал?

– Каждый раз, когда вечером работал в сарае.

– Ты поступил очень дурно, – сказал пастор. – Ты любил свою жену?

– О да, любил, – сказал Олз. – Я очень любил ее.

– Вы все поняли? – спросил хозяин. – Вы все поняли про его жену?

– Почти.

– А как насчет обеда? – спросил Джон.

– Заказывай, – сказал я. – Вы думаете, это правда? – спросил я хозяина.

– Конечно, правда, – сказал он. – Скоты эти крестьяне.

– А куда он пошел?

– Он пошел в другой трактир, в «Эдельвейс».

– Он не захотел пить со мной, – сказал Франц.

– Он не хотел пить у меня, потому что Франц узнал про историю с его женой, – сказал хозяин.

– Послушай, – сказал Джон, – а как насчет обеда?

– Давай, – сказал я.

Гонка преследования

Уильям Кэмбелл участвовал в гонке преследования вместе с эстрадной труппой, взяв старт от самого Питсбурга. В гонке преследования – в велосипедной гонке – гонщики стартуют один за другим через равные интервалы. Идут они очень быстро, потому что дистанция обычно дается короткая, и если кто замедлит ход, другие гонщики, не сбавившие темпа, наверстывают время, которое разделяло их на старте. Как только задний поравняется с впередиидущим и обойдет его, тот выбывает из состязания, слезает с машины и покидает шоссе. Если обгона нет, победителем считается гонщик, больше всех увеличивший разрыв на дистанции. Когда в соревновании участвуют только двое, обгон происходит чаще всего не дальше чем на шестой миле. Эстрадная труппа догнала Уильяма Кэмбелла в Канзас-Сити.

Уильям Кэмбелл рассчитывал идти хоть немного впереди эстрадной труппы до самого побережья Тихого океана. Пока он упреждал эстрадную труппу в качестве устроителя, ему платили жалованье. Когда эстрадная труппа догнала его, он лежал в постели. Он лежал в постели, когда директор труппы вошел к нему в номер, а после того, как директор ушел, Уильям Кэмбелл решил, что теперь вставать совершенно незачем. В Канзас-Сити было холодно, и он не спешил выходить на улицу. Канзас-Сити ему не понравился. Он сунул руку под кровать за бутылкой и выпил. От виски в желудке утихало. Директор эстрадной труппы, мистер Тернер, выпить отказался.

– Тем лучше, – сказал Уильям Кэмбелл. – Потому что на самом деле я ничего не знаю. Это я просто так. – Он снова натянул простыню на лицо. – Как здесь хорошо, под простыночкой! – сказал он.

Мистер Тернер стоял у кровати. Он был человек пожилой, с брюшком, лысый, и его ждало много всяких дел.

– Тебе бы надо задержаться здесь, Билли, и пройти курс лечения, – сказал он. – Если хочешь, я это устрою.

– Никакого лечения я проходить не желаю, – сказал Уильям Кэмбелл. – Не имею ни малейшей охоты проходить курс лечения. Я всем доволен. Я всю свою жизнь был всем доволен.

– Давно это с тобой?

– Что за вопрос! – Уильям Кэмбелл сделал вдох и выдох сквозь простыню.

– Давно ты запил, Билли?

– А что, разве я плохо работал?

– Да нет! Я, Билли, просто спрашиваю. Давно ты запил?

– Не знаю. Но мой волк вернулся. – Он потрогал простыню языком. – Уже с неделю, как мой волк при мне.

– Врешь ты!

– Не-ет! Милый мой волчок. Только я приложусь к бутылке, мой волк уходит за дверь. Не выносит спиртного. Бедненький волчок. – Он вкруговую водил языком по простыне. – Прекрасный мой волчок! Ничуть не изменился. Все такой же. – Уильям Кэмбелл закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

– Тебе надо полечиться, – сказал мистер Тернер. – Ложись в лечебницу Кили. Не пожалеешь. Там неплохо.

– Город Кили, – сказал Уильям Кэмбелл. – Это недалеко от Лондона. – Он закрыл, потом открыл глаза, задевая ресницами простыню. – Люблю простыночки, – сказал он и посмотрел на мистера Тернера. – Слушай, ты думаешь, я пьяный?

– Ты и есть пьяный.

– Ничего подобного.

– Ты пьяный, и белая горячка у тебя уже была.

– Нет. – Уильям Кэмбелл закрылся с головой. – Милая моя простыночка, – сказал он и нежно дохнул в нее. – Красавица моя. Простыночка, ты меня любишь? Это входит в плату за номер. Как в Японии. Нет, – сказал он. – Слушай, Билли, дорогой мой «Билли-вскользь», сейчас ты у меня удивишься. Я не пьяный. Я нашпиговался до ушей.

– Брось, – сказал мистер Тернер.

– Посмотри. – Уильям Кэмбелл подтянул под простыней правый рукав пижамы, потом высунул правую руку из-под одеяла. – Вот, гляди. – На руке от кисти до локтя были маленькие синеватые пятнышки, окружавшие крохотные темно-синие следы уколов. Пятнышки почти находили одно на другое. – Это мое новое достижение, – сказал Уильям Кэмбелл. – Пью я теперь редко и понемножку, только чтобы прогнать волка из комнаты.

– От этого тоже вылечивают, – сказал Билли-вскользь Тернер.

– Нет, – сказал Уильям Кэмбелл. – Ни от чего нас не вылечивают.

– Нельзя же, Билли, ставить на себе крест, – сказал Тернер. Он присел к нему на кровать.

– Осторожней с моей простыночкой! – сказал Уильям Кэмбелл.

– Ну, не повезло тебе, так неужели же ставить на себе крест из-за этого в твои-то годы, Билли, и накачиваться всякой мерзостью!

– Преследуется законом? Вот ты о чем?

– Я не о законе, а о том, что это надо в себе побороть.

Билли Кэмбелл любовно коснулся простыни губами и языком.

– Милая моя простыночка, – сказал он. – Я могу целовать эту простыночку, и в то же время мне сквозь нее все видно.

– Перестань ты про свою простыночку. Нельзя втягиваться в эту мерзость, Билли.

Уильям Кэмбелл закрыл глаза. Его начинало слегка поташнивать. Он знал, что тошнота не облегчится рвотой, а будет все усиливаться, если не принять мер. Вот тогда-то он и предложил мистеру Тернеру выпить. Мистер Тернер отказался. Уильям Кэмбелл отпил из бутылки. Это могло принести только временное облегчение. Мистер Тернер внимательно следил за ним. Мистер Тернер сидел в этом номере много дольше, чем ему можно было, – у него накопилось столько дел. Хотя он всю свою жизнь провел среди наркоманов, наркотики внушали ему ужас, а к Уильяму Кэмбеллу он относился очень хорошо и не хотел оставлять его одного. Он жалел Уильяма Кэмбелла и думал, что курс лечения мог бы ему помочь. Он знал, что в Канзас-Сити от этого лечат. Но ему надо было уходить. Он встал.

– Слушай, Билли, – сказал Уильям Кэмбелл. – Слушай, что я тебе скажу. Тебя зовут Билли-вскользь. Это потому, что ты все скользишь. А меня зовут просто Билли потому, что я скользить не умею. Не умею я скользить, Билли. Никогда не умел. Все за что-нибудь зацеплюсь. Попробую скользнуть – раз! – и зацепился! – Он закрыл глаза. – Не умею я скользить, Билли. А это знаешь как плохо, когда не умеешь скользить.

– Да, – сказал Билли-вскользь Тернер.

– Что «да»? – Уильям Кэмбелл посмотрел на него.

– Ты говорил…

– Нет, – сказал Уильям Кэмбелл. – Я ничего не говорил. Видимо, произошла ошибка.

– Ты говорил про то, что скользить…

– Нет, нет. Про то, чтобы скользить, речи быть не могло. Ты слушай, Билли, я открою тебе один секрет. Люби простыночки, Билли. С проститутками, Билли… – Он запнулся. – С проститутками простись. С проституткой просто ночь, а с простыночкой – ночка. – Он замолчал и сунул голову под простыню.

– Мне пора, – сказал Билли-вскользь Тернер.

– Будешь путаться с проститутками, обязательно подцепишь, – сказал Уильям Кэмбелл. – С ними просто ночь, а…

– Ты это уже говорил.

– Что говорил?

– Про ночь и про ночку.

– А, да. Будешь любить простыночки… – Он подышал на простыню и потерся о нее носом. – Про них я еще ничего не знаю, – сказал он. – С этой простыночкой у меня только началось.

– Мне надо уходить, – сказал мистер Тернер. – Дел всяких много.

– Что ж, пожалуйста, – сказал Уильям Кэмбелл. – Уходить всем надо.

– Ну, я пошел.

– Ладно, уходи.

– Ну, как ты, Билли, ничего?

– Мне в жизни так хорошо не было.

– Правда, ничего?

– Мне очень хорошо. Ступай. Я еще немножко полежу. А к двенадцати встану.

Но когда мистер Тернер вошел к Уильяму Кэмбеллу в полдень, Уильям Кэмбелл спал, а так как мистер Тернер был из тех, кто знает, чем следует дорожить в жизни, он не стал будить его.

Сегодня пятница

Три римских солдата в питейном заведении. Одиннадцать часов вечера. У стены стоят бочки. За деревянной стойкой – виноторговец-иудей. Три римских солдата немного навеселе.

1-й римский солдат: Ты пробовал красное?

2-й солдат: Нет, не пробовал.

1-й солдат: Так попробуй.

2-й солдат: Ну хорошо. Нам красного, Джордж.

Виноторговец-иудей: Прошу, джентльмены. Вам понравится. (Наполняет из бочки глиняный кувшин, ставит перед солдатами.) Отличное винишко.

1-й солдат: Ты тоже хлебни. (Поворачивается к третьему римскому солдату, который прислонился к бочке.) Да что с тобой такое?

3-й римский солдат: Живот болит.

2-й солдат: Так ты дул воду.

1-й солдат: Попробуй красного.

3-й солдат: Я не могу пить эту дрянь. От нее крутит живот.

1-й солдат: Ты слишком долго здесь торчишь.

3-й солдат: А то я не знаю!

1-й солдат: Скажи-ка, Джордж, у тебя нет ничего для желудка этого джентльмена?

Виноторговец: Как не быть!

Третий римский солдат пробует питье, которое приготовил для него виноторговец.

3-й солдат: Что ты туда положил? Верблюжье дерьмо?

Виноторговец: Пейте-пейте, офицер. Вот увидите, станет лучше.

3-й солдат: Хуже-то некуда.

1-й солдат: Не ломайся. На днях Джордж здорово меня подлатал.

Виноторговец: Вы были совсем плохи, офицер. Я-то знаю, чем лечить желудок.

Третий римский солдат опустошает кружку.

3-й солдат: Иисусе! (Морщится.)

2-й солдат: Ложная тревога!

1-й солдат: Ну, не знаю. По мне, он неплохо держался.

2-й солдат: А почему не слез с креста?

1-й солдат: Он и не собирался слезать. Суть была не в этом.

2-й солдат: Покажите мне человека, который не захочет слезть с креста.

1-й солдат: Да ты ни черта не понимаешь. Спроси Джорджа. Эй, Джордж, хотел он слезть с креста?

Виноторговец: Джентльмены, меня там не было. Я такими вещами не интересуюсь.

2-й солдат: Послушай, я их немало повидал, здесь и не только. Покажи мне того, кто не захочет слезть с креста, когда припрет – когда припрет, говорю! – и я тут же составлю ему компанию.

1-й солдат: Думаю, он держался на ура.

3-й солдат: Ничего так.

2-й римский солдат: Вам, парни, невдомек, о чем я толкую. Я не говорю, что он паршиво держался. Я говорю, что когда припрет, когда начнут приколачивать, каждый захочет, чтобы это прекратилось.

1-й солдат: Ты это видел, Джордж?

Виноторговец: Нет, офицер, меня такие вещи не интересуют.

1-й солдат: Меня его поведение удивило.

3-й солдат: Гвозди, вот что мне не нравится. Должно быть, это паршиво.

2-й солдат: Паршивей всего, когда поднимают. (Показывает, поднимая ладони.) Когда собственная тяжесть начинает тянуть вниз. Вот тогда становится совсем туго.

3-й солдат: Точно, не всякий выдержит.

1-й солдат: Что я, не видел их, что ли? Видел, целую кучу. Говорю вам, он держался молодцом.

Второй римский солдат ухмыляется виноторговцу-иудею.

2-й солдат: А ты, друг, тоже за Христа?

1-й солдат: Давай, издевайся. Но уясни себе вот что: он отлично держался.

2-й солдат: Может, еще вина?

Виноторговец с надеждой поднимает глаза. Третий римский солдат сидит, свесив голову. Выглядит он неважно.

3-й солдат: Хватит с меня.

2-й солдат: Только нам двоим, Джордж.

Виноторговец приносит кувшин с вином, поменьше предыдущего. Тянется через деревянную стойку.

1-й римский солдат: Девчонку его видал?

2-й солдат: Так я стоял рядом с ней.

1-й солдат: Симпатичная.

2-й солдат: Мы с ней старые друзья. (Подмигивает виноторговцу.)

1-й солдат: Я видел ее в городе.

2-й солдат: Она жила припеваючи. Не принес он ей удачи.

1-й солдат: Да какая тут удача. Но по мне, он сегодня отлично смотрелся.

2-й солдат: А что стало с его шайкой?

1-й солдат: Разбежались. Остались одни бабы.

2-й римский солдат: Трусливый сброд. Как увидели, куда его ведут, сразу смылись.

1-й солдат: А бабы остались.

2-й солдат: Да, бабы остались.

1-й римский солдат: Видел, как я проткнул его копьем?

2-й римский солдат: Рано или поздно ты наживешь себе неприятности.

1-й солдат: Хоть это я мог для него сделать. Говорю тебе, он здорово держался.

Виноторговец-иудей: Увы, джентльмены, мне пора закрываться.

1-й римский солдат: Еще по одной.

2-й римский солдат: А смысл? Это пойло ничего не изменит. Идем.

1-й солдат: Всего по одной.

3-й римский солдат (поднимаясь с бочки): Нет уж. Пошли отсюда. Паршиво мне.

1-й солдат: По одной!

2-й солдат: Хватит. Нам пора. Доброй ночи, Джордж. Прибавь к нашему счету.

Виноторговец: Доброй ночи, джентльмены. (Он выглядит немного встревоженным.) А не дадите мне немного денег, офицер?

2-й римский солдат: Джордж, да ты спятил! Получка в среду.

Виноторговец: Нет проблем, офицер. Доброй ночи, джентльмены.

Три римских солдата выходят на улицу. На улице.

2-й римский солдат: Одно слово, жид.

1-й римский солдат: Да ладно, хороший парень!

2-й солдат: У тебя сегодня все хорошие.

3-й римский солдат: Пошли скорее в казармы. Паршиво мне.

2-й солдат: Ты слишком долго здесь торчишь.

3-й римский солдат: Да не в том дело. Паршиво мне.

2-й солдат: Слишком долго здесь торчишь. В этом все дело.

ЗАНАВЕС

Банальная история

Он съел апельсин, задумчиво выплевывая косточки. На улице снег переходил в дождь. Электрическая печурка почти не давала тепла. Поднявшись из-за стола, он сел прямо на нее. До чего приятно! Здесь, наконец, была жизнь.

Он потянулся за новым апельсином. В далеком Париже Маскар отделал Дэнни Фраша во втором раунде. В далекой Месопотамии выпал двадцать один фут снега. На другом конце мира, в Австралии, английские крикетисты загоняли шары в воротца. Вот где была романтика.

Покровители искусств и литературы открыли для себя «Форум», прочел он. Это проводник, философ и друг мыслящего меньшинства. Великолепные рассказы – не их ли авторы напишут завтрашние бестселлеры?

Вам понравятся эти теплые, незамысловатые американские истории с добродушной смешинкой, оконца в реальную жизнь на просторной ферме, в тесной квартирке или уютном доме.

Нужно почитать, подумал он.

Он начал читать. Дети наших детей – что с ними станет? Кем они будут? Требуются новые способы поиска места под солнцем. Война или мир?

Или всем нам придется переселиться в Канаду?

Наши основополагающие убеждения: разрушит ли их Наука? Наша цивилизация: подчиняется ли она более древнему порядку вещей?

А тем временем в далеких, сочащихся влагой джунглях Юкатана стучат по каучуковым деревьям топоры лесорубов.

Нужны ли нам великие люди – или их следует окультурить? Возьмите Джойса. Возьмите президента Кулиджа. За какой звездой следовать студентам университетов? Взгляните на Джека Бриттона. Взгляните на доктора Генри ван Дайка. Можно ли их примирить? Вспомните случай Янга Стриблинга.

А как насчет наших дочерей, которым предстоит исследовать собственные глубины? Нэнси Готорн самостоятельно зондирует дно океана жизни. Отважно и рассудительно встречает она проблемы, которые ждут каждую восемнадцатилетнюю девушку.

Это была великолепная брошюра.

Вы восемнадцатилетняя барышня? Возьмите случай Жанны д’Арк. Возьмите случай Бернарда Шоу. Возьмите случай Бетси Росс.

Представьте все это в 1925 году. Есть ли в истории пуританства сомнительные страницы? Имелись ли у Покахонтас скрытые стороны? Было ли у нее четвертое измерение?

А современная живопись – и поэзия? Искусство? И да, и нет. Возьмите Пикассо.

Существует ли кодекс поведения у бродяг? Отправьте мысль в полет.

Романтика повсюду. Авторы «Форума» высказываются по существу, славятся юмором и мудростью.

Но не пытаются умничать и всегда лаконичны.

Живите полной духовной жизнью, пронизанной новыми идеями, пропитанной романтикой необычного. Он отложил брошюру.

А тем временем в темной комнате своего дома в Триане лежал, вытянувшись на кровати, Мануэль Гарсиа Маэра, с трубками в легких, захлебываясь мокротой. Его смерти ждали несколько дней, и все андалузские газеты посвятили ей специальный выпуск. Мужчины и мальчики покупали портреты Маэры в полный рост, чтобы запомнить его, и, глядя на литографии, забывали, как он выглядел на самом деле. Тореадоры не слишком скорбели о нем, ведь он постоянно вытворял на арене трюки, которые им давались лишь изредка. Все они шли под дождем за его гробом, сто сорок семь тореадоров проводили его на кладбище, чтобы похоронить рядом с Хоселито. После похорон они разошлись по кафе, укрываясь от дождя, и многие покупали цветные портреты Маэры, сворачивали в трубочку и прятали в карман.

Бессонница

Ночью мы лежали на полу и слушали шелкопрядов. Они глодали листья шелковицы, и всю ночь доносились звуки тихой грызни и шелест падающих листьев. Я избегал сна, так как уже давно жил с мыслью, что стоит мне только в темноте закрыть глаза и отпустить вожжи, как душа моя оставит тело. У меня это началось давно, после того как я ночью подорвался и почувствовал, как душа отлетела, а потом вернулась. Я старался никогда об этом не думать, но с тех пор всякий раз, когда я начинал забываться сном, все повторялось, и требовались большие усилия, чтобы это как-то остановить. И хотя сейчас я почти уверен, что она ночью не отлетит, в то лето я предпочитал не устраивать эксперименты.

Мне было чем себя занять, пока я лежал без сна. Я себе представлял речку, где я мальчишкой ловил форель, и мысленно, не спеша, проходил ее на всем протяжении, закидывая крючок под каждое бревно, на всех поворотах русла, в глубокие притоны и в прозрачное мелководье, и рыба то ловилась, а то срывалась. В полдень я брал паузу, чтобы перекусить, сидя на бревне или на высоком берегу под деревом, и ел я всегда неспешно, поглядывая на течение внизу. Частенько у меня кончалась наживка, потому что я брал с собой всего десяток червей в жестянке из-под табака. Приходилось искать новых, и порой было непросто подкапывать берег, заслоненный от солнца высокими кедрами, никакой тебе травы, голая влажная земля, и зачастую я оставался ни с чем. И все же я всегда, так или иначе, находил какого-то живца, и лишь однажды, на болоте, мне ничего не подвернулось, и тогда я разрезал одну из пойманных форелей, и она послужила в качестве приманки.

Иногда я находил насекомых в пойменной земле, в траве или под папоротниками, и пускал их в ход. Встречались жуки, и насекомые с ножками-травинками, и в трухлявых пнях белые личинки с коричневатой сжатой головкой, которые срывались с крючка и исчезали в холодной воде, и клещи под бревном, где также попадались земляные черви, скрывавшиеся в почве, стоило только отвалить бревно. Однажды я наживил саламандру, найденную под старым кряжем. Она была такая маленькая, изящная, верткая, симпатичного цвета. Своими крошечными ножками она отчаянно вцепилась в рыболовный крючок, и больше я саламандр не трогал, хотя попадались они мне постоянно. Я также не использовал сверчков из-за того, чтó они вытворяли на крючке. Когда речка текла через луга, я ловил в траве кузнечиков и пускал их в ход, но, случалось, просто швырял их в воду и наблюдал за тем, как они барахтались и кружили, подхваченные течением, пока их не проглатывала форель. Иногда за вечер я успевал порыбачить в четырех-пяти разных протоках, начиная в верховье и дальше вниз по течению. Если все заканчивалось слишком быстро, а время еще оставалось, то я проходил ту же протоку еще раз, но уже начиная с того места, где она впадала в озеро, и шел против течения, отлавливая рыбешек, которых пропустил невзначай.

В иные ночи я рисовал речушки в своем воображении, и среди них случались очень даже славные. Я словно грезил наяву. Некоторые я помню до сих пор, и мне сдается, что я в них действительно рыбачил, в моей памяти они соединились с настоящими речками. Я давал им имена, я добирался до них на поезде, а то еще приходилось топать много миль.

Но бывали ночи, когда затея с рыбалкой не прокатывала, и сна не было ни в одном глазу, и тогда я повторял молитвы, снова и снова, поминая всех, кого я знавал. Это занимало уйму времени, потому что если постараться припомнить всех, кого ты знал, возвращаясь к самым ранним воспоминаниям, – а для меня это чердак дома, где я родился, с родительским свадебным пирогом в жестяной коробке, подвешенной к стропилу, с заспиртованными в бутылях змеями и прочей живностью, пойманными моим отцом в далеком детстве, спиртовой раствор частично выветрился, и обнажившиеся кольца змей и других существ побелели, – если вернуться так далеко назад, то список получится длинный. Если же молиться за них за всех, посвящая каждому в отдельности «Дева Мария, радуйся» и «Отче наш», то на это уйдет много-много времени, и, в конце концов, рассветет, и тогда можно будет уснуть, если, конечно, ты находишься в таком месте, где дневной сон в принципе возможен.

В такие ночи я пытался припомнить все, что со мной произошло, начиная с предвоенной поры и уходя все дальше и дальше назад. Вот так и выяснилось, что самым ранним воспоминанием для меня стал дедушкин чердак. Оттолкнувшись от него, я мысленно двигался обратно, пока снова не доходил до войны.

Помню, как после смерти дедушки мы переехали в новый дом, задуманный и построенный моей матерью. Многие вещи, не предназначенные для перевозки, сжигались на заднем дворе, и мне не забыть, как эти бутыли швыряли в костер, и они лопались от жара, и от ядреного раствора взлетали вверх языки пламени. Я помню, как в костре на заднем дворе горели заспиртованные змеи.

Но это были исключительно неодушевленные предметы. Не помню людей, которые их сжигали, но когда я добирался до этого эпизода, я за них молился.

Что касается нового дома, то я помню, как мать постоянно избавлялась от ненужных вещей и в этом преуспевала. Однажды, когда отец охотился, она основательно почистила подвал и сжигала все лишнее. Вернувшись, отец слез с подводы и привязал лошадь. Костер у дороги перед домом догорал. Я вышел встретить отца. Он передал мне свой дробовик, поглядывая на пепелище.

– Что это? – спросил он.

– Дорогой, я почистила подвал, – сказала мать. Она улыбалась ему, стоя на крыльце. Отец пнул что-то под ногами. Потом наклонился и вытащил из золы какой-то предмет.

– Принеси грабли, Ник, – сказал он мне.

Я сходил за ними в подвал, и отец методично прошелся граблями по пепелищу. Он выгреб оттуда топорики для обтесывания камней, и примитивные разделочные ножи, и инструменты для изготовления наконечников для стрел, и сами наконечники, и разную керамику. Все обугленное, выщербленное. Отец аккуратно все это выгреб и разложил на траве у дороги. Его дробовик в кожаном чехле и ягдташи все это время валялись в траве.

– Ник, забери ружье и ягдташи и принеси мне газету, – сказал он.

Моя мать давно ушла в дом. Я закинул на плечо тяжелый дробовик, который бил меня по ногам, взял в обе руки охотничьи сумки и направился к дому.

– Не все сразу, – остановил меня отец. – Для тебя это слишком большая ноша.

Я положил ягдташи и унес ружье, а в отцовском кабинете взял из стопки одну газету. Мой отец разложил обугленную, выщербленную утварь на газете, а затем все завернул.

– Лучшие наконечники для стрел превратились в труху, – сказал он.

Он унес газетный сверток, а я остался с двумя охотничьими сумками. А потом я забрал их в дом. В этом эпизоде, который я вспомнил, участвовали два человека, и я помолился за обоих.

Бывало, я не мог до конца вспомнить ни одной молитвы. Дойду до слов «и на земле, как на небе», и давай сначала, пока снова не забуксую. И когда я понимал, что это тупик, приходилось заменять молитвы чем-то другим. В такие ночи я пытался вспомнить имена всех животных и птиц и рыб, а дальше названия всех стран и городов, и блюд, и улиц в Чикаго, а когда уже ничего не приходило в голову, я просто слушал. Не помню такой ночи, когда стояла бы полная тишина. При свете я не боялся спать, я ведь знал, что только в темноте моя душа может покинуть тело. Поэтому чаще всего я проводил ночи при свете, и тогда я спал – сказывались усталость и недосып. Наверняка были случаи, когда я спал, потеряв над собой контроль, но если я себя контролировал, то ни о каком сне не могло быть и речи. А в ту ночь я слушал шелкопрядов, подтачивающих листья. Ночью это очень отчетливо слышно, и вот я лежал с открытыми глазами и ловил каждый звук.

Со мной в комнате был еще один человек, и он тоже не спал. Мои уши давно это уловили. Он не умел лежать так же тихо, как я, может, потому, что у него не было такой большой практики бодрствования. Наши одеяла были расстелены на соломе, и, когда он ворочался, солома под ним хрустела, однако шелкопрядов это не пугало, и они продолжали методично вгрызаться.

В ночи было слышно, как что-то происходит в семи километрах от передовой, но эти звуки отличались от тихих шорохов в темной комнате. Мой сосед попробовал полежать неподвижно, вот только надолго его не хватило. Тогда я тоже пошевелился, давая ему понять, что я не сплю. Он десять лет прожил в Чикаго. В девятьсот четырнадцатом году, когда он приехал домой погостить, его забрали в армию солдатом и отдали в мое распоряжение санитаром, поскольку он говорил по-английски. Я понял, что он прислушивается, и еще раз пошевелился.

– Не можете уснуть, signor tenente[53]? – спросил он.

– Да.

– Я тоже не могу.

– А что такое?

– Не знаю. Не спится.

– Чувствуете себя нормально?

– Ага. Все хорошо. Просто не спится.

– Хотите, немного поболтаем? – спросил я.

– Давайте. Хотя о чем можно болтать в этой дыре?

– Не такое уж плохое место, – сказал я.

– Ага. Сносное.

– Расскажите мне про Чикаго, – попросил я.

– Так уж рассказывал однажды.

– Как вы женились?

– Тоже рассказывал.

– Письмо, которое вы получили в понедельник, от нее?

– Ага. Она мне постоянно пишет. Дело у нас прибыльное.

– Будет чем заняться, когда вернетесь.

– Ага. Она неплохо управляется. Хорошие деньги зарабатывает.

– Мы их не разбудим своей болтовней? – спросил я.

– Нет. Они ничего не слышат. Спят как убитые. Не чета мне. Я вот дергаюсь.

– Говорите тише, – попросил я. – Хотите сигаретку?

Мы курили в темноте со знанием дела.

– Вы мало курите, синьор лейтенант.

– Да. Я почти завязал.

– И правильно, ничего хорошего, – сказал он. – Не думаю, что вы особенно жалеете. Слыхали? Слепой не курит, потому что он не видит сигаретного дыма.

– Я в это не верю.

– По-моему, вранье, – сказал он. – Но где-то я это слышал. Знаете, как люди болтают.

Мы помолчали. Я послушал шелкопрядов.

– Слышите? – спросил он. – Как они грызут?

– Забавно, – сказал я.

– Скажите, синьор лейтенант, вы из-за чего не спите? Я же вижу. Сколько вы уже ночей не спите, с тех пор как я с вами.

– Сам не знаю, Джон, – признался я. – Прошлой весной мне крепко досталось, и по ночам мне как-то не по себе.

– Вот и мне тоже, – сказал он. – Зря я встрял в эту войну. Теперь дергаюсь.

– Может, все еще поправится.

– Скажите, синьор лейтенант, зачем вы встряли в эту войну?

– Не знаю, Джон. В тот момент было такое желание.

– Было такое желание. Сильно сказано.

– Нам следует говорить потише, – напомнил я.

– Да они спят как мертвые. К тому же они все равно не понимают по-английски. Они вообще ни черта не смыслят. Что вы будете делать, когда все закончится и мы вернемся в Штаты?

– Пойду в газету.

– В Чикаго?

– Возможно.

– Вы читаете статьи этого Брисбена? Моя жена присылает мне вырезки.

– Конечно.

– Вы с ним знакомы?

– Нет, но я его видел.

– Я бы хотел с ним познакомиться. Он хорошо пишет. Моя жена не читает по-английски, но она все равно покупает газету, как при мне, вырезает редакционные статьи и спортивную страницу и посылает.

– Как ваши дети?

– Нормально. Одна из дочек в четвертом классе. Знаете, синьор лейтенант, если б не дети, я б не работал у вас санитаром. Я бы сейчас был на передовой.

– Я рад, что у вас есть дети.

– Я тоже. Они хорошие, но я хочу мальчика. Три девочки и ни одного мальчика. Это, скажу я вам, знак.

– Почему бы вам не поспать?

– Сейчас не получится. У меня бессонница, синьор лейтенант. Меня беспокоит, что вы не спите.

– Все образуется, Джон.

– У такого молодого человека, как вы, не должно быть бессонницы.

– Я приду в норму. Мне нужно время.

– Скорей бы уж. Без сна нам никак нельзя. Вас что-то беспокоит? Какие-то неприятные мысли?

– Да нет, Джон, ничего такого.

– Вам надо жениться, синьор лейтенант. Тогда вам не о чем будет беспокоиться.

– Не знаю.

– Вам надо жениться. Почему бы вам не найти симпатичную итальянскую девушку с хорошим приданым? За вас любая пойдет. Вы молодой, красивый, у вас есть боевые награды. Вы были дважды ранены.

– Я не очень хорошо говорю по-итальянски.

– Вы отлично говорите. И плевать на язык. С ними не разговаривать надо. На них надо жениться.

– Я подумаю.

– У вас есть знакомые девушки?

– Конечно.

– Женитесь на той, у кого больше денег. А хорошей женой, при здешнем воспитании, будет любая.

– Я подумаю.

– Синьор лейтенант, не надо думать. Надо действовать.

– Хорошо.

– Мужчина должен быть женат. Вы никогда не пожалеете. Каждый мужчина должен быть женат.

– Хорошо, – повторил я. – Попробуем немного поспать.

– Ладно. Я попробую. Помните, что я вам сказал.

– Я запомню. Давайте, Джон, немного поспим.

– Ладно, – сказал он. – Надеюсь, синьор лейтенант, у вас получится.

Я слышал, как он еще повертелся на соломенном ложе, а потом затих и задышал ровно. А потом захрапел. Я долго слушал его храп, пока не переключился на шелкопрядов. Они безостановочно глодали листья, которые с шелестом падали. Я нашел новую тему для воспоминаний и теперь, лежа в темноте с открытыми глазами, перебирал в памяти всех девушек, которых я знал, и представлял себе, какие из них могли бы получиться жены. Это было очень увлекательно, и на какое-то время форель и молитвы отошли на второй план. Но потом я все же вернулся к рыбной ловле, поскольку мог отчетливо увидеть каждую протоку, и все они то и дело менялись, тогда как девушки, стоило мне несколько раз пройтись по списку, теряли очертания, и я не мог их явственно представить, а под конец они слились в нечто неразличимое, и мне пришлось оставить все попытки. А вот молитвы я не оставил, и часто по ночам я молился за Джона. Его призыв отозвали из действующей армии еще до начала октябрьского наступления. Я этому был только рад, потому что иначе я бы за него здорово волновался. Несколько месяцев спустя он навестил меня в миланском госпитале и, узнав, что я так и не женился, расстроился не на шутку. Представляю, как бы он расстроился, узнай он, что я по сей день не женат. Он собирался назад в Америку и по-прежнему считал, что брак решает все проблемы.

Победитель не получает ничего

Посвящается АДЕ и АРЧИБАЛЬДУ МАКЛИШ

После шторма

Все началось на пустом месте, из-за какого-то неосторожного слова, а потом переросло в драку, и я поскользнулся, а он прижал меня к полу, упершись в мою грудь коленом, и стал душить обеими руками, словно хотел прикончить, а я все время пытался вытащить нож из кармана, чтобы пырнуть его и освободиться. Все так перепились, что никто и не пытался оттащить его. Он душил меня и молотил головой об пол, но я наконец вытащил нож, выщелкнул лезвие и полоснул его прямо по руке, и тогда он меня отпустил. Теперь он не мог ничего держать, даже если бы хотел. Он скатился с меня, зажал рану и стал вопить, а я сказал:

– Какого черта? Ты меня чуть не задушил!

Мне хотелось убить его. Я потом еще неделю не мог глотать, так он повредил мне горло.

Ну, я дал деру, а их была целая куча, и кое-кто рванул за мной, но я завернул за угол и побежал к докам, там я встретил какого-то парня, который сказал, что дальше по улице кто-то убил человека.

– Кто его убил? – спросил я.

А он ответил:

– Не знаю, кто его убил, но что он мертв – это точно.

Было темно, на улице стояла вода, фонари не горели, окна были разбиты, лодки валялись вверх дном, и деревья были выворочены с корнем, и все кругом поломано, я сел в какую-то маленькую шлюпку, поплыл и нашел свою моторку там, где оставил ее, в бухте Манго-Ки, с ней все было в порядке, только водой залило до краев. Ну, я вычерпал воду и оттолкнул моторку от берега; в небе было полно облаков, которые то и дело заволакивали луну, и все еще прилично штормило, я вышел в море и, когда рассвело, был уже за пределами Восточной гавани.

Да, брат, это был шторм так шторм! Я был первым, кто после него вышел в море, и такой воды, как тогда, поверьте, вы еще не видали. Она была белой, как щелок, а берег между Восточной гаванью и Саут-Уэст-Ки изменился до неузнаваемости. Где-то посередине его рассек большой канал, который промыло штормом, шторм повырывал деревья, смыл почву и сделал воду белой как мел, и на ее поверхности чего только не плавало: ветки, целые деревья и мертвые птицы. На маленьких островках собрались, казалось, все живущие на земле пеликаны, а вокруг вились тучи других всевозможных птиц. Должно быть, они слетелись на остров, почувствовав приближение шторма.

Я целый день проболтался у берега Саут-Уэст-Ки, но никто меня не преследовал. Моя моторка была пока единственной, вышедшей в море; я заметил обломок мачты, плававший на воде, догадался, что где-то потерпел крушение корабль, и отправился его искать. И нашел. Это была трехмачтовая шхуна, я увидел обломки ее рангоута, торчавшие из воды. Она лежала на большой глубине, и я понял, что оттуда мне ничего не достать. Поэтому продолжил поиски. Поскольку я всех обскакал, мне должна была достаться вся какая ни есть добыча. Я проплыл над всеми мелями вокруг той трехмачтовой шхуны, но ничего не обнаружил и двинулся дальше. Заплыл далеко и оказался над зыбким песчаным дном, но и тут ничего не было, поэтому я поплыл еще дальше. И вот когда вдали уже показался маяк «Ребекка», я заметил, что множество самых разных птиц кружит над одним местом, и направился прямо туда, чтобы посмотреть, что они там нашли, птиц в самом деле была огромная туча.

Я увидел что-то напоминающее наискось торчащую из воды мачту, и когда подплыл ближе, птицы взлетели в воздух и стали кружить надо мной. Вода в том месте была чистой, и прямо из нее действительно выступала какая-то мачта, и когда я приблизился к ней, то увидел внизу, под водой, длинную тень, я встал прямо над ней и понял, что на дне лежит судно; оно просто лежало там, гигантское, полностью погруженное в воду. Я стал дрейфовать над ним. Судно лежало на боку, корму глубоко засосало в песок. Все бортовые иллюминаторы были задраены, я мог видеть, как блестят сквозь воду стекла, и вообще видел весь корпус корабля; это было самое большое судно, какое я встречал в своей жизни, я проплыл над ним из конца в конец, а потом встал чуть в стороне и бросил якорь; потом я подтащил шлюпку к переднему краю палубы, столкнул ее в воду, поплыл, гребя веслами, и остановился над кораблем, а птицы продолжали тучей кружить надо мной.

У меня была подводная зрительная труба, какие используют для сбора губок, но руки дрожали, я едва удерживал ее. Все иллюминаторы, которые я видел, когда проплывал над судном, были задраены, но где-то далеко на глубине, почти над днищем, должно быть, имелась пробоина, потому что оттуда все время всплывали какие-то предметы. Что именно, понять было невозможно. Просто куски чего-то. И это они привлекали птиц. Столько птиц разом вы в жизни не видели. Они вились вокруг меня с истерическими криками.

Я все видел ясно и четко. Видел, что борт у корабля пузатый, а сам он длиной с милю, как казалось под водой. Он лежал на боку, на чистой белой песчаной мели, а то, что наискось торчало над водой, было то ли фок-мачтой, то ли каким-то другим обломком рангоута. Нос находился недалеко от поверхности. Я сумел встать ногами на буквы, составлявшие название судна, и при этом голова моя осталась над водой. Но ближайший иллюминатор располагался двенадцатью футами глубже. До него я дотянулся только багром и попытался разбить стекло, но не смог. Оно было слишком прочным. Тогда я подгреб обратно к своей моторке, взял гаечный ключ и привязал его к концу багра, но все равно не смог разбить стекло в иллюминаторе. Так я и глазел через свою зрительную трубу на корабль со всеми заключенными в нем богатствами и, будучи первым, кто до него добрался, не мог проникнуть внутрь. А ведь там могло быть всякого добра миллионов на пять.

Меня прямо в дрожь бросало, когда я думал, сколько всего там, внутри. В том иллюминаторе, который находился ближе всего, что-то виднелось, но в трубу я не мог разобрать что. Поскольку багор оказался бесполезным, я разделся, встал, сделал несколько глубоких вдохов, а потом, нырнув с кормы, стал погружаться, зажав в руке гаечный ключ. Ухватившись за обод иллюминатора, я сумел на секунду заглянуть внутрь и увидел женщину с колыхавшимися на воде волосами. Я отчетливо видел, как она висит в воде, покачиваясь, и два раза изо всех сил ударил по стеклу гаечным ключом, в ушах дважды послышался звон, но стекло не поддалось, и пришлось мне всплывать.

Вцепившись в шлюпку, я отдышался, залез в нее, отдохнул минуту-другую и снова нырнул. Я поплыл вниз, ухватился пальцами за край иллюминатора и изо всей силы ударил по стеклу гаечным ключом. Я видел женщину, плававшую внутри, в каюте. Ее волосы были связаны у самых корней, а концы их колыхались, распластавшись в воде. Я разглядел кольца у нее на руке. Она находилась у самого иллюминатора, и я дважды саданул по стеклу, но оно даже не треснуло. Всплывая на поверхность, я думал, что не удержусь и сделаю вдох раньше времени.

Я нырнул еще раз, и стекло наконец таки треснуло, но всего лишь треснуло, а когда я вынырнул, из носу у меня шла кровь, я постоял на носу корабля, касаясь босыми ногами букв его названия и высунув из воды голову, отдохнул немного, подплыл к шлюпке, влез в нее и сидел, ожидая, когда перестанет болеть голова, и глядя в воду через свою зрительную трубу, но кровь лилась так обильно, что трубу приходилось промывать. Тогда я лег на спину и зажал нос пальцами, чтобы остановить кровь, и так лежал на дне шлюпки, глядя в небо, где надо мной кружил миллион птиц.

Когда кровотечение прекратилось, я еще раз обозрел корабль через зрительную трубу, а потом стал грести к моторке, чтобы поискать в ней что-нибудь тяжелее гаечного ключа, но ничего не нашел, даже багра для губок. И я поплыл обратно, вода становилась все чище, и теперь можно было рассмотреть все, что плавало на поверхности над белой песчаной мелью. Я высматривал акул, но их не было. Акулу всегда видно издалека. Вода была совершенно прозрачной, а песок белым. На шлюпке имелся крюк на веревке, служивший якорем, я перерезал веревку и перевалился вместе с крюком через борт. Крюк потянул меня вниз, мимо иллюминатора, и еще ниже, вдоль выпуклого борта, я цеплялся за все подряд, но не мог удержаться и погружался все глубже. Пришлось выпустить крюк. Я услышал, как он шмякнулся о дно, и мне показалось, что прошел год, прежде чем я вынырнул на поверхность. Шлюпку далеко отнесло течением, и пришлось добираться до нее вплавь, кровь из носа капала в воду, и я несказанно радовался, что нет акул, но я очень устал.

Голова раскалывалась, я полежал в шлюпке, отдохнул и поплыл на веслах обратно. День клонился к концу. Я еще раз нырнул с гаечным ключом, но опять ничего не добился. Ключ был слишком легким. Бесполезно было нырять дальше, не имея большого молотка или чего-нибудь еще, достаточно тяжелого. Я опять привязал ключ к багру и сквозь воду, глядя в зрительную трубу, молотил им по стеклу, пока ключ не сорвался, и я в ту же трубу отчетливо увидел, как он проскользил мимо борта лежавшего на дне корабля и опустился на донный песок, который тут же и засосал его. Больше я ничего сделать не мог. У меня теперь не было ни гаечного ключа, ни крюка, оставалось только вернуться на моторку. Я слишком устал, чтобы втаскивать на нее шлюпку, да и солнце уже стояло совсем низко. Птицы разлетались, покидая корабль, и я взял курс на Саут-Уэст-Ки, волоча шлюпку на буксире и сопровождаемый сзади и спереди птицами. Я очень устал.

В ту ночь опять налетел сильный ветер, который дул целую неделю. Добраться до затонувшего судна было невозможно. Из города пришли люди и сообщили мне, что с парнем, которого я порезал, все в порядке, если не считать раны на руке, и я вернулся в город, где меня отпустили под залог в пятьсот долларов. Все уладилось, потому что несколько моих друзей показали под присягой, что это он погнался за мной с топором, но к тому времени, когда мы снова смогли добраться до судна, греки уже успели взрывом сделать в нем пробоину и полностью обчистить. Сейф они высадили тоже с помощью динамита. Никто так и не узнал, сколько в нем было. Судно перевозило золото, и все оно тоже досталось им. Они опустошили корабль дочиста. Нашел его я, но я не получил ни гроша.

Ему чертовски не повезло. Говорят, не успел он отойти от Гаваны, как на него обрушился ураган, и он не смог вернуться в гавань, или владельцы не позволили капитану повернуть обратно, хотя, по слухам, тот хотел; пришлось в такой шторм плыть вперед, и, пытаясь в темноте пройти через пролив между «Ребеккой» и Тортугасом, он сел на мель. Может, у него сорвало руль. Может, он вообще потерял управление. Так или иначе, они не могли знать, что там зыбучие пески, и когда наткнулись на них, капитан, должно быть, приказал открыть балластные емкости, чтобы выровнять крен. Но пески оказались подвижными, и когда балластные емкости открыли, сначала засосало корму, а потом корабль перевернулся набок. На борту было четыреста пятьдесят пассажиров и команда, когда я нашел судно, все они, должно быть, были внутри. Видимо, балластные емкости открыли, как только ощутили толчок, и в тот момент, когда днище корабля коснулось песка, тот начал его засасывать. Потом, наверно, взорвались котлы, отсюда, судя по всему, те обломки, которые всплыли на поверхность. Удивительно, что не появились акулы. И рыб совсем не было. На фоне белого песка я бы их непременно заметил.

Зато теперь рыб там полно: морские окуни, самые крупные. Бóльшая часть корабля уже ушла в песок, но они живут внутри него, эти самые крупные окуни. Некоторые – весом по триста-четыреста фунтов. Надо будет как-нибудь сплавать туда, половить. Оттуда, где лежит корабль, виден маяк «Ребекка». Теперь над затонувшим судном установили буй. Оно лежит в самом конце мели, прямо при входе в залив. Ему не хватило какой-нибудь сотни ярдов, чтобы проскочить. В темноте, в штормовую погоду они отклонились лишь на самую малость: из-за ливня, который стоял стеной, не было видно маяка. Да и не привыкли они к таким передрягам. Капитаны пассажирских судов не приучены плавать в такой шторм. Они знают свой курс и, как мне рассказывали, у них даже есть какой-то компас, который сам следит за ним. Возможно, они толком и не знали, куда загнал их шторм, но еще чуть-чуть – и они бы проскочили. Правда, вероятно, они лишились руля. Так или иначе, стоило им войти в залив – и до самой Мексики им не на что было бы уже наткнуться. Представляю, что творилось, когда они посреди такого ливня и ветра ощутили удар и капитан приказал открыть балластные емкости. В такую погоду на палубе наверняка никого не было. Все ушли вниз. А вот внутри те еще сцены, конечно, разыгрывались, потому что, как известно, судно затонуло быстро. Я же видел, как песок засосал гаечный ключ. Откуда было капитану, если ему незнакомы здешние воды, знать, что это зыбучий песок? Он понял только, что это не камень. Наверное, он все видел с мостика. И догадался, что случилось, когда корабль стал оседать. Интересно, как быстро все произошло? И был ли с ним на мостике его помощник? Как вы думаете, они остались в рубке или выскочили наружу? Ни одного тела так и не нашли. Ни единого. Никто не всплыл. А ведь со спасательными поясами плавают долго. Наверное, все погибли внутри. Ну, а грекам досталось все. Все! Уж они быстро подсуетились. И унесли все подчистую. Первыми налетели птицы. Потом приплыл я, потом греки, и даже птицам досталось больше, чем мне.

Где чисто и светло

К столь позднему часу посетители кафе разошлись, за исключением одного старика: он сидел в тени, которую отбрасывала листва в электрическом свете. Днем на улице хватало пыли, но к ночи роса прибивала ее, и старику нравилось засиживаться допоздна, потому что он был глух, а по ночам стояла тишина, и он ощущал разницу. Оба официанта, которые находились в кафе, знали, что старик поднабрался, а он, пусть и хороший клиент, если выпивал слишком много, мог уйти, не заплатив; потому и следили за ним.

– На прошлой неделе он пытался покончить с собой, – заметил один.

– Почему?

– Впал в отчаяние.

– С чего?

– Ни с чего.

– А откуда ты знаешь, что ни с чего?

– Денег у него достаточно.

Оба официанта сидели за столиком у стены возле самой двери и смотрели на террасу, где пустовали все столики, кроме одного, за которым сидел старик в тени дерева. Листья слегка покачивались на ветру. Девушка и солдат прошли по улице. Свет уличного фонаря блеснул на медных цифрах у него на воротнике. Девушка шла с непокрытой головой, торопливо, чтобы не отстать.

– Патруль заберет его, – сказал официант.

– Какая ему разница, если он своего добился.

– Ему бы сейчас лучше с этой улицы уйти. Прямо на патруль наскочит. Они пять минут как прошли.

Старик, что сидел в тени, постучал рюмкой о блюдце. Официант помоложе вышел к нему.

– Чего изволите?

Старик посмотрел на него.

– Еще бренди.

– Вы напьетесь, – ответил официант.

Старик смотрел на него. Официант ушел.

– Всю ночь просидит, – пожаловался он коллеге. – Мне так спать хочется. Раньше трех никогда не ляжешь. Лучше бы покончил с собой на прошлой неделе.

Официант взял со стойки бутылку бренди и чистое блюдце с прилавка за стойкой и направился к столику, где сидел старик. Поставил блюдце и наполнил рюмку.

– Лучше б ты помер на прошлой неделе, – пожелал он глухому. Старик шевельнул пальцем. «Добавьте еще», – попросил он. Официант добавил, бренди потек через край, по ножке, в самое верхнее из блюдец, стоявших одно на другом. «Спасибо вам», – поблагодарил старик. Официант унес бутылку в кафе. Вновь сел за столик к коллеге.

– Он уже пьян, – сообщил он.

– Он каждый вечер пьян.

– Зачем он на себя руки накладывал?

– Откуда мне знать.

– А как он это сделал?

– Повесился на веревке.

– Кто ж его из петли вынул?

– Племянница.

– И зачем это она?

– За его душу испугалась.

– А сколько у него денег?

– Предостаточно.

– Ему, пожалуй, лет восемьдесят.

– Я бы меньше не дал.

– Шел бы он домой. Раньше трех никогда не ляжешь. Разве это дело, ложиться в такой час?

– Нравится ему тут, вот он и сидит.

– Он одинокий. А я – нет, меня жена в постели ждет.

– И у него когда-то была жена.

– Теперь ему она ни к чему.

– Не скажи. С женой ему лучше бы было.

– За ним племянница присматривает. Ты ж сказал, она его из петли вынула.

– Знаю.

– Не хотел бы я дожить до его лет. Противные они, старики.

– Не всегда. Этот старик аккуратный. Пьет – ни капли не проливает. Даже сейчас, когда пьяный. Посмотри.

– Не хочу я смотреть на него. Скорей бы домой ушел. Никакой заботы о тех, кому работать приходится.

Старик перевел взгляд с рюмки на другую сторону террасы, потом – на официантов.

– Еще бренди. – Он показал на рюмку. Тот официант, который спешил домой, направился к нему.

– Закончили. – Существительное он опустил: так необ-разованные люди обычно говорят с пьяными или иностранцами. – На сегодня ни одной больше. Закрываемся.

– Еще одну, – попросил старик.

– Нет. Закончили. – Официант вытер край столика полотенцем и покачал головой.

Старик встал, не спеша сосчитал блюдца, достал из кармана кожаный кошелек и заплатил за бренди, оставив полпесеты на чай.

Официант смотрел ему вслед: глубокий старик, идущий неуверенно, но с достоинством.

– Почему ты не дал ему еще посидеть или выпить? – спросил официант, который никуда не спешил. Они уже закрывали ставни. – Ведь еще и половины третьего нет.

– Я хочу домой, спать.

– Один час ничего не значит.

– Для меня – больше, чем для него.

– Час, он для всех – час.

– Ты и сам, как старик, рассуждаешь. Может, купишь себе бутылку и выпьешь дома?

– Это совсем другое.

– Да, верно, – согласился женатый. Он не хотел грешить против истины. Просто спешил.

– А ты? Не боишься прийти домой раньше обычного?

– Ты что, оскорбить меня хочешь?

– Нет, hombre[54], просто шучу.

– Не боюсь, – ответил тот, который спешил. Опустил металлическую ставню и выпрямился. – Доверие. Полное доверие.

– У тебя и молодость, и доверие, и работа есть, – вздохнул официант постарше. – Все, что надо.

– А тебе чего не хватает?

– У меня только работа.

– У тебя то же, что и у меня.

– Нет. Доверия никогда не было, а молодость прошла.

– И чего стоим? Хватит молоть чушь, давай запирать.

– Я из тех, кто любит засиживаться в кафе, – пояснил официант постарше. – С теми, кто не спешит в постель. С теми, кому ночью нужен свет.

– Я хочу домой, спать.

– Разные мы люди, – покачал головой официант постарше. Он уже переодевался, чтобы идти домой. – Дело вовсе не в молодости и доверии, хоть и то и другое чудесно. Каждую ночь мне не хочется закрывать кафе потому, что кому-то оно очень нужно.

– Hombre, есть же bodegas[55], которые работают всю ночь.

– Ничего ты не понимаешь. Здесь, в кафе, чисто и приятно. Свет яркий. Свет – это большое дело, а тут еще и тень от дерева.

– Спокойной ночи, – попрощался официант помоложе.

– Спокойной ночи, – ответил второй. Выключая электрический свет, он продолжал разговор с самим собой. Главное, конечно, свет, но нужны и чистота, и порядок. Музыка ни к чему. Конечно, музыка ни к чему. У стойки бара с достоинством не постоишь, а в такое время больше ничего и не найти. А чего он тогда боялся? Да не в страхе дело, не в боязни! В пустоте, и она ему так знакома. Все – пустота, да и сам человек – ничто. Потому-то ничего, кроме света, не надо, да еще чистоты и порядка. Некоторые живут и никогда этого не чувствуют, а он-то знает, что все это ничто, на ничто сидит и ничто погоняет. Ничто наш, да святится ничто твое, да приидет царствие ничто, да будет воля ничто в ничто, потому это ничто и есть. Дай нам это ничто на сей день, который ничто, и ничто нам наши ничто, как и мы ничто нашим ничто, и не ничто нас в ничто, но избавь нас от ничто. Ибо ничто есть ничто, и ничто, и ничто во веки[56]. Он усмехнулся и остановился возле бара со сверкающей металлической кофеваркой.

– Что желаете? – спросил бармен.

– Ничто.

– Otro loco mas[57]. – И бармен отвернулся.

– Маленькую чашечку, – попросил официант.

Бармен налил ему кофе.

– Свет очень яркий и приятный, а вот стойка не отполирована, – сказал официант.

Бармен посмотрел на него, но ничего не ответил. Слишком поздний час для пустых разговоров.

– Еще одну? – спросил он.

– Нет, благодарю вас, – ответил официант и вышел. Не любил он бары и bodegas. Чистое, ярко освещенное кафе – совсем другое дело. Теперь, ни о чем больше не думая, он мог пойти домой, в свою комнату. Лечь в кровать и уснуть уже с рассветом. В конце концов, сказал он себе, это, вероятно, просто бессонница. Многие от нее страдают.

Свет мира

Завидев нас на пороге, бармен поднял голову, протянул руку и накрыл стеклянными колпаками два блюда с бесплатной закуской.

– Одно пиво, – сказал я.

Он нацедил полную кружку, лопаткой снял пенную шапку, но не выпустил кружку из рук. Я положил никель на деревянную стойку, и он пододвинул мне кружку.

– А тебе? – спросил он у Тома.

– Пива.

Он нацедил, снял пену и, только увидев деньги, наискось по стойке подтолкнул кружку Тому.

– В чем дело? – спросил Том.

Бармен не ответил. Он посмотрел поверх наших голов на только что вошедшего мужчину и спросил у него:

– Что для вас?

– Ржаного, – сказал мужчина.

Бармен поставил на стойку бутылку, пустой стакан и стакан с водой.

Том протянул руку и снял стеклянный колпак с блюда с бесплатной закуской. На нем лежали маринованные свиные ножки и две деревянные вилки, соединенные вместе наподобие ножниц, чтобы накладывать еду в тарелку.

– Нет, – сказал бармен и снова накрыл блюдо. Том остался с деревянными вилками-ножницами в руке. – Положи на место.

– Да пошел ты, – сказал Том.

Бармен сунул руку под стойку, продолжая наблюдать за нами обоими. Я положил на деревянную столешницу пятьдесят центов, тогда он выпрямился и спросил:

– Чего тебе?

– Пива, – сказал я, и, прежде чем налить мне вторую кружку, он снял с обоих блюд колпаки.

– Твои занюханные свиные ножки воняют, – сказал Том и выплюнул на пол то, что успел взять в рот. Бармен ничего не сказал. Человек, который пил ржаной виски, расплатился и вышел, не оглянувшись.

– Сам ты воняешь, – сказал бармен. – Такое дерьмо, как вы, всегда воняет.

– Он говорит, что мы – дерьмо, – сказал Том, обращаясь ко мне.

– Слушай, – сказал я. – Пошли лучше отсюда.

– Вот-вот, катитесь к чертовой матери, – сказал бармен.

– Это я сам решил уйти, – сказал я. – Тебя никто не спрашивал.

– Мы еще вернемся, – сказал Томми.

– Черта с два, – сказал ему бармен.

– Объясни ему, что он ошибается, – сказал Том, поворачиваясь ко мне.

– Да ладно, пошли, – сказал я.

На улице было хорошо и темно.

– Что это за паршивая дыра? – сказал Томми.

– Понятия не имею, – сказал я. – Пойдем на вокзал.

Мы вошли в городишко с одного конца и собирались выйти из него с другого. Весь он пропах кожей, дубильной корой и опилками, горы которых громоздились повсюду. Когда мы входили в город, только начинало смеркаться, а теперь было уже совсем темно, и холодно, и лужи посреди дороги приморозило по краям.

На вокзале в ожидании поезда собралось пятеро шлюх, шесть белых мужчин и трое индейцев. В зальчике было тесно и душно от печки и застоявшегося дыма. Когда мы вошли, никто не разговаривал, окошко кассы было закрыто.

– А дверь притворить не надо? – сказал кто-то.

Я присмотрелся, кто это произнес. Оказалось – один из белых. На нем, как и на других, были штаны из оленьей кожи, лесорубские резиновые сапоги и рубаха навыпуск из плотной ткани в пеструю клетку, однако он один был с непокрытой головой, и лицо у него было белое, а руки тонкие и тоже белые.

– Ну, так как, дверь-то закроешь?

– Конечно, – сказал я и закрыл.

– Спасибо, – сказал мужчина.

Один из сидевших рядом с ним тихо хихикнул.

– С поваром никогда не знался? – спросил он меня.

– Нет.

– Ну, можешь познакомиться с этим, – он посмотрел на соседа. – Он это любит.

Повар отвернулся от него и поджал губы.

– Он руки натирает лимонным соком, – продолжал мужчина. – И ни за что не окунет их в грязную воду от мытой посуды. Посмотри, какие они у него белые.

Одна из шлюх громко расхохоталась. Я в жизни не видел такой здоровенной шлюхи и вообще такой здоровенной женщины. На ней было платье из такого шелка, который меняет цвет. Еще две шлюхи были почти такими же здоровенными, но та, первая, весила, должно быть, не меньше трехсот пятидесяти фунтов. Глядя на нее, трудно было поверить, что такие женщины вообще существуют. Все три были в платьях из одинакового меняющего цвет шелка. Они сидели на скамейке рядком, все три – необъятных размеров. Остальные две были самыми обычными на вид шлюхами, химическими блондинками с вытравленными перекисью волосами.

– Посмотри на его руки, – сказал разговорчивый лесоруб, кивая на повара. Шлюха снова расхохоталась, и все ее тело затряслось.

Повар быстро повернулся к ней и сказал:

– Заткнись, туша уродливая.

Но она продолжала хохотать, сотрясаясь всем телом и повторяя:

– Ох, господи Иисусе! – У нее был приятный голос. – Ох, господь милосердный.

Две другие толстые шлюхи вели себя очень тихо и смирно, как будто вообще слабо соображали, но тоже были толстыми, почти такими же, как та, самая толстая. В каждой было не меньше двухсот пятидесяти фунтов веса. Две тощие демонстрировали достоинство.

Что касается мужчин, то кроме повара и разговорчивого было еще два лесоруба – один прислушивался с интересом, но в разговор вступить робел, другой, казалось, был готов вот-вот тоже что-нибудь вставить – и два шведа. Двое индейцев примостились на краю скамьи, еще один стоял, привалившись к стене.

Тот, который порывался вступить в разговор, очень тихо сказал мне:

– Наверное, чувствуешь себя так, будто влезаешь на стог сена.

Я рассмеялся и передал его слова Томми.

– Богом клянусь, в жизни не бывал в подобной дыре, – сказал тот. – Ты посмотри на эту троицу.

Тут вступил повар:

– Вам сколько лет, парни?

– Мне девяносто шесть, а ему – шестьдесят девять, – сказал Томми.

– Ха-ха-ха! – трясясь, зашлась самая толстая шлюха. У нее и впрямь был приятный голос. Остальные шлюхи даже не улыбнулись.

– Ну, зачем же так невежливо? – сказал повар. – Я ведь спросил, просто чтобы поддержать разговор.

– Нам семнадцать и девятнадцать, – сказал я.

– Ты чего? – повернулся ко мне Томми.

– Все нормально.

– Можете звать меня Алисой, – сказала толстая шлюха и снова затряслась.

– Это твое настоящее имя? – спросил Томми.

– Конечно, – ответила она. – Алиса. Разве не так? – Она повернулась к мужчине, сидевшему рядом с поваром.

– Алиса. Точно.

– Это тебе только хотелось бы иметь такое имя, – сказал повар.

– Это мое настоящее имя, – сказала Алиса.

– А других девиц как зовут? – спросил Том.

– Хейзл и Этель, – ответила Алиса.

Хейзл и Этель улыбнулись. Умом они, видать, не блистали.

– А тебя как звать? – спросил я одну из блондинок.

– Франсес, – сказала она.

– Франсес, а дальше?

– Франсес Уилсон. Тебе-то зачем?

– А тебя? – спросил я другую.

– Отстань, – сказала та.

– Он просто хочет, чтобы мы все подружились, – сказал разговорчивый. – А ты не хочешь с нами подружиться?

– Нет, – ответила химическая. – Только не с тобой.

– Да она просто злыдня, – сказал разговорчивый. – Обычная мелкая злыдня.

Блондинка посмотрела на товарку, покачала головой и сказала:

– Чертова деревенщина.

Алиса снова начала хохотать и трястись всем телом.

– Ничего смешного, – сказал повар. – Вот вы всё смеетесь, а ведь ничего смешного тут нет. Вы, молодые люди, куда направляетесь?

– А ты сам куда? – спросил его Том.

– Мне нужно в Кадиллак, – ответил повар. – Ты там бывал когда-нибудь? У меня там сестра живет.

– Он сам сестра, – сказал мужчина в оленьих штанах.

– Я бы попросил без дурацких намеков, – сказал повар. – Неужели нельзя разговаривать прилично?

– Стив Кетчел был из Кадиллака и Эд Уолгаст тоже, – сказал робкий.

– Стив Кетчел! – проникновенным голосом воскликнула одна из блондинок, словно это имя спустило какой-то курок у нее внутри. – Его застрелил собственный отец. Да, прости господи, собственный отец. Таких, как Стив Кетчел, больше нет.

– Разве его звали не Стэнли Кетчел? – спросил повар.

– Ох, заткнись ты, – сказала блондинка. – Что ты знаешь о Стиве? Стэнли! Никакой он был не Стэнли. Стив Кетчел был самым чудесным и самым красивым мужчиной на свете. Я в жизни не видела такого чистого, такого белотелого и такого красивого мужчины, как Стив Кетчел. Да такого и не было никогда. Он двигался, как тигр, и был самым прекрасным и самым щедрым мужчиной из всех, когда-либо живших на земле.

– Ты его знала? – спросил один из мужчин.

– Знала ли я его? Знала ли я его?! Ты хочешь спросить, любила ли я его. Я знала его так, как ты не знаешь ни одного человека на земле, и любила так, как любят только Бога. Он был самый великий, самый замечательный, самый умный, самый красивый мужчина в мире, Стив Кетчел. И вот собственный отец пристрелил его, как собаку.

– Ты, кажется, ездила с ним на взморье?

– Нет. Я его знала раньше. Он был единственным мужчиной, которого я любила.

Все с большим уважением слушали химическую блондинку, которая вещала все это весьма театрально, только Алиса снова начала трястись. Я почувствовал это, сидя рядом.

– Надо было тебе выйти за него замуж, – сказал повар.

– Я не хотела ломать ему карьеру, – сказала химическая. – Не хотела стать ему помехой. Жена – не то, что ему было нужно. О господи, что это был за мужчина!

– Очень благородно с твоей стороны, – сказал повар. – Но разве Джек Джонсон не нокаутировал его?

– Это было мошенничество, – сказала химическая. – Черномазый громила просто поймал его врасплох. Стив только что послал в нокдаун эту черную образину и не ожидал от ниггера ответного удара.

Окошко кассы открылось, и трое индейцев направились к нему.

– Стив сбил его с ног, – рассказывала химическая, – и повернулся, чтобы улыбнуться мне.

– Ты же сказала, что не была с ним на взморье, – напомнил кто-то.

– Я приехала только посмотреть этот бой. Стив повернулся, чтобы улыбнуться мне, а этот черный сукин сын выпрыгнул, как из преисподней, и ударил совершенно неожиданно. Стив мог справиться с сотней таких, как этот черный ублюдок.

– Он был великим боксером, – сказал лесоруб.

– Был! Бог тому свидетель, – сказала химическая. – И Бог свидетель, что теперь таких уже нет. Он сам был словно бог, точно. Такой белый и чистый, и красивый, и гладкий, и быстрый, как тигр или как молния.

– Я видел этот бой в кино, – сказал Том.

Мы все были очень растроганы ее рассказом. Алиса вся тряслась, я посмотрел на нее и увидел, что она плачет. Индейцы вышли на перрон.

– Он был для меня больше, чем любой муж, – сказала химическая. – Мы были мужем и женой перед Богом, и я до сих пор принадлежу ему, и всегда буду принадлежать, вся, до конца. Плевать мне на свое тело. Пусть кто хочет берет его. Но моя душа принадлежит Стиву Кетчелу. Боже милостивый, это был мужчина так мужчина.

Всем стало не по себе. Всем было грустно и неловко. А потом заговорила Алиса, которая не переставала трястись.

– Все ты бессовестно врешь, – сказала она низким голосом. – Никогда ты не спала со Стивом Кетчелом, и сама это прекрасно знаешь.

– Да как ты смеешь так говорить! – заносчиво сказала химическая.

– Говорю, потому что это правда, – отозвалась Алиса. – Я здесь единственная, кто знал Стива Кетчела, я приехала из Манселоны и знала его еще там, вот это правда, и ты знаешь, что это правда, разрази меня гром тут на месте, если это неправда.

– И меня разрази, – сказала химическая.

– Это правда, правда, правда, и ты это знаешь. Это не какие-то там твои россказни, я точно знаю, что он мне сказал.

– И что же такое он тебе сказал? – самодовольно спросила химическая.

Алиса так рыдала и тряслась, что едва могла говорить.

– Он сказал: «Мировая ты баба, Алиса». Вот что он сказал.

– Это вранье, – сказала химическая.

– Это правда, – сказала Алиса. – Именно так он и сказал.

– Вранье, – заносчиво повторила химическая.

– Нет, это правда, правда, правда, Иисусом и Богородицей клянусь – правда.

– Стив не мог так сказать. Он так не выражался, – задиристо сказала химическая.

– Это правда, – сказала Алиса своим приятным голосом. – И мне плевать, веришь ты или нет. – Она больше не плакала, теперь она была спокойна.

– Стив ни за что так бы не сказал, – заявила химическая.

– Он сказал это. – Алиса улыбнулась. – И я помню, когда он это сказал, и я действительно была тогда мировой бабой, точно как он сказал, да я и теперь получше тебя буду, старая ты пустая грелка.

– Не старайся, тебе меня не оскорбить, язвища гнойная, – сказала химическая. – Мои воспоминания всегда со мной.

– Нет, – очаровательно сладким голосом возразила Алиса, – нет у тебя никаких настоящих воспоминаний, кроме воспоминаний о том, как тебе трубы перевязывали и как ты первый раз заразилась «с» и «т»[58]. Все остальное ты просто вычитала в газетах. А я – здорова, ты это знаешь, и мужчинам я нравлюсь, хоть я и толстая, это ты тоже знаешь, и я никогда не вру, и это ты тоже знаешь.

– Оставь в покое меня и мои воспоминания, – сказала химическая. – Мои правдивые и прекрасные воспоминания.

Алиса посмотрела на нее, потом на нас, мучительное выражение сошло с ее лица, она улыбнулась, и лицо ее стало таким милым, какого я и не видел-то, кажется, никогда. У нее было очень милое лицо и красивая гладкая кожа, и очаровательный голос, и сама она была по-настоящему милой и искренне дружелюбной. Но боже ж мой, какой она была толстой! Ее толщины хватило бы на трех женщин. Том увидел, как я смотрю на нее, и сказал:

– Ну, хватит, пошли.

– До свидания, – сказала Алиса. Голос у нее и впрямь был очаровательный.

– До свидания, – сказал я.

– Так в какую сторону вы направляетесь, ребята? – спросил повар.

– В другую, – ответил ему Том.

Счастливых праздников, джентльмены!

В те времена расстояния были совсем другими, пыль несло с холмов – теперь их сровняли с землей, – и Канзас-Сити больше всего походил на Константинополь. Быть может, вам не верится. Никому не верится, хоть это и правда. В тот вечер шел снег, и в витрине магазина автомобилей, светлея на фоне ранних сумерек, стояла гоночная машина, вся посеребренная, с надписью «Дансаржан» на капоте. По-моему, это значило не то серебряный танец, не то серебряный танцор, и хотя я точно не знал, что правильней, я шел по заснеженной улице, любуясь красотой машины и радуясь знанию иностранного языка. Шел я из салуна братьев Вульф, где на Рождество и в День благодарения бесплатно угощали жареной индейкой, к городской больнице, стоявшей на высоком холме, над дымами, домами и улицами города. В приемном покое больницы сидели два хирурга «Скорой помощи» – док Фишер у письменного стола и доктор Уилкокс – в кресле, у стенки.

Док Фишер был худощавый рыжеватый блондин, с тонкими губами, насмешливым взглядом и руками игрока. Доктор Уилкокс, низкорослый и чернявый, всегда носил при себе справочник «Спутник и друг молодого врача», где для каждой болезни были указаны симптомы и лечение. В справочнике был указатель, и по нему, отыскав симптомы, можно было поставить диагноз. Док Фишер предлагал в следующем издании добавить такой указатель, чтобы по способу лечения можно было бы угадать болезнь и симптомы. «Для освежения памяти», – говорил он.

Доктор Уилкокс стеснялся справочника, но обойтись без него не мог. Книжка была переплетена в мягкую кожу, легко умещалась в кармане пиджака, и купил он ее по совету одного из профессоров, который сказал:

– Врач вы никуда не годный, Уилкокс, и я приложил все усилия, чтобы вам не выдавали диплом. Но так как вы все же стали представителем сей ученой профессии, советую вам, для блага человечества, приобрести справочник «Спутник и друг молодого врача» и пользоваться им. Научитесь хотя бы этому.

Доктор Уилкокс ничего не ответил, но в тот же день приобрел книжку в кожаном переплете.

– Привет, Хорейс, – сказал док Фишер, когда я вошел в приемную, где пахло табаком, йодоформом, карболкой и перегретыми радиаторами.

– Джентльмены! – сказал я.

– Что нового в Риальто? – спросил док Фишер. Он любил несколько вычурные фразы. Мне это казалось верхом изысканности.

– Бесплатная индейка у Вульфа, – ответил я.

– И вы вкусили?

– Обильно.

– Много ли коллег присутствовало?

– Все, весь штат.

– Бурно веселились, как положено в сочельник?

– Не очень.

– Вот доктор Уилкокс тоже слегка вкусил, – сказал док Фишер.

Доктор Уилкокс поглядел на него, потом на меня.

– Выпьем? – спросил он.

– Нет, спасибо, – сказал я.

– Как хотите, – сказал доктор Уилкокс.

– Хорейс, – сказал док Фишер, – вы не возражаете, что я называю вас просто Хорейс?

– Нет.

– Славно, Хорейс, старина. А у нас тут был презанятный случай.

– Да уж, – сказал доктор Уилкокс.

– Помните мальчика, того, что приходил сюда вчера вечером?

– Это какого?

– Того, что избрал удел евнуха.

– Помню.

Я был тут, когда он пришел. Мальчику было лет шестнадцать. Он вошел без шапки, очень взволнованный и перепуганный, но решительный. Он был кудряв, хорошо сложен, с крупным выпуклым ртом.

– Тебе что, сынок? – спросил доктор Уилкокс.

– Хочу, чтоб меня кастрировали, – сказал мальчик.

– Зачем? – спросил док Фишер.

– Я и молился, и чего только не делал – не помогает…

– Чему не помогает?

– Изгнать гнусную похоть.

– Гнусную похоть?

– То, что со мной творится. И никак не остановить. Всю ночь молюсь – не помогает.

– А что с тобой делается? – спросил док Фишер.

Мальчик объяснил.

– Слушай, мальчик, – сказал док Фишер. – Ничего плохого в этом нет. Все так, как надо. Ничего тут плохого нет.

– Нет, это плохо, – сказал мальчик. – Это грех против целомудрия. Грех против Господа и Спасителя нашего.

– Нет, – сказал док Фишер. – Все это естественно, так и надо, потом ты поймешь, что в этом – счастье.

– Ах, ничего вы не понимаете, – сказал мальчик.

– Выслушай меня, – сказал док Фишер и стал ему объяснять всякие вещи.

– Нет, не буду я вас слушать. Вы меня не заставите.

– Да ты выслушай, прошу тебя, – сказал док Фишер.

– Дурак ты, и больше ничего, – сказал доктор Уилкокс.

– Значит, не сделаете?

– Чего это?

– Не кастрируете меня?

– Слушай, – сказал док Фишер. – Никто тебя кастрировать не станет. Ничего плохого в твоем теле нет. У тебя прекрасное тело, и перестань об этом думать. А если ты верующий, так помни, что то, на что ты жалуешься, вовсе не греховное состояние, а средство принятия таинства.

– Никак не могу остановиться, – сказал мальчик. – Всю ночь молюсь и днем молюсь. Нет, это грех, вечный грех против целомудрия.

– Да иди ты… – сказал доктор Уилкокс.

– Когда так со мной говорят, я не слушаю, – сказал мальчик с достоинством доктору Уилкоксу. – Я вас очень прошу, сделайте! – обратился он к доку Фишеру.

– Нет, – сказал док Фишер. – Нет, мальчик, я уже тебе сказал.

– Гоните вы его отсюда! – сказал доктор Уилкокс.

– Я сам уйду! – сказал мальчик. – Не троньте меня! Я сам уйду.

Это было вчера, часов в пять.

– Так что же случилось? – спросил я.

– А то, что нынче, в час ночи, к нам привезли этого мальчика, – сказал док Фишер, – искалечил себя бритвой…

– Кастрировался?

– Нет, – сказал док Фишер, – он не понимал, что такое кастрация.

– Помрет, наверно, – сказал доктор Уилкокс.

– Почему?

– Крови много потерял.

– Наш добрый врачеватель, доктор Уилкокс, мой коллега, был на посту, но не смог найти указания на такой случай в своем справочнике.

– Идите вы к черту с вашими разговорчиками, – сказал доктор Уилкокс.

– Но я же выражаю лишь самое дружественное сочувствие, доктор, – сказал док Фишер, глядя на свои руки, – руки, причинившие ему столько неприятностей из-за его постоянной готовности помочь и полного пренебрежения к федеральным законам. – Вот и Хорейс подтвердит, что мои слова полны самых дружественных чувств. Дело в том, что юноша произвел себе ампутацию, Хорейс.

– Ну и нечего ко мне цепляться, – сказал доктор Уилкокс, – я бы вас попросил ко мне не цепляться.

– Цепляться к вам, доктор? Да еще в такой день – в день Рождества Господа нашего и Спасителя?

– Нашего Спасителя? Вы ведь, кажется, еврей? – сказал доктор Уилкокс.

– Верно, верно. Да, верно. Вечно я об этом забываю. Как-то не придаешь значения. Благодарю вас за напоминание, вы очень добры. Правильно. Ваш Спаситель, без всякого сомнения – именно ваш Спаситель, – тут и весь путь к светлому Христову воскресению.

– Больно вы умный, – сказал доктор Уилкокс.

– Блестящий диагноз, доктор. Всегда я был больно умный. Во всяком случае, для тех краев. Никогда не умничайте, Хорейс. Правда, особых наклонностей к этому у вас нет, но проблески иногда замечаются. Но какой диагноз! И притом – без справочника!

– Катитесь к черту в зубы! – сказал доктор Уилкокс.

– Все во благовремении, доктор, все во благовремении. Если есть ад, то я, непременно, посещу его. Я даже как-то туда заглядывал. Мельком, конечно. Сразу отвернулся, тут же. А знаете, что сказал этот юноша, когда наш добрый доктор привез его сюда? Он сказал: «Я же просил вас – сделайте сами! Я вас так просил…»

– Да еще на Рождество! – сказал доктор Уилкокс.

– Вряд ли торжественность этого дня имеет тут особое значение, – сказал док Фишер.

– Может, для вас и не имеет, – сказал доктор Уилкокс.

– Слышите, Хорейс? Доктор обнаружил мое уязвимое место, так сказать, мою ахиллесову пяту, и сумел обратить это в свою пользу.

– Больно вы умный, – сказал доктор Уилкокс.

Перемены

– Ну, – сказал молодой человек. – Так как же?

– Нет, – сказала девушка. – Не могу.

– То есть не хочешь?

– Я не могу, – сказала девушка. – Не вкладывай другого смысла в мои слова.

– Смысл такой, что не хочешь.

– Что ж, – сказала девушка. – Пусть будет по-твоему.

– Это как раз не по-моему. А хотелось бы, чтобы было по-моему.

– До сих пор так и было, как тебе хотелось, – сказала девушка.

В этот ранний час в кафе, кроме бармена за стойкой, только эти двое сидели у столика в углу. Лето подходило к концу, и оба они были такие загорелые, что выглядели совсем не по-парижски.

На девушке был твидовый костюм, ее гладкая кожа отливала темным золотом, белокурые волосы были коротко подстрижены и откинуты со лба, открывая его прекрасную линию. Молодой человек посмотрел на нее.

– Я ее убью, – сказал он.

– Не надо, прошу тебя, – сказала девушка. У нее были прелестные руки, и молодой человек перевел взгляд на них. Узкие, загорелые и очень красивые руки.

– Убью. Клянусь богом, убью.

– Легче от этого тебе не станет.

– Ничего умнее ты не могла выдумать? Не могла впутаться в какую-нибудь другую историю?

– Видимо, нет, – сказала девушка. – Что же ты по этому поводу думаешь делать?

– Я уже говорил тебе.

– Нет, правда?

– Не знаю, – сказал он. Она посмотрела на него и протянула ему руку.

– Бедный мой Фил, – сказала она. Он посмотрел на ее руки, но той, что она протянула, не коснулся.

– Спасибо, не надо, – сказал он.

– Просить прощения не стоит?

– Не стоит.

– Может, объяснить – почему?

– Нет, уволь.

– Я очень люблю тебя.

– Да, доказательства налицо.

– Как жаль, – сказала она, – что ты не понимаешь.

– Я понимаю. В том-то и беда. Я все понимаю.

– Да, ты понимаешь, – сказала она. – И от этого, конечно, тебе тяжелее.

– Еще бы, – сказал он, глядя на нее. – И все время буду понимать. И днем и по ночам. Особенно по ночам. Буду, буду понимать. На этот счет можешь не беспокоиться.

– Прости, – сказала она.

– Если б это был мужчина…

– Зачем ты так говоришь? Мужчины бы не было. Ты это знаешь. Ты не веришь мне?

– Вот интересно! – сказал он. – Верить! Очень интересно.

– Прости, – сказала она. – Я, кажется, одно это и твержу. Но если мы понимаем друг друга, стоит ли притворяться, будто понимания нет.

– Верно, – сказал он. – Действительно, не стоит.

– Если хочешь, я вернусь к тебе.

– Нет. Не хочу.

Несколько минут они молчали.

– Ты не веришь, что я люблю тебя? – спросила девушка.

– Перестанем молоть чепуху, – сказал молодой человек.

– Ты правда не веришь, что я тебя люблю?

– А ты бы доказала это на деле.

– Ты раньше был не такой. Ты никогда не требовал от меня доказательств. Это невежливо.

– Смешная ты девочка.

– А ты нет. Ты хороший, и у меня сердце разрывается, оттого что я тебя бросаю и ухожу.

– Да ведь ты иначе не можешь.

– Да, – сказала она. – Не могу, и ты это знаешь.

Он замолчал, и она посмотрела на него и опять протянула ему руку. Бармен стоял у дальнего конца стойки. Лицо у него было белое, и такая же белая была куртка. Он знал этих двоих и считал их красивой парой. Ему много пришлось перевидать, как такие вот молодые, красивые расходились, потом сходились в новые пары и не так уж долго сохраняли свою красоту. Сейчас он думал не о них, он думал о лошади. Через полчаса можно будет послать через дорогу и справиться, не выиграла ли его лошадка.

– Отпусти меня, почему ты не сжалишься надо мной? – спросила девушка.

– А что я, по-твоему, собираюсь сделать?

В кафе вошли двое и остановились у стойки.

– Слушаю, сэр, – сказал бармен, приняв заказ.

– И ты не можешь простить меня? Когда все знаешь? – спросила девушка.

– Нет.

– По-твоему, все, что между нами было, все, что мы с тобой испытали, не научило нас понимать?

– Порока мерзостную харю, – с горечью сказал молодой человек, – та-та-та-та когда узришь. Потом что-то там еще и та-та в объятия заключишь. – Всех слов он не помнил. – Я не силен в цитатах.

– Почему же порок? – сказала она. – Невежливо так говорить.

– Извращение, – сказал он.

– Джеймс, – обратился к бармену один из вошедших. – Ты прекрасно выглядишь.

– Вы сами прекрасно выглядите, – сказал бармен.

– Старина Джеймс, – сказал другой. – Ты толстеешь, Джеймс.

– Так меня разносит, – сказал бармен, – страшное дело!

– Не забудь подлить коньяка, Джеймс, – сказал первый.

– Что вы, сэр, – сказал бармен. – Можете не сомневаться.

Двое у стойки посмотрели на тех двоих за столиком, потом опять на бармена. В этом направлении смотреть было спокойнее.

– Я тебя все-таки прошу не говорить таких слов, – сказала девушка. – Такие слова ни к чему.

– Как же прикажешь это называть?

– А никак не надо. Не надо давать этому название.

– Так это называется.

– Нет, – сказала она. – Мы слеплены из разных кусочков. Ты это знал. И пользовался этим, сколько хотел.

– Этого можешь не повторять.

– Я хочу, чтобы тебе было понятнее.

– Ну, хорошо, – сказал он. – Хорошо.

– Говоришь, хорошо, а думаешь, плохо. Да, я знаю. Это плохо. Но я вернусь к тебе. Я же сказала, что вернусь. Вот сейчас вернусь.

– Нет, не вернешься.

– Вернусь.

– Нет, не вернешься. Во всяком случае, не ко мне.

– Вот увидишь.

– Да, – сказал он. – В том-то и весь ужас. Очень может быть, что и вернешься.

– Конечно, вернусь.

– Тогда уходи.

– Правда? – Она не поверила ему, но голос у нее был радостный.

– Уходи. – Он сам не узнал своего голоса. Он смотрел на нее, на извилинку ее губ и на линию скул, на ее глаза и на то, как у нее были откинуты волосы со лба, и на кончик ее уха, и на шею.

– Нет, правда, можно? Какой ты милый, – сказала она. – Какой ты добрый.

– А когда вернешься, все мне подробно расскажешь. – Голос у него звучал странно. Он сам не узнал своего голоса. Она быстро взглянула на него. Что-то в нем устоялось.

– Ты хочешь, чтобы я ушла? – серьезно проговорила она.

– Да, – серьезно проговорил он. – Сейчас уходи. Сию же минуту. – Голос у него был чужой и во рту пересохло. – Немедленно, – сказал он.

Она встала и быстро пошла к двери. Она не оглянулась. Он смотрел ей вслед. До того как он сказал «уходи», лицо у него было совсем другое. Он поднялся из-за столика, взял оба чека и подошел с ними к стойке.

– Меня будто подменили, Джеймс, – сказал он бармену. – Перед тобой уже не тот человек.

– Да, сэр? – сказал Джеймс.

– Порок, – сказал загорелый молодой человек, – очень странная вещь, Джеймс. – Он выглянул за дверь. Он увидел, как она идет по улице. Поймав свое отражение в стекле, он увидел, что его действительно будто подменили. Двое у стойки подвинулись, освобождая ему место.

– Что верно, то верно, сэр, – сказал Джеймс.

Те двое подвинулись еще немного, чтобы ему было удобнее. Молодой человек увидел себя в зеркале за стойкой.

– Я говорю, меня будто подменили, Джеймс, – сказал он. Глядя в зеркало, он убедился, что это так и есть.

– Вы прекрасно выглядите, сэр, – сказал Джеймс. – Наверно, хорошо провели лето.

Какими вы не будете

Наступление прокатилось через поле, было задержано пулеметным огнем с низкого участка дороги и из кучки фермерских домов, не встретило никакого сопротивления в городе и достигло берега реки. Проезжая по дороге на велосипеде, спешиваясь и толкая его перед собой, когда дорожное покрытие становилось слишком уж разбитым, Николас Адамс по положению тел видел, что здесь происходило.

Они лежали поодиночке или группами в высокой траве на самóм поле и вдоль дороги, с вывернутыми карманами, и мухи роились над ними, и вокруг каждого тела или группы тел валялись бумаги.

Посреди травы и неубранных хлебов, у дороги, там и сям было разбросано много всякой техники и амуниции: походная кухня – должно быть, она прибыла, когда дела шли хорошо, – множество ранцев из телячьей кожи, противотанковые ручные гранаты, каски, винтовки – иногда прикладом вверх, штыком в землю, видимо, в последний момент солдаты начали окапываться; ручные гранаты, каски, винтовки, шанцевые инструменты, ящики из-под боеприпасов, ракетницы с разбросанными вокруг патронами, санитарные сумки, противогазы, пустые сумки от противогазов, в гнезде из отстрелянных гильз – приземистый пулемет без казенника, на треноге, кожух водяного охлаждения пуст и свернут набок, снаряженные патронные ленты вываливаются из ящиков, весь пулеметный расчет в неестественных позах – рядом, на траве, и всё так же бумаги вокруг.

Повсюду валялись молитвенники, групповые фотографии – пулеметный расчет, выстроившийся в ряд, все румяные, веселые, как футбольная команда на фотографии для школьного ежегодника; теперь они лежали в траве, скорчившиеся и распухшие, – пропагандистские открытки с изображением солдата в австрийской форме, опрокидывающего женщину на кровать; рисунки были выполнены в импрессионистической манере, с привлекательными персонажами, и не имели ничего общего с реальной картиной изнасилования, когда женщине задирают юбку и натягивают подол на голову, чтобы заглушить крики, а иногда кто-то из товарищей еще и сидит у нее на голове. Таких стимулирующих открыток прямо накануне наступления, судя по всему, было выпущено множество. Теперь они лежали на земле вперемешку с непристойными фотооткрытками, маленькими карточками деревенских девушек, сделанными деревенскими фотографами, иногда с детскими фотографиями и письмами, письмами, письмами. Вокруг погибших всегда и везде валяется много бумаг, и обломки этого наступления не составляли исключения.

Эти трупы были недавними, и никто ни о чем не позаботился, кроме как об их карманах. Ник заметил, что наших мертвых, или тех, о которых он все еще думал как о «наших мертвых», было на удивление мало. Мундиры у них тоже были расстегнуты и карманы вывернуты, и по положению их тел можно было понять, как именно и насколько искусно велось наступление. И распухли от жары все одинаково, независимо от национальной принадлежности.

Под конец город, очевидно, оборонялся лишь огнем с нижнего участка дороги, и мало у кого из австрийцев была возможность отступить – если у кого-то она вообще была. На улицах лежало всего трое убитых, и по тому, как именно лежали тела, было ясно, что застрелили их, когда они убегали. Дома были разрушены снарядами, улицы завалены грудами штукатурки, цемента, сломанными балками, разбитой черепицей, а в стенах зияло множество дыр, пожелтевших по краям от горчичного газа. Все это было усеяно шрапнелью и осколками снарядов. В городе не осталось ни единой живой души.

Нику Адамсу, с тех пор как он покинул Форначи, не встретился ни один человек, хотя, проезжая по густо заросшей деревьями местности, он догадался, что слева от дороги, под завесой тутовой листвы, спрятаны орудия, их присутствие выдавали волны горячего воздуха от раскаленного солнцем металла, поднимавшиеся над ними. Потом он пересек город из конца в конец, удивляясь тому, что тот совершенно пуст, и съехал в низину, через которую дорога вела к берегу реки. Сразу за городом начиналось открытое голое пространство, дорога здесь бежала под уклон, и он мог издали видеть внизу гладкую поверхность реки, плавный изгиб противоположного берега и покрытую выбеленным, спекшимся на солнце илом полосу прибрежной земли, где австрийцы прорыли окопы. С тех пор как он видел эти места последний раз, все здесь буйно разрослось и пышно зазеленело, и несмотря на то, что место стало историческим, оно ничуть не изменилось – все тот же низкий берег.

Батальон занимал позицию вдоль реки слева. По склону высокого берега тянулась цепочка окопов, кое-где в них виднелись люди. Ник заметил, где располагаются пулеметные гнезда и где установлены на своих станках сигнальные ракеты. Люди в окопах на склоне реки спали. Никто не спросил у него пароля. Ник Адамс прошел дальше, и только когда он вышел из-за поворота, огибавшего земляной вал, на него наставил пистолет юный младший лейтенант с давно не бритой щетиной на лице и очень красными глазами в обрамлении таких же воспаленных покрасневших век.

– Вы кто?

Ник представился.

– Чем можете подтвердить?

Ник протянул ему свою tessera[59] с фотографией и печатью Третьей армии, удостоверявшую его личность. Офицер взял ее.

– Это я пока оставлю у себя.

– Ничего подобного, – сказал Ник. – Отдайте мое удостоверение и уберите свой пистолет. Вон туда, в кобуру.

– А откуда мне знать, кто вы такой?

– Вы видели мою tessera.

– А если tessera фальшивая? Дайте-ка ее сюда.

– Не валяйте дурака, – весело сказал Ник. – Проводите меня к командиру роты.

– Я должен отправить вас в штаб батальона.

– Ну ладно, – сказал Ник, – послушайте, вы знаете капитана Паравичини? Высокий такой, с маленькими усиками, который был до войны архитектором и говорит по-английски?

– А вы его знаете?

– Немного.

– Какой ротой он командует?

– Второй.

– Он командует батальоном.

– Отлично, – сказал Ник. Он был рад узнать, что Пара жив-здоров. – Тогда пошли в штаб батальона.

Когда Ник покидал пределы города, три шрапнельных снаряда разорвались справа высоко над разрушенными домами, и с тех пор обстрел не возобновлялся ни разу. Но у этого младшего офицера было такое выражение лица, какое бывает у человека в разгар артобстрела, – такое же напряженное. И голос звучал неестественно. Его пистолет нервировал Ника.

– Уберите его, – повторил он. – Между ними и вами – целая река.

– Если бы я считал, что вы шпион, я бы уже давно вас пристрелил, – сказал младший лейтенант.

– Ну ладно, – сказал Ник. – Пошли в штаб батальона. – Этот офицер очень его нервировал.

В блиндаже, служившем штабом батальона, занимавший майорскую должность капитан Паравичини, еще более худой и еще больше похожий на англичанина, чем прежде, встал из-за стола, когда Ник с порога взял под козырек.

– Привет, – сказал он. – Тебя не узнать. Что ты делаешь в этой форме?

– Меня в нее обрядили.

– Я очень рад тебя видеть, Николо.

– Взаимно. Вы хорошо выглядите. Как прошло представление?

– Мы провели наступление отлично. Правда. Отличное наступление. Я тебе покажу. Смотри.

Он продемонстрировал по карте, как развивалось наступление.

– Я ехал из Форначи, – сказал Ник. – И видел, как оно проходило. Действительно здорово.

– Исключительно. Совершенно исключительно. Ты прикомандирован к нашему полку?

– Нет. Мне предписано объехать позиции и продемонстрировать форму.

– Ну и задание.

– Предполагается, что, увидев одного американца в форме, люди поверят, что другие на подходе.

– А откуда им знать, что эта форма американская?

– Вы им сообщите.

– А-а! Ну да, понятно. Я отряжу капрала, который будет тебя сопровождать, и ты проедешь с ним по всей передовой.

– Как какой-нибудь политик-трепач, – сказал Ник.

– В штатском ты бы выглядел гораздо солидней. Штатская одежда придает солидности.

– Особенно если в шляпе, – сказал Ник.

– В велюровой, с вмятиной на тулье, – подхватил капитан.

– Вообще-то карманы у меня должны быть набиты сигаретами, почтовыми открытками и прочей чепухой, – сказал Ник. – А вещмешок – шоколадом. И все это я должен раздавать, сопровождая добрым словом и дружеским похлопыванием по спине. Но ни сигарет, ни открыток, ни шоколада у них не оказалось. Поэтому мне велели просто послоняться тут.

– Уверен, твое появление и без того окажет воодушевляющее воздействие на войска.

– Не надо, – сказал Ник. – Меня и так воротит от всего этого. В принципе я должен был бы привезти вам бутылку коньяка.

– В принципе, – сказал Пара и в первый раз улыбнулся, обнажив желтые зубы. – Какое милое выражение. Хочешь стаканчик граппы?

– Нет, благодарю, – сказал Ник.

– Она совсем без эфира.

– У меня тот вкус до сих пор на языке стоит.

Ник вдруг все отчетливо вспомнил.

– Знаешь, у меня даже мысли не было о том, что ты пьян, пока ты не разболтался на обратном пути в грузовике.

– Я надирался тогда перед каждой атакой, – сказал Ник.

– А я вот не могу, – сказал Пара. – Напился было перед первым боем, перед самым первым, но от этого у меня только случилось расстройство желудка, а потом страшно мучила жажда.

– Вам это не нужно.

– В бою ты гораздо храбрей меня.

– Нет, – сказал Ник. – Я себя знаю и предпочитаю надираться. И не стыжусь этого.

– Я никогда не видел тебя пьяным.

– Разве? – сказал Ник. – Никогда? Даже в ту ночь, когда мы ехали из Местре в Портогранде и я захотел спать и принял велосипед за одеяло и натянул его на себя до самого подбородка?

– То было не на передовой.

– Давайте не будем обо мне, – сказал Ник. – Этот предмет я знаю слишком хорошо, чтобы у меня было желание обсуждать его дальше.

– Ты можешь немного здесь задержаться, – сказал Паравичини. – Поспи, если хочешь. Там, снаружи, еще слишком жарко. А эту берлогу даже бомбы не пробили.

– Да, думаю, особой спешки нет.

– Ну, а если откровенно, как ты?

– Прекрасно. У меня абсолютно все в порядке.

– Нет, я серьезно.

– У меня все в порядке. Разве что спать без света пока не могу. Но и только.

– Я же говорил, что нужна трепанация. Я не врач, но это знаю точно.

– Ну, они решили, что лучше подождать, пока само пройдет, вот я с этим и живу. А что? По-вашему, я выгляжу чокнутым?

– Выглядишь ты превосходно.

– Чертовски неприятно, когда тебя официально признают психом, – сказал Ник. – Никто больше в тебя не верит.

– Я бы на твоем месте поспал, Николо, – сказал Паравичини. – Тут, конечно, не такой штабной блиндаж, какой был у нас раньше. Но мы ждем, что нас скоро отсюда переведут. Я бы не советовал тебе пока выходить на солнцепек – это неразумно. Ложись вон на ту койку.

– Прилягу, пожалуй, ненадолго.

Ник лег на койку. Он был очень расстроен своим состоянием, а еще больше тем, что оно было очевидно капитану Паравичини. Этот блиндаж был не таким большим, как тот, в котором взвод новобранцев 1899 года рождения, только что прибывших на фронт, бился в истерике во время артиллерийской подготовки перед атакой, и Пара приказал ему выводить их парами наружу, чтобы показать, что ничего с ними не случится; Ник и сам тогда подтянул до упора подбородочный ремень каски, чтобы губы не дрожали. И вот, зная, что они не смогут удержать позицию, когда возьмут ее, зная, что все это – чертова мясорубка, и все же: если он не перестанет скулить, сверни ему нос, чтобы ему было о чем другом подумать. Я бы пристрелил одного для устрашения, да теперь уже поздно. Их еще хуже развезет. Сверни ему нос. Начало перенесено на пять двадцать. У нас осталось всего четыре минуты. Сверни нос тому тупому мерзавцу и вытолкай его отсюда коленкой под зад. Думаешь, они сами поднимутся? А если нет, пристрели парочку и, кровь из носа, вытолкай остальных. Держись позади, сержант. Какой толк, если ты пойдешь впереди и обнаружишь, что за тобой никого нет? Гони их перед собой. Чертова мясорубка. Ладно. Все нормально. Потом, посмотрев на часы, уже спокойным тоном, тем самым веским спокойным тоном: «Савойя». На трезвую голову, не успев приложиться – а потом где уж было искать, если и себя было не найти после обвала, когда обрушилось полблиндажа, это-то и выгнало их наружу и погнало по склону, – тогда он единственный раз шел в атаку не надравшись. А когда они вернулись, оказалось, что сгорела станция teleferica[60], и некоторых раненых удалось спустить вниз только через четыре дня, а некоторых и вовсе не удалось, но мы взбирались в гору и спускались вниз – мы всегда возвращались. И была там, как ни странно, Габи Делис[61], вся в перьях; куколкой своею ты звал меня год назад тра-ля-ля-ля, ласкать меня днем и ночью ты был бесконечно рад тра-ля-ля-ля, в перьях и без перьев прекрасна великая Габи, и меня тоже зовут Харри Пилсер[62], мы бывало выходили из такси, когда оно больше не могло ехать, потому что подъем становился слишком крутым, он каждую ночь видел этот крутой подъем во сне, а на вершине, как белый мыльный пузырь, вздувалась Сакре-Кер. Иногда его девушка была с ним, а иногда с кем-то другим, и он не мог этого понять, но это случалось в те ночи, когда река была гораздо шире и текла гораздо спокойней, чем должна была, а за Фоссальтой стоял невысокий дом, выкрашенный желтой краской и обсаженный со всех сторон ивами, и рядом была приземистая конюшня, и протекал канал, ведь он бывал там тысячу раз и никогда не видел всего этого, а теперь оно являлось ему каждую ночь так же отчетливо, как холм, только оно пугало его. Этот дом значил больше, чем что-либо другое, и снился ему каждую ночь. Именно это было ему нужно, но оно же и пугало его, особенно когда лодка тихо качалась на воде среди ив, а берега были не такими, как у этой реки, а еще более низкими, как в Портогранде, где они видели, как те переправлялись через затопленную низину, держа винтовки высоко над головами, пока не ушли вместе с ними под воду. Кто отдал такой приказ? Если бы, черт возьми, все так дьявольски не перепуталось, он бы во всем прекрасно разобрался. Вот почему он подмечал все в малейших подробностях и старался запечатлеть в памяти, чтобы знать, что и как, но иногда, безо всякой причины, все путалось, как вот сейчас, когда он, в дурацкой американской форме, лежит на койке в штабе батальона, которым командует Пара. Он сел и огляделся, все смотрели на него. Пара куда-то вышел. Он снова лег.

Начиналось всегда с парижского периода, но он его не пугал, разве только если она уходила с кем-то другим или он боялся, что им дважды попадется один и тот же таксист. Страшно было только это. А все, что касалось фронта, – нет. Фронт ему теперь больше и не снился, но что пугало его настолько, что он никак не мог избавиться от этого страха, так это длинный желтый дом и другая ширина реки. Сейчас он опять здесь, у реки, он проехал через тот же самый город, и никакого такого дома здесь не было. И река выглядела как положено. Так куда же он переносился каждую ночь и в чем заключалась опасность, и почему он просыпался промокшим насквозь, испытывая больший страх, чем когда бы то ни было во время бомбежки? И все из-за какого-то дома, длинной конюшни и канала.

Он сел; осторожно спустил ноги на пол; они затекали всегда, когда он долго держал их вытянутыми; посмотрел на уставившихся на него от двери сержанта, связистов и двух ординарцев и надел свою каску, обтянутую парусиной.

– Сожалею, что у меня нет ни шоколада, ни почтовых открыток, ни сигарет, – сказал он. – Зато на мне – форма.

– Майор сейчас вернется, – сказал сержант. В этой армии звание сержанта не являлось офицерским.

– Форма не совсем правильная, – сказал им Ник. – Но общее представление дает. Скоро здесь будет несколько миллионов американцев.

– Вы думаете, что сюда пришлют американцев? – спросил сержант.

– О, безусловно. Американцев, вдвое выше меня ростом, здоровых, с чистыми сердцами, спящих по ночам, никогда не бывших раненными, никогда не бывших контуженными, не пьющих, хранящих верность своим девушкам, оставшимся дома, и по большей части не знающих, что такое лобковые вши, – славные парни. Вот увидите.

– Вы итальянец? – спросил сержант.

– Нет, американец. Посмотрите на мой мундир. Его сшил Спаньолини, но он не совсем правильный.

– Северный или южный американец?

– Северный, – сказал Ник. Он чувствовал, что на него снова накатывает. Нужно поменьше болтать.

– Но вы говорите по-итальянски.

– А почему бы нет? Вы что-то имеете против? Разве я не имею права говорить по-итальянски?

– У вас итальянские медали.

– Пока только ленточки и удостоверения. Сами медали присылают позже. А то дашь их кому-нибудь на хранение, а человек уедет; или они потеряются со всем прочим багажом. В Милане, правда, можно купить новые. Документы – вот что действительно важно. Да вы не расстраивайтесь. Пробудете на фронте достаточно долго – тоже получите.

– Я ветеран эритрейской кампании, – чопорно заметил сержант. – Я сражался в Триполи.

– Большая честь познакомиться с вами, – сказал Ник и протянул руку. – Нелегкие, должно быть, выпали вам денечки. Я заметил ваши нашивки. А в Карсо вы случайно не бывали?

– Меня только что призвали. В начале войны я по возрасту не подлежал призыву – слишком стар.

– А я еще недавно был слишком молод, – сказал Ник. – А теперь я демобилизован с фронта.

– И почему же вы сейчас здесь?

– Демонстрирую американскую форму, – сказал Ник. – Думаете, это не важное дело? Мне, правда, воротничок немного жмет, но скоро вы увидите, как неисчислимые миллионы одетых в эту форму парней налетят сюда, как саранча. Кузнечики. Вы знаете, то, что мы в Америке называем кузнечиками, это та же саранча. Настоящий кузнечик маленький и зеленый, и сравнительно слабенький. Тем не менее не надо путать его с семилетней саранчой или цикадой, которая издает своеобразный непрерывный звук, правда, сейчас я не могу его припомнить. Стараюсь, но не могу. То почти слышу его – то он пропадает. Вы извините меня, если я прерву наш разговор?

– Пойди поищи майора, – сказал сержант одному из двух ординарцев. – Вижу, вы были ранены, – снова обратился он к Нику.

– В самые разные места, – ответил Ник. – Если вы интересуетесь шрамами, могу показать вам очень интересные, но я бы предпочел поговорить о кузнечиках; то есть о том, что мы называем кузнечиками и что на самом деле представляет собой саранчу. Когда-то эти насекомые играли очень важную роль в моей жизни. Возможно, вам это будет интересно, а вы можете рассматривать мою форму, пока я буду рассказывать.

Сержант рукой сделал знак второму ординарцу, и тот вышел.

– Сосредоточьтесь на форме. Ее сшил Спаньолини, это вы уже знаете. Вы тоже можете смотреть, – сказал Ник связистам. – На самом деле у меня нет никакого звания. Мы приданы американскому консулу. Вы не стесняйтесь, смотрите. Глазейте сколько хотите. Я вам расскажу про американскую саранчу. Мы всегда предпочитали ту, которую называли средней коричневой. Они лучше всех сохраняются в воде, и рыба тоже их предпочитает. Те, что покрупнее, летают и издают звук, похожий на тот, что издает гремучая змея, когда она гремит своими погремушками, очень сухой звук, у нее ярко окрашенные крылышки, иногда ярко-красные, иногда желтые в черную полоску, но эти крылышки в воде распадаются на кусочки, так что наживка из этой саранчи никакая, а вот средняя коричневая – это пухленький, крепенький, мясистенький попрыгунчик, которого я могу рекомендовать, насколько можно рекомендовать что-то, с чем вам, джентльмены, вероятно, никогда не доведется встретиться. Но я должен подчеркнуть, что вы никогда не наберете достаточного количества этих насекомых на день рыбной ловли, если будете ловить их голыми руками или попытаетесь сшибать палкой. Это будет полной бессмыслицей и пустой тратой времени. Повторяю, джентльмены, это ни к чему не приведет. Правильный способ, которому следует обучать всех молодых офицеров на занятиях по стрелковому оружию, это, я бы сказал, если бы мне пришлось высказываться на эту тему – а кто знает, на какую тему мне придется высказываться, – это использовать невод или сеть, сделанную из обычной москитной сетки. Два офицера держат кусок такой сетки с противоположных концов, или, скажем так, они становятся с двух сторон, наклоняются, держат один край внизу, другой поднимают вверх и бегут против ветра. Попрыгунчики, которых гонит по ветру, попадают в сетку и застревают в ее ячейках. Не требуется никакой особой сноровки, чтобы наловить огромное их количество, и, по моему мнению, у каждого офицера всегда должен быть про запас кусок москитной сетки, подходящий, чтобы соорудить из него ловушку для кузнечиков. Надеюсь, я все понятно объяснил, джентльмены? Вопросы? Если что-то в моей лекции осталось неясным, пожалуйста, спрашивайте. Прошу вас. Нет вопросов? Тогда я хотел бы завершить следующим. Великий полководец и джентльмен сэр Генри Уилсон сказал: джентльмены, либо повелеваете вы, либо повелевают вами. Позвольте мне повторить его слова. Джентльмены, мне хотелось бы, чтобы вы запомнили одну вещь. Одну вещь, которую я хочу чтобы вы унесли с собой, когда покинете этот зал. Джентльмены, либо повелеваете вы – либо повелевают вами. Это все, джентльмены. До свидания.

Он снял обтянутую парусиной каску, снова надел и, пригнувшись, вышел из блиндажа через низкую дверь. Пара, сопровождаемый обоими ординарцами, приближался снизу, от дороги. На солнце было очень жарко, и Ник опять снял каску.

– Надо бы придумать систему водяного охлаждения для этих штук, – сказал он. – Пойду смочу свою в реке. – Он стал взбираться на насыпь.

– Николо, – окликнул его Паравичини. – Николо, ты куда идешь?

– Да, собственно, никуда ходить и не стоит. – Ник спустился обратно, держа каску в руке. – Мокрая она или сухая – один черт. А вы свою постоянно носите?

– Постоянно, – ответил Пара. – И скоро я от нее облысею. Пойдем внутрь.

Внутри Пара предложил ему сесть.

– Знаете, от них ведь совершенно никакого проку, черт их побери, – сказал Ник. – Помню, каким они казались удобством, когда нам их впервые выдали, но с тех пор я слишком часто видел их, полными мозгов.

– Николо, – сказал Пара, – думаю, тебе следует вернуться. Думаю, лучше тебе не появляться на передовой, пока тебя не снабдят всем необходимым. Нечего тебе здесь делать. Если ты будешь здесь расхаживать, даже не имея ничего стóящего для раздачи, люди начнут собираться вокруг тебя, а это навлечет обстрел. Мне это ни к чему.

– Я знаю, что это глупо, – сказал Ник. – Это была не моя идея. Но я прослышал, что здесь базируется наша бригада, и подумал, что смогу повидать вас или еще кого-нибудь из знакомых. Я мог бы отправиться в Зензон или Сан-Дону. Я хотел бы побывать в Сан-Доне и еще раз взглянуть на мост.

– Я не могу допустить, чтобы ты разгуливал здесь безо всякой надобности, – сказал капитан Паравичини.

– Ладно, – сказал Ник.

Он чувствовал, что на него снова накатывает.

– Ты понял?

– Конечно, – сказал Ник.

Он старался удержать это в себе.

– Вылазки подобного рода надо предпринимать ночью.

– Естественно, – сказал Ник.

Он уже знал, что не сможет это остановить.

– Видишь ли, я командую батальоном, – сказал Пара.

– Почему бы вам не командовать им? – сказал Ник. Вот оно, уже здесь. – Вы ведь умеете читать и писать, правда?

– Умею, – мягко сказал Пара.

– Беда в том, что батальон у вас чертовски маленький. Как только его снова усилят, вас опять переведут в роту. Почему не хоронят мертвых? Я видел их по пути сюда. И мне не хочется смотреть на них снова. Их-то можно хоронить в любое время суток, насколько я понимаю, и это будет гораздо лучше для вас. А то потом замучаетесь.

– Где ты оставил свой велосипед?

– В последнем доме.

– Думаешь, он там уцелеет?

– Не волнуйтесь, – сказал Ник. – Я скоро уйду.

– А пока приляг, Николо.

– Ладно.

Он закрыл глаза и вместо бородача, который совершенно спокойно смотрел на него через ружейный прицел, прежде чем спустить курок, вместо белой вспышки, вместо удара словно дубиной, после которого он, стоя на коленях, давился обжигающе-сладким комом, который выхаркнул на камень, пока они шли мимо него, вместо всего этого он увидел длинный желтый дом с приземистой конюшней и реку, гораздо более широкую, чем она была на самом деле, и более спокойную. «Господи, – подумал он. – Наверное, и впрямь надо идти».

– Я ухожу, Пара, – сказал он. – Поеду назад, пока светло. Если туда уже что-нибудь доставили, привезу сегодня ночью. Если нет, приеду в какую-нибудь другую ночь, когда будет что привезти.

– Жарко еще ехать, – сказал капитан Паравичини.

– Не беспокойтесь, – сказал Ник. – Некоторое время со мной все будет в порядке. Один приступ только что был, но легкий. Они теперь становятся все легче. Я знаю, когда это должно вот-вот случиться, потому что начинаю слишком много болтать.

– Я пошлю с тобой ординарца.

– Лучше не надо. Дорогу я знаю.

– Так ты скоро вернешься?

– Обязательно.

– Давай я пошлю…

– Нет, – сказал Ник. – В знак доверия.

– Ну, тогда ciao[63].

– Ciao, – сказал Ник.

Он направился вниз, к дороге, и по ней туда, где оставил свой велосипед. К концу дня, когда он минует канал, дорога окажется в тени. Деревья, окаймляющие дорогу по ту сторону канала, совсем не пострадали от снарядов. Именно на этом отрезке дороги они как-то на марше повстречали Третий Савойский кавалерийский полк, всадники ехали по снегу, с пиками. В морозном воздухе из лошадиных ноздрей вырывались султанчики пара. Нет, это было где-то в другом месте. Где же это было?

– Скорей бы уж добраться до проклятого велосипеда, – сказал себе Ник. – Я не хочу заблудиться по дороге в Форначи.

Мать красавчика

Когда умер его отец, он был совсем ребенком, и его менеджер организовал вечное погребение. То есть участок закреплялся за покойником навсегда. Но когда умерла его мать, менеджер решил, что не вечно же им любиться. Конечно, они были дружками; красавчик – он такой, это всем видно. Так что менеджер похоронил его мать всего на пять лет.

Так вот, когда он вернулся в Мексику из Испании, пришло первое извещение. В нем говорилось, что это первое извещение по истечении пяти лет и что пора бы договориться о продлении материнской могилы. Вечная аренда стоила всего двадцать долларов. Тогда касса хранилась у меня, и я предложил все уладить. Но он ответил: нет, он сам все сделает. Сделает как надо. Это его мать, и он сам о ней позаботится.

Неделю спустя пришло второе извещение. Я прочел его вслух, а потом сказал: я думал, ты все устроил.

Нет, ответил он, не устроил.

– Давай я это сделаю, – сказал я. – Вот касса.

Нет, возразил он. Никто не смеет указывать ему, что делать. Он сам все устроит, когда дойдут руки.

– Нет смысла тратить деньги раньше времени.

– Ну ладно, – ответил я. – Но не забудь этим заняться.

Тогда у него был контракт на шесть боев по четыре тысячи песо за бой плюс бенефис. Только в столице он заработал больше пятнадцати тысяч долларов. Просто он был прижимистым, вот и все.

Через неделю приходит следующее извещение, и я зачитываю его вслух. В нем говорится, что если он не заплатит до субботы, могилу его матери вскроют, а ее останки выбросят в общую кучу. Он отвечает, что займется этим во второй половине дня, когда отправится в город.

– Почему бы этим не заняться мне? – спрашиваю я.

– Не лезь в мои дела, – говорит он. – Это мое дело, и я его сделаю.

– Ладно, как знаешь, – отвечаю я. – Занимайся своими делами.

Он взял деньги из кассы, хотя всегда таскал при себе не меньше сотни песо, и повторил, что займется этим. Ушел с деньгами, и само собой, я решил, что он все сделал.

Еще через неделю пришло новое извещение: поскольку он не ответил на последнее предупреждение, тело его матери отправили в общую могилу.

– Боже ты мой! – говорю я ему. – Ты сказал, что заплатишь, взял деньги из кассы – а теперь посмотри, что случилось с твоей матерью! Господи, только подумай! Твоя родная мать в общей могиле. Почему ты не разрешил мне все уладить? Я бы заплатил сразу после первого извещения.

– Не твое дело. Это моя мать.

– Верно, дело не мое, а твое. Что за кровь у тебя в жилах, раз ты позволил сотворить такое со своей матерью? Ты не заслуживаешь называться ее сыном.

– Это моя мать, – твердит он. – Теперь она мне еще дороже. Мне не нужно переживать, что она закопана в одном месте. Теперь она повсюду, в воздухе, словно птицы и цветы. Теперь она всегда будет со мной.

– Господи, – сказал я, – что за кровь у тебя в жилах? Не хочу даже говорить с тобой.

– Она повсюду, – повторил он. – Теперь мне не нужно печалиться.

Тогда он тратил кучу денег на женщин, чтобы все думали, будто он мужик, но тех, кто его знал, ему одурачить не удавалось. Он задолжал мне шестьсот песо, однако не хотел отдавать.

– Зачем они тебе потребовались? – спросил он. – Ты мне не доверяешь? Ведь мы друзья.

– Дело не в дружбе и не в доверии. Дело в том, что пока тебя не было, я оплачивал счета из собственного кармана, а теперь мне нужны деньги, и тебе придется их отдать.

– У меня их нет.

– Есть, – возразил я. – Деньги лежат в кассе, и ты можешь мне заплатить.

– Мне самому нужны эти деньги, – сказал он. – Ты понятия не имеешь, сколько у меня расходов.

– Я торчал здесь, пока ты был в Испании, и ты разрешил мне платить за все, по всем местным счетам. Ты не присылал денег, и я отдал больше шести сотен собственных песо, а теперь они мне нужны, и ты мне их вернешь.

– Скоро верну, – пообещал он. – Но сейчас мне очень нужны деньги.

– Зачем?

– На личные дела.

– Так верни мне хотя бы часть.

– Не могу, – сказал он. – Мне очень нужны деньги. Но скоро верну.

В Испании он провел всего два боя – там его невзлюбили, сразу поняли, что он за фрукт. Он заказал семь новых борцовских костюмов, и тут его натура проявилась во всей красе: он так паршиво их упаковал, что на обратном пути четыре костюма испортила морская вода, и теперь их нельзя было надеть.

– Боже мой! – сказал я ему. – Ты отправился в Испанию, проторчал там весь сезон и дрался всего два раза. Ты потратил все деньги, что взял с собой, на тряпки, а потом их испортила морская вода, и теперь ты даже не можешь их надеть. Вот как ты провел сезон, а теперь лопочешь что-то о личных делах. Отдай мне деньги, и я уйду.

– Ты мне нужен, – ответил он, – и я тебе заплачу. Но сейчас мне нужны деньги.

– Чтобы заплатить за могилу матери? – спросил я.

– Я рад тому, что случилось с моей матерью, – сказал он. – Тебе не понять.

– И слава богу, что не понять, – сказал я. – Верни деньги, или я сам заберу их из кассы.

– Теперь я буду за ней присматривать, – ответил он.

– Ну уж нет, – сказал я.

В тот же день он притащил ко мне бродягу, какого-то нищего парня из своего родного городка, и сказал:

– Моему paisano[64] нужны деньги, чтобы добраться домой. Его мать очень больна.

Понимаете, это был обычный бродяга, нищеброд, которого он никогда прежде не видел, но это был его земляк, и он хотел проявить себя великим щедрым матадором.

– Дай ему пятьдесят песо из кассы, – велел он.

– Ты только что заявил, что у тебя нет для меня денег, – сказал я. – А теперь хочешь, чтобы я дал пятьдесят песо этому оборванцу?

– Это мой земляк, – ответил он. – И у него беда.

– Ах ты сволочь, – сказал я и швырнул ему ключ от кассы. – Сам давай. Я уезжаю в город.

– Не сердись, – сказал он. – Я тебе заплачу.

Я вывел машину, чтобы ехать в город. Это была его машина, но он знал, что я лучше вожу. Все, что он делал, я мог сделать лучше. И он это понимал. Он даже не умел читать и писать. Я собирался повидаться кое с кем и разузнать, как заставить его заплатить мне. Он вышел во двор и сказал:

– Я поеду с тобой, и я тебе заплачу. Мы добрые друзья. Ни к чему ссориться.

Мы поехали в город, я вел машину. Когда мы почти добрались, он достал двадцать песо.

– Вот деньги.

– Безродный сучонок, – сказал я ему, а потом объяснил, что он может сделать с этими деньгами. – Ты отдал пятьдесят песо тому бродяге, а теперь суешь мне двадцать, хотя должен шесть сотен. Я не возьму у тебя ни сентаво. Сам знаешь, куда их засунуть.

Я выскочил из машины с пустыми карманами, понятия не имея, где буду ночевать. Позже вместе с приятелем я забрал вещи из его дома. И ни разу не говорил с ним до этого года. Я встретил его с тремя дружками вечером, по пути в кинотеатр «Кальяо» на Гран-Виа в Мадриде. Он протянул мне руку.

– Роджер, старина, здравствуй, – сказал он. – Как ты? Говорят, ты распускаешь про меня слухи. Несправедливые.

– Я всего лишь говорю, что у тебя не было матери, – ответил я. В испанском языке это самое ужасное оскорбление.

– Верно, – согласился он. – Моя бедная мать умерла, когда я был таким юным, что можно сказать, будто у меня ее не было. Это очень печально.

Красавчики – они такие. Их ничем не проймешь. Вообще ничем. Они тратят деньги на себя и на всякую мишуру, но никогда не платят. Попробуй заставь их заплатить. Я сказал ему, что́ думаю о нем, прямо там, на Гран-Виа, перед его дружками, но он по-прежнему разговаривает со мной при встречах, будто я его друг. Что за кровь у него в жилах?

Пишет читательница

Она сидела у себя в спальне за столиком, разложив перед собой газету, и только изредка поглядывала в окно на падающий снег, который сразу же таял, ложась на крышу. Она писала вот это письмо – писала набело, не видя необходимости что-либо вычеркивать или исправлять.

Роунок, Виргиния.

6 февраля 1933 г.

Дорогой доктор, позвольте обратиться к Вам за советом по важному для меня делу, – мне надо прийти к какому-то решению, и я не знаю, на кого можно больше всех положиться, родителей спрашивать я не смею, и вот пишу Вам – и даже Вам признаюсь только потому, что это можно сделать заглазно. Так вот как все обстоит. Я вышла замуж за военнослужащего США в 1929 году, и в тот же год его услали в Шанхай в Китае. Он пробыл там три года и вернулся – его демобилизовали несколько месяцев назад – и поехал к своей матери в Хелену, штат Арканзас. Он мне написал, чтобы я тоже туда выехала, я приехала и узнаю, что он проходит курс лечения уколами, и я, конечно, спросила, и оказывается, его лечат от… не знаю, как это слово пишется, но на слух вроде «си. филюс». Вы, наверно, понимаете, о чем я говорю. Так вот, скажите, не опасно ли мне будет жить с ним, – у нас ни разу ничего не было с тех пор, как он вернулся из Китая. Он меня уверяет, что все наладится, когда врач кончит его лечить. Как Вы считаете, правда ли это, – я помню, мой отец часто говорил, что лучше умереть, чем стать жертвой этой болезни. Отцу я верю, но мужу своему хочу верить еще больше. Умоляю Вас, скажите, что мне делать, – у меня дочь, которая родилась, когда ее отец был в Китае.

Заранее Вас благодарю и всецело полагаюсь на Ваш совет. С уважением…

И она поставила свою подпись.

Может, он скажет, как мне быть, думала она. Может, все-таки скажет. Судя по портрету в газете, он должен это знать. Лицо такое умное. Наверно, каждый день дает людям советы. Такой должен знать. Я хочу поступить, как надо. Но так долго ждать! Так долго! А сколько я уже ждала. Господи! Сколько же можно ждать! Он должен был ехать, куда бы ни послали, знаю, знаю. Но почему такое должно было случиться с ним? Почему, Господи? Что бы он там ни сделал, зачем это с ним случилось? Господи, зачем, зачем? Ведь не обязательно ему было схватить это. Как же мне быть? Не хочу, чтобы он болел. Зачем он этим болеет?

Швейцарии, с уважением

Часть первая

Портрет мистера Уилера в Монтрё

В привокзальном кафе было тепло и светло. На деревянных столешницах, надраенных до блеска, стояли корзинки с претцелями в глазурованных бумажных пакетиках. Потертые сиденья резных стульев отличались удобством. На стене висели резные деревянные часы. В дальнем конце комнаты находился бар. За окном шел снег.

За столиком под часами два носильщика пили молодое вино. В кафе на секунду заглянул еще один носильщик с известием, что Восточный экспресс из Сент-Морица задерживается на час. К столику Уилера подошла официантка.

– Сударь, экспресс на час опаздывает, – сказала она. – Принести вам кофе?

– Если вы считаете, что он меня не взбодрит.

– Прошу прощения?

– Принесите.

– К вашим услугам.

Мистер Уилер смотрел в окно на падающий снег, освещенный фонарями на перроне, когда она принесла ему кофе.

– Вы говорите на других языках, кроме английского? – спросил он официантку.

– О да, сударь. Я говорю по-немецки и по-французски, а также на местных наречиях.

– Выпить не желаете?

– О нет, сударь. Нам запрещено пить с клиентами.

– А как насчет сигары?

– О, нет. Я не курю, сударь.

– Ну что ж.

Мистер Уилер снова уставился в окно, выпил свой кофе и закурил сигарету.

– Фройляйн! – позвал он.

Официантка подошла.

– Чего изволите, сударь?

– Вас, – сказал он.

– Вы не должны так шутить.

– Я не шучу.

– Не говорите так.

– У меня нет времени на споры, – сказал мистер Уилер. – Через сорок минут приходит поезд. Если вы поднимитесь со мной наверх, я вам дам сто франков.

– Вы не должны произносить такие вещи. Я попрошу носильщика, чтобы он поговорил с вами.

– Я не хочу носильщика, – сказал мистер Уилер. – И полицейского, и торговца сигаретами. Я хочу вас.

– Если вы будете вести такие разговоры, то вам лучше покинуть заведение. Здесь подобное не поощряется.

– Тогда почему бы вам не уйти? Тогда я не смогу вести с вами разговоры.

Официантка отошла. Мистер Уилер проследил за тем, обратится ли она к носильщикам. Не обратилась.

– Мадмуазель! – позвал он. Официантка подошла. – Принесите мне, пожалуйста, бутылку сьонского.

– Да, сударь.

Мистер Уилер проводил ее взглядом, и вскоре она вернулась с бутылкой вина. Он сверился с настенными часами.

– Я вам дам двести франков, – сказал он.

– Я вас прошу не говорить такие вещи.

– Двести франков – большие деньги.

– Не смейте так говорить! – она с трудом подбирала английские слова. Мистер Уилер с интересом ее разглядывал.

– Двести франков.

– Мерзкий тип.

– Почему бы вам не уйти? Тогда я не смогу вести с вами разговоры.

Официантка ушла в бар. Мистер Уилер пил вино и улыбался себе под нос.

– Мадмуазель! – позвал он. Официантка сделала вид, что не слышит. – Мадмуазель! – еще раз позвал он. Официантка подошла.

– Вы что-то хотите?

– Еще как. Я вам дам триста франков.

– Мерзкий тип.

– Триста швейцарских франков.

Она ушла, провожаемая его взглядом. В дверях появился носильщик, которому мистер Уилер поручил свой багаж.

– Прибывает поезд, сударь, – сказал он по-французски.

Мистер Уилер поднялся.

– Мадмуазель! – позвал он. Официантка подошла к столику. – Сколько с меня за вино?

– Семь франков.

Мистер Уилер отсчитал восемь франков и положил на стол. Он надел пальто, готовый выйти вслед за носильщиком на перрон под идущий снег.

– Au revoir[65], мадам, – бросил он напоследок.

Официантка смотрела ему вслед. Безобразный, мерзкий тип, подумала она. Триста франков ни за что. Сколько раз я проделывала это задаром. Да и негде здесь. Совсем, что ли, не соображает? Ни времени, ни места. Триста франков – за что? Эти американцы…

Стоя на цементной платформе рядом со своим багажом и глядя на лобовой прожектор приближающегося локомотива, мистер Уилер думал о том, как дешево ему обошлась эта забава. Если не считать ужина, он потратил всего семь франков на вино и один на чай. С нее хватило бы и семидесяти пяти сантимов. Это только подняло бы ему настроение. Один швейцарский франк – это пять французских. Мистер Уилер направлялся в Париж. Он был весьма бережлив и безразличен к женщинам. Он уже бывал на этой станции и знал, что наверху нет свободных комнат. Мистер Уилер исключал всякий риск.

Часть вторая

Мистер Джонсон заигрывает в Веве

В привокзальном кафе было тепло и светло. Деревянные столешницы, надраенные до блеска, были покрыты полосатыми скатерками, красно-белыми и бело-синими, и на них стояли корзинки с претцелями в глазурованных бумажных пакетиках. Потертые сиденья резных стульев отличались удобством. На стене висели резные деревянные часы. В дальнем конце комнаты виднелась оцинкованная барная стойка. За окном шел снег.

За столиком под часами два носильщика пили молодое вино. В кафе на секунду заглянул еще один носильщик с известием, что Восточный экспресс из Сент-Морица задерживается на час, и тут же скрылся. К столику мистера Джонсона подошла официантка.

– Сударь, экспресс на час опаздывает, – сказала она. – Принести вам кофе?

– Если это вас не затруднит.

– Прошу прощения?

– Не откажусь.

– К вашим услугам.

Мистер Джонсон смотрел в окно на падающий снег, освещенный фонарями на перроне, когда она принесла ему кофе.

– Вы говорите на других языках, кроме английского? – спросил он официантку.

– О да. Я говорю по-немецки и по-французски, а также на местных наречиях.

– Выпить не желаете?

– О нет, сударь. Нам запрещено пить с клиентами.

– А как насчет сигары?

– О, нет. Я не курю, сударь.

– Я тоже, – сказал мистер Джонсон. – Вредная привычка.

Официантка ушла, а мистер Джонсон закурил сигарету и попивал кофе. Настенные часы показывали без четверти десять. Его наручные часы чуть-чуть спешили. Поезд ожидался в десять тридцать; часовое опоздание означало одиннадцать тридцать. Джонсон окликнул официантку.

– Синьорина!

– Что желаете, сударь?

– Не хотите со мной развлечься? – спросил Джонсон.

Официантка покраснела.

– Нет, сударь.

– Ничего такого. Не составите мне компанию, чтобы вместе посмотреть вечерний Веве? При желании можете взять с собой подружку.

– Мне надо работать, – сказала официантка. – У меня есть обязанности.

– Разумеется, – сказал Джонсон. – А если вас кто-то подменит? Во время Гражданской войны так часто делали.

– О нет, сударь. Я должна присутствовать лично.

– Где вы учили английский?

– В колледже Берлитц, сударь.

– Расскажите, – попросил Джонсон. – Шалили на младших курсах? Обнимашки? Выпивашки? Со Скоттом Фицджеральдом не пересекались?

– Прошу прощения?

– Для вас колледж – самое счастливое время? Кого туда набрали прошлой осенью?

– Сударь, это вы так шутите?

– Я почти серьезен, – заверил ее Джонсон. – Вы прекрасная девушка. Так не хотите со мной развлечься?

– О нет, сударь, – последовал ответ. – Вам что-нибудь принести?

– Как насчет карты вин? – сказал Джонсон.

– Да, сударь.

Джонсон с картой вин подошел к столику, где сидели три носильщика. Они подняли на него глаза. Все были уже в возрасте.

– Wollen sie trinken?[66] – спросил он. Один из носильщиков улыбнулся и кивнул.

– Oui, monsieur.[67]

– Вы говорите по-французски?

– Oui, monsieur.

– Что будем пить? Connais-vous des champagnes?

– Non, monsieur.

– Faut les connaître, – сказал Джонсон. – Фройляйн, – позвал он официантку. – Мы будем пить шампанское.

– Какое шампанское, сударь, вы предпочитаете?

– Самое лучшее, – последовал ответ. – Laquelle est le лучшее? – спросил он у носильщиков.

– Le meilleur?[68] – переспросил тот, что заговорил первым.

– Естественно.

Носильщик достал из кармана пальто очки в золотой оправе и просмотрел перечень. Его палец уткнулся в четвертую строчку с названием и ценой.

– «Спортсмен», – объявил он. – Самое лучшее.

– Джентльмены, вы согласны? – спросил Джонсон у остальных.

Один кивнул. Другой сказал по-французски:

– Я сам не пробовал, но о «Спортсмене» слышал, и не раз. Хорошее шампанское.

– Бутылку «Спортсмена», – сказал Джонсон официантке. Он посмотрел цену: одиннадцать швейцарских франков. – Две бутылки. Не возражаете, если я тут с вами присяду? – спросил он у того, кто предложил марку.

– Садитесь. Пожалуйста, располагайтесь, – улыбнулся ему носильщик. Он сложил очки и спрятал их в футляр. – У господина день рождения?

– Нет, – ответил Джонсон. – Я не праздную. Жена решила развестись со мной.

– Вот как, – сказал носильщик. – Надеюсь, обойдется.

Второй носильщик покачал головой. А третий, кажется, был глуховат.

– Конечно, дело житейское, – сказал Джонсон, – вроде визита к дантисту или первых месячных у девочки, но я расстроился.

– Вас можно понять, – сказал самый старый носильщик. – Я вас понимаю.

– Из вас, господа, никто не разводился? – спросил Джонсон. Он оставил свои языковые штучки и перешел на хороший французский.

– Нет, – ответил тот, что заказал «Спортсмен». – Здесь редко разводятся. Отдельные случаи.

– У нас не так. Практически все в разводе, – заметил Джонсон.

– Да уж, – покивал носильщик. – В газете писали.

– А я вот припозднился, – продолжал Джонсон. – Первый раз развожусь. А мне ведь уже тридцать пять.

– Mais vous êtes encore jeune, – сказал носильщик. И объяснил своим товарищам: – Monsieur n’a que trente-cinq ans.[69]

Они покивали.

– Совсем молодой, – сказал один из них.

– Вы правда первый раз разводитесь? – спросил первый.

– Истинный крест, – сказал Джонсон. – Мадмуазель, вы не откроете бутылку?

– Это очень дорого?

– Десять тысяч франков.

– Швейцарских?

– Нет, французских.

– То есть две тысячи швейцарских франков. Все равно не дешево.

– Да уж.

– Зачем тогда разводиться?

– Так попросили же.

– А зачем попросили?

– Чтобы выйти замуж за другого.

– Глупость какая-то.

– Совершенно с вами согласен.

Официантка наполнила четыре бокала. Все подняли их перед собой.

– Prosit, – сказал Джонсон.

– A votre santé, monsieur, – сказал носильщик.

Двое других откликнулись:

– Salut![70]

Шампанское напоминало сладкий розовый сидр.

– В Швейцарии принято отвечать на другом языке? – спросил Джонсон.

– Нет, – ответил носильщик. – Французский считается более культурным. Кроме того, это романская Швейцария.

– Но вы говорите по-немецки?

– Да. В моих родных местах говорят по-немецки.

– Понятно, – сказал Джонсон. – И вы, значит, никогда не разводились?

– Нет. Слишком дорогое удовольствие. К тому же я не женат.

– Вот оно что. А эти двое джентльменов?

– Они женаты.

– Вам нравится быть женатым? – поинтересовался Джонсон у одного из них.

– Что?

– Вам нравятся брачные узы?

– Oui. C’est normale.

– Именно, – сказал Джонсон. – Et vous, monsieur?

– Ça va, – ответил второй.

– Pour moi, ça ne va pas[71], – заметил Джонсон.

– Месье собирается разводиться, – пояснил первый носильщик своим товарищам.

– О, – отреагировал второй.

– Ага, – отреагировал третий.

– Тема, кажется, исчерпана, – сказал Джонсон. – Мои злоключения вам неинтересны, – эти слова он адресовал первому носильщику.

– Ну почему же, – не согласился тот.

– Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

– Как вам будет угодно.

– О чем же?

– Вы спортом увлекаетесь?

– Нет, – ответил Джонсон. – В отличие от моей жены.

– А чем вы занимаетесь для удовольствия?

– Я писатель.

– Это приносит хорошие деньги?

– Нет, но когда становишься известным, все меняется.

– Как интересно.

– Нисколько, – возразил Джонсон. – Извините, господа, но я должен вас покинуть. Не забудьте, вас ждет вторая бутылка.

– Но до прихода поезда еще сорок пять минут.

– Я знаю.

Подошла официантка, и он расплатился за выпивку и за ужин.

– Вы уходите, сударь? – спросила она.

– Да, – сказал Джонсон. – Прогуляюсь. Багаж пока оставлю здесь.

Он надел шарф, пальто и шляпу. Снег уже валил вовсю. Выйдя из кафе, он посмотрел в окно на сидящих за столом носильщиков. Официантка разливала по бокалам остатки шампанского. Неоткрытую бутылку она унесла обратно в бар. На этом каждый заработает около трех франков, подумал Джонсон. Он зашагал по перрону. В кафе ему подумалось, что если он выговорится, то это притупит боль, но нет, не притупилась, только остался неприятный осадок.

Часть третья

Сын члена географического общества в Территете

В привокзальном кафе Территета было жарковато, зато светло. На столешницах, надраенных до блеска, стояли корзинки с претцелями в глазурованных бумажных пакетиках и лежали картонки для пивных кружек, чтобы не оставлять на столе следов от влажного днища. Потертые сиденья резных стульев отличались удобством. На стене висели резные деревянные часы. В дальнем конце комнаты находился бар. За окном шел снег.

За столиком под часами старик пил кофе и читал вечернюю газету. В кафе на секунду заглянул носильщик с известием, что Восточный экспресс из Сент-Морица задерживается на час. К столику мистера Харриса подошла официантка. Он как раз закончил ужин.

– Сударь, экспресс на час опаздывает, – сказала она. – Принести вам кофе?

– Если вам так хочется.

– Прошу прощения?

– Принесите.

– К вашим услугам.

Она принесла ему кофе. Мистер Харрис положил в чашку кусочки сахара, раздавил их ложечкой и посмотрел в окно на падающий снег, освещенный фонарями на перроне.

– Вы говорите на других языках, кроме английского? – спросил он официантку.

– О да. Я говорю по-немецки и по-французски, а также на местных наречиях.

– Какой из них вам больше нравится?

– Они очень похожи, сударь. Я не могу сказать, что какое-то наречие мне нравится больше других.

– Не желаете кофе или чего-то покрепче?

– О нет, сударь. Нам запрещено пить с клиентами.

– А как насчет сигары?

– О, нет, – она засмеялась. – Я не курю, сударь.

– Я тоже, – сказал Харрис. – Тут я не согласен с Дэвидом Беласко.

– Простите?

– Дэвид Беласко. Вы всегда его узнаете по перевернутому воротничку. Но я с ним не согласен. К тому же он умер.

– Я, сударь, отойду?

– Естественно.

Подавшись вперед, он смотрел в окно. В другом конце комнаты старик сложил газету. Приглядевшись к Харрису, он направился к нему со своим кофе.

– Прошу прощения за вторжение, – сказал по-английски, – но я подумал, что вы можете быть членом Национального географического общества.

– Пожалуйста, садитесь.

Джентльмен присел.

– Еще кофе или ликера не желаете? – спросил Харрис.

– Благодарю.

– Не выпьете со мной кирша?

– Почему нет. Только я угощаю.

– Нет, я настаиваю. – Харрис позвал официантку.

Старик вынул из внутреннего кармана пальто записную книжку в кожаном переплете. Он снял с нее широкую эластичную ленту, извлек несколько карточек и одну из них протянул Харрису.

– Моя членская карточка, – сказал он. – Вы знакомы с американцем Фредериком Дж. Русселом?

– Боюсь, что нет.

– Насколько я знаю, он весьма известен.

– Откуда он родом? Где в Штатах он живет, вы знаете?

– Разумеется, в Вашингтоне. Разве не там находится штаб-квартира общества?

– Кажется, да.

– Кажется? Вы в этом не уверены?

– Я давно не был на родине, – пояснил Харрис.

– Так вы не член общества?

– Я – нет. Мой отец – да. На протяжении многих лет.

– Тогда ваш отец наверняка знает Фредерика Дж. Руссела. Он там один из главных. К вашему сведению, именно мистер Руссел рекомендовал меня в члены общества.

– Приятно слышать.

– Жаль, что вы не член. Разве ваш отец не может дать вам рекомендацию?

– Наверное. По возвращении надо этим заняться.

– Очень вам советую, – сказал старик. – Вы, конечно, читаете журнал?

– Естественно.

– Вы видели номер с цветными фотографиями североамериканской фауны?

– Да. Он у меня в Париже.

– А номер с панорамой вулканов на Аляске?

– Просто чудо.

– А еще мне очень понравились фотографии диких животных Джорджа Шираза-третьего.

– Да, черт возьми.

– Простите?

– Просто отличные. Старина Шираз…

– Вы назвали его «старина»?

– Мы с ним давние друзья, – пояснил Харрис.

– Вот как. Вы знаете лично Джорджа Шираза-третьего. Должно быть, очень интересный человек.

– Да уж. Пожалуй, другого такого я не знаю.

– Вы, наверно, и с Джорджем Ширазом-вторым знакомы. Тоже интересный человек?

– В меньшей степени.

– В моем представлении он должен быть весьма интересным.

– Как ни странно, совсем неинтересный. Я часто удивлялся – «почему».

– Гм. Я полагал, что в этой семье все по-своему интересны.

– А вы помните панораму пустыни Сахара? – спросил Харрис.

– Пустыня Сахара? Это же было почти пятнадцать лет назад.

– Верно. Любимая фотография моего отца.

– Ему меньше нравились более поздние номера?

– Скорее всего, нравились. Но к панораме Сахары он был особенно привязан.

– Отличный кадр. Но, по-моему, его художественная ценность сильно превосходила научный интерес.

– Не знаю, – сказал Харрис. – Ветер, поднимающий песок, верблюд и этот коленопреклоненный араб, обращенный к Мекке.

– Насколько я помню, араб стоит, держа верблюда за уздечку.

– Вы совершенно правы, – сказал Харрис. – Я подумал о книге полковника Лоуренса.

– Кажется, его книга связана с Аравийским полуостровом.

– Верно. Я вспомнил о ней по ассоциации с арабом.

– Должно быть, очень интересный человек, этот Лоуренс.

– Наверняка.

– Вы знаете, чем он сейчас занимается?

– Служит в Королевских военно-воздушных силах.

– Почему там?

– Ему нравится.

– Интересно, он член Национального географического общества?

– Любопытный вопрос.

– Он был бы достойным членом. Нам такие нужны. Я бы с удовольствием дал ему рекомендацию. Как думаете, его захотят принять в члены?

– Я думаю, да.

– Я рекомендовал ученого из Веве и своего коллегу из Лозанны, и их обоих приняли. Мне кажется, там будут очень рады, если я дам рекомендацию полковнику Лоуренсу.

– Отличная идея, – сказал Харрис. – Вы часто приходите в это кафе?

– Я прихожу после ужина выпить кофе.

– Вы работаете в университете?

– Я уже на пенсии.

– А я жду поезда, – сказал Харрис. – Еду в Париж, а потом поплыву из Гавра в Штаты.

– Я никогда не был в Америке. А хотелось бы. Может, как-нибудь посещу собрание общества. Я буду очень рад познакомиться с вашим отцом.

– Я уверен, что он был бы рад знакомству, но он в прошлом году умер. Застрелился, как это ни странно.

– Мне очень жаль. Я не сомневаюсь, что его уход стал тяжелой потерей для науки и для его семьи.

– Наука на удивление легко перенесла эту потерю. Вот вам моя визитка, – сказал Харрис. – У меня инициалы Э.Д., а у отца Э. Дж. Я уверен, что он был бы рад знакомству.

– Для меня это была бы большая честь.

Старик достал из записной книжки визитку и вручил ее Харрису.

На ней было написано:

СИГИЗМУНД УАЙЕР, ДОКТОР ФИЛОСОФИИ

Член Национального географического общества

Вашингтон, округ Колумбия, США

– Я буду ее беречь как зеницу ока, – сказал Харрис.

Ожидание

Мы еще лежали в постели, когда он вошел в комнату, чтобы закрыть окна, и я увидел, что он выглядит больным. Он дрожал, его лицо побледнело, и он двигался медленно, словно испытывал боль.

– Что случилось, Шатц?

– Голова болит.

– Возвращайся в постель.

– Нет, все в порядке.

– Ложись в постель. Я зайду к тебе, когда оденусь.

Но когда я спустился вниз, он сидел у очага, полностью одетый, очень больной, несчастный мальчик девяти лет. Я пощупал ему лоб: у него был жар.

– Ложись в постель, – сказал я. – Ты болен.

– Со мной все в порядке, – ответил он.

Пришел доктор и измерил ему температуру.

– Сколько? – спросил я.

– Сто два.

Внизу доктор оставил три лекарства в разноцветных капсулах и инструкции, когда их принимать. Одно – чтобы сбить температуру, второе – слабительное, третье – от кислотности. Вирус инфлюэнцы живет только в кислой среде, объяснил он. Похоже, доктор много знал об инфлюэнце; он сказал, что тревожиться не о чем, если температура не поднимется выше ста четырех градусов.

Сейчас легкая эпидемия, и никакой опасности нет, если удастся избежать пневмонии.

Вернувшись в комнату, я записал температуру мальчика и составил расписание приема лекарств.

– Хочешь, я тебе почитаю?

– Да. Если ты сам хочешь, – ответил он. Его лицо было очень бледным, под глазами темнели синяки. Он лежал тихо, и казалось, что происходящее его не интересует.

Я начал читать «Пиратскую книгу» Говарда Пайла, но увидел, что он не слушает.

– Как ты себя чувствуешь, Шатц? – спросил я.

– Пока без изменений.

Я уселся в ногах его постели и читал, чтобы скоротать время до приема очередной капсулы. Я думал, он уснет, но когда поднял глаза, он смотрел на изножье кровати, и вид у него был очень странный.

– Почему бы тебе не поспать? Я разбужу тебя, когда нужно будет принять лекарство.

– Я бы предпочел не спать.

Некоторое время спустя он сказал:

– Ты не должен сидеть со мной, папа, если тебе это не нравится.

– Мне нравится.

– Я хочу сказать, ты не должен сидеть со мной, если рано или поздно тебе разонравится.

Я подумал, что у него легкий бред. В одиннадцать часов я дал ему лекарство и ненадолго вышел.

Был холодный солнечный день, мокрый снег замерз, и голые деревья, кусты, трава и земля словно покрылись ледяным кружевом. Я вывел молодого ирландского сеттера на прогулку, по дороге и берегу застывшего ручья, но идти было трудно, у рыжей собаки разъезжались лапы, а я дважды упал, сильно ударился, уронил ружье, и оно ускользнуло от меня по льду.

Мы спугнули стаю перепелок под высоким глинистым берегом, над которым нависал кустарник, и я застрелил двух, пока они убегали за гребень. Некоторые вспорхнули на деревья, но большая часть попряталась в кустах, и пришлось прыгать на обледеневшие ветки, чтобы поднять птиц. Когда они выбегают, а ты стоишь на коварном пружинистом кустарнике, попасть по ним нелегко; я убил двух, промазал по пяти и отправился в обратный путь, довольный, что обнаружил стаю так близко к дому и что будет на кого охотиться в ближайшее время.

Дома мне сказали, что мальчик запретил входить в комнату.

– Вам сюда нельзя, – говорил он. – Вы не должны заразиться.

Я поднялся к нему и увидел, что он лежит в прежней позе, бледный, с раскрасневшимися от жара щеками, и смотрит в изножье кровати.

Я измерил ему температуру.

– Сколько?

– Около ста, – ответил я. Термометр показывал сто два и четыре десятых градуса.

– Было сто два, – заметил он.

– Кто тебе это сказал?

– Доктор.

– У тебя нормальная температура. Не волнуйся.

– Я и не волнуюсь, – сказал он. – Но все равно думаю.

– Не думай, – посоветовал я. – Относись к этому спокойно.

– Я отношусь спокойно, – ответил он и уставился прямо перед собой. Его явно что-то тревожило.

– Запей лекарство водой.

– Думаешь, поможет?

– Конечно, поможет.

Я сел, открыл пиратскую книгу и начал читать, но вновь увидел, что он не слушает, и замолчал.

– Как ты думаешь, когда я умру? – спросил он.

– Что?

– Сколько мне еще осталось?

– Ты не умрешь. Да что с тобой такое?

– Нет, умру. Я слышал, как он говорил про сто два градуса.

– Люди не умирают от такой температуры. Не говори глупостей.

– Умирают. В школе во Франции мальчики сказали мне, что с температурой сорок четыре не живут. А у меня – сто два.

Весь день, с девяти часов утра, он ждал смерти.

– Бедный Шатц, – сказал я. – Бедный старина Шатц. Помнишь мили и километры? Ты не умрешь. Это разные термометры. На том термометре нормальная температура – тридцать семь. На этом – девяносто восемь.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Как с милями и километрами. Сколько километров в час мы проезжаем на скорости семьдесят миль в час?

– О.

Его пристальный взгляд медленно утратил сосредоточенность. Постепенно напряжение ослабло, и на следующий день он был очень вялым и плакал по пустякам.

Трактат о мертвых

Из книги «Смерть после полудня»

Весной лучше не ездить в Испанию на бой быков – из-за дождей. Может случиться, что в какой город ни сунешься, повсюду будет дождь, особенно в мае и июне, поэтому я предпочитаю летние месяцы. Правда, я ни разу не видел, чтобы в Испании шел снег в июле или августе; впрочем, в августе тысяча девятьсот двадцать девятого года снег выпал в горах, в летних курортах Арагона, а в Мадриде однажды снег шел пятнадцатого мая, и было так холодно, что бой быков пришлось отменить. В тот год я отправился в Испанию рано, рассчитывая, что весна уже наступила, и я хорошо помню, как весь день поезд шел по голой холодной пустыне, точно мы ехали по Южной Дакоте в ноябре месяце. Просто не верилось, что это та же страна, которую я знавал летом, и, когда я вечером, в Мадриде, вышел из здания вокзала, меня закружила снежная метель. Я приехал без пальто и целых три дня либо писал в своем номере, не вставая с постели, либо сидел в соседнем кафе и пил кофе с коньяком. Выходить на улицу я не мог – было слишком холодно; а через три дня наступила чудесная весенняя погода. Мадрид лежит в горах, и климат там горный. Небо над Мадридом высокое, безоблачное, подлинно испанское небо, – по сравнению с ним итальянское кажется приторным, – а воздух такой, что дышать им – просто наслаждение. Зной и холод мгновенно сменяют друг друга. Однажды, июльской ночью, когда мне не спалось, я видел, как нищие жгли на улице старые газеты и грелись, сидя вокруг костра. А два дня спустя была такая жаркая ночь, что заснуть удалось лишь под утро, когда потянуло предрассветным холодком.

Мадридцы любят климат Мадрида и гордятся его изменчивостью. Где, в каком другом большом городе найдете вы такое разнообразие? Вы приходите в кафе и на вопрос, хорошо ли выспались, отвечаете, что была адская жара и вы уснули только на рассвете, а вам говорят, что именно так и надо. Всегда под утро становится прохладно – это и есть самое время, когда человеку полагается спать. Как бы жарко ни было ночью, уже на рассвете вы непременно заснете. Так что климат и вправду отличный, если не обижаться на резкие перемены. В душные ночи можно поехать в Бомбилью – посидеть за стаканом сидра и потанцевать, потом погулять в прохладных длинных аллеях, где с мелководной реки подымается туман. В холодные ночи можно выпить коньяку и рано лечь спать. Вообще-то спать по ночам считается в Мадриде чудачеством. И эта привычка довольно долго смущает ваших испанских друзей. Мадридец ни за что не ляжет спать, пока так или иначе не убьет время до утра. Свидания обычно назначаются в кафе на любой час после полуночи. Ни в одном из городов, где мне довелось побывать, кроме Константинополя во время оккупации его союзными войсками, я не видел, чтобы люди так редко ложились в постель с намерением выспаться. В Мадриде, где действует общее правило, согласно которому никто не ложится спать до предрассветной прохлады, такое поведение понятно, но для Константинополя это не причина, потому что там мы всегда, пользуясь прохладным часом, ездили к Босфору любоваться восходом солнца. Восход солнца – это чудесное зрелище. В ранней молодости – на рыбалке или на охоте, а также во время войны – нередко приходилось видеть, как встает солнце; а после окончания войны, насколько мне помнится, я видел восход только в Константинополе. Ездить к Босфору любоваться восходом стало прочно укоренившимся обычаем. Едешь на рассвете вдоль Босфора, смотришь, как встает солнце, и, что бы ты ни делал до этого, ты чувствуешь, что, общаясь с этим, ты утверждаешься в решенном. Словно это какое-то естественное, целительное завершение прожитого дня. Но такие вещи, когда долго их не видишь, забываются. Я однажды вечером очень поздно выехал из Канзас-Сити, чтобы навестить своих родственников, живущих за городом, и вдруг увидел огромное зарево, точно такое, как в ту ночь, когда горел скотопригонный двор; и, хотя я понимал, что мало чем могу помочь, все же счел своим долгом поспешить на пожар. Я повернул машину и повел ее в ту сторону. Когда я поднялся на ближайший пригорок, все объяснилось: это был восход солнца.

* * *

…Солнце – это очень важно. Теория, практика и зрелище боя быков создавались в расчете на солнце, и, когда солнце не светит, коррида испорчена. Испанцы говорят: «El sol es el major torero» – солнце лучший терреро, и без солнца лучший тореро бессилен. Он словно человек без тени.

Два условия требуются для того, чтобы страна увлекалась боем быков. Во-первых, быки должны быть выращены в этой стране, и, во‐вторых, народ ее должен интересоваться смертью. Англичане и французы живут для жизни. У французов создан культ почитания усопших, но самое главное для них – повседневные житейские дела, семейный очаг, покой, прочное положение и деньги. Англичане тоже живут для мира сего и не склонны вспоминать о смерти, размышлять и говорить о ней, искать ее или подвергать себя смертельной опасности, иначе как на службе отечеству, либо ради спорта или за надлежащее вознаграждение. А в общем – это неприятная тема, которую лучше обходить, в крайнем случае можно сказать несколько душеспасительных слов, но уж никак не следует вникать в нее. Никогда не надо распространяться о жертвах, говорят они, и я сам слышал от них эти слова. Англичане убивают во имя спортивного азарта, французы – во имя добычи. Добыча – это весьма соблазнительно, что может быть лучше, из-за нее стоит убивать. Но любое убийство, совершенное не ради спорта и не ради добычи, англичане и французы считают жестокостью. Конечно, не так это просто, как я изложил здесь, но такова судьба всех обобщающих выводов, и я пытаюсь установить некий принцип, воздерживаясь от перечня исключений.

* * *

Помню, как Гертруда Стайн, говоря о бое быков, восхищалась Хоселито и показала мне фотографии, на которых она снята вместе с ним в Валенсии: она сидит в первом ряду, подле нее Алиса Токлас, под ними, на арене, – Хоселито и его брат Галло, а я тогда только что приехал с Ближнего Востока, где греки, прежде чем оставить Смирну, сталкивали с пристани в мелкую воду своих тягловых и вьючных животных, предварительно перебив им ноги, и, помнится, я сказал, что не люблю боя быков, потому что мне жаль несчастных лошадей. В то время я начинал писать, и самое трудное для меня, помимо ясного сознания того, что действительно чувствуешь, а не того, что полагается чувствовать и что тебе внушено, было изображение самого факта, тех вещей и явлений, которые вызывают испытываемые чувства. Когда пишешь для газеты, то, сообщая о каком-нибудь событии, так или иначе, передаешь свои чувства; тут помогает элемент злободневности, который наделяет известной эмоциональностью всякий отчет о случившемся сегодня. Но проникнуть в самую суть явлений, понять последовательность фактов и действий, вызывающих те или иные чувства, и так написать о данном явлении, чтобы это оставалось действенным и через год, и через десять лет, – а при удаче и закреплении достаточно четком даже навсегда, – мне никак не удавалось, и я очень много работал, стараясь добиться этого. Войны кончились, и единственное место, где можно было видеть жизнь и смерть, то есть насильственную смерть, была арена боя быков, и мне очень хотелось побывать в Испании, чтобы увидеть это своими глазами. Я тогда учился писать и начинал с самых простых вещей, а одно из самых простых и самых существенных явлений – насильственная смерть. Она лишена тех привходящих моментов, которыми осложнена смерть от болезни, или так называемая естественная смерть, или смерть друга, или человека, которого любил или ненавидел, – но все же это смерть, это нечто такое, о чем стоит писать. Я читал много книг, в которых у автора, вместо описания смерти, получалась просто клякса, и, по-моему, причина кроется в том, что либо автор никогда близко не видел смерти, либо в ту минуту мысленно или фактически закрывал глаза, как это сделал бы тот, кто увидел бы, что поезд наезжает на ребенка и что уже ничем помочь нельзя.

По мере того как бой быков развивался, – или приходил в упадок, – все больше внимания уделялось приемам выполнения разных движений тореро и все меньше – конечной цели; и теперь подготовка быка к последнему смертельному удару, которую раньше брал на себя матадор, в значительной степени ложится на бандерильеров; если убийство быка представляет хоть малейшую трудность, то матадор, не обладающий ни находчивостью, ни знанием, а только грацией и виртуозностью, выходит против быка подготовленного, обессиленного, сломленного и только что не умерщвленного искусной работой опытного бандерильеро.

Некогда самым главным в зрелище боя быков считался момент убийства быка; с развитием и вырождением этого искусства все больший вес приобретали втыкание бандерилий и умение действовать мулетой. Плащ, бандерильи и мулета постепенно становились самоцелью, вместо того чтобы, как раньше, быть только средством достижения цели, и от этого бой быков одновременно и проиграл и выиграл.

В прежнее время быки были крупнее, чем теперь, они были свирепее, норовистее, тяжелее, старше. Их рост не задерживали искусственно в угоду тореро, их выпускали на арену в возрасте от четырех с половиной до пяти лет, а не от трех с половиной до четырех, как теперь. Многие матадоры имели за плечами от шести до двенадцати лет ученичества в качестве бандерильеро и новильеро, когда получали официальное звание матадора. Это были зрелые люди, до тонкости знавшие свое ремесло, и они выходили на быка, достигшего расцвета физической силы и умевшего пользоваться рогами; бой с таким быком был и труден и опасен. Целью боя был заключительный удар шпагой, смертельная схватка человека с быком, «момент истины», как его называют испанцы. И весь ход боя служил лишь подготовкой к этому моменту.

Нельзя изо дня в день сражаться с быками, если это настоящие быки – огромные, сильные, свирепые и проворные, знающие силу своих рогов и достигшие надлежащего возраста, – применяя технику боя быков, изобретенную Хуаном Бельмонте. Это слишком опасно…

И современный бой быков возможен только благодаря вырождению быков. Это, безусловно, вырождающееся искусство, и, как всякое явление декаданса, оно именно теперь, в период сильнейшего вырождения, расцвело особенно пышно.

* * *

Старая леди. По-моему, в сегодняшней корриде не было никакого вырождения или упадка. Все тореро показались мне очень мужественными и храбрыми. Почему, сударь, вы говорите о декадансе?

Автор. Сударыня, они, безусловно, очень мужественные люди, хотя у Виляльты, пожалуй, голос мог бы быть чуть погуще. Но, говоря о вырождении, я имею в виду не того или иного тореро, а все искусство в целом; это следствие гипертрофии некоторых его аспектов.

Старая леди. Вас очень трудно понять, сударь.

– Я разъясню свою мысль позже, сударыня, но должен сказать, что не так-то легко пользоваться термином «декаданс», потому что теперь это – просто-напросто бранное слово, которым критики обзывают все то, чего они еще не успели понять, или что, как им кажется, противоречит их нравственным понятиям.

Старая леди. Я всегда думала, что это означает какую-то гниль, ну, например, падение придворных нравов.

– Сударыня, все наши слова притупились из-за небрежного обращения с ними, но ваш врожденный здравый смысл подсказывает вам истину.

Старая леди. Прошу прощения, сударь, но меня нимало не занимают все эти рассуждения о словах. Если я не ошибаюсь, мы здесь для того, чтобы узнать побольше о бое быков и матадорах.

– Извольте, сударыня. Но уж если писатель заговорил о словах, то он будет говорить до тех пор, пока вам не наскучит и вы не пожелаете ему поискуснее пользоваться ими и поменьше истолковывать их.

Старая леди. Так не лучше ли вам помолчать, сударь?.. Вы постоянно желаете тореадорам успеха, а между тем указываете на их ошибки и, по-моему, придираетесь к ним. И скажите, молодой человек, как это случилось, что вы так много говорите и так длинно пишете о бое быков, а сами не участвуете в нем? Почему вы не стали тореадором, если вас так увлекло это дело и вам кажется, что вы досконально изучили его?

– Сударыня, не бывает бесповоротных решений, но с годами я все сильнее испытываю потребность посвятить себя литературе. Говорят, что благодаря замечательным произведениям мистера Уильяма Фолкнера издатели теперь согласны печатать все, что угодно, и не заставляют писателей вычеркивать лучшие страницы своих книг, и я предвкушаю удовольствие написать о днях моей юности, которые я провел в самых лучших домах терпимости, какие только имелись в стране, среди самого блестящего общества. Я берег этот материал про запас, чтобы использовать его под старость, когда расстояние поможет мне увидеть все с предельной ясностью.

Старая леди. А мистер Фолкнер хорошо пишет о таких домах?

– Бесподобно, сударыня. Мистер Фолкнер великолепно пишет о них. За много лет ни один писатель из тех, кого мне приходилось читать, не написал лучше его.

Старая леди. Надо купить его книги.

– Купите, сударыня, с Фолкнером вы не промахнетесь. Кстати, он и плодовит. К тому времени, как вы сделаете заказ, выйдут новые его книги.

Старая леди. Если они таковы, как вы утверждаете, то чем больше, тем лучше.

– Сударыня, я совершенно с вами согласен.

* * *

Заметьте: если писатель пишет ясно, каждый может увидеть, когда он фальшивит. Если же он напускает тумана, чтобы уклониться от прямого утверждения (что не имеет ничего общего с нарушением так называемых синтаксических и грамматических правил для того, чтобы добиться результатов, которых иным путем добиться нельзя), то его фальшь обнаруживается не так легко, и другие писатели, которым туман нужен для той же цели, из чувства самосохранения будут превозносить его. Не следует смешивать подлинный мистицизм с фальшивой таинственностью, за которой не кроется никаких тайн и к которой прибегает бесталанный писатель, пытаясь замаскировать свое невежество или неумение писать ясно. Мистицизм подразумевает мистику, наличие некоей тайны, и на свете много тайн; но нет ничего таинственного в отсутствии таланта; и ходульная журналистика не становится литературой, если впрыснуть ей дозу ложно-эпического тона. Заметьте еще: все плохие писатели обожают эпос.

Автор. В этой главе, сударыня, совсем нет разговоров, а мы уже подошли к концу. Весьма сожалею.

Старая леди. И я сожалею, сударь.

– Что бы вы хотели? Еще несколько проверенных истин о породистых быках? Филиппику против венерических болезней? Две-три оригинальные мысли о смерти и разложении? Или, быть может, вас заинтересует рассказ о том, как автор в ранней юности, проведенной в округах Эммет и Шарльвуа штата Мичиган, повстречался с дикобразом?

Старая леди. Прошу вас, сударь, довольно о животных на сегодня.

– Что вы скажете о небольшом душеспасительном рассуждении относительно жизни и смерти вроде тех, к которым авторы питают столь сильное пристрастие?

Старая леди. Я бы не сказала, что это меня прельщает. Нет ли у вас чего-нибудь новенького, о чем я никогда не читала? Что-нибудь занятное и вместе с тем поучительное? Мне немного не по себе сегодня.

– Сударыня, у меня имеется именно то, что вам нужно. Не про диких животных и не про быков. Написано доступным языком и предназначено стать «Занесенными снегом» наших дней, а к концу там сплошь одни разговоры.

Старая леди. Если там есть разговоры, я с удовольствием прочту.

– Извольте. Это называется: «Мертвые. Глава из естественной истории».

Старая леди. Название мне не нравится.

– Я не говорил, что оно вам понравится. Очень может быть, что рассказ вам вообще не понравится. Но так или иначе – вот он.

Мне всегда казалось, что естествоиспытатели напрасно пренебрегают войной как полем для наблюдений. У нас имеются прелестные и весьма обстоятельные описания флоры и фауны Патагонии покойного У. Г. Хадзона; его преподобие Гилберт Уайт очень увлекательно рассказал о случайных и совершенно необычных прилетах удода в Селборн, а епископ Стэнли дал нам хотя и популярную, но ценную «Жизнь птиц». Разве мы не можем предоставить читателю несколько интересных научных данных на основании наблюдений над мертвыми? Надеюсь, что да.

Когда неустрашимый путешественник Мунго Парк в одно из своих странствий, нагой и одинокий, теряя последние силы, лежал в необъятной африканской пустыне и думал, что дни его сочтены, и когда, по-видимому, ему ничего не оставалось, как покорно ждать смерти, взгляд его упал на цветок необычайной красоты. «Хотя весь цветок, – пишет он, – был не больше моего пальца, я не мог без восторга смотреть на нежное строение его корней, листочков и семенных коробочек. Может ли тот, кто в этом глухом уголке мира взлелеял, вспоил и наделил совершенством столь, казалось бы, ничтожное создание, равнодушно взирать на бедствия и муки живых существ, сотворенных по его образу и подобию? Разумеется, нет. Эти мысли спасли меня от отчаяния; я поднялся и, несмотря на голод и усталость, продолжал свой путь, уверенный, что помощь близка; и я не обманулся».

Если, как говорит епископ Стэнли, созерцать чудеса природы не только с любопытством, но и с благочестием, то нет такой области естественной истории, изучение которой не укрепило бы в нас надежду, веру и любовь, в чем мы все, каждый из нас, так сильно нуждаемся в наших странствиях по пустыне жизни. Так посмотрим, какие возвышенные чувства могут пробудить в нас наблюдения над мертвыми.

На войне мертвые человеческой породы обычно самцы, но это не вполне верно в отношении животных вообще, и среди мертвых лошадей я нередко встречал кобыл. Интересно отметить, что только на войне естествоиспытатель имеет возможность наблюдать мертвых мулов. За двадцать лет наблюдений над жизнью в мирное время я ни разу не видел мертвого мула и уже стал было сомневаться в том, что эти животные действительно смертны. В некоторых, очень редких случаях мне казалось, что я вижу мертвых мулов, однако при ближайшем рассмотрении я убеждался, что это живые существа, которые производили впечатление мертвых только благодаря способности пребывать в полном покое. Но на войне эти животные гибнут почти так же, как представители более распространенной и менее выносливой лошадиной породы.

Старая леди. Вы, кажется, сказали, что это не про животных.

– Я сейчас кончу про них. Имейте немножко терпения. Так писать очень трудно.

Мертвые мулы, которых мне пришлось видеть, большей частью встречались на горных дорогах или у подножия крутых откосов, куда их столкнули, чтобы очистить путь. В горах, где их присутствие привычно, они почти не нарушали общей картины и не казались мне такой несообразностью, как позднее в Смирне, когда греки перебили ноги всем своим вьючным животным и столкнули их с мола в мелкую воду. Поистине мулы и лошади с перебитыми ногами, тонущие в мелкой воде, взывали к кисти Гойи. Хотя вряд ли можно сказать, что они в буквальном смысле слова взывали к кисти Гойи, поскольку есть только один Гойя, давно умерший, и весьма сомнительно, чтобы эти животные, будь они в состоянии взывать, воззвали бы о запечатлении на холсте своей участи; скорее всего, обладай они даром речи, они взывали бы о помощи.

Старая леди. Вы уже писали об этих мулах.

– Знаю и прошу прощения. Не перебивайте меня. Я больше не буду писать о них. Даю слово.

Возвращаясь к вопросу о поле мертвых, нельзя не отметить тот факт, что, поскольку мертвые обычно принадлежат к мужскому полу, вид мертвой женщины просто поражает. Впервые мне пришлось наблюдать такое патологическое отклонение от нормы непосредственно после взрыва на военном заводе, расположенном близ Милана, в Италии. Мы поехали к месту катастрофы на грузовиках по обсаженным тополями дорогам, окаймленным канавами, где водилось много мелких живых существ, которые, однако, плохо поддавались наблюдению из-за облаков пыли, поднимаемых грузовиками. Когда мы подъехали к тому месту, где прежде был завод, часть нашего отряда назначили охранять значительные запасы боевого снаряжения, которое почему-то не взорвалось; остальным было приказано тушить пожар, перекинувшийся на соседнее поле, и после выполнения этой задачи нас послали разыскивать трупы близ территории завода и в окружающих полях. Мы разыскали и перенесли в импровизированную мертвецкую множество трупов, и я должен откровенно сознаться, что мы были потрясены, обнаружив, что эти мертвые – женщины, а не мужчины. В те времена женщины еще не стригли волос, как это делалось позднее в течение нескольких лет в Европе и Америке, и сильнее всего, – вероятно, потому, что это было самое непривычное, – нас смущали их длинные волосы, а в тех случаях, когда их не было, мы смущались еще больше. Я припоминаю, что после того, как мы добросовестно разыскали все целые трупы, мы стали собирать найденные части. Эти отдельные куски нам чаще всего приходилось вынимать из остатков колючей проволоки, которая плотным кольцом окружала территорию завода, что наглядно свидетельствовало об эффективности сильновзрывчатых веществ. Много таких кусков было найдено на значительном расстоянии от завода, в полях, куда их отнесло силой взрыва. Я помню, как, вернувшись в Милан, двое-трое из нас обсуждали это происшествие и единодушно высказали мнение, что благодаря необычному, почти неправдоподобному виду мертвых и отсутствию раненых катастрофа показалась нам менее ужасной, чем это могло бы быть. К тому же то обстоятельство, что мы приехали непосредственно после взрыва и, следовательно, переносить мертвых и перекладывать их было не так уж неприятно, отличало наше сегодняшнее занятие от работы на поле боя. Приятная прогулка по красивым, хотя и пыльным дорогам Ломбардии тоже в немалой степени вознаградила нас за неприятные обязанности, которые нам пришлось взять на себя, и по возвращении мы все говорили о том, как это хорошо, что начавшийся перед самым нашим приездом пожар удалось потушить так быстро, прежде чем огонь добрался до огромных, по-видимому, запасов невзорвавшегося снаряжения. Мы также все сошлись на том, что собирание отдельных кусков – занятие необычайное, и всего поразительнее то, что человеческое тело разрывается на части не по анатомическим линиям, а дробится на куски причудливой формы, похожие на осколки снарядов.

Старая леди. Это совсем не занятно.

– Тогда бросьте читать. Никто вас не заставляет. Но только не перебивайте.

Для большей точности своих наблюдений естествоиспытатель нередко избирает какой-нибудь определенный период, и я для начала ограничусь периодом, последовавшим за австрийским наступлением в Италии в июне тысяча девятьсот восемнадцатого года, потому что именно в то время наблюдалось наибольшее количество мертвых, и поскольку оставленные по необходимости позиции впоследствии были вновь атакованы и отбиты, то по окончании боя обстановка ничем не отличалась от первоначальной, если не считать наличия мертвых. Внешний вид мертвых, до их погребения, с каждым днем несколько меняется. Цвет кожи у мертвых кавказской расы превращается из белого в желтый, в желто-зеленый и черный. Если оставить их на продолжительный срок под солнцем, то мясо приобретает вид каменноугольной смолы, особенно в местах переломов и разрывов, и отчетливо обнаруживается присущая смоле радужность. Мертвые с каждым днем увеличиваются в объеме, так что иногда военная форма едва вмещает их, и кажется, что сукно вот-вот лопнет. Иногда отдельные члены принимают огромные размеры, а лица становятся тугими и круглыми, как воздушные шары. Более всего поражает, наряду с прогрессирующей точностью, количество бумаг, разбросанных вокруг мертвых. Окончательное положение, которое мертвые принимают еще задолго до похорон, зависит от того, где находятся карманы данной военной формы. В австрийской армии брючные карманы расположены сзади, и, следовательно, все мертвые спустя короткое время оказываются лежащими ничком, с вывернутыми двумя задними карманами, а вокруг них по траве разбросаны бумаги, которые прежде находились в этих карманах. Жара, мухи, характерное положение тел и множество разбросанных по траве бумаг – вот приметы, которые остаются в памяти. Запах поля боя в жаркую погоду вспомнить нельзя. Можно знать, что был такой запах, но ничто никогда не напоминает о нем. Этим он отличается от запаха казармы, который иногда вновь ощущаешь в трамвае, и стоит поднять глаза, чтобы увидеть человека, напомнившего о нем. Но то ушло так же безвозвратно, как уходит влюбленность; помнишь все, что было, но нельзя вызвать самого ощущения.

Старая леди. Мне всегда нравится, когда вы пишете про любовь.

– Благодарю вас, сударыня.

Хотел бы я знать, что из увиденного в жаркий день на поле боя могло бы вернуть надежду неустрашимому путешественнику Мунго Парку? В конце июня и в июле между колосьями пшеницы цвели маки, тутовые деревья были одеты густой листвой, и волны зноя поднимались от стволов винтовок, когда солнце било в них сквозь шатер листвы; земля по краям воронок, вырытых снарядами с горчичным газом, была ярко-желтая, и любой развалившийся дом живописней, чем дома, никогда не знавшие обстрела, но вряд ли путешественник стал бы вдыхать полной грудью воздух теплого летнего утра и предаваться тем же мыслям о созданных по образу и подобию Божию, каким предавался Мунго Парк.

Первое наблюдение, которое я сделал над мертвыми, состояло в том, что тяжело раненные умирали, как животные. Одни умирали быстро, от ничтожной царапины, от которой, казалось, не умер бы и кролик. Они умирали от ничтожных ран, как иногда умирают кролики от трех-четырех дробинок, едва задевших кожу. Другие умирали, как кошки; с проломленным черепом и пулей в мозгу, они лежали иногда по два дня, словно кошки, которые с простреленным мозгом залезают в ящик для угля и не умирают до тех пор, пока им не отрежут голову. Не знаю – может быть, они и после этого не умирают, говорят, у кошки девять жизней, но большинство людей умирают, как животные, не как люди. Тогда я еще не видел так называемой естественной смерти и, считая, что в этом виновата война, верил, подобно неустрашимому путешественнику Мунго Парку, что есть еще что-то, это вечно отсутствующее еще что-то, а потом и я увидел естественную смерть.

Единственный случай естественной смерти, который мне пришлось видеть, кроме смерти от потери крови, что не так уж плохо, была смерть от испанки. От испанки умирают, задушенные слизью. А теперь я хотел бы видеть смерть кого-нибудь из называющих себя «гуманистами»[72], ведь такие неустрашимые путешественники, как Мунго Парк или я, еще существуют, и, может быть, им суждено дожить до физической смерти некоторых членов этой литературной секты и наблюдать их полный достоинства уход из жизни. Мои раздумья естествоиспытателя навели меня на мысль, что хотя благопристойность – прекрасная вещь, но дальнейшее существование человеческого рода требует, чтобы не все были благопристойны, ибо положение, предписанное производителям потомства, неблагопристойно, в высшей степени неблагопристойно, и, быть может, так называемые гуманисты и являются результатом благопристойного сожительства. Но независимо от того, каково было их начало, я надеюсь увидеть конец некоторых из них и стараюсь предугадать, как черви приступят к этому консервированному бесплодию; творенья их – лишь тлен и прах, их страсть – вся в сносках, не в стихах.

Старая леди. Это очень милый стишок про страсть.

– Знаю. Я заимствовал его у Эндрю Марвелла. Этому я научился у Т. С. Элиота.

Старая леди. Элиоты старые друзья нашей семьи. Кажется, они торговали лесом.

– Мой дядя женат на дочери лесоторговца.

Старая леди. Как интересно.

– Возможно, что в главе о мертвых закономерно говорить об этих самозваных гуманистах, хотя ко времени выхода в свет данной книги это звание и может потерять всякий смысл, но это несправедливо по отношению к тем мертвым, которые не были смолоду живыми мертвецами, не издавали журналов и в большинстве своем, без сомнения, никогда и не читали их, и которых мне довелось видеть в жаркий день с полпинтой копошащихся червей на том месте, где раньше был рот. Но не всегда на долю мертвых выпадала жаркая погода, чаще они лежали под дождем, и дождь обмывал их и размягчал землю, в которой их хоронили, и случалось, что дождь лил до тех пор, пока земля не превращалась в грязь, и вымывал их обратно, и их снова приходилось хоронить. Зимой, в горах, мы зарывали их в снег, а весной, когда снег таял, их хоронил кто-нибудь другой. В горах у мертвых были прекрасные кладбища – война в горах прекраснейшая из всех войн, и на одном таком кладбище, в селении Покол, был похоронен генерал, которому снайпер прострелил голову. Вот в чем ошибка тех авторов, которые пишут книги под названием «Генералы умирают в постели», потому что этот генерал умер в окопе, вырытом в снегу высоко в горах; голову его прикрывала альпийская шляпа с орлиным пером, на лбу виднелось отверстие, куда не вошел бы и мизинец, а на затылке зияла дыра, где поместился бы кулак – небольшой кулак, и если бы кому-нибудь вздумалось его туда засунуть, а подле него на снегу было много крови. Он был отличный генерал, так же как и генерал фон Бер, который командовал Баварским альпийским корпусом в сражении при Капоретто и был убит итальянским арьергардом в штабной машине, когда въезжал в Удине во главе своих войск. И такие книги следовало бы называть «Генералы обычно умирают в постели», если стремиться хоть к приблизительной точности в этих вопросах.

Старая леди. Когда же начнется рассказ?

– Сейчас, сударыня, одну минуту. Вы скоро получите его.

Снег иногда падал и на мертвых, которые лежали около перевязочного пункта, расположенного в горах, на защищенном от снарядов склоне. Их вносили в мертвецкую, вырытую в склоне горы до того, как земля замерзла. В этом подземелье раненый, голова которого была разбита вдребезги, как разбивается цветочный горшок, – хотя черепки и сдерживались перепонками и искусно наложенной повязкой, успевшей пропитаться кровью и затвердеть, – лежал с застрявшим в мозгу стальным осколком день, ночь и еще день. Санитары просили врача спуститься вниз и взглянуть на раненого. Каждый раз, когда они входили в мертвецкую, они его видели, а если старались не смотреть на него, то все равно слышали его дыхание. У врача от слезоточивого газа веки покраснели и опухли, он едва мог открыть глаза. Он дважды ходил смотреть на раненого; один раз – днем, другой – при свете карманного фонаря. Это тоже послужило бы хорошим сюжетом для Гойи, – я имею в виду медицинский осмотр при свете карманного фонаря. Когда врач во второй раз взглянул на раненого, он поверил санитарам, что раненый солдат еще жив.

– Что вы от меня хотите? – спросил врач.

Они ничего не хотели. Но немного погодя они пришли и попросили разрешения вынести его из мертвецкой и положить с тяжело раненными.

– Нет, нет и нет, – сказал врач. Он был очень занят. – А в чем дело? Боитесь вы его, что ли?

– Неприятно, что он дышит там, среди мертвых.

– А вы не слушайте. Если вы возьмете его оттуда, вам придется тут же нести его обратно.

– Это пустяки, господин капитан.

– Нет, – сказал врач. – Нет. Вы слышали, что я сказал?

– Почему вы не вспрыснете ему достаточную дозу морфия? – спросил артиллерийский офицер, который пришел на перевязку раненой руки.

– Вы думаете, мне морфий больше девать некуда? Прикажете оперировать без морфия? У вас есть револьвер, ступайте и пристрелите его сами.

– В него и так уже стреляли, – сказал офицер. – Вот если бы вас, врачей, подстрелить, вы бы иначе заговорили.

– Благодарю покорно, – сказал врач, размахивая щипцами. – Покорно вас благодарю. А глаза мои? – Он показал на них щипцами. – Как бы вам это понравилось?

– Слезоточивый газ. Мы считаем, что повезло, если всего только слезоточивый газ.

– Потому что вы уходите с передовой, – сказал врач. – Потому что вы сейчас же прибегаете сюда, как только нюхнете слезоточивого газа, чтобы вас эвакуировали в тыл. Вы глаза луком натираете.

– Вы не в своем уме. Я не слушаю ваших оскорблений. Вы просто сумасшедший.

Вошли санитары.

– Господин капитан, – сказал один из них.

– Вон отсюда! – крикнул врач.

Они вышли.

– Я пойду пристрелю беднягу, – сказал артиллерийский офицер. – Я человек гуманный. Я не дам ему мучиться.

– Идите стреляйте, – сказал врач. – На свою ответственность. Я подам рапорт: раненый застрелен артиллерийским офицером на медицинском пункте первой линии. Стреляйте. Идите пристрелите его.

– Вы изверг.

– Мое дело заботиться о раненых, а не убивать их. Пусть этим занимаются господа артиллеристы.

– Почему же вы о нем не заботитесь?

– Я позаботился. Я сделал все, что мог.

– Почему вы не отправите его фуникулером в госпиталь?

– По какому праву вы задаете мне вопросы? Что вы, начальник мой, что ли? Кто заведует этим пунктом, вы или я? Будьте любезны ответить.

Артиллерийский офицер молчал. В перевязочной дожидались очереди одни рядовые, офицеров, кроме него, не было.

– Отвечайте, – сказал врач, беря иголку щипцами. – Я жду вашего ответа.

– Пошел к черту, – сказал артиллерийский офицер.

– Так, – сказал врач. – Так, так. Хорошо. Хорошо. Увидим.

Офицер встал и шагнул к врачу.

– Пошел к черту, – сказал он. – К черту мать твою, сестру твою…

Врач выплеснул ему в лицо полное блюдце йода, а офицер, зажмурясь, бросился на врача, ощупью вытаскивая револьвер.

Врач одним прыжком очутился позади офицера, подставил ему ногу и, когда тот упал, несколько раз пнул его носком и поднял револьвер руками в резиновых перчатках. Офицер сидел на полу, прижав к глазам здоровую руку.

– Я убью вас! – сказал он. – Я убью вас, как только смогу глаза открыть.

– Здесь я хозяин, – сказал врач. – Я вам все прощу, если вы поймете, что я здесь хозяин. А убить меня вы не можете, ваш револьвер у меня. Сержант! Позовите фельдшера!

– Фельдшер на остановке фуникулера, – сказал сержант.

– Промойте офицеру глаза спиртом с водой. Йод попал. Принесите таз, мне нужно руки вымыть. Я займусь им сейчас.

– Не смейте меня трогать.

– Держите его крепче. Он бредит.

Вошел один из санитаров.

– Господин капитан.

– Что вам нужно?

– Раненый в мертвецкой…

– Убирайтесь вон!

– …умер, господин капитан. Я подумал, что вы рады будете это слышать.

– Ну, вот видите, дорогой. Мы ссоримся из-за пустяков. Во время войны мы ссоримся из-за пустяков.

– Пошли к черту, – сказал артиллерийский офицер. Он все еще ничего не видел. – Вы мне выжгли глаза.

– Это пустяки, – сказал врач. – Сейчас пройдет. Пустяки, ссора из-за пустяков.

– Ой, ой, ой! – вдруг закричал офицер. – Вы выжгли мне глаза! Вы выжгли мне глаза!

– Держите его крепче, – сказал врач. – Ему очень больно. Держите его как можно крепче.

Старая леди. И это все? А разве не будет того, что мы в молодости называли заключением?

Автор. Ах, сударыня, уже много лет, как я отказался от заключений. А вам его действительно не хватает?

Старая леди. По правде говоря, сударь, мне больше нравится с заключением… И вы как будто сказали, что это будет вроде «Занесенных снегом» Джона Гринфила Уиттира?

– Сударыня, я опять ошибся. Мы метим высоко, но редко бьем по цели.

Старая леди. Знаете, при более близком знакомстве вы мне нравитесь все меньше и меньше.

– Сударыня, никогда не следует близко знакомиться с автором.

Я не знаю ни одного современного скульптора, за исключением Бранкузи, чьи работы хоть отчасти обнаруживали бы такое совершенство пластики, как новейшая техника боя быков. Но, подобно пению или танцам, это преходящее искусство, одно из тех искусств, которых Леонардо да Винчи советовал избегать, и когда исполнитель сошел со сцены, его искусство живет только в памяти очевидцев и умирает вместе с ними. Разглядывание фотографий, чтение описаний, слишком частые попытки припомнить виденное могут лишь убить память о нем. Будь искусство боя быков непреходящим, оно могло бы стать одним из высоких видов искусства, но это не так, и потому оно исчезает вместе с создавшим его, тогда как в других отраслях искусства о творчестве того или иного мастера даже и судить-то трудно, прежде чем его бренные останки не будут преданы земле. Предмет этого искусства – смерть, и смерть уничтожает его. Но, возразят вам, оно не пропадает полностью, ибо во всяком искусстве все открытия, все закономерные новшества подхватываются и продолжаются кем-нибудь другим. Так что, собственно говоря, ничего не потеряно, кроме самого мастера. Да и сколь утешительна мысль, что даже если бы с кончиной художника исчезали и его полотна, то все открытия, скажем, Сезанна, не пропали бы, а нашли себе применение у его подражателей. Как бы не так!

Вообразите, что картины художника исчезают вместе с ним, а книги писателя автоматически уничтожаются после его смерти и впредь существуют только в памяти тех, кто их читал. Именно это происходит в бое быков. Мастерство, метод, усовершенствованная техника, открытия остаются; но тот, кто задумал все это и осуществил, кто был пробным камнем, первоисточником, исчезает, а потом – пока не явится другой столь же великий мастер – все достигнутое первым усилиями подражателей искажается, растягивается, укорачивается, тускнеет и теряет всякое сходство с оригиналом. Любое искусство создается только крупными мастерами. Вне их творчества нет ничего, и все направления в искусстве служат лишь для классификации бесталанных последователей. Когда появляется истинный художник, великий мастер, он берет все то, что было постигнуто и открыто в его искусстве до него, и с такой быстротой принимает нужное ему и отвергает ненужное, словно он родился во всеоружии знания, ибо трудно представить себе, чтобы человек мог мгновенно овладеть премудростью, на которую обыкновенный смертный потратил бы целую жизнь; а затем великий художник идет дальше того, что было открыто и сделано ранее, и создает свое, новое. Но иногда проходит много времени, прежде чем опять явится великий художник, и те, кто знал старых мастеров, редко сразу признают нового. Они отстаивают старое, хотят, чтобы все было так, как хранит их память. Но другие, младшие современники, признают новых мастеров, наделенных даром молниеносного постижения, и в конце концов и приверженцы старины сдаются. Их нежелание сразу признать новое простительно, ибо, ожидая его, они видели так много лжемастеров, что стали придирчивы и перестали доверять собственным впечатлениям; надежной казалась только память. А память, как известно, всегда подводит.

А как же Старая леди? Нет ее. Мы в конце концов выбросили ее из книги. Поздновато, по-вашему? Да, пожалуй, можно бы и раньше. А лошади? О лошадях нечего сказать, кроме того, что всегда говорят о них, рассуждая о бое быков. Может быть, достаточно о лошадях? Предостаточно, по-вашему? Всем нравится бой быков, но никто не любит смотреть на несчастных коняг. Может быть, поднять общий тон? Не поговорить ли нам о более высоких материях?

Мистер Олдос Хаксли так начал свой эссей, озаглавленный «Предумышленное низколобие»: «В книге (следует название книги автора этих строк) мистер X. рискнул помянуть одного из старых мастеров. В единственной фразе, необычайно выразительной (здесь мистер Хаксли вставил несколько лестных слов), говорится о «горестных следах гвоздей» на теле Христа у Мантеньи; и тут же, скорей, скорей, испугавшись собственной дерзости (словно миссис Гаскэлл, если бы ей невзначай случилось помянуть ватерклозет), автор, краснея от стыда, возвращается к более низким предметам. Было время, в недалеком прошлом, когда тупые и необразованные люди пытались казаться умными и просвещенными. Ныне мы наблюдаем обратное явление: отнюдь не редкость натолкнуться на умного и просвещенного человека, который из кожи лезет вон, лишь бы выставить себя тупицей и скрыть от всех полученное им образование…» – и так далее и так далее в том же духе, с присущей мистеру Хаксли высокой просвещенностью – очень высокой, нечего и говорить.

Ну, так как же? Очко в пользу мистера Хаксли, никаких сомнений. Что вы можете возразить на это? Разрешите мне ответить чистосердечно. Прочитав эти строки у мистера Хаксли, я достал экземпляр книги, на которую он ссылается, перелистал ее, но не нашел приведенных им слов. Может быть, они и есть, но у меня не хватило терпения разыскивать их, да и желания особенного я не испытывал, поскольку книга уже вышла и ничего нельзя было изменить. Такие места, как эта цитата, обычно стараешься вымарать еще в рукописи. Думается мне, тут вопрос более сложный, чем желание или нежелание козырять своей образованностью. Когда писатель пишет роман, он должен создавать живых людей, а не литературные персонажи. Персонаж – это карикатура. Если писателю удается заставить этих людей жить, может быть, в его книге и не будет значительных героев, но, возможно, его роман останется как целое, как нечто единое, как книга. Если людям, которых писатель создает, свойственно говорить о старых мастерах, о музыке, о современной живописи, о литературе или науке, пусть они говорят об этом и в романе. Если же не свойственно, но писатель заставляет их говорить, он обманщик, а если он сам говорит об этом, чтобы показать, как много он знает, – он хвастун. Как бы удачен ни был оборот или метафора, писатель должен применять их только там, где они безусловно нужны и незаменимы, иначе, из тщеславия, он портит свою работу. Художественная проза – это архитектура, а не искусство декоратора, и времена барокко миновали. Если автор романа вкладывает в уста своих искусственно вылепленных персонажей собственные умствования, – что несравненно прибыльнее, чем печатать их в виде очерков, – то это не литература. Люди, действующие в романе (люди, а не вылепленные искусно персонажи), должны возникать из накопленного и усвоенного писателем опыта, из его знания, из его ума, сердца, из всего, что в нем есть. Если он не пожалеет усилий и вдобавок ему посчастливится, он донесет их до бумаги в целости, и тогда у них будет больше двух измерений и жить они будут долго. Хороший писатель должен по возможности знать все. Разумеется, так не бывает. Когда писатель очень талантлив, кажется, что он наделен знанием от рождения. На самом деле этого нет: он наделен от рождения только способностью приобретать знание без осознанных усилий и с меньшей затратой времени, чем другие люди, а кроме того – умением принимать или отвергать то, что уже закреплено как знание. Есть вещи, которым нельзя выучиться быстро, и в таких случаях мы дорого платим за ученье, потому что время – единственное наше достояние. Это самые простые вещи, и на познание их уходит вся жизнь, а поэтому те крупицы нового, которые каждый человек добывает из жизни, драгоценны, и это единственное наследство, которое остается после него. Каждая правдиво написанная книга – это вклад в общий фонд знаний, предоставленный в распоряжение идущему на смену писателю, но и этот писатель, в свою очередь, должен внести определенную долю своего опыта, чтобы понять и освоить все то, что принадлежит ему по праву наследования, – и идти дальше. Если писатель хорошо знает то, о чем пишет, он может опустить многое из того, что знает, и если он пишет правдиво, читатель почувствует все опущенное так же сильно, как если бы писатель сказал об этом. Величавость движения айсберга в том, что он только на одну восьмую возвышается над поверхностью воды. Писатель, который многое опускает по незнанию, просто оставляет пустые места. Писатель, который столь несерьезно относится к своей работе, что изо всех сил старается показать читателю, как он образован, культурен и изыскан, – всего-навсего попугай. И заметьте: не следует путать серьезного писателя с торжественным писателем. Серьезный писатель может быть соколом, или коршуном, или даже попугаем, но торжественный писатель всегда – сыч.

…Мадрид, в сущности, странный город. Я уверен, что с первого раза он никому не может понравиться. В нем совсем нет того, чего привыкли ждать от Испании. Это вполне современный город, без всякой экзотики: ни национальных костюмов, ни кордовских шляп – разве что на голове какого-нибудь шарлатана, – ни кастаньет, ни отвратительных подделок вроде цыганских пещер в Гранаде. Во всем городе нет ни одного уголка с местным колоритом на потребу туристам. Но когда вы узнаете его поближе, вы почувствуете, что это самый испанский город в Испании, что жить в нем очень приятно, что мадридцы – чудесный народ, что там из месяца в месяц стоит отличная погода и что любой другой крупный центр, столь характерный для провинции, в которой он расположен, представляет либо Андалусию, либо Каталонию, либо Страну Басков, либо Арагон, либо еще какую-нибудь область. Только в Мадриде вы почувствуете подлинную сущность Испании, ее квинтэссенцию. А квинтэссенция может храниться в самой обыкновенной бутылке, и не нужны ей никакие пестрые ярлыки, как Мадриду не нужны национальные костюмы; какое бы здание ни возвели мадридцы, – пусть даже оно напоминает Буэнос-Айрес, – достаточно увидеть его на фоне этого неповторимого неба, и вы уже знаете, что вы в Мадриде. Не будь там ничего, кроме музея Прадо, и то, – если средства позволяют вам провести месяц в одной из европейских столиц, – стоило бы каждую весну пожить месяц в Мадриде. Но когда к вашим услугам и Прадо, и сезон боя быков, когда меньше двух часов езды отделяют вас от Эскуриала на севере и от Толедо на юге, и прекрасные дороги ведут к Авиле и Сеговии, а оттуда рукой подать до Ла-Гранха, – тогда очень горько сознавать – безотносительно к вопросу о бессмертии, – что настанет конец и не придется больше видеть все это.

Музей Прадо в высшей степени характерен для Мадрида. Снаружи он не более живописен, чем американский колледж. Полотна развешаны так бесхитростно, так удобно для обозрения, так хорошо на них падает свет, так мало сделано усилий – за исключением картины Веласкеса «Менины» – выставить напоказ и подать поэффектнее прославленные шедевры, что турист, перелистывающий красный или голубой каталог в поисках самых знаменитых полотен, невольно испытывает разочарование. В сухом горном воздухе чудесно сохранились краски, картины висят просто, без затей, их отлично можно рассмотреть, – уж нет ли тут обмана? Мне случалось видеть недоуменные взгляды туристов. Слишком свежи краски, слишком хорошо видны эти картины – не могут они быть творениями старых мастеров. Так бывает только в торговых помещениях, где картины современных художников выставлены на продажу и где стараются показать товар лицом. Что-то здесь неладно, думает турист. Какой-то подвох. То ли дело итальянские картинные галереи: там за свои деньги набегаешься, разыскивая нужное полотно, а если и найдешь его, то не разглядишь как следует. Тогда только он и восчувствует, что перед ним великое искусство. Он полагает, что великому искусству требуются пышные рамы и либо красный бархат, либо плохое освещение для придания ему блеска. Такой турист похож на человека, который, зная о некоторых сторонах жизни только из порнографических книг, вдруг очутился бы перед обаятельной женщиной и увидел ее во всей наготе, без прикрас и ухищрений, молча ожидающей на самом неприхотливом ложе. Ему, вероятно, понадобилось бы руководство или, на худой конец, некоторые справки и указания. Может быть, это одна из причин, почему об Испании написано столько книг. На каждого любителя Испании приходится десяток людей, предпочитающих книги о ней. Франция, наоборот, – на нее больший спрос, чем на книги о Франции.

Самые толстые книги об Испании обычно пишут немцы, которые едут туда на длительное время, но никогда больше не возвращаются. Я склонен думать, что это неплохая система: если кому-нибудь непременно нужно писать об Испании, то пусть пишет как можно скорее, после первой же поездки, ибо дальнейшее знакомство со страной может только затемнить первое впечатление, и тогда уже нельзя будет делать выводы с такой легкостью…

Хотите поболтать? О чем? О живописи? О чем-нибудь, что понравилось бы мистеру Хаксли? Или подняло бы значение книги? Пожалуйста, здесь конец главы, мы можем это сделать. Так вот: немецкий искусствовед Юлиус Мейер-Грэфе приехал в Испанию с целью посмотреть Гойю и Веласкеса, дабы они вдохновили его на годные для печати излияния восторга, но ему больше понравился Эль Греко, поэтому он написал книгу, в которой превозносил Греко и доказывал, какие плохие художники Гойя и Веласкес, причем судил о них по тому, как каждый из них написал распятие Иисуса Христа.

Трудно было придумать что-нибудь глупее этого, ибо из всех троих один Греко верил в Христа или интересовался распятием его. Судить о художнике можно только по картинам, на которых он пишет то, во что верит, или что любит, или ненавидит, а судить о Веласкесе, любившем пышность наряда и верившем в живопись ради живописи, по портрету полуголого человека, распятого на кресте, которым он ничуть не интересовался и который, – Веласкес не мог не чувствовать этого, – вполне удовлетворительно был изображен в той же позе другими художниками, – просто неумно.

Гойя походил на Стендаля: вид сутаны для этих ревностных антиклерикалов был огромным стимулом к творчеству. Распятие Гойи – грубо намалеванная лубочная олеография, которая с успехом могла бы служить объявлением о предстоящем распятии, – что-то вроде афиши о бое быков. «На мадридской Центральной Голгофе, в пять часов дня, с разрешения властей, состоится распятие шести отборных спасителей. Выступают лучшие, знаменитейшие, искуснейшие распинатели, каждый со своей куадрильей сколачивателей, пригвоздителей, крестоводрузителей, крестовкопателей» и так далее.

Греко любил писать картины на религиозные сюжеты, потому что он, несомненно, был религиозен и еще потому, что это давало ему возможность не ограничивать свое несравненное искусство точным воспроизведением черт лица тех аристократов, с которых он писал портреты, уходить от них в свой собственный мир и – вольно или невольно – наделять апостолов, святых, спасителей и мадонн чертами и формами двуполых существ, населявших его воображение.

Веласкес верил в костюмную живопись, в гончих, карликов и опять-таки в живопись. Гойя не признавал костюма, он верил в черные и серые тона, в пыль и свет, в нагорья, встающие из равнин, в холмы вокруг Мадрида, в движение, в свою мужскую силу, в живопись, в гравюру и в то, что он видел, чувствовал, осязал, держал в руках, обонял, ел, пил, подчинял, терпел, выблевывал, брал, угадывал, подмечал, любил, ненавидел, обходил, желал, отвергал, принимал, проклинал и губил. Конечно, ни один художник не может все это написать, но он пытался.

Греко верил в город Толедо, в его местоположение и архитектуру, в некоторых его обитателей, в голубые, серые, зеленые и желтые тона, в красные тона, в Святого Духа, в причастие и всех святых, в живопись, в жизнь после смерти и в смерть после жизни и в сказку…

Если бы я написал настоящую книгу, в ней было бы все. Музей Прадо, похожий на американский колледж, с зеленой лужайкой, которую поливают по утрам под жарким солнцем мадридского лета; голые меловые холмы вокруг Карабанчеля, августовские дни, проведенные в поезде, когда на солнечной стороне опущены занавески и ветер колышет их; поднимающаяся над гумном мякина, которую ветром доносит до стенок вагона; запах пшеницы и сложенные из камня ветряные мельницы. В ней был бы Альсасуа, где кончается цветущий край, а по ту сторону обширной равнины – Бургос, где мы ели сыр в номере гостиницы; и юнец, который вез с собой образцы вин в оплетенных флягах; он в первый раз ехал в Мадрид и от восторга откупоривал их одну за другой, и все перепились, включая двух гражданских гвардейцев, и я потерял билеты, и гвардейцы провели нас через контроль на перроне (они шли по бокам, как будто конвоируя арестантов – ведь билетов-то не было, – а потом, взяв под козырек, посадили нас в такси); и еще там было бы про Хадли с завернутым в носовой платок бычьим ухом – ухо стало очень твердое и сухое, и вся шерсть повылезла, а матадор, который отрезал его, теперь тоже лысый и зализывает длинные пряди волос на голой макушке, но тогда он был красивый. Правда, правда – очень красивый.

Нужно было бы показать, как меняется местность, когда в сумерках, миновав горы, поезд въезжает в Валенсию, а вы держите на коленях петуха, которого ваша соседка по вагону везет в подарок своей сестре; описать деревянное здание цирка в Альсирасе, где убитых лошадей выволакивают прямо в поле и приходится переступать через них; и шум на мадридских улицах после полуночи, и ярмарку, которая в июне открыта до утра, и возвращение пешком с боя в такси. Que tal? Malo, hombre, malo[73], и, как всегда, подымает плечи; я ему – дон Роберто, он мне – дон Эрнесто, он так учтив, так любезен и такой хороший друг. И дом, в котором Рафаэль жил до того, как звание республиканца стало почетным, с чучелом бычьей головы – быка убил Гитанелло – на стене и большим кувшином для оливкового масла в углу, и всегда вас там ждали подарки и необыкновенно вкусный ужин.

Нужно было бы описать запах жженого пороха, и дымок, и вспышку, и треск ракеты, взорвавшейся над зеленой листвой деревьев, и вкус ледяного оршада, и чисто вымытые, залитые солнцем улицы, и дыни, и росинки, выступившие на кувшине с пивом; аистов на крышах Барко де Авила и аистов, кружащих в небе; красноватый песок арены; и танцы по ночам под волынки и барабаны, огоньки в зеленой листве и портрет Гарибальди в рамке из листьев. Будь это настоящая книга, в ней были бы незадачливые матадоры, плавающие в водах Мансанареса вдоль Пардской дороги вместе с дешевыми проститутками; по одежде протягивай ножки, говорил Луис; игра в мяч на берегу, где распутный маркиз вышел из машины со своим другом боксером; и как мы возвращались домой пешком, в темноте, а по дороге мимо нас катили машины; сквозь листву светили электрические лампочки, роса прибивала пыль, и мы поеживались от ночной прохлады; и еще в ней было бы о сидре в Бомбилье, о дороге от Сантьяго де Кампостела до Понтеведра, где стеной стоят высокие сосны и по обочине растут кусты черники; и об Альгабено, самом бессовестном из всех тореро-очковтирателей; и о том, как Маэра поменялся одеждой с патером в гостинице Кинтаны, в тот единственный год, когда так много пили, но никто не безобразничал. Такой год был, верно вам говорю, – но это еще не настоящая книга…

И о том говорилось бы здесь, как мы в Аоиси завтракали, а потом плавали в реке Ирати, и вода была прозрачная и светлая, сначала теплая, а чем глубже, тем все холодней, еще холодней, а под конец ледяная, и о прибрежных деревьях, под которыми мы прятались от солнца, и о спелой пшенице, колыхаемой ветром, на другом берегу, по склону горы. В верхнем конце долины, где река берет начало между двумя скалами, стоит древний замок; и мы лежали голые в невысокой траве, сперва на солнце, а потом под деревьями. Вино в Аоисе было неважное, и мы привезли свое, и ветчина тоже не годилась, и когда мы поехали туда в другой раз, мы захватили завтрак из гостиницы Кинтаны. Кинтана был страстный любитель боя быков и мой самый верный друг в Испании, а гостиница – превосходная и всегда переполнена.

И почему бы в книге об Испании не быть коннице, вброд пересекающей другую реку, и о том, как тень листвы падает на лошадей, – или пехоты, шагающей по утрамбованной белой глине во дворе школы пулеметчиков; если смотреть на солдат издалека, стоя у окна своего номера, то они кажутся очень маленькими, а за ними видны горы. А бывает, проснешься воскресным утром, когда улицы пусты, и вдруг слышится далекая команда, а потом стрельба. Это не редкость, если живешь достаточно долго и кочуешь с места на место.

При хорошей памяти можно снова, сидя в машине, проехать лесом по берегу Ирати, где деревья как на картинке из книги сказок. Теперь их свели. Теперь вниз по реке сплавляют бревна, а рыбу выловили; в Галисии ее глушили и отравляли; результат один, так что в конечном счете здесь почти то же, что дома, кроме желтого дрока на горных лужайках и мелкого дождя. Тучи набегают с моря из-за гор, но, когда дует южный ветер, Наварра вся золотится пшеницей, только она не растет на равнинах, а подымается и спускается по склонам, и прорезают ее дороги, окаймленные деревьями, и торчат колокольни деревушек, где пахнет овечьим пометом, а на площади привязаны лошади…

… В Мадриде хорошо пройтись пешком по городу, посидеть в кафе, где можно почерпнуть много полезных сведений о том, кто кому должен и кто кого и как надул, и почему он сказал ему, поцелуй меня в одно место, и у кого от кого дети, и кто женился на ком до всего, а кто после, и сколько на что нужно времени, и что говорит доктор. И как он радовался, что с доставкой быков вышла задержка, значит, их выгрузят только перед самым боем, и ноги у них, понятное дело, не успеют окрепнуть, и довольно будет помахать перед мордой мулетой, а потом раз – и готово, но пошел дождь, и бой отложили на целую неделю, и тут-то он и подхватил болезнь. И кто с кем когда и почему не стал драться, и что она… Да разве она?.. Ну, еще бы, дурень, неужели ты этого не знал? Да она поедает их живьем, одного за другим, что верно, то верно, – и еще много нужного и ценного вы узнаете в кафе. В кафе, где никто никогда не ошибается; где все матадоры храбрые; где на столиках скопляются блюдца и число выпитых рюмок записывают карандашом на мраморной доске между тарелками со скорлупой креветок, и царит бодрое настроение, потому что в кафе победы достаются легко, и к восьми часам каждый чувствует себя героем, если только есть кому заплатить по счету.

Что еще должно быть в книге о стране, которую очень любишь? Рафаэль говорит, что теперь все не то, и в Памплону он больше не поедет. «Ла Либертад», по-моему, уже сильно смахивает на парижскую «Тан». Это уж не та газета, через которую вы могли обратиться к карманнику, выкравшему у вас бумажник, как в те времена, когда республиканцы еще не были в почете, и Памплона, конечно, изменилась, но все же меньше, чем нас изменили годы. Я убедился, что стоит выпить, – и все опять становится почти таким, каким было всегда. Я знаю, что сейчас много перемен, и меня это не огорчает. Ведь и я уже не тот. Мы все уйдем из этого мира прежде, чем он изменится слишком сильно, и, если не случится нового потопа, и после нас на севере все так же летом будет лить дождь, и соколы будут вить гнезда под куполом собора в Сантьяго де Кампостела и в Ла-Гранха, где мы учились действовать плащом на длинных тенистых дорожках, посыпанных гравием, и не все ли равно, бьют там еще фонтаны или нет. Но мы уже больше не будем возвращаться из Толедо в темноте, глотая дорожную пыль и запивая ее фундадором, и не повторится та неделя в Мадриде и все, что произошло той июльской ночью. Мы видели, как это ушло, и еще многое уйдет на наших глазах. Самое главное – жить и работать на совесть; смотреть, слушать, учиться и понимать; и писать о том, что изучил как следует, не раньше этого, но и не слишком долго спустя. Пусть те, кто хочет, спасают мир, – если они видят его ясно и как единое целое. Тогда в любой части его, если она показана правдиво, будет отражен весь мир. Самое важное – работать и научиться этому. Нет. Это еще не настоящая книга, но кое-что нужно было сказать. Нужно было сказать о некоторых насущных и простых вещах.

1932

Вино Вайоминга

Был жаркий полдень в Вайоминге; вдали виднелись горы и снег на вершинах, но они не отбрасывали тени, и в долине желтели пшеничные поля, на дороге стояла пыль от проезжающих машин, и все деревянные домики по окраине города пеклись на солнце. Я сидел за столиком на заднем крылечке у Фонтэнов, в тени высокого дерева, и мадам Фонтэн принесла из погреба холодного пива. Автомобиль, ехавший по шоссе, свернул на проселок и остановился перед домом. Двое мужчин вылезли из машины и прошли в калитку. Я спрятал бутылки под стол. Мадам Фонтэн встала.

– Где Сэм? – подойдя к затянутой сеткой двери, спросил один из мужчин.

– Его нет дома. Он на работе, в шахте.

– Пиво есть?

– Нет. Пива больше нет. Вот последняя бутылка. Все вышло.

– А он что пьет?

– Это последняя бутылка. Все вышло.

– Бросьте, дайте нам пива. Вы ж меня знаете.

– Пива больше нету. Последняя бутылка. Все вышло.

– Поедем дальше, достанем где-нибудь и получше здешнего, – сказал другой, и они пошли к машине. Один из них пошатывался. Машина дернула, сделала крутой поворот, вынеслась на шоссе и скрылась из глаз.

– Поставьте пиво на стол, – сказала мадам Фонтэн. – Чего вы испугались? Зачем вы это? Нехорошо пить пиво, когда бутылка на полу.

– Я не знал, кто они такие, – сказал я.

– Пьяные, – сказала она. – В этом-то вся беда. Купят где-нибудь, а потом скажут, что здесь брали. Может быть, они правда не помнят. – Она говорила иногда по-французски, но чаще по-английски вперемежку с французскими словами.

– Где Фонтэн?

– Возится с вином. Mon Dieu, он обожает вино.

– Но вы любите пиво?

– Oui! Я люблю пиво, но Фонтэн обожает вино.

Мадам Фонтэн, уроженка города Ланса, была довольно полная старушка с приятным румяным лицом, вся седая, очень чистенькая и аккуратная; в доме ее тоже все блистало чистотой и опрятностью.

– Где вы обедали?

– В отеле.

– Кушайте у нас. Нехорошо manger[74] в отеле или ресторане. Кушайте здесь.

– Мне не хочется затруднять вас. И в отеле кормят неплохо.

– Я никогда не обедаю в отеле. Может быть, там и неплохо кормят. За всю свою жизнь я только один раз обедала в Америке в ресторане. И знаете, что мне подали? Сырую свинину!

– Да что вы?

– Правда, правда. Свинину, недожаренную! А мой сын женат на américaine и ест только консервы из бобов.

– А они давно женаты?

– Oh, mon Dieu, я даже не знаю. Его жена весит двести двадцать пять фунтов. Она не работает. Она не стряпает, она кормит его консервами из бобов.

– Что же она делает?

– Читает. Только и делает, что читает книги. Целый день валяется в постели и читает. И детей она больше иметь не может. Слишком толста. Для ребенка места нет.

– Что же это она?

– Целый день читает. Он хороший garçon. Много работает. Раньше он был шахтером, теперь работает на ранчо. Он никогда не работал на ранчо, но хозяин сказал Фонтэну, что у него еще не было такого хорошего работника. А когда он приходит домой после работы, она его не кормит.

– Почему же он не разведется с ней?

– У него нет денег на развод. И он обожает ее.

– Она красивая?

– Ему кажется, что красивая. Когда он привел ее, я чуть не умерла от горя. Он такой хороший garçon и всегда так много работает, не шатается зря и такой смирный. И вдруг поехал на нефтеразработки и привез эту Indienne, а весила она уже тогда ровно сто восемьдесят пять фунтов.

– Она индианка?

– Ну да, mon Dieu. Она всегда, tout le temps, говорит: сукин сын, черт побери. И не работает.

– Где она сейчас?

– В театре.

– В театре?

– В кинотеатре. Только и делает, что читает да в кино ходит.

– У вас есть еще пиво?

– Mon Dieu, oui. Конечно, есть. Приходите вечером, пообедайте с нами.

– Хорошо. А что принести с собой?

– Ничего не надо. Ничего не приносите. Может быть, у Фонтэна вино уже будет готово.

Вечером я обедал у Фонтэнов. Мы ели в столовой, и стол был покрыт чистой скатертью. Мы пробовали молодое вино. Оно было очень легкое, светлое и приятное, и в нем еще чувствовался вкус винограда. За столом, кроме меня, сидели хозяин, хозяйка и их младший сын Андре.

– Что вы сегодня делали? – спросил Фонтэн, сухонький старичок, изможденный работой на рудниках, с обвислыми седыми усами и ясным взором; родом он был из Сантра, близ Сент-Этьена.

– Работал над книгой.

– И все сошлось по вашим книгам? – спросила мадам Фонтэн.

– Он говорит про книгу, которую сам пишет. Он писатель, – объяснил Фонтэн.

– Папа, можно мне в кино? – спросил Андре.

– Можно, – сказал Фонтэн.

Андре повернулся ко мне.

– Как вы думаете, сколько мне лет? Можно поверить, что четырнадцать? – Он был худ и мал ростом, но по лицу видно было, что ему уже шестнадцать.

– Да. Можно поверить, что четырнадцать.

– Когда я хожу в кино, я весь съеживаюсь, чтобы казаться поменьше. – Голос у него был очень звонкий, ломающийся. – Если я плачу двадцать пять центов, мне сдачи не дают, но если плачу только пятнадцать, меня тоже пускают.

– Тогда я дам тебе только пятнадцать центов, – сказал Фонтэн.

– Нет. Дай мне все двадцать пять. Я разменяю по дороге.

– Только возвращайся домой tout de suite[75] после кино, – сказала мадам Фонтэн.

– Хорошо, я сейчас же вернусь. – Андре вышел из комнаты. Вечер становился прохладным. Он оставил дверь открытой, и снаружи потянуло холодком.

– Mangez! – сказала мадам Фонтэн. – Вы совсем ничего не кушаете.

Я уже съел две порции курятины с жареным картофелем, три порции кукурузы, несколько огурцов и две порции салата.

– Может быть, он хочет кекса, – сказал Фонтэн.

– Надо было мне взять кекса для него, – сказала мадам Фонтэн. – Кушайте сыр. Это хороший, из сливок. Вы совсем ничего не кушаете. Надо было взять кексу. Américains всегда едят кекс.

– Но я наелся до отвала.

– Кушайте! Вы ничего не ели. Съешьте все. Мы никогда ничего не оставляем на завтра. Кушайте еще.

– Возьмите еще салату, – сказал Фонтэн.

– Я принесу еще пива, – сказала мадам Фонтэн. – Вы, наверно, проголодались за целый день на своей книжной фабрике.

– Она не понимает, что вы писатель, – сказал Фонтэн. Старик был деликатен в обращении, но хорошо помнил армейский жаргон и солдатские песенки, бывшие в ходу к концу девяностых годов, когда он отбывал воинскую повинность. – Он сам пишет книги, – объяснил он жене.

– Вы сами пишете книги? – спросила мадам Фонтэн.

– Случается.

– О! – воскликнула она. – О! Вы сами их пишете. О! Тогда вы, конечно, проголодались. Mangez! Я сейчас принесу de la bsêre.

Мы слышали, как она по лестнице спустилась в погреб. Фонтэн улыбнулся мне. Он очень снисходительно относился к людям, которые не обладали его опытом и знанием жизни.

Когда Андре вернулся из кино, мы втроем сидели на кухне и беседовали об охоте.

– В день труда мы все поехали к Чистому ручью, – сказала мадам Фонтэн. – Oh, mon Dieu, как жаль, что вас с нами не было. Мы все поехали на грузовике. Tout le monde est alle на грузовике. Это было в воскресенье. На грузовике Чарли.

– Мы ели, пили вино, пиво, а один француз, который тоже поехал с нами, привез абсенту, – сказал Фонтэн. – Француз из Калифорнии!

– Mon Dieu, как мы пели! Один фермер вышел посмотреть на нас, мы дали ему выпить, и он немного побыл с нами. А потом подошли Italiens, и они тоже хотели остаться. Мы спели смешную песенку про итальянцев, но они ничего не поняли. Они не понимали, что они нам мешают, а мы не стали с ними разговаривать, и они скоро ушли.

– А рыбы много наловили?

– Очень мало. Мы пошли удить рыбу, но ненадолго, а потом вернулись и опять принялись петь. Мы пели, понимаете, – сказал Фонтэн.

– А ночью, – сказала мадам Фонтэн, – все женщины спали в грузовике. Мужчины легли у костра. Среди ночи, слышу, подходит Фонтэн и хочет взять еще вина, а я говорю ему: mon Dieu, Фонтэн, оставь что-нибудь на завтра. Завтра нечего будет пить, и все будут огорчены.

– Но мы все выпили, – сказал Фонтэн. – И на завтра ничего не осталось.

– Что же вы делали?

– Рыбу ловили. По-настоящему ловили.

– Верно. Отличной форели наловили. Mon Dieu, oui. Все одинаковые, полфунта и одна унция.

– Крупные?

– Полфунта и одна унция. Порционные. Все одинаковые, полфунта и одна унция.

– Вы любите Америку? – спросил меня Фонтэн.

– Видите ли, это моя родина. И я люблю ее, потому что это моя родина. Но едят в Америке неважно. Когда-то ели хорошо, а теперь нет.

– Oui, – сказала мадам Фонтэн. – Едят неважно. – Она покачала головой. – А потом здесь слишком много поляков. Когда я была маленькой, ma mere говорила мне: ты ешь, как les Polacks. Я не понимала, что это значит – Polacks. Тогда не понимала, а здесь, en Amérique, я поняла. Слишком много поляков. Et, mon Dieu, они грязные, les Polacks.

– В Америке прекрасная охота и рыбная ловля, – сказал я.

– Да. Это лучше всего. Охота и рыбная ловля, – сказал Фонтэн. – Какое у вас ружье?

– Духовое, двенадцатикалиберное.

– Это хорошо. – Фонтэн кивнул головой.

– Я тоже хочу на охоту, – сказал Андре звонким мальчишеским голосом.

– Тебе нельзя, – сказал Фонтэн. Он повернулся ко мне. – Они просто дикари, эти юнцы. Они рады застрелить друг друга.

– Я буду охотиться один! – с азартом крикнул Андре. – Совсем один.

– Тебе нельзя на охоту, – сказала мадам Фонтэн. – Ты еще маленький.

– Я буду охотиться один! – еще пронзительнее крикнул Андре. – Я хочу стрелять мускусных крыс.

– Что это такое – мускусные крысы? – спросил я.

– Вы никогда не видели их? Наверно, видели. Их еще называют ондатрами.

Андре обеими руками сжимал двадцатидвухкалиберное ружье, которое он достал из шкафа.

– Они дикари, – сказал Фонтэн. – Они рады застрелить друг друга.

– Я буду охотиться один, – упрямо повторил Андре. Он прицелился из ружья. – Я хочу стрелять мускусных крыс. Я знаю, где их много.

– Дай сюда ружье, – сказал Фонтэн. Он опять повторял, обращаясь ко мне: – Это дикари. Они готовы застрелить друг друга.

Андре крепко сжимал ружье.

– Я только целюсь. Что же тут такого? Я только целюсь.

– Он обожает охоту, – сказала мадам Фонтэн. – Но он еще маленький.

Андре спрятал двадцатидвухкалиберное ружье обратно в шкаф.

– Когда я вырасту, я буду стрелять зайцев и мускусных крыс, – сказал он. – Один раз я ходил с папой на охоту, и он только подстрелил зайца, а убил его я.

– Верно. – Фонтэн кивнул. – Он убил зайца.

– Но папа сначала подстрелил его, – сказал Андре. – А я хочу охотиться один и стрелять один. На будущий год мне уже можно будет. – Он уселся в угол и раскрыл книгу. Я заглянул в нее, когда мы после обеда перешли из столовой в кухню. Книга была библиотечная: «Фрэнк на борту канонерки».

– Он любит книжки, – сказала мадам Фонтэн. – Но это лучше, чем шататься по ночам с другими garçons и воровать.

– Книги – это хорошо, – сказал Фонтэн. – Monsieur сам пишет книги.

– Oui, c’est vrai. Конечно. Но слишком много книг – нехорошо, – сказала мадам Фонтэн. – En Amérique книги – это болезнь. Как и церкви. Здесь слишком много церквей. Во Франции только les catholiques et les protestants, и очень мало protestants. Но здесь много, много разных церквей. Когда я приехала сюда, я все говорила: oh, mon Dieu, на что столько церквей?

– Верно, – сказал Фонтэн, – слишком много церквей.

– Недавно, – сказала мадам Фонтэн, – к нам приехала одна девочка, француженка, со своей матерью, родственницей Фонтэна, и она говорит мне: «En Amérique не надо быть catholique. Нехорошо быть catholique. Américains не любят, когда кто-нибудь catholique. Это как сухой закон». А я говорю ей: «Кем же ты хочешь быть, а? Раз уж ты catholique, то лучше уж и оставаться catholique». A она говорит: «Нет, нехорошо быть catholique в Америке». А я думаю, что если кто catholique, то лучше уж оставаться catholique. Нехорошо менять свою веру.

– Вы ходите в церковь?

– Нет. В Америке я не хожу в церковь, только иногда, очень редко. Но я все-таки остаюсь catholique. Нехорошо менять свою веру. Mon Dieu, non.

– Говорят, что Смит католик, – сказал Фонтэн.

– Так говорят, но кто его знает? – сказала мадам Фонтэн. – Вряд ли Смит catholique. В Америке очень мало catholiques.

– Мы католики, – сказал я.

– Oui, но вы живете во Франции, – сказала мадам Фонтэн. – Вряд ли Смит catholique. Он жил когда-нибудь во Франции?

– Поляки – католики, – сказал Фонтэн.

– C’est vrai, – сказала мадам Фонтэн. – Они идут в церковь, потом всю дорогу домой лезут друг на друга с ножами и весь воскресный день режут друг друга. Но они не настоящие catholiques. Они Polacks catholiques.

– Все католики одинаковые, – сказал Фонтэн. – Католики все похожи друг на друга.

– Я не верю, что Смит catholique, – сказала мадам Фонтэн. – Это ужасно смешно, если он catholique. Я не верю.

– Он правда католик, – сказал я.

– Смит – catholique, – задумчиво повторила мадам Фонтэн. – Никогда бы не поверила. Mon Dieu, il est catholique.

– Принеси еще пива, Мари, – сказал Фонтэн. – Monsieur хочет пить, и я тоже.

– Oui, сейчас, – отозвалась мадам Фонтэн из соседней комнаты. Она спустилась в погреб, и мы слышали, как скрипят ступени. Андре сидел в углу и читал. Фонтэн и я сидели за столом, и он налил пива из последней бутылки в наши стаканы, оставив немного на донышке.

– Хороша в Америке охота, – сказал Фонтэн. – Я очень люблю стрелять уток.

– Во Франции тоже отличная охота, – сказал я.

– Верно, – сказал Фонтэн. – У нас там много дичи.

Мадам Фонтэн вернулась из погреба с бутылками пива в руках.

– Il est catholique, – сказала она. – Mon Dieu, Смит est catholique.

– Вы думаете, он будет президентом? – спросил Фонтэн.

– Нет, – сказал я.

На другой день я поехал к Фонтэнам – сперва в тени городских домов, потом по пыльной дороге, свернул на проселок и остановил машину у калитки. День опять был жаркий. Мадам Фонтэн вышла на заднее крыльцо. Она была точно Бабушка Мороз – чистенькая, румяная, вся седая и походка вперевалочку.

– Bonjour, – сказала она. – Mon Dieu, какая жара. – Она пошла в комнаты за пивом. Я сидел на крылечке и сквозь сетку на двери и листву высокого дерева смотрел на дрожащий от зноя воздух и на далекие горы. Горы были бурые, в глубоких бороздах, а над ними высились три пика и покрытый снегом ледник, белеющий сквозь деревья. Снег был очень белый, очень чистый и казался ненатуральным. Мадам Фонтэн вышла на крыльцо и поставила на стол бутылки.

– На что это вы смотрите?

– На снег.

– Красивый снег.

– Выпейте со мной стаканчик.

– Ну что ж. За красивый снег.

Она села на стул рядом со мной.

– Смит, – сказала она. – Как вы думаете, если он будет президентом, опять разрешат вино и пиво?

– Конечно, – сказал я. – Смит не подкачает.

– Мы уже заплатили семьсот пятьдесят пять долларов штрафу, когда арестовали Фонтэна. Два раза нас арестовывала наша полиция, а один раз федеральная. Все, что мы скопили, пока Фонтэн работал в шахте, а я ходила по стиркам. Все отдали. А Фонтэна посадили в тюрьму. Он в жизни своей мухи не обидел.

– Он хороший человек, – сказал я. – Это просто позор.

– Мы ведь дорого не берем. Вино – доллар за литр. Пиво – десять центов бутылка. Мы никогда не продаем пиво, пока оно не готово. А многие продают пиво сразу, как только сварят, и тогда от него голова болит. Что мы делали плохого? А Фонтэна посадили в тюрьму, и нам пришлось отдать семьсот пятьдесят пять долларов.

– Возмутительно, – сказал я. – А где Фонтэн?

– С вином возится. Теперь ему надо смотреть за ним, чтобы не испортить, – улыбнулась она. Она уже забыла о штрафе. – Вы знаете, он обожает вино. Вчера вечером он принес немножко, вот то, что вы пили, и еще чуточку молодого. Совсем молодого. Оно еще не поспело, но он пробовал его, а сегодня утром подлил в кофе. Понимаете, в кофе! Он обожает вино. Он уж такой. Родина его такая. У нас, на севере, вина не пьют. Все пьют пиво. Мы жили рядом с большой пивоварней. Когда я была маленькая, я не любила запаха хмеля, я отворачивалась от тележек, на которых его привозили. И в полях, где он растет, не любила. Mon Dieu, как я не любила запаха des houblons. Хозяин пивоварни сказал мне и моей сестре, чтобы мы пришли в пивоварню и выпили пива, и тогда мы полюбим запах хмеля. И верно. После этого мы его полюбили. Хозяин велел налить нам пива. Мы выпили и после этого полюбили запах хмеля. Но Фонтэн, он обожает вино. Один раз он убил зайца и попросил меня сделать к нему соус с вином, черный соус с вином, и поджаренными грибами, и луком, и всякой всячиной. Mon Dieu, я сделала такой соус, а он съел его весь и говорит: «Соус вкуснее зайца». На его родине так едят. Там много дичи и много вина. А я люблю картофель, колбасу и пиво. C’est bon, la biere. C’est tes bon для здоровья.

– Да. Пиво – это хорошо, – сказал я. – И вино неплохо.

– Вы как Фонтэн. Но здесь я видела такое, чего никогда в жизни не видала. И вы, наверно, не видели. Были у нас américains, и они подливали виски в пиво!

– Не может быть, – сказал я.

– Oui. Mon Dieu, c’est vrai[76]. И одну женщину вырвало прямо на стол!

– Неужели?

– Правда, правда. Ее вырвало на стол. А потом на ее туфли. А потом они еще приезжали и сказали, что хотят в будущую субботу опять устроить вечеринку, а я сказала, нет, mon Dieu, non. Когда они приехали, я заперла дверь.

– Противно, когда так напиваются.

– Зимой, когда les garçons едут на танцы, они подъезжают в машинах, и дожидаются у калитки, и говорят Фонтэну: «Эй, Сэм, продай нам бутылку вина», – или они берут пиво и вытаскивают из кармана бутылку виски и подливают в пиво и пьют. Mon Dieu, в жизни моей не видела ничего подобного. Подливать виски в пиво! Уж этого я никак понять не могу.

– Они того и хотят, чтоб их тошнило, тогда они по крайней мере чувствуют, что пьяны.

– Как-то раз заходит un garçon, который часто к нам приезжает, и просит меня приготовить им ужин и несколько бутылок вина, и девушки тоже будут, а потом они поедут на танцы. Я сказала – хорошо. Приготовила я им ужин, и они приехали, все уже навеселе. А потом стали подливать виски в пиво. Mon Dieu, oui. Я говорю Фонтэну: их стошнит. Oui, говорит он. Потом девушек стошнило, а девушки были очень милые, славные такие. Их рвало прямо на стол. Фонтэн хотел взять их под руку и показать им, где уборная, там удобнее, когда тошнит, но les garçons сказали – не надо, им и здесь хорошо, за столом.

Вернувшийся домой Фонтэн подошел к нам.

– Когда они опять приехали, я заперла дверь. Нет, говорю, и за полтораста долларов не пущу. Mon Dieu, non.

– По-французски есть слово для людей, которые так себя ведут, – сказал Фонтэн. Его разморило от жары, и он казался очень старым.

– Какое?

– Cochons, – сказал он очень деликатно и как бы стесняясь произнести такое крепкое словцо. – Они вели себя как свиньи. Это очень сильное выражение, – добавил он извиняющимся тоном. – Но… прямо на стол. – Он сокрушенно покачал головой.

– Свиньи, – сказал я. – Иначе не назовешь. Просто свиньи. Пакостники.

Грубые слова были неприятны Фонтэну. Он поспешил заговорить о другом.

– Бывает, что приезжают и очень славные люди, очень воспитанные, – сказал он. – Например, офицеры с форта. Очень милые, славные люди. Все, кто хоть раз побывал во Франции, приезжают сюда выпить вина. Они любят вино.

– Был один офицер, – сказала мадам Фонтэн, – которого жена никуда не пускала. И вот он говорит ей, что устал и ложится в постель, а как только она уйдет в кино, он бежит прямо к нам, иногда в одной пижаме, только пальто накинет. Мари, ради бога, говорит, дайте пива. И сидит у нас в пижаме и пьет пиво, а потом возвращается в форт и опять ложится в постель, прежде чем жена придет из кино.

– Удивительный чудак, – сказал Фонтэн, – но очень славный.

– Mon Dieu, oui, очень славный, – повторила мадам Фонтэн. – Всегда уже в постели, когда жена приходит из кино.

– Я завтра уезжаю, – сказал я. – В индейскую резервацию. Мы хотим поспеть к открытию охоты на тетеревов.

– Да? Но вы еще вернетесь сюда? Вы приедете к нам?

– Непременно.

– К тому времени и вино поспеет, – сказал Фонтэн. – Разопьем вместе бутылочку.

– Три бутылочки, – сказала мадам Фонтэн.

– Приеду непременно.

– Так мы вас ждем, – сказал Фонтэн.

– Спокойной ночи, – сказал я.

Из резервации мы вернулись днем. Мы были на ногах с пяти часов утра. Накануне мы отлично поохотились, но в этот день за все утро не видели ни одного тетерева. Ехать в открытой машине было очень жарко, и мы остановились перекусить в тени, под большим деревом на обочине дороги. Солнце стояло высоко, и клочок тени под деревом был очень мал. Мы поели сэндвичей и сухого печенья, нам очень хотелось пить, и мы очень устали и были рады, когда наконец выехали на шоссе, ведущее в город. Мы заметили впереди колонию луговых собачек, остановили машину и стали стрелять по ним из пистолета. Двух собачек мы убили, но потом прекратили стрельбу, потому что те пули, которые не попадали в цель, отскакивали от камней и летели в поле, а за полем виднелись деревья на берегу ручья и жилой дом, и мы не хотели нарываться на неприятности из-за шальных пуль, летевших в сторону дома. Мы поехали дальше и наконец очутились на дороге, которая спускалась под гору к окраине города. Вдали, по ту сторону равнины, высились горы. В тот день они были голубые и снег на вершинах сверкал, точно стекло. Лето подходило к концу, но на вершинах гор еще не было свежевыпавшего снега – только старый, подтаявший на солнце снег со льдом, и он ярко сверкал издалека.

Нам хотелось посидеть в тени и выпить чего-нибудь холодного. Мы обгорели на солнце, губы у нас потрескались от жары и солончаковой пыли. Мы свернули на проселок к Фонтэнам, остановили машину у калитки и вошли в дом. В столовой было прохладно. Мы застали мадам Фонтэн одну.

– Только две бутылки пива, – сказала она. – Все вышло. А новое еще не готово.

Я дал ей немного дичи.

– Вот это хорошо, – сказала она. – Они вкусные. C’est bon. Спасибо. – Она вышла, чтобы убрать тетеревов в прохладное место. Когда мы допили пиво, я встал.

– Нам пора, – сказал я.

– Вы ведь приедете вечером? Фонтэн приготовит вино.

– Мы заедем до отъезда.

– Разве вы уезжаете?

– Да. Мы едем завтра утром.

– Как жаль, что вы уезжаете. Так приходите вечером, Фонтэн приготовит вино. Мы устроим пир перед вашим отъездом.

– Мы заедем до отъезда.

Но в тот день пришлось отправлять телеграммы, проверить машину, – одну камеру пропороло камнем, и ее надо было залить, – и я пешком пошел в город и сделал все, что нужно было сделать до отъезда. К вечеру я так устал, что решил остаться дома. Нам не хотелось разговоров на чужом языке. Нам только хотелось пораньше лечь в постель.

Лежа в постели среди вещей, которые служили нам все лето и утром будут упакованы в чемоданы, чувствуя прохладный ветерок с гор, проникающий в открытые окна, я подумал, как нехорошо, что мы не поехали к Фонтэнам, – но тут же уснул. На другой день мы укладывались и заканчивали наше лето – на это ушло все утро. Мы позавтракали и в два часа были готовы к отъезду.

– Нужно заехать проститься к Фонтэнам, – сказал я.

– Да, нужно.

– Боюсь, они ждали нас вчера.

– Мы все-таки могли бы поехать.

– Жаль, что мы не поехали.

Мы простились с управляющим в конторе отеля, и с Ларри, и другими знакомыми в городе, а потом поехали к Фонтэнам. И хозяин и хозяйка были дома. Они обрадовались нам. Фонтэн казался очень старым и утомленным.

– Мы ждали вас вчера вечером, – сказала мадам Фонтэн. – Фонтэн приготовил три бутылки вина. А когда вы не приехали, он все выпил.

– Мы на одну минутку, – сказал я. – Только заехали проститься. Нам очень хотелось приехать вчера вечером. Мы собирались приехать, но мы очень устали после охоты.

– Пойди принеси вина, – сказал Фонтэн.

– Нет вина. Ты все выпил.

Фонтэн был очень расстроен.

– Я достану, – сказал он. – Подождите две минуты. Я все выпил вчера. Мы его для вас приготовили.

– Я так и думала, что вы устали. Я говорила ему, mon Dieu, они не приедут, они слишком устали, – сказала мадам Фонтэн. – Пойди достань вина, Фонтэн.

– Я отвезу вас в машине, – сказал я.

– Хорошо, – сказал Фонтэн. – Так будет скорее.

Мы сели в машину и, проехав по шоссе с милю, свернули на проселок.

– Вам понравится это вино, – сказал Фонтэн. – Оно удалось мне. Выпьете его вечером за ужином.

Мы остановились перед бревенчатым домом. Фонтэн постучал в дверь. Никто не откликнулся. Мы обошли кругом. Задняя дверь тоже была заперта. Возле двери валялись пустые жестянки. Мы заглянули в окно. Внутри никого не было. В кухне было грязно и не прибрано, но все окна и двери крепко заперты.

– Вот сукина дочь. Где это она шляется? – сказал Фонтэн. Он был в отчаянии. – Я знаю, где достать ключ, – сказал он. – Подождите меня здесь. – Он подошел к соседнему дому, постучал в дверь, поговорил с женщиной, которая вышла на порог, и наконец вернулся. В руках у него был ключ. Мы попытались открыть им входную дверь, потом заднюю, но ничего не выходило.

– Вот сукина дочь, – сказал Фонтэн, – шляется где-то.

В окно мне было видно, где хранилось вино. Подойдя вплотную к окну, я почувствовал запах, который стоял внутри дома. Запах был приторный и тошнотворный, как в индейской хижине. Вдруг Фонтэн схватил лежавшую на земле доску и начал рыть землю возле задней двери.

– Я попаду в дом, – сказал он. – Попаду, сукина дочь.

Во дворе соседнего дома какой-то мужчина возился с передним колесом старенького «Форда».

– Не делайте этого, – сказал я. – Вон тот человек увидит. Он смотрит сюда.

Фонтэн выпрямился.

– Попробуем еще раз открыть ключом, – сказал он.

Мы попробовали, но ничего не вышло. Ключ поворачивался на пол-оборота вправо и влево.

– Нам не попасть в дом, – сказал я. – Давайте вернемся.

– Я подкопаюсь под заднюю дверь, – предложил Фонтэн.

– Нет, нет, я не хочу, это опасно.

– Я подкопаюсь.

– Нет, – сказал я. – Он увидит. И у вас отберут вино.

Мы сели в машину и поехали обратно, к Фонтэнам, по дороге вернув ключ соседям. Фонтэн не говорил ни слова, только ругался вполголоса. Он был удручен и подавлен. Мы вошли в дом.

– Вот сукина дочь! – сказал он. – Мы не могли достать вино. Мое собственное вино, которое я сам приготовил.

Вся радость исчезла с лица мадам Фонтэн. Фонтэн уселся в угол и подпер голову руками.

– Нам пора ехать, – сказал я. – Вы не огорчайтесь из-за вина. Выпейте без нас за наше здоровье.

– Куда ушла эта сумасшедшая? – спросила мадам Фонтэн.

– Не знаю, – ответил Фонтэн. – Не знаю, куда она ушла. А вы так и уедете без вина.

– Это не важно, – сказал я.

– Так не годится, – сказала мадам Фонтэн. Она покачала головой.

– Нам пора ехать, – сказал я. – Прощайте, всего хорошего. Спасибо вам за все.

Фонтэн покачал головой. Он был безутешен. Мадам Фонтэн с грустью смотрела на него.

– Не расстраивайтесь из-за вина, – сказал я.

– Ему так хотелось угостить вас своим вином, – сказала мадам Фонтэн. – Вы приедете в будущем году?

– Нет. Может быть, через два года.

– Вот видишь! – сказал ей Фонтэн.

– Прощайте, – сказал я. – Не огорчайтесь из-за вина. Выпейте без нас за наше здоровье. – Фонтэн покачал головой. Он не улыбнулся. Он понимал, что все погибло.

– Вот сукина дочь, – пробормотал Фонтэн.

– Вчера вечером у него было три бутылки, – сказала мадам Фонтэн, чтобы утешить его. Но он только покачал головой.

– Прощайте, – сказал он. У мадам Фонтэн были слезы на глазах.

– Прощайте, – сказала она. Ей очень жаль было Фонтэна.

– Прощайте, – сказали мы. Мы все были очень огорчены.

Они стояли в дверях, а мы сели в машину, и я завел мотор. Мы помахали им на прощание. Они грустно стояли рядом на крылечке. Фонтэн выглядел очень старым, а мадам Фонтэн – очень грустной. Она помахала нам, а Фонтэн ушел в комнаты. Мы свернули с шоссе.

– Они так огорчены. Старик совсем расстроился.

– Надо было поехать к ним вчера.

– Да, надо было.

Мы пересекли город и выехали на бетонную дорогу: по обе стороны ее тянулось жнивье, справа высились горы. Почти как в Испании, но это был Вайоминг.

– Я желаю им всяческого счастья.

– Не будет им счастья, – сказал я, – и Смит президентом тоже не будет.

Бетонное шоссе кончилось. Дальше мы ехали по щебню, потом равнина осталась позади, и между двумя отлогими холмами, у подножия горы, началась извилистая дорога вверх. Земля у подножия была красноватая, поросшая серыми кустами полыни, и, когда дорога пошла круче, вдали, за холмами и за равниной, показались высокие горы. Теперь они были дальше от нас и еще сильнее напоминали Испанию. Дорога, сделав петлю, поднялась еще выше, и мы увидели впереди купающихся в пыли куропаток. Когда мы приблизились, они вспорхнули, часто хлопая крыльями, потом плавно опустились и сели на один из холмов под нами.

– Какие они большие и красивые. Они больше европейских.

– В Америке хороша охота. La chasse, как говорит Фонтэн.

– А когда охота кончится?

– Их уже не будет в живых.

– Мальчик будет.

– Это еще неизвестно, – сказал я.

– Надо было поехать к ним вчера.

– Ох, да, – сказал я. – Надо было поехать.

Игрок, монахиня и радио

Их привезли около полуночи, и потом всю ночь по коридору разносились крики русского.

– Куда он ранен? – спросил мистер Фрейзер у ночной медсестры.

– Кажется, в бедро.

– А что с другим?

– О, боюсь, что он умрет.

– Куда он ранен?

– Две пули в брюшной полости. Вытащили только одну.

Они – оба, русский и мексиканец, работали на уборке свеклы – сидели и пили кофе в ночном ресторане, когда кто-то вошел и стал стрелять в мексиканца. Русский залез под стол, и его ранило неточным выстрелом в мексиканца, когда тот уже лежал на полу с двумя пулями в брюшной полости. Так писала газета.

Мексиканец заявил полиции, что не имеет ни малейшего представления о том, кто стрелял в него. Он считает это случайностью.

– Случайность, что кто-то выпустил в тебя восемь пуль и дважды ранил, а?

– Si, señor[77], – ответил мексиканец, которого звали Каетано Руис.

– Случайность, что он вообще ранил меня, этот болван, – сказал он переводчику.

– Что он говорит? – спросил детектив-сержант, взглянув на переводчика, стоявшего по другую сторону кровати.

– Он говорит, что это случайность.

– Скажите ему, чтобы он говорил правду, потому что он умирает, – настаивал детектив.

– Na! – сказал Каетано. – Но скажите ему, что мне очень плохо и не хотелось бы так много говорить.

– Он говорит, что это правда, – ответил переводчик и доверительным тоном добавил, наклоняясь к детективу: – Он не знает, кто стрелял в него. Стреляли сзади.

– Да, – кивнул детектив. – Это я понимаю, но почему обе пули попали в живот?

– Может быть, он сочиняет? – спросил переводчик.

– Послушай, – детектив потряс пальцем у самого носа Каетано, заострившегося и воскового на мертвенном лице с живыми, как у ястреба, глазами. – Мне наплевать, кто в тебя стрелял, но я должен расследовать дело. Ты не хочешь, чтобы тот, кто в тебя стрелял, понес наказание? – Он посмотрел на переводчика: – Скажите ему это.

– Он просит, чтобы вы сказали, кто стрелял в вас.

– Mandarlo al carajo![78] – ответил Каетано, которого одолевала усталость.

– Он говорит, что вовсе не видел его, – объяснил переводчик. – Я же вам ясно говорю, что стреляли сзади.

– Спросите его, кто стрелял в русского?

– Бедняга русский, – вздохнул Каетано. – Он лежал на полу, закрыв голову руками. Начал кричать, когда в него выстрелили, и с тех пор кричит не переставая. Бедняга русский!

– Он говорит, стрелял какой-то парень, которого он не знает. Может быть, тот самый, что стрелял и в него.

– Послушай! – рассердился детектив. – Здесь не Чикаго. Ты не бандит. Нечего разыгрывать кинодраму. Нужно сказать, кто в тебя стрелял. Каждый на твоем месте сказал бы, кто стрелял в него. Ничего тут особенного нет. Сейчас ты не скажешь, кто он, а потом он застрелит кого-нибудь еще? Женщину или ребенка? Нельзя оставить его безнаказанным. Переведите ему это, – попросил он мистера Фрейзера. – Я не доверяю этому чертову переводчику.

– Вы можете на меня положиться, – заверил его переводчик. Каетано посмотрел на мистера Фрейзера.

– Послушайте, amigo, – начал мистер Фрейзер, – полисмен говорит, что вы не в Чикаго, а в Хейли, штат Монтана. Вы не бандит, и это не кинодрама.

– Я верю ему, – смиренно ответил Каетано. – Ya lo creo[79].

– Здесь можно открыто и честно называть своего обидчика. Здесь так принято, говорит он. Он говорит, будет гораздо хуже, если человек, который ранил вас, потом застрелит женщину или ребенка.

– Я не женат, – сказал Каетано.

– Он говорит, какую-нибудь женщину, какого-нибудь ребенка.

– Этот человек не псих, – покачал головой Каетано.

– Он говорит, что вы должны назвать его, – закончил мистер Фрейзер.

– Благодарю вас, – кивнул Каетано. – Вы из великих переводчиков. Я говорю по-английски, хотя и плохо. Но понимаю свободно. Где это вы сломали ногу?

– Упал с лошади.

– Вот не повезло-то, мне очень жаль вас. Сильно болит?

– Теперь уже нет. Сначала болело.

– Послушайте, amigo, – начал Каетано. – Я очень слаб. Извините меня. Кроме того, у меня сильные боли, достаточно сильные. Вполне возможно, что я умру. Пожалуйста, уведите отсюда этого полисмена, потому что я очень устал.

Он сделал движение, будто хотел перевернуться на бок, потом затих.

– Я передал ему в точности все, что вы сказали, и он просит передать вам, что, право же, он не знает, кто стрелял в него, и что он очень слаб, и просит вас допросить его после, – перевел мистер Фрейзер.

– А может быть, после он умрет.

– Вполне возможно.

– Вот потому-то я и хочу допросить его сейчас.

– Я вам говорю, кто-то стрелял сзади, – встрял переводчик.

– А, да ну вас к черту! – воскликнул детектив-сержант и сунул записную книжку в карман.

* * *

Выйдя в коридор, сержант и переводчик остановились возле мистера Фрейзера, сидевшего в инвалидном кресле.

– Вы тоже, вероятно, думаете, что кто-то стрелял в него сзади?

– Да, – сказал Фрейзер. – Кто-то стрелял в него сзади. А почему вас это интересует?

– Не сердитесь, – сказал агент. – Хотел бы я говорить со спиками[80] на их языке.

– А что вам мешает его выучить?

– Не нужно сердиться. Я не получаю никакого удовольствия, задавая эти вопросы спику. Если бы я сам говорил по-испански – тогда другое дело.

– Вам нет нужды говорить по-испански, – сказал переводчик. – Вы можете на меня положиться.

– Господи! – вырвалось у детектива. – Ладно, пока! Я еще приду и увижусь с вами.

– Пожалуйста. Я всегда здесь.

– Вы, как я понимаю, поправляетесь. Не повезло вам. Вот уж не повезло.

– Теперь-то лучше. Кость срастается.

– Да, но это надолго. Очень надолго.

– Не позволяйте никому стрелять вам в спину.

– Верно, – кивнул детектив. – Верно. Ну, я очень рад, что вы не сердитесь.

– До свиданья! – попрощался мистер Фрейзер.

* * *

Мистер Фрейзер долгое время не видел Каетано, но каждое утро сестра Сесилия приносила вести о нем.

Он совсем не жалуется, говорила она, а ему так плохо. У него перитонит, и все думают, что он не выживет. Бедняга Каетано, говорила она. У него такие красивые руки и такое тонкое лицо, и он никогда не жалуется. Запах сейчас действительно ужасный. Он показывает иногда себе на нос одним пальцем и улыбается, и качает головой, говорила она. Ему неприятен запах. Он смущается, говорила сестра Сесилия. О, он такой симпатичный больной! Он всегда улыбается. Он отказался исповедоваться святому отцу, но обещал помолиться, и ни один мексиканец не пришел навестить его с тех пор, как его привезли. Русский выписывается в конце недели. Вот к русскому у меня никаких чувств нет, говорила сестра Сесилия. Бедняга, он тоже мучился. Пуля, она была грязная, и рана воспалилась, и он так кричал. И потом мне всегда больше нравятся плохиши. Этот Каетано – он плохиш. Он настоящий плохиш, плохиш до мозга костей, но он такой изнеженный, такой хрупкий и никогда ничего не делал руками. Я знаю, он не сборщик свеклы. Руки у него такие мягкие, и ни одной мозоли. Я знаю, что он из плохишей. Я сейчас встану на колени и помолюсь за него. Бедный Каетано, ему очень худо, а он даже не стонет. За что они стреляли в него? Бедный Каетано! Я сейчас встану на колени и помолюсь за него.

Она встала на колени и помолилась за него.

* * *

В этой больнице радио работало хорошо только с наступлением сумерек. Говорили, причина в том, что в земле слишком много руды или что это как-то связано с горами, но, так или иначе, оно работало совсем плохо, пока на улице не начинало темнеть. Зато всю ночь оно работало прекрасно, и когда одна станция прекращала вещание, ты просто двигался западнее и ловил другую. Последняя вела трансляцию из Сиэтла, в штате Вашингтон, и благодаря разнице в часовых поясах, когда там заканчивали вещание в четыре утра, в больнице часы показывали уже пять, а в шесть начиналась утренняя музыкально-развлекательная передача из Миннеаполиса. Тоже благодаря разнице в часовых поясах, и мистер Фрейзер любил думать о музыкантах, приходящих утром в студию, и представлять себе, как они выходят из трамвая на рассвете, неся свои инструменты. Может быть, он ошибался, и они оставляли инструменты там, где играли, но он всегда представлял их себе с инструментами. Он никогда не бывал в Миннеаполисе и думал, что скорее всего никогда туда не попадет, но ясно видел, как выглядит этот город ранним утром.

Из окна больницы виднелись поле с торчащими из-под снега перекати-поле и голый глинистый холм. Как-то утром доктор хотел показать мистеру Фрейзеру двух фазанов, которые ходили по снегу, и когда он двигал кровать к окну, со спинки свалилась лампа для чтения и ударила мистера Фрейзера по голове. Сейчас это звучит совсем не смешно, но тогда это было очень смешно. Все смотрели в окно, и доктор, прекрасный доктор, показывал на фазанов и подвигал кровать к окну, и потом, совсем как в фарсе[81], мистера Фрейзера стукнуло свинцовой подставкой лампы по макушке. Это шло вразрез с лечением, со всем тем, ради чего люди ложатся в больницу, и все нашли случившееся ужасно смешным, прям анекдотом о мистере Фрейзере и докторе. В больнице все много проще, даже анекдоты.

Из другого окна, если повернуть кровать, виднелись город с поднимающимся над ним дымом и горы Доусона, уже покрытые снегом и оттого похожие на настоящие горы. Только эти два вида и мог лицезреть мистер Фрейзер с тех пор, как стало очевидным, что сидеть в инвалидном кресле ему еще рано. Да и по правде сказать, лучше лежать в постели, если ты в больнице; эти два вида, если располагать временем любоваться ими из палаты с кондиционированным воздухом, намного лучше любого числа других видов, если видишь их наспех из жарких, пустых палат, ожидающих новых больных или только что освободившихся, куда тебя вкатывают в инвалидном кресле, чтобы выкатить через несколько минут. Когда долго лежишь в одной палате, вид, каков бы он ни был, приобретает особую ценность, и становится крайне важным, и не хочется его менять, не хочется даже смотреть на него под другим углом. То же самое и с радио: тебе нравятся определенные песни, и ты радуешься им, когда слышишь вновь, и отвергаешь новые. В ту зиму пальму первенства он отдал трем: «Спой что-нибудь простенькое», «Китаяночке» и «Маленьким небылицам»[82]. Никакие другие песни, по мнению мистера Фрейзера, не шли с этими тремя ни в какое сравнение. «Студентка Бетти» поначалу тоже ему приглянулась, но на ум мгновенно пришли другие строфы, пародирующие песню, до того непристойные, что он ни с кем не мог ими поделиться; так что в конце концов он перестал ее слушать и при первых тактах переключал радио на футбол.

Около девяти утра включали рентгеновский аппарат, и тогда радиоприемник, который к этому времени ловил только одну местную станцию, становился совершенно бесполезным. Многие жители Хейли, имевшие приемники, протестовали, утверждая, что больничный рентген мешает им по утрам слушать радио, но так ничего и не добились, хотя большинство считало, что больница могла бы пользоваться рентгеном в другие часы, когда люди не слушают радио.

* * *

В то утро сестра Сесилия вошла в палату, когда мистер Фрейзер собирался выключить радиоприемник.

– Как Каетано, сестра Сесилия? – спросил он.

– О, он очень плох.

– Без сознания?

– Нет, но боюсь, что умрет.

– А как вы?

– Я очень беспокоюсь за него, и знаете, никто не пришел навестить его. Он может умереть, как собака, а эти мексиканцы и глазом не моргнут. Действительно, ужасные люди!

– Хотите прийти и послушать репортаж с сегодняшней игры?

– О нет, – ответила она. – Для меня это очень волнительно. Я буду молиться в часовне.

– Я думаю, что слышно будет хорошо, – сказал мистер Фрейзер. – Играют на побережье, и благодаря разнице во времени у нас наступит вечер, так что мы услышим в лучшем виде.

– О нет, я не смогу. Мировая серия[83] чуть не доконала меня. Когда «Атлеты»[84] выходили на прием подачи, я прямо-таки в полный голос читала молитвы: «О Боже, направляй их глаза и руки! О Боже, ну помоги ему попасть по мячу! О Боже, даруй им сильный удар!» А потом, когда они заполняли базы в третьей игре, вы помните, я уж совсем не выдержала. «Господи, пусть он пробьет за пределы поля! О Боже, пусть после его удара мяч улетит за забор». И вы знаете, когда пришел черед «Кардиналов»[85] отбивать подачу, все стало еще ужаснее. «О Боже, не дай им попасть! О Боже, пусть они не видят мяч! О Боже, ну пускай они промахнутся!» А сейчас все только хуже. Это же «Нотр-Дам»[86]. Богоматерь! Нет, я пойду в часовню. За Богоматерь. Они играют за Богоматерь. Написали бы вы что-нибудь о Богоматери. Ведь вы можете. Вы и сами знаете, что можете, мистер Фрейзер.

– Я не знаю о ней ничего такого, что мог бы написать. Уже почти все написано, – ответил мистер Фрейзер. – Вам не понравится, как я пишу. Ей тоже не понравится.

– Вы когда-нибудь о ней напишете, – заверила его сестра. – Я знаю, что напишете. Вы должны написать о Богоматери.

– Лучше приходите и послушайте репортаж.

– Я не выдержу этого. Нет, я пойду в часовню и помолюсь.

В этот вечер не прошло и пяти минут с начала игры, как в палату вошла молоденькая медсестра-стажер.

– Сестра Сесилия просит узнать, как идет игра.

– Скажите ей, что у нас уже один тачдаун[87].

Немного погодя стажер снова заглянула в палату.

– Скажите ей, что наши их выносят, – сообщил мистер Фрейзер.

Немного позже он нажал на кнопку звонка, вызывая медсестру, которая дежурила на этаже.

– Вас не затруднит спуститься в часовню или передать с кем-нибудь сестре Сесилии, что «Нотр-Дам» выигрывает четырнадцать – ноль к концу первой четверти[88] и все в порядке. Она может больше не молиться.

Через несколько минут вошла взволнованная сестра Сесилия. Очень взволнованная.

– Что значит четырнадцать – ноль? Я ничего не понимаю в футболе. Для бейсбола это было бы очень хорошо, но в футболе я ничего не смыслю. Может быть, это ничего не решает. Я сейчас же иду обратно в часовню и буду молиться до самого конца игры.

– Исход ясен, – успокоил ее мистер Фрейзер. – Мы уже победили. Я ручаюсь вам. Останьтесь и послушайте со мной.

– Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет, – возразила она. – Я сейчас же иду обратно в часовню молиться.

Всякий раз, когда «Нотр-Дам» набирал очки, мистер Фрейзер просил дежурную дать знать об этом сестре Сесилии, и наконец, когда уже давно стемнело, сообщил окончательный результат.

– Ну, и что сестра Сесилия?

– Сейчас они все в часовне, – ответила дежурная.

На следующее утро вошла сестра Сесилия. Очень довольная и веселая.

– Я знала, что они не смогут обыграть «Богоматерь»! – воскликнула она. – Не смогут. Каетано тоже лучше. Гораздо лучше. К нему сегодня придут. Он еще не сможет с ними повидаться, но они придут, и ему станет легче, если он будет знать, что он не забыт своими. Я пошла в полицейский участок к этому О’Брайену и сказала ему, что он должен прислать каких-нибудь мексиканцев навестить бедного Каетано. Он пришлет кого-нибудь сегодня днем. Тогда бедняге станет лучше. Никто не приходил навестить его, и это отвратительно.

В тот же день около пяти часов в палату вошли три мексиканца.

– Можно? – спросил самый высокий, с мясистыми губами и довольно-таки толстый.

– Почему нет, – ответил мистер Фрейзер. – Присаживайтесь, господа. Может, выпьем чего-нибудь?

– Большое спасибо, – поблагодарил здоровяк.

– Спасибо, – присоединился к нему самый смуглый и маленький.

– Нет, спасибо, – отказался третий, тощий. – Вино мне в голову ударяет. – Он постучал себя по голове.

Медсестра принесла стаканы.

– Подайте им, пожалуйста, бутылку, – попросил Фрейзер. – Это из Рэд-Лодж, – пояснил он.

– Из Рэд-Лодж – самое лучшее, – одобрил здоровяк. – Много лучше, чем из Биг-Тимбер.

– Это точно, – поддакнул самый маленький. – И стоит дороже.

– В Рэд-Лодж лучшие цены, – отметил здоровяк.

– Сколько ламп в приемнике? – спросил тот, который не пил.

– Семь.

– Как здорово! – воскликнул он. – И сколько он стоит?

– Не знаю, – ответил мистер Фрейзер. – Его взяли напрокат. Вы, господа, друзья Каетано?

– Нет, – здоровяк покачал головой. – Мы друзья того, кто ранил его.

– Нас прислала сюда полиция, – добавил самый маленький.

– Мы с ним держим небольшой кабачок, – сообщил здоровяк. – Я и он. – Он мотнул головой в сторону того, который не пил. – У него тоже небольшой кабачок, – указал на маленького смуглого. – В полиции нам велели прийти, мы и пришли.

– Я очень рад, что вы пришли.

– Мы тоже.

– Хотите еще по стаканчику?

– Пожалуй, – согласился здоровяк.

– С вашего разрешения, – не отказался самый маленький.

– Мне не надо, – помахал рукой тощий. – Вино мне в голову ударяет.

– Вино замечательное, – улыбнулся самый маленький.

– Почему не попробовать? – спросил мистер Фрейзер тощего. – Ну, покружится голова, и всё.

– А потом болеть будет.

– Вы не могли бы прислать к Каетано его друзей? – спросил Фрейзер.

– У него нет друзей.

– У каждого человека есть друзья.

– У него нет.

– Чем он занимается?

– Он картежник.

– Хорошо играет?

– Более чем.

– У меня он выиграл сто восемьдесят долларов, – признался самый маленький. – Теперь во всем мире не сыскать ста восьмидесяти долларов.

– У меня он выиграл двести одиннадцать долларов, – поплакался тощий. – Вы только представьте себе такую сумму!

– Я никогда не играл с ним, – здоровяк пожал плечами.

– Он, должно быть, очень богат, – предположил мистер Фрейзер.

– Он беднее нас, – возразил маленький мексиканец. – У него только и есть, что рубашка на плечах.

– Да и та теперь ничего не стоит, – указал мистер Фрейзер. – Прострелена пулями.

– Это точно.

– Тот, что ранил его, тоже картежник?

– Нет, работал на уборке свеклы. Ему пришлось уехать из города.

– Только представьте себе, – вздохнул самый маленький. – Лучший гитарист во всем городе. Самый лучший.

– Какая жалость!

– Так оно и есть, – кивнул здоровяк. – Как он играл на гитаре!

– И больше не осталось хороших гитаристов?

– Ни единого.

– Есть один, он на аккордеоне играет, ничего так, – вставил тощий.

– Да еще кое-кто играет на других инструментах, – добавил здоровяк. – Вы любите музыку?

– Еще как!

– А что, если мы придем как-нибудь вечером поиграть вам? Как вы думаете, сестра разрешит? Она, кажется, очень дружелюбная.

– Уверен, что разрешит, когда Каетано сможет слушать музыку.

– Она что, немного ку-ку? – спросил тощий.

– Кто?

– Эта сестра.

– Нет, – ответил мистер Фрейзер. – Она милая женщина, очень умная и сострадательная.

– Я не верю ни попам, ни монахам, ни монахиням, – покачал головой тощий.

– В детстве с ним случилось много чего плохого, – сообщил самый маленький.

– Я был служкой в церкви, – в голосе тощего звучала гордость. – Теперь я ни во что не верю. И в церковь не хожу.

– Почему? В голову ударяет?

– Нет, – ответил тощий. – Это алкоголь в голову ударяет. Религия – опиум для бедняков.

– А я думал марихуана – опиум для бедняков, – признался Фрейзер.

– Вы когда-нибудь курили опиум? – спросил здоровяк.

– Нет.

– Я тоже, – сказал он. – Кажется, это отвратная штука. Начнешь – и уже не можешь бросить. Это порок.

– Как и религия, – вставил тощий.

– Он очень активно выступает против религии, – заметил маленький мексиканец.

– Необходимо занимать активную позицию по отношению к чему-то, – вежливо указал мистер Фрейзер.

– Я уважаю верующих, даже если они невежественны, – признал тощий.

– Это хорошо, – кивнул мистер Фрейзер.

– Что вам принести? – спросил мексиканец-здоровяк. – Вам что-нибудь нужно?

– Я бы с удовольствием купил пива, только хорошего пива.

– Мы принесем вам пиво.

– Еще по одной на посошок?

– Вино замечательное.

– Мы у вас все выпили.

– Я не могу его пить. У меня голова кружится. Потом начинается головная боль и тошнота.

– До свиданья, господа!

– До свиданья и спасибо!

Мексиканцы ушли, а мистер Фрейзер, поужинав, приник к радиоприемнику: звук убрал до минимума, чтобы чуть слышать. Станции сменяли друг друга в таком порядке: Денвер, Солт-Лейк-Сити, Лос-Анджелес и Сиэтл. Сидя у радиоприемника, мистер Фрейзер не сумел составить никакого представления о Денвере. Он видел Денвер только по «Денвер Пост» и дополнял картину по «Роки-Маунтин-Ньюс». Никогда не мог почувствовать и Солт-Лейк-Сити, и Лос-Анджелес по передачам. О Солт-Лейк-Сити знал лишь, что там чисто, но скучно, а Лос-Анджелес ему не хотелось и видеть, потому что упоминавшееся количество танцевальных залов в тамошних больших отелях просто зашкаливало. Танцевальные залы он не жаловал. Но Сиэтл изучил очень хорошо, и его большие белые таксомоторы (каждая машина радиофицирована): на одном из них он каждую ночь выезжал в придорожный ресторан на Канадской стороне и представлял себе, что за компания там собралась, по тем песням, которые они заказывали по телефону. В Сиэтле он проживал каждую ночь, начиная с двух часов, слушал, что заказывали разные люди, и этот город воспринимался им так же реально, как Миннеаполис, где музыканты утром покидали свои постели, чтобы совершить поездку в студию. Мистер Фрейзер очень полюбил Сиэтл в штате Вашингтон.

* * *

Мексиканцы пришли и принесли пиво, но, к сожалению, не из хороших. Мистер Фрейзер принял их, но ему не хотелось разговаривать, и когда они ушли, он знал, что больше они не придут. У него пошаливали нервы, и в таком состоянии ему не хотелось видеть людей. К концу пятой недели нервы стали ни к черту, и хотя он радовался, что у них оказался такой большой запас прочности, ему не нравилось, что его вновь заставляют провести тот же эксперимент, поскольку результат он и так знал. Мистер Фрейзер через все это уже проходил. Единственное, что привносило новизну, так это радио. Он проводил с ним ночь напролет, приглушив до минимума, и приучал себя слушать, ни о чем не думая.

* * *

В то утро сестра Сесилия вошла в палату около десяти часов и принесла почту. Очень красивая, и мистеру Фрейзеру нравилось смотреть на нее и слушать, как она говорит, но почта, пришедшая как бы из иного мира, стояла на первом месте. Однако на этот раз среди писем не оказалось ничего интересного.

– Вы гораздо лучше выглядите. – Она улыбнулась. – Вы скоро уедете от нас.

– Да, – кивнул мистер Фрейзер. – У вас сегодня такое счастливое лицо.

– Да, так оно и есть. Сегодня мне кажется, что я смогла бы стать святой.

От этих слов мистер Фрейзер на какие-то мгновения лишился дара речи.

– Да, – продолжала сестра Сесилия. – Это моя цель. Стать святой. С малых лет мечтала об этом. Еще девочкой думала, что стану святой, если откажусь от мира и уйду в монастырь. Этого я хотела и думала, что должна этого добиться. Я ждала, что стану святой. Я была совершенно уверена в этом. Как-то раз на одну минуту мне показалось, что я уже святая. Я была такая счастливая, мне казалось, что это так просто и легко. Проснувшись утром, я нисколько не сомневалась, что я уже святая, а выяснилось, что нет. Я ею так и не стала. А очень хочется. Больше ничего не хочу. Да и не хотела никогда ничего другого. И сегодня утром у меня такое чувство, что я смогу быть святой. О, я надеюсь, что так оно и будет!

– Вы станете. Все добиваются, чего хотят. Мне об этом много твердили.

– Сейчас уверенности нет. Когда я была девочкой, мне казалось, что все так просто. Я знала, что стану святой. Только я верила, что на это уйдет время, когда поняла, что сразу не получается. А теперь это кажется почти невозможным.

– По-моему, у вас все шансы.

– Вы правда так думаете? Нет, я не хочу, чтобы меня подбадривали. Не надо меня просто так подбадривать. Я хочу быть святой. Я так хочу быть святой!

– Конечно, вы станете святой, – заверил ее мистер Фрейзер.

– Нет, вероятно, не стану. Но если бы только смогла стать, то была бы совершенно счастлива.

– Три против одного, что вы будете святой.

– Нет, не подбадривайте меня. О, если бы я смогла стать святой! Если бы только я смогла!

– Как ваш друг Каетано?

– Он поправляется, но у него паралич. Одна из пуль задела нерв, проходящий через бедро, и нога парализована. Это заметили, только когда он достаточно поправился, чтобы ходить.

– Может быть, нерв еще восстановится?

– Я молюсь об этом, – ответила сестра Сесилия. – Вам бы повидаться с ним.

– Мне не хочется никого видеть.

– Знаете, вам понравится общение с ним. Его могут прикатить сюда.

– Ладно.

* * *

Его вкатили в инвалидном кресле, худого, с прозрачной кожей, с черными отросшими волосами; глаза у него смеялись; зубы – они показывались при улыбке – оставляли желать лучшего.

– Hola, amigo! Que tal?[89]

– Как видите, – ответил мистер Фрейзер. – А как вы?

– Жив. Паралич ноги.

– Тяжелое дело, – мистер Фрейзер вздохнул. – Но нерв может восстановиться и станет как новенький.

– Говорят – да.

– Что-нибудь болит?

– Теперь нет. Некоторое время я с ума сходил от боли в животе. Думал, что эта боль убьет меня.

Сестра Сесилия со счастливой улыбкой наблюдала за ними.

– Она говорит, что вы даже не охнули, – заметил мистер Фрейзер.

– Когда в палате столько народу? – В голосе мексиканца слышалось осуждение. – А как ваша боль? Сильно допекала?

– Порядочно. Но, конечно, меньше, чем вас. Когда медсестра уходит, я плачу час, два часа. Это успокаивает. С нервами у меня сейчас очень плохо.

– У вас радио. Если бы у меня была отдельная палата и радио, я бы плакал и кричал всю ночь напролет.

– Сомневаюсь.

– Hombre, да. Это очень полезно для здоровья. Но когда столько народу – нельзя.

– По крайней мере руки остались целы. Мне сказали, что вы работаете руками.

– И головой. – Он постучал себя по лбу. – Но голова не так важна.

– Трое ваших земляков приходили сюда.

– Полиция прислала их повидаться со мной.

– Они принесли пиво.

– Вероятно, плохое.

– Именно так.

– Сегодня по распоряжению полиции они придут и сыграют мне серенаду. – Он засмеялся, потом похлопал себя по животу. – Я еще не могу смеяться. А музыканты они отвратительные.

– А кто стрелял в вас?

– Еще один дурак. Я выиграл у него в карты тридцать восемь долларов. Было за что убивать!

– Те трое сказали мне, что вы много выигрываете.

– И беднее любого нищего.

– Отчего?

– Я несчастный идеалист. Жертва иллюзий. – Он засмеялся, потом скривил рот в усмешке и вновь похлопал себя по животу. – Я профессиональный игрок, но люблю играть. Именно играть. Мелкая игра всегда нечестная. Для настоящей игры нужно, чтобы везло. Мне не везет.

– Никогда?

– Никогда. Мне никогда не везет. Вот этот баран, который стрелял в меня? Умеет он стрелять? Нет. Первый раз промахнулся. Вторым выстрелом попал в беднягу русского. Кажется, мне повезло? Что же дальше? Он дважды попадает мне в живот. Ему везет. Мне не везет. Он не попал бы в лошадь, держа ее за стремя. Все дело в везении.

– Я думал, он попал в вас, потом в русского.

– Нет, сначала в русского, потом в меня. Газета ошиблась.

– Почему вы не стреляли в него?

– Я никогда не ношу оружия. При моей удачливости, если бы я носил оружие, меня вешали бы десять раз в год. Я – плохой игрок, ничего больше. – Он замолчал, потом продолжал: – Если я выигрываю, то сажусь играть по-крупному, а когда играю – проигрываю. Мне случалось выигрывать в кости три тысячи долларов и тут же просаживать шесть. При хороших костях. И не один раз.

– А почему вы не бросите?

– Если доживу, удача переменится. Мне не везет уже пятнадцать лет. Если мне когда-нибудь повезет, я разбогатею. – Он усмехнулся. – Я хорошо играю, я бы хотел разбогатеть.

– Вам во все игры не везет?

– Во все игры, и с женщинами. – Он снова улыбнулся, продемонстрировав плохие зубы.

– Правда?

– Правда.

– Что же делать?

– Продолжать понемногу и ждать, когда удача повернется лицом.

– А с женщинами?

– Ни одному игроку не везет с женщинами. Он сосредоточен на другом. Работает ночами. Когда же ему бывать с женщиной? Ни один мужчина, который работает ночью, не может удержать женщину, если она чего-нибудь стоит.

– Вы философ.

– Нет, hombre. Провинциальный игрок. Один городок, другой, третий, потом большой город, и все сначала.

– Потом – пуля в живот.

– Первый раз, – возразил он. – Такое со мной впервые.

– Я вас утомляю разговорами? – спросил мистер Фрейзер.

– Нет, – ответил Каетано. – Это я вас утомляю.

– А нога?

– Нога мне не особенно нужна. Что с ногой, что без ноги, мне все равно. Я могу переезжать и так.

– Желаю вам удачи, искренне, от всего сердца, – улыбнулся ему мистер Фрейзер.

– Я тоже, – ответил он. – И чтоб боль прекратилась.

– Она пройдет, конечно. Уже проходит. Это совсем не важно.

– Чтобы поскорее прошла.

– И вам того же.

* * *

В тот вечер мексиканцы играли на аккордеоне и других инструментах в большой палате, весело и жизнерадостно: вдохи и выдохи аккордеона, и звон колокольчиков, и звуки трубы и барабана разносились по всему коридору. В палате помимо Каетано Руиса, провинциального игрока с парализованной ногой, лежал участник родео, которого в жаркий пыльный день сбросила лошадь на глазах у большой толпы зевак. Он получил перелом позвоночника, и после выписки из больницы ему предстояло учиться мастерить что-нибудь из кожи и плести стулья. Соседнюю кровать занимал плотник, свалившийся с лесов и сломавший обе ноги и оба запястья. Он упал, как кошка, не обладая кошачьей гибкостью. Ожидалось, что его вылечат, и он сможет работать снова, но на это требовалось много времени. Компанию им составлял подросток с фермы, лет шестнадцати, который попал в больницу со сломанной ногой: кость неправильно срослась, и ее предстояло ломать снова. Через коридор до мистера Фрейзера доносились их смех и шутки по поводу игры мексиканцев, присланных полицией. Мексиканцы остались довольны приемом. Они вошли, очень возбужденные, к мистеру Фрейзеру и спросили, не хочет ли он, чтобы они сыграли ему что-нибудь. За вечер еще два раза приходили, чтобы сыграть, по собственной инициативе.

В последний раз, когда они играли, мистер Фрейзер лежал в своей палате с распахнутой дверью, прислушивался к громкой скверной музыке и не мог не думать. Когда они спросили, что ему сыграть, он попросил «Кукарачу», обладающую зловещей легкостью и живостью множества тех мелодий, под которые люди шли на смерть. Они играли громко и с чувством. Мелодия казалась мистеру Фрейзеру лучше других, но эффект оставался прежним.

Несмотря на всплеск эмоций, мистер Фрейзер продолжал думать. Обычно он этого избегал, старался думать, лишь когда писал, но сейчас он думал о тех, кто играл, и о том, что говорил тот, маленький.

Религия – опиум для народа. Он верил в это – этот страдающий расстройством пищеварения кабатчик. Да, и музыка – опиум для народа. Тощий не подумал об этом. А теперь экономика – опиум для народа; так же как патриотизм – опиум для народа в Италии и Германии. И как насчет половых сношений? Это тоже опиум для народа? Для некоторых людей. Для некоторых из лучших людей. Но спиртное – высший опиум для народа, о, изумительный опиум! Хотя некоторые предпочитают радио, еще один опиум для народа; самый дешевый; он сам им сейчас пользовался. Наряду с этим шла игра в карты, тоже опиум для народа, и самый древний. Честолюбие еще один опиум для народа, наравне с верой в любую новую форму правления. Чего все хотели, так это минимума государства, как можно меньше правления. Свобода, в которую мы верили, стала теперь названием журнала Макфэддена[90]. Мы верим в свободу, хотя для нее еще не подобрали нового имени. Но где настоящий? В чем настоящий, подлинный опиум для народа? Он знал это очень хорошо. Эта мысль всего лишь завернула за уголок в ту ярко освещенную часть его разума, которая появлялась после двух или больше стаканчиков, пропущенных вечером. Он знал, что мысль эта там (конечно, на самом деле ее там не было). Что это такое? Он же знал очень хорошо. Что это такое? Ну конечно, хлеб – опиум для народа. Запомнит ли он это и будет ли в этом смысл при дневном свете? Хлеб – опиум для народа.

– Послушайте, – обратился мистер Фрейзер к медсестре, когда она вошла, – приведите сюда этого маленького худого мексиканца. Пожалуйста!

– Вам понравилось? – спросил мексиканец с порога.

– Очень.

– Это историческая мелодия, – сказал мексиканец. – Это мелодия истинной революции.

– Скажите, почему людей оперируют без наркотика? – спросил мистер Фрейзер.

– Не понимаю.

– Почему не всякий опиум хорош для народа? Что вы хотите сделать с народом?

– Его необходимо избавить от невежества.

– Не говорите глупостей. Образование – опиум для народа. Вы должны это знать. Вы сами учились.

– Вы не верите в образование?

– Нет, – ответил мистер Фрейзер. – В знание – да.

– Я не понимаю вас.

– Я сам часто и с удовольствием не понимаю себя.

– Вы хотите еще раз послушать «Кукарачу»? – тревожно спросил мексиканец.

– Да, – сказал Фрейзер. – Сыграйте «Кукарачу» еще раз. Это лучше, чем радио.

«Революция, – решил мистер Фрейзер, – не опиум. Революция – катарсис, экстаз, который можно продлить только тиранией. Опиум нужен до и после». До чего же хорошо ему думалось, даже чересчур хорошо.

Они скоро уже уйдут, думал он, и унесут с собой «Кукарачу». Тогда он включит радио, ведь радио можно приглушить так, чтобы его было еле-еле слышно.

Отцы и дети

Посреди главной улицы был сигнал объезда, но обычно машины ехали прямо, и Николас Адамс, решив, что тут, вероятно, был и уже закончился какой-то ремонт, поехал прямо, не сворачивая, по безлюдной, мощенной кирпичом улице; в воскресный день почти не было движения, но перед ним то и дело вспыхивали световые сигналы, которых уже не будет через год, когда ток выключат за неуплату взносов, – и дальше, под тенистыми деревьями, обычными в маленьких городках и милыми сердцу, если ты родился в этом городе и гулял под ними, хотя чужим кажется, что от них слишком много тени и сырость в домах, – и дальше, мимо последнего дома, по шоссе, которое шло в гору, а там круто спускалось вниз между гладко срезанными откосами красной глины и рядами молодых деревьев по обеим сторонам. Он родился не здесь, но сейчас, в разгар осени, хорошо было ехать по всем этим местам и смотреть на них. Хлопок собрали, и на полях уже поднялась кукуруза, кое-где чередуясь с полосами красного сорго; машина катилась легко, сын спал на сиденье рядом, дневной пробег был уже сделан, город для ночевки намечен, и Ник смотрел, где на маисовом поле посеяна соя и где горох, как леса перемежаются вырубками, далеко ли дома и службы от полей и кустарников, и, мимоездом, он мысленно охотился по всей этой местности, зорко оглядывая каждую прогалину и соображая, где здесь должна кормиться дичь и садиться на ночлег, где можно найти выводок и куда он полетит, если его спугнуть.

На охоте, когда собаки учуют перепелов, не следует заходить между выводком и тем местом, где он прячется, не то перепела вспорхнут все разом, одни прямо вверх, другие шурша и чуть не задевая вас по голове, и тогда они кажутся невиданно крупными, – остается только обернуться и целиться через плечо им вдогонку, пока они, сложив крылья, не упали камнем в густую заросль. Мысленно охотясь на перепелов именно так, как научил его отец, Ник Адамс начал думать о своем отце. Первое, что вспомнилось Нику, были его глаза. Ни крупная фигура, ни быстрые движения, ни широкие плечи, ни крючковатый ястребиный нос, ни борода, прикрывавшая безвольный подбородок, никогда не вспоминались ему – всегда одни только глаза. Защищенные выпуклыми надбровными дугами, они сидели очень глубоко, словно ценный инструмент, нуждающийся в особой защите. Они видели гораздо зорче и гораздо дальше, чем видит нормальный человеческий глаз, и были единственным даром, которым обладал его отец. Зрение у него было такое же острое, как у муфлона или орла, нисколько не хуже.

Бывало, Ник стоит с отцом на берегу озера – в то время и у него было очень хорошее зрение, – и отец говорит ему:

– Подняли флаг. – Ник не мог различить ни шеста, ни флага на нем. – Видишь, – говорил отец, – вон там наша Дороти. Она подняла флаг, а сейчас идет к пристани.

Ник смотрел на ту сторону озера и видел длинную линию лесистого берега, за ней высокие сосны, мыс над бухтой, расчищенные холмы ближе к ферме, белый коттедж среди деревьев, но не мог различить ни шеста, ни пристани – только белый песок и изогнутую линию берега.

– Видишь стадо овец на косогоре, ближе к мысу?

– Вижу.

Оно казалось светлым пятном на серо-зеленом косогоре.

– Я могу их сосчитать, – говорил отец.

Как и все люди, обладающие какой-либо незаурядной способностью, отец Ника был очень нервен. Сверх того он был сентиментален и, как большинство сентиментальных людей, жесток и беззащитен в одно и то же время. Ему редко что-нибудь удавалось, и не всегда по его вине. Он умер, попавшись в ловушку, которую сам помогал расставить, и еще при жизни все обманули его, каждый по-своему. Сентиментальных людей так часто обманывают.

Пока еще Ник не мог писать об отце, но собирался когда-нибудь написать, а сейчас, думая о перепелиной охоте, вспомнил отца, каким тот был в детские годы Ника, до сих пор благодарного отцу за две вещи: охоту и рыбную ловлю. О том и о другом отец судил настолько же здраво, насколько не мог судить, например, о половой жизни, и Ник был рад, что вышло именно так, а не иначе: нужно, чтобы кто-нибудь подарил тебе или хоть дал на время первое ружье и научил с ним обращаться, нужно жить там, где водится рыба или дичь, чтоб узнать их повадки, и теперь, в тридцать восемь лет, Ник любил охоту и рыбную ловлю не меньше, чем в тот день, когда отец впервые взял его с собой. Эта страсть никогда не теряла силы, и Ник до сих пор был благодарен отцу за то, что он пробудил ее в нем.

Что касается другого, о чем отец не мог судить здраво, то в этом случае все, что нужно, дается самой природой, и каждый выучивается всему, что следует знать, без наставников, и тут все равно, где бы ты ни жил.

Зато таких необыкновенных глаз, как у отца, Нику больше ни у кого не приходилось видеть, и Ник любил его очень сильно и очень долго. Теперь, когда он знал обо всем, нерадостно было вспоминать даже самое раннее детство, до того как дела их семьи запутались. Если б можно было об этом написать, он бы освободился от этого. Он освободился от многих вещей тем, что написал о них. Но для этого не пришло еще время. Многие были еще живы. Он решил думать о чем-нибудь другом. Теперь уже ничем нельзя помочь, и он много раз передумал об отце все с начала и до конца. Тот облик, который гробовщик придал его отцу, еще не стерся из памяти Ника, и все остальное он помнил совершенно ясно, до долгов включительно. Он поздравил гробовщика с успехом. Гробовщик гордился своей работой и был явно польщен. Но не гробовщик придал ему этот облик. Он только внес смелой рукой кое-какие поправки сомнительного художественного достоинства. Лицо сформировалось само собой в течение долгого времени. Оно приняло законченные очертания в последние три года. Из этого вышел бы хороший рассказ, но слишком многие оставались еще в живых, и написать его было нельзя.

Первоначальное воспитание Ника было закончено в лесах за индейским поселком. Из коттеджа в поселок вела дорога через лес до фермы и дальше по просеке до самого поселка. Он и теперь чувствовал всю эту дорогу под босыми ногами. Вначале она шла по хвойному лесу позади коттеджа, устланная перегнившей хвоей там, где бурелом рассыпался в прах, и длинные щепки торчали, словно дротики, на расколотом молнией стволе. Ручей переходили по бревну, и, оступившись, можно было увязнуть в черном болотном иле. Выйдя из лесу, надо было перелезать через изгородь, а дальше твердая, высохшая на солнце дорога вела по скошенному лугу с торчащими кое-где стеблями конского щавеля и коровяка, трясина же, где водились кулики, оставалась слева. На ручье стоял летний сарай. За сараем лежала куча свежего навоза, а рядом другая куча, уже подсохшая сверху. Дальше опять начиналась изгородь и твердая, горячая дорога от сарая к дому, а потом горячая песчаная дорога, сбегавшая к лесу, и здесь был мост через тот ручей, где росли тростники; их мочили в керосине и делали из них те факелы, с которыми по ночам били рыбу острогой.

Потом большая дорога сворачивала влево, огибая лес, и поднималась в гору, а по лесу шла широкая глинистая дорога, прохладная в тени деревьев и расчищенная там, где вывозили кору, которую драли индейцы. Кору складывали длинными рядами в ровные штабеля, похожие на домики, крытые корой, и ободранные стволы лежали, огромные и желтые, там, где валили деревья. Стволы оставались гнить в лесу, их даже не убирали и не жгли верхушек. Дубильне в Бойне-Сити нужна была только кора: зимой ее волокли по льду через озеро, и с каждым годом становилось все меньше леса, и все ширилась выжженная солнцем, поросшая бурьяном вырубка.

Но тогда леса было еще много: девственного леса, где стволы были голые внизу, и ветви начинались на большой высоте, и ноги ступали по чистому, устланному упругой коричневой хвоей грунту, на котором ничего не росло, и в самые жаркие дни там было прохладно, и они сидели втроем, прислонившись к стволу пихты шириной в два человеческих роста; ветер шумел в вершинах, прохладный свет ложился пятнами, и Билли сказал:

– Ты опять хочешь Труди?

– Труди, а ты хочешь?

– Ага.

– Идем туда.

– Нет, здесь.

– А как же Билли?..

– Ну так что ж. Билли мой брат.

После они сидели все втроем и прислушивались к трескотне черной белки в верхних ветвях: снизу ее не было видно. Они дожидались, чтобы она снова зацокала, – когда она зацокает, то распушит хвост, и Ник будет стрелять туда, где заметит движение. Отец выдавал ему только три патрона на целый день охоты, а ружье у него было одноствольное, двадцатого калибра, с очень длинным стволом.

– Не шевелится, дрянь этакая, – сказал Билли.

– Стреляй, Ники. Пугни ее. Она прыгнет. И ты опять стреляй, – сказала Труди. Для нее это была длинная речь.

– У меня только два патрона, – сказал Ник.

– Дрянь этакая, – сказал Билли.

Они сидели, прислонившись к дереву, и молчали. Нику было легко и радостно.

– Эдди говорит, он придет ночью спать к твоей сестре Дороти.

– Что-о?

– Он так сказал.

Труди кивнула.

– Он только того и ждет, – сказала она. Эдди был их сводный брат. Ему было семнадцать лет.

– Если Эдди Гилби придет ночью и посмеет хотя бы заговорить с Дороти, знаешь, что я с ним сделаю? Убью его, вот так! – Ник взвел курок и, почти не целясь, потянул его, всаживая заряд в голову и грудь этому ублюдку Эдди. – Вот так. Вот как я его убью.

– Тогда лучше ему не ходить, – сказала Труди.

– Пусть лучше глядит в оба, – сказал Билли.

– Он хвастает, – говорила Труди, – только ты его не убивай. А то попадешь в беду.

– Вот так и убью, – сказал Ник. Эдди Гилби лежал на земле, и грудь его размозжило выстрелом. Ник гордо поставил на него ногу. – Я сниму с него скальп, – сказал он с торжеством.

– Нет, – сказала Труди, – это нехорошо.

– Сниму скальп и пошлю его матери.

– Его мать умерла, – сказала Труди. – Не убивай его, Ники, не убивай ради меня.

– Сниму скальп, а тело выброшу собакам.

Билли не на шутку встревожился.

– Пусть глядит в оба, – сказал он угрюмо.

– Собаки его в клочки разорвут, – сказал Ник, с удовольствием представляя себе эту картину. Потом, оскальпировав ублюдка Эдди, он привалился к дереву и холодно смотрел, как собаки терзают Эдди, а Труди крепко обнимала его за шею, чуть не душила и кричала:

– Не убивай его, не убивай, не надо, Ники! Ники! Ники!

– Что с тобой?

– Не убивай его!

– Я должен его убить.

– Он просто хвастун.

– Ладно, – сказал Ник. – Так и быть, не убью, только чтоб не подходил близко к дому. Пусти меня.

– Вот и ладно, – сказала Труди. – Хочешь теперь? Мне теперь так хорошо.

– Пускай Билли уйдет.

Ник убил Эдди Гилби, потом пощадил его и чувствовал себя мужчиной.

– Ступай, Билли. Ты все время торчишь около нас. Уходи.

– Черти, – сказал Билли. – Надоело мне это. Мы зачем пришли? Охотиться или нет?

– Можешь взять ружье. Там остался один патрон.

– Ладно. Уж я достану ту черную.

– Я тебя тогда позову, – сказал Ник. Прошло довольно много времени, а Билли все не возвращался.

– Как по-твоему, будет у нас ребенок?

Труди скрестила свои смуглые ноги и прижалась к Нику.

Что-то в Нике отошло куда-то очень далеко.

– Не думаю, – сказал он.

– Будет, ей-богу, будет.

Они услышали, как выстрелил Билли.

– Интересно, убил или нет.

– Наплевать, не ходи, – сказала Труди. Билли вышел из-за деревьев. Он держал ружье на плече и нес черную белку за передние лапы.

– Смотри! – сказал он. – Большая, больше кошки.

– Где ты ее убил?

– Там, дальше. Увидел, как она прыгнула.

– Пора домой, – сказал Ник.

– Нет еще, – сказала Труди.

– Мне нужно вернуться к ужину.

– Ну что ж. Ладно.

– Пойдешь на охоту завтра?

– Ладно.

– Белку можешь взять себе.

– Ладно.

– Выйдешь после ужина?

– Нет, не выйду.

– Тебе хорошо?

– Хорошо.

– Ну, вот и ладно.

– Поцелуй меня, – сказала Труди.

Теперь, когда он ехал по шоссе в автомобиле и темнота надвигалась все ближе и ближе, Ник перестал думать об отце. По вечерам он никогда о нем не думал. Вечер всегда принадлежал одному Нику, и в это время он чувствовал себя хорошо только в одиночестве. Отец возвращался к нему осенью или ранней весной, когда в прерии появлялись бекасы, или когда он видел кукурузу в копнах, или озеро, или лошадь, запряженную в шарабан, когда он видел или слышал диких гусей, или когда сидел в засаде на уток, или вспоминал о том, как однажды в сильную вьюгу орел упал на прикрытый полотном капкан и пытался взлететь, хлопая крыльями, но зацепился когтями за полотно. Отец вставал перед ним неожиданно в запущенных фруктовых садах, на свежевспаханном поле, в зарослях кустарника, на невысоких холмах, или когда он ходил по сухой траве, колол дрова, носил воду, возле мельниц, на плотинах, и всегда у костра. Города, в которых жил Ник, были уже не те города, которые знал его отец. После пятнадцати лет у него не осталось ничего общего с отцом.

В морозы борода у отца покрывалась инеем, а в жаркую погоду он сильно потел. Ему нравилось работать в поле на солнце, потому что это была его добрая воля, и он это любил, а Ник – нет. Ник любил отца, но не выносил его запаха, и один раз, когда ему дали надеть отцовское белье, которое село и уже не годилось отцу, Нику стало до того противно, что он спрятал белье под двумя камнями в ручье и сказал, что потерял его. Когда отец заставил его надеть белье, он сказал отцу, в чем дело, но отец ответил, что белье только что из стирки. Так оно и было. Ник попросил отца понюхать, он сердито понюхал и сказал, что белье чистое и свежее. Когда Ник вернулся с рыбной ловли и сказал, что потерял белье, его высекли за то, что он говорит неправду.

После этого, зарядив ружье, он долго сидел у отворенной двери дровяного сарая и, взведя курок, смотрел на отца, который читал на крыльце газету, и думал: «Я могу выстрелить в него. Могу его убить». В конце концов он почувствовал, что гнев его проходит, и ему стало как-то противно вот это самое ружье, подаренное отцом. Потом, хотя уже стемнело, он ушел в индейский поселок, чтобы отделаться от этого запаха. Из всей его семьи только от одной сестры пахло приятно. Со всеми остальными он избегал соприкасаться. Это чувство притупилось, когда он начал курить. И прекрасно. Такой острый нюх годится для охотничьей собаки, а человеку он ни к чему.

– Папа, расскажи про то, как ты был маленький и охотился с индейцами.

– Не знаю, право, как тебе рассказать.

Ник удивился. Он и не заметил, что сын уже проснулся. Он посмотрел на сидящего рядом мальчика. Он не ощущал его присутствия – а мальчик не спал. «Когда же он проснулся?» – подумал Ник.

– Мы по целым дням охотились на черных белок, – сказал он. – Мой отец выдавал мне по три патрона в день и говорил, что это приучит меня целиться, а не палить весь день без толку. Я ходил с мальчиком-индейцем, которого звали Билли Гилби, и с его сестрой Труди. Одно лето мы охотились почти каждый день.

– Странные имена для индейцев.

– Да, пожалуй, – согласился Ник.

– Расскажи, какие они были.

– Они были оджибуэи, – сказал Ник. – Очень славные.

– А хорошо было с ними?

– Как тебе сказать… – ответил Ник Адамс.

Как рассказать, что она была первая и ни с кем уже не было того, что с нею, как рассказать про смуглые ноги, про гладкий живот, твердые маленькие груди, крепко обнимавшие руки, быстрый, ищущий язык, затуманенные глаза, свежий вкус рта, потом болезненное, сладостное, чудесное, теснящее, острое, полное, последнее, не кончающееся, нескончаемое, бесконечное – и вдруг кончилось, сорвалась большая птица, похожая на филина в сумерки, только в лесу был дневной свет и пихтовые иглы кололи живот. Вот так же, если прийти на то место, где недавно жили индейцы, по запаху чувствуешь, что они тут были, и все пустые склянки из-под лекарств и жужжание мух не могут заглушить запаха душистых трав, запаха дыма и еще одного, похожего на запах свежевыделанной куньей шкурки. Никакие анекдоты об индейцах, никакие старые скво этого изменить не могут. Не может изменить и тошнотворный сладковатый запах, идущий от них. Не может изменить и то, чем у них кончилось. Но важно, как это кончилось. С ними со всеми кончалось одинаково. Когда-то это было хорошо. А теперь нет ничего хорошего.

И о другом. Подстрелить одну птицу на лету – все равно что подстрелить сотню птиц. Все они разные и летают по-разному, но ощущение одинаковое, и последняя так же хороша, как и первая. За это он может благодарить отца.

– Тебе они, может, и не понравились бы, – сказал Ник сыну, – впрочем, нет, они славные.

– А дедушка тоже жил с ними, когда был маленький?

– Да. Когда я спросил, какие они, он ответил, что у него много друзей среди индейцев.

– А я буду жить с ними?

– Не знаю, – сказал Ник. – Зависит от тебя.

– А когда мне подарят ружье и я пойду на охоту?

– Когда тебе будет двенадцать лет, если я увижу, что ты умеешь быть осторожным.

– Хорошо бы, если б мне уже было двенадцать.

– Будет и двенадцать. Все в свое время.

– А какой был дедушка? Я его не помню, помню только, что он подарил мне ружье с пробкой и американский флаг, когда мы приехали из Франции. Какой он был?

– Как тебе сказать? Он был прекрасный охотник и рыболов, и глаза у него были замечательные.

– Он был лучше, чем ты?

– Стрелял он гораздо лучше, а его отец – без промаха.

– Ну уж, верно, не лучше тебя.

– Нет, лучше. Он стрелял очень быстро и метко. Я любил на него смотреть во время охоты. Ему не нравилось, как я стреляю.

– Почему мы никогда не съездим на могилу к дедушке?

– Мы живем совсем в другом месте. Это очень далеко отсюда.

– Во Франции это было бы не важно. Во Франции мы бы поехали. Нельзя же мне не побывать на могиле у дедушки.

– Как-нибудь поедем.

– Когда ты умрешь, хорошо бы жить где-нибудь поближе, чтобы можно было съездить помолиться к тебе на могилу.

– Надо будет подумать.

– А можно всех нас похоронить в каком-нибудь удобном месте. Например, во Франции. Вот было бы хорошо!

– Не хочу, чтобы меня похоронили во Франции, – сказал Ник.

– Ну, тогда надо найти удобное место в Америке. Хорошо бы нас всех похоронить на ранчо.

– Неплохо придумано.

– Тогда по дороге на ранчо я бы заходил помолиться на могилу к дедушке.

– Ты очень трезво рассуждаешь.

– Как-то нехорошо, что я ни разу не побывал на могиле у дедушки.

– Придется побывать, – сказал Ник. – Вижу, что придется.

Из сборника «Пятая колонна и первые сорок девять рассказов»

Рог быка

В Мадриде полно молодых людей, которых зовут Пако; это уменьшительное имя от Франсиско, и там даже бытует анекдот о некоем отце, приехавшем в Мадрид и разместившем объявление в «Эль Либераль», в колонке личных объявлений, гласившее: «Пако приходи в гостиницу Монтана во вторник в полдень я все простил папа», а на следующий день пришлось вызывать эскадрон Национальной гвардии, чтобы разогнать восемьсот молодых Пако, явившихся по этому объявлению. Но у того Пако, который служил официантом в пансионе «Луарка», не было ни отца, который мог бы простить его, ни прегрешений, за которые отцу нужно было бы его прощать. У него были две сестры, служившие в «Луарке» горничными; эту работу они получили, потому что были родом из той же маленькой деревушки, что и их предшественница, которая своим трудолюбием и честностью снискала доброе имя своей деревне и ее уроженкам; и эти сестры оплатили ему билет на автобус до Мадрида и устроили его на работу в пансион младшим официантом. Деревня, откуда он приехал, находилась в том районе Эстремадуры, где условия жизни были неправдоподобно примитивными, еды всегда недоставало, ни о каких удобствах никто понятия не имел, и мальчику, сколько он себя помнил, приходилось трудиться в поте лица.

Юноша был хорошо сложен, имел очень черные слегка вьющиеся волосы, хорошие зубы, кожу, которой завидовали даже сестры, и открытую искреннюю улыбку. Он был расторопным и хорошо выполнял свою работу, любил сестер, которых считал красивыми и умудренными опытом, любил Мадрид, который до сих пор казался ему каким-то неправдоподобным местом, любил свою работу, представлявшуюся ему романтически прекрасной благодаря яркому свету в зале, чистым скатертям, обязательному для официантов смокингу и изобилию еды на кухне.

В пансионе «Луарка» жили и столовались от восьми до двенадцати человек, но для Пако, младшего из трех официантов, обслуживавших столы, по-настоящему существовали только те, кто были связаны с боем быков.

Второразрядные матадоры жили в пансионе потому, что его местоположение на улице Сан-Херонимо было вполне достойным, а еда превосходной и дешевой, так же как и проживание. Для матадора важно поддерживать видимость если не процветания, то по крайней мере респектабельности, поскольку декорум и внешнее достоинство ценятся в Испании превыше всего, даже выше храбрости, и матадоры жили в «Луарке», пока не кончались последние деньги. Никто не мог припомнить, чтобы матадор переселялся из «Луарки» в лучший или более дорогой отель, – второразрядные матадоры до высшего ранга не поднимались никогда, а вот падение происходило стремительно, поскольку жить там могли только те, кто хоть что-нибудь зарабатывал; гостю без просьбы с его стороны никогда не предъявляли счет, но лишь до тех пор, пока хозяйка заведения не убеждалась, что клиент безнадежен.

В тот момент в «Луарке» жили три действующих матадора, а также два очень хороших пикадора и один превосходный бандерильеро. «Луарка» была роскошью для пикадоров и бандерильеро, которые, оставив семьи в Севилье, приезжали в Мадрид на весенний сезон и нуждались во временном жилье; но им хорошо платили, и, нанимаясь на постоянную работу к матадору, заключившему много контрактов на весь предстоящий сезон, каждый из этой троицы вспомогательных участников корриды, скорее всего, зарабатывал больше, чем любой из трех живших в «Луарке» матадоров. Один из этих матадоров был болен и всячески старался это скрывать; для второго короткий период известности, когда он подавал надежды и был замечен, миновал, а третий был трусом.

Этот трус когда-то, в начале своей многообещающей карьеры, до того как бык нанес ему рогом чудовищную и особую рану, в низ живота, был отчаянно храбрым и исключительно искусным, и с той поры, когда ему еще сопутствовал успех, в его манерах сохранились широта и размашистость. Он был чрезмерно общителен и постоянно смеялся по всякому поводу и без повода. В дни своей славы он очень любил устраивать розыгрыши, но теперь отказался от этой привычки. Она требует уверенности в себе, а ее он теперь не чувствовал. У этого матадора было умное, открытое лицо, и держал он себя с большим достоинством.

Матадор, который болел, тщательно заботился о том, чтобы никто этого не заметил, и съедал понемногу, но от каждого блюда, подававшегося к столу. У него была куча носовых платков, которые он сам стирал у себя в комнате, и в последнее время он потихоньку начал распродавать свои костюмы для арены. Один он продал – задешево – накануне Рождества, другой – на первой неделе апреля. Это были очень дорогие костюмы, с которыми он чрезвычайно бережно обращался, теперь у него остался только один. До того как заболел, он подавал большие надежды, уже пользовался успехом и, хоть был неграмотен, хранил вырезки из газет, в которых писали, что во время своего мадридского дебюта он превзошел самого Бельмонте. Он всегда ел один, за отдельным маленьким столиком, и почти не поднимал головы.

Матадор, который когда-то произвел сенсацию, был смуглым коротышкой, но с большим чувством собственного достоинства. Он тоже ел один, за отдельным столиком, очень редко улыбался, а уж не смеялся вообще никогда. Он приехал из Вальядолида, жители которого славятся своей серьезностью, и матадором был весьма способным; но его стиль ведения боя устарел раньше, чем его достоинства – храбрость и спокойное, уверенное мастерство – успели завоевать ему любовь публики, так что теперь его имя на афишах никого на трибуны не привлекало. Поначалу его сенсационный успех объяснялся таким малым ростом, что он едва мог видеть поверх бычьего загривка, но были и другие низкорослые матадоры, и ему так и не удалось заставить капризную публику полюбить именно его.

Из двух пикадоров один был тощим седовласым мужчиной с ястребиным лицом, хрупкого сложения, но руки и ноги имел железные, он всегда ходил в пастушьих башмаках, брюках навыпуск, каждый вечер напивался и на каждую женщину в пансионе смотрел с обожанием. Другой был рослым, со смуглым красивым лицом, черными, как у индейца, волосами и огромными ручищами. Оба были великолепными пикадорами, хотя про первого говорили, будто он растратил многие из своих достоинств из-за пьянства и разгульного образа жизни, а второго считали слишком упрямым и задиристым, из-за чего он не мог ужиться ни с одним матадором дольше одного сезона.

Бандерильеро был мужчиной средних лет, с проседью, по-кошачьи ловким, несмотря на возраст; сидя за столом, он производил впечатление умеренно процветающего делового человека. Для текущего сезона ноги у него были еще достаточно сильными, и можно было не сомневаться, что, даже когда их сила ослабнет, смекалка и опыт позволят ему еще долго обеспечивать себя постоянной работой. Разница будет состоять лишь в том, что, утратив быстроту ног, он постоянно будет испытывать страх, в то время как теперь он чувствовал себя уверенно и спокойно что на арене, что за ее пределами.

В тот вечер все уже покинули столовую, кроме пикадора с ястребиным лицом, который слишком много пил, разъездного торговца с большим родимым пятном на лице, который продавал часы на ярмарках и фестивалях по всей Испании и тоже слишком много пил, и двух священников из Галисии, которые сидели за угловым столиком и пили если не слишком много, то вполне достаточно. В то время в «Луарке» вино включалось в стоимость проживания и питания, и официанты только что поставили по очередной бутылке вальдепеньяс на столы торговца, потом пикадора и, наконец, двух священников.

Все три официанта стояли в конце зала. Согласно правилам заведения, они обязаны были оставаться в зале, пока все гости, чьи столы они обслуживали, не уйдут, но в тот день официант, который отвечал за стол священников, спешил на собрание анархо-синдикалистов, и Пако согласился его подменить.

Наверху матадор, который был болен, один в своей комнате, лежал на кровати лицом вниз. Матадор, чья слава миновала, сидел у себя, глядя в окно на улицу, он собирался отправиться в кафе. Матадор-трус, зазвав старшую сестру Пако к себе, пытался склонить ее к тому, от чего она со смехом отказывалась.

– Ну же, маленькая дикарка, – говорил он.

– Нет, – отвечала сестра. – С какой стати?

– В качестве любезности.

– Значит, поели, а теперь хотите меня на десерт?

– Только разок. Тебя от этого не убудет.

– Оставьте меня в покое. Оставьте меня в покое, говорю вам.

– Это же такой пустяк.

– Говорю вам, оставьте меня в покое.

Внизу, в столовой, самый высокий официант, тот, который уже опаздывал на собрание, сказал:

– Вы только посмотрите, как упиваются эти черные свиньи.

– Зачем так выражаться? – сказал второй официант. – Они приличные гости. И пьют не так уж много.

– По мне так именно таких выражений они и заслуживают, – сказал высокий официант. – В Испании два проклятия – быки и священники.

– Но это же не касается каких-то отдельных быков и каких-то отдельных священников.

– Да, – сказал высокий, – но побороть класс в целом можно, только борясь с каждым его представителем. Надо убивать всех быков и всех священников по отдельности. Всех. Чтобы и духу их не осталось.

– Прибереги эти речи для собрания, – сказал другой официант.

– Вы посмотрите на это варварство, только в Мадриде такое возможно, – сказал высокий. – Половина двенадцатого, а они продолжают пьянствовать.

– Они сели за стол только в десять, – сказал другой официант. – Ты же знаешь, сколько тут блюд подают. А вино это дешевое, и они за него заплатили. К тому же оно слабенькое.

– О какой солидарности трудящихся можно говорить с таким дураком, как ты? – сказал высокий официант.

– Слушай, – сказал второй официант, которому было лет пятьдесят, – я работал всю свою жизнь. И должен буду работать весь остаток жизни. И я не жалуюсь. Работать – это нормально, это жизнь.

– Да, но не иметь работы – это смерть.

– У меня всегда была работа, – сказал пожилой официант. – Иди-ка ты на свое собрание. Незачем тебе здесь торчать.

– Ты хороший товарищ, – сказал высокий. – Но у тебя нет никакой идеологии.

– Mejor si me falta eso que el otro, – сказал пожилой (имея в виду, что лучше не иметь идеологии, чем работы). – Иди уже на свой mitin.

Пако молчал. Он пока ничего не смыслил в политике, но всегда приходил в волнение, когда слышал, как высокий официант рассуждал о необходимости убивать священников и национальных гвардейцев. Высокий официант был для него воплощением революции, а революция тоже олицетворяла романтику. Сам он хотел быть хорошим католиком, революционером и иметь надежную работу, как эта, но в то же время быть матадором.

– Иди на собрание, Игнасио, – сказал он. – Я обслужу твой стол.

– Мы вместе его обслужим, – сказал пожилой официант.

– Да тут и одному-то делать нечего, – сказал Пако. – Иди на собрание.

– Pues me voy[91], – сказал высокий. – Спасибо.

Между тем наверху сестра Пако ловко вывернулась из объятий матадора, как борец из сложного захвата, и сказала уже сердито:

– Все вы, горе-матадоры, придавленные страхом, – словно оголодавшие. Если вы такой лихой, показывали бы это на арене.

– Ты говоришь, как шлюха.

– Шлюха – тоже женщина, но я – не шлюха.

– Все равно станешь шлюхой.

– Только не с вашей помощью.

– Оставь меня в покое, – сказал матадор. Получивший отпор, отверженный, он почувствовал, как возвращается страх обнаружить свою трусость перед окружающими.

– Оставить вас? Да кому вы нужны? – сказала сестра Пако. – Вам что, постель стелить не надо? Мне за это деньги платят.

– Оставь меня в покое, – повторил матадор, и его широкое красивое лицо исказила гримаса – словно он был готов заплакать. – Шлюха. Грязная маленькая шлюха.

– Ах матадор, мой матадор, – сказала она, закрывая дверь.

Матадор сел на кровати. С его лица не сходила гримаса, которую на арене он превращал в застывшую улыбку, пугавшую сидевших в первых рядах зрителей, которые понимали, что перед ними происходит.

– Еще и это, – повторял он вслух. – Еще и это. Еще и это.

Он помнил то время, когда был исключительно хорош, с тех пор прошло всего три года. Помнил тяжесть шитого золотом жакета на плечах в тот жаркий майский полдень, когда голос его еще звучал одинаково, что на арене, что в кафе, и как он нацелил острие клинка в пыльный загривок быка между лопатками, в верхнюю точку покрытой черной шерстью горы мышц, возвышавшейся между широко разведенными мощными, расщепленными на концах рогами, которые низко опустились, когда он подошел, чтобы нанести последний удар, как шпага легко, словно в кусок масла, вошла в него, и он толкал головку эфеса все дальше, выставив вперед левое плечо, перенеся тяжесть тела на левую ногу и накрест протянув левую руку, а потом вдруг нога его лишилась опоры. Теперь вся тяжесть тела приходилась на нижнюю часть живота, и когда бык поднял голову, рóга не было видно, он весь вошел внутрь, и матадор дважды крутанулся на нем, прежде чем его сняли. Поэтому теперь, подходя близко к быку, чтобы нанести последний удар, что случалось редко, он не мог смотреть на бычьи рога, и куда уж какой-то шлюхе понять, через что ему приходится пройти, прежде чем выйти на арену! А эти, которые смеются над ним, испытали ли они в жизни что-нибудь подобное? Все они шлюхи и знают, что с ними можно сделать.

Внизу, в столовой, пикадор сидел, наблюдая за священниками. Если бы в комнате были женщины, он бы пялился на них. Когда женщин не было, он с удовольствием глазел на какого-нибудь иностранца, un ingles, но сейчас, за отсутствием женщин и иностранцев, он с таким же удовольствием нагло разглядывал двух священников. Тем временем торговец с родимым пятном встал, сложил салфетку и вышел, оставив на столе больше чем половину последней заказанной им бутылки вина. Если бы его счет в «Луарке» был полностью оплачен, он бы выпил ее до конца.

Священники не смотрели на торговца. Один из них говорил:

– Вот уже десять дней как я здесь, днями напролет сижу в прихожей и ожидаю, когда он меня примет, а он не принимает.

– Что делать?

– Ничего. Что тут поделаешь? Против власти не попрешь.

– Я проболтался здесь две недели – и ничего. Жду, а меня словно не замечают.

– Мы же из захолустья. Кончатся деньги – придется уезжать.

– В свое захолустье. Какое дело Мадриду до Галисии? Мы же бедная провинция.

– Вот тут и поймешь брата Басилио.

– А у меня все-таки нет веры в честность Басилио Альвареса.

– Мадрид многое заставляет понять. Мадрид гробит Испанию.

– Лучше бы уж приняли и просто отказали.

– Нет. Им надо тебя сломить и унизить ожиданием.

– Ну, это мы еще посмотрим. Я могу ждать не хуже других.

В этот момент пикадор встал, подошел к столу священников и остановился – седой, с ястребиным лицом, – глядя на них с улыбкой.

– Тореро, – сказал один священник другому.

– И притом отличный, – добавил пикадор и вышел из столовой – подтянутый, с узкой талией и кривыми ногами, в серой куртке, узких бриджах поверх пастушьих башмаков на высоких каблуках, которые цокали по полу, когда он с важным видом шагал через зал твердой походкой, чему-то улыбаясь. Он жил в маленьком замкнутом профессиональном мирке личных достижений, пьяных ночных побед и дерзости. Заломив шляпу набекрень и закурив сигару в вестибюле, он отправился в кафе.

Священники поспешно вышли сразу же за пикадором, осознав, что они задержались в столовой дольше всех, и теперь в зале не осталось никого кроме Пако и пожилого официанта, которые убрали со столов и отнесли бутылки на кухню.

В кухне был только парень-судомой. Он был на три года старше Пако и отличался цинизмом и злобностью.

– На вот, это тебе, – сказал пожилой официант, наливая в стакан вальдепеньяс и протягивая ему.

– Это можно, – сказал парень и взял стакан.

– А ты, Пако? – спросил пожилой официант.

– Спасибо, – сказал Пако.

Все трое выпили.

– Ну, я пойду, – сказал пожилой официант.

– Спокойной ночи, – ответили ему молодые люди.

Он вышел, и они остались одни. Пако взял салфетку одного из священников и, выпрямившись, твердо упершись пятками в пол, опустил салфетку вниз; ведя ею из стороны в сторону, поворачивая голову вслед за плавным широким движением рук, он выполнил веронику[92]. Потом повернулся, немного выставил вперед правую ногу, сделал второй пасс, немного продвинулся вперед, наступая на воображаемого быка, сделал третий пасс, медленно, плавно, точно выдерживая ритм движения, а затем, собрав салфетку, прижал ее к талии и, отведя бедро назад, увернулся от быка в изящной полуверонике.

Судомой, которого звали Энрике, наблюдал за ним насмешливо-критически.

– Ну, каков бык? – спросил он.

– Очень храбрый, – сказал Пако. – Вот гляди.

Стройный, прямой, как струна, он идеально – плавно, элегантно, изящно – выполнил еще четыре маневра.

– А что же бык? – спросил Энрике, стоя в фартуке у мойки, со стаканом в руке.

– Горючего у него еще полно, – сказал Пако.

– Глядеть на тебя тошно, – сказал Энрике.

– Почему?

– Вот смотри.

Энрике снял фартук и, словно вызывая на бой воображаемого быка, скульптурно исполнил четыре вероники в стиле пасодобля, завершив свой «танец» реболерой[93], и отошел от быка, фартуком описав четкую дугу вокруг бычьего носа.

– Видел? – сказал он. – И при этом я мою посуду.

– Но почему?

– Страх, – сказал Энрике. – Miedo. Тот самый страх, который и ты испытал бы, окажись ты на арене перед быком.

– Нет, – сказал Пако. – Я бы не испугался.

– Leche[94]! – сказал Энрике. – Все боятся. Но тореро умеет контролировать свой страх, чтобы работать с быком. Я как-то поучаствовал в любительской корриде, но такого страху натерпелся, что не выдержал и убежал. Всем было очень смешно. И ты точно так же испугался бы. Если бы не страх, в Испании каждый чистильщик ботинок был бы тореро. А ты, деревенский парень, испугался бы еще больше, чем я.

– Нет, – сказал Пако.

Слишком часто он проделывал все это в своем воображении. Слишком часто видел перед собой рога, слюнявую бычью морду, видел, как подергивается ухо, как опускается голова и бык бросается вперед, топочут копыта, и пышущая жаром туша проносится мимо вслед за взмахом плаща, и снова взмах – и бросок, и снова, и снова, и снова, до того момента, когда он закружит быка вокруг себя в своей знаменитой полуверонике и отойдет, покачивая бедрами, чтобы были видны волоски бычьей шерсти, застрявшие в золотом шитье куртки при близком соприкосновении, а бык застынет неподвижно, словно загипнотизированный, и публика будет рукоплескать. Нет, он бы не испугался. Другие – да. А он – нет. Он точно знал, что не испугался бы. И даже если бы когда-нибудь страх настиг его, он все равно сумел бы продолжить бой. Он был уверен в себе.

– Я бы не испугался, – сказал он.

– Leche! – повторил Энрике и добавил: – А хочешь попробовать?

– Как это?

– Вот смотри, – сказал Энрике. – Ты думаешь о быке, но не думаешь про рога. У быка такая сила, что его рог вспарывает плоть, как нож, втыкается, как штык, бьет насмерть, как дубина. Гляди. – Он выдвинул ящик кухонного стола и достал два мясницких ножа. – Я привяжу их к ножкам стула и буду изображать быка, держа стул впереди головы. Ножи – это рога. Вот если при этом ты проделаешь те свои пассы, тогда это будет кое-что.

– Дай мне свой фартук, – сказал Пако. – И пойдем в столовую.

– Нет, – неожиданно беззлобно сказал Энрике. – Не надо, Пако.

– Нет надо, – сказал Пако. – Я не боюсь.

– Забоишься, когда увидишь, как на тебя надвигаются ножи.

– Посмотрим, – сказал Пако. – Давай фартук.

Пока Энрике крепко привязывал два увесистых, острых как бритва мясницких ножа к стулу грязными салфетками, приматывая их рукоятки к ножкам стула и завязывая прочные узлы, две горничные, сестры Пако, направлялись в кино смотреть Грету Гарбо в фильме «Анна Кристи». Один из священников, в нижнем белье, сидел и читал свой требник, другой, в ночной сорочке, молился, перебирая четки. Все тореро, кроме того, который был болен, уже, как обычно, развлекались в кафе «Форнос», где черноволосый пикадор-здоровяк играл в бильярд, а серьезный матадор-коротышка сидел за тесным столом перед чашкой кофе с молоком вместе с пожилым бандерильеро и другими серьезными профессионалами.

Пьющий седоволосый пикадор сидел напротив него со стаканом бренди касалас, с удовольствием наблюдая за столиком, где матадор, утративший храбрость, сидел с другим матадором, сменившим шпагу на бандерильи, и двумя очень потасканными на вид проститутками.

Торговец, стоя на углу улицы, болтал с приятелями. Высокий официант ждал удобного момента, чтобы выступить на собрании анархо-синдикалистов. Пожилой официант сидел на террасе кафе «Альварес» с маленькой кружкой пива. Хозяйка «Луарки» уже спала, лежа на спине и зажав между ног подподушный валик; крупная, толстая, честная, опрятная, добродушно-веселая, очень набожная, она не переставала горевать по мужу, умершему двадцать лет тому назад, и ежедневно молилась за упокой его души. Матадор, который был болен, один в своей комнате, лежал на кровати ничком, прижимая ко рту носовой платок.

А в опустевшей столовой Энрике, последний раз проверив узлы на салфетках, которыми ножи были привязаны к ножкам стула, поднимал стул над собой. Он выставил его ножками вперед, так что они торчали по обе стороны от его головы.

– Тяжелый, – сказал он. – Слушай, Пако, это очень опасно. Давай не будем. – Он даже вспотел.

Пако стоял к нему лицом, расправив фартук во всю ширину, держа его с двух сторон, большие пальцы кверху, указательные вниз, как бы стараясь привлечь внимание быка.

– Нападай, – сказал он. – Двигайся, как бык. Нападай столько раз, сколько захочешь.

– А как ты узнаешь, когда заканчивать отвлекающие взмахи? – спросил Энрике. – Давай сделаем три, а потом полуверонику.

– Хорошо, – сказал Пако. – Только кидайся прямо на меня. Э-гей, torito[95]! Иди сюда, бычок!

Низко опустив голову, Энрике бросился на него, и Пако, представив себе, что это настоящий рог, черный, гладкий, с белым кончиком, взмахнул фартуком прямо перед лезвием ножа, чуть не задевшим его живот, и когда Энрике, промчавшись мимо, развернулся чтобы броситься снова, это был не Энрике, а разгоряченная, с кровоточащей раной в боку туша быка, протопавшая мимо, затем быстро, по-кошачьи, развернувшаяся и снова ринувшаяся на него, когда он плавно взмахнул плащом. Бык снова шел на него, и, не сводя глаз со стремительно приближающегося острия, Пако выдвинул левую ногу вперед всего на каких-то два дюйма дальше, чем следовало, и на сей раз нож не миновал его, он вошел в него легко, словно в кожаный бурдюк с вином, и что-то обжигающе-горячее брызнуло из-под неожиданно образовавшегося внутри ощущения стальной твердости, и Энрике закричал:

– Ай-ай! Дай я вытащу! Дай вытащу!

А Пако, не выпуская из рук фартука, повалился вперед, на стул, и когда Энрике потянул стул на себя, нож повернулся внутри – внутри него, Пако.

Нож был вынут, и Пако сидел теперь на полу в растекающейся все шире теплой луже.

– Зажми салфеткой. Держи крепче! – сказал Энрике. – Крепче. Я побегу за врачом. Ты должен сдерживать кровотечение.

– Нужен резиновый жгут, – сказал Пако. Он видел, как такие жгуты используют на арене.

– Я шел прямо, – сквозь слезы сказал Энрике. – Я только хотел показать, как это опасно.

– Не волнуйся, – сказал Пако, его голос звучал словно издалека. – Но врача приведи.

На арене тебя кладут на носилки и бегом уносят в операционную. Если кровь из бедренной артерии выльется прежде, чем тебя туда донесут, – зовут священника.

– Позови одного из тех священников, – сказал Пако, крепко прижимая салфетку к низу живота. Он никак не мог поверить, что это случилось с ним.

Но Энрике уже бежал по улице Сан-Херонимо к круглосуточной станции «скорой помощи», и Пако остался один; сначала он сидел, потом согнулся, уронив голову, потом рухнул на пол и, пока все не закончилось, лежал и чувствовал, как жизнь уходит из него, словно грязная вода из ванны, если вытащить затычку. Ему было страшно, сознание мутилось, он попытался читать покаянную молитву, даже вспомнил начало, но прежде чем успел скороговоркой произнести: «Велика скорбь моя, Господи, что я прогневил тебя, который достоин всей любви моей, и я твердо…», он совсем ослабел, упал лицом на пол, и очень скоро все кончилось. Из перерезанной бедренной артерии кровь вытекает быстрее, чем можно себе представить.

Когда врач «скорой помощи» поднялся по лестнице в сопровождении полицейского, который держал за руку Энрике, сестры Пако еще сидели в кинотеатре на Гран-Виа, все больше разочаровываясь в фильме Гарбо, где звезда представала в жалком низком окружении, между тем как они привыкли видеть ее окруженной блеском роскоши. Публике фильм решительно не нравился, и она выражала свое недовольство свистом и топаньем. Все остальные постояльцы пансиона продолжали заниматься почти тем же, чем занимались в момент несчастья, если не считать двух священников, которые, завершив свои благочестивые молитвы, собирались отойти ко сну, и седоволосого пикадора, который переместился со своим стаканом за столик к двум потасканными проституткам. Чуть позже он вышел из кафе с одной из них. Это была та, которую угощал выпивкой матадор, утративший свой кураж.

Ни обо всем этом, ни о том, что эти люди будут делать на следующий день и в другие предстоящие дни, Пако не суждено было узнать. Он понятия не имел, как на самом деле они живут и как умирают. Он даже не сознавал того, что они вообще умирают. Сам он умер, как говорят испанцы, исполненный иллюзий. Его короткой жизни не хватило на то, чтобы утратить хоть какие-то из них, и даже на то, чтобы закончить покаянную молитву. Он даже не успел разочароваться в фильме Гарбо, который разочаровывал весь Мадрид целую неделю.

1936

Снега Килиманджаро

Килиманджаро – заснеженная гора высотой 19 710 футов, самая высокая в Африке. Масаи называют ее западную вершину Ngàje Naài, Дом бога. На ней лежит иссохший, замороженный труп леопарда. Никто не знает, что понадобилось леопарду на такой высоте.

– Самое удивительное, что это не больно, – сказал он. – Так и понимаешь, что все началось.

– Правда?

– Чистая правда. Но прости за вонь. Тебе, должно быть, противно.

– Не надо так говорить. Пожалуйста.

– Погляди на них, – сказал он. – Интересно, что их привлекает, вид или запах?

Он лежал на койке под сенью раскидистой мимозы и смотрел на раскаленную равнину, где непристойно расселись три крупные птицы. Еще десяток кружил в небесах, их тени стремительно скользили по земле.

– Они здесь с того дня, как сломался грузовик, – продолжил он. – Но сегодня впервые опустились на землю. Поначалу я очень внимательно следил за их полетом, на случай, если захочу вставить их в рассказ. Теперь это кажется глупым.

– Прошу тебя, перестань, – сказала она.

– Я просто болтаю, – ответил он. – Мне так намного легче. Но не хочу тебе мешать.

– Ты прекрасно знаешь, что мне это не мешает, – возразила она. – Но я очень переживаю, что ничего не могу сделать. Думаю, нужно успокоиться и ждать, когда прилетит самолет.

– Или когда не прилетит.

– Пожалуйста, скажи, что мне делать. Ведь я могу сделать хоть что-то?

– Например, отрезать мне ногу – вдруг поможет, хотя я в этом сомневаюсь. Или пристрелить меня. Теперь ты меткий стрелок. Ведь я научил тебя стрелять, верно?

– Пожалуйста, не говори так. Может, почитать тебе?

– Почитать что?

– Что угодно из того, что мы еще не читали.

– Я не смогу слушать, – ответил он. – Мне легче говорить. Мы спорим, и это помогает убить время.

– Я не спорю. Терпеть не могу спорить. Давай не будем ругаться. Постараемся успокоиться. Может, сегодня приедет другой грузовик. Может, прилетит самолет.

– Я не хочу шевелиться, – сказал он. – Я шевелюсь, только чтобы ты не нервничала.

– Это трусость.

– Почему не позволить человеку умереть спокойно? Зачем обзывать меня?

– Ты не умрешь.

– Не говори ерунды. Я уже умираю. Спроси этих мерзавцев. – Он посмотрел на огромных грязных птиц, которые сидели, нахохлившись, втянув лысые головы в плечи. Четвертая приземлилась на равнину, пробежала несколько шагов и медленно проковыляла к остальным.

– Они есть возле любого лагеря. Обычно их не замечаешь. Ты не умрешь, если не сдашься.

– Где ты это вычитала? Не будь дурой.

– Подумай о ком-нибудь.

– Боже ты мой, – вздохнул он, – ведь это мое ремесло.

Он замолчал, глядя сквозь знойное марево на заросли кустарника. Несколько газелей Томсона казались крошечными светлыми пятнышками на желтом фоне. Вдалеке виднелось стадо зебр, белое на зеленом. Это был хороший лагерь под раскидистыми деревьями у холма, с чистой водой, а поблизости – почти пересохший источник, куда по утрам прилетали рябки.

– Хочешь, я тебе почитаю? – спросила она. Она сидела на парусиновом стуле рядом с его койкой. – Поднимается ветер.

– Нет, спасибо.

– Может, приедет грузовик.

– Мне плевать на грузовик.

– А мне нет.

– Тебя волнует множество вещей, на которые мне плевать.

– Вовсе нет, Гарри.

– Как насчет выпивки?

– Тебе нельзя. У Блэка сказано избегать алкоголя. Тебе не следует пить.

– Моло! – крикнул он.

– Да, бвана.

– Принеси виски с содовой.

– Да, бвана.

– Тебе нельзя, – повторила она. – Вот что я имею в виду, когда говорю, что ты сдался. У Блэка сказано, что алкоголь вреден. Я знаю, что он вреден тебе.

– Нет, – возразил он. – Он мне полезен.

Значит, все закончилось, подумал он. Значит, он не успеет исполнить, что хотел. Все закончилось перебранкой из-за алкоголя. Когда на правой ноге началась гангрена, он перестал испытывать боль, а вместе с болью ушел страх, и теперь он чувствовал только безмерную усталость и гнев, что все закончилось. Грядущее его не интересовало. Долгие годы он был одержим смертью, но сейчас она ничего для него не значила. Удивительно, с какой легкостью усталость справилась со смертью.

Теперь он никогда не напишет о том, о чем не хотел писать, пока не научится. С другой стороны, не будет и провала. Может, он все равно потерпел бы неудачу и потому тянул время. Какая разница.

– Лучше бы мы сюда не приезжали, – сказала она. Она смотрела на него, держа в руке стакан и кусая губу. – В Париже с тобой не случилось бы ничего подобного. Ты говорил, что любишь Париж. Мы могли бы остаться там или поехать в любое другое место. Я бы поехала куда угодно. Я говорила тебе, что поеду, куда ты пожелаешь. Если ты хотел поохотиться, мы могли бы отправиться в Венгрию и жить со всеми удобствами.

– Все твои проклятые деньги, – сказал он.

– Это несправедливо, – возразила она. – Они такие же мои, как и твои. Я бросила все, я поехала с тобой, я исполняла все твои желания. Но лучше бы мы сюда не приезжали.

– Ты говорила, тебе здесь нравится.

– Нравилось, пока все было хорошо. Но теперь я ненавижу это место. Не понимаю, почему такое должно было случиться с твоей ногой. Что мы натворили, раз навлекли на себя это?

– Полагаю, лично я натворил следующее: сперва не смазал царапину йодом. А потом забыл о ней, потому что не привык болеть. Позже, когда рана воспалилась, я использовал слабенький растворчик карболки, поскольку другие антисептики закончились. В итоге мелкие кровеносные сосуды закупорились, и началась гангрена. – Он посмотрел на нее. – Я что-то упустил?

– Я имела в виду не это.

– А если бы мы наняли нормального механика вместо полоумного кикуйу, он бы проверил масло и не спалил бы подшипник в грузовике.

– Я имела в виду не это!

– Если бы ты осталась со своей компанией, со своей проклятой компанией из Олд-Уэстбери, Саратоги и Палм-Бич, а не повезла меня…

– Но я любила тебя. Это несправедливо. И по-прежнему тебя люблю. Я всегда буду тебя любить. Разве ты меня не любишь?

– Нет, – сказал он. – Это вряд ли. И никогда не любил.

– Гарри, что ты говоришь? Ты сошел с ума.

– Нельзя сойти с того, чего нет.

– Не пей, – попросила она. – Пожалуйста, дорогой, не пей. Мы должны сделать все возможное.

– Делай, – сказал он. – А я устал.

Мысленно он был на железнодорожной станции в Карагаче, стоял с вещмешком, и прожектор Восточного экспресса рассекал темноту. Он покидал Фракию после отступления. Это было одно из воспоминаний, которые он отложил, вместе с тем утром, когда за завтраком выглянул в окно и увидел снег на горах Болгарии, и секретарша спросила Нансена, снег ли это, а старик посмотрел и сказал: нет, это не снег, для снега слишком рано. И секретарша повторила другим девушкам: нет, это не снег, – и все они сказали: нет, не снег, мы ошиблись. Но это был снег, и старик отправил их туда для обмена населения, и всю ту зиму они вязли в сугробах, пока не умерли.

Всю рождественскую неделю в Гауэртале тоже шел снег, в том году, когда они жили в доме дровосека с большой квадратной изразцовой печкой, которая занимала полкомнаты, и спали на матрасах, набитых буковыми листьями. Пришел дезертир, он оставлял на снегу кровавые отпечатки. Он сказал, что полиция гонится за ним по пятам, и ему дали шерстяные носки и заговаривали жандармам зубы, пока следы не замело.

В Шрунце на Рождество снег так сверкал на солнце, что больно было смотреть из окна Weinstube[96] на расходившихся из церкви прихожан. Это здесь с тяжелыми лыжами на плечах они шагали по укатанной санями, желтой от мочи дороге вдоль реки и крутых холмов, поросших соснами, и устраивали большую гонку на леднике над Мадленерхаус. Снег был гладким, словно глазурь на торте, и легким, как пудра, и он помнил бесшумный стремительный полет, когда несешься вниз, будто птица.

Из-за бурана они на неделю застряли в Мадленерхаус, играли в карты в дыму при свете ламп, и чем больше проигрывал герр Лент, тем выше росли ставки. В конце концов он проиграл все. Все без остатка – деньги лыжной школы, и выручку за сезон, и собственные сбережения. Воспоминания были как живые: вот длинноносый герр Лент берет карты и ставит не глядя. Тогда они постоянно играли. Играли, если снега не было, играли, если снег засыпал все вокруг. Он столько времени провел за игрой.

Но не написал ни строчки об этом, или о том холодном, ясном рождественском дне, когда можно было видеть горы за равниной, над которой пролетел Баркер, чтобы пересечь линию фронта и разбомбить австрийских офицеров, сходивших с поезда, расстрелять их, растерянных и мечущихся. Он помнил, как позже Баркер явился в столовую и принялся рассказывать об этом. И какая воцарилась тишина, и в этой тишине кто-то сказал: «Чертов кровожадный ублюдок».

С такими же австрийцами он позже катался на лыжах. Нет, не с такими же. Ганс, с которым он катался весь тот год, служил в егерском полку, и когда они вместе охотились на зайцев в маленькой долине над лесопилкой, то обсуждали битву при Пасубио и атаку на Пертикару и Асалоне. Но он ни слова об этом не написал. Ни о Монте-Короне, ни о Сетте-Коммуни, ни об Арсьеро.

Сколько зим он провел в Форарльберге и Арльберге? Четыре. Он вспомнил человека, который продавал лису в Блуденце, куда они отправились, чтобы купить подарки; вспомнил добрый кирш с привкусом вишневых косточек; вспомнил стремительный бег по присыпанному снежной пудрой насту, когда, горланя «Хей-хо, воскликнул Ролли», пролетаешь последний отрезок перед крутым обрывом, мчишься, никуда не сворачивая, в три прыжка преодолеваешь сад – и вот перед тобой канава и обледенелая дорога за гостиницей. Расстегиваешь крепления, скидываешь лыжи и ставишь к бревенчатой стене гостиницы, и свет льется из окна, за которым в дымном, пропитанном ароматами свежего вина тепле играет гармоника.

– Где мы останавливались в Париже? – спросил он женщину, которая сидела рядом с ним на парусиновом стуле здесь, в Африке.

– В «Крийоне». Тебе это прекрасно известно.

– С чего мне это известно?

– Мы всегда там останавливаемся.

– Не всегда.

– Там или в «Павильон Анри Катр» в Сен-Жермене. Ты говорил, что любишь это место.

– Любовь – навозная куча, – сказал Гарри. – А я петух, что на ней кукарекает.

– Если ты умираешь, неужели обязательно заодно убивать все, что тебя окружает? Ты хочешь, чтобы после тебя ничего не осталось? Хочешь пристрелить лошадь и жену, сжечь седло и доспехи?

– Да, – ответил он. – Твои проклятые деньги были моими доспехами. Доспехами и конем.

– Не надо.

– Ну хорошо. Не буду. Не хочу делать тебе больно.

– Поздно спохватился.

– Ладно, тогда продолжу делать тебе больно. Так веселее. Раз уж я больше не могу заняться тем единственным, чем мне действительно нравилось с тобой заниматься.

– Это неправда. Тебе многое нравилось, и я всегда выполняла твои желания.

– Господи ты боже, прекрати бахвалиться!

Он взглянул на нее и увидел, что она плачет.

– Послушай, – сказал он, – думаешь, мне весело? Я не знаю, почему так веду себя. Надо полагать, пытаюсь убить кого-то другого, чтобы самому остаться в живых. Когда мы начали разговор, все было нормально. Я не собирался этого делать, но теперь взбеленился и причиняю тебе боль. Милая, не обращай внимания на мои слова. Я правда люблю тебя. Ты знаешь, что я тебя люблю. Я никого так не любил, как тебя.

Он вошел в привычную роль, которой зарабатывал себе на жизнь.

– Ты такой милый.

– А ты сука, – ответил он. – Сучка-богачка. Это поэзия. Она переполняет меня до краев. Гниль и поэзия. Гнилая поэзия.

– Перестань. Гарри, зачем все портить?

– Не хочу, чтобы после меня что-то осталось, – сказал он. – Не люблю что-либо оставлять.

Пока он спал, наступил вечер. Солнце скрылось за холмом, тень укутала равнину, и мелкие животные питались рядом с лагерем; он смотрел, как они подергивают головами и помахивают хвостами, держась подальше от зарослей. Птицам надоело ждать на земле, и они грузно расселись на дереве. Их стало больше. Мальчик-слуга сидел у койки.

– Мемсахиб уйти стрелять, – сказал мальчик. – Бвана хотеть?

– Ничего.

Она отправилась на охоту и, зная, как он любит наблюдать за животными, ушла подальше, чтобы не потревожить небольшой кусочек равнины перед его глазами. Она всегда была внимательной. Ко всему, о чем знала, или читала, или слышала.

Не ее вина, что когда они встретились, с ним уже было все кончено. Откуда женщине знать, что твои слова ничего не значат, что ты говоришь только по привычке, ради собственного спокойствия? Когда он перестал говорить женщинам то, что думает, ложь оказалась намного более успешной.

Дело было не столько в том, что он лгал, сколько в том, что правды не существовало. Он прожил жизнь, и она закончилась, а он все жил и жил, и люди теперь были другие, и денег больше, и он выбирал лучшие из прежних мест и посещал те, где еще не бывал.

Если не думать, все было чудесно. Крепкое нутро позволило ему сохранить себя, когда другие сломались, и он делал вид, что ему плевать на работу, которой он больше не может заниматься. В глубине души он говорил: я напишу об этих людях, этих богатеях; я не из их числа, я шпион в их государстве; я выберусь отсюда и напишу о них, и в кои-то веки это будут слова человека, который знает, о чем говорит. Однако он никогда этого не сделает, ведь каждый день, что он проводил, ничего не написав – проводил в комфорте, проводил человеком, которого презирал, – каждый такой день притуплял его талант и размягчал волю к работе, и в конце концов он вообще перестал работать. Его новые знакомые казались намного приятней, когда он не работал. В Африке он провел лучшие дни своей жизни и теперь вернулся сюда, чтобы начать все заново. Это сафари нельзя было назвать комфортным. Никаких трудностей – но и роскоши никакой, и он думал, что сможет встряхнуться. Что сгонит жирок со своей души, подобно бойцу, который уходит в горы, чтобы тренировками выжечь лень из своих мускулов.

Ей эта идея понравилась. Она пришла от нее в восторг. Она приходила в восторг от всего волнительного, от любой перемены декораций, от новых людей и приятных вещей. И ему казалось, что воля к работе возвращается. Если это конец, нельзя вести себя как змея, которая кусает собственный хвост, потому что ей перебили позвоночник. Эта женщина не виновата. Если бы не она, нашлась бы другая. Раз он жил во лжи, придется попробовать в ней и умереть. За холмами раздался выстрел.

Она была метким стрелком, эта сучка-богачка, эта заботливая сиделка, убийца его таланта. Чушь. Он сам уничтожил свой талант. Нельзя винить эту женщину лишь потому, что она о нем заботилась. Он уничтожил свой талант тем, что не использовал его, что предавал самого себя и свои принципы, уничтожил выпивкой, которая притупила восприятие, ленью, бездельем, снобизмом, гордостью и предубеждением, всеми правдами и неправдами. Что это? Каталог старых книг? И кстати, в чем заключался его талант? Да, талант у него был, но вместо того чтобы использовать его, он им спекулировал. Он никогда ничего не делал – он только мог бы сделать. И он выбрал иной способ зарабатывать на жизнь, не ручку и не карандаш. Как странно: когда он влюблялся в очередную женщину, у нее всегда оказывалось больше денег, чем у предыдущей. Но когда любовь проходила, когда он начинал лгать – как лгал сейчас этой женщине, у которой было больше всего денег, все деньги мира, у которой был муж и дети, которая заводила любовников и разочаровывалась в них и которая нежно любила его как писателя, как мужчину, как спутника и как трофей, – странно, что когда любовь проходила и он начинал лгать, женщина получала за свои деньги больше, чем когда он действительно любил ее.

Мы все занимаемся тем, для чего созданы, подумал он. Что бы ты ни делал, в этом твой талант. Он торговал жизненными силами, в том или ином виде, а когда в сделку не вовлечены чувства, можно сторговаться на значительно лучших условиях. Он это узнал, но теперь никогда об этом не напишет. Не напишет, хотя стоило бы написать.

Он увидел ее, она шагала по равнине к лагерю. На ней были джодпуры, в руках она несла винтовку. Два мальчика тащили за ней газель Томсона. Он подумал, что она хорошо выглядит и у нее неплохое тело. У нее был талант к постельным играм; не красавица, но ему нравилось ее лицо; она глотала книги, любила ездить верхом и стрелять, определенно злоупотребляла алкоголем. Ее муж скончался, когда она была еще молода, и на время она посвятила себя двум почти взрослым детям, которые не нуждались в ней и стеснялись ее присутствия, посвятила себя лошадям, книгам и бутылкам. Ей нравилось читать перед ужином, и за чтением она пила виски с содовой. К ужину она уже бывала навеселе и после бутылки вина обычно продолжала пить, пока не принималась клевать носом.

Так было до любовников. Когда появились любовники, она стала пить меньше, потому что теперь ей не нужно было напиваться, чтобы уснуть. Но с любовниками она скучала. С мужем ей никогда не приходилось скучать, а с этими мужчинами было очень скучно.

Потом один из ее детей разбился на самолете, и, немного оправившись, она бросила любовников. Алкоголь не помогал, требовался другой выход. Внезапно она начала испытывать ужас перед одиночеством. Но ей нужен был человек, которого она сможет уважать.

Все началось очень просто. Ей нравилось, как он пишет, и она завидовала его жизни. Она думала, что он занимается любимым делом. Шаги, которые она предприняла, чтобы заполучить его, и которые закончились тем, что она в него влюбилась, стали кирпичиками ее новой жизни. Со своей стороны, он вложил в дело останки жизни прежней.

Променял их на безопасность и комфорт, что толку это отрицать? На что еще? Он не знал. Она бы купила ему что угодно. Он это понимал. И она была замечательной женщиной. В постели он предпочел бы ее всем прочим, предпочел бы не задумываясь, ведь она была богаче, была очень милой и благодарной и никогда не устраивала сцен. А теперь построенная ею жизнь подходила к концу, потому что две недели назад он забыл про йод, когда поцарапал колючкой колено, пытаясь сфотографировать стадо водяных козлов, которые стояли, принюхиваясь, навострив уши, готовые сорваться с места при первом шорохе. Они скрылись, прежде чем он успел их снять.

А вот и она.

Он повернул к ней голову и сказал:

– Привет.

– Я подстрелила самца томми, – сообщила она. – Получится отличный бульон, и я велю сделать картофельное пюре с сухим молоком. Как ты себя чувствуешь?

– Намного лучше.

– Замечательно! Знаешь, я так и думала. Когда я уходила, ты спал.

– Я отлично выспался. Далеко забралась?

– Нет. Ходила за холм. Подстрелила томми с первого раза.

– Ты отлично стреляешь.

– Мне это нравится. Обожаю Африку. Честно. Если бы с тобой все было в порядке, это была бы лучшая поездка в моей жизни. Ты не представляешь, как здорово с тобой охотиться. Мне понравилась Африка.

– Мне тоже.

– Дорогой, я ужасно рада, что тебе лучше. Не могу видеть тебя в таком состоянии. Ты ведь не будешь больше так со мной разговаривать? Обещай мне.

– Не буду, – сказал он. – Я не помню, что говорил.

– Вовсе ни к чему терзать меня. Я всего лишь немолодая женщина, которая любит тебя и хочет исполнять твои желания. Меня уже столько терзали. Ты ведь не станешь этого делать?

– Я бы с удовольствием потерзал тебя в постели, – ответил он.

– Это приятные терзания. Мы для них созданы. Самолет прилетит завтра.

– Откуда ты знаешь?

– Я в этом уверена. Он ведь должен прилететь. Мальчики собрали дрова и траву, чтобы развести костер. Сегодня я туда ходила. Там полно места, чтобы сесть, и мы приготовили костры с обеих сторон.

– Почему ты думаешь, что он прилетит завтра?

– У меня нет никаких сомнений. Давно пора. В городе твою ногу вылечат, и мы устроим отличное терзание. Без этих мерзких разговоров.

– Не пора ли выпить? Солнце садится.

– Думаешь, стоит?

– Лично я выпью.

– Тогда выпьем вместе. Моло, letti dui виски с содовой! – крикнула она.

– Лучше надень ботинки от москитов, – сказал он.

– Сначала вымоюсь…

Пока сгущались сумерки, они пили, а когда стало совсем темно и стрелять было уже нельзя, к холму по равнине пробежала гиена.

– Эта зараза каждую ночь здесь бегает, – сказал он. – Каждую ночь на протяжении двух недель.

– Это она шумит по ночам. Мне она не мешает. Но гиены – противные животные.

Он потягивал виски, не чувствуя боли – только неудобство оттого, что приходится лежать в одном положении, – глядел на мальчишек, которые разожгли костер, пустив тени плясать по палаткам, и ощущал, как вновь примиряется с этой приятной капитуляцией. Она была добра к нему. Днем он вел себя жестоко и несправедливо. Она была хорошей, нет, чудесной женщиной. И тут он понял, что умирает.

Его словно захлестнуло – не волной или ветром, а внезапной зловонной пустотой, по краю которой легко скользнула гиена.

– Что такое, Гарри? – спросила она.

– Ничего, – сказал он. – Лучше пересядь на другую сторону. Против ветра.

– Моло сменил повязку?

– Да. Теперь я использую борную кислоту.

– Как ты себя чувствуешь?

– Немного мутит.

– Пойду вымоюсь, – сказала она. – И сразу вернусь. Мы поедим, а потом занесем койку.

Хорошо, что мы перестали ссориться, подумал он. С этой женщиной он ссорился редко, хотя с другими возлюбленными ругался так часто, что в конце концов ссоры непременно уничтожали то общее, что у них было. Он любил слишком сильно, требовал слишком многого – и все разрушал.

Он вспомнил, как очутился один в Константинополе, после ссоры в Париже. Он ходил по шлюхам, но так и не смог убить свое одиночество, а лишь усугубил его, и тогда он написал ей, первой женщине, которая его оставила, чтобы рассказать о том, как не смог убить одиночество… Как однажды ему почудилось, будто он увидел ее перед «Режанс», и ему стало дурно, и как он преследовал на Бульваре каждую женщину, хоть немного походившую на нее, боясь осознать, что это не она, боясь утратить чувство, которое испытывал. Как все, с кем он спал, лишь усугубили его тоску по ней. Как ее поступки не имели ни малейшего значения, поскольку он знал, что никогда не исцелится от любви к ней. Он написал это письмо в клубе, совершенно трезвый, и отправил в Нью-Йорк, попросив ее ответить на адрес редакции в Париже. Это казалось ему безопасным. И той ночью его захлестнула такая тоска по ней, словно внутри у него царила абсолютная пустота. Он брел мимо «Максим», подцепил девушку, пригласил на ужин. После ужина отправился с ней на танцы, но она танцевала неважно, и он променял ее на знойную армянскую шлюшку, которая прижималась к нему горячим животом. Шлюшку он отбил у британского артиллериста. Артиллерист предложил ему выйти, и они подрались на мостовой в темноте. Он дважды врезал артиллеристу в челюсть, а когда тот остался стоять, понял, что влип. Артиллерист ударил его по корпусу, потом в глаз. Он снова замахнулся левой рукой, и артиллерист набросился на него, схватил за пальто и оторвал рукав, а он дважды стукнул артиллериста левой рукой за ухом, после чего добавил правой и оттолкнул противника. Тот ударился головой о мостовую, и они с девицей сбежали, заслышав военный патруль. Они поймали такси и отправились по берегу Босфора в Риммили-Хисса, сделали круг и вернулись в прохладной ночи, потом легли в постель, и на ощупь она оказалась такой же перезрелой, как и на вид, но шелковистой, словно лепестки розы, приторно-сладкой, с гладким животом и большими грудями, и ей не требовалось подкладывать подушку под ягодицы. Он ушел, когда она еще спала, оплывшая даже в первых рассветных лучах, и вернулся в «Пера-пэлес» с подбитым глазом, неся лишившееся рукава пальто.

В ту же ночь он отбыл в Анатолию и помнил, как весь день ехал по полям, заросшим опиумным маком, и как странно себя чувствовал, и как все расстояния казались неправильными. В конце концов он добрался до места, и они пошли в атаку с только что прибывшими алжирскими офицерами; те напоминали стадо баранов, и артиллерия расстреляла своих, а британский наблюдатель рыдал как ребенок.

В тот день он впервые увидел мертвецов в белых балетных пачках и туфлях с вздернутыми мысками и помпонами. Турки валили валом, и он видел бегущих мужчин в пачках и офицеров, которые стреляли по ним и тоже бежали, и они с британским наблюдателем мчались, пока не запылали легкие и во рту не появился привкус медяков, и тогда они остановились за камнями, а турки все продолжали наступать. Потом он видел то, о чем старался никогда не думать, а потом – еще более ужасные вещи. Вернувшись в Париж, он не мог говорить о них, не мог даже слышать. Он проходил мимо кафе, а там сидел американский поэт с глупым лицом-картошкой, перед ним высилась гора блюдец, и он обсуждал дадаизм с румыном, которого вроде бы звали Тристан Тцара, который всегда носил монокль и вечно страдал от головной боли; дома его ждала жена, которую он снова любил, закончились свары и безумие, он радовался возвращению, и редакция пересылала почту ему на квартиру. И однажды утром он увидел на подносе письмо, ответ на его послание, и, взглянув на почерк, похолодел и попытался спрятать конверт под другой корреспонденцией. Но жена спросила: «От кого оно, милый?» – и так пришел конец тому, что только начиналось.

Он помнил радость, которую испытывал с ними, и помнил ссоры. Они всегда выбирали для ссор лучшие места. И почему они вечно затевали перепалку, когда он чувствовал себя на вершине блаженства? Он никогда не писал об этом – поначалу не хотел никому причинять боль, потом думал, что есть и другие темы. Но он считал, что рано или поздно обязательно об этом напишет. Он столько должен был написать. Он видел, как меняется мир, не только события – хотя и стал свидетелем многих и наблюдал за людьми, – но едва заметные перемены; он помнил, какими были люди в разное время. Он был там, видел все это и должен был об этом написать; но теперь не напишет.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она. Она уже помылась за палаткой.

– Нормально.

– Быть может, поешь?

За ее спиной он увидел Моло со складным столиком и другого мальчишку с тарелками.

– Я хочу работать, – сказал он.

– Съешь немного бульона, он поддержит силы.

– Я умру сегодня, – ответил он. – Силы мне больше не понадобятся.

– Пожалуйста, Гарри, не драматизируй, – попросила она.

– Принюхайся. Гниль поднялась до середины бедра. К черту бульон. Моло, принеси виски с содовой.

– Пожалуйста, съешь бульон, – мягко попросила она.

– Ладно.

Бульон был слишком горячим. Он подождал, пока чашка остынет, а потом выпил его одним глотком, не поперхнувшись.

– Ты добрая женщина, – сказал он. – Не обращай на меня внимания.

Она смотрела на него, и ее лицо словно сошло со страниц «Спур» и «Таун-эн-кантри», разве что немного обрюзгшее от алкоголя, немного подурневшее от распущенности, но «Таун-эн-кантри» никогда не показывали эти упругие груди, и крепкие бедра, и щедрые на легкую ласку руки, и глядя на нее, на ее знакомую, добрую улыбку, он вновь почувствовал приближение смерти. На этот раз – будто дуновение ветерка, от которого мерцает свеча и разгорается пламя.

– Пусть принесут для меня сетку и повесят на дерево, а потом подбросят дров в костер. Сегодня я не собираюсь в палатку. Оно того не стоит. Ночь ясная, и дождя не будет.

Значит, вот так умирают, в неразборчивом шепоте. Больше никаких ссор. Это он обещает. Ему предстоит то, чего он никогда прежде не испытывал, и он не собирается испортить это событие. Хотя кто знает. Он всегда все портит. Но, может, не в этот раз.

– Ты, случаем, не умеешь писать под диктовку? – спросил он.

– Я никогда этому не училась, – ответила она.

– Ничего страшного.

Конечно, у него не было времени, хотя, казалось, можно уместить все в один абзац, если правильно подобрать слова.

На холме над озером стоял беленный известкой бревенчатый дом. На столбике у двери висел колокольчик, чтобы созывать к столу. За домом тянулись поля, а за полями – лес. Аллея черных тополей спускалась от дома к пристани. Мыс тоже порос тополями. Дорога шла краем леса и уводила в холмы, и вдоль этой дороги он собирал ежевику. Потом бревенчатый дом сгорел, а вместе с ним все ружья, что висели на подставках с оленьими копытцами над камином. Приклады обуглились, и стволы и заполненные расплавленным свинцом магазины лежали на груде пепла, из которого приготовили щелок для огромных железных мыльных котлов. Дедушка не разрешал играть с этими ружьями. Они по-прежнему принадлежали ему, а новых он так и не купил. И больше не ходил на охоту. На прежнем месте построили новый дом, из досок, и побелили его; с крыльца были видны тополя и озеро за ними, но ружей больше не было. Дула ружей, что висели на оленьих копытцах на стене бревенчатого дома, лежали на куче пепла, и никто к ним не прикасался.

После войны мы арендовали в Шварцвальде форелевый ручей. Добраться до него можно было двумя способами. Можно было спуститься из Триберга в долину, пройти по белой дороге в тени деревьев и свернуть на боковую дорожку, которая взбиралась на холмы, шла мимо множества небольших ферм с массивными шварцвальдскими домами и в конце концов пересекала ручей. Здесь мы рыбачили поначалу.

А можно было вскарабкаться по крутому склону на край леса и шагать по макушкам холмов, поросших соснами, пока не выйдешь на луг, за которым был мостик. Березы стояли по берегам ручья, узкого, прозрачного и стремительного, с заводями под корнями деревьев. У владельца гостиницы в Триберге сезон удался на славу. Нам здесь очень нравилось, и все мы были хорошими друзьями. На следующий год началась инфляция, заработанных денег не хватило, чтобы открыть отель, и хозяин повесился.

Все это можно продиктовать, но нельзя продиктовать площадь Контрэскарп, где цветочницы красили цветы, и краска стекала на мостовую к автобусной остановке, к старикам и старухам, вечно пьяным от вина и скверного бренди; нельзя продиктовать детей с сопливыми от холода носами; и запах немытых тел, нищеты и алкоголизма в «Кафэ дэ Амату»; и шлюх, живших над «Баль мюзет». Консьержку, принимавшую в своем чулане парижского жандарма, и его брошенный на стул шлем с плюмажем из конского волоса. Квартиросъемщицу напротив, чей муж был велогонщиком, и ее радость тем утром в кафе-молочной, когда она открыла «Эль ото» и увидела, что он занял третье место в Пари-тур, своей первой крупной гонке. Она покраснела, засмеялась, расплакалась и убежала наверх с желтой спортивной газетой в руке. Муж хозяйки «Баль мюзет» был таксистом, и когда ему, Гарри, потребовалось успеть на ранний самолет, муж разбудил его стуком в дверь, и они выпили на дорожку по стакану белого вина за оцинкованной барной стойкой. Тогда он знал соседей по кварталу, потому что все они были бедны.

Обитатели той площади делились на два типа: пьяницы и спортсмены. Пьяницы заливали нищету алкоголем; спортсмены забывались тренировками. Эти потомки коммунаров прекрасно знали свой политический курс. Знали, кто стрелял в их отцов, родственников, братьев и друзей, когда версальские солдаты заняли город и казнили всех, у кого были руки в мозолях, кто носил шапку или чем-либо еще выдавал свою причастность к рабочему классу. И в этой нищете, в квартале напротив «Бушери-Шевалинь» и винного кооператива, он написал первые строки всех своих произведений. Ни один район Парижа он не любил так, как этот, с его раскидистыми деревьями, старыми белыми оштукатуренными домами, выкрашенными снизу в коричневый цвет, длинным зеленым автобусом на круглой площади, пурпурной цветочной краской на мостовой, улицей кардинала Лемуана, внезапно нырявшей к реке, и узким, тесным мирком улицы Муфтар с другой стороны. Улицей, которая поднималась к Пантеону, и улицей, по которой он катался на велосипеде, единственной заасфальтированной во всем квартале, гладко ложившейся под колеса, с долговязыми, узкими зданиями и дешевым высоким отелем, где умер Поль Верлен. В их квартире было всего две комнаты, и он снимал номер на верхнем этаже того отеля, за шестьдесят франков в месяц, чтобы писать. Из этого номера были видны крыши, и колпаки на трубах, и все холмы Парижа.

Из квартиры была видна только берлога лесоруба и угольщика, который также продавал паршивое вино. Золоченая лошадиная голова перед «Бушери-Шевалинь», в витрине которого висели желто-красно-золотые туши, и выкрашенный зеленой краской кооператив, где они покупали вино, хорошее и дешевое. Все остальное – оштукатуренные стены и окна соседей. По ночам, когда кто-то лежал пьяным на улице, кряхтя и постанывая в типичном французском хмелю, которого, как утверждала пропаганда, не существует, соседи распахивали окна, и слышался шорох голосов.

«Где жандарм? Когда он не нужен, эта скотина тут как тут. Небось с очередной консьержкой. Позовите агента». И так до тех пор, пока из какого-нибудь окна не выплескивалось ведро воды, и стоны не умолкали. «Что это? Вода. Ах, как толково». И окна захлопывались. Мари, прислуге, не нравился восьмичасовой рабочий день. «Если муж работает до шести, по пути домой он успевает выпить совсем чуть-чуть и не просаживает все деньги, – говорила она. – Если же он работает лишь до пяти, то напивается каждую ночь, и денег у него нет. В итоге от сокращения часов страдает жена рабочего человека».

– Не хочешь еще бульона? – спросила она.

– Спасибо, нет. Очень вкусный.

– Хотя бы чуть-чуть.

– Я бы предпочел виски с содовой.

– Тебе вредно.

– Да, вредно. Слова и музыка Коула Портера. Мне вредно, когда с ума ты сходишь тщетно.

– Ты ведь знаешь, что мне нравится, когда ты пьешь.

– Да, только мне это вредно.

Когда она уйдет, выпью сколько захочу, думает он. Нет, не сколько захочу, а сколько есть. Ох, до чего он устал. Смертельно устал. Нужно немного поспать. Он лежит не шевелясь, а смерти все нет. Должно быть, пошла в обход. Смерти разъезжают парами на велосипедах, и их колеса бесшумно скользят по мостовой.

Нет, он никогда не писал о Париже. О том Париже, который любил. А как насчет всего прочего, о чем он не писал?

Как насчет ранчо и серебристо-серых зарослей шалфея, стремительной прозрачной воды в оросительных каналах и темно-зеленой люцерны? Тропа поднималась в холмы, и летом коровы были пугливыми, как олени. Рев, размеренный топот, стадо медленно движется в облаке пыли, когда сгоняешь его вниз осенью. А за горами – ясная острота пика в вечерних лучах, и яркий лунный свет ночью в долине. Он вспомнил, как спускался по лесу в кромешной темноте, держась за лошадиный хвост; вспомнил все истории, что хотел написать.

О полоумном мальчике на побегушках, которого оставили на ранчо и велели никому не давать сена, и старом мерзавце из Форкса, который избил парнишку, когда тот работал у него. Старый мерзавец пришел за кормом. Паренек отказал ему, и старикан пригрозил новыми побоями. Паренек взял с кухни ружье и пристрелил старика, когда тот попытался залезть в сарай. Вернувшись, хозяева обнаружили заледенелый, обглоданный собаками труп, который неделю провалялся в загоне. Останки завернули в попону и погрузили на сани, и вы вдвоем с мальчишкой на лыжах отправились в город за шестьдесят миль, чтобы сдать парня. Тот понятия не имел, что его арестуют. Думал, что исполнил свой долг, что ты – его друг и он получит награду. Он помогал тащить старика, чтобы все узнали, каким тот был поганцем, пытался украсть корм, который ему не принадлежал. Когда шериф защелкнул на парне наручники, дурачок не мог поверить своим глазам. А потом начал плакать. Эту историю он собирался написать. Он знал не меньше двадцати славных историй о тех краях, но не написал ни одной. Почему?

– Вот и объясни, почему, – сказал он.

– Почему что, дорогой?

– Ничего.

Заполучив его, она стала меньше пить. Но останься он в живых, никогда бы о ней не написал. Ни о ком из них. Богатые были скучны, они слишком много пили либо слишком увлекались нардами. Скучны и предсказуемы. Он вспомнил беднягу Джулиана с его романтическим благоговением перед богачами. Однажды Джулиан решил написать рассказ, который начинался словами: «Очень богатые люди отличаются от нас с тобой». И кто-то сказал ему: верно, у них больше денег. Но Джулиану это не показалось забавным. Он считал богачей особой пленительной расой, а потом понял, что заблуждался, и это, вместе со всем прочим, сломало его.

Он презирал тех, кто сломался. Ты не обязан любить то, что понимаешь. Он думал, что способен вынести любое испытание, ведь ничто не может причинить вред, если тебе все равно.

Ну вот. Теперь ему безразлична смерть. Он всегда боялся боли. Он умел терпеть боль, как любой мужчина, если только она не выматывала, не длилась слишком долго, однако сейчас ему сначала было очень больно, а когда он уже думал, что вот-вот сломается, боль прекратилась.

Он вспомнил, как давным-давно в офицера-артиллериста Уильямсона попала ручная граната, которую бросил солдат из немецкого патруля, и той ночью Уильямсон ломился сквозь колючую проволоку и кричал, умоляя убить его. Он был толстым и очень смелым, хороший офицер, пусть и любитель играть на публику. Но той ночью он бился в проволоке, озаренный сигнальной ракетой, и его кишки вываливались наружу. Когда Уильямсона принесли в лагерь, он был еще жив, и пришлось резать кишки, чтобы высвободить его. Пристрели меня, Гарри. Христом богом прошу, пристрели. Однажды они поспорили о том, что Господь посылает лишь те испытания, которые ты можешь вынести, и кто-то выдвинул теорию, что в какой-то момент от боли просто отключаешься. Но он навсегда запомнил Уильямсона. Уильямсон не отключался, пока он не отдал ему все запасы морфина, что приберегал для себя на черный день, и даже тогда лекарство подействовало не сразу.

Ему же, напротив, очень повезло, и если не станет хуже, тревожиться не о чем. Вот только он бы предпочел другую компанию.

Он немного поразмыслил о компании, которую бы предпочел.

Нет, подумал он, когда слишком тянешь и опаздываешь, нельзя надеяться, что люди тебя подождут. Никого из них уже нет. Вечеринка закончилась, и ты остался наедине с хозяйкой.

Умирать – такая же скука, как и все прочее, подумал он. И произнес вслух:

– Скука.

– Что, дорогой?

– Что угодно, если слишком долго этим заниматься.

Он посмотрел на нее в отсветах костра. Она откинулась на спинку стула, огонь озарял ее лицо, покрытое милыми морщинками, и он видел, что она засыпает. На границе света и тьмы тявкнула гиена.

– Я работал, – сказал он, – но утомился.

– Думаешь, тебе удастся поспать?

– Наверняка. Почему бы тебе не прилечь?

– Мне нравится сидеть здесь с тобой.

– Ты чувствуешь что-нибудь странное? – спросил он.

– Нет. Разве что немного хочется спать.

– А я чувствую.

Он только что почувствовал, как рядом снова прошла смерть.

– Знаешь, единственное, чего я не лишился, это любопытство, – сказал он.

– Ты ничего не лишился. Ты самый цельный человек из всех, кого я знаю.

– Боже, – вздохнул он, – как мало знают женщины. Что это? Твоя интуиция?

Смерть только что подкралась и положила голову в изножье койки; он ощущал ее дыхание.

– Не верь ерунде про череп и косу, – сказал он. – С тем же успехом это могут быть два жандарма на велосипеде или птица. А может, у нее морда как у гиены.

Смерть надвинулась на него, но теперь у нее не было формы. Она просто занимала пространство.

– Прогони ее.

Смерть не ушла, только придвинулась ближе.

– Ну и дыхание у тебя, – сказал он ей. – Зловонная сука.

Она продолжала придвигаться, и он больше не мог разговаривать с ней, а она поняла, что он не может говорить, и притиснулась еще ближе, и он попытался отогнать ее без слов, но она продолжала наступать, всем весом давя ему на грудь, расселась, не давая пошевелиться или сказать что-либо, и он услышал слова женщины:

– Бвана уснул. Поднимите койку, очень аккуратно, и занесите в палатку.

Он не мог попросить ее отогнать смерть, а та надавила сильнее, и теперь он не мог дышать. А потом, когда мальчишки подняли койку, все вдруг стало хорошо, и тяжесть исчезла с его груди.

Было утро, уже не раннее, и он услышал самолет. Крошечная точка сделала широкий круг в небе, мальчишки выбежали, разожгли костры с помощью керосина и навалили сверху травы. Два столба дыма вытянулись по обеим сторонам ровной площадки. Утренний ветерок относил дым к лагерю, а самолет сделал еще два круга, теперь низко, спланировал, выровнялся, ловко приземлился, и из него вылез старик Комптон в слаксах, твидовом пиджаке и коричневой фетровой шляпе.

– Что стряслось, дружище? – спросил Комптон.

– Поранил ногу, – ответил он. – Позавтракаешь с нами?

– Спасибо, я только выпью чаю. Сам видишь, я на «Мотыльке». Мемсахиб придется оставить. Места хватит лишь на одного. Грузовик уже едет.

Хелен отвела Комптона в сторонку и поговорила с ним. Комптон заметно повеселел.

– Сейчас тебя погрузим, – сказал он. – А потом я вернусь за мемсахиб. Боюсь, придется заправиться в Аруше. Лучше поторопимся.

– Как же чай?

– Вообще-то я его не люблю, сам знаешь.

Мальчики подняли койку, обогнули зеленые палатки, спустились по скале на равнину, миновали ярко пылавшие костры – трава прогорела, ветер раздувал пламя – и остановились у маленького самолета. Забраться внутрь оказалось нелегко, но в конце концов он улегся на кожаное сиденье, вытянув ногу вдоль сиденья Комптона. Комптон завел мотор и залез в кабину. Помахал Хелен и мальчикам, а когда лязг перешел в привычный, знакомый гул, покатил вперед, высматривая норы бородавочников, с ревом, подпрыгивая, проехал по полосе между кострами и на последнем прыжке поднялся в воздух. Он увидел, как они стоят внизу и машут руками, увидел лагерь у холма, будто ставшего ниже, увидел расстилающуюся равнину с плоскими рощицами и зарослями кустарника, по которой звериные тропы тянулись к пересохшим источникам, увидел новый источник, о котором не подозревал. Стада зебр с маленькими округлыми спинами и антилоп гну, превратившихся в крупноголовые точки, мчались по равнине вытянутыми языками, словно взбираясь по склону; когда к ним приблизилась тень самолета, они рассыпались, совсем крошечные, и их движения утратили стремительность, а равнина раскинулась от горизонта до горизонта, желто-серая, и впереди была твидовая спина старика Компи и его коричневая фетровая шляпа. Потом они пролетели над первыми холмами, по которым карабкались гну, и вот уже внизу горы с их внезапными омутами зеленого леса и склонами, сплошь заросшими бамбуком, а потом вновь густой лес, пики и пропасти, и горы остались позади, и снова потянулись холмы, а за ними – долина, раскаленная, лилово-коричневая, самолет трясет на волнах жаркого воздуха, и Компи оборачивается, чтобы проверить, как он. А впереди вновь темнеют горы.

А потом, вместо того чтобы отправиться в Арушу, они свернули налево, очевидно, у них было достаточно топлива, и, посмотрев вниз, он увидел над землей розовое ячеистое облако, в воздухе словно мельтешили снежные хлопья, как налетевший из ниоткуда буран, и он понял, что с юга надвигается саранча. Потом самолет начал набирать высоту, кажется, они летели на восток, стемнело, и разразилась гроза, дождь хлестал так плотно, будто они попали в водопад, а потом они вырвались, и Компи повернулся, ухмыляясь, и ткнул пальцем, и впереди, насколько хватало глаз, от края до края, высокая, ослепительно-белая в лучах солнца, раскинулась квадратная вершина Килиманджаро. И тогда он понял, что направляется именно туда.

В это время гиена перестала хныкать в ночи и принялась издавать странные, почти человеческие, плачущие стоны. Женщина услышала и тревожно поежилась во сне. Ей снилось, что она дома на Лонг-Айленде и завтра дебют ее дочери. Почему-то там был ее отец, он вел себя очень грубо. Потом гиена вскрикнула так громко, что женщина проснулась, мгновение не могла понять, где находится, и очень испугалась. Затем взяла фонарик и посветила на другую койку – ее занесли в палатку, когда Гарри уснул. Она видела его силуэт под противомоскитной сеткой, но почему-то его нога оказалась снаружи и свисала с койки. Повязки сползли, и женщина отвернулась.

– Моло, – позвала она. – Моло! Моло!

Потом сказала:

– Гарри, Гарри! – И громче: – Гарри! Пожалуйста, Гарри!

Он не отвечал, и она не слышала его дыхания.

Снаружи гиена вновь издала странный звук, который разбудил женщину. Но та слышала лишь, как стучит ее собственное сердце.

Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера

Пора было завтракать, и они сидели все вместе под двойным зеленым навесом обеденной палатки, делая вид, будто ничего не случилось.

– Вам лимонного соку или лимонаду? – спросил Макомбер.

– Мне коктейль, – ответил Роберт Уилсон.

– Мне тоже коктейль. Хочется чего-нибудь крепкого, – сказала жена Макомбера.

– Да, это, пожалуй, будет лучше всего, – согласился Макомбер. – Велите ему смешать три коктейля.

Бой уже приступил к делу, вынимал бутылки из мешков со льдом, вспотевших на ветру, который дул сквозь затенявшие палатку деревья.

– Сколько им дать? – спросил Макомбер.

– Фунта будет вполне достаточно, – ответил Уилсон. – Нечего их баловать.

– Дать старшему, а он разделит?

– Совершенно верно.

Полчаса назад Фрэнсис Макомбер был с торжеством доставлен от границы лагеря в свою палатку на руках повара, боев, свежевальщика и носильщиков. Ружьеносцы в процессии не участвовали. Когда туземцы опустили его на землю перед палаткой, он пожал им всем руки, выслушал их поздравления, а потом, войдя в палатку, сидел там на койке, пока не вошла его жена. Она ничего не сказала ему, и он сейчас же вышел, умылся в складном дорожном тазу и, пройдя к обеденной палатке, сел в удобное парусиновое кресло в тени, на ветру.

– Вот вы и убили льва, – сказал ему Роберт Уилсон, – да еще какого замечательного.

Миссис Макомбер быстро взглянула на Уилсона. Это была очень красивая и очень холеная женщина; пять лет назад ее красота и положение в обществе принесли ей пять тысяч долларов – плата за отзыв (с приложением фотографии) о косметическом средстве, которого она никогда не употребляла. За Фрэнсиса Макомбера она вышла замуж одиннадцать лет назад.

– А верно ведь, хороший лев? – сказал Макомбер.

Теперь его жена взглянула на него. Она смотрела на обоих мужчин так, словно видела их впервые.

Одного из них, белого охотника Уилсона, она и правда видела по-настоящему в первый раз. Он был среднего роста, рыжеватый, с жесткими усами, красным лицом и очень холодными голубыми глазами, от которых, когда он улыбался, разбегались веселые белые морщинки. Сейчас он улыбался ей, и она отвела взгляд от его лица и поглядела на его покатые плечи в свободном френче и на четыре патрона, закрепленных там, где полагалось быть левому нагрудному карману, на его большие загорелые руки, старые бриджи, очень грязные башмаки, а потом опять на его красное лицо. Она заметила, что красный загар кончался белой полоской – след от его широкополой шляпы, которая сейчас висела на одном из гвоздей, вбитых в шест палатки.

– Ну, выпьем за льва, – сказал Роберт Уилсон. Он опять улыбнулся ей, а она, не улыбаясь, с любопытством посмотрела на мужа.

Фрэнсис Макомбер был очень высокого роста, очень хорошо сложен, – если не считать недостатком такой длинный костяк, – с темными волосами, коротко подстриженными, как у гребца, и довольно тонкими губами. Его считали красивым. На нем был такой же охотничий костюм, как и на Уилсоне, только новый, ему было тридцать пять лет, он был очень подтянутый, отличный теннисист, несколько раз занимал первое место в рыболовных состязаниях и только что, на глазах у всех, проявил себя трусом.

– Выпьем за льва, – сказал он. – Не знаю, как благодарить вас за то, что вы сделали.

Маргарет, его жена, опять перевела глаза на Уилсона.

– Не будем говорить про льва, – сказала она.

Уилсон посмотрел на нее без улыбки, и теперь она сама улыбнулась ему.

– Очень странный сегодня день, – сказала она. – А вам бы лучше надеть шляпу, в полдень ведь печет и под навесом. Вы мне сами говорили.

– Можно и надеть, – сказал Уилсон.

– Знаете, мистер Уилсон, у вас очень красное лицо, – сказала она и опять улыбнулась.

– Пью много, – сказал Уилсон.

– Нет, я думаю, это не оттого, – сказала она. – Фрэнсис тоже много пьет, но у него лицо никогда не краснеет.

– Сегодня покраснело, – попробовал пошутить Макомбер.

– Нет, – сказала Маргарет. – Это я сегодня краснею. А у мистера Уилсона лицо всегда красное.

– Должно быть, национальная особенность, – сказал Уилсон. – А в общем, может быть, хватит говорить о моей красоте, как вы скажете?

– Я еще только начала.

– Ну, и давайте кончим, – сказал Уилсон.

– Тогда совсем не о чем будет разговаривать, – сказала Маргарет.

– Не дури, Марго, – сказал ее муж.

– Как же не о чем, – сказал Уилсон. – Вот убили замечательного льва.

Марго посмотрела на них, и они увидели, что она сейчас расплачется. Уилсон ждал этого и очень боялся. Макомбер давно перестал бояться таких вещей.

– И зачем это случилось. Ах, зачем только это случилось, – сказала она и пошла к своей палатке. Они не услышали плача, но было видно, как вздрагивают ее плечи под розовой полотняной блузкой.

– Женская блажь, – сказал Уилсон. – Это пустяки. Нервы, ну и так далее.

– Нет, – сказал Макомбер. – Мне это теперь до самой смерти не простится.

– Ерунда. Давайте-ка лучше выпьем, – сказал Уилсон. – Забудьте всю эту историю. Есть о чем говорить.

– Попробую, – сказал Макомбер. – Впрочем, того, что вы для меня сделали, я не забуду.

– Бросьте, – сказал Уилсон. – Все это ерунда.

Так они сидели в тени, в своем лагере, разбитом под широкими кронами акаций, между каменистой осыпью и зеленой лужайкой, сбегавшей к берегу засыпанного камнями ручья, за которым тянулся лес, и пили тепловатый лимонный сок и старались не смотреть друг на друга, пока бои накрывали стол к завтраку. Уилсон не сомневался, что боям уже все известно, и, заметив, что бой Макомбера, расставлявший на столе тарелки, с любопытством поглядывает на своего хозяина, ругнул его на суахили. Бой отвернулся, лицо его выражало полное безразличие.

– Что вы ему сказали? – спросил Макомбер.

– Ничего. Сказал, чтоб пошевеливался, не то я велю закатить ему пятнадцать горячих.

– Как так? Плетей?

– Это, конечно, незаконно, – сказал Уилсон. – Полагается их штрафовать.

– У вас их и теперь еще бьют?

– Сколько угодно. Вздумай они пожаловаться, вышел бы крупный скандал. Но они не жалуются. Считают, что штраф хуже.

– Как странно, – сказал Макомбер.

– Не так уж странно, – сказал Уилсон. – А вы бы что предпочли? Хорошую порку или вычет из жалованья? – Но ему стало неловко, что он задал такой вопрос, и, не дав Макомберу ответить, он продолжал: – Так ли, этак ли, всех нас бьют, изо дня в день.

Еще того хуже. О черт, подумал он. В дипломаты я не гожусь.

– Да, всех нас бьют, – сказал Макомбер, по-прежнему не глядя на него. – Мне ужасно неприятна эта история со львом. Дальше она не пойдет, правда? Я хочу сказать – никто о ней не узнает?

– Вы хотите спросить, расскажу ли я о ней в «Матаига-клубе»?

Уилсон холодно посмотрел на него. Этого он не ожидал. Так он, значит, не только трус, но еще и дурак, подумал он. А сначала он мне даже понравился. Но кто их разберет, этих американцев.

– Нет, – сказал Уилсон. – Я профессионал. Мы никогда не говорим о своих клиентах. На этот счет можете быть спокойны. Но просить нас об этом не принято.

Теперь он решил, что гораздо лучше было бы поссориться. Тогда он будет есть отдельно и за едой читать. И они тоже будут есть отдельно. Он останется с ними до конца охоты, но отношения у них будут самые официальные. Как это французы говорят – considération distingueé?..[97] В тысячу раз лучше, чем участвовать в их дурацких переживаниях. Он оскорбит Макомбера, и они рассорятся. Тогда он сможет читать за едой, а их виски будет пить по-прежнему. Так всегда говорят, если на охоте выйдут неприятности. Встречаешь другого белого охотника и спрашиваешь: «Ну, как у вас?» – а он отвечает: «Да ничего, по-прежнему пью их виски», – и сразу понимаешь, что дело дрянь.

– Простите, – сказал Макомбер, повернув к нему свое американское лицо, лицо, которое до старости останется мальчишеским, и Уилсон отметил его коротко остриженные волосы, красивые, только чуть-чуть бегающие глаза, правильный нос, тонкие губы и складный подбородок. – Простите, я не сообразил. Я ведь очень многого не знаю.

«Ну что тут поделаешь?» – думал Уилсон. Он хотел поссориться быстро и окончательно, а этот болван, которого он только что оскорбил, вздумал просить прощения. Он сделал еще одну попытку.

– Не беспокойтесь, я болтать не буду, – сказал он. – Мне не хочется терять заработок. Здесь, в Африке, знаете ли, женщина никогда не дает промаха по льву, а белый мужчина никогда не удирает.

– Я удрал, как заяц, – сказал Макомбер.

Тьфу, подумал Уилсон, ну что поделаешь с человеком, который говорит такие вещи?

Уилсон посмотрел на Макомбера своими равнодушными голубыми глазами, глазами пулеметчика, и тот улыбнулся ему. Хорошая улыбка, если не замечать, какие у него несчастные глаза.

– Может быть, я еще отыграюсь на буйволах, – сказал Макомбер. – Ведь, кажется, теперь они у нас на очереди?

– Хоть завтра, если хотите, – ответил Уилсон. Может быть, он напрасно разозлился. Макомбер прав, так и надо держаться. Не поймешь этих американцев, хоть ты тресни. Он опять проникся симпатией к Макомберу. Если б только забыть сегодняшнее утро. Но разве забудешь. Утро вышло такое, что хуже не выдумать.

– Вот и мемсаиб идет, – сказал он. Она шла к ним от своей палатки, отдохнувшая, веселая, очаровательная. У нее был безукоризненный овал лица, такой безукоризненный, что ее можно было заподозрить в глупости. Но она не глупа, думал Уилсон, нет, что угодно – только не глупа.

– Как чувствует себя прекрасный краснолицый мистер Уилсон? Ну что, Фрэнсис, сокровище мое, тебе лучше?

– Гораздо лучше, – сказал Макомбер.

– Я решила забыть об этой истории, – сказала она, садясь к столу. – Не все ли равно, хорошо или плохо Фрэнсис убивает львов? Это не его профессия. Это профессия мистера Уилсона. Мистер Уилсон, тот действительно интересен, когда убивает. Ведь вы всё убиваете, правда?

– Да, всё, – сказал Уилсон. – Всё, что угодно.

Такие вот, думал он, самые черствые на свете; самые черствые, самые жестокие, самые хищные и самые обольстительные; они такие черствые, что их мужчины стали слишком мягкими или просто неврастениками. Или они нарочно выбирают таких мужчин, с которыми могут сладить? Но откуда им знать, ведь они выходят замуж рано, думал он. Да, хорошо, что американки ему уже не внове; потому что эта, безусловно, очень обольстительна.

– Завтра едем бить буйволов, – сказал он ей.

– И я с вами.

– Вы не поедете.

– Поеду. Разве нельзя, Фрэнсис?

– А может, тебе лучше остаться в лагере?

– Ни за что, – сказала она. – Такого, как сегодня было, я ни за что не пропущу.

Когда она ушла, думал Уилсон, когда она ушла, чтобы выплакаться, мне показалось, что она чудесная женщина. Казалось, что она понимает, сочувствует, обижена за него и за себя, ясно видит, как обстоит дело. А через двадцать минут она возвращается вся закованная в свою женскую американскую жестокость. Ужасные они женщины. Просто ужасные.

– Завтра мы опять устроим для тебя представление, – сказал Фрэнсис Макомбер.

– Вы не поедете, – сказал Уилсон.

– Ошибаетесь, – возразила она. – Я хочу еще полюбоваться вами. Сегодня утром вы были очень милы. То есть, конечно, если может быть мило, когда кому-нибудь снесут череп.

– Вот и завтрак, – сказал Уилсон. – Вам, кажется, очень весело?

– А почему бы и нет? Я не затем сюда приехала, чтобы скучать.

– Да, скучать пока не приходилось, – сказал Уилсон. Он посмотрел на камни в ручье, на высокий дальний берег, на деревья в том месте, где это случилось, и вспомнил утро.

– Еще бы, – сказала она. – Замечательно было. А завтра… Вы не можете себе представить, как я жду завтрашнего дня.

– Попробуйте бифштекс из антилопы куду, – сказал Уилсон.

– Очень вкусное мясо, – сказал Макомбер.

– Это такие большие звери вроде коров и прыгают, как зайцы, да?

– Описано довольно точно, – сказал Уилсон.

– Это ты ее убил, Фрэнсис? – спросила она.

– Да.

– А они не опасные?

– Нет, разве что свалятся вам на голову, – ответил ей Уилсон.

– Это утешительно.

– Нельзя ли без гадостей, Марго, – сказал Макомбер; он отрезал кусок бифштекса и, проткнув его вилкой, набрал на нее картофельного пюре, моркови и соуса.

– Хорошо, милый, – сказала она, – раз ты так любезно об этом просишь.

– Вечером спрыснем льва шампанским, – сказал Уилсон. – Сейчас слишком жарко.

– Ах да, лев, – сказала Марго. – Я и забыла про льва.

Ну вот, подумал Роберт Уилсон, теперь она над ним издевается. Или она воображает, что так нужно держать себя, когда на душе кошки скребут? Как должна поступить женщина, обнаружив, что ее муж – последний трус? Жестока она до черта – впрочем, все они жестокие. Они ведь властвуют, а когда властвуешь, приходится иногда быть жестоким. А в общем, хватит с меня их тиранства.

– Возьмите еще жаркого, – вежливо сказал он ей.

Ближе к вечеру Уилсон и Макомбер уехали в автомобиле с шофером-туземцем и обоими ружьеносцами. Миссис Макомбер осталась в лагере. Очень жарко, ехать не хочется, сказала она, к тому же она поедет с ними завтра утром. Когда они отъезжали, она стояла под большим деревом, скорее хорошенькая, чем красивая, в розово-коричневом полотняном костюме, темные волосы зачесаны со лба и собраны узлом на затылке, лицо такое свежее, подумал Уилсон, точно она в Англии. Она помахала им рукой, и автомобиль по высокой траве пересек ложбинку и зигзагами стал пробираться среди деревьев к небольшим холмам, поросшим кустами терновника.

В кустах они подняли стадо водяных антилоп и, выйдя из машины, высмотрели старого самца с длинными изогнутыми рогами, и Макомбер убил его очень метким выстрелом, который свалил животное на расстоянии добрых двухсот ярдов, в то время как остальные в испуге умчались, отчаянно подскакивая и перепрыгивая друг через друга, поджимая ноги, длинными скачками, такими же плавными и немыслимыми, как те, что делаешь иногда во сне.

– Хороший выстрел, – сказал Уилсон. – В них попасть не легко.

– Ну как, сто́ящая голова? – спросил Макомбер.

– Голова превосходная, – ответил Уилсон. – Всегда так стреляйте, и все будет хорошо.

– Как думаете, найдем мы завтра буйволов?

– По всей вероятности, найдем. Они рано утром выходят пастись, и, если посчастливится, мы застанем их на поляне.

– Мне хотелось бы как-то загладить эту историю со львом, – сказал Макомбер. – Не очень-то приятно оказаться в таком положении на глазах у собственной жены.

По-моему, это само по себе достаточно неприятно, подумал Уилсон, все равно, видит вас жена или нет, и уж совсем глупо говорить об этом. Но он сказал:

– Бросьте вы об этом думать. Первый лев хоть кого может смутить. Это все кончилось.

Но вечером, после обеда и стакана виски с содовой у костра, когда Фрэнсис Макомбер лежал на своей койке, под сеткой от москитов, и прислушивался к ночным звукам, это не кончилось. Не кончилось и не начиналось. Это стояло у него перед глазами точно так, как произошло, только некоторые подробности выступили особенно ярко, и ему было нестерпимо стыдно. Но сильнее, чем стыд, он ощущал в себе холодный сосущий страх. Страх был в нем, как холодный скользкий провал в той пустоте, которую некогда заполняла его уверенность, и ему было очень скверно. Страх был в нем и не покидал его.

Началось это предыдущей ночью, когда он проснулся и услышал рычание льва где-то вверх по ручью. Это был низкий рев, и кончался он ворчанием и кашлем, отчего казалось, что лев у самой палатки, и когда Фрэнсис Макомбер, проснувшись ночью, услышал его, он испугался. Он слышал ровное дыхание жены, она спала. Некому было рассказать, что ему страшно, некому разделить его страх, он лежал один и не знал сомалийской поговорки, которая гласит, что храбрый человек три раза в жизни пугается льва: когда впервые увидит его след, когда впервые услышит его рычание и когда впервые встретится с ним. Позже, пока они закусывали в обеденной палатке при свете фонаря, еще до восхода солнца, лев опять зарычал, и Фрэнсису почудилось, что он совсем рядом с лагерем.

– Похоже, что старый, – сказал Роберт Уилсон, поднимая голову от кофе и копченой рыбы. – Слышите, как кашляет.

– Он очень близко отсюда?

– Около мили вверх по ручью.

– Мы увидим его?

– Постараемся.

– Разве его всегда так далеко слышно? Как будто он в самом лагере.

– Слышно очень далеко, – сказал Роберт Уилсон. – Даже удивительно. Будем надеяться, что он даст себя застрелить. Туземцы говорили, что тут есть один очень большой.

– Если придется стрелять, куда нужно целиться, чтобы остановить его? – спросил Макомбер.

– В лопатку, – сказал Уилсон. – Если сможете, в шею. Цельте в кость. Старайтесь убить наповал.

– Надеюсь, что я попаду, – сказал Макомбер.

– Вы прекрасно стреляете, – сказал Уилсон. – Не торопитесь. Стреляйте наверняка. Первый выстрел решающий.

– С какого расстояния надо стрелять?

– Трудно сказать. На этот счет у льва может быть свое мнение. Если будет слишком далеко, не стреляйте, надо бить наверняка.

– Ближе чем со ста ярдов? – спросил Макомбер.

Уилсон бросил на него быстрый взгляд:

– Сто, пожалуй, будет как раз. Может быть, чуть-чуть ближе. Если дальше, то лучше и не пробовать. Сто – хорошая дистанция. С нее можно бить куда угодно, на выбор. А вот и мемсаиб.

– С добрым утром, – сказала она. – Ну что, едем?

– Как только вы позавтракаете, – сказал Уилсон. – Чувствуете себя хорошо?

– Превосходно, – сказала она. – Я очень волнуюсь.

– Пойду посмотрю, все ли готово. – Уилсон встал. Когда он уходил, лев зарычал снова. – Вот расшумелся, – сказал Уилсон. – Мы эту музыку прекратим.

– Что с тобой, Фрэнсис? – спросила его жена.

– Ничего, – сказал Макомбер.

– Нет, в самом деле. Чем ты расстроен?

– Ничем.

– Скажи. – Она пристально посмотрела на него. – Ты плохо себя чувствуешь?

– Этот рев, черт бы его побрал, – сказал он. – Ведь он не смолкал всю ночь.

– Что же ты меня не разбудил? Я бы с удовольствием послушала.

– И мне нужно убить эту гадину, – жалобно сказал Макомбер.

– Так ведь ты для этого сюда и приехал?

– Да. Но я что-то нервничаю. Так раздражает это рычание.

– Так убей его и прекрати эту музыку, как говорит Уилсон.

– Хорошо, дорогая, – сказал Фрэнсис Макомбер. – На словах это очень легко, правда?

– Ты уж не боишься ли?

– Конечно, нет. Но я слышал его всю ночь и теперь нервничаю.

– Ты убьешь его, и все будет чудесно, – сказала она. – Я знаю. Мне просто не терпится посмотреть, как это будет.

– Кончай завтракать и поедем.

– Куда в такую рань, – сказала она. – Еще даже не рассвело.

В эту минуту лев опять зарычал – низкий рев неожиданно перешел в гортанный, вибрирующий, нарастающий звук, который словно всколыхнул воздух и окончился вздохом и глухим, низким ворчанием.

– Можно подумать, что он здесь рядом, – сказала жена Макомбера.

– Черт, – сказал Макомбер, – просто не выношу этого рева.

– Звучит внушительно.

– Внушительно! Просто ужасно.

К ним подошел Роберт Уилсон, держа в руке свою короткую, неуклюжую, с непомерно толстым стволом винтовку Гиббса калибра 0,505 и весело улыбаясь.

– Едем, – сказал он. – Ваш «спрингфилд» и второе ружье взял ваш ружьеносец. Все уже в машине. Патроны у вас?

– Да.

– Я готова, – сказала миссис Макомбер.

– Надо его утихомирить, – сказал Уилсон. – Садитесь к шоферу. Мемсаиб может сесть сзади, со мной.

Они сели в машину и в сером утреннем свете двинулись лесом вверх по реке. Макомбер открыл затвор своего ружья и, убедившись, что оно заряжено пулями в металлической оболочке, закрыл затвор и поставил на предохранитель. Он видел, что рука у него дрожит. Он нащупал в кармане еще патроны и провел пальцами по патронам, закрепленным на груди. Он обернулся к Уилсону, сидевшему рядом с его женой на заднем сиденье – машина была без дверок, вроде ящика на колесах, – и увидел, что оба они взволнованно улыбаются. Уилсон наклонился вперед и прошептал:

– Смотрите, птицы садятся. Это наш старикан отошел от своей добычи.

Макомбер увидел, что на другом берегу ручья, над деревьями, кружат и отвесно падают грифы.

– Вероятно, он, прежде чем залечь, придет сюда пить, – прошептал Уилсон. – Глядите в оба.

Они медленно ехали по высокому берегу ручья, который в этом месте глубоко врезался в каменистое русло, автомобиль зигзагами вилял между старыми деревьями. Вглядываясь в противоположный берег, Макомбер вдруг почувствовал, что Уилсон схватил его за плечо. Машина остановилась.

– Вот он, – услышал он шепот Уилсона. – Впереди, справа. Выходите и стреляйте. Лев замечательный.

Теперь и Макомбер увидел льва. Он стоял боком, подняв и повернув к ним массивную голову. Утренний ветерок, дувший в их сторону, чуть шевелил его темную гриву, и в сером свете утра, резко выделяясь на склоне берега, лев казался огромным, с невероятно широкой грудью и гладким, лоснящимся туловищем.

– Сколько до него? – спросил Макомбер, вскидывая ружье.

– Ярдов семьдесят пять. Выходите и стреляйте.

– А отсюда нельзя?

– По льву из автомобиля не стреляют, – услышал он голос Уилсона у себя над ухом. – Вылезайте. Не целый же день он будет так стоять.

Макомбер перешагнул через круглую выемку в борту машины около переднего сиденья, ступил на подножку, а с нее – на землю. Лев все стоял, горделиво и спокойно глядя на незнакомый предмет, который его глаза воспринимали лишь как силуэт какого-то сверхносорога. Человеческий запах к нему не доносился, и он смотрел на странный предмет, поводя из стороны в сторону массивной головой. Он всматривался, не чувствуя страха, но не решаясь спуститься к ручью, пока на том берегу стоит «это», – и вдруг увидел, что от предмета отделилась фигура человека, и тогда, повернув тяжелую голову, он двинулся под защиту деревьев в тот самый миг, как услышал оглушительный треск и почувствовал удар сплошной двухсотдвадцатиграновой пули калибра 0,30–0,6, которая впилась ему в бок и внезапной, горячей, обжигающей тошнотой прошла сквозь желудок. Он затрусил, грузный, большелапый, отяжелевший от раны и сытости, к высокой траве и деревьям, и опять раздался треск и прошел мимо него, разрывая воздух. Потом опять затрещало, и он почувствовал удар, – пуля попала ему в нижние ребра и прошла навылет, – и кровь на языке, горячую и пенистую, и он поскакал к высокой траве, где можно залечь и притаиться, заставить их принести трещащую штуку поближе, а тогда он кинется и убьет человека, который ее держит.

Макомбер, когда вылезал из машины, не думал о том, каково сейчас льву. Он знал только, что руки у него дрожат, и, отходя от машины, едва мог заставить себя передвигать ноги. Ляжки словно онемели, хоть он чувствовал, как подрагивают мускулы. Он вскинул ружье, прицелился льву в загривок и спустил курок. Выстрела не последовало, хотя он так нажимал на спуск, что чуть не сломал себе палец. Тогда он вспомнил, что поставил на предохранитель, и, опуская ружье, чтобы открыть его, он сделал еще один неуверенный шаг, и лев, увидев, как его силуэт отделился от силуэта автомобиля, повернулся и затрусил прочь. Макомбер выстрелил и, услышав характерное «уонк», понял, что не промахнулся; но лев уходил все дальше. Макомбер выстрелил еще раз, и все увидели, как пуля взметнула фонтан грязи впереди бегущего льва. Он выстрелил еще раз, помня, что нужно целиться ниже, и все услышали, как чмокнула пуля, но лев пустился вскачь и скрылся в высокой траве, прежде чем он успел толкнуть вперед рукоятку затвора.

Макомбер стоял неподвижно, его тошнило, руки, все не опускавшие ружья, тряслись, возле него стояли его жена и Роберт Уилсон. И тут же, рядом, оба туземца тараторили что-то на вакамба.

– Я попал в него, – сказал Макомбер. – Два раза попал.

– Вы пробили ему кишки и еще, кажется, попали в грудь, – сказал Уилсон без всякого воодушевления. У туземцев были очень серьезные лица. Теперь они молчали. – Может, вы его и убили, – продолжал Уилсон. – Переждем немного, а потом пойдем посмотрим.

– То есть как?

– Когда он ослабеет, пойдем за ним по следу.

– А-а, – сказал Макомбер.

– Замечательный лев, черт побери, – весело сказал Уилсон. – Только вот спрятался в скверном месте.

– Чем оно скверное?

– Не увидеть его там, пока не подойдешь к нему вплотную.

– А-а, – сказал Макомбер.

– Ну, пошли, – сказал Уилсон. – Мемсаиб пусть лучше побудет здесь, в машине. Надо взглянуть на кровяной след.

– Побудь здесь, Марго, – сказал Макомбер жене. Во рту у него пересохло, и он говорил с трудом.

– Почему? – спросила она.

– Уилсон велел.

– Мы сходим посмотреть, как там дела, – сказал Уилсон. – Вы побудьте здесь. Отсюда даже лучше видно.

– Хорошо.

Уилсон сказал что-то на суахили шоферу. Тот кивнул и ответил:

– Да, бвана.

Потом они спустились по крутому берегу к ручью, перешли его по камням, поднялись на другой берег, цепляясь за торчащие из земли корни, и прошли по берегу до того места, где бежал лев, когда Макомбер выстрелил в первый раз. На низкой траве были пятна темной крови; туземцы указали на них длинными стеблями, – они вели за прибрежные деревья.

– Что будем делать? – спросил Макомбер.

– Выбирать не приходится, – сказал Уилсон. – Автомобиль сюда не переправишь. Берег крут. Пусть немножко ослабеет, а потом мы с вами пойдем и поищем его.

– А нельзя поджечь траву? – спросил Макомбер.

– Слишком свежая, не загорится.

– А нельзя послать загонщиков?

Уилсон смерил его глазами.

– Конечно, можно, – сказал он. – Но это будет вроде убийства. Мы же знаем, что лев ранен. Когда лев не ранен, его можно гнать, – он будет уходить от шума, – но раненый лев нападает. Его не видно, пока не подойдешь к нему вплотную. Он распластывается на земле в таких местах, где, кажется, и зайцу не укрыться. Послать на такое дело туземцев рука не поднимется. Непременно кого-нибудь искалечит.

– А ружьеносцы?

– Ну, они-то пойдут с нами. Это их шаури. Они ведь связаны контрактом. Но, по-видимому, это им не очень-то улыбается.

– Я не хочу туда идти, – сказал Макомбер. Слова вырвались раньше, чем он успел подумать, что говорит.

– Я тоже, – сказал Уилсон бодро. – Но ничего не поделаешь. – Потом, словно вспомнив что-то, он взглянул на Макомбера и вдруг увидел, как тот дрожит и какое у него несчастное лицо.

– Вы, конечно, можете не ходить, – сказал он. – Для этого меня и нанимают. Поэтому я и сто́ю так дорого.

– То есть вы хотите пойти один? А может быть, оставить его там?

Роберт Уилсон, который до сих пор бы занят исключительно львом и вовсе не думал о Макомбере, хотя и заметил, что тот нервничает, вдруг почувствовал себя так, точно по ошибке открыл чужую дверь в отеле и увидел что-то непристойное.

– То есть как это?

– Просто оставить его в покое.

– Сделать вид, что мы не попали в него?

– Нет. Просто уйти.

– Так не делают.

– Почему?

– Во-первых, он мучается. Во-вторых, кто-нибудь может на него наткнуться.

– Понимаю.

– Но вам совершенно не обязательно идти с нами.

– Я бы пошел, – сказал Макомбер. – Мне, понимаете, просто страшно.

– Я пойду вперед, – сказал Уилсон. – Старик Конгони будет искать следы. Вы держитесь за мной, немного сбоку. Очень возможно, что он заворчит и мы услышим. Как только увидим его, будем оба стрелять. Вы не волнуйтесь. Я не отойду от вас. А может, вам и в самом деле лучше не ходить? Право же, лучше. Пошли бы к мемсаиб, а я там с ним покончу.

– Нет, я пойду.

– Как знаете, – сказал Уилсон. – Но если не хочется, не ходите. Ведь это мой шаури.

– Я пойду, – сказал Макомбер.

Они сидели под деревом и курили.

– Хотите пока поговорить с мемсаиб? – спросил Уилсон. – Успеете.

– Нет.

– Я пойду, скажу ей, чтоб запаслась терпением.

– Хорошо, – сказал Макомбер. Он сидел потный, во рту пересохло, сосало под ложечкой, и у него не хватало духу сказать Уилсону, чтобы тот пошел и покончил со львом без него. Он не мог знать, что Уилсон в ярости оттого, что не заметил раньше, в каком он состоянии, и не отослал его назад к жене.

Уилсон скоро вернулся.

– Я захватил ваш штуцер, – сказал он. – Вот, возьмите. Мы дали ему достаточно времени. Идем.

Макомбер взял штуцер, и Уилсон сказал:

– Держитесь за мной, ярдов на пять правее, и делайте все, как я скажу.

Потом он поговорил на суахили с обоими туземцами, вид у них был мрачнее мрачного.

– Пошли, – сказал он.

– Мне бы глотнуть воды, – сказал Макомбер.

Уилсон сказал что-то старшему ружьеносцу, у которого на поясе была фляжка, тот отстегнул ее, отвинтил колпачок, протянул фляжку Макомберу, и Макомбер, взяв ее, почувствовал, какая она тяжелая и какой мохнатый и шершавый ее войлочный чехол. Он поднес ее к губам и посмотрел на высокую траву и дальше на деревья с плоскими кронами. Легкий ветерок дул в лицо, и по траве ходили мелкие волны. Он посмотрел на ружьеносца и понял, что его тоже мучит страх.

В тридцати пяти шагах от них большой лев лежал, распластавшись на земле. Он лежал неподвижно, прижав уши, подрагивал только его длинный хвост с черной кисточкой. Он залег сразу после того, как достиг прикрытия; его тошнило от сквозной раны в набитое брюхо, он ослабел от сквозной раны в легкие, от которой с каждым вздохом к пасти поднималась жидкая красная пена. Бока его были потные и горячие, мухи облепили маленькие отверстия, пробитые пулями в его светло-рыжей шкуре, а его большие желтые глаза, суженные ненавистью и болью, смотрели прямо вперед, чуть моргая от боли при каждом вздохе, и когти его глубоко вонзились в мягкую землю. Все в нем – боль, тошнота, ненависть и остатки сил – напряглось до последней степени для прыжка. Он слышал голоса людей и ждал, собрав всего себя в одно желание – напасть, как только люди войдут в высокую траву. Когда он услышал, что голоса приближаются, хвост его перестал подрагивать, а когда они дошли до травы, он хрипло заворчал и кинулся.

Конгони, старый туземец, шел впереди, высматривая следы крови; Уилсон со штуцером на изготовку подстерегал каждое движение в траве; второй туземец смотрел вперед и прислушивался; Макомбер взвел курок и шел следом за Уилсоном; и не успели они вступить в траву, как Макомбер услышал захлебывающееся кровью ворчание и увидел, как со свистом разошлась трава. А сейчас же вслед за этим он осознал, что бежит, в безумном страхе бежит сломя голову прочь от зарослей, бежит к ручью.

Он слышал, как трахнул штуцер Уилсона – «ка-ра-уонг!» и еще раз «ка-ра-уонг!», и, обернувшись, увидел, что лев, безобразный и страшный, словно полголовы у него снесло, ползет на Уилсона у края высокой травы, а краснолицый человек переводит затвор своей короткой неуклюжей винтовки и внимательно целится, потом опять вспышка и «ка-ра-уонг!» из дула, и ползущее грузное желтое тело льва застыло, а огромная изуродованная голова подалась вперед, и Макомбер, – стоя один посреди поляны, держа в руке заряженное ружье, в то время как двое черных людей и один белый с презрением глядели на него, – понял, что лев издох. Он подошел к Уилсону, – самый рост его казался немым укором, – и Уилсон посмотрел на него и сказал:

– Снимки делать будете?

– Нет, – ответил он.

Больше ничего не было сказано, пока они не дошли до автомобиля. Тут Уилсон сказал:

– Замечательный лев. Сейчас они снимут шкуру. Мы можем пока посидеть здесь, в тени.

Жена ни разу не взглянула на Макомбера, а он на нее, хотя он сидел с ней рядом на заднем сиденье, а Уилсон – впереди. Раз он пошевелился и, не глядя на жену, взял ее за руку, но она отняла руку. Взглянув через ручей туда, где туземцы свежевали льва, он понял, что она прекрасно все видела. Потом его жена подвинулась вперед и положила руку на плечо Уилсону. Тот повернул голову, и она перегнулась через низкую спинку сиденья и поцеловала его в губы.

– Ну-ну, – сказал Уилсон, и лицо его вспыхнуло даже под красным загаром.

– Мистер Роберт Уилсон, – сказала она. – Прекрасный краснолицый мистер Роберт Уилсон.

Потом она опять села рядом с Макомбером и, отвернувшись от него, стала смотреть через ручей, туда, где лежал лев; его освежеванные лапы с белыми мышцами и сеткой сухожилий были задраны кверху, белое брюхо вздулось, и черные люди снимали с него шкуру. Наконец туземцы принесли шкуру, сырую и тяжелую, и, скатав ее, влезли с ней сзади в автомобиль. Машина тронулась. Больше никто ничего не сказал до самого лагеря.

Так обстояло дело со львом. Макомбер не знал, каково было льву перед тем, как он прыгнул, и в момент прыжка, когда сокрушительный удар пули 0,505-го калибра с силой в две тонны размозжил ему пасть; и что толкало его вперед после этого, когда вторым оглушительным ударом ему сломало крестец и он пополз к вспыхивающему, громыхающему предмету, который убил его. Уилсон кое-что знал обо всем этом и выразил словами «замечательный лев», но Макомбер не знал также, каково было Уилсону. Он не знал, каково его жене, знал только, что она решила порвать с ним. Его жена уже не раз решала порвать с ним, но всегда ненадолго. Он был очень богат и должен был стать еще богаче, и он знал, что теперь уже она его не бросит. Что другое – а это он действительно знал; и еще мотоцикл, тот он узнал раньше всего; и автомобиль; и охоту на уток; и рыбную ловлю – форель, лососи и крупная морская рыба; и вопросы пола – по книгам, много книг, слишком много; и теннис; и собаки; и немножко о лошадях; и цену деньгам; и почти все остальное, чем жил его мир; и то, что жена никогда его не бросит. Жена его была в молодости красавицей, и в Африке она до сих пор была красавица, но в Штатах она уже не была такой красавицей, чтобы бросить его и устроиться получше; она это знала, и он тоже. Она упустила время, когда могла уйти от него, и он это знал. Умей он больше давать женщинам, ее, вероятно, беспокоила бы мысль, что он может найти себе новую красавицу жену; но и она его слишком хорошо знала и на этот счет не беспокоилась. К тому же он всегда был очень терпим, и это было его самой приятной чертой, если не самой опасной.

В общем, по мнению света, это была сравнительно счастливая пара, из тех, которые, по слухам, вот-вот разведутся, но никогда не разводятся, и теперь они, как выразился репортер «светской хроники», «полагая, что элемент приключения придаст остроту их поэтичному, пережившему года роману, отправились на сафари в страну, бывшую Черной Африкой до того, как Мартин Джонсон осветил ее на тысячах серебряных экранов; там они охотились на льва Старого Симбо, на буйволов и на слона Тембо, в то же время собирая материал для Музея естественных наук». Тот же репортер по крайней мере три раза уже сообщал публике, что они «на грани», и так оно и было. Но каждый раз они мирились. Их союз покоился на прочном основании. Красота Марго была залогом того, что Макомбер никогда с ней не разведется; а богатство Макомбера было залогом того, что Марго никогда его не бросит.

Было три часа ночи, и Фрэнсис Макомбер, который заснул ненадолго, после того как перестал думать о льве, проснулся и опять заснул, вдруг проснулся от испуга – он видел во сне, что над ним стоит лев с окровавленной головой, – и, прислушавшись, чувствуя, как у него колотится сердце, понял, что койка его жены пуста. После этого открытия он пролежал без сна два часа.

Через два часа его жена вошла в палатку, приподняла полог и уютно улеглась в постель.

– Где ты была? – спросил Макомбер в темноте.

– Хэлло, – сказала она. – Ты не спишь?

– Где ты была?

– Просто выходила подышать воздухом.

– Черта с два.

– А что я должна сказать, милый?

– Где ты была?

– Выходила подышать воздухом.

– Это что, новый термин? Шлюха.

– А ты – трус.

– Пусть, – сказал он. – Что ж из этого?

– По мне – ничего. Но давай, милый, не будем сейчас разговаривать, мне очень хочется спать.

– Ты воображаешь, что я все стерплю.

– Я это знаю, дорогой.

– Так вот, не стерплю.

– Пожалуйста, милый, давай помолчим. Мне ужасно хочется спать.

– Мы ведь решили, что с этим покончено. Ты обещала, что этого больше не будет.

– Ну а теперь есть, – сказала она ласково.

– Ты сказала, что, если мы поедем сюда, этого не будет. Ты обещала.

– Да, милый. Я и не собиралась. Но вчерашний день испортил путешествие. Только стоит ли об этом говорить?

– Ты не теряешь времени, когда у тебя в руках козырь, а?

– Пожалуйста, не будем говорить. Мне так хочется спать, милый.

– А я буду говорить.

– Ну, тогда прости, я буду спать. – И заснула.

Еще до рассвета все трое сидели за завтраком, и Фрэнсис Макомбер чувствовал, что из множества людей, которых он ненавидит, больше всех он ненавидит Роберта Уилсона.

– Как спали? – спросил Уилсон своим глуховатым голосом, набивая трубку.

– А вы?

– Отлично, – ответил белый охотник.

Сволочь, подумал Макомбер, наглая сволочь.

Значит, она его разбудила, когда вернулась, думал Уилсон, поглядывая на обоих своими равнодушными, холодными глазами. Ну и следил бы за женой получше. Что он воображает, что я святой? Следил бы за ней получше. Сам виноват.

– Как вы думаете, найдем мы буйволов? – спросила Марго, отодвигая тарелку с абрикосами.

– Вероятно, – сказал Уилсон и улыбнулся ей. – А вам не остаться ли в лагере?

– Ни за что, – ответила она.

– Прикажите ей остаться в лагере, – сказал Уилсон Макомберу.

– Сами прикажите, – ответил Макомбер холодно.

– Давайте лучше без приказаний, – обращаясь к Макомберу, – и без глупостей, Фрэнсис, – сказала Марго весело.

– Можно ехать? – спросил Макомбер.

– Я готов, – ответил Уилсон. – Вы хотите, чтобы мемсаиб поехала с нами?

– Не все ли равно, хочу я или нет.

Вот дьявольщина, подумал Роберт Уилсон. Вот уж правда, можно сказать, дьявольщина. Так, значит, вот оно как теперь будет. Ладно, значит, теперь будет именно так.

– Решительно все равно, – сказал он.

– Может, вы сами останетесь с ней в лагере и предоставите мне поохотиться на буйволов одному? – спросил Макомбер.

– Не имею права, – сказал Уилсон. – Бросьте вы вздор болтать.

– Это не вздор. Мне противно.

– Нехорошее слово – противно.

– Фрэнсис, будь добр, постарайся говорить разумно, – сказала его жена.

– Я и так, черт возьми, говорю разумно, – сказал Макомбер. – Ели вы когда-нибудь такую гадость?

– Вы недовольны едой? – спокойно спросил Уилсон.

– Не больше, чем всем остальным.

– Возьмите себя в руки, голубчик, – сказал Уилсон очень спокойно. – Один из боев немного понимает по-английски.

– Ну и черт с ним.

Уилсон встал и, попыхивая трубкой, пошел прочь, сказав на суахили несколько слов поджидавшему его ружьеносцу. Макомбер и его жена остались сидеть за столом. Он упорно смотрел на свою чашку.

– Если ты устроишь скандал, милый, я тебя брошу, – сказала Марго спокойно.

– Не бросишь.

– Попробуй – увидишь.

– Не бросишь ты меня.

– Да, – сказала она. – Я тебя не брошу, а ты будешь вести себя прилично.

– Прилично? Это мне нравится. Прилично.

– Да. Прилично.

– Ты бы сама постаралась вести себя прилично.

– Я долго старалась. Очень долго.

– Ненавижу эту краснорожую свинью, – сказал Макомбер. – От одного его вида тошно делается.

– А знаешь, он очень милый.

– Замолчи! – крикнул Макомбер.

В эту минуту к обеденной палатке подъехал автомобиль, шофер и оба ружьеносца соскочили на землю. Подошел Уилсон и посмотрел на мужа и жену, сидевших за столом.

– Едем охотиться? – спросил он.

– Да, – сказал Макомбер, вставая. – Да.

– Захватите свитер. Ехать будет холодно, – сказал Уилсон.

– Я пойду возьму кожаную куртку, – сказала Марго.

– Она у боя, – сказал Уилсон. Он сел рядом с шофером, а Фрэнсис Макомбер с женой молча уселись на заднем сиденье.

С этого болвана еще станется выстрелить мне в затылок, думал Уилсон. И зачем только берут на охоту женщин?

Спустившись к ручью, автомобиль переехал его вброд там, где камни были мелкие, а потом, в сером свете утра, зигзагами поднялся на высокий берег, по дороге, которую Уилсон накануне велел прорыть, чтобы можно было добраться в машине до редкого леса и больших полян.

Хорошее утро, думал Уилсон. Было очень росисто, колеса шли по траве и низкому кустарнику, и он чувствовал запах раздавленных листьев. От них пахло вербеной, а он любил этот утренний запах росы, раздавленные папоротники и черные стволы деревьев, выступавшие из утреннего тумана, когда машина катилась без дорог, в редком, как парк, лесу. Те двое, на заднем сиденье, больше не интересовали его, он думал о буйволах. Буйволы, до которых он хотел добраться, днем отдыхали на заросшем кустами болоте, где охота на них была невозможна; но по ночам они выходили пастись на большую поляну, и если бы удалось так подвести автомобиль, чтобы отрезать их от болота, Макомбер, вероятно, смог бы пострелять их на открытом месте. Ему не хотелось охотиться с Макомбером на буйволов в чаще. Ему не хотелось охотиться с Макомбером ни на буйволов, ни на какого другого зверя, но он был охотник-профессионал, и ему еще не с такими типами приходилось иметь дело. Если они сегодня найдут буйволов, останутся только носороги, на этом бедняга закончит свою опасную забаву, и, может быть, все обойдется. С этой женщиной он больше не будет связываться, а вчерашнее Макомбер тоже переварит. Ему, надо полагать, не впервой. Бедняга. Он, наверное, уже научился переваривать такие вещи. Сам виноват, растяпа несчастный.

Он, Роберт Уилсон, всегда возил с собой на охоту койку пошире – мало ли какой подвернется случай. Он знал свою клиентуру – веселящаяся верхушка общества, спортсмены-любители из всех стран, женщины, которым кажется, что им недодали чего-то за их деньги, если они не переспят на этой койке с белым охотником. Он презирал их, когда они были далеко, но пока он был с ними, многие из них ему очень нравились. Так или иначе, они давали ему кусок хлеба, и пока они его нанимали, их мерки были его мерками.

Они были его мерками во всем, кроме самой охоты. Тут у него были свои мерки, и этим людям оставалось либо подчиняться ему, либо нанимать себе другого охотника. Он знал, что все они уважают его за это. А вот Макомбер этот – какой-то чудак. Право, чудак. Да еще жена. Ну что ж, жена. Да, жена. Гм, жена. Ладно, с этим покончено. Он оглянулся на них. Макомбер сидел угрюмый и злой. Марго улыбнулась. Сегодня она казалась моложе, более невинной и свежей, и не такой профессиональной красавицей. Что у нее на уме – одному богу известно, подумал Уилсон. Ночью она немного разговаривала. А смотреть на нее все-таки приятно.

Автомобиль взял небольшой подъем и покатил дальше между деревьями, а потом по краю большой, поросшей травой поляны, держась все время у опушки в тени деревьев; ехали медленно, и Уилсон внимательно следил глазами за дальним концом поляны. Он велел шоферу остановиться и оглядел ее в бинокль. Потом махнул шоферу, и тот медленно поехал дальше, стараясь не попадать в кабаньи ямы и объезжая высокие муравейники. Потом Уилсон, не сводивший глаз с того края поляны, вдруг обернулся и сказал:

– Смотрите, вот они.

Машина рванулась вперед, Уилсон быстро заговорил с шофером на суахили, и, взглянув, куда он указывал, Макомбер увидел трех огромных черных животных, почти цилиндрических, длинных и грузных, как большие черные танки, вскачь пересекавших поляну. Их шеи и туловища напряженно вытянулись на скаку, и он видел их загнутые кверху, широко раскинутые черные рога, когда они так скакали, вытянув головы, совершенно неподвижные головы.

– Три старых самца, – сказал Уилсон. – Мы успеем отрезать им путь к болоту.

Автомобиль летел по кочкам со скоростью сорока пяти миль в час, и на глазах у Макомбера буйволы все росли и росли; так что он мог уже разглядеть серое, безволосое, покрытое струпьями туловище одного из огромных животных, и как шея у него сливается с плечами, и черный блеск его рогов, когда он скакал, немного отстав от двух других, уходивших вперед ровным, тяжелым галопом. А потом автомобиль качнуло, словно он наскочил на что-то, они подъехали совсем близко, и он ясно видел скачущую глыбу и пыль, насевшую на шкуре между редкими волосами, широкое основание рогов и вытянутую, с широкими ноздрями морду, и он уже вскинул ружье, но Уилсон крикнул: «Не с машины, идиот вы этакий!» И в нем не было страха, только ненависть к Уилсону, а тут шофер дал тормоз, и машину так занесло, что она взрыла землю и почти остановилась, и Уилсон соскочил на одну сторону, а он на другую и споткнулся, коснувшись ногами все еще убегавшей назад земли, а потом он стрелял в удалявшегося буйвола, слышал, как пули попадают в него, выпустил в него все заряды, а он все уходил; вспомнил наконец, что надо целить ближе к голове, в плечо, и, уже перезаряжая ружье, увидел, что буйвол упал. Упал на колени, мотнув тяжелой головой, и Макомбер, заметив, что те два все скачут, выстрелил в вожака и попал. Он выстрелил еще раз, промахнулся, услышал оглушительное «ка-ра-уонг!» винтовки Уилсона и увидел, как передний бык ткнулся мордой в землю.

– Теперь третьего, – сказал Уилсон. – Вот это стрельба!

Но последний буйвол упорно уходил все тем же ровным галопом, и Макомбер промазал, грязь взметнулась фонтаном, а потом и Уилсон промазал, только поднял облако пыли, и Уилсон крикнул: «Едем! Так не достать!» – и схватил его за руку, и они снова вскочили на подножку, Макомбер с одной стороны, а Уилсон с другой, и понеслись по бугристой земле, нагоняя буйвола, скакавшего ровно и грузно, прямо вперед.

Они быстро нагоняли его, и Макомбер заряжал ружье, роняя патроны: затвор зашалил, он выправил его; и когда они почти поравнялись с буйволом, Уилсон заорал: «Стой!» И машину так занесло, что она чуть не опрокинулась, а Макомбера столкнуло вперед на землю, но он не упал, рванул вперед затвор и выстрелил в скачущую круглую черную спину, прицелился и выстрелил еще раз, потом еще и еще, и пули, хоть и попали все до одной, казалось, не причиняли буйволу никакого вреда. Потом выстрелил Уилсон, треск оглушил Макомбера, и он увидел, что буйвол зашатался. Он выстрелил еще раз, старательно прицелившись, и бык рухнул, подогнув колени.

– Здорово, – сказал Уилсон. – Чисто сработано. Теперь все три.

Макомбера охватил пьяный восторг.

– Сколько раз вы стреляли? – спросил он.

– Только три, – сказал Уилсон. – Первого убили вы. Самого большого. Двух других я вам помог прикончить. Боялся, как бы они не ушли в чащу. Они, собственно, тоже ваши. Я только чуть подправил. Отлично стреляли.

– Пойдемте к машине, – сказал Макомбер. – Я хочу выпить.

– Сначала нужно прикончить вот этого, – сказал Уилсон.

Буйвол стоял на коленях и, когда они двинулись к нему, яростно вздернул голову и заревел от бешенства, мотая головой, тараща свиные глазки.

– Смотрите, как бы не встал, – сказал Уилсон. И еще: – Отойдите немного вбок и бейте в шею, за ухом.

Макомбер старательно прицелился в середину огромной, дергающейся, разъяренной шеи и выстрелил. Голова упала вперед.

– Правильно, – сказал Уилсон. – В позвонок. Ну и страшилища, черт их дери, а?

– Пойдем выпьем, – сказал Макомбер. Никогда в жизни ему еще не было так хорошо.

В автомобиле сидела жена Макомбера, очень бледная.

– Ты был изумителен, милый, – сказала она Макомберу. – Ну и гонка!

– Очень трясло? – спросил Уилсон.

– Очень страшно было. Я в жизни еще не испытывала такого страха.

– Давайте все выпьем, – сказал Макомбер.

– Обязательно, – сказал Уилсон. – Мемсаиб первая.

Она отпила из фляжки чистого виски и слегка передернулась, глотая. Потом передала фляжку Макомберу, а тот – Уилсону.

– Это так волнует, – сказала она. – У меня голова разболелась отчаянно. А я не знала, что разрешается стрелять буйволов из автомобилей.

– Никто и не стрелял из автомобилей, – сказал Уилсон холодно.

– Ну, гнаться за ними в автомобиле.

– Вообще-то это не принято, – сказал Уилсон. – Но сегодня мне понравилось. Такая езда без дорог по кочкам и ямам рискованнее, чем охотиться пешком. Буйвол, если б захотел, мог броситься на нас после любого выстрела. Сколько угодно. А все-таки никому не рассказывайте. Штука незаконная, если вы это имели в виду.

– По-моему, – сказала Марго, – нечестно гнаться за этими толстыми беззащитными зверями в автомобиле.

– В самом деле?

– Что, если бы об этом узнали в Найроби?

– Первым делом у меня отобрали бы свидетельство. Ну и так далее, всякие неприятности, – сказал Уилсон, отпивая из фляжки. – Остался бы без работы.

– Правда?

– Да, правда.

– Ну вот, – сказал Макомбер и улыбнулся в первый раз за весь день. – Теперь она и к вам прицепилась.

– Как ты изящно выражаешься, Фрэнсис, – сказала Марго Макомбер.

Уилсон посмотрел на них. Если муж дурак, думал он, а жена дрянь, какие у них могут быть дети? Но сказал он другое:

– Мы потеряли одного ружьеносца, вы заметили?

– О господи, нет, – сказал Макомбер.

– Вот он идет, – сказал Уилсон. – Живехонек. Наверное, свалился с машины, когда мы отъезжали от первого буйвола.

Старик Конгони, прихрамывая, шел к ним в своем вязаном колпаке, защитной куртке, коротких штанах и резиновых сандалиях; лицо его было мрачно и презрительно. Подойдя ближе, он крикнул что-то Уилсону на суахили, и все увидели, как белый охотник изменился в лице.

– Что он говорит? – спросила Марго.

– Говорит, что первый буйвол встал и ушел в чащу, – сказал Уилсон без всякого выражения.

– Вот как, – сказал Макомбер рассеянно.

– Значит, теперь будет точь-в-точь как со львом, – сказала Марго, оживляясь.

– Будет, черт побери, совсем не так, как со львом, – сказал Уилсон. – Пить еще будете, Макомбер?

– Да, спасибо, – сказал Макомбер. Он ждал, что вернется ощущение, которое он испытал накануне, но оно не вернулось. В первый раз в жизни он действительно не испытывал ни малейшего страха. Вместо страха было четкое ощущение восторга.

– Пойдем взглянем на второго буйвола, – сказал Уилсон. – Я велю шоферу отвести машину в тень.

– Куда вы? – спросила Марго Макомбер.

– Взглянуть на буйвола, – сказал Уилсон.

– И я с вами.

– Пойдемте.

Все трое пошли туда, где второй буйвол черной глыбой лежал на траве, вытянув голову, широко раскинув тяжелые рога.

– Очень хорошая голова, – сказал Уилсон. – Между рогами дюймов пятьдесят.

Макомбер восхищенно смотрел на буйвола.

– Отвратительное зрелище, – сказала Марго. – Может быть, пойдем в тень?

– Конечно, – сказал Уилсон. – Смотрите, – сказал он Макомберу и протянул руку. – Видите вон те заросли?

– Да.

– Вот туда и ушел первый буйвол. Конгони говорит, что, когда он свалился с машины, бык лежал на земле. Он следил, как мы гоним и как скачут два других буйвола. А когда он поднял голову, буйвол был на ногах и смотрел на него. Конгони пустился наутек, а бык потихоньку ушел в заросли.

– Пойдем за ним сейчас? – нетерпеливо спросил Макомбер.

Уилсон смерил его глазами. Ну и чудак, подумал он. Вчера трясся от страха, а сегодня так и рвется в бой.

– Нет, переждем немного.

– Пожалуйста, пойдемте в тень, – сказала Марго. Лицо у нее побелело, вид был совсем больной.

Они прошли к развесистому дереву, под которым стоял автомобиль, и сели.

– Очень возможно, что он уже издох, – заметил Уилсон. – Подождем немножко и посмотрим.

Макомбер ощущал огромное, безотчетное счастье, никогда еще не испытанное.

– Да, вот это была скачка! – сказал он. – Я в жизни не испытывал ничего подобного. Правда, чудесно было, Марго?

– Отвратительно, – сказала она.

– Чем?

– Отвратительно, – сказала она горько. – Мерзость.

– Знаете, теперь я, наверно, никогда больше ничего не испугаюсь, – сказал Макомбер Уилсону. – Что-то во мне произошло, когда мы увидели буйволов и погнались за ними. Точно плотина прорвалась. Огромное наслаждение.

– Полезно для печени, – сказал Уилсон. – Чего только с людьми не бывает.

Лицо Макомбера сияло.

– Право же, во мне что-то изменилось, – сказал он. – Я чувствую себя совершенно другим человеком.

Его жена ничего не сказала и посмотрела на него как-то странно. Она сидела, прижавшись к спинке, а Макомбер наклонился вперед и говорил с Уилсоном, который отвечал, повернувшись боком на переднем сиденье.

– Знаете, я бы с удовольствием еще раз поохотился на льва, – сказал Макомбер. – Я их теперь совсем не боюсь. В конце концов, что они могут сделать?

– Правильно, – сказал Уилсон. – В худшем случае убьют вас. Как это у Шекспира? Очень хорошее место. Сейчас вспомню. Ах, очень хорошее место. Одно время я постоянно его повторял. Ну-ка, попробую. «Мне, честное слово, все равно; смерти не миновать, нужно же заплатить дань смерти. И во всяком случае, тот, кто умер в этом году, избавлен от смерти в следующем». Хорошо, а?

Он очень смутился, когда произнес эти слова, так много значившие в его жизни, но не в первый раз люди на его глазах достигали совершеннолетия, и это всегда волновало его. Не в том дело, что им исполняется двадцать один год.

Случайное стечение обстоятельств на охоте, когда вдруг стало необходимо действовать и не было времени поволноваться заранее, – вот что понадобилось для этого Макомберу; но все равно, как бы это ни случилось, случилось это несомненно. Ведь вот какой стал, думал Уилсон. Дело в том, что многие из них долго остаются мальчишками. Некоторые так на всю жизнь. Пятьдесят лет человеку, а фигура мальчишеская. Пресловутые американские мужчины-мальчики. Чудной народ, ей-богу. Но сейчас этот Макомбер ему нравится. Чудак, право, чудак. И наставлять себе рога он, наверно, тоже больше не даст. Что ж, хорошее дело. Хорошее дело, черт возьми! Бедняга, наверное, боялся всю жизнь. Неизвестно, с чего это началось. Но теперь кончено. Буйвола он не успел испугаться. К тому же был зол. И к тому же автомобиль. С автомобилем все кажется проще. Теперь его не удержишь. Точно так же бывало на войне. Посерьезней событие, чем невинность потерять. Страха больше нет, точно его вырезали. Вместо него есть что-то новое. Самое важное в мужчине. То, что делает его мужчиной. И женщины это чувствуют. Нет больше страха.

Забившись в угол автомобиля, Маргарет Макомбер поглядывала на них обоих. Уилсон не изменился. Уилсона она видела таким же, каким увидела накануне, когда впервые поняла, в чем его сила. Но Фрэнсис Макомбер изменился, и она это видела.

– Вам знакомо это ощущение счастья, когда ждешь чего-нибудь? – спросил Макомбер, продолжая обследовать свои новые владения.

– Об этом, как правило, молчат, – сказал Уилсон, глядя на лицо Макомбера. – Скорее принято говорить, что вам страшно. А вам, имейте в виду, еще не раз будет страшно.

– Но вам знакомо это ощущение счастья, когда предстоит действовать?

– Да, – сказал Уилсон. – И точка. Нечего об этом распространяться. А то все можно испортить. Когда слишком много говоришь о чем-нибудь, всякое удовольствие пропадает.

– Оба вы болтаете вздор, – сказала Марго. – Погонялись в машине за тремя беззащитными животными и вообразили себя героями.

– Прошу прощения, – сказал Уилсон. – Я и правда наболтал лишнего. – Уже встревожилась, подумал он.

– Если ты не понимаешь, о чем мы говорим, так зачем вмешиваешься? – сказал Макомбер жене.

– Ты что-то вдруг стал ужасно храбрый, – презрительно сказала она, но в ее презрении не было уверенности. Ей было очень страшно.

Макомбер рассмеялся непринужденным, веселым смехом.

– Представь себе, – сказал он. – Действительно стал.

– Не поздно ли? – горько сказала Марго. Потому что она очень старалась, чтобы все было хорошо, много лет старалась, а в том, как они жили сейчас, винить было некого.

– Для меня – нет, – сказал Макомбер.

Марго ничего не сказала, только еще дальше отодвинулась в угол машины.

– Как вы думаете, теперь пора? – бодро спросил Макомбер.

– Можно попробовать, – сказал Уилсон. – У вас патроны остались?

– Есть немного у ружьеносца.

Уилсон крикнул что-то на суахили, и старый туземец, свежевавший одну из голов, выпрямился, вытащил из кармана коробку с патронами и принес ее Макомберу; тот наполнил магазин своей винтовки, а остальные патроны положил в карман.

– Вы стреляйте из «спрингфилда», – сказал Уилсон. – Вы к нему привыкли. «Манлихер» оставим в машине у мемсаиб. Штуцер может взять Конгони. Я беру свою пушку. Теперь послушайте, что я вам скажу. – Он оставил это напоследок, чтобы не встревожить Макомбера. – Когда буйвол нападает, голова у него не опущена, а вытянута вперед. Основания рогов прикрывают весь лоб, так что стрелять в череп бесполезно. Единственно возможный выстрел – прямо в морду. И еще возможен выстрел в грудь или, если вы стоите сбоку, в шею или плечо. Когда они ранены, добить их очень трудно. Не пробуйте никаких фокусов. Выбирайте самый легкий выстрел. Ну так, с головой они покончили. Едем?

Он позвал туземцев, они подошли, вытирая руки, и старший залез сзади в машину.

– Я беру только Конгони, – сказал Уилсон. – Второй останется здесь, будет отгонять птиц.

Когда автомобиль медленно поехал по траве к лесистому островку, который тянулся зеленым языком вдоль сухого русла, пересекавшего поляну, Макомбер чувствовал, как у него колотится сердце и во рту опять пересохло, но это было возбуждение, а не страх.

– Вот здесь он вошел в заросли, – сказал Уилсон. И приказал ружьеносцу на суахили: – Найди след.

Автомобиль поравнялся с островком зелени. Макомбер, Уилсон и ружьеносец слезли. Оглянувшись, Макомбер увидел, что жена смотрит на него и ружье лежит с ней рядом. Он помахал ей рукой, она не ответила.

Заросли впереди были очень густые, под ногами было сухо. Старый туземец весь вспотел, а Уилсон надвинул шляпу на глаза, и Макомбер видел прямо перед собой его красную шею. Вдруг Конгони сказал что-то Уилсону и побежал вперед.

– Он там издох, – сказал Уилсон. – Чистая работа.

Он повернулся и схватил Макомбера за руку, и в ту минуту, как они, блаженно улыбаясь, жали друг другу руки, Конгони пронзительно вскрикнул, и они увидели, что он бежит из зарослей боком, быстро, как краб, а за ним буйвол – ноздри раздулись, губы сжаты, кровь каплет, огромная голова вытянута вперед, – нападает, устремив прямо на них свои маленькие, налитые кровью свиные глазки. Уилсон, стоявший ближе, стрелял с колена, и Макомбер, не услышав своего собственного выстрела, заглушенного грохотом штуцера, увидел, что от огромных оснований рогов посыпались похожие на шифер осколки, и голова буйвола дернулась. Он снова выстрелил, прямо в широкие ноздри, и снова увидел, как вскинулись кверху рога и полетели осколки. Теперь он не видел Уилсона и, старательно прицелившись, снова выстрелил, а буйвол громоздился уже над ним, и его ружье было почти на одном уровне с бодающей, вытянутой вперед головой; он увидел маленькие злые глазки, и голова начала опускаться, и он почувствовал, как внезапная жаркая, ослепительная вспышка взорвалась у него в мозгу, и больше он никогда ничего не чувствовал.

Уилсон только что отступил в сторону, чтобы выстрелить буйволу в плечо. Макомбер стоял на месте и стрелял в морду, каждый раз попадая чуть-чуть выше, чем нужно, – в тяжелые рога, которые крошились и раскалывались, как шиферная крыша, а миссис Макомбер с автомобиля выстрелила из «манлихера» калибра 6,5 в буйвола, когда казалось, что он вот-вот подденет Макомбера на рога, и попала своему мужу в череп, дюйма на два выше основания, немного сбоку.

Фрэнсис Макомбер лежал ничком всего в двух ярдах от того места, где лежал на боку буйвол, его жена стояла над ним на коленях, а рядом с ней был Уилсон.

– Не нужно его переворачивать, – сказал Уилсон.

Женщина истерически плакала.

– Подите сядьте в автомобиль, – сказал Уилсон. – Где ружье?

Она покачала головой, на лице ее застыла гримаса. Туземец поднял с земли ружье.

– Положи на место, – сказал Уилсон. И прибавил: – Сходи за Абдуллой, пусть будет свидетелем, как произошло несчастье.

Он опустился на колени, достал из кармана платок и накрыл им коротко остриженную голову Фрэнсиса Макомбера. Кровь впитывалась в сухую, рыхлую землю.

Уилсон встал и увидел лежащего на боку буйвола: ноги его были вытянуты, по брюху между редкими волосами ползали клещи. «А хорош, черт его дери, – автоматически отметил его мозг. – Никак не меньше пятидесяти дюймов». Он крикнул шофера и велел ему накрыть мертвого пледом и остаться возле него. Потом пошел к автомобилю, где женщина плакала, забившись в угол.

– Ну и натворили вы дел, – сказал он совершенно безучастно. – А он бы вас непременно бросил.

– Перестаньте, – сказала она.

– Конечно, это несчастный случай, – сказал он. – Я-то знаю.

– Перестаньте, – сказала она.

– Не тревожьтесь, – сказал он. – Предстоят кое-какие неприятности, но я распоряжусь, чтобы сделали несколько снимков, которые очень пригодятся на дознании. Ружьеносцы и шофер тоже выступят как свидетели. Вам решительно нечего бояться.

– Перестаньте, – сказала она.

– Будет много возни, – сказал он. – Придется отправить грузовик на озеро, чтобы оттуда по радио вызвали самолет, который заберет нас всех троих в Найроби. Почему вы его не отравили? В Англии это делается именно так.

– Перестаньте! Перестаньте! Перестаньте! – крикнула женщина.

Уилсон посмотрел на нее своими равнодушными голубыми глазами.

– Больше не буду, – сказал он. – Я немножко рассердился. Ваш муж только-только начинал мне нравиться.

– О, пожалуйста, перестаньте, – сказала она. – Пожалуйста, пожалуйста, перестаньте.

– Так-то лучше, – сказал Уилсон. – Пожалуйста – это много лучше. Теперь я перестану.

1936

Старик у моста

Старик в очках с железной оправой сидел у края дороги; его одежда была покрыта пылью. На реке был понтонный мост, и по нему переправлялись повозки, грузовики, мужчины, женщины и дети. Запряженные мулами повозки ползли с моста на крутой берег, солдаты подталкивали их, упираясь в спицы колес. Грузовики с грохотом взбирались наверх и исчезали, вырываясь из толчеи, крестьяне тащились, утопая в пыли по щиколотку. Но старик сидел неподвижно. Он слишком устал, чтобы идти дальше.

Я должен был перейти мост, обследовать предмостное укрепление на той стороне и выяснить, как далеко продвинулся неприятель. Я сделал это и вернулся через мост. Теперь повозок было меньше, пешеходов совсем мало, но старик все еще сидел там.

– Откуда вы идете? – спросил я его.

– Из Сан-Карлоса, – сказал он и улыбнулся.

Это был его родной город, ему было приятно говорить о нем, и он улыбнулся.

– Я смотрел за животными, – пояснил он.

– Вот как, – сказал я, не вполне понимая.

– Да, – сказал он, – я там оставался, потому что мне надо было смотреть за животными. Я ушел из Сан-Карлоса последним.

Он не был похож ни на пастуха, ни на свинопаса; я посмотрел на его черную, запыленную одежду, на серое, запыленное лицо и очки в железной оправе и спросил:

– За какими животными?

– Разными, – сказал он и покачал головой. – Пришлось их оставить.

Я смотрел на мост и на местность вокруг устья Эбро, напоминавшую мне Африку, и соображал, как скоро может показаться противник, и все время прислушивался, поджидая те первые звуки, которые возвещают о вечно таинственном явлении, именуемом соприкосновением фронтов, а старик все еще сидел там.

– За какими животными? – повторил я.

– Их всего трое, – объяснил он. – Две козы и кошка, да еще четыре пары голубей.

– И вам пришлось их оставить?

– Да. Начался обстрел. Капитан велел мне уходить, потому что начался обстрел.

– У вас нет семьи? – спросил я, глядя на противоположный конец моста, где одинокие повозки торопливо спускались по склону.

– Нет, – сказал он. – Только эти животные. Ну, кошка-то, конечно, не пропадет. Кошка может сама о себе позаботиться, а вот что станется с остальными – подумать страшно.

– Вы за кого? – спросил я.

– Ни за кого, – сказал он. – Мне семьдесят шесть лет. Я прошел уже двенадцать километров, а дальше идти сил нету.

– Здесь опасно, нельзя здесь оставаться, – сказал я. – Постарайтесь добраться до разветвления дороги на Тортосу, там проходят грузовики.

– Я посижу еще немного, – сказал он, – и потом пойду. Куда идут эти грузовики?

– В Барселону, – сказал я.

– Я там никого не знаю, – сказал он, – но я вам очень благодарен. Очень благодарен.

Он взглянул на меня устало и безучастно и потом сказал, чувствуя потребность поделиться с кем-нибудь своей тревогой:

– Кошка-то, я знаю, не пропадет. О ней нечего беспокоиться. А вот остальные. Как вы думаете, что с ними будет?

– Что ж, они, вероятно, тоже уцелеют.

– Вы думаете?

– А почему бы нет? – сказал я, всматриваясь в противоположный берег, где уже не видно было повозок.

– А что они будут делать, если обстрел? Мне и то велели уходить, как начался обстрел.

– Вы оставили голубятню открытой? – спросил я.

– Да.

– Тогда они улетят.

– Да, правда, они улетят. А вот остальные. Нет, лучше не думать, – сказал он.

– Если вы уже отдохнули, уходите, – настаивал я. – Встаньте и попробуйте идти.

– Благодарю вас, – сказал он, поднялся на ноги, покачнулся и снова сел в пыль.

– Я смотрел за животными, – повторил он тупо, уже не обращаясь ко мне, – я только смотрел за животными.

Помочь ему было нечем. Был первый день Пасхи, и фашисты подступали к Эбро. День был серый, пасмурный, и низкая облачность не позволяла подняться их самолетам. Это, да еще то, что кошки сами могут о себе позаботиться, – вот все, в чем напоследок повезло старику.

Отдельные рассказы, опубликованные при жизни автора

Донос

В старые времена бар Чикоте в Мадриде был приблизительно тем же, что у нас «Сторк», только без музыки и дебютанток, или мужской бар «Уолдорф», если бы туда допускали женщин. Вообще-то их туда допускали, но по существу это было мужское заведение, и женщины там бывали на птичьих правах. Педро Чикоте являлся хозяином бара и обладал личностью, которая создает репутацию заведению. Он был великолепным барменом, всегда приветливым, веселым, и отличался безграничным жизнелюбием. Теперь жизнелюбие встречается довольно редко, и мало кто сохраняет его надолго. И не надо путать его с показным оптимизмом. У Чикоте оно было не фальшивое и не напускное. В то же время он был скромен, прост и дружелюбен. Он действительно являлся милым, приятным человеком, но при этом на удивление деловым, как Жорж из парижского бара «Ритц», – а это едва ли не самая высокая похвала, какой можно удостоиться от человека, там побывавшего, – и баром своим он управлял превосходно.

В те времена снобы из числа богатых молодых мадридцев проводили время в «Новом клубе», а настоящие парни ходили к Чикоте. Многие из завсегдатаев мне не нравились, точно так же, как, скажем, и в «Сторке», но чтобы обстановка у Чикоте была неприятной, такого не случалось. Одна из причин состояла в том, что там никогда не говорили о политике. Существовали кафе, куда люди ходили обсудить политику и ничего больше, но у Чикоте о политике не говорили. Однако там много беседовали на другие важные темы, а по вечерам появлялись самые привлекательные девушки города, это место считалось самым подходящим, чтобы начать вечер, и всем нам доводилось завязывать там приятные знакомства.

Также это было место, куда стоило заглянуть, чтобы узнать, кто сейчас в городе или кто куда уехал из постоянных посетителей. А если стояло лето и город пустел, здесь всегда можно было просто приятно посидеть за стаканчиком, потому что все официанты отличались приветливостью и услужливостью.

Это место считалось своего рода клубом, только без обязательных взносов, где к тому же можно было познакомиться с девушкой. Безусловно, «Чикоте» являлся лучшим баром в Испании, а я думаю, и во всем мире, и все мы, имевшие обыкновение ходить туда, его очень любили.

Другое его достоинство заключалось в том, что там подавали превосходные напитки. Если ты заказывал мартини, то его приготовляли из лучшего джина, какой можно купить за деньги, а бочковой виски, который Чикоте получал прямо из Шотландии, казался настолько лучше рекламировавшихся марок, что его не стоило и сравнивать с ординарным скотчем.

Ну а когда начался мятеж, Чикоте находился в Сан-Себастьяне, где у него был еще один, летний бар. Кстати, он владеет им и сейчас, и говорят, что это лучший бар во всей франкистской Испании. А мадридский бар перешел к официантам, они и теперь держат его, но хорошие напитки в нем кончились.

Большинство старых клиентов Чикоте приняли сторону франкистов, но среди них встречались и республиканцы. Поскольку в свое время это было очень жизнерадостное место, а жизнерадостные люди обычно самые храбрые, а храбрые гибнут в первую очередь, то многих из прежних завсегдатаев бара Чикоте уже нет в живых. Давным-давно нет там и бочкового виски, а остатки желтого джина мы прикончили в мае 1938-го. Туда и ходить-то теперь особенно незачем, и я полагаю, что Луис Дельгадо, появись он в Мадриде чуть позже, мог бы туда и не заглянуть, и тогда не попал бы в беду. Но когда он приехал в Мадрид в ноябре 1937-го, желтый джин там еще водился, равно как и индийская хинная вода[98]. Конечно, рисковать жизнью ради них едва ли стоило, но, вероятно, ему просто захотелось выпить в знакомом заведении. Зная его и помня, каким было это заведение в старые добрые времена, это вполне можно понять.

В тот день в посольстве забили корову, и привратник позвонил в отель «Флорида» сообщить, что они оставили нам десять фунтов свежего мяса. Я отправился за ним в ранних сумерках мадридской зимы. У ворот посольства на стульях сидели два штурмовых гвардейца с винтовками, мясо ждало нас в привратницкой.

Привратник сказал, что кусок нам достался хороший, но корова была тощей. Я угостил его жареными семечками и несколькими желудями, завалявшимися в кармане моей куртки, и мы обменялись друг с другом шутками, стоя на посольской подъездной аллее, усыпанной гравием.

Потом я отправился обратно через весь город с тяжелым свертком под мышкой. В конце Гран-Виа слышалась артиллерийская стрельба, и я зашел в бар Чикоте переждать ее. В баре было шумно и многолюдно, я сел за маленький угловой столик напротив окна, заваленного мешками с песком, положил сверток с мясом рядом на скамейку и заказал джин с тоником. Как раз на той неделе мы обнаружили, что у них еще остался тоник. С тех пор как началась война, его никто не заказывал, и стоил он столько же, сколько до мятежа. Вечерние газеты еще не вышли, поэтому я купил у старушки-газетчицы три партийные брошюрки. Каждая стоила десять сентаво, я дал песету и оставил сдачу ей. Она произнесла, что Бог благословит меня. В этом я не был уверен, но принялся читать брошюры, потягивая джин с тоником.

Официант, которого я знал по прежним временам, подошел к моему столику и кое-что сообщил мне.

– Нет, – ответил я. – Не может быть.

– Это точно, – подтвердил он и повел головой и подносом в одном и том же направлении. – Только не оборачивайтесь. Он там.

– Меня это не касается, – отрезал я.

– Меня тоже.

Он отошел, а я купил вечерние газеты, которые принесла другая старушка, и принялся их читать. Относительно того человека, на которого указал мне официант, никаких сомнений не было. Мы оба слишком хорошо знали его. И единственное, что мне пришло в голову: какой дурак! Самый настоящий дурак.

В этот момент к моему столу подсел один греческий товарищ. Он командовал ротой в Пятнадцатой бригаде, и во время бомбежки с воздуха его четверых людей убило, а его завалило; откопав, его направили в госпиталь на обследование, а потом то ли в санаторий, то ли что-то в этом роде.

– Ну, как вы, Джон? – спросил я его. – Угощайтесь.

– Как у вас называть этот напиток, мистер Эммандс?

– Джин с тоником.

– И что это за тоник?

– Хинный. Попробуйте.

– Знаете, я вообще-то почти не пью, но, кажется, хина – хорошо от лихорадки. Глотну немного.

– Что говорят врачи, Джон?

– Мне не нужны врачи. Я в порядке. Только в голове все время шумит.

– Вы все же должны сходить к врачу, Джон.

– Да я ходил. Но он не понимает. Говорит, у меня нет направления.

– Я позвоню и поговорю с ними, – произнес я. – Я там кое-кого знаю. Ваш врач немец?

– Да, он немец, – подтвердил Джон. – Хорошо английский не говорит.

Тут снова подошел официант. Это был пожилой, совершенно лысый человек со старомодными манерами, которых даже война не смогла изменить. Он был весьма озабочен.

– У меня сын на фронте, – сказал он. – А другого сына убили. И вот нате вам. Что же делать?

– Ну, это вам решать.

– А что же вы? Я ведь вам уже сказал.

– Я зашел сюда выпить перед ужином.

– А я тут работаю. Но скажите мне, что…

– Это решать вам, – повторил я. – Я не политик. Вы понимаете по-испански, Джон? – обратился я к греческому товарищу.

– Нет, знаю всего несколько слов, но я говорю по-гречески, по-английски и по-арабски. По-арабски я когда-то говорить хорошо. Послушайте, вы знаете, как я оказался под завал?

– Нет. Знаю только, что вас завалило во время бомбежки, вот и все.

У него было красивое смуглое лицо и очень смуглые руки, которыми он все время жестикулировал во время разговора. Родился он на каком-то греческом острове и говорил очень эмоционально.

– Ну, так я вам сейчас рассказать. У меня очень большой военный опыт. До войны я служил капитаном в греческой армии. Я хороший солдат. Поэтому там, в Фуэнтес-дель-Эбро, увидев, что самолет приближается к нашим окопам, я начал следить за ним. Самолет пролетать над нами, выполнять вираж, разворачиваться вот так (он все показывал руками), и пилот все время смотрит на нас; и я сказал: «Ага. Значит, это для генштаба. Разведчик. Скоро жди и других».

Как я и предсказал, летят другие. А я стою и наблюдаю. Внимательно наблюдаю. Смотрю вверх и рассказываю роте, что происходит. Они лететь тройками – один впереди, два сзади. Одна тройка пройти – я говорю роте: «Видели? Один боевой порядок прошел». Дальше летит еще тройка, и я говорю роте: «Ну вот, теперь о’кей. Теперь все нормально. Больше не о чем беспокоиться». Это последнее, что я помню: пришел в себя только через две недели.

– Когда это случилось?

– С месяц назад. Понимаете, когда меня засыпа́ло, каска сползла мне на лицо, а под ней остался воздух, поэтому было чем дышать, пока меня не откопали, но ничего этого сам я не помню. Только в воздухе, которым я дышал, был дым от взрыва, и от этого я долго болел. Теперь я о’кей, только в голове звенит. Как у вас называется этот напиток?

– Джин-тоник. Швепс, индийская тонизирующая вода. До войны это был очень модный бар, и это стоило здесь пять песет, но тогда за доллар давали всего семь песет. А недавно мы обнаружили, что у них еще есть тоник и стоит он столько же. Но теперь остался всего один ящик.

– И правда хороший напиток. Расскажите, каким был этот город до войны.

– Чудесным. Таким же, как теперь, только еды было вдосталь.

Подошел официант и склонился над столом.

– А если я этого не сделаю? – спросил он. – Я же отвечаю за то, что тут происходит.

– Ну, если хотите, позвоните по телефону – вот вам номер. Запишите. – Он записал. – Попросите Пепе, – сказал я.

– Я против него ничего не имею, – произнес официант. – Но Causa[99]… Такой человек, конечно же, представляет угрозу нашему делу.

– Остальные официанты его не узнали?

– Может, и узнали. Но никто ничего не сказал. Он же наш старый клиент.

– Я тоже ваш старый клиент.

– А может, и он теперь на нашей стороне?

– Нет, – покачал головой я. – Я знаю, что это не так.

– Я никогда ни на кого не доносил.

– Ну, это уж вам решать. Может, кто-нибудь из других официантов сообщит о нем?

– Нет. Его знают только старые официанты, а старые официанты не доносят.

– Принесите еще желтого джина и горького пива, – сделал заказ я. – Тоник у меня еще остался.

– О чем он говорит? – поинтересовался Джон. – Я совсем мало понимаю.

– Там сидит человек, которого мы оба знаем по старым временам. Он был прекрасным стрелком по тарелочкам, я встречал его на соревнованиях. Он фашист, и прийти сюда теперь – не важно по какой причине – большая глупость с его стороны. Но он всегда был очень храбрым и очень глупым.

– Покажите мне его.

– Вон он, сидит за столом с летчиками.

– Который?

– Тот, с очень загорелым лицом, в пилотке набекрень, который сейчас смеется.

– Он фашист?

– Да.

– С самого Фуэнтес-дель-Эбро не видел фашист так близко. Много тут фашист?

– Да нет, не много, встречаются иногда.

– Они пить то же, что вы, – подметил Джон. – Раз мы это пить, другие люди не думать, что мы фашист, а? Слушайте, вы были Южная Америка, западное побережье, Магалльянес?

– Нет.

– Там хорошо. Только слишком много восьминог.

– Кого много?

– Вось-ми-ног, – забавно повторил он. – Ну, тех, у кого восемь рук.

– А-а, – протянул я, – осьминогов.

– Да, восьминог, – подтвердил Джон. – Знаете, я еще и водолаз. Это хорошее место работать, получать куча денег, только слишком много восьминог.

– А они что, мешают?

– Не знаю. Я первый раз опустился в гавани, в Магалльянес, смотрю – восьминог. Стоит на всех своих ногах, вот так. – Джон уперся пальцами в столешницу и приподнял локти и плечи, а заодно и брови. – Высокий, выше меня, и смотреть прямо в глаза. Я дернул канат, чтобы меня подняли.

– А какого он был размера, Джон?

– Не могу сказать точно, стекло в шлеме все искажает. Но голова по крайней мере больше четыре фута, это точно. И он стоять на своих ногах как на цыпочках и вот так на меня смотреть. (Он уставился мне в лицо.) Так что, когда меня вытаскивать из воды и снять шлем, я сказать: вниз – больше никогда. Тогда тот, что был у нас начальник, говорит: «Что с тобой, Джон? Этот “восьминог” испугался тебя больше, чем ты его». А я ему говорю: «Невозможно!» Что вы скажете насчет того, чтобы выпить еще этого фашистского напитка?

– Это можно, – согласился я.

Я наблюдал за тем человеком. Его звали Луис Дельгадо, и последний раз я видел его в 1933 году в Сан-Себастьяне на соревнованиях по стрельбе по тарелочкам. Помню, мы стояли рядом на верхней трибуне и наблюдали большой финал. Мы заключили пари на сумму бо́льшую, чем я мог себе позволить, и, думаю, намного большую, чем он мог позволить себе истратить за весь тот год, но когда он расплачивался, спускаясь по лестнице, то выглядел совершенно безмятежно, стараясь показать, что это привилегия – иметь возможность проиграть такую сумму. Потом, помню, мы в баре стоя пили мартини, и я испытывал то чудесное чувство облегчения, которое приходит, когда выбираешься из опасной передряги, и мне было интересно, насколько тяжело ударил по нему этот проигрыш. Я всю неделю стрелял отвратительно, а он – превосходно, но выбирал при этом самые безнадежные мишени и постоянно ставил на себя.

– Может, кинем дуро[100]? – спросил он.

– Вы действительно хотите?

– Да, если вы не против.

– На сколько?

Он вытащил бумажник, заглянул в него и рассмеялся.

– А на сколько хотите, – пожал плечами он. – Ну, скажем, на восемь тысяч песет. Кажется, тут примерно столько и есть.

Тогда это равнялось почти тысяче долларов.

– Хорошо, – сказал я. Блаженное состояние внутреннего покоя вмиг исчезло, и вернулось ощущение сосущей пустоты, сопутствующее азарту. – Кто открывается первым?

– Открывайтесь вы.

Мы потрясли по тяжелой серебряной монете в сложенных скорлупками ладонях, потом каждый, не глядя, выложил свою монету на тыльную сторону левой ладони, прикрыв ее правой.

– Что у вас? – поинтересовался он.

Я открыл свою монету, она лежала вверх профилем Альфонсо XIII в младенчестве.

– Орел, – ответил я.

– Ну, тогда забирайте эти чертовы бумажки и, будьте добры, закажите мне выпить. – Он опустошил свой бумажник. – Не хотите купить у меня отличное пердеевское[101] охотничье ружье?

– Нет, – отказался я. – Но послушайте, Луис, если вам нужны деньги…

Я протянул ему туго свернутую пачку плотных, блестящих зеленых банкнот по тысяче песет.

– Не дурите, Энрике, – произнес он. – Игра есть игра.

– Да, но мы достаточно хорошо знакомы…

– Не настолько.

– Ладно, – сдался я. – Тут решать вам. Тогда что будете пить?

– Как насчет джина с тоником? Прекрасный, знаете ли, напиток.

Мы пили джин с тоником, и я чувствовал себя одновременно отвратительно из-за того, что разорил его, и восхитительно из-за того, что выиграл деньги, а джин с тоником никогда в жизни не казался мне таким вкусным. Бесполезно врать и притворяться, будто ты не рад выигрышу, но этот парень, Луис Дельгадо, был отчаянным игроком.

– Не думаю, что игра доставляет наслаждение, если ставишь на кон только то, что можешь себе позволить. Вы согласны, Энрике?

– Не знаю. Я никогда не мог позволить себе ставить больше.

– Да ладно вам. У вас же куча денег.

– Отнюдь, – покачал головой я. – Серьезно.

– О, деньги, в сущности, есть у всех, – сказал он. – Ведь всегда можно что-нибудь продать – вот вам и деньги.

– У меня особо и продать-то нечего. В самом деле.

– Не говорите глупостей. Никогда не встречал американца, который не был бы богат.

Думаю, тогда это было правдой. В те времена он действительно не встречал таких в баре отеля «Ритц» или у Чикоте. Но теперь, когда он снова сидел в баре Чикоте, здешние посетители-американцы были как раз из разряда тех, каких он раньше никогда не встречал; не считая меня, но я был случайностью. И я многое отдал бы за то, чтобы не увидеться с ним здесь вовсе.

Тем не менее, если он пожелал сделать такую невероятную глупость, это его дело. Но, глядя на его столик и вспоминая былые времена, я жалел его и очень расстроился из-за того, что дал официанту номер телефона отдела контрразведки Управления госбезопасности. Он мог узнать этот телефон и без меня, через справочную. Но я указал ему кратчайший путь к аресту Дельгадо, и сделал это как Понтий Пилат – с чрезмерной беспристрастностью и праведностью намерений, а в сущности – со всегда грязноватым желанием увидеть, как поведет себя человек в ситуации эмоционального конфликта, желанием, которое делает писателей такими милыми друзьями.

Официант подошел снова.

– Ну, так что вы думаете? – спросил он.

– Я бы сам на него никогда не донес, – ответил я, стараясь хотя бы в собственных глазах исправить то, что сделал, дав ему номер телефона. – Но я иностранец, а это ваша война и ваша забота.

– Но вы же с нами.

– Всегда и безоговорочно. Но донос на старых друзей сюда не входит.

– А как же я?

– Вы – другое дело.

Я понимал, что это правда, и сказать мне больше было нечего, но как бы я хотел никогда об этом не слышать.

Мое любопытство по поводу того, как ведут себя люди в подобных обстоятельствах, было давно и постыдно удовлетворено. Я повернулся к Джону и больше не смотрел на столик, за которым сидел Луис Дельгадо. Я знал, что он уже больше года служит пилотом у фашистов, и вот он здесь, в лоялистской форме, болтает с молодыми летчиками-республиканцами из последнего пополнения, получившими подготовку во Франции.

Никто из этих новичков знать его не мог, а мне было интересно, явился ли он сюда, чтобы угнать самолет или с другой целью. Но за чем бы он сюда ни явился, прийти в бар Чикоте было большой глупостью с его стороны.

– Как вы себя чувствуете, Джон? – спросил я.

– Чувствую хорошо, – улыбнулся Джон. – Хороший напиток, о’кей. Может, я от него немножко пьяный. Но помогает от шума в голове.

Подошел официант, который взволнованно сказал:

– Я сообщил о нем.

– Ну что ж, – произнес я, – значит, вы свою проблему решили.

– Да, – с достоинством согласился он. – Я сообщил, и они уже едут за ним.

– Пойдемте отсюда, – предложил я Джону. – Тут сейчас начнется заваруха.

– Тогда лучше идти, – поднялся Джон. – Как ни стараться избежать, неприятности всегда тут. Сколько мы должны?

– Вы не останетесь? – уточнил официант.

– Нет.

– Но это же вы дали мне номер телефона.

– Ну и что? Поживешь здесь – каких только телефонов не узнаешь.

– Но это было моим долгом.

– Да. Конечно. Долг – великая вещь.

– А теперь?..

– Послушайте, сейчас вы ведь чувствуете, что поступили правильно, да? Может, вы и потом будете чувствовать то же самое. Может, вы привыкнете, и вам это будет нравиться.

– Вы забыли свой сверток, – напомнил официант.

Он подал мне мясо, завернутое в два конверта, в которых присылали по почте журнал «Шпора», их экземпляры громоздились на кипах других журналов в одном из служебных помещений посольства.

– Я вас понимаю, – сказал я официанту, – поверьте.

– Он был старым клиентом, хорошим клиентом. А кроме того, я никогда еще ни на кого не доносил. Я сделал это не ради удовольствия.

– И я бы на вашем месте не старался казаться ни циничным, ни грубым. Скажите ему, что это я донес. Меня он все равно ненавидит из-за расхождения в политических взглядах. А узнать, что это сделали вы, ему было бы неприятно.

– Нет. Каждый должен отвечать за себя. Но вы понимаете?

– Да, – солгал я. – Понимаю и одобряю.

На войне часто приходится лгать, и, когда приходится, делать это нужно быстро и как можно более правдоподобно.

Мы пожали друг другу руки, и я пошел вслед за Джоном. Уже в дверях, перед тем как выйти, я оглянулся на столик, где сидел Дельгадо. Перед ним стоял очередной стакан джина с тоником, и все сидевшие вместе с ним смеялись его рассказу. Его загорелое лицо было веселым, взгляд острым – как у стрелка, и мне стало интересно: за кого он себя выдавал?

Глупо было с его стороны явиться к Чикоте. Но так похоже на него: чтобы было чем похвастать, вернувшись к своим. Когда мы вышли и повернули на улицу, большая машина службы безопасности подкатила к бару Чикоте, и из нее высыпало восемь человек. Шестеро с автоматами заняли позиции у входа. Двое в штатском вошли внутрь. Один из прибывших потребовал у нас документы, но, когда я сказал: «Иностранцы», велел проходить, все, мол, в порядке.

Идя в темноте по Гран-Виа, мы все время ощущали под ногами на тротуаре битое стекло и осколки камней от недавнего обстрела. В воздухе стоял дым, пахло взрывчаткой и пылью от разрушенных стен.

– Где вы собираетесь есть? – спросил Джон.

– Тут у меня мясо для всех, можно приготовить его прямо в номере.

– Я приготовить, – предложил Джон. – Я хорошо готовить. Помню, один раз я готовить на корабле…

– Боюсь, оно будет слишком жесткое, – сказал я. – Корову только что забили.

– Нет! – не согласился Джон. – На войне не бывает жесткое мясо.

По темной улице люди спешили по домам из кинотеатров, где пережидали обстрел.

– А зачем тот фашист приходить в бар, где его знают?

– Не иначе рехнулся.

– На войне всегда так, – задумался Джон. – Слишком много сумасшедших.

– Думаю, тут вы попали в яблочко, Джон.

Придя в отель, мы прошли через дверь мимо поставленных друг на друга мешков с песком, защищавших стойку портье, и попросили ключи, но портье сказал, что у меня в номере два каких-то товарища принимают ванну, он дал им ключи.

– Идите наверх, Джон, – попросил я. – Мне нужно позвонить.

Я прошел к телефонной будке и позвонил по номеру, который дал официанту.

– Привет! Пепе?

Голос в трубке прозвучал сдержанно:

–¿Qué tal Enrique?[102]

– Слушай, Пепе, вы взяли у Чикоте некоего Луиса Дельгадо?

– Si, hombre, si. Sin novedad[103]. Без труда.

– Он про официанта что-нибудь знает?

– No, hombre, no.

– Тогда и не говорите ему ничего. Скажите, что это я на него донес, ладно? Ни слова об официанте.

– Почему? Какая разница? Он шпион. Его расстреляют. Тут никаких сомнений.

– Знаю, – произнес я. – Но разница есть.

– Ну, как хочешь, hombre. Как хочешь. Когда увидимся?

– Завтра за обедом. У нас мясо есть.

– Но сначала виски. Хорошо, hombre, хорошо.

– Salud[104], Пепе, и спасибо.

– Salud, Энрике. Не за что. Salud.

Странный у него голос, какой-то неживой, я так и не смог к нему привыкнуть, но теперь, поднимаясь к себе в номер, я чувствовал себя намного лучше.

Все мы, бывшие завсегдатаи бара Чикоте, испытывали к нему некое особое чувство. И я знал, что именно поэтому Луис Дельгадо снова пришел туда, хотя это было несусветной глупостью. Вполне ведь можно было сделать свои дела в каком-нибудь другом месте. Но, очутившись в Мадриде, он просто не мог туда не зайти. Он был хорошим клиентом, как сказал официант, а я с ним когда-то даже дружил. Безусловно, если выпадает в жизни возможность сделать хотя бы самое малое доброе дело, не надо ее упускать. Поэтому я был рад, что позвонил своему другу Пепе в Управление безопасности: Луис Дельгадо был старым клиентом бара Чикоте, и я не хотел, чтобы он перед смертью испытал разочарование или злость по отношению к местным официантам.

Мотылек и танк

Тем вечером я шел домой, в отель «Флорида», из цензорского ведомства; лил дождь. Где-то на полдороге он так мне осточертел, что я зашел в бар Чикоте наскоро пропустить стаканчик. Шла вторая зима осады и обстрелов Мадрида; в городе ощущалась нехватка всего, включая курево и человеческие нервы, люди постоянно испытывали легкое чувство голода и неожиданно, беспричинно раздражались на то, с чем ничего не могли поделать, например на погоду. Мне бы следовало идти домой, до отеля оставалось всего пять кварталов, но, поравнявшись со входом в бар Чикоте, я подумал, что недурно бы по-быстрому пропустить стаканчик, прежде чем преодолевать оставшийся отрезок Гран-Виа по грязи и обломкам развороченных бомбежкой домов.

В баре было людно: к стойке не пробиться, все столики заняты. Помещение было заполнено дымом, звуками пения, мужчинами в военной форме и запахом мокрой кожи; напитки приходилось передавать через головы посетителей, тройной шеренгой осаждавших стойку.

Знакомый официант раздобыл для меня свободный стул, и я подсел к тощему, бледнолицему, с выпиравшим адамовым яблоком немцу, которого знал по цензорскому ведомству, и какой-то неизвестной мне паре. Столик находился почти в середине зала, чуть правее от входа.

Из-за громкого пения не слышно было собственного голоса; я заказал джин с ангостурой[105] – в качестве противопростудного средства от дождя. Зал и впрямь был набит битком, и все страшно веселились – может быть, даже немного чересчур – благодаря какому-то сомнительному каталанскому пойлу, которое они употребляли. Неведомые мне люди, пробираясь мимо, хлопали меня по спине, и, когда девушка, сидевшая за нашим столом, что-то мне сказала, я не расслышал и на всякий случай ответил: «Конечно».

Перестав озираться по сторонам и сосредоточившись на нашем столе, я осознал, что она на редкость безобразна, по-настоящему безобразна. Но когда подошел официант, оказалось, что, обращаясь ко мне, она спрашивала, не выпью ли я с ними. Ее спутник не производил впечатления человека решительного, но, судя по всему, ее решительности хватало на двоих. Лицо у нее было волевое, некоторые черты можно было назвать классическими, а сложение – как у укротительницы львов; спутник же ее выглядел так, словно ему все еще пристало носить школьную форму с галстуком. Однако на нем были не они, а кожаная куртка, как почти на всех нас. Только его куртка не была мокрой – видимо, они пришли сюда еще до дождя. На ней тоже была кожаная куртка, и к ее типу лица она вполне подходила.

К тому времени я даже жалел, что зашел в бар Чикоте, а не отправился прямо домой, где уже переоделся бы в сухое и попивал бы себе что-нибудь, уютно лежа на кровати и задрав ноги на спинку; к тому же мне надоело смотреть на эту пару. Жизнь коротка, уродливые женщины вечны[106], и, сидя за тем столом, я подумал: даже притом что писателю положено испытывать неутолимое любопытство к разным типам человеческой натуры, мне совершенно не интересно знать, ни женаты ли эти двое, ни что они нашли друг в друге, ни каковы их политические взгляды, ни кто из них кого содержит – вообще ничего. Я решил, что скорее всего они работают на радио. В Мадриде, если встречаешь человека странного вида, непременно оказывается, что он работает на радио. Поэтому – просто чтобы что-то сказать – я повысил голос и, перекрикивая шум, спросил:

– Вы с радио?

– Да, – ответила девушка.

Значит, я не ошибся. Они работали на радио.

– Как поживаете, товарищ? – обратился я к немцу.

– Прекрасно. А вы?

– Мокро, – заметил я, и он рассмеялся, склонив голову набок.

– У вас не найдется закурить? – поинтересовался он.

Я протянул ему свою предпоследнюю пачку сигарет, и он взял две. Решительная девица тоже взяла две, а молодой человек, лицу которого был бы под стать школьный галстук, одну.

– Берите еще! – прокричал я.

– Нет, спасибо, – отказался тот, и немец взял еще одну сигарету за него.

– Вы не против? – улыбнулся он.

– Конечно, нет, – произнес я.

На самом деле я был против, и он это знал. Но ему так хотелось курить, что он этим пренебрег.

Пение внезапно оборвалось, или в нем наступила пауза, как бывает иногда во время урагана, и неожиданно все мы стали слышать себя и других.

– Вы здесь давно? – спросила меня решительная девица. Она произносила гласные так, словно они бултыхались в гороховом супе.

– Да, но непостоянно: приезжаю – уезжаю, – ответил я.

– Нам с вами нужно сделать серьезную беседу, – решил немец. – Я хочу взять у вас интервью. Когда бы мы могли это устроить?

– Я позвоню, – сказал я.

Этот немец был очень странным немцем, никто из настоящих немцев его не любил. Он вбил себе в голову, будто умеет играть на фортепьяно, но, если держать его подальше от инструмента, был вроде бы ничего, не считая его пристрастия к спиртному и сплетням, и уж от этих пристрастий никто не мог удержать его подальше.

Сплетни были его коньком, у него всегда имелось что рассказать нового и преимущественно компрометирующего о любом человеке, какого бы вы ни упомянули, будь тот из Мадрида, Валенсии, Барселоны или другого политического центра страны.

Но тут как раз возобновилось пение, а сплетничать во весь голос не очень-то удобно, перспектива скучного времяпрепровождения в баре Чикоте меня не прельщала, поэтому я решил уйти, как только выставлю ответное угощение.

Тогда-то и началось. Какой-то гражданский в коричневом костюме и белой рубашке с черным галстуком, с зачесанными назад над довольно высоким лбом волосами, который, шатаясь между столами, строил из себя шута, брызнул в лицо официанту из пистолета-распылителя для «Флита»[107]. Все захохотали, кроме официанта, который в этот момент нес поднос, уставленный напитками. Официант возмутился и вскрикнул:

– No hay derecho! – что означало: «Вы не имеете права», именно так испанцы обычно выражают свой решительный протест.

Человек с флитовым пистолетом, окрыленный успехом, похоже, не придавал никакого значения тому, что давно шел второй год войны, что город находился в осаде и нервы у всех были на пределе, что в зале он был одним из всего четырех мужчин в штатском, и брызнул в лицо другому официанту.

Я осмотрелся в поисках места, куда можно было бы нырнуть. Второй официант тоже возмутился, но человек с распылителем, проявив легкомыслие, еще два раза брызнул ему в лицо. Кому-то из присутствующих, в том числе решительной девице, это все еще казалось забавным. Но официант остановился и покачал головой. Губы у него дрожали. Он был пожилым человеком и только на моей памяти работал в баре Чикоте лет десять.

– No hay derecho, – сказал он с достоинством.

Какие-то люди тем не менее засмеялись, а человек с флитовым пистолетом, не замечая, как стихло пение, брызнул в затылок еще одному официанту. Тот обернулся, не выпуская из рук подноса, и произнес:

– No hay derecho.

На сей раз это был не протест. Это было обвинение, и я заметил, как трое военных поднялись из-за стола и направились к человеку с распылителем, а уже в следующий момент все четверо стремительно проследовали через вращающуюся дверь, и снаружи послышался знакомый звук – кто-то из военных врезал шутнику по челюсти. В зале кто-то поднял его игрушку и вышвырнул за дверь.

Трое суровых военных вернулись с серьезным видом и чувством восстановленной справедливости. Дверь крутанулась еще раз, и на пороге снова возник тот самый человек. Волосы падали ему на глаза, лицо разбито в кровь, галстук сбился набок, рубашка разорвана на груди. В руке у него снова оказался флитовый пистолет, он был бледен, глаза дико горели; сделав несколько шагов вглубь, он вызывающе, не целясь, произвел один-единственный выстрел-пшик в сторону всех присутствующих.

Я увидел, как один из тех трех военных двинулся ему навстречу, и увидел выражение его лица. К нему присоединилось еще несколько человек, они теснили мужчину назад между двух столов слева от входа, мужчина бешено отбивался, и когда раздался выстрел, я схватил решительную девицу за руку и потащил к кухонной двери.

Дверь оказалась заперта и не поддалась, когда я навалился на нее плечом.

– Лезьте за угол стойки и ложитесь на пол, – сказал я.

Она спряталась и встала на колени.

– Плашмя, – настоял я и толкнул ее.

Она разозлилась.

Все мужчины, кроме немца, который залег под столом, и молодого человека, похожего на школьника, который стоял в углу, вжавшись в стену, уже выхватили оружие. Три блондинки с отросшими у корней темными волосами взобрались на скамейку у стены и, стоя на цыпочках, беспрерывно визжали.

– Я не боюсь, – храбрилась решительная. – Это же смешно.

– Хотите схлопотать шальную пулю в пьяной перестрелке? – поинтересовался я. – Если у этого шута здесь есть друзья, все может очень плохо обернуться.

Но друзей у него, очевидно, не оказалось, потому что мужчины начали прятать свои револьверы, кто-то снял со скамейки визжащих блондинок, и все, кто бросился к месту драки, когда раздался выстрел, потянулись обратно, оставив мужчину с флитовым распылителем неподвижно лежать навзничь на полу.

– Никому не покидать помещения до приезда полиции! – крикнул кто-то от дверей.

Это были два вооруженных полицейских из уличного патруля, которые уже охраняли вход, и сразу после этого объявления я увидел, как шестеро посетителей выстроились в затылок друг другу, словно футбольная команда перед выходом на поле, отделились от толпы и свободно проследовали на выход через дверь. Трое из них были теми, которые в первый раз вышвырнули короля-«Флита» из бара. Один из них и убил его. Они проходили мимо полицейских с карабинами, словно рабочие, выносящие оборудование и не имеющие никакого отношения к случившемуся. Когда все шестеро покинули бар, один из полицейских перегородил дверной проем карабином и крикнул:

– Всем оставаться на местах! Всем до единого!

– А этих почему выпустили? Если им можно, почему нам нельзя?

– Это авиамеханики, им нужно вернуться на аэродром, – сказал кто-то.

– Но если кто-то уже ушел, глупо держать остальных.

– Всем ждать представителей службы безопасности. Все должно быть по закону и в соответствии с установленным порядком.

– Но разве вы не понимаете: если ушел хоть один человек, глупо задерживать остальных.

– Никто отсюда не выйдет. Всем ждать.

– Комедия, – сказал я решительной девице.

– Это не комедия. Это ужас.

Теперь мы снова стояли, и она с возмущением смотрела туда, где лежал убитый, широко раскинув руки и согнув одну ногу в колене.

– Я пойду помогу раненому бедняге. Почему никто ему не помогает и вообще ничего не делает?

– Я бы оставил его в покое, – посоветовал я. – Держитесь-ка лучше подальше от происходящего.

– Но это же просто бесчеловечно. Я прошла сестринскую подготовку и должна оказать ему первую помощь.

– Я бы не советовал, – настаивал я. – Не приближайтесь к нему.

– Почему? – Она была страшно взволнована, близка к истерике.

– Потому что он мертв, – произнес я.

Прибывшая вскоре полиция продержала всех часа три. Начали они с того, что обнюхали все пистолеты – хотели таким образом установить, из какого недавно стреляли. После примерно сорокового им это, похоже, надоело, тем более что запах мокрой кожи все равно перебивал все остальные запахи. Потом они уселись за стол прямо за покойным, который лежал на полу с восковыми серыми руками и восковым серым лицом, напоминая серую восковую статую себя самого, и принялись проверять документы.

Было видно, что под его разорванной на груди рубашкой нет нижнего белья, а подошвы на туфлях стоптаны чуть не до дыр. Лежа на полу, он выглядел маленьким и жалким. Чтобы подойти к столу, за которым двое в штатском проверяли документы, приходилось переступать через него. Муж решительной девицы, разнервничавшись, несколько раз свои находил и снова терял. У него был пропуск, но он положил его куда-то не в тот карман и долго, покрывшись испариной, искал, пока не нашел. После этого он снова сунул его куда-то не туда, и опять пришлось долго искать его. От этих поисков с него градом катился пот, волосы взмокли и завились колечками, а лицо покраснело. Сейчас ему бы очень пошел не только школьный галстук, но и кепочка, какие носят мальчики в младших классах. Обычно потрясения делают человека взрослее. Его этот выстрел сделал лет на десять младше.

Пока мы ждали своей очереди, я сказал решительной девице, что, с моей точки зрения, это отличный сюжет для рассказа и когда-нибудь я его напишу. Например, очень впечатляющим был эпизод с теми шестерыми, которые выстроились цепочкой и беспрепятственно проследовали через дверь. Она была шокирована и настояла на том, что я не должен описывать случившееся, потому что это компрометирует дело Испанской Республики. Я заметил, что езжу в Испанию с очень давних пор и знаю, что неслыханное количество перестрелок случалось и в старые времена, при короле, вокруг Валенсии, что за сотни лет до Республики в Андалусии люди резали друг друга огромными ножами, которые называются navajas, и что, если мне довелось стать свидетелем нелепого убийства в баре Чикоте во время войны, я имею право описать его так же, как если бы это случилось в Нью-Йорке, Чикаго, Ки-Уэсте или Марселе. Это не имеет к политике никакого отношения. Она произнесла, что я все равно не должен об этом писать. Вероятно, и многие другие скажут то же самое. А вот немец, похоже, считал, что это очень забавная история, и я отдал ему последнюю пачку своего «Кэмела». Как бы то ни было, часа три спустя полиция наконец решила, что мы можем разойтись.

В отеле «Флорида» обо мне уже тревожились, потому что в те дни, при постоянных обстрелах города, если человек шел домой пешком и не приходил до того момента, когда в половине восьмого закрывались все бары, о нем начинали тревожиться. Я был рад, что добрался наконец до дома, и, пока мы готовили ужин на электрической плитке, рассказал свою историю, она имела успех.

За ночь дождь прекратился, и наступил ясный, солнечный холодный день, какие бывают здесь в начале зимы; без четверти час я толкнул вращающуюся дверь бара Чикоте с намерением выпить джина с тоником перед ланчем. В это время посетителей было очень мало, и к моему столику подошли сразу два официанта и управляющий. Они улыбались.

– Ну что, поймали убийцу? – спросил я.

– Какие могут быть шутки в столь ранний час, – ответил управляющий. – Вы сами видели, как он стрелял?

– Да, – кивнул я.

– Я тоже, – сказал он. – Когда это случилось, я стоял рядом. – Он указал на угловой столик. – Он приставил пистолет прямо к груди того человека и выстрелил.

– И как долго вас здесь еще держали?

– О, до начала третьего ночи. А за fiambre, – он назвал труп испанским жаргонным словом, которым в меню обозначают холодное мясо, – приехали только в одиннадцать утра. Да ведь вы наверняка еще всего не знаете.

– Конечно, не знает, – подхватил официант.

– Это очень необычное дело, – заметил другой официант. – Muy raro.

– И печальное к тому же, – покачал головой управляющий.

– Так расскажите.

– Очень необычное дело, – повторил управляющий.

– Ну, рассказывайте же, давайте, рассказывайте.

Управляющий доверительно склонился над столом.

– В этой флитовой пушке, знаете ли, – произнес он, – у него был одеколон. Вот бедолага.

– Это вовсе не было такой уж оскорбительной шуткой, понимаете? – поддержал официант.

– Он просто веселился. Нечего было обижаться на него, – подтвердил управляющий.

– Ясно, – сказал я. – Он просто хотел поразвлечь народ.

– Да, – грустно улыбнулся управляющий. – На самом деле произошло досадное недоразумение.

– А что с флитовой пушкой?

– Ее забрала полиция, чтобы вернуть его родным.

– Представляю себе, как они обрадовались, – проговорил я.

– Да, – согласился управляющий, – конечно. Флитовый распылитель – очень нужная в хозяйстве вещь.

– А кем он был?

– Мебельщиком.

– Женат?

– Да, его жена приходила сюда сегодня утром с полицией.

– И что она сказала?

– Она рухнула на пол рядом с ним со словами: «Педро, что они с тобой сделали, Педро? Кто сделал это с тобой? О, Педро».

– А потом полицейские оттащили ее от него, потому что она была не в себе, – закончил официант. – Он вступил в борьбу с самого начала движения. Говорят, сражался в Сьерре, но долго участвовать не смог: у него оказалась слабая грудная клетка.

– И вчера он просто вышел в город, чтобы взбодриться, – предположил я.

– Нет, – произнес управляющий. – Понимаете, это очень странно. Все это muy raro. Это я узнал от полицейских, а они, если захотят, могут быть очень дотошными. Они допросили товарищей из мебельной мастерской, где он работал. Ее адрес установили по профсоюзному билету, который нашли у него в кармане. Оказалось, что вчера он купил этот флитовый распылитель и одеколон, чтобы устроить шутку на чьей-то свадьбе. Он им сам об этом рассказал. Купил он все это в магазине напротив мастерской. Адрес значился на флаконе с одеколоном. Сам флакон нашли в туалете. Видимо, там он заряжал свою «пушку» одеколоном. А по дороге он, наверное, зашел сюда, чтобы переждать дождь.

– Я видел, как он пришел, – вставил официант.

– Ну, а тут веселятся, поют, вот и он развеселился.

– Да, он был весел, это точно, – сказал я. – Прямо-таки порхал от стола к столу.

Управляющий продолжил с беспощадной испанской логикой:

– Вот к чему приводит пьяное веселье в сочетании со слабой грудью.

– Не нравится мне эта история, – пробормотал я.

– Понимаете, – продолжал управляющий, – это так странно. Его веселость столкнулась с суровостью войны, как мотылек…

– Да уж, мотылек, – покачал головой я. – Типичный мотылек.

– Я не шучу, – посерьезнел управляющий. – Понимаете? Как мотылек с танком.

Сравнение очень понравилось ему самому. Давала себя знать столь свойственная испанцам тяга к метафизике.

– Выпейте за счет заведения, – предложил он. – Вы должны написать об этом рассказ.

Я вспомнил человека с распылителем: серые восковые руки широко раскинуты, серое восковое лицо, согнутая в колене нога… Он действительно чем-то напоминал мотылька, хотя не то чтобы очень. Но и на человека он был не сильно похож. Скорее он походил на мертвого воробья.

– Спасибо. Я бы выпил джина с хинным швепсом, – сказал я.

– Вы должны написать об этом рассказ, – повторил управляющий. – Вот, прошу: за удачу!

– За удачу, – поднял стакан я. – А знаете, та девушка-англичанка вчера сказала мне, что я не должен об этом писать. Что это навредит общему делу.

– Чушь какая, – возмутился управляющий. – Это же очень интересно и важно: ложно понятая веселость вступает в конфликт с непробиваемой серьезностью, к которой здесь всегда склонны. По мне, так это самое необычное и самое интересное из того, что я видел за последнее время. Вы должны об этом написать.

– Ладно, – согласился я. – Напишу. Дети у него были?

– Нет, – ответил он. – Я спрашивал у полицейских. Но вы должны обязательно написать этот рассказ и назвать его «Мотылек и танк». Это очень изящное название. Очень литературное.

– Хорошо, – кивнул я. – Конечно. Так и назовем – «Мотылек и танк».

Я сел прямо там, в выметенном, вымытом и только что проветренном зале, ясным приветливым утром, с моим старым другом управляющим, который был весьма рад приобщиться к литературному труду, сделал глоток джина с тоником и, глядя в заваленное мешками с песком окно, представил себе его жену, стоящую на коленях и взывающую: «Педро! Педро, кто сделал это с тобой, Педро?» И подумал, что полиция, даже если бы знала имя человека, спустившего курок, никогда бы ей его не назвала.

Ночь перед боем

В то время мы работали в развороченном снарядами доме, который выходил на мадридский парк Каса-дель-Кампо. Внизу, под нами, шел бой. Можно было видеть, как он катится вперед и взбирается на холмы, можно было ощутить его запах, почувствовать вкус его пыли на губах, а его звуки сливались в общий грохот словно бы сорвавшегося и несущегося с горы гигантского листа железа: то усиливающаяся, то стихающая пулеметная стрельба, сквозь которую прорывались орудийные залпы, шипучий гул снарядов, выпущенных из стволов расположенной позади нас артиллерийской батареи, потом – глухое уханье их разрывов и следом – накатывающие облака желтой пыли. Но все это происходило слишком далеко, чтобы мы могли это хорошо заснять. Мы пытались работать ближе, но снайперы засекали камеру и вели по ней прицельный огонь, так что снимать было невозможно.

Большая камера представляла собой наше самое ценное имущество, и если бы она оказалась повреждена, нашей работе пришел бы конец. Мы снимали фильм практически без денег, все, что было, ушло на пленку и камеры. Поэтому мы не могли себе позволить тратить пленку впустую и берегли камеры как зеницу ока.

Накануне снайперы выбили нас с места, откуда было удобно снимать, и мне пришлось отходить ползком, отталкиваясь локтями, прижимая маленькую камеру к животу и стараясь держать голову ниже плеч, а пули цокали о стену над моей спиной, и дважды меня осыпало осколками кирпича.

Наши самые мощные атаки, бог знает почему, начинались в полдень, когда солнце светило фашистам в спину, а нам прямо в объективы, которые начинали бликовать, как зеркала гелиографа, и вызывали на себя огонь марокканцев. Те всё знали о гелиографах и офицерских биноклях еще со времен Рифской войны, и если бы вы захотели, чтобы снайпер снял вас с первого выстрела, вам только и нужно было бы что поднести к глазам офицерский бинокль без козырьков на линзах. Стрелять они тоже умели, так что из-за них у меня весь день сохло во рту.

В полдень мы переместились в дом. Работать там было очень удобно, на балконе мы устроили из сломанных решетчатых ставней что-то вроде жалюзи для камеры; но, как я уже сказал, снимать оттуда было слишком далеко.

Это не было слишком далеко, чтобы снять поросший соснами склон холма, озеро и силуэты фермерских построек, которые то и дело исчезали в клубах каменной пыли, поднимавшейся после попадания в них мощных снарядов, или фонтаны дыма и земли, взметавшиеся на гребне холма, когда гудящие бомбардировщики сбрасывали над ним свой груз. Но танки с расстояния восьмисот-тысячи ярдов выглядели как бурые жучки, шнырявшие среди деревьев и плевавшиеся крохотными вспышками, а люди за ними казались игрушечными солдатиками, которые лежали плашмя на земле, потом поднимались, бежали, пригнувшись, потом останавливались и падали снова, некоторые так и оставались лежать, усеивая собой склон, а танки шли дальше. Тем не менее мы надеялись получить общую панораму боя. У нас уже было много крупных планов, мы рассчитывали, если повезет, снять и другие, так что вкупе с составляющими панораму боя фонтанами земли, разрывами шрапнели, плывущими клубами дыма и пыли, подсвеченными желтыми вспышками, и распускающимися белыми бутонами от взрывов ручных гранат должно было получиться то, что нам нужно.

Поэтому, когда света стало недостаточно, мы спустили вниз по лестнице большую камеру, сняли с треноги, разделили поклажу на троих и по одному, с интервалами рванули через разрушенный угол дома на Пасео Росалес под укрытие каменной стены конюшен старых казарм Монтана. Это оказалось отличным местом для работы, и мы приободрились. Однако, уверяя друг друга, что отсюда расстояние для съемки будет достаточно близким, мы сильно лукавили.

– Давайте зайдем к Чикоте, – предложил я, когда мы уже поднимались в горку к отелю «Флорида».

Но им нужно было чинить камеру, менять пленку и консервировать уже отснятую, поэтому я пошел один. В Испании тогда редко удавалось побыть одному, так что для разнообразия это было даже неплохо.

Направляясь по Гран-Виа к бару Чикоте в апрельских сумерках, я пребывал в хорошем настроении, был бодр и взволнован. Мы на совесть потрудились, и мне хорошо думалось. Впрочем, пока я шел по улице, мое приподнятое настроение улетучилось. Теперь, когда я остался один и больше не было возбуждения от опасности, мне стало очевидно, что находились мы слишком далеко и что – дураку ясно – наступление потерпело фиаско. Я знал это весь день, но так часто обманываешь себя, поддавшись надеждам и оптимизму. Теперь же, вспоминая минувший день, я понимал, что это была лишь еще одна кровавая баня вроде Соммы. Народная армия наконец перешла в наступление. Но это было наступление такого рода, которое могло окончиться лишь одним: самоуничтожением. И, сопоставив в уме то, что я видел в течение дня и что слышал раньше, я почувствовал себя отвратительно.

В чаду и непрерывном гомоне бара Чикоте я сознавал, что наступление провалилось, еще острее я осознал это, выпив первый стакан у людной стойки. Когда все вокруг хорошо и только у тебя дурное настроение, выпивка может взбодрить. Но когда вокруг дела по-настоящему плохи, а ты вроде в порядке, выпивка лишь делает это более очевидным. В баре Чикоте было так тесно, что приходилось локтем расчищать себе пространство, чтобы поднести стакан ко рту. Не успел я сделать хороший глоток, как кто-то толкнул меня так, что я расплескал часть своего виски с содовой. Я сердито оглянулся, и человек, толкнувший меня, рассмеялся.

– Привет, Рыбья Морда, – сказал он.

– Привет, Козел.

– Пойдем за столик, – предложил он. – Ну и видок у тебя был, когда я тебя толкнул.

– Откуда это ты такой явился? – поинтересовался я.

Его кожаная куртка была грязной и засаленной, глаза провалились, и он явно давно не брился. На боку у него висел огромный автоматический кольт, который на моей памяти принадлежал трем другим людям и к которому мы вечно пытались достать патроны. Мужчина был очень высок, лицо его закоптилось от дыма и было измазано машинным маслом. На голове – кожаный шлем с толстым кожаным валиком вдоль макушки и по краям.

– Откуда ты теперь?

– Из Каса-дель-Кампо, – произнес он насмешливо, нараспев, как, бывало, посыльный в вестибюле одного новоорлеанского отеля выкрикивал фамилии постояльцев, потом это стало у нас шуткой для своих.

– Вон места за столиком освобождаются, – показал я, увидев, что двое солдат со своими девушками собираются уходить. – Пойдем сядем.

Мы расположились за столиком в центре зала, и, когда он поднял свой стакан, я обратил внимание на его руки: в них глубоко въелась смазка, а развилки между большими и указательными пальцами были черны, как графит, от пулеметных выхлопов. Та, в которой он держал стакан, дрожала.

– Ты посмотри на них. – Он вытянул другую руку. Она тоже дрожала. – Что одна, что другая, – протянул он так же шутливо. Потом, уже серьезно, спросил: – Ты там был?

– Мы это снимаем.

– Удается?

– Не очень.

– Нас видели?

– Где?

– Мы ферму штурмовали. Сегодня в три двадцать пять.

– А-а, да.

– Понравилось?

– Не-а.

– Мне тоже, – сказал он. – Слушай, все это – какой-то бред собачий. Кому пришло в голову устраивать лобовую атаку на такие позиции, как эти? Какой дурак это придумал?

– Некий сукин сын по имени Ларго Кабальеро, – ответил коротышка в очках с толстыми линзами, который уже сидел за столиком, когда мы подошли. – Как только ему позволили первый раз взглянуть в полевой бинокль, он возомнил себя генералом. Это – его шедевр.

Мы оба посмотрели на говорившего. Мой приятель Эл Вагнер, танкист, покосился на меня и поднял то, что осталось от его обгоревших бровей. Коротышка улыбнулся нам.

– Если кто-то из присутствующих говорит по-английски, вы, товарищ, уже подлежите расстрелу.

– Нет, – покачал головой коротышка. – Это Ларго Кабальеро подлежит расстрелу. Это его следует расстрелять.

– Послушайте, товарищ, – обратился Эл. – Просто говорите чуточку потише, хорошо? Кто-нибудь может услышать и подумает, что мы с вами заодно.

– Я знаю, что говорю, – настаивал коротышка в толстых очках.

Я внимательно посмотрел на него. Он производил впечатление человека, действительно знающего, что говорит.

– Все равно. Не всегда полезно говорить вслух все то, что знаешь, – заметил я. – Выпьете с нами?

– Конечно, – согласился он. – С вами говорить можно. Я вас знаю. Вы – свой.

– Но не настолько, – сказал я. – К тому же это общественный бар.

– Общественный бар – единственное приватное место, которое здесь есть. Тут никто не слышит, что ты говоришь. Вы из какой части, товарищ?

– У меня тут, в восьми минутах ходьбы, танки, – ответил ему Эл. – Мы отстрелялись на сегодня, и начало вечера оказалось свободным.

– Почему бы тебе не помыться? – спросил я.

– Как раз собираюсь, – кивнул Эл. – У тебя в номере. Когда мы отсюда уйдем. У тебя есть техническое мыло?

– Нет.

– Ничего, – пожал плечами он. – Я всегда ношу с собой в кармане кусочек про запас.

Коротышка в толстых очках пристально смотрел на Эла.

– Вы член партии, товарищ? – уточнил он.

– Конечно, – подтвердил Эл.

– А вот товарищ Генри, как я знаю, – нет, – заметил коротышка.

– Тогда я бы ему не доверял, – засмеялся Эл. – Я вот не доверяю.

– Сволочь! – возмутился я. – Ну что, идем?

– Нет, – покачал головой Эл. – Мне совершенно необходимо еще выпить.

– Я все знаю про товарища Генри, – вновь заговорил коротышка. – А теперь позвольте мне еще кое-что сказать вам о Ларго Кабальеро.

– Нам обязательно это слушать? – спросил Эл. – Не забывайте: я служу в народной армии. Вы не думаете, что это может меня деморализовать?

– Знаете, у него так раздулось самомнение, что он вообще стал словно помешанный. Он сам себе и премьер-министр, и военный министр, и никто не смеет к нему больше и приблизиться. А на самом деле он – просто добросовестный профсоюзный руководитель, что-то между вашим покойным Сэмом Гомперсом и Джоном Эл Льюисом, это Аракистайн его сотворил.

– Вы не волнуйтесь так, – попросил Эл. – А то я не схватываю.

– О, его придумал Аракистайн! Тот Аракистайн, который сейчас является нашим послом в Париже. Это, знаете ли, его произведение. Он назвал его испанским Лениным, после чего бедняге пришлось соответствовать, а еще кто-то дал ему посмотреть в полевой бинокль, и он возомнил себя Клаузевицем.

– Это вы уже говорили, – сухо заметил Эл. – Какие у вас для этого основания?

– Ну как же, три дня назад он высказался на заседании кабинета по вопросам военного искусства. Речь шла об этой заварухе, в которой мы сейчас все участвуем, и Хесус Эрнандес, просто чтобы подначить, спросил его, какая разница между тактикой и стратегией. Знаете, что ответил старикашка?

– Нет, – произнес Эл.

Я заметил, что наш новый товарищ начинает его немного нервировать.

– Он сказал: «Тактика – это лобовая атака, а стратегия – это когда обходишь противника с флангов». Ну, как вам?

– Кончали бы вы с этим, товарищ, – настаивал Эл. – Это начинает попахивать разложением.

– Но мы избавимся от Ларго Кабальеро, – продолжил тем не менее коротышка. – После этого наступления мы от него избавимся. Его последняя глупость переполнит чашу терпения.

– Ну, хорошо, товарищ, – постарался закончить разговор Эл. – Мне утром снова в атаку.

– Ах, так вы снова собираетесь атаковать?

– Послушайте, товарищ. Мне вы можете нести какую угодно чушь, потому что это забавно и я достаточно взрослый человек, чтобы самому разобраться, что к чему. Но не задавайте мне вопросов. Потому что это доведет вас до беды.

– Я же спросил в частном порядке, не чтобы выведать информацию.

– Мы недостаточно хорошо знакомы, товарищ, чтобы задавать друг другу личные вопросы, – отрезал Эл. – Почему бы вам просто не пересесть за другой столик и не дать нам с товарищем Генри поговорить? Мне нужно кое о чем спросить его.

– Salud, товарищи, – попрощался коротышка, вставая. – Мы еще увидимся.

– Да, – сказал Эл. – В другой раз.

Мы наблюдали, как он подошел к другому столу, извинился, солдаты подвинулись, освобождая ему место, и он с ходу начал говорить. Похоже, слушали его с интересом.

– Что ты думаешь об этом недомерке? – спросил Эл.

– Не знаю.

– Вот и я не знаю, – произнес Эл. – Конечно, это наступление он оценил верно. – Эл поднял стакан и взглядом указал мне на свою руку: – Видишь? Уже все в порядке. И я ведь не какой-нибудь забулдыга. Перед боем я вообще никогда не пью.

– Как сегодня было?

– Ты же сам видел. А как это выглядело со стороны?

– Ужасно.

– Вот именно. Точное определение. Это было ужасно. Похоже, он использует тактику и стратегию одновременно, потому что мы атакуем и в лоб, и с флангов. А что в других местах?

– Дюран занял новый плацдарм. Ипподром. Мы стянули силы в узкий коридор, который ведет к университетскому городку. Наверху перешли через шоссе, ведущее в Корунью. И со вчерашнего утра толчемся у Серро-де-Агильяр. Во всяком случае, были там еще сегодня утром. Дюран потерял половину бригады, как я слышал. А как у вас?

– Утром будем снова пытаться взять те фермерские дома и церковь. Главная цель – церковь на холме, которую называют скитом. Весь холм рассечен оврагами и перекрывается продольным пулеметным огнем минимум в трех направлениях. Они там глубоко и очень толково окопались. У нас не хватает сил накрыть их артиллерийским огнем так, чтобы они не могли поднять голову, и нет тяжелой артиллерии, чтобы выкурить их оттуда. А у них в тех домах полно всякого противотанкового оружия, и еще противотанковая батарея возле церкви. Это будет просто бойня.

– На какое время назначено?

– Не спрашивай. Я не имею права говорить об этом.

– Я хотел приготовиться к съемке, – сказал я. – Весь сбор за картину пойдет на приобретение санитарных машин. Возле Аргадского моста нам удалось заснять контратаку Двенадцатой бригады. И ту же Двенадцатую мы снимали на прошлой неделе во время наступления у Пингаррона. Получилось несколько отличных кадров с танками.

– Танки там были не на высоте, – заметил Эл.

– Я знаю, но на съемке получились отлично. Так как насчет завтра?

– Просто занимайте позицию пораньше и ждите, – ушел от ответа он. – Но не слишком рано.

– Как ты себя сейчас чувствуешь?

– Чертовски устал, – зевнул он. – И у меня дико болит голова. Но уже немного лучше. Давай еще по стаканчику, а потом – к тебе, принимать ванну.

– Может, поедим сначала?

– Я слишком грязен, чтобы есть. Можешь занять стол, а я приму ванну и присоединюсь к тебе в «Гран-Виа».

– Я пойду с тобой.

– Нет. Лучше держи место, а я подойду. – Он наклонился и уткнулся лбом в столешницу. – Господи, как же болит голова. Это из-за грохота в наших драндулетах. Даже когда его больше не слышишь, он все равно воздействует на уши.

– А поспать не хочешь?

– Нет. Лучше я побуду немного с тобой, посплю, когда вернусь в часть. Не хочу просыпаться дважды.

– Тебя что, мучают кошмары?

– Нет. Со мной все в порядке. Послушай, Хэнк, не хочу болтать ерунды, но я думаю, что завтра меня убьют.

Я трижды коснулся кончиками пальцев деревянной столешницы.

– Такое чувство бывает у всех. У меня бывало много раз.

– Нет. Мне это не свойственно. Но то, что нам придется делать завтра, бессмысленно. Я даже не знаю, удастся ли мне поднять своих в бой. Как заставить их идти вперед, если они не захотят? Можно их потом расстрелять. Но в тот момент, если не захотят, они не сдвинутся ни на шаг. Даже если начнешь расстреливать на месте, не сдвинутся.

– Может, оно и к лучшему?

– Нет. Завтра с нами будут отличные пехотные части. Они пойдут вперед в любом случае. Не то что те желторотые ублюдки, которые были в первый день.

– Может, все обойдется?

– Нет, – повторил он. – Не обойдется. Но я сделаю все, что смогу. Во всяком случае, заставлю их двинуться вперед и доведу до того места, где они смогут свалить по одному. Может, им это удастся. У меня есть трое, на которых я могу положиться. Если, конечно, одного из них не подобьют в самом начале.

– И кто они, эти твои надежные?

– Один здоровенный грек из Чикаго, этот полезет напролом куда угодно. И в обороне не отступит. Француз из Марселя; у него левое плечо в гипсе и две раны еще кровоточат, но он попросил выписать его из госпиталя в «Палас-отеле», чтобы участвовать в этом наступлении, ему придется как-то пристегиваться в кабине, и я даже не знаю, как он сможет это сделать. Я имею в виду – чисто технически. Смотришь на него – и сердце разрывается. Дома он был таксистом. – Эл помолчал. – Я чересчур много болтаю. Ты меня останавливай, если я слишком разговорюсь.

– А третий кто? – спросил я.

– Третий? Разве я сказал, что у меня есть третий?

– Да, сказал.

– Ах да! Третий – это я.

– А остальные?

– Они умеют управлять танком, но пока еще не умеют воевать. Не могут правильно оценить обстановку. И все боятся умереть. Я пытался помочь им преодолеть этот страх, но он возвращается перед каждым боем. Когда видишь их, в шлемах, стоящих рядом со своими танками, – настоящие танкисты. Когда они садятся в танки – тоже бравые танкисты. Но когда они закрывают за собой люки – всё, пустое место. Никакие они не танкисты. А новых делать пока времени нет.

– Ну что, пойдешь купаться?

– Давай еще немного посидим, – попросил он. – Тут хорошо.

– Да, забавно, если учитывать, что война идет в конце улицы, так что на нее можно сходить, а потом вернуться обратно.

– А потом снова идти туда, – сказал Эл.

– Как насчет девушки? Тут во «Флориде» сейчас две американки, корреспондентки газеты. Может, познакомишься?

– С ними же придется разговаривать, а я не хочу. Слишком устал.

– А вон там, за угловым столиком, – две марокканки из Сеуты.

Он посмотрел на них. Обе смуглые, у обеих – копна волос. Одна высокая, другая маленькая, и обе, безусловно, крепенькие и энергичные.

– Нет, – не заинтересовался Эл. – На марокканцев я завтра вдоволь насмотрюсь, не хватало мне на них еще и вечером время тратить.

– Да девушек вообще-то полно, – заметил я. – Во «Флориде» есть Манолита. Хмырь из Seguridad[108], с которым она живет, уехал, в Валенсию, кажется, а она хранит ему верность со всеми подряд.

– Слушай, Хэнк, что ты меня сватаешь?

– Просто хочу, чтобы ты взбодрился.

– Я уже вышел из этого возраста, – сказал он. – Еще по одной?

– Давай.

– Я ничего не имею против того, чтобы умереть, – произнес он. – Смерть – просто куча дерьма. Только зря умирать не хочется. А в этом наступлении – все зря. С танками я теперь хорошо управляюсь. Было бы время – я и хороших танкистов мог бы воспитать. А если бы у нас были танки, которые двигались бы чуть быстрее, противотанковые орудия не досаждали бы им так, как нынешним, неповоротливым. Слушай, Хэнк, они оказались не такими, как мы надеялись. Помнишь, все думали: если бы только у нас были танки!..

– В Гвадалахаре они показали себя не так уж плохо.

– Конечно. Но там на них воевала старая гвардия. То были настоящие солдаты. И воевали они против итальянцев.

– Ну и что случилось с тех пор?

– Много чего. Наемники записываются в армию на полгода. Большинство из них французы. Пять месяцев воюют неплохо, а в последний месяц хотят только одного – выжить и вернуться домой. Тогда – грош им цена. Русские инструкторы, которые приехали, когда правительство закупило танки, – ребята что надо. Но теперь их отзывают, говорят – в Китай. А новички из испанцев кто как: одни хороши, другие нет. Чтобы вырастить хорошего танкиста, нужно полгода, я имею в виду – действительно хорошего. А чтобы научиться действовать с умом и пониманием, нужен еще и талант. Нам же приходится натаскивать их за полтора месяца, и талантов среди них не так уж много.

– А летчики из них получаются отличные.

– Танкисты тоже получились бы. Если бы можно было выбирать тех, у кого есть призвание. Это же как со священниками. Нужно иметь особый склад ума. Особенно теперь, когда появилось столько противотанковых средств.

У Чикоте уже опустили железные ставни и теперь запирали двери. Больше никого не впускали. Но полчаса до закрытия еще можно было посидеть.

– Мне здесь нравится, – сказал Эл. – И уже не так шумно. Помнишь, когда я служил на флоте, мы встретились в Новом Орлеане и пошли выпить в бар отеля «Монтелеоне», и там парень, ужасно похожий на святого Себастьяна, выкрикивал имена постояльцев нараспев, и я дал ему четвертак, чтобы он выкрикнул мистера Би Эф Разгильдяя.

– Ты сейчас так же «пропел»: «Каса-дель-Кампо».

– Ну да, – кивнул он. – Как вспомню, так не могу удержаться от смеха. – Потом он продолжил: – Видишь ли, теперь танков уже не боятся. Никто. Мы тоже. Но они все еще приносят пользу. Действительно приносят. Только из-за этих противотанковых орудий они стали чертовски уязвимыми. Может, мне следовало выбрать другую военную специальность? Да нет, конечно. Потому что танки все еще полезны. Только вот при текущем положении нужно чувствовать в себе настоящее призвание, чтобы служить на них. Теперь, чтобы быть танкистом, нужно обладать высокой политической сознательностью.

– Ты хороший танкист.

– Но завтра предпочел бы быть кем-нибудь другим, – заметил он. – Я, конечно, раскис и несу страшную ерунду, но имеет же человек право немного раскиснуть, если это никому не причиняет вреда. Знаешь, я люблю танки, только мы их неправильно используем, потому что пехота не обучена взаимодействовать с ними. Они просто хотят, чтобы танк шел впереди, создавая им прикрытие для продвижения. А это неправильно. Они тогда полностью зависят от танков и без них не могут сделать ни шагу. Иногда они даже не хотят занять боевую позицию.

– Я знаю.

– Понимаешь, если бы у нас были танкисты, знающие свое дело, они бы вырывались вперед, подавляли противника пулеметным огнем, а потом отходили бы назад, пропуская пехоту, и вели бы огонь поверх ее головы, создавая пехоте прикрытие во время атаки. А другие танки, как кавалерия, налетали бы на пулеметные гнезда противника и уничтожали их. И они могли бы накрывать траншеи и продольным огнем разносить их в пух и прах. Кроме того, они могли бы доставлять пехоту к нужному месту или прикрывать ее продвижение наилучшим образом.

– А вместо этого?..

– А вместо этого все происходит так, как будет завтра. У нас, черт возьми, так мало орудий, что нас используют как малоподвижное бронированное средство доставки пушек. А как только ты останавливаешься и принимаешься изображать легкую артиллерию, ты теряешь подвижность, которая худо-бедно обеспечивает твою безопасность, и тебя начинают прицельно расстреливать из противотанкового оружия. А если не это, так мы вообще становимся чем-то вроде железных детских колясок для перевозки пехоты. И в конце концов уже не знаешь, коляска ли довезет тех, кто внутри, или им самим придется толкать ее. И никогда не знаешь, будет ли кто-нибудь позади тебя, когда ты доберешься до места.

– Сколько танков сейчас у бригады?

– По шесть на батальон. Всего тридцать. Но это теоретически.

– Ты бы все-таки пошел помылся, а потом поедим.

– Ладно. Только не надо опекать меня и думать, что я чего-то боюсь, потому что я ничего не боюсь. Просто устал и захотелось поговорить. И не надо разговоров для подъема боевого духа, для этого у нас есть политический комиссар, и я сам знаю, за что воюю, и ничего не боюсь. Но мне хотелось бы, чтобы нас использовали с умом и более эффективно.

– С чего ты взял, что я собираюсь поднимать твой дух?

– Вид у тебя такой.

– Я просто хотел узнать, не нужна ли тебе девушка, вместо того чтобы вести жалобные разговоры о смерти.

– Нет, девушки мне сегодня не нужны, а жалобные разговоры я буду вести сколько хочу, пока это никому не мешает. Или тебе мешает?

– Пошли, примешь ванну, – настаивал я. – И можешь вести настолько жалобные разговоры, насколько тебе хочется.

– Как ты думаешь, кто был тот коротышка, который разглагольствовал так, будто слишком много знает?

– Понятия не имею, – пожал плечами я. – Но постараюсь выяснить.

– Он на меня тоску нагнал, – пожаловался Эл. – Ладно, пошли.

Пожилой лысый официант отпер дверь и выпустил нас на улицу.

– Как там наступление, товарищи? – спросил он уже на пороге.

– Все нормально, товарищ, – ответил Эл. – Все хорошо.

– Слава богу, – произнес официант. – Мой сын воюет в Сто сорок пятой бригаде. Вы с ней не сталкивались?

– Я танкист, – объяснил Эл. – А этот товарищ снимает кино. Ты не бывал в Сто сорок пятой? – обратился он ко мне.

– Нет.

– Они на Эстремадурской дороге, – сообщил пожилой официант. – Мой мальчик – политический комиссар пулеметной роты. Это мой младший. Ему двадцать лет.

– А вы в какой партии состоите, товарищ? – поинтересовался Эл.

– Ни в какой, – сказал официант. – А мой сын – коммунист.

– Я тоже, – кивнул Эл. – Наступление, товарищ, еще не достигло решающей стадии. Оно идет очень трудно. У фашистов очень сильные позиции. Вы, здесь, в тылу, должны держаться так же стойко, как мы там, на фронте. Возможно, нам не удастся взять их позиции сейчас, но мы уже доказали, что имеем армию, способную наступать, и увидите: она себя еще покажет.

– А на Эстремадурской дороге, – спросил пожилой официант, все еще придерживая дверь, – очень опасно?

– Нет, – покачал головой Эл. – Там сейчас спокойно. Вам незачем волноваться за вашего сына.

– Благослови вас господь, – вздохнул официант. – Спаси и сохрани.

Когда мы очутились на темной улице, Эл сказал:

– Господи Иисусе, какая политическая каша у него в голове.

– Он хороший человек, – заметил я. – Я давно его знаю.

– Да, вроде хороший, – согласился Эл. – Но политически подковаться ему необходимо.

Мой номер во «Флориде» был набит битком. Играл патефон, в воздухе висел дым, на полу играли в кости. Поток желающих помыться товарищей не иссякал, и в комнате пахло дымом, мылом, нестираной одеждой и паром из ванной комнаты.

Испанка по имени Манолита, очень аккуратно и скромно, хотя и не без претензии на французский шик одетая, веселая, обладающая большим чувством достоинства и холодным взглядом, сидела на кровати и разговаривала с английским журналистом. Если не считать патефона, было не слишком шумно.

– Это ведь ваша комната, если не ошибаюсь? – спросил английский журналист.

– Она зарегистрирована на мое имя, – ответил я. – Иногда я в ней сплю.

– А виски чей? – уточнил он.

– Мой, – сказала Манолита. – Одну бутылку они уже выпили, я принесла другую.

– Молодец, дочка, – похвалил я. – За мной три.

– Две, – поправила она. – Та была в подарок.

На столе рядом с моей пишущей машинкой стояла огромная, наполовину открытая банка консервированной ветчины, розовой, с белой каемкой сала; время от времени кто-то подходил, отрезал ломтик перочинным ножом и возвращался к игре. Я тоже отрезал.

– Ты следующий в ванную, – сообщил я Элу, который разглядывал комнату.

– Здесь симпатично, – заметил он. – Откуда ветчина?

– Мы ее купили у интенданта одной бригады, – пояснила Манолита. – Смотрите, какая она нежная.

– Кто это – мы?

– Мы с ним. – Она кивнула в сторону английского корреспондента. – Правда, он милый?

– Манолита очень любезна, – улыбнулся англичанин. – Надеюсь, мы вас не стесняем?

– Ничуть, – сказал я. – Возможно, позднее мне захочется поспать, но это будет еще не скоро.

– Мы можем перейти в мой номер, – предложила Манолита. – Вы ведь не сердитесь, Генри?

– Конечно, нет, – удивился я. – А кто эти товарищи, которые бросают кости?

– Не знаю, – ответила Манолита. – Они пришли мыться, а потом остались поиграть в кости. Все были очень милы. Вы уже знаете мою плохую новость?

– Нет.

– Это ужасно. Помните моего жениха, который служил в полиции и поехал в Барселону?

– Да, конечно.

Эл вошел в ванную.

– Ну так вот, его убили в случайной перестрелке, а он так и не выправил мне документы, хотя обещал, и сегодня я слышала, что меня собираются арестовать, а у меня в полиции нет никого, к кому я могла бы обратиться за помощью.

– За что арестовать?

– За то, что у меня нет документов; они говорят, что я все время трусь среди вас и среди людей из бригад, поэтому я, наверное, шпионка. Если бы мой жених не подставился под пулю, все было бы в порядке. Вы мне поможете?

– Конечно, – согласился я. – Ничего с вами не случится, если вы ни в чем не виноваты.

– Может, мне лучше остаться с вами – для верности?

– Чтобы я тоже влип, если за вами что-то числится?

– Значит, мне нельзя остаться у вас?

– Нет. Начнутся неприятности – позвоните мне. Я никогда не слышал, чтобы вы кому-нибудь задавали вопросы, касающиеся военных действий. Думаю, вы чисты.

– Я действительно чиста, – подтвердила она и добавила, отвернувшись от англичанина и склонившись к моему уху: – Как вы думаете, а с ним мне можно остаться? Он-то в порядке?

– Откуда мне знать? – пожал плечами я. – Я его первый раз вижу.

– Все-таки вы сердитесь, – заметила она. – Давайте не станем сейчас об этом думать, а лучше пойдем обедать, и пусть всем будет хорошо.

Я подошел к игравшим.

– Вы пойдете обедать?

– Нет, товарищ, – не поднимая головы, ответил тот, который как раз бросал кости. – Хотите сыграть?

– Я хочу есть.

– Мы вас тут дождемся, – сказал другой игрок. – Ну, давай, бросай, я ставлю.

– Разживетесь деньжатами – тащите их сюда, сыграем.

Кроме Манолиты, в комнате находился еще один знакомый мне человек. Он служил в Двадцатой бригаде, и это он заводил патефон. Это был венгр, но грустный венгр, не из тех, что вечно веселятся.

– Salud camarade, – произнес он. – Это летчики, которые служат здесь по контракту. Наемники… Зарабатывают по тысяче долларов в неделю. Они воевали на Теруэльском фронте, теперь прибыли сюда.

– А в мой номер как они попали?

– Один из них вас знает. Но сейчас ему пришлось уехать на аэродром. За ним прислали машину, когда игра уже началась.

– Рад, что вы заглянули, – улыбнулся я. – Приходите в любое время и чувствуйте себя как дома.

– Я пришел послушать новые пластинки, – сообщил он. – Вам не мешает?

– Нет. Все хорошо. Выпейте.

– Я лучше съем кусочек ветчины, – сказал он.

Один из игроков подошел и отрезал себе ломтик.

– Вы не видели тут парня… Генри, хозяина этой комнаты? – спросил он меня.

– Это я.

– О, – смутился он. – Простите. Не хотите сыграть?

– Позже, – ответил я.

– Ладно, – кивнул он и, набив рот ветчиной, гаркнул: – Эй ты, дегтярь[109] гребаный, бросай так, чтобы кости отскакивали от стенки!

– Тебе-то уже все равно ничего не поможет, товарищ, – проворчал человек, бросавший кости.

Эл вышел из ванной. Теперь он был весь чистый, только вокруг глаз остались круги въевшейся грязи.

– Сотри полотенцем, – произнес я.

– Что стереть?

– Посмотри на себя в зеркало.

– Оно совсем запотело, – объяснил он. – Да и черт с ним. Главное – я чувствую себя чистым.

– Пошли есть, – предложил я. – Идем, Манолита. Вы не знакомы?

Я заметил, как она окинула взглядом Эла.

– Рада познакомиться, – улыбнулась Манолита.

– Очень здравая, я считаю, идея, – сказал англичанин. – Давайте пойдем поедим. Но где?

– Они что, в крэпс играют? – спросил Эл.

– А ты разве не заметил, когда вошел?

– Нет, – ответил он. – Я только на ветчину смотрел.

– Да, в крэпс.

– Вы идите ешьте, – поторопил нас Эл. – А я здесь останусь.

Когда мы выходили, шестеро сидели на полу, а Эл Вагнер подходил к столу, чтобы отрезать себе ветчины.

Я успел услышать, как один из летчиков задал ему вопрос:

– Вы в каких войсках служите, товарищ?

– В танковых.

– Говорят, от них теперь никакого толку, – заметил летчик.

– Мало ли что болтают, – отрезал Эл. – Что это у вас там? Кости?

– Хотите взглянуть?

– Нет, – сказал Эл. – Я хочу сыграть.

Мы спустились в холл – я, Манолита и высокий англичанин – и обнаружили, что все остальные уже ушли в ресторан «Гран-Виа». Венгр остался в очередной раз слушать новые пластинки. Те двое, с которыми я снимал кино, уже поели и, вернувшись домой, продолжили чинить камеру. Я хотел есть, а еда в «Гран-Виа» была паршивая.

Ресторан находился в цокольном этаже, чтобы попасть в него, приходилось идти мимо часового, потом через кухню и вниз по лестнице. Заведение было сомнительным.

В меню значились пшенный суп, желтый рис с кониной, а на десерт апельсины. Также указан турецкий горох с колбасой, который, по общему мнению, был отвратительным, но он закончился. Все журналисты собрались за одним столом, за другими сидели офицеры и девушки – завсегдатаи бара Чикоте, служащие цензорского ведомства, которое располагалось тогда в здании телефонной станции напротив, и неизвестные мне граждане.

Владел рестораном какой-то анархистский синдикат, и на всех винных бутылках были наклеены этикетки королевских винных погребов с датой закладки. По большей части вино оказывалось таким просроченным, что либо отдавало пробкой, либо просто выдохлось или прокисло. Этикетку не выпьешь, и я забраковал три бутылки, прежде чем нам наконец принесли более-менее годную для употребления. Пришлось поскандалить.

Официанты ничего не смыслили в вине, они просто брали первую попавшуюся бутылку, а там уж – как вам повезет. Они отличались от официантов бара Чикоте, как черное от белого. Здешние были наглыми, избалованными чаевыми и всегда имели в запасе особые, не входящие в меню блюда вроде омара или цыпленка, за которые драли втридорога. Но все эти деликатесы тоже закончились к моменту нашего появления, так что пришлось довольствоваться супом, рисом и апельсинами. Это место всегда злило меня, потому что официанты являли собой банду бесчестных спекулянтов, и поесть здесь – тем более если заказывал особое блюдо – обходилось так же дорого, как в Нью-Йорке в «21»[110] или в «Колони».

Мы сидели за бутылкой вина, которое оказалось не настолько плохим, чтобы его невозможно было пить и чтобы стоило устраивать из-за него скандал, когда появился Эл Вагнер. Оглядев зал, он увидел нас и подошел.

– Что случилось? – спросил я.

– Они меня ободрали, – объяснил он.

– Не много же им для этого понадобилось времени.

– Этим много времени не нужно, – заметил он. – Они играют по-крупному. Чем тут кормят?

Я подозвал официанта.

– Слишком поздно, – произнес он. – Мы уже не обслуживаем.

– Этот товарищ – танкист, – сказал я. – Он был в бою весь день и завтра ему снова в бой, и он сегодня еще ничего не ел.

– Это не моя вина, – не уступал официант. – Слишком поздно. Ничего не осталось. Почему этот товарищ не поел у себя в части? Армия прекрасно снабжается продовольствием.

– Я пригласил его пообедать со мной.

– Вам следовало предупредить об этом заранее. А теперь уже поздно. Мы больше никого не обслуживаем.

– Позовите метрдотеля.

Метрдотель сказал, что повар ушел домой и плиту на кухне уже погасили, после чего удалился. Они злились на нас за то, что мы отослали назад три бутылки вина.

– Ну и пусть катятся к черту! – вспыхнул Эл. – Пошли в другое место.

– В это время уже нигде не поешь. А у этих припасы наверняка есть. Попробую-ка я умаслить метрдотеля.

Так я и сделал. Мрачный официант принес нам тарелку нарезанного холодного мяса, половину колючего омара с майонезом и салат из латука и чечевицы. Метрдотель выдал все это из своих личных запасов, которые держал для того, чтобы либо унести домой, либо продать припозднившимся посетителям.

– Дорого обошлось? – спросил Эл.

– Нет, – солгал я.

– Наверняка дорого, – не поверил он. – Я расплачусь с тобой, когда нам выдадут жалованье.

– И сколько ты сейчас получаешь?

– Еще не знаю. Раньше платили десять песет в день, но теперь я офицер, так что жалованье повысят. Только нам пока еще не платили, а я не спрашивал.

– Товарищ! – позвал я официанта. Тот подошел, злой из-за того, что метрдотель через его голову обслужил Эла. – Принесите нам, пожалуйста, еще бутылку вина.

– Какого?

– Любого, только не настолько залежалого, чтобы уже обесцветилось.

– Оно все одинаковое.

Я сказал ему по-испански что-то вроде «черта с два», и он принес бутылку «Шато Мутон-Ротшильд» 1906 года, которое было настолько же хорошим, насколько отвратительным был выпитый нами до того кларет.

– Черт, вот это вино! – восхитился Эл. – Чем это ты его задобрил?

– Ничем. Просто он случайно вытащил из клети удачную бутылку.

– Вообще-то это вино из дворцовых погребов – порядочная дрянь.

– Оно перестарилось. Местный климат для вина – смерть.

– А вон и наш многомудрый товарищ. – Эл указал на столик, стоявший в конце зала.

Коротышка в толстых очках, рассказывавший им про Ларго Кабальеро, беседовал с людьми, которые, как я точно знал, были большими шишками.

– Видимо, и он большая шишка, – решил я.

– Такие, когда высоко взлетят, несут уже все, что вздумается. Но лучше бы я с ним не встречался до послезавтра. Он мне весь завтрашний день испортил.

Я наполнил его бокал.

– То, что он говорил, вообще-то разумно, – продолжал Эл. – Мне и самому это приходило в голову. Но мой долг – исполнять приказы.

– Да не думай ты об этом, иди поспи.

– Я бы лучше еще раз сыграл, если бы ты одолжил мне тысячу песет, – сказал Эл. – Мне ведь теперь причитается гораздо больше тысячи, а я оставлю тебе доверенность на получение моего жалованья.

– Не нужна мне твоя доверенность. Сам отдашь, когда получишь.

– Не думаю, что дотяну до этого, – произнес Эл. – Скажешь, я снова кисну, да? И да, я знаю, что азартные игры – шальная привычка. Но только в такой игре я забываю про завтрашний день.

– Тебе та девушка, Манолита, не понравилась? Ты ей понравился.

– У нее глаза змеиные.

– Она неплохая девушка. Дружелюбная, все у нее на месте.

– Не нужна мне никакая девушка. Я хочу вернуться и еще раз сыграть в крэпс.

На другом конце стола Манолита рассмеялась в ответ на что-то, сказанное ей новым знакомым англичанином по-испански. За столом, кроме них, уже почти никого не осталось.

– Давай допьем вино и пойдем? – предложил Эл. – Ты сам-то не хочешь сыграть?

– Сначала понаблюдаю, – ответил я и крикнул официанту, чтобы он принес счет.

– Куда вы сейчас? – через стол спросила Манолита.

– Ко мне в номер.

– Мы зайдем попозже, – сказала она. – А этот парень очень забавный.

– Она надо мной издевается, – пожаловался англичанин. – Высмеивает мои ошибки в испанском языке. Разве leche по-испански не «молоко»?

– Это только одно из значений.

– А есть еще и непристойное?

– Боюсь, что да, – кивнул я.

– Знаете, это вообще непристойный язык, – заявил он. – Все, Манолита, хватит водить меня за нос.

– Я не вожу вас за нос, – рассмеялась Манолита. – Я даже не прикасалась к вашему носу. Я просто посмеялась насчет leche.

– Но это же слово действительно означает «молоко». Разве вы не слышали, Эдвин Генри так и сказал.

Манолита снова начала хохотать, а мы направились к выходу.

– Какой же он дурак, – поморщился Эл. – Я бы, пожалуй, даже согласился увести ее у него, только потому, что он такой дурак.

– Когда речь идет об англичанине, никогда нельзя ничего знать наверняка. – По тому, сколь глубокомысленным было это замечание, я понял, что мы выпили слишком много.

На улице холодало, в лунном свете большие белые облака проплывали над обрамленным домами широким каньоном Гран-Виа; мы шли по тротуару, изрытому свежими воронками от снарядов и засыпанному обломками, которые еще не успели смести, наверх, к Пласа Каллао, где стоял отель «Флорида», обращенный фасадом к другому невысокому холму, по склону которого тянулась широкая улица, заканчивавшаяся на фронте.

Пройдя мимо двух часовых, стоявших в темноте по обе стороны входа, и задержавшись в дверях, мы с минуту прислушивались к стрельбе, доносившейся с конца улицы, она постепенно переросла в шквал огня, потом стихла.

– Если так будет продолжаться, думаю, мне придется идти в часть, – сообщил Эл.

– Да нет, это пустяк, – возразил я. – В любом случае это далеко слева, где-то возле Карабанчеля.

– Да нет, грохотало, по-моему, вроде прямо в парке.

– Ночью звук здесь всегда так разносится, вводя в заблуждение.

– Не станут же они контратаковать нас ночью, – решил Эл. – У них крепкие позиции наверху, зачем им покидать их только для того, чтобы выкинуть нас из речки.

– Из какой речки?

– Ну, помнишь песенку?

– Ах, из той речки!

– Ну да: «Вверх по речке без весла…»

– Пошли. Нечего прислушиваться. Тут каждую ночь так стреляют.

Мы вошли, пересекли вестибюль, миновали ночного дежурного за стойкой портье, тот встал, проводил нас к лифту, нажал кнопку, лифт спустился. В нем оказался мужчина с красной лысиной и красным сердитым лицом, в белой куртке из потертой курчавой овчины. Под мышками и в руках он сжимал шесть бутылок шампанского.

– Какого дьявола вы вызвали лифт? – возмутился он.

– Вы катаетесь в нем уже целый час, – ответил ночной дежурный.

– Ну что ж поделаешь? – произнес Овчинная Куртка. И, обращаясь ко мне, спросил: – Где Фрэнк?

– Какой Фрэнк?

– Ну, Фрэнк, вы же знаете, – настаивал он. – Слушайте, помогите мне с этим лифтом.

– Вы пьяны, – сказал я ему. – Выходите и дайте нам подняться наверх.

– Вы бы тоже были пьяны на моем месте, – заметил Овчинная Куртка. – Вы бы тоже были пьяны, товарищ, старый товарищ. Слушайте, а где Фрэнк?

– А вы сами как думаете?

– В номере у этого парня, у Генри, где играют в крэпс.

– Пойдемте с нами, – позвал я. – Только не трогайте кнопки. Поэтому-то вы и застреваете все время.

– Я могу летать на чем угодно, – похвалился Овчинная Куртка. – В том числе на этом старом лифте. Хотите покажу фигуру высшего пилотажа?

– Отставить! – приказал Эл. – Вы пьяны. А мы хотим сыграть в крэпс.

– Да кто ты такой? Сейчас вот запузырю тебе по башке полной бутылкой шампанского.

– Ну, попробуй, – подначивал Эл. – С удовольствием утихомирю тебя, забулдыга, Санта-Клаус липовый.

– Забулдыга? Липовый Санта-Клаус? – переспросил лысый. – Липовый забулдыга Санта-Клаус?! Так вот она, благодарность Республики!

Лифт остановился на моем этаже, и мы пошли по коридору.

– Возьмите пару бутылок, – предложил лысый и добавил: – А знаете, почему я напился?

– Нет.

– Ну, так я вам и не скажу. А вы бы удивились. Забулдыга Клаус. Ну-ну. Вы где служите, товарищ?

– В танковых частях.

– А вы, товарищ?

– Кино снимаю.

– А я забулдыга, липовый Санта-Клаус. Так-так-так. Повторяю. Так-так-так.

– Иди и залейся своим шампанским, – напрягся Эл и повторил: – Забулдыга, липовый Санта-Клаус.

Мы подошли к моему номеру. Человек в белой овчинной куртке взял Эла за рукав большим и указательным пальцами.

– Вы меня смешите, товарищ, – сказал он. – Нет, правда смешите.

Я открыл дверь. Комната была полна дыма, игра по-прежнему продолжалась, словно мы не уходили, только на столе больше не было банки с ветчиной, а в бутылке – виски.

– О, вот и Лысый, – обрадовался один из игроков.

– Как поживаете, товарищи? – спросил Лысый, кланяясь. – Как поживаете? Как поживаете? Как поживаете?

Игра прервалась, и все стали забрасывать его вопросами.

– Товарищи, рапорт я уже составил, – сообщил Лысый. – А вот – немного шампанского. Меня больше ничего не интересует, кроме художественной части этого дела.

– Куда же слиняли твои ведомые?

– Они не виноваты, – ответил Лысый. – Я увлекся созерцанием потрясающего спектакля и с-верш-нно выпустил из головы, что у меня есть ведомые, пока все эти «Фиаты» не окружили меня сверху, снизу и с боков и я не обнаружил, что у моего верного маленького эр… а-эр-о-плана больше нет хвоста.

– Господи Иисусе, не был бы ты пьян… – зарычал один из летчиков.

– Но я пьян, – улыбнулся Лысый. – И надеюсь, что все вы, джентльмены и товарищи, присоединитесь ко мне, потому что я сегодня очень счастлив, даже несмотря на то что невежа-танкист оскорбил меня, назвав забулдыгой и липовым Санта-Клаусом.

– Лучше бы ты был трезвым, – высказался другой летчик. – Как тебе удалось дотянуть до аэродрома?

– Никаких вопросов, – с достоинством произнес Лысый. – Я вернулся в штабной машине Двенадцатой бригады. Когда я приземлился на своем верном пр-а-шюте, меня сначала приняли за фашиста, потому что я никак не могу овладеть инсп… иксп… анским языком. Но все уладилось, когда я подтвердил свою личность, и ко мне отнеслись с исключительным уважением. Черт, видели бы вы, как горел тот «Юнкерс»! Как раз на него я и засмотрелся, когда налетели эти «Фиаты». Если бы я только мог описать это словами!

– Он сбил сегодня трехмоторный «Юнкерс» над Харамой, а ведомых рядом не оказалось, вот его и подбили, хорошо, что успел катапультироваться с парашютом, – объяснил один из летчиков. – Да вы его знаете: Лысый Джексон.

– И сколько ты пролетел, прежде чем дернул кольцо парашюта, Лысый? – спросил другой летчик.

– Добрых шесть тысяч футов, и я думал, что у меня диафрагма лопнет, так она натянулась, а самого разорвет пополам. «Фиатов» летало десятка полтора, надо было уйти от них как можно ниже. А потом пришлось повозиться со стропами, чтобы приземлиться на нужном берегу реки. Планировал до последнего, но все-таки дотянул. Хорошо, что ветер был попутный.

– Фрэнку пришлось вернуться в Алкалу, – сказал один из летчиков. – Мы тут крэпс затеяли, но нам тоже надо будет вернуться туда до рассвета.

– Не расположен я кости кидать, – сообщил Лысый. – Я расположен пить шампанское из стаканов с окурками.

– Я их вымою, – подхватился Эл.

– За товарища липового Санта-Клауса! – провозгласил Лысый. – За старика товарища Клауса.

– Ну хватит, – прервал его Эл. Он собрал стаканы и понес их в ванную.

– Он танкист? – уточнил один из летчиков.

– Да. Воюет с самого начала.

– Я слышал, от танков теперь никакого проку, – произнес кто-то из летчиков.

– Вы ему это уже говорили, – напомнил я. – Может, довольно? Он весь день был в бою.

– Мы тоже. Нет, а в самом деле есть от них еще польза или нет?

– От них – не большая. А от него лично – есть.

– Да, похоже на то. Он, судя по всему, хороший парень. Сколько они получают?

– Десять песет в день, – ответил я. – Но теперь у него будет лейтенантское жалованье.

– Испанского лейтенанта?

– Да.

– У него что, не все дома? Или он из политических убеждений?

– Да, из политических.

– Ну тогда ясно, – кивнул летчик. – Это все объясняет. Слушай, Лысый, наверное, мало радости выбрасываться из самолета с оторванным хвостом, да еще против ветра?

– Да, товарищ, – закивал Лысый.

– И что ты чувствовал?

– Я не чувствовал, я все время думал, товарищ.

– А сколько человек выбросилось из «Юнкерса»?

– Четверо, – сообщил Лысый, – из шести человек экипажа. Пилота я подстрелил, это точно. Я заметил, что он перестал стрелять. У них есть еще второй пилот, он же стрелок, но его я тоже снял. Уверен, потому что он тоже перестал стрелять. А может, они изжарились. Так или иначе, выпрыгнули четверо. Хочешь опишу тебе эту сцену? Могу это сделать во всех подробностях.

Он сидел на кровати с большим стаканом шампанского в руке, его красная лысина и красное лицо лоснились от пота.

– Почему никто за меня не пьет? – спросил он. – Я хочу, чтобы все товарищи выпили за меня, а потом я опишу вам ту сцену во всей ее жуткой красоте.

Мы все выпили.

– Так на чем я остановился? – продолжил Лысый.

– На том, что ты вышел из отеля «Макалистер», – подсказал летчик. – Во всей твоей жуткой красоте. Не валяй дурака, Лысый. Как ни странно, нам действительно интересно.

– Сейчас расскажу, – сказал Лысый. – Но сначала мне нужно выпить еще шампанского. – Когда пили за него, он опорожнил свой стакан залпом.

– Если он будет пить такими темпами, свалится и заснет, – заметил кто-то из летчиков. – Не наливайте ему больше, чем полстакана.

Лысый махнул полстакана.

– Сейчас опишу, – пообещал он. – Только еще чуть-чуть выпью.

– Слушай, Лысый, ты успокойся, ладно? Нам нужно узнать все прямо сейчас. У тебя несколько дней не будет машины, а нам вылетать завтра, так что для нас это не только интересно, но и важно.

– Я написал рапорт, – доложил Лысый. – Можете прочесть его на аэродроме. У них есть копия.

– Ну, хватит, Лысый, рассказывай.

– Рано или поздно расскажу, – изрек Лысый. Он несколько раз закрыл и открыл глаза, потом обратился к Элу: – Привет, товарищ Санта-Клаус. Рано или поздно расскажу. А вам всем, товарищи, остается только слушать.

И он начал:

– Это было необычно и прекрасно, – произнес он и выпил стакан шампанского.

– Короче, Лысый, – не сдержался один из летчиков.

– Я испытал глубокие чувства, – сказал Лысый. – Возвышенно-глубокие чувства. Наимерзейшие чувства.

– Поехали в Алкалу, – подал голос кто-то из летчиков. – Этот красномордый уже ничего не соображает. Или сыграем еще?

– Сообразит, – не согласился другой. – Просто он пока продувает моторы.

– Вы что, критикуете меня? – возмутился Лысый. – Вот она, благодарность Республики.

– Слушай, Санта-Клаус, – обратился Эл. – Так как же там было дело?

– Вы меня спрашиваете? – уставился на него Лысый. – Вы задаете вопрос мне? Вы когда-нибудь участвовали в боевых действиях, товарищ?

– Нет, – ответил Эл. – А брови спалил, когда брился.

– Не выпрыгивайте из штанов, товарищ, – съехидничал Лысый. – Я сейчас опишу эту необычайную и прекрасную сцену. Я, знаете ли, писатель, не только летчик. – В подтверждение сказанного он кивнул.

– Он пишет в газету «Аргус», которая выходит в Меридиане, Миссисипи, – пояснил летчик. – Причем беспрерывно. Они не могут его остановить.

– У меня писательский талант, – похвалился Лысый. – У меня свежее и оригинальное ви́дение. У меня есть газетная вырезка, которую я потерял, в ней именно так и сказано. Итак, я начинаю свое описание.

– Ну, наконец. Так как это было?

– Товарищи! Это неописуемо. – Лысый протянул свой стакан.

– Ну, что я говорил? – вздохнул летчик. – Он еще месяц ничего соображать не будет. Да он и так-то ничего не соображал.

– Ах ты, несчастный сопляк! – вскрикнул Лысый. – Ладно, слушай. Когда я сделал вираж, чтобы зайти над ним, я посмотрел вниз и увидел, что за ним стелется дым, но курс он держит, чтобы перелететь через горы. Правда, он быстро терял высоту; я пролетел над ним и дал еще очередь. Тогда ведомые еще были со мной; он накренился и задымил с удвоенной силой, а потом дверца люка открылась – и я словно заглянул в доменную печь; а потом они начали вываливаться. Я сделал полупереворот, спикировал, снова набрал высоту и посмотрел назад и вниз; они вываливались оттуда, как из горна доменной печи, стараясь спастись; над ними раскрывались купола парашютов, и они были похожи на великолепные большие прекрасные колокольчики вьюнков, распускающиеся утром, а самолет – на столб огня, какого вы никогда не видели; он падал кругами, кругами, а на фоне неба медленно плыли четыре парашюта невиданной красоты, а потом один из них загорелся по краям, и человек под его куполом начал падать быстрее; за ним-то я и наблюдал, когда вокруг засвистели пули, а за ними появились «Фиаты», пули и «Фиаты»…

– Ну, ты и впрямь писатель, – заметил один из летчиков. – Тебе бы для «Военных асов» писать. А по-простому рассказать, что там случилось, можешь?

– Могу, – кивнул Лысый. – Сейчас расскажу. Но знаешь, кроме шуток, это было зрелище! Я еще никогда не сбивал большой трехмоторный «Юнкерс», и я счастлив.

– Мы все счастливы, Лысый. Но ты расскажи, наконец, что там случилось на самом деле.

– Хорошо, – икнул Лысый. – Только вот выпью немного и расскажу.

– Где вы были, когда засекли их?

– В левом эшелоне своего клина. Тогда мы сместились левее остальных эшелонов, спикировали на них и начали стрелять из всех четырех стволов, мы подошли к ним почти вплотную, перед тем как сделать крен и отвалить. Повредили еще три машины. А «Фиаты» летели выше, из-за солнца их не было видно, пока они не спикировали на меня, когда я уже остался один и наслаждался зрелищем.

– Твои ведомые бросили тебя?

– Нет. Это была моя ошибка. Пока я любовался картиной, они улетели вперед. Ведь не существует специального построения для того, чтобы любоваться зрелищем. Думаю, они присоединились к своему эшелону. Не знаю. Не спрашивайте меня. И вообще я устал. Я был на подъеме, а теперь устал.

– Ты хочешь сказать, что засыпаешь. Наклюкался, вот и клонит ко сну.

– Я просто устал, – не согласился Лысый. – Человек в моем положении имеет право устать. А если меня клонит в сон, то и на это я имею право. Как по-твоему, Санта-Клаус? – обратился он к Элу.

– Да, – кивнул Эл. – Думаю, вы имеете на это право. Меня и самого в сон клонит. Ну, так что, играть будем?

– Мы должны отвезти его в Алкалу, да нам и самим уже пора, – ответил один из летчиков. – А что? Проигрались?

– Немного, – подтвердил Эл.

– Хотите разок поставить, чтобы отыграться? – спросил летчик.

– Ставлю тысячу, – произнес Эл.

– Отвечаю, – заявил летчик. – Кажется, вам, ребята, платят не густо?

– Нет, не густо, – сказал Эл, вставая.

Он выложил на пол тысячную купюру, покатал кости между сомкнутых ладоней так, что они зацокали друг о друга, и резко выбросил их на пол. Выпало две единицы.

– Можете бросить еще, – предложил летчик, забирая купюру и глядя на Эла.

– Не стоит, – отказался тот.

– Может, дать взаймы? – поинтересовался летчик, с любопытством глядя на него.

– Незачем, – покачал головой Эл.

– Сейчас нам нужно срочно ехать в Алкалу, – сообщил летчик. – Но как-нибудь в ближайшее время встретимся и сыграем еще. Возьмем с собой Фрэнка и остальных. Может получиться отличная партия. Вас подвезти?

– Да, мы можем вас подкинуть, – подхватил другой летчик.

– Нет, – сказал Эл. – Я пешком дойду. Это рядом, в конце улицы.

– Ну а мы – в Алкалу. Кто-нибудь знает сегодняшний ночной пароль?

– Шофер должен знать. Он днем проезжал мимо и, наверное, уточнил.

– Пошли, Лысый. Пошли, пьяная ленивая соня.

– Я?! – возмутился Лысый. – Я – будущий воздушный ас народной армии.

– Чтобы стать асом, нужно сбить десять самолетов. Даже если считать итальянцев. А у тебя, Лысый, пока только один.

– Он не был итальянцем, – заявил Лысый. – Он был немцем. И ты не видел, как он полыхал внутри. Это был ревущий ад.

– Давай, потащили его, – позвал летчик приятеля. – А то он опять напишет сочинение для своей миссисипской газеты. Ну, пока. Спасибо за гостеприимство.

Все обменялись рукопожатиями, и они ушли. Я проводил их до лестницы. Лифт уже не работал, и я смотрел, как они спускались по ступенькам. Двое тащили Лысого на себе, взяв под мышки, а его голова медленно качалась в такт шагам. Теперь он и впрямь спал.

Те двое, с которыми я снимал кино, все еще трудились над камерой у себя в номере. Это была кропотливая, утомительная для зрения работа, и когда я спросил:

– Как думаете, сумеете наладить? – тот, что был выше ростом, ответил:

– Да. Конечно. Куда мы денемся? Я как раз делаю новую деталь взамен сломанной.

– Кто был на вечеринке? – поинтересовался другой. – Никогда не удается попасть, вечно надо чинить эту проклятую камеру.

– Американские летчики, – сказал я. – И мой давнишний приятель, танкист.

– Весело было? Жаль, что мне так и не удалось пойти.

– Да ничего, – пожал плечами я, – в некотором роде забавно.

– Тебе нужно вздремнуть. Нам всем рано вставать – завтра понадобится свежая голова.

– А сколько вам еще возиться с этой камерой?

– Да вот, опять заело. Черт бы побрал такие пружины.

– Не волнуйся. Мы все сделаем. Потом тоже поспим. В котором часу ты за нами зайдешь?

– В пять годится?

– Хорошо. Как только рассветет.

– Спокойной ночи.

– Salud. Иди поспи.

– Salud, – кивнул я. – Завтра нужно будет подобраться поближе.

– Да, – поддержал он. – Я тоже так думаю. Гораздо ближе. Хорошо, что ты тоже так считаешь.

Эл спал в моем номере, сидя в глубоком кресле, свет падал ему на лицо. Я укрыл его одеялом, но он проснулся.

– Надо идти.

– Спи здесь. Я поставлю будильник и разбужу тебя.

– Будильник может не сработать, – не согласился он. – Лучше я пойду. Не хочу опаздывать.

– Жаль, что тебе не повезло в игре.

– Они бы в любом случае меня ободрали. Эти парни насобачились кости бросать.

– В последний раз бросал ты сам.

– Держать банк они тоже насобачились. Странные ребята. Не думаю, что им завышают жалованье. Если уж делать то, что делают они, за деньги, то никаких денег не достаточно, чтобы оценить их труд.

– Хочешь, я тебя провожу?

– Нет. – Он встал и застегнул свой широкий брезентовый ремень с висящим на нем кольтом, который снял, когда вернулся после обеда поиграть. – Нет, я отлично себя чувствую. И снова вижу все в правильном свете. А это главное – видеть все в правильном свете.

– Я бы с удовольствием прошелся.

– Нет. Поспи. А я пойду и еще добрых пять часов сосну там, пока не начнется.

– Так рано?

– Да. Ты не сможешь снимать – света еще не будет. Так что можешь поваляться в постели. – Он достал из кармана своей кожаной куртки конверт и положил его на стол. – Вот, возьми, пожалуйста, и отошли моему брату в Нью-Йорк. Его адрес на обратной стороне конверта.

– Конечно. Но мне не придется его посылать.

– Ну да, – сказал он. – Сейчас и мне кажется, что не придется. Тут фотографии и кое-какие мелочи, которые они наверняка хотели бы сохранить. У брата очень славная жена. Хочешь посмотреть?

Он достал из кармана фотографию, вложенную в воинскую книжку.

На снимке была запечатлена хорошенькая смуглая девушка, стоявшая возле гребной лодки на берегу озера.

– Это в Катскиллских горах, – объяснил Эл. – Да. У него славная жена. Она еврейка. Да, – повторил он. – Не позволяй мне снова раскисать. Пока, малыш. Не расстраивайся. Я тебе правду сказал: теперь я в порядке. Это днем, когда я выбрался оттуда, было паршиво.

– Давай я все же провожу тебя.

– Нет. На обратном пути, когда будешь проходить через Пласа-д’Эспанья, можешь нарваться на неприятности. Ночью попадаются очень нервные люди. Спокойной ночи. Увидимся завтра вечером.

– Вот это другой разговор.

В комнате надо мной Манолита и англичанин производили немало шума, так что ее явно не арестовали.

– Правильно. Так и надо разговаривать, – пошутил Эл. – Только иногда требуется часа три-четыре отдыха, чтобы повторить.

Он надел свой кожаный шлем с толстым валиком, выражение его лица казалось хмурым, под глазами – темные круги.

– Встречаемся завтра вечером у Чикоте, – сказал я.

– Точно, – согласился он, не глядя мне в глаза. – Завтра вечером у Чикоте.

– Во сколько?

– Слушай, это уже лишнее, – покачал головой он. – Завтра вечером у Чикоте. Зачем уточнять время?

И он ушел.

Тому, кто не слишком хорошо знал его и кто не видел плацдарм, на котором ему предстояло завтра идти в наступление, могло показаться, что он очень сердит. Думаю, где-то в глубине души он и был сердит, очень сердит. Человека многое может рассердить, например, то, что ему придется умереть зря. Но с другой стороны, наверное, именно сердитое настроение лучше всего подходит для атаки.

Под гребнем

В самую жару, глотая поднятую ветром пыль, мы вернулись – во рту пересохло, нос забит, тяжело нагруженные, – спустились с длинного гребня над рекой, за которым шел бой, в расположение резерва испанских войск.

Я сел, привалившись спиной к стенке неглубокого окопа, ощущая землю затылком и плечами, оказавшись вне досягаемости даже шальных пуль, и посмотрел вниз, в небольшую лощину. Там расположился танковый резерв, сами танки замаскировали срезанными ветвями оливковых деревьев. Слева от танков стояли штабные автомобили, запачканные грязью и тоже прикрытые ветвями. Между танками и автомобилями растянулась длинная колонна людей с носилками: раненых несли по естественному проходу в более низком хребте к подножию холма, где на ровной площадке загружались санитарные автомобили. Интендантские мулы как с мешками с хлебом и бочонками вина, так и амуницией, ведомые погонщиками, поднимались им навстречу. Туда же устало следовали и люди с пустыми носилками.

Справа, у изгиба гребня, я видел вход в пещеру, в которой обосновался штаб бригады. Из пещеры провода связистов тянулись и на гребень, и вниз, туда, где сейчас лежали мы.

Мотоциклисты в кожаных костюмах и шлемах взбирались на мотоциклах как могли высоко, потом какое-то время катили их, наконец, оставляли, подходили к пещере и исчезали в ней. На моих глазах высокий венгр-мотоциклист, которого я знал, вышел из пещеры, засовывая какие-то документы в кожаный бумажник, подошел к мотоциклу и покатил его, влившись в колонну мулов и людей с носилками, потом перекинул ногу через седло, мотоцикл взревел, и венгр умчался, оставляя за собой шлейф пыли.

Еще ниже, за ровной площадкой, куда подъезжали санитарные автомобили и откуда, загрузившись, отъезжали, текла река в зеленом обрамлении растущих по ее берегам деревьев. Там большой дом с красной черепичной крышей соседствовал с серой каменной мельницей, а за деревьями, окружающими дом, полыхали вспышки орудий. Они стреляли в нашу сторону, за каждой двойной вспышкой следовал грохот, и трехдюймовые снаряды со свистом пролетали над нашими головами. Как и всегда, артиллерии нам не хватало. Внизу стояли только четыре орудия вместо необходимых сорока, и стреляли они па́рами. Атака захлебнулась до того, как мы спустились вниз.

– Вы русские? – спросил меня испанский солдат.

– Нет, американцы, – ответил я. – У тебя есть вода?

– Да, товарищ. – Он протянул мне бурдюк из свиной кожи. Эти резервисты солдатами могли называться только номинально и лишь потому, что носили форму. В наступлении их использовать не собирались. Они так и оставались под гребнем, собирались группками, ели, пили, курили и разговаривали, а то и просто сидели, уставившись перед собой, ждали. В атаку шли только бойцы Интернациональной бригады.

Мы оба выпили. Вода пахла асфальтом и свиной щетиной.

– Вино лучше, – заметил солдат. – Я принесу вина.

– Но жажду лучше утоляет вода.

– Нет большей жажды, чем жажда битвы. Даже здесь, в резерве я ее ощущаю.

– Это страх, – подал голос другой солдат. – Жажда – это страх.

– Нет, – возразил третий. – Со страхом приходит жажда, всегда. Но в бою очень хочется пить, даже когда не страшно.

– В бою всегда присутствует страх, – не согласился первый.

– Для тебя, – уточнил второй.

– Это нормально, – пожал плечами первый.

– Для тебя.

– Закрой пасть, – рассердился первый. – Я всего лишь человек, который говорит правду.

Этот апрельский день выдался солнечным, и ветер дул с такой силой, что мулы, идущие по тропе, поднимали облачка пыли, которые сливались в одно большое облако, и внизу длинные шлейфы пыли тянулись за санитарными машинами, пока их не разгонял ветер.

Я уже практически не сомневался, что в этот день меня не убьют, поскольку мы хорошо потрудились утром и дважды на начальном этапе наступления нас могли убить, но не убили, а такое вселяет уверенность. Первый раз это случилось, когда мы пошли за танками и выбрали место для съемки. Чуть позже я ощутил внезапную неприязнь к этому месту, и мы перенесли камеры на двести ярдов влево. Перед уходом я пометил первое место самым древним способом маркировки, и не прошло и десяти минут, как шестидюймовый снаряд взорвался в том самом месте и разнес бы в клочья любое человеческое существо, если бы оно там находилось. Но обошлось без жертв, появилась лишь огромная воронка.

Потом, двумя часами позже, польский офицер, недавно переведенный из батальона в штаб, предложил заснять позиции, только-только захваченные поляками. Мы выдвинулись туда по узкой лощине и внезапно попали под пулеметный огонь. Так что обратно нам пришлось отползать, вжимаясь в землю, носом в пыли. Одновременно выяснилось, что поляки никаких позиций не захватили, наоборот, чуть отступили с исходного рубежа. Но теперь, лежа в неглубоком окопе, мокрый от пота, голодный и мучимый жаждой, я ощущал внутреннюю пустоту, сменившую душевный подъем, вызванный наступлением.

– Вы точно не русские? – спросил солдат. – Потому что сегодня здесь есть русские.

– Есть. Но мы не русские.

– У тебя лицо русского.

– Нет. – Я покачал головой. – Лицо у меня, конечно, странное, но определенно не русского.

– У него лицо русского, – другой солдат указал на моего оператора.

– Возможно. Но он все равно не русский. Откуда ты?

– Из Эстремадуры[111], – гордо ответил он.

– В Эстремадуре есть русские? – спросил я.

– Нет, – ответил он мне, еще более гордо. – В Экстремадуре нет русских, а в России нет экстремадурцев.

– А какие у тебя политические взгляды?

– Я ненавижу всех иностранцев.

– Это широкая политическая программа.

– Я ненавижу мавров, англичан, французов, итальянцев, немцев, североамериканцев и русских.

– Ты назвал их в порядке возрастания ненависти?

– Нет. Но возможно, русских я ненавижу больше всех.

– Слушай, какие интересные у тебя идеи, – отметил я. – Ты фашист?

– Нет. Я экстремадурец, и я ненавижу иностранцев.

– Идеи у него очень необычные, – вмешался другой солдат. – Не придавай этому значения. Я вот люблю иностранцев. Я из Валенсии. Выпей еще кружку вина. Пожалуйста.

Я протянул руку и взял кружку. Вкус другого вина еще оставался во рту. Я посмотрел на экстремадурца. Высокий, тощий, осунувшийся и небритый, с ввалившимися щеками. Он стоял, охваченный яростью, с плащ-палаткой на плечах.

– Пригни голову, – посоветовал я. – Слишком много здесь шальных пуль.

– Я не боюсь пуль, и я ненавижу всех иностранцев, – отчеканил он.

– Бояться пуль не надо, – указал я, – но лучше под них не подставляться, если ты в резерве. Глупо было бы получить ранение, имея возможность его избежать.

– Я ничего не боюсь, – гнул свое эстремадурец.

– Ты счастливчик, товарищ.

– Это правда, – кивнул другой солдат, с кружкой для вина. – Он ничего не боится, даже aviones.

– Он просто псих, – вставил еще один солдат. – Все боятся самолетов. Они убивают немногих, но страха нагоняют.

– Я ничего не боюсь, – повторил эстремадурец. – Ни самолетов, ни чего-то еще. И я ненавижу всех живых иностранцев.

К площадке с санитарными автомобилями рядом с двумя парнями, которые несли носилки, шагал – и, похоже, не отдавал себе отчета в том, где находится, – мужчина в форме бойца Интернациональной бригады, со свернутым одеялом через плечо и завязанным у талии. Высоко вскинул голову, напоминая человека, который ходит во сне. Среднего возраста, без винтовки и, насколько я мог судить, выглядывая из своего окопа, не раненый.

Оператор, который сопровождал меня, менял пленку в ручных камерах и не заметил его.

Единственный снаряд перелетел через гребень и поднял фонтан земли и облако черного дыма, взорвавшись перед танками.

Чья-то голова показалась из пещеры, в которой находился штаб бригады, и тут же скрылась. Я подумал, что пойти туда было бы очень даже неплохо, но знал, что сейчас там все не в себе, потому что наступление захлебнулось, и видеть их мне совершенно не хотелось. Если бы операция закончилась успешно, они бы только обрадовались возможности попасть в кадр. Но потерпев неудачу, все рвали и метали, а потому всегда существовала вероятность, что тебя выведут с передовой под конвоем.

– Они могут накрыть нас артиллерией, – предположил я.

– Мне все равно, – ответил эстремадурец. Я уже начал от него уставать.

– Я могу попросить вина? – спросил я. В горле давно пересохло.

– Да, конечно. У нас его галлоны, – ответил дружелюбный солдат. Невысокого роста, с большущими кулаками и очень грязный, с одинаковой щетиной что на лице, что на когда-то обритой голове. – Ты думаешь, они сейчас обстреляют нас из орудий.

– Они могут, – кивнул я. – Но на этой войне никогда не знаешь наверняка, что будет.

– А что не так с этой войной? – сердито спросил эстремадурец. – Тебе не нравится эта война?

– Заткнись, – осадил его дружелюбный солдат. – Здесь командую я, и эти товарищи – наши гости.

– Тогда нечего им ругать нашу войну, – фыркнул эстремадурец. – Никаким иностранцам не дано права приезжать сюда и порицать нашу войну.

– Из какого ты города, товарищ? – спросил я эстремадурца.

– Из Бадахоса, – ответил он. – Я из Бадахоса. В Бадахосе нас грабили и убивали, наших женщин насиловали англичане, французы, а теперь мавры. Мавры сейчас не делают ничего такого, чего не делали англичане под командованием Веллингтона. Тебе следует почитать историю. Мою прабабушку убили англичане. Дом, в котором жила моя семья, сожгли англичане.

– Я очень об этом сожалею, – ответил я. – Но почему ты ненавидишь североамериканцев?

– Моего отца убили на Кубе североамериканцы, когда он служил в армии.

– И об этом я сожалею. Искренне сожалею. Поверь мне. А почему ты ненавидишь русских?

– Потому что они представители тирании, и я ненавижу их лица. У тебя лицо русское.

– Может, нам лучше убраться отсюда. – Я повернулся к тому, кто сопровождал меня и не говорил на испанском. – Такое ощущение, что у меня лицо русское и это может навлечь на меня неприятности.

– Я хочу поспать, – ответил он. – Это хорошее место. Поменьше говори, и избежишь неприятностей.

– Здесь есть товарищ, которому я не нравлюсь. Думаю, он анархист.

– Тогда смотри, как бы он тебя не пристрелил. А я – спать.

В этот самый момент двое мужчин в кожаных пальто – один широкоплечий коротышка, другой среднего роста, – оба в гражданских кепках, с плоскими, скуластыми лицами, каждый с «маузером» в деревянной кобуре на боку, появились на тропе, которая тянулась от площадки с санитарными автомобилями, и направились к нам.

Более высокий обратился ко мне на французском: «Вы видели французского товарища, который только что здесь прошел? – спросил он. – Товарища со скатанным одеялом, которое он носил, как патронташ? Товарища лет сорока пяти? Вы видели товарища, который шел со стороны фронта?»

– Нет, – ответил я. – Не видел я такого товарища.

Он на мгновение остановил на мне взгляд, и я заметил, что глаза у него серо-желтые и не моргают.

– Спасибо вам, товарищ, – ответил он на своем странном французском и заговорил со своим спутником на языке, которого я не понимал. Потом они поднялись выше, на самый гребень, чтобы оттуда разглядеть все лощины.

– Вот это настоящие русские лица, – прокомментировал эстремадурец.

– Заткнись! – бросил я, наблюдая за двумя мужчинами в кожаных пальто. Они стояли, не обращая внимания на стрельбу, пристально оглядывая пересеченную местность между гребнем и рекой.

Внезапно один увидел человека, которого искал, и указал второму. Они сорвались с места, как гончие. Один направился вперед, другой сделал крюк, словно собирался отрезать кому-то отступление. Этот второй на бегу вытащил револьвер и выставил перед собой.

– И как тебе это нравится? – спросил эстремадурец.

– Не больше, чем тебе.

За более низким хребтом грохнул «маузер». Потом еще и еще, не менее десятка раз. Вероятно, они открыли огонь с очень уж большого расстояния. Возникла пауза, за которой последовал одиночный выстрел.

Эстремадурец мрачно глянул на меня, но ничего не сказал. Я подумал, что было бы гораздо проще, если прямо сейчас начался бы артобстрел. Но он не начался.

Двое в кожанках и кепках появились вновь, направились к естественному проходу в более низком хребте, шагая бок о бок, чуть согнув колени, напоминая двуногих животных, спускающихся по крутому склону. Они подошли к проходу одновременно с грохочущим танком и отступили в сторону, давая ему проехать.

Танки и в этот день не одержали победу, и механики-водители в кожаных шлемах – теперь под защитой гребня ехали танки с открытыми люками, – смотрели прямо перед собой, совсем как футболисты, которых вывели из игры за трусость.

Двое мужчин с плоскими лицами в кожанках стояли неподалеку от нас, дожидаясь, пока проедет танк.

– Вы нашли товарища, которого искали? – спросил я более высокого на французском.

– Да, товарищ. Спасибо вам, – ответил он и внимательно меня оглядел.

– Что он говорит? – спросил эстремадурец.

– Он говорит, что они нашли товарища, которого искали, – ответил я. Эстремадурец промолчал.

Мы все это утро провели там, откуда ушел француз средних лет. Нас окружали пыль, дым, шум, раны, смерть, страх смерти, храбрость, трусость, безумие и неудача захлебнувшейся атаки. Мы побывали на том вспаханном поле, которое человеку не пересечь живым. Мы падали и лежали, вжимаясь в землю, защищали голову, руками делая насыпь из земли и вдавливаясь в нее подбородком, ожидая приказа подняться по склону, по которому ни один человек не мог подняться живым.

Мы побывали среди тех, кто лежал, ожидая танков, которые не пришли; ожидая под пронзительным визгом летящих снарядов и оглушающим грохотом их разрывов; металл и земля разлетались как брызги грязевого фонтана; и над головой с посвистом летели и летели пули. Мы знали, каково оно, это ожидание. Они продвинулись вперед, насколько возможно. Когда пришел приказ продвигаться дальше, выполнить его и остаться в живых было уже невозможно.

Мы пробыли все утро в том месте, откуда ушел француз средних лет. Я понимал, как человек мог внезапно осознать, что это глупо, умереть в захлебнувшейся атаке, осознать совершенно ясно, как это бывает только перед смертью; увидеть всю безнадежность этой атаки; весь ее идиотизм, увидеть, какая она на самом деле, а потому просто встать и уйти, как сделал этот француз. Он ушел не потому, что струсил, просто увидел все очень ясно и отчетливо, внезапно осознал, что должен уйти, осознал, что ничего другого ему просто не остается.

Француз с достоинством вышел из атаки, и я понимал его как человек. Но он оставался солдатом. И эти люди, которые контролировали поле боя, выследили его. И смерть, от которой он ушел, догнала его, когда он, перевалив через гребень и найдя защиту от пуль и снарядов, шел к реке.

– И это, – эстремадурец мотнул головой в сторону военной полиции.

– Война, – ответил я. – На войне необходимо поддерживать дисциплину.

– И мы должны умирать, чтобы жить при такой дисциплине?

– Без дисциплины все умрут еще быстрее.

– Дисциплина бывает разного рода, – покачал головой эстремадурец. – Послушай меня. В феврале мы стояли здесь, где стоим сейчас, и фашисты атаковали. Они сбросили нас с холмов, которые вы, интернационалисты, пытались захватить сегодня и не смогли. Мы отступили сюда, к этому гребню. Интернационалисты подошли и заняли позиции впереди.

– Это я знаю.

– Но ты не знаешь вот чего, – сердито продолжил он. – Парнишка из моей провинции испугался бомбардировки и прострелил себе руку, чтобы уйти с передовой. Потому что он боялся.

Другие солдаты тоже слушали. Некоторые кивали.

– Таких людей перевязывают и тут же возвращают в окопы, – говорил эстремадурец. – Это справедливо.

– Да, – согласился я. – Так и должно быть.

– Да, так и должно быть, – повторил мои слова эстремадурец. – Но этот парень выстрелил неудачно, раздробил кость, началось воспаление, и кисть ему ампутировали.

Солдаты закивали.

– Давай, выкладывай все, – вставил один.

– Может, об этом лучше не говорить, – возразил коротко стриженный, с щетиной на лице солдат, заявлявший, что он здесь командир.

– Мой долг – рассказать, – не согласился с ним эстремадурец.

Тот, который командовал, пожал плечами. «Мне это тоже не очень приятно. Валяй. Но нет у меня никакого желания это слушать».

– Парнишка оставался в госпитале, что в долине, с прошлого февраля, – эстремадурец заговорил вновь. – Некоторые из нас навещали его в госпитале. Там он всем нравился и старался всем помогать, насколько может помогать человек с одной рукой. Никто его не арестовывал. Никто ни о чем не предупреждал.

Солдат, который командовал, молча протянул мне еще одну кружку с вином. Все они слушали; так обычно слушают какую-то историю люди, не умеющие ни читать, ни писать.

– Вчера, ближе к вечеру, до того, как мы узнали, что начнется наступление, вчера, до заката солнца, когда мы все думали, что сегодняшний день ничем не будет отличаться от других, они привели его сюда из госпиталя. Мы готовили ужин, и они привели его сюда. Они пришли вчетвером. Наш парнишка, Пако, эти двое, которых ты только что видел, в кожанках и кепках, и офицер из бригады. Мы видели, как они все поднялись сюда по тропе, и мы видели, что руки у него не связаны, да и не создавалось впечатления, что он арестован.

Когда они подошли, мы все окружили Пако, говоря наперебой: «Привет, Пако. Как ты, Пако? Как дела, Пако. Старина, старина Пако?»

Он отвечал: «Все хорошо. Все хорошо, за исключением вот этого» – и показывал культю.

Пако сказал: «Это был трусливый и глупый поступок. Я сожалею о нем. Но я стараюсь помогать даже с одной рукой. Буду делать все, что смогу, во имя Республики».

– Да, – прервал эстремадурца один из солдат. – Он так и сказал. Я сам слышал.

– Мы говорили с ним, – продолжил эстремадурец, – и он говорил с нами. Люди в таких кожанках и с револьверами на войне – это дурной знак, совсем как люди с картами и биноклями. И все-таки мы думали, что они привели его повидаться с нами, и те из нас, кто не навещал его в госпитале, искренне радовались его появлению, и, как я и говорил, подошло время ужина, и вечер выдался ясным и теплым.

– Ветер поднялся только ночью, – вставил кто-то из солдат.

– Да, – кивнул эстремадурец, – а потом один из них спросил офицера на испанском: «Где то место?»

«Место, где ранило Пако?» – спросил офицер.

– Я ответил ему, – подал голос солдат, который командовал. – Показал ему то место. Оно рядом с тобой.

– Вот это место, – указал другой солдат. И я сразу понял, что это оно, никаких сомнений не возникло.

– Потом один из них подвел Пако за руку к тому месту и держал там, а другой заговорил на испанском, но при этом делал очень много ошибок. Поначалу мы едва сдерживались, чтобы не засмеяться, и даже Пако заулыбался. Я не понял всего, но речь шла о том, что Пако должен быть наказан, чтобы все увидели, что ждет тех, кто попытается стреляться, и что и другие понесут то же наказание.

Потом, пока один держал Пако за руку, а Пако стоял пристыженный и сожалел о содеянном, второй достал револьвер из кобуры и выстрелил Пако в затылок, не сказав больше ни слова. Ни единого слова.

Все солдаты закивали.

– Так и было, – сказал один. – Ты видишь это место. Он упал с открытым ртом. Ты видишь.

И я видел его оттуда, где лежал.

– Он его не предупредил, не дал подготовиться, – солдат, который командовал, покачал головой. – Это очень жестоко.

– Вот почему теперь я ненавижу русских, как и других иностранцев, – объяснил эстремадурец. – Мы не должны питать иллюзий относительно иностранцев. Очень сожалею, если ты иностранец. Но для себя я не могу делать исключений. Ты ел хлеб и пил с нами вино. А теперь, думаю, ты должен уйти.

– Не надо так говорить. – Тот, кто командовал, повернулся к экстремадурцу. – Нельзя забывать о приличиях.

– Думаю, мы пойдем, – ответил я.

– Ты не сердишься? – спросил тот, кто командовал. – Вы оба можете оставаться в окопе, сколько хотите. Ты хочешь пить? Налить тебе еще вина?

– Огромное спасибо, но, думаю, мы лучше пойдем.

– Ты понимаешь мою ненависть? – спросил экстремадурец.

– Я понимаю твою ненависть, – ответил я.

– Хорошо. – Он кивнул и протянул руку. – Я не отказываюсь от рукопожатий. И тебе лично желаю удачи.

– И я тебе тоже, – ответил я. – И лично, и как испанцу.

Я разбудил моего оператора, и мы двинулись по склону к штабу бригады. Танки возвращались, и мы едва слышали друг друга в реве двигателей.

– Ты все время говорил?

– Слушал.

– Узнал что-нибудь интересное?

– Еще как.

– Что теперь собираешься делать?

– Вернусь в Мадрид.

– Нам бы повидать генерала.

– Да, – кивнул я. – Обязательно.

Генерал пребывал в холодной ярости. Он рассчитывал, что атака станет неожиданностью для противника. Он задействовал одну бригаду, приказал закончить всю подготовку до рассвета. Но следовало бросать в бой как минимум дивизию. Он же задействовал три батальона, а один оставил в резерве. Француз, который командовал танками, выпивал перед атакой для храбрости, но перебрал и отключился. Теперь его ждал расстрел. После того как протрезвеет.

Танки не вышли вовремя на исходные позиции и, наконец, не пошли в атаку, и два батальона не смогли добиться поставленных целей. Третий справился с задачей, но в итоге на линии фронта образовался выступ, который фашисты могли ликвидировать ударами с флангов, окружив при этом вырвавшийся вперед батальон. Результатом стал захват нескольких пленных, которых передали танкистам, чтобы те привезли их в расположение бригады. А танкисты их убили. Только пленными генерал мог прикрыть свою неудачу, но танкисты перебили его пленных.

– Что я могу об этом написать? – спросил я.

– В официальном коммюнике ничего об этом не будет. У тебя остался виски в этой длинной фляге?

– Да.

Он глотнул и тщательно облизал губы. Когда-то он служил капитаном в полку венгерских гусар, а однажды захватил «золотой» поезд в Сибири, возглавляя нерегулярный отряд Красной армии, и охранял его всю зиму, когда температура опускалась ниже сорока градусов. Мы с ним были добрыми друзьями, и он любил виски, но теперь он уже мертв.

– Выметайся отсюда, – распорядился он. – Транспорт у тебя есть?

– Да.

– Заснять что-нибудь удалось?

– Да. Танки.

– Танки. – Голос переполняла горечь. – Эта тварь. Трусы. Смотри, чтобы тебя не убили. Ты вроде бы писатель.

– Сейчас писать не могу.

– Напишешь позже. Потом сможешь все написать. И не попади под пули. Главное, останься в живых. А теперь выметайся отсюда.

Он не сумел последовать собственному совету, потому что его убили двумя месяцами позже. А если возвращаться к тому дню, и это, пожалуй, самое странное, нельзя не упомянуть то, какими великолепными были танки на отснятой пленке. На ней они неудержимо продвигались вперед, взбираясь на гребни холмов, словно огромные корабли, с грохотом ползли навстречу победе.

Но в тот день ближе всех к победе подобрался, вероятно, француз, который с высоко поднятой головой вышел из боя. Правда, победу он праздновал недолго, лишь на первой половине пути от гребня до реки. Мы видели его тело, лежащее на склоне, по-прежнему со скатанным одеялом, когда направлялись к штабному автомобилю, который дожидался нас, чтобы доставить в Мадрид.

Никто никогда не умирает

Дом был облицован розовой штукатуркой, которая облупилась и побелела от сырости, а с его террасы в конце улицы было видно море, очень синее. Вдоль тротуара росли лавровые деревья, достаточно высокие, чтобы затенять верхнюю террасу, и там, в тени, было прохладно. В углу висела клетка с пересмешником, сейчас он не пел и даже не чирикал, потому что молодой человек лет двадцати восьми, худой, смуглый, с синеватыми кругами под глазами и щетиной на подбородке, только что снял с себя свитер и накрыл им клетку. Молодой человек стоял с полуоткрытым ртом и прислушивался. Кто-то пытался открыть запертую на замок и засов входную дверь.

До него доносились шелест ветра в лавровой листве над террасой, гудок проезжавшего по улице такси и голоса детей, игравших на пустыре. Потом он услышал, как ключ еще раз повернулся в замке входной двери. Услышал, как замок щелкнул, отпираясь, услышал, как дергают дверь, которую держал засов, потом ключ в замке повернулся снова. Одновременно он слышал стук бейсбольного мяча о биту и пронзительные мальчишеские крики по-испански с пустыря. Он стоял, облизывая губы и прислушиваясь к тому, как теперь кто-то дергал заднюю дверь.

Молодой человек, которого звали Энрике, снял туфли и, осторожно отставив их в сторону, беззвучно перешел по кафельному полу террасы туда, откуда была видна дверь черного хода. Там никого не оказалось. Он скользнул обратно к передней части дома и, встав так, чтобы его невозможно было заметить с улицы, посмотрел вниз. По тротуару под лаврами прохаживался негр в соломенной шляпе с узкими полями и плоской тульей, в серой куртке из альпаки и черных брюках. Энрике некоторое время наблюдал за улицей, но больше никого не заметил. Приглядываясь и прислушиваясь, он постоял еще немного, потом снял свитер с клетки и надел его.

Пока он вел свое наблюдение, с него градом катился пот, и теперь здесь, в тени, под прохладным северо-восточным ветром, ему стало холодно. Свитер скрывал наплечную кожаную кобуру, потертую и белесую от соленого пота, в которой он носил кольт сорок пятого калибра; от постоянного трения о кобуру чуть ниже подмышки у него образовался нарыв. Энрике лег на брезентовую раскладушку, стоявшую вплотную к стене. Он продолжал прислушиваться.

Птица снова чирикала и прыгала в клетке, и молодой человек, подняв глаза, посмотрел на нее. Потом встал и открыл клетку. Птица задрала голову в сторону открытой дверцы, снова втянула ее, потом опять дернула головой вперед и вбок, направив клюв под углом.

– Лети, – ласково сказал молодой человек. – Не бойся, это не ловушка.

Он просунул руку внутрь клетки, птица отлетела назад и забилась о прутья.

– Дурачок, – произнес молодой человек и убрал руку из клетки. – Ладно, оставляю дверцу открытой.

Он лег ничком на раскладушку, уткнувшись подбородком в сложенные руки и продолжив прислушиваться. Он услышал, как птица вылетела из клетки, а потом из лавровых деревьев до него донеслась песня пересмешника.

«Глупо было оставлять птицу в доме, который, как предполагается, пустует, – подумал он. – Вот из-за таких глупостей и случаются все беды. Но как я могу винить других, если сам делаю глупости».

Мальчишки на пустыре продолжали играть в бейсбол, теперь стало совсем прохладно. Молодой человек расстегнул кобуру и положил свой большой пистолет у бедра. Потом заснул.

Когда он проснулся, было темно, сквозь листву лавровых деревьев пробивался свет стоявшего на углу улицы фонаря. Он поднялся, прошел к фасаду дома, держась в тени под прикрытием стены, и посмотрел сначала в один, потом в другой конец улицы. Мужчина в соломенной шляпе с узкими полями и плоской тульей стоял на углу под деревом. Энрике не мог различить цвет его куртки и брюк, но это был негр.

Энрике быстро перешел к задней стене дома, но там совсем не было света, кроме того, что сеялся на заросший сорняками пустырь из окон двух соседних домов. В темноте могло прятаться сколько угодно людей. Это было вероятно, но слышать так отчетливо, как днем, он теперь не мог из-за громко работавшего во втором от него доме радио.

Вдруг раздался механический звук сирены, нараставший крещендо, и волна мурашек прокатилась по коже его головы. Она нахлынула так же стремительно, как румянец заливает щеки, как огонь обжигает кожу, но так же стремительно и миновала. Сирена прозвучала из радиоприемника: это была заставка рекламы, и за ней последовал голос диктора: «Зубная паста “Гэвис”. Неизменная, непревзойденная, лучшая».

Энрике усмехнулся в темноте. Пора бы уже было кому-нибудь прийти.

Рекламная заставка прозвучала снова, вслед за ней раздался младенческий плач, и диктор объяснил, что унять его можно только с помощью детского питания «Мальта-мальта», а потом послышался автомобильный клаксон, и покупатель потребовал грин-газа: «Не рассказывайте мне сказки! Мне нужен грин-газ. Он более экономичный и менее расходуемый. Самый лучший».

Энрике знал всю рекламу наизусть. Она нисколько не изменилась за те пятнадцать месяцев, что он провел на войне; на радиостанциях, должно быть, до сих пор крутили те же самые старые записи, и тем не менее эта сирена захватила его врасплох и заставила покрыться мурашками кожу на голове, что было инстинктивной реакцией на опасность – как стойка охотничьей собаки, учуявшей теплый дух перепела.

Когда-то, в самом начале, этих мурашек не было. Тогда опасность и страх вызывали у него ноющее чувство пустоты в желудке, слабость, как при лихорадке, и оцепенение, когда ноги отказывались нести его вперед, словно парализованные. Теперь все это прошло, и он безо всяких усилий выполняет все, что должен выполнить, в любой обстановке. Из огромного набора проявлений страха, которые вначале бывают свойственны даже некоторым исключительно храбрым людям, у него теперь были только эти мурашки. Только они свидетельствовали о его реакции на опасность, если не считать усиленного потоотделения, которое, как он знал, останется навсегда, но теперь оно служило лишь предупреждением, не более того.

Пока он стоял, глядя на улицу, где человек в соломенной шляпе теперь сидел под деревом на бордюре, на кафельный пол террасы упал камешек. Энрике поискал его под стеной, но не нашел. Он пошарил рукой под раскладушкой, там тоже ничего не было. Когда он опустился на колени, еще один камешек ударился о кафель, подскочил и откатился в угол. Энрике поднял его. Это был гладкий на ощупь, обычный голыш, он положил его в карман и, войдя в дом, спустился по лестнице к задней двери.

Остановившись сбоку от нее, он достал из кобуры свой тяжелый кольт и держал в правой руке на изготовку.

– Победа, – очень тихо по-испански произнес Энрике, при этом губы его презрительно изогнулись, и он неслышно перешел по другую сторону от двери.

– Для тех, кто ее заслуживает, – быстро и прерывисто откликнулся кто-то из-за двери. Ответную часть пароля произнес женский голос.

Энрике отодвинул двойной засов и открыл дверь левой рукой, не выпуская кольта из правой.

В темноте на пороге стояла девушка с корзинкой. На голове у нее был повязан платок.

– Привет, – сказал Энрике, закрыл дверь и задвинул засов. В темноте он слышал ее дыхание. Он взял корзинку и похлопал девушку по плечу.

– Энрике, – отозвалась она.

Он не мог видеть выражения ее лица и того, как сияли ее глаза.

– Пойдем наверх, – произнес он. – Там, на улице, кто-то следит за домом. Он тебя видел?

– Нет, – ответила она. – Я прошла через пустырь.

– Я тебе его покажу. Пошли на террасу.

Они поднялись наверх, Энрике нес корзинку. Он поставил ее на пол возле кровати, подошел к краю террасы и посмотрел вниз. Негр в шляпе с узкими полями и плоской тульей исчез.

– Итак, – тихо проговорил Энрике.

– Что – итак? – переспросила девушка, взяв его за руку и тоже выглянув на улицу.

– Итак, он ушел. Что ты принесла поесть?

– Прости, что тебе пришлось просидеть здесь целый день одному, – извинилась она. – Глупо было ждать темноты. Я весь день хотела прийти.

– Глупо было вообще выбирать такое место. Меня еще до рассвета высадили с лодки, привели сюда, в дом, за которым ведется наблюдение, и бросили, сказав пароль, но не оставив еды. Паролем сыт не будешь. Не стоило приводить меня в дом, за которым следят по каким-то иным причинам. Только кубинцы могут такое придумать. Но в былые времена нас, по крайней мере, кормили. Как ты, Мария?

Она поцеловала его в темноте, горячо, в губы. Он почувствовал упругость ее пухлых губ и дрожь, пронизывавшую ее тесно прижавшееся к нему тело, и тут резкая боль ножом пронзила его поясницу.

– Ай-ай! Осторожней.

– Что такое?

– Спина.

– Что с твоей спиной? Ты ранен?

– Увидишь, – ушел от ответа он.

– Покажи.

– После. Мы должны поесть и убраться отсюда. А что тут прячут?

– Много чего. То, что осталось после апрельского поражения. И что нужно сберечь на будущее.

– Отдаленное будущее, – уточнил он. – Они знали, что за домом следят?

– Уверена, что нет.

– Так все-таки что здесь?

– Винтовки в ящиках. Упакованные боеприпасы.

– Сегодня же ночью все нужно вывезти, – сказал он с набитым ртом. – Предстоят годы работы, прежде чем все это понадобится снова.

– Тебе нравится escabeche[112]?

– Очень вкусно. Иди, сядь рядом.

– Энрике, – произнесла она, садясь и тесно прижимаясь к нему. Положив одну руку ему на бедро, другой она нежно поглаживала его по затылку. – Мой Энрике.

– Прикасайся ко мне осторожно, – попросил он, продолжая жевать, – со спиной у меня плохо.

– Ты рад, что вернулся с войны?

– Я об этом не думал, – ответил он.

– Энрике, а как Чучо?

– Погиб под Леридой.

– А Фелипе?

– Убит. Тоже под Леридой.

– А Артуро?

– Убит под Теруэлем.

– А Висенте? – спросила она, сдерживая эмоции, обе ее ладони покоились на его бедре.

– Убит. На дороге в Селадас, во время наступления.

– Висенте – мой брат. – Она убрала ладони с его ноги и сидела теперь оцепеневшая и отрешенная.

– Я знаю, – сказал Энрике. Он не переставал есть.

– Он – мой единственный брат.

– Я думал, ты знаешь, – пожал плечами Энрике.

– Я не знала, и он мой брат.

– Мне очень жаль, Мария. Мне следовало сказать тебе это как-то по-другому.

– Он действительно мертв? Ты это знаешь наверняка? Может, просто значится в списках убитых?

– Послушай. В живых остались только Рогельо, Басилио, Эстебан, Фело и я. Остальные убиты.

– Все?

– Все, – подтвердил Энрике.

– Я этого не переживу, – прошептала Мария. – Энрике, пожалуйста… я не переживу.

– Бессмысленно это обсуждать. Они мертвы.

– Дело не только в том, что Висенте мой брат. С гибелью брата я могла бы еще смириться. Но это же цвет нашей партии.

– Да. Цвет партии.

– Дело того не стоило. Оно погубило лучших.

– Нет, стоило.

– Как ты можешь так говорить? Это преступно.

– Нет. Дело того стоило.

Она плакала, Энрике продолжал есть.

– Не плачь, – попросил он. – О чем нам следует думать, так это о том, что мы должны делать, чтобы заменить их.

– Но он мой брат. Ты что, не понимаешь? Мой брат.

– Мы все – братья. Одни мертвы, другие еще живы. Нас отослали домой, чтобы остался хоть кто-то. Иначе не было бы никого. И теперь мы должны работать.

– Но почему все они погибли?

– Наша дивизия атаковала на переднем фланге. Там тебя либо убивают, либо ранят. Все, кто вернулись, ранены.

– Как погиб Висенте?

– Он перебегал дорогу, и его скосило пулеметной очередью из фермерского дома справа, из которого простреливалась вся дорога.

– Ты там был?

– Да. Я командовал первой ротой. Мы наступали справа от них. В конце концов мы взяли этот дом, но на это потребовалось время. Там оказалось три пулемета. Два в доме и один на конюшне. Трудно было подойти близко. Пришлось ждать, пока прибудет танк и расстреляет дом прямой наводкой через окно, чтобы мы могли захватить их последний пулемет. Я потерял восьмерых. Слишком много.

– Где это случилось?

– Селадас.

– Никогда не слышала.

– Конечно, – кивнул Энрике. – Славы нам эта операция не принесла. Никто о ней никогда и не узнает. Именно там погибли Висенте и Игнасио.

– И ты говоришь, что это оправданно? Что такие люди, как они, должны умирать в чужой стране из-за проваленной операции?

– Чужих стран не существует, Мария, если люди там говорят по-испански. Не важно, где ты умираешь, если умираешь за свободу. В любом случае живые должны жить, а не умирать вместе с погибшими.

– Но ты подумай о тех, кто умер далеко от дома, в проигранных боях.

– Они шли туда не умирать. Они шли сражаться. То, что они погибли, – несчастный случай.

– Но неудачи! Мой брат погиб в провалившейся операции. Чучо погиб в провалившейся операции. Игнасио погиб в провалившейся операции.

– Это частность. Иногда мы получали задание сделать невозможное. И многое из того, что казалось невозможным, мы делали. Но иногда фланг не поддерживал атаку. Иногда не хватало артиллерии. Иногда нам приказывали атаковать недостаточными силами – как при Селадасе. Такое часто кончается неудачами. Но в целом это неудачей не было.

Она промолчала, он закончил есть.

Ветер, шевеливший листву, свежел, на террасе стало холодно. Он сложил тарелки в корзинку и вытер рот салфеткой. Потом тщательно вытер руки и обнял девушку за плечи. Она плакала.

– Не плачь, Мария, – сказал он. – Что случилось, то случилось. Мы должны думать о том, что делать дальше. Дел много.

Она ничего не ответила, в свете уличного фонаря он видел, что она смотрит прямо перед собой.

– Пора кончать со всей этой романтикой. Этот дом – пример подобной романтики. Мы должны остановить террор. В дальнейшем мы должны действовать так, чтобы никогда больше не попасть в ловушку революционного авантюризма.

Девушка по-прежнему молчала, а он смотрел на ее лицо, которое вспоминал все эти месяцы, как только появлялась возможность мысленно отрешиться от работы.

– Ты говоришь как по писаному, – упрекнула она. – Не по-человечески.

– Прости, – произнес он. – Просто это урок, который я хорошо усвоил. И знаю, что это должно быть сделано. Для меня это реальней, чем все остальное.

– А для меня нет ничего реальней погибших, – не согласилась она.

– Мы чтим их память. Но не они важны.

– Опять как по писаному, – рассердилась она. – У тебя вместо сердца – книга.

– Мне жаль, Мария. Я думал, ты поймешь.

– Все, что я понимаю, – они мертвы, – не унималась она.

Он знал, что это неправда, потому что она не видела их мертвыми, как видел он: под дождем в оливковых рощах Харамы, в жару под обломками разрушенных домов в Кихорне, на снегу под Теруэлем. Но он понимал: она винит его за то, что он жив, а Висенте мертв, и внезапно – крошечной частичкой своей души, которая, как оказалось, была еще жива, хотя Энрике и не осознавал этого, – он почувствовал себя глубоко обиженным.

– Тут была птица, – сменил тему он. – Пересмешник.

– Да.

– Я его выпустил.

– Какой ты добрый! – съязвила она. – Все солдаты так сентиментальны?

– Я хороший солдат.

– Верю. Ты говоришь как хороший солдат. А каким солдатом был мой брат?

– Очень хорошим. Веселее, чем я. Я не был веселым. Это недостаток.

– Зато ты самокритичен и говоришь как по писаному.

– Лучше бы я был более веселым, – продолжал он. – Никогда не мог этому научиться.

– Все веселые мертвы.

– Нет, – сказал он. – Басилио тоже веселый.

– Тогда и он тоже умрет, – решила она.

– Мария! Не надо так говорить. Ты говоришь как пораженка.

– А ты – как книга, – сделала выпад она. – Не трогай меня, пожалуйста. У тебя холодное сердце, и я тебя ненавижу.

И снова Энрике почувствовал обиду, он, считавший, что сердце его давно остыло и ничто уже никогда не сможет причинить ему боль, разве что физическую; сидя на кровати, он наклонился вперед и произнес:

– Стяни свитер у меня со спины.

– Не хочу.

Он сам подтянул вверх свитер на спине и наклонился вперед.

– Смотри, Мария, это – не из книги.

– Не желаю смотреть – и не буду.

– Тогда положи руку мне на поясницу.

Он почувствовал, как ее пальцы коснулись огромного рва у него на спине, по которому легко прокатился бы бейсбольный мяч, – это был чудовищный след от раны, в которую хирург полностью засовывал кулак в резиновой перчатке, когда чистил ее; этот ров шел вдоль всей поясницы, от одного конца до другого. От прикосновения ее пальцев он внутренне сжался. А в следующий момент она уже крепко обнимала и целовала его; ее губы были спасительным островком в океане моментально нахлынувшей раскаленной, слепящей, невыносимой, нарастающей боли, волна которой захлестнула его и смыла все. Остались лишь губы, ее губы; а потом, ошеломленный, взмокший от пота, он сидел, уйдя в себя, прислушиваясь к тому, как постепенно отступает боль, а Мария плакала, твердя:

– О, Энрике, прости меня. Пожалуйста, прости меня.

– Все в порядке, – отозвался Энрике. – Тебя не за что прощать. Но это было – не из книги.

– Спина постоянно болит?

– Только когда кто-нибудь прикасается или при резком движении.

– А спинной мозг не был задет?

– Самую малость. Так же, как почки, но теперь все нормально. Осколок вошел с одной стороны и вышел с другой. На ногах есть еще раны.

– Энрике, пожалуйста, прости меня.

– Прощать тут нечего. Обидно только, что я непригоден для любви и что я не веселый.

– Будешь пригоден, когда все заживет.

– Да.

– Все заживет!

– Да.

– И я буду заботиться о тебе.

– Нет. Заботиться о тебе буду я. И все это не так важно. Только очень больно, когда прикасаются или когда сделаешь резкое движение. Я не придаю этому большого значения. А теперь – за работу. Нужно немедленно уходить отсюда. Все, что здесь есть, надо вывезти сегодня же ночью. И спрятать в новом месте, не вызывающем подозрений и таком, где все это не заржавеет. Нам оно понадобится еще не скоро. Нужно будет очень многое сделать, чтобы снова достичь нужной стадии. Многих придется воспитывать. К тому времени эти боеприпасы могут оказаться негодными. В этом климате детонаторы быстро выходят из строя. А сейчас нам надо идти. Я дурак, что задержался здесь так надолго, а тот дурак, который меня сюда поместил, ответит перед комитетом.

– Я должна привести тебя туда сегодня ночью. Они думали, что один день ты будешь здесь в безопасности.

– Этот дом – чистое безумие.

– Мы уйдем прямо сейчас.

– Надо было уйти раньше.

– Поцелуй меня, Энрике.

– Только очень осторожно.

Потом – темнота, кровать, осторожные движения, глаза закрыты, ее губы на его губах, счастье без боли, внезапное ощущение, что ты дома, без боли, что ты вернулся и жив, без боли, осознание, что ты любим, и тоже без боли; недавняя пустота на месте любви больше не пуста, их губы в темноте прижимаются друг к другу так, что они счастливо и благодатно ощущают себя дома, где тепло и таинственно, в темноте и без боли, и вдруг врезается вой сирены, и боль вскидывается вновь, нестерпимая, словно вобравшая в себя всю боль мира. Это была настоящая сирена, не рекламная из радиоприемника. И не одна. Две. Они приближались с обоих концов улицы.

Он повернул голову, потом встал. Недолго же продлилось возвращение домой, подумалось ему.

– Выходи через заднюю дверь и беги через пустырь, – сказал он. – Иди. Я буду стрелять сверху и отвлеку их.

– Нет, иди ты, – взмолилась она. – Пожалуйста! Я останусь и буду стрелять, они подумают, что ты в доме.

– Ладно, – решил он. – Уйдем вместе. Здесь нечего защищать. Этот хлам бесполезен. Лучше спастись самим.

– Я хочу остаться, – противилась она. – Я хочу тебя защитить.

Она потянулась к его кобуре, чтобы вынуть из нее пистолет, но он ударил ее по щеке.

– Пошли. Не будь дурочкой. Пошли!

Спускаясь по лестнице, он чувствовал ее прямо у себя за спиной. Он распахнул дверь, и они выскочили из дома. Он обернулся и запер дверь.

– Беги, Мария, – произнес он. – Через пустырь, вон туда. Беги!

– Я хочу с тобой.

Он опять ударил ее по щеке.

– Беги. Потом падай в траву и ползи. Прости меня, Мария. Уходи. Я побегу в другую сторону. Беги, – повторил он. – Беги же, черт возьми!

Они одновременно нырнули в заросли сорняков. Пробежав шагов двадцать, когда полицейские машины уже остановились перед домом и сирены смолкли, он распластался на земле и пополз.

Пыльца сыпалась в лицо, репьи впивались в ладони и в колени, но он упорно полз, извиваясь и поминутно отмечая про себя: вот они обходят дом, вот уже окружили его.

Не обращая внимания на боль, он упорно полз вперед, напряженно думая: «Но почему сирены? Почему нет третьей машины, чтобы перекрыть задний вход? Почему пустырь не обшаривают прожектором или фонарями? Кубинцы. Неужели они настолько глупы и склонны к театральным эффектам? Должно быть, они сочли, что в доме никого нет. Наверное, приехали, только чтобы захватить оружие. Но зачем сирены?»

Сзади он слышал, как взламывают дверь. Они окружили весь дом. Где-то рядом с домом дважды раздался свисток, он упрямо полз дальше.

«Дураки, – думал он. – Но сейчас они уже, наверное, нашли корзинку с пустыми тарелками. Что за люди! Ну кто так устраивает облаву?»

Теперь он был почти на краю пустыря и понимал, что сейчас придется встать и перебежать через дорогу к дальним домам. Способ ползти так, чтобы как можно меньше ощущать боль, он нашел. Он мог приноровиться почти к любому движению. Острую боль причиняли перемены положения тела, и сейчас ему было страшно подниматься на ноги.

Все еще скрываясь в траве, он встал на одно колено, переждал резкий приступ боли, потом подтянул к колену ступню другой ноги, чтобы встать на нее, и боль снова пронзила его.

Он бросился бежать к дому, стоявшему на противоположной стороне улицы, на краю другого пустыря, и тут – щелчок, включившийся прожектор сразу же поймал его в свой луч и ослепил, теперь он различал только границы темноты с обеих сторон.

Прожектор был установлен на полицейской машине, которая бесшумно, безо всякой сирены, подъехала к дальнему краю пустыря и остановилась на углу.

Как только Энрике – длинный, худой, резко очерченный в луче прожектора силуэт – встал, доставая тяжелый пистолет из наплечной кобуры, из машины с погашенными огнями раздались автоматные очереди.

Ощущение было такое, словно в грудь ударили дубиной, но почувствовал он только первый удар. Град последующих напоминал раскаты эха.

Он упал лицом в сорняки и, пока падал, – а может, чуть раньше, между моментом, когда вспыхнул прожектор, и первой пулей, настигшей его, – в голове у него пронеслась единственная мысль: «Не такие уж они дураки. Пожалуй, с ними можно иметь дело».

Если бы ему хватило времени еще на одну мысль, наверное, он с надеждой подумал бы о том, что на другом конце пустыря такой машины не окажется. Но машина была, и ее прожектор обшаривал пустырь. Его широкий луч рыскал по зарослям сорняков, в которых лежала девушка, Мария. Сидевшие в затемненной машине автоматчики следом за ним водили дулами своих надежных рифленых уродцев-«томпсонов».

В тени дерева, позади неосвещенной машины, с которой бил прожектор, стоял негр. На нем были соломенная шляпа с узкими полями и плоской тульей и куртка из альпаки. Под рубашкой на груди он носил ожерелье из голубых вудуистских бусин. Он стоял неподвижно, наблюдая за работой прожектора.

Луч скользил по траве, в которой, распластавшись и уткнувшись в землю подбородком, лежала девушка. Она не шевельнулась с тех самых пор, как услышала стрельбу. Ее сердце бешено колотилось о землю.

– Видишь ее? – спросил один из мужчин, находившихся в машине.

– Надо прочесать весь пустырь, – сказал лейтенант, сидевший на переднем сиденье. – Hola! – позвал он негра, стоявшего под деревом. – Иди в дом и скажи, чтобы прочесали пустырь, рассредоточившись широкой цепью. Ты уверен, что их только двое?

– Только двое, – тихо ответил негр. – И другого мы уже накрыли.

– Иди.

– Слушаюсь, господин лейтенант! – отрапортовал негр.

Обеими руками придерживая свою соломенную шляпу, он бросился бежать по краю пустыря к дому, где теперь во всех окнах горел свет.

На пустыре, сцепив руки на затылке, ничком лежала девушка.

– Помоги мне выдержать, – говорила она, ни к кому не обращаясь, потому что никого вокруг не было. Потом, вдруг, всхлипывая, стала обращаться к ним поименно: – Помоги мне, Висенте. Помоги мне, Фелипе. Помоги мне, Чучо. Помоги мне, Артуро. И ты, Энрике, помоги мне. Помогите мне.

В прежние времена она бы молилась, но те времена прошли, а сейчас ей так нужно было на кого-то опереться.

– Помогите мне не заговорить, если меня схватят, – шептала она, уткнувшись губами в траву. – Помоги мне молчать, Энрике. Помоги мне молчать до самого конца, Висенте.

Она слышала, как они приближаются сзади, словно загонщики в заячьей охоте. Рассыпавшись широкой цепью, они шли, как стрелки́, освещая траву перед собой электрическими фонариками.

– О, Энрике, – взмолилась она, – помоги мне.

Она опустила руки и прижала их к бокам. «Уж лучше так, – подумала она. – Если я побегу, они начнут стрелять. Так будет проще».

Медленно она поднялась и побежала к машине. Луч прожектора сфокусировался на ней, она бежала, ничего не видя, кроме него, глядя прямо в этот белый слепящий глаз. Она думала, что так будет лучше всего.

Позади себя она слышала крики. Но никто не стрелял. Кто-то перехватил ее на бегу, и она упала. Она слышала дыхание державшего ее человека.

Кто-то еще подхватил ее под мышки и поставил на ноги. Потом, поддерживая с обеих сторон, ее повели к машине. С ней не были грубы, но вели жестко.

– Нет, – повторяла она. – Нет. Нет.

– Это сестра Висенте Иртубе, – сказал лейтенант. – Она может оказаться полезной.

– Ее уже допрашивали, – заметил кто-то другой.

– По-настоящему – еще нет.

– Нет, – твердила она. – Нет. Нет. – И громко закричала: – Помоги мне, Висенте! Помоги мне, помоги мне, Энрике!

– Они мертвы, – произнес кто-то. – Они тебе не помогут. Не дури.

– Нет, – не согласилась она. – Они помогут. Именно мертвые помогут мне. Да, да, да! Именно наши мертвые мне помогут!

– Ну, тогда взгляни на своего Энрике, – предложил лейтенант. – Посмотри, сможет ли он тебе помочь. Он там, в багажнике.

– Он уже мне помогает, – не унималась Мария. – Разве вы не видите, что он помогает мне? Спасибо тебе, Энрике. О, спасибо тебе!

– Поехали, – отдал приказ лейтенант. – Она спятила. Оставьте четверых караулить оружие, мы пришлем за ним грузовик. А эту полоумную отвезем в штаб. Там она разговорится.

– Нет. – Мария схватила его за рукав. – Разве вы не видите, что все они мне сейчас помогают?

– Нет, – ответил лейтенант. – Ты просто свихнулась.

– Никто не умирает зря, – вторила Мария. – Они все мне сейчас помогают.

– Прихвати их с собой, чтобы они помогли тебе через часок, – усмехнулся лейтенант.

– Они помогут, – уверила Мария. – Не волнуйтесь. Много, очень много людей помогает мне сейчас.

Она сидела на заднем сиденье очень спокойно, откинувшись на спинку. Казалось, она вдруг обрела странную уверенность. Эта уверенность была сродни той, какую испытывала ее ровесница чуть более пятисот лет назад, стоя на рыночной площади города Руана.

Мария об этом не думала. И никто в машине не думал. Между двумя этими девушками, Жанной и Марией, не было ничего общего, кроме этой странной уверенности, которая снизошла на них тогда, когда они в ней нуждались. И всем полицейским в машине вдруг стало не по себе оттого, что Мария сидела, выпрямив спину, с сияющим в свете уличного фонаря лицом.

Машины тронулись; на заднем сиденье головной машины мужчины убирали автоматы в тяжелые брезентовые чехлы, отсоединяя приклады и засовывая их в наружные косые карманы, стволы с рукоятками – в большие внутренние отделения, а обоймы – в узкие карманы-патронташи.

Негр в плоской соломенной шляпе вышел из тени дома и помахал рукой первой машине, он забрался на переднее сиденье, где уже сидел один пассажир, и все четыре автомобиля, выехав на дорогу, направились к приморскому шоссе, которое вело в Гавану.

Сидя в тесноте на переднем сиденье, негр сунул руку за пазуху и нащупал ожерелье из голубых вудуистских бусин. Он молча сидел, перебирая их.

Раньше, прежде чем стать осведомителем гаванской полиции, он был портовым рабочим, за сегодняшнюю слежку ему причиталось пятьдесят долларов. Пятьдесят долларов в Гаване по тем временам – куча денег, но негр больше не мог думать о деньгах. Когда они выехали на освещенную набережную Малекон, он очень медленно повернулся направо и, посмотрев назад, увидел высоко поднятую голову и гордо сиявшее лицо девушки.

Негру стало страшно, и, пробежав пальцами по голубым вудуистским бусинам, он крепко сжал их. Но это не избавило его от страха, потому что сейчас он оказался перед лицом более древней магии.

Хороший лев

Давным-давно один лев жил в Африке среди других львов. Все остальные были плохими львами и каждый день ели зебр, антилоп и прочую живность. Иногда плохие львы ели людей. Они ели суахили, умбулу, вандоробо, но особенно им нравились индийские торговцы. Мясо толстых индийских торговцев плохие львы считали самым вкусным.

Но у этого льва, которого мы любим, потому что он был хорошим, на спине росли крылья. И из-за крыльев на его спине другие львы потешались над ним.

– Посмотрите, каков он, с крыльями на спине, – насмехались они и ревели от хохота.

– Посмотрите, что он ест, – говорили они, потому что наш лев ел только макароны и креветок – таким он был хорошим.

Плохие львы ревели от смеха и поедали еще одного индийского торговца, а их жены пили его кровь, лакали, лакали, лакали ее языками, как большие кошки. Останавливались только для того, чтобы порычать или взреветь, смеясь над хорошим львом, да пренебрежительно глянуть на его крылья. Действительно, такие плохие и злобные львы.

Но хороший лев спокойно сидел и вежливо спрашивал, можно ли ему взять «Негрони» или «Американо». Именно эти коктейли он всегда пил вместо крови индийских торговцев. Однажды он отказался есть восемь масайских коров, ограничившись тальятелле, и выпил стакан «помодоро».

Плохие львы очень разозлились, и одна львица, самая плохая, та, что не могла очистить свои усы от крови индийских торговцев, даже если терлась мордой о траву, спросила:

– С какой это стати ты думаешь, что ты лучше всех нас? Откуда ты заявился сюда, лев-макаронник? Что ты вообще здесь делаешь? – Она зарычала на него, а остальные львы заревели, хохоча.

– Мой отец живет в городе, и стоит на башне с часами, и смотрит сверху вниз на тысячи голубей, и они, все до единого, его подданные. Когда они взлетают, шум от их крыльев подобен шуму бурлящей реки. В городе моего отца дворцов больше, чем во всей Африке, и четыре бронзовые лошади стоят лицом к нему, и каждая с поднятой передней ногой, потому что они боятся его.

В городе моего отца люди передвигаются пешком или на лодках, и ни одна настоящая лошадь не войдет в город, страшась моего отца.

– Твой отец – грифон, – заявила плохая львица, облизывая усы.

– Ты лжец, – добавил один из плохих львов. – Нет такого города.

– Передайте мне кусок индийского торговца, – попросил другой очень плохой лев. – Эти масайские коровы слишком свежая трупятина.

– Ты никчемный лжец и сын грифона, – прорычала самая плохая львица. – И теперь, думаю, я тебя убью и съем вместе с крыльями.

Эти слова сильно напугали хорошего льва: он видел и желтые глаза, и хвост, поднимающийся и опускающийся, и запекшуюся на усах кровь, и чувствовал зловоние ее дыхания, потому что она никогда не чистила зубы. Под когти забились кусочки плоти индийского торговца.

– Не убивай меня, – попросил хороший лев. – Мой отец – благородный лев, и его всегда уважали, и все сказанное мною – чистая правда.

Вот тут плохая львица прыгнула на него. Но он поднялся в воздух на крыльях и облетел сбившихся в кучку плохих львов, которые ревели, задрав головы. Он смотрел на них сверху и думал: «Какие же дикари эти львы».

Он облетел их еще раз, и они заревели еще громче. Потом опустился так низко, что смог заглянуть в глаза самой плохой львицы, которая поднялась на задние лапы, чтобы дотянуться до него.

Но ее когти только рассекли воздух: не дотянулась она до хорошего льва.

– Adios, – попрощался он с ними на блестящем испанском, будучи культурным львом.

– Au revoir, – попрощался он с ними на сносном французском.

Они ревели и рычали на африканском львином диалекте.

Хороший лев по спирали поднимался все выше и выше, а потом взял курс на Венецию. Приземлился на Пьяцце, и все обрадовались, увидев его. Он на мгновение взлетел, чтобы расцеловать своего отца в обе щеки, и увидел лошадей, по-прежнему вскидывавших передние ноги, и Базилику, выглядевшую более прекрасной, чем мыльный пузырь. Кампанила высилась на привычном месте, и голуби готовились устроиться там на ночь.

– Как Африка? – спросил его отец.

– Очень дикая, папа, – ответил хороший лев.

– У нас теперь ночное освещение, – похвастался его отец.

– Это я вижу, – ответил хороший лев, как и полагалось почтительному сыну.

– От него у меня немного побаливают глаза, – признался ему отец. – Куда собираешься теперь, сын мой?

– В бар «Гарри», – ответил хороший лев.

– Напомни обо мне Чиприани и скажи ему, что я на днях зайду, чтобы уладить все вопросы с моим счетом.

– Да, папа, – кивнул хороший лев, легко спланировал на землю и пошел в бар «Гарри» на своих четырех лапах.

У Чиприани ничего не изменилось. Все его друзья сидели на привычных местах. Но его самого пребывание в Африке немного изменило.

– «Негрони», синьор? – спросил мистер Чиприани.

Но добрый лев проделал долгий путь из Африки, и Африка изменила его.

– У вас есть сэндвичи с индийскими торговцами? – спросил он мистера Чиприани.

– Нет, но я смогу достать.

– Тогда пошлите за ними, а мне приготовьте очень сухой мартини. – И добавил: – С джином «Гордонс».

– Очень хорошо, – ответил мистер Чиприани. – Сделаем в лучшем виде.

Лев смотрел на лица всех этих милых людей и понимал, что он дома, но при этом вернулся из путешествия. И ощущал себя таким счастливым.

Верный бык

Когда-то давно жил бык, но звали его не Фердинанд[113]. Он любил драться с другими быками своего возраста и неизменно побеждал.

Рога его были крепки, как дерево, и такими же острыми, как иглы дикобраза. Ему, конечно, тоже доставалось во время драк, но он не обращал на это внимания. Шейные мышцы громоздились огромным комом, который на испанском называется morillo, и, когда бык был готов к драке, morillo выглядел холмом. В драку он мог ввязаться в любой момент, его черная шкура блестела, а глаза всегда оставались ясными.

Все, что угодно, могло вызвать у него желание драться, и дрался он с неумолимой серьезностью, как некоторые люди едят, или читают, или ходят в церковь. Всякий раз он ввязывался в драку с тем, чтобы убить, но другие быки не боялись его, потому что ни один из них, имея такую родословную, не ведал страха. Но они и не провоцировали его. Ни один не испытывал желания драться с ним.

Он не был забиякой, не был злобным, но драться ему нравилось, как людям нравится петь или быть королем или президентом. Он никогда не думал об этом. Драка была для него и обязанностью, и долгом, и радостью.

Он дрался на каменистой земле высокогорья. Он дрался под дубами и дрался на пастбищах у реки. Каждый день он проходил пятнадцать миль от реки к каменистой земле высокогорья и вступал в драку с каждым быком, который посмотрел на него. Но злым он все-таки не был.

Это в чем-то противоречило истине, потому что глубоко в душе он злился. Но он не знал почему. Потому что не мог думать. Его отличало благородство, и он любил драться.

Так что же с ним случилось? Человек, который был его хозяином, если такое животное вообще может кому-то принадлежать, знал, что у него великий бык, но все равно тревожился, потому что бык этот стоил ему слишком больших денег из-за драк с другими быками. Цена каждого быка превышала тысячу долларов, а после драки с великим быком их цена падала до двухсот и даже ниже.

И этот человек, хороший, между прочим, решил, что он сохранит этого быка, не станет посылать на арену, где его ждала смерть. Человек выбрал его в производители.

Но бык повел себя очень странно. Когда его впервые выпустили на пастбище с пятью коровами, он увидел одну, молодую, прекрасную, поджарую, с блестящей шкурой и более мускулистую, чем другие. А потом, поскольку драться больше не мог, он влюбился в нее и потерял всяческий интерес к остальным. Хотел быть только с ней, а другим не уделял никакого внимания.

Человек, которому принадлежало ранчо, надеялся, что бык изменится или чему-то научится, но, так или иначе, станет другим. Но бык оставался прежним и любил только одну корову, и никого больше. Хотел быть с ней одной, прочие для него ничего не значили.

В итоге человек послал его вместе с пятью другими быками на арену, чтобы их убили. По крайней мере, драться этот бык мог, хотя и оказался таким верным. Он дрался великолепно, и все им восхищались, а больше всех – человек, который его убил. К концу поединка жакет человека, который его убил – звался он матадором, – насквозь промок от пота, а во рту пересохло.

– Que toro mas bravo[114], – с этими словами матадор протянул шпагу своему оруженосцу. Протянул рукояткой вверх, а с острия капала кровь из сердца храброго быка, который более никому не создавал проблем. Четыре лошади уже тащили его тушу с арены.

– Да. Это тот самый бык, от которого хотел избавиться хозяин, потому что он оказался верным, – ответил оруженосец, который знал все.

– Может, нам всем следует быть верными, – изрек матадор.

Душа компании

Слепой различал по звукам все игральные автоматы в «Баре». Не знаю, сколько времени потребовалось ему, чтобы научиться безошибочно узнавать звук любого, но, наверное, достаточно много, потому что за вечер он не посещал больше одного бара. Бывал только в двух городках, покидал «Флетс» и направлялся в город после наступления темноты. Выходил на обочину, когда слышал шум приближающегося автомобиля, чтобы фары могли его осветить. Потом водитель либо останавливался и подвозил его, либо проскакивал мимо, и слепой продолжал путь по скользкой дороге. Все зависело от того, насколько была загружена машина и сидела ли в ней женщина, потому что от слепого всегда крепко пахло, особенно зимой. Но рано или поздно кто-нибудь останавливался: все-таки слепой.

Все его знали и называли Слепыш – хорошее прозвище для слепого в этой части страны. И в этот день он собирался попасть в бар, который назывался «Пилот». Рядом находился другой бар, также с зоной для азартных игр и обеденным залом, под названием «Индекс». Оба названы в честь расположенных неподалеку гор, и это были хорошие бары, со старомодной барной стойкой. Игральные автоматы в одном ничем не отличались от игральных автоматов во втором, но в «Пилоте» кормили, пожалуй, получше, хотя стейк с кровью лучше жарили в «Индексе». Кроме того, «Индекс» работал всю ночь напролет, и утром посетителей хватало, потому что до десяти часов напитки подавали за счет заведения. В Джессапе работали только два бара, так что они могли этого и не делать. Но завели такой порядок.

Вероятно, Слепыш предпочитал «Пилот», потому что игральные автоматы стояли там в ряд, у стены слева от входа, напротив барной стойки. И отслеживать их ему было проще, чем в «Индексе», где автоматы разместили группами, так как площадь зала позволяла. Этим вечером он сильно замерз, усы его обледенели, а в уголках глаз застыли капельки гноя, да и вообще он выглядел не очень хорошо. Даже исходивший от него запах замерз, но ненадолго, и Слепыш начал его источать, едва за ним закрылась дверь. Обычно я предпочитал на него не смотреть, но тут присмотрелся внимательно: знал, что обычно его подвозили, и я не мог понять, как он успел до такой степени замерзнуть. Наконец спросил его:

– Откуда ты шел пешком, Слепыш?

– Уилли Сойер высадил меня под железнодорожным мостом. Больше машин не было, и я дошел сюда пешком.

– Почему он тебя там высадил? – спросил кто-то.

– Сказал, что от меня очень плохо пахнет.

Кто-то дернул ручку игрального автомата, и Слепыш начал прислушиваться к жужжанию. Монеты не посыпались. «Кто-нибудь из наших парней играет?» – спросил он меня.

– Разве ты не слышишь?

– Пока нет.

– Никаких парней, Слепыш, сегодня же среда.

– Я знаю, какой сегодня день. Не надо говорить мне, какой сегодня день.

Слепыш направился к игральным автоматам, залез пальцами в нишу для монет каждого из них в надежде, что кто-то забыл хотя бы одну. Естественно, никто ничего не оставил, но с этого всегда начинался его ритуал. Потом он вернулся в бар, где сидели мы, и Эл Чейни предложил ему выпить.

– Нет, – отказался Слепыш. – Мне надо быть осторожным на этих дорогах.

– Что значит на дорогах? – спросил его кто-то. – Ты же ходишь по одной дороге, между Джессапом и «Флетс».

– Я бывал на многих дорогах, – ответил Слепыш. – И в любой момент могу сойти с пути и вновь вернуться.

Кто-то выиграл, но не много. Слепыш все равно двинулся на звук. На этом автомате игра шла на четвертаки, и молодой парень, который там играл, с неохотой протянул Слепышу один. Тот ощупал его, прежде чем сунуть в карман.

– Спасибо, – поблагодарил он. – И без него у тебя все будет хорошо.

– Рад это слышать, – ответил молодой парень, бросил в щель четвертак и вновь потянул ручку вниз.

Снова выиграл, на этот раз больше, собрал четвертаки. И один дал Слепышу.

– Спасибо, – поблагодарил тот. – Видишь, как хорошо все идет.

– Сегодня мой вечер, – ответил один играющий молодой человек.

– Твой вечер – мой вечер, – откликнулся Слепыш, и молодой парень продолжил игру, но уже ничего не выигрывал, а от Слепыша, стоявшего рядом, исходил такой сильный запах и выглядел он так ужасно, что парень бросил играть и пошел в бар. Слыпыш этого не заметил, потому что парень не сказал ни слова, какое-то время постоял, потом вновь проверил все игральные автоматы и остался стоять рядом в надежде, что кто-то еще подойдет и поиграет.

В этот вечер никто не играл в рулетку и не бросал кости, а игроки, сидевшие за столом для покера, валяли дурака. Вечер выдался на удивление спокойный, никакого азарта не чувствовалось. Доход заведению приносил только бар. Но в баре посетители были довольными лишь до появления Слепыша. Теперь большинство перебралось в «Индекс» или пошло домой.

– Что будешь, Том? – спросил меня Фрэнк, бармен. – За счет заведения.

– Я уже собрался уходить.

– Сначала пропусти еще стаканчик.

– Тогда то же самое, – ответил я.

Фрэнк спросил молодого человека в теплой, непромокаемой куртке и черной шляпе, чисто выбритого и с загорелым лицом, что он будет пить, и молодой человек остановил свой выбор на том же виски, что и я. Назывался виски «Олд форестер».

Я кивнул ему, поднял стакан, и мы оба выпили. Слепыш стоял у дальнего края ряда игральных автоматов. Я думаю, он понимал, что никто не войдет в бар, увидев его, потому что застенчивостью он не отличался.

– Как этот человек потерял зрение? – спросил меня молодой парень.

– Вам лучше не знать, – ответил я.

– В драке? – спросил чужак.

– Да, – ответил Фрэнк. – И после той же драки голос его стал таким пронзительным. Расскажи ему, Том.

– Никогда об этом не слышал.

– Да. Не слышал, – согласился Фрэнк. – Разумеется, не слышал. Полагаю, тогда ты здесь еще не жил. Мистер, это случилось в такой же холодный вечер, как и сегодняшний. Может, еще более холодный. И драка быстро кончилась. Начала я не видел. Они уже дрались, когда вывалились из двери «Индекса». Черный, который теперь Слепыш, и другой парень, Уилли Сойер, и они и молотили друг друга кулаками, и пинали ногами, и душили, и кусались. И я увидел, что один глаз Черного уже свисает на щеку. Они дрались на покрытой льдом дороге, вдоль которой тянулись сугробы, и свет падал из этой двери, и из двери «Индекса», и Холлис Сэндс стоял позади Уилли Сойера, сцепившегося с Черным, и кричал: «Откуси его! Откуси его, как виноградину!» А Черный вонзился зубами в лицо Уилли Сойера и отхватил немалый кусок, потом снова вонзился и отхватил еще один кусок, и они повалились на лед. И тут Черный издал крик, подобного которому вам никогда не услышать. Хуже, чем тот, что издает хряк, когда его режут.

Слепыш подошел к стойке: мы поняли это по запаху и повернулись к нему.

– Откусил его, как виноградину, – подтвердил Слепыш пронзительным голосом и посмотрел на нас, поворачивая голову слева направо. – Это левый глаз. А потом второй. И начал меня топтать, потому что я уже ничего не видел. Это самое худшее. – Он похлопал себя по груди. – Я тогда умел драться. Но он добрался до моего глаза до того, как я успел понять, что происходит. В этом ему повезло. Что ж, – продолжил Слепыш безо всякой злобы, – на том и закончилась драка для меня.

– Дай Черному выпить. – Я повернулся к Фрэнку.

– Меня зовут Слепыш, Том. Я заслужил это прозвище. Ты видишь, что я его заслужил. Этот парень высадил меня на дороге сегодня. Тот, что откусил глаз. Мы никогда не были друзьями.

– А что вы ему сделали? – спросил чужак.

– О, вам надо на него взглянуть, – ответил Слепыш. – Вы сразу поймете, что это он. Пусть это будет для вас сюрпризом.

– Вам не захочется его видеть, – предупредил я чужака.

– Знаете, это одна из причин, по которой мне хочется вновь обрести зрение. – Слепыш вздохнул: – Я бы хотел хоть раз взглянуть на него.

– Ты знаешь, как он выглядит, – напомнил ему Фрэнк. – Однажды ты ощупал руками его лицо.

– И сегодня ощупал, – радостно отозвался Слепыш. – Потому-то он и высадил меня из машины. У него совсем нет чувства юмора. Я сказал ему, что в такой холодный вечер ему надо хорошо кутать лицо, чтобы во рту ничего не замерзло. Для него это не смешно. Вы знаете, Уилли Сойеру никогда не быть душой компании.

– Черный, выпей за счет заведения, – сказал Фрэнк. – Я не могу подвезти тебя домой, потому что живу рядом. Но ты можешь остаться на ночь в подсобке.

– Премного тебе благодарен, Фрэнк. Только не зови меня Черным. Я больше не Черный. Теперь я Слепыш.

– Выпей, Слепыш.

– Да, сэр, – ответил Слепыш, рукой нащупал стакан, поднял и чокнулся со всеми.

– Этот Уилли Сойер, наверное, сидит дома один. Этот Уилли Сойер не знает, как ему развлечься.

Нужна собака-поводырь

– А что мы делали потом? – спросил он ее. Она рассказала. – Как странно. Ничего этого я не помню.

– А как ездили на сафари, помнишь?

– Должен бы. Но не помню. Помню женщин, идущих по тропинке за водой с кувшинами на головах, помню, как toto[115] гонял стаю гусей к воде. Помню, как степенно они вышагивали сначала вниз, потом обратно наверх. Еще там были очень высокие приливы, и желтые отмели, и дальний остров, отделенный проливом. Все время дул ветер, и не досаждали ни мухи, ни москиты. Была крыша и цементный пол, крышу поддерживали столбы, и между ними постоянно гулял ветер. Поэтому весь день стояла приятная прохлада, а ночью было даже холодно.

– А помнишь, как пришел большой дау[116] и во время отлива накренился и сел на мель?

– Да, помню, и команда в шлюпках высадилась на берег, матросы пошли вверх по тропинке, и гуси их испугались, женщины тоже.

– Это было в тот день, когда мы наловили очень много рыбы, но пришлось вернуться из-за поднявшихся волн.

– Это я помню.

– Сегодня память у тебя работает хорошо, – заметила она. – Только не слишком утруждай ее.

– Жаль, что ты тогда не полетела на Занзибар, – сказал он. – Там есть участок пляжа – прекрасное место для посадки. Ты бы смогла легко приземлиться и взлететь оттуда.

– Занзибар от нас никуда не уйдет. Не старайся вспомнить слишком много в один день. Хочешь, я тебе почитаю? В старых выпусках «Нью-Йоркера» всегда найдется что-нибудь, что мы пропустили.

– Нет, пожалуйста, не надо читать, – попросил он. – Лучше рассказывай. Рассказывай о хороших временах.

– Хочешь, расскажу, что там, снаружи?

– Там дождь, – произнес он. – Это я сам знаю.

– Очень сильный дождь, – подтвердила она. – И шквалистый ветер. В такую погоду туристов не будет. Мы можем спуститься вниз и посидеть у камина.

– Мы могли бы это сделать в любом случае. Туристы меня больше не смущают. Мне даже нравится слушать их болтовню.

– Среди них попадаются ужасные, – покачала головой она. – Но есть и довольно симпатичные. Мне кажется, на Торчелло приплывают как раз самые симпатичные.

– Это точно, – кивнул он. – Мне раньше это не приходило в голову. Тут ведь особо смотреть не на что, если ты не настроен немного, даже чересчур благодушно.

– Принести тебе что-нибудь выпить? – спросила она. – Ты же знаешь, сиделка я никудышная. Меня этому не учили, а врожденного таланта нет. Но напитки я готовить умею.

– Ну, давай выпьем.

– Ты что хочешь?

– Все равно, – пожал плечами он.

– Тогда я сделаю тебе сюрприз. Приготовлю его внизу.

Он услышал, как открылась и закрылась дверь, потом шаги зазвучали на лестнице, и он подумал: я должен заставить ее отправиться в какое-нибудь путешествие. Надо сообразить, как это лучше сделать. Придумать что-нибудь правдоподобное. Мне с этим жить теперь до самого конца, и я должен придумать, как не сломать жизнь ей и ее саму не загубить. Она была так добра, а ведь доброта не свойственна ей от рождения. Я имею в виду особого рода доброту – чтобы изо дня в день и в тоске.

Он услышал, что она поднимается по лестнице, и отметил разницу в походке: со стаканами – и с пустыми руками. Он слышал, как дождь стучит по оконному стеклу, и ощущал запах горящих в камине буковых поленьев. Когда она вошла в комнату, он протянул руку за стаканом, обхватил его пальцами и почувствовал, как она чокнулась с ним своим стаканом.

– Это то, что мы когда-то здесь пили, – сказала она. – Кампари и гордон-джин со льдом.

– Как хорошо, что ты не из тех, кто говорит: «У нас беда».

– Да, – улыбнулась она, – и никогда не скажу. А в беде мы с тобой уже бывали.

– И оставались на ногах, даже когда дело подходило к развязке и казалось, что навсегда. Помнишь, когда мы запретили себе произносить эти фразы?

– Это было во времена моего льва. Какой был замечательный лев! Жду не дождусь, когда увижу его снова.

– Я тоже… не дождусь, – произнес он.

– Прости.

– Помнишь, когда мы запретили себе и это слово?

– Чуть было снова не сорвалось с языка.

– Знаешь, – начал он, – очень здорово, что мы приехали сюда. Я так хорошо здесь все помню, что все кажется осязаемым. Вот новое слово, которое мы скоро тоже себе запретим. Но все равно это чудесно. Когда я слышу шум дождя, я вижу, как он поливает камни, пузырится на поверхности пролива и лагуны, и я знаю, как гнутся деревья от каждого порыва ветра и как выглядят церковь и башня при разном освещении. Лучшего места для меня и выбрать было невозможно. Это действительно идеальное место. У нас есть хороший радиоприемник и прекрасный магнитофон, и я буду писать лучше, чем умел раньше. Если не торопиться, с магнитофоном можно правильнее находить слова. Нужно работать медленно, тогда я могу видеть слова, когда их произношу. Если слово неточное, я слышу, что оно неточное, и могу его менять и работать над ним, пока оно не станет точным. Моя милая, во множестве отношений мы не могли бы выбрать места лучше.

– О, Филипп…

– Чушь, – перебил ее он. – Темнота она и есть темнота. Это не реальная темнота. Я прекрасно вижу внутренним зрением, и голова моя раз от разу работает все лучше, и я могу вспоминать и могу хорошо придумывать. Вот подожди – сама увидишь. Разве плохо я сегодня вспоминал?

– Ты с каждым разом вспоминаешь все лучше. И становишься сильнее.

– Я уже достаточно силен, – подтвердил он. – И теперь, если бы ты…

– Если бы я – что?

– Если бы ты уехала на время, отдохнула, сменила обстановку…

– Я тебе не нужна?

– Ну разумеется, нужна, дорогая.

– Тогда к чему эти разговоры о моем отъезде? Я знаю, что ухаживаю за тобой неважно, но есть вещи, которые никто другой сделать не сможет, и мы любим друг друга. Ты любишь меня и знаешь это, и у нас есть много такого, что знаем только мы с тобой – и никто другой.

– И нам так хорошо бывает в темноте, – заметил он.

– Нам бывало хорошо и при дневном свете.

– Но ты знаешь, что я предпочитаю в темноте. В этом смысле теперь стало даже легче.

– Не надо врать, – попросила она. – И незачем изображать дурацкое благородство.

– Послушай, как стучит дождь, – обратил ее внимание он. – Какой там сейчас отлив?

– Вода убывает, и ветер отгоняет ее еще дальше от берега. Можно дойти пешком почти до самого Бурано.

– Везде, кроме одного места, – сказал он. – А птиц много?

– В основном чайки и крачки. Они отсиживаются на отмелях, а когда взлетают, ветер подхватывает их и несет.

– А сухопутных птиц нет?

– Есть немного, только там, где отмель выступает на поверхность при отливе и таком ветре.

– Как ты думаешь, весна наконец настанет?

– Не знаю, – ответила она. – Пока что-то не похоже.

– Ты уже выпила свой кампари?

– Почти. А ты почему не пьешь?

– Растягиваю удовольствие.

– Пей, – произнесла она. – Помнишь, как ужасно было, когда тебе совсем нельзя было пить?

– Все же послушай, – не унимался он. – Знаешь, о чем я думал, когда ты ходила вниз? О том, что ты могла бы съездить в Париж, потом в Лондон, пообщаться с людьми, развлечься, а потом ты бы вернулась – а тут уже весна, и ты бы мне все рассказала.

– Нет, – отрезала она.

– Я думаю, это было бы разумно, – убеждал он. – Ты же знаешь, что это долгая история, и нам предстоит научиться с ней жить. И я не хочу, чтобы ты изнурила себя вконец. Понимаешь…

– А ты можешь не повторять так часто «понимаешь»?

– Вот видишь? Еще одно. Я бы как раз пока научился разговаривать так, чтобы не вызывать у тебя раздражения. Ты будешь без ума от меня, когда вернешься.

– А что ты будешь делать по ночам?

– Это как раз очень просто.

– Не сомневаюсь. Полагаю, спать ты уже тоже научился.

– Собираюсь научиться, – поправил он и залпом выпил полстакана. – Это один из пунктов плана. Схема простая. Если ты уедешь и отвлечешься, моя совесть будет спокойна. И тогда, впервые в жизни имея спокойную совесть, я автоматически начну хорошо спать. Возьму подушку, которая будет воплощать мою спокойную совесть, обниму ее – и вот я уже сплю. А если случайно проснусь, просто начну представлять себе прекрасно непристойные видения. Или принимать замечательно умные и здравые решения. Или вспоминать. Понимаешь, я хочу, чтобы ты развеялась…

– Прошу тебя, не говори «понимаешь».

– Хорошо, я сосредоточусь и постараюсь так больше не говорить. Я уже обнес это слово забором, но забылся – и забор рухнул. Так или иначе, я не хочу, чтобы ты превращалась в собаку-проводника.

– Я – не проводник, и ты это знаешь. И в любом случае говорить надо не «проводник», а «поводырь».

– Я знаю, – сказал он. – Иди сюда и сядь рядом, если ты не очень на меня сердита.

Она подошла, села рядом с ним на кровать, они стали слушать, как дождь громко стучит по оконному стеклу, и он изо всех сил сдерживался, чтобы не ощупать ее голову и лицо, как делают слепые, а сделать это по-другому он не мог. Он притянул ее к себе и поцеловал в макушку. «Нужно будет снова попробовать уговорить ее, в другой день, – подумал он. – Я должен это сделать как-то поумнее. Как приятно прикасаться к ней, я так ее люблю, и я принес ей столько горя, я должен сделать все, что в моих силах, чтобы научиться хорошо заботиться о ней. Если я буду думать о ней и только о ней, все будет хорошо».

– Я больше не буду все время повторять «понимаешь», – пообещал он. – И это только начало.

Она покачала головой, и он почувствовал, что она дрожит.

– Ты можешь говорить все, что хочешь, – произнесла она и поцеловала его.

– Пожалуйста, не плачь, радость моя, – попросил он.

– Я не хочу, чтобы ты спал с какой-то паршивой подушкой, – всхлипывала она.

– Я и не собираюсь. С какой-то паршивой подушкой – ни за что.

«Остановись, – обратился он к себе. – Сейчас же остановись».

– Послушай, милая, давай пойдем вниз, пообедаем на нашем любимом старом месте у камина, и я расскажу тебе, какой ты у меня чудесный котенок и какие мы с тобой счастливые кот и кошечка.

– Мы действительно счастливые.

– И мы всё с тобой хорошенько обдумаем.

– Только я не хочу, чтобы ты меня куда-то отсылал.

– Никто никогда и никуда не собирается тебя отсылать.

Но, идя вниз по лестнице, осторожно нащупывая ногами каждую ступеньку и держась за перила, он думал: «Я должен заставить ее уехать, и сделать это нужно так скоро, как только возможно без того, чтобы обидеть ее. Потому что не очень-то я со всем этим справляюсь. Постарайся. Это-то ты можешь себе обещать. А что еще ты можешь?» «Ничего, – ответил себе он. – Ты ничего не можешь сделать. Но кто знает, со временем ты, вероятно, научишься лучше справляться с собой».

Наброски и фрагменты, впервые опубликованные в сборнике «Рассказы Ника Адамса»

Три выстрела

Ник раздевался в палатке. В свете костра на брезентовой стене двигались тени отца и дяди. Ник чувствовал себя не в своей тарелке – не отпускал стыд – и раздевался как мог быстро, аккуратно складывая одежду. Стыдился он потому, что, раздеваясь, вспоминал прошлую ночь. Весь день старался об этом не думать.

Его отец и дядя после ужина отправились на противоположную сторону озера, чтобы половить рыбу при свете фонаря. Прежде чем они отплыли от берега, отец велел ему выстрелить из винтовки три раза, если во время их отсутствия произойдет что-то чрезвычайное, и тогда они тут же вернутся. С берега озера Ник пошел через лес к лагерю. Слышен был скрип уключин в темноте. Его отец греб, а дядя занял место на корме – чтобы половить рыбу на блесну. Когда отец оттолкнул лодку от берега, он уже держал удочку наготове. Ник прислушивался к доносящимся с озера звукам, пока скрип уключин не затих вдали.

Возвращаясь в лагерь, Ник ощутил страх. Он всегда немного побаивался ночного леса. Откинув полог палатки, он разделся и, закутавшись в одеяла, тихонько залег. Костер догорел до углей, едва светящихся в темноте. Ник не шевелился, пытаясь уснуть. Снаружи не доносилось ни звука. Ник точно знал, что все у него будет хорошо, если он услышит лай лисы, уханье совы или еще что-то знакомое. Пока что он не боялся чего-то определенного. Но страх усиливался. Внезапно он испугался, что умрет. Несколькими неделями ранее, дома, они пели в церкви псалом «Придет день, и лопнет серебряная струна». И пока пели, Ник догадался, что придет день, когда он умрет. Ему чуть не стало дурно. Впервые в жизни он понял, что когда-нибудь ему предстоит умереть.

Вечером того же дня, сидя в коридоре под тускло светящей лампой, он читал «Робинзона Крузо», чтобы не думать о том, что придет день, когда лопнет серебряная струна. Нянька наткнулась на него и пригрозила сказать отцу, если он не отправится спать. Он прилег на кровать, но, как только нянька ушла в свою комнату, вернулся в коридор и читал до утра.

Прошлой ночью, в палатке, этот страх вернулся. Такое бывало с ним только по ночам. Поначалу пришло сознание страха, а не сам страх. Но граница страха проходила совсем рядом, и сознание испуга очень быстро переросло в сам испуг. Перепугавшись до смерти, он схватил винтовку и, высунув ствол из палатки, трижды выстрелил. Отдача была сильной. Он услышал, как грохот выстрелов прорывается сквозь строй деревьев. И как только он выстрелил – все стало хорошо.

Он лежал, дожидаясь возвращения отца с дядей, и заснул еще до того, как они погасили свой фонарь на другом конце озера.

– Черт бы побрал этого мальчишку, – ворчал дядя Джордж, когда они гребли назад. – Зачем ты сказал ему, чтобы он позвал нас? Скорее всего он перепугался из-за какой-то ерунды.

Младший брат отца Ника, дядя Джордж, был заядлым рыбаком.

– Наверное, – согласился отец. – Но он еще мал.

– Зря ты взял его с нами на рыбалку.

– Я знаю, что он ужасный трусишка, – ответил отец Ника, – но в его возрасте мы все были такими желторотыми.

– Я его не выношу. Он такой жуткий врун к тому же.

– Да ладно, забудь. Рыбалки на твой век хватит.

Когда они зашли в палатку, дядя Джордж поднес фонарь к лицу Ника.

– Что это было, Ники? – спросил его отец.

Ник сел.

– По звукам это было что-то среднее между лисой и волком, и эта зверюга кружила вокруг палатки. Что-то было в ней от лисы, но больше – от волка. – Выражение «что-то среднее» он этим днем слышал от дяди.

– Это могла кричать сова, – предположил дядя Джордж.

Утром отец нашел две высокие американские липы, которые наклонились друг к другу и терлись на ветру.

– Может, тебя напугали эти звуки, Ники? – спросил его отец.

– Может, – ответил Ник. Ему не хотелось об этом думать.

– Леса не надо бояться, Ник. Здесь нет ничего такого, что может причинить тебе вред.

– Даже молния? – спросил Ник.

– Да, даже молния. При грозе выходи на открытое место. Или встань под бук. В них никогда не ударяет молния.

– Никогда?

– Я не слыхал о чем-то таком.

– Спасибо, что рассказал мне про бук, – поблагодарил Ник отца.

И вот теперь он снова раздевался в палатке. Чувствовал перемещение двух теней на брезентовой стене, хотя и не смотрел в ту сторону. Потом услышал, как лодку понесли к берегу, и тени пропали. Еще услышал, как отец говорит с кем-то.

Затем отец крикнул: «Одевайся, Ник».

Оделся он как мог быстро. Отец вошел в палатку и принялся рыться в дорожных сумках.

– Надень куртку, Ник, – сказал отец рассеянно.

Индейцы уехали

Петоски-роуд шла в гору от фермы дедушки Бэкона. Его ферма находилась в конце дороги, хотя всегда почему-то казалось, что дорога начиналась здесь и отсюда вела в Петоски. Карабкалась по склону, крутая и песчаная, тянулась по краю леса, пока не исчезла там, где поля на склоне закрывались стеной высоких деревьев.

Когда дорога углублялась в лес, земля становилась прохладной, на влажном песке оставались четкие следы. Дорога поднималась на холмы и спускалась с них, проходя через лес. Ягодные кусты и редкие буки по обе ее стороны время от времени приходилось вырубать, чтобы они не поглотили дорогу. Летом индейцы собирали вдоль дороги ягоды, а потом приносили их вниз, к нашему коттеджу, чтобы продать. Лежащие в корзинах ягоды малины пускали красный сок под собственной тяжестью, от солнечных лучей их приходилось укрывать листьями липы. Потом наступал черед черники, твердой и лоснящейся, в ведрах. Ее приносили индейцы, выходя из лесу к нашему дому на берегу озера. Никогда не удавалось услышать, как они приближаются, когда они вдруг возникали у двери на кухню с корзиной или ведром, полным ягод. Иногда Ник, лежа в гамаке с книгой, улавливал запах индейца, входящего в ворота за дровяным сараем, по другую сторону дома. Все индейцы пахли одинаково. Это был сладковатый запах, присущий всем индейцам. Впервые Ник ощутил его, когда дедушка Бэкон сдал индейцам в аренду бревенчатый дом в дальнем конце фермы, и после того, как они съехали, Ник, войдя в дом, почувствовал, как все им пропахло. Дедушка Бэкон после этого не смог найти белых арендаторов, и индейцы тоже больше не желали арендовать его, потому что индеец, который жил здесь последним, пошел в Петоски 4 июля, чтобы напиться, а на обратном пути заснул на железнодорожных путях, и его переехал полуночный поезд. Индеец этот был очень рослым, это он выстругал Нику весло каноэ из ясеня. В этом бревенчатом доме он жил один и употреблял обезболивающие, после чего всю ночь бродил по лесу. Так поступали многие индейцы.

Индейцы, добивавшиеся успеха, куда-то исчезали. Раньше такие были – старые индейцы, владеющие фермами. Они работали на них, старели и толстели в окружении детей и внуков. Индейцы такие, как Саймон Грин. Он жил в Хортонс-Крик, где ему принадлежала большая ферма. Когда Саймон Грин умер, его дети продали ферму, разделили деньги и разъехались кто куда.

Ник запомнил Саймона Грина сидящим на стуле перед кузницей в Хортонс-Бей и потеющим на солнцепеке, пока его лошадям меняли подковы. Ник лопатой рыл влажную землю под стенкой сарая, пальцами доставая из нее червей, и слышал доносящиеся с кузницы удары металла о металл. Он добавил немного земли в банку с червями, зарыл ямку и заровнял лопатой землю. Саймон Грин сидел на солнцепеке.

– Привет, Ник, – поздоровался он, когда Ник вышел из тени сарая.

– Здравствуйте, мистер Грин.

– Собираешься на рыбалку?

– Да.

– Очень жаркий день. Передай отцу, этой осенью у нас здесь будет изобилие птицы.

От кузницы Ник пошел через поле к своему дому, чтобы взять удочку. Когда направлялся к реке, увидел Саймона Грина, ехавшего по дороге на своей двуколке. Ник как раз вошел в заросли кустарника, и Саймон Грин его не заметил. Больше он Саймона Грина не видел. Зимой старик умер, а летом ферму продали. Он не оставил ровным счетом ничего, кроме фермы. Все свободные деньги вкладывались в нее. Один из его сыновей хотел и дальше работать на ферме, но остальные придерживались другого мнения, и ферму продали. За нее они выручили только половину того, что рассчитывали получить. Сын Грина, Эдди, который хотел и дальше работать на ферме, купил участок земли неподалеку от Спринг-Брука. Двое других сыновей купили бильярдную в Пеллстоне. Прогорели и остались без денег. Так уходили индейцы.

Последняя хорошая страна

– Ники, – позвала его сестра. – Послушай меня, Ники.

– Я не хочу этого слышать.

Он не отрывал глаз от дна родника, где песок закручивался маленькими вихрями вместе с пузырящейся водой. Жестяная кружка висела на деревянной рогульке, вбитой в землю у ключа, и Ник Адамс смотрел на кружку и на воду, стекающую вниз и текущую по каменистому руслу вдоль дороги.

Он видел дорогу, по правую и по левую руку, поглядывал вверх, на склон, а потом вниз, на пристань и озеро, на деревянный мост через бухту и открытую водную гладь с белеющими парусами. Ник сидел, привалившись спиной к большому кедру, за которым начиналось поросшее кедрами болото. Его сестра устроилась на мху рядом с ним, обняв его рукой за плечи.

– Они дожидаются, когда ты придешь на ужин, – сообщила ему сестра. – Их двое. Они приехали на двуколке и спросили, где ты.

– Им кто-нибудь сказал?

– Никто не знал, где ты, кроме меня. Много поймал, Ники?

– Двадцать шесть.

– Хорошие?

– Тот самый размер, какой им нужен для обеда.

– Ох, Ники, лучше бы ты их не продавал.

– Она платит мне по доллару за фунт, – ответил Ник Адамс.

Его сестра загорела дочерна, ее карие глаза прекрасно гармонировали с темно-каштановыми волосами, в которых желтели прядки, выгоревшие на солнце. Она и Ник любили друг друга и не любили остальных. Они всегда причисляли других членов семьи к остальным.

– Они знают обо всем, Ники. – В голосе сестры слышалась безнадежность. – Они сказали, что показательно тебя накажут и отправят в исправительную школу.

– Доказательства у них есть только насчет одного, – ответил Ник. – Но, наверное, мне лучше на какое-то время уехать.

– Можно уехать и мне?

– Нет. Извини, малышка. Сколько у нас денег?

– Четырнадцать долларов и шестьдесят пять центов. Я их принесла.

– Они сказали что-нибудь еще?

– Нет. Только о том, что собираются дождаться твоего возвращения.

– Наша мать замучается их кормить.

– Она уже приготовила им ланч.

– И что они делают?

– Сидят на заднем крыльце. Спросили у матери о твоей винтовке, но я спрятала ее в дровяном сарае, как только увидела, что они подъезжают.

– Так ты ожидала их приезда?

– Да. А ты – нет?

– Пожалуй. Черт бы их побрал.

– И я того же мнения, – кивнула сестра. – Разве я еще недостаточно взрослая, чтобы уехать с тобой? Я спрятала винтовку. Я принесла деньги.

– Я беспокоился из-за тебя. Пока я сам не знаю, куда поеду.

– Конечно же, знаешь.

– Если мы уедем вдвоем, они приложат больше усилий, чтобы нас разыскать. Парня с девушкой заметить проще.

– Я могу переодеться парнем, – предложила сестра. – Я же всегда хотела быть мальчиком. Если я подрежу волосы, никто и не подумает, что я девчонка.

– Да, – кивнул Ник Адамс, – это правда.

– Давай что-нибудь придумаем, – взмолилась его сестра. – Пожалуйста, Ник, пожалуйста. Я могу быть помощницей, а без меня тебе будет одиноко. Разве нет?

– Мне одиноко уже теперь, когда я только думаю о разлуке с тобой.

– Видишь? И наша разлука может растянуться на годы. Кто знает? Возьми меня с собой, Ники. Пожалуйста, возьми. – Она поцеловала его и обняла обеими руками. Ник Адамс посмотрел на нее и попытался рассуждать здраво. Получалось с трудом. Но выбора не было.

– Не следовало бы мне тебя брать с собой. Но не следовало и делать всего того, что я сделал. Ладно, возьму тебя. Может, и уехать придется всего на пару дней.

– Все правильно, – закивала она. – Как только ты не захочешь, чтобы я оставалась с тобой, я тут же уеду домой. Обязательно уеду, если стану обузой или на меня придется тратить слишком много денег.

– Давай подумаем.

Ник Адамс посмотрел на дорогу, направо, налево, потом поднял голову к небу, по которому плыли послеполуденные облака, взглянул на белые паруса на озере.

– Я пойду через лес к харчевне за мостом и продам хозяйке форель. Она заказала ее на сегодняшний обед. Теперь на обед они предпочитают форель курице. Не знаю почему. Форель в хорошем состоянии. Я вычистил внутренности и завернул каждую в марлю, так что она свежайшая. Я скажу ей, что у меня проблема с егерями и они меня ищут, поэтому мне на какое-то время придется уехать отсюда. Я уговорю ее дать мне с собой небольшую сковороду, соль, перец, немного бекона и кукурузную муку. А еще мешок, чтобы сложить в него все. Возьму также сушеные абрикосы и чернослив, чай, много спичек и топор. Но я смогу взять только одно одеяло. Она должна мне помочь, потому что покупать форель так же нехорошо, как и продавать ее.

– Одеяло я достану, – заверила его сестра. – Я обмотаю им твою винтовку, принесу твои мокасины и свои, переоденусь в другой комбинезон и рубашку, а эту одежду получше спрячу, чтобы они думали, что я в ней. Принесу еще мыло, расческу и ножницы, нитки и иголки, «Лорну Дун»[117] и «Швейцарских Робинзонов»[118].

– Принеси все патроны двадцать второго калибра, которые только сможешь найти, – попросил Ник Адамс и внезапно добавил, заметив на дороге двуколку: – Уходим в лес. Чтобы они нас не заметили.

Укрывшись за кедрами, они легли ничком на пружинящий мох, прислушиваясь к мягким ударам копыт по песку и тихому шороху колес. Мужчины, сидевшие в двуколке, ехали молча, но Ник Адамс уловил их запах, когда они проезжали мимо, и запах лошадиного пота. Он и сам вспотел, когда двуколка приблизилась, испугавшись, как бы они не остановились, чтобы набрать воду из родника или просто напиться. Но они проехали дальше, к озеру.

– Это они, малышка? – спросил Ник.

– Да.

– Отползаем дальше, – прошептал Ник и пополз в лес, таща за собой мешок с рыбой. Земля заросла мхом, который мягко пружинил. Ник встал, спрятал мешок за стволом кедра и знаком показал девочке, чтобы шла дальше. Они уходили в глубь леса, передвигаясь бесшумно, как олени.

– Одного я знаю, – сказал Ник Адамс. – Паршивый сукин сын.

– Он сказал, что охотился за тобой четыре года.

– Знаю.

– Второй, который в синей рубашке и жует табак, приехал из центрального управления штата.

– Ладно, – кивнул Ник, – раз уж мы на них посмотрели, мне пора в путь. До дома доберешься?

– Конечно. Пойду через холм, не выходя на дорогу. Где мы встретимся вечером, Ники?

– Я все-таки думаю, что не стоит тебе уходить со мной, малышка.

– Я должна уйти. Ты не знаешь, как мне без тебя плохо. Я оставлю матери записку, что ухожу с тобой и что ты обо мне позаботишься.

– Хорошо, – согласился Ник. – Я буду у большой липы, в которую ударила молния. Над бухтой. Ты ее знаешь? У проселка, что ведет к дороге.

– Очень уж близко от дома.

– Я не хочу, чтобы тебе пришлось нести все барахло слишком далеко.

– Я сделаю все, как ты говоришь. Только не рискуй, Ники.

– Я бы с удовольствием взял винтовку, вышел на опушку и убил бы обоих мерзавцев, пока они на пристани. А потом привязал бы к каждому по железке со старой мельницы и утопил в проливе.

– А что станешь делать после этого? – спросила его сестра. – Кто-то ведь их послал.

– Никто не посылал первого сукиного сына.

– Но ты убил лося, и продал форель, и убил еще то, что они забрали из твоей лодки.

– Я имел полное право убивать.

Ему не хотелось упоминать, кого именно он убил, потому что эта добыча и была той вещественной уликой, которую они могли ему предъявить.

– Я знаю. Но ты не должен убивать людей. Вот почему я и иду с тобой.

– Хватит об этом. Но этих двоих я убил бы с радостью. Сучьи дети!

– Я знаю, – кивнула она. – Я бы тоже их убила. Но мы не будем убивать людей, Ники. Ты мне это обещаешь?

– Нет. Сейчас я даже не знаю, безопасно ли отнести ей форель.

– Я отнесу.

– Нет. Мешок слишком тяжелый. Я понесу его через лес и подойду к ее гостинице с черного хода. А ты зайдешь в гостиницу с главного входа и посмотришь, все ли там спокойно. Если да, найдешь меня около той большой липы.

– Через лес путь очень долгий, Ники.

– Путь назад из исправительной школы тоже долгий.

– Могу я пойти с тобой через лес? Ты останешься у большой липы, а я пойду в отель и, если все тихо, вернусь и отнесу рыбу.

– Хорошо, – кивнул Ник. – Но я бы хотел все же, чтобы ты сделала по-моему.

– Почему, Ники?

– Потому что, возможно, ты увидишь их на дороге и сможешь сказать мне, куда они поехали. Я буду ждать тебя за гостиницей на вырубке, там, где растет большая липа.

На вырубке Ник прождал час, а сестра все не приходила. А когда наконец появилась, было видно, что она чем-то взволнована и очень устала.

– Они в нашем доме, – доложила она. – Сидят на крыльце и пьют виски с имбирным элем. Лошадей они распрягли и пустили пастись. Сказали, что будут дожидаться твоего возвращения. Это наша мать сказала им, что ты пошел рыбачить на речку. Не думаю, что она отправила их туда, зная, что ты там. Надеюсь, что нет.

– Что насчет миссис Паккард?

– Я видела ее на кухне в гостинице, она поинтересовалась, где ты, и я ответила, что не знаю. Она сказала, что ждет тебя. Ты обещал ей принести рыбу на этот вечер, и она тревожится. Говорит, ты можешь ее принести.

– Хорошо. Рыба пока свежая. Я завернул ее в папоротник.

– Могу я пойти с тобой?

– Конечно.

Гостиница представляла собой деревянное строение с длинной верандой на озерной стороне. С нее широкие ступени вели к пирсу, который уходил далеко в воду. Ограждение пирса, ступени и ограждение веранды сработали из кедра. Как и стулья на веранде, на которых сидели люди средних лет в белой одежде. На лужайке лилась родниковая вода из трех трубок, и к ним вели узкие, вымощенные камнем тропинки. Вода пахла тухлыми яйцами, она была из минеральных источников. Ник и его сестра пили ее только в крайнем случае. Теперь, подойдя к гостинице с тыльной стороны, где был вход на кухню, они перешли по деревянному мостику ручей, который сбегал к озеру, и вошли на кухню с черного хода.

– Промой их и положи в ледник, Ники, – сказала миссис Паккард. – Я взвешу их позже.

– Миссис Паккард, – обратился к ней Ник, – могу я с вами минуту поговорить?

– Говори скорее. Видишь же, что я занята.

– Я бы хотел получить деньги прямо сейчас.

Миссис Паккард – симпатичная женщина с прекрасным цветом лица, в фартуке из льняной ткани поверх платья – кружила по кухне, давая наставления поварам.

– Ты же не собираешься продать мне форель? Или ты не знаешь, что это запрещено законом?

– Знаю, – кивнул Ник. – Форель я принес вам в подарок. А деньги хочу получить за нарубленные дрова.

– Я их принесу. Мне надо сходить во флигель.

Ник и его сестра вышли из кухни следом за миссис Паккард. На широкой дорожке, ведущей от кухни к леднику, она остановилась и, сунув руку в карман фартука, вытащила бумажник.

– И уезжай отсюда, – быстро и по-доброму сказала она. – Уезжай как можно скорее. Сколько тебе нужно?

– У меня есть шестнадцать долларов.

– Вот тебе двадцать. И оберегай эту малышку от неприятностей. Пусть идет домой и приглядывает за ними, пока они от тебя не отстанут.

– Как вы о них узнали? – спросил Ник.

– Покупать так же плохо, а то и хуже, чем продавать, – ответила она. – Ты держись подальше от дома, пока не уляжется вся эта возня. Ники, ты хороший мальчик, кто бы что про тебя ни говорил. Если станет совсем плохо, приходи к Паккардам. Если тебе что-то понадобится, приходи ночью. Я сплю чутко. Просто постучи в окно.

– Вы не собираетесь подавать их этим вечером, миссис Паккард? Вы не собираетесь подавать их вашим посетителям?

– Нет, – она покачала головой, – но и не собираюсь их выбрасывать. Паккард один может съесть полдесятка, и я знаю других, кто тоже не откажется. Будь осторожен, Ники, и все образуется. Но пока старайся не попадаться им на глаза.

– Малышка хочет пойти со мной.

– И не думай ее брать. – Миссис Паккард покачала головой. – Приходи вечером, и я снабжу тебя всем необходимым.

– Вы можете одолжить мне сковороду?

– Я соберу все, что нужно. Паккард знает, что тебе нужно. Денег я тебе больше не дам, чтобы ты не попал в какую-нибудь передрягу.

– Я бы хотел повидаться с мистером Паккардом, хочу кое о чем его попросить.

– Он даст все, что тебе нужно, Ник. Только не появляйся у магазина.

– Я попрошу малышку отнести ему записку.

– В любое время, когда тебе что-нибудь понадобится, – кивнула миссис Паккард. – Не волнуйся, Паккард будет следить за развитием ситуации.

– До свидания, тетя Холли.

– До свидания, – сказала она и поцеловала его. Пахло от нее чудесно, когда она его целовала. Так пахнет на кухне, когда там пекут пироги. Миссис Паккард пахла, как ее кухня, а ее кухня всегда пахла хорошо.

– Не волнуйся и не делай ничего дурного.

– Все у меня будет хорошо.

– Конечно, – кивнула она. – И Паккард что-нибудь придумает.

Они сидели среди высоких сосен на холме за домом. Наступил вечер, и солнце закатилось за холмы на другой стороне озера.

– Я нашла все, – доложила его сестра. – Мешок получится большой, Ники.

– Знаю. Что они делают?

– Плотно поужинали и теперь сидят на крыльце и пьют. Рассказывают друг другу истории о том, какие они умные.

– Пока особой изобретательности они не проявили.

– Они рассчитывают заморить тебя голодом. Пару ночей в лесу, и ты вернешься. Услышишь, как кричат гагары на пустой желудок, и вернешься.

– И что наша мать дала им на ужин?

– Просто ужас, – фыркнула его сестра.

– Ладно.

– Я собирала все по списку. Наша мать уже легла. У нее разболелась голова. Она написала письмо отцу.

– Ты видела его?

– Нет. Оно в ее спальне вместе со списком покупок на завтра. Ей придется написать новый список, когда утром выяснится, что еще многого не хватает.

– Много они выпили?

– Думаю, почти бутылку.

– Жаль, что мы не накапали в виски чего-нибудь, сшибающего с копыт[119].

– Я могу накапать, если ты скажешь как. В бутылку?

– Нет. В стакан. Но у нас таких капель нет.

– А может, есть в аптечке?

– Нет.

– Я могу накапать в бутылку успокоительного. У них в запасе еще бутылка. Или каломели[120]. Я знаю, у нас она есть.

– Нет, – покачал головой Ник. – После того как они уснут, отлей мне половину содержимого второй бутылки. В какую-нибудь старую бутылку из-под лекарства.

– Я лучше пойду и послежу за ними, – ответила его сестра. – Жаль, что у нас нет капель, сшибающих с ног. Никогда о таких не слышала.

– На самом деле это не капли, – объяснил ей Ник. – Это хлоралгидрат. Проститутки подсыпают его в напиток лесорубов, если собираются их ограбить.

– Это, конечно, очень плохо, – ответила его сестра, – но нам стоило бы иметь его на крайний случай.

– Дай я тебя поцелую. На крайний случай. Иди в дом и приглядывай за ними. Я хочу знать, о чем они говорят, сидя в нашем доме.

– Ты обещаешь не злиться и не делать ничего дурного?

– Конечно.

– И лошадям тоже. Лошади не виноваты.

– И лошадям тоже.

– Жаль, что у нас нет капель, сшибающих с ног, – повторила еще раз сестра.

– Жаль, – согласился Ник. – Думаю, их не найти по эту сторону Бойн-Сити.

Они прокрались в сарай для дров и наблюдали, как двое мужчин сидят за столом на заднем крыльце. Луна еще не поднялась, дом окутала темнота, но их силуэты на фоне светящейся озерной глади были хорошо видны. Они уже не разговаривали – просто сидели, склонившись над столом. Затем Ник и его сестра услышали, как звякнул кубик льда.

– Эль закончился, – пожаловался один.

– Я же говорил, что так и будет, – ответил второй. – Но ты сказал, что нам его хватит.

– Принеси воды. Ведро и ковшик на кухне.

– Я уже выпил достаточно. Пойду спать.

– Не будешь дожидаться пацана?

– Нет. Хочу спать. Ты жди.

– Думаешь, сегодня он не придет?

– Не знаю. Хочу спать. Разбуди меня, когда тебя тоже потянет на сон.

– Я могу просидеть хоть всю ночь, – похвалился местный егерь. – Много ночей ловил рыбу с фонарем не смыкая глаз.

– Я тоже, – ответил мужчина, приехавший из центрального управления штата. – Но сейчас мне надо хоть немного поспать.

Ник с сестрой наблюдали, как он идет к двери. Мать сказала мужчинам, что они могут занять спальню рядом с гостиной. Было видно, как он чиркнул спичкой. Потом окно вновь стало темным. Они наблюдали за егерем, сидящим за столом, пока тот не положил голову на руки. Вскоре донесся его храп.

– Дадим ему немного времени, чтобы убедиться, что он крепко заснул, – прошептал Ник. – Потом возьмем вещи.

– Ты останешься по другую сторону забора, – ответила его сестра. – Я могу ходить по дому и двору, это нормально. Но он может проснуться и увидеть тебя.

– Хорошо, – согласился Ник. – Но отсюда я все унесу. Большая часть здесь.

– Ты сможешь найти все без фонаря?

– Конечно. Где винтовка?

– Лежит на задней потолочной балке. Не поскользнись и не развали дрова, Ник.

– Не волнуйся.

Она пришла к забору в дальнем углу участка, где за поваленной большой сосной Ник укладывал вещи в мешок. Прошлым летом в сосну ударила молния, а осенью ее свалило на землю сильным ветром. Луна уже поднялась над холмами, и ее света, проникающего под кроны деревьев, вполне хватало, чтобы видеть, что и в каком порядке он кладет в мешок. Сестра опустила на землю узел с вещами, который принесла из дому.

– Они дрыхнут, как свиньи, Ники.

– Хорошо.

– Тот, что приехал из центрального управления, храпит, как и этот егерь на крыльце. Думаю, я захватила все.

– Молодец, малышка.

– Я написала матери записку насчет того, что ухожу с тобой, чтобы удержать тебя от беды, и чтобы она никому не говорила, и что ты обо мне позаботишься. Подсунула ей под дверь. Мать ее заперла.

– О черт! – пробормотал Ник. Потом поправился: – Прости, малышка.

– Это не твоя вина, и со мной тебе хуже не будет.

– Ты ужасная.

– Разве мы не можем быть счастливы?

– Само собой.

– Я принесла виски, – добавила она. – Немного оставила в бутылке. Каждый подумает, что виски выпил другой. Все равно у них есть еще одна бутылка.

– Одеяло ты принесла?

– Конечно.

– Тогда нам пора уходить.

– Все будет в полном порядке, если пойдем туда, куда я задумала. Мое одеяло занимает в мешке много места. Я понесу винтовку.

– Хорошо. Какая у тебя обувь?

– Мокасины.

– Что ты взяла почитать?

– «Лорну Дун», «Похищенного» и «Грозовой перевал»[121].

– Книги для твоего возраста, кроме «Похищенного».

– «Лорна Дун» – нет.

– Мы будем читать их вслух, чтобы растянуть на больший срок. Однако, малышка, ты прибавила нам хлопот, так что лучше поторопиться уйти. Эти мерзавцы не могут быть совсем тупыми. Может, дело в том, что они напились.

Ник завязал заплечный мешок, подтянул лямки, надел мокасины. Обнял сестру за плечи.

– Ты действительно хочешь пойти?

– Я должна пойти, Ники. Не проявляй слабость и нерешительность. Я оставила записку.

– Хорошо, – кивнул Ник. – Пошли. Будешь нести винтовку, пока не устанешь.

– Я готова, – кивнула сестра. – Давай помогу тебе надеть мешок.

– Ты знаешь, что спать нам не придется? Дорога предстоит дальняя.

– Знаю. Я правда могу не спать всю ночь, как хвастался тот егерь, который сейчас храпит за столом.

– Может, когда-то и он мог, – предположил Ник. – Но главное, что ты должна делать, так это держать ноги в хорошем состоянии. Мокасины тебе не трут?

– Нет. И кожа огрубела, потому что я все лето проходила босиком.

– С моими тоже все в порядке. Ладно, пошли.

Они зашагали по мягкой подстилке из сосновых иголок, в окружении высоких деревьев без подроста. Когда поднимались по склону, луна, проглядывая сквозь кроны, высвечивала фигуры Ника с большим заплечным мешком и его сестры с винтовкой двадцать второго калибра в руках. На вершине они оглянулись и увидели озеро, залитое лунным светом. Ночь выдалась ясной, и они разглядели темный мыс, а за ним высокие холмы на дальнем берегу.

– Мы можем со всем этим попрощаться, – вздохнул Ник Адамс.

– До свидания, озеро, – откликнулась его сестра. – Я люблю тебя тоже.

Они стали спускаться по склону. Прошли через длинное поле и яблоневый сад, перелезли через изгородь, вышли на другое поле, где осталась одна стерня. Проходя по нему, увидели справа бойню, амбар в низине и большой бревенчатый фермерский дом на другом холме, повернутый фасадом к озеру. Лунный свет освещал дорогу, обсаженную пирамидальными тополями, которая сбегала к озеру.

– Ноги не болят, малышка? – спросил Ник.

– Нет, – ответила сестра.

– Я выбрал обходной путь из-за собак, – объяснил Ник. – Они бы замолчали, едва унюхав нас, но кто-нибудь мог услышать их лай.

– Я знаю, – кивнула его сестра. – Если б они замолчали, сразу бы стало ясно, что это мы здесь прошли.

Впереди высились громады холмов. Брат с сестрой пошли краем пшеничного поля, перебрались через неглубокий ручей, текущий от родника, оставили позади еще одно поле со стерней, остановились у изгороди, отделявшей поле от песчаной дороги. За ней начинался лес.

– Подожди, пока я переберусь через изгородь и помогу тебе, – повернулся Ник к сестре. – Я хочу посмотреть на дорогу.

С высоты изгороди были видны холмы, темный лес у их дома и серебрящееся под лунным светом озеро. Ник посмотрел на дорогу.

– Они не смогут выследить наш путь, и я не думаю, что они заметят наши следы на глубоком песке, – пояснил он сестре. – Мы пойдем по разные стороны дороги, чтобы сбить их с толку.

– Ники, честно говоря, я не верю, что им хватит ума хоть кого-то выследить. Посмотри, они просто ждали твоего возвращения, да еще и напились – и до ужина, и после него.

– Они побывали на пристани, где я был. Если бы ты не предупредила меня, они бы меня поймали.

– Не требовалось большого ума, чтобы понять, что ты будешь на большом ручье, если наша мать сказала им, что ты пошел рыбачить. После моего ухода они, наверно, выяснили, что все лодки на месте, и из этого сделали вывод, что ты на ручье. Все знают, что ты обычно рыбачишь ниже прядильной фабрики и фабрики яблочного сидра. Они слишком туго соображают.

– Возможно, – не стал спорить Ник. – Но я едва успел увернуться от них.

Его сестра протянула ему винтовку, прикладом вперед, пролезла между поперечин. Когда встала рядом с ним на дороге, он положил руку ей на голову и погладил по волосам.

– Ты очень устала, малышка?

– Нет, все отлично. Я даже счастлива быть усталой.

– Пока ты не устанешь совсем, ты пойдешь по песчаной части дороги, изрытой копытами лошадей. Песок там такой мягкий и сыпучий, что твоих следов не останется. Я пойду по обочине, где песок твердый.

– Я тоже могу пойти по обочине.

– Нет, я не хочу, чтобы ты оцарапалась.

Они поднимались по пересеченной местности к гребню гряды, которая разделяла два озера. По обеим сторонам дороги, на месте вырубленного строевого леса, прямо к обочине подступал подрост малины и ежевики. За вырубкой стеной стоял лес. Вершина каждого холма впереди казалась зазубриной в стене леса. Луна уже скатывалась к горизонту.

– Как себя чувствуешь, малышка? – спросил Ник.

– Я прекрасно себя чувствую, Ники. Так, наверное, всегда себя чувствуешь, если убегаешь из дома, правда?

– Нет. Обычно ощущаешь одиночество.

– И тебе бывало очень одиноко?

– Так одиноко, что хотелось выть. Это ужасно.

– Думаешь, со мной тебе будет одиноко?

– Нет.

– Тебя не огорчает, что с тобой пошла я, а не Труди?

– Почему ты все время говоришь о ней?

– Я не говорила. Возможно, ты о ней думал, вот и решил, что я о ней говорю.

– Ты слишком уж умная, – покачал головой Ник. – Я думал о ней, потому что ты сказала мне, где она, а узнав, где она, я начал размышлять о том, что она делает, и все такое.

– Наверное, не стоило мне идти.

– Я говорил, что не стоит тебе идти.

– Ох, черт, – вырвалось у его сестры. – Мы будем ссориться, ничем не отличаясь от остальных? Я тотчас же вернусь. Тебе не обязательно брать меня с собой.

– Заткнись, – бросил Ник.

– Пожалуйста, не говори так, Ник. Я вернусь или останусь, как ты мне скажешь. Но ссориться не буду. Разве мы не навидались семейных ссор?

– Да.

– Я знаю, что навязалась. Но сделала все так, чтобы ты не попал из-за этого в беду. И с моей помощью ты им не попался.

Они добрались до гребня и смогли увидеть оттуда озеро, хотя теперь оно выглядело узким и больше напоминало большую реку.

– Мы пойдем через лес, – сказал Ник. – Потом доберемся до старой дороги для вывоза леса. Оттуда ты пойдешь домой, если захочешь.

Он снял заплечный мешок и прислонил к стволу дерева, а его сестра туда же поставила винтовку.

– Присядь, малышка, и давай отдохнем, – сказал Ник. – Мы оба устали.

Ник лег головой на заплечный мешок, а его сестра устроилась рядом, ее голова легла на его плечо.

– Я не собираюсь возвращаться, если только ты не отправишь меня домой, – сказала она. – Просто я не хочу ссориться. Пообещай, что мы не будем ссориться.

– Обещаю.

– Я не буду больше упоминать Труди.

– К черту Труди.

– Я хочу стать полезным и хорошим напарником.

– Ты уже им стала. Ты не станешь мешать, если меня охватит вдруг беспокойство и я захочу немного побыть один?

– Нет. Мы будем заботиться друг о друге и хорошо проведем время. Мы можем отлично провести время.

– Ладно. Начнем отлично проводить его прямо сейчас.

– По мне все замечательно с того самого момента, как мы двинулись в путь.

– Мы прошли только один достаточно трудный участок, а теперь нам предстоит пройти действительно трудный участок, и мы окажемся на месте. Мы даже можем подождать, пока рассветет. Ты поспи, малышка. Тебе тепло?

– Да. Я же в свитере.

Она свернулась калачиком рядом с ним и заснула. Через какое-то время заснул и Ник. Проспал два часа, пока его не разбудил утренний свет.

Ник вел сестру кружным путем через посадки на месте вырубленного леса, пока они не вышли к старой дороге, по которой этот лес вывозили.

– Мы не могли оставлять следы, сворачивая на нее с главной дороги, – объяснил он сестре.

Лесная дорога так заросла, что ему приходилось то и дело нагибаться, чтобы не задевать головой о ветки.

– Это прямо-таки тоннель, – прокомментировала его сестра.

– Иногда можно увидеть небо.

– Я здесь когда-нибудь бывала?

– Нет. Я брал тебя охотиться в более близкие места.

– Она ведет к тайному убежищу?

– Нет, малышка. Нам нужно пробраться через очень серьезные завалы. Там, куда мы направляемся, никто не бывает.

Они долго шли по этой лесной дороге, а потом свернули на другую, еще более заросшую. Она вывела их на поляну, где среди иван-чая и кустов стояли бревенчатые домики лагеря лесорубов. Заброшенные, некоторые с провалившимися крышами. Но у дороги бил родник, и они попили воды. Солнце еще не успело подняться высоко, и ранним утром оба чувствовали себя совершенно вымотанными после ночи пути.

– Дальше рос сосновый лес, – объяснил Ник. – Они валили его ради одной коры, а стволы оставляли на месте.

– А что случилось с дорогой?

– Должно быть, они сначала рубили деревья в дальнем конце, а кору подвозили к дороге, чтобы потом вывезти, и продвигались все ближе к дороге, пока не вырубили все.

– И тайное убежище за этими завалами?

– Да. Мы пройдем через завал, потом по дороге, снова через завал и придем в нетронутый лес.

– Почему они оставили его, если вырубили все остальное?

– Не знаю. Наверное, тот участок принадлежал какому-то человеку, который не хотел его продавать. Они вырубили все вокруг, но нетронутый участок остался, и дороги к нему нет.

– Но почему люди не могут добраться туда по реке? Река же должна откуда-то течь?

Они решили отдохнуть, прежде чем отправиться к первому завалу, и Ник с удовольствием ей все объяснял.

– Видишь ли, малышка, река пересекает главную дорогу, по которой мы шли, и течет по земле фермера. Фермер огородил эту землю для пастбища и гоняет оттуда людей, которые хотят ловить рыбу. Поэтому они останавливаются у моста. А на другом берегу реки, на участке напротив пастбища и его дома, он держит быка. Бык злобный и набрасывается на всех, кто посмеет ступить на его территорию. В жизни не видел более злобного быка, он всегда остается злобным и охотится на людей. За землей фермера начинается болото, на котором встречаются трясины, и, если хочешь перейти его, надо обязательно знать, где они находятся. Но даже если и знаешь, перейти его далеко не просто. После болота и находится это тайное место. Мы идем к нему через холмы – можно сказать, с тыла. А уж после тайного места начинается настоящее болото. Пройти через него нет никакой возможности. А теперь, пожалуй, начнем разбираться с первым завалом.

* * *

Первый завал и второй, почище первого, остались позади. Ник множество раз залезал на бревна – некоторые громоздились выше его головы, другие доходили только до пояса, – брал винтовку, клал на ствол, подтягивал сестру, помогал ей спуститься вниз на другую сторону или сам спускался первым, брал винтовку и помогал спуститься сестре. Они перелезали или обходили огромные кучи веток, на завалах нещадно палило солнце, пыльца амброзии и иван-чая тонкой пылью осаждалась на волосы девочки, заставляя ее чихать.

– Чертовы завалы, – сказала она, повернувшись к Нику.

Они отдыхали, усевшись на поваленном голом стволе, срубленном, ободранном и оставленном лежать корьевщиками. Ствол покрывал слой серой гнили, как и все здесь стволы, пни и ветви. На этом сером фоне яркими выглядели только буйные заросли сорных трав.

– Это последний завал, – успокоил ее Ник.

– Я их ненавижу. И эти сорняки – будто цветы на заброшенном кладбище.

– Ты видишь, почему я не хотел и пытаться пройти здесь в темноте.

– У нас бы и не вышло.

– Да. Зато никто не станет преследовать нас через эти завалы. А теперь мы выйдем отсюда в хорошую часть леса.

От солнцепека на завалах они спрятались в тени высоких деревьев. Завалы поднимались на гребень, спускались с него, после чего уступали место лесу. Теперь они шли по коричневой подстилке из опавшей хвои, которая пружинила у них под ногами. Не было ни кустов, ни подроста между толстенными стволами, а самые нижние ветки росли на высоте не ниже шестидесяти футов. В тени царила прохлада, а в верхушках деревьев шумел ветер. Солнечные лучи не пробивали их плотные кроны, и Ник знал, они смогут это сделать только около полудня, когда солнце окажется над ними. Сестра взяла его за руку и шагала рядом, чуть ли не прижавшись.

– Я не боюсь, Ники. Но ощущения какие-то странные.

– У меня тоже, – ответил Ник. – Всегда.

– Я никогда не бывала в таком лесу.

– Это единственный участок девственного леса.

– Нам долго идти по нему?

– Достаточно.

– Я бы испугалась, если б была одна.

– Он и правда вызывает какие-то странные ощущения. Но я не боюсь.

– Я об этом и сказала.

– Знаю. Возможно, мы так говорим, потому что боимся все же.

– Нет. Я не боюсь, потому что ты рядом. Хотя знаю, что одна бы боялась. Ты никогда ни с кем сюда не приходил?

– Нет. Всегда один.

– И ты не боялся?

– Нет. Но всегда чувствовал себя как-то странно. Как вроде бы должен был чувствовать себя в церкви.

– Ники, место, где мы собираемся жить, не такое величественное, как это?

– Нет. Не волнуйся. Там весело. Тебе понравится, малышка. Тебе там будет хорошо. Это такой лес, каким он был в стародавние времена. Это как последняя хорошая страна, которая еще осталась. Никто и никогда не доберется сюда.

– Я люблю стародавние дни. Но я не хочу, чтобы все было так величественно.

– Не все тогда было величественно. Но сосновые леса были.

– Гулять здесь так здорово. Я думала, что гулять среди сосен за нашим домом просто чудесно, но здесь еще лучше. Ники, ты веришь в Бога? Можешь не отвечать, если не хочешь.

– Я не знаю.

– Ладно. Можешь не говорить. Но ты не будешь возражать, если перед сном я помолюсь?

– Нет. Я напомню тебе, если ты забудешь.

– Спасибо. Потому что в таком лесу я вдруг чувствую себя жутко религиозной.

– Вот почему кафедральные соборы строят похожими на этот лес.

– Ты никогда не видел кафедрального собора, да?

– Не видел. Но я читал о них и могу их себе представить. И это лучший кафедральный собор, который у нас здесь есть.

– Ты думаешь, мы когда-нибудь сможем поехать в Европу и увидеть кафедральные соборы?

– Конечно, сможем. Но сначала мне надо выпутаться из этой передряги и научиться зарабатывать деньги.

– Ты думаешь, что сможешь зарабатывать деньги писательством?

– Если у меня будет получаться.

– Может, у тебя получится, если ты будешь писать что-нибудь более веселое? Наша мать говорит, что все написанное тобой слишком мрачно.

– Это слишком мрачно для «Сент-Николаса»[122], – ответил Ник. – Мне этого не говорят, но им не нравится то, что я пишу.

– Но «Сент-Николас» – наш любимый журнал.

– Знаю, – кивнул Ник. – Но для них я уж слишком мрачный. И при этом еще совсем не взрослый.

– Когда мужчина становится взрослым? Когда женится?

– Нет. Пока ты не взрослый, тебя отправляют в исправительную школу, а как только становишься взрослым, сажают в тюрьму.

– Я рада, что ты еще не взрослый.

– Они никуда меня не пошлют, – ответил Ник. – И давай не говорить о мрачном, даже если я пишу мрачно.

– Я не думаю, что это мрачно.

– Знаю. Но все остальные так думают.

– Попытаемся стать чуть веселее, Ники, – предложила сестра. – Этот лес делает нас чересчур серьезными.

– Мы скоро выйдем из него, – пообещал ей Ник, – и тогда ты увидишь, где мы будем жить. Ты голодна, малышка?

– Немного.

– Понятное дело. Тогда съедим по яблоку.

Они спускались вниз по длинному склону, когда увидели впереди солнечный свет, пробивающийся между стволами деревьев. Здесь, у края леса, росли зимолюбка и митчелла, появилась трава. Между толстыми стволами проглядывал и луг, который спускался к белым березам, растущим вдоль речки. За речкой и линией берез тянулось темно-зеленое болото, уходящее к далеким темно-синим холмам. Между болотом и холмами находился залив озера, но увидеть его они не могли, только чувствовали, что он там.

– Вон родник, – показал Ник, – и камни, где я разбивал лагерь.

– Здесь прекрасно, Ники, прекрасно, – воскликнула его сестра. – Озеро мы тоже сможем увидеть?

– Есть место, откуда его видно. Но лагерь нам лучше разбить здесь. Я принесу дров, и мы приготовим завтрак.

– Камни кострища такие древние.

– Это очень древнее место. Камни для кострища остались от индейцев.

– Как ты нашел сюда дорогу через лес без тропинок и отметок на деревьях?

– Разве ты не заметила палки-указатели на трех гребнях?

– Нет.

– Как-нибудь я тебе покажу.

– Твои?

– Нет. Остались от прежних времен.

– Почему ты мне их не показал?

– Не знаю, – ответил Ник. – Возможно, хотел выпендриться.

– Ники, здесь они нас никогда не найдут.

– Надеюсь на это.

Примерно в то время, когда Ник и его сестра подошли к первому завалу, егерь, который спал на крыльце дома, стоящего в тени деревьев над озером, проснулся от лучей солнца, которое поднялось над равниной за домом и светило ему в лицо.

Ночью егерь встал из-за стола, чтобы выпить воды, а вернувшись с кухни, лег на пол, подложив под голову диванную подушку. Проснувшись, он сообразил, где находится, и поднялся. Спал он на правом боку, потому что под левой рукой крепилась плечевая кобура с револьвером «смит-и-вессон» тридцать восьмого калибра. Проснувшись, он нащупал револьвер, отвернулся от солнца, слепившего глаза, прошел на кухню и выпил воды из ведра, которое стояло рядом со столом. Служанка разжигала плиту, и егерь спросил: «Как насчет завтрака?»

– Никакого завтрака, – ответила служанка. Она спала в сарайчике за домом и пришла на кухню получасом раньше. Спящий на полу егерь и практически пустая бутылка виски на столе вызвали у нее испуг и отвращение. Поэтому она злилась.

– Как это, никакого завтрака? – спросил егерь с черпаком в руке.

– Вот так.

– Почему?

– Есть нечего.

– А кофе?

– Кофе нет.

– Чай?

– Ни чая. Ни бекона. Ни муки. Ни соли. Ни перца. Ни кофе. Ни сухих сливок. Ничего.

– Что ты такое говоришь? Вчера вечером еды хватало.

– А сегодня ее нет. Наверное, все унесли бурундуки.

Сотрудник лесной охраны, приехавший из центрального управления, поднялся, когда услышал их разговор, и вышел на кухню.

– Как чувствуете себя утром? – спросила его служанка.

Мужчина проигнорировал ее и обратился к коллеге:

– Что тут такое, Эванс?

– Этот сукин сын приходил сюда ночью и унес с собой всю еду.

– Не смейте выражаться на моей кухне. – Служанка топнула ногой.

– Пошли отсюда. – Приехавший из центрального управления двинулся к двери на крыльцо. Оба вышли и захлопнули дверь за собой.

– И что это значит, Эванс? – Приехавший из центрального управления указал на большую бутылку «Олд грин ривер»[123], в которой виски осталось меньше четверти. – Ты, видать, набрался.

– Я выпил не больше твоего. Сидел за столом…

– И что делал?

– Ждал, когда появится этот чертов мальчишка.

– И пил.

– Не пил. Потом встал и где-то в половине пятого пошел на кухню выпить воды. Лег у двери, потому что устал сидеть.

– Почему ты не лег на крыльце?

– Так он бы меня не увидел, если бы захотел войти в дом с заднего крыльца.

– И что случилось?

– Наверное, он влез через окно, зашел на кухню, пока я сидел на крыльце, и забрал все, что ему требовалось.

– Чушь.

– А что делал ты? – спросил местный егерь.

– Я спал, как и ты.

– Ладно. Давай не будем ссориться. Толку от этого не будет.

– Позови служанку.

Едва служанка вышла на крыльцо, приехавший из центрального управления обратился к ней:

– Скажи миссис Адамс, что мы хотим с ней поговорить.

Служанка хотела что-то сказать, но передумала, развернулась и ушла на кухню, захлопнув за собой дверь.

– Ты лучше убери полную и пустую бутылки, – предложил приехавший из центрального управления местному егерю. – Они нам пользы не принесут. Или хочешь выпить?

– Нет, благодарю. Сегодня у нас рабочий день.

– А я глотну, – решил гость. – Потому что поделено не поровну.

– Я не прикасался к бутылке после того, как ты ушел, – твердил свое местный егерь.

– Что ты мне заливаешь?

– Ничего я не заливаю.

– Ладно. – Приехавший из центрального управления поставил бутылку на стол и повернулся к служанке, которая вышла на крыльцо и закрыла за собой дверь. – Что она сказала?

– Она сказала, что у нее болит голова и она не может говорить с вами. Она сказала, что у вас есть ордер на обыск, так что вы можете обыскать дом, если хотите, а потом вы должны уйти.

– Что она сказала насчет парня?

– Она его не видела и ничего о нем не знает.

– Где остальные дети?

– Они уехали в гости в Шарльвуа.

– К кому?

– Я не знаю. Она не знает. Они поехали на танцы. А потом останутся на воскресенье у друзей.

– А что за ребенок бегал здесь вчера?

– Я не видела здесь никакого ребенка.

– Бегал, бегал.

– Может, кто-то из друзей детей, о которых вы спрашиваете. Может, ребенок кого-то из отдыхающих. Мальчик или девочка?

– Девочка лет одиннадцати или двенадцати. Карие глаза и каштановые волосы. Веснушки. Очень загорелая. В комбинезоне и мальчишеской рубашке. Босоногая.

– Таких тут пруд пруди, – ответила служанка. – Вы говорите, одиннадцати или двенадцати лет?

– Вот дерьмо, – вырвалось у приехавшего из центрального управления. – Ничего не добьешься от здешних тупиц.

– Если я тупица, то кто он? – Служанка указала на местного егеря. – Кто у нас мистер Эванс? Его дети и я ходили в одну школу.

– Кто эта девочка? – спросил ее Эванс. – Говори, Сюзи. Я все равно выясню.

– Я не знаю, – ответила Сюзи-служанка. – Кто теперь только сюда не приходит! У меня такое ощущение, что я в большом городе.

– Ты же не хочешь нажить себе неприятности, Сюзи? – спросил Эванс.

– Нет, сэр.

– Я серьезно.

– Вы тоже не хотите нажить себе неприятностей, правда? – спросила его Сюзи.

Выйдя из сарая, который они досконально обыскали, приехавший из центрального управления повернулся к местному егерю.

– Нам похвастаться нечем, так?

– В доме его нет. Он запасся всем необходимым и наверняка взял с собой винтовку. Но он все равно где-то неподалеку. Я его найду. Умеешь брать след?

– Нет. Честно говоря, нет. А ты умеешь?

– На снегу, – ответил местный егерь и рассмеялся.

– Но нам и не обязательно брать его след. Мы должны подумать, где он может быть.

– Он бы не взял с собой так много, если бы собрался на юг. Он бы взял самое необходимое и отправился на железнодорожную станцию.

– Я не могу сказать, что он взял из сарая для дров, но из кухни исчезло много чего. Он где-то здесь. Мне надо узнать, чем он занимался, кто его друзья, где он предпочитал охотиться и рыбачить. Ты организуй его поиски в Шарльвуа, и в Петоски, и в Сент-Игнасе, и в Шебойгане. Куда бы ты отправился, окажись на его месте?

– Я бы пошел на Верхний полуостров[124].

– Я тоже. Он там наверняка бывал. Добраться туда проще всего на пароме. Но между нами и Шебойганом огромная территория, а он прекрасно знает местность.

– Пожалуй, нам лучше заглянуть к Паккарду. Сделать это надо прямо сейчас.

– Что помешает ему уйти в Ист-Джордан или Гранд-Траверс?

– Ничего. Но это не его территория. Он пойдет в то место, которое хорошо знает.

Сюзи вышла из дома, когда они открывали ворота.

– Можете вы довезти меня до магазина? Мне нужно купить кое-что из бакалеи.

– С чего ты взяла, что мы собираемся в магазин?

– Вчера вы говорили о том, что собираетесь заехать к мистеру Паккарду.

– И как ты довезешь покупки до дома?

– Думаю, меня кто-нибудь подбросит по дороге или по озеру. Сегодня суббота.

– Хорошо, – кивнул местный егерь. – Залезай.

– Спасибо, мистер Эванс.

У здания магазина и местной почты Эванс привязал лошадей к бревну коновязи, и они переговорили, прежде чем зайти в магазин.

– С этой чертовой Сюзи я слова сказать не мог.

– Понятное дело.

– Паккард – хороший человек. Лучше его здешнюю местность никто не знает. Против него самого невозможно выдвинуть обвинение. Паккарда не запугаешь, и нам незачем настраивать его против себя.

– Думаешь, он пойдет на сотрудничество?

– Если не напирать на него.

– Ладно, пошли. Повидаемся с ним.

В магазине Сюзи прошла мимо стеклянных выставочных шкафов, открытых бочек, коробок, полок с консервами, ни на что не глядя и никого не видя, пока не добралась до почтового отделения с его абонементными почтовыми ящиками и окошком для корреспонденции и продажи почтовых марок. Мистер Паккард как раз вскрывал ломиком упаковочный ящик. Увидел ее и улыбнулся.

– Мистер Джон, – затараторила Сюзи, – здесь два егеря насчет Ники. Он ушел вчера вечером, и его младшая сестренка ушла с ним. Не говорите им об этом. Его мать знает, и с ней проблем не будет. Во всяком случае, им она ничего не скажет.

– Он забрал с собой все твои продукты?

– Большую часть.

– Ты возьми все, что тебе нужно, и составь список, а потом мы с тобой по нему пройдемся.

– Они сейчас придут.

– Ты выйди через черный ход, а потом снова войди через парадный. Я пойду к ним.

Сюзи обошла длинное деревянное здание и вновь поднялась по ступенькам к парадной двери. На этот раз, войдя в магазин, замечала все. Она знала индейцев, которые пришли с корзинами, и знала двух индейских детей, рассматривающих рыболовное снаряжение, выставленное в ближних стеклянных шкафах по левую руку. Она знала все лекарства в шкафу за ними и знала, кто их обычно покупает. Она проработала в магазине одно лето и знала, что означают написанные карандашом буквы и цифры на картонных ящиках, в которых лежали ботинки, зимние сапоги, шерстяные носки, варежки, шапки и свитера. Она знала, сколько стоят корзины, которые принесли индейцы, и знала, что теперь, когда сезон подходил к концу, хорошую цену за них им уже не получить.

– Почему же вы принесли их так поздно, миссис Тэйбшо? – спросила она.

– Слишком много веселились 4 июля, – рассмеялась индианка.

– Как Билли? – спросила Сюзи.

– Не знаю, Сюзи. Уже четыре недели не видела его.

– Не лучше ли отнести их к гостинице и попробовать продать отдыхающим? – спросила Сюзи.

– Может, и отнесу, – кивнула миссис Тэйбшо. – Один раз носила.

– Вам надо приходить туда каждый день.

– Далековато, – ответила миссис Тэйбшо.

Пока Сюзи разговаривала с людьми, которых знала, и составляла список того, что нужно купить, два егеря разговаривали в подсобке с мистером Джоном Паккардом.

С серо-голубыми глазами, темноволосый и темноусый, мистер Джон всегда выглядел так, словно забрел в магазин по воле случая. Еще молодым парнем он покинул северный Мичиган на восемнадцать лет и теперь скорее походил на блюстителя порядка или честного картежника, чем на торговца. В свое время он владел несколькими салунами, и они приносили неплохие деньги. Когда леса повырубали, он купил пахотную землю. Когда жители округа получили право контролировать продажу спиртного, он купил магазин. Гостиница уже принадлежала ему. Но он заявил, что гостиница без бара ему не по душе, и практически там не появлялся. Гостиницей управляла миссис Паккард. Честолюбием она превосходила мистера Джона, и мистер Джон заявил, что не желает тратить свое время на людей, у которых достаточно денег, чтобы поехать в отпуск в любое место, но они выбрали гостиницу без бара и коротают время, сидя на веранде в креслах-качалках. Он называл этих отдыхающих язвотрезвенниками и высмеивал их в разговорах с миссис Паккард, но она любила мужа и не обращала внимания на его подтрунивание.

– Я не против того, что ты называешь их язвотрезвенниками, – как-то сказала она ему вечером в постели. – Я, конечно, тоже язва, но все равно остаюсь женщиной, к которой тебя тянет. Так?

Ей нравились отдыхающие, потому что некоторые из них были образованными людьми, а мистер Джон и она ценили образованность ничуть не меньше, чем какой-нибудь лесоруб ценит «Пирлесс» – лучший жевательный табак. Он действительно уважал ее тягу к образованию, потому что она как-то сказала ему: «Я люблю образованность, как ты – выдержанный виски, Паккард. Тебе-то она без разницы, и я не собираюсь тебе что-то навязывать. Мне просто приятно общение с образованными людьми».

Мистер Джон ответил, что она может развивать свои культурные запросы, сколько ее душе угодно, при условии, что ему никогда не придется вступать в «Шэтоквэ»[125] или штудировать книги по самосовершенствованию. Он участвовал в выездах на природу и религиозных бдениях, но никогда не посещал собраний «Шэтоквэ». Говорил, что эти выезды и собрания сами по себе пользы не приносят, но потом некоторые по крайней мере занимаются сексом, возбудившись на мероприятии, хотя не может назвать никого, кто захотел бы заплатить по счету после выезда на природу или религиозного собрания. Миссис Паккард, поведал он Нику, начала тревожиться о спасении его бессмертной души после большого религиозного собрания, устроенного неким Цыганом Смитом[126], знаменитым евангелистом, но потом выяснилось, что он, Паккард, очень похож на Цыгана Смита, и ситуация разрешилась к всеобщему удовольствию. Но «Шэтоквэ» было чем-то другим. Образование, думал мистер Джон, может, и лучше религии, но вот огня в нем мало. Тем не менее люди стремились к знаниям. И мистер Джон видел, что это не какая-то причуда.

– Это действительно их захватывает, – говорил он Нику Адамсу. – Должно быть, это что-то вроде святых катальцев[127], но только в головах. Если когда-нибудь займешься изучением этого движения, расскажешь мне, что ты об этом думаешь. Если собираешься стать писателем, начинать надо бы пораньше. Не дай им себя обогнать.

Мистеру Джону нравился Ник Адамс, потому что, по его словам, ему свойствен первородный грех. Ник не понимал, что это такое, но гордился.

– Тебе будет в чем каяться, мой мальчик, – говорил мистер Джон Нику. – И это едва ли не лучшее из того, что может быть. Ты всегда сможешь решать, каяться тебе в том или ином случае или нет. Куда важнее то, что тебе будет в чем каяться.

– Я не хочу делать ничего плохого, – тогда ответил ему Ник.

– Я тоже не хочу, чтобы ты это делал, – сказал мистер Джон. – Но ты живой и не станешь сидеть сложа руки. Не лги и не воруй. Всем приходится лгать. Но ты должен выбрать человека, лгать которому ты не сможешь.

– Я выберу вас.

– Это правильно. Никогда не лги мне ни в чем, а я не буду лгать тебе.

– Я попытаюсь, – пообещал Ник.

– Так не пойдет. Доверие должно быть абсолютным.

– Хорошо, – кивнул Ник. – Я никогда не буду вам лгать.

– Что стало с твоей девушкой?

– Мне сказали, что она где-то работает.

– Она очень красивая и всегда мне нравилась, – сказал мистер Джон.

– Мне тоже.

– Попытайся не слишком из-за этого переживать.

– Ничего не могу с собой поделать, – ответил Ник. – Ее вины в этом нет. Такова ее природа. Если наши пути пересекутся, наверное, я вновь начну за ней ухаживать.

– Может, и нет.

– Может, и да. Но я постараюсь держаться от нее подальше.

Мистер Джон думал о Нике, подходя к прилавку в глубине магазина, у которого его ждали двое мужчин. Он оглядел их, и ни один ему не понравился. Местного егеря, Эванса, он никогда не жаловал и не уважал, но почувствовал, что мужчина, приехавший из центрального управления, может быть опасным. Он еще не перекинулся с ним и словом, но рассмотрел, что у мужчины плоские глаза, а губы сжаты сильнее, чем у любителя пожевать табак. На цепочке часов висел настоящий зуб быка, отличный клык пятилетнего самца. Мистер Джон глянул на зуб еще раз, и, конечно же, от его внимания не укрылся большой бугор на куртке: выпирала наплечная кобура.

– Вы убили этого самца из той пушки, что носите под мышкой? – спросил мистер Джон приехавшего из центрального управления.

Тот одарил мистера Джона взглядом, лишенным и намека на симпатию.

– Нет, я убил его в Вайоминге во время сезона охоты из «винчестера 45–70».

– То есть вы предпочитаете крупный калибр, так? – Мистер Джон перегнулся через прилавок. – И размер ноги у вас большой. Вам нужна такая большая пушка, когда вы охотитесь на детей?

– Что значит, детей? – спросил приехавший.

Тут мистер Джон прокололся.

– Я имел в виду ребенка, которого вы ищете.

– Вы сказали, детей, – повторил приехавший.

Мистер Джон попытался перевести тему. Это было необходимо сделать.

– А что носит с собой Эванс, когда ищет мальчишку, который дважды набил морду его парню? Тебе надо хорошенько вооружиться. Этот мальчишка может накостылять и тебе.

– Почему бы тебе не привести его, и мы посмотрим, накостыляет или нет? – спросил Эванс.

– Вы сказали, детей, мистер Паккард, – упорствовал приехавший из центрального управления. – Почему вы так сказали?

– Потому что смотрел на вас, членосос, – ответил мистер Джон. – Косолапый мерзавец.

– Почему бы вам не выйти из-за прилавка, если вы желаете разговаривать в таком тоне? – спросил приехавший.

– Ты говоришь с начальником почтового отделения Соединенных Штатов, – указал мистер Джон. – Ты говоришь без свидетелей, за исключением Эванса Жабья Морда. Полагаю, тебе понятно, почему его прозвали Жабья Морда. Ты это уже сообразил. Ты же детектив.

Теперь его все устраивало. Он вызвал атаку на себя и словно вернулся в те давние дни, когда зарабатывал на жизнь, не кормя и предоставляя кров отдыхающим, которые сидели в креслах на веранде его гостиницы, любуясь озером.

Приехавший из центрального управления смотрел на него, но пока не узнавал.

– Помнится, Косолапый, я видел тебя в Кайене, когда повесили Тома Хорна, – продолжил мистер Джон. – Ты был одним из тех, кто подставил его. Теперь вспомнил? Кто владел салуном на Медсин-Бау, когда ты работал на людей, подписавших Тому смертный приговор? После этого ты занялся тем, чем занимаешься теперь? Или тебе отшибло память?

– Когда вы приехали сюда?

– Через два года после того, как они повесили Тома.

– Будь я проклят!

– Теперь ты помнишь, что я дал тебе этот зуб, когда мы уходили от Серого Быка?

– Конечно. Послушай, Джим, мне нужен этот парень.

– Меня зовут Джон, – ответил мистер Джон. – Джон Паккард. Пойдем в подсобку и выпьем. Ты должен получше узнать своего напарника. Его зовут Кислая Морда Эванс. Мы обычно звали его Жабья Морда Эванс. Я изменил прозвище по доброте душевной.

– Мистер Джон, почему вы настроены так недружелюбно и не идете на сотрудничество? – спросил Эванс.

– Я же изменил твое прозвище, этого мало? – спросил мистер Джон. – И на какое сотрудничество вы рассчитываете?

В подсобке магазина мистер Джон взял бутылку с нижней полки в углу, протянул приехавшему из центрального управления.

– Выпей, Косолап. Похоже, тебе это нужно.

Они все выпили, а потом мистер Джон спросил:

– И что натворил этот парень?

– Нарушение законов об охоте, – ответил приехавший.

– В чем конкретно оно заключается?

– Двенадцатого числа прошлого месяца он убил оленя.

– И двое мужчин с пушками приехали за подростком, потому что двенадцатого числа прошлого месяца он убил оленя, – уточнил мистер Джон.

– Были и другие нарушения.

– Но улики у вас есть только по этому.

– Примерно так.

– А что за другие нарушения?

– Их много, и они разные.

– Но доказательств у вас нет.

– Я бы так не сказал, – ответил Эванс. – Но по этому нарушению улики налицо.

– И случилось это именно двенадцатого?

– Совершенно верно.

– Почему бы тебе не задавать вопросы вместо того, чтобы отвечать на них? – спросил Эванса приехавший из центрального управления.

Мистер Джон рассмеялся:

– Оставь его в покое, Косолап. Мне нравится видеть напряженную работу его мозга.

– Как хорошо ты знаешь мальчишку? – спросил приехавший из центрального управления.

– Очень даже неплохо.

– Имел с ним дело?

– Он иногда что-то покупает в магазине. Всегда платит наличными.

– Представляешь себе, куда он мог отправиться?

– У него родственники в Оклахоме.

– Когда вы видели его в последний раз? – спросил Эванс.

– Брось, Эванс, – одернул его напарник. – Ты только теряешь время. Спасибо за выпивку, Джим.

– Джон, – поправил его мистер Джон. – А как зовут тебя, Косолап?

– Портер. Генри Джей Портер.

– Косолап, не вздумай стрелять в этого парня.

– Я собираюсь взять его.

– Тебе всегда нравилось убивать.

– Пошли, Эванс, здесь мы теряем время, – повторил Портер.

– Запомни, что я говорил о стрельбе. – Тихий голос мистера Джона звучал предельно ровно.

– Я тебя слышал, – ответил Портер.

Двое мужчин прошли через магазин, отвязали лошадей и уехали в своей двуколке. Мистер Джон наблюдал за ними из окна. Эванс правил, мужчина, приехавший из центрального управления, что-то ему говорил.

«Генри Джей Портер, – думал мистер Джон. – Я лишь помню, что его звали Косолап. С такими большими ногами ему приходилось шить сапоги на заказ. Сначала его звали Косолапый. Потом Косолап. Это его следы остались у родника, где убили сына Нестера, но повесили за это Тома. Косолап. Косолап – кто? Может, я никогда не узнаю. Косолапый Косолап. Косолапый Портер? Нет, никакого Портера».

– Сожалею насчет этих корзин, миссис Тэйбшо, – сказал он. – Сезон заканчивается, и корзины больше не продаются. Но если вы проявите терпение и посидите с ними у гостиницы, то обязательно от них избавитесь.

– Ты купи их и продай в гостинице, – предложила миссис Тэйбшо.

– Нет, у вас они их купят с большей охотой, – ответил Джон. – Вы такая красивая женщина.

– Была давным-давно, – ответила миссис Тэйбшо.

– Сюзи, я хочу с тобой поговорить, – позвал мистер Джон. В подсобке он попросил ее: – Расскажи мне обо всем.

– Я уже рассказала. Они приехали за Ники и ждали, когда он вернется домой. Самая младшая сестра Ники дала ему знать, что они дожидаются его. Когда они, напившись, заснули, Ники забрал свои вещи и ушел. Припасов ему хватит на две недели, он взял с собой винтовку, и малышка пошла с ним.

– Почему она пошла?

– Не знаю, мистер Джон. Наверно, хотела приглядеть за ним, чтобы он не сделал чего-то действительно дурного. Вы же его знаете.

– Ты живешь рядом с Эвансом. Как по-твоему, что он знает о том, где охотится и рыбачит Ник?

– Что-то он знает. Но, думаю, не так чтобы много.

– И куда, по-твоему, они отправились?

– Не знаю, мистер Джон. Ники излазил всю округу.

– Этот человек, который приходил с Эвансом, ничего хорошего от него ждать не приходится. Он очень дурной человек.

– Он не слишком умен.

– Он умнее, чем может показаться с первого взгляда. Спиртное его губит. Но он достаточно умный и очень плохой. Когда-то я с ним сталкивался.

– И что мне теперь делать?

– Ничего, Сюзи. Держи меня в курсе, если что-то узнаешь.

– Я записала все, что мне нужно, мистер Джон. Сумму вы можете проверить.

– Как ты доберешься до дома?

– Я могу пойти на пристань Генри, взять лодку, приплыть сюда и все забрать. Мистер Джон, что они сделают с Ники?

– Об этом я и тревожусь.

– Они говорили, что отвезут его в исправительную школу.

– Я сожалею, что он убил того оленя.

– Он тоже. По его словам, он прочитал в какой-то книге, что попадание пули в позвоночник не причинит зверю вреда, а только на какое-то время лишит способности двигаться. Ники захотел это проверить. Сказал, что поступил по-дурацки. Но захотелось проверить. Выстрелил в оленя и сломал ему шею. Потом очень себя ругал. И из-за оленя, и из-за того, что решил проверить слова других.

– Я знаю.

– А потом, вероятно, Эванс нашел тушу, которую он подвесил в старом сарае. Во всяком случае, мясо исчезло.

– Кто сказал Эвансу?

– Я думаю, его сын. Он все время выслеживает Ника. Заметить его невозможно. Он мог увидеть, как Ник застрелил оленя. Это дрянной парень, мистер Джон. Но выслеживать он умеет. Сейчас он даже может быть в этой комнате.

– Это вряд ли, – покачал головой мистер Джон. – Но подслушивать на улице он может.

– Я думаю, он уже выслеживает Ника, – предположила Сюзи.

– В доме они ничего о нем не говорили?

– Ни разу не упоминали.

– Эванс, наверное, оставил его дома, приглядывать за хозяйством. Думаю, из-за этого мы можем не беспокоиться, пока они не приедут к Эвансу.

– Когда я буду плыть на лодке к дому, я могу попросить одного из наших мальчишек узнать, не нанял ли Эванс кого для работы по дому. Это будет означать, что своего сына он отправил на поиски Ника.

– Оба мужчины слишком стары, чтобы кого-то выследить.

– Но этот парень – сущий дьявол, мистер Джон, и он слишком много знает и о Нике, и о том, куда тот может пойти. Он их найдет, а потом приведет мужчин.

– Пошли в почтовое отделение, – позвал ее мистер Джон.

Оказавшись среди абонементных ящиков, видя регистрационную книгу и плоские альбомы с марками, подушечки для их смачивания и окно выдачи, Сюзи вновь ощутила все великолепие этого заведения, где она хозяйничала, когда помогала в магазине.

– И куда, думаешь, они пошли, Сюзи? – спросил ее мистер Джон.

– Я действительно не знаю. Но наверное, место это не очень и далеко, иначе бы он не взял с собой малышку. Они знают и о форели для гостиничных обедов, мистер Джон.

– Этот мальчишка?

– Конечно.

– Может, нам что-то сделать с младшим Эвансом?

– Я бы его убила. Я практически уверена, что малышка пошла с братом по этой причине. Чтобы Ники его не убил.

– Ты спроси, о чем она говорила, чтобы мы знали, где он.

– Обязательно. Но вы должны что-то придумать, мистер Джон. Миссис Адамс, она просто раздавлена. Лежит с головной болью, как всегда. Возьмите это письмо.

– Брось его в почтовый ящик, – ответил мистер Джон. – Это почта Соединенных Штатов.

– Я хотела убить их обоих, пока они спали.

– Нет, – покачал головой мистер Джон. – Не говори так и даже не думай.

– Разве вы никогда не хотели кого-то убить, мистер Джон?

– Хотел. Но это неправильно, и лучше от этого не становится.

– Мой отец убил человека.

– Ему от этого лучше не стало.

– Ничего не мог с собой поделать.

– Надо учиться мочь, – ответил мистер Джон. – Ты иди, Сюзи.

– Я зайду к вам вечером или завтра утром. Мне бы так хотелось по-прежнему работать здесь, мистер Джон.

– Я бы не возражал, Сюзи. Но у миссис Паккард другое мнение.

Ник и его сестра лежали на подстилке из молодых побегов в шалаше, который они соорудили на опушке соснового леса, смотрели на пологий склон, уходящий к болоту, и синие холмы за ним.

– Если не очень удобно, малышка, мы добавим сосновых иголок. Сегодня мы устали, сойдет и так. Но завтра матрас станет мягче.

– И так хорошо, – ответила его сестра. – Не лежишь, а словно паришь.

– Это хороший лагерь, – кивнул Ник, – и незаметный. Мы будем жечь только маленькие костры.

– Костер можно увидеть с тех холмов?

– Пожалуй. Огонь виден издалека. Но я буду завешивать его одеялом. Тогда его точно не увидят.

– Ники, как было бы хорошо, если бы никто за нами не гнался и мы пришли сюда ради удовольствия.

– Так думать слишком рано, – ответил Ник. – Мы только-только начали. И потом, если б мы отправились в поход ради удовольствия, то пошли бы не сюда.

– Извини, Ники.

– Извиняться тебе не за что. Послушай, малышка, я пойду к речке. Поймаю несколько форелей на ужин.

– Могу я тоже пойти?

– Нет, оставайся здесь и отдыхай. День выдался трудным. Почитай или просто полежи.

– С завалами нам пришлось попотеть, правда? Вот уж где было трудно. Я все делала правильно?

– Не то слово. И ты очень помогла мне с лагерем. Но теперь тебе надо отдохнуть.

– У нас есть название для лагеря?

– Давай назовем его Лагерь Номер Один, – ответил Ник.

Он спустился по склону почти к самому берегу, остановился, чтобы срезать ивовый прут длиной фута четыре, обрезал все ветки, кору оставил. Он видел чистую, быструю воду речки. Узкой и глубокой. Здесь, недалеко от того места, где речка вливалась в болото, берега покрывал мох. Течение было таким быстрым, что прозрачная вода пузырилась. Ник не стал подходить к самому берегу, зная, что вода всегда немного его подмывает, и не хотелось распугать рыбу, встав на самый край.

А рыбы, он думал, здесь хватает. Все-таки лето подходило к концу.

Ник достал катушку с шелковой ниткой из кисета для табака, который носил в левом нагрудном кармане рубашки, отрезал кусок чуть короче ивового прута, завязал его на аккуратно надрезанном кончике. К концу нити привязал крючок, который вынул из того же кисета. Потом, подергав за крючок, проверил прочность нити и гибкость ивового прута. Положил удочку на землю и пошел к тому месту, где лежала маленькая береза, уже несколько лет как вывернутая с корнем. Рядом росли другие березы и кедры. Ник отодвинул ствол в сторону и увидел под ним нескольких земляных червей. Не очень больших, но живых и красных. Положил их в круглую жестянку с дырками в крышке, в которой когда-то был нюхательный табак «Копенгаген». Добавил в жестянку щепотку земли и вернул ствол березы на место. Третий год подряд он добывал приманку на одном месте и всегда оставлял ствол в том же положении, в каком его нашел.

«Никто не знает, какая это большая речка, – думал он. – Какое огромное количество воды собирает она и приносит в болото». Ник посмотрел вниз по течению и вверх – на холм, где рос сосновый лес и где они разбили лагерь. Потом вернулся к тому месту, где оставил удочку, осторожно насадил приманку на крючок и плюнул на нее, чтобы сопутствовала удача. Держа удочку с насаженной на крючок наживкой, осторожно, не торопясь, подошел к берегу быстрого узкого потока.

Такого узкого, что концом ивового прута он мог достать до противоположного берега. Вода шумно неслась мимо. Став на берегу так, чтобы из воды его нельзя было увидеть, Ник достал из кисета две надрезанные свинцовые дробинки, посадил на шелковую нить примерно в футе от крючка и сжал зубами.

Взмахнул удочкой и, когда крючок с двумя насаженными на него червяками оказался над водой, осторожно опустил удочку, позволив потоку утащить часть нити и крючок с наживкой под берег. Почувствовал, как нить натянулась. Вскинул удочку вверх, и ивовый прут согнулся чуть ли не пополам. Он тянул его на себя, а на другом конце нити, сопротивляясь, рывками кто-то тянул удочку в глубину. Потом рыба сдалась, показавшись из воды вместе с нитью. Быстрый и узкий поток в одном месте забурлил, и форель, вырванная из воды, пролетела по воздуху, описав широкую дугу над плечом Ника, и шлепнулась на берег за его спиной. Ник видел, как рыбина блеснула на солнце, и потом нашел ее бьющейся среди папоротника. Сильная и тяжелая рыбина источала приятный запах, и Ник видел, какая черная у нее спинка, какие яркие на ней крапинки, какие белые кончики плавников, отделенные черной полоской, какое золотистое брюшко. Ник держал рыбину в правой руке, и она едва в ней умещалась.

«Великовата для нашей сковородки, – подумал он, – но я ранил ее и теперь обязан убить».

Он резко ударил форель головой о рукоятку охотничьего ножа и положил рядом со стволом березы.

– Черт, – вырвалось у него. – У этой форели идеальный размер для миссис Паккард и ее любителей форельных обедов. Но для малышки и меня она слишком велика.

«Пожалуй, пойду вверх по течению, найду более мелкое место и постараюсь поймать пару штук поменьше, – подумал Ник. – Интересно, что чувствовала эта форель, когда я вытаскивал ее из воды? Можно говорить что угодно о рыбалке, но люди, которые сами никогда не рыбачили, не могут знать, что ты ощущаешь, когда вытаскиваешь рыбину из воды. И даже если ощущения эти длятся недолго, что с того? Начинается все с того момента, когда рыба совсем не настроена сдаваться, но потом ты ломаешь ее сопротивление, и какие незабываемые ты получаешь переживания, когда она выдергивается из воды и летит по воздуху!

Странная эта речка, – думал он. – Довольно странно искать место, где ловится рыба поменьше».

Ник поднял с земли удочку. Крючок погнулся, и его пришлось поправить. Потом Ник подхватил тяжелую рыбину и двинулся вверх по течению.

«Мелкое, с камешками, место есть дальше, где речка вытекает из верхнего болота, – подумал он. – Там и поймаю рыбу поменьше. Эта большая может не понравиться малышке. Если она затоскует по дому, мне придется отвести ее. Интересно, что делают сейчас эти двое мужчин? Не думаю, что этот чертов Эванс что-то знает об этом месте. Сукин сын. Не думаю, что здесь рыбачил кто-нибудь еще, кроме индейцев. Мне бы родиться индейцем. Сразу избавился бы от стольких забот».

Он шел вверх по течению, держась достаточно далеко от берега, но однажды ступил на тот участок, где вода уходила под берег. Большая форель выпрыгнула на поверхность, подняв фонтан брызг. Такая большая, что вроде бы и не развернулась в потоке.

– Сколько же тебе лет? – спросил Ник у рыбины, когда та исчезла выше по течению под берегом. – Ну ты и здорова!

На мелководье он поймал двух форелей поменьше. Тоже отличных, крепких и упругих. Почистил все три форели, бросил внутренности в поток, промыл рыбу в холодной воде, сунул в вылинявший мешочек из-под сахара, который достал из кармана.

«Хорошо, что девочка любит рыбу, – подумал Ник. – Надо было нам нарвать ягод. Впрочем, я знаю, где они растут». Он начал подниматься по склону, направляясь к лагерю. Солнце опускалось за дальние холмы, но вечер выдался теплым. Он посмотрел за болото, туда, где находилось озеро, потом на небо и увидел медленно кружащую скопу.

К шалашу он подошел тихонько, и сестра его не услышала. Она лежала на боку, читала. Увидев ее, он заговорил мягко, чтобы не напугать:

– Что делала, обезьянка?

Она повернулась, посмотрела на него, улыбнулась и тряхнула головой.

– Я их отрезала.

– Как?

– Ножницами. А что ты подумал?

– Как же ты смогла это сделать без зеркала?

– Оттягивала и отрезала. Легко. Теперь я выгляжу как мальчик?

– Как мальчик-дикарь с Борнео.

– Я не могла сделать себе прическу, как у мальчика из воскресной школы. Они торчат во все стороны?

– Нет.

– Это так интересно. Теперь я твоя сестра, но и мальчик тоже. Как думаешь, новая прическа превратит меня в мальчика?

– Нет.

– Я бы хотела, чтобы превратила.

– Ты чокнутая, малышка.

– Возможно. Я выгляжу мальчиком-идиотом?

– Есть немного.

– Ты можешь подрезать их ровнее. С помощью расчески.

– Я, конечно, улучшу твою прическу, но не намного. Ты голоден, мой братец-идиот?

– Разве я не могу быть братом-неидиотом?

– Я не хочу менять тебя на брата.

– Теперь ты должен, Ники, или не понимаешь? Нам следовало это сделать, напрасно я не попросила тебя, но я знала, что без этого не обойтись, поэтому сделала сама. Сюрприз.

– Мне нравится, – кивнул Ник. – Пошли все к черту. Мне очень нравится.

– Спасибо, Ники, большое спасибо. Я лежала и пыталась отдохнуть, как ты и говорил. Но только рисовала в воображении все то, что могла бы для тебя сделать. Я думала, как раздобыть тебе банку жевательного табака, пропитанного каплями, сшибающими с ног, из какого-нибудь большого салуна в каком-нибудь большом городе вроде Шебойгана.

– Откуда у тебя такие мысли?

Ник уселся на земле, а его сестра – у него на коленях, она обнимала его за шею и терлась обстриженной головой о его щеку.

– Я взяла это из «Королевы шлюх», – ответила она. – И ты знаешь название салуна?

– Нет.

– Гостиный двор «Десятидолларовый золотой».

– Что ты там делала?

– Служила помощницей проститутки.

– И какие обязанности у помощницы проститутки?

– Она несет шлейф платья проститутки, когда та идет, и открывает дверь кареты, и отводит в нужную комнату. Как я понимаю – та же личная служанка.

– И что она говорит проститутке?

– Она говорит все, что приходит в голову, только если это не ругательства.

– Например, что, братец?

– Например: «Знаете, мэм, это приятно, в такой жаркий день, как сегодня, ехать в золоченой карете, напоминая птицу в клетке». Что-нибудь в этом роде.

– И что отвечает проститутка?

– Она отвечает: «Да, действительно, очень даже мило». Потому что эта проститутка, у которой я в помощницах, низкого происхождения.

– А какого происхождения ты?

– Я сестра или брат писателя, который пишет про ужасы, и получила хорошее воспитание. Поэтому меня хочет переманить главная проститутка и ее свита.

– Ты добыла капли, сшибающие с ног?

– Конечно. Она сказала: «Цыпочка, возьми эти капельки». «Спасибо», – ответила я. «И передай привет своему брату, пишущему такие кошмары, и предложи ему заглядывать в гостиный двор всякий раз, когда он окажется в Шебойгане».

– Слезь с моих коленей, – попросил Ник.

– Так они говорят в гостином дворе, – ответила малышка.

– Давай приготовим ужин. Ты не голодна?

– Я приготовлю ужин.

– Нет, ты рассказывай.

– Ты думаешь, мы хорошо проводим время, Ники?

– Мы отлично проводим время.

– Ты хочешь, чтобы я рассказала о том, что еще собиралась сделать для тебя?

– До того, как решила сделать что-то реальное и обстригла волосы?

– Это реальное. Подожди, пока услышишь. Могу я поцеловать тебя, пока ты готовишь ужин?

– Подожди немного, и я тебе скажу. Так что ты собиралась сделать?

– Что ж, наверное, я погубила душу прошлым вечером, когда украла виски. Как думаешь, можно погубить душу одним таким поступком?

– Нет. Все равно бутылка была открыта.

– Это так, но я принесла на кухню пустую пинтовую бутылку и квартовую бутылку с виски и наполнила пинтовую бутылку, и что-то пролилось мне на руку, и я слизнула виски и подумала, что этим, вероятно, погубила свою душу.

– И как виски на вкус?

– Чертовски крепкий и странный, немного тошнотворный.

– Этим душу не погубишь.

– Что ж, я рада. Погубив душу, как бы я могла положительно влиять на тебя?

– Не знаю, – ответил Ник. – Так что ты собиралась сделать?

Он уже разжег костер, и на огне стояла сковорода, и на ней лежали полоски бекона. Его сестра наблюдала, обхватив руками колени, а потом облокотилась на одну руку и вытянула ноги перед собой. Пыталась изображать мальчишку.

– Мне нужно научиться правильно держать руки.

– Держи их подальше от головы.

– Знаю. Мне было бы легче, если бы я могла копировать мальчишку моего возраста.

– Копируй меня.

– Действительно. Почему нет? Ты не будешь смеяться?

– Может, и буду.

– Я надеюсь, мне не придется снова становиться девочкой, пока мы в этом походе.

– Не волнуйся.

– У нас одинаковая форма плеч и ног.

– Что еще ты собиралась сделать?

Ник уже готовил форель. Скрученные коричневые ломтики бекона лежали на чистой щепке, отрубленной от одного из поленьев, которые они бросали в костер, и они оба вдыхали запах форели, жарящейся на свином жиру. Ник полил рыбу жиром, перевернул, снова полил. Темнело, и он занавесил маленький костер куском брезента, чтобы его не увидели.

– Что ты собиралась сделать? – в который уж раз спросил он.

Малышка наклонилась и плюнула в костер.

– Как у меня получилось?

– В сковороду не попала.

– Задумала плохое. Прочитала об этом в Библии. Хотела взять три длинных гвоздя, по одному на каждого, и вогнать им в висок, пока они спали, этим двум мужчинам и тому парню.

– И чем ты собиралась их вогнать?

– Приглушенным молотком.

– А как ты собиралась приглушить молоток?

– Приглушила бы, будь уверен.

– Эта затея с гвоздями слишком рискованная, чтобы за нее браться.

– Знаешь, одна девушка сделала это в Библии, а поскольку я видела, что вооруженные мужчины пьяны и спят, и ходила среди них ночью, и украла их виски, то подумала, почему бы мне не убить их, учитывая, что о чем-то таком написано в Библии?

– В Библии нет никакого приглушенного молотка.

– Наверное, я путаю с приглушенным веслом.

– Возможно. И мы никого не хотим убивать. Поэтому ты и пошла со мной.

– Знаю. Но совершить преступление нам легко – и мне, и тебе, Ники. Этим мы отличаемся от остальных. Потом я подумала, что все равно смогу быть полезной тебе даже с погубленной душой.

– Ты чокнутая, малышка, – покачал головой Ник. – Послушай, чай помешает тебе заснуть?

– Не знаю. Никогда не пила его на ночь. Только мятный чай.

– Я дам тебе слабенький и добавлю концентрированного молока.

– В этом нет необходимости, Ники, если молока у нас мало.

– С молоком будет вкуснее.

Они уже ели. Ник отрезал каждому по два куска ржаного хлеба и вымочил по одному для каждого в растопленном свином жиру, оставшемся на сковороде. Они съели пропитанный жиром хлеб и форель, с корочкой снаружи и мягкую и нежную внутри. Потом они бросили рыбьи кости в огонь и съели по второму куску хлеба, положив на него бекон. Малышка выпила жиденький чай с концентрированным молоком, и Ник заткнул палочками две дырки, которые пробил в крышке банки.

– Ты наелась?

– Более чем. Форель – пальчики оближешь, и бекон тоже. Нам повезло, что у них был ржаной хлеб, правда?

– Съешь яблоко, – предложил Ник. – Может, завтра мы поедим чего-нибудь получше. Может, мне следовало предложить еще что-нибудь, малышка?

– Нет, я наелась.

– Ты точно не голодна?

– Нет. Больше ничего съесть не смогу. Если хочешь, у меня есть шоколад.

– Где ты его взяла?

– Из своего загашника.

– Откуда?

– Из загашника. Где я запасаю все.

– Понятно.

– Он свежий. Твердый, с кухни. Мы можем начать с него, а другой кусок оставить для какого-то особого случая. Послушай, мой загашник на тесемках, как кисет для табака. Мы можем использовать его для самородков и всего такого. Как думаешь, Ники, отсюда мы пойдем на запад?

– Я еще не решил.

– Мне бы хотелось заполнить мой загашник самородками. По цене шестнадцать долларов за унцию.

Ник почистил сковороду и положил заплечный мешок в изголовье шалаша. Одним одеялом накрыл подстилку из молодых побегов, второе положил сверху и подоткнул под бок малышки. Почистил ведро на две кварты, в котором приготовил чай, и наполнил его чистой водой из родника. Когда вернулся с полным ведром воды, его сестра уже спала, соорудив себе подушку из мокасин, завернутых в синие джинсы. Он поцеловал ее, она не проснулась. Он надел старую куртку и покопался в заплечном мешке, пока не нащупал пинтовую бутылку виски.

Открыл и понюхал, пахнул виски очень хорошо. Ник налил полчашки воды из ведерка, которое наполнил родниковой водой, и добавил немного виски. Потом сидел и пил медленно, маленькими глоточками, всякий раз задерживая напиток под языком, прежде чем проглотить.

Он наблюдал, как маленькие угольки костра становятся ярче от дуновения ветерка, и смаковал виски с холодной водой, и смотрел на угольки, и думал. Допив содержимое чашки, налил в нее немного чистой воды, выпил ее и улегся. Винтовку положил под левую руку, подушку тоже сделал из мокасин и штанов, накрылся одеялом, помолился и заснул.

Ночью замерз, проснулся и накрыл сестру курткой, пододвинулся поближе к ней, подоткнул под себя одеяло, нашарил винтовку, подтянул к себе. Холодный, чистый воздух пахнул хвоей и сосновой смолой. Он и не представлял себе, до какой степени устал, пока его не разбудил ночной холод. Теперь он вновь расслабился, ощущая тепло, идущее от тела его сестры, и подумал: «Я должен заботиться о ней, стараться, чтобы у нее всегда было хорошее настроение, а потом привести домой целой и невредимой». Прислушался к ее ровному дыханию и тишине ночи, а потом снова уснул.

Проснулся он, когда утренний свет уже позволял разглядеть далекие холмы за болотом. Полежал, потянулся, чтобы размять затекшее тело. Сел, надел брюки цвета хаки и мокасины. Посмотрел на спящую сестру, укрытую до подбородка теплой курткой, на ее высокие скулы, загорелую веснушчатую кожу, обрезанные волосы, показывающие прекрасную линию головы и подчеркивающие прямой нос и прижатые уши. Ему хотелось нарисовать ее, и он всматривался в длинные ресницы, лежащие на щеках.

«Она выглядит диким маленьким зверьком, – подумал Ник, – и спит, как такой зверек. А какими словами можно описать ее голову? Наверное, это голова человека, волосы которого обкорнали топором на деревянной плахе. Вот голова и кажется вырубленной из камня».

Он очень любил сестру, и она сильно любила его. «Но, – подумал он, – со временем все придет в норму. Я, во всяком случае, на это надеюсь».

«Незачем кого-то будить, – подумал он. – Она просто смертельно устала, если учесть, как устал я. Если здесь мы в безопасности, то нам следует здесь и оставаться. Никому не показываться на глаза, пока не уляжется суета и не уедет этот человек из центрального управления. Но мне надо получше ее кормить. Жаль, конечно, что я не сумел как следует подготовиться к этому походу.

Конечно, у нас много чего есть. Мешок я еле дотащил. Но что нам сегодня нужно, так это ягоды. И еще хорошо бы подстрелить куропатку, а то и пару. И наверняка мы найдем съедобные грибы. Нам надо экономить бекон, но, думаю, мы сумеем растянуть его на достаточно долгое время. Может, вчера вечером я ее плохо накормил. Она привыкла пить много молока, есть сладости. Нет, нечего об этом волноваться. Есть мы будем сытно. Это хорошо, что она любит форель. Рыбы тут много. Незачем переживать. Она будет есть много. Но, Ник, мальчик мой, вчера ты бы мог впихнуть в нее сколько угодно. Лучше дать ей поспать, чем будить. У тебя еще полно дел».

Он начал очень осторожно вынимать из мешка нужные ему вещи, и его сестра улыбнулась во сне. Коричневая кожа на скулах натягивалась, когда она улыбалась, и становилась чуть розоватой. Она не проснулась, и он подготовил все для завтрака и разжег костер. Щепок хватало, так что костер он разжег очень маленький и вскипятил чай до того, как начал готовить завтрак. Выпил чашку, съел три сухих абрикоса и попытался почитать «Лорну Дун». Но книгу эту он уже читал, так что она утратила прежнюю магию, и он знал, что взяли они ее с собой напрасно.

Вчера во второй половине дня, после того как они разбили лагерь, он замочил несколько черносливин и теперь поставил на огонь, чтобы они немного поварились. Из мешка он достал готовую гречневую блинную муку и положил рядом с эмалированной кастрюлькой и жестяной чашкой, в которой мука смешивалась с водой для получения жидкого теста. Они взяли с собой жестянку с растительным жиром, и он отрезал кусок от пустого мешочка для муки, обмотал тканью конец обструганной палочки и закрепил ее шелковой нитью. Малышка прихватила с собой четыре пустых мешочка, и он ею гордился.

Ник замесил тесто, поставил сковороду на огонь, смазал растительным жиром, распределив его по всей сковороде обмотанной тканью палочкой. Подождал, пока сковорода потемнеет, а после того как она начала плеваться жиром, смазал ее вновь, вылил тесто и наблюдал, как оно пузырится, а потом начинает твердеть по краю. Наблюдал, как оно поднимается, как формируется корочка и меняется цвет. Чистой щепкой отделил лепешку от сковородки, подбросил и поймал. Теперь уже коричневой, поджаренной стороной кверху. Другая сторона шкворчала, поджариваясь. Ник чувствовал вес лепешки, видел, как она поднимается.

– Доброе утро, – проснулась сестра. – Я заспалась?

– Нет, конечно.

Она встала, одернув рубашку поверх коричневых ног.

– Ты уже все сделал.

– Нет. Я только начал печь лепешки.

– Как вкусно пахнет! Я пойду к роднику, умоюсь, вернусь и помогу.

– Не умывайся только в роднике.

– Я не белый человек, – ответила она и ушла за шалаш. – Где ты оставил мыло? – спросила она.

– Около родника. Загляни в ведерко из-под свиного жира. И принеси масло. Оно в роднике.

– Я сейчас вернусь.

Они взяли с собой полфунта сливочного масла. Она принесла его завернутым в промасленную бумагу в ведерке из-под свиного жира.

Они поели гречневых лепешек с маслом и сиропом «Лог кэбин», который наливали из жестяной банки «Лог кэбин»[128]. Крышка на трубе откручивалась, и сироп лился из трубы. Они оба проголодались, и лепешки, с тающим на них маслом и политые сиропом, казались им невероятно вкусными. Они ели чернослив из жестяных чашек и пили отвар. Потом из тех же чашек выпили чаю.

– Вкус чернослива напоминает праздник, – прокомментировала малышка. – Подумай об этом. Как ты спал, Ники?

– Хорошо.

– Спасибо, что укрыл меня курткой. Чудная была ночь, правда?

– Да. Ты спала всю ночь?

– Я и сейчас сплю. Ники, мы сможем остаться здесь навсегда?

– Я так не думаю. Ты вырастешь и захочешь выйти замуж.

– Я все равно собираюсь выйти замуж за тебя. Я хочу быть твоей гражданской женой. Я читала об этом в газете.

– В которой ты читала и о Неписаном законе.

– Точно. Я собираюсь стать твоей гражданской женой согласно Неписаному закону. Я смогу, Ники?

– Нет.

– А я стану. Я тебя удивлю. Все, что для этого нужно, так это пожить какое-то время как муж и жена. Я заставлю их зачесть это время. Это же ведение общего хозяйства.

– Я тебе не позволю.

– Ты ничего не сможешь сделать. Это же Неписаный закон. Я много об этом думала. Я закажу визитки «Миссис Ник Адамс, Кросс-Виллидж, Мичиган, – гражданская жена». Буду открыто раздавать людям каждый год до совершеннолетия.

– Не думаю, что это сработает.

– У меня есть и другой план. Мы родим нескольких детей, пока я несовершеннолетняя. Потом тебе придется жениться на мне по Неписаному закону.

– Это не Неписаный закон.

– Может, я что-то и перепутала.

– В любом случае никто не знает еще, сработает ли он.

– Должен. Мистер То очень на него рассчитывает.

– Мистер То может и ошибаться.

– Почему, Ники, собственно мистер То и придумал Неписаный закон.

– Мне казалось, это его адвокат.

– Но в любом случае мистер То пустил его в ход.

– Я не люблю мистера То.

– Это правильно. Мне в нем тоже кое-что не нравится. Но при нем газета стала интереснее, правда?

– Он предлагает людям новые объекты для ненависти.

– Они ненавидят и мистера Стэнфорда Уайта.

– Я думаю, они завидуют им обоим.

– Я уверена, что это так, Ники. И они завидуют нам.

– Думаешь, кто-нибудь нам сейчас завидует?

– Сейчас, может, и нет. Наша мать думает, что мы – лица, скрывающиеся от правосудия, погрязшие в грехе и пороке. Это хорошо, что она не знает об украденном мной виски.

– Я попробовал его прошлым вечером. Отменный виски.

– Я рада. Это первая пинта виски, которую я украла. Как приятно слышать, что виски отменный! Я не думала, что хоть что-то связанное с этими людьми может быть хорошим.

– Мне еще придется крепко о них подумать. Так что давай о них не говорить, – предложил Ник.

– Ладно. И что мы сегодня будем делать?

– А чего бы ты хотела?

– Я бы хотела пойти в магазин мистера Джона и взять все, что нам нужно.

– Этого мы сделать не можем.

– Я знаю. И что ты для нас запланировал?

– Мы должны собрать ягоды, и я хочу подстрелить одну-двух куропаток. Форель мы поймаем всегда. Но мне не хотелось бы, чтобы тебе надоела форель.

– Тебе когда-нибудь надоедала форель?

– Но людям, говорят, она надоедает.

– Мне форель никогда не надоест, – заявила малышка. – Надоесть может щука, но не форель и не окунь. Я знаю, Ники, это так.

– Пучеглазая щука никогда не надоест, – возразил Ник. – Только плосконосая. Эта может надоесть быстро.

– Я не люблю костлявую рыбу, – кивнула его сестра. – Такая вызывает отвращение.

– Мы здесь приберемся, я спрячу патроны, а потом мы отправимся за ягодами и я попытаюсь подстрелить пару куропаток.

– Я понесу два ведерка из-под свиного жира и пару мешков.

– Малышка, ты помнишь о том, как надо справлять нужду?

– Разумеется.

– Это важно.

– Я знаю. Ты тоже помни.

– Обязательно.

Ник ушел в лес и зарыл блок длинных патронов двадцать второго калибра и несколько коробок коротких[129] под слоем иголок рядом с большой сосной. Заровнял лесную подстилку и, став на цыпочки, оставил на жесткой коре небольшую отметку. Потом вышел на опушку и вернулся к шалашу.

Утро выдалось прекрасное. Над ними синело бездонное небо, на котором еще не появилось ни одного облака. Ника радовала компания сестры, и он подумал: «Чем бы все ни закончилось, здесь мы отлично проведем время». Он уже знал по собственному опыту, что сегодня – это один-единственный день, тот самый, в котором ты и живешь. Продолжается сегодня до ночи, и завтра вновь становится сегодня. Пожалуй, этот факт он полагал главным из всего, чему успел научиться.

Сегодня начался очень хорошо, и, направляясь к лагерю с винтовкой в руках, Ник чувствовал себя счастливым, хотя никуда не делась проблема, напоминающая рыболовный крючок, зацепившийся за карман и при ходьбе время от времени корябающий ему ногу. Заплечный мешок они оставили в шалаше. Едва ли туда мог залезть медведь, потому что днем любой медведь скорее всего тоже лакомился бы ягодами у болота. Тем не менее Ник зарыл бутылку виски у родника. Малышка еще не вернулась, поэтому Ник сел на ствол свалившегося дерева, которое они рубили на дрова, и проверил винтовку. Они собирались охотиться на куропаток, и он высыпал из подствольного магазина длинные патроны, убрал в кожаный подсумок и заполнил магазин короткими. И шума при выстреле меньше, и мясо они не разрывают в клочья, если не удается попасть птице в голову.

Подготовка закончилась, и ему не терпелось отправиться в путь. Где же эта девчонка, подумал он. Потом сказал себе: «Не заводись. Ты же сам говорил ей – торопиться незачем. Не нервничай». Но он нервничал и злился на себя.

– Вот и я. – Сестра возникла рядом. – Извини, что так долго. Наверное, ушла слишком далеко.

– Все нормально. – Ник встал. – Пошли. Ведерки приготовила?

– Да. С крышками.

Они пошли вниз, к речке. Ник внимательно оглядел и речку, и склон. Сестра наблюдала за ним. Ведерки она положила в один из мешков и несла на плече.

– Ты не берешь с собой удочку, Ник?

– Нет. Срежу, если мы будем рыбачить.

Он шагал впереди сестры на некотором расстоянии от берега, держа винтовку в одной руке. Уже охотился.

– Странная эта речка, – заметила его сестра.

– Это самая большая маленькая река из тех, что я видел, – ответил Ник.

– Для маленькой реки она глубокая и пугающая.

– Ее питают ключи. Она подмывает берега и размывает дно. И вода ужасно холодная, малышка. Потрогай.

– Ух! – воскликнула она. – Просто ледяная.

– Солнце ее немного прогревает, но не очень, – объяснил Ник. – Охотиться будем вдоль берега. Там дальше заросли ягодных кустов.

Они шли вдоль реки. Ник внимательно всматривался в берега. Увидел след норки и показал сестре. Им попались маленькие, с красным хохолком, корольки, которые охотились на насекомых и позволили юноше и девочке подойти очень близко, прежде чем быстро взлетели на кедр. Они видели кедровых свиристелей с удивительной раскраской крыльев и хвоста, летающих так неторопливо и величественно.

– Это самые красивые птицы, Ники, – восторженно выдохнула малышка. – Ничего красивее просто быть не может.

– Они похожи на твое лицо.

– Нет, Ники, не смейся. От одного только вида кедровых свиристелей я становлюсь такой гордой и счастливой, что на глаза наворачиваются слезы.

– Поднявшись в воздух, они действительно летят гордо и величественно, – согласился Ник.

Они пошли дальше, но внезапно Ник вскинул винтовку и выстрелил еще до того, как его сестра поняла, что он увидел. Потом она услышала, как большая птица мечется по земле, хлопая крыльями. Увидела, как Ник перезарядил винтовку и выстрелил еще дважды, и всякий раз слышала хлопанье крыльев в зарослях ивы. Потом большие коричневые птицы вылетели из зарослей, но одна не улетела, а села на иву и, склонив голову набок, смотрела вниз. Перья у нее на шее не топорщились, как у остальных птиц. Птица, смотревшая вниз с ивы, – прекрасная, откормленная, тяжелая, – выглядела так глупо и беспомощно со склоненной набок головой, что малышка, когда Ник медленно навел на нее винтовку, прошептала: «Нет, Ники, пожалуйста, не надо. Нам хватит».

– Хорошо, – кивнул Ник. – Ты хочешь подстрелить ее?

– Нет, Ники, нет.

Ник прошел в ивовые заросли, поднял трех куропаток, стукнул головами о рукоятку охотничьего ножа и положил на мох. Его сестра пощупала их, еще теплых, с толстой грудкой, красивым оперением.

– Подожди, скоро ты их попробуешь. – Ник светился от счастья.

– Сейчас мне их жаль, – призналась его сестра. – Они наслаждались этим утром так же, как мы.

Она посмотрела на куропатку, которая по-прежнему сидела на дереве.

– Она выглядит так глупо, когда смотрит вниз.

– В это время года индейцы называют их глупыми курами. После того как на них поохотятся, они умнеют. Перестают быть глупыми курами. Но эти уже не поумнеют. Это ивовые куропатки. Их можно отличить по перьевому воротнику на шее.

– Я надеюсь, что мы станем умными, – вздохнула его сестра. – Скажи ей, пусть улетит, Ники.

– Сама и скажи.

– Улетай, куропатка.

Птица не шевельнулась.

Ник поднял винтовку, а куропатка смотрела на него. Ник знал, что его сестра расстроится, если он пристрелит куропатку, поэтому щелкнул языком, но птица продолжала смотреть на него как зачарованная.

– Пожалуй, нам лучше не обращать на нее внимания, – предложил Ник.

– Извини, Ники. Она такая глупая.

– Подожди, пока мы их съедим. Ты поймешь, почему мы на них охотимся.

– Сезон охоты на них еще не открылся?

– Нет, конечно. Но они уже выросли, и никто, кроме нас, охотиться на них не будет. Я убью достаточно много виргинских филинов, а каждый из этих филинов убивает в день по одной куропатке. Они охотятся постоянно и убивают всех хороших птиц.

– Виргинский филин без труда убил бы эту куропатку, – кивнула его сестра. – Печалилась я напрасно. Тебе нужен мешок, чтобы нести их?

– Сначала я их освежую, а потом мы положим тушки в мешок, завернув в папоротник. И за ягодами идти отсюда уже недолго.

Они сели у большого кедра, Ник вспорол птицам брюшки, вытащил внутренности, отделил съедобные части, почистил и промыл в речке. Покончив с этим, пригладил перышки, каждую куропатку завернул в папоротник и положил в мешок из-под муки. Горловину завязал шелковой нитью и закинул мешок на плечо. Потом вернулся к реке и бросил в воду птичьи внутренности. Увидел, как большая форель вынырнула из воды и ухватила кусок птичьего легкого.

– Из внутренностей получилась бы хорошая приманка, – сказал он сестре, – но сейчас приманка нам не нужна. Форели в реке сколько хочешь, и мы поймаем ее, когда она нам понадобится.

– Если бы эта река протекала ближе к дому, она бы нас озолотила, – ответила его сестра.

– В ней бы быстро выловили всю рыбу. Это последняя нетронутая речка в этой части страны. Такие же, возможно, еще есть в других, совсем необжитых частях озера. Сюда я никого рыбачить не приводил.

– А кто тут рыбачит?

– Насколько я знаю, никто.

– Так это девственная речка?

– Нет. Индейцы ловили в ней рыбу. Но они ушли после того, как сосновый лес прекратили валить ради коры и лагеря лесорубов обезлюдели.

– А Эванс знает?

– Нет, – ответил Ник. Но потом подумал об этом мерзком парне, и его замутило. – Если на то пошло, Эванс может знать.

– О чем ты думаешь, Ники?

– Я ничего не думаю.

– Ты задумался. Скажи мне. Мы одна команда.

– Он может знать, – ответил Ник. – Черт бы его побрал. Он может знать.

– Но ты не знаешь, знает ли он?

– Да. В этом-то и беда. Если бы я знал, то ушел бы отсюда.

– Может, он сейчас в нашем лагере, – предположила его сестра.

– Не говори так. Ты хочешь его накликать?

– Нет. Пожалуйста, Ники, извини. Зря я коснулась этой темы.

– Не зря. Я тебе благодарен. Я все равно это знал. Просто перестал об этом думать. А мне теперь до конца жизни придется думать о многом.

– Ты всегда думал о многом.

– Не так, как теперь.

– Все равно пойдем за ягодами, – предложила малышка. – В отношении того, знает он или нет, мы ничего изменить не можем.

– Не можем, – согласился Ник. – Соберем ягоды и вернемся в лагерь.

Но теперь Ник старался сжиться с этой мыслью и найти выход. Он понимал, что паниковать нечего. Ничего не изменилось. Расклад сил оставался таким же, как и в тот момент, когда он решил прийти сюда и отсидеться. Младший Эванс мог выследить его путь и до этого убежища, но он в этом сомневался. Эванс мог выследить его только раз, когда он пришел сюда через ферму Ходжеса, но Ник полагал, что этого не произошло. В этой речке никто не ловил рыбу. Ник это точно знал. И Эванс не любил рыбалку.

– Этому мерзавцу нравится только одно – выслеживать меня, – сказал он. – Трижды из-за него у меня случались неприятности.

– Я знаю, Ники. Но не убивай его.

«Вот почему она пошла со мной, – подумал Ник. – Вот почему она здесь. Я не могу это сделать, когда она рядом».

– Я знаю, что нельзя его убивать, – ответил Ник. – Сейчас мы ничего сделать не можем. Давай об этом не говорить.

– Если только ты не собираешься его убить. Пользы от этого никакой не будет.

– Пошли в лагерь. – Ник развернулся.

– Без ягод?

– Ягоды соберем в другой день.

– Ты нервничаешь, Ники?

– Да. Извини.

– Но какой смысл возвращаться?

– Быстрее разберемся, что к чему.

– Неужели мы не можем собрать ягоды?

– Не сейчас. Я не боюсь, малышка. И ты не бойся. Но что-то заставляет меня нервничать.

От реки Ник поднялся к опушке леса, и обратно они шли в тени деревьев, чтобы прийти в лагерь со стороны гребня.

К лагерю они приближались с осторожностью. Ник шел чуть впереди, с винтовкой в руках. В их отсутствие никто в лагере не побывал.

– Ты оставайся здесь, – велел Ник сестре. – Я посмотрю, что делается вокруг.

Мешок с куропатками и ведерки он положил на землю, а сам пошел вверх по течению реки. Как только сестра исчезла из виду, поменял в магазине винтовки короткие патроны на длинные. «Я не собираюсь его убивать, – думал он, – но это правильно». Он тщательно обыскал окрестную территорию, но не нашел признаков чьего-то присутствия. Потом прошел вверх по течению реки и только после этого вернулся в лагерь.

– Извини, что я разнервничался, малышка. Сейчас мы плотно поедим и уже не будем волноваться о том, что в темноте костер смогут увидеть издалека.

– Я теперь тоже нервничаю, – призналась его сестра.

– Тебе нервничать незачем. Все хорошо, как и раньше.

– Но он заставил нас вернуться без ягод в лагерь, хотя его тут даже и не было.

– Я знаю. Но главное, что его здесь не было. Возможно, он никогда не видел этой речки. Может, и мы его больше никогда не увидим.

– Он меня пугает, Ники. Пугает своим отсутствием даже больше, чем присутствием.

– Я знаю. Но бояться смысла нет.

– Так что же нам делать?

– Может, лучше подождать с готовкой до вечера.

– А что это изменит?

– Он не останется здесь ночью. Он не сможет пройти по болоту ночью. Мы можем не волноваться из-за него поздним вечером, ночью и ранним утром. Нам придется вести себя, как оленям, и показываться только в это время. А днем будем ложиться на дно.

– Может, он никогда не придет.

– Согласен. Очень может быть.

– Но я могу остаться, да?

– Мне надо переправить тебя домой.

– Нет. Пожалуйста, Ники. Кто тогда удержит тебя от убийства?

– Послушай, малышка, не говори об убийстве и помни, что я никогда не говорил об убийстве. Никаких убийств не будет.

– Правда?

– Правда.

– Я так рада.

– Чему тут радоваться? Никто никогда об этом не говорил.

– Хорошо. Я никогда об этом не думала и никогда не говорила.

– Я тоже.

– Естественно, и ты тоже.

– Я никогда об этом даже не думал.

«Да, – сказал Ник себе, – ты никогда об этом не думал. Только день и ночь напролет. Но ты не должен думать об этом, когда она рядом, потому что она это почувствует: она твоя сестра, и вы любите друг друга».

– Есть хочешь, малышка?

– Не так чтобы очень.

– Съешь немного шоколада, а я принесу свежей воды из родника.

Они смотрели на большие белые облака, которые надвигались на них с синих холмов за болотом. Небо над головой оставалось чистым и синим, и белые облака плыли высоко-высоко, а их тень бежала сначала по болоту, потом по склону. Подул ветер, холодный, потому что они лежали в тени. И вода из родника в жестяном ведерке тоже была холодной, а шоколад – не таким уж горьким, но очень твердым и крошился на зубах, когда они жевали его.

– Вода такая вкусная, – сказала его сестра. – А после шоколада кажется еще вкуснее.

– Мы можем приготовить еду, если ты голодна.

– Если ты не голоден, я тоже могу не есть.

– Я почти что голоден. Показал себя дураком, не пойдя за ягодами.

– Нет. Ты вернулся, чтобы выяснить, все ли в порядке.

– Послушай, малышка, я знаю место около завала, где растут ягоды. Мы можем пойти туда через лес, набрать пару ведерок и оставить на завтра. Получится неплохая прогулка.

– Хорошо. Но я могу обойтись без ягод.

– Ты не голодна?

– Теперь, после шоколада, совсем нет. Я бы осталась и почитала. Мы отлично прогулялись, когда охотились.

– Ладно, – кивнул Ник. – Ты устала после вчерашнего?

– Есть немного.

– Тогда напрягаться не будем. Я почитаю «Грозовой перевал».

– Это не такая взрослая книга, чтобы ты не мог почитать ее мне вслух?

– Не такая.

– Ты почитаешь?

– Конечно.

Переезжая Миссисипи

Поезд до Канзас-Сити остановился на запасном пути на восточном берегу Миссисипи, и Ник посмотрел на дорогу, которую покрывал слой пыли толщиной в полфута. Видел он только дорогу да несколько присыпанных пылью деревьев. Какой-то фургон тащился по рытвинам, возница, согнувшись, подпрыгивал на подпружиненном сиденье, вожжи свободно лежали на спинах лошадей.

Ник смотрел на фургон и гадал, то ли возница живет около Миссисипи, то ли выбрался на рыбалку. Все так же покачиваясь, фургон исчез из виду, и Ник подумал о «Мировых сериях»[130], проходящих в Нью-Йорке. Вспомнил феерическую подачу Слима Солса и круговую пробежку Счастливчика Фелша в первой игре, которую он смотрел на чикагском «Уайт-Сокс-Парк»[131]. Белая точка мяча взмыла в воздух, направляясь к зеленой стене, огораживающей центральную зону. Фелш, наклонив голову, рванулся к белому квадрату первой базы, а потом под восторженный рев зрителей мяч приземлился среди болельщиков на трибуне со стоячими местами.

Поезд тронулся, и запыленные деревья, и коричневая дорога поползли назад. На пороге купе возник мальчишка, торгующий газетами и журналами.

– Есть что-нибудь о «Сериях»? – спросил его Ник.

– «Уайт Сокс» выиграла последнюю игру, – сообщил торговец и двинулся дальше, широко расставляя ноги, словно матрос на палубе во время качки.

Ник довольно улыбнулся. «Уайт Сокс» их сделала. Ему понравилось охватившее его чувство глубокого удовлетворения. Ник открыл субботнюю «Ивнинг пост» и углубился в чтение, изредка поглядывая в окно, чтобы не пропустить Миссисипи. Пересечение Миссисипи он полагал важным событием и хотел насладиться каждым мгновением.

Мимо проползали все та же дорога, телеграфные столбы, редкие дома и плоские коричневые поля. Ник с нетерпением ждал утесов, вздымающихся над Миссисипи, но после многочисленных рукавов, протекающих по заболоченной местности, увидел через окно только паровоз, поворачивающий на длинный мост над широкой, мутно-коричневой полосой воды. На противоположном берегу виднелись одинокие холмы. По обе стороны насыпи Ник видел плоский, болотистый берег. Река, казалось, двигалась к океану – не несла воды, а именно двигалась, как твердое тело. Лишь у опор моста пенились маленькие буруны. Марк Твен, Гек Финн, Том Сойер и Ласаль[132] толпились в разуме Ника, когда он смотрел на плоскую коричневую поверхность медленно текущей воды. «Как бы там ни было, я видел Миссисипи», – радостно сказал он себе.

Ночь перед высадкой

Шагая по палубе в темноте, Ник миновал польских офицеров, которые сидели на поставленных в ряд раскладных стульях. Кто-то играл на мандолине. Леон Косьянович вытянул ногу в темноте.

– Эй, Ник, – позвал он, – куда идешь?

– Никуда. Просто прогуливаюсь.

– Присядь. Есть лишний стул.

Ник сел и посмотрел на людей, проходивших мимо. Отсвета моря хватало, чтобы различать силуэты в теплой июньской ночи. Ник откинулся на спинку.

– Завтра прибываем, – сообщил ему Леон. – Я слышал это от радиста.

– А я от парикмахера, – ответил Ник.

Леон рассмеялся и что-то сказал по-польски мужчине, сидевшему с другой стороны. Тот наклонился вперед и улыбнулся Нику.

– Он не говорит по-английски, – объяснил Леон. – По его словам, он слышал от Габи.

– А где Габи?

– С кем-нибудь в спасательной шлюпке.

– А где Галинский?

– Может, с Габи.

– Нет, – покачал головой Ник. – Она сказала мне, что терпеть не может Галинского.

Габи была единственной девушкой на борту. Блондинка с распущенными волосами, громким смехом, хорошим телом и плохим запахом. Ее тетя, ни разу не выходившая из каюты после отплытия, везла девушку к родителям в Париж. Отец Габи имел какое-то отношение к судоходной компании «Френч лайн», и она обедала за столом капитана.

– Почему она не любит Галинского? – спросил Леон.

– По ее словам, он похож на морскую свинку.

Леон снова рассмеялся.

– Пошли. Найдем его и расскажем об этом.

Они поднялись и подошли к ограждению. Над головой раскачивались спасательные шлюпки, подготовленные к спуску на воду. Корабль качало, и спасательные шлюпки немилосердно болтало из стороны в сторону. Вода мягко обтекала корпус, подсвеченная какими-то фосфоресцирующими микроорганизмами.

– Скорость у нас приличная, – отметил Ник, глядя на воду.

– Мы в Бискайском заливе, – сказал Леон. – Завтра пора бы показаться уже берегу.

Они прошлись по палубе, спустились на корму, долго смотрели на фосфоресцирующий кильватерный след и воду, расходящуюся волнами в обе стороны, как отвалы вспаханной земли. В отсветах от моря они видели чернеющую над головой оружейную платформу с крупнокалиберным пулеметом, по которой ходили взад-вперед двое матросов.

– Мы идем зигзагом, – прокомментировал Леон, наблюдая за кильватерным следом.

– Говорят, эти корабли перевозят немецкую почту и поэтому их никогда не топят.

– Возможно. – Ник пожал плечами. – Хотя я в это не верю.

– Я тоже. Но идея хорошая. Давай найдем Галинского.

Галинского они нашли в его каюте с бутылкой коньяка. Пил он его из кружечки для чистки зубов.

– Привет, Антон.

– Привет, Ник. Привет, Леон. Выпейте со мной.

– Скажи ему, Ник.

– Послушай, Антон. У меня есть послание для тебя от прекрасной дамы.

– Знаю я твою прекрасную даму. Ты возьми эту прекрасную даму и засунь в пароходную трубу.

Откинувшись на спину, он поднял ноги, уперся ими в верхнюю койку и толкнул ее.

– Карпер! – крикнул Галинский. – Эй, Карпер! Проснись и выпей!

Над краем верхней койки появилось заспанное лицо. Круглое и в очках со стальной оправой.

– Не предлагай мне выпить, когда я уже пьян.

– Спускайся и выпей! – проревел Галинский.

– Нет, – послышалось с верхней койки. – Давай выпивку сюда.

И Карпер откатился назад к стене.

– Он пьян уже две недели, – доверительно сообщил Галинский.

– Извини, – донеслось сверху, – но это некорректное утверждение, потому что мы знакомы только десять дней.

– Разве ты не пьян две недели, Карпер? – спросил Ник.

– Разумеется, – ответил Карпер от стены, – но Галинский не имеет права так говорить.

Упираясь ногами в верхнюю койку, Галинский приподнимал ее и опускал.

– Беру свои слова назад, Карпер. Я не думаю, что ты пьян.

– Не делай нелепых заявлений, – едва слышно ответил Карпер.

– Чем занимаешься, Антон? – спросил Леон.

– Думаю о моей девушке в Ниагара-Фоллс.

– Пошли, Ник. – Леон повернулся к нему. – Оставим эту морскую свинку.

– Она сказала и вам, что я похож на морскую свинку? – спросил Галинский. – Она сказала мне, что я морская свинка. Знаете, как я ей ответил на французском? «Мадемуазель Габи, в вас нет ничего такого, что может меня заинтересовать». Выпей, Ник.

Он протянул бутылку, и Ник глотнул коньяка.

– Леон?

– Нет. Пошли, Ник. Оставим его.

– В полночь мне заступать на вахту, – сказал Галинский.

– Не напейся, – посоветовал Ник.

– Я никогда не напивался.

На верхней койке Карпер что-то пробормотал.

– Что ты сказал, Карпер?

– Я попросил Господа поразить его молнией.

– Я никогда не напивался, – повторил Галинский и наполовину наполнил коньяком кружку для чистки зубов.

– Давай же, Господи! Порази его!

– Я никогда не напивался. И никогда не спал с женщиной.

– Давай. Сделай свое дело, Господи. Порази его.

– Пошли, Ник. Уходим отсюда.

Галинский протянул Нику бутылку. Тот глотнул и вышел из каюты следом за Леоном.

Из-за двери до них долетел голос Галинского:

– Я никогда не напивался. Я никогда не спал с женщиной. Я никогда не лгал.

– Порази его, – раздался тонкий голос Карпера. – Не слушай эту чушь, Боже. Порази его.

– Отличная пара, – заметил Ник. – Кто этот Карпер? Откуда он?

– Он провел два года в госпитале. Его отправили домой. Отчислили из колледжа, и теперь он возвращается.

– Он пьет слишком много.

– Он несчастен.

– Давай возьмем бутылку вина и залезем в спасательную шлюпку.

– Пошли.

Они остановились у бара курительной комнаты, и Ник купил бутылку красного вина. Леон стоял у стойки, высокий, в форме французской армии. В курительной комнате за двумя столами шла игра в покер. Ник хотел бы поиграть, но не в последнюю ночь. Все играли. В комнате с задраенными иллюминаторами было жарко и накурено. Ник посмотрел на Леона.

– Хочешь поиграть? – спросил тот.

– Нет. Давай выпьем вина и поговорим.

– Тогда надо взять две бутылки.

С бутылками они вышли из душной комнаты на палубу. Забраться в одну из спасательных шлюпок не составило труда, хотя Ник и боялся смотреть вниз на воду, забираясь в нее по шлюпбалке. В шлюпке они удобно устроились, подложив под спину спасательные жилеты. Создавалось полное ощущение, что они находятся между небом и землей. И под ногами ничего не вибрировало, как на палубе судна.

– Здесь хорошо, – сказал Ник.

– Я каждую ночь сплю в одной из них.

– Я боюсь, что могу ходить во сне, – признался Ник, открывая бутылку. – Я сплю на палубе.

Он протянул бутылку Леону.

– Оставь ее себе, а мне открой другую, – предложил поляк.

– Бери эту, – сказал Ник. Вытащив пробку из второй бутылки, он чокнулся в темноте с Леоном. Они выпили.

– Во Франции вино лучше, чем это, – сказал Леон.

– Я не останусь во Франции.

– Я забыл. Мне бы хотелось, чтобы мы вместе пошли в бой.

– Пользы от меня не будет, – ответил Ник. Посмотрел через планшир шлюпки на темную воду внизу. Боялся даже залезать на шлюпбалку. – Я все думаю, а вдруг я струшу.

– Нет, – ответил Леон, – ты не струсишь.

– Это здорово, увидать самолеты и все такое.

– Да, – ответил Леон. – Я собираюсь летать, как только добьюсь перевода.

– А я бы так не мог.

– Почему?

– Не знаю.

– Ты не должен думать о страхе.

– Я и не думаю. Правда не думаю. Никогда из-за чего-то такого не переживал. А сейчас думал, потому что у меня возникли забавные ощущения, когда мы забирались в эту шлюпку.

Леон лежал на боку, бутылка стояла у его головы.

– Мы не должны думать о том, что струсим. Мы не из таких.

– Карпер боится, – возразил Ник.

– Да. Галинский мне говорил.

– Поэтому его послали обратно. Поэтому он постоянно пьян.

– Он не такой, как мы, – ответил Леон. – Послушай, Ник, ты и я – в нас что-то есть.

– Я знаю. Тоже это чувствую. Остальных людей могут убить, но не меня. Я в этом абсолютно уверен.

– Именно так. Об этом я и говорю.

– Я хотел пойти в канадскую армию, но они меня не взяли.

– Я знаю. Ты мне говорил.

Они опять выпили, Ник откинулся на спину. Посмотрел на облако дыма, выползающее из трубы. Небо начало светлеть. Возможно, собиралась взойти луна.

– У тебя была девушка, Леон?

– Нет.

– Ни одной?

– Да.

– У меня одна есть.

– Ты с ней жил?

– Мы обручились.

– Я никогда не спал с девушкой.

– Мне доводилось, в заведениях.

Леон выпил. Видная искоса бутылка, торчащая из его рта, чернела на фоне неба.

– Я не про это. Это и у меня было. Мне не понравилось. Я имею в виду ночь с той, кого любишь.

– Моя девушка согласилась бы спать со мной.

– Естественно. Если она любит тебя, то согласится с тобой спать.

– Мы собираемся пожениться.

Из жизни отдыхающих

На полпути от города Хортонс-Бей к озеру, – их соединяла гравийная дорога, – бил родник. Вода собиралась в бочажке с облицованными кафелем стенками, выливалась из него через битые края кафельных плиток и по зарослям мяты текла в болото. В вечернем сумраке Ник сунул руку в бочажок, но не смог долго держать там ее из-за холода. Почувствовал, как на дне вода поднимает фонтанчики песка, которые щекотали его пальцы. «Хорошо было бы окунуться целиком, – подумал Ник. – Готов спорить, мне бы это пошло на пользу». Он вытащил руку и уселся на обочине дороги. Ночь выдалась жаркая.

В конце дороги сквозь кроны деревьев он мог видеть белизну Бин-Хауса, стоявшего на сваях над водой. Ему не хотелось идти к пирсу. Там наверняка еще все купаются. Ему не хотелось общаться с Кейт и Одгаром. Он видел автомобиль Одгара на дороге у склада. Разве Одгар ничего не понимает? Кейт никогда не выйдет замуж за него и вообще ни за кого, кто не сумеет заставить ее это сделать. Однако когда кто-то пытался заставить, она уходила в себя, становилась жесткой, колючей и ускользала. Он бы мог заставить. И вместо того чтобы сворачиваться и ощетиниваться колючками, она бы раскрылась, расслабленная и доступная, и пришла бы в его объятия. Одгар думал, что этого можно добиться любовью. Его глаза превращались в бельма и наливались кровью в уголках. Она терпеть не могла его прикосновений. И все из-за того, что она могла прочесть в его глазах. Потом Одгар захотел бы, чтобы они остались такими же друзьями, как прежде. Забавлялись бы на пляже. Фотографировались обнаженными. Катались бы целыми днями на лодке. Кейт непременно в купальном костюме. И Одгар, не отрывающий от нее взгляда.

Одгару было тридцать два года, он перенес две операции по удалению варикозных вен. Выглядел он ужасно, но всем нравилось его лицо. Одгар не смог добиться желаемого от Кейт, а ведь этого ему хотелось больше всего на свете. И с каждым летом это желание становилось все сильнее и сильнее. Печальная история. Одгар был невероятно мил. И к Нику относился, наверное, лучше, чем остальные. А теперь Ник, если бы захотел, мог получить то, чего так жаждал Одгар. «Одгар покончил бы с собой, если б узнал, – подумал Ник. – Интересно, каким способом он наложил бы на себя руки». Он не мог представить себе Одгара мертвым. Может, тот и не покончил бы с собой. Однако такое случалось с другими людьми. Потому что требовалась не просто любовь. Одгар думал, что одной любви достаточно. Одгар очень любил ее, Бог свидетель. Но требовались еще и симпатия, и красивое тело, и умение это тело показать, и способность убеждать, и желание рискнуть, и отсутствие страха, и уверенность в симпатии к тебе другого человека, и привычка ни о чем не спрашивать, и мягкость, и сочувствие, и умение расположить к себе, и везение, и к месту сказанная шутка, и подход, не вызывающий испуга. И еще обставить все, как надо, после того как. Любовью это называться не могло. Любовь пугала. Он, Николас Адамс, мог получить все, что пожелает, потому что в нем было что-то особенное. Возможно, только временно. Возможно, он утерял бы эту способность. Ему хотелось поделиться этим с Одгаром или хотя бы рассказать Одгару об этом. Но он не мог сказать никому ни о чем. Особенно Одгару. Нет, не особенно Одгару. Никому, ни о чем. Он знал, что это его самая большая жизненная ошибка – говорить. Он отказался говорить о многих вещах. Хотя что-то он мог сделать для девственников Принстона, Йеля и Гарварда. Почему девственников не было в университетах штата? Возможно, из-за совместного обучения. Они встречали девушек, которые стремились выйти замуж, и девушки помогали им, а затем женили их на себе. Что становилось с такими, как Одгар, и Харви, и Майк? Он не знал. Еще не прожил для этого достаточно долго. Они были лучшими людьми в этом мире. Что становилось с ними? Откуда он мог это знать? Разве он мог писать, как Харди или Гамсун, после десяти лет взрослой жизни? Не мог. Подождите, пока ему исполнится пятьдесят.

В полутьме он опустился на колени и, наклонясь вперед, глотнул воды из родника. Он знал себе цену. Он знал, что станет великим писателем. Он знал многие вещи и был недосягаем для них. Для всех. Хотя он знал еще недостаточно вещей. С годами бы это пришло. Он это знал. От холодной воды заболели глаза. Он сделал слишком большой глоток. Словно откусил слишком большой кусок мороженого. Так пьют, если нос находится под водой. Решил, что все же лучше пойти поплавать. Размышления ничего хорошего не сулили. Пошел по дороге мимо автомобиля и большого склада, откуда осенью яблоки и картофель загружали на лодки, мимо Бин-Хауса с белыми стенами, где они танцевали на паркетном полу при свете фонарей. Спустился к пирсу, где все купались.

Купались они у дальнего конца пирса. Шагая по толстым доскам высоко над водой, Ник услышал дважды недовольство трамплина, после чего громкий всплеск. «Должно быть, Ги», – подумал он. Кейт вынырнула из воды, будто тюлень, и поднялась по лесенке.

– Это Уимедж, – крикнула она остальным. – Искупайся, Уимедж. Вода чудесная.

– Привет, Уимедж, – поздоровался Одгар. – Действительно, водичка классная.

– Где Уимедж? – донесся издалека голос Ги.

– Этот Уимедж не умеет плавать? – спросил Билл, тоже далеко отплывший от берега.

У Ника было прекрасное настроение. Это же приятно, когда тебе так кричат. Он снял парусиновые туфли, стянул рубашку через голову, избавился от брюк. Босыми ногами почувствовал песок на досках пирса. Пробежал по податливому трамплину, оттолкнулся от края доски, напрягся и в следующее мгновение оказался в воде, войдя в нее плавно и глубоко, автоматически выполнив все необходимые телодвижения. Он набрал полную грудь воздуха, прежде чем оттолкнуться от трамплина, и теперь плыл под водой, выгнув спину и работая ногами. Потом всплыл лицом вниз, перевернулся и открыл глаза. Плавать он не так уж любил, но ему нравились момент прыжка и нахождение под водой.

– Как тебе водичка, Уимедж? – спросил Ги, заплывший чуть дальше от берега.

– Теплая, как моча, – ответил Ник.

Глубоко вдохнул, обхватил руками лодыжки, подтянул колени к подбородку и медленно ушел с головой под воду. Теплая наверху, ниже вода быстро становилась прохладной, потом холодной. У дна – очень холодной. Ему не понравилось прикосновение ног к донному илу, и он распрямился и заработал руками, чтобы побыстрее подняться наверх. Всплывать из глубины в темноте ему раньше не приходилось. Ощущение странное. Ник отдыхал на воде, едва шевеля руками и ногами, всем довольный. Одгар и Кейт разговаривали на пирсе.

– Ты когда-нибудь плавал в фосфоресцирующем море, Карл?

– Нет. – Голос Одгара становился неестественным, когда он разговаривал с Кейт.

«А неплохо было бы натереться всем спичками», – подумал Ник. Глубоко вдохнув, он подтянул колени к подбородку, сжался в комок и ушел под воду, на этот раз с открытыми глазами. Погружался медленно, сначала боком, потом головой вниз. Что-то не то. В темноте он ничего не видел под водой. Поступил правильно первый раз, когда закрыл глаза. На этот раз он не ушел на самое дно, распрямился и поплыл в прохладной воде, держась чуть ниже теплой. Странное дело, ему нравилось подводное плавание и не доставляло никакого удовольствия обычное. Впрочем, плавание по поверхности океана не вызывало отрицательных эмоций. Благодаря волнам. Но от соленой воды ему всегда хотелось пить. Так что он предпочитал пресную. Как в эту знойную ночь. Он вынырнул у самого пирса и поднялся по лесенке.

– Уимедж, прыгни, пожалуйста, – попросила Кейт, когда они сидели рядышком на пирсе, прислонившись спинами к толстой свае. – Только красиво.

– Прыгни без брызг, Уимедж, – присоединился к ней Одгар.

– Хорошо.

Ник, с которого капала вода, вышел на трамплин, вспоминая, как нужно прыгать. Одгар и Кейт наблюдали за ним, за черным силуэтом в темноте. Он застыл, а потом исполнил прыжок, которому научился у морской выдры. В воде, развернувшись, чтобы подняться на поверхность, подумал: «Господи, как же хочется, чтобы Кейт была здесь, на глубине, со мной». Вынырнул, чувствуя, что вода залила глаза и уши. Открыл рот, чтобы вдохнуть.

– Идеально. Само совершенство, – крикнула Кейт с пирса.

Ник поднялся по лесенке.

– Где все?

– Плавают в бухте, – ответил Одгар.

Ник лег на доски рядом с Кейт и Одгаром. Он слышал, как Ги и Билл плавают в темноте.

– Ты потрясающий прыгун, Ник. – Кейт коснулась ногой его спины. От прикосновения Ник напрягся.

– Нет.

– Ты чудо, Уимедж, – добавил Одгар.

– Нет, – ответил Ник. Он думал, насколько возможно быть с кем-то под водой. Он умел задерживать дыхание на три минуты. Оттолкнувшись от дна, они могли бы вместе подняться на поверхность, глотнуть воздуха, снова уйти вниз. Погружаться легко, если знаешь как. Однажды он выпил бутылку молока, а затем очистил и съел банан под водой, чтобы выпендриться. Конечно, делать это пришлось с грузом, который удерживал его на дне. К грузу на веревке крепилось кольцо, в которое он продел руку. У него все получилось. Но с девушкой – едва ли, девушка не смогла бы провести столько времени на глубине, она наглоталась бы воды. Кейт утонула бы, от Кейт толку под водой не было бы. А ему очень хотелось, чтобы у него появилась такая девушка – может, он найдет такую девушку, а может, нет. Может, второго такого человека, способного провести столько времени под водой, тоже нет. Пловцы, черт, пловцы – тупицы, никто не знал о воде так много, как он. В Ивенстоне жил парень, который мог задерживать дыхание на шесть минут, но он давно уже рехнулся. Ник пожалел, что он не рыба. Хотя нет. Ник рассмеялся.

– Что тебя рассмешило, Уимедж? – спросил Одгар чуть осипшим голосом, каким говорил, когда рядом была Кейт.

– Я вдруг захотел стать рыбой.

– Действительно смешно, – согласился Одгар.

– И я о том же.

– Главное, чтобы не ослом, Уимедж, – вставила Кейт.

– А ты не хотела бы стать рыбой, Батстайн? – спросил он, лежа на настиле, глядя не на них, а в другую сторону.

– Нет, – ответила Кейт. – Сегодня – нет.

Ник крепче прижался к ее ноге спиной.

– А каким животным хотел бы стать ты, Одгар?

– Джей-Пи Морганом, – ответил Одгар.

– Какой ты милый, Одгар, – сказала Кейт, и Ник почувствовал, как просиял Одгар.

– Я бы хотела стать Уимеджем, – продолжила Кейт.

– Ты всегда можешь стать миссис Уимедж, – заметил Одгар.

– Никакой миссис Уимедж не будет. – Ник напряг мышцы спины. Кейт положила уже обе ноги ему на спину, вытянув их вперед, словно грелась на бревне у костра.

– Напрасно ты так уверен, – засмеялся Одгар.

– Я чертовски уверен, потому что собираюсь жениться на русалке.

– Так она будет миссис Уимедж, – сказала Кейт.

– Нет, не будет. Я ей не позволю.

– А как ты ее остановишь?

– Очень даже остановлю. Пусть только попробует.

– Русалки не выходят замуж, – засомневалась Кейт.

– Эта выйдет, – заверил ее Ник.

– Тогда тебя осудят по закону Мэнна[133], – предупредил Одгар.

– Мы будем жить за пределами четырехмильной зоны, – ответил Ник. – Едой нас будут снабжать контрабандисты, перевозящие ром. Ты сможешь приобрести гидрокостюм и навестить нас, Одгар. Захвати с собой Батстайн, если у нее возникнет желание приехать. Мы будем дома по вторникам во второй половине дня.

– А что ты собираешься делать завтра? – спросил Одгар. Голос вновь стал хрипловатым: сказалась близость Кейт.

– Слушай, давай не говорить о завтра, – попросил его Ник. – Давай поговорим о моей русалке.

– Насчет твоей русалки мы уже все обсудили.

– Хорошо. Вы с Одгаром продолжайте говорить. Я собираюсь о ней подумать.

– Ты аморальная личность, Уимедж. Отвратительная аморальная личность.

– Нет. Отнюдь. Я честный. – И, закрыв глаза, добавил: – Не беспокойте меня. Я думаю о ней.

И он лежал, думая о своей русалке, тогда как ноги Кейт вдавливались ему в спину, пока она с Одгаром разговаривала.

Одгар и Кейт разговаривали, но он их не слышал. Он лежал, более ни о чем не думая, совершенно счастливый.

Билл и Ги вылезли из воды достаточно далеко от пирса, прошли по берегу до автомобиля, а затем подъехали на нем к пирсу. Ник поднялся и оделся. Билл и Ги устроились на переднем сиденье, уставшие после долгого купания. Ник забрался на заднее, к Кейт и Одгару. Они откинулись на спинку. Билл поднялся на холм и вырулил на шоссе. Ник видел фары и огни других автомобилей. Они исчезали из виду, а потом вдруг появлялись гораздо ближе, слепя, когда идущий навстречу автомобиль возникал на вершине ближайшего холма. Дорога шла высоко над берегом озера. Навстречу ехали большие автомобили из Шарлевуа, где богатые недоросли сидели рядом со своими шоферами. Они проезжали мимо, занимая полдороги и не уменьшая яркости фар. Проносились, как встречные поезда. Билл включал боковую фару, чтобы осветить автомобили, стоящие у дороги в деревьях, заставляя находящихся в них менять позу. Никто не обогнал Билла, хотя какое-то время, пока Билл не оторвался от преследования, свет фар бил в заднее стекло. Билл сбросил скорость, а потом резко свернул на песчаную дорогу, которая вела через яблоневый сад к фермерскому дому. Автомобиль на низкой передаче неспешно покатил по яблоневому саду. Кейт прижалась губами к уху Ника.

– Через час, Уимедж.

Ник прижался своим бедром к ее. Автомобиль поднялся на холм над садом и остановился перед домом.

– Тетя спит. Не шумите, – предупредила Кейт.

– Спокойной ночи, – прошептал Билл. – Зайдем утром.

– Спокойно ночи, Смит, – прошептал Ги. – Покойной ночи, Батстайн.

– Спокойной ночи, Ги, – ответила Кейт.

Одгар оставался на ночь в доме.

– Спокойной ночи, – попрощался Ник. – Утром увидимся, Морган.

– Спокойной ночи, Уимедж, – с крыльца отозвался Одгар.

Ник и Ги спустились по дороге в яблоневый сад. Ник поднял руку и сорвал яблоко с одного из деревьев. Еще зеленое, поэтому он откусил кусок, пожевал, высосал сок, а мякоть выплюнул.

– Вы с Биллом устроили дальний заплыв, Ги.

– Не такой уж дальний, – ответил Ги.

Миновав почтовый ящик, они вышли из сада на шоссе. Холодный туман затянул низину там, где шоссе пересекало речку. Ник остановился на мосту.

– Пошли, Уимедж, – позвал Ги.

– Ладно, – согласился Ник.

Они поднялись на холм, где дорога сворачивала в рощу у церкви. В домах, мимо которых они проходили, свет не горел. Хортонс-Бей спал. Мимо не проехал ни один автомобиль.

– Не хочется мне спать, – признался Ник.

– Хочешь, чтобы я прогулялся с тобой?

– Нет, Ги. Я сам.

– Хорошо.

– Я поднимусь с тобой к коттеджу.

Они поддели крючок дверной рамы с москитной сеткой и вошли в летнюю кухню. Ник заглянул в холодильник, посмотрел, что в нем.

– Хочешь чего-нибудь, Ги? – спросил он.

– Кусок пирога, – ответил Ги.

– Я тоже. – Он завернул жареную курицу и два куска вишневого пирога в промасленную бумагу, которая лежала на холодильнике. – Я возьму это с собой.

Ги запил пирог кружкой воды из ведра.

– Если захочешь что-нибудь почитать, Ги, возьми в моей комнате.

Ги уставился на завернутую в промасленную бумагу еду.

– Не будь дураком, Уимедж.

– Все хорошо, Ги.

– Ладно. Только не будь дураком, – повторил Ги, открыл дверь кухни и через лужайку пошел к коттеджу.

Ник выключил свет и вышел следом, закрыв сетчатую дверь на крючок. С завернутой едой в руке пересек лужайку. Перелез через изгородь, зашагал по дороге, под высокими вязами, мимо почтовых ящиков на перекрестках. Вышел на шоссе, ведущее к Шарлевуа, пересек по мосту речку и свернул в поле. Обогнув яблоневый сад, перелез через изгородь и оказался на лесном участке, в центре которого росли четыре сосны. Землю устилал толстый, пружинящий слой сосновых иголок, на который не садилась роса. Лес на этом участке никогда не вырубался, поэтому подстилка была теплой и сухой и здесь не росли кусты. Ник положил сверток с едой у ствола одной из сосен и лег рядом. Увидел Кейт, идущую в темноте между деревьев, но не подал виду. Она же его не видела и какое-то время стояла в нерешительности, держа в руках два одеяла. В темноте она выглядела беременной. Ник поначалу ужаснулся. Потом ему стало смешно.

– Привет, Батстайн, – позвал он. Она выронила одеяла.

– Ох, Уимедж, нельзя меня так пугать. Я боялась, что ты не придешь.

– Дорогая моя Батстайн. – Ник обнял ее, чувствуя все ее сладкое тело своим телом. Она тесно прижалась к нему.

– Я так люблю тебя, Уимедж.

– Дорогая, дорогая, несравненная Батстайн.

Они расстелили одеяла, Кейт их разгладила.

– Я так рисковала, унося одеяла.

– Знаю, – кивнул Ник. – Давай разденемся.

– Ох, Уимедж.

– Так будет интереснее.

Они разделись, сидя на одеялах. Ник немного стеснялся сидеть в таком виде.

– Я нравлюсь тебе без одежды, Уимедж?

– Слушай, давай заберемся под одеяло, – предложил Ник.

Они улеглись между шершавых одеял. Он искал своим жарким телом ее прохладное, охотился на него, а потом все стало хорошо.

– Все хорошо?

Вместо ответа Кейт только сильнее прижалась к нему.

– Это интересно?

– Ох, Уимедж. Я так хотела этого. Я так нуждалась в этом.

Они лежали вдвоем между одеял. Уимедж сдвинулся ниже, его нос коснулся ее шеи, двинулся дальше, дошел до ложбинки между грудей. Словно по клавишам пианино.

– Ты так вкусно пахнешь.

Он мягко коснулся губами одной груди. Сосок ожил под его губами, Ник прижал его языком. Почувствовал, как нарастает знакомое желание, его руки скользнули вниз, переворачивая Кейт на живот. Он сдвинулся чуть ниже, и она подстроилась под него. Ее ягодицы плотно прижимались к нижней части его живота. И как же ему это нравилось. Он поискал, немного неуклюже, потом нашел. Обеими руками обхватил груди, прижал Кейт к себе. Принялся целовать ее спину. Голова Кейт упала вперед.

– Так тебе хорошо? – спросил он.

– Я так обожаю. Обожаю. Обожаю. Ох, давай, Уимедж. Пожалуйста, давай. Давай. Давай. Пожалуйста, Уимедж, пожалуйста, пожалуйста, Уимедж…

– Вот и все, – сказал Ник.

Он вдруг понял, на каком шершавом одеяле лежит, как оно колет его голое тело.

– Тебе было плохо со мной, Уимедж? – спросила Кейт.

– Нет, ты была превосходна, – ответил Ник. Голова его работала, как часы. Он все видел ясно и отчетливо. – Я голоден.

– Мне бы хотелось, чтобы мы с тобой могли провести здесь всю ночь. – Кейт прижалась к нему.

– Это было бы круто, – согласился Ник, – но мы не можем. Ты должна вернуться в дом.

– Я не хочу уходить, – ответила Кейт.

Ник встал, легкий ветерок обдувал разгоряченное тело. Надел рубашку и порадовался, что она уже на нем. Потом штаны и туфли.

– Ты должна одеться, шлюха[134]. – Она лежала, накрывшись одеялом с головой.

– Подожди минутку, – отозвалась она.

Ник поднял сверток с едой, который лежал у ствола сосны, развернул его.

– Давай, одевайся, шлюха.

– Я не хочу, – ответила Кейт. – Я останусь здесь спать. – Она села в одеялах. – Дай мне мою одежду, Уимедж.

Ник дал.

– Я просто подумала. Если я останусь спать здесь, они сочтут меня идиоткой, потому что я пришла сюда с одеялами, и все будет хорошо.

– Спать здесь тебе не понравится.

– Если не понравится, я вернусь в дом.

– Давай поедим до того, как мне придется уйти, – предложил Ник.

– Я только что-нибудь надену.

Они сели рядышком и съели жареную курицу и по куску вишневого пирога.

Ник встал, потом опустился на колени и поцеловал Кейт.

По мокрой траве он дошел до коттеджа, поднялся в свою комнату осторожно, чтобы не скрипели ступеньки. Как же это хорошо – кровать, простыни, возможность вытянуться в полный рост, зарывшись головой в подушку. Хорошо в кровати, удобно, приятно, завтра рыбалка, он помолился, как молился всегда, если вспоминал об этом, – о родных, о себе, о том, чтобы стать великим писателем, о Кейт, о мужчинах, об Одгаре и хорошем клеве, о бедном-бедном старине Одгаре, спящем сейчас в фермерском доме, может, и не спящем, может, не спящем всю ночь. И однако с этим он не мог ничего поделать, абсолютно ничего.

День свадьбы

Он поплавал в озере и вымыл ноги в тазике после того, как поднялся на холм. В комнате было жарко, и Датч, и Луман, похоже, оба нервничали. Ник достал из комода чистую смену белья, чистые шелковые носки, новые подвязки, белую рубашку и воротник. Надел все это. Встал перед зеркалом и завязал галстук.

Датч и Луман напоминали ему боксеров или футболистов в раздевалке перед матчем. Его забавляла их нервозность. Он задался вопросом: а нервничали бы они точно так же, если б его собирались повесить? Скорее всего. Он не умел предсказывать то, чего еще не случилось. Датч сходил за штопором, вернулся и открыл бутылку.

– Глотни, Датч.

– После тебя, Стайн.

– Нет. Какого черта. Пей.

Датч глотнул. Приложился как следует. Нику не понравилось, что он так много выпил. В конце концов бутылка виски у них была одна. Датч передал бутылку ему. Он – Луману. Луман выпил поменьше Датча.

– Все хорошо, Стайн, старина. – И Луман протянул бутылку Нику.

Ник сделал пару глотков. Он любил виски. Ник натянул на себя брюки. Голова его была совершенно пуста. Озабоченные Билл, Арт Мейер и Ги одевались наверху. У них наверняка было спиртное. И явно больше, чем одна бутылка.

После свадьбы они сели в «форд» Джона Котески и поехали к озеру по дороге через холмы. Ник заплатил Котески пять долларов, после чего Котески помог ему отнести чемоданы в весельную лодку. Они пожали руку Котески, после чего «форд» уехал. Шум его мотора доносился до них еще долго. Ник никак не мог найти весла, которые его отец спрятал в сливах за ледником, и Элен ждала его у лодки. Наконец нашел и принес на берег.

Потом они бесконечно долго плыли по озеру. Жаркой и душной ночью. Практически не разговаривали. Несколько людей испортили свадьбу. У берега Ник увеличил частоту и силу гребков, нос лодки уткнулся в песчаный пятачок. Ник протащил лодку дальше, и Элен вышла из нее. Ник ее поцеловал. Она ответила на поцелуй, как он ее учил, чуть раскрыв рот, чтобы их языки могли поиграть друг с другом. Они постояли, тесно прижавшись друг к другу, потом пошли к дому. Длинному и темному. Ник открыл дверь. Затем они вернулись к лодке за чемоданами. Он зажег лампы, и они вместе прошлись по комнатам.

О писательстве

Делалось жарко, солнце припекало ему затылок. Одна хорошая форель у него уже есть. Много ему и не надо. Река становилась широкой и мелкой. По обоим берегам шли деревья. Деревья с левого берега отбрасывали на воду предполуденные короткие тени. Ник знал, что в каждой теневой полосе сейчас залегла форель. Он и Билл Смит открыли это однажды в жаркий день на Блэк-Ривер. Во второй половине дня, когда солнце начнет опускаться к холмам, форель уплывет в прохладную тень к другой стороне реки.

Самые крупные лягут совсем близко к берегу. На Блэк-Ривер они всегда их там находили. Они с Биллом вместе сделали это открытие. Когда солнце опустится к западу, форель уйдет в быстрину. И когда, перед тем как зайти, солнце сделает реку ослепительно-яркой, по всей быстрине будет полным-полно крупной форели. Удить тогда будет почти невозможно, поверхность воды будет слепить, как зеркало, на солнце. Можно, конечно, идти вверх по течению, но здесь, как на Блэк-Ривер, течение очень быстрое, и, где поглубже, вода валит с ног. Удить против течения совсем не легко, хотя во всех книжках написано, что это единственно правильный способ.

Единственно правильный способ. Сколько раз они с Биллом в то время смеялись над этими книжками. Все они начинаются с ложной посылки. Сравнение с охотой на лис. Парижский дантист Билла Бэрда любил говорить, что тот, кто удит на муху, состязается с рыбой в сметливости. А Эзра ответил, что он всю жизнь так считал. Есть над чем посмеяться. Было много в то время над чем посмеяться. В Штатах считали, что бой быков – это повод для шуток. Эзра считал, что рыбалка – повод для шуток. Многие думают, что поэзия – повод для шуток. И англичане – тоже повод для шуток.

Помнишь, они нас пихнули в Памплоне через барьер на быка, потому что приняли нас за французов? Биллов дантист так же судил о рыбалке. Дантист Билла Бэрда, конечно. Раньше Билл – это был Билл Смит. А теперь это Билл Бэрд. И Билл Бэрд проживает в Париже.

Когда Ник женился, вся старая бражка ушла – и Джи, и Одгар, и Билл Смит. Ушли потому, он решил, что все трое не знали женщин. Джи-то, положим, знал. Нет, старая бражка ушла потому, что, женившись, он как бы сказал всем троим: есть что-то поважнее рыбалки.

Ведь все создавал он сам. До начала их дружбы Билл не ходил на рыбалку. А потом они были вдвоем. На Блэк-Ривер, на Стэрджен, Пайн-Барренс, на Аппер-Минни и на разных малых речушках. И почти все открытия они сделали вместе с Биллом. Работали вместе на ферме, вместе удили рыбу и с июня до октября уходили надолго в лес. Только весна шла к концу, и Билл увольнялся с работы, и он увольнялся тоже. А Эзра считал, что рыбалка – повод для шуток.

Билл простил ему все рыбалки до начала их дружбы. И все реки тоже простил. Он гордился их дружбой. Это вроде как с девушкой. Она может простить все, что было с тобой до нее. Но после – дело другое.

Вот почему ушла старая бражка.

До того все они поженились с рыбалкой. А Эзра считал, что рыбалка – повод для шуток. Почти все так считали. Он сам был женат на рыбалке до того, как женился на Элен. Всерьез был женат. И тут совсем не до шуток.

Старая бражка ушла. Элен думала – потому, что она им не нравится.

Ник сел в тени на валун и привесил мешок так, что его повело в глубину. Вода, бурля, обтекала валун с обеих сторон. Нику было прохладно. Ниже деревьев берег реки был песчаным. По песку шли следы норки.

Хорошо посидеть в холодке. Камень был сухой и прохладный. Ник сидел, и вода стекала с сапог по краям валуна.

Элен думала – потому, что она им не нравится. В самом деле так думала. Уф, вспомнил он, как это казалось ужасно, когда люди женились. Теперь и подумать смешно. Наверно, он чувствовал так потому, что водился со старшими, убежденными холостяками.

Одгар хотел непременно жениться на Кейт. Но Кейт не хотела вообще выходить замуж. Они постоянно спорили, и Одгар хотел жениться только на Кейт, и Кейт не желала знать никого, кроме Одгара. Но она говорила, что лучше всего, если она и Одгар останутся просто друзьями. И Одгар тоже хотел, чтобы они оставались друзьями, и они постоянно ссорились и были оба несчастны, стараясь остаться друзьями.

Должно быть, это Сударыня внушила им их аскетизм. И Джи был затронут тем же, хотя он бывал в Кливленде в веселых домах и водился там с девушками. И Ник был затронут тем же. И все это было ложным. Вам внушают ложное чувство, потом вы к нему приспосабливаетесь.

А любовь вы всю отдаете рыбалке и лету.

И эта любовь была для него всем на свете. Он любил копать с Биллом картошку в осеннюю пору, долго ехать в машине, удить рыбу в заливе, лежать в гамаке с книгой в жаркие дни, уплывать далеко от пристани, играть в бейсбольной команде в Шарлевуа и в Петоски, оставаться гостить у них в Бэе; ему нравилось все, что стряпала им Сударыня, ее обращение с прислугой; он любил есть в столовой, глядя в окно на огромный клин поля, упиравшийся в озеро, любил толковать с Сударыней, выпивать с отцом Билла, уезжать от них на рыбалку, просто слоняться без дела.

Он любил это долгое лето. И его хватала тоска, когда первого августа ему вдруг открывалось, что еще только месяц – и ловля форели кончится. И сейчас это чувство порой посещало его во сне. Ему снится, что лето кончается, а он не ходил на рыбалку. И его хватает во сне такая тоска, словно он пробудился в тюрьме.

Холмы у южного берега Уоллунского озера, моторка на озере в штормовую погоду, а ты с зонтиком на корме бережешь от воды двигатель; или помпой работаешь, или гонишь моторку в большую волну, развозишь заказчикам овощи, волна – за тобой; или везешь бакалею с южного берега озера – чикагские газеты и почта укутаны в парусину, и ты еще сядешь на них, чтобы надежней укрыть от дождя; такая волна, что трудно стать у причала, сушишься у костра, ветер свищет в верхушках деревьев; и, когда ты босой бежишь принести молока, под ногами – сырая хвоя. Встаешь на рассвете, на веслах идешь через озеро, а потом – на попутной машине, поудить в Хортонс-Крике после дождя.

Хортонс-Крику дождик полезен. А Шульц-Крику всегда во вред. Поднимается муть со дна, и река разливается по прибрежному лугу. Интересно, куда же уходит форель?

Вот в то время и был этот случай. Бык погнал его через изгородь, и он потерял кошелек со всеми крючками.

Если бы он тогда знал о быках, что знает теперь! Где Маэра, где Алгабено? Августовская фиеста в Валенсии, Сантандер и бесславная коррида в Сан-Себастьяне. Санчес Мехиас и его шесть убитых быков. А ходячие фразы из корридных газет так и лезли ему на язык, он бросил совсем их читать. Коррида в Миурасе. Хотя pase natural[135] там было совсем никудышным. Цвет Андалусии, Чикелин эль Камелиста. Хуан Террамото, Бельмонте Вуэльве.

Малыш, брат Маэры, теперь уже матадор. Вот так оно и идет…

Целый год все его душевные силы уходили на бой быков. Чинк – расстроенный, бледный из-за лошадей на арене. А Дэн, тот ничуть не расстроился, сказал: «В ту минуту я понял, что полюблю бой быков». Наверно, тогда был Маэра. Маэра был лучшим из всех. И Чинк понимал это. И держался во время encierro[136] рядом.

Он, Ник, был другом Маэры, и Маэра помахал им рукой из восемьдесят седьмой ложи над их sobrepuerta[137], обождал, пока Элен заметит его, и потом замахал снова, и Элен боготворила его, и в их ложе были еще три пикадора, и другие пикадоры работали прямо внизу под их ложей и махали им всякий раз, когда приступали к работе и когда кончали ее; и он сказал тогда Элен, что пикадоры работают друг для друга, и это была правда. И чище той пикадорской работы он в жизни не видывал, и три пикадора в их ложе в кордовских шляпах кивали при каждом удачном vara[138], и пикадоры внизу на арене махали в ответ, продолжая свою работу. Это было совсем как в тот раз, когда португальцы приехали и старик пикадор швырнул на арену шляпу и прямо повис на барьере, уставившись на молодого Да Вейгу. Грустнее этого зрелища он в жизни не видывал. Caballero en plaza[139], мечта толстяка-пикадора. Этот мальчик Да Вейга умел держаться в седле. Было на что поглядеть. Но в кино это не получилось.

Кино загубило все. Все равно что болтать о чем-то действительно важном. Даже войну они сделали ненастоящей. Слишком много болтали.

Болтать всегда плохо. Еще плохо писать о том, что действительно с вами случилось.

Губит наверняка.

Чтобы вышло толково, надо писать о том, что вы сами придумали, сами создали. И получится правда. Когда он писал «Моего старика», он ни разу не видел, как жокей разбивается насмерть, и ровно через неделю разбился Жорж Парфреман на том самом препятствии и в точности, как в рассказе. Все толковое, что ему удалось написать, он выдумал сам. Ничего этого не было. Было другое. Может статься, что лучше. Никто из его родных так ничего и не понял. Считали, что все, что он пишет, он сам пережил.

В том же и слабость Джойса. Дедалус в «Улиссе» – сам Джойс, и получается плохо. Романтика, всякое умствование. А Блума он выдумал, и Блум замечателен. Миссис Блум он выдумал тоже. И это настоящее чудо.

То же самое с Маком. Работает слишком близко к натуре. Впечатления надо переплавлять и создавать людей заново. Впрочем, у Мака есть кое-что за душой.

Ник из его рассказов не был он сам. Он его выдумал. Никогда он, конечно, не видел, как индианка рожает. Потому получилось толково. И никто об этом не знает. А видел он женщину, рожавшую на дороге, когда ехал на Карагач, и постарался помочь ей. Вот так оно было.

Если бы только всегда удавалось писать именно так. Будет время, и это исполнится. Он хотел стать великим писателем. Он почти был уверен, что станет великим писателем. По-всякому это чувствовал. Станет назло всем помехам. Это будет совсем не легко.

Нелегко стать великим писателем, если вы влюблены в окружающий мир, и в жизнь, и в разных людей. И любите столько различных мест в этом мире. Вы здоровы, и вам хорошо, и вы любите повеселиться, в самом деле, какого черта!

Ему работалось лучше всего, когда Элен была нездорова. Самая чуточка разногласий и ссоры. А бывало и так, что он не мог не писать. И вовсе – не чувство долга. Независимо – как перистальтика. А после иной раз казалось, что теперь у него никогда ничего не получится. Но проходило какое-то время – и он чувствовал снова: чуть раньше, чуть позже он напишет хороший рассказ.

И это давало бо́льшую радость, чем все остальное. Вот почему он писал. Он не так представлял себе это раньше. Вовсе не чувство долга. Просто огромное наслаждение. Это пронзало сильнее, чем все остальное. И вдобавок писать хорошо было дьявольски трудно.

Ведь всегда есть так много штучек.

Писать со штучками было совсем легко. Все писали со штучками. Джойс выдумал сотни совсем новых штучек. Но оттого, что они были новыми, они не делались лучше. Все равно в свое время они становились захватанными.

А он хотел сделать словом то, что Сезанн делал кистью.

Сезанн начинал со штучек. Потом все порушил, стал писать настоящее. Это было неслыханно трудно. Сезанн – из самых великих. Великих навеки. Это не было обожествлением Сезанна. Ник хотел написать пейзаж, чтобы он был весь тут, как на полотнах Сезанна. Это надо было добыть изнутри себя. И без помощи штучек. Никто никогда еще не писал так пейзажей. Почти как святыня. Чертовски серьезное дело. Надо было сразиться с самим собой и добиться победы. Заставить себя жить глазами.

И об этом нельзя болтать. Он решил, что будет работать, пока не получится. Может быть, никогда не получится. Но если он даже чуть-чуть приблизится к цели, он это почувствует. Значит, есть работенка. Быть может, на всю жизнь.

Писать людей было просто. То, что модно, писать было просто. Примитив в пику нашей эпохе, небоскребам и прочему. Каммингс, когда писал модно, работал как автомат. Но «Огромная комната» – настоящая книга, одна из великих. Каммингс работал как зверь, чтобы ее написать.

Ну а кто, кроме Каммингса? Молодой Аш? Не без способностей. Но поручиться нельзя. Евреи быстро сдают, хотя начинают сильно. Мак был тоже не без способностей. Дэна Стюарта можно поставить прямо за Каммингсом. Что-то было и в Хэддоксе. Может статься, и в Ринге Ларднере. Может статься – не более того. В стариках вроде Шервуда. В еще более древних, как Драйзер. Ну а кто там еще? Юнцы. Безвестные гении. Впрочем, таких не бывает.

И никто не искал того, чего он добивался.

Он видел этих Сезаннов. Портрет у Гертруды Стайн. Она-то почувствует сразу, когда у него получится. И отличные два полотна в Люксембургском музее, на которые он приходил каждый день поглядеть, пока они были на выставке в галерее Бэрнхейма. Солдаты, раздевшиеся перед тем, как купаться, дом сквозь деревья и еще одно дерево сбоку, отдельно от дома; нет, не бледно-малиновое, то на другом полотне. Портрет мальчика. Люди у него получались. Это, впрочем, полегче, он делал их теми же средствами, что и пейзаж. И Ник мог так поступить. С людьми было проще. Никто ничего в них не смыслил. Если казалось толковым, вам верили на слово. И Джойсу верили на слово.

Сейчас он знал точно, как написал бы Сезанн этот кусок реки. Живого его бы сюда, Господи, с кистью в руке. Они умирают, вот ведь в чем чертовщина. Работают всю свою жизнь, стареют и умирают.

И Ник, зная точно, как написал бы Сезанн этот кусок реки и соседнюю топь, встал и вошел в воду. Вода была холодна и реальна. Идя по картине, Ник пересек реку вброд. У берега, встав на колени на гравий, он ухватил мешок, где была форель. Он тянул всю дорогу мешок по мелководью. И хитрюга была жива. Ник развязал мешок, дал форели скользнуть в воду и глядел, как она припустила вперед со спинным плавником наружу и, виляя среди камней, ушла в глубину. «Все равно велика на ужин, – сказал себе Ник, – а я наловлю мелочи прямо у лагеря».

Ник вышел на берег, смотал лесу и двинулся сквозь кустарник. Он дожевывал сэндвич. Он торопился, и удочка мешала ему. Он ни о чем не думал. Он хранил что-то в памяти. Он хотел возвратиться в лагерь и сесть за работу.

Он шел сквозь кустарник, прижимая к себе удочку. Леса зацепилась за ветку. Ник стал, срезал ветку и снова смотал лесу. Он держал теперь удочку перед собой, так было легче идти сквозь кустарник.

Впереди на тропе он увидел лежащего кролика. Ник нехотя остановился. Кролик едва дышал. В затылок ему за ушами впились два клеща. Клещи были серые, налитые от выпитой крови, величиной с виноградину. Ник отцепил клещей, они шевелили ножками, головки у них были твердые, маленькие. Ник раздавил их ногой на тропе.

Ник приподнял с земли кролика, его тельце обмякло, глаза-пуговки потускнели. Он сунул его под куст душистого папоротника рядом с тропой. Опуская зверька на землю, Ник услышал, как бьется у него сердце. Кролик тихо лежал под кустом. Может, еще отдышится, подумалось Нику. Наверно, клещи прицепились к нему, когда он дремал в траве. До того плясал на лужайке. Кто знает.

Ник пошел по тропе, направляясь в лагерь. Он хранил что-то в памяти.

Произведения, впервые опубликованные в сборнике «Короткие рассказы»

Поездка на поезде

Отец прикоснулся ко мне, и я открыл глаза. Он стоял у кровати в темноте. Я почувствовал его руку на плече, и мозг мой тут же пробудился, хотя тело, похоже, продолжало спать.

– Джимми, ты проснулся? – спросил он.

– Да.

– Тогда одевайся.

– Хорошо.

Он стоял у кровати, и я хотел двинуться, но на самом деле еще спал.

– Одевайся, Джимми.

– Хорошо, – повторил я, продолжая лежать. Потом сон покинул меня, и я вылез из постели.

– Молодец, – похвалил меня отец. Я стоял на ковре и на ощупь искал одежду в изножье кровати.

– Одежда на стуле, – услышал я. – Надень чулки и ботинки. – И он вышел из комнаты.

Одеваться в холодной комнате – удовольствие сомнительное, и я не носил ботинок и чулок все лето. Так что теперь надел их безо всякой радости. Отец вернулся, сел на кровать.

– Ботинки давят?

– Жмут.

– Если ботинок жмет, надень его[140].

– Я и надеваю.

– Мы найдем другие ботинки, – добавил он. – Это не принцип, Джимми. Это поговорка.

– Понимаю.

– Вроде «у ниггеров заведено: двое против одного». Тоже поговорка.

– Мне больше нравится про ботинок, – ответил я.

– Она не совсем верная. Поэтому тебе и нравится. Приятные на слух поговорки не всегда верны.

Я шнуровал второй ботинок и одевался и никак не мог согреться.

– Тебе больше нравятся ботинки на кнопках? – спросил отец.

– Мне все равно.

– Если захочешь – они у тебя будут. Каждый, кто хочет ботинки на кнопках, должен их получить.

– Я готов. Куда мы едем?

– Мы едем далеко-далеко.

– Куда именно?

– В Канаду. Мы поедем и туда, – кивнул он. Мы вышли на кухню. Все ставни отец закрыл, на столе горела лампа. Посреди кухни стоял чемодан, большая дорожная сумка и два рюкзака. – Садись за стол.

Он принес с плиты сковороду и кофейник, сел рядом, мы съели яичницу с беконом и выпили кофе со сгущенными сливками.

– Съешь как можно больше.

– Я уже сыт.

– Съешь еще яйцо. – Лопаткой для оладий он подхватил со сковороды оставшееся яйцо и положил на мою тарелку. Краешки на свином жире зажарились до хруста.

Я ел и оглядывал кухню. Раз уж уезжал, мне хотелось все запомнить и со всем попрощаться. Угол плиты проржавел, половина крышки бака с горячей водой разбилась. Над плитой висела сушка, погнутая с одной стороны. Как-то вечером отец запустил ею в летучую мышь. Потом повесил на место, чтобы она напоминала ему о том, что надо купить новую, но я решил, что она скорее напоминала о летучей мыши. Я поймал ее рыболовным сачком и какое-то время держал в ящике, накрытом сеткой. С маленькими глазками и крохотными зубками, она, сложив крылья, сидела в углу. Вечером, уже в темноте, мы вынесли ящик на берег озера и отпустили ее. Она полетела над водой, размахивая крыльями, опустилась к самой поверхности. Потом поднялась, развернулась и уже над нашими головами взяла курс на деревья, силуэты которых виднелись на фоне темного неба. На кухне у нас стояли два стола: за одним мы ели, на другой ставили готовые блюда. Оба накрытые клеенкой. Жестяное ведро мы использовали для того, чтобы принести озерной воды и наполнить бак, эмалированное – для колодезной. В кладовой висело полотенце на ролике, рядом с плитой – для посуды. Щетка стояла в углу. Наполовину заполненный ящик для дров. Сковороды, висящие на стене.

Я оглядывал кухню, чтобы запомнить ее, и мне она очень нравилась.

– Что ж, – отец повернулся ко мне. – Думаешь, ты ее запомнишь?

– Думаю, да.

– И что ты запомнишь?

– Весело проведенное здесь время.

– Не только ящик для дров, который следовало наполнять, и ведра воды, которые приходилось приносить?

– Невелик труд.

– Да, – кивнул он. – Невелик. Ты будешь сожалеть об отъезде?

– Нет, если мы поедем в Канаду.

– Мы там не останемся.

– Но какое-то время побудем?

– Не очень долго.

– А куда мы потом поедем?

– Посмотрим.

– Мне без разницы куда.

– Постарайся и в дальнейшем так относиться к переездам. – Отец закурил и предложил мне пачку. – Ты не куришь?

– Нет.

– Это хорошо. А теперь выйди из дома, поднимись по лестнице на крышу и накрой трубу ведром, а я пока все запру.

Я вышел из дома. Все еще была ночь, но небо над полоской холмов просветлело. Лестница стояла у стены. Рядом с сараем я нашел старое ведро для картошки и полез на крышу по лестнице. Чувствовал себя неуверенно, кожаные подошвы ботинок скользили по перекладинам. Накрыл ведром печную трубу, чтобы ее не заливало дождем, а белки и бурундуки не пролезли по ней в дом. Сквозь деревья посмотрел на озеро. С другой стороны видел крышу сарая, забор и холмы. С каждой минутой становилось все светлее, но ночной холод никуда не исчез: утро только начиналось. Я вновь посмотрел на деревья и озеро, чтобы запомнить их и все вокруг. Потом на холмы и лес с другой стороны дома, и на крышу сарая, и все это я очень любил: и сарай, и забор, и холмы, и леса, и мне хотелось, чтобы мы просто отправились на рыбалку, а не уезжали. Я услышал, как хлопнула дверь и отец поставил на землю наш багаж. Потом запер дверь. Я начал спускаться по лестнице.

– Джимми, – позвал отец.

– Да.

– Как тебе на крыше?

– Я спускаюсь.

– Поднимайся обратно. Я сейчас приду. – И он медленно и осторожно забрался на крышу. Огляделся, точно так же, как и я. – Я тоже не хочу уезжать, – признался он.

– Тогда почему мы должны ехать?

– Не знаю, – ответил он. – Но должны.

Мы спустились по лестнице, и отец убрал ее в сарай. Вещи мы отнесли на причал. Рядом с ним на воде покачивалась привязанная моторка. Роса вымочила и клеенчатый чехол, и мотор, и скамьи. Я снял чехол и вытер сиденья ветошью. Отец поставил наши вещи на корму. Потом я отвязал носовой и кормовой швартовые канаты, перелез в лодку и удерживал ее у причала. Отец включил подсос, пару раз качнул колесо, добавляя бензина в цилиндр, крутанул маховик, и двигатель завелся. Я удерживал лодку у причала, обмотав канатом сваю. Винт вспарывал воду, лодка раскачивалась у причала, волны бежали между свай.

– Отпускай, Джимми, – скомандовал отец.

Я отпустил швартовый канат, и мы отплыли от причала. Сквозь деревья я видел коттедж, окна которого закрывали ставни. Мы уходили от причала по прямой, и он становился все меньше, а береговая линия – шире.

– Рули, – сказал отец, и я встал у штурвала и развернул моторку к мысу. Оглянулся и увидел берег, и причал, и сарай для лодки, и тополиную рощу, а потом мы прошли вырубку, и бухточку, где в озеро впадала маленькая речушка, и высокий обрыв с елями, и заросший деревьями мыс, и тут мне пришлось увести лодку подальше от берега, чтобы не наткнуться на песчаную косу около мыса. Я повел лодку параллельно ей, рядом с ее краем, круто уходящим в глубину и заросшим водорослями. Они тянулись к винту, а потом мы миновали мыс и, когда я оглянулся в очередной раз, причал и сарай для лодки скрылись из виду, а остались только мыс и три вороны, вышагивающие по песку и наполовину ушедшему в него старому бревну. Впереди расстилалась гладь озера.

* * *

Я услышал поезд и увидел его вдали: сначала длинную дугу, которая выглядела очень маленькой, и торопливой, и поделенной на связанные секции, двигающуюся с холмами, и холмы двигались с растущими на них деревьями. Увидел клуб белого дыма над паровозом и услышал гудок, увидел еще один клуб, и гудок повторился. Происходило все тем же ранним утром, и поезд находился по другую сторону поросшего лиственницами болота. Вода бежала по обе стороны насыпи, чистая весенняя вода над бурым болотным дном, над центральной частью болота висел туман. Деревья, погибшие в лесных пожарах, стояли в тумане серые, и тонкие, и мертвые, но холодный и белесый туман оставался полупрозрачным в это раннее утро. Поезд двигался на нас по рельсам и, приближаясь, становился все больше и больше. Я отступил от рельсов и посмотрел на озеро с двумя продуктовыми лавками на берегу, и сараями для лодок, и пристанями, вдающимися в воду, на засыпанную гравием площадку вокруг артезианской скважины у самой станции. Водяная струя выплескивалась на солнечный свет из коричневой покрытой капельками воды трубы и падала в большую чашу, а дальше в озеро. Ветер усилился, и леса поднимались вдоль берега, и моторка, на которой мы приплыли, покачивалась у пристани.

Поезд остановился, проводник и тормозной кондуктор вышли из вагона, и отец попрощался с Фредом Катбертом, который пообещал приглядывать за нашей моторкой, поставив ее в свой сарай для лодок.

– Когда ждать вас назад?

– Не знаю, Фред. Весной покрась ее.

– До свидания, Джимми, – попрощался со мной Фред. – Береги себя.

– До свидания, Фред.

Мы пожали руку Фреду и поднялись на площадку в конце вагона. Проводник прошел в вагон перед нами, а тормозной кондуктор поднял с земли маленький ящик, на который мы наступали, и запрыгнул на площадку, когда поезд тронулся. Фред стоял на платформе, а я наблюдал за станцией, и Фред стоял там, а потом пошел, и вода выплескивалась из трубы на солнечный свет, а теперь и шпалы, и станция, и болото стали очень маленькими, и озеро под новым углом выглядело иначе, и скоро станция скрылась из виду, и мы пересекли Медвежью речку, и остались только шпалы и рельсы, бегущие вдаль, и кипрей, растущий у насыпи, и запоминать стало нечего. С площадки все теперь выглядело иначе, и леса отличались от знакомых тебе лесов, и с озером, если оно вдруг появлялось среди деревьев, происходило то же самое: не выглядело оно озером, рядом с которым ты жил.

– Ты здесь всю сажу соберешь, – усмехнулся отец.

– Да, нам лучше войти в вагон, – кивнул я. Мне стало как-то нехорошо от всей этой новизны. Полагаю, здесь все только выглядело похожим на ту местность, где мы жили, но по ощущениям не было таким же. Наверное, все породы лиственных деревьев с еще не поменявшими цвет листьями выглядят одинаково, если смотреть издалека, но рассматривать буковые леса из поезда – невелика радость: только хочется вернуться в тот лес, где ты живешь. Но тогда я этого не знал. Я думал, все тут такое же, как и там, где мы жили, только всего этого больше, и все останется таким же и будет вызывать те же чувства. Но я ошибся. Не имели мы к этому никакого отношения. С холмами дело обстояло еще хуже, чем с лесами. Возможно, все холмы Мичигана выглядят одинаково, но, выглядывая из окна поезда, я видел леса и болота. Мы пересекали реку, и все вызывало у меня интерес, мы проезжали холмы с фермерскими домами и лесом за ними, и это были такие же холмы, но при этом другие, и все вокруг было другим. Я, конечно же, понимаю, что холмы, мимо которых проходит железная дорога, могут быть одинаковыми. Но представлял я их себе совсем не такими. И в тот ясный день начала осени они выглядели по-другому. Чистый воздух вливался в открытое окно, и через какое-то время я почувствовал голод. Мы поднялись еще до рассвета, а теперь оставалось совсем немного времени до половины девятого. Отец вернулся, сел рядом со мной.

– Как ты, Джимми?

– Проголодался.

Он дал мне шоколадный батончик и яблоко, которые достал из кармана.

– Пойдем в вагон для курящих, – предложил он, и я последовал за ним.

Мы прошли через наш вагон в следующий по ходу поезда. Сели, отец у окна. Вагон для курящих показался мне очень грязным, с прожженной во многих местах черной кожаной обивкой сидений.

– Посмотри на сиденья напротив, – шепнул мне отец, не поворачиваясь к ним. Там бок о бок сидели двое мужчин. Тот, кто дальше от прохода, смотрел в окно, и его правую руку сцепили наручником с левой рукой сидевшего рядом. На сиденье за ними сидели еще двое мужчин. Я видел только их затылки, но они так же были скованы наручниками. Мужчины, которые устроились у самого прохода, разговаривали.

– …в дневном поезде, – сидевший напротив нас по другую сторону прохода покачал головой. Тот, который сидел к нему спиной, ответил, не оборачиваясь:

– А почему мы не поехали ночным?

– Ты хотел спать с этими?

– Конечно. Почему нет?

– Так удобнее.

– Ни черта не удобнее.

Мужчина, который смотрел в окно, повернулся к нам и подмигнул. Невысокого роста, щуплый и в кепке. Под кепкой белела повязка. Кепка красовалась и на голове другого мужчины, к которому его приковали, одетого в синий костюм, с крепкой шеей, и чувствовалось, что кепку он надел в эту поездку впервые.

– Как насчет сигареты, Джек[141]? – Мужчина, который подмигнул, обратился к моему отцу поверх плеча другого, прикованного к нему. Этот мужчина, с толстой шеей, повернул голову. Посмотрел на моего отца и меня. Подмигнувший улыбнулся. Отец достал пачку сигарет.

– Вы хотите дать ему сигарету? – спросил охранник.

Мой отец уже протягивал пачку через проход.

– Я сам ему дам, – добавил охранник. Взял пачку свободной рукой, сжал, сунул в прикованную руку, держа в ней, достал сигарету, передал сидевшему рядом мужчине. Тот улыбнулся, и охранник дал ему прикурить.

– Вы очень добры ко мне, – поблагодарил сидевший у окна охранник.

Охранник уже протягивал пачку через проход.

– Возьмите одну, – предложил отец.

– Благодарю. Я предпочитаю жевать.

– Далеко едете?

– В Чикаго.

– Мы тоже.

– Отличный город, – подал голос сидевший у окна. – Однажды я там бывал.

– Верю, что бывал, – буркнул охранник. – Верю.

Мы поднялись и сели напротив них. Охранник, который сидел впереди, оглянулся. Его сосед смотрел в пол.

– Что случилось? – спросил отец.

– Этих господ разыскивают за убийство.

Мужчина, сидевший у окна, подмигнул мне.

– О как. Мы здесь все господа.

– Кого убили? – спросил отец.

– Итальянца, – ответил охранник.

– Кого? – весело спросил щуплый коротышка.

– Итальянца, – повторил охранник моему отцу.

– Кто ж его убил? – коротышка спросил охранника, округлив глаза.

– Очень смешно, – заверил его охранник.

– Нет, сэр, – покачал головой коротышка. – Я просто спросил, сержант, кто убил итальянца.

– Он убил итальянца. – Арестованный с переднего сиденья смотрел на сидящего рядом с ним детектива. – Он убил этого итальянца стрелой из лука.

– Заткнись, – бросил детектив.

– Сержант, я не убивал этого итальянца, – коротышка повернулся к охраннику. – Я бы не стал убивать итальянца. Не знаю я никаких итальянцев.

– Запиши это и используй против него, – откликнулся арестованный с переднего сиденья. – Все сказанное им может быть использовано против него. Он не убивал этого итальянца.

– Сержант, кто убил итальянца? – спросил коротышка.

– Ты убил, – ответил детектив.

– Сержант, это ложь! – воскликнул коротышка. – Я не убивал этого итальянца. Я отказываюсь это слушать. Я не убивал этого итальянца.

– Все сказанное им может быть использовано против него, – повторил второй арестованный. – Сержант, почему вы убили этого итальянца?

– Это была ошибка, сержант, – подхватил коротышка. – Серьезная ошибка. Не следовало вам убивать этого итальянца.

– Или того итальянца, – вставил второй арестованный.

– Заткнитесь, к черту, оба, – лениво бросил сержант. – Они наркоманы, – объяснил он отцу. – Свихнувшиеся, как клопы.

– Клопы? – воскликнул коротышка. – Нет на мне никаких клопов, сержант.

– В его роду множество английских графов, – добавил второй арестованный. – Спросите сенатора. – И он кивнул головой в сторону моего отца.

– Спроси маленького человечка, – предложил коротышка. – Он в возрасте Джорджа Вашингтона и не может солгать.

– Говори, мальчик. – Второй арестованный, габаритами побольше коротышки, посмотрел на меня.

– Прекратить! – рявкнул сержант.

– Да, сэр, – кивнул коротышка. – Заставьте его прекратить. Он не имел права втягивать в разговор мальчика.

– Я тоже когда-то был мальчиком, – напомнил второй арестованный.

– Заткни свою чертову пасть, – предложил сержант.

– Будет исполнено, сержант, – ответил коротышка.

– Заткни свою чертову пасть.

Коротышка мне подмигнул.

– Может, нам лучше уйти в другой вагон. – Отец встал, посмотрел на сержанта. – Еще увидимся.

– Конечно, за ланчем, – ответил сержант. Второй детектив кивнул. Коротышка нам подмигнул. Наблюдал, как мы идем по проходу. Второй арестованный смотрел в окно. Мы вернулись из вагона для курящих к нашим местам в другом вагоне.

– Ну, Джимми, что ты об этом скажешь?

– Не знаю, что и сказать.

– Я тоже.

* * *

За ланчем в «Кадиллаке» мы сидели за стойкой, когда они вошли и парами сели за стол. Ланч удался. Мы взяли закрытый пирог с курятиной, а потом я выпил стакан молока и съел кусок черничного пирога с мороженым. Народу в зале было достаточно. Через открытую дверь я видел поезд. С высокого стула наблюдал, как едят все четверо. Арестованные ели левой рукой, а детективы – правой. Когда детективы хотели разрезать мясо, они брали вилку левой рукой и при этом тянули правую руку арестованного на себя. Обе скованные руки постоянно оставались на столе. Я наблюдал, как ест арестант-коротышка, и он вроде и не специально мешал сержанту. Непроизвольно дергался, то и дело двигал правой рукой, которая тянула за собой левую руку сержанта. Двое других ели спокойно. Внимания к себе не привлекали.

– Почему бы вам не снять их, пока мы едим? – спросил коротышка сержанта. Тот не ответил. Он потянулся за кофе, и, как только поднял чашку, коротышка дернул рукой и кофе пролился. Не глядя на коротышку, сержант двинул правой рукой, да так, что оба сцепленных наручниками запястья ударили коротышку по лицу.

– Сукин сын, – прошипел коротышка. Из разбитой губы потекла кровь, и он облизнул ее.

– Кто? – спросил сержант.

– Не вы, – ответил коротышка. – Не можете вы им быть, раз уж вас приковали ко мне. Ни в коем разе.

Сержант убрал свободную руку под стол и посмотрел коротышке в глаза.

– Что ты там говоришь?

– Ничего, – ответил коротышка. Сержант еще какое-то время смотрел ему в глаза, а потом потянулся за кофе скованной рукой. Правая рука коротышки поползла по столу следом. Сержант поднял чашку и подносил ко рту, чтобы выпить, когда кружка вдруг вылетела из руки и кофе пролился на стол. Сержант, не посмотрев на коротышку, дважды ударил его наручниками по лицу. Крови прибавилось, коротышка облизал нижнюю губу и уперся глазами в стол.

– Тебе хватило?

– Да, – ответил коротышка. – Хватило.

– Чувствуешь, что успокаиваешься?

– Уже успокоился, – ответил коротышка. – Как вы себя чувствуете?

– Вытри лицо, – буркнул сержант. – У тебя весь рот в крови.

Мы видели, как они по двое идут к поезду, а потом тоже встали и пошли к нашему вагону. Второй детектив, не тот, которого называли сержантом, а скованный с заключенным более крупных габаритов, словно и не заметил случившегося за столом. Он наблюдал, но будто ничего не заметил. Другой арестованный не сказал ни слова, но тоже внимательно за всем наблюдал.

На наше сиденье напа́дал пепел, и отец смахнул его газетой. Поезд тронулся, и я выглянул из окна, чтобы получше рассмотреть «Кадиллак», но ничего особенного не увидел, только озеро, фабрики и отличную гладкую дорогу, проложенную вдоль рельсов. На берегу озера высились горы опилок.

– Не высовывай голову, Джимми, – велел отец, и я сел. Все равно смотреть было не на что.

– Это город, откуда приехал Эл Могаст.

– Угу.

– Ты видел, что произошло за столом? – спросил отец.

– Да.

– Ты видел все?

– Не знаю.

– Почему, по-твоему, коротышка все это затеял?

– Думаю, он хотел допечь сержанта, чтобы тот снял с него наручники.

– Больше ты ничего не видел?

– Я видел, как сержант трижды ударил его по лицу.

– А куда ты смотрел, когда сержант бил его?

– На лицо коротышки. Наблюдал, как сержант бьет его.

– Так вот, пока сержант бил коротышку по лицу его же правой рукой в наручнике, левой он схватил со стола нож со стальным лезвием и спрятал в карман.

– Я этого не видел.

– Не видел, – согласился отец. – У каждого человека две руки, Джимми. По крайней мере изначально. Ты должен наблюдать за обеими, если хочешь что-то увидеть.

– А что делали остальные двое? – спросил я.

Отец рассмеялся:

– Я на них не смотрел.

* * *

После ланча мы сидели на своих местах, я рассматривал из окна окружающую местность. Не сказать чтобы это было мне интересно, но другого занятия не находилось, а предложить отцу пойти в вагон для курящих, до того как он сам это сделает, мне не хотелось. Он читал, и, полагаю, моя нетерпеливость мешала ему.

– Ты когда-нибудь читаешь, Джимми? – спросил он.

– Мало, – признал я. – У меня нет времени.

– А что ты сейчас делаешь?

– Жду.

– Хочешь туда пойти?

– Да.

– Ты думаешь, мы должны сказать сержанту?

– Нет.

– Это этическая проблема, – отец захлопнул книгу.

– Ты хочешь ему сказать? – спросил я.

– Нет, – ответил отец. – Потому что человек считается невиновным, пока закон не докажет его вины. Он, возможно, не убивал того итальянца.

– Они наркоманы?

– Я не знаю, сидят они на наркотиках или нет, – ответил отец. – Многие их принимают. Но от них люди не разговаривают так, как разговаривали эти двое.

– А от чего так разговаривают?

– Не знаю, – пожал плечами отец. – Что может заставить людей так разговаривать?

– Давай сходим туда. – Я встал. Отец снял с полки чемодан. Положил в него книгу и что-то еще из кармана. Запер чемодан, и мы пошли в вагон для курящих. Шагая по проходу, я увидел, что оба детектива и оба арестованных спокойно сидят. Мы сели по другую сторону прохода.

Коротышка натянул кепку на повязку, его губы раздулись. Он бодрствовал и смотрел в окно. Сержанту хотелось спать. Его глаза закрывались, потом открывались, какое-то время оставались открытыми и снова закрывались. На сиденье впереди них и арестованный, и детектив спали. Арестованный прислонился к окну, детектив отклонился к проходу. Чувствовалось, что им обоим неудобно, и чем глубже становился их сон, тем они сильнее сближались друг с другом.

Коротышка посмотрел на сержанта, потом на нас. Вроде бы не узнал и перевел взгляд на проход. Казалось, хотел пересчитать всех, кто сидел в вагоне для курящих. Пассажиров в этот день было немного. Потом он вновь посмотрел на сержанта. Мой отец достал из кармана другую книгу и читал.

– Сержант, – позвал коротышка. Сержант раскрыл глаза и посмотрел на арестованного.

– Мне надо в сортир, – объяснил коротышка.

– Не сейчас, – сержант закрыл глаза.

– Послушайте, сержант, – не унимался коротышка. – У вас никогда не возникала потребность пойти в сортир?

– Не сейчас, – повторил сержант. Не хотелось ему покидать состояние полудремы, в котором он пребывал. Дышал он медленно и шумно, но, когда открывал глаза, дыхание затихало. Коротышка смотрел на нас, но вроде бы не узнавал.

– Сержант. – Сержант не ответил. Коротышка облизал губы – Послушайте, сержант, мне надо в сортир.

– Хорошо, – ответил сержант. Встал сам, встал коротышка, и они вдвоем двинулись по проходу. Я посмотрел на отца. «Иди, если хочешь», – ответил он на мой молчаливый вопрос. Я пошел следом за ними.

Они стояли у двери.

– Я хочу войти один, – заявил арестованный.

– Нет, не войдешь.

– Да ладно. Пустите меня одного.

– Нет.

– Почему нет? Можете запереть дверь.

– Наручники я с тебя не сниму.

– Да ладно, сержант. Пустите меня одного.

– Давай поглядим, что там. – Они вошли вдвоем, и сержант захлопнул дверь. Я сел на сиденье напротив двери в туалет. Посмотрел на отца. Слышал, как они разговаривают, но не мог разобрать ни слова. Кто-то повернул ручку, чтобы открыть дверь изнутри. Потом я услышал, как что-то упало и дважды стукнулось о пол. Послышался звук, будто кто-то схватил кролика за задние лапы и ударил головой обо что-то твердое, чтобы убить. Я смотрел на отца и призывно махал рукой. Звук повторился три раза, и я увидел, как из-под двери что-то потекло. Кровь медленно растекалась ровным слоем. Я вскочил и побежал к отцу. «Из-под двери течет кровь».

– Сядь здесь, – велел отец. Сам поднялся, пересек проход и коснулся плеча детектива. Тот посмотрел на него.

– Ваш напарник пошел в туалет.

– Понятное дело, – ответил детектив. – Почему нет?

– Мой мальчик ходил туда, и он говорит, что из-под двери течет кровь.

Детектив вскочил и подтащил второго арестованного к краю сиденья. Тот уставился на моего отца.

– Пошли, – приказал детектив. Арестованный не шевельнулся. – Пошли, а не то я разобью тебе башку.

– В чем дело, ваша светлость? – спросил арестованный.

– Пошли, ублюдок, – прорычал детектив.

– Ладно, не кипятитесь, – ответил арестованный.

Они пошли по проходу: детектив впереди, с револьвером в правой руке, а прикованный к нему арестант сзади. Пассажиры поднимались, чтобы посмотреть. «Оставайтесь на своих местах», – посоветовал им мой отец и взял меня за руку.

Детектив увидел вытекающую из-под двери кровь. Повернулся, чтобы посмотреть на арестованного. Тот увидел, что на него смотрят, и застыл. «Нет», – вырвалось у него. Детектив, держа револьвер в правой руке, так сильно дернул левой, что арестованный упал на колени. «Нет», – повторил он. Детектив, который смотрел и на дверь, и на арестованного, перехватил револьвер за ствол и рукояткой внезапно ударил арестованного в висок. Арестованный повалился вперед и ткнулся головой о пол. «Нет, – шептал он. – Нет».

Детектив ударил его еще дважды, и арестованный затих. Лежал на полу лицом вниз, почти прижимаясь подбородком к груди. Не отрывая глаз от двери, детектив положил револьвер на пол, отцепил наручник от запястья арестованного. Потом поднял револьвер, встал. Держа револьвер в правой руке, дернул левой за шнур, чтобы остановить поезд. Потом взялся за ручку двери.

Поезд начал сбавлять ход.

– Отойдите от двери, – услышали мы голос, донесшийся из туалета.

– Открой дверь, – приказал детектив и отступил на шаг.

– Эл? – спросил голос. – Эл, ты в порядке?

Детектив стоял справа от двери. Поезд притормаживал.

– Эл, – тот же голос. – С тобой все в порядке?

Ответа не последовало. Поезд остановился. Тормозной кондуктор открыл дверь в вагон. «Какого черта?» – спросил он. Увидел лежащего на полу мужчину, кровь под дверью, детектива с револьвером в руке. Проводник приближался с другого конца вагона.

– Там парень, который убил человека, – детектив указал на дверь.

– Как бы не так, – ответил тормозной кондуктор. – Он вылез через окно.

– Следите за этим, – детектив указал на арестованного. Открыл дверь на площадку. Я пересек проход, подошел к окну. Вдоль железнодорожных путей тянулся забор. За забором начинался лес. Я посмотрел направо, налево. Детектив бежал вдоль состава. Больше я никого не увидел. Детектив вернулся в вагон, и они открыли дверь в туалет. С большим трудом, потому что сержант лежал на полу. Увидели, что окно поднято. Сержант чуть дышал. Его перенесли в вагон, арестованного подняли и усадили на сиденье. Детектив приковал его к ручке большого чемодана. Никто, похоже, не мог решить, что делать, то ли помогать сержанту, то ли искать сбежавшего коротышку, то ли что-то еще. Все высыпали из поезда и осматривали железнодорожные пути и опушку леса. Тормозной кондуктор видел, как коротышка подбежал к забору, перемахнул через него и рванул в лес. Детектив пару раз углублялся в лес. Потом возвращался. Арестованный прихватил с собой револьвер сержанта, поэтому разыскивать его в лесу было опасно. Наконец они решили добраться до ближайшей станции, где могли известить о случившемся местного шерифа и разослать приметы коротышки. Мой отец помогал им с сержантом. Он промыл рану, нанесенную между ключицей и шеей, послал меня за бумагой и полотенцами в туалет, сложил в несколько слоев, накрыл этой «пробкой» рану и привязал рукавом от рубашки сержанта. Они устроили его поудобнее, и отец вымыл ему лицо. Он по-прежнему был без сознания, но отец сказал, что рана не опасная. На станции сержанта сняли с поезда, и детектив вышел вместе со вторым арестованным. Его лицо стало белым как мел, а на виске вздулся огромный синяк. Он тупо смотрел перед собой, когда выходил из вагона, и спешно делал все, что ему говорили. Мой отец вернулся в вагон после того, как убедился, что больше ничем не может помочь сержанту. Его положили в автомобиль и повезли в больницу. Детектив рассылал телеграммы. Мы стояли на площадке, когда поезд тронулся, и я увидел, что арестованный стоит на платформе, прижавшись затылком к стене. Он плакал.

От всего случившегося меня мутило, и мы пошли в вагон для курящих. Тормозной кондуктор раздобыл ведро и тряпки и отмывал кровь.

– Как он, док? – спросил он моего отца.

– Я не врач, – ответил отец. – Но, думаю, с ним все будет в порядке.

– Два здоровенных детектива, – тормозной кондуктор пожал плечами, – и не смогли справиться с одним мозгляком.

– Вы видели, как он вылезал из окна? – спросил мой отец.

– Конечно, – кивнул тормозной кондуктор. – Или я видел его, когда он бежал к забору.

– Узнали его?

– Нет. Когда увидел – нет. Как ему удалось зарезать его, док?

– Наверное, набросился на него сзади, – ответил отец.

– Интересно, где он раздобыл нож?

– Не знаю, – ответил мой отец.

– А второй бедолага. Он даже не попытался бежать.

– Не попытался.

– Этот детектив сильно его отделал. Вы видели, док?

– Да.

– Бедолага. – Пол тормозной кондуктор отмыл дочиста, и в вагон мы прошли по влажной поверхности. Потом двинулись дальше, к нашим местам в другом вагоне. Отец сел, долго молчал, и мне оставалось только догадываться, о чем он думает.

– Так вот, Джимми, – наконец нарушил он тишину.

– Да.

– И что ты теперь об этом думаешь?

– Я не знаю.

– Я тоже, – кивнул отец. – На душе погано?

– Да.

– Мне тоже. Ты испугался?

– Когда увидел кровь, – ответил я. – И когда он ударил арестованного.

– Это понятно.

– А ты испугался?

– Нет, – ответил отец. – На что похожа кровь?

Я думал с минуту.

– Она густая и гладкая.

– Да, кровь гуще воды, – кивнул отец. – И ты непременно столкнешься с этим во взрослой жизни.

– Это поговорка, и она про другое, – ответил я. – Она про семью.

– Нет, – покачал головой отец. – Кровь действительно гуще воды, но это всегда неожиданно. Вспоминаю тот случай, когда впервые это выяснил.

– И как?

– Я почувствовал, что мои ботинки полны ею. Густой и теплой. Все равно что вода в сапогах, когда мы охотимся на уток, только теплая, густая и обволакивающая.

– Когда это случилось?

– Очень давно, – ответил отец.

Проводник

Когда мы собрались ложиться, отец сказал, что я могу занять нижнюю полку, потому что рано утром мне, возможно, захочется посмотреть в окно. Он добавил, что ему все равно, какая полка достанется ему, и пока он ложиться спать не собирается. Я разделся и сложил одежду в сетку, надел пижаму и забрался в постель. Выключил свет и поднял шторку, но мне становилось холодно, если я садился и выглядывал в окно, а лежа я ничего не видел. Отец вытащил чемодан из-под моей полки, открыл его, достал пижаму и положил на верхнюю полку, потом достал книгу, бутылку и наполнил фляжку.

– Включи свет, – предложил я.

– Нет, – ответил он. – Мне свет не нужен. Тебе хочется спать, Джим?

– Пожалуй.

– Тогда спи. – Он закрыл чемодан и задвинул под полку. – Ты выставил ботинки в коридор?

– Нет. – Они лежали в сетке, и мне пришлось бы вставать, чтобы взять их, но он сам их нашел и выставил в коридор. Потом задернул портьеру.

– Вы не собираетесь спать, сэр? – спросил проводник.

– Нет, – ответил мой отец. – Я собираюсь немного почитать в умывальной.

– Да, сэр, – услышал я голос проводника. Я нежился, лежа между двух простыней под толстым одеялом в темноте купе. И за окном тоже царила темнота. Из-под нижнего края шторки чуть поддувал холодный воздух. Зеленая портьера, застегнутая на кнопки, полностью отсекала свет в коридоре, вагон плавно покачивался, поезд мчался, изредка раздавался паровозный гудок. Я заснул, а когда проснулся и выглянул в окно, двигались мы очень медленно, пересекая большую реку. От воды отражались огни фонарей, железные фермы моста скользили мимо у самого окна, а мой отец забирался на верхнюю полку.

– Ты проснулся, Джимми?

– Да. Где мы?

– Въезжаем в Канаду, – ответил он. – Но утром уже выедем из нее.

Я вновь посмотрел в окно, чтобы увидеть Канаду, но разглядел только сортировочную станцию и товарные вагоны. Поезд стоял, и двое мужчин прошли вдоль вагона с фонарями, время от времени останавливаясь и стуча молотками по колесам. Я ничего не видел, кроме этих мужчин, которые останавливались, приседали, стучали и шли дальше, и товарных вагонов на соседних путях, и снова забрался в постель.

– Где мы сейчас в Канаде? – спросил я.

– В Виндзоре, – ответил отец. – Спокойной ночи, Джим.

Проснувшись утром и выглянув в окно, я увидел, что мы едем по прекрасной местности, очень напоминающей Мичиган, только холмы прибавили в высоте, а деревья уже окрасились в осенние цвета. Я полностью оделся, за исключением обуви, сунул руку под портьеру, отделявшую купе от коридора, нащупал ботинки, подтянул к себе. Надел их, начищенные до блеска, расстегнул кнопки портьеры, вышел в коридор. Увидел, что в других купе портьеры закрыты на кнопки, то есть все еще спали. Я подошел к умывальной, заглянул в нее. Проводник-ниггер спал в углу на кожаном диванчике. Фуражку надвинул на глаза, а ноги лежали на стуле. Рот приоткрыт, голова чуть откинута назад, сцепленные руки застыли на животе. Я прошел в конец вагона и выглянул на площадку, но там было ветрено, несся пепел, и свободного сиденья не нашлось. Я вернулся к умывальной, осторожно вошел, чтобы не разбудить проводника, и сел у окна. Ранним утром умывальная пахла, как бронзовая плевательница. Мне хотелось есть, я смотрел в окно на осеннюю природу и наблюдал за спящим проводником. Это, должно быть, рай для охотника. Я видел и холмы, заросшие кустами, и густые леса, и ухоженные фермы, и хорошие дороги. Местность эта отличалась от Мичигана. Мы ехали и ехали, а окрестности совершенно не менялись. В Мичигане местность более контрастная. Не было здесь ни болот, ни сгоревших участков леса. Казалось, у этой земли один хозяин, и он тщательно ухаживает за своими владениями, и выглядят они прекрасно – с буками и кленами в осеннем раскрасе и множеством крупноплодных дубов с цветными листьями. И с кустами, оплетенными ярко-красными листьями сумаха. Здесь наверняка в изобилии водились кролики и олени, и я попытался отыскать глазами какую-нибудь дичь, но ехали мы для этого слишком быстро. Да и птиц мог разглядеть только тех, что летали. Увидел ястреба, охотящегося над полем, потом еще одного. Увидел дятлов, летящих вдоль опушки, и решил, что они направляются на юг. Дважды видел голубых соек, но поезд – не лучшее место для наблюдения за птицами. Все, что ты видишь перед собой, тут же пробегает перед глазами, ни на мгновение не замирая на месте. Мы миновали ферму с длинным лугом, на котором кормилась стая крикливых зуйков. Три взлетели, когда поезд проезжал мимо, и закружили над лесом, но остальные продолжали свое занятие. Железная дорога выгнулась широкой дугой, и я видел другие вагоны, находившиеся ближе к паровозу, и сам паровоз, ведущие колеса которого быстро-быстро вращались, и долину реки далеко внизу, и тут оглянулся и обнаружил, что проводник смотрит на меня.

– И что ты там увидел? – спросил он.

– Да кое-что увидел.

– Но ты точно загляделся.

Я ничего не ответил, но порадовался тому, что он проснулся. Ноги со стула он не убрал, но поднял руку и поправил фуражку.

– Это твой отец читал допоздна?

– Да.

– Вот уж кто умеет пить.

– Пьет он отменно.

– Это точно. Пьет он отменно.

Я промолчал.

– Я пропустил с ним пару стаканчиков. И они на меня подействовали. Он сидел полночи и читал как ни в чем не бывало.

– По нему никогда не видно, что он выпил.

– Именно так, сэр. Но если он будет продолжать в том же духе, то убьет все нутро.

Я на это ничего не ответил.

– Ты голоден, парень?

– Да, – кивнул я. – Очень есть хочется.

– Вагон-ресторан уже работает. Пойдем туда, и я тебе что-нибудь добуду.

Мы прошли через два вагона, все с зашторенными купе, потом по вагону-ресторану мимо пустых столиков и добрались до кухни.

– Рад встрече с тобой! – воскликнул проводник.

– Дядя Джордж, – улыбнулся ему шеф-повар. За столом четверо ниггеров играли в карты.

– Как насчет чего-нибудь поесть для этого юного джентльмена и для меня?

– Никак, сэр, – ответил шеф. – Пока я чего-нибудь не приготовлю.

– Выпьешь? – спросил Джордж.

– Нет, сэр, – ответил шеф.

– Вот этого. – Джордж достал из кармана пинтовую бутылку. – Щедроты отца этого юного джентльмена.

– Он щедрый, – шеф сделал глоток и облизнул губы.

– Отец юного джентльмена – чемпион мира.

– По чему?

– По выпивке.

– Он очень щедрый, – повторил шеф. – Как ты поел вчера вечером?

– В компании желтых парней.

– Они по-прежнему вместе?

– Между Чикаго и Детройтом. Теперь мы зовем их белыми эскимосами.

– Ладно. Все находят свое место. – Он разбил два яйца о край сковороды. – Яичницу с ветчиной для сына чемпиона?

– Спасибо, – ответил я.

– Как насчет толики этой щедрости?

– Да, сэр.

– Пусть твой отец остается непобежденным, – пожелал шеф, глядя на меня, и облизнул губы. – Юный джентльмен тоже пьет?

– Нет, сэр, – ответил Джордж. – Он под моим присмотром.

Шеф выложил яичницу с ветчиной на две тарелки.

– Присаживайтесь, господа.

Мы с Джорджем сели, он принес две чашки кофе и сел напротив нас.

– Ты готов поделиться еще толикой щедрости?

– Безусловно. Нам еще возвращаться в вагон. Как железнодорожный бизнес?

– Рельсы прочные, – ответил шеф. – Как там Уолл-стрит?

– Медведи опять разбушевались. Медведицам сейчас туго.

– Ставь на «Щенков»[142], – посоветовал шеф. – «Гиганты»[143] переросли лигу.

Джордж рассмеялся, и шеф рассмеялся.

– Ты очень гостеприимный, – сказал Джордж. – Рад встрече с тобой.

– Иди, иди, – махнул рукой шеф. – Лаккаванни зовет тебя.

– Я люблю эту девушку, – ответил Джордж. – Если кто-нибудь…

– Иди, иди, – повторил шеф. – А не то эти желтые парни доберутся до тебя.

– Приятно пообщаться с тобой. Очень, очень приятно.

– Иди.

– Еще раз отведай щедрости.

Шеф облизал губы. «Да пребудет удача с уходящим гостем».

– Я вернусь на завтрак, – пообещал Джордж.

– Возьми свою незаслуженную надбавку. – Шеф протянул Джорджу бутылку, которую тот убрал в карман.

– Прощай, благородная душа.

– Выметайтесь наконец отсюда, – пробурчал один из ниггеров, игравших в карты.

– Всем господам, до свидания. – Джордж помахал рукой.

– До свидания, сэр, – откликнулся только шеф. Мы вышли.

Мы вернулись в наш вагон, и Джордж посмотрел на номерную доску. Светились номера «5» и «12». Джордж потянул за какую-то маленькую штучку, и номера погасли.

– Ты посиди здесь, – предложил он. – Будь как дома.

Я присел в умывальной, дожидаться его, а Джордж пошел по коридору. Но вскоре вернулся.

– Теперь они счастливы, – заверил он меня. – Как тебе железнодорожный бизнес, Джимми?

– Откуда ты знаешь мое имя?

– Так называет тебя отец. Правильно?

– Конечно.

– Оттуда и знаю.

– Мне нравится железнодорожный бизнес. Вы с шефом всегда так разговариваете?

– Нет, Джеймс. – Он покачал головой. – Мы так разговариваем, только когда мы в превосходном настроении.

– То есть когда выпили, – уточнил я.

– Не только. Когда что-то привело нас в восторг. Шеф и я – родственные души.

– Кто такие родственные души?

– Джентльмены с одинаковым взглядом на жизнь.

Я не успел ничего сказать, потому что раздался звонок. Джордж ушел, но вскоре вернулся.

– Ты когда-нибудь видел мужчину, который порезался бритвой?

– Нет.

– Хочешь, объясню, как такое может случиться?

– Да.

Вновь звонок. «Пойду посмотрю, что там такое». И Джордж отбыл.

Вернулся и сел рядом со мной.

– Умение пользоваться бритвой – искусство, которым владеют не только брадобреи. – Он посмотрел на меня. – Не делай круглые глаза. Это всего лишь лекция.

– Я не боюсь.

– И не должен. Рядом с тобой твой лучший друг.

– Конечно, – кивнул я, придя к выводу, что он уже сильно пьян.

– У твоего отца этого много? – Он вытащил бутылку.

– Я не знаю.

– Твой отец – из благородных христианских джентльменов. – Он глотнул виски.

Я промолчал.

– Возвращаясь к бритве. – Джордж сунул руку во внутренний карман и достал бритву. Положил ее, закрытую, на ладонь левой руки.

Розовую ладонь.

– Посмотри на бритву, – указал Джордж. – Двигаться она не может, катиться тоже.

Он поднял бритву на ладони руки. Я обратил внимание на черную костяную рукоятку. Джордж раскрыл бритву и взял ее в правую руку.

– Дай мне волосок с головы.

– В каком смысле?

– Вырви. Мои очень крепкие.

Я вырвал волосок, и Джордж потянулся к нему. Внимательно оглядел, держа двумя пальцами левой руки, потом легко махнул бритвой и разрезал волосок надвое.

– Острое лезвие, – прокомментировал он, пристально глядя на ту часть волоска, которую держал пальцами, развернул бритву и вновь махнул ею. Лезвие обрезало волосок у подушечек большого и указательного пальцев. – Простота движения, – добавил он. – Два удивительных свойства.

Звонок. Джордж сложил бритву и протянул мне.

– Охраняй бритву, – велел он и вышел.

Я какое-то время смотрел на бритву, потом открыл ее, закрыл. Джордж вернулся и сел рядом со мной. Глотнул из бутылки. Она была пуста. Он посмотрел на бутылку и убрал ее в карман.

– Бритву, пожалуйста.

Я протянул ему бритву. Он положил ее на ладонь левой руки.

– Ты обратил внимание на остроту лезвия и простоту действия. А теперь еще одно свойство, даже более важное, чем первые два. Безопасность в обращении.

Он взял бритву в правую руку, сделал движение, и бритва открылась, лезвие откинулось, легло тыльной стороной на костяшки пальцев, удерживаемое большим и указательным пальцами. Расположилось поперек кулака, острой кромкой наружу.

– Ты это видишь? – спросил Джордж. – А теперь о том, как ее использовать…

Он поднялся, выставил вперед руку со сжатым кулаком и лезвием, упирающимся тыльной стороной в костяшки пальцев. Металл блестел в солнечном свете, падающем из окна. Джордж пригнулся и нанес три удара кулаком с лезвием. Отступил на шаг и дважды рассек лезвием воздух. Опустил голову, левой рукой прикрыл шею и принялся рассекать воздух, слева направо и справа налево, вперед и вверх, вперед и вниз. Сам же нырял и уклонялся от ударов воображаемого противника. Рубил и резал воздух. Наконец, выпрямился. Лицо блестело от пота. Он закрыл бритву и убрал во внутренний карман.

– Мастерство, – прокомментировал он. – А в левой руке лучше держать подушку.

Он сел и вытер лицо. Снял фуражку и вытер кожаную внутреннюю ленту. Подошел к раковине и выпил воды.

– Бритва – это иллюзия. Бритва – это не защита. Любой может порезать тебя бритвой. Если ты достаточно близко, чтобы порезать их, помни, что и они могут порезать тебя. Если у тебя в левой руке подушка, тогда все хорошо. Но если у тебя в руке подушка, зачем тебе бритва? Кого ты собираешься резать в постели? Бритва – это иллюзия, Джимми. Это оружие ниггеров. Обычное оружие ниггеров. И теперь ты знаешь, как они его используют. Раскрыть бритву так, чтобы обратная сторона лезвия легла на костяшки пальцев, – это единственное, чему способен обучиться ниггер. Только один ниггер знал, как ему защитить себя. Это был Джек Джонсон[144], но его посадили в Ливенворт[145]. И что бы я делал с бритвой против Джека Джонсона с бритвой? Все, что у тебя может быть в этой жизни, – это точка зрения. У таких, как я и шеф, она есть. Даже если у него неправильная точка зрения, это тоже хорошо. Если у ниггера возникают иллюзии, как у Джека или Маркуса Гарви[146], его сажают за решетку. Посмотри, куда завели меня мои заблуждения насчет бритвы. Смысла нет ни в чем, Джимми. Спиртное делает с человеком то, что сделало со мной в последний час. А мы с тобой даже не друзья.

– Нет, друзья.

– Добрый старина Джимми. Посмотри на деньги, которые они давали Тайгеру Флауэрсу[147]. Будь он белым, заработал бы миллион долларов.

– Кто это?

– Боксер. Чертовски хороший боксер.

– И что с ним сделали?

– Просто загоняли, заставляя постоянно выходить на ринг.

– Это же безобразие, – возмутился я.

– Джимми, для бизнеса в целом это значения не имеет. Ты цепляешь сифилис от женщин, или, если ты женат, тебя им награждает гулящая жена. Ты хочешь девушку, которая тебя возбуждает, потому что ничего не можешь с этим поделать. Ты хочешь ее. Потому что она ничего не может с этим поделать, и ты теряешь ее, потому что она ничего не может с этим поделать, и мужчине на всю жизнь отпущено определенное количество оргазмов, и что это меняет, если после выпивки ты чувствуешь себя плохо.

– С тобой все в порядке?

– Нет. Мне плохо. Если б я не чувствовал себя плохо, ничего бы подобного не говорил.

– Мой отец тоже иногда плохо себя чувствует по утрам.

– Правда?

– Конечно.

– И как он с этим борется?

– Делает зарядку.

– Что ж, мне застилать двадцать четыре полки. Может, это и есть выход.

* * *

После того как зарядил дождь, день словно начал растягиваться. Вода стекала по окнам, и все за ними казалось расплывчатым. Мы проезжали через городишки и города, и дождь лил повсеместно, а когда мы пересекали реку Гудзон около Олбани, он еще усилился. Я стоял в тамбуре, и Джордж открыл дверь, но я видел только мокрое железо моста, и дождь над рекой, и поезд, с которого стекала вода. Но пахло снаружи хорошо. Это был осенний дождь, и воздух, который вливался в тамбур через открытую дверь, был наполнен свежестью и запахами влажного дерева и железа, и было ощущение, будто им тянуло с озера. В вагоне ехало много людей, но никто не привлекал особого внимания. Миловидная женщина предложила мне присесть рядом с ней, и я присел, но выяснилось, что у нее сын тех же лет и она едет в Нью-Йорк, чтобы занять должность директора школы. Мне хотелось пойти с Джорджем на кухню вагона-ресторана и послушать его разговор с шеф-поваром. Но днем Джордж разговаривал, как и любой другой человек, только заметно меньше и очень вежливо, и я обратил внимание, что он пьет очень много ледяной воды.

Наконец дождь перестал, но с гор наплывали большие, тяжелые облака. Мы ехали вдоль реки, и нас окружала прекрасная страна, и я никогда не видел ничего подобного, если не считать иллюстраций в книге у миссис Кенвуд, к которой мы ходили на воскресные обеды, когда жили у озера. Эта большая книга всегда лежала на столе в гостиной, и я пролистывал ее в ожидании обеда. Изображения на гравюрах очень напоминали то, что я видел из окна: река после дождя, горы, поднимающиеся к небу, серый камень. Иногда на другом берегу реки поезд мчался в противоположном направлении. Осень окрасила листья, и иной раз река едва виднелась сквозь деревья, но совсем не казалась старой, точно сошедшей с иллюстраций, наоборот, дышала жизнью, ощущалась тем местом, где ты можешь ловить рыбу, есть ланч и наблюдать за проходящим поездом. Но что-то в ней было темное, нереальное, чужое и старинное, и этим река напоминала иллюстрации. Возможно, потому, что дождь только-только закончился, а солнце еще не выглянуло. Когда ветер срывает листья с деревьев, они кажутся повеселевшими. И так приятно гулять среди деревьев, даже если они без листьев. Но когда листья сбивает дождь, они мертвые, мокрые, плоские, прилипают к земле, и деревья меняются, становясь сырыми и недружелюбными. С одной стороны, мне нравилась эта поездка вдоль Гудзона, с другой – она таила в себе слишком много неизведанного, и я мечтал о возвращении на озеро. Поездка эта вызывала те же чувства, что и гравюры в книге, и я словно переносился в комнату, где всегда разглядывал эти гравюры, мне казалось, что я нахожусь в чьем-то доме перед обедом и вокруг деревья. Мокрые после дождя, и я на севере, и осень уже закончилась, и за окнами мокро и холодно, и птицы улетели, и прогулки в лесу уже не в радость, и льют дожди, и хочется оставаться под крышей, у камина. Не стану утверждать, что тогда я обо всем этом думал, потому что тогда я ни о чем другом не думал, но река Гудзон и ее окрестности вызывали у меня такие чувства. Дождь может все сделать чужим, даже место, где ты живешь.

Черная задница на перекрестке дорог

Мы прибыли на перекресток дорог до полудня и по ошибке застрелили француза, мирного жителя. Он бежал через поле справа от нас, за фермерским домом, когда увидел первый подъехавший джип. Клод приказал ему остановиться, но он продолжал бежать через поле, и Рыжий застрелил его. Француз стал первым, кого Рыжий убил в этот день, и выглядел он очень довольным.

Мы все думали, что убитый – немец, переодевшийся в гражданское, но он оказался французом. Во всяком случае, документы были французскими, и в них значилось, что он из Суассона.

– Несомненно, он коллабо, – заявил Клод.

– Он бежал, правда? – спросил Рыжий. – Клод приказал ему остановиться на хорошем французском.

– Запишите его как коллаборациониста, – решил я. – Документы оставьте при нем.

– Что он делал здесь, если жил в Суассоне? – спросил Рыжий. – Суассон хрен знает где, в глубоком тылу.

– Он убегал от наших войск, потому что он коллаборационист, – объяснил Клод.

– У него злое лицо. – Рыжий смотрел на покойника.

– Ты его чуть подпортил, – указал я. – Послушай, Клод, положи документы на место и оставь деньги.

– Их возьмет кто-нибудь другой.

– Ты их не возьмешь. – Я покачал головой. – У краутов денег будет предостаточно.

Потом я показал им, куда поставить два джипа и где готовить позиции, и отправил Онесима через поле пересечь обе дороги, добраться до обшарпанного estaminet[148] и узнать, кто успел отойти по этой дороге. Но я и так знал, что отойти если и успели, то немногие, и по дороге справа. И я знал, что другим только предстоит отходить, поэтому еще раз проверил расстояния от дороги до организованных мною двух засад. Мы использовали оружие краутов, чтобы грохот выстрелов не вызвал тревоги, если кто и услышал бы их, то только приближаясь к перекрестку. Засады мы устроили за перекрестком, чтобы не загромождать его и не вызвать лишних подозрений. Мы хотели, чтобы перекресток они проскакивали быстро и продолжали движение.

– Это прекрасная guet-apens, – прокомментировал Клод, и Рыжий спросил, что это за слово. Я ответил, что всего лишь засада. Рыжий сказал, что должен запомнить это слово. Теперь наполовину он говорил на – по его разумению – французском и, дай ему волю, на половину вопросов отвечал бы – как он это себе представлял – на французском. Это было смешно и нравилось мне.

Стоял отличный день для позднего лета, и не было сомнений, что такая погода продержится недолго. Мы лежали в засаде, а два джипа стояли за кучей навоза. Большой кучей и очень плотной, а мы лежали в траве за кюветом, и трава пахла как обычно летом, и два дерева отбрасывали тень на каждую из засад. Возможно, я разместил людей слишком близко от дороги, но, с другой стороны, невозможно определить, насколько ты близко, если располагаешь немалой огневой мощью, а скорость движения цели велика. Сто футов – нормально. Пятьдесят – идеально. Мы находились чуть ближе. Разумеется, в такой ситуации кажется, что ты слишком близко от дороги.

Некоторые могли не одобрить сделанный мною выбор места для засады. Но нам требовалось обеспечить себе пути отхода и сделать все, чтобы перекресток выглядел свободным. Конечно, автомобили мы убрать не могли, но водители других автомобилей подумали бы, что они уничтожены самолетами. В этот день, правда, самолеты не летали. Но никто, подъезжающий к перекрестку, не мог знать «наверняка», побывали здесь самолеты чуть раньше или нет. Да и любой, кто спешит эвакуироваться в тыл, воспринимает увиденное иначе.

– Mon capitaine[149], – обратился ко мне Рыжий. – Если появится головной дозор, не разнесут ли они нас в клочья, услышав оружие краутов?

– На дороге, на которой может появиться дозор, выставлены люди. Они его предупредят. Не бери в голову.

– Я и не беру, – ответил Рыжий. – Я застрелил настоящего коллаборациониста. Единственного, кого мы сегодня убили, но здесь мы убьем еще много краутов. Pas vrai[150], Онье?

– Merde[151], – ответил Онесим, и тут же мы услышали шум быстро приближающегося автомобиля. Я видел, как он мчится по обсаженной буками дороге. В перегруженном серо-зеленом армейском «Фольксвагене» были люди в стальных касках, и выглядели они так, будто опаздывали на поезд. На обочину дороги я положил два камня-ориентира, которые вытащил из стены у фермы, и как только «Фольксваген» миновал перекресток и покатил к нам по хорошей, прямой дороге, которая вела к вершине холма, приказал Рыжему:

– Убей водителя у первого камня.

Онесим получил от меня другой приказ:

– Стреляй на уровне тела сидящих в машине.

Водитель «Фольксвагена» потерял контроль над автомобилем после выстрела Рыжего. Я не видел выражения его лица – помешала каска. Пальцы расслабились. Не могли удержать руль. Пулемет загрохотал еще до того, как руки водителя ослабли, и автомобиль съехал в кювет, и из него, как в замедленной съемке, выбрасывались пассажиры. Некоторые остались на дороге, и вторая группа быстро с ними разобралась. Один мужчина покатился кубарем, другой пытался отползти, и, пока я наблюдал, Клод убил их обоих.

– Думаю, я попал водителю в голову, – похвалился Рыжий.

– Не выпендривайся.

– Винтовка на таком расстоянии бьет чуть выше. Я целился в самую нижнюю его часть.

– Бертран, – крикнул я второй команде. – Ты и твои люди, уберите их с дороги, пожалуйста. Принесите мне все документы, а деньги оставьте, чтобы потом разделить. Уберите быстро. Иди и помоги им, Рыжий. Сбросьте их в кювет.

Я наблюдал за дорогой западнее estaminet, пока убирали трупы. Я никогда не наблюдал за тем, как это делалось, если только не принимал участия в зачистке. Наблюдать за зачисткой – занятие не из приятных. Не только для меня – для каждого. Но я командовал и должен был делать это.

– Скольких ты уложил, Онье?

– Восьмерых, думаю. Убил, я хочу сказать.

– С такого расстояния…

– Шансы, конечно, были неравные. Но, в конце концов, пулемет-то их.

– Мы должны быстро подготовить площадку.

– Я не думаю, что автомобиль получил повреждения.

– Потом мы его осмотрим.

– Послушай, – крикнул мне Рыжий. Я послушал и дважды дунул в свисток. Все попрятались. Рыжий за ногу тащил последнего краута в кювет. Его голова волочилась по дороге. Но никто не появлялся, и меня это тревожило.

Нам поручили простую работу – убивать, перекрыв дорогу, по которой отступали крауты. Мы не могли ее перекрыть полностью, потому что у нас не хватало людей и мы не могли противостоять бронетехнике. Впрочем, каждая группа имела в своем распоряжении два немецких Panserfausten[152], более мощных и простых в обращении в сравнении с американской базукой: граната большего калибра и пусковая труба выбрасывались, но в последнее время немцы минировали их или намеренно выводили из строя. Нам требовались только целехонькие, насколько они могли быть таковыми, и на всякий случай мы всегда просили какого-нибудь военнопленного немца отстрелять пару штук, из тех, что мы отобрали наугад.

Немецкие военнопленные, которых обычно отлавливали партизаны, в стремлении помочь не уступали руководителям кооперативов или младшим дипломатам. По большей части мы воспринимали немцев переростками-бойскаутами. Другими словами, отличными солдатами. Мы таковыми считаться не могли. Мы выполняли грязную работу. Если по-французски, то у нас было «un metier très sale»[153].

Мы знали из допросов военнопленных, что немцы, отступающие по этой дороге, направлялись в Аахен, и с теми, кого мы могли убить сейчас, нам не пришлось бы сражаться в Аахене или при штурме Западной стены. Простая арифметика. Мне всегда нравилась простота.

Немцы, которых мы видели, приближались к нам на велосипедах. Четверо. Они были жутко уставшими, но при этом заметно спешили. Не бойцы велосипедного отряда, а всего лишь немцы на украденных велосипедах. Ехавший первым заметил свежую кровь, потом повернул голову и увидел автомобиль в кювете, затормозил, перенеся вес на правую педаль. В это время мы открыли по ним огонь. Человек, пулей сброшенный с велосипеда, – всегда грустное зрелище, пусть и не такое, как подстреленная скачущая лошадь с всадником на ней или корова, которая получила пулю в брюхо, случайно попав на линию огня. Но когда в человека, едущего на велосипеде, стреляли с близкого расстояния – это брало за душу. Их было четверо, на четырех велосипедах. Да еще ты слышал жалкий звук, с которым велосипеды скатывались с дороги в кювет, и звуки тяжелого падения мужчин, и клацанье амуниции.

– Быстро их уберите, – приказал я. – И спрячьте их velos[154].

Когда я повернулся к дороге, дверь estaminet открылась, и из нее вышли двое гражданских в кепках и рабочей одежде, у каждого было по две бутылки. Они миновали перекресток и через поле направились к нам. В свитерах, старых куртках, штанах из рубчатого вельвета и сапогах.

– Держи их на прицеле, Рыжий, – приказал я.

Они приближались, а потом, когда подошли к траве, в которой мы прятались, еще и подняли бутылки над головой.

– Ради бога, ложитесь! – крикнул я, и они улеглись, поползли по траве, зажав бутылки под мышками.

– Мы ваши друзья, – просипел один пропитым голосом.

– Подползайте ближе, тупоголовые copains[155], чтобы мы вас получше разглядели, – ответил Клод.

– Мы ползем.

– И что вам здесь понадобилось? – спросил Онесим.

– Мы принесли маленькие подарки.

– Почему вы не отдали ваши подарки мне, когда я заходил к вам? – спросил Клод.

– Ах, ситуация изменилась, camarade[156].

– К лучшему?

– Rudement[157], – ответил первый подвыпивший camarade.

А второй, лежа и протягивая нам одну бутылку, спросил обиженным тоном:

– Разве нельзя поздороваться с новыми друзьями?

– Привет, – ответил я по-французски. – Ты хочешь сражаться?

– Если это необходимо. Но мы пришли спросить, можно ли нам взять velos?

– После боя, – ответил я. – Вы служили в армии?

– Естественно.

– Хорошо. Каждый берет по немецкой винтовке и по два подсумка с патронами. Отойдите по дороге на двести метров правее и убейте любого немца, который проскочит мимо нас.

– Мы не можем остаться здесь, с вами?

– Мы профессионалы, – ответил Клод. – Делайте, что говорит капитан.

– Идите вверх по дороге, найдите подходящее место и не стреляйте в нашу сторону.

– Наденьте эти нарукавные повязки, – Клод достал две из кармана, набитого нарукавными повязками. – Вы Franc-tireurs[158], – на том он и остановился.

– Потом мы сможем забрать velos?

– По одному на каждого, если сражаться не придется. По два, если кого-нибудь убьете.

– А деньги? – спросил Клод. – Они пользуются нашим оружием.

– Пусть забирают деньги.

– Они этого не заслуживают.

– Принесете деньги – и получите свою долю. Шевелитесь. Нищие вы мои.

– Они же паршивые пьянчуги, – пробурчал Клод.

– Алкоголиков хватало и при Наполеоне.

– Возможно.

– Точно. Можешь в этом не сомневаться.

Мы лежали в траве, и она пахла настоящим летом, и прилетели мухи, обычные и большие синие, закружили над кюветом, в который мы свалили мертвых, и бабочки садились у красных луж на черном асфальте. Желтые и белые бабочки теперь сидели около луж и полос крови оставшихся там, где тащили убитых.

– Не знал, что бабочки пьют кровь, – заметил Рыжий.

– Я тоже.

– Разумеется, когда мы охотились, бабочки не летали.

– Когда мы охотились в Вайоминге, суслики уже прятались по норам. Где-то с пятнадцатого сентября.

– Понаблюдаю, действительно ли они пьют кровь, – сказал Рыжий.

– Хочешь взять мой бинокль?

Какое-то время он наблюдал за бабочками.

– Так и не понял, пьют они ее или нет. Но она точно их интересует. – Тут он повернулся к Онесиму: – Паршивые крауты, Онье. Пистолет, бинокль. Чертовы rein[159].

– Хватит и без этого, – ответил Онье. – Денег предостаточно.

– Да только потратить их негде.

– Еще успеем.

– Je veux[160] потратить maintenant[161], – вставил Рыжий.

Клод открыл одну из бутылок, выдернул пробку, ввинтив в нее штопор бойскаутского немецкого ножа. Понюхал и протянул мне.

– Это же водка, – сказал он по-французски.

Другая группа оприходовала свою долю. Они были нашими лучшими друзьями, до тех пор, пока нас не разделили. Поменялись они не в лучшую сторону. «Ты слишком легко делишься, – сказал я себе. – Поаккуратней с этим».

Я глотнул из бутылки. Очень крепкий самогон, обжигал, как огонь. Я вернул бутылку Клоду, который передал ее Рыжему. Когда он выпил, на глазах у него выступили слезы.

– Из чего они это делают, Онье?

– Думаю, из картофеля и из обрезков лошадиных копыт перед ковкой, которые они берут в кузне.

Я перевел Рыжему.

– Я чувствую вкус чего угодно, только не картофеля, – ответил он.

– Они настаивают эту отраву в ржавых бочках и для крепости добавляют гвоздей.

– Пожалуй, глотну еще, чтобы отделаться от этого привкуса во рту, – Рыжий посмотрел на меня. – Mon capitaine, мы умрем вместе?

– Здравствуй, новый мир, – ответил я. Была такая давняя шутка об алжирце, который ответил этой фразой, когда ему предложили сказать последнее слово перед тем, как отрезать голову.

– За бабочек. – Онесим выпил.

– За ржавые бочки с гвоздями. – Клод поднял бутылку.

– Послушайте. – Рыжий вернул бутылку мне. Мы все слышали шум гусеничной техники.

– Вот так сюрприз, – пробормотал Рыжий. – Только его нам и не хватало.

Говорил тихо, про самогон и думать забыл. Я глотнул еще, пока мы лежали и смотрели на дорогу слева от нас. Наконец он появился. Краутовский полугусеничный бронетранспортер, груженный под завязку.

Если устраивается засада на дороге, по которой отступает противник, в ход идут четыре или, если есть такая возможность, пять мини-тарелок, которые устанавливаются на дальней стороне дороги. Диаметром чуть больше суповой тарелки, как шашки, смертоносные, застывшие словно жабы. Они лежат полукругом, присыпанные срезанной травой, соединенные крепкой просмоленной веревкой, какую можно найти у любого торговца корабельными товарами. Один конец веревки закреплен на километровом столбе, называется он borne, или на камне, отмечающем каждые сто метров, или на чем-то прочно врытом в землю, а веревка свободно брошена на дорогу и одним или двумя кольцами касается первой или второй мины.

В приближающемся тяжело нагруженном бронетранспортере водитель смотрел на дорогу через прорези-бойницы в металле, а крупнокалиберный пулемет был направлен в небо, готовый отразить нападение самолетов. Мы пристально наблюдали за ним, и расстояние до него, тяжело груженного, все сокращалось. Вез он эсэсовцев, и мы уже ясно видели и лица, и воротники.

– Натягивай веревку! – крикнул я второй нашей команде, и, когда веревка начала натягиваться, полукруг, которым лежали мины, начал распрямляться.

Теперь водитель мог заметить мины и остановиться или продолжить путь. Атаковать движущийся бронетранспортер – идея не из лучших, а если бы он затормозил, я бы выстрелил в него из немецкой базуки с большой гранатой.

Гусеничный бронетранспортер ехал очень быстро, а теперь мы могли рассмотреть лица сидящих в нем людей. Они все смотрели на дорогу, около которой мы затаились. Клод и Онье побледнели, у Рыжего дергалась щека. Я, как обычно, ощущал внутри пустоту. Потом кто-то в бронетранспортере заметил кровь, и «Фольксваген» в кювете, и тела. Они закричали по-немецки, и водитель и офицер, который сидел рядом с ним в бронированной кабине, увидели перегораживающие дорогу мины. В скрежете тормозов бронетранспортер остановился, водитель попытался дать задний ход, и в этот момент ударила базука. Одновременно обе сидящие в засаде группы открыли огонь. Эсэсовцы в бронетранспортере тоже везли мины и спешили организовать свой блокпост, чтобы прикрывать отступавших, потому что после попадания краутовской базуки бронетранспортер взорвался, и мы пытались укрыть головы от фонтана осколков. Я посмотрел на Клода, Онье и Рыжего, и все они стреляли. Я тоже стрелял из «шмайсера» по прорезям кабины, и спина стала мокрой от пота, шея онемела, но я все видел. Я не понимал, почему бронетранспортер не вскрыло, как консервную банку, и почему он не перевернулся. Просто взрывом все подняло в небо. Работали пулеметы на наших джипах, и стоял такой шум, что никто не услышал бы ни слова. Никто не вылезал из бронетранспортера, и я уже подумал, что все кончено, и хотел дать команду прекратить огонь, когда кто-то бросил из бронетранспортера ручную гранату и она взорвалась у кювета.

– Они уничтожают своих мертвых, – прокомментировал Клод. – Может, бросить внутрь пару гранат?

– Я могу выстрелить фаустпатроном.

– Нет. Одного раза достаточно. И так спину обожгло.

– Ладно. Иди.

Он пополз вперед, не поднимая головы, чтобы не получить пулю – пулеметы продолжали стрелять, – выдернул чеку ручной гранаты, отпустил захват рычага, подержал гранату в руке пару секунд, а потом забросил в кузов бронетранспортера. Тут же прогремел взрыв, и осколки застучали по броне.

– Выходите! – крикнул он на немецком.

Немецкий пистолет-пулемет начал стрелять через правую прорезь-бойницу в кабине. Рыжий дважды выстрелил по ней. Пистолет-пулемет снова огрызнулся. Не было сомнений, что стреляют не целясь.

– Отходи, Клод, – приказал я. – Ты стреляй по этой щели, Рыжий. Онье, ты – по другой.

Когда Клод начал отползать, добавил: «Хрен с ним, с этим краутом. Поймаем другого. На наш век хватит. Все равно надо уходить».

– Это их арьергард, – заметил Онье. – Этот транспортер.

– Покончи с ним, – приказал я Клоду. Он выстрелил вторым фаустпатроном, и от кабины ничего не осталось, а они пошли за деньгами и расчетными книжками. Я глотнул самогона и махнул рукой в сторону джипов. Пулеметчики прыгали, вскинув руки вверх, как победители. Потом я сел, привалившись спиной к дереву, и глядел на дорогу.

Они принесли расчетные книжки, и я сунул их в брезентовый мешок, где лежали другие. Все влажные. Хватало и денег, тоже влажных, и Онье, и Клод, и парни из другой группы принесли эсэсовские нашивки и пистолеты, некоторые в рабочем состоянии, некоторые – нет, и сложил их в другой брезентовый мешок. С двумя красными полосами.

К деньгам я никогда не прикасался. Деньгами занимались другие, и я всегда думал, что прикасаться к ним – накликать беду. Но призовых денег хватало. Бертран передал мне Железный крест первой степени, и я положил его в карман формы. Какое-то время награды мы держали при себе, а потом отдавали. Мне не нравилось носить при себе трофеи. Они тоже могли накликать беду. Если я и оставлял их, то лишь по одной причине: думал, что мне удастся отослать их семье.

Мои солдаты, находившиеся в засаде, выглядели так, словно попали под дождь ошметков после взрыва на скотобойне, да и остальные не выглядели чистюлями после того, как слазили в бронетранспортер. Я не догадывался, как ужасно выгляжу я сам, пока не заметил множество мух, которые вились у моей спины, шеи и плеч.

Гусеничный бронетранспортер лежал посреди дороги, и любому транспортному средству пришлось бы затормозить, чтобы объехать его. Все уже обогатились, мы не потеряли ни одного человека, и для засады это место более не годилось. Назавтра нам снова предстояло воевать, и я не сомневался, что напоследок мы уничтожили арьергард и теперь нам могли достаться только те единицы, далеко отставшие от своих.

– Разрядите мины, соберите все, и мы возвращаемся на ферму, чтобы привести себя в порядок. Мы сможем перекрывать движение по дороге и оттуда.

Они вернулись к джипам тяжело нагруженные и в превосходном настроении. Оставив джипы на прежнем месте, за кучей навоза, мы помылись у колонки на ферме, и Рыжий смазал йодом и сульфамидной мазью все порезы и царапины, которые были у Онье, и Клода, и у меня, а потом Клод проделал то же самое с Рыжим.

– Неужели на этой ферме нечего выпить? – спросил я Рене.

– Не знаю, – ответил он. – Не до этого было.

– Пойди и посмотри.

Он нашел несколько бутылок красного вина, вполне пригодного для питья, а я сидел, проверял оружие и отпускал шуточки. Мы поддерживали жесткую дисциплину, но обходились без формальностей, кроме как в расположении дивизии или когда хотели покрасоваться.

– Encore un coup manqué[162], – повторил я шутку, которая бытовала у нас с давних пор. Обычно эту фразу произносил один прохвост, когда я пропускал какую-нибудь мелочовку, ожидая, что вскоре на дороге появится что-то более существенное.

– Это ужасно, – кивнул Клод.

– Это невыносимо, – согласился Мишель.

– Я так просто не могу идти дальше, – вставил Онесим.

– Moi, je suis la France[163], – продемонстрировал знания французского Рыжий.

– Ты сражаешься? – спросил его Клод.

– Pas moi[164], – ответил Рыжий. – Я командую.

– Ты сражаешься? – спросил меня Клод.

– Jamais[165], – ответил я.

– Почему твоя форма в крови?

– Я присутствовал при рождении теленка.

– Ты – повитуха или ветеринар?

– Я дал ему только имя, звание и личный номер.

Мы пили вино, наблюдали за дорогой и ждали появления головного дозора.

– Ou est la[166] гребаный дозор? – спросил Рыжий.

– Они мне не докладываются.

– Я рад, что они не появились, пока мы вели этот маленький accrochage[167]. – Онесим повернулся ко мне. – Скажите мне, mon capitaine, что вы чувствовали, когда позволяли всему идти своим чередом?

– Пустоту.

– И что вы об этом думали?

– Я надеялся, что им не удастся прорваться.

– Нам, конечно, повезло, что они взорвались.

– И в том, что они не дали задний ход и не вступили в бой.

– Не портите мне день, – попросил Марсель.

– Два краута на велосипедах, – объявил Рыжий. – Приближаются с запада.

– Смелые парни, – прокомментировал я.

– Encore un coup manqué, – покачал головой Онесим.

– Кому-нибудь они нужны?

Никого они не заинтересовали. Катили с одной скоростью, наклонившись вперед, в слишком больших для таких педалей сапогах.

– Я попробую завалить одного из «М-1», – решил я. Огюст протянул мне винтовку, и я подождал, пока первый немец на велосипеде проедет мимо гусеничного бронетранспортера и покажется из-за деревьев, чтобы ничто не мешало целиться. Повел ствол следом за ним и промахнулся.

– Pas bon[168], – посетовал Рыжий, и я предпринял вторую попытку. На этот раз повел стволом чуть опережая велосипедиста. Немец упал, явив собой, как и всегда, очень грустное зрелище. Лежал на дороге рядом с перевернувшимся велосипедом, одно из колес которого продолжало крутиться. Второй велосипедист прибавил скорости, и скоро copains открыли огонь. Мы слышали громкие хлопки их выстрелов, но попасть в цель им не удалось, и велосипедист нажимал на педали, пока не скрылся из виду.

– От copains никакого гребаного толку, – с досадой махнул рукой Рыжий.

Потом мы увидели copains, которые вышли на дорогу и направились в нашу сторону. Французы в моей команде выглядели пристыженными и злыми.

– On peut les fussiller?[169] – спросил Клод.

– Нет. Мы не расстреливаем пьяниц.

– Encore un coup manqué, – вздохнул Онесим, и всем сразу полегчало.

Первый copain упрятал бутылку за пазуху. Я увидел ее, когда он остановился и протянул мне оружие.

– Mon capitaine, on a fait un veritable massacre[170].

– Заткнись! – рявкнул Клод. – И давай сюда оружие.

– Но мы обороняли правый фланг, – сипло заявил copain.

– Вы говно! – рявкнул Клод. – Вы настоящие алкоголики. Заткнись, и проваливайте.

– Mais on a battu[171].

– Сражались, – повторил Марсель. – Кто ж поверит!

– On peut fusiller les copains?[172] – спросил Рыжий. Слова эти он запомнил, как попугай.

– Ты тоже заткнись, – предложил ему я. – Клод, я обещал им два velos.

– Это правда, – кивнул Клод.

– Мы с тобой сейчас пойдем к дороге, выдадим им самые худшие и уберем краута и его velo. Остальным следить за дорогой.

– В прежние времена было иначе, – пожаловался один из copains.

– Теперь все будет не так, как в прежние времена. А вы наверняка пьянствовали и тогда.

Сначала мы подошли к лежащему на дороге немцу. Он еще не умер, но пуля пробила ему оба легких. Мы, как могли осторожно, подняли его, перенесли в тень и устроили поудобнее. Я снял с него форму и нательную рубашку, и мы смазали его раны сульфамидной мазью, и Клод снова одел его. Этот симпатичный краут выглядел лет на семнадцать. Пытался заговорить, но не смог. Но пытался держаться, как полагалось держаться в такой ситуации.

Клод снял форму с двух трупов и подложил ему под голову. Потом погладил по голове, взял руку, пощупал пульс. Юноша все это время смотрел на него, но не мог произнести ни слова. Так и смотрел, когда Клод наклонился и поцеловал его в лоб.

– Уберите этот велосипед с дороги, – приказал я copains.

– Cette putain guerre, – пробурчал Клод. – Эта грязная шлюха-война.

Юноша не знал, что это я подстрелил его, поэтому особо меня и не боялся, и я тоже пощупал ему пульс и понял, почему Клод сделал то, что сделал. Мне следовало бы поцеловать его самому. Но я упустил момент, а теперь оставалось только об этом сожалеть.

– Я бы хотел побыть с ним. – Клод посмотрел на меня.

– Спасибо тебе, – ответил я и пошел к четырем велосипедам, спрятанным за деревьями, и двум copains, которые стояли рядом, как вороны.

– Возьмите этот и этот, и чтоб я вас больше не видел. – Я забрал у них повязки и сунул в карман.

– Но мы сражались, – запротестовал один. – Мы заслужили по два.

– Проваливайте, – бросил я. – Слышали меня? Проваливайте.

Они ушли, разочарованные.

Тут же подошел мальчишка лет четырнадцати из estaminet и попросил новый велосипед.

– Мой они этим утром забрали.

– Хорошо. Возьми.

– А как насчет двух других?

– Иди отсюда и держись подальше от дороги, когда будет проходить колонна.

– Но вы и есть колонна.

– Нет, – ответил я. – К сожалению, мы не колонна.

Мальчик уселся на велосипед, целый и невредимый, и покатил к estaminet. Я по жаре направился к ферме дожидаться передового дозора. Не знал, что на душе могло быть так дурно. Но выходит, могло. Еще как могло.

– Вечером мы направимся в большой город? – спросил меня Рыжий.

– Конечно. Они сейчас его занимают, наступая с запада. Ты не слышал?

– Конечно, слышал. Это хороший город?

– Увидишь, как только колонна доберется сюда и мы присоединимся к ней и пойдем по дороге мимо estaminet. – Я показал ему на карте. – До него чуть больше мили.

– Воевать еще будем?

– Сегодня нет.

– У тебя есть другая форма?

– Она еще хуже, чем эта.

– Не может она быть хуже. Эту я тебе постираю. Даже если придется надеть мокрой – в такой жаркий день это не беда. Настроение ужасное?

– Да.

– Почему задерживается Клод?

– Останется с пареньком, которого я подстрелил, пока он не умрет.

– Так это паренек?

– Да.

– Дерьмо, – выдохнул Рыжий.

Через какое-то время вернулся Клод, катя два velos. Протянул мне солдатскую книжку паренька.

– Давай я постираю и твою форму, Клод. Я постирал свою и Онье, так они практически высохли.

– Спасибо тебе, Рыжий, – ответил Клод. – Вино осталось?

– Мы нашли еще вина и колбасу.

– Хорошо, – кивнул Клод. Черная задница навалилась и на него.

– Мы направимся в большой город после того, как колонна пройдет мимо. До него чуть больше мили.

– Я там бывал, – ответил Клод. – Хороший город.

– Сегодня нам воевать уже не придется.

– Значит, повоюем завтра.

– Может, и завтра не придется.

– Может.

– Не унывай.

– Заткнись. Я не унываю.

– Хорошо, – кивнул Рыжий. – Возьми эту бутылку и колбасу, а я простирну твою форму.

– Спасибо тебе большое, – ответил Клод.

Мы разделили вино и колбасу пополам, и ни один из нас не был рад своей доле.

Пейзаж с фигурами

В этом доме все было очень странным. Лифт, разумеется, не работал. Стальная шахта, по которой кабина скользила вверх и вниз, погнулась, вылетело и несколько мраморных ступеней в шести лестничных пролетах, поэтому подниматься приходилось осторожно, дабы не провалиться. Некоторые двери открывались в комнаты, которых более не существовало, и, открыв крепкую, в идеальном состоянии дверь, человек рисковал сделать следующий шаг уже в пустоту: находящуюся за дверью часть дома на этом этаже и на трех нижних разнесло в щепки прямыми попаданиями артиллерийских снарядов. Но при этом на двух верхних этажах остались нетронутыми четыре комнаты, окнами выходящие на фасад, а в задних комнатах водопровод и канализация работали на всех этажах. Мы называли этот дом Старый особняк.

Линия фронта, в самый худший период, находилась прямо под этим многоквартирным домом, проходя по верхнему краю небольшого плато с бульваром по его периметру, и у дома еще оставались окоп и начавшие гнить под дождем мешки с песком. Они находились так близко, что, стоя на одном из уцелевших балконов, ты мог бросить в них обломком кафельной плитки или кирпичом. Но линия фронта отодвинулась от плато и находилась на другом берегу реки, высоко на склоне заросшего соснами холма, который поднимался за старой королевской охотничьей резиденцией, именуемой Каса дель Кампо. Теперь бои шли там, и мы использовали Старый особняк и как наблюдательный пункт, и как удачное место для съемок.

В те дни это было очень опасно, и всегда было холодно, и нам все время хотелось есть, и мы неустанно шутили.

Всякий раз, когда снаряд взрывается в доме, помимо прочего, возникает облако кирпичной и гипсовой пыли, которая, оседая, покрывает зеркальные поверхности тончайшим ровным слоем, как в новом доме окна закрашивают известковой краской. В одной из верхних комнат стояло высокое, неразбитое зеркало, и на его запыленной поверхности я большими печатными буквами написал «СМЕРТЬ ДЖОННИ», а потом мы под каким-то предлогом отправили в эту комнату Джонни, нашего оператора. Когда он открыл дверь – случилось это во время обстрела – и увидел надпись, которая смотрела на него из зеркала, его охватила дикая, безумная ярость, и прошло немало времени, прежде чем мы вновь стали друзьями.

На следующий день, когда мы грузили снаряжение в автомобиль перед отелем, я залез в салон и поднял боковое окошко, потому что стоял жуткий холод. Так на стекле кто-то написал большими красными буквами, вероятно позаимствовав у кого-то помаду: «ЭД ВША». Мы несколько дней ездили с этим загадочным для испанцев слоганом. Вероятно, они думали, что это аббревиатура какой-то голландско-американской революционной организации, вроде ИАФ или НКТ[173].

Потом настал день, когда в город приехал знаменитый англичанин, который заставил нас забыть обо всем. Во все экспедиции в сторону фронта он надевал огромную, похожую на немецкую, стальную каску. Этим предметом амуниции никто из нас не пользовался. Бытовало мнение, что каски, раз уж ощущался их дефицит, должны использоваться только в наступающих частях, и, разумеется, пристрастие Знаменитости к ношению каски вызвало у нас неприязненное отношение.

Как-то мы сидели в комнате американской журналистки, которая обзавелась отличным электрическим обогревателем. Знаменитости эта очень уютная комната понравилась, и он предложил называть ее Клубом. По его задумке, каждому следовало приносить спиртное и наслаждаться теплом и уютом. Американка много работала и не хотела, чтобы ее комната превратилась в Клуб, и всячески старалась это предотвратить, хоть и не всегда успешно, поэтому предложение Знаменитости стало для нее ударом.

На следующий день мы все работали в Старом особняке, прикрывая объектив камеры, чтобы нас не выдал отблеск послеполуденного солнца, когда Знаменитость прибыл в сопровождении американской журналистки. Он услышал, как мы обсуждали Старый особняк в Клубе, и решил нанести нам визит. Я использовал маленький восьмикратный цейссовский бинокль, который мог прикрыть руками от тех же отблесков, и наблюдал за передовой из той части полуразбитого балкона, которая находилась в тени. До начала атаки оставалось совсем немного времени, и мы ждали появления самолетов, которым предстояло нанести бомбовый удар, заменяющий столь необходимую артподготовку, поскольку тяжелой артиллерии у Республики не хватало.

Мы работали в доме тихо как мышки, потому что успех нашей работы и возможность дальнейшего наблюдения за передовой зависели от нашей скрытности: мы изо всех сил старались не привлекать внимания к этому заброшенному дому. Но теперь в комнату вошел Знаменитость, взял стул и уселся посреди открытого балкона, в стальной каске, с огромным биноклем и прочими атрибутами. Наша камера выглядывала из окна на балкон, тщательно замаскированная, как и пулемет. Я стоял на балконе в тени, невидимый для тех, кто мог смотреть на дом со склона холма, где находился противник. На освещенную солнцем часть балкона не выходил. Знаменитость уселся у всех на виду, ярко освещенный солнцем, в стальной каске, словно главнокомандующий, стекла бинокля пускали во все стороны солнечные зайчики.

– Послушай, мы тут работаем, – сказал я ему. – С того места, где ты сидишь, блики видны всем, кто сейчас на том склоне.

– Ты же не думаешь, что они могут причинить вред этому дому, – ответил Знаменитость с непоколебимым спокойствием и достоинством.

– Если ты когда-нибудь охотился на горных козлов, то должен знать, что они видят тебя так же хорошо, как ты их. Ты же четко видишь в свой бинокль людей на той стороне? Так они так же четко видят тебя.

– Ты же не думаешь, что они могут причинить вред этому дому, – повторил Знаменитость. – И где танки?

– Там, – указал я. – Под деревьями.

Оба оператора строили гримасы и в ярости трясли кулаками над головой.

– Пожалуй, я отнесу камеру в заднюю комнату, – процедил Джонни.

– Держись подальше от окна и балкона, дочка, – предупредил я американку. Потом повернулся к Знаменитости. – Они могут решить, что ты из чьего-то штаба, знаешь ли. Увидят эту жестяную шапку и бинокль и подумают, что мы руководим боем. Ты на это напрашиваешься.

Он в третий раз повторил свой комментарий.

Именно в этот момент в нас угодил первый снаряд. Прилетел со звуком бьющего из прорванной трубы пара в сочетании со звуком рвущегося брезента и взорвался, окатив нас волной из кусков штукатурки и кирпича и окутав облаком пыли. Я порадовался, что девушка успела уйти в дальнюю часть квартиры. Когда нырнул в дверь, увидел, как кто-то в стальной каске проскочил мимо меня к лестнице. Вы, наверное, думаете, что заяц бегает быстро, когда после первого прыжка начинает удирать зигзагом, но Знаменитость проскочил заполненный дымом и пылью коридор, слетел вниз по разбитой лестнице, выскочил из дома и помчался по улице быстрее зайца. Один из операторов сказал, что его «лейка»[174] не способна заснять объект, движущийся с такой скоростью. Он, разумеется, лукавил, но тем не менее бежал Знаменитость быстро.

В любом случае обстреливали они дом с минуту. Разрывы следовали один за другим, и грохот с каждым последующим усиливался. После последнего разрыва мы выждали пару минут, чтобы убедиться, что обстрел прекратился, потом из-под крана над кухонной раковиной глотнули воды и нашли новую комнату, чтобы поставить камеру. До атаки оставалось совсем мало времени.

Американка очень злилась на Знаменитость. «Он притащил меня сюда. Сказал, что тут совершенно безопасно. А теперь удрал, даже не попрощавшись».

– Он – не джентльмен, – вынес я свой вердикт. – Смотри, дочка. Наблюдай. Сейчас. Началось.

Далеко под нами какие-то мужчины поднялись и, пригнувшись, побежали к каменному дому среди деревьев. Дом исчез в облаках пыли от разрывов снарядов, которые обрушились на него. Ветер сдувал пыль после каждого разрыва, и дом возникал вновь, словно корабль в тумане, танк полз опережая людей – жучок с круглой спиной и дулом-жалом, и вскоре скрылся среди деревьев. На наших глазах люди, которые бежали вперед, попа́дали на землю. Слева появился второй танк, продвигающийся к деревьям, с дула срывался огонь, и в дыму, который ветер гнал от дома, один человек поднялся с земли и побежал назад, к окопу, из которого поднимался в атаку. За ним последовал другой, с винтовкой в одной руке и прижатой к голове другой. Теперь уже бежала вся линия атакующих. Некоторые падали на бегу. Другие так и не поднялись – тут и там лежали на склоне.

– Что случилось? – спросила девушка.

– Атака не удалась, – ответил я.

– Почему?

– Ее отбили.

– Почему? Разве бежать назад не столь же опасно, как и наступать?

– Нет.

Девушка посмотрела в бинокль. Потом опустила.

– Ничего больше не вижу. – По щекам катились слезы, губы шевелились, не издавая звуков. Я никогда не видел ее плачущей, хоть нам частенько доводилось сталкиваться с тем, от чего наворачивались слезы. На войне время от времени плачут все, включая генералов. Это правда, что бы кто ни говорил, но, если этого надо избегать – делают это, и я никогда не видел, чтобы эта девушка плакала. – И это атака?

– Это атака, – кивнул я. – Теперь ты ее увидела.

– И что дальше?

– Возможно, атаку повторят, если осталось достаточно людей, чтобы провести ее. Я сомневаюсь. Потери, если хочешь, можешь оценить отсюда.

– Они все убиты?

– Нет. Некоторые тяжело ранены и не могут двигаться сами. Их унесут, когда стемнеет.

– А что с танками?

– Они вернутся, если повезет.

Но одному уже не повезло. В сосновом лесу начал подниматься столб грязно-черного дыма, который ветер тут же принялся сносить в сторону. Скоро он превратился в черное облако, и в масляном дыму появились красные языки пламени. Раздался взрыв, вверх взметнулся белый дым, потом его поглотил черный, столб увеличился у основания.

– Это танк, – пояснил я. – Горит.

Мы стояли и наблюдали. В бинокль я увидел двоих мужчин, которые вылезли из окопа с носилками и начали взбираться по склону. Двигались медленно, но решительно. Первый вдруг упал на колени. Потом сел на землю. Второй упал на живот, пополз вперед. Подхватил за плечи первого и ползком потащил обратно к окопу. Потом перестал ползти, застыл лицом вниз. Теперь оба лежали не шевелясь.

Орудия больше не стреляли, и воцарилась тишина. Большой фермерский дом и окруженный забором двор желтым пятном выделялись на зеленом склоне, теперь испещренном воронками и линиями окопов. Показались дымки и от маленьких костерков, на которых люди готовили еду. И на поднимающемся к фермерскому дому склоне лежали жертвы, напоминающие разбросанные по зеленой траве баулы. Над танком, горящим в лесу, по-прежнему клубился масляно-черный дым.

– Это ужасно! – воскликнула девушка. – Я такое вижу впервые. Это действительно ужасно.

– И всегда было.

– К этому можно испытывать только ненависть.

– Я ненавижу и всегда ненавидел. Но если ты должен это делать, то надо знать как. Это была фронтальная атака. Их просто послали на смерть.

– А разве есть другие способы атаковать?

– Конечно. Много. Но для этого нужны специальные знания, обученные солдаты, опытные командиры подразделений. И самое главное, эффект внезапности.

– Для съемки уже слишком темно. – Джонни закрыл крышкой объектив фотоаппарата. – Привет, старая вша. Пора возвращаться в отель. Сегодня мы хорошо поработали.

– Да, – кивнул второй оператор. – Сегодня мы отсняли хороший материал. Чертовски жаль, что атака не удалась. Но лучше об этом не думать. Когда-нибудь мы заснимем удачную атаку. Да только когда атака завершается успехом, идет дождь или снег.

– Я не хочу этого больше видеть, – твердила девушка. – Уже насмотрелась. Никто не заставит меня смотреть на это из любопытства или для того, чтобы заработать деньги на статьях, написанных об этом. Эти мужчины такие же, как мы. Посмотрите, как они лежат на склоне.

– Ты не мужчина, – указал Джонни. – Ты женщина. Не забывай об этом.

– А вот идет и мужчина в стальной каске. – Наш второй оператор выглядывал в окно. – Вышагивает с достоинством. Жаль, что у меня нет гранаты, чтобы бросить ему под ноги и создать эффект внезапности.

Мы укладывали камеры и снаряжение, когда вошел Знаменитость.

– Привет, съемка удалась? Моя машина в одном из переулков, я отвезу тебя домой, Элизабет.

– Я поеду домой с Эдвином Генри, – ответила девушка.

– Ветер стих? – спросил я, чтобы поддержать разговор.

Он пропустил мои слова мимо ушей и спросил девушку: «Так ты не поедешь?»

– Нет, – ответила она, – мы поедем домой вместе.

– Тогда вечером увидимся в Клубе, – доброжелательно сказал он, повернувшись ко мне.

– Ты больше не состоишь в Клубе, – отчеканил я с английским выговором. Уж не знаю, как мне это удалось.

Мы вместе осторожно спустились по лестнице. Переступая через дыры в мраморе – старые и новые. Лестница, похоже, стала длиннее – так долго мы спускались. Внизу я поднял расплющенный осколок снаряда, испачканный в штукатурке, и протянул девушке, которую звали Элизабет.

– Мне он не нужен, – ответила девушка. У двери мы остановились и пропустили вперед мужчину в стальной каске. Он с достоинством пересек улицу, которая иной раз простреливалась, и продолжил путь вдоль стены. Потом мы по одному быстро перебежали улицу под защиту стены. По опыту мы уже знали, что стрелять начинают по третьему или четвертому человеку, поэтому радовались, когда нам удалось живыми и невредимыми перебежать улицу именно в этом месте.

Далее пошли по улице под защитой стены, четверо в ряд, переступая через новые куски железа, новые обломки кирпичей, наблюдая за тем, с каким достоинством шагал впереди мужчина, который уже не принадлежал к Клубу.

– Не хочется мне писать об этом заметку. – Я вздохнул. – Непростая будет заметка. Атака провалилась.

– Ты должен написать только то, что необходимо, – мягко заметил второй оператор. – Конечно же, можешь что-то написать о событиях этого дня.

– Когда они вынесут раненых? – спросила девушка. Она обходилась без головного убора, широко шагала, и волосы, пыльно-желтые в угасающем дневном свете, падали на меховой воротник ее короткой куртки. Волосы разлетались на ветру, когда она поворачивала голову. Лицо девушки побледнело, словно ей нездоровилось.

– Я же сказал тебе: как только стемнеет.

– Бог поможет темноте наступить быстрее, – вырвалось у нее. – Так это война. На это я приехала посмотреть, об этом собиралась писать. Эти двое, которые вылезли из окопа с носилками, их убили?

– Безусловно.

– Они двигались так тяжело и медленно. – Девушка едва не плакала.

– Иногда очень трудно сделать шаг, – ответил я. – Все равно что идешь по глубокому песку или во сне.

Впереди нас мужчина в стальной каске шагал по улице. Слева дома серьезно пострадали от артобстрелов, справа тянулась кирпичная стена казарм. Его автомобиль стоял в конце улицы, там же где и наш, под прикрытием дома.

– Давайте примем его обратно в Клуб, – предложила девушка. – Я не хочу, чтобы сегодня вечером пострадал кто-то еще. Ни их чувства, ни что бы то ни было другое. Довольно. Эй! – крикнула она. – Подожди. Мы идем.

Он остановился и оглянулся. Его большая, тяжелая каска выглядела так же нелепо, как огромные рога у какого-то безобидного зверька. Он подождал, пока мы подойдем.

– Помочь вам что-нибудь донести? – спросил он.

– Нет. Наша машина рядом.

– Мы собираемся в Клуб. – Девушка улыбнулась ему. – Приходи и не забудь захватить бутылку чего-нибудь.

– С удовольствием, – ответил он. – Что мне принести?

– Без разницы, – ответила девушка. – Приноси что захочешь. Но сначала мне надо поработать. Заходи в половине восьмого.

– Поедешь со мной? – спросил он ее. – Боюсь, в другой машине будет тесновато со всем этим.

– Да, – ответила она. – С удовольствием. Спасибо.

Они сели в один автомобиль. А мы загрузили наши вещи в другой.

– В чем дело, парень? – спросил Джонни. – Твоя девушка едет домой с кем-то еще?

– Эта атака выбила ее из колеи. Она чувствует себя не вполне хорошо.

– Женщина, которую подобное не выбивает из колеи, не женщина, – произнес Джонни.

– Это была очень неудачная атака. – Второй оператор покачал головой. – К счастью, она не наблюдала за ней с близкого расстояния. Мы не должны подпускать ее близко, пусть даже это будет совершенно безопасно. Слишком сильные впечатления. Ведь она видела только картинку. Гравюру с изображением битвы, оставшейся далеко в прошлом.

– У нее доброе сердце, – ответил Джонни. – Не то что у тебя, старая вша.

– У меня тоже доброе сердце, – вставил я. – И наверное, правильно «вошь», а не «вша».

– Мне больше нравится «вша», – стоял на своем Джонни. – Звучит более решительно.

Но он поднял руку и стер слова, написанные помадой на стекле.

– Завтра придумаем новую шутку, – пообещал он. – И надпись на зеркале уже не кажется такой ужасной.

– Хорошо, – кивнул я. – Я рад.

– Ты старая вша. – И Джонни похлопал меня по спине.

– Правильно – вошь.

– Нет. Вша. Так звучит гораздо лучше. И намного решительнее.

– Пошел к дьяволу.

– Хорошо. – Джонни счастливо улыбнулся. – Теперь мы снова добрые друзья. В эту войну мы должны быть осторожны, чтобы не обидеть чьи-то чувства.

Наверное, все напоминает человеку о чем-то

– Это очень хороший рассказ. – Отец мальчика кивнул. – Ты знаешь, как он хорош?

– Я не хотел, чтобы она посылала его тебе, папа.

– Что еще ты написал?

– Только этот рассказ. Честное слово, я не хотел, чтобы она посылала его тебе. Но когда он получил приз…

– Она хочет, чтобы я тебе помог. Но тебе не нужны помощники, если ты пишешь так хорошо. От тебя требуется только одно – писать. Сколько времени ушло у тебя на этот рассказ?

– Немного.

– Где ты узнал о таком виде чаек?

– На Багамах, наверное.

– Ты не бывал ни на Дог-Рокс, ни на Элбоу-Ки. Ни чайки, ни крачки не гнездились на Кэт-Ки или Бимини. На Ки-Уэст ты мог видеть только гнездовья крачек.

– Киллеп Питерс. Конечно. Гнездятся на коралловых скалах.

– Только на низком берегу. Откуда ты знаешь о чайках так много, как персонаж в твоем рассказе?

– Может, ты рассказывал мне о них, папа.

– Это очень хороший рассказ. Напоминает мне один из тех, что я читал давным-давно.

– Наверное, все напоминает человеку о чем-то, – ответил мальчик.

Тем летом мальчик читал книги, которые отец подбирал ему в библиотеке. Когда мальчик приходил в особняк на ланч, если не играл в бейсбол и не стрелял в тире, он часто говорил, что пишет.

– Покажи мне, что ты пишешь, если у тебя появится такое желание, или скажи, если возникнут какие-то проблемы, – предложил ему отец. – И пиши о том, что знаешь.

– Я так и делаю, – ответил мальчик.

– Я не хочу стоять у тебя над душой и дышать в затылок. Если хочешь, конечно, я могу помочь тебе разобраться с маленькими проблемами, о которых мы оба знаем. Тебе это пойдет только на пользу.

– Думаю, у меня и так получается.

– Ничего мне не показывай до тех пор, пока сам не захочешь. Как тебе понравилась «Далеко и давно»[175]?

– Очень хорошая книга.

– Я вот о каких проблемах: мы можем пойти вместе на рынок или на петушиный бой, а потом каждый напишет о том, что видел и что из увиденного действительно осталось с тобой. Как, к примеру, владелец открывает клюв петуха и дует ему в горло, когда судья разрешает забрать петухов и настроить их перед тем, как они вновь вступят в бой. Такие мелочи. Чтобы понять, что каждый из нас увидел.

Мальчик кивнул и уставился в тарелку.

– Или мы можем пойти в кафе, сесть неподалеку от стола, за которым играют в покер, и ты запишешь услышанные разговоры. Не надо пытаться записать все. Только то из услышанного, что будет понятным тебе.

– Боюсь, я к этому еще не готов, папа. Думаю, пока мне лучше все делать, как и раньше.

– Хорошо. Я не хочу вмешиваться или давить на тебя. Это всего лишь разминка. Я с радостью составил бы тебе компанию. Знаешь, это как разучивать гаммы. Одному скучно. Вдвоем интереснее.

– И все-таки пока я хотел бы делать все, как и прежде.

– Как скажешь, – пожал плечами отец.

Я не мог писать так хорошо в его возрасте, думал отец. И не знал никого, кто мог бы. Но я не знал никого, кто в десять лет стрелял так же метко, как мальчик. Стрелял не просто так, но соревнуясь со взрослыми и профессионалами. В двенадцать лет он точно так же стрелял на охоте. Стрелял, словно в него был встроен радар. Никогда не стрелял в цель за пределами досягаемости и не позволял птице подлетать слишком близко. Стрелял в наилучший момент и точно, как в высоко летящих фазанов, так и жмущихся к земле уток.

На соревнованиях в стрельбе по живым голубям, когда, повернув вертушку, он выходил на бетонную площадку и шагал к металлической табличке, отмечающей требуемое расстояние до цели, профессионалы замолкали и наблюдали. Только перед его стрельбой мертвая тишина нависала над толпой. Некоторые профессионалы улыбались, словно знали какой-то секрет, когда он прислонял ружье к плечу, поворачивал голову, чтобы посмотреть, правильный ли упор у приклада, прижимался щекой к ложу, выставлял левую руку далеко вперед, переносил вес на левую ногу. Мушка опускалась, поднималась, смещалась вправо-влево, возвращалась к центру. Пятка правой ноги мягко приподнималась, словно он всем телом надавливал на пару патронов в стволе.

– Готов, – возвещал он низким, хриплым голосом, не свойственным маленькому мальчику.

– Готов, – вторил ему дверовой.

– Открывай! – командовал грубый голос, и из одной из пяти клеток взлетал серый почтовый голубь, и по какой бы траектории ни спешил бы он, отчаянно махая крыльями в стремлении добраться над зеленой травой до невысокой белой изгороди, первый патрон настигал его, а второй уже следовал за первым. Птица умирала в полете, головка падала на грудь, и только самые зоркие видели, как второй патрон пронзает в воздухе уже мертвую птицу.

Мальчик открывал ружье и уходил с бетонной площадки к павильону. С бесстрастным лицом, опустив глаза, не откликаясь на аплодисменты и отвечая: «Спасибо» – тем странным хриплым голосом, если кто-то из профессионалов хвалил его: «Отличная птица, Стиви».

Он ставил ружье на стойку и наблюдал, как стреляет его отец, а потом они вместе пошли в бар.

– Могу я выпить кока-колу, папа?

– Только не пей больше половины стакана.

– Хорошо. Сожалею, что не скоро выстрелил. Не следовало мне так далеко отпускать птицу.

– Голубь летел низко и быстро, Стиви.

– Никто бы этого не узнал, если бы я не помедлил.

– У тебя все получилось.

– Я верну прежнюю скорость. Не волнуйся, папа. Немного колы не повредит.

Следующая птица умерла в воздухе, едва открылась дверца, и пружинный рычаг подбросил голубя из темного окопа в воздух. Все видели, как второй патрон попал в него до того, как он упал на землю. От окопа он не пролетел и ярда.

Когда мальчик уходил с бетонной площадки, кто-то из местных стрелков сказал: «Тебе попалась легкая добыча, Стиви».

Мальчик кивнул, открытое ружье лежало на плече. Он посмотрел на список стреляющих следом за ним: до отца еще четверо. Он пошел найти его.

– Ты вернул прежнюю скорость, – похвалил его отец.

– Я услышал, как отщелкнулась дверца. До тебя мне, конечно, далеко, папа. Ты слышишь каждую. Но сейчас дверца клетки номер два отщелкивается в два раза громче, чем остальные. Ее надо смазать. Я думаю, никто этого не заметил.

– Я всегда поворачиваюсь на шум дверцы.

– Конечно, но на это раз шумно слева. Учти это.

Три следующих круга птица, по которой стрелял отец, вылетала не из второй клетки. А когда все-таки вылетела, скрипа дверцы он не услышал и подстрелил голубя только вторым выстрелом. Падая, он ударился о забор, но упал все-таки перед ним.

– Папа, извини. – Мальчик поник головой. – Они смазали дверцу. Не следовало мне раскрывать рта.

Разговор этот происходил вечером после большого международного турнира, в котором они оба участвовали, и мальчик выразил свое удивление: «Не понимаю, как кто-то может не попасть в голубя».

– Никому такого не говори, – предупредил отец.

– Нет, я серьезно. Причин для промаха нет. В одного я не попал первым, но уложил вторым, правда, он упал за забор.

– Так ты и проиграл.

– С этим ясно. Так я и проиграл. Но я не понимаю, как настоящий стрелок может не попасть в голубя.

– Может, поймешь лет через двадцать.

– Папа, я не хотел нагрубить.

– Все нормально, – ответил его отец. – Только не говори это другим.

Он помнил об этом, когда размышлял о рассказе и о писательстве мальчика. При всем невероятном таланте мальчик не стал бы таким отменным стрелком, если б его не обучали и не направляли. Он забыл все тренировки. Он забыл, как отец снимал с него рубашку и показывал синяки от неправильно приставленного к плечу ружья, когда он начал промахиваться. Этого больше не случалось, после того как он начал смотреть за плечом, чтобы убедиться, что ружье упирается туда, куда нужно, и лишь потом сообщал, что готов к стрельбе.

Он забывал о том, что надо перенести вес на выставленную вперед ногу, опустить голову и покачать ею. Как узнать, что вес перенесен на выставленную вперед ногу? Приподняв правую пятку, а уж потом опускать голову. Для меня не важно, какой ты показал результат. Я хочу, чтобы ты сшибал их, как только они покидают клетку. Не смотри ни на какую часть тела птицы. Кроме клюва. Двигайся за клювом. Если не видишь клюва, повернись так, чтобы видеть. Что мне от тебя нужно, так это скорость.

Мальчик обладал врожденным талантом к стрельбе, но отец тренировал мальчика, чтобы сделать из него идеального стрелка, и к тому моменту, когда он начал уделять внимание скорости стрельбы мальчика, тот попадал в шесть или восемь птиц из десяти. Потом в девять из десяти и, наконец, в двадцать из двадцати, но по счастливой случайности, которая в конце концов выбирает самого лучшего стрелка.

Он не показал отцу второй рассказ. Не успел закончить его к окончанию каникул. Сказал, что должен отшлифовать его. Пообещал прислать отцу, как только убедится, что все в порядке. Он сказал, что отлично провел каникулы, они стали для него чуть ли не лучшими, прочитал много хороших книг и поблагодарил отца, что тот не давил на него в вопросе писательства, поскольку каникулы – это прежде всего каникулы, и они удались на славу, и возможно, будут одними из лучших в его жизни, и у него точно останутся о них самые радужные воспоминания.

Через семь лет отец снова прочитал рассказ, выигравший приз. Нашел его, когда просматривал книги, стоявшие на полке в прежней комнате мальчика. Как только увидел книгу, сразу понял, откуда взялся этот рассказ. Вернулось забытое ощущение чего-то давно знакомого. Пролистал книгу и нашел рассказ с тем же названием в сборнике очень хороших рассказов одного ирландского писателя. Мальчик переписал его слово в слово и даже оставил оригинальное название.

В прошедшие пять из семи лет между летом, когда рассказ получил приз, и днем, когда отец наткнулся на ту самую книгу, мальчик совершил все возможные глупости. Так думал отец. Но исключительно из-за болезни, говорил себе отец. Все его прегрешения от болезни. До того все было хорошо. И началась болезнь через год или чуть позже того лета.

Но теперь он знал, что хорошим мальчик никогда не был. И он часто об этом думал, оглядываясь назад. Как это грустно, осознать, что меткая стрельба еще ничего не значит.

Отличные новости с материка

Три дня с юга сильный ветер дул, гнул перистые листья королевских пальм, и те стремились оторваться от стволов, которые тоже гнулись на ветру. А если он еще усиливался, зеленые стебли перистых листьев отламывались и листья умирали. Ветви манговых деревьев трясло и ломало, а жара, которую ветер принес с собой, сжигала цветы манго, и они становились коричневыми и тусклыми, а их цветоножки засыхали. Сохла и трава, в почве уже не осталось влаги, и ветер нес с собой пыль.

Потом ветер дул еще два дня и две ночи, а когда стих, обломавшиеся листья (а обломилась добрая половина) пальм висели засохшими плетьми вдоль стволов, зеленые плоды манго валялись на земле, все цветы скукожились, а цветоножки засохли. Урожай манго погиб вместе со всем, что успело расцвести и завязаться в этом году.

Когда мужчину наконец-то соединили с нужным ему абонентом на материке, он сказал: «Слушаю вас, доктор Симсон», а потом услышал сухой голос: «Мистер Уилер? Да, сэр, ваш мальчик удивил нас сегодня. Действительно удивил. Мы хотели сделать ему инъекцию пентотала натрия[176] перед электрошоковой терапией, и я обратил внимание, что у мальчика необычная резистентность к пентоталу натрия. Он никогда не принимал наркотики?»

– Нет, насколько мне известно.

– Нет? Что ж, естественно, никто ничего не знает. Но сегодня он определенно задал нам жару. Разметал пятерых, словно имел дело с детьми. Пятерых взрослых мужчин, доложу я вам. Лечение пришлось отложить. Разумеется, он испытывает жуткий страх перед электрошоковой терапией, что совершенно неоправданно, потому-то я и использую пентотал натрия, но сегодня об инъекции не может быть и речи. Теперь я рассматриваю это как положительный момент. Ранее он никак не выражал недовольства. Так что случившееся – огромный прорыв. Свидетельство того, что прогресс у мальчика налицо, мистер Уилер. Я им горжусь. Сегодня я ему сказал: «Стивен, я понятия не имел, что ты на такое способен». Вы можете гордиться им и радоваться его прогрессу. Сразу после инцидента он написал очень интересное и значимое письмо. Я отсылаю его вам. Вы не получили других писем? Это понятно. С отправкой у нас небольшая задержка. Моя секретарша завалена работой, вы знаете, как это бывает, мистер Уилер, и я тоже очень занят. Разумеется, он ругался самыми грязными словами, когда сопротивлялся лечению, но теперь очень тактично извинился передо мной. Вам бы сейчас увидеть вашего мальчика, мистер Уилер. Он заботится о своей внешности. Выглядит как студент колледжа.

– Как насчет лечения?

– Лечение он получит. Мне просто придется увеличить вдвое дозу пентотала натрия[177]. Его резистентность к этому препарату просто удивительна. Вы понимаете, что назначение дополнительного курса лечения он спровоцировал сам. В этом есть что-то мазохистское. Он даже пишет об этом в своем письме. Но я, честно говоря, так не думаю. Я думаю, что у мальчика начинает восстанавливаться контакт с реальностью. Я направляю вам его письмо. Вы можете оптимистично смотреть на его будущее, мистер Уилер.

– Как у вас погода?

– Что, что? Ах, погода. Что ж, несколько отличается от обычной в это время года. Не такая, как всегда. Если откровенно, совершенно нехарактерная погода. Вы можете звонить в любое время, мистер Уилер. Я бы не тревожился насчет прогресса у вашего мальчика. Я направляю вам его письмо. Вы сами увидите, что это блестящее письмо. Да, мистер Уилер. Нет, мистер Уилер, я готов сказать, что все идет очень хорошо. Волноваться не о чем. Вы хотели бы поговорить с ним? Я позабочусь о том, чтобы вас соединили с его палатой. Лучше, пожалуй, будет завтра. Сегодня он, естественно, немного устал после лечения. Завтра точно будет лучше. Вы говорите, что сегодня его не лечили? Абсолютно верно, мистер Уилер. Я и представить себе не мог, что ваш мальчик такой сильный. Конечно же, лечение намечено на завтра. Я увеличу дозу пентотала натрия. Этот дополнительный курс он потребовал сам. Позвоните ему послезавтра. У него этот день свободный, и он хорошо отдохнет. Именно так, мистер Уилер, именно так. У вас нет повода для тревоги. Должен признать, что о большем прогрессе трудно и мечтать. Сегодня у нас вторник. Позвоните ему в четверг. В любое время.

В четверг ветер вновь подул с юга. Большого вреда он уже причинить не мог, разве что унес обломанные коричневые листья пальм да выжег те редкие манговые цветы, у которых не засохли цветоножки. Но от него пожелтели листья тополей, и он нанес пыли и листьев в бассейн. Сквозь сетки на окнах пыль просачивалась в дом, оседала на книгах и картинах. Молочные коровы лежали спиной к ветру, и сено, которое они жевали, хрустело от пыли. Мистер Уилер помнил, что ветер с юга всегда дул в Великий пост. И у местных было для него особое имя. Для всех плохих ветров у местных было особое имя, и плохие писатели использовали эти имена в своих произведениях. Он старался этого не делать, как старался не писать о том, что листья пальм гнуло вперед, отчего на стволе появлялась линия, напоминающая пробор в распущенных волосах молодой женщины, если она встает спиной к сильному ветру и их откидывает вперед, на лицо. Он не хотел писать об аромате цветов манго, который окутывал их, когда они гуляли вечером, перед тем как поднялся ветер, или о жужжании пчел в этих цветках за его окном. Теперь никаких пчел не осталось, и он категорически отказывался использовать местные названия ветров. Слишком часто они встречались в плохих книгах, и он знал очень и очень многие. Мистер Уилер писал от руки, потому что ему не хотелось открывать пишущую машинку под этим великопостным ветром.

Вошел коридорный, ровесник его сына и друг детства. Они вместе росли и играли.

– Стиви на другом конце провода.

Он снял трубку.

– Привет, папа, – услышал хриплый голос Стивена. – У меня все хорошо, папа, действительно хорошо. Время пришло, теперь я все понимаю правильно. Ты и представить себе не можешь. Я вновь правильно воспринимаю реальность. Доктор Симпсон? Он молодец. Я ему полностью доверяю. Он хороший человек, папа. Я действительно в него верю. Он более приземленный, чем большинство этих людей. Он назначил мне дополнительный курс лечения. Как все? Хорошо. Как погода? Хорошая, даже отличная. Никаких проблем с лечением. Нет. Никаких. Все действительно хорошо. Рад, что все хорошо и у тебя. На этот раз я действительно нашел ответ. Давай не будем тратить деньги на разговор по телефону. Передай всем мои наилучшие пожелания. До свидания, папа. Скоро увидимся.

– Стиви желает тебе всего наилучшего. – Он повернулся к коридорному.

Тот радостно улыбнулся, вспомнив былые дни.

– Очень мило с его стороны. Как он?

– Хорошо, – ответил я. – Он говорит, что все хорошо.

Незнакомая страна

В Майами царили жара и духота, материковый ветер даже по утрам приносил с Эверглейдс[178] комаров.

– Мы должны выбраться отсюда как можно быстрее, – сказал Роджер. – Деньги я раздобуду. Ты разбираешься в автомобилях?

– Не особо.

– Посмотри в газетных объявлениях, я получу деньги в «Вестерн юнион».

– Просто пойдешь и получишь?

– Если дозвонюсь до моего адвоката, чтобы он их выслал.

Они находились на тринадцатом этаже отеля, стоявшего на Бискайском бульваре, и коридорный только что отправился вниз за газетами и кое-какими покупками. Окна обеих комнат выходили на бухту, парк и автомобили, катившие по бульвару. Зарегистрировались они под своими именами.

– Ты иди в угловой номер, – предложил Роджер. – Возможно, там будет прохладнее. Я позвоню из другого.

– Чем я могу помочь?

– Ты просмотри объявления о продаже автомобилей в одной газете, а я займусь второй.

– Какой нам нужен автомобиль?

– Кабриолет с хорошей резиной. Лучший из тех, что мы сможем найти.

– Какой суммой мы будем располагать?

– Я попрошу прислать пять тысяч долларов.

– Это отлично. Думаешь, ты их получишь?

– Не знаю. Сейчас попытаюсь связаться с ним, – ответил Роджер и ушел в соседнюю комнату. Закрыл за собой дверь, потом открыл. – Ты по-прежнему любишь меня?

– Я думала, мы с этим уже определились, – улыбнулась она. – Пожалуйста, поцелуй меня сейчас, пока не вернулся коридорный.

– Хорошо.

Он прижал ее к себе и крепко поцеловал.

– Так-то лучше, – кивнула она. – Почему мы взяли отдельные номера?

– Я подумал, что так будет проще для идентификации при получении денег.

– Понятно.

– Если нам повезет, мы здесь и не задержимся.

– Мы действительно можем получить их так быстро?

– Если нам повезет.

– И тогда мы станем мистером и миссис Гилч?

– Мистером и миссис Стивен Гилч.

– Мистером и миссис Стивен Брэт-Гилч.

– Я лучше пойду позвоню.

– Не задерживайся надолго.

Они пообедали в рыбном ресторане, который держали греки. Попали в кондиционированный оазис посреди удушающей городской жары, и морепродукты определенно добыли в океане, но до хороших рыбных ресторанов этому было так же далеко, как неоднократно использованному растительному маслу до оливкового первого отжима. Но к рыбе подали холодное сухое, действительно хорошее, белое греческое вино, а на десерт они взяли вишневый пирог.

– Поедем в Грецию и на острова, – предложил он.

– Ты там бывал?

– Как-то летом. Потрясающий отдых.

– Мы туда съездим.

К двум часам деньги прибыли в «Вестерн юнион». Три с половиной тысячи вместо пяти, и к половине четвертого они купили подержанный кабриолет «Бьюик» песочного цвета, пробег которого составил всего шесть тысяч миль, с двумя хорошими запасными покрышками, кенгурятником, радиоприемником, большой поворотной фарой, просторным багажником.

К пяти тридцати они сделали все необходимые покупки, выписались из отеля, и швейцар помог им уложить все вещи в машину. Удушающая жара не спадала.

Роджер, который сильно потел в своей форме, подходящей для субтропиков в той же степени, в какой шорты подходят для зимы на Лабрадоре, дал швейцару чаевые, сел за руль, и они сначала поехали по Бискайскому бульвару. А потом свернули на дорогу к Корал-Гейблс и Тамайами-трейл.

– Как самочувствие? – спросил он девушку.

– Прекрасное. Ты думаешь, это правда?

– Я знаю, что правда, раз чертовски жарко и мы не получили пяти тысяч.

– Ты думаешь, мы переплатили за автомобиль?

– Нет. Цена нормальная.

– Страховку ты оформил?

– Да. И вступил в ААА[179].

– Как много мы успели.

– Не то слово.

– Остаток денег у тебя с собой?

– Конечно, приколот к рубашке.

– Это наш банк.

– Это все, что у нас есть.

– И на сколько нам их хватит?

– Когда закончатся, попрошу еще.

– Мне бы хотелось, чтобы на какое-то время нам их хватило.

– Хватит.

– Роджер.

– Да, дочка.

– Ты меня любишь?

– Я не знаю.

– Скажи это.

– Я не знаю, но собираюсь выяснить.

– Я тебя люблю. Очень. Очень. Очень.

– Продолжай в том же духе. Мне это поможет.

– Почему ты не говоришь, что любишь меня?

– Давай подождем.

Какое-то время, пока они ехали, ее рука лежала на его бедре, но теперь она убрала руку.

– Хорошо. Подождем.

Теперь они ехали на запад по широкому шоссе Корал-Гейблс, уже в придавленных жарой пригородах Майами, мимо продуктовых лавок, заправочных станций и больших магазинов, среди машин, в которых люди, отработав день в городе, направлялись домой. Слева остался Корал-Гейблс с его домами, которым, казалось бы, самое место в Венеции, но они высились здесь, на флоридской равнине, и шоссе уходило все дальше и дальше по осушенному участку болот. Роджер прибавил скорости, и теперь их обдувал прохладный ветерок – спасибо воздухозаборникам.

– Отличный автомобиль, – отметила девушка. – Нам повезло, что мы смогли его купить.

– Очень.

– Мы вообще везунчики, или ты не согласен?

– Пока – да.

– Как-то ты настороженно ведешь себя.

– Нет, конечно.

– Разве мы не можем быть веселыми?

– Я веселый.

– По голосу не чувствуется, что ты весел.

– Что ж, может, и не весел.

– Почему ты не весел? Ты же видишь, мне весело.

– Я стану веселым, – ответил Роджер. – Обещаю.

Глядя на дорогу, по которой он столько раз ездил в своей жизни, видя, как она стелется впереди, зная, что это та же самая дорога с кюветами по сторонам, с лесами и болотами, зная, что только автомобиль другой, да и спутница другая, Роджер почувствовал, как внутри начинает нарастать знакомая пустота, и понял, что должен остановить это.

– Я люблю тебя, дочка, – добавил он. Не думал, что это правда, но слова прозвучали убедительно. – Я очень тебя люблю и постараюсь не разочаровать тебя.

– И ты будешь веселым.

– И я буду веселым.

– Это прекрасно, – кивнула она. – Мы уже вместе?

– Да, и в пути.

– Когда мы увидим птиц?

– В это время года они гораздо дальше.

– Роджер.

– Да, Бретхен.

– Ты не должен веселиться, если нет настроения. Нам все равно будет весело. Как велит тебе настроение, таким и будь, а я повеселюсь за нас двоих. Сегодня ничего не могу с собой поделать.

Он увидел, что впереди дорога поворачивает на северо-запад через лесистое болото, а не прямо на запад. Это было здорово. Действительно здорово. Он знал, что скоро они доберутся до большого гнезда скопы на старом, засохшем кипарисе. Они только что проехали место, где он убил большую гремучую змею той зимой, когда ездил по этой дороге с матерью Дэвида. Еще до рождения Эндрю. В тот год они оба купили семинольские рубашки на маленьком придорожном рынке в Эверглейдс и надели их в автомобиле. Он отдал большую гремучую змею каким-то индейцам, которые пришли на рынок, чтобы что-то продать, и они очень обрадовались – отличная кожа и двенадцать погремушек, – и Роджер помнил, какой тяжелой и толстой была змея, когда он ее поднял. С обвисшей большой плоской головой, и как улыбался индеец, когда взял змею. В тот год они подстрелили дикого индюка, когда тот пересекал дорогу ранним утром, выскочив из тумана, начинающего рассеиваться в солнечном свете. Кипарисы проступали в нем черными силуэтами, а красивый индюк, коричнево-бронзовый, вышел на дорогу, гордо поднял голову, потом присел, чтобы бежать, и замертво упал после выстрела.

– И у меня отличное настроение, – заверил он девушку. – Сейчас мы въезжаем в прекрасную местность.

– А куда мы сегодня сможем добраться?

– Найдем какое-нибудь местечко. Как только доберемся до залива, ветер подует с воды, а не с материка, и станет прохладнее.

– Это прекрасно, – ответила девушка. – Мне не хотелось и думать, что первую ночь мы проведем в том отеле.

– Нам очень повезло, что мы смогли уехать. Не думал, что нам это удастся так быстро.

– Интересно, как там Том?

– Ему одиноко, – ответил Роджер.

– Замечательный человек, правда?

– Он мой лучший друг, и моя совесть, и мой отец, и мой брат, и мой банкир. Он как святой. Только еще и веселый.

– Никогда не знала более хорошего человека. Он так любит и тебя, и мальчиков.

– Хотелось бы, чтобы они могли проводить с ним все лето.

– Разве ты не стал бы по ним скучать?

– Я постоянно по ним скучаю.

Они положили дикого индюка на заднее сиденье, такого тяжелого, теплого и красивого, со сверкающим бронзовым гребешком, совершенно не похожего на черно-синего домашнего индюка, и мать Дэвида так разволновалась, что едва могла говорить. Но наконец сумела: «Нет. Позволь мне подержать его. Я хочу увидеть его вновь. На заднее сиденье мы сможем положить его позже». Он расстелил газету у нее на коленях, и она засунула окровавленную голову индюка ему под крыло, аккуратно накрыла крылом, а потом сидела и гладила по грудке, тогда как он, Роджер, вел автомобиль. Наконец сказала: «Он остыл», завернула индюка в газету и вернула на заднее сиденье, после чего добавила: «Спасибо, что позволил мне подержать его на руках, когда мне так этого хотелось». Роджер поцеловал ее, и она сказала: «Ох, Роджер, мы так счастливы, и всегда будем, правда?» Произошло это аккурат за поворотом, к которому они приближались. Солнце уже опускалось за вершины деревьев, но птиц они пока не видели.

– Надеюсь, тебе их не хватает не настолько сильно, чтобы ты не смог меня любить.

– Нет. Правда.

– Я понимаю, почему ты из-за этого грустишь. Но ты все равно собирался уехать от них, так?

– Конечно. Пожалуйста, не волнуйся, дочка.

– Мне нравится, когда ты меня так называешь. Повтори.

– Этим словом должно заканчиваться предложение, – короткая пауза. – Дочка.

– Может, все потому, что я моложе. Я люблю этих детей. Люблю всех троих, сильно, и думаю, что они удивительные. Я не знаю, есть ли другие такие же дети. Но Энди слишком молод для меня, чтобы выйти за него замуж, и я люблю тебя. Поэтому я забываю о них, и я счастлива тем, что могу быть с тобой.

– Ты хорошая.

– На самом деле нет. Со мной ужасно трудно. Но если я кого-то люблю, то точно знаю это, а тебя я люблю сколько себя помню, поэтому я стараюсь быть хорошей.

– Ты удивительно хорошая.

– Нет, я могу быть еще лучше.

– Не пытайся.

– Какое-то время не буду. Роджер, я так счастлива. Мы будем счастливы, правда?

– Да, дочка.

– И мы будем счастливы всегда, так? Я знаю, с моей стороны это звучит глупо, я – мамина дочь, а у тебя большая семья. Но я в это верю, и такое возможно. Я любила тебя всю жизнь, а раз такое возможно, то возможно и быть счастливым. Да? Все равно скажи это.

– Я думаю, да.

Он всегда так говорил. Не только в этом автомобиле. В других автомобилях в других странах. Но в этой стране тоже, и верил в это. И это было возможно. Когда-то все было возможно. В том числе и на этой дороге, на участке, который лежал впереди, там, где канал с чистой и быстрой водой проходил по правую руку, и по нему на долбленой лодке плыл индеец, отталкиваясь от дна шестом. Сейчас никакого индейца они не видели. Это случилось прежде. Когда все было возможно. До того как улетели птицы. До индюка. До большой гремучей змеи. Индеец в долбленке отталкивался шестом от дна. А с носа на индейца смотрел олень с белыми шеей и грудью и тонкими ногами, которые заканчивались изящными копытами, формой напоминавшими разбитое сердце, и с миниатюрными рожками на голове. Они остановили автомобиль и заговорили с индейцем, но тот не понимал на английском и только улыбался, и олень лежал мертвый, и его широко раскрытые глаза смотрели прямо на индейца. Все было возможно и тогда, и еще в течение пяти лет после. А теперь? Теперь – нет, если только он сам к этому не стремился, и от него требовалось сказать, чего он хочет, и только тогда появлялся шанс, что желания его осуществятся. Они не осуществлялись, если он их не озвучивал. Ему приходилось их озвучить, а потом почувствовать, и уж тогда, возможно, он мог в них поверить. И потом, возможно, они стали бы явью. «Возможно» – отвратительное слово, думал он, и оно становится еще более отвратительным, если возможность улетучивается, как дым с конца сигары.

– У тебя есть сигареты? – спросил он девушку. – Я не знаю, работает ли прикуриватель.

– Я не проверяла. Не курила. Я спокойна, поэтому не курю.

– То есть ты куришь, только когда нервничаешь?

– Думаю, да. По большей части.

– Проверь прикуриватель.

– Хорошо.

– Парень, за которого ты вышла замуж, кем он был?

– Давай не будем говорить о нем.

– Я и не собирался. Просто спросил, кто он.

– Ты его не знаешь.

– Ты действительно не хочешь рассказывать мне о нем?

– Да, Роджер, не хочу.

– Хорошо.

– Извини. Он был англичанином.

– Был?

– Есть. Но «был» мне нравится больше. И потом, ты сказал «был».

– Слово хорошее, – согласился я. – Куда лучшее слово, чем «возможно».

– Я не понимаю, о чем ты, но я тебе верю. Роджер?

– Да, дочка.

– Ты чувствуешь себя лучше?

– Намного. У меня все отлично.

– Ладно. Я расскажу тебе о нем. Он оказался геем. Вот так. Он ничего об этом не говорил и не вел себя как гей. Абсолютно. Честное слово. Ты, наверное, думаешь, что я глупая. Но он ничем себя не выдавал. Был таким красавчиком. Ты знаешь, какие они иной раз бывают. А потом я об этом узнала. Практически сразу. В первую ночь. Давай мы больше не будем об этом говорить?

– Бедная Елена.

– Не называй меня Еленой. Называй дочкой.

– Моя бедная дочка. Моя дорогая.

– Это тоже хорошее слово. Только не надо сочетать его с «дочкой». Получается нехорошо. Мама все знала. Я думаю, могла бы и сказать. Но сказала, что ничего не замечала, а когда я ответила: «Могла бы и заметить», услышала от нее: «Я думала, ты знаешь, что делаешь, и посчитала, что не вправе вмешиваться». Я спросила: «Неужели ты или кто-то еще не могли мне хоть что-то сказать?» И получила ответ: «Дорогая, все думали, что ты знаешь, что делаешь. Все. Всем известно, что ты сама к этому безразлична, и у меня были все основания думать, что ты знаешь, кто есть кто на этом маленьком островке, где нет чужаков».

Она, напряженная, сидела рядом, голос звучал бесстрастно, лицо не выражало эмоций. Она просто использовала правильные слова, в том порядке, который хорошо знала. Роджер подумал, что и звучат они правильно.

– Мама меня утешала, – продолжила девушка. – В тот день она много чего мне рассказала.

– Послушай. – Роджер повернулся к ней. – Мы от этого избавимся. От всего. Мы избавимся от этого прямо здесь и сейчас. Но все, от чего мы избавимся, ты всегда можешь мне рассказать. Но мы забудем все это прямо здесь и сейчас, действительно забудем.

– Я хочу, чтобы так оно и было, – ответила она. – С этого и начала. Ты знаешь, я сразу сказала, что лучше об этом не говорить.

– Я знаю. Извини. Но я рад, что мы поговорили об этом, потому что теперь мы обо всем этом забыли.

– Это так мило с твоей стороны. Но ты не думай, что он заколдовал меня или что-то в этом роде. Головы я не теряла. Просто он был таким красавчиком.

– Забудь. Если ты этого хочешь.

– Обойдется без этого. Ты очень уж снисходительный, а необходимости в этом нет. Роджер?

– Да, Бретхен.

– Я очень тебя люблю, и нам нет нужды вновь к этому возвращаться.

– Нет. Честно.

– Я так рада. Теперь мы будем веселыми?

– Конечно, будем. Смотри, – указал он. – Вон птицы. Первые за сегодня.

Они белели в кронах кипарисов, которые островком росли на болоте, подсвеченные заходящим солнцем в темной листве, а по небу к рощице летели новые, белые и неторопливые, вытянув длинные ноги.

– Они слетаются сюда на ночь. Кормились на болоте. Обрати внимание, как они притормаживают крыльями и сгибают длинные ноги перед приземлением.

– Мы увидим и ибисов?

– Вон они.

Они остановили автомобиль и над темнеющим болотом увидели ибисов, которые прочерчивали небо, держа курс на другой островок деревьев.

– Раньше они гнездились гораздо ближе.

– Может, мы увидим их завтра утром, – предположила она. – Хочешь, чтобы я налила нам по стаканчику, раз уж мы остановились?

– Нальешь по пути. Здесь нас сожрут комары.

Когда автомобиль тронулся с места, в салоне уже летало несколько комаров, больших и черных, каких полным-полно в Эверглейдс, но поток воздуха увлек их за собой, когда он приоткрыл дверцу. Девушка нашла две эмалированные кружки в пакетах с покупками и картонную коробку с бутылкой «Уайт Хорс». Она протерла кружки бумажной салфеткой, разлила виски, не доставая бутылки из картонки, положила в кружки кусочки льда из термоса, добавила содовой.

– За нас. – Она отдала ему холодную эмалированную кружку, и он пил медленно и одновременно вел машину, держа руль левой рукой. Шоссе все глубже погружалось в сумерки. Вскоре он включил фары, а еще через какое-то время они мчались в темноте и пили виски. Им обоим хотелось выпить, и спиртное поднимало им настроение. Один из редких случаев, подумал Роджер, когда выпивка может сделать именно то, для чего предназначена. Этот виски с содовой оправдали ожидания.

– По виду что-то противное и склизкое, – пожаловалась девушка.

– Дело в эмали, – ответил Роджер.

– Но пьется легко. И вкус замечательный, так?

– Мы же весь день ничего не пили. Если не считать белого вина за ланчем. Это наш добрый друг. Старый великан-убийца.

– Как интересно. Ты его всегда так называешь?

– Со времен войны. Там впервые услышал.

– Этот лес – плохое место для великанов.

– Думаю, их всех давно уже перебили, – заметил он. – Наверное, охотились за ними на этих больших болотных багги с огромными колесами.

– Это очень сложно. Проще обойтись эмалированными кружками.

– Из жестяной кружки пить даже вкуснее. Не для убийства великанов. Просто хороший вкус. Но нужна холодная родниковая вода, и кружку надо охладить в роднике и при этом наблюдая, как бурый песок бурлит на дне, там, откуда бьет вода.

– Мы это увидим?

– Конечно. Увидим и попробуем все. Приготовим отличный коктейль с лесной земляникой. Если есть лимон, надо отрезать половину и выжать сок в кружку и оставить в кружке кожуру. Потом помять в кружке землянику, положить лед в кружку, залить виски и помешивать, пока все не охладится.

– Воды добавлять не надо?

– Нет. И лед растает, и сока от лимона и земляники хватит.

– Думаешь, еще есть лесная земляника?

– Я уверен, что есть.

– Думаешь, ее хватит на слоеный торт?

– Я уверен, что хватит.

– Лучше об этом не говорить. Мне ужасно хочется есть.

– Мы будем ехать, пока не выпьем еще по стаканчику, – решил он. – А там уже должны добраться.

Они мчались в ночи, с обеих сторон подступало темное болото, а фары освещали дорогу впереди. Виски прогонял воспоминания о прошлом точно так же, как фары – темноту.

– Дочка, я бы выпил еще, если ты мне нальешь, – в какой-то момент сказал Роджер.

Она положила в кружку лед, налила виски, добавила содовой и предложила:

– Почему бы тебе не позволить мне держать кружку и поить тебя, когда захочешь сделать глоток?

– Рулить мне это не мешает.

– Поить тебя мне не в тягость. Тебе нравится?

– Сильнее, чем ты можешь подумать.

– Думаю, не больше всего. Но очень сильно.

Вдали показались огни городка, деревья отступили от дороги, Роджер свернул налево и проехал мимо аптеки, универмага, ресторана, а дальше пустынная мощеная дорога повела их к морю. Он повернул направо, на еще одну мощеную дорогу с пустырями и редкими домами. Наконец они подъехали к заправочной станции и неоновой вывеске, рекламирующей домики на берегу. Здесь же улица выходила на шоссе, а домики рассыпались вдоль пляжа. Они остановились на заправочной станции, Роджер попросил мужчину средних лет, который вышел из конторки – в свете вывески его кожа обрела синюшный оттенок, – проверить уровень воды и масла и заполнить бак.

– Что можете сказать о домиках? – спросил Роджер.

– Отличные, капитан, – ответил мужчина. – Уютные. Чистенькие.

– И простыни чистые? – спросил Роджер.

– Чище не бывает. Собираетесь остаться на ночь?

– Если вообще останемся.

– Ночь вам обойдется в три доллара.

– Как насчет того, чтобы дама заглянула в один из домиков?

– Попутного ветра. Она не найдет лучших матрасов. И простыни чистые. Душ. Отличная вентиляция. Новая сантехника.

– Я посмотрю, – кивнула девушка.

– Возьмите ключ. Вы из Майами?

– Совершенно верно.

– Я предпочитаю Западное побережье, – сказал мужчина. – Масло в норме. Вода тоже.

Девушка вернулась к автомобилю.

– Я побывала в отличном домике. И там прохладно.

– Ветер с Мексиканского залива, – пояснил мужчина. – Будет дуть всю ночь. И завтрашний день. Может, и в четверг. Матрас попробовали?

– Все выглядит чудесно.

– Моя старуха наводит такую чистоту, что жуть берет. Гнет спину как проклятая. Сегодня отправил ее в кино. Стирка – особенно тяжелая работа. Но она справляется. Вот. Залил девять галлонов. – Он отошел, чтобы повесить пистолет со шлангом.

– Он меня немного смущает, – прошептала Елена. – Но домик уютный и чистый.

– Так вы берете домик? – спросил мужчина.

– Конечно, – ответил Роджер. – Берем.

– Тогда распишитесь в книге.

Роджер написал: «Мистер и миссис Роберт Хатчинс, 9072, Серфсайд-драйв, Майами-Бич» – и протянул книгу мужчине.

– Не родственники просветителя[180]?

– Нет. К сожалению.

– Не о чем тут сожалеть, – ответил мужчина. – Он для меня никто. Просто читал о нем в газетах. Могу я вам чем-нибудь помочь?

– Нет. Я подъеду к домику, и мы перенесем вещи.

– Три доллара плюс девять галлонов в сумме дадут пять пятьдесят. С учетом налога штата.

– Где мы сможем поесть? – спросил Роджер.

– В городе два места. Примерно одинаковые.

– Какое предпочитаете вы?

– Люди хорошо отзываются о «Зеленом фонаре».

– Вроде бы я слышала об этом ресторане, – подала голос девушка. – Где-то.

– Возможно. Его хозяйка – вдова.

– Да, это он, – кивнула девушка.

– Точно обойдетесь без моей помощи?

– Точно. Сами справимся, – ответил Роджер.

– Тогда я хочу добавить только одно. Миссис Хатчинс – удивительно красивая женщина.

– Спасибо вам, – поблагодарила его Елена. – Это очень мило с вашей стороны. Но, боюсь, причина в этом удивительном освещении.

– Нет. – Он покачал головой. – Это правда. Говорю от чистого сердца.

– Думаю, нам лучше пойти. – Елена повернулась к Роджеру. – Не хочу, чтобы ты потерял меня в самом начале нашего путешествия.

В домике они нашли двуспальную кровать, стол, накрытый клеенкой, два стула, лампочку, свисающую с потолка, душ, унитаз и раковину с зеркалом. Чистые полотенца висели на вешалке у раковины, несколько плечиков – на перекладине в дальнем конце комнаты.

Роджер внес чемоданы, Елена поставила на стол термос со льдом, картонную коробку с виски и бумажный пакет с бутылками газированной воды «Уайт Рок».

– Чего ты такой мрачный? – Она повернулась к нему. – Постель чистая. Во всяком случае, простыни.

Роджер обнял ее и поцеловал.

– Выключи, пожалуйста, свет.

Роджер повернул выключатель. В темноте поцеловал ее в шею, коснулся губами ее губ, почувствовал, что она ответила взаимностью, почувствовал, как дрожит ее тело. Крепко прижимая Елену к себе, он слышал рокот прибоя, ощущал прохладный ветерок, задувающий в распахнутое окно. Чувствовал шелк ее волос на своей руке, напрягшееся тело. Опустил руку на ее поднявшиеся груди, и соски мгновенно затвердели под его пальцами.

– Ох, Роджер, – прошептала она. – Пожалуйста, ох, пожалуйста.

– Тише.

– Это он? Ох, он прекрасен.

– Тише.

– Он будет со мной мил? Ведь так? И я постараюсь быть с ним мила. Не очень ли он большой?

– Нет.

– Ох, я так тебя люблю, и его тоже люблю. Думаешь, мы должны попробовать прямо сейчас? Я больше не выдержу. Я едва выдержала вторую половину дня.

– Мы можем попробовать.

– Так давай. Давай. Давай попробуем сейчас.

– Поцелуй меня еще раз.

В темноте он вошел в незнакомую страну, и она действительно оказалась незнакомой, вход дался с трудом, внезапно возникли немалые трудности, но он их преодолел, ощутив ослепляющую радость, безопасность, чужая страна обступила его, развеяла все сомнения, ушли все страхи и угрозы, она держала его, не держа, сильней и сильней, все прежнее и все грядущее становилось неважным, принося ощущение безмятежного счастья, оно приближалось, приближалось, приближалось, ощущения становились невероятными, его словно поднимала волна, поднимала и поднимала все выше, выше и выше, его влекло к счастью. И вот оно, внезапное и обжигающее.

– Ох, дорогая, – прошептал он. – Ох, дорогая.

– Да.

– Спасибо тебе, дорогая, да благословит тебя Бог.

– Я без сил, – ответила она. – Не благодари меня. Я без сил.

– Ты хочешь…

– Нет, пожалуйста. Я без сил.

– Давай…

– Нет. Пожалуйста, поверь мне. Я не знаю, как это выразить по-другому.

Позже она позвала его:

– Роджер.

– Да, дочка.

– Ты уверен?

– Да, дочка.

– Ты не разочарован?

– Нет, дочка.

– Ты думаешь, что сможешь любить меня?

– Я тебя люблю, – солгал он. Это означало, что он любит то, чем они занимались.

– Повтори.

– Я тебя люблю, – солгал он вновь.

– Скажи еще раз.

– Я тебя люблю.

– Три раза, – возвестила она темноте. – Я пытаюсь сделать все, чтобы слова стали явью.

Прохладный ветерок дул в окно, шуршание пальмовых листьев напоминало шум дождя, и через какое-то время девушка спросила:

– Все это прекрасно, но знаешь, о чем я сейчас думаю?

– О еде.

– Да ты у нас настоящий телепат.

– Я тоже голоден.

Они ели в «Зеленом фонаре». Вдова прыснула «Флитом»[181] под стол и принесла им свежую икру кефали, обжаренную до хрустящей корочки с хорошим беконом. Они выпили холодного пива «Регал» и съели по стейку с картофельным пюре. Стейк оказался не из лучших, но они проголодались. Девушка скинула туфли под столом и поставила босые ступни на ноги Роджера. Она была красива, и ему нравилось смотреть на нее, и прикосновения ее ступней доставляли ему удовольствие.

– Тебя это заводит? – спросила она.

– Разумеется.

– Могу я пощупать?

– Чтобы вдова не заметила.

– Меня это тоже заводит. Похоже, наши тела нравятся друг другу.

На десерт они съели пирог с ананасом и выпили еще по бутылке «Регала», взятого из ведерка с тающим льдом.

– У меня «Флит» на ногах, – пожаловалась девушка. – Без «Флита» они гораздо лучше.

– Они и с «Флитом» очаровательные. Надави сильнее.

– Я не хочу столкнуть тебя со стула.

– Ладно. Этого достаточно.

– Ты никогда не чувствовал себя лучше, чем теперь, так?

– Так, – искренне ответил Роджер.

– Нам не обязательно идти в кино?

– Нет, только если ты очень захочешь.

– Тогда давай вернемся в наш домик, а завтра уедем рано-рано.

– Отлично.

Они заплатили вдове, взяли с собой еще две бутылки холодного пива «Регал», которые вдова поставила в бумажный пакет, поехали к домикам и припарковали автомобиль между своим и соседним.

– Автомобиль к нам привык, – заметила девушка, когда они вошли в домик.

– Так лучше.

– Я поначалу немного его стеснялась, но теперь чувствую, что он из нашей компании.

– Это хороший автомобиль.

– Ты думаешь, мужчина был в шоке?

– Нет. Ревновал.

– Не слишком ли он стар, чтобы ревновать?

– Возможно. А может, он просто радовался за нас.

– Давай не думать о нем.

– Я о нем и не думал.

– Этот автомобиль будет нас защищать. Он уже наш хороший друг. Ты обратил внимание, как он тепло к нам относился, когда мы возвращались от вдовы?

– Я заметил разницу.

– Давай не зажигать света.

– Хорошо, – кивнул Роджер. – Я приму душ, или ты хочешь первой?

– Нет. Ты.

Потом, лежа в постели, он слышал, как она моется, потом вытирается, и, наконец, она пришла, очень быстрая, тонкая, прохладная и восхитительная на ощупь.

– Моя любимая. Моя истинно любимая.

– Ты рад, что я твоя?

– Да, моя дорогая.

– И все действительно хорошо?

– Все чудесно.

– Мы можем это делать и по всей стране, и по всему миру.

– Сейчас мы здесь.

– Ладно. Мы здесь. Здесь. Где мы сейчас. Здесь. Ох, как хорошо, прекрасно, здорово здесь в темноте. Как здесь прекрасно и удивительно. Так здорово в темноте. В прекрасной темноте. Пожалуйста, услышь меня здесь. Ох, очень мягко здесь, очень мягко, пожалуйста, осторожно. Пожалуйста, пожалуйста, очень осторожно. Спасибо тебе, осторожно, ох, в прекрасной темноте.

В темноте, под прохладным ветерком, продувающим комнату, она прошептала:

– Теперь ты счастлив и любишь меня.

– Теперь я счастлив и люблю тебя.

– Тебе не обязательно это повторять. Теперь это правда.

– Я знаю. Я ужасно медлительный, так?

– Немного.

– Я ужасно рад, что люблю тебя.

– Видишь? Это нетрудно.

– Я действительно тебя люблю.

– Я думала, может, полюбишь. То есть надеялась, что полюбишь.

– Я люблю. – Он крепко прижимал ее к себе. – Я действительно тебя люблю. Ты слышишь?

Он говорил правду, и это очень его удивило, особенно когда он осознал, что утром ничего не изменилось.

Они не уехали следующим утром. Елена спала, когда Роджер, проснувшись наблюдал за ней: волосы, рассыпавшиеся по подушке, оголили шею, сместившись по большей части на одну сторону, загорелое лицо, глаза и губы, еще более прекрасные, чем при разговоре. Он заметил, что веки бледнее, чем лицо, и ресницы длинные, и губы нежные, спокойные, как у спящего ребенка, и груди обтягивает простыня, которой она накрылась ночью. Он подумал, что не стоит ее будить, испугался, что она проснется от поцелуя, поэтому оделся и пошел в городок, опустошенный, и голодный, и счастливый, улыбаясь запахам раннего утра, слыша и видя птиц, полной грудью вдыхая прохладный воздух, который ветер приносил с Мексиканского залива. Предпочтение отдал другому ресторану, который находился в квартале от «Зеленого фонаря». На самом же деле – бару. Сел на высокий табурет у стойки и заказал кофе с молоком и сэндвич с жареной ветчиной и яичницей-глазуньей на ржаном хлебе. На прилавке лежал полуночный выпуск «Майами герольд», оставленный каким-то водителем грузовика, и он читал о военном мятеже в Испании, пока ел сэндвич и пил кофе. Почувствовал, как желток впитывается в хлеб, когда откусил кусок хлеба с яичницей, ветчиной и кусочком соленого огурца. Вдохнул их запах, а потом утренний аромат кофе, когда поднес чашку ко рту.

– Проблем у них там предостаточно, не правда ли? – обратился к нему мужчина за стойкой. Пожилой, с загорелым лицом и мертвенно-белой, с веснушками кожей ниже внутренней ленты шляпы. Роджер отметил тонкогубый, злой рот и очки в стальной оправе.

– Предостаточно, – согласился Роджер.

– Все эти европейские страны одинаковые, – продолжил мужчина. – Одна беда сменяет другую.

– Я выпью еще чашку кофе. – Первая остыла, пока он читал газету.

– Когда они доберутся до сути, то найдут там папу, – мужчина налил кофе в чашку, рядом поставил молочник.

Роджер с интересом смотрел на него, добавляя молоко в кофе.

– За всем стоят три человека, – доверительно сообщил мужчина. – Папа, Герберт Гувер[182] и Франклин Делано Рузвельт.

Роджер расслабился. Мужчина принялся объяснять пересекающиеся интересы этой троицы, и Роджер радостно слушал. Америка – удивительное место, думал он. Какой смысл покупать экземпляр «Бувар и Пекюше»[183], если можно получить всю информацию бесплатно за завтраком. Газеты – совсем другое, подумал он. Так что лучше послушать.

– А как же евреи? – наконец спросил он. – Или они не при делах?

– Евреи – в прошлом, – заверил его мужчина за стойкой. – Генри Форд вывел их из игры, когда опубликовал «Протоколы сионских мудрецов».

– Вы думаете, с ними покончено?

– В этом нет сомнений, дорогой мой, – кивнул мужчина. – Они – пройденный этап.

– Это меня удивляет, – признался Роджер.

– Позвольте мне вам кое-что сказать. – Мужчина наклонился вперед. – Придет день, когда старина Генри точно так же выведет из игры папу. Подомнет под себя, как подмял Уолл-стрит.

– Уолл-стрит у него в кармане?

– Не то слово, – ответил мужчина. – С ними покончено.

– Генри, видать, силен.

– Генри? Это вы правильно сказали. Генри – это голова.

– А как насчет Гитлера?

– Гитлер – человек слова.

– Что скажете о русских?

– Вы знали, кого спросить. Пусть русский медведь топчется на своем дворе.

– Что ж, это многое разрешит. – Роджер слез с высокого стула.

– Все идет как надо. – Мужчина за стойкой широко улыбнулся. – Я оптимист. Как только старина Генри разберется с папой, он задавит и остальных.

– Какие газеты вы читаете?

– Разные, – ответил мужчина. – Но политические взгляды я формирую не посредством газетных статей. Сам размышляю.

– Сколько я вам должен?

– Пятьдесят пять центов.

– Спасибо вам за первоклассный завтрак.

– Приходите еще, – ответил мужчина и взял газету, которую Роджер положил на стойку. Роджер подумал, что тот, возможно, захочет еще над чем-то подумать.

Сам он зашагал обратно к туристическим домикам, по дороге купил в аптечном магазине «Майами герольд». Также приобрел бритвенные лезвия, тюбик ментолового крема для бритья, упаковку жевательной резинки «Дентин», бутылочку «Листерина», ополаскивателя для рта, и будильник.

Подойдя к домику, осторожно открыл дверь и поставил пакет на стол рядом с термосом для льда, эмалированными кружками и пакетом из коричневой бумаги с бутылками «Уайт Рок». Елена по-прежнему спала. Он сел на стул, читал газету и наблюдал, как она спит. Солнце поднялось достаточно высоко, чтобы не светить ей в лицо, ветерок задувал в окно, и она спала мирно.

Роджер читал газету, стараясь из разных сообщений составить цельную картину и понять, что в действительности происходит. Пусть себе спит, подумал он. Теперь каждый день надо проживать, как последний, и брать от него все, что только можно, потому что все уже началось. Началось раньше, чем он предполагал. Пока не надо туда ехать, рассуждал он, и мы сможем побыть вместе. Или все закончится сразу, и правительство подавит мятеж, или на это уйдет много времени. Если бы я не провел эти два месяца с мальчиками, я бы сейчас был там. Но я предпочел провести это время с детьми, думал он. И сейчас ехать туда уже поздно. Все, вероятно, закончится до того, как я туда доберусь. В любом случае нас еще многое ожидает. Столько всего, что хватит до конца наших жизней. Много чего. Чертовски много. Я провел прекрасное лето с Томом и детьми, а теперь у меня такая девушка. Посмотрим, как долго будет молчать моя совесть. Когда придет время, я уеду, но пока волноваться об этом не буду. Не вижу другого выхода, как полного их уничтожения, и здесь, и там, и везде. Не вижу другого выхода, думал он. Во всяком случае, для нас. Но возможно, они смогут быстро выиграть первый бой, думал он, и тогда мне не придется в нем участвовать.

Все произошло как он и ожидал, он знал, что так будет, чувствовал это той осенью, которую провел в Мадриде, а теперь уже пытался найти предлог, чтобы не ехать туда. Время, проведенное с детьми, это весомый довод, и он знал, что пока в Испании ничего не происходило. Но теперь произошло, и что он делал? Убеждал себя, что ехать туда ему пока ни к чему. Все должно закончиться до того, как он доберется туда, думал он. Так что времени ему хватит.

Удерживали его и другие причины, которые до конца он понять еще не мог. Помимо силы в нем развивалась и слабость, точно так же, как на поверхности ледника под покровом снега появляются трещины, а если это сравнение кажется слишком помпезным, как между мышечными волокнами возникали жировые прослойки. Эта слабость составляла часть его силы, если только не начинала доминировать. Пока она пряталась, и он не очень-то ее понимал и не знал, как использовать. Он, правда, отдавал себе отчет, что должен поехать и отдать все, на что способен, борьбе, если уж она начнется, и при этом находил все новые и новые доводы, почему ехать ему не обязательно.

Они менялись, не отличаясь разве что отсутствием убедительности, за исключением одного: он должен заработать денег на содержание детей и их матерей и должен написать что-то пристойное, чтобы заработать эти деньги, иначе совесть замучает его. Я знаю шесть хороших историй, думал он, и я собираюсь изложить их на бумаге. Их надо написать, и я должен их написать, чтобы возместить ущерб от этого распутства на побережье. Даже если я смогу написать четыре из шести, это позволит мне примириться с совестью и расплатиться за это распутство; к черту распутство, это даже не распутство, словно тебя попросили нацедить спермы в пробирку, чтобы потом использовать ее для искусственного осеменения. Ты идешь в офис, чтобы нацедить, и секретарша тебе в этом помогает. Не забывай. К черту эти секс-символы. Он имел в виду то, как если бы взял деньги за свою не самую лучшую писанину. Это – ад. Говно. Гусиное говно. Получается, чтобы расплатиться за содеянное, ему надо побыть одному и восстановить свое уважение к писательству, написав что-то настолько хорошее, чего раньше никогда не писал. Сказать легко, подумал он. А вот как сделать?

Но в любом случае, если я напишу четыре настолько хороших, насколько это возможно, истории; таких, какими их создал бы Бог в один из своих удачных дней (привет, Бог. Привет, везунчик. Рад слышать, что у тебя так хорошо все получается), тогда я буду честен перед самим собой, а если этот ублюдок Николсон сможет продать две из четырех, тогда детям хватит на все, пока мы будем в отъезде. Мы? Конечно. Мы. Или ты не помнишь о нас? Как маленькие хрюшки всегда мы, мы что дома, что вне дома. Дом. Смех да и только. Нет никакого дома. Конечно же, есть. Это дом. Все это. Этот домик. Этот автомобиль. Эти вчера еще чистые простыни. «Зеленый фонарь», и вдова, и пиво «Регал». Аптечный магазин и ветер с Залива. Этот безумец за стойкой и сэндвич на ржаном хлебе с ветчиной и яичницей-глазуньей. Два, пожалуйста. Один с луком. Заправьте бак и проверьте уровень воды и масла, пожалуйста. И вас не затруднит проверить давление в шинах? Шипение сжатого воздуха, все сносно и бесплатно. Это тоже дом вместе с бетонным полом в пятнах масла, резиновыми покрышками, стертыми бесконечными дорогами, площадками отдыха с туалетом, бутылками колы в красных торговых автоматах. Разделительная линия на автострадах – пограничная полоса дома.

Ты начинаешь думать, как один из этих бытописателей бескрайних просторов Америки, сказал он себе. Берегись этого. Лучше чего-нибудь выпей. Смотри на свою спящую девушку и помни: домом будет то место, где людям не хватает еды. Домом будет то место, где людей угнетают. Домом будет то место, где зло набрало силу и с ним надо бороться. Домом будет то место, куда тебе предстоит отправиться.

Но пока я отправляться туда не должен, думал он. У него были причины отложить поездку. Нет, пока ты ехать не должен, говорила его совесть. И я смогу написать эти истории, сказал он себе. Да, ты можешь написать их, и они должны быть настолько хорошими, насколько ты можешь сделать их таковыми. Хорошо, совесть, подумал он. С этим мы разобрались. Раз уж все так складывается, мне лучше не мешать ей спать. Пусть спит, согласилась совесть. И ты старайся хорошенько о ней заботиться. И не просто старайся. Ты хорошенько заботься о ней. Насколько смогу, заверил он совесть. И я напишу как минимум четыре хорошие истории. Они должны быть хорошими, заявила совесть. Обязательно будут, ответил он. Они будут лучшими.

Пообещав и приняв решение, он достал карандаш и потрепанный блокнот, заточил карандаш и начал писать одну из историй, пока девушка спала. Нет. Он налил в одну из эмалированных кружек полтора дюйма виски, открутил крышку термоса, сунул руку в холод, нащупал кусок льда и положил в кружку. Открыл бутылку «Уайт Рок», налил и выпил, прежде помешав пальцем.

У них Испанское Марокко, Севилья, Памплона, Бургос, Сарагоса, думал он. У нас Барселона, Мадрид, Валенсия и Страна Басков. Оба фронта по-прежнему еще открыты. И не все так плохо. Даже хорошо. Мне надо раздобыть карту. Я смогу раздобыть хорошую карту в Новом Орлеане.

С другой стороны, он мог обойтись и без карты. Сарагоса – это плохо, думал он. Она отрезает железную дорогу на Барселону. Сарагоса была хорошим анархистским городом. Не то что Барселона или Лерида. Но у них достаточно сил. Они пока не оказали должного сопротивления. Может, еще не вступили в борьбу. Они должны как можно быстрее отбить Сарагосу. Должны подойти со стороны Каталонии и отбить.

Если они удержат железную дорогу Мадрид – Валенсия – Барселона, и разблокируют Мадрид – Сарагоса – Барселона, и удержат Ирун, тогда все будет хорошо. Поставки из Франции помогут вооружить Страну Басков, и они побьют Молу на севере. Это будет самая жестокая схватка. Сукин сын. На юге он мог ожидать похода мятежников на Мадрид по долине Тахо, и они, возможно, попытаются напасть на город с севера. Должны попытаться, прорвавшись через Гуадамар, как Наполеон.

Хотелось бы мне не проводить это время с детьми, думал он. Чертовски хотелось быть там. Но я же не жалею, что провел это время с детьми. Нельзя одновременно быть везде. И как ты мог быть с ними, когда все началось. Ты не огненная лошадь, и у тебя такие же обязательства перед детьми, как перед кем угодно в этом мире. Пока не придет время бороться за то, чтобы сохранить мир таким, в каком они смогут жить, поправился он. Но это прозвучало помпезно, и он вновь сделал поправку: пока борьба не станет важнее пребывания с ними. Это было более нейтрально. И такой момент мог наступить в самом ближайшем будущем.

Подумай об этом и реши, что тебе надо сделать, а потом не отступайся от намеченной цели. Хорошенько подумай, а потом сделай то, что должен сделать. Хорошо, сказал он себе. И продолжил размышлять.

Елена проспала до половины двенадцатого, и он успел выпить еще одну кружку виски.

– Почему ты меня не разбудил, дорогой? – спросила она, открыв глаза, перекатилась к нему и улыбнулась.

– Во сне ты выглядела так очаровательно.

– Но мы не смогли выехать пораньше.

– Мы это сделаем завтра утром.

– Поцелуй.

– Целую.

– Обними.

– С удовольствием.

– Это приятно. Ох, как это приятно.

Выйдя из душа с убранными под резиновую шапочку волосами, она спросила:

– Дорогой, ты пил не потому, что чувствовал себя одиноким?

– Нет. Просто хотелось выпить.

– Так тебе было плохо?

– Нет. Все прекрасно.

– Я так рада. Мне стыдно. Я все спала.

– Мы можем поплавать перед ланчем.

– Не знаю. Так есть хочется. Как думаешь, может, нам пойти на ланч, потом поспать, или почитать, или заняться чем-то еще, а уж потом поплавать?

– Wunderbar[184].

– Или нам лучше уехать во второй половине дня?

– Как ты сочтешь нужным, дочка.

– Иди сюда.

Он подошел. Она обняла его, и он почувствовал, как она свежа после душа – еще не обсохла, и он поцеловал ее медленно и ощутил приятную боль в том месте, где она крепко прижималась к нему.

– Как тебе это?

– Мне нравится.

– Хорошо. Тогда едем завтра.

Песок на пляже был белоснежным и напоминал муку, сам пляж простирался на мили. Они долго шли под скатывающимся к горизонту солнцем, купались, лежали в чистой воде, смеялись и брызгались, плавали, вновь шли по берегу.

– Пляж тут лучше, чем в Бимини, – сказала девушка.

– Но вода не настолько хороша. Заметно влияние Гольфстрима.

– Наверное. Но после европейских пляжей это что-то невероятное.

Чистая мягкость песка делала каждый шаг настоящим удовольствием, и ощущения были разными – будто нога ступала на сухой, мягкий, подобный мелкому порошку песок, или на влажный и податливый, или твердый и прохладный, только что показавшийся из-под откатившейся волны.

– Я бы хотел, чтобы мальчики оказались здесь, находили для себя что-то новое, показывали мне, объясняли, что они нашли.

– Я могу показывать.

– Не нужно. Ты просто иди чуть впереди и дай мне полюбоваться твоей спиной и попкой.

– Ты иди впереди.

– Нет, ты.

Тогда она подошла к нему.

– Хорошо. Давай пробежимся.

Они побежали по полоске плотного песка, остающегося там, где откатились волны. Она бегала хорошо, даже слишком хорошо для девушки, и, когда Роджер чуть прибавил скорость, не дала себя обогнать. Какое-то время он сохранял темп, а потом опять чуть прибавил. Она не отстала. Но выдохнула: «Пожалуйста, ты меня убьешь». Он тут же остановился и поцеловал ее, разгоряченную от бега.

– Нет. Не надо.

– Это очень приятно.

– Сначала давай искупаемся. – Они нырнули в волны, поднимающие песок со дна, и выплыли уже в чистой зеленой воде. Она встала, над поверхностью показались только плечи и голова.

– Теперь целуй.

Ее губы были покрыты солью, лицо блестело от морской воды, и в поцелуе она так повернула голову, что мокрые волосы упали ему на плечо.

– Очень солоно, но очень вкусно. Обними меня крепко.

Он обнял.

– Идет большая волна. Действительно большая. Давай попытаемся устоять.

Волна накрыла их, но они держались, крепко прижимаясь друг к другу.

– Лучше, чем утонуть, – прокомментировала девушка. – Гораздо лучше. Давай повторим.

Они дождались гигантской волны, и, когда она поднялась и закруглилась, чтобы разбиться о берег, они с Роджером упали на песок, и волна обрушилась на них и покатила по песку, словно сухую корягу.

– Давай смоем песок, а потом полежим на берегу, – предложила она. Они отплыли на чистую воду, поныряли, а потом вылезли на берег и рядом легли на песок, так чтобы волны, разбившись о берег, касались пальцев их ног.

– Роджер, ты все еще меня любишь?

– Да, дочка. Очень сильно.

– Я люблю тебя. С тобой так весело играть.

– Я люблю поразвлечься.

– Мы развлекаемся, так?

– Весь день.

– Только полдня, потому что я плохая девочка, ведь так долго спала.

– Ты все правильно сделала.

– Я просто ничего не могла с собой поделать.

Он лежал рядом с ней, его правая ступня касалась ее ступни, бедро – ее бедра, и он положил руку ей под шею.

– У тебя мокрые волосы. Тебя не продует?

– Не думаю. Если бы мы все время жили у океана, я бы подрезала волосы.

– Нет.

– Короткая стрижка мне идет. Тебе бы понравилось.

– Мне нравятся твои волосы такими, какие есть.

– Короткие волосы хороши для плавания.

– Но не в постели.

– Ну, не знаю. Я бы все равно выглядела как девушка.

– Ты так думаешь?

– Я почти уверена. В крайнем случае могла бы тебе об этом напомнить.

– Дочка?

– Что, дорогой?

– Тебе всегда нравилось заниматься любовью?

– Нет.

– А теперь нравится?

– Как ты думаешь?

– Думаю, если мы внимательно оглядимся и никого не увидим, тогда сможем этим заняться прямо здесь.

– Этот пляж пустынный.

Они пошли вдоль моря, и было ветрено, а волны разбивались о берег.

– Здесь все кажется таким естественным, будто нет никаких проблем, – нарушила молчание девушка. – Будто все, что нужно делать, так это есть, и спать, и заниматься любовью. Но ведь на самом деле все не так просто.

– Пусть какое-то время так будет.

– Я думаю, мы имеем право на это. Может, это и неправильно, но, думаю, мы можем себе это позволить. Тебе не скучно со мной?

– Нет. – Он не испытывал одиночества после последнего раза, хотя раньше испытывал практически всегда, не важно, с кем и где это было. Он никогда раньше не испытывал такого знакомого убийственного одиночества той ночи. – Мне с тобой очень хорошо.

– Я рада, если это действительно так. Было бы ужасно, если б мы действовали друг другу на нервы и ссорились для того, чтобы любить друг друга.

– Мы не такие.

– Я стараюсь не быть такой. Но тебе не скучно со мной?

– Нет.

– Но сейчас ты думаешь о чем-то еще.

– Да. Думаю, сможем ли мы добыть «Майами дейли ньюс».

– Это дневная газета?

– Я просто хотел узнать, что творится в Испании.

– О военном мятеже?

– Да.

– Ты расскажешь мне об этом?

– Конечно.

Он рассказал ей все в пределах своей осведомленности.

– Тебя это тревожит? – спросила она.

– Да. Но всю вторую половину дня я об этом не думал.

– Мы посмотрим, что написали в газетах. А завтра ты сможешь следить за тамошними событиями по радио. Завтра мы действительно уедем рано.

– Я купил будильник.

– Какой же ты умница. Это же чудо – иметь такого мужа. Роджер?

– Да, дочка?

– Как ты думаешь, чем сегодня кормят в «Зеленом фонаре»?

* * *

На следующий день они выехали действительно рано, до рассвета, и позавтракали в сотне миль от домика, в котором провели ночь, и далеко от моря, и бухт с деревянными пристанями, и рыборазделочных цехов, среди сосен и кустов, которые росли на плоскогорье, где разводили и пасли рогатый скот. Поели у выносного прилавка в городке, расположенном среди флоридских прерий. Прилавок находился на тенистой стороне площади, и с высоких стульев открывался вид на красное кирпичное здание суда и зеленую лужайку перед ним.

– Даже не знаю, как я выдержала вторые пятьдесят миль, – пожаловалась девушка, глядя в меню.

– Нам следовало остановиться в Пунта-Горде, – согласился Роджер. – Зря мы поехали дальше.

– Ты же сказал, что мы должны проехать сотню, – напомнила девушка. – И мы проехали. Что ты будешь есть, дорогой?

– Яичницу с ветчиной, кофе и разрезанную луковицу, – заказал Роджер.

– Какую яичницу?

– Глазунью.

– А даме?

– Жареное мясо с овощами и два яйца-пашот.

– Чай, кофе или молоко?

– Молоко, пожалуйста.

– Какой сок?

– Грейпфрутовый, пожалуйста.

– Два грейпфрутовых, – добавил Роджер. – Ты ничего не имеешь против лука?

– Я люблю лук, – ответила она. – Хотя не настолько сильно, как тебя. И никогда не ела его на завтрак.

– И зря. Хорошо идет с кофе, а когда ведешь автомобиль, спасает от чувства одиночества.

– Но тебе со мной не одиноко?

– Нет, дочка.

– Мы доехали достаточно быстро, так?

– Не очень. В городе не разгонишься.

– Посмотри на этих пастухов. – Она указала на двух мужчин в ковбойской одежде и сапогах с высокими каблуками, которые слезли с лошадей, привязали их к рельсу перед баром, а потом пошли по тротуару.

– В этих местах многие держат скот. И на дороге можно наткнуться на стадо.

– Я не знала, что во Флориде держат скот.

– Еще как. И это хороший скот.

– Разве ты не хочешь купить газету?

– Хочу, – кивнул он. – Спрошу у кассира, может, у него есть.

– Газеты есть в аптеке, – ответил кассир. – Из Сент-Питерсберга и Тампы.

– Где он?

– За углом. Думаю, вы его заметите.

– Тебе надо что-нибудь в аптеке? – спросил Роджер девушку.

– «Кэмелс», – ответила она. – И не забудь наполнить термос льдом.

– Я их попрошу.

Роджер вернулся с утренними газетами и блоком сигарет.

– Все не так хорошо. – Он протянул ей одну газету.

– В них есть что-то такое, чего мы не слышали по радио?

– Немного. Но все не так хорошо.

– Они могут наполнить термос льдом?

– Я забыл спросить.

Официантка принесла заказ, они оба выпили холодный грейпфрутовый сок и принялись за еду. Роджер читал газету, Елена прислонила свою к стакану с водой так, чтобы было удобно, и тоже читала.

– У вас есть соус чили? – спросил Роджер официантку, худенькую блондинку.

– Конечно. Вы из Голливуда?

– Я там бывал.

– А она – нет?

– Она туда едет.

– Господи! – воскликнула официантка. – Вы распишетесь в моем альбоме для автографов?

– Я бы с удовольствием, – ответила Елена. – Но я не снимаюсь в фильмах.

– Будете, дорогая, – заверила ее официантка. – Подождите минутку, я принесу ручку.

Она протянула Елене альбом. Совсем новый, в переплете из серого кожзаменителя.

– Я недавно его купила, – объяснила официантка. – Работаю первую неделю.

Елена расписалась: «Елена Хэнкок», широко и размашисто, совсем не так, как ее учили в школе.

– Господи, какая фамилия! Может, напишете, что это для меня?

– Как вас зовут? – спросила Елена.

– Мария.

«Марии от ее подруги Елены», – написала она выше уже более строгим почерком.

– Премного благодарна. – Мария повернулась к Роджеру. – Вас не затруднит что-нибудь написать?

– Отнюдь, – ответил Роджер. – С удовольствием. Как ваша фамилия, Мария?

– Ох, это не важно.

Он написал: «С наилучшими пожеланиями Марии от Роджера Хэнкока».

– Вы ее отец? – спросила официантка.

– Да.

– Ой, как я рада, что она едет туда со своим отцом! – воскликнула официантка. – И я, конечно же, желаю вам удачи. Вы, наверное, женились очень молодым?

– Да, – кивнул Роджер. Чертовски молодым, подумал он.

– Готова поспорить, что ее мать была красавицей.

– Второй такой просто не сыскать.

– Где она сейчас?

– В Лондоне, – ответила Елена.

– Живут же люди, – вздохнула официантка. – Хотите еще стакан молока?

– Нет, благодарю, – ответила Елена. – А вы откуда, Мария?

– Из Форд-Мида, – ответила Мария. – Чуть дальше по шоссе.

– Вам тут нравится?

– Этот город побольше. Думаю, это для меня шаг вперед.

– Здесь есть какие-то развлечения?

– Я всегда их нахожу, если есть время. Хотите что-нибудь еще? – спросила она Роджера.

– Нет. Нам пора ехать.

Они заплатили по счету и пожали официантке руку.

– Огромное спасибо за четвертак, – поблагодарила официантка. – И за автографы в моем альбоме. Я уверена, что еще прочитаю о вас в газетах. Удачи, мисс Хэнкок.

– И вам удачи, – ответила Елена. – Надеюсь, вы отлично проведете лето.

– Все будет хорошо, – кивнула официантка. – Берегите себя.

– И вы тоже.

– Постараюсь. – Мария пожала плечами. – Только, боюсь, мне поздно об этом беспокоиться.

Она прикусила губу, повернулась и пошла на кухню.

– Милая девочка, – заметила Елена, когда они садились в автомобиль. – Наверное, надо было сказать ей, что и мне поздно. Но, думаю, она бы только разволновалась.

– Нам надо наполнить термос льдом.

– Я его отнесу, – вызвалась Елена. – Целый день ничего не делала.

– Позволь мне.

– Нет, ты почитай газету, а я отнесу. Шотландского у нас достаточно?

– В картонной коробке еще одна полная бутылка.

– Это прекрасно.

Роджер раскрыл газету. И правильно, подумал он. Мне же целый день сидеть за рулем.

– Всего четвертак, – сообщила она, вернувшись с набитым льдом термосом. – Но лед мелко покрошили. Боюсь, слишком мелко.

– Вечером добудем еще.

Они выехали из города и покатили по длинному черному шоссе, проложенному на север сквозь прерии и сосны, к холмам озерной страны. Эта черная полоса, пересекающая весь длинный полуостров, раскалившись на солнце, источала жар, потому что ветер с моря ее уже не обдувал. Но они разгонялись на прямых участках до семидесяти миль в час, и поэтому жарко не было.

– Быстрая езда – это здорово, правда? – спросила девушка. – Сразу вспомнилась юность.

– Это ты про что?

– Не знаю, – ответила она. – Мир распахивается перед тобой совсем как в юности.

– Я никогда особо не размышлял о юности.

– Я это знаю, – кивнула она. – А я думала, ты о ней не думал, потому что никогда не терял. Если о ней не думать, то никогда не потеряешь.

– Продолжай. Как-то не складывается.

– Здравого смысла в этом немного. Я попытаюсь все правильно сформулировать, и тогда он проявится. Ты не против, если мои слова не будут блистать здравомыслием?

– Нет, дочка.

– Видишь ли, если бы я целиком и полностью руководствовалась здравым смыслом, меня бы здесь не было. – Она помолчала. – Нет, была бы. Это более чем здравомыслие. Не какая-то там рассудительность.

– Как сюрреализм?

– Ничего похожего на сюрреализм. Я ненавижу сюрреализм.

– Я – нет, – ответил он. – Мне нравился он, когда только зарождался. Его не признавали и после того, как его не стало, вот в чем беда.

– Но многое и получает признание лишь после того, как прекращает свое существование.

– Повтори это еще раз.

– Я хотела сказать, они не добились успеха в Америке. Пока все не закончилось. И им пришлось бороться годы и годы, прежде чем они добились успеха в Лондоне.

– Где ты всему этому научилась, дочка?

– Думала об этом, – ответила она. – У меня было много времени для раздумий. Пока я тебя ждала.

– Ты ждала не так уж и долго.

– Очень долго. Ты об этом не узнаешь.

Вскоре ему предстояло выбирать из двух автомагистралей, ни одна из которых не позволяла особо выиграть в расстоянии, и он не знал – ехать по хорошей дороге, проложенной по живописной местности, по которой он много раз ездил с матерью Энди и Дэвида, или по недавно построенному шоссе, которое, возможно, не сулило прекрасных видов.

Выбора нет, подумал он. Мы поедем по новому шоссе. Зачем опять смотреть на то, что можно увидеть и на другой стороне Тамайами-трейл.

Они слушали выпуски новостей по радио, которые транслировались каждый час в перерывах между мыльными операми.

– Все равно что играть на скрипке, когда горит Рим, – сокрушался Роджер. – Будто со скоростью семьдесят миль в час удираешь с запада на восток от пожара, уничтожающего самое дорогое, и слышишь, как тебе рассказывают об этом пожаре.

– Если будем ехать с такой скоростью, достаточно скоро туда попадем.

– Сначала нужно перепрыгнуть через океан.

– Роджер? Ты должен туда ехать? Если да, тогда поезжай.

– Нет, черт побери. Я не должен туда ехать. Во всяком случае, пока. Я пришел к такому выводу вчера утром, пока ты спала.

– Я все проспала? Какой стыд.

– Я чертовски рад, что ты спала. А в эту ночь ты выспалась? Я очень рано тебя разбудил.

– Я отлично выспалась. Роджер?

– Что, дочка?

– Мы поступили нехорошо, солгав официантке.

– Она задавала вопросы, – ответил Роджер. – Так было проще.

– Ты мог бы быть моим отцом?

– Если бы зачал тебя в четырнадцать лет.

– Я рада, что не зачал. – Она улыбнулась. – Господи, как бы все было сложно. Да и сейчас сложно, пока я не начинаю все упрощать. Ты думаешь, тебе скучно со мной, потому что мне двадцать два, я сплю ночь напролет и постоянно хочу есть?

– И ты самая красивая из всех, кого я встречал, и удивительная, и чертовски необычная в постели, и говорить с тобой – удовольствие.

– Хорошо. Хватит. Почему я необычная в постели?

– Ты необычная.

– Я спросила: почему?

– Я не анатом, – ответил он. – Я всего лишь мужчина, который любит тебя.

– Ты не хочешь об этом говорить?

– Нет. А ты?

– Я этого стесняюсь и очень боюсь. Всегда боялась.

– Моя старушка Бретхен. Мы счастливчики, правда?

– Даже не будем это обсуждать. Ты думаешь, Энди, Дейв и Том будут возражать?

– Нет.

– Мы должны написать Тому.

– Напишем.

– Что он, по-твоему, сейчас делает?

Роджер посмотрел сквозь рулевое колесо на приборный щиток.

– Скоро закончит рисовать и что-нибудь выпьет.

– Может, и нам выпить?

– Отличная идея.

Она разлила по кружкам виски и «Уайт Рок», добавила по пригоршне льда. Новое шоссе широкой полосой разрезало сосновый лес, а на каждом дереве они видели насечки для сбора живицы.

– Здесь лес выглядит не так, как в Глейдс. – Роджер поднес ко рту полную кружку с ледяным напитком. Он был хорош, но наколотый лед быстро таял.

– Нет. В Глейдс промеж сосен растет можжевельник.

– И они не добывают живицу, используя заключенных, – добавил Роджер. – Здесь в почете каторжный труд.

– Расскажи мне, что здесь происходит.

– Это все ужасно, – ответил Роджер. – Штат направляет заключенных в лагеря, где те или собирают живицу, или валят лес. Раньше, в самый разгар Депрессии, они хватали всех, кто проезжал штат на поезде. Люди ехали на поездах в поисках работы. Ехали на восток, или на запад, или на юг. Они останавливали поезда на выезде из Таллахасси, высаживали мужчин и отправляли в тюрьму, потом формировали из них рабочие отряды и отправляли на сбор живицы или на валку леса. Эта часть нашей страны отвратительна. Ветхая и озлобленная, со множеством законов и с полным отсутствием справедливости.

– Сосновая страна может быть и дружелюбной.

– Эта не дружелюбная. Эта мерзкая. Здесь полно людей, которые творят беззаконие, но тяжелую работу выполняют заключенные. Это страна рабов. Закон существует только для чужаков.

– Я рада, что мы так быстро ее проезжаем.

– Да. Но мы действительно должны это знать. Как что работает. Кто преступники и кто тираны и как избавиться от них.

– Я бы с удовольствием это сделала.

– Попробуй как-нибудь покопаться во флоридской политике и увидишь, что из этого выйдет.

– Все действительно плохо?

– Ты не поверишь.

– Ты много об этом знаешь?

– Самую малость, – ответил он. – Какое-то время пытался разобраться с помощью хороших людей, но ничего не добился. Нас разве что высекли. К счастью, только на словах.

– А ты не хотел бы пойти в политику?

– Нет. Я хочу быть писателем.

– Этого и я от тебя хочу.

Теперь они ехали между болот с кипарисами и густо заросшими субтропическими лесами, а впереди их ждал металлический мост через реку с удивительно чистой и при этом темной водой. По берегу росли дубы, а на указателе они прочитали название реки: Сенванни (sic)[185].

Они въехали на мост, пересекли реку, а чуть дальше шоссе поворачивало на север.

– Река – как во сне, – прокомментировала Елена. – Это же просто чудо, такая чистая и такая темная. Мы сможем как-нибудь пройти по ней на каноэ?

– Я проезжал только над ней, и она всякий раз была прекрасна.

– Как насчет того, чтобы как-нибудь пройти по ней?

– Почему нет? Повыше есть одно местечко, где наверняка ловится форель.

– А змеи?

– Я практически уверен, что их тут полным-полно.

– Я их боюсь. Очень боюсь. Но нужно просто быть осторожным, так?

– Конечно. Мы пройдем по реке зимой.

– Есть столько прекрасных мест, в которых нам непременно надо побывать. Я всегда буду помнить эту реку. Жаль, что мы ее увидели словно через объектив фотоаппарата. Нам следовало остановиться.

– Хочешь вернуться? – спросил он.

– Нет, только если мы не выберем другой путь и вновь с ней пересечемся. Я хочу ехать только вперед и вперед.

– Нам придется остановиться, чтобы поесть. Или возьмем сэндвичи с собой в дорогу.

– Сейчас давай выпьем, – предложила она. – А потом возьмем сэндвичи. Какие, как думаешь, будут на выбор?

– Или гамбургеры, или с жареным мясом.

Вторая кружка напитка вкусом ничем не отличалась от первой, лед сразу охладил виски и воду, но быстро таял. Елена держала кружку на ветру и каждый раз, когда он хотел сделать глоток, подносила к его губам.

– Дочка, ты пьешь больше, чем обычно, так?

– Конечно. Ты же не думаешь, что я каждый день выпиваю до ланча две кружки виски с водой?

– Я не хочу, чтобы ты пила больше, чем следует.

– Я не буду. Но это забавно. Если больше не захочу – не буду наливать. Я никогда не задумывалась – как здорово пить во время езды.

– Мы могли бы хорошо провести время, останавливаясь и осматривая местные достопримечательности. В том числе и на побережье. Но я хочу добраться до запада.

– Я тоже. Никогда там не была. Мы всегда можем вернуться.

– Очень долгая дорога. Но она куда веселее, чем самолет.

– Мы и так летим, Роджер. На западе удивительно?

– Для меня – да.

– Разве не здорово, что я там никогда не была и теперь мы едем туда вместе?

– Сначала нам надо пересечь всю страну.

– Тем более здорово. Как думаешь, мы скоро приедем в город с сэндвичами?

– Остановимся в ближайшем.

Первым оказался город лесорубов с одной длинной улицей, вдоль которой выстроились щитовые и кирпичные дома. Лесопилки располагались у железной дороги, бревна, сваленные в кучи, лежали вдоль путей, в жарком воздухе стоял запах кипарисовых и сосновых опилок. Пока Роджер следил за тем, чтобы в бак залили бензин и проверили уровень воды, масла и давление в шинах, Елена заказала сэндвичи и гамбургеры с жареной свининой и горячим соусом и принесла их к автомобилю в пакете из плотной коричневой бумаги. В другом пакете лежало несколько бутылок пива.

Вернувшись на трассу и вырвавшись из городского пекла, они съели по сэндвичу и выпили холодного пива.

– Нашего свадебного пива я не нашла. Было только это.

– Оно хорошее и холодное. Отлично идет после жареного мяса.

– Мужчина за стойкой сказал, что оно такое же, как «Регал». Сказал, что от «Регала» не отличишь.

– Оно лучше, чем «Регал».

– У него такое странное название. Вроде бы не немецкое. Но этикетки отмокли.

– Оно есть на крышках.

– Крышки я выбросила.

– Подожди, пока мы доберемся до запада. Чем дальше мы будем отъезжать от Восточного побережья, тем лучше будет становиться пиво.

– Я не думаю, что сэндвичи и жареное мясо у них лучше. Эти прекрасные.

– Они очень хорошие. Но самая лучшая еда – не в этой части страны.

– Роджер, ты не будешь возражать, если я немного посплю после ланча? Но если тебя самого клонит в сон, то я спать не буду.

– Я буду только рад, если ты поспишь. Я совершенно не хочу спать. Я бы сказал тебе об этом.

– Есть еще одна бутылка пива – специально для тебя. Черт, я забыла прочитать название на крышке.

– Это хорошо. Мне даже нравится не знать, что я пью.

– Но мы могли бы запомнить название, чтобы в следующий раз купить именно это пиво.

– Купим в следующий раз новое.

– Роджер, ты действительно не возражаешь, если я посплю?

– Нет, красавица.

– Я могу и не спать…

– Пожалуйста, поспи, а я разбужу тебя, когда мне станет скучно, и мы поговорим.

– Спокойной ночи, мой дорогой Роджер. Спасибо тебе огромное за это путешествие, и за сэндвичи, и за неизвестное пиво, и за спуск по реке Суванни, и за запад, куда мы едем.

– Спи, моя милая.

– Хорошо. Разбуди меня, если я тебе понадоблюсь.

Она спала, свернувшись калачиком в глубоком сиденье, а Роджер вел автомобиль, не отрывая глаз от широкого шоссе, из опасения, что впереди, возможно, будут перегонять стадо. Быстро продвигаясь по сосновой стране, стараясь держать скорость порядка семидесяти миль, он лишь изредка поглядывал на спидометр, чтобы знать, какое расстояние они преодолевают за каждый час. По новой автостраде он ехал впервые, но достаточно хорошо знал эту часть штата, чтобы стремиться поскорее ее миновать. Вроде бы и не следовало оставлять без внимания местность, по которой едешь, но в длительных поездках по-другому не получается.

Монотонность утомляет, думал он. Монотонность и отсутствие красивых видов. Эта местность прекрасна для прогулок в прохладную погоду, но не для монотонной поездки на автомобиле.

Я проехал еще не так много, чтобы жаловаться на монотонность. Но с другой стороны, и сопротивляемость с годами уменьшается. Но спать не хочется. Глазам скучно, и они, конечно, устали. Мне не скучно, думал он. Речь только о глазах, и не надо забывать, что давно уже я так долго не сидел за рулем. Это другая игра, и мне надо вновь овладевать навыками игры в нее. Послезавтра мы начнем преодолевать действительно большие расстояния и не уставать от этого. Я и впрямь давно уже так долго не сидел за рулем.

Он наклонился вперед, включил радио, настроил какую-то радиостанцию. Елена не проснулась, так что выключать радио он не стал, позволил звукам из радиоприемника дополнять его мысли и управление автомобилем.

Чертовски хорошо, когда она спит в машине, думал он. Она – отличная компания, даже когда спит. Ты необычайно удачливый ублюдок, думал он. Удача улыбается тебе гораздо чаще, чем ты того заслуживаешь. Ты только успел подумать о том, что узнал что-то важное о жизни в одиночестве, и ты действительно многому научился. Достиг определенного уровня. А потом опустился до общения с этими никчемными людьми, не настолько никчемными, как та, другая компания, но все равно никчемными, кого следовало избегать. Возможно, даже худшими, чем ты думаешь. С ними ты тоже стал никчемным. Потом ты вырвался и обрел собственное лицо с Томом и детьми, и ты знал, счастливее тебе не стать и впереди нет ничего, кроме одиночества, и тут неожиданно появляется эта девушка, и ты с головой окунаешься в это счастье, словно попадаешь в страну, где ты – крупнейший землевладелец. Счастье – это довоенная Венгрия, а ты – граф Кароли[186]. Интересно, понравится ли ей охотиться на фазанов. Может, понравится, и я по-прежнему смогу их отстреливать. Хотя прекрасно смогу обойтись и без них. Никогда не спрашивал, умеет ли она стрелять. Ее мать стреляла отлично, если была под действием наркотиков. Поначалу она не была злой женщиной. Наоборот, очень хорошей, милой, доброй и изобретательной в постели, и я думаю, если она что и говорила людям, то искренне. Думаю, она не кривила душой. Потому, возможно, ее слова и таили в себе опасность. Всегда звучали так, будто говорила она серьезно. Я полагаю, в итоге это стало пороком целого общества, в котором никто уже не способен поверить, что любой брак не может считаться доведенным до логического завершения, пока муж не совершает самоубийства. То, что хорошо начиналось, – плохо закончилось. Но, наверное, всему виной наркотики. Хотя среди паучих, пожирающих своих самцов, некоторые из пожирательниц удивительно привлекательные. Да уж, она никогда, действительно никогда не выглядела лучше. Дорогой Генри оказался всего лишь bonne bouche[187]. Генри тоже был славным, мы все его любили.

Ни одна из этих паучих не принимала наркотиков, думал он. Разумеется, это я и должен помнить об этом ребенке, точно так же, как тебе следует помнить критическую скорость самолета или что ее мать – ее мать.

Все это очень просто, думал он. Но ты знаешь, что и твоя мать была сучкой. И ты также знаешь, что и ты по-своему ублюдок. Тогда почему ее критическая скорость должна быть такой же, как у ее матери? И твоя не такая же.

Никто и не говорил, что такая же. Я про нее. Ты лишь сказал, что тебе следует помнить ее мать. Как следует помнить…

Это мерзость, подумал он, просто так, без всякой на то причины, когда тебе очень нужна эта девушка, свободная и делающая все по собственной воле, очаровательная, любящая и полная иллюзий насчет тебя, когда она спит рядом с тобой на сиденье автомобиля, ты начинаешь уничтожать ее и отвергаешь на счет «раз-два-три».

Ты ублюдок, думал он и смотрел на девушку, которая спала на сиденье рядом с ним.

Я полагаю, ты начал уничтожать ее из страха, что потеряешь ее, или что очень сильно к ней привяжешься, или на случай, что все это окажется фантазией, но это недостойное поведение. Я бы хотел увидеть, как ты относишься к кому-либо как к собственным детям. Ты ведь не уничтожаешь их. Мать этой девочки есть и была сукой, и твоя мать была сукой. Это должно только сблизить тебя с ней, помочь тебе ее понять. Это не означает, что она должна быть сукой, точно так же, как и ты не должен быть говнюком. Она видит в тебе гораздо более хорошего человека, чем ты есть, и, возможно, это заставит тебя стать лучше, чем ты есть. Ты уже довольно долго хороший и, может, таким и останешься. Насколько мне известно, ты не сделал ничего жестокого с того вечера на пристани, когда встретил господина с женой и собакой. Ты не был пьян. Ты не был озлоблен. Стыдно, что ты до сих пор не был в церкви – исповедь получится отличная.

Она видит тебя таким, какой ты есть сейчас, а в течение последних недель ты показал себя как хороший парень, и, вероятно, она думает, что ты был такой всегда и люди просто клевещут на тебя.

Ты действительно можешь начать все сначала. Действительно можешь. «Пожалуйста, не дури», – вмешалось его второе «я». Ты действительно можешь, сказал он себе. Ты можешь быть тем хорошим парнем, за которого она тебя принимает и какой ты сейчас. Существует такое понятие, как начать все сначала, и тебе дается такой шанс, и ты можешь это сделать, и сделаешь. «Снова даешь обещания?» Да. Если необходимо, я дам обещания и выполню их. «Неужели я тебе поверю, зная, что многие из них ты уже нарушил?» На это он ничего не смог ответить. «Ты не должен становиться обманщиком еще до того, как пообещал что-то». Да. И не стану. «Говори то, что ты действительно можешь сделать, каждый день, а потом делай это. Каждый день. Не заглядывай в будущее дальше одного дня и выполняй все обещания, данные на этот день и ей, и себе». Так я смогу начать все сначала, думал он, и все будет хорошо.

Ты становишься чертовым моралистом, думал он. Если не будешь следить за собой, то наскучишь ей. «Разве ты не был моралистом всегда?» В иные времена. «Не обманывай себя». Ладно, в других местах. «Не обманывай себя».

Хорошо, Совесть, сказал он. Только не будь такой серьезной и нравоучительной. Взвесь все, Совесть, давняя подруга, я знаю, как ты полезна и важна и как ты уберегала меня от передряг, в которые я не попал благодаря тебе, но разве ты не можешь чуть приспустить вожжи? Я знаю, что Совесть пишет курсивом, но иногда кажется, что она пишет готическим шрифтом жирного начертания. Но я все равно готов прислушиваться к тебе, Совесть, только ты не пытайся меня запугать. Я воспринимаю это так же серьезно, как Десять заповедей, когда они не жестки, будто выбиты на скрижалях. Ты знаешь, Совесть, много воды утекло с тех пор, как мы боялись грома. Теперь насчет молнии: что-то в этом есть. Но гром больше не производит на нас впечатления. «Я пытаюсь помочь тебе, сукин сын», – сказала его Совесть.

Девушка все спала, когда они поднимались на холм, чтобы въехать в Таллахасси. Она, наверное, проснется, когда мы притормозим на светофоре, подумал он. Но она не проснулась, и они проехали старый город, и повернули на автостраду 319, уходящую на юг, и въехали в прекрасную страну лесов, которая тянулась вдоль побережья Залива.

Одно я могу сказать о тебе точно, дочка, подумал он. Ты не только можешь проспать дольше любого из моих знакомых, и я не знаю другого человека с таким отменным аппетитом и такой великолепной фигурой, но еще у тебя есть удивительная способность невероятно долго не испытывать потребности заглянуть в туалет.

* * *

Им дали номер на четырнадцатом этаже, и особой прохлады в нем не чувствовалось, но с работающим вентилятором и распахнутым окном дышать стало легче, а когда коридорный ушел, Елена попыталась успокоить Роджера:

– Не расстраивайся, дорогой. Пожалуйста. Номер не такой уж плохой.

– Я думал, нам предоставят номер с кондиционером.

– Они не самые комфортные для сна. Словно находишься в подземелье. Здесь должно быть неплохо.

– У нас на выбор было еще два отеля. Но здесь меня знают.

– Теперь здесь знают нас обоих. Как нас зовут?

– Мистер и миссис Роберт Харрис.

– Отличная фамилия. Мы должны ей соответствовать. Хочешь помыться первым?

– Нет. Давай ты.

– Хорошо. Только я собираюсь принять ванну.

– Валяй. Можешь даже подремать в ванне, если хочешь.

– Отличная идея. Я же не спала целый день, правда?

– Ты показала себя в лучшем виде. День-то выдался скучным.

– Не таким уж плохим. Большая его часть прошла здорово. Но Новый Орлеан оказался совсем не таким, каким я его себе представляла. Ты всегда знал, что он такой безликий и мрачный? Не могу сказать точно, чего я ожидала. Может, увидеть второй Марсель. И хотела увидеть реку.

– В этом городе хорошо есть и пить. И эта часть города выглядит гораздо лучше по вечерам. Местами здесь очень красиво.

– Посмотрим, а утром поедем дальше.

– Получается, что мы сможем поесть здесь только один раз.

– Этого хватит. Мы вернемся туда, где холодно, и тогда основательно поедим. Дорогой. – Она улыбнулась ему. – Это первое разочарование, с которым мы столкнулись. Так давай не позволим ему испортить нам настроение. Мы полежим в ванне, потом выпьем, после этого потратим на обед в два раза больше, чем можем себе позволить, ляжем в постель и насладимся любовью.

– К черту тот Новый Орлеан, какой показывают в кино, – кивнул Роджер. – У нас будет Новый Орлеан в постели.

– Сначала поедим. Ты заказал «Уайт Рок» и лед?

– Да. Ты хочешь выпить?

– Нет. Просто волнуюсь за тебя.

– Все нормально. – В дверь постучали. – А вот и наш заказ. Иди принимать ванну.

– Она будет замечательная. Из воды будет торчать только мой нос, и соски, и, возможно, пальцы ног, и вода будет холодной-прехолодной.

Коридорный принес ведерко со льдом, минеральную воду и газеты, получил чаевые и отбыл.

Роджер налил себе виски, добавил воды и льда, начал читать. За день он устал и теперь получал удовольствие, читая утреннюю и вечерние газеты, улегшись на кровать и положив две подушки под голову. В Испании не происходило ничего хорошего, но ситуация еще не стабилизировалась. Сначала он прочитал испанские новости во всех трех газетах, потом новостные заметки о происходящем в мире и только напоследок местные новости.

– Ты в порядке, дорогой? – донесся из ванной голос Елены.

– Все прекрасно.

– Ты разделся?

– Да.

– Что-нибудь из одежды на тебе осталось?

– Нет.

– Ты очень загорелый?

– Все еще.

– Ты знаешь, что этим утром мы отдыхали на самом прекрасном пляже из всех, что я видела?

– Я еще думал, как песок может быть таким белым и мелким.

– Дорогой, ты очень, очень загорелый?

– А что?

– Я думала о тебе.

– Полагаю, холодная вода способствует этому процессу.

– Я выгляжу загорелой под водой. Тебе бы понравилось.

– Мне уже нравится.

– Продолжай читать. Ты же читаешь, так?

– Да.

– В Испании все в порядке?

– Нет.

– Мне очень жаль. Все очень плохо?

– Нет. Пока нет. Действительно.

– Роджер?

– Да.

– Ты меня любишь?

– Да, дочка.

– Продолжай читать. Я подумаю об этом под водой.

Роджер лег, слушал доносящиеся с улицы звуки, читал газеты, пил виски с водой и льдом. Этот час оказался лучшим за целый день. Он напомнил ему пребывание в Париже, когда он проводил час в одиночестве в кафе, посвящая его чтению вечерних газет и аперитиву. Этот город не имел ничего общего с Парижем, да и с Орлеаном тоже. Сам Орлеан до большого города не дотягивал. Но местечко, конечно, приятное. И жить там, наверное, лучше, чем в этом городе. Но он практически ничего не знал о жизни в Орлеане, поэтому считал такое сравнение глупостью.

Ему всегда нравился Новый Орлеан, хотя бывал здесь только наездами. Но город разочаровывал любого, кто ожидал от него слишком многого. И они определенно прибыли сюда не в лучший месяц.

Гораздо более хорошая погода для приезда сюда выдалась, когда они с Энди побывали здесь зимой, и еще раз, когда проезжали через город с Дэвидом. С Энди они Новый Орлеан не проезжали. Обогнули его с севера, чтобы сэкономить время, и поехали к озеру Пончартрейн и далее через Хэммонд в Батон-Руж. По новой дороге, построенной в объезд населенных пунктов. В Миссисипи их еще зацепил снежный буран, пришедший с севера. А вот на обратном пути – на юг – они завернули в Новый Орлеан, все еще скованный холодом, а потому идеально подходящий для того, чтобы поесть и выпить, так как привычная духота и влажность сменились прохладной сухостью. Энди прошерстил антикварные магазины и купил себе меч на деньги, подаренные на Рождество. Всю дорогу держал его в кармане спинки переднего сиденья, а ночью клал в кровать.

С Дэвидом они тоже приехали зимой и обосновались в ресторане, где обычно не бывали туристы. Он помнил, что находился ресторан в подвале, сидели они за столами из тика и вроде бы не на стульях, а на скамьях. Возможно, ничего такого и не было или так ресторан выглядел в его фантазиях, но он не помнил ни названия, ни местоположения, лишь одно знал наверняка: что «Антуан» в другой стороне, и нужный ему ресторан не на северной и южной улицах, а на западной и восточной, и они с Дэвидом ходили туда в течение двух дней. Он подозревал, что путает этот ресторан с каким-то еще. Существовали два других, которые остались в его памяти: один в Лионе, а второй – рядом с парком Монсо. Такое случается, когда в молодости ты частенько бывал пьян. Твое воображение воссоздает места, в которых тебе уже никогда не побывать, но и лучшие из тех, где ты бывал. Но он точно знал, что с Энди в том ресторане они не были.

– Я выхожу! – крикнула она. – Потрогай, какая я холодная. – Она уже улеглась на кровать. – Потрогай, какая я холодная везде. Нет, не уходи. Я хочу, чтобы ты остался.

– Нет. Позволь мне принять душ.

– Если хочешь. Но я бы предпочла, чтобы ты остался. Ты же не моешь маринованные луковички, перед тем как положить в коктейль. Ты не моешь вермут, правда?

– Я мою стакан и готовлю лед.

– Это другое. Ты не стакан и не лед, Роджер. Пожалуйста, сделай это снова. Какое милое это слово – «снова».

– Снова и снова, – кивнул он.

Он медленно провел рукой по плавному изгибу бедра, поднялся к ребрам и округлостям грудей.

– Хороший изгиб?

Он уже целовал ее груди, и она сказала: «Будь предельно осторожен с ними, они такие холодные. Будь осторожен и нежен. Ты знаешь, как они жаждут этого?»

– Да, – ответил он. – Я вижу.

Потом она добавила: «Вторая ревнует».

И еще: «Кто-то поступил неправильно, снабдив меня двумя грудями и дав тебе возможность целовать только одну. Теперь из-за этого столько неудобств».

Его рука накрыла другую грудь, начала мягко сжимать, потом по ее восхитительной прохладе прошлись его губы и встретились с губами Елены. Встретились, осторожно прикоснулись друг к другу и, наконец, слились в поцелуе.

– Ох, дорогой, – прошептала она. – Ох, пожалуйста, дорогой. Мой самый, самый дорогой, мой любимейший. Ох, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, любовь моя.

После долгого, долгого времени она извинилась: «Я очень сожалею, что проявила такой эгоизм, сказав, что тебе не нужно мыться. Но когда я закончила принимать ванну, то поняла – я эгоистка».

– Никакого эгоизма я не заметил.

– Роджер, ты по-прежнему любишь меня?

– Да, дочка.

– Твои чувства все те же?

– Нет, – солгал он.

– И у меня тоже. После этого я чувствую себя лучше. Я не должна тебе этого говорить.

– Скажи мне.

– Нет. Слишком многого говорить нельзя. Но мы хорошо проводим время, правда?

– Да. – Тут он говорил чистую правду.

– После того как ты примешь ванну, мы пойдем в город.

– Тогда я пошел.

– Знаешь, может, нам провести здесь и завтрашний день? Мне надо привести в порядок ногти и волосы. Я могу все это сделать сама, но работа профессионалов скорее всего тебе понравится больше. Тогда утром мы сможем поспать подольше, проведем большую часть дня в городе, а уедем на следующий день утром.

– Звучит неплохо.

– Теперь мне нравится Новый Орлеан. А тебе?

– Новый Орлеан просто чудо. Он значительно изменился с тех пор, как мы прибыли сюда.

– Я схожу в ванную. Только на минутку. Потом ты сможешь принять ванну.

– С меня хватит и душа.

Вниз они спустились на лифте. Лифтершами в отеле работали симпатичные негритянки. Кабина набилась битком: все ехали с пятнадцатого этажа, где была вечеринка, поэтому до первого они добрались быстро, без единой остановки. Этот спуск вызвал у него ощущение огромной пустоты. Он чувствовал, как Елена прижимается к нему.

– Если дойдет до того, что ты ничего не почувствуешь, увидев, как летающая рыба выпрыгивает из воды, или когда кабина лифта будет быстро спускаться, – это верный знак того, что тебе лучше вернуться в свой номер, – шепнул он ей.

– Я это чувствую, – ответила она. – По-твоему, в номер надо возвращаться только за этим?

Дверь открылась, и вот они уже пересекают старомодный мраморный вестибюль, в этот час заполненный людьми: кто-то ждал друзей, другие – обеда, третьи просто пребывали в ожидании чего-то.

– Иди первой и позволь мне взглянуть на тебя, – попросил Роджер.

– И куда мне идти?

– К дверям бара с кондиционированным воздухом.

У двери он ее догнал.

– Ты прекрасна. У тебя удивительная походка, и, если бы я оказался здесь и увидел тебя впервые, тут же бы влюбился.

– Если бы я увидела, как ты идешь по залу, я бы тут же в тебя влюбилась.

– Если бы я увидел тебя в первый раз, во мне все бы перевернулось, а сердце выпрыгивало бы из груди.

– У меня постоянно такое чувство.

– Не можешь ты этого чувствовать постоянно.

– Может, и нет. Но чувствую большую часть времени.

– Дочка, так Новый Орлеан – прекрасное место?

– Нам просто повезло, что мы приехали сюда.

В большой уютной комнате с высоким потолком и стенами, отделанными панелями из темного дерева, царил холод, и Елена, сидевшая рядом с Роджером за столиком, указала на крохотные пупырышки на загорелой коже:

– Смотри. Ты тоже можешь вызывать у меня такую реакцию. Но сейчас это кондиционер.

– Тут действительно холодно. Это так приятно.

– Что мы будем пить?

– Мы хотим набраться?

– Давай немного наберемся.

– Тогда я выпью абсента.

– Может, и мне выпить?

– Почему нет? Ты когда-нибудь его пробовала?

– Нет. Мечтала о том, чтобы выпить с тобой.

– Не фантазируй.

– Это не фантазия. Действительно мечтала.

– Дочка, ты неисправимая фантазерка.

– Я ничего не выдумываю. Я не смогла сохранить для тебя девственность, подумала, что тебя это утомит, а кроме того, на какое-то время я от тебя отказалась. Но сберегла шанс впервые попробовать абсент в твоей компании. Честное слово.

– У вас есть настоящий абсент? – спросил Роджер официанта.

– Ему не положено быть у нас, – ответил официант. – Но немного есть.

– Настоящий «Куве понтарлье» крепостью шестьдесят восемь градусов? Не «Таррагона»?

– Да, сэр, – ответил официант. – Но я не могу принести вам бутылку. Он будет налит в обычную бутылку из-под перно.

– Я знаю, какой он на вкус, – предупредил Роджер.

– Я вам верю, сэр. – Официант кивнул. – Вы хотите фраппе или капельный?

– Чисто капельный. У вас есть блюдца-капельницы?

– Естественно, сэр.

– Без сахара.

– Может, дама предпочтет с сахаром?

– Нет, мы хотим, чтобы она попробовала чистый абсент.

– Очень хорошо, сэр.

После ухода официанта Роджер нащупал руку Елены под столом. «Привет, моя прелесть».

– Это прекрасно. Мы здесь, и нам сейчас принесут этой доброй старой отравы, и мы поедим в каком-нибудь хорошем месте.

– А потом пойдем в постель.

– Ты любишь постель не меньше, чем все остальное?

– Никогда не любил. Но теперь люблю.

– Почему никогда не любил?

– Давай не будем об этом говорить.

– Не будем.

– Я не спрашиваю тебя обо всех, в кого ты влюблялась. Нам нет нужды говорить про Лондон, правда?

– Да.

– Зато мы можем поговорить о тебе и о том, как ты прекрасна. Знаешь, ты двигаешься, словно жеребенок.

– Роджер, скажи мне, неужели тебе действительно нравится моя походка?

– От твоей походки у меня захватывает дух.

– Я всего лишь распрямляю плечи и держу голову прямо. Я делаю только то, что положено делать каждому при ходьбе.

– Ты делаешь это очень непринужденно. Ты так прекрасна, что я становлюсь счастливее, лишь только взглянув на тебя.

– Надеюсь, ты не хочешь, чтобы я вышагивала круглыми сутками?

– Только днем, – ответил он. – Послушай, дочка. Об абсенте нужно знать только одно: пьют его очень медленно. Он не покажется крепким, если его смешать с водой, но ты должна помнить об этом.

– Я верю. Credo[188] Роджеру.

– Я надеюсь, ты никогда не изменишься, как это сделала леди Каролина.

– Я никогда не изменяюсь, если на то нет причины. Но ты совершенно не похож на него.

– Я этого и не хочу.

– Ты совершенно не такой. Кто-то пытался сказать мне, что ты учился в колледже. Наверное, это следовало расценивать как комплимент. Но я ужасно рассердилась. Устроила ссору с профессором английской литературы. Мы теперь должны читать твои произведения. Я хочу сказать, другие должны. Я-то прочитала все. Их не так уж и много, Роджер. Ты не думал о том, что тебе надо работать больше?

– Я собираюсь заняться работой, как только мы прибудем на Западное побережье.

– Может, лучше нам не оставаться здесь до завтра? Я буду так счастлива, когда ты начнешь работать.

– Счастливее, чем сейчас?

– Да, – кивнула Елена. – Счастливее, чем сейчас.

– Я много работаю. Ты увидишь.

– Роджер, ты думаешь, я плохая для тебя? Я заставляю тебя пить и заниматься любовью больше, чем следует?

– Нет, дочка.

– Я очень рада, если это правда, потому что я хочу, чтобы тебе было со мной хорошо. Я знаю, это слабость и глупость, но я выдумываю всякие истории, а в одной из них даже спасаю тебе жизнь. Не даю тебе утонуть, или попасть под поезд, или под самолет, или пропасть в горах. Ты можешь смеяться, если хочешь. А в одной из них я появляюсь в твоей жизни, когда ты разочаровался в женщинах и испытываешь к ним отвращение, и я так сильно тебя люблю и так хорошо о тебе забочусь, что ты испытываешь удивительный творческий подъем. Это прекрасная история. Сегодня я грезила ею, когда мы ехали в автомобиле.

– Я практически уверен, что видел ее в кино или читал в книге.

– Да, я знаю. Я тоже ее видела. И наверняка читала. Но ты не думаешь, что это случится? Ты не думаешь, что со мной тебе будет хорошо? Без особой на то причины и не потому, что я рожу тебе ребеночка, но тебе действительно будет со мной хорошо, и ты начнешь писать даже лучше, чем раньше, и при этом будешь счастлив?

– Такое показывают в фильмах. Почему мы не можем добиться того же?

Принесли абсент, и из блюдец с колотым льдом – Роджер насыпал его из маленькой кружки, – поставленных на стаканы, через дырочки вода закапала в желтоватую жидкость, которая сразу помутнела и обрела молочный оттенок.

– Попробуй, – предложил Роджер, как только оттенок стал достаточно густым.

– Такой странный вкус, – прокомментировала девушка. – И в желудке разливается тепло. Будто это лекарство.

– Это и есть лекарство. Достаточно сильное лекарство.

– Я пока обхожусь без лекарств, – ответила девушка. – Но это вкусное. Когда мы почувствуем опьянение?

– Очень скоро. Я собираюсь выпить три стаканчика. Ты – сама решай. Но пить надо медленно.

– Посмотрю, как буду себя чувствовать. Я ничего не знаю об абсенте, кроме того, что по вкусу он похож на лекарство. Роджер?

– Да, дочка.

Он чувствовал, что под действием абсента в желудке словно разгорается печь.

– Роджер, ты думаешь, я смогу стать для тебя такой же хорошей, как в выдуманной мною истории?

– Я думаю, мы можем быть хорошими друг для друга. Но я не хотел бы, чтобы за основу мы брали выдуманные истории. Я думаю, это не лучший фундамент для человеческих взаимоотношений.

– Но ты же видишь, какая я. Выдумывающая истории и романтичная, я это знаю. А что я могу с собой поделать? Будь я практичной, никогда бы не приехала на Бимини.

Не знаю, что и сказать, подумал Роджер. Ты как раз хочешь сделать что-то очень практичное. И для этого ты не выдумываешь никакой истории. И другая часть его сознания подумала: ты, должно быть, выходишь из образа хорошего парня, словно абсент быстро превращает тебя в говнюка. Но он все равно ответил:

– Я не знаю, дочка. Думаю, все эти истории опасны. Сначала ты выдумываешь истории о ком-то безобидном вроде меня, а потом могут появиться совсем другие истории. В том числе и плохие.

– Ты не безобидный.

– Наоборот. Или истории тем не менее безобидные. Мое спасение – безобидная история. Но сначала ты спасаешь меня, а потом захочешь спасти мир. После этого тебе придется заняться спасением самой себя.

– Я бы с радостью спасла мир. Всегда этого хотела. И он чертовски большой, чтобы сочинять о нем историю. Но сначала я хочу спасти тебя.

– Я уже боюсь. – Роджер выпил еще абсента. Он чувствовал себя лучше, но тревожился. – Ты всегда выдумывала истории?

– Сколько себя помню. О тебе я выдумываю истории уже двенадцать лет. Я рассказала тебе не все. Их сотни.

– Почему ты не начала писать, вместо того чтобы выдумывать истории?

– Я пишу. Но это не так забавно, как выдумывать истории, и гораздо труднее. И у меня это не так хорошо получается. Зато выдуманные истории чудесны.

– Но ты же всегда выступаешь в роли героини тех историй, которые пишешь.

– Нет. Не все так просто.

– Ладно, сейчас давай не будем волноваться об этом. – Он сделал еще один маленький глоток абсента, перед этим подержав жидкость под языком.

– Меня никогда это не волновало, – ответила девушка. – Я всегда хотела только одного – тебя, и теперь я с тобой. Теперь я хочу, чтобы ты стал великим писателем.

– Может, нам и на обед не оставаться? – предложил он. По-прежнему тревожился, и жар абсента уже ударил в голову, так что положиться на рассудок уже нельзя было. Сказал себе: неужели ты думал, что случившееся не будет иметь последствий? Разве женщина может быть такой же надежной, как хороший, купленный с рук «Бьюик»? За всю жизнь ты встретил только двух действительно надежных женщин и обеих потерял. Захочет ли она чего-то после этого? И другая часть сознания ответила: ну ты и говнюк. Что-то очень быстро сегодня на тебя подействовал абсент.

Поэтому он добавил:

– Дочка, сейчас давай просто постараемся быть хорошими друг для друга и любить друг друга (он четко выговорил слово «любить», хотя действие абсента заставило приложить к этому достаточно много усилий). А как только мы доберемся до пункта назначения, я с головой уйду в работу, как обычно это и делаю.

– Прекрасно, – улыбнулась она. – Я не сделала ничего плохого, рассказав тебе, что выдумываю истории?

– Нет, – солгал он. – Это чудесные истории. – Тут он не кривил душой.

– Могу я рассказать еще одну? – спросила она.

– Конечно. – Теперь он сожалел, что они взяли абсент, хотя этот напиток любил чуть ли не больше всех. Но практически все плохое, случавшееся с ним, происходило после того, как он выпивал абсент: то есть вина лежала исключительно на нем. Он понимал, что она знает: что-то не так, и изо всех сил боролся с собой, чтобы не сделать ничего плохого.

– Я ничего не буду говорить, если ты посчитаешь нужным.

– Пожалуйста, говори. За тебя.

– За нас.

Второй стаканчик пошел даже лучше первого, потому что вкусовые рецепторы утратили чувствительность к горечи полыни, поэтому даже без добавления сахара напиток стал казаться менее горьким и даже стал нравиться еще больше.

– Он такой странный и удивительный. Но пока все, что он сделал, так это подвел нас к границе непонимания, – указала девушка.

– Я знаю, – кивнул он. – Давай прорываться вместе.

– Ты подумал, что я слишком честолюбива?

– Насчет историй – это нормально.

– Нет. Для тебя – нет. Я не могла бы любить тебя так сильно, как люблю, если б не чувствовала, когда ты расстроен.

– Я не расстроен, – солгал он. – И не собираюсь расстраиваться. Давай поговорим о чем-нибудь еще.

– Будет прекрасно, когда мы уедем отсюда и ты сможешь работать.

Она очень уж настырная, подумал он. Или на нее так подействовал абсент? Поэтому ответил:

– Согласен с тобой. Но тебе не будет скучно?

– Разумеется, нет.

– Если уж я работаю, то времени на работу у меня уходит очень много.

– Я тоже буду работать.

– Это будет забавно, – улыбнулся он. – Как мистер и миссис Браунинг. Правда, я эту пьесу не видел.

– Роджер, обязательно над этим шутить?

– Не знаю. – Теперь возьми себя в руки, сказал он себе. Теперь самое время взять себя в руки. Теперь будь хорошим. – Я всегда шучу. Думаю, это будет прекрасно. Конечно, тебе лучше работать, когда я буду писать.

– Ты сможешь выкраивать время, чтобы прочитать написанное мною?

– Конечно. С удовольствием.

– Правда?

– Да. Разумеется. Буду счастлив. Правда.

– Когда пьешь абсент, появляется ощущение, что ты можешь все, – продолжила девушка. – Я ужасно рада, что никогда не пила его раньше. Ты не станешь возражать, если мы поговорим о писательстве, Роджер?

– Черт, нет.

– Почему ты сказал: «Черт, нет»?

– Не знаю, – ответил он. – Давай поговорим о писательстве. Правда. Я этого хочу. Так что там насчет писательства?

– От твоих слов у меня складывается ощущение, будто я дура. Нет нужды рассматривать меня как равную себе или партнера. Я только хотела сказать, что с удовольствием поговорила бы об этом, если и у тебя есть желание поговорить.

Девушка начала плакать, не опуская головы и глядя на него. Она не отворачивалась и плакала тихо. Просто смотрела на него, и слезы текли по щекам, и губы припухли, но не искривились.

– Пожалуйста, дочка, – попросил он. – Пожалуйста. Давай поговорим об этом или о чем-то другом, и я буду доброжелательным.

Она прикусила губу, потом ответила:

– Наверное, я хотела, чтобы мы стали партнерами, хотя сказала противоположное этому.

Это ее фантазия, подумал Роджер, и почему, черт побери, нет? С какой стати ты решил обидеть ее, ублюдок? Становись наконец хорошим парнем.

– Видишь ли, я бы хотела, чтобы ты любил меня не только за то, какая я в постели, но и за то, что у меня в голове, чтобы тебе нравилось говорить со мной о том, что интересует нас обоих.

– Мы поговорим, – кивнул он. – Мы поговорим прямо сейчас. Бретхен, дочка, что ты хочешь узнать о писательстве, моя ненаглядная?

– Я хотела сказать тебе, что от абсента у меня возникают те же ощущения, как в момент, когда я собираюсь начать писать. Будто мне все под силу и писать я смогу удивительно. Потом я пишу, и это оказывается скучным. Чем правдивее я пытаюсь писать, тем скучнее выходит. И если я придумываю что-то, это выглядит глупо.

– Поцелуй меня.

– Здесь?

– Да. – Он наклонился через столик, и они поцеловались. – Ты невероятно красива, когда плачешь.

– Я сожалею, что расплакалась, – ответила она. – Ты действительно не будешь возражать, если мы поговорим о писательстве, дорогой?

– Разумеется, нет.

– Видишь ли, эта одна из составляющих наших взаимоотношений, к которым я стремилась.

Да, наверняка, подумал он. И почему нет? И она станет одной из составляющих. Может, мне даже понравится.

– Так о чем мы? – спросил он. – Помимо того, что хочется, чтобы все вышло прекрасно, а получается скучным?

– Когда ты начинал, все было иначе?

– Нет. В самом начале я чувствовал, будто могу сделать что угодно, и, пока это делал, мне казалось, что я покоряю весь мир, а когда читал написанное, все время думал, до чего же это хорошо, и не мог поверить, что это написал я. И я должен прочитать это где-то еще. Скажем, в «Сэтердей ивнинг пост».

– Ты никогда не испытывал разочарования?

– Когда начинал – нет. Я думал, что пишу величайшие рассказы из когда-либо написанных и у людей просто не хватает мозгов это понять.

– Ты действительно был таким самоуверенным?

– Не то слово. Только я не думал, что это самоуверенность. Я просто верил в себя.

– Если ты о тех рассказах, которые я читала, то твоя самоуверенность вполне оправданна.

– Увы, первые мои рассказы ты не читала. Все эти рассказы, подкреплявшие мою уверенность в себе, утеряны. В те, которые ты читала, я как раз не верил.

– Как они потерялись, Роджер?

– Это ужасная история. Когда-нибудь я тебе ее расскажу.

– Почему бы тебе не рассказать сейчас?

– Я ненавижу ее рассказывать, потому что такое случалось и с другими людьми и писателями, которые куда лучше меня, поэтому она кажется чистой выдумкой. Никаких причин для того, чтобы это случилось, не было, однако это случилось, и рана до сих пор не зажила. Нет, не совсем так. Она зарубцевалась и стала шрамом. Большим и толстым шрамом.

– Пожалуйста, расскажи мне об этом. Если это шрам, а не язва, сильной боли не будет, правда?

– Да, дочка. В те дни меня отличала невероятная педантичность. Я хранил рукописи в одной картонной папке, первые отпечатанные экземпляры в другой, а машинописные копии в третьей. Наверное, это нельзя счесть избыточной педантичностью. Да я просто не знаю, как их хранить по-другому. Ох, к черту эту историю.

– Нет, расскажи мне.

– Так вот, я работал на Лозаннской конференции[189], и приближался длинный уик-энд, и мать Эндрю, обаятельная, красивая и добрая девушка…

– Я никогда не ревновала тебя к ней, – прервала его девушка. – Я ревновала к матери Дэвида и Тома.

– Тебе не следовало ревновать меня ни к одной из них. Они обе чудесные.

– Я ревновала тебя к матери Дейва и Тома, – стояла на своем Елена. – Теперь не ревную.

– С твоей стороны это очень благородно. – Роджер улыбнулся. – Может, нам послать ей телеграмму?

– Продолжай, пожалуйста, и не обижай меня.

– Хорошо. Мать Энди решила привезти с собой все мои бумаги, чтобы я мог немного поработать в этот уик-энд, который мы решили провести вместе. Причем собиралась сделать мне сюрприз. Ничего не написала мне о своих планах, и поэтому, когда я встретил ее в Лозанне, ничего об этом не знал. Она приехала на день позже, но предупредила меня телеграммой. Она плакала, когда я встретил ее, плакала и плакала, а когда я спросил, что случилось, сказала, что все настолько ужасно, что она не может мне сказать, и снова начала плакать. Она плакала так, словно у нее разбито сердце. Рассказывать дальше?

– Пожалуйста, расскажи ее мне.

– Все утро она ничего мне не говорила, и я представлял себе всякую жуть и пытался ее расспросить. Но она только качала головой. Я даже решил – ничего хуже просто быть не могло, – что она собралась бросить меня, влюбившись в кого-то еще, и спросил об этом, а она на это ответила: «Как ты можешь такое говорить?» – и расплакалась еще сильнее. Я ощутил облегчение, и после этого – наконец-то – она мне сказала.

Она сложила все картонные папки в чемодан и оставила его с остальными своими вещами в купе первого класса экспресса «Париж – Лозанна – Рим» на Лионском вокзале, а сама вышла на перрон, чтобы купить английскую газету и бутылку воды «Эвиан». Ты помнишь Лионский вокзал, эти прилавки на колесиках с газетами, и с журналами, и с минеральной водой, и с маленькими бутылками коньяка, и с сэндвичами с ветчиной, завернутыми в бумагу, и тележки с подушками и одеялами, которые можно взять напрокат? Когда она вернулась в купе с газетой и бутылкой «Эвиана», чемодана уже не было.

Она сделала все, что могла. Ты знаешь французскую полицию. Первым делом моей жене пришлось показать carte d’identitate[190], доказывающее, что она не иностранная мошенница. Они допытывались, уверена ли она, что у нее был такой чемодан и лежали ли в нем столь важные бумаги, а если и лежали, мадам, то, конечно же, должны были остаться копии. Она разбиралась с этим всю ночь и весь следующий день, а когда к ней пришел детектив и обыскал всю квартиру в поисках чемодана, он нашел мое ружье и пожелал узнать, есть ли у меня permis de chasse[191]. Думаю, полиция сильно сомневалась, отпускать ли ее в Лозанну. И она рассказала, что детектив проследовал за ней на вокзал, и появился в купе перед самым отбытием поезда, и спросил: «Вы уверены, мадам, что сейчас ваш багаж в целости и сохранности? Что у вас больше ничего не пропало? Какие-то другие важные бумаги?»

Я попытался ее успокоить: «Но ничего страшного действительно не произошло. Ты же не могла взять с собой и оригиналы, и отпечатанные первые экземпляры, и машинописные копии».

«Но я взяла, – ответила она. – Роджер, я знаю, что взяла». Она говорила правду. Я выяснил, что это правда, когда поехал в Париж, чтобы увидеть все собственными глазами. Я помню, как поднялся по лестнице и открыл дверь квартиры, сначала повернув ключ в замке, а потом потянув за латунную ручку замка, и ощутил запах вина «О де тавель» на кухне, и увидел на обеденном столе пыль, которая просачивалась сквозь щели в окнах, и подошел к комоду, в ящике которого держал картонные папки, – они исчезли. Я нисколько не сомневался, что обнаружу их там: конечно же, они там будут, я так ясно себе представлял. Но ничего не нашел: исчезли даже скрепки в картонной коробочке, и мои карандаши, и ластики, и точилка для карандашей в форме рыбы, и конверты с обратным адресом в верхнем левом углу, и мои международные почтовые купоны, которые я вкладывал в конверты для пересылки рукописей обратно: они хранились в маленькой лакированной персидской шкатулке с порнографической картинкой внутри. Все исчезло. Все было в том самом чемодане. Даже брусок красного сургуча, которым я запечатывал письма и бандероли. Я стоял у выдвинутого ящика, и смотрел на картинку в персидской шкатулке, и отмечал странную диспропорцию тех частей человеческого тела, которые изображают на подобного рода картинках, и я помню, как подумал о том, что терпеть не могу порнографические рисунки и фотографии, и рассказы, и повести, и романы, и после возвращения из Персии моего друга, который подарил мне шкатулку, я взглянул на порнографическую картинку только раз, чтобы доставить ему удовольствие, а потом использовал шкатулку исключительно в утилитарных целях, для хранения купонов и марок, а не для того, чтобы любоваться картинкой. Я едва смог дышать, осознав, что в ящике комода действительно нет папки с рукописями, и папки с первыми экземплярами, и папки с машинописными копиями, потом задвинул ящик и ушел в соседнюю комнату, нашу спальню, лег на кровать, и положил подушку между ног, и обхватил руками другую подушку, и лежал не шевелясь. Раньше я никогда не клал подушку между ног и никогда не лежал, обхватив подушку руками, но в тот момент я это сделал – мне было очень плохо. Я знал, что все, что я успел к этому времени написать, и все, во что я безмерно верил, словно улетучилось. Я переписывал эти произведения много раз, и теперь они обрели завершенность, стали такими, какими я хотел их видеть, и я знал, что не смогу написать их снова, потому что напрочь забывал их, закончив писать, и даже перечитывая их, я лишь изумлялся, как я вообще мог их написать, и снова забывал.

Поэтому я лежал в полном отчаянии, не шевелясь, обнимая подушки. Я никогда раньше не испытывал настоящего отчаяния. Лицом я прижимался к персидской шали, которая лежала на нашей кровати, точнее, на пружинном матрасе, положенном на пол. И покрывало тоже было пыльным, и я вдыхал пыль и был наедине со своим отчаянием, и только подушки утешали меня.

– А что именно пропало? – спросила девушка.

– Одиннадцать рассказов, роман и стихи.

– Мой бедный Роджер.

– Нет, бедным я считать себя не мог, потому что историй в голове было предостаточно. Новых историй. Но я, конечно, пребывал в ужасном состоянии. Не мог поверить, что их нет. Не мог поверить, что лишился всего.

– И что ты сделал?

– Ничего. Какое-то время просто лежал.

– Ты плакал?

– Нет. Внутри все омертвело, превратилось в пыль, вроде той, что просачивалась сквозь щели в окнах. Ты когда-нибудь впадала в отчаяние?

– Конечно. В Лондоне. Но я плакала.

– Извини, дочка. Я сосредоточился на той истории и забыл. Очень сожалею.

– И что ты сделал?

– Я поднялся и спустился по лестнице и поговорил с консьержкой, и она спросила меня о мадам. Она тревожилась, потому что полицейские приходили в квартиру и задавали ей вопросы, но при этом она оставалась вежливой. Она спросила меня, удалось ли нам найти украденный чемодан, и я ответил, что нет, и она сказала, что это жуткое невезение и большая беда, и спросила, действительно ли в чемодане находились все мои рукописи. Я ответил – да, и она спросила: неужели не осталось машинописных копий? Я ответил, что и копии находились в чемодане. Тогда она сказала: «Mas ça alors[192]. Разве копии делаются для того, чтобы терять их с оригиналом?» Я ответил, что мадам положила их в чемодан по ошибке. Это огромная ошибка, указала она. Фатальная ошибка. Но мсье, конечно же, все помнит. Нет, ответил я. Но, настаивала она, мсье должен все помнить. Он же их написал. Oui[193], ответил я, но, увы, это невозможно. Мсье должен попытаться вспомнить, настаивала она. Попытаться мсье может, ответил я, но это бесполезно. Но что же теперь мсье делать, спросила она. Мсье работал здесь три года. Я видела, как мсье работал в кафе на углу. Я видела, как мсье работал за столом в столовой, когда приносила ему почту. Работал не разгибая спины. Как же это несправедливо! Это несправедливо, согласился я. Тогда консьержка заплакала. Я ее обнял, и от нее пахло потом, и пылью, и старой одеждой, и волосы ее пахли прогорклым жиром, и она плакала, положив голову мне на грудь. Ваши стихи тоже, спросила она. Да, ответил я. Какое несчастье, сказала она. Но уж их-то вы сможете вспомнить. Я постараюсь, ответил я. Пожалуйста, попросила она. Попробуйте вспомнить сегодня же.

Обязательно, пообещал я ей. Ох, мсье, сказала она, мадам такая красавица, и такая веселая, и такая славная, но это очень серьезная ошибка. Вы выпьете со мной стаканчик виноградной водки? Разумеется, ответил я, и она, всхлипывая, отпрянула от моей груди, чтобы взять бутылку виноградной водки и два маленьких стаканчика. За ваши новые произведения, сказала она. За них, поддержал ее я. Мсье станет членом Academie Francaise[194]. Нет, ответил я. Academie Americaine[195], сказала она. Или вы предпочитаете ром? У меня есть немного рома. Нет, ответил я. Виноградная водка – это очень хорошо. Хорошо, согласилась она. Еще по стаканчику. А теперь, добавила она, пойдите куда-нибудь и напейтесь. И поскольку Марселла сегодня убираться не придет, как только появится мой муж и сможет подменить меня, я поднимусь в вашу квартиру и приберусь. Хотите, чтобы я вам чего-нибудь купил? Хотите, чтобы я приготовил завтрак? – спросил я ее. Конечно, ответила она. Дайте мне десять франков, и я принесу вам сдачу. Я бы приготовила вам обед, но вечером вы все равно должны куда-нибудь пойти. Даже если это выйдет дороже. Allez voir des amis et manger quelque part[196]. Если бы не мой муж, я бы пошла с вами.

Пойдемте со мной и выпьем в «Кафе дилетантов», предложил я. Мы выпьем горячий грог. Нет, я не могу покинуть эту клетку до прихода моего мужа, ответила она. Здесь всегда должен кто-то находиться. Оставьте мне ключ. К вашему возвращению все будет в порядке.

Она была такой милой женщиной. И мне действительно стало лучше, ведь не было у меня иного пути, кроме как начать все заново. Но я не знал, удастся ли мне это. В некоторых историях речь шла о боксе, в других – о бейсболе, в третьих – о скачках. Это то, что я знал лучше всего, а две или три были о Первой войне. Когда я их писал, меня переполняли эмоции, я ощущал все, что происходило с каждым персонажем, я вложил в них всю душу и все знания, выкладывался полностью, переписывал и переписывал, пока все мои эмоции и чувства не спроецировались на них. В газетах я работал с юности, а потому умел забывать все, что излагал на бумаге. Каждый день ты стираешь из памяти все начисто, как стирают надпись с грифельной доски губкой или мокрой тряпкой, и от этой дурной привычки я не могу отделаться и по сей день.

Но консьержка, и ее запах, и ее практичность, и решительность словно вонзились в мое отчаяние, как вонзился бы гвоздь, загнанный крепкими ударами молотка, и я подумал, что должен что-то предпринять, что-то, что пойдет мне на пользу, хоть рукописи уже не вернуть. Уже я отчасти радовался пропаже романа, потому как так же ясно, как видишь дождь, льющий над океаном из тяжелого облака, видел, что могу написать этот роман лучше. Но мне недоставало рассказов, словно они были частичкой моего дома, и моей работы, и моего единственного ружья, и моих скромных накоплений, и моей жены; а также моих стихов. Но отчаяние уходило и замещалось чувством утраты. Но в этом чувстве приятного мало.

– Я знаю что такое утрата, – кивнула девушка.

– Бедная дочка, – откликнулся Роджер. – Утрата – это плохо. Но не смертельно. А отчаяние может убить в очень короткое время.

– Действительно убить?

– Я думаю, да.

– Мы можем выпить еще? – спросила девушка. – Ты расскажешь мне все до конца? Я об этом столько думала.

– Мы можем выпить еще, – ответил Роджер. – И я расскажу тебе остальное, если тебе это не наскучит.

– Роджер, ты мне никогда не наскучишь, не смей так говорить.

– Я иногда чертовски скучен самому себе. – Он улыбнулся. – Так что это нормально, если я тебе наскучу.

– Пожалуйста, приготовь еще по стаканчику, а потом расскажи мне, что было дальше.

Ранние рассказы и рассказы, написанные до парижского периода

Божий суд

Дик Хейвуд застегнул пуговицы воротника шерстяной куртки, поднятого чуть ли не до ушей, снял карабин с лосиных рогов над камином бревенчатого домика и надел толстые меховые варежки.

– Пойду прогуляюсь к Лун-ривер, Пьер, – сказал. – Матерь Божья, ну сегодня и холодина. – Он посмотрел на термометр. – Сорок один ниже нуля. До скорого, Пьер.

Пьер что-то буркнул, и Дик, надев снегоступы, двинулся по снежной корке покачивающейся походкой путешественника в арктической тундре.

Потом Пьер все-таки подошел к двери бревенчатого домика, постоял, глядя вслед покачивающемуся Дику, злобно усмехнулся.

– Фор подумает, што сейшас исшо холоднее, раскашифаюсь в фосдухе, прифясанным са одну ногу. Он украл мои деньги, он!

Дик Хейвуд уходил все дальше, разговаривая с собой, как принято у путешественников в безлюдных местах.

– Интересно, неужели Пьер так злится только потому, что у него пропали деньги? Готов спорить, он сам их куда-то сунул и забыл. И теперь он только хрюкает, как угрюмый боров, да иногда я ловлю брошенный на меня злобный взгляд. Если он думает, что его деньги украл я, почему прямо об этом не скажет, чтобы разом все выяснить! Он же всегда был таким веселым и заводным. Когда мы договаривались в Миссейнабале, что будем охотиться вместе и отправимся в Унгару, я думал, что лучшего напарника не найти, а теперь он не разговаривает со мной последнюю неделю, разве что буркнет или выругается на своем племенном языке.

День выдался холодным, но сухим, легкий ветерок дул с севера, и Дик наслаждался чистым, морозным воздухом. Он легко управлялся со снегоступами и быстро преодолел первые пять миль линии капканов, но его не отпускало ощущение, будто кто-то за ним следит. Несколько раз оглядывался, но испытывал только разочарование.

– Наверное, это всего лишь «Кутзи-утзи», – бормотал он себе под нос, потому что на севере если человек чего-то не понимал, то винил в этом «маленького плохого божка племени кри.

Внезапно, когда Дик входил в густой ельник, его сшибло с ног и рвануло вверх. Когда в голове прояснилось после удара о жесткую ледяную корку, Дик понял, что подвешен в воздухе за веревку, привязанную у верхушки ели, наклонившейся под его тяжестью, напоминая силок, который он сам ставил на кроликов. Пальцы рук едва касались ледяной корки, а когда он дернулся, веревка только сильнее затянулась на ногах, и он увидел тех самых преследователей, присутствие которых ранее только чувствовал. Очень медленно из леса вышла стая белых голодных волков, и вскоре звери взяли его в кольцо.

В бревенчатом домике Пьер, лежавший на койке, проснулся от каких-то странных звуков, раздающихся над головой. Приглядевшись, увидел на потолочной балке белку, рвавшую кожу его потерявшегося бумажника. Подумал о ловушке, которую поставил на Дика, спрыгнул с койки, схватил карабин и без куртки и варежек помчался по тропе. Выбившись из сил, тяжело дыша, добрался до густого ельника. Два ворона, сидевшие на обглоданном трупе Дика Хейвуда, лениво взлетели и опустились на соседнюю ель. Окровавленный снег испещрили следы май-ин-гау, лесных волков.

Сделав шаг вперед, Пьер почувствовал, как щелкнули зубья медвежьего капкана, смыкаясь на его ноге. Одного из тех, которые пошел проверить Дик. Он упал вперед, лицом на ледяную корку. Сказал: «Это Божий суд, я избавлю май-ин-гау, лесных волков, от лишних хлопот».

И потянулся за карабином.

Вопрос цвета

– Как, ты никогда не слышал эту историю о первом бое Джо Ганса? – спросил старый Боб Армстронг, стягивая с руки перчатку. – Так вот, сынок, этот парень, которому я только что давал урок, напомнил мне большого шведа, в последний момент обломавшего нам самую лучшую аферу, какую мы только смогли придумать.

Эта история теперь – классика жанра, но я расскажу тебе, как все произошло.

В 1902 году я в каком-то смысле был агентом новичка-легковеса, которого звали Монтана Дэн Морган. Что ж, этот Дэн относился к тем парням, которые всегда готовы помахать кулаками на ринге или за его пределами, но ногами работать не умели, правой могли убить быка, а левой не оставили бы и следа на куске топленого масла. С этим парнем дела у меня шли неплохо, и мы зарабатывали неплохие деньги в поединках с докерами, и стивидорами, и парнями, которые только начали ходить в старый Олимпийский клуб.

Дэн боксировал все лучше, левой держал соперника на расстоянии, сильной правой укладывал на пол. Он приобретал все большую известность, и я устроил ему бой с Джимом О’Рурком, испытанным бойцом, так моему парню удалось с такой силой приложиться к челюсти Джима, что этого вполне хватило для десятисекундной анестезии.

И однажды ко мне пришел Пит Маккарти и сказал, что у него есть парень, который хочет выйти на ринг, и готов ли я выставить с ним Дэна на двадцать раундов в Верноне. Такое желание у меня возникло. Парня звали Джо Ганс, и раньше я этого имени никогда не слышал.

Я был удивлен, когда в контракте, который принес на подпись Пит, оказался штраф в пятьсот долларов за неявку на поединок, но, поскольку мы вроде бы не собирались нарушать условия, я контракт подписал.

К этому поединку мы особо не готовились, но за пару дней до назначенной даты Дэн приходит ко мне и говорит: «Боб, взгляни на мою руку».

Он вытянул перед собой правую руку, и повыше запястья я увидел шишку размером с голубиное яйцо.

«Святая макрель! Дэнни, как тебя так угораздило?»

«Груша разорвалась, когда я боксировал, – отвечает Дэнни, – и правой я врезал в каркас».

«Не вовремя ты это сделал! – проорал я. – Неявка обойдется мне в пятьсот зеленых, а я и так уже все потратил на тебя!»

«С этим ничего не поделаешь, – ответил Дэн. – Грушу не закрепили как следует. Драться я все равно буду».

«Да, будешь. Левой рукой, от удара которой не пойдет волной даже поверхность супа в кастрюле».

«Боб, у меня есть план, – говорит Дэнни. – ты же знаешь, как устроен ринг в «Олимпике»? Сзади занавес из старой ткани. Так вот, в первом раунде, до того как они поймут, что я не бью правой, я прижму черного к занавесу (ты же знаешь, какого цвета Джон Ганс), а ты поставь за занавесом какого-нибудь парня с бейсбольной битой, чтобы он врезал ему по голове».

Как же мне его план понравился! Чертовски просто! Мы не могли проиграть. Все произошло бы настолько быстро, что никто бы ничего не заметил.

Я заложил часы еще за двадцатку и поставил на выигрыш Дэна нокаутом. Потом мы поехали в Вернон, и я нанял крепкого, высокого шведа, чтобы тот нанес удар битой.

День поединка выдался совсем не ясным и не солнечным, каким его любят описывать спортивные репортеры, а туманным. Шведа я отвел за старый занавес, к которому примыкала одна сторона ринга. Видишь ли, на кону стояло слишком многое. Пятьсот баксов пришлось бы заплатить за неявку, а около шестисот ушло на сам поединок. На разогреве никчемная парочка помутузила друг дружку. А потом пришел черед нашего боя.

Я завязал Дэну перчатки, дал ему жвачку, благословил, и он нырнул под канаты на освещенный квадрат. Джо Ганс, он теперь чемпион, выглядел парнем крепким, так что народу собралось много, и мы свои деньги отбили бы. Джо черный, ты знаешь, и швед получил от меня четкие инструкции: «Как только белый парень прижмет черного к канатам, ты через занавес бьешь черного по голове битой».

Так вот, с гонгом Дэн бросается на черного и прижимает его к канатам. Как и договаривались.

Но ничего не происходит. Я отчаянно машу рукой шведу, который одним глазом смотрит в дырку в занавесе.

А потом Джо Ганс бросает Дэна на канаты. Хрясть! И Дэн падает как подкошенный.

Швед ударил не того! Все наши старания пошли прахом. Я вылезаю на ринг, хватаю Дэна и тащу в раздевалку. Рефери нет нужды считать до десяти. Да хоть до трехсот!

Швед уже в раздевалке.

Я набрасываюсь на него: «Ты что, полный идиот? Видать, природа на тебе отдохнула. Почему, во имя пророка, ты ударил белого парня вместо черного?»

«Мистер Армстронг, – слышу я от него, – зачем вы так говорите? Я же не различаю цветов!»

Сепи Джингэн

– «Велветс» – что красный жгучий перец, «П.А.» – что кукурузные рыльца. Дай мне пачку «Пирлесс».

Билли Тейбшоу, высокий, поджарый, с кожей цвета меди, лицом, словно вырубленным из камня и из племени оджибве, положил канадский четвертак на прилавок маленького магазинчика в северной лесной стране и терпеливо ждал, пока продавец отсчитает сдачу.

– Эй, эй, грабитель! – закричал продавец. – Возвращайся немедленно!

Мы все увидели большущего, похожего на волка, обросшего шерстью пса, который убегал за дверь, волоча за собой нитку франкфуртских сосисок.

– Черт бы подрал этого паршивца! За сосиски платить тебе, Билл!

– Не ругай мою собаку. Я заплачу. Сколько?

– Двадцать пять центов, Билл. Там три фунта по десять центов каждый, но одну я съел сам.

– Вот тридцать центов. Купи себе цветную открытку.

Суровое лицо Билла осветила белозубая улыбка. Он сунул пачку табака под мышку и вышел из магазина. Около двери поманил меня пальцем, и я последовал за ним в прохладные сумерки летнего вечера.

В дальнем конце широкого крыльца в полумраке светились три трубки.

– Ишь, – вырвалось у Билла, – они курят «Стэг»! Он пахнет как сушеный абрикос. Мне больше нравится «Пирлесс».

Билл – не индеец из популярного журнала. Он никогда не говорит: «Агх». Я ни разу не слышал, чтобы он жаловался или рассуждал о Великом белом отце из Вашингтона. Интересуют Билла лишь различные сорта табака и его большая собака, Сепи Джингэн.

Мы пошли по дороге. Чуть впереди, сквозь сгущающуюся темноту, увидели чей-то силуэт. Табачный дымок долетел до ноздрей Билла. «Ух ты, этот парень курит «Гайэнт». Нет, это «Хонест скрэп». Словно жгут резиновый шланг. Мне больше нравится «Пирлесс».

Край полной луны поднялся над вершиной холма на востоке. Справа тянулся заросший травой берег реки.

– Присядем, – предложил Билл. – Я когда-нибудь рассказывал тебе о Сепи Джингэне?

– С удовольствием послушаю, – ответил я.

– Ты помнишь Пола Черную Птицу?

– Новый парень, который напился четвертого июля и заснул на железнодорожных путях?

– Да. Он был плохим индейцем. Никогда не мог напиться. Мог пить целый день – все подряд, но не напивался. Просто сходил с ума, а напиться не мог. Сходил с ума, потому что не мог напиться.

Пол незаконно ловил рыбу на Ведьмином озере, и Джон Брэндар, егерь, поехал, чтобы привезти его. Джон всегда работал один. Когда он не вернулся на следующий день, его жена отправила меня на поиски. Конечно же, я его нашел. Он лежал на берегу, раскинув руки, лицом вниз, с вонзенной в спину острогой.

Началась суета, и шериф поднял всех на розыски Пола. Но не родился еще белый человек, который может поймать индейца на его собственной земле.

Но со мной это совсем другая история. Видишь ли, Джон Брэндар приходился мне двоюродным братом.

Я взял Сепи, тогда еще щенка, и мы пошли по его следу (случилось это двумя годами раньше). Добрались до Су-Локс, потеряли след, вновь нашли у Садовой реки. В Онтарио. Шли за ним по северному берегу до Мичипикотена. Оттуда он отправился к Миссаинаби и к фабрике Муза. Мы сокращали расстояние, но догнать его никак не могли. Он миновал Аббитиби и решил, что мы его потеряли. Вернулся в этот округ через Макинау.

Мы шли по его следу, но в какой-то момент действительно потеряли, а потом случайно вышли на него. Не знали, что он совсем рядом, зато он нас заметил.

В прошлое четвертое июля я вместе с Сепи шел вдоль железнодорожных путей, когда что-то ударило меня по голове, и перед глазами все потемнело.

Когда я пришел в себя, Пол Черная Птица стоял надо мной с острогой в руке и улыбался!

«Ну? – Его улыбка стала шире. – Наконец-то поймал меня? Разве ты этому не рад?»

Тут он допустил ошибку. Ему следовало сразу убить меня, и тогда для него все обернулось бы как нельзя лучше. Он бы так и сделал, будь трезв или пьян, но он, когда пил, сходил с ума. Это меня и спасло.

Он продолжал тыкать в меня острогой и подзуживать меня. «Где твоя псина, собачник? Вы на пару выслеживали меня. Я убью вас обоих, а потом оставлю на рельсах».

Все это время я гадал: а где же Сепи? Наконец увидел его. Он полз на животе к Черной Птице. Подползал все ближе и ближе, и я молился, чтобы Пол его не заметил.

Пол же сидел, ругаясь и тыкая меня длинной острогой. Сепи подползал. Я видел его краем глаза, но смотрел, конечно же, на Пола.

Внезапно Сепи стремительно, словно молния, прыгнул. Его вытянутые волчьи челюсти сомкнулись на шее Пола.

Вышло прекрасно. Железнодорожники убрали все следы. И когда ты говоришь, что Пол Черная Птица напился и заснул на железнодорожных путях, ты не совсем прав. Этот индеец напиться не мог. Выпив, он просто сходил с ума.

Вот почему мы сидим здесь и смотрим на луну, и я вернул должок и позволяю Сепи таскать сосиски в магазине Холи.

Забавно, правда?

Последуй моему совету, бросай этот «Тукседо». «Пирлесс» – единственный достойный табак.

Пошли, Сепи.

Наемники

Если вас действительно интересуют условия ловли жемчуга на Маркизах, возможность трудоустройства на проектируемой трансгобийской железной дороге или потенциал любой из банановых республик, идите в кафе «Камбринус» на Вабаш-авеню в Чикаго. Там, в глубине обеденного зала, в котором представители новой богемы каждый вечер борются со спагетти и равиоли, дверь ведет в маленькую прокуренную комнатку, которая служит информационным центром для солдат удачи. Когда вы входите в эту комнату, а шансов войти в нее без одобрения Камбринуса у вас не больше, чем у верблюда пролезть в игольное ушко, вас встречает внезапная тишина. Потом меняющееся день ото дня и час от часа количество глаз пристально всматривается в вас, что характерно для тех, кто периодически сталкивается со смертью. Проверка эта не от скуки. Если вас узнали и приняли – хорошо, если не узнали, – тоже хорошо; как-никак Камбринус дал добро на ваш приход. Через какое-то время разговоры возобновляются. Но однажды дверь распахнулась, люди подняли головы, у кого-то расширились глаза от удивления – они узнали вошедшего, один мужчина приподнялся из-за карточного стола, сунув руку за спину, двое упали на пол, и то, что началось где-то на Малайском архипелаге, завершилось в дальней комнатке кафе «Камбринус». Но случилось это в другой день и не со мной.

Из январского ветра, подметающего пустынную Вабаш-авеню, я шагнул в уютное кафе «Камбринус», вооруженный улыбкой от самого Камбринуса, пересек обеденный зал, где официанты убирали со столов грязные тарелки, и переступил порог маленькой комнатки в глубине зала. Двое мужчин, которых я видел в кафе раньше, сидели за одним из трех столов. Перед ними стояли полупустые бутылки без этикеток. Налитый в них напиток именовался «Кентуккийская бражка». Они кивнули, и я присоединился к ним.

– Закурите? – спросил более высокий, худой, с загорелым, выдубленным ветром лицом, протягивая через стол пачку дешевых сигарет.

– Возможно, господин предпочтет эти? – улыбнулся второй, сверкнув белыми зубами под аккуратной полоской остроконечных усов, и в маленькой, ухоженной руке протянул мне портсигар с монограммой.

– Не удивительно, – пробормотал высокий, его кадык поднимался и опускался над воротом фланелевой рубашки. – Сам их терпеть не могу. – Он достал сигарету и начал катать ее между большим и указательным пальцами, пока на столе не образовалась миниатюрная горка табака. Собрав табак, мужчина сунул его под язык и закурил оставшуюся часть сигареты.

– Это шутка, такая манера курить, да? – улыбнулся чернявый и низенький, предлагая мне зажженную спичку. Я обратил внимание на изображение скрещенных орудий на портсигаре, когда возвращал его.

– Французская артиллерия?

– Конечно, мсье, шестьдесят – пятнадцать.

– Послушайте, – худой задумчиво смотрел на меня, – артиллерия – не ваша профессия?

– Нет, требует слишком большого ума, – ответил я.

– Чертовски плохо. Ничего она не требует, – ответил он на мою реплику.

– А что такое?

– Есть хорошая работа. – Он погонял табак под языком и глубоко затянулся. – Для артиллеристов. Перу против Чили. Двести долларов в месяц…

– Золотом, – улыбнулся француз, подкручивая усы.

– Золотом, – согласился загорелый. – Наводку нам дал Камбринус. Им нужны офицеры-артиллеристы. Мы виделись с консулом. Он толстый, и важный, и холеный. «Война с Чили? Нелепо!» – восклицает он. Но я поговорил с этим испашкой по душам, и через какое-то время мы пришли к соглашению. Теперь Наполеон…

Француз поклонился.

– Лейтенант Дени Рико.

– Теперь Наполеон… – продолжил загорелый, словно его и не прерывали, – и я – офицеры армии Республики Перу с билетами до Нью-Йорка. – Он похлопал по карману пиджака. – Там мы увидимся с консулом Перу и представим документы. – Он вновь похлопал по карману. – В Перу поплывем через Панамский канал. Давайте выпьем.

Он нажал кнопку под столом, и в двери показалась голова Антонино, коренастого официанта родом из Сардинии.

– Если вы еще не сделали заказ, может, попробуете коньяк-бенедиктин? – спросил загорелый. Я кивнул. – Мартель-бенедиктин, Нино. С Камбринусом улажено.

Антонино кивнул и исчез. Рико вновь сверкнул улыбкой.

– И вы еще услышите, что люди называют абсент дьявольским питьем!

Я недоумевал по поводу заказанного загорелым напитка, потому что на всем свете существовало только одно место, где люди пили эту мягкую, коварную, разлагающую мозг смесь. И все еще недоумевал, когда Антонино вернулся с заказом, принес не три стопки для ликера, а большие стаканы для коктейлей.

– Я плачу, – загорелый достал пачку банкнот. – Мы с Наполеоном нынче в цене, нам платят по двести долларов в месяц…

– Золотом! – улыбнулся Рико.

– Золотом, – ровным голосом закончил фразу загорелый. – Меня зовут Грейвс, Перри Грейвс. – Через стол он посмотрел на меня.

– Меня – Ринальди. Ринальди Ренальдо, – представился я.

– Итальянец? – спросил Грейвс, брови и кадык поднялись одновременно.

– Мой дед приехал из Италии.

– Значит, итальянец. – Грейвс словно и не услышал меня, потом поднял стакан. – Наполеон и вы, синьор Ресолто, я хочу произнести тост. Ты скажешь: «A bash Chile!» – Наполеон. Вы скажете: «Delenda Chile!» – Рисотто. Я говорю: «К черту Чили!» – Мы пригубили из стаканов.

– Кстати, о Чили, – раздумчиво продолжил Грейвс. – Они не такие уж плохие, эти чилийцы!

– Вы там бывали? – спросил я.

– Нет, – ответил он, – отвратительная, мерзкая банда эти грязные чилийцы.

– Капитан Грейвс хвалит сам себя, – улыбнулся Рико и закурил.

– Мы объединимся вокруг пончика. Перуанского пончика, – проворковал Грейвс, высыпая часть табака из другой сигареты. – Следуйте за пончиком, мои мальчики, мои храбрые мальчики. Vive la[197] пончик! В небо перуанский пончик, в пропасть чилийскую раковину. Отвратительная, мерзкая банда эти грязные чилийцы.

– Что такое пончик, mon sher[198] Грейвс? – спросил озадаченный Рико.

– Сделаем мир безопасным для пончика, благородного, древнего перуанского пончика. Не предавайте пончик. Помните пончик. Перу ожидает, что каждый пончик выполнит свой долг, – монотонно говорил Грейвс. – Заверните меня в пончик, мои храбрые мальчики. Нет, звучит не очень. До слогана не дотягивает. Но эти чилийцы – мерзкая банда.

– Капитан чрезмерно патриотичен, не так ли? Пончик – национальный символ Перу, я правильно понял? – спросил Рико.

– Никогда не был. Но мы покажем этим грязным чилийцам, что они не могут смешивать с грязью благородный, древний перуанский пончик, Наполеон! – и Грейвс яростно стукнул кулаком по столу.

– Действительно, мы должны побольше узнать о стране, в чье распоряжение предоставляем свои мечи. – В голосе Рико слышались нотки извинения. – Интересно, какой у Перу флаг?

– Не могу использовать меч, – мрачно молвил Грейвс, поднимая стакан. – Раз уж к слову пришлось, вы когда-нибудь бывали в Италии?

– Три года… – ответил я.

– Во время войны? – Грейвс коротко глянул на меня.

– Durante la Guerra[199], – подтвердил я.

– Хороший мальчик. Слышали об Иль Лупо?

Кто в Италии не слышал об Иль Лупо, Волке? Лучший итальянский ас, уступающий в славе разве что погибшему Баракке[200]. Любой школьник мог перечислить его победы и рассказать историю его поединка с бароном фон Хаузером, великим австрийским пилотом. Как он притащил фон Хаузера живым к итальянским позициям, его пулемет заклинило, а его стрелок мертвым сидел в кабине.

– Он храбрый человек? – спросил Грейвс, его лицо закаменело.

– Разумеется!

– Безусловно! – поддержал меня Рико, который знал эту историю не хуже моего.

– Как раз нет. – И дубленая маска лица Грейвса смягчилась улыбкой. – Если он храбрый человек, я оставляю это на твоей совести, Наполеон, и на вашей, синьор Рипоссо. Война закончилась…

– Где-то я это слышал, и не раз, – пробормотал Рико.

– Война кончилась, – спокойно продолжил Грейвс. – До этого я был первоклассным артиллеристом. Закончил войну капитаном полевой артиллерии, какое-то время оставался на службе. А потом нас всех понизили до довоенных званий, и я демобилизовался. Это долгое падение, из капитанов в сержанты. Видите ли, я был офицером, но не джентльменом. Я мог командовать батареей, но не разбирался в сигаретах. Но я оказался в том же положении, что и многие демобилизованные. Некоторые дослужились до майоров и даже до подполковников. Наполеон у нас джентльмен. Это видно с первого взгляда. А я нет. И я не хочу быть с ними заодно, если именно так они хотят строить свою армию. – Он поднял стакан. – К черту чилийцев!

После перемирия я имел право на увольнительную и отправился в Италию. Побывал в Генуе, и Пизе, и Риме, и какой-то парень сказал мне, что на Сицилии стоит отличная погода. Там меня научили это пить. – Он указал на стакан и нажал кнопку под столом. – Если выпить слишком много, станет нехорошо.

Я кивнул.

– От местечка Вилла Сан-Джовани ты переправляешься на пароме до Мессины, а там можно сесть на поезд. Одна дорога идет в Палермо, другая – в Катанию. Я мог выбирать, куда ехать. На станции собралась толпа таких же, как я, и нас ждали два поезда, и ко мне подошла женщина, улыбнулась и спросила: «Вы американский капитан Форбс, отправляющийся в Таормину?»

Я им не был, и джентльмен, такой, как Наполеон, тут же сказал бы, что очень сожалеет, но, увы, он не капитан Форбс, а я так не сказал. Отдал честь и, посмотрев на женщину, признал, что я капитан и действительно еду именно в Таормину, где бы она ни находилась. Женщина выглядела очень довольной, но сказала, что ждала меня только через три или четыре дня, а потом полюбопытствовала, как там дорогая Дионосия.

В Риме я побывал на Корсо Кавалли и выиграл деньги на собаке по кличке Дионосия, которая прошла последний поворот в самом хвосте, а потом блестяще обогнала всех, поэтому я не солгал, говоря, что она чувствует себя как нельзя лучше. И Бьянка, какая она милая девочка. Бьянка, насколько я знал, также пребывала в полном здравии. К тому времени мы уже садились в купе первого класса, и синьора, ее имени я так и не узнал, щебетала о том, как прекрасна и удивительна наша встреча. Она мгновенно узнала меня по описанию Дионосии. И до чего же здорово, что война наконец-то закончилась и мы можем позволить себе маленькие радости жизни. Отметила она и важную роль, которую американцы сыграли в нашей победе. То есть некоторые европейцы признавали, что Соединенные Штаты участвовали в войне.

По правую сторону железной дороги раскинулись лимонные сады и апельсиновые рощи, от красоты которых захватывало дух. Я видел террасы на склонах холмов, и желтые плоды, проглядывающие сквозь зеленую листву, и более темную зелень оливковых деревьев на холмах, и речушки, сбегающие по склонам, заметно пересохшие, занимающие только малую часть каменистого русла, и старинные каменные дома, и все было пестро. По левую руку раскинулось море, гораздо более синее, чем Неаполитанский залив, а по другую сторону моря лиловел – и такого оттенка не увидишь нигде – берег Калабрии. Синьора красотой ничуть не уступала открывающемуся из окна купе виду. Но, конечно, это была другая красота. Иссиня-черные волосы, лицо цвета старой слоновой кости, черные, как чернильницы, глаза, полные алые губы и улыбка… вы понимаете, о какой улыбке я говорю, синьор Рикосса.

– Но какое отношение это невероятно приятное путешествие имеет к храбрости Волка, капитан? – спросил Рико, который имел особое мнение о женских достоинствах.

– Самое непосредственное, Наполеон, – ответил Грейвс. – И эти алые губы, знаете ли…

– Хватит! К черту ее алые губы! – нетерпеливо воскликнул Рико.

– Благослови бог ее алые губы, Наполеон. Через какое-то время маленький поезд остановился на станции Джардини, и она сказала, что нам надо выходить, а Таормина – город на холме. Нас ждала карета, мы сели в нее и поехали по узкой, извилистой дороге в этот город. Я вел себя галантно и достойно. Хочется верить, что ты видишь это во мне, Наполеон.

В тот вечер мы пообедали вместе, и, будьте уверены, не наскоро приготовленной похлебкой. Начали с мартель-бенедиктина, потом нам принесли закуску-ассорти – чего только не было на тарелках, и все удивительно вкусное. Затем последовал бульон, прозрачный, как слеза, и маленькие рыбки, вроде бы речная камбала, запеченные в духовке, как готовят крабов в ресторане «Руссо» в Новом Орлеане. На второе подали жареную индейку с гарниром и вино «Бронте», по цвету похожее на расплавленный рубин. Виноград выращивают на склонах Этны, и, знаете ли, это вино не разрешено вывозить ни с острова, ни из страны. На десерт мы ели песочные пирожные, запивая их черным турецким кофе с ликером, который назывался «Куантро».

После трапезы мы сидели в саду под апельсиновыми деревьями. Вдоль стены росли жасминовые кусты, а в свете луны все тени становились иссиня-черными, ее губы – красными, а волосы казались окутанными туманом. Луна плыла высоко в небе, а на склоне Этны белел снег. В лунном свете все было белым, как штукатурка, или лиловым, как далекий берег Калабрии. Внизу перемигивались желтым огни Джардини. Она и ее муж вроде бы не ладили. Он служил пилотом в Истери или Хистери, меня это особо не волновало, как и вся итальянская армия, и она радовалась тому, что я приехал на несколько дней, чтобы скрасить ее одиночество. И меня мой приезд тоже радовал.

Так вот, следующим утром мы завтракали, точнее, ели то, что они называют завтраком – рогалики, кофе и апельсины. И солнце светило в распахнутые окна, когда открылась дверь и в столовую вбежал – айтальянцы не умеют входить, только вбегают, уж простите меня, синьор Дисолво, – симпатичный молодой мужчина со шрамом на щеке, в прекрасном синем, словно позаимствованном из театрального реквизита, плаще, начищенных черных сапогах, с мечом на боку и закричал: «Carissima!»[201]

Потом увидел меня, сидящего за столом, и его крик стих, перейдя в бульканье в горле. Лицо побледнело, за исключением шрама, который становился ярко-красным.

«Это что?» – прохрипел он на айтальянском и вытащил меч. Тут я сообразил, с кем имею дело. Видел это симпатичное, со шрамом лицо на обложках множества иллюстрированных журналов. Лупо. Синьора уже плакала, очень испуганная. Но Лупо показал себя во всей красе. Выступай он на сцене, зал аплодировал бы стоя. Никто не мог с ним сравниться.

«Кто ты такой, сучий сын?» – спросил он меня. Забавно, что выражение это интернациональное, правда? Популярно во всех странах.

«Капитан Перри Грейвс, к вашим услугам», – ответил я. Забавная ситуация, отчаянный, храбрый, сшибающий всех с ног Волк, исполненный праведного гнева, а напротив него старина Перри Грейвс, такой же невзрачный, каким вы его видите сейчас. Не тянул я на третью сторону треугольника, но что-то ей во мне понравилось.

«Дадите мне сатисфакцию?» – рявкнул он.

«Безусловно». – Я поклонился.

«Здесь и сейчас?»

«Разумеется». – Я поклонился вновь.

«У вас есть меч?»

«Прошу меня извинить, я на минутку». – Я ушел в свою комнату, взял вещевой мешок, ремень и револьвер.

«У вас есть меч?» – повторил он вопрос, когда я вернулся.

«Нет», – ответил я.

«Я вам его дам», – говорит он в блестящей луповской манере.

«Мне меч не нужен».

«Не будешь драться со мной? Грязная собака. Я тебя изрублю в куски!»

Лицо Грейвса застыло в гримасе. Но голос оставался мягким.

«Я буду драться с вами здесь и сейчас, – ответил я. – У вас есть пистолет, и у меня тоже. Мы встанем по разные стороны стола напротив друг друга, положив левую руку на стол, – ширина стола не превышала четырех футов. – Синьора отсчитает: «Один, два, три». Мы начнем стрелять на счет «три». Через стол».

Тут контроль над ситуацией стал переходить от симпатичного Лупо к Перри Грейвсу. Он нисколько не сомневался, что убьет меня в поединке на мечах. Не сомневался и в том, что убьет выстрелом из пистолета с расстояния в четыре фута, но, увидев мой револьвер, он начал потеть, выдавая этим свое волнение. На лбу проступили крупные капли пота. Он снял плащ, вытащил из кобуры пистолет. Один из этих маленьких, калибра 7,65 мм, уродливых, с коротким стволом.

Мы встали друг напротив друга, левые руки положили на стол, я помню, как мои пальцы коснулись кофейной чашки, а правая рука – с оружием – оказалась ниже кромки стола. Со своим большим револьвером сорок пятого калибра я чувствовал себя очень даже уверенно. Синьора продолжала плакать. Лупо приказал ей: «Считай, сука!» – но она истерически зарыдала.

«Эмилио! – позвал Лупо. Вошел слуга, испуганный и бледный. – Встань у края стола, – велел Волк, – и считай медленно и отчетливо. Una-Dua-Tre!»[202]

Слуга подошел к краю стола. Я не смотрел в глаза Волка, как и он в мои. Меня больше интересовало его правое запястье: все, что ниже, включая пистолет, находилось под столом.

«Una!» – воскликнул слуга. Я смотрел на руку Лупо.

«Dua!» – И его рука начала двигаться вверх. Он был напряжен и собирался выстрелить до сигнала, чтобы наверняка убить меня. Мой револьвер рявкнул, и пуля сорок пятого калибра вышибла пистолет из его руки в момент выстрела. Видите ли, он не имел представления о стрельбе с бедра.

Синьора вскочила, громко крича, бросилась к нему, обняла. Его лицо горело от стыда, правая рука тряслась. Я сунул револьвер в кобуру, взял вещевой мешок. Направился к двери, но остановился у стола и стоя выпил кофе. Он остыл, но по утрам я люблю и такой кофе. Больше никто не произнес ни слова. Она руками обвивала его шею и плакала, он просто стоял, покрасневший от стыда. Я двинулся к двери, открыл ее, оглянулся. Синьора посмотрела на меня поверх его плеча. Подмигнула, как мне показалось. Я захлопнул дверь и зашагал вниз по дороге, в Джардини. Волк на поверку оказался койотом. Койот, Наполеон, – это волк, который не совсем волк. Так вы по-прежнему думаете, что он храбрец, синьор Диспорто?

Я ничего не ответил. Думал о том, как этот прожженный авантюрист с грубым лицом мерился мужеством с одним из самых смелых – по всеобщему признанию – людей в Европе.

– Все дело в точке отсчета, – заметил Рико, когда нам принесли еще по стакану. – Лупо, безусловно, храбрец. Поединок с фон Хаузером тому доказательство. Но при этом он, mon capitain, и католик. Тебе этого не понять, потому что твоя храбрость никак не связана с воображением. Это дар божий, мсье, – Рико улыбнулся, печально покачал головой. – Как жаль, что у меня его нет. Я умирал тысячу раз, и я не трус. Я буду умирать еще много-много раз, прежде чем меня похоронят, но это, как ты говоришь, Грейвс, моя профессия. Сейчас мы отправляемся на маленькую войну. Возможно, шуточную. Но в Чили умереть можно точно так же, как и на виселице. Я завидую тебе, Грейвс, ты американец.

– Синьор Ринальди, я хочу, чтобы вы выпили со мной за капитана Перри Грейвса, который настолько храбр, что рядом с ним самый храбрый пилот вашей страны выглядит трусом! – Он рассмеялся и поднял стакан.

– Да перестань, Наполеон, – вмешался смутившийся Грейвс. – Предлагаю другой тост: «Vive la пончик!»

Перекрестки – антология

Полин Сноу

Полин Сноу – единственная красотка, которая жила в Бухте. Она напоминала белую лилию – высокую, стройную и прекрасную, – выросшую на куче навоза. После смерти отца и матери она перебралась к Блоджеттам. И тут же по вечерам к ним зачастил Арт Саймонс.

Арта в бухте принимали далеко не везде, но старому Блоджетту он нравился. Блоджетт говорил, что с приходом Арта все вокруг словно озаряется. Арт обычно шел с Блоджеттом в конюшню и, пока тот что-то делал, рассказывал разные истории, предварительно убедившись, что их никто не подслушивает. Старый Блоджетт возвращался в дом с красным, как бородка индюка, лицом, смеялся и хлопал Арта по спине. И потом смеялся и смеялся, а лицо краснело все сильнее.

После ужина Арт уводил Полин на прогулку. Поначалу она боялась Арта, его толстых, коротких пальцев, его манеры в разговоре прикасаться к ней и не хотела гулять с ним. Но старый Блоджетт высмеивал ее.

– Арт – единственный нормальный парень в Бухте, – говорил он и хлопал Арта по плечам. – Будь человеком, Полин!

В больших глазах Полин застыл страх, но она все же пошла с ним в сумерках вдоль дороги. Красная полоса вечерней зари еще подсвечивала холмы в стороне Шарлевуа, и Полин сказала Арту: «Тебе это не кажется красивым, Арт?»

– Мы пришли сюда не для того, чтобы говорить о закате, детка! – ответил Арт и обнял за плечи.

Через какое-то время кто-то из соседей написал жалобу, и Полин отправили в исправительную школу неподалеку от Колдуотера. Арт уехал, а потом вернулся и женился на одной из дочерей Дженкинса.

Эд Пейдж

Стэнли Кетчел[203] приехал в Бойн-Сити с балаганным шоу. Объявление гласило, что он уложит на землю любого менее чем за шесть раундов. Тогда все валили лес, и Эд Пейдж пришел в город вместе с парнями из Белого лагеря, чтобы посмотреть шоу. Когда на большом ринге появился менеджер Кетчела и озвучил предложение, Эд вышел на ринг.

Поединок получился захватывающий, и множество людей заявляло, что Эд ни в чем не уступал Кетчелу. Во всяком случае, Эд получил свою сотню баксов, потому что продержался положенное число раундов, но ничем особенно себя не проявил. Только думал о том поединке с Кетчелом. Какое-то время незнакомые люди подходили к Эду и говорили, какой он молодец, но потом все забыли о поединке, и очень многие заявляли, что недоумевают, как Эд вообще мог это сделать.

Боб Уайт

Боба Уайта призвали в армию и приписали к полевому госпиталю. За три дня до перемирия он прибыл во Францию. Вернувшись, Боб много чего рассказал о войне всем, кто хотел его слушать.

Показывал Железный крест, который снял с убитого им немецкого офицера. И пусть ближе чем на сорок миль к передовой не приближался, много чего рассказал об окопной жизни. Бобу не нравились французы. Некоторые использовали быков для вспашки земли, а у всех француженок были черные зубы. И совсем они не походили на наших девушек. Боб общался с лучшими семьями Франции, поэтому знал это наверняка. Согласно Бобу, французские солдаты никогда не воевали в этой войне. Что с них взять – одни старики, пригодные только для патрулирования дорог. И морские пехотинцы тоже особенно не воевали, говорит Боб. Он видел множество морпехов, и все они болтались в портах и в Париже.

У жителей Бухты не было определенного мнения как о Франции, так и о морской пехоте. Боб все видел собственными глазами, так что ему они верили.

Старик Херд и миссис Херд

Лицо старика Херда выглядит неприлично: бакенбард нет, подбородок маленький, веки красные, глаза слезятся, из носа течет. Ферма Херда рядом с нашим домом, в низине, и мы слышим, как он клянет лошадей, когда пашет землю. Он маленького росточка и приходит за помоями, которые мы оставляем для его свиней в большом чане. Если находит в помоях что-то, по его мнению, несъедобное для свиней, он клянет и нас, и помои, но только тихо.

Он евангелист и регулярно ходит в церковь и на молельные собрания. Никто не видел его улыбки, но иногда мы слышим, как он распевает:

Осчастливила религия меня,

Осчастливила религия меня,

Осчастливила религия меня –

Не могу я без нее прожить и дня.

Миссис Херд – крупная женщина с большим, добродушным, простым лицом, и она на двадцать лет моложе старика. Сейчас ей около сорока, но было лишь восемнадцать, когда умер ее отец и оставил ей в наследство ферму Амакеров. Она попыталась управляться ею сама, но у нее ничего не вышло. Денег на переезд в Гранд-Рэпидс у нее не было, и в то время на летний отдых сюда никто не приезжал, так что наняться к кому-то в прислуги она не могла. И однажды она сказала моей матери, что «тогда я выглядела очень даже ничего».

Херд едва ли не каждый вечер приходил на ферму Амакеров и ничего не говорил, просто смотрел, чем заканчиваются ее жалкие попытки самостоятельно вести хозяйство. Не предлагал ей помощи даже в колке дров. Просто стоял и смотрел, как ее все глубже засасывает трясина бесхозяйственности. А по прошествии какого-то времени предложил: «Сара, тебе лучше выйти за меня замуж».

Через какое-то время они поженились, и, как она сказала моей матери, «самое ужасное то, что тогда он выглядел точно так же, как и сейчас».

Билли Гилберт

Билли Гилберт, индеец из племени оджибве, жил рядом с озером Сюзан. Миссис Билли многие считали самой красивой индианкой в верхнем Мичигане. Их толстых, смуглых маленьких детей звали Бьюла и Пруденс. Билли и миссис Билли ходили в школу в Маунт-Плизант, и Билли был хорошим фермером. В 1915 году – в Бухте никто не знал, какова причина – Билли поехал в Су-Локс и записался в Черную стражу[204].

Этим летом Билли вернулся домой. С двумя ленточками на форме над сердцем и тремя золотыми нашивками на левом рукаве. Никто в Бухте понятия не имел, что эти ленточки свидетельствуют о награждении Билли «ВМ»[205] и «МЗБС»[206]. Все парни возвращались с ленточками, некоторые с тремя или четырьмя, они продавались в лагерях, где проводилась демобилизация, но все вдоволь посмеялись над его килтом.

«Посмотрите на индейца в юбке!» – кричали зеваки. А когда он клал на землю вещмешок и закуривал, кто-нибудь обязательно говорил: «Вы только посмотрите на нее! Она курит!» Этого вполне хватало для того, чтобы всех захватил смех. Такого приема Билли никак не ожидал.

До озера Сюзан он добирался на попутках и нашел свой домик пустым. На двери висел замок, огород и молодой яблоневый сад заросли сорняками, душившими те яблони, которые не обглодали зайцы. Билли перешел дорогу. Постучался в дом соседа.

– Миссис Гилберт? – Мужчина в дверях с улыбкой смотрел на килт Билли. – Она сбежала с сыном Саймона Грина. Продала ферму Г. из Шарлевуа. В этом году землю не обрабатывали. Так ты – Билли, да? Что ж, они живут где-то в штате, но не знаю, где именно. – Сосед стоял в дверях с лампой в руке – уже спустились сумерки.

Билли повернулся, закинул вещмешок за плечо и в сдвинутой набок шотландской шапочке зашагал по дороге, его голые колени покачивались под килтом, совсем как на другой дороге, во Франции, соединяющей Бапум и Камбре. Его лицо оставалось высеченным из камня, а глаза смотрели куда-то далеко-далеко вперед. Потом он начал насвистывать. И насвистывал он мелодию песенки:

Далеко идти до Типперари[207],

Далеко идти, ох, далеко…

Портрет влюбленного идеалиста

Поднятые над землей рельсы проходили чуть ниже окон офиса. На другой стороне располагалось еще одно офисное здание. Поезда катились по рельсам, останавливались на станции и закрывали вид на другое здание. Иногда голуби садились на подоконник, а потом слетали вниз, к рельсам. Движущиеся поезда не закрывали здания на противоположной стороне, они лишь искажали изображение, потому что смотреть приходилось сквозь окна вагонов. В офисе Ральф Уильямс пребывал в гордом одиночестве: все ушли на ланч. Он же заканчивал письмо сестре девушки, с которой обручился. Вытащил из каретки последний лист и перечитал письмо:

«Моя дорогая Изабель!

Я пользуюсь этим средством общения с Вами, потому что наши представления о многом очень разнятся и нам крайне трудно прийти к какому-то взаимоприемлемому решению в ходе разговора.

Я заметил, как что-то зреет между нами, что-то такое, чего я не хочу замечать. Если я в чем-то вел себя неправильно, то я готов исправить допущенные ошибки. Эти чувства причиняют мне бо́льшую боль, чем Вы можете себе представить. Большую, чем те колкости, которые Вы говорили мне, когда я только начал приходить к Ирме. Те дни были для меня волшебными, потому что я пробудился от глубокого сна, который считал вечным, и, возможно, поэтому пренебрегал маленькими знаками внимания по отношению к Вам: я только-только нашел любовь, которую так долго искал, и, найдя ее, не хотел потерять. Я попытался изменить свое поведение по отношению к Вам в лучшую сторону после того, как Вы сказали мне, что несколько месяцев назад они сидели в отеле «Северный берег». Я сожалею о робости этих попыток и искренне извиняюсь за пренебрежение Вами. С другой стороны, все мои усилия, похоже, пошли прахом, не принеся результата. Мне больно думать, что член семьи, с которой я познакомился через Ирму и которую полюбил, настроен крайне недоброжелательно к человеку, который надеется войти в эту семью, став Вам зятем. Это не означает, что мои чувства к Вам меняются к худшему. Вы просто позволяете себе так думать.

Образ моей жизни, мой опыт, чувства, идеалы привели к тому, что я склонен уделять размышлениям несколько больше времени, чем обычный мужчина моего возраста. И я знаю, почему у Вас возникли такие мысли.

За двадцать три года жизни у меня сложился, пусть и точных причин я назвать не могу, трепетный идеал в отношении человечества, идеал, занимающий столь важное место в системе ценностей, что даже малейшее отклонение от него вызывает во мне негодование, которое проявляет себя помимо моей воли. Я его ощущаю и изо всех сил и со всей решимостью стараюсь сдержать в себе, но это не всегда получается и может ранить.

Разница человека, имеющего идеал, и того, кто обходится без оного, – это разница между человеком, который в жизни руководствуется тем, что он думает и что видит перед собой, и человеком, которому хватает фантазии, чтобы принять в качестве поводыря мечту, которая еще не осуществилась и, возможно, не осуществится никогда. Я следую своей мечте. Состоит она в том, чтобы отдавать чуть больше, чем я могу получить взамен. Я всегда думал, и, возможно, думал слишком много, но непременно ставил себя на место другого человека и пытался понять, как поступил бы, оказавшись в аналогичных обстоятельствах и его положении, а потом продолжал идти по тропе, которую считал истинным путем. Если человек продолжает делать то, что считает правильным, он никогда не сможет сильно сбиться с пути. Вы читали о людях, богатых людях, которые завоевали место под солнцем, и власть, и счастье средствами и методами, вызывавшими негодование их современников, но эти люди с безразличием относились к мнению других, потому что стремились к своему идеалу.

Милосердие, глубокомыслие, забота и добрая воля благословляют и тех, кто отдает, и тех, кто получает. Эти добродетели нужно совершенствовать и практиковать не только на Рождество, но и с января по декабрь тоже. Это была и есть моя политика. Вы, возможно, не согласитесь со мной. Вы можете сказать, что я сам этого не практикую. Если Вы по-прежнему так думаете, что ж, мне очень жаль. Я больше ничего не могу сделать… Когда человек выказывает доброту по отношению к другим, когда о своем счастье он думает меньше, чем о счастье других, когда не подвержен эгоизму, когда учитывает интересы других и в максимальной степени повинуется заповеди: «Возлюби ближнего своего, как самого себя».

Бескорыстие, забота и добрая воля основаны прежде всего на честной, безграничной и бескорыстной доброй воле нас самих. Можно сознательно совершенствовать добрую волю, подчеркивая человеческие предрассудки, их естественные симпатии и антипатии. Именно это я многократно и пытался делать. Поэтому мы с Ирмой любим друг друга. Поэтому я люблю всех вас. Вам мои чувства могут показаться предосудительными, но такие они только в Вашем представлении: для нас это разумные симпатии и антипатии. Вы не понимаете, откуда они у меня. Идеал для меня – это Вы, женщина. Понимаете ли Вы, что из этого следует? Сердцевина идеала – женщина, которую я люблю! Вам это не нравится, потому что меня не в должной мере увлекает то, что нравится Вам, и я знаю, что Вы – не единственная, у кого возникают такие чувства. Вам это не нравится, потому что я не улыбался и не смеялся прошлым вечером над объектом Ваших насмешек. С учетом скромности, которой должен обладать мой идеал женщины, глядя на Вас и Клару, я не мог найти ничего забавного и смешного в формах женских конечностей, как это делали Вы, сравнивая эти самые конечности.

Мой идеал – женщина, созданная Высшим Существом или природой, какую бы она ни приняла форму, и когда этот идеал смешивают с грязью непонятными и неприятными мне сравнениями, становится ясно, что вызывает мое негодование.

Я знаю, что не участвую во многих забавах и розыгрышах, которые веселят людей, и такое поведение не раз было за мной замечено. Я всегда об этом сожалел. Много лет назад, когда я был гораздо моложе, посещая пикники и вечеринки, я не веселился с тем же энтузиазмом, что и все, на что мне постоянно указывали. Я пытался не выражать свои чувства, прилагал все силы к тому, чтобы они не прорывались на поверхность, но у меня ничего не выходило, и их все-таки замечали.

Мне не нравится видеть то, что не добавляет очарования и благородства женщине в силу природы моей жизни и сформировавшегося у меня идеала, потому что я склонен к глубокомыслию и для многого ставлю более высокую планку, чем обычный человек. Идеалы – самые могучие силы, известные человеку, но они у меня сформировались, думаю, раньше, чем следовало, и теперь моими же стараниями они сфокусированы на одном объекте. Мы все должны иметь идеалы. Почему я выбрал этот, не имею ни малейшего понятия, но рад, что выбрал именно его. Я точно знаю, что мужчина, у которого есть идеалы, который отказывается марать, принижать или высмеивать свои идеалы, какую бы высокую цену ни приходилось за это платить, никогда не ощутит себя бедняком, никогда не почувствует себя одиноким разумом и душой.

Эти симпатии и антипатии, которые Вы считаете ничем не вызванными и направленными против Вас, – Ваши мысли о моей предвзятости по отношению к какому-то действию, слову, замечанию. Однако в конце концов они могут оказаться вполне оправданными, поскольку они есть у людей. И раз уж Вы жаждете понимания, доброй воли и любви, необходимо закрывать на некоторые из них глаза, иначе не видать Вам ни понимания, ни доброй воли, ни любви. Иногда кому-то нравится что-то очень плохое, и для нас, возможно, будет лучше, если мы пойдем у них на поводу. Но естественный для нас путь – отстаивать наши убеждения, и тогда некоторые люди увидят здравомыслие нашего метода и последуют нашему примеру.

Теперь я хочу пройти большую часть пути, чтобы обуздать и взять под жесткий контроль свои чувства, сделать все возможное, чтобы радовать других, и если Вы готовы пройти эту часть пути мне навстречу, тогда мы забудем прошлое.

Я всегда придерживался мнения: если я хочу подружиться с человеком, единственный для этого способ – изыскать возможность оказать этому человеку услугу. Помоги тому или другому, и не раз, и результат не заставит себя ждать. Хорошие друзья это ценят. Показывают они это или нет, ты знаешь, что они твои друзья. Если я чувствую, что могу их потерять, то ищу причину в себе – какую-нибудь отвратительную привычку и пытаюсь свести к минимуму ее проявления или избавиться от нее полностью. Изабель, удалось ли мне добиться желаемого? Изабель, удалось ли мне этим письмом хотя отчасти расположить Вас к себе?

Я не имею ни малейшего понятия относительно того, как Вы воспримете мое письмо, но я надеюсь, что в какой-то степени оно объяснит Вам, почему я веду себя так, а не иначе.

Если я побудил Вас испытывать ко мне безразличие, если в растущей ко мне антипатии вина моя, я могу сказать только одно – извините меня. Я такой, как есть, это мое естество, и я сожалею, если вызвал у Вас такие чувства.

Искренне Ваш, смиренный возможный зять,

Ральф Спенсер Уильям».

* * *

Он съел ланч, перечитывая письмо. Поправил неудачное предложение в пятом с конца абзаце, напечатал адрес на конверте, сложил письмо, сунул в конверт, заклеил его, бросил на поднос для исходящей корреспонденции. Потом отправил обертку своего ланча в корзинку для мусора, смахнул крошки со стола и подошел к окну. Посмотрел на аптеку на другой стороне улицы, расположенную под железнодорожным мостом. Чего ему сейчас хотелось, так это вкусной холодной лимонной кока-колы. Вкусного холодного, бодрящего напитка. Конечно, человеку лучше обходиться без стимуляторов, но иногда они идут только на пользу. Они занимают свое определенное место в жизни, как и все остальное, следует только ими не злоупотреблять. Он надел шляпу.

Эшиллесова пята

В давние непросвещенные времена бытовало выражение: «In vino veritas», означавшее примерно следующее: под влиянием алкогольного напитка человек срывал с себя маску сдержанности и условностей и показывал свое истинное лицо. Оно могло быть радостным, поэтическим, неприятным и невероятно драчливым. По грубой оценке наших предков, эти вновь открываемые особенности человека проявлялись в следующем порядке: смех, пьяные слезы и стремление помахать кулаками.

Иной человек, скорлупа которого исчезает под разъедающим действием алкоголя, может являть собой крайне непривлекательную внешность, напоминая сморщенного, бесформенного краба-отшельника, лишенного защищающей его раковины. А другой, с внешностью, подобной камню, приняв на грудь, может оказаться искренним, щедрым и компанейским. Но при этом есть люди, на чью сущность алкоголь оказывает такое же воздействие, как выплеснутый на пирамиду с мумиями, покоящимися внутри саркофагов, уксус.

Про таких людей говорят, что у них удивительный ум; большинство неправильно воспринимает его как главный защитный рубеж в борьбе человеческого тела с алкоголем. Если уж говорить о физиологии, то эти люди могут похвастаться желудком, не всасывающим алкоголь. Но не создать «закусочной легенды» об этом желудке. Это так же сложно, как и убедить тяжело раненного солдата, что он воевал с германским государством и ни в коей мере не с народом Германии.

Этот рассказ о желудках, не всасывающих алкоголя, стрельбе и деснице Божьей и об истинном месте средоточия эмоций. Впрочем, речь обо всем этом пойдет не в вышеуказанном порядке, а начнется с десницы Божьей.

В те давние дни, когда коктейли пили из чайных чашек, Десница Эванс был киллером. Ныне киллер в значительной мере отличается от стрелка. Стрелком по нынешней моде принято считать человека с двумя револьверами, волевым подбородком, широкополой шляпой, южным выговором и привычкой ворочать челюстью так, чтобы на крупных планах бугрились лицевые мышцы (аналогичного эффекта можно добиться, не расставаясь с жевательной резинкой). И конечно же, рукоятки двух огромных револьверов должны торчать из открытых кобур, низко висящих на ворсистых штанах. Он может выглядеть крутым, но на самом деле у него добрейшее сердце. Обычно он просто замаскирован под кого-то.

Киллеру не свойственна ни одна из главных характеристик стрелка. Он тихий, невзрачный, совершенно неприметный профессиональный производитель смерти. Внешне киллеры могут сильно разниться, но как общность они любят работать парами и в близком контакте с жертвой. Предпочтение близкому контакту обусловлено тем, что обычно киллер – стрелок скверный. В городе не так уж много мест, где можно потренироваться в стрельбе из автоматического пистолета, но, если до цели не больше десяти футов, не обязательно быть метким стрелком. Опять же у каждого киллера есть слабое место, которое Джек Фаррелл (на службе в полиции он способствовал краху большинства киллеров, от Короля киллеров до Черного канзасца) называл эшиллесовой пятой[208]. Как бы ни бахвалились киллеры, слабое место находилось у всех.

Но Десница Эванс был исключением. Его прозвищем стало сокращение от Десницы Божьей. Это странное для представителя преступного мира прозвище прилипло к нему еще в Сиэтле, прежде чем он отправился на Восток. После того как он выполнил первый заказ на Среднем Западе, Роки Хейфиц, владелец паба на углу Девятой авеню и Гранд-стрит, держал речь перед группой завсегдатаев, распарывал воздух поднятым вверх толстым указательным пальцем.

– Если эта птица Десница Божья, то могу вам сказать, что у Господа отличный прямой левой. Вот кто эта птица: Божий Прямой Левой. Я хочу сказать, что у этого прямой левой ничуть не хуже, чем у Питера Джексона[209]. Он из тех, кто стреляет быстрее, чем вы сможете открыть рот и сказать «нет». Вы сделаете вид, будто лучше вас никого нет, но я не советую вам переходить дорогу Деснице.

Так говорил Роки, постукивая по стойке деревянной лопаточкой.

В первом же заказном убийстве Десница проявил свой стиль. Кому-то потребовалось убрать некоего Скотти Дункана. Он много чего знал, и возникли подозрения, что имеющуюся у него информацию он сливает слугам закона. Десница потребовал «двести долларов аванса, деньги на отъезд и чек на двести долларов после выполнения заказа, отправленный в абонентский ящик на Главном почтамте Чикаго». Вроде бы получалась огромная сумма за то, чтобы отправить к праотцам одного человека, но Десница объяснил: «Согласиться или отказаться – дело ваше. Я за гроши не работаю. Наймите какого-нибудь дешевого козла, если хотите обломаться». Они согласились, потому что никому не хотелось, чтобы убийство Скотти Дункана, учитывая его связи в полиции, вывело на местную криминальную группировку.

Короче, вскоре после полудня, когда Скотти Дункан обычно выходил из ресторана «У Вольфа», куда постоянно заглядывал на ланч, Десница Эванс, хладнокровный, невысокого роста, чернявый, стоял в коридоре бара Хейфица, у приоткрытой входной двери. С неспешной точностью чемпиона по бильярду, выполняющего несложный удар, он достал из кармана грозного вида автоматический пистолет, выстрелил один раз, когда Дункан появился на другой стороне улицы, закрыв за собой дверь в ресторан, посмотрел, как Дункан падает на тротуар лицом вниз, а потом, сунув пистолет в карман, прошел к стойке бара.

Роки поставил перед ним бутылку виски, и Десница налил себе полстопки.

– Выстрел в голову, – доверительно объяснил он Роки, благо по предварительной договоренности бар пустовал, – так проще, а если пуля с мягким наконечником[210], можешь быть уверен, что дело сделано.

Он выпил виски, запивать водой отказался, взял шляпу с мягкими полями и длинное свободного кроя пальто с крючка на стене, подхватил с пола дорожную сумку и направился к черному ходу. «Эй, Десница! – прокричал Роки, выходя из-за стойки. – Я бы хотел пожать тебе руку!»

– Не называй меня Десницей, – ровным голосом ответил Эванс и открыл дверь, ведущую в проулок. – И я никому не пожимаю рук.

После этого город какое-то время Десницу Эванса не видел.

Изредка о нем появлялись разрозненные вести. Он объявился в Нью-Йорке. Кого-то пришил. Покинул Нью-Йорк. Никто не знал, где он. Полагали, что снова на Западе. Потом он убил человека в Новом Орлеане. Месяц или два о нем не слышали, после чего он объявился в Чикаго и снова кого-то убил. Всякий раз прослеживалась одна и та же схема. Десница Эванс появлялся в городе. За этим следовало убийство без свидетелей или со свидетелями, которые предпочитали держать рот на замке. Десница Эванс исчезал. Он работал по самым высоким ставкам, и работал один. Никому не помогал сам и ни с кем не делился своими заказами.

Представители древнейшей профессии не могли его зацепить, и единственной возможной слабостью была выпивка. Пил он слишком много. Но спиртное не оказывало на него видимого эффекта. Когда его соседи по барной стойке становились плаксивыми или драчливыми, он по-прежнему оставался Десницей Божьей, – смертоносным, как гремучая змея, непредсказуемым в своих намерениях.

Поэтому, когда Десницу увидели в баре Роки Хейфица после двух лет отсутствия, у тех горожан, которым стало известно о его приезде, возвращение Десницы вызвало массу догадок, испуг, а в двух случаях ледяной, парализующий ужас. Догадки, конечно же, строились на реалиях жизни: появление Десницы Эванса куда более верный знак того, что кто-то в самое ближайшее время умрет, чем почитаемый в Ирландии звук сирены воздушной тревоги. И все, кто знал ситуацию изнутри, гадали, кому суждено умереть. Ледяной, парализующий, высасывающий все соки страх испытывали Пинки Миллер и Айк Ланц. При этом радость переполняла сердце Джека Фаррелла.

Блестяще организованный уход Скотти Дункана не остановил утечки информации, которая грозила поставить под удар дамбу безопасности, защищавшую тех, кто предпочитал не афишировать свою деятельность, и внезапно прорвавшийся сквозь нее поток мог подхватить их и забросить в тюремную камеру. Пинки Миллер и Айк Ланц прекрасно понимали, как и почему их вечное молчание укрепит безопасность определенных лиц. Страх, что Десница Эванс появился в городе по их душу, пугала до тошноты, и они прекрасно помнили Скотти Дункана, лежащего на тротуаре перед рестораном «У Вульфа», с аккуратной круглой дырочкой во лбу и дырищей, через которую могло пролезть куриное яйцо, в затылке. В итоге они пошли к Джеку Фарреллу.

– Десница Эванс в городе, – сообщил Пинки, глядя через стол на мясистое, с тяжелой челюстью лицо Джека Фаррелла, царя полицейского участка на Пятнадцатой улице.

– Знаю. – Фаррелл аккуратно сплюнул в плевательницу, стоявшую в углу, и вновь сунул в рот сигару.

– И что вы собираетесь с этим делать? – спросил Айк.

– Ничего, – ответил Фаррелл, насмешливо глядя на них из-под седых кустистых бровей.

– Ничего, – чуть ли не выкрикнул трясущийся от страха Пинки. – Ничего. Он же приехал, чтобы грохнуть нас. И он это сделает. А вы говорите «ничего».

Он стукнул кулаком по столу, его лицо покраснело от эмоций. «Или вы не знаете, что он приехал, чтобы убрать меня и Айка?»

– Само собой, – ответил Джек Фаррелл и вновь повернулся к плевательнице.

– Не дразните нас, Джек. – В голосе Айка слышалась мольба, хотя он держал себя в руках. – Мы знаем, что мы стукачи. Но я видел Скотти Дункана. Не дразните нас, Джек.

Фаррелл вытащил сигару изо рта, откинулся на спинку стула, посмотрел стукачам в глаза.

– Я вас не дразню. У нас ничего нет на Десницу Эванса. Мы знаем, что он грохнул Скотти, но улик-то нет.

– Как насчет Хейфица?! – взвизгнул Пинки.

– Хейфиц? Хейфиц поклянется, что никогда не видел Десницу. А что еще мы можем ему предъявить? Допустим, арестуем за бродяжничество или для того, чтобы допросить, но все равно не продержим больше двадцати четырех чесов. Он не бродяга и на допросе не скажет ничего нового. Мы и так все знаем. Так что кому-то предстоит поездка в один конец. На станцию назначения, откуда не возвращаются. Но ты же не боишься умереть, Пинки, так?

– Не дразните нас, Джек. – Присущая ему национальная сила духа позволяла Айку держаться с большим достоинством, чем скулящему Пинки. – Неужели ничего нельзя сделать?

– Укокошьте его сами и смойтесь или наройте на него что-нибудь, и я посажу его. – Фаррелл самодовольно затянулся сигарой.

– Вы знаете, что мы не сможем укокошить его. Мы не киллеры, – взмолился Айк.

– Он же пьет, так? И будет пить с кем угодно. Может, он приехал и не по ваши души, парни. Может, вы ему совсем и не нужны. Напоите его, и, возможно, он что-нибудь сболтнет. Напоите его сегодня у Хейфица. Я постараюсь вам помочь, чем смогу, парни.

– Чем помочь? – проверещал Пинки. – Он же не обычный киллер. Иначе мы могли бы попытаться справиться с ним или послали бы кого-нибудь, чтобы его шлепнули. Но этот парень – смерть во плоти. Никто не может к нему подобраться, и у него нет слабых мест. Он убьет любого, кто попытается даже ущипнуть его.

– Слабые места есть у всех, – возразил Фаррелл. – А теперь убирайтесь отсюда.

Стукачи открыли дверь и тихонько выскользнули из кабинета.

Фаррелл потянулся к настольному телефонному аппарату и продиктовал телефонистке номер.

– Привет, Роки. Это Джек. Кто-нибудь есть рядом? Хорошо. Да. Я знаю, что ему нужен я. Двое стукачей только что заходили. Напуганные до смерти. Но у нас ничего на него нет. Да. Я понимаю, почему ты не можешь дать показания. Стукачи собираются напоить его вечером. Он хочет грохнуть меня завтра? Я бы поступил так же. Зачем размениваться на стукачей, если можно добраться до птицы более высокого полета. Хорошо. Да. Вот что, Роки. Я посылаю тебе пластинку для фонографа. Вечером, около половины двенадцатого я позвоню тебе от «Вольфа» на другой стороне улицы. Поставь пластинку. Ту, что я тебе пришлю. Он будет пить, и два стукача тоже там будут. После того как заиграет пластинка, будь готов в любой момент нырнуть под стойку. Да. Все хорошо. Пока, Роки.

Он положил трубку, надел шляпу, нашел в ящике стола новую сигару и, насвистывая, двинулся к двери.

В этот вечер Десница Эванс, невысокого роста, смуглолицый, с каменными глазами, расположился в баре Роки Хейфица, поставив правую ногу на бронзовую рейку, которая тянулась вдоль стойки. Пальцы левой руки обнимали бутылку виски, из которой он регулярно наполнял маленький стаканчик, стоявший перед ним. Правая рука или свободно висела, рядом с выпуклостью на кармане пальто, или лежала на стойке, готовая в любой момент схватиться за рукоятку другого пистолета, в плечевой кобуре. Он не отрывал глаз от длинного зеркала за спиной Роки, в котором он видел и зал, и входную дверь.

За вечер несколько человек подходили к Деснице и предлагали угостить его выпивкой. Всем он отвечал одно и то же: «Я сам покупаю себе выпивку». После этого разговор сам собой заканчивался. Вероятность того, что Десница его продолжит, сводилась к нулю. Если выражение «In vino veritas» хоть в малой степени соответствовало действительности и алкоголь разъедал скорлупу, под которой пряталась истинная сущность человека, то у Десницы под первой скорлупой проступала вторая, куда более прочная.

За полчаса до полуночи на стойке затрезвонил телефонный аппарат. Роки ответил: «Алло? Неправильно набрали номер» – и бросил трубку.

– Эй, вот пластинка, которую, наверное, никто из вас не слышал, – и он взял верхнюю из стопки.

– Никакого чертова джаза, – предупредил невысокий чернявый мужчина, сидевший у стойки.

– Это не джаз, – ответил Роки, вставляя новую иглу. – Это настоящая музыка. Музыка супа и рыбы-фиш. Она называется «Вести те Габби»[211].

Он включил фонограф, и бар заполнил голос великого тенора и разрывающая душу музыка Леонкавалло. «Смейся, паяц, над разбитой любовью», – пел Карузо. Лицо Десницы просветлело, потом затуманилось, он уставился в пол. И пока Карузо пел, ругая судьбу, которая заставляет его веселить толпу, когда рушится жизнь, Десница не отрывал глаз от пола. Скорлупа треснула.

Десница не видел, как открылась дверь и в бар вошел Джек Фаррелл. Он слышал только мощный голос Карузо, озвучившего душевные страдания Канио. На последней ноте он механически поднял обе руки, чтобы поаплодировать.

– И не опускай их! – рявкнул Джек Фаррелл. Десница вскинул голову, чтобы увидеть нацеленный на него револьвер сорок пятого калибра, который держала крепкая, в веснушках, ирландская рука. – Не опускай их, итальяшка!

Его опытные пальцы прошлись по пальто Десницы, достали оба пистолета, из кармана и из плечевой кобуры, а потом Фаррелл рассмеялся прямо ему в лицо.

– Нет слабого места, так? Не позволишь себя даже ущипнуть? Убьешь любого, кто к тебе притронется, да? – Он защелкнул стальные браслеты на запястьях Десницы. – Теперь можешь их опустить. Теперь у нас на них много чего есть, и Роки может ничем не рискуя рассказать все, что ему известно о Скотти Дункане.

Десница Эванс застыл как памятник, глядя на Фаррелла с ненавистью гремучей змеи, которой перебили позвоночник.

– У тебя не было слабого места, – продолжил Фаррелл, широко улыбаясь. – Выпивка тебя не брала. Женщины прельщали не больше, чем игровые автоматы. И завтра ты собирался меня убить. Но слабое место у тебя все-таки нашлось. Твоя настоящая фамилия Гуардалабене, так? – Десница с момента ареста не произнес ни слова, распирающая его ненависть застыла в глазах. Лицо оставалось каменным.

– Его фамилия Гуардалабене, Роки, – Фаррелл повернулся к бармену. – И от кармана его руку мог оторвать только голос того итальяшки. И твоей эшиллесовой пятой, мистер Гуардалабене, оказалась музыка. Роки, позвони в участок, пожалуйста.

Течение

Стайвесент Бинг улыбнулся служанке, которая открыла дверь, и, как это обычно происходило, она улыбнулась ему в ответ.

– Мисс Дороти сейчас спустится, мистер Стайвесент. Позвольте взять ваши вещи? – Она смотрела ему вслед, и в глазах читалось нечто большее, чем одобрение. Женщины практически всегда так смотрели на Стайвесента. Этим вечером по пути к Дороти Хэдли он проходил мимо телефонной будки, когда из нее выпорхнули две девушки и принялись подталкивать друг друга локтями, глядя на него.

– Этот птенчик точно радует глаз, – заметила первая, провожая его взглядом, и достала из сумочки помаду.

– Да, слишком красивый, будто ненастоящий. Боюсь я таких красавчиков. Они не для меня. Мне подавай обычного Генри из литейки, который платит за то, что получает, и получает только то, за что заплатил. – И она невесело рассмеялась. – Пошли, Эвелин, нечего таращиться ему вслед. Милашка Гарри нас покинул.

– Похоже на то. – Первая закончила подкрашивать губы, одобрительно глянула на себя в зеркальце. – Но такая душка. Этим вечером я бы с удовольствием с ним куда-нибудь пошла.

– И я бы хотела быть леди Астор[212], но мы из другого теста. Мы ходим в «Пессарраро» и, возможно, достойны того, чтобы нас угостили ужином. Пошла, старая боевая лошадка. Сколько можно мяться.

Стайвесент Бинг не имел об этом ни малейшего представления. Он не знал, что женщины частенько смотрят ему вслед и обсуждают его, а в этот вечер тем более ничего такого не замечал, потому что шел к Дороти Хэдли с весьма важной целью. Он собирался сделать Дороти предложение и наверняка не знал, каким будет ее ответ.

Стай уже предлагал девушкам выйти за него. Однажды в каноэ, на озере, под располагающим к положительному ответу светом луны, а потом – в своем автомобиле, на скорости пятьдесят миль в час, с одной лишь рукой на руле. Но ему всегда удавалось выйти сухим из воды, а в последний раз его спас старший брат. Подробности этого случая до сих пор стояли перед глазами. Он сделал предложение на борту яхты Гарри. Луна опять пришла ему на помощь, и он нисколько не сомневался, каким будет ответ. Что будет в этот вечер, он совершенно не знал. Он собирался предложить руку и сердце Дороти Хэдли, но предчувствовал, что она его отвергнет. Он закурил, и сигарета на какое-то время прервала процесс мышления. Стайвесент Бинг уделял раздумьям не так много времени, а когда курил, совсем не утруждал мозг.

И тут в комнату вошла Дороти, протягивая к нему руку. «Привет, Стай», – и улыбнулась ему.

– Добрый вечер, До. – Он улыбнулся в ответ и бросил недокуренную сигарету в горящий камин.

У Дороти были прекрасные волосы. Золотистые, редкого оттенка, напоминающего деревенские полированные медные котелки, они сверкали, словно языки пламени. Восхитительные волосы! Все остальное мало чем уступало волосам, и Стай смотрел на девушку с обожанием.

– Ты всегда выглядишь потрясающе, До, – сказал он, когда Дороти опустилась в одно из глубоких кожаных кресел, стоявших перед камином. Сам присел на подлокотник кресла, рассматривая ее роскошные волосы.

– И что ты поделывал после того, как вернулся, Стай? Тебя не было целую вечность. – Она смотрела на него снизу вверх. Стай задумался.

– В прошлом августе мы плавали по Нипигону. Сэм Хорн, Мартин, Дантли и я. Потом мы с Сэмом Хорном двинулись дальше, к Квебеку, и подстрелили лося. По правде говоря, подстрелил Сэм. И до недавнего времени я оставался в Пайнхерсте. Там мало кто бывает.

Стай достал портсигар, предложил Дороти. Она покачала головой. Из знакомых девушек Стая не курила только Дороти, но ее отказ всякий раз согревал душу. Она считала, что повторяющееся вновь и вновь предложение закурить – проявление невнимательности.

– И что теперь привело тебя в город, Стай, раз уж ты так любишь дикую природу? – Дороти улыбнулась и погладила его по руке. Это поглаживание отличало Дороти от других. В ее случае жест этот не означал ровным счетом ничего, кроме поглаживания. У других девушек означал. Она же просто поглаживала руку.

– Приехал послушать оперу, – улыбнулся Стай.

Дороти звонко засмеялась, словно зазвенели китайские ветряные колокольчики. «Ты никогда в жизни не ходил в оперу по собственной воле. Тебя приходилось тянуть туда за уши. Так почему ты здесь, Стай?»

– Ладно, Дороти. Не буду тянуть резину. – Его тон изменился, рука легла ей на плечо. Она не отпрянула, но теперь смотрела ему в глаза. – Я тебя люблю, До. Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Его рука оставалась на ее плече, она снова рассмеялась, но уже не так весело, по-прежнему не сводя с него глаза. «Ох, Стай! Ты такой забавный. Я не могу стать твоей женой. И на самом деле ты не любишь меня по-настоящему». На слове «забавный» рука упала с ее плеча.

– Забавный не в том смысле, – мягко добавила она, накрыв его руку своей. – Я о тебе самого хорошего мнения. Мы всегда были друзьями. Но за время нашего знакомства ты влюблялся не меньше двадцати раз. А в действительности не влюблялся ни разу. И потом, ты слишком красив. У меня короткий нос, Стай. Я не смогу выйти замуж за такого красавца, как ты. Не хочу, чтобы люди говорили: «Кто эта рыжая девушка? Рядом с тем удивительно красивым молодым человеком?»

– Ты самая прекрасная девушка на свете! – искренне воскликнул Стай.

Дороти ему улыбнулась и сжала руку. «Даже интересно, сколько раз ты это говорил, Стай? Ты такой влюбчивый, такой непостоянный. – Она говорила очень ласково. – Я знаю, что причиняю тебе боль. Делаю это сознательно. Ты ничего не воспринимаешь серьезно. Ты хорошо играешь в поло. Но для тебя это лишь игра. Однажды ты занял второе место в открытом чемпионате, а в следующем даже не участвовал. Ты играешь в поло гораздо лучше, чем два моих знакомых профессионала, и мог бы многого достичь в гольфе. Но ты ни на чем не концентрируешься, Стай. И так у тебя во всем. Ты ветреник, Стай. Я знаю, это очень старомодное слово, но иначе тебя не назовешь». – И она вновь погладила ему руку.

– Позволь мне кое-что тебе сказать, До. – Стай раскраснелся и был так красив, что Дороти жаждала оказаться в его… в общем, очень он был красивый. – Я всегда любил тебя, Дороти, с самого детства. Любил тебя и маленькой рыжеволосой девчонкой, люблю и теперь. В моей жизни нет никого важнее тебя. Это чувство как мощное течение. Как река. И ветер приводит к появлению на ее поверхности белых барашков, и может создаться впечатление, что река течет в другую сторону. Но белые барашки только на поверхности. А само течение – глубже. Моя любовь к тебе всегда была этим течением, а остальные девушки – мелкими волнами на поверхности. Или ты не видишь этого, дорогая?

– Я вижу, дорогой Стай. Но видеть – не значит верить, – говорила Дороти очень нежно, и, обними ее Стай в этот момент, для читателя история на том бы и закончилась. – Но я дам тебе шанс. Ты никогда ни за что не цеплялся. Тебя всегда несло ветром. Выбери себе какое-нибудь занятие и добейся в нем абсолютного, невероятного успеха. Покажи, что ты победитель, а не участник. Сосредоточься на чем-нибудь, Стай. А потом приходи и снова попроси меня стать твоей женой.

– Ты имеешь в виду бизнес? – уныло спросил Стай.

– Не обязательно. Это не сложнее какого-то другого дела, а денег у тебя и так предостаточно. Зачем тебе больше? Что-то посложнее, Стай. И добейся в этом успеха. Поднимись на самую вершину.

– Клянусь богом, До, я это сделаю. – Стай встал, мягко сжал руку Дороти в своей здоровенной лапе. – Я это сделаю, До. А потом…

– …вновь придешь сюда, – закончила она за него, и он вышел из комнаты, наслаждаясь запечатленной в памяти ее прощальной улыбкой.

Вернувшись домой, он позвонил Сэму Хорну, своему лучшему другу. Сэма не застал. «Попросите его прийти ко мне, как только он появится. Дело важное». – Он положил трубку и принялся мерить комнату шагами. Через какое-то время подошел к погребцу и налил себе стакан. А тут появился и Сэм.

– Зачем я понадобился тебе в столь поздний час, о безумный Бинго? Пьешь в одиночестве, так? Что ж, от этого есть лекарство. Есть еще стакан? Что случилось? Поделись с дядюшкой Сэмом. Какая-то девушка отказалась выйти за тебя? – Он провел рукой по кромке стакана и закинул ноги на стол.

– Я должен стать чемпионом, Сэм! – с жаром воскликнул Стай.

– Легко! – ответил Сэм. – На Нипигоне никто лучше тебя не ловит на муху.

– Ее это не устроит, – покачал головой Стай.

– Она? – переспросил Сэм. – Ах да, конечно, Она! Так кто эта Она? И почему ради Нее тебе внезапно понадобилось стать чемпионом?

Стай подробно все объяснил. Сэм, не снимая ног со стола, сдвинув цилиндр на затылок, налил себе еще стакан, а когда Стай потянулся к бутылке, отодвинул ее. «Тебе хватит. Этот напиток чемпионам противопоказан. Давай поглядим. В теннисе тебе ничего не светит. Против Джонстоуна и Джонса и их команды тебе не устоять. Когда-то ты мог добиться нужного результата в гольфе, но не теперь. Поло сезонный спорт. Не повезло тебе, Бинго».

– Ты кое-что забыл, старый мудрец, – пробурчал Стай.

– Нет, я ничего не забыл. Просто не стал упоминать. Ты знаешь, что Доусон сказал о тебе, когда ты в последний раз выходил в клубе на ринг. «Если мистер Бинг захочет войти в игру, не найдется ни одного человека, который сравнится с ним в категории до ста пятидесяти четырех фунтов»[213]. Я помню. И я знаю, как тебе этого хочется.

– Она сказала – что-то сложное, – задумчиво напомнил себе Стай.

– Это сложно, совершенно верно. Это самая сложная, грязная и жесткая игра во всем мире, старина Бинго, – подтвердил Сэм.

Стай поднялся, принял боксерскую стойку. «Что скажешь о таком nom de guerre[214], как Слэм Бинг, Сэмми? Ты видишь его перед собой, старина, Слэма Бинга, ранее Стайвесента Бинга, будущего чемпиона мира в среднем весе», – уверенно заявил Стай.

– Господа, мистер Слэм Бинг, Хобокенский Кошмар, – кивнул Сэм и вновь наполнил стакан.

* * *

Следующие восемь месяцев действительно превратились в сплошной кошмар. Стай всегда ненавидел драться, ненавидел достающие его удары, его прошибал холодный пот всякий раз, когда он подныривал под канаты. Удары, впрочем, доставали его нечасто, потому что левая двигалась чуть быстрее, чем у любого средневеса, а правая не знала равных, будто перчатка была заполнена цементным раствором. Он намного превосходил по классу своих первых соперников и после нескольких боев поднялся в глазах не только местных болельщиков. Но как он все это ненавидел! Вонючие раздевалки, толпы, маленькие залы, где ему приходилось драться в клубах табачного дыма, запахи, накатывающие со всех сторон. Он ненавидел все эти блестящие от пота красные и белые лица, окружающие ринг.

Сэм Хорн и старый Доусон, который в свое время работал на спарринге с Фитцсиммонсом[215], постоянно сопровождали его. Доусон организовывал его поединки, тренировал и наставлял. Сэм обмахивал его полотенцем между раундами, загоняя воздух в легкие, тогда как Доусон протирал влажной губкой лицо и грудь, массировал ноги и руки, нашептывая на ухо советы. Поначалу Стай выигрывал быстро. Но потом ему противостояли уже более умелые соперники. Он узнал, каково это, получать удары, сильные и частые. Он заработал первый фингал и познал восторг нокаута. Ни с чем не сравнимое чувство, возникающее после того, как точно рассчитанная сила удара пробивает оборону и соперник, только что наседавший на тебя, падает на пол и каменеет, потеряв сознание.

И однажды, когда после восьми раундов жесткой борьбы правая Стая нашла челюсть некоего еврейского джентльмена с ирландской фамилией и Стай, согнувшись и подсунув перчатки под руки лишенного чувств кельтского семита, помогал перенести его в угол ринга под крики переполненного зала, приветствующего Слэма Бинга, он осознал, что до вершины профессионального успеха уже рукой подать.

– Ты сделал его, Бинго! Завалил так завалил, старина! Вломил по самое не хочу, парень! – возбужденно восклицал Сэм, когда они сквозь толпу проталкивались к раздевалке Стая. Доусон следовал за ними с ведром, губкой, полотенцами и прочими принадлежностями. В раздевалке Стай улегся на кушетку, тяжело дыша, тогда как Сэм продолжал разглагольствовать.

– Ох, парень, когда вы сошлись нос к носу в шестом, я думал, маленький Сэмми выйдет сухим из воды. А когда ты достал его в восьмом, я так сильно ударил старину Доусона, что тот едва не вывалился за ринг. Я дрался с тем же жаром, что и ты, Стай.

– Хороший получился бой. – В голосе Стая слышалась усталость. – Лучше, чем я предполагал. Пару раз мне от него досталось.

– Да, но и ему от тебя досталось, старая кочерыжка. Да, Доусон? – обратился он к тренеру, как раз переступившему порог.

– Досталось! Вы ему врезали так, словно ваш кулак отлили из свинца. Ведром воды так не оглушишь. Выше пояса вы тяжеловес, мистер Бинг. Этим вы превосходите всех средневесов. Что ж, остался только один… Тот, что лучше этого парня. – Он откупорил бутылку с растиркой. – Он будет вашим следующим соперником, мистер Бинг. Как себя чувствуете?

– Я в порядке, Доусон. Но ужасно хочется, чтобы все это закончилось. Дважды за вечер я думал о том, что отдал бы все, лишь бы больше не драться. Ради чего я дерусь? Мне нет нужды драться, – резко бросил он.

– Нужда есть, Стай, – ровным, спокойным голосом возразил Сэм.

– Да, есть, – смиренно согласился Стай. – Но как же мне хочется, чтобы все закончилось. Когда будет бой с Макгиббонсом, Доусон?

– Примерно через месяц, мистер Бинг. В Новом Орлеане. Двадцать раундов.

– Ты же знаешь, я никогда не боксировал двадцать раундов, – сварливо пробурчал Стай.

– Вам и не придется, мистер Бинг, – улыбнулся Доусон.

Стаю предстояло сразиться с чемпионом в его весовой категории и с одним из величайших, хотя и странным, боксеров, когда-либо выходивших на помост. Он был настоящим ирландцем, что нынче среди боксеров стало редкостью, приземистым, с обезьяноподобным лицом и длинными руками, как у гориллы. Никому не удавалось сбить его с ног, не говоря уже о том, чтобы отправить в нокаут, зато сам мог нанести нокаутирующий удар с обеих рук. Он овладел всеми навыками боксерского искусства и небеспочвенно считал, что в ближайшие годы удержит чемпионскую корону на своей голове. Когда его менеджер упомянул о бое со Стаем, уродливая обезьянья физиономия Макгиббонса осветилась жестокой, открывающей зубы-клыки улыбкой.

– Счастливчик Уилли вроде бы красивый парень? Ладно, договорись о двадцати раундах, но таким красавцем он не останется. Насчет денег предложи ему восемьдесят на двадцать.

После долгого совещания с Доусоном Сайдман, менеджер Обезьяны Макгиббонса, вернулся к своему подопечному. «Ты договорился на восемьдесят – двадцать?» – спросил мрачный Макгиббонс.

– Я договорился о лучших условиях, Мак. Победитель получает все. Ты завалишь этого Бинга. Его менеджер – старина Алек Доусон, который когда-то спарринговал с Корнишменом[216], и я его уговорил. Это даст тебе на двадцать процентов больше. Разве не здорово, Мак?

– Я же сказал, восемьдесят на двадцать, жидовская свинья. А если случится что-либо непредвиденное? Почему ты не делаешь то, что я тебе говорю?

– Ничего не случится, Мак. Можешь мне верить. Ничего не может случиться. И не случится! Ты просто уложишь его. Ведь уложишь, Мак?

– Теперь придется, паршивый прохиндей. Но восемьдесят – двадцать по мне смотрятся гораздо лучше. Победитель получает все – осталось в прошлом, тогда это считалось нормальным. А восемьдесят – двадцать означает, что я получаю восемьдесят процентов при любом исходе. Непредвиденное случается.

– Но, Мак, послушай! Ничего непредвиденного случиться не может! Ты этого не допустишь! Ты просто уложишь его! – В голосе Сайдмана слышались нотки извинения, похвала, уверенность, поддержка.

– Ладно, я за этим прослежу. Заткнись, ладно? – Обезьяну распирала злость.

Пока шли разогревочные бои, Доусон, Сэм и Стай оставались в раздевалке Стая. Сэм, как и всегда, излучал оптимизм. «Через два часа ты станешь чемпионом этого мира, Бинго. И я поставил все, что принадлежит семье Хорн, и даже более того на твою победу нокаутом».

– Он спасет ваши деньги, мистер Хорн. Только не пытайтесь отправить в нокаут меня, когда он уложит Макгиббонса на ринге. Как себя чувствуете, мистер Бинг?

– Я в порядке, Алек. Едва сдерживаю желание отказаться от боя и испуган до смерти, аж подкашиваются колени. А в остальном полный порядок. Никогда больше драться не буду. – Стай уже надел боксерские трусы и туфли, накинул на себя старое одеяло и банный халат.

– Все будет хорошо, мистер Бинг. Но постоянно будьте начеку. У него хороши и правая, и левая. Левой не подпускайте его к себе и не допускайте мысли, что вы его сделали, пока не услышите, что рефери начал отсчет. Держитесь от него подальше. Не сходитесь в ближнем бою. Бейте с достаточного расстояния. Мы можем выиграть двадцать тысяч долларов, мистер Бинг. – Каждую фразу Доусон подкреплял гримасами и взмахами рук. Нервничал он, похоже, больше всех.

– Он хочет сказать, ты можешь выиграть двадцать штук, Эл. Хотя я не думаю, что вознаграждение боксера столь высоко.

– Вы слишком добры ко мне, мистер Бинг. Но, пожалуйста, помните. Держитесь от него подальше. Не позволяйте ему провести вас и при первой возможности бейте.

Сэм, который чуть раньше выскочил из раздевалки, сунул голову в дверь. «Выходите. Объявляют наш бой. Мы у всех на виду».

Время пошло. Шевелись, боксер. У меня для тебя сюрприз, Стай. Посмотри туда, где сидят женщины, жалящая перчатка, когда будешь идти к помосту. Может, увидишь что-то интересное.

– Ты что, совсем сдурел? – сердито бросил Стай. – Только не говори мне, что она здесь.

– А где ей еще быть, Бинго? – Сэм улыбался во весь рот.

– Кто просил тебя приводить ее сюда, болван?

– Никто, это моя идея. Иной раз они приходят мне в голову. Ради кого ты, в конце концов, дерешься?

– Ты просто свихнувшийся чертов идиот, – беспомощно простонал Стай. – Я не хотел, чтобы она знала об этом до того, как все закончится. А если меня побьют? – Он разозлился, так разозлился, что не видел, куда идет, и натолкнулся на зрителей, которые толпились у выхода в большой зал.

– Все нормально. Теперь она знает. Она здесь с отцом. Я ей все объяснил и насчет тебя, и насчет «чего-то сложного», и так далее. Стай, в ее присутствии никому не удастся тебя побить.

По длинному проходу они шли к рингу под гром аплодисментов и крики: «Болеем за тебя, Слэммер!», «Ты его сделаешь, Бинг!», «Убей Обезьяну!». Сэм поставил табуретку в угол, просунув ее между канатами, Стай после приветствия сел и откинулся назад, всматриваясь в толпу.

– Вон там, – указал Сэм. – Или ты ослеп? Помаши ей рукой! – Стай помахал Дороти, чьи волосы сияли, а лицо выглядело совершенно белым.

Последовала томительная пауза, какая всегда бывает перед появлением чемпиона, а когда он появился в проходе, зал вновь взорвался воплями. Потом последовало представление участников, рефери вызвал боксеров на середину ринга, чтобы проинструктировать их, прозвенел автоматический гонг, и поединок начался. Множество прожекторов заливали квадрат ринга ослепительным белым светом.

Обезьяна прижал подбородок к груди, ссутулился, вытянул перед собой волосатые руки: левая – прямая, правая – чуть согнутая. Двигался он странно, шаркая, не отрывая подошв от пола, и его маленькие голубые глазки избегали взгляда Стая.

Стай, как и говорил Доусон, выше пояса больше напоминал тяжеловеса: широченные плечи, длинные руки, крепкие запястья. Стройные ноги выглядели непропорционально тонкими по отношению к торсу, и дыхалка у него была не хуже, чем у скаковой лошади. Плюс тщательно уложенные волосы и лицо, как однажды заметила Дороти, «слишком красивое».

Когда они отступали на шаг после рукопожатия, левая рука Стая выстрелила вперед, будто брошенное копье, целясь в лицо Обезьяны. Но Обезьяна чуть дернул головой, уворачиваясь от контакта, а его правая ударила в грудь Стая повыше сердца. «Красавчик! – Обезьяна ухмыльнулся. – Уже скоро ты не будешь таким красивым». Он пошел в атаку, молотя обеими руками, и Стай встретил его прямым левым, оставившим на лице отметину два на четыре дюйма. Обезьяна вновь рванулся вперед, Стай отступил в сторону и правой от бедра врезал Обезьяне в челюсть. Этим приемом вовсю пользовался старина Фитцсиммонс. Обезьяна покачнулся, казалось, сейчас рухнет на пол. Стай ударил левой в голову и замахнулся правой, чтобы отправить Обезьяну в нокаут, когда почувствовал мощнейший удар и смутно услышал звон гонга.

На табуретке в углу, куда Сэм и Доусон оттащили его, он пришел в себя от запаха нашатыря, ударившего в нос. Сэм обливал его водой, а секундант, которого он не видел раньше, загонял воздух в его сжатые легкие широкими взмахами большого полотенца. «Держись от него подальше, – говорил ему Доусон, – пока не почувствуешь, что сделал его! Держись от него подальше! Тяни время и защищайся! Просто держись. Он достал тебя левой, когда ты только замахивался правой».

Со звоном гонга из-под него выдернули табурет, и на ринге он остался один. Но на самом деле один он не был, потому что Обезьяна приближался к углу, в котором он стоял пошатываясь. Ему предстояло держаться и защищаться, пока не развеется застилавший сознание туман. Он как мог оберегал свою челюсть, тогда как Обезьяна обрушивал на него удар за ударом. В голову пришла мысль, что никогда раньше он не видел перед собой такого количества перчаток. Нос распух, и он чувствовал, как по груди струится кровь. Как легко он мог с этим покончить! И сколько длится раунд? Всего три минуты? По ощущениям после гонга прошло три часа. Они вошли в захват, и Обезьяна молотил его по почкам, доставая до поясницы. Каждый удар болью отдавался в паху. Рефери развел их. Его белую рубашку запачкала кровь. Стай защищался. Обезьяна продолжал наносить удар за ударом. Как же легко с этим покончить! Тогда он обретет покой и замрет. Но он ощущал течение. И он должен плыть по нему. Течение, постоянно движущийся поток, вот что имело первостепенное значение. И Дороти была здесь. Он задался вопросом: почему? А потом в голове у него все начало проясняться и наконец созрел план. После гонга он зигзагом, пошатываясь, добрался до своего угла.

Доусон наклонился над ним с пузырьком нюхательной соли. Стай бормотал разбитыми губами, пока Доусон останавливал кровь, льющуюся из носа, вытирал забрызганные ею глаза. «Я уже в порядке, Алек. В эти хитрые игры может играть не только он. В этом раунде я его сделаю!»

После гонга он продолжал боксировать так, словно едва держится на ногах, отступая и отступая под непрекращающимся натиском Обезьяны. Теперь он видел только одним глазом, но по-прежнему не пытался нанести ответный удар. Продолжал закрываться и, как мог, защищал челюсть. Толпа ревела, требуя нокаута. После яростной атаки Обезьяны Стай упал на колени, слушая, как судья ведет отсчет. На счет «семь» поднялся, покачиваясь, руки тяжело свисали. Обезьяна резко двинулся, чтобы довести дело до конца. На его лице читалась злость. Он уже замахнулся для удара, когда правая Стая молнией взметнулась вверх от бедра, врезавшись в челюсть Обезьяны с силой молота для забивания свай. Лицо Обезьяны перекосило, он покачнулся, и, когда падал, Стай достал его снова, дробящим кости свингом. Рефери отсчитал десять, но с тем же успехом мог считать и до ста, потом поднял руку Стая над его головой. И Стай улыбнулся впервые за долгое, долгое время.

Зрители бесновались. Сэм обнял его и что-то кричал на ухо. Доусон колотил его по спине. А к рингу сквозь толпу пробирались рыжеволосая девушка и господин в вечернем костюме.

Стай нырнул под канаты и в следующее мгновение уже обнимал Дороти. «Ох, Стай! – Она рыдала. – Родной, ты прекрасен даже с окровавленным, разбитым лицом. И я так тебя люблю. Ну почему ты выбрал бокс? Ох, я так тебя люблю! Ты не ветреник. Ты гораздо лучше, чем умирающий гладиатор[217]. Ох, я несу чушь! Но я люблю тебя, Стай! И, Стай, больше ты драться не будешь, да?» Он крепко прижал ее к себе и усмехнулся. «Не тревожься об этом, дорогая моя. Не тревожься».

Сноски

1

Блейн, Джеймс Гиллеспи/ Blaine, James Gillespie (1830–1993) – американский политик-республиканец, член Палаты представителей, спикер Палаты представителей, сенатор США от штата Мэн и дважды госсекретарь США. Был кандидатом в президенты в 1884 году, но потерпел поражение с небольшим отрывом от демократа Гровера Кливленда.

2

Старина (фр.).

3

Послушай (иск. ит.).

4

Собор (ит.).

5

Храбрецы (ит.).

6

«Фэр/Fair Store» – известный в Чикаго универмаг-дискаунтер. Открылся в 1874 г.

7

Венгерская советская республика просуществовала с 21 марта по 1 августа 1919 г.

8

«Аванти / Avanti» – итальянская газета, издается с 25 декабря 1896 г. Изначально создавалась как центральный орган Итальянской объединенной социалистической партии. В 1912–1914 гг. главным редактором газеты являлся Бенито Муссолини.

9

Мантенья, Андреа / Andrea Mantegna (ок. 1431–1506) – художник, в отличие от большинства других классиков итальянского Ренессанса, писал в жесткой и резкой манере.

10

Хорти, Миклош / Horthy, Miklós (1868–1957), – правитель (регент) Венгерского королевства в 1920–1944 гг., адмирал. Разгромил Венгерскую советскую республику.

11

Помощники матадора (исп.).

12

В корриде команда матадора, члены которой помогают ему во время боя быков (исп.).

13

Кинжал, которым приканчивают быка (исп.).

14

Пластирас, Николаос (1883–1953) – военный и политический деятель Греции, генерал. После поражения Греции в войне с Турцией вместе с другими офицерами устроил переворот против короля Греции Константина I и его правительства.

15

Старина (фр.).

16

Притч. 16:32.

17

Слушай (ит.).

18

Собор (ит.).

19

Луп – деловой район Чикаго.

20

Замок (фр.)

21

Дождь идет (ит.).

22

Да, да, синьора, ужасная погода (ит.).

23

Синьора, вы что-то потеряли? (ит.)

24

Да, кошка (ит.).

25

Хозяин (ит.).

26

Войдите (ит.).

27

Деньги (нем.).

28

Чего вы хотите? (нем.)

29

Старик (ит.).

30

Муниципалитет (ит.).

31

Моя дочка (нем.).

32

Да, да (нем.).

33

Полчаса. Больше получаса (ит.).

34

Свинец (ит.).

35

Слушай, дорогой! (ит.)

36

Хлеб, колбаса, сыр (ит.).

37

Хозяин (ит.).

38

«Кафе Мира» (фр.).

39

«Парижское кафе» (фр.).

40

Долой офицеров! (ит.)

41

«Народные смельчаки» («Arditi del Popolo») – вооруженные отряды антифашистов в Италии (1921–1922). Образовались в период наступления фашизма в 1921 г. из левого крыла «Национальной ассоциации смельчаков Италии», составленной в 1919 г. из бывших бойцов штурмовых отрядов итальянской армии.

42

Братство (ит.).

43

Самоотверженность (ит.).

44

Два пива (исп.).

45

О чем говорит тебе родина? (ит.)

46

Я говорю на немецком (нем.).

47

Опасный поворот (ит.).

48

Господин майор (ит.).

49

Продавщица (фр.).

50

Закройщик (фр.).

51

Здравствуйте (нем.).

52

На здоровье (нем.).

53

Синьор лейтенант (ит.).

54

Мужик (исп.).

55

Кабак (исп.).

56

Официант переиначивает молитву «Отче наш», чем и доволен.

57

Еще один псих (исп.).

58

Видимо, имеются в виду первые буквы названий венерических болезней – сифилис и триппер.

59

Tessera (ит.) – билет, пропуск.

60

Teleferica (ит.) – подвесная канатная дорога.

61

Французская актриса и танцовщица.

62

Американский актер, муж Габи Делис.

63

Привет, пока (ит.).

64

Земляк (исп.).

65

Прощайте (фр.).

66

Выпить не желаете (нем.).

67

Да, месье (фр.).

68

«Шампанское пробовали?» – «Нет, месье». – «Надо попробовать». – «Какое» – «Лучшее?» (фр.)

69

Но вы еще молоды. Месье всего тридцать пять лет (фр.).

70

«Будем здоровы» (нем.). – «Ваше здоровье» (фр.). – «Будьте!» (фр.).

71

«Да. Это нормально». – «А вам, месье?» – «Неплохо». – «А вот мне плохо» (фр.).

72

Автор просит извинить его за упоминание этого ныне угасшего американского литературного движения. Ссылка на него, как всякая ссылка на модные течения, локализует рассказ во времени, но она сохранена автором как представляющая некоторый исторический интерес, и потому что, опустив ее, он нарушил бы ритм повествования. – Автор.

73

Как дела? Плохо, друг, плохо (исп.).

74

Кушать (фр.).

75

Сейчас же (фр.).

76

Да. О господи, это правда (фр.).

77

Да, сеньор (исп.).

78

Да пошел ты! (исп.)

79

Еще как верю (исп.).

80

Спик/spick – пренебрежительное прозвище латиноамериканцев.

81

Комедия легкого содержания.

82

Песни «Спой что-нибудь простенькое/Sing Something Simple» и «Китаяночка/Singsong girl» оказались однодневками, правда, первая дала начало английской радиопрограмме, которая выходила в эфир в 1959–2001 гг., а «Маленькие небылицы/Little White Lies» многократно пели разные исполнители. По словам Пола Маккартни, была одной из любимых у него и Джона Леннона, когда они еще только начинали в Ливерпуле.

83

Мировая серия – заключительная часть бейсбольного чемпионата США. Проводится с 1903 г.

84

«Филадельфийские атлеты / Philadelphia Athletics» – профессиональная бейсбольная команда, чемпионы США 1929–1930 гг.

85

«Сент-луисские кардиналы / St. Louis Cardinals» – профессиональная бейсбольная команда. В 1930 г. уступила в Мировой серии «Филадельфийским атлетам»

86

«Нотр-Дам / Notre Dame» – Нотр-дамский университет занимает ведущие позиции в студенческом спорте.

87

Тачдаун / touchdown (дословно: приземление) – один из способов набора очков в американском и канадском футболе.

88

Футбольный матч состоит из четырех периодов (четвертей) по 15 минут чистого времени каждый.

89

Добрый день, друг! Как дела? (исп.)

90

Макфэдден, Бернар / Macfadden, Bernarr (1868–1955) – известный пропагандист здорового образа жизни, с 1931 г. – издатель еженедельника «Либерти» (дословно: свобода).

91

Тогда я пошел (исп.)

92

Первые маневры матадора на арене, отвлекающие выпады.

93

Приём, завершающий серию вероник, или отвлекающих выпадов.

94

Испанское ругательство.

95

Бычок (исп.)

96

Винный погребок (нем.).

97

Совершенное почтение?.. (фр.)

98

Тоник.

99

Дело (исп.).

100

Испанская серебряная монета.

101

Имеется в виду известная фирма «Джеймс Пердей», производящая огнестрельное оружие, в том числе охотничьи ружья.

102

Как дела, Энрике? (исп.)

103

Да, друг, да. Без неожиданностей (исп.).

104

Будь здоров (исп.).

105

Алкогольный напиток, в состав которого входят экстракты разных растений, в том числе коры хинного дерева; изначально использовалась в качестве лечебного средства, в малых дозах добавляется при смешивании многих коктейлей.

106

Аллюзия на известное, дошедшее до нас на латыни изречение Vita brévis, ars lónga – «жизнь коротка, искусство вечно», которое принадлежит древнегреческому мыслителю Гиппократу (460–370 до н. э.).

107

Фирменное название инсектицида.

108

Отдел безопасности (исп.).

109

Шутливое прозвище жителей Северной Каролины.

110

Чрезвычайно престижный ресторан в центре Нью-Йорка, славящийся исключительным качеством обслуживания и отмеченной наградами винной картой.

111

Эстремадура/Extremadura – автономная область на юго-западе Испании, граничит с Португалией.

112

Рыба, замаринованная в остром соусе, блюдо испанской кухни.

113

«Бык Фердинанд/Ferdinand the Bull» – мультфильм киностудии «Уолт Дисней», вышедший на экраны в 1938 г. Рекомендуется к просмотру перед прочтением.

114

Какой же храбрый этот бык (исп.).

115

Ребенок, малыш (южноафр.).

116

Одномачтовое каботажное судно.

117

«Лорна Дун» – роман английского писателя Ричарда Блэкмора (1825–1900), впервые опубликованный в 1869 г. (Здесь и далее примеч. пер.)

118

«Швейцарские Робинзоны» – роман швейцарского писателя Иоганна Дэвида Виса (1743–1818), впервые опубликованный в 1814 г.

119

Капли, сшибающие с ног, – вещества, отправляющие в нокаут, приводящие к потере сознания. Например, клофелин.

120

Каломель – препарат ртути (однохлористая ртуть); желчегонное и слабительное средство; обладает также мочегонным действием.

121

Название всемирно известного романа Эмилии Бронте (1818–1848), впервые опубликованного в 1847 г., на языке оригинала – «Wuthering Heights».

122

«Сент-Николас мэгэзин/St. Nicholas Magazine» – популярный американский детский журнал, выходивший с 1873 по 1940 г.

123

«Олд грин ривер/Old Green River» – американский виски, на рынке с 1885 г.

124

Верхний полуостров – северная часть штата Мичиган, отделенная от южной части озерами Мичиган и Гурон и соединяющим их проливом Макино.

125

«Шэтоквэ» – общественное движение, занимающееся образованием взрослых, популярное в США в конце XIX и начале ХХ в.

126

Родни Смит по прозвищу Цыган (1860–1947) – знаменитый английский евангелист, проводивший религиозные кампании в Англии и Соединенных Штатах почти 70 лет. Родился в цыганском таборе.

127

Святые катальцы – пренебрежительное прозвище пятидесятников в Англии и США. После проповедей многие, впадая в транс, катались по полу.

128

Log cabine – бревенчатый дом (англ.); банка стилизовалась под дом с трубой.

129

Патроны 22-го калибра (5,6 мм) различаются длиной гильзы (соответственно 10,7 и 15,6 мм).

130

«Мировые серии» – финальная серия (до четырех побед) первенства США по бейсболу.

131

«Уайт-Сокс-Парк» – стадион чикагской профессиональной бейсбольной команды «Уайт Сокс». Команда выигрывала «Мировые серии» в 1906 и 1917 гг.

132

Роберт де Ласаль (1643–1687) – французский исследователь Северной Америки. Объявил весь бассейн Миссисипи собственностью Франции.

133

Закон Мэнна/Mann Act – закон, принятый в 1910 г., запрещающий, среди прочего, противоестественные половые сношения.

134

В рукописи рассказа имеется знаменитая опечатка. Закончив заниматься любовью с Кейт, Ник говорит: «Ты должна одеться, шлюха» («You’ve got to get dressed, Slut»). На самом деле прозвища Кейт Батстайн и Стат (на английском Stut).

135

Один из главных боевых маневров матадора (исп.).

136

Прогон быков перед боем (исп.).

137

Место над выходом на арену (исп.).

138

Укол пикадорской пикой (исп.).

139

Конный матадор (исп.).

140

В оригинале фраза: «If the shoe pinches put it on». Отец Джимми имеет в виду поговорку «If the shoe fit, wear it»: «если вы принимаете это замечание на свой счет, что ж, на здоровье», или «на воре шапка горит».

141

Джек/Jack – имя, которое используется при обращении к незнакомцу.

142

«Чикагские щенки» (Chicago Cubs) – профессиональная бейсбольная команда.

143

«Нью-йоркские гиганты» (New York Giants) – профессиональная бейсбольная команда (с 1958 г. – Сан-францисские гиганты»).

144

Джек Джонсон (полное имя Джон Артур Джонсон (1878–1946) – американский боксер-профессионал, первый чернокожий чемпион мира в супертяжелом весе. Первый чернокожий, которому разрешили жениться на белой женщине.

145

Ливенворт – федеральная тюрьма строгого режима. Находится в штате Канзас.

146

Гарви, Маркус (1887–1940) – активный деятель негритянского движения за равноправие и освобождение от угнетения. Основатель Всемирной ассоциации по улучшению положения негров.

147

Тайгер Флауэрс (настоящее имя Теодор Флауэрс (1895–1927) – американский боксер-профессионал, первый чемпион мира в среднем весе, очень часто выходил на ринг (в 1925 г. – более 30 раз). Умер от заражения крови после неудачной операции по удалению бельма.

148

Кабачок (фр.).

149

Мой капитан (фр.).

150

Так ведь (фр.).

151

Дерьмо (фр.).

152

Фаустпатрон, ручной противотанковый гранатомет (иск. нем.).

153

Очень грязное ремесло (фр.).

154

Велосипеды (фр.).

155

Приятели (фр.).

156

Друг (фр.).

157

Резко (фр.).

158

Французские наводчики (фр.).

159

Пустяки (фр.).

160

Я хочу (иск. фр.).

161

Теперь (фр.).

162

Опять облом (фр.).

163

Я, я пойду за Францию (иск. фр.).

164

Не я (фр.).

165

Никогда (фр.).

166

Здесь: И где этот (фр.).

167

Бой (фр.).

168

Мимо (фр.).

169

Может, расстреляем? (фр.)

170

Мой капитан, это было настоящее побоище (фр.).

171

Но мы сражались (фр.).

172

Может, расстреляем этих друзей? (фр.)

173

ИАФ и НКТ – соответственно Иберийская анархическая федерация и Национальная конфедерация труда.

174

Фотоаппарат, выпускаемый одноименной немецкой компанией – Leika.

175

«Далеко и давно» – мемуары английского орнитолога, натуралиста и писателя Уильяма Генри Хадсона (1841–1922).

176

Пентотал (тиопентал) натрия применяется как самостоятельное средство для наркоза главным образом при непродолжительных, в том числе и хирургических, вмешательствах, а также для вводного и базисного наркоза с последующим использованием других средств для наркоза. В художественных произведениях пентотал натрия часто упоминается в роли «сыворотки правды» – вещества, под воздействием которого человек будто бы не может лгать.

177

В США передозировка пентотала натрия используется для казни через смертельную инъекцию в тех штатах, где применяется такая мера наказания. Первая казнь с использованием пентотала натрия вместо ранее использовавшейся трехкомпонентной смеси произведена 8 декабря 2009 г. в штате Огайо.

178

Эверглейдс – обширный заболоченный район в Южной Флориде. Символ штата.

179

ААА – Американская ассоциация автолюбителей.

180

Речь о Роберте Мейнарде Хатчинсе (1899–1977), декане Йельской юридической школы (1927–1929) и президенте Чикагского университета (1929–1945).

181

«Флит» – средство для уничтожения насекомых. На рынке с 1923 г.

182

Гувер, Герберт Кларк (1874–1964) – 31-й президент США с 1929 по 1933 г., от Республиканской партии.

183

«Бувар и Пекюше» – незаконченный сатирический роман Гюстава Флобера, опубликованный в 1881 г., после смерти писателя.

184

Чудесно (нем.).

185

Так (лат.). Автор подчеркивает ошибку на указателе. Река называется Suwannee (Суванни), а не Senwannee.

186

Представители этого богатейшего аристократического рода играли важнейшую роль в истории Венгрии начиная с XVII в. Граф Михал Кароли возглавил Венгерскую демократическую республику в короткий период ее существования, в 1918–1919 гг.

187

Лакомый кусочек (фр.).

188

Верую (лат.).

189

Лозаннская конференция (1922–1923) созывалась для подготовки мирного договора с Турцией. Хемингуэй освещал эту конференцию для газеты «Торонто стар».

190

Удостоверение личности (фр.).

191

Разрешение на хранение оружия (фр.).

192

Этого еще не хватало (фр.).

193

Да (фр.).

194

Французская академия, ведущее учебное общество во Франции.

195

Американская академия кинематографических искусств и наук.

196

Найдите хорошее местечко и поешьте там с друзьями (фр.).

197

Да здравствует (фр.).

198

Мой дорогой (фр.).

199

Во время войны (ит.).

200

Баракка, Франческо, граф (1888–1918) – один из лучших итальянских летчиков. Одержал 34 победы в сражениях в воздухе.

201

Дорогая, любимая, милая (ит.).

202

Один – два – три (ит.).

203

Стэнли Кетчел (настоящее имя Станислав Кикал, 1886–1910), американец польского происхождения, профессиональный боксер, один из лучших средневесов в истории бокса. Носил прозвище Мичиганский убийца.

204

Черная стража – Третий шотландский пехотный батальон. В строю с 1739 г.

205

«Военная медаль», которой награждается рядовой и сержантский состав за храбрость в бою.

206

«Медаль за безупречную службу», которой награждается рядовой и сержантский состав.

207

«Далеко идти до Типперари» – английская песня, впервые исполненная в 1912 г. В Первую мировую войну стала маршевой песней едва ли не во всех подразделениях Британской армии.

208

Имя Achilles Джек Фаррелл меняет на Ash Heel’s, подчеркивая свое отношение к преступникам (Ash – шлак, мусор).

209

Джексон, Питер (1860–1901) – боксер-тяжеловес из Австралии, сделавший блестящую международную карьеру.

210

Пуля со свинцовой головной частью и оболочкой из твердых металлов.

211

«Вести те Габби», искаженное «Vesti la giubba» (ит. «Надеть костюм») – знаменитая теноровая ария из оперы «Паяцы», написанной Руджеро Леонкавалло (1857–1919). Завершает первый акт, когда Канио, узнав о неверности жены, должен тем не менее готовиться к выступлению в роли Паяца.

212

Асторы – крупнейшие наряду с Рокфеллерами и Вандербильтами представители американской буржуазной аристократии XIX – начала XX в.

213

В категории до 70 кг.

214

Псевдоним (фр.).

215

Фитцсиммонс, Роберт Джеймс (1863–1917) – английский профессиональный боксер, ставший чемпионом мира в трех весовых категориях.

216

Корнишмен – одно из прозвищ Роберта Фитцсиммонса.

217

Аллюзия на стихотворение Байрона «Умирающий гладиатор».

Content

Эрнест Хемингуэй
Полное собрание рассказов

Три рассказа и десять стихотворений

В мичиганской глубинке

В наше время (1924)

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

В наше время

В порту Смирны

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Мужчины без женщин

Непобежденный

В другой стране

Холмы, что белые слоны

Киллеры

Che ti dice la patria?

Завтрак в Специи

После дождя

Пятьдесят тысяч

Простой вопрос

Десять индейцев

Канарейку в подарок

Альпийская идиллия

Гонка преследования

Сегодня пятница

Банальная история

Бессонница

Победитель не получает ничего

После шторма

Где чисто и светло

Свет мира

Счастливых праздников, джентльмены!

Перемены

Какими вы не будете

Мать красавчика

Пишет читательница

Швейцарии, с уважением

Часть первая Портрет мистера Уилера в Монтрё

Часть вторая Мистер Джонсон заигрывает в Веве

Часть третья Сын члена географического общества в Территете

Ожидание

Трактат о мертвых Из книги «Смерть после полудня»

Вино Вайоминга

Игрок, монахиня и радио

Отцы и дети

Из сборника «Пятая колонна и первые сорок девять рассказов»

Рог быка

Снега Килиманджаро

Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера

Старик у моста

Отдельные рассказы, опубликованные при жизни автора

Донос

Мотылек и танк

Ночь перед боем

Под гребнем

Никто никогда не умирает

Хороший лев

Верный бык

Душа компании

Нужна собака-поводырь

Наброски и фрагменты, впервые опубликованные в сборнике «Рассказы Ника Адамса»

Три выстрела

Индейцы уехали

Последняя хорошая страна

Переезжая Миссисипи

Ночь перед высадкой

Из жизни отдыхающих

День свадьбы

О писательстве

Произведения, впервые опубликованные в сборнике «Короткие рассказы»

Поездка на поезде

Проводник

Черная задница на перекрестке дорог

Пейзаж с фигурами

Наверное, все напоминает человеку о чем-то

Отличные новости с материка

Незнакомая страна

Ранние рассказы и рассказы, написанные до парижского периода

Божий суд

Вопрос цвета

Сепи Джингэн

Наемники

Перекрестки – антология Полин Сноу

Эд Пейдж

Боб Уайт

Старик Херд и миссис Херд

Билли Гилберт

Портрет влюбленного идеалиста

Эшиллесова пята

Течение

Сноски