Франклин Фоер

Без своего мнения. Как Google, Facebook, Amazon и Apple лишают вас индивидуальности

Franklin Foer

World Without Mind

© 2017 by Franklin Foer

© Вантух К. А., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Берту Фоуру, непримиримому врагу монополий и заботливому отцу

«Свет, исходящий от одной-единственной доброй мысли, для меня дороже денег».

Томас Джефферсон, 1773

Пролог

До недавнего времени перечислить самые известные корпорации было просто. С этим справился бы и третьеклассник. Exxon продает нефть, McDonald’s – гамбургеры, а Walmart владеет супермаркетами. Теперь это уже не так. Восходящие монополии сегодняшнего дня стремятся охватить все наше существование. Некоторые из них даже название себе выбрали, исходя из своих безграничных устремлений. Amazon, чье имя по-английски совпадает с названием реки Амазонки, самой полноводной на планете, выбрал себе логотип со стрелочкой от A к Z, от первой буквы английского алфавита к последней, а слово Google – чуть измененное название числа «гугол», единицы с сотней нулей, которое математики используют в качестве символа невообразимо большой величины.

Где эти компании начинаются и где заканчиваются? Сергей Брин и Ларри Пейдж основали Google ради того, чтобы упорядочить всю наличную информацию, но эта цель со временем показалась им слишком мелкой. Теперь Google стремится делать беспилотные автомобили и мобильные телефоны, а кроме того, победить смерть. Amazon когда-то удовольствовался ролью «магазина, где продается все», но теперь продюсирует телевизионные шоу, проектирует дроны и оперирует обширной инфраструктурой для облачных вычислений. Наиболее амбициозные технологические компании – смело записывайте сюда Facebook, Microsoft и Apple – соревнуются за место нашего «персонального помощника». Они хотят будить нас по утрам, сопровождать в течение дня при помощи своего искусственного интеллекта и никогда не оставлять совершенно одних. Они стремятся стать единым хранилищем для нашего личного и нашего тайного, нашего календаря и списка контактов, наших фото и документов. Они желали бы, чтобы мы, не задумываясь, обращались к ним за информацией и за развлечениями, в то время как они составляли бы себе полный каталог наших намерений и того, что нас привлекает и отталкивает. Умные часы Apple Watch и очки Google Glass предвосхищают тот день, когда их искусственный интеллект будет вживлен в наши тела.

В значительно большей степени, чем корпорации прежних дней, технологические монополии дня сегодняшнего стремятся привести человечество к желаемому для них виду. Они верят, что располагают средствами для достижения давней цели – срастить человека с машиной и изменить тем самым направление его эволюции. Откуда я это знаю? Подобные идеи – весьма распространенное явление в Кремниевой долине, хотя отраслевая пресса, как правило, слишком занята восхвалением очередной новинки, чтобы замечать их. В своих ежегодных обращениях или на встречах с сотрудниками отцы-основатели этих компаний делают масштабные, дерзкие заявления относительно человеческой природы – новой природы, в которую они намерены загнать всех нас.

Есть расхожее представление о том, как эти компании видят окружающий нас мир. Согласно этому представлению в Кремниевой долине господствует либертарианство – и оно не лишено оснований. Там действительно можно найти высокопоставленных сторонников Айн Рэнд. Однако, если внимательно прислушаться к титанам отрасли, проступает совсем иная картина мира. Она на самом деле скорее противоположна либертарианскому восхищению героическим, одиноким индивидуумом. Крупные технологические компании верят, что в основе своей мы – социальные существа, рожденные для жизни в коллективе. Они верят в социальные связи, мудрость толпы, совместную работу. Они хотят собрать атомарный, раздробленный мир воедино. В объединении они видят способ исцелить его язвы. Технологические гиганты, конечно, делают риторический кивок в сторону индивидуальности и прав отдельного «пользователя», но на практике их мировоззрение оказывается совершенно иным. Даже просто вынуждая нас регистрироваться в качестве пользователей, чтобы иметь возможность получить их услуги, – а это сегодня повсеместная практика, – они тем самым получают вполне достоверную анкету на каждого, и, заметьте, без каких-либо специальных усилий.

Большие технологические компании, для которых европейцы используют аббревиатуру GAFA: Google, Apple, Facebook, Amazon, – разрушают основы уважения к частной жизни. Их устройства и веб-сайты превратили неприкосновенность частной жизни в ничто, авторство не имеет для них никакой ценности, они враги интеллектуальной собственности. В экономической сфере они оправдывают монополию, заявляя, что, по их убеждению, конкуренция мешает работе на всеобщее благо и достижению их амбициозных целей. Когда дело доходит до центрального понятия индивидуализма, свободной воли, технологические гиганты проявляют себя и здесь. Они автоматизируют наш выбор в большом и малом, составляющем наш день. Именно их алгоритмы определяют, какие новости мы читаем, какие товары покупаем, какой маршрут выбираем, кого приглашаем в круг друзей.

Этими компаниями и их изобретениями, зачастую делающими жизнь значительно проще, трудно не восхищаться. Но мы восхищались слишком долго. Настало время задуматься над последствиями деятельности этих монополий, вернуть себе определяющую роль в человеческой судьбе. Как только мы перейдем определенные границы, а именно изменим роль общественных учреждений и откажемся от неприкосновенности частной жизни, возврата не будет, личные границы каждого из нас будут навсегда утрачены.

Подобные революции случались с человечеством и раньше. Много лет назад мы восхищались готовыми блюдами в упаковке, которые достаточно было разогреть, и другими продуктами, внезапно вошедшими в моду и заполнившими наши кухни: пластиковыми упаковками с нарезанным тонкими ломтиками сыром, замороженной пиццей, обжаренными хрустящими шариками из тертого картофеля в качестве гарнира. Утомительные задачи закупки ингредиентов и пошагового исполнения скучных рецептов с непременно сопутствующими всему этому горами перепачканных сковородок и кастрюль в один миг чудесным образом ушли в прошлое.

Революция на кухне была не просто поразительной, она знаменовала собой куда более обширные перемены. Новые продукты плотно встроились в ежедневную рутину, и прошли десятилетия, прежде чем мы осознали, какую цену заплатили за то, что они экономят нам время, а также за их удобство и доступность. Конечно, новые блюда были чудесами инженерии, но эта инженерия ставила своей целью заставить нас набирать лишний вес. Их восхитительный вкус обеспечивался большим количеством натрия и липидов, перенастроивших вкусовые рецепторы так, что нам потребовалось больше пищи для насыщения. Для производства этих продуктов потребовалось гораздо больше мяса и зерна, и возросший спрос создал американское сельское хозяйство таким, каким мы его знаем, и нанес серьезнейший ущерб окружающей среде. Перешедшее на промышленную основу сельское хозяйство породило гигантские предприятия, которые экономят каждую копейку до отказа заполняя курами птичники, полные помета, и пичкающая птиц антибиотиками. Когда мы осознали последствия, к которым привели наши новые потребительские привычки, от них уже пострадали не только наша талия, долголетие и душа, но и планета в целом.

Нечто подобное кухонной революции, случившейся в середине прошлого столетия, происходит сейчас с производством и потреблением знаний. Несколько доминирующих компаний подминают под себя наши интеллектуальные привычки. Подобно тому, как Nabisco и Kraft хотели изменить то, что и как мы едим, Amazon, Facebook и Google хотят изменить то, что и как мы читаем. Крупнейшие технологические компании, помимо всего прочего, это крупнейшие посредники, когда-либо известные человечеству. Google помогает нам упорядочивать Интернет, привнося в информацию ощущение иерархичности, Facebook использует свои алгоритмы и глубокое понимание социальных связей, чтобы определить, какие новости нам показывать, Amazon управляет изданием книг за счет подавляющего преимущества на рынке их сбыта.

Подобное доминирование позволяет компаниям перестраивать контролируемые ими рынки. Подобно гигантам пищевой промышленности, технологические корпорации породили новую науку, чтобы та создавала продукты, способные вызывать пристрастие у потребителей. Они стремятся перестроить всю цепочку производства артефактов культуры, с тем чтобы извлекать максимальный доход. Интеллектуалы, авторы-фрилансеры, специализирующиеся на расследованиях журналисты, авторы художественной литературы средней руки сегодня представляют собой некое подобие семейных фермерских хозяйств, которые всегда боролись за место под солнцем, но в изменившейся экономике у них, увы, нет шансов.

В сфере знания монополия и конформизм – две неотделимые друг от друга опасности. Монополия опасна тем, что доминирующая компания уничтожит разнообразие конкурентов. Конформизм опасен тем, что одна из монополий, намеренно или нет, уничтожит разнообразие мнений и вкусов. За концентрацией следует переход к единообразию. В отношении продуктов питания мы осознали эту проблему слишком поздно.

Прежде я не был так скептичен. На моей первой работе я обедал, разглядывая Берлинскую стену, ее впечатляющую толщину, все выщербины и пятна на ее поверхности. Когда-то стена отмечала непробиваемую границу империи, а теперь она просто украшала новый мировой центр силы. Этот кусок стены принадлежал Биллу Гейтсу и находился в столовой Microsoft.

Моя журналистская карьера началась в программной империи Гейтса. Microsoft закончил строительство нового кампуса для своих только что запущенных медийных проектов на окраине Сиэтла, ансамбля зданий с квадратной площадью в центре, рассекаемой на две части потоком воды. Компания создала журнал для женщин Underwire (до сих пор не понимаю, почему этот проект закончился крахом[1]), автомобильный журнал и другие сайты, посвященные городской жизни. Я же, окончив колледж, отправился на запад, чтобы занять одно из низших мест в иерархии Slate, журнала для массового читателя, но не лишенного претензии на интеллектуальность.

Атмосфера этих первых проектов в интернет-журналистике была восхитительна. Читатели воспринимали наш текст с экрана, и отсюда следовала потребность работать в разных стилях. Но каких именно? Мы больше не были ограничены почтой и типографией, но как часто мы должны были теперь публиковать новые материалы? Каждый день? Каждый час? Все сложившиеся в нашей профессии практики можно было пересмотреть, и это было непередаваемое чувство.

Подобно тому, как это случалось со многими другими аспектами Интернета, в данном случае Microsoft ошиблась в своих прогнозах. Компания пыталась подать себя как медийный дом, находящийся на острие прогресса, но ее тактика была неуклюжей и дорогой. Ее ошибка состояла в том, что она сама стала производить медийный контент. Ее последователи: Facebook, Google, Apple, – этой ошибки не повторили. Они обошли Microsoft благодаря выбранной ими революционной тактике: доминирование медиа, не нанимающих ни журналистов, ни редакторов, не владеющих практически ничем.

За прошедшие десятилетия Интернет радикально изменил читательские привычки. Вместо того чтобы начинать с домашних страниц Slate или New York Times, все большее количество читателей получает новости через Google, Facebook, Twitter и Apple. 62 % американцев получают новости через социальные сети, в основном через Facebook, а треть трафика медийных сайтов идет через Google. В результате медиа оказались в жесткой финансовой зависимости от технологических компаний. Чтобы выжить, им пришлось переменить отношение к своим прежним ценностям. Даже журналисты с безупречной профессиональной репутацией вынуждены были усвоить новые правила: теперь они стремятся угодить алгоритмам Google и Facebook. В погоне за кликами некоторые важнейшие поставщики новостей в нашей стране стали гнаться за сенсационностью, публиковали сомнительные сюжеты, привлекали внимание к крикунам и сторонникам теории заговора, один из которых даже был избран президентом Соединенных Штатов.

Facebook и Google создали мир, в котором прежние границы между фактом и вымыслом исчезли, а ложная информация распространяется со скоростью лесного пожара.

Мне довелось в полной мере испытать это положение вещей на себе. В основном моя карьера прошла в New Republic, небольшом вашингтонском журнале, который никогда не набирал больше ста тысяч подписчиков; посвящен он был вопросам политики и литературы. Мы кое-как держались на плаву среди потрясений интернет-эпохи, пока в 2012 году наш журнал не купил Крис Хьюз. Крис был не просто нашим спасителем, он олицетворял «дух времени». В Гарварде он делил комнату с Марком Цукербергом, благодаря которому ему выпала честь оказаться одним из первых сотрудников Facebook. Крис дал нашему пыльному старому журналу место в новом тысячелетии, более серьезный бюджет и инсайдерское знание социальных сетей. Мы чувствовали себя так, словно надежды журналистики на достойный выход из ситуации, когда она чахнет день ото дня, сосредоточились на нас. Крис дал мне кресло главного редактора New Republic, которое я уже однажды занимал в прошлом, и мы стали переделывать журнал, пытаясь оправдать наши собственные завышенные ожидания.

В конце концов мы не смогли им соответствовать. Мы не могли двигаться вперед так быстро, как хотелось бы Крису. Наш трафик вырос значительно, но не экспоненциально.

По мнению Криса, мы так и не научились работать с социальными сетями как следует. Мои отношения с Крисом испортились.

Через два с половиной года он уволил меня, и этот разрыв многими был воспринят как символ неспособности Кремниевой долины понять мир журналистики, который теперь так сильно от нее зависел. Несомненно, этот опыт в основном сформировал тезисы, развиваемые мной в настоящей книге.

Надеюсь, эта книга не будет восприниматься как попытка излить злость, но и отрицать наличие этой злости я тоже не хочу. Технологические компании уничтожают драгоценную вещь: возможность сосредоточенного размышления. Они создали мир, где за нами постоянно наблюдают и нас постоянно отвлекают. Накопив данные, они построили модели наших умов и используют их, чтобы направлять поведение масс в соответствии со своими финансовыми интересами. Возможность направлять не только массовое, но и индивидуальное поведение возрастает с каждым днем. Они изгнали честность и принципиальность из общественных учреждений, призванных снабжать нас пищей для размышления и указывать пути демократии – издательского дела и медиа в целом. Их самый ценный актив и одновременно наш самый ценный актив – это наше внимание, которым они злоупотребляют.

Технологическим компаниям удалось добиться своей цели и изменить человеческую эволюцию. Мы все стали немного киборгами. Мобильный телефон превратился в продолжение нашей памяти, мы перепоручили основные мыслительные задачи алгоритмам, наши тайны хранятся на чужих серверах, и чужие компьютеры роются в них. Нам следует постоянно помнить, что мы сливаемся не с машинами, а с компаниями, которым принадлежат машины. Эта книга об идеях, ради которых существуют технологические компании, и о безусловной необходимости сопротивляться им.

Часть 1. Монополисты разума

Глава 1. Долина едина, и мир един

Прежде чем Кремниевая долина набрала силу, слово «монополия» было в Америке ругательством. Конечно, предприниматели стремились, чтобы их можно было назвать этим неприличным словом. Во все времена бизнес агрессивно добивался полного и абсолютного доминирования на рынке. Большинство современных учебников по экономике назвали бы это стремление здоровым и нормальным. Тем не менее монополия была культурно неприемлемой и политически опасной целью. За исключением нескольких компаний, которые можно считать предшественниками нынешних гигантов, в родной стране Томаса Джефферсона, привыкшей видеть в конкуренции лучшее средство от концентрации власти в одних руках, никто не решался даже произнести вслух эту задачу. И когда американское правительство в 1980-х гг. практически перестало противодействовать монополизации, компании по старой памяти продолжали отдавать дань благородному духу конкуренции.

Затем на свет появились технологические гиганты. Крупнейшие компании Кремниевой долины не просто стремятся к монополии как средству обеспечить доход. Их консультанты и теоретики не просто терпят гигантизм как факт экономической жизни. В огромных офисных комплексах к югу от Сан-Франциско монополия – предмет страстного вожделения, поднятая на знамя идея. Крупные технологические компании считают концентрацию власти в своих руках, а вернее, в контролируемых ими сетях, важнейшим общественным благом, необходимым условием всемирной гармонии, средством уничтожить взаимное отчуждение внутри человечества.

В приступе идеализма технологические компании могут прикрывать стремление к монополии напыщенной риторикой о правах человека и связях внутри человечества. Сильное оправдание масштабной задачи, возложенной ими самими на себя! Оно превращает рост их сетей в безусловную необходимость, их размер становится самоцелью. Эти компании стремятся избежать конкуренции, стать исключениями, чтобы ничто не мешало им реализовывать свой поистине трансцедентальный потенциал. Их опасная мечта опирается на такое твердое основание, потому что у нее длинная родословная. Стремление Кремниевой долины к монополии восходит, как ни странно, к контркультуре 1960-х гг., в которой оно родилось из самых лирических картин мира и любви. Если конкретнее, оно началось с некоронованного короля хиппи.

На дворе было начало 1960-х. Стюарт Бранд вел пикап сквозь рассеивающийся туман в северо-восточной части Сан-Франциско. На бампере красовалась наклейка: «Кастер умер за ваши грехи»[2]. В раскрытом вороте рубахи виднелись бусы. Граждане кислотного мира, для которых Бранд был путеводной звездой, называли его «свернутым на индейцах». Его роман с коренным населением Америки начался с приглашения пофотографировать резервацию Уорм-Спрингс для буклета, а закончился женитьбой на Луис Дженнингс из племени оттава. Для Бранда, сына директора рекламного агентства, коренные американцы стали откровением. Его отец, можно сказать, своими руками создал конформистский консьюмеризм 50-х, а индейцы были его живым, воплощенным отвержением.

Как и многие белые мужчины до него, Бранд нашел в резервации чувство настоящей жизни, столь явно отсутствовавшее в его каждодневном существовании. Резервация была убежищем, бастионом, упрямо отказывавшимся принять участие во всепланетной вакханалии разрушения и вместо этого крепко державшимся за «космическое сознание». Будучи в особенно хорошем расположении духа, Бранд как-то раз остроумно заметил, что «индейцы до такой степени явление планетарного характера, что оно имеет тенденцию превращаться в инопланетное». Чтобы пропагандировать ценности, обретенные в Уорм-Спрингс, он создал небольшую танцевальную труппу, выступавшую с мультимедийным шоу America Needs Indians («Америке нужны индейцы»). Насыщенное цветными огнями, музыкой и проецируемыми изображениями шоу было, по словам Бранда, «церемонией с пейотом, но без пейота».

Этот спектакль был одним из первых эпизодов в карьере Бранда как импресарио – причем определившего будущее технологий. Он обладал даром выражать духовные чаяния своего поколения и объяснять, как технология может дать ответ на них. Сначала его инструментом были книги и статьи, но ему эти жанры были хорошо знакомы. Позже он создал издание нового формата, где тексты таких же путешественников, как он сам, были связаны подобием гиперссылок. Задолго до TED он создал отличный инструмент для общения внутри группы.

Бранд вдохновил революцию в вычислительной технике. Инженеры по всей Кремниевой долине благоговели перед ним, ведь он мог простыми словами объяснить невероятный потенциал их работы, даже если они сами его пока не видели. У него появились убежденные последователи, так как он привнес идеализм в технологическую отрасль. Там, где политике не удалось преобразовать человечество, компьютеры могут и преуспеть.

Эта мечта о преобразовании мира, в которой технологии исцелят его язвы, а сам он будет объединен идеей мирного сотрудничества, обладает всем очарованием невинности. В Кремниевой долине ее пропагандировали десятилетиями. Даже самые прагматичные корпорации взяли ее на вооружение.

То, что начиналось как волнующая мечта о человечестве, соединенном в единую прозрачную сеть, стало основой монополии.

В руках Facebook и Google идеи Бранда превратились в предлог для установления всемирного господства.

Стюарту Бранду, прежде чем потрясти основы технологической отрасли, нужно было изменить 60-е. Как и многие другие истории до эпохи хиппи, эта в своем начале выглядела бесцельным блужданием. Закончив частную школу в Эксетере, а затем Стэнфордский университет, Бранд завербовался в армию. Его казарменный опыт закончился неудачно, но дал ему организационные и управленческие навыки. С тех пор они никогда не изменяли ему, даже когда он клал на язык «марку» с ЛСД. (Он начал принимать «кислоту» в 1962 году, когда ее можно было легально получить из медицинских лабораторий). Бранд великолепно справлялся с организационной деятельностью, представлявшей неразрешимую задачу для его длинноволосых друзей, например с арендой зала или освещением мероприятия в прессе. Даже когда он сошелся с писателем Кеном Кизи и его кружком «Веселых проказников», где наркотики были в ходу постоянно, он представлял «умеренное, думающее» крыло этой кислотно-яркой стаи неформалов – во всяком случае, так говорит Том Вулф в своей книге «Электропрохладительный кислотный тест», своего рода «летописи» возникавшей тогда контркультуры. Пусть Бранд носил цилиндр с цветком и говорил едкими афоризмами, внутри он оставался опрятным и аккуратным человеком, все дела которого разложены по папкам, а папки расставлены в шкафу в идеальном порядке.

Его главным достижением была организация «Фестиваля Полетов», наиболее грандиозного из «Кислотных тестов», то есть вечеринок с массовым употреблением ЛСД, проводившихся Кеном Кизи и его кружком. Бранд подготовил трехдневную программу психоделии, во многом определившей знакомый нам облик 60-х. Этот фестиваль впервые показал публике группу Grateful Dead. Он собрал шесть тысяч хиппи и дал им чувство принадлежности к общей культуре – вернее, контркультуре. Своему увлечению Бранд отвел центральное место: труппа America Needs Indians была главным номером программы.

Все световые эффекты и проекции изображений были попыткой Бранда ввести зрителя в сходное с возникающим после приема психоделика состояние сознания. Америке были нужны индейцы, но «кислота» ей тоже была нужна – как встряска, которая вывела бы страну из бесчувственного оцепенения. В свое время Бранд припишет компьютерам такую же силу изменять сознание. Но он не сразу оценил эти машины по достоинству, поначалу он не слишком жаловал их. Все, что возненавидела зарождающаяся контркультура: бездумное подчинение толп, тирания бюрократии, – могло быть сведено к одному яркому символу, компьютеру. Позже, вспоминая 60-е, Бранд говорил: «Большинство в нашем поколении ненавидело компьютеры как воплощение власти, сосредоточенной в одних руках».

На другом берегу залива[3], в Беркли, компьютерами тоже были недовольны: критика в их адрес была одной из тем «новых левых» с самого начала их существования. Марио Савио, одаренный оратор и лидер студенческого «Движения за свободу слова» сравнивал силы подавления в университете и в обществе с технологией: «Наступает момент, когда работа машины становится настолько ненавистной, вызывает у тебя такое отвращение, что принимать в этом участие невозможно. Невозможно даже косвенным образом. И нужно бросить свое тело на колеса и шестерни». Впрочем, метафора часто была более конкретной. Как говорил Савио, «в Калифорнии ты всего лишь перфокарта для IBM». В самом деле, протестующие студенты набирали ожерелья из перфокарт, причем на них было выбито слово “STRIKE”, «забастовка». Они наносили на себя издевательские надписи: «Пожалуйста, не складывайте, не перегибайте, не подшивайте меня и не наносите мне других повреждений».

Эта критика была более чем справедливой. Взять для начала компанию IBM, выпускавшую вычислительные машины. Она была полностью закрыта от внешнего мира. К концу 50-х она контролировала 70 % внутреннего рынка компьютеров, и серьезных конкурентов у нее не было. Практически монопольное положение было достигнуто за счет первоклассной продукции, но не только поэтому. Полная поддержка, которой компания пользовалась со стороны Пентагона и других государственных органов, тоже играла свою роль. (Государственные субсидии помогли Соединенным Штатам одержать верх в конкурентной борьбе над превосходными инженерами Европы, лишенными подобных благ.) Стремясь угодить своему основному заказчику, IBM даже назвала одну из своих машин, модель 701, «Оборонным вычислителем» (“Defense Calculator”). Почти все IBM 701 сдавались в аренду Министерству обороны США или производителям авиационной и космической техники. Спустя несколько лет Агентство национальной безопасности США (АНБ) профинансировало разработку новой модели под свои специфические требования. Она получила обозначение Stretch. Пол Черуцци, надежный и лишенный идеологических пристрастий историк вычислительной техники, описывает это время так: «С 1945 по 1970 год среди американских компьютеров преобладали крупные централизованные системы, находившиеся под жестким контролем, заставлявшим вспомнить о советском политическом устройстве».

Компьютеры в самом деле выглядели зловеще. До начала 1970-х машины были массивными и неколебимыми, совсем как колоссальные учреждения, использовавшие их. Для их размещения требовались целые залы. Поскольку они были дорогими и хрупкими, их тщательно охраняли. Чтобы сдать данные в обработку, нужно было передать стопку перфокарт в специальное окошко оператору в белом халате и при галстуке. Эту касту неизменно называли «жрецами». Сами перфокарты были похожи на бумажный документ, основной инструмент бюрократии. Такой «стерильный» метод, напоминавший хорошую больницу, льстил элите послевоенных лет – озабоченным эффективностью технократам.

Во многие из страшных вещей, говорившихся о компьютерах, Стюард Бранд верил. И в то же время он хранил надежду, что они могут изменить мир к лучшему. В некотором роде этот оптимизм был чертой поколения. Дети поколения «бэби-бума» выросли в мире, где их окружали новые технологии: автомобили, телевидение, даже рок-н-ролл. Они слишком наслаждались окружающей действительностью, чтобы организовать контратаку. Теоретик «новых левых» Теодор Роззак объяснял позднее: «С увлечением народной музыкой, кустарными изделиями, первобытными навыками и умениями соседствовало детское восхищение космическими кораблями и чудесными механизмами, которому фильм «Космическая одиссея 2001 года» Стэнли Кубрика и сериал Star Trek обязаны своим культовым статусом».

Пророчество Бранда о будущем технологий приняло форму последовательности откровений, только одно из которых имело место под влиянием психоделиков. Сидя на крыше многоквартирного дома в богемном квартале Норт-Бич, он завернулся в одеяло. Цепочка мыслей пронеслась в его мозгу. «Почему здания, которые я вижу перед собой, не параллельны, а немного расходятся к вершинам? Черт возьми, это, наверное, из-за кривизны земной поверхности. Определенно из-за кривизны земной поверхности. Странно, как при всех этих спутниках, висящих над планетой, у нас до сих пор нет фотографии Земли? Не просто Земли, а всей Земли. Если бы у нас была фотография всей Земли, все было бы по-другому». Так началась кампания Бранда, направленная на то, чтобы NASA опубликовало цветные фотоснимки всей Земли. Вскоре он отправился автостопом на восток, чтобы продавать пуговицы в университетских городках, и в ходе поездки провозглашал и проповедовал свои требования. Этот крестовый поход, каким бы донкихотством он ни выглядел сегодня, дал толчок движению в защиту окружающей среды.

Второе откровение вытекало из первого. Возвращаясь с похорон отца, он задумался, как он мог бы истратить только что унаследованные им деньги. Ему на ум пришли друзья, вынужденные переселиться в коммуны. Легко понять, отчего коммуны захватили его воображение. Начиная с «Лета любви» 1967 года и на протяжении всего 1968 года, снискавшего прозвище «ужасного», сотни тысяч молодых американцев, следуя за надеждой или подчиняясь страху, оставляли традиционный образ жизни и переселялись в самодостаточные коммуны. Они основывали деревни с названиями типа Дроп-Сити или Твин-Оукс где-нибудь в пустынях штата Нью-Мексико, в горах Теннесси или в лесах Северной Калифорнии. (По одной оценке, общее население коммун в начале 1970-х гг. достигало 750 тыс. человек) Сидя в самолете, Бранд подумал, что он мог бы ездить на пикапе от одной коммуны к другой и продавать инструменты и другие предметы, нужные их жителям для устройства жизни. «Это был способ приносить пользу коммунам и в то же время не жить в них», – шутил он позднее.

Идее с пикапом не суждено было воплотиться в жизнь, но со временем она переросла в нечто куда более серьезное и заметное. Бранд придумал «Каталог всей Земли» – книгу, которую Стив Джобс назвал «одной из библий» своего поколения. За четыре года издания «Каталога» было продано 2,5 млн экземпляров; он получил Национальную книжную премию[4]. Подзаголовок книги гласил: «Доступ к инструментам». Действительно, на его страницах описывались (но не продавались – разве что в магазине Бранда, находившемся в местности, которую позже назовут Кремниевой долиной) многие инструменты. Каталог рассказывал своим читателям о калькуляторах, куртках и геодезических куполах, а кроме того, о книгах и журналах. Сами вещи были не так важны, как обоснование «Каталогом» их полезности. В одном из первых выпусков говорилось:

«Мы не только подобны богам – мы можем хорошо овладеть этим ремеслом. Сегодня сила и слава, осуществляемые на расстоянии – например, государственная власть, формальное образование, церковь, – достигли той точки, где их отвратительные недостатки перевешивают реальные достижения. Наш ответ на это – царство силы развиваться самостоятельно, силы индивидуума самому осуществлять свое образование, находить свое собственное вдохновение, определять среду, в которой он живет и разделять свое приключение с тем, с кем посчитает нужным. «Каталог всей Земли» ищет инструменты, облегчающие эту задачу, и рассказывает о них».

Манифест Бранда не только выражал мысли коммунаров, он развивал их сразу в нескольких направлениях.

Технология, рассуждал он, породила язвы этого мира. Только технология может исцелить их. Те инструменты, которые она дает в руки людям, нужно забрать у монополий и военных, и тогда они помогут обычному человеку стать более самодостаточным и полнее реализовать свои творческие способности.

Можно было бы сформулировать то же самое в виде лозунга: «Мощные инструменты – народу». Если эти мысли звучат знакомо, то это потому, что они много лет были центральной темой рекламы Apple.

В некотором смысле это была теория крайнего индивидуализма и опоры только на свои собственные силы, предшественница радикального либертарианства Кремниевой долины. Но Бранд изучал работы таких мыслителей, как Бакминстер Фуллер, Норберт Винер и Маршалл Маклюэн. Все его интеллектуальные кумиры говорили о важности систем и сетей. Именно из этого возникла идея Единой Земли. Бранд хотел, чтобы его читатели мыслили экологически, видели взаимосвязанность всего, понимали свое место в паутине жизни. Как говорилось на обложке его каталога: «Мы не можем сделать мир единым. Он уже един».

«Каталог всей Земли» – основополагающий текст для Кремниевой долины, именно ему она обязана своей культурой. Несмотря на венчурных капиталистов, на компанию Tesla, в атмосфере Кремниевой долины всегда ощущаются следы коммуны. Именно поэтому генеральный директор компании сидит в открытом офисе, якобы уничтожающем чувство иерархии, и носит такую же футболку, что и люмпен-программист напротив. И хотя монополии Кремниевой долины существуют ради прибыли, они воспринимают себя как проводников революции, возводящих мир к тому состоянию единства, за которым всю жизнь гнался Бранд. Как писал Фред Тернер в своей книге “From Counterculture to Cyberculture”[5]: «Каталог помог создать условия, в которых микрокомпьютеры и компьютерные сети могли восприниматься как орудия освобождения».

Когда Джобс называл «Каталог всей Земли» библией своего поколения, он подразумевал принадлежавших к этому поколению людей с инженерным мышлением, одержимых программистов, хакеров – то есть авангард силы, произведшей революцию в вычислительной технике. К тому, чтобы компьютер стал персональным, все было более-менее готово к концу 60-х. Благодаря компании DEC из Массачусетса появились новые мейнфреймы, уже не занимавшие целые комнаты, а сжавшиеся до микропроцессора вполне приемлемых размеров. Инженеры из Стэнфордского университета создали мышь. Министерство обороны построило первую сеть, которую можно было назвать Интернетом. Провидцы вроде Дуга Энгельбарта (изобретателя мыши) уже видели будущее, в котором компьютеры гораздо сильнее вовлечены в каждодневную жизнь людей. Но язык, на котором говорили эти люди, по-прежнему был непонятен непосвященным, а машины были слишком дороги, слишком велики и слишком сложны в обращении, чтобы их можно было представить на столе в офисе, не говоря уже о доме.

Технологические новшества не возникают по волшебству или путем логического продолжения научной мысли. Нет, их вызывает к жизни культура. Идее персонального компьютера только предстояло выкристаллизоваться. Скорее всего, именно Бранду принадлежали мысли, вдохновившие инженеров на этот скачок. «Каталог всей Земли» перенес идеи контркультуры в сферу технологий. И со временем Бранд стал показывать, как компьютер, это чудовищное порождение бюрократической машины, может быть использован для личного освобождения и взаимодействия внутри общества-коммуны.

То, что окраины Сан-Франциско были как психоделическим, так и компьютерным центром страны, – важный факт в истории технологий. Географическая близость делала молодых инженеров открытыми к идеям Бранда. В особенности это было верно в отношении знаменитого Исследовательского центра компании Xerox в Пало-Альто (PARC), настоящего «котла изобретений». Алан Кей заказал все книги, упоминавшиеся в «Каталоге всей Земли», и собрал их в офисной библиотеке. Впоследствии Кей отдавал дань именно Бранду как человеку, который смог предвидеть будущее: «Именно он рассказывал сотрудникам PARC, чем станут компьютеры в будущем».

Поскольку Бранд фактически стал участником работы PARC, ему разрешали находиться в лаборатории сколько угодно. То, что он увидел, он описал в основополагающей статье, вышедшей в 1972 году в журнале Rolling Stone[6]. Статья была ярким, живым образцом «новой журналистики»: «Самая крутая движ-ж-жуха, которую я видел со времен Кислотных тестов «Веселых проказников». Бранд описал инженеров именно такими, какими хотел их видеть: великими проводниками технологий в массы. «Эти великолепные люди со своими полными стремительного движения машинами, исследующие передний край технологии – разбойничьи места, где властвуют не столько законы и правила, сколько жесткие требования возможного». В самом деле, инженеры Xerox уже тогда разрабатывали машины, опережавшие свое время лет на десять и слишком радикально отличавшиеся от существующих, чтобы менеджмент компании мог оценить их в полной мере. На самом известном прототипе присутствовали многие элементы, которые позже появятся на Macintosh. И это не совпадение, ведь Стив Джобс видел все эти новшества во время своего посещения PARC зимой 1979 года, позднее обросшего мифами и легендами, – и был восхищен ими.

Влияние статьи Бранда на последующие события оказалось столь велико, потому что он смог облечь работу инженеров в форму хорошо написанного и убедительного текста, а этот текст, в свою очередь, задал инженерам направление их работы. Бранд создал вычислительной технике образ, полный силы и славы. Все, чего не смогли достичь коммуны, достигнут компьютеры. «Когда вычислительные машины станут доступны всем, власть перейдет в руки хакеров… Мы – компьютерные проказники, получившие в свои руки могучую силу, как каждый по отдельности, так и все вместе, в качестве участников совместного труда… Это могло бы многое изменить к лучшему… как, например, спонтанное творчество могло бы приносить более богатые и тщательно проработанные результаты. То же самое относится и к взаимодействию людей… разумному взаимодействию». Через два года, когда статья выросла до книги, в ней появилось важное словосочетание: «персональный компьютер».

Миру не очень приятно слышать, что родословная технологических компаний восходит к коммунам. Этот эксперимент закончился плохо: коммуны превратились в общества, удерживаемые вместе культом личности, или в маленькие поселения, раздираемые внутренним соперничеством. Великолепные мечты о демократии и коллективизме закончились авторитаризмом и сокрушительным разочарованием. В 1971 году Стюарт Бранд прекратил выпуск «Каталога всей Земли» (он выпускал его четыре года). Чтобы справить поминки по своему детищу, изменившему дух времени, он созвал гостей на «Вечеринку смерти». Тысяча преданных поклонников «Каталога» приехала на очередной праздник, организованный Брандом. Он собрал своих друзей-хиппи во Дворце изящных искусств, впечатляющем архитектурном сооружении в районе Марина в Сан-Франциско. Сам он ходил среди гостей, наряженный в черную сутану, и изображал Смерть.

Даже такому записному оптимисту, как Бранд, было трудно гнать от себя мрачные мысли в этот самый темный час жизни. Его брак разрушился. В голову постоянно приходили мысли о самоубийстве. Но его вера в технологию не пошатнулась. Бранда не слишком заботила политика, и он мало времени уделял размышлениям о природе капитализма. Его интересовали гораздо более возвышенные вопросы. Он по-прежнему стремился к ощущению единства, глубокому чувству принадлежности и аутентичности, которое связывалось у него с индейскими резервациями и коммунами. Им ни в малейшей степени не было присуще отчуждение. Они были едины с человечеством. То же самое стремление он переживал, когда думал, что до сих пор нет фотографии всей Земли. Этот образ мыслей был полной противоположностью либертарианским идеям Айн Рэнд: жажда совместного труда, разделения результатов своей работы с другими, трезвого понимания своего места как частицы целого. Бранд мог выражать это чувство исключительно в виде ярких, запоминающихся высказываний, которые не выдержали бы строгой критики и существовали только благодаря энергии, с которой были произнесены, например: «С тех пор, как появились два живых организма, жизнь была предметом совместной эволюции, она всегда лучше росла при помощи другой жизни. Можно спрашивать, какой вид зависимости мы предпочитаем, но это единственный имеющийся у нас выбор».

Эти мысли великолепно выражены, но все же не полностью оригинальны. Бранд заимствовал очень многое у Маршалла Маклюэна, канадского ученого, впоследствии превратившегося в икону поп-культуры. В отличие от своих замшелых коллег, Маклюэн воспринимал культуру так, как она присутствовала в жизни того времени: не романы писателей-постмодернистов, не перформансы художников-акционистов, а телевидение, радио и кино. Подвижный, энергичный, склонный то говорить туманно, то отчеканивать афоризмы, постоянный гость телешоу, он был странным образом привлекателен на экране. Более того, в кино он тоже оказался полностью на своем месте, сыграв в фильме Вуди Аллена Annie Hall. Часто было трудно сказать, во что же он на самом деле верит, поскольку у него была привычка говорить парадоксами, непонятными, но в то же время на первый взгляд глубокими. («Я не всегда сам согласен с тем, что говорю» – признался он однажды.) При этом даже в самых туманных его пророчествах можно было отыскать драгоценные жемчужины хлестких, запоминающихся формулировок.

Маклюэн утверждал, что свободен от моральных оценок в отношении описываемого им будущего. Тем не менее его пассажи, посвященные технологическим достижениям, часто были полны эйфории. В своих книгах он предсказывал, что новые технологии, если использовать их должным образом, могут объединить мир в сеть. «Сегодня, когда прошло больше ста лет с момента изобретения электричества, мы расширили до вселенских масштабов свою центральную нервную систему и упразднили пространство и время, по крайней мере, в пределах нашей планеты»[7].

Маклюэн намекал, что эта сеть обладает потенциалом покрыть собой весь мир, словно волшебной повязкой, и исцелить его раны бесследно. Понятно, почему поколение, родившееся в тени великой войны и живущее в постоянном страхе перед ядерным апокалипсисом, было обеспокоено разобщенностью человечества. Кроме того, американцы столкнулись у себя дома с более близкой и актуальной формой разобщенности: ощущением, что работа в офисе изгнала творческое начало из труда, оставив работнику жалкую роль исполнителя однообразных операций с бумагами на своем изолированном участке. Но эту болезнь разобщенности, по мнению Маклюэна, было легко излечить.

Исцеляющую силу сети легко усмотреть в знаменитом афоризме Маклюэна: «Средство коммуникации и есть сообщение». Технология передачи сообщения оказалась важнее самого сообщения. Он обрушился с критикой на изобретение Гутенберга, печатную книгу. Если рассматривать ее как средство коммуникации, то она способствовала разделению людей посредством антисоциального акта чтения. «Алфавит – технология визуального разобщения и специализации», – сокрушается Маклюэн. Она создает «пустыню засекреченной информации». Его критика была скорее оплакиванием: его идеалом была эпоха до печатного станка, эпоха устной культуры, личного взаимодействия. Идеальной будет технология, которая сможет оживить дух той давно ушедшей культуры, но в планетарном масштабе, превратив население всего мира в единое счастливое племя. Или мир превратится в «глобальную деревню», если воспользоваться еще одним его афоризмом, обреченным стать клише. Тогда тепло этой деревни сможет уравновесить пагубный индивидуализм и все другие силы разобщения, действующие в нашем мире.

Наиболее многообещающей из новых технологий был компьютер. Надо признать, что Маклюэн предвидел возможные отрицательные стороны изобретенной им «глобальной деревни»: например, в ней могут очень быстро распространяться слухи, новые возможности слежки могут истребить частную жизнь. Тем не менее он и Бранд воспринимали компьютер очень похоже. Маклюэн тоже страстно желал объединения и еще одной вещи, которую он описывал в следующих поэтических выражениях:

«Сегодня компьютер представляет собой потенциальное средство мгновенного перевода любого кода или языка в любой другой код или язык. Коротко говоря, компьютер обещает состояние вселенской Пятидесятницы, всеобщего взаимопонимания и единства. Следующим шагом, представляется нам, должен быть не перевод с языка на язык, а полное избавление от стадии языка на пути к всеобщему космическому сознанию, которое может оказаться весьма похожим на коллективное бессознательное, о котором мечтал Бергсон (французский философ XX в.). Одновременно с состоянием «невесомости», которое, по словам биологов, обещает физическое бессмертие, может существовать параллельное ему состояние «бессловесности», которое способно обеспечить нерушимую всеобщую гармонию и мир».

Вечная жизнь, вечный мир… Истовому католику Маклюэну тесно в рамках политического прогноза, и его речь приобретает форму библейского пророчества.

Все значительные шаги вперед, которые делала с тех пор технология, так или иначе были продиктованы этим стремлением Маклюэна: создать машины, способные ввести человечество в новую эру – эру сотрудничества. Именно это имел в виду Джозеф Ликлайдер[8], когда объяснял, как изобретенный им Интернет положит конец социальной изоляции: «Жизнь для человека онлайн будет счастливее, чем прежде». Подобным образом Тим Бернерс-Ли[9] описывал возможности созданной им Всемирной паутины: «Надежду в жизни приносит взаимосвязь между всеми людьми на планете». Мечта о том, чтобы сшить единую «глобальную деревню» из разрозненных лоскутов, вошла в названия, используемые в современных технологиях: сеть «взаимосвязанная», паутина «всемирная», а медиа – «социальные». Эта мечта породила непрекращающуюся череду проектов, основанных на сотрудничестве отдельных пользователей, настоящие храмы знания, построенные без всякого намерения получить доход: от виртуальных сообществ 90-х до операционной системы Linux, сайта Wikipedia или лицензии Creative Commons. Она лежит в самой идее программного обеспечения с открытым исходным кодом. Идея бесплатно делиться результатами своей работы когда-то приходила в голову разве что сумасшедшим изобретателям, но с тех пор до такой степени стала нормой, что капитализм принял ее. Бизнес-планы самых успешных компаний в истории, Google и Facebook, полностью основаны на идее превратить мир в единую гигантскую сеть – сеть, в которой люди трудятся вместе, в духе альтруизма, чтобы делиться информацией с другими.

Существует теория, гласящая, что этот всеобщий фестиваль щедрости производит реальную ценность: новое знание. Она говорит, что возможности индивидуума к самостоятельному познанию мира путем чтения и размышления ограниченны. До появления новых технологий информация, подобно изолированным друг от друга ученым, существовала в виде островков. Но сейчас над информацией может трудиться, упорядочивая и обрабатывая ее, гораздо более обширное сообщество, и оно в силах исправлять ошибки, добавлять новые мысли, пересматривать выводы. Технология сделала возможным то, что Герберт Уэллс называл «мировым мозгом», а редактор онлайн-издания Wired Кевин Келли – «коллективным разумом»[10].

Подобный ход рассуждений относительно технологий строится на одном предположении: что человек – не только экономический агент, приводимый в движение собственным интересом. Линус Торвальдс, программист, создавший Linux, заявлял: «Деньги отнюдь не главный мотиватор. Давно известно, что люди достигают наилучших результатов в работе, когда ими движет страсть». Иногда этот коллективистский взгляд на человеческую натуру было трудно принять. Полномочным представителем компьютерной культуры на ее заре был одержимый программист, хакер, радикальный индивидуалист, всегда готовый подразнить какое-нибудь крупное учреждение. Таких одержимых программистов изображали как одиночек, приклеившихся к стульям и экранам; они были гениями, зависевшими только от самостоятельно натренированной остроты ума. (Одна известная метафора изображала первых жителей киберпространства как пионеров электронного Дикого Запада, идущих вперед на свой страх и риск.) Но в конце концов оказалось, что это представление о хакерах было ложным. Они хотели только одного: принадлежать к чему-то больше себя, собрать из своих выдающихся личностей еще более величественное целое, утратить индивидуальность в поэзии общности.

Однако мечта содержала трудноразрешимые противоречия, зародыш будущих конфликтов. С одной стороны, инженеры жаждали создать мир, свободный от власти гигантских корпораций. Старая ненависть к IBM и ей подобным никуда не делась. С другой стороны, они создавали сети, в которых еще на стадии проекта были заложены два свойства: не иметь себе равных и охватывать собой весь мир. Глобальная деревня может быть только одна. Эти структуры представляли собой величайшие возможности для бизнеса с начала времен, и только наивной верой можно объяснить, что возможность их захвата крупными корпорациями никто не предвидел. В конце концов, ненависть технологических гениев к любой власти представляла собой просто умонастроение, к тому же поддерживающее в них нужный для работы эмоциональный накал. Для бизнеса в их идее был ценен не анархизм. Куда важнее было единство, охват.

Именно потому история вычислительной техники настолько предсказуема. Очередное удивительное изобретение обещает освободить технологию из когтей монополистов и создать новую сеть, причем настолько демократичную, что она сама по себе изменит человеческую натуру. Но почему-то каждый раз человечество сохраняет свой прежний, хорошо знакомый облик.

Вместо того чтобы привести к фундаментальному перераспределению власти, новые сети попадают в руки новых монополий, всякий раз более могучих и хитроумных, чем прежде.

Персональный компьютер оказался во власти одной компании, постоянно тормозившей прогресс (Microsoft). Для доступа в Интернет вскоре потребовалось ежемесячно платить ощутимую дань сборщикам «телекоммуникационного налога», разделившим карту на привычные зоны влияния (Comcast, Verizon, Time Warner). В то же самое время возникли компании, занявшие место главных ворот или к знанию (Google), или к любой покупке онлайн (Amazon). Термин «социальные сети» можно употреблять во множественном числе, но только одна (Facebook) объединяет больше двух миллиардов людей.

Странно, как направление мысли мечтателей от технологии и ненасытных монополистов Золотого Века всегда совпадает, хотя никто не спешит это признавать. И те, и другие любят мечтать об освобождении от жестокой конкуренции, или же восхваляют «сотрудничество», в котором видят экономическую необходимость. Существуют системы, которые просто не могли бы процветать в условиях конкурентного рынка (классическими примерами служат телефон и телеграф). Построить крупную сеть связи невероятно дорого. Представьте себе, во что обошлась прокладка этих линий, пересекающих континент во всех направлениях. Сети конкурентов оказываются слишком неэффективными. Таким образом, мы должны простить компаниям, предоставляющим жизненно важные услуги, их циклопический размер и дать им возможность сотрудничать с правительством и другими крупными игроками – с тем, чтобы они могли выполнять достойную задачу очистки рынка от мелкого мусора и спокойно принимать стратегические решения. Именно в таком ключе выражался визионер Теодор Вайль, создавший компанию AT&T в начале прошлого века: «Конкуренция означает беспощадную борьбу, промышленную войну. Она означает ненависть. Она часто означает использование любых средств, какие только состязающимся сторонам… позволяет совесть». Даже железнодорожные бароны, наиболее бессовестные из созданий, произведенных на свет капитализмом, превозносили достоинства сотрудничества в духе альтруизма. Сам Дж. П. Морган верил в эту благую весть. Как пишет его биограф Рон Черноу, «самый знаменитый финансист Америки был заклятым врагом свободного рынка».

Подобный образ мыслей все больше проникает в Кремниевую долину. Книг по стратегии там написана целая полка. (Например, “Modern Monopolies: What it Takes to Dominate the 21st Century Economy”.) Главным пророком этого нового монополизма стал инвестор Питер Тиль, а это далеко не рядовой инвестор. Среди его успешных проектов – PayPal, Facebook, Palantir и SpaceX, практически рекорд в дисциплине определения победителей еще на старте, до их взлета к славе, что позволяет предположить наличие у него глубокого понимания технологии и путей ее развития. Тиль временами проявляет себя как весьма своеобразный мыслитель, за что снискал себе в последние годы заслуженное осуждение. В президентской кампании 2016 года он поддерживал Дональда Трампа. Кроме того, он негласно финансировал иск бывшего борца Халка Хогана к сайту, публикующему слухи. Из-за этой пагубной побочной деятельности можно упустить из виду его самую сильную сторону: он более строгий мыслитель, чем все его коллеги по отрасли. Хоть он зачастую повторяет либертарианские клише, принятые в его кругу, он обладает талантом ясно показывать свои основополагающие принципы. Он всецело отвергает идею конкуренции по Дарвину. Более того, он считает конкуренцию «пережитком прошлого». В своей краткой работе “Zero to One” («Ноль к одному») он писал: «Конкуренция – это не просто в первую очередь идеология, это основная идеология, пронизывающая все наше общество и искажающая наше мышление. Мы превозносим конкуренцию, усваиваем до мозга костей ее необходимость, руководствуемся ее заповедями и в результате заключаем себя в ее ловушку: чем больше мы конкурируем между собой, тем меньше приобретаем». Делая из конкуренции кумира, мы не видим достоинств монополии. Избавленные от конкуренции монополии могут сосредоточиться на действительно важных вещах: например, достойно относиться к своим рабочим, решать важные задачи, создавать изобретения, способные изменить мир. Они могут оказаться выше «грубой ежедневной борьбы за существование».

Ясно, что большинство его коллег в Кремниевой долине согласны с мыслью о монополии как естественном и желательном порядке вещей. Вот почему стартапы не ставят перед собой цели потеснить Google или Facebook, а изначально ставят перед собой цель быть проданными этим гигантам. (Высматривая выгодные приобретения то здесь, то там, Google за время своего существования купил двести компаний.) В технологической отрасли жестокая конкуренция считается невозможной, противоречащей самому духу сети. Главным образом технологические гиганты находятся в состоянии entente cordiale[11] между собой. Apple, например, настаивала, чтобы конкуренты не переманивали у нее сотрудников. Согласие можно усмотреть даже в бухгалтерских книгах: Google платит Apple 1 млрд долларов ежегодно, чтобы те использовали его поисковую систему, а не какую-либо другую. Эрик Шмидт, будучи генеральным исполнительным директором Google, в то же время входил в совет директоров Apple. Подобно европейским державам XIX века, компании уважают сферы влияния друг друга и конкурируют только на их границах. Марк Андриссен, одно из первых лиц Кремниевой долины, говорит об тенденции в отношении монополий прямо: «В области высоких технологий рынок обычно устроен так, что победителю достается все. На обычных рынках могут сосуществовать Pepsi и Coke. Здесь же в долгосрочной перспективе преобладает тенденция к выживанию только одной компании, или, лучше сказать, компании номер один». Мы дошли до самой сути: Долина едина, потому что каждый в своей сфере – единственный. И так было всегда.

Глава 2. История по версии Google

Для сети желательно, чтобы ее щупальца достигали любой точки мира, опутывая все и всех. Летом 2015 года компания Google сменила название на Alphabet[12], весьма определенно указав, какое место отводит себе в истории. Поисковая система Google осталась, но компания значительно переросла ее рамки. Это и торговая площадка, и ключевой элемент инфраструктуры Интернета, и разработчик программного обеспечения, и поставщик аппаратных платформ, и телефонная компания, и рекламное агентство, и производитель бытовых приборов, и биотехнологическая компания, и эксперт в области машинного обучения, и автомобилестроительная фирма, и владелец социальных медиа, и телевизионная сеть. Одна из ее дочерних компаний, по ее собственным словам, противодействует политическому экстремизму, другая запускает воздушные шары, с которых раздает интернет-соединение в самых удаленных уголках земного шара. Алфавит был одним из величайших изобретений человечества, его неустаревающим достижением – и компания Google неустанно стремится повторить нечто подобное.

Поток хвастливых заявлений из уст технологической элиты не прекращается, и большая часть людей воспринимает длинный список их грандиозных проектов как способ потешить самолюбие. Если Джефф Безос[13] соберется запускать ракеты в космос, то Илон Маск[14] перещеголяет его и колонизирует Марс. Но раздутое до чудовищных размеров эго свойственно не только лидерам компаний Кремниевой долины (посмотрите, например, на финансовую отрасль и на медиа). А вот что действительно отличает великие технологические компании – так это почти религиозная устремленность на достижение поставленных целей, в силу которой их усилия одновременно и зрелищны, и опасны.

В центре огромного портфолио Google находится один главный проект: создать машины, способные повторить человеческий мозг, а затем и превзойти его. Именно для этого она пытается построить базу данных, содержащую все знание мира, а затем натренировать алгоритмы на поиск в ней закономерностей, обучив их распознавать изображения и понимать язык людей. Решив эту грандиозную задачу, Google рассчитывает преобразовать саму жизнь на планете, как они и обещали сделать. Человеческие законы представляют собой незначительное препятствие на этом пути, способное только замедлить работу. Общественные учреждения и традиции – не более чем мусор, место которому на помойке. Компания рвется вперед по пути к Новому Иерусалиму, не обращая внимания на то, что давит по дороге.

Ларри Пейдж унаследовал веру в свою миссию от отца. Его папа был человеком особенным, не похожим на других. Во всяком случае, по внешнему виду он точно отличался. Из-за полиомиелита, которым он заразился во время каникул в Теннесси, одна нога у него была короче другой. Он хромал, иногда ему было трудно дышать. Когда же Карл Пейдж-старший чувствовал себя хорошо, чудесная энергия переполняла его. Он проходил по коридорам факультета вычислительной техники, созывая коллег, чтобы поделиться очередной великолепной идеей. Иногда он был способен предвидеть будущее. В 80-е, задолго до того, как Тим Бернерс-Ли изобрел всемирную паутину[15], Пейдж-старший любил порассуждать о потенциале гиперссылок. Студенты Университета штата Мичиган находили его страсть вдохновляющей, но немного утомительной. Его вера в их навыки иногда простиралась за пределы их реальных возможностей. Как-то раз он задал детям написать программный код, который позволил бы роботу самому включать себя в розетку.

Карл Пейдж сосредоточил свое педагогическое внимание на Ларри и его старшем брате, Карле Пейдже-младшем. Он хотел, чтобы сыновья доросли до будущего – а сам он, как правило, умом уже находился там. Дом в районе Пайн-Крест города Лансинг, где жила семья, под руководством отца превратился в собрание электронных чудес, особенно по меркам той древней эпохи, еще не знавшей даже кассетного магнитофона.

Когда Ларри исполнилось шесть, отец принес домой компьютер Exidy Sorcerer, пользовавшийся культовым статусом у программистов Европы, но бывший в то же время такой экзотикой, что Карлу-младшему пришлось писать для него операционную систему с нуля. «Думаю, я был первым учеником в нашей школе, который сдал задание не написанным от руки, а подготовленным в текстовом процессоре» – вспоминал позже Ларри. Дом был заполнен номерами журнала Popular Science, яркие цветные обложки которого напоминали киноафиши и изображали то вооруженные роботами подводные лодки, то невидимые для радаров военные самолеты. Журнал придавал большое значение умению читателей мастерить вещи самостоятельно, что идеально соответствовало атмосфере в доме, причем Ларри воспринял этот дар к технике в полной мере. Как-то раз он собрал все электроинструменты, какие нашел в доме, и разобрал их, чтобы исследовать их устройство. Несмотря на то, что он сделал это без разрешения родителей и даже не все смог собрать как было, его не наказали. Неудачи на пути к техническим знаниям не считались провинностью. К моменту окончания колледжа в 1991 году его мастерство позволяло ему изготовить из Lego струйный принтер.

Если в конце 70-х компьютеры были редкостью на Среднем Западе, то программисты встречались примерно так же часто, как инопланетяне. Родители Пейджа отправились на запад из своего любимого Энн-Арбор, где заканчивали университеты, но остановились на этом пути слишком рано. Карл согласился на предложенный ему пост в Университете штата Мичиган, который не мог тягаться со Стэнфордом. Там он мог разве что построить компьютерный форпост на окраине цифрового мира. Лансинг тоже не тянул на район Сан-Франциско. Карл несколько выделялся среди своих соседей, типичных жителей американского пригорода. Его политические взгляды были ближе к левому краю спектра. Он унаследовал их от отца, рядового рабочего завода Chevrolet в городе Флинт, штат Мичиган, носившего с собой самодельную железную дубинку, чтобы отбиваться от нанятых уличных молодчиков во время затяжной забастовки 1936–1937 гг. Карл даже умудрился привнести в эти места немного калифорнийского духа веселья. Он брал с собой Ларри на концерты Grateful Dead.

Неординарность была не просто личным стилем поведения – она была карьерной необходимостью. Карл весьма дерзко выбрал себе в качестве специальности отрасль вычислительной техники, ставящую своей целью изготовление машин, которые способны имитировать человеческое мышление. Этот раздел научной фантастики, превратившийся в академическую науку, назывался искусственным интеллектом (ИИ).

Легко понять, почему эта отрасль была привлекательна для человека с таким дерзким умом, как у Карла.

Да, искусственный интеллект требовал превосходного знания компьютеров и развитого алгоритмического мышления. Но чтобы воспроизвести работу человеческого мозга, нужно было глубоко понимать устройство оригинала.

Иными словами, требовалась психология. Инженеры стали читать Фрейда, как литературные критики, и интерпретировать его в своих собственных целях. Предметом их дебатов стали работы Хомского[16], посвященные природе мышления.

Пионеры ИИ создали пьянящую новизной теорию человеческого разума. С их точки зрения, мозг представляет собой компьютер – устройство, работающее под управлением программ. Эта метафора позволяла изящно сформулировать цель их собственной работы: создать механическую машину по подобию органической. Но человеческий ум – таинственная вещь. Поэтому создание алгоритмов, воспроизводящих работу этого сложнейшего сгустка живой материи, оказалось сложной и морально неоднозначной задачей. У Карла Пейджа была своя идея, как взяться за нее. Он высказал предположение, что правила, изложенные в “Robert’s Rules of Order”, написанном в конце XIX века руководстве по эффективному ведению встреч и заседаний, могут послужить основой для искусственного интеллекта.

В те времена проблематикой ИИ занимались весьма немногочисленные ученые. Их узкий круг представлял собой отдельную интереснейшую субкультуру. Именно так социолог Шерри Теркл рассматривала их в своей классической книге “The Second Self”[17]. Поскольку она сама занимала высокий пост в Массачусетском технологическом институте, то могла взаимодействовать с предметом своего исследования относительно беспрепятственно. Ей удалось дать настолько меткий и проникающий в суть вещей портрет, что самим ученым, как ни странно, было бы трудно узнать себя в нем. Искусственный интеллект, сделала она вывод, был не просто труднодостижимой и желанной целью инженерии – он был идеологией. Она сравнивала ИИ, с его представлением о мозге как программируемой машине, с психоанализом и марксизмом в качестве «нового взгляда почти на все сущее».

«В каждом случае центральная идея радикально меняла взгляд на мир: в случае Фрейда это было бессознательное, в случае Маркса – отношение к средствам производства. Для ученого, занимающегося ИИ, идея программы трансцендентна: она воспринимается как доселе отсутствовавший ключ к тайнам интеллекта».

Карл Пейдж был рационалистом. Тем не менее некоторые свидетельства о детстве Ларри говорят, что отец обучал его с чисто религиозным рвением. За семейным ужином Карл мог делиться новостями об ИИ, поступавшими из бурно развивающихся лабораторий на обоих побережьях США. И это было не просто приятной беседой, а обучением. В его календаре были запланированы поездки на различные конференции, посвященные ИИ. Когда организаторы Международной объединенной конференции[18] по искусственному интеллекту не пустили в зал Ларри, которому на тот момент было 16, его отец оставил свое обычное жизнерадостностное дружелюбие и резко отчитал их.

Об уроках, преподанных Карлом Пейджем своему сыну, лучше всего говорит тот факт, что Ларри основал самую успешную и амбициозную компанию, работающую с искусственным интеллектом. Большинству людей кажется, что Google занимается чем-то иным, но именно ему она обязана своим величием. Google использует алгоритмы, обученные думать так же, как вы. Справиться с этой поистине устрашающей сложности задачей Google может, только научившись заранее определять намерения пользователя, вводящего запрос. Если там появилось слово «кран», что подразумевается – сантехническое оборудование или строительная техника? Искусственный интеллект Google настолько хорош, что способен выдать вам результаты поиска прежде, чем вы закончите запрос.

Но Ларри Пейдж, наследник великой традиции искусственного интеллекта, считает это достижение незначительным шагом на пути осуществления своей великой миссии – слово «миссия» здесь можно понимать, как в научном, так и в религиозном смысле. Он построил свою компанию таким образом, чтобы с ее помощью получить «совершенный искусственный интеллект» – машину, способную сравняться с человеком и постепенно превзойти его. Через несколько лет после основания Google Ларри приехал в Стэнфорд, где они вместе с Сергеем Брином когда-то задумали свой поисковый алгоритм, и произнес речь. Обращаясь к группе студентов, он сказал: «Думаю, что осуществление миссии, о которой я говорил с вами, займет некоторое время, поскольку речь идет о создании совершенного искусственного интеллекта. Если вы решите задачу поиска, значит, сможете ответить на любой вопрос, что, в свою очередь, означает, что вы можете сделать практически все, что угодно». Дерзость его заявления вызвала смех в аудитории, но этот смех был скорее нервным. Однако, увидев их смущение, Пейдж только повторил свою мысль: «Решение задачи, которую я описал, означает возможность сделать все, что угодно».

В минуты искренности Пейдж и Брин признают, что их воображение идет еще дальше: не только создать искусственный мозг, но и срастить его с человеческим. Как Брин однажды сказал в беседе с журналистом Стивеном Леви: «Само собой разумеется, что, если бы вся имеющаяся в нашем мире информация была доступна вашему мозгу или искусственному, еще более совершенному, чем ваш, ваша жизнь стала бы от этого лучше». Или, как он высказался по другому случаю: «Может быть, в будущем появится маленькая версия Google, которую можно будет непосредственно подключать к мозгу».

Неизвестно, преуспеет ли Google, воплощая эти грандиозные планы в жизнь, но, во всяком случае, свою роль компания видит именно так. Когда Пейдж говорит, что Google изменит будущее человечества, речь идет не о каких-либо удобствах, а об изменении направления эволюции в дарвиновском смысле. Не будет преувеличением сказать, что она пытается создать новый биологический вид, превосходящий человеческое естество.

Пейдж и Брин создают мозг, свободный от систематической ошибки, вносимой человеческой природой, от иррациональных желаний и сомнительных сведений, которые он получает от органов чувств, то есть от всего того, что порождается нашим телом. На пути к этой цели они пытаются разрешить задачу, поставленную задолго до изобретения компьютера. Google пытается дать ответ на вопрос, возникший несколько веков назад в ходе яростной битвы между нарождающейся наукой и обороняющейся церковью. Этот проект возник одновременно с рождением современной философии как таковой и появлением фигуры Рене Декарта.

Следы идей Ларри Пейджа ведут на утлое суденышко, борющееся с Северным морем где-то в начале XVII столетия. В каюте спит Рене Декарт. Подобные путешествия Декарт предпринимал часто. За свою жизнь он так и не осел на одном месте. Он мог быть гордецом и спорщиком, невероятно закрытым и нарочито загадочным. Даже спустя столько лет мы не можем сказать, что гнало его в дорогу все эти годы, почему он, точно беглец, странствовал от одного убежища к другому.

Из всех мест, где он бывал, протестантская Голландия в наибольшей степени стала ему домом – хоть это и странно, ведь по образованию он был иезуитом до мозга костей. Именно в Голландии Декарт прожил дольше всего и именно там создал основы своей философии. Историк отметил бы также, что именно там, в Амстердаме, он утратил девственность в объятиях горничной. С чисто исследовательской отстраненностью он зафиксировал этот факт на форзаце подвернувшейся книги, словно результат эксперимента. Дочь от этого союза получила имя Франсина, и он рассчитывал отправить ее учиться во Францию. Ее жизнь, увы, оказалась краткой. Она умерла от скарлатины, не достигнув шести лет.

Декарт любил спать. Самые глубокие идеи приходили ему во сне. Часто он проводил в постели целое утро, но в путешествии это было невозможно. Капитан корабля смотрел на философа с подозрением. Особенно же ему хотелось выяснить, что Декарт держит в сундучке возле кровати. Среди ночи он вломился в каюту и открыл сундук. Внутри он обнаружил странную машину, неожиданно похожую на живое существо, робота на пружинах, автомат. По некоторым сведениям, машина была очень похожа на Франсину, причем Декарт называл ее именно так. Придя в ужас от своей находки, капитан выволок творение Декарта на палубу и бросил его за борт.

Эту историю пересказывали многократно, особенно недоброжелатели Декарта. Не подлежит сомнению, что это ложь, не более чем специально запущенный слух. Как замечает один из его биографов, она имеет пугающий сексуальный оттенок. В то же время у клеветников была веская причина сочинить подобную басню: Декарт действительно был страстно увлечен автоматами, хоть и не держал их в ящике возле кровати. Наступление в Европе века машин, одной из глав великой научно-технической революции, как раз пришлось на его жизнь. В садах королевских дворцов изобретатели демонстрировали свои изощренные механизмы: статуи, приводимые в движение водой, манекены, играющие музыку, или же куклы-автоматы, способные кружиться и жестикулировать. Механизмы на магнитах и пружинах были мечтой Декарта. Но что важнее, они должны были сыграть ключевую роль в его проекте прекращения войн, раздиравших Европу: войн между религиями, между религией и наукой.

Грязное, кровавое, раздираемое войнами семнадцатое столетие коснулось Декарта непосредственно. Он служил и в католической, и в протестантской армии во время Тридцатилетней войны, внутреннего конфликта, который должен был определить религиозное будущее Германии и в который ввязались все основные европейские державы. В это время все в Европе казалось неверным и опасным. Несмотря на относительную толерантность Голландии, Декарт постоянно жил в смертельном страхе перед инквизицией. Чтобы избежать судьбы Галилея, он годами не публиковал свои рукописи.

Существуют противоположные мнения насчет того, остался ли Декарт католиком и верующим вообще. (Можно выдвинуть аргумент, что его доказательства бытия Божия настолько запутанны, что изначально задумывались как средство подчеркнуть абсурдность этой задачи.) Как отчаянно он ни цеплялся за свою веру, его образование и путешествия делали его идеальным кандидатом на роль парламентария в войне между религией и наукой.

Центром его теории были автоматы. Тела живых существ, даже людей, были всего лишь машинами. Человеческое тело – «большая, лишенная мысли вещь» – механически приходит в движение, отзываясь на внешние воздействия, словно сделанное из рычагов и пружин. Наши тела могут быть описаны научными законами, в точности как движение планет. Если бы Декарт остановился на этом, его теория вызвала бы ярость церкви. Католическая доктрина настаивала, что человек есть высшая форма жизни, превосходящая всех остальных живых существ. Но Декарт на этом не остановился. Он утверждал, что наша плотская оболочка содержит божественную искру, поднимающую нас над животным царством. Внутри нашей тленной аппаратной части, «темницы тела», как называл ее Декарт, находится программное обеспечение – разум. Именно он объединял, по Декарту, рассудок и бессмертную душу, способность делать выводы и богоподобные качества человека.

Это была мастерски построенная квадратура круга. Декарт сумел использовать скептицизм в качестве основы правоверия. Он сохранил важнейшие элементы церковной доктрины – бессмертную душу как минимум, – одновременно расчистив естественным наукам дорогу к знанию.

Впрочем, решив одну проблему, Декарт создал множество других, поставив вопросы, с тех пор приводившие в неистовство философов и теологов. «Я – мыслящая сущность, способная существовать без тела» – писал Декарт. Если это так, то почему не освободить разум из темницы тела? Декарт старался изо всех сил. Он создал философский метод, чем-то напоминающий современное руководство по самопомощи, вернее, извлеченный из него план. Он составлял правила достижения «чистого понимания» или «чистого рассуждения». Он освобождал свой ум от запросов тела, чтобы дать место идеям, для которых Всевышний предназначил его. Как внушал себе Декарт: «Сейчас я закрою глаза, заткну уши, закрою двери для всех чувств и даже изгоню из моих мыслей все образы телесных вещей». Для него это был не просто способ концентрации ресурсов собственного ума, а метод освобождения человечества. Историк науки Дэвид Нобл описывал проект Декарта так: «Он верил, что с помощью его философского метода человечество сможет преодолеть эпистемологические ограничения своего падшего состояния и вернуть себе власть над некоторыми скрытыми божественными способностями».

Одержимость Декарта передалась философии в целом. На протяжении столетий математики и логики – Готфрид Лейбниц, Джордж Буль, Альфред Норт Уайтхед – работали над созданием системы, которая позволила бы выразить мысль в ее чистейшей (следовательно, божественной) форме. Но несмотря на весь гений, заложенный в создание новых систем, им все равно приходилось иметь дело с темницей тела.

Что ж, если философия не преуспела в деле освобождения ума, может преуспеть технология. Google намерена добиться успеха там, где потерпел поражение Декарт, за исключением того, что она отбросила все философские вопросы, не дававшие тому покоя. Там, где Декарт подчеркивает важность скепсиса и сомнения, Google не сомневается никогда. Она превратила освобождение человеческого мозга в инженерную задачу, а этот род деятельности характерен тем, что вопрос о чисто человеческих последствиях проекта часто вообще не ставится. Именно эта аморальность и есть проблема Google, более того – всей вычислительной отрасли с самого начала ее существования.

Алан Тьюринг был атеистом и одиночкой. Он наслаждался положением аутсайдера. Когда мать отправила его, тринадцатилетнего, в английскую школу-интернат со всеми ее прелестями в виде холодного душа и жесткой постели, он отправился туда на велосипеде один, преодолев около шестидесяти миль[19] за два дня. Он, вероятно, был стеснительным и странным. Чтобы справиться с сенной лихорадкой, одолевавшей его каждый раз в июне, он носил противогаз. Его мать писала: «Лучше всего он чувствовал бы себя в уединении средневекового монастыря». Его отчуждение от окружающих усугублялось тем, что он был геем в обществе, где гомосексуальность считалась преступлением.

Декарт высоко ценил изоляцию, так часто выпадавшую на долю Тьюринга. И действительно, у него моменты уединения часто оборачивались чудесными озарениями. По словам британского философа Стюарта Хэмпшира, Тьюринг обладал «даром уединенного мышления». Он был способен к невероятной сосредоточенности, ограждавшей ум от заученной мудрости и шаблонных мыслей, характерных для его коллег. Как-то летом 1935 года, лежа в яблоневом саду, он изобрел нечто, названное им Логической вычислительной машиной. Его озарение, будучи перенесенным на бумагу, стало фундаментом цифровой революции.

Инженерия считается синонимом рациональности. Профессия, предмет которой – системы и планы, не может не быть врагом спонтанности и инстинкта. Тьюринг определенно наслаждался ролью язвительного ученого брюзги, с удовольствием высмеивая всех тех, кто изо всех сил пытался представить возможные последствия внедрения инноваций. «Когда-нибудь девушки будут брать свои компьютеры на прогулку в парк и говорить друг другу: «Мой маленький компьютер сказал мне сегодня утром такую забавную вещь!» – остроумно замечал он.

Забавно, что он сам подчас заслуживал подобного отношения. В наиболее важных своих работах Тьюринг не просто перечислял очевидные факты, он активно обобщал их, индукция вообще была характерна для его стиля мышления. Читатель, у которого достало бы умения пробиться сквозь его полные чувства собственного превосходства остроумные заключения и блестящую логику, смог бы в конце концов увидеть, что автор мыслит скорее в терминах духовных. Возможно, математики и логики исключили существование Бога, но на сверхъестественную роль того, кто вдыхает жизнь в неживую материю, они назначили себя. И это изменило их самих.

Тьюринг верил, что компьютер – не просто машина, это еще и ребенок, способный учиться. Временами он описывал свое изобретение так, словно это был мальчик из английской школы-интерната, приобретающий какие-то знания только благодаря изрядной дозе наказаний и куда более скромному количеству поощрений. В то же время он никогда не сомневался в его потенциале. «Можно надеяться, что машины постепенно смогут соревноваться с людьми во всех чисто интеллектуальных сферах деятельности» – эти слова он написал в 1950-е годы, когда компьютеры были огромными ящиками, мало на что годными, разве что немного помочь с подсчетами. Едва ли они давали основания полагать, что со временем смогут сравняться с человеческим мозгом, и все же Тьюринг верил в это. Он изобрел тест, при помощи которого можно оценить интеллект компьютера: человек передает вопросы в письменном виде человеку и машине, находящимся в другой комнате. Получив два набора ответов, спрашивающий определяет, какой из них дан человеком. Тьюринг предсказывал, что не более чем через 50 лет спрашивающий не сможет уверенно отличить человека от машины.

Это предсказание задало направление прогресса в компьютерную эру. С тех пор инженеры тщетно пытались сконструировать машину, способную пройти тест Тьюринга. Для большинства исследователей, работающих над искусственным интеллектом, работа представляет собой погружение в океан математики, захватывающее интеллектуальное приключение. Но для некоторого (довольно, впрочем, значительного числа) это – теологическая проблема. Они видят себя в центре проекта, способного изменить мир, и успех этого проекта будет означать рассвет новой эпохи. Первосвященник этой религии – красноречивый и дерзкий популяризатор науки по имени Рэй Курцвейл.

Его восторженное представление о будущем родилось в величайшей катастрофе прошлого. Тень Холокоста лежит на нем. Его родители, венские евреи, бежали накануне аншлюса. Лишения и трудности, которые преследовали семью много лет подряд, подкосили здоровье его отца, дирижера симфонического оркестра, интеллектуала: он умер от сердечного приступа в возрасте пятидесяти восьми лет, и для Курцвейла, похоже, это до сих пор не зажившая рана. Подобно многим детям, чьи родители видели худшее из возможного в этой жизни, он противопоставил пессимизму истории свой рожденный из воли железный оптимизм. С самого юного возраста он был захвачен духом изобретательства. Семнадцатилетним подростком он участвовал в шоу Стива Аллена “I’ve Got a Secret” («У меня есть тайна»). Он виртуозно играл на фортепиано, а затем попросил жюри угадать, в чем его тайна. Под их давлением он в конце концов признался, что эту музыку сочинил компьютер. Аудитория была этим потрясена, но еще больше потряс ее тот факт, что нескладный подросток из Квинса изобрел машину, тут же показанную на сцене. Он гордо продемонстрировал Аллену гору проводов, мигающих лампочек и переключателей – настоящее изделие безумного гения.

Курцвейл был идеальным инженером, уверенным в своей способности разрешить любую загадку. Едва закончив Массачусетский технологический институт, он заявил своему другу, что хочет изобретать так, чтобы «слепые прозрели, глухие услышали, а хромые пошли»[20]. В возрасте двадцати семи лет он изобрел машину, читавшую вслух слепым. Простое описание изобретения не передает его дерзости. Слепой мог поместить книгу в сканер, передававший текст в компьютер, который затем уже читал его вслух, вот только до Курцвейла планшетного сканера не существовало.

Эта машина превратила его в настоящего героя для слепых, ведь она радикально изменила их жизни. Стиви Уандер[21], например, становился перед ним на колени. Они подружились. Для своего нового друга Курцвейл сконструировал клавиатуру, которая соответствовала по качеству концертным роялям лучших залов мира.

При всем своем оптимизме Курцвейл не мог избежать страха, вернее, одного, главного из всех страхов. Его ум часто обращался к мысли о смерти, и это было «такое предельно грустное, одинокое чувство, что я едва мог вынести его», – говорил он. Но и это, поклялся он, было всего лишь задачей, разрешимой средствами инженерии. Чтобы продлить свою собственную жизнь, он начал маниакально глотать таблетки: витамины, добавки, ферменты. Его дневной рацион состоит приблизительно из 150 подобных капсул. (Ему также регулярно делают инъекцию, должную, как он верит, спасти его от неизбежного.) В посвященном ему документальном фильме, выдержанном в восторженных тонах, мы видим его скользящим между гостями на коктейльной вечеринке с бокалом красного вина в руке. Он заглатывает таблетки, как простое драже, не прерывая светской беседы с незнакомцами. Позже мы узнаем, что это – в своем роде продакт плейсмент: он основал компанию Ron and Terry’s Longevity Products, выпускающую многие из принимаемых им таблеток и эликсиров.

Но фармацевтика для Курцвейла – побочный бизнес. Его основной источник дохода – пророчества. Он фанатично верует в ИИ (искусственный интеллект), который изучал в Массачусетском технологическом вместе с пионерами этого направления, и страстно желает того рая на земле, который тот должен создать. У этого рая есть имя – «сингулярность», или «технологическая сингулярность». Он позаимствовал этот термин у писателя-фантаста Вернона Винджа, в прошлом – профессора математики, который, в свою очередь, взял его у астрофизиков. Так называется область, где пространство-время перестает быть непрерывным, и потому конечное становится бесконечным. Курцвейл вкладывает в этот термин другое значение: это момент времени, когда ИИ станет всемогущим, когда компьютеры научатся проектировать и строить другие компьютеры.

Такой «сверхинтеллект», разумеется, создаст другой сверхинтеллект, еще могущественней себя, и так далее по цепочке постгуманистических поколений.

В этой точке теряют смысл любые предсказания: «сильный ИИ в сочетании с нанотехнологиями смогут создать любой продукт, любое положение вещей, любую среду, которую мы только сможем себе представить».

Будучи ученым, Курцвейл верит в точность. Прогнозы он строит, не подбрасывая монетку, а экстраполируя данные. На самом деле он загрузил в свой компьютер все, что нам известно об истории человечества, и обсчитал эти данные. Прогресс технологии, пришел он к выводу, течет нелинейно – это никогда не заканчивающийся экспоненциальный взрыв. «В каждом эволюционном периоде развитие ускорялось благодаря опоре на предыдущие достижения», – пишет он. Курцвейл назвал это наблюдение «законом ускоряющейся отдачи» (“The Law of Accelerating Returns”). По его мнению, человечество вот-вот разгонит локомотив прогресса до предела: мы на пороге качественных скачков в генетике, нанотехнологии, робототехнике. Эти достижения позволят нам, наконец, избавиться от «хрупкого» и «ограниченного» тела и мозга – того, что он называет «биологическими телами версии 1.0». Мы полностью сольемся с машинами, наше существование станет полностью виртуальным, наш мозг будет загружен в компьютер. Его научный прогноз относит рассвет сингулярности к 2045 году.

Человечество наконец исполнит мечту Декарта об освобождении ума из темницы тела. Как формулирует Курцвейл, «мы будем программным обеспечением, а не аппаратным», и сможем вселяться в любую аппаратную платформу по выбору. Не будет разницы между нами и роботами. «Какова, в конце концов, разница между человеком, усовершенствовавшим свой мозг и тело при помощи нано- и компьютерных технологий, и роботом, приобретшим интеллект и чувства, превосходящие те, которыми обладали создавшие его люди?»

Тогда мир быстро изменится. Компьютеры будут выполнять все основные человеческие задачи, освободив человечество для досуга. Страдание и смерть исчезнут. Технология решит проблему дефицита ресурсов, вечное проклятие нашей жизни. Даже сексуальная жизнь станет интереснее: «виртуальный секс будет доставлять более интенсивные и приятные переживания, чем традиционный». Некоторые могут делать вид, что с этой дороги можно свернуть, но они обманываются. Питер Диамандис, один из наиболее уважаемых мыслителей в Кремниевой долине, выражается довольно резко: «Всякий, кто думает сопротивляться этому прогрессу, будет сопротивляться эволюции. И в конце концов вымрет».

Курцвейл осознает метафизические следствия из своей теории. Одну из своих работ он назвал «Эра духовных машин» (“The Age of Spiritual Machines”). Его описание жизни после сингулярности можно без преувеличения назвать восторженным. «Наша цивилизация распространится наружу, превращая косную материю и энергию, которую мы встретим на своем пути, в высшей степени разумную – я бы сказал трансцендентную – материю и энергию. Так что в некотором смысле можно сказать, что Сингулярность, в конце концов, наполнит Вселенную духом». У Курцвейла даже есть складское помещение, где он хранит все бумаги своего отца, вплоть до бухгалтерских книг, в ожидании дня, когда сможет воскресить его. Когда религиовед Роберт Герачи изучал Курцвейла и других поклонников сингулярности, он заметил, насколько точно их вера следует христианским апокалиптическим текстам. «Апокалиптический ИИ – законный наследник всех этих религиозных пророчеств, а не побочный их отпрыск, – заключает он. – В идее об апокалиптическом ИИ технологический прогресс и религиозные категории настолько хорошо сходятся, что это пугает».

Технологическую сингулярность никак нельзя назвать государственной религией Кремниевой долины. В ней есть районы, где идеи Курцвейла презирают. Джон Маккарти[22], отец ИИ, однажды сказал, что хотел бы дожить до 102 лет, только чтобы посмеяться над Курцвейлом, когда в назначенный им час сингулярность не наступит. И тем не менее среди поклонников Курцвейла есть самые сливки технологической отрасли. Билл Гейтс, например, называет его «лучшим специалистом по будущему искусственного интеллекта». Джон Маркофф из New York Times, наиболее влиятельный репортер, освещающий вопросы технологии, говорит: «Курцвейл – представитель сообщества лучших и самых талантливых людей в Кремниевой долине». То есть и лучших умов Google в том числе.

Ларри Пейдж любит представлять себе, что не покидал академической науки. В конце концов, Google начался как докторская диссертация, а источником вдохновения относительно устройства поисковой машины послужил принцип отбора академических публикаций. Сын профессора, он знал, как исследователи оценивают свою работу. Критерием служит количество ссылок на нее в работах других. Его момент озарения пришел, когда он увидел, что Паутина и профессора подобны: гиперссылки были похожи на академические ссылки – и те, и другие представляли собой, каждые в своем роде, форму рекомендации. О полезности веб-страницы можно судить по количеству ссылок на нее, размещенных на других страницах. Придумав этот алгоритм, он дал ему название, явно намекавшее на него самого: PageRank[23].

Научные исследования – любимое дитя Пейджа, и в этого ребенка Google вкладывает огромные суммы: например, в прошлом году[24] компания потратила 12,5 млрд долларов на научно-исследовательские работы и на проекты, которые заведомо не начнут приносить прибыль в обозримом будущем. Компания, если можно так выразиться, построила парадный вход с вращающимися дверьми, через которые входят звезды академической науки, лучшие профессора, чтобы присоединиться к наиболее дерзким предприятиям Google. Если возникает выбор между интересами бизнеса и чистотой научного познания, то Пейдж не просто выберет чистоту науки, а постарается, чтобы все об этом узнали. В этом и лежит секрет непрерывного успеха Google на протяжении многих лет. Если другие поисковые машины продавали верхние места в выдаче, то Google избегал такого излишне коммерческого образа действий. Компания всегда могла, не кривя душой, заявить, что ее результаты поиска получены научными методами.

Этот идеализм отчасти предназначен для публики, но главным образом порожден культурой компании. «Google – не обычная компания. И у нас нет стремления сделать ее таковой», – гордо заявляли Пейдж и Брин в письме на имя Комиссии по ценным бумагам и биржам (SEC), сопровождавшем начальное публичное размещение ее акций в 2004 году Можно было воспринимать эти слова как пустую риторику, но на Уолл-стрит они вызвали ощутимое беспокойство. Те, кто мог наблюдать жизнь компании вблизи, заметили, что она старалась не брать на работу типичных выпускников программ MBA. Она упрямо сопротивлялась созданию отдела маркетинга. Пейдж гордился, что нанимает инженеров на позиции, которые в другой компании отдали бы человеку с дипломом в области, скажем, финансов. Даже когда количество сотрудников Google стало измеряться десятками тысяч, Пейдж лично просматривал досье каждого кандидата, желая удостовериться, что компания не отходит слишком далеко от своих инженерных корней.

Наиболее ярким выражением идеализма Google стал ее часто служивший мишенью для разнообразных шуток девиз “Don’t be evil”, что можно перевести как «Сторонись зла». Понять значение этого девиза и увидеть в нем решительную декларацию собственных ценностей легче, если знать, что Google никогда не предназначала его для внешнего употребления. Google хотела обратить внимание сотрудников на свою благородную и одновременно амбициозную миссию. Можно сказать, что она решила прикрепить к самой себе что-то типа наклейки Post-it, чтобы та напоминала о необходимости никогда не вести себя так эгоистично и узколобо, как Microsoft[25], технологический король, которого она намерена была свергнуть. Девиз стал широко известен, когда генеральный исполнительный директор Эрик Шмидт случайно упомянул его в интервью Wired и вызвал тем недовольство многих сотрудников, понявших, что теперь Google станет легкой мишенью для насмешек. (Со временем Google отказался от использования этого девиза.) Когда Ларри Пейдж произносит речи, он обычно говорит серьезно. И тезисы, которые он повторяет часто, дают представление о его истинных, поистине масштабных намерениях. У него есть талант выражаться скромно и в то же время напыщенно: «Мы сейчас достигли, наверное, 1 % возможного. Хотя изменения происходят все быстрее, все равно мы движемся слишком медленно для возможностей, которые перед нами открываются».

Чтобы понять намерения Пейджа, нужно понять, какие бывают виды искусственного интеллекта. Все, что делается в этой отрасли, можно грубо отнести к двум школам. Есть школа эволюционная, дорожащая всем достигнутым до сих пор: например, такими победами, как алгоритм PageRank или программное обеспечение, читающее неразборчивый почерк на чеках. Эта школа практически не надеется, что компьютеры когда-либо обретут нечто хотя бы отдаленно похожее на человеческий разум. Вторая школа, революционная, склоняется к взглядам Курцвейла и вере в сингулярность. Они стремятся создать компьютер с так называемым «сильным искусственным интеллектом»[26].

Основную часть своей истории Google была сосредоточена на эволюционных изменениях. Вначале ею управлял Эрик Шмидт, немолодой опытный менеджер; инвесторы Google заставили Пейджа и Брина принять его в качестве «взрослого» руководителя. Это не означает, что Шмидт был лишен амбиций. В эти годы Google оцифровал и загрузил на свои сервера все существующие на планете книги и создал продукты, используемые сегодня повсеместно: Gmail, Google Docs, Google Maps.

Но эти амбиции никогда не имели того масштаба, который устроил бы Ларри Пейджа. В 2011 году он вернул себе угловой офис[27], а вместе с ним и пост главного исполнительного директора, который занимал при рождении Google. И он переориентировал компанию в сторону сингулярности. Со временем он подружился с Курцвейлом и привлек его к совместной работе над рядом проектов. Вернувшись на свой прежний пост, Пейдж нанял Курцвейла в качестве технического директора и поставил перед ним задачу научить компьютеры читать – то есть осуществить экспоненциальный прорыв, который может ускорить наступление эры сверхразума, так ожидаемой Курцвейлом. «Это кульминация тех практически 50 лет, которые я занимаюсь искусственным интеллектом», – сказал он сразу после подписания контракта с Google.

В своих выступлениях перед сотрудниками Пейдж настойчиво возвращается к метафоре американской лунной программы. У Google есть своя программа, похожая на «Аполлон», нацеленная на создание «сильного» искусственного интеллекта, и она носит название Google Brain – и это название вызывает пугающие ассоциации. («Политика Google по многим вопросам состоит в том, чтобы дойти непосредственно до той точки, где становится страшно, и не двигаться дальше», – метко выразился Эрик Шмидт.) Google возглавила возвращение в оборот концепции, рожденной в 60-е годы, но до нынешнего дня неудачной: нейронные сети, то есть моделирование работы человеческого мозга и его методов обучения программными средствами. Google взяла на работу профессора Джеффа Хинтона, британца по происхождению, достигшего наибольшего прогресса в этой области. Они также приобрели лондонскую компанию DeepMind, создавшую нейронные сети, способные обучать самих себя, без указаний человека, играть в видеоигры. Поскольку складывающееся положение вещей, когда настолько сильными алгоритмами владеет одна компания, вызывало опасения у DeepMind, она настояла, чтобы Google никогда не использовала бы ее продукцию в военных целях и не продавала бы ее разведывательным службам.

Насколько глубоко верит Google в технологическую сингулярность? Вряд ли каждый в компании согласен с идеями Курцвейла. Один из наиболее знающих и опытных инженеров Google, Питер Норвиг, возражал против закона ускоряющейся отдачи. Сам Ларри Пейдж никогда не высказывался относительно Курцвейла публично. В то же время в действиях компании прослеживается закономерность, отрицать которую невозможно. В 2008 году Google помогла Курцвейлу профинансировать Университет сингулярности – 10-недельную программу для выпускников университетов, проходившую в кампусе NASA в Кремниевой долине. Сам Курцвейл выступал в ней в качестве сооснователя, чтобы таким образом пропагандировать свои идеи. Google пожертвовала миллионы долларов, чтобы студенты могли участвовать в программе бесплатно. «Если бы я был студентом, то хотел бы находиться именно здесь», – говорил Пейдж. Компания позволила себе еще несколько причуд, определенно связанных с идеей технологической сингулярности. Например, она вложила значительные суммы в стартап Calico, намеревавшийся решить проблему смерти, не размениваясь на такие сравнительно тривиальные вещи, как рак. «Вот что показалось мне тогда поразительным, – говорит Пейдж в интервью журналу Time. – Если решить проблему рака, можно прибавить к средней продолжительности жизни примерно три года. Мы воспринимаем победу над раком как огромное достижение, способное изменить мир. Но по большому счету – да, много людей заболевает раком, и каждый раз это трагедия, и это все очень печально, но победа над ним даст нам не так много, как можно было бы подумать». Google, скорей всего, не достигнет ни одной из своих целей, и его «лунная программа» обернется простым фейерверком. Тем не менее эти проекты свидетельствуют о всемирной перспективе, взятой компанией, и об удивительно цельном наборе ценностей и убеждений.

Сингулярность – это не просто представление о будущем. Она предполагает определенный взгляд на настоящее. Согласно радужной теории Ларри Пейджа относительно жизни на Земле мы вплотную подошли к эре всеобщего изобилия и удивительных чудес – то есть ставки так высоки, что было бы глупо, даже жестоко, не ускорить наступление дивного нового дня. Некоторые слепы по отношению к открывающимся возможностям, из-за своего луддизма[28] или от слабости воображения. Но такова природа научных революций: их двигают вперед еретики и нарушители правил. Эта труднейшая задача движется дерзостью, упрямством и изрядной долей безответственности. В погоне за будущим Google часто обдумывает и разрабатывает технологии, способные существенно изменить устоявшиеся в человечестве обычаи. Ее подход состоит в том, чтобы в подобной ситуации с изрядной долей рвения продолжать движение вперед, без лишних раздумий, в полной уверенности в том, что она находится на стороне добра.

Когда компания решила оцифровать все книги на земле, она расценивала законы об авторских правах как незначительное препятствие, не стоящее даже секунды сомнений. Разумеется, Google не могла не предвидеть, как ее проект будет воспринят. Вот почему она стала действовать тихо, стараясь избежать излишнего внимания. «В этой процедуре был определенный элемент игры в разведчиков, прикрытый сверху еще одним слоем необходимости скрываться, – вспоминает Стив Леви свою работу в программе, – словно ты выскакиваешь на улицу из ночного клуба в 50-е, чтобы покурить травки». Грузовики Google подъезжали к библиотекам, чтобы загрузиться ящиками с книгами, тихо отвезти их на сканирование и вернуть назад. «Если нет причины рассказывать об этом, то зачем рассказывать?» – оборонялся Ларри Пейдж, когда у него публично требовали признать существование программы. Главный юрист компании без обиняков описывал позицию своих коллег по отношению к программе: «Руководство Google не слишком беспокоят прецеденты и право». Прецедентом в данном случае была насчитывающая несколько столетий практика защиты интеллектуальной собственности, а последствиями могли бы быть разорение издательской индустрии и зависящих от нее писателей. Другими словами, Google задумала интеллектуальное ограбление исторических масштабов.

Зачем же это понадобилось Google? На поверхности лежит очевидный ответ: чтобы сохранить превосходство. Выдача их поисковой машины должна быть самой полной, самой точной, лучшей среди конкурентов. Перед ними лежала богатейшая сокровищница человеческого знания; грех было бы ими не воспользоваться и не включить их в поиск. Но у этого поступка есть и менее очевидные мотивы: когда историк технологий Джордж Дайсон посетил Googleplex[29], один инженер заметил ему буднично, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся: «Мы сканируем все эти книги не для людей, а для ИИ». Если это правда, то становится более понятна секретность, которой Google окружил свое мероприятие. Величайшее собрание знаний мира послужило просто материалом для обучения машин, жертвой на алтарь технологической сингулярности.

Google – компания без определенных границ, или, точнее, компания с непрерывно расширяющимися границами. Вот почему страшно слушать Ларри Пейджа, говорящего, что конкуренция только приводит к растрачиванию ресурсов впустую, и превозносящего сотрудничество как метод организации работы. «Отрицательные величины – не наш способ движения к прогрессу, а что еще важнее, у нашей игры ненулевая сумма[30]. Будет ли вам интересно приходить на работу, если лучшее, что вы можете сделать, – это без усилий разорить компанию, занимающуюся примерно тем же, чем и вы?» Еще страшнее слушать его, когда он размышляет вслух, как в Google когда-нибудь будет работать свыше миллиона человек, в двадцать раз больше, чем сегодня. Это не просто заявка на доминирование в отрасли, где у компании нет настоящих соперников, а нечто гораздо более серьезное: констатация готовности Google навязать свои ценности и богословские убеждения всему миру.

Глава 3. Марк Цукерберг против свободы воли

Кремниевая долина переросла породившую ее контркультуру; но не до конца. Все провозглашаемые в ней ценности принадлежат 60-м. Все крупные технологические компании подают себя в качестве инструментов личного освобождения, в точности как проповедовал Стюарт Бранд. Каждый имеет право свободно высказываться в социальных медиа, реализовывать свой интеллектуальный и избирательный потенциал, выражать свою индивидуальность. Телевидение как носитель информации предполагало пассивность зрителя и создавало инертных граждан, а Facebook предполагает вовлеченность, делает граждан сильнее. Благодаря ему подписчики расширяют круг чтения, мыслят самостоятельно, формируют свое собственное мнение.

Какая-то доля истины в этой риторике есть. Есть уголки мира – и некоторые из них даже находятся в Соединенных Штатах, – где Facebook придает гражданам решимости и дает им средство организоваться для сопротивления властям. Но и принимать этот словесный автопортрет Facebook за истину тоже не стоит. Facebook – это хорошо управляемая иерархическая система, а не форум. Она копирует некоторые внешние черты беседы, но это поверхностное сходство.

Facebook – это клубок правил и процедур для сортировки информации; правил, установленных корпорацией исключительно ради выгоды корпорации.

На самом деле Facebook всегда следит за пользователями, контролирует их, использует их как лабораторных крыс в поведенческих экспериментах. Создавая впечатление, будто она предлагает выбор, Facebook решительно подталкивает пользователей в направлении, которое она полагает наилучшим для них – и которое одновременно формирует наиболее труднопреодолимую зависимость. Эта фальшь очевидна в краткой, хотя и исторической карьере его вдохновителя и руководителя.

Марк Цукерберг – хороший мальчик, однако он хотел быть плохим, ну хотя бы чуть-чуть. Героями его подросткового периода были хакеры в первоначальном смысле слова. Давайте определим этот термин точно. Его кумиры не были злоумышленниками: похитителями чужих данных или кибертеррористами. Жаргон хакерской культуры отводит подобным преступникам название «кракеров». Цукерберг никогда не поклонялся им. В то же время его герои презирали власть в любой ее форме. Они были виртуозами в своем деле, бесконечно изобретательные ковбои от мира технологий, не связывавшие себя условностями традиционного мышления. В лабораториях Массачусетского технологического института в 60-е и 70-е годы они умудрялись нарушать все правила, хоть как-то мешавшие делать такие чудесные вещи ранней компьютерной эпохи, как первые видеоигры или текстовые процессоры. В свободное время они устраивали фантастические розыгрыши, в свою очередь привлекавшие еще больше внимания к их ловкости, – например, поместить живую корову на крышу студенческого общежития в Кембридже, или запустить метеозонд с буквами “MIT”[31] на оболочке прямо из-под футбольного поля посреди матча Гарвард-Йель.

Заклятыми врагами хакеров были бюрократы, управлявшие университетами, корпорациями и государствами. Бюрократы говорили о том, чтобы сделать мир более эффективным, в точности как хакеры. Но на деле они были ограниченными перекладывателями бумажек, яростно защищавшими информацию, которой обладали, даже если эта информация буквально сама просила о распространении. Всякий раз, когда хакеры изобретали способ улучшить жизнь – например, изготавливали коробочку, позволявшую совершать междугородние и международные звонки, или находили команду процессора, способную улучшить работу операционной системы, – бюрократы становились у них на пути, грозя пальчиком. Хакеры устраивали себе развлечение и получали эстетическое удовольствие всякий раз, когда им удавалось перехитрить людей в строгих костюмах.

Когда Цукерберг поступил в Гарвард осенью 2002 года, лучшие дни хакерства давно были в прошлом. Их герои стали старше, о них рассказывали истории, а некоторые так и застыли в своей полуподпольной борьбе с государством. Но Цукерберг хотел делать то же, что делали когда-то они, с тем же безразличием к общепринятым нормам. В средней школе, взяв себе ник Zuck Fader[32], он взломал защиту, не позволявшую пользователям изменять программное обеспечение AOL[33], и усовершенствовал на свое усмотрение программу мгновенного обмена сообщениями. На втором курсе колледжа он сделал сайт Facemash, решавший весьма важную задачу – выбрать самую сексуальную девушку в кампусе. Цукерберг просил пользователей сравнить фото двух студенток и выбрать ту, которая выглядит привлекательней. Победительница в каждой паре переходила на следующий раунд этого гормонального турнира. Для сайта Цукербергу нужны были фотографии, и он позаимствовал их на серверах факультетов Гарварда, где они накапливались. «Одно совершенно точно, – писал он в блоге, нанося последние штрихи в свое создание, – ну и сволочь же я, что сделал этот сайт. Да и ладно».

Его краткий опыт бунтаря закончился принесением извинений дисциплинарному комитету Гарварда и студенческим женским организациям, а потом – обдумыванием способов восстановить подмоченную репутацию. Последующие годы показали, что вызывающее поведение не в его природе. Он попросил Дона Грэма, уважаемого председателя компании Washington Post, быть его ментором – вот каким было его недоверие к авторитету. Основав Facebook, он буквально ходил за крупными фигурами корпоративной Америки по пятам, чтобы наблюдать их стиль руководства вблизи. Хоть и не преодолев стеснительность до конца, он все же справился с ней достаточно, чтобы появляться на шикарных вечеринках, на интервью у Чарли Роуза[34], или на обложке Vanity Fair.

И все-таки его юношеское восхищение хакерами не умерло окончательно, или, лучше сказать, он перенес его в свое следующее, более взрослое воплощение. Когда у него наконец появился свой собственный корпоративный кампус, он сумел организовать для него приятный своему слуху адрес: “One Hacker Way”, «улица Хакеров, 1»[35]. Он спроектировал площадь с вмурованными в бетон буквами “h-a-c-k”. В центре кампуса он создал открытое пространство для встреч, назвав его Хакерской площадью, Hacker Square. Разумеется, именно там проводятся хакатоны[36] для сотрудников, длящиеся всю ночь. Как выразился сам Цукерберг, выступая перед группой начинающих предпринимателей: «Наш идеал состоит в том, чтобы построить хакерскую культуру».

Многие компании подобным образом пытались присвоить хакерскую культуру – хакеры были первыми новаторами, но ни одна не пошла так далеко, как Facebook. Разумеется, этот подход не лишен опасностей. «Хакерство» – это нагруженный смыслами термин, который потенциально способен отпугнуть многих, и в первую очередь – акционеров, предпочитающих разумное и следующее общепринятым правилам руководство. Но к тому времени, как Цукерберг стал превозносить достоинства хакерства, он почти целиком лишил этот термин первоначального смысла и свел его к управленческой философии, окрашенной еле заметной примесью бунтарства и непокорности. Можно даже сказать, она противоположна бунтарству. В одном из своих интервью он заявил: хакеры – «это всего лишь группа программистов, старавшаяся быстро изготавливать прототипы, чтобы таким образом определять границы возможного. Именно такой подход я стараюсь стимулировать». Быть хакером означает быть хорошим работником, ответственным гражданином страны по имени Facebook – вот яркий пример того, как компания поставила язык радикального индивидуализма на службу конформизму.

Цукерберг утверждает, что свел этот хакерский дух к девизу: «Двигайтесь быстро и ломайте вещи». Что ж, Facebook в этом преуспел. Правда состоит в том, что Facebook двигался быстрее, чем Цукерберг мог себе представить. Он даже не намеревался создавать что-либо подобное. По тому, что нам известно, его компания появилась в университетском общежитии как сервис, который он собрал в вызванном Red Bull приступе бессонницы. По мере того, как его создание росло, Цукербергу нужно было оправдать его новые масштабы перед инвесторами, пользователями и всем миром. Ему нужно было расти быстро. Как говорит Дастин Московитц, основавший Facebook вместе с Цукербергом в Гарварде: «Для нашего бренда всегда было очень важно избавиться от фривольного имиджа, который он имел в Кремниевой долине». На протяжении своей короткой жизни компания постоянно перескакивала от одного описания собственной задачи к другому. Она называла себя инструментом, услугой, платформой. Она говорила об открытости и связности. Предпринимая одну за другой все эти попытки определить саму себя, она в результате прояснила свои намерения для других.

Хотя руководители Facebook время от времени говорят о «прозрачности» правительств и корпораций, их действительная цель состоит в том, чтобы добиться большей прозрачности совсем другого – нашей с вами частной жизни, достичь того, что иногда называют «радикальной прозрачностью» или «окончательной прозрачностью». Теоретически это обосновывается так: если вынести на свет все подробности наших жизней, даже самые тайные, сегодняшнему моральному хаосу придет конец. Нам не хочется, чтобы наши секреты становились всеобщим достоянием, но невозможность что-либо скрыть улучшила бы нравы. Постоянно находясь под угрозой того, что постыдные для нас вещи станут известны всему миру, мы будем вести себя лучше. Не исключено, что обилие компрометирующих фотографий и постыдных разоблачений сделает нас более терпимыми к чужим грехам. Кроме того, жить в чистоте благоразумно и добродетельно. «Времена, когда у вас было два образа себя: один для коллег, а второй для всех остальных, подходят к концу, и довольно быстро, – сказал как-то Цукерберг. – Две личины для одного человека – пример недостатка целостности».

Главный вывод из этого – у Facebook есть вполне определенный, патерналистский взгляд на то, что хорошо для вас, и он пытается загнать вас в прокрустово ложе своих представлений. «Привести людей к большей открытости – трудная задача, но, думаю, она нам по плечу», – говорил Цукерберг. У него есть все основания для такой уверенности. Благодаря своему размеру Facebook сосредоточил в своих руках огромную силу. Она так велика, что Цукерберг не считает нужным это отрицать. «Во многих смыслах Facebook представляет собой скорее правительство, чем компанию. Нам принадлежит гигантское сообщество людей, и мы, в гораздо большей степени чем какая-либо другая технологическая компания, устанавливаем свои правила».

Не осознавая того, Цукерберг наследует давней политической традиции. На протяжении двух последних столетий Запад не находил в себе сил расстаться с непреодолимой фантазией, завораживающей мечтой, в которой ленивых и бездарных политиков вышвыривают вон и сажают на их место инженеров, чтобы те пасли народы не железным жезлом, а логарифмической линейкой. Французы были первыми, кто попытался воплотить эту идею в кровавой, сотрясшей основы тогдашнего мира революции. Тесный круг наиболее влиятельных философов своего времени (из которых в первую очередь следует упомянуть Анри де Сен-Симона и Огюста Конта) буквально разрывался на части, пытаясь определить будущую судьбу страны. Они ненавидели старые бастионы паразитической власти: феодальных владык, церковь, армию, – но точно так же боялись стихии толпы. В качестве компромисса они предложили своего рода технократию: пусть инженеры и технические специалисты разных отраслей правят незаинтересованно и ради всеобщего блага.

Инженеры лишат старый режим его могущества и будут осуществлять управление в духе науки. Они смогут установить рациональность и порядок.

С тех пор эта мечта всегда завораживала интеллектуалов, особенно в Америке. Выдающийся социолог Торстейн Веблен был одержим идеей ввести инженеров во власть и в 1921 году написал книгу в ее защиту. Ненадолго его мечта воплотилась в жизнь. После Первой мировой войны американская элита находилась в растерянности перед лицом чудовищных эмоций, вырвавшихся на свободу: ксенофобии, расизма, потребности линчевать и бунтовать. Американцы, независимо от убеждений, страстно желали восхождения к власти самого известного из инженеров: Герберта Гувера. Во время войны Гувер организовал систему, при помощи которой удалось прокормить голодающую Европу, каким бы невозможным это ни казалось[37]. В 1920 году Франклин Рузвельт – тот самый, кто впоследствии изгонит Гувера из политики, – организовал движение за его выдвижение кандидатом в президенты.

Эксперимент с Гувером вряд ли можно назвать счастливым воплощением мечты о короле-инженере. Тем не менее та же самая мечта возродилась в измененном виде: как власть президентов крупных технологических компаний. Нами не правят инженеры, во всяком случае пока, но они стали господствующей силой в жизни Америки, высшим и наиболее влиятельным слоем элиты. Марк Андриссен стал автором знаменитого афоризма: «ПО съедает мир»[38]. В нем намеренно допущена неточность: это авторы ПО съедают мир.

Эти исторические перемены можно описать по-другому. Автоматизация шла волнами. Во время Промышленной революции машины заменили ручной труд рабочих. Вначале им требовался человек-оператор. Постепенно нужда во вмешательстве человека практически исчезла. На протяжении столетий инженеры автоматизировали ручной труд, а сегодня новая инженерная элита автоматизировала мышление. Они довели до совершенства технологии, способные осуществлять интеллектуальную деятельность, делающие мозг ненужным. Или, как заявила однажды Марисса Майер: «Нужно сделать слова менее человечными и более похожими на деталь машины». В самом деле мы начали поручать интеллектуальную деятельность компаниям, решающим за нас, чему нам учиться, на какие темы обратить внимание, что именно следует купить. Эти компании могли бы оправдать свое вмешательство в наши дела при помощи тех же самых доводов, которыми пользовались Сен-Симон и Конт: таким образом они делают наш труд эффективнее, они привносят порядок в человеческую жизнь.

Никто не выражает современную веру в способность инженерии изменить общество лучше, чем Цукерберг. Он высказался перед группой разработчиков ПО следующим образом: «Знаете, я инженер и считаю важнейшим компонентом инженерного мышления веру, что можно взять любую из существующих систем и сделать ее гораздо, гораздо лучше. Любую систему, будь то аппаратное или программное обеспечение, частная компания или сообщество разработчиков, – можно сделать гораздо, гораздо лучше». Мир станет совершеннее, если только доводы Цукерберга победят – а так и будет.

Источник силы Facebook – алгоритмы. Этот тезис непременно повторяется почти в каждой статье о технологических гигантах, но для многочисленных пользователей сайтов он остается в лучшем случае туманным. С момента изобретения алгоритма можно было увидеть его мощь, его революционный потенциал. Алгоритм был придуман, чтобы автоматизировать мышление, избавить человека от необходимости принимать трудные решения, прекратить полемику. Чтобы понять суть алгоритма и его претензии быть инструментом строительства утопии, следует вернуться к месту его рождения, в голову одного из несомненных гениев, Готфрида Лейбница.

Будучи на пятьдесят лет младше Декарта, он вырос в такой же среде религиозного конфликта. Его родная Германия, земля Мартина Лютера, превратилась в арену одной из самых страшных боен в истории, спорную территорию в самом сердце Тридцатилетней войны. Хотя на полях сражений смерть собрала свою дань, последствия боев тоже были ужасны. Дизентерия, тиф, чума охватили немецкие княжества. За битвами последовали голод и демографический коллапс, унеся еще примерно четыре миллиона жизней. Наиболее пострадавшие из немецких городов потеряли больше половины населения.

Лейбниц родился, когда Европа обсуждала условия Вестфальского мира, кладущего конец резне, поэтому неудивительно, что он тренировал свой могучий интеллект, изобретая способы примирения католиков с протестантами и создавая планы объединения человечества. Эпитет «могучий», вероятно, слишком слаб для описания умственных возможностей Лейбница. Не погрешив против истины можно сказать, что он был способен генерировать новый план с каждым вдохом и выдохом. Его архивы, до сих пор не опубликованные полностью, содержат около двухсот тысяч страниц, заполненных великолепными творениями. Он открыл дифференциальное и интегральное исчисление, не зная, что Ньютон опередил его, но именно нотацией Лейбница мы пользуемся до сих пор. Он оставил ценные работы по метафизике и теологии, проектировал часовые механизмы и ветряные мельницы, отстаивал необходимость создания всеобщей системы здравоохранения и разработки подводных лодок. Будучи в Париже в качестве дипломата, он убеждал Людовика XIV вторгнуться в Египет.

Разумеется, это был хитрый план втравить могучего соперника Германии в заморскую авантюру, чтобы ему стало труднее направить свои армии на восток. Дени Дидро, сам далеко не бездарность, жаловался: «Когда пытаешься сравнить свои скромные таланты с дарованием Лейбница, возникает искушение забросить свои книги, забиться в укромный уголок и умереть там».

Из всех построений Лейбница дороже всех ему было понятие, которое он сам называл «универсальной наукой», – и оно тоже возникло из его стремления к миру. На протяжении всей человеческой истории далекие от жизни ученые конструировали языки с нуля, рассчитывая, что их творения упростят взаимопонимание между людьми и создадут таким образом предпосылки для всемирного единства. Для Лейбница эта причина также имела вес, но он возлагал на свое творение и более возвышенные надежды. Он утверждал, что новый набор условных знаков и выражений приведет науку и философию к новым истинам, в новую эру разума, к более глубокому пониманию изящества и гармонии вселенной, наконец, к божественному.

Он представлял себе нечто вроде «алфавита человеческой мысли». Впервые он обратился к этой идее в юности, и она послужила основой для его докторской диссертации в Альтдорфском университете. Со временем он разработал детальный план превращения своей мечты в реальность. Группа ученых должна составить энциклопедию, содержащую фундаментальные, неоспоримые понятия из области знаний об окружающем нас мире, из физики, философии, геометрии – отовсюду. Он называл эти понятия «примитивами», и они должны были включать в себя, например, почву, красный цвет и Бога. Каждому из примитивов предполагалось присвоить численное значение, и таким образом их можно было бы комбинировать с целью создания новых понятий или выражения сложных из числа существующих. Все эти численные значения должны были заложить основу нового «исчисления мысли», которое он называл “calculus ratiocinator”.

Лейбниц иллюстрировал свое построение на следующем примере: что такое человек? Рациональное животное, разумеется. Эту идею можно записать следующим образом:

Рациональное × Животное = Человек

Но Лейбниц пошел дальше и предложил придать этому высказыванию еще более математическую форму. Понятию «животное», говорил он, может быть присвоено число два, понятию «рациональный» – число три. Таким образом, получаем:

2 × 3 = 6

Мысль облекается в форму математического выражения, и так мы приходим к новому, непогрешимому методу доказательства тех или иных истин. «Все ли люди обезьяны?» – спрашивал, например, Лейбниц. Что ж, присвоенное понятию «обезьяна» числовое значение было ему известно – десять.

И если десять не делится нацело на шесть, а шесть – на десять, то получаем: в состав понятия «человек» не входит понятие «обезьяна», и наоборот.

В этом была главная идея его исчисления: знание, причем все знание, может быть в конечном счете получено путем вычисления. Это должно было получаться само собой, без усилий, слепым рассуждением (“cogitacio caeca”). Чтобы порождать новые идеи, больше не были нужны люди. Это могла делать машина, комбинируя и разделяя примитивы. На самом деле Лейбниц даже построил прототип такой машины, великолепное и сложное устройство, сияющее полированной латунью и сталью рычажков и циферблатов. Он называл его «Устройством для пошагового рассуждения» и потратил на него целое состояние. Поворот рычажка в одну сторону заставлял машину умножать, в другую – делить. Лейбниц продумал ее пользовательский интерфейс столь тщательно, что сам Стив Джобс склонился бы перед ней. К сожалению, всякий раз, когда он пытался продемонстрировать свою машину перед зрителями, как, например, перед Королевским обществом в Лондоне в 1673 году, она не работала. Упрямый Лейбниц всякий раз прощал себе эти постыдные демонстрации. Важность «универсальной науки» заставляла его двигаться дальше. «Когда она будет завершена, даже если между учеными и останутся противоречия, то между двумя философами будет не больше причин для разногласий, чем между двумя вычислителями». Интеллектуальные и моральные споры можно будет разрешать, просто предложив сторонам подсчитать ответ. Война окажется не нужна, не говоря уже о теологических спорах, поскольку истина будет помещена на твердую почву математики.

Лейбниц был пророком цифровой эры, хотя его идеям пришлось столетиями ждать своего часа. Он предложил систему счисления, состоящую из нулей и единиц – ту самую двоичную систему, которую компьютеры используют сейчас. Он объяснил, каким образом автоматизация офисной работы (в те времена сказали бы «конторской») повышает производительность труда. Но важнейшей из его идей была идея механического мышления, автоматизации рассуждения – то есть то самое, что делает Интернет великолепным изобретением, а мощь технологических компаний – столь угрожающей.

Процедуры, делающие возможным механическое мышление, со временем получили имя. Их стали называть «алгоритмами». Суть алгоритма предельно проста. В учебниках их сравнивают с кулинарным рецептом, четко определенной последовательностью шагов, выполнение которой не требует умственных усилий. Этим они отличаются от уравнений, имеющих единственный правильный ответ. Алгоритмы просто фиксируют процесс решения задачи и не говорят, куда эти шаги в конечном счете ведут.

Эти рецепты – основной строительный материал компьютерных программ. Программист не может просто сказать компьютеру, например, найти что-нибудь в Интернете. Он должен дать машине набор конкретных инструкций, приводящих к решению задачи, а эти инструкции должны выразить человеческую задачу «найти нужную информацию» в виде четкой последовательности шагов, которую затем можно переписать в виде программного кода: «сначала сделай это, потом то». Процесс перехода от концепции к процедуре, а от процедуры к коду – редукция[39] по природе своей. Сложные процессы должны быть сведены к последовательному выбору из двух вариантов.

Никакое уравнение не подскажет, что сегодня надеть, но алгоритм для этого написать легко: он будет действовать, опираясь на простые вопросы: утро или вечер, зима или лето, солнце или дождь, – причем результат каждого предыдущего выбора определяет последующий.

Механическое мышление – как раз то, что представлял себе Алан Тьюринг, когда потерял сознание во время пробежки через луга в Кембридже, и ему предстало видение фантастической новой машины для вычислений. В первые десятилетия информатики термин «алгоритм» почти не употреблялся. Но по мере того как в университетах повсюду стали возникать факультеты информатики, он обрел новую жизнь. Модным он стал по соображениям статуса. Программисты, особенно в академических кругах, стремились показать, что они не просто техники при машине. Они стали называть свою работу «алгоритмической», отчасти потому что это связывало их с одним из величайших математиков всех времен – энциклопедистом Мухаммадом ибн-Мусой аль-Хорезми, или, как его называли по-латыни, «Алгоритми». В XII столетии переводы аль-Хорезми познакомили Запад с арабскими цифрами, его научные работы дали начало алгебре и тригонометрии. Определяя алгоритм в качестве краеугольного камня информатики, программисты связывали происхождение своего занятия с великими событиями истории науки. Подобная игра именами была весьма остроумна: «Смотрите, мы не какие-то выскочки, мы работаем с абстракциями и теориями, в точности как математики!»

И тем не менее в подобном представлении себя миру присутствовала определенная ловкость рук. Алгоритм, возможно, и представляет собой суть информатики, но при этом он не является научной концепцией в точном смысле слова. Алгоритм – это система, подобная водопроводу и канализации или субординации у военных. Чтобы заставить систему работать как следует, требуется знание методов и технологий, расчет и творческое мышление. Но некоторые системы, как и некоторые армии, значительно надежнее других. Система – это артефакт, а не научный трюизм. Истоки алгоритма определенно человеческие, но мы не связываем с ним присущую человеку привычку ошибаться. Когда алгоритм отклоняет кредитную заявку или устанавливает цену авиабилета, он кажется безличным и непреклонным. Мы предполагаем, что алгоритм лишен пристрастий, интуиции, эмоций и умения прощать.

В конце концов, мы говорим «поисковая машина» и делаем кивок в сторону поршней, шестерней и вообще всей промышленности XX века с ее машинами, на блестящих поверхностях которых отсутствуют отпечатки человеческих пальцев.

Энтузиасты алгоритмов из Кремниевой долины не отличались скромностью, когда говорили о революционном потенциале предмета своего обожания. Алгоритмы всегда были интересными и ценными, но прогресс вычислительной техники сделал их бесконечно более мощными. Решающим фактором стала стоимость вычислений. Она резко упала, и в это же время быстродействие вычислительных машин значительно возросло, а сами машины стало возможно соединить в глобальную сеть. Компьютеры теперь могли хранить огромные массивы неупорядоченных данных, в то время как алгоритмы – набрасываться на эти данные, чтобы находить в них закономерности и связи, ускользнувшие от аналитических способностей человека. В руках Google и Facebook эти алгоритмы стали еще более могущественными. По мере того как они выполняли поиск за поиском, они накапливали больше и больше данных. Их машины усваивали уроки прошлых поисков, используя приобретенные знания, чтобы давать все более точные ответы.

На протяжении всей истории человечества знание накапливалось методом проб и ошибок, подчас трудных. Люди изобретали очередную теорию устройства мира, а затем проверяли ее опытом, выясняя, способна ли гипотеза выдержать столкновение с реальностью. Алгоритм ставит научный метод с ног на голову: закономерности возникают из данных, из корреляции, и никакие гипотезы при этом не используются. Они устраняют человека из процесса познания. Как писал Крис Андерсон в Wired: «Можно больше не искать модели. Можно анализировать данные, не строя гипотез относительно результатов анализа. Можно бросить числа в недра крупнейших вычислительных кластеров, которые когда-либо видел мир, и посмотреть, какие закономерности смогут найти статистические алгоритмы там, где не смогла наука».

На определенном уровне опровергнуть такой подход невозможно. Алгоритмы способны переводить с одного человеческого языка на другой, не понимая значения текста, руководствуясь только закономерностями организации слов в предложения. Они могут найти совпадения там, где человеку не придет в голову искать. Алгоритмы торговой сети Walmart обнаружили всплеск спроса на клубничное печенье марки Pop-Tarts перед каждым ураганом. И хотя алгоритм бездумно реализует заложенные в него процедуры – даже по мере того, как он учится видеть новые закономерности в данных, он тем не менее отражает логику своих создателей, мотивы тех, кто обучал его. Amazon, как и Netflix, использует рекомендательные системы для книг и фильмов. (И они генерируют одну треть продаж Amazon). Алгоритмы этих систем пытаются распознать наши вкусы, а также вкусы потребителей культуры, думающих примерно как мы. И все же эти алгоритмы выдают принципиально разные рекомендации. Amazon направляет внимание на книги, похожие на уже просмотренные, а Netflix – в сторону незнакомого. Эта разница не случайна, а обоснована интересами бизнеса. Прокат блокбастеров обходится Netflix дороже, и потому, если им удается направить интерес зрителя в сторону более экзотической продукции, их доход растет. У специалистов по информатике есть поговорка, говорящая, как безжалостно алгоритмы охотятся за закономерностями. Они говорят, что данные «пытают, пока те не сознаются». В этом сравнении есть, однако, скрытый обертон.

Данные, как и жертвы пыток, рассказывают то, что хочет услышать дознаватель.

Иногда алгоритм отражает бессознательное своих создателей. Позвольте мне прибегнуть к экстремальному примеру. Профессор Гарвардского университета Латания Суини предприняла исследование и пришла к выводу, что Google выделял пользователей с афроамериканскими именами и показывал им рекламу, предполагающую, что они нуждаются в снятии судимости. Google не сообщает, отчего происходит подобное. Их алгоритм – один из наиболее тщательно охраняемых секретов. Тем не менее мы знаем, что они построили свою поисковую машину таким образом, чтобы она отражала их представления о мире. Инженеры Google предполагали, что популярность веб-сайта явно отражает его полезность; поисковая машина старается понижать приоритет порнографии, но не, скажем, сторонников еврейского заговора; она также полагает, что пользователи выиграют от новых материалов, а не от старого доброго контента. Все это разумные предпочтения и, возможно, оправданные с точки зрения бизнеса, но это предпочтения, а не наука.

Как и в экономике, в информатике есть предпочтительные модели и неявные предположения об устройстве мира. Когда программистов обучают алгоритмическому мышлению, их учат ценить эффективность превыше всего. Это полностью понятно: алгоритм с большим количеством шагов затормозит машину, а подобная машина бесполезна. Тем не менее эффективность тоже имеет цену. Ускоряя алгоритм, мы обязательно срезаем углы, обобщаем задачу.

Алгоритмы могут быть великолепным продуктом логического мышления, не говоря уже о том, что они делают нашу жизнь удобнее и способны удовлетворять наше любопытство. Они находят копию давно забытой книги XIX века за несколько миллисекунд, связывают нас с давно забытыми друзьями по начальной школе, дают магазинам возможность доставлять покупки к нашему порогу в мгновение ока. Скоро они поведут беспилотные автомобили и смогут находить раковые опухоли внутри нас. Однако, чтобы делать все это, алгоритмы безостановочно вытесняют нас. Они принимают решения о нас и за нас. Проблема в том, что, перепоручая мышление машинам, мы на деле перепоручаем его компаниям, которым принадлежат машины.

Марк Цукерберг притворно представляется критиком алгоритмов, хоть и из их собственного лагеря. Таким образом он отделяет себя от соперников из Google. Там, в цехах Ларри Пейджа, алгоритм – король, холодный и бессердечный владыка. Там нет ни следа жизни и практически нет понимания человека, набирающего поисковый запрос. Facebook создает льстящий своему собственному самолюбию автопортрет, на котором он предстает оазисом в этом автоматизированном и все более атомизированном мире: «Какой бы продукт вы ни использовали, всегда лучше делать это с друзьями».

Говорит он при этом о ленте новостей Facebook. Вот краткое объяснение для той небольшой части человечества, которая, по-видимому, еще сопротивляется: лента новостей содержит в обратном хронологическом порядке все обновления статусов, статьи и фотографии, опубликованные вашими друзьями в Facebook. Лента новостей должна нравиться, но при этом решать одну из фундаментальных проблем современности: нашу неспособность справиться с постоянно растущим, вечно стоящим перед нашими глазами массивом информации. Кто, говорит теория, лучше посоветует нам, что читать и смотреть, чем наши друзья? Цукерберг хвастался, что лента новостей превратила Facebook в «газету, настроенную на вкусы конкретного читателя».

К сожалению, наши друзья полезны нам в качестве информационных фильтров только до определенной степени. Оказывается, они публикуют многое. Если бы мы просто читали все их рассуждения и проходили бы по ссылкам на рекомендуемые статьи, мы были бы перегружены информацией почти так же, как раньше. Поэтому Facebook решает за нас, что нам следует читать. Алгоритмы компании фильтруют тысячи записей, потенциально доступных нам. Затем решают, что мы могли бы захотеть прочесть в первую очередь из отобранных ими нескольких десятков источников.

Алгоритмы невидимы по определению. Но как правило, мы можем почувствовать их присутствие – ощутить, что где-то на глубине мы все-таки взаимодействуем с машиной. Именно это сообщает алгоритму Facebook его силу. Многие пользователи – 60 % согласно лучшим исследованиям – ни в какой мере не подозревают о его существовании. Но даже если они и догадываются, это не имеет значения. Он непрозрачен до предела. Когда компания признает его существование перед журналистами, она умудряется непрозрачными описаниями затуманить предмет еще больше. Например, мы знаем, что когда-то алгоритм назывался EdgeRank, но Facebook этот термин больше не использует. Быть безымянным для этого алгоритма нормально. Он разросся до состояния практически непроницаемых джунглей. Чтобы определить, что увидят пользователи, он интерпретирует свыше ста тысяч так называемых «сигналов». Некоторые сигналы относятся ко всем пользователям Facebook, некоторые определяют привычки конкретного пользователя и его друзей. Может быть, Facebook сам уже не до конца понимает работу своих алгоритмов: код, все шестьдесят миллионов строк, представляет собой палимпсест, на который инженеры записывают новые команды слой за слоем. (Это не является чем-то присущим исключительно Facebook. Джон Кляйнберг, специалист по информатике из Корнеллского университета, был соавтором статьи, где говорилось: «Мы, вероятно впервые в истории, создали машины, работу которых не понимаем сами… На глубинном уровне мы не понимаем, каким образом они производят наблюдаемое нами поведение. Именно в этом состоит суть их непонятности». Более всего поразительно, что «мы» в этой цитате относится к авторам кода).

В качестве аналога этого алгоритма полезно представить себе один из первых компьютеров – с нервно мигающими лампочками и длинными рядами рукояток на передней панели. Чтобы регулировать работу алгоритма, инженеры постоянно вносят небольшие изменения, поворачивая рукоятку то здесь, то там на один-два щелчка. Малейшим сдвигом воображаемого колесика Facebook меняет то, что пользователи читают и видят. Он может заполнить всю ленту фотографиями, сделанными друзьями, может понизить посты с саморекламой, исключить то, что считает фальшивкой, может отдать предпочтение текстам или видео или же обратить внимание на статьи из New York Times, BuzzFeed и тому подобных изданий. Взяв мелодраматический тон, можно было бы сказать, что Facebook постоянно определяет нашу картину мира: регулирует качество новостей и мнений, пропускаемых через фильтр, меняет качество предлагаемых нам материалов из области политики и культуры, чтобы удержать наше внимание еще немного.

Но каким же образом инженеры определяют, какое именно колесико повернуть и на сколько? Существует целая дисциплина, «наука о данных»[40], цель которой – указать пути написания и совершенствования алгоритмов. В Facebook есть целое подразделение, куда людей переманивали из академических кругов, и его задача – ставить эксперименты на пользователях. Это предел мечтаний статистика: одни из самых крупных за всю историю человечества наборы данных, возможность экспериментировать на математически значимых выборках. Когда Кэмерон Марлоу, бывший глава этого подразделения, описывал открывшиеся ему возможности, он просто светился от удовольствия. «Впервые, – говорил он, – у нас есть микроскоп, не только позволяющий исследовать социальное поведение с очень высокой избирательностью, но и экспериментировать на миллионах пользователей».

Facebook предпочитает хвалиться своими экспериментами в принципе, а не сообщать их подробности. Но примеры, утекшие за пределы лабораторий, существуют. Так Facebook решила выяснить, заразны ли эмоции. В рамках этого эксперимента компания пыталась манипулировать эмоциональным состоянием пользователей: для этого она удаляла из ленты одной группы пользователей слова с позитивной окраской, а из ленты другой – с негативной. Опыт показал, что обе группы писали посты, отражавшие настроение соответствующей ленты. Этот эксперимент был единодушно осужден как бесчеловечный, но он не выбивался из череды остальных. Один из членов группы, занимающейся наукой о данных, признавался: «Эксперимент мог поставить любой наш сотрудник. Они все время пытаются изменить человеческое поведение».

Нет никаких сомнений в том, что Facebook сосредоточила в своих руках огромную эмоциональную и психологическую власть. По крайней мере у самой компании сомнений в этом нет. Facebook хвасталась, как увеличила в одном случае явку на выборы, а в другом – донорство органов, чуть усилив воздействие, вызывающее «добродетельное» поведение. Она даже публиковала свои результаты в рецензируемых журналах: «Возможно, что увеличение явки избирателей на 0,6 % между 2006 и 2010 гг. было вызвано одним сообщением на Facebook». Ни одна другая компания не хвалилась так открыто своим влиянием на механизмы демократии, и по понятным причинам. Это слишком большая власть, чтобы доверить ее корпорации.

Результаты всех этих экспериментов Facebook складываются друг с другом. Компания считает, что овладела социальной психологией и знает о своих пользователях больше, чем они знают о себе самих. Для любого из них Facebook может предсказать расу, сексуальную ориентацию, семейное положение и отношение к наркотикам по одним только лайкам. Мечта Цукерберга – проанализировать эти данные таким образом, чтобы сделать главное открытие: «фундаментальный математический закон, определяющий социальные отношения между людьми и устанавливающий, кто и в какой мере кому небезразличен». Это, конечно, задача на далекую перспективу. В ближайшее же время Facebook будет ставить опыты, постоянно выясняя, к чему мы стремимся всей душой и что предпочитаем не замечать, безостановочно совершенствуя свою способность показывать нам то, что мы хотим, и даже то, что мы еще сами не знаем, что хотим. Компанию, похоже, мало заботит, достоверная это информация или нет, сообщение из авторитетного источника или текст очередного сторонника теории заговора. Толпа получает то, чего хочет и чего заслуживает.

Автоматизация мышления: конечно, сейчас эта революция только начинается. Но можно предвидеть, к чему она приведет. Алгоритмы заменили людей во многих бюрократических, конторских задачах и скоро начнут вытеснять их из более творческих областей. В Netflix они определяют, фильмы каких жанров лицензировать для проката. Некоторые службы новостей используют алгоритмы для написания заметок о преступлениях, бейсбольных матчах и землетрясениях – то есть для решения наиболее механических репортерских задач. Алгоритмы создавали произведения изобразительного искусства, сочиняли симфоническую музыку – во всяком случае, создавали нечто приближенное.

Это в высшей степени пугающее развитие событий, во всяком случае для тех, кто работает в перечисленных областях. Если алгоритм способен воспроизвести акт творческого мышления, нет необходимости ценить его в человеке. Зачем терять время и силы на мучительный и неэффективный процесс написания картины или стихотворения, если компьютер может создать произведение, выглядящее на первый взгляд не хуже, но при этом без усилий и за долю секунды? К чему рынок высокого искусства с его вздутыми ценами, если оно может быть дешево и доступно? Ни одна сфера деятельности человека не устояла перед автоматизацией, так почему же дела в искусстве должны обстоять иначе?

Инженерный ум не в состоянии смириться с фетишизацией слов и изображений; ее не смогут оправдать ссылки ни на таинство искусства, ни на моральную сложность, ни на яркость эмоционального выражения. Он воспринимает людей как данные, как элементы системы, как абстракции. Вот почему Facebook не испытывает сомнений относительно своих постоянных экспериментов на пользователях. Цель всей этой работы – сделать людей предсказуемыми, предвидеть их поведение и упростить таким образом задачу манипулирования ими. Если представить себе это хладнокровное отношение к миру, чуждое непредсказуемости человеческой жизни, ее тайны, легко понять, почему многовековые моральные устои воспринимаются его носителями как досадное препятствие, почему идея неприкосновенности частной жизни получает так мало значения в расчетах инженера, почему издательское дело и журналистика постоянно оказываются его мишенью.

Facebook никогда не воспользовалась бы такой формулировкой, но алгоритмы предназначены для того, чтобы истребить свободу воли, избавить людей от бремени выбора, обратить их в нужном направлении. Алгоритмы питают чувство всемогущества, самодовольную веру в собственную силу менять поведение человека так, что он сам не чувствует руки, направляющей его. Эта опасность всегда была заключена в инженерном стиле мышления: выйти за пределы своего призвания, а именно – создания неодушевленных вещей, и начать совершенствовать общество по своему разумению. Мы, люди, оказываемся винтиками и гайками гигантской машины.

Глава 4. Джефф Безос и атака на знание

Впечатляющие амбиции Facebook, Google и Amazon – словно сошедшие со страниц научной фантастики грезы о вечной жизни, о беспилотных летательных аппаратах и виртуальной реальности – отвлекают внимание от действительной причины их господствующего положения. Эти компании  – главные посредники между знанием, информацией и нами. Взяв Интернет, этот не имеющий единого центра хаос из слов и изображений, они превращают его в нечто понятное и полезное.

Упорядочение знания – древнее ремесло. Те, кто служил ему на протяжении столетий: библиотекари, книготорговцы, ученые, архивариусы, – были обучены делать свою работу с любовью, граничащей с религиозным поклонением. Кодекс профессиональной чести требовал от них относиться к своему грузу так, как будто весь мир зависел от его безопасной передачи через поколения. Технологические компании не беспокоятся ни о чем подобном. Под их руководством совершился коллапс экономической ценности знания, который резко ослабил позиции газет, журналов и издательств. Поскольку экономическая ценность знания достигла нуля, постольку упало и их качество.

Бытует мнение, что вины технологических компаний в происшедшем на самом деле нет. Эта цепочка рассуждений отталкивается от того, что ценность знания должна была испариться благодаря одному только существованию Интернета. Упомянутым компаниям отводится роль случайных свидетелей, в то время как на деле они были активными, грубыми, зримыми соучастниками. Ради строительства своих империй они нацелились на без того слабую опору, которую имела в экономике ценность знаний, и беспощадно ее ликвидировали. Впервые этот метод применил Джефф Безос, и начал он оттуда, где этого меньше всего можно было ожидать.

Книжные магазины в капиталистической системе незаменимы. Готовое место работы для провалившихся студентов старших курсов, они, кроме того, самим своим существованием свидетельствуют, что низкая норма прибыли и ничтожные доходы не способны погасить дух предпринимательства. Всякий, кто пытался перебирать книги в отделе литературоведения или читать исследования, посвященные русскому роману, легко поймет, почему дорога к командным высотам экономики начинается с продажи книг. Возможно, только визионер мог осознать нераскрытый потенциал книги как товара. И только Джефф Безос смог увидеть, что древняя технология нанесения красками слов на материал из мертвых растений – идеальное средство завоевания Интернета, инструмент комбинации, которая со временем позволит ему вытеснить Walmart с трона короля розницы.

Можно подумать, что только образованный человек способен на подобное безумие, каким является вера в потенциал книжной торговли. Но Безос не вполне принадлежит этому цеху. Хотя он может эпизодически просматривать книги, которые находит занимательными, он в то же время никогда не подпадал под литературное или политическое обаяние своего товара. На самом деле, ему было мало дела до предметов, которые вывели его на путь к превращению в состоятельного человека. «Если я вынужден читать бумажную книгу, меня это раздражает, потому что это не так удобно, – говорит он. – Переворачивать страницы… Кроме того, книга всегда захлопывается в самый неподходящий момент».

Когда Безос задумал Amazon в 1994 году, он был «звездой» в хедж-фонде, где тогда работал. Он обладал логическим умом человека с инженерным образованием, свято верующего в мощь электронной таблицы. Именно тогда он осознал, что Интернет полностью изменит мир. Эта мысль не приходила в голову большинству руководителей Безоса с Уолл-Стрит, хотя его хеджинговый фонд с готовностью инвестировал в веб-сайты. Безос и его непосредственный начальник, эксцентричный специалист по информатике по имени Дэвид Шоу, даже обдумывали создание «магазина, где продается все» – универсального посредника между производителями и потребителями во всем мире.

Но Безос методически искал возможности для торговли в новой, бурно развивающейся среде и пришел к выводу, что строить гигантские планы несколько преждевременно. Прежде чем клиенты придут в «магазин, где продается все», они должны просто привыкнуть совершать покупки онлайн. Он начал поиски идеального «начального» продукта. Важнее всего было найти отрасль, в которой небольшая, испытывающая дефицит средств компания имела бы шансы на успех: такую, чтобы можно было быстро завоевать доверие потребителей, не нужно было бы ездить по миру в поисках сырья, а цена экспериментов была бы невелика. После тщательного анализа он решил, что именно книги – не канцтовары, не музыка, не носки – подойдут лучше всего. В конце концов, книгу никогда не возвращают по причине того, что она не подошла, и она достаточно прочна, чтобы пересылать ее без страха разбить или помять по дороге. Безос уволился с работы, съехал с квартиры в Верхнем Вест-Сайде[41], сел в машину и отправился в Сиэтл, где основал компанию, которая со временем стала называться Amazon.

Привлекательность и мощь Интернета заключаются в его бесконечности. В отличие от любого физического пространства, он вмещает в себя все, его объем ничем не ограничен.

Безос интуитивно понимал и это тоже. Он назвал свою компанию «Самым большим книжным магазином в мире», и в этом уже заключалась идея «магазина, где продается все». На первых порах этот трюк действовал на покупателей. У Amazon не было ни стеллажей, ни складов – только связи с крупными дистрибьюторами, и это было первым в череде верных решений, превратившей пустое обещание Безоса создать гигантскую компанию в самосбывающееся пророчество.

Безос верно понял одно: мир стоит на пороге информационного бума, настоящего ядерного взрыва информации, который изменит экономику. Действительно, Интернет (и Безос) породили его. Никогда прежде знание не было доступно в таком изобилии, никогда ранее оно не играло более значимой роли в создании благосостояния. У Безоса даже была идея, правда, не получившая полного развития, что эта революция породит новый тип компании: монополию[42] знания.

В прошлом было сделано несколько попыток найти термин, обозначающий доминирующую роль Google, Amazon, Facebook и Apple. Марк Цукерберг называл свою компанию «поставщиком коммунальных услуг»; при этом он мог не понимать, до какой степени этот термин подразумевает регулирование со стороны государства. Идея, однако, не лишена здравого смысла. В индустриальную эпоху некоторые компании обладают инфраструктурой, которую население считает необходимой для каждодневной жизни: водопроводом, газовыми коммуникациями, электросетями, канализацией. В конце концов страна не могла бы функционировать без них, и правительство защищает их от прихотей рынка и устанавливает цены на их услуги через специально назначаемые комиссии.

В условиях экономики знаний важнейшие элементы инфраструктуры – интеллектуальные. Вместе с неограниченным выбором, который приносит с собой Интернет, приходит и потребность в новых инструментах для навигации в его бескрайнем океане. Всемирное хранилище знаний не слишком полезно без механизмов сортировки и поиска. Именно этот трюк освоили Amazon и другие монополисты в области знания. Amazon не просто создала крупнейший в мире книжный магазин, она сделала так, что пользоваться им гораздо удобнее и эффективнее, чем перебирать содержимое полок в Barnes and Noble[43] или перелистывать каталог в библиотеке. Более того, Amazon предвосхищает ваши желания, использует свои данные, чтобы порекомендовать вам следующую покупку, и таким образом решительно прокладывает вам курс через океан знания.

Именно в этом и состоит странная суть современных монополий знания: они не производят его, а только фильтруют и организуют[44]. Мы попали в зависимость от небольшого количества компаний, выстраивающих для нас иерархию знаний, определяющих, что следует читать, а что игнорировать, выделяющих победителей и проигравших в информационном потоке. Они приобрели, таким образом, невероятную экономическую и культурную власть, и причиной этому послужила внезапная перемена в и без того странной экономике их товара, причем эту перемену они сами же и ускорили.

Было бы справедливо отметить, что Адам Смит не предвидел появления Джеффа Безоса. Когда под пером великого шотландца стали проступать контуры внутреннего устройства капитализма, он главным образом говорил о земле, труде и капитале. Именно так выглядели важнейшие элементы рынка тогда, и именно эти понятия стали основополагающими в традиционной экономической мысли впоследствии. Знанию никогда не отводилось важного места в теории рынков Адама Смита. И в течение двухсот лет экономисты, можно сказать, не допускали мысли, что знание действительно может оказаться необходимым фактором роста.

Но Джефф Безос родился в мире, где знание было важнее всего. После Второй мировой войны американская элита стала определять себя через ум, а не социальное положение предков. Именно поэтому университеты Лиги плюща перешли на стандартизованные тесты на приемных экзаменах. Эти университеты, задачей которых когда-то было нанести последний лоск на богатого студента перед его выходом в жизнь, полностью переопределили себя в качестве «фабрик знаний», если воспользоваться определением Кларка Керра, занимавшего пост ректора Калифорнийского университета в середине XX века. Государство стало считать научные исследования – то есть производство знания – достойными внушительного финансирования из бюджета. Вашингтон равно вливал деньги в естественные науки, социологию, инженерное дело – и разработку теорий, изумительно далеких от практики.

Экономисты могли не придавать большого значения знанию в своих теориях, но именно оно определяло путь развития экономики в конце XX в. Она все больше опиралась на нематериальные источники роста: манипулирование знаковыми системами, сбор и использование данных, создание новых теорий и формул. Иначе говоря, состояние можно было скорее заработать на компьютерной программе, телевизионном сериале или финансовом инструменте. Его Величество Знание определяет даже, какие плоды принесет почва. Возьмите для примера компанию Monsanto, источник посевного материала для 80 % кукурузы и 90 % сои, производимых в Соединенных Штатах. Чем же владеет эта компания, что она так бдительно охраняет? Генетический код своих семян. Ее конкурентное преимущество – не заводы, а лаборатории.

Разумеется, экономисты ясно видели перемены, но не понимали, как на них реагировать – по крайней мере, в первое время. Знание ставило несчастных ученых в тупик. Оно отличалось от любого другого товара. Люди платили за автомобили и дома в силу их труднодоступности. Или же товар обладал качеством, которое экономист Пол Ромер, больше всего размышлявший над проблемой знания, называл «исключительностью» (“rivalry”): если эта лопата принадлежит мне, она не может принадлежать кому-либо еще. Подобной исключительностью знание не обладает в принципе. Да, вывести новый сорт семян или провести масштабное журналистское расследование стоит дорого, но как только методика получения семян или статья готовы, скопировать их не стоит ничего или почти ничего.

Если бы судьба знания была отдана во власть свободного рынка, его цена быстро упала бы до нуля в силу легкости бесплатного копирования. Но государство не допускает этого. Одна из его важнейших задач в экономике – защита ценности знания. Оно защищает создателей знания от стихии рынка, гарантируя им временную монополию в виде патентов и копирайта. Интеллектуальная собственность – настолько древняя и уважаемая традиция, что Джеймс Мэдисон отводит ей место уже в первой статье Конституции США, в восьмом разделе. Задача этой правовой нормы – найти компромисс между двумя противоположными соображениями. С одной стороны, он создает условия, стимулирующие творческое мышление и деятельность изобретателей. Кто станет тратить свою жизнь на создание чего бы то ни было, если любой пират может без особых усилий воспроизвести это и разбогатеть? С другой стороны, закон постепенно ликвидирует монополии (хотя Walt Disney умудряется постоянно менять условия законов об авторских правах так, чтобы сохранять за собой жесткий контроль над образом Микки-Мауса). Знание слишком важно, чтобы навсегда оставаться собственностью какой бы то ни было компании или частного лица. Мы знаем, что будущие достижения основаны на достижениях прошлого; в долгосрочной перспективе монополия изгоняет творческое мышление из экономики.

Эта система работала хорошо, хотя зачастую Голливуд и звукозаписывающая индустрия защищали неприкосновенность своих сокровищ слишком агрессивно. Современность поставила ее перед трудноразрешимыми проблемами. Задолго до появления Интернета простое и удобное копирование стало превращаться в элемент повседневности. Те, кто еще помнят аналоговую технику, подтвердят, как видеомагнитофоны, ксероксы и кассетные магнитофоны превратили копирование в обычное дело. В то же время у этих технологий были свои ограничения. Чтобы скопировать фильм или аудиокассету, требовалось время, усилия и деньги.

Интернет устранил эти препятствия полностью. Теперь каждый студент – при наличии канала достаточной пропускной способности – мог скачать любую когда-либо записанную музыку, не заплатив ни гроша. Но даже этот пример не дает полного представления о последствиях появления новых технологий. Кори Доктороу, один из первых борцов за либерализацию системы авторских прав, хорошо описал сложившееся положение дел: «Остановить копирование в Интернете невозможно, потому что он сам – копировальная машина».

В буквальном смысле. Нельзя осуществлять связь через Интернет, не рассылая копий. Пускай принято говорить, что веб-страница «загружается» – но на самом деле создается ее копия, которая потом отображается в браузере.

Индустрия развлечений быстро осознала ужасающие последствия перемен. Паника охватила музыкальных магнатов, а новомодные Napster, Grokster и подобные сайты разносили их бизнес в прах. Монстры звукозаписи слепо глушили судебными исками всех, до кого могли дотянуться. (Примером абсурдного разбирательства может служить дело Джорджа Клинтона, осужденного за копирование записи самого себя). Волна судебных исков в то время казалась зловещей, можно было подумать, что она предвещает новую страшную эпоху всеобщего контроля. Но в конце концов она оказалась безнадежной попыткой защитить обреченную модель бизнеса.

Само восприятие мира изменилось. Несанкционированное копирование интеллектуальной собственности превратилась из тайного развлечения любителей в общепринятую практику бизнеса. Сайты типа Huffington Post наполнялись путем неограниченного заимствования лучших отрывков из всех новостных источников, которые неохотно снабжались ссылкой на первоисточник. Google сканировала все книги, какие только могла найти. Реклама Apple гласила: «Копируйте, смешивайте, записывайте – в конце концов, это ваша музыка». Ларри Лессиг, профессор права и главный провозвестник новой эры, говорил: «Определяющая черта Интернета состоит в том, что он превращает все ресурсы в бесплатные».

Произошедшие перемены можно было бы описать как форму пиратства, и таких попыток было сделано более чем достаточно. Тем не менее большой важности эти попытки не имели. Средства массовой информации восприняли крах курса знания как неизбежность, подобную перемене погоды. Газеты и журналы внесли в свою бизнес-стратегию соответствующие изменения. Со дня их появления издатели возвращали расходы, заставляя читателей платить за свою продукцию. Даже если прибыль от розницы не покрывала затрат на печать и работу журналистов, она была существенным источником доходов и важнейшим соображением для рекламодателей. Мэдисон-Авеню[45] видела в подписчике уже привлеченного клиента-читателя, к которому имело смысл обращать рекламу. Но с Интернетом подобный образ мыслей не вязался. Стюард Бранд произнес знаменитую фразу: «Информация хочет быть бесплатной». Требовать за нее деньги означало отказаться от уникальных перспектив для бизнеса. Интернет оказался даром свыше для мира медиа. Он проложил путь к новой аудитории: тем, кто никогда не опустил бы четверть доллара в газетный автомат и тем более не стал бы оплачивать дорогую доставку на дом. Никакая почтовая рассылка, никакая телевизионная реклама не могла сравниться с маркетинговым потенциалом Интернета. «Ценность определяется охватом», – сказал Кевин Келли, редактор Wired, и с тех пор эта мысль стала общепринятой.

Перемена была сознательной, но газеты не в полной мере понимали, что отказываются от своего традиционного источника дохода. Раньше медиа использовали давно известную стратегию, гласящую, что для получения прибыли продукты следует объединять в пакеты – так, например, покупатель Microsoft Office вынужден был платить за Excel вместе с Word, хотя ему совершенно не требовалась электронная таблица. Собственно, журналы и газеты представляли собой пакеты статей, и для печатных изданий эта стратегия себя оправдывала. Читатель мог интересоваться только спортивным разделом Washington Post, но купить его отдельно не имел возможности, поэтому оплачивал международные и местные новости, а с ними и весь остальной обязательный набор. Но с появлением веб-страниц пакет как стратегия ушел в прошлое. Онлайн-газеты и журналы в первую очередь перестали быть сборниками статей. Подписка не требовалась, и читатели быстро привыкли перескакивать с одного сайта на другой, с одной ссылки на другую. Составные части целого превратились в отдельные сущности. Марисса Майер[46] во время своей работы в Google называла их «элементарными единицами потребления новостей», каждая из которых становится популярной или забывается публикой сама по себе. Каждая статья по отдельности, говорила Майер, «должна быть самодостаточной».

На первый взгляд, это было хорошо для знания. Никогда прежде не было возможно выучиться столь многому, пройти столь ценный материал бесплатно. Подобный экспоненциальный рост не мог быть зафиксирован со статистической точностью, но некоторые показатели на него намекали.

К 2002 году объем знаний, накопленных человечеством в цифровом формате, превысил объем имеющегося аналогового формата. При этом Интернет находился еще в детском возрасте. Между 2006 и 2012 годами количество производимой в мире информации выросло в десять раз. Серьезные аналитики, нисколько не преувеличивая, сравнивали это с окончанием «Темных веков» европейской истории[47].

В то же время изобилие бесплатной информации породило новую форму дефицита: когда так многое можно прочесть, увидеть, услышать, когда существует бесконечная сеть ссылок, оказывается практически невозможным привлечь внимание аудитории. Дэвид Фостер Уоллес назвал это положение вещей «тотальным шумом». Из-за него мы стали читать более поверхностно, мы меньше сосредотачиваемся на прочитанном. В 70-е годы прошлого века лауреат Нобелевской премии по экономике Герберт Саймон обратил внимание на эти перемены и великолепно сформулировал их суть: «Ответ на вопрос, что потребляет информация, очевиден: это внимание ее получателей. Таким образом, изобилие информации создает дефицит внимания». Дефицит внимания, неспособность удерживать внимание читателя сколько-нибудь долго – это важнейшая концепция. Для создателей знания – это вопрос жизни и смерти, а для его потребителей – источник постоянного стресса и замешательства. Необходимость ориентироваться в бесконечном просторе Интернета напоминает положение человека, выброшенного за борт посреди океана, одновременно страшного и величественного в своей бесконечности.

Подобное положение вещей пагубно сказалось на старых средствах массовой информации, больше десятилетия потративших, чтобы найти стратегию сохранения аудитории в условиях дефицита внимания. Но именно факторы, сокращающие рынок для этих компаний – изобилие знания, недостаток внимания, – породили новые информационные монополии. Они берут огромный, постоянно увеличивающийся массив знаний и привносят в него порядок. Amazon превращает розничную торговлю в понятный и удобный интернет-магазин, не говоря уже о том, что компания остается самым большим и самым посещаемым книжным магазином в истории человечества. Google сводит весь Интернет к набору ссылок в своей выдаче, тем самым давая нам разумную последовательность, в которой их исследовать. Facebook служит нам подобием записной книжки и дает инструменты для работы с социальными связями. Без этих инструментов Интернет бесполезен. «Поиск и фильтры – вот все, что стоит между миром и Вавилонской библиотекой»[48], – говорил писатель и популяризатор науки Джеймс Глейк.

Технологические гиганты не просто выиграли от обесценившегося знания. Они активно добивались этого, чтобы поставить на колени старые средства массовой информации и привести их в полную зависимость от своих платформ. Подобная стратегия имела прецедент. Когда Apple создала iPod, появилось устройство, способное хранить в оцифрованном виде тысячи песен, то есть идеально подходившее для хранения пиратской музыки, которой на тот момент было много, и доступ к ней был совершенно свободным. Стив Джобс легко мог спроектировать iPod таким образом, чтобы сделать невозможной загрузку в него краденой музыки. В первое время он отказался закладывать в устройство блокировку нелицензированного контента – и в то самое время, когда Джобс на словах порицал цифровое пиратство, устройство Джобса ему способствовало. Он вел дерзкую игру: довести музыкальную индустрию до края пропасти, а затем спасти ее и установить в ней свое доминирование. Через полтора года после выпуска iPod он запускает онлайн-магазин iTunes, со временем ставший той самой площадкой, где в основном покупается лицензированная музыка. Призрак пиратства заставил продюсеров изъявить полную покорность своему новому спасителю – даже несмотря на то, что Apple разбирала некогда прибыльные альбомы на отдельные песни с тем, чтобы продавать их по 99 центов штука. На обломках старого Apple выстроила новую монополию: 60 % всей лицензированной музыки покупается и загружается сегодня через iTunes – несмотря на то, что в последнее время стриминговые сервисы несколько пошатнули ее владычество, длившееся десять лет.

Денежные интересы технологических гигантов иногда трудно увидеть, ведь они стремятся выглядеть идеалистами. Несомненно, они верят в чистоту своих намерений, но при этом используют все обычные корпоративные трюки: лоббирование, покупку поддержки в аналитических центрах и университетах, негласные пожертвования в пользу групп влияния, продвигающих их интересы. Журналист Роберт Ливайн писал: «Google заинтересована в бесплатных онлайн-средствах массовой информации в той же мере, в какой General Motors – в дешевом бензине. Вот почему Google тратит миллионы долларов, лоббируя ослабление авторского права». Google и Facebook применяют санкции к компаниям, не разделяющим их представлений об интеллектуальной собственности. Если газеты или журналы требуют подписки для доступа к своим материалам, Google и Facebook, как правило, опускают их вниз в выдаче или в ленте соответственно; статьи, доступные только за плату, почти никогда не приобретают популярности, необходимой, чтобы алгоритмы обратили на них внимание. Документы, всплывшие в ходе судебных разбирательств против Google, показывают, что корпорация бесцеремонно использует свою силу против медийных компаний, не желающих вписываться в ее модель. Джонатан Розенберг, вице-президент Google, отвечающий за ее продукты, говорил высшему менеджменту компании в 2006 году, что «Google должен оказывать давление на поставщиков платного контента с тем, чтобы заставить их изменить модель на бесплатную». Это очень разумная мысль. Ценность крупных технологических компаний резко возрастает, если они выполняют роль проводника в мир бесплатного знания, если они составляют бесплатную и в то же время исчерпывающую подборку материала по любому заданному вопросу.

Amazon придерживается несколько иных идей, но использует примерно тот же подход. Она снижала цену продаваемых ею книг, и своей политикой подталкивала покупателей к определенным выводам относительно их ценности. Установив единую цену в 9,99 доллара на все электронные книги, значительно дешевле бумажных, Безос подводил покупателей к ложному выводу, что себестоимость книги в основном определяется печатью и распространением, а не интеллектуальным капиталом автора, его творчеством, годами работы. Он транслировал им неявную, но четко слышимую мысль, что благодаря технологиям книги будут дешеветь и дальше, и она заставляла воспринимать оппонентов Amazon в издательском бизнесе, сопротивлявшихся ценовому давлению, как жадных врагов читателя. На самом деле выручка от продажи книг не имела большого значения для Безоса. Прибыль от конкретного экземпляра книг Зэди Смит или Роберта Каро в его тактике почти ничего не значит. А вот что действительно важно, так это привязать читателей к своему сайту и электронным устройствам, чтобы и их досуг, и потребительские привычки вращались бы вокруг Amazon – как раз к такой же цели стремятся Google и Facebook.

И с каждым днем эти компании подходят к ней все ближе. Google, Amazon и Facebook стали основными поставщиками книг, статей, видео. Именно они собирают практичный и понятный продукт из разрозненных частей. Их бизнес-модель несравненно лучше той, которой она пришла на смену. Google и Facebook не платят за статьи, которые показывают потребителю, а их предложение бесконечно шире всего того, чего прежние средства массовой информации могли надеяться достичь: в конце концов новые компании работают со всей информацией, производимой человечеством.

Разумеется, цели этой деятельности отнюдь не невинны, даже несмотря на то, что технологические гиганты отказываются от любой ответственности за публикуемую ими информацию. Они называют себя только платформой, нейтральной службой, действующей в интересах всеобщего блага и открытой для каждого. Когда Facebook подверглась острой критике за содействие массовому распространению сфабрикованных новостей – потока ложной информации крайне правого толка, весьма посодействовавшей победе Трампа на президентских выборах 2016 года, – то вначале Цукерберг отказывался от какой-либо ответственности. «Наша цель – дать каждому возможность высказаться», – заявил он в своей ленте Facebook, делая попытку умыть руки. Было очень неприятно наблюдать за тем, как он пытается устраниться от катастрофического коллапса новостного бизнеса и деградации гражданской культуры Америки, ведь его сайт сыграл решающую роль как в том, так и в другом. Цукерберг может отрицать это сколько угодно, но возможность направлять общество к источникам информации по своему выбору сообщает ему огромную политическую и культурную власть. В старое доброе время обязанность стража ворот считалась священной.

Глава 5. Стражи небесных врат

Кремниевая долина, как и Дональд Трамп, находится в русле великой американской традиции показного популизма. Она пришла к власти, пусть и не на такой волне энтузиазма, как нынешний президент Америки, потому что была антонимом любой элитарности. Она подавала себя как противоядие к старому истеблишменту Северо-Западного побережья[49], который она обвиняла в пренебрежительном отношении к народным массам и ревностной охране своих привилегий за счет всех остальных. Facebook превозносили как средство снизить влияние пустых краснобаев-экспертов, являющихся тем не менее членами элитных клубов; Amazon высмеивала картель книгоиздателей Нью-Йорка. Эта критика отнюдь не была пустыми словами: за ней стояли альтернативные идеи об устройстве общества, вера в то, что знание могут производить любители ради удовольствия, а толпа обладает мудростью. Кремниевая долина видит свою роль в истории как сотрясателя основ, задача которого – выбить штурвал из рук вездесущей склеротической посредственности, иначе называемой американской элитой.

На первый взгляд, технологические гиганты понимают, что рискуют повторить путь тех, кого сейчас критикуют. Кремниевая долина утверждает, что, дав своим пользователям инструменты для самостоятельного принятия решений, она тут же отойдет в сторону. Ее показное смирение преследует важную цель: оно скрывает истинную природу ее власти.

Кремниевая долина просто и буднично свергает прежних стражей экономического и культурного достояния, в то время как населяющие ее компании сами стали наиболее влиятельными стражами знания за всю историю человечества.

Джефф Безос – наибольший популист из директоров технологических компаний и в то же время главный среди них критик прежних хозяев знания. Но за его войной с прежней элитой явно прослеживается более причудливая комбинация чувств и желаний, а именно неудовлетворенное влечение к предмету своего недовольства.

Летом 2013 года Безос купил газету Washington Post. Сделка потрясла старую систему элит. На протяжении восьми десятилетий газетой управляла семья Грэм – клан, традиционно представлявший интересы самой благородной, в наибольшей степени пекущейся об общественных интересах прослойки американской аристократии. По крайней мере такова была ее репутация в соответствующей социальной прослойке. И Безос не выглядел человеком, уместным на капитанском мостике Washington Post. Для начала, он происходил, как он сам не без удовольствия говорил, «из другого Вашингтона»; при этом он имел в виду нечто большее, чем просто дистанцию в географическом смысле. Освещение политических событий и политической борьбы, основа престижа Washington Post, никогда не интересовало Безоса всерьез. Прежнее экспертное сообщество еще видело в этой газете престижный трофей, а Безос уже выставлял себя сторонником противоположной точки зрения, согласно которой институционализм суть лень, слабость и саморазрушение. Однако тут он приобретал уважаемую институцию, икону культуры, с готическим шрифтом в названии и гордостью за свое боевое прошлое.

В этой сделке видели нечто большее, чем простой переход прав собственности: это умирающая элита передавала власть нарождающейся. Дон Грэм, исполнительный директор Washington Post, признавался, что просто не видит, как развивать газету, чтобы она нашла место в дивном цифровом будущем. И хотя он никогда не думал о продаже компании, выбора у него не было. «Когда доходы сокращаются семь лет подряд, хочешь не хочешь, а найдешь новые идеи», – говорил он в одном из своих интервью. Вместо того чтобы как-то удерживать газету на плаву в течение отпущенного ей срока, всеми силами создавая видимость, что его семья способна выдумать способ сохранить свои активы, он стал искать спасения у технологического магната.

Когда Грэм объявил о сдаче своей твердыни, Джеффа Безоса даже не было в офисе газеты. Он находился где-то далеко в Европе и ограничился теплым электронным письмом в адрес своих новых сотрудников. Прошло несколько месяцев, прежде чем он появился в принадлежащей ему редакции. Честно говоря, по его меркам Washington Post не была особенно крупной покупкой. Газета обошлась ему в 250 млн долларов, что не так уж много для человека, чье состояние на тот момент равнялось 25 млрд.

Все, чем считали нужным хвалиться Грэм и Безос, каждый из своего места и со своей точки зрения, свободно демонстрировалось публике, как птичье оперение. Но наблюдатели упустили из виду одну важную вещь: Безос активно и тщательно готовился к своей новой роли. Разумеется, его прежний опыт лежал в области технологий и ритейла, а не производства новостей. И в то же время он, как и Грэм, был стражем при вратах информации – фигурой, стоящей между потребителями и знанием, к которому те стремились. Просто невозможно было заподозрить, что они с Грэмом – собратья по цеху, так по-разному они подходили к своей работе. И в этой разнице можно усмотреть опасность, исходящую от Безоса и его представлений о мире.

Термин «стражи»[50] в применении к средствам массовой информации стал общепринятым после Второй мировой войны. Видя, как великие цивилизации легко превращаются в фашистские, американские социологи стали искать уязвимые точки в устройстве общества своей страны. Какова роль общественного мнения в ней? Какие фашистские тенденции прячутся на окраинах ее городов? Ученые предприняли целый ряд исследований, чтобы выяснить путь информации к обывателю и уязвимости, которыми на нем мог бы воспользоваться демагог. Тогда, как раз перед тем, как имена Эдварда Мароу[51] и Уолтера Кронкайта[52] стали синонимами власти журналиста, основным информационным каналом страны были газеты. Неудивительно, что именно они стали предметом тщательного исследования.

В средневековой деревне именно страж ворот имел право пускать в священное пространство общины пришедших извне – или не пускать. В газете подобную роль играл редактор. И именно в этом состояла идея профессора Бостонского университета по имени Дэвид Мэннинг Уайт. В 1950 году он опубликовал очаровательное в своей простоте и методологически неверное исследование, посвященное этой функции. Но многочисленные недостатки нисколько не помешали этой его работе стать основополагающей в только создававшейся тогда научной области – изучение средств массовой информации.

Уайт завязал переписку с редактором небольшой газеты. Он скрыл имя своего корреспондента под псевдонимом «мистер Гейтс»[53]. В течение недели мистер Гейтс вел подробный список всех сюжетов, поступавших к нему с лент новостей, и отмечал, какие из них он решал перепечатать, а какие нет. Затем он передал этот список Уайту, который внимательно изучил его, пытаясь определить, какие подсознательные импульсы руководили мистером Гейтсом в каждом конкретном случае. В исходном материале со всей очевидностью вырисовывался человек с простым образом мышления привратника. Уайт заключил, что газета была продуктом частных мнений и предпочтений мистера Гейтса – так, он предпочитал повествовательные сюжеты статистике, к которой испытывал предубеждение.

На первый взгляд эта идея может показаться старомодной: люди на соответствующих должностях, со своими явными и скрытыми мнениями и предубеждениями, контролируют информационный поток. Но в то же время это правда. Новость может оказаться в центре всеобщего внимания, а может кануть в Лету, и зависит это исключительно от воли современных «привратников». Даже если они не осознают своей власти, они должны верить, что знают вкусы и предпочтения своих читателей лучше них самих.

Во времена газет компромиссы были более-менее очевидными. На первой полосе можно разместить ограниченное количество новостей и чем ближе находится новость к заголовку, тем она важнее. Кроме того, задолго до публикации этих новостей редактор должен принять еще более фундаментальное решение: как распределить сюжеты между имеющимися репортерами. Не зная, что в конечном счете выйдет из сюжета, редактор должен определить его потенциальную ценность заранее. Уолтер Липпман, автор одной из первых великих книг, посвященных критике средств массовой информации, предупреждал о заключенной здесь опасности: «Пока между обывателем и фактами стоит новостная организация, руководствующаяся исключительно собственными и непрозрачными стандартами, какими бы возвышенными они ни были, и определяющая, что мы будем знать и, следовательно, во что будем верить, никто не может сказать, что самые основы демократического управления надежно обеспечены».

Легко представлять себе Washington Post в розовом свете как пример, опровергающий предупреждение Липпмана, особенно после того, как к созданию ее героического и привлекательного образа подключился Голливуд, сняв Роберта Редфорда в роли ведущего журналиста[54]. Под руководством семьи Грэм, получившей контроль над газетой в 1933 году на аукционе после ее банкротства, Washington Post мало-помалу приобрела авторитет. Дед Дона Грэма, Юджин Мейер, говорил о своих новых обязанностях в торжественном тоне:

«У газеты существует долг по отношению к своим читателям и к широкой общественности, но не по отношению к частным интересам ее владельцев. В своем стремлении к правде газета должна быть готова жертвовать материальной выгодой, если того требует общественное благо. Газета не должна становиться на сторону чьих-либо частных интересов, но должна быть честной и цельной в своем взгляде на государственные дела и государственных деятелей».

Мейер и его зять Филип Грэм могли себе позволить говорить о своей миссии в подобном ключе. Их семья теряла на газете по 1 млн долларов в год в течение первых двадцати лет владения ею. Но после того, как Washington Post объединилась с конкурентом, Washington Times-Herald, она стала одной из важнейших монополий США в области средств массовой информации. К 1964 году почти половина населения Вашингтона была подписчиками Post и получала ее на дом. Тираж воскресного выпуска доходил до 1,2 млн экземпляров. Как и Сульцбергеры[55], семья Грэм проповедовала «отстраненность», и эта моральная максима требовала от них подняться над предубеждениями своего социального слоя. Это было похоже на религиозные заповеди. Как писал политический аналитик Джон Б. Джедис об этом поколении, определившем стиль поведения владельцев газет: «Новости не должны зависеть от мнения редакции, а мнение редакции, хотя и склоняется каждый раз в пользу той или иной политики, не должно зависеть от конкретных партий».

В свои лучшие времена Washington Post критиковала власть, даже пытаясь в то же самое время наладить с ней контакты. Кэтрин, вдова и преемник Филипа, ела черепаховый суп с Генри Киссинджером в то самое время, как Post разносила в прах его ложные заявления по Вьетнаму. Кэтрин часто была вынуждена отстаивать свою позицию перед президентами, пытавшимися добиться, чтобы тот или иной материал не пошел в печать ради интересов национальной безопасности. Джон Митчелл, известный своими скабрезными шутками министр юстиции в администрации Никсона, однажды предупредил Карла Бернстайна[56] о риске будущих разоблачений: «Сиськам (так в тексте) Кэти Грэм очень не повезет, если это будет опубликовано».

К позору Митчелла, Post опубликовала сюжет вопреки угрозам и воспроизвела его предупреждение – правда, без упоминания молочных желез. После отставки Никсона Грэм время от времени носила ожерелье с золотым изображением женской груди.

Подобного рода смелость пред лицом власть предержащих заставляет сердце журналиста биться чаще, но также создает почву для злоупотреблений. Любая организация, способная свергать президентов, заслуживает того, чтобы на нее смотрели не только с благоговением, но и со страхом. Достаточно вспомнить, как Руперта Мердока[57] обвиняли в попытках воздействовать на общественное мнение при помощи своих лондонских газет, чтобы исполнить таким образом его якобы имевшие место договоренности с политиками. Не требуется особого воображения, чтобы представить себе, как менее щепетильные хозяева средств массовой информации могли бы воспользоваться ими для проведения кампаний, преследуя собственные интересы или ради влияния.

Можно было бы возразить, что Фил Грэм злоупотреблял своей газетой именно таким образом. Он был влиятельным лицом, любившим возвышать политических деятелей по своему усмотрению, и использовал газету, чтобы усилить эффект от закулисных интриг, доставлявших ему такое удовольствие. Как писал Дэвид Хэлберстам[58] о Грэме, тот «терпеть не мог, чтобы Post или ее авторы выглядели так, будто не обладают инсайдерской информацией и нужными связями». В 1952 году он бросил все ресурсы газеты на поддержку президентской кампании Дуайта Эйзенхауэра, причем настолько, что наложил вето на публикацию работ карикатуриста Херблока, который не выносил генерала, в течение двух последних недель президентской гонки. Затем Линдон Джонсон воспламенил его воображение. Газетный магнат помог написать речь, в которой лидер сенатского большинства объявил о своих президентских амбициях. Грэм был готов даже, забыв о чувстве собственного достоинства, на четвереньках искать контактную линзу, выпавшую из глаза Джонсона как раз перед той самой речью. Хорошие отношения газетчика и президента объясняют поддержку, которую Post оказывала вьетнамской войне на протяжении всего 1969 года. (Джонсон назначил главного редактора газеты Росса Уиггинса послом при ООН в качестве награды за лояльность во время войны.) Тот факт, что затем газета перешла на жесткую антивоенную позицию и стала публиковать резонансные материалы, критикующие войну, мало что меняет.

Но возвышенные идеи передались от одного поколения семьи Грэм к другому. Прежде чем Дон Грэм смог вступить во владение своей вотчиной, ему следовало досконально узнать свой город и свою газету. Он служил полицейским в девятом участке, а затем редактором отдела спорта, что само по себе урок смирения. К своей чести, семья Грэм постепенно признала необходимость ограничения собственной власти, даже вопреки ее лучшим побуждениям. В Post, как и в остальных крупных ежедневных газетах города, все было подчинено корпоративному кодексу поведения. Когда его власть достигла пика, газета почти ежедневно публиковала исправления – эти покаянные выступления сотрудников. Была учреждена должность омбудсмена, следившего, чтобы газета следовала своим идеалам на практике. Коммерческие вопросы были отделены от всей остальной деятельности газеты нормативными документами, и больше всего это было похоже на отделение церкви от государства: то же сочетание мощи организационной структуры и нерушимости привилегий – в данном случае редакционной политики. Отчасти все это было результатом договоренностей внутри газеты, и не всегда таким образом удавалось предотвратить чудовищные ошибки, но по крайней мере оно свидетельствовало о верности высокому долгу стража ворот.

Преемник Дона Грэма не воспринимает себя в качестве привратника. Более того, ему было бы неприятно, если бы кто-то применил к нему, чье имя ассоциируется с инновациями, такое наименование. Он считает представителей этой специальности врагами прогресса. С его точки зрения привратники старого образца – хранители презренного статус-кво. Они уничтожают революционные идеи. Письмо Безоса к инвесторам Amazon можно прочесть и как своеобразный манифест, и там содержится залп из всех орудий по Дону Грэму и ему подобным. «Даже благонамеренный привратник, – мечет молнии Безос, – является тормозом на пути инноваций».

Это не просто лозунг, а выражение тщательно продуманной исторической теории. Ее нарратив строится следующим образом: когда-то давным-давно человечеству были нужны стражи при потоках информации. Ресурсы были ограниченны, поэтому их должна была распределять просвещенная элита. Сейчас вычислительная мощность дешевеет стремительно, поэтому дефицит ресурсов ушел в прошлое. Это означает революцию в средствах производства. Каждый может напечатать книгу, опубликовать собственное мнение, основать компанию или запустить веб-сайт – и все это с минимальными затратами денег и труда. Да, армии бюрократов и крупные компании еще существуют, но это всего лишь инерция. Положа руку на сердце, кому они нужны? Одна за другой они должны захиреть и исчезнуть с лица земли. «Я предвижу повсеместную ликвидацию роли привратника», – сказал Безос.

Разумеется, Amazon отводит себе роль противоположности этих древних организаций. Безос видит свою компанию как платформу, самый большой в мире базар, где каждый может продавать свой товар и каждый может покупать. В тени его ворот не прячется стража, которая могла бы преградить мечте дорогу. «Как правило, самыми радикальными и самыми заметными с точки зрения воздействия на мир вокруг нас оказываются изобретения, высвобождающие творческую энергию других», – писал он. Именно такой ход мыслей объясняет его неприязнь к изданию книг. В старые времена крупные издательства Нью-Йорка были скорее помехами на пути литературного творчества: в год редактировалось, печаталось и выходило совсем немного книг. Если писателю так или иначе не удавалось привлечь внимание нью-йоркского издателя, его уделом становилось забвение. Amazon положил этому конец. Каждый, у кого в ящике стола лежал роман, мог опубликовать его непосредственно на Amazon. Процесс был немногим сложнее, чем размещение поста на Facebook. В отличие от нью-йоркских снобов, Amazon не выдвигает авторам жестких требований, не просит править текст по своему вкусу и не требует отчета относительно их взглядов. Перестав зависеть от манхэттенских посредников с их внушительными текущими счетами в банках и армиями помощников, способных только подносить боссу латте, писатель может рассчитывать на больший процент дохода. Это, по словам Безоса, означает несомненное торжество демократии. «Возьмите список бестселлеров по версии Kindle и сравните его со списком бестселлеров New York Times – какой из них богаче и разнообразнее?» Версия Kindle определенно более популистская: она полна примитивных любовных романов и столь же примитивной фантастики, авторы которых выпускают новые книги в таком темпе, что у них едва ли остается время на размышления, еду и сон.

Это означало новый подход к роли хранителя знания. Грэм и подобные ему люди из поколения стражей определяли себя как лидеров, привилегированную и просвещенную элиту.

У них были обязанности перед сообществом читателей; разумеется, они заботились о доходах, но также понимали опасность неограниченной коммерциализации. Безос воспринимает свой бизнес – и Washington Post как часть его – совершенно иначе. Он в принципе не желает выступать стражем интересов сообщества, хранителем высоких идеалов. Это просто мешало бы рынку подавать сигналы, которые тот считает нужными. Он верит, что последнее слово должно принадлежать потребителям, заказчикам, вокруг которых и вращается мир. Он выдал общее направление своих мыслей, когда приобрел Post: «Нашим краеугольным камнем будут читатели и понимание того, что важно для них: правительство, местные лидеры, открытие новых ресторанов, скаутские отряды, частный бизнес, благотворительные организации, губернаторы, спорт – и, отталкиваясь от этого, двигаясь снизу-вверх, мы и будем строить редакционную политику».

Безос очевидно лукавит. Роль стража может ему претить, но тем не менее он именно страж. Да, раньше задача охранителя состояла в изъятии книг с полок и статей из журналов. На Amazon, напротив, продаются почти все артефакты культуры, когда-либо созданные западной цивилизацией. Но не стоит путать Amazon с демократической утопией, где все члены общества равны. Amazon всегда выделяет некоторые лоты из общей массы, продвигая их через электронную почту, на своей титульной странице или при помощи рекомендательных алгоритмов. Это огромная культурная власть, в особенности если принять во внимание, сколько конкурентов Amazon ушли из бизнеса перед лицом ее размера и ловкости.

Amazon не обязательно хочет владеть целыми отраслями, но ей нравится их контролировать. Для издателей компания стала незаменимым каналом сбыта. Она продает 65 % всех электронных книг и 40 % всех книг вообще. Само благополучие издательского дела как отрасли зависит от одной компании, а такое положение и неприятно, и опасно. С одной стороны, издательства зависят от Amazon, с другой – компания хотела бы уничтожить издательства или, по крайней мере, серьезно ограничить их влияние. Amazon стала для них одновременно и главным магазином, и главным конкурентом.

История о том, как Безос смог убедить Уолл-стрит, что его бизнес не нуждается в сиюминутных доходах, что квартальная прибыль – ничто в сравнении с богатством на горизонте, которое придет, стоит только Amazon утвердить свое превосходство, получила широкую известность. Подобная выдержка позволяет компании экспериментировать, постоянно испытывая издательскую индустрию на прочность в поисках слабых мест. Не все попытки Amazon потеснить издателей были успешными. Так, в 2011 году корпорация открыла традиционный издательский дом в Нью-Йорке. Тот, в свою очередь, нанял известных редакторов, разместил их в дорогом офисе и выдал им внушительную сумму на покупку рукописей. Это предприятие пошло ко дну после того, как выдало крупные авансы на мемуары различным знаменитостям, таким, как Пенни Маршалл[59] и Билли Рэй Сайрус[60], и на художественную литературу. Но эти идеи с треском провалились, несмотря на всю стоявшую за ними мощь Amazon.

Да, традиционный подход не сработал, но Amazon никак не назовешь традиционной компанией. И она добилась успеха путем создания новых правил игры. Вместо того чтобы работать с известными авторами, она сама создает новые имена – вернее, впечатывает набор желаемых ей имен в память массового рынка, рекрутируя целую армию писателей разных жанров. Она стимулирует разочаровавшихся в своей профессии адвокатов и школьных учителей публиковать свои произведения непосредственно на Kindle. У многих из этих авторов в столах лежат целые папки писем с отказами от нью-йоркских издателей. Как правило, они готовы работать без аванса. Таким образом, Amazon может поддерживать их, не рискуя собственными средствами. Читательскую аудиторию для своих книг компания находит, устанавливая на них низкие цены или даже раздавая их бесплатно. В конце концов, никому не известный автор триллеров может надеяться успешно конкурировать со Стивеном Кингом, только если будет продавать свои книги гораздо дешевле. Тем самым он идеально подходит к излюбленному Amazon методу ведения бизнеса: продавать дешево и получать прибыль благодаря объему.

Amazon хотела перестроить всю издательскую отрасль под свою политику низких цен. Также она пыталась навязать эту идеологию традиционным издательствам. Когда Безос представил Kindle на рынке, он удивил издательства своим объявлением, что цена на электронные книги в Amazon составит 9,99 доллара – эту сумму Безос назначил произвольно и затем объявил во всеуслышание, при этом не посчитав нужным сообщить что-либо издательствам. Это был изумительный трюк. Безос тем самым мгновенно закрепил в сознании публики мнение относительно ценности электронных книг. Подобное поведение построено на скрытом тезисе, что ценность книги определяется только материальными затратами на ее производство, но не усилиями, затраченными на написание и редактуру. Безос просто не видел никакой экономической ценности в интеллектуальном капитале, творческом мышлении и затратах времени, которых требует сложный мыслительный процесс.

Если Безос видит себя в авангарде перемен, то издатели – в глухом сопротивлении. Они продолжают верить, что их работа представляет собой одновременно ремесло и искусство, для которого необходимы как опыт, приобретенный дорогой ценой, так и болезненная правка и переписывание произведений. Мы знаем, что это не всегда так и, может быть, чаще всего не так. Однако из подобной картины мира вытекает сразу несколько следствий. Положение, лежащее в основе издательского дела, гласит, что писатель неспособен увидеть недостатки своей работы, поэтому он нуждается в руке, которая бы его направляла. Книга может найти свое место на рынке только благодаря опыту и знаниям (имеется в виду в маркетинге, PR, дистрибуции), которыми писатель не обладает. Amazon, со своей стороны, считает эту отрасль, по словам одного из своих первых сотрудников, прибежищем «ископаемых неудачников».

Тактику переговоров Amazon можно назвать почти садистской. Чем меньше издатель, тем сильнее давит на него Amazon, пытаясь добиться исполнения своих требований. Университетские издательства вынуждены беспомощно следить за тем, как их электронные книги проходят незамеченными и забываются, в то время как Amazon добивается все более выгодных условий для себя. Однажды компания запустила проект под кодовым названием «Газель» (“Gazelle Project”), целью которого было заключение контрактов с маленькими издательствами. Название проекта призвано было напоминать сотрудникам о словах Безоса, что они должны «атаковать эти маленькие издательства, как гепард больную газель». Обращение с более крупными предприятиями совсем немногим более вежливое. Международное издательство Macmillan лишилось кнопок на своих книгах, при помощи которых читатели могли заказывать их. Доставка книг издательства Hachette во время его переговоров с Amazon нарочно задерживалась. Обсуждая условия сделки с тем или иным издательством, Amazon предпочитает обходиться без намеков. По словам тех, кому доводилось садиться с Amazon за стол переговоров, компания открыто угрожает понизить место издательства в алгоритме выдачи и убрать его книги из рассылок по электронной почте, если условия не будут приняты.

Можно назвать это выгодным бизнесом, но тогда мы упустим из вида то, что и сама Amazon пытается замаскировать: ее огромное культурное влияние. Она стала стражем куда более могущественным, чем Дон Грэм и ему подобные могли вообразить. Amazon не просто обладает возможностью сделать книгу достоянием публики или предать ее забвению на свое усмотрение. Она хотела бы изменить процесс производства культуры в принципе. В те моменты, когда Безос склонен к хвастовству, он признает наличие у себя подобного рода революционных амбиций: «Ни одна технология, даже столь элегантная, как книга, не вечна».

Вскоре после приобретения Washington Post Безос приказал не брать на работу редакторов. Можно было нанимать корреспондентов, художников, инженеров – но не редакторов. Он не верил в редактуру – предрассудок, возможно, унаследованный им со времен войны против издательского бизнеса. Позже, кстати, его позиция смягчилась. (Согласно сообщению журнала New York, Безос также предлагал поэкспериментировать с гласными: выбросить их из газетных статей).

Правление Безоса в Post только началось, и еще рано делать выводы относительно этого эксперимента. Широко распространено мнение, что под его руководством газета стала значительно лучше. При нем газетой руководит Марти Бэрон, легендарный охотник за сенсациями, свято преданный методам старой доброй журналистики. Газета не боится освещать политическую борьбу и публикует острые журналистские расследования. В то же время Безос ясно дал понять, что превращает Washington Post в одно из подразделений Amazon. Веб-трафик газеты резко возрос, причем отчасти за счет мусорных заметок, специально составленных таким образом, чтобы привлечь внимание максимально широкой аудитории: они снабжаются сенсационными заголовками и часто делают красиво звучащие, но пустые по сути утверждения. Может быть, оба взгляда на журналистику могут сосуществовать в одной газете, если ее политика – финансировать первоклассные материалы за счет откровенно желтых.

Но даже если Безос спасет газету, не стоит слишком громко ему аплодировать. Количество олигархов от средств массовой информации неуклонно сокращается с каждым годом. Когда-то в Вашингтоне выходили четыре ежедневные газеты. Ко времени Рейгана осталась только Post, да еще орган правых, который никто не читал. И это было невероятным изобилием! «99,9 % ежедневных газет, умудрившихся выжить к началу XXI в., были в своем городе единственными», – вычислил медиакритик Бен Багдикян. Со времени его подсчета очень и очень многие газеты успели закрыться. Если в 80-е годы для того, чтобы собрать наиболее влиятельных медиамагнатов страны в одном помещении, потребовался бы небольшой актовый зал и на встрече присутствовали бы хозяева как местных газет, так и общенациональных, то в конце 90-х, после волны слияний и поглощений, подобной группе хватило бы одного стола для переговоров.

После десятилетий консолидации новый идеал корпорации стал напоминать Time Warner с ее портфелем из журналов, звукозаписывающих компаний, кабельных новостных телеканалов, киностудий, платных каналов и издательства, не говоря уже о злополучном слиянии с AOL. Индустрия развлечений – крупный бизнес, но в то же время непредсказуемый. Успех зависит от способности постоянно генерировать что-то в духе «Гарри Поттера» и «Бэтмена»: во-первых, успешных проектов с большим бюджетом; во-вторых, представляющих собой золотое дно для маркетинга. Подобный триумф сложно производить на регулярной основе, и студиям приходилось закладывать в расчеты неизбежные провалы вроде «Иштар»[61]. Таким образом, магнаты стали искать способы обезопасить себя. Чтобы медиакомпания могла пережить неизбежные неудачи, она должна распределять инвестиции по более надежным направлениям внутри той же самой индустрии развлечений – и надеяться, что подобная стратегия когда-нибудь обернется прибылью от синергии.

Консолидация медиа имела еще одну причину: ослабление хватки регулятора. У власти, которую семья Грэм теоретически могла сосредоточить в своих руках, существовал предел – по крайней мере, до времени правления Джорджа Буша-младшего. Прежде чем республиканцы поменяли правила игры, Федеральная комиссия по связи запрещала владельцу газеты приобретать телекомпанию, работающую на том же рынке, и наоборот. Такова была основная идея федеральной политики: если слияние сокращало количество газет, журналов, телевизионных программ и т. п., пусть ненамного, первым побуждением было заблокировать сделку. Представители регулятора и судьи тогда на все лады повторяли фразу «разнообразие голосов». Верховный суд считал Первую поправку достаточным основанием, чтобы не давать медийным компаниям (особенно в области радио- и телевещания) превращаться в монополии. Как сказал судья Байрон Уайт в 1969 году: «Права зрителей и слушателей важнее прав телевидения и радио». Ради защиты этих прав государство заставило Руперта Мердока продать газету Boston Herald в 1994 году, прежде чем позволить ему выкупить обратно местную дочернюю компанию Fox. Оно же запретило сопернику Грэма, Джо Оллбриттону, владеть Washington Star и местным телевизионным каналом одновременно.

Мы не станем делать вид, будто эти правила были нерушимыми. В них существовало множество лазеек, благодаря которым Tribune Company доминировала в Чикаго. Нет сомнения, однако, в том, что правительство заставляло предпринимателей основательно взвешивать все «за» и «против», прежде чем бросать средства на строительство очередной медиаимперии. В поле зрения государства находились даже респектабельные книжные издательства. Когда в 1960 году Random House купило Alfred A. Knopf, министр юстиции в администрации Дуайта Эйзенхауэра Уильям Роджерс был достаточно обеспокоен, чтобы его аппарат стал наводить справки о возможных последствиях такой сделки. (Он предоставил событиям идти своим чередом, когда понял, что вновь создаваемое предприятие будет контролировать менее 1 % рынка.) Когда Time-Life, этот синий кит издательской отрасли, решил заглотить Random House несколько лет спустя, то в конце концов отказался от сделки после того, как министерство юстиции вполне ясно выразило свое недовольство.

Однако на стыке столетий все эти препятствия исчезли. Какая бы партия ни занимала Белый дом, она больше не беспокоилась о крупных медиакорпорациях. И как раз когда регулятор убрал свои когти, технологический прогресс открыл дорогу новому поколению гигантов, не похожему ни на что, доселе виденное человечеством: радиоволны не имели ничего общего с почтой, которая, в свою очередь, никак не зависела от киностудий.

С появлением Интернета все виды медиа стали приплывать к потребителю по одной и той же реке. Экран компьютера заменил почтовое отделение, телевизор, стереосистему и газету.

В 90-е это явление называлось конвергенцией и справедливо считалось золотой жилой.

Чтобы воспользоваться этой возможностью, требовались иной стиль мышления и другая корпоративная структура. Крупные конгломераты никогда не могли создать осмысленное целое из входящих в их состав издательств, журналов и киностудий. Вот почему монстр типа Time Warner выглядел внушительно, но добиться доминирования, как того боялись конкуренты и надеялись инвесторы, не мог. В лучшем случае такой конгломерат представлял собой набор могучих и богатых вассальных княжеств, подчинявшихся головной конторе на Манхэттене. Иногда они даже занимали офисы в одном небоскребе. Обещанная синергия оказалась красивым лозунгом, не более того.

Технологии позволили Amazon и Google добиться успеха там, где компании предыдущего поколения не справились. Новые хищники по природе своей настроены на работу с разнотипными медиа, плотно интегрированными в единый целостный бизнес. Книги, телевидение, газеты – все это находится в одном клике мышью от домашней страницы, не дальше. Amazon не просто производит телевизионные шоу и издает книги, она – основной канал распространения любой другой медиакомпании, если та предполагает выйти на широкую аудиторию; Amazon производит конечные устройства, которые ни одно успешное издательство не может позволить себе игнорировать, а среди киностудий таких смельчаков найдутся в лучшем случае единицы. Amazon хочет, чтобы весь наш опыт потребления медиа – изображения, звука, текста – был сосредоточен на одной-единственной площадке, её собственной.

Прежние стражи не всегда были достойны уважения, но их по крайней мере было много. И это их разнообразие было основой демократии. С точки зрения Amazon, должны остаться всего одни ворота. Пока что Джефф Безос пропускает всех без разбора, но будущее издательской отрасли отдано на милость одной-единственной компании. Даже будь она благонамеренным монополистом, такое положение вещей иначе как пугающим назвать нельзя.

Глава 6. Тайный совет технологических гигантов

Алгоритм – проблема, с которой демократия раньше не сталкивалась. Технологические компании хвастаются, нисколько не стесняясь, что могут навязывать пользователям похвальное поведение: заставлять их переходить по ссылкам, покупать, даже голосовать. Это очень сильная и результативная тактика, поскольку мы не видим руки, направляющей нас. Мы не знаем, каким образом была структурирована информация, стимулирующая нас. Компании Кремниевой долины могут декларировать создание более прозрачного мира сколько угодно: все эти идеалы заканчиваются на пороге офиса.

В любой другой отрасли эта секретность не имела бы большого значения. Но монополии, чей товар – знание, обладают особой властью в демократическом обществе. От них не просто зависит судьба той или иной книги, они могут влиять на судьбу республики в целом. Решая, каким образом упорядочить и подать нам информацию, они в действительности определяют, каким будет наше мнение о злободневных событиях и о действующих политиках. Даже твердые сторонники свободного рынка не могут смотреть спокойно на сосредоточение власти в руках компаний, контролирующих движение слов и идей, потому что обладавшие такой властью всегда ею отчаянно злоупотребляли, как в далеком, так и в не столь далеком прошлом.

До Интернета был телеграф, или, как одна книга назвала его: «Интернет викторианской эпохи». Сейчас трудно представить себе, что долгое время он был владыкой умов. В отличие от радио или традиционной почты, других якобы отошедших в прошлое форм связи, телеграф был объявлен окончательно и бесповоротно умершим и отправлен на кладбище технологий. В телеграфе не было ничего особенного, ни очарования, ни насущной необходимости – ничего такого, что помогло бы ему пережить перемены или хотя бы вести чисто декоративное существование, напоминая о минувшей эпохе. Последняя телеграмма была отправлена в 2006 году без всяких церемоний.

Незаметная тихая его кончина не должна тем не менее затмить его великолепную жизнь. Телеграф был первым электронным средством связи. Он передавал информацию мгновенно, сначала через страны и континенты, а потом и через океаны. Когда он появился, его скорость и способность покрывать большие расстояния вызвали настоящий экстаз, очень похожий на тот, которым сопровождалось появление Всемирной паутины. Мыслители середины XIX в. приписывали телеграфу сокращение времени и пространства, по сути – превращение огромных пространств в один большой город. Знаменитая телеграмма Самюэля Морзе, посланная из Вашингтона в Балтимор в 1844 году, словно говорила от лица нового изобретения: «Вот что творит Бог»[62].

Потребовались десятилетия опыта и разрушительная война, чтобы должным образом понять слова Морзе. Авраам Линкольн впервые увидел телеграфный ключ лишь за три года до того, как стал президентом. Но со временем у него выработалось к телеграфу что-то вроде аддикции. Сидя в подвале министерства обороны, он рассылал приказы и инструкции своим генералам на фронте, что было одновременно и в высшей степени персональным и весьма эффективным способом командования. За время войны армия северян протянула 15 000 миль телеграфных проводов, в отличие от всего 1000 миль у противника. Это оказалось невероятным тактическим преимуществом. Телеграф дал возможность оптимальным образом перебрасывать войска, провиант и боеприпасы. Ко времени окончания войны телеграф охватил всю территорию страны и представлял собой сеть магистральных каналов и ответвлений, готовую мгновенно доставлять текущие котировки и новости. Одна компания, Western Union, оказалась в более выгодном положении, позволявшем ей приватизировать всю сеть, и она доминировала в телеграфии на протяжении последующих ста лет.

Монополия Western Union не могла бы состояться без постороннего содействия. Еще до войны она получила помощь от федерального правительства. Конгресс стимулировал прокладку телеграфных линий, гарантировав бесплатное использование федеральной земли под эти цели, и даже выдал Western Union премию в 400 000 долларов (примерно 11 млн долларов в современных ценах) по завершении работ в 1861 году Western Union не была впереди конкурентов в технологическом смысле, она просто не упускала ни одной возможности. Когда отрасль оказалась переполнена конкурентами, которым повезло меньше, Western Union просто поглотила их, превратившись в неуязвимого гиганта.

Тогда в Америке не было антимонопольных законов, которые могли бы сдержать расширение Western Union. И тем не менее компании все время приходилось отражать атаки политиков. В 1870 году англичане национализировали свою телеграфную сеть, сделав ее частью почты. Президент Улисс Грант и другие политики открыто рассуждали, не сделать ли то же самое в Соединенных Штатах. Между 1866 и 1900 гг. конгрессмены внесли 70 законодательных инициатив, предусматривавших передачу телеграфа под крыло почтового ведомства.

Таким образом, успех Western Union зависел от ее способности управлять политическим дискурсом. И ее тактика воздействия на членов Конгресса могла быть довольно грубой. До 1910-х гг. услуги телеграфа были настолько дороги, что только бизнес мог их себе позволить. Однако Western Union установил аппараты в Капитолии и предоставил народным представителям неограниченный бесплатный доступ к системе. Служебные записки, хранящиеся в архиве Western Union, говорят, что компания рассматривала это в качестве «самого дешевого способа» сдерживания критиков в Вашингтоне.

Бесплатный сервис был только первой линией обороны – и довольно невинным приемом по сравнению с остальными. Защитной оболочкой Western Union была пресса. Если точнее, Western Union создала надежный альянс с агентством Associated Press (AP), которое было впечатляющей монополией само по себе. AP снабжало американские газеты бесконечным потоком новостей, позволявшим без особенных затрат наполнять полосы. Большинство газет не могли себе позволить собственных корреспондентов в Вашингтоне или в Европе, и тут AP со своей разветвленной репортерской сетью приходило им на выручку. Свыше 80 % материала в западных газетах, по данным одного опроса, бралось с телеграфных лент. AP было неотделимой частью газетного бизнеса и эксплуатировало эту связь. Оно требовало, чтобы его клиенты не пользовались услугами других телеграфных агентств, и более того, чтобы они никогда не критиковали AP.

Такой бизнес-модели можно только позавидовать. Разумеется, Western Union стремилась получить место в ней. В то же время картина монополиста, приобретающего другую монополию, смотрелась бы со стороны слишком угрожающе. И тогда Western Union нашла более элегантное решение. Две проводные монополии договорились взаимно защищать и поддерживать друг друга. Western Union предоставляла AP исключительное право использования своих сетей, причем с большой скидкой, а AP подписывало контракт, по которому его члены[63] обязывались «никоим образом не содействовать освещению Western Union в невыгодном свете и не поддерживать конкурирующие телеграфные компании». Взаимная выгода от сделки была очевидна. Если газета отзывалась о Western Union в критическом тоне, она исключалась из AP, как Omaha Republican, имевшая смелость назвать телеграфную компанию «зловещей» и «прискорбной» монополией. Союз двух монополий оправдал надежды. Как утверждал Пол Старр в своем авторитетном труде по истории медиа, «в отличие от английских телеграфных компаний, Western Union имела на своей стороне прессу и в значительной степени благодаря этому средству против враждебного общественного мнения смогла избежать судьбы английских коллег».

В те времена AP не придавала большого значения чувству долга перед обществом. Архивы AP полны свидетельств о различных проступках республиканцев (полученных как путем подкупа, так и другими методами репортерской работы). Но руководители агентства сами были республиканцами до мозга костей и придерживались правила без малейшего зазрения совести скрывать любые доказательства недостойного поведения со стороны лидеров их партии.

Несомненно, многие политологи и репортеры мечтали создать собственного кандидата: взять, фигурально выражаясь, комок сырой глины и, воспользовавшись своим журналистским влиянием, вылепить из него победителя президентской гонки. Но только AP действительно располагало ресурсами для выполнения такой невероятной задачи. На выборах 1876 года директор западного отделения AP, маленький бледный человечек по имени Уильям Генри Смит, решил привести своего друга из Огайо, губернатора Ратерфорда Берчарда Хейса, в Белый дом. При этом Хейс никак не принадлежал к кругу, из которого республиканская партия выбирала своего кандидата, не говоря уже о чем-то более серьезном. Один журналист назвал его «ничтожеством третьей величины». В то же время кое-какое сырье для дальнейшей работы имелось, как и готовая к действию грубая журналистская сила. Смит использовал AP, чтобы нарисовать великолепный образ своего кандидата. Он попросил политиков-республиканцев написать на него превосходные характеристики. Затем эти документы попали в ленту агентства, а через нее – в газеты по всей стране. Где бы ни выдвигалось серьезное обвинение против Хейса, AP тут же использовало свои внушительные возможности, чтобы его опровергнуть. (Смит был умен и скармливал слухи, порочащие оппонентов Хейса, не связанным с собой газетам). Пропаганда была настолько очевидной, что за агентством закрепилось прозвище “Hayesociated Press” («Хейсошиэйтед Пресс»).

Кампания Хейса была одной из самых скандальных в политической истории США. Для его выдвижения в качестве кандидата от Республиканской партии потребовалось семь туров голосования, и это было только предвестником еще больших трудностей впереди. К исходу дня голосования Хейс отставал от своего соперника, кандидата от демократов Сэмюэля Тилдена, на 250 тыс. голосов. Кандидат был близок к тому, чтобы признать поражение, но воздержался. Редактор New York Times распространял конфиденциальную информацию, полученную от агентов Демократической партии на Юге. Оказывается, в лагере Тилдена уже раздался тайный вздох облегчения: Хейс не уделил должного внимания итогам выборов в трех южных штатах. Подсчет голосов избирателей мог бы оказаться в его пользу и повлиял бы на голосование выборщиков. Этой информации оказалось достаточно, чтобы Хейс продолжил борьбу. Стороны горячо оспаривали результаты голосования в течение четырех месяцев, причем иногда так горячо, что давали основания опасаться вооруженных стычек и даже возобновления гражданской войны. В это время Western Union предоставила Смиту неограниченный доступ к телеграммам демократов. Затем Смит передавал полученные сведения Хейсу, таким образом позволив ему обойти Тилдена и его союзников.

Высшее руководство Associated Press тайно способствовало переговорам достойных представителей обеих сторон и таким образом помогало им достичь взаимовыгодного соглашения – по крайней мере, так эта сделка описывалась в дальнейшем. При последующем рассмотрении ее нельзя было назвать иначе как чудовищной. Хейс победил только после того, как его партия согласилась убрать федеральные войска с Юга. Фактически, Хейс похоронил мечту о возрождении Юга в духе расового равноправия – слишком дорогая плата за то, чтобы увидеть человека AP в Белом Доме.

Страх повторения подобных махинаций может выглядеть как паранойя, хотя сто с лишним лет назад, когда политика преимущественно вершилась путем закулисного сговора, проделать такой трюк было куда легче. Тем не менее даже сегодня из этой истории можно извлечь актуальные уроки. У хозяев могущественных компаний всегда есть свои интересы и собственная повестка дня. Если им представляются средства продвигать и защищать свои интересы и убеждения, то воздержаться от такой возможности может заставить лишь воля, далеко не всегда присущая человеческой природе. Искушение еще сильнее, когда технология позволяет скрытно вмешиваться в политический процесс. Глупо верить, что этого никогда не случится в стране, где подобное уже происходило.

Мой первый опыт соприкосновения с монополией (надо сказать, обошедшийся без больших последствий) относится к неудачному периоду в моей карьере, когда я служил редактором New Republic. На протяжении ста лет в журнале не было главного исполнительного директора. У нас была череда владельцев, опиравшаяся на две идеи: миссия перед обществом и личное тщеславия. (Единственный раз мы закончили год с прибылью, тут же отпраздновали это событие вечеринкой с пиццей и немедленно отправили баланс обратно в минус). Но Крис Хьюз, владелец журнала и мой босс, хотел прибыли. Он с готовностью признавал, что для этого нужно разбираться в бизнесе лучше, чем он или любой другой человек, которого можно нанять без того, чтобы предлагать соблазнительно высокую должность.

Проблема с главным исполнительным директором заключается в том, что в названии его должности присутствует словечко «главный», и это дает ему в глазах окружающих власть уволить редактора. Такое изменение в порядке подчиненности мне не понравилось. (До прихода главного исполнительного директора я подчинялся непосредственно Крису). За две недели, прошедшие с момента его вступления в должность, новый директор так и не встретился со мной, что показалось мне дурным знаком. Впрочем, были и смягчающие обстоятельства. Я работал в Вашингтоне, где располагалась собственно редакция, а директор – в Нью-Йорке, где у нас были размещены все остальные отделы. Я возлагал на этот факт определенные надежды и не оставлял мысли сохранить место при новом режиме.

После встречи с директором я уже не был в этом уверен. Его звали Ги Видра, он успел поработать в многочисленных технологических стартапах и выглядел соответствующе: с обязательным Fitbit[64] на запястье, в прямоугольных очках и с аккуратно подстриженной бородкой. Его последним местом работы перед нами была компания Yahoo! Едва войдя в его кабинет, я почувствовал себя на другой планете.

Я рассчитывал на обычный разговор с целью поближе познакомиться с будущим коллегой, и поэтому опустился в низкое кожаное кресло, слегка наклонившись к собеседнику, чтобы невербально выразить внимание и дружелюбие. Моей задачей было очаровать его и убедить в наличии у меня коммерческой жилки. Но прежде чем я успел сказать хоть слово, он встал из-за письменного стола, изготовленного из древесины грецкого ореха и стали, схватил маркер и направился к доске, висевшей на стене в его офисе. «Вот что я думаю», – начал он, рисуя план реформы организационной структуры журнала. На моих глазах быстро возникла не поддающаяся пониманию путаница стрелочек и кружков. Но по мере того, как он говорил, я уловил основную мысль. Видра привлекала мысль о преобразовании New Republic в технологическую компанию с мышлением стартапа. Для этого нужно было полностью поменять нашу миссию и характер.

В офисе я пользовался репутацией традиционалиста и любителя старины. Я с удовольствием рассказывал, как отец сделал из меня читателя New Republic, подсовывая прочитанные им номера под дверь моей спальни. Только что я закончил редактирование антологии важнейших публикаций столетия. Эта репутация усилила впечатление, которое я боялся произвести: Видра решил, что я не способен осознать необходимость делать деньги. Я ни в коем случае не стремился подкрепить это впечатление. Но в ближайшем номере было пустое пространство, и я быстро написал материал об Amazon.

Дело было осенью 2014 года. Переговоры между Amazon и издательским гигантом Hachette затягивались. В первые месяцы противостояния я не слишком интересовался ими: для меня это была борьба монополии и олигополии. Ни одна из сторон не вызывала у меня особого сочувствия. Но постепенно битва переместилась к моему порогу, ее стало трудно не замечать. Я наблюдал, как Amazon применяет санкции к писателям, сотрудничающим с Hachette, чтобы сделать издательство сговорчивее. Книги, плод многолетнего напряженного труда, искусственно придерживались, не достигали покупателя. Amazon использовала имеющиеся в ее распоряжении средства, чтобы задержать их доставку, предлагала покупателям старые книги на сходные темы, прибегала ко множеству других приемов. В силу неразвитости моральных качеств и воображения писатели реагируют на несправедливость, только если могут представить ее случающейся с ними самими. Но я публиковался в Hachette, и поэтому мне было несложно ощутить сочувствие, а вслед за ним и солидарность с писателями, которых Amazon лишила продаж.

Заголовок моего материала был зубастым. Обложка журнала гласила «Amazon нужно остановить». Речь в нем шла о том, что государство должно принять жесткие меры к Amazon за нарушение антимонопольных законов. Текст нашел свою аудиторию, но довольно скоро перестал занимать в моих мыслях сколько-нибудь значимое место. Другие вещи со всей очевидностью требовали внимания. Моя внутриофисная кампания за собственное выживание проваливалась. Как-то во второй половине дня я сидел за своим компьютером и получил по электронной почте письма от репортеров шести разных изданий, желавших получить подтверждение слухам о моем скором увольнении: «Я понимаю, что это не самый удобный вопрос, но тем не менее…»

Именно в этот самый подходящий момент Amazon решила наказать New Republic. Наш отдел рекламы получил уведомление, что Amazon прекращает использовать нас для продвижения своего нового политического шоу, Alpha House. Содержание письма не оставляло места для двоякого толкования: «В свете недавней статьи об Amazon наша компания приняла решение прекратить рекламную кампанию Alpha House, реализуемую через New Republic. Пожалуйста, подтвердите получение этого письма и прекращение рекламной кампании». Подписано: «Команда Amazon».

Спросив Криса Хьюза, стоит ли мне побороться с Amazon из-за последних событий, я получил в ответ краткую рекомендацию сидеть тихо. К несчастью, я уже отправил извещение Amazon другу, который, в свою очередь, поддался эмоциям и без разрешения переслал его в New York Times. Прежде чем я успел замести конфликт обратно под ковер, Крису позвонил репортер с просьбой о комментарии. В то время как мой босс пребывал в ярости из-за моего непослушания, я летел через весь континент рейсом из Сан-Франциско с удивительно медленным Wi-Fi в самолете. Я послал по электронной почте письмо другу, отчаянно требуя прекратить распространение сюжета. Я уже чувствовал свист топора, опускающегося на мою шею.

Не стоит преувеличивать возможности компаний, занимающих монопольное положение в области знания. Махинации Associated Press в XIX в. – конечно, крайний случай. Большинство медийных магнатов не интересуются возможностью влиять на исход президентских выборов. Их интересы куда более приземленные. В этом смысле они не отличаются от любого другого крупного бизнеса. Они хотели бы избежать внимания со стороны регулятора и налоговых инспекторов, им хотелось бы защитить свое предприятие от атак со стороны правительства, но в то же время пользоваться его щедростью, если представится случай.

С другой стороны, монополии в области знания отличаются от остальных компаний. Любой писатель, периодическое издание или книжное издательство полностью зависит от них в материальном смысле. Таким образом, они могут пресекать критику в свой адрес, как никто другой. Чтобы заглушать голоса недовольных, им не нужно ничего делать. Просто в силу их величины и доминирующего положения на рынке распространения идей критиковать их – чистое самоубийство.

Материал об Amazon заставил меня перейти из разряда недовольных в активные борцы. Я сопровождал представителей Гильдии авторов США на встречах в Федеральной торговой комиссии. Встречи были тайными. Именно благодаря этому писатели могли безопасно ездить в Вашингтон и продвигать свои идеи относительно Amazon. Я исходил из предположения, что любой писатель, имеющий на что пожаловаться правительству США, постарается сделать это публично.

Впрочем, я сильно недооценил возможности Джеффа Безоса. В то время мы пытались провести конференцию об Amazon в экспертном центре левой ориентации, и некоторым моим коллегам изменила смелость. У них должны были выйти книги, и они ни в коем случае не собирались рисковать плодами долгого труда, позволяя упомянуть свои имена. Нельзя сказать, чтобы смелость изменила кому-то одному. Когда мы пригласили выступить нью-йоркского адвоката, опыт его неоднократных столкновений с крупными компаниями в зале суда нам не помог. «Я вынужден отказаться по личным причинам, – писал он. – Моя дочь работает над книгой, которую ее агент собирается вскоре отправить издателям. Те же до такой степени беспокоятся о том, что может с ними сделать Amazon, что мое участие может сказаться на их решении. Поэтому на данном этапе я бы предпочел воздержаться». Это рассуждение совершенно вывело меня из себя. Я позвонил своему литературному агенту, чтобы тот предал инцидент огласке. В прошлом агент спокойно доносил до репортеров сюжеты, направленные против Amazon, но в этот раз он поразил меня своим фатализмом. «Свою часть дела вы сделали, – сказал он, прежде чем повесить трубку, – теперь вам стоит подумать о своих собственных интересах».

Конечно, Amazon не защищена от нападок со стороны общественного мнения. Например, она неоднократно становилась мишенью критических материалов New York Times. В то же время ее безопасность обеспечивается самим ее размером. Когда активисты пишут письма, направленные против Amazon, многие писатели под ними подписываются. При всем при этом гораздо легче поверить, что будущее принесет дальнейшее движение в сторону монополии. Даже если бы Amazon вела себя, как святая, публику бы пугали ее размеры сами по себе. Смелости не прибавится, если при этом посмотреть в сторону Washington Post. Она принадлежит Безосу, и потому отнюдь не спешит следовать критической линии Times. Безос мог бы заявить, что требует от своей газеты такого же отношения к себе, как и к остальному миру. Вместо этого она ходит вокруг него на цыпочках, и, похоже, ему это нравится.

Это может показаться малозначительным наблюдением. Однако с течением времени амбиции Amazon постоянно растут. Ей уже нужно наполнить небо дронами. Она будет провайдером ключевой информационной инфраструктуры для разных государств. Она будет задавать тон изменениям на рабочих местах, в экономике в целом, а также и в культуре. Могущество Amazon не просто уместная тема для общественного обсуждения – она важнейшая.

Джонатан Зиттрейн, профессор права Гарвардского университета, предложил следующий гипотетический сценарий.

Представим себе выборы, результаты которых нельзя предсказать до самого последнего момента. Марку Цукербергу совсем не безразлично, кто победит. Мы уже слышали заявления Facebook, что ей под силу увеличить явку, размещая напоминание о гражданском долге в ленте новостей и создавая в обществе потребность отправиться к избирательным урнам. Положительный исход такого эксперимента – не смелое заявление из области PR, а установленный социологией факт. По сценарию Зиттрейна запускается еще одна подобная кампания, только на этот раз напоминания размещаются избирательно.

Facebook с хорошей степенью достоверности может предсказать ваши политические пристрастия, опираясь на поставленные вами лайки.

Она также может определить ваш избирательный участок. Таким образом, вместо того чтобы стимулировать исполнение гражданского долга, Facebook нацеливает свой призыв к действию только на тех избирателей, которые смещают чашу весов в нужную Цукербергу сторону.

Сама идея, что технологическая компания может играть на стороне одного из кандидатов, едва ли нова. Эрик Шмидт, генеральный исполнительный директор Google, оказывал поддержку Бараку Обаме на выборах 2012 года. Он вникал в тайные подробности кампании и не просто выписывал чеки, а нанимал людей и помогал выстроить технологическое обеспечение. Нанятые им сотрудники собрали обширные массивы данных, позволявшие выборочно воздействовать на избирателей с беспрецедентной точностью. «В день выборов он был в самом центре событий, – вспоминает политтехнолог Дэвид Плафф, консультировавший ту кампанию Обамы. Помощь Шмидта не пропала даром. «Ветераны кампании Обамы вспоминают, что благодаря его работе отдача от медиабюджета, равного 500 млн долларов, выросла на 15 %, и таким образом были сэкономлены десятки миллионов долларов», – писало агентство Bloomberg после выборов.

Это было чем угодно, только не волонтерством в свободное время. Google опубликовала статью о той роли, которую сыграла в переизбрании президента, под названием «Кампания “Obama for America” использует Google Analytics: быстрое и основанное на данных принятие решений как инструмент демократии» (“Obama for America uses Google Analytics to democratize rapid, data-driven decision making”). Работа осталась незамеченной, хотя в ней довольно дерзко утверждается, что Google сыграла главную роль в исходе кампании. «В самом ее (кампании) начале группы, занимавшиеся вебом, электронной почтой и рекламой, выбрали Google Analytics как инструмент решения своей задачи: определить факторы, способствующие эволюции нового сторонника в деятельного защитника и регулярного финансового донора», – говорилось там. Google хвасталась, как ее данные помогали подбирать соответствующую информацию для подачи сторонникам, когда те хотели проверить заявления кандидата в ходе дебатов или когда обдумывали свое решение в оставшиеся до выборов дни. «Отчеты Google Analytics, формируемые в реальном времени, позволяли сотрудникам предвыборного штаба видеть, какие вопросы волнуют избирателей в данный момент, и непосредственно отвечать на них через поисковую рекламу». Google говорит о своей роли в исходе кампании в выражениях, которые никак нельзя назвать скромными: «Результаты выборов говорят сами за себя: полная победа, причем почти все штаты, где шла острая борьба между кандидатами, оказались в лагере действующего президента».

Не обязательно предполагать в отношении технологических компаний худшее, чтобы бояться их возможностей влиять на выборы. Как показала история с Эдвардом Сноуденом, вышедший из-под контроля программист может найти способ взломать хорошо защищенную систему. Мариус Милнер, инженер Google, воспользовался своим доступом к автомобилям, снимавшим виды улиц. Эти автомобили двигались по дорогам Америки и делали снимки, которые в Google затем сшивались в цельную панораму[65]. Милнер запрограммировал эти машины так, чтобы они перехватывали сигнал Wi-Fi из домов, мимо которых проезжают, и извлекали из них частную информацию, включая почтовую переписку. Компания Google, вместо того чтобы сотрудничать с правоохранительными органами, «сознательно препятствовала и затягивала» их работу, за что и была оштрафована Федеральной комиссией по связи. Разумеется, Милнера не уволили. Этот случай не придает уверенности в приверженности Google стандартам прозрачности или в ее готовности пресекать злоупотребления.

Поисковой машине несложно влиять на общественное мнение. Существует исследование, результаты которого были опубликованы в «Журнале Национальной Академии наук» (“Proceedings of the National Academy of Science”), авторы которого попытались сымитировать работу Google. Они создали фальшивую поисковую машину, Kadoodle, и смоделировали условные выборы с условными же кандидатами. В ходе опыта выдача машины упорядочивалась по-разному, после чего участников просили высказать мнение о кандидатах. Оказалось, положение в выдаче имеет большое значение. Каждый раз мнение менялось в сторону кандидата, чьи ссылки находились выше. Доверие, симпатии и предпочтения сдвигались соответственно.

Мы всегда были в высшей степени нетерпимы к скрытым попыткам медиа влиять на нас, даже в контексте бизнеса. В 1973 году реклама настольной игры Hūsker Dū? попыталась увеличить рождественские продажи. Слова «купите ее» появлялись на телевизионном экране буквально на мгновение, так что никто не успевал их заметить. Но когда руководство рекламного агентства узнало, что их сотрудники вставили инструкцию для подсознания в ролик без разрешения, оно запаниковало и сообщило вещательным компаниям о его присутствии. Те, в свою очередь, допустили утечку информации, о трюке стало известно широкой публике, и она отреагировала очень бурно, причем по всей стране. Не существует доказательств того, что подобные сообщения работают. Тем не менее правительство предпочло запретить их. Инструкции для подсознания были признаны формой обмана и нарушением доверия общественности. Вскоре после скандала с Hūsker Dū? Федеральная комиссия по связи объявила такую практику «противоречащей общественным интересам». С появлением технологических компаний мы оставили этот взгляд на вещи. Мы приняли подсознательное манипулирование нашим поведением, причем на невиданном ранее уровне, как должное. Но если передаваемые по телевизору инструкции были более-менее бессмысленными, новые средства в высшей степени эффективны и, таким образом, определенно опасны.

Новые технологии обещают дать нам великолепные вещи. Прозрачность – одна из них, но само собой разумеется, что с ней должна наступить и новая эра личной ответственности. Тем не менее монополии знания ведут нас в другом направлении. В их сервисах открытость выступает как приманка: нам предоставляется площадка, где можно высказать все наболевшее о сервисе конкретной компании, не скрывать непопулярную точку зрения – пространство, где на первый взгляд нет людей, ограничивающих свободу слова. В то же время, если присмотреться к Google, Facebook или Amazon внимательнее, окажется, что они похожи на Италию – тем, что совершенно непонятно, как на самом деле устроена власть. Правила существуют, но никогда не проговариваются явно. Мы смутно сознаем, что нами пытаются управлять через наше подсознание, но не можем понять, когда и как именно. Мы замечаем, что определенной информации отдается приоритет, но опять-таки это происходит без видимой причины. Хотя технологические гиганты и проповедуют либеральные ценности, они изо всех сил стремятся на рынки стран с авторитарными режимами, где компромисс с властями – цена выхода на рынок. Facebook уже продемонстрировала, что возвышенные чувства ни в коем случае не мешают сотрудничеству с цензором. Могут ли они проделать подобный трюк в Америке? Конечно, такая угроза демократии может остаться чисто умозрительной. Но, с другой стороны, как мы можем знать наверняка?

Такая неспособность не только поступать в соответствии со своей собственной риторикой, но хотя бы осознать ее смысл, очень символична. Американская демократия была построена на более чем оправданном страхе перед концентрацией власти в руках одного учреждения за счет всех остальных. Технологические гиганты подобного страха не знают. Чем более неотъемлемой частью нашей жизни они смогут стать, тем лучше для них. Разумеется, переживать о своем растущем влиянии – не их задача. Она лежит на всех остальных, то есть на нас с вами, и потому нам следует сформулировать проблему ясно и четко: компании, которым нет дела до демократии, приобрели в ней чрезмерный вес.

Часть 2. Мир без разума

Глава 7. Вирус виральности

У журналистов есть отвратительная привычка ставить в центр повествования себя. Они полагают, что их собственные проблемы – это проблемы всего мира, а их случайные разговоры с водителями такси – сокровищница человеческого опыта во всей его полноте. Из-за подобного нарциссизма трудно выделить случаи, когда беды конкретного журналиста в самом деле символичны по отношению к экономической жизни Америки в целом.

Прямо на глазах у нынешнего поколения журналистику постепенно поглощают сторонние силы. Возникающие тут и там медиакомпании не воспринимают себя продолжателями древней традиции почитателей пера, чернил и бумаги. Некоторые предпочитают называть себя технологическими компаниями. Смена названия в данном случае отнюдь не ребрендинг в соответствии с требованиями моды. Кремниевая долина проникла в профессию как изнутри, так и снаружи. В течение последнего десятилетия журналистика стала всерьез зависеть от Facebook и Google. Крупные технологические компании поставляют журналистам основную часть аудитории – и, следовательно, дохода. Тем самым Кремниевая долина приобрела значительное влияние на профессию в целом и именно этим путем получила значительную долю своей власти.

Зависимость порождает отчаяние – сумасшедшую, лишенную всяких правил гонку за клики в Facebook или безжалостные попытки обмануть алгоритмы Google. Из-за нее медиа подписывают в высшей степени невыгодные для себя контракты, которые выглядят как вынужденная мера ради самосохранения, но на деле дают Facebook и Google возможность завернуть гайки еще больше. Медиа готовы дать Facebook право продавать рекламу или разрешить Google публиковать статьи непосредственно на принадлежащем самой газете сервере быстрой загрузки. Подобные контракты страшны именно в силу непостоянства технологических гигантов. Они имеют привычку быстро и радикально менять направление своей политики, что хорошо для прибыли, но плохо для медийных компаний, всецело зависящих от их платформ. В один прекрасный день Facebook может решить, что ее пользователи предпочитают тексту видео, или что они хотели бы видеть пропаганду, приятную с точки зрения их предпочтительной идеологии, а не сухие новости. Каждый раз, когда Facebook меняет курс подобным образом или Google перенастраивает свои алгоритмы, они немедленно обрушивают трафик в сторону медиа, с неизбежными тяжелыми последствиями для дохода последних. Медиакомпании знают, что им нужно бежать от железной хватки Facebook, но зависимость порождает также и трусость. Заключенный лежит на койке в своей камере и строит планы побега, которым не суждено сбыться.

Зависимость от технологических гигантов создает все больше трудностей для наемных работников и предпринимателей. Водители не могут позволить себе никакого определенного режима сна из-за того, что Uber назначает им смену, исходя из собственных капризов. Компании, производящие разного рода безделушки с тем, чтобы потом продать на Amazon, видят, как их бизнес тает на глазах, когда алгоритмы Amazon подсчитывают заложенную в их товар норму прибыли, после чего Amazon начинает производить то же самое дешевле. Проблема не только в финансовой уязвимости. Она в том, что технологические компании диктуют новые способы организации работы и своим влиянием могут менять принятые в профессии нормы и правила игры, снижая требования к качеству, ликвидируя защитные этические барьеры. Я видел это вблизи во время работы в New Republic. Я наблюдал, как зависимость от технологических компаний подрывает сами основы профессионализма в журналистике. В начале того этапа моей карьеры я и подумать не мог, что мне предстоит такой путь.

Крис Хьюз соответствовал мифическому образу спасителя: по-мальчишески наивный, фантастически богатый, жадно впитывающий новые знания, неожиданно скромный и при этом не скрывающий своего идеализма. Всю мою предыдущую карьеру в New Republic я мог только мечтать о таком благодетеле. Много лет мы переходили от одной группы собственников к другой, и каждая горела желанием сохранить журнал и его историческую миссию. Но у этих инвесторов либо не было ресурсов, чтобы вложить в наше будущее, или не хватало уверенности, чтобы принимать по-настоящему ответственные решения. Мы продолжали выпускать номер за номером, но призрак продажи олигарху или идеологическому фанатику неотступно стоял перед нами. Именно бесконечный поиск спонсора изматывал меня больше всего. В 2010 году я оставил пост редактора по собственному желанию. Еще через год New Republic снова начал экстренные поиски владельца. И тогда появился Крис.

Когда он впервые пригласил меня поговорить, мы отправились бесцельно бродить по центру Вашингтона с бумажными стаканчиками кофе в руках. Была ранняя весна, но уже можно было ходить без пиджака. Мы устроились на ступеньках грузинской церкви. Первые недели в качестве владельца Крис только и делал, что слушал. Казалось, он был готов разговаривать с каждым, кто работал в журнале или мог иметь твердые суждения о нем. Но по мере нашей беседы становилось ясно, что он хочет от меня больше, чем совета. Он хотел, чтобы я вернулся на свою прежнюю должность.

Владельцами New Republic всегда были мужчины в возрасте, привыкшие к своему богатству и твердым суждениям. Крис был не таким, и это меня интриговало. Ему было двадцать восемь, но из-за страсти узнавать новое он казался еще моложе. «Когда я впервые услышал, что New Republic продается, – сказал он мне, – я пошел в Нью-Йоркскую публичную библиотеку и стал читать». Он заказал микрофиши[66] из хранилища. Из каждого десятилетия существования журнала он отобрал для просмотра номера за год. Великолепная история журнала, где фигурировали такие славные имена писателей, как Ребекка Уэст, Вирджиния Вулф, Эдмунд Уилсон, Ральф Эллисон, Джеймс Вуд, подействовала на его воображение и заставила задуматься о покупке.

Он объяснил, что плохо помнит свои университетские времена. Его товарищем по комнате был Марк Цукерберг, основатель Facebook. Выгода от этого соседства превзошла самые смелые ожидания. Крис возглавил рекламный отдел компании, хотя и предпочел остаться в Кембридже, когда его коллеги перебрались в Кремниевую долину. Но таков уж был Крис. Он всегда говорил о Facebook с очаровательной отстраненностью. «Я стараюсь не проводить много времени в офисе», – признался он как-то за ужином. Кроме того, источник его богатства не определил его как личность. Его подлинной страстью была литература. Он прочел «Войну и мир» во время медового месяца, а время перед деловыми встречами коротал за томиком Бальзака по-французски. Кожаная оттоманка в его квартире в Сохо[67] была завалена стопками New York Review of Books («Нью-Йоркское книжное обозрение») и номерами, кажется, всех литературных журналов, выходящих на английском языке. New Republic должен был послужить Крису опытом в области свободных искусств: в Гарварде он был для этого слишком занят.

Хотя его состояние измерялось сотнями миллионов долларов, он казался безразличным к нему, или, по крайней мере, не любил упоминаний о нем. Он краснел, когда кто-нибудь заводил речь о его двух поместьях и просторном лофте, и старался ходить в одном и том же блейзере всю неделю. Положительным вниманием прессы он был избалован настолько, что не видел нужды стимулировать его еще. На совещаниях старался быть незаметным. Ему была неприятна сама мысль о том, чтобы занять место во главе стола и начать говорить с таким видом, словно возвещаешь непререкаемые истины, а среди предыдущих владельцев New Republic это было более чем принято.

Пока мы сидели на ступенях, он стал делиться своими планами относительно будущего журнала. На мой взгляд, они были излишне скромными и не преследовали никакой единой цели, а представляли собой разрозненные улучшения здесь и там – например, добавить интервью и сократить книжные обзоры.

«Почему вы не предлагаете ничего более дерзкого?», – спросил я.

«Расскажите, что вы понимаете под дерзким», – ответил он.

Много месяцев спустя наши отношения испортятся, но первые месяцы совместной работы были великолепны. Человек со стороны, он не считал нужным слепо придерживаться установленных правил. Когда мы решили переделать сайт New Republic, то сами убедили себя занять консервативную позицию. Вместо того чтобы всеми средствами привлекать трафик, наша домашняя страница одним своим видом сообщала, что здесь подобные идеи непопулярны. Мы сопротивлялись желанию наполнить ее бесконечным потоком контента, призванного привлекать клики, но при этом лишенного смысла или иерархии. Наши страницы будут одой красоте и законченности. И они не станут потакать вкусам широкой аудитории, напротив – послужат символом высоких идеалов нашего проекта. При этом Крис определял их как сохранение серьезной культуры и журналистики в ее крупных формах.

Высоких идеалов Крису было недостаточно. Он всегда считал, что может превратить New Republic в прибыльное предприятие – или, по крайней мере, нарастить выручку в достаточной степени, чтобы трубить об этом в пресс-релизах и тем самым делать наш журнал еще привлекательнее. При этом его риторика относительно прибыли никогда не казалась в полной мере искренней. «Терпеть не могу продавать рекламу, – повторял он мне снова и снова, – чувствую себя, словно делаю что-то неприличное». Больше года он был готов тратить деньги, не заботясь о том, каким образом они к нему вернутся.

Оглядываясь назад, должен сказать, что мне следовало бы быть аккуратнее с чеками, которые мы – я хочу сказать, он – выписывал. Было несложно предвидеть разочарование, которое непременно возникнет, стоит Крису присмотреться к финансам повнимательнее. Но у него была слабость арендовать офисы в лучших местах города и нанимать дорогих консультантов. А у меня была слабость хорошо платить авторам и отправлять их в поездки по всему миру ради заказанного мной же материала, как будто я был нью-йоркским редактором, у которого денег куры не клюют. Поскольку я предвидел, что период щедрости когда-то закончится, то быстро нанял крупный штат, включавший опытных авторов и редакторов, которые обходились недешево. Но Крис, казалось, был не против. «Я никогда не получал такого удовольствия и чувства самореализации, – говорил он, – я работаю с друзьями».

Однажды это произошло. Цифры дошли до сознания Криса, и он почувствовал понятную и безотлагательную потребность обеспечить прибыль. Поскольку он не любил рекламу, то отказывался платить большие деньги менеджерам по продажам, хотя они могли бы заинтересовать нашим журналом агентства. Но деньги должны были откуда-то прийти – и этим «откуда-то» выбрали Интернет. Резкое увеличение трафика могло бы принести ту прибыль, которая позволила бы свести концы с концами. (Мы рассчитывали на алгоритмические продажи, то есть управляемые алгоритмами аукционы, на которых рекламодатели дешево приобретают доступ к нужной аудитории, вне зависимости от того, на каких сайтах показывается реклама). Внезапно нам пришлось прожить всю новейшую историю медиа, только десятилетие болезненных изменений оказалось спрессовано для нас в несколько напряженных месяцев. Наша цифровая революция определенно происходила слишком быстро.

Когда Крис нанимал меня, у него не было иллюзий на мой счет. Несмотря на то, что я начинал работать в Slate, меня нельзя было назвать «гражданином цифрового мира». Веб интересовал меня, а погоня за трафиком пробуждала мои соревновательные инстинкты. Тем не менее ни то, ни другое не было моей страстью. В то же время, Крис был отцом-основателем цифровых медиа. Хотя он не стремился, чтобы его определяли таким образом, но на всех совещаниях по цифровым медиа был незаменимой фигурой. Он не только понимал, что трафик нам остро необходим, но и знал, как его привлечь.

Но чтобы нарастить трафик нужны были иные умонастроения. В отличие от телевидения, в печатной журналистике стратегия, отдающая приоритет привлечению аудитории, воспринималась как нечто грязное, и даже развращающее в профессиональном плане. В крайнем случае, об этом могли думать ответственные за коммерческую сторону предприятия, но не авторы и не редакторы. В New Republic исповедовали эту веру в форме крайнего фундаментализма. Журнал появился на свет как элитный печатный орган, порождение интеллектуалов эры прогрессивизма[68], рассчитывавших поднять социальные и культурные стандарты в стране. Со временем он, можно сказать, приобрел культовый статус – как ориентированный на интересы малочисленной группы людей, желающей читать инсайдерские новости о политике и высокоинтеллектуальные размышления о книгах. Подобная смесь не способствовала привлечению большой аудитории. На протяжении всей долгой истории журнала у него не было момента, чтобы его читателей хватило, чтобы заполнить футбольный стадион Университета Миссисипи. Неожиданно мы оказались вынуждены перекраивать сайт таким образом, чтобы привлечь миллионы читателей; нам нужно было отбросить идею элитарности и выйти к массам туда, где они в это время были.

Между тем более широкая аудитория была вполне в пределах досягаемости. Именно этот урок в тот момент усваивала журналистика. Его даже можно было свести к математическому уравнению. Иона Перетти, создатель BuzzFeed[69] и подлинный Уильям Рэндольф Херст[70] нашего времени, выразил это так: R = ζ[71]. Предполагается, что эта формула описывает превращение обычного контента, не рекламы, в вирусный, чтобы он распространялся по социальным сетям и быстро достигал огромной аудитории – подобно тому, как черная оспа стремительно прокладывала себе путь по Северной Америке. Формула Перетти и в самом деле пришла из эпидемиологии. Отсылка к науке была умышленной. Эксперимент и анализ данных давали возможность науке предположить, какие материалы имели максимальные шансы стать вирусными – или, по крайней мере, разойтись достаточно широко.

Нарождающаяся наука о трафике на деле представляла собой ответвление бихевиоризма[72] – ведь люди обычно кликали тот или иной элемент страницы так быстро, что не могли полностью отдавать себе отчет, что именно их привлекло и заставило сделать выбор. Они могли действовать под влиянием когнитивных искажений, иррациональных сил или же решений, принятых лишь отчасти сознательно. Так соблазнительно было бы сделать следующий шаг и сказать себе, что в этих условиях немного манипуляции и чуть-чуть скрытого убеждения читателю не повредит.

Крис выучил науку виральности[73] на сайте под названием Upworthy. Он дал денег на запуск Upworthy и превращение его в интернет-сенсацию, «самый быстрорастущий медиа-стартап на человеческой памяти», как подобострастно определяли его в прессе. Upworthy сам по себе не производил почти ничего. Он находил аудио- и видеоролики в Интернете – как правило, никому не известные, – снабжал их заголовками и придавал вид, привлекательный для самой широкой аудитории. Предполагалось, что контент должен воздействовать на чувства, быть помесью «потрясающего» со «значимым». Upworthy брал чужой сырой материал и сообщал ему волшебные свойства, придающие виральность.

«Волшебные» не совсем верное слово. Психологи открыли, что чувство ненасытного любопытства можно культивировать.

Люди спокойно переносят состояние собственного невежества, но не выносят ощущения, что лишены доступа к информации.

В Upworthy составляли заголовки таким образом, чтобы заставить читателей ощущать почти физический голод по информации, находящейся вне их досягаемости. Они открыли новый стиль, называемый «зазор любопытства» (“curiosity gap”) – состоящий в том, чтобы явным образом дразнить читателя, скрывать от него ровно столько, чтобы стимулировать его двигаться дальше. Классическим примером является «Девять из десяти американцев не подозревают об этом шокирующем факте». Шесть миллионов читателей не смогли сдержать себя и перешли по ссылке. (Шокирующий факт: неравенство доходов гораздо больше, чем думает большинство американцев).

Кричащий заголовок, разумеется, известен в журналистике с древнейших времен. Но Upworthy – а затем легионы ее подражателей – подвергли его феномен исследованию со всей жесткостью позитивизма[74]. Для каждой публикации генерировалось двадцать пять разных заголовков. Программное обеспечение позволяло выдавать все двадцать пять и выделять те, на которые кликают больше. Опираясь на эти результаты, в Upworthy научились выделять синтаксические структуры, которые почти гарантированно становились хитом.

(В частности, в Upworthy установили, что громадным успехом пользуются вариации на тему «Вы не поверите, что случилось дальше»). Эти формулы были настолько эффективны, что стали повсеместно распространяться в Интернете, ими злоупотребляли, и в результате читатели распознали трюк. Магические формулы потеряли силу и заставили «волшебников» отчаянно искать очередное действенное заклинание.

Важнейшим открытием Upworthy, BuzzFeed, Vox и прочих нарождавшихся чудовищ Интернета стало то, что успех текстового контента, не рекламы, можно обеспечить механически: если прислушиваться к тому, что говорят данные, можно создавать публикации, привлекающие огромную аудиторию. Это открытие было принято к сведению во всей отрасли, включая такие трезвые печатные органы, как Washington Post. И оно тайком проложило себе дорогу в New Republic. Крис ввел в штат специалиста по данным, задачей которого было увеличить вероятность создания вирусного контента. На еженедельные совещания специалист приходил с заранее подготовленным списком тем, на которые следовало бы обратить внимание. Он внимательнейшим образом наблюдал, какие из них набирают популярность на Facebook, с тем чтобы мы создавали контент, способный оседлать эти волны. Он оглядывался назад на данные прошлых лет, выясняя, что интересовало публику год назад, чтобы мы могли выпускать тексты, сообразуясь с сезонной динамикой читательских интересов. Например: «Реклама Супербоула очень популярна. Что мы можем сделать, чтобы использовать эту тенденцию?» Или:

«В Chipotle на прошлой неделе закончилась свинина, все социальные сети говорят об этом. Что нам сгенерировать в тему?» Реакцией на подобные вопросы обычно было враждебное молчание.

Хотя мне эта тактика не нравилась, я не сопротивлялся ей активно. Крис по-прежнему стимулировал нас публиковать большие статьи и вдумчивые репортажи. Пара-тройка дешевых поделок казались за это недорогой платой. Более того, он задавал совершенно здравый вопрос. Респектабельные медиа уже пошли по этому пути. Неужели мы действительно считаем себя лучше Time или Washington Post? Они все стали использовать жанр, который Крис называл “snackable content”[75]. Так он называл графики, списки, видео – в общем, небольшие легкоусвояемые материалы, ориентированные на тех, кто хотел бы немного побездельничать на работе или убить время в ожидании поезда метро. Разумеется, тема могла быть серьезной, но подача должна была быть краткой и захватывающей, рассчитанной на последующее распространение через Facebook. Относительно необходимости подобного типа работы Крис был непреклонен, поскольку методы производства такого контента очевидны, и, как он считал, не требовали особых усилий. Нам просто надо было подражать остальному Интернету – писать о том же, о чем сейчас пишут все, выбирать те же «горячие» темы. Клики посыплются на нас, стоит переступить через себя и начать публиковать те же короткие клипы из The Daily Show[76], что и все прочие, только снабдив их хлестким заголовком и анализом в пару абзацев для очистки совести. Пройти мимо очередного замечания Джона Стюарта[77] было никак нельзя. Спорить с логикой Криса было сложно. Все остальные так делали. Они так делали, потому что это работало. Нам нужны были вещи, которые работают.

New Republic не мог сопротивляться силам истории, меняющим облик профессии, подобная судьба постигла и многие другие средства массовой информации. Кремниевая долина преуспела в том, чтобы заставить журналистику исполнять все ее капризы, потому что журналистика слаба. То же самое можно сформулировать более пристойно: журналистика любит подавать себя в качестве одной из опор республики, но опора эта новее остальных трех и не так хорошо вросла в землю. Газеты в Америке существуют 250 лет, но идея, что журналисты станут готовить новости бесстрастно, без уклона в сторону той или иной партии, в соответствии с канонами профессионализма – совсем новая вещь, ей едва исполнилось сто лет.

До недавнего времени история американской журналистики могла выглядеть как непрерывное успешное восхождение. Она началась с партийной полемики, когда даже строгих нравов издания типа New York Times и Washington Post были полны оскорблений в адрес оппонентов. (Washington Post появилась на свет в качестве рупора Демократической партии с главной задачей травить Ратерфорда Хейса, которого называла не иначе как «ваше Бесстыдство».) Но партийная полемика – детство прессы, и прежде, чем войти в период уважения, подобающего взрослому, ей нужно было пройти через подростковый период сенсационности. В XIX веке новое поколение баронов от журналистики (Уильям Рэндольф Херст, Джозеф Пулитцер) своими глазами увидело, какие огромные доходы может приносить желтая пресса – слишком истеричные, грязные сюжеты о преступлениях и слухах, снабженные обильными иллюстрациями и кричащими заголовками. Пресса, продающая сенсации, собирала внушительную аудиторию – потребительскую массу, которую можно было убедить покупать новые продукты, покидающие ворота заводов и заполняющие универсальные магазины. «Доллар был той силой, которая заставила газеты обратиться к сенсациям, оставив политические партии», – пишет историк медиа Майкл Шадсон.

Коммерциализация имела одно странное, неожиданное следствие. Только когда выживание газет стало полностью зависеть от рынка, журналистика сознательно освободилась от его оков. Журналистика стала стремиться к объективности и видеть свою задачу в том, чтобы говорить правду с большой буквы – не больше и не меньше. Для новообретенного возвышенного образа мыслей были вполне конкретные социологические причины. Реклама привела к взрыву численности газет – и, соответственно, к росту количества авторов и редакторов. Сотрудники газет стремились к тому, чтобы их профессия считалась уважаемой. Вместо того чтобы прикрывать правду и подчеркивать мнения, газетные авторы начали воспринимать себя как «репортеров»[78], аккуратно сообщающих действительное положение вещей. В середине XIX века интервью было экзотикой, ко времени начала Первой мировой войны оно стало неотъемлемой частью профессии. Рекламодателям тоже нравилась идея профессионализма. Они предпочитали продавать свой товар рядом с газетным материалом, содержащим как можно меньше спорных мнений и враждебных выпадов. Владельцам газет приятнее было бы использовать их как свои игрушки, но постепенно они смирились с новым стилем нейтрального, опирающегося только на факты репортажа и тем обеспечили своим газетам (и себе) дополнительную легитимацию.

Основополагающим текстом эпохи была книга «Свобода и новости» (“Liberty and the News”) Уолтера Липпмана. Будучи амбициозным молодым редактором New Republic, Липпман поддерживал Первую мировую, но реакция публики на конфликт приводила его в ужас. Он не мог предвидеть взрыва неприкрытой и отвратительной ксенофобии, последовавшего немедленно после того, как президент Вудро Вильсон призвал нацию к оружию. Это было «царство страха», подпитываемое «ураганом демагогии». Невежество публики потрясало его до глубины души, и вину он возлагал на прессу: «В буквальном смысле нынешний кризис западной демократии – это кризис журналистики». Современная жизнь стала отвратительной. Пропаганда и искажение истины стояли на пути поиска правды средним гражданином. Липпман, безоговорочный сторонник элитарного подхода, считал создание новой прессы одной из самых неотложных задач общества. Может быть, журналистика и двигалась в сторону профессионализма, но Липпман требовал ускорить шаг. Он призывал к созданию школ журналистики, чтобы поднять профессиональные стандарты на новый уровень, но в первую очередь он говорил, что пресса должна служить идеалу объективности.

К моменту окончания Второй мировой газеты внушали ощущение незыблемости, как великолепное сооружение из мрамора. Казалось, они вечно служили таким благородным идеалам. С чувством собственной важности пришло и пренебрежение по отношению к подписчикам – они воспринимались почти как случайность. Роберт Дарнтон, сотрудничавший с Times в 60-е, вспоминал: «Мы писали друг для друга… мы знали, что первыми на наш материал отреагируют коллеги; репортеры – самые ненасытные читатели, им приходится подтверждать свой статус каждый день, каждый день выставлять свои работы на суд коллег по перу». Эти чувства – принадлежности к элите и осмысленности собственного существования – помогали американской прессе стать неуязвимой для разрушительного воздействия извне. Благодаря им американская газета была необычно трезвой. Она демонстрировала необычный для остального мира иммунитет к коррупции или погоне за сенсациями. Это мощный моральный фундамент, но сейчас его прочность проверяется сильнейшим давлением со всех сторон.

В начале нынешнего столетия профессия как таковая находилась на грани жизни и смерти. Несколько последовательных кризисов заставили медиакомпании пойти ва-банк, поставив все на цифровое будущее, не стесненное неповоротливым бюрократическим аппаратом бумажной печати. Ощущение кризиса, но в то же время и новых возможностей быстро изменило лицо прежней редакции. За десять лет отрасль сократила сумму, идущую на зарплаты авторам и редакторам, на 1,6 млрд долларов. Одновременно с сокращением числа журналистов падал и престиж профессии. Один социологический опрос назвал именно газетного репортера худшей работой в Америке, его чуть опередили лесоруб и офицер по условно-досрочному освобождению. Именно экзистенциальный кризис заставил профессию пересмотреть самые основы своего существования. Идея независимости показалась непозволительной роскошью. Репортеры больше не могли игнорировать задачу приносить прибыль.

Это был опасный поворот. На самом деле целью журналистики никогда не было общественное благо. Это был просто миф, в который авторы и редакторы хотели верить. Тем не менее миф имел вполне материальное значение. Он заставлял журналистику бросать вызов власти, воспринимать потакание капризам публики как нечто постыдное, давал основополагающее для профессии чувство отстраненности. И вот мы постепенно разрушаем этот миф.

Один из символов новой эпохи непрерывно довлел над всей моей жизнью в New Republic. Он преследовал меня в течение всего дня. Каждый день, садясь за работу, я поглядывал на него, а еще, когда просыпался утром, несколькими минутами позже, когда чистил зубы, и несколько раз в течение дня, когда заходил в туалет. Иногда я просто сидел, уставившись на стрелку указателя, забыв о материале, который в тот момент редактировал, или о человеке, стоящем по другую сторону моего стола. Часто я делал это с тайным желанием, чтобы стрелка неожиданно скакнула вверх, свидетельствуя о моей гениальной способности находить победителей.

Мой владыка звался Chartbeat – сайт, предоставляющий редакторам, авторам и их руководству измерения трафика в реальном времени, так, что можно увидеть, как меняется аудитория каждой статьи в любой момент. Сайт почти не скрывал концепции, вокруг которой построен: журналистика есть конкуренция, борьба за популярность. Его датчики заставляли нас воспринимать свой журнал как автомобиль, то еле ползущий в горку, в плохой для трафика день, то разгоняющийся до приличной скорости.

Для американского офиса эта история не нова. Аналитика – управленческая революция нашего времени. Мы живем в мире вездесущих данных, при помощи которых можно повысить эффективность и производительность труда – если суметь их проанализировать. Вот почему Chartbeat и его многочисленные конкуренты плотно обосновались в редакции практически каждого журнала, газеты или блога. Главная идея Chartbeat состоит в том, что для публикации не существует такого понятия, как «достаточный» трафик – его всегда можно чуть повысить, немного поменяв текст, улучшив заголовок, улучшив взаимодействие с социальными медиа, улучшив тему, улучшив аргументацию. Подобно менеджеру, стоящему у конвейера с секундомером, Chartbeat и иже с ним стали вездесущими контролерами для персонала любой редакции. Washington Post (и New Republic после моего ухода) установили огромные телевизионные экраны, на которые выводилась статистика трафика для сотрудников. Иона Перетти хвастался: «Основа работы в BuzzFeed следующая: мы ставим каждому сотруднику экран, на котором он видит, как люди взаимодействуют с произведенным им контентом, растет трафик или снижается».

У нового поколения медиагигантов, рожденных в Интернете, нет времени на прежнюю политику отстраненности. В то же время нельзя сказать, чтобы они не стремились к величию в журналистике. BuzzFeed, Vice[79], The Huffington Post[80] – все они хотят стать газетами эпохи постмодерна. Они вкладывают деньги в отличные репортажи, и в их штате есть первоклассные журналисты. Но эти компании не пытаются изолировать себя от воздействия рыночных сил. Их погоня за аудиторией – победа над остальным Интернетом в состязании за популярность – центральный пункт стратегии. Они сознательно пошли на то, чтобы безостановочная обратная связь, идущая из Интернета, этот непрекращающийся поток данных, определял как их редакционную политику, так и инвестиции.

Например, в BuzzFeed недолго действовала так называемая политика «ноль хейтеров». Негативные публикации, заключили в редакции, не становятся вирусными. Иона Перетти выразил это с характерной для него ясностью: «Тяжелая, грустная история не имеет шансов на перепост. Проблема состоит в том, что, если тебе тоскливо… ты, можно сказать, распространяешь тоску среди друзей, а зачем так делать?» Ник Дентон, злой гений, создавший постепенно стертый с лица земли судебными исками Gawker[81], выразил то же самое еще яснее: «Никому не хочется есть противные овощи. Точно так же никто не будет платить за то, чтобы стимулировать других есть свои овощи. В любом случае, посмотрите на меня. В прошлом я писал о политических реформах в посткоммунистических странах Восточной Европы – это тема моей специализации в Оксфорде. А сейчас я говорю авторам, что цифры (т. е. аудитория) не позволяют писать ни о чем приличном. Мы даже не можем публиковать сюжеты о магнатах типа Руперта Мердока или Барри Диллера[82], если они не приправлены пикантными снимками героев в обществе молодых женщин. Надо сказать, что в прошлом, до веб-метрик, мне такие сюжеты нравились».

Подход очень варварский, но действенный. И свою эффективность он доказывает тем, что New York Times открыто завидует успеху BuzzFeed. Три года назад Times заказала так называемый «Доклад об инновациях» (“Innovation Report”) – внутренний документ, который, разумеется, просочился за границы офиса и оказался в Интернете. Доклад резко критиковал газету за поражение в конкурентной борьбе во Всемирной паутине. Документ неожиданно самокритичен, особенно с учетом того, что Times построила очень хороший в технологическом отношении сайт. И тем не менее причины для ужаса были. Times вступила в состязание за популярность в Интернете, едва ли осознавая это. Данные и аналитика не стали центральным пунктом ее стратегии, а следовательно, не было и средств обеспечить успех в Интернете. Время от времени она производила сюжеты, становившиеся сетевым хитом, но так и не попыталась создать трафарет, по которому их можно было бы повторить. А самое главное, газета держалась за старый журналистский кодекс поведения, решительно отгораживающий коммерческую сторону и боящийся осквернить стремление к истине стремлением к прибыли. «Нашим первым шагом должен быть сознательный отказ от наших любимых метафор: «стены» и «церкви и государства», – задающих модель разделения», – пишут авторы доклада.

Доклад совершенно справедливо описывает консервативные ценности Times, и мы должны быть благодарны его авторам за это. Несмотря на то, что Times предприняла шаги в направлении BuzzFeed, она смогла сопротивляться революционным переменам и остается лучшей газетой мира. Но дело в том, что скатывание к потаканию вкусам публики, к самой бессовестной халтуре не происходит одномоментно. Профессиональные нормы, и только они, защищают журналистику. Постоянные угрозы и давление сверху могут превратить их в ничто. Как только они исчезнут, с журналистикой как профессией будет покончено.

Важнейший термин цифровой эпохи – «популярность»[83]. Facebook и Twitter специально составляют список тем, о которых вот-вот заговорят все. Все крупные медиа-организации используют набор изощренных аналитических инструментов – CrowdTangle, например, – вовремя предупреждающие их, что та или иная тема набирает популярность. Как только сюжет привлекает достаточно внимания, медиа без рассуждений хватаются за него. А дальше они пишут и пишут, выжимая клики из темы до тех пор, пока публика не утратит интерес.

Вот запоминающийся, но в то же время достойный забвения пример: фотография охотника из Миннесоты, улыбающегося над тушей убитого льва по имени Сесил, сгенерировала более 3,2 млн публикаций. Все новостные издания – даже New York Times и New Yorker – пытались нагнетать истерию, чтобы наскрести с темы хоть крупицу трафика. Для этого пришлось искать новые углы зрения или хотя бы в какой-то мере новые. Vox: «С точки зрения морали, есть курицу хуже, чем убить льва Сесила». BuzzFeed: «Экстрасенс утверждает, что беседовал со львом Сесилом». Atlantic: «От льва Сесила до изменения климата: идеальный шторм общественного возмущения». И так далее до бесконечности: эфемерные существа препарируют эфемерные темы.

В некотором роде перед нами усилившаяся со своим переходом в цифровой мир старая добрая газетная истерия: взрыв возмущения моралистов, эксплуатируемый самым тщательным образом. Но социальные медиа многократно усиливают финансовый стимул к участию в волне. Даже у самого маленького журнала есть шанс произвести вирусный контент и привлечь миллионы читателей, если он сможет подать сюжет соответствующим образом. Более интеллектуальные издания без зазрения совести выдадут публикации на горячую тему, главное – добавить немного претензии на академичность и глубокомысленных аргументов за и против. Результат, как легко предсказать, неоригинален. Подобно тому, как это делается в Голливуде, деньги и время идут на скроенный по известному шаблону продукт, имитацию прошлого успеха. Джошуа Топольски, основатель Vox Media и The Verge, жаловался: «Все выглядит одинаково, читается одинаково и, кажется, конкурирует за одну и ту же пару глаз».

Проблема состоит не в зависимости медиа от компаний Кремниевой долины. Она – в зависимости от их ценностей.

Подобно технологическим компаниям, журналистика стала фетишизировать данные. И эти данные стали разрушать журналистику. Репортеры и их боссы могут утверждать обратное. Они могут делать вид, что находятся над информацией, избирательно игнорируют цифры и продолжают неутомимо искать правду и действовать, исходя из высоких побуждений. Но данные – это ящик Пандоры. Стоит только журналистам понять, что именно работает, какие сюжеты приносят трафик, как они начинают изготавливать то, что работает. Это по определению потакание вкусам публики, и его последствия ужасны.

Фигура Дональда Трампа – это кульминация эпохи. Он понял, что сейчас больше, чем когда-либо в истории, медиа вынуждены давать публике то, что она хочет, что это цирк, эксплуатирующий подсознательные штампы и шаблоны. Пускай медиа осуждают его выходки, они же создают его образ как важной публичной фигуры и приемлемого кандидата в президенты. На протяжении многих лет медиа не стеснялись повторять теории Трампа, что Обама родился за границей США, даже несмотря на то, что они построены на грязных инсинуациях. Они не уставали уделять внимание его нападкам на иммигрантов, хотя понимали, как отзовутся его провокации в атмосфере паранойи и ненависти. Как только Трамп стал приемлемым кандидатом, у медиа не осталось иного выбора, кроме как писать о нем. Но и достиг он этого статуса именно с помощью медиа. Сюжеты о Трампе приносили трафик, вызывавший благосклонность Богов Данных[84] и в высшей степени полезный для бюджета. Трамп начинал как лев Сесил, а закончил как президент Соединенных Штатов.

Изобилие данных изменило сам характер журналистики. Она стала товаром, который можно продавать на вес и на штуки, рекламировать, тестировать и перекраивать при необходимости. Не исключено, что в медиа всегда так думали. Но если подобная мысль и существовала, ее по крайней мере сдерживали. Журналы и газеты воспринимали себя как цельную конструкцию: номер, издание, учреждение, а не как источник разрозненных публикаций, задача которых – проложить себе дорогу через алгоритмы Facebook, Twitter и Google. У журналистики сейчас шире аудитория, но задача – у́же. Объединение отдельных статей в один общий набор избавляла от части забот. Если, допустим, читателей не интересовала детская бедность или сообщение корреспондента из Южного Судана, это не имело значения. Они не стали бы осуждать вас за то, что вы пишете об этом. Им даже могло быть лестно, что вы подумали, будто они могут прочесть такую статью, даже если они ее сразу же пролистнули. Редакторы считали высокоинтеллектуальные и откровенно донкихотские материалы обязательным компонентом «рецепта».

Теперь задачи распределяют, исходя из анализа затрат и прибыли – сгенерирует ли материал достаточно трафика, чтобы оправдать инвестиции? Иногда этот анализ явный и сознательный, но часто подсознательный и скрытый за эвфемизмами. Именно подобная цепочка рассуждений заставляет редакторов говорить, что идея «не стоит усилий», или беспокоиться, насколько хорошо материал «взлетит».

В журналистике было принято разделять «духовное», то есть авторов и редакторов, и «светское», то есть коммерческую сторону дела. Сейчас стала хорошо видна причина, побуждавшая разделять эти два лагеря надежной, крепкой стеной: страх оказаться в мире, где читатели не смогут отличить редакционный материал от рекламы, где рука рекламодателя станет мешать журналисту делать свое дело – доискиваться до правды. Этот страх постепенно становится действительностью.

Первой брешью в стене стал так называемый «брендированный контент»[85] или «нативная реклама»[86]. Все эти приемы были призваны решить проблему рекламы в Интернете: баннеры превратились в раздражающий фактор, читатели стараются не замечать их, и таким образом они стали малоэффективным способом придания известности бренду. Баннеры физически оказываются на полях редакционного материала. Брендированный контент должен быть замаскирован под обычное наполнение сайта. Это реклама, но составлена она так, чтобы внешне выглядеть как журналистский материал: на первый взгляд кажется, будто это статья о новых научных методах отказа от курения в Time или об изменениях на рынке труда в New York Times. И действительно, реклама обычно производится медиакомпаниями самостоятельно, агентствам ее не заказывают. (Часто медиакомпания утверждает, что ее штатные сотрудники не имеют никакого отношения к материалу, обычно всю грязную работу делают ее прикормленные фрилансеры). Тем не менее стена еще не полностью разрушена. Обычно под материалом дается прямое указание, что статья «спонсирована» или публикуется «на правах рекламы». Но это указание делается настолько незаметным, насколько вообще возможно, и это главное. Рекламодатели готовы платить за брендированный контент дороже, потому что шансы, что читатель примет его за чистую монету и кликнет, очень высоки.

Кажется немыслимым, что журналистика может породить целый бизнес, основанный на введении читателя в заблуждение. Но проблема еще серьезнее. Редакционные материалы все больше напоминают рекламу, и это не случайность. Для продажи рекламы полезно создать среду, в рамках которой рекламодатели уверены, что их посыл будет услышан, а еще лучше – принят за материал редакции. BuzzFeed был просто reductio ad absurdum[87] данного метода. В самом начале его существования там решили сделать брендированную рекламу основным источником дохода. Для этого редакция генерировала потоки публикаций, выглядевших как пресс-релизы.

Эндрю Салливан[88] превратил гадание на ленте BuzzFeed в спорт. У него была рубрика «Угадай рекламную публикацию в BuzzFeed». В самом деле, найти разницу было почти невозможно: «19 невероятных вещей о Dunkin’ Donuts, которых вы не знали», «Новая клавиатура iPhone меняет все», «Единственный пост о PlayStation 4, который вам нужно прочитать» – все это подавалось как честная журналистская работа, а не реклама. До какой же степени в BuzzFeed должны были утратить способность различать редакционный материал и рекламу? Когда авторы публиковали материалы, критикующие рекламодателей, администрация делала так, чтобы эти материалы исчезали с сайта. (После возмущения общественности BuzzFeed покаялся в своих грехах и обещал их не повторять.)

Отношения между рекламодателем и медиа меняются. Это можно видеть в языке, с появлением слова «спонсор»[89]. Рекламодатель не просто приобретает газетную площадь, чтобы продавать свои продукты, – он уже патрон, покровитель журналистики. Эти изменения предвещают другие, еще более тревожные. Стало общепринятой практикой приглашать корпорации и фонды как спонсоров для запуска. Рекламодатели оплачивают дебют журналистских продуктов. Одна из причин, по которой они играют эту роль, невинна – это хороший способ повысить узнаваемость или напомнить о себе. Но есть и вторая причина, куда менее безобидная, – таким образом оплачивается возможность скрытно влиять на политику редакции и готовые материалы.

Именно этот подход исповедовал New Republic. Крис Хьюз пригласил миллиардера и борца против изменения климата Тома Штайера, который был готов платить сотни тысяч долларов за новую рубрику на нашем сайте, посвященную тому, какую роль сыграло изменение климата в последней избирательной кампании в Конгресс. Он пригласил Credit Suisse оплачивать новую рубрику, посвященную будущему банковских услуг, причем как раз в то время, когда банк пытался загладить репутационный ущерб от обвинений в уклонении от уплаты налогов. Рекламодатели пытались купить редакционный материал New Republic, чтобы он, с одной стороны, в точности передавал желаемый посыл, а с другой – не выдавал, что за него заплачены горы денег. Здесь следует сказать со всей определенностью: такая договоренность – грубое нарушение профессиональной этики.

В конце концов мне и моим коллегам удалось саботировать худшие из договоренностей. Штайер настолько разочаровался в редакционных кадрах, что решил просто покупать «спонсируемый контент». Credit Suisse пришел к выводу, что опасно платить группе либералов за статьи о будущем банковского дела. Все закончилось тем, что он оплатил месяц публикации материалов, посвященных методике идентификации клиентов.

Защитники нативной рекламы правы в одном: это не конец света. В прошлом радиоведущие без труда рекламировали тот или иной товар и читали новости одновременно. В течение десятилетий New York Times регулярно публиковала рекламный материал Mobil Oil, пускай ясно помеченный, но тем не менее размещенный среди текстов своих лучших обозревателей.

Проблема в том, что у взаимоотношений рекламодателей и журналистов не стало четких рамок. Правила становятся менее строгими, нормы меняются. До недавнего времени Американское общество журнальных редакторов держалось строго традиционного подхода, строго запрещая журналистам даже касаться рекламы. Но в 2015 году правила были смягчены. То, что когда-то было жестким осуждением, превратилось в беззубую рекомендацию: «Редакторам следует воздерживаться от совместной работы с рекламодателем и создания редакционного материала о нем же». Подобные изменения следует рассматривать как опасную уступку. Рекламодатели покупают влияние, они покупают подобие легитимности, которой обладает журналистика, они размывают все правила, задающие профессиональные рамки.

Как-то раз Крис и я решили позавтракать вместе. Дело происходило в одной из вашингтонских гостиниц. Был август. Мы обсуждали, как будет выглядеть New Republic – тот New Republic, который нам предстояло заново создать вместе. Хотя мы и не произносили этого вслух, мы искали общую почву. Можно сказать, мы искали общее имя существительное, которое описывало бы одновременно все то, что он и я хотели бы видеть в журнале. Выглядело это так, будто мы боялись перейти к сути дела. Если бы в ресторане оказалась офисная доска – Крис любил доски, – она, наверное, быстро заполнилась бы отвергнутыми терминами. Но вся эта словесная шелуха была только прелюдией к творческому прорыву. «Мы идеалисты, – сказал Крис. – Это слово объединяет наше славное прошлое и оптимизм относительно будущего». Слово «идеалисты» растопило мне сердце, и я почувствовал неудержимую радость от перспективы соглашения. «Да, – сказал я. – Это оно».

Мы, если можно так выразиться, были настроены идеалистично по отношению к нашему общему идеализму. Некоторые из наших целей совпадали. Мы оба хотели видеть New Republic процветающим, оба верили в необходимость активных действий по отношению к правительству Соединенных Штатов, разделяли веру в важность повышения уровня культуры до космополитического, нам обоим нравились крупные формы в журналистике. Этих совпадений оказалось достаточно, чтобы мы позволили себе обмануться и решить, что у нас общий идеализм на двоих.

Крис воспринимал мир скорее как технократ, а я – скорее как моралист и романтик. Если ему просто нравились крупные формы в журналистике, я верил в них, как в идеологию. Он верил в системы: правила, показатели эффективности, организационные структуры, деловые встречи, приложения, повышающие производительность труда. Мир в принципе всегда можно улучшить, но для этого нужно отказаться от слишком горячих эмоций, привычки всюду искать виновных и излишней партизанщины. Тем самым столкновение между ним и свободомыслящими интеллектуалами, населявшими редакцию, становилось неизбежным. Они писали с искренней убежденностью, нисколько не считаясь с общепринятым временем начала и окончания рабочего дня, и выбирали темы, интересные им самим, но при этом вовсе не обязательно способные ублажить толпу.

Незадолго до нашей ссоры Крис поделился со мной своими представлениями о будущем журнала – такими, как ему подсказывал его идеализм. Он владел New Republic уже два года и понемногу начинал нервничать. Результата, а под ним он имел в виду рост трафика и вместе с ним прибыли, нужно достичь быстрее. «Чтобы спасти журнал, мы должны его изменить», – сказал он мне. Инженеры и маркетологи должны играть ведущую роль в деятельности редакции. С их помощью наша журналистика приобретет «крутые» и «инновационные» черты, благодаря которым журнал станет популярнее и начнет выделяться на рынке. Разумеется, на это понадобятся ресурсы, и взять их придется из статей бюджета, предназначенных для финансирования длинного чтения. Я не был готов к такому плану или к его представлению о журнале. «Мы технологическая компания», – сказал он. На это я ответил, что «вряд ли это та компания, управлять которой мне позволяет квалификация». Он заверил меня, что я справлюсь.

Через два месяца я узнал от коллеги, что Крис нашел мне замену и что этот человек встречается за ланчем с друзьями и знакомыми по всему Нью-Йорку, предлагая работу в New Republic. Не дожидаясь, пока Крис уволит меня, я ушел сам, а за мной – почти весь состав редакции. Их идеализм требовал воспротивиться его идеализму. Им не хотелось работать на издание, по стилю поведения больше похожее на технологическую компанию. Они были готовы внимательнейшим образом следить за Facebook, но не были готовы к тому, что она станет определять их работу. Новое издание получило свою долю внимания, а потом затерялось среди остальных, став не более чем очередным ухабом на тряской дороге, по которой Долина движется к поглощению журналистики как таковой.

Глава 8. Смерть автора

Атака Кремниевой долины на журналистику – часть более обширной программы. Технологические компании пытаются опрокинуть идею, надежно утвержденную в самом сердце западной цивилизации. На протяжении трехсот лет наша культура поклонялась гению – ее идолом были оригинальность и интеллектуальная новизна. Может быть, это привязанность не вполне заслуженная. Да позволено мне будет сказать банальность, но полностью оригинальных идей не существует. Интеллектуальная жизнь никогда не бывает настолько изолированной, как кажется. Тем не менее есть множество причин присоединиться к культу гениальности. Мы считаем человечество способным к моральному прогрессу. Движение вперед требует постоянного притока новых идей, производство которых мы должны щедро кредитовать, чтобы сделать привлекательным. Мы считаем конформизм духовно и морально убийственным, поэтому восхваляем его противоположность. Гений и оригинальность оказались двумя наиболее глубокими и стойкими идеями, родившимися в интеллектуальных революциях XVIII в.

Кремниевая долина придерживается полностью противоположного взгляда на творческие способности человека. Она верит в совместную деятельность, в то, что группа, работающая в гармонии, достигает лучшего результата, чем изолированный индивидуум. Она полагает оригинальность сильно переоцененным идеалом – возможно, даже опасным. Подчеркивая гениальность, мы позволяем небольшой группе профессиональных писателей вести себя так, словно они обладают монополией на мудрость или даже сверхъестественными способностями. Аура гения, окружающая состоявшегося писателя, создает впечатление, что массы обладают сравнительно малым творческим потенциалом, и это, в свою очередь, оправдывает их принудительное кормление продуктами творчества узкого круга жрецов-гениев.

Если бы Долина просто высмеивала поклонение гениальности, это было бы безопасно и, может быть, даже оказалось полезным в конечном счете. Но ее цели куда более радикальны. Она уже начала кампанию, конечная задача которой – демонтаж структур, защищающих саму идею авторства. Кремниевая долина объявила войну профессиональным писателям, стремясь ослабить законы об авторском праве, благодаря которым те могут кормиться своим пером. Долина проводит в жизнь свой бизнес-план, и центральное место в нем занимает радикальное снижение ценности знания, в силу которого писательство превращается в дешевый одноразовый товар. Чтобы реализовать эту стратегию, она попыталась разрушить престиж профессионального писателя. Эта война – еще один пример ложного популизма Долины. Неудивительно, что ее главный теоретик – гарвардский профессор права. Ларри Лессиг[90] получил известность задолго до TED[91]. Его лекции и выступления были захватывающим интеллектуальным спектаклем, богато иллюстрированным при помощи мультимедиа. Они приобрели статус легенды. По сей день у Microsoft есть курс, обучающий слушателей выступать публично «как Лессиг». Лессиг наделен даром чувствовать дух времени более, чем кто-либо из ученых нашего поколения. Прежде чем его коллеги-профессора услышали само слово «Интернет», Лессиг сделал его своей специализацией. Причем этим его заслуги не исчерпываются: Лессиг не только изучал Интернет, но и защищал его от всевозможных экзистенциальных угроз. Одна журнальная статья даже называла его «своего рода интернет-мессией».

Карьера Лессига производит столь яркое впечатление в силу того, что начиналась с узкой на первый взгляд академической стези. Он специализировался на законодательстве в области авторского права. Очень рано он стал свидетелем агрессивного стремления индустрии развлечений превратить скачивание музыки в уголовное преступление, кампании за то, чтобы надевать на молодых людей наручники за относительно невинное правонарушение, каковым является скачивание файлов. Он обрушился на эту тенденцию со страстью, привлекшей к нему толпы последователей.

Казалось бы, Лессиг говорил о тонкостях закона, но его подлинной темой была культура. Несмотря на свое элитное происхождение – диплом Оксбриджа[92], работа клерком в Верховном суде, – он сформулировал радикальную, почти утопическую задачу. Он говорил, словно завороженный. Интернет, по его словам, изменит способ производства культуры. В XX в. она была оторвана от людей. Культура была поставлена под контроль алчных корпораций, которые выжимали из нее только то, что приносило прибыль, хотя никакими другими достоинствами этот продукт не обладал. Массы были низведены до роли пассивного потребителя, диванного адресата всевозможных фильмов, телепрограмм и музыки, производимых в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке. «Никогда раньше творчество не было до такой степени уделом профессионалов, узкого круга избранных. Никогда раньше творческая энергия миллионов не сдерживалась настолько». Интернет давал возможность выйти за рамки этой модели, вернее, оживить давно забытую.

Его аргументация выглядела примерно так: когда-то давно люди трудились над производством культуры совместно. В этом основа народных традиций, фольклора. Кто-то брал песню, немного ее переделывал и запускал дальше уже как свою. Или пересказывал истории, приукрашивая их по своему вкусу. Более высокие формы культуры тоже шли этим путем. Кем был Марк Твен, как не умелым версификатором историй, услышанных от афроамериканцев в детстве? Если бы критики были честны, они признали бы, что каждый творец действует именно таким образом: заимствуя, цитируя, создавая якобы оригинальные произведения из чужих работ. Джаз по самой сути своей предполагает постоянную интерпретацию одних и тех же произведений, хип-хоп без зазрения совести заимствует свои ритмы. Великие поэты тоже этим грешили. Т. С. Элиот, стихи которого наполнены явными и не очень цитатами и аллюзиями, выразился чеканно: «Незрелые поэты подражают, зрелые крадут».

Лессиг заставил мысль Элиота засиять красками цифровой эпохи. Он описывал разницу между агрессивной культурой Голливуда, предназначенной «только для чтения»[93], и ориентированной на участие в творческом процессе культурой Интернета, которую можно описать словами «для чтения и записи». На заре Интернета эти две культуры находились в столкновении, которое можно было описать как конфликт цивилизаций. Крупный бизнес, опасаясь угрозы прибылям со стороны культуры «чтения-записи», яростно обрушивал обвинения в нарушении законов об авторском праве на головы мирных граждан и идеалистов из технологических компаний. Было критически важно помешать этой кампании, писал Лессиг, «если столкновение коммунизма с капитализмом было конфликтом XX в., то столкновение контроля со свободой будет спором XXI в.».

Этот конфликт прямо подрывал идею авторства, надежно укорененную в нашей культуре. Воплощением этой идеи были законы об авторском праве, строгость которых Лессиг стремился ослабить – причем используя романтические представления о писательстве, которые преподавались школьникам в течение столетий. Прежние представления об авторстве подчеркивали важность оригинальности. В западной культуре плагиат – наказуемое табу, а использование чужих результатов в своей работе воспринимается как лень.

Нельзя сказать, что вызов этой древней идее был брошен именно Лессигом. В самом деле, некоторые из организаций, созданных им для продвижения своей точки зрения, получали деньги от Google, у которой были свои причины подключиться к атаке на авторское право. Тем не менее в большинстве своем компании Долины согласились с Лессигом.

В ранние годы Интернета теоретики технологии активно пропагандировали любительский подход. Элиты надели на страну удавку, мешающую выходу творческой энергии масс.

Клей Шерки[94] называл скопившуюся в обществе гениальность, не нашедшую себе выхода, «когнитивным излишком». Интернет помог высвободить излишек: блогеры смогли высказать истины, в отношении которых эксперты предпочитали промолчать, так как это могло повредить их карьере. Самодеятельные журналисты стали выносить на свет интересную и важную информацию, ранее недоступную читающей публике. Wikipedia быстро превзошла Британскую энциклопедию по проработке тем и ширине охвата. Любители могли достигать столь выдающихся результатов в силу чистоты мотива. Как писал Шерки, «любители не всегда отличаются от профессионалов навыками, но всегда мотивацией. Сам термин происходит от глагола «любить». Основная идея любительства состоит в наличии внутреннего побуждения: быть любителем означает делать что-то, потому что это любишь».

Древняя идея авторства окрашивала гениальность в романтические тона. Она превозносила одинокий сосредоточенный труд за письменным столом как высшую форму творчества. Что касается творчества, то тут Долина придерживалась других взглядов. Для нее центральным понятием была совместная деятельность. Рид Хоффман, сооснователь LinkedIn, провозглашал: «Невозможно достичь успеха в одиночку… Единственный способ достичь чего-то выдающегося состоит в том, чтобы трудиться совместно с другими». Отзвуки этой идеи легко услышать в других терминах, любимых Кремниевой долиной: «пиринговое производство»[95], «социальные медиа», «распределенное знание». Обрести истинную мудрость можно, накопив достаточно большие наборы данных, или анализируя движение рынков. В этом и состоит главная идея ранжирования сайтов на Google, рекомендательных алгоритмов Amazon или ленты новостей Facebook – все они построены на экстраполированной мудрости толпы.

Забавно, что это представление о творчестве решительно, полностью расходится с собственным мифом Кремниевой долины о ее происхождении. Согласно той истории технологии, что принято рассказывать, и той, что люди, ставшие иконами в области технологии, рассказывают сами о себе, творческая энергия является в виде бесстрашного предпринимателя, одинокого гения, работающего в гараже. Это очень похоже на описание героического индивидуума у Айн Рэнд и отчасти объясняет, почему многие деятели технологии склоняются к либертарианству. Либертарианство Айн Рэнд также придает очень большое значение эгоизму. В таком взгляде на культуру есть один еще более эгоистический аспект. Титанам технологии могла быть по плечу ошеломляющая оригинальность и одинокая гениальность, но остальным – нет.

На самом деле взгляд Кремниевой долины на творчество – средневековый. До эпохи Просвещения в Европе автор почти ничего не значил. Оригинальности тоже не придавалось особого значения, хотя причины не имели ничего общего с аргументацией Лессига. Единственным источником творчества признавалось Божественное вдохновение («Только Бог может творить», – утверждал Фома Аквинский). Человеку под силу произвести только слабое подражание Божественному оригиналу.

Писатели были зависимыми, довольно беспомощными существами. Источником финансирования их работы и вообще средств к существованию была благосклонность покровителей, в роли которых выступали короли и аристократы. Как только писатель продавал рукопись, он полностью утрачивал контроль над ней. Переписчик или печатник мог изменить текст, удлинить его или разделить на фрагменты по своему усмотрению. Писателю не оставалось ничего другого, кроме как смириться.

Насколько мало ценилась оригинальность? Сейчас мы воспринимаем плагиат как смертный грех для интеллектуала, а тогда заимствование оборотов и сюжетов было повсеместным явлением. На самом деле оно считалось главным орудием писательского ремесла. Значительная доля текстов, автором которых значится Чосер, – перевод и парафраз. Другим примером может служить Шекспир – великолепный поэт и опытный плагиатор. Он свободно черпал как из «Трагической истории Ромеуса и Джульетты» Артура Брука, так и из жизнеописания Марка Антония у Плутарха. «Мне не дает покоя уверенность, – писал Генри Джеймс, – что божественный Вильям – самый большой и успешный мошенник, когда-либо испытывавший людское терпение». Но если бы он и оказался плагиатором – а по отношению к нему это слишком сильное и несправедливое определение, – было бы невозможно предъявить ему обвинение. Самого термина еще не существовало.

Как и в утопии Ларри Лессига, культура была совместной деятельностью, творчество направлялось традицией. Копирование и вставка требовали больше усилий, чем щелчок мыши, но тем не менее оставались преобладающим методом творчества. Мы можем быть благодарны той эпохе за то, что она оставила нам выдающиеся памятники культуры, но превозносить ее в качестве идеала было бы ошибкой. Глубокий консерватизм заключался в самом методе. М. Г. Абрамс, выдающийся историк и теоретик литературы, описывал его при помощи метафоры зеркала. Писательство не имело цели изменить мир, но должно было отражать его и подражать ему. Копирование было естественным идеалом в обществе, построенном на покорности короне и церкви и решительно отвергавшему перемены.

Технология, явившись в облике печатного станка, помогла разбить зеркало. Капитализм и Просвещение помогли развить достигнутый успех. Иными словами, печатный станок сделал возможным массовый рынок печатного слова, а Просвещение создало политическую и интеллектуальную среду, в которой писательство могло процветать. Писцы и копиисты внезапно отошли в тень, а фигура автора приобрела героическую окраску. Отчасти это было делом рук книгоиздателей. Чтобы выделиться на плотно населенном рынке, нужны оригинальный продукт и ажиотаж вокруг него. Книга продается лучше, если заключает в себе мысли гения.

Писатели, когда-то безымянные ремесленники, те же сапожники, только работающие со словом, внезапно оказались вознесены на пьедестал. Главным творцом мифа был Уильям Вордсворт. Его работа невероятно скудно оплачивалась. Вместе с Сэмюелем Кольриджем они заработали тридцать фунтов на двоих за свои «Лирические баллады» (1798). Сумму никак не назовешь достойной гения, но именно в этом Вордсворт видел признак истинного искусства. Его цель далеко не ограничивались простым отражением реальности. Он считал, что писателю, воспроизводящему реальность или подражающему известным образцам, не место в профессии. Или, согласно формулировке М. Г. Абрамса, предназначение писателя – быть светильником, проецирующим идеи в мир. Вордсворт писал: «Единственный признак гения – умение делать хорошо то, что достойно быть сделанным и никем не было сделано раньше… Гений приносит новый элемент во вселенную интеллекта».

Достойная оплата – необходимое условие плодотворной работы гения, но такая оплата имеет смысл, только если закон охраняет работу художника от пиратов. (Поскольку поэты редко получают признание во время жизни, срок охраны должен быть долгим – чтобы вкусы публики успели дорасти). В течение десятков лет Вордсворт добивался, чтобы срок охраны авторских прав, установленной сто лет назад по Статуту королевы Анны, был увеличен. «Откажите творцу в этом, – писал он, – и жестоко возложите на его душу бремя, и тем убьете его порывы или же заставите обратить свои силы… к менее достойным занятиям».

Скорее всего, борьба Вордсворта за авторские права была продиктована его финансовыми интересами и заботой о собственном статусе. Но это и не удивительно. Оригинальность требует дерзости и упрямства. По сути своей, это высокомерная вера в то, что существуют новые идеи и формы, открыть которые ни у кого до тебя не хватило ума. Мы просто обязаны считать оригинальность престижной, иначе в культуре воцарится клише и банальность. Генерировать новые идеи – рискованное занятие, ведь идеи часто оказываются провальными. Культура всегда будет стремиться повторять себя, следовать проверенным формулам, потому что самый надежный способ делать деньги и добиваться популярности – это повторять заведомо работающие вещи. Может быть, гений немного обманщик, но важный для культуры обманщик. Используя слова, понятные в Кремниевой долине, можно было бы сказать, что сохранять в человечестве идею гения важно, поскольку идея порождает инновации. Разумеется, Долина никогда не согласилась бы с таким выводом, ведь он плохо сказался бы на ее доходах.

Немецкие и английские романтики писали о гении с такой же риторической силой, как и Вордсворт. Отцы-основатели американской нации делали то же самое. К сожалению, нельзя сказать, чтобы они были идеальными защитниками прав авторов. Они записали авторское право в Конституцию США, но в то же время оставили зияющую дыру. Американское законодательство ничего не говорило о распространении защиты прав на иностранные труды. Контрафактные издания британских произведений заполонили американский рынок. Пиратские книги были баснословно дешевы. «Рождественская песнь» Диккенса обходилась читателю в Лондоне в 2,5 доллара.

По другую сторону океана она продавалась за шесть центов. Если книга плохо шла в Англии, издатели просто отправляли ее в гигантский отдел уцененных товаров, каким в то время были Соединенные Штаты. Кроме того, насыщению рынка способствовала яростная конкуренция между американскими издателями. К 1830 году только в Филадельфии десять фирм издавали труды Вальтера Скотта. Как хвастался издатель Генри Холт: «Рынок в значительной степени процветал благодаря тому, что, пусть и не с юридической, но с моральной точки зрения было воровством».

Английских авторов происходящее приводило в ярость. Когда Чарльз Диккенс посетил Соединенные Штаты в 1842 году, он посвятил свое турне борьбе с американской издательской практикой. «Я больше всех из живущих пострадал от действующего закона», – жаловался он. Редьярд Киплинг, тоже много потерявший от существовавшего тогда положения дел, специально распорядился, чтобы его претензии к американским издателям печатались на туалетной бумаге: «Поскольку вы бессовестно и грязно печатаете украденную собственность, пусть вас проклинают от Аляски до Флориды и обратно».

Таким образом был создан удивительный парадокс. Американские граждане были очень начитанными, но американская литература – в высшей степени провинциальной. Классики XIX в., к сожалению, никогда не пользовавшиеся тем уважением, которого заслуживали, зависели от жалованья чиновника на таможне, в посольстве или на какой-либо другой подобной государственной службе. (Политические партии тоже были известным источником дохода литераторов, при условии, что те готовы были порождать пропаганду). Знаменитые издатели первых лет независимости не считали, что книги стоят серьезных усилий. Несмотря на то, что «Альманах»[96] принес Бенджамину Франклину целое состояние, он не напечатал больше ни одного произведения. Когда Уолт Уитмен решил издать «Листья травы», ему пришлось взять расходы на себя.

Писательство не было профессией. Господствовало идеальное его восприятие как хобби для образованных патрициев – тех, кто готов был разделить с миром плоды целой жизни, посвященной учению, и потому полагал вульгарным брать плату за изречения мудрости. Генри Холт порицал тех, кто пытался осквернить свои благородные речения упоминанием денег: «Никто еще не преуспевал, если решался положиться на свое перо как на источник дохода… Большинство великих авторов, начиная от Шекспира и далее по списку, имели другие источники средств к существованию. Есть некоторые занятия, в которых опасно полагать своей конечной целью деньги».

Марк Твен видел это заблуждение насквозь. Он возглавил борьбу за ужесточение американских законов об авторском праве. Сам того не зная, при этом он воспользовался тем же сравнением, что и Киплинг до него: «Эта страна полна лучших произведений английской литературы по таким ценам, что пачка туалетной бумаги смотрится роскошным изданием». Со временем издатели увидели в его позиции здравый смысл. Или, если точнее, они к тому времени были вовлечены в беспощадную ценовую войну, где все средства были хороши. Молодые конкуренты заполнили рынок печатной продукцией по бросовым ценам. Спустя десятилетия, в течение которых на законы об авторском праве было принято смотреть сквозь пальцы, издатели стали воспринимать их как спасательный круг, который снова сделает их бизнес прибыльным. В 1891 году Конгресс прислушался к мнению издателей и распространил авторское право на иностранные произведения.

Закон создал новую структуру экономических взаимоотношений, превратившую литературный труд из хобби в профессию. Именно ее хотят разрушить технологические компании. Когда Facebook проповедует свободное распространение информации, легко увлечься. Также несложно создать искусственное возмущение деятельностью медиакорпораций, собирающихся нажиться на безумном ужесточении законов о копирайте. Но при этом важно помнить, как превращение в профессию качественно изменило американскую литературу, сделав ее более демократичной. Книги стали более разнообразными, более яркими. На первый взгляд, это противоречит здравому смыслу. Любая профессия ограничивает круг принадлежащих к ней, не каждый может зарабатывать на жизнь пером. Но с появлением авансов для писателей, хорошо оплачиваемой работы в журналах, солидных гонораров за написание текстов писательство стало приемлемым видом деятельности для более широких слоев населения, не имевших прежде времени для подобного хобби. Буквально сразу после победы Марка Твена литература перестала быть занятием для касты избранных.

Впервые в истории республики во вкусах американцев стала преобладать американская литература. Вскоре появилось новое поколение писателей, способное лучше – хотя далеко не безукоризненно – отражать жизнь в стране. Оно не было сосредоточено на конкретной области или касте. Джек Лондон и Эптон Синклер поднялись из бедности. Глухая провинция, окружающая Новую Англию и Нью-Йорк, подарила миру таких писателей, как Уильям Дин Хоуэллс, Теодор Драйзер, Эзра Паунд, наконец сам Марк Твен.

Социальный состав американской литературы быстро изменился, потому что изменилась экономика. Издание книг стало большим бизнесом. Писатели производили ключевой товар, и их статус и гонорары быстро пришли в соответствие с этим фактом. Журналы и газеты долго не считали нужным указывать имена авторов статей – настолько низко они ценили писцов, снабжавших их словами. В те времена авторы все чаще стали видеть свои имена в печати, хотя New York Times, например, сопротивлялась этой практике до 1920-х годов.

Суммы гонораров, выплачиваемых издательскими домами, внезапно стали весьма впечатляющими. Уильям Дин Хоуэллс называл себя «социалистом в теории, аристократом на практике», хотя в письмах отцу признавался, что «большое удобство быть правым в теории и стыдиться себя на практике».

(В современных цифрах он зарабатывал 1,45 млн долларов ежегодно.) Или, как выразился Генри Холт: «Автор нашел своего золотого гуся».

Богемная жизнь была романтическим идеалом, декорациями для фильма из жизни современных писателей. На деле главным, что отличало писателя, был профессионализм. Независимо от количества залитого в себя спиртного, автор в первую очередь руководствовался протестантской этикой труда. Словно последователи тейлоризма, писатели устанавливали себе нормы выработки. Грэм Грин стремился за утро написать пятьсот слов. Тем же самым занимался Хемингуэй.

«Я чувствую себя хорошо только благодаря работе», – говорил он. Несмотря на все старание, с которым он проматывал свое состояние, он все-таки оставил после себя имущество на 1,4 млн долларов. Ф. Скотт Фитцджеральд, называвший себя «профессионалом» с «защитной прослойкой», регистрировал свои поступления в книге изящным почерком профессионального бухгалтера, отметил даже 0,34 доллара британских авторских отчислений за «Великого Гэтсби». (Для справки, всего авторские отчисления за «Гэтсби» составили 8397 долларов и еще 18 910 долларов за права на экранизацию.)

Все эти подробности, относящиеся к хлебу насущному, важны. Великие американские писатели уделяли такое внимание деньгам, потому что нуждались в них. Им нужно было кормить семьи, а кроме того, обладать достаточными средствами, чтобы посвящать себя творческой самореализации. Без денег они вынуждены были бы работать и не имели бы возможности отдавать все свои силы прозе. Сторонники Amazon любят смотреть свысока на писательскую касту, закрытый клуб, куда посторонним вход запрещен. В то же время история знает и альтернативу профессиональной литературе, когда несколько гениев из низших классов общества, несмотря ни на что, вопреки всем неблагоприятным обстоятельствам все же могут создать выдающиеся произведения искусства. Но это скорее исключение из правил. Правило же заключается в том, что литературный труд представляет собой особый вид роскоши для тех, кто может себе ее позволить, хобби для состоятельных людей, питомцев всевозможных фондов, праздной прослойки общества, которой ресурсы позволяют экономически неоправданные причуды.

Много лет назад мне довелось работать в Хьютонской библиотеке Гарварда, в тишине которой хранятся рукописи выдающихся литераторов Америки: Эмили Дикинсон, Ральфа Эмерсона и Теодора Рузвельта. Моя работа на тот день была сделана. У меня оставалось несколько свободных часов, и я спросил библиотекарей, могу ли я посмотреть бумаги New Republic, копившиеся в Кембридже десятилетиями. Коллекция не была ни каталогизирована, ни отсортирована, ни даже просмотрена работником архива. Когда она оказалась на моем столе, это были просто стальные ящики для бумаг, настолько тяжелые, что их привезли на тележках. Гигантские стопки бумаг отгородили меня от окружающего мира так, что я словно оказался в музейном варианте старого офиса.

Я стал открывать ящики и наугад вынимать бумаги. По мере того, как я складывал папки на столе, волнуясь, чтобы мои неуклюжие пальцы не причинили им вреда, я почувствовал почти фетишистское волнение от физического контакта с великой историей. Каждый листок бумаги в моих руках нес на себе автограф классика – авиапочта и открытки от Элизабет Бишоп, Джона Апдайка, Ральфа Эллисона и Ирвинга Хоу. Но, сколь знаменитыми ни были имена корреспондентов, содержание их посланий было мне странно знакомым – я сам получал по электронной почте от авторов точно то же самое. Они были полны обычными жалобами: почему не пришел гонорар за последнюю рукопись? Неужели редактор за свое жалованье не мог чуть больше постараться? Послания часто были раздраженными, иногда умоляющими, очень редко – благодарными.

Глядя на эти артефакты, я вспомнил эпизод, вычитанный в мемуарах Альфреда Казина «Мои первые шаги в 30-х» (“Starting Out in the Thirties”). Будучи начинающим критиком, Казин заходил в офис Малькольма Коули, литературного редактора New Republic. Это были самые тяжелые времена Великой депрессии. Авторы наперебой стремились заполучить внимание Коули. «Нас было слишком много, набивавшихся на скамью в помещении на нижнем этаже, где мы ждали, – писал Казин. – Дела у каждого обстояли отчаянным образом, и мы буквально охотились за ним, чтобы получить заказ на обзор». Говорили, что Коули платит щедро, а тогда это было все равно что консервы из церковной благотворительной раздачи  – они давали авторам возможность существовать, в то время как соседи голодали.

Эта история всегда казалась мне просто отражением темной страницы истории. Но, перебирая бумаги, я наткнулся на сумму, которую платил Коули: 150 долларов! Для меня это было тревожным открытием. Впервые увидев эту сумму в письме, я вздрогнул. В точности столько же New Republic продолжал платить за обзор примерно такого же объема, опубликованный на своем сайте. Я уставился на страницу. Восемьдесят лет инфляции… и отсутствие перемен. Авторы получают в точности столько же, сколько в низшей точке самого тяжелого экономического кризиса в новейшей истории.

В мою бытность журналистом мне приходилось наблюдать, как владельцы газет и журналов приходят к выводу, что на самом деле нет причин платить авторам большие деньги. Моя карьера началась в Slate, который был одним из первых журналов, рассчитанных на существование исключительно в Интернете. В те золотые годы, в середине 90-х, мы платили по 1000 долларов за книжный обзор, а некоторым нашим звездам даже больше. Сегодня в Slate гонорар за обзор составляет примерно 300 долларов.

Впрочем, полагаться на исторический анекдот нет необходимости. Можно обратиться к исследованиям. В 1981 году Гильдия авторов США провела опрос среди своих членов. Он показал, что автор, работающий полный день, зарабатывает примерно 11 000 долларов в год. С учетом инфляции это примерно 35 000 долларов. Совсем небольшая цифра – до тех пор, пока мы не сравним ее с данными Гильдии авторов за 2009 год, показавшими средний доход в 25 000 долларов. К сожалению, писательский навык покатился дальше по дорожке обесценивания. В 2015 году годовой доход сократился до 17 500 долларов. За 34 года писателям пришлось смириться с сокращением зарплаты на 50 %. Сегодняшняя сумма находится ненамного выше официальной черты бедности, установленной правительством США.

Писательство, когда-то бывшее едва ли не важнейшей профессией в проекте западной цивилизации, сегодня едва позволяет сводить концы с концами. Знание обесценилось, в точном соответствии с намерениями технологических компаний.

Каждый месяц я, как главный редактор, получал отчет директора по операционной деятельности. По существу, это была визуализация набора метрик – цифры и графики, позволяющие с одного взгляда уяснить текущее положение вещей. Если точнее, данные показывали производительность моих авторов. Бизнес-гуру хотели, чтобы я занял в отношении сотрудников позицию более жесткую и основанную на экономических соображениях, контролировал бы, сколько именно материалов они опубликовали, насколько популярны их странички в Facebook. Все было передо мной: зарплата и бонусы авторов и доход, сгенерированный каждым из них в отдельности для журнала. (Только у одного автора зарплата полностью оправдывала результаты работы, и то потому, что мы платили ей жалкие гроши.) Гуру надеялись, что благодаря их метрикам я найду способ повысить отдачу сотрудников – закручу гайки, подумаю насчет увольнения тех, кто создает меньше всего трафика, стану требовать материал, более перспективный с точки зрения кликов.

Я надежно прятал эти отчеты от остальных сотрудников, опасаясь деморализовать их. Меня они уже деморализовали. У нас в штате был лучший искусствовед в мире, действительно создававший новые вкусы в обществе, а метрики показывали только, как мало посетителей кликает по его материалам. Крис Хьюз требовал, чтобы я уволил его или, бог весть каким образом, повысил отдачу от инвестиций в его работу. Никакого разумного способа сделать его более «прибыльным» или «продуктивным» так, чтобы метрики это показали, не существовало. Для этого нужно было уничтожить его преданность ремеслу, убить все, что делало его великим.

Задача была неверно сформулирована. Если бы я знал, то дал бы Крису экземпляр классического труда экономистов Вильяма Баумоля и Вильяма Боуэна «Исполнительские искусства – экономическая дилемма». Авторов интересовала экономика классической музыки. Так вот, оказывается, что Струнный квартет № 4 Бетховена – упрямая вещь. Во время премьеры в Вене его играл полный набор музыкантов струнного квартета: две скрипки, одна виолончель и один альт. Двести лет спустя его исполнение не изменилось ни на йоту. Нужно столько же музыкантов, играющих на инструментах, которые тоже едва ли изменились хоть сколько-нибудь. Как и в 1801 году, чтобы сыграть произведение с начала до конца, нужно примерно двадцать четыре минуты. Классическая музыка, таким образом, опровергает классическую экономику. На протяжении столетий она не стала более производительной – да и не может стать.

Баумоль и Боуэн указали на более тонкую проблему: так называемую «болезнь издержек». Производительность труда в классической музыке не выросла, зато издержки на ее производство растут постоянно. Симфонический оркестр состоит из обученных профессионалов. Чтобы нанять таких профессионалов, нужно платить им конкурентную в данных экономических условиях зарплату, а жизнь непрерывно дорожает. (Гобоист, влюбленный в свою профессию, готов получать меньше ради любви к музыке, но все равно нуждается в средствах, достаточных на еду, жилье и воспитание детей.) Иначе музыкант выберет иную, более доходную профессиональную стезю.

Классическая музыка находится в упадке уже много десятилетий. «Болезнь издержек» – корень этой проблемы. Именно поэтому цена билета на концерт больше похожа на серьезное пожертвование на благотворительность, а средний класс не может позволить себе активного интереса к жанру. И по той же причине все организации в области искусства постоянно находятся на грани финансового краха.

Литературный труд несколько отличается от классической музыки. Как минимум он подразумевает создание нового произведения, а не просто повторение или интерпретацию уже имеющегося репертуара. На рынок, таким образом, постоянно поступает свежий товар. Рост перестает быть погоней за ветряными мельницами. Кроме того, издатели все время находят то там, то здесь способы немного повысить эффективность процесса: перенести печать в Азию, ускорить переплет книг с помощью новой технологии, избавиться от затрат на бумагу и дистрибуцию, перейдя на электронные книги, или еще уменьшить расходы, слившись с другой компанией.

Тем не менее сократить время на написание книги или журнальной статьи невозможно – и с этим ничего нельзя сделать, не изменив самой природы этого труда. Никакая технология, призванная сэкономить еще копейку или две, не может устранить человека из процесса творчества, никакое программное обеспечение не способно ускорить движение мысли, даже если себестоимость книг непрерывно растет вслед за экономикой в целом.

Много веков издатели жили в отрицании «болезни издержек». На самом деле они тратили значительную часть дня в отрицании того, что работают на обычном капиталистическом предприятии. Со временем они организовали свои фирмы более рационально, пытаясь усвоить науку маркетинга и логистики. Но тем не менее в основе издательского дела всегда лежала тайна. Определить ценность книги до ее выхода было невозможно, иначе говоря – способ предсказать ее ценность с какой-либо точностью просто отсутствовал. Каждая книга – это вещь в себе, свой собственный переменчивый рынок. Более того, обитатели издательских домов не обязательно подходили к своей работе с коммерческой точки зрения. Редакторы, руководившие процессом, считали себя законодателями моды, художниками в своем роде. Один из великих редакторов прошлого века Джейсон Эпстайн писал: «Ремесло книгоиздания по природе своей подобно крестьянскому хозяйству, децентрализованному, постоянно требующему импровизации, личному; лучше всего, когда им занимаются небольшие группы людей со сходным образом мыслей, преданные своему ремеслу, ревниво охраняющие свою самостоятельность, хорошо чувствующие потребности писателей и разнообразные интересы читателей. Если бы их основной целью были деньги, скорее всего, они бы выбрали другую карьеру». На деле они были наследниками феодальной традиции покровительства слабым со стороны богатых и сильных. Эта традиция никогда не прекращалась полностью, и издатели чувствовали свои обязательства перед культурой и потомством. Каким-то образом они смогли создать бизнес, который работал, пусть и вопреки собственной природе. Им удавалось производить достаточное количество хитов, чтобы иметь возможность публиковать работы, практически не приносившие прибыли.

Amazon смогла упразднить подобное представление об авторстве. Та доля рынка, которую имеет это чудовищное порождение Безоса, означает, что издатели полностью зависят от него в вопросе продаж. Это дает Amazon возможность давить и давить на своих поставщиков. Его контракты предусматривают куда более высокую цену за услуги Amazon и долю в прибылях, чем потребовалось бы на нормальном конкурентном рынке. Издатели то смирялись перед Amazon, то яростно ей сопротивлялись. Тем не менее действенных средств у них нет. Когда Amazon затягивает удавку на горле издательств, страдают авторы. Издательства сокращают планы выхода книг, они уменьшают авансы авторам и стараются растягивать выплаты на более долгий срок. Вряд ли можно приписать коллапс отрасли только влиянию Amazon, но именно оно стало главной причиной обесценивания писательского ремесла. Facebook и Google нашли еще более эффективное средство от «болезни издержек» у писателей. Они просто никогда, ни при каких обстоятельствах не платят за тексты.

Писательство как профессия медленно умирает. Энтузиасты с горящими глазами, типа Криса Андерсона (одного из наиболее почитаемых мыслителей в Долине), привели нас за руку к самому краю пропасти. «В прошлом медиа означали полный рабочий день. Но может быть, что медиа превратятся в работу на неполный день. Может быть, они вообще перестанут быть работой, а вместо этого превратятся в хобби. Нет закона, требующего, чтобы отрасли сохраняли размер. Раньше были кузнецы, и были рабочие сталелитейной промышленности, но жизнь меняется. Вопрос не в том, будет ли у журналистов работа. Вопрос в том, смогут ли люди получать информацию и получать ее так, как им хочется? Рынок разрешит этот вопрос. Если мы и дальше будем прибавлять ценности Интернету, мы найдем способ делать деньги. Но не все, что мы делаем, обязано приносить деньги».

История дает нам яркие примеры, опровергающие благостную теорию Андерсона. В первые десять лет нашего века процветало ведение блогов. Любители писали с удовольствием и, казалось бы, с неослабевающей энергией. Многие эксперты были потрясены обилием новых текстов, и постепенно они стали воспринимать всю касту профессиональных писателей как лишнюю, даже в чем-то уступающую блогерам. Спустя десять лет эти прогнозы триумфа блогеров выглядят в достаточной степени безумными. У армии блогеров-любителей были свои моменты славы, но, увы, непродолжительные. Ее ряды сократились, время блогов более-менее миновало.

В течение веков писательство сложилось в профессию, потому что требовало дисциплины профессионала. В дне есть определенное количество часов, которые можно посвятить любительским занятиям, и превысить его невозможно. К тому же очень немногие писатели могут сравниться по одаренности с У. Стивенсом, Т. С. Элиотом или С. Плат, которые могли создать текст непреходящей ценности за несколько мгновений, украденных у беспощадного распорядка дня. Литературный труд требует времени на перечитывание и правку собственного текста, бесплодных часов перед экраном, трудоемкого и монотонного исследования материала. Ложное предположение в конструкции Андерсона состояло в том, что одной радости от созидания нового знания достаточно, чтобы автор стоически переносил трудности в течение всей жизни. Как и все остальные, писатели посвящают себя своей профессии по различным причинам, но одна из них – необходимость оплачивать счета.

Когда в конце XIX в. писательство стало профессией, это способствовало углублению культуры. Появились журналистские расследования, романы, содержавшие новые идеи, крупные репортажи – все это трудоемкие жанры, требующие той полной посвященности и полной умственной отдачи, которую принято ассоциировать с основной работой. Став профессионалами, авторы начали накапливать опыт. Их работа подчинялась кодексу профессиональной этики, который соответствовал весьма строгим нормам этики обычной. Они пошли на интеллектуальный риск, потому что риск в их профессии вознаграждался – более доходными местами, Пулитцеровской премией или национальными литературными премиями.

Но довольно горевать о невозвратном прошлом. Кремниевая долина сказала свое слово: романтическая эпоха писательства мертва и впереди нас ждет славное будущее. Кевин Келли его видел. На страницах журнала Wired, сооснователем которого он является, Келли поместил впечатляющее количество футуристических текстов. Седая борода, как у амишей[97], придает ему вид пророка. Под стать лицу и стиль его прозы: страстный и полный впечатляющих предсказаний. Его статьи звучат, как проповеди: «Технология более высокого уровня высвободит наши таланты для своего собственного блага, но она высвободит и таланты других, уже для их блага: таланты наших детей и всех последующих поколений».

Когда компания Google стала сканировать все книги на планете, Келли опубликовал в New York Times Magazine одну из знаковых статей нашего времени. Он считал амбиции Google дерзкими – настолько дерзкими, что сама корпорация не в силах была осознать последствий своей программы. Келли в то же время их понимал. Книга, говорил он, – это древняя технология. Сейчас она утратила актуальность благодаря прогрессу. Перемены произойдут незаметно, по мере того как книга будет ускользать из-под контроля издателей и авторов. Прерогатива перейдет к читателям, использующим технологию, чтобы сделать книгу в полной мере своим произведением, чтобы смешивать книги, создавая новый жанр, подобный страницам на Wikipedia. «Настоящее чудо произойдет во втором акте, когда каждое слово будет снабжено перекрестными ссылками, процитировано, извлечено из книги, учтено в предметном указателе, проанализировано, прокомментировано, заново включено в другой текст и глубже, чем когда бы то ни было, вплетено в культуру».

Это та мечта, которая могла бы прийти в голову Маклюэну и Бранду. Сеть – объединенное технологией глобальное сообщество – начнет стирать различия, разделяющие нас. Одна книга станет плавно перетекать в другую; копирование, вставка и заимствование текста сделают размытыми границы, когда-то отделявшие тома друг от друга. «Любопытно, что универсальная библиотека становится одним очень, очень, очень большим текстом – единственной в мире книгой». Это, по его (Келли) собственному признанию, религиозная мечта. Он описывал будущее как «Эдем всего». Эсхатологическая мечта определенно должна будет иметь политические последствия. Не только тома сольются в одну прекрасную книгу, но и споры прекратятся. (Это была идея Лейбница, только отредактированная и осовремененная.) Работая вместе над комментированием и редактированием текста, читатели найдут общую почву. Путь сети превращает наши самые острые дебаты в согласие. Facebook так выражает эту мысль: «Предоставляя людям самого разного происхождения возможность свободно общаться друг с другом и обмениваться идеями, мы можем уменьшить количество конфликтов в мире как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе».

Но мы знаем, что это иллюзия. Facebook ведет нас в противоположном направлении от идеала, который сама же и провозглашает. Она создает ситуацию, которую Эли Паризер[98] назвал «пузырем фильтров». Алгоритмы Facebook снабжают нас тем материалом, который нам нравится читать и который мы склонны распространять дальше. Нетрудно увидеть в такой системе интеллектуальные и политические подводные камни. Алгоритмы просто снабжают читателей текстами и видео, подтверждающими их убеждения (и предубеждения), и исключают противоположные мнения, способные их расстроить. Либералов со всех сторон заливают либеральными мнениями, вегетарианцы видят в ленте бесконечный вегетарианский агитпроп, профашистски настроенные читатели получают профашистские тексты, и так далее. Facebook ограждает нас от возможности вступить в содержательную дискуссию (но не от идиотизма троллей или глупой болтовни в комментариях!) и таким образом лучше понять взгляды своих сограждан.

С точки зрения экономики, сеть опасна монополией, когда конкурентный рынок попадает под влияние крупных корпораций. С точки зрения культуры, сеть опасна конформизмом, из-за которого конкурентный рынок идей перестает быть конкурентным, а приоритет отдается консенсусу. Кевин Келли увлекся и не заметил, как с энтузиазмом выдал темную сторону своих идей. Он превозносил «разум улья» – состояние, в которое мы придем, если откажемся от фетиша авторства и отдадимся на милость стихии краудсорсинга, вики, любой тому подобной орды, действующей в социальных медиа – и смиримся с мудростью толпы. Термин «разум улья» должен был описывать прекрасную вещь, человечество, работающее в гармонии и согласии. Но на самом деле кому захочется жить в улье? История учит, что подобный консенсус – ложный идеал, означающий в действительности убийственную одинаковость. Он заглушает любой несогласный голос, душит оригинальность.

То же самое верно в отношении политики. Для нашего времени характерна поляризация, противостояние идеологически враждебных группировок, не готовых к компромиссам. В то же время разделение – не главная причина неработоспособности нашей политической системы. Таких причин много, но главная проблема – в конформизме. Facebook создала два «улья» со своим «разумом» – при этом следует помнить, что в каждом улье есть королева, – представляющих собою замкнутые экосистемы, поощряющих тех, кто согласно кивает, и наказывающих тех, кто смеет возвысить голос против.

«Разум улья» – интеллектуальный калека с нарушенной способностью отделять действительность от вымысла и ущербным зрением, позволяющим замечать только те доводы, которые подтверждают линию партии. Facebook смогла достичь согласия, но не совсем так, как предполагала. Вместо того, чтобы соединить разрозненный мир, сеть помогла разобщить его. Можно предъявлять любые претензии к нашим старым идеям гения и оригинальности – хуже этого ничего не может быть.

Часть 3. Вернуть разум

Глава 9. В поисках ангела данных

Еще в середине прошлого века технологические гиганты не могли бы чувствовать себя так вольготно. Их бы тщательно контролировали и время от времени сажали на привязь. Американцы хорошо знают, как следует обращаться с крупными корпорациями и опасностями, которые те несут с собой, – или, по крайней мере, тогда обращали внимание на эту проблему. Опасность монополий была темой политической риторики и приоритетным вопросом для обеих правящих партий, особенно когда эти компании играли несоразмерно большую роль в распространении знания и новых идей.

Концентрация экономической мощи с тех пор перестала восприниматься настолько остро. Отчасти это следствие преобладающего убеждения, что роль государства в экономике должна сокращаться в соответствии с идеями, которые проповедовали либертарианцы и экономисты неоклассической школы из Чикагского университета. В то же время технологические монополии очевидно представляют собой новое явление в истории американского бизнеса, и государство, чтобы справиться с этой угрозой, должно существенно измениться. Ему понадобится более решительная программа регулирования Интернета, ему придется с нуля создавать новый механизм защиты частной жизни граждан и конкурентного рынка. Но прежде чем мы сможем решить проблему, следует точно сформулировать ее и понять ее происхождение.

В 1989 году рухнула, разлетевшись на множество бесценных для коллекционеров обломков, Берлинская стена, и зародился Интернет в его современном виде. Эти события были незримо связаны.

В том радостном году капитализм одержал верх над своим историческим соперником, а Интернет начал движение в сторону свободного рынка.

Своим появлением и первым шагам Интернет – или «интер-сеть» на языке зануд-инженеров тех лет – обязан правительству США. В 1960-е годы Министерство обороны США выдало гранты на его создание, а точнее, на создание коммуникационной системы, способной выжить после нападения Советского Союза. Когда Пентагон утратил интерес к управлению системой, бесконечно далеко ушедшей от первоначальных военных задач, Министерство обороны передало контроль над ней Национальному научному фонду – другому гнезду бюрократов. Государственные служащие установили жесткий контроль над Интернетом, запретив его «чрезмерно активное использование в частных или личных интересах».

Государственный контроль над Интернетом работал достаточно хорошо, но чиновники из Национального научного фонда были дальновидны. Они понимали, что государство не должно управлять своим могучим детищем. Когда в мировой экономике воцарились неолибералы, Национальный фонд науки разработал многолетний план приватизации Интернета. Предполагалось, что, освободившись от пут государства, Интернет сможет реализовать свой революционный потенциал среды всемирной торговли и массовых коммуникаций. Если планета и двигалась к «концу истории» – глобальному либеральному порядку, – то Интернет должен был доставить ее до самой конечной остановки.

Эмоциональный фон при возникновении Интернета определялся эйфорией от победы капитализма. Вековая мудрость, казалось, больше не работала. На протяжении всего XX в. государство диктовало правила частному сектору с целью ограничить потенциальный вред, который бизнес и финансовая сфера могут нанести общественному благу. Но эти методы не слишком согласовывались с ходом истории. После краха Советского Союза доверие к этатистским[99] решениям было подорвано. Таким образом, государство не просто передало Интернет в частные руки – оно сознательно решило, что предоставит ему развиваться практически без всякого контроля со своей стороны. «Я хочу, чтобы широкополосный доступ стал оазисом свободы от регуляторов», – заявил в 1999 году Уильям Кеннард, председатель Федеральной комиссии по связи, озвучив широко известную и популярную мысль.

Некоторое время Интернет соответствовал мечте 1989 года. Возможно, его приватизация была одним из самых впечатляющих достижений капитализма, хотя государство тоже сыграло свою роль. Антимонопольные иски непрерывно преследовали IBM и AT&T в 80-х. Гиганты были в достаточной мере парализованы и слишком боялись разозлить адвокатов из Министерства юстиции, чтобы захватить контроль над Интернетом – даже в те решающие моменты, когда предоставлялась такая возможность. Отчасти мы обязаны этим удачно подобранному моменту, а отчасти – продуманным административным мерам. Интернет не стал исключительной собственностью какой-либо одной компании. А привели все эти меры к великолепному и изобретательному празднику разрушения. Новые компании появлялись и исчезали, новаторские разработки кипели во всех направлениях, ранее недосягаемые сокровища знания вдруг становились доступными, на горизонте замаячил рай для потребителя.

Тогда было принято полагать, что в истории бизнеса произошел новый поворот, возникло нечто, называемое апологетами «новой экономикой». Ни одной компании не удавалось долго доминировать в эпоху Интернета. В самом деле, через шесть лет после окончания последней фазы приватизации удивительно много известных фирм потерпели крах, когда лопнул печально известный «пузырь доткомов». Не имело значения, владели они стадионами или только начинали революцию в торговле. Одно из самых сильных потрясений в истории отправило их на свалку. Рынок своим стилетом проколол пузырь и одновременно создал современный взгляд на Интернет: можно быть уверенным только в том, что Всемирная паутина никогда не будет статичной. Ни одна компания не избежит отцеубийственного удара, подготовленного сумасшедшим гением в гараже. Паутина создала настолько идеальные условия для конкуренции, словно ее проектировал профессор экономики. Потребители всегда могут выбрать альтернативу подешевле или так же легко предпочесть более совершенную технологию. Как говорится, «конкурент всегда на расстоянии одного клика».

Оказалось, что подобная картина мира – не более чем попытка выдать желаемое за действительное, хотя в нее поразительно долго верили. Эра открытости и постоянных перемен подошла к неизбежному концу. В своей работе, посвященной истории коммуникаций, Тим Ву[100] описал типичную последовательность событий, имеющую место при капитализме. Он назвал ее «Циклом». Любая информационная технология проходит одни и те же стадии развития: «начинается как хобби, становится отраслью, начинается как импровизированный из подручных средств механизм, заканчивается как изящный промышленный образец, начинается как бесплатный и общедоступный ресурс, заканчивается под жестким контролем единственной корпорации или картеля». История повторилась с идеальной точностью, но сейчас мы пришли к конечной точке цикла Ву. Следует свыкнуться с мыслью, что позиции монополий дня сегодняшнего могут оказаться более прочными, чем тех гигантов, по стопам которых они идут. Одна из причин растущего разрыва между технологическими компаниями и их конкурентами состоит в том, что первые обладают большим количеством ценных активов.

Одно из современных клише гласит: «данные – это новая нефть». Оно казалось преувеличением, когда прозвучало впервые, но сегодня выглядит совершенно точным. «Данные» – эфемерное понятие, но едва ли это справедливо для того, что стоит за ним. Это запись всех наших действий: что мы читаем, что смотрим, где бываем в течение дня, что покупаем, наши письма, поисковые запросы – наконец, мысли, которые мы начинаем печатать, а потом стираем. Имея достаточное количество данных, можно увидеть в них корреляции и закономерности. Авторитетный специалист в области компьютерной безопасности Брюс Шнайдер писал: «Вероятно, собранные данные лучше вас расскажут, как вы проводите время, поскольку им не нужно полагаться на человеческую память». Данные означают понимание пользователей, портрет каждой души в отдельности. Эрик Шмидт как-то хвастался: «Мы знаем, где вы. Мы знаем, где вы были. Мы более или менее знаем, о чем вы думаете».

Портрет души – могущественный инструмент. Он дает компаниям возможность предсказывать наше поведение и предвидеть наши желания. Имея данные, можно определить, где вы будете завтра, с точностью до двадцати метров, и с разумной степенью вероятности предугадать, распадутся ваши романтические отношения или нет. Капитализм всегда мечтал о возможности активировать желание потреблять, подключиться к мозгу человека, чтобы стимулировать в нем потребность иметь вещи, о которых он никогда бы не подумал как о нужных. Данные помогают исполнить эту давнюю мечту. Они делают нас податливее, более подверженными формированию непреодолимых привычек, более отзывчивыми на внешние стимулы. Именно поэтому рекомендации Amazon так часто приводят к продаже, а реклама Google – к переходу по ней.

Доминируют именно те фирмы, которые смогли собрать наиболее полный портрет каждого из нас. Они наиболее тщательно следили за нашими перемещениями по Интернету и обладают достаточными вычислительными ресурсами, чтобы эти перемещения интерпретировать. Это преимущество – все, и со временем оно лишь увеличивается. Чтобы создать машины, способные к эффективному обучению, требуются чудовищные массивы данных – и только мегакорпорации такими массивами располагают. По всей вероятности, у Google никогда не появится соперника, способного сравниться с ней в качестве поиска, просто потому что претендент не сможет накопить аналогичную базу прошлых запросов и не будет располагать подобным знанием о закономерностях, которые удалось в них выявить.

В этом смысле данные совсем не похожи на нефть. Нефть  – это конечный ресурс, а данные – не просто возобновляемый, а бесконечно возобновляемый. Они дают монополиям возможность бесконечно проводить эксперименты над нами, чтобы еще лучше научиться предсказывать наши нужды, еще лучше понимать покупателей, строить более совершенные алгоритмы. До своего перехода в Google в качестве главного экономиста Хэл Вэриан в качестве соавтора принял участие в создании основополагающего труда «Информационные правила» (“Information Rules”). Вэриан предсказывал, что данные будут усиливать действие внутренних механизмов рынка. «Положительная обратная связь делает сильных сильнее, а слабых слабее, что в конце концов приводит к крайним проявлениям». Одно из этих крайних проявлений – процветание монополий, бизнес которых построен на данных.

Подобное развитие событий опасно. Эти компании достигли доминирующего положения благодаря масштабной слежке за пользователями, исчерпывающему наблюдению за каждым их действием, за счет своих постоянно пополняющихся досье на любого из нас. То есть благодаря тому, что Морис Стак и Ариэль Эзрахи называют «взглядом на рынок с точки зрения Бога». Грубо говоря, они построили свой бизнес на разрушении частной жизни; они будут укреплять свое положение и дальше, расширяя границы допустимого, предпринимая все более агрессивные шаги к тому, чтобы получить еще более полный наш портрет. Действительно, сегодня угроза неприкосновенности частной жизни и угроза свободной конкуренции – это одно и то же. Монополия приобрела новую форму.

Хотя это трудно представить себе с точки зрения дня сегодняшнего, вопрос о монополии доминировал в политике на протяжении многих поколений. Этот вопрос касается самой сущности республики: мы боялись, что концентрация могущества корпораций лишит нас свободы, оставив от демократии только видимость. Эти вопросы сохраняют актуальность, хотя вопрос о монополии стал еще более узким. Антимонопольное законодательство – комплекс законов, разработанный с целью защитить свободную конкуренцию, – стал настолько казуистическим и морально выхолощенным, что его уже практически невозможно применить к доминирующим компаниям нашего времени, тем самым компаниям, которые воплощают все страхи относительно гигантизма сразу. Нам следовало бы вернуться к первоначальному духу этих законов, но мы много десятков лет двигались в другом направлении.

Главный герой этого рассказа – и того времени, когда борьба против монополий добровольно отказалась в своей риторике от довода о «хорошем» и «правильном» поведении – был ковбоем практически во всех смыслах этого слова. Он родился в городе Ларами, штат Вайоминг, еще в те времена, когда Запад был экзотическим и невообразимо далеким; благодаря своему блистательному остроумию и едкому чувству юмора он смог завоевать себе место в американском истеблишменте. Турман Арнольд преподавал в Йельской школе права в 1930-х гг. и писал мизантропические и в то же время талантливые вещи. Его главный труд, «Фольклор капитализма» (“The Folklore of Capitalism”), во многом создан под влиянием журналиста и литератора Генри Луиса Менкена, яростного ненавистника невежественной толпы. Книга была аккуратным и точным описанием иллюзий, господствовавших тогда в Америке, к тому же составленным с клинической (и сатирической) отрешенностью, как бы с точки зрения марсианина. Наши учреждения, утверждал Арнольд, сохраняют легитимность, потому что поддерживаются с помощью лжи. Он оценивал американскую публику так низко, что предпочитал эти циничные трюки реальной демократии, которую называл «ни на чем не основанным мнением стада». Одним из пустых ритуалов и «популистских моральных жестов» для него были антимонопольные законы. Они годились для успокоения эмоций, но никак не в качестве препятствия на пути концентрации экономической мощи.

Таким образом, когда в 1938 году Франклин Рузвельт назначил Арнольда главой антимонопольного отдела Министерства юстиции, это выглядело по меньшей мере странно. Особенно тяжело проходили сенатские слушания, посвященные его утверждению в должности. Арнольд, который мог быть весьма учтивым и обходительным, позже признавался, что ему было невероятно сложно найти убедительное объяснение, способное примирить его критику антимонопольного закона с горячим желанием получить должность. Вопросы ему задавал Уильям Бора, сенатор от штата Айдахо, о котором в его книге говорилось: «Люди, подобные сенатору Бора, кладут в основание своей карьеры непрерывный крестовый поход, абсолютно пустой, но при этом невероятно зрелищный». Однако то были более приличные и мягкие времена. Сенат утвердил кандидатуру Арнольда, хотя Бора заметил, что ему следует «пересмотреть свое мнение относительно трестов».

Тем не менее Арнольд на своем новом посту оказался невероятно энергичным и деятельным работником. Когда он начинал работу, антимонопольный отдел практически бездействовал. В среднем он подавал девять исков в год. В 1940 году, когда Арнольд был на пике активности, он подготовил дела против девяноста двух компаний. Он выбирал себе цели в любой отрасли американской экономики: в кинематографии, в молочной промышленности, среди редакций газет и на транспорте. Война прервала его работу до срока. Но ни до, ни после антимонопольные законы не проводились в жизнь столь жестко. Для справки, нынешнее положение дел таково: администрация Обамы подготовила два иска о разделении сложившихся монополий.

Пускай последователи Арнольда не были так активны, как он, но они разделяли его образ мыслей. В полном соответствии с железным реализмом своих статей и книг, Арнольд очистил антимонопольное законодательство от риторической шелухи и пустых амбиций. Крестные отцы антимонопольного закона эры прогрессивизма, такие, как, например, член Верховного суда США Луи Брэндайс и президент Вудро Вильсон, считали себя наследниками Томаса Джефферсона. Они были врагами крупных корпораций, видя в них угрозу народному самоуправлению. С их точки зрения, главными действующими лицами истории были владельцы небольших магазинов и производств – как Вильсон называл их, «люди, непосредственно что-то делающие». Экономическая независимость давала им возможность исполнять обязанности гражданина – та самая независимость, которую монополии стремились уничтожить.

Арнольд считал ссылки на гражданские добродетели чепухой, остатками «религии прежних дней». Его не интересовала ни величина компании, ни даже тот факт, являлась она монополией или нет. Брэндайс полагал, что крупная компания плоха сама по себе, Арнольд – нет. «Это все равно что спорить, какие здания лучше – высокие или низкие, или какие куски угля лучше – крупные или мелкие». Арнольд считал, что у антимонопольного законодательства есть всего одна задача – подводить под санкции неэффективные предприятия, если их неэффективность угрожает благосостоянию потребителей. Политический философ Майкл Сэндел сформулировал эту мысль следующим образом: «В отличие от деятелей традиции Брэндайса, Арнольд стремился не к децентрализации экономики ради сохранения народного самоуправления, а к ее регулированию ради снижения потребительских цен».

В последнее время преобладала точка зрения Арнольда. Экономическая концентрация начинает беспокоить нас, только если достигается путем особенно крупных слияний или грязными средствами. Доминирование фирмы действует нам на нервы только тогда, когда она повышает цены. Иными словами, мы практически никогда не предпринимаем действий, способных лишить сложившуюся монополию ее положения. Концентрация экономической мощи – общепринятый факт нашей жизни. Когда журнал Economist анализировал этот вопрос несколько лет назад, он пришел к выводу, что концентрация в большинстве секторов экономики – точнее, в двух третях из девятиста проанализированных ими отраслей, – значительно выше, чем в 1997 году.

Институт Рузвельта[101] заметил, что «концентрация на рынках сейчас самая высокая, а конкуренция – самая низкая со времен Позолоченного века[102]».

Забота о потребителе была идеей ограниченной, но верной. Тем не менее экономика значительно изменилась со времен Арнольда. Некоторые крупнейшие американские корпорации раздают товар бесплатно; Amazon и Walmart, возможно, и не делают этого, но делают все, чтобы обеспечить низкие цены. По стандартам Арнольда, эти чудовища не представляют собой причины для беспокойства. Может быть, стоило бы обратить внимание на то, как они расправляются с конкурентами, но подозревать их в недостаточной эффективности не приходится. Однако такой взгляд на роль этих компаний в жизни Америки был бы довольно узким. Антимонопольное законодательство в прочтении Арнольда сохраняет свою актуальность и сегодня, но проблема монополии в наше время ближе к тому, чего так боялся Брэндайс. Невероятные размеры Amazon, Facebook и Google превратились в угрозу самоуправлению народа.

Брэндайс, корпоративный юрист, превратившийся со временем в бич корпораций, мог быть ханжой и брюзгой, но это нисколько не делает его суждения менее справедливыми. Его главной заботой было качество демократии. Ему в самом деле было важно благополучие сограждан. В его представлении об американцах странным образом уживались популизм и снобизм. Как популист он верил в ничем не ограниченную способность обычных людей иметь нетривиальные, хорошо обоснованные суждения. Как сноб он презирал граждан, поддающихся соблазну консьюмеризма и позволяющих рекламе вертеть собой, как угодно. Потенциал среднего американца, считал он, может быть раскрыт только через чтение, размышление и постоянное взаимодействие с более высокими формами культуры. Говоря на эту тему, он настойчиво подчеркивал, что рабочим и владельцам магазинов необходимо «развивать свои способности».

Призывая к размышлению и чтению, он имел в виду отнюдь не только одну из форм работы над собой. Они лежали в основании его философии политики, позже воплощенной в решении Верховного суда: «Конечная цель государства состоит в освобождении граждан с тем, чтобы они могли развивать свои способности». Он сформулировал современное понятие «неприкосновенности частной жизни» (“privacy”), с тем чтобы создать условия, в которых каждый мужчина и каждая женщина будут иметь возможность мыслить критически и независимо. Ученый-правовед Нил Ричардс называл теорию Брэндайса «неприкосновенностью частной интеллектуальной жизни»   и определял ее суть как «защиту от наблюдения или вмешательства, когда человек погружен в процесс создания новых идей». Необходимым условием общественных дебатов являются четко сформулированные частные мнения, а для этого, в свою очередь, требуется свобода экспериментировать и отбрасывать идеи, не опасаясь любопытных глаз. Если мы полагаем, что за нами следят, то с гораздо меньшей вероятностью позволим себе склоняться к мнению, требующему интеллектуальной смелости или выходящему за границу общественно приемлемых.

Не имея закрытого от посторонних взглядов пространства, где уму позволено думать свободно, разум умирает, и то же самое происходит с республикой.

Брэндайс писал: «Величайшая угроза свободе – пассивные люди».

Ход рассуждений Брэндайса строился на нескольких ключевых посылках, которые необходимо воскресить. Первой было критическое отношение к эффективности. Нет, Брэндайс не отвергал такого понятия. Он был преданным учеником Фредерика Тейлора, апостола научной организации труда, который с помощью секундомера и методов, основанных на сборе данных, заставлял заводы работать быстрее. Но в то же время он не хотел, чтобы в конце концов общество стало ценить эффективность превыше всего. Производить продукцию быстрее – это хорошо, но не ценой принесения самих себя в жертву. Он боялся соблазна пожертвовать свободой ради эффективности. Это авторитарное искушение: свобода представляется вполне умеренной платой за то, чтобы поезда ходили по расписанию. В более современном контексте то же самое может звучать так: если за бесплатную электронную почту нужно заплатить неприкосновенностью своей частной жизни – то оно того не стоит; доставка на следующий день – это удобно, но не тогда, когда оказывается, что при этом доминирует в ритейле единственная компания, которая и устанавливает рыночные цены как на труд, так и на товар.

Вторая предпосылка вытекает из первой. Основатели США предпочитали свободу эффективности, именно поэтому заложенная ими форма государственного управления не была слишком эффективной. Они экспериментировали, приводили в равновесие части государственной машины, умышленно замедляя работу создаваемого ими механизма. Брэндайс верил в важность баланса сил. Демократия задыхается, когда одна часть общества становится слишком большой и сильной. Он считал профсоюзы необходимыми, чтобы ограничивать власть корпораций. Он также верил, что монополия – настолько серьезная угроза республике, что государство имеет право решительно действовать против нее. Но главное, чего он боялся в современной жизни, – и этот страх нисколько не утратил актуальности, – была концентрация слишком большой экономической и политической власти в руках небольшого числа компаний. «Американскому народу столь же мало нужна олигархия в экономике, сколь и в политике», – писал он.

Не может быть сомнения насчет того, каково было бы мнение Брэндайса о Google, Facebook и Amazon, воплощающих все его страхи сразу. Это монополии, не встречающие в своей деятельности никаких ограничений, ни со стороны регулятора, ни с чьей-либо еще стороны. Их знамя – эффективность, и следят за нами они так досконально, как никто и никогда раньше не следил. Это посредники, заинтересованные только в своем проценте и не думающие о производителях, чей товар продают. Они определяют мышление граждан, фильтруя информацию, на основании которой те формируют политические мнения. Брэндайс помог установить нормы, определяющие современную жизнь Америки, а компании создали системы, подрывающие эти нормы самым прискорбным образом.

Когда во времена Брэндайса имело место что-то, требующее внимания регулятора, массам это было небезразлично.

В наше время мы привыкли воспринимать монополию как нечто само собой разумеющееся, особенно когда дело касается технологических гигантов. Мы верим, что они достигли доминирующего положения честно, победив в свободной конкурентной борьбе благодаря техническому гению. Чтобы поверить в этот меритократический[103] образ, требуется закрыть глаза на некоторые неприятные факты, касающиеся природы новых монополий. Они добились своего доминирующего положения далеко не такими чистыми и честными способами, как может показаться на первый взгляд. В значительной степени они обязаны им своему новаторству, но также – и успешному уклонению от налогов. Разумеется, любая корпорация в Америке стремится сократить налоговые платежи. Армия бухгалтеров – важнейший элемент капитализма, изобретение новых способов получить налоговый вычет – один из важнейших видов новаторства в этой стране. Но технологические монстры особенно ловки в ремесле ускользания из рук налогового инспектора. Отчасти дело здесь в природе их продукта. В отличие от производства или финансов, технологическим компаниям не обязательно привязываться к географической точке. Они могут легко перенести свои основные активы и интеллектуальную собственность в любую налоговую гавань, туда, где условия лучше всего. Они создали схемы, которыми их офлайновые конкуренты не могут даже подумать воспользоваться.

Когда Джефф Безос только задумал Amazon, он хотел расположить компанию в индейской резервации в Калифорнии, где ей практически не нужно было бы платить никаких налогов. Власти не оценили этот остроумный ход по достоинству. Однако Безос понимал, что интернет-коммерция будет выбиваться из рамок традиционного налогового законодательства. Благодаря судебному решению, подоспевшему как раз к моменту запуска компании, Amazon смогла позволить себе не платить налог с продаж в штатах, куда доставляла товары.

Но по мере роста компании ей понадобились сотрудники по всей стране. Каждый раз, когда Amazon открывала склад в новом штате, она должна была платить там налоги – по крайней мере, так говорил закон в его наиболее распространенном понимании. Безос отказался это делать. В этом он чем-то был похож на президента Никсона. Путешествующие сотрудники Amazon имели при себе визитные карточки с ложной информацией, чтобы компанию нельзя было обвинить в ведении деятельности в конкретном штате. Открыв склад в Техасе, компания просто не сообщила об этом налоговым органам. Впрочем, такое трудно держать в секрете. После того, как власти все узнали из статьи в Dallas Morning News, Безос пообещал не платить 269 млн долларов образовавшихся долгов по налогам. Если штат будет настаивать на получении денег, он закроет склад и перенесет его еще куда-нибудь. В конце концов Техас простил Безосу налоговую задолженность с тем, чтобы с этого момента он вел себя честно. Ситуация в Техасе стала образцом для всей страны. Когда Amazon пришла в Южную Каролину, компания поставила условием открытия центра дистрибуции пятилетнее освобождение от налога с продаж.

Amazon обещала самые низкие цены – и покупатели получили их. Но предложить самые низкие цены компания могла, только сопротивляясь налогообложению. Экономисты из Университета штата Огайо показали, что уклонение от налогов играло основополагающую роль в создании Amazon. Они исследовали показатели продаж Amazon после того, как власти штатов заставляли компанию платить налоги. Как только тот или иной штат начинал собирать налоги, сумма продаж на Amazon в расчете на домохозяйство падала на 10 %. Журналист Брэд Стоун в своей книге, посвященной Amazon[104], определяет уклонение от налогов как «одно из главных тактических преимуществ компании».

Уклонение от налогов – это навязчивая идея Amazon, «использование всех существующих приемов и изобретение новых», по словам Стоуна. Чтобы обойти как Налоговое управление США, так и его коллег в Европе, в Amazon запустили проект Goldcrest (по названию желтоголового королька, национальной птицы Люксембурга). В 2003 году компания заключила сделку с Великим герцогством. Расположив там европейскую штаб-квартиру, она практически не платит налогов. Как только Amazon пришла в Люксембург, она перенесла туда многие нематериальные активы: самое важное программное обеспечение, торговые марки, другую интеллектуальную собственность. Конечно, нельзя сказать, что эти активы существуют в конкретной стране – разве покупка в один клик реализуется из конкретной точки на карте? – но они существуют на основании контрактов, а контракты служат основанием для налогообложения. Amazon создала невероятно запутанную корпоративную структуру, сложную сеть из подконтрольных компаний и холдингов. Переместившись в Люксембург, компания существенно занизила стоимость перемещаемых активов. План вызвал раздражение Налогового управления, и оно открыло, а затем тщательно разработало дело против Amazon. Расчеты IRS показали, что благодаря проекту Goldcrest компания сэкономила 1,5 млрд долларов налогов, которые иначе поступили бы государству.

Такие же не слишком патриотичные схемы приняты и в бухгалтерии Google. Там, правда, предпочитают маневры, известные под названием “Double Irish” и “Dutch Sandwich”. Кроме того, Google перенесла активы на Бермудские острова, эту Мекку высоких технологий. К концу 2015 года компания реинвестировала 58,3 млрд долларов прибыли в зарубежных налоговых гаванях, не заплатив ни цента налогов в США с дохода от этих вложений. Технологические компании сохраняют все данные, но, кажется, стремятся стереть само упоминание о любой, самой незначительной сумме налогооблагаемой прибыли. В тот год, когда Facebook провела первое публичное размещение своих ценных бумаг, она заработала 1,1 млрд долларов в США, но ни цента налогов с этой суммы не было уплачено ни на федеральном уровне, ни на уровне штатов. Разумеется, она получила 429 млн долларов в виде возврата налога. В соответствии с Citizens for Tax Justice, Facebook обманула Министерство финансов, воспользовавшись всего одним вычетом: она списала опционы на приобретение своих собственных акций, выданные высшему менеджменту.

Трудно сочувствовать Walmart, Home Depot или другим сетям супер- или гипермаркетов. Вряд ли они платят самые высокие налоги в государстве. Тем не менее это вполне значительные суммы. В течение прошлого десятилетия Walmart, так называемый «монстр из Бентонвилля»[105], перевела приблизительно 30 % своего дохода государству в виде налогов; Home Depot заплатила 38 %. Мы можем сожалеть, что они не платят больше, но справедливо будет заметить, что их главный конкурент не платит и половины этого процента. В среднем налоговая ставка для Amazon составляет 13 %, что включает налоги уровня штатов, федеральные и выплачиваемые иностранным государствам. Apple и Alphabet справились с задачей хуже, но только чуть-чуть. Обе компании платят примерно по 16 %. Это и есть одна из опасностей монополии, так беспокоившая Брэндайса. Наши крупнейшие компании получают власть и чувство безнаказанности, позволяющее им приобретать все новые привилегии, одновременно сокращая свою ответственность перед государством и народом.

Эти компании могут позволить себе пробовать границы допустимого, поскольку много и тщательно работали над налаживанием связей в Вашингтоне. И пусть технологических гигантов нельзя назвать главными игроками Кей-стрит[106], они сформировали внушительные подразделения, имеющие задачей лоббирование своих интересов, и их сотрудники постоянно присутствуют в коридорах агентств-регуляторов и Конгресса, всегда готовые пустить в ход тот или другой искусный прием из своего арсенала. Высший менеджмент Google приходил в Белый дом к Обаме чаще, чем представители любой другой корпорации – их главный лоббист бывал там 128 раз. Google раскладывала свои деньги по Вашингтону с блаженным безразличием. Корпорация потратила 17 млн долларов на торговцев влиянием из обеих правящих партий. Согласно одному подсчету Google вложила в свой аппарат в Вашингтоне больше, чем какая-либо другая фирма. Расследование новостного сайта The Intercept пришло к выводу, что Google, «можно сказать, вертикально интегрирован с государством». Неизвестным образом Google удалось оставить без последствий рекомендацию членов Федеральной торговой комиссии, нашедших, что монополистские махинации компании позволяют открыть против нее дело.

Технологическим корпорациям благодаря своим лоббистам удалось остаться в удобнейшем состоянии монополии, при этом слабо регулируемой и мало облагаемой налогами. Они поистине мастерски использовали политику и политиков. Обама провел почти все свое президентство, высказываясь в их поддержку и даже уговаривая европейцев не собирать с них причитающиеся налоги. В качестве благодарности технологические компании направили свои лучшие мозги на обслуживание демократической администрации и ее политической кампании. Технологические монополии связали себя с левыми как в культурном смысле, так и в политическом, и этим заставили большинство критиков умолкнуть. Это хороший способ подстраховаться: республиканцы вряд ли будут в восторге от пожертвований, которые технологические гиганты делали в пользу демократов, но при этом – из идеологических соображений – не заинтересованы, чтобы государство взяло их в ежовые рукавицы. Технологическим корпорациям удалось создать для себя корпоративный рай, в котором они и будут пребывать, пока не придет их час.

Технологические корпорации так хорошо научились использовать Вашингтон, приобрели такой культурный престиж, что едва ли можно представить, чтобы система когда-либо попыталась поставить им границы. Известно, однако, что политика переменчива, а у компаний есть одно, зато очень заметное, уязвимое место – они активно следят за пользователями. До сих пор публика терпела их покушения на свою частную жизнь, но это не будет продолжаться вечно.

Хакеры постоянно проверяют кордоны безопасности на прочность и так же постоянно проникают через них. Все терпели это как данность цифровой жизни, неизбежную плату за ее чудеса. До сих пор это были относительно незначительные инциденты. Вот увидите, они были просто разминкой в сравнении с Большим Инцидентом, неизбежной хакерской суператакой, которая потрясет общество до самых его основ. Таким Большим Инцидентом может стать раскрытие интимных секретов, и тогда массово начнут разрушаться семьи, как это произошло в гораздо меньшем масштабе с Ashley Madison. Им может стать проникновение в финансовую систему, и тогда целые состояния испарятся мгновенно и безвозвратно. Или это окажется взрыв на инфраструктуре, при котором действительно погибнут люди. Если бы можно было предсказать, где ударит, можно было бы и предотвратить, но такой возможности нет.

Технологические компании видят приближение Большого Инцидента и готовятся встретить последствия, что совершенно разумная позиция. Они создали устройства и код, обеспечивающие тотальную слежку; их сервера, где никогда ничего не удаляется, накапливают персональные данные. Было бы логично, если бы на них возложили вину за последствия массовой атаки. Лучшей аналогией тут будет финансовый кризис 2008 года. Тогда банки перед лицом катастрофы, которую сами и вызвали, не могли хоть сколько-нибудь развернуть политический вектор в свою пользу. Когда случится Большой Инцидент, на технологические компании обрушится рука регулятора, которой они так искусно избегали. (К сожалению, сейчас нет законов, регулирующих использование данных[107].) Финансовый кризис привел – редкий случай – к созданию нового государственного агентства, Бюро по защите прав потребителей в финансовой сфере (Consumer Financial Protection Bureau), и ключевую роль здесь сыграла сенатор Элизабет Уоррен. Точно так же Большой Инцидент потенциально может привести к созданию еще одного регулятора.

Нам нужна своего рода Администрация по защите данных (Data Protection Authority), которая бы стояла на защите неприкосновенности частной жизни подобно тому, как государство защищает окружающую среду. И окружающая среда, и неприкосновенность частной жизни – ценности, которые рынок разрушил бы, если бы его ничто не сдерживало. Мы позволяем бизнесу в определенных пределах нарушать целостность окружающей среды, и точно такой же подход должен действовать в отношении частной жизни. Цель состоит не в том, чтобы не допустить сбора или использования данных. Требуется другое – правила, определяющие, что можно собирать и использовать. Граждане должны иметь право безвозвратно стереть данные с серверов. Правила должны требовать от компаний таким образом устанавливать настройки по умолчанию, чтобы для согласия на слежку требовалось совершить сознательное действие, вместо того чтобы пассивно принять потерю приватности. Такое положение вещей было бы куда более здравым, чем невразумительные соглашения об оказании услуг, построенные по принципу «бери или уходи», которые мы имеем сегодня.

Это вопрос нашей самостоятельности: интимные детали, содержащиеся в наших данных, можно использовать, чтобы подорвать наше положение; данные предоставляют основу для незаметной дискриминации; они используются, чтобы влиять на наш выбор – как в отношении потребительских привычек, так и интеллектуальной жизни. Данные – это рентген для души. Компании делают из снимка вашей внутренней сути товар, предмет торговли на рынке, который покупают и продают без вашего ведома.

Неприкосновенность подобной информации – это фундаментальное, интуитивное право, стоящее того, чтобы решительно его отстаивать. Данные граждан должны принадлежать гражданам, а не корпорациям, тайно следящим за ними. Закон должен устанавливать жесткие правила работы с такими данными для компаний, потому что эти данные им не принадлежат. Обработка наших данных – очень ответственная задача, которая должна включать в себя этические обязательства. В американском государстве есть специальная категория корпораций, которые получают прибыль от имеющихся у них во владении активов. Эти компании называются доверительными собственниками, трасти (trustee). Именно в эту категорию попадают компании радио- и телевизионного вещания. Они зарабатывают на использовании общественного эфира, и потому государство требует, чтобы вещательные компании соблюдали целый набор стандартов. Иногда от них требуется передавать предупреждения гражданской обороны или сообщения государственных органов. Они обязаны соблюдать стандарты пристойности и должны предоставлять равное время кандидатам от обеих политических партий. Государство, в лице Федеральной комиссии по связи, контролирует, чтобы вещательные компании не пренебрегали своими обязанностями.

Одна из главных обязанностей компаний, в основе деятельности которых лежат данные, состоит в том, чтобы не использовать свои возможности во вред демократии. Государство не должно определять редакционную политику платформ, но необходимо добиться того, чтобы привратники информационного потока не могли подавлять критику в свой адрес; нужно настойчиво добиваться того, чтобы они предоставляли равный доступ всем источникам и точкам зрения. Я не отрицаю, что все это запутанный клубок сложных вопросов, который юристам будет сложно распутать. Тем не менее это вовсе не новый взгляд на обязанности государства. Именно этого требовал от него Верховный суд, даже когда его возглавляли судьи самых консервативных взглядов. В 1994 году Энтони Кеннеди говорил: «Обеспечить гражданам доступ ко всему спектру источников информации – одна из важнейших задач государства».

За короткое время мы ушли очень далеко от представлений судьи Кеннеди о государстве. Европейцы приняли знамя у Америки, хотя американцы предпочитают из-за этого над ними насмехаться. Да, европейцы часто не могли внятно объяснить, почему они столь враждебно относятся к технологическим компаниям и предпринимают разнообразные попытки блокировать их деятельность. Одна из причин состоит в том, что они далеко уклонились от собственной политической традиции и оказались на незнакомой территории.

В своей истории Европа традиционно покровительствовала картелям, гигантским корпорациям, близко связанным с государством. До недавнего времени континент мало интересовался преимуществами экономической децентрализации. Совсем несложно приписать их внезапной озабоченности американскими технологическими гигантами мотив собственной выгоды: желание защитить собственные фирмы от конкурентов из Америки.

Но прежде, чем Соединенные Штаты примутся порицать подход Брюсселя, им следует внимательно посмотреть в зеркало. На протяжении десятков лет американское государство превосходно справлялось с задачей сдерживания монстров от коммуникаций, давая возможность дышать новым технологиям и новым конкурентам. В первые годы республики почтовая служба монополизировала потоки информации. Но с приходом телеграфа правительство устояло перед соблазном контролировать новое средство связи, несмотря на то что у почты была масса возможностей поглотить его. Правительство разрешило жесткую конкуренцию частных фирм на определенное время, которое закончилось, как все подобные циклы, возникновением монополии Western Union. Политики тем не менее продолжали грозить расчленить Western Union, и эта угроза удержала компанию от того, чтобы войти в телефонию. В этой новой области появился свой доминирующий игрок, AT&T, но государство не дало ему расшириться и заняться еще и радио. Когда NBC установила свою монополию на радио, государство приказало ей разделиться на NBC и ABC. Администрация Никсона поощряла появление соперника «Большой Тройки» сетей, контролировавших все эфирное вещание, и способствовала появлению кабельного телевидения. Эта благородная, хотя временами далекая от совершенства история борьбы продолжается и в наше время. Дело, начатое администрацией Клинтона против корпорации Microsoft, было тихо прекращено администрацией Буша после 11 сентября, но тем не менее напугало программного гиганта в достаточной степени, чтобы в будущем она воздерживалась от своих порочных практик. Вместо того чтобы задушить Google в колыбели, на что сил у нее было вполне достаточно, Microsoft наблюдала ее старт с уважительного расстояния, боясь вновь попасть под прицел государственных инстанций.

Администрация по защите данных могла бы наследовать этой традиции. В отличие от Федеральной комиссии по торговле, которая оценивает слияния с точки зрения сохранения низких цен и экономической эффективности, новое агентство исходило бы из защиты частной жизни и свободного движения информации. Оно ставило бы ограничения монополиям, пытающимся распространить свое могущество на следующую эпоху, и тем самым оставляло бы открытую дверь для будущих претендентов. Имеет смысл вспомнить, что говорил об антимонопольной политике Брэндайс, и пусть его подход будет в некоторых моментах преждевременным, не следует ограничивать наше политическое воображение. Здоровье нашей демократии требует, чтобы мы воспринимали Facebook, Google, Amazon так же, как в свое время AT&T, IBM и Microsoft, и помнили о том, что побудило государство твердой рукой вести с ними войну и даже расчленять их на более мелкие компании, если обстоятельства (и закон) требовали жесткой реакции. Пускай мы последний раз применяли антимонопольные законы так решительно несколько поколений назад, нам следует в первую очередь помнить, что именно эти прецеденты создали условия, которые позволили возникнуть открытому, великолепно новому Интернету.

Спустя почти тридцать лет с момента падения Берлинской стены, ужасного периода рецессии, десятилетий роста имущественного неравенства, регуляторы не смогли восстановить свою репутацию. В некотором смысле она упала еще ниже. Многие левые сейчас согласны с чисто правым неприятием государства-регулятора, с общим чувством неприязни к крупным корпорациям, замещающим собой функции государства. Вместо того чтобы защищать народ от большого бизнеса, государство делается его слугой.

Но долгая история регуляторов показывает, что дело далеко не так безнадежно, как утверждают критики. Когда государство пытается перестроить экономику ради большей эффективности, оно получает неоднозначную репутацию. Когда оно, напротив, использует свою власть ради ясных моральных целей, его репутация безупречна. Разумеется, на этом пути не обошлось без впечатляющих поражений. Но автомобили стали безопасней, окружающая среда чище, пускай меры по их защите обернулись вполне ощутимыми расходами для частного сектора. В либертарианском угаре, последовавшем за падением Берлинской стены, мы потеряли из виду моральные ориентиры. Интернет – великолепная, поразительная вещь, но не следует вести себя так, как будто он существует вне истории или моральных норм, особенно когда на кону такие важные вещи, как судьба индивидуальности и здоровье демократии.

Глава 10. Органический разум

Из прошлого мы знаем, что Кремниевая долина – не обязательно неизбежное предначертание судьбы. От монополий можно уйти. Существует прецедент, когда потребители отказались считать приоритетом низкие цены и удобство и восстали против принудительного однообразия. Своими деньгами они поддержали ремесленные производства, считавшиеся обреченными. Оптимистическая перспектива вырваться из притяжения Facebook, Google и Amazon у нас перед глазами – в виде йогурта, гранолы[108] и полевого салата.

Существенной доле населения небезразлично, что она ест, следовательно, ее можно убедить так же тщательно заботиться об умственной пище.

Забота о моральном происхождении пищи и ее качестве стала символом социального статуса, из чего следует вопрос: нельзя ли, чтобы интерес к книгам, статьям и журналистике приобрел то же значение?

Еще в те времена, когда Бранд составлял «Каталог всей Земли», пытаясь продать атрибуты альтернативного образа жизни хиппи, ушедшим в коммуны, он восхвалял достоинства органических продуктов. Еда стала одним из важнейших факторов контркультуры наравне с наркотиками, поскольку восстание хиппи было направлено против культуры, которая высоко ценила пищу. Во времена Великой депрессии многие американцы ложились спать голодными. После войны бедность начала отступать. Это было время подлинного изобилия, новых жилых районов на окраинах, где супермаркеты были полны вновь изобретенными продуктами. Они сами кричали о своих волшебных свойствах: «Чудо-Хлеб», SPAM[109] (он же «Чудо-Мясо»), моментальный завтрак, Minute Rice[110]. Реклама превозносила новые продукты, например, Tang[111], как достижения космической эры. Казалось, все эти продукты обладают невероятными свойствами в силу важного фактора: они были ответом на главную проблему современной жизни – недостаток времени. По крайней мере такова была основная мысль телевизионной рекламы, старавшейся вызвать тревогу и сообщить потребителям, что возможности посвящать долгие часы готовке у них больше нет. Содержимое витрины-холодильника в супермаркете поможет удержаться в напряженном графике.

Непросто было сохранить трезвый взгляд на вещи среди этой маркетинговой трескотни, но контркультура так и поступила – отнеслась к новому миру с презрением. «Свежезамороженная жизнь на готовой и упакованной окраине», – хлестко выражались интеллектуалы движения. Butterball[112], Twinkies[113] и Jell-O[114] идеально выражали все проблемы послевоенной Америки. Они были безвкусными, конформистскими продуктами корпоративного капитализма и таким образом служили постоянным напоминанием о нем. Теодор Роззак так писал о порожденных технократией пороках «Чудо-Хлеба»: «Дело не только в том, что этого хлеба всегда сколько угодно, он еще и мягкий, как вата. Чтобы прожевать его, не требуется никаких усилий, и при этом он еще обогащен витаминами». Если нужно было выбрать предмет, достойный того, чтобы против него восстать, символ всего чуждого, то для начала вполне годились эти продукты.

Хиппи сбрасывали с тарелки весь мусор из супермаркета и вместо него помещали туда идею хорошей пищи. Коммуны, с их верой в самодостаточность и настроем в ключе «назад к земле», разводили сады, огороды и свой скот. По всей стране в богемных кварталах возникали некоммерческие кооперативы, торгующие этичными продуктами. Вегетарианство, когда-то относительно экзотическая практика адвентистов седьмого дня, индуистов и свободных мыслителей всех мастей, приобрело множество сторонников в кругу Вудстока. Возникла совершенно новая диета, включающая в себя такие непривычные продукты, как тофу и йогурт. Историк Уоррен Беласко блестяще писал о семиотике кухни хиппи: «В основе всего лежал контраст белого и коричневого… Белый означал «Чудо-Хлеб», «Белую Башню» (“White Tower”[115]), Cool Whip[116], Minute Rice, растворимое картофельное пюре, очищенные яблоки, White Tornadoes, белые пальто, белые воротнички, побелку, Белый дом и белый расизм. Коричневый означал цельнозерновой хлеб, неочищенный рис, неочищенный тростниковый сахар, мед из полевых цветов, несульфированную мелассу[117], соевый соус, ямс из крестьянских хозяйств и «черное – это красиво»[118].

Контркультура совмещала политику аскетизма с гедонизмом, высокое этическое чувство с телесными наслаждениями. Пища была во многих смыслах апофеозом движения. В тени всего его радикализма в Беркли процветал ресторанный квартал, так называемое «Гурме-гетто». Элис Уотерс перевелась в Университет Калифорнии как раз вовремя, чтобы увидеть своими глазами зеленые ростки нового движения. Университетское Движение за свободу слова, с его харизматичными лидерами и утопическими целями, завладело ею всецело. Уотерс начала проводить салоны, где готовила для людей типа Хьюи Ньютона[119] и Эбби Хоффмана[120]. Уотерс строила свою кухню в соответствии с духом времени, господствовавшим в области залива Сан-Франциско. Ее идеалом была французская кухня, с которой она познакомилась во время студенческого обмена. Ее блюда не были ни замороженными, ни консервированными, но были неразрывно связаны с фермой, лесом и морем. Через такую пищу было можно достичь единства, которое так высоко ценил Стюарт Бранд, почувствовать нашу связь как разных существ, живущих на общей планете. («Еда – это политический акт», – заявляла Уотерс). В 1971 году она открыла Chez Panisse – возможно, самый важный ресторан в американской истории. При помощи эстрагона и салатного цикория она попыталась внедрить ценности контркультуры в мейнстрим.

Историю о том, как американский мейнстрим легко принял и поглотил идеи контркультуры, повторяют часто. Весь ее бунтарский дух был приручен и обращен в рекламные слоганы Мэдисон-авеню. Капитализм научился превозносить добродетели бунта и нонконформизма. «Посмей отличаться», – гласила реклама автомобиля. Это история о еде, о том, как фирмочки типа Celestial Seasonings прошли путь от кучки хиппи, торгующих растительной продукцией, до компаний, продажи которых составляют 100 млн долларов в год; как два еврея – поклонника Grateful Dead – переселились в Вермонт и создали марку мороженого, которую сейчас можно найти в любом 7-Eleven или Walmart; а еще о том, что даже McDonald’s сейчас продает салаты из некогда экзотических свежих овощей.

Все это вызывает не только скепсис, но и восторг, и изумление. Журналист Дэвид Кэмп писал, что трансформация диеты американцев, быть может, самый главный и самый долговечный триумф контркультуры. «Чудо-Хлеб» был образом жизни, казалось, воцарившимся в Америке навсегда. Пускай сегодня он не свергнут с трона, но трон под ним колеблется. Идеал кухни, заключенный в девизе «с фермы – на стол»: продукты должны быть местного производства и проходить минимальную обработку, – твердо укоренился в сознании верхушки среднего класса. Оттуда он, с помощью Мишель Обамы и уроков звездных шеф-поваров, начал распространяться на все слои общества.

Ошибкой было бы видеть в кулинарном движении марксизм. Фетишизация сортовых томатов или уважение, демонстрируемое перед кусками говядины травяного откорма и сухой выдержки, – все это в немалой степени демонстрация статусного потребления. Богатые всегда использовали пищу, чтобы отделить себя от всех остальных. Как только хиппи превращаются в яппи[121], они неизбежно начинают тратить свои доходы на правильную кухню, благодаря чему возникла компания Williams-Sonoma[122], дебютировал телеканал Food Network и началась эра гастрономической порнографии.

И тем не менее в рынках и в магазинах Whole Foods остается что-то радикальное, отказ от дешевых продуктов массового производства, усердно превозносимых маркетологами. Почему вкусы американских потребителей так решительно изменились? В самом деле, продукты часто бывают лучше, но иногда их невозможно отличить на вкус от купленных в Safeway[123]. В действительности мы покупаем чувство собственной добродетели и высокой нравственности. Майкл Поллан писал:

«Хотя об этом редко говорят вслух, попытка переопределить традиционную роль потребителя или вообще оставить ее за скобками стала важным фактором в движениях за медленную кухню, за продукты местного производства и тому подобных. Разными путями они стараются изменить отношения между потребителями и поставщиками, сделав их более похожими на соседские, увеличить объем информации, которой стороны обмениваются при транзакции, и внушить нам мысль, что к потраченным на покупку продуктов питания долларам следует относиться как к «голосам», поданным за сельское хозяйство и, следовательно, за экономику другого типа. Современный рынок исходит из того, что мы делаем выбор исключительно на основе цены и собственной выгоды, а пищевые движения неявно предлагают нам расширить границы этих понятий и руководствоваться при покупке не только соотношением цены и качества, но также политическими и этическими ценностями. Они учат нас, что, если мы станем поступать так, еда будет доставлять нам большее удовлетворение».

Эти идеи следует расположить в правильном порядке.

Между новой корпоративной концентрацией в культуре и старой корпоративной концентрацией в пищевой промышленности есть некоторое сходство. Но нам не следует слепо винить в этом разбойничью природу капитализма. Точно так же, как американские потребители сами повинны в эпохе Twinkies, они были сообщниками в деле деградации культуры. В течение последних двадцати лет читатели привыкли относиться к слову как к одноразовому товару. Они платят смешные суммы, если платят вообще, за большинство потребляемых ими текстов. Это горькая правда, но в ней скрыта и возможность исправить положение: если потребители помогли создать условия для доминирования монополий, они же могут сделать обратное.

Все зависит от возможности обратить вспять ситуацию с рекламой. Медиа всегда существовали благодаря ей. На протяжении почти всей своей истории медиа жили за счет двух источников дохода. Читатели платили за газеты и журналы или в форме подписки, или непосредственно в киоске. Суммы от подписки едва покрывали типографские расходы и стоимость доставки, но это не имело значения. Перечень подписчиков был доказательством наличия у издания преданной и внимательной аудитории – и ее внимание можно было выгодно продать рекламодателям.

Поскольку подписка никогда не была выгодной, то понять, что следует изменить с появлением Интернета, было несложно. Вместо того чтобы с убытком продавать журналистский продукт читателям, медиа решили отдавать его бесплатно. Их высший менеджмент поставил все на иллюзию: бесплатные публикации в Интернете дадут газетам и журналам возможность увеличить аудиторию во много раз, а когда вырастет аудитория, в карманы редакции потечет рекой золото от рекламодателей. Из-за этого сценария многие в отрасли потеряли голову, и только кучка смельчаков со стальными нервами установила платный доступ к материалам на своих сайтах.

Такая схема могла бы сработать, если бы не Google и Facebook. Газеты и журналы воспринимали Интернет как большой киоск и верили, что читатели сохранят верность их безупречной репутации, выдающейся взвешенности мнений и знаменитым авторам. Все изменилось благодаря новым мегапорталам. Они стали точкой входа в Интернет, а один раз войдя, читатели уже не обращали внимания на имена авторов.

Благодаря своей величине Facebook и Google ликвидировали конкуренцию со стороны медиа, продавая рекламу феноменально дешево, ведь они могли показывать ее почти бесконечное число раз. Поскольку они специализировались на сборе данных о пользователях, то могли гарантировать рекламодателям хирургическую точность таргетинга. Демпингуя на цене рекламы, Facebook и Google отменили правила, по которым отрасль жила почти сто лет: рекламодатель выбирал издание и платил интуитивно, руководствуясь исключительно собственными представлениями. Теперь у них можно было разместить рекламу онлайн – на Google это делается через автоматизированный аукцион, – исключив из процесса брокеров и их комиссионные. Любой учебник экономики мог бы сказать, к чему приведет подобная инфляция: как писал медиакритик Майкл Вульф, «чтобы компенсировать падение цен на рекламу, нужно резко увеличить рост аудитории».

Реклама превратилась в безнадежную битву. Facebook и Google всегда одержат верх над медиа. Между 2006 и 2017 гг. расходы рекламодателей на газеты упали приблизительно на 75 %, причем почти все эти деньги осели в Facebook и Google. Финансовые потоки изменили направление, просто потому что технологические монополии гораздо лучше решают задачу привлечения и удержания внимания аудитории. Читатели привязаны к этим платформам, они многократно возвращаются к ним в течение дня. Захват читательского внимания превратился в сложный проект, зачастую требующий разного рода хитростей. Медиа все больше полагаются на так называемый «попутный трафик» (“drive-by traffic”). Пользователей Facebook и Google обманным путем заставляют кликнуть по ссылке на материал, привлекая их тщательно составленным заголовком, провокационной фотографией или находящейся в тренде темой. Обозреватель New York Times по вопросам медиа Джон Херман высмеивал подобный стиль мышления: «Сайты совершенно справедливо продавали этих людей как свою аудиторию, а не отвлекшуюся на минуту часть аудитории платформы. Неважно, откуда они пришли – они уже посчитаны в Chartbeat. Они просматривали как минимум 50 % как минимум одной рекламы в течение как минимум одной секунды, следовательно, они существуют».

Что еще хуже, победа в войне за трафик – вещь неверная. Как только издание достигает своих амбициозных целевых показателей, рекламодатели тут же объявляют эти показатели недостаточными. Вульф заметил, что повышение показателей имеет место постоянно. В 2010 году сайту требовалось десять миллионов уникальных посетителей в месяц, чтобы получить сделку на значимую сумму. К 2014 году требования возросли до пятидесяти миллионов. Никакой разумной стратегии, позволяющей обеспечить такие темпы роста, не существует, как не существует и стратегии, позволяющей изданию в этих условиях сохранить идентичность и целостность.

Знаете, кто предвидел чудовищную тиранию интернет-рекламы? Ларри Пейдж и Сергей Брин. Они сопротивлялись превращению Google в инструмент рекламы – по крайней мере, в первое время. Еще будучи студентами Стэнфорда, они написали статью, где говорилось: «Мы полагаем, что поисковые машины, получающие средства от рекламы, по сути своей будут необъективны, стремясь удовлетворять потребности рекламодателей, а не потребителей». Их опасение было настолько серьезным, что они сомневались, может ли вообще успешная поисковая машина существовать в условиях рынка. «Мы считаем, что реклама подчиняет поисковую машину взаимно противоречивым целям, и потому создание машины, принадлежащей к академической сфере и функционирующей по прозрачному алгоритму, становится весьма важной задачей». Они давным-давно позабыли свои собственные выводы.

Создавая фальшивую аудиторию, медиа сознательно игнорировали своих преданных читателей. Подписчики бумажных изданий считаются пережитком прошедшей эпохи, хотя и являются надежным источником дохода. В это трудно поверить в эпоху цифрового безумия, но отделы распространения по-прежнему приносят значительные средства многим изданиям. Тем не менее практика часто исходит из предположения, что эти читатели рано или поздно умрут, а молодежь привыкла не платить, поэтому нет смысла вкладывать усилия в приобретение новых подписчиков.

Эту практику необходимо прекратить. Пришло время освободить медиа от кабалы рекламы. Медиа придется умерить свои амбиции, вернуться в свои ниши, восстановить верность прежней аудитории. Подобное отступление позволит существовать первоклассной журналистике и вести жизнеспособный бизнес, пускай и разрушит фантазии владельцев (в массе своей безосновательные) о том, как их купят медиаконгломераты или как им удастся выйти на публичное размещение своих ценных бумаг. Чтобы выжить, медиа придется брать деньги с читателей, а читателям придется платить.

В 1946 году Джордж Оруэлл написал прелестное эссе на близкую тему, «Книги против сигарет». Оно начинается с того, что Оруэлл, работавший тогда в букинистическом магазине, решает составить каталог своей библиотеки. Математические выкладки не были его профессией. Это единственное эссе, в котором есть таблицы и графики. Конечно, расчеты там были не самые сложные. Оруэлл подсчитал, что тратит в год на книги двадцать пять фунтов. В общей картине его расходов это были пустяки. «Чтение, даже если покупать книги, а не брать в библиотеке, и выписывать довольно много наименований, обходится не дороже, чем спиртное и сигареты вместе взятые».

Его вывод состоял в том, что чтение – это одна из относительно дешевых форм досуга, но при этом считается дорогостоящим хобби, недоступным работающему человеку. Работающий человек в самом деле в это поверил. Средний британский гражданин тратил в год не больше одного фунта на книги, что крайне расстраивало Оруэлла. Он заканчивал эссе на горькой ноте: «Едва ли эти оценки могут служить предметом гордости для страны, в которой грамотность составляет почти сто процентов, но в которой средний гражданин тратит на сигареты больше, чем индийский крестьянин зарабатывает на жизнь. И если потребление книг остается у нас на таком же низком уровне, как и прежде, давайте по крайней мере признаем, что происходит это потому, что чтение – менее увлекательное времяпрепровождение, чем посещение собачьих бегов, кино и пабов, а не потому, что книги, купленные ли, взятые ли взаймы, – слишком дороги[124]».

Разумеется, Оруэлл писал о книгах. Если бы мы хотели применить его рассуждения к сегодняшнему дню, следовало бы говорить о журналистике. С книгами в конце концов дела обстоят не так уж плохо. В 2015 году американцы потратили значительную сумму, приобретя 652 673 000 книг в твердом переплете. Поэтому хватит пытаться найти разумное объяснение для безумной экономической модели газет и журналов. Глупо утверждать, что информация стремится быть бесплатной. Эта банальность родом из 90-х, и она, право же, давно отжила свое. Потребители готовы платить за тексты, если издатели устанавливают цену на них.

Оруэлл пытался заставить своих читателей тратить деньги на тексты, воздействуя на них при помощи смеси остроумия, очарования и стыда. Нет никакого сомнения, что он расценил бы результат своих усилий как полный провал. Но в принципе он был прав. Индустрия культуры может убедить потребителей платить за тексты, стоящие того. В то самое время, когда Оруэлл размышлял над своей задачей, человек по другую сторону Атлантики демонстрировал, как можно ее решить.

Эдвард Бернейс, племянник Зигмунда Фрейда, прибыл в Нью-Йорк еще ребенком. Вдали от Вены он тем не менее хорошо усвоил теории своего дяди. Уже взрослым, он нашел им новое применение. Бернейс взял теорию подсознательного и воспользовался ею, создав новую профессию – «связи с общественностью». В начале карьеры он придумывал слоганы для администрации президента Вильсона, чтобы добиться поддержки участия Соединенных Штатов в Первой мировой войне. После заключения мира он взял наработанные методики и сделал из них манифест и бизнес. Он написал «Пропаганду», одну из наиболее значимых книг XX столетия. В числе последователей Бернейса был Йозеф Геббельс. (Правды ради надо сказать, что Бернейс отказался работать с Гитлером и Франко, хотя нанять его пытались оба.) Его фирма придумывала слоганы и рекламные кампании для крупнейших корпораций Америки. Бернейс убедил американцев, что яичница с беконом – незаменимый элемент завтрака. Он использовал подсознательно считываемые изображения вагины и венерических болезней, чтобы продвигать бумажные стаканчики Dixie Cups как единственно гигиеничный способ питья. «Благодаря пропаганде, – писал он, – непопулярные идеи быстрее овладевают массами». И от этих слов кровь стынет в жилах даже сегодня.

В 1930-х гг. нью-йоркскими издателями владел экзистенциальный ужас. Крах фондового рынка и последовавшая за ним Великая депрессия нанесли серьезный удар по их бизнесу. Они отчаянно искали идеи, способные оживить его. От отчаяния Simon & Schuster, Harcourt Brace и некоторые другие издательства обратились к Бернейсу. Тот ответил тотальной критикой книгоиздательства как отрасли, обвинив ее в занижении цен на свой товар. Но он также предложил гениальный рецепт спасения отрасли: книжные полки. «Где есть полки, – уверенно заявлял он, – будут и книги».

Книжные полки были чужды большинству американских домов, оставаясь предметом роскоши для Джея Гэтсби и ему подобных. Бернейс методично взялся за их продвижение среднему классу. Он убедил архитекторов добавить встроенные полки и шкафы в проекты новых домов и обеспечил публикацию в журналах (House Beautiful, American Home, Woman’s Home Companion) статей, убеждавших читателей, что полки – это красиво. Само собой, полки играют декоративную роль в интерьере, но не только.

Наличие книг в доме неявно указывало на продвижение по социальной лестнице, они стали символом нарождающегося класса профессионалов, которым для работы требовались интеллектуальные навыки; они были специфическим товаром, демонстрирующим покупательную способность владельца.

Историк культуры Тед Страйфас писал, что мода на книжные полки в межвоенный период символизировала «респектабельность и изобилие, которые могли быть продемонстрированы не только через потребление, но – что в равной степени важно – путем накопления и демонстрации печатных книг».

Быстрое распространение книжных полок и шкафов было встречено с радостью, поскольку оно вдохнуло в издательский бизнес новую жизнь. Статья в Publishers Weekly радостно призывала: «Нам выгоден спрос на книги для новых домов, построенных в последние несколько лет… Пора воспользоваться им и уверенно двигаться вперед!» Этот феномен был классическим примером того, о чем писал социолог середины XX в. Ирвинг Гофман в своей книге «Представление себя другим в повседневной жизни» (“The Presentation of Self in Everyday Life”). Он понимал, что мы раскрываем свой образ, будто актеры в пьесе. Мы выбираем себе реквизит и обстановку, чтобы придать нашему персонажу убедительности. Для растущего среднего класса, озабоченного своим местом в мире, книги создавали впечатление заслуженного перехода в более высокую общественную прослойку.

Сегодня New Yorker служит подобного рода реквизитом, когда его читают в метро или выкладывают на журнальный столик на всеобщее обозрение. Читатели демонстративно раскрывают его как знак своего космополитизма и любви к чтению. New Yorker публикует известную долю рафинированного кликбейта[125] и статей по самопомощи (замаскировав их под социологию). Тем не менее журнал в значительной степени смог освободиться от рекламной зависимости и перейти на финансовую поддержку со стороны читателей. Даже получая доход от рекламы, New Yorker сохранял разборчивость в отношении этих денег. (Во время своего долгого правления на посту главного редактора знаменитый своими пуританскими взглядами Уоллес Шон часто отказывался от рекламы, которую считал неподобающей, особенно – от рекламы женского белья.) New Yorker защищал от обесценивания свой главный актив, бумажный выпуск журнала, сопротивляясь желанию выложить его содержание бесплатно в Интернет.

Разумеется, New Yorker занимает в культуре особое место, и так было всегда. Но можно приобрести культурный престиж, начав с нуля. Как ни странно, лучше всего этот трюк удавался технологическим компаниям. Реклама iPad показывала его в качестве средства для чтения New York Times и New Yorker или для занятия такими хобби, как астрономия или художественная фотография. Рекламные материалы Amazon показывают путешественников, находящихся в самых космополитических местах мира с Kindle в руках. Они утвердили себя одновременно в качестве статусного символа и устройств, с помощью которых достигается культурная утонченность.

Именно здесь движения в области питания: slow food, за органические продукты и тому подобные, – подают наглядный пример. Культура должна подавать себя как органическая альтернатива, как символ социального статуса и устремления. Медиа должны отбросить все, чему научились на последней фазе своего развития, чтобы возглавить восстание против стиля написания текстов, поощряемого технологическими компаниями: полного заимствований, легковесного, ориентированного на скорость. Подписка дает возможность сойти с рельсов кликбейта. (Сразу после победы Дональда Трампа на президентских выборах New York Times успешно продала публике свой образ в качестве оплота демократии, приобретя 130 000 подписчиков и косвенно противопоставив себя Facebook как болоту, где процветают теории заговора и обман.) Конечно, в сети всегда можно будет найти много информации бесплатно. Но если просвещение и достоинство не бесплатны и не приобретаются без усилий, такая плата представляется разумной.

Слова «культура» и «сельское хозяйство» («агрикультура») происходят от латинского colere. Великий критик Реймонд Уильямс извлек на свет эту окаменелость: «Colere имеет много значений: населять, возделывать, защищать, поклоняться». Когда латинский корень пришел в английский язык, он относился исключительно к земледелию и скотоводству. «Культура» означала заботу о растениях и скоте в процессе их естественного роста.

Накануне эпохи Просвещения это слово стали употреблять как метафору в отношении людей, о которых тоже следовало заботиться. В первую очередь ум требовал внимания, защиты и возделывания. Томас Мор: «ради культуры и выгоды их умов»; Фрэнсис Бэкон: «культура и возделывание умов». Слово «культура» никогда не имело четко определенного значения. Напротив, мы применяем его без разбора и наполняем смыслом по собственному усмотрению. Уильямс называл культуру «одним из двух или трех наиболее сложных и многозначных слов английского языка».

Несмотря на свою долгую и извилистую историю, слово сохраняет следы первоначального colere. Наша вера в культуру слабеет, уступая место увлечению данными, но мы еще поклоняемся в ее святилищах. Мы еще верим, что изобразительное искусство, книги, музыка и фильмы могут помочь нам в возделывании самих себя. Именно это имел в виду Луи Брэндайс, когда говорил о «развитии способностей».

Это благородная мысль, но она не лишена специфической окраски. Определить человека как «культурного» означает утверждать его превосходство. Социолог Пьер Бурдье построил карьеру, утверждая это, пусть и излишне эмоционально. Бурдье, сын крестьянина, в детстве говорил на исчезнувшем с тех пор диалекте французского. Он поднялся через все слои французской меритократии в самый высший, рафинированный слой интеллигенции. И будучи принят в этот узкий круг, немедленно обрушился на него с критикой. Бурдье утверждал, что правящий класс устанавливает правила, определяющие границы приемлемого. Он определяет, какое искусство, книги, пищу считать хорошими, и создает словарь для их описания, обладающий свойством отсекать непосвященных. «Вкус классифицирует в том числе самого классифицирующего», – гласит его знаменитое высказывание.

Бурдье описывал очень французский мир, американцу трудно оценить его рассуждения по достоинству. Открытый снобизм не приживается в царстве гамбургера и яблочного пирога. Другой француз, Алексис де Токвиль, понимал это. Природа американского общества не терпит элитарности. По словам Токвиля, представители элиты обращались с наемными работниками как с равными, несмотря на то что их банковские счета говорили совсем другое (и на то, что наша вера в равенство породила процветающую посредственность). Культурные элиты считали себя обязанными поднимать уровень масс – идеал, которому мы обязаны тем, что в середине XX в. в Америке такого развития достигла культура, ориентированная на людей со средними запросами[126]. В эти anni mirabiles[127] издания Генри Люса[128] привлекали серьезных писателей (Джеймса Эйджи, Дуайта Макдональда, Джона Херси, Даниела Белла), на обложках значились имена серьезных интеллектуалов (Уолтера Липпмана, Рейнгольда Нибура, Т. С. Элиота), и сами эти обложки создавались серьезными художниками (Фернаном Леже, Диего Риверой, Рокуэллом Кентом). Корпорация NBC пригласила Артуро Тосканини дирижировать ее оркестром; Леонард Бернстайн вел шоу в прайм-тайм на CBS, объясняя, как правильно слушать симфоническую музыку. Клубы Book of the Month и Readers’ Subscription регулярно доставляли литературу в американские дома.

Все эти усилия элиты были пропитаны чувством «положение обязывает», а беспокойство о социальном статусе обеспечивало им благодарный прием американской публики. Благодаря закону о ветеранах войны от 22 июня 1944 года[129] миллионы американцев смогли окончить колледж, часто оказавшись первым поколением своей семьи, поднявшимся выше уровня средней школы. Процветание послевоенных лет пополнило ряды среднего класса. Чтобы подтвердить свой переход на более высокую ступень социальной лестницы, американцы активно приобщались к более высокой культуре. Они заполняли полки и шкафы, плод вдохновения Бернейса, энциклопедиями, изданиями классики в кожаных переплетах и романами в твердых обложках. В кино процветал арт-хаус, поскольку на Годара и Антониони был вполне ощутимый спрос. Города среднего размера стали активно обзаводиться симфоническими оркестрами.

Не все, что росло и развивалось тогда, стоит хвалить. Выражение «человек со средними запросами» не зря стало уничижительным. Внутри самой идеи культуры существовало напряжение. Элиты, которым принадлежали медиа и издательства, фирмы звукозаписи и киностудии, видели себя в роли покровителей искусства. Но не следует забывать, что их собственность была коммерческим предприятием. В худшем случае они продавали массовую литературу, выдавая ее за шедевр. В лучшем – находили действительно выдающееся искусство и новаторские идеи и продавали их аудитории.

Крупнейшие компании в издательском деле и журналистике мифологизировали свою деятельность, многие и сейчас пытаются примерить на себя благородную патину. Их возвышенный образ мыслей легко вернуть на землю. Эти фирмы могут подавать себя как хранителей серьезной интеллектуальной деятельности, но в то же время они существуют, чтобы приносить прибыль. Они – не Медичи[130] последних дней[131], даже если такое представление о себе помогает им делать свое дело. Здоровье нашей культуры тем не менее зависит от жизнеспособности этого мифа. Именно он связывает все эти компании с colere, древним корнем культуры, верой в то, что их долг – возделывать умы. Вне этого мифа культура – всего лишь еще один товар на потребу рынку.

Этот миф еще жив, но едва-едва. Мы стоим на пороге эры искусства и идей, сгенерированных алгоритмически. Машины все активнее подсказывают людям темы для исследований, а люди все чаще следуют их подсказкам. Не эксперимент и новизна, а данные указывают путь, ведущий нас к новой формуле. Миф о возделывании ума уступает место грубой манипуляции.

Распространенной реакцией на эти перемены служит отстраненность, фатализм перед лицом неостановимого движения технологии и изменения привычек подрастающих поколений. Критиковать перемены становится все равно что потрясать кулаками в бессильной ярости или стоять на пути у локомотива истории. Лучше проявить зрелость, говорим себе мы. Лучше поддаться, максимально использовать обстоятельства к собственной выгоде и идти своим курсом через шторм, твердо сжимая штурвал. Но авторы и редакторы в глубине души осознают, что компромиссы обходятся слишком дорого; некоторые читатели тоже чувствуют, что есть лучшая альтернатива. Бывают моменты, когда все с этим согласны. Избрание Дональда Трампа вызвало шок от коллективного осознания, что культура медиа действительно уже не та, что прежде, и чувство, что мысль нуждается в защите лучшей, чем беззубые контролеры из Facebook и Google. Осознать проблему недостаточно. Мы должны сделать необходимые выводы из нашего анализа и перейти к решительным действиям прежде, чем самые важные общественные учреждения и ценности изменятся безвозвратно.

Глава 11. Бумажный бунт

Существует одна технология, подаваемая как неизбежность и представляющая собой, как принято думать, предложение, от которого потребитель не в силах отказаться. Она не оправдала ожиданий, и разрыв между первоначальным ажиотажем и реальностью делает публику готовой прислушиваться к серьезной критике в адрес новинки, служит предвестником будущего – и решительного отказа от нее.

Когда Джефф Безос выпустил на рынок первый Kindle, устройство для чтения электронных книг, я заказал его себе сразу. Как человек, всю жизнь испытывавший страсть к книгам, я чувствовал, что тут что-то не так. Тем не менее я быстро справился с чувством вины за свое личное участие в метаморфозе традиционного чтения. По правде говоря, именно о таком изобретении я мечтал. Книжный магазин и книга, две вещи из числа моих любимых, объединились в одном устройстве. Его создатели обещали, что любую существующую на свете книгу можно будет скачать на него быстрее, чем зевнуть.

Устройство было слишком сложным. Оно было снабжено клавиатурой, которая практически не работала, и неуклюжим джойстиком, пригодным разве что для проверки ловкости рук. Страницы переворачивались не вовремя. И тем не менее Kindle был чудом. Я стал активно покупать книги – и в отличие от прежних набегов на книжный магазин после этого не появлялось стопок книг, громоздящихся в беспорядке на полу или, хуже того, – непрочитанных, стоящих на письменном столе и вызывающих чувство вины одним своим видом. Целый год Kindle всюду ходил со мной в кармане сумки и отдыхал на столике возле кровати. Белый пластик его корпуса покрылся черными разводами – следами моих грязных лап.

На сайте Amazon можно увидеть список всех устройств, зарегистрированных как имеющие доступ к изданиям для Kindle, своего рода персональную летопись владения техникой. У меня побывали три Kindle, три iPad, шесть iPhone, что в сумме равняется небольшой катастрофе для окружающей среды. На всякий случай должен внести ясность: все гаджеты, которыми я больше не пользуюсь, хранятся в коробке в подвале и отправятся на переработку, как положено. Может быть. Когда-нибудь.

Но если технология может ослеплять нас своим волшебством, то волшебство может со временем потерять силу. К моменту покупки третьего Kindle я понял, что возвращаюсь к бумаге, причем возврат не был сознательным. Он происходил постепенно. Я никогда не прекращал собирать бумажные книги. Поскольку я работал в журнале, сигнальные экземпляры приходили с почтой. Кроме того, существовали старые книги, которых я не мог найти в формате Kindle: их я заказывал у букинистов. Бумажные тома стали манить меня к себе. Я не слишком задумывался о своем возвращении к бумаге. Оно просто произошло само собой.

У меня нет возражений против экранов: ни принципиальных, ни научных. Почти весь день я провожу в Интернете. Львиную долю моего внимания получает Twitter. Я благодарен за информационное изобилие, за возможность следить за политикой, футболом, поэзией и слухами, циркулирующими в журналистской среде, с изумительной детализацией. Странно потом оглядываться и понимать, что весь день провел за чтением. Конечно, я мог бы задать вопрос компьютеру и получить точную историю просмотров. Но если я, сидя за рабочим столом, пытаюсь вспомнить все твиты и статьи, промелькнувшие передо мной на экране, удается вспомнить совсем немного. В Сети мы читаем по-другому: в лихорадочном темпе, быстро, бессистемно, и усваивается прочитанное далеко не всегда.

Сторонники Интернета высказываются на этот счет однозначно. Интернет – совершенно новый носитель информации, и тем самым он задает свой ритм ее восприятия – и искажения, которые в нее вносятся. Там, где бумага постоянна – написанное на листе бумаги изменить нельзя, а у книг есть начало и конец, – Интернет подвижен. Как писал Кевин Келли, цифровой мир доказывает, что «хорошие вещи не обязаны быть статичными, неподвижными». Интернет – это бесконечный разговор; каждый довод опровергается, сообщается другим, проверяется и дополняется. Это дополнение событий реального мира, развивающееся в реальном времени, изумительное и изматывающее.

Думаю, мой отказ от Kindle был реакцией на это изматывающее воздействие. Нельзя сказать, что Kindle – плохое устройство само по себе. На самом деле оно очень мирное в сравнении с социальными медиа, где постоянно идут в ход когти, зубы и молотки. Но после стольких часов в Интернете я хотел бы оставить экран и читать с бумаги.

Если бы я хотел обосновать свое решение, то сказал бы, что Kindle не дает возможности полностью отдохнуть от Сети. Он не пропускает ее шум, но не позволяет побыть одному. Amazon отслеживает каждое ваше движение при помощи своей электронной книги. Компания использует данные, собранные с Kindle, чтобы предсказать коммерческую эффективность продаваемых книг. Она отслеживает, какие места мы подчеркиваем, и делится этой информацией с теми, кто читает ту же книгу. Kindle остается цитаделью высоких технологий, неразрывно связанной со своим магазином, и только с ним. Это хорошая имитация книги, но все-таки имитация.

Раньше предсказывалось, что электронные книги полностью вытеснят бумажные и станут основным продуктом издательской индустрии. В 2010 году основатель Лаборатории антидисциплинарных исследований Массачусетского технологического института Николас Негропонте даже называл точный срок смерти бумаги. «Это случится через 5 лет», – говорил он. Что ж, срок конца света наступил и прошел. Бумажные книги не собираются сдаваться, а продажи электронных не растут так, как прогнозировалось. В действительности они падают. В 2015 году доход от продажи электронных книг сократился на 11 %, в то время как доход традиционных магазинов вырос почти на 2 %. Мой уход от Kindle был не личным капризом, а проявлением более общей тенденции. Интуиция подсказывает мне, что значительная часть читающей публики хочет скрыться от информационного изобилия Интернета; они хотят возможности читать в тишине и размышлять в одиночестве – и есть неотвязное чувство, что бумага, и только бумага, может дать такую возможность. Происходящее сейчас возвращение к странице – не метафорической, воображаемой странице, а листку волокнистого материала, который можно почувствовать между пальцами, – это возвращение к самым главным урокам из многолетней истории чтения.

Должен извиниться за признание, которое сейчас последует. У меня вовсе нет намерения, чтобы воображение вас потом преследовало своими картинами. Больше всего я люблю читать в ванне. Теплая вода и платоническое состояние открытости ума и расслабления – если бы еще не нужно было беспокоиться о том, как не испортить водой страницы. Если ванна занята кем-то из моих домочадцев, я готов довольствоваться кроватью. Высокие подушки под спину и яркая лампа, освещающая текст.

На самом деле мое признание довольно банально. Все это обычные места для чтения, может быть, даже чаще всего встречающиеся. Действительно, вся история печатного слова говорит об уединении с книгой, о чтении как интимном занятии, совершающемся вдали от посторонних взглядов. Мы предпочитаем читать за закрытыми дверями, чтобы побыть в одиночестве, но не только. Нам нужны интеллектуальные возможности, которые одиночество открывает.

В раннем Средневековье книга буквально была чудом. Она была средством, при помощи которого священник сообщал Слово Божье. Грамотность была редким явлением. В Европе умел читать, может быть, каждый сотый. По формулировке историка Стивена Роджера Фишера, «читать» означало читать вслух. Чтение про себя было крайне необычной практикой. В истории оно упоминается всего несколько раз, причем потому, что потрясало наблюдателя. Чтение, вероятно, было главной формой общественной деятельности. Рассказчики читали толпе на рынке, священники – прихожанам, лекторы – студентам университетов, грамотные – вслух самим себе. Средневековые тексты обычно содержат призыв к аудитории «открыть уши».

Несмотря на интеллектуальную скудость эпохи, грамотность постепенно переставала быть достоянием узкого круга элиты. Развитие коммерции послужило зарождению нового класса торговцев, а вместе с ним – и текстов, обеспечивающих его профессиональные задачи. Тексты, когда-то устрашающие прямоугольники, составленные из букв, где одно слово налезало на другое, а о пробелах и речи не шло, – были усмирены и выстроены в соответствии с правилами нового синтаксиса. Постепенно стали появляться зазоры между словами, иногда даже пунктуация. Чтение уже не требовало таких усилий, как прежде, стало более доступным. Потребовалось несколько веков, чтобы изменения развернулись в полную силу и чтение вслух уступило место чтению про себя.

Это было одно из важнейших изменений в истории человечества. Чтение перестало быть пассивным коллективным занятием. Оно стало активным и интимным. Беззвучное чтение изменило мышление – теперь индивидуум выдвинулся на первый план. Акт уединенного чтения – в постели, в библиотеке – обеспечил пространство, где могли появиться еретические мысли. Фишер описывает перемены так:

«Теперь стало преобладать активное беззвучное чтение, требовавшее сосредоточенности. Таким образом, читатель превратился в действующее лицо, а автор – только в проводника, показывающего различные пути своей безмолвной и невидимой аудитории. Если читатели-слушатели раннего Средневековья почти всегда слышали единый хор голосов, согласно поющий христианское славословие Богу, то «гуманистические» ученые позднего Средневековья молча считывали целый мир голосов, каждый из которых пел свою песню на своем языке… После того, как несколько поколений отвыкало от рабства чтению вслух, бессчетные читатели смогли наконец признаться, как Фома Кемпийский в «Подражании Христу»: «Повсюду искал я покоя и в одном лишь месте обрел его – в углу, с книгою».

Для нашей культуры характерно сильное желание сбежать из этого угла. Нам говорят, что победителями в конкурентной борьбе выйдут интеллектуалы, устанавливающие социальные связи, работающие совместно, создающие стратегические планы в кооперации с другими. Наших детей учат заниматься в группах, выполнять проекты – тоже группами. Наши рабочие места лишены стен, так что организация функционирует как единое целое. Технологические гиганты тоже подталкивают нас к тому, чтобы раствориться в толпе, они обращают наше внимание на темы, уже находящиеся в тренде, а их алгоритмы исходят из того, что мы должны читать те же статьи, твиты и посты, что и все остальные.

Творческий потенциал хорошей беседы не подлежит сомнению, как и то, что кротко выслушивать своего собеседника и учиться у него может оказаться полезным в интеллектуальном смысле, и создавать группы для совместной работы над проблемами тоже иногда необходимо. Тем не менее ни одна из этих вещей не должна заменять размышления и тех уединенных минут, когда разум свободен идти своими путями к собственным выводам.

Мы читаем каждый в своем углу, в своей кровати, своей ванне и своем логове, потому что у нас есть ощущение, что именно там нам лучше всего думается.

Я всю свою жизнь провел в поисках альтернативы. Я читал в кафе и в метро, честно пытаясь сосредоточиться. Но у меня никогда не получалось как следует. Мой разум никогда не мог отрешиться от мысли о других людях, находящихся в одном пространстве со мной.

Когда мы читаем углубленно и сосредоточенно, разум входит в подобное трансу состояние, в котором перестает реагировать на внешние раздражители. Исчезает дистанция между словами на странице и мелькающими в голове мыслями. В точности так же, как это было с первым поколением безмолвных читателей, в ум, отбросивший интеллектуальные ограничения, приходят еретические идеи – и исчезают. Вот почему мы привычно удаляемся с книгой в уединенное место, где можно не обращать внимания на социальные условности, где мир не может подглядывать нам через плечо. Вот почему мы не можем отказаться от бумаги, хотя технологические гиганты сделали для этого все, что было в их силах.

И если они хотят поместить всю полноту человеческого существования в свои корпоративные границы, то чтение с бумаги – одно из немногих занятий в жизни, которое им не удается интегрировать полностью. Технологические компании будут рассматривать это как инженерную задачу, которую предстоит решить. Всем остальным стоит время от времени искать покоя в своем бумажном убежище. Это наш отдых от постоянно надвигающейся на нас системы, тихая гавань, которую мы должны сознательно занять.

Милан Кундера был самым похабным романистом нашего времени. Лауреат оргии, великий стилист постельного унижения, художник запрещенных сношений во всем их разнообразии. Надо сказать, что своей одержимостью он вряд ли превосходил чешских писателей-современников. Йозеф Шкворецкий и Иван Клима тоже часто включали сцены секса – бурного, порочного, отвратительного, переданного во всех подробностях – в свои произведения. Это шедевры того рода литературы, которая способна возбуждать читателя сама по себе, но вряд ли это было главной целью авторов. Тоталитарное общество пытается уничтожить частную жизнь, в то время как литератор стремится эту территорию занять. Секс превратился в навязчивую идею, потому что он, на первый взгляд, служил убежищем от вездесущего государства. Это была изолированная территория и подлинный человеческий опыт, неподконтрольные государству.

Слежка в Интернете сильно отличается от слежки в тоталитарных государствах. Советский Союз и его государства-сателлиты следили за своими гражданами с тем, чтобы культивировать паранойю, воплощать в жизнь партийные догмы и в конце концов давать немногочисленной элите возможность удерживать недемократическую власть. В Интернете за нами следят с тем, чтобы компании могли эффективнее продавать нам свой товар.

Из того, что слежка в Интернете не тоталитарна, отнюдь не следует, что она для нас безопасна. За нами наблюдают, следовательно, нами можно манипулировать. Некоторые виды манипуляции мы приветствуем. Нас могут приводить в восторг рекомендации музыкального алгоритма; нам нравится, что нам показали рекламу кроссовок; без помощи компьютера мы бы не смогли сделать ни единого предметного вывода из этого океана информации. Но удобство, предоставляемое машиной, можно назвать иначе – отказом от свободы воли. Алгоритмы делают выбор за нас. Это не так плохо, поскольку мы отдаем себя на волю манипулятору в основном добровольно. Тем не менее у нас есть вполне справедливое чувство, что мы отдаем больше, чем хотели бы, и нами манипулируют в большей степени, чем мы осознаем.

Может быть, наше цифровое будущее так великолепно, как нам обещают, а может быть, это сошедший со страниц антиутопии ад. Но, как у граждан и читателей, у нас есть все причины вставлять палки в колеса механизма. Только государственная политика способна причинить заметный ущерб монополиям, все больше подчиняющим себе мир идей. Но мы можем найти время, чтобы добровольно выйти из зоны влияния этих компаний и их экосистемы. Речь идет не о полном отказе, а о том, чтобы выделить время на самих себя.

Чешские писатели искали прорех на ткани государства, через которые они могли бы ускользнуть от всевидящего ока. Бумага – в виде книг, журналов и газет – та прореха, в которую можем ускользнуть мы. Это местность вне контроля монополий, где мы не оставляем за собой цифрового следа и потому нас нельзя выследить. Читая слова на бумаге, мы избавлены от уведомлений, звуков доставленных сообщений и прочих вещей, пытающихся перехватить наше внимание и отвлечь от размышления. Страница дает нам возможность, на какое-то время в течение дня, оторваться от машины и вернуться к своей человеческой сущности.

Вопросы, вокруг которых построена эта книга, особенно чувствительны для нас, американцев. Мы считали себя авангардом двух революций: во-первых, научной, во-вторых, политической. Мы видели нашу страну в качестве всемирного инкубатора технологий, главного изобретателя планеты – и это идеально выражало наш национальный характер: республика была смелым экспериментом, пионеры которого уходили в неизвестность. Революция в технике, конечно, была неразрывно связана с Американской революцией[132]. И та, и другая были порождением эпохи Просвещения. Как для той, так и для другой была характерна вера в разум. Наши первые изобретатели – Франклин, Джефферсон – были горячими сторонниками политической свободы. Соединенные Штаты проповедовали технику и индивидуализм, распространяя их, как благую весть, по всему земному шару. Мы многое изобрели в обеих областях, дав миру электрическую лампочку и понятие о праве на неприкосновенность частной жизни, конвейер и свободу слова.

Эти революции способствовали одна другой. Они развивались совместно, и противоречия между ними случались редко. В основном нашу экономику – динамичную, склонную к ниспровержению авторитетов, высоко ценящую акт творчества, – создала политическая свобода. Изобретения укрепляли свободу, предоставляя новые средства для творческого самовыражения, реализации свободы передвижения, развития человеческих способностей.

Вот почему происходящее сейчас выглядит настолько неуместным. Наша вера в технологию несовместима больше с верой в свободу. Мы приближаемся к моменту, когда нам придется спасать одну революцию за счет другой. Неприкосновенность частной жизни при нынешнем векторе развития технологий сохраниться не может. Наши представления о свободном рынке тоже под вопросом. Распространение лжи и теорий заговора через социальные медиа и утрата фактом роли общей отправной точки любых рассуждений создают все предпосылки для авторитаризма. В прошлом слияние человека и машины всегда было выигрышно для человека. Но мы вступаем в новую эпоху, когда это соединение угрожает человеческой личности.

Человеческая природа гибка. Она отнюдь не неизменна, однако в ней есть граница, за которой существо уже не может быть с полным правом названо человеком. Мы можем решиться пересечь этот рубеж, но должны полностью отдавать себе отчет, во что это обойдется. В данный момент не мы определяем курс. Мы дрейфуем, следуя чужой воле, – без противодействия со стороны государства, политической системы или интеллигенции. И дрейфуем мы в сторону монополии, в сторону конформизма, в сторону чужих машин.

В нашу эпоху стремительной автоматизации, когда Интернет соединяет все и вся, сама идея прокладывать свой собственный курс может казаться тщетной и глупой. «Мы, кажется, не можем больше быть владыками владычества над собой, – говорил философ Мишель Серр. – Как нам доминировать над нашим собственным доминированием?» Это неудобный вопрос, но из него следует наличие у человечества нетронутого потенциала. Технологические компании стремятся определять наши жизни и привычки, и тем не менее жизни и привычки остаются нашими. Может статься, наше общество придет в чувство и изменит политику государства так, чтобы оно защищало культуру, демократию и человеческую личность от разрушительного влияния этих корпораций. Пока что мы вынуждены защищать себя сами.

Мы позволили себе послушаться голоса сирен, убеждавшего нас думать о том, что удобно и эффективно, а не о вещах непреходящих. В свете культивирования собственной способности размышлять, в свете любви к тексту многие порочные удовольствия Интернета бледнеют и исчезают. Интеллектуальная жизнь по-прежнему доступна – ее нужно просто выбирать каждый раз, когда мы решаем, что читать и что купить, когда даем себе отдых, посвящаем время самосовершенствованию, проходим мимо пустого искушения, сохраняем тихие уединенные уголки и сознательно стремимся стать владыками владычества над собой.

Благодарности

Это книга о мире идей, и о том, что с ним может произойти, если не ценить его должным образом. Надеюсь, что всегда буду благодарен интеллектуальным сообществам, частью которых мне посчастливилось быть.

Большинство идей, положенных в основу данной книги, родились в офисе Леона Визельтира[133], где я часто проводил вторую половину дня, обсуждая текущие дела и бессмертные книги у него на полках. Почти двадцать лет он был моим коллегой, другом и учителем. Книга бесконечно выиграла благодаря внимательным и щедрым читателям. Особенно я обязан умелому и внимательному руководству со стороны Рейчел Моррис, великолепного редактора. Я всегда буду благодарен Дэвиду Гринбергу, Барри Линну, Николасу Леману, Морису Стаку и Якобу Вайсбергу за их предложения. Хиллари Макклеллен и Джесси Робертс оказали неоценимую помощь в подборе материала. Всякий раз, когда мне требовалось опереться на плечо собратьев-интеллектуалов, я знал, что могу рассчитывать на Анну-Мари Слотер и Петера Бергена из фонда New America Foundation. Мне оказали помощь своими ценными указаниями мои бывшие коллеги и друзья из New Republic: Джонатан Чейт, Айзек Шотинье, Джон Б. Джедис, Алек Макгиллис, Крис Орр, Джеффри Розен, Майкл Шеффер, Ноам Шрайбер, Джудит Шулевиц, Аманда Силверман, Эндрю Салливан, Грег Вейс и Джейсон Зенгерле. Я также благодарен Сьюзен Этли, Томасу Кэтену, Алану Дэвидсону, Тому Фридману, Петеру Фришу, Джеффри Гольдбергу, Джонатану Кантеру, Джоди Кантор, Ларри Крамеру, Роджеру Ноллу и Терри Винограду.

Энн Годофф пользуется в издательском бизнесе исключительной репутацией, и по праву. Она видела ход моих рассуждений лучше, чем я сам представлял его вначале; она была внимательна к мелочам, сохраняя пророческое видение общей картины. Ей также удалось собрать великолепную команду профессионалов в Penguin Press: Уильям Хейуорд, Кейси Раш, Скотт Мойерс, Элизабет Каламари. Беа Хемминг из британского издательства Jonathan Cape поддерживала мой проект с самого начала, как и мой агент и друг Рейф Сагален.

Мои братья много раз поднимали мне настроение во время работы над книгой, а родители поразительным образом сумели найти баланс между честной критикой и безусловной поддержкой. Книга заканчивается на оптимистической ноте, поскольку у меня есть Тео и Сэди, прирожденные идеалисты и лучшие друзья. От всего сердца благодарю свою жену, Эбби. Она была моим источником любви, вдохновения и мудрости, которые дали мне силы достойно преодолеть трудности как литературного труда, так и жизни.

Источники

Глава 1: Долина едина, и мир един

1. Tom Wolfe, The Electric Kool-Aid Acid Test (Farrar, Straus & Giroux, 1968), 2, 11.

2. Подробности биографии Бранда я в основном почерпнул из трех превосходных книг: Fred Turner, From Counterculture to Cyberculture (University of Chicago Press, 2006); John Markoff, What the Dormouse Said (Viking Penguin, 2005); Walter Isaacson, The Innovators (Simon & Schuster, 2014).

3. Turner, 59.

4. Sherry L. Smith, Hippies, Indians, and the Fight for Red Power (Oxford University Press, 2012), 52.

5. Charles Perry, The Haight-Ashbury (Random House, 1984), 19.

6. Markoff, 61.

7. Wolfe, 12.

8. Isaacson, 268.

9. Turner, 11.

10. Turner, 2.

11. Paul E. Ceruzzi, A History of Modern Computing (MIT Press, 2003), 34–35.

12. Ceruzzi, 12.

13. Theodore Roszak, From Satori to Silicon Valley (Don’t Call It Frisco Press, 1986), 16–17.

14. Judson Jerome, Families of Eden (Seabury Press, 1974), 18.

15. “From Counterculture to Cyberculture: The Legacy of the Whole Earth Catalog,” Stanford University symposium, November 9, 2006.

16. Стив Джобс, речь перед выпускниками Стэнфордского университета, 12 июня 2005 г.

17. Whole Earth Catalog, Fall 1968.

18. Последний выпуск Whole Earth Catalog, Fall 1968.

19. Turner, 73.

20. Katherine Fulton, “How Stewart Brand Learns,” Los Angeles Times, October 30, 1994.

21. Stewart Brand, “Spacewar: Fanatic Life and Symbolic Death Among the Computer Bums,” Rolling Stone, December 7, 1972.

22. Brand, “Spacewar.”

23. Stewart Brand, II Cybernetic Frontiers (Random House, 1974).

24. Turner, 121.

25. Marshall McLuhan, Understanding Media (McGraw-Hill, 1964), 3.

26. Eric McLuhan and Frank Zingrone, eds., Essential McLuhan (Basic Books, 1995), 92.

27. McLuhan, 80.

28. Isaacson, 261.

29. Tim Berners-Lee, Weaving the Web (HarperCollins, 1999), 209.

30. Linus Torvalds, Just for Fun (HarperCollins, 2001), 227.

31. Tim Wu, The Master Switch (Alfred A. Knopf, 2010), 8.

32. Ron Chernow, The House of Morgan (Atlantic Monthly Press, 1990), 54.

33. Peter Thiel, Zero to One (Crown Business, 2014), 35.

34. Thiel, 32.

35. Alexia Tsotsis, “Marc Andreessen On The Future Of Enterprise,” TechCrunch, January 27, 2013.

Глава 2. История по версии Google

36. Ларри Пейдж, выступление перед выпускниками Университета штата Мичиган 2 мая 2009 г. Мои сведения о Карле Пейдже в основном почерпнуты из интервью с его коллегами по университету, например, с Цзу Вэнь Цзином. Семья Пейджа просила его ближайших друзей не давать интервью журналистам, поэтому они беседовали со мной на условиях анонимности.

37. Verne Kopytoff, “Larry Page’s Connections,” San Francisco Chronicle, December 31, 2000.

38. Larry Page interview, Academy of Achievement, October 28, 2000.

39. David A. Vise and Mark Malseed, The Google Story (Delacorte, 2005), 24.

40. Vise and Malseed, 22.

41. Vise and Malseed, 22.

42. Sherry Turkle, The Second Self (Simon & Schuster, 1984), 247.

43. Ken Auletta, Googled (Penguin Press, 2009), 28, 32.

44. Larry Page, Google I/O 2013 Keynote, May 15, 2013.

45. Larry Page, “Envisioning the Future for Google: Always a Search Engine?” (lecture, Stanford University, Stanford, CA, May 1, 2002.)

46. Steven Levy, “All Eyes on Google,” Newsweek, April 11, 2004.

47. Vise and Malseed, 281.

48. Stephen Gaukroger, Descartes (Oxford University Press, 1995), 1.

49. Steven Nadler, The Philosopher, the Priest, and the Painter (Princeton University Press, 2013), 106.

50. David F. Noble, The Religion of Technology (Alfred A.Knopf, 1997), 144.

51. Nadler, 107.

52. Noble, 145.

53. Noble, 147.

54. Isaacson, 41.

55. Stuart Hampshire, “Undecidables,” London Review of Books, February 16, 1984.

56. Andrew Hodges, Alan Turing (Vintage, 2012), 418.

57. B. Jack Copeland, ed., The Essential Turing (Oxford University Press, 2004), 463.

58. Ray Kurzweil, Ask Ray blog, “My Trip to Brussels, Zurich, Warsaw, and Vienna,” December 14, 2010.

59. Ray Kurzweil, “I’ve Got a Secret,” 1965, https://www.youtube.com/watch?v=X4Neivqp2K4.

60. Стив Рабиновиц цит. по: Transcendent Man, directed by Barry Ptolemy, 2011.

61. Transcendent Man.

62. Ray Kurzweil, The Singularity Is Near (Viking Penguin, 2005), 299.

63. Kurzweil, Singularity, 40.

64. Kurzweil, Singularity, 9.

65. Ray Kurzweil, The Age of Spiritual Machines (Viking Penguin, 1999), 129.

66. Kurzweil, Spiritual Machines, 148.

67. Kurzweil, Spiritual Machines, 147.

68. Петер Диамандис, цит. по: Transcendent Man.

69. Kurzweil, Singularity, 389.

70. Robert M. Geraci, “Apocalyptic AI: Religion and the Promise of Artificial Intelligence,” Journal of the American Academy of Religion 76, no. 1 (March 2008): 158–59.

71. Wendy M. Grossman, “Artificial Intelligence Is Still the Future,” The Inquirer, April 7, 2008.

72. Kurzweil, Singularity, задняя сторона обложки.

73. John Markoff, Machines of Loving Grace (HarperCollins, 2015), 85.

74. Alphabet Inc., Research & Development Expenses, 2015, Google Finance.

75. Josh McHugh, “Google vs. Evil,” Wired, January 2003.

76. Greg Kumparak, “Larry Page Wants Earth to Have a Mad Scientist Island,” TechCrunch, May 15, 2003.

77. Robert D. Hof, “Deep Learning,” Technology Review, www.technologyreview.com/s/513696/deep-learning.

78. Sara Jerome, “Schmidt: Google gets ‘right up to the creepy line’,” The Hill, October 1, 2010.

79. David Rowan, “On the Exponential Curve: Inside Singularity University,” Wired, May 2013.

80. “Google Pledges $3 Million to Singularity University to Make Graduate Studies Program Free of Charge,” Singularity Hub, January 28, 2015.

81. Exponential Advisory Board brochure, Singularity University.

82. “Time Talks to CEO Larry Page About Its New Venture to Extend Human Life,” Time, September 18, 2013.

83. Steven Levy, In the Plex (Simon & Schuster, 2011), 354.

84. Levy, In the Plex, 355.

85. Levy, In the Plex, 353.

86. George Dyson, Turing’s Cathedral (Pantheon, 2012), 312–13.

87. Page, Google Keynote, May 15, 2013.

88. Steven Levy, “Google’s Larry Page on Why Moon Shots Matter,” Wired, January 17, 2013.

89. Levy, Wired, January 17, 2013.

Глава 3. Марк Цукерберг против свободы воли

90. Levy, Hackers (O’Reilly Media, 2010), 29, 96.

91. Markoff, Dormouse, 272.

92. Patrick Gillespie, “Was Mark Zuckerberg an AOL Add-on Developer?” patorjk.com, April 9, 2013.

93. Ben Mezrich, The Accidental Billionaires (Anchor Books, 2009), 49.

94. Levy, Hackers, 475.

95. Facebook CEO Mark Zuckerberg on stumbles: ‘There’s always a next move,’ ” Today, February 4, 2014.

96. Mark Zuckerberg’s Letter to Investors: ‘The Hacker Way,’ ” Wired, February 1, 2012.

97. David Kirkpatrick, The Facebook Effect (Simon & Schuster, 2010), 144.

98. Kirkpatrick, 209.

99. Kirkpatrick, 199.

100. Kirkpatrick, 200.

101. Kirkpatrick, 254.

102. Marc Andreessen, “Why Software Is Eating the World,” Wall Street Journal, August 20, 2011.

103. Laura M. Holson, “Putting a Bolder Face on Google,” New York Times, February 8, 2009.

104. Ben Thompson, “Why Twitter Must Be Saved,” Stratechery, November 8, 2016.

105. Matthew Stewart, The Courtier and the Heretic (W. W. Norton, 2006), 12.

106. Umberto Eco, The Search for the Perfect Language (Blackwell, 1995), 274.

107. Stewart, 141.

108. Eco, 281.

109. James Gleick, The Information (Pantheon, 2011), 93.

110. John MacCormick, Nine Algorithms That Changed the Future (Princeton University Press, 2012), 3–4.

111. Chris Anderson, “The End of Theory: The Data Deluge Makes the Scientific Method Obsolete,” Wired, June 23, 2008.

112. Constance L. Hays, “What Wal-Mart Knows About Customers’ Habits,” New York Times, November 14, 2004.

113. Latanya Sweeney, “Discrimination in Online Ad Delivery,” Communications of the ACM 56, no. 5 (May 2013): 44–54.

114. Charlie Rose Show, November 7, 2011.

115. Alexandra Chang, “Liveblog: Facebook Reveals a ‘New Look for News Feed’,” Wired, March 7, 2013.

116. Motahhare Eslami, Aimee Rickman, Kristen Vaccaro, Amirhossein Aleyasen, Andy Vuong, Karrie Karahalios, Kevin Hamilton, and Christian Sandvig, “I always assumed that I wasn’t really that close to [her]: Reasoning about Invisible Algorithms in News Feeds,” CHI’15 Proceedings of the 33rd Annual ACM Conference on Human Factors in Computing Systems, April 2015, 153–62.

117. Jon Kleinberg and Sendhil Mullainathan, “We Built Them, But We Don’t Understand Them,” Edge, 2015.

118. Tom Simonite, “What Facebook Knows,” Technology Review, June 13, 2012.

119. Adam D. I. Kramer, Jamie E. Guillory, and Jeffrey T. Hancock, “Experimental evidence of massive-scale emotional contagion through social networks,” Proceedings of the National Academy of Sciences 111, no. 24 (June 17, 2014): 8788–90.

120. Reed Albergotti, “Facebook Experiments Had Few Limits; Data Science Lab Conducted Tests on Users With Little Oversight,” Wall Street Journal, July 2, 2014.

121. Robert M. Bond, Christopher J. Fariss, Jason J. Jones, Adam D. I. Kramer, Cameron Marlow, Jaime E. Settle, and James H. Fowler, “A 61- Million-Person Experiment in Social Influence and Political Mobilization,” Nature 489, no. 7415 (September 13, 2012): 295–98.

122. Michal Kosinski, David Stillwell, and Thore Graepel, “Private traits and attributes are predictable from digital records of human behavior,” Proceedings of the National Academy of Sciences 110, no. 15 (April 9, 2013), 5802–5.

123. Michael Rundle, “Zuckerberg: telepathy is the future of Facebook,” Wired, July 1, 2015.

124. Joanna Plucinska, “How an Algorithm Helped the LAT Scoop Monday’s Quake,” Columbia Journalism Review, March 18, 2014.

Глава 4. Джефф Безос и атака на знание

125. “Jeff Bezos in Conversation with Steven Levy,” Wired Business Conference, June 15, 2009.

126. Brad Stone, The Everything Store (Little, Brown and Company, 2013), 24.

127. Рассуждая об экономике знания, я опирался на превосходный труд Дэвида Уорша: David Warsh Knowledge and the Wealth of Nations (W.W. Norton, 2006).

128. Paul M. Romer, “Endogenous Technological Change,” Journal of Political Economy 98, no. 5 (October 1990): S71–102.

129. Cory Doctorow, Information Doesn’t Want to Be Free (McSweeney’s, 2014), 41.

130. Lawrence Lessig, The Future of Ideas (Random House, 2001), 14.

131. Kevin Kelly, New Rules for the New Economy (Viking Penguin, 1998), 40.

132. Astra Taylor, The People’s Platform (Metropolitan Books, 2014), 204.

133. Paul Mason, Postcapitalism (Farrar, Straus and Giroux, 2015), 125.

134. Herbert A. Simon, “Designing Organizations for an Information-Rich World,” in Martin Greenberger, ed., Computers, Communications, and the Public Interest (Johns Hopkins University Press, 1971), 40.

135. Gleick, 410.

136. Chris Ruen, Freeloading (OR Books, 2012), 7.

137. Robert Levine, Free Ride (Doubleday, 2011), 9.

138. Scott Cleland, “Grand Theft Auto-mated,” Forbes, November 30, 2011.

139. Марк Цукерберг, пост на Facebook от 12 ноября 2016 г.

Глава 5. Стражи небесных врат

140. Staci D.Kramer, “Don Graham on the Sale of The Washington Post, Jeff Bezos, and the Pace of Newsroom Innovation,” NiemanLab, August 6, 2013.

141. David Manning White, “The ‘Gate Keeper’: A Case Study in the Selection of News,” Journalism Quarterly 27 (December 1950): 383–90.

142. Walter Lippmann, Liberty and the News (Harcourt, Brace and Howe, 1920), 7.

143. John B. Judis, The Paradox of American Democracy (Pantheon, 2000), 23.

144. Judis, Paradox, 22.

145. Katharine Graham, Personal History (Alfred A. Knopf, 1997), 465.

146. David Halberstam, The Powers That Be (Knopf, 1975), 188.

147. Jeff Bezos, Letter to Amazon shareholders, 2011.

148. Thomas L. Friedman, “Do You Want the Good News First?” New York Times, May 19, 2012.

149. Bezos, Letter, 2011.

150. Bezos, Letter to shareholders, 2011.

151. Jeff Bezos, “Jeff Bezos on Post Purchase,” Washington Post, August 5, 2013.

152. George Packer, “Cheap Words,” New Yorker, February 17, 2014.

153. Stone, Everything, 243.

154. Daniel Lyons, “Why Bezos Was Surprised by the Kindle’s Success,” Newsweek, December 20, 2009.

155. Ben H. Bagdikian, The New Media Monopoly (Beacon Press, 2004), 121.

156. Bagdikian, 16.

157. Wu, Master Switch, 219–21.

158. Robert W. McChesney and John Nichols, The Death and Life of American Journalism (Nation Books, 2010), 152.

159. André Schiffrin, The Business of Books (Verso, 2000), 1.

160. Bennett Cerf, At Random (Random House, 1977), 285.

Глава 6. Тайный совет технологических гигантов

161. Tom Standage, The Victorian Internet (Bloomsbury, 2014), 215.

162. Paul Starr, The Creation of the Media (Basic Books, 2004), 171–73.

163. Starr, 176.

164. Menahem Blondheim, News over the Wires (Harvard University Press, 1994), viii.

165. Blondheim, 151.

166. David Hochfelder, The Telegraph in America, 1832–1920 (Johns Hopkins University Press, 2012), 44.

167. Starr, 177.

168. Wu, Master Switch, 22.

169. Starr, 187.

170. Jonathan Zittrain, “Facebook Could Decide an Election Without Anyone Ever Finding Out,” New Republic, June 1, 2014.

171. Joshua Green, “Google’s Eric Schmidt Invests in Obama’s Big Data Brains,” BloombergBusinessweek, May 31, 2013.

172. “Obama for America uses Google Analytics to democratize rapid, data-driven decision making,” Google Analytics Case Study, 2013.

173. Steve Lohr and David Streitfeld, “Data Engineer in Google Case Is Identified,” New York Times, April 30, 2012; David Streitfeld, “Google Is Faulted for Impeding U.S. Inquiry on Data Collection,” New York Times, April 14, 2012.

174. Robert Epstein, “How Google Could Rig the 2016 Election,” Politico, August 19, 2015; Robert Epstein and Ronald E. Robertson, “The Search Engine Manipulation Effect (SEME) and Its Possible Impact on the Outcomes of Elections,” Proceedings of the National Academy of Sciences 112, no. 33 (August 18, 2015): E4512–21.

175. Les Brown, “Subliminal Ad Pops Up in National TV Promotion,” New York Times, December 27, 1973.

Глава 7. Вирус виральности

176. Greg Bensinger, “Competing with Amazon on Amazon,” Wall Street Journal, July 27, 2012.

177. Jonah Peretti, “Mormons, Mullets, and Maniacs,” New York Viral Media Meetup, August 12, 2010.

178. Michael Schudson, The Sociology of News (W. W. Norton, 2011), 73.

179. John Morton Blum, ed., Public Philosopher: Selected Letters of Walter Lippmann (Ticknor & Fields, 1985), 133–34.

180. Lippmann, Liberty and the News, 5.

181. Robert Darnton, “Writing News and Telling Stories,” Daedalus 104, no. 2 (Spring 1975): 175–94.

182. Taylor, 87.

183. “The Worst Jobs of 2015,” CareerCast.com.

184. Andy Serwer, “Inside the Mind of Jonah Peretti,” Fortune, December 5, 2013.

185. James Fallows, “Learning to Love the (Shallow, Divisive, Unreliable) New Media,” Atlantic, April 2011.

186. “Innovation,” New York Times, March 24, 2014.

187. “Hello again,” Joshua Topolsky blog, July 11, 2015.

188. Andrew Sullivan, “Guess Which Buzzfeed Piece Is An Ad,” The Dish blog, February 21, 2013.

Глава 8. Смерть автора

189. Evan Osnos, “Embrace the Irony,” New Yorker, October 13, 2014.

190. Simon van Zuylen-Wood, “Larry Lessig, Off the Grid,” New Republic, February 5, 2014.

191. Lawrence Lessig, “Laws That Choke Creativity,” TED, March 2007.

192. T. S. Eliot, Selected Essays 1917–1932 (Harcourt, Brace and Company, 1932), 182.

193. Taylor, 23.

194. Robert Levine, Free Ride (Doubleday, 2011), 84.

195. Clay Shirky, Cognitive Surplus (Penguin, 2010), 82.

196. Thomas L. Friedman, “Collaborate vs. Collaborate,” New York Times, January 12, 2013.

197. Thomas Aquinas, Basic Writings of St. Thomas Aquinas, vol. 1, ed. Anton C. Pegis (Random House, 1945), 312.

198. Mark Rose, Authors and Owners (Harvard University Press, 1993), 18.

199. Percy Lubbock, ed., The Letters of Henry James: Volume 1 (Charles Scribner’s Sons, 1920), 424.

200. William Wordsworth, The Poems of William Wordsworth (Methuen and Co., 1908), 516.

201. Martha Woodmansee and Peter Jaszi, eds., The Construction of Authorship (Duke University Press, 1994), 5.

202. Siva Vaidhyanathan, Copyrights and Copywrongs (New York University Press, 2001), 50.

203. Vaidhyanathan, 45.

204. Robert Spoo, Without Copyrights (Oxford University Press, 2013), 42.

205. Jenny Hartley, ed., The Selected Letters of Charles Dickens (Oxford University Press, 2012), 96.

206. Rudyard Kipling, Kipling’s America: Travel Letters, 1889–1895, ed. D. H. Stewart (Johns Hopkins University Press, 2003), xx.

207. Henry Holt, “The Commercialization of Literature,” Atlantic Monthly, November 1905.

208. Frederick Anderson, Lin Salamo, Bernard L. Stein, eds., Mark Twain’s Notebooks & Journals, Volume II, 1877–1883 (University of California Press, 1975), 414.

209. John William Crowley, The Dean of American Letters (University of Massachusetts Press, 1999), 11.

210. Crowley, 11.

211. Holt, “Commercialization of Literature.”

212. Ernest Hemingway, Green Hills of Africa (Scribner, 2015), 50.

213. James L. W. West III, ed., F. Scott Fitzgerald, My Lost City: Personal Essays, 1920–1940 (Cambridge University Press, 2005), 189.

214. William J. Quirk, “Living on $500,000 a Year,” American Scholar, Autumn 2009.

215. Alfred Kazin, Starting Out in the Thirties (Atlantic Monthly Press, 1962), 15.

216. Lewis A. Coser, Charles Kadushin, Walter W. Powell, Books: The Culture and Commerce of Publishing (University of Chicago Press, 1985), 233.

217. Authors Guild, “The Wages of Writing,” 2015 Member Survey, September 2015.

218. William J. Baumol and William G. Bowen, Performing Arts (Twentieth Century Fund, 1966).

219. Jason Epstein, Book Business (W.W. Norton, 2001), 1.

220. “Chris Anderson on the Economics of ‘Free,’ ” Der Spiegel, July 28, 2009.

221. Kevin Kelly, What Technology Wants (Viking, 2010), 237.

222. Kevin Kelly, “Scan This Book!” New York Times Magazine, May 14, 2006.

223. Kelly, “Scan This Book!”

224. Evgeny Morozov, To Save Everything, Click Here (PublicAffairs, 2013), 292.

Глава 9. В поисках ангела данных

225. Shane Greenstein, How the Internet Became Commercial (Princeton University Press, 2015). Излагая историю приватизации Интернета, я в основном опирался на этот источник.

226. Ceruzzi, 321.

227. “Competition and Deregulation: Striking the Right Balance,” Remarks of William E. Kennard, United States Telecom Association Annual Convention, October 18, 1999.

228. Wu, Master Switch, 6.

229. Bruce Schneier, Data and Goliath (W. W. Norton, 2015), 2.

230. Schneier, 22.

231. Carl Shapiro and Hal R. Varian, Information Rules (Harvard Business School Press, 1999), 175.

232. Ariel Ezrachi and Maurice E. Stucke, Virtual Competition (Harvard University Press, 2016), 71.

233. Thurman W. Arnold, The Folklore of Capitalism (Beard Books, 2000), 66.

234. Arnold, 217.

235. Nomination of Thurman W. Arnold, Hearings Before a Subcommittee of the Committee on the Judiciary, United States Senate, 75th Congress, 3rd session, March 11, 1938, 5.

236. Michael J. Sandel, Democracy’s Discontent (Harvard University Press, 1996), 241.

237. Sandel, 240.

238. “Too Much of a Good Thing,” Economist, March 26, 2016.

239. K. Sabeel Rahman and Lina Khan, “Restoring Competition in the U.S. Economy,” Roosevelt Institute Report, June 2016.

240. Jeffrey Rosen, Louis D. Brandeis (Yale University Press, 2016), 48.

241. Neil Richards, Intellectual Privacy (Oxford) University Press, 2015), 95.

242. Rosen, 22.

243. Louis D. Brandeis and Norman Hapgood, Other People’s Money (F. A. Stokes, 1914), 142.

244. Stone, 290–91.

245. Robb Mandelbaum, “When Amazon Collects Sales Tax, Some Shoppers Head Elsewhere,” New York Times, April 28, 2014.

246. Stone, 287.

247. Stone, 294.

248. Harry Davies and Simon Marks, “Revealed: How Project Goldcrest Helped Amazon Avoid Huge Sums in Tax,” Guardian, February 18, 2016; Simon Marks, “Amazon: How the World’s Largest Retailer Keeps Tax Collectors at Bay,” Newsweek, July 13, 2016.

249. Davies and Marks, “Revealed”; Gaspard Sebag and David Kocieniewski, “What Is Amazon’s Core Tech Worth? Depends on Which Taxman Asks,” BloombergTechnology, August 22, 2016.

250. “Fortune 500 Companies Hold a Record $2.4 Trillion Offshore,” Citizens for Tax Justice, March 3, 2016.

251. “Facebook’s Multi-Billion Dollar Tax Break,” Citizens for Tax Justice, February 14, 2013.

252. David Leonhardt, “The Big Companies That Avoid Taxes,” New York Times, October 18, 2016.

253. David Dayen, “The Android Administration,” Intercept, April 22, 2016.

254. “Mission Creep-y,” Public Citizen report, November 2014.

255. Dayen, “Android Administration.”

256. Brody Mullins, Rolfe Winkler, and Brent Kendall, “Inside the U.S. Antitrust Probe of Google,” Wall Street Journal, March 19, 2015.

257. McChesney and Nichols, Death and Life, 151.

Глава 10. Органический разум

258. Warren J. Belasco, Appetite for Change (Cornell University Press, 2007), 62.

259. Belasco, 49.

260. Belasco, 48.

261. Michael Pollan, “The Food Movement, Rising,” New York Review of Books, June 10, 2010.

262. Michael Wolff, Television Is the New Television (Portfolio/Penguin, 2015), 50.

263. John Herrman, “Mutually Assured Content,” The Awl, July 30, 2015.

264. Wolff, 73.

265. Taylor, 184.

266. George Orwell, “Books v. Cigarettes,” The Collected Essays, Journalism and Letters of George Orwell (Harcourt, Brace & World, 1968), 94.

267. Orwell, 95–96.

268. Alan Bilton, Silent Film Comedy and American Culture (Palgrave Macmillan, 2013), 16.

269. Public Relations, Edward Bernays and the American Scene (F. W. Faxon Company, 1951), 19.

270. Larry Tye, The Father of Spin (Henry Holt and Company, 1998), 52.

271. Ted Striphas, The Late Age of Print (Columbia University Press, 2009), 29.

272. Striphas, 28.

273. Raymond Williams, Keywords (Oxford University Press, 1976), 87.

274. Williams, 87.

275. Rosen, 48.

276. Pierre Bourdieu, Distinction (Harvard University Press, 1984), 6.

Глава 11. Бумажный бунт

277. Kevin Kelly, The Inevitable (Viking, 2016), 81.

278. MG Siegler, “Nicholas Negroponte: The Physical Book Is Dead In 5 Years,” TechCrunch, August 6, 2010.

279. U.S. Publishing Industry’s.

280. Annual Survey Reveals Nearly $28 Billion in Revenue in 2015,” Association of American Publishers, July 11, 2016.

281. Steven Roger Fischer, A History of Reading (Reaktion Books, 2003), 27.

282. Fischer, 202–3.

283. Michel Serres, Conversations on Science, Culture, and Time, trans. Roxanne Lapidus (University of Michigan Press, 1995), 171–72.

* * *

Примечания

1

Название созвучно слову underwear, "нижнее белье". – Прим. перев.

2

Лозунг борцов за права индейцев, повторяет название книги Вайн Делория, вышедшей в 1969 г. Генерал Джордж Кастер (1839–1876) всю карьеру сражался с индейцами и погиб в бою с ними. – Прим. перев.

3

Имеется в виду залив Сан-Франциско. – Прим. перев.

4

Престижная книжная награда в США. – Прим. перев.

5

«От контркультуры к киберкультуре» (англ.). К июлю 2018 года не была переведена на русский. – Прим. перев.

6

Rolling Stone – американский журнал, посвященный музыке и поп-культуре. Был основан в Сан-Франциско в 1967 году Янном Уэннером и музыкальным критиком Ральфом Глисоном. Выходит два раза в месяц. Тираж издания – около полутора миллионов экземпляров. С 2004 года журнал издается также и на русском языке. – Прим. ред.

7

«Понимание медиа», предисловие. – Прим. перев.

8

Джозеф Карл Робнетт Ликлайдер (1915–1990) – американский ученый, заложивший основы сети Интернет во время работы в ARPA, Управлении перспективных исследовательских проектов Министерства обороны США. – Прим. перев.

9

Сэр Тимоти Джон Бе́рнерс-Ли OM – ученый, изобретатель URI, URL, HTTP, HTML, создатель Всемирной паутины, действующий глава Консорциума Всемирной паутины, автор концепции семантической паутины и множества других разработок в области информационных технологий. – Прим. ред.

10

Дословно “hive mind”, «разум улья» или «разум роя». – Прим. перев.

11

«Сердечное согласие» (фр.). – Прим. перев.

12

«Алфавит» (англ.). – Прим. перев.

13

Глава и основатель интернет-компании Amazon.com. – Прим. перев.

14

Американский предприниматель, изобретатель и инвестор, сооснователь компании PayPal, генеральный директор и совладелец компании SpaceX, генеральный директор компании Tesla. – Прим. перев.

15

Тим Бернерс-Ли изобрел всемирную паутину в 1989 году, работая над внутренней системой документооборота в ЦЕРН (Европейской лаборатории по ядерным исследованиям). – Прим. перев.

16

Ноам Хомский (род. 7 декабря 1928 г.) – известный американский лингвист, публицист, философ и теоретик. – Прим. перев.

17

«Второе «я». – Прим. перев.

18

Важная встреча специалистов в области ИИ, проводимая одноименной некоммерческой организацией с 1969 года. – Прим. перев.

19

Примерно сто километров. – Прим. перев.

20

Аллюзия на евангельский текст (Мф. 11:5, Лк. 7:22). – Прим. ред.

21

Стиви Уандер (род. 1950) – известный слепой певец и музыкант в стиле соул. – Прим. перев.

22

Джон Маккарти (1927–2011) – американский специалист в области информатики, автор термина «искусственный интеллект», создатель языка Лисп, оказавшего огромное влияние на эту область знаний и программирование в целом. – Прим. перев.

23

Фамилия Ларри Пейджа по-английски пишется “Page” («страница»). – Прим. перев.

24

Оригинал книги вышел в 2017 году. Речь, таким образом, идет о 2016 годе. – Прим. перев.

25

Игра слов. Компанию Microsoft за глаза называли «Компанией зла», “The Evil Company”. Девиз компании Google можно, таким образом, прочитать: «Не будь, как Microsoft». – Прим. перев.

26

«Сильный» искусственный интеллект, в отличие от «слабого», способен мыслить и осознавать себя. Разделение, описанное в этом абзаце, в русской терминологии называется «слабым и сильным искусственным интеллектом». – Прим. перев.

27

В США угловой офис считается престижным, поскольку его окна выходят на две стороны здания, и часто в таких офисах располагается высший менеджмент. – Прим. перев.

28

От названия «луддитов», участников стихийных протестов против внедрения машин и станков в Англии в начале XIX в. Они разрушали машины, поскольку те лишали их работы. Предводителем движения считался Нед Лудд, причем неизвестно, существовал он или нет. – Прим. перев.

29

Штаб-квартира Google, находящаяся в городе Маунтин-Вью, штат Калифорния. – Прим. перев.

30

В теории игр «играми с нулевой суммой» называются антагонистические игры, где выигрыш одного игрока равносилен проигрышу другого. Речь идет о том, что Google предлагает кооперацию. – Прим. перев.

31

Аббревиатура «Массачусетский технологический институт» (“Massachusetts Institute of Technology”) по-английски. – Прим. перев.

32

Возможно, отсылка к Дарту Вейдеру, герою-злодею из «Звездных войн». – Прим. перев.

33

America On-Line, американский интернет-провайдер. – Прим. перев.

34

Чарли Роуз (р. 1942) – американский тележурналист и в прошлом ведущий ток-шоу. – Прим. перев.

35

Hacker Way, «улица Хакеров» – круговая улица, в кольце которой находится кампус Facebook. – Прим. перев.

36

От слов «хакер» и «марафон». Слет, собрание или соревнование специалистов по разработке ПО, как правило, посвященное совместному решению какой-то одной задачи. – Прим. перев.

37

В 1918–1922 гг. Гувер возглавлял Американскую организацию помощи (ARA), боровшуюся с голодом в Советской России. – Прим. перев.

38

По названию его эссе «Почему ПО съедает мир» (“Why Software is Eating the World”), опубликованному в Wall Street Journal в 2011 году. – Прим. перев.

39

В логике и математике прием сведения сложного к простому. – Прим. перев.

40

Более известен английский термин “data science”. – Прим. перев.

41

Элитный район Нью-Йорка. – Прим. перев.

42

Экономисты и юристы, специализирующиеся на антимонопольном законодательстве, не одобрили бы использования здесь слова «монополия». Они бы возразили, что этот термин имеет точное техническое значение. Термин «олигополия» подошел бы лучше. Эта критика справедлива, но у меня нет задачи выстроить технически безупречное рассуждение. На самом деле я считаю, что стремление к технически точным доводам губит дискуссию. Я надеюсь на возвращение слову «монополия» роли одного из важнейших инструментов политической риторики, где оно в широком смысле обозначает компанию, доминирующую в своей области и сосредоточившую в своих руках угрожающую власть. Подобное его использование было бы невозможно перед юристами, но при этом оно ведет давнюю и плодотворную историю еще от Томаса Джефферсона. – Прим. авт.

43

Крупнейшая розничная книжная сеть в США, управляет традиционными магазинами. – Прим. перев.

44

На самом деле Amazon издает книги, в основном фантастику для массового читателя. Компания также экспериментировала с проектом Kindle Singles, публикуя журналистские лонгриды, но к настоящему моменту свернула его. – Прим. авт.

45

Улица в Нью-Йорке, название которой практически стало синонимом слова «реклама». – Прим. перев.

46

Бывший президент и главный исполнительный директор Yahoo! начинала карьеру в Google. – Прим. перев.

47

Период европейской истории с VI по X век, время отставания от Византии, мусульманского мира и Китая. – Прим. перев.

48

Отсылка к одноименному рассказу Хорхе Луиса Борхеса, описывающему гигантскую библиотеку, большинство книг в которой бессмысленны. Зато она содержит все возможные комбинации букв и знаков препинания и таким образом – все уже написанные, еще не написанные и утерянные книги. – Прим. перев.

49

В оригинале “коридора Acela”. Acela Express – название фирменного поезда компании Amtrak, соединяющего все основные города Северо-Западного побережья США: Бостон, Стэнфорд, Нью-Йорк и Вашингтон. – Прим. перев.

50

В оригинале “gatekeepers”. Оно достаточно трудно для перевода, потому что ни одно слово в академическом русском языке не несет нужного оттенка смысла, ближе всего было бы «швейцар». – Прим. перев.

51

Эдвард Мароу (1908–1965) – известный американский радио- и тележурналист. – Прим. перев.

52

Уолтер Кронкайт (1916–2009) – известный американский тележурналист и телеведущий. – Прим. перев.

53

Игра слов: “gates” означает «ворота». – Прим. перев.

54

Речь идет о фильме 1976 года «Вся президентская рать» (“All the President’s Men”). – Прим. перев.

55

Семья, владеющая газетой New York Times. – Прим. перев.

56

Репортер Washington Post, освещавший вместе с Бобом Вудвордом Уотергейтский скандал, который привел к отставке президента Никсона. – Прим. перев.

57

Австралийский медиамагнат, владелец СМИ, киностудий и издательств, основатель, председатель совета директоров и главный исполнительный директор News Corp. – Прим. перев.

58

Дэвид Хэлберстам (1934–2007) – американский журналист и историк. – Прим. перев.

59

Пенни Маршалл (1943–2018) – американская актриса и продюсер. – Прим. перев.

60

Билли Рэй Сайрус (род. 1961) – американский актер и музыкант. – Прим. перев.

61

«Иштар» – американская комедия 1987 года, до такой степени провалившаяся как в прокате, так и у критиков, что ее название стало синонимом неудачи. – Прим. перев.

62

Числ. 23:23. – Прим. перев.

63

Имеются в виду газеты. – Прим. перев.

64

Смарт-часы с функцией фитнес-трекера. – Прим. перев.

65

Очевидно, речь идет о сервисе Google Street View. – Прим. перев.

66

Фотографические копии документов, размещающие много страниц на одном листе пленки. Одно из важнейших средств хранения в архивах и библиотеках доцифровой эпохи. – Прим. перев.

67

Богатый район Нью-Йорка. – Прим. перев.

68

Период в истории США (1890–1920 гг.), характеризовавшийся высокой политической активностью среднего класса. – Прим. перев.

69

Портал вирусных новостей. – Прим. перев.

70

Уильям Рэндольф Херст (1863–1951) – американский медиамагнат. – Прим. перев.

71

В эпидемиологии символом ζ принято обозначать количество контактировавших с носителем инфекции, а символ β означает вероятность заражения. – Прим. авт.

72

Подход к изучению поведения людей и животных, предполагающий, что оно полностью состоит из рефлексов. – Прим. перев.

73

Виральность – характеристика контента, определяющая вероятность того, что пользователи смогут им заинтересоваться и поделиться с другими… В том случае, если контент (текст, изображение, видео, аудиозапись и т. п.) является виральным, он сможет распространяться в Сети самостоятельно, т. е. силами пользователей. – Прим. ред.

74

Философское течение, полагающее единственным источником истинного («позитивного») знания эмпирический опыт. – Прим. перев.

75

Короткий, простой развлекательный контент, для потребления которого достаточно минимальных усилий и времени. – Прим. перев.

76

Американская сатирическая программа. – Прим. перев.

77

Ведущий программы The Daily Show до 2015 года. – Прим. перев.

78

Название профессии происходит от английского глагола “to report”, то есть беспристрастно сообщать, отчитываться. – Прим. перев.

79

Vice Media – канадско-американская компания, работающая в области цифровых медиа, телевидения и бумажной прессы. Среди ее изданий, например, есть канал новостей и лайфстайл-журнал для молодежи. – Прим. перев.

80

Американское интернет-издание, агрегатор новостей и блог. Лауреат Пулитцеровской премии 2012 года – Прим. перев.

81

Американская компания в области цифровых медиа и сеть блогов, породившая популярные порталы Lifehacker, Gizmodo, Jalopnik и др. – Прим. перев.

82

Американский бизнесмен, председатель совета директоров корпорации InterActiveCorp (IAC), один из основателей телевизионной корпорации Fox. – Прим. перев.

83

В оригинале “trending”. По-русски принято говорить «популярные посты» или «темы». – Прим. перев.

84

По-видимому, аллюзия на стихотворение Р. Киплинга «Боги азбучных истин» (“The Gods of the Copybook Headings”). – Прим. перев.

85

Контент, совмещающий бренд с развлекательным наполнением. – Прим. перев.

86

«Естественная» реклама, маскирующаяся под контент той платформы, где размещается. Например, познавательная статься о кофе может спонсироваться продавцом зерен и упоминать его. – Прим. перев.

87

«Доведение до абсурда» (лат.). – Прим. перев.

88

Американский автор, журналист, в прошлом блогер. Его блог The Dish пользовался популярностью, но закрылся в 2015 году – Прим. перев.

89

В английском языке слово “sponsor” звучит более положительно, чем в русском; это не только «тот, кто платит», но и отчасти «покровитель». – Прим. перев.

90

Американский юрист и общественный деятель, борец за изменение законодательства в области авторского права. Профессор Стэнфордского университета, куда перешел из Гарварда. – Прим. перев.

91

TED – американский частный некоммерческий фонд, известный своими ежегодными конференциями. Миссия конференций – в распространении уникальных идей. Избранные лекции доступны на сайте конференции. – Прим. ред.

92

Оксфордский и Кембриджский университеты, самые престижные в Великобритании. – Прим. перев.

93

Только для чтения» и «для чтения и записи» – виды полномочий доступа к файлу или устройству в компьютере. – Прим. перев.

94

Американский писатель и публицист, теоретик социальных сетей. – Прим. перев.

95

В оригинале “peer production”, то есть сотрудничество людей, равных по рангу, вне иерархии. Примером пирингового производства может служить программное обеспечение с открытым кодом. – Прим. перев.

96

«Альманах бедного Ричарда» – ежегодник, издаваемый Франклином с 1732 по 1758 год. – Прим. перев.

97

Консервативное направление среди американских протестантов. – Прим. перев.

98

Американский писатель и активист, борец с персонализацией, практикуемой интернет-гигантами. – Прим. перев.

99

Этатизм (от фр. Étatisme), или государственничество, – идеология, утверждающая ведущую роль государства в политической жизни, включая подчинение интересов как отдельных людей, так и групп интересам государства; политика активного вмешательства государства во все сферы общественной и частной жизни. – Прим. ред.

100

Американский писатель и общественный деятель, профессор Колумбийского университета. – Прим. перев.

101

Либеральный американский мозговой трест. – Прим. перев.

102

«Позолоченный век» (“The Gilded Age”) – период после окончания Гражданской войны в США, когда экономика страны бурно развивалась. Название получил по одноименному роману Марка Твена и Чарльза Дадли. – Прим. перев.

103

Меритократия (букв. «власть достойных», от лат. meritus «достойный» + др. – греч. κράτος «власть, правление») – принцип управления, согласно которому руководящие посты должны занимать наиболее способные люди, независимо от их социального происхождения и финансового достатка. – Прим. ред.

104

Имеется в виду книга «The Everything Store. Джефф Безос и эра Amazon». – Прим. перев.

105

В Бентонвилле, штат Арканзас, находится штаб-квартира корпорации Walmart. – Прим. перев.

106

Оживленная улица в Вашингтоне, центр и синоним лоббизма. – Прим. перев.

107

Сейчас это не совсем так. На момент перевода книги, в 2019 году в России существует закон «О персональных данных» (№ 152-ФЗ), а в Европе – Общий регламент по защите данных, General Data Protection Regulation (GDPR). – Прим. перев.

108

Популярная в Соединенных Штатах зерновая закуска, похожая на мюсли. – Прим. перев.

109

Консервированная молотая ветчина, популярный продукт на послевоенном Западе. Благодаря номеру комической труппы «Летающий цирк Монти Пайтона», где обыгрывалась его навязчивая реклама, слово «спам» вошло в язык в его теперешнем значении. – Прим. перев.

110

Марка риса быстрого приготовления. – Прим. перев.

111

Марка сухого растворимого напитка, входившего в рацион астронавтов. – Прим. перев.

112

Марка замороженной индейки и других продуктов из птицы. – Прим. перев.

113

Песочное печенье в форме палочек с банановым кремом внутри. – Прим. перев.

114

Марка готовых желе, пудингов и тортов. – Прим. перев.

115

Сеть закусочных, продающих гамбургеры. Основана в 1926 году – Прим. перев.

116

Заменитель взбитых сливок из растительного и молочного сырья. – Прим. перев.

117

Сорт мелассы, т. е. черной тростниковой патоки, при производстве которой не используется консервант, диоксид серы. – Прим. перев.

118

Культурное движение, зародившееся среди афроамериканцев в 1960-е. – Прим. перев.

119

Афроамериканский активист, один из основателей движения «Черные пантеры». – Прим. перев.

120

Американский активист из левого лагеря, создатель Международной партии молодежи («йиппи»). – Прим. перев.

121

Яппи – молодые состоятельные люди, ведущие построенный на увлечении профессиональной карьерой и материальном успехе активный светский образ жизни. – Прим. ред.

122

Производитель кухонной утвари и мебели для кухни. – Прим. перев.

123

Сеть американских супермаркетов. – Прим. перев.

124

Цит. по изд. Дж. Оруэлла, «Хорошие плохие книги». AST Publishers, 2016. – Прим. перев.

125

Кликбейт (англ. clickbait от click «щелчок» + bait «наживка») – уничижительный термин, описывающий контент, целью которого является получение дохода от онлайн-рекламы, особенно в ущерб качеству или точности информации. – Прим. ред.

126

Англ. middlebrow. – Прим. перев.

127

«Чудесные годы» (лат.). – Прим. перев.

128

Американский издатель, создатель журналов Time, Fortune и Life. – Прим. перев.

129

Закон, гарантировавший финансовую помощь на обучение ветеранам войны. – Прим. перев.

130

Знатный род, известный как меценаты. – Прим. перев.

131

Аллюзия на название «Святые последних дней», группу религиозных движений, из которых наиболее известны мормоны. – Прим. перев.

132

События в североамериканских британских колониях в 1775–1783 гг., приведшие в конечном счете к образованию США. – Прим. перев.

133

Политолог, журналист, редактор журнала New Republic с 1983 по 2014 гг. – Прим. перев.

Content

Франклин Фоер
Без своего мнения. Как Google, Facebook, Amazon и Apple лишают вас индивидуальности

Пролог

Часть 1. Монополисты разума

Глава 1. Долина едина, и мир един

Глава 2. История по версии Google

Глава 3. Марк Цукерберг против свободы воли

Глава 4. Джефф Безос и атака на знание

Глава 5. Стражи небесных врат

Глава 6. Тайный совет технологических гигантов

Часть 2. Мир без разума

Глава 7. Вирус виральности

Глава 8. Смерть автора

Часть 3. Вернуть разум

Глава 9. В поисках ангела данных

Глава 10. Органический разум

Глава 11. Бумажный бунт

Благодарности

Источники

Примечания