Йоханн Хари

Пункт назначения: Счастье

Посвящается Барбаре Бейтман, Джону Бейтману и Дэнису Хардману

Пролог

Яблоко

Однажды вечером весной 2014 года я шел по небольшой улочке в центре Ханоя. На лотке у обочины дороги я увидел яблоко. Оно было красное, огромного размера и выглядело очень аппетитно. Я совсем не умею торговаться, так что заплатил за него три доллара и пришел с ним в свой отель под названием «Very Charming». Как любой правильный иностранец, прошедший санитарно-гигиенический инструктаж, я тщательно вымыл яблоко водой из бутылки. Стоило его только надкусить, как я почувствовал горький, химический вкус. В детстве я представлял, что такой вкус будет иметь любая еда после ядерной войны. Я знал, что нужно выбросить яблоко. Но у меня не было сил пойти и купить другую еду, так что я все-таки съел половину и отложил его с отвращением.

Два часа спустя начались страшные боли в животе. Я просидел в номере отеля два дня, потому что у меня сильно кружилась голова. Но я не волновался: мне приходилось сталкиваться с пищевыми отравлениями и раньше. Я знал, что делать: нужно просто пить воду, чтобы она все вымывала из организма.

На третий день я понял, что из-за этой болезни мое время во Вьетнаме проходит даром. Я работал над книжным проектом, и мне было нужно найти тех, кто пережил войну. Я позвонил своему переводчику Дэнгу Хоангу Лину и сказал, что мы должны ехать в провинцию на юге, как и планировали с самого начала. По мере того как мы путешествовали через разрушенные деревушки и встречали жертв «Agent Orange»[1], я начинал чувствовать себя все лучше. На следующее утро мой спутник повел меня в крошечную хижину восьмидесятисемилетней пожилой женщины. Ее губы были окрашены в ярко-красный цвет от травы, которую она жевала. Она подкатилась ко мне на деревянной доске, к которой кто-то прикрепил колеса. Женщина рассказала, что все девять лет войны пыталась сохранить жизнь своим детям во время постоянных бомбежек. Они были единственными выжившими в деревне.

Пока она говорила, я начал испытывать нечто странное. Казалось, голос ее доносился откуда-то издалека, а комната вдруг начала неудержимо вращаться вокруг меня. Потом, совершенно неожиданно, я начал извергать из себя фонтан рвоты и фекалий по всей хижине. Когда некоторое время спустя я пришел в себя, женщина смотрела на меня грустными глазами. «Этому мальчику нужно ехать в больницу, – сказала она. – Он очень сильно болен».

– Нет-нет, – стоял я на своем. Я жил в Восточном Лондоне, и мой рацион годами состоял из жареных цыплят. Так что это было не первое состязание с кишечной палочкой. Я попросил Дэнга отвезти меня обратно в Ханой, чтобы я мог побыть в своем номере в компании CNN и содержимого собственного желудка еще несколько дней.

– Нет, – твердо сказала старуха. – Больница.

– Послушай, Йоханн, – сказал мне Дэнг, – она единственный человек, а с ней и ее дети, кто пережил девять лет американских бомбежек в своей деревне. Я буду слушать ее, а не тебя.

Он затащил меня в машину. Меня рвало и колотило на протяжении всей дороги к скромному зданию, которое, как я позже узнал, было построено русскими не одно десятилетие назад. Я был первым иностранцем, попавшим туда на лечение. Из здания выбежали несколько возбужденных и сбитых с толку медсестер. Они бросились ко мне, помогли войти в больницу, усадили поближе к столу и начали кричать. Дэнг кричал на медсестер в ответ. Теперь они все визжали на языке, ни единого слова которого я не мог понять. Тогда я заметил, что они что-то плотно обматывали вокруг моей руки.

В углу комнаты находилась маленькая девочка с пластырем на носу. Она была одна. Девочка взглянула на меня, я на нее. Мы были здесь единственными пациентами.

Мне померили давление, которое оказалось, по словам медсестры, угрожающе низким. Они начали тыкать в меня иглами. Позднее Дэнг рассказал мне, что обманул их. Он сказал им, что я очень важный человек с Запада и если умру в этой больнице, то позор падет на весь народ Вьетнама. Около десяти минут медсестры ставили мне капельницу. Потом через Лина они начали задавать вопросы о моих симптомах.

Когда все это происходило, я чувствовал себя словно расщепленным. Часть меня была отравлена тошнотой. Вокруг все быстро неслось, и я постоянно мысленно говорил: остановись, остановись, остановись. Другая часть произносила вполне разумный монолог: «О, ты близок к смерти. Сражен отравленным яблоком. Ты как Ева, или Белоснежка, или Алан Тьюринг».

Тогда я подумал: «Неужели твоя последняя мысль будет такой претенциозной?» И потом еще: «Если половина яблока сотворила такое с тобой, что же эти химикаты делают с фермерами, которые работают с ними в полях изо дня в день долгие годы? Когда-нибудь из этого выйдет хорошая история». И еще: «Ты не должен так думать, раз находишься на грани жизни и смерти. Ты должен думать о значимых моментах своей жизни. У тебя должны быть воспоминания. Когда ты был по-настоящему счастлив?» Я представил себя маленьким мальчиком, прижимающимся к бабушке, сидящим на кровати и смотрящим британскую мыльную оперу «Улица Коронации». Потом я вспомнил, как спустя годы присматривал за маленьким племянником. Он разбудил меня в семь часов утра, лег рядом и долго и серьезно задавал мне вопросы о жизни. Я вспоминал себя лежащим уже на другой кровати, когда мне было семнадцать, с девушкой, в которую я влюбился впервые. Это не было сексуальное воспоминание, просто картинка.

«Стоп, – подумал я. – Разве ты был счастлив, только лежа в постели? Что это о тебе говорит?» Затем этот внутренний монолог был прерван вновь накатившейся рвотой. Я умолял врачей дать мне что-нибудь от этой нестерпимой тошноты. Дэнг оживленно заговорил с врачами. Наконец он сказал мне: «Доктор говорит, что тебя должно тошнить. Это говорит им о твоем состоянии, и так они смогут понять, что с тобой не так». И меня снова начало рвать.

Прошло много часов, и наконец я смог разглядеть врача. Ему было уже за сорок. Он сказал:

– Мы выяснили[2], что у вас отказали почки. Из-за рвоты и поноса организм не усваивал воду в течение долгого времени, и случилось сильное обезвоживание. Сейчас вы похожи на человека, скитавшегося по пустыне много дней.

– Он говорит, – вмешался Дэнг, – что если б мы повезли тебя в Ханой, ты умер бы в дороге.

Врач попросил меня перечислить все, что я ел в течение трех дней. Список был короток: яблоко.

Он вопросительно посмотрел на меня:

– Оно было чистым?

Я ответил «да» и сообщил, что вымыл его бутылочной водой. Все захохотали, как будто смотрят комическое телешоу. Оказывается, во Вьетнаме нельзя просто вымыть яблоко. Их покрывают пестицидами, поэтому они не гниют месяцами. Нужно целиком срезать кожуру, иначе случится то, что произошло со мной.

Не знаю почему, но, работая над книгой, я постоянно думал о том, что сказал мне доктор в день моего бесславного отравления.

«Тебя должно тошнить. Это расскажет нам, что с тобой не так».

Почему – мне стало понятно совсем в другом месте. В конце моего путешествия в мир того, что вызывает депрессию и тревогу. Тогда я понял, как можно найти дорогу назад.

Введение

Загадка

Мне было 18, когда я проглотил свой первый антидепрессант. Я стоял на нежарком английском солнце возле аптеки в одном из торговых центров Лондона. Таблетка была белой и маленькой. Когда я проглотил ее, она показалась похожей на химический поцелуй.

В то утро я ходил к врачу. Я объяснял ему, что не могу вспомнить день, который я прожил бы без долгого, надрывного плача. Когда я был маленьким, мне часто приходилось исчезать, запираться и плакать. Так было в школе, в колледже, дома, с друзьями. И это были не единичные слезы. Это были настоящие рыдания. Даже когда не было слез, я мысленно вел постоянный тревожный монолог. Я все время упрекал себя: «Это все только у тебя в голове. Преодолей это. Перестань быть таким слабым».

Мне нелегко было сказать об этом тогда, и мне нелегко писать это сейчас.

В каждой книге о депрессии или тяжелой тревоге, написанной тем, кто испытал это, есть длинный, обнажающий боль отрывок. В нем автор откровенно описывает глубину перенесенного горя. Некоторые люди не знают, как это – жить с депрессией и чувством тревоги. Им не нужны такие книги. Но таким, как я, это было нужно. Благодаря тем, кто нарушал табу на протяжении десятилетий и открыто говорил на эту тему, мне не нужно писать такую книгу снова. Не об этом я собираюсь здесь говорить. Однако, поверьте, мне все равно больно это делать.

За месяц до того, как я вошел в кабинет того доктора, я оказался плачущим на пляже в Барселоне, а волны омывали меня. И вдруг объяснение – почему это происходит и как найти выход – пришло ко мне. Тем летом я стал первым человеком в моей семье, поступившим в престижный университет. Мы с подругой купили дешевые студенческие билеты, по которым могли в течение месяца путешествовать на любом поезде в Европе бесплатно. Мы собирались останавливаться в молодежных хостелах по пути. Я представлял себе пляжи, музеи, города, людей. Но прямо перед отъездом меня бросил человек, в которого я впервые в жизни по-настоящему был влюблен. Я чувствовал, что эмоции охватывают меня сильнее обычного.

Поездка прошла не так, как я планировал. Я разрыдался на гондоле в Венеции. Я выл на Маттерхорне. Я начал трястись в доме Кафки в Праге.

Для меня это было необычно, но не настолько. У меня были периоды в жизни, когда боль казалась нестерпимой и мне хотелось убежать от целого мира. В Барселоне, когда я никак не мог перестать плакать, моя подруга сказала мне:

– Ты же понимаешь, что большинство людей не ведут себя так?

А потом я пережил одно из немногих прозрений в своей жизни. Я повернулся к ней и сказал:

– У меня депрессия! Это все в моей голове! Я не несчастен и не слаб – я подавлен!

Странно, но то, что я испытал в тот момент, было счастливым открытием. Если неожиданно найти кучу денег на полу за спинкой дивана, испытаешь похожие ощущения. Существует термин для такого чувства! Это заболевание, как диабет или синдром раздраженного кишечника! Конечно, я слышал это на протяжении многих лет, но теперь все встало на свои места. Они имели в виду меня! В этот момент я вдруг вспомнил, что есть средство от депрессии: антидепрессанты. Это как раз то, что мне нужно! Как только я вернусь домой, я получу эти таблетки и стану нормальным. И все мои подавленные порывы буду освобождены. Я всегда имел побуждения, которые не имеют ничего общего с депрессией, – знакомиться с людьми, учиться, познавать мир.

На следующий день мы отправились в парк Гуэль в Барселоне. Парк, спроектированный Антонио Гауди, вызывает странные ощущения. Все выпадает из перспективы, словно вы оказались в доме с кривыми зеркалами. Вы идете по каменной прогулочной аллее, оформленной наклонными и ребристыми колоннами, словно их ударила волна. В другом месте драконы поднимаются близко к причудливым зданиям и кажутся почти движущимися. Ничто не похоже на себя. Пока я, спотыкаясь, бродил там, я подумал: «Вот на что похожа моя голова – деформированная и неправильная. Но скоро это будет исправлено».

Как и любое прозрение, мое, казалось, пришло в мгновение ока. Но фактически я знал об этом многие годы. Я знал, что такое депрессия. Видел, как она разыгрывалась в мыльных операх, и читал о ней в книгах. Я слышал, как моя собственная мать говорила о депрессии и тревоге, и видел, как она глотала таблетки. А еще я знал о лекарстве, потому что оно было прорекламировано в мировых СМИ несколько лет назад. Мои подростковые годы совпали с эпохой прозака[3]. Новый препарат обещал вылечить от депрессии впервые без побочных эффектов. Производитель обещал, что он сделает вас «еще лучше, чем просто здоровым»[4] – вы станете сильнее и лучше обычных людей.

Я впитал все это, даже не задумываясь. В конце 1990-х годов было много подобных разговоров. Они были повсюду. Теперь я понял наконец: это относится ко мне.

Мой доктор впитал все то же самое. Это стало ясно в тот же день, когда я впервые пришел к нему. В своем маленьком кабинете он терпеливо объяснял мне, почему я чувствовал себя таким образом. Есть некоторые люди, которые от природы имеют в мозге низкий уровень химического вещества, называемого серотонином. Он сказал, что в этом и кроется причина депрессии. Странное, постоянное чувство несчастья никуда не денется. К счастью, как раз вовремя появилось новое поколение препаратов – селективные ингибиторы обратного захвата серотонина (СИОЗС). Они приводят уровень серотонина в норму. «Депрессия – это болезнь мозга, – сказал врач, – а это средство исцеления». Он достал фотографию мозга и начал рассказывать мне об этом. Он говорил, что депрессия была действительно в моей голове, но не совсем так, как я себе это представлял. Она не воображаема, а очень реальна и является результатом неправильной работы мозга.

Ему не нужно было напрягаться. Это была история, на которую меня уже купили[5]. Я ушел через десять минут с рецептом на препарат сероксат[6] (или паксил, как его называют в США).

Только спустя годы, в процессе работы над этой книгой, кто-то указал мне на все вопросы, которые мой врач не задал мне в тот день. Например, есть ли причина, по которой ты можешь чувствовать себя таким расстроенным? Что происходит в твоей жизни? Есть ли что-то болезненное, что ты захотел бы изменить? Даже если б он спросил, я не думаю, что был бы в состоянии ответить ему. Подозреваю, что я посмотрел бы на него безучастно. В моей жизни все хорошо, сказал бы я. Конечно, у меня были некоторые проблемы, но у меня не было причин быть несчастным. Определенно ничего такого, чтобы быть таким несчастным. В любом случае он не спрашивал, и мне было неинтересно почему. Следующие тринадцать лет врачи выписывали мне рецепты на этот препарат, и никто из них тоже не спрашивал ничего подобного. Думаю, если б они спросили, я бы возмутился и сказал: «Если у вас расстройство мозга и он не может вырабатывать нужные химические вещества, вызывающие чувство счастья, какой смысл задавать такие вопросы? Разве это не жестоко? Вы же не спрашиваете пациента с деменцией, почему он не может вспомнить, где оставил свои ключи. Какая глупость спрашивать меня! Разве вы не учились в медицинском колледже?»

Доктор сказал мне, что потребуется две недели, прежде чем эффект от препарата станет ощутим. Но в тот день, забрав свой рецепт, я почувствовал теплый всплеск, пробегающий сквозь меня. Легкое жужжание, которое, я был уверен, издавали синапсы моего мозга, со стоном и скрипом выстраивавшиеся в правильные конфигурации. Я лежал на кровати, слушая заезженную кассету, и знал, что не буду плакать в течение длительного времени.

Через несколько недель я уехал в университет. С моей новой химической броней мне было не страшно. В университете я стал проповедником антидепрессантов. Всякий раз, когда другу становилось грустно, я предлагал ему попробовать несколько моих таблеток и советовал достать себе еще у врача. Я убедился, что нахожусь не просто не в депрессии, а в каком-то лучшем состоянии. Я называл его «антидепрессия» и говорил себе, что я необычайно жизнерадостен и энергичен. Правда, я чувствовал некоторые побочные эффекты от препарата: я здорово поправился и неожиданно начинал потеть. Но это была ничтожная цена за то, что я перестал наводить кровоточащую грусть на людей вокруг меня. Смотрите! Теперь я могу делать все, что угодно.

Через несколько месяцев я стал замечать моменты, которые навеивали на меня грусть. Они казались необъяснимыми и явно иррациональными. Я вернулся к врачу, и мы сошлись на том, что мне нужна более высокая доза. Так что 20 мг в день поднялись до 30 мг. Мои белые таблетки стали голубыми.

Так продолжалось на протяжении всего моего подросткового возраста, а потом и когда мне стало за двадцать. Я все проповедовал преимущества этих лекарств, а через некоторое время возвращалась подавленность. Мне назначали еще большую дозу. 30 мг становились 40; 40–50; пока наконец я не стал принимать по две большие голубые таблетки в день – 60 мг. С каждым разом я становился толще, с каждым разом я больше потел. И каждый раз я знал, что это цена, которую стоит заплатить.

Я объяснял всем, кто спрашивал, что депрессия – заболевание мозга, а СИОЗС – способ исцеления. Когда я стал журналистом, начал писать статьи, терпеливо растолковывая все это общественности. Я описывал возвращающуюся ко мне грусть как медицинский процесс: совершенно очевидно, что снижение химических веществ в моем мозге вне моего контроля и понимания. Слава богу, эти препараты удивительно мощные, объяснял я, и они работают. Посмотрите на меня. Я тому доказательство. Время от времени ко мне в душу закрадывались сомнения, но я быстро отметал их, проглотив дополнительно еще одну-две пилюли в тот день.

У меня была своя история. Теперь я осознаю, что она состояла из двух частей. Первая была о том, что вызывает депрессию: сбой в работе мозга, вызванный дефицитом серотонина или чего-то там еще. Вторая часть о том, что избавляет от депрессии: лекарства, которые восстанавливают химию мозга.

Мне нравилась эта история. Для меня она имела смысл. Она вела меня по жизни.

* * *

Я слышал еще только одно возможное объяснение моему состоянию. Пришло оно не от врача. Я вычитал о нем в книгах и видел обсуждение по телевизору. Считалось, что депрессия и тревога заложены в генах. Я знал, что моя мать страдала от депрессии и находилась в сильно возбужденном состоянии до моего рождения (да и после тоже). Подобные случаи встречались у членов нашей семьи прошлых поколений. Обе истории казались параллельными и говорили о том, что это нечто врожденное, присутствующее в твоей плоти.

* * *

Я начал работать над книгой три года назад, потому что был озадачен некоторыми странностями. Они никак не объяснялись теми доводами, которые я выдвигал так долго. Мне хотелось найти ответы.

Вот первая странность. Однажды, спустя годы после того, как я начал принимать препараты, я сидел в кабинете своего психиатра и рассказывал, как я благодарен за то, что существуют эти антидепрессанты, и как здорово они мне помогают.

– Странно, – сказал он. – Потому что по мне, вы все еще находитесь в сильно депрессивном состоянии.

Его слова сбили меня с толку. Что он мог иметь в виду?

– Ну, – произнес он[7], – вы очень часто обеспокоены. И ваше состояние сейчас для меня мало отличается от того, которое вы описываете до принятия лекарств.

Я объяснял ему, достаточно терпеливо, что он не понимает: депрессия вызывается низким уровнем серотонина, а у меня были моменты сильного повышения его уровня. Интересно, что за образование получают все эти психиатры.

Время от времени он осторожно указывал мне на это снова. Он неоднократно отмечал: мое убеждение, что увеличенные дозы препарата решают мою проблему, похоже, не соответствует фактам. Я по-прежнему остаюсь подавленным и встревоженным на протяжении долгого времени. Обычно я возражал ему со смесью гнева и чопорного превосходства.

Прошли годы, прежде чем я наконец услышал, о чем он говорит. К тому времени мне уже было за тридцать и со мной произошло своего рода отрицательное прозрение. Противоположное тому, которое случилось на пляже в Барселоне много лет назад. Независимо от того, насколько большой была доза моего антидепрессанта, грусть всегда опережала его. По-видимому, возникало подобие воздушной пробки – химическое облегчение, – а потом снова и снова возвращалось чувство колющего несчастья. Меня снова посещали неотвязные, повторяющиеся мысли: жизнь напрасна; все, что ты делаешь, не имеет смысла; все это чертовски пустая трата времени. Постоянное и никогда не отпускающее беспокойство.

Поэтому первая загадка, в которой я хотел разобраться, заключалась в следующем. Как я мог все еще пребывать в депрессивном состоянии, если принимал антидепрессанты? Я делал все правильно, и все же что-то по-прежнему было не так. Почему?

* * *

Любопытная вещь произошла с моей семьей за последние несколько десятилетий. Из детства у меня остались воспоминания о пузырьках с таблетками, на которых были наклеены непонятные белые этикетки. Они лежали на кухонном столе. Я уже упоминал о лекарственной зависимости в моей семье. Одно из моих самых ранних воспоминаний: я пытаюсь разбудить одного из моих родственников, и мне никак не удается. Но тогда я был совсем маленьким. Лекарства, которыми пользовались в нашей семье, не были запрещенными наркотиками. Это были те, что выписывали врачи: антидепрессанты и транквилизаторы старого образца, такие как валиум. Химические модификации и преобразования, помогающие нам пережить день.

Это не самое любопытное, что случилось с нами. Любопытно то, что, пока я рос, западная цивилизация накрыла мою семью. Когда я был маленьким и оставался погостить у друзей, я замечал, что никто в их семьях не глотает таблетки за завтраком, обедом и ужином. Никого не сажали на успокоительные, стимулирующие средства или антидепрессанты. Тогда я понял: у меня необычная семья.

Затем постепенно с годами я стал замечать, что таблетки появляются в жизни все большего и большего количества людей. Их прописывают, одобряют, рекомендуют. В наши дни они все вокруг нас. Каждый пятый взрослый[8] в США принимает по крайней мере один препарат при психических расстройствах. Почти каждая четвертая женщина[9] среднего возраста принимает антидепрессанты постоянно. Каждый десятый американский школьник[10] получает сильный стимулятор для того, чтоб сосредоточиться. Зависимость от законных и незаконных наркотиков сейчас настолько распространена, что средняя продолжительность жизни белых людей сокращается. Это происходит впервые за всю историю мирного времени в Соединенных Штатах. Подобное влияние распространилось по всему западному миру. Например, пока вы читаете эти строки, каждый третий француз[11] принимает разрешенные психотропные средства, такие как антидепрессанты. А Великобритания опережает всех[12] в Европе по их применению. Вы не можете уберечься от них. Когда ученые проверяют химический состав воды в западных странах, они всегда находят в ней присутствие антидепрессантов. Многие из нас принимают их, а потом они выводятся из организма. Но они просто не могут быть отфильтрованы из воды, которую мы пьем каждый день[13]. Нас буквально омывают наркотики.

То, что когда-то казалось поразительным, стало нормальным. Никто не будет спорить с тем, что огромное количество людей вокруг нас очень подавлено. Все эти люди чувствуют, что нужно принимать сильный химикат каждый день, чтобы держать себя в руках.

Вторая странность, которая меня озадачила: почему все больше и больше людей чувствуют себя подавленными и сильно обеспокоенными? Что изменилось?

* * *

Почти десятилетие[14] я игнорировал деликатные напоминания моего психиатра о моей подавленности, несмотря на лекарства. Только после кризиса в моей жизни, когда я чувствовал себя паршиво в буквальном смысле этого слова, я решил его послушать. Оказалось, все, что я делал до сих пор, не работает. Тогда, смыв последние пачки паксила в унитаз, я заметил, что эти две странности пытаются привлечь мое внимание, как дети на перроне поезда. Почему у меня по-прежнему депрессия? Почему так много людей таких, как я?

Я понял, что помимо этого существует еще и третья загадка. Есть ли что-то еще, кроме нарушения химического состава мозга, что вызывает депрессию у меня и у стольких людей вокруг? И если оно есть, что это могло бы быть?

Тем не менее я отложил расследование. Бросить вызов своей боли не так-то просто. Мои нынешние методы борьбы были похожи на поводок, который я накинул на свою боль, чтобы держать все под контролем. Я боялся, что, если я оставлю историю, с которой так долго жил, в покое, боль превратится в свирепое животное и набросится на меня.

Однако я не совсем бездействовал и начинал искать ответы[15] на свои вопросы. Читал научные статьи, общался с учеными, написавшими их. Но всякий раз отступал. Все, что они говорили мне, заставляло меня чувствовать себя более дезориентированным и тревожным, чем это было в самом начале. Вместо того чтобы разбираться со всем этим, я сосредоточился на работе над новой книгой («По следу крика: первый и последний дни войны с наркотиками» / Chasing the Scream: The First and Last Days of the War on Drugs). Как ни странно, мне было легче взять интервью у киллеров, работающих на мексиканский наркокартель, чем исследовать причины собственной депрессии. Возиться с историей своих эмоций – что я чувствую и почему – казалось мне опаснее всего.

В конце концов я понял, что больше не могу это игнорировать. Так, за три с небольшим года я проехал более 65 000 километров. Я провел более двухсот интервью по всему миру, встречался со знаменитыми на весь мир социологами и с людьми, которым знакомы самые глубины депрессии и тревоги и которые имели счастье справиться с ними. Я побывал в таких местах, о которых не мог подозревать вначале, – деревня амишей в Индиане, Берлинский жилой комплекс, возведенный во время бунта, бразильский город, где запрещена реклама, лаборатория в Балтиморе, где происходит реабилитация людей от их травмы совершенно неожиданным способом. То, что я узнал, заставило меня радикально пересмотреть собственную историю и задуматься о себе и о душевном страдании, расползающемся, как смола, по нашей цивилизации.

* * *

С самого начала я хочу рассказать о двух вещах, определивших язык этой книги. Обе оказались для меня неожиданностью.

Врач сказал мне, что у меня и депрессия, и критическая форма тревоги. Ранее я полагал, что это две не взаимосвязанные проблемы. Они так и рассматривались на протяжении тринадцати лет моего лечения. Но когда я занялся изучением этой проблемы, заметил нечто странное. Все, что вызывало усиление депрессии, также усиливало и тревогу, и наоборот. Они усиливались и угасали вместе. Это стало первым неожиданным открытием.

Я начал все правильно понимать, только когда встретился в Канаде с профессором психологии Робертом Коленбергом. Он также когда-то полагал, что депрессия и тревога – разные вещи. Но, изучая их уже более двадцати лет, он сделал вывод: «…данные указывают на то, что они не так уж различны». На практике «…диагнозы, особенно депрессия и тревога, пересекаются». Иногда одно более выражено, чем другое: у вас наблюдаются панические атаки в этом месяце, и вы много плачете в следующем. Однако идея, что они не взаимосвязаны, как, скажем, пневмония и перелом ноги, не подтверждается доказательствами.

Аргументы Роберта победили в научных спорах. Последние несколько лет Национальный институт здравоохранения – основной орган финансирования медицинских исследований в США – прекратил финансирование исследований[16], которые представляют депрессию и тревогу как разные заболевания. «Требуется нечто более реалистичное, что соответствует тому, чем занимаются люди в реальной клинической практике», – объяснили представители института.

Теперь я вижу депрессию и тревогу как кавер-версию одной и той же песни разных групп. Депрессия – это версия пессимистической эмо-группы, а тревога – кавер-версия кричащей группы хеви-метал, но основные ноты одинаковы. Они не идентичны, но похожи[17].

* * *

Второе открытие произошло, когда я изучал девять причин депрессии и тревоги. Когда я писал о депрессии и тревоге в прошлом, всегда начинал с объяснения: я не имею в виду несчастье. Несчастье и депрессия – совершенно разные вещи. Ничто так не выводит из себя человека в депрессии, как совет взбодриться. Это звучит как предложение сходить на танцы человеку, который сломал обе ноги.

Однако, разбираясь со всем дальше, я заметил кое-что, чего не мог проигнорировать. Силы, которые вызывают у некоторых из нас депрессию и сильное беспокойство, в то же время делают несчастными еще больше здоровых людей. Получается, существует связь между несчастьем и депрессией. И все же они отличаются. Точно так же, как потеря пальца в автомобильной аварии отличается от потери руки, а падение на улице отличается от падения со скалы. Но они связаны между собой. Вот почему люди, которые не подавлены и не страдают депрессией, согласятся со многим, о чем я хочу здесь поговорить.

* * *

Читая книгу, пожалуйста, постарайтесь найти и познакомиться с научными исследованиями, на которые я делаю ссылки в примечаниях. Постарайтесь взглянуть на них без предубеждений. Ставки слишком высоки для нас, чтобы понимать что-то неправильно. То, к чему я пришел потом, могло бы меня шокировать вначале.

Нас систематически дезинформировали о том, что такое стресс и тревога.

Я верил двум сказкам о депрессии в моей жизни. Первые свои восемнадцать лет я думал: «все в моей голове», то есть все нереально, воображаемо, ложь, потворство, смущение, слабость. Потом, в течение следующих тринадцати лет, я верил, что «все это в моей голове» по причине дисфункции мозга.

Однако мне предстояло узнать, что и первое и второе – ложь. Первичная причина усиления депрессии и тревоги не в нашей голове. Как я выяснил, она главным образом порождается внешним миром и тем, как мы в нем живем. Я узнал, что есть по крайней мере девять доказанных причин депрессии и тревоги (хотя никто не сводил их вместе раньше). Многие из них возникают рядом с нами, заставляя чувствовать себя радикально хуже.

Мне было нелегко прийти к такому пониманию. Вы увидите, я долго цеплялся за свою старую историю о депрессии, вызванную дисфункцией мозга. Я боролся за нее и отказывался видеть доказательства, которые мне предоставляли. Это не было плавным скольжением к иному пониманию. Это была настоящая борьба[18].

Если мы и дальше будем продолжать делать старые ошибки, то окажемся в безвыходном положении, а ошибок станет только больше. Я знаю, сначала может быть сложно читать о причинах депрессии и тревоги, потому что они так глубоко засели в нашей культуре. Меня это все пугало. Но, старательно продвигаясь вперед, я понимал, что ждет меня в конце пути, – реальные решения.

Со временем я понял, что происходит со мной и со многими людьми вроде меня. Тогда я узнал, что нас ждут настоящие антидепрессанты. Они не похожи на химические, которые так плохо помогали многим из нас. Это не то, что вы покупаете в аптеке и глотаете. Однако в них может содержаться начало истинного ухода от боли.

Часть первая

Трещина в старой истории

Глава 1

Волшебная палочка

Доктор Джон Хейгарт был озадачен. По всему английскому городу Бат и в нескольких других творилось что-то невероятное. Люди, годами страдавшие от боли, покидали свои постели и снова ходили. Не имело значения, искалечены ли они ревматизмом или тяжелой физической работой. Разлеталась весть, что есть надежда. Они могли бы подняться. Никто никогда не видел ничего подобного.

Джон знал, что компания, основанная американцем по имени Илайша Перкинс из Коннектикута, объявила несколько лет назад, что они нашли средство от любой боли. Получить его можно, только оплатив использование толстой металлической штанги, на которую компания имеет патент и которую они назвали «трактор». Штанга обладает особыми свойствами. Но они не могут о них рассказать, чтобы конкуренты не смогли продублировать ее и получать прибыль. Однако если вам понадобится помощь, один из специалистов приедет к вам домой или в больницу и расскажет, что «трактор» вытягивает из вас болезнь и выпускает ее в воздух, как громоотвод притягивает молнию. Затем они проведут «трактором» над вашим телом, даже не прикасаясь к вам. Вы все равно что-то почувствуете, возможно, жжение. Они постоянно твердят, что боль уходит. Разве вы не чувствуете этого?

Как только эта процедура заканчивалась, наступал эффект. Многие, кого изматывала боль, реально вставали на ноги. Агония по-настоящему отступала. Многие явно безнадежные случаи имели положительный результат.

Как именно это работало, доктор Джон Хейгарт никак не мог понять. Исходя из его медицинской практики и многих лет обучения он точно знал, что заявление «боль – бестелесная энергия, которую можно просто выпустить в воздух» – чистый нонсенс. Но были пациенты, которые утверждали, что им такое лечение помогло. Казалось, только глупец сомневается сейчас в эффективности «трактора».

Поэтому Джон решил провести эксперимент в центральной больнице города Бат. Он взял длинную, простую деревянную палку и спрятал внутри штангу из старого металла. Он создал поддельный «трактор», без секретных свойств оригинала. Потом он пошел к пяти пациентам, недееспособным по причине хронической боли. Он сказал им, что у него есть одна из известных палочек Перкинса, которая может помочь им. Итак, 7 января 1799 года с пятью известными в больнице врачами в качестве свидетелей он провел над больными «волшебной палочкой». Чуть позже он писал: «…четверо пациентов поверили в облегчение, вызванное ложным «трактором», сразу же, трое в значительной степени». Например, один мужчина, чье колено нестерпимо болело, с ликованием показывал врачам, как он свободно ходит.

Джон написал своему другу, известному врачу в Бристоле, с просьбой попробовать тот же эксперимент. Друг вскоре ответил, с изумлением объясняя, что его фальшивый «трактор» – тоже всего лишь палка, покрытая металлом, – произвел такие же замечательные эффекты. Например, у сорокатрехлетнего пациента по имени Роберт Томас были такие сильные ревматические боли в плече, что он не мог поднимать руку. Она лежала на колене годами, словно прибитая гвоздями. Но после четырехминутной процедуры «палочкой» он поднял руку на несколько дюймов. Они продолжали лечить его «палочкой», и через несколько дней он уже мог дотянуться до камина. А через восемь дней «лечения» он мог дотронуться до деревянной полки, висящей более чем на фут выше камина.

Все повторялось от пациента к пациенту. Врачи задавались вопросом: возможно ли существование особого свойства в палке, о котором они не знали прежде? Они попытались разнообразить эксперимент, спрятав в металл старую кость. Все работало точно так же. Они прятали в металле старую табачную трубку. «С тем же успехом», – сухо отмечал доктор. «Свидетелем более любопытного фарса мне не приходилось бывать. Мы почти боялись смотреть друг другу в глаза», – написал Хейгарту другой врач, повторивший эксперимент. А еще пациенты смотрели на врачей и искренне говорили: «Благослови вас Бог».

Однако некоторые пациенты замечали, что эффект продолжался недолго. После чуда вначале они снова становились калеками.

Что вообще могло происходить?[19]

* * *

В начале моего исследования я проводил много времени, читая в журналах научные дебаты об антидепрессантах, которые велись вот уже более двух десятилетий. Я был удивлен, обнаружив, что, кажется, никто, включая ученых, выступающих за препараты больше всего, почти ничего не знает, как они влияют на нас и почему. Между учеными идет непримиримый спор и нет никакого консенсуса. Но, насколько я могу видеть, одно имя до сих пор настойчиво появляется в дискуссиях чаще других. Когда я читал о его открытиях, в том числе в книге «Новые лекарства императора» / The Emperor’s New Drugs, мне кое-что стало понятным.

Сначала я смеялся. Его утверждения казались абсурдными и напрямую противоречили моему собственному опыту во всех отношениях. Потом я разозлился. Он, казалось, рушил все основы, на которых я выстроил историю о собственной депрессии. Он угрожал тому, что я знаю о себе. Этого человека звали профессор Ирвинг Кёрш. Когда я приехал к нему на встречу в Массачусетс, он уже был заместителем директора ведущей программы Гарвардской медицинской школы.

* * *

В 1990-х Ирвинг Кёрш[20] сидел в своем кабинете, уставленном книгами, и говорил пациентам, что им следует принимать антидепрессанты. Он высокий седовласый мужчина с мягким голосом. Могу себе представить, какое облегчение они чувствовали. Профессор замечал, что иногда лекарства работают, а иногда и нет. Но он не сомневался в главном: депрессия вызвана низким уровнем серотонина, а эти лекарства повышают его. Поэтому он писал книги, в которых рассказывал о новых антидепрессантах как о хороших, эффективных средствах. Из них также должно состоять лечение любых психологических проблем, утверждал доктор. Ирвинг доверял огромным научным исследованиям, которые были опубликованы, и видел собственными глазами положительное влияние антидепрессантов на своих пациентов. Но он был также одним из ведущих международных экспертов в области науки, зародившейся еще в Бате, когда Джон Хейгарт впервые взмахнул своей фальшивой палочкой. В то время английский врач осознал, что, назначая пациенту медицинское лечение, в действительности он делает две вещи. Дает лекарство, в некотором роде оказывающее влияние на организм, и предоставляет историю о том, как лечение повлияет на него.

Как бы удивительно это ни показалось, Хейгарт понял, что история, которую рассказывает врач, часто так же важна, как и лекарство. Откуда нам это известно? Потому что если вы ничего не предложите пациенту, кроме истории про палку, которая избавит его от боли, – это сработает необыкновенно большое количество раз.

Теперь это известно как эффект плацебо, и за два века у этого явления появилось много научных доказательств. Ученые, подобные Ирвингу Кёршу, показали замечательные результаты, вызванные плацебо. Оно способно не только менять наше самочувствие, но и оказывать физическое влияние на наш организм. Например, плацебо может устранить воспалительные процессы в челюсти. Плацебо может исцелять[21] язву желудка. В какой-то степени плацебо может облегчить, по крайней мере слегка, большинство медицинских проблем. Если вы ждете, что оно поможет, так и будет.

Ученые продолжали сталкиваться с эффектом плацебо в течение многих лет и были сбиты им с толку. Например, во время Второй мировой войны в госпиталях было так много раненых, что у медиков часто заканчивались обезболивающие средства на основе опиатов. Американский анестезиолог по имени Генри Бичер[22], находящийся на передовой, беспокоился, что погубит солдат, если попытается оперировать их без наркоза. Не зная, что делать, он пошел на эксперимент. Он говорил солдатам, что вводит им морфий. На самом же деле ставил капельницу с соленой водой, где не было никакого обезболивающего вообще. Пациенты реагировали так же, как если бы им ввели морфий. Они не кричали, не вопили, не испытывали сильного шока. Все работало.

К середине 1990-х Ирвинг понимал эту науку лучше, чем кто-либо еще среди живых, и стал ведущей фигурой в программе Гарварда, изучающей эту проблему. Однако он знал, что новые медикаментозные антидепрессанты работают лучше, чем плацебо, так как оказывают настоящее химическое влияние. Он был уверен в этом по простой причине. Чтобы продавать лекарство населению, необходимо пройти через строгую процедуру. Лекарство должно быть протестировано на двух группах: в одной дают настоящий препарат, а в другой – сахарные пилюли (или другое плацебо). Затем ученые сравнивают эти группы. Если только оно действует намного лучше плацебо, его позволят продавать населению.

Один из аспирантов Ирвинга – молодой израильтянин по имени Гай Сапирштейн – обратился к нему с предложением. Молодой человек объяснил, что ему было бы интересно принять участие в каком-нибудь исследовании. Всякий раз, когда вы принимаете лекарство, всегда присутствует некий эффект плацебо помимо воздействия химических веществ. Но каков он? В сильных препаратах плацебо всегда считается второстепенным элементом. Гай подумал, что новые антидепрессанты – интересная тема, чтобы попытаться понять это. Он хотел увидеть, какой процент эффекта плацебо снижает процент веры в само лекарство. И Ирвинг и Гай знали, что если б они начали исследование, то, конечно, выяснили бы, что большая часть эффекта остается химической. Однако было интересно посмотреть на более малый эффект плацебо с научной точки зрения.

Итак, они начали с довольно простого плана. Существует легкий способ отделить влияние на пациента эффекта плацебо от собственно эффекта самого лекарства. Для этого нужно провести одно конкретное научное исследование. Участники эксперимента делятся на три группы. Первой группе говорят, что им дают химический антидепрессант, но в действительности дают плацебо – сахарную пилюльку, такую же эффективную, как «волшебная палочка» Джона Хейгарта. Участники второй группы действительно получают антидепрессант. Третьей группе не дают ничего: ни лекарств, ни сахарных пилюль. За ней просто наблюдают во время эксперимента.

Третья группа[23], по словам Ирвинга, действительно важна, хотя почти все исследования проводятся без нее.

– Представьте, – объясняет он, – что вы исследуете новое средство от простуды.

Людям дают либо плацебо, либо лекарство. Со временем всем становится лучше. Показатель успеха кажется удивительным. Но потом вдруг вспоминают: через несколько дней многие люди с простудой выздоравливают сами по себе. Если не учитывать это, то можно получить обманчивое впечатление о том, насколько хорошо работает средство от простуды. Кажется, что препарат лечит людей, которые поправились бы естественным путем. Нужна третья группа, чтобы выявить показатель выздоравливающих людей естественным путем, без всякой помощи.

Так Ирвинг и Гай начали сравнивать результаты по антидепрессантам из трех групп с результатами каждого исследования, которое когда-либо было опубликовано. Чтобы выявить химическое действие препарата, они делали две вещи. Во-первых, вычли всех людей, которым бы все равно стало лучше. Затем они вычли тех, которым стало лучше после сахарных пилюль. Оставшиеся указывали на реальный эффект препарата.

Когда они сложили цифры из всех общедоступных научных исследований антидепрессантов, то, что они получили, сбило их с толку.

Цифры показали, что 25 % эффективного действия антидепрессантов объяснялось естественным ходом восстановления, 50 %[24] приходились на историю, которую вы о них рассказывали. И только 25 % были вызваны действующими химическими веществами.

– Меня это чертовски удивило, – сказал мне Ирвинг у себя дома в Кембридже.

Они подумали, что получили неправильные цифры и произошла ошибка в расчетах. Гай позже сказал мне:

– Уверен, что-то не так с этими данными.

Поэтому они повторяли эксперименты снова и снова в течение нескольких месяцев.

– Меня страшно тошнило при виде таблиц, данных и всевозможных их анализов, – говорил Ирвинг.

Они знали, что где-то должна быть ошибка, но никак не могли ее найти. Поэтому они решили опубликовать данные своих исследований, чтобы узнать, что другие ученые скажут об этом.

В результате в один прекрасный день Ирвинг получил по электронной почте письмо. В нем предполагалось, что он, возможно, затронул гораздо более шокирующую, скандальную тему. Я думаю, это был момент, когда Ирвинг превратился в Шерлока Холмса и стал расследовать дело об антидепрессантах.

* * *

В электронном письме ученый по имени Томас Дж. Мур говорил, что поражен открытием Ирвинга и видит необходимость продолжать исследование, чтобы докопаться до сути происходящего.

Далее в письме объяснялось, что почти все научные исследования, к которым Ирвинг до сих пор обращался, имели подвох. Подавляющее большинство исследований лекарств с целью выяснить, работают они или нет, финансируется крупными фармацевтическими компаниями. Проводятся эти исследования по определенной причине: компании хотят иметь возможность продавать свои препараты и получать прибыль. Вот почему все эти научные исследования держатся в тайне, а потом публикуются только те результаты, которые выгодно помогают продвижению их лекарств и порочат продукцию конкурентов. Они поступают так по тем же причинам, по которым, скажем, KFC никогда не даст информацию о вреде жареного цыпленка.

Это называется «предвзятостью публикаций»[25]. Из всех исследований, проводимых фармацевтическими компаниями, 40 % никогда не раскрываются перед общественностью. Еще больший процент доходит в усеченном варианте с утаиванием любых отрицательных открытий.

Итак, письмо Томаса Дж. Мура объяснило Ирвингу, что ему попадались только те научные исследования, которые мы должны были увидеть в угоду фармацевтическим компаниям. Но ученый писал, что можно найти больше. Он объяснил Ирвингу, что есть способ получить доступ ко всем данным, независимо оттого, хотят ли того фармацевтические компании или нет. И вот как. Если вы хотите выпустить лекарство на рынок США, то должны обратиться с заявлением в официальный регулирующий орган – Управление по контролю за продуктами и лекарствами. В заявлении вы должны предоставить в полном объеме все результаты исследований, которые были проведены, независимо оттого, являются ли они полезными или нет для вашей прибыли. Все это похоже на селфи. Вы делаете двадцать снимков и удаляете девятнадцать, на которых у вас двойной подбородок или туповатый взгляд. Вы отправляете на Facebook или Instagram только одно фото, где выглядите круто (или, в моем случае, менее отвратительно). Но по закону фармацевтические компании должны отправить в Управление копии всех селфи, даже тех, где они выглядят непривлекательно.

Если подать запрос об этих сведениях (согласно «Закону о свободе информации», вы имеете на это право), говорилось в письме, то все можно узнать. Тогда станет ясно, что действительно происходит.

Заинтригованный Ирвинг[26] присоединился к Томасу в запросе информации, представленной фармацевтическими компаниями. Их интересовали шесть наиболее широко используемых на тот момент антидепрессантов в США: прозак, паксил (препарат, который я принимал), золофт, эффексор, дуронин и селекса. Несколько месяцев спустя им были предоставлены эти данные, и Ирвинг начал их изучать.

Он сразу узнал, что фармацевтические компании уже в течение многих лет выборочно публиковали исследования. Они скрывали еще больше, чем он предполагал. Например, в одном испытании препарата прозак лекарство давалось 245 пациентам, но компания опубликовала результаты только по 27 из них. И это были те, на кого, казалось, подействовал препарат[27].

Ирвинг и Гай поняли, что, используя настоящие цифры, они могли бы подсчитать, насколько лучше становилось людям на антидепрессантах, чем людям на сахарных таблетках. Ученые измеряют глубину депрессии с использованием так называемой шкалы Гамильтона, которая была изобретена ученым Максом Гамильтоном в 1959 году. Она колеблется от 0 (где вы весело подпрыгиваете) до 51 (где вы бросаетесь под поезд). Но вы можете получить шестиочковый прыжок по шкале Гамильтона, если станете лучше спать.

Ирвинг обнаружил, что в реальных данных антидепрессанты вызывают улучшение оценки по шкале Гамильтона. Они заставляют депрессивных людей чувствовать себя лучше. Всего на 1,8 пункта.

Ирвинг был озадачен. Показатель на треть меньше, чем улучшение сна. Это очень пугает. Если это правда, то можно предположить, что лекарства не имеют почти никакого значимого эффекта, по крайней мере для среднего пациента. Все это напоминало историю Джона Хейгарта в Бате. Сказка заставляла людей на время чувствовать себя лучше, но потом они все равно возвращались к прежнему состоянию, когда подтверждалась реальная основа проблемы.

Данные показывали кое-что еще. Побочные эффекты лекарств, напротив, были очень реальны. Многие люди набирали вес. Из-за препаратов развивалась сексуальная дисфункция или начиналось сильное потоотделение. Это и был их реальный эффект. Но как обстояли дела с эффектами, которые они должны были иметь, – при депрессии и тревоге? Для большинства людей они вряд ли решат эту проблему.

Ирвинг не хотел, чтобы это оказалось правдой. Такие выводы противоречили его собственной работе, которая была опубликована. Однако он сказал мне:

– Есть одно, чем я по-настоящему горжусь. Я смотрю на данные исследований и могу изменить свое мнение, если они оказываются не такими, как я ожидал.

Он продвигал эти препараты среди пациентов, когда имел только отобранные результаты исследований фармацевтических компаний. Теперь он имел сведения без прикрас и начинал понимать, что не может продолжать делать то, что делал раньше.

* * *

Когда Ирвинг опубликовал эти цифры в одном научном журнале, он ожидал получить сильный отпор от ученых, которые их предоставили. Но в последующие месяцы ничего подобного не произошло. Если какие-то ответы и были, то в них сквозило чувство стыдливого облегчения. Одна группа исследователей признала, что воздействие этих препаратов на депрессию было незначительным, а также написала, что это был «маленький грязный секрет»[28]. Собираясь опубликовать свои данные, Ирвинг думал, что в его руках сенсация. На деле оказалось, что многие соратники по цеху давно об этом знали и молчали.

ЦИФРЫ ПОКАЗАЛИ, ЧТО 25 % ЭФФЕКТИВНОГО ДЕЙСТВИЯ АНТИДЕПРЕССАНТОВ ОБЪЯСНЯЛОСЬ ЕСТЕСТВЕННЫМ ХОДОМ ВОССТАНОВЛЕНИЯ, 50 % ПРИХОДИЛИСЬ НА ИСТОРИЮ, КОТОРУЮ ВЫ О НИХ РАССКАЗЫВАЛИ. И ТОЛЬКО 25 % БЫЛИ ВЫЗВАНЫ ДЕЙСТВУЮЩИМИ ХИМИЧЕСКИМИ ВЕЩЕСТВАМИ.

* * *

Однажды, после того как эти разоблачения получили большую огласку в прессе, Гай – доктор Ватсон – присутствовал на семейной вечеринке. К нему подошла одна из его родственниц. Она принимала антидепрессанты годами. Разрыдавшись, она сказала ему, что считает все, о чем он говорит, ложью.

– Совсем нет, – сказал он ей. – Тот факт, что в большинстве случаев работает эффект плацебо, просто означает, что мозг самая невероятная часть нашего существа. И он делает огромную работу, чтобы вы почувствовали себя лучше. Дело не в том, что ваши чувства нереальны, – сказал он. – Дело в том, что депрессия вызвана не тем, про что вам говорили.

Его слова не убедили ее. Она не разговаривала с ним в течение многих лет.

* * *

Через некоторое время Ирвингу передали еще одно просочившееся исследование. Когда я читал о нем, оно меня особенно поразило, потому что в нем говорилось непосредственно о ситуации, в которой находился я.

Незадолго до того, как я начал принимать сероксат (также продается под названием паксил), производители лекарства GlaxoSmithKline тайно провели три клинических испытания. Они хотели выяснить, следует ли давать сероксат таким подросткам, как я. Одно исследование показало, что плацебо работает лучше. Другое не выявило никакой разницы между лекарством и плацебо. Третье дало смешанные результаты. Ни одно исследование не принесло успеха. Тем не менее в публикации результатов (разумеется, неполных) они объявили: «Пароксетин (другое название препарата) эффективен при депрессии у подростков».

Дискуссия, происходившая внутри компании в то время, также была позднее обнародована. Инсайдер компании предупредил: «Коммерчески недопустимо давать информацию о том, что эффективность не была продемонстрирована, так как это подорвет профиль пароксетина». Другими словами, мы не можем сказать, что это не работает, так как тогда мы будем зарабатывать меньше денег. Поэтому они и не сказали.

В итоге по суду их заставили выплатить[29] 2,5 миллиона долларов в казну Нью-Йорка за ложь. Генеральный прокурор Нью-Йорка Элиот Спитцер подал в суд на компанию. Но мне уже в подростковом возрасте прописали препарат, и я продолжал принимать его более десяти лет. Позже один из ведущих мировых медицинских журналов The Lancet провел детальное исследование четырнадцати основных антидепрессантов, которые даются подросткам. Доказательства из нефильтрованных реальных результатов показали, что они просто не работают, за исключением одного, где эффект был очень маленьким. Журнал пришел к выводу, что их больше нельзя прописывать подросткам[30].

Чтение этой статьи стало поворотным моментом для меня. Вот лекарство, которое я начал принимать в подростковом возрасте. А вот компания, которая его выпускала, говорит сама, что оно не работает для таких людей, как я. Однако они все равно собираются продолжать его внедрение[31].

Прочитав их заявление, я понял, что не могу продолжать игнорировать то, о чем Ирвинг Кёрш говорил так легко. Однако это было только его первое откровение. Самое шокирующее ожидало впереди.

Глава 2

Дисбаланс

Через год после того, как я проглотил свой первый антидепрессант, мне попалась интересная статья. Типпер Гор[32], жена вице-президента Эла Гора, объясняла в газете USA Today, почему недавно она впала в депрессию.

– Это определенно была клиническая депрессия. Та, которой требуется помощь, чтобы ее преодолеть, – сказала она. – Вот что я узнала о ней: мозгу требуется определенное количество серотонина. Когда его не хватает, происходит то же самое, как и с нехваткой бензина в машине.

Десяткам миллионов людей, включая меня, говорили то же самое.

Когда Ирвинг Кёрш обнаружил, что эти серотонин-стимулирующие препараты не способствовали улучшению состояния человека с депрессией, он начал размышлять над другим базовым вопросом. Он спросил себя: «Каковы доказательства, что депрессия вызвана в первую очередь дисбалансом серотонина или другого химического вещества в мозге? Откуда это пошло?»[33]

* * *

Как узнал Ирвинг, история с серотонином началась[34] совершенно случайно в туберкулезной палате в Нью-Йорк Сити холодным летом 1952 года. Некоторые пациенты вдруг стали танцевать в больничном коридоре. Появился новый препарат под названием марсилид, который, по мнению врачей, мог бы помочь больным туберкулезом. Оказалось, он почти не работал при туберкулезе, но врачи заметили за ним нечто иное. Вряд ли они могли пропустить такое. Он вызывал у пациентов радостное состояние, эйфорию, и некоторые начинали безумно танцевать.

Прошло немного времени, когда кто-то совершенно логично решил попробовать дать его подавленным людям. Показалось, что препарат производит на них такой же эффект на короткое время. Вскоре после этого появились другие лекарства[35], на первый взгляд с аналогичными эффектами (также недлительного действия). Они назывались ипронид и имипрамин[36]. Люди начали задаваться вопросом, что у них может быть общего. И является ли это тем, что может изгнать депрессию?

Никто толком не знал, где искать, и поэтому десятилетие вопрос висел в воздухе, дразня исследователей. Затем в 1965 году британский врач по имени Алек Коппен выдвинул теорию. Он задался вопросом: что, если все эти препараты повышают уровень серотонина в мозге? Если это правда, то есть смысл предположить, что депрессия может быть вызвана низким уровнем серотонина. «Трудно переоценить[37], насколько далеко зашли эти ученые, – объясняет доктор Гэри Гринберг, описавший историю того периода. – Они действительно не имели понятия, какое влияние оказывает серотонин на мозг». Справедливости ради надо сказать, что выдвинутая идея была только предположением. Один из ученых говорил, что это было «…в лучшем случае упрощением редукциониста»[38], и добавил, что предположение нельзя было выдавать за истину «на основе имеющихся тогда данных».

Спустя несколько лет, в 1970-х годах, наконец-то стало возможным начать тестирование этих теорий. Было обнаружено, что можно давать людям химическое вещество, снижающее уровень серотонина. Если теория о том, что низкий уровень серотонина вызывает депрессию, верна, то что произойдет? После приема этого химического варева здоровые люди должны впасть в депрессию. Ученые стали экспериментировать. Они давали людям препарат, чтобы снизить уровень серотонина, и наблюдали за тем, что происходит. Оказалось, если участвовавшие в эксперименте люди не принимали сильные медикаменты, они не впадали в депрессию[39]. В действительности в подавляющем большинстве случаев снижение серотонина совсем не влияло на настроение пациентов.

Я встречался с одним из первых ученых, изучавших антидепрессанты, профессором Дэвидом Хили, в его клинике в Бангоре, в городе на севере Уэльса, Великобритания. Он написал самый подробный справочник антидепрессантов, которые у нас имеются. Когда мы затронули тему, что депрессия вызывается низким содержанием серотонина, он сказал мне:

– Говорить так никогда не было основания. Это просто реклама. В начале 1990-х стали выпускаться препараты. Но у нас не могло быть достойного эксперта, который бы вышел вперед и сказал: «Послушайте, у депрессивных людей в мозге понижен уровень серотонина…» Этому не было никаких доказательств[40].

По его словам, идея не опровергалась, потому что она «никогда и не доказывалась». Не было такого момента, когда бы 50 % специалистов придерживались этого мнения. Во время самого детального изучения влияния серотонина на человеческий организм не было найдено никаких его связей с депрессией[41]. Профессор Эндрю Скалл из Принстона сказал, что приписывание депрессии низкому уровню серотонина «глубоко ошибочное и ненаучное заблуждение»[42].

Это было полезно лишь в одном случае. Когда фармацевтическим компаниям хотелось продать антидепрессанты таким людям, как я и Типпер Гор, это было отличным объяснением. Его легко понять, и оно создает впечатление, что антидепрессанты лишь восстанавливают ваше естественное состояние – некий баланс, который, на счастье, дан всем остальным.

* * *

Раз серотонин был отклонен учеными (но, конечно, не пиар-командами фармацевтической компании) как объяснение депрессии и тревоги, следовательно, произошел сдвиг в научных исследованиях. Хорошо, сказали ученые, раз депрессию и тревожность вызывает не низкий уровень серотонина[43], то это должно быть отсутствие какого-то другого химического вещества. Все еще считалось само собой разумеющимся, что эти проблемы вызваны химическим дисбалансом в головном мозге и антидепрессанты работают, исправляя его. Раз одно химическое вещество не является первопричиной[44], нужно начать поиск другого.

Однако Ирвинга начал беспокоить неприятный вопрос. Если депрессия и беспокойство вызваны химическим дисбалансом, а антидепрессанты работают на его устранение, то необходимо учитывать следующее. Антидепрессанты, повышающие уровень серотонина в мозге, иногда в клинических испытаниях оказывали такое же влияние, как и лекарства, понижающие его уровень. Кроме того, иногда они увеличивают другое химическое вещество – норадреналин. Но и это еще не все, иногда они влияют и на еще одно вещество – дофамин. Другими словами, с каким бы химическим веществом ни возились, результат все тот же.

Поэтому Ирвинг задал свой вопрос: что общего имеют люди, принимающие разные препараты? Он обнаружил только одно: веру в то, что препараты работают. Согласно Ирвингу, это работает в основном по той же причине, что и «волшебная палочка» Джона Хейгарта. Вы верите в то, что о вас заботятся и предлагают решение, и вам становится лучше.

* * *

После двадцати лет наисерьезнейших исследований Ирвинг пришел к тому, что представление о первопричине депрессии в корне неверное. Убеждение, что депрессия вызвана химическим дисбалансом, просто «случайность истории», созданная учеными, изначально неверно истолковывающими то, что они наблюдают. Затем эту историю поддержали фармацевтические компании, которые пропагандируют это неправильное представление во всем мире ради обогащения.

Таким образом, благодаря Ирвингу основное объяснение депрессии, принятое в нашем обществе, начинает разваливаться. Представление, что вы чувствуете себя ужасно из-за «химического дисбаланса», было построено на серии ошибок и заблуждений.

* * *

Мы проделали с Ирвингом долгий путь, но я остановился, испугавшись. Может ли это быть правдой? Я хорошо подготовлен в социологии, и это доказывается тем, что я буду обсуждать в остальной части этой книги. Но я не специалист в медицине, как Ирвинг. Интересно, правильно ли я понимаю его или он посторонний человек в науке? Усомнившись, я прочитал все, что, мог об этом и попросил как можно больше ученых дать мне разъяснения.

«Нет никаких доказательств, что существует химический дисбаланс в мозге депрессивных или тревожных людей», – объясняла мне в собственном кабинете Лондонского университета профессор Джоанна Монкрифф[45], один из ведущих специалистов по этому вопросу. Она говорила, что термин на самом деле не имеет никакого смысла: мы не знаем, как выглядел бы «химически сбалансированный» мозг. Людям говорят, что антидепрессанты восстанавливают естественный баланс мозга. По ее словам, это неправда. Они создают искусственное состояние. Она тоже согласилась с тем, что вся история с психическими расстройствами из-за химического дисбаланса – миф, продаваемый нам фармацевтическими компаниями.

Клинический психолог доктор Люси Джонстон[46] была еще более прямолинейной.

– Почти все, что вам говорили, было дерьмом, – сказала она мне за кофе. – «Теория серотонина» – ложь. Я не думаю, что мы должны приукрашивать ее и говорить: «О, ну, может быть, есть доказательства, подтверждающие ее». Их нет.

* * *

Все же мне показалось страшно неправдоподобным, что настолько известное и самое принимаемое лекарство в мире может быть таким бесполезным. Наверняка существует защита от такого беспредела: серьезное тестирование препарата, которое должно иметь место до того, как лекарство доберется до наших домашних аптечек. У меня было такое чувство, что я приземлился после перелета из аэропорта Кеннеди в Лос-Анджелесе и узнал, что самолетом всю дорогу управляла обезьяна[47]. Конечно, есть процедуры, чтобы предотвратить подобное. Как могли эти лекарства пройти через эти процедуры, раз они на самом деле так малоэффективны, согласно новым исследованиям?

Я обсуждал это с одним из ведущих ученых в этой области, профессором Джоном Иоаннидисом, про которого написали в The Atlantic Monthly: «…возможно, он самый влиятельный среди живых ученых»[48]. Он говорит, что нет ничего удивительного в том, что фармацевтические компании просто опровергают доказательства и так или иначе выбрасывают лекарства на рынок. Ведь на самом деле это происходит постоянно. Он описал мне путь, как эти антидепрессанты добрались от стадии разработки до моего рта. Все работает следующим образом.

– Компании часто самостоятельно проводят тестирование собственной продукции, – сказал он.

Это значит, что они организовывают клиническое испытание и решают, кто увидит результаты. Они оценивают собственную продукцию. Они привлекают бедных исследователей, у которых нет другого источника финансирования. Тех, кто не станет контролировать, как будут записаны и представлены результаты. После того как научные доказательства собраны, пишут отчеты. Причем делают это чаще всего не ученые, а люди, работающие в компании[49].

Затем эти доказательства передаются регуляторам, чья работа заключается в том, чтобы решить, можно ли выпустить препарат на рынок. Но в США 40 % регуляторов получают зарплату от фармацевтических компаний (в Британии это все 100 %). Когда в обществе пытаются выяснить, какой препарат безопасен, чтобы выйти на рынок, на арену выходят две команды: фармацевтическая компания со своим продуктом и судьи, которые работают для общества, определяя, все ли соответствует норме. Но профессор Иоаннидис говорил мне, что в этом матче рефери оплачивается командой фармацевтической компании и они почти всегда побеждают. Правила, которые они написали, позволяют очень легко получить одобрение на препарат. Все, что им нужно сделать, это произвести два испытания, в любое время, в любой точке мира, которые показали бы хоть какой-то положительный эффект препарата. Если их два и есть какой-то эффект, этого достаточно. Например, есть 1000 научных испытаний, из них 998 показывают, что лекарство не работает для всех, а в 2 испытаниях просматривается крошечный положительный эффект. Это означает, что препарат окажется в вашей местной аптеке.

– Я думаю, что эта отрасль серьезно больна, – говорит профессор Иоаннидис. – Отрасль просто куплена и коррумпирована, и я не могу описать ее иначе.

Я спросил его, как он себя чувствовал, когда узнал все это.

– Это вызывает депрессию, – сказал он.

– Иронично, – ответил я.

– Но депрессию не до такой степени, что я буду принимать СИОЗС, – ответил он.

Я попытался рассмеяться, но смех застрял у меня в горле.

* * *

Некоторые люди говорили Ирвингу: «Ну и что? Ладно, скажем, это эффект плацебо. Какой бы ни была причина, люди все равно чувствуют себя лучше. Зачем разрушать легенду?» Он объяснял: данные клинических испытаний свидетельствуют о том, что действие антидепрессанта во многом превосходит действие плацебо, но побочные эффекты могут быть очень жестокими.

– Естественно, – говорит Ирвинг, – увеличение веса.

Мой вес просто взлетел, но я сразу похудел, как только перестал принимать препарат.

– Мы знаем, что СИОЗС, в частности, влияют на сексуальную дисфункцию и около 75 % пациентов приобретают ее, – продолжал он.

Хотя об этом больно говорить, но для меня это тоже было знакомо. В те годы, когда я принимал паксил, я обнаружил, что мои гениталии были менее чувствительны и требовалось долгое время, чтобы эякулировать. Это делало секс болезненным и уменьшало удовольствие, которое я получал от него. Когда я перестал принимать препарат, для меня секс снова стал приятным и я вспомнил, что регулярный секс является одним из лучших природных антидепрессантов в мире.

– У молодых людей они повышают риск суицида[50]. Есть данные нового шведского исследования, показывающие, что антидепрессанты увеличивают риск насильственного криминального поведения, – продолжал Ирвинг. – У пожилых людей повышается риск смерти по любой причине, включая инсульт. Любому человеку грозит сахарный диабет второго типа. У беременных женщин повышается опасность выкидыша и рождения детей с аутизмом или физическими отклонениями. Так что все это известные вещи.

Если вы начинаете испытывать побочные эффекты, не факт, что сможете отказаться от приема антидепрессантов. Около 20 % людей испытывают серьезные абстинентные синдромы[51] после прекращения приема препаратов.

Итак, Ирвинг говорит:

– Если вы хотите использовать что-то для того, чтобы получить эффект плацебо, то хотя бы используйте что-нибудь безопасное. Мы можем прописывать людям траву зверобоя, и у нас будут все положительные эффекты плацебо и ни одного отрицательного. Хотя, естественно, зверобой не является запатентованным препаратом фармацевтических компаний, так что никто не будет получать с этого большую прибыль.

К этому времени Ирвинг начал, как он сказал мне осторожно, чувствовать себя виноватым за то, что прописывал таблетки все эти годы.

* * *

В 1802 году Джон Хейгарт рассказал истинную историю о «волшебных палочках» населению. Некоторые люди действительно оправляются от боли на время, объяснил он, но это не из-за власти «палочки». Это из-за их силы воли. Это был эффект плацебо, и он, вероятно, не будет ощущаться долго, потому что не решает основной проблемы.

Сообщение доктора разозлило почти всех[52]. Те, кому продали дорогие «палочки», чувствовали себя обманутыми. Однако во многих людях кипела ярость по отношению к самому Хейгарту. Они говорили, что он нес абсолютную чушь. «Интеллект возбуждал большие волнения, сопровождаемые угрозами и оскорблениями, – писал он. – Должна быть написана встречная декларация, подписанная большим количеством очень респектабельных людей», включая некоторых ведущих ученых того времени, объясняющая, как «палочка» работала и что ее силы были физическими и реальными.

Когда Ирвинг опубликовал свои ранние результаты и способы их получения, реакция была аналогична. Никто не отрицал, что данные фармацевтических компаний, представленные в Управление по контролю за продуктами и лекарствами, показывают, что антидепрессанты ненамного превосходят эффект плацебо. Никто не отрицал, что фармацевтическая компания в частном порядке призналась, что препарат паксил не работал для таких пациентов, как я. И они должны были заплатить по суду за свой обман.

Однако достаточно большое количество ученых оспаривают многие из аргументов Кёрша. Я хотел внимательно изучить, что они говорят. Я надеялся, что старая история все еще может быть как-то спасена. Тогда обратился к человеку, который успешнее, чем кто-либо другой, продавал антидепрессанты широкому кругу людей. Делал он это, потому что верил в них и никогда не брал ни цента от фармацевтических компаний.

* * *

В 1990-е годы доктор Питер Крамер[53] наблюдал, как пациенты, приходившие в его кабинет на Род-Айленде, преображались у него на глазах после того, как им дали новые антидепрессанты. Ему не казалось, что им становилось лучше. Им действительно становилось лучше. Он доказывал, что «им не просто становилось лучше, они были здоровее здоровых». У них было больше жизнестойкости и энергии, чем у обычного человека. Книга «Слушая прозак»/ Listening To Prozac, которую он написал, стала лучшим бестселлером, когда-либо написанным об антидепрессантах. Я прочитал ее вскоре после того, как начал принимать препараты. Я был уверен, что процесс, описанный Питером так убедительно, происходит со мной. Я много писал об этом и сделал его дело своим в статьях и интервью.

Поэтому, когда Ирвинг начал представлять свои доказательства, Питер, который к тому времени был профессором Медицинской школы Брауна, пришел в ужас. Он начал детально разбирать критику Ирвинга в адрес антидепрессантов[54] на публике: в своих книгах и в ряде запущенных общественных дебатов.

Его первый аргумент заключался в том, что Ирвинг не дает пациентам антидепрессанты достаточное время. Почти все клинические испытания, которые он проанализировал, представлены для регулятора. Следовательно, они обычно длятся от четырех до восьми недель. Но этого недостаточно. Реальный эффект от этих препаратов наступает после более длительного приема.

Мне показалось, что это важное возражение. Ирвинг тоже так подумал. Поэтому он посмотрел, были ли какие-либо испытания препаратов, которые продолжались дольше. Нашел два. В первом испытании действие плацебо было таким же, как и действие лекарства. Во втором результаты плацебо были лучше[55].

Затем Питер указал на еще одну ошибку, которую, по его мнению, совершил Ирвинг. При тестировании антидепрессантов, на которые он ссылается, соединили вместе две группы: людей с умеренной депрессией и людей с сильной депрессией. Может быть, эти препараты не работают достаточно хорошо для людей с умеренной депрессией, признает Питер, но они прекрасно справляются с тяжелой формой. Он это видел. Поэтому, когда Ирвинг складывает среднее значение для всех[56], объединяя обе группы, влияние лекарств выглядит слабым. Происходит это только потому, что он разбавляет реальный эффект. Вкус колы меняется, когда ее разбавляют водой.

Опять же, Ирвинг подумал, что это важный момент, необходимый для понимания. Он вернулся к исследованиям, из которых брал данные, и обнаружил, что, за единственным исключением, просматривал те исследования, в которых участвовали люди с очень тяжелой формой депрессии[57].

Это заставило Питера прибегнуть к его самому весомому аргументу. Самому важному в его деле против Ирвинга за поддержку антидепрессантов.

* * *

В 2012 году Питер ездил наблюдать за клиническими исследованиями, проводящимися в одном из медицинских центров. Его здание выглядело как красивый стеклянный куб с видом на дорогие дома. Когда компания хочет проводить испытания антидепрессантов, она сталкивается с двумя проблемами. Они должны набрать добровольцев, которые будут глотать потенциально опасные таблетки в течение длительного времени. По закону, им могут платить только небольшие суммы: от $40 до $75. В то же время они должны найти людей, которые имеют очень специфические психические расстройства. Например, если испытание касается депрессии, то у них не должно быть никаких других осложняющих факторов. Учитывая все это, довольно сложно найти того, кто примет участие в исследовании. Поэтому компании часто обращаются к совершенно отчаявшимся людям, и им приходится подключать всевозможные соблазны. Питер наблюдал, как несчастных людей везли на автобусе через весь город, чтобы предложить великолепный уход, который они никогда бы не получили дома, лечение, целую коммуну слушающих их людей, теплое место, медицинские препараты и деньги, превышающие вдвое их нищенский доход.

Наблюдая за процессом, он был поражен следующим. Люди, которые появляются в центре, имеют огромный стимул притворяться, что у них именно то заболевание, что здесь изучается. А у ищущей прибыль и проводящей клинические испытания компании есть сильный стимул притворяться, что они им верят. Питер наблюдал, как обе стороны эффективно надували друг друга. Он понимал, что на вопрос, хорошо ли им помогают препараты, участники эксперимента ответят именно то, что от них хотят услышать.

Так Питер пришел к выводу, что результаты всех клинических испытаний антидепрессантов бессмысленны. По словам Питера, Ирвинг строит свой вывод об их неэффективности на куче мусора. Сами же испытания являются мошенничеством[58]. Нельзя верить ничему, что из них получается.

* * *

Это ужасно, и доказательства Питера довольно убедительны. Когда Ирвинг услышал слова Питера, он был озадачен. И я тоже. Ведущий научный защитник антидепрессантов Питер Крамер, приводя аргументы в их пользу, говорит, что научные доказательства о пользе антидепрессантов – ничто.

В разговоре с Питером я сказал ему, что если он прав (а я думаю, что он прав), тогда это не аргумент в защиту антидепрессантов. Это дело против них. И значит, по закону, их никогда не следовало выводить на рынок.

Когда я начал спрашивать об этом в дружеском тоне, Питер стал довольно раздражительным и сказал, что даже плохие испытания могут дать полезные результаты. Он быстро сменил тему. Учитывая, что он так много ставит на то, что видел своими глазами, я спросил его, что он сказал бы людям, утверждавшим, что «палочка» Джона Хейгарта работала. Ведь они тоже были уверены в том, что видели это собственными глазами. Он сказал:

– В таких случаях нужно много экспертов. Я имею в виду, что, окажись препараты чем-то вроде завернутых в ткань костей, скандал бы разразился на несколько порядков серьезней.

Вскоре после этого он сказал:

– Думаю, что стоит прервать этот разговор.

* * *

Даже Питер Крамер предупреждал об одном, когда назначал эти препараты. Доказательства положительного эффекта наблюдаются при назначении антидепрессантов на срок от шести до двадцати недель. По поводу более длительного срока он говорил:

– Думаю, доказательства менее убедительные. Я не выступаю приверженцем более длительного употребления препаратов. Тут есть важный вопрос: а понимает ли кто-нибудь, какой вред или пользу может нести прием антидепрессантов на протяжении 14 лет?[59] Я думаю, в действительности ответ прост – мы не знаем.

Я чувствовал беспокойство, когда он это говорил. Ведь я уже упоминал ему раньше, что принимал препараты так же долго.

Возможно почувствовав мое волнение, он добавил:

– Хотя, я думаю, нам достаточно повезло. Такие люди, как вы, освободились от зависимости и продолжают жить.

* * *

Очень немногие ученые сейчас отстаивают мнение о том, что депрессия просто вызывается низким уровнем серотонина. Однако споры о том, работают ли химические антидепрессанты (по какой-то другой причине, которую мы не до конца понимаем), все еще продолжаются. Не существует научного консенсуса. Многие выдающиеся ученые соглашаются с Ирвингом Кёршем; многие – с Питером Крамером. Я не был уверен, чью позицию выбрать, пока Ирвинг не привел меня к последнему доказательству. Я думаю, оно говорит нам о самом важном факте, который необходимо знать о химических антидепрессантах.

* * *

В конце 1990-х годов группа ученых хотела протестировать новые антидепрессанты (СИОЗС) в ситуации, которая не была ни лабораторным, ни клиническим испытанием. Они хотели посмотреть на то, что происходит в более обыденной ситуации, и организовали что-то под названием «Звездный процесс». Все довольно просто. Обычный пациент идет к врачу и объясняет, что у него депрессия. Врач обговаривает с ним возможные способы лечения. Если они оба согласны, пациент начинает прием антидепрессантов. В этот момент ученые начинают наблюдать за ним. Если антидепрессант не помогает, ему прописывают другой. Если и он не работает, меняют и его. Так продолжают, пока пациент не получит тот, от которого он почувствует себя лучше. Этот механизм работает для большинства из нас. Многие из тех, кому прописывают антидепрессанты, пробуют более одного или увеличивают дозировку до тех пор, пока не добьются ожидаемого эффекта.

И такое исследование показало, что препараты работают. Около 67 % пациентов реально почувствовали себя лучше, как и я в первые месяцы.

Но потом они обнаружили кое-что еще. В течение года половина пациентов снова переживали полную подавленность. Только один из трех принимающих таблетки длительное время[60] полностью восстанавливался. (Но даже и это преувеличивает эффект, так как мы знаем, что многие из этих людей восстановятся естественным путем, без таблеток.)

Это было похоже на мою историю один в один. Сначала я почувствовал себя лучше. Эффект ослабевал, я увеличивал дозу. Затем улучшение снова уходило. Когда я понял, что антидепрессанты больше не помогают мне независимо от дозы и подавленность возвращается обратно, я предположил, что со мной что-то не так.

Теперь я читал результаты испытания «Звездный процесс»[61] и понимал: я был нормальным. Мой опыт описан как в учебнике: я далеко не исключение, у меня был типичный опыт приема антидепрессантов.

Это доказательство подтверждалось несколько раз[62]. 65–80 % людей использовали антидепрессанты и продолжали испытывать депрессию.

* * *

Мне кажется, самое важное из всех доказательств малоэффективности антидепрессантов следующее: большинство людей на этих препаратах после первоначального улучшения остаются подавленными и испытывают тревогу. Хочу подчеркнуть, что некоторые авторитетные ученые до сих пор считают, что эти препараты действительно работают. Свою позицию они отстаивают по причине реального химического воздействия на меньшинство людей, которые принимают их. Это возможно. Химические антидепрессанты вполне могут быть частичным решением для небольшого количества депрессивных и тревожных людей. Конечно, я не хочу отнимать что-либо, несущее облегчение другому. Если вы чувствуете, что вам помогает и положительные стороны перевешивают побочные эффекты, вы должны продолжать. Но невозможно перед лицом всех доказательств считать, что этого достаточно для подавляющего большинства депрессивных и тревожных людей. Я больше не мог этого отрицать. Для подавляющего большинства необходимо найти другие причины того, что заставляет нас переживать депрессию. И необходимо найти другой способ решения этой проблемы.

Но какими, недоуменно спрашивал я себя, могли бы быть эти причины?

Глава 3

Исключение горя утраты

Забавно, но, узнав, что депрессия и тревога не вызваны химическим дисбалансом, я снова стал чувствовать себя неуравновешенным. Кто-то однажды сказал мне[63], что объяснение причины страданий является одним из самых могущественных поступков, которые когда-либо можно совершить. Обратное действие имеет такую же силу: я чувствовал, что нахожусь на утлом суденышке, а кто-то убрал на нем все перила.

Я начал искать для себя другую историю. Некоторое время спустя, когда в Аризоне я впервые поговорил с женщиной по имени Джоанна Каччиаторе, я увидел первый намек на иное понимание этой проблемы. Он изменил мой путь, по которому я чуть было не пошел.

* * *

– О, дорогая, – сказал врач Джоанны, – тебе просто нужно немного внимания.

У нее были очень болезненные схватки в течение трех недель, и она считала, что ей нужна помощь. Она очень хотела стать правильной матерью и даже не жевала жвачку с аспартамом во время беременности из опасения навредить ребенку. И она продолжала настаивать:

– Это очень болезненные схватки, они не кажутся мне нормальными.

Но врач упорно стоял на своем:

– Все нормально.

Потом она наконец отправилась в больницу на роды.

– У меня уже было трое детей, и я знала, какая обстановка должна быть в родильном зале, – рассказывала Джоанна. Она довольно быстро почувствовала: что-то там не так. Вокруг был какой-то хаос, и команда медиков заметно паниковала. Схватка длилась минуту, потом через тридцать секунд начиналась другая.

Когда она тужилась настолько сильно, насколько могла, ей неожиданно сообщили, что не слышат сердцебиения ребенка. Она попыталась тужиться еще сильнее и почувствовала, как покидает собственное тело и смотрит на себя сверху.

– Я помню, как смотрела на себя. У меня дрожали ноги. Просто дрожали. Я никак не могла остановиться. Мои глаза были плотно закрыты, когда она родилась, потому что… я старалась вытолкнуть ее как можно быстрее.

Как только малышка появилась, врачи приняли решение, без ведома Джоанны, не пытаться ее реанимировать. Они передали ее Джоанне, потом мужу, и он нежно сказал ей:

– У нас прекрасная маленькая девочка.

– В тот момент я просто села, – рассказывала мне Джоанна годы спустя. – Я стала для нее матерью в тот же момент. Я протянула руки и сказала: «Дай мне ее». Она была идеальная. Весила 3600. У нее были пухлые щечки. Ручки были с перевязочками на запястьях. И он опустил ее ко мне на руки. Она просто выглядела спящей. Это было странное противопоставление рождения и смерти, которые соединились в одно мгновение. И этому было суждено изменить ход моей жизни.

И она продолжила:

– Вот что я теперь скажу тебе. У меня было много потерь в моей жизни. До того как мне исполнилось сорок, я потеряла обоих родителей. Я потеряла лучшую подругу. Но я никогда не думала, что потеряю свою дочь. Это то, к чему я себя никогда не смогла бы подготовить. Просто непостижимо. – Через три месяца после смерти дочери Джоанна весила 40 килограммов. Она говорила: – Я не была уверена, что справлюсь. Мне казалось, что я умираю. Каждый день я открывала глаза, если удавалось уснуть, и говорила: «Я не хочу быть здесь. Я не хочу быть здесь. Я не хочу больше так себя чувствовать. Я больше не могу с этим справляться». Вскрытие не дало результатов. У ребенка не было врожденных проблем. Думаю, мое тело пыталось рожать, но шейка матки не раскрывалась. Единственное, о чем я могла думать, так это о том, что мое тело убило ее. Буквально задушило до смерти. Так что у меня были довольно резкие отношения с собственным телом долгое время. Единственный человек, которого я должна была винить, это я сама. И мое тело. От меня требовалось только одно – родить эту здоровую малышку, и она была здоровой. Так что это не было ее проблемой. Это было моей проблемой. Что-то сломалось в моем организме. Я называла его Иудой, потому что чувствовала: он предал ее и, таким образом, меня.

* * *

Через несколько лет Джоанна[64] получила образование клинического психолога и стала преподавателем по социальной работе в университете штата Аризона. Ее специализацией была травма утраты. Она помогала людям, потерявшим близких при тяжелых обстоятельствах.

По мере своей практики Джоанна заметила кое-что необычное. Вскоре после того, как они пережили смерть любимого человека, многим из ее пациентов психиатры диагностировали клиническую депрессию и прописывали очень сильные психотропные препараты. Это становилось нормой. Людям говорили, что они клинически нездоровы и их мозг нуждается в химической терапии. Например, одна из ее пациенток, чей ребенок умер недавно, рассказала своему врачу, что она иногда чувствует, будто он разговаривает с ней. Это не беспокоило женщину, напротив, она испытывала нечто похожее на утешение. И все же ей незамедлительно вывели диагноз «психоз» – и прописали антипсихотические препараты.

Джоанна заметила, что, когда ее пациентам ставили такие диагнозы, они начинали сомневаться в своих чувствах и в себе. А это заставляло их еще больше уходить в себя.

Столкнувшись с этим несчетное количество раз, Джоанна начала исследовать, как диагностируется депрессия, и публиковать научные статьи по этому поводу. Как в США врачи должны выявлять депрессию, изложено в «Диагностическом и статистическом руководстве» – DSM – IV (Diagnostic and Statistical Manual of mental disorders), которое уже вышло в пяти различных изданиях и написано группой психиатров. Это библия, используемая почти всеми врачами общей практики. Книга очень популярна во всем мире. Чтобы у человека диагностировали депрессию, у него должны проявляться по крайней мере пять из девяти симптомов почти каждый день. Например, подавленное настроение, снижение интереса к удовольствию или чувство бесполезности.

Однако, когда врачи впервые начали применять этот контрольный список, они обнаружили нечто нелепое. Оказывается, почти все, кто скорбит, соответствуют клиническим критериям депрессии. Если просто использовать контрольный список, фактически любой, кто перенес утрату близкого, должен быть диагностирован как имеющий явное психическое заболевание.

Это заставило многих врачей и психиатров чувствовать себя некомфортно. Так авторы DSM изобрели лазейку, которая стала известна как «исключение горя утраты»[65].

По их словам, можно проявлять симптомы депрессии и не считаться психически больным при одном, и только при одном обстоятельстве: если человек недавно перенес смерть близкого человека. В таком случае человек может проявлять симптомы до года, прежде чем ему поставят диагноз психически больного. Если же подавленность сохраняется после этого срока, человеку диагностируют психическое расстройство. В различных версиях DSM срок изменялся: он сокращался до трех месяцев, одного месяца и в итоге всего до двух недель.

– Для меня это самое большое оскорбление, – сказала мне Джоанна. – Это не просто оскорбление горя и отношений с человеком, который умер, это оскорбление любви. Почему мы скорбим? Например, мой сосед через улицу умер, и я толком его не знала. Я могла бы сказать: «Жалко его семью», но я не скорблю. Но когда я люблю человека, я скорблю. Мы скорбим, потому что любили.

По ее мнению, утверждение, если горе длится дольше, чем искусственное ограничение по времени, тогда это патология, болезнь, которую нужно лечить медикаментозно, отрицает суть человеческого бытия.

У Джоанны была пациентка, дочь которой похитили из парка во время первого семестра в колледже и сожгли заживо. Как можно говорить матери, что у нее психические проблемы со здоровьем, когда она все еще мучается из-за этого много лет спустя? Тем не менее это так, согласно DSM.

Джоанна говорит, что боль горя не является иррациональной.

– Я даже не хочу оправляться после ее смерти, – говорит она о своей дочери. – Боль, вызванная ее смертью, помогает мне выполнять свою работу с сердцем, полным сострадания. Помогая другим, я проработала вину, стыд и предательство, которые чувствовала, – говорила она мне. – Таким образом, мое служение другим стало моей наградой. Это мой способ просить у нее прощение каждый день. Мне жаль, что я не принесла тебя в этот мир в целости и сохранности, и поэтому я принесу твою любовь.

Это заставило ее понять боль других так, как она не могла раньше. «Это делает меня сильнее, – говорит она, – даже в моих уязвимых местах».

* * *

«Исключение горя утраты» показало то, в чем авторы DSM – квинтэссенции основного психиатрического мышления – крайне неловко себя чувствовали. Они были вынуждены признать в их собственном официальном руководстве, что разумно и, возможно, даже необходимо показать симптомы депрессии при одном стечении обстоятельств.

Но, как только они это признают[66], резонно возникает следующий вопрос. Почему смерть – единственное событие, возникающее в жизни, когда депрессия оказывается обоснованной реакцией? Почему она необоснованна, если муж бросил вас после тридцати лет брака? Или вы оказались в капкане бессмысленной работы, которую ненавидите, на последующие тридцать лет? Или вы стали бомжом и теперь живете под мостом? Если депрессия объяснима при одних обстоятельствах, могут ли быть другие, когда это тоже логично?

Это делает брешь в лодке, в которой психиатры, написавшие DSM, плыли так долго. Вдруг жизнь со всеми ее сложностями начинает вливаться в диагностику депрессии и тревоги. Все эти сложности не могут вызываться химическим дисбалансом. Депрессия должна рассматриваться как реакция на обстоятельства, в которых вы оказались.

Пока Джоанна Каччиаторе исследовала «исключение горя утраты» более подробно, она вдруг поняла, что выявила основную ошибку, которую наше общество допускало по вопросу боли без горя. Она сказала мне, что «мы не учитываем контекст»[67]. Мы действуем так, будто человеческое горе может быть оценено исключительно по контрольному списку, выделено из нашей жизни и помечено как заболевание мозга.

Услышав от нее это, я сказал ей, что за тринадцать лет приема антидепрессантов ни один врач ни разу не спросил меня, а была ли причина, по которой я чувствую себя таким подавленным. Она сказала, что я не исключение, в этом-то и заключается катастрофа. Слова врачей, что наша боль – результат дисфункции мозга, делают нас, как она сказала, «отключенными от себя, что приводит к отключению от других».

Если бы мы начали принимать во внимание реальные жизни людей, когда мы лечим депрессию и тревогу, говорила Джоанна, то потребовался бы «капитальный ремонт всей системы». Она отметила, что есть много хороших и порядочных психиатров, которые хотят думать об этом глубже. Они понимают, что мы должны научиться слушать нашу боль и понимать, что она нам говорит. А не утверждать, что боль – иррациональный спазм, который устраняется лекарствами.

В большинстве случаев, говорит Джоанна, нам придется прекратить говорить о «психическом здоровье». Эти слова вызывают картины сканирования мозга и дефектных синапсов. Уместнее говорить об «эмоциональном здоровье».

– Почему мы называем это психическим здоровьем? – спросила она меня. – Потому что мы хотим придать этому научный контекст. Мы хотим, чтобы это звучало по-научному. Но это наши эмоции.

Она обращается к своим пациентам не с контрольным списком, а со словами: «Расскажите мне свою историю. Боже мой, как это тяжело. Я бы, наверное, чувствовала так же, окажись в вашей ситуации. Вероятно, у меня были бы такие же симптомы… Давайте посмотрим на контекст». Иногда все, что вы можете сделать для человека, – это его поддержать. Мать девочки, которую сожгли заживо, выла и кричала от боли. Джоанна села на пол и обняла ее, давая боли выйти наружу. После того как это произошло, женщина на короткое время почувствовала облегчение. Потому что она знала, что она не одна. Иногда это все, что мы можем сделать. Но это очень много.

Иногда, когда слушаешь боль и видишь ее в контексте произошедшего, она указывает путь выхода из нее. Об этом я узнал позже.

ПОЧТИ ВСЕ, КТО СКОРБИТ, СООТВЕТСТВУЮТ КЛИНИЧЕСКИМ КРИТЕРИЯМ ДЕПРЕССИИ. ЕСЛИ ПРОСТО ИСПОЛЬЗОВАТЬ КОНТРОЛЬНЫЙ СПИСОК, ФАКТИЧЕСКИ ЛЮБОЙ, КТО ПЕРЕНЕС УТРАТУ БЛИЗКОГО, ДОЛЖЕН БЫТЬ ДИАГНОСТИРОВАН КАК ИМЕЮЩИЙ ЯВНОЕ ПСИХИЧЕСКОЕ ЗАБОЛЕВАНИЕ.

– Наш подход сегодня, – сказала Джоанна, – все равно что приклеить пластырь на ампутированную конечность. Когда к врачу приходит человек с огромным человеческим горем, мы должны прекратить лечение симптомов. Симптомы являются посланиями более глубокой проблемы. Давайте заниматься ею.

* * *

В течение десятилетий трещала психиатрическая библия. Людям говорили две противоречивые вещи. Во-первых, симптомы депрессии возникают в результате химического дисбаланса в мозге, который должен быть исправлен с помощью медикаментов. Во-вторых, в то же время возникает одна уникальная ситуация, когда все симптомы депрессии выступают, по сути, ответом на что-то ужасное, происходящее в вашей жизни. И в этом единственном уникальном случае химический дисбаланс не является причиной, а медикаменты не являются решением.

Все это выбило из колеи многих людей. Возникло огромное множество вопросов. Такие люди, как Джоанна, могли бы начать дебаты, которых не хотело значительное число людей.

Поэтому психиатры, которые написали пятое, и последнее издание DSM, опубликованное в 2015 году, придумали решение. Они избавились от «исключения горя утраты». В новой версии этого нет. Там только перечень симптомов[68], за которым следует расплывчатая сноска. Так что теперь, если у вас умирает ребенок и вы идете к врачу на следующий день, по словам Джоанны, вам немедленно поставят диагноз.

Итак, модель сохранилась. Депрессия – это то, что вы можете найти в памятке. Если вы ставите галочки в квадратиках, вы психически больны. Не ищите контекст. Ищите симптомы. Не спрашивайте, что происходит в жизни человека.

Такой подход убеждает Джоанну в том, что «мы полностью разрозненная культура и просто не понимаем человеческого страдания». Она посмотрела на меня, и я подумал: все, через что она прошла, подарило ей мудрость. Она моргнула и сказала:

– Мы просто не понимаем его.

* * *

Много лет спустя после моего разговора с Джоанной и после многих других моих исследований я снова послушал аудиозапись интервью с ней. Я начал задумываться, что есть нечто существенное в том, что горе и депрессия имеют одинаковые симптомы. Однажды, опросив несколько депрессивных людей, я спросил себя: а что, если депрессия является, по сути, формой сожаления о своей жизни, которая пошла не так, как должна была? Что, если это форма сожаления об отношениях, которые мы потеряли, но в которых все еще нуждаемся?

Чтобы понять, как я пришел к этим вопросам, нам нужно шагнуть назад. К моменту, когда произошел ключевой прорыв в научном понимании депрессии и тревоги.

Глава 4

Первый флаг на Луне

Когда-то, после Второй мировой войны, молодая женщина[69] брела по руинам Кенсал-Райз. Это густонаселенный рабочий пригород Западного Лондона, некоторые части которого были разрушены нацистами. Ей было двадцать с небольшим лет, и она только родила. Женщина искала проход к Гранд-каналу. Как только она вышла к нему, тотчас же бросилась в его грязную затхлую воду.

Месяцы и годы, последовавшие за ее самоубийством, никто не говорил о ее депрессии. Стояла тишина. Было запрещено спрашивать, почему люди так сильно подавлены.

В доме в этом же районе города жил подросток по имени Джордж Браун. Девушка, которая умерла, была его соседкой. И когда он подхватил какую-то жуткую инфекцию в мире без антибиотиков, она ухаживала за ним несколько месяцев в этом бедном и тесном доме.

– Она была очень теплым человеком, – сказал он мне семьдесят один год спустя, с улыбкой вспоминая ее. – Это был один из моих самых первых опытов. По тому времени очень сильные чувства – стыд и депрессия.

Он повторил позже:

– С депрессией ассоциировалось сильное чувство стыда. В действительности о ней молчали, – добавил он.

Трагедия озадачила его. Хотя серьезно он больше не задумывался о ней, пока ему не исполнилось тридцать шесть лет. Тогда он чуть не совершил замечательное открытие[70].

* * *

В начале 1970-х Джордж вернулся в рабочий район Лондона, очень похожий на тот, в котором он вырос, чтобы найти ответ на вопрос: «Почему так много людей, похожих на его соседку, погружались в глубокую депрессию? Что ее вызывало?»

В то время все еще сохранялось молчание, касавшееся не только этой конкретной жертвы, но и всего общества в целом. Среди профессионалов по лечению депрессии[71], далеких от общепринятого взгляда, произошел раскол. Сформировались два противоположных мнения[72]. Грубо говоря, можно нарисовать следующую картину разделения взглядов. С одной стороны пациент лежит на диване перед основателем психоанализа Зигмундом Фрейдом, с другой стороны изображен рассеченный мозг. Фрейдисты спорили почти столетие, что объяснение состояний такого рода можно найти только в личной жизни человека, и особенно в его раннем детстве. Единственный способ понять заключается в индивидуальных сеансах психотерапии, с помощью которых вы по кусочкам собираете воедино историю о том, что произошло, и находите подходящую для пациента историю болезни.

Многие психиатры выступили против такого образа мышления. Они начали доказывать, что депрессия – это результат неправильного функционирования мозга или организма, внутренняя неисправность, поэтому искать более глубокие причины в истории жизни – бесполезное занятие. Они верили в физиологическую причину проблемы.

Джордж всегда подозревал, что в обоих взглядах есть доля правды, но они все равно не раскрывают всей истины. Казалось, думал он, в этом вопросе есть что-то еще, но вот что? Он получил образование не врача, не психиатра, а антрополога. Это профессия, в которой вы наблюдаете за культурой как аутсайдер и пытаетесь понять, как это работает. Он рассказывал мне, что прибыл в психиатрический лечебный центр в Южном Лондоне, где собирался работать, «абсолютно некомпетентным». Джордж не имел четкого представления о том, что должен думать о чем-то вроде депрессии. Теперь он считает, что это было большим преимуществом. «У меня не было предвзятых идей, поэтому я был вынужден подходить ко всему объективно».

Он начал знакомиться с научными исследованиями, которые были проведены на тот момент. Его поразило, что собрано очень мало данных.

– Мне казалось, – вспоминает он, – что царит полное невежество. Все теории формулировались как будто в темноте. Они были основаны либо на личных анекдотах, либо на абстрактных данных. Исследования, которые были проведены, казались просто неадекватными, – говорил он.

К тому времени официальная медицинская позиция по депрессии была двоякой и удовлетворяла интересам обеих враждующих группировок. Основное научное сообщество заявляло, что существует два вида депрессии. Первый вид вызывался внезапной дисфункцией мозга или организма и назывался «эндогенной депрессией»[73]. Но существуют и некоторые формы депрессии, вызываемые какими-то тяжелыми событиями в жизни. Они назвали ее «реактивной депрессией». Пока никто не знал, на что должны были так отреагировать люди с «реактивной» формой депрессии и где находится грань между двумя ее видами. Да и вообще существует ли между ними различие, имеющее значение.

Чтобы выявить настоящую причину, заключил Джордж, нужно было сделать нечто такое, чего раньше не делал никто. Необходимо было начать надлежащее научное исследование[74] депрессивных или очень тревожных людей, используя методы, похожие на те, которые применяются, например, чтобы выяснить, почему распространяется холера. Так он начал разрабатывать планы.

* * *

Когда Джордж проходил по улицам лондонского южного района Камберуэлл, шум города, казалось, был где-то очень далеко. Место находилось всего в двух милях от центра Лондона, но только шпиль собора Святого Павла, видневшийся вдалеке, мог напоминать об этом. Он прогуливался мимо больших красивых викторианских домов, по старым трущобным улицам, которые сначала были оставлены, а потом разобраны одна за другой по приказу правительства. Ряды домов рабочего класса, которые он знал с детства, были выселены и снесены. На их месте должны появиться большие бетонные многоэтажки, которые уже начали взмывать в лондонское небо. Когда он пришел в дом одной женщины, она рассказала ему, что вынуждена была вызывать пожарную команду трижды на этой неделе. Улицы эвакуировали, а дети продолжают поджигать завалы.

Через местные психиатрические службы Джордж организовал проведение беспрецедентного исследовательского проекта. План заключался в том, что на протяжении нескольких лет он и его команда будут наблюдать за двумя различными группами женщин. Первую группу составили женщины, которым диагностировали депрессию психиатры. Их было 114. Команда Джорджа должна была внимательно собирать о них ключевые факты. В частности, они хотели узнать, что случилось с женщинами за год до депрессии. Этот период важен по причинам, о которых вы очень скоро узнаете.

Во вторую группу были отобраны женщины наугад: 344 «нормальные» женщины из Камберуэлла, с аналогичным доходом, но без диагноза «депрессия». Команда неоднократно брала у них интервью в стенах собственных домов, чтобы узнать, что хорошего и плохого происходило в их жизни за прошедший год.

Джордж думал, ключ к выяснению того, что вызывает депрессию, заключается в сравнении этих двух групп женщин[75].

Представьте, что вы исследуете что-то действительно случайное. Например, пострадавших от упавшего метеорита. Если бы вы изучали, что случилось с ними за год до этого, и сравнили бы события с жизнью людей, избежавших катастрофы, вы бы нашли, что у них все одинаково. Нет никакой связи с какими-либо другими факторами в их жизни: они просто жертвы камня, падающего из космоса. Очень многие люди думали тогда, да и сейчас, что случай с депрессией и тревогой аналогичный. Это просто случайная химическая неудача, случившаяся в твоем черепе, а не в твоей жизни. Это исследование могло бы доказать их правоту. Если б они были правы, то Джордж не нашел бы разницы между тем, как жила в течение года женщина с депрессией и как проживала тот же год женщина без диагноза.

А что, если бы разница была? Если бы можно было выяснить, в чем она. Джордж понимал: это показало бы нечто действительно важное. Возможно, у нас появились бы подсказки о причинах депрессии. Было ли это только что-то из раннего детства или личной жизни депрессивных женщин, как говорили фрейдисты? Или случалось что-то еще? А если так, то что?

Итак, Джордж и его команда, включая молодого исследователя и психиатра по имени Тиррил Харрис, ходили домой ко всем этим женщинам, общались и знакомились с ними поближе. Они расспрашивали их очень подробно. Затем они анализировали их жизнь очень тщательно, используя сложные методы сбора данных. Их согласовали до начала исследования. Они создавали базу данных огромного диапазона факторов – даже тех, которые могли играть только предположительную роль в депрессии.

Однажды Тиррил отправилась к женщине по имени Трент[76], живущей на первом этаже типичного небольшого дома. Она была замужем за водителем фургона. Они жили в этом маленьком доме с тремя детьми, старшему из которых не исполнилось еще и семи лет. Когда Тирилл познакомилась с ней, Трент не могла ни на чем сосредоточиться. Она даже не могла прочитать статью в утренней газете. Она теряла интерес к еде или к занятию сексом. Большую часть дня она плакала. Ей казалось, что ее тело физически заперто, но она не знала почему. В течение шести недель Трент просто ложилась днем в кровать и оставалась там, ничего не делая и надеясь, что мир исчезнет.

Познакомившись с миссис Трент поближе, исследователи узнали, что произошло незадолго до того, как она впала в депрессию. После рождения третьего ребенка мистер Трент потерял работу. Его жена не слишком волновалась. Он нашел другую уже через несколько недель. Но вдруг его внезапно уволили без явных на то причин. Она была уверена, что пришел отзыв от прежнего босса, и это было плохо. Муж никак не мог найти другую работу. Так как в Камберуэлле запрещалось работать матерям, это означало, что семья была постоянно необеспеченной. Как они будут жить? Брак «рухнул», сказала она Джорджу и Тиррил, но что она может? Она несколько раз упаковывала вещи и уходила, но никогда не выходила за пределы улицы. Куда она могла пойти?

– Я хорошо помню, какими трогательными были эти интервью, – говорил Джордж, когда я приходил к нему повидаться. – Эти женщины в целом не привыкли говорить о себе. И вдруг появлялся кто-то, кто проявлял к ним интерес и позволял им говорить.

Он мог видеть, что это имело значение для всех них.

– Также истории… все, что они говорили, имело смысл… Они знали, что страдают и что у них неприятности.

Многие из женщин, которых они встречали, были похожи на миссис Трент. Ни одна из двух моделей депрессии, существовавших до того времени, казалось, не была достаточной для описания проблем этих женщин. Возможно, проблема была в их мозге или в организме. И, конечно, проблема имела место в их личной жизни. Но Джордж почти наверняка знал, что их депрессия была вызвана чем-то большим. Только не мог уверенно это описать, пока не получит свои результаты.

* * *

Первое, что они хотели узнать об этих женщинах, пережили ли они какие-нибудь серьезные потери или действительно негативные события за год до возникновения депрессии. Женщины часто описывали целый ряд ужасных пережитых событий: сын попал в тюрьму, мужу диагностировали шизофрению, ребенок родился с серьезными физическими недостатками. Джордж и Тиррил были строги к тому, что они классифицировали как «тяжелое» в своих данных. Одна женщина сказала, что ее пес был для нее как ребенок, вокруг которого она строила свою жизнь. И он умер. Но они не классифицировали потерю питомца как тяжелое событие, поэтому оставили ее историю без внимания.

В то же время они хотели посмотреть на другие вещи, которые, как они предполагали, могли повлиять на чье-то психическое здоровье с течением времени, но не являлись единичным событием. Они разделили эти вещи на две категории.

Первую категорию назвали «трудности»[77] и определили как постоянные хронические проблемы, включающие в себя неудачный брак, плохие жилищные условия, необходимость покинуть привычное место жительства или свое сообщество.

Вторая категория выглядела с точностью до наоборот и называлась «стабилизаторы». Вещи, которые могли бы поддерживать людей и не давать впасть в отчаяние. Для этого они аккуратно записывали, сколько близких подруг было у женщины и насколько хороши были их отношения с партнерами.

После нескольких лет терпеливого сбора информации, бесед с женщинами и повторных встреч с ними после длительного отсутствия команда наконец стала анализировать результаты. Они потратили месяцы, выясняя, что скрывается за полученными данными. Делая это, они чувствовали тяжесть ответственности. Впервые научные доказательства были собраны таким образом.

Если б история, рассказанная мне врачом о том, что депрессия вызвана низким уровнем серотонина в головном мозге, а не событиями в жизни, оказалась правильной, тогда не было бы никакой разницы между двумя группами.

* * *

Тиррил пристально смотрела на результаты.

20 % женщин без депрессии пережили значительное негативное событие в предшествующий год. Среди женщин, у которых развилась депрессия, около 68 % столкнулись с сильно негативным опытом за год до депрессии.

Выявлен разрыв в 48 %[78]. Такое не могло бы быть простой случайностью. Это показало, что переживание чего-то действительно стрессового может вызвать депрессию.

Но это было только первое из их открытий. Оказалось, что подавленные женщины в три раза чаще сталкиваются с серьезными долгосрочными стрессовыми факторами в своей жизни за год до возникновения депрессии, чем женщины, которые не впадали в нее. Это было не просто неприятное событие, которым была вызвана депрессия, это были долгосрочные источники стресса. И если в вашей жизни имелись положительные «стабилизаторы», они заметно сокращали шансы развития депрессии. Каждый хороший друг или поддерживающий и заботливый партнер значительно сокращают риск развития депрессии.

Итак, Джордж и Тиррил обнаружили, что две вещи делают депрессию неизбежной: тяжелое негативное событие и длительные источники стресса или нестабильность в жизни. Но самый поразительный результат возникал, когда эти факторы вдруг соединялись. Шансы впасть в депрессию не просто объединялись – они невероятно увеличивались. Например, при отсутствии друзей или поддержки партнера шансы развития депрессии при тяжелом жизненном событии составили 75 %[79]. Это более чем вероятно.

Оказалось, что все плохое, происходящее в жизни, каждый источник стресса, каждый недостаток поддержки увеличивал риск депрессии все больше и больше. Это напоминало грибок в темном и мокром месте. Он не просто вырастает больше вместе с одним благоприятным фактором. Его будет раздувать все больше и больше, когда он оказывается в комбинированной среде.

Джордж не ожидал, что обнаружит такой огромный эффект. Пока они пытались переварить эти результаты, они думали о женщинах, с которыми общались на протяжении всех этих лет. Команда Джорджа доказала, что депрессия на самом деле в большей степени проблема не с мозгом, а с жизнью. После того как это было опубликовано, один профессор, подводя итоги общего понимания, назвал это «квантовым скачком вперед»[80].

* * *

В нашей культуре нам говорят, что депрессия – высшая форма иррациональности: вот как человек чувствует себя изнутри и вот как он выглядит снаружи. Но Джордж и Тиррил, наоборот, пришли к выводу о том, что «клиническая депрессия – понятная реакция на невзгоды»[81]. Подумайте о миссис Трент, оказавшейся в ловушке мертвого брака с человеком, который не мог найти работу. Она пыталась выжить без шансов на лучшую жизнь. Ей давали гарантию, что жизнь будет вечно напряженной, безрадостной схваткой. Неудивительно, что «вину» ее депрессии видели «скорее в окружении, чем в самом человеке»[82].

Когда я читал это, я мог видеть силу их логики. Но у меня было очевидное возражение. Я не жил в захудалом жилом квартале в худшей части Лондона ни сейчас, ни в какой-то момент моей депрессии. Моя жизнь никогда не была такой, как у миссис Трент. Большинство людей с депрессией, которых я знал, тоже не жили в бедности. Что означали их выводы для таких людей, как мы?

Пока Джордж и Тиррил въедались в цифры, они обнаружили, что люди, живущие в нищете, с большей вероятностью впадают в депрессию. Однако было бы слишком необдуманно говорить, что бедность вызывала депрессию. Нет: происходило что-то менее уловимое. Вероятно, бедные люди чаще впадают в депрессию, потому что они переживают более длительные стрессы. В их жизни чаще случаются негативные события, и у них практически не бывает позитивных стабилизаторов. Основополагающие вещи были одинаково верны для всех: богатых, людей среднего класса и бедняков. Мы все теряем надежду, когда подвергаемся сильному стрессу или когда что-то ужасное происходит с нами. А если стресс и негативные события не отступают в течение длительного периода, то, как говорила Тиррил, вы получаете «генератор безнадежности». Она расползается по вашей жизни[83], как масляное пятно, и наступает момент, когда вам хочется сдаться.

Спустя годы команды социологов использовали точно такие же методы, что и Джордж с Тиррил, при исследовании причин депрессии в таких радикально отличающихся друг от друга местах, как Баскония и сельская Зимбабве[84]. Они обнаружили, что факторы, вызывающие депрессию или оберегающие от нее, есть везде. В сельской местности Испании уровень депрессии был низкий, потому что там сильная, защищающая людей коммуна и очень мало травматических переживаний. В Зимбабве депрессия была чрезвычайно высокой, потому что люди часто сталкивались с травматическими переживаниями. Например, если женщина не может иметь ребенка, ее просто выгоняют из дома и общины. (Я бывал в сельской местности Зимбабве, пока проводил исследования для этой книги, и видел это собственными глазами.)

В любом месте мира исследователи находили, что подобные факторы играют решающую роль в том, возникнет ли у человека депрессия или нет. Казалось, они открыли истоки секретного рецепта, составляющего депрессию.

И все же даже после всей этой работы Джордж и Тиррил знали, что что-то еще скрывается на этой картине. Вот только что?

* * *

Не успели Джордж и Тиррил опубликовать свои результаты, как последовала мгновенная реакция некоторых психиатров. Они заявляли: «Мы всегда говорили, что события в жизни вызывают у людей депрессию. Это люди с «реактивной депрессией». Молодцы, вы уточнили то, что мы о них знаем. Честь вам и хвала. Но есть еще огромная категория людей, которые находятся в депрессии по внутренним физическим причинам. Это люди с «эндогенной депрессией». Все, что с ними происходит, вызывается внутренними сбоями организма».

Тогда Джордж и Тиррил объяснили, что все это время они изучали женщин, у которых была «реактивная депрессия», и отдельно женщин с «эндогенной депрессией», согласно заключению психиатров. Сравнив показания, они обнаружили, что между ними нет разницы. У женщин обеих групп в одинаковой степени не все было благополучно в жизни. Исследователи пришли к выводу, что такое разграничение не имеет смысла[85].

– Знаете ли, сейчас кажется невероятным, что нам приходилось убеждать людей, что события, происходящие в жизни, имеют отношение к депрессии и тревоге, – говорила мне Тиррил Харрис, соавтор этого исследования, в своем кабинете в Северном Лондоне, где она все еще ведет психиатрическую практику.

Я спросил ее, а что бы она сказала людям, которые считают, что депрессия главным образом вызвана внутренними причинами, например связанными с мозгом, как говорили врачи нашему поколению. Она нахмурилась.

– Ни один организм не существует вне окружающей среды. Такого просто не может быть, – сказала она. – Я думаю, они немного невежественны, вот и все. – Она терпеливо улыбалась мне. – Я имею в виду, что в мире очень много людей, которые имеют необоснованные мнения и сжились с ними.

* * *

Спустя годы Тиррил использовала те же методы для проведения исследования тревоги[86] и пришла к аналогичным результатам. Это не просто проблема, вызванная сбоем в работе мозга. Жизненные сбои вызывают ее.

* * *

Джордж и Тиррил понимали, что исследования на улицах Южного Лондона оставили не след, а едва заметную царапинку на поверхности. Оставалось так много вопросов. Они четко осознавали, как много факторов в жизни людей с депрессией и тревогой, на которые не обращали внимания. Что нужно изучать дальше? Они водрузили первый флаг на луне исследования социальных причин депрессии и тревоги. Они ждали, что другие космические корабли вскоре последуют за ними и проведут собственные пробы. А потом… были бы представлены обществу, но царило молчание. Другие корабли так и не прилетели. Их флаг был заброшен в безветренном пространстве.

За несколько лет общественные дебаты о депрессии перемещались от открытия новых антидепрессантов к тому, как предотвратить депрессию внутри мозга, а не в обществе. Разговор перешел от того, что делает нас такими несчастными в нашей жизни, к попыткам блокировать нейротрансмиттеры в мозге, которые позволяют нам так себя чувствовать.

Все же пусть не в абсолютном смысле, но Джордж и Тиррил одержали победу. В течение нескольких лет доказательства того, что факторы окружающей среды являются ключевыми в развитии депрессии и тревоги, все больше и больше удерживались в академических кругах, пока для большинства ученых это не стало неоспоримым. Эти выводы вскоре составили основу подготовки специалистов в области психиатрии во многих частях западного мира. Большинство ведущих учебных курсов стали рассматривать депрессию и тревогу с учетом трех видов причин: биологических, психологических и социальных[87]. Они все реальны. Появилось понятие «биопсихосоциальная модель»[88]. Очень просто. Все три набора факторов имеют значение. Чтобы понять депрессию и тревогу человека, нужно учитывать их все.

Однако эти истинные идеи оставались частными, закрытыми от общественности, которой они могли бы помочь. Их не объясняли растущему числу людей с депрессией и неврозом. Они не были определяющими в лечении, которое предлагалось таким пациентам.

* * *

Общественности никогда не говорили о самом большом значении этого исследования. Джордж и Тиррил пришли к выводу, что, когда дело доходит до депрессии и тревоги, «обращение внимания на окружение человека может оказаться по крайней мере таким же эффективным, как физическое лечение[89]». Никто их не спрашивал: «Как вы это делаете? Какие бы изменения в окружении человека могли бы уменьшить депрессию и тревогу?»

Эти вопросы казались слишком важными, слишком революционными для осмысления. Они все еще игнорируются сегодня. Позже я начал исследовать, что они могли бы означать.

* * *

Сейчас я понимаю, что исследование в Камберуэлле было моментом, когда понимание сути депрессии могло бы пойти совсем в другом аспекте. Их исследование было опубликовано в 1978 году, за год до моего рождения. Если бы мир прислушался к Джорджу и Тиррил, то врачу, к которому я обратился восемнадцать лет спустя после опубликования результатов исследования, пришлось бы рассказать мне совсем другую историю о причинах моей боли и о том, как мне от нее уйти.

* * *

После одной из наших долгих бесед Джордж Браун сказал мне, что проведет остаток дня, работая над своим последним научным трудом, уходящим еще глубже в причины депрессии. Когда мы познакомились, ему уже исполнилось восемьдесят пять лет, и он сказал, что, возможно, это его последний исследовательский проект. Но он не останавливается. Когда он уходил, я молча представлял его соседку, утонувшую много лет назад[90]. Джордж говорил мне не раз: «Так много всего, что нам еще нужно узнать». Зачем ему останавливаться сейчас?

Часть вторая

Разобщенность: девять причин депрессии и тревоги

Глава 5

Подбирая флаг (введение во вторую часть)

Узнав все про исследование Джорджа Брауна и Тиррил Харрис, я отправился по его следам, которые вели по всему миру. Я хотел узнать, кто еще изучал скрытые причины депрессии и беспокойства и как бы это могло помочь нам уменьшить их. В последующие годы я обнаружил, что в мире есть социологи и психологи[91], которые подобрали изодранный флаг Джорджа и Тиррил. Я находил их от Сан-Франциско до Сиднея, от Берлина до Буэнос-Айреса. Все это стало казаться мне своего рода подпольной лабораторией депрессии и тревоги, где соединяют воедино более сложные и правдивые истории.

Только после долгих бесед со всеми этими учеными я понял, что все обнаруженные ими социальные или психологические причины депрессии имеют что-то общее. Все они являются формами разобщенности. Все они являются способами, при помощи которых нас отрезали от чего-то ужасно необходимого, потерянного нами на жизненном пути.

Изучая депрессию и тревогу несколько лет, я научился определять девять причин. Хочу уточнить, что они не являются исчерпывающими причинами депрессии и тревоги. На самом деле их больше, просто не все еще раскрыты (или не все встретились мне за время исследования). Я также не говорю, что каждый переживающий депрессию или тревогу обнаружит у себя их все. Например, у меня были некоторые из них, но не все.

Следование по этому пути предполагало изменения в восприятии некоторых моих самых сокровенных чувств.

Глава 6

Причина первая: работа без полномочий

Джо Филлипс[92] ждал окончания дня. Если бы вы зашли в магазин красок в Филадельфии, где он работал, и попросили б галлон краски какого-нибудь оттенка, он предложил бы вам выбрать нужную из таблицы, а потом приготовил бы ее. Он добавлял немного красителя в банку, ставил ее в аппарат, напоминающий микроволновую печь. Там краска интенсивно встряхивалась. Это делало ее цвет однородным. Потом Джо взял бы у вас деньги и сказал бы: «Спасибо, сэр». Затем он снова ждет следующего покупателя и делает то же самое. Снова ждет, снова готовит заказ. Весь день. Каждый день.

Принимал заказ.

Перемешивал краску.

Говорил: «Спасибо, сэр».

Ждал.

Принимал заказ.

Перемешивал краску.

Говорил: «Спасибо, сэр».

Ждал.

И так далее, и так далее.

Никто не замечал, делает ли Джо все правильно или нет. Единственное, что удостаивалось комментария со стороны босса, так это опоздания, за которые он получал нагоняй. Уходя с работы, Джо всегда думал: «Я не чувствую, что как-то изменил чью-то жизнь». Отношение работодателей, по его словам, сводилось к замечаниям с их стороны: «Ты делаешь это вот так. И ты приходишь в это время. Пока ты выполняешь эти требования, все прекрасно». Но он все чаще ловил себя на мысли: «А где возможность меняться? Где возможность роста? Где реальная возможность приносить пользу компании, в которой я работаю? Ведь любой может приходить в указанное время и делать то, что ему велят».

Джо казалось, что его человеческое сознание, понимание и чувства почти порочны. Всякий раз, когда за обедом в китайском ресторане он рассказывал мне о чувствах, вызываемых работой, он вскоре начинал себя упрекать:

– Есть люди, которые отдали бы жизнь за такую работу. И я понимаю это и благодарен за нее.

Она хорошо оплачивалась. Джо мог позволить себе жить с девушкой в приличном месте. Он знал кучу людей, которые не имели всего этого. Он испытывал вину за свои чувства. Но потом мысли возвращались снова.

А он все перемешивал краску.

А он все перемешивал краску.

А он все перемешивал краску.

– Поэтому скука фактически и есть постоянное чувство, которое испытываешь, делая то, что тебе не хочется, – рассказывал мне Джо. – В чем здесь радость? Я недостаточно образован, чтобы все это объяснить, но меня просто не отпускает чувство… что нужно заполнить эту пустоту. А я даже не мог бы прикоснуться и пальцем к тому, что является этой пустотой в действительности.

Джо уходил из дома в семь утра, работал весь день и возвращался в семь вечера. Он начал думать: «Ты работаешь 40–50 часов в неделю. Если тебе это по-настоящему не нравится, просто развивается депрессия и тревога. Возникает вопрос: зачем я делаю это? Должно быть что-то лучше». Он сказал, что начал чувствовать, что больше «нет никакой надежды».

– Нужно, чтобы ты мог решать нормальные задачи, – говорил он, слегка пожимая плечами. Мне показалось, что ему неловко от своих слов. – Ты должен знать, что твой голос имеет значение. Ты должен знать, что если тебе есть что сказать, ты можешь высказаться и изменить что-то.

У него никогда не было такой работы. Он боялся, что никогда и не будет.

Если так много часов бодрствования ты проводишь, убивая себя, с единственной целью прожить еще один день, очень трудно отключиться и по-хорошему пообщаться с любимыми людьми, когда возвращаешься домой. У Джо обычно оставалось на себя пять часов перед тем, как он ляжет спать и снова проснется, чтобы перемешивать краску. Ему хотелось просто рухнуть перед телевизором и побыть одному. В выходные же единственным желанием было изрядно напиться и посмотреть футбол.

Однажды Джо позвонил мне, прослушав несколько моих выступлений онлайн. Он хотел поговорить о наркотической зависимости – теме моей последней книги. Мы договорились о встрече, прогулялись по улицам Филадельфии, а потом пошли перекусить. Вот что он мне рассказал. Джо проработал уже несколько лет, перемешивая краску. Как-то вечером с одним из своих друзей он пришел в казино, где ему предложили маленькую голубую пилюлю. Это было тридцать миллиграммов обезболивающего под названием оксикодон[93] на основе опиума. Джо принял его и почувствовал приятное оцепенение. Через несколько дней он подумал: «Может, он поможет мне на работе?» Он выпил и увидел, что мысли, засевшие в голове, испарились.

– Прошло немного времени, и скоро я начал всегда принимать их перед работой. И на работе равномерно распределял дозу, чтобы пережить день.

Вернувшись домой, он обычно принимал таблетки с пивом и думал: «Я могу справиться со всем дерьмом на работе, зная, что должен сделать то же самое дома».

И он опять перемешивал краску.

Перемешивал краску.

Перемешивал краску.

Я подумал: а не наркотик ли опустошает его так же, как и сама работа? Казалось, устранен конфликт между желанием все изменить и реальностью жизни. В наш первый разговор он решил, что рассказал мне историю своей зависимости. Люди, к которым он обратился за помощью, чтобы отказаться от оксикодона, сказали ему, что он «прирожденный наркоман». Это то, что он рассказал мне сначала. В следующие встречи он поведал кое-что еще. У него были периоды запоя, курение травки, случайный прием кокаина в студенческую пору. Но он никогда не испытывал необходимости принимать его, кроме как на редких вечеринках. И только когда он устроился на эту работу и начал видеть ее как смертельный конец, он начал травить себя.

Когда Джо наконец соскочил с оксикодона, то через несколько тяжело пережитых месяцев чувство невыносимости жизни вернулось. Мысли, от которых он изо всех сил старался избавиться, вновь приходили ему в голову, когда он снова и снова перемешивал краску.

Джо знал, что людям нужна краска. Он осознавал, что должен быть благодарен. Но он не мог вынести мысли, что его жизнь будет такой же еще тридцать пять лет, пока он не уйдет на пенсию.

– Ведь тебе нравится, чем ты занимаешься? – спрашивал он меня. Я на мгновение даже перестал записывать в блокноте. – Когда ты просыпаешься по утрам, ты ведь с нетерпением ждешь своего дня. Когда просыпаюсь я, то ничего приятного не жду от работы… Просто это то, что я должен делать.

* * *

Между 2011 и 2012 годом[94] «Гэллап» (компания по опросу общественного мнения) проводила беспрецедентное, чрезвычайно глубокое исследование того, что люди в мире чувствуют по отношению к своей работе. Они изучили миллионы трудящихся в 142 странах. В ходе исследования было выяснено, что около 13 % говорят, что «заинтересованы» в своей работе. То есть «увлечены и преданы ей, вносят позитивный вклад в развитие своих организаций». В отличие от них 63 % говорят, что они «не заинтересованы». Другими словами, «без интереса проводят рабочий день, отсиживают время, не вкладывая энергию и любовь в свою работу». И еще 23 %[95] «совершенно не заинтересованы». Они, как поясняли в «Гэллап», «…не просто не испытывают радости от работы, а заняты тем, что выставляют свое недовольство напоказ. Каждый день такие сотрудники подтачивают то, что было сделано заинтересованными коллегами… Совершенно незаинтересованные работники в большей или меньшей степени наносят вред своей компании».

Итак, принимая во внимание исследование «Гэллап», 86 % людей, читающих историю Джо, узнают в ней себя. По крайней мере, кое в чем. Почти в два раза больше людей ненавидят свою работу, чем любят.

И такие вещи, которые большинство из нас не любят делать, – например, работать без интереса, – занимают большее время суток. Один профессор, глубоко изучающий эту проблему[96], пишет: «Недавний опрос подтвердил, что рутинная работа и в самом деле является пережитком прошлого. Сегодня среднестатистический работник просматривает свою электронную почту утром в 7.42, прибывает в офис в 8.18, а уходит с работы в 19.19… Недавний опрос также показал, что каждый третий британский работник просматривает e-mail в 6.30 утра, а 80 % британских работодателей считают вполне приемлемым звонить подчиненным вне рабочего времени». Концепция «рабочего времени» исчезает для большинства людей, так что недовольство 86 % из нас все больше и больше охватывает нашу жизнь.

После обеда с Джо я начал размышлять: а что, если все это играет роль в развитии депрессии и тревоги? Наиболее часто встречающийся симптом депрессии называется «дереализация»[97][98]. Что бы вы ни делали, вы чувствуете себя отвратительно и вам это кажется естественным. Это нормальная человеческая реакция на работу, как у Джо, которую ты исполняешь всю жизнь. Поэтому я начал поиски научных подтверждений того, как это сказывается на состоянии людей и есть ли здесь связь с депрессией и тревогой. Я смог это выяснить, только встретившись с выдающимся ученым.

* * *

Однажды в конце 1960-х[99] гречанка невысокого роста, с трудом переставляя ноги, вошла в маленькую поликлинику на окраине Сиднея, Австралия. Это было отделение больницы в самой бедной части города, куда обращались главным образом эмигранты из Греции. Она сказала дежурному врачу, что плачет все время.

– У меня такое чувство, будто незачем жить, – объяснила она.

Перед ней сидели двое мужчин: европейский психиатр с невнятным акцентом и практикант, высокий молодой австралиец по имени Майкл Мармот.

– Когда в последний раз вы чувствовали себя хорошо? – спросил старший мужчина.

– Доктор, – ответила она. – Муж снова пьет и бьет меня. Сына опять посадили в тюрьму. Моя несовершеннолетняя дочь беременна. Я плачу дни напролет. У меня нет сил. У меня бессонница.

Майкл видел много таких пациентов, обращающихся за помощью. Эмигранты в Австралии часто подвергались расизму. А жизнь того, первого поколения была вдвойне тяжела и полна унижений. Когда они становились совсем измученными, как та женщина, им обычно приписывались медицинские проблемы. Иногда им давали слабые микстуры белого цвета, что-то наподобие плацебо. А иногда прописывались сильные препараты.

Для Майкла, молодого практиканта, это представлялось странной реакцией. «Казалось поразительно очевидным, – писал он годы спустя, – что ее депрессия была вызвана жизненными обстоятельствами. Люди приходили к нам с проблемами в жизни[100], а мы лечили их пузырьком с белой микстурой». Он подозревал, что гораздо больше проблем в их жизни (например, мужчины приходили с жалобами на необъяснимые боли в животе, которые, на первый взгляд, не имели причин) были вызваны стрессами из-за обстоятельств, в которых они оказались.

Майкл делал в больнице обход и размышлял: все эти болезни и расстройства, должно быть, говорят нам о нашем обществе и о том, что мы ведем себя неправильно. Он пытался обсуждать это с другими врачами. По его мнению, в случае с этой женщиной и другими подобными ей пациентами врачам «следует обращать внимание на причины ее депрессии». Но врачи были скептически настроены и говорили Майклу, что он несет чушь. Они объясняли, что невозможно психологическими проблемами вызывать физические заболевания. Это была точка зрения большинства практикующих медиков в мире в то время. Майкл подозревал, что они ошибаются, но что он знал? У него не было доказательств. Казалось, никто и не проводил исследований на этот счет. Он просто чувствовал интуитивно, вот и все.

Один из врачей осторожно намекнул ему, что раз это ему так интересно, то следует подумать об исследовательской работе, а не заниматься практической психиатрией.

* * *

Вот так несколько лет спустя Майкл оказался в Лондоне в хаосе 1970-х. Это были последние дни, когда англичане надевали шляпы-котелки, отправляясь на работу, а мимо них по улицам проходили молодые англичанки в мини-юбках. Выглядело так, словно две эпохи отводили друг от друга взгляд. Он приехал в середине морозной зимы в страну, которая, казалось, разваливается на части. Электричество отключалось на четыре дня в неделю в связи с затянувшейся забастовкой.

В самом сердце лопающегося по швам британского общества работала хитрая мурлыкающая машина – Британская государственная гражданская служба с офисами, находящимися вдоль Уайтхолл, от Трафальгарской площади до Парламента. Она любит называть себя «Роллс-Ройсом» государственной бюрократии. Она состоит из огромного числа бюрократов, управляющих каждым аспектом британского государства. В ней все строго, как в армии. Каждый день тысячи мужчин – там были в основном мужчины, когда Майкл только приехал, – прибывали на место работы. Сидя за аккуратными рядами письменных столов, они управляли Британскими островами.

Для Майкла это представлялось прекрасной лабораторией, чтобы проверить то, что так его интересовало: как работа влияет на здоровье? Не получится определить это, сравнивая сильно отличающиеся профессии. Скажем, если сравнивать строителя, медсестру и бухгалтера, то ничего не получится. Среди них так много разного, поэтому трудно определить, что происходит. У строителей часто имеют место несчастные случаи, медсестры подвержены болезням, а бухгалтеры ведут сидячий образ жизни (что очень вредно для здоровья). Поэтому нельзя выявить, что на что влияет.

А в Британской государственной гражданской службе нет бедных, никто не возвращается в сырой дом, никому не угрожает физическое увечье. Все выполняют физически безопасную работу. Здесь существует заметное различие в статусе и в свободе действий, которой вы можете обладать. Британские гражданские служащие делятся на ранги – строгие группы, которые определяют зарплату и уровень предоставленных полномочий на работе. Майкл хотел изучить, сказываются ли эти различия на здоровье. Ему казалось, что это может пролить свет на то, почему в нашем обществе так много людей страдает от депрессии и тревоги. Эта тайна не давала ему покоя с Сиднея.

Тогда большинство людей полагало, что знают ответ, поэтому исследование не имеет смысла. Представьте себе мужчину, руководящего большим правительственным департаментом, и парня одиннадцатью ступенями ниже по шкале оплат, в чьи обязанности входило печатать и сшивать документы в папку. С кем более вероятно случится сердечный приступ? Кто более перегружен на работе? У кого, скорее всего, разовьется депрессия? Почти все считали, что ответ предельно ясен: у босса. Его работа несет больше стресса. Он должен принимать важные решения с серьезными последствиями. У парня, занимающегося папками, намного меньше ответственности. Она меньше на него давит, его жизнь заметно легче.

Майкл и его команда начали работу, интервьюируя гражданских служащих с целью сбора информации о состоянии их физического и психического здоровья. Им требовались годы. Служащие приходили, и Майкл беседовал с каждым наедине в течение часа о том, в чем заключается его работа. Так команда опросила восемнадцать тысяч служащих. Буквально сразу Майкл заметил разницу между людьми, стоящими на разных ступеньках социальной лестницы. Когда он беседовал со служащими высших ступеней, они откидывались на спинку кресла и доминировали в разговоре, требуя сообщить им, чего хочет Майкл. Во время общения представители низших ступеней обычно наклонялись вперед и ждали, когда им скажут, что делать.

После нескольких лет интенсивных интервью Майкл и его коллеги подвели итоги. Оказалось, что люди с более высоким положением в четыре раза реже[101] страдали от сердечного приступа, чем те, кто находился на нижних ступенях лестницы Уайтхолла. Истина оказалась полной противоположностью тому, что ожидалось. А потом появилось еще более непонятное открытие.

Сведения, перенесенные на график, показали, что с подъемом по карьерной лестнице риск развития депрессии постепенно снижается. Выявилась очень близкая связь между состоянием депрессии и положением на иерархической лестнице. Это то, что ученые-социологи называют «градиентом». «Это действительно вызывает удивление, – писал Майкл. – Почему образованные люди с хорошей стабильной работой имеют более высокий риск сердечного приступа или развития депрессии, чем люди, у которых ненамного лучше образование и чуть выше положение на работе?»

* * *

Есть что-то в работе, что заставляет людей впадать в депрессию. Но что это могло бы быть? Когда Майкл и его команда вернулись на Уайтхолл для дальнейшего исследования, они хотели узнать, что в действительности меняется в нашей работе по мере подъема по служебной лестнице и как можно объяснить эту перемену.

У них возникла начальная гипотеза на основе всего, что они увидели. Они анализировали, а могло ли быть так: высокопоставленным чинам предоставлено больше самостоятельности в работе, чем нижним, и поэтому они реже впадают в депрессию. Казалось, что это вполне разумное предположение.

– Подумай о собственной жизни, – сказал мне Майкл, когда мы встретились у него в кабинете в центре Лондона. – Просто проанализируй собственные чувства. Когда тебе кажется, что все плохо на работе, да, скорее всего, и в жизни? Тогда, когда ты их не контролируешь.

Существовал один способ проверить. На этот раз они сравнивали не людей с разными должностями, а сотрудников в рамках одной группы гражданской службы, но с разной степенью контроля на своей работе. Они стремились найти ответ на следующий вопрос: выше ли риск развития депрессии или возникновения сердечного приступа у людей с меньшими полномочиями, чем у людей с большими, когда и те и другие входят в одну среднюю группу? Они вернулись, чтобы провести дальнейшие интервью и собрать более детальные данные.

То, что Майкл обнаружил, поразило его еще больше, чем первые результаты. Оно стоит подробного разъяснения.

У людей, работающих в государственной гражданской службе и имеющих большие полномочия[102], риск развития глубокой депрессии или эмоциональной подавленности был намного ниже, чем у людей того же уровня зарплаты, того же статуса в том же самом офисе, но с меньшей степенью контроля над своей работой.

Майкл помнит женщину по имени Марджори. Она работала секретарем в машинописном бюро. В ее обязанности входило печатать документы в течение всего рабочего времени каждый день. Она рассказывала ему, что чувствовала себя «божественно» оттого, что им разрешалось курить и есть конфеты прямо на рабочем месте. Но «абсолютно неинтересно» сидеть и выполнять работу, которую им давали. «Нам не разрешалось разговаривать»[103], – рассказывала она. Поэтому им приходилось сидеть молча. Марджори и ее коллеги перепечатывали документы, о которых знали лишь то, что они на шведском языке. Целый день они печатали текст, не понимая в нем ни слова и находясь в окружении коллег, с которыми нельзя разговаривать. Майкл пишет: «Работу Маржори характеризуют не требования, выдвинутые ей, а то, что у нее совсем не было никакой свободы решать что-либо».

И наоборот. На вершине служебной лестницы у человека есть прекрасная возможность для реализации своих идей. Такое положение вещей поддерживает все существование. Оно говорит о том, как человек смотрит на мир. Но нужно научиться быть пассивным, если человек мелкий чиновник. «Представьте себе типичное утро в большом правительственном департаменте во вторник[104], – писал Майкл годы спустя. – Марджори из машинописного бюро приходит к Найджелу. Он стоит на одиннадцать ступеней выше ее на иерархической лестнице. Она говорит ему: «Най, я тут подумала: мы могли бы сэкономить кучу денег, если б заказывали канцтовары по Интернету. Как ты на это смотришь?» Я пытаюсь представить такой разговор, но мое воображение подводит меня».

Люди вынуждены прятаться внутри себя, чтобы стерпеть такое положение. Майкл нашел доказательства, что это отрицательно сказывается на всей жизни человека[105]. Он обнаружил, что чем выше положение на гражданской службе, тем у сотрудника больше друзей и активнее жизнь после работы. Чем оно ниже, тем меньше и активность. Люди с малыми полномочиями на скучной работе, вернувшись домой, хотят лишь развалиться перед телевизором. Почему так?

– Когда работа делает вас богаче, жизнь становится полнее. Работа просто плавно переливается в то, что вы делаете после нее, – сказал мне Майкл. – Но когда она убивает, вы чувствуете себя разбитым в конце дня, просто разбитым».

* * *

Исходя из объяснений Майкла в результате этого исследования и научных открытий, «понимание, что представляет собой стресс на работе, совершило переворот». В основе тяжелого стресса лежит не огромная ответственность[106]. Напротив, необходимость терпеть скучную и монотонную работу. «На ней люди медленно умирают, приходя туда каждый день. Потому что их работа не касается ничего из того, что их волнует», – говорит Майкл. Получается, Джо из магазина красок имел одно из самых стрессовых рабочих мест. «Отсутствие полномочий, – говорил мне Майкл, – является основой плохого здоровья – физического, психического и эмоционального».

* * *

Спустя много лет после тех исследований на Уайтхолле в Британской правительственной налоговой инспекции возникла проблема. Они попросили Майкла срочно вернуться в государственную гражданскую службу и помочь им найти решение. Отдел, занимающийся налоговыми декларациями, захлестнула волна самоубийств. Майкл провел много времени в их кабинетах, выясняя, что происходит.

Служащие объясняли ему, что, приходя на работу, они сразу чувствуют, будто на них обрушивается поднос с входящими документами. Казалось, что их «засасывает». «Чем выше стопка документов на подносе, тем сильнее чувство, что ты никогда не вынырнешь из воды», – говорил один из них. Они очень усердно работают весь день, а к концу дня груда на подносе становится еще больше, чем с утра.

– Отпуск приносил разочарование[107], – заметил Майкл, – потому что документы выстраивались в такую башню, что по возвращении из отпуска сотрудников просто заглатывало. Но даже не поток неизбежной работы травмировал их, а недостаток полномочий. Неважно, как безотрывно и упорно они работали, они все больше не успевали.

Их никто никогда не благодарил за труд – люди не испытывают удовольствия, когда им указывают на их налоговые уловки.

Во время исследований на Уайтхолле Майкл заметил еще один фактор, который превращал работу в генератор депрессии. В возникшей ситуации он смог разглядеть его тоже. Если налоговые инспектора усердно работали и делали все возможное, никто не замечал. Если они халтурили, также никто не обращал внимания. «Отчаяние часто наступает, – заметил он, – когда присутствует несоответствие между усилиями и вознаграждением»[108]. То же самое происходило с Джо в магазине красок. Никто никогда не замечал его усилий. В такой ситуации человек получает сигнал о том, что не представляет собой ничего. Никого не интересует, что он делает.

В ХОДЕ ИССЛЕДОВАНИЯ ВЫЯСНЕНО, ЧТО ОКОЛО 13 % ГОВОРЯТ, ЧТО «ЗАИНТЕРЕСОВАНЫ» В СВОЕЙ РАБОТЕ. ТО ЕСТЬ «УВЛЕЧЕНЫ И ПРЕДАНЫ ЕЙ, ВНОСЯТ ПОЗИТИВНЫЙ ВКЛАД В РАЗВИТИЕ СВОИХ ОРГАНИЗАЦИЙ». В ОТЛИЧИЕ ОТ НИХ 63 % ГОВОРЯТ, ЧТО ОНИ «НЕ ЗАИНТЕРЕСОВАНЫ». ДРУГИМИ СЛОВАМИ, «БЕЗ ИНТЕРЕСА ПРОВОДЯТ РАБОЧИЙ ДЕНЬ, ОТСИЖИВАЮТ ВРЕМЯ, НЕ ВКЛАДЫВАЯ ЭНЕРГИЮ И ЛЮБОВЬ В СВОЮ РАБОТУ». И ЕЩЕ 23 % «СОВЕРШЕННО НЕ ЗАИНТЕРЕСОВАНЫ».

Поэтому Майкл объяснил боссам из налоговой инспекции, что недостаток полномочий и несоответствие между усилиями и положенным за них вознаграждением послужили причинами такой глубокой депрессии, заставляющей сотрудников идти на суицид.

* * *

Когда сорок лет назад в больнице на окраине Сиднея Майкл впервые выдвинул предположение, что наш образ жизни может вызывать у нас депрессию, врачи, окружавшие его, просто посмеялись над ним. Сегодня никто серьезно не оспаривает сделанные им ключевые открытия, хотя редко говорят о них. Он стал одним из ведущих ученых народного здравоохранения в мире. И все равно, как мне кажется, мы продолжаем совершать те же ошибки, что и врачи в прошлом. Гречанка, которая пришла на прием к Майклу со словами, что постоянно плачет и не знает, как остановиться, не имела проблем с головой. Проблемы были у нее в жизни. Но в больнице ей дали несколько таблеток, зная, что это только плацебо, и отправили ее восвояси.

* * *

Вернувшись в Филадельфию, я начал рассказывать Джо об исследованиях на Уайтхолле, о которых узнал. Сначала он загорелся, но спустя некоторое время сказал мне с долей нетерпения:

– Ты можешь реально во всем этом разбираться, и ты достаточно образован. Но когда доходит до того, что нужно что-то делать, не имея цели впереди, возникает чувство, что тебе ничего не остается, кроме как продолжать. Это ужасно. По крайней мере, у меня возникает вопрос: «А в чем смысл?»

* * *

Одна вещь в жизни Джо ставила меня в тупик. Он ненавидел работу в магазине, но в отличие от других не был сильно зависим от нее. У него не было детей или иных обязательств, он был молод, у него были альтернативы.

– Я люблю рыбалку, – сказал он мне как-то. – Моя цель – порыбачить во всех пятидесяти штатах, перед тем как я умру. В двадцати семи я уже побывал, а мне только тридцать два.

Он рассматривал вакансию рыболовного гида во Флориде. За работу платят меньше, чем он имеет сейчас, но ему бы она нравилась. Ему бы захотелось ходить на работу каждый день. Он размышлял вслух, как это выглядело бы, и спросил:

– Ты пожертвуешь финансовой стабильностью ради того, что приносит тебе удовольствие? Но в то же время стоимость прожиточного уровня…

Джо подумывал о том, чтобы бросить работу и уехать во Флориду, не один год. Он сказал:

– Могу говорить только за себя. Когда я ухожу с работы каждый день, меня охватывает чувство безвыходности и кажется, впереди для меня есть только это. Бывают моменты, когда я говорю себе: «Бросай работу, старик… Поезжай во Флориду, стань рыболовным гидом и будь счастлив».

Я спросил его, почему он до сих пор так не поступил. Почему не уезжает? «Верно», – сказал он и выглядел уверенным. А потом показался испуганным. Позже в нашем разговоре я вернулся к теме:

– Ты мог бы это сделать завтра. Что тебя останавливает?

Он сказал, что в каждом из нас есть частица, которая думает: «Если я буду покупать больше всякой ерунды, а потом получу «Мерседес» и куплю дом с четырьмя гаражами, люди со стороны подумают, что у меня хорошо идут дела. Тогда я смогу заставить себя быть счастливым». Он хотел уехать. Но что-то его удерживало. Что конкретно, ни он, ни я до конца не понимали. С тех самых пор я стараюсь понять, почему Джо не уезжает. Что-то удерживает нас в ловушке обстоятельств, которые не сводятся к простой оплате счетов. Я собирался разузнать об этом очень скоро. Когда я прощался с Джо, он повернулся и пошел, а я крикнул ему вслед:

– Уезжай во Флориду!

Я сразу же почувствовал себя дураком, сказав это. Он не оглянулся.

Глава 7

Причина вторая: чувство одиночества

Когда я был ребенком, что-то совсем неожиданное произошло с моими родителями. Мой отец вырос в маленькой деревушке под названием Кандерстег в шведских горах. Он мог по имени назвать каждого ее жителя. А мама воспитывалась в шотландском районе с дешевым жильем. Когда там кто-то повышал голос, все соседи слышали каждое слово. Я был совсем маленьким ребенком, когда они переехали в местечко под названием Эдгвэер. Это последняя станция на Северной линии метро. Беспорядочно застроенный таунхаусами пригород, хотя раньше была зеленая окраина Лондона. Если вы проспите свою станцию в поезде и окажетесь там, то увидите множество домов, несколько баров с фастфудом, парк и очень много порядочных, приятных и сторонящихся друг друга людей, которые куда-то спешат.

Когда мои родители приехали сюда, они старались относиться дружески к людям в округе, так же как это было там, где они росли. Для них это было так же естественно, как и дышать. Но когда они попытались вести себя так, то были сбиты с толку. В Эдгвэере люди не были враждебны. Мы знали своих соседей настолько, чтоб можно было им улыбаться. Но не больше. Любая попытка создать отношения, выходящие за рамки болтовни ни о чем, пресекалась. То, что жизнь здесь имела другие традиции, мои родители познавали медленно. Я не смотрел на это как на нечто необычное – ничего другого я и не знал. Хотя моя мама так и не привыкла к этому.

– Где все? – спросила она меня, совершенно растерянно глядя из окна на пустую улицу, когда я был еще совсем маленьким.

* * *

Одиночество покрывает нынешнее общество, как очень густой смог. Намного больше людей сейчас чувствуют себя одинокими по сравнению с прошлым. Я подумал, а может ли это иметь какое-нибудь отношение к явному увеличению числа людей с депрессией и тревогой. Разбираясь с вопросом, я узнал о двух ученых, которые занимались этим несколько десятилетий и совершили ключевые открытия.

* * *

В середине 1970-х молодой исследователь в области неврологии Джон Касиоппо слушал своих профессоров. Некоторые были одними из лучших в мире. Однако в их выступлениях было то, чего он просто не мог понять.

Когда они пытались объяснить, почему меняются человеческие эмоции, казалось, они останавливались только на одном. На том, что происходило внутри человеческого мозга. Они не смотрели на происходящее в жизни. Не задавались вопросом о том, какие обстоятельства могли бы вызывать изменения в мозге. Похоже, они воспринимали мозг как остров, отрезанный от остального мира и никогда не вступающий с ним во взаимодействие.

Поэтому Джон задал себе вопрос: «Что произойдет, если изучать мозг не как изолированный остров, а наоборот? Что, если постараться изучить его как остров, соединенный сотней мостов с внешним миром, по которым ввозятся и вывозятся вещи всякий раз, как вы получаете сигналы из внешнего мира?»

Когда он поднял эти вопросы, его руководители оказались озадаченными. «Видите ли, – сказали они ему, – даже если это и так, факторы вне мозга не являются существенными для таких изменений, как депрессия и тревога». Кроме того, по их словам, очень трудно их выявить. «Никто не поймет этого и за сто с лишним лет, – говорили они. – Поэтому мы и не будем на этом останавливаться».

Джон никогда не забывал про свои вопросы. Он размышлял над ними многие годы, пока однажды, в 1990-е, наконец не придумал способ, как начать их подробно изучать. Если попытаться выяснить, как изменяются мозг и чувства человека в результате взаимодействия с окружающим миром, можно начать с анализа того, что происходит в прямо противоположной ситуации – когда человек чувствует себя одиноким и отрезанным от окружающего мира. Он спросил себя: «Этот опыт изменяет мозг? Он изменяет организм?»

* * *

Джон начал с простейшего исследования, которое смог придумать. Он и его коллеги собрали 100 незнакомых человек для откровенного эксперимента, никогда ранее не проводимого. Происходило это в Чикагском университете, где он работал тогда.

Участникам эксперимента предлагали уйти из университета на несколько дней и прожить это время нормальной и привычной жизнью, но с несколькими небольшими корректировками. Им нужно было носить сердечно-сосудистый монитор для измерения частоты сердцебиения. Кроме того, им выдавали пейджер и несколько пробирок. И они уходили из лаборатории. В первый день эксперимента, когда пейджер сигналил (как выяснилось потом, по девять раз за день), они должны были прекратить привычные занятия и записать две вещи. Первая – насколько они чувствуют себя одиноким или наоборот. И вторая – частота сердцебиения с монитора.

Во второй день эксперимента участники делали все то же самое, за исключением одного. Когда они слышали сигнал пейджера, то должны были сплюнуть в пробирку, запечатать ее и потом отдать в лабораторию.

Джон пытался вычислить интенсивность стресса в момент одиночества. Когда человек переживает стресс, учащается сердцебиение и в составе слюны заметно повышается содержание гормона кортизол. Итак, такой эксперимент наконец смог замерить, насколько большим бывает стрессовый эффект от одиночества.

Когда Джон и его сослуживцы оценили результаты[109], они были изумлены. Оказалось, что чувство одиночества максимально увеличивает уровень кортизола. Настолько же, насколько его может повысить самое неприятное событие. Как показал эксперимент, полное одиночество[110] вызывает такой же стресс, как и физическое нападение.

Стоит повториться: чувство одиночества вызывало стресс, аналогичный тому, который вы испытываете, когда вас бьет кулаком незнакомец.

* * *

Джон начал копать глубже, чтобы выяснить, изучали ли другие ученые влияние одиночества. Он узнал, что профессор Шелдон Кохен[111] проводил исследование. Он взял группу людей и записал, сколько друзей и здоровых социальных связей они имели. Потом с согласия этих людей он пригласил их в лабораторию и заразил вирусом простуды. Профессор хотел узнать, становятся ли изолированные от общения люди подвержены болезням более, чем неизолированные.

Другой ученый, Лиза Беркман[112], наблюдал за одинокими и общительными людьми в течение девяти лет. Она хотела выяснить, какая из этих групп людей больше склонна к смерти. Обнаружилось, что одинокие люди в два-три раза чаще умирали за этот период. Буквально все становится фатальным, когда человек одинок: рак, сердечные заболевания, даже обычные вирусы простуды.

Собирая по крупицам доказательства, Джон медленно приближался к открытию. Казалось, само по себе одиночество является смертельно опасным. Когда Джон и другие ученые сложили цифры, то обнаружили, что отчуждение от людей вокруг влияет на здоровье так же, как и ожирение[113], считавшееся на тот момент самой большой проблемой со здоровьем западного мира.

* * *

Теперь Джон знал, что одиночество производит поразительный физический эффект. В дальнейшем исследовании ему хотелось разобраться, может ли оно вызывать явную эпидемию депрессии и тревоги.

Сначала казалось, что будет трудно разобраться в этом вопросе. Можно опрашивать людей. Вы одиноки? У вас есть депрессия? Вы переживаете тревогу? Они ответят на эти вопросы, и наверняка окажется, что одинокие люди переживают депрессию и тревогу. Но это не многое нам дает, потому что депрессивные и тревожные люди часто боятся мира и социального общения и склонны их избегать. Может оказаться и так, что человек сначала впал в депрессию, а потом стал одиноким. Однако Джон подозревал, что возможно и обратное: человек сначала становится одиноким, и это может заставить его впасть в депрессию.

Он начал искать ответ, используя два совершено разных способа исследования.

Для начала он выбрал 135 человек, переживающих глубокое чувство одиночества. Он привел их в свои лаборатории в Чикагском университете и попросил остаться там на сутки. С ними провели такие интенсивные тесты на выявление разных характеристик личности, что Джон шутил: их можно было бы отправлять с миссией на Марс. Тесты выявили то, что и ожидалось. Одинокие люди переживают тревогу, имеют низкую самооценку, пессимистичны и боятся, что не нравятся другим людям. Теперь Джону надо было найти способ заставить их почувствовать еще большее одиночество. Главное было не навредить им и не сделать чего-то такого, что может вызвать у них панику или, например, чувство, что их осуждают. Как это можно сделать?

Он поделил свою следующую экспериментальную группу на две части: группу А и группу Б. Затем пригласил психиатра Дэвида Спигеля загипнотизировать по очереди каждую группу[114]. Участники группы А вспоминали под гипнозом периоды жизни, когда чувствовали себя по-настоящему одинокими. Группа Б, наоборот, переживала время, когда они были очень привязаны к другому человеку или нескольким людям. Когда участники были введены в состояние сильного одиночества или чрезмерной привязанности к кому-то, их снова протестировали.

Джон выяснил, что если депрессия вызывала чувство одиночества, то усиление его ничего не меняло. Если причиной депрессии было одиночество, то его усиление увеличивало и депрессию.

Открытие, сделанное в результате эксперимента Джона, позднее стало переломным моментом в данном вопросе. Люди, которых приводили в состояние одиночества, заметно впадали в еще большую депрессию. У людей, которым внушали чувство привязанности, заметно ослаблялась депрессия.

– Потрясло то, что одиночество – не просто результат депрессии, – сказал Джон. – В действительности оно само вызывает депрессию.

По его словам, это как момент совпадения отпечатков пальцев в сериале «Место преступления».

– Одиночество, – объясняет он, – определенно играло ведущую роль[115].

* * *

Однако вопрос не был решен до конца. Джон знал, что лабораторные условия могут быть искусственными во всех отношениях. Поэтому он начал изучение вопроса совсем в ином направлении.

Сразу за Чикаго в районе графства Кук располагается множество бетонных зданий и во всех направлениях бегут дороги, залитые гудроном. В этом месте Джон начал наблюдать за 229 немолодыми американцами в возрасте от пятидесяти до семидесяти лет. Их отбирали по разным социальным признакам: половина мужчин, половина женщин, треть латиноамериканцев, треть афроамериканцев и треть белых. На момент начала исследования они не были в состоянии депрессии и не страдали от какого-то необычного чувства одиночества. Раз в год они появлялись в лаборатории и проходили целый ряд тестов. Джон изучал их здоровье – и физическое, и психическое. Потом его команда задавала множество вопросов. Насколько одиноко или изолированно они себя ощущают? Со сколькими людьми они контактируют ежедневно? Сколько у них близких людей? С кем они делятся радостью в жизни?

Вот что он стремился узнать. Через какое время у некоторых людей, участвующих в исследовании, разовьется депрессия (что неизбежно для некоторых из них)? Что наступило сначала: одиночество или все же депрессия?

Оказалось, в первые пять лет получения и изучения данных в большинстве случаев одиночество предшествовало появлению депрессии[116]. Люди становились одинокими, после чего возникало чувство глубокой грусти и депрессия. Результат был действительно значимым. Давайте нарисуем линию и отметим на ней шкалу. На одном ее конце одиночество составляет 0 %. На другом – 100 %. Если человек находился в точке 50 %, а потом переместился на 65 %, то шансы развития симптомов депрессии увеличиваются в восемь раз.

Факты, которые Джон обнаружил благодаря этим двум исследованиям, а также и многим другим, привели к ключевому заключению. Джон сделал вывод, что одиночество вызывает огромное количество случаев депрессии и тревоги в нашем обществе.

* * *

Совершив это открытие, Джон начал задавать вопрос почему. Почему одиночество так часто вызывает депрессию и тревогу?

Он стал подозревать, что тому могла быть весомая причина. Сначала люди обитали на просторах африканских саванн. Жили маленькими племенами охотников и сборщиков съедобной растительности. Численность племен была немногим больше 100 человек. Мы существуем только благодаря одной причине: те люди научились взаимодействовать. Они делились пищей. Они ухаживали за больными. «Они могли завалить очень большое животное, – говорил Джон, – но только потому, что они работали вместе». Они имели смысл только в группе. «Каждое известное нам земледельческое общество имело одну и ту же базовую структуру, – писал он одному из своих коллег. – В исключительно неблагоприятных условиях они с трудом выживали. Но тем, что выживали вообще, они обязаны плотной паутине социальных контактов и огромному числу взаимных обязанностей, которые они несли. В этих природных условиях связь и социальное взаимодействие не должны были искусственно насаждаться… Природа и есть взаимодействие»[117].

А теперь представьте: в этих саваннах человек оказался отрезанным от группы на долгое время. Это означало, что ему грозит ужасная опасность. Он легкая добыча для хищников. Если он заболеет, нет никого, кто бы мог его выходить. И племя без него также более уязвимо. В такой ситуации человек чувствует себя ужасно, и это закономерно[118]. Это срочный сигнал[119] от организма и мозга вернуться в группу любым доступным способом.

Отсюда следует, что любой человеческий инстинкт заточен не для жизни самому по себе, а для жизни в общине. Люди должны принадлежать роду[120], как пчелы улью.

По словам Джона, чувство страха и бдительность, вызванные долгим одиночеством, зарождали здравомыслие. Они толкали людей вернуться в группу. Отсюда следовало одно. Пребывание в общине – стимул правильного обхождения с людьми, иначе будешь изгнан.

– Стремление к защите взаимосвязей в племени, – объясняет он, – просто приводит к лучшему выживанию.

Или, как он говорил мне позже, одиночество – состояние отвращения, которое мотивирует нас к возобновлению общения.

Это помогает нам понять, почему одиночество так часто сопровождается чувством тревоги. «Эволюция приспособила нас[121] не только комфортно чувствовать себя в обществе, но и чувствовать себя в безопасности, – пишет Джон. – Жизненно важный вывод в том, что эволюция способствовала тому, что мы чувствуем себя не только плохо, когда изолированы от людей, но и небезопасно».

Получалась красивая теория. Джон начал думать о том, как ее проверить. Оказывается, до сих пор есть люди, которые живут так же, как это было на ранних ступенях эволюции. Например, в Южной Дакоте есть очень обособленная, сильно религиозная коммуна хаттерайтов[122] (Hutterites), немного напоминающая наиболее фундаментальное крыло амишей. Они живут охотой, собирательством и натуральным хозяйством. Работают, питаются, молятся и отдыхают вместе. Каждому приходится с кем-нибудь общаться все время. (Как вы узнаете позже, в своем путешествии я посещал подобную группу.)

Джон объединился с антропологами, которые изучали хаттерайтов не один год, чтобы выяснить, насколько те одиноки. Есть один очень точный способ. Любой человек, считающий себя одиноким, во время сна переживает нечто под названием «микропробуждение». Это короткие моменты, которые он не вспомнит после пробуждения. Но во время них человек как бы немного отрывается от состояния сна. Все животные, ведущие стадный образ жизни, делают то же самое, когда находятся в изоляции. Это объясняется тем, что, засыпая, одинокий человек не чувствует себя в безопасности. Древние люди в буквальном смысле не были в безопасности, если спали вне племени. Подсознательно человек ощущает, что никто не прикрывает ему спину, поэтому мозг не дает крепко уснуть. Замер таких «микропробуждений» – прекрасный способ оценки чувства одиночества. Итак, команда Джона подключила датчики к хаттерайтам, чтобы выяснить, сколько «микропробуждений» у них случается каждый раз во сне.

Оказалось, что «микропробуждения» практически отсутствуют у хаттерайтов[123]. Джон объяснял мне:

– Мы обнаружили, что в общине самый низкий в мире уровень чувства одиночества. Меня реально это поразило.

Исследование показало, что одиночество не является неизбежной человеческой бедой, как, например, смерть. Оно продукт нашего образа жизни.

* * *

Когда моя мама переехала в Эдгвэер и поняла, что здесь нет общины, а есть лишь вежливые кивки головой и запертые двери, она решила – что-то не так с Эдгвэером. Оказывается, наш пригород был совершенно обычным.

Несколько десятилетий гарвардский профессор Роберт Патнам[124] документирует одну из наиболее важных черт нашего времени. Существует множество способов, когда люди могут собраться в группы для общего дела: спортивные команды, хор, волонтерская группа, просто регулярный совместный обед. Он десятилетиями подсчитывал, как часто мы это делаем, и обнаружил, что все находятся в свободном падении. Он привел пример, ставший известным. Боулинг – один из самых популярных видов досуга в США. Раньше люди объединялись в лиги для его проведения. Они становились командой, которая соревновалась с другой командой. Люди общались и узнавали друг друга лучше в процессе игры. Сегодня люди по-прежнему играют в боулинг, но только сами с собой. Они на собственной дорожке играют сами по себе. Коллективная структура рухнула.

Подумайте о чем-либо еще, что мы делаем, собравшись вместе. Например, поддержка школы, куда ходит ваш ребенок. «За короткие десять лет между 1985-м и 1994-м[125], – писал профессор Патнам, – активное вовлечение в общественные организации сократилось на 45 %». Просто за десять лет (годы моего подросткового возраста, когда я как раз впал в депрессию) во всем западном мире мы переставали собираться в группы и оказывались запертыми в собственных домах.

Мы выходили из общин и замыкались в себе, объяснял Роберт во время нашего разговора. Эти тенденции происходят с 1930-х, но скорость их резко увеличилась в наше время.

Это означает одно. Осознание людьми, что они живут в обществе или даже то, что у них есть друзья, на которых можно положиться, стремительно падает. Например, в течение нескольких лет ученые-социологи проводили опрос среди всех слоев населения США. Они задавали один простой вопрос: сколько у вас есть знакомых, которым вы можете доверять? Они хотели узнать, к скольким людям человек может обратиться в критический момент или поделиться своей радостью. Когда они начали исследование несколько десятков лет назад, среднее количество близких друзей для американца составляло три человека. К 2004 году самым типичным ответом было «ни одного»[126].

На этом стоит остановиться. В настоящий момент больше американцев, у которых нет близких друзей, чем тех, у кого они есть.

* * *

Данные исследования Роберта Патнама показали, что и в семье происходит то же самое. Мы реже собираемся вместе за столом, реже вместе смотрим телевизор, реже отправляемся в отпуск вместе. «В действительности все формы семейной близости[127], – Патнам показывает множество графиков и исследований, – стали менее привычными за последнюю четверть двадцатого века». Существуют аналогичные показатели для Великобритании и остальной части западных стран.

Мы сотрудничаем друг с другом меньше, чем любое поколение человечества до нас. Задолго до экономического краха 2008 года произошел социальный крах, в котором мы оказались брошенными и переживающими одиночество большую часть времени. Структура, где обращали внимание друг на друга – в семье или по соседству, – развалилась. Мы распустили свои общины. Мы запустили эксперимент: могут ли люди жить по одному.

* * *

Однажды, собирая материал для этой книги, я оказался в Лексингтоне, Кентукки. В последний вечер пребывания в городе у меня закончились наличные и я снял дешевый номер в мотеле рядом с аэропортом. Это была настоящая бетонная дыра, рядом с которой постоянно взлетали самолеты. Выходя из своего крохотного номера, я заметил, что дверь в соседнюю комнату постоянно открыта, включен телевизор, а на кровати сидит мужчина средних лет в странной и неудобной позе и слегка покачивается.

Проходя мимо в пятый раз, я остановился и спросил, что у него случилось. Он рассказал мне голосом, который было очень трудно понять, что подрался несколько дней назад со своим пасынком (он не говорил почему). Тот избил его и сломал челюсть. Недавно он был в больнице, его будут оперировать через двое суток, а пока выписали рецепт обезболивающих препаратов и отправили из больницы. Проблема в том, что у него нет денег на лекарство, поэтому он сидит здесь и плачет в одиночестве.

Я хотел спросить: «Разве у вас нет друзей? Разве нет никого, кто мог бы вам помочь?» Но было понятно, что у него никого нет. Поэтому он сидел там с разбитой челюстью и тихо плакал.

* * *

Когда я был маленьким, то никогда осознанно не скучал по тому, что являлось социальными связями. Однако, общаясь с учеными, изучающими чувство одиночества, я вспомнил нечто незначительное. Все свое детство, вплоть до подросткового возраста, я мечтал, и вот о чем. Друзья моих родителей были разбросаны по всей стране, и мы виделись с ними несколько раз в году. Я мечтал, чтобы они приехали жить на нашу улицу. Тогда я бы мог приходить и сидеть с ними, когда дома у нас были трудные времена. А такое случалось часто. Я грезил об этом наяву каждый день. Но на нашей улице жили такие же изолированные и одинокие люди.

* * *

Однажды я услышал, как комедийная актриса Сара Силверман рассказывала в радиоинтервью о том, как ее впервые охватила депрессия. Это случилось в ранние подростковые годы. Когда ее мать и отчим спросили, что с ней, она не могла найти слов для объяснения. Но потом она сказала, что скучает по дому, точно так же, как тогда, когда была в летнем лагере. Она рассказывала это в замешательстве Терри Гросс[128], ведущей программы «Fresh Air» на Национальном общественном радио США. Она скучала по дому. Но она была дома.

Думаю, я понимаю, что с ней происходило. Когда сейчас мы говорим о доме, подразумеваем просто четыре стены и (если повезет) ближайшее семейное окружение. Но это не то, что означало слово «дом» для людей, предшествующих нам. Для них это была община – плотное скопление людей вокруг, племя. Все это давно ушло. Наше чувство дома настолько сошло на нет, что оно не соответствует нашей потребности в чувстве принадлежности. Поэтому мы и скучаем по дому, даже когда мы там.

* * *

Когда Джон доказывал, какое воздействие одиночество оказывает на людей, другие ученые исследовали то же самое на животных. Например, профессор Марта Макклинток[129] разделила лабораторных крыс. Одни развивались изолированно в клетке, другие – в группе. У изолированных крыс развитие рака груди наблюдалось в восемьдесят четыре раза чаще, чем у крыс, проживающих в группе.

* * *

За многие годы экспериментов и исследований Джон заметил жестокий поворот в этой истории.

МРТ-сканирование мозга людей, страдающих от одиночества, показывало одно интересное отличие. Они улавливали потенциальные угрозы за 150 миллисекунд, тогда как неодиноким людям требовалось на это в два раза больше времени – 300 миллисекунд. Что же происходило?

Длительное чувство одиночества заставляет людей закрываться от общества и относиться к социальным контактам с большей опаской, заметил Джон. Люди становятся гипербдительными. Они начинают больше обижаться там, где никто и не собирался их обижать, или со страхом относиться к незнакомым людям. Они начинают бояться всего того, в чем больше всего нуждаются. Джон называет это эффектом «снежного кома», когда любой отказ от общения по спирали влечет за собой следующий отказ.

Одинокие люди сканируют опасность, потому что на подсознательном уровне знают, что до них нет никому дела и им никто не поможет в случае травм. Джон узнал, что эффект «снежного кома» может быть обратным. Но чтобы помочь людям с депрессией и сильной тревогой освободиться от него, им нужно больше любви, чем требовалось до этого.

Джон понял: трагедия в том, что люди с депрессией и тревогой, становясь более трудными для окружающих, получают меньше любви. По сути, их осуждают, критикуют и тем самым подталкивают к тому, чтобы они быстрее спрятались от мира. Они оказываются еще более отчужденными.

* * *

После долгих лет изучения одиноких людей Джон поймал себя на том, что задается на удивление простым вопросом. Что есть одиночество? Ответить на него оказалось неожиданно сложно. Когда он спрашивал людей «Вы чувствуете себя одинокими?» – совсем не сложно было понять, о чем он говорит. Но было сложно выразиться. Сначала я сильно об этом не задумывался и понимал это как чисто физическое одиночество – быть лишенным контактов с людьми. Я рисовал себе старую женщину, слишком слабую, чтобы выходить из дома, и которую никто не приходит навестить.

Однако Джон обнаружил, что это не так. Исследования показали, что чувство одиночества не то же самое, что быть одному. Как ни странно, но ощущение одиночества не зависело от того, с каким количеством людей вы разговаривали каждый день или каждую неделю. Некоторые люди, принимавшие участие в его исследованиях, чувствовали себя в высшей степени одинокими и общались с множеством людей каждый день.

– Существует относительно слабое сходство между объективными и воспринимаемыми связями, – говорит Джон.

Я был в недоумении, когда Джон впервые сказал мне об этом. Но потом он предложил мне представить себе человека в городе, где он едва ли кого-нибудь знает. Он пойдет на главную площадь вроде Таймс-сквер, Вегас-Стрип или Плас-де-ла-Република. Он не будет там один: место просто переполнено народом. Но он почувствует себя одиноким, и скорее всего, очень одиноким.

Или представьте себе переполненную больничную палату. Вы там не одни. Вокруг вас пациенты. Вы можете нажать кнопку вызова, и через несколько секунд с вами будет медсестра. И все же практически любой чувствует себя одиноко в подобной ситуации. Почему?

Проводя исследование, Джон заметил исчезающую составляющую одиночества и избавления от него. Чтобы покончить с одиночеством, требуются другие люди и кое-что еще. Человеку нужно чувствовать, что он разделяет что-то с другим человеком или группой и это значимо для всех них. Человеку нужно находиться в этом с кем-то, и «этим» может быть все, что угодно. Главное – обе стороны должны считать его значимым и ценным. Когда кто-то находится на Таймс-сквер в первый день в Нью-Йорке, он там не одинок, но чувствует себя одиноко, потому что никому нет дела до него и ему все равно до окружающих. Он не делится своей радостью или тревогой. Он никто для людей вокруг, и они никто ему.

Пациент в больнице тоже не одинок. Однако помощь оказывается только в одном направлении. Медсестра находится для того, чтобы помочь ему, а он не может ей помочь. Даже если попытается, его попросят прекратить это делать. Односторонние отношения не могут излечить от одиночества. Только двусторонние (и более) могут это сделать.

Одиночество не является физическим отсутствием других людей, утверждает Джон. Это чувство возникает, когда человек не может разделить с другим человеком то, что важно для него. Если вокруг много народу (возможно, даже муж или жена, семья или коллеги), но он не разделяет с ними важных для них вещей, он все равно останется одиноким. Для того чтобы покончить с одиночеством, необходимо иметь ощущение «взаимопомощи и защиты» по крайней мере с одним человеком. В идеале с большим количеством людей. Такие выводы сделал Джон.

* * *

Я много думал об этом. Спустя несколько месяцев после последнего разговора с Джоном я продолжал обращать внимание на поддерживающие фразы, которые люди говорят друг другу все время. Мы говорим друг другу: «Только ты сам можешь себе помочь».

Все это заставило меня понять: мы не только делаем все больше вещей в одиночку. Начиная с 1930-х мы начали верить, что делать все в одиночку[130] – естественное состояние человека и единственный способ двигаться вперед. Мы начали думать, что сами позаботимся о себе. И все остальные пусть заботятся о себе сами, каждый в отдельности. Никто, кроме тебя самого, не может тебе помочь. Никто не поможет мне, кроме меня. Эти мысли настолько глубоко засели в нашем сознании, что мы даже бросаем их, как обычные фразы, людям, которые сильно подавлены. Как будто это может взбодрить их.

Джон доказал, что это является отрицанием человеческой истории и человеческой природы. Оно приводит нас к неправильному пониманию наших самых основных инстинктов. И такой подход к жизни заставляет нас чувствовать себя ужасно.

* * *

Вернемся назад, в 1970-е, когда впервые Джон стал задавать вопросы. Профессора считали, что социальные факторы совсем не относятся к делу (или это слишком сложно изучать), если пытаться выяснить, что происходит с мозгом при переменах настроения и чувств. Годы спустя Джон решительно доказал абсолютно обратное: они могут иметь решающее значение. Он основал школу иного понимания мозга, и она стала известна под названием «социальная неврология»[131]. Мозг меняется в зависимости от того, как мы его используем. Джон говорил мне:

– Понятие, что мозг статичен и постоянен, неверно. Он меняется.

Одиночество вызывает изменения в мозге. Исцеление от одиночества также изменяет его. Поэтому если не учитывать и мозг, и социальные факторы, которые вызывают в нем изменения, то невозможно понять, что происходит с ним на самом деле.

Наш мозг никогда не был островом. Он не является им и сейчас.

* * *

Все же есть явное опровержение всем этим доказательствам нашего изолированного состояния. Оно не давало мне покоя. Да, мы теряем один вид связи, но не приобретаем ли мы новый?

Я просто открыл Facebook. Вижу семьдесят своих друзей с разных континентов сейчас онлайн. Я мог бы поговорить с ними прямо сейчас. Собирая материал для книги, я постоянно сталкивался с этим противоречием. Я путешествовал по всему миру, изучая, насколько мы все разрозненны. Но стоило мне включить компьютер, и я видел, что связь между нами не была крепче ни в какой момент истории человечества.

Очень много было написано о нашей ментальной миграции в киберпространство и о том, что мы при этом чувствуем. Когда я начал углубляться в эту тему, я понял, что мы упускаем из виду очень важный момент. Интернет вышел на арену, пообещав нам связь с миром с самого начала, но в это время силы разъединения достигли своего пика.

Я по-настоящему стал понимать, что все это значит, когда посетил первый реабилитационный центр интернет-зависимых в Соединенных Штатах. Однако нам придется вернуться назад, чтобы увидеть, как все это создавалось.

* * *

Однажды в середине 1990-х молодой человек двадцати пяти лет вошел в кабинет доктора Хилари Кэш, расположенный недалеко от офисов «Майкрософт» в штате Вашингтон. После разговора ни о чем, положенного по этикету, он начал рассказывать ей о своей проблеме.

Джеймс родом из небольшого городка[132], был всегда звездой в собственной школе. Он прекрасно сдал экзамены, стал капитаном одной из спортивных команд. Почти шутя поступил в Лигу Плюща и горделиво покинул родное общество. А потом он приехал во всемирно известный университет, и его охватил ужас. Впервые в жизни он не был самым умным мальчиком среди остальных. Он смотрел на то, как люди разговаривают, на традиции, в которых он должен был принимать участие, на странные общественные группы, которые создавались, и чувствовал себя абсолютно одиноким. Когда другие общались между собой, он уходил в свою комнату, включал компьютер и начинал игру под названием EverQuest. Это была одна из первых игр, где можно было играть с множеством анонимных игроков в киберпространстве. Таким образом он мог общаться с людьми, но это был мир с понятными точными правилами, где Джеймс снова что-то значил.

Джеймс стал пропускать лекции и консультации с тьютором, играя в EverQuest. Шли месяцы, и игра все больше и больше затягивала его. Он исчезал в электронном мире. Спустя время администрация университета предупредила его, что он не может продолжать в таком же духе. Но он по-прежнему возвращался к игре, словно это была тайная любовница, которой он был одержим.

Когда его исключили из университета, люди в родном городе были шокированы. Джеймс женился на школьной подружке и пообещал ей бросить играть. Он нашел работу с компьютерами и, казалось, медленно возвращался на свои рельсы. Однако когда он чувствовал себя одиноким или сбитым с толку, то испытывал настоящую ломку. Однажды вечером он дождался, когда жена уснула, выскользнул из спальни и включил EverQuest. Очень скоро это стало моделью поведения. Он превратился в тайного маниакального игрока. Как-то раз он дождался, пока жена уйдет на работу, и остался дома, сославшись на плохое самочувствие. Весь день Джеймс играл. Это тоже стало моделью. Со временем, как и в университете, работодатели сказали ему, что вынуждены его уволить. Молодой человек не мог сказать об этом жене, поэтому начал оплачивать счета кредитной картой. Чем сильнее становился его стресс, тем больше он играл.

К тому моменту, как Джеймс вошел в кабинет Хилари, все уже развалилось. Жена поняла, чем он занимается, и он был склонен к самоубийству.

Хилари не была специалистом проблемных отношений с Интернетом, потому что тогда, в 1990-х, их вообще не было. Но она принимала все больше и больше пациентов, как и Джеймс вынужденных проводить жизнь онлайн. Была женщина, зависимая от онлайн-чатов. На ее мониторе всегда было открыто не менее шести окон, и она представляла, что у нее романтические отношения или виртуальный секс сразу со всеми собеседниками. Был еще один молодой человек, который не мог бросить играть в онлайн-версию «Подземелье и Драконы». Такие пациенты все шли и шли[133].

Хилари не знала, что делать, когда это началось.

– Сначала в большинстве случаев я действовала инстинктивно, – рассказывала она мне, когда мы обедали где-то на окраине Вашингтона. По лечению таких проблем не было справочников. Теперь, вспоминая своих первых пациентов, она говорила: – Мне казалось, что я видела тонкую струйку перед большим потоком. И этот поток превращается в цунами.

* * *

Я вышел из машины на лесной поляне. Меня окружали клены и кедры, слегка покачивающиеся на ветру. Из дома, напоминающего фермерский, ко мне бежала, тявкая, собачка. Откуда-то издалека доносились звуки других животных, но я не мог точно различить каких и откуда. Я стоял перед реабилитационным центром зависимых от Интернета и компьютерных игр под названием «reSTART Life», одним из основателей которого стала Хилари десять лет назад.

Чисто машинально, не задумываясь, я проверил телефон. Не было сигнала сети, и как-то внезапно я почувствовал отголоски раздражения.

Сначала двое пациентов показали мне центр[134]. Мэтью, худощавому молодому американцу китайского происхождения, было около двадцати пяти. Митчеллу, белому американцу, лет на пять больше. Он походил на красивого лысеющего монаха. «Вот спортивный зал, – объясняли они. – Мы здесь занимаемся со штангами. Это комната для медитаций, где мы учимся созерцать. Это кухня, здесь мы учимся готовить».

Потом мы сидели в лесу, сразу за центром, и разговаривали. Мэтью рассказывал о временах, когда чувствовал себя одиноким:

– Я прятал свои чувства и использовал компьютер как средство побега.

С подросткового возраста он стал одержимым игрой «Лига легенд».

– В нее играют командами по пять человек, – рассказывал он. – Все выступают вместе для достижения общей цели, и у каждого свои задачи. Это очень сложно… Я чувствовал себя счастливым, средоточившись на игре.

До прихода в центр он играл по четырнадцать часов в день. Он всегда был худощавым. Потом похудел еще почти на четырнадцать килограммов, потому что не хотел прерывать игру даже для того, чтобы поесть. Он говорит:

– Я просто просиживал за игрой почти все время.

Рассказ Митчелла немного отличался. Он с детства избегал одиночества, вызываемого трудной домашней обстановкой, и собирал всевозможную информацию обо всем, что могло его заинтересовать. Ребенком он складировал кипы газет у себя под кроватью. В двенадцать лет Митчелл открыл для себя Интернет и начал распечатывать все, что находил полезного, в огромных количествах, «пока не падал в обморок». Он никогда не умел регулировать свои умения поиска информации, например говоря себе: «Все, я узнал достаточно». Когда он получил место разработчика ПО, ему давали задания, от которых он чувствовал себя подавленным. Ему казалось, что он бесконечно ползает по кроличьим норам в Интернете. В любое время у него было открыто по три сотни вкладок.

Казалось, что я очень хорошо понимал Мэтью и Митчелла. Типичный представитель западного мира[135] в XXI веке смотрит на телефон через каждые шесть с половиной минут. Подросток отправляет в среднем около сотни SMS в день. 42 % из нас никогда не отключают телефон. Никогда.

Когда мы ищем объяснение тому, почему все изменилось, нам постоянно говорят, что причина главным образом внутри самих технологий. Мы говорим о том, как каждый e-mail, приходящий на наш адрес, понемногу снижает у нас дофамин. Мы говорим, что в самих смартфонах есть что-то, вызывающее зависимость. Мы виним девайсы. Пока я находился в реабилитационном центре зависимых от Интернета и размышлял над своим опытом его использования, мне стало интересно, есть ли другое и более правдоподобное мнение на этот счет.

Хилари рассказывала, что у всех людей, которых они лечат в центре, есть нечто общее. Они все переживали тревогу или депрессию, пока не погружались в зависимость. По ее словам, для пациента интернет-зависимость – средство «убежать от тревоги за счет того, что это отвлекает. Для 90 % пациентов это так».

До того как появлялась интернет-зависимость, они чувствовали себя потерянными и одинокими в окружающем мире. А потом мир онлайн предлагал этим молодым людям то, чего они так жаждали, но не могли достичь в окружающем мире. Например, цели, которые имеют значение, или статус, или общество. Хилари рассказывает:

– Очень популярны игры с множеством игроков, где один становится частью гильдии, то есть команды. В ней он должен заработать свой статус. Плюс здесь в том, что эти парни говорят: «Я часть команды. Я знаю, как общаться со своими парнями». Суть в фанатичной приверженности к своей группировке. Как только человек с этим сталкивается, то может погрузиться в альтернативную реальность и полностью потерять понимание того, где он находится. Для него становятся наградой трудные задачи, возможность сотрудничества, община, к которой он принадлежит и где у него есть статус. Он можете контролировать здесь больше, чем в реальном мире».

Я много думал об этом. И о том, что вынужденному использованию Интернета предшествовали депрессия и тревога. Хилари поясняла, что вынужденное использование Интернета было порочной попыткой избавиться от боли, которую они уже переживали и которая частично была вызвана чувством одиночества. Что, если это относится не только к людям, находящимся в центре реабилитации, но и к очень многим из нас?

В ТЕЧЕНИЕ НЕСКОЛЬКИХ ЛЕТ УЧЕНЫЕСОЦИОЛОГИ ПРОВОДИЛИ ОПРОС СРЕДИ ВСЕХ СЛОЕВ НАСЕЛЕНИЯ США. ОНИ ЗАДАВАЛИ ОДИН ПРОСТОЙ ВОПРОС: СКОЛЬКО У ВАС ЕСТЬ ЗНАКОМЫХ, КОТОРЫМ ВЫ МОЖЕТЕ ДОВЕРЯТЬ? ОНИ ХОТЕЛИ УЗНАТЬ, К СКОЛЬКИМ ЛЮДЯМ ЧЕЛОВЕК МОЖЕТЕ ОБРАТИТЬСЯ В КРИТИЧЕСКИЙ МОМЕНТ ИЛИ ПОДЕЛИТЬСЯ СВОЕЙ РАДОСТЬЮ. КОГДА ОНИ НАЧАЛИ ИССЛЕДОВАНИЕ НЕСКОЛЬКО ДЕСЯТКОВ ЛЕТ НАЗАД, СРЕДНЕЕ КОЛИЧЕСТВО БЛИЗКИХ ДРУЗЕЙ ДЛЯ АМЕРИКАНЦА СОСТАВЛЯЛО ТРИ ЧЕЛОВЕКА. К 2004 ГОДУ САМЫМ ТИПИЧНЫМ ОТВЕТОМ БЫЛО «НИ ОДНОГО».

Интернет зародился в мире, где уже многие люди утратили чувство взаимосвязи. К тому моменту крушение продолжалось не одно десятилетие. Возникновение паутины предлагало им пародию того, что они теряли: друзей на Facebook вместо соседей, видеоигры вместо полезной работы, обновление статуса вместо положения в обществе. Комик Марк Марон[136] однажды написал, что «каждое обновление статуса – лишь простая вариация единственной просьбы: пожалуйста, признайте меня».

Хилари рассказывала мне:

– Если общество, к которому человек относится, не здорово, то каждый его индивидуум тоже будет не здоров. Поэтому я часто об этом думаю в последнее время. А потом, – она посмотрела по сторонам, пропуская волосы сквозь пальцы, – чувство разочарования.

Она пришла к мысли, что мы живем в обществе, где люди «не имеют достаточно взаимосвязей, чтобы быть здоровыми». По этой причине мы не можем отложить свои смартфоны или отключиться от сети. Мы говорим себе, что так много времени проводим в киберпространстве потому, что когда мы там, мы на связи и подключены к головокружительной вечеринке с миллиардом людей.

– Это такой backspace, – сказала Хилари.

Она совсем не против технологий. Она есть на Facebook, и ей нравится. Но это не то, что нам нужно в душе, считает она.

– Связь, которая нам нужна, – она жестом указала на меня и себя, – та, где мы видим лицо друг друга, прикасаемся, обоняем и слышим друг друга… Мы общественные существа. Мы должны быть связаны друг с другом заботой и любовью, а когда между нами экран, их нет.

Разница между интернет-общением и реальным общением немного похожа на разницу между порнографией и сексом. Первая устраняет основной зуд, но никогда не удовлетворяет. Хилари посмотрела на меня, потом взглянула на мой телефон на столе:

– Технологии с экраном в качестве посредника не дают нам то, что действительно требуется людям.

* * *

Незадолго до моего отъезда из реабилитационного центра Митчелл, тот, который напоминал монаха, сказал, что хочет мне кое-что показать.

– Просто удивительная вещь происходит вот тут, – говорил он мне, пока мы шли. – На дереве есть яйцо паука. Вы согласитесь, что это оно, если смотрели мультфильм «Паутинка Шарлотты». В конце фильма появляются паучки. Они вытягивают маленькие нити и ускользают по ним. То же самое происходит и здесь! Всякий раз, когда налетает сильный бриз, вы видите, как нити выстреливают с вершины дерева.

Он простаивал здесь часами с другими пациентами центра и обсуждал эту паутину. Он посмотрел на одного из парней и улыбнулся.

В другой ситуации это показалось бы мне сентиментальным до тошноты. Посмотрите, интернет-наркоман переключается от мировой паутины на радости созерцания настоящей и живое обсуждение ее с другими людьми! На лице Митчелла светилась настоящая радость, и это меня остановило. Мы оба долго смотрели на нее. Он, не отрывая глаз, тихо сказал:

– Это так интересно, но я никогда не замечал такого раньше.

Меня это тронуло, и я пообещал себе сделать выводы из этого случая.

Когда я был уже в десяти минутах езды от центра, ощутил, как меня кольнуло чувство одиночества, и заметил, что вернулись мои телефонные рефлексы. Я сразу же просмотрел электронную почту.

* * *

Сейчас, когда мои родители приезжают в свои родные места, где связи между людьми были такими прочными в их детстве, они находят, что и их родина превратилась в еще один Эдгвэер. Люди кивают друг другу и закрывают двери. Такое отчуждение распространилось по всему западному миру. Джон Кейсиоппо, который так многого поведал нам об одиночестве, очень любит цитировать биолога Э. О. Уилсона: «Люди должны принадлежать роду». Пчела сходит с ума, потеряв улей. Так же и человек сходит с ума, потеряв связь с обществом.

Джон открыл, что мы, даже не намереваясь, стали первыми людьми, разрушившими свои общины. В результате очутились в одиночку в саванне, которую не понимаем, а потом удивляемся собственной грусти.

Глава 8

Причина третья: уход от значимых ценностей

Почти в тридцать лет я стал очень полным. Частично моя полнота была вызвана побочным эффектом антидепрессантов, а частично – жареными цыплятами. Я до сих пор могу по памяти перечислить все места в Восточном Лондоне, где подавали жареных цыплят. Они стали главным продуктом моего рациона. «Чиккен Коттидж», «Теннесси Фрайд Чиккен» с логотипом мультяшного улыбающегося цыпленка, держащего ведро жареных куриных ножек. Кто бы знал, что каннибализм мог бы стать эффективным маркетинговым инструментом? Мой любимый магазин назывался ярко – «Чиккен, Чиккен, Чиккен». Их горячие крылышки были моей Моной Лизой.

Однажды в канун Рождества я зашел в местный KFC. Один из работников кафе, увидев меня, засиял от радости.

– Йоханн, у нас есть кое-что для тебя! – сказал он.

Другой повернулся и посмотрел на меня, словно чего-то ждал. Откуда-то из-за печи он достал рождественскую открытку. Под их выжидательными улыбками я вынужден был открыть ее. Рядом с надписью «Лучшему нашему клиенту» были пожелания каждого из сотрудников.

Я больше никогда не ел в KFC.

Большинство из нас понимают: что-то неладное творится с нашим рационом. Не все становятся чемпионами по потреблению жира, как я, но все больше и больше людей питаются неправильно. Это подрывает наше здоровье. Изучая депрессию и тревогу, я начал понимать, что подобное происходит и с нашими ценностями. Поэтому многие приобретают эмоциональные болезни.

Первым это обнаружил американский психолог Тим Кассер, поэтому я отправился познакомиться с ним и послушать его историю.

* * *

В детстве Тим приехал жить в центр болотистой местности с открытыми пляжами. Его отец был менеджером в страховой компании. В начале 1970-х его отправили в местечко под названием Пинеллас Каунти, что находилось на западном побережье Флориды. Район был мало застроен, и для ребенка на улице было полно места для игр. Однако это место вскоре стало одним из самых быстро развивающихся во всей Америке, и это все разворачивалось перед глазами Тима.

– К тому моменту, как я уехал из Флориды, – рассказывал он, – она превратилась в совсем иное место с точки зрения физического окружения. Больше нельзя было ехать вдоль пляжей и смотреть на воду, потому что везде были жилищные товарищества и высотки. Районы, где раньше были открытые просторы с аллигаторами и гремучими змеями, превратились в кварталы и торговые центры.

Как и других детей, Тима влекло к торговым центрам, возникшим на местах пляжей и болот. Там он часами играл в «Астероиды» и «Пришельцев из космоса». Вскоре он заметил, что его неудержимо тянет к игрушкам, которые он видел в рекламе.

Это напоминает мне Эдгвэер, откуда я сам. Мне было восемь или девять, когда открылся торговый центр «Броудволк Центр». Помню, как я бродил среди витрин и смотрел не отрываясь на вещи, которые хотел купить, пребывая в триллерском трансе. Я жаждал зеленый пластмассовый игрушечный «Кастл Грейскалл», крепость, где обитал герой мультфильма Хи-Мен, а еще «Кеэ-э-Лот», дом анимешных созданий по прозвищу Мишки Кеэ. Однажды в Рождество мама проигнорировала мои намеки и не купила мне «Кеэ-э-Лот», и я был подавлен несколько месяцев. Я ныл и тосковал по тому куску пластика.

Как большинство детей того времени, я проводил по крайней мере по три часа в день перед телевизором. Обычно даже больше. В летние каникулы я отрывался от телевизора, только когда шел погулять по «Броудволк Центру». Не помню, чтобы мне сказали это прямо, но я считал, что счастье заключается в способности купить как можно больше из того, что выставлено там в витринах. Думаю, если бы кто-нибудь спросил меня тогда, что такое счастье, я бы ответил: «Гулять по «Броудволк Центру» и покупать все, что хочется». Я постоянно спрашивал отца, сколько зарабатывает знаменитость, которую видел на экране. Он старался угадать, а потом мы с восторгом обсуждали, на что могли бы потратить все эти деньги. Это превратилось в немного связывающий нас ритуал фантазийных растрат.

Я спросил Тима, слышал ли он когда-нибудь в Пинеллас Каунти, где он рос, что говорят о счастье с иной позиции, чем покупка и обладание вещами.

– Думаю, нет. Во всяком случае, пока рос, – сказал он.

Полагаю, в Эдгвэере были люди, которые руководствовались другими ценностями, только, по-моему, они мне никогда не встречались.

Когда Тим был подростком[137], его тренер по плаванию, уезжая на лето, подарил ему маленькую коллекцию музыкальных записей. В ней были альбомы Джона Леннона и Боба Дилана. Слушая их, он понимал, что певцы стараются выразить то, чего он нигде больше не слышал. Он стал задумываться, а не прячутся ли под их стихами намеки на другой образ жизни. Но ему не с кем было это обсудить.

Только когда Тим поступил в Вандербильтский университет (очень консервативное заведение на юге), до него очень медленно стало доходить, что обо всем этом нужно глубже задумываться. В 1984 году он проголосовал за Рональда Рейгана, но начал очень серьезно задумываться над вопросом подлинности.

– Я спотыкался обо все вокруг меня, – рассказывал он мне. – Думаю, я задавался вопросами буквально обо всем. Я не просто задавал вопросы о ценностях. У меня возникало много вопросов о себе, о природе реальности и ценностях общества.

Ему казалось, что его везде окружали пиньяты[138], а он хаотично на них натыкался.

– Честно говоря, думаю, что проходил эту стадию своего развития очень долго, – добавил он.

В старшей школе Тим стал много читать о психологии. Приблизительно в это время он начал осознавать нечто странное.

На протяжении нескольких тысяч лет философы[139] говорили, что, если вы переоцениваете роль денег и собственности или представляете свою жизнь с точки зрения других людей, вы не будете счастливы. Это были ценности Пинеллас Каунти и Эдгвэера, и они были ошибочными. Об этом говорилось много лучшими умами из когда-либо живших. Тим подумал: возможно, это так и есть. Но никто и никогда не проводил научных исследований, чтобы узнать, правы ли были все эти философы.

Осознание этого заставило его начать проект, которому он собирался посвятить следующие двадцать пять лет своей жизни.

* * *

Все началось с простого опроса в классах старшей школы. Тим предложил его как способ измерения степени реальной важности для человека вещей и денег по сравнению с другими ценностями. Например, совместное с семьей времяпрепровождение или попытка сделать мир лучше. Он назвал опрос «Индексом устремленности»[140]. В нем все было довольно просто. Людей спрашивали, насколько они согласны с такими утверждениями: «важно иметь в собственности дорогие вещи» или «важно изменить мир к лучшему».

Одновременно с этим людям задавали много других вопросов. Один из них – счастливы ли они или страдают (или страдали) от депрессии и тревоги.

Первая предварительная часть исследования Тима заключалась в опросе 316 студентов. Когда он получил результаты[141] и подсчитал их, он был шокирован ими. Материалисты, считавшие, что счастье приходит с накопительством собственности и высокими статусами, имели более высокую степень депрессии и тревоги.

Тим понимал, что это просто первый выстрел в темноте наугад. Следующим шагом его большого исследования стал поиск клинического психолога. Он должен был оценить 140 человек в возрасте восемнадцати лет и определить, переживают ли они депрессию и испытывают ли тревогу. Сложив результаты, они получили то же самое. Чем больше подростки ценили возможность приобретать вещи[142], тем больше они страдали от депрессии и тревоги.

Тогда возник вопрос. Такое происходит только с молодыми людьми? Чтобы выяснить это, Тим опросил сотню жителей Рочестера, находящегося в северной части штата Нью-Йорк. Это были люди разных возрастных групп и экономического положения. Результат был тот же.

Тим очень хотел выяснить, что происходит и почему.

Следующим его шагом было проведение более детального исследования, которое должно было определить, как эти ценности влияют на нас с течением времени. Он отобрал 192 студента. Они должны были вести подробный дневник настроения. В нем дважды в день надо было записывать, как часто они переживали разные эмоции, например счастье или гнев. Кроме того, там надо было фиксировать, как часто они сталкивались с физическими симптомами, например болью в спине. Когда Тим подсчитал результаты, то снова обнаружил более высокий уровень депрессии среди материалистов. Однако здесь вскрылся еще более важный момент. На самом деле оказалось, что материалисты переживают более трудные времена изо дня в день сразу на всех фронтах. Они чувствовали себя менее здоровыми и более рассерженными. Тим начал понимать: что-то есть в сильном желании материальных ценностей[143], что на самом деле влияло на повседневную жизнь участников эксперимента и снижало ее качество. Они испытывали меньше радости и больше отчаяния.

* * *

Почему так было? Что могло бы здесь происходить? Существует два вида мотивации к действию для человека. Первый называется истинными мотивациями[144] – это то, что мы делаем просто потому, что оно нам нравится, а не ради получаемой выгоды. Когда ребенок играет, им двигают истинные мотивации: он делает это, потому что ему нравится. Как-то на днях я спросил пятилетнего сына моего друга, почему он играет.

– Потому что мне нравится, – ответил он. А потом он наморщился и добавил: – Ты глупый.

Он убежал, притворившись Бэтменом. Истинные мотивации остаются с нами всю жизнь, а не только в детстве.

В то же время существует набор противоположных ценностей[145], которые называются внешними мотивациями. Это то, что мы делаем не ради удовольствия, а потому что получаем что-то взамен: деньги, восхищение, секс или высокий статус. Джо, о котором вы читали в одной из глав, каждый день ходил на работу в магазин красок по исключительно внешним причинам. Он ненавидел свою работу, но ему нужно было платить за жилье, покупать наркотики, чтобы пережить день на этой же работе, иметь машину и одежду, которые, по его мнению, вызывали уважение людей к нему. У нас у всех есть подобные мотивы.

Представьте, что вы играете на пианино. Если вы играете для себя, потому что вам это доставляет удовольствие, тогда вами движут истинные ценности. Если вы играете в баре, который ненавидите, только для того, чтобы заработать достаточно денег на жилье и не быть выброшенным на улицу из квартиры, тогда вас толкают на это внешние ценности.

Противоположный набор мотиваций существует в каждом из нас. Никем не могут двигать только одни или только другие.

Тим начал задумываться, а не поможет ли более глубокое изучение этого конфликта раскрыть нечто важное. Поэтому он начал длительное наблюдение за группой из 200 человек. Он попросил их раскрыть свои планы на будущее. Затем они вместе разобрали, какие из них являются внешними целями (продвижение по службе, улучшение жилищных условий), а какие истинными (стать хорошим другом, более любящим сыном или более хорошим пианистом). Потом он попросил их вести подробный дневник настроений.

Тим хотел узнать, делает ли человека счастливым достижение внешних целей. И как это можно сравнить с достижением истинных целей.

Когда Тим провел подсчеты[146], результаты почти испугали его. Никто из людей, достигших целей, вызванных внешними мотивациями, не испытал никакого прилива повседневного счастья. Они затратили массу энергии, преследуя свои цели, а когда достигли их, чувствовали себя так же, как и вначале. Продвижение по службе? Сногсшибательный автомобиль? Новый iPhone? Дорогое ожерелье? Они не добавят счастья ни на грамм.

А люди, достигшие целей, вызванных истинными мотивациями, стали намного счастливее, менее подавлены или встревоженны. Они работали над своими целями и чувствовали, что становятся, например, хорошим другом не потому, что хотят чего-то взамен, а потому, что это правильно. И они получали большее удовлетворение от жизни. Стать хорошим отцом? Танцевать ради простого удовольствия? Помочь другому человеку просто потому, что это правильно? Все эти поступки заметно увеличивают ваше счастье.

Однако все равно большинство из нас чаще всего проводит время в гонке за внешними ценностями. За теми самыми вещами, которые нам ничего не дают. Наше общество построено так, чтобы заставить нас думать таким образом. Получайте высокие баллы. Находите самую высокооплачиваемую работу. Поднимайтесь по карьерной лестнице. Выражайте свое благосостояние через машины и одежду. Вот как можно заставить себя чувствовать прекрасно.

Тим обнаружил, что общество, говоря нам о том, как добиться достойной жизни, практически всегда лжет. Чем больше это изучалось, тем яснее становилось. 22 различных исследования[147] за прошедшие годы доказали, что чем более материалистическими и внешнемотивированными становятся люди, тем в большую депрессию впадают. 12 исследований показали: чем более материалистическими и внешнемотивированными становятся люди, тем сильнее их охватывает тревога. Аналогичные исследования, вдохновленные работой Тима и использующие те же самые приемы, недавно проводились в Британии, Дании, Германии, Индии, Южной Корее, России, Румынии, Австралии и Канаде. Результаты во всем мире продолжают оставаться такими же.

* * *

Почти все мы перешли от здоровой пищи к нездоровой. Фактически так же мы отвернулись от истинных ценностей к мнимым, как это выяснил Тим. Все эти массово производимые жареные цыплята выглядят как пища. Они готовятся для тех, кто существует для того, чтобы нуждаться в пище. Тем не менее такая еда не дает нам того, что должна, а именно питания. Вместо этого она наполняет нас токсинами.

Точно так же материальные ценности, якобы указывающие нам путь к счастью, выглядят как настоящие. Они взывают к той части из нас, которая нуждается в руководстве на протяжении всей жизни. И все же они не дают нам того, что нужно, – пути к достойной жизни. Вместо этого они наполняют нас психологическими токсинами. Нездоровая пища калечит наши тела. Нездоровые ценности калечат наши души.

Приверженность материальным ценностям – это KFC для души.

* * *

Когда Тим изучил проблему достаточно глубоко, он смог выделить по крайней мере четыре ключевые причины, по которым мнимые ценности заставляют нас чувствовать себя так плохо.

Первая причина состоит в том, что мысли о собственной выгоде отравляют отношения с другими людьми. Тим снова выступил командой с еще одним профессором, Ричардом Райаном[148], который был его союзником с самого начала. Они детально изучили жизнь 200 человек и пришли к следующему выводу. Чем больше люди становятся приверженными материальным ценностям, тем короче и менее качественными будут их отношения с другими. Если человек ценит людей по внешнему виду или по впечатлению, которое они производят на других, легко понять, что он с радостью отвернется от них, как только появится кто-то более впечатляющий. В то же время, если человека интересует в других только внешняя сторона, легко понять, почему вокруг него не так много людей. Они так же легко отворачиваются от него. У таких людей будет мало друзей и мало связей[149], и они не будут задерживаться надолго.

* * *

Второе заключение относится к еще одной перемене, имеющей место, когда человеком движут нездоровые ценности. Давайте вернемся к примеру с игрой на пианино. Каждый день по крайней мере полчаса Тим играет на пианино и поет, часто со своими детьми. Единственная причина – ему нравится заниматься музыкой. В хорошие дни музицирование делает его удовлетворенным и веселым. Он чувствует, как растворяется его эго, и он просто живет настоящим моментом. Существуют веские научные свидетельства, что мы все получаем больше всего удовольствия от того, что называется «состоянием потока»[150]. Это такие моменты, когда мы погружаемся в то, что нам нравится делать, и в этот миг нас уносит по «течению». Это свидетельство того, что мы можем сохранять чистые истинные мотивации, которые испытывает ребенок во время игры.

Когда Тим исследовал убежденных материалистов, он заметил, что они заметно реже пребывают в состоянии потока[151], чем остальные. Почему такое случается?

Кажется, он обнаружил, в чем дело. Представьте себе, если бы Тим играл на пианино каждый день и постоянно думал: «А я самый лучший пианист в Иллинойсе? Люди будут аплодировать моему выступлению? Мне заплатят за него? Сколько?» Внезапно его радость сокращалась бы. Вместо того чтобы раствориться, его эго обострялось и выпячивалось бы.

То же начинает происходить, когда человек становится более материалистичным. Если он занимается чем-то не ради самого дела, а чтобы произвести эффект, то не может расслабиться в момент удовольствия. Он непрерывно мониторит себя. Эго вопит как будильник, который никак не получается отключить.

* * *

Это подводит нас к третьей причине, почему нездоровые ценности вынуждают нас чувствовать себя так плохо. Тим сказал мне:

– Чересчур материалистичный человек всегда вынужден думать: «Как люди оценивают меня?» Это заставляет его фокусироваться на мнении других и похвале в свой адрес. Он не может не беспокоиться из-за того, что люди думают о нем и собираются ли они предоставить ту награду, которую он ждет. Это очень тяжелая ноша по сравнению с тем, что его по-настоящему интересует.

Тим говорит, что если «самооценка человека пропорциональна количеству денег, марке одежды и размерам дома», то он обречен на постоянные поверхностные сравнения. Всегда найдется кто-то, у кого красивее дом, лучше одежда или больше денег. Даже если вы самый богатый человек в мире, как долго это продлится? Приверженность материальным ценностям постоянно оставляет вас уязвимыми перед миром, неподвластным вашему контролю.

* * *

По словам Тима, есть четвертая, критическая причина. Стоит задержаться на ней, потому что я думаю, что она самая важная.

У любого из нас есть врожденные потребности – чувствовать связь с кем-либо, свою значимость и безопасность, быть интересным миру, иметь автономию, ощущать себя способным на что-либо. По мнению Тима, материалисты менее счастливы, потому что стремятся к той жизни, которая меньше всего удовлетворяет эти потребности[152].

Что нам по-настоящему нужно, так это связи. Но в нашем обществе говорят, что нужен статус и прочее. А разрыв между двумя этими сигналами – от себя и от общества – и есть депрессия и тревога, которые усиливаются по мере того, как истинные потребности остаются неудовлетворенными.

Чтобы понять, нужно нарисовать все ценности, которыми человек руководствуется в жизни, в виде пирога. Тим объясняет, что каждая ценность, которая у него есть, это слой пирога[153]. Например, он имеет слой духовности, семейный слой, денежный слой, слой жизнелюбия и т. д. У нас у всех есть все слои. Когда человек становится одержим материальной стороной жизни и статусом, этот слой увеличивается. А чем больше становится один слой, тем меньше должны стать другие. Поэтому если он сосредоточен на высоком положении и вещизме, остальные части пирога, которые отвечают за взаимосвязи, поиск знаний, стремление сделать мир лучше, съеживаются, освобождая место.

– В пятницу в четыре часа я могу остаться в офисе и продолжить работу или пойти домой и поиграть с детьми, – сказал мне Тим. – Я не могу сделать и то и другое. Либо это, либо то. Если мои материальные ценности больше, я останусь и буду работать. Если мои семейные ценности важнее, я пойду домой и буду заниматься детьми.

Дело не в том, что материалисты не думают о детях. Просто, как говорит Тим, когда материальные ценности главенствуют, другие обязательно будут вытеснены. Даже если вы говорите себе совсем обратное.

Давление в нашем обществе оказывается преимущественно в одном направлении: тратьте больше, работайте больше. Тим говорит, что мы живем под контролем системы, которая постоянно отвлекает нас от того, что по-настоящему правильно в нашей жизни. Нам пропагандируют образ жизни, который не соответствует нашим психологическим потребностям, поэтому с нами остается постоянное, сбивающее нас с толку чувство неудовлетворенности.

* * *

На протяжении тысячелетий люди говорили о том, что называется Золотым Правилом. Оно состоит в том, что вы должны поступать с другими так, как хотите, чтобы поступали с вами. Мне кажется, Тим раскрыл то, что можно назвать правилом «Я хочу золотые вещи»[154]. Чем больше вы думаете о том, что жизнь заключается в дорогих вещах, превосходстве над другими и демонстрации этого, тем несчастнее вы будете и тем сильнее у вас разовьются депрессия и тревога.

* * *

Почему человечество так тяготеет к тому, что делает его менее счастливым? Разве возможно поступать так нерационально? В конце исследования Тим начал глубже заниматься этим вопросом.

У любого человека ценности не остаются неизменными по жизни. Наблюдая за людьми во время исследования, Тим пришел к выводу, что уровень приверженности материальным ценностям может изменяться со временем. Человек может стать бо́льшим материалистом и более несчастным или наоборот. Тим полагает, что не следует задавать вопрос: «Кто является материалистом?» Нам следует спрашивать: «Когда люди бывают материалистами?» Тим хотел узнать, что вызывает эти вариации.

Есть эксперимент, проводимый другой группой психологов, и он дает нам первый ключ[155]. В 1978 году два канадских социолога собрали четырех- и пятилетних детей и поделили их на две группы. В первой группе не показывали никаких реклам. Во второй группе показали два рекламных ролика одной игрушки. А потом они предложили малышам сделать выбор. Они говорили им: «Сейчас вам нужно выбрать, с кем из двух мальчиков вы будете играть. Вы можете играть с этим маленьким мальчиком, у которого есть игрушка как в рекламе. Но мы должны вас предупредить, что он вредный и жадный. Или вы можете играть с мальчиком без игрушки, но он очень хороший».

Дети, видевшие рекламу игрушки, в основном решали играть с неприятным мальчиком, у которого она была. Дети, не видевшие рекламу, в основном выбирали хорошего мальчика без игрушки.

Другими словами, рекламные ролики заставили детей предпочесть низменные человеческие отношения высоким. Они были запрограммированы на то, чтобы посчитать кусок пластмассы реальной ценностью.

Две рекламы, всего только две, совершили это. Сегодня каждый человек видит за одно утро намного больше роликов. Среди полуторагодовалых детей встречается больше тех, кто может узнать «Макдоналдс» по букве М[156], но не знает своей фамилии. К трем годам средний ребенок[157] уже знает сотню логотипов модных брендов.

Тим посчитал, что реклама играет ключевую роль в том, почему мы каждый день выбираем систему ценностей, благодаря которой чувствуем себя только хуже. Вместе с социологом Джином Твенджем[158] Тим проследил процент национального богатства США, потраченного на рекламу между 1976 и 2003 годом. Он обнаружил, что чем больше денег тратится на рекламу, тем большими материалистами становятся подростки.

Несколько лет назад глава одного рекламного агентства Нэнси Шалек[159] одобрительно разъясняла: «Хорошая реклама заставляет людей чувствовать себя неудачниками без рекламируемого продукта. Дети очень чувствительны к этому. Вы затрагиваете эмоциональную уязвимость, а это очень легко делать с детьми, потому что они самый эмоционально уязвимый слой населения».

Это звучит грубо, пока не подумаешь логически. Представьте, что я посмотрел рекламу и она донесла до меня: «Йоханн, ты в порядке. Ты хорошо выглядишь. Ты хорошо пахнешь. Ты симпатичный. Люди хотят быть рядом с тобой. Теперь у тебя достаточно вещей. Тебе больше ничего не нужно. Наслаждайся жизнью». Это будет так приятно для меня.

А с точки зрения рекламной индустрии это будет самой плохой рекламой в истории человечества. Ведь я не захочу пойти в магазин или метнуться к компьютеру, чтобы что-то купить и сделать в угоду моим нездоровым ценностям. Эта реклама заставит меня следовать истинным ценностям, которые несут намного меньше затрат и намного больше счастья.

Общаясь в своих кулуарах, создатели рекламы с 1920-х признают, что их работа заключается в том, чтобы заставить людей чувствовать себя неадекватными. А потом предложить свой продукт как решение проблемы, которую они же и создали. Реклама в конечном счете становится заклятым другом. В ней всегда говорят: «О, беби, я хочу, чтобы ты выглядел/пах/чувствовал себя классно; меня так расстраивает, что ты сейчас такой страшный/вонючий/ничтожный. Вот то, что превратит тебя в человека, каким ты и я хотим, чтобы ты стал. А я говорил, что тебе придется потратить на это несколько баксов? Я просто хочу, чтобы ты стал таким, каким заслуживаешь. Разве это не стоит нескольких долларов? Ты этого достоин»[160].

Эта логика просачивается через всю культуру, и мы начинаем навязывать ее друг другу, даже когда рекламы нет. Почему в детстве я так хотел аэронасос от «Nike»? Вероятность, что я буду играть в баскетбол, как Майкл Джордан, была такая же, как полет на Луну. Так было потому, что реклама создала групповую динамику среди всех, кого я знал. Она создала маркер статуса, который мы потом охраняли. Став взрослыми, мы делаем то же самое, только немного тоньше.

Тим говорит, система учит нас чувствовать, что никогда не бывает достаточно. Когда вы сосредоточены на деньгах, статусе и имуществе, общество потребителей всегда говорит тебе: больше, больше, больше, больше. Капитализм всегда говорит тебе: больше, больше, больше, больше. Ваш босс говорит вам работать больше, больше, еще больше. Вы усваиваете это и думаете: «О, мне нужно больше работать, потому что мое «я» зависит от моего статуса и моих достижений». Вы усваиваете это. Это своего рода форма внутреннего угнетения.

Тим полагает, что это также объясняет, почему нездоровые ценности приводят к такому усилению тревоги. Он говорит:

– Вы всегда думаете: «Они отблагодарят меня? Этот человек любит меня за то, какая я есть, или за мою сумочку? Я смогу возвыситься на лестнице успеха?»

Вы пусты внутри и существуете только в отражении других людей.

– А это провоцирует тревогу, – говорит он.

Тим полагает, что мы все уязвимы перед этим.

– То, как я понимаю истинные ценности[161], – говорил он мне, – заключается в том, что они фундаментальная часть нас как людей, но они очень хрупкие. Нас очень легко отвлечь от них… Вы показываете людям модель потребления… и они движутся по пути внешних ценностей. Желание найти значимые истинные ценности находится внутри. Это сильная часть нас, но совсем несложно отвлечь нас от нее. А еще наша экономическая система построена так, чтобы именно этим и заниматься.

* * *

Пока мы сидели и обсуждали все это с Тимом, я не переставал думать о молодой супружеской паре из Эдгвэера, где я вырос. Они принадлежали к среднему классу и жили в хорошем доме. Эти люди очень близки мне, я знаю их всю свою жизнь и люблю их.

Если заглянуть к ним в окно, можно подумать, что у них есть все необходимое для счастья. У него есть она, у нее есть он. Двое детей, хороший дом, все товары, которые нас заставляют покупать. Он и она много работают там, где им практически неинтересно, для того чтобы заработать деньги. На них они покупают то, что в телевизоре нам преподносят как необходимое для счастья: одежду и машины, гаджеты и символы статусов. Они выставляют эти покупки перед знакомыми в соцсетях, получают множество лайков и комментариев типа: «ОMБ, завидую!» После недолгого гудения, последовавшего за показом, они замечают, что снова недовольны и подавлены. Они озадачены этим, часто объясняют случившееся неправильной покупкой. Поэтому идут и работают еще усерднее, покупают еще больше, выставляют купленное напоказ через девайсы, слышат восторги, а потом их снова отбрасывает туда, откуда все начиналось.

Они оба кажутся мне депрессивными. Их кидает из одного состояния в другое: смущенные, злые, склонные к компульсивному поведению. Раньше довольно долго у нее были проблемы с наркотиками. Теперь их нет. Он играет в азартные игры онлайн по крайней мере по два часа в день. Большую часть времени они злы друг на друга, на детей, на коллег, частично даже на мир. Например, когда они за рулем, то кричат и бранятся на любого на дороге. Их мучает тревога, от которой они никак не могут избавиться, и часто связывают ее с внешним миром. Она одержимо мониторит, где в данный момент находится сын-подросток, и постоянно боится, что он может стать жертвой преступления или терроризма.

У этой пары недостает знаний, чтобы понять, почему им так плохо. Они делают с самого младенчества то, на что их направляет общество: много работают и покупают правильные, дорогие вещи. Они вживляют в себя каждый рекламный логотип.

Как и дети в песочнице, они запрограммированы, чтобы бросаться на предметы и игнорировать взаимосвязь с людьми вокруг.

Теперь я понимал, что они страдают не только из-за отсутствия, например, полезной работы или совместных увлечений. Они также страдают от некоего присутствия неправильных ценностей, толкающих их искать счастье в неправильных местах и игнорировать потенциальные человеческие связи, которые находятся прямо перед ними.

* * *

Когда Тим обнаружил все эти факты, они не просто стали руководить его научной работой. Он начал выстраивать свою жизнь последовательно по обнаруженным им принципам. В некотором смысле он стал пытаться вернуться назад к тому, что больше походило на пляжи Флориды в его детстве.

– Вам нужно выдернуть себя из окружения, которое усиливает материальные ценности, – говорит он, – потому что они калечат внутреннюю удовлетворенность. А потом, чтобы стать жизнеспособным, вам придется заменить его на поступки, которые будут способствовать истинным удовольствиям и поддерживать истинные цели.

Поэтому Тим с женой и двумя сыновьями переехал в фермерский дом на участке в десять акров в Иллинойсе, где вместе с ними живут осел и стадо коз. У них есть маленький телевизор в подвале, но он не подсоединен к кабелю. Он нужен, только чтобы иногда посмотреть старые фильмы. Они только недавно подключили Интернет (несмотря на все протесты Тима), но нечасто пользуются им. Тим частично занят на работе, и его жена тоже, поэтому они могут проводить больше времени с детьми, бывать чаще в саду, выполнять волонтерскую работу и активно проводить время. Тим может больше писать. Другими словами, они делают все то, что несет им истинное удовлетворение. Они много играют. Они много занимаются музыкой. Они много беседуют в семье. Они вместе поют.

По словам Тима, место, где они живут в западной части Иллинойса, не самое прекрасное на земле.

– Но у меня есть десять акров земли. Мне требуется всего двадцать минут по дороге с одним светофором и тремя стоп-знаками[162], чтобы доехать до офиса. Мы можем позволить себе все это, живя на зарплату.

Я спросил, были ли у него абстинентные симптомы материалистического мира, в котором мы оба так долго пребывали.

– Никогда, – мгновенно отвечает он. – Люди спрашивают у меня: «Неужели ты не скучаешь по всему этому? Тебе не жаль всего этого?» Нет, я не скучаю, потому что никогда не позволяю указывать мне, что я должен хотеть… Я не подставляю себя подо все это… поэтому нет, у меня не было симптомов.

Один случай заставил Тима гордиться своим положением. Однажды сын вернулся домой и сказал:

– Папа, некоторые дети в школе смеются над моими кедами.

Они не были ни брендовыми, ни новенькими.

– Ну и что ты им ответил? – спросил Тим.

Сын посмотрел на них и сказал:

– Почему вас это волнует?

Он не был закомплексован и мог видеть, что ценности детей в школе пусты и абсурдны.

МАТЕРИАЛЬНЫЕ ЦЕННОСТИ, ЯКОБЫ УКАЗЫВАЮЩИЕ НАМ ПУТЬ К СЧАСТЬЮ, ВЫГЛЯДЯТ КАК НАСТОЯЩИЕ. ОНИ ВЗЫВАЮТ К ТОЙ ЧАСТИ ИЗ НАС, КОТОРАЯ НУЖДАЕТСЯ В РУКОВОДСТВЕ НА ПРОТЯЖЕНИИ ВСЕЙ ЖИЗНИ. И ВСЕ ЖЕ ОНИ НЕ ДАЮТ НАМ ТОГО, ЧТО НУЖНО, – ПУТИ К ДОСТОЙНОЙ ЖИЗНИ. ВМЕСТО ЭТОГО ОНИ НАПОЛНЯЮТ НАС ПСИХОЛОГИЧЕСКИМИ ТОКСИНАМИ. НЕЗДОРОВАЯ ПИЩА КАЛЕЧИТ НАШИ ТЕЛА. НЕЗДОРОВЫЕ ЦЕННОСТИ КАЛЕЧАТ НАШИ ДУШИ. ПРИВЕРЖЕННОСТЬ МАТЕРИАЛЬНЫМ ЦЕННОСТЯМ – ЭТО KFC ДЛЯ ДУШИ.

Живя без этих отравляющих ценностей, Тим открыл секрет. Такой образ жизни более приятен, чем материалистический.

– Больше удовольствия получаешь от игр с детьми, – рассказывал он. – Приятнее заниматься тем, что имеет истинные мотивации, чем ходить на работу, которую ты не всегда хочешь выполнять. Больше удовольствия получаешь, когда чувствуешь, что тебя любят за то, какой ты, а не за большое кольцо с бриллиантом, которое ты подарил.

Он верит, что в глубине души большинство людей знают об этом.

– В определенный момент я по-настоящему верил, что большинство людей понимают, что именно истинные ценности предоставляют им хорошую жизнь, – говорил он мне.

Когда вы проводите опрос и спрашиваете людей, что самое главное для них в жизни, большинство называют две вещи: личное развитие и взаимоотношения.

– Но я думаю, что люди пребывают в депрессии частично потому, что наше общество не создано, чтобы помочь людям жить, работать, участвовать в экономической жизни и жизни своей коммуны так, чтобы поддерживались их истинные ценности.

Изменения, которые Тим наблюдал во Флориде ребенком, когда пляжи превращались в шопинг-молы, происходили в обществе целиком.

Тим рассказал мне, что люди могут применить эти знания в какой-то мере и сами в своей жизни, по собственному желанию.

– Первое, что они должны сделать, так это спросить себя: «Буду я строить свою жизнь так, чтобы у меня мог появиться шанс для следования истинным ценностям? Буду ли я общаться с людьми, которые подарят мне свою любовь вместо чувства, что я ее просто купил?» Иногда такой выбор сложно сделать.

Так же часто он говорит, что мы разобьемся о границы нашей культуры. Мы можем добиться улучшений, но часто решения интересующей проблемы могут быть найдены на личностном уровне человека, или в кабинете психиатра, или с помощью лекарств. Однако они требуют нечто большего, и я собирался это выяснить позже.

* * *

Когда я брал интервью у Тима, почувствовал, что он раскрыл передо мной тайну. Тогда в Филадельфии я был озадачен, почему Джо не бросает работу в компании красок, которую он так ненавидит, и не отправляется во Флориду, чтобы стать рыболовным гидом. Ведь он знал, что жизнь в солнечном штате может сделать его намного счастливее. Это казалось олицетворением того, почему так много из нас остаются в ситуациях, которые заставляют нас чувствовать себя несчастными.

Думаю, теперь я понимаю почему. Джо постоянно бомбардируют сообщениями, что он не должен делать то, что велит ему сердце, то, что успокоит его и принесет удовлетворение. Вся логика нашей культуры приказывает ему оставаться на потребительской беговой дорожке, ходить по магазинам, когда он чувствует себя паршиво, и руководствоваться мнимыми ценностями. Он тонул в этих сообщениях с самого рождения. Таким образом, он не научился доверять своим собственным, самым мудрым инстинктам.

Когда я кричал ему вслед: «Уезжай во Флориду!» – я кричал в ураган сообщений, а вся система ценностей говорила ему об обратном.

Глава 9

Причина четвертая: травма детства

Впервые приходя к доктору Винсенту Филитти[163], некоторые женщины с трудом протискиваются через дверь. Эти пациентки не просто немного перебирают в весе. Они ели так много, что доводили себя до диабета и разрушали собственные внутренние органы. Казалось, они не могли остановить себя. Их направили сюда, к нему в клинику, в качестве последнего шанса.

Это случилось в середине 1980-х годов в калифорнийском городе Сан-Диего. Некоммерческий поставщик медицинских услуг «Kaiser Permanente» поручил Винсенту изучить за их счет быстро растущую проблему – ожирение. Все, что они ни пытались сделать до этого, не работало. Поэтому ему предоставили все полномочия и сказали: начинай с нуля. Полное, ничем не ограниченное творчество. Он должен был выяснить, как можно бороться с ожирением. И вот стали приходить пациенты. Однако то, что он собирался узнать от них, по сути, привело к крупному прорыву совсем в другой области – знаниях о депрессии и тревоге.

* * *

Пока Винсент старался разобраться со всеми предположениями, сделанными об ожирении, он узнал о новой диете. В основе нее лежала простая сумасшедшая идея. А что, если люди с крайне избыточным весом просто перестанут есть и будут жить за счет жировых запасов, накопленных в их организме, пока не дойдут до нормального веса? Что произошло бы?

В новостях сообщили о недавно проведенном, довольно любопытном эксперименте, который происходил за 8000 миль от Сан-Диего и был вызван странными обстоятельствами. Если в Северной Ирландии[164] человека сажали в тюрьму за причастность к борьбе Ирландской республиканской армии за изгнание британцев, то их относили к политическим заключенным. Так было многие годы. С ними обходились не так, как, скажем, с грабителями банков. Им разрешалось носить собственную одежду, и их не обязывали выполнять ту же работу, которую выполняли остальные заключенные.

Британское правительство решило отменить такое разделение. Оно доказывало, что политические заключенные такие же обычные преступники и не должны получать больше привилегий. Поэтому заключенные выразили протест, объявив голодовку. Они стали очень медленно слабеть.

Создатели новой диеты изучили медицинские заключения североирландских забастовщиков с целью выявить, что их убило. Как оказалось, первая проблема, с которой они столкнулись, была нехватка калия и магния. Без них сердце прекращает нормально биться. «Хорошо», – подумали радикальные диетологи. Что, если мы будем давать людям добавки с калием и магнием? Тогда сердечная проблема не возникнет. Вторая проблема – недостаток протеина. Если в организме много жира, человек может прожить на несколько месяцев дольше, пока его не убьет дефицит протеинов. Хорошо. А что, если будем давать и эти добавки, чтобы не допустить недостатка протеинов? Тогда у нас есть в запасе год, при условии, что имеется достаточно жира. Но люди могут умереть от недостатка витамина С, цинги или от недостатка чего-то еще. А что, если давать им и эти добавки тоже? Тогда, похоже, они будут живы и здоровы и похудеют на 300 фунтов в год[165] (приблизительно 130 килограммов). Потом могут начать есть снова, в нормальных количествах. Такую информацию Винсент нашел в медицинской литературе.

Все это наводило на мысль, что в теории даже самый тучный человек придет к нормальному весу в пределах управляемого времени. Пациенты, обращавшиеся к нему, прошли через все: модные диеты, досадные, принудительные и т. д. Ничто не помогало. Они готовы были пробовать все, что угодно. Поэтому под строгим контролем и серьезным надзором они начали эту программу. Шли месяцы, и Винсент начал замечать кое-что. Пациенты теряли в весе. Они не чувствовали себя больными, напротив, к ним возвращалось здоровье. Люди, которые стали недееспособными в результате ожирения, видели, как их тела преобразовывались. Друзья и родственники аплодировали. Люди, которые их знали, поражались. Винсент поверил, что нашел решение при чрезмерном ожирении.

– Я думал: слава богу, проблема отступила, – говорил он.

А потом произошло то, чего Винсент никак не ожидал.

* * *

В программе было несколько звезд – люди, которые заметно сбросили вес, и достаточно быстро. Команда медиков и все их друзья ждали, что они, восстановившие свое здоровье, отреагируют с радостью. Но этого не произошло.

Люди, которые старались изо всех сил и быстро и много теряли в весе[166], часто впадали в жестокую депрессию, панику или ярость. Некоторые становились суицидальными. Им казалось, что без своих больших объемов они не смогут жить. Они чувствовали себя невероятно уязвимыми[167]. Часто сбегали с программы, подсаживались на фастфуд и очень быстро набирали свой вес.

Винсент был сбит с толку. Они отказывались от здорового тела, зная, что теперь его можно достичь, в пользу нездорового, понимая, что оно убьет их. Почему? Он не хотел быть высокомерным доктором-моралистом, который стоит перед пациентами, грозит им пальцем и говорит, что они разрушают свою жизнь. Это не в его характере. Он искренне хотел им помочь спасти себя. Винсент был в отчаянии. Поэтому он начал делать то, чего не делал ни один врач его области прежде с очень тучными пациентами. Он перестал говорить им, что они должны делать, а начал выслушивать их. Он приглашал к себе людей, которые начинали паниковать при потере килограммов, и спрашивал их: «Что произошло, когда вы похудели? Как вы чувствовали себя?»

Среди пациентов была двадцативосьмилетняя женщина, которую, в целях медицинской конфиденциальности, назовем Сьюзен. За 51 неделю Винсент смог снизить ее вес со 185 килограммов до 60. Похоже, что он спас ей жизнь. Потом, совершенно неожиданно, без видимых на то причин, она набрала 17 килограммов за три недели. Прошло немного времени, и она снова весила свои 180 килограммов. Поэтому Винсент спросил ее очень осторожно, что изменилось, когда она начала худеть. Это казалось необъяснимым для них обоих. Они долго беседовали. Через некоторое время она сказала, что произошло кое-что. Когда она была очень полной, мужчины не обращали на нее внимания. Но когда она пришла в весовую норму, однажды ее женатый коллега предложил ей переспать. Она сбежала и сразу начала компульсивно есть и никак не могла остановиться.

Как раз тогда Винсент подумал о вопросах, которые он никогда раньше не задавал своим пациентам: «Когда вы стали набирать вес? Если это было в тринадцать лет или когда вы учились в колледже, то почему именно тогда, а не за год до или после?»

Сьюзен задумалась над вопросом. Она сказала, что стала полнеть в одиннадцать лет. Поэтому Винсент продолжил: «Произошло ли что-нибудь еще с вами в этом возрасте?» Сьюзен призналась, что тогда дед начал ее насиловать.

Винсент начал задавать три простых вопроса всем своим пациентам. Как вы себя чувствовали, когда похудели? Когда вы начали полнеть? Что еще произошло приблизительно в то время? Когда он общался со 183 пациентами, участвующими в программе, то стал замечать шаблонные модели. Одна женщина начала быстро набирать вес в двадцать три года. Что тогда случилось? Ее изнасиловали. Он опустила глаза, когда призналась в этом, а потом тихо сказала: «Толстых не замечают. Это то, что мне нужно»[168].

– Просто невероятно, – сказал мне Винсент. – Казалось, каждый второй из тех, кого я опрашивал, испытал подобное. Меня не покидала мысль: такого не может быть. Люди бы знали, если б все так и было. Кто-нибудь сказал бы мне. Иначе зачем тогда нужны медицинские институты?

Когда пятеро его коллег присоединились к опросу, выяснилось, что более 55 % пациентов в программе прошли через сексуальное насилие. Получается, что таких людей больше. Более того, включая большинство мужчин. Все они пережили тяжелую травму в детстве.

Многие из этих женщин подсознательно заставляли себя полнеть, чтобы защитить себя от внимания мужчин, которые, как они предполагали, хотят им причинить зло. Чрезмерная полнота останавливает мужчин. Это работает. И когда он слушал очередной жуткий рассказ о сексуальном насилии, Винсента вдруг осенило. Он рассказывал мне позже:

– То, с чем мы боролись как с проблемой – сильное ожирение, – по сути, очень часто было способом решения других проблем, о которых все остальные ничего не знали.

Винсент начал задумываться[169], а не проходила ли программа антиожирения, включая его собственную, неправильным образом. Например, советы по питанию. Людям с ожирением вовсе не надо говорить, что им есть, – они это знают лучше нас. Им нужен тот, кто понимает, почему они ели. После встречи с человеком, которого изнасиловали, он вспоминал:

– Я полностью осознал, насколько абсурдно отправлять такую женщину на консультацию к диетологу по вопросам правильного питания.

Откинув необходимость давать наставления тучным людям, он понял, что многому мог бы научиться у них. Например, понимать, что в действительности имело место. Поэтому он собрал пациентов в группы, приблизительно по пятнадцать человек, и спросил их:

– Как вы думаете, почему люди полнеют? Я спрашиваю не как. Это и так понятно. Я спрашиваю почему. Где выгода?

Впервые получив возможность задуматься об этом, они ему рассказали. Ответы поделились на три различные категории. Первая относилась к защите против сексуальных домогательств: мужчины меньше интересуются тобой, поэтому ты в безопасности. Вторая категория раскрывала физическую защиту. Например, в программе участвовали два тюремных охранника, которые похудели приблизительно на 45–70 килограммов. Когда они сбросили свои килограммы, то вдруг почувствовали себя намного уязвимее среди заключенных: их могли легче побить. Они объясняли: чтобы передвигаться по этим подземельям уверенно, нужно быть размером с рефрижератор.

В третью категорию вошли причины, которые снижали требования окружающих людей.

– Вы подаете заявление на работу и весите около 180 килограммов. Люди видят вас ленивым и тупым, – сказал Винсент.

Если с человеком плохо обходились, а это может быть не только сексуальное насилие, ему часто хочется куда-нибудь удалиться. Парадоксально, но когда человек набирает огромный вес, то становится незаметным для большинства людей.

– Когда смотришь на горящий дом, самое очевидное проявление – это вздымающийся огромный столб дыма, – сказал он мне.

Тогда было бы легче полагать, что дым и есть проблема. Устранив дым, ты ее решишь.

– Но, к счастью, пожарные понимают, что бороться нужно с тем, чего вы не видите, – пламенем внутри, а не с поднимающимся дымом. Иначе с пожарами боролись бы силами вентиляторов, разгоняющих дым. А дом от этого сгорел бы еще быстрее.

Винсент понял: ожирение – не огонь. Оно дым.

* * *

Однажды Винсент был на медицинской конференции, посвященной проблеме лишнего веса, где представлял свои открытия. После его речи врач из зала поднялся и заявил следующее:

– Люди, которые знакомы с этими вопросами, принимают точку зрения, что заявления пациентов, описывающие сексуальное насилие, – главным образом фабрикации, под которыми они прячут свои несостоявшиеся жизни.

Оказалось, что люди, лечащие ожирение, замечали и раньше непропорционально большое число людей с ожирением, подвергшихся жестокому обращению. Но они приняли этот факт как простое оправдание со стороны пациентов.

Винсент был в ужасе. Он получил фактические подтверждения на все заявленные случаи насилия над своими пациентами. Либо из бесед с родственниками, либо из разговоров с полицейскими, занимающимися расследованием этих случаев. Но он знал, что пока не обладает вескими научными доказательствами, чтобы опровергнуть точку зрения тех врачей. Его впечатления от бесед с пациентами, даже сбор данных внутри своей группы не могли доказать многого. Он хотел собрать убедительные научные данные. Поэтому он стал работать вместе с доктором Робертом Анда, который много лет специализировался на изучении причин, по которым люди занимаются саморазрушением. Например, курят. В качестве спонсора они имели Центры по контролю заболеваний – крупное агентство по финансированию медицинских исследований в США. Вместе они разработали способ анализа, чтобы выяснить, насколько распространены подобные случаи за рамками программы Винсента.

Они назвали свой метод «Изучение неблагоприятного опыта детства». Он был очень прост. Это была анкета. Задавались вопросы о десяти различных ужасных событиях, которые могли произойти с человеком в детстве: изнасилование, эмоциональное насилие, пренебрежение и так далее. Затем следовала подробная медицинская анкета для анализа всевозможных отклонений. Например, ожирение или наркотическая зависимость. Еще один вопрос был добавлен к анкете практически машинально: страдаете ли вы депрессией.

Опрос прошли 17 000 человек[170], которые обратились за помощью в «Kaiser Permanente» в Сан-Диего по всевозможным причинам. Люди, заполнившие анкету, были несколько богаче и немного старше, чем население в целом, но в остальном они самые обычные представители городских жителей.

Наконец результаты были получены и обработаны. Данные показали, что каждая категория травматического события в детстве практически всегда вызывает депрессию во взрослом возрасте. Если у людей наблюдались шесть категорий травматических событий в детстве, то вероятность развития депрессии во взрослом возрасте увеличивалась в пять раз[171]. Среди людей, перенесших травмы семи категорий, вероятность попытки суицида во взрослом возрасте составляет 3,1 %[172].

– Когда появились результаты, мне было сложно в них поверить, – сказал мне доктор Анда. – Я посмотрел на них, и у меня вырвалось: «В самом деле? Такого не может быть!»

Врачи нечасто получают такие цифры в медицине[173]. Важно отметить, что они не только наткнулись на доказательство, что существует связь между детской травмой и депрессией, они доказали, что эти две вещи происходят одновременно. Казалось, что ученые нашли свидетельства того, что травмы вызывают все эти проблемы. Чем больше травма, тем выше риск депрессии, тревоги и суицида. Техническим термином здесь является «зависимость дозы-эффекта». Чем больше сигарет вы выкуриваете, тем выше риск возникновения рака легких.

Трудно поверить, но, оказалось, эмоциональное насилие[174] чаще, чем любая другая травма, включая сексуальное домогательство, вызывает депрессию. Из всех категорий самой сильной причиной для возникновения депрессии является жестокое обращение со стороны родителей.

Когда Винсент и доктор Анда показали результаты другим ученым, включая и тех, кто состоял в Центрах по контролю заболеваний (ЦКЗ), также участвовавших в финансировании исследования, те тоже не поверили.

– Исследование шокировало людей, – рассказывал мне доктор Анда. – Люди не хотели ему верить. Люди в ЦКЗ не хотели верить. Поначалу не хотели верить и в медицинских издательствах. Данные были настолько ошеломляющими, что люди вынуждены были сомневаться. Ведь они бросали вызов тому, как мы воспринимаем детство. Они одновременно бросали вызов и многим другим вещам.

В последующие годы исследование повторялось несколько раз[175] и постоянно приводило к одним и тем же результатам. Но, как сказал Винсент, все только начинали обдумывать последствия.

* * *

Когда Винсент все это переварил, он пришел к выводу, что мы совершаем ту же ошибку с депрессией, что и он в свое время с ожирением. Мы не смотрели на нее как на симптом чего-то более глубокого, нуждающегося в нашем внимании. Винсент был прав, говоря, что внутри нас прячется пожар[176], а мы сосредоточились на дыме.

Многие ученые и психологи представляли депрессию как иррациональный сбой в голове или в генах. Однако Винсент узнал, что Аллен Барбур, интернист Стэнфордского университета[177], сказал: «Депрессия – не болезнь, это обычная реакция на ненормальную жизненную ситуацию».

– Я думаю, это очень важная мысль, – сказал мне Винсент. – Она уносит нас дальше, чем понимание того, что у нас депрессия из-за дисбаланса серотонина в мозге, или дофамина, или чего-то там еще. В нашем мозге правда что-то происходит, когда вы становитесь подавленным. Но это не первичная причина депрессии, это «необходимый посреднический механизм».

Некоторые люди не хотят понимать этого. По крайней мере, сначала «более спокойно» думать, что депрессия происходит из-за изменений в мозге. Такая мысль превращает боль в игру света, который можно погасить с помощью наркотиков. Но в конечном счете, как говорит Винсент, они не больше решают проблему, чем запрет питания спасает от ожирения.

– Лекарства играют определенную роль, – сказал он мне. – Но являются ли они последним и окончательным решением? Нет. Они иногда ненадолго меняют людей? Определенно.

Для искоренения проблем людей с ожирением приходилось осознавать и врачам, и пациентам, что они должны решить проблемы, которые привели их к неограниченному потреблению пищи вначале. Поэтому Винсент организовал группы поддержки. Там пациенты могли обсуждать реальные причины, по которым они столько ели, и рассказывать о том, через что им пришлось пройти. С появлением таких групп намного больше людей было в состоянии пройти через программу[178] голодания и оставаться в безопасном весе. Винсент собирался начать исследовать пути решения проблемы депрессии с шокирующими результатами. Но об этом позже.

* * *

Винсент разозлил меня больше, чем кто-либо другой из тех, с кем я говорил о скрытых причинах депрессии. После встречи с ним я отправился на пляж в Сан-Диего[179], чтобы успокоиться. Внутри меня все бушевало и восставало против того, что он сказал. Я искал причины, чтобы опровергнуть все им сказанное. Тогда я спросил себя: «Почему ты так злишься из-за этого?» Покажется странным, но я действительно не понимал почему. Потом, обсудив это с людьми, которым доверяю, я начал понимать.

Если верить, что единственной причиной депрессии является непорядок с мозгом, то не нужно анализировать собственную жизнь и искать, что или кто причинил тебе боль. В какой-то мере мысль, что во всем виновата биология, защищает ненадолго. Хотя если принять другую историю, то придется задумываться об этих вещах. А это больно.

Я спросил Винсента, почему он считает, что травмы в детстве так часто вызывают депрессию и тревогу у взрослых людей. Он признался, что не знает. Он хороший ученый и не хотел строить догадки. Но, думаю, я мог бы знать, хотя ничего не могу доказать с научной точки зрения.

Когда в детстве человек испытывает что-то действительно травматическое, то почти всегда думает, что виноват сам. Для этого есть причина, и она не лишена здравого смысла. По сути, как и с ожирением, когда решение проблемы большинство людей не могут видеть. Когда я был маленьким, моя мама часто болела, а отец обычно находился в отъезде в какой-нибудь другой стране. В этом хаосе я испытал некоторые экстремальные акты насилия со стороны взрослого. Например, однажды меня душили электрическим шнуром. Когда мне исполнилось шестнадцать, я уехал жить в другой город, подальше от всех взрослых, которых я знал. Там я оказался в опасной ситуации, как и многие люди, с которыми поступали аналогичным образом в период становления. И со мной снова поступили так, как нельзя было поступать.

Даже сейчас, когда мне уже тридцать семь, сообщая вам об этом, я принимаю это как предательство взрослого, совершившего акт насилия.

Я знаю, что вы не можете вычислить, кто эти люди, по тому, что я написал. Понимаю, что если б я увидел взрослого, накидывающего ребенку на шею электрический провод, мне даже и в голову не могло бы прийти обвинить в этом ребенка. Или если б я услышал, что кто-то предполагает такое, я бы посчитал их сумасшедшими. Я достаточно адекватен, чтобы понимать, где в этой ситуации предательство. Но все равно я ощущаю вину, она есть. Чувство вины практически не дает рассказать мне все это.

Почему так много людей, переживающих насилие в детстве, чувствуют себя аналогично? Почему так много из них потом приходят к деструктивному поведению, становятся заядлыми наркоманами или совершают самоубийство? Я провел много времени, размышляя об этом. Ребенок не обладает силой поменять свое окружение, не может переехать или заставить обидчика прекратить причинять ему боль. У него два выбора. Признаться себе, что он бессилен, то есть в любой момент его могут серьезно обидеть и с этим ничего нельзя поделать. Или он может сказать себе, что виноват сам. Если ребенок это делает, то в действительности приобретает некоторую силу. По крайней мере, ему так кажется. Когда виноват сам, то можешь как-то поменять ситуацию. Ты не шарик для пейнтбола, выстреливаемый пейнтбольной машиной. Ты человек, который контролирует ее. Твои руки на опасных кнопках. Таким же образом, как ожирение защищает женщин от мужчин, способных на изнасилование, так же и чувство вины за детские травмы не дает понять, насколько человек был и есть уязвим. Он может стать сильным. Если это его вина, то она под его контролем.

Но за это придется заплатить. Если сам виноват в жестоком обращении, то тогда в какой-то момент человек подумает, что сам все заслужил. Человек, который считает, что заслужил травмы в детстве, не будет думать, что заслуживает хорошего и во взрослом возрасте.

Так нельзя жить. Но эта оплошность позволяет ребенку выжить в более ранний период жизни.

* * *

Как я упоминал раньше, большинство людей, изучавших научные доказательства, принимают, что существует три разных вида причин депрессии и тревоги: биологические, психологические и социальные. Причины, которые я обсуждал до настоящего момента, вызывались нашим окружением.

Детская травма принадлежит к категории психологических причин. Обсуждая ее здесь, я очень надеюсь, что эта тема сможет стать признаком многих психологических причин депрессии, которые слишком специфичны и заслуживают более глубокого обсуждения. Способы, какими можно навредить психике, почти неопределимы. Я знаю человека, которому жена на протяжении многих лет изменяла с его лучшим другом. Он впал в глубокую депрессию, узнав об этом. Я знаю того, кто выжил во время террористического нападения, а потом, десятилетие спустя, почти всегда находился в постоянной тревоге. Я знаю женщину, чья мать была прекрасно образованна и никогда не поступала жестоко по отношению к ней, но была неумолимо негативно настроена и учила дочь всегда видеть только плохое в людях и держаться от них в стороне. Нельзя запихнуть эти случаи в точные категории – не было бы смысла составлять список причин депрессии и тревоги, вызванных супружеской неверностью, терактом или черствыми родителями.

МНОГИЕ УЧЕНЫЕ И ПСИХОЛОГИ ПРЕДСТАВЛЯЛИ ДЕПРЕССИЮ КАК ИРРАЦИОНАЛЬНЫЙ СБОЙ В ГОЛОВЕ ИЛИ В ГЕНАХ. ОДНАКО ВИНСЕНТ УЗНАЛ, ЧТО АЛЛЕН БАРБУР, ИНТЕРНИСТ СТЭНФОРДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА, СКАЗАЛ: «ДЕПРЕССИЯ – НЕ БОЛЕЗНЬ, ЭТО ОБЫЧНАЯ РЕАКЦИЯ НА НЕНОРМАЛЬНУЮ ЖИЗНЕННУЮ СИТУАЦИЮ».

Однако вот то, что мы знаем. Психологическая травма не должна быть такой же чрезмерной, как насилие в детстве, чтобы глубоко повлиять на вас. Измена жены с вашим лучшим другом не является дисфункцией мозга. Но она является причиной глубокого психологического стресса и может вызвать депрессию и тревогу. Если вам рассказывают о причине вашего стресса, но при этом не касаются личных психологических проблем, не принимайте эти разговоры всерьез.

* * *

Доктор Анда говорил мне, что исследование заставило его посмотреть на депрессию и другие проблемы изнутри.

– Когда у людей подобные проблемы, самое время перестать их спрашивать, что с ними не так, – сказал он. – А пора спросить, что с ними произошло.

Глава 10

Причина пятая: лишение статуса и уважения

Трудно описать, что человек испытывает при депрессии и тревоге. Это такие дезориентированные состояния, которые, кажется, не поддаются словесному описанию. Однако существует несколько клише, к которым мы прибегаем. Например, люди часто говорят, что чувствуют, как их что-то гнетет. Похоже на метафору, но я не думаю, что это совсем так. Когда я испытываю депрессию, то почти физически чувствую, как меня что-то давит вниз. Мне хочется держать голову склоненной, спину сгорбленной и плечи опущенными. Другие люди, сталкивающиеся с депрессией, ощущают то же самое. Много лет назад один ученый заметил в этом кое-что и пришел к открытию.

* * *

Однажды днем в конце 1960-х годов[180] в Музее естественной истории в Нью-Йорке одиннадцатилетний еврейский мальчик по имени Роберт Сапольский пристально смотрел на стеклянную клетку с огромным чучелом доминантного самца гориллы. Он просил мать, чтобы она снова привела его туда. Он был очарован, околдован животным, хотя и не знал почему. Когда он был младше, то мечтал стать зеброй, бегающей по саваннам Африки. Потом мечтал стать насекомым. А вот теперь он тосковал по группе приматов, которых мог бы назвать своими. Ему казалось, что он смотрит на клетки как на убежище, которым когда-нибудь сможет воспользоваться.

Спустя десятилетие так и случилось[181]. Роберт в одиночестве стоял среди саванн, пытаясь выяснить, как нужно себя вести, чтобы походить на бабуина. Они живут племенами от 50 до 150 особей на длинных открытых пастбищах Кении. Он подолгу слушал, как они призывают друг друга, и провел много часов, пытаясь имитировать их зов.

Пока Роберт наблюдал за ними, ему словно кто-то постоянно напоминал, что они с точки зрения эволюции являются нашими двоюродными братьями. Роберт рассказал мне об одном происшествии.

– Самка с детенышем забиралась на дерево. Это был ее первый детеныш, она в основном не была очень компетентна в воспитании и уронила малышку.

Все пять наблюдающих самок бабуинов охнули, и Роберт тоже. Они все очень пристально вглядывались, выжил ли детеныш. Малышка поднялась на ноги и последовала за матерью. Наблюдающие самки закудахтали с облегчением[182], и Роберт тоже.

Он приехал сюда не отдыхать, а попытаться разгадать тайну о себе самом. Вернувшись в Нью-Йорк, Роберт пережил первую депрессию[183], и он подозревал, что ключ к пониманию депрессии может прятаться здесь[184], рядом с нашими родственниками.

* * *

Вскоре после прибытия Роберт впервые увидел альфа-самца бабуина. В течение следующих двадцати лет тот собирался находиться на вершине группы. Это был король свингеров, VIP-персона джунглей[185], которого Роберт сразу назвал Соломоном в честь мудрейшего царя Ветхого Завета. Бабуины живут в строгой иерархии, и все знают свое место в ней. Он видел, что Соломон, находясь наверху, может делать все, что хочет. Если он видел, что кто-то жует, он мог отнять и забрать себе. Он мог иметь секс с любой самкой, которую хотел. Соломон вмешивался в половину всей сексуальной активности в группе. Когда было жарко, он просто выпихивал сидящего в тени и заявлял о своих правах на прохладное место. Соломон поднялся на высшую позицию, заставив подчиниться старого альфа-самца, постоянно его терроризируя.

Соломону не потребовалось много времени, чтобы начать утверждать свое господство над Робертом тоже. Однажды он направлялся к молодому ученому, который занимался изучением приматов. Пока Роберт сидел на камне, Соломон так сильно толкнул его, что мужчина упал и разбил бинокль.

Самка бабуина наследует место в иерархии от своей матери, словно шикарная англичанка в Средние века. А самец бабуин добивается места через жестокий конфликт, позволяющий видеть, кто в состоянии добраться до вершины.

Никому не захочется находиться на низшей ступени группы. Среди бабуинов Роберт видел тощее, немощное существо, которое он сразу окрестил Иовой[186], как самого несчастного человека в Торе и Библии. Иов дрожал большую часть времени, это походило на припадки. Иногда с него просто сыпалась шерсть. Любой в группе, у кого был трудный день, мог отыграться на Иове. У него отнимали пищу, его выталкивали на солнцепек и часто били. Как и все низкосортные павианы, он был покрыт укусами.

Между Соломоном и Иовом была цепь мужского контроля и команд. Номер 4 стоял над номером 5 и мог забрать у него. Номер 5 стоял над номером 6 и мог забрать у него. И так далее. Место в иерархии определяло, чем питаться, право на секс, да и вообще каждый момент жизни.

* * *

Роберт просыпался каждое утро в половине шестого под звуки пробуждающейся саванны и готовил медицинский комплект и дротик с транквилизатором. Он стрелял им в одного из бабуинов, чтобы взять у него образец крови. Они очень умело научились прятаться от него. Роберту приходилось находить способы, как метнуть им дротик в спину, пока они не видят. Потом образец крови проверялся на несколько ключевых факторов[187]. Одним из них был гормон кортизол, отвечающий за стресс. Роберт хотел узнать, какой бабуин испытывает больший стресс. Он полагал, что это может открыть нечто очень важное.

Анализ крови показал[188], что во время военных действий за место альфа-самца больший стресс переживают бабуины на верхних позициях. Но основную часть времени больший стресс переживают те, кто расположен ниже на иерархической лестнице. А бабуины с самой нижней ступени, такие как Иов, переживают стресс постоянно.

* * *

Чтобы избежать растерзания[189], бабуинам с самым низким статусом приходилось навязчиво показывать, что они знают о своем поражении. Они показывают это через так называемые жесты подчинения. Опускают голову, ползают на животе, словно говорят: «Прекрати на меня нападать. Я проиграл. Я не представляю для тебя угрозы. Я сдаюсь».

И вот что поразительно. Когда бабуин ведет себя подобным образом и никто вокруг него не проявляет к нему никакого уважения, его толкают на дно, он ужасно похож на подавленного человека. Он низко клонит голову и горбится, не хочет двигаться, теряет аппетит и всю свою энергию. Когда кто-то проходит рядом с ним, он пятится назад.

* * *

Однажды, когда Соломон находился на вершине иерархии уже целый год[190], младший бабуин Урия совершил нечто шокирующее. Соломон возлежал на скале с одной из самых горячих крошек группы. Урия занял место между ними и попытался заняться с ней сексом прямо на глазах босса. В бешенстве Соломон налетел на Урию и порвал ему верхнюю губу. Урия спасся бегством.

Но на следующий день Урия вернулся. И на следующий. И на следующий. Он всегда проигрывал схватку, но каждый раз Соломон оставался более обессиленным и потрепанным.

И вот настал день, когда после удара Урии Соломон слегка отступил. Всего на мгновение. А через год Урия уже был альфа-самцом. Соломон же скатился в иерархии до уровня номер 9. Каждый, кого он избивал и донимал когда-то, теперь искал возможности отомстить. Вся группа начала над ним издеваться, и уровень стресса у него невероятно взлетел.

Однажды Соломон так отчаялся[191], что ушел в саванну и больше никогда не возвращался.

* * *

Роберт обнаружил, что наши ближайшие сородичи переживают наибольший стресс в двух ситуациях: когда угрожают их статусу и когда они имеют низкий статус.

Первые публикации его исследований послужили толчком для дальнейших научных поисков в данной области, а Роберт стал ведущим профессором биологии и неврологии в Стэнфорде.

Через несколько лет после начального открытия Роберта было обнаружено, что у подавленных людей присутствует такое же огромное количество гормонов стресса, как и у низших самцов бабуинов. В результате дальнейших исследований Роберт открыл следующее[192]. У бабуинов оказался «тот же ряд изменений в мозге, гипофизе и надпочечниках, как и у депрессивных людей».

Некоторые ученые стали подозревать[193], что истоки депрессии прячутся где-то глубже в нашей животной сущности, возможно отчасти.

Психолог Пол Гилберт начал доказывать, что депрессия людей частично является «ответом на подчинение». Таков эволюционный эквивалент Иова, бабуина из низов иерархии, который говорит: «Нет, не надо больше. Пожалуйста, оставьте меня в покое».

Изучив все это, я задумался. В особенности после интервью со многими людьми, страдающими депрессией. Не является ли она частично ответом на чувство унижения, которое современный мир так часто у нас вызывает? Посмотрите телевизор, и вы услышите, что единственные люди, с которыми считаются в мире, – звезды и богачи. Вы знаете, что шансы присоединиться к какой-нибудь из этих групп ничтожно малы. Пролистайте ленту Instagram или страницы глянцевого журнала, и вы почувствуете отвращение к своему нормальному телу. Устройтесь на работу, и вы будете должны подчиняться удаленным воплям босса, чья зарплата в сотни раз превышает вашу.

В настоящий момент все больше людей из нас чувствуют, что их могут лишить статуса, даже когда никто никого активно не унижает. Не только средний класс, но и богатые вынуждены чувствовать себя крайне неуверенно. Роберт обнаружил, что нестабильность статуса еще депрессивнее, чем низкое положение.

Кажется, что теория о депрессии и тревоге как ответной реакции на постоянное состояние нервозности, в котором многие люди сегодня живут, имеет смысл. Однако как можно было бы проверить эту теорию?

* * *

Я обратился к семейной паре, которая указала мне на эту теорию. Исследование Кейт Пиккет и Ричарда Уилкинсона превратило их в наиболее влиятельных ученых-социологов в мире. Его главные моменты отражены в книге «Духовный уровень» / The Spirit Level.

Когда они посмотрели на работу Роберта, то поняли, что для бабуинов иерархия практически неизменна[194]. Они всегда будут жить по этим законам за очень редким исключением. Ученые знали, что для людей это не совсем так. Как вид, мы обнаруживаем разные способы проживания вместе. Некоторые культуры имеют огромный разрыв между людьми наверху и людьми внизу. В таких обществах очень мало Соломонов наверху, а большинство представлено Иовами внизу. Есть совершенно иные культуры, с равноправным образом жизни, где вершина и дно располагаются очень близко друг от друга. В таких обществах практически нет ни Соломонов, ни Иовов. Большинство людей проживают в средней зоне, похожей на номера 10 и 13 в иерархии бабуинов.

Если идеи Роберта применить к людям, считали Ричард и Кейт, то в крайне неравных обществах, таких как в Соединенных Штатах, обнаружатся более высокие уровни психического расстройства. А в достаточно равных, таких как Норвегия, они будут значительно меньше. Они начали большую исследовательскую программу, просеивая огромные объемы данных.

Когда они наконец смогли перенести данные на график, были поражены тем, насколько близки взаимосвязи. Чем больше неравенства наблюдалось в обществе, тем более распространенными были все формы психических заболеваний. Другие ученые-социологи потом специально сосредоточились на депрессии[195] и обнаружили, что чем сильнее неравенство, тем чаще случаи депрессии. Это так, если сравнивать разные страны[196] или разные штаты внутри США. Настойчиво выдвигается теория, что, скорее всего, неравенство служит причиной частого возникновения депрессии и тревоги.

Когда в обществе огромный разрыв в доходах и статусе, говорил мне Ричард, это создает ощущение, что «некоторые люди кажутся чересчур важными, а другие не нужны вообще». Это касается не только людей на самой нижней ступени иерархии. В обществе с высоким уровнем неравенства каждому приходится много думать о собственном статусе. Сохраню ли я свое положение? Кто мне угрожает? Как низко я могу упасть? Одни только эти вопросы к себе рождают все больше и больше стресса в нашей жизни.

Это означает, что больше людей будут бессознательно реагировать на такой стресс, предлагая ответ из глубины нашей эволюционной истории: мы опускаем голову. Мы чувствуем себя побежденными.

– Мы чрезвычайно чувствительны к подобным вещам[197], – сказал Ричард.

Когда разрыв в статусе слишком велик, он создает «чувство поражения, от которого вы не можете убежать».

* * *

Сегодня мы живем с таким разрывом в статусе, какого не бывало во всей истории человечества. Если вы работаете в компании, то на вашей памяти[198] могут быть времена, когда босс зарабатывал в двадцать раз больше, чем средний сотрудник. В наше время он зарабатывает в триста раз больше. Шесть наследников состояния «Уолмарт»[199] имеют больше, чем сто миллионов американцев низшего статуса. Восемь миллиардеров владеют большим богатством[200], чем нижняя ступень половины человечества.

«Как только я все это пойму, – объяснял мне Ричард, – я смогу увидеть, почему стресс, который переживают многие из нас, не связан с какой-то спонтанной осечкой химии мозга». По его словам, депрессия – самый обычный человеческий ответ на обстоятельства, в которых мы все живем. Это не то, что отделяет нас от мира, а то, что, наоборот, объединяет с множеством других людей.

– Нам нужно увидеть, – говорил он, – что это не только чья-то личная проблема, а общая с другими людьми. И связана она с тем, в каком обществе мы живем.

* * *

После того как Роберт Сапольский вернулся из саванн Кении, где жил с группой диких павианов[201], ему часто снился один и тот же кошмар[202]. Он в нью-йоркском метро, а к нему приближается злобная банда с намерением его избить. Роберт в ужасе смотрел на банду. И в этом сне существует иерархия, и он находится в самом низу. Он станет добычей, как Иов, слабый, весь покусанный бабуин, потому что любой мог на него напасть.

Во сне Роберт делает нечто неожиданное. Он разговаривает с жестокой бандой. Он объясняет людям, которые готовы напасть на него, что это сумасшедшая ситуация и она не должна быть такой. В другом сне он говорит с головорезами об источнике их боли: почему они хотят кого-нибудь избить. Он сочувствует им и предлагает небольшую импровизированную терапию. Бывает, он шутит и они смеются вместе с ним. Каждый раз они решают не причинять ему вреда.

Я думаю, что этот сон о том, какими мы можем быть[203]. Павианы заперты внутри собственной иерархии. Им нужен кто-то внизу, кого можно избивать и унижать. Иов не смог убедить Соломона обращаться с ним хорошо, предлагая шутки и лечение. Он также не смог убедить других бабуинов выбрать эгалитарный образ жизни.

У людей есть выбор. Мы можем найти практические способы демонтажа иерархий и создания равноправного общества. В нем все будут чувствовать, что их уважают, и будут иметь собственный статус. Еще мы можем возвести иерархии и расплодить унижение, как мы это и делаем сегодня.

Когда возникают иерархии, многие из нас чувствуют, что их толкают вниз, почти физически и проявляют признаки подчинения. Мы вешаем голову, сутулимся и молча даем понять: «Оставьте меня в покое. Вы победили меня. Я больше так не могу».

Глава 11

Причина шестая: отрыв от природы

Изабель Бенке стояла в тени горы и смотрела на меня. Она пообещала мне объяснить, как отрыв от природы вызывает депрессию, если я соглашусь забраться с ней на гору прямо сейчас. Она махнула рукой в сторону Туннельной горы, которая возвышалась над канадским городом Банф. Я осторожно проследил взглядом за ее взмахом. Я нигде не мог разглядеть пик, но знал по открыткам, что он где-то надо мной, покрытый снегами. А за ним вдалеке находятся озера.

Я кашлянул и объяснил Изабель как можно вежливее, что я не любитель природы. Мне нравятся бетонные стены, увешанные книжными полками. Люблю станции метро с пирожковыми на выходе. Для меня Центральный парк – сельская глушь, из которой я бегу на Десятую авеню. Я выбираюсь на природу, только когда вынужден, потому что нахожусь в погоне за историей.

Однако Изабель дала понять: не будет восхождения на гору – не будет интервью.

– Смелее, – сказала она. – Давай посмотрим, сможем ли мы не погибнуть и сделать опасное селфи.

С крайней неохотой, только по журналистским причинам, я потащился с ней. В начале пути мне пришло в голову, что из всех моих знакомых Изабель единственная, кто, скорее всего, выживет в Апокалипсис. Она выросла в сельских районах Чили и рассказала мне следующее, пока мы шли:

– Мне всегда было необъяснимо комфортно на просторах дикой природы. Я одна ездила верхом на лошади и падала с нее, когда мне было десять. У моего отца были орлы. У нас было три орла, которые свободно жили в доме.

Орлы? В доме? Я спросил, не нападали ли они на них.

– Я вышла из очень необычной семьи, – ответила она, и мы прошли еще немного.

Ее семья была похожа на группу кочевников, бродивших по открытым просторам. Они выходили на несколько дней в открытый океан. В возрасте восьми лет Изабель зарисовывала китов-убийц, которых видела собственными глазами. Очень скоро она начала искать приключения, углубляясь в тропические леса.

В двадцать с небольшим она пошла учиться на эволюционного биолога, что, по ее словам, означало изучать «природу человеческой природы»[204]. Ее работа вне стен Оксфорда заключалась в выяснении того, как мы стали такими, какие мы есть. Частично она изучала и наших эволюционных предков, и ближайших сородичей. Ее первое крупное исследование проходило в зоопарке «Твайкрос» в Южной Англии. Задача Изабель заключалась в изучении различий между шимпанзе и бонобо в неволе. Бонобо выглядят как изящные шимпанзе. У них смешные волосы: в середине они делятся пробором, а потом торчат вверх, напоминая самолет, который вот-вот взлетит. Они бывают довольно крупными. Взрослые особи размером с двенадцатилетнего ребенка. Пока Изабель наблюдала за ними, очень быстро заметила то, что отличает бонобо. Они связаны очень частым групповым сексом, преимущественно лесбийским.

Изабель любила наблюдать за британскими мамочками, которые неосмотрительно приводили своих детей посмотреть на эти оргии.

– Мамочка! Мамочка! Что они делают? – бывало, спрашивали они.

Матери быстро уводили детей к галапагосским черепахам в загоне напротив. Но потом наступал брачный сезон у черепах.

– Ты даже не представляешь, какими порнографическими могут быть черепахи, – рассказывает Изабель. – Самец забирается на самку и издает этот звук.

Со своего наблюдательного пункта в зоопарке Изабель со смехом следила за тем, как бледные английские мамочки ковыляли прочь от оргий бонобо к оргазмам черепах, шепча: «Боже мой, боже мой».

Там она влюбилась в бонобо за то, как они смотрели на мир. Ее особенно впечатлило дилдо, которое смастерила одна самка.

– Однажды ей принесли еду в ведре, разрезанном пополам. Такое голубое ведро. Она свернула его в трубочку и брала с собой, куда бы ни ходила. Она просто использовала его для мастурбации. Поразительно! Потом я поняла почему. Потому что пластик гладкий. Не будешь же использовать ветку. Она не гладкая. Было похоже на гениальное решение.

Однако что-то было не так с этими бонобо, и она долго не могла понять, что именно.

Изабель решила, что, раз она действительно хочет понять этот вид, ей придется следовать за ними в естественную среду обитания – в центр Африки. Никто не делал этого уже многие годы. Ужасающая война разрушала Демократическую Республику Конго, хотя казалось, что она приближается к концу. Когда Изабель говорила людям, что собирается сделать, на нее смотрели как на сумасшедшую. Однако она не та женщина, которой многие смогут сказать «нет». Наконец она оказалась в сердце конголезского тропического леса, где три года прожила в доме, сделанном из земли, следуя за группой бонобо каждый день. В среднем Изабель проходила по семнадцать километров в день. На нее даже напал дикий кабан. Там она научилась понимать бонобо лучше любого живого человека на земле. И там она поняла кое-что важное для нас.

* * *

В Конго Изабель заметила, что многие вещи, которые делали бонобо, будучи вырванными из привычной для них среды и поселенными в зоопарке, воспринимались ею как норма. В действительности они были неестественными.

В тропических лесах, в среде, в которой жили, бонобо иногда терпели издевательства со стороны своей социальной группы. Когда такое случалось, они начинали вести себя совсем по-другому. Обезьяны много и навязчиво царапали себя. Они сидели с краю группы, уставившись в одну точку. Реже приводили себя в порядок и не разрешали другим бонобо ухаживать за собой. Когда Изабель заметила это поведение, сразу же узнала его. Она была уверена, что это был ярко выраженный эквивалент депрессии у бонобо, вызванный теми же причинами, которые я описал в предшествующей главе.

Но вот что странно. В дикой природе для бонобо есть предел для депрессии. Она есть у них, в особенности у животных низкого статуса. Но есть граница, ниже которой животные не упадут. А вот в зоопарках животные скатываются все ниже и ниже и делают то, чего нет в дикой природе. В зоопарке бонобо расцарапывали себя до крови, много выли. У них развивались тики, или они нервно раскачивались. В естественной среде Изабель никогда не видела, чтобы у них развивалась такая «полная хроническая депрессия». Зато в зоопарке она была вполне обычным явлением.

Оказывается, это касается не только бонобо. Наблюдая за дикими животными в неволе, можно заметить, что когда их лишают естественной среды обитания, они часто развивают симптомы, похожие на крайние формы отчаяния. Попугаи выдергивают у себя перья. Лошади безостановочно раскачиваются. Слоны начинают крошить свои бивни (источник силы и гордости на воле!) о стены клетки, пока от них не останутся корявые пеньки. Некоторые слоны в неволе настолько травмированы[205], что многие годы спят стоя, все время нервно подергивая туловищем. Ни одно из этих животных никогда не ведет себя так в дикой природе. Многие животные в неволе теряют интерес к сексу[206]. Вот почему так трудно заставить животных спариваться в зоопарке.

Так Изабель начала задаваться вопросом, почему животные стали более подавленными вне их естественной среды обитания.

* * *

Когда Изабель писала один из своих отчетов в Оксфордском колледже, вопрос стал касаться лично ее. Пытаясь работать взаперти весь день, она почувствовала депрессию впервые в жизни. Она не могла спать, не могла решить, как выйти из этого состояния боли. Изабель принимала антидепрессанты, но, как и большинство принимающих их, по-прежнему оставалась подавленной. Тогда она начала задавать себе вопросы. Могла ли ее собственная депрессия быть связанной с той, которую она наблюдала у бонобо в зоопарке? Что, если люди становятся более подавленными, когда их тоже лишают привычного окружения?[207] Является ли это причиной, почему она так плохо себя чувствует?

* * *

Давно известно, что всевозможные проблемы психического здоровья[208], включая и такие серьезные, как психоз и шизофрения, значительно тяжелее протекают в городах, чем в сельской местности. Однако психологические последствия отлучения от мира природы глубоко стали изучаться только в последние пятнадцать лет.

Группа ученых из Университета Эссекса в Великобритании провела самое глубокое из известных до сих пор исследований по этому вопросу. За три года они отследили психическое здоровье в более чем 5000 семей. В частности, их интересовало два типа семей: переехавшие из зеленой сельской местности в город и переехавшие из города в сельскую местность. Ученые хотели узнать, есть ли какие-нибудь изменения в их подавленном состоянии.

То, что они получили, было совершенно понятным. У людей, переехавших в зеленые районы, наблюдалось заметное ослабление депрессии[209], а у людей, переехавших в города, – усиление депрессии. Как оказалось, многочисленные исследования по этому вопросу приходили к аналогичным выводам[210]. Естественно, глядя на все это, ученые понимали, что здесь могли играть роль разные факторы. Возможно, в сельской местности более крепкие общины, меньшее число преступлений и меньше загрязнение окружающей среды. Скорее это, а не место с богатой растительностью объясняет лучшее самочувствие людей. Поэтому еще одно британское исследование было проведено для выяснения этих обстоятельств. Ученые сравнили неблагополучные городские районы, где имелась зеленая растительность, с такими же районами, но уже без нее. Все остальное, например степень социальных отношений, было одинаковым. Оказалось, что в более зеленых районах стресс и отчаяние слабее[211].

Когда я прочитал все эти результаты, меня больше всего поразило исследование, которое было самым простым. Людей, проживающих в городах, заставляли гулять на природе, а потом анализировали их настроение и концентрацию внимания. Все, как и ожидалось, лучше себя чувствовали и могли лучше сосредотачиваться. Для подавленных людей эффект оказался драматическим. Их улучшения в пять раз превосходили улучшение состояния других людей[212].

Почему? Что происходило?

* * *

Мы прошли половину пути к горе. Изабель не отрываясь смотрела в сторону находящихся вдалеке озер, когда я признался ей в одной вещи. Для меня развернувшийся пейзаж был красив, но в каком-то абстрактном смысле. Я не испытываю наслаждения от подобного рода вещей. Если быть честным, он больше мне напоминает компьютерную заставку. Очень красивую. Я чувствовал бессознательный зуд, когда смотрел на нее. Мне казалось, что я слишком долго ждал, перед тем как нажать клавишу на ноутбуке.

Изабель рассмеялась, но каким-то грустным смехом.

– Ну вот, теперь я чувствую личную ответственность за то, что тебе напоминает заставку! Думаю, это моя миссия. Не могу чувствовать себя правильной, разговаривая с тобой обо всем этом, а потом предложить: «Пойдем вернемся и посидим перед экраном».

Она заставила меня пообещать, что мы доберемся до вершины горы. И мы снова поползли вверх. Пока разговаривали, я понял, что Изабель существенно покопалась в своих мыслях на эту тему. Она опиралась на многие научные доказательства. Изабель искренне верит, что нам нужно больше исследований по теме связи природы и человека.

Следуя ее словам, чтобы понять, почему мы чувствуем себя лучше на просторах природы, нам нужно начать с чего-то более простого.

– Дело в том, что мы животные. И мы постоянно об этом забываем. – Она указала на свое тело. – Оно создано для движения.

Когда мы ищем объяснения своего плохого самочувствия, пытаемся найти его в языке, в символах, которые мы создали как его разновидность. Но эти символы в длинной веренице вещей появились совсем недавно.

– Мы были беспозвоночными почти пятьсот миллионов лет. Мы были млекопитающими почти двести пятьдесят – триста миллионов лет. Мы были приматами около шестидесяти пяти миллионов лет.

Изабель провела годы в конголезских тропических лесах совместно с бонобо и поняла, насколько мы близки к ним.

– Мы были животными, которые двигаются, гораздо дольше, чем теми животными, которые говорят и передают свои концепции, – сказала она мне. – Но мы все еще продолжаем думать, что депрессию можно излечить на этом концептуальном уровне. Думаю, первый этап проще. Давайте исправим сначала физиологию. Все, двигаемся дальше.

Изабель говорит, что голодному животному трудно передвигаться[213] в своей естественной среде обитания, если оно имеет скромный статус подавляемого. Однако почти нет никаких записей на этот счет. Научные данные однозначно свидетельствуют о том, что физические упражнения значительно уменьшают депрессию и тревогу[214]. Изабель считает, что это происходит потому, что физические нагрузки возвращают нас к наиболее естественному своему состоянию. Тому, в котором мы были довольно долго. Мы животные, мы движемся, и подскакивает выброс эндорфина.

– Я не думаю, что дети и взрослые, которые не двигаются и долгое время на бывают на природе, могут считаться абсолютно здоровыми животными, – говорит она.

Однако Изабель склонна думать, что есть что-то еще, более глубокое. Когда ученые сравнили людей, бегающих на беговой дорожке в спортзале[215] с теми, кто бегает на природе, они заметили ослабление депрессии у тех и других. Но лучше результат был у бегающих на природе. Тогда каковы другие факторы?

Когда мы достигли этой части беседы, я понял, что мы находимся на вершине горы. С обеих сторон я мог видеть широкие перспективы.

– А сейчас у тебя компьютерные заставки с обеих сторон. Мы окружены, – сказала она.

* * *

К нам осторожно приближался бурундук. Он остановился в нескольких дюймах от моих ног. Я положил на землю кусок вяленого мяса.

Существует еще одна теория, выдвинутая ученными, почему, находясь в мире природы, нам кажется, что депрессия уходит. Изабель рассказала мне о ней. Биолог Э. О. Уилсон, один из самых влиятельных людей в своей области в ХХ веке, утверждал, что у всех людей есть естественное чувство под названием «биофилия»[216]. Это врожденная любовь к пейзажам, в которых люди проживали большую часть своего существования. К естественной паутине жизни, которая окружает нас и делает возможным наше существование. Почти все животные становятся подавленными, когда их лишают ландшафтов, в которых они родились. Лягушка может прожить на суше, только будет несчастна и сдастся. Изабель спрашивает: почему люди должны стать исключением из этого правила? Оглядевшись вокруг нас, она произнесла:

– Черт возьми. Это наша среда обитания.

Тема сложная для научного тестирования, но все же одна попытка это сделать была. Социологи Гордон Орианс и Джудит Хеерваген[217] работали с людьми по всему миру, в совершенно разных культурах. Они показывали им картины самых разных пейзажей: от пустынь и саванн до городов. Ученые обнаружили, что везде, как бы ни отличались культуры людей, они отдают предпочтение пейзажам саванн Африки. Ученые делают вывод, что в этом есть нечто врожденное.

* * *

Это объясняет еще одну причину, по которой люди с депрессией и тревогой лучше себя чувствуют, выбираясь на лоно природы. Когда у тебя депрессия, о которой Изабель знает по собственному опыту, ты чувствуешь, что «ты закончился». Ты загнан в ловушку собственной истории и собственных мыслей, которые мелькают в голове с тупой и горькой настойчивостью. Процесс возникновения депрессии и тревоги – это процесс становления пленником собственного эго, куда не может проникнуть воздух извне. Ряд наблюдений показал, что общая реакция[218] на естественный мир – ощущение трепета. А оно является полной противоположностью подавленности и тревоги.

Когда смотришь на природный пейзаж, охватывает чувство, что все заботы очень малы, а мир огромен. Это чувство в состоянии сжимать эго до управляемых размеров.

– Это что-то такое, что больше тебя самого, – говорит Изабель, оглядываясь вокруг. – В этом ощущении есть нечто глубокое, по-звериному здоровое. Людям нравится оно, его короткие, мимолетные моменты.

Оно помогает увидеть более эффективные способы, с помощью которых мы связываемся со всем вокруг.

– Это почти олицетворение принадлежности к более великой системе, – говорит она.

Если говорить словами Изабель, мы всегда встроены в сеть, даже когда не осознаем этого. Мы еще одна точка на этом огромном гобелене.

В Оксфорде она легко впадала в депрессию, когда была заперта вдали от всего этого. В Конго, живя рядом с бонобо, она поняла, что не может впасть в нее. Иногда у нее возникали мрачные мысли: «…природа умирает…» Я так не думаю. Ты живешь лагерем в саванне, слышишь рев львов и думаешь: «О черт, я белок». То освобождение от замкнутости внутри себя не давало ей впадать в отчаяние.

Бурундук понюхал мясо, которое я опустил на землю, посмотрел с отвращением и убежал. Только тогда я взглянул на упаковку и понял, что предложил ему нечто под названием «вяленый лосось». Видимо, канадцы только по собственной воле выбирали его для еды.

– У бурундука превосходный вкус, – сказала Изабель, с ужасом глядя на упаковку, и повела меня назад.

* * *

В государственной тюрьме в Южном Мичигане в 1970-х[219] совершенно случайно был проведен эксперимент. Тюрьма была построена так, что часть окон камер выходила на фермерские земли и лес, а другая часть – на голые кирпичные стены. Архитектор по имени Эрнст Мур изучал истории болезней двух групп заключенных (которые не отличались ничем, кроме камер, в которых жили) и обнаружил, что среди тех, кто сидел в камере с видом на природу, было меньше случаев физических и психических заболеваний на 24 %.

– Вынужден сказать, – говорил мне позже профессор Говард Фрамкин, один из ведущих мировых экспертов по этой теме, – если б у нас было лекарство, предварительные результаты которого показали бы такую эффективность, мы бы повсюду исследовали его… Вот лечение, у которого очень мало побочных эффектов. Недорогое, не требует высококвалифицированных специалистов для его назначения и имеет до сих пор довольно хорошие доказательства своей эффективности.

Он говорит, что для таких исследований очень трудно найти финансирование. Потому что «большинство форм современных биомедицинских исследований определяется фармацевтической промышленностью», а они в этом не заинтересованы. Очень трудно получать коммерческую выгоду от связи с природой. Такое лечение нельзя продать, поэтому они ничего и не хотят о нем знать.

* * *

Усвоив все это, я продолжал задаваться одним вопросом. Почему я всю жизнь сопротивляюсь миру природы? Только сейчас, думая об этом не один месяц и прослушивая снова и снова запись разговора с Изабель, я кое-что начал понимать. Находясь на лоне природы, я замечаю, как уменьшается мое эго. У меня есть ощущение того, что я очень мал, а мир велик, как она и говорила. Но всю мою жизнь именно это вызывало у меня тревогу, а не облегчение.

Мне нужно мое эго. Я хочу за него цепляться.

Вы увидите, что позднее в этом моем путешествии я понял все так, как надо.

* * *

Изабель видела, как плен вызывал у бонобо симптомы депрессии, которых они не могли переживать на воле.

– У нас, людей, думаю, очень много современных форм плена, – сказала она мне.

БИОЛОГ Э. О. УИЛСОН, ОДИН ИЗ САМЫХ ВЛИЯТЕЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ В СВОЕЙ ОБЛАСТИ В ХХ ВЕКЕ, УТВЕРЖДАЛ, ЧТО У ВСЕХ ЛЮДЕЙ ЕСТЬ ЕСТЕСТВЕННОЕ ЧУВСТВО ПОД НАЗВАНИЕМ «БИОФИЛИЯ». ЭТО ВРОЖДЕННАЯ ЛЮБОВЬ К ПЕЙЗАЖАМ, В КОТОРЫХ ЛЮДИ ПРОЖИВАЛИ БОЛЬШУЮ ЧАСТЬ СВОЕГО СУЩЕСТВОВАНИЯ. ПОЧТИ ВСЕ ЖИВОТНЫЕ СТАНОВЯТСЯ ПОДАВЛЕННЫМИ, КОГДА ИХ ЛИШАЮТ ЛАНДШАФТОВ, В КОТОРЫХ ОНИ РОДИЛИСЬ. ЛЯГУШКА МОЖЕТ ПРОЖИТЬ НА СУШЕ, ТОЛЬКО БУДЕТ НЕСЧАСТНА И СДАСТСЯ. ПОЧЕМУ ЛЮДИ ДОЛЖНЫ СТАТЬ ИСКЛЮЧЕНИЕМ ИЗ ЭТОГО ПРАВИЛА?

Подавленные бонобо преподали ей урок, и он заключается в следующем: «Не попадай в плен. К черту плен».

Прямо на вершине этой горы в Банфе есть выступ. Если пройти вдоль него, то перед вами откроется вид на всю канадскую природу. Я смотрел на нее с ужасом. Изабель настояла на том, чтобы взять меня за руку и подвести к выступу. Она сказала, что самое жестокое в депрессии то, что она отнимает желание быть максимально живым, желание проглотить весь опыт целиком.

– Мы хотим чувствовать себя живыми, – сказала она. – Мы хотим этого и жутко в этом нуждаемся. – Потом она добавила: – Очевидно, мы стояли на краю смерти, но ты ведь чувствовал себя живым? Возможно, ты переживал ужас, но ты не был подавлен.

Нет, я не был подавлен.

Глава 12

Причина седьмая: разрушение связи с многообещающим и безопасным будущим

С годами я заметил за своей депрессией и тревогой кое-что еще. Каким-то особым образом они делали меня категорически близоруким. Когда наступало время депрессии, я мог думать только о нескольких часах впереди. Какими долгими они мне покажутся и какими болезненными будут. Словно будущее куда-то испарялось.

Разговаривая со многими людьми, страдающими депрессией, я заметил, что они часто описывают подобные ощущения. Одна из моих подруг рассказывала, что она всегда знала о том, что депрессия отступила, когда снова расширялось чувство времени и она была в состоянии подумать, где окажется через месяц или год.

Я хотел понять эту явную причуду. Как только я начал копать, пришел к замечательному научному исследованию. Из всех изученных мною причин, вызывающих депрессию и тревогу, для понимания этой мне потребовалось больше всего времени. Разобравшись в ней, я смог прояснить несколько загадок.

* * *

Незадолго до своей смерти коренной американец и вождь племени по имени Много Подвигов[220] сидел в своем доме на равнинах Монтаны. Он смотрел туда, где когда-то его люди бродили рядом с буйволами. Теперь там не было ничего. Он родился в последние дни существования народа под названием «Ворон», который жил как кочевое охотничье племя.

Однажды к нему приехал белый ковбой и сказал, что хочет рассказать историю вождя, записанную с его слов на века. Многие белые люди крали рассказы коренных американцев и искажали их, поэтому потребовалось много времени, чтобы возникло доверие между этими людьми. Но когда оно возникло, вождь начал свой рассказ. Речь шла о конце света.

Когда он был молодым[221], его люди кочевали на лошадях по всем Великим Равнинам. Их жизнь всегда вращалась вокруг двух важнейших событий. Они охотились и готовились к войнам, которые вели против враждебных племен на своих землях. Все, что они делали, являлось подготовкой к одному из этих двух организующих полюсов жизни. Если они готовили пищу, то это было подготовкой к охоте или битве. Они организовывали ритуальный Танец Солнца и так просили сил для охоты или битвы. Даже имена им давались в зависимости от роли на охоте или войне.

Таков был их мир.

Вождь описал многие правила своего мира. Центром мировоззрения племени «Ворон»[222] была посадка так называемых жезлов храбрости – обструганных деревянных копий. Объезжая равнины, они отмечали территорию племени, втыкая жезлы в землю. Палка означала: любой, кто проникнет на обозначенную территорию, является врагом и будет атакован. Самое значительное, что мог сделать человек в культуре «Ворона», – это сажать и защищать жезлы храбрости. Это была основа их морального видения.

Вождь продолжал описывать правила своего затерянного мира в мельчайших подробностях. Он вызывал в воображении свою жизнь, духовные ценности своего народа, их взаимосвязь с буйволами и соперничающими племенами. Это был мир, такой же сложный, как цивилизации Европы, Китая или Индии, структурированный правилами и наделенный смыслом.

Однако ковбой заметил, что в его истории есть что-то странное. Вождь был подростком, когда пришли белые европейцы. Дикие буйволы были перебиты, народ «Ворон» был истреблен, а выжившие были загнаны в резервации. История вождя всегда заканчивалась на этом. Об остальной части своей жизни он не рассказывал историй. Ему нечего было рассказать.

Он доходил до момента, когда его народ был заперт в резервациях, и говорил: «После этого ничего не происходило»[223].

Конечно, ковбой знал, и все знали, что вождь совершил много дел в своей жизни. Многое произошло и после. Но в очень реальном смысле мир умер для него и для его народа.

Определенно, они могли продолжать сажать жезлы храбрости в землю, но зачем? Кто собирался нарушать границу? Как ее можно было защищать? Конечно, они могли говорить о храбрости, самом ценном их качестве. Но как они могли проявлять храбрость, имеющую смысл, когда больше не было ни охоты, ни войны? Они могли все еще исполнять Танец Солнца, но для чего просить об успехе, раз нет ни охоты, ни битв? Как они могли показать амбиции, дух или отвагу?

Даже повседневная деятельность казалась бессмысленной. Раньше питание было подготовкой к охоте или битве.

«Очевидно, что «Вороны» продолжали готовить еду, – объяснял философ Джонатан Лир[224], когда писал об этом. – Если бы их спросили, они бы ответили, зачем это делают. Дальше, если б это было нужно, они бы могли сказать, что пытаются выжить и сохранить свою семью изо дня в день». Но «больше нет рамок, в которые могла бы вписаться значимость».

* * *

Столетие спустя профессор психологии Майкл Чендлер[225] сделал открытие. Он смотрел новости, когда сообщалась ужасающая история, повторяющаяся из года в год.

В Канаде насчитывалось 196 групп исконных народов (канадский термин для коренных американских групп, которым удалось пережить европейское вторжение. Хотя и в резервациях, дезориентированными, как вождь Много Подвигов и его народ «Ворон»). Как и в США, сменявшие друг друга канадские правительства на протяжении многих лет заявляли о своей решимости уничтожить их культуру. Они отбирали у них детей и воспитывали их в приютах, запрещали родной язык и не давали рассказывать им, как они жили. Это закончилось несколько десятилетий назад. В результате, среди людей, прошедших через все это, и их детей был самый высокий уровень самоубийств в стране. В 2016 году темой передовиц в Канаде стали одиннадцать самоубийств среди исконных жителей в одной резервации за одну ночь.

Майкл хотел понять почему. С 1990-х он начал наблюдать за статистикой самоубийств среди исконных народов, чтобы увидеть, где они случаются. Он заметил нечто, что вызывало интерес. В половине племен самоубийств не было совсем, в то время как в других племенах цифры были очень высоки. Как такое могло быть? Что могло бы объяснить такую разницу? Что имело место в племенах без самоубийств и не происходило в племенах с высоким их уровнем?

У него было предчувствие.

– Исторически правительство относилось к коренным народам как к детям, взяв на себя роль родителей и контролируя их жизнь, – объяснял мне Майкл. – Но в последние десятилетия коренные группы вели борьбу против такого обращения и пытались восстановить контроль над собственной жизнью.

Некоторым удалось вернуть контроль над своими землями, возродить языки, получить в управление школы, здравоохранение и полицию. Они могли управлять своей жизнью сами. В некоторых местах власти предоставили относительные свободы исконным народам, в некоторых – нет.

Это означает, что существует большой разрыв между двумя группами коренных народов. Одна до сих пор тотально контролируется канадским правительством и зависит от его милости, а другая смогла добиться некоторой свободы, восстановить культуру, имеющую для них смысл, и построить мир, где что-то происходит.

Так Майкл и его коллеги провели годы[226], тщательно собирая и изучая статистику. Они разработали девять способов измерения контроля над племенной группой. С течением времени они сопоставили эти данные со статистикой самоубийств. Они хотели узнать, есть ли здесь связь.

Потом ученые обобщили результаты. Оказалось, что сообщества с самым высоким уровнем самоуправления имели самые малые цифры самоубийств и наоборот. Если занести два этих значения в графы напротив 196 племенных групп, выстроится на удивление очень прямая линия. Можно предсказать уровень самоубийств, просто глядя на степень самоуправления в сообществах.

Это открытие было взрывоопасным само по себе. Оно заставило Майкла задуматься еще глубже.

* * *

Просмотрев результаты исследования коренных народов Америки, Майкл поймал себя на том, что вспоминает исследование, которое он провел несколько лет назад. Оно немного сложнее, чем исследования, которые я обсуждал до сих пор.

Окончив Калифорнийский университет в Беркли в 1966 году и став молодым психологом, Майкл заинтересовался одним из самых старых и фундаментальных вопросов. Как развивается чувство личности? Откуда человек знает, кто он? Кажется, что это невероятно сложный вопрос. Однако спросите себя: «Что связывает меня, маленького, когда я давился печеньем, с тем, кто сейчас читает эту книгу? Останусь ли я все тем же человеком и через двадцать лет? Если бы можно было встретиться с ним, я бы его узнал? Какая связь между мной в прошлом и мной в будущем? Я все время один и тот же человек?»

Почти каждый посчитает, что трудно ответить на эти вопросы. Мы инстинктивно чувствуем, что не меняемся на протяжении жизни, но нам трудно объяснить почему. Однако есть группа, которая находит такое невозможным.

Майкл приехал в психиатрическую лечебницу для подростков в Ванкувере. Он провел там несколько месяцев, опрашивая пациентов. Дети спали на двухъярусных кроватях, получали лечение и часто стыдливо прикрывали шрамы на руках. Он задавал им много вопросов о жизни. Некоторые легли в основу дискуссии: «Как вы формируете свою личность?» Он разными способами затрагивал эту тему. Один был очень прост. В Канаде есть серия классических книг, превращенных в комиксы. Одним из них является адаптация рассказа Чарльза Диккенса «Рождественская Песнь в прозе». Вы наверняка знаете сюжет. Это история о старом скряге по имени Скрудж, к которому пришли три привидения, и в итоге он стал суперщедрым. Другой комикс – адаптация романа Виктора Гюго «Отверженные». Вы, конечно, знаете и его. Бедный человек по имени Жан Вальжан совершает преступление и убегает. Он меняет имя и внешность и становится мэром в своем городе. Но появляется инспектор Жавер, который выслеживает его.

Майкл организовал две группы из подростков и попросил их прочитать комиксы. Одну группу составили подростки с такой тяжелой формой анорексии, что потребовалась их госпитализация. Другая группа состояла из подростков, страдающих суицидальной депрессией. Он попросил обе группы подумать о персонажах. Останется ли Уилл Скрудж таким же человеком в будущем, повстречавшись с привидениями и изменив свою точку зрения? Если да, то почему? Будет ли Жан Вальжан все тем же человеком, сбежав и поменяв свое имя? Майкл попросил детей предположить, каким он станет.

Обе группы детей были одинаково слабы, и степень депрессии у них была одинаковая. Но анорексичные дети могли отвечать на эти вопросы нормально, а депрессивные – нет.

– Общей для всех детей из суицидальной группы была неспособность понять, как человек может оставаться одним и тем же, – рассказывал мне Майкл.

Дети с очень сильной депрессией могли вполне нормально отвечать на любые другие вопросы. Однако когда дело касалось вопросов о том, какими в будущем станут они или кто-либо другой, выглядели озадаченными. Они понимали, что должны быть в состоянии дать ответ. Но потом с грустью говорили:

– Я не имею ни малейшего представления.

Вот что интересно. Оказалось, дети не могли сказать, какими и они станут через несколько лет, не только Жан Вальжан. Для них будущее исчезло. Они чувствовали себя сбитыми с толку, когда их просили описать себя через 5, 10 или 20 лет[227]. Все это напоминало мускул, который не мог двигаться[228].

На каком-то подсознательном уровне Майкл обнаружил, что чрезмерно подавленные люди как будто отключались от ощущения будущего. Такого не наблюдалось у людей с меньшей степенью депрессии. Однако из этого исследования трудно было понять, являются ли эти симптомы у детей причиной или следствием. Могло быть и то и другое. Может быть, потеря чувства будущего делает человека суицидальным. Или чрезмерная депрессия не дает думать о будущем. Как можно это выяснить? Майкл задавался вопросом.

Он уверовал, что ответ дает исследование по вопросу коренных народов Канады. Если человек живет в общине, не имеющей полномочий контролировать свою жизнь, трудно представить картину многообещающего и стабильного будущего. Они находятся во власти сил чужеземцев, которые не раз убивали людей. Но если человек живет в общине, которая сама контролируют свою жизнь, он легко может представить себе будущее, полное надежд. Потому что община сообща решает, каким ему быть.

Майкл пришел к выводу, что потеря будущего влечет за собой высокое количество самоубийств. Чувство позитивного будущего защищает нас. Если жизнь плоха сегодня, можно подумать, что это больно, но не навсегда. Но когда будущее отнимают, то можно решить, что боль не уйдет никогда.

* * *

Майкл сказал мне, что после исследования пересмотрел свое отношение к причинам депрессии. Он стал слишком скептически воспринимать утверждения, что главными причинами депрессии и тревоги являются отклонения в развитии мозга или гены.

– Это своего рода пережиток сильно европеизированного медикализированного видения здоровья и благополучия, – говорил он мне. – Ему не хватает серьезной оценки контекста, в котором происходят эти вещи. Если действовать таким образом, то мы будем игнорировать законность депрессии для многих людей, которые были лишены надежды. Вместо того чтобы думать об истинных причинах, мы просто подсаживаем людей на наркотики. И это превратилось в отрасль промышленности.

* * *

Я вернулся ненадолго в Лондон и договорился встретиться с подругой, которую знал по университету двенадцать лет назад. Мы как-то потеряли связь друг с другом. Назову ее Анжелой. Когда мы вместе учились, она была одной из тех людей, которым, казалось, удается все сразу. Она играла главные роли в спектаклях, читала Толстого, была для всех лучшей подругой и встречалась с самыми крутыми парнями. Но я узнал от нашего общего друга, что за прошедшие годы у нее возникли серьезные проблемы из-за депрессии и тревоги. Это показалось таким нелепым, что мне захотелось поговорить с ней.

Я пригласил ее на обед, и она начала рассказывать мне историю своей жизни с момента нашей последней встречи, спешно бормоча и постоянно извиняясь. Было совсем непонятно, за что она извиняется.

После окончания университета Анжела получила степень магистра. Когда она стала подавать заявления о приеме на работу, то всегда получала один и тот же ответ. Ей говорили, что она слишком квалифицированна, и если ее возьмут, она все равно уйдет. Поиски работы затянулись на месяцы. Потом прошел год, а ей продолжали говорить одно и то же. Анжела была трудолюбива, и отсутствие работы было странным для нее. В конечном счете она уже не могла платить по счетам, поэтому подала заявление на сменную работу в колл-центр за 8 фунтов (приблизительно 10 долларов) в час. Это было немногим выше британского минимума в то время.

В свой первый рабочий день она прибыла на старую фабрику по смешиванию красок в Восточном Лондоне. Там стоял ряд пластиковых столов на шатких ножках, напоминающих парты в британской начальной школе. В центре стоял стол большего размера, за которым сидел управляющий. Он мог прислушиваться к звонкам в любое время. Ей сказали, что он даст оценку. Центр звонил от имени трех ведущих британских благотворительных организаций. Работа Анжелы заключалась в том, чтобы звонить людям и узнавать у них то, что они называли «три запрашиваемых цены». Она должна была выяснить, какую сумму в месяц люди готовы пожертвовать на благотворительность. Сначала она спрашивала о большой цене: «Вы могли бы позволить себе пожертвовать 50 фунтов в месяц?» Если говорили нет, она спрашивала о сумме поменьше: «А как насчет 20 фунтов?» Если опять отвечали нет, то спрашивала: «А 2 фунта в месяц?» Звонок принимался как выполненный, если удавалось запросить о трех суммах.

В этом центре не было «рабочих мест» в том смысле, как это понимали бабушка и дедушка Анжелы. Ее бабушка была горничной, а дед рабочим на фабрике. Управляющий объяснил ей, что если они примут ее, то раз в неделю ей будет приходить e-mail с расписанием смен на следующую неделю. У нее могло быть их четыре, а могло и вообще не быть. Все зависело от управляющего и от того, как она справлялась с работой изо дня в день.

В конце первого дня управляющий сказал, что она делает все неправильно и если не исправится, то не получит больше ни одной смены. Ей нужно быть более напористой. Приходилось поддерживать высокий процент людей, которые выслушивали три вопроса, а потом нужен был высокий процент людей, которые говорили «да». Через несколько недель Анжела узнала, что если успех работы падал хотя бы на два процента по сравнению с предыдущей сменой, то управляющий будет орать и, возможно, эта смена окажется последней.

Иногда Анжела звонила людям, и они со слезами говорили, что не могут дольше позволять себе пожертвования.

– Я знаю, что слепые дети нуждаются во мне, – рыдала пожилая женщина. – Может, у меня получится покупать другой корм для собаки.

Так она могла сэкономить гроши и перечислить их для слепых детей. Анжелу инструктировали, что она может даже пойти на убийство.

В первый месяц Анжела думала, что научится справляться и работа станет более выносимой, пока она не найдет что-нибудь более подходящее.

– Я была бы как… Работа не совсем мне нравилась, но все со временем пришло бы в норму. Пришло бы в норму, – говорила она мне.

Когда у нее было четыре смены в неделю, она могла позволить себе доехать до работы на автобусе и купить целого цыпленка. Она разделывала его на кусочки, которых хватало на несколько обедов в течение недели. Когда у нее было по две смены в неделю или и того меньше, она ела бобы и шла на работу пешком. Ее парень тоже был вынужден работать в подобном нестабильном месте, и однажды он заболел. Анжела пришла в бешенство из-за того, что он не мог заставить себя выйти на работу. Она говорила ему: «Разве ты не понимаешь, как нам нужны эти 60 фунтов?»

В начале второго месяца Анжела заметила, что ее каждый день бьет дрожь в автобусе по дороге на работу. Она не могла объяснить почему. После работы она иногда позволяла себе полпинты «Гиннесса» в пабе через дорогу и впервые в жизни заметила, что плачет на людях. Приблизительно в то же самое время она заметила за собой, что становится злой, какой никогда не бывала раньше. Иногда приходили партии новых претендентов на работу, и сокращалось количество ее смен.

– Ты по-настоящему начинаешь ненавидеть новых людей, – рассказывала она.

Анжела и ее бойфренд начинали кричать друг на друга всякий раз по пустякам.

Когда я спросил, как она чувствует себя, выполняя работу, она замолчала.

– Похоже на сжатие. Словно ты все время пытаешься уместиться в какую-то очень плотную трубку. Ну, ты понимаешь? Ты пытаешься съехать с горки и понимаешь, что все вокруг тебя не так. Тебе не удается дышать, тебе плохо и кажется, что никогда не сможешь выбраться наружу. Ты чувствуешь себя тупой и незнающей, как ребенок, который не может управлять своей собственной жизнью. Поэтому ты низведен до дерьмового мира, где люди могут сказать тебе, что ты недостаточно им подходишь, и уволить тебя просто так, – она щелкнула пальцами.

Бабушка Анжелы работала горничной, и ее контракт обновлялся раз в год, в Женский день. У ее матери была постоянная работа представителя среднего класса. Анжеле казалось, что ее отбросило назад, еще дальше, чем жила ее бабушка в 1930-х. Каждый час и каждый звонок на работе прослушивался.

– По дороге на работу я переживала страх из-за того, каким ужасным будет день, – рассказывала она. – Страх, что это будет день, когда я действительно облажаюсь, меня уволят, и тогда у нас начнутся проблемы.

Однажды Анжела поняла, что никак не может избавиться от «чувства отсутствия будущего». Она не могла планировать свою жизнь даже на несколько дней вперед. Когда Анжела слышала, как друзья планировали ипотеки и пенсии, это напоминало ей утопию.

– Тебя полностью лишают чувства личности, а вместо него одаривают стыдом, волнением и страхом… Кто ты? Я никто. Кем ты будешь? – Она не могла вызвать в воображении себя в будущем и хоть как-то представить себя, отличающейся от себя сегодняшней.

– Мне страшно быть такой же бедной в шестьдесят и семьдесят лет, какой я была в двадцать, – сказала она.

Жизнь напоминала вечную дорожную пробку, где Анжела не сдвигалась ни на дюйм. Она стала пить дешевый алкоголь по вечерам, потому что ей так хотелось хоть как-то расслабиться.

За последние тридцать лет почти во всем западном мире работа все большего количества людей характеризуется нестабильностью. Около 20 % жителей в Соединенных Штатах и Германии не имеют контракта на работу. Вместо этого им приходится работать от смены к смене. Итальянский философ Паоло Вирно[229] говорит, что мы перешли от понятия «пролетариат» – сплошной блок рабочих рук с рабочими местами – к понятию «прекариат» – сменная масса хронически неуверенных в себе людей, которые не знают, будет ли у них какая-то работа на следующей неделе. Возможно, эти люди никогда не будут иметь стабильной работы.

Когда мы были студентами, у Анжелы было чувство хорошего будущего, она была водоворотом позитива. Теперь, сидя напротив меня и говоря о том, что у нее отняли чувство обнадеживающего будущего, девушка была иссушена и почти бесхарактерна.

Было время, когда люди с доходами среднего и рабочего класса имели хоть какое-то чувство безопасности и могли планировать будущее. Но это время прошло в результате политических решений освободить предприятия от регулирования и тем самым сделать невозможным для работников организовываться ради защиты своих прав. В итоге мы теряем чувство предсказуемости будущего. Анжела не знала, что ее ждет. Работая таким образом, она не могла представить себя через несколько месяцев, не говоря уже о годах и десятилетиях.

Впервые чувство нестабильности возникло среди людей с самой низкой оплатой труда. Но с тех пор оно распространилось и на более высокие классы общества, как по цепи. К настоящему времени многие люди среднего класса работают от задачи к задаче без какого-либо контракта или стабильности. Мы даем этому причудливое имя и призываем называть это «самозанятостью» или «экономикой ангажемента», как будто мы все Канье, играющие на Мэдисон-сквер гарден. Для большинства из нас ощущение стабильного будущего растворяется, и нам предлагают видеть в этом форму освобождения.

* * *

Было бы гротескно сравнивать положение рабочих на Западе с коренными народами Америки, которые пережили геноцид и более века преследований. Но пока собирал материал для этой книги, я провел некоторое время в Ржавом Поясе[230]. За несколько недель до президентских выборов в США в 2016 году я отправился в Кливленд, чтобы попытаться получить голос и остановить избрание Дональда Трампа. Однажды днем я шел по улице на юго-западе города. Треть домов здесь была снесена властями, треть покинута, а треть все еще была заселена. Проживающие в них люди ежились от страха за стальными решетками на окнах. Я постучал в дверь, и пока женщина выясняла, кто там, я взглянул на нее и решил, что ей пятьдесят пять лет. Она начала раздраженно рассказывать, как она боится соседей, как «должны передвигаться» дети по округе, как она хочет, чтобы кто-нибудь пришел и изменил все к лучшему. Она рассказала, что поблизости нет даже продуктового магазина и она вынуждена добираться тремя автобусами, чтобы купить еду. Мимоходом она бросила, что ей только тридцать семь лет, и эти слова просто меня добили.

Потом она сказала то, что не покидало моих мыслей еще долго после выборов. Она рассказала, каким здесь было все, когда живы были ее бабушка и дедушка. Тогда можно было работать на фабрике и вести жизнь среднего класса. Говоря, она допустила одну словесную ошибку. Женщина хотела сказать: «Пока я была маленькой», но произнесла: «Пока я была живой».

* * *

После ее слов я вспомнил то, что говорил представитель народа «Ворон» антропологу в 1980-х: «Я пытаюсь вести жизнь, в которой ничего не понимаю».

Анжела и другие мои друзья, которых заглотил «прекариат», тоже не могут осмыслить свою жизнь: будущее постоянно представляется фрагментированно. Все ожидания, с которыми они воспитывались, кажется, исчезли.

Когда я рассказал Анжеле об исследованиях Майкла Чендлера, она печально улыбнулась. Она сказала, что это имеет для нее интуитивный смысл.

– Когда есть четкая картина своего будущего, это дает тебе перспективу, – объяснила она. – Так ведь? Ты можешь сказать: «Ну, ладно. У меня был дрянной день. Но не вся же моя жизнь – дерьмо».

Она никогда не ожидала, что будет тусоваться с Джей-Зи или владеть яхтой. Но она ожидала, что сможет планировать свой ежегодный отпуск. Анжела думала, что когда ей будет немногим меньше сорока, она будет знать, кто ее работодатель на этой и на следующей неделе. Вместо этого она попала в ловушку прекариата.

А после этого уже ничего не происходило.

Глава 13

Причины восьмая и девятая: истина о мозге и генах

История, которую нам рассказывали про мозг, не является правдивой. Человек впадает в депрессию якобы по причине низкого уровня серотонина в мозге… Теперь, когда я разобрался во всем, знаю, что это не так. Некоторые люди делают из этого вывод, что нарушения в мозге – ложь. Депрессия и тревога полностью обусловлены социальными и психологическими факторами. Когда я беседовал с учеными, даже самые сильные защитники окружающих и социальных причин депрессии подчеркивали, что биологические причины существуют и они вполне реальны.

Поэтому я захотел выяснить, какую роль они играют. Как они работают? И как они связаны со всем тем, что я узнал?

* * *

Друзья Марка Льюиса думали, что он мертв[231].

Случай произошел летом 1969 года. Молодой студент из Калифорнии пытался заглушить свое отчаяние всеми возможными способами. Он глотал, вдыхал и вводил любой стимулятор, который находил. Однажды он не мог уснуть тридцать шесть часов подряд и попросил своего друга кольнуть ему героин, чтобы его вырубило. Когда Марк пришел в сознание, он понял, что его друзья пытаются найти достаточно большую сумку, чтобы спрятать его тело.

Марк вдруг заговорил, и они здорово испугались. Друзья объяснили, что его сердце не билось несколько минут.

Приблизительно через десять лет после той ночи Марк навсегда отказался от наркотиков и начал изучать неврологию. К моменту нашей первой встречи в Сиднее (Австралия) он стал ведущим специалистом в своей области, профессором в Нидерландах. Марк хотел изучить, как меняется мозг, когда человек находится в глубокой депрессии[232]. Усложняют ли эти изменения восстановление?

Марк объяснил мне, что МРТ-сканы мозга человека с депрессией и тревогой отличаются от сканов мозга человека без них. Участки, которые имеют отношение к чувству страдания или боязни, будут играть яркими цветами, как рождественская елка. Они будут крупнее размером и более активны. Он показал мне диаграммы и выделил эти участки мозга.

Я сказал ему, что это соответствует тому, что доктор рассказывал мне, когда я был подростком. Депрессия возникает, потому что мой мозг имеет физические отклонения, которые устраняются с помощью препаратов. Эта теория все еще считалась правильной?

После моих слов он погрустнел, сказал «нет». Это совсем не говорит об отклонениях мозга.

По его словам, чтобы понять почему, мы должны учитывать важный процесс, называемый нейропластичностью[233]. Если бы пятнадцать лет назад мне показали диаграмму моего мозга и описали, что там такое, я, как и большинство людей, подумал бы: «Это я». Если участки мозга, отвечающие за подавленность и страх, более активны, тогда человеку просто всегда выпадает быть более грустным или более напуганным. Как у кого-то могут быть короткие ноги или длинные руки, так же у кого-то могут быть и более активны участки мозга, отвечающие за страх и тревогу. Вот так это происходит.

Однако мы знаем, что причина не в этом. «Подумайте иначе, – объяснял он. – Я бы показал вам рентгеновский снимок рук мужчины, и они могли бы выглядеть тощими, длинными и слабыми. А теперь представьте, что он занимался полгода с гирями и гантелями и снова пришел на рентген. Его руки выглядели бы совсем по-другому. Они не остаются неизменными. С вашим мозгом происходит то же самое. Он изменяется в соответствии с тем, как мы им пользуемся».

– Нейропластичность – это способность мозга продолжать собственную реструктуризацию на основе опыта, – продолжал Марк.

Например, чтобы получить лицензию и сдать сложнейший экзамен под названием «Знание», лондонские водители такси должны запомнить всю карту Лондона. Если сделать снимок мозга лондонского таксиста[234], то будет обнаружено, что часть его мозга, отвечающая за пространственную осведомленность, будет намного больше, чем у вас или у меня. Это не говорит о том, что он родился другим. Это означает, что в жизни он иначе использует мозг.

Мозг человека постоянно изменяется под воздействием его потребностей. Он совершает это, главным образом, двумя способами – удалением синапсов, которые не используются, и развитием синапсов, которые используются. Например, если воспитывать ребенка в абсолютной темноте[235], то он потеряет синапсы, связанные со зрением. Мозг решит, что зрение ребенку не требуется, и перенаправит энергию куда-нибудь еще.

Нейропластичность не останавливается на протяжении всей жизни. Мозг всегда меняется[236], объяснял мне Марк. Вот почему то, что мне и другим депрессивным всегда говорили врачи: «У вас переклинило мозг, потому что он отличается от нормального», – не имеет смысла в современном контексте. Мы теперь знаем, что мозг меняет свою проводку все время. Физиология всегда параллельна психологии. Все это просто так бывает.

– Сканирование мозга – это снимок движущейся картинки, – говорит Марк. – Вы можете сделать снимок любого момента футбольного матча, но он не покажет вам, что произойдет дальше. Точно также сканирование мозга не говорит, каким станет направление его развития.

Мозг изменяется, когда человек впадает в депрессию и тревогу. И снова изменяется, когда выходит из них. Мозг всегда меняется в ответ на сигналы из мира.

Когда Марк сидел на наркотиках, его мозг выглядел совсем не так, как сейчас. Это говорит о том, что он просто по-другому использует его теперь.

Когда я рассказал Марку, что мне прописывали антидепрессанты в течение тринадцати лет и говорили, что моя депрессия вызвана проблемами с мозгом, он сказал:

– Это просто сумасшествие. Она всегда связана с жизнью и личными обстоятельствами.

Марк уверен, что те семь социальных и психологических факторов, которые я исследовал, в состоянии физически изменить мозг миллионов людей. Если изучение карты Лондона в состоянии изменить мозг человека, то и одиночество, изоляция и чрезмерная материалистичность тоже могут сделать это. Но особенно важно то, что восстановление связей может вернуть мозг в прежнее состояние. Марк говорит, что мы думали слишком упрощенно. Мы не можем понять сюжет сериала «Во все тяжкие»[237], разобрав телевизор на части. Также мы не сможем понять корень боли, разложив на составляющие мозг. Нам придется смотреть на сигналы, которые он получает, чтобы разобраться с этим.

Марк говорит, что депрессия и тревога не похожи на опухоль, которая растет внутри мозга. Это не так. Депрессия и физиологические изменения мозга, будучи бедствием, вызванным внешним миром, «приходят вместе».

* * *

По словам Марка, главное заключается в том, что происходящее в мозге меняет историю для людей, страдающих депрессией и тревогой.

Представьте, что человек подвергся некоторым из семи причин депрессии или тревоги. Начавшись, этот процесс, как и все остальное, происходящее с нами, вызывает реальные изменения в мозге, а потом они могут приобрести собственный импульс, который усугубляет воздействие внешнего мира.

«Представьте себе, – сказал мне Марк, – что ваш брак только что распался, вы потеряли свою работу и тому подобное. У вашей матери только что был инсульт. Со всем этим довольно сложно справиться. Поскольку вы чувствуете сильную боль в течение длительного периода, мозг начинает считать, что именно в этих условиях вам придется выживать с этого момента. Поэтому он может начать аннулировать синапсы, дарящие радость и удовольствие, и укреплять те, которые работают на страх и отчаяние». Это одна из причин, по которой люди часто начинают думать, что застряли в состоянии депрессии и тревоги, даже если первоначальные причины боли, кажется, прошли. Джон Кейсиоппо, ученый, который занимался проблемой одиночества, помнится, назвал это эффектом «снежного кома».

Марк считает, что неправильно говорить о происхождении этих проблем исключительно в пределах мозга. Также было бы неправильно сказать, что реакции в мозге не могут их осложнить еще больше. Еще как могут. Боль, причиненная неправильным ходом жизни, может вызвать реакцию, которая «настолько сильна, что мозг имеет тенденцию оставаться в ответном болезненном состоянии некоторое время. Пока что-то не вытолкнет из угла эту реакцию куда-нибудь в более податливое место». Если мир доставляет человеку постоянную боль, он, естественно, будет оставаться в ловушке с эффектом «снежного кома» достаточно долгое время.

Марк считает, что говорить людям с депрессией о ее причине как о проблеме мозга[238] равносильно указанию неправильного маршрута. От этого не будет пользы в попытке выяснить, почему люди так себя чувствуют и как найти из этого выход. Фактически, это может загнать человека в ловушку.

* * *

В своей первой и единственной инаугурационной речи на посту президента Джон Ф. Кеннеди произнес знаменитую фразу: «Не спрашивайте, что ваша страна может сделать для вас. Спросите, что вы можете сделать для своей страны». Марк сказал мне следующее. Если хочется понять, что думать об истоках депрессии и ее связи с мозгом в более достоверном виде, а не так, как нам преподносили не одно десятилетие, не помешает узнать, что думал об этом психолог У. М. Мейс годы назад. Перефразируя Д. Ф. Кеннеди, он сказал:

– Не спрашивайте, что у вас в голове[239]. Спросите, что вокруг нее.

* * *

Существует еще одна физическая причина депрессии и тревоги, о которой слышало большинство заинтересованных людей.

У моей мамы были периоды серьезной депрессии до того, как я родился (и после тоже). У обеих моих бабушек были периоды депрессии, хотя тогда никто не употреблял этого слова. Поэтому все те годы, пока я принимал антидепрессанты и считал, что моя депрессия связана с дефектами мозга, я также предполагал, что унаследовал ее. Иногда я думал о депрессии как о потерянном близнеце, зарожденном в утробе рядом со мной. С годами я часто слышал то же самое от других людей.

– Я родился с депрессией, – сказал мне один друг, совершивший несколько суицидальных попыток, когда однажды долгой ночью мы сидели вместе и я пытался рассказать ему о причинах, ради которых стоит жить.

Мне захотелось узнать, насколько глубоко депрессия сидит в наших генах. Занимаясь этим вопросом, я понял, что ученые не определили ни одного специфического гена или набора генов, несущих депрессию и тревогу. Но хорошо известно, что существует сильный генетический фактор. Есть простой способ проверить это.

Берем две большие группы идентичных и разнояйцевых близнецов[240][241] и сравниваем их. Идентичные близнецы генетически одинаковы: они рождаются из одной яйцеклетки, поделившейся надвое. Поэтому если обнаруживается, скажем, большее внутрипарное сходство по цвету волос, склонности к наркотической зависимости или ожирению среди идентичных близнецов по сравнению с неидентичными, то становится понятно, что причина проявления данного признака в большей степени обусловлена генетикой. Глядя на разницу между двумя типами близнецов, ученые считают, что можно примерно понять, сколько списывать на гены.

То же самое было проделано для депрессии и тревоги[242]. Согласно обзору данных Национального института здравоохранения, лучшие исследования близнецов показали, что для депрессии процент наследственности составляет 37, для тяжелой формы тревоги он колеблется от 30 до 40. Для сравнения возьмем процент наследования роста: он составляет 90 %[243]. Процент наследования умения говорить по-английски составляет 0. Поэтому люди, которые изучали генетическую базу депрессии и тревоги, пришли к выводу, что они могут передаваться по наследству, но наследственность не составляет большинство среди имеющихся случаев. Однако здесь существует несоответствие.

Группа ученых во главе с генетиком Авшалом Каспи провела одно из самых детальных из когда-либо проводившихся исследований генетических причин депрессии.

В течение двадцати пяти лет в Новой Зеландии его команда наблюдала за тысячей детей от рождения до взрослого возраста. Одним из интересующих их вопросов было выяснение того, какие гены больше всего способствуют развитию депрессии.

За годы работы они выяснили нечто поразительное. Обнаружилось, что наличие варианта гена под названием 5-НТТ имеет отношение к возникновению депрессии.

Однако была одна загвоздка. Мы все рождаемся с генетическим наследством, но гены активируются нашим окружением. Они могут быть включены или выключены тем, что с нами происходит. Как объясняет профессор Роберт Сапольский, Авшалом обнаружил, «что если у вас присутствует особый вид гена 5-НТТ, у вас заметно повышается риск развития депрессии, но только в определенно сложившихся обстоятельствах». Исследование показывает, что если человек несет этот ген, то очень вероятно возникновение депрессии, но только в случае переживания тяжелого события или травмы в детстве. (Они не проверяли большинство других причин депрессии, о которых я рассказывал здесь. Поэтому мы не знаем, связаны ли они с генами таким же образом.)

Если с человеком не произошло ничего такого страшного[244], даже если у него и присутствует этот ген, то он рискует пострадать от депрессии не больше, чем кто-либо другой. Итак, гены увеличивают чувствительность, иногда значительно. Но сами по себе они не являются причиной.

Это означает, что если и другие гены работают так же, как и 5-НТТ (а похоже, что так оно и есть), то никто не обречен на депрессию и тревогу по причине генов. Гены определенно могут сделать нас более уязвимыми, но не они пишут нашу судьбу. Мы все знаем, как это работает, когда дело касается веса. Для некоторых людей очень сложно набрать вес. Они могут тоннами поглощать бигмаки и оставаться тощими. Другим же (тьфу, тьфу) достаточно съесть большой «Сникерс», и они станут выглядеть, как киты. Все ненавидят этих тощих пожирателей бигмаков. Однако также известно и то, что если человек предрасположен к полноте, ему все равно нужно много еды, чтобы генетическая составляющая включилась. Оказавшись в тропических лесах или в пустыне, где нечего есть, человек все равно потеряет в весе, независимо от генетической наследственности.

* * *

По мере моего углубления в тему я понял, что не могу остановиться на достигнутом в вопросе о роли мозга и генов.

Как я уже объяснял ранее, бытовало мнение, что есть два случая возникновения депрессии. В первом случае депрессия вызывается событиями в жизни, а во втором – дисфункцией мозга. Первый тип депрессии назывался реактивный, а второй, чисто внутренний тип, – эндогенный[245].

Мне захотелось узнать, существуют ли люди, чьи страдания вызваны тем, о чем рассказывал мне доктор, – сбоем в мозговой деятельности или другим врожденным недостатком. Если они существуют, то что у них общего?

Единственное стоящее исследование, которое я смог найти, как я и упоминал раньше, проводилось учеными Джорджем Брауном и Тиррил Харрис. Они провели самое первое изучение социальных причин депрессии среди женщин в Южном Лондоне. Они наблюдали за людьми, которые были госпитализированы с реактивной депрессией, и сравнивали их с теми, у которых диагностировали эндогенную депрессию. Оказалось, что условия развития симптомов у тех и других одинаковые: они пережили одинаковое количество событий, вызывающих отчаяние. Тогда ученым казалось, что различия, основывавшиеся на доказательствах, были малозначимыми.

Однако это не означает, что эндогенной депрессии не существует. Это может говорить о том, что врачи того времени были не способны ее отследить[246]. Насколько я могу судить, до сих пор не существовало никакого определенного исследования на этот счет. Поэтому я спросил у специалистов, верят ли они в существование эндогенной депрессии. Среди них не было единого мнения. Профессор Джоанна Монкрифф не думает, что она вообще существует. Доктор Дэвид Хили сказал мне: «…существует ничтожно малое число людей – не больше чем один из ста человек, – кому приписывают такую депрессию, возможно, их еще меньше». Доктор Сол Мармот говорил, что среди обращавшихся к нему пациентов с депрессией таких было один из двадцати.

Все они соглашаются с тем, что если такой вид и существует, то им страдает очень малое количество людей с таким диагнозом. Это означает, что рассказывать всем пациентам об основных причинах заболевания как физических совсем не годится. Почему? Я объясню чуточку позже.

Еще я хотел узнать о таких вещах, как биполярное расстройство, или маниакальная депрессия. Кажется, что в них присутствует больше физического компонента. Профессор Джоанна Монкрифф сказала, что это кажется правильным, но не стоит преувеличивать. Среди людей с депрессией их не очень много. В этом случае она считает, что депрессия содержит биологический компонент.

Она говорит, что маниакальное состояние немного напоминает частый прием амфетаминов, что делает человека подавленным. Становится похоже на «разочарование, вызываемое амфетамином». Однако это не должно вводить нас в заблуждение, считает Джоанна. Даже при наличии биологического компонента в таких случаях это не рисует нам полную картину: несколько исследований показало, что социальные причины расстройства все еще будут оказывать влияние на депрессию и тревогу[247].

Мы знаем и другие ситуации, когда биологические изменения делают человека более уязвимым. Люди с железистой лихорадкой или недостаточно активной щитовидной железой значительно чаще впадают в депрессию.

Глупо отрицать наличие реального биологического компонента, вызывающего депрессию и тревогу (возможно, есть и другие биологические контрибуции, которых мы еще не определили). Точно так же глупо утверждать, что они единственные причины.

* * *

Почему мы так усиленно цепляемся за проблемы, связанные исключительно с состоянием мозга? Расспрашивая об этом людей, я смог обнаружить четыре причины. Две вполне понятные, а две просто непростительные.

Любой, читающий эту книгу, знает кого-нибудь с депрессией или тревогой, хотя, кажется, ничто не указывало бы на его несчастье. Такое может полностью сбить вас с толку: тот, кто, на ваш взгляд, имеет все причины быть счастливым, вдруг оказывается в полном отчаянии. Я знаком со многими подобными случаями. Например, у меня был пожилой друг, у которого был любящий человек, хорошая квартира, много денег и ярко-красный спортивный автомобиль. Однажды он почувствовал себя глубоко расстроенным, а через несколько месяцев умолял любимого человека убить его. Это было так внезапно и так не свойственно его жизни! Казалось, что здесь могут быть только физические причины. Как еще можно было это объяснить?

О нем и ему подобных я стал думать совсем иначе, только когда, по стечению обстоятельств, начал читать феминистскую классику 1960-х[248] и кое-что понял.

Представьте себе домохозяйку из 1950-х[249], живущую до феминистской эпохи. Она идет к своему доктору и говорит, что с ней происходит нечто ужасное. Примерно следующее:

– У меня есть все, что могла бы желать женщина. У меня хороший муж, который обеспечивает меня. Красивый дом с забором из штакетника. Двое здоровых детей. У меня есть машина. Нет ничего, из-за чего я могла бы расстраиваться. Но посмотрите на меня, я чувствую себя ужасно. Должно быть, я рассыпаюсь изнутри. Пожалуйста, пропишите мне валиум.

Феминистская классика описывает много таких женщин. Миллионы из них говорили то же самое. И они верили в то, о чем говорили. Они были искренни. И все же, если б мы могли вернуться в те времена на машине времени, мы бы сказали: «У вас есть все, что могла бы хотеть женщина, согласно стандартам культуры. У вас нет ничего, из-за чего стоит расстраиваться, согласно стандартам культуры». Теперь мы понимаем, что стандарты культуры были неверны. Женщинам нужно больше, чем дом, машина, муж и дети. Им нужно равноправие, интересная работа и право на самоопределение. Мы бы сказали, не они разваливаются. А культура.

Я понял, раз стандарты культуры были ложными тогда, они и сейчас могут быть такими. У человека может быть все, что нужно, согласно стандартам культуры. Однако эти стандарты могут сильно отличаться от истинных потребностей человека, делающих жизнь хорошей или хотя бы сносной. Культура может нарисовать картинку того, что вам «нужно» для счастья, – все эти ложные ценности, которые во мне воспитывали и которые совершенно не соответствуют тому, что действительно нужно[250].

Я снова подумал о своем пожилом друге, так внезапно впавшем в отчаяние. Он сказал, что никому не нужен и никто не интересуется старым человеком. С определенного момента никто не замечает его, а это так унизительно, что он не может этого переносить. Сейчас я понимаю, что мне хотелось видеть это как дисфункцию мозга. Мне не хотелось считать, что это наша культура сотворила с ним такое. Я был как доктор, рассказывающий домохозяйке из 1950-х, что единственная причина, по которой женщина может чувствовать себя несчастной, – это дефект мозга или нервной системы. Но никак этим не может быть отсутствие работы, творчества и контроля над собственной жизнью.

* * *

Вторая причина, по которой мы цепляемся за идею, что проблемы вызваны отклонениями в мозге, лежит еще глубже. Долгое время людям с депрессией и тревогой говорили, что их беда нереальна. Это лень, слабость и потакание себе. Мне это говорили много раз в жизни. Британский «мудрец» правого крыла Кэти Хопкинс[251] недавно высказала, что депрессия – это «главный паспорт одержимости собой. Люди, возьмите себя в руки». Вдобавок она предложила им выйти на пробежку и преодолеть свои стоны.

Наше сопротивление такой злобности заключается в разъяснении, что депрессия – это болезнь. Никто не стал бы грубить человеку, болеющему раком, и говорить ему: «Соберись». Поэтому так же жестоко это по отношению к человеку, страдающему депрессией и тяжелой формой тревоги. От этого позора можно избавиться через терпеливое объяснение, что депрессия – такое же заболевание, как диабет или рак.

Если бы я предоставил людям доказательства того, что депрессия возникает не в результате проблемы мозга или организма, я заново дал бы зеленую улицу для всех этих издевательств. Посмотрите! Даже вы понимаете, что это не болезнь, например, как рак. Поэтому возьмите себя в руки!

Мы с учеными пришли к мнению, что единственный способ уйти от издевательств – это объяснить людям, что депрессия – биологическое заболевание с чисто биологическими причинами. Итак, основываясь на этом положительном мотиве, мы изо всех сил пытались найти биологические действия и держали их в качестве доказательства, чтобы поставить на место насмешников.

Этот вопрос беспокоил меня месяцами. Однажды я обсуждал его с неврологом Марком Льюисом. Он спросил, почему я предположил, что определение депрессии как болезни поможет людям уберечься от издевательств. «Все с самого начала знали, что СПИД – болезнь, – говорил он. – Но это не уберегло людей со СПИДом от ужасного отношения к ним. Их до сих пор клеймят, и клеймят сильно».

Никто никогда не сомневался, что проказа – болезнь, но прокаженные преследовались на протяжении тысячелетий.

Я никогда не думал об этом раньше, и меня это словно ударило. Неужели, если называть что-то болезнью, это уменьшит издевательства по отношению к людям? Потом я обнаружил, что в 1997 году исследовательская группа из Университета Обурн в Алабаме занималась именно этим вопросом. Руководитель группы профессор Шейла Мехта, у которой я позже брал интервью, начала эксперимент. Она хотела выяснить: если говорить о чем-то как о болезни, станут ли окружающие добрее или жестче по отношению к страдающим.

Людей, принимающих участие в эксперименте, заводили в комнату. Там им объясняли, что они пройдут тест для выяснения, как люди принимают новую информацию. Потом их просили подождать, пока все приготовят. Участники ждали, а человек рядом с ними начинал разговор.

Люди не знали, что человек, болтающий с ними, был актером. Невзначай он упоминал, что страдает психическим заболеванием, а потом говорил одну из двух вещей. Он мог сказать, что его заболевание, как любое другое, является результатом того, что биохимия не работает так, как надо. Или он говорил, что оно возникло в результате событий в жизни – например, трудного детства.

Потом участники шли в другую комнату, и им говорили, что тест начинается.

Далее их учили нажимать на кнопки сложной модели. Затем они должны были научить делать то же самое другого человека из эксперимента. Участники не знали, что и он актер. Им говорили, что в ходе эксперимента хотят выяснить, как люди обучаются этим операциям. В этом и была ловушка. Когда человек не справлялся с правильным нажатием кнопок, обучающему следовало стукнуть по большой красной кнопке. Это вызывало электрический удар по человеку. Удар не покалечит и не убьет его, но причинит боль.

Если актер делал все неверно, участники подключали серию ударов. В действительности он только притворялся, что его ударяет током. Но люди не знали об этом. Люди знали только то, что причиняют ему боль.

Шейла и другие экспериментаторы хотели узнать[252], будет ли разница в количестве и силе атак на актера в зависимости от причины его депрессии.

Оказалось, что люди скорее причиняли боль тому, чье психическое заболевание является биохимическим следствием, чем тому, кто приобрел его в результате жизненных событий. Понимание, что депрессия является заболеванием, никак не уменьшало враждебности. В действительности оно только ее усиливало.

Этот эксперимент, как и многие, о которых я узнал, на что-то нам указывает. Долгое время нам говорили, что существует только два варианта того, как нам стоит относиться к депрессии. Либо это моральное падение – признак слабости, либо это заболевание мозга. Ни один из них не способствовал успешному лечению или прекращению жестокого обращения. Все, о чем я узнал, предлагало третий вариант: рассматривать депрессию в значительной степени как реакцию на то, как мы живем.

По словам Марка, этот способ лучше. Потому что если это врожденное биологическое заболевание, то самое большее, на что человек может надеяться от других людей, – это сочувствие. То есть он, со своим отличием, заслуживает их великодушной доброты. Но если это реакция на то, как мы живем, можно получить нечто более богатое – эмпатию. Потому что это может случиться с любым из нас. Это не какая-то инопланетная штука. Это универсальный человеческий источник уязвимости.

Доказательство подтверждает, что Марк прав. Такой взгляд делает людей менее жестокими к себе и другим.

Странно то, что все узнанное мной ни для кого не должно было быть спорным или новым. Как я уже писал, психиатров на протяжении десятилетий обучали так называемой биопсихосоциальной модели[253]. Им рассказывали, что депрессия и тревога имеют три вида причин[254]: биологическую, психологическую и социальную. Почти никому из всех, кого я знаю с депрессией и тяжелой формой тревоги, врачи не рассказывали об этом. Большинству не было предложено никакой помощи, кроме лекарств, подправляющих химию мозга.

«ПРЕДСТАВЬТЕ СЕБЕ, ЧТО ВАШ БРАК ТОЛЬКО ЧТО РАСПАЛСЯ, ВЫ ПОТЕРЯЛИ СВОЮ РАБОТУ И ТОМУ ПОДОБНОЕ. У ВАШЕЙ МАТЕРИ ТОЛЬКО ЧТО БЫЛ ИНСУЛЬТ. СО ВСЕМ ЭТИМ ДОВОЛЬНО СЛОЖНО СПРАВИТЬСЯ. ПОСКОЛЬКУ ВЫ ЧУВСТВУЕТЕ СИЛЬНУЮ БОЛЬ В ТЕЧЕНИЕ ДЛИТЕЛЬНОГО ПЕРИОДА, МОЗГ НАЧИНАЕТ СЧИТАТЬ, ЧТО ИМЕННО В ЭТИХ УСЛОВИЯХ ВАМ ПРИДЕТСЯ ВЫЖИВАТЬ С ЭТОГО МОМЕНТА. ПОЭТОМУ ОН МОЖЕТ НАЧАТЬ АННУЛИРОВАТЬ СИНАПСЫ, ДАРЯЩИЕ РАДОСТЬ И УДОВОЛЬСТВИЕ, И УКРЕПЛЯТЬ ТЕ, КОТОРЫЕ РАБОТАЮТ НА СТРАХ И ОТЧАЯНИЕ».

Я хотел понять почему. Для этого я поехал в Монреаль, чтобы встретиться с Лоуренсом Кирмайером, заведующим кафедрой социальной психиатрии при Университете Макгилла. Я читал, что он является самым просвещенным человеком по этим вопросам.

– В психиатрии все изменилось[255], – сказал он. Затем он объяснил мне еще две важные причины, почему нам рассказывают только истории о нашем мозге и наших генах. – Психиатрия претерпела настоящее сужение из этого биопсихосоциального подхода. Пока некоторые люди по-прежнему признают его только на словах, основная психиатрия стала очень биологической. – Он нахмурился. – Это очень проблематично. Мы закончили с «сильно упрощенной картиной» депрессии, которая не смотрит на социальные факторы… Но, на мой взгляд, на более глубоком уровне психиатрия не смотрит на основные человеческие процессы.

Одна из причин заключается в том, что «гораздо сложнее сказать с политической точки зрения»[256] о том, как много людей чувствуют себя ужасно из-за устройства современного общества. Для нашей системы «неолиберального капитализма» больше подходит говорить: «Хорошо, мы дадим вам работать более эффективно, но пожалуйста, не начинайте допрос… потому что это дестабилизирует все и вся».

По его мнению, это наблюдение согласуется с другой важной причиной.

– Фармацевтические компании являются основными силами, формирующими психиатрию. Потому что это огромный бизнес – миллиарды долларов, – сказал он.

Они оплачивают счета, поэтому в основном и устанавливают повестку дня. Очевидно, им выгодно рассматривать нашу боль как химическую проблему с химическим решением. В результате как общество мы столкнулись с искаженным чувством собственного бедствия. Лоуренс Кирмайер посмотрел на меня и сказал, что очень тревожен тот факт, что вся программа психиатрических исследований должна выглядеть так.

* * *

Несколько месяцев спустя доктор Руфус Мей, британский психолог, сказал мне: объяснение людям того, что их расстройство вызвано в основном или в целом биологической дисфункцией, влечет за собой несколько опасных последствий для них.

Во-первых, говоря это, «человека оставляют бессильным, считающим себя ненормальным из-за неполноценности мозга». Во-вторых, «это настраивает нас против нас самих». То есть в нашей голове начинает происходить борьба. С одной стороны, существует чувство подавленности, вызванное дисфункцией мозга или генов. С другой стороны, есть здоровая часть нашего «я». Мы только можем надеяться на то, что получится накачать врага внутри лекарствами до повиновения, причем навсегда.

В этом есть нечто более глубокое. Объяснение говорит человеку, что в его расстройстве нет ничего значимого, все дело в дефектных тканях. Но Руфус думает иначе.

– Мне кажется, мы чувствуем себя подавленными по уважительным причинам.

Я понял, это было самым большим отличием старого объяснения депрессии и тревоги от нового. Старое объяснение говорит, что стресс – крайне иррационален и вызван неисправностью нашего мозгового аппарата. С точки зрения нового объяснения беда, хотя и очень болезненная, на самом деле рациональна и имеет логическое объяснение.

Руфус говорит своим пациентам с депрессией или беспокойством: «Вы не сумасшедший, чтобы чувствовать себя таким расстроенным. Вы не рассыпаетесь изнутри. Вы не являетесь неполноценным». Иногда он цитирует восточного философа Джидду Кришнамурти[257], который говорил: «Не хватит никакого здоровья, чтобы приспособиться к этому глубоко больному обществу».

Теперь я понял, что моя задача – вернуть смысл моей боли, нашей боли.

Часть третья

Восстановление связей, или Совсем другой антидепрессант

Глава 14

Корова

В начале XXI века южноафриканский психиатр доктор Дерек Саммерфилд приземлился в Камбодже, в типичной для Южной Азии сельской местности. Мирные рисовые поля тянулись до самого горизонта. Большинство людей занимались здесь выращиванием риса, как и их предки в течение нескольких веков. У них была одна проблема. Время от времени один из них вставал на вершину земляной насыпи, и взрыв эхом разносился по полям. Старые наземные мины со времен войны с США[258] в 1960–1970 гг. все еще лежали здесь.

Дерек находился там, чтобы узнать, как опасность влияет на психическое здоровье местного населения. (Собирая материал для этой книги, я ездил туда тоже.) По чистой случайности перед тем, как он туда приехал, впервые в Камбодже стали продаваться антидепрессанты. Однако у компаний, торгующих ими, возникла проблема. Оказалось, что нет слова-эквивалента к «антидепрессантам» в кхмерском языке. Казалось, это здорово их озадачило.

Дерек пытался объяснить. Он говорил, что депрессия – это глубокое чувство грусти, от которого никак не получается избавиться. Камбоджийцы серьезно об этом задумались и сказали, что среди них есть немного таких людей. Они привели пример. У одного фермера оторвало левую ногу взрывом мины. Он пришел к медикам за помощью, ему прикрепили протез, но он так и не поправился. Он постоянно переживает о будущем и полон отчаяния.

Камбоджийцы объяснили, что им не нужны эти новомодные антидепрессанты, потому что у них уже есть свои, не хуже этих. Дерек был заинтригован и попросил объяснить поподробнее.

Когда люди поняли, что подорвавшийся на мине человек подавлен, врачи и соседи сидели с ним и говорили о его жизни и проблемах. Они поняли, что даже с новым протезом старая работа на рисовых полях ему не под силу. Он постоянно переживал стресс и испытывал физическую боль, что заставляло его сдаться и желать смерти. И им пришла в голову идея. Они решили, что он вполне может стать фермером по производству молочной продукции. Для этого не так больно передвигаться на протезе, а работа будет отвлекать от тяжелых воспоминаний. Поэтому они купили ему корову.

В последующие месяцы жизнь этого человека изменилась. Его депрессия, которая была очень глубокой, ушла совсем.

«Понимаете, доктор, корова была и обезболивающим, и антидепрессантом», – говорили они Дереку.

Для них антидепрессант не то, что меняет химию мозга. Для их культуры такая мысль неестественна. Антидепрессант – это коммуна и совместная поддержка человека в депрессии, чтобы он смог изменить свою жизнь.

Когда Дерек задумался над этим, он понял, что это правда. Подобный случай имел место в его психиатрической практике в прошлом, когда он работал в ведущей лондонской больнице. Он подумал о людях, которых лечил там[259], и его вдруг поразило.

– Изменения наступали, когда я обращал внимание на социальную ситуацию, а не на то, что творится у них между ушами, – рассказывал он мне потом за кружкой пива.

Это кажется странным для большинства из нас на Западе в эпоху химических антидепрессантов. Нам говорят, что депрессия вызывается химическим дисбалансом, поэтому мысль о корове в качестве антидепрессанта кажется нам почти шуткой. Но вот в чем суть. Депрессия фермера из Камбоджи прошла, когда изменились его социальные условия. Это не индивидуалистическое решение. Ему не говорили: проблема у тебя в голове, возьми себя в руки и проглоти пилюлю. Это было коллективное решение. Он никогда бы не смог приобрести корову самостоятельно. Он не мог бы принять решение в одиночку, потому что был слишком подавлен и вдобавок у него не было денег. И все же его проблема была решена, и отчаяние отступило.

Путешествуя по Юго-Восточной Азии, встречаясь с подобными людьми и поговорив с Дереком, я начал впервые задаваться вопросом: «А что, если мы все это время не то понимали под антидепрессантом?» Мы считали, что антидепрессанты – это таблетки, которые мы глотаем раз (или чаще) в день. А что, если б мы начали думать об антидепрессантах как о чем-то совсем ином? Что, если перемена в образе жизни тоже могла бы считаться антидепрессантом? Может быть, нам нужно расширить наше представление о том, что такое антидепрессант?

Вскоре я обсудил все, что узнал, с клиническим психологом доктором Люси Джонстон. Она сказала, что находит все это достаточно убедительным. Хотя заметила, что теперь мне придется ответить на другой вопрос.

– Что изменилось бы теперь[260], когда ты пошел бы к врачу и он или она «диагностировали» бы у тебя «потерю связи»? Что произошло бы тогда? – спросила она.

* * *

Так как мы неправильно обозначали проблему, то находили ошибочные решения. Если это главным образом проблема мозга, то имеет смысл первоначально искать ответы в нем. Но если это в значительной степени зависит от того, как мы живем, то в первую очередь ответы не в мозге, а в нашей жизни. Откуда, хотел бы я знать, мне можно было бы начать?

Казалось понятно: если разрыв связей – главный источник депрессии и тревоги, нужно найти способы восстановления связей. Поэтому я изъездил тысячи миль, проводя интервью с любым, кто мог бы в этом разбираться.

Я очень скоро обнаружил, что этот вопрос еще менее изучен, чем причины депрессии и тревоги. Можно заполнить авиаангары исследованиями о том, что происходит в мозге человека с депрессией. Можно заполнить огромный самолет исследованиями социальных причин депрессии и тревоги. И нельзя заполнить даже игрушечный самолетик исследованиями по восстановлению связей.

Однако со временем я смог обнаружить семь способов воссоединения, которые предлагают в качестве лечения депрессии и тревоги. Я начал думать о них как о социальных и психологических антидепрессантах. Оглядываясь сегодня на те семь решений, о которых я узнал, понимаю две вещи: они могут казаться слишком маленькими и в то же время – невероятно большими.

В каком-то смысле эти семь форм воссоединения являются только первыми, пробными шагами, потому что построены на предварительном раннем исследовании. Хочу подчеркнуть, что мы находимся на ранних этапах их понимания. Хотя есть доказательства, что они справляются с депрессией и тревогой, которые мы переживаем. Также верно и то, что они только начало и людям с депрессией предстоит еще много сделать, даже если в лечении будут задействованы они все. Я думаю, что если приглядеться к ним повнимательнее, можно заметить альтернативное направление. Формы воссоединения не предлагают программу. Они представляют собой точки на компасе, указатели направления.

В другом смысле предлагаемые формы воссоединения покажутся дерзкими, потому что они требуют больших изменений и в личной жизни, и в более широких кругах. И все это тогда, когда мы потеряли веру в возможность коллективных перемен. Время от времени я задаю себе вопрос: «А не слишком ли многого я хочу?» Но, поразмыслив над этим, я понял, что смелость изменений, которые нам сейчас нужны, никак не связана со мной. Она показывает, насколько глубоко засела эта проблема. Если изменения кажутся большими, то это потому, что и проблема большая.

Однако то, что проблема большая, вовсе не говорит о невозможности ее решения.

* * *

Хочу быть откровенным с вами в том, что я чувствовал, пока проводил исследование. Когда я надевал журналистскую шляпу и расспрашивал людей, то находил это увлекательным. Потом я возвращался в гостиничный номер, и часто наступал нелегкий момент, когда мне приходилось думать о том, как это связано с моей собственной жизнью. Все, что рассказывали мне ученые, каждый по-своему, так это то, что всю взрослую жизнь я искал объяснения своей депрессии и тревоги не в том месте. Настроить свой разум и суметь разглядеть источник своей боли там, где они мне говорили, было совсем нелегко.

Именно в таком состоянии духа я оказался в Берлине в начале зимы. Я был не совсем уверен, зачем туда поехал. Иногда я удивляюсь, как каким-то негласным образом нас тянет в места, где наши родители пережили самое счастливое время. Мои родители жили в Западном Берлине, в тени Стены, когда город был поделен на две части. Мой брат родился там. Или, может быть, я приехал туда, потому что некоторые мои друзья переехали в немецкую столицу в предыдущие годы, чтобы убежать из Лондона и Нью-Йорка и попытаться найти разумный образ жизни. Моя подруга, писательница Кейти Макнотон, всегда говорила мне по телефону, что Берлин – место для таких людей, как мы. Здесь меньше работают и дольше живут. Никто из ее знакомых не работал с девяти до пяти. В этом городе люди могли дышать так, как не могли в душных городах, в которых я жил. Берлин казался ей долгой вечеринкой без вышибал и входной платы. Она говорила: «Приезжай и оставайся».

Итак, каждое утро меня будил кот ее соседки в неизвестной квартире в берлинском районе Митте. Несколько недель я бродил по городу бесцельно, просто разговаривая с людьми. Часами я беседовал с пожилыми берлинцами, которые прожили здесь почти век. Быть пожилым берлинцем означало увидеть, как переделывался, разрушался и снова переделывался мир. Пожилая женщина по имени Регина Швенке[261] привела меня в бункер, где ребенком пряталась с семьей и молилась, чтобы выжить. Другая ходила со мной маршрутом Стены.

А потом кто-то рассказал мне историю об одном месте в Берлине и как оно изменило его жизнь. На следующий день я отправился туда. Я надолго остался в Берлине, брал интервью у людей, а потом возвращался туда снова и снова в последующие три года.

Думаю, это было место, которое показало мне, как нужно начинать воссоединение.

Глава 15

Мы построили этот город[262]

Летом 2011 года в жилом районе Берлина шестидесятитрехлетняя женщина с платком на голове заставила себя подняться из инвалидного кресла, чтобы приклеить записку к окну. В ней говорилось, что ее выселяют из квартиры за просроченную арендную плату. Ровно через неделю придут приставы, поэтому до этого она собирается покончить с жизнью. Она не просила о помощи, зная, что ей неоткуда прийти. Женщина просто не хотела умирать без ведома людей. Позже она говорила мне:

– Я чувствовала, что меня загнали в угол и приближается конец.

Нурие Ченгиз едва знала своих соседей, а они ее. Дом, в котором она жила, находился в районе под названием Котти. Так называемый берлинский Бронкс – место, где жили люди среднего класса. В этом районе родители никогда не разрешали детям выходить вечером на улицу. Котти был похож на те микрорайоны, которые я видел по всему миру от Восточного Лондона до Западного Балтимора. Большие, невыразительные места, где люди торопятся спрятаться за своими дверями, заперев их на три замка. Отчаяние Нурие было просто одним из сигналов, что здесь нельзя жить. Место тонуло в тревоге и антидепрессантах.

Прошло немного времени, и люди стали стучаться к ней в дверь. Они осторожно приближались. С вами все в порядке? Вам нужна помощь? Она насторожилась.

– Я думала, что это просто мимолетный интерес. Я думала, они видели во мне только глупую женщину с платком на голове, – сказала она.

В холле и на улице перед квартирой Нурие люди, которые годами проходили мимо, остановились и посмотрели друг на друга. Они понимали, откуда была родом Нурие. По всему Берлину росла арендная плата, но люди в этом районе столкнулись с особенно резким увеличением из-за исторического катаклизма. Когда в спешке в 1961 году была построена Берлинская стена, поделив город пополам, линия Стены была нарисована довольно произвольно, странными зигзагами. Район Котти оказался частью Западного Берлина, который врезался в Восточный Берлин, как зуб. Это была линия фронта, и если вторгнутся Советы, отсюда их заберут первыми. Район был полуразрушен. Единственные люди, которые соглашались жить в руинах, были те, кого избегали другие берлинцы – турецкие чернорабочие, как Нурие, левые самовольные поселенцы, повстанцы и геи.

Переехав в это наполовину заброшенное место, турецкие рабочие практически отстроили его заново, а самовольные поселенцы и геи помешали берлинским властям сровнять все с землей и пустить здесь скоростное шоссе. Они спасли окрестности.

Однако эти группировки с опаской смотрели друг на друга все годы. Возможно, их объединяла бедность, но во всем остальном они были по разные стороны баррикад. Потом рухнула Стена. Котти перестал быть опасной зоной и превратился в район с первоклассной недвижимостью. Все случилось примерно так же, как если б однажды утром жители Нью-Йорка проснулись и увидели Южный Бронкс посреди Манхэттена. За два года рента за квартиры подскочила с 600 евро до 800. Большинство людей, проживающих здесь, тратили более половины своего дохода на оплату жилья. В результате многим семьям оставалось на жизнь только 200 евро в месяц. Люди были вынуждены переезжать, покидая единственно знакомую для них местность.

Записка Нурие на окне остановила людей не из-за простого сочувствия, а потому, что они увидели себя в таком же положении.

За несколько месяцев до того, как она приклеила ее на окно, разные люди в окрестности искали способ выразить свой гнев. Это был год революции на площади Тархир. После мелькающих новостей на экране телевизора одному из соседей пришла идея. Есть большая улица, которая проходит через их жилой комплекс в центр города. Некоторые жильцы собирались там время от времени, чтобы выразить протест против повышения арендной платы. Люди подумали, что было бы хорошо блокировать улицу стульями и другими вещами. А жители, которых всячески вытесняют из района, включая Нурие, выйдут из квартир и пойдут туда. Что будет, если Нурие сядет в своем огромном электрическом инвалидном кресле посреди улицы, а они все встанут рядом с ней и не уйдут, пока ей не разрешат остаться в своем доме?

Они бы обратили внимание на себя, средства массовой информации, вероятно, пришли бы на место, и, может, Нурие не покончила бы с жизнью.

Большинство людей отнеслось скептически к такому предложению. Однако небольшая группа жильцов отправилась к Нурие и предложила ей присоединиться к их лагерю протеста, перекрывающему улицу. Они показались ей немного сумасшедшими. Но однажды утром она выехала на своем кресле и села там, прямо рядом с главным перекрестком. Вид пожилой женщины в платке на инвалидном кресле посередине улицы рядом со стихийной баррикадой казался своеобразным. Местные СМИ появились по сигналу, чтобы выяснить происходящее. Пикетчики начали рассказывать свои истории перед камерами. Люди говорили, что они выживают практически без денег, боятся, что их вытеснят на окраины, где еще более предвзятое отношение к туркам, самовольным левым поселенцам или геям. Одна турчанка позже рассказала мне, что из-за бедности вынуждена была покинуть собственную страну тридцать лет назад:

– Мы уже потеряли свое место однажды. Мы не можем потерять его во второй раз.

Есть турецкая поговорка: «Если ребенок не плачет, он не получает сосок». Они начали протест, потому что посчитали, что только так смогут заставить себя выслушать.

Вскоре прибыли полицейские и сказали: «Ну, все. Повеселились, разбирайте свой хлам и по домам». Пикетчики сказали, что они не получили гарантий, что Нурие может оставаться в собственной квартире. И что еще важнее: им нужны гарантии, что цены на жилье будут заморожены. Санди Калтборн, чьи родители были строителями из Афганистана, объясняла:

– Мы строили этот город. Мы не отбросы общества. Мы имеем право здесь жить, потому что отстроили этот район… Не инвесторы, требующие повышения ренты, сделали город пригодным для жилья. Это сделал каждый.

Жители подозревали, что ночью полиция растащит их баррикаду, поэтому спонтанно у них созрел план. У женщины по имени Таина Гартнер случайно в доме оказался громкий клаксон. Она принесла его и предложила составить расписание, по которому пикетчики будут сторожить баррикаду. А если нагрянет полиция, то тот, кто будет там в этот момент, подаст громкий сигнал в клаксон. Все смогут выбежать из квартир и помешать полиции.

На клочках бумаги люди стали записывать имена и составлять расписание охраны баррикады в дневное и ночное время. Они понятия не имели, с кем окажутся в паре. Они знали только то, что это будет случайный сосед, с которым никогда не были знакомы.

– Мы понятия не имели, что будем стоять там трое суток, – вспоминает Ули Хаманн, один из участников пикета.

Почти все считали так же.

* * *

Была середина морозной берлинской ночи, и Нурие сидела посреди улицы в своем кресле. Люди в Котти боялись выходить из дома в темное время суток. Нурие рассказывала:

– Я подумала: мне ничего не остается делать – денег у меня нет. Если кому-то захочется меня убить, тогда я умру, поэтому не о чем переживать.

Было похоже, что весь лагерь протестантов развалится на части, потому что люди через жребий собирались в пары с теми, к кому они подозрительно относились долгое время. Нурие выпало сторожить с Таиной, сорокалетней матерью-одиночкой. Ее волосы были обесцвечены перекисью, грудь и руки покрывали татуировки, и она носила мини-юбку даже в немецкую зиму. Находясь рядом, они напоминали комический дуэт. Два полюса берлинской жизни: религиозная турецкая эмигрантка и немецкая неформалка.

Они сидели рядом, охраняя баррикаду. Таина думала, что знает все о своем районе. Но в темноте она начала видеть его совсем по-другому. Как тихо было ночью и как тускло светили фонари.

Сначала Таина неловко постучала по клавишам ноутбука. С течением ночи женщины стали рассуждать о своей жизни и кое-что обнаружили. Обе поселились в Котти очень молодыми, и обе находились в бегах.

Нурие воспитывалась там, где готовили еду на открытом огне. В нищем районе не было ни электричества, ни водопровода. В семнадцать лет она вышла замуж и начала рожать детей. Она решительно хотела лучшей жизни для детей, потому накинула себе несколько лет сверху и приехала в Котти, чтобы работать на заводе по сборке комплектующих частей для напольного покрытия. На заводе она получала ссуду, поэтому смогла вызвать мужа. Но когда она отправила приглашение, получила ответ из дома, что он неожиданно умер. Вдруг она поняла, что одна в Германии, вдали от дома, с двумя детьми на руках. А ведь она была еще только подростком. Ей приходилось неустанно работать. Когда она заканчивала смену на заводе, шла помыться, потом домой немного поспать, чтобы на рассвете встать и пойти разносить газеты.

Таина рассказала, что впервые прибыла в Котти, когда ей было четырнадцать лет. Мать выставила ее из дома. Она не хотела попасть в детский дом. Ей всегда было интересно приехать в Крэутсберг, 36 (Котти), потому что мать говорила, что стоит там выйти из дома и получишь нож в спину. Это казалось для девочки невероятно интересным. Когда она приехала сюда, то обнаружила, что «все дома выглядели как после Второй мировой войны, заброшенными и разрушенными…»

– Поэтому мы стали занимать дома у Стены. Было немного таких, как я. Еще были турки в захламленных домах, которые им предоставили. В разрушенных домах иногда было по-настоящему страшно. Там была только мебель, места были полностью оборудованы, а люди ушли. Мы думали: «Что произошло?»

Таина и ее друзья основали коммуну. Они жили вместе в этих заброшенных местах.

– Мы были панками в то время. Мы были политическими панками. В многочисленных домах у нас были свои клубы и группы. Стоило это все недорого – только одну, две, три марки. У группы было немного денег, а пиво и другая выпивка были дешевыми.

Так прошло несколько лет. В какой-то момент жизни Таина поняла, что беременна и живет в месте стихийного заселения.

– Для меня это было очень плохо. Вдруг я оказалась одна с сыном. Рядом не было никого, кто мог бы помочь. На самом деле это была очень странная ситуация.

Таина и Нурие не имели близких людей, были матерями-одиночками в совсем незнакомом месте.

Однажды Стена пала. Таина везла своего сына в коляске, когда заметила пару панков из Восточной Германии, пролезающих через дыру в Стене.

– Где ближайший музыкальный магазин? – спросили ее. – Мы хотим купить пластинки панков.

– Тут есть один совсем рядом, – ответила она. – Но я не думаю, что у вас хватит денег.

Они спросили о цене, и когда она ответила, у них вытянулись лица. У Таины почти совсем не было денег в то время, но она открыла кошелек и отдала им все, что имела.

– Эй, парни, – позвала она. – Пойдите и купите себе пластинку панков.

Когда Нурие услышала рассказ Таины, она подумала про себя: «Еще одна сумасшедшая, как я». Она никому не говорила раньше, но призналась Таине, что ее муж умер в Турции не от сердечного приступа, а от туберкулеза.

– Мне всегда было стыдно говорить об этом, – сказала она. – Это заболевание бедных. У него не было достаточно еды. Ему не оказывали медицинскую помощь. Это еще одна причина, по которой я приехала сюда. Я думала, он мог бы получить лечение. Возможно, я смогла бы привезти его сюда. Но было уже слишком поздно.

После смены Нурие и Таины на пост заступил Мехмет Кавлак, семнадцатилетний немец турецкого происхождения в мешковатых джинсах. Он постоянно слушал музыку в стиле хип-хоп, и ему грозили отчислением из школы. Мехмет был в паре с белым учителем-пенсионером Детлевом, старомодным коммунистом, который сердито сказал Мехмету:

– Это противоречит всем моим убеждениям.

Мехмет относился к реформистской политике – попытке прийти к постепенным изменениям – как к нонсенсу. И все же он был здесь. Ночь шла, и Мехмет начал рассказывать о своих проблемах в школе. Через некоторое время Детлев предложил принести ему заданные уроки, чтобы им было о чем поговорить. Прошли недели и месяцы.

– Он стал мне как дед, – рассказывал мне потом Мехмет.

У парня повысилась успеваемость, и школа больше не грозила ему отчислением.

* * *

Тент, который немного накрывал спонтанный лагерь, имел надпись «Sudblock». Так назывались гей-клуб и кафе, открывшиеся несколько лет назад прямо перед жилым комплексом. Когда кафе открылось, турецкие жители просто выходили из себя от злости. По ночам в кафе разбивали окна.

– Думаю, им не следовало открывать это долбанное гей-кафе в моем районе, – сказал мне Мехмет.

У Ричарда Штейна, в прошлом медбрата, открывшего клуб, была маленькая остроконечная бородка. Он рассказывал мне, что приехал в Котти из маленькой деревни недалеко от Кельна, когда ему было немногим больше двадцати. Так же как Нурие и Таина, считал себя беглецом.

– Когда ты вырос в маленькой деревне в Западной Германии, – говорит он, – и ты гей, ты вынужден уехать. Другого выбора нет.

Чтобы попасть в Западный Берлин, ему пришлось добираться по узкой маленькой трассе, окруженной вооруженной охраной. Он говорил:

– Западный Берлин был островом в коммунистическом море, и Котти был окружен Стеной.

Котти он видел как разрушенный остров внутри разрушенного острова. По его словам, истинный берлинец всегда приезжий. В этом настоящий Берлин.

Первый бар, открытый Ричардом в начале 1990-х годов, назывался «Кафе Anal». (Другое название, которое он обдумывал, было «Гей-Свинка».) У них проходили ночи трансвеститов. В годы после падения Стены, когда мир устремился в Берлин, чтобы повеселиться на новом Диком Западе, их вечеринки считались одними из самых жестких в городе. Когда Ричард открыл в Котти «Sudblock», он пригласил соседей зайти в кафе на кофе и пирожные. Некоторые гости были осторожны, если не сказать хуже. Другие бросали на него сердитые взгляды.

Когда начался протест, Ричард и другие люди из «Sudblock» обеспечили пикетчиков стульями, тентом, напитками и едой. Все совершенно бесплатно. Потом Ричард предложил собираться у него в баре для проведения запланированных собраний.

– Некоторые из нас были очень скептически настроены, потому что здесь очень много консервативных людей, – рассказывал мне Маттиас Клаузен, один из местных жителей.

– И многие из них были гомофобами, – добавил Санди Калтнборн.

Поэтому Ричард переживал, что люди не придут.

Но на первом собрании они там были, пусть и в порядке эксперимента. Все эти пожилые женщины в платках, религиозные мужчины рядом с девушками в мини-юбках в гей-клубе. Со всех сторон чувствовалось напряжение. Некоторые геи тоже нервничали, думая, что можно нарушить единство жителей, отодвинув турецких протестующих на задний план. Но, кажется, необходимость борьбы против роста арендных цен преодолела и эту проблему.

– Многие сделали шаг в правильном направлении, – вспоминает Ули Калтнборн.

Некоторые из наиболее сознательных левых жителей, которые и раньше принимали участие в протестах, сразу заметили: что-то не то на этих первых собраниях.

– Мы говорили буквально на разных языках, – рассказывал мне Маттиас Клаузен.

Если они использовали фондовые фразы левого активизма – обычный язык, на котором говорят между собой левые, – то все остальные в буквальном смысле не знали, о чем те говорят. Они оглядывались в замешательстве. Итак, говорит Маттиас:

– Нам пришлось найти способ говорить так, чтобы все могли понимать. Это заставило нас, меня например, думать, что я хочу сказать. А не укрываться какими-нибудь хорошо сформулированными фразами, которые, в конце концов, ни о чем не говорят.

И это заставило его прислушиваться к людям, которых он никогда раньше не слушал.

Все согласились с целью: цены на жилье слишком высоки, и они должны быть понижены.

– В этот момент люди были едины. Мы не могли больше с этим мириться, – говорил мне один из жителей. – Мы живем здесь. Это наш район. И мы не хотим отсюда уезжать.

Некоторые строители, проживающие в Котти, подозревали, что борьба затянется надолго, и поэтому лагерь, состоящий из стульев и зонтов, должен превратиться в более прочную конструкцию. Протестующие строители соорудили стены и крышу. Кто-то принес из своей квартиры очень популярный в Турции красивый самовар. Лагерь назвали «Котти и Ко». Раньше горстка жителей самостоятельно связывалась с берлинскими политиками, чтобы пожаловаться на повышение арендной платы. С ними обошлись грубо и отмахнулись. Теперь люди со всего города приезжали посмотреть на протестующих, а те появлялись на первых полосах газет. Нурие становилась символом. И начали появляться политики, которые пообещали изучить этот вопрос.

Жители Котти, которые раньше ни с кем не общались, торопясь из дома на работу, избегая взгляда людей, начали устанавливать зрительный контакт.

– Внезапно мы все ступили туда, куда никогда, изо дня в день, не входили раньше, – рассказывал мне Санди, один из местных жителей. – Нам приходилось больше слушать… Мы встречали людей, с которыми никогда не сталкивались раньше.

Однажды вечером он поймал себя на том, что слушает двух людей старше его самого, а они рассказывают о том, как служили в армии в Турции. Он никогда вот так не задумывался о жизни соседей.

Нурие была удивлена, что люди так отреагировали на ее послание в окне.

– Кажется, я им нравлюсь. Но я в самом деле не знаю почему, – рассказывала она мне. – Они всегда приходили и проводили со мной время.

Через несколько месяцев протестующие решили, что им нужно двигаться дальше с требованиями и выйти маршем. Нурие никогда не участвовала в таком протесте раньше и хотела остаться в стороне. Таина в своей мини-юбке сказала, что это вздор и что они будут в самом первом ряду возглавлять марш. Так оно и случилось. Нурие и Таина возглавили колонну. Проходя через Котти, участники марша гремели кастрюлями и сковородками, а люди на улицах подбадривали и приветствовали их. Из окна одна семья вывесила баннер, на котором было написано: «Мы все останемся здесь».

Жители начали выяснять, почему растет арендная плата. Они обнаружили, что еще в 1970-х годах был заключен ряд сделок странного характера. В то время люди покидали Западный Берлин как место жительства. Западногерманское правительство увидело в этом глубокий конфуз: пустел выставочный зал свободы внутри коммунизма. Так застройщикам недвижимости предлагались удивительно щедрые арендные платы, гарантированные государством, в обмен на строительство на передовой. Поэтому, подсчитав полученную застройщиками за все эти годы арендную плату, протестующие поняли, что выплаты превысили затраты на строительство в пять раз. А местные жители были вынуждены платить все больше и больше.

Шли месяцы, а протесты продолжались. Иногда приходило много людей, иногда не очень.

Однажды одна из самых занятых жительниц, Ули Калтнборн, разрыдалась прямо на собрании. Она была измотана. Было так много ночных караулов и так много действий, но казалось, что все бесполезно. С арендной платой ничего не менялось.

– Вы выглядите такой обессиленной, такой подавленной, – сказала другая жительница. – Нам следует это прекратить. Нам нужно прекратить протест и вернуться домой. Он не стоит того, если вы так измучены. Мы должны прекратить его, раз он обходится такой дорогой ценой, – заключила она.

– Мы посмотрели друг на друга, чтобы понять, что мы можем вынести, – вспоминает Ули.

* * *

Через три месяца после начала акции протеста мужчина в возрасте пятидесяти лет появился в лагере «Котти и Ко». Его звали Тунджай. У него было всего несколько зубов и неправильное нёбо, отчего он говорил с трудом. Он явно какое-то время был бездомным. Совершенно по собственной инициативе он начал уборку в лагере. Он спросил, есть ли что-нибудь еще, что он мог бы сделать как волонтер.

Тунджай задержался на несколько дней, ремонтируя мелочи и принося воду из гей-клуба через дорогу в лагерь. Потом Мехмет, молодой фанат хип-хопа, несший караул в ночную смену, предложил ему переночевать у них. В последующие несколько недель Тунджай поговорил с некоторыми самыми консервативными турецкими жителями, которые держались в стороне от протеста. Они принесли ему одежду и еду, а сами стали появляться поблизости.

Вскоре в лагере стали хозяйничать местные турчанки, которые большую часть времени были заточены в своих домах в одиночестве. Они обожали Тунджая.

– Ты нужен нам постоянно, – однажды сказал ему Мехмет.

Танджаю сделали кровать, и все стали скидываться деньгами, чтобы обеспечивать его. Скоро в гей-баре напротив ему предложили оплачиваемую работу. Он стал ключевой фигурой в лагере и поддерживал людей всегда, когда они были подавлены. Когда протестующие совершали марши, он шел в первом ряду и дул в свисток.

И вот однажды на один из протестов пришла полиция. Тунджай ненавидел, когда люди ссорились. Подумав, что они ссорятся, он подошел к одному из полицейских и попытался его обнять. Они арестовали его.

Тогда стало известно, что за много месяцев до его появления в «Котти и Ко» он сбежал из психиатрического института, где его держали почти всю взрослую жизнь. Полиция вернула его туда. Пациенты психиатрических больниц распределялись повсеместно в безопасные блоки по всему Берлину согласно первой букве их фамилии. Поэтому Тунджай был отправлен на противоположную сторону города. Он был заперт в пустой комнате с единственной кроватью в качестве мебели и наглухо закрытым окном.

– Комната всегда заперта, а снаружи постоянно находится охранник, – рассказывал мне Тунджай. – Она всегда заперта. Самое страшное – это изоляция. Вы изолированы от всего, – добавил он.

В «Котти и Ко» люди хотели узнать, где находится Тунджай. Пожилые турчанки пошли в гей-клуб «Sudblock» и сказали менеджеру Ричарду Штейну:

– Тунджая забрали. Нам нужно вернуть его. Он должен быть с нами.

Жители пошли в полицию. Сначала им ничего не ответили. Со временем они выяснили, что Тунджай заперт в психиатрическом отделении. Тридцать человек из «Котти и Ко» отправились туда, чтобы потребовать его освобождения. Когда им сказали, что он должен быть изолирован, они настаивали:

– Так не должно быть. Тунджай не может быть человеком, которого нужно изолировать. Ему нужно на свободу, чтобы он жил с нами.

Лагерь начал движение за освобождение Тунджая. Они выдвигали петиции и постоянно появлялись в лечебнице большими группами, требуя встречи с ним и его возвращения домой вместе с ними. Место было огорожено колючей проволокой и охранялось, как аэропорт. Они сказали психиатрам:

– Мы все его знаем и любим.

Администрация больницы была в недоумении. Они никогда не сталкивались с массовыми протестами за освобождение пациента.

– Они никогда не слышали, чтобы кто-то был так неравнодушен к их так называемым клиентам, – рассказывала мне Ули. – Наше упрямство, наше нежелание верить этой чертовой системе вынудило их сдвинуться с места.

В «Котти и Ко» узнали, что Туджай сбегал пять раз, но всякий раз его возвращали назад и заключали под стражу.

– Никто не дал ему ни единого шанса, – с пониманием рассказывал Санди. – Типичный пример того, как многие люди не получают никакого шанса.

Наконец, после восьми недель протеста, власти психиатрической больницы согласились выпустить Тунджая, если будут выполнены определенные условия. Он должен был иметь место для проживания и постоянную оплачиваемую работу.

– Все, кто знал Тунджая, понимали: он меньше всего думает об этом, – говорит Ули. – Ему нужно было чувство принадлежности к обществу, к которому он был бы привязан, где был бы полезен. Ему нужен был смысл – социальный смысл, цель, которая ему приходилась бы по душе и он мог бы разделить ее с другими.

Все получилось прекрасно. В гей-клубе подтвердили, что у него есть постоянная оплачиваемая работа. А один пожилой мужчина решил переехать из своей квартиры после того, как у него загорелся телевизор. Тунджаю отдали его квартиру, и целая коммуна взялась ее отремонтировать и подготовить к его теплому приему дома.

Когда я сидел с Тунджаем в лагере протестующих, он рассказывал мне:

– Они дали мне так много: одежду, горячую пищу и место, где я могу жить. Пока я был в лечебнице, они подготовили прошение. Я не знаю, как я смогу отблагодарить их. Они сделали что-то невероятное.

Позднее он рассказывал:

– Я невероятно счастлив. С моей семьей: Ули, Мехметом – со всеми, кто стоит за мной. Я просто невероятно счастлив… Это так здорово – быть здесь и работать в кафе «Sudblock».

– Ему было пятьдесят три года, – рассказывала мне Ули. – И он впервые в жизни нашел свой дом.

Многие люди в Котти, кто примкнул к протесту, чувствовали то же самое. Маттиас Каузен, студент, проживающий в жилищном комплексе, рассказывал мне:

– С самого детства я переезжал с места на место каждые четыре или шесть лет. Но нигде я не чувствовал себя дома так, как здесь. Я никогда не был знаком с таким количеством соседей. Это особенное состояние. У меня никогда не было подобных отношений ни с одним соседом в моей жизни. Да и не многие люди могут похвастаться этим.

В борьбе за понижение арендной платы, в борьбе за Тунджая жители Котти изменяли друг друга. Тот факт, что гей-клуб помог вызволить турецкого парня из беды, впечатлил всех турецких соседей. Мехмет, который очень негативно отнесся к только что открывшемуся гей-клубу, рассказывал мне:

– Когда я познакомился с ними, я осознал, что каждый вправе поступать так, как ему хочется. Мы получили огромную поддержку от «Sudblock»… Клуб определенно изменил меня.

Говоря обо всех событиях в более широком смысле, он замечает:

– Но больше всего я удивляюсь самому себе. Я осознал, что сам могу сделать, разобрался со своими способностями.

Когда люди высказывались насчет странности союза мусульман и геев, самовольных поселенцев и носителей хиджаба, жители Котти посмеивались.

– Это не моя проблема! Это проблема тех, кто так думает! – говорила мне Нурие. – Я не собираюсь ничего доказывать. Если кого-то волнует короткая юбка Таины или мой платок, мне все равно. Нам кажется, что они вполне сочетаются. – Она рассмеялась. – Если вам это кажется ненормальным, обратитесь к психологу! Мы друзья. Моя семья и вся моя жизнь научили меня не судить по внешности. Важно то, что внутри.

Это не было прямой линией к большей терпимости. В ней были зигзаги.

– Каждому следует делать то, что ему хочется, до тех пор, пока он не пытается обратить меня в другую веру, – говорила мне Нурие. – Не уверена, как бы я отреагировала, если б мои дети сообщили, что они геи. Я не знаю.

«Sudblock», гей-клуб Ричарда, предложил стать спонсором турецкой девичьей подростковой футбольной команды. Родители сказали, что поместить название гей-клуба на футболках их дочерей – слишком уж широкий шаг вперед.

Однажды, когда протест выражался уже долгое время, Ричард Штейн находился в своем баре. Туда пришла одна из наиболее консервативно настроенных турецких женщин, в полном никабе, и угостила его пирожными. Он открыл коробку. Она сделала из глазури флаг в цветах радуги на верхушке одного из них.

* * *

Пока «Котти и Ко» собирались вместе, в других местах выселения продолжались. Однажды Нурие познакомилась с женщиной, оказавшейся в ситуации, похожей на ее. Розмари было больше шестидесяти, и она тоже была прикована к инвалидному креслу. Ее так же выселяли из собственной квартиры в одном из районов Берлина, потому что она не могла больше платить за жилье.

– Она много перенесла в Восточной Германии во время коммунистического режима. Ее мучили, она была совсем больна: психически и физически, – вспоминает Нурие. – Меня очень тронуло, что эту женщину пытались выкинуть на улицу.

Поэтому Нурие попыталась предпринять более решительные действия. Когда она слышала о выселении кого-то из жилья, она направлялась туда, часто вместе с Таиной. Пользуясь своим инвалидным креслом, она блокировала проход, так что приставы не могли попасть внутрь.

– Я так разозлилась, что решила блокировать выход любым возможным способом, – говорит она.

Когда прибыли полицейские и попытались ее передвинуть, она предупредила, что ей совсем недавно сделали операцию по удалению желчного пузыря. Это было абсолютной правдой.

– Я сказала: если вы меня тронете и со мной что-нибудь случится, а у меня есть все эти свидетели вокруг, вам будет очень плохо… Я не буду сопротивляться, не буду ругаться с вами, но вы поступаете неправильно. Не прикасайтесь ко мне.

– Видели бы вы их лица. Они совсем не ожидали такого, – рассказывала мне Таина. – Такой протест. Мусульманка в инвалидном кресле, не двигающаяся с места и не испугавшаяся их. Вся их команда выглядела как Дарт Вейдер, а она просто сидела там в своем кресле, улыбалась и говорила: «Я не сдвинусь с места».

Но Розмари выгнали из дома. А через два дня в холодном приюте для бездомных она умерла от сердечного приступа.

Вскоре после этого Нурие сама вынуждена была покинуть свой дом. После долгих и непростых поисков соратники нашли ей другую квартиру недалеко от их района.

Тогда «Котти и Ко» активизировал свою деятельность. Они больше выступали с протестами, доказывали свою правоту, чаще организовывали марши, привлекали больше внимания средств массовой информации. Они активнее копались в финансах компаний, которые владели их домами, и обнаружили, что даже городские политики не понимали нелепые контракты, составленные давным-давно[263].

А потом однажды, спустя год с начала протеста, разнеслось известие. Благодаря политическому давлению Котти размеры их арендных плат будут заморожены. Были предоставлены гарантии, что они останутся на том же уровне. Такого не произошло ни в одном другом жилом комплексе Берлина, а здесь случилось. Таков был прямой результат их активности.

Все были взволнованны. Люди делились со мной тем, что больше не думают о протесте только как своей борьбе за понижение ренты. Одна из турчанок немецкого происхождения, Нериман Тансер, рассказывала, что она приобрела нечто большее, чем понижение арендной платы. Это привело ее к «пониманию того, сколько прекрасных людей живет по соседству с тобой». Они все были там и раньше, но не замечали друг друга. А теперь вот они – все рядом. Когда люди жили в Турции, женщины относились ко всей своей деревне как к «дому». Но когда они приехали в Германию, им пришлось научиться относиться к дому как к четырем стенам и пространству внутри них. Такое отщипанное, сморщенное чувство дома. А когда поднялись все эти протесты, чувство дома снова расширилось, охватив весь жилой комплекс и плотную сеть людей, проживающих там.

Пока Нериман рассказывала мне все это, я думал: а сколько из нас в нашем обществе являются бездомными по меркам «Котти и Ко». Сколько из нас, окажись мы выброшенными из дома или запертыми в психушке, получат поддержку десятков и десятков людей, стоящих рядом и защищающих нас?

– В этом смысл протеста. Преодолевая границы, мы заботились друг о друге, – говорил мне один из протестующих. – Заботясь друг о друге, мы росли.

Сидя за самоваром, Мехмет говорил мне, что, если б не этот протест, его бы вышвырнули из старшей школы. Он сказал:

– Здесь есть на что опереться, вместе мы можем стать сильными… Я так счастлив, что узнал так много прекрасных людей.

Таина рассказывала:

– Мы все многому научились. Я могу видеть глазами другого человека, а это новый источник понимания… Мы как одна семья.

Другой из протестующих, Санди, объяснял, как неправильна мысль о том, что каждый должен сидеть отдельно друг от друга. Мы зациклены на собственной незначительной истории, смотрим собственный маленький телевизор, игнорируем все вокруг себя, а это ненормально.

– Нормально, когда тебе не все равно, – сказал он.

* * *

Иногда я думаю, что люди в «Котти и Ко» считали меня сумасшедшим, потому что я появлялся время от времени среди них, слушал их рассказы, а потом в какой-то момент начинал плакать.

Перед протестами Санди заметил, что многие люди находились в депрессии.

– Они отступали… Были очень подавленными. Сидели на лекарствах. Были очень больны из-за всех этих проблем.

Нурие была настолько подавлена, что хотела покончить с собой. Но потом, из-за участия в протестах, они снова стали интересоваться политикой. Санди мягко произнес:

– Это стало для нас как лечение.

Еще одна участница событий в Котти, Ули, сказала мне, что протесты «сделали их общественными людьми». Сначала, когда она произнесла это, я подумал, что это немного неподходящие слова в ее вполне прекрасном английском. Но, подумав об этом еще, я понял, что она нашла идеальное слово для описания их действий. Они перестали быть предоставленными только себе. Они перестали сидеть в одиночестве. Они сделали себя общественными людьми. И они нашли избавление от боли, перестав быть предоставленными только себе.

* * *

Спустя два года, как Нурие впервые вывесила записку в окне, я приехал туда со вторым визитом и обнаружил, что люди из Котти объединяются с другими активистами по всему Берлину для новой борьбы. В немецкой столице, будучи обычным гражданином, можно дать начало референдуму, в котором любой житель города может проголосовать, если набрать достаточное количество подписей людей на улице, выразивших свое согласие на его проведение. Поэтому жители Котти, с которыми я был знаком, носились по всему городу, стараясь получить подписи берлинцев на проведение референдума, посвященного сохранению низких цен на аренду жилья для любого человека. Это был целый пакет реформ: больше субсидий, избираемый совет по контролю за жилищной системой, обязательство, что любые деньги, полученные за счет системы, будут идти на оплату более дешевого социального жилья, прекращение выселения бедных людей.

Они собрали самое большое количество подписей в пользу проведения референдума за всю долгую историю города Берлина. Члены Берлинского Собрания, запаниковавшие от радикализма выдвинутых предложений, встретились с жителями Котти и другими организаторами референдума и предложили заключить сделку. Они сказали, что если организаторы отзовут предложение о референдуме, то они согласятся на большинство их требований. Если нет, то в случае победы организаторов референдума Собрание подаст иски в европейские суды за нарушение конкурентного законодательства, и это задержит реформы на многие и многие годы.

Они предложили шведский стол перемен. Если человек беден и не может позволить себе арендную плату, то получает дополнительную субсидию в 150 евро в месяц, что является крупной суммой для бедной семьи. Выселение станет крайней мерой, к тому же очень редкой. А управление жилищными компаниями отныне будет избираться из числа жителей.

– Не этого мы хотели, – сказал мне Матти. – Но это много. Это определенно много.

* * *

В свой последний холодный и ясный день пребывания в Котти я сидел снаружи кафе «Sudblock» вместе с Таиной, которая курила одну сигарету за другой. Многие участники этой истории проходили мимо меня. Площадка протеста на противоположной стороне улицы теперь является постоянным сооружением. Его никогда не снесут. Турчанки пили кофе, а дети пинали ногами мяч рядом с ним.

Вдохнув дым, Таина сказала мне, что в современном обществе подавленного человека вынуждают думать, что «так чувствует только он во всем его доме. Только он. Он не добился успеха, он не получил работу с высокой заработной платой. Это его вина. Он плохой отец. А потом вдруг он выходит на улицу и, как многие другие люди, понимает: да я такой, как все! А думал, я такой один… Вот что мне говорило достаточное количество людей: я чувствовала себя такой одинокой и подавленной, но сейчас все в норме… Я борюсь. Я прекрасно себя чувствую. Вы просто выходите из своего угла в слезах и начинаете бороться».

Она выдохнула дым в сторону.

– Борьба вас меняет. Вы чувствуете себя сильным, – сказала она.

Глава 16

Восстановление первой связи: с людьми

Во многих частях западного мира Нурие сказали бы, что у нее не все нормально с головой. Другим жителям Котти сказали бы то же самое. Они бы принимали пилюли и оставались в одиночестве в своих маленьких квартирках, пока бы их не выселили и не раскидали по разным местам. Я никогда так остро не чувствовал, что причины нашего заболевания преподносятся нам искаженно, как когда я был в Котти. Его жители показали мне: когда люди вновь обретают друг друга, проблемы, ранее казавшиеся неразрешимыми, перестают выглядеть такими. Нурие была склонна к суициду. Тунджай изолирован в психиатрической лечебнице. Мехмета собирались отчислить из школы. Что решило их проблемы? Мне кажется, это были люди, стоящие рядом и готовые идти с ними по одной тропе и коллективно искать решения их проблем. Их не нужно было сажать на лекарства. Им нужно было быть вместе.

Однако это только впечатления. У меня оставалось два вопроса. Есть ли какое-нибудь научное доказательство, что перемены, подобные этим, уменьшают тревогу и депрессию? Не считая анекдотических историй о людях, которых я там встретил. И есть ли способ воспроизвести эти перемены помимо необычных обстоятельств в Котти?

Прочитав об одном очень важном исследовании в этой области, я отправился в Беркли (Калифорния), чтобы пообщаться с одним из социологов, проводивших его, – замечательной женщиной по имени Бретт Форд. Мы встретились в кофейне в центре Беркли, который воспринимается внешним миром как купель левого радикализма. По дороге к ней я прошел мимо многих молодых бездомных людей. Все они молили о помощи, но на них никто не обращал внимания. Бретт судорожно печатала что-то на ноутбуке, когда я появился. Она объяснила, что ищет работу. Со своими коллегами Майей Тамир и Айрис Маусс (обе профессора) она начала проводить исследование по довольно простому вопросу несколько лет назад.

Они хотели узнать, работает ли сознательная попытка сделать себя счастливее[264]. Если бы человек решил сегодня и сейчас посвятить свою жизнь сознательному поиску счастья, стал бы он на самом деле счастливее через неделю или через год? Команда проводила исследование в четырех странах: США, России (в двух разных регионах), Японии и Тайване. Они наблюдали за тысячами людей, одни из которых решили сознательно бежать за счастьем, другие нет.

Когда они сравнили результаты, то обнаружили нечто такое, чего никак не ожидали. Если человек сознательно пытается стать счастливым, то не станет таким, проживая в США. Но если он живет в России, Японии или Тайване, то будет счастливее. Поэтому они захотели выяснить, как такое может быть.

Социологи знают давно, что есть существенная разница между тем, как люди думают о себе в западном обществе, и тем, как люди воспринимают себя в большинстве стран Азии. Можно поставить массу маленьких экспериментов, чтобы проверить это. Например, возьмите группу западных друзей и покажите им картинку с человеком, обращающимся к толпе. Попросите их описать, что они видят. Потом обратитесь к группе китайских туристов, покажите им ту же картинку. Люди с Запада всегда сначала описывают человека перед толпой, очень подробно, а потом переходят к толпе. Для азиатов все наоборот[265]. Они обычно начинают с толпы, а потом, словно пораздумав, описывают парня перед ней.

Или возьмите фотографию маленькой девочки, которая улыбается во весь рот, стоя в окружении других маленьких девочек с грустным видом. Покажите ее детям и спросите: «Девочка в центре кажется вам счастливой или грустной?» Западные дети думают, что она счастлива. Азиатские дети думают, что она грустная. Почему? Потому что для западных детей не составляет труда изолировать человека от группы. А азиатские дети принимают как должное тот факт, что, если девочку окружают расстроенные дети, она тоже будет расстроена.

Другим словами, на Западе мы в большинстве имеем индивидуалистический взгляд на жизнь. В Азии у людей коллективный взгляд на жизнь.

Когда Бретт и ее коллеги изучили ситуацию глубже, показалось, что выяснилось лучшее объяснение обнаруженных различий. Если человек отправляется вдогонку за счастьем в Америке или Великобритании, он будет преследовать его ради себя. Он думает, что это так работает. Он делает то, что я делал большую часть своей жизни: покупает для себя вещи, зарабатывает очки и создает собственное эго. Однако если человек сознательно преследует счастье в России, Японии или Китае, то делает нечто совсем другое. Он пытается улучшить ситуацию для своей группы, то есть для людей вокруг себя. Вот каким он видит счастье, и это кажется для него совершенно очевидным. Это принципиально противоположные представления о том, что значит стать счастливее. Оказывается, с учетом всех причин, описанных мною ранее, наша западная версия счастья в действительности не работает, а коллективное видение счастья – работает.

– Чем больше вы думаете о счастье как о социальном предмете, тем лучше для вас, – объясняла мне Бретт, суммируя собственные и огромное количество сделанных другими социологами выводов.

Пока Бретт рассказывала мне о своем исследовании, я вспомнил то, что видел в Котти с самого начала. Они переключились с индивидуалистического видения жизни: запереться в собственном доме, накапливать для себя разные вещи – на коллективное видение жизни: мы группа, мы принадлежим друг другу, мы связаны. На Западе люди уменьшили чувство самого себя до простого эго (или в лучшем случае до чувства семьи), и это заставляет нашу боль раздуваться, а счастье сужаться.

Это свидетельство говорит о том, что если мы снова увидим наши страдания и радости как нечто, чем можем поделиться с людьми вокруг, мы почувствуем себя иначе.

* * *

Все же это наталкивается на нечто, в чем мне немного неловко признаться. Когда я начал работать над этой книгой, мне хотелось найти быстрые решения для выхода из депрессии и тревоги, за которыми я мог бы сам погнаться. Мне хотелось чего-то, что я смог бы сделать сейчас, для себя, чтобы заставить себя чувствовать лучше. Я хотел таблетку, а если таблетки не будут работать, тогда что-нибудь такое же быстрое, как они. Вы, читатель, раз выбрали книгу о депрессии и тревоге, вероятно, хотите того же.

Когда я обсуждал некоторые идеи, выдвинутые мной в этой книге, один мой знакомый сказал, что я просто принимал не те препараты, и вместо них предложил попробовать ксанакс[266]. Я испытал искушение. Но потом задумался: разве можно сказать, что избавление от всеми понятных боли и страдания, описанных мною, заключается в вечном приеме транквилизатора миллионами людей?

Если честно, именно такого решения я и жаждал. Чего-то индивидуального, что можно сделать самостоятельно, без всяких усилий. Того, что можно заглотить за 20 секунд каждым утром и получить жизнь такой, какой она была раньше. Если это не может быть химическим веществом, я хотел бы какой-то другой трюк, какой-то переключатель, которым я мог бы щелкнуть, чтобы все было хорошо.

Доказательства говорили мне, что поиск быстрого индивидуального решения – ловушка. В действительности поиск индивидуального решения и привел нас в первую очередь к проблеме. Мы стали пленниками собственного эго, отделенными стеной, через которую истинные связи не могут пробиться к нам.

Я начал думать об одном из самых банальных, очевидных клише, имеющихся у нас в запасе: будь самим собой. Мы говорим его друг другу все время. Мы делимся мемами об этом. Мы говорим так, чтобы подбодрить потерянных и подавленных людей. Даже на бутылках с шампунем мы читаем: «Потому что ты достоин».

Но вот чему меня учили: если хочешь освободиться от депрессии, перестань быть собой. Не будьте самим собой[267]. Не зацикливайтесь на том, как вы достойны этого. Эти ваши размышления о себе, о себе и снова о себе заставляют вас чувствовать себя так мерзко. Не будьте только собой. Станьте нами. Будьте с нами. Будьте частью группы. Сделайте свою группу достойной. Настоящий путь к счастью, говорили мне, приходит тогда, когда вы разбираете стены своего эго, позволяете себе влиться в истории других людей, а людям в свою, только объединяясь и осознавая, что ты никогда с самого начала не был собой, будучи одиноким, героическим, несчастным.

Нет, не надо быть собой. Будьте связаны со всеми вокруг вас. Станьте частью целого. Не старайтесь быть парнем, обращающимся к другим людям. Старайтесь стать частью среди людей.

Частично первый наиболее важный шаг в преодолении депрессии и тревоги заключается в объединении, как это сделали в Котти. Говоря по существу, недостаточно иметь то, что у нас было до сих пор. Жизнь, которую нам спускают и пропагандируют, не соответствует нашим психологическим потребностям: взаимосвязям, безопасности и единству. Мы требуем лучшего и будем за него вместе бороться. Ключевое слово в этом предложении «мы». Коллективная борьба – вот в чем решение, или, по крайней мере, существенная база для него. В Котти они получили то, что требовали вначале, но не все. И все же сам процесс объединения для борьбы дал им ощущение коллективизма, а не разрозненного индивидуализма.

Я осознаю, что в некоторых книжных магазинах эта книга будет лежать на полках секции «Помоги себе сам». Но теперь я понял, что весь образ мышления и есть часть проблемы. До сих пор большую часть времени, когда я чувствовал себя подавленным, я пытался помочь себе сам. Я поворачивался к себе. Я думал: что-то не так со мной и решение придет, когда я подремонтирую себя. Я возвеличивал себя. Я раздувал себя. Но оказалось, мое «я» – вовсе не решение. Единственный ответ лежит за этими пределами.

Мое стремление к решению, которое было частным и личным, – психологический эквивалент таблетки, – фактически было симптомом образа мыслей, вызывающего у меня депрессию и тревогу в первую очередь.

* * *

Узнав об этом, я осознанно принял решение поступать совсем по-другому. Раньше, когда я чувствовал, что депрессия и тревога накатывают, у меня рождалась паническая потребность держаться на плаву. Поэтому я пытался сделать что-то для себя. Я покупал что-нибудь, смотрел фильмы или читал книги, которые нравились мне, или рассказывал друзьям о своем стрессе. Это была попытка лечения изолированного «я», и часто ничего не получалось с терапией. Фактически, все подобные действия зачастую были началом более глубокого падения.

Но стоило мне узнать об исследовании Бретт, я разглядел ошибку, которую всегда совершал. Теперь, когда чувствую, что начинаю погружаться вниз, я не делаю ничего для себя, а пытаюсь сделать что-нибудь для других. Я иду навестить друзей и думаю о том, как они себя чувствуют. Я стараюсь сделать их немного счастливее. Пытаюсь сделать что-нибудь для своего круга, группы или даже помочь незнакомцам, которые выглядят подавленными. Я узнал то, что не казалось мне возможным с самого начала. Даже если плохо тебе, ты почти всегда можешь сделать кого-то немного счастливее. Иногда я пытался направить свое «я» на более открытые политические действия, чтобы сделать общество лучше.

ЕЩЕ ОДНА УЧАСТНИЦА СОБЫТИЙ В КОТТИ, УЛИ, СКАЗАЛА МНЕ, ЧТО ПРОТЕСТЫ «СДЕЛАЛИ ИХ ОБЩЕСТВЕННЫМИ ЛЮДЬМИ». СНАЧАЛА, КОГДА ОНА ПРОИЗНЕСЛА ЭТО, Я ПОДУМАЛ, ЧТО ЭТО НЕМНОГО НЕПОДХОДЯЩИЕ СЛОВА В ЕЕ ВПОЛНЕ ПРЕКРАСНОМ АНГЛИЙСКОМ. НО, ПОДУМАВ ОБ ЭТОМ ЕЩЕ, Я ПОНЯЛ, ЧТО ОНА НАШЛА ИДЕАЛЬНОЕ СЛОВО ДЛЯ ОПИСАНИЯ ИХ ДЕЙСТВИЙ. ОНИ ПЕРЕСТАЛИ БЫТЬ ПРЕДОСТАВЛЕННЫМИ ТОЛЬКО СЕБЕ. ОНИ ПЕРЕСТАЛИ СИДЕТЬ В ОДИНОЧЕСТВЕ. ОНИ СДЕЛАЛИ СЕБЯ ОБЩЕСТВЕННЫМИ ЛЮДЬМИ. И ОНИ НАШЛИ ИЗБАВЛЕНИЕ ОТ БОЛИ, ПЕРЕСТАВ БЫТЬ ПРЕДОСТАВЛЕННЫМИ ТОЛЬКО СЕБЕ.

Когда я стал применять эту технику, осознал, что она часто, хотя и не всегда, останавливает приступ депрессии. Она работает намного эффективнее, чем попытка реанимировать себя в одиночку.

* * *

Примерно в то же время я узнал о другой области исследования, которая имела значение для этих вопросов. Поэтому решил пойти и посмотреть на это для себя.

Я впервые увидел повозку амишей на широких плоских равнинах Индианы, проезжая мимо на машине со скоростью 110 километров в час. На обочине скоростного шоссе мужчина с длинной бородой и в черной одежде из грубой ткани возвышался на телеге, которую тащила лошадь. Сзади сидели ребенок и две женщины в чепцах. Они напомнили мне беженцев из исторической драмы ВВС о XVII веке. На фоне необъятной равнины американского Среднего Запада, где за горизонтом нет ничего, кроме горизонта, они почти походили на призраков.

Мы ехали два часа из Форт-Уэйна, ближайшего города. И вот я и доктор Джим Сейтс добрались до города амишей под названием Элкхарт-Лагранж. Джим – психолог, который выносит психологические оценки представителям амишей, нарушившим закон. Хотя он «англичанин» – так амиши называют всех, кто не входит в их общину, – он редкий человек извне, кто был частью общины в течение многих лет. Он согласился представить меня тем людям.

Мы начали с прогулки по городу. Прошли мимо множества лошадей, женщин, одетых точно так же, как одевались их предки четыреста лет назад. В то время, когда амиши прибыли в Соединенные Штаты, они твердо решили жить согласно простому фундаменталистскому видению христианства и отвергать любые нововведения, которые вмешивались бы в него. Эта решимость сохраняется. Так что люди, с которыми я должен был вскоре встретиться, не пользуются электричеством. У них нет телевидения, нет Интернета, нет машин и почти нет потребительских товаров. Они говорят на языке, являющемся вариантом немецкого, их родного языка. Они редко вступают в связи с не-амишами. У них отдельная школьная система и радикально отличающаяся от остальной части США система ценностей.

Ребенком я жил недалеко от общины ультраортодоксальных евреев, которые в какой-то степени были такими же. Когда я проходил по улице мимо них, меня всегда ставил в тупик вопрос, зачем кому-то так жить. Честно говоря, с возрастом у меня появилось презрение к любым обществам, которые отказывались от преимуществ современного мира. Я видел в этом безумный анахронизм[268]. Но потом, размышляя о некоторых недостатках нашей жизни, я стал задаваться вопросом, а нет ли у них чего-нибудь, чему я мог бы научиться. Особенно исходя из одного ключевого исследования.

Фримен Ли Миллер ждал встречи с нами возле закусочной. Ему не было еще тридцати лет, и он носил бороду средней длины: мужчины-амиши начинали отращивать ее только после женитьбы. До начала разговора он указал нам на что-то вдалеке.

– Прямо вон там сарай с красно-зеленой крышей. Там я и вырос, – сказал он.

Он жил там ребенком, в небольшом скоплении домов, расположенных рядом друг с другом. Вместе проживали четыре поколения семьи, включая прадедов. Они пользовались электричеством из аккумуляторов или получали его из пропана. Они путешествовали только на расстояния, которые могли пройти пешком или проехать в телеге.

Это означало, что если рядом не было одного родственника, «была другая компания, чтобы направить ребенка в правильном направлении». Вокруг него всегда были взрослые и другие дети.

– Так что да, мне определенно уделяли много внимания, – сказал он.

У них не было концепции проводить время с семьей, потому что они всегда были с семьей. Часто «проводить время с семьей» означало выходить вместе на работу в поле или идти доить коров. В другом случае это постоянный прием пищи за общим столом или общественные события. Он объяснял, что семьи амишей не похожи на семьи англичан. Здесь не только мать, отец, братья и сестры. Это большая взаимосвязанная община численностью 150 человек – фактически все амиши, проживающие от дома на расстоянии, покрываемом пешком или в повозке. У амишей нет отдельного здания церкви. Они по очереди собираются в домах разных людей на воскресные службы. Там нет постоянной иерархии вообще. Люди по очереди в рандомном порядке выполняют функции пастора.

– В нашем доме будет служба в это воскресение, – сказал он.

Соберутся его ближайшие родственники, а также и другие члены общины. Некоторых он знает хорошо, других – совсем немного, «поэтому служба выстраивает еще одни отношения… Все дело во взаимоотношениях. В нашем обществе любовь. Я думаю, что общество – то, куда мы идем в кризис. Или вдруг люди появляются у нас дома».

В шестнадцать лет все амиши отправляются в путешествие, которое делает их на удивление хорошо подготовленными к оценке нашей культуры. Они должны уехать и пожить в «английском» мире несколько лет. Это называется «уйти на румспрингу». Там они не следуют строгим правилам амишей в среднем в течение двух лет. Там они пьют алкоголь, ходят в стриптиз-клубы (по крайней мере, Фримен Ли так делал), пользуются телефонами и Интернетом. (Ли сказал мне, что всегда думал о том, что кому-то следует запустить бренд рома под названием «Румспринга».) А потом, в конце молодежного рывка, они должны сделать выбор. Хотите все это бросить, приехать домой и присоединиться к церкви амишей? Или хотите остаться в том мире? Если они выбирают второе, то могут приезжать в гости, но уже никогда не будут амишами. Около 80 % выбирают присоединиться к церкви[269]. Этот опыт свободы является одной из причин, почему к амишам никогда не относились как к культу. Это реальный выбор.

Фримен Ли рассказывал мне, что ему многое нравилось в том мире. Он до сих пор скучает по бейсбольным матчам по телевизору или последним популярным песням. Но причина, по которой он вернулся назад, в том, что община амишей лучшее место, чтобы воспитывать детей и быть ребенком. Там он чувствовал, будто «ты всегда куда-то несешься. У тебя нет времени на семью. У тебя нет времени на детей». Он никак не мог понять, что происходит с детьми в том обществе. Как они растут? Что это за жизнь? Я спросил его, как изменилась бы его жизнь, если, скажем, у него появился бы телевизор.

– Мы могли бы смотреть его вместе, – говорит он, пожимая плечами. – Мы бы получали удовольствие перед телевизором вместе. Все равно это не то по сравнению с совместным выходом на задний двор. Даже если вы просто идете помыть вместе повозку. Это не воздает должное.

Позже я пошел повидаться с амишем по имени Лорон Бичи, которому было тридцать с небольшим. Он был аукционистом, часто распродававшим имущество из изъятых домов. Мы сидели в его комнате, окруженные книгами со всех сторон. Он очень любит Уильяма Фолкнера. Лорон объяснял мне, что понять разницу между миром амишей и нашим можно, только поняв, что они сознательно выбрали более медленное течение жизни. И они не видят в этом никакого лишения. Он знал, что я прибыл к ним, пролетев несколько тысяч миль.

– Я бы хотел слетать на Святую землю, – объяснял он, – но по нашей вере мы дали согласие не летать. Это не дает нам торопиться. Это сильнее сплачивает семью. Потому что, если бы нам разрешалось летать, я мог бы летать в Калифорнию на аукционы и возвращаться. Но так как это не практикуется, мы больше времени проводим дома.

Мне хотелось узнать, почему они выбрали медленную жизнь. Ведь вы теряете что-то, когда не торопитесь. Но Лорон сказал, что, по его мнению, люди приобретают больше. Они приобретают «чувство общности с соседями».

– Если б у нас были машины, то наш церковный приход был бы раскидан на двадцать миль. Мы бы не жили рядом друг с другом. Соседи не приходили бы так часто на ужин… Здесь существует физическая близость и – как ее результат – близость духовная и психическая тоже. Самолеты и легковые автомобили всегда так удобны, и мы видим преимущества скорости. Но как группа мы решили противостоять ей. Поэтому вместо скорости мы можем иметь тесно связанную коммуну.

«Если вы можете находиться везде – в транспорте, в Интернете, – считает Лорон, – в конечном счете вы окажетесь в «нигде». Амиши, наоборот, всегда имеют чувство, «что они находятся дома». Он дал мне образ, описывающий его слова. «Человеческая жизнь, – говорит он, – как большой костер, который светит. Но если ты вытащишь из него один уголек и отложишь его, то он быстро сгорит. Мы храним тепло каждого, оставаясь вместе».

– Я бы хотел быть дальнобойщиком, ездить по стране, получать зарплату и ни о чем не беспокоиться, – рассказывает Лорон. – Я бы с удовольствием смотрел решающие матчи НБА каждый вечер. Мне нравится смотреть шоу семидесятых. Они мне кажутся уморительными. Но от всего этого не трудно отказаться.

Мы продолжали беседу, и он начал сравнивать амишей с группами англоязычного мира вокруг них. Например, «Дозорные Веса», где люди собираются вместе, чтобы похудеть и помочь друг другу это сделать. Невозможно сопротивляться всей этой еде в одиночку, но в группе, связываясь друг с другом, проверяя и поддерживая, человек видит, что может. Я смотрел на него, стараясь следовать тому, о чем он говорит.

– Итак, – спросил я, – вы говорите, что коммуна амишей – почти как группа поддержки для сопротивления соблазнам индивидуалистической цивилизации?

Лорон подумал с минуту над моими словами, улыбнулся и сказал:

– Да, в этом одно огромное преимущество.

* * *

Узнав все это, я понял, что, находясь здесь, среди амишей, я совсем запутался. Будучи молодым человеком, я отверг бы все это, приняв за отсталость. Но крупное научное исследование, проводимое среди амишей с целью изучения их психического здоровья в 1970-х[270], показало, что у них очень низкий уровень депрессии по сравнению с другими американцами. Несколько других исследований меньшего масштаба, проводимые после вышеуказанного, подтвердили его вывод.

Именно в Элкхарт-Лагранже я смог разглядеть, что мы потеряли в современном мире и одновременно что приобрели. У амишей сильно развито чувство принадлежности и значимости. Но я также смог понять, что считать их образ жизни панацеей было бы абсурдно. Джим и я провели полдня с женщиной-амиши, которая умоляла коммуну помочь ей, когда муж жестоко обращался с ней и их сыновьями. Но старейшины церкви сказали, что обязанность женщины-амиши подчиняться мужу, несмотря ни на что. Несколько лет муж продолжал жестоко обращаться с ней, пока она наконец не ушла из-за скандалов в коммуне.

Группа объединялась вдохновляющим образом, но она также часто объединялась экстремальной и жестокой теологией. Женщин подавляли, к геям ужасно относились, в избиении детей видели пользу. Элкхарт-Лагранж напомнил мне деревню отца в швейцарских горах. Там было глубокое чувство общности и привязанности к дому, но тот дом зачастую имел порочное правление. Это знак того, как сильная коммуна и ее смысл, будучи добавленными к чаше, кажется, каким-то образом перевешивают реальную и ужасную боль, вызванную этими проблемами.

Интересно, это неизбежный компромисс? Приобретение индивидуальности и прав ведет к подрыву коммуны и ее значения? Нам придется выбирать между прекрасной, но жестокой сплоченностью в Элкхарт-Лагранже и свободной, но вызывающей депрессию культурой Эдгвэера, где я вырос? Я не хочу покидать современный мир и возвращаться в мифическое прошлое, во многом более сплоченное, но также и более жестокое. Я хотел понять, можем ли мы найти синтез, при котором мы приблизимся к единению амишей, не задыхаясь и не прибегая к экстремальным идеям, которые часто вызывают у меня отвращение. Чтобы попасть в такой мир, от чего нам следует отказаться и что приобрести?

Продолжая путешествовать, я начал находить места и способы, которые, думаю, могли бы предложить начало ответа.

* * *

Сидя среди амишей, я слушал Фримена Ли. Он говорил, что знает: его мир кажется мне странным.

– Я понимаю, как вы, парни, смотрите на него. Но мы считаем: можно иметь кусочек рая здесь на земле, просто взаимодействуя с людьми. Вы знаете, как мы представляем его себе. Если, умерев, вы попадаете в рай, то там вы общаетесь с людьми. Вот так мы смотрим на это.

«Если ваша идеальная картина жизни после смерти выглядит как пребывание с людьми, которых вы всегда любили, почему бы вам и сегодня не выбрать то же самое? Пока вы все еще живы, по-настоящему быть рядом с людьми, которых вы любите? – спрашивал он меня. – Почему вы предпочитаете потеряться в дымке отвлекающих факторов?»

Глава 17

Восстановление второй связи: социальное назначение

Я мог понять, почему так много людей в Котти смогли освободиться от депрессии и тревоги, но их обстоятельства казались необычными. Меня не покидает интерес, можно ли повторить их переход от изоляции к взаимосвязям. Оказалось, что ответ или, по крайней мере, первые намеки на него на протяжении всех лет моей депрессии находились всего в нескольких милях от меня, в маленькой клинике в беднейшей части Лондона. Там считают, что у них есть модель, как распространить этот опыт.

* * *

Лиза Каннингем сидела в кабинете врача в Восточном Лондоне и доказывала, что у нее не может быть депрессии. Потом она расплакалась и поняла, что никак не может остановиться.

– О боже, – сказал врач, – у вас ведь депрессия?

Когда Лиза почувствовала, как распространяется боль, она подумала: «Такое не может произойти со мной. Я медсестра психиатрической клиники. Моя работа – решать такие проблемы, а не поддаваться им».

Ей было за тридцать, и она не могла больше этого выносить. В течение нескольких лет вплоть до того дня в 1990-х она была постовой медсестрой психиатрической палаты в ведущей лондонской больнице. То лето было одним из самых жарких в истории города. В ее палате не было кондиционеров, на этом явно старались сэкономить. И она, вся мокрая от пота, наблюдала, как ситуация становилась все хуже и хуже. В ее палате лечили людей с разными психическими заболеваниями, достаточно серьезными для госпитализации: шизофрения, биполярное расстройство, психозы. Она стала медсестрой, потому что ей хотелось помогать таким людям. Но ей становилось все яснее, что больница, в которой она работала, просто пичкала людей препаратами по самые уши.

Один молодой человек был госпитализирован с психозом. Его так сильно накачали препаратами, что у него все время тряслись ноги и он не мог ходить. Лиза наблюдала, как брат парня носил его на плечах, чтобы тот мог сесть и получить свой обед. Одна из коллег Лизы стала высмеивать его, ссылаясь на старый эскиз Монти Пайтона.

– Посмотрите, разве это не Министерство Веселых Прогулок здесь? – сказала она.

В другой раз пациентку с недержанием стала упрекать еще одна медсестра в присутствии всех других пациентов:

– Только посмотрите, она описалась. Господи, разве вы не можете вовремя пойти в туалет?

Когда Лиза пожаловалась, что они не относятся к пациентам как к людям, ей сказали, что она «сверхчувствительная». Вскоре другие медсестры стали к ней придираться. Лиза выросла в доме, где было много агрессии. Эти унижения и оскорбления казались ей и знакомыми, и невыносимыми.

– Однажды я пришла на работу и подумала, что не могу здесь оставаться, – рассказывала она мне. – Я сидела за столом и глядела на монитор. Я ничего не могла делать. Физически ничего не могла. Я сказала, что чувствую себя плохо и мне нужно пойти домой.

Когда Лиза пришла домой, она заперла дверь, забралась в кровать и разрыдалась. Фактически она оставалась там последующие семь лет.

Типичный день Лизы во время депрессии начинался с пробуждения в полдень с невыносимым чувством тревоги.

– С самым настоящим чувством тревоги, – говорит она.

Она постоянно думала: «Что люди подумают обо мне? Разве мне можно такой выходить?»

– Знаете, я жила в Ист-Энде Лондона. Вы не можете выйти через переднюю дверь, не будучи замеченной.

Изо дня в день она делала себе макияж и пыталась заставить себя выйти на улицу, а потом смывала все и падала снова в кровать. Если бы не кошки, которым был нужен корм, она просто бы оставалась дома и чахла. Вместо этого она быстро шла в магазин, расположенный в пяти подъездах от нее, запасалась кормом для кошек и огромным количеством шоколада и мороженого и торопилась домой. До того как ее записали в больные, она стала принимать прозак и набрала огромный вес. Ее раздуло до 102 килограммов. Лиза бесконтрольно ела шоколадные торты-мороженое, плитки шоколада и ничего больше в течение дня.

Когда она разговаривала со мной годы спустя, ей все еще было трудно описывать то время.

– Я была полностью разбита. Я разучилась делать все, что до этого момента делала очень умело. Раньше я любила танцевать. Когда я только переехала в Лондон, у меня была репутация человека, который первый начинает танцевать. Поэтому меня пропускали в клубы бесплатно. «О, это Лиза? Пусть проходит бесплатно. Она скоро начнет танцевать». Но с наступлением депрессии все ушло. Чувствую, что потеряла себя… Я полностью потеряла свою индивидуальность.

Однажды ее врач рассказал ей о новой идее, которая к кому-то пришла. А потом спросил, не захочет ли она принять участие.

* * *

Однажды в середине 1970-х на сером западном побережье Норвегии два семнадцатилетних парня работали на судостроительной верфи. Они были частью команды, строящей большое судно. В предыдущую ночь дул сильный ветер, и чтобы кран не опрокинулся, его прицепили крюком к огромной неподвижной скале. Но на следующее утро забыли, что кран прицеплен. Когда рабочий попытался его запустить, ребята услышали громкий скрежет, и кран неожиданно начал падать в их сторону. Одному из них, Сэму Эврингтону, удалось увернуться. Он наблюдал, как молодой человек, который был рядом с ним, исчез под краном.

– Есть ключевые моменты в жизни, когда ты думаешь: «Черт, я умираю», – рассказывал он мне.

После того момента, когда он наблюдал, как умирает друг, он дал себе обещание: он не будет ходить по жизни как лунатик. Сэм собирался жить полной жизнью. Это означало, что он отказывается следовать сценарию других людей, а попытается прорваться к тому, что действительно важно.

Сэм думал о том времени, когда он был молодым врачом в Восточном Лондоне. Он чувствовал себя некомфортно, потому что продолжал замечать то, что не должен был замечать. Многие пациенты приходили к нему с депрессией и тревогой, и он знал, как реагировать, благодаря полученному образованию.

– Когда мы учились в медицинском колледже, – объясняет он, – все считалось биомедицинским. Поэтому то, что вы описываете как депрессию, вызывалось нейротрансмиттерами, и это был химический дисбаланс.

Решение тогда заключалось в медикаментозном лечении. Но, казалось, оно не соответствовало той реальности, которую он наблюдал. Сэм беседовал с пациентами и действительно слушал их. Он понимал, что начальная проблема – идея об отклонениях в мозге – «очень редко в конечном счете реально становилась проблемой, имеющей для пациентов значение». Почти всегда было что-то более глубокое, о чем бы они рассказали, если бы их спросили.

Однажды к нему на прием пришел молодой житель Ист-Энда, который чувствовал себя реально подавленным. Сэм достал блокнот, чтобы выписать ему лекарство или отправить к социальному работнику. Молодой человек взглянул на него и сказал:

– Мне не нужен ваш долбаный социальный работник. Мне нужна зарплата социального работника.

Сэм посмотрел на него и подумал: «Он прав, а я нет». Он вернулся к своему образованию и понял: «Я что-то упускаю». Как он сказал мне позже, все, чему его учили, «упускало громадную часть решения». Его пациенты часто находились в депрессии, потому что были лишены того, что делает жизнь достойной жизни. Сэм понимал это. И вспомнил обещание, данное себе в юности. Поэтому он подумал: «Если мы собираемся честно реагировать на депрессию, что мне делать сейчас?»

* * *

Лиза впервые вошла во врачебный центр, где помогал Сэм. Центр «Bromley-by-Bow» находился в бетонной расщелине Ист-Энда, зажатый между уродливыми жилыми комплексами и въездом в транспортный тоннель. Она очень стеснялась. Ведь она почти не выходила из дома годами. Ее волосы отросли, стали кучерявыми и неряшливыми. Ей казалось, что она выглядит как Рональд Макдональд. Лиза не верила, что новая программа поможет, что она сможет находиться в окружении людей долгое время.

План Сэма, разработанный с группой единомышленников, был прост. Он верил, что у его пациентов с депрессией пошло что-то не так не в их голове или организме, а в жизни. И если он хочет помочь им стать счастливее, он должен помочь своим пациентам изменить жизнь. Им нужно было воссоединиться. Сэм был частью команды[271], которая помогла превратить многокомнатное врачебное помещение в центр деятельности для всех волонтерских отрядов в Восточном Лондоне в рамках беспрецедентного эксперимента. Когда пациент приходил к врачу, ему не просто выписывали лекарства, а прописывали один из ста способов воссоединения с людьми вокруг, с обществом и ценностями, которые имеют значение.

То, что прописали Лизе, казалось на первый взгляд до глупости скромным. За углом медицинского центра находилась полоса низкого кустарника и бетонная стена. Жители соседних домов окрестили это место «Аллеей собачьего дерьма». Там не было ничего, кроме сорняков, обломков эстрады и, как видно из названия, собачьего дерьма. Одной из программ, которые помогал запустить Сэм, было превратить эту уродливую пустошь в сад с цветами и овощами. У них был один сотрудник из штата больницы для координации действий, а остальные – группа из приблизительно двадцати пациентов-добровольцев, которые страдали депрессией и другими формами расстройства.

– Это ваше, – сказали им. – Помогите нам сделать место красивым.

В тот первый день Лиза посмотрела на кустарник, посмотрела на других волонтеров, и ее охватила тревога от одной только мысли, что они за это отвечают. Как за два дня в неделю они собираются сделать здесь что-нибудь приличное? Сердце начало глухо биться.

Лиза очень нервничала, когда прерывисто разговаривала с другими членами группы. Она познакомилась с белым парнем Филом, из рабочих[272], который рассказал ей, что бросил школу, будучи совсем юным. Позднее врачи рассказывали Лизе, что он консультировался у них несколько лет, угрожал, был агрессивным. Они подумали дважды, прежде чем допустили его до участия в программе. Лиза познакомилась с мистером Сингхом, пожилым азиатом, который сообщил, что путешествовал по миру, и начал рассказывать фантастические истории о местах, где побывал. В группе также было несколько представителей среднего класса, которые никак не могли избавиться от тоски. Лиза посмотрела на всех и подумала, что больше нигде в Лондоне они не стали бы общаться друг с другом. Но они согласились, что у них есть общая цель: сделать парк приятным для прогулок.

В первые месяцы они узнавали о семенах и растениях и обсуждали, каким хотят видеть парк. Все участники были городскими жителями и не имели понятия, как все должно быть. Они поняли, что им надо изучать природу. Процесс шел медленно. Как-то они посадили что-то и ждали результата – увы, ничего не выросло. И только когда они приложили руки к земле, то осознали, что в одной из частей парка они сажали растения в глину, это была их ошибка. Шли недели, и они начинали понимать, что должны узнать о смене времен года и почве под ногами.

Участники эксперимента решили посадить нарциссы, основной кустарник и сезонные цветы. Сначала все шло медленно и трудно. Они поняли, что все дело в природе.

– Вы не можете изменить ход природы, – говорила Лиза. – Это делает природа. И времена года. Поэтому вы можете сажать растения, и они либо вырастут, либо нет. Вам приходится учиться этому. Все быстро не получается. Создание сада требует времени, вложения сил и обязательств. Невозможно развести сад за один день. Но если вы занимаетесь этим каждую неделю в течение периода времени, вы заметите перемены.

Она собиралась узнать, что «все дело в преданности чему-либо, что может занимать много времени и требовать терпения».

Обычно, предлагая людям с депрессией или с чувством тревоги лечение помимо лекарств, их ставят в положение, где им приходится рассказывать о том, что они чувствуют. А это последнее, что им хочется делать. Их чувства невыносимы. Здесь было место, где все протекало медленно и постоянно и никто не заставлял говорить о чем-то еще, помимо их задачи. Когда они начинали доверять друг другу, то рассказывали о своих чувствах, но столько, сколько считали нужным. Лиза начала рассказывать о себе людям в группе, которые ей нравились. В ответ они стали рассказывать о себе.

Лиза поняла, что у любого находящегося здесь были веские причины чувствовать себя ужасно. Один мужчина из группы шепотом поведал Лизе, что ночует каждый раз в автобусе № 25. Водители были в курсе, что он бездомный, поэтому и не выгоняли его. Глядя на него, девушка подумала: «И как не впасть в депрессию в такой ситуации?» Как и врачи из Камбоджи, которые поняли, что фермеру нужна корова, Лиза поняла, что для каждого в группе садоводства нужно практическое решение. Поэтому она начала звонить и беспокоить городской совет, пока те не согласились найти жилье для мужчины. В последующие месяцы его депрессия заметно ослабла.

Со временем группа начала видеть, как распускаются посаженные ими цветы. Люди начали гулять по парку и благодарить их – тех, кто так долго избегал общества и чувствовал себя бесполезным, – за то, что они делали. Пожилая женщина европейского происхождения по дороге из магазина всегда останавливалась и давала кому-нибудь из группы денег на цветы, чтобы те посадили еще. Мистер Сингх, пожилой бенгалец, обычно рассказывал, как все эти растения связаны со всем во вселенной и что это является частью космического плана. В группе начали чувствовать, по-своему, скромно, что у них есть цель и они могут что-то сделать.

Однажды другой член их команды спросил Лизу, как у нее случилась депрессия, и она рассказала ему. Он сказал:

– Над тобой издевались на работе? Надо мной тоже издевались на работе.

Позже он сказал Лизе, что это был ключевой момент в его жизни.

– Я понял, что ты такая же, как я, – сказал он ей.

Рассказывая мне это, Лиза прослезилась:

– О боже, ведь это то, ради чего на самом деле был создан проект.

Для многих членов группы две формы глубокого разъединения были исцелены. Первая заключалась в избегании общества людей. В центре «Bromley-by-Bow» есть кафе, которым заправляет Сэм, где они собирались после работы над садом. Через несколько месяцев Лиза почувствовала, что она почти кричит, потому что это было такое облегчение спустя долгое время снова по-настоящему разговаривать с людьми. Она боялась покидать стены своего дома и очень стеснялась людей. Но теперь ей помогли преодолеть этот первый порог. Она поняла следующее: «Я по-настоящему, почти до отчаяния хотела воссоединения с людьми».

Она была втянута в проблемы и радости других людей, и это помогло ей самой.

– Я перестала чересчур зацикливаться на себе. Появились другие люди, о которых нужно было позаботиться.

Фил, злобный молодой человек, которого врачи немного боялись и опасались включать в программу, взял двух слабообучаемых людей под свою опеку. Он был первым, кто следил, чтобы их привлекали ко всем видам работ, и помогал им. Он предложил членам группы пойти учиться, чтобы получить сертификат по садоводству. И вся группа занялась этим.

Лиза считает, что исцелялась вторая форма разъединения – с природой.

– Есть что-то в связи с природой. Даже если это всего лишь небольшой участок в городском районе, покрытый кустарником, – говорит она. – Я просто восстанавливала связь с землей и замечала мелочи. Перестаешь слышать шум самолетов и машин и начинаешь понимать, насколько мы малы и малозначимы.

Позже она скажет, что, испачкав руки в буквальном смысле, она смогла открыть для себя ощущение пространства.

– Это не только я. Это небо. Это солнце… Ведь все это не обо мне? Не о моей борьбе за справедливость? Здесь более широкий план, и мне нужно снова стать его частью. Вот как я чувствовала себя, сидя на дорожном покрытии в саду с руками, погруженными в почву клумбы.

Благодаря этой скромной маленькой программе Лиза снова вернулась к собственной жизни и восстановила потерянную связь с людьми и природой.

Лиза чувствовала, что ожил сад и члены группы вернулись к жизни. Они впервые за долгие годы гордились тем, что сделали. Они создали нечто прекрасное. Когда я пошел прогуляться по саду, созданному ими, на меня снизошло чувство спокойствия. В этом маленьком зеленом оазисе с пузырящимся фонтаном в захламленном районе Восточного Лондона, где я так долго жил.

Через несколько лет участия в программе Лиза перестала принимать прозак, а еще через несколько лет похудела почти на тридцать килограммов. Она встретила садовника Яна, в которого влюбилась, а спустя еще несколько лет переехала в деревню в Уэльсе. На момент нашего знакомства она собиралась открыть собственный садовый центр. Лиза все еще поддерживает связь с некоторыми людьми из садоводческой группы. Она сказала мне, что они спасли друг друга. Они и земля.

* * *

У нас с Лизой был долгий завтрак в Ист-Энде, состоящий из сосисок и чипсов. Тогда она сказала мне, что некоторые люди могут неправильно понять урок садоводческой группы.

– Это не происходит просто так. Думаю, что если у вас депрессия, вы не можете просто пойти, найти маленький уголок сада, начать там ковыряться, а потом почувствуете себя лучше. Здесь нужны руководство и поддержка. Есть люди, которые говорят: «Просто посиди в парке, и тебе станет легче. Погуляй по лесу, и тебе будет лучше». Конечно, всё так, но кому-то приходится помогать вам в этом.

Лиза никогда бы не справилась в одиночку. Потребовался врач, чтобы прописать ей трудотерапию, убедить в медицинской ценности проекта и подтолкнуть к тому, чтобы все состоялось. Лиза считает, что, если б не проект, она бы до сих пор сидела дома, поедала шоколад, избегала людей и потихоньку угасала.

* * *

Когда я впервые пошел в центр «Bromley-by-Bow», у стойки регистратора увидел, что можно обратиться к врачу или выбрать одну из сотни программ, существующих здесь. Центр предлагает изготовление керамических предметов, занятия спортом или помощь людям в сообществах. Если пойти на консультацию к врачу, то увидишь не привычный кабинет. Он выглядит немного иначе, чем те, в которых я бывал. Врач не сидит за столом, и перед ним нет монитора. Вы садитесь рядом друг с другом. По словам Сэма, это одно маленькое выражение совсем иного образа мышления о здоровье.

Сэм получил образование врача. Его учили вести себя как человек, «который знает, что нужно делать». Пациент приходит, описывает симптомы, врач проводит анализы, потом сообщает, в чем дело и как надо лечиться. Есть примеры, где это правильный подход.

– У вас инфекция дыхательных путей, вам нужен антибиотик, бам, бам, и все ясно, – говорит Сэм. – Но в большинстве случаев все не так.

Очень много людей приходит к врачу, потому что они подавлены. Даже если человек испытывает физическую боль, например в колене, – ему будет намного хуже, если в его жизни нет больше ничего, нет взаимосвязей. По словам Сэма, почти все его консультации частично касаются эмоционального здоровья пациента. Слушать – вот самая большая часть работы врача.

Он говорит, что научился, особенно в случаях депрессии и тревоги, переходить от вопроса «Что с вами?» к вопросу «Что для вас важно?».

– Если вы хотите найти решение, вам нужно слушать, чего не хватает в жизни людей с депрессией и тревогой, и помочь им это обрести, – говорит Сэм.

Врачи в «Bromley-by-Bow» назначают антидепрессанты, отстаивают их использование и верят в них. Но они смотрят на них как на малую часть общей картины, а не как на долгосрочное решение. Сол Мармот, другой врач центра, сказал мне: «Нет смысла приклеивать пластырь на боль пациента. Нет. В первую очередь нужно устранить причину ее возникновения». Позже он добавил:

– Нет смысла применять антидепрессанты, если ничего не изменилось. Потому что, когда вы отмените антидепрессанты, пациенты будут все в том же состоянии, что и прежде… Что-то должно измениться, или вы обязательно вернетесь в исходную точку.

Часто приходят пациенты, которые, как и я, считают, что их депрессия вызвана физической дисфункцией мозга. Сэм начинает с двух объяснений, и оба поражают. «Во-первых, – говорит он, – существует много врачей, которые не понимают ничего в депрессии и тревоге». Это очень сложный вопрос, поэтому им приходится работать с пациентом, чтобы докопаться до сути.

– Это наша фундаментальная философия – иметь скромность, чтобы сознаться: «Я не знаю». Это в самом деле очень важно. Самое важное из того, что мы могли бы сказать. Кроме того, говоря это, мы усиливаем веру пациента в нас.

А во-вторых, он рассказывает им, как все время испытывал глубокую тревогу на протяжении нескольких лет после того, как развелся. Он говорит, что такое может случиться с каждым.

– Есть что-то в том, когда вы говорите: «Все хорошо», – считает Сэм. – Я как-то не могу произносить слово «нормально», но это нормально.

Представим, что Сэм сказал пациенту, что проблема у него внутри, в голове, и потом добавил, что «вы не контролируете ее, и ничего не сможете сделать с ней». Это явная чушь. «И как это может помочь ему в дальнейшем?» – спрашивает он.

– Человек в депрессии находится в очень темном месте. Если врач сможет передать ему вкус выздоровления, даже совсем немного, каплю надежды, это очень важно. И никогда не известно наперед, из чего зародится надежда.

Поэтому он предоставляет им большой выбор маленьких шажков, которые они могут предпринять на пути к воссоединению.

Сэм пытается смоделировать это воссоединение, когда беседует с пациентами. Он говорит, что часть его работы – «это быть другом». Он живет в нескольких ярдах от центра и всегда доступен. Он добавляет еще одну ключевую часть философии центра: «Любой повод для вечеринки». Центр всегда находит повод устроить праздник, куда приглашают всех пациентов.

Сэм называет такой подход «социальным предписанием»[273], что вызывает настоящие споры. Потенциальные преимущества очевидны. Только один доверительный фонд Сэма тратит по миллиону фунтов в год (приблизительно 1,2 миллиона долларов), обеспечивая химическими антидепрессантами приблизительно 17 000 пациентов, добиваясь при этом крайне ограниченных результатов. Сэм подозревает, что социальное предписание может добиться тех же результатов, а то и выше при гораздо меньших денежных затратах. Поэтому вот уже годы центр «Bromley-by-Bow» и другие организации, осуществляющие социальное предписание, терпеливо собирают данные в надежде, что ученые придут изучать их опыт. Однако очень мало исследований было проведено до сих пор.

Почему? Да это все та же история, которую я слышал повсюду. Распространение среди людей препаратов от депрессии и тревоги – одна из самых крупных в мире индустрий. Поэтому вокруг полно фондов, желающих вложиться в ее исследования (которые, как я узнал, часто искажаются). Будучи успешным, социальное предписание не принесет много прибыли. Фактически оно пробьет брешь в этом многомиллиардном химическом рынке: у них упадет прибыль. Поэтому никто из лично заинтересованных в прибыли не хочет этого знать.

Все же была проведена серия научных исследований «терапевтического садоводства»[274], в которое привлекают людей для работы на земле с целью улучшения их психического здоровья. Ни одно исследование не проводилось на больших группах и длительное время. Сами исследования были совершенно не конструктивны, поэтому нам следует относиться к ним скептически. Но результаты говорят о том, что здесь что-то есть, к чему следует внимательнее присмотреться. Одно исследование людей с депрессией, проводимое в Норвегии, показало, что программа, подобная нашей, двигала людей в среднем на 4,5 пункта на шкале депрессии. Это почти в два раза превышает эффект антидепрессантов. Еще одно исследование молодых женщин, страдающих тяжелой формой тревоги, обнаружило те же самые результаты. Это, по крайней мере, наталкивает на мысль, что здесь пора сажать семена исследований[275].

* * *

Я вернулся, чтобы повидаться с Майклом Мармотом, социологом, который первым обнаружил, что бессмысленная работа угнетает нас. Как вы, возможно, помните, он начал свою работу в Сиднее. Там он наблюдал, как люди с депрессией приходили в больницу за помощью, а получали только бутылки с микстурой белого цвета и совет возвращаться домой. Я знаю, что Майкл бывал в центре «Bromley-by-Bow» и неофициально рекомендовал его не один год. Мне хотелось послушать, что он скажет о нем. Он считает, что то, что они делают, очень просто. Когда люди приходят к ним с физическими проблемами, они лечат физические проблемы. Но гораздо чаще люди посещают врача по другим причинам.

– Когда к ним приходят с жизненными проблемами, – сказал Майкл, – они стараются обратить свое внимание на жизненные проблемы.

* * *

Сэм, врач, который помог преобразовать эту клинику, подозревает, что лет через сто люди вернутся к открытию о том, что для лечения депрессии и тревоги требуется удовлетворение эмоциональных потребностей людей как ключевого момента в истории болезни. До 1850-х никто не знал, что является причиной холеры[276], и она убивала огромное количество людей. А потом врач по имени Джон Сноу обнаружил (по чистой случайности в нескольких милях от клиники Сэма), что болезнь распространяется через воду, и мы начали строить правильные канализационные системы. В результате вспышки холеры на Западе прекратились.

Врачи центра узнали, что антидепрессанты – это не просто таблетки. Это все, что устраняет отчаяние. Доказательства того, что химические антидепрессанты не работают для большинства людей, не должны заставлять нас отказываться от идеи антидепрессантов. Но это должно заставить нас искать лучшие антидепрессанты. И они могут выглядеть совсем не так, как нас учит думать о них Big Pharma.

Сол Мармот, врач общей практики, сказал мне, что преимущества подхода, который они разработали в «Bromley-by-Bow», «настолько очевидны, что не знаю, почему я не мог разглядеть этого раньше, и не знаю, почему все общество не видит этого».

* * *

Сэм Эврингтон и я сидели в оживленном кафе центра, беседуя. Люди постоянно прерывали наш разговор, подходя к Сэму, чтобы перекинуться с ним парой слов или обнять. В один момент он указал мне на женщину, которая учит людей красить окна. Потом он показал мне бывшего полицейского, который приходил к ним по долгу службы и так влюбился в центр, что теперь работает здесь. «Так забавно, – говорит Сэм, – видеть, как к нему подходят подростки и спрашивают совета о том, что гипотетически нужно делать, чтобы избежать гипотетического преступления».

Сэм помахал еще одному человеку и сказал следующее: «Я узнал, что, когда человек может восстанавливать связи с людьми вокруг, происходит восстановление человеческой природы». Сидя в этой паутине пробудившихся связей, женщина за соседним столиком, которая прислушивалась к нашему разговору, улыбалась ему и себе.

Сэм посмотрел на нее и улыбнулся в ответ.

Глава 18

Восстановление третьей связи: приобретение полномочий на работе

Всякий раз, когда я переживал оптимистический подъем по поводу социального восстановления, выходящего за границы таких звездочек, как Котти в Берлине и клиника «Bromley-by-Bow» в Восточном Лондоне, я сталкивался снова и снова с огромным препятствием и долго не мог понять, как преодолеть его. Мы тратим большую часть бодрствующей жизни на работу, и 87 % из нас либо безразлично относятся к ней, либо просто приходят из-за нее в ярость. Среди нас в два раза больше тех, кто ненавидит ее, чем любит. А если еще учесть разбор электронной почты, то работа отнимает еще больше времени нашей жизни: 50 или даже 60 часов в неделю. Я вовсе не раздуваю из мухи слона. Это то, на что уходит наше время и наша жизнь.

Да, конечно, можно предложить людям попробовать альтернативы. Но когда они должны успевать это делать? В те четыре часа, когда падают на диван и стараются позаниматься с детьми перед сном, пока все не началось сначала?

Это не то препятствие, о котором я думал. Препятствие заключается в том, что бесцельная работа должна быть сделана. Она не похожа на другие причины депрессии и тревоги, о которых я говорил. Например, детская травма или избыточный материализм не являются обязательными в более широкой системе. Работа – ее неотъемлемая часть. Я думал о работе, которую выполняли все мои родственники. Бабушка по маминой линии мыла туалеты, а дедушка работал в доках. Родители отца были фермерами. Мой отец водил автобус, мама работала в приюте для жертв домашнего насилия, сестра – медсестра, а брат обеспечивает наличие товаров для супермаркета. Все эти профессии необходимы. Если бы они исчезли, большая часть общества перестала бы функционировать. И если эта работа, контролируемая боссом, с необходимостью выполнять все эти утомительные, но обязательные функции, является существенной, хотя и вызывает депрессию и тревогу, она должна продолжаться. Это напоминало неизбежную ловушку.

На индивидуальном уровне некоторые из нас могут ее избежать. Если вы можете перейти на работу, где меньше контролируют, дают больше полномочий и вы верите, что ваши обязанности имеют значение, переходите. Скорее всего, депрессия и тревога у вас уменьшатся. Но там, где только 13 % людей находят свою работу значимой, такой совет кажется почти жестоким. При нынешней ситуации большинство из нас не найдут работу, которая будет казаться нам значимой. Печатая эти строки, я представлял человека, которого хорошо знаю и люблю. Она мать-одиночка, которая работает на ненавистной, низкооплачиваемой работе ради того, чтобы троим ее детям было где жить. Говорить ей, что она нуждается в более полноценной работе, когда она изо всех сил борется, чтобы сохранить эту, было бы и подло, и бессмысленно.

Я только начал думать иначе об этом препятствии и искать способ его преодоления, когда посетил одно довольно обыкновенное с виду место. Это небольшой магазин по продаже и ремонту велосипедов в Балтиморе. Они рассказали мне историю. И эта история раскрыла передо мной возможности для более широких обсуждений и доказала, что мы можем наполнить нашу работу большим смыслом и сделать ее радикально менее угнетающей. И не только для отдельных людей, а для общества в целом.

* * *

В тот день, когда Меридит Митчел подала заявление об уходе с работы, она подумала, а не сошла ли с ума. Она работала в отделе по сбору средств для некоммерческих кампаний в Мериленде. Это была типичная офисная работа: ей давались задания с крайним сроком исполнения. Ее роль заключалась в том, чтобы работать не поднимая головы и делать то, что было поручено. Иногда у нее были идеи о том, как можно сделать работу лучше. Если она пыталась их выдвинуть, ей говорили продолжать заниматься тем, что входит в ее обязанности. У нее была начальница, которая казалась приятным человеком. Однако ей были свойственны перемены настроения, которые Меридит никогда не умела предугадывать. Где-то в глубине души Меридит понимала, что ее работа полезна, но она никогда не чувствовала к ней привязанности. Она напоминала караоке[277]. Меридит словно пела ее, как песню, написанную на листе. Это была жизнь, в которой она никогда бы не написала собственную песню. В возрасте двадцати четырех лет она могла видеть, что ее ждет в следующие сорок лет.

Примерно в то же время Меридит начала испытывать неотпускающее чувство тревоги, которого она никак не могла понять. По воскресным вечерам сердце начинало усиленно стучать[278] и возникал страх в преддверии новой недели. Через некоторое время она заметила, что и на буднях она не может спать тоже. Она постоянно просыпалась и нервничала, не понимая почему.

Тем не менее, когда Меридит предупредила начальницу о своем уходе, то совсем не была уверена, что поступает верно. Она выросла в политически консервативной семье. И то, что она собиралась предпринять, казалось им радикальным и странным. Если честно, ей и самой тоже так казалось.

У Джоша, мужа Меридит, был план. Он начал работать в веломагазинах, когда ему было шестнадцать лет. Велосипед стал его хобби задолго до этого. Он любил двадцатидюймовые велосипеды, на которых можно со свистом проноситься по городу и исполнять трюки на наклонных стенках строений. Однако, как он узнал, заработать на жизнь в велосипедных магазинах было довольно сложно. Это была низкооплачиваемая работа. С людьми не заключали трудовой договор, не предоставляли оплату больничных или отпуск. Иногда работа была просто однообразной. И нет никаких гарантий. Невозможно ничего планировать, нет роста по служебной лестнице. Сотрудники просто прикованы к самому нижнему звену. Если они хотят прибавку к зарплате, или выходной день, или остаться дома по состоянию здоровья, им приходится умолять об этом начальство.

Джош проработал в типичном городском веломагазине несколько лет. В общем владелец магазина был неплохим парнем. Однако жизнь была довольно жалкой по вышеуказанным причинам. Ее можно выносить, будучи подростком, но никак не в возрасте больше двадцати лет. Человек начинает думать о будущем и не видит перед собой ничего, кроме большой дыры.

Сначала решение Джоша состояло в том, что в значительной степени исчезло из жизни Соединенных Штатов. Он предложил коллегам – в магазине работало десять человек – совместно обдумать создание профсоюза, чтобы официально требовать лучших условий труда. Потребовалось некоторое время, чтобы убедить коллег (Джош был энергичным малым) подписать соглашение. Они выдвинули список достаточно обычных требований, которые, по их мнению, улучшат их жизнь. Работники хотели письменных трудовых соглашений и требовали повышения зарплаты для двух сотрудников, чтобы всех уравнять между собой. Также они требовали ежегодных собраний для обсуждения зарплаты. Требований было немного, но им казалось, что это несколько обезопасит их и даст возможность меньше переживать.

По правде говоря, требований было гораздо больше, но они не стали их все вносить в список. Это был способ выразить, что они не винтики в механизмах, как те, что они ставят на велосипеды при ремонте. Они люди, у которых есть потребности. Они партнеры и заслуживают уважения. Джош рассказывал мне позже, что он не думал об этом тогда. Однако их действия касались восстановления достоинства людей из рабочего класса, которым постоянно твердили, что они много не стоят и могут быть уволены в любое время. Джош чувствовал, что сила за ними. Хотя бы потому, что бизнес не может функционировать без них.

Когда боссу предъявили требования, он удивился, но сказал, что подумает. Через несколько дней он нанял крутого и трудолюбивого адвоката, и начался долгий процесс по отрицанию их права на организацию. Он затянулся на месяцы. Во всей Америке правовая система призвана затруднять образование профсоюзов и с легкостью их разгонять. Рабочие не могли позволить себе никаких адвокатов. Босс начал привлекать новых сотрудников, чтобы разрушить сплоченность объединенных в профсоюз. Технически Джош понимал, что босс не имеет законного права уволить его или других работников, но обе стороны знали, что рабочие не могут позволить себе длительную юридическую борьбу за отстаивание своих прав.

И тогда Джошу пришла идея. Он знал, как управляют веломагазинами. Все их сотрудники знали, как они функционируют, потому что выполняли всю работу сами. Они могли бы содержать такой же магазин, как этот, но без босса. Если бы это была обычная американская история, то Джош оторвался бы, создал свой собственный бизнес и вознесся бы до положения велосипедного Джеффа Безоса (или, по крайней мере, обзавелся бы собственным домом на берегу Джерси). Но Джош не хотел становиться боссом – парнем, который раздает приказания налево и направо. Работая в магазине, он заметил одну вещь. Босс изолирован. Даже если он и добрый малый, его загоняют в странное положение – контроль над другими людьми. А это делает сложным для него обычное общение. Система, где один парень на вершине раздает приказания, казалась Джошу совсем неэффективной. У ребят, которые занимали рабочие позиции в магазине, была масса идей, как сделать бизнес эффективнее. Они могли видеть то, чего не может видеть босс. Но это не имело значения. Их идеи считались неуместными. Джош подозревал, что это здорово вредит самому бизнесу.

Нет, Джош хотел стать частью бизнеса, который основывается на другом американском идеале: демократии. Он читал о так называемых кооперативах. Оказывается, тот способ управления, который мы сейчас принимаем как должное, – корпорация, строящаяся по принципу армии, где один во главе всех отдает приказы войскам, а они не имеют права отказаться выполнять, – возник совсем недавно. Только в конце XIX века он стал стандартной формой для работы людей. Сначала такому способу управления – босс над всеми – интенсивно сопротивлялись. Многие люди указывали на то, что таким образом будет создана система «наемного рабства», при которой каждый человек будет находиться под постоянным контролем, отчего в конечном счете будет чувствовать себя несчастным. Некоторые предлагали, как узнал Джош, организовать работу на совершенно иных принципах[279]. Их называли демократическими кооперативами, и некоторые были на самом деле успешными.

Джош обсудил эту идею с некоторыми своими близкими друзьями, с которыми проработал вместе много лет, и со своей женой Меридит.

– Давайте создадим свой веломагазин на кооперативной основе и будем им управлять. Это означает, что мы все работаем и все делим прибыль. Мы будем принимать решения демократическим путем. У нас не будет босса – мы все будем боссами сами. Мы будем много трудиться, но совсем по-другому. И от этого мы будем чувствовать себя лучше.

Меридит это показалось привлекательным. Но, уволившись со своей прежней работы, она продолжала задаваться вопросами: «Были ли подобные организации правдоподобными? Как это работало?»

* * *

Я приехал в магазин «Baltimore Bicycle Works» на углу улицы в центре города. Он показался мне самым обычным. На первом этаже на цементном полу повсюду стояли яркие велосипеды и аксессуары к ним. Здесь же был кассовый аппарат, за которым работала Меридит, когда я вошел в помещение. Она проводила меня наверх, и я увидел там ряд велосипедов, приподнятых на шкивах. Рядом с велосипедами стояли парни. Казалось, они выполняют какую-то несложную хирургическую операцию. Велосипеды были частично разобраны, и в них что-то меняли с помощью отверток и еще одного инструмента, который я никогда не видел раньше. Образы Джорджа Клуни из сериала «Скорая помощь», выполнявшего операцию на сердце, мысленно пронеслись передо мной.

Алексу Тику было далеко за двадцать, и он носил большие пушистые усы. Не отрываясь от велосипеда, он рассказал мне о своей жизни до того, как стал партнером здесь. Он работал в кейтеринговой компании и общался с боссом компании два раза в неделю.

– Обычно это был звонок по телефону утром. Она либо орала на меня, либо выражала недовольство. Также были звонки поздно вечером все с тем же ором или недовольством. Но она понятия не имела, чем я занимаюсь, поэтому я никак не мог понять, чем вызвано недовольство. Я просыпался среди ночи подавленным. Было очень плохо. Это сказывалось на всем. – Алекс рассказывал все то, что мог бы рассказать любой человек стандартной профессии.

Здесь все работало иначе. В «Baltimore Bicycle Works» проводили совещание каждое утро по четвергам, чтобы обсудить решения, приносящие пользу их бизнесу. Они поделили весь бизнес на семь больших составляющих: от маркетинга до обслуживания сломанных велосипедов – и каждый нес равную ответственность. Если у кого-то были предложения, как улучшить работу или перестать делать то, что мешает ее улучшить, они могли вынести их на обсуждение. Если кто-то поддерживает предложения, они обсуждали их в группах и ставили на голосование. Например, если кто-то захочет начать продавать новый бренд велосипедов, им нужно было пройти весь этот процесс.

В бизнесе участвуют шесть полноправных партнеров, которые вместе несут ответственность за весь процесс. Когда я приезжал к ним, там работали три ученика, которые в течение года частично заняты в деле. Если все посчитают, что они подходят им, то ученики становятся полноправными партнерами. В конце года каждый дает характеристику на всех членов кооператива. Целью такого подхода служит возможность почувствовать себя равным в общем деле, а также найти способ, как они могли бы лучше проявлять себя.

Основать новый бизнес было сложно. Меридит рассказывала мне, как в первый год она работала по десять часов в день без выходных. На этой работе она имела больше обязанностей, чем на старой. Однако она заметила нечто удивительное. Через совсем короткое время усиленное сердцебиение, ночные пробуждения из-за чувства тревоги исчезли и больше никогда не возвращались.

Я спросил Меридит почему. У нее есть мнение на этот счет, и оно тесно связано с теми научными данными о депрессии и тревоге, которые я узнал ранее. Вся ее прежняя работа, как она говорит, «не включала в себя опыт самостоятельных действий».

– Твои хорошие идеи не имеют значения, раз это не входит в круг должностных обязанностей. Никому до этого нет дела. Ты получил свою позицию и делаешь только то, что с ней связано, ждешь в очереди свое возможное повышение через пять лет, а потом тоже выполняешь следующую работу еще пять лет.

А в их магазине идеи любого берутся в расчет.

– Я чувствую разницу. Если у меня есть какие-то мысли или я хочу что-то изучить подробнее, я свободна это сделать. Так я могу увидеть, принесут ли мои идеи плодотворные результаты.

Когда она предлагает другую рекламную политику, или выяснить ошибку при ремонте конкретной модели велосипеда, или запастись новыми деталями, то понимает, что это может произойти. И она сможет увидеть результаты своей деятельности.

Сидя с Меридит и наблюдая за происходящим вокруг нас ремонтом велосипедов, я вспомнил то, что узнал от Майкла Мармота, социолога, проводящего исследования в Британской гражданской службе. Исследование было направлено на то, чтобы показать, как наша работа сказывается на здоровье, физическом или психическом. Он объяснял мне:

– Не работа сама делает человека больным, а три другие вещи. Чувство, что его постоянно контролируют, а он просто не имеющий смысла винтик в системе. Далее безразличие со стороны руководства к тому, как много человек работает. С ним все равно будут обходиться точно так же, и никто не заметит дисбаланса между приложенными усилиями и поощрениями. И третья вещь – низкое положение на иерархической лестнице. Человек низкого статуса, который не имеет никакого значения по сравнению с Великаном в угловом кабинете.

Все в «Baltimore Bicycle Works» говорили, что сейчас они намного счастливее, менее тревожны и подавлены, чем когда работали в нисходящих организациях, доминирующих в нашем обществе.

Было здесь то, что поражало меня больше всего и показывало путь преодоления трудности, которая виделась мне непреодолимой. В действительности ежедневная работа для большинства людей в магазине не поменялась радикально. Парни, которые ремонтировали велосипеды раньше, продолжали заниматься тем же. Парни, занимающиеся рекламой, продолжали работать с ней и сейчас. Но радикальное изменение структуры меняло их отношение к самой работе. Джош во время интервью рассказал мне, что он думает на этот счет.

– Я определенно могу видеть причины депрессии и тревоги в том, что люди не могут разобраться в ситуации и беспомощны… Думаю, очень трудно жить в обществе, где ты буквально не можешь ничего контролировать… Не можешь контролировать собственную экономическую жизнь, хотя бы исходя из того, есть ли у тебя работа вообще. А если повезло и она у тебя есть, то ты ходишь туда и проводишь там 40–50–60–80 часов в неделю. Ты не можешь свободно выступить. У тебя нет никакого права голоса. Тревога и депрессия кажутся мне рациональной реакцией на ситуацию, таким биологическим прорывом.

Он объясняет, что их образ жизни и работы, – попытка справиться с этой проблемой[280]. Когда у человека нет права голоса на работе, она становится мертвой и незначимой для него. Но когда человек контролирует ее, он можете начать наполнять ее смыслом. Работа становится интересной. И если есть что-то такое в ней, что угнетает, можно обсудить, как исправить это или поменять ее на более значимую. У человека есть все шансы быть выслушанным.

Можно счесть нелепым такое описание веломагазина, но мне показалось, что они нашли способ работы, который очень напоминал жизнь племен африканских саванн. У них была потребность в каждом человеке, и ему отводилась важная для всех роль. (Кроме того, у ребят в «Baltimore Bicycle Works» есть преимущества, которых не было у древних людей. Например, никакое огромное животное не появится и не съест их. И они прекрасно будут жить и после тридцати лет.)

Мне пришло в голову, что такой способ работы восстанавливает сразу несколько связей одновременно. Восстанавливается связь с работой, потому что человек выбирает вид деятельности и видит перемены, вызванные таким подходом. И он получает прямую выгоду от такой работы. Восстанавливается чувство статуса: нет никого, кто бы унижал, приказывал постоянно и говорил, что нужно делать. К тому же восстанавливается связь с будущим. Вместо того чтобы ждать увольнения в любой момент, человек понимает, что его ждет через год или пять лет, если он выбирает такой способ работы и усердно трудится.

Естественно, работники магазина говорили мне, что до сих пор у них бывают трудные дни. Дни, когда они вынуждены подталкивать друг друга, чтобы сделать что-то. Иногда они вообще не хотят работать. Есть такая работа, которая воспринимается как рутина. Один из партнеров, участвующий в становлении бизнеса с самого начала, объяснял, что чувствуется слишком большая ответственность: каждый частично отвечает за весь бизнес. Он вернулся к более обычной офисной работе. Решение, отнюдь не удивительное. Однако Меридит говорит, а ей вторят другие коллеги:

– Когда я начала здесь работать, у меня пропали проблемы со сном.

Они находят свою работу более эффективной: в буквальном смысле их магазин стал лучше. При старой системе все проблемы решал один человек, и он, возможно, послушал бы других, если б тем повезло. Здесь же все шесть человек принимают решение по каждой проблеме.

* * *

В барах и на вечеринках Меридит рассказывает об их работе, но люди часто не верят. Люди постоянно удивляются и не понимают, как можно вести бизнес таким образом. Но она говорит им:

– Вы все бывали в окружении группы. Каждый находился в семье или в команде. Вы знаете, как это работает. Но ни с того ни с сего, когда вы начинаете думать о зарабатывании денег или ведении бизнеса, у всех из-за этого взрывается мозг. Но я не думаю, что это так сложно. Людям просто хочется, чтобы это было немного сложнее, чем есть на самом деле… Они даже не могут представить, как совместно принимаются простые решения… Мне нравится объяснять, что у нас демократическая организация. Это не чужеземная концепция. Вы живете в Америке. Мы говорим, что мы и есть демократия, но люди так отдалились от этого понятия.

Наши политики поют гимны демократии как лучшей системе. А велосипедный магазин этих ребят просто распространение ее на то место, где они проводят большую часть своего времени. Джош говорит, что это поразительная победа пропагандируемой системы: заставлять себя работать в окружении, которое не можешь выносить, заниматься этим большую часть времени, свободного ото сна, и видеть, как результаты твоего труда выкачиваются кем-то сверху, а потом тебя заставляют «думать о себе как о свободном человеке».

Знакомые на вечеринках говорят Меридит, что без босса обязательно каждый будет просто так сидеть и ничего не делать. А она объясняет, что «бизнес – это наше средство к существованию, и если мы будем сидеть и ничего не делать, мы ничего и не получим». Она считает, что все гораздо глубже. Из опыта с веломагазином Меридит поняла: «…люди хотят работать. Каждый хочет работать. Каждому хочется чувствовать себя полезным и иметь цель»[281]. Унижение и контроль на многих рабочих местах подавляют или изгоняют это желание. Но оно всегда есть и снова возникает в правильном окружении. Люди «хотят чувствовать свое влияние на других и то, что они каким-то образом меняют мир к лучшему».

Собственно, существует научное доказательство, что такой подход увеличивает эффективность в долгосрочной перспективе. Ученые Корнеллского университета провели крупное исследование 322 малых предприятий. Половина предприятий имела управление сверху вниз, а другая половина позволяла своим сотрудникам устанавливать собственные планы по модели, приближенной к демократической системе «Baltimore Bicycle Works». Бизнес, основанный на демократической системе, в среднем увеличивался в 4 раза по сравнению с другими[282]. Почему? Алекс Тику, который все еще продолжал выполнять хирургические операции над велосипедами, сказал мне, что здесь впервые он почувствовал гордость за то, что делает. Еще один механик, Скотт Майерс, сказал мне:

– Определенно чувствуешь себя полезным, когда приходишь и видишь здание, и не думаешь о нем как о месте, где надо отсидеть свои часы. Ты приходишь сюда и вносишь полезный вклад.

БЫЛА ПРОВЕДЕНА СЕРИЯ НАУЧНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ «ТЕРАПЕВТИЧЕСКОГО САДОВОДСТВА», В КОТОРОЕ ПРИВЛЕКАЮТ ЛЮДЕЙ ДЛЯ РАБОТЫ НА ЗЕМЛЕ С ЦЕЛЬЮ УЛУЧШЕНИЯ ИХ ПСИХИЧЕСКОГО ЗДОРОВЬЯ. САМИ ИССЛЕДОВАНИЯ БЫЛИ СОВЕРШЕННО НЕ КОНСТРУКТИВНЫ, ПОЭТОМУ НАМ СЛЕДУЕТ ОТНОСИТЬСЯ К НИМ СКЕПТИЧЕСКИ. НО РЕЗУЛЬТАТЫ ГОВОРЯТ О ТОМ, ЧТО ЗДЕСЬ ЧТО-ТО ЕСТЬ, К ЧЕМУ СЛЕДУЕТ ВНИМАТЕЛЬНЕЕ ПРИСМОТРЕТЬСЯ. ОДНО ИССЛЕДОВАНИЕ ЛЮДЕЙ С ДЕПРЕССИЕЙ, ПРОВОДИМОЕ В НОРВЕГИИ, ПОКАЗАЛО, ЧТО ПРОГРАММА, ПОДОБНАЯ НАШЕЙ, ДВИГАЛА ЛЮДЕЙ В СРЕДНЕМ НА 4,5 ПУНКТА НА ШКАЛЕ ДЕПРЕССИИ. ЭТО ПОЧТИ В ДВА РАЗА ПРЕВЫШАЕТ ЭФФЕКТ АНТИДЕПРЕССАНТОВ.

Когда мы сидели и смотрели на выставленные велосипеды, Меридит сказала, что ее иногда посещает чувство, что «мы находимся в начале общественных перемен». Люди из «Baltimore Bicycle Works» удивляются, как можно работать по старинке, когда есть возможность вернуть себе полномочия и сделать работу значимой.

* * *

Я узнал, что по всему миру разбросаны десятки тысяч демократических предприятий, подобных «Baltimore Bicycle Works». Несколько выдающихся социологов пытались получить гранты на исследование[283] того, что происходит с психическим здоровьем человека на демократических местах работы, но им всем отказали. Поэтому мы не обладаем научными данными. Но, как я уже анализировал, существует огромное количество доказательств того[284], что постоянный контроль, приказания отовсюду, а также низкая позиция на иерархической лестнице делают людей более подавленными и нервозными. Тогда кажется справедливым, что распространение кооперативов могло произвести эффект антидепрессантов. Однако это требует глубокого изучения.

Я понял, что рецепт психического здоровья мог бы быть сформулирован тремя словами, которые любой в нашем обществе инстинктивно понимает: Выбери Своего Босса. Тогда работа не будет тяжелым испытанием. Она стала бы демократическим племенем, в котором каждый являлся бы частью и обладал бы полномочиями наравне с остальными. Один из самых популярных лозунгов недавнего прошлого – «Верни контроль». Люди, которые восстанавливают связь с этими словами, правы: они потеряли контроль и теперь очень хотят вернуть его себе. Но этим лозунгом пользовались политические силы, например поддерживающие Брексит и Дональда Трампа. А это предоставляет им еще меньший контроль. Я подумал, что это способ вернуть лозунг и помочь людям получить то, чего они по праву жаждут.

* * *

Прежде чем я ушел совсем, Меридит сказала мне, что верит стремлению людей к значимой работе, к желанию иметь право голоса там, где ты больше всего проводишь времени. Это стремление есть у каждого.

– Счастье – это чувство положительного влияния на другого человека. Я думаю, найдется много людей, желающих так работать, – сказала она.

Меридит оглядела место, которое создала и теперь контролирует вместе с коллегами, а потом снова посмотрела на меня и спросила:

– Вы понимаете?

Глава 19

Восстановление четвертой связи: с истинными ценностями

Я продолжал думать о том, что узнал от Тима Кассера: нас учат ценить в жизни не то, что нужно. Поэтому мы проводим свою жизнь в погоне за вещами, которые не несут нам удовлетворения, и пропускаем поистине важное. Мне захотелось узнать, а есть ли способ избавиться от этих мнимых ценностей и восстановить связь с истинными.

* * *

Тим изучил два различных способа. Когда в воздухе присутствует загрязнение, заставляющее нас чувствовать себя плохо, мы перекрываем источник загрязнения. Не разрешаем заводам выбрасывать тяжелые металлы в атмосферу. «Реклама, – говорит он, – является психическим загрязнением. Отсюда вполне очевидное решение. Ограничьте или запретите психическое загрязнение, как мы ограничиваем или запрещаем физическое».

Это не абстрактная идея. Она уже была опробована во многих местах. Например, город Сан-Паулу в Бразилии медленно душили рекламными щитами[285]. Они занимали все возможные пространства. Безвкусные логотипы и бренды были везде, куда бы человек ни посмотрел. Город выглядел мерзко, и люди чувствовали себя мерзко, потому что отовсюду им диктовали, чем они должны пользоваться.

В 2007 году городское правительство предприняло крутой шаг: оно запретило любую наружную рекламу. Любую. Они назвали его «Законом чистого города». По мере того как убирались один за другим баннеры, люди начинали замечать красивые старые здания, которые были так долго спрятаны. Был устранен постоянный возбудитель внутреннего гнева – подсказка, на что люди должны тратиться. На месте рекламы появлялись произведения народного творчества. Около 70 % жителей уверены: проведенные изменения преобразили город. Я поехал сам посмотреть на это. Кажется, почти каждый житель Сан-Паулу говорит, что он психологически чище и яснее, чем был прежде.

Другие города мира могли бы перенять этот опыт проникновения в суть вещей и пойти дальше. Несколько стран, включая Швецию и Грецию, запретили рекламу, адресованную детям. Пока я работал над этой книгой, развернулась полемика вокруг рекламы диетических продуктов одной из компаний в лондонском метро[286]. Рядом с изображением невероятно гибкой женщины был написан вопрос: «А ваше тело готово к пляжному сезону?» Подразумевалось, что если вы один из 99,99 % людей, кто находится в менее хорошей физической форме, чем изображенная на рекламе, вы «не готовы» показать свою плоть на морском побережье. Возникла сильная обратная реакция, и со временем плакаты были запрещены. Волна протестов прокатилась по всему Лондону. Люди портили рекламу надписями: «Реклама гадит тебе в голову».

События заставили меня задуматься. Представьте себе, что у нас есть жесткий рекламный регулятор, который не допускает любую рекламу, от которой мы начинаем себя плохо чувствовать. Сколько бы рекламы осталось? Это достижимая цель, и она бы вычистила много психического загрязнения из наших голов.

Цель имеет некоторое значение сама по себе. Но я думаю, борьба за ее достижение могла бы подтолкнуть к более глубокому обсуждению. Реклама – это только PR-команда для экономической системы, которая работает, заставляя нас чувствовать себя неадекватными и указывая на то, что решение лежит в постоянных растратах. Если мы начнем по-настоящему говорить, как это влияет на наше эмоциональное здоровье, мы увидим масштаб изменений, которые обязательно произойдут.

Был намек на то, как можно было бы начать более глубокий эксперимент: не просто блокировать вредные сообщения, которые отвлекают нас на барахло, но и посмотреть, сможем ли мы извлечь позитивные ценности.

* * *

Дети рассказывали Нейтану Дунгане одно и то же снова и снова. Им нужны определенные вещи. Им нужны предметы потребления. И они были разочарованы. Да что там говорить, они были в бешенстве из-за того, что не получали их. Родители отказывались покупать кроссовки, дизайнерскую одежду или новейшие гаджеты, которые им просто необходимы. Это бросало их в экзистенциальную панику. Разве родители не знают, как важно все это иметь?

Нейтан не ожидал, что будет вести такие беседы. Он был мужчина средних лет, который проработал многие годы в финансовых службах в Пенсильвании, консультируя людей по вопросам инвестиций. Однажды он беседовал с преподавателем средней школы, и она объяснила, что у детей (их родители – представители среднего класса и не богаты), с которыми она работает, есть проблема. Они считают, что статус и значимость происходят от способности покупать вещи. Когда их родители не могут себе позволить эти вещи, дети кажутся искренне подавленными. Преподаватель попросила Нейтана прийти и поговорить с ними о финансовых возможностях.

Он с опаской согласился. Такое решение должно было заставить его пойти по непростой дорожке познания и бросить вызов многому из того, что он принимал как должное.

* * *

Нейтан пошел, ясно представляя свою задачу. Ему нужно объяснить детям и их родителям, как выстраивать бюджет и жить в рамках собственных финансовых средств. А придя к детям, он натолкнулся на стену необходимости – эту голодную жажду вещей. Это стало для него загадкой. Почему они так сильно хотят этого? Чем отличаются кроссовки с галочкой «Nike» от кроссовок без нее? Почему этот разрыв настолько значителен, что вызывает у детей панику?

Нейтан начал задаваться вопросом: может, ему не стоит говорить о том, как выстраивать бюджет, а в первую очередь поговорить, почему подростки хотят эти вещи? Все пошло еще дальше. Было что-то в том, как подростки жаждали эти бессмысленные материальные вещи, и это заставило Нейтана задуматься: «Мы, взрослые, сильно отличаемся от них?»

Нейтан не имел представления, как начать этот разговор, поэтому начал экспромтом. Разговор привел к удивительному научному эксперименту, который он провел вместе с Тимом Кассером.

Вскоре в конференц-зале Миннеаполиса Нейтан встретился с семьями, которые должны были принять участие в эксперименте. Перед ним сидели 60 человек: родители и их дети-подростки. Он планировал провести с ними ряд семинаров, которые займут три месяца, с целью изучения волнующих их вопросов и их альтернатив. (В то же самое время семинары проводились с другой группой той же численностью, но без участия Нейтана. Это была контрольная группа эксперимента.)

Нейтан начал занятие, раздав всем список открытых вопросов. Он объяснил, что на них нет правильных ответов: он просто хочет, чтобы они задумались над ними. В одном вопросе говорилось: «Для меня деньги – это …». Они должны были заполнить пропуски.

Сначала люди почувствовали смущение. Им никогда не задавали таких вопросов раньше. Большинство участников написали, что денег всегда не хватает. Или они источник стресса. Или то, о чем они стараются не думать. Потом они разбились на группы по восемь человек и начали сбивчиво обсуждать ответы. Многие дети никогда не слышали раньше, чтобы их родители обсуждали денежные проблемы.

Потом группы стали обсуждать вопрос: «Почему я трачу?» Они начали со списка причин, по которым покупаются вещи первой необходимости (это очевидно: мы должны питаться); потом перешли к списку вещей, не являющихся необходимыми. Иногда люди говорили, что они покупали последние, когда чувствовали себя подавленными. Подростки часто объясняли, что они жаждали их, потому что хотели стать частью группы. А брендовая одежда означает, что его примут и он приобретет статус.

Когда они обсуждали причины в беседах, очень скоро, даже без подсказок Нейтана, стало совершенно понятно, что растраты вызваны не самим объектом. Речь идет о достижении психологического состояния, которое заставляет чувствовать себя лучше. Это понимание не было спрятано где-то глубоко внутри. Участники эксперимента высказались на этот счет довольно быстро, хотя, сделав это, они, казалось, были слегка удивлены. Люди знали об этом подсознательно, но их никогда не просили озвучить свое скрытое чувство.

Потом Нейтан попросил их составить список истинных для них ценностей. То есть указать, чему они придают самое большое значение в жизни. Многие называли заботу о семье, честность, помощь другим людям. Один четырнадцатилетний мальчик просто написал «любовь». Когда он прочитал это вслух, все в комнате замерли на мгновенье так, что было бы слышно, как упала на пол иголка.

– Этим он хотел сказать, как важно для него быть связанным с другими людьми, – говорил мне Нейтан.

Просто задаваясь двумя вопросами: «На что вы тратите деньги?» и «Что вы действительно цените?» – большинство людей заметили разрыв между ответами, которые они начали обсуждать. Они копили и тратили деньги на то, что в конечном счете не считали важным. Почему так происходило?

* * *

Нейтан читал о том, что заставляет людей жаждать вещи. Он узнал, что рядовой американец подвергается воздействию около 5000 рекламных объявлений в день – от билбордов до логотипов на футболках и телевизионных реклам. Это целое море, в котором мы плаваем.

– А посыл заключается в том, что, если вы купите эту вещь, она принесет больше счастья, и поэтому тысячи раз в день нас просто окружают этим сообщением, – говорил он мне.

Нейтан начал спрашивать: «Кто делает этот посыл?» Это не люди, которые на самом деле выяснили, что делает нас счастливыми, и которые щедро распространяют благую весть. Это люди, которые имеют только один мотив – заставить нас купить их продукт.

Нейтан постепенно приходил к выводу, что в нашем обществе мы все включаем материалистический автопилот. Нас постоянно засыпают сообщениями, что мы почувствуем себя лучше (будем меньше смердеть, станем менее безобразными, менее «ничегонестоящими»), если только купим что-то конкретное, а потом еще, еще и еще. И так до тех пор, пока наша семья не купит нам гроб. Ему стало интересно: что, если мы перестанем думать о покупках и обсудим альтернативы так же, как это делали в его группах. Сможем ли мы тогда отключить автопилот и взять контроль в свои руки?

На следующем занятии Нейтан попросил участвующих в эксперименте выполнить небольшое задание. Каждый должен был перечислить потребительские товары, которые считает нужными прямо сейчас. Они должны были описать их, сообщить, как впервые узнали о них, почему так хотят их заполучить, как чувствовали себя, когда получили и спустя некоторое время. В процессе обсуждения многие люди обнаружили нечто очевидное. Часто удовольствие заключалось в желании и ожидании. У всех есть опыт приобретения желаемой вещи. Потом вы привозите ее домой и чувствуете, как проходит весь ажиотаж, а затем цикл «хочу заиметь» снова наступает.

Люди начинали говорить о том, как они тратили деньги, а потом медленно начинали понимать, о чем ведут речь. Не всегда, но часто они говорили о «заполнении пустоты. Это заполняло какой-то пробел одиночества». Толкая их к быстро испаряющимся удовольствиям, процесс приобретения ненужного отдалял их от действительно ценного, что в дальнейшем приносит чувство удовлетворения. Они понимали, что становятся пустыми внутри.

Однако были люди, как подростки, так и взрослые, кто отчаянно сопротивлялся. Они говорили, что вещи делали их счастливыми, и не хотели с ними расставаться. Но большинство людей в группе желали думать иначе.

Они начали говорить о рекламе. Сначала практически каждый заявлял, что реклама, возможно, оказывает влияние на кого-то, только не на него.

– Каждый хочет быть умнее рекламы, – сказал мне потом Нейтан.

Затем он снова направил их внимание на товары, которые им так хотелось получить. И скоро члены группы стали объяснять друг другу: «Никоим образом они не потратят миллиарды долларов без давления. Они просто не делают этого. Ни одна компания не собирается так делать».

Таким образом, людей подвели к вопросу о том, что нас долго пичкали мнимыми ценностями.

А потом наступила самая важная часть эксперимента.

Нейтан объяснил разницу между мнимыми и истинными ценностями. Он попросил участников вернуться к своим спискам. В них они указали вещи, которые важны сами по себе, а не потому, что люди что-то получают от них. Потом он спросил: «Как бы изменилась ваша жизнь, если бы вы жили этими другими ценностями?» И в группах началось обсуждение.

Участники были удивлены. Нас всегда подталкивают к разговорам о мнимых ценностях, но редко просят высказаться насчет истинных. Некоторые люди, например, сказали, что меньше работали бы и больше проводили время с любимыми людьми. Нейтан не придумывал никаких ситуаций. Просто несколько открытых вопросов стихийно заняло большую часть группы.

Нейтан понял, что наши внутренние мотивации лежат «бездействующими. Это было выявлено». Он начал понимать, что такие разговоры просто не происходят в наше время. Мы их не допускаем или мешаем тому, чтобы критические диалоги имели место, поэтому создается все большая и большая отчужденность.

Теперь, когда они определили, как их вводили в заблуждение с мнимыми ценностями и каковы истинные, Нейтан захотел узнать: могла бы группа совместно принять решение и начать следовать собственным внутренним ценностям? Вместо того чтобы отчитываться перед рекламой, могли бы они стать подотчетными собственным, самым важным ценностям и людям, которые пытаются сделать то же самое? Могли бы они сознательно развивать значимые ценности?

Обозначив для себя внутренние цели, на серии занятий они будут отчитываться в том, что сделали, чтобы начать приближаться к ним. Каждый должен будет отчитаться. Теперь, имея вектор, они могут думать о том, чего в самом деле хотят и как будут этого добиваться. Они расскажут, как им удалось меньше работать и больше быть с детьми, или как они стали осваивать музыкальный инструмент, или как взялись за перо.

Никто не знал, будет ли все это иметь хоть какой-нибудь реальный эффект. Смогут ли их беседы действительно уменьшить материализм людей и обогатить их внутренний мир?

Независимые социологи измерили степень материализма участников на старте эксперимента и в конце. Нейтан очень нервничал, пока ждал результатов. Это было небольшое вмешательство в жизнь среднего человека с постоянной потребительской бомбардировкой. Произойдут ли вообще какие-нибудь изменения?

Когда результаты пришли, и Нейтан, и Тим были взволнованны. Тим доказал раньше, что материализм сильно связан с повышенной депрессией и тревогой. Этот эксперимент впервые выявил возможность вмешательства в человеческую жизнь таким образом, что значительно бы снизило их материализм. У людей, прошедших через эксперимент, пристрастие к вещам было значительно ниже, а самооценка – выше. Эффект был большой и измеримый[287].

Это была начальная попытка доказать, что решительные усилия поменять ценности, которые делают нас такими несчастными, работают.

Нейтан считает, что люди, принимавшие участие в эксперименте, никогда бы не добились таких изменений в одиночку.

– В их взаимосвязи была огромная сила, а сообщество для людей – это фактор, который устраняет чувство одиночества и страх. Вокруг этой темы было много страха. Только вместе, в составе группы, им удалось соскрести поверхностные слои, чтобы на самом деле добраться до сути, до самого сердца: понимания собственной цели.

Я спросил Нейтана, смогли бы мы интегрировать этот опыт в обычную жизнь. Если бы нам потребовалось организовать и принимать участие в группах наподобие «Анонимных алкоголиков», но только для людей с пагубными ценностями. Так мы сможем бросить вызов пропагандируемым и генерирующим депрессию идеям, а вместо них прислушаться к собственным, истинным ценностям.

– Несомненно, – сказал он.

Большинство из нас согласно с тем, что очень долго ценили не то, что нужно. Как сказал мне Нейтан, нам нужно создать «контр-ритм» пагубным ценностям, которые наносят ущерб нашему психическому здоровью. В скромном конференц-зале в Миннеаполисе Нейтан доказал, что у нас есть с чего начать и это работает.

Глава 20

Восстановление пятой связи: преодоление болезненного привыкания к самому себе

Я не видел свою подругу Рейчел почти три года. Она вошла в мой номер отеля в маленьком городке в самом центре Америки, легла на кровать и рассмеялась.

Рейчал Шуберт была одной из первых, с кем я сблизился, когда только переехал в Нью-Йорк. Мы сидели рядом, когда учились в университете, и оба были немного дезориентированы городом и жизнью. Рейчел была в браке, который не складывался по всем возможным причинам. Она пыталась построить карьеру и, как оказалось, подумывала о первой беременности. Я был измотан и измучен рядом кризисов. Нас связывало несколько вещей, и нытье было одной из них. Она прожила два долгих года в Швейцарии, мой отец был из Швейцарии. Меня ребенком отвозили туда на лето. Поэтому мы жаловались на швейцарцев. Мы жаловались на других студентов группы. Мы жаловались на преподавателя. Мы много смеялись. Хоть и не всегда, но часто смех наш был горьким, то есть таким, который не приносил облегчения. В нашей дружбе было много радости, но в ней было и много гнева, когда мы познакомились.

После того как ее брак распался, она вернулась в маленький город в сельской местности Иллинойса, откуда была родом. Мы на время потеряли связь. Но когда я приехал навестить ее, то очень скоро заметил, что характер моей подруги здорово изменился. Казалось, что она стала легче душой и явно была менее подавлена. Я спросил, что случилось. Рейчел рассказала, что, вернувшись домой, попыталась принимать антидепрессанты, почувствовала первый подъем, а потом снова стало так же плохо. Тогда она по совету врача увеличила дозу, но стала много думать о том, как живет. Она прочитала много всего и нашла некоторые инструменты, которые имели научные обоснования и помогали ей жить по-другому.

Рейчел пришла к выводу, что большую часть времени она злилась и завидовала. Ей неудобно было об этом говорить. Она понимала, что поступает некрасиво. Например, у нее была родственница, которая доводила ее до бешенства не один год. Она была милой девушкой, и у Рейчел не было оснований плохо относиться к ней. Но любой ее успех, будь то на работе или в семье, был как укор в адрес Рейчел. От этого она просто не выносила родственницу, а вместе с ней и себя. Зависть растекалась по ее жизни, угнетая все больше с каждым днем. Похоже, что это была основная причина ее депрессии и тревоги. Она стала считать Facebook невыносимым: казалось, что все выставляют напоказ свое превосходство. Подумав, она решила, что ее «завистливый монстр» приходит в бешенство.

На протяжении многих лет Рейчел в одиночку пыталась найти способы, которые помогли бы ей чувствовать себя лучше. Когда она видела кого-нибудь, кто вызывал у нее зависть, то старалась придумать причину, по которой он проигрывал ей. «Хорошо, ты красива, но твой муж уродлив. У тебя сложилась карьера, зато ты совсем не видишь своих детей». По ее словам, это была неумелая попытка заглушить зависть. Она приносила облегчение, но совсем ненадолго.

Рейчел считала, что причина в ней. Она начала читать о зависти и поняла, что наша культура заставляла ее так чувствовать. Она сказала, что воспитывалась в постоянной конкуренции и постоянном сравнении. «Мы очень индивидуалистичные, и нам всегда твердят, что жизнь – это игра с нулевой суммой, – говорила Рейчел. – Только кажется, что в пироге много кусков. Поэтому если у кого-то есть успех, красота или что-то еще, то это значит, что тебе достанется меньше. Или если ты тоже добиваешься чего-то, тогда это не так значимо, раз другие имеют то же самое». Нас учат думать, что жизнь – это борьба за дефицитные ресурсы. «Даже если это что-то вроде интеллекта, которому нет предела в мире. Если ты становишься умнее, это не делает меня глупее, но нам внушают обратное».

Итак, Рейчел знала, что если она, например, сядет и напишет замечательную книгу и в то же время ее родственница, которой она завидовала, сядет и тоже напишет книгу, «это почти сдует мои паруса. Хотя она и не сделала ничего, чтобы преуменьшить значение моей, абсолютно непохожей на ее, книги». В конечном итоге зависть кидает нас из одной крайности в другую, а потом мы стараемся заставить завидовать других.

– Похоже на то, что за многие годы мы научились у рекламодателей и сами стали маркетологами. И теперь мы просто знаем, как курировать и продавать собственную жизнь без какого-либо осознанного процесса. Мы просто учимся этому, живя в нашем обществе. Поэтому вы выставляете свою жизнь в Instagram и в диалогах, словно вы директор по маркетингу самого себя, не пытаясь заставить других людей купиться на что-то еще, кроме того, что мы удивительны и достойны зависти к самим себе. Ну, ты понимаешь?

Рейчел поняла, что с ней что-то не так, когда однажды подслушала, как кто-то завидовал ей. Она была в восторге.

– Мне стыдно признаваться тебе в этом, – сказала она.

Рейчел не хотелось быть такой. Как и я, она твердый сторонник скептицизма и рациональности, поэтому искала методы, предложенные в научных исследованиях и основанные на фактах. Она обнаружила древнюю технику под названием «Сочувствующая радость», которая является частью ряда методов, имеющих поразительные новые научные доказательства их эффективности.

– Все очень просто. Сочувствующая радость – это метод воспитания чувства, противоположного ревности или зависти… Он заключается в радости за других, – вводила она меня в курс дела.

Вы закрываете глаза и представляете себя. Вы представляете, как что-то хорошее происходит с вами. Например, вы влюбились или написали что-то такое, чем гордитесь. Вы чувствуете, как зарождается радость. И вы позволяете ей протекать по телу.

Потом вы рисуете себе того, кого любите, и представляете, как с ним происходят замечательные вещи. И чувствуете радость от этого и позволяете ей тоже протекать по телу.

Пока все просто. Потом вы представляете кого-то незнакомого. Скажем, продавщицу из бакалейного магазина. Вы представляете, как приятные вещи происходят с ней. Вы пытаетесь почувствовать радость за нее, настоящую радость.

А вот теперь уже сложнее. Вы рисуете себе человека, которого не любите, и пытаетесь представить, как что-то хорошее происходит и с ним. Вы стараетесь почувствовать радость за этого человека. Точно такую же радость, как за себя или за любимого вами человека. Вы представляете, как им было бы это приятно и как бы это их тронуло.

Потом вы рисуете себе того, кого откровенно ненавидите или кому завидуете. (Рейчел представляла свою родственницу.) И пытаетесь почувствовать радость за них. Настоящую, искреннюю радость.

– Медитируя, ты можешь совсем этого не испытывать. Возможно, тебя просто убивает, когда ты говоришь о своей радости, – объясняла она. – Возможно, ты ненавидишь этого человека и его успех, но говоришь, что рад за него.

Это упражнение надо выполнять каждый день по пятнадцать минут. Первые недели Рейчел казалось, что это пустая трата времени. Ничего не менялось. Но со временем она начала кое-что замечать:

– У меня пропало чувство, что меня выворачивает всю внутри. Его просто нет.

Она почувствовала, как ядовитые чувства сходят на нет. Зависть больше не пронизывала ее по нескольку раз в день, как прежде. Чем дольше она выполняла упражнение, тем слабее становилась зависть. Думая о родственнице, создающей ей особую проблему, она говорит:

– Не то чтобы я больше не испытывала зависти на ее счет совсем. Просто она уже не терзает меня, как раньше, и я не испытываю той же боли.

– Этот вид медитации – установка намерения чувствовать иначе, – говорила мне Рейчел. – Почти как сказать: «Хочу относиться к тебе по-другому». Произносишь это достаточное количество раз, пока на самом деле не изменишь своего отношения. Я думаю, что это работает ниже уровня обычного сознания.

Продолжая практику, она начала испытывать нечто большее. Часть медитации «Сочувствующая радость» имеет целью уменьшить зависть, но другая часть, более важная, заключается в том, чтобы человек начал видеть счастье других не как упрек, а как источник собственной радости тоже. Однажды Рейчел была в парке и увидела невесту в свадебном платье и ее жениха, которые позировали перед камерой. Раньше она почувствовала бы зависть и успокоила бы себя, найдя какой-нибудь дефект в невесте или женихе. На этот раз ее охватила радость и даже подняла настроение на весь оставшийся день. Ей не показалось, что счастье невесты отбирает счастье у нее, напротив, оно добавило его Рейчел. Она не стала мысленно сравнивать невесту с тем, как сама выглядела в тот день. Она больше никогда не встречалась с парой снова, но глаза наполнялись сочувствующей радостью от мысли о них.

Я спросил, какие это ощущения.

– Счастье. Теплота. И еще нечто нежное, – сказала она. – Почти как будто люди становятся твоими детьми. Те же самые нежность и счастье, которые испытываешь со своими детьми, когда они веселятся, или радуются, или получают то, что им очень нравится. Можно испытывать это к совершенно незнакомому человеку. Просто невероятно. Это почти как смотреть на них глазами любящего родителя. Просто хотеть, чтобы кто-то был счастлив, имел только хорошее вокруг. В этом и есть для меня доброта.

Она была удивлена, что смогла так измениться.

– Ты думаешь, что есть вещи, которые не поддаются, – говорит она. – А они полностью в твоих руках. Ты можешь быть абсолютно завистливым монстром, считая, что в этом ты весь, а потом находишь, что можешь изменить все, делая несложные упражнения.

Мы провели с Рейчел несколько дней, гуляли, ели в закусочных, и я смог ощутить реальные изменения, произошедшие с ней. И вот ирония – я начал ей завидовать. Рейчел посмотрела на меня как-то и сказала:

– Я всю жизнь преследовала счастье для себя и измучилась, но так и не приблизилась к нему. Где его край? Планка просто продолжает отодвигаться.

Однако она сказала, что иной образ мышления, кажется, принес ей настоящее удовольствие и предложил выход из депрессии и избавление от тревожных мыслей, которые так мучили ее.

– В жизни всегда будет случаться какое-нибудь дерьмо, которое принесет тебе несчастье. Если ты будешь радоваться за других, всегда будет запас радости, доступный для тебя. Компенсирующая радость будет присутствовать буквально каждый день. Если ты захочешь смотреть на других людей и радоваться за них, ты сможешь радоваться каждый божий день, независимо от того, что происходит с тобой.

Когда она начала практиковать упражнения, то поняла, что это действительно радикальный прорыв по сравнению с тем, чему ее учили. Она понимает, что для многих людей это звучит как философия для неудачников: не можешь добиться счастья сам, поэтому вынужден приходить в восторг от радости за других. Человек потеряет свое преимущество. Он будет падать в постоянной гонке за успехом. Но Рейчел считает это ложной дихотомией. Почему люди не могут радоваться за других и за себя? Почему, снедаемые завистью, они становятся сильнее?

Она медленно начинала понимать, что все, чему ее учила завидовать культура, фактически является наименее ценными вещами.

– Кто завидует прекрасному характеру другого человека? Кто завидует доброму отношению супруга? Люди не завидуют этому. Возможно, восхищаются ими, но не завидуют. А завидуют они всякому дерьму: материальной стороне или статусу.

Медитируя не один год, Рейчел начала понимать, что, даже получив желаемые вещи, она не стала бы счастливее из-за них. Они не имеют значения.

– Думаю, эта концепция могла бы помочь миллионам людей с депрессией, – сказала мне Рейчел, указывая на научные доказательства, которые я потом изучил в деталях.

Самое большое научное исследование использования медитации при лечении депрессии обнаружило некоторые очень интересные факты[288]. Оказалось, что люди, участвующие в восьминедельной обучающей медитационной программе, быстрее исцелялись от депрессии, чем люди в контрольной группе без медитаций. Около 58 % участников контрольной группы снова впадали в депрессию[289], а в группе с медитацией – только 38 %. Это огромный разрыв. Другие исследования показали, что медитация также полезна и людям с тревогой. Еще одно исследование немного отточило этот эффект и обнаружило, что медитация особенно хорошо помогает[290] людям с депрессией, возникшей в результате жестокого обращения в детстве. Среди них показатель улучшения выше на 10 %, чем у других.

Мне особенно было интересно прочитать научные данные оригинального приема медитации, которому научила меня Рейчел. Я хотел выяснить, действительно ли медитация меняет людей. Людей, принимающих участие в крупном исследовании, произвольно определяли в одну из двух групп. Одна группа проводила медитацию любящей доброты, а другая не получала никакой помощи. Люди, попадающие в первую группу, на протяжении нескольких недель занимались медитацией, похожей на ту, которой увлеклась Рейчел. Потом, в конце срока, обе группы тестировались. Тест проходил следующим образом. Члены групп принимали участие в играх, которые, как им говорили, были разминкой. Никто не знал, что некоторые участники были актерами. Во время игр кто-нибудь из них осторожно и неожиданно ронял что-нибудь или явно нуждался в какой-то помощи. Исследователи хотели выяснить, есть ли разница в поступках людей, которые практиковали технику и нет, когда нужно было помочь другому.

Оказалось, что люди, занимавшиеся медитацией любящей доброты, почти в два раза чаще предлагали помощь, чем те, которые не занимались ею. Это первые признаки того, что Рейчел была права: можно удвоить свое сострадание через эту практику даже за короткое время[291]. А это, в свою очередь, приведет к большей связи с другими людьми. Похоже, что медитация любящей доброты разрабатывает мышцу, помогающую сопротивляться худшему в нашей культуре. Рейчел поняла, что за 15 минут медитации происходит не так уж и много, но в это время «вы сажаете семена, которые неожиданно прорастают в течение дня и в течение жизни».

* * *

На протяжении всей книги я говорю о доказательствах, подтверждающих, что существуют три разные причины возникновения депрессии: биологические, психологические и социальные. С самого начала я говорил о биологическом вмешательстве – антидепрессантах, которые не особо работают для большинства из нас. Потом, вплоть до настоящего момента, я говорил о социальных изменениях и изменениях в нашем окружении, которые могли бы нам помочь.

Однако Рейчел учила меня совсем другому. Она предлагала мне психологические изменения.

Есть и другие виды психологических изменений, которые люди также могут попробовать. Один из них – молитва. Доказано, что молящиеся люди становятся менее подавленными[292]. (Я атеист, поэтому молитва не для меня.) Другой вид – это когнитивно-поведенческая терапия (КПТ)[293], которая мотивирует людей учиться отказываться от негативных моделей и мыслей и переходить к более положительным. У этого вида терапии небольшой эффект, и держится он недолго, но, тем не менее, он есть. (Справедливости ради, профессор Ричард Лейард говорит, что для лучшего результата ее стоит комбинировать с социальными изменениями.) Следующий вид – психотерапия. Трудно сделать научные измерения, помогает ли она. Нельзя провести клиническое испытание, в котором кому-то предоставят поддельную терапию, и сравнить ее с реальной. Но есть поразительные доказательства ценности терапии для людей, перенесших психологические травмы в детстве.

Так что стоит подчеркнуть, что не только изменение окружения может помочь людям. Даже если вы всерьез верите, что попали в ловушку, и действительно не можете ничего изменить в своем окружении, некоторые из этих методов могли бы помочь. И я сильно подозреваю, что если они помогут облегчить вашу депрессию и тревогу, вы поймете, что, объединившись с другими людьми, вы в состоянии изменить и свое окружение даже в большей степени, чем считаете.

Пока не узнал об опыте Рейчел, я с осторожностью относился к медитации. И на то было две причины. Во-первых, я боялся оставаться наедине со своими мыслями, потому что ассоциировал это с депрессией и тревогой.

Во-вторых, я обнаружил много причин, из-за которых медитации с трудом продвигались в последние несколько лет. Есть гуру «Помоги Себе Сам», которые сколотили себе состояние, говоря людям, что медитация может сделать из них хороших работников, способных справляться с постоянным стрессом. Это показалось мне еще одним индивидуалистическим решением, которое упускает суть: почему в первую очередь так много людей чувствуют себя перегруженными и подавленными и как можно это остановить?

«МЫ ОЧЕНЬ ИНДИВИДУАЛИСТИЧНЫЕ, И НАМ ВСЕГДА ТВЕРДЯТ, ЧТО ЖИЗНЬ – ЭТО ИГРА С НУЛЕВОЙ СУММОЙ. ТОЛЬКО КАЖЕТСЯ, ЧТО В ПИРОГЕ МНОГО КУСКОВ. ПОЭТОМУ ЕСЛИ У КОГО-ТО ЕСТЬ УСПЕХ, КРАСОТА ИЛИ ЧТО-ТО ЕЩЕ, ТО ЭТО ЗНАЧИТ, ЧТО ТЕБЕ ДОСТАНЕТСЯ МЕНЬШЕ. ИЛИ ЕСЛИ ТЫ ТОЖЕ ДОБИВАЕШЬСЯ ЧЕГО-ТО, ТОГДА ЭТО НЕ ТАК ЗНАЧИМО, РАЗ ДРУГИЕ ИМЕЮТ ТО ЖЕ САМОЕ». НАС УЧАТ ДУМАТЬ, ЧТО ЖИЗНЬ – ЭТО БОРЬБА ЗА ДЕФИЦИТНЫЕ РЕСУРСЫ.

Теперь я понял, что существует множество различных видов медитации. Школа медитации Рейчел противостоит индивидуалистической медитации, которая беспокоила меня. Дело не в том, чтобы справиться со стрессом и тяжестью потери связей лучше. Речь идет о поиске пути назад, к воссоединению.

* * *

Больше всего меня очаровывало в трансформации Рейчел то, как она говорила об изменении отношений с собственным эго. Не похоже, чтобы она была отравлена постоянным эгоизмом, который все время навязывают нам в обществе с помощью рекламы, СМИ и конкурентов вокруг. Она нашла способ защититься от него через воссоединение связей.

Заметив это, я сразу же спросил себя, что еще можно сделать, чтобы защитить себя от депрессантов, загрязняющих атмосферу. Что еще мы могли бы сделать, чтобы уменьшить собственный эгоизм и укрепить связи? И пока я читал о научной медитации, начал вникать в разные связанные с ней исследования, к которым, скажу честно, относился поначалу довольно скептически. Если вы почитаете мою предыдущую книгу «Chasing the Scream», то узнаете, что я очень пренебрежительно относился к некоторым аспектам медитации.

Все же я продолжал смотреть на последние научные результаты, и они поражали меня, поэтому я отправился путешествовать по этим просторам. То, что я узнал, может поначалу показаться странным. Я так и чувствовал.

* * *

Роланд Гриффитс пытался медитировать, но у него не получалось. Если он сидел несколько минут, ему казалось, что часы мучительно растягиваются. В конце он не чувствовал ничего, кроме разочарования, поэтому забросил бесполезное занятие. Он не возвращался к медитации в течение двадцати лет, пока это не стало частью очень важного открытия не только для него, но и для всех нас.

Роланд был молодым студентом-выпускником, когда попробовал медитацию. Тогда он находился в начале своей звездной карьеры в академической психологии. Он рос в этой области и стал ведущим профессором в медицинской школе при Университете Джонса Хопкинса в Мэриленде, в одном из лучших академических учреждений мира. Когда мы познакомились, Роланд был одной из самых уважаемых фигур на международном уровне в вопросах исследований употребления наркотиков, в частности влияния кофеина. Во время нашей беседы у него в кабинете он сказал мне, что после 20 лет пути к этой должности если он и не стал настоящим трудоголиком, то был совсем рядом от этого.

– Моя карьера строилась хорошо, – сказал он, но почувствовал, что чего-то не хватает. – Но в некоторых отношениях мне казалось, что у меня есть сомнения: стоит ли становиться ученым и строить карьеру в науке.

Он поймал себя на том, что, не зная почему, снова стал думать о попытках медитации, которые предпринимал много лет назад. В его кругах считалось ересью думать о глубоком внутреннем «я». Роланд был специалистом в области психологии, которая расценивала все это как бред хиппи, а не как что-то, о чем следует думать серьезным академическим психологам. Роланд добавил:

– Но мне было совершенно понятно: что-то есть притягивающее в этой методологии медитации, которая тысячелетиями была сосредоточена на попытке бросить эхолот в глубины опыта разума, личности, сознания, чтобы это ни значило.

У Роланда был друг, который регулярно посещал ашрам (духовное убежище) в северной части штата Нью-Йорк, где медитировал в группе. Однажды Роланд попросился с ним. В отличие от прошлых лет, теперь у него был человек, который руководил им во время медитации и говорил, что делать. На этот раз Роланд узнал, что может медитировать. Продолжая заниматься этим изо дня в день, он обнаружил, к своему удивлению, что этот внутренний мир начинает раскрываться, а вместе с миром и он. Он сказал:

– Откровенно говоря, меня это стало увлекать.

Роланд заметил, что люди, с которыми он встречался, медитировали годами и имели духовное измерение своей жизни. Оно приносило им действительную пользу во всех отношениях. Они казались спокойнее, счастливее и менее встревоженными. Роланд начал чувствовать, что и для его собственного характера есть измерения, и для характеров других людей тоже. Это было то, что он игнорировал всю свою жизнь, и то, что не было как следует изучено учеными.

Поэтому он стал задавать себе простые вопросы. Что происходит, когда человек медитирует? Что меняется в его состоянии? Многие люди говорят, что увлеченные медитации на протяжении многих лет заставляют переживать духовные изменения. Начинаешь ценить вещи иначе. По-другому видишь мир. Роланду хотелось узнать почему. Почему медитация заставляет людей чувствовать, что они меняются мистическим образом? И что это вообще значит?

Он начал искать научные исследования, которые связаны с людьми, считавшими, что с ними происходят мистические перемены. Он нашел достаточно большое количество литературы на эту тему, но весьма своеобразного характера. С середины 1950-х до конца 1960-х разные группы ученых из ведущих университетов по всем Соединенным Штатам кое-что обнаружили. Они выяснили, что если давать людям в клинических условиях психоделические препараты, в основном ЛСД, который в то время был легален, то можно довольно предсказуемо заставить их иметь то, что кажется духовным опытом. Можно заставить их почувствовать, что они выходят за пределы своего эго и повседневных забот[294] и устанавливают интенсивную связь с чем-то более глубоким: с другими людьми, с природой, даже с природой самого бытия. Подавляющее большинство людей, получающих препарат от врачей, говорили, что он заставлял их чувствовать себя таким образом, и тот опыт показался им очень значимым.

Читая это, Роланд заметил одну вещь. Состояние людей, принимающих психоделики, было поразительно схоже с тем, что переживали люди, занимающиеся глубокой, длительной медитацией.

Когда проводились эти исследования, ученые, казалось, открывали все возможные преимущества приема этих препаратов в клинических условиях. Когда препарат давался хроническим алкоголикам[295], поразительное их количество прекращало пить. Если его принимали люди с депрессией, многие чувствовали себя радикально лучше и забывали о болезни. Научные исследования не проводились в соответствии с требованиями современных стандартов[296], и их результаты следует рассматривать с некоторой осторожностью, но они привлекли внимание Роланда. Тем не менее по всей территории Соединенных Штатов ближе к концу 1960-х была паника по поводу психоделиков. Некоторые люди столкнулись с опасным опытом приема этих препаратов вне клиник и больниц. Помимо этого было много придуманных историй, чтобы демонизировать наркотики[297]. Например, утверждалось, что если человек принимал ЛСД, то может ослепнуть, посмотрев на солнце. В разгар этой полемики ЛСД был запрещен, все научные исследования психоделических препаратов резко остановлены, и след остыл.

Вновь посмотрев на эти исследования в 1990-х годах, Роланду было любопытно узнать, была ли какая-либо связь между опытом длительных медитаций и опытом людей, принимавших психоделические препараты. Раз было два способа чувствовать одно и то же, возможно, это поможет понять, что происходит на самом деле? Итак, Роланд подал заявку на проведение самого первого испытания психоделика, когда с момента их запрета поменялось целое поколение[298]. Он хотел дать псилоцибин (природное психоактивное вещество в составе «волшебных» грибов) респектабельным гражданам, никогда не принимавшим его раньше. Он хотел увидеть, будут ли они иметь мистический опыт, и выяснить, каковы могут быть долгосрочные последствия, если таковые имеются.

– Должен признаться, я был скептиком, – сказал он мне, когда мы сидели вместе в Мэриленде.

Роланд не думал, что один наркотик может привести к опыту, сопоставимому с глубоким, устойчивым, десятилетиями практикуемым опытом медитации, который он наблюдал в ашраме. Он не думал, что прием окажет длительный эффект. Ни одному ученому не давалось такое разрешение с момента блокировки в 1960-х гг. Но Роланд был так известен и так безупречен, что, к всеобщему удивлению, ему дали зеленый свет. Многие думали, что это произошло только потому, что власти предполагали: он хотел продемонстрировать ужасный вред, который наркотики несут людям. Таким образом, десятки обычных профессионалов были завербованы в Мэриленд. «Мы хотим, – говорили они, – чтобы вы сделали что-то необычное!»

* * *

Марк не знал, чего ожидать, когда шел через лабораторию Роланда[299] в комнату, задекорированную под гостиную в обычном доме. Диван, успокаивающие фотографии на стене, ковер. Он был сорокалетним финансовым консультантом, прочитавшим объявление в местной газете. Проводилось новое исследование духовности, говорилось в нем. Марк никогда раньше не принимал психоделиков и даже не курил марихуану.

Он ответил, потому что развелся с женой и впал в депрессию. В течение четырех месяцев Марк принимал антидепрессант (паксил, как и я), но он только вызывал у него вялость. Через полтора года после отказа от приема препарата он начал беспокоиться о себе.

– Чего мне не хватало в жизни, так это способности общаться с другими людьми, – рассказал он мне. – Я тот, кто держал всех от себя на расстоянии вытянутой руки. Я никогда не чувствовал себя комфортно, сближаясь с людьми.

Все началось, когда Марку было десять лет. У отца развились проблемы с сердцем: дефект одного из клапанов. Однажды ему стало плохо, и его забрали в больницу. Марк наблюдал за тем, как его увозят, и инстинктивно понимал, что больше никогда не увидит отца. Мать Марка настолько замкнулась в своем горе, что никогда не обсуждала это событие с ним, да и никто другой не делал этого тоже.

– Я был предоставлен самому себе, чтобы разобраться с этим и со своей дальнейшей жизнью. Думаю, я все это напихал в себя и перешел в режим отрицания.

Это было начало модели его дальнейшей жизни: он скрывал чувства, чтобы защититься.

С возрастом чувство дистанции причиняло Марку много переживаний. Когда его приглашали, скажем, на вечеринку, он всегда искал повод, чтобы отказаться. Если он заставлял себя пойти, то стоял в стороне и краснел.

– Я очень осторожно подбирал что сказать и всегда следил за собой, – говорит он.

Он всегда вел внутренний монолог, говоря: «Я сказал глупость? Что следует сказать потом? Это будет глупо? А что ты скажешь после этого?»

Марк лежал на диване имитированной гостиной, и чувство беспокойства, которое охватывало его в тот день то и дело, было вполне понятно. Это должен был быть его первый из трех сеансов, на котором он получал псилоцибин. В качестве подготовки под руководством психолога Билла Ричардса из Университета Джонса Хопкинса он учился медитировать в течение нескольких месяцев. Его научили мантре, которую он повторял про себя, – om mani padme hum. Они полагали, что это поможет ему успокоиться, если возникнет паника при приеме наркотика. Билл объяснил, что будет присутствовать на протяжении всего эксперимента, чтобы успокаивать Марка и руководить им.

Все, что Марк слышал о психоделиках, когда рос, было то, что они доводят до сумасшествия. В баптистской церкви, куда он ходил в детстве, раздавали комиксы для подростков о мужчине, который принимал ЛСД и думал, что у него тает лицо. Он не мог отказаться от наркотика, его положили в психиатрическую палату, и он так и не поправился. Марк и представить не мог, что будет принимать нечто подобное в самом сердце одного из престижных университетов мира.

Его попросили принести предметы, значимые для него, поэтому он взял с собой фотографии обоих умерших родителей и нынешней подруги Джин. Он также взял с собой грецкий орех, который нашел на земле в день развода. Он до сих пор хранил его, не зная зачем. Марк лег на диван, и, когда он удобно устроился, ему дали проглотить пилюлю. Потом он спокойно рассматривал с Биллом картины в книге, какие-то пейзажи. После этого Билл завязал ему глаза и надел наушники, в которых играла тихая музыка. Через сорок пять минут Марк начал чувствовать нечто совсем другое.

– Я чувствовал, как мой разум слабеет, – рассказывал он мне. – Я чувствовал, как что-то происходит. Как говорится, грядут перемены… Я определенно мог чувствовать, как меня накрывало…

Потом неожиданно Марк взбесился. Он не знал, что с ним происходит. Он поднялся и сказал, что хочет уйти. Марк понял, что не был полностью честен с девушкой по поводу своих чувств к ней. Он хотел пойти и все рассказать ей.

Билл нежно с ним разговаривал, и через несколько минут Марк решил, что хочет сесть на диван. Он начал повторять мантру, сосредоточился на себе и расслабился. Марк понял, что должен позволить этому эксперименту «пойти еще глубже и глубже», и он сказал, что доверяет Биллу. Ученые во время долгой подготовки объясняли Марку, что называть эти препараты «галлюциногенами» не совсем верно. Настоящие галлюциногены вызывают видения того, чего нет. Эти видения воспринимаются как реальные вещи, например как эта книга, которую вы читаете. Они сказали, что лучше называть их «психоделиками», что в переводе с греческого дословно означает «проявление разума». Так что человек не видит галлюцинаций, скорее он видит вещи словно во сне, только при этом находится в сознании. В любой момент Марк может поговорить со своим сопровождающим, Биллом, и узнать, что он физически присутствует. Еще он может узнать, что вещей, которые видит под воздействием наркотика, физически здесь нет.

– Ничего вроде вращающихся стен не было, – рассказывал мне Марк. – Было абсолютно темно. И все, что я слышал, – тихая музыка, как средство заземления для меня. А потом это просто внутренняя визуализация… Я бы сказал, что это как сон наяву.

Отличие в том, что он и потом мог вспомнить все так же ярко – «так же ярко, как и все в моей жизни».

Лежа на диване, Марк видел, что плывет на лодке по большому прохладному озеру. Он греб веслами и разглядывал своды над озером. Эти своды были маленькими входами в бухточки. Он интуитивно почувствовал, как во сне, что озеро символизирует все человечество. И он подумал, что все мы сливаем в озеро наши чувства, стремления и все наши мысли.

Марк решил исследовать один из этих сводов. Он перескакивал с камня на камень вверх по течению, пока не почувствовал, что его призывают продвигаться глубже и глубже. Затем он добрался до шестидесятифутового водопада и стоял перед ним в благоговейном страхе. Он понял, что может заплыть наверх по нему. Марк подумал, что когда он доберется до вершины водопада, то окажется там, где всегда хотел побывать, – «там будет ждать меня ответ».

Он рассказал Биллу, своему сопровождающему, что происходит.

– Выпей, – сказал Билл.

Когда Марк добрался до вершины водопада, он увидел олененка, пьющего из ручья. Он посмотрел на Марка и сказал: «Здесь есть незаконченные дела из детства, о которых ты должен позаботиться. Это то, что тебе надо сделать, если хочешь продолжать развиваться и расти». Марк принял это как откровение, которое сообщал ему опыт.

– Я скрывал всю жизнь свой опыт. Я имел его с самого детства, но пытался прятать его и идти по жизни так, как мог.

Здесь, на вершине водопада, Марк впервые в жизни почувствовал, что не опасно приблизиться к горю, которое он скрывал с десяти лет. Он пошел за олененком дальше по реке и вышел к амфитеатру. И там, ожидая Марка, стоял отец, точно такой, каким его видел Марк в последний раз.

Отец Марка объяснил ему, что собирается сказать то, что давно хотел, но у него не было возможности. Прежде всего, он хотел, чтобы Марк знал, что с отцом все прекрасно. Марк вспоминает слова отца: «Он вынужден был уйти и очень из-за этого переживает. Но он сказал: «Марк, ты идеален просто сам по себе, и у тебя есть все, что тебе нужно».

Услышав это, Марк плакал так, как никогда не плакал по отцу раньше. Отец прижал его к себе и сказал: «Марк, не закрывайся в себе. Иди и ищи».

И тогда Марк понял:

– Это мое путешествие, все, что я испытал, сам толчок были для одной цели: сказать, что жизнь для того, чтобы жить. Выходи и живи дальше. Выходи и ищи, наслаждайся жизнью, просто принимай все как есть.

Марк очень сильно чувствовал красоту самого процесса жизни, того, что он человек, «величие ее, мудрость ее. Это было просто всепоглощающим». Но он также чувствовал, что «сумасшедшая часть ее не приходила извне».

– Ну, ты понимаешь, она просто выходит из меня. И не наркотик приносит ее с собой. Просто он открывает другое пространство во мне.

Пространство, которое всегда было в нем, спрятавшись за потерей.

А потом он почувствовал, как действие наркотика начинало проходить.

– Это как будто ты вернулся в собственное эго, – постарался яснее выразиться Марк.

Он приехал в университет в девять утра, а уехал в половине шестого. Когда за ним приехала его подруга Джин и спросила, как все прошло, он понятия не имел, что сказать.

В последующие месяцы Марк обнаружил, что в состоянии говорить о своем отце так, как никогда не мог раньше. Он прекрасно понимал:

– Чем больше я открыт, чем больше я открываюсь, тем больше я от всего получаю.

Он осознал, что тревогу в значительной степени заменило удивление.

– Я чувствовал, что могу быть немного человечнее с людьми.

Марк даже стал ходить на бальные танцы с подругой. А раньше для этого его пришлось бы с криками туда тащить и пинать.

Это было за три месяца до его второго сеанса. На этот раз процесс повторился Он видел много фрагментированных видений, которые не показались ему особенно значимыми.

– Знаете, это не была поэзия, это была проза, – говорит Марк. Он был разочарован.

Именно третий сеанс, по его словам, «просто в корне изменил жизнь».

* * *

Когда человек участвует в эксперименте, ему никто не говорит, получает ли он малую, среднюю или большую дозу. Но Марк уверен, что в последний раз он получил большую.

Когда эффект пошел, он понял, что снова находится в совсем ином пространстве. На этот раз это был незнакомый пейзаж. Здесь было что-то кардинально иное, совершенно незнакомое. Ему казалось, что он плывет в небытии, «какой-то бесконечности» космического пространства. А потом, когда он попытался выяснить, где находится, рядом с ним появилось существо, похожее на придворного шута. Марк инстинктивно осознал, что существо собирается помочь ему с этим опытом. Он смог увидеть большой цилиндрический объект, который вращался вдалеке, и интуитивно понял, что в нем содержится мудрость всей Вселенной. Объект входил в поле видимости, и если б Марк был восприимчив, цилиндр загрузился бы в него.

Сначала, когда Марк увидел его, он сказал:

– Я знаю, я знаю.

Но потом он услышал целый хор голосов, говорящих то же самое, и присоединился к ним:

– Мы знаем, мы знаем.

«Мы знаем» показалось ему намного сильнее.

– Было похоже на то, что танец всей Вселенной, приближаясь ко мне в этой цилиндрической форме, просто остановился. И мой гид произнес: «Сначала мы должны кое о чем позаботиться». Он потянулся ко мне, вытащил это дрожащее, тревожное, страшное существо, которое находилось внутри меня, взял его и начал с ним общаться. Он сказал мне: «Марк, нам нужно поговорить с этой частью тебя…» Потом он обратился к ней: «Ты сделала удивительное для Марка. Ты защищала его. Ты создала невероятные произведения искусства для него: эти прекрасные стены, рвы и эти леса, которые защищали Марка многие, многие годы. Ты привела его сюда. Мы должны убедиться, что ты не против убрать эти леса, чтобы вы могли узнать, что вас ждет дальше».

– И это было сделано с такой любовью, – говорит Марк. – Никакого осуждения. Ни единого слова вроде: «Ты ужасна, потому что ты здесь».

Испуганная часть Марка согласилась на то, чтобы стены пали. И когда он сделал это, Марк понял, что видит рядом с собой дорогих ему и ушедших в мир иной людей: отца и тетю, и они аплодировали ему.

Тогда Марк почувствовал себя открытым для любой мудрости, которую может предложить ему Вселенная. Он чувствовал, как она наполняет его, и испытал счастье.

– Знаешь, в нас всегда есть такая часть, которая постоянно судит тебя и других, отслеживает и контролирует нас, – говорил он мне. – А я был в тот момент в месте, где мое эго просто исчезло. Я хочу сказать, что это ощущается как смерть эго. Но «я» здесь ни при чем. Оно просто полностью отключилось.

Впервые в жизни Марк почувствовал, что «нет никакого осуждения. А есть сострадание, невероятное чувство сострадания к самому себе и любому другому во Вселенной». Он переживал сильное чувство единства со всеми живыми существами, связанными друг с другом через природу.

Купаясь в радости от этого, он повернулся к шуту, отцу и тете и спросил:

– Кто есть Истинный Бог?

Они все посмотрели на него, пожали плечами и сказали:

– Мы не знаем. Мы знаем много всего другого. Но только не это.

Все рассмеялись, и Марк вместе с ними тоже – с таким чистейшим чувством счастья, которого он никогда не знал.

После того как Марк пришел в себя, он никогда больше не чувствовал себя прежним человеком. По его словам, пройденный опыт открыл ему, что людям нужно, чтобы «их принимали, чтобы они чувствовали себя значимыми и были любимы. И я могу дать это любому и в любое время, ведь это так просто. Просто обращать внимание. Просто быть рядом с людьми. Это и есть любовь».

Но позже кое-что еще произошло с Марком.

* * *

Частью работы Роланда, ученого-скептика, руководившего экспериментом, было проведение собеседования со всеми, кому давали псилоцибин, спустя два месяца после приема. Люди приходили один за другим, и их ответы почти всегда были одинаковыми. Обычно они говорили, что это был один из самых значимых опытов в их жизни, и сравнивали его с рождением ребенка или смертью родителя. Марк не был исключением.

– Сначала мне это показалось дико неправдоподобным, – сказал мне Роланд. – Моей первой мыслью было: «Какой жизненный опыт был у всех этих людей до эксперимента? Ведь они все были высокоразвитыми людьми, в большинстве профессионалы своего дела. Поэтому они реально заслуживали доверия… Это было совершенно неожиданно для меня. И не было никакого способа, чтобы в этом разобраться.

Около 80 % людей, которым дали самую высокую дозу псилоцибина, спустя два месяца говорили, что это было одно из пяти самых важных событий в их жизни. Роланд и его команда проводили анализ изменений у людей, принявших участие в эксперименте. У подавляющего большинства наблюдалось больше «позитивного отношения к себе и жизни, улучшение отношений с другими, они стали более сострадательными». Именно это, как было показано, происходит с медитирующими тоже. Роланд был ошеломлен.

Когда я брал интервью у людей, которые прошли через эту программу или участвовали в экспериментах, подобных этому, чувствовал прилив энергии. У многих были глубоко запрятанные истории о давней детской травме, о которой они могли наконец поговорить. Другие преодолели чувство страха. Многие плакали от радости, описывая это.

Роланд не ожидал таких результатов на старте. Проводя первое научное исследование психоделических препаратов спустя поколение, Роланд распахнул ворота, которые были заперты в течение длительного времени. Учитывая его блестящие результаты, очень много ученых устремилось вслед за ним. Этот был только первый из десятков новых экспериментов. Чтобы разобраться в происходящем, я отправился в Лос-Анджелес, Мэриленд, Нью-Йорк[300], Лондон, Орхус в Дании, Осло в Норвегии и Сан-Паулу в Бразилии. Там я встречался с командами ученых, которые возобновили исследования психоделиков. Мне хотелось выяснить, что это дает для преодоления депрессии и тревоги.

Команда, которая работает с Роландом в Университете Джонса Хопкинса, хотела увидеть, что произойдет, если давать псилоцибин заядлым курильщикам, безуспешно пытавшимся бросить курить в течение многих лет. После трех сеансов, как и с Марком, 80 % из них смогли справиться с привычкой[301] и обходились без курения шесть месяцев спустя после эксперимента. Это более высокий показатель успеха, чем у любого другого сопоставимого способа. Команда, работающая в Лондонском университете, давала псилоцибин людям с тяжелой депрессией, которым не помогло никакое другое лечение[302]. Это было только предварительное исследование, поэтому мы не должны переоценивать результаты. Однако они обнаружили, что почти у 50 % пациентов депрессия полностью уходила за три месяца.

И что особенно значимо, исследователи обнаружили нечто еще более важное. Все положительные последствия зависели от одной вещи[303]. Вероятность выхода из депрессии или отказа от наркотиков зависит от того, насколько напряженным был душевный опыт человека во время эксперимента с препаратом. Чем напряженнее опыт, тем лучше результаты потом.

Всех задействованных ученых своевременно предостерегают от обобщения небольших проб. Но это были первые замечательные результаты, и они, казалось, подтвердили выводы исследований, которые проводились в 60-е годы. Роланд начал верить, что «эти эффекты действительно имеют потенциал для преобразования жизни в очень глубоком смысле».

Так что же происходило? И в чем прикол?

* * *

Один из способов, с помощью которого исследователи пытались найти ответы на эти вопросы, заключался во взгляде на ситуацию со стороны через сходства и различия между этими опытами и глубокой медитацией. Фред Барретт, доцент Университета Джонса Хопкинса, проводит исследование с Роландом[304], где они дают псилоцибин людям, занимающимся глубокой медитацией более 10 лет. Это были люди, которые уединялись на несколько месяцев и медитировали по крайней мере по часу в день на протяжении лет. Роланд рассказывал мне, что такие люди, как Марк, раньше не медитировавшие и не принимающие психоделиков, обычно не имели слов (по крайней мере, сначала), чтобы описать свое состояние на препарате и сравнить с чем-нибудь в своей жизни. Но у долгосрочно медитирующих хватало слов. Им казалось, что лекарство приносит их на «то же место», которого могла иногда достигать глубокая медитация на своих самых высоких вершинах.

– По большому счету, – сказал мне Фред, – они говорят, что если это и не те же места, они идентичны.

Поэтому ученые спросили: «Что делают обе эти практики? Что у них есть общего?» Когда мы сидели за ужином в тайском ресторане, Фред дал мне объяснение, которое заинтересовало меня.

Они обе, по его словам, ломают нашу «зависимость от самих себя». Когда мы еще младенцы, то не понимаем, кто мы такие. Если вы понаблюдаете за новорожденным, то увидите, как он ударяет себя по лицу. Он так делает, потому что не знает границ собственного тела. Когда он подрастает, у него развивается понимание того, кто он есть. Он устанавливает границы. Многое из этого полезно для здоровья и просто необходимо. Нам нужны границы, чтобы защитить себя. Но то, что мы создаем, со временем приобретает двойное действие. Марк возвел стены, будучи одиноким десятилетним ребенком, чтобы защититься от горя, вызванного смертью отца, про которое он не мог ни с кем поговорить. Но по мере того, как он взрослел, стены превращались в тюрьму, мешающую его полноценной жизни. Наше эго, наше чувство собственного «я» всегда обладает этими двумя качествами: защитным и тюремно-заточительным.

И глубокая медитация, и психоделический опыт учат нас способности видеть, сколько из этого «я», этого эго, надстроено. Марк смог внезапно разглядеть, что его социальный страх был способом защититься, но он ему больше не нужен. Моя подруга Рейчел увидела, что ее зависть – это способ защитить себя от грусти. Медитация позволила ей понять, что она не должна быть такой: вместо зависти она могла защититься с помощью позитивного настроя и любви.

«Оба этих процесса, – сказал мне Роланд, – создают совершенно новые отношения с разумом». Эго является частью нас. Только частью, а не целым. В моменты, когда, как он выражается, эго «растворяется и вливается в великое целое», в реку человечества, которую Марк созерцал в видении, человек в состоянии заглянуть за пределы этого самого эго. Человек приобретает радикально иной взгляд на себя. Как говорил мне Фред, эти события учат тому, что «вы не должны быть под контролем собственной концепции «я».

– Если медитация является испытанным и истинным курсом, – сказал Роланд, – то псилоцибин, безусловно, должен стать ускоренным курсом.

В беседе со мной все, кто принимал психоделики клинически, подчеркивали, что эти вещества чаще всего оставляют сильное чувство связи с другими людьми, с природой и способность находить во всем более глубокий смысл. Это было противоположностью пустых ценностей, которыми мы просто пропитаны.

– Чаще всего, поднявшись с дивана после сеанса с псилоцибином, – говорил мне Фред, – люди начинают говорить о любви. Они осознают эту связь между собой и другими людьми… Они чувствуют себя мотивированными для связи с другими. Они мотивированы к здоровому образу жизни больше, чем к разрушительному.

Пока он говорил об этом, я продолжал думать о семи социальных и психологических причинах депрессии и тревоги, о которых узнал. Параллели были очевидны. Эти сеансы рождали понимание, что вся ерунда, которой мы одержимы практически каждый день, – шопинг, статусы, милые обманки, – в действительности не имеют значения. Сеансы помогли людям увидеть свои детские травмы в другом свете. Как выражается Роланд, сеансы предлагают «сдвиг восприятия, при котором вы понимаете, что не порабощены своими мыслями, эмоциями или чувствами, где у вас всегда есть выбор и радость» из-за этого. Вот почему 80 % заядлых курильщиков отказываются от курения после такого сеанса. Дело не в том, что их мозг переключил какой-то химический элемент. Они как будто отодвинулись назад с помощью зуммера и видят величие жизни. «Сигареты? Неудержимое желание? Я выше этого. Я выбираю жизнь».

Это также помогает нам понять, почему небольшое первое исследование в Лондонском университете, показало такие замечательные результаты с сильно подавленными людьми.

– Депрессия – это своего рода суженное сознание, – рассказывал мне Билл Ричардс, который так же проводил эксперименты в Университете Джонса Хопкинса. – Можно сказать, что люди забыли, кто они такие, на что способны. Они где-то застряли… Многие депрессивные люди могут видеть только свои страдания, обиды и неудачи. Они не могут видеть голубое небо и желтые листья, понимаешь?

Процесс открытия сознания снова может убрать этот занавес и вместе с ним устранить депрессию. Он разрушает стены эго и раскрывает человека для воссоединения с тем, что имеет смысл.

– И несмотря на то что опыт с психоделиками имеет недолгосрочный эффект, – сказал Роланд, – память о нем сохраняется, и она может стать новым руководством в жизни.

* * *

Я узнал о двух обстоятельствах, и они важны.

Во-первых, есть некоторые люди, которые считают освобождение от своего эго ужасным. Около 25 % людей, участвовавших в исследованиях Университета Джонса Хопкинса, пережили, по крайней мере в некоторые моменты, настоящий страх. Для большинства таких участников, как Марк, это ощущение было мимолетным. Но есть и такие, для которых это были ужасные 6 часов. Одна женщина в таком состоянии бродила по пустыне, где были только мертвые. Множество заявлений о психоделиках, сделанных еще в 60-е (например, что психоделики заставляют человека смотреть на солнце, пока оно не обожжет роговицу), – неправда. Однако «неудачное путешествие» (bad trip) – не миф. От него пострадали многие люди.

Когда я узнал обо всем этом еще больше, я вдруг кое-что вспомнил. Там, на горе в Канаде, Изабель Бенке рассказывала мне, как разобщенность с природой усиливает нашу депрессию и тревогу. Она говорила, что часто на природе мы понимаем, как ничтожны. Внушения нашего эго: «Ты так важен! Твои беспокойства требуют неотложного вмешательства» – неожиданно кажутся банальными. Испытывая, как сужается эго, многие люди переживают освобождение. Изабель рассказывала, и я принимал ее слова за правду. Но, стоя на склоне горы, я не видел в том освобождения. Я видел угрозу. Мне хотелось сопротивляться. И я не знал почему. Изабель говорила, что это уменьшит мою депрессию и тревогу. Я мог понять все научные свидетельства, доказывающие, что она говорит правду.

После изучения материалов о медитации и психоделиках, и особенно после разговора с Марком о его сеансах, я понял, откуда мое сопротивление. Я создал свое эго – свое чувство важности в мире, – чтобы защитить себя при редкой опасности. Когда видишь людей под воздействием психоделиков, понимаешь, зачем нам оно нужно. Их эго отключено, они буквально беззащитны. Их нельзя оставлять одних на улице. Наше эго защищает нас. Оно охраняет нас. Оно необходимо. Но когда оно вырастает слишком большим, то отрезает нас от возможности контактировать с другими. Тогда уничтожение его не является чем-то случайным. Для людей, которые чувствуют себя в безопасности только за стенами, демонтаж стен не будет похож на побег из тюрьмы. Он будет похож на вторжение.

В тот день на природе я не был еще готов разрушить стены своего эго, хотя так нуждался в этом.

Вот почему все, с кем я говорил, отрицали, что это подходит для людей с депрессией и тревогой. Нельзя просто пойти, достать психоделические препараты и начать принимать их без подготовки и поддержки. Они очень сильные. Билл Ричардс сравнивал такие действия со спуском с горы на лыжах: делать это без руководства глупо. Ученые думают, что люди могли бы добиться изменения действующего закона, чтобы эти препараты использовались в медицинской практике и предоставлялись нуждающимся в них при соответствующих условиях.

Билл говорил мне, что их цель в долгосрочной перспективе не уничтожить эго, а вернуть нас к здоровым отношениям с ним. Для того чтобы люди позволили убрать свои внутренние стены на некоторое время, они должны почувствовать себя достаточно уверенными – в безопасном месте, с людьми, которым они доверяют.

* * *

Думаю, что второе обстоятельство еще более важно. Доктор Робин Кархарт-Харрис был одним из ученых, кто проводил эксперимент с псилоцибином среди людей с тяжелой формой депрессии в Лондоне. Мы долго обсуждали эту тему с ним в кафе в Ноттинг-Хилл. Он описал, что они заметили по ходу эксперимента. Психоделики производили прекрасное действие в первые месяцы: большинство людей стали радикально ближе к людям и поэтому чувствовали себя намного лучше. Но он описал одну конкретную пациентку, случай которой, казалось, представлял более широкое направление.

После необыкновенного сеанса с псилоцибином она вернулась к своей прежней жизни. Работала администратором на довольно унизительном месте в ужасном английском городке. Она испытала пробуждение: материализм не имеет значения, мы все равны и наши различия в статусе бессмысленны. А теперь вернулась в мир, который все время нас учит, что материализм – самое главное, мы не равны и лучше б у тебя были эти чертовы статусные отличия. Это было как возвращение в прорубь разъединения. И она снова медленно впала в депрессию, потому что озарение, пришедшее к ней во время психоделического сеанса, не может поддерживаться внешним миром, в котором мы сейчас живем.

Я много думал об этом. И только когда я пообщался с доктором Эндрю Вейлом, проводившим некоторые исследования в этой области в 1960-х, я понял, что на самом деле это означает. Никто не утверждает, что психоделики работают так же, как работают антидепрессанты. Они не меняют химию мозга и, следовательно, «не исправляют» человека. Нет. Что они действительно дают при условии правильного протекания эксперимента, так это замечательный опыт на короткий период.

– Ценность эксперимента, – говорил мне Эндрю, – в том, что он дает вам возможность почувствовать, что происходит при взаимосвязях с людьми. Дальше зависит от вас, какие способы вы найдете, чтобы поддерживать эти чувства.

Заслуга эксперимента не в лечении наркотиками, а в обучающем моменте. Урок нужно продолжать практиковать, так или иначе.

Если человек интенсивно переживает опыт сеанса, а потом возвращается к отчужденности, то его чувства не задержатся надолго. Но если он использует его для построения более глубокого и долгого чувства взаимосвязи, за пределами материализма и эго, опыт продлится.

Этот урок извлек из эксперимента Марк, который имеет такое живое понимание, ставшее частью исследования при Университете Джонса Хопкинса. После третьего, и последнего сеанса с псилоцибином он спросил у ведущего специалиста:

– Роланд, что, черт возьми, мне теперь с этим делать? Мне нужно что-то в жизни, чтобы закрепить это.

Роланд, который когда-то был законченным трудоголиком и был в состоянии отдаться медитации только на несколько минут, теперь знал ответ. Он представил Марка в центре, который занимался изучением глубоких способов медитации. Марк теперь часто посещает его. Когда я брал у него интервью, он занимался медитацией уже почти 5 лет. Марк понимает, что он не может жить полностью в том месте, которое обнаружил с помощью псилоцибина. Да и не хотел бы. Но ему хочется интегрировать то озарение в повседневную жизнь.

– Я не хотел потерять чувство, которое испытал, – говорил он мне.

Роланд никогда не думал, что станет парнем, рекомендующим медитацию и психоделики. А Марк никогда не считал, что с удовольствием примет эти рекомендации. Для них обоих это оказалось невероятным поворотом в жизни. На них произвели впечатление доказательств и глубина виденного ими.

* * *

Сейчас Марк сам руководит своей медитацией. Используя эти методы, он не чувствует социальной нервозности, которая мучила его прежде. Он чувствует себя открытым для того, что хочет предложить ему мир. В конце нашего интервью Марк сказал мне, что у него сейчас такое чувство взаимосвязи, которое никогда не покидает его, и глубокая сочувствующая радость. С тех пор он больше не думает о синтетических антидепрессантах. Марк говорит, что они никогда не помогали ему, а теперь и не нужны.

* * *

Однако Марк считает, что не все должны следовать его путем, чтобы добиться этого. Можно махнуть рукой на вещи, расчленяющие нас, – ложные ценности и эгоизм, которые они рождают, – разными способами. Многие люди добьются этого с психоделиками, еще больше – с помощью медитации любящей доброты. Однако нам нужно не упустить шанс исследовать и многие другие методы тоже. Но какой бы способ ни был выбран, Марк призывает понять:

– Это не трюк. Это открытие сознания, которое позволяет вам разглядеть то, что уже находится у вас внутри.

– Все, что оно делает, – сказал мне Марк, оглядываясь на свой долгий путь, – так это открывает двери к тому, что мы знали на каком-то уровне, к тому, что нужно нам всем.

Глава 21

Восстановление шестой связи: принятие к сведению и преодоление травмы детства

Винсент Фелитти не хотел просто открыть печальный факт, он хотел найти решение. Как я описывал ранее, он был врачом, нашедшим поразительные доказательства роли травмы, полученной в детстве, в возникновении депрессии и тревоги во взрослом возрасте. Он доказал это. Винсент ездил по всем Соединенным Штатам и разъяснял научный подход. Теперь в большой науке имеет место консенсус, что он был прав. Но не в этом был смысл путешествия Винсента. Он не собирался говорить людям, пережившим травму, что они сломлены и обречены на несчастное существование, потому что не были как следует защищены в детстве. Он стремился помочь им освободиться от боли. Но как?

Как я уже объяснял ранее, больше сотни страниц назад (поэтому не волнуйтесь, если вам требуется освежить память), Винсент установил эту зависимость частично благодаря анкете, предлагаемой каждому человеку, получающему медицинскую помощь за счет страховой компании «Kaiser Permanente». В анкете спрашивалось о десяти возможных травмах, полученных в детстве. Потом они сопоставлялись с нынешним состоянием здоровья анкетируемого. Только спустя год с того момента, как он занялся опросом и данные стали понятными, у Винсента возникла одна идея.

Пациент сообщил, что перенес травму в детстве. Что, если врач подождет до его следующего прихода по любой причине и спросит пациента о ней? Что-нибудь изменилось бы?

Они начали эксперимент. Каждый врач, оказывающий помощь пациенту от «Kaiser Permanente», будь то геморрой, экзема или шизофрения, должен был ознакомиться с анкетой на предмет пережитой травмы. Если пациент перенес такую травму, врачам давалась простая инструкция. Они должны были сказать что-то наподобие:

– Вижу, вы пережили травму Х или Y в детстве. Мне очень жаль, что с вами такое произошло. Так не должно было случиться. Вы хотели бы поговорить об этом?

Если пациент давал согласие, врачу предлагалось выразить сочувствие и спросить:

– Считаете ли вы, что травма имела длительные негативные последствия для вас?[305] Имеет она отношение к вашему состоянию здоровья сегодня?

Цель была в том, чтобы предложить пациенту сразу две вещи. Первая – это описать свой случай, чтобы человек мог понять смысл. Когда начался эксперимент, с самого начала обнаружилось, что многие люди никому раньше не признавались в том, что с ними произошло.

Вторая, столь же важная цель имела задачей показать пациентам, что их никто не будет осуждать. Наоборот, как объяснял мне Винсент, надо было дать им понять, что наделенная властью фигура, которой они доверяют, выражает реальное сочувствие по поводу того, что им пришлось пережить.

Врачи начали задавать вопросы. Совсем немногие не хотели говорить о своих травмах, большинство выражало желание рассказать о них. Кто-то говорил, что ими пренебрегали в детстве, кого-то изнасиловали, третьих избивали собственные родители. Как оказалось, большинство из них никогда не связывали пережитые травмы со своим нынешним состоянием здоровья. Получив толчок таким образом, они начали задумываться об этом.

Винсент хотел знать: поможет ли это? Или бередить старые раны жестоко? Он с нетерпением ждал результатов, составляющихся из десятков тысяч таких консультаций.

Наконец цифры пришли[306]. В последующие месяцы и годы пациенты, чьи рассказы о травмах были с сочувствием приняты врачами, показали заметное уменьшение проблем со здоровьем. Они на 35 % реже стали обращаться за какой бы то ни было медицинской помощью.

Сначала врачи опасались, что пациенты расстраивались и им было стыдно. Но никто не жаловался. А потом большое количество пациентов призналось, что они были рады таким вопросам. Например, одна пожилая женщина, которая рассказала, как ее впервые изнасиловали в детском возрасте, написала письмо[307]. «Спасибо за то, что поинтересовались. Я боялась, что умру и так никто и не узнает, что произошло», – писала она.

В другом исследовании после ответов на вопросы пациентам предоставлялась возможность обсудить случившееся на сеансе с психоаналитиком. В течение следующего года 50 % таких пациентов не обращались к врачам[308] с жалобами на плохое физическое самочувствие или с просьбой выписать им препараты.

Итак, оказалось, что они реже обращались к врачу и стали чувствовать себя спокойнее и более здоровыми. Поразительные результаты? Как такое могло произойти? По мнению Винсента, во всем виноват стыд.

– За очень короткое время, – говорил он, – один человек рассказывает о себе другому, значимому для него человеку что-то, с его точки зрения, очень постыдное. И делает он это фактически впервые в жизни. А потом он выходит с мыслью: «Кажется, этот человек все еще не испытывает ко мне отвращения». Потенциально это способствует стремлению измениться.

Все это говорит о том, что сама по себе детская травма не вызывает проблем со здоровьем, включая депрессию и тревогу. Они вызываются тем, что травму стараются скрыть. О ней не говорят никому из-за чувства стыда. Когда травму запирают внутри себя, она гниет, а стыд усиливается. Как врач, увы, Винсент не может изобрести машину времени, вернуться в прошлое и предотвратить насилие. Но он может помочь пациентам перестать скрывать ее и стыдиться.

Как я говорил ранее, существует много доказательств, что чувство унижения играет большую роль в развитии депрессии. Я задавался вопросом, было ли это уместно здесь, и вот что сказал мне Винсент.

– Я считаю, то, что мы делаем, очень эффективно помогает массовому сокращению унижения и чувства стыда за себя.

Он начал смотреть на это как на светскую исповедь в католической церкви.

– Я говорю это не как религиозный человек, потому что я неверующий. Но исповедь использовалась людьми веками. Может быть, она соответствует некоторым основным потребностям человека, раз так долго существует.

Человеку нужно рассказать кому-нибудь, что с ним произошло, и нужно знать, что его не считают менее достойным, чем другие. Это доказательство предполагает, что, воссоединяя человека с детской травмой и показывая ему, что сторонний наблюдатель не видит в ней позора, вносится значимый вклад в его освобождение от некоторых негативных последствий.

– Думаешь, это все, что нужно сделать? – спросил меня Винсент. – Нет. Но это чертовски большой шаг вперед.

Может ли это быть правильным? Есть свидетельства из других научных исследований, что стыд делает людей больными. Например, тайные геи во время эпидемии СПИДа умирали в среднем на 2–3 года раньше, чем открытые[309], даже когда они получали медицинскую помощь на той же стадии болезни. Изолируя часть себя и думая, что это отвратительно, вы отравляете свою жизнь. Может ли такая же динамика работать здесь?

Ученые первыми подчеркивают необходимость дальнейших исследований для выяснения, как развить этот начальный обнадеживающий шаг.

– Я думаю, это вот-вот произойдет, – сказал мне Роберт Анда, научный партнер Винсента. – То, о чем вы спрашиваете, требует совершенно нового мышления и поколение исследователей, которые должны собрать все это воедино. А это еще не сделано.

* * *

Я никогда не говорил о насилии и жестоком обращении, которые я пережил в детстве, пока мне не исполнилось 20. В то время у меня появился блестящий психотерапевт. Я описал ему, как проходило мое детство, и тот случай, про который твердил себе всю жизнь: «Я испытал это, потому что сделал что-то не так и, следовательно, заслужил это».

– Послушай, что ты говоришь, – сказал он мне.

Сначала я не понял, что он имел в виду. Но потом он повторил мне:

– Ты думаешь, что с любым ребенком нужно так поступать? Что бы ты сказал, если бы стал свидетелем, как взрослый говорит это десятилетнему ребенку сейчас?

Поскольку я никогда не делился своими воспоминаниями, то никогда не сомневался в изложении фактов, которые разработал в прошлом. Мне это казалось естественным. Поэтому его вопрос поразил меня.

Сначала я защищал взрослых, которые так себя вели. Я нападал на себя-ребенка. И только со временем, очень не скоро, я понял, о чем он говорил.

Тогда я почувствовал настоящее освобождение от стыда.

Глава 22

Восстановление седьмой связи: осознание будущего

Всем попыткам преодолеть депрессию и тревогу мешает еще одно обстоятельство. Кажется, оно крупнее, чем все, на которые я уже ссылался. Если вы попытаетесь восстановиться способами, которые я описал: скажем, организовать сообщество, демократизировать рабочее место или начать исследовать свои внутренние ценности, – вам понадобится время и уверенность.

Но нам постоянно не хватает ни того ни другого. Большинство людей постоянно работают и не уверены в будущем. У них иссякли силы, и они чувствуют, как год от года увеличивается давление на них. Трудно присоединиться к большой борьбе, когда дотянуть до конца дня – уже битва. Просить людей взять на себя больше, когда они уже истощены, кажется почти насмешкой.

Когда я собирал материал для книги, узнал об эксперименте, проводимом с целью вернуть людям время и уверенность в будущем.

* * *

В середине 1970-х группа канадских правительственных чиновников[310] выбрала, видимо наугад, небольшой городок под названием Дофин в сельской местности провинции Манитоба. Они знали, что смотреть там не на что. Ближайший от Дофина город – Виннипег – находился от него в 4 часах езды. Дофин расположился в центре прерий, и большинство его жителей были фермерами, которые жили выращиванием канолы. 17 000 фермеров работали изо всех сил, но им все равно жизнь давалась с трудом. Когда урожай канолы был высоким, у всех в округе хорошо шли дела: в местном автосалоне продавались машины, а в баре покупалась выпивка. Когда урожай был плохим, страдали все.

И вот однажды жителям Дофина объявили, что они выбраны для участия в эксперименте по смелому решению либерального правительства страны. Долгое время канадцы задавались вопросом, охватывало ли благосостояние государства, которое они развивали слишком неуклюжими и неэффективными урывками на протяжении лет, достаточное количество людей. Смысл благосостояния государства заключается в создании уровня благополучия, ниже которого никому не разрешается упасть. Базовый уровень благополучия, который не дает людям перешагнуть черту бедности и предотвращает развитие тревоги. Оказалось, что в Канаде по-прежнему высокий уровень нищеты и нет гарантии безопасности. Что-то здесь не работало.

Так у кого-то появилась почти глупая идея. До сих пор программа всеобщего благосостояния работала, чтобы подхватить людей, упавших ниже определенного уровня и подтолкнуть их наверх. Задались вопросом: если неуверенность кроется в недостатке денежных средств для жизни, что произойдет, если всем дать достаточно и безвозмездно? Что, если мы будем просто отправлять по почте каждому канадцу – молодому, старому, любому – ежегодно чек на жизнь? Сумма будет устанавливаться очень тщательно. Человек получит достаточно, чтобы выжить, но недостаточно для роскоши. Организаторы эксперимента назвали это безусловным базовым доходом. Вместо того чтобы подхватывать упавших, они предлагают поднять этаж, на котором все стоят.

Эта идея даже обсуждалась правыми политиками, такими как Ричард Никсон, но никогда не тестировалась раньше. Поэтому канадцы решили попробовать в одном месте. Вот так жителям Дофина на несколько лет давалась гарантия: правительством каждому из них будет безоговорочно дана сумма, равная $19 000 USA (по современному курсу). Им не нужно будет волноваться. Никакие действия не помешают ее получить. Они принадлежат дофинцам по праву.

А потом организаторы отошли в сторону, чтобы посмотреть, что произойдет.

* * *

В то время в Торонто жила студентка экономического отделения Эвелин Форгет, которая однажды на занятии узнала от преподавателя об этом эксперименте. Она заинтересовалась. Но потом, когда эксперимент шел уже три года, к власти в Канаде пришло консервативное правительство и программа была внезапно свернута. Гарантированные доходы исчезли. О них быстро забыли все, кроме тех, кто получал чеки, и еще одного человека.

Тридцать лет спустя бывшая студентка-экономист Эвелин, став профессором в Медицинском колледже Университета Манитоба, продолжала сталкиваться с тревожными доказательствами. Существует хорошо установленный факт: чем беднее человек, тем больше для него вероятность развития депрессии и тревоги, а также приобретения любого заболевания. В Соединенных Штатах люди с доходом ниже $20 000[311] в 2 раза чаще впадают в депрессию, чем те, у кого доход $70 000 и выше. Если люди получают регулярный доход от имеющейся у них собственности, то шанс развития нервных расстройств снижается в 10 раз по сравнению с теми, которые не имеют таких доходов.

– Одна из вещей, которые я нахожу поразительными, – сказала мне Эвелин, – это прямая связь между бедностью и количеством психотропных препаратов, антидепрессантов, которые люди принимают, чтобы просто пережить день.

Эвелин считает, что, если на самом деле хотят избавить людей от депрессии, необходимо решать вопросы с бедностью.

Она начала интересоваться тем старым экспериментом, проводившимся десятилетия назад. Каковы были результаты? Стали ли люди, получавшие гарантированный доход, здоровее? Что еще могло измениться в их жизни? Она начала искать материалы того исследования и ничего не нашла. Тогда она стала писать письма и звонить. Эвелин знала, что эксперимент тщательно изучался и были собраны горы данных в то время. Исследование было. Куда все делось?

После долгих поисков, затянувшихся на 5 лет, она наконец получила ответ. Ей сказали, что данные, собранные во время эксперимента, спрятаны в Национальном архиве и практически готовы к выбросу, как мусор.

– Я добралась туда и нашла весь материал в бумажном виде. Все действительно было складировано в ящиках, – сказала она мне. – 1800 кубических футов. Это 1800 банковских ячеек, забитых бумагой. Никто никогда не подводил итогов. Когда консерваторы пришли к власти, они не хотели, чтобы кто-то дальше занимался экспериментом. Они считали его пустой тратой времени, противоречащей их моральным ценностям.

Таким образом Эвелин и группа исследователей приступили к трудной задаче и начали выяснять, что было в действительности достигнуто в ходе эксперимента с базовым доходом в те далекие годы. Одновременно они стали искать людей, которые участвовали в том эксперименте, чтобы понять его дальнейшие последствия.

* * *

Первое, что поразило Эвелин, так это то, как люди, участвовавшие в программе, все хорошо помнили. У каждого была своя история, как эксперимент сказался на их жизни. Они говорили, что изначально «деньги выступали в качестве страховой выплаты. Они просто избавляли от стресса, вызванного переживаниями о том, смогут ли они позволить себе оставить детей в школе на следующий год или смогут ли оплатить то, за что им приходится платить».

«ДЕПРЕССИЯ – ЭТО СВОЕГО РОДА СУЖЕННОЕ СОЗНАНИЕ. МОЖНО СКАЗАТЬ, ЧТО ЛЮДИ ЗАБЫЛИ, КТО ОНИ ТАКИЕ, НА ЧТО СПОСОБНЫ. ОНИ ГДЕ-ТО ЗАСТРЯЛИ… МНОГИЕ ДЕПРЕССИВНЫЕ ЛЮДИ МОГУТ ВИДЕТЬ ТОЛЬКО СВОИ СТРАДАНИЯ, ОБИДЫ И НЕУДАЧИ. ОНИ НЕ МОГУТ ВИДЕТЬ ГОЛУБОЕ НЕБО И ЖЕЛТЫЕ ЛИСТЬЯ, ПОНИМАЕШЬ?» ПРОЦЕСС ОТКРЫТИЯ СОЗНАНИЯ СНОВА МОЖЕТ УБРАТЬ ЭТОТ ЗАНАВЕС И ВМЕСТЕ С НИМ УСТРАНИТЬ ДЕПРЕССИЮ. ОН РАЗРУШАЕТ СТЕНЫ ЭГО И РАСКРЫВАЕТ ЧЕЛОВЕКА ДЛЯ ВОССОЕДИНЕНИЯ С ТЕМ, ЧТО ИМЕЕТ СМЫСЛ.

В Дофине была консервативная сельскохозяйственная община, и одним из самых заметных изменений стало отношение женщин к себе. Эвелин познакомилась с женщиной, которая, взяв чек, потратила его на то, чтобы получить послешкольное образование. Она стала первой такой женщиной в семье. Женщина выучилась на библиотекаря и поднялась до уровня наиболее уважаемых людей в своей общине. Она показала Эвелин фотографии своих двух дочерей, заканчивающих старшую школу. Женщина очень гордилась тем, что смогла стать образцом подражания для них.

Другие рассказали, как впервые в жизни подняли голову, почувствовав некоторую уверенность. У одной женщины был муж-инвалид и шестеро детей. Она была парикмахером и стригла людей прямо в своей гостиной. Этим она зарабатывала на жизнь. Женщина объяснила, что с базовым доходом впервые можно было позволить себе сливки в кофе, то есть мелочи, которые делали жизнь немного приятней.

Трогательных историй было много. Неопровержимые доказательства лежали в огромном количестве переработанной информации. После нескольких лет анализа данных вот какие важные последствия обнаружила Эвелин[312]. Учащиеся дольше оставались в школе и показывали более высокие результаты. Сократилось число детей, рожденных недоношенными, и все больше женщин откладывали рождение детей, пока не были к этому готовы. Родители новорожденных дольше оставались дома, чтобы ухаживать за малышами, и не торопились вернуться на работу. В целом немного сократилось рабочее время, так как люди больше проводили его с детьми и тратили на образование.

Был один результат, который показался мне особенно важным.

* * *

Эвелин просмотрела медицинские карты людей, принимавших участие в эксперименте, и обнаружила, что меньше людей появлялось у врача с жалобами на эмоциональное расстройство. Депрессия и тревога в общине значительно снизились. Что же касается тяжелых форм депрессии и других случаев психических расстройств с необходимостью госпитализации, то их стало на 9 % меньше за 3 года.

Почему так?

– Просто доход снимал или снижал стресс, с которым люди сталкивались каждый день, – решила Эвелин.

Люди знали, что у них будет стабильный доход в следующем месяце, в следующем году, и могли представить себе понятную картину будущего.

* * *

Эвелин сказала, что здесь присутствовало еще одно непредвиденное последствие. Если человек знает, что у него достаточно денег на стабильное существование при любых обстоятельствах, он может отказаться от работы, где с ним неуважительно обращаются и которую считает унизительной.

– Вы перестаете быть заложником своей ужасной работы, где люди вынуждены оставаться просто для того, чтобы выжить, – говорит она. – Возникает немного силы сказать: «Я не обязан здесь оставаться».

Это также говорило о том, что работодатели были вынуждены создавать более привлекательные условия труда. Со временем это могло бы способствовать сокращению неравенства в городе, а с ним, как ожидали, и уменьшению случаев депрессии, вызванной чрезвычайной разницей в положении.

Эвелин считает, что все это говорит нам нечто фундаментальное о природе депрессии.

– Если б это было простое расстройство мозга, – сказала она мне, – или какое-то физическое заболевание, не стоило бы ожидать такой сильной связи с бедностью. Не было бы такого заметного уменьшения случаев депрессии в результате предоставления гарантированного базового дохода. Естественно, он делает жизнь отдельных людей более удобной, что и работает как антидепрессант.

Когда Эвелин смотрит на мир сегодня, на то, как он изменился с момента эксперимента в Дофине в середине 1970-х, она думает, что необходимость в подобной программе для всего общества в целом только возросла. Как и тогда, «люди все еще хотят заканчивать старшую школу, получать работу и работать в одной компании или, по крайней мере, в одной отрасли до 65 лет, а потом уйти с работы с золотыми часами в подарок и достойной пенсией. Люди и сегодня все еще борются за подобие стабильности на рабочем месте… Не думаю, что те дни когда-нибудь вернутся. Мы живем в условиях глобализации мира. Мир изменился принципиально». Мы не приобретем уверенность, особенно когда при роботизации и новых технологиях все больше и больше рабочих мест отмирает. Но мы можем продвигаться вперед с базовым доходом для каждого. В интервью в конце своего президентства Барак Обама предположил, что всеобщий доход может стать лучшим инструментом из имеющихся у нас для восстановления стабильности. Не фиктивными обещаниями мы можем вернуть потерянный мир, а создав что-то совершенно новое.

Возможно, Эвелин нашла наиболее важный антидепрессант для XXI века, который был захоронен в пыльных коробках Канадского национального архива.

* * *

Мне хотелось лучше понять все это и разобраться с собственными проблемами и вопросами, поэтому я отправился на встречу с блестящим голландским экономическим историком Рутгером Брегманом. Он ведущий европейский эксперт идеи безусловного базового дохода[313]. Мы ели бургеры, вдыхали ароматы кофе и закончили разговор поздно ночью, обсуждая последствия всего этого.

– Снова и снова, – говорил он, – мы сваливаем коллективную проблему на отдельных людей. У вас депрессия? Вам нужно принять пилюлю. У вас нет работы? Обратитесь к рабочему инструктору. И мы научим вас писать резюме или регистрироваться на LinkedIn. Но совершено понятно, это не относится к корню проблемы… Не так много людей задумываются над тем, что произошло в действительности с рынком труда, с нашим обществом. Поэтому формы отчаяния проявляются повсюду.

Даже люди среднего класса живут с «хронической неуверенностью» в том, какой будет их жизнь через несколько месяцев, считает Рутгер. Альтернативный подход – гарантированный доход – частично устраняет унижение и заменяет его уверенностью. Как он документирует это в своей книге «Utopia for Realists», подход тестируется во многих местах в малом масштабе. И всякий раз результаты похожи. Когда он сначала предлагается, люди говорят: «Что, просто раздавать деньги? Это разрушит трудовую этику. Люди просто потратят их на алкоголь, наркотики и телевизор». А затем приходят результаты.

Например, в горах Грейт-Смоки живет племенная группа коренных американцев из 8000 человек. У них есть казино. Но они пошли немного иным путем. Они решили, что будут делить прибыль поровну среди всех в группе. Выдавался чек (как оказалось потом) сначала на $6000 в год, а потом и на $9000. Фактически это был всеобщий базовый доход. Посторонние говорили им, что они сошли с ума. Но когда программа была детально изучена социологами, оказалось, что этот гарантированный доход способствовал одному большому изменению. Родители проводили намного больше времени со своими детьми. Поскольку они были менее подавлены, то были в состоянии бывать везде вместе с детьми. Результат? Поведенческие проблемы, такие как СДВГ[314] и детская депрессия, упали на 40 %[315]. Я не смог найти другого случая с таким же сокращением психических проблем у детей за сопоставимый период времени. Гарантированный доход сделал это, освободив для родителей пространство, в котором они соединились с детьми.

Во всем мире, от Индии до Бразилии, эти эксперименты получали одинаковый результат. Рутгер говорил мне:

– Когда я спрашивал людей: «Что вы лично будете делать с базовым доходом?» – около 99 % отвечали: «У меня есть мечта, есть амбиция. Я сделаю что-нибудь амбициозное и полезное».

Однако когда он спрашивал, что, по их мнению, с базовым доходом будут делать другие, люди говорили: «О, они превратятся в безжизненных зомби и будут дни напролет смотреть Netflix».

Рутгер говорит, что программа действительно вызывает большое изменение, но не то, которое люди себе представляют. Самое большое изменение, считает он, будет в том, какой люди станут видеть свою работу[316]. Когда он спрашивает, что люди в действительности делают на работе и считают ли они ее полезной, его поражает, как люди охотно говорят, что их работа бессмысленна и ничего не несет миру. Рутгер говорит, что гарантированный доход дает людям возможность сказать «нет». Впервые в жизни они смогут бросить работу, которая подрывает авторитет, унижает и причиняет страдания. Очевидно, что скучные обязанности все равно придется выполнять. А это означает, что работодателям придется либо поднять заработанную плату, либо улучшить условия труда. Одним махом худшие рабочие места, те, которые вызывают наибольшую депрессию и тревогу, придется кардинально улучшать, чтобы привлечь работников.

Люди будут свободно создавать бизнес, основываясь на своих убеждениях, чтобы запустить проекты в стиле Котти, улучшить свое сообщество, заботиться о детях и пожилых людях. Все это реальная работа, но в большинстве своем она дешево ценится на рынке труда. Но когда люди вправе отказаться, все может измениться. Рутгер говорит:

– Думаю, переосмысление работы будет прибавлять ей значимости, чтобы сделать мир немного интереснее и красивее.

Будем откровенными, это дорогое предложение. Базовый гарантированный доход отнимет большую часть национального богатства любой развитой страны. В настоящий момент – это отдаленная цель. Но любое цивилизованное предложение начиналось как утопическая мечта: от государства всеобщего процветания до прав женщин и равноправия геев. Президент Обама сказал, что это может произойти в ближайшие 20 лет[317]. Если мы начнем спорить и агитировать за это сейчас как за антидепрессант и способ борьбы с распространяющимся стрессом, который так давит на многих из нас, это со временем поможет нам победить эти факторы и улучшить качество жизни. Рутгер объяснил мне, что это способ восстановить безопасное будущее для людей, которые теряют способность увидеть его сами. Способ передышки для каждого из нас, чтобы изменить жизнь и культуру.

* * *

Я был в ясном уме, когда снова рассматривал эти семь предварительных способов исцеления от депрессии и тревоги. Они требуют громадных перемен и в нас самих, и в нашем обществе. Вдруг я услышал мелочный внутренний голос. Он говорил: «Ничего никогда не изменится. Формы социальных преобразований, за которые вы боретесь, – всего лишь фантазия. Мы застряли здесь. Ты смотришь новости? Ты думаешь, что грядут позитивные перемены?»

Когда меня посещали такие мысли, я всегда думал об одном из моих самых близких друзей.

В 1993 году у журналиста Эндрю Салливана был диагностирован ВИЧ. Это было в разгар распространения СПИДа. Геи умирали по всему миру. Не предвиделось никакого лечения. Первой мыслью Эндрю было: «Я это заслужил. Я сам это на себя накликал». Он воспитывался в католической семье гомофобного общества[318]. Будучи подростком, он думал, что он единственный гей на свете, так как никогда не видел их ни по телевизору, ни на улице, не читал о них в книгах. Он жил в мире, в котором если гею повезет, будет круто, если не повезет, будешь получать по морде.

Поэтому теперь он думал: «Я это заслужил. Эта смертельная болезнь – наказание, которое я заслуживаю».

Когда Эндрю сообщили, что он умрет от СПИДа, у него возник образ. Однажды он ходил в кино, и что-то не так было с проектором. Картинка на экран передавалась под странным углом и была неразборчива. Это продолжалось несколько минут. Он осознавал, что его жизнь сейчас как пребывание в том кинотеатре, с единственной разницей, что картинка никогда не придет в норму.

Вскоре после этого Эндрю оставил работу редактора в одном из ведущих журналов Соединенных Штатов, The New Republic. Его ближайший друг Патрик был при смерти из-за СПИДа – судьба, которая, Эндрю теперь точно знал, ожидала и его.

Эндрю отправился в Провинстаун, гей-анклав на кончике мыса Код в Массачусетсе, чтобы умереть. Тем летом, в маленьком домике рядом с пляжем, он начал писать книгу. Он знал, что это будет его последним делом. Эндрю решил написать нечто, что защищало бы шальную, абсурдную идею, настолько диковинную, что никто и никогда раньше не писал книг об этом. Он собирался предложить, чтобы геям было разрешено вступать в брак, как натуралам. Он думал, что это единственный способ освободить геев от ненависти к себе и стыда, от которого сам Эндрю не мог избавиться. «Слишком поздно для меня, – думал он, – но, может быть, это поможет людям, которые придут за мной».

Книга «Virtually Normal» вышла через год. Патрик умер, когда она была в продаже всего несколько дней, а Эндрю был повсеместно осмеян за чересчур абсурдную идею однополых браков. На него нападали не только правые, но и левые геи, называвшие его предателем, подражателем гетеросексуалам, уродом, верящим в брак. Группа под названием «Лесбийские мстительницы» вышла с протестом, неся плакаты с его лицом под прицелом пистолета. Эндрю посмотрел на толпу и отчаялся. Эта безумная идея – его последний жест перед смертью – явно не достигла своей цели.

Когда я услышал, как люди говорят, что изменения, необходимые нам для того, чтобы справиться с депрессией и тревогой, невозможны, я представил себя снова в 1993 году в доме на пляже Провинстауна. Вот что я говорил тогда Эндрю:

– Хорошо, Эндрю, ты мне не поверишь, но вот что произойдет в будущем. Через 25 лет ты будешь жив. Я знаю, в это трудно поверить. Но ты подожди, сейчас не самое лучшее время. Книга, которую ты написал, вызовет движение. Она будет процитирована в ключевом постановлении Верховного Суда о равенстве геев. И я собираюсь быть с тобой на следующий день после того, как ты получишь письмо от президента Соединенных Штатов, в котором будет говориться, что борьба, которую ты начал за узаконивание однополых браков, имела успех частично благодаря тебе. Он осветит Белый дом радужным флагом в этот день, пригласит тебя на обед и поблагодарит за то, что ты сделал. Да, кстати, тот президент… Он будет черным.

Похоже на научную фантастику. Но оно так и случилось. Не так просто откинуть 200 лет, когда геев сажали в тюрьму, презирали, били и жгли. Все произошло только по одной причине. Потому что достаточно смелые люди объединились и потребовали этого.

Каждый человек, читающий это, является выгодоприобретателем больших цивилизованных социальных изменений, которые казались невозможными, когда кто-то впервые предложил их. Вы женщина? Моим бабушкам по закону даже не разрешалось иметь собственные банковские счета до сорока лет. Вы являетесь рабочим? Выходные высмеивали как утопическую идею, когда профсоюзы только начали за них бороться. Вы черный, азиат или инвалид? Вам не нужно, чтобы я продолжал перечислять[319].

Поэтому я сказал себе: «Если вы услышите, как внутренний голос говорит вам, что мы не можем справиться с социальными причинами депрессии и тревоги, вы должны остановить его и осознать: вот симптом самой депрессии и тревоги. Да, изменения, которые нам сейчас нужны, огромны. Они размером с революцию в отношении к геям. Но эта революция свершилась».

Нам предстоит большая борьба, чтобы действительно справиться с этими проблемами. Все это из-за огромного кризиса. Мы можем отрицать, но тогда останемся в ловушке этой проблемы. Эндрю научил меня: ответ на огромный кризис не в том, чтобы идти домой и плакать. Он должен стать большим событием. Он в том, чтобы требовать чего-то невозможного и не успокаиваться, пока не добьешься своего.

* * *

Время от времени Рутгер, ведущий европейский эксперт по всеобщему базовому доходу, читает новости о ком-то, кто сделал радикальный поворот в карьере. Пятидесятилетний мужчина понимает, что он не удовлетворен позицией менеджера, увольняется и становится оперным певцом. Сорокапятилетняя женщина оставляет работу в «Голдман Сакс Банк» и идет в сферу благотворительности.

– Это всегда представлялось героическим поступком, – сказал мне Рутгер, когда мы поделили между собой десятую бутылку диетической колы.

Люди всегда с трепетом спрашивают их: «Вы действительно собираетесь делать то, что вам хочется? Вы действительно собираетесь изменить свою жизнь, так чтобы заниматься тем, что удовлетворяет вас?»

Рутгер говорит, что это знак того, насколько сильно мы сбились с пути. Имея доставляющую удовольствие работу, мы выглядим сумасшедшим исключением, взявшими выигрыш в лотерею. Предоставление каждому гарантированного дохода сводится к тому, чтобы сказать людям: «Конечно, вы сделаете то, что хотите. Вы человеческое существо и живете только раз. Что бы вы хотели сделать вместо того, чего не хотите?»

Заключение

Возвращение домой

Мое исследование закончилось, большая часть книги была написана. Однажды днем я бесцельно гулял по Лондону. Вдруг я понял, что нахожусь в нескольких минутах ходьбы от торгового центра, где впервые около 20 лет назад купил и проглотил свой первый антидепрессант. Я стоял в дверном проеме аптеки и вспоминал историю, в которую поверил тогда и еще очень долго верил потом. Мне рассказывали ее мой врач, Big Pharma[320] и лозунги тех дней: «Проблема у тебя в голове. Это химический дисбаланс. Твое сломанное оборудование нуждается в ремонте, и в этом кроется ответ».

Люди входили и выходили из аптеки, проходя мимо меня, и, зная, насколько распространены антидепрессанты, я понимал, что некоторые пришли забрать свои таблетки. Может, один из них собирался проглотить свою первую капсулу, и вся эта история снова повторится с самого начала.

Я начал задаваться вопросом, а что бы я, знающий столько теперь, сказал бы сейчас своей подростковой версии, если б смог вернуться в прошлое. В тот момент, когда еще не проглотил свой первый антидепрессант прямо на этом месте.

Надеюсь, я бы попытался рассказать этому подростку, что его страдание не надумано. Все, что ему до сих пор говорят, – ложь, сказал бы я. Это не значит, что все антидепрессанты плохие: некоторые авторитетные ученые доказывают, что они несут временное облегчение меньшинству принимающих их людей, и поэтому они не должны быть сброшены со счетов. Обман лежит в утверждении, что депрессия вызвана химическим дисбалансом мозга и первичное решение для большинства людей – химические антидепрессанты. Эта выдумка принесла компании «Big Pharma» 100 миллиардов долларов[321], и поэтому она так настаивает на своем.

Реальная история была известна ученым многие десятилетия, объяснил бы я. Депрессия и тревога имеют три причины: биологическую, психологическую и социальную. Они все реальны, и ни одна из них не может быть описана как какая-нибудь банальная идея химического дисбаланса. Социальные и психологические причины игнорировались долгое время, хотя кажется, что биологические причины даже не вступают в силу без них.

Я бы объяснил, что эти причины – не сумасбродная теория. Они являются официальным заключением ведущих мировых медицинских учреждений. Всемирная организация здравоохранения – ведущий медицинский орган в мире – прекрасно подытожила доказательства в 2011 году[322], когда ее представители сказали: «Психическое здоровье является социальной производной: наличие или отсутствие психического здоровья – прежде всего социальный показатель, и поэтому оно требует социального и индивидуального решения».

Организация Объединенных Наций в своем официальном заявлении по случаю Всемирного Дня здоровья в 2017 году сообщала[323], что «доминирующий биомедицинский нарратив депрессии основан на предвзятом и выборочном использовании результатов исследований». Такой подход «причиняет больше вреда, чем пользы, подрывает право на здоровье и должен быть запрещен». Существует «растущая доказательная база» того, что депрессия имеет более глубокие причины, утверждают в ООН. Поэтому, несмотря на некоторую положительную роль медикаментов, нам нужно прекратить их использование «для лечения случаев, связанных с социальными проблемами». Нам нужно переключиться с темы «химического дисбаланса» и сосредоточиться на теме «дисбаланса власти».

Поэтому я хотел бы сказать тому подростку, что применение этих открытий для исцеления его боли имеет неограниченные возможности.

Ты не машина со сломанными деталями. Ты живое существо, чьи потребности не удовлетворяются. Тебе нужно близкое сообщество. Нужны значимые ценности, а не пустые, которыми нас пичкают всю жизнь, говоря, что счастье в деньгах и покупке вещей. Тебе нужны значимая работа, природа, уважение и безопасное будущее. Нужна связь со всем этим и освобождение от чувства стыда, вызванного жестоким обхождением с тобой.

У каждого человека есть эти потребности. В нашем обществе мы относительно хорошо справляемся с физиологическими потребностями. Например, почти никто не голодает, а это важное достижение. Но мы довольно плохо справляемся с психологическими. И это важнейшая причина, по которой ты – и так много людей вокруг страдают от депрессии и тревоги.

Ты не страдаешь от химического дисбаланса мозга. Ты страдаешь от социального и духовного дисбаланса в нашей жизни. И сколько бы тебе ни говорили об этом до сих пор, причина не в серотонине, а в обществе. Дело не в твоем мозге, дело в твоей боли. Определенно, биология мозга может усугубить расстройство. Но не в ней причина. Не она зажигает. Не здесь надо искать главное объяснение и главное решение.

Так как тебе дали неправильное объяснение причины депрессии и тревоги, ты ищешь неправильное решение. Из-за того, что тебе говорят, ты перестаешь искать ответы в собственной жизни, психике и окружении и в том, как бы ты мог все это изменить. Ты остаешься в плену серотониновой истории[324]. Ты будешь пытаться избавиться от чувства подавленности через разум. Но это не поможет, пока ты не избавишься от угнетающих факторов в своей жизни.

Нет, я бы сказал своему молодому «я»: «Твое горе не является дисфункцией. Оно сигнал, и сигнал необходимый».

Я бы сказал, что знаю, как это больно слышать и как глубоки твои страдания. Но боль – не твой враг, хотя очень сильно ранит (и, боже, я знаю как это больно). Она твой союзник, уводящий тебя далеко от впустую потраченной жизни и указывающий путь к полной реализации.

Потом я бы сказал ему: «Ты сейчас на развилке. Можешь попробовать заглушить сигнал. И это приведет тебя к зря потраченным годам, когда не будет отпускать боль. Или ты его услышишь и дашь ему увести себя прочь от того, что ранит и выкачивает из тебя силы, к тому, что удовлетворяет твоим истинным потребностям».

* * *

Почему тогда мне никто так не сказал? Те 100 миллиардов долларов от сбыта продукции – хорошее оправдание, когда ищешь объяснение. Но его недостаточно. Мы не можем свалить всю вину только на Big Pharma. Как я понимаю сейчас, этот успех имел место благодаря более глубоким тенденциям в нашем обществе.

В течение десятилетий, задолго до того, как эти новые антидепрессанты были разработаны, мы были разъединены друг с другом и с тем, что имеет значение. Мы потеряли веру в идею чего-то более значимого, чем отдельная личность и накопительство. Когда я был ребенком, Маргарет Тэтчер сказала: «Нет такого понятия, как общество, есть только отдельные люди и их семьи». И во всем мире ее точка зрения одержала верх. Мы поверили в нее. Даже те из нас, кто считал, что отвергает такую точку зрения. Я понимаю это сейчас, потому что вижу теперь: когда я впал в депрессию, мне даже не приходило в голову в течение 13 лет соотнести мои страдания с миром вокруг меня. Я думал, что все дело во мне и моей голове. Я полностью приватизировал свою боль. И так было у всех, кого я знал.

В мире, который считает, что нет такого понятия, как общество, идея, что депрессия и беспокойство имеют социальные причины, будет казаться непонятной. Это как разговаривать на древнем арамейском языке с ребенком XXI века. Big Pharma предлагала решение, которое изолированная, материалистическая культура считала необходимым. И это было то, что можно купить. Мы потеряли способность понимать, что существуют проблемы, которые не могут быть решены путем покупки.

Однако оказалось, что мы все продолжаем жить в обществе, даже если притворяемся, что это не так. Желание связи с людьми никогда не уходит.

Таким образом, я бы сказал своему молодому «я»: «Вместо того чтобы считать свою депрессию и беспокойство формой безумия, тебе нужно увидеть здравый смысл в своей грусти. Ты должен понять, что она имеет смысл. Конечно, это мучительно. И ты всегда будешь бояться, что боль вернется, будешь бояться каждый день своей жизни. Но это не значит, что боль безумна или иррациональна. Если ты коснешься горячей печи рукой, это тоже будет больно и ты отдернешь руку как можно скорее. Это нормальная реакция. Но если бы ты продолжал держать руку на печи, то ее обжигало и обжигало[325] бы до тех пор, пока полностью не покалечило бы».

В одном случае депрессия и тревога могут оказаться самой здравомыслящей реакцией из всех, что у нас есть[326]. Это сигнал, говорящий: «Ты не должен жить так, и если тебе не помогут, ты не узнаешь самого лучшего в жизни человека».

* * *

В тот день я поймал себя на мысли, что снова думаю о тех многих людях, с которыми познакомился в этом путешествии, и об одном человеке в частности. Джоанна Каччиаторе потеряла маленькую дочь и переживала глубокую подавленность. Это естественно и правильно, когда человек испытывает сильную любовь, а у него ее отбирают. И вот она была свидетелем того, как скорбящим людям официально говорили психиатры, что если их расстройство сохраняется после короткого промежутка времени, то они психически больны и нуждаются в сильнодействующих препаратах.

Джоанна говорила мне, что горе необходимо. Мы скорбим, потому что любили. Мы скорбим, потому что человек, которого мы потеряли, был важен для нас. Сказать, что горе должно исчезнуть по четкому графику, – это оскорбление любви, которую мы чувствовали.

По определенной причине глубокая скорбь и депрессия, объяснила она мне, имеют одинаковые симптомы. Депрессия, как я понял, сама по себе является формой скорби по всем связям, которые нам нужны, но которых у нас нет.

И теперь я понял. Для Джоанны были оскорблением слова, что ее затянувшаяся скорбь по дочери – форма психической дисфункции. Также было оскорблением для моего подросткового «я» сказать, что его боль – результат химического дисбаланса мозга. Это было оскорблением того, через что я прошел и что мне было нужно.

Сегодня во всем мире оскорбляют боль людей. Нам нужно начать бросать это оскорбление в ответ и требовать, чтобы они занялись реальными проблемами, которые необходимо решить.

* * *

Поскольку я проникся всеми этими доказательствами, за последние несколько лет я попытался применить к своей жизни то, чему научился. Я использовал на практике некоторые психологические инструменты, о которых писал в своей книге. Научился тратить меньше времени на раздувание своего эго, поиски материальных благ и высокого статуса. Как я вижу сейчас, они все были наркотиками, которые заставили меня чувствовать себя еще хуже в конечном счете. Я научился отдавать гораздо больше времени занятиям, соответствующим моим внутренним ценностям. Я использовал такие методы, как медитация, чтобы стать более спокойным. Я освободился от своей психологической травмы детства.

Я начал использовать и другие инструменты, о которых говорил. Постарался глубже связать себя с коллективами – с друзьями, с семьей, – с целями, которые значимее меня самого. Изменил свое окружение, и теперь там нет того, что вызывает у меня депрессию. Радикально сократил общение в социальных сетях, перестал смотреть телеканалы с рекламой. Вместо этого я провожу гораздо больше времени, напрямую общаясь с людьми, которых люблю, и преследую цели, которые, знаю, действительно важны. Я крепче, чем раньше, связан с другими людьми и с тем, что имеет смысл.

Когда я изменил свою жизнь таким образом, моя депрессия и тревога значительно уменьшились. Но это не прямая линия. У меня все еще бывают плохие дни из-за личных проблем и потому, что я все еще живу в обществе, где свирепствуют все силы, о которых мы говорили. Но я больше не чувствую, как меня бесконтрольно переполняет боль. Это ушло.

Я действительно опасаюсь заканчивать эту книгу упрощенным криком: «У меня получилось, и у вас получится тоже». Это было бы нечестно. Я смог внести эти изменения, потому что мне действительно повезло. У меня совсем другая, совместимая с жизнью работа; у меня было много времени; были деньги от моей прежней книги, чтобы я мог дать себе передохнуть; не было иждивенцев, требующих заботы с моей стороны, например детей.

Многие из людей, читающих это, переживают депрессию и тревогу из-за общества, в котором мы живем, и вынуждены действовать в более жестких условиях, чем мои.

Вот почему я считаю, что мы не должны говорить о решении проблем депрессии и тревоги только через индивидуальные изменения. Говорить людям, что решение заключается главным образом в корректировке их собственной жизни, было бы отрицанием того, чему я научился в этом путешествии. Как только вы поймете, что депрессия в значительной степени коллективная проблема, вызванная чем-то, что пошло не так в нашей культуре, становится очевидным, что решения должны быть в значительной степени коллективными. Мы должны изменить жизнь общества так, чтобы больше людей почувствовали себя свободными для изменения своей жизни.

ЕСЛИ ВЫ УСЛЫШИТЕ, КАК ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС ГОВОРИТ ВАМ, ЧТО МЫ НЕ МОЖЕМ СПРАВИТЬСЯ С СОЦИАЛЬНЫМИ ПРИЧИНАМИ ДЕПРЕССИИ И ТРЕВОГИ, ВЫ ДОЛЖНЫ ОСТАНОВИТЬ ЕГО И ОСОЗНАТЬ: ВОТ СИМПТОМ САМОЙ ДЕПРЕССИИ И ТРЕВОГИ. ДА, ИЗМЕНЕНИЯ, КОТОРЫЕ НАМ СЕЙЧАС НУЖНЫ, ОГРОМНЫ. ОНИ РАЗМЕРОМ С РЕВОЛЮЦИЮ В ОТНОШЕНИИ К ГЕЯМ. НО ЭТА РЕВОЛЮЦИЯ СВЕРШИЛАСЬ.

До сих пор мы перекладываем ответственность за решение проблем депрессии и тревоги только на страдающих ими людей. Мы читаем лекции или убеждаем их, говоря, что они должны делать то-то и то-то лучше (или глотать таблетки). Но если проблема возникает не только по их вине, она не может быть решена ими в одиночку. Только вместе нам придется менять нашу культуру, если хотим устранить причины депрессии и тревоги, которые вызывают такое глубокое несчастье.

Вот главное, что я хотел бы сказать своему молодому «я». Ты не сможешь справиться с этой проблемой один. Это не твой дефект. Необходимость изменений прямо вокруг тебя, и она ждет с нетерпением своего момента. Пока ты читаешь эту книгу, посмотри на людей напротив тебя в метро. Многие из них переживают депрессию и тревогу. Другие очень несчастны, чувствуя себя потерянными в мире, который мы создали. Если оставаться разбитым вдребезги и изолированным, то, скорее всего, будет невозможно избавиться от подавленности и тревоги. Но, объединившись, можно все изменить.

В Котти, жилом комплексе в Берлине, где я провел так много времени, изменения начались с самого прозаического требования заморозить цены на арендную плату. Но в том бою люди осознали, что существует много взаимосвязей, на которые они долго не обращали внимания. Я много думал о том, что одна женщина в Котти сказала мне. Она, как я уже говорил, выросла в турецкой деревне и считала всю деревню своим домом. Но, приехав в Европу, узнала, что дом – это только твоя квартира, и почувствовала себя очень одинокой. Когда же началась акция протеста, она стала думать, что весь жилой комплекс и все в нем – ее дом. Она поняла, что чувствовала себя бездомной более 30 лет, а теперь снова приобрела дом.

Многие из нас сегодня бездомные на Западе. Потребовался только маленький импульс – момент соединения, – чтобы люди в Котти увидели это и нашли способ все исправить. Нужен был только кто-то, кто первым начал добиваться своего.

Это то, что я хотел бы сказать своему «я» в подростковом возрасте. Тебе придется сейчас повернуться ко всем людям, затронутым этой проблемой[327], найти способ объединиться с ними, чтобы вместе построить свой дом. Место, где вы будете связаны друг с другом и найдете смысл вашей совместной жизни.

Мы так долго жили без общества и без связей.

Нам пора вернуться домой.

* * *

Стоя в дверях аптеки, я наконец понял, почему на протяжении всего путешествия продолжал думать о своей ужасной болезни, случившейся далеко во Вьетнаме. Когда я с криком требовал лекарства, чтобы прекратить страшно выворачивающую меня тошноту, врач сказал мне:

– Вам нужна тошнота. Это послание, и мы должны прислушаться к нему. Оно скажет нам, что с вами.

Если бы я проигнорировал или заставил замолчать этот симптом, мои почки отказали бы и я бы умер.

Вам нужна тошнота. Вам нужна ваша боль. Это послание, и мы должны прислушиваться к нему. Все люди в мире, страдающие от депрессии и тревоги, передают нам послание. Они говорят, что в том, как мы живем, творится нечто неправильное. Нам нужно прекратить пытаться заглушить эту боль, заставить ее замолчать или искать в ней патологию. Вместо этого нам нужно прислушиваться к ней и отдавать ей должное. Только когда сделаем это, мы сможем проследить за ней и найти ее источник. И только так, увидев ее истинные причины, мы сможем начать преодолевать ее.

Благодарности

Невозможно написать книгу, подобную этой, без помощи огромного количества людей. Прежде всего я хочу поблагодарить Еву Энслер. Она не просто необыкновенный друг и лучший человек для исследования идей, вселяющих надежды, но и вдохновитель на борьбу с несправедливостью, которую можно вести, руководствуясь радостью, а не гневом. В том же духе я благодарю свою подругу Наоми Кляйн, которая является лучшим примером того, как нужно глубоко задумываться о сложнейших вопросах, не разбавляя их и не отказываясь от их сложности.

Я в величайшем долгу перед социологами, проводившими исследования, на которых основана эта книга. Они терпеливо отвечали на все мои вопросы и не отказывали в бесконечных просьбах проверить, правильно ли я понимаю то, о чем они говорят. Общественные науки – один из самых недооцененных способов сделать мир лучше. Поэтому я хочу поблагодарить профессоров, которые читали мне этот предмет в Кембридже, особенно Дэвида Гуда, Патрика Баерта и Джона Данна.

Всякий раз, когда в этой книге я подводил итог чьей-то работы или раскрывал аспекты жизни, я очень много трудился, чтобы убедиться в точности информации. Я хочу подчеркнуть, что это мое понимание идей и выводов других людей, и оно может отличаться в интерпретации некоторых аспектов. Поэтому не следует принимать его за их собственное. Чтобы узнать мнения ученых, на которые я опирался, рекомендую прочитать их работы. Ссылки на них полностью представлены в примечаниях.

Эта книга возникла в разговоре с моим блестящим литературным агентом из США, Ричардом Пайном, и без его принуждения я бы не написал ее. Мой редактор в «Bloomsbury» Антон Мюллер также сделал книгу радикально лучше. Я благодарю моего замечательного британского литературного агента Питера Робинсона, моего киноагента Роксану Ардл и моего агента Чарльза Яо.

Мои друзья терпели бесконечное обсуждение этой темы, и их вопросы и мысли повлияли на то, как я к этому подошел. Я особенно благодарю Алекса Хиггинса, Дороти Бирн, Джейка Хесса, Декка Айткенхеда (внесшего особенно блестящие редакционные предложения), Рейчел Шуберт, Роба Блэкхерста, Эмми Аль-Уотли, Джуди Кауниханн, Гарри Вудлока, Джозефа Якобсона, Мэтта Гетца, Джей Люксембург, Ноама Хомского, Крис Уилкинсон, Гарри Квилтер-Пиннера, Питера Маршалла, Сару Пуншон, Дэна Байя, Дот Пуншон, Алекса Феррейра, Эндрю Салливана, Имтиаза Шамса, Анну Пауэлл-Смит, Джемайму Хан, Люси Джонстоун, Ави Льюиса, Зейнепу Гуртин, Джейсона Хикеля, Стюарта Роджера, Стентона Пила, Питера Маршалла, Джеки Грайс, Патрика Штрудвика, Бена Стюарта, Джейми Бинг, Криспина Сомервилла и Джосс Гарман.

На протяжении многих лет, с тех пор как был подростком, я обсуждал депрессию и беспокойство и узнал многое об этом от Эмили де Пейер, Розанны Левин, Майка Легга, Джона Уильямса, Алекса Бродбента, Бена Крэнфилда, Дэвида Пирсона, Зои Росс, Лоуренса Морли, Лоры Кэри, Джереми Морала, Мэтта Роуленд-Хилла и Ив Гринвуд.

Пожалуй, больше всего вопросов и мыслей Стивена Гроза помогли сформировать мое мышление. Я всем рекомендую его замечательную книгу «The Examined Life».

Команда TED пригласила меня на конференцию в Банф (Канада), где я познакомился с некоторыми ключевыми фигурами, повлиявшими на эту книгу. Я особенно благодарен Бруно Джуссани и Хелен Уолтерс. Мои друзья Мартин Кирк и Аль Нур Ладха во время кампании «The Rules» привезли меня в Монреаль и наполняли своей мудростью на протяжении всей работы над этой книгой. Узнайте больше об их блестящей работе, перейдя по ссылке: www.therules.org.

На протяжении протеста в Котти (Берлин) все показали себя с удивительной стороны. Я выражаю особую благодарность Маттиасу Класену, который так сильно мне помог.

Джим Кейтс подарил мне много своего времени и проявил понимание, когда отвез меня в сообщество амишей в Индиане (и показал мне самый большой в мире люк). Кейт Макнотон приютила и одарила меня мудростью в Берлине. Стивен Фрай разговаривал со мной об Э. М. Форстере в Лос-Анджелесе и помог мне разобраться во многом. Кэролли Кидд расшифровывала мои интервью. Если вам нужна качественная расшифровка, напишите ей по адресу: carollee@clktranscription.com. В Дании Ким Норагер помог мне организовывать интервью. В Сиднее «Фестиваль опасных идей» сделал возможным побеседовать с массой людей. И я также очень благодарен Эммануэль Стаматакис за предложения по проверке фактов и научной точности. В Мехико-Сити София Гарсия и Таня Рохас Гарсия помогли мне посмотреть на все это с их удивительной точки зрения. В Ванкувере Габор Мате познакомил с творчеством Винсента Фелитти и многому меня научил. В Торонто Хизер Маллик дала мне очень полезные советы. В Норвегии мне чрезвычайно помогли Стурла Хогсхерд и Ода Джули. В Сан-Паулу мне помогла разобраться во всем Ребекка Лерер. А во Вьетнаме мой чудесный помощник Дэнг Хоанг Лин спас меня от смерти, за что я всегда буду ему благодарен.

Замечательный гуманистический психолог Брюс Александр побудил меня думать по-другому о психическом здоровье, в первую очередь через его жизнеутверждающий эксперимент «Крысиный парк», о котором я рассказывал в своей предыдущей книге «В погоне за криком». Джейк и Джо Уилкинсоны помогли придать форму этой книге и подарили мне много радости, пока они работали с ней. Мои родители Вайолет Макрей и Эдуард Хари, сестра и брат – Элиза и Стивен, невестка Никола, племянники Джош, Аарон и Бен и племянница Эрин – все сделали то же самое.

Если вы хотите научиться медитации «Сочувствующая радость» у того, кто научил меня, – очно в Иллинойсе или онлайн, – тогда вот ссылка: rachelshubert.com. Она также работает в тюрьмах и детских садах. Если вы хотите купить велосипед в Соединенных Штатах (они могут доставить в любое место по стране), закажите его у «Baltimore Bicycle Works» и поддержите демократические рабочие места: www.baltimorebicycleworks.com.

Хотя они никогда и не смогут прочитать о моей благодарности, три писателя, которых я люблю, помогли мне начать думать иначе об этом вопросе: Джеймс Болдуин, Э. М. Форстер (которого каждый неправильно истолковывает в вопросе о взаимосвязях; лучше спросите как-нибудь меня) и Андреа Дворкин. Один писатель может прочитать о моей благодарности, потому что она жива, ее работа помогла мне задуматься более глубоко над темой, – это Зади Смит. Я считаю ее великим знатоком наших современных форм разъединения.

Последняя, и особая благодарность моей подруге Лиззи Дэвидсон, чья способность отслеживать личные контактные данные любого, необходимого мне для интервью, буквально пугает меня. Ее техническая поддержка и возможности отследить факты однажды поставили меня в тупик, но были необходимы для книги. Она, вероятнее всего, через 10 лет станет руководителем УНБ[328]. (Лиззи, не отправляй меня в Гитмо[329].)

Я несу полную ответственность за все ошибки, допущенные в этой книге. Для меня важно быть уверенным, что все факты здесь верны. Если наш тщательный процесс проверки фактов пропустил какие-либо ошибки, пожалуйста, напишите мне: chasingthescream@gmail.com. Мы исправим их в последующих изданиях. Перейдите по ссылке этой книги, чтобы иметь полный список ошибок, о которых я уже знаю.

Об авторе

Йоханн Хари – автор бестселлера «Chasing the Scream: The First and Last Days of the War on Drugs» издательства «New York Times». Книга была переведена на 11 языков. В настоящее время она адаптируется для художественного фильма режиссера Джо Рота и полнометражного документального фильма номинанта на премию «Оскар» режиссера Джеффа Хейса.

Хари пишет для «The New York Times», «The Los Angeles Times», «The Guardian», «Le Monde», «Slate», «The New Republic», «The Melbourne Age» и «The Nation». Дважды был назван «Газетным журналистом года» от «Amnesty International» (Великобритания) за его репортажи о войне в Конго и нарушениях прав человека в Дубае.

Он регулярно появляется в качестве участника дискуссий на шоу HBO «Real Time with Bill Maher».

Его выступление на конференции TED «Все, что ты знаешь о наркомании, – неверно» и анимация, которую он написал на его основе, имеют более 20 миллионов просмотров.

* * *

Сноски

1

«Agent Orange» – химическое вещество для уничтожения лесов, которое США использовали во время войны во Вьетнаме. Попадая в организм человека, оно вызывает различные смертельные заболевания и массовые уродства среди новорожденных детей.

2

Мы выяснили…

Цитаты здесь взяты из заметок, сделанных вскоре после событий. Дэнг Хоанг Лин, мой переводчик и посредник, был при мне все время. Он подтвердил в письменной форме, что все соответствует происходившему тогда. Поскольку в то время его не рвало, он помнит события, вероятно, лучше меня!

3

Прозак – антидепрессант из группы селективных ингибиторов обратного захвата серотонина (СИОЗС). В России больше известен под названием флуоксетин. Рецептурный препарат, должен применяться строго по назначению врача. Прим. научн. редактора.

4

…«еще лучше, чем просто здоровым…»

Эта формулировка была изначально представлена доктором Питером Д. Креймером, Listening to Prozac (New York: Penguin, 1997).

5

Это была история, на которую меня уже купили…

Mark Rapley, Joanna Moncrieff, and Jacqui Dillon, eds., De-Medicalizing Misery: Psychiatry, Psychology and the Human Condition (London: Palgrave Macmillan, 2011), 7.

6

Антидепрессант с сильно выраженным противотревожным эффектом из группы СИОЗС. В России больше известен под названием пароксетин. Рецептурный препарат, должен применяться строго по назначению врача. Прим. научн. редактора.

7

– Ну, – произнес он…

Я написал это по памяти, годы спустя. Я уточнил у своего психиатра, и он подтвердил, что это соответствует его воспоминаниям.

8

Каждый пятый взрослый…

Allen Frances, Saving Normal: An Insider’s Revolt against Out-of-Control Psychiatric Diagnosis, DSM-5, Big Pharma, and the Medicalization of Ordinary Life (New York: William Morrow, 2014), xiv.

9

Почти каждая четвертая женщина…

http://www.health.harvard.edu/blog/astounding-increasein-antidepressant-use-by-americans-201110203624, as accessed January 8, 2016; Edward Shorter, How Everyone Became Depressed: The Rise and Fall of the Nervous Breakdown (New York: Oxford University Press, 2013), 2, 172.

10

Каждый десятый американский школьник…

Carl Cohen and Sami Timimi, eds., Liberatory Psychiatry: Philosophy, Politics and Mental Health (Cambridge: Cambridge University Press, 2008); Alan Schwarz and Sarah Cohen, «A.D.H.D. Seen in 11 % of U. S. Children as Diagnoses,» New York Times, March 31, 2013, http://www.nytimes.com/2013/04/01/health/more-diagnoses-of-hyperactivity-causing-concern.html?_r=0; Ryan D’Agostino, «The Drugging of the American Boy,» Esquire, March 27, 2014, http://www.esquire.com/news-politics/a32858/drugging-of-the-american-boy-0414/; Marilyn Wedge, Ph.D., «Why French Kids Don’t Have ADHD,» Psychology Today, March 8, 2012, https://www.psychologytoday.com/blog/suffer-the-children/201203/why-french-kidsdont-have-adhd; Jenifer Goodwin, «Number of U. S. Kids on ADHD Meds Keeps Rising,» USNews.com, September 28, 2011, http://health.usnews.com/health-news/family-health/brain-and-behavior/articles/2011/09/28/number-of-us-kids-on-adhdmeds-keeps-rising, все доступны с 8 января, 2016.

11

…каждый третий француз…

«France’s drug addiction: 1 in 3 on psychotropic medication,» France24, May 20, 2014, http://www.france24.com/en/20140520-francedrug-addiction-1-3-psychotropic-medication, доступно с 8 января 2016.

12

А Великобритания опережает всех…

Dan Lewer et al, «Antidepressant use in 27 European countries: associations with sociodemographic, cultural and economic factors,» British Journal of Psychiatry 207, no. 3 (July 2015): 221–6, doi: 10.1192/bjp.bp.114.156786, доступно с 1 июня, 2016.

13

…из воды, которую мы пьем каждый день.

Matt Harvey, «В питьевой воде обнаружены следы антидепрессантов», Salon, 14 марта, 2013, http://www.salon.com/2013/03/14/your_tap_water_is_probably_laced_with_anti_depressants_partner/; «Prozac обнаружен в питьевой воде» BBC News, 8 августа 2004, http://news.bbc.co.uk/1/hi/health/3545684.stm, оба доступны с 8 января 2016.

14

Почти десятилетие…

Как и у большинства людей, которые принимают антидепрессанты долгое время, у меня и раньше были периоды в несколько месяцев, когда я прекращал их принимать. Я писал об этом в разных местах; но это было, когда я отказался от них окончательно.

15

…начинал искать ответы…

Я писал газетные статьи на эту тему более десяти лет, главным образом в Independent и Evening Standard. По некоторым аспектам этих вопросов, как я объясняю во «Введении», я делал первые шаги к исследованиям для этой книги и немного менял свое мировоззрение. Однако снова возвращался к привычному пониманию сути, потому что испытывал сильную тревогу из-за переосмысления этих вопросов. В этой книге я не описывал каждый небольшой сдвиг в своем мышлении. Иногда меня посещали моменты озарения, которые я отмечаю здесь. Однако они не задерживались надолго и никогда не мешали моей вере в теорию химического дисбаланса.

К тому времени, когда я начал работать над книгой, я был твердо убежден в ней. Я верил в эту теорию в начале периода приема антидепрессантов, большую его часть, и я снова поверил в нее в самом конце. Эта книга является попыткой продумать разные взгляды.

16

…прекратил финансирование исследования…

https://www.nimh.nih.gov/about/directors/thomas-insel/blog/2013/transforming-diagnosis.shtml, доступно с 10 января 2017.

17

Они не идентичны, но похожи.

Для дальнейшего контекста смотрите Edward Shorter, How Everyone Became Depressed: The Rise and Fall of the Nervous Breakdown (New York: Oxford University Press, 2013). В этой теме я бы сделал исключение для состояний, вызванных травматическим опытом. Например, вы находитесь в самолете, который падает, и у вас развивается страх полета. Они также классифицированы как «тревожные расстройства», но не те, что я обсуждаю в этой книге. Существует другая наука, изучающая их. В основном они имеют другой набор причин.

18

«Это была настоящая борьба» На протяжении всей этой книги я опираюсь на два разных опыта, которые накопил за эти годы.

Во-первых, мне дали хорошую подготовку в области социальных наук, когда я учился в Кембриджском университете. Социальные науки изучают, как живут люди. Они варьируется от психологии до социологии и антропологии. Моя подготовка, надеюсь, позволяет мне правильно видеть доказательства и делать правомерные выводы.

Второй опыт связан с умением повествования. Я был журналистом 15 лет и узнал, что мы все впитываем информацию гораздо лучше, если она подается через историю другого человека. Поэтому я расскажу вам об этой науке через свою историю и истории удивительных людей, которых я узнал. Но отдельная история многого не доказывает. Множественное число анекдотов не является доказательством. Вот почему я пытался описывать только личные истории, которые иллюстрируют научные доказательства или ведут нас к ним. Наука приходит первой.

Истории, выходящие за рамки доказательств, и вопросы, по которым ученые серьезно расходятся во мнениях, я отмечаю и предупреждаю вас об этом.

19

Что вообще могло происходить?

John Haygart, Of the Imagination as a Cause And as a Cure of Disorders of the Body, Exemplifi ed by Fictitious Tractors and Epidemical Convulsions (London: R. Crutwell, 1800); Stewart Justman, «Imagination’s Trickery: The Discovery of the Placebo Effect,» The Journal of the Historical Society 10, no. 1 (март 2010): 57–73, doi: 10.1111/j.1540-5923.2009.00292.x, доступен с 1 января 2016; Joel Falack and Julia M. Wright, eds., A Handbook of Romanticism Studies (Chichester, West Sussex, UK; Malden, MA: Wiley, 2012), 31–2; Heather R. Beatty, Nervous Disease in Late Eighteenth-Century Britain: The Reality of a Fashionable Disorder (London; Vermont: Pickering and Chatto, 2011).

20

Ирвинг Кёрш…

Irving Kirsch, Th e Emperor’s New Drugs: Exploding the Antidepressant Myth (London: Bodley Head, 2009), 1.

21

Плацебо может исцелять…

Dylan Evans, Placebo: The Belief Effect (New York: Harper-Collins, 2003), 35.

22

Американский анестезиолог по имени Генри Бичер…

Там же, 1–2; Ben Goldacre, Bad Science: Quacks, Hacks, and Big Pharma Flacks (London: Harper, 2009), 64.

23

Третья группа…

Evans, Emperor’s New Drugs, 7.

24

Цифры показали, что в 1990-х 50 процентов…

Там же, 9–11. Для этой и следующей статьи я ссылался среди многих других исследований на: Irving Kirsch and Guy Sapirstein, «Listening to Prozac but Hearing Placebo: A Meta-Analysis of Antidepressant Medication,» Prevention & Treatment 1, no. 2 (июнь 1998); Kirsch, «Anti-depressants and the Placebo Effect,» Z Psychol 222, no 3 (2014): 128–134, doi: 10.1027/2151-2604/a000176; Kirsch, «Challenging Received Wisdom: Antidepressants and the Placebo Effect,» MJM 11, no. 2 (2008): 219–222, PMCID: PMC2582668; Kirsch et al., «Initial Severity and Antidepressant Benefits: A Meta-Analysis of Data Submitted to the Food and Drug Administration,» http://dx.doi.org/10.1371/journal.pmed.0050045; Kirsch et al., «The emperor’s new drugs: An analysis of antidepressant medication data submitted to the U. S. Food and Drug Administration,» Prevention & Treatment 5, no. 1 (июль 2002), http://dx.doi.org/10.1037/1522-3736.5.1.523a; Kirsch, ed., «Efficacy of antidepressants in adults,» BMJ (2005): 331, doi: https://doi.org/10.1136/bmj.331.7509.155; Kirsch, ed., How Expectancies Shape Experience (Washington, DC: American Psychological Association, 1999), xiv, 431, http://dx.doi.org/10.1037/10332-000; Kirsch et al., «Antidepressants and placebos: Secrets, revelations, and unanswered questions,» Prevention & Treatment 5, no. 1 (июль 2002): No Pagination Specifi ed Article 33, http://dx.doi.org/10.1037/1522-3736.5.1.533r; Irving Kirsch and Steven Jay Lynn, «Automaticity in clinical psychology,» American Psychologist 54, no. 7 (июль 1999): 504–515, http://dx.doi.org/10.1037/0003-066X.54.7.504; Arif Khan et al., «A Systematic Review of Comparative Efficacy of Treatments and Controls for Depression,» http://dx.doi.org/10.1371/journal.pone.0041778; Kirsch, «Yes, there is a placebo effect, but is there a powerful antidepressant drug effect?» Prevention & Treatment 5, no. 1 (июль 2002): No Pagination Specified Article 22, http://dx.doi.org/10.1037/1522-3736.5.1.522i; Ben Whalley et al., «Consistency of the placebo effect,» Journal of Psychosomatic Research 64, no. 5 (май 2008): 537–541; Kirsch et al., «National Depressive and Manic-Depressive Association Consensus Statement on the Use of Placebo in Clinical Trials of Mood Disorders,» Arch Gen Psychiatry 59, no. 3 (2002): 262–270, doi:10.1001/archpsyc.59.3.262; Kirsch, «St John’s wort, conventional medication, and placebo: an egregious double standard,» Complementary Therapies in Medicine 11, no. 3 (сентябрь, 2003): 193–195; Kirsch, «Antidepressants Versus Placebos: Meaningful Advantages Are Lacking,» Psychiatric Times, 1 сентября, 2001, 6, Academic OneFile, доступно с 5 ноября, 2016; Kirsch, «Reducing noise and hearing placebo more clearly,» Prevention & Treatment 1, no. 2 (июнь 1998): No Pagination Specified Article 7r, http://dx.doi.org/10.1037/1522-3736.1.1.17r; Kirsch et al., «Calculations are correct: reconsidering Fountoulakis & Möller’sre-analysis of the Kirsch data,» International Journal of Neuropsychopharmacology 15, no. 8 (август 2012): 1193–1198, doi: https://doi.org/10.1017/S1461145711001878; Erik Turner et al., «Selective Publication of Antidepressant Trials and Its Influence on Apparent Efficacy,» N Engl J Med 358 (2008): 252–260, doi: 10.1056/NEJMsa065779.

25

…предвзятостью публикаций.

Evans, Emperor’s New Drugs, 25. Мой друг доктор Бен Голдакр проделал выдающуюся работу по предвзятости публикаций. См. http://www.badscience.net/category/publication-bias/ в качестве исходных данных.

26

Заинтригованный Ирвинг…

Evans, Emperor’s New Drugs, 26–7.

27

…компания опубликовала результаты только по 27 из них. И это были те, на кого, казалось, подействовал препарат.

Там же, 41.

28

…маленький грязный секрет…

Там же, 38.

29

В итоге по суду их заставили выплатить…

Там же, 40; http://web.law.columbia.edu/sites/default/files/microsites/career-services/Driven%20to%20Settle.pdf; http://www.independent.co.uk/news/business/news/drug-firm-settles-seroxat-research-claim-557943.html; http://news.bbc.co.uk/1/hi/business/3631448.stm; http://www.pharmatimes.com/news/gsk_to_pay_$14m_to_settle_paxil_fraud_claims_995307; http://www.nbcnews.com/id/5120989/ns/business-us_business/t/spitzer-sues-glaxosmithkline-over-paxil/; http://study329.org/; http://science.sciencemag.org/content/304/5677/1576.full?sid=86b4a57d-2323–41a5-ae9e-e6cbf406b142; http://www.nature.com/nature/journal/v429/n6992/full/429589a.html; все доступны с 3 января all 2017; Wayne Kondro and Barb Sibbald, «Drug company experts advised staff to withhold data about SSRI use in children,» Canadian Medical Association Journal 170, no. 5 март 2004): 783.

30

Журнал пришел к выводу, что их больше нельзя прописывать подросткам.

Andrea Cipriani et al., «Comparative efficacy and tolerability of antidepressants for major depressive disorder in children and adolescents: a network meta-analysis’ The Lancet 338, no. 10047 (август 2016): 881–890, doi: http://dx.doi.org/10.1016/S0140-6736 (16) 30385–3, доступен с 1 ноября 2016.

31

Однако они все равно собираются продолжать его внедрение.

Для того чтобы лучше понять, как такое могло произойти, я бы порекомендовал три потрясающие книги: Ben Goldacre, Bad Pharma: How Drug Companies Mislead Doctors and Harm Patients (London: Fourth Estate, 2012); Marcia Angell, The Truth About Drug Companies: How They Deceive Us and What We Can Do About It (New York: Random House, 2004); Harriet A. Washington: Deadly Monopolies: the Shocking Corporate Takeover of Life Itself (New York: Anchor, 2013).

32

Типпер Гор…

David Healy, Let Them Eat Prozac (New York; London: New York University Press, 2004), 263.

33

«Каковы доказательства, что депрессия вызвана в первую очередь дисбалансом серотонина…»

John Read and Pete Saunders, A Straight-Taking Introduction to The Causes of Mental Health Problems (Ross-on-Wye, Hertfordshire, UK: PCCS Books, 2011), 43–45.

34

…история с серотонином началась…

Katherine Sharpe, Coming of Age on Zoloft. How Anti-depressants Cheered Us Up, Let Us Down, and Changed Who We Are (New York: Harper, 2012), 31; Untitled article, Popular Science, ноябрь 1958, 149–152. См. также: https://deepblue.lib.umich.edu/bitstream/handle/2027.42/83270/LDH%20science%20gender.pdf?sequence=1, as accessed September 20, 2016; «TB Milestone,» Life magazine, 3 марта 1952, 20–1; Scott Stossell: «My Age of Anxiety,» (London: William Heinemann, 2014), 171.

35

Вскоре после этого появились другие лекарства…

Evans, Emperor’s New Drugs, 83–5.

36

Трициклические антидепрессанты. Доступны в России как под собственным названием, так и под различными торговыми наименованиями. Рецептурные препараты должны применяться строго по назначению врача. Прим. научн. редактора.

37

«Трудно переоценить…»

Gary Greenberg, Manufacturing Depression: The Secret History of a Modern Disease (London: Bloomsbury, 2010), 167–8. Смотрите также: Gary Greenberg, The Noble Lie: When Scientists Give the Right Answers for the Wrong Reasons (Hoboken, NJ: Wiley, 2008). Я также брал интервью у доктора Гринберга.

38

«…в лучшем случае упрощением редукциониста»…

James Davies, Cracked: Why Psychiatry Is Doing More Harm Than Good (London: Icon Books, 2013), 29.

39

…они не впадали в депрессию.

Evans, Emperor’s New Drugs, 91–2.

40

Этому не было никаких доказательств.

How Everyone Became Depressed: The Rise and Fall of the Nervous Breakdown (New York: Oxford University Press, 2013), 4–5; Davies, Cracked, 125; Gary Greenberg: The Book of Woe: The DSM and the Unmasking of Psychiatry (Victoria, Australia: Scribe, 2013), 62–4; Gary Greenberg, Manufacturing Depression: The Secret History of a Modern Disease (London: Bloomsbury, 2010), 160–8, 274–6.

41

…не было найдено никаких его связей с депрессией.

H. G. Ruhé, et al., «Mood is indirectly related to serotonin, norepinephrine, and dopamine levels in humans: a meta-analysis of monoamine depletion studies,» Mol Psychiatry 8, no. 12 (апрель 2007): 951–73.

42

…«глубоко ошибочное и ненаучное заблуждение».

Davies, Cracked, 128; John Read and Pete Saunders, A Straight-Taking Introduction to the Causes of Mental Health Problems (Ross-on-Wye, Hertfordshire: PCCS Books, 2011), 45.

43

Хорошо, сказали ученые, раз депрессию и тревожность вызывает не низкий уровень серотонина…

Shorter, How Everyone Became Depressed, 156–9.

44

Раз одно химическое вещество не является первопричиной…

Lawrence H. Diller: Running on Ritalin: A Physician Reflects on Children, Society, and Performance in a Pill (New York: Bantam Books, 1999), 128.

45

…профессор Джоанна Монкрифф…

Я рекомендую ее прекрасные книги. Joanna Moncrieff, The Myth of the Chemical Cure: A Critique of Psychiatric Treatment (London: Palgrave Macmillan, 2009); и Mark Rapley, Joanna Moncrieff, and Jacqui Dillon, eds., De-Medicalizing Misery: Psychiatry, Psychology and the Human Condition (London: Palgrave Macmillan, 2011). Они помогли сформировать мое мышление.

46

Клинический психолог доктор Люси Джонстон… / Dr. Lucy Johnstone

Я рекомендую ее потрясающие книги. A Straight-Talking Guide To Psychiatric Diagnosis (London: PCCS, 2014); Formulation In Psychology and Psychotherapy (London: Routledge, 2006), и Users and Abusers of Psychiatry (London: Routledge, 1989).

47

…что самолетом всю дорогу управляла обезьяна.

Это адаптация метафоры великого калифорнийского журналиста Роберта Шира. Он использовал ее для описания отмены банковского регулирования, в результате которого произошел кризис потери права выкупа жилья.

48

«…он самый влиятельный среди живых ученых»

David H. Freedman, «Lies, Damned Lies, and Medical Science,» The Atlantic, ноябрь 2010, http://www.theatlantic.com/magazine/archive/2010/11/lies-damned-lies-and-medical-science/308269/, доступен с 20 марта 2016.

49

…люди, работавшие в компании.

Профессор Иоаннидис попросил меня сделать некоторые незначительные изменения в его комментариях, когда я отправил их ему. Так что есть небольшие различия между аудиоверсиями этих цитат, которые вы можете услышать на веб-сайте, и в книге.

50

У молодых людей они повышают риск суицида.

H. Edmund Pigott et al., «Efficacy and Effectiveness of Antidepressants: Current Status of Research,» Psychotherapy and Psychosomatics 79 (2010): 267–279, doi: 10.1159/000318293; Yasmina Molero et al., «Selective Serotonin Reuptake Inhibitors and Violent Crime: A Cohort Study,» PLOS Medicine 12 no. 9 (сентябрь 2015), doi:10.1371/journal.pmed.1001875; Paul W. Andrews, «Primum non nocere: an evolutionary analysis of whether antidepressants do more harm than good,» Frontiers in Psychology 3, no. 177 (апрель 2012), https://doi.org/10.3389/fpsyg.2012.00117; A. D. Domar, «The risks of selective serotonin reuptake inhibitor use in infertile women: a review of the impact on fertility, pregnancy, neonatal health and beyond,» Human Reproduction 28, no. 1 (2013): 160–171; Dheeraj Rai «Parental depression, maternal antidepressant use during pregnancy, and risk of autism spectrum disorders: population based case-control study,» BMJ 346 (апрель 2013); doi: https://doi.org/10.1136/bmj.f2059; André F. Carvalho et al., «The Safety, Tolerability and Risks Associated with the Use of Newer Generation Antidepressant Drugs: A Critical Review of the Literature,» Psychotherapy and Psychosomatics 85 (2016): 270–88, https://doi.org/10.1159/000447034.

51

…серьезные абстинентные синдромы…

Evans, Emperor’s New Drugs, 153.

52

Сообщение доктора разозлило почти всех…

John Haygart, Of the Imagination as a Cause And as a Cure of Disorders of the Body, Exemplified by Fictitious Tractors and Epidemical Convulsions (London: R. Crutwell, 1800), 25.

53

В 1990-е годы доктор Питер Крамер…

Peter D. Kramer, Listening To Prozac: The Landmark Book About Antidepressants and the Remaking of the Self (New York: Penguin, 1993), vi – vii.

54

Он начал детально разбирать критику Ирвинга в адрес антидепрессантов…

Это моя лучшая попытка подвести итоги работы Питера Крамера. Мне показалось, что он агрессивно реагирует на всех, кто описывает его труды, за исключением тех, кто делает это в хвалебных выражениях. Я привожу здесь только то, что считаю основой его аргументов, и он вполне может не согласиться. Если вы захотите узнать его мнение из первоисточника, я рекомендую книгу: Peter D. Kramer. Ordinarily Well: The Case for Anti-Depressants (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2016).

55

результаты плацебо были лучше.

Evans, Emperor’s New Drugs, 63–7; Davies, Cracked, 143

56

Поэтому, когда Ирвинг складывает среднее значение для всех…

Peter D. Kramer, Ordinarily Well: The Case For Anti-Depressants, (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2016), 127.

57

…исследования, в которых участвовали люди с очень тяжелой формой депрессии.

Joanna Moncrieff, The Myth of the Chemical Cure: A Critique of Psychiatric Treatment (London: Palgrave Macmillan, 2009), 143.

58

Сами же испытания являются мошенничеством.

Kramer, Ordinarily Well, 132–3, 138–146.

59

…а понимает ли кто-нибудь, какой вред или пользу может нести прием антидепрессантов на протяжении 14 лет?

Я принимал их 13 лет с некоторыми перерывами. В интервью с ним я оговорился и сказал, что принимал их 14 лет. Именно поэтому он и назвал эту цифру.

60

Только один из трех принимающих таблетки длительное время…

Evans, Emperor’s New Drugs, 58–062, 73, 94; Healy, Let Them Eat Prozac, 29.

61

Теперь я читал результаты испытания «Звездный процесс».

Diane Warden et al., «The STAR*D Project Results: A Comprehensive Review of Findings,» Current Psychiatry Reports 9, no. 6 (2007): 449–459; A. John Rush et al., «Acute and Longer-Term Outcomes in Depressed Outpatients Requiring One or Several Treatment Steps: A STAR*D Report,» American Journal of Psychiatry 163 (2006): 1905–1917; Bradley Gaynes et al., «What Did STAR*D Teach Us? Results from a Large-Scale, Practical, Clinical Trial for Patients With Depression,» Psychiatric Services 60, no. 11 (ноябрь 2009), http://dx.doi.org/10.1176/ps.2009.60.11.1439; Mark Sinyor et al., «The Sequenced Treatment Alternatives to Relieve Depression (STAR*D) Trial: A Review,» Canadian Journal of Psychiatry 55, no. 3 (март 2010): 126–135, doi: 10.1177/070674371005500303; Thomas Insel at al., «The STAR*D Trial: Revealing the Need for Better Treatments’ Psychiatric Services 60 (2009): 1466–1467. Warden et al., «Th e STAR*D project results: A comprehensive review of findings,» Current Psychiatry Reports 9, no. 6 (декабрь 2007): 449–459. Доказательства «Звездного процесса» оспариваются Питером Крамером, но я нахожу его доводы неубедительными. Для тех, кто захочет, можно посмотреть его критику в: Ordinarily Well, 192–3. Также смотрите: Robert Whitaker, «Mad in America: History, Science, and the Treatment of Psychiatric Disorders,» Psychology Today, https://www.psychologytoday.com/blog/mad-in-america/201008/the-stard-scandal-new-paper-sums-it-all; https://www.nimh.nih.gov/funding/clinical-research/practical/stard/allmedicationlevels.shtml, доступно с 1 ноября 2016.

62

Это доказательство подтверждалось несколько раз.

Corey-Lisle, P. K. et al., «Response, Partial Response, and Nonresponse in Primary Care Treatment of Depression,» Archives of Internal Medicine 164 (2004): 1197–1204; Trivedi et al., «Medication Augmentation aft er the Failure of SSRIs for Depression,» New England Journal of Medicine 354 (2006): 1243–1252; Stephen S. Ilardi, Th e Depression Cure: The Six-Step Programme to Beat Depression Without Drugs (London: 2010, Ebury Publishing), 44–5. Они также указывают на то, что человек может оставаться подавленным и все же чувствовать некоторое улучшение, т. е. некоторое движение по шкале Гамильтона. Сказать, что человек остался подавленным, не означает, что для него не было никакой пользы. Просто этого недостаточно и не может рассматриваться как полное решение.

63

Кто-то однажды сказал мне…

Мне это сказала потрясающий клинический психолог Люси Джонстон. Это не ее цитата, и я не смог отследить оригинальный источник. Если кто-нибудь знает, пожалуйста, свяжитесь со мной, чтобы я мог указать имя автора.

64

Через несколько лет Джоанна…

В этой главе я часто ссылался на опубликованные работы Джоанны. Смотрите: Joanne Cacciatore and Kara Thieleman, «When a Child Dies: A Critical Analysis of Grief-Related Controversies in DSM-5,» Research on Social Work Practice 24, no. 1 (январь 2014): 114–122; Caciattore and Th ieleman, «The DSM-5 and the Bereavement Exclusion: A Call for Critical Evaluation,» Social Work (2013), doi:10.1093/sw/swt021; Jeffrey R. Lacasse and Joanne Cacciatore, «Prescribing of Psychiatric Medication to Bereaved Parents Following Perinatal/Neonatal Death: An Observational Study,» Death Studies 38, no. 9 (2014); Cacciatore, «A Parent’s Tears: Primary Results from the Traumatic Experiences and Resiliency Study,» Omega: Journal of Death and Dying 68, no. 3 (октябрь 2013–2014): 183–205; Caciattore and Thieleman, «Pharmacological Treatment Following Traumatic Bereavement: A Case Series,» Journal of Loss and Trauma 17, no. 6 (июль 2012): 557–579.

65

…стала известна как «исключение горя утраты».

Я впервые узнал об исключении горя утраты из блестящей работы Гари Гринберга, которую настоятельно рекомендую. См.: Book of Woe (New York: Penguin, 2013) 6, 158–60; Manufacturing Depression: The Secret History of a Modern Disease (London: Bloomsbury, 2010), 246–8. John Read and Pete Sanders, A Straight-Talking Introduction to the Causes of Mental Health Problems (Herefordshire, UK: PCCS Books, 2013), 60, 88–91.

66

Но, как только они это признают…

Один из ведущих авторов четвертого издания DSM, Роберт Спитцер, молчаливо признал это. См.: Robert Spitzer, The Therapy Trap, стр. 49, и документальный фильм ВВС «Ловушка», снятый моим другом Адамом Куртисом.

67

…«мы не учитываем контекст».

Другие ключевые фигуры, составлявшие DSM, признали это. См: William Davies, The Happiness Industry: How the Government and Big Business Sold Us well-Being (New York: Verso, 2016), 174.

68

Там только перечень симптомов…

Смотрите материалы Американской психиатрической ассоциации: American Psychiatric Association, Diagnostic and Manual of Mental Disorders, 5th Edition (Washington, DC: American Psychiatric Publishing, 2013), 155–189.

69

…молодая женщина…

По просьбе Джорджа я сделал несколько незначительных изменений в рассказе об этой женщине, чтобы сохранить ее анонимность.

70

…он чуть не совершил замечательное открытие.

В этой главе я ссылался на многие научные работы Джорджа и Тиррил. Среди них: George W. Brown et al., «Social Class and Psychiatric Disturbance Among Women in An Urban Population,» Sociology 9, no. 2 (май 1975): 225–254; Brown, Harris et al., «Social support, self-esteem and depression,» Psychological Medicine 16, no. 4 (ноябрь 1986): 813–831; George W. Brown et al., «Life events, vulnerability and onset of depression: some refinements,» The British Journal of Psychiatry 150, no. 1 (январь 1987): 30–42; George W. Brown et al., «Loss, humiliation and entrapment among women developing depression: a patient and nonpatient comparison,» Psychological Medicine 25, no. 1 (январь 1995): 7–21; George W. Brown et al., «Depression and loss,» British Journal of Psychiatry 130, no. 1 (январь 1977): 1–18; George W. Brown et al., «Life events and psychiatric disorders 1 Part 2: nature of causal link,» Psychological Medicine 3, no. 2 (май 1973): 159–176; George W. Brown et al., «Life Events and Endogenous Depression: A Puzzle Reexamined,» Arch Gen Psychiatry 51, no. 7 (1994): 525–534; Brown and Harris, «Aetiology of anxiety and depressive disorders in an inner-city population. 1. Early adversity,» Psychological Medicine 23, no. 1 (февраль 1993): 143–154; Brown et al., «Life stress, chronic subclinical symptoms and vulnerability to clinical depression,» Journal of Affective Disorders 11, no. 1 (июль-август 1986): 1–19; Harris et al., «Befriending as an intervention for chronic depression among women in an inner city. 1: Randomised controlled trial,» British Journal of Psychiatry 174, no. 3 (март 1999): 219–224; Brown et al., «Depression: distress or disease? Some epidemiological considerations,» British Journal of Psychiatry 147, no. 6 (декабрь 1985): 612–622; Brown et al., «Depression and anxiety in the community: replicating the diagnosis of a case,» Psychological Medicine 10, no. 3 (август. 1980): 445–454; Brown et al., «Aetiology of anxiety and depressive disorders in an inner-city population. 2. Comorbidity and adversity,» Psychological Medicine 23, no. 1 (февраль 1993): 155–165; Brown and Harris, «Stressor, vulnerability and depression: a question of replication,» Psychological Medicine 16, no. 4 (ноябрь 1986): 739–74; Harris et al., «Mourning or early inadequate care? Reexamining the relationship of maternal loss in childhood with adult depression and anxiety,» Development and Psychopathology 4, no. 3 (July 1992): 433–449; Brown et al., «Psychotic and neurotic depression Part 3. Aetiological and background factors,» «Journal of Affective Disorders 1, no. 3 (сентябрь 1979): 195–211; Brown et al., «Psychiatric disorder in a rural and an urban population: 2. Sensitivity to loss,» Psychological Medicine 11, no. 3 (август 1981): 601–616; «Psychiatric disorder in a rural and an urban population: 3. Social integration and the morphology of affective disorder,» Psychological Medicine 14, no. 2 (май 1984): 327–345; Brown and Harris, «Disease, Distress and Depression,» Journal of Affective Disorders 4, no. 1 (март 1982): 1–8.

Я также ссылался на их книгу, вышедшую в 1989 году: Life Events and Illness (Sydney, Australia: Unwin Hyman, 1989), и прекрасный сборник для Джорджа под редакцией Тиррил: Where Inner and Outer Worlds Meet: Psychosocial Research in the Tradition of George Brown (London: Routledge, 2000).

71

Среди профессионалов по лечению депрессии…

George Brown and Tirril Harris, Social Origins of Depression: A Study of Psychiatric Disorder in Women (London: Tavistock Publications, 1978), 19; Edward Shorter: How Everyone Became Depressed: The Rise and Fall of the Nervous Breakdown (New York: Oxford University Press, 2013) 152–5.

72

…два противоположных мнения.

John Read and Pete Saunders, A Straight-Taking Introduction to the Causes of Mental Health Problems (Ross-on-Wye, Hertfordshire, UK: PCCS Books, 2011), 32–41.

73

…«эндогенной депрессией».

Shorter, How Everyone Became Depressed, 80, 89, 112, 122, 135–9, 171.

74

…надлежащее научное исследование.

Harris, Where Inner and Outer Worlds Meet, 7–10.

75

…в сравнении этих двух групп женщин.

Harris and Brown, Social Origins of Depression, 49.

76

…по имени Трент…

Это псевдоним, который ей дали, чтобы сохранить медицинскую конфиденциальность.

77

Первую категорию назвали «трудности»…

Harris, Where Inner and Outer Worlds Meet, 14–16; Harris and Brown, Social Origins of Depression, 174–5.

78

Выявлен разрыв в 48 %.

Harris and Brown, Social Origins of Depression, 63, 136.

79

…75 %.

Там же, 180.

80

…«квантовым скачком вперед».

Harris, Where Inner and Outer Worlds Meet, 123.

81

…понятная реакция на невзгоды.

Harris and Brown, Social Origins of Depression, 46.

82

…«вину» ее депрессии видели «скорее в окружении…»

Там же, 83.

83

Она расползается по вашей жизни…

Там же, 82, 234.

84

…в таких радикально отличающихся друг от друга местах, как Баскония и сельская Зимбабве.

I. Gaminde et al., «Depression in three populations in the Basque Country – A comparison with Britain,» Social Psychiatry and Psychiatric Epidemology 28 (1993): 243–51; J. Broadhead et al., «Life events and difficulties and the onset of depression amongst women in an urban setting in Zimbabwe,» Psychological Medicine 28 (1998): 29–30. Смотрите так же: Harris and Brown, Where Inner and Outer Worlds Meet, 22–5.

85

…такое разграничение не имеет смысла.

Harris and Brown, Social Origins of Depression, 217–8.

86

…для проведения исследования тревоги.

R. Finlay-Jones and G. W. Brown, «Types of stressful life event and the onset of anxiety and depressive disorders,» Psychological Medicine 11, no. 4 (1981): 803–815; R. Prudo, et al., «Psychiatric disorder in a rural and an urban population: 3. Social integration and the morphology of affective disorder,» Psychological Medicine 14 (май 1984): 327–345; G. W. Brown et al., Aetiology of anxiety and depressive disorders in an inner-city population. 1. Early adversity,» Psychological Medicine, 23 (1993):143–154. Brown et al., «Aetiology of anxiety and depressive disorders in an inner-city population. 2. Comorbidity and adversity. Psychological Medicine 23 (1993): 155–165.

87

…с учетом трех видов причин: биологических, психологических и социальных.

Harris, Social Origins of Depression, 235. Смотрите: Harris, Where Inner and Outer Worlds Meet, 25–27, для большей информации.

88

…«биопсихосоциальная модель».

История этого понятия изложена в: Nassir Ghaemi, The Rise and Fall of the Biopsychcosocial Model: Reconciling Art and Science in Psychiatry (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2010), хотя я не согласен с некоторыми выводами об этом. Также смотрите: Nassir Ghaemi, On Depression: Drugs, Diagnosis and Despair in the Modern World (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2013); John Read and Pete Saunders, A Straight-Taking Introduction to the Causes of Mental Health Problems (Ross-on-Wye, Hertfordshire, UK: PCCS Books, 2011), 36–7, 53–5

89

ТК Harris, Social Origins of Depression, 266.

90

…я молча представлял его соседку, утонувшую много лет назад.

Джордж подчеркнул, что он не видел прямой связи между тем самоубийством и исследованием депрессии, которое он проводил позже. Он начал думать об этом годы спустя.

91

…в мире есть социологи и психологи…

Tirril Harris, Where Inner and Outer Worlds Meet: Psychosocial Research in the Tradition of George Brown (London: Routledge, 2000), 27–8.

92

Джо Филлипс…

Джо ненастоящее имя. Он попросил меня использовать псевдоним. Все остальное осталось без изменений. И его личность, и аудиозапись интервью были подтверждены Bloomsbury, издателем этой книги.

93

Обезболивающий препарат из группы полусинтетических опиоидов. Может вызывать физическую и психологическую зависимость. Рецептурный препарат, должен применяться строго по назначению врача. Прим. научн. редактора.

94

Между 2011 и 2012 годом…

William Davies, The Happiness Industry: How the Government and Big Business Sold Us Well-Being (New York: Verso, 2016), 106.

95

И еще 23 %…

Peter Fleming, The Mythology of Work (London: Pluto Press, 2015), 41–3. Daniel Pink, Drive: The Surprising Truth About What Motivates Us (London, Canongate, 2011), 111. Есть превосходное обсуждение того, как нас готовят к этому, в незаслуженно забытой книге: Joel Spring, A Primer On Libertarian Education (Toronto: Black Rose Books, 1999).

96

Один профессор, глубоко изучающий эту проблему…

Fleming, Mythology of Work, 35. Другая шокирующая статистика об этом в: Rutger Bregman, Utopia, For Realists (London: Bloomsbury, 2017), 41.

97

…«дереализация»…

Matt Haig, Reasons to Stay Alive (London: Canongate, 2016), 157.

98

Дереализация – нарушение восприятия, при котором окружающий мир кажется ненастоящим, как будто сильно отдаленным или отделенным стеклом. Часто сопровождается эмоциональным уплощением, отстраненностью, негрубыми нарушениями памяти. Относится к феноменам «малой психиатрии». Прим. научн. редактора.

99

Однажды в конце 1960-х…

Там же, 3. В этой главе я опираюсь на множество исследований Майкла и его коллег. Сюда вошли: Marmot et al., «Health inequalities among British civil servants: the Whitehall II study,» The Lancet 337, no. 8745 (июнь 1991): 1387–1393; Marmot et al., «Low job control and risk of coronary heart disease in whitehall ii (prospective cohort) study,» BMJ 314 (1997): 558, doi: http://dx.doi.org/10.1136/bmj.314.7080.558; Marmot et al., «Work characteristics predict psychiatric disorder: prospective results from the Whitehall II Study,» Occup Environ Med 56 (1999): 302–307, doi:10.1136/oem.56.5.302; Marmot et al., «Subjective social status: its determinants and its association with measures of ill-health in the Whitehall II study,» Social Science & Medicine 56, no. 6 (March 2003): 1321–1333; Marmot et al., «Psychosocial work environment and sickness absence among British civil servants: the Whitehall II study,» American Journal of Public Health 86, no. 3 (March 1996): 332–340, doi:10.2105/AJPH.86.3.332; Marmot et al., «Explaining socioeconomic differences in sickness absence: the Whitehall II Study,» BMJ 306, no. 6874 (февраль 1993): 361–366, doi: http://dx.doi.org/10.1136/bmj.306.6874.361; Marmot et al., «When reciprocity fails: effort – reward imbalance in relation to coronary heart disease and health functioning within the Whitehall II study,» Occupational and Environmental Medicine 59 (2002): 777–784, doi:10.1136/oem.59.11.777; Marmot et al., «Effects of income and wealth on GHQ depression and poor self rated health in white collar women and men in the Whitehall II study,» J Epidemiol Community Health 57 (2003):718–723, doi:10.1136/jech.57.9.718; M. Virtanen et al., «Long working hours and symptoms of anxiety and depression: a 5-year follow-up of the Whitehall II study,» Psychological Medicine 41, no. 12 (декабрь 2011): 2485–2494.

100

люди приходили к нам с проблемами в жизни…

Michael Marmott, The Health Gap: The Challenge of an Unequal World (London: Bloomsbury, 2015), 2.

101

…в четыре раза реже…

Michael Marmot, Status Syndrome: How Your Place on the Social Gradient Affects Your Health (London: Bloomsbury, 2004), 1.

102

У людей, работающих в государственной гражданской службе и имеющих большие полномочия…

Там же, 130–1, 157.

103

«Нам не разрешалось разговаривать»…

Там же, 126.

104

«Представьте себе типичное утро в большом правительственном департаменте во вторник»…

Там же, 129.

105

…это отрицательно сказывается на всей жизни человека.

Майкл указывает, что он опирался на исследования других социологов. Идея о том, что стресс исходит из баланса между предъявляемым требованием и контролем, главным образом, родилась под влиянием Р. А. Карасека и Т. Теорелла. Понимание – это взаимосвязь между усилиями и вознаграждением, основано на работе Дж. Зигриста. Смотрите: «Adverse health effects of high-effort/low-reward conditions,» Journal Occupational Health Psychology 1, no. 1 (январь 1996): 27–41.

106

В основе тяжелого стресса лежит не огромная ответственность.

Это также помогает объяснить, почему безработные люди чувствуют себя еще хуже, чем те, у кого бессмысленная работа. Отсутствие возможности контролировать – первая причина возникновения депрессии. У безработных еще меньше контроля над своей жизнью. У них нет финансовых ресурсов, нет социального статуса, нет возможности выбора в жизни.

107

Отпуск приносил разочарование…

Marmot, The Health Gap, 180.

108

…несоответствие между усилиями и вознаграждением.

Marmot, Status Syndrome, 125.

109

Когда Джон и его сослуживцы оценили результаты…

В этой главе я ссылался на многие изданные материалы исследований Джона и его коллег. Вот они: Y. Luo et al., «Loneliness, health, and mortality in old age: A national longitudinal study,» Social Science & Medicine 74, no. 6 (март 2012): 907–914; Cacioppo et al., «Loneliness as a specific risk factor for depressive symptoms: Cross-sectional and longitudinal analyses,» Psychology and Aging 21, no. 1 (март 2006): 140–151; L. C. Hawkley and J. T. Cacioppo, «Loneliness Matters: A Theoretical and Empirical Review of Consequences and Mechanisms,» Ann Behav Med 40, no. 2 (2010): 218; Cacioppo et al., «Loneliness and Health: Potential Mechanisms,» Psychosomatic Medicine 64, no. 3 (май/июнь 2002): 407–417; J. T. Cacioppo et al., «Lonely traits and concomitant physiological processes: the MacArthur social neuroscience studies,» International Journal of Psychophysiology 35, no. 2–3 (март 2000): 143–154; Cacioppo et al: «Alone in the crowd: The structure and spread of loneliness in a large social network,» Journal of Personality and Social Psychology 97, no. 6 (декабрь 2009): 977–991; Cacioppo et al., «Loneliness within a nomological net: An evolutionary perspective,» Journal of Research in Personality 40, no. 6 (декабрь 2006): 1054–1085; Caioppo et al., «Loneliness in everyday life: Cardiovascular activity, psychosocial context, and health behaviors,» Journal of Personality and Social Psychology 85, no. 1 (июль 2003): 105–120; Cacioppo and Ernst, «Lonely hearts: Psychological perspectives on loneliness,» Applied and Preventive Psychology 8, no. 1 (1999): 1–22; Caioppo et al., «Loneliness is a unique predictor of age-related differences in systolic blood pressure,» Psychology and Aging 21, no. 1 (март 2006): 152–164; Cacioppo et al., «A Meta-Analysis of Interventions to Reduce Loneliness,» Personality and Social Psychology Review 15, no. 3 (2011); Hawkley and Cacioppo, «Loneliness and pathways to disease,» Brain, Behavior, and Immunity 17, no. 1 (февраль 2003): 98–105; Cacioppo et al., «Do Lonely Days Invade the Nights? Potential Social Modulation of Sleep Efficiency,» Psychological Science 13, no. 4 (2002); Hawkley et al., «From Social Structural Factors to Perceptions of Relationship Quality and Loneliness: The Chicago Health, Aging, and Social Relations Study,» J Gerontol B Psychol Sci Soc Sci 63, no. 6 (2008): S375–S384; Cacioppo et al., «Loneliness. Clinical Import and Interventions Perspectives on Psychological Science,» 10, no. 2 (2015); Cacioppo et al., «Social Isolation,» Annals of the New York Academy of Sciences 1231 (июнь 2011): 17–22; Cacioppo et al., «Evolutionary mechanisms for loneliness,» Cognition and Emotion 28, no 1 (2014). Cacioppo et al., «Toward a neurology of loneliness,» Psychological Bulletin 140, no. 6 (ноябрь 2014): 1464–1504; Cacioppo et al: «In the Eye of the Beholder: Individual Differences in Perceived Social Isolation Predict Regional Brain Activation to Social Stimuli,» Journal of Cognitive Neuroscience 21, no. 1 (январь 2009): 83–92; Cacioppo et al., «Objective and perceived neighborhood environment, individual SES and psychosocial factors, and self-rated health: An analysis of older adults in Cook County, Illinois,» Social Science & Medicine 63, no. 10 (Nov. 2006): 2575–2590; Jarameka et al., «Loneliness predicts pain, depression, and fatigue: Understanding the role of immune dysregulation,» Psychoneuroendocrinology 38, no. 8 (август 2013): 1310–1317; Cacioppo et al., «On the Reciprocal Association Between Loneliness and Subjective Wellbeing,» Am J Epidemiol 176, no. (2012): 777–784; Mellor et al., «Need for belonging, relationship satisfaction, loneliness, and life satisfaction,» Personality and Individual Differences 45, no. 3 (август 2008): 213–218; Doane and Adam, «Loneliness and cortisol: Momentary, day-to-day, and trait associations,» Psychoneuroendocrinology 35, no. 3 (апрель 2010): 430–441; Cacioppo et al., «Social neuroscience and its potential contribution to psychiatry,» World Psychitary 13, no. 2 (июнь 2014): 131–139; Shanakar et al., «Loneliness, social isolation, and behavioral and biological health indicators in older adults,» Health Psychology 30, no. 4 (июль 2011): 377–385; Cacioppo et al., «Daytoday dynamics of experience-cortisol associations in a population-based sample,» PNAS 103, no. 45 (октябрь 2006): 17058–17063; Cacioppo et al., «Loneliness and Health: Potential Mechanisms,» Psychosomatic Medicine 64 (2002): 407–417.

110

Как показал эксперимент, полное одиночество…

John T. Cacioppo and William Patrick, Loneliness: Human Nature and the Need for Social Connection (New York: W. W. Norton, 2008), 94–5.

111

…профессор Шелдон Кохен…

Marmot, Status Syndrome, 164–5.

112

Другой ученый, Лиза Беркман…

Susan Pinker, T e Village Effect: Why Face-to-Face Contact Matters (London: Atlantic Books, 2015), 67–8.

113

…влияет на здоровье так же, как и ожирение…

Cacioppo, Loneliness, 5, 94; George Monbiot, «The age of loneliness is killing us,» Guardian, October 14, 2014, https://www.theguardian.com/commentisfree/2014/oct/14/age-of-loneliness-killing-us, доступно с 16 сентября 2016.

114

…пригласил психиатра Дэвида Спигеля загипнотизировать по очереди каждую группу.

Cacioppo et al., «Loneliness within a nomological net: An evolutionary perspective,» Journal of Research in Personality 40 (2006): 1054–1085.

115

…играло ведущую роль.

Cacioppo, Loneliness, 88.

116

…одиночество предшествовало появлению депрессии.

Cacioppo et al., «Perceived Social Isolation Makes Me Sad: 5-Year Cross-Lagged Analyses of Loneliness and Depressive Symptomatology in the Chicago Health, Aging, and Social Relations Study,» Psychology and Aging 25, no. 2 (2010): 453–463.

117

Природа и есть взаимодействие.

Cacioppo, Loneliness, 61.

118

Человек чувствует себя ужасно, и это закономерно…

Bill McKibben, Deep Economy: The Wealth of Communities and the Durable Future (New York: Henry Holt, 2007), 109, 125.

119

Это срочный сигнал.

Cacioppo, Loneliness, 7.

120

Люди должны принадлежать роду…

Существует прекрасное обсуждение на эту тему с Себастьяном Джангером. Sebastian Junger, Tribe: One Homecoming and Belonging (New York: Twelve, 2016), особенно страницы 1–34. Смотрите также: Hugh MacKay, The Art of Belonging: It’s Not Where You Live, It’s How You Live (Sydney, Pan Macmillan, 2016), особенно страницы 27–28.

121

Эволюция приспособила нас…

Cacioppo, Loneliness, 15.

122

…коммуна хаттерайтов…

Они, конечно, не кочевники и не живут в дороге, как и большинство людей. Но они ближе к этой модели, чем мы.

123

Оказалось, что «микропробуждения» практически отсутствуют у хаттерайтов.

Cacioppo et al., «Loneliness Is Associated with Sleep Fragmentation in a Communal Societ,» Sleep 34, no. 11 (ноябрь 2011): 1519–1526. Смотрите также: Junger, Tribe, 19.

124

Несколько десятилетий гарвардский профессор Роберт Патнам…

Robert Putnam, Bowling Alone: The Collapse and Revival of American Community (New York: Simon and Schuster, 2001), 111–2.

125

За короткие десять лет между 1985-м и 1994-м…

Putnam, Bowling Alone, 60.

126

К 2004 году самым типичным ответом было «ни одного».

Cacioppo, Loneliness, 247; M. McPherson et al., «Social isolation in America: Changes in core discussion networks over two decades,» American Sociological Review 71 (2006): 353–375.

127

В действительности все формы семейной близости…

Putnam, Bowling Alone, 101.

128

Она рассказывала это в замешательстве Терри Гросс…

http://www.npr.org/sections/health-shots/2015/10/22/450830121/sarah-silverman-pens-up-about-depressioncomedy-and-troublemaking, доступно с 16 сентября 2016.

129

Например, профессор Марта Макклинток…

Pinker, Village Effect, 26; McClintock et al., «Social isolation dysregulates endocrine and behavioral stress while increasing malignant burden of spontaneous mammary tumors,» Proc Natl Acad Sci USA 106, no. 52 (декабрь 2009): 22393–22398.

130

…мы начали верить, что делать все в одиночку…

McKibben, Deep Economy, 96–104.

131

…«социальная неврология»…

Есть интересное обсуждение этой темы в: The Village Effect, pp. 4–18. Смотрите также: William Davies, The Happiness Industry: How the Government and Big Business Sold Us Well-Being (New York: Verso, 2016), 212–4.

132

Джеймс родом из небольшого городка…

Джеймс ненастоящее имя. Хилари попросила меня использовать псевдоним, чтобы сохранить его конфиденциальность.

133

ТК Хилари обсуждала это в своей книге: Video Games and Your Kids: How Parents Stay in Control (New York: Issues Press, 2008).

134

Сначала двое из пациентов показали мне центр.

Я изменил их имена, остальные данные остались без изменений.

135

Типичный представитель западного мира…

Sherry Turkle, Reclaiming Conversation: The Power of Talk in a Digital Age (New York: Penguin, 2015), 42.

136

Комик Марк Марон…

Marc Maron, Attempting Normal (New York, Spiegel and Grau, 2014), 161.

137

Когда Тим был подростком…

Тим пишет о своем отношении к музыке Леннона в книге Lucy in the Mind of Lennon (New York: OUP, 2013).

138

Пиньята – мексиканская игрушка. Она имеет большие размеры, полая внутри, изображает животных или геометрические фигуры. Ее наполняют разными угощениями и сюрпризами для детей.

139

На протяжении нескольких тысяч лет философы…

R. W. Belk, «Worldly possessions: Issuesand criticisms,» Advances in Consumer Research 10 (1983): 514–9; Tim Kasser andAllen Kanner, eds., Psychology and Consumer Culture: The Struggle for a Good Life in a Materialistic World (Washington, DC: American Psychological Association, 2003), 3–6.

140

Он назвал опрос «Индексом устремленности».

Tim Kasser, Th e High Price of Materialism (Cambridge: MIT Press, 2003), 6–8; Kasser and Ryan, «A dark side of the American dream: Correlates of financial success as a central life aspiration,» Journal of Personality and Social Psychology 65, no 2 (1993): 410–422.

141

Когда он получил результаты…

Kasser, «A dark side…» 410–422; Kasser, High Price of Materialism, 10.

142

Чем больше подростки ценили возможность приобретать вещи…

Kasser and Ryan, «Further examining the American dream: Differential correlates of intrinsic and extrinsic goals,» Personality and Social Psychology Bulletin, 31, 907–914.

143

…что-то есть в сильном желании материальных ценностей…

Kasser, High Price of Materialism, 11–2, 14.

144

Первый называется истинными мотивациями…

Pink, Drive, 1–11, 37–46; Junger, Tribe, 21–2.

145

В то же время существует набор противоположных ценностей…

Я впервые узнал об этом различии в блестящей статье Джорджа Монбио / George Monbiot: see. Смотрите: http://www.monbiot.com/2010/10/11/the-values-of-everything/, as accessed December 1, 2016. Для ознакомления, как впервые внутренние и внешние мотивации были обнаружены, я рекомендую страницы 1–11 из: Pink, Drive.

146

Когда Тим провел подсчеты…

Kasser and Sheldon, «Coherence and Congruence: Two Aspects of Personality Integration,» Journal of Personality and Social Psychology 68, no. 3 (1995): 531–543.

147

22 различных исследования…

Helga Dittmar et al., «The Relationship Between Materialism and Personal Well-Being: A Meta-Analysis,» Journal of Personality and Social Psychology 107, no. 5 (ноябрь 2014): 879–924; Kasser, High Price of Materialism, 21.

148

Тим снова выступил командой с еще одним профессором, Ричардом Райаном…

Kasser and Ryan, «Be careful what you wish for: Optimal functioning and the relative attainment of intrinsic and extrinsic goals,» in Life Goals and Well-Being: Towards a Positive Psychology of Human Striving, ed. by P. Scmuck and K. Sheldon (New York: Hogrefe & Huber Publishers, 2001), 116–131. Смотрите также: Kasser, High Price of Materialism, 62.

149

У таких людей будет мало друзей и мало связей…

Sherry Turkle, Reclaiming Conversation: The Power of Talk in a Digital Age (New York: Penguin, 2015), 83. Смотрите также: Robert Frank, Luxury Fever: Weighing the Cost of Excess (Princeton: Princeton University Press, 2010); William Davies, The Happiness Industry: How the Government and Big Business Sold Us Well-Being (New York: Verso, 2016), 143.

150

…что называется «состоянием потока».

Mihály Csíkszentmihály, Creativity: the Power of Discovery and Invention (London: Harper, 2013).

151

…они заметно реже пребывают в состоянии потока…

Tim Kasser, «Materialistic Values and Goals,» Annual Review of Psychology 67 (2016): 489–514, doi: 10.1146/annurev-psych-122414-033344.

152

…стремятся к той жизни, которая меньше всего удовлетворяет эти потребности…

Tim Kasser, «The «what» and «why» of goal pursuits,» Psychol Inqu 11, no. 4 (2000) 227–268; Ryan and Deci, «On happiness and human potential,» Annu Rev Psychol 52 (2001): 141–66.

153

…«каждая ценность», которая у него есть, это слой пирога…

Kasser, Materialistic Values; S. H. Schwartz, «Universals in the structure and content of values: theory and empirical tests in 20 countries,» Advances in Experimental Social Psychology 25 (декабрь 1992): 1–65.

154

…правилом «Я хочу золотые вещи».

Я прекрасно понимал, как и Тим на протяжении всей своей работы, что свидетельство корреляции не является доказательством причинности. Тот факт, что две вещи происходят одна после другой, не является доказательством того, что одна вызывает другую. Петух кукарекает, и солнце встает, но это не доказательство, что петух вызывает восход солнца.

Поэтому я обсудил с Тимом (и со всеми социологами, с которыми беседовал), а не могло бы это быть просто корреляцией, которой мы придаем слишком большое значение. Тим сказал: «Прежде всего это очень трудно доказать. Для того чтобы выявить причинно-следственную связь, нужно случайным образом распределить людей по группам. То есть мне нужно было бы просто рандомно отнести кого-то к группе с материалистическими ценностями, а других – с нематериалистическими, а потом проверить, не впали ли они в депрессию. Во-первых, это невозможно. Во-вторых, неэтично».

Однако, по его словам, существует целый ряд методов, которые предполагают, что есть более глубокие отношения, чем совпадение. Он объяснял мне и в своем опубликованном исследовании, что:

(1) Можно сделать людей более или менее материалистичными в один миг. Это называется «грунтовкой» – людей заставляют бессознательно думать о деньгах, а потом смотрят, изменится ли их настроение.

(2) Можно сделать исследования, которые отслеживают изменения в материализме людей, и оценить связь с депрессией.

(3) Можно посмотреть на доказательство того, что происходит, когда люди становятся более материалистичными. Материализм настраивает образ жизни под себя, что совсем не соответствует психологическим потребностям. Исследования раскрывают это довольно хорошо. Таким образом, люди в конечном счете чувствуют себя менее свободными, менее компетентными, хуже выстраивают межличностные отношения. Это, в свою очередь, связано с более низкими уровнями благосостояния». Это называется «моделью пути или моделью структурного уравнения», и она «направлена от внешних материалистических ценностей к низкому удовлетворению потребностей, к низким уровням благополучия».

Когда мы соберем все эти доказательства вместе, я верю, что мы сможем нарисовать некоторые достаточно надежные выводы. Но важно указать, что ученые просто не могут сделать случайное контрольное испытание, так что это не соответствует самым убедительным доказательствам.

Он также собрал доказательства того, что причинно-следственная связь так же, похоже, работает и в другом направлении. Он считает, что депрессия и неуверенность (особенно в детстве) вызывают больше материализма. Причинно-следственная связь работает не только в одном направлении: она работает в двух.

155

Есть эксперимент, проводимый другой группой психологов, и он дает нам первый ключ.

Marvin E. Goldberg and Gerald J. Gorn, «Some Unintended Consequences of TV Advertising to Children,» Journal of Consumer Research 5, no. 1 (июнь 1978), 22–29; Kasser, High Price of Materialism, 66; Kasser, Materialistic Values, 499; S. E. G. Lea et al., The Individual in the Economy: A Textbook of Economic Psychology (New York: Cambridge University Press, 1987), 397; Kasser, ed., Psychology and Consumer Culture, 16–18.

156

Среди полуторагодовалых детей встречается больше тех, кто может узнать «Макдоналдс» по букве М…

Neal Lawson, All Consuming: How Shopping Got Us into This Mess and How We Can Find OurWay Out (London: Penguin, 2009), 143.

157

К трем годам средний ребенок…

Martin Lindstrom, Brandwashed: Tricks Companies Use to Manipulate Our Minds and Persuade Us to Buy (New York: Kogan Page, 2012), 10.

158

Вместе с социологом Джином Твенджем…

Twenge and Kasser, «Generational changes in materialism,» Personal Soc Psychol Bull 39 (2013): 883–97. Я также беседовал с Твенджем.

159

Несколько лет назад глава одного рекламного агентства Нэнси Шалек…

Kasser, High Price of Materialism, 91.

160

TK Gary Greenberg Manufacturing Depression. The Secret History of a Modern Disease (London: Bloomsbury, 2010), 283.

161

То, как я понимаю истинные ценности.

Kasser, Materialistic Values, 499.

Он дает хороший обзор научных доказательств этого.

162

…тремя стоп-знаками…

В аудиозаписи он говорит о двух знаках остановки. Это было исправлено, потому что в ходе проверки фактов Тим сказал мне, что он оговорился.

163

Впервые приходя к доктору Винсенту Филитти…

Впервые о работе доктора Филитти мне рассказал доктор Габора Мате, когда я брал у него интервью в Ванкувере. Потом я узнал больше из его работ, в частности из замечательной книги: Gabor Mate, In The Realm of Hungry Ghosts (Toronto: Random House Canada, 2013). Я немного писал о докторе Филитти раньше в своей книге Chasing the Scream.

164

…в Северной Ирландии…

http://www.bbc.co.uk/history/events/republican_hunger_strikes_maze, доступно с 17 сентября 2016 г.

165

…похудеют на 300 фунтов в год…

Vincent Felitti et al., «Obesity: Problem, Solution, or Both?» Premanente Journal 14, no. 1 (2010): 24; Vincent Felitti et al., «The relationship of adult health status to childhood abuse and household dysfunction,» American Journal of Preventive Medicine 14 (1998): 245–258.

166

Люди, которые старались изо всех сил и быстро и много теряли в весе…

Vincent Felitti, «Ursprünge des Suchtverhaltens – Evidenzen aus einer Studie zu belastenden Kindheitserfahrungen,» Praxis der Kinderpsychologie und Kinderpsychiatrie 52 (2003): 547–559.

167

Они чувствовали себя невероятно уязвимыми.

Vincent Felitti et al., Chadwick’s Child Maltreatment: Sexual Abuse and Psychological Maltreatment, том 2 из 3, издание четвертое, (2014): 203; Vincent Felitti et al., «The relationship of adult health status to childhood abuse and household dysfunction,» American Journal of Preventive Medicine 14 (1998): 245–258.

168

«Толстых не замечают»…

Felitti et al., Chadwick’s Child Maltreatment, 203.

169

Винсент начал задумываться…

Felitti, Obesity: Problem, Solution, or Both? 24.

170

Опрос прошли 17 000 человек…

Felitti, Chadwick’s Child Maltreatment, 204.

171

Если у людей наблюдались шесть категорий травматических событий в детстве, то вероятность развития депрессии во взрослом возрасте увеличивалась в пять раз.

Vincent Felitti, «Adverse childhood experiences and the risk of depressive disorders in childhood,» Journal of Affective Disorders 82 (ноябрь 2004): 217–225.

172

Среди людей, перенесших травмы семи категорий, вероятность попытки суицида во взрослом возрасте составляет 3,1 %.

Felitti, Chadwick’s Child Maltreatment, 209.

173

Врачи нечасто получают такие цифры в медицине.

Felitti, Chadwick’s Child Maltreatment, 206; Vincent Felitti, «Ursprünge des Suchtverhaltens – Evidenzen aus einer Studie zu belastenden Kindheitserfahrungen,» Praxis der Kinderpsychologie und Kinderpsychiatrie, 52 (2003): 547–559. Vincent Felitti, «Childhood Sexual Abuse, Depression, and Family Dysfunction in Adult Obese Patients,» Southern Medical Journal 86: (1993): 732–736.

174

Трудно поверить, но, оказалось, эмоциональное насилие…

Felitti, Adverse childhood experiences, 223. Есть хороший график рецептов антидепрессантов по отношению к баллам ACE в: Vincent Felitti, Chadwick’s Child Maltreatment, 208.

175

В последующие годы исследование повторялось несколько раз…

Для метаанализа смотрите, например: A. Danese and M. Tan, «Childhood maltreatment and obesity: systematic review and meta-analysis,» Molecular Psychiatry 19 (май 2014): 544–554; Nanni et al., «Childhood Maltreatment Predicts Unfavorable Course of Illness and Treatment Outcome in Depression: A Meta-Analysis,» American Journal of Psychiatry 169, no. 2 (февраль 2012): 141–151.

176

…внутри нас прячется пожар…

Джордж Браун и Тиррил Харрис провели интересные исследования с похожими, но не идентичными результатами. Обзор в: Where Inner and Outer Worlds Meet, 16–20, 227–40.

177

…Винсент узнал, что Аллен Барбур, интернист Стэнфордского университета…

Felitti, Chadwick’s Child Maltreatment, 209.

178

С появлением таких групп намного больше людей было в состоянии пройти через программу…

Felitti, Obesity: Problem, Solution, or Both? 24.

179

После встречи с ним я отправился на пляж в Сан-Диего…

Я знал об исследованиях ACE и думал, что впитал их идеи, особенно когда они касались зависимости. Только там я понял, что должным образом не проникся ими. Во всяком случае, не для себя. Именно поэтому, мне кажется, я отреагировал так эмоционально.

Я не смог бы написать эту главу без руководства Кейт Пикетт и Ричарда Уилкинсона. С Кейт мы познакомились несколько лет назад, когда выступали с речами на конференции партии зеленых. Они оба являются социологами, которыми я восхищаюсь больше всего в мире. Я впервые узнал о Роберте Сапольском из их работ, и мы подробно обсудили затронутые им вопросы. Они готовили к выходу в свет книгу, затрагивающую те же темы. Так как, пока я работал над своей книгой, их книга еще не была издана, я не знаю ее названия. И я настойчиво рекомендую почитать все, что они написали.

180

Однажды днем в конце 1960-х годов…

Robert Sapolsky: A Primate’s Memoir (London: Vintage, 2002), 13. Ричард Уилкинсон и Кейт Пикетт первыми предложили мне посмотреть работы Роберта Сапольского и объяснили, как это связано с депрессией и тревогой. Я им очень благодарен. Основным источником на этот счет является A Primate’s Memoir. Во введении Роберт говорит, что он объединил несколько мелких персонажей книги ради ясности. Я не ссылаюсь ни на кого из них, так как не считаю это уместным здесь. В отличие от других социологов, о которых говорю в этой книге, я не встречался с Робертом очно и брал у него краткое интервью по электронной почте.

181

Спустя десятилетие так и случилось.

Sapolsky, Primate’s Memoir, 65; Robert Sapolsky, Why Zebras Don’t Get Ulcers (New York: Henry Holt, 2004), 312.

182

Наблюдающие самки закудахтали с облегчением…

Sapolsky, Primate’s Memoir, 240.

183

Вернувшись в Нью-Йорк, Роберт пережил первую депрессию…

Там же, 302–3.

184

…он подозревал, что ключ к пониманию депрессии может прятаться здесь…

Там же, 14–15.

185

Это был король свингеров, VIP-персона джунглей…

Там же, 16–21.

186

…Роберт видел тощее, немощное существо, которое он сразу окрестил Иовой…

Там же, 21–2.

187

…образец крови проверялся на несколько ключевых факторов…

Там же, 38, 105; Sapolsky, Why Zebras Don’t, 355–6.

188

Анализ крови показал…

«Cortisol concentrations and the social significance of rank instability among wild baboons,» Psychoneuroendochrinology 17, no. 6 (ноябрь 1992): 701–709; Robert Sapolsky, «The endocrine stress-response and social status in the wild baboon,» Hormones and Behavior 16, no. 3 (сентбрь 1982): 279–292. Robert Sapolsky, «Adrenocortical function, social rank, and personality among wild baboons,» Biological Psychiatry 28, no. 10 (ноябрь. 1990): 862–878.

189

Чтобы избежать растерзания…

Sapolsky, Primate’s Memoir, 97; Sapolsky, Why Zebras Don’t, 300–4, 355–359.

190

Однажды, когда Соломон находился на вершине иерархии уже целый год…

Sapolsky, Primate’s Memoir, 23.

191

Однажды Соломон так отчаялся…

Там же, 95.

192

В результате дальнейших исследований Роберт открыл следующее.

Там же, 177.

193

Некоторые ученые стали подозревать…

Например, смотрите: Carol Shivley et al., «Behavior and physiology of social stress and depression in female cynomolgus monkeys,» Biological Psychiatry 41, no. 8 (апрель 1997): 871–882.

194

…для бабуинов иерархия практически неизменна.

Некоторая культурная эволюция возможна даже с бабуинами. Смотрите захватывающую историю, доступную с 23 декабря 2016 года: Natalie Angier, «No Time for Bullies: Baboons Retool Their Culture,» New York Times, 13 апреля, 2004, http://www.nytimes.com/2004/04/13/science/no-time-for-bullies-baboons-retool-their-culture.html.

195

Другие ученые-социологи потом специально сосредоточились на депрессии…

Erick Messias et al., «Economic grand rounds: Income inequality and depression across the United States: an ecological study.» Psychiatric Services 62, no. 7 (2011): 710–2. Также смотрите http://csi.nuff.ox.ac.uk/?p=642, доступно с 10 декабря 2016.

196

Это так, если сравнивать разные страны…

Richard Wilkinson and Kate Pickett, The Spirit Level: Why Equality Is Better for Everyone (London: Penguin, 2009), 31–41, 63–72, 173–196.

197

Мы чрезвычайно чувствительны к подобным вещам…

Paul Moloney, The Therapy Industry, (London: Pluto Press, 2013), 109.

198

Если вы работаете в компании, то на вашей памяти…

http://www.hrreview.co.uk/hr-news/ftse-100-bosses-earn-average-5-5m-year-report-says/100790, доступно с 10 января 2017; Sebastian Junger, Tribe: One Homecoming and Belonging (New York: Twelve, 2016), 31.

199

Шесть наследников состояния «Уолмарт»…

http://www.vanityfair.com/news/2012/05/joseph-stiglitz-the-price-on-inequality, доступно с 10 декабря 2016.

200

Восемь миллиардеров владеют большим богатством…

http://www.bbc.co.uk/news/business-38613488, доступно с 1 апреля 2017.

201

После того как Роберт Сапольский вернулся из саванн Кении, где жил с группой диких павианов…

Я не утверждаю, что Роберт Сапольский разделяет весь анализ в этой главе (или остальной части книги). Эта плоскость восприятия депрессии и тревоги, которая была раскрыта его ранним исследованием бабуинов, позже развита социологами. Он может с этим не совсем согласиться.

Роберт явно считает, что у депрессии много причин. Любой, кто хочет коротко познакомиться с его более широким подходом, может посмотреть его отличную лекцию: https://www.youtube.com/watch?v=NOAgplgTxfc (доступно с 3 февраля 2017). Тот, кто хочет более подробное объяснение, может прочитать его превосходную книгу: Why Zebras Don’t Get Ulcers.

202

…ему часто снился один и тот же кошмар.

Sapolsky, Primate’s Memoir, 127.

203

Я думаю, что этот сон о том, какими мы можем быть.

Это моя интерпретация сна, Роберт может не согласиться.

204

…«природу человеческой природы».

Она использовала эту фразу в выступлении на FutureFest в Лондоне, который я посетил в сентябре 2016 года.

205

Некоторые слоны в неволе настолько травмированы…

John Sutherland, Jumbo: The Unauthorized Biography of a Victorian Sensation (London: Aurum Press, 2014), 9–10 26–7, 46, 58–60, 127.

206

Многие животные в неволе теряют интерес к сексу.

Sutherland, Jumbo, 62.

207

…когда их тоже лишают привычного окружения.

Edmund Ramsden and Duncan Wilson, «The nature of suicide: science and the self-destructive animal,» Endeavour 34, no. 1 (март 2010): 21–24.

208

Давно известно, что всевозможные проблемы психического здоровья…

Ian Gold and Joel Gold, Suspicious Minds: How Culture Shapes Madness (New York: Free Press, 2015). Я беседовал с обоими авторами. Хорошее резюме можно также найти: T. M. Luhrmann, «Is the World More Depressed?» New York Times, March 24, 2014, https://www.nytimes.com/2014/03/25/opinion/a-great-depression.html?rref=collection%2Fbyline%2Ft.-m.-luhrmann&action=click&contentCollection=undefined&region=stream&module=stream_unit&version=latest&contentPlacement=7&pgtype=collection.

209

…у людей, переехавших в зеленые районы, наблюдалось заметное ослабление депрессии…

Ian Alcock et al., «Longitudinal Effects on Mental Health of Moving to Greener and Less Green Urban Areas,» Environmental Science and Technology 48, no. 2 (2014): 1247–1255. Также смотрите William Davies, The Happiness Industry: How the Government and Big Business Sold Us Well-Being (New York: Verso, 2016), 245–7.

210

…многочисленные исследования по этому вопросу приходили к аналогичным выводам.

David G. Pearson and Tony Craig: «The great outdoors? Exploring the mental health benefits of natural environments,» Front Psychol 5 (2014): 1178; Kirsten Beyer et al., «Exposure to Neighborhood Green Space and Mental Health: Evidence from the Survey of the Health of Wisconsin,» Int J Environ Res Public Health 11, no. 3 (март 2014): 3452–3472. Смотрите также: Richard Louv, The Nature Principle (New York: Algonquin Books, 2013), 29, 33–4; Richard Louv: Last Child in The Woods (New York: Atlantic Books, 2010), 50.

211

Оказалось, что в более зеленых районах стресс и отчаяние слабее.

Catherine Ward Thompson et al., «More green space is linked to less stress in deprived communities,» Landscape and Urban Planning 105, no 3 (апрель 2012): 221–229.

212

Их улучшения в пять раз превосходили улучшение состояния других людей.

Marc Berman et al., «Interacting with Nature Improves Cognition and Affect for Individuals with Depression,» Journal of Affective Disorders 140, no. 3 (ноябрь 2012): 300–305.

213

…голодному животному трудно передвигаться…

It’s hard for a hungry animal moving Louv, Last Child, 32.

214

…физические упражнения значительно уменьшают депрессию и тревогу…

Andreas Ströhle, «Physical activity, exercise, depression and anxiety disorders,» Journal of Neural Transmission 116 (июнь 2009): 777.

215

Когда ученые сравнили людей, бегающих на беговой дорожке в спортзале…

Natasha Gilbert, «Green Space: A Natural High,» Nature 531 (март 2016): S56–S57.

216

…«биофилия».

E. O. Wilson: Biophilia (Cambridge: Harvard University Press, 1984).

217

Социологи Гордон Орианс и Джудит Хеерваген…

Louv: The Nature Principle, 54.

218

Ряд наблюдений показал, что общая реакция…

Хорошее резюме дано на https://www.psychologytoday.com/articles/201603/its-not-all-aboutyou, доступно с 3 сентября 2016 г.

219

В государственной тюрьме в Южном Мичигане в 1970-х…

Это блестящий обзорный документ Говарда Фрамкина (который я очень рекомендую прочитать полностью): Howard Frumkin, «Beyond Toxicity: Human Health and the Natural Environment,» Am J Prev Med 20, no. 3 (2001): 237. Смотрите также: David Kidner, «Depression and the Natural World,» International Journal of Critical Psychology 19 (2007).

220

Незадолго до своей смерти коренной американец и вождь по имени Много Подвигов…

Jonathan Lear, Radical Hope: Ethics in the Face of Cultural Devastation (New York: Harvard University Press, 2006), 1–4. Я узнал обо всем этом из замечательной книги Лира, которую очень рекомендую.

221

Когда он был молодым…

Там же, 10.

222

Центром мировоззрения племени «Ворон» была…

Там же, 13–4.

223

«После этого ничего не происходило».

Там же, 2.

224

…объяснял философ Джонатан Лир, когда писал об этом…

Там же, 40–1.

225

Столетие спустя профессор психологии Майкл Чендлер…

Michael J. Chandler and Christopher Lalonde, «Cultural continuity as a hedge against suicide in Canada’s First Nations,» Transcultural Psychiatry 35, no. 2 (1998): 191–219; Marc Lewis, The Biology of Desire: Why Addiction Is Not a Disease (Victoria, Australia: Scribe, 2015), 203–4.

226

Так Майкл и его коллеги провели годы, тщательно собирая…

Помимо интервью с Майклом Чендлером и его научных работ, материал в этом разделе был взят из интервью с Лоренсом Кёрмэером. Он редактировал исследование Майкла для великолепного научного журнала «Journal of Transcultural Psychiatry». Он также помог мне глубже разобраться с контекстом.

227

…их просили описать себя через 5, 10 или 20 лет.

Lorraine Ball and Michael Chandler, «Identity formation in suicidal and nonsuicidal youth: The role of self-continuity,» Development and Psychopathology 1, no. 3 (1989): 257–275; Michael C. Boyes and Michael Chandler, «Cognitive development, epistemic doubt, and identity formation in adolescence,» Journal of Youth and Adolescence 21, no. 3 (1992): 277–304; Michael Chandler et al., «Assessment and training of role-taking and referential communication skills in institutionalized emotionally disturbed children,» Developmental Psychology 10, no. 4 (июль 1974): 546; Michael Chandler, «The Othello Effect,» Human Development 30, no. 3 (январь 1970): 137–159; Chandler et al., «Aboriginal language knowledge and youth suicide,» Cognitive Development 22, no. 3 (2007): 392–399; Michael Chandler, «Surviving time: The persistence of identity in this culture and that,» Culture & Psychology 6, no. 2 (июнь 2000): 209–231.

228

Все это напоминало мускул, который не мог двигаться.

Наблюдение, что депрессия предполагает безысходность в будущем, предшествовало данному исследованию. Например, в 1960-е годы психолог Аарон Бек назвал его частью «депрессивной триады»: три когнитивные характеристики всех депрессивных людей. Чтобы лучше себе это представить, смотрите: Brown and Harris, Where Inner and Outer Worlds Meet: Psychosocial Research in the Tradition of George Brown (London: Routledge, 2000), 10–11.

229

Итальянский философ Паоло Вирно…

Ivor Southwood, Non-Stop Inertia (Arlesford, Hants: Zero Books, 2011), P. 15–6 (которая, кстати, является потрясающей книгой); Nick Srnicek and Alex Williams, Inventing the Future: Postcapitalism and a World Without Work (London: Verso, 2015), 93; Mark Fisher, Capitalist Realism: Is There No Alternative? (Winchester, UK: O Books, 2009), 32–37.

230

Ржавый Пояс (или Фабричный Пояс) – часть Среднего Запада и Восточного побережья США, где сосредоточены производства американской тяжелой промышленности.

231

Друзья Марка Льюиса думали, что он мертв.

Marc Lewis, Memoirs of an Addicted Brain: A Neuroscientist Examines His Former Life on Drugs (Toronto: Doubleday Canada, 2011), 139–42. Я также подробно обсудил эти события с Марком.

232

Марк хотел изучить, как меняется мозг, когда человек находится в глубокой депрессии.

Marc Lewis, The Biology of Desire: Why Addiction Is Not a Disease (Victoria, Australia: Scribe, 2015), XV.

233

…важный процесс, называемый нейропластичностью…

Вот хорошие руководства: Norman Doidge, The Brain That Changes Itself (London: Penguin, 2008); Moheb Costandi, Neuroplasticity (Cambridge: MIT Press, 2016); Lewis, Memoirs of an Addicted Brain, 154–6; Lewis, Biology of Desire, 32–3, 163–5, 194–7.

234

Если сделать снимок мозга лондонского таксиста…

Eleanor A. Maguire et al., «London taxi drivers and bus drivers: A structural MRI and neuropsychological analysis,» Hippocampus 16, no. 12 (2006): 1091–1101.

235

…если воспитывать ребенка в абсолютной темноте…

Gabor Mate, In the Realm of Hungry Ghosts (Toronto: Random House Canada, 2013), 183.

236

Мозг всегда меняется…

Этот абзац и аудиоцитата, которую вы можете услышать на сайте, немного отличаются. Марк попросил меня изменить ее совсем немного, чтобы сделать более точной.

237

Мы не можем понять сюжет сериала «Во все тяжкие»…

Эта аналогия была впервые проведена блестящим клиническим психологом Люси Джонстон и замечательным детским психиатром Сами Тимими. Они не были уверены, кому первому принадлежит высказывание, и я не смог отследить первоисточник. Если кто знает, пожалуйста, напишите мне, и я включу его в будущие издания этой книги.

238

…говорить людям с депрессией о ее причине как проблеме мозга…

John Read and Pete Saunders, A Straight-Taking Introduction to the Causes of Mental Health Problems (Ross-on-Wye, Hertfordshire, UK: PCCS Books, 2011), 34.

239

Не спрашивайте, что у вас в голове.

http://cspeech.ucd.ie/Fred/docs/Anthropomorphism.pdf; http://www.trincoll.edu/~wmace/publications/Ask_inside.pdf, доступны с 8 июня 2016 г.

240

Берем две большие группы идентичных и разнояйцевых близнецов…

Существует спор о законности этой техники. У меня нет возможности вдаваться в подробности здесь, но если вы хотите ознакомиться со скептической точкой зрения по этому вопросу, прочтите работу Сами Тимими. Sami Timimi, Rethinking ADHD: From Brain to Culture (London: Plagrave Macmillan, 2009), 63.

241

Идентичные (однояйцевые) близнецы – идентичные организмы, развившиеся из одной и той же оплодотворенной яйцеклетки. Такие дети абсолютно одинаковы генетически и внешне. Разнояйцевые близнецы развиваются каждый из своей яйцеклетки и, строго говоря, не являются близнецами, их чаще называют двойняшками (тройняшками и т. д.). Они рождаются от одной беременности, но похожи между собой не больше, чем обычные братья и сестры, могут быть разного пола и сильно различаться внешне. Прим. научн. редактора.

242

То же самое было проделано для депрессии и тревоги.

Falk W. Lohoff, «Overview of the Genetics of Major Depressive Disorder,» Curr Psychiatry Rep 12, no. 6 (декабрь 2010): 539–546, доступно с 12 июня 2016 г. as accessed June 12, 2016. Это лучший обзор.

243

Для сравнения возьмем процент наследования роста: он составляет 90 %.

Michael Marmot, Status Syndrome: How Your Place on the Social Gradient Affects Your Health (London: Bloomsbury, 2004), 50.

244

Если с человеком не произошло ничего такого страшного…

Robert Sapolsky, Monkeyluv: And Other Lessons on Our Lives as Animals (New York: Vintage, 2006), 55–6; A. Caspi et al., «Influence of Life Stress on Depression: moderation by a polmorphism in the 5-HTT gene,» Science 301 (2003): 386; Brown and Harris, Where Inner and Outer Worlds Meet: Psychosocial Research in the Tradition of George Brown (London: Routledge, 2000), 131–6.

245

Первый тип депрессии назывался реактивный…

Иногда ученые использовали различные названия. Были некоторые изменения в определении. Но в основе лежала уверенность в том, что депрессия, вызванная врожденными биологическими формами, отличается от той, причинами которой являются социальные и психические нарушения. Однако, их определения не были идентичными.

246

Это может говорить о том, что врачи того времени были не способны ее отследить.

Первоначально, после своего исследования в 1970-х, Джордж Браун заключил, что эндогенной депрессии не существует. Но когда я брал у него интервью более 30 лет спустя, он сказал, что изменил свое мнение. Еще до начала дальнейшего исследования на этот счет он полагал, что некоторые редкие случаи депрессии должны быть эндогенными.

247

несколько исследований показало, что социальные причины расстройства все еще будут оказывать влияние на депрессию и тревогу.

Например, посмотрите: Brown and Harris, Where Inner and Outer Worlds Meet, 263–72; S. Malkoff-Schwartz et al., «Stressful Life events and social rhythm disruption in the onset of manic and depressive bipolar episodes: a preliminary investigation,» Archives of General Psychiatry 55, no. 8 (август 1998): 702–9.

248

…читать раннюю феминистскую классику 1960-х…

В особенности мне помогла книга: Betty Freidan, The Feminine Mystique (London: Penguin, 2010)

249

Представьте себе домохозяйку из 1950-х…

Надеюсь, ясно из контекста, что это гипотетический разговор, который мог бы иметь место тогда, а не буквальная цитата кого-то.

250

…которые совершенно не соответствуют тому, что нам действительно нужно.

Может показаться странным предположение, что люди не очень хорошо понимают собственные потребности и желания и могут быть дезинформированы о том, что на самом деле чувствуют, или почему. В действительности очень много научной литературы о том, насколько мы слабы в понимании собственных чувств или интерпретации их возникновения. Если вы заинтересовались, я настоятельно рекомендую прочитать замечательную книгу Тима Уилсона: Tim Wilson, Strangers to Ourselves (Cambridge: Harvard University Press, 2010). Она является хорошим введением к этой области науки.

251

Британский «мудрец» правого крыла Кэти Хопкинс…

Zoe Shenton, «Katie Hopkins comes under fi re for ridiculing depression in series of tweets,» Mirror, 30 марта, 2015, http://www.mirror.co.uk/3am/celebrity-news/katiehopkins-comes-under-fire-5427934, доступна с 28 апреля 2015 г.

252

Шейла и другие экспериментаторы хотели узнать…

Sheila Mehta and Amerigo Farina, «Is Being «Sick» Really Better? Effect of the Disease View of Mental Disorder on Stigma,» Journal of Social and Clinical Psychology 16, no. 4 (1997): 405–419. Я впервые узнал об этом эксперименте из книги: James Davies, Cracked: Why Psychiatry Is Doing More Harm Than Good (London: Icon Books, 2013), 222. Смотрите также: Ethan Watters, «The Americanization of Mental Illness,» New York Times Magazine, 8 января 2010, http://www.nytimes.com/2010/01/10/magazine/10psyche-t.html, доступно с 10 июня 2016 г.

253

психиатров на протяжении десятилетий обучали так называемой биопсихосоциальной модели.

История этого понятия изложена в: S. Nassir Ghaemi, The Rise and Fall of the Biopsychosocial Model. Смотрите также: John Read and Pete Saunders, A Straight-Taking Introduction to the Causes of Mental Health Problems (Ross-onWye, Hertfordshire, UK: PCCS Books, 2011), 36–7, 53–5.

254

…депрессия и тревога имеют три вида причин…

Еще одной ключевой причиной моего более глубокого проникновения в проблему было исследование социальных причин наркомании для моей книги: Chasing the Scream: The First and Last Days of the War on Drugs (New York: Bloomsbury, 2015). Я не хочу повторяться здесь, но если вам интересно, как я пришел к такому пониманию, прочтите главы 12 и 13 в этой книге и труд одного из моих героев: Bruce Alexander, The Globalization of Addiction: A Study in Poverty of the Spirit (New York: Oxford University Press, 2008).

255

В психиатрии все изменилось…

Для исходных данных по этому вопросу смотрите: Roberto Lewis-Fernandez, «Rethinking funding priorities in mental health research,» British Journal of Psychiatry 208 (2016): 507–509.

256

«гораздо сложнее сказать с политической точки зрения»…

Этот тезис обсуждается дальше в яркой работе: Mark Rapley, Joanna Moncrieff, and Jacqui Dillon, eds., De-Medicalizing Misery: Psychiatry, Psychology and the Human Condition (London: Palgrave Macmillan, 2011).

257

Иногда он цитирует восточного философа Джидду Кришнамурти…

Merrill Singer and Hans A. Baer, Introducing Medical Anthropology: A Discipline in Action (Lanham, MD: AltaMira Press, 2007), 181. Академик Дэвид Меканик резюмировал работу Джорджа Брауна как «возвращение смысла в социальные психиатрические исследования». Смотрите: Where Inner and Outer Worlds Meet, 61–77.

258

Старые наземные мины со времен войны с США…

Для дополнительной информации о неразорвавшихся боеприпасах в Южной Азии смотрите: Michaela Haa, «The Killing Fields of Today: Landmine Problem Rages On,» Huffington Post, 2 июня 2013, http://www.huffingtonpost.com/michaela-haas/the-killing-fields-of-tod_b_2981990.html, досупно с 21 декабря 2016 г.

259

Он подумал о людях, которых лечил там…

Дерек также обсуждал этот аргумент в «Global Mental Health Is an Oxymoron and Medical Imperialism,» British Medical Journal 346 (май 2013): f3509.

260

Что изменилось бы теперь…

Люси задала мне именно этот вопрос по электронной почте, поэтому на сайте в аудиозаписи его нет.

261

Пожилая женщина по имени Регина Швенке…

О ней есть прекрасная статья: Sara Wilde, «Life inside the bunkers,» Exberliner, 17 сентября 2013, http://www.exberliner.com/features/people/inside-we-felt-safe/, доступно с 10 декабря 2016 г.

262

Мы построили этот город

Вот некоторые из новостей, на которые я ссылался в этой главе: https://kottiundco.net/; https://www.flickr.com/photos/79930329@N08/; https://www.neues-deutschland.de/artikel/228214.mieter-protestieren-gegen-erdraengung.html; http://www.tagesspiegel.de/berlin/kreuzberg-protest-aus-der-huette/6686496.html; http://www.taz.de/Protestcamp-am-Kotti/!5092817/; http://needleberlin.com/2010/10/31/when-youre-from-kotti/; http://jungle-world.com/artikel/2012/24/45631.html; http://www.tagesspiegel.de/berlin/mietenprotest-am-kotti-opposition-illmietobergrenze-fuer-soziale-wohnungen/6772428.html; доступно с 30 сентября 2016. (Спасибо моему отцу Эдварду Хари за то, что помог мне разобраться с немецким.) Я опросил десятки людей в Котти за несколько лет. Как с любым сложным событием, были некоторые незначительные расхождения в том, как люди помнили конкретные эпизоды. Я не стал отражать эти незначительные разногласия в самом тексте: обошелся тем объяснением, которое было поддержано большинством людей или, казалось, лучше всего запомнилось отдельным участникам. Чтобы более детально описать ситуацию с арендой жилья в Берлине, я ссылался на книгу Питера Шнайдера. Peter Schneider, Berlin Now: The Rise of the City and the Fall of the Wall (London: Penguin, 2014).

263

…нелепые контракты, составленные давным-давно…

Сложности этого описаны в книге: Mischa and Susan Claasen, Abschoeibongs Dschungel Buch (Berlin, LitPol, 1982).

264

Они хотели узнать, работает ли сознательная попытка сделать себя счастливее.

https://eerlab.berkeley.edu/pdf/papers/Ford_etal_inpress_JEPG.pdf, доступно с 1 ноября 2016 г.; B. Q. Ford et al., «Culture Shapes Whether the Pursuit of Happiness Predicts Higher or Lower Well-Being,» Journal of Experimental Psychology: General. Advance online-публикация 144, no. 6 (2015), http://dx.doi.org/10.1037/xge0000108.

265

Для азиатов все наоборот.

Richard Nisbett, The Geography of Thought: How Asians and Westerners Think Differently… and Why (New York: Nicholas Brealey Publishing, 2005) – очень интересное обсуждение всей этой области науки. Смотрите также: Paul Moloney, The Therapy Industry: The Irresistible Rise of the Talking Cure, and Why It Doesn’t Work (London: Pluto Press, 2013), 118.

266

Противотревожное средство бензодиазепинового ряда. В России больше известен под названием алпразолам. Рецептурный препарат, должен приниматься строго по назначению врача. Прим. научн. редактора.

267

Не будьте самим собой.

John Gray, The Silence of Animals: On Progress and Other Modern Myths (London: Penguin, 2014), 108–112.

268

Я видел в этом безумный анахронизм.

Я подчеркиваю, что говорю здесь о том, как воспринимал ультраортодоксальных евреев и любые другие, явно экстремальные религиозные группировки, будучи подростком. Я чувствовал совсем противоположное к светским или умеренным представителям еврейского народа. Я вырос в области, которая была в подавляющем большинстве светско-еврейской. Член моей семьи вступил в брак с представителем местной еврейской семьи, чья культура казалась мне очень близкой.

269

Около 80 % выбирают присоединиться к церкви.

http://www.npr.org/templates/story/story.php?storyId=5455572, доступно с 10 декабря 2016 г.

270

Но крупное научное исследование, проводимое среди амишей с целью изучения их психического здоровья в 1970-х…

J. A. Egeland et al., «Amish Study: I. Affective disorders among the Amish, 1976–1980,» American Journal of Psychiatry 140 (1983): 56–61, https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/6847986; E. Diener et al., «Beyond money: Toward an economy of well-being.» Psychological Science in the Public Interest 5, no. 1 (июль 2004): 1–31; Tim Kasser, «Can Thrift Bring Well-being? A Review of the Research and a Tentative Theory,» Social and Personality Psychology Compass 5, no. 11 (2011): 865–877, 10.1111/j.1751–9004.2011.00396.x. Смотрите также: Brandon H. Hidaka, «Depression as a disease of modernity: explanations for increasing prevalence,» Journal of Affective Disorders 140, no. 3 (ноябрь 2013): 205–214, https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC3330161/; и Kathleen Blanchard, «Depression symptoms may come from modern living,» Emaxhealth.com, 13 августа, 2009, http://www.emaxhealth.com/1020/25/32851/depression-symptoms-may-come-modern-living.html. Смотрите также: Sebastian Junger, Tribe: One Homecoming and Belonging (New York: Twelve, 2016), 22.

271

Сэм был частью команды…

Среди других ключевых фигур были лорд Эндрю Моусон, Роб Тримбл, Карен Макги, Шинаф Маккинли и доктор Джулия Дэвис.

272

Она познакомилась с белым парнем Филом, из рабочих…

И Фил, и мистер Сингх – псевдонимы, для сохранения медицинской конфиденциальности.

273

Сэм называет такой подход «социальным предписанием»…

Есть хорошее резюме дебатов в: Janet Brandling and William House, «Social prescribing in general practice: adding meaning to medicine,» Br J Gen Pract 59, no. 563 (июнь 2009): 454–456, doi: 10.3399/bjgp09X421085. Смотрите также: Cawston, «Social prescribing in very deprived areas,» Br J Gen Pract 61, no. 586 (май 2011): 350, doi: 10.3399/bjgp11X572517.

274

Все же была проведена серия научных исследований «терапевтического садоводства»…

Marianne Thorsen Gonzalez et al., «Therapeutic horticulture in clinical depression: a prospective study of active components,» Journal of Advanced Nursing 66, no. 9 (сентябрь 2010): 2002–2013, doi:10.1111/j.1365–2648.2010.05383.x; Y. H. Lee et al., «Effects of Horticultural Activities on Anxiety Reduction on Female High School Students,» Acta Hortric 639 (2004): 249–251, doi: 10.17660/ActaHortic.2004.639.32; P. Stepney et al., «Mental health, social inclusion and the green agenda: An evaluation of a land based rehabilitation project designed to promote occupational access and inclusion of service users in North Somerset, UK,» Soc Work Health Care 39, no. 3–4 (2004): 375–97; M. T. Gonzalez, «Therapeutic Horticulture in Clinical Depression: A Prospective Study,» Res Theory Nurs Pract 23, no. 4 (2009): 312–28; Joe Sempik and Jo Aldridge, «Health, well-being and social inclusion: therapeutic horticulture in the UK,» https://dspace.lboro.ac.uk/2134/2922; V. Reynolds, «Well-being Comes Naturally: an Evaluation of the BTCV Green Gym at Portslade, East Sussex,» Report no.17, Oxford: Oxford Brookes University; Caroline Brown and Marcus Grant, «Biodiversity and Human Health: What Role for Nature in Healthy Urban Planning?» Built Environment (1978-) 31, no. 4, Planning Healthy Towns and Cities (2005): 326–338. Существует также сокровищница интересных исследований по этому вопросу в: the Journal of Therepeutic Horticulture, которые доступны на: http://ahta.org/ahta-journal-therapeutichorticulture, доступны с 10 сентября 2016 г. Смотрите также: William Davies, The Happiness Industry: How the Government and Big Business Sold Us Well-Being (New York: Verso, 2016), 246.

275

Это, по крайней мере, наталкивает на мысль, что здесь пора сажать семена исследований.

Paul Moloney, The Therapy Industry: The Irresistible Rise of the Talking Cure, and Why It Doesn’t Work (London: Pluto Press, 2013), 61.

276

До 1850-х никто не знал, что является причиной холеры…

http://www.bbc.co.uk/history/historic_figures/bazalgette_joseph.shtml, доступно с 10 декабря 2016 г.

277

Она напоминала караоке.

Думаю, впервые слышал эту метафору от английского писателя Денниса Поттера в интервью, где он говорил о сериале «След от губной помады на воротнике».

278

По воскресным вечерам сердце начинало усиленно стучать…

Paul Verhaeghe, What About Me? The Struggle for Identity in a Market-Based Society (Victoria, Australia: Scribe, 2014), 199. Объясняет, насколько это обычная реакция на то, как мы работаем.

279

Некоторые предлагали, как узнал Джош, организовать работу на совершенно иных принципах.

Я благодарен Ноаму Хомски, который вдохновил Джоша и Меридит рассказать мне эту историю.

280

Он объясняет, что их образ жизни и работы, – попытка справиться с этой проблемой.

У меня не было возможности представить здесь доказательства того, как рабочее место, где вы можете использовать свои внутренние мотивации, также становится более эффективным. Чтобы узнать об этом, я бы порекомендовал: Daniel Pink, Drive: The Surprising Truth About What Motivates Us, стр.28–31, 51; и отличное объяснение Томаса Джоеган о немецких демократических рабочих местах в его книге: Thomas Geoghegan, Were You Born on the Wrong Continent? How the European Model Can Help You Get a Life. Смотрите также: Paul Rogat Loeb, The Soul of a Citizen. Living with Conviction in Challenging Times (New York: St. Martin’s Press, 2010), 100–4.

281

…«Каждому хочется чувствовать себя полезным и иметь цель».

Pink, Drive, 76.

282

Бизнес, основанный на демократической системе, в среднем увеличивался в 4 раза, по сравнению с другими.

Pink, Drive, 91. Paul Baard et al., «Intrinsic Need Satisfaction: A Motivational Basis of Performance and Well-Being in Two Work Settings,» Journal of Applied Social Psychology 34 (2004).

283

Несколько выдающихся социологов пытались получить гранты на исследование…

Например, Кейт Пиккетт и Ричард Уилкинсон.

284

Но, как я уже анализировал, существует огромное количество доказательств того…

William Davies, The Happiness Industry: How the Government and Big Business Sold Us Well-Being (New York: Verso, 2016) 108, 132–3. Смотрите также: Robert Karasek and Tores Theorell, Healthy Work: Stress, Productivity and the Reconstruction of Working Life (New York: Basic Books, 1992).

285

Например, город Сан-Паулу в Бразилии медленно душили рекламными щитами.

Я впервые узнал об этом из отличного документального фильма «Это пространство доступно» / This Space Available на Нью-Йоркском фестивале документального кино. Смотрите также: Justin Thomas, «Remove billboards for the sake of our mental health,» The National, 25 января 2015, http://www.thenational.ae/opinion/comment/remove-billboards-for-the-sake-of-ourmental-health; Amy Curtis, «Five Years After Banning Outdoor Ads, Brazil’s Largest City Is More Vibrant Than Ever,» NewDream.org, https://www.newdream.org/resources/sao-paolo-ad-ban; Arwa Mahdawi, «Can cities kick ads? Inside the global movement to ban urban billboards,» The Guardian, 12 августа, 2015, https://www.theguardian.com/cities/2015/aug/11/can-cities-kick-ads-ban-urban-billboards, доступно с 25 августа 2016 г.

286

…развернулась полемика вокруг рекламы диетических продуктов одной из компаний в лондонском метро.

Rose Hackman, «Are you beach body ready? Controversial weight loss ad sparks varied reactions,» The Guardian, 27 июня 2015, https://www.theguardian.com/us-news/2015/jun/27/beach-body-ready-americaweight-loss-ad-instagram, доступно с 10 января 2017 г.

287

Эффект был большой и измеримый.

Tim Kasser et al., «Changes in materialism, changes in psychological well-being: Evidence from three longitudinal studies and an intervention experiment,» Motivation and Emotion 38 (2014): 1–22.

288

Dr. Miguel Farias and Catherine Wilkholm, The Buddha Pill: Can Meditation Change You? (New York: Watkins, 2015), 108–9; T. Toneatta and L Nguyen: «Does mindfulness meditation improve anxiety and mood symptoms? A review of the evidence,» Canadian Journal of Psychiatry 52, no. 4 (2007): 260–266; J. D. Teasdale et al., «Prevention of relapse/ recurrence in major depression by mindfulness-based cognitive therapy,» Journal of Consulting and Clinical Psychology 68, no. 4 (август 2000): 615–623; J. D. Creswell et al., «Brief mindfulness meditation training alters psychological and neuroendochrine responses to social evaluative stress,» Psychoneuroendochrinology 32, no. 10 (июнь 2014): 1104–9.

289

Около 58 % участников контрольной группы снова впадали в депрессию.

Miguel Farias and Catherine Wilkholm, The Buddha Pill: Can Meditation Change You? (London: Watkins Publishing, 2015), 74; C. Hutcherson and E. Seppala, «Loving-kindness meditation increases social connectedness,» Emotion 8, no. 5 (октябрь 2008): 720–4; J. Mascaroet al., «Compassion meditation enhances empathic accuracy and related neural activity,» Social Cognitive and Affective Neuroscience 8, no. 1 (январь 2013): 48–55; Y. Kang et al., «The non-discriminating heart: Loving-kindness meditation training decreases implicit intergroup bias,» Journal of Experimental Psychology, General 143, no. 3 (июнь 2014): 1306–1313; Y. Kang et al., «Compassion training alters altruism and neural responses to suffering,» Psychological Science 24, no. 7 (июль 2013), 1171–1180; Eberth Sedlmeier et al., «The psychological effects of meditation: A meta-analysis,» Psychological Bulletin 138, no. 6 (ноябрь 2012): 1139–1171.

290

Еще одно исследование немного отточило этот эффект и обнаружило, что медитация особенно хорошо помогает…

Farias and Wilkholm, Buddha Pill, 112; Frank Bures, The Geography of Madness: Penis Thieves, Voodoo Death and the Search for the Meaning of the World’s Strangest Syndromes (New York: Melville House, 2016), 123.

291

…можно удвоить свое сострадание через эту практику даже за короткое время…

Farias and Wilkholm, Buddha Pill, 128–131.

292

Доказано, что молящиеся люди становятся менее подавленными.

P. A. Boelens et al., «A randomized trial of the effect of prayer on depression and anxiety,» International Journal of Psychiatry Medicine 39, no. 4 (2009): 377–92.

293

Другой вид – это когнитивно-поведенческая терапия (КПТ)…

D. Lynch, «Cognitive behavioral therapy for major psychiatric disorder: does it really work? A meta-analytical review of well-controlled trials,» Psychological Medicine 40, no. 1 (январь 2010): 9–24, doi: https://doi.org/10.1017/S003329170900590X.

294

Можно заставить их почувствовать, что они выходят за пределы своего эго и повседневных забот…

Walter Pahnke and Bill Richards, «Implications of LSD and experimental mysticism,» Journal of Religion and Health 5, no. 3 (июль 1966): 175–208; R. R. Griffith et al., «Psilocybin can occasion mystical-type experiences having substantial and sustained personal meaning and spiritual significance,» Psychopharmacology 187, no. 3 (август 2006): 268–283; Michael Lerner and Michael Lyvers, «Values and Beliefs of Psychedelic Drug Users: A Cross-Cultural Study,» Journal of Psychoactive Drugs 38, no. 2 (2006): 143–7; Stephen Trichter et al., «Changes in Spirituality Among Ayahuasca Ceremony Novice Participants,» Journal of Psychoactive Drugs 41, no. 2 (2009): 121–134; Rick Doblin: «Pahnke’s «Good Friday experiment’: A long-term follow-up and methodological critique,» Journal of Transpersonal Psychology 23, no. 1 (январь 1991): 1. For a good background on all of this, read the excellent William Richards, Sacred Knowledge: Psychedelics and Religious Experiences (New York: Columbia University Press, 2016).

295

Когда препарат давался хроническим алкоголикам…

Pahncke et al., «LSD In The Treatment of Alcoholics,» Pharmacopsychiatry 4, no. 2 (1971); 83–94, doi: 10.1055/s-0028–1094301.

296

Научные исследования не проводились в соответствии с требованиями современных стандартов…

Билл Ричардс объясняет почему в: Bill Richards, Sacred Knowledge: Psychedelics and Religious Experiences (New York: Columbia University Press, 2015).

297

…было много придуманных историй, чтобы демонизировать наркотики.

Лучший способ развеять мифы – представить доказательства. Их можно найти в прекрасной работе: Jacob Sullum, Saying Yes (New York: Jeremy Tarcher, 2004).

298

Итак, Роланд подал заявку на проведение самого первого испытания психоделика, когда с момента их запрета поменялось целое поколение.

Не было никакого закона о запрете этих лекарств. Но на практике власти не давали разрешения на какие-либо эксперименты. Это был запрет де-факто, не являющийся законным.

299

Марк не знал, чего ожидать, когда шел через лабораторию Роланда…

Марк – настоящее имя, но он попросил меня изменить некоторые мелкие подробности его жизни. Аудиозапись и детали этого интервью были проверены издателем.

300

Чтобы разобраться в происходящем, я отправился в Лос-Анджелес, Мэриленд…

В Лос-Анджелесе, в Калифорнийском университете, я брал интервью у Чарльза Гроба и Алисии Дэнфорт. В Балтиморе в Университете Джонса Хопкинса – у Альберта Гарсии, Билла Ричардса, Фреда Баррета, Роланда Гриффитса, Джима Фадимана и нескольких участников их эксперимента, которые попросили не называть их имен. В Лондоне я брал интервью у Дэвида Натта, Джима Ракера и Робина Кархарт-Харриса. В Сан-Франциско – у Ричарда Вогана. В Дании – у Дэвида Эррицоэ. В Нью-Йорке – у Даквара Илии, Андрея Татарского и Кэтрин Маклин. В Норвегии я брал интервью у Тери Кребс и Пала Йохансена. В Сан-Паулу, Бразилия, я опросил Диартиу Силвьера. Я также взял интервью у некоторых ключевых спонсоров этого исследования: Рика Доблина, главы отдела маркетинга из Бостона; Брэда Берджа, главы отдела маркетинга из Калифорнии, и Аманды Филдинг, главы «Беркли Фаундейшн» в Лондоне. Руководством к этому исследованию, которое помогло мне определить, с кем поговорить, была превосходная статья Майкла Поллана: Michael Pollan: «The Trip Treatment,» New Yorker, 9 февраля 2015 г., http://www.newyorker.com/magazine/2015/02/09/trip-treatment, доступно с 12 декабря 2016 г.

301

После трех сеансов, как и с Марком, 80 % из них смогли справиться с привычкой…

Matthew W. Johnson et al., «Pilot study of the 5-HT 2A R agonist psilocybin in the treatment of tobacco addiction,» Journal of Psychopharmacology 28, no. 11 (сентябрь 2014): 983–992.

302

Команда, работающая в Лондонском университете, давала псилоцибин людям с тяжелой депрессией…

Robin Carrhart-Harris et al., «Psilocybin with psychological support for treatment-resistant depression: an open-label feasibility study,» Lancet Psychiatry 3, no. 7 (июль 2016): 619–627.

303

Все положительные последствия зависели от одной вещи.

Matthew W. Johnson et al., «Pilot study of the 5-HT 2A R agonist psilocybin in the treatment of tobacco addiction,» Journal of Psychopharmacology 28, no. 11 (сентябрь 2014): 983–992.

304

Фред Барретт, доцент Университета Джонcа Хопкинса, проводит исследование с Роландом…

Это исследование еще не издано. Вы можете посмотреть обсуждение Фреда здесь: https://vimeo.com/148364545, доступно с 12 декабря 2016 г.

305

Считаете ли вы, что травма имела длительные негативные последствия для вас?

Vincent Felitti et al., Chadwick’s Child Maltreatment: Sexual Abuse and Psychological Maltreatment, том 2 из 3, Fourth edition, (2014): 211; V. Felitti et al., «The relationship of adult health status to childhood abuse and household dysfunction,» American Journal of Preventive Medicine 14 (1998): 245–258.

306

Наконец цифры пришли.

Felitti et al., Chadwick’s Child Maltreatment, 212; V. Felitti, «Long Term Medical Consequences of Incest, Rape, and Molestation,» Southern Medical Journal 84 (1991): 328–331.

307

Например, одна пожилая женщина, которая рассказала, как ее впервые изнасиловали в детском возрасте, написала письмо.

Felitti et al., Chadwick’s Child Maltreatment, 205.

308

В течение следующего года 50 % таких пациентов не обращались к врачам…

Vincent Felitti, «Ursprünge des Suchtverhaltens – Evidenzen aus einer Studie zu belastenden Kindheitserfahrungen,» Praxis der Kinderpsychologie und Kinderpsychiatrie, 52 (2003): 547–559.

309

Например, тайные геи во время эпидемии СПИДа умирали в среднем на 2–3 года раньше, чем открытые…

Judith Shulevitz, «The Lethality of Loneliness,» New Republic, 13 мая, 2013, https://newrepublic.com/article/113176/science-loneliness-how-isolationcan-kill-you, доступно с 12 декабря 2016 г.

310

В середине 1970-х группа канадских правительственных чиновников…

Отчет основывается на интервью с Эвелин Форгет и на ее изданных работах, в особенности: Evelyn Forget, «The Town with No Poverty: The Health Effects of a Canadian Guaranteed Annual Income Field Experiment,» Canadian Public Policy 37, no. 3 (2011), doi: 10.3138/cpp.37.3.283. Я также ссылался на: Nick Srnicek and Alex Williams, Inventing the Future: Postcapitalism and a World Without Work (London: Verso, 2015), и: Rutger Bregman and Elizabeth Manton, Utopia For Realists: The Case for a Universal Basic Income, Open Borders, and a 15-hour Workweek (Netherlands: Correspondent Press, 2016). Также опирался на статьи: Zi-Ann Lum, «A Canadian City Once Eliminated Poverty and Nearly Everyone Forgot About It,» Huffington Post, 3 января 2017 г, http://www.huffingtonpost.ca/2014/12/23/mincomein-dauphin-manitoba_n_6335682.html; Benjamin Shingler, «Money for nothing: Mincome experiment could pay dividends 40 years on,» Aljazeera America, 26 августа 2014 г., http://america.aljazeera.com/articles/2014/8/26/dauphin-canada-cash.html; Stephen J. Dubner, «Is the World Ready for a Guaranteed Basic Income?» Freakonomics, 13 апреля, 2016 г., http://freakonomics.com/podcast/mincome/; Laura Anderson and Danielle Martin, «Let’s get the basic income experiment right,» ThesStar.com, 1 марта 2016 г., https://www.thestar.com/opinion/commentary/2016/03/01/lets-getthe-basic-income-experiment-right.html; CBC News, «1970s Manitoba poverty experiment called a success,» CBC.ca, 25 марта 2010 г., http://www.cbc.ca/news/canada/manitoba/1970s-manitoba-poverty-experiment-called-a-success-1.868562; все доступны с 20 августа 2016 г.

311

В Соединенных Штатах люди с доходом ниже… 20 000 долларов…

Carl I. Cohen and Sami Timimi, eds., Liberatory Psychiatry: Philosophy, Politics and Mental Health (Cambridge: Cambridge University Press, 2008), 132–4; Blazer et al., «The prevalence and distribution of major depression in a national community sample: the National Comorbidity Survey,» Am Psych Assoc 151, no. 7 (июль 1994): 979–986.

312

…вот какие важные последствия обнаружила Эвелин…

Rutger Bregman and Elizabeth Manton, Utopia For Realists: The Case for a Universal Basic Income, Open Borders, and a 15-hour Workweek (Netherlands: Correspondent Press, 2016), 63–4.

313

Он ведущий европейский эксперт идеи безусловного базового дохода.

https://www.indybay.org/newsitems/2010/07/06/18652754.php, доступно с 12 декабря 2016 г.

314

СДВГ – синдром дефицита внимания и гиперактивности.

315

Поведенческие проблемы, такие как СДВГ и детская депрессия, упали на 40 %.

E. Jane Costello et al., «Relationships Between Poverty and Psychopathology: A Natural Experiment,» JAMA 290, no. 15 (2003): 2023–2029. Смотрите также: Moises Velasquez-Manoff, «What Happens When the Poor Receive a Stipend?» New York Times, 18 января 2014 г. http://opinionator.blogs.nytimes.com/2014/01/18/what-happens-when-thepoor-receive-a-stipend/?_r=0, доступно с 1 января 2017 г. Также: Bregman and Manton, Utopia for Realists, 97–9. Смотрите также: https://academicminute.org/2014/06/jane-costelloduke-university-sharing-the-wealth/, доступно с 1 января 2017 г.

316

Самое большое изменение, считает он, будет в том, какой люди станут видеть свою работу.

http://edoc.vifapol.de/opus/volltexte/2014/5322/pdf/Papers_Basic_Income_Blaschke_2012pdf.pdf, доступно с 20 октября 2016 г.; Danny Dorling: A Better Politics: How Government Can Make Us Happier (London: London Publishing Partnership, 2016), 98–100.

317

Президент Обама сказал, что это может произойти в ближайшие 20 лет.

https://www.wired.com/2016/10/president-obama-mit-joi-ito-interview/, доступно с 12 декабря 2016 г.

318

Он воспитывался в католической семье гомофобного общества.

Эндрю писал много об этом в своей прекрасной книге: Andrew Sullivan, Love Undetectable (London: Vintage, 2014).

319

Вам не нужно, чтобы я продолжал перечислять.

В качестве более детального руководства я рекомендую: Rebecca Solnit, Hope in the Dark: Untold Histories, Wild Possibilities (London: Canongate, 2016), и: Paul Rogat Loeb, The Soul of a Citizen: Living with Conviction in Challenging Times (New York: St Martin’s Press, 2010).

320

Big Pharma – обобщенное название лоббистов интересов фармацевтических компаний в СМИ и органах власти. Прим. научн. редактора.

321

Эта выдумка принесла компании «Big Pharma» 100 миллиардов долларов…

http://www.researchandmarkets.com/research/p35qmw/u_s, доступно с 23 декабря 2016 г.

322

Всемирная Организация Здравоохранения – ведущий медицинский орган в мире – прекрасно подытожила доказательства в 2011 году…

Paul Verhaeghe, What About Me? The Struggle for Identity in a Market-Based Society (Victoria, Australia: Scribe, 2014), 191–3.

323

Организация Объединенных Наций в своем официальном заявлении по случаю Всемирного Дня здоровья в 2017 году сообщала…

http://www.ohchr.org/EN/NewsEvents/Pages/DisplayNews.aspx?NewsID=21480&LangID=E, доступно с 16 апреля 2017 г. Они заявляют, что в тяжелых случаях медикаментозное лечение должно оставаться одним из вариантов, но «использование психотропных препаратов в качестве первой линии лечения депрессии и других состояний просто не подтверждается доказательствами. Чрезмерное использование медикаментов и других биомедицинских вмешательств, основанных на редуктивной нейробиологической парадигме, наносит больше вреда, чем пользы».

324

Ты останешься в плену серотониновой истории.

Paul Moloney, The Therapy Industry: The Irresistible Rise of the Talking Cure, and Why It Doesn’t Work (London: Pluto Press, 2013), 70.

325

…если бы ты продолжал держать руку на печи, то ее обжигало…

Аналогия взята из замечательной книги: Stephen Grosz, The Examined Life: How We Lose and Find Ourselves (London: Vintage, 2015).

326

В одном случае депрессия и тревога могут оказаться самой здравомыслящей реакцией из всех, что у нас есть.

Марк Фишер очень интересно рассказывает об этом в книге: Mark Fisher, Capitalist Realism: Is There No Alternative? (Winchester, UK: O Books, 2009), смотрите страницы: 18–20.

327

Тебе придется сейчас повернуться ко всем людям, затронутым этой проблемой…

Идея, что нам нужно вернуться домой, родилась под влиянием работы Наоми Кляйн [Naomi Klein, This Changes Everything: How the Gospel Transforms the Teen Years (London: Penguin, 2015)] и фильма Ави Льюиса под тем же названием.

328

УНБ – Управление национальной безопасности (США).

329

Гитмо – тюрьма в заливе Гуантанмо.

Content

Йоханн Хари
Пункт назначения: Счастье

Пролог Яблоко

Введение Загадка

Часть первая Трещина в старой истории

Глава 1 Волшебная палочка

Глава 2 Дисбаланс

Глава 3 Исключение горя утраты

Глава 4 Первый флаг на Луне

Часть вторая Разобщенность: девять причин депрессии и тревоги

Глава 5 Подбирая флаг (введение во вторую часть)

Глава 6 Причина первая: работа без полномочий

Глава 7 Причина вторая: чувство одиночества

Глава 8 Причина третья: уход от значимых ценностей

Глава 9 Причина четвертая: травма детства

Глава 10 Причина пятая: лишение статуса и уважения

Глава 11 Причина шестая: отрыв от природы

Глава 12 Причина седьмая: разрушение связи с многообещающим и безопасным будущим

Глава 13 Причины восьмая и девятая: истина о мозге и генах

Часть третья Восстановление связей, или Совсем другой антидепрессант

Глава 14 Корова

Глава 15 Мы построили этот город

Глава 16 Восстановление первой связи: с людьми

Глава 17 Восстановление второй связи: социальное назначение

Глава 18 Восстановление третьей связи: приобретение полномочий на работе

Глава 19 Восстановление четвертой связи: с истинными ценностями

Глава 20 Восстановление пятой связи: преодоление болезненного привыкания к самому себе

Глава 21 Восстановление шестой связи: принятие к сведению и преодоление травмы детства

Глава 22 Восстановление седьмой связи: осознание будущего

Заключение Возвращение домой

Благодарности

Об авторе

Сноски