Елена Роговая

И здрасте вам через окно!

Мастер Шерман

Жарким летним днем у входа в парикмахерскую на улице Преображенской сидел худощавый мужчина лет сорока пяти. Одет он был в белую рубаху, кожаный жилет, широкие брюки со складками у талии и парусиновые туфли, которые он каждое утро начищал зубным порошком. Густая копна волнистых волос с проседью делала его не только солиднее, но и на пару лишних сантиметров выше, что было немаловажно при его весьма скромном телосложении.

Тонким брусочком шлифовального камня мужчина не спеша водил по режущему полотну ножниц, отглаживая сталь до нужной ему кондиции. Проведя бруском пять-шесть раз, он сначала оценивал качество работы на глаз, а потом брал клочок газеты, мочил его в чашке с водой и делал несколько надрезов на сырой бумаге, проверяя остроту инструмента.

Увидев на противоположной стороне улицы истопника знаменитых бань Исаковича, мужчина прервал свою работу и произнес, обращаясь к нему:

– Доброго вам утра, уважаемый Мотл! Буду очень признателен, если вы на минуточку задумаетесь и посчитаете совсем приблизительное количество помывочных мест, находящихся в использовании в настоящее время. Нет, я не настаиваю, но буду рад тому, что меня немножко обнадежат. Я должен знать, на что мне сегодня рассчитывать.

– Ждите, Израил, скоро от нас придут к вам, – отрапортовал истопник, вытирая руки о грязный фартук. – Даже номера заняты.

– Те, что по двадцать пять копеек или за семьдесят пять?

– Да отчепитесь вы от меня. Не мое это дело в билеты подглядывать. Билет – он не женщина, чего на него зенки лупить? С меня спросу мало, лишь бы пар в бане хороший был да в бассейнах вода подогретая.

– Вот и спасибо, уважаемый Мотл. Вы поговорили со мной пару слов, а мне уже забот на целый день.

После разговора Израил быстро встал, стряхнул с коротких брюк наждачную пыль, привычным движением закрепил ножницы в прорези жилета и скрылся в помещении. Он знал, что не позднее чем через полчаса из бани выйдет первый клиент и наверняка зайдет к нему побриться или сделать стрижку.

* * *

Уже много лет он работал на этой улице и каждый день благодарил Бога за милость и любовь, которую Он когда-то проявил к его семье, позволив родителям почти даром купить салон у сбегающего от большевиков хозяина. Обучившись парикмахерскому делу, Изя перенял семейный бизнес и, не успев сделать пару стрижек, с ним мудро расстался, передав в руки советской власти честно приобретенное имущество. Его поступок был оценен руководством города по достоинству, а за сей щедрый, а главное, пролетарский жест ему было разрешено работать в родных стенах на должности заведующего вплоть до ухода на фронт. Провоевав почти четыре года, он получил ранение в грудь, был прооперирован и по инвалидности комиссован из армии. Когда Одессу освободили от фашистов, фронтовик вернулся в родной город живой, почти здоровый и с двумя медалями на груди.

Первое, что он сделал по возвращении домой, – попросил у соседей лопату и направился к старому платану, чтобы откопать ящик с дорогим ему во всех отношениях инструментом, предусмотрительно спрятанным перед уходом на фронт. Самой большой ценностью в тайнике были марсельские щипцы, а также филировочные ножницы, которые по тем временам стоили огромных денег и попадали в Одессу из Америки лишь контрабандным путем.

Постижерный инструмент, состоящий из деревянных болванок для париков, тресбанка, кард и крючков для тамбуровки, он спрятал на чердаке дома. Зная, что конопляная парусина почти не пропускает влагу, он обмотал ей каждый предмет и аккуратно закопал под толстым слоем чердачного шлака. Собрав имущество, Изя любовно окинул его взглядом и, протерев все влажной тряпочкой, решил завтра же приступить к работе. Наш герой не был коммерсантом, но прекрасно разбирался в людях и понимал, что через неделю-другую у него не будет отбоя от клиентов. Война войной, а женщинам всегда хочется быть красивыми.

В первый же день после открытия парикмахерской Лиза Шпигельглас проходила мимо и увидела, как какой-то мужчина, до боли напоминающий мастера женских причесок Израила Шермана, аккуратно раскладывает на столике инструмент. Она приостановилась, заглянула сначала в окно и, убедившись, что это не кто иной, как маг и чародей парикмахерского дела, не зашла, а буквально влетела в салон, захлебываясь от радости и открывающихся перед ней перспектив.

Увидев Лизу, Израил вознес руки к небу и поблагодарил Бога за милость. Он знал совершенно точно, что через несколько часов после ее ухода вся Одесса будет знать об открытии салона. Вознесенную благодарность к Богу Лиза приняла на свой счет и, как в довоенные годы, протянула руку для поцелуя.

– Мадам Шпигельглас, вы ангел! Вижу, вижу, что во время моего отсутствия вашей хорошенькой головки не касалась рука настоящего мастера. Выпьем чашку чая или сразу сделаем шаг навстречу красоте?

Губы Елизаветы в ту же секунду расплылись в улыбке, и она уселась в откидное кожаное кресло, чудом уцелевшее от бомбежек на чердаке дома.

– С какой прической мадам желает видеть себя сегодня? – поинтересовался Израил. – Как и до войны? Я вас понимаю. Красоту еще никто не отменял. Волосы – это единственное богатство женщины, не зависящее от войн и кризисов мировой экономики. Значит, как и раньше: делаем прямой пробор и по бокам коки.

Надев на себя фартук, Израил перво-наперво помыл роскошные волнистые волосы куском душистого мыла, купленного ранним утром на Привозе, и, вооружившись расческой и ножницами, приступил к стрижке неровных концов.

Работал мастер с упоением и неторопливо, давая огрубевшим рукам вновь почувствовать шелковистость женских волос, их мягкость, воздушность и струящуюся красоту. Он снова тот укротитель, который из строптивых и непослушных прядей создаст произведение искусства. Как он скучал без всего этого! Не было на фронте и дня, чтобы не вспоминал он о парикмахерской, ее тишине, а особенно о запахах, которые буквально преследовали его в каждом сне. По завершении работы Израил взял небольшое круглое зеркало, чтобы клиентка смогла увидеть прическу сзади. Заметив восхищение и блеск в глазах женщины, он не стал скрывать свою радость от полученного результата и, более того, отказался от денег за работу.

– Мадам, вы моя первая клиентка после открытия и мой пригласительный билет в светлое будущее, а потому я не возьму с вас ни копейки.

Несмотря на добрые сто килограммов веса, из парикмахерской мадам Шпигельглас выпорхнула с легкостью ласточки и с полной уверенностью в завтрашнем дне. Она даже не сомневалась, что с этого момента красота ей гарантирована до конца Изиной и, на худой конец, ее жизни. Одно из двух, и третьего не дано.

Провожая Лизу, Израил не стал долго прощаться, потому как увидел у входа Розу Гольд, с любопытством и восхищением разглядывающую выходящую из парикмахерской женщину с очаровательной прической.

– Уважаемая Роза! Вы ко мне, и это правильно, – радостно произнес Израил, приглашая даму зайти в салон…

* * *

Роза Карловна снисходительно взглянула и величественно переступила порог, позволяя Израилу поддерживать ее под локоток. Она окинула взглядом помещение, покачала головой и, глубоко вздыхая, уселась в кресло.

– Да, да, да. Кому сейчас легко, – озабоченно проговорила она. – Но! Изенька, ви живой, здоровый, и это значит, что вас ждет доход и процветание. Поверьте мне, я знаю, что говорю. Работайте и зарабатывайте на красоте. Только она спасет мир и всех нас.

– На это и рассчитываю. Я могу вам предложить журнал с прическами или окунемся в прошлое?

– «Марлен Дитрих» меня вполне устроит, – произнесла Роза, внимательно рассматривая свое изображение в зеркале. Повернув голову направо, потом налево, она похлопала себя по отвисшему подбородку, затем быстрыми легкими постукиваниями пальцев пробежалась по щекам и, дойдя до глаз, растянула кожу век в разные стороны, придавая взгляду таинственность. – Да, красота ускользает, и годы нам не друзья. Раньше я была молода и красива, а теперь только красива, поэтому доверимся «Марлен», мой друг.

– Роза Карловна, уважаю ваш вкус и верность стилю. Значит, делаем косой пробор и пускаем мягкую волну, переходящую в завиток на концах. Или все же перманент?

– Да ви интриган! Но за это я вас ещче больше уважаю. Дорогой мой, конечно же, перманент. На сегодняшний день это практично. К тому же пышная прическа замечательно смотрится с маленькой шляпкой. Оставим «Марлен Дитрих» до лучших времен, и пока ви накручиваете коклюшки, я вам задам деликатный вопрос. Ви уже коммунист?

– Товарищ Роза спрашивает за поговорить или имеет конкретный интерес?

– Изенька, пока ви воевали на фронте, за это время могло многое измениться, а у меня работа.

– Так вам есть-таки что сказать, а вы молчите!

– Ну не могла же я сразу, хотя сами понимаете, что сваха – это навсегда, и никакие пули с фугасами не заставят меня безмолвствовать. Понимаете, к вам приходит много дам, и все хотят поговорить за счастье. Изя, если ми с вами объединимся, то сможем сделать хороший гешефт[1], а город немножечко счастливее. Скажу вам по секрету, несмотря на трудное время и большой дефицит приличных мужчин, их у меня есть. У Розы все под карандаш, и пусть это вас не сомневает.

На этой фразе Роза Карловна нащупала ногой сумку, которая лежала возле кресла, и, не желая отвлекать мастера от работы, решила достать ее сама. Не успел Израил предложить ей помощь, как Роза с акробатической легкостью носком левой туфли подцепила ридикюль за ручки, после чего для удобства перекинула на правую и начала медленно поднимать согнутую ногу, чтобы можно было дотянуться до нее рукой.

Изя прекратил накручивать коклюшки и замер от удивления, а еще больше оттого, что по мере изменения высоты подъема в зеркале все отчетливее появлялось отражение обнаженного тела и шелкового нижнего белья розового цвета, обрамленного по краю тонким кружевом. «Похоже, у старушки дела идут лучше, чем я ожидал», – сделал вывод мастер и стыдливо отвел глаза, дабы не смутить ничего не подозревающую Розу Карловну. Поставив сумку на колени, она недолго в ней порылась и вытащила пухлый конверт, перевязанный атласной лентой.

– Вот! Вот, Изенька, что я хотела вам показать. Ви только посмотрите, какие красавицы ждут своего счастья: Рахиль, двадцать девять лет, брунетка, замужем не была, рост сто пятьдесят восемь, а самое главное – приятной полноты. Взгляните теперь на эту фотографию. Какая экзотика! Гюзель, тридцать два года, рост выше среднего, с уважением относится к иудеям и всем сердцем желает стать женой одного из них. Единственный нюанс – это пятилетняя дочь. Красавица? Я тоже так считаю. Так, а это кто у нас? «Увы, уже пятьдесят, но я их совсем не ощущаю». Пардон, это мое фото, – произнесла Роза Карловна и, шустро спрятав картотеку в ридикюль, перевела разговор на другую тему:

– Ви не думайте, Изенька, что было трудно только на фронте. Мы здесь без дела тоже не сидели. Раз уж зашел такой разговор, то мне нужен ваш совет. Ви, конечно, понимаете, что, когда пришли немцы, жизнь в городе не закончилась, и нам было-таки чем заняться. Так вот, в соседнем доме, справа от меня, квартировался вражеский офицер. Ничего не могу сказать о нем плохого. Хоть и немец, но очень интеллигентный мужчина и руководил ихней немецкой хозяйственной частью. Так вот, стал он мне знаки внимания оказывать, и чем дальше, тем больше. Сами понимаете, что женщчина я привлекательная и беззащитная. Как-то раз он пригласил меня к себе. Ну, я подумала, что, может быть, у него дело какое ко мне, но на всякий случай решила обратиться к контрабандисту Толе Шмуклеру. Толя человек серьезный, понял все с полуслова и со словами «Он поразит все, кроме маникюра» продал мне дамский пистолет «Беретта». Все случилось так, как ожидал Толя, и через пару часов прогулки по катакомбам мы были на румынской стороне. Так что я хотела вас спросить. Как ви думаете, меня представят к награде?

– За что?

– Как «за что»? За освобождение Одессы от фашистских захватчиков.

– Роза Карловна, вы, конечно, красавица и храбрая женщина, но я вам немножечко подскажу: в вашем случае за лучшее будет помолчать.

– Жаль, Изенька, жаль. Награда обойдет меня стороной, но ви таки правы. С этой минуты я вам ничего не рассказывала…

– Скажу больше, я уже все забыл. Волосы будем укладывать в сеточку или несравненную пышность и красоту вы сдержите шляпкой? И правильно. У вас замечательный головной убор. Я почти такой же видел на голове у английской принцессы. Жора Пикель на Привозе мне предлагал купить эту фотокарточку, чтобы показывать моду клиентам. Так я правильно сделал, что не купил. Зачем нам английская королева, когда есть вы!

– Изя, хоть ви и шутите, но делаете мне приятно, и сказать, что я вам снова рада, – это не сказать ничего.

Расплатившись за услугу, Роза Карловна еще раз подошла к большому зеркалу, внимательно себя осмотрела со всех сторон, подкрасила губы и абсолютно счастливая направилась к выходу. Потом как бы невзначай обернулась и произнесла:

– Израил, ми с вами договорились. Не забывайте, делайте мицвот[2], сообщайте всем заинтересованным женщчинам и мужчинам, что у Розы Карловны есть все, о чем они мечтают. Любовь – она не просто так, ею надо заниматься. И не слушайте тех, кто говорит, что деньги – это зло. Зло, Изенька, так быстро не кончается.

– Как я вас понимаю, мадам Гольд! Мы с вами начинаем гешефт и должны быть готовы к тому, что у нас все получится, – произнес Израил, улыбаясь. – Хорошего вам дня, Роза Карловна, и будьте мне всегда здоровы.

Провожая Розу Гольд, Израил увидел пожилого мужчину с потертым коричневым саквояжем, сидевшего на скамейке у входа в парикмахерскую.

– Вы ко мне? – поинтересовался мастер.

– И только к вам, Израил Гершевич.

– Тогда – прошу…

* * *

Мужчина не спеша встал со скамьи, благодарно кивнул на приглашение и вошел в салон. Что-то до боли знакомое было в его благородном лице и походке. Израил лихорадочно перебирал в голове фамилии и имена клиентов, но все было безуспешно. И только тогда, когда он предложил клиенту чашку чая, его осенило, что постаревший мужчина есть не кто иной, как Ефим Петрович, бывший управляющий известной чайной фирмы Крапивина.

– Ефим Петрович, какими судьбами? Вы откуда?

– Из бань Исаковича, что через дорогу от вас, милейший. До сих пор не привык называть их Гарнизонными, хотя на сегодняшний день они таковыми и являются. В парилке услышал, что вы снова работаете, и сразу же направился к вам, в самом что ни на есть чистом виде. Разрешите полюбопытствовать, каким чаем вы меня собираетесь напоить?

– Сборным, Ефим Петрович. Щепотка черного с Привоза, а остальное – сушеная зелень из луговых трав и сада. Времена сейчас трудные, – как бы оправдываясь, произнес Израил.

– Вот и замечательно, что из трав. По крайней мере это намного вкуснее и безопаснее, чем покупать у спекулянтов невесть что. А помните, какими чаями мы торговали? Семь сортов черного, три – желтого, столько же лянсин и цветочного. А зеленый! Жемчужный, шанхайский, фучанский. Голова закружится от воспоминаний. Вы какой больше всего уважали?

– В то время родители могли себе позволить качество, поэтому мы пили «желтый лянсин» в железной чайнице с замком, ну и, конечно же, фруктовый.

– Да, да, – оживился Ефим Петрович, и его глаза вновь засияли, как и много лет назад. – А к празднику его продавали в жестяных коробочках, обтянутых ярким китайским шелком с изображением павлинов, райских птиц и причудливых рыбок. Несколько видов сахара в магазинах – обычное дело! Россыпью, кусковой, очищенный, коричневый. Пирамиды из сахарных «голов» помните? Клиент просит раздробить на крупные куски – пожалуйста. Мелкий размер надобен? И тут все для удовольствия! В каждом магазине стояли дробильные машины. Продавец расколет до нужного размера и лопаточкой по кулечкам, да не в простую бумагу, а специальную – синюю. Что говорить, какой сервис был! Пересылка чаев по требованию клиента в любой порт за наш счет. Собственные суда имели! Могли себе позволить! Даже привередливые клиенты не смели на нас обижаться. В любое время можно было прийти на склад, выпить кружечку-другую чая и лишь потом (если понравится) купить. «Вы уже определились, какие сорта иметь желаете?» – «Замечательно! Мы вам пришлем их на дом». Какое обслуживание! Израил, куда все это делось после революции?

На этих словах бывший управляющий сник и даже осунулся, став в одно мгновение тем же незнакомым пожилым мужчиной, который несколько минут назад зашел в салон. Взглянув на него, Израил молча направился к выходу и прикрыл дверь.

– Правильно сделали, – с благодарностью произнес Ефим Петрович. – В последнее время я очень плохо переношу шум. Я так от него устал. Возможно, вы знали, что до революции мы жили в прекрасной квартире недалеко от Коммерческого Императорского училища? Моей зарплаты хватало, чтобы оплачивать такое жилье. Я не буду говорить, с каким трудом нам удалось остаться жить в этой квартире после прихода советской власти, но за неделю она превратилась в коммуналку. У нас забрали не только жилплощадь, но и мебель, посчитав, что в двух оставленных комнатах все равно нам некуда будет ее поставить.

В первые же дни туалет перестал функционировать, и пока его не прочистили, все жители ходили в деревянный во дворе. На кухне появилось пять столов, и на каждом из них по керогазу. Бегающие по коридору дети, вечно висящее мокрое белье на веревках, которое то и дело бьет по лицу всяк проходящего, и я уже не говорю за отношение между жильцами и ежемесячные разборки при оплате за свет… Один раз из-за того, что кто-то воровал лампочки в коридоре, соседка ошпарила другого соседа супом, который она несла в свою комнату. Все это вы, милейший, знаете не хуже меня. Мир перевернулся. С этим я уже смирился за много лет, но год назад к нам въехал майор НКВД. К своей полученной по ордеру комнате он присвоил не только «лишние» метры вдовы Петряковой, но и нашу мебель, которой она пользовалась уже много лет. Вы бы видели ее лицо! Израил Гершевич, первый раз в жизни я радовался, глядя на то, как люди страдают. Она потеряла имущество! Заметьте, не свое имущество! Да-да, это низко и недостойно приличного человека, но только так она смогла почувствовать то, что нам пришлось пережить с их приходом. Представляете, до чего нас довели! Мы стали радоваться человеческому горю.

После заселения майора в нашу квартиру стало практически невозможно пользоваться ванной. Теперь все по расписанию. На ее дверях висит замок, и у каждого жильца есть специально отведенное для этого время. Нашей семье разрешено один раз в неделю постирать белье и помыться. На все про все у нас четыре часа. Абсолютная бесправность унижает и отнимает здоровье. С тех пор я регулярно хожу в баню и только сегодня этому обрадовался, потому что снова встретил вас.

– Я тоже, – тихо произнес Израил. – Ну давайте не будем расстраиваться. Как только закончится война, в городе начнут строить жилье. Не сомневайтесь, Ефим Петрович, мы с вами еще поживем в отдельных квартирах. Ну-с, а теперь приступим к делу! Какую прическу предпочитаете? Конечно, «полубокс»! Только он подчеркнет все достоинства вашей внешности.

Вооружившись ножницами, Израил быстрыми и точными движениями сделал окантовку, сняв волосы по кругу, и только потом приступил к основной части стрижки. Особенно старательно он работал в области виска, срезая волосы под углом. Он делал несколько подрезов, немного отходил в сторону, внимательно смотрел и, возвращаясь, вновь подправлял длину с помощью филировочных ножниц. Неровности на затылке он убрал с помощью машинки, продвигаясь уже в обратном направлении к густой волнистой шевелюре. Все это время клиент не проронил ни слова и сидел с закрытыми от удовольствия глазами. Когда работа была закончена, Ефим Петрович взглянул на себя.

– Это кто? Познакомьте меня с этим пожилым, но еще приятным мужчиной, – довольный результатом произнес он и, оглядев себя со всех сторон, добавил: – Раз уж я к вам зашел, поработайте надо мной еще немного. Побрейте меня.

– С удовольствием, – произнес Израил и потянулся за безопасной бритвой.

– О нет, уважаемый Израил, оставьте ее для молодого поколения. Опасной, и только опасной! Надеюсь, она еще не заржавела в вашем чемоданчике?

– Как можно! Берегу ее для солидных и понимающих клиентов.

С этими словами Израил достал из тумбочки небольшой видавший виды чемоданчик, раскрыл его и извлек оттуда две бритвы. Положив обе на ладонь, он протянул их для выбора.

– Какой из них клиент желает быть побритым?

– Конечно же, «Карлом Радером», – улыбаясь и закатывая от удовольствия глаза, произнес Ефим Петрович.

– Я и не сомневался, но ради уважения к вашей личности не мог не спросить. Как я люблю работать с понимающими людьми! «Карл Радер» – это же настоящий «роллс-ройс» в бритье!

Израил извлек из чемоданчика кожаный ремень и один край закрепил на крючке, привинченном для этой цели к столу. Потом он нанес на кожу пасту и приступил к правке. Натянув ремень, он взял бритву за «голень» и, положив ее плашмя, плавными и неторопливыми движениями начал протягивать по шлифовальной поверхности «гребнем» вперед. Сделав около пятидесяти движений в ту и другую сторону, он достал из чемоданчика лупу и внимательно осмотрел кромку лезвия с двух сторон. Удостоверившись в высоком качестве своей работы, он аккуратно отложил бритву и принялся помазком взбивать пену.

Откинув кресло немного назад, Израил приступил к бритью. В отличие от других брадобреев у него был свой фирменный «хват», который позволял ему ловко передвигаться по поверхности лица, аккуратно обходя родинки и крылья носа. Одного-двух движений было вполне достаточно, чтобы кожа лишилась жесткой щетины на несколько дней. После бритья он протер лицо, нанес на него травяной бальзам и укрыл на несколько минут мокрым горячим полотенцем.

– Отдохните, уважаемый Ефим Петрович, – проговорил мастер, обмывая инструмент после работы.

Закончив обработку бритвы, он подошел и снял полотенце с лица клиента. Ефим Петрович спал сном младенца, посапывая и потрясывая губами при каждом выдохе. Израил постоял в замешательстве несколько секунд и со словами «Шерман все понимает» тихонечко отошел от кресла.

* * *

Пока Ефим Петрович пребывал в блаженной дреме, Израил решил продолжить изготовление шиньона. Дело это хлопотное, требующее большого терпения, а главное – сноровки. Тресбанк он закрепил на столе еще пару дней назад, рассчитывая начать, как только появится свободное время. Война войной, а без накладных волос в парикмахерском деле никак не обойтись.

До революции этим занималось заведение «Трините», которое находилось на пересечении Дерибасовской и Екатерининской. Там искусно плели парики и шиньоны, спасая модниц от однообразия, лысеющих – от безжалостной потери волосяного покрова, а криминальных элементов – от зорких глаз царской полиции. Свои первые навыки в постижерном деле и солидную клиентуру Шерман получил именно там, за что по сей день был благодарен хозяину заведения «ложных волос», вспоминая его добрым словом.

Надев очки, Израил аккуратно развернул холщовую тряпицу, в которой были купленные для парика волосы, и, смочив руки водой, вытянул из общей массы первую тоненькую прядь. Разложив ее на столе, он несколько раз провел рукой по волосяной ниточке, увлажняя и расправляя ее, и, покрутив край вокруг пальца, пропустил между средней и нижней натянутыми на тресбанке нитями. Торчащий кончик он ловко подцепил крючком и цыганской иглой подшил к первому узелку. «Самое сложное в любом деле – это начало», – думал Шерман, осторожно подтягивая колонки́ на тресбанке. Вновь закрепленный пучок волос он подбил к предыдущим, строго соблюдая плотность вязания, от которого зависели прочность и густота шиньона. Увлекшись работой, мастер не заметил, как в салон вошел мужчина.

– Израил Гершевич, здравствуйте, шоб вы были здоровые!

– И вам мое почтение, – ответил Израил, внимательно рассматривая вошедшего.

Перед ним стоял не кто иной, как известный в узких кругах карточный шулер Гоша Пик. Одет он был по последней моде и выглядел весьма прилично для своих неполных пятидесяти лет.

– Гоша, какими судьбами!

– Услышал, что ви на прежнем месте, и сразу до вас. Если бы ви знали, какое уважение я испытываю к мастерству ваших рук!

На этой фразе спавший Ефим Петрович зашевелился. Смущаясь и извиняясь за то, что позволил себе заснуть, он подхватил стоящий в ногах саквояж и, спешно попрощавшись, удалился, забыв рассчитаться за оказанную услугу.

– Гоша, своим громким голосом вы напугали мне клиента. Он ушел, не заплатив, – улыбаясь, произнес мастер.

– Прошу пардону. Надеюсь, Фима встрепенется от склероза по пути домой, а если нет – ваш расход лежит на мне.

Окинув быстрым взглядом интерьер парикмахерской, со словами «Ежик и бритье по двойному тарифу» Гоша уселся в кресло.

– Как ваша жизнь, уважаемый? Откуда вы? – смачивая волосы клиента, поинтересовался Шерман.

– Оттуда, где нас всегда хотит видеть народ.

– Сколько на этот раз?

– Немного, но хватило, чтобы испортить настроение на пять лет. Знаете, лагерь уже не тот. Политические сильно пошатнули порядок, норовя даже блатных форшмануть своими идеями. Изя, я их не раз слышал и скажу справедливости ради, там есть-таки на что заострить слух и зрение. С нами сидел доктор Болдин, ученик самого профессора Филатова! Золотые руки! Его бы пальчики да к нашему делу. Оперировал всех. За это лагерная администрация разрешала ему свободно передвигаться. К нему везли больных со всей округи. Однажды в госпиталь доставили одного из наших, который уже несколько лет ничего не видел. Иван Николаевич провел ему несколько операций и вернул зрение. Так вот, после этого исцеленный написал письмо начальству, а другое – в Москву с благодарностью, что его сослали в лагеря, потому как, если бы не ГУЛАГ, он бы никогда не попал под нож знаменитого доктора. Я, конечно, недолюбливаю врагов народа, но и среди них есть уважаемые люди. А какие планы на будущее у бывшего фронтовика?

– Восстановить парикмахерскую и спокойно работать. Хане без меня было трудно, поэтому не хочу ее огорчать. А почему вы спрашиваете? У вас есть интерес?

– Я просьбы не имею, уважаемый Израил Гершевич, но разговор до вас есть. Обращаюсь к вам как к понимающему в нашем деле человеку и закаленному в боях герою. Время сейчас беспокойное, тяжелое, а салон и семья нуждаются в финансовых подкреплениях… Так вот, на днях в город приехал ростовский шулер по-крупному играть. Фраер он «жирный», но держал фасон, пока про него не заявили. Мы к нему стали различно подходить и отправили делегацию проевших зубы наводчиков. Склонив его на «око», сыграли пару раз. Он, разумеется, виду не подавал, но мы его враз узнали «по когтям». В первый вечер он проиграл нам немного денег и отказался от продолжения, мол, голова шибко разболелась. На следующий день мы его склонили на штос[3]. Он снова проиграл, но уже хорошую сумму. Сказал, что не понимает наших правил, и уехал к себе в гостиницу. На третий день мы согласились на его правила, заложили банк и выдали свою колоду карт. Пару раз он выиграл очень деликатно, и мы уже перестали волноваться. На следующей раздаче он не дал присмотреться и сразу накрыл карты рукой. Потом объявил, что его масть, и забрал несколько тысяч. Видя такой расклад, наши шулера заволновались и захотели остановить игру, но «собаку съевший» фраер бросил укор за трусость и после этого выиграл у нас крупную сумму, обезжирив приличных людей на несколько кусков.

После этого вечера мы захотели сделать ему угрозу, но потом передумали и направились к «жирным феям»[4] с большим желанием одолжить немного денег, сами знаете, под какой процент. Утром снова заложили банк, пригласили интересного фраера на продолжение, но не успели поиграть и пятнадцати минут, как он взял банк и удалился, оставив нас в незавидном положении и позах. Так что я хотел вас попросить, уважаемый Израил Гершевич. Учитывая ваш шикарный карточный опыт, легкие руки и то, что он никогда вас не видел, не смогли бы ви сегодня поработать у нас, простите за выражение, «Иудой». Я вас умоляю, ничего сложного. Вам даже не нужно с нами играть, просто стоять рядом и, посмотрев мельком в его карты, с помощью установленных знаков сообщить расклад. Один палец на столе – это бубны, два – трефа, а можно и глазами в сторону или вверх и вниз. Ну как, согласны?

– Гоша, только не делайте удивленных движений руками. Я вас тоже очень уважаю, но, учитывая серьезность игры и высокий процент, мне моя жизнь дорога как память. Хана не переживет мой уход навсегда. Могу вам предложить для крапа фосфорные спички, которые сохранились со времен моего азарта. Прошлый век? Вот видите, я отошел от дел и безнадежно устарел. Гоша, с недавних пор я стал трепетно относиться к жизни и удачу рассматриваю под другим углом. Она как хор в нашей синагоге: голос есть – поешь, а нет – только подпеваешь. Иногда я думаю: «А вдруг я на фронте израсходовал весь ее запас?» Нет, Гоша, я больше не смею рисковать. Единственное, чем я могу вам помочь, – это респектабельно выглядеть, а еще – пожелать удачного крапа на рубашке карт и хорошего зрения.

– Израил Гершевич, я составил себе представление, и как говорил мой покойный папа: «На бога надейся, а на работу все-таки устройся». Так?

– Так, Гоша, именно так, – произнес Израил, опрыскивая клиента кельнской водой из пульверизатора.

Гоша Пик встал с кресла, посмотрел на себя в зеркало и, оставшись довольным своим внешним видом, как и обещал, рассчитался с мастером по двойному тарифу. Уходя из парикмахерской, он оглянулся и, подмигнув на прощанье, весело произнес:

– Как говорите, «израсходовал весь запас»? А я вам по-другому скажу. Если тебе выпадают удача со счастьем, то подбирай их побыстрее, а иначе такое богатство подхватят самые хитрые и расторопные.

Израил покачал головой, глубоко вздохнул и с грустью посмотрел на уходящего, как будто предчувствуя беду.

* * *

– Жид вернулся! Изька-жид снова мысли острыми ножницами у людей отрезает. Головы всем чистит, готовит к суду Божьему, чтобы человеки прощение Всевышнего смогли получить красивым видом. Изька старается, а люди не идут к нему, потому что не хотят с грехом расставаться, помыслы свои наружу выпустить.

Израил оглянулся. На тротуаре с гордым видом стоял блаженный Боря Тряпочка. Правую руку с оттопыренным указательным пальцем он вознес к небу, то и дело угрожающе потрясывая ею. В другой руке сумасшедший держал авоську, набитую скомканными газетами, среди которых торчали горлышки пустых бутылок и уголок потрепанной книги. Старый твидовый пиджак свисал с торчащих острых плеч, подчеркивая худобу хозяина, а рваные грязные штаны еле прикрывали синюшные ноги, обутые в резиновые калоши. Свою речь блаженный закончил так же внезапно, как и начал. Потом он подошел к Шерману, заглянул в глаза и, ткнув его тремя пальцами в лоб со словами: «Вот тебе крестное знамение!», тихо поплелся по тротуару, позвякивая при каждом шаге пустыми бутылками.

Пару секунд Израил стоял в оцепенении, почесывая лоб после удара. Опомнившись от происходящего, он забежал в парикмахерскую и, порывшись в чемоданчике, вытащил из него завернутый в платок хлеб, свежие огурцы и пару яиц, которые собрала для него утром заботливая Хана. Разделив пополам обед, Шерман пулей выбежал обратно, чтобы догнать уходящего Борю.

– На, поешь немного.

Боря с безразличием взял еду, сунул в сетку и молча продолжил свой путь. Бездомная собака, одурманенная запахом пищи, тут же подбежала к авоське и поплелась за блаженным, подгрызая на ходу торчащий из дырок кусок хлеба. Израил хотел было отогнать псину, но та мгновенно ощерилась и злобно зарычала, давая понять, что на этом его миссия закончилась.

Не успел мастер зайти в салон, как в дверном проеме показалась миловидная дама.

– К вам можно?

– Конечно, – с тихой грустью ответил парикмахер.

– Вы снова с нами, – улыбаясь, произнесла женщина.

– Лора, куда я без вас? А вы все такая же красавица, и трудности жизни никак не отражаются на вашем внешнем виде.

– Я вас умоляю, еще как отражаются. Вот, посмотрите, во что превратились мои руки от тяжелой работы. А мешки под глазами от недосыпания и беспокойства! Уважаемый Израил Гершевич, хорошо, что вообще жива осталась. Слава богу, фашистов прогнали, и можно спокойно спать, хотя по ночам все равно страшно – хулиганов в городе много. Каждую ночь кого-нибудь грабят или убивают.

– А вы не ходите по ночам. Поздние прогулки во все времена были противопоказаны приличным женщинам.

– Так то ж приличным! – грустно ответила Лора.

– Мадам, с каких пор вы перестали ею быть?

– Со времен оккупации. У меня квартировался немецкий офицер.

– И вы об этом так просто говорите?

– Израил Гершевич, я устала бояться. Я каждый день жду, что меня отправят в лагерь. Мою знакомую уже арестовали. Что вы застыли или после такой новости у вас не поднимутся руки сделать мне прическу?

– Нет, нет. Кто такой Шерман, чтобы судить вас, мадам? На фронте я видел много горя. Именно там я понял, на что готовы люди пойти, лишь бы сохранить свою жизнь. Я понимаю, вам было тяжело.

– Нам было нечего есть. Многие женщины даже пошли работать в немецкие бордели, чтобы не умереть с голоду. Израил Гершевич, как это ужасно ни звучит, но там был порядок. Немцы со всей строгостью за этим следили.

– Что вы говорите! Не сочтите за любопытство, но это делает ваш рассказ интересным. Кстати, какую прическу мадам желает иметь?

– Сделайте мне «Викторироллс». Надеюсь, вы еще не забыли, как она выглядит?

– Только об этом и мечтал. Тогда второй вопрос. Мадам Лора предпочитает горячую ондуляцию или обойдемся отваром семени льна?

– Какая ондуляция без щипцов! Разжигайте керогаз и берегите свои руки. Они у вас замечательные.

Шерман достал марсельские щипцы и положил их на железный лист. Пока они нагревались, он постриг волосы до уровня плеч и, разделив их на две ровные половины, аккуратно пригладил щеткой.

– Я вам делаю красиво и внимательно слушаю, – произнес он, накручивая первый локон.

– Немцы очень заботились о боеспособности своей армии, поэтому в начале войны почти за каждой воинской частью был закреплен полевой публичный дом. Он следовал за ними повсюду. Представляете, для этого у них было создано целое министерство, а проститутки значились чиновниками, получая не только зарплату, но даже страховку. Самое интересное было не это. Германия не могла позволить, чтобы вопросы сексуального обеспечения были пущены на самотек, поэтому в армии выдавались талоны для посещения борделей по категориям. Самая низшая – это солдатские, и там на одну девушку полагалось сто солдат. Для унтер-офицеров – одна на семьдесят пять человек, на офицеров – пятьдесят, а у летчиков – двадцать. Кстати, для офицеров у них были феи арийского происхождения: светловолосые, с голубыми глазами и высокого роста, которые шли туда работать исключительно из патриотизма. Израил, вы можете себе представить проституцию по идейным соображениям? В гестапо даже был отдел, который контролировал «семенной фонд рейха». Так вот, с приходом на наши земли немцам пришлось отступить от некоторых правил. Арийские жрицы уже не так охотно рвались на фронт для поддержки боеспособности армии, поэтому заведенный порядок стал распространяться на наших женщин. Чистое белье, мыло и резиновые изделия по три на каждого бойца – это обязательное условие для той и другой стороны. Медицинский осмотр проводился еженедельно, и трудовой лагерь грозил всем, кто заражал бойцов болезнями. Кстати, иногда они сами охотно заражались гонореей, чтобы несколько месяцев полечиться в тылу, а не погибать на полях сражений. Это все мне рассказал квартировавшийся военный врач.

– Да, Лорочка, вопрос жизнеобеспечения армии у немцев поставлен на высоте, но не подумайте, что я им завидую. До войны я мог себе позволить свободные отношения с женщинами, но это было, пока мне не повстречалась Хана. Вы хоть и не еврейка, но должны знать, что значит для нас семья. Не сочтите меня консерватором, а близость без любви невозможна. Да, да. Она объединяет не только тела. Она объединяет души. Знаете, когда я гляжу на женщину, я почему-то сразу думаю о ее детях. Будем делать по два валика с каждой стороны? – поинтересовался мастер.

– Делайте два. Это не только красиво, но и дольше. Мне у вас очень хорошо. Такого собеседника в последнее время нечасто можно встретить. Представляете, теперь соседки называют меня немецкой подстилкой и шлюхой, и только вы отнеслись ко мне со вниманием и уважением.

– Я благодарю вас, мадам. Мне тоже приятно с вами поговорить, – ответил Шерман, закручивая локон по направлению к макушке.

Сформировав четыре валика, он закрепил их шпильками и приступил к накручиванию мелких кудряшек на затылке, которые обычно были красивым завершением прически. Закончив работу, Израил отошел в сторону и полюбовался на результат своего труда, потом немного подумал и решил для фиксации побрызгать прическу раствором льняного семени.

– Так будет надежнее, – заботливо произнес он.

Лора внимательно посмотрела в зеркало и, найдя себя очень даже хорошенькой, рассчиталась с мастером, вознаградив его щедрыми чаевыми.

– Вы осуждаете меня? – поинтересовалась она перед уходом.

– Шерман – маленький человек, чтобы вас судить, а на людей не обращайте внимания. Они всегда найдут тему для языка, особенно когда речь идет об одинокой женщине.

Открывая дверь для Лоры, он чуть не столкнулся с Борей Тряпочкой, который молча стоял напротив входа в салон. Увидев выходящую красивую женщину, Боря, как ребенок, расплылся в улыбке и, перенеся свой взгляд на парикмахера, радостно закричал:

– Изька-жид домой вернулся! Живой! Матерь Божья сохранила его. Матерь Божья – это матерь Божья! У нее детей, как звезд на небе. Детей много, а она Изьку любит, безгрешная женщина. А кто в грехах… – на этих словах он достал из сетки бутылку и, набрав полный рот воды, прыснул на прическу Лоре, – я вас всех прощаю!

После выданной тирады он с облегчением вздохнул, омыл остатками мутной жидкости свое лицо и с блаженной улыбкой пошел прочь.

Шерман взглянул на Лору, которая, как завороженная, смотрела на уходящего Борю. Из ее глаз капали крупные слезы.

* * *

Пару секунд в округе висела тишина, пока ее не нарушил детский плач. Молодая мамаша с коляской, видя разворачивающиеся события, приостановилась в надежде на бурное продолжение. Очнувшись от происходящего, Лора быстро промокнула лицо белоснежным платком и, поблагодарив мастера за отличную работу, решила как можно быстрее удалиться. Она не хотела давать лишний повод для сплетен, которые с этой минуты обязательно поползут по городу, проникая в каждый двор, дом, а главное, на Привоз. Там это происшествие быстро обрастет невероятными фактами, оставляя за собой только одну информацию без искажений – это имя героини.

– Что творится среди белого дня! – послышалось из окна соседнего дома.

Шерман оглянулся и увидел мадам Симу, раздвигающую на подоконнике горшки с геранью, которые мешали ей максимально приблизиться к месту событий.

– Все видела. Все видела и скажу вам, Израил Гершевич, что ви такой хороший мастер и не должны переживать. Прическа у женщчины осталась как новая, и она будет спокойна. Уж ви мине поверьте. Мадам, – обратилась она к даме с плачущим ребенком, – что ви стоите, дайте своей девочке цыцу, и она перестанет плакать. Не девочка? Так тем более дайте. Мальчик вирастит и скажет вам спасибо за ровную нервную систему или на всю жизнь обидится на паховую грыжу. Почему я должна беспокоиться о вашем ребенке? Нет, рожать нужно в старости. Правда, Миша? – обратилась она к мужу, который выглядывал из другого окна. – У молодых совсем нечем думать о детях. А если ви хочите сделать себе прическу, – переключилась она снова на мать, – то можете идти и спокойно себе сидеть в кресле. Я присмотрю за вашим фаэтоном, будьте-таки уверены. Тетя Сима воспитала собственных детей – и вашего крикуна, шоб он был здоров, воспитает в лучшем виде. Не хочите, как хочите. Расстанемся в трепетном оживлении и забудем, как друг друга звали, – прокричала она вслед уходящей мамаше. – Можно подумать, что ви спешите скорее, чем я. Вейз мир! За пару минут и столько событий.

Израил Гершевич, мине кажется, вас уже дожидаются, – махнула она рукой в сторону стоящего у салона пожилого мужчины. – Или есть ещчо время нам душевно поговорить за этот несчастный случай? Я себе знаю, а ви думайте, что хочите, но он точно пришел до вас. Ну, что я говорила! Отличить клиента от поглазеть – для меня как сторговать пару рублей на Привозе. Вам что-нибудь там купить? Мы с мужем сейчас пойдем. Нет? И правильно. В последнее время там такие зверюги торгуют, что норовят сделать покупателю неприятно. Во вторник пошла за квашеной капустой, а на месте Баси торгует другая интересная мадам. Я попробовала засол и вижу, что это тот же рецепт. Стою, ем, как будто думаю, и виду не подаю. Потом попросила взвесить килограмм и в ответ получила такую цифру, что мине приключился апоплексический удар. Можно подумать, я на базаре первый раз и не знаю, сколько стоит та капуста. Легкой вам руки, мастер Шерман, или вам все-таки купить? – прокричала тетя Сима вслед заходящему в салон Израилу.

– Шерман? – удивленно спросил незнакомец. – А вы случайно не родственник знаменитой Любки Шерман, которая до революции заведывала всей контрабандой города Одессы?

– К счастью или к сожалению, но нет, – улыбаясь, произнес Израил.

– Жаль, легендарная была женщина и ума такого, что любой коммерсант мог бы ей позавидовать. Какими делами ворочала! Кораблями ей возили товар, а полиции хоть бы что. Говорят, она платила им жалованье. Я слышал, вас зовут Израил Гершевич? Очень приятно. Меня можете называть просто Иммануил. Иммануил Сапир, будем знакомы. А пока вы меня постригаете, с вашего позволения, я скажу несколько слов за вашу легендарную однофамилицу. До революции на Молдаванке жили не только воры и контрабандисты, но и вполне себе честные люди. Мадам Любка после смерти первого мужа Лейба Зильбермана получила в наследство не только его сына и общих двух дочерей, но винный завод и харчевню, которую она успешно продала и счастливо вышла замуж за Лейба Шермана. В то время в городе строили все, что только можно. Умная мадам Любка скупала дома разорившихся предпринимателей и тут же перепродавала их за приличную сумму. На вырученные деньги приобретала земли, строила новые дома и сдавала их в аренду. «Навар» мадам вкладывала в каменоломни и успешно торговала ракушечником, который был нужен городу каждый день. Еще у нее были склады для керосина и льда. Когда ледяной склад перестал приносить доход, из него был сделан ресторан и тут же сдан в аренду купцу Алексееву. Когда и ресторан перестал приносить доход, она его переоборудовала в коровник и стала продавать молоко. И это все не считая заграничного товара! Вы не поверите, его почти каждую неделю доставляли на кораблях. Из Греции везли масла и черепаховые гребни. Из Китая – шелковые халаты, веера, расшитые бисером дамские сумочки, ткани, габардиновые пальто. И все это пользовалось ого-го каким спросом! Огромные деньги уходили мимо государственной казны. Управа в порту сделала шмон и ужесточила контроль. Ви думаете это помогло? Корабли стали разгружать по ночам прямо в шлюпки, а товар свозить в катакомбы. За год до революции мадам Любка умерла от какой-то легочной болезни, и правильно сделала, потому как навряд ли пережила бы национализацию. Все ее имущество отобрали в пользу государства, а коров съели. Из ее дома сделали жилтоварищество, но дочерям разрешили остаться в одной из квартир. Девочки вышли замуж и родили-таки себе тоже не глупых дочерей, одна из которых – Берта Рейнгбальд. Вам что-нибудь говорит это имя? Какая была пианистка! Берта Михайловна с отличием закончила Одесскую консерваторию и тихо работала в музыкальной школе. Той, что основал профессор Столярский. Во время войны ей пришлось эвакуироваться в Ташкент. После освобождения города она сразу же вернулась домой, но ее квартира, прошу пардону, оказалась занята. Если бы вы знали, сколько наша Берточка ходила по начальству, но те только обещали! С раненным на фронте сыном она жила в консерватории, и никто ей не собирался помогать. А директор даже отказался ей вернуть прекрасный рояль, который присвоил перед отъездом ее в Ташкент. Бедная женщина не выдержала такого унижения и на сорок седьмом году жизни сбросилась с четвертого этажа. В октябре и похоронили.

– Удивительная и печальная история, уважаемый Иммануил, – вздыхая, произнес Шерман. – А вы пианист, позвольте полюбопытствовать?

– В некотором роде. А почему вы спросили?

– У вас длинные и тонкие пальцы, – пояснил Израил, стряхивая щеткой остатки волос с пиджака клиента.

– Грешен, грешен. Обожаю музыку и питаю к ней трепетную любовь на протяжении всей своей жизни.

Иммануил расплатился с Шерманом за стрижку и уже было направился к выходу, но потом вдруг вернулся и по-дружески обнял Израила.

– Напрасно вы отказываетесь от родства с мадам Любкой. Есть чем гордиться! Все, на что падал Любкин взгляд, превращалось в деньги.

– Что вы, что вы! Мне до нее далеко, да к тому же Бог меня наделил другим талантом.

– Обязательно к вам загляну еще раз.

– Непременно, товарищ Сапир, но я бы хотел, чтобы вы отдали мои карманные часы уже сегодня.

– Вы почувствовали? – улыбаясь, произнес Иммануил.

– Я же не ради праздного интереса спросил про пальцы. У вас срезана кожа на подушечках, а это делают только карманники.

– Приятно общаться с умными людьми, – произнес Иммануил, возвращая Шерману часы.

Потом он порылся во внутреннем кармане пиджака, достал портмоне и, не считая, вытащил из него приличную сумму денег.

– Это вам на развитие, уважаемый мастер. Надеюсь, с этого дня салон начнет процветать. Не зря же у вас фамилия Шерман.

* * *

Израил попытался вернуть деньги клиенту, но тот крепко сжал его руку и почти силой заставил положить банкноты в карман. Попрощавшись, Сапир спешно покинул салон. Удивленный таким поворотом событий, мастер ухмыльнулся и похлопал себя по карману, не веря произошедшему. Убедившись, что это не сон, он вышел на свежий воздух передохнуть и подумать, на что они с Ханой потратят внезапно свалившуюся на них крупную сумму. Шерману было неловко за то, что, вернувшись с войны, он истратил все сбережения семьи на парикмахерскую. Конечно, рано или поздно все вернется, но дети растут и не спрашивают на это разрешения.

Марии нужно пошить новое платье. Она так повзрослела, пока он был на фронте. Совсем девушка стала. С подружками журналы трофейные разглядывает, моду обсуждает. Уже и канифас[5] на подъюбник купили, а цены на базаре, как назло, взметнулись вверх. После ухода немцев на Привозе все подорожало, да и товара стало меньше, несмотря на то что контрабандисты трудятся в поте лица, продолжая на свой страх и риск переправлять по катакомбам товар из Румынии. Младшей дочери Рэйзел нужно новые баретки купить. Как она умудряется так быстро снашивать обувь? «В футбол она в них играет или где?» – как бы оправдывалась перед мужем Хана, пока он подклеивал подошву у ботиночек.

– Израил Гершевич, хорошо, что ви присели, а то я покажу, и ви упадете, – послышался из окна Симин голос. – Я тоже сейчас на табурэточку сяду. Теперь можете меня спросить, что случилось среди здесь, хотя я сама отвечу. Я потеряла внука Яшу от моей младшей доци. Не переживайте, уже нашла. Он тихо сидел с ножницами в шифоньере за Мишиным костюмом. Я как увидела, так лучше бы всю жизнь была слепой. Думаете, он Мишин костюм изрезал? Если бы! Он таки играл в парикмахера! Яшенька, красивый мой мальчик, залезай на подоконник и выгляни на улицу, дядя на тебя хочет посмотреть. Вставай на бабушку ногой. Бабушка крепкая, бабушка и это выдержит. Посмотрите, Израил Гершевич, на этого идиета и сделайте себе мнение, как не расстроить его родителей. Он же всю свою дурную голову дунайскими волнами вистриг. Миша, перестань сказать глупость! Кто это теперь сможет виправить! Лучше принеси мине пузирок с каплями и ложечку. Конечно, серебряную, ты же знаешь – она лечебная. Ви с Яшенькой загоните меня в гроб! Я и так уже сегодня плохой сон видела, и он, похоже, уже начал сбываться. Миша, шоб ты сдох, ты по уму тоже далеко не ушел от своего внука. Задумайся себе на минуточку. Если со мной что-то случится, ты сможешь без меня долго прожить? Тебя даже на базар за мясом одного нельзя отправить. Вернешься без денег, с костями и счастливый оттого, как тебе повезло.

– Симочка, не беспокойся. У нас хорошие дети. Ты устроишь мине щикарные похороны, а потом будешь жить спокойно.

– Ну, что я говорила! Все хочут Симе сделать огорчение. Израил Гершевич, так у вас будет завтра время Яшеньку иметь клиентом? Вот и замечательно. Пока ви расчесочку не замарали об других, мальчик с утра к вам придет, можете быть спокойны. Израил Гершевич, вон та симпатишная женщчина точно колотится каблучками до вас.

Израил повернул голову и увидел пышнотелую даму. Казалось, она не шла, а плыла в потоке теплого морского ветра, пренебрегая всеми законами физики. Ее бедра плавно покачивались из стороны в сторону, а шелковая юбка при каждом шаге так соблазнительно и красиво облегала длинные ноги, что невозможно было отвести глаз от такой прелести. Волосы, заплетенные в косу, были красиво уложены вокруг головы и придавали женщине царственный вид. Израил смотрел на нее с замиранием сердца и улыбался от счастья, потому что к нему шла его любимая Хана.

* * *

Семнадцать лет назад бабушка, видя, что внук не мечтает о женитьбе, попросила свою подругу подыскать Изе достойную жену. Старая Эстер не стала долго ломать голову над просьбой, порылась в своем семейном альбоме, извлекла из него фотокарточку дальней родственницы в молодости и принесла ее на смотрины в семью Шерман.

– Вот, посмотрите, какая Ирит была красавица, а ее дочь Хана, которую вы увидите, если к ней поедете, так еще красивее. Ехай, Изя, за ней и, уверяю тебя, никогда не будешь скучать. А если вам не нравится мое предложение, то я пошла до выходу и прошу меня этим гойским подходом к вопросу брака больше не беспокоить, но сначала скажу, что в приличных еврейских семьях во все времена так и делали детей счастливыми.

От такой формы сватовства родители и бабушка сначала смутились, но, чтобы не обидеть Эстер, адрес невесты все же взяли, надеясь, что Господь услышал дружные молитвы родственников и перст судьбы именно в этот момент коснулся их засидевшегося сына. Немного подумав и посмотрев не один раз на маму невесты, было решено поехать за красавицей женой, которая жила в трехстах километрах от Одессы.

Ровно через месяц после женитьбы Израила бабушка Роза мысленно пожелала подруге Эстер легкой смерти, а потом, утерев платком скупую слезу, не вытерпела и сказала: «Стоило ли ехать так далеко, чтобы привезти в дом такую дуру».

Мало того, что Хана совершенно не имела понятия о вкусной и кошерной пище, так ее покладистость и улыбчивость после каждой адресованной для нее фразы оказались не чем иным, как результатом легкой тугоухости, которая передавалась в их роду исключительно по женской линии. Несмотря на превратности судьбы, Хана получила музыкальное образование и успешно преподавала в школе.

Израила она полюбила сразу и на всю жизнь, родив ему в первые годы совместной жизни двух прелестных дочек. Матерью она была хорошей, поэтому родители немного еще посетовали на допущенный промах в подборе невестки и смирились, надеясь на то, что любовь преодолеет все преграды.

* * *

– Симпатишный мужчина уже свободен или я подожду? – игриво спросила Хана, подходя к мужу.

– Мадам, я видел вас идти ко мне навстречу и хочу сказать со всей ответственностью, что вы самая красивая женщина. Для такой, как вы, мужчина всегда холост, свободен и даже богат, – произнес Израил, весело похлопывая себя по карману жилета.

Он быстро зашел в салон и перво-наперво сложил инструменты в чемоданчик. Потом он собрал использованные за день простыни в большую холщовую сумку, чтобы вечером их постирать и приготовиться к новому рабочему дню. Выйдя из парикмахерской, он запер дверь на большой висячий замок, который в первый же день купил на базаре, узнав, что в городе по ночам не очень спокойно. Отдав маленький чемоданчик жене, он галантно отвел локоть, предлагая Хане взять его под руку.

– Израил Гершевич, какая ви красивая пара, дай бог вам много счастья! – не удержалась от комплимента тетя Сима.

На секунду Шерман остановился и призадумался.

– Мадам Сима, скажите, вы где сохните белье?

– Как и все: на веровке.

– Вы мне окажете большую услугу, если согласитесь стирать для салона простыни. О цене мы договоримся. Уверяю вас, вы останетесь довольны.

– Израил Гершевич, ви знаете, как я вас уважаю. Уже согласна. Лишний заработок ещчо никому и никогда не мешал.

– Вот и замечательно, – с облегчением вздохнул Шерман, отдавая увесистую сумку.

Избавившись от тяжелого груза, Израил вновь предложил жене принять его под руку.

– Хана,  – произнес он полушепотом,  – Господь услышал наши молитвы и помог. Сегодня в салоне был очень интересный клиент. Сначала он украл у меня часы, а потом отдал не только их, но и все свои деньги. Это ли не милость Божья!

– А ты уверен, что он отдал все деньги?

– Конечно, я видел его кошелек.

– Изя, меня сомневает. Раз он такой непорядочный, то наверняка что-нибудь оставил себе. Ну как можно через таких людей что-то передавать!

Взглянув на супругу снизу вверх, Израил нежно поцеловал ее в плечо, и, абсолютно счастливые, они пошли встречать шаббат[6].

* * *

Израил и Хана не торопясь шли по бульвару, здороваясь со знакомыми да и просто с прохожими, которые с доброй грустью, а чаще с завистью смотрели на супружескую пару. С лица Израила не сходила улыбка. После каждого «здрасте» он еще ближе прижимался к жене, давая ей понять, что она принадлежит только ему, и счастье, вернувшееся в их дом после трех лет разлуки, он не собирается скрывать от посторонних людских глаз.

– Ты заметила, как на тебя посмотрела женщина в коричневом платье?

– Конечно, – вздохнула Хана.

– Мне кажется, что она немножечко завидует твоей красоте.

– Изя, это Лиза Фенхель. Недавно она получила похоронку, а мы ей напомнили, что она уже никогда не пройдется со своим мужем под ручку.

– Бедная женщина. У нее есть дети?

– Трое.

– Если она придет ко мне в салон, я не возьму с нее денег за работу.

– Ты добрый человек.

– Хана, я не знаю, будет завтра солнечно или пасмурно, тепло или холодно, но я точно знаю, что рано или поздно я тоже покину эту грешную землю. Пока я буду стоять в очереди к Богу, ко мне подойдет Лизин муж и обязательно спросит за свою жену. Мне кажется, что ему будет приятно, когда он узнает, что ей немножечко помогли.

– Это правильно, Изенька, но не говори так грустно. Может быть, она вперед тебя расскажет ему об этом.

Почти до самого дома супруги шли молча, наслаждаясь друг другом и прохладой летнего вечера, которую в разогретый город приносил морской бриз. Уходя за горизонт, теплое рыжее солнце, словно мать, заглядывало в окна домов, чтобы поцеловать перед сном своих набегавшихся и уставших за день детей. Соленый ветер ласково поглаживал измученные жарой кроны деревьев, и листья, с радостью избавляясь от дневного зноя, отвечали ему благодарным мягким шелестом. Соловьи соревновались в пении, выводя каждое коленце с изумительной чистотой.

– Хана, слышишь: «Тии-вить, тии-вить»? Это у них называется «почин». А сейчас слушай: «Фюиюи-юиюи» – это уже «юлиная стукотня». Вот «раскат» пошел и «дробь» под конец. Уловила? Красота! У тебя на родине соловьи по-другому поют: спешат, колена мешают и трещат, словно сороки перед дракой. Не спорь, женщина, я слышал ваших, когда к тебе свататься приезжал.

– Даже и не думала, – засмеялась Хана. – Как можно спорить с человеком, который отличает «фюиюи-юиюи» от «пуль-пуль-пуль».

Не успели супруги войти в свой двор, как из соседнего окна раздался крик пьяного соседа:

– Мирав, что ты себе думала, когда рожала сына? Какая от него польза? Цельный день читает книжки, жгет до утра свет, и нет ему заботы, шо ниточка в лампе тоже перегорает.

– Папа, вы же знаете, что мне нужно учиться, и все равно в одиннадцать делаете темно.

– И правильно папа делает, потому что папа зарабатывает деньги. А ты имел интерес хоть раз за электричество заплатить? Кто на прошлой неделе проводил на вокзал Басю с дочкой и посадил их в отцепленный вагон? Мало того, что они не уехали, так, пока ждали отправления поезда, съели половину продуктов, которые мы им дали в дорогу. Отгадай, кому пришлось покупать родственникам второй раз билет, чтобы они наконец-то от нас уехали? Изверг!

– Папа!

– Замолчи свой рот и сделай вид, щебы я тебя долго искал.

– Бедный Мендл, – вздохнула Хана, – как ему не повезло с родителями. Такой умный юноша, а они не хотят этого видеть. В последнее время Савелий совсем ум пропил. Только и кричит на сына. Свет выключает, а Мендл прячется под кровать с керосиновой лампой и снова читает, читает. Представляешь, Мирав из его тетрадей вырывает листы, чтобы закрывать банки с молоком. Он обижается, просит не трогать конспекты, а она как ни в чем не бывало: «Синочка, зачем тебе грязная бумага? Я тебе дам две копейки, пойди и купи чистую тетрадку». Говорят, он лучший студент в институте.

– Это когда наступит покой в нашем дворе! – послышался женский голос из другого окна. – Каждый вечер крики. Жду не дождусь, когда вас, Савелий, примут в больницу на то место, с которого выпишут сумасшедшего.

– А тем, у кого хороший слух, – щепку в ухо и соломинку в глаз, и чтобы мучилась и не знала, что первым вынуть, – послышалось в ответ.

– Какая нахальства! Лучше своей жене такое скажи, может, она будет поменьше в соседские окна заглядывать. Да шоб таких, как вы, густо сеяли, но вы редко всходили!

– Ну Сара! – взревел Савелий.

– Семен, тебе все равно, что твою жену убивают? Иди и заступись! Не через дверь заступись! Окно для говорить, им и воспользуйся. Со своим ревматизмом ты не успеешь убежать.

Через пару секунд из квартиры вывалился разъяренный сосед. Расстегнутая рубаха сваливалась с плеч, обнажая волосатую грудь, а изо рта вместе с ругательствами разлетались слюни. Утерев рот, он ринулся по лестнице вниз.

– Держи его, Мендл! – кричала Мирав. – У него нож.

Не успел Савелий пробежать и пяти метров, как Израил схватил его за руку и резко одернул.

– Ты тоже против меня? – заорал сосед и замахнулся.

Шерман со всей силой ударил нападающего чемоданчиком по руке, захватил кисть и начал ее выкручивать наружу, придавливая соседа к земле. Взревев от боли, Савелий рванул что есть мочи и сбросил с себя Израила. Подоспевший на помощь Мендл ударил отца табуретом, после чего Савелий рухнул на землю. Повисла зловещая тишина, и все взглянули на Шермана. Он лежал и не шевелился, а его белая рубаха чуть пониже груди все больше и больше окрашивалась в красный цвет.

«Убил», – как молния, промелькнуло в мыслях у Ханы. Сначала она замерла, но уже через секунду закричала раздирающим животным криком и бросилась к мужу.

Упав на колени, она обхватила его руками, целуя и гладя волнистые волосы.

– Господи, не отнимай его у меня, – то и дело повторяла она, рыдая от беспомощности.

Сорвав с шеи платок, она пыталась промокнуть сочившуюся кровь, но шелк лишь скользил по мокрой рубахе, отказываясь впитывать густую алую влагу. Заливаясь слезами, она то и дело припадала на грудь мужу, причитая и прося Бога о милости.

– Жена, ты похожа на ворону, – тихо произнес Шерман.

Услышав голос мужа, Хана резко замолчала и, протерев от слез глаза, взглянула на улыбающегося Израила.

– Почему? – удивленно спросила она.

– Оглянись.

Перед окном цокольного этажа важно прогуливалась молодая ворона. Видя свое отражение, она демонстративно отворачивала от стекла голову и продолжала идти, но уже через секунду растопыривала крылья и молниеносно набрасывалась на «врага», запугивая его и стуча клювом по собственному отражению. Совершив пару налетов, ворона отпрыгивала в сторону и, как ни в чем не бывало, снова медленно прогуливалась вдоль окна, косо поглядывая на свое отражение и планируя следующий маневр.

– Хана, зачем кричишь и пугаешь сама себя?

– Изя, он убил тебя в сердце!

– Мое сердце бьется согласно расписанию и только при виде тебя уже который год дает нешуточный сбой. Жена, от царапины еще никто не умирал. Помоги мне встать, а то мы начинаем нервничать многих людей.

– И здрасте вам через окно! – послышался голос соседки. – Мы таки уже печально подумали, а он себе лежит и даже шутит. Израил Гершевич, как ви сами себя имеете? Ну, раз хорошо, то мы тоже рады. Я уже представила, что придется нести ваши награды медленно и печально впереди вас и на бархате. Мендл, отодвинь от героя своего папу, пока он тихо дышит носом! А когда он очнется, передай, что Сара Моисеевна ему желает ревматизм в пятки и десять кораблей золота, которое он все истратит на врачей.

* * *

И был день седьмой, и был вечер, несравнимый по своей красоте и совершенству. Как и со дня Сотворения мира, на смену солнцу пришли луна и звезды. И дали они свет всему живому, дабы не сбился человек с пути своего. И был этот вечер особенный, потому что он был наполнен любовью Божьей и человеческой.

Дома Хана помогла мужу помыться и переодела в чистую рубаху. Потом она накрыла стол белой скатертью, зажгла две свечи, и все склонили головы в молитве. И не было в этот вечер счастливее Израила и Ханы, потому что в доме царили любовь и радость. И увидел Господь, что это хорошо, и благословил род Шерманов на многие века.

Тетя Сара знает все!

Послеобеденную тишину одесского дворика на Преображенской улице разорвал рев мотоцикла. И надо же было в этот момент никому не дебоширить, как это часто делал Савелий, и даже не кричать друг другу из окон, рассказывая о сегодняшних ценах на рынке. Выхлопной газ мгновенно проник во двор, беспечно распахнутые окна и форточки, смешавшись с запахами борща, жареной рыбы.

– И где у нас снова случилось? – послышался голос Сары Моисеевны.

Мотоциклист газанул последний раз, и загруженная до отказа машина, вытолкнув из себя порцию черного дыма, заглохла посреди двора.

Дождавшись, когда дым развеется, тетя Сара внимательно присмотрелась к коренастому мужчине в солдатской форме. Распознав в нарушителе тишины соседа Зяму, тетя Сара радостно закричала:

– Боже мой, ущипните миня за бок, или я подумаю, что это фата-моргана! Дебора Казимировна! Добочка, ваш муж только что вернулся с фронта, а ви еще не здесь! Какое счастье, Зиновий Аркадьевич, видеть вас живым, здоровым и на фашистском мотоцикле!

Не успела Сара Моисеевна закончить речь, как уже на шее фронтовика повисли плачущие от радости жена и сын.

– Папка! Мой папка вернулся! Родненький, дорогой и любимый! Если бы ты знал, как мы тебя ждали и скучали! Мама почти каждую ночь плакала, – тараторил девятилетний Яшка, целуя отца.

– Сильно скучали?

– Можете быть спокойненьки, Зиновий Аркадьевич, все так и было. Яшенька, детка, отойди в сторонку. Ты еще успеешь, а тетя Сара должна полюбоваться на твоего папу-героя. Какой красавец! Сема, ты слышал пару минут назад во дворе грохот? Так то был не мотоцикл. То колотились Зямины медали друг об дружку. Ви посмотрите, какое счастье приехало в дом! Дебора Казимировна, мой Сема уже спускается помогать перетаскивать вещчи.

В арке показался силуэт худощавого молодого человека с портфелем. Увидев во дворе суматоху, Мендель прибавил шагу и, поняв смысл происходящего, задержался, чтобы поздороваться с фронтовиком.

Когда страсти улеглись, молодой человек набрался смелости и подошел к соседу.

– Здравствуйте, дядя Зиновий, – улыбнулся он.

– Мендель! Ты, что ли? Повзрослел! Настоящий мужчина. Дай я тебя обниму. Надеюсь, что за время отсутствия дяди Зямы ты уже стал академиком?

– Нет, – стеснительно произнес Мендель, – но я стараюсь.

– Правильно, старайся и мечтай, а дядя Зяма уже сейчас тебе немножечко в этом поможет.

Попытавшись что-то достать из-под груды вещей, лежащих в мотоциклетной коляске, и поняв бесполезность данной затеи, Зяма попросил Менделя немного подождать, пока не разгрузится транспорт.

– Решил на мотоцикле домой возвращаться, – пояснил он, развязывая узлы шпагата. – Надежней на своей машине, да и подарков можно больше привезти. Наслушался я, как ловкие поляки забрасывают веревки с крючками, чтобы стянуть с крыш проходящих поездов солдатские трофеи, и решил, что своим ходом надежнее будет. А то получается, проливал солдат кровь свою вдали от семьи, а дорогих сердцу людей и порадовать будет нечем из-за крохоборов. Я ведь даже весь свой накопленный табачок на рынке продал, чтобы на транспорт хватило. Экономил на всем. Вот, теперь двадцать шесть лошадок подо мной и полная люлька гостинцев.

– Дядя Зяма, а «БМВ» самый лучший или вы из расчета? – поинтересовался Мендель, поправляя очки. – Я слышал от ребят, у которых отцы вернулись, что на немецких базарах много бельгийских и английских мотоциклов.

– Твоя правда. Вначале я хотел купить бельгийский «Жилле Эстраль», но потом, когда проехался на этом, понял, что слабоват бельгиец супротив немецкой конструкции. Поршневой двигатель внутреннего сгорания, привод на колесо коляски, восемь передач вперед и две назад, а про люльку и говорить не буду, сами видите. Семьсот сорок шесть кубиков против двухсот шестидесяти девяти! Есть разница?

Последний узел никак не хотел развязываться, и Сема предложил его перерезать ножом.

– Семен Григорьевич, как можно! Это же парашютные стропы, капрон. Ему же цены нет, а вы предлагаете порчу делать.

Наконец-то справившись с последним препятствием, Зиновий откинул брезент и вытащил картину в тяжелой позолоченной раме, прикрывающую гору трофейных вещей. Широкий ступенчатый багет обильно украшали лавровые ветви, на которых восседали пухлые амуры, играющие на лирах и кифарах. Верхнюю часть рамы венчала композиция из роз с причудливыми завитками. Стряхнув рукавом пыль с холста, сосед передал ее Семену.

– Семен Григорьевич, как вам эта живопись?

– Вам чтобы продать или просто поговорить за искусство?

– Ви интеллигентный человек, и мине интересно ваше мнение.

– Ну, тогда я имею пару слов по этому вопросу. Холст, конечно, не первой свежести, но дамочки на нем очень даже аппетитные, как все, что лежит у них на столе. Пейзаж позади застолья видел и покрасивее. Можете мне поверить как бывшему учителю географии. А вот рама – щикарная вещчь. Такую можно только в музее увидеть, поэтому вставьте в нее зеркало и впечатляйтесь себе на здоровье всю оставшуюся жизнь.

– Сема, ты же знаешь, что я не могу спуститься без твоей помощи, – вновь дала о себе знать тетя Сара. – Разверни шедевр мине лицом, и я буду спокойна, за что идет разговор. Коленки у меня болят в последнее время, Зиновий Аркадьевич! Возраст! – переключилась она вновь на соседа. – Ви хочите уже ее продать или просто похвалиться?

– Я желаний таких не имею, но обещаю подумать. Добочка, риба моя! – обратился Зяма к жене. – Взгляни на то, что держит Сема, и не экономь слов. Хотя можешь уже не говорить, потому что твой муж видит, как сердце стучит наружу через красивую грудь. Несите, уважаемый Семен, эту композицию и поскорей возвращайтесь. У меня еще есть чем вас порадовать.

* * *

После картины Зиновий извлек из люльки увесистый сверток, который оказался не чем иным, как немецким дождевиком. Черное двубортное пальто из брезента на каучуковой основе было таким тяжелым, что девятилетнему Яшке пришлось перекинуть его через плечо, чтобы унести подарок в дом.

– Тащи, сынок. Специально для тебя вез. Сам не надевал, чтобы из винтаря кто-нибудь по ошибке в меня не стрельнул, приняв за беглого немца. Завтра же отдадим его дяде Гуле. Он из него сошьет добротную куртку. До конца школы носить будешь: сносу этой ткани нет.

– Пап, дядя Гуля не захочет фашистскую одежду перешивать.

– Почему?

– Немцы его семью расстреляли. Мама сказала: «Он теперь каждый день водку пьет».

– Стало быть, беда не обошла стороной их дом. Сынок, к вечеру беги до дяди Гули и пригласи его в гости. За куртку не переживай, сами пошьем. Твой папа сказал и сделал. Папа из Германии швейную машинку привез и иголок запасных целый мешок.

– Зиновий Аркадьевич, если мой слух миня не обманывает, ви говорили за швейные иголки? Так я бы была рада, если бы ви продали самую маленькую коробочку. Конечно, их можно и на базаре купить, но имейте жалость к моим ногам. Ви думаете, Семена можно одного туда посылать? Задумайтесь на минуточку! Барыги враз его обманут и подсунут вместо швейных патефонные. Кстати, а патефонных у вас случайно нет? Есть! Золотой ви наш человек, шоб ви были нам всегда здоровы. Семочка, не смотри на меня так. Я уже замолчала и не мешаю переезжать из коляски в дом.

Когда основную часть вещей перенесли, Зиновий извлек из люльки швейную машинку.

– Вот, Добочка, теперь она твоя. Прошу освоить и полюбить заграничную красавицу. Это тебе не от «Singer и Попов», которые ломаются после каждой строчки. Это качество, Доба, и долговечность. Думаешь, она не возьмет этот прорезиненный брезент? Жена, она его прошьет, как шелк, и не споткнется на складке.

Дебора с осторожностью приняла подарок и поставила на землю. Погладив полированный футляр, она повернула торчащий сбоку резной ключик и сняла крышку, обнажив чугунное тело машинки. Расписная платформа плавно сливалась с корпусом, образуя с ним одно целое и восхищая всяк смотрящего совершенством формы и предполагаемыми возможностями. Горизонтальную стойку рукава украшала золотая надпись «Singer», а у основания вертикального рукава красовался блестящий железный жетон с тисненым изображением челнока и нитки. Вся эта красота была обрамлена деревянным корпусом под цвет футляра.

Дебора нерешительно дотронулась до ручки и крутанула ее пару раз. Маховик плавно тронулся с места и привел в движение зубчатое колесо. От вращения иголка бесшумно вошла в отверстие стежечной пластинки и, захватив в челноке нижнюю нить, с легкостью вытянула ее на поверхность, замерев в верхнем положении. Увидев, как ровно работает машинка, Дебора улыбнулась.

– Зиновий, – обратилась она к мужу, – ты знаешь, что я тебя очень сильно люблю, но с этой минуты я люблю тебя еще больше. После тебя и Яшеньки – это самое лучшее, что у меня есть. Мне кажется, машинка похожа на нашу жизнь. Посмотри, как она работает. В ней все взаимосвязано. Верхняя нитка не сделает строчку без нижней, а шов никогда не будет красивым, если натяжение ниток разное. Так и мы с тобой. Я не могу без тебя, а тебе без нас плохо. Зяма, это называется гармонией. Понимаешь?

– Еще как понимаю, – произнес Зиновий, обнимая жену.

– Дебора Казимировна, – раздался голос тети Сары, – я вам больше скажу! Гармония у мужчин начинается с платьев, в которые мы одеты. Они же лучше всякой машинки прошивают их глазами. Можете мине поверить. Вот ещче чего хотела сказать. Обязательно проверьте остроту иголочки перед тем, как начнете шить, а иначе она испортит ткань. Машинка не новая, все может быть. Если иголка тупая, ваш муж, Добочка, должен взять шлифовальный камешек и сделать по нему иголочкой несколько раз туда-сюда. Не отходите в этот момент далеко от него и наблюдайте, чтобы он не переточил ушко. Если оно сильно заострится и начнет резать нитку, то не огорчайтесь. Тетя Сара снова вам поможет. Пропитайте ниточку маслом и посыпьте ее наждачной пылью. Поводите ей взад и вперед, взад и вперед, и ушко снова сделается гладким. Ну, не буду вам мешать, а пойду поставлю тесто. Вечером будут пироги, милости просим.

– Пап, а это что? – спросил Яшка, вытаскивая из коляски деревянный ящичек.

– О, замечательная штуковина, сынок. Микроскоп называется. Отдай его Менделю. Я специально для него вез.

– Зиновий Аркадьевич, вы даже не представляете, что сейчас отдаете, – дрожащим голосом произнес юноша. Он с трепетом взял полированный ящик и открыл крышку.

На подковообразной подставке красовался латунный аппарат с двумя линзами и выгравированной надписью «Carl Zeiss».

– Кто бы мог подумать! Микроскоп Карла Цейса! Это же первые апохроматические линзы! Лучшая оптика конца XIX века. Дядя Зяма, хоть это уже и музейный экспонат, но вполне пригодный для работы. Все шарниры и винты абсолютно рабочие.

– Зиновий, – прошептала Дебора, – а ты не поторопился расстаться с такой замечательной вещчью? Может быть, он нам самим пригодится.

– Зачем?

– А например, нитку в тонкую иголку вставлять или занозы вытаскивать.

– Жена, поверь мне, за этим юношей большое будущее. Я хоть и не очень грамотный человек, но одно я усвоил в жизни твердо: нельзя экономить на образовании детей, даже если они не твои. Под Берлином госпиталь разбомбили, – вернулся к теме Зиновий, – так в лаборатории чего только мы не увидели. Баночки, колбочки, порошки в жестяных коробочках, а на каждом столе по микроскопу. В шкафах добра всякого, нам непонятного, напихано. Я сразу про тебя вспомнил, Мендель. Бери, учись на благо нашей Родины и считай, что это тебе компенсация от Германии.

– Пап, пап, – заволновался Яша, чувствуя, что от него уходит что-то очень нужное. – Я тоже такой хочу. Не отдавай. Он красивый.

– Сынок, не жадничай. Ты думаешь, что твой папа о тебе не помнил? Загляни под сиденье и сделай себе выбор.

Яшка пулей подлетел к мотоциклу. Откинув сидушку, он увидел несколько деревянных ящичков. В самом большом он обнаружил две пилы, несколько видов щипцов, долото и пару скоб. Все это блестело и было не очень похоже на строительный инструмент. Во втором лежали комбигубцы, флацаки, ножницы-бокорезы, шаберы, тисочки и что-то такое, что предстояло еще выяснить. Третья коробочка была меньше всех остальных. Яша осторожно нажал на кнопочку, и крышка с легкостью откинулась, раскрывая секрет содержимого. В пазах на красном бархате красовались никелированные плашки, рифели, метчики, надфеля, миниатюрные напильнички и несколько видов пинцетов. Ребенок не знал названия инструментов и не понимал, для чего их привез отец, но он чувствовал, что с этим богатством теперь их жизнь пойдет совсем по-другому.

– Ну как? Нравится?

– Не то слово! А для чего все это? – восхищенно спросил Яшка.

– Первая коробка – хирургический инструмент. Сталь отменная и ржавчине не поддающаяся. А вот эти две – самые ценные. В них ювелирный инструмент. Я их на границе в торгсиновском комиссионном магазине купил. Сынок, здесь твое будущее.

– Яшенька, – вклинилась в разговор тетя Сара, – твой папа хочет сказать, что с этой минуты у тебя нет вибора. Ты будешь хорошим врачом, а если нет, то простым ювелиром. Соглашайся, деточка, и всю жизнь будешь уважаемым человеком.

Отказываться от такого добра было бы глупо – и Яшка, не задумываясь, дал согласие на обе профессии сразу, а особенно на ту, для которой требовались маленькие тисочки и напильники.

* * *

После инструментов из коляски извлекли несколько холщовых мешков, набитых тряпками и еще чем-то, что издавало металлический звук, очень похожий на звук столовых приборов. Когда все вещи перекочевали в квартиру, Зиновий призадумался, куда пристроить мотоцикл. Сначала он его закатил под деревянную лестницу, ведущую на второй этаж, но увидел под ней кучу мусора и тут же передумал.

– Зиновий Аркадьевич, ставьте свою машину под старый платан и не сомневайтесь! Под ним все отлично сохраняется, – послышался голос Израила Гершевича, – можете мне верить.

Зиновий оглянулся и, увидев Израила, разулыбался.

– Глазам не верю! Живой! Молодой красавец в белой рубашечке и с чемоданчиком в руке стоит себе на здоровье, смотрите на него пожалуйста!

– Это я раньше был молодой, а теперь только красивый, поэтому прекратите льстить и отойдите в сторонку, чтобы я мог получше на вас посмотреть, – обнимая соседа, шутил Израил. – Зяма, я не был дома всего лишь с утра, а ты за это время успел вернуться с фронта и не с пустыми руками.

– Нравится? – кивнул в сторону мотоцикла Зиновий.

– Нет.

– Почему?

– Потому что у меня такого нет, – смеясь, ответил Израил.

– Обещаю, дам прокатиться, но при условии, что сегодня вечером вы с Ханой придете в гости.

– Чего не сделаешь ради прокатиться! – весело произнес Изя и, хлопнув старого знакомого по плечу, пошел домой, пообещав спуститься во двор по первому же зову.

Оставшуюся часть дня соседи, а точнее, соседки, пребывали в приятном оживлении. В каждой квартире обсуждалась последняя новость и привезенные подарки, которые успели рассмотреть жильцы.

Пока Зиновий отдыхал, на кухнях вспыхнули керогазы. Все начало вариться, жариться и тушиться. Никто не обсуждал меню. И так было ясно, что тетя Сара поставила тесто и накормит всех фирменными пирогами. Хана сделает овощное рагу и отварит молодую картошку, которую она сегодня купила на рынке, а Дебора накормит всех борщом из свежей капусты. И ничего страшного, что в нем почти не будет мяса. Она заправит его луком, морковью и буряком с помидорами. Потом обязательно добавит в него половинку болгарского перца, не говоря уже про зелень и молодой чеснок. Все овощи она потушит на свином сале и, не удаляя из кипящего жира шкварки, незадолго до готовности соединит с постным бульоном в одно целое. Друг без друга они не представляют ничего особенного, а объединившись, превращаются в шедевр кулинарного искусства, без которого ни одна уважаемая семья не мыслит своей жизни.

* * *

Когда солнце немного ослабило пыл, а с моря потянуло прохладой, мужчины расставили во дворе столы. Собравшись в кружок, они шумно обсуждали свежие новости и расспрашивали Зиновия о последних фронтовых днях.

Младшая дочь Израила Рэйзел расставляла тарелки, аккуратно прикладывая к ним вилку с ложкой, а Яшка шустро бегал по квартирам и собирал все, что ему давали отнести на общий стол.

– Яша, деточка, хлебушек принес? – кричала тетя Сара из окна. – А теперь беги быстренько до миня и от миня уже осторожно и со стопочками. Не торопись, шустрый мальчик, стекло очень недолговечно, если его друг об дружку стукать. Не спеши. Я все вижу.

Появление во дворе недавно подселившегося к семье Менделя соседа никто бы и не заметил, если бы тетя Сара с ним не заговорила.

– Александр Владимирович, хочите спросить, что случилось? Не буду вас мучить и отвечу. Случилось в семье Соловейчик, а почувствовали сразу все. Сходите, умойтесь и милости просим. У вас есть возможность познакомиться с Добочкиным мужем.

Мужчина улыбнулся, вежливо поблагодарил за приглашение и зашел в дом.

– Бедный человек, – тяжело вздыхая, произнесла Сара Моисеевна, вытаскивая пирожки из духовки.

Выпечка дышала жаром, заполняя кухню ароматом свежего хлеба. Обмотав руки полотенцем, тетя Сара извлекла противень из духовки и быстро взбила вилкой яйцо. Гусиным перышком она обмазала каждый пирожок со всех сторон и, цокая от удовольствия языком, еще раз отправила их в печь до получения золотистой корочки. Ровно через пять минут Сара извлекла пироги из печки и, встряхнув лист, ловко перебросила их на стол. Дав пирогам немного остыть, хозяйка принялась раскладывать их по тарелкам, а потом немного подумала и вывалила все в тазик, предусмотрительно отделив капустные от сладких старым выпуском «Одесского вестника». Накрыв посудину чистым рушником, Сара Моисеевна позвала мужа:

– Сема, забери пироги! Это невозможно, какие они красивые получились. Как никогда! Не могу же я их доверить нести ребенку. Оторвись на минуточку и прекрати жаловаться на судьбу. Может быть, ей с тобой тоже не очень приятно. Когда поставишь на стол, рушник с тазика не убирай, а то мухи обожгут себе лапки, – весело крикнула она вслед уходящему мужу.

Когда Сема под ручку с женой спустились во двор, за столом собрались почти все соседи. Ребятишки вертели ложки в руках, нетерпеливо постукивая ими по столу. Отец Менделя Савелий привычным движением откупоривал бутылку водки, а Дебора разливала по тарелкам наваристый борщ, сдабривая каждую порцию ложкой сметаны. Из чугунка с молодой картошкой, заправленной по случаю праздника пережаренным на сале луком, струился пар, а свежие огурчики, пересыпанные солью и укропом, исходили соком, доводя до исступления собравшихся за праздничным столом. После того как Савелий разлил водку по рюмкам, все попросили Семена сказать несколько слов.

– Товарищи, я не имею таланта сказать красиво, поэтому скажу, что идет из моего радостного сердца. Сегодня в нашем дворе большой праздник. Два героя, два замечательных человека вернулись с фронта, а это значит, что две семьи вновь стали крепче и счастливее. Две человеческие жизни – это много или мало? Если рассматривать относительно всей страны, то это очень незаметно. И навряд ли на Чукотке или в Узбекистане знали, что в Одессе на улице Преображенской живут Израил с Зиновием. Не знало о них и правительство, пока им не пришлось награждать героев медалями. Теперь, дорогие мои, их имена записаны в документах, а значит, и в истории. Сегодня мы еще раз празднуем победу, победу над разлукой и горем – вечными спутниками войны. Так давайте выпьем за Зиновия Аркадьевича и Израила Гершевича, которые под руководством товарища Сталина победили фашистов и вернулись домой. Ура, товарищи соседи!

– Сема, я вас еще никогда за такого не знала, – уважительно произнесла Хана, вытирая слезы.

– Хана, перестаньте мокнуть глаза и обрадуйтесь вместе с нами, – закончил свою блистательную речь оратор.

Все дружно прокричали «ура», чокнулись и выпили по первой рюмке. Звонко застучали ложки по тарелкам, и все на какое-то время затихли. Зиновий в одно мгновенье съел несколько пирогов и опустошил тарелку борща, нахваливая хозяек за мастерство. Дебора без слов вновь наполнила тарелку мужа.

– Это не борщ, – приговаривал Зиновий, натирая черный хлеб чесноком, – это шедевр, на который нужно смотреть и есть, есть и снова смотреть! Добочка, мое сердце бьется в одном ритме с ложкой, и я опасываюсь, что оно остановится, когда мисочка опустеет. В нем все идеально. Капустка похрустывает во рту, как первый снег, а мозг в голове легонечко сотрясается от удовольствия при каждом укусе. Картошечка от мягкого прикосновения ложки рассыпается на множество мелких кусочков, всплывает на поверхность и манит, манит за собой бурячок и моркву. И вот в этот момент из дымящейся пучины я поднимаю ложечку на поверхность, и она самозаполняется тоненькими овощными бревнышками, которые временно затонули от круговорота при размешивании сметанки.

Зиновий ел борщ и постанывал от удовольствия, а женщины глядели на него и млели от счастья, совершенно не жалея о затраченных продуктах, которых бы хватило семье на несколько дней.

* * *

Летнее солнце уходило за горизонт, позволяя вечеру вступить в свои права. Именно в это время никому не подвластные стихии огня и воды сливаются воедино, становясь кроткими и ласковыми. Солнечные лучи уже не обжигают водную гладь, а мягко по ней скользят, разглаживая волны и успокаивая их темперамент. От тепла и нежности море теряет бдительность, впадая в гипнотический штиль. И это продолжается до тех пор, пока задиристый бриз не промчится по зеркальной поверхности, напоминая воде о ее предназначении. Разбуженное ветром, море вздрагивает и покрывается легкой зыбью. Солнечный диск медленно погружается в бездонную голубизну, смывая с себя жар и суету летнего дня. Вода щекочет огненный блин, обжигается и разлетается в разные стороны миллионом разноцветных брызг. Перистые облака с удовольствием впитывают в себя морскую палитру, радуя жителей бескрайнего Черноморья причудливым небесным свечением. Ветер несет в уставший город долгожданную прохладу и умиротворение.

* * *

Разомлевший от еды и питья Зиновий сидел с блаженной улыбкой, подперев голову рукой. Всё как и четыре года назад. Пышнотелая тетя Сара обмахивает себя носовым платком, который то и дело прячет между грудями. Семен Григорьевич, откинувшись на стуле, слушает очередную историю Зямы, пощелкивая подтяжками по толстому животу. Еще минута-другая, он уловит ритм и начнет насвистывать одну из любимых песен. Савелий, как всегда, сидит молча и мастерит из водочной пробки жирафа.

Из надорванного ушка он сформирует шею с головой, затем согнет пробку пополам и заполнит образовавшуюся полость скатанным хлебным мякишем. Из четырех спичек будут сделаны животине ноги, а половинка пятой уйдет на хвост. При хорошем настроении Сава подойдет к работе творчески, и у хвостика будет кисточка. Пожевав кончик спички, он ее распушит и воткнет туда, где ей положено находиться по своей анатомической природе. К концу застолья жирафы встанут ровно в ряд, и их поголовье будет пропорционально выпитым бутылкам.

– Зиновий Аркадьевич, это невозможно что такое! – произнесла до сих пор молчавшая Мирав. – Ви загрустили среди нас. Пора заводить патефон. Сара, где ваш музыкальный аппарат? Нет, если вам немножечко жалко пошкрябать пластинку иголкой, я сильно извиняюсь. То не я, то Зиновий Аркадьевич сидит и хочет.

– Не говорите глупостев! В такой день и без музыки? Яшенька, бегите с Рэйзел к нам домой и принесите патефон. Уже пора на нем сжать посильнее пружину и послушать парочку песен. У нас сегодня праздник или как? Зиновий Аркадьевич, – переключилась Сара на соседа, – ви единственный из нашего двора, кто видел живых немок. Скажите, они красивее, чем мы привыкли о них думать? Не все? Это успокаивает и вселяет надежду. Сильно извиняюсь за нескромный вопрос, Добочка, вам что-нибудь привезли из предметов дамского немецкого туалета? Я бы хотела посмотреть хоть одним глазком на эту роскошь.

– Сара, это неприлично! – одернул жену Семен.

– Нет, ви имеете себе такое представить! Сема, мине шестьдесят, но это не значит, что я не женщчина. Если я спрашиваю, значит, есть зачем. Я могу сопротивляться чему угодно, но только не роскоши. К тому же, поговорить за пару капроновых чулок никогда не считается грехом. Скажи честно, я тебя уже не волную?

– Еще больше, чем раньше. Все волнение, Сарочка, только от тебя и исходит. Знай, на всякий случай, что я до последнего вздоха принадлежу только тебе.

– Сема, не путай одышку с возбуждением. В твоем возрасте рекомендуется ровное и глубокое дыхание через нос. И не сбивай меня с мысли, а то я забуду передать молодым секрет счастья. Пока дети бегают – могу себе позволить пикантных подробностев… Много лет назад я, по своей глупости, считала себя гордой женщчиной. Так вот, когда ми с Семой поженились, он долго пытался испортить мое воспитание разными любовными глупостями. Он и сейчас ещче думает все так же похабно, а представьте, что было тогда! Характер у него, сами знаете, – достаточно искры, поэтому мы ругались по несколько раз в неделю. Про мою гордость я уже вам говорила? Так вот. Поругаемся мы и друг к другу ни-ни. День ходим молча. Два ходим, и снова напряжение. Спросите миня, кто первый идет на примирение? Отвечаю: тот, кто умнее. Для такого случая я всегда надевала шелковый короткий халатик и лезла за какой-нибудь «нужной» мине вещчью, которая обязательно лежала на верхней полке шифоньера. В такие моменты Сема никогда больше минуты не мог читать газэту. Как только поднимет глаза наверх – все, считай, мир в семье воцарился.

– Сара, так ты предлагаешь выпить за женщин? – воодушевился Савелий.

– Вейз мир! Нет, за антресоли под потолком и мой растянутый позвоночник! Я всегда говорю, что мужчины глупее, когда дело доходит до внимания. – Выпив рюмку, Савелий крякнул от удовольствия и закусил огурчиком.

– Вот ты мне скажи, Зиновий, как у немцев обстоят дела с ихним шнапсом? Говорят, он против нашего не тянет.

– Твоя правда, уважаемый сосед. Градус у него слабее да и запах для нашего носа не очень приятен. Я этот вопрос специально изучал на немецкой территории. Интерес у меня, сам понимаешь, почти профессиональный: с детства с отцом на виноградниках работал. С вином у немцев все замечательно. С рейнскими и мозельскими разве что наши массандровские потягаться могут, а вот водка – извините и подождите в сторонке, пока мы заняты процессом. Вроде бы они ее тоже из пшеницы гонят, но нет нужной чистоты, и все тут – воняет. Колбасы с паштетами у них пробовал – знатный продукт и очень подходит нашим советским желудкам. Здесь немец свою, секретную, технологию применяет, одну ему известную. Пиво пробовал. Несмотря на его фашистское происхождение, нет ему равных. Почти в каждой деревне – своя пивоварня. Помню, подошли мы к пригороду Котбуса. Бои шли ожесточенные. Немец не сдавал позиций до последнего. Артиллерия у нас была мощная, да и маскировать пушки мы имели себе позволить. Немцы говорили, что русское орудие можно увидеть только тогда, когда оно по ним шмальнет. Наступали мы с задором, потому что немного до Берлина оставалось. Сначала по позициям штурмовики проходили: бомбили вражеские зенитки с блиндажами. За ними – реактивные снаряды. Их фрицы «сталинорга́н» называли. Пока авиация была занята немцами, мы ждали и тихо дышали в ихнем направлении. На третьем заходе штурмовики окопы вдоль траншей проходили. От этого снаряды, как осколочные гранаты, взрывались и наносили большой урон фашисту. Ну а потом уж пехота.

Измотались мы сильно, но было уже веселее по их дорогам шагать. Жители, кто мог, убегали, побросав имущество, а нам – свобода полная. В брошенных домах разрешалось брать все, чего душа желала, но грабежом промышлять очень не дозволялось. Так вот. Ходим мы по улицам, знакомимся, как немец живет и чем дышит. Набрели на вывеску с пивными кружками и по стрелке – до этого чудного подвала. Смотрим, а фриц-то и не убег со всеми. Сидит в переднике, как ни в чем не бывало, клиентов ждет, и война вовсе не помеха его торговому делу. Чего не драпанул – не знаем. Может, боялся, что разграбят его гешефт, а может, страха у него к нам не было.

Обрадовались мы за такой красивый расклад сложившихся обстоятельств и делаем заказ на пиво и чего-нибудь поесть. Он нам меню в глаза тычет, мол, выбирайте, какое нужно, не один сорт для вас имеется. А нам любой в радость. Денег у нас в достатке, потому что товарищ Сталин зарплатой не обижал. После сорок второго года солдат стали поощрять, выплачивая за каждый подбитый танк командиру орудия и наводчику по пятьсот рублей, а остальному расчету – по двести. За подвиг – особые надбавки, и разговор аж о целой тыще шел. Стимулировали. Попрошу на этом месте не завидовать, так как ствол у танка длинный, а жизнь у солдата короткая. Полк в наступлении в среднем сутки существовал. Семьям деньги высылали справно, но и себе кое-что оставляли. Добочка, ты от меня получала каждый месяц?

– Получала, но знаешь какие цены! На тысячу можно было купить пять буханок хлеба, а потом уже только две. Картошка одиннадцать рублей за кило, сало – тысяча триста. Цены на рынке выросли в тринадцать раз против довоенных.

– Верю, Доба, ты мне писала. На фронте тоже не было петушков на палочке. В автолавках на передовых выбор товаров был невелик: ручка для писать, конверты, мыло, зубной порошок, расчески да лезвия. Три года так. На вражеской территории расклад уже пошел другой и в немецких марках. Зарплата сильно зависела от занимаемой должности. Офицеры в месяц получали почти тысяча пятьсот и такую же сумму в оккупационных рублях по курсу. Им даже выплачивались деньги для найма немецкой прислуги.

* * *

– Хорошие деньги, говоришь, получали? – прервал разговор Савелий.

Его спокойное и безразличное лицо вдруг стало озабоченным и хмурым. Бросив на Зиновия суровый взгляд, он нервно застучал по столу спичечным коробком.

– Так ты до Берлина шел, чтобы посчитать, кто сколько получал? Может, у тебя и тетрадка имеется, куда доходы с расходами записывал?

– Сава, зачем ви так начали нервничать? Зиновий Аркадьевич немножечко рассказывал о жизни на вражеской территории, а ви сразу на него, – заступилась Сара. – Ми там не были, но интересуемся, как обстояли дела на фронте. Люди, знаете ли, везде живут и по-разному. Или вас встревожило, что Зяма зашел с товарищчами к фашисту выпить пива после тяжелых боев? Продолжайте, Зямочка, и не обращайте внимания.

– Будьте-таки спокойны, уважаемые соседи. Не фашистское пиво мы пили. Немец тот не утек со всеми, потому что коммунистом оказался. Принес нам по первой кружке и исчез куда-то. Мы думали, испугался, а он вскоре вернулся и шпрехает по-своему, бумажкой с печатью нам в глаза тычет. Мы, конечно, ничегошеньки не вразумели, пока он имя Эрнста Тельмана не произнес. Только потом и поняли, что наш он – подпольный коммунист. Мы ему за это руку пожали. Он улыбается, про Гитлера что-то говорит, палец второй оттопыривает и «пухает» – наказ нам дает, мол, убейте гидру фашистскую. Хороший мужик оказался. Не переживайте, не все немцы плохие.

– А мне за них нечего переживать, не родственники, – небрежно произнес захмелевший Савелий. – За тебя, Зяма, сильно волнуюсь, потому живешь ты со мной в тесной близости, а оттого я должен знать, не мародерил ли ты на вражеской территории. Подвигов я твоих унизить не хочу – не видел, а вот про моральный облик скажу – пошатнулся он. Волнение у меня вызывает то, с каким несоветским энтузиазмом ты полную мотоциклетку вещей приволок. Вон, Измаил Гершевич, кроме ранения, домой ничего не принес.

– Так у него возможности не было. В госпиталях, кроме бинтов и йоду, ничего тебе не дадут.

– А у тебя, стало быть, возможность была, и ты ее не упустил.

– Что-то меня сомневать начинает, уважаемый сосед, ваше подозрительное отношение ко мне. Вы хочите сказать, что я не заслужил права привезти семье подарки?

– Может, и заслужил, раз медали на груди висят, да только человек, скотина такая, при виде добра может и совестью своей поступиться, – продолжал язвить Савелий. – Кто первый предложил стопку за товарищей погибших выпить? Ты или Изя? Изя. А ты о чем в это время думал? Не знаешь? А я знаю. Думал ты о том, что мала люлька у твоего трофейного мотоцикла.

– Сава, как ви можете! – возмутился Семен. – Человек живой вернулся с фронта. Тут радоваться нужно, а ви такое говорите.

– Могу, потому и говорю. Рассказывали мне, как некоторые солдаты вещи у немцев отнимали.

– Ах, вот вы о чем забеспокоились, глядя на мотоцикл! Так я вам скажу, уважаемый сосед, «барахольство», конечно, было, как вошли в Европу, да только по первости. Соблазн появился великий, глядя на то, как они живут. У них даже туалеты в деревнях кафелем выложены! Заходили в брошенные дома и брали все, что хотели. Если не могли унести, так ломали. Специально ломали, из-за мести, что живут они в роскоши, полном достатке, а на нас полезли. Мало им своего было? Что не могли унести – расстреливали. По зеркалам, мебели, посуде с золотыми завитушками очередью автоматной лупили. В соседней роте солдаты белый рояль сожгли. Многие его только на картинках и видели, а тут настоящий! Побрякали по клавишам, вытащили его во двор, разломали и сожгли без всякой жалости. А знаешь почему? Да легче бойцам от этого становилось, злобу, накопленную за годы войны, вымещали. Мстили за дома наши разрушенные, за женщин изнасилованных и дитев убитых. Сами не понимали, что делали. Разум мутился от подвернувшейся нам возможности. Продолжалось это, пока в соседней части бойцы снаряды с обозов не повыбрасывали: место под собранное барахло высвобождали. Наступать нужно, а стрелять нечем. Сначала немец дал нашим жару, а тому, кто жив остался, – командование. Виновных после этого случая показательно расстреляли и издали приказ о мародерстве.

Поглядело начальство, какой бардак происходит в частях из-за брошенной роскоши, и разрешило солдатам высылать домой посылки раз в месяц. Нельзя бойца обижать. Он же о семье своей денно и нощно думает. Видит ничейное, а мысль сразу о доме, мол, как бы в хозяйстве пригодилось. Трофейные комитеты добро собирали оставленное и свозили на склады. Там уже бойцам по списку утвержденному выдавали. Многие солдаты немецкие вещи из принципа не брали, а только товары с русской этикеткой, которые фрицы из нашей страны вывезли. Назад таким образом возвращали. А еще было, пошлет солдат родным посылку, а в ней вместо отреза на платье и ботиночек детских камни да ветошь натолканная приходила. Наши на почтах грабили. Потому, дорогой сосед, надежнее самому до дому радость довезти. Освободили польскую деревню, а вдогонку нам петиция, мол, разграбили местных жителев, пока на постое у них были. Расследование началось. Из всего, что они перечислили, ничего не нашли. Тогда стали допрос крестьянам чинить, а они в показаниях и запутались: то одно украли у них, то другое, то мед из ульев, то сапоги хромовые. Потом оказалось, что воровства-то и не было. Деньгу они на советском солдате зашибить хотели. Шли по Европе, городами красивыми любовались, людей от черной нечисти освобождали, погибая, а они нам в лицо за это смеялись и «швайн» называли. И такая жгучая обида после услышанного накатывала, что душу враз переворачивало и опустошало за неблагодарность людскую. За кого гибнем? Кого освобождаем? Никого не люблю, кроме СССР, кроме тех народов, что живут у нас. Не верю теперь ни в какие дружбы с поляками и всякими там литовцами.

Выплеснув разом, что скопилось в душе за фронтовые годы, Зиновий утер рукавом набежавшую слезу, махнул рукой в сторону Савелия и ушел. Над столом нависла тишина – прозрачная и тягучая, словно смола на еловом дереве после надлома ветки. Даже пение птиц и жужжание комаров не посмели нарушить молчание.

Именно в этот момент с неба упала яркая звезда. Вырвавшись на свободу, вспыхнула, как порох, пронеслась с космической скоростью по небосводу и, зацепившись длинным хвостом за крону старого платана, упала во дворе по улице Преображенской.

– Д-дд-обрый в-вечер, – раздался голос Александра Владимировича, которого Сара Моисеевна пригласила на ужин. – П-почему такая тишина по случаю радости?

* * *

– Александр Владимирович, ви имеете интерес? – вздыхая, произнесла Сара. – Так я вам отвечу. Сава обидел Зиновия Аркадьевича и сидит себе спокойно, бесчувственный человек, животных лепит. Вам что положить на тарелочку? Хотя, зачем спрашивать? Добочка, зачерпните соседу половничек борща и будьте уверены, вам повезло с мужем. Он отходчивый. Мине говорить не нужно, я вижу, за каким поворотом притаилось счастье. Посидит немножко в тишине и придет. После фронта такое бывает. Хана, передайте сюда пирожки с капустой, а детям с вишнями. Она в этом году замечательная уродилась, ягоды крупные, сочные. Ви только попробуйте!

– Об-бязательно, обязательно, но после борща. Это же д-дэсэрт, Сара Моисеевна.

– Сначала выпить, – вклинился в разговор Савелий, разливая водку по рюмкам. – Хочите слово сказать или?..

– Д-да, вроде бы, нет причины б-без слов пить. Все живы, здоровы и вкусно ужинают. А вот за мир предлагаю выпить. И если уж не во всем мире, так хотя бы в наших домах.

– Поддерживаю, – согласился Савелий, резко выдохнул и опрокинул рюмку водки, ни с кем не чокаясь. – Пожалели Зямку, а я, значит, никто – прыщ и слова не имею сказать. Осуждаете?

– Сава, тише, – одернула мужа Мирав. – Выпил, так уже сиди и не спрашивай себе вопросы. Всем было хорошо и красиво, когда ты молча делал жирафа. Может, пойдем домой, пока ещче хуже не стало?

– Вот тебе дулю, и купи себе трактор, а я еще поприсутствую на свежем воздухе. Правда, Семен Григорьевич? Яшка, зови сюда отца и скажи ему, пусть не обижается. Возможно, я изменю мнение на его счет.

– Деточка, не слушай. Он завидует твоему папе, вот грубость и лезет наружу. Или хочите сказать, вам нет дела до Зяминого мотоцикла? – вновь переключилась Сара на соседа.

– Сара, если ви думаете, что Саве есть дел до фашистских техник, то я вас умоляю, – заступилась за мужа Мирав. – Савелий всегда умел хорошо жить и уже в Зямины года только на сборе ветоши наторговал себе на учиться экономистом. Только зачем ему этих чужих цифер, когда есть свое посчитать? Когда мы поженились, то имели щикарный отдых на Кавказе. Ви себе могли такое позволить в медовый месяц? А ми себе позволили. Правда, Сава?

– Правда. На Кавказе готовят почти так же вкусно, как моя мама.

– Можно подумать, моя мама не умела сделать цимес.

– Умела, только после ее блюд в сортире меня сильно сомневало, что я ел мягкую халу. Зад шкрябало так, что дайте платочек утереть слезу.

– Всегда знала, что ты ее недолюбливал. Зачем я только вышла за тебя замуж!

– Мирав, я любил тещу ровно столько же, сколько она любила меня, когда я сделал тебе предложение. В тот день она светилась от счастья. Хотя вру, второй раз она излучала свет у нас в гостях после фаршированной рыбы. Мама, царствие ей небесное, готовила ее так, что всегда умирающий сосед дядя Лейба, на всякий случай, спрашивал жену про горчицу с хреном и откладывал час кончины на следующий день. Как говорится, задержите дыхание и подождите в сторонке.

Два с лишним часа наши соседи имели удовольствие глубоко вдыхать запах гефильте фиш. И заметьте, несмотря на такую потерю, она не становилась хуже, а даже наоборот. Как только рыба охлаждалась в ледяном погребе, мы завсегда угощали ей соседей. И никто не мог сказать, что Фрида Лазаревна Ватман, царствие ей небесное, а вам всем здоровья, не имела понятия о вкусной и здоровой пище.

– Сава, я думаю, ваша мама не обидится, если я похвалю присутствующих женщин за ужин? С тех пор как погибли моя жена и дети, я ничего вкуснее не ел, чем это борщ, – сказал Александр Владимирович.

– Это Добочке скажите спасибо, – подсказала Хана.

При этих словах Дебора покраснела и отмахнулась рукой от похвалы, словно стыдясь своего мастерства. Чтобы перевести разговор в другое русло, она быстро положила на тарелку несколько пирожков и поднесла соседу.

– Лучше попробуйте, как готовит Сара Моисеевна. Вы обещали. Она у нас искусная стряпуха.

Будто драгоценную чашу, забрал Александр Владимирович выпечку из Дебориных рук, незаметно касаясь гладкой кожи ее запястья. Не успев прожевать первый кусок, он застыл в изумлении.

– Сидите так и не двигайтесь, – умоляюще произнес он, глядя на Добу. – Прошу вас, замрите на несколько минут.

Сосед пулей вылетел из-за стола, на ходу дожевывая пирог, и уже через минуту вернулся с альбомом для рисования и карандашом. Делая быстрые наброски, он то и дело приговаривал:

– Вы не женщина. Вы – богиня, мадонна! Только взгляните на нее, как она хороша в своей грусти!

Все разом посмотрели на Зямину жену. Она сидела, склонившись над столом, слегка опираясь щекой на руку. Свет от фонарного столба мягко освещал рыжеватые волосы, оттеняя золотистость прядей. Выразительные миндалевидные глаза с густыми ресницами придавали лицу задумчивость и мечтательность, а непослушные локоны, вырвавшись из плена на свободу, ниспадали на смуглые округлые плечи, покрытые легким газовым шарфом. Она не была утонченной красавицей, но именно такой тип во все времена будоражил сознание поэтов и художников.

Александр Владимирович легко скользил по листу карандашом, замирал на секунду-другую, внимательно рассматривая Дебору, и торопливо переносил увиденное на бумагу, словно боялся упустить что-то важное, без чего рисунок будет неубедительным, а главное – анатомически неправильным. Казалось, рука без ведома художника выводит контуры лица и тела. Иногда он почти не касался листа, и линия от этого получалась воздушной и тонкой, придавая объем и форму изображению. Иногда, зажав карандаш в ладони и придерживая его большим пальцем, он спешно наносил тень на лоб и скулы, отчего с каждым штрихом изображение оживало и становилось реальным. Вот уже глаза обрели зрение и совершенно осознанно смотрели на художника, а выбившаяся из-под заколки прядь, словно змейка, изящно лежала завитком на плече. Все с восхищением наблюдали за работой художника и удивлялись, как из хаотичных и прерывистых черточек рождается портрет, очень похожий на Дебору Казимировну.

– А я вот что подумал…

Все разом повернули головы и увидели Зиновия Аркадьевича, держащего в руках что-то очень похожее на серый картон, но почему-то свернутый в трубочку. Он стоял, как провинившийся ребенок, и теребил в руках от волнения рулончик, закручивая его еще туже.

– Прав был Савелий. Несправедливо, когда у одного есть все, а другим – ничего. Не по-советски это. Поэтому решил я разделить немецкую картину на всех. Пускай каждый выберет понравившуюся часть и прибьет дома на стенку.

Он сдвинул грязную посуду в сторонку и, разглаживая шершавой рукой каждую часть, разложил четыре квадрата в той последовательности, когда они еще были единым целым. Загибающиеся кончики он придавил для надежности рюмками и отошел в сторонку, чтобы не мешать просмотру.

– Выбирайте, кому что нравится, – радостно произнес Зяма, будучи абсолютно уверенным в том, что соседи по достоинству оценят добровольную сдачу и раздел трофеев.

Первой отреагировала тетя Сара. Так как все прекрасное было ей совершенно не чуждо, она шустро встала со стула, расправила смятый подол платья и, опираясь на край стола, подошла поближе. Глаза ее светились неподдельным интересом.

– Какая прэлесть! Зямочка, ви нас балуете. Конечно, это не иголочки для патефона, но от красивой картинки грех отказываться. Скажу честно, цельная и в золоченой раме мине нравилась больше. Сема, две симпатишных женщчины в красивых платьях в нижнем левом углу нас устроят? Или брать правую часть с продуктами?

Она покрутила картины в руках, достала из грудей носовой платок и промокнула вспотевший от волнения лоб. Боясь прогадать, Сара решила обратиться за советом к специалисту:

– Дорогой наш художник, может быть, скажете пару слов за эти рисунки? Я прям теряюсь и не знаю, на чем остановиться.

– М-может быть, – осторожно произнес сосед, откладывая альбом в сторону, но, сделав пару шагов, замер, как вкопанный.

– Да ви поближе подходите, не стесняйтесь. Не на базаре, – подбодрил соседа Зиновий.

– Вы где ее взяли? – дрожащим голосом произнес Александр Владимирович.

– Да из фашистской Германии привез. За две пачки папирос у солдата выменял, – опередил всех с ответом Савелий.

Александр Владимирович закрыл лицо руками и покачал головой, словно произошло что-то ужасное и непоправимое.

– Н-не может быть. Н-не может быть, – шептал он, соединяя трясущимися и непослушными пальцами разрезанные части.

* * *

– Да ви отрежьте болтающиеся нитки по краям, и всех делов! Они же мешают посмотреть. Мендель, принеси дяде Саше ножницы, – сказала сыну Мирав. – Похоже, он имеет серьезный интерес к старью.

– Лучше захвати микроскоп и фонарик, – добавил Александр Владимирович.

– Уважаемый сосед, позвольте полюбопытствовать, по какому случаю кипеж? Неужели Зяма хотел нам подсунуть дрянь? Хотя, с другой стороны, он мечтал сделать нам приятно, и мы душевно оценили, – пошутил Израил.

– Еще не знаю, но, возможно, через несколько минут я отвечу на ваш вопрос.

Таким взволнованным Александра Владимировича еще никто не видел, поэтому все как один решили больше не приставать с расспросами, а посмотреть, чем все закончится.

– Яша, детка, у тебя глазки острые. Поищи подпись внизу, пока Мендель домой ходит. Ты в школе какой язык учишь? Немецкий? Он тоже подойдет.

Яшка, ничего не понимающий в происходящих событиях, но чувствующий свою нужность, принялся старательно осматривать сантиметр за сантиметром нижнего поля картины.

– Дядь Саш, нет подписей.

– А здесь что?

– Трава и веточки темной краской нарисованы.

– И буквы никакой нет?

– Не-а, я бы увидел.

– Даже если ничего нет, я больше чем уверен, что это Моне.

– Нет, ви слышали «мане»! Что значит вам? Александр Владимирович, минуточку! Я только попросила вашего совета, а вы уже первый в очереди. При всем моем уважении к вашей персоне – только после меня, Савы и Измаила Гершевича, и то, если он захочет уступить. Вы последний пришли.

– Сара Моисеевна, вы не понимаете.

– Да что тут понимать! Интеллигентный человек, участник войны, но сейчас не тот случай, чтобы без очереди.

– Вот лампа и микроскоп, – прервал разговор Мендель.

Александр Владимирович поставил прибор на стол и с помощью фонаря тщательно осмотрел каждую часть холста.

– Даже если не найду подпись, это ничего не значит, – рассуждал он. – Наоборот, ее отсутствие говорит о незаконченной работе или этюде. Время. Нужно обязательно определить время.

– Почти девять, если вам так интересно, – подсказал опьяневший Сава.

– Рисунок, плетение, плотность ткани. Завтра же в музей, на экспертизу.

Он взял один из отрезанных кусков и положил изнанкой под микроскопом.

– Попрошу пардону, специалист, вы перепутали, с какой стороны смотреть, – не унимался Савелий. – На рисунки глядят там, где краской намазано. Я, простой человек, и то знаю. И вообще, что там смотреть! Все и так видно-о-о. Две красивые дамочки в длинных платьях нагло отвернулись и шепчутся, когда выпивка и закусь уже разложены на скатерти, мужчины повсюду лежат на траве и ждут, а им и дела нет. Они моды обсуждают, точно вам говорю.

– Т-так, посмотрим, посмотрим, – приговаривал сосед, рассматривая край среза под микроскопом. – До семнадцатого века писали на г-грубом небеленом пеньковом холсте, саржевого переплетения или же редком п-полотняном, напоминающем сетку, а тут п-плотная среднезернистая ткань и довольно-таки равномерная. Ага, перекрещивание нитей происходит после двух уточных прокидок. Восемнадцать, девятнадцать, двадцать… Двадцать нитей на сантиметр по утку и основе. Значит, машинная выработка. Женщины, есть у кого-нибудь булавка?

– Всегда пожалуйста, – проговорила тетя Сара, отстегивая от бюстгальтера носовой платок с деньгами. – Для науки ничего не жалко.

Александр Владимирович острым концом иглы ловко расщепил край нити.

– Это т-точно не хлопок, а вот на лен или пеньку похоже. П-получается восемнадцатый или девятнадцатый век. Б-боже мой, неужели я прав?

– Бога нет! И прекратите тут свои провокационные разговорчики.

– Тише, Сава. Может, я тебе домой отведу? – нерешительно спросила Мирав.

– Ну уж нет! Самое интересное начинается.

– Ну, тогда не мешай человеку устанавливать факт. Видишь, его сомневает.

– Уже почти нет. Б-больше чем уверен, что это этюд К-клода Моне. И если это завтра подтвердится, то вас, Зиновий, расстрелять мало за такой вандализм.

– Но-но! Вы тут поосторожней с расстрелами! За картинку-то! – вступился Сава.

– Вы д-даже не представляете, что наделали. Мало того, что холст п-п-после перевозки вытянут по центру и весь в сквозных кракелюрах, так вы его еще и разрезали. П-приятное он захотел сделать соседям!

– Александр Владимирович, если бы Зяма знал, что тут расстрельная статья, так он бы картиной вещи не накрывал, – дрожащим голосом произнесла Дебора.

– Д-дебора Казимировна, с расстрелом я погорячился, но то, что ваш муж уничтожил ценное полотно, – это факт. Завтра с утра со мной в музей, а сейчас разрешите откланяться.

– Да что же это за день такой! Лучше бы меня на фронте убили! Не успел переступить порог дома, и все не так.

– Зямочка, что ты такое говоришь! Мы так ждали твоего возвращения, – успокаивала мужа Доба. – Яшка от тебя не отходит, я не могу наглядеться, соседи за нас рады.

– Зиновий Аркадьевич, не переживай. Лучше выпей и забудь, – посоветовал пьяный Савелий, отталкивая от себя части картины. – Добка, убирай со стола живопись. Праздник продолжается! Маэстрочка, нажмите аккорд!

* * *

Казалось, Яшка только и ждал, когда его попросят поставить пластинку. Он с радостью подбежал к патефону, откинул крышку и начал накручивать ручку.

– Ой, ты что делаешь, фулюган эдакий! Ты же пружину лопнешь. Хана, ви рядом, отгоните его от аппарата. Столько лет себе слушали, пока не вынесли во двор!

– Тетя Сара, ведь ничего же не случилось, – заступилась Дебора за сына.

– Конечно, но могло бы, если бы я вовремя не сказала «ша». Дети имеют особенность немножечко вредить, поэтому за ними нужно следить, скажу я вам. Рэйзел, ты девочка аккуратная, поставь нам какую-нибудь пластиночку.

Рэйзел вытащила из чемоданчика первую попавшуюся и положила на круг.

– Ну, Яшенька, зачем ждем? Медленно опускай на кружок патефонную головку. Иголочка в ней сапфировая, но все имеет свойство когда-нибудь портиться.

Яшка хоть и обиделся на Сару Моисеевну, но все же с удовольствием выполнил просьбу. Игла мягко легла в канавку, немного пошипела, и из боковой стенки ящика послышалось:

Умер бедняга в больнице военной.

Долго родимый страдал…

Все молча слушали песню, пока Савелий не потребовал другую, заявив, что негоже в радостный день слушать грустные песни. Яшка порылся в чемоданчике и извлек следующую. Трубы проиграли вступление, и мужской голос жалостливо запел:

Ах я чахоткою страдаю.

Уж скоро-скоро я умру…

– Сара, где ви набрали таких пластинок? – поинтересовалась Хана.

– Еще пока не знаю, но начинаю догадываться, какой адиет их туда положил. Яшенька, шустрый мальчик, ставь следующую.

Вот солнце закатилось, замолк шум городской,

Маруся отравилась, вернувшися домой.

Ее в больницу живо решили отвезти,

Врачи там торопливо старалися спасти.

– А ну давай сюда весь чемодан, – заорала на мужа Сара Моисеевна. – Нет, ты посмотри, все как на подбор! Сема, имею сказать, сделай так, чтобы я твоего брата никогда больше не видела. Это же он у нас патефон на несколько дней брал, а потом вернулся с полными карманами мелочи и просил на крупные разменять. Как пить дать, на вокзале, аспид эдакий, жалостливые песни приезжим крутил, хромая на одну ногу. А я-то думала, зачем он твою медаль «За оборону Одессы» просил. Хорошо, не дала, как чувствовала его подлую сущность.

– Сарочка, ну почему сразу на вокзале?

– А где, на Привозе, что ли, с таким талантом? Я туда почти каждый день хожу. Всяко бы его увидела. Так и передай ему и его прохиндейке-жене, что с этого дня мое сердце при виде их делает перебой в работе, и поэтому наш дом закрыт на долгую профилактику. Вот, нашла наконец-то душевную и всеми любимую, – довольно произнесла она, доставая из бумажного конверта пластинку. Развернув надпись к свету, она торжественно прочитала: «Цветущий май».

Тихое шуршание иглы сменили звуки фокстрота. С первыми аккордами Израил пригласил жену на танец. Вслед за ним Семен Григорьевич галантно подошел к супруге, молодецки шаркнул ножкой, как когда-то делали гусары, и, поддерживая Сару под локоток, проводил ее до «танцплощадки».

– Зиновий, за вас не спрашиваю, ви грустите. Савелий, перестаньте теребонить руками клеенку и пригласите Мирав на танец. Уверена, она не танцевала добрый десяток лет.

– Сарочка, да я уже и забыла, как это делается, а муж так вообще никогда не умел.

– Семен, я не обижусь, если ты на следующий танец пригласишь не меня. Помоги женщчине радостно встрепенуться. Мирав, смотрите и освежайте опыт. Партнер берет даму за руку и отводит ее на уровень пышной груди. Другой он нежно лапает спину немного выше талии, если она имеется, а ви за это благодарны и кладете ему свою руку на его крепкое плечо. Считайте так: раз – правая нога пошла вперед четыре раза, и на два – пружиньте шаг, а потом столько же назад, и всех делов-то. Главное – не забывайте пружинить, ведь это фокстрот.

Оставшуюся часть вечера Зиновий пребывал в унынии. Казалось, за эти несколько часов он постарел больше, чем за все годы войны. Уголки его бровей приподнялись, образуя на лбу глубокую треугольную складку, лицо осунулось, а глаза потускнели, как у побитой собаки. Он молча смотрел на веселых соседей, от чего его сердце все больше наполнялось тоской. По пути к дому он представлял себе счастливую и спокойную жизнь, которая начнется с момента его возвращения, а приехав, наткнулся на зависть, непонимание и еще хуже – возможность быть расстрелянным. На фронте все предельно ясно и единственной заботой было выжить несмотря ни на что. Даже начал молиться, как научил его рядовой Клюев. Так ему и сказал, мол, в окопах, Зиновий, атеистов не бывает, потому запоминай и пользуйся во спасение. А он и пользовался незаметно. Укроется шинелью перед боем, словно спит, а сам шепчет, шепчет.

А здесь что? Набросились, а он и не сумел толком дать отпор. Вот и Дебора, вместо того чтобы сидеть рядом с ним, разговаривает о чем-то с Мирав. Не успел отойти, как ей уже портрет нарисовали. Один Яшка понимает его до последней клеточки своего детского организма. Прижался к плечу и уснул несмотря на музыку. И все ему нипочем, потому как отец рядом.

– Зямка, перестань грустить, – потрепал за плечо соседа подошедший Израил. – Утром будет все иначе. Вот увидишь.

* * *

Утро и впрямь выдалось особенное. Несмотря на затянувшийся накануне праздник, Зиновий проснулся рано. Через распахнутое окно были слышны гудки заходящих в порт кораблей, железный лязг длинноруких кранов и насмешливые крики прожорливых чаек. Как и до войны, в порту кипела работа. Вот и первый трамвай прогремел звонкой трещоткой, предупреждая сонных прохожих о своем приближении. Но не эти привычные шумы заставили Зиновия окончательно проснуться. Разбудила его птичка зарянка. Сначала она пела робко, словно распеваясь, но потом все увереннее и громче, пока к ней не присоединились пернатые собратья. Вскоре их свист заглушила прилетевшая стая черных скворцов. Они нагло оккупировали крону старого платана и раскричались так, что соседи один за другим поспешили закрыть окна. От стука оконных рам проснулась и Дебора.

– Ты куда в такую рань? – поинтересовался Зяма.

– На рынок, за курицей.

– Ради такого случая попрошу вас, мадам, не сбивать каблучки, а всегда пижалуйста присесть на мотоцикл, который простаивает без дела во дворе.

– А я таки воспользуюсь вашим предложением, – обрадовалась Доба.

– И я с вами, – послышался сонный голос Яшки.

– Решено: едем всей семьей.

Зиновий быстро умылся, надел брюки со свежей рубахой и вышел во двор. Не прошло и пары минут, как с улицы послышался отборный мат, каким ругались разве что грузчики в порту. Перепуганная Дебора подбежала к окну.

– Зяма, что случилось?

– Съездили на базар! Доба, неси ведро с водой и тряпку.

– Зямочка, ты можешь ответить, что произошло?

– Доба, мы в дерьме.

– Снова? – поинтересовался высунувшийся из окна Семен Григорьевич.

– Не то, что вы сейчас подумали, уважаемый сосед, но тоже очень неприятно. Посмотрите, что они сделали.

Семен перевел взгляд с соседа на мотоцикл и прыснул от смеха. Заботливо припаркованный под старым платаном BMW был сверху донизу облеплен пометом фиолетово-бордового цвета. Казалось, птицы вели прицельный «огонь» по немецкой технике, обильно орошая ее экскрементами.

– Ну, что я говорила вчера? Вишня в этом году уродилась замечательная! – успокоила всех тетя Сара. – Вам помочь или уже?

На шум вышел заспанный Сава в растянутой синей майке. Прикурив папироску, он оглядел со всех сторон мотоцикл и вынес свой вердикт:

– Нет, ви имеете себе такое представить! Вроде бы, птица – бестолковое животное, а четко понимает политический момент.

– Сава, при чем здесь политика? – подключился к разговору Израил. – Здесь вопрос простого еврейского счастья, и не более того. Друг, с твоей везучестью – и живым с фронта! Я тебя поздравляю.

– Доба, – снова заорал расстроенный Зиновий, – ты принесешь сегодня тряпку с водой или будем ждать, когда подсохнет и само отвалится?

– Зяма, это к счастью. Успокойся и перестань себе делать лицо страдания. В конце концов ничего страшного не произошло. Пара ведер воды, и все в ажуре.

Пока Зиновий занимался мотоциклом, Дебора решила отправиться на базар одна. Выходя из двора, она столкнулась с Александром Владимировичем. Немного пригнувшись, он наносил на лицо помазком густую пену, смотрясь в небольшое мутное зеркало, закрепленное полосками жести, срезанными с консервной банки.

– Д-дебора Казимировна, вы уже за мной?

– Я на Привоз, – торопливо ответила Доба, ускоряя шаг.

– Тогда я дождусь вашего возвращения и в м-музей, – прокричал вслед сосед.

Дебора остановилась, замерла на пару секунд и, обернувшись, произнесла:

– А незачем туда идти.

– К-как это незачем? Об-бязательно нужно, всенепременно. Я не мог ошибиться. Если это Моне, то вы не представляете, к-как нам повезло. К-картина должна висеть в музее. К-конечно, Зиновий испортил полотно, но все можно реставрировать. Ее продублируют подкладкой второго полотна и склеят осетровым клеем. Уверяю вас, будет незаметно. Все можно исправить.

– Александр Владимирович, нельзя исправить то, чего нет.

– К-как нет?

– Картины больше нет.

– А к-куда она делась? Вы сами ее отнесли?

– Я ее сожгла.

– К-к-к-когда? – изумленно произнес сосед, вытирая полотенцем пену с небритого лица.

– Ночью.

– Д-дебора К-казимировна, к-как вы могли? Неужели правда? Скажите, что вы пошутили.

– А что мне оставалось делать? Вы же обещали Зиновия расстрелять. Ему это надо?

– Вы д-ду… д-ду…

– Можете называть меня дурой, если вам так легче, но тогда я и Мирав передам.

– Вы д-думали головой, что творите?

– Я не хотела, а Мирав сказала, что если нет картины, то сомневать вас больше не будет и Зяму не за что расстреливать. Уважаемый, ну не было другого выхода. Извините, мне нужно на базар идти.

Соседу ничего не оставалось, как только покачать головой вслед уходящей Деборе. Он стоял в полной растерянности, не в силах сделать и шага. Ощущение непоправимой утраты и беспомощности накатило на него огромной волной, сжимая в груди и без того больное сердце.

«Как! Как может женщина своими руками уничтожить шедевр! – думал он. – Что руководило ею в ту минуту, когда она бросала холст в огонь? Чудовищная дремучесть или желание защитить семью? Скорее всего, второе. Дернуло же меня сказать про расстрел! Сам виноват, идиот эдакий. Взгляните на нее. Идет уверенной походкой, покачивая бедрами, и нет ей дела до искусства. Моне не вписался в ее мир. Конечно, в нем есть место мужу и ребенку, а все чужеродное и угрожающее без сожаления отсекается. Разве она не напоминает Юдифь, расправившуюся с Олоферном? Да о такой женщине можно только мечтать. Нужно будет обязательно написать ее портрет на холсте».

* * *

Возле подвод с дешевым самодельным вином задумчивую Дебору одернула старая цыганка.

– Зачем грустишь, красавица? Позолоти ручку, всю правду тебе скажу.

– Чего тебе? – спросила Дебора, вздрогнув от неожиданности.

Старуха вытащила изо рта дымящуюся трубку и выпустила изо рта струю едкого дыма:

– Забота на тебе большая, но не ведаешь того, что огонь уже приготовлен, желающий поглотить твое дорогое.

– Поздно. Если бы ты вчера мне встретилась, может, и не было бы сейчас печали, – произнесла Доба, направляясь в мясные ряды.

– Не то, дамочка, не то, – пробурчала ей вслед гадалка, поправляя на голове пестрый платок. – Торопись скупиться, а то главное пропустишь…

* * *

Обойдя прилавки с птицей, Дебора остановилась у приглянувшейся ей торговки. Куры были аккуратно разложены и манили покупателей жирными ляжками.

– Свеженькие, из Ширяевска. Не сомневайтесь. Еще ночью сидели на насесте. Видите, на головках глазки выпуклые, клювик глянцевый, а мяско бледно-розовое. Тыкните в нее пальцем. Не хочите своим – моим тыкните. Что я вам говорила? Ямка, раз – и снова нету. А кожица! Сухонькая, в пупырышечку.

– На мои взгляните, – позвала другая торговка. – Я своей куре зернышки только и подсыпала, пока она делала проходку по зеленой травке.

– Я вас умоляю! – возмутилась первая. – Скажите мине расписание прогулок той куры, шобы я могла так же похудеть. Покупайте, жиночка, не пожалеете. Уступлю так, что доставите себе удовольствие. Вам завернуть в газэтку или сами в сумочку спрячете? Без сдачи дэнежки нету? Тогда вам пупочек в придачу, и до новых волнующих встреч. А может, еще жопки куриные возьмете? Свежие. Железку сальную срежете, и пожалуйста вам – кошерное жаркое. С лучком да на сковородочке! А? Не хочите. Ну, тогда в следующий раз.

Не успела Дебора отойти, как торговка закричала:

– Ляжки куриные, битки, котлетное!

– Печень, сердце, копыта! – подхватил эстафету мужской голос.

* * *

Купив также свежей брынзы, душистой зелени и мясистых помидоров, Дебора отправилась домой. Обнаружив квартиру закрытой, она решила, что Зиновий катает сына на мотоцикле, поэтому спокойно занялась приготовлением фаршированной шейки.

– Добочка, по какому поводу ви шкрябаете ножом на весь двор? – поинтересовалась Сара Моисеевна, выглядывая из окна. – Ожидается шейка? Таки слушайте сюда, что вам скажет умная женщчина, и никогда не пожалеете. Забудьте этих тонких шеек, похожих на колбаску, и начинайте снимать кожу со всей куры. Не так! Я все вижу! Сначала обрежьте жопку вокруг и просуньте под кожу палец. Покрутите им под ней туда-сюда и по кругу. Вот, теперь начинайте маленьким ножичком отделять ее от спинки. Уже плавно переходите к грудке и выводите к ножкам. Делайте круговой подрез вокруг коленочки и чулочком медленно стягивайте. Не торопитесь, порвете – и придется зашивать… Теперь-таки заострите слух на фарше. Пока ви обрезаете грудку, начните обжаривать потроха. Режьте две крупные головки лука и раструсите над ним ложечку муки. Зачем тащите растительное масло! Только на курином сале – до золотистого цвета, а я подожду, что ви снова натворите в ближайшие полчаса. Печеночку не проглядите! По запаху чувствую, что она – уже. Ставьте все охладить и только потом рубите на мелкие кусочки. Соль, перец, яички – сами понимаете. И вот ещче что! Обжаренная манка – это всегда успех. Ну, дальше справитесь сами, а я пойду отдохну. Забыла! Не вздумайте витаскивать нитки, пока шейка горячая. Эх, молодежь, молодежь, не выгляни я вовремя, считай, кура зря прожила на этом свете, – проворчала тетя Сара, отходя от окна.

– Красота, теперь все на медленный огонь, – довольно произнесла Доба.

Летний день набирал обороты. Солнце уверенно продвигалось к зениту, лишая городских жителей спасительной прохлады. К полудню улицы заметно опустели. Даже назойливые мухи на оконных стеклах медленно переползали от одного конца рамы к другому. Казалось, только старый платан стойко переносил жару. Густая раскидистая крона, как фильтр, всасывала в себя раскаленный воздух и выпускала на свободу уже в виде тенистой прохлады.

«Чудно устроено, – думал Александр Владимирович, сидя на скамейке под деревом. – Растет без забот, а красоты и богатства в каждом листике столько, сколько Соломон не имел во славе своей. И что интересно, осенью расстанется оно без сожаления со своими сокровищами лишь для того, чтобы весной получить еще больше. А люди что? Суетятся напрасно, только и всего».

Его размышления прервала испуганная Рэйзел. Увидев соседа, она пулей подлетела к нему.

– Ч-что случилось? – остановил ее Александр Владимирович.

– Дядя Саша, Яшка мину нашел и хочет ее в костре взорвать.

– Г-г-где?

– В разбомбленном доме недалеко отсюда.

– Н-никому н-не говори и покажи где, – приказал Александр Владимирович, надевая на ходу туфли. – Мне покажешь, а сама к дому ни-ни. Поняла?

* * *

Яшку он полюбил с первых же дней. Шустрый озорной парнишка напоминал ему сына, погибшего с матерью при артобстреле во время эвакуации. Голубые глаза, волнистые волосы, и даже одно ухо было немного оттопырено, как у его Петьки. Всем сердцем привязался он к мальчонке, который хоть немного, но заполнял образовавшуюся пустоту души после гибели семьи.

– Только бы успеть, только бы успеть, – то и дело повторял он как заклинание. – Какое чудо должно произойти, чтобы она не взорвалась! Еврейский бог, прошу тебя, убереги дитя. Он же твой, иудей он, а свои друг другу всегда помогают. За моим не присмотрел, так хоть этого не забирай, – вымаливал Яшкину жизнь Александр Владимирович. – Не дай ей взорваться. Ну сделай хоть что-нибудь, чтобы не сработал взрыватель! – уже в голос прокричал сосед, подбегая к разваленному дому.

Преодолев груды камней и обломков мебели, он выбежал на задний двор. В метрах двадцати от разведенного костра сидел Яшка, зажав уши руками в ожидании взрыва.

– Беги! Беги, дурачок! – кричал сосед, но Яшка даже не шелохнулся, продолжая преспокойно смотреть на огонь.

Надеясь на то, что мины в костре прогреваются долго, Александр бросился к ребенку. Схватив его на руки, он устремился к ближайшей стене. В хвостовике мины раздался глухой хлопок.

– Ну, теперь держись, – прокричал сосед и бросился на землю, прикрывая собой ребенка от грядущего взрыва.

Стены соседних домов содрогнулись в страхе и моментально избавились от оконных стекол. Сотней мелких смертельных железяк разлетелись минные осколки в разные стороны.

– Снова саперы работают, – проговорила испуганная Дебора. – Город прям нафарширован снарядами. То в порту подрывали, а теперь совсем рядом.

* * *

Яшка молча лежал под телом Александра Владимировича.

– Дядь Саш, ты живой? – осторожно спросил он, придя в себя.

– Живой. А ты?

– И я живой.

– Мина одна была?

– Ага.

– Тогда встаем.

Александр Владимирович с трудом перевернулся на спину.

– Теперь ты понимаешь, что мог погибнуть? Зачем взрывал?

– Храбрость проверял. Может, я трус, а не знаю об этом.

– Проверил?

– Ага.

– И что?

– А ты никому не скажешь?

– Нет.

– Страшно было, особенно когда шибануло.

– Вот и хорошо, что испугался. На всю жизнь запомнишь. Видать, воля на то Божья, коль сохранил тебя.

– Дядька Сава сказал, что Бога нет.

– Я тоже так до сегодняшнего дня думал.

Домой они шли не торопясь. Александр Владимирович часто просил Яшку не шустрить, останавливался, глубоко вздыхал и снова шел. Придя во двор, он обессиленно рухнул на скамейку под старым платаном.

– Дядь Саш, спасибо тебе, – тихо шепнул ему на ухо Яшка. – Ты только маме ничего не говори. Ладно? Она сначала меня ругать будет, а потом обязательно заплачет. Я ее знаю.

– Договорились, но за это ты мне кружечку холодной воды принеси. Пить хочется. И не беги, а то мать неладное заподозрит.

Прислонившись спиной к дереву, он закрыл глаза и почувствовал, как давящая боль разлилась по груди, переместилась в левую руку и рикошетом стрельнула под лопатку. В голове потемнело, закружилось. Боль стала не такой сильной, а тело почему-то невесомым. «Как интересно, голову не поворачиваю, а вижу все, что происходит вокруг меня. Звуки красивые, завораживающие. Никогда раньше таких не слышал. Как будто на воздушных струнах играют. А летать-то как приятно и совсем не страшно. Ворота дивные. Вроде прозрачные, а через них не пройти. Светом теплым переливаются, и покой от них исходит. Двое мужчин в красивых костюмах на входе. Охрана, наверное».

– Вы куда?

– Мне к самому главному.

– По какому вопросу?

– Не знаю.

– Зачем тогда пришли? Подождите, сейчас спросим… Занят он. Сказал, что не время вам, Александр Владимирович…

– Александр Владимирович! Александр Владимирович, ви живопись на экспертизу в музэй носили? – поинтересовалась тетя Сара, выглядывая из окна. – Это то, что ви говорили, или мы можем спать спокойно?

– Я ошибся, Сара Моисеевна, – придя в себя, ответил сосед.

– Сема, ну что я говорила! Чувство прекрасного меня никогда не обманывало. Сразу поняла, что картинка пустяшная. Не могут хорошие художники так рисовать. Издалека на нее смотреть – еще куда ни шло, а вот вблизи – мазня. Александр Владимирович, ви что-то бледный. Устали?

– Есть немного.

– Вот, Яшенька, мальчик заботливый, уже водички вам принес. Детка, а ты не знаешь, что там сегодня подорвали?

– Доверие, Сара Моисеевна, – опередил Яшку сосед. – Я просил холодной воды, а он мне теплую принес. И что с ним делать?

– Любить. Вот увидите, он будет прекрасным человеком.

– Скажу больше, с сегодняшнего дня он просто обязан им быть.

– Александр Владимирович, а ну-ка скажите еще раз «доверие».

– Доверие.

– А «кружка»?

– Кружка.

– Сема, срочно сюда! Заставь его повторить что-нибудь.

– Я не знаю, что.

– Ты что, как адиет, книжку с полки возьми и читай.

Семен Григорьевич, не понимая, что происходит, взял самую маленькую и открыл на первой попавшейся странице.

– Сема, читай же.

– Чему бы жизнь нас ни учила,

Но сердце верит в чудеса:

Есть нескудеющая сила,

Есть и нетленная краса.

– Повторяйте, Александр Владимирович.

– А можно я сразу конец?

– Можно, миленький, можно! Давай громко и с выражением, как на уроке в школе.

– Чужие врачевать недуги

Своим страданием умел,

Кто душу положил за други

И до конца всё претерпел.

Это Тютчев, Сара Моисеевна. Замечательные стихи. Вам понравилось?

– Не то слово, дорогой ви наш! Дебора Казимировна, Мирав! Идите скорее сюда и радуйтесь! Александр Владимирович больше не заикается. Это же чудо! Добочка, наверняка ви хотели угостить меня фаршированной шейкой. Так вот, героически отказываюсь. Наградите соседа моей порцией. Он сегодня заслужил.

Александр Владимирович сидел под деревом и с улыбкой наблюдал за происходящими событиями. Женщины увлеченно обсуждали чудесное исцеление. Тетя Сара, подперев руками голову, внимательно слушала рассказ Мирав о подобном случае, произошедшем несколько лет назад в Беляевском районе, а Дебора молча стояла и смотрела то на соседок, то на Александра Владимировича.

«Какая же она красавица, – думал про себя художник, не в силах оторвать от нее взгляд. – Улыбка, блеск увлажненных от радости глаз, легкий наклон головы, изгиб шеи. Разве она была бы сейчас так прекрасна, случись беда с ее ребенком? И я, глупый человек, еще пару часов назад не знал, зачем живу на этом свете. Прости меня, Господи».

Несмотря на жаркий полдень, подул свежий ветер. Покой и благодать он принес жителям бескрайнего Черноморья, а вместе с тем и перемены в жизни, с которых начинается новая история.

Гала

Мирав, долго ты будешь в окно смотреть? Поздно уже, иди спать.

– Сейчас. Сава, посмотри, какая огромная луна на небе.

– Луна как луна. Ничего в ней особенного нет.

– Не скажи. Такую я видела только один раз в жизни, перед войной.

– Напридумывает себе разные «ах-ах», и спать не затащишь. Ну, где там твоя удивительная луна?

Сава ухмыльнулся и, шаркая босыми ногами по половицам, подошел к окну. На темно-синем бархате неба висел огромный серебристый шар, освещая землю неоновым светом. Свечение было настолько ярким, что занавески на окнах нисколько не мешали его проникновению в комнату. Луна с легкостью прошивала тюлевый узор и ажурной дорожкой ложилась на деревянный пол.

– Ты смотрикась, как разгорелась. Вроде твоей сковородки, когда ты на ней яйца жаришь.

– Сава, когда я жарю яичницу – это всегда к радости, а здесь, чует мое сердце, жди плохого. Смотри, какой поток света в нашу квартиру идет. Прям дорога, да и только! Это к новостям. Хорошего нам ждать неоткуда, а плохие сами придут.

– Мендель, у тебя в институте все хорошо? Точно? А ты маму не обманываешь? Умница. Завтра мама тебе даст две копейки, у Ивана Маха купишь себе новую тетрадку. Или, лучше три дам, купи восемнадцать листов и не обижайся, если я у тебя листочек-другой вырву закрыть банку.

– Мама, а вы не можете закрывать банки крышками или газеткой?

– Я тебя зачем рожала, чтобы ты родной маме поганые вопросы ставил?

– Попрошу прощения, если обидел, – извинился Мендель.

– И правильно. Когда ты в пеленки какал, а я тебя спрашивала, зачем ты это сделал, что ты мине отвечал?

– Не знаю.

– Вот и мама не знает, что ответить. А у тебя на работе? – переключилась Мирав на мужа.

– До сегодняшнего дня было как обычно, а что завтра – будем посмотреть.

– «Будем посмотреть!» Сава, зачем сейчас свою жену расстроил? Ты же знаешь, что у меня психика, и все равно говоришь неспокойно. Ты пошел и уснул, а я до утра в тревоге.

– Вот бабы – дуры, – пробурчал муж, пробираясь к кровати. – Луна ей не так посветила, и все – вирванная ночь.

Ночь и впрямь была для Мирав беспокойной. Духота накатывала волной и обволакивала тело липкой испариной, заставляя сердце биться в бешеном ритме. Только под утро, когда с моря повеяло прохладой, Мирав наконец-то заснула и провалилась в яркую солнечную бездну. Ей снился родительский дом с палисадником и душистой сиренью под окнами, в кустах которой она частенько пряталась от полуденного зноя с блаженной теткой Галой, любившей у них погостить денек-другой. «Хорошо у вас, спокойно. Так бы и осталась жить, да поклонники не позволят. Сцена, деточка, не выпускает просто так из своих объятий. Талантов много, а гениев – единицы!» – то и дело повторяла она. Мирав сидит рядом на корточках и смотрит с восхищением на красивую родственницу, развалившуюся на цветном лоскутном одеяле. Закинув ногу на ногу, она напевает веселые куплеты и дирижирует себе изящной ножкой в фильдеперсовом чулке. В руке у нее длинный мундштук из дорогого бриара, украшенного на конце серебряной ажурной сеточкой с блестящими камешками. Гала делает две-три затяжки, театрально закатывает глаза и, оттопырив жеманно пухлые губки, выпускает дым красивыми кольцами.

– Тетя Гала, а зачем тебе такая длинная папироска?

– Исключительно для удобства и шику. С мундштуком женщина выглядит модной и соблазнительной. Чтобы курить такую штуковину, требуется точный математический расчет и акробатическая ловкость, а иначе стряхнешь пепел мимо пепельницы, когда она стоит далеко, а ты еще лежишь в кровати. Вырастешь, обязательно научу тебя курить. Хотя зачем ждать, на, затянись разок.

Мирав с радостью забирает мундштук из рук тетки и что есть силы втягивает в себя едкий дым. Резкий кашель и слезы из глаз до звона в ушах. Гала весело смеется и стучит по спине незадачливой ученицы. Мирав задыхается, сердце колотится так, что отдает в ушах…

– Да откроете вы наконец, – послышался раздраженный громкий стук в дверь. – Телеграмма вам срочная.

Ничего не понимающая Мирав просыпается то ли от стука, то ли от нехватки воздуха и бежит к двери.

– От кого телеграмма? – поинтересовалась она, прежде чем откинуть массивный крючок.

– А мне почем знать? Я их не обязан изучать, – пробурчал недовольно почтальон и тут же прочитал по слогам: «Встречай-те вок-за-ле. Еду жить».

– Кто едет? Там написано?

– Какая-то Гала.

– Ну, что я вчера говорила? – запричитала Мирав, откидывая крючок. – Не зря луна так светила. Ой, не зря. – Сава, просыпайся! К нам приезжает жить мамина сестра.

– Ужас надвигается на нас со скоростью локомотива «Симферополь – Одесса», – буркнул Савелий и повернулся на другой бок.

* * *

– Сава, ты говоришь обидно. Тетя Гала – родной человек.

– Тебе родной. Знаю я ее выкрутасы наизусть. Снаружи ангел белокрылый, а чуть не по ней, так хоть из дому беги.

– Мы не можем ей отказать в приюте. Или у нас нет места?

– С откудова? С Менделем ее положить?

– Сава, она же старая и одинокая. Сколько ей осталось.

– Ты лучше подумай, сколько нам осталось, если она у нас задержится. Щас, не успеет зайти, такой халоймес начнется! Будет флаконы с одеколонами повсюду расставлять, ногти красить, шарфики кисейные по крючкам развешивать, тебя кремами мазать. Одной ногой в гробу, а дай нос попудрить.

– Сава, ты меня устал. Где она, и где мы! Она же артистка! У нее тонкая организация.

– Вот именно, артистка. И организация у нее очень подозрительная. Вспомнишь меня, устроит она нам веселую жизнь. Эх, такое утро испоганить! – выругался в сердцах Сава, быстро оделся и, уходя, демонстративно хлопнул дверью.

– Сава, кефир! Кефир не забудь выпить, – прокричала уходящему мужу Мирав.

Почти каждый день она покупала несколько бутылок и вместе с другими продуктами тащила тяжелые сумки домой. Утро мужа начиналось с кисломолочного продукта, гимнастики и водных процедур. После пяти минут бега вокруг стола и глубокого дыхания он делал двадцать приседаний, столько же наклонов, упражнений с гантелями и только после этого шел умываться. Раздевшись по пояс, Савелий намыливал шею банным мылом и, склонившись над тазом, обмывался прохладной водой. При этом он кряхтел, фыркал от удовольствия и умудрялся расплескать вокруг себя воду так, словно пользовался не умывальником, а душем. Всякий раз Мирав стояла неподалеку и терпеливо ждала окончания водных процедур, чтобы без промедления подать мужу чистое полотенце с рубахой. Пока он одевался, она быстро протирала пол и бежала накрывать на стол. Что-что, а о правильном питании Сава заботился почти так же, как и о финансовом благосостоянии семьи.

«Граждане встречающие, будьте осторожны! Поезд «Симферополь – Одесса» прибывает на первый путь!»

Через пару минут послышался протяжный гудок и вдалеке, где полоски рельс сходятся в одну тоненькую ниточку, показалось темное пятно с тянущимся за ним шлейфом густого черного дыма. Пятно громыхало, пыхтело и салютовало само себе, выбрасывая из трубы разноцветные искры. Горящий фонарь и красная пятиконечная звезда на фронтальной части машины придавали моменту прибытия локомотива не только торжественность, но и государственную значимость. Равномерно попыхивая паром из-под колес, паровоз еще раз издал протяжный гудок и замедлил ход. Тормозные колодки с радостью прижались к уставшим колесам, межвагонные сцепки вздрогнули, и состав замер, к великой радости встречающих.

Проводники почти одновременно распахнули двери, и из вагонов один за другим высыпали пассажиры, таща за собой разноцветные чемоданы, баулы и коробки, обвязанные для надежности бечевкой. Вскоре толпа начала редеть и на перроне почти никого не осталось. Мендель с матерью удивленно посмотрели друг на друга и медленно побрели вдоль вагонов, заглядывая в окна и расспрашивая проводников о престарелой родственнице. Не успели они дойти до середины состава, как столкнулись с грузчиком, вытаскивающим на платформу огромный рыжий чемодан.

– Ради бога, осторожнее! – послышалось из тамбура. – Его мне из самой Аргентины привезли. Натуральная кожа. Подарок, между прочим. Вы сейчас все изнахратите и уйдете, а мне с дефектом жить до конца моих дней.

– Это она, – только и смогла промолвить Мирав, заглядывая в тамбур. Увидев родственников, Гала тут же приняла театральную позу, вскинула руку вверх и пафосно продекламировала:

Вдруг исчезла темнота,

В окнах станция мелькнула,

В грудь проникла теснота,

В сердце прыгнула акула.

Заскрипели тормоза,

Прекратив колес погони.

Я гляжу во все глаза:

Я один в пустом вагоне.

– Даниил Хармс, между прочим, но вам наверняка ничего не говорит это имя. Как специально для меня написал, – вальяжно произнесла Гала. – Так и знала, что никто меня не встретит.

– Тетя, мы стоим здесь уже добрых полчаса. Вы же не написали, в каком вагоне приедете к нам жить, – начал оправдываться Мендель.

– Не писала. Мальчик мой, легкая интрига придает женщине загадочность и иногда заставляет мужчин думать. Если бы я все говорила своему покойному Ленечке, он бы не ушел счастливым в мир иной. Ты лучше сними меня с этой верхотуры, а то я спрыгну со ступеньки и рассыплюсь у вас на глазах, не испытав минуты радостной встречи. Старая уже Гала стала, – жалобно запричитала она, протягивая руки внучатому племяннику.

Пока родственники обнимались, грузчик небрежно отодвинул чемодан в сторону и замер в ожидании оплаты. Мендель с легкостью подхватил старушку на руки. После жарких объятий Гала порылась в сумочке и извлекла из нее пятьдесят копеек.

– Вы наверняка знаете, кто я такая, – кокетливо произнесла Гала, протягивая грузчику деньги.

– У родственников спросите, если забыли, – ответил мужик и, сунув монетку в карман, пошел прочь.

– Да, когда люди перестали тебя узнавать, это значит, что нужно о себе напомнить, – задумчиво произнесла Гала, поправляя на шее шарфик. – Ну что, я полностью в вашем распоряжении.

Мирав помогла сыну взвалить на плечи тяжелый чемодан, взяла тетку под ручку, и все медленно пошли на остановку. Вскоре подкатил красно-желтый трамвай, непрерывно трезвоня и раскачиваясь при движении из стороны в сторону. Мендель быстро влился в толпу желающих уехать, и пробивая дорогу огромным чемоданом, порекомендовал родственнице держаться за его ремень. Мирав поддерживала тетку сзади, помогая ей взобраться на первую ступеньку подножки.

– Не такую встречу я себе представляла, – недовольно ворчала Гала, плотно сжимая под мышкой дамскую сумочку. Недовольство быстро улетучилось, когда улыбающийся молодой человек уступил ей место.

Гала под напором толпы плюхнулась на деревянную скамейку. Не успела она облегченно вздохнуть, как потная толстая тетка прижала ее худые ноги к стоящему на полу чемодану.

– Зиночка, я хотела купить два с половиной метра, но мне продавец сказал, что хватит два тридцать, – громко объясняла женщина, пробираясь к открытому окну, чтобы продолжить разговор со знакомой, оставшейся на остановке. – Я еще подумала, что может быть мало, но он меня заверил…

Водитель дернул за веревку, протянутую вдоль вагона, раздался дребезжащий звонок, и трамвай резко тронулся с места. Все, кто мог, ухватились за деревянную перекладину под потолком и висящие на ней железные треугольники. Чувствуя, что разговор остается незаконченным, тетка высунулась в окно и истошно заорала:

– Зиночка, так меня теперь сомневает, а будет ли хватит? Я же еще хотела рюшечку сделать…

– Не будет хватит, – язвительно произнесла Гала, прикидывая два тридцать на фигуру дамы.

– А вам откудова знать? Вы что, меня измеряли?

– А мне и мерить не нужно. Я и так вижу. Опыт, знаете ли.

– Так вы думаете, мне нужно докупить, пока штоф еще не распродали?

– Обязательно, если хотите рюшечку. Хотя с вашей пышной грудью я бы ее не рекомендовала.

– Но это сейчас модно.

– Уважаемая, мода капризна и непостоянна, но к таким, как вы, она тоже может быть благосклонна.

– Что вы имеете в виду?

– Если вы уберете туфлю с моей ноги, я вам скажу пару слов за эти хитрости. У женщины за сорок практически нет недостатков, а если и есть, то умелый портной легко превратит их в пикантности. Бледно-розовый, голубой и белый прекрасно освежат ваше лицо, но увеличат фигуру. Купленная ткань такой расцветки? И наверняка с крупным рисунком. Затруднительно, хотя поправимо. Ситуацию исправит какая-нибудь яркая мелочь в одежде. Что говорите, выходим? К сожалению, нам пора.

– А как же наш разговор? И какая мелочь исправит мою ситуацию? – заволновалась пышногрудая мадам.

– Мендель, скажи дамочке адрес моего проживания. Она придет ко мне на консультацию, и если позволит время, то, может быть, даже пошив.

– Мадам, обязательно приду, – с восхищением и благодарностью прокричала вслед тетка. – Мне вас послала судьба!

– Тетя Гала, вы не успели приехать, как начинаете делать гешефт, – уважительно произнес Мендель, снимая с подножки родственницу.

– А вы думали, Гала собирается жить за ваш счет?

* * *

Выйдя из трамвая, Гала присела на скамейку и посмотрела по сторонам.

– Ничего не изменилось. Дома обшарпанные, дороги с ямами, кошки по подворотням шляются, и только деревья становятся красивее год от года. Кстати, а почему на вашей улице нумерация наоборот?

– Тетя Гала, тож пережитки буржуйского прошлого. Здесь до революции богатый помещик проживал. Говорят, он сильно суеверный был и никак не хотел, чтобы его дом под тринадцатым номером числился. Так вот, ради него взяли и поменяли нумерацию. Теперь левая сторона четная, а правая – нет, – объяснил Мендель.

– Да пускай будет, – заступилась Мирав. – Кому от этого хуже? Лишь бы электричество не дорожало, а чет-нечет – трудовому человеку без разницы. Идемте, тетя, домой жить, а то ваш чемодан Менделю руки уже до земли оттянул.

– И то правда. Устала я с дороги. Это в молодости можно было выйти из поезда, переодеться – и на сцену до позднего вечера.

– Тетенька, забудьте про года. Вы прекрасно держитесь при своем возрасте, – попытался взбодрить родственницу племянник.

– Спасибо за комплимент, золотко ты мое разумное. Никому не говорила, а тебе скажу: Галу уже давно не тяготят большие цифры. Я их отнимаю от своего возраста и прибавляю к возрасту соперниц. Зачем на себе тянуть такой груз? Знаешь, у меня никогда не было подруг, но всегда были друзья. Дружить с мужчинами намного приятнее во всех отношениях. Единственный, на кого не распространяется это правило, – это твой папаша, потому что, во-первых, он родственник и, во-вторых, ужасный грубиян.

– Тетя Гала, вы спокойно проживете и без внимания моего мужа, а поклонники у вас будут до самой смерти, – заулыбалась Мирав.

– И здрасте вам, лучезарная мадам Галина! – послышался голос Сары Моисеевны, когда троица зашла во двор. – Глазам не верю! Хорошо выглядите, тфу на вас, в ваши семьдесят с небольшим.

– Сарочка, вы самое приятное явление за последний час. Уверена, нам будет о чем с вами поговорить.

– Как долго вы задержитесь на этот раз?

– На этот раз недолго! Всего лишь до конца жизни.

– Надеюсь, не вашей, но, как говорится, «будем посмотреть!». Отдыхайте с дороги и считайте, что я уже пошла заваривать для вас чай. До вечера!

– Какие приятные у вас соседи, – восхищенно произнесла Гала, входя в квартиру.

Сава, несмотря на свой суровый нрав, встретил родственницу тепло и даже приобнял. Гала за такой радушный прием поспешила сделать ответный шаг и после праздничного ужина в честь ее приезда, порывшись в чемодане, извлекла из него красивую полированную коробку, похожую на шкатулку.

«Неужто драгоценности свои решила подарить?!» – мелькнуло в голове у Мирав.

– Савелий, – начала свою речь Гала, – вы солидный человек! По крайней мере я вас таковым считаю…

При этих словах Сава расправил плечи, свел брови и вальяжно откинулся на спинку стула, постукивая пальцами по столешнице. Именно так в его представлении должен был выглядеть тот, о ком только что упомянула Гала.

– Савелий Лазаревич, – повторила Гала, прибавляя для значимости момента отчество, – мы с вами часто при встрече ссоримся, так позвольте мне подарить вам одну занимательную вещицу, которая непременно нас примирит и скрасит часы вашего уныния.

– Позволяю, позволяю, – игриво произнес Сава, предвосхищая радость от подарка.

– Откройте и посмотрите, – торжественно произнесла Гала, вручая коробку.

Сава осторожно принял полированный ящик, поставил его на стол и прочитал по слогам надпись «Cas-tel-lo».

– Не томи, открывай же, – торопила мужа Мирав.

– Не спеши, женщина. Спешка хороша при ловле блох, а здесь сразу видно, дорогая вещь от глаз скрывается, а может, даже героическая, раз название ей такое дадено.

Сава медленно провел рукой по блестящей крышке и, подковырнув ногтем замочек, наконец-то открыл кофр. На светло-бежевом бархате между ершиком и тампером лежала изумительной красоты курительная трубка со слегка приплюснутой чашей. Текстуру дорогого бриара украшал причудливый рисунок из завитков. Они извивались, словно пламя, закручивались в спираль, сжимались и превращались в жирные точки. От невозможности сдержать в себе энергию деревянного корня вековой давности точки взрывались и разлетались в разных направлениях, чтобы в полете столкнуться с себе подобными, а потом вновь закружиться в неистовом огненном танце, оставляя на черной глади вереска рыжий причудливый след.

Савелий осторожно извлек подарок из мягкого ложа, потряс им, словно прикидывая вес, и несколько раз покусал загубник, расположенный на кончике мундштука, как это делают настоящие трубкокуры.

– Ну как, удобно легла? – поинтересовалась Гала.

– Никогда не курил трубку, но мне кажется, что стоит попробовать овладеть этим искусством. Жена, как я смотрюсь с такой штуковиной?

– Тю, загляни внутрь и не спеши пихать ее в рот, – разочарованно произнесла Мирав, стоящая за спиной мужа. – Она уже пользованная.

– Не пользованная, а обкуренная! Если, конечно, я не ошибаюсь. Правильно, Гала?

– Я начинаю вас еще больше уважать, дорогой родственник. Вы прям растете в моих глазах с каждой минутой. Редкая вещь эта трубка, скажу я вам. «Карло Сконти»! О цене умолчу, потому что в подарок от богатого итальянского поклонника досталась. Когда я начинала ее курить, коллекционеры устраивали аукцион. Как чувствовала, что нельзя было ее продавать.

– Ну и как покурить из нее? – поинтересовался Сава. – Прям горю нетерпением сравнить ее с папироской.

– Савелий, курение трубки – это настоящий ритуал. Он не терпит суеты! Приподнимите за язычок бархатную подушечку и достаньте из нижнего отдела мешочек с табаком, – начала курс ликвидации табачной безграмотности Гала. – Это мягкий и ароматный «Кавендиш». Положите небольшую щепотку на дно чашки и придавите его тампером. Как каким? Вот этой серебряной колотушечкой из коробки.

– Вон чего! А я-то думала, зачем оловянный солдатик здесь лежит? – всплеснула руками Мирав. – И впрямь, богатая штуковина этот ваш подарок, коли для ее обслуживания серебро прилагается.

– Сильно нажимать не надо, а то без воздуха табак гореть не будет. Кладем вторую порцию и снова слегка утрамбовываем. Можно еще разок, но не до самого верха. Замечательно! Теперь поджигаем спичку и ждем, пока прогорит сера. В противном случае может чувствоваться ее запах. Чтобы трубку раскурить, сделайте несколько коротких затяжек и погоняйте дым языком по нёбу. Не вдыхайте его в себя! Только новички так поступают. С одной чашки позволяйте себе не больше двух затяжек. Савелий Лазаревич, попыхивайте слегка, попыхивайте. «Кавендиш» любит пыхтунов, а вот «Вирджинию» лучше курить редкими, но длинными затяжками. Ну, как вам?

– А что, очень даже ничего. Воздух от этого табака приятный, вот только язык немного жжет.

– Это от недостатка опыта. Мундштук на ней некороткий, поэтому наловчитесь быстро. Я, к примеру, уже много лет сигареты только через мундштук курю.

Мендель с восхищением смотрел на Галу и даже ею гордился. Худощавая старушка в шелковом китайском халате, расшитом драконами, сидела на диване, закинув ногу на ногу. В левой руке она изящно держала двадцатисантиметровый мундштук, а в правой чашку с чаем. Тетя с удовольствием затягивалась и, сложив губы трубочкой, медленно выпускала дым тоненькой струйкой. В перерывах между затяжками она покачивала ногой, отчего золотая парчовая пантолета звонко била ее по пятке. Опушка на тапочке из заячьих хвостиков плавно колыхалась и завораживала всяк на нее смотрящего. Родственница, несмотря на почтенный возраст, выглядела так элегантно, что отличник и скромница Мендель для себя раз и навсегда решил, что его жена непременно должна быть похожа на тетку Галу! Только, естественно, немного моложе…

Перехватив на себе заинтересованный взгляд юноши, Гала, не задумываясь, сунула ему в руку сигарету.

– На, попробуй! Мать не научила, так хоть я тебя человеком сделаю.

– Нет, это невозможно что такое! Тетя, прекратите этих глупостев. Вы не успели зайти, как уже начали поганить нашего мальчика, а он в институт ходит учиться, – взмолилась Мирав, вытирая тарелки.

– Лучше один раз дать ребенку покурить и отбить у него желание на всю жизнь, чем запрещать и ждать, пока он сознательно начнет это делать. Себя в детстве забыла? Не слушай маму, мой мальчик, курни и навсегда забудь, как это делается!

– Сегодня можно, – снисходительно разрешил Савелий и выпустил колечко дыма.

Мендель нерешительно взял сигарету из рук родственницы и затянулся. К всеобщему удивлению, он не стал кашлять, а преспокойно выдохнул дым.

– Это ты, паршивец эдакий, уже умеешь курить, а ми про тебя продолжаем хорошо думать? – возмутился отец.

– Папа, у нас в институте почти все курят, а у меня денег нет. Спасибо, тетя Гала, за папироску. После института я женюсь на богатой и куплю себе такую же трубку.

– Правильно, синочка, женись на богатой, – поддержала Мирав.

– Мой мальчик, не спеши жениться, – предостерегла юношу пожилая родственница. – Когда ты закончишь институт, ты сам будешь получать хорошую зарплату. Знаешь, какое будет время? Замечательное! Вот, что я вам говорила, – обратилась она к родителям, – что заложила природа, то и возьмет верх. Ничего не пойму, откуда он у вас такой умный?

Пока Гала объясняла Савелию, как ухаживать за трубкой, Мендель сидел грустный и задумчивый. Он то и дело накручивал и без того волнистые волосы на указательный палец, переходя от одной пряди к другой.

– Не буду я на богатой жениться! – решительно произнес он. – Женюсь я на ней без любви, и будет у меня все, что я пожелаю, а потом случится пожар и все сгорит. Любви нет, имущества нет. И с чем я останусь?

– Пфу, адиет, – выругался Сава. – Только размечтаешься о прекрасной жизни, как вот оно – настоящее, и тут же будущее!

– Я же говорю, мальчик у вас умный, а вы не верили! – засмеялась Гала.

* * *

После короткого совещания было решено поселить тетку с Менделем в маленькой комнатке. Юноша без всякого сожаления уступил кровать родственнице, а сам улегся на старом матрасе.

– Тетя Гала, мне на полу даже удобнее будет спать. Так я дольше читать смогу. Поставлю керосиновую лампу под койку, и всех делов. Вам свет в глаза бить не будет, да и отцу спокойнее, что электричество не жгу.

– Так, стало быть, ничего за эти годы не изменилось. Как был твой папаша жмот, так и по сей день им остается.

– Да нет, тетя. На самом деле он очень добрый. В день зарплаты он всегда покупает килограмм пряников, леденцы и три бутылки лимонада. Он не злой, просто ему деньги трудно достаются.

– Деньги, мой мальчик, нужно не доставать, а зарабатывать. Он вас так и выгоняет из квартиры после получки?

– Ну да. Он говорит, что не должны все знать, где сбережения лежат. Но вы не думайте, мы за дверью долго не стоим. Он как их распределит, так сразу же нас обратно зовет.

– Вот самодур.

– Его родная сестра тоже так говорит, только он не обращает на нее внимания. Я точно знаю, отец каждый месяц откладывает деньги на книжку и покупает одну облигацию. Он считает, что так помогает страну восстанавливать после войны. Как вы думаете, какой-нибудь билет окажется выигрышным?

– Понятное дело. Иначе и быть не может. Знаешь, справедливости ради замечу, что патологическая жадность твоего папаши прямо пропорциональна патриотизму. То и другое у него с годами только усиливается. Ладно, юноша, на сегодня прекращаем болтать. Ты учись, а я впаду в объятия Морфея.

– В чьи объятия?

– Морфея.

– Это как?

– Вот сначала впаду, а завтра расскажу, как все было.

Мендель достал из-под кровати заранее им припрятанную керосинку. Старая лампа нередко выручала семью в темное время суток. Если вечером электрическая лампочка начинала моргать – это явный признак того, что через несколько минут свет потухнет. Перебои с электроэнергией были еще не редкость, поэтому никто не спешил избавляться от устаревших, но надежных приборов. Мендель подкрутил фитиль на необходимую высоту и поджег. Пропитанная горючей смесью грубая хлопковая ткань с радостью вспыхнула ярким пламенем, и юноша поспешил укротить ее пыл ламповым стеклом. Прозрачная стекляшка слегка приглушила пламенную страсть и превратила трепещущий огонь в простую горящую полоску. Света вполне хватало, чтобы без ущерба для глаз читать книгу. К тому же стальной отражатель, расположенный за ламповым стеклом, заметно улучшал качество освещения. Мендель щелкнул выключателем, и засиженная мухами электрическая лампочка в одно мгновение превратилась в серый висящий шарик под потолком. Комната погрузилась в уютный полумрак. Через несколько минут послышалось легкое посвистывание, переходящее в нарастающий храп.

За чтением биологии Мендель даже и не обратил внимания на шум. Стоило ему открыть книгу, как мир для него начинал существовать совершенно в другом измерении. Он погружался в чтение, не замечая, как на смену ночи приходит робкий рассвет. Только тогда, когда отяжелевшие веки начинали слипаться, а голова то и дело падать на книжку, он закрывал учебник и спал до тех пор, пока мать не звала к завтраку.

В эту ночь все было по-другому. Уставший Мендель попытался уснуть, но вскоре понял, что лучше не терять времени и продолжить чтение. При каждом вздохе тетка выдавала низкочастотную вибрацию, которая сменялась облегченным глубоким выдохом с надуванием щек. Иногда она замолкала, и помещение погружалось в желанную тишину, но секунды затишья были необходимы лишь для накопления новой энергии и образования турбулентного потока воздуха, который, как вихрь, вырывался из хрупкого тельца родственницы. От обаяния старушки не осталось и следа. Мендель привык к родительскому храпу, и он ему не сильно досаждал из соседней комнаты. Это было привычным шумовым фоном.

Вообще о крепком и здоровом сне в квартире Ватманов можно было только мечтать. Савелий категорически не признавал будильник и предпочитал каждое утро просыпаться под величавые звуки гимна. Ровно в шесть утра квартира вздрагивала от музыки. Членам семьи разрешалось уменьшить звук не раньше, чем пропоют:

Сквозь грозы сияло нам солнце свободы,

И Ленин великий нам путь озарил:

Нас вырастил Сталин – на верность народу,

На труд и на подвиги нас вдохновил!

После того как в квартиру подселили Александра Владимировича, первое время он пытался бороться с диктатом, приглушая громкость репродуктора еще с вечера, но Сава, как хороший хозяин, делал перед сном обход и проверял не только засов на двери, но и регулятор громкости репродуктора. Несмотря на то что сосед приводил массу аргументов, ссылаясь на творческий подъем в темное время суток и на необходимость поспать ранним утром, Сава не хотел понимать специфику жизнедеятельности творческой интеллигенции и крепко удерживал занятую им позицию. Он свято считал рисование несерьезным делом и не упускал случая напомнить о праздности существования всех людей искусства.

Один раз художник попытался взять реванш и даже сделал шаг в сторону защиты своего права на сон. Простояв за мольбертом всю ночь, он, обессиленный, рухнул в кровать. Уставшее тело требовало отдыха, но перевозбужденное воображение продолжало рисовать задуманный образ. Мысли роились в голове и сменяли одна другую с молниеносной быстротой, пока не наткнулись на тему «утро». Непреодолимое желание подольше поспать одержало победу. Александр Владимирович решительно встал и пошел на кухню выключать радио. Блаженство продолжалось не больше пяти минут. Ему представилось, как Савелий проспит, опоздает на работу, его выгонят с занимаемой должности и семья останется без зарплаты. Терзаемый совестью, он вернулся и снова включил репродуктор на полную мощность. В эту ночь сосед еще раз убедился в том, что не создан для скандалов, а гармония, о которой так много говорят в последнее время, никогда не спасет мир.

– Я, сынок, в своей жизни еще ни разу не проспал, – хвалился отец Менделю. – Скажи мне в пять часов проснуться – я проснусь. В три – и это пожалуйста. У меня, сынок, часы в голове заложены.

– Так и есть, – поддакивала Мирав, – у твоего отца в голове не только часы, но еще и арифмометр. Он на своей бензостанции за несколько секунд в уме все до последнего литра посчитает и сдаст смену в лучшем виде. Правда, Сава?

– Вот ты хоть и женщина, но рассуждаешь умно.

От приятных слов Мирав краснела и отмахивалась рукой, как от назойливой мухи. Муж редко ее хвалил, считая недалекой женщиной, частенько посмеивался и нарочито приводил в пример знакомых или родную сестру. В отличие от Мирав она всегда имела что сказать и с легкостью давала отпор любому. Не каждый мужчина позволял себе ругаться с хамоватым Савой, а Фира себе позволяла и делала это весьма успешно.

* * *

Ранним утром, когда первые солнечные лучи робко коснулись земли, а птицы начали веселый пересвист, Гала перестала храпеть. Она приоткрыла глаза и потянулась. От легкого движения ее тела панцирная сетка жалобно скрипнула, и звук от натянутой железяки тут же растворился в мягких объятиях пуховой перины.

– Ничего не изменилось со времен моего последнего приезда. Шторы, обои, гобеленовый коврик с оленем. Глазу отдохнуть не на чем. Вот только книг на этажерке прибавилось, а с ними и пыли. Надо уборку генеральную на днях затеять, – рассуждала тетка, заглядывая под кровать. – Посмотрите на него, спит сном младенца и нет ему дела до восхода солнца, пения птиц и нежного запаха цветов. Диагноз этому безмятежному состоянию – молодость.

При виде спящего племянника тетка разулыбалась, сердце ее наполнилось материнской любовью. Густые волнистые волосы Менделя выгодно подчеркивали его выразительные черты лица, а белая наволочка еще больше оттеняла загорелую кожу лица. Гала протянула руку, чтобы погладить племянника по голове, но остановила себя, боясь потревожить сладкий сон.

– Папашина шевелюра. Шикарная. Почему так мужчинам везет? – бурчала она, снимая с головы папильотки из тряпочек. – Тут с молодости мучаешься, ночей не спишь, поддерживая красоту, а у них все в лучшем виде с рождения. Именно из-за этого большинство мужчин – лентяи.

Тетка накинула на себя шелковый халат, осторожно перешагнула через спящего Менделя и на цыпочках вышла из комнаты. Вскипятив воду на керогазе, она заварила чай, который сама же и привезла в подарок семье Ватман, и уселась на старом венском стуле в галерее у входа в квартиру. Ничто так не ценила Гала в последнее время, как тишину раннего утра. Шум порта и стук трамвайных колес не принимались во внимание. Главное – тишина дворов, их некая первозданность и незасоренность пронзительными голосами разговаривающих друг с другом соседей. Это золотой час, когда солнце излучает мягкий, рассеянный свет, от которого привычные образы выглядят прекраснее и выразительнее. Удлиненные тени придают природе особенную утонченность, обнажая в ней даже мельчайшие детали и насыщая картину объемом и теплом. Блаженную негу прервало шарканье метлы.

– Доброго вам утречка, мадам, не знаю, как вас там… – беря под козырек, поздоровался дворник.

– Галина Борисовна. И вам доброе.

– Новая жиличка у Ватманов?

– Можно и так сказать.

– А пачпорт на прописку уже отдали?

– Нет еще.

– Непорядок. У нас город режимный, кого попало нельзя селить. Может, ви беглая или от работы отлыниваете.

– Я уже пенсионерка.

– Да ну! Тогда, мадам, примите от мине пару теплых слов для вашей сохранной внешности.

– Принимаю. Как вас там?..

– Захар Швыдкоруч, мадам, но для вас просто Захар.

– Оценила ваше расположение и с позволения покину вас.

– Жаль, ви мине так симпатично украшали утро. Ну тогда я прям щас пойду уборные мыть, а то золотарь обещал приехать дерьмо из ямы откачивать. Быстро скапливается. Ходют гадить кто попало, шлангом после них не смоешь. Надо будет на стене дома краской предложение написать «Во дворе туалета нету». А слово «нету» прям красными большими буквами. Да, чуть не забыл, передайте соседям, что сегодня машина мусор забирать не будет. Мои вам сожаления.

– Grand merci за заботу, – с улыбкой произнесла Гала и скрылась в дверном проеме.

* * *

Войдя в квартиру, Гала окончательно распрощалась с романтикой раннего утра. На кухне, под звуки радио, Сава принимал водные процедуры. Он напевал маршеобразную песню, раздувая намыленные щеки и фырча всякий раз, когда смывал с лица пену.

– Что, тетенька, никак проснулись уже?

– Возраст, голубчик. Хватает пары часов для сна. В мои года уже неприлично долго нежиться в постели. Доживете до моих лет и поймете, о чем я говорю.

– А я и сейчас уже понимаю. Утро дадено для активной деятельности, а не для прохлаждения в кроватях, как это делают некоторые несознательные личности, – ухмыляясь произнес Савелий, указывая на комнату соседа. – Спит сколько хочет.

– Вы про художника?

– Про него.

– Позвольте с вами не согласиться. Творчество – это особое состояние души, и оно неподвластно режиму дня. Другой уровень сознания, уважаемый родственник. Уж я-то знаю, о чем говорю.

– Действительно! Вы еще не видели его рисунков, а уже заступаетесь.

– Поживем – увидим.

– Поживите, тетенька, поживите, – снисходительно ответил Сава, вытираясь полотенцем.

После утренней суеты и завтрака квартира опустела. Невыспавшийся Мендель ушел в институт, Сава на заправку, а Мирав в детский санаторий, где работала еще до войны. Несмотря на безработицу, рабочих рук не хватало. Сотрудники, независимо от занимаемой должности, дружно восстанавливали разрушенные корпуса, которые во время оккупации использовались как конюшни. Врачам и медсестрам пришлось немало потрудиться, чтобы вновь превратить стойла в лечебно-оздоровительный комплекс. Агитационный плакат «Раскрепощенная женщина – строй социализм!», найденный на чердаке административного корпуса, пришелся как нельзя кстати. Несмотря на то что социализм был уже построен, плакат водрузили при входе на территорию санатория для поддержания трудового задора медицинских работников. Слова «строй» и «женщина» обрели былую силу и актуальность.

Каждый день Мирав возвращалась домой уставшая, но очень довольная. Труд на благо Родины не только воодушевлял, но и приносил материальный доход. К тому же ухаживать за детьми ей очень нравилось. Она гордилась своей работой и по значимости считала ее на одном уровне с врачебной деятельностью. Белый халат и косынка были тому прямым подтверждением. Дома за ужином она с удовольствием рассказывала о трудовых достижениях и общественно полезной нагрузке, без которой ни одно социалистическое учреждение не мыслило своего существования. Все это придавало ей уверенности в себе и делало более значимой не только в своих глазах, но и в глазах мужа.

– Они же загадят все, если не убирать, – ворчала Мирав. – Ладно ребятишки, что с них неразумных взять. А врачи чего делают? Зайдешь за дитем в кабинет после процедуры, а вокруг него бинты да йодовые ватки валяются. Подступиться нельзя от хламу. Инструменты хирургические по столу разбросаны, а им вроде как и не помеха такой беспорядок. Цоп рукой, не глядя, подрежут, что нужно, и в сторонку ножницы. Как они только без глаз нужные находят! Но самое поганое в этих врачах, при всем моем уважении к ним, – это высокомерие. Пройдут, поздороваются вежливо и даже почтительно кивнут. Именно в этом кивке сразу чувствуется, что не ровня ты им. Так и хочут показать, «кто ты, а кто они». Крикнут из кабинета, мол, Мирочка, уведите пациента, «спасибо» к просьбе прибавят, и все равно в каждом слове сквозит надменность, как ветер в приоткрытую форточку. А попробуй мы не выйти на работу? Погибнут в мусоре. Без главного врача можно прожить день-другой, а без санитарок и нянечек – никак невозможно. Пока они чай в кабинетах пьют круглыми сутками, мы же отдыха за смену не имеем. Как с утра начинаем, так вечером только позволяем себе присесть на край табуреточки. Даже после обеда, когда детки на террасах воздушные ванны принимают – мы в палатах убираемся. Потом полдник наступает, и все в обратном направлении. Круговорот каждый день. Вот на этом вращающемся круге санаторий и стоит. И кто там, скажите мине, пожалуйста, самый нужный? Что ни говори, а уход за больным – самая важная часть в выздоровлении.

– Соглашусь, – поддакивал Савелий. – Что было главным на фронте в госпиталях? Правильно – уход за бойцом. Соперируют его, и в палату долечиваться. А там уже нянечки выхаживают. Тяжелая работа, жена, но из-за твоей малограмотности на другую рассчитывать не приходится, – заканчивал разговор Сава, опуская Мирав с небес на грешную землю. – Учиться не хочешь, так хоть газеты для развития читай. В них, женщина, много полезной информации пишут для прогрессивной прослойки общества.

– Прям есть мине, когда этих букв разбирать. Вон как мелко слова печатают, – оправдывалась Мирав и переводила разговор на другую тему.

После завтрака Гала не спеша убрала грязную посуду и вышла во двор. Не успела она присесть, как из окна послышалось:

– Доброго вам утречка, Галочка! Как спалось на новом месте?

– Замечательно, Сара Моисеевна! Как в юности.

– Это большая редкость в наши годы, скажу я вам. Если я посплю крепко часа три, то, считай, ночь удалась.

– И то с каплями. Так?

– Совершенно верно. Огромное вам спасибо за проницательность. Заглянете к нам на чашку чая?

– С удовольствием, тем более что я нуждаюсь в помощи.

– Надеюсь не в физической?

– Что вы, совета мне вполне достаточно.

– Семочка! Семен, ставь чайник! Галина Борисовна идет к нам пить чай, а может, даже кофэ.

– Зачем громко кричать? Я тебя и так внимательно понял. Пока ты думала, я уже. Уже пошел.

– Обожаю тебя, несмотря на кучу недостатков.

– И я тоже, уважаемая Сара Моисеевна, обожаю вашего супруга, если позволите, – послышалось из коридора. – Сарочка, вам повезло. Столько лет счастливой жизни невозможно скрыть, как бы вы ни старались. Вы его любите, а он вас еще больше. И даже не смейте говорить обратное. Гала пока еще все видит и даже неплохо слышит.

– Галочка Борисовна, ваш приезд к нам – это глоток свежего воздуха. Как я соскучилась по приятному общению. Скажите, ну с кем, с кем в нашем дворе можно поговорить на интеллигентные темы?

– Сара, – одернул Семен жену.

– А что, я не права? Лучше доставай из серванта красивые чашки, только скатерть предварительно салфеткой застели. Как какой? С вышитыми маками и васильками, которую твоя мама нам на свадьбу дарила.

– Умоляю, не суетитесь из-за меня. С годами я стала проще смотреть на быт. Меня сейчас все больше волнуют вопросы гармонии души, и ее взаимодействие с телом.

– Вот, что я говорила! Вы только зашли в дом, а мне уже с вами совершенно интересно. Ну кто еще может так красиво сказать о всем, что нас окружает.

– Сарочка, я, собственно, по поводу красоты и зашла. Скажите, кого можно попросить помочь провести генеральную уборку в квартире? Может быть, у вас есть на примете простая чистоплотная женщина, готовая помочь за умеренную плату?

– Стало быть, свое прибытие к Ватманам вы решили ознаменовать героической разборкой хлама? – поинтересовался Семен.

– Раз уж я здесь, то должна взять на себя часть забот по дому. Мирав очень устает на работе. А с мужчин что взять? Саве дела нет до чистоты, а Мендель у них слишком умный, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Вы не в курсе, у него есть уже девушка?

– Я вас умоляю! Когда ему, если он книгу из рук не выпускает. Мальчик с головой в учебе, – пояснил Семен Григорьевич.

– Вот. Это еще одна проблема, которую мне предстоит решить. После наведения порядка в доме займусь счастьем ребенка.

– Галочка, вы святая женщина! Любите чай покрепче или с легкой желтизной?

– Я ароматный люблю.

Сара Моисеевна достала из посудного шкафа пеструю жестяную банку. Откинув цветную тисненую крышку, на которой красовалась надпись: «Чай торгового дома Сергей Васильевич Перлов», она зачерпнула пригоршню мелких коричневых брусочков.

– Позвольте полюбопытствовать, какой сорт выглядит так экзотично?

– Морковный, Галочка. Надеюсь, что вы не будете на нас в обиде? Хороший чай сейчас большая роскошь.

– Я понимаю и ничего не имею против. Морковный вполне пригоден для чаепития. Ну так что, есть у вас на примете помощница?

– Еще не знаю, но кажется, вам сейчас повезет. Сема, помоги мне встать.

Худощавый Семен мгновенно встрепенулся, словно ждал этой просьбы всю свою жизнь. Он элегантно поддержал жену за локоток, одновременно убирая из-под нее массивный мягкий стул, обитый китайским шелком. Сара величаво встала и направилась к окну.

– Добочка! Дебора Казимировна, вы еще спите или я помешала? Скажите, у вас есть на примете чистоплотная трудолюбивая женщина, согласная помочь убраться в жилом помещении? Галина Борисовна в квартире Ватманов хочет сделать красиво. Конечно, за деньги! Может быть, ви сами? Нет. А кто тогда? Косая Эмма? Большое спасибо и наслаждений вам на весь день!

Сара Моисеевна прикрыла створки и направилась к противоположному окну с видом на соседний двор.

– Эмма Адольфовна! Эмма Адольфовна, дай бог вам счастья с таким отчеством! Вы уже проснулись?

Не успела Сара Моисеевна набрать побольше воздуха в легкие, чтобы еще раз крикнуть, как в окне соседнего дома показалась худощавая женщина бальзаковского возраста в ярком цветном халате.

– Да тут я уже. Чего прям кричать с утра пораньше, словно случилось, – недовольно ответила она, смотря в две стороны одновременно.

– Эммочка, можно я по-простому, без отчества? Скажите, вы сегодня свободны? Как всегда? Вот и замечательно. Нашим соседям нужна помощь. Надеюсь, вы им не откажете, тем более что есть прекрасная возможность немного улучшить благосостояние. В наше трудное время можно только мечтать, чтобы кто-нибудь принес выгодное предложение на дом. Так я скажу, что вы согласны? Когда планируете устроить чистку в квартире Ватманов? – поинтересовалась Сара у Галины Борисовны. – Примерно через час? Замечательно. Эммочка Адольфовна, через час вас ждут в шестой квартире с ведром и тряпками.

– Вот и всех делов. Сара Моисеевна пообещала и тут же сделала, – радостно произнес Семен, пододвигая стул под пышный зад жены.

Ровно в назначенное время косая Эмма стояла у входа в квартиру № 6.

* * *

– Здрасте. Здесь сегодня хотели иметь помощчь?

– Вы сейчас с кем разговариваете? – поинтересовалась Гала, оглядываясь по сторонам.

– Как с кем! С вами, конечно. Прекратите морочить мине голову, а то я соберусь уходить.

– Ну тогда вы смотрите хотя бы на меня.

– А я на кого смотрю?

– Не знаю.

Эмма повернула голову слегка набок, и левый глаз встал по центру.

– А так с вами говорю?

– Кажется, да, – нерешительно произнесла Гала.

– Тогда перестаньте делать нэрвы, а то я пошла домой. А когда уйду, мадам может начинать приседать с гантелями.

– Зачем?

– Чтобы не рассыпаться, когда через год еще раз вздумаете прибраться в квартире или помыть пол, – бодро произнесла Эмма, отодвигая старушку с пути.

Галина Борисовна слегка оторопела, но через пару секунд опомнилась и взяла инициативу в свои руки.

– Так, объясняю задачу: все нужно красиво разложить, помыть окна, протереть пыль, хлам выбросить на помойку и как логическое завершение  – натереть пол.

– Можете не тратить время на рассказы. И так ясно. Встречный вопрос. Ви мине будете мешать или на диванчике полежите?

– С вашего позволения присяду, если моя помощь не имеет никакой ценности в ваших глазах.

– Опять про мои глаза?

– Простите, не хотела, – быстро извинилась Гала и с радостью плюхнулась на диван, подложив под спину старую подушку.

Несколько минут она сидела молча и с интересом разглядывала «посланницу доброй воли». Была она роста невысокого, худощава, на вид лет тридцати пяти. Светлое хлопчатобумажное платье с мелкими невзрачными цветочками по всему полю явно было не по размеру. Даже узор на ткани больше напоминал наброски, чем законченный рисунок. Поговорка «Коса – девичья краса» тоже никак не подходила Эмме. Светло-русые волосы, заплетенные наспех в две тоненькие косички, были уложены крест-накрест и держались на затылке благодаря синим атласным ленточкам. Стоптанные тапочки придавали комплекту одежды некую целостность и даже гармонию.

Уборку квартиры решили начать с мытья окон. Для начала Эмма смочила стекла и натерла их с двух сторон куском хозяйственного мыла. Затем она смыла грязь обильной порцией воды и попросила газету.

– Да этого добра у Савы полно. Целая стопка лежит в углу на табурете. Берите, сколько нужно.

Натирая стекла, Эмма всякий раз отходила в сторону и проверяла качество своей работы.

– Если бы щас мелу измельченного или денатурату, то цены бы окнам не было. Вон как на солнышке горят после мытья. Ваши родственники когда последний раз уборку в доме делали?

– Не знаю, – безразлично ответила Галя, продолжая рассматривать соседку.

– Вот и я говорю, что давно. Загажена квартирка до самого потолка. По-доброму здесь побелка нужна.

– Ну это мы немного погодя, если вы не против.

– А чего ж противиться зарплате. Время сейчас нелегкое, цены на базаре высокие, сами понимаете, сколько что стоит, – попыталась намекнуть Эмма на прейскурант услуг.

Немного погодя она так втянулась в работу, что не поленилась сходить домой за раствором для натирки мебели, приготовленным по семейному рецепту, в который входили: пчелиный воск, скипидар, олифа и парафин.

– Моя мама завсегда так мебель чистила, я так чищу, и мои дети, если нарожаю, будут натирать из этого пузирочка. И не нужно нос морщить от неблагородного запаху. Посмотрите, полировка блестит как новенькая.

– Вы не обидитесь, если я спрошу, сколько вам лет? – поинтересовалась Гала.

– Да нет, чего обижаться. Двадцать восемь скоро будет. А что, старше выгляжу?

– Есть немного.

– Так у меня жисть сложная была да вдобавок глаз косит, поэтому замуж никто не берет. Кому я такая красавица нужна?

– Вы не правы, дорогуша. Не всегда внешность играет главную роль. Чтобы обратить внимание мужчин, нужно обаяние.

– Так где ж его взять. Ви на меня посмотрите: формы в теле нет, ножки тонкие с легкой кривизной, руки загрубели от грязной работы.

– Эммочка, не спорю, вы на любителя, но если нет природного обаяния, то его можно приобрести, – начала успокаивать соседку Галина Борисовна.

– И где ж его продают?

– Его нужно в себе воспитывать. Посмотрите на меня. Я уже, мягко сказать, не молода, но на меня и сейчас заглядываются мужчины. А все почему? Да потому, что во мне есть шарм. Я за собой слежу. За всю свою жизнь я ни разу не легла спать без крэма на лице.

– Так и я бы не легла, если бы у меня были морщины.

– Не хамите бывшей актрисе, голубушка, и имейте уважение к возрасту, тем более что я уже знаю, как вам помочь.

– Ви правда актрисой работали? Прям в театре? Тю, поди, все напридумали, чтобы мине утешить.

– Вовсе не придумала. Скажите, что вы умеете хорошо делать?

– Вкусно готовлю, вышиваю красиво, а еще пою.

– Любопытно. И что же вы поете?

– Да все. Что по радио поют, то и я умею.

– Например.

– Да вот хотя бы «Где же ты желанная».

– Ну так спойте, – с усмешкой попросила Гала.

– Только ви не смейтесь.

– Почему я должна смеяться?

– Она же мужская, а я ее переделала, как будто женщчина поет.

Эмма на секунду задумалась, сложила руки вместе, словно собралась молиться, и проникновенно запела:

На деревне вечер. За деревней ветер,

Шепчется озерный молодой камыш.

Если бы тебя я в этот вечер встретила!

Где же ты, желанный мой, почему молчишь?

Может, ты не знаешь о моей печали.

Может быть, дороги наши разошлись?

И брожу одна я тихими ночами.

Где же ты, желанный мой, где ты, отзовись!

Гала как завороженная слушала песню, боясь пошевелиться. Высокомерие и насмешка улетучились с первой пропетой нотой. Ее ум метался и не находил объяснения тому, как связать в единое целое внешнюю непривлекательность с пронзительным, а главное, чистейшим как хрусталь сопрано? Природа обделила женщину внешними данными, но компенсировала отсутствие красоты изумительным голосом, способным проникать в самые потаенные уголки человеческой души. Услышанное ошеломило Галу. Не всякая солистка театра имеет такие вокальные данные. Это сокровище, о котором даже не подозревает полуграмотная Эмма.

* * *

«Будь она ребенком, – рассуждала Гала, – так было бы все предельно ясно. А в ее возрасте? Таланту нужна молодость, а сцене – еще и красота. Хоть и говорят, что учиться никогда не поздно, но здесь не тот случай».

Гала с грустью смотрела на Эмму и вспоминала свое детство. В театральное училище ее отдали в восемь лет. Родителям жалко было расставаться с дочерью, но сосед, работающий в театре суфлером, настоятельно рекомендовал показать девочку, потому как «талант музыкальный и утонченность душевная налицо».

– Может, вы ошибаетесь, Аристарх Спиродоныч? – пыталась сопротивляться мать.

– Хорошо спеть – ума много не нужно. Вон на нашей улице сколько таких певунов, и всех их в театр, по-вашему, отдавать? На то они и дети, чтобы ангельскими голосами исполнять.

– Не скажите, голос голосу рознь. Один ребенок запоет, и смеяться хочется, а другой песней душу слушателю распахнет и очистит, сам того не ведая. Не верите мне, сходите в синагогу, поговорите с раввином. Он обязательно даст мудрый совет.

Мать и впрямь сходила за советом к раввину. Выслушав проблему, он коротко задумался и спросил:

– Девочка действительно так талантлива?

– Не знаю. Меня сомневает, а сосед настаивает.

– Вы были когда-нибудь в театре?

– В прошлом году, перед Пасхой.

– Вы видели там бога?

– Равви, что ви! Театр – не синагога.

– Да-да, – задумчиво произнес раввин, – театр – не синагога. Хотя, что говорить, некоторые люди даже в синагоге не находят Господа, поэтому вот вам триста рублей, и везите ребенка на прослушивание.

– А это будет угодно Богу?

– Все, что угодно Богу, сопровождается страданиями.

Мать расценила слова раввина как благословение и со спокойным сердцем отправила дочь учиться. Устав театрального училища предусматривал три основных класса: класс драматического искусства, балетный и общеобразовательный. Основной упор делался на танцы и драматическое искусство. Общеобразовательным наукам доставались остатки сил и времени от главных предметов, к тому же, по мнению руководства училища, «ум и способности в театральном деле не так уж важны, ежели девица при красоте и фигуре достойной».

– Начинаем с деми плие! Ноги в первой позиции! Раз, два, три! Раз, два, три! – отсчитывал балетмейстер. – Руки вниз, в локтях округлены, ладони вверх. Раз, два, три! Умницы! Переходим к батману тандю. Стопа скользит и не отрывается от пола. Я сказал, не отрывается. Раз, два, три! Носок вперед! Грациозней! Снова в первую позицию! Выполняем ронд де жамп партер. Счет на четыре! Левая рука на брусе, правая отведена. Центр тяжести на опорной ноге, скользим вперед на носок, «выворотность» стопы максимальная, на четыре возвращаемся в исходную позицию. Следим за осанкой и улыбаемся! Легче, девочки, легче! Мадмуазель Галина, почему такое лицо? Воздушней и с улыбкой!

Изнуряющие ежедневные занятия делали пребывание в училище невыносимым. Детское тельце болело от постоянных нагрузок. Очень хотелось есть и сбежать домой, чтобы отдохнуть от занятий и надоедливых капризных пепиньерок, контролирующих каждый шаг младших воспитанниц. Родителям разрешалось видеть детей только раз в неделю и то пару часов. Все с нетерпением ждали каникул, зачеркивали в календаре дни и мечтали, когда же наконец можно будет дольше спать и есть сдобные булочки, запивая вишневым киселем или ароматным компотом из сушеных яблок. После нескольких дней пребывания дома Гала доставала тетрадку со списком литературы и, вместо того чтобы беззаботно ходить по гостям и болтать с подружками, усаживалась за чтение рассказов и пьес. Некоторые спектакли воспитанницы театрального училища ставили самостоятельно и были так увлечены процессом, что все свободное время уходило на обсуждение сцен, костюмов и диалогов. Обычно на такие премьеры приглашались не только преподаватели, но и родители. Гале не раз доставались главные роли. После каждого представления, получив порцию бурных аплодисментов от зрителей, она с восторгом бежала к родным за поцелуем и похвалой, которые так необходимы юным актрисам.

– Мамочка, папочка, ну скажите, как вам понравилось? – щебетала возбужденная от всеобщего внимания Галина. – Как я пела?..

– Вам понравилось, как я пела?

Гала очнулась от нахлынувших воспоминаний.

– Я говорю, понравилось или мине идти дальше убирать? – спросила Эмма.

– Изумительно, – послышался из коридора мужской голос. – Я думал, что по радио передают концерт, но когда окончательно проснулся, понял, что слушаю живое пение и не где-нибудь, а в нашей квартире. Признаюсь, удивлен. Удивлен видеть совершенно незнакомых мне женщин, да еще таких талантливых.

– Благодарю за комплимент. Приятно, когда артистов помнят даже тогда, когда они уже навсегда покинули сцену, – кокетливо произнесла Гала. – А вы, как я полагаю, наш сосед-художник?

– Собственной персоной. Разрешите представиться, Александр Владимирович Кузнецов.

– Что-то ви долго спите, Александр Владимирович, – ухмыльнулась Эмма.

– Мне можно, я работал до четырех часов утра.

– Тогда беру свои слова обратно. Я хожу два раза в неделю убирать у писателя, так он тоже под утро засыпает. Как можно наделать столько хламу в квартире, занимаясь умственным трудом? Круглыми сутками сидит с ручкой и бумажкой, но бардак… Что от такого «здрасте» дня для уборки не хватит. Скажите, а вам помощчь не нужна? Мине здесь удобно, рядом. Ну если понадоблюсь, то ваш уют с порядком живут в соседнем доме. У меня фамилия Шток, и я еще не замужем. Любого во дворе спросите, покажут. Так вам понравилось, как я пела, или нет? – вернулась к своему вопросу Эмма.

– Лично мне – очень, – признался Александр Владимирович.

– Пролетарское вам мерси, но мине интересно послушать, что скажет настоящая артистка.

– А почему пролетарское? – поинтересовался сосед.

– Ну не ихнее же, буржуйское, интересный ви человек.

– Эмма, талант налицо, а вот что с ним делать – мне нужно подумать, если позволите, – сказала Гала.

– Конечно, позволяю. Только ви не долго думай- те, а то я буду переживать. Ну как за что! За свое будущчее. Ви же уже говорили за него. Ей-богу, мине прям вас небо послало. Давайте дальше работать, а то ещче кухня на очереди. Скатерть с покрывалом будем стирать или в прачечную?

– Если недалеко, то лучше в прачечную.

– Тогда готовьте три рубля и нашивайте бирки с номером. Я их в вазочке цветной на комоде видела.

– Эмма, прошу вас, прежде чем начнете уборку на кухне, выбросите мусор. Старые газеты в туалет, тряпки – на помойку. И эти затертые подушки на диване – тоже. Прям каменные. Ни полежать на них, ни под спину подложить.

– Да уж, они задрипезно смотрятся. Давно таких не видела. А хозяева не заругаются?

– Очень может быть, но когда Сава узнает, что завтра я им новые куплю, то быстро успокоится и скажет спасибо. Избавляться, Эммочка, нужно от старья, избавляться. Оно мешает начать новую жизнь.

К приходу хозяев квартира Ватманов светилась от чистоты. Все вещи были аккуратно разложены, пыль протерта, посуда в серванте красиво расставлена. Как апогей проделанной работы на столе красовалась маленькая вазочка с живыми цветами, сорванными Эммой в соседнем палисаднике по пути с помойки. Воздух в комнатах был свеж и легок. Выстиранные и еще не успевшие просохнуть тюлевые шторы раскачивались на ветру. Они то надувались, как паруса, гордо выставляя напоказ свой ажурный рисунок, то, устыдившись собственной дерзости, кротко прижимались к стеклу и уже через секунду устремлялись на улицу вслед за вольным морским ветром. Старый резной карниз тормозил беглянок и возвращал их в дом, где они спокойно висели какое-то время, пока новый порыв теплого воздуха не будоражил их тряпичную душу.

– Это наша квартира или я ошибся? – только и смог вымолвить вернувшийся с работы Савелий.

– Угадайте с трех раз, уважаемый муж моей племянницы, – загадочно ответила Гала, откинувшись на круглый подлокотник дивана. – Нравится?

– Приятно смотрится. Есть, тетенька, польза от вашего приезда.

– А вы присядьте, отдохните с работы, газетку почитайте в чистоте и уюте. Чего ее зря в руках держать?

Усаживаясь на стул, Сава еще раз окинул гостиную взглядом, и тут только заметил пустой табурет. В ту же секунду густые брови сошлись к переносице, образуя навес над выпученными глазами, а губы побледнели и затряслись, беззвучно хватая воздух.

– Где?

– Что «где»? Закончите предложение, и я вам отвечу.

– Где газеты? – только и смог вымолвить Савелий.

– Батюшки мои, какие страсти из-за хлама! А сверкающие окна вам ни о чем не говорят, любезный зять? Чистота прям взяла и появилась сама по себе!

– Там же вырезки с портретами и выступлениями вождя! Куда вы их дели?

С Галы враз слетели спесь и игривость.

– В туалет отнесли, – еле выговорила она.

Савелий пулей сорвался с места и побежал в сортир спасать отпечатанные речи руководителя партии от нецелевого использования. Немного погодя он вернулся, прижимая к груди стопку, словно малое дитя. Развернув первую попавшуюся газету, он вырезал портрет Сталина и, отколупнув от оконного стекла подтаявшую на солнце замазку, с любовью приклеил фотографию на боковую стенку серванта.

– Ну вот, а вы переживали. Все сохранилось в лучшем виде, – с наигранным спокойствием произнесла Галина Борисовна. – Да если бы я знала, никогда не позволила бы отнести их в туалет. Надеюсь, теперь все нормально? Давайте лучше выкурим трубку мира. Мирав, подай мужу мой подарок! Ничего, если я сяду немного подальше от принесенных газет? Разит, знаете ли.

Не успела тетка встать с дивана, как Сава вновь затрясся и побелел, как свежевыбеленная стена. Мыча что-то невнятное, он то и дело показывал рукой на диван.

– Прилечь хотите? Понимаю, вы немного разнервничались, и я тому вина, – защебетала Гала.

– П-п-подушки, – только и смог выдавить из себя Савелий.

– Да перестаньте вы расстраиваться из-за такого пустяка. Я вам завтра новые куплю.

– Где?

– Да где угодно, лишь бы продавались.

– Где наши?

– На помойку выбросила.

Сава, держась за сердце, рухнул со стула на пол.

– Жена, срочно беги к мусорке и неси их обратно.

– Сава, ты в своем уме! На кой они тебе сдались, когда тетя Гала завтра новые купит? Да и забрали мусор уже.

– Нет!!! – завизжал Савелий.

– Вот здесь вы правы. Нет, не вывозили сегодня мусор. Меня дворник еще утром предупредил, что сегодня машины не будет. Я забыла сказать. Мирочка, принеси ты ему эти поганые подушки! Было бы из-за чего волосы на голове рвать. Право, не понимаю я вашего трепетного отношения к старью.

Пока Мирав бегала на помойку, Савелий перелег с пола на диван.

– Где она ходит! Почему так долго! – ворчал Сава.

– Да тут я уже. Вот твое старье, – брезгливо произнесла Мирав, бросая подушки на пол. – И не вздумай их снова положить на диван, пока я наволочки не постираю. Вон как разит от них гнилью.

Савелий схватил подушки, потряс ими, словно прикидывая вес, и, крепко прижав к груди, облегченно вздохнул.

– Принеси мне книгу, – попросил он жену.

– Че с ним сегодня делается, – запричитала Мирав, – сроду книг не читал, а тут прорвало от испуга. Какую тебе? У Менделя их много. Би-о-ло-ги́-я, Ро-бин-зон Кру-зо́, – по слогам читала она, переставляя книги на этажерке. – Тебе ученую или с картинками?

– Коричневую, где я деньги записываю, – раздраженно произнес Сава, понимая, что после того, что произошло, уже не имеет смысла скрывать причину гнева.

– Так вот оно что! – смекнула Гала. – А если бы сегодня забрали мусор? Ой, даже представить страшно! Сава, вы родились под счастливой звездой.

– Счастливые родятся под советской звездой! – переиначил Савелий Галины слова. – А теперь обе с глаз моих долой. Мне нужно побыть одному.

Женщины переглянулись и без единого слова вышли из квартиры.

* * *

– Бедная Мирав, – приговаривала Гала. – Как ты с ним живешь? Он же грубиян и жмот, какого еще поискать нужно.

– Так он же ни куда-нибудь, а в дом.

– В дом? Что-то я не вижу эти деньги в доме. Может, у вас мебель из Воронцовского дворца, одежда по индивидуальному пошиву или во дворе стоит автомобиль? В чем польза Савиного накопительства? Ты даже не знала, где деньги лежат, не говоря уже о том чтобы позволить себе взять из заначки.

– Наверное, он откладывает их для Менделя.

– Это большой вопрос. У ребенка нет лишней тетради в запасе, и портфель как из-под бомбежки. Посмотри на себя, Мирав. Тебе немного за сорок, а выглядишь, как деревенская тетка. Не удивлюсь, если он тебя поколачивает.

– Бывает, когда выпьет. Трезвый – никогда, а если в рот попало, то лучше ему на глаза не попадаться. Повод не нужен, он его сам найдет. Тетя, за долгие годы проживания я знаю все наизусть. Это прям спектакль! Начинается с пустяка. Ходит, ищет к чему привязаться и всех подозревает. Раньше я пыталась его успокаивать, но от моих слов он еще больше распылялся. Кричит так, что голос перехватывает, губы синеют, и трясется от злости, как трамвай на повороте. В это время лучше молчать и в глаза ему не смотреть. Прям невозможно, что такое! Один раз он меня так избил, что голова несколько дней болела и кружилась, как на карусели. Неделю с синяками ходила. Мендель переживал сильно. Он же пробовал заступиться, а сил не хватило. Ему тогда тоже здорово досталось. Недавно нащупала шишку в груди с голубиное яйцо. Это точно после той драки, когда он мне кулаком саданул. Один день нормально, а в другой заломит, защиплет, как крапива.

– К врачу обязательно сходи и покажи, где болит.

– Обещаю. Но ты не думай, что ему сошло с рук. Я несколько дней с ним не разговаривала и рубахи не гладила. Конечно, он понял, что сделал погано, поэтому раскаялся и решил свозить нас в Киев. Мы там даже в цирке были, тот, что недалеко от гостиницы «Континенталь». Шпрехшталмейстер в красном костюме, клоуны! Девочка совсем юная с веером по веревочке ходила туда и обратно, но Менделю больше всего львы понравились. Как там красиво!

– Мира, почему ты не ушла от него в начале семейной жизни? – вытирая слезы, спросила Гала.

– Уходила. Собрала вещчи, малыша и поехала к родителям. Они выслушали, пожалели и сказали, чтобы я не смела ребенка сиротить. Пришлось вернуться и жить дальше. А что, если подумать, то не хуже других живем. Посмотрите, какие страхи женщчины рассказывают. Не берите, тетя, близко к сердцу. После того случая он почти исправился.

– Да он вообще не смел тебя бить ни разу. Слышишь?! Ни ра-зу! Что он собой представляет! Кто он такой, чтобы обижать тебя и взрослого сына! Ты даже понятия не имеешь, какая бывает жизнь! Когда он тебя последний раз целовал или платочек самый задрипезный дарил?

– Не помню.

– Он тебя совсем не уважает. Ты для него уборщица, кухарка, удобство в жизни, но только не любимая женщина. Хотя что говорить, ты сама виновата. Сколько книг за свою жизнь тобой прочитано? Вот, и я про то же. Когда была последний раз в театре или хотя бы в кино?

– Гала, обижаешь. В кино была. Мы на работе в культпоход ходили.

– А платья какие? Жуть! Из индустриального ситца с серпами, молотами и паровозом на оборке. Тьфу, да простит меня коммунистическая партия. Такую материю уже давно не выпускают, но ты где-то умудряешься доставать. Понимаю, отрезы были в запасе. У тебя даже костюма ни одного нет. Расстроилась прям-таки сегодня. Сходи завари чай, а я подумаю, как вам дальше жить.

Вечерело. Наступали прекрасные минуты природного равноправия, когда уходящее за горизонт солнце уступало место ночному светилу. Пытаясь задержаться, оно цеплялось золотистыми нитями за кроны деревьев и крыши домов, окрашивая их всеми оттенками ализариновых чернил, но напористый молодой месяц незаметно подливал в них кобальт, и тот, растекаясь по воздуху, постепенно превращал золото в мягкую серебряную чернь. Улицы быстро пустели. Все реже и реже слышался звук трамвайной трещотки, а из окон семьи Соловейчик все отчетливее слышался заунывный звук Яшкиной скрипки, которую он упорно осваивал второй месяц. Гала с Мирав сидели в галерее, наслаждаясь ароматным чаем с монпасье. При каждом глотке кипятка леденец весело потрескивал и взрывался ароматным облаком, одаривая любителей чайной церемонии лимонным амбре.

– Нет, это невозможно что такое! – возмущалась тетя Сара, устремив взгляд на соседние окна. – Яшенька, детка, скрипка не для того, чтобы скрипеть! На ней нужно играть. Добочка, ви проверяли мальчика на слух? Так почему бедные соседи в этом сомневаются? Галиночка Борисовна, я вижу ви с Мирочкой чаевничаете, приятного вам наслаждения, наша гордость! Скажите как специалист, у нашего юного друга есть шансы освоить сей благородный инструмэнт?

– При наличии слуха и большом желании – очень даже возможно.

– Яшенька! Яшенька! – позвала еще раз тетя Сара.

Яшка продолжал делать вид, что ничего не слышит, и усердно елозил смычком по струнам.

– Посмотрите на него, он даже не слышит, что ему ставят вопросы. Нет у него слуха, а значит, и шансов нет.

– Сара Моисеевна, – подключилась к разговору Хана, – я не знаю ни одного ребенка, который бы с удовольствием занимался музыкой. Они охотнее играют в футбол и лапту, а музыка для большинства из них – сущее наказание. Нужно немного подождать, может, у мальчика появится интерес и он станет известным скрипачом. Что вы тогда на это скажете?

– А что может сказать тетя Сара! Она вам скажет, что очень порадуется за успех ребенка и свои нэрвы. А ещче скажу, что ви такая мастерица предсказаний, что я ой как не могу! Если так, как ви говорите, то с этим нужно что-то делать. Яшенька, держи руку правильно, локоток отведи и не прижимай к телу. Может быть, в таком положении инструмэнт будет звучать лучше. Нет, не будет толку. Он даже не смотрит в глаза нотам.

– Откудова вам знать, как нужно держать руку? – вступился за сына Зиновий. – Можно подумать, вы умеете сыграть.

– Я вас умоляю! Мне этих тонкостев изучать не надо. Я вам скажу, что видела, как это делает Зигмунд, а это что-нибудь да значит. Ви не знаете Зигмунда? Тогда я скажу за него пару теплых слов. Когда он играет на похоронах, родственники забывают о траурной процессии и начинают пританцовывать с первого аккорда. Вам этого мало?

– Зигмунда надо слушать, а не смотреть, мадам Сара, – сказал сосед и закрыл окно, давая понять, что разговор окончен.

В эту ночь Гала спала беспокойно. Она то и дело глубоко вздыхала, ворочалась с боку на бок и совсем не храпела, что несказанно радовало Менделя. К рассвету, несмотря на тревожные мысли, сон сломил тетку. Только Гала провалилась в забытье, ей приснился Сава. Он нервно ходил по комнате, курил трубку и постоянно указывал на открытую дверь, возле которой стояли Мендель и Мирав. Гала какое-то время непонимающе смотрела на родственника, а потом, набравшись смелости, подошла и стукнула его по лбу. Тлеющий табак выпал из курительной чашки на старую, видавшую виды самотканую дорожку и моментально воспламенился, образовав огненный круг, уменьшающийся в размерах с каждой секундой. Сава крепко сжал в объятиях Галу, но эта близость не вызвала в ее теле никаких чувств, какие обычно бывают от жаркого прикосновения мужчины. «Это, наверное, потому, что в воздухе неприятно пахнет гарью и обжигает ноги», – не успела подумать она, как кто-то плеснул на ее ноги холодную воду.

– Тетя! Да проснитесь же вы! – кричала Мирав, тряся родственницу за плечо. – Вы сгорели! Мендель чуть не спалил нас всех керосиновой лампой. Адиет, зачем ты ее засунул под кровать! – переключилась она на испуганного сына. – Снова до полуночи читал? Вейз мир, когда же ты перечитаешь все книги! Хорошо, что твой папа на ночь попил много воды и встал до туалету. А если бы нет? Какой кусок перины выгорел! – причитала Мирав, вытаскивая ее из-под тетки.

– Мирочка, имей жалость, мне больно и неудобно лежать на панцирной сетке!

– Больно – не смертельно, – буркнул Сава. – Если хотите продолжить спать на перине, милости просим на улицу. Дыра в ней небольшая, но один недостаток все же есть – слегка повышенная влажность.

– Ничего, сон на пленэре еще никому не вредил, – утешала себя Гала, шаркая мокрыми от воды пантолетами к выходу. – Хорошо, что пятки к старости жесткие стали, а то бы, как пить дать, сожгла.

Что может быть прекраснее южной ночи! В эти часы отдохнувшая от дневной жары природа раскрывается в полном великолепии, позволяя себе быть естественной и свободной. Луна, не стесняясь своей полноты, бесстыдно раскинулась на пушистом сером облаке, а мириады разноцветных звезд, рассеянные по небосводу, свисают на ней бархатным балдахином, укрывая светило от сквозняка и ночной прохлады. Цикады, облюбовавшие в соседнем палисаднике кусты и старую яблоню, трещат так громко, что заглушают железный лязг портовых кранов и маленьких пузатых буксиров, провожающих корабли в дальнее плавание.

– Доброй вам ночи, Галина Борисовна.

Гала вздрогнула от неожиданности и обернулась. Александр Владимирович стоял, облокотившись на лестничные перила, и курил папиросу.

– Удивительная ночь. А небо-то какое! Слышал, у вас произошел небольшой пожар?

– Мендель поставил лампу под кровать и забыл. Все могло закончиться плохо, если бы Савелий не проснулся. Извините, мы потревожили ваш сон.

– Да что вы! Я еще даже не ложился. Работаю над портретом одной прекрасной дамы.

– Интересно. Вы позволите взглянуть или это должно быть в секрете, пока картина не будет закончена?

– Конечно, позволю. Я не суеверный, поэтому милости прошу. Надеюсь, ночной поход к одинокому мужчине не повредит вашей репутации?

– Уважаемый Александр Владимирович, в мои- то годы! Скажу больше, мне будет приятно, если меня уличат в связи с молодым мужчиной, – весело произнесла Гала, подкручивая на голове растрепавшуюся папильотку.

Сосед торопливо сделал несколько затяжек и выбросил окурок. – Знаю, что вредно, но не могу отучиться от пагубной привычки.

– Я тоже. Но если быть честной – я и не пытаюсь.

Несмотря на статус одинокого мужчины и творческую профессию, сосед был аккуратным человеком и соблюдал в своей комнате относительную чистоту. Гобеленовый диван с деревянными подлокотниками, круглый стол, шкаф, этажерка с книгами, два стула и обтянутое коричневым бархатом кресло стояли вдоль стен, отчего помещение выглядело почти просторным. Под лампой в центре комнаты располагался мольберт с подрамником. Целые и наполовину использованные тюбики с красками, жестяные флаконы с растворителем, керосином и лаком, грязные тряпки и шпатели лежали на столе рядом с развернутой холщовой тряпицей и торчащими щетинными и колонковыми кистями разных размеров. Палитра с красками покоилась на грязном табурете в ожидании художника.

– А у вас здесь уютно.

– Вам нравится?

– Мой друг, я бывала во многих мастерских, и во всех царил такой бардак, что невольно приходила мысль, что художники и чистота – это взаимоисключающие вещи.

– Отчасти вы правы. Во время работы некогда думать об уюте и порядке. Творчество захватывает целиком. Прежде чем начнешь работу, мучительно ищешь правильное композиционное решение, подбираешь нужный формат, контраст величин переднего и заднего планов… В такие моменты использованную бумагу я бросаю прямо на пол. Иногда ноге ступить некуда. Так работаешь до тех пор, пока не найдешь решение, а потом торопишься сделать пробы колеров и только после высыхания красок переносишь образ на холст. Рисуя, ты погружаешься в себя так глубоко, что не замечаешь времени, не ощущаешь границ пространства, в котором находишься в данный момент, и выпускаешь кисть из рук либо в полном бессилии, либо по не зависящим от тебя причинам. Этот мир забирает тебя целиком, опустошая тело и душу. Ты пишешь, не обращая внимания на усталость и голод, по сотне раз отходишь в сторону и смотришь на картину со стороны, снизу и сбоку, в отражении зеркала. И сделав заключительный мазок, уходишь от полотна, даже не взглянув на него, потому что уже не в состоянии увидеть что-либо. Все ошибки станут очевидными только после перерыва. Простите, вы хотели взглянуть на картину, а я вас заговорил.

– Слушала с превеликим удовольствием. Пока вы рассказывали, я, как хорошая ученица, рассматривала работу с разных сторон. Мне кажется, я знаю эту женщину. Она очень похожа на соседку – маму Яши.

– Совершенно верно. Это Дебора Казимировна. Удивительный типаж и находка для художника.

– Колоритный портрет, и цветовое решение очень интересное.

– Это все потому, что я делал наброски в вечернее время. На закате солнце окрашивает предметы совершенно по-особенному. Оно играет с оранжевым и голубым, меняет их колорит, смешивает и превращает цвета в более горячие и контрастные.

– Удивительно, вы пишете портрет без натурщицы.

– Опыт, знаете ли. В начале тридцатых годов студентам художественных училищ охотно давали подработку в редакции. Я устроился в журнал «Безбожник у станка». В первый же день получил задание пойти на молитвенное собрание к баптистам и сделать несколько интересных рисунков. Сами понимаете, что рисовать в открытую не было возможности, поэтому приходилось работать по памяти. Нам советовали найти самый яркий образ, а лучше несколько, и запоминать не только общий вид, но и детали. Сидишь, делаешь вид, что слушаешь, а сам рассматриваешь какую-нибудь бабулечку, отмечаешь нюансы. Закрываешь глаза, прорисовываешь до мелочей и снова на объект – сличать с оригиналом. Вот так и натренировался.

– Я могу посмотреть, как вы работаете?

– Конечно. Садитесь на диван или вот в это кресло. Очень удобное. Я его месяц назад приобрел на тот случай, если кто-нибудь захочет портрет заказать. Могу предложить вам стаканчик вина?

– Да чего уж там, давайте. Все равно ночь пропала. С вашего позволения, я за сигаретами схожу.

К возвращению Галы стул был застелен чистым рушником, а на нем красовался фужер красного вина и тарелка с хорошей жменей спелых вишен. Винно-фруктовую композицию сосед подвинул вплотную к креслу и пригласил гостью занять место в «зрительном зале». Больше часа Гала непринужденно болтала с художником, но вино с ночью победили, и Гала не заметила, как уснула. Голова старушки, унизанная папильотками, склонилась набок, нижняя губа немного отвисла. Сначала послышалось легкое пыхтение, а потом и зычный храп с триолями и вибрато. От храпа ушедший в художественную нирвану Александр Владимирович незамедлительно вернулся в реальность и взглянул на соседку. При всей комичности ситуации мадам Гала смотрелась потрясающе. Вальяжно развалившись в кресле с закинутой ногой на ногу и уронив парчовую пантолету на пол, она не выпустила из руки дымящийся мундштук. Худенькое тело под шелковым китайским халатом содрогалось при каждом вдохе, а поза напоминала «истерический мостик», популярный у барышень в прошлых веках, «делающихся без чувств» при каждом удобном случае. Александр Владимирович с улыбкой взглянул на спящую Галу и, не задумываясь, сменил на мольберте подрамник. «Я напишу ее «а-ля прима».

Проснувшись от своего же храпа, Галина Борисовна ни капли не смутилась. Оценив эффектность и зрелищность своей позы, она быстро нащупала босой ногой утерянную пантолету и встала из кресла.

– Старею,  – пафосно произнесла она и тут же, словно утешая саму себя, продекламировала:

Конечно, ей уж не шестнадцать

и ни к чему шутить.

Ей где-то так… в «районе двадцать»,

ведь возраста не скрыть.

А если взглянешь на фигуру – она как кипарис.

Такую вряд ли что имеют с десяточек актрис.

Она не ходит, а летает, попробуй догони.

И пусть от зависти страдают соперницы твои!

– Посвящаю себе, – сказала Гала и, затянув пояс на талии, покинула комнату.

– Галина Борисовна, вы прелесть! – крикнул ей вслед сосед.

Не успел он договорить, как дверь вновь распахнулась.

– Знаю, поэтому и ухожу от греха подальше.

* * *

Светало. Гала на цыпочках пробралась к дивану. Сначала она присела на край и только потом осторожно прилегла, чтобы ни одна пружина не выдала ее затянувшегося возвращения. Укрывшись лоскутным одеялом, она подложила руки под щеку и попыталась заснуть. Накатывало странное чувство стыдливости. Ночная жизнь была привычным делом, но в далекой, другой жизни. А сегодня что? Как загулявшая до утра девица, тихо и стыдливо она пробралась в постель, дабы не навлечь на себя родительский гнев. «Боже мой, в мои-то годы! Хотя если уж быть честной до конца, то приятно вновь почувствовать себя молодой и безрассудной», – успокоила себя Гала и крепко заснула.

– Мадам, скажите, где я найду шестую квартиру?

– В каждом дворе, имею вас расстроить! – отрапортовала Сара Моисеевна, заинтересованно разглядывая незнакомую пышногрудую женщину.

– Спасибо за помощь, но лучше бы я вас не спрашивала.

– Ви можете, конечно, повернуть голову и увидеть на двери цифру шесть, но я вам любезно подскажу, что вам налево. Только не знаю, о чем с вами будет разговаривать Галина Борисовна.

– А вам откудова знать, к кому я пришла?

– Мадам, мне осталось жить два понедельника, и у меня нет никакого времени разгадывать ваши ребусы. Я сказала, а ви делайте себе выводы. Могу полюбопытствовать, зачем она вам?

– Она обещала мне помочь с платьем.

– На вас натянуть или деньгами?

– Когда моя мама, Ойдя Хаимовна, была еще жива, побольше ей радости на том свете, у нее всегда случался срыв психики от таких, как вы. Большое спасибо, и до скорых волнующих встреч.

Женщина сделала безразличный вид и направилась к квартире Ватманов. К приходу новой знакомой Гала уже проснулась и, сидя в гостиной, приводила себя в порядок. Она в одной руке держала дамское зеркало в витой серебряной оправе, а другой наносила на лицо крем легкими постукивающими движениями. Баночки, тюбики, флаконы и цветные карандаши занимали все свободное пространство круглого стола.

– Доброго дня. Позволите войти? – поинтересовалась дама, не сводя глаз с косметики. – Надеюсь, вы меня не забыли?

– Да-да, помню, – снисходительно произнесла Гала, – вы трамвайная знакомая. Не сомневалась, что придете. Сразу предупрежу, у меня день по минутам расписан, но раз уж обещала, уделю вам немного времени.

– Уж будьте так любезны, не откажите. За оплату не сомневайтесь, не обижу. Викторией меня зовут, а фамилия Быковская, будем знакомы.

– Очень приятно. Галина Борисовна, и показывайте, с чем пожаловали.

Мадам Быковская с молниеносной быстротой извлекла сверток из сумки и положила на край стола.

– Вот, это то, что делает мне головную боль уже несколько дней.

Гала развернула газету и посмотрела на ткань. Крупная серая клетка на фоне яркой фуксии выглядела вызывающе.

– Ну как? Вам нравится?

– Шикарный материал, но я вас в нем не вижу.

– Это еще почему?

– Он увеличит ваши пышные формы.

– Если пикантную полноту вы считаете недостатком, то мой Юлик имеет другое мнение на этот счет.

– В таком случае перед нами открываются прекрасные возможности! Скажу больше, границы дозволенного смещаются в сторону бесконечности! Мадам Вита, я приложу максимум усилий для вашего семейного счастья, – обнадежила клиентку Галина Борисовна, раскладывая ткань на столе, – но для начала поведайте мне ваши фасонные фантазии.

Мадам Быковская принялась восторженно описывать мечту, а Гала, делая вид, что внимательно слушает, мысленно примеряла на нее уже пошитое платье.

– Да-да-да. Любой каприз моды всегда кажется нелепым, потом быстро принимается прогрессивной частью человечества и делает его естественным и даже красивым. Обещаю, вы произведете впечатление в новом наряде, но сначала проведем коррекцию бурных желаний. Насчет цвета. Вы поклонница сюрреализма? Нет. Тогда зачем вам столько фуксии на теле? Оставьте это молодым и приглушите свою красоту пастельными тонами.

– Как можно такую щикарную ткань комбинировать с бельем для кровати! Хотя если вы настаиваете, то можно пожертвовать новую простыню.

– Боже мой, какая дремучесть! Докупите полметра однотонной материи аналогичного состава, и будет вам счастье. Зеленый для вас слишком яркий, а вот серебряный вполне подойдет. Матовая серость на фоне фуксии заиграет нужными нам оттенками, а серебряный глянец пленит своей загадочностью.

После таких слов мадам Быковская засияла, как пасхальное яйцо, и от волнения принялась вытирать пот с лица и шеи.

– Когда будет готово мое платье?

– Этого я не знаю, да и не припоминаю, что обещала вам пошив, – безразлично произнесла Гала.

– Как это «не знаю»! А зачем я к вам ехала через весь город?

– Голубушка, у меня сейчас нет ни времени, ни возможности. Я вас великодушно проконсультировала, а дальше сами подыщите хорошего мастера. Расскажите ему все, о чем я говорила, и он осуществит ваше желание.

– Уважаемая Галина Борисовна, имейте жалость к бедной женщине! Я не знаю ни одного портного, кто бы так красиво говорил за такие тонкости. Вы мастер высокого класса, да будет только счастье в вашей голове!

– У меня сейчас нет возможности.

– Прошу вас.

– Ну, не знаю. Даже если я выберу время, то должна вас предупредить, что мои услуги из «высшего» разряда.

– Сделайте из меня красавицу, и благодарность не заставит долго ждать. Неужели вам не нужны деньги?

– Не очень, – продолжала сопротивляться Гала, понимая, что наживка уже проглочена и мадам Быковская ни при каких обстоятельствах не отступится.

– Ваша цена, – решительно произнесла клиентка.

– Только из уважения к вам – шестьдесят рублей.

– Согласна, – облегченно вздохнула Вита, сжимая от радости дамскую сумочку.

Сняв мерки, Гала взяла задаток в размере двадцати рублей и попросила зайти через неделю. Распрощавшись с взволнованной и счастливой Витой, Гала наспех перекусила и отправилась в костюмерный цех драматического театра, где уже много лет работал Ефим Борисович Кляр. Одесса никогда не испытывала недостатка в портных, но только Фима соглашался пошить платье ни разу не видя клиента, без примерки и за пару дней. После душевного разговора за жизнь, о подорванном здоровье и спасительных клизмах на ночь Гала оставила материю, пятнадцать рублей и обещание выплаты такой же суммы после окончания работы.

В назначенный день Галина Борисовна прихорошилась и уселась в галерее у входа в квартиру в ожидании мадам Быковской. Незадолго до прихода клиентки она преднамеренно закурила сигарету и, откинувшись на спинку стула, игриво пускала колечки дыма. Как и следовало ожидать, антураж произвел неизгладимое впечатление.

– Как я люблю дорогие и эффектные штучки! – глядя вожделенно на мундштук, вымолвила Вита.

– Ах, эдакая безделица, но вы правы: вещица во всех отношениях приятная, а главное – памятная. Подарок от человека, очень влиятельного в определенных кругах.

– Это чувствуется сразу. Такую вещь видно издалека. Море вкуса, скажу я вам, да и ви такая… Боже мой, я меркну на вашем фоне.

– Не скромничайте. Это вы говорите, пока не надели новое платье.

– Не интригуйте, – Вита взволнованно задышала, нервно обмахивая себя носовым платком.

Гала не торопясь затушила сигарету и пригласила мадам Быковскую последовать за ней. На длинном гвозде, вбитом в межкомнатную перегородку, висели плечики с платьем. Увидев свой заказ, Вита расплылась в улыбке.

– Желаете примерить или так заберете?

– Как можно, такую щикарную вещь и без примерки!

Вита принялась стягивать с себя одежду, но она, как назло, почему-то сделалась на пару размеров меньше и никак не хотела скользить по потному телу. К тому же дамская сумочка, которую хозяйка не выпускала из рук, угрожающе застряла в пройме рукава. Гала вежливо забрала ридикюль и для всеобщего спокойствия положила к ногам клиентки. Новое платье надевали не спеша и по команде. На счет «раз» мадам Быковская вытянула руки перед собой. На «два» Галина накинула на них платье. На «три» – руки вверх, и платье без труда оказалось на пышном теле. Осмотрев себя со всех сторон, модель пришла в восторг:

– Я в нем такая худенькая, вы не находите?

– Ну как же! Все продумано до мелочей. Перед вами доказательство того, как ткань может изменить фигуру, если знать секреты кроя. Платье отрезное по талии, клетка на юбке пущена продольно, поэтому «вытягивает» фигуру. Как и договаривались, верх однотонный с серебряным отливом, приглушающий яркость фуксии.

– Богиня! Абсолютная богиня, и нет других слов, – взволнованно бормотала Вита, разглядывая себя в зеркало.

– Мне тоже так кажется.

– Ой, ви шутите! Тож я про вас имела в виду.

Вскоре психоэмоциональный накал начал спадать, и голова мадам Быковской заработала в сторону извлечения максимальной выгоды из визита.

– Нет, все-таки чего-то не хватает.

Гала предвидела такой ход событий, поэтому, как хороший карточный шулер, держала в запасе пару козырных карт.

– Ну а теперь поговорим за общий вид. Пока вы его не измените, ни один мужчина не захочет вам помочь сесть в такси. Прическа. Мадам, «вшивый домик» уже почти никто не носит. Соберите ваши волосы и укротите их пышность маленькой шляпкой, канотье например. Посмотрите на свой рост. Не все так печально. Туфли на платформе и тюрбан на голове спасут вас как нельзя лучше. Лицо. Концы бровей выщипываем, прорисовываем черным карандашом и немного поднимаем кверху. «Глаза лани» вас устроят? И никакой светло-розовой помады! Вы поняли?

– Ой, я уже прям не знаю, как рада. Представлю на себе все, что вы говорите.

– Могу посоветовать вам замечательного дамского специалиста. Израил Шерман, если соберетесь, будет ждать вас в своем салоне недалеко отсюда. Знаете бани Исаковича? Так это напротив.

– А мне сказать, что я от вас?

– Непременно. Ему будет приятно, вам – выгодно, а я порадуюсь за вас двоих. Надеюсь, вы остались довольны заказом? – перевела разговор Гала, давая понять, что время аудиенции подошло к концу.

Пока Вита отсчитывала полагающуюся сумму, Галина Борисовна извлекла из шкатулки накрахмаленный цветок, сделанный из остатков ткани, и прикрепила его булавкой на пышной груди мадам Быковской. Заключительный аккорд был таким неожиданным и мощным, что расчувствовавшаяся Вита прибавила к договорной сумме еще пять рублей и счастливая умчалась удивлять мужа Юлика.

Оставшись одна, Гала с облегчением вздохнула. Сейчас мадам Быковская полетит на всех парусах радовать мужа. По дороге она поделится радостью со знакомыми, дома – с соседями и родственниками, и все. Все! Через пару дней будут новые клиенты! Если дела пойдут хорошо, то можно открывать салон. Главное, держать планку! Долой военные фасоны и экономию ткани! Юбки в складку, легкие блузы, воланы, рюши и, конечно же, перчатки в тон платья. Максимум внимания каждой женщине, и безбедная старость обеспечена. На фоне высокой безработицы найти хороших мастеров не составит большого труда. Настроение прекрасное, солнце светит, птицы щебечут! Мир пребывает в приятной жизненной суматохе. Господи, как же все чудно устроено, за исключением старости.

– Как спалось, уважаемая?

– Александр Владимирович, кто в мои годы обращает внимание на сон? Мое поколение торопится не только жить, но, как это ни пафосно звучит, и чувствовать тоже. Посмотрите, какой прекрасный день! Не находите?

– Позвольте напомнить, ночь тоже была незабываемая.

Мы были вместе, помню я…

Ночь волновалась, скрипка пела…

Ты в эти дни была – моя,

Ты с каждым часом хорошела…

– Да вы наглец! – весело засмеялась Гала. – Прекратите очаровывать немолодую и слабую женщину. Это Блок, если память мне не изменяет? Помню-помню. Так вот, я запрещаю вам за мной ухаживать.

– Прям совсем?

– Совсем. Но вы все равно не отступайте. Как всякой женщине, мне будет приятно внимание. Сашенька, вы позволите мне вас так называть? Спасибо. Я принимаю вашу игру и уже чувствую, как моя жизнь окрашивается яркими красками.

– Договорились. Беру над вами шефство и предлагаю вам стать дамой моего сердца.

– Даже и не мечтайте услышать отказ! Безобидный флирт еще никому не был помехой. Перекурим это дело? Подождите минуточку, я принесу свои сигареты.

Через минуточку Гала не вернулась. Не вернулась она и через десять минут. Александр Владимирович выкурил папиросу, прикурил другую и, почувствовав неладное, решил заглянуть в комнату Ватманов. Гала сидела на диване. Вид у нее был растерянный, руки тряслись, лицо осунулось, а глаза выражали изумление.

– Галина Борисовна, вам плохо?

– Мне плохо.

– Что случилось?

– Вы видите здесь мой мундштук?

Александр Владимирович окинул взглядом комнату.

– Нет, к сожалению.

– Вот и я не вижу. Сегодня мне нанесла визит одна малоприятная дама. Так вот, похоже, она ушла домой не с пустыми руками.

– Она ваша знакомая?

– В том-то и дело, что нет.

– Паршивая ситуация. Знатный был мундштук и дорогой, как я полагаю.

– Дело не в цене. Это память о человеке, который меня любил больше жизни.

– Вы знаете, где живет ваша мадам?

– К сожалению, нет.

– Галина Борисовна, для начала выйдем на свежий воздух и подумаем, как исправить ситуацию.

Художник взял соседку под руку и вышел с ней в галерею. Не успел он посадить Галу на стул, как из окна послышалось:

– Галиночка Борисовна, вам плохо? На вас прям лица нет! Неужели отравилась? А чему удивляться, жара такая стоит, что легко… Я точно так же выглядела в прошлом году, когда Семина сестра принесла нам меренги собственного приготовления, чтоб она из туалета не выходила все лето. Так вот, советую вам больше пить и пальцы в рот.

– Сара Моисеевна, у нас трагедия другого плана. Скажите, вы случайно не знаете женщину, приходившую сегодня в квартиру Ватманов?

– Это которая маленькая и толстая?

– Да-да, – оживилась Гала, глядя с надеждой на Сару.

– Конечно, знаю! Она дочь Ойды Хаимовны. А что случилось?

– Вот видите, – обрадовался Александр Владимирович, – не переживайте, мы ее найдем. Ну-ну, продолжайте, Сара Моисеевна.

– Да что там продолжать! Сегодня она пожелала своей покойной маме радости на том свете, а мне нахамила. Как чувствовала, ничего доброго от нее не будет. Она что-то украла?

– Да, – покачала головой Гала.

– Что именно? Неужели все?

– Можно и так сказать. Она украла у меня мечту и главное – веру в человечество. Ну почему так бывает? Как только начинает жизнь налаживаться – сразу же случается какая-нибудь неприятность. Нет в этом мире абсолютного счастья.

– Правильно говорите, Галиночка Борисовна, мир несовершенный, но в нем есть одно преимущество. Хотите знать какое? С удовольствием поделюсь своими мыслями на этот счет. Не тешьте себя мыслью, что непутевой дочери Ойды Хаимовны, пусть ей будет очень смешно на том свете, жизнь воздаст по заслугам, и причиненное зло вернется. Может быть, и вернется, но лучше не ждать. Когда Семин брат украл у нас деньги, я ходила за советом к раввину. Он мне сказал, чтобы мы не держали на него зла, простили, а Бог всем и за все воздаст. Не скрою, было трудно. В душе мы боролись и ждали, когда же свершится над ним высший суд. И что ви думаете? Свершился! Семин папа перед смертью завещал нам все движимое и недвижимое имущество.

– Неужели! Вам несказанно повезло.

– Конечно, повезло! Будучи малость не в себе, он считал себя богатым человеком. Мы не стали его расстраивать и убеждать в обратном. Папаша отошел в вечность с лучезарной улыбкой.

– Так может быть, все-таки было?

– Я вас умоляю, откудова! Если бы так, то жили бы мы сейчас здесь?

– Тоже верно! Но на вашем месте я бы отнесся к словам серьезнее. Знаете, перед смертью в мозгах часто бывает просветление, – пошутил Александр Владимирович.

– Вы думаете? Зачем теребенить прошлое и сеять в душе зерна сомнения. Ми столько лет жили спокойно и счастливо, а теперь что? Поверьте, от этого могут быть только неприятности. Хотя… Ви немножечко правы, нужно еще раз в сарае все посмотреть.

– Всенепременно! В жизни есть место сюрпризам. Кстати, Галина Борисовна, это и вас касается. Если мы чего-то лишаемся, то наверняка приобретем взамен лучшее. Бросьте грустить и начните извлекать из потери пользу. Не далее как сегодня ночью мы говорили о вреде курения. Так вот, случай подвернулся. Это знак свыше, и им нельзя пренебрегать.

Александр Владимирович демонстративно затушил недокуренную сигарету, потом осторожно забрал сигарету у Галы и сделал с ней тоже самое.

– Вот так. Вдвоем всегда сподручнее бороться с вредными привычками.

– Согласна. Разжигайте керогаз, уважаемый. С меня чашка ароматного чая.

* * *

– Дядь Саш, можно я у вас немножко посижу?

– Не вопрос. Чай будешь?

– Неа, я уже воды с вареньем обпился.

– Вот, Галина Борисовна, прошу любить и жаловать. Яшка собственной персоной. Личность яркая, шустрая и очень сообразительная. Что на сей раз, мой замечательный друг?

– Да какой-то пустяк! Было бы из-за чего так кричать на весь двор.

– А если поподробнее.

– Ну если хочите подробнее, то вам расскажу. Мама дала мне живую куру и пятьдесят копеек, чтобы я ее резнику отнес. Мы с Лесиком из дома напротив завернули ее в тряпочку и пошли на рынок. Пока шли, решили научить ее летать. Вначале я куру раскрутил и подбросил вверх, чтобы ей легче было воздушный поток поймать, потом Лесик крутанул, подбросил и нечаянно ею в дерево попал. Мы быстрее к резнику побежали, а там, у входа на рынок, дядька с лотком. Дядь Саш, у него чего только нет! Мы подумали, что глупо мертвой куре рубить голову за деньги, и купили на них две перебивные картинки и шарик, знаете, который музыкой поет, когда его надувают. На сдачу дядька нам еще тянучек дал.

– А что с курицей?

– Лесик сказал, чтобы я не заботился о пустяках, не маленькие, сами справимся.

– И что?

– Справились, но мама сразу поняла, что не резник ей голову рубил.

– Дело – дрянь.

– Так а я за шо!

Все это время Гала с интересом слушала Яшкин рассказ и улыбалась.

– На этой неделе я собираюсь сходить на рынок. Надеюсь, ты мне поможешь принести покупки домой?

– Тетенька, даже не сомневайтесь. В любое время зовите. Свистеть умеете? Тогда два коротких, один протяжный – и я сразу выгляну в окно.

– Договорились, только ты меня тетенькой не зови.

– Ну не дяденькой же.

– Воспитание – дрянь, но пока я здесь, у тебя есть шансы заполнить пробел. Для начала называй меня по имени-отчеству: Галина Борисовна. Запомнил?

– Да куда проще, Галина Борисовна.

– Договорились. А сейчас, с вашего позволения, пойду прилягу. Возраст, знаете ли, дает о себе знать, да и день был нелегким.

Последующие дни прошли спокойно. Гала подстроилась под режим семьи Ватман и была вполне довольна своим существованием. Утром она просыпалась раньше всех и с чашкой чая выходила на свежий воздух. Вскоре появлялся дворник и, шаркая по асфальту тощей метлой, рассказывал свежие городские новости. В последнее время он стал выглядеть опрятным и гладко выбритым. Даже медная бляха на фартуке блестела как новая, из-за того что Захар натер ее зубным порошком.

– Доброго вам утречка, мадам! Не перестаю на вас удивляться, как вы, такая интеллигентная женщина, и просыпаетесь раньше всех. Вам в перинах пуховых лежать нужно и прикрываться шелковыми простынями, а вы как заводская. Чего вам не спится на заре? Вот я ни за что бы не проснулся, ежели не уборка.

– Вам нельзя, у вас работа ответственная.

– Не то слово! Только на первый взгляд кажется, что дворник – это просто так, для дурачков. Ан, нет! Встать нужно до пяти часов, вымести дворы, убрать мусор с тротуаров, какашки конские с дороги убрать, а ежели государственное здание, так и дров для печи заготовить в зимнее время. Опять же песочек посыпать при гололеде. Неровен час, ахнется прохожий башкой, а меня с работы пульнут или оштрафуют. Мадам Галина, ви не думайте легкомысленно о Захаре. Я человек ответственный и очень сурьезный.

– Я уже это поняла. Скажите, а чем вы занимаетесь днем? Есть ли у вас какой-нибудь интерес, захватывающий всю вашу внутреннюю сущность в свободное от работы время?

От неожиданного вопроса Захар прекратил мести.

– Мадам, ви спросили и загнали меня в тупик, как одинокий порожняк на рельсах заброшенного депо.

– Прелестно! Я и не предполагала, что вы в душе романтик. Не каждый способен так красноречиво высказаться. Вам дано.

– Спасибочки, Галина Борисовна! Еще немного, и вы оцените меня по достоинству.

– Захар, вы лучший из всех дворников, которых я когда-либо знала. Прошу прощения, но мне нужно привести себя в порядок.

– Да ви и так, как майская роза! Может быть, согласитесь вечерком со мной прогуляться в проходку?

– Может быть. Обещаю подумать. Хорошего вам дня!

После утренних бесед у Галы всегда было прекрасное настроение. Ее привлекало и веселило незамысловатое общение с Захаром. Зайдя в дом, она не спеша приводила себя в порядок, завтракала и уходила гулять. Возвращалась Галина Борисовна уставшая, голодная и всегда с какой-нибудь интересной историей. Вечером Мендель с удовольствием слушал теткины рассказы и смеялся от души всякий раз, когда она в лицах рассказывала очередной забавный случай, подсмотренный на городских улицах. В доме Ватманов у тетки была и обязанность, которую она с удовольствием выполняла. Раз в два дня Гала покупала молоко у разносчиков, которые то и дело ходили по дворам. Она его кипятила, охлаждала и ставила в лёдник – толстостенный деревянный ящик, оббитый оцинкованным железом. На все про все уходило часа два-три. По мнению Галы, это было посильным и достойным вкладом.

В один из вечеров Мирав вернулась домой грустная и, ссылаясь на усталость, легла на диван, отвернувшись к стене. Гала, почувствовав неладное, ничего не стала расспрашивать и ушла на кухню готовить ужин. Самое быстрое и легкое, что можно было сделать из имеющихся продуктов, – это пожарить или отварить картошку. Учитывая, что жареную едят с большим удовольствием, она не стала себя утруждать чисткой, а помыла молодые клубни тряпочкой, разрезала каждый на четыре части и забросила брусочки в раскаленное сало. Пока картошка обжаривалась до золотистой корочки, Гала нарезала крупными шайбами помидоры, огурцы и репчатый лук. Все это она положила в глубокую тарелку, посыпала солью, полила пахучим подсолнечным маслом и, прикрыв миску кастрюльной крышкой, встряхнула содержимое несколько раз. Через полчаса картошка с салатом стояли на столе и благоухали ароматом свеженарезанной зелени.

– Тетя Гала, мне кажется, я никогда не ел такой вкусной картошки, – похвалил Мендель тетку. – Что, папа, скажете?

– Поддерживаю и объявляю благодарность, – довольно произнес Сава, выковыривая вилкой остатки укропа из зубов. – Приятная на вкус растительность, но гадостливая по своей природе произрастания. Хоть с огороду, хоть из зубов, хрен от нее избавишься, ежели она там поселилась. Посадишь укроп на грядке, а он и не собирается там всходить, но тот, что ветром принесет, – вырастет зеленый, жирный, лучше культурного. Вольная и своенравная трава, скажу я вам. Такая же, как вы, тетенька.

– Не плюй в колодец, Сава, – заступилась Мирав за родственницу, – а то приготовит она тебе в следующий раз.

– Не захочет, так ты на это есть.

– Была.

– Что значит «была»? – с раздражением спросил Савелий. – Жена отказывается готовить для семьи?

– Нет, просто меня скоро не будет, и вам ничего не останется, как уважительно относиться к моей родственнице.

– И куда это ты денешься, позволь спросить?

– Для начала в больницу, а потом, как Бог даст.

– В какую еще больницу? Ты вроде не болеешь, чтобы лечиться.

– В раковую больницу. Я тоже думала, что не болею, пока к хирургам не сходила. Шишка у меня в груди. Врач сказал, наверное, отнимать придется.

Сава мгновенно изменился в лице. Насмешка сменилась задумчивостью, а за ней и растерянностью.

– Это ж как, без груди жить?

– Ну и что. Детей уже не рожать, – взяла инициативу в свои руки Гала. – Без ног живут, без рук живут, а без груди и подавно. – Ты, Мирочка, не переживай раньше времени. Врачи часто ошибаются. Когда тебе в больницу?

– Через два дня.

– Иди себе спокойно и ни о чем не думай. За домом я прослежу, мужчин накормлю, а трусы с рубахами сами постирают. Да, уважаемый зять?

– А что, я все делать умею. На фронте без женщин обходились и ничего, от грязи не померли. Ты, мать, не раскисай. С болезнью надо, как на войне. Главное – настрой и воля к победе. Правда, сынок?

Мендель, глядя на мать, растерянно кивнул, потом сказал что-то невнятное и быстро ушел в свою комнату. В эту ночь в квартире Ватманов никто не спал. Савелий впервые лежал и думал о жизни с Мирав: «Столько лет вместе, и остаться одному… Конечно, после войны много вдов, но тож пойди, найди ту, которая бы с чистой душой, а не с корыстью на нажитое. К тому же наверняка приведет за собой детей, и тяни потом их до взросления. А Мирав, хоть и малограмотная, но в быту покладистая, готовит вкусно и необидчивая. После ссоры всегда первая мириться идет, знает свое место пред мужем».

Мендель в этот вечер даже книгу в руки не взял. Укрылся с головой простыней и словом ни с кем не перемолвился. Его плечи вздрагивали при каждом вздохе, а по подушке медленно расползалось мокрое пятно. «Как жить, если с матерью что-то случится? – думал он. – Отец с горя запьет, и тогда точно придется из дома уходить. Если бы он мать не бил, была бы она здорова. Наверняка из-за него болезнь появилась. Да, точно, из-за него. Он ее в грудь незадолго до поездки в Киев ударил. Сволочь, ненавижу его! Ему же дела до нас нет, лишь бы деньги копились. Один только раз и были с ним счастливы, когда все вместе в Киев ездили. Сходили в цирк. После представления в кондитерскую зашли. Отец разрешил «шоколадную бомбу» купить. Пирожное круглое, как чашка перевернутая. Сверху облито шоколадной глазурью, а под ним слой из марципана. А самое вкусное в нем – начинка из ликерного крема. Отец тогда с собой купил два пряничных журавлика, посыпанных сахарной пудрой». Отвлекшись от мрачных мыслей, Мендель не заметил, как уснул.

Гала тоже не спала и переживала за племянницу: «Молодая, и вдруг такая напасть. Хорошо, я приехала. Кто ее поддержит, кроме меня? Мендель умница, но такой уж неприспособленный. За ним самим ухаживать нужно. Рассеянный и вечно что-нибудь да перепутает. Савелий не любит жену, грубиян. Даже в такую минуту не смог ее толком поддержать. А если она умрет? Ну уж нет! Все сделаю, чтобы помочь Мирке. Лишь бы ничего серьезного. С Божьей помощью, справимся. Вот, и Бога вспомнила. Редко о нем вспоминала и уже забыла, когда в последний раз к нему обращалась. Наверное, с той поры, как пришла работать в театр. Закружила жизнь в вихре чужих судеб, проживаемых каждый вечер на сцене, завертела в круговороте встреч и знакомств. До жизни близких и дела не было. Все ради искусства. Разве жила бы сейчас в таких условиях, если бы свои дети были? Ошибки молодости. Главное – не дать Саве думать, что я нахлебница. Хочешь не хочешь, а часть забот по дому придется взять на себя. Нелегкое время наступает, но выбора нет. Теперь и моя жизнь в доме будет зависеть от здоровья Мирав». Гала еще немного погрустила и решила на всякий случай помолиться. В памяти всплыли несколько простеньких молитв, заученных еще в детстве. Проговаривая одну за другой, она незаметно заснула.

– Мирочка, доброе вам утро! – послышался голос Сары Моисеевны. – Я вижу, ви грустите. У вас проблемы? А какие? Женские. Я вас понимаю и, кажется, догадываюсь, в чем дело. Сава вам начал изменять. У мужчин вместе с сединой такие глупости в голову лезут! Если хотите, поднимайтесь к нам. Хотя не нужно к нам. Я сама сейчас спущусь, и мы вежливо тихонечко поговорим. Зачем всем знать о таких деликатных проблемах. Мирочка, мне что хочется сказать: обычно о самом сокровенном рассказывают совершенно чужим людям. Так легче. Я через все это прошла и как старший товарищч могу помочь. Я много лет работала уборщицей в лаборатории у знаменитого физиолога. Чего только не нагляделась! Там доктора лягушкам иголки в позвоночник пихали, чтобы они не дергались, когда проводят опыты. Ой, боже упаси, я же не говорю, что Саве так же нужно сделать! Не перебивайте, Мирочка, когда речь идет о науке. Так вот, потом они лапку лягушачью в баночку с кислотой опускали, а она ее поджимала. Представляете, позвоночник разрушен, а она ногу все равно вверх тянет. Это рефлексом называется. Так я что хочу сказать, то, чем они нам изменяют, тоже рефлекс, и он у них очень развит. Конечно, это плохо лечится, но надежда избавиться от патологии есть. Я со своим Семеном жила долго и счастливо много лет. Ви думаете, мне не за что его упрекнуть?

– Сара Моисеевна, да не в этом дело.

– А в чем тогда? Что такого мужчины могут сделать, чтобы мы страдали по-женски?

– У меня, наверное, рак.

– Да ви что! Какое расстройство! Мне прям сердце сейчас тоже там защемило. А как ви догадались?

– В бане мылась, мочалкой провела по груди и нащупала.

– Как тяжик или на шишку похоже?

– Вроде что-то круглое.

– Если круглое, даже не переживайте. У Светланы Генриховны, той, что живет на Ришельевской угол Жуковского, уже было. Пока она лежала в раковой больнице, научилась лучше всякого доктора отличать «плохую» опухоль от «хорошей». Если хочите, я с вами к ней схожу. Прям не могу смотреть на вас грустную раньше времени.

– Спасибо, Сара Моисеевна, за заботу, но я врачам больше доверяю. Они же учились, да и опыта больше, чем у Светланы Генриховны.

Через пару дней Мирав попрощалась с семьей и ушла в больницу. В приемном покое пришлось сидеть долго, и Мирав от нечего делать принялась рассматривать плакаты, развешанные по стенам. На самом большом был изображен Сталин, работающий в кабинете до самой ночи. Настольная лампа мягко освещала государственные бумаги, аккуратно разложенные по всему столу вождя, а надпись: «О каждом из нас заботится Сталин в Кремле» давала надежду, что все будет хорошо. Женщина в красной косынке, смотрящая на бескрайние хлебные поля, сообщала о том, что «С каждым днем все радостнее жить», а малыш-здоровяк с розовыми щечками всех предупреждал о том, что «Наши дети не должны болеть поносами». Мирав читала не торопясь, проговаривая каждое слово, пока не дошла до черно-белого плаката «Женщина! Учись грамоте!». В деревенской избе с русской печью и самоваром стоит пожилая женщина в лаптях, а ее вполне модная дочурка с ободком на голове и книжкой в руках бесстыдно говорит ей: «Эх, маманя, была бы ты грамотной, помогла бы мне!» – «Ты смотри-кась, укоряет мать! А может, у нее возможностев не было учиться, – оправдывала крестьянку Мирав. – Доце, похоже, доклад к завтраму нужно приготовить, а времени не хватает. Оно и понятно, дело молодое – кому же с книжками все дни сидеть хочется кроме нашего Менделя. В кого такой уродился? Просидит всю молодость и не женится».

– Следующий, – послышалось из кабинета.

Мирав нерешительно вошла и протянула направление…

– Ты не переживай. Здесь лучшие хирурги в городе. Соперируют так, что краше прежнего будешь, – утешала Мирав санитарка. – Лишнее отрежут, нитками подтянут и сися как у молоденькой торчать будет.

– Да ну ее, эту сисю. Болезнь шибко страшная.

– А ты не думай раньше времени, потому что исход не от тебя зависит, а от врачей и небесной канцелярии.

– Опять деньги за рыбу, Ульяна Иванна! – засмеялась соседка по палате. – Третий день вам толкую, а все бесполезно. Не нужно здесь пропаганду вести. Вы лучше на лекцию в красный уголок сходите.

– А ты, Катерина, мне не указ. Коли можешь человека в горе утешить, так чего ждешь. Или вас в техникумах не учили людям помогать?

На операционном столе Мирав прикрыли простыней, попросили положить руку за голову, а перед лицом поставили невысокую ширмочку. Сердце от страха колотилось так, что каждый удар отдавался в висках и кончиках пальцев.

– Да что ж ты так боишься, – попытался утешить пациентку хирург. – Как у зайца, сердце колотится. Щас укольчик сделаю, и будет это самой большой болью за всю операцию.

Врач зацепил корцангом марлевый тампон, окунул его в банку с йодом и тщательно обработал грудь. Мирав увидела, как большим шприцем с длиной тонкой иглой набирают прозрачный раствор из банки и, ужаснувшись, что все это предназначается для нее, решила больше не смотреть. Укол. Игла замерла, и уже через несколько секунд никакой боли. Следующий прокол. Чувство распирания и легкого тепла медленно разлилось по груди. Немного щипало, но терпимо. Вот еще один прокол, но уже глубже и в сторону. Разрезали, словно карандашом сломанным по коже чиркнули. Промокнули. Чудно́, режут, а боли нет. Еще раз подрезали, снова промокнули. Тянут, отсекают по кругу, словно мясо от куриной косточки. Похоже, отрезали. Шмякнули по железной чашке щипцами и унесли куда-то. Затаились, ждут. Перерыв у них, что ли? Рановато. Не успели начать, а уже отдыхают. Из соседней комнаты послышалось «можно шить». Хирург облегченно вздохнул – уже хорошо. Наркотизатору разрешили уйти. Неужели все?

После операции врач пообещал, что при благоприятном течении домой отпустят через неделю. «Такую страшилу перенесла, – думала Мирав. – Чего только в голову не придет от страха». Мир для нее вновь окрасился разноцветными красками.

На следующий день семья Ватман, включая Галу, стояла под окном палаты. Мирав, заслышав голос мужа, подошла к окну.

– Как ты? – поинтересовался Сава.

– Пока нормально, а дальше – время покажет.

– Нечего ждать, когда оно начнет показывать. Нормально все будет, и точка.

– Мам, тебе больно?

– Терпимо, синочка. Думала, будет хуже.

– Хуже на передовой. Стакан водки с каплями морфия и в госпиталь, если успеют довезти. Сколько человек в палате?

– Восемь.

– Это нормально. Ты, мать, выздоравливай быстрее, – подбадривал Савелий жену. – Без тебя дома пусто, вроде как не хватает чего.

Мирав смутилась и покраснела. Ей было приятно внимание мужа даже в такой незамысловатой форме. Первый раз в жизни он переживал за нее. Пара добрых слов, как долгожданный дождь в пустыне, наполнила душу Мирав теплом и радостью. Сава с Менделем постояли еще немного и, не найдя темы для дальнейшей беседы, засобирались домой.

Все это время Гала с интересом наблюдала за беседой и, как только Савелий с сыном отошли, решила дать пару ценных советов:

– Мирочка, ты не обращай внимания на его слова. Это эгоизм. Да мало ли что он говорит! Пускай почувствуют, как жить одним. Они же привыкли к тебе, как к помойному ведру. Лечись столько, сколько будет нужно, и не спеши домой.

– А я и не тороплюсь. Тетя Гала, скажу тебе по секрету, мине здесь очень нравится. Какая приятная атмосфера в палате! Женщины вежливые, культурные, все помогают друг другу. Нянечки кормят три раза в день. Как королева лежу. Вроде бы и не болит ничего, а за тобой ухаживают. Соседка напротив цельный день книги читает, а вечером нам рассказывает. Столько историй наслушалась! Завтра лекция будет в красном уголке об отношениях между мужчинами и женщчинами. Пойду. Савелию скажи, что сукровица у меня из раны еще идет, поэтому домой раньше чем через неделю пускай не ждет.

В красном уголке собрались больные, медсестры, нянечки и даже врачи. Маленький лысоватый лектор быстро развесил агитационные плакаты по обеим сторонам от портретов вождей мирового пролетариата, протер лысину носовым платком и занял место за кафедрой.

– Товарищи, тема сегодняшней лекции: «Отношения мужчины и женщины с точки зрения социалистической морали». Предупреждаю, тема непростая и вызывающая неподдельный интерес у прогрессивной части советских граждан. Казалось бы, что такого особенного в семьях социалистических граждан? Социалистическое общество – это высоконравственное общество. Только в нашей стране начинают заботиться о семьях не тогда, когда они уже созданы, а с детских лет. Наша задача – вырастить здоровое в половом отношении поколение. Этот вопрос может быть легко решен только тогда, когда родители ясно представляют саму цель такого воспитания. Половая жизнь человека существенно отличается от половой жизни животного. У животных, товарищи, почти не бывает разврата, а человек сплошь и рядом стремится к наслаждению. Наша задача – выработать идеалы, помогающие избежать ошибки капиталистического прошлого. Это раньше существовало принуждение женщины, многоженство и проституция. До Октябрьской революции любовь бесстыдно покупалась и продавалась и не имела тех светлых идеалов, которые бы сопровождали советского человека на протяжении всей жизни. Недопустимо деспотичное, неуважительное отношение мужа к жене. Наша партия встала на страже нравственности и беспощадно борется с половыми извращениями, которые, как раковая опухоль, тут и там появляются на государственном теле. Это в царской России беспокоились о том, чтобы дети с раннего возраста были подготовлены к половой жизни, рассказывали им тайны деторождения, возбуждая у ребенка ненужные фантазии. Мы пойдем другим путем. Если ребенок в семь лет задаст подобный вопрос, не пугайтесь, отделайтесь шуткой или просто улыбнитесь. Всему свое время, и нет необходимости заранее рассказывать о том, о чем они сами узнают на улице от друзей. Пускай они держат информацию в секрете. Скажу больше, ребенок должен знать, что существуют тайные стороны жизни, и не нужно со всеми делиться и все выставлять напоказ. Открытое обсуждение таких вопросов воспитывает в ребенке цинизм и рациональное отношение к любви, а не эстетическое, гражданское и человеческое. Дружба – вот самое главное, что мы должны привить нашим детям! Женщина должна быть не объектом сексуального наслаждения, а верным другом и надежным товарищем. Нужно как можно раньше привить у детей любовь к городу, селу, заводу, на котором трудятся его отец или мать, а главное – к нашей стране. Кино, газеты, художественная литература, театр и спортивная гимнастика окажут неоценимую помощь в вопросах полового воспитания подрастающего поколения. Международные события, демонстрации, трудовые достижения, героические поступки и эпизоды на границах должны быть интересны не только взрослым, но и детям. Читайте с ними газеты перед сном. Ребенок к вечеру должен идти в кровать с легкой усталостью и быстро засыпать. При такой загруженности у него не будет возможности распылять себя в порочных желаниях. Данные методы воздействия принесут большую пользу не только семье, но и обществу в целом. Не нужно забывать о собственном примере, на котором в первую очередь воспитываются наши дети. Достаточно в родительской беседе осудить легкомысленную дружбу тех молодых пар, где явно прослеживается половой интерес и неуважение к женщине, излишне увлеченной нарядами, а не самосовершенствованием. Именно такое воспитание будет единственно правильным и поможет вырастить высоконравственного человека. Воспитать культурного человека совсем несложно. Главное – это собственный пример и уважение ко всем достижениям нашего государства.

Мирав с жадностью впитывала в себя каждое слово лектора и примеряла услышанное на свою жизнь. Воспитывала ли она своего ребенка так, как советует этот образованный человек, перечитавший кучу умных книг? Была ли она хорошей матерью? Заложила ли она в Менделя те моральные качества, от которых будет зависеть его семейное счастье? За час она узнала столько полезной и интересной информации, которую никогда бы не услышала во дворе и даже на работе. Вот что значит образование! Жила, терпела грубости мужа и думала, что у всех так. Теперь она точно знает, что есть другая жизнь, не унижающая женщину, а возвышающая и приближающая ее к светлым идеалам советского общества.

* * *

Из красного уголка Мирав вернулась одухотворенной и с ясным пониманием необходимости жизненных перемен. Перво-наперво она попросила у соседки что-нибудь почитать. Из всех имеющихся в наличии книг и журналов она выбрала «Крокодил» не потому, что он тоньше, а потому, что к написанному прилагались разноцветные смешные картинки. Вначале она внимательно рассматривала иллюстрации и лишь потом приступала к чтению. Мирав медленно водила пальцем по строчкам, останавливалась, часто возвращалась к началу предложения и, поняв смысл написанного, смеялась от души. Процесс чтения так увлекал, что она отрывалась от журнала только на обед и процедуры. Особенно ей понравилась комедия Корнейчука о свинарке Арине, вернувшейся после войны с заграничными впечатлениями в колхоз Звонковое. За два дня она прочитала журнал от корки до корки и узнала, сколько колхозов и МТС было электрифицировано за семь месяцев, как делать деньги на патоке, перегоняя оплату со счета на счет, и какую дачу отстроил Пал Иваныч на взятки. Мирав гордилась собой и представляла, как удивятся дома, когда она за ужином расскажет пару смешных историй, прочитанных в журнале. Сава обязательно оценит, а Мендель будет смеяться не меньше, чем смеялся после теткиных рассказов.

Пока Мирав лежала в больнице, Гала смиренно несла крест «дежурной по кухне». Несмотря на увеличившуюся нагрузку, она не лишала себя удовольствия посидеть ранним утром в галерее. Более того, понимая, что прежней прыти и здоровья уже нет, к посиделкам и беседам с дворником она прибавила утреннюю гимнастику. В первый день Гала довольствовалась ходьбой на месте, приседаниями и наклонами. На второе утро прибавились бутылки с водой, отлично выполняющие функции гантелей. Захар украдкой наблюдал за своей визави и не переставал восхищаться ее оптимизмом и жизнелюбием.

– Прям невозможно что такое! Гляжу и думаю, как ви ловко на своих каблучках в коленках сгибаетесь. Придумала же, с бутылками приседать! Неровен час на кольцах тяги начнете делать.

– Вы видите здесь кольца?

– Никак нет! Это я для шутейного разговора сказал, но если хотите, можете заместо них мине воду в колонке для обмыва уборных качать.

– Какая нахальства! – послышалось из окна напротив. – Предложить такое самой Галине Борисовне!

– А ви зря, дамочка, обижаетесь. Я о ее здоровье беспокоюсь. Попробуйте и сразу почувствуете, как тяжело.

– Так ви и качайте.

– Да отчипитесь ви от меня и не мешайте мадам Галине хорошеть на глазах.

– Галиночка Борисовна, это ужас! Помните, я вам говорила за культурный разговор в нашем дворе. Так вот, оно сейчас и происходит. Не с кем словом интеллигентным перемолвиться. Не успеешь сказать, как все с дерьмом перемешают. Ви уже уходите? Понимаю, на вас столько забот навалилось. Желаю вам приятного дня и везде успеть!

После завтрака Гала засобиралась на базар. Яшку она вызвала условленным свистом, как и было заранее обговорено.

– Мой друг Яков, помнится, вы обещали меня сопровождать до рынка. Вы еще не передумали?

– Галина Борисовна, не очень хочется заботиться о вас с утра, но я обещал.

– Оценила твою жертвенность и прошу быть готовым через десять минут. Не забудь прихватить с собой быстрые ноги и крепкие руки.

– Скажете тоже!

Пешая прогулка до рынка сопровождалась мелкими передышками у витрин магазинов и киоска с газированной водой. Под навесом от солнца и спасительной вывеской «Соки-воды» толстая тетка в кружевном чепце и белом фартуке торговала безалкогольными напитками. Из магазина напротив тянулся резиновый шланг с пробивающимися по всей длине тонкими струйками воды. Брызги разлетались в разные стороны, искрились на солнце и переливались маленькими радугами, а от фруктовой эссенции исходил головокружительный аромат, когда ее из стеклянного конуса добавляли в пузырящуюся от газа воду. Морской бриз подхватывал сладкое фруктовое амбре и разносил по всей округе, дразня страдающих от жары прохожих. Подступы к прилавку преграждала большая лужа воды.

– Выпить хочешь?

– Можно, – с радостью согласился Яшка.

– Тогда вперед! Мне не преодолеть водную преграду, а тебе труда не составит перепрыгнуть. Сок или газводу?

– Крюшонную, с двойным сиропом.

– Идет! А мне стаканчик «Куяльника». Вот тебе десять копеек и штурмуй прилавок, мой друг.

На подходе к рынку кружили цыганки, навязчиво предлагая краску для волос, жевательную серу и разную мелочь, пользующуюся спросом у неприхотливых и доверчивых горожан. Вдоль забора, у подвод с дубовыми бочками кучковались любители молдавского шмурдяка. На каждой емкости висела кружка-пробник, ожидающая любого, кто пожелает продегустировать домашнее вино. Ценители «чернил» проходились по ряду, снимали пробу почти с каждой бочки и, слегка захмелевшие, покупали пол-литра мутной жидкости.

Фруктово-овощные ряды пестрели ароматным разнотравьем и спелыми фруктами. Торговки, заботясь о свежести товара, то и дело разбрызгивали воду на зелень и отгоняли надоедливых ос, которые так и норовили прогрызть дырку в нежной шкурке скороспелых фруктов. Молочно-мясные лотки отличались от овощных бойкостью продавцов. Не жалея голосовых связок и обаяния, они наперебой расхваливали товар, тыкая для наглядности вилкой в лоснящиеся куски ливера и вырезки, демонстрируя свежесть ассортимента.

«Сделав базар», Гала поспешила покинуть суетливый шумный рынок и как можно быстрее оказаться дома. Хотелось тишины, покоя и свежего чая с леденцами, притупляющими острое желание покурить. Савелий уважал стремление тетки избавиться от никотиновой зависимости и старался не курить в квартире. Но табачный дым, как нарочно, затягивало сквозняком, и он напоминал Гале о сигаретах. Александр Владимирович так же стойко переносил «синдром отмены». Страдая сам, он поддерживал соседку, периодически принося ей очищенную от коры вишневую веточку, с помощью которой Гала должна была отвыкнуть от привычки «подержать сигарету». Покручивая между пальцами черенок и разгрызая его кончик, она и впрямь отвлекалась и забывала о табаке, за что была очень благодарна соседу.

До возвращения Савы с работы оставалось больше двух часов. В этот вечер Гала решила удивить родственников особыми котлетами, которые когда-то научил ее готовить старый грек. Она перекрутила мякоть говядины, купленную утром на рынке, поставила на огонь сковороду и принялась формовать котлетки. Зачерпнув из мясной массы жменьку фарша, Гала старательно отбивала его ладонью с двух сторон, обваливала в муке и, выравнивая края, откладывала на разделочную доску. Тетка так увлеклась процессом лепки, что совсем забыла про керогаз. Раскаленное масло вспыхнуло и взметнулось огненным столбом к потолку. Не найдя, что поглотить, огонь в одно мгновенье перекинулся на тюлевую штору, а за ней на карниз и оконную раму, жадно облизывая их горящими языками. Растерявшись, Гала схватила кружку и плеснула воду на раскаленную сковороду, которая словно ждала роковой ошибки и с еще большей силой начала извергать пламя. Кухня моментально наполнилась едким дымом. Сообразив, что в одиночку не справиться, Гала истошно принялась звать на помощь. Первым прибежал Александр Владимирович. Сорвав с дивана покрывало, он принялся сбивать огонь. Следом за соседом с ведром воды прибежал запыхавшийся Семен. Он схватил с вешалки пальто, накинул на себя задом наперед, облился и ринулся на подмогу соседу. Карниз с горящими шторами был выброшен за окно. Вслед за карнизом полетело полотенце, клеенка и обгоревшая сковорода. Пожар был потушен в считаные минуты и не успел нанести помещению серьезный ущерб.

– Так что у нас сегодня должно было быть на ужин? – поинтересовался Александр Владимирович.

– Котлетки, – только и смогла вымолвить Гала.

– Ну так в чем дело? Продолжайте, мадам! Вам сегодня придется приложить немало усилий, чтобы укротить гнев Савелия.

– Лучше бы вы мне о нем не напоминали. Сашенька, я погибла. За несколько дней столько происшествий, и половина по моей вине. От меня одни несчастья, – запричитала Гала.

На трясущихся ногах она вышла во двор и в изнеможении рухнула на скамейку под старым платаном. Соседки окружили страдающую Галу и принялись наперебой утешать. Видя искреннюю заботу, Гала быстро вошла в роль «убитой горем» погорелицы и запричитала:

– Горе какое! Что же теперь будет, когда Сава домой вернется! Увидит он окна пустые, стены опаленные, шторы выброшенные, сожженные. Мало того, что Мирочка моя в больнице, так еще и пожар! Выгонит из дома меня хозяин, и поеду я умирать неизвестно куда.

Судя по тому, с какой готовностью женщины с ведрами и тряпками отправились ликвидировать последствия пожара, Гала сыграла талантливо. Сара Моисеевна тоже не осталась равнодушной к котлетам и охотно поджарила их по всем правилам кулинарного искусства. Пока соседи оказывали посильную помощь, Гала прикидывала в уме предполагаемый ущерб: «Так. Ремонт кухни придется взять на себя в любом случае. Отсутствие затрат утешит Саву. Краску с известью завтра же куплю на рынке. Эмма с ремонтом поможет. Главная проблема – сгоревшие шторы, покрывало и зимнее пальто для Савелия. Немалые расходы, но деваться некуда». Сцена «возвращение Савы в родной дом» в теткиных глазах выглядела ужасающе. Он и так не жаловал ее вниманием, считал легкомысленной особой, так еще пожар. К приходу зятя Галина Борисовна приоделась, захватила с собой кофр с курительной трубкой, чашку чая и уселась в галерее.

– Галиночка Борисовна, – послышалось из окна напротив, – котлетки почти готовы! Семен скоро занесет. Я не пробовала, но запах от них такой, что голова кружится. Ви и на кухне богиня! Вам жир со сковородки отдать или могу использовать по своему усмотрению? Спасибо! Я на нем сейчас картошечку к ужину пожарю.

Гала с замиранием сердца ждала разговора с Савой. Даже перед премьерой она так не волновалась, как сейчас. В который раз она мысленно проигрывала всевозможные варианты ответов, моделировала поведение зятя и расстраивалась от собственного бессилия перед надвигающимся хамством. «Никакие былые заслуги не помогут, если он начнет кричать. Главное – удержать инициативу и не дать разгореться гневу»,  – твердо решила она.

Не успела Гала сделать пару глотков чая, как показался Савелий. Он бодрой походкой зашел во двор, весело насвистывая какую-то мелодию.

– Савелий Лазаревич, присядьте, мне нужно с вами серьезно поговорить.

– Ну присел. Чем удивите на этот раз? У нас уже прям традиция сложилась. Как возвращаюсь с работы – вы мне сюрприз. С Мирав что-нибудь?

– Слава богу, нет.

– Правильно, Бога нет. Первый раз за все время слышу от вас научно обоснованную мысль.

– Не ерничайте, Сава, а то огнем вам гореть после смерти. Хотя что там говорить. Уже!

– Что значит уже?

– Взгляните, что произошло на кухне благодаря вам.

Вопреки ожиданиям, Сава не побежал в квартиру, а плюхнулся на стул и уставился на тетку и без того выпученными глазами. Именно в этот момент на Галу снизошло озарение.

– Сегодня утром, уходя на работу, вы доливали керосин в примус?

– Ну и что?

– А то, что вы переполнили горелку. Когда я начала готовить для вас… повторяю, для вас, она вспыхнула.

– И как сильно вспыхнула? – растерянно произнес Сава.

– Достаточно сильно, что придется делать на кухне ремонт, купить новое покрывало, занавески, для вас пальто, а для соседей-героев – минимум литр хорошей водки.

– Вы зачем к нам приехали? – затрясся Сава. – У вас все в руках горит! Вы же одни несчастья приносите!

– Ну это спорный вопрос. Не нужно свою вину перекладывать на меня. Это признак слабости. Давайте для начала перекурим эту проблему, а потом подумаем, как жить дальше.

Гала, не торопясь, достала трубку, забила чашку табаком и протянула зятю.

– Надеюсь, сами прикурите?

– Да уж нет, тетенька! Вы у нас в доме за огонь отвечаете, поэтому, будьте добры.

– Буду! Буду добра и даже щедра, – снисходительно произнесла Гала, поднося зажженную спичку к трубке. – Скажу больше, я согласна взять на себя половину расходов по ремонту.

– Это делает вас более приятной особой, – смягчился Сава. – Нет худа без добра: ремонт к приходу Мирав сделаем.

– На вашем месте я бы не стала ограничиваться побелкой с покраской. Сделайте для нее что-то полезное, теплое, одним словом, от души и для души.

– Не мастер я дарить подарки, но обещаю подумать.

– Вот и замечательно. Докуривайте, а я вам сейчас ужин подам. Сара Моисеевна, голубушка, отправляйте к нам Сему с котлетками!

– Уже бежит! Не только с котлетками, но и с картошечкой. Ви, Галиночка Борисовна, отважная женщчина во всех отношениях. Вам нужно было дрессировщицей в цирке работать!

– Но-но! – возмутился Сава. – Вы это на что намекиваете? Что я вам, зверь какой, чтобы не понимать сложность ситуации текущего момента?

– Не знаю. Если бы ви знали, как наши мужчины рисковали, спасая ваше имущество!

– Намек понял. Если вы можете шутку шутить, то не все печально. Сначала поужинаю, а потом пойду ущерб смотреть. Сара, из вашей кухни очень вкусно пахнет.

– Да уж получше, чем из вашей, дорогой сосед! Пока Сема в пути, можете сходить за стопочками. Разрешаю вам по рюмочке выпить для храбрости. И не забудьте Александра Владимировича позвать, он первый бросился тушить пожар.

После ужина захмелевший Савелий сформировал комиссию по оценке нанесенного теткой ущерба. В нее входили: Семен и сосед-художник. Тройственный союз порешил оставить тетку в живых и приговорил Галу к исправительным работам сроком на три дня, в течение которых она должна добровольно участвовать в ликвидации последствий пожара.

* * *

Утром, проводив из дома мужчин, Гала с Эммой отправились на рынок. В государственных магазинах царила пустота, коммерческие страдали от изобилия и занебесных цен, а рынок оставался единственным и любимым местом торговли жителей бескрайнего Черноморья. Товары на любой вкус отпускались в неограниченном количестве и по доступным для народа ценам. Конечно, можно спешно найти нужный товар и купить его без всякого удовольствия. Но! Каждый уважающий себя продавец и не менее уважающий себя покупатель не останутся счастливыми, пока не выскажут все, что они думают о «несвежем», «заветренном» и уже «слегка подванивающем» товаре, бесстыдно продающемся по баснословной цене. После долгих торгов, легкого и почти безобидного оскорбления стороны расходятся довольные и в полной уверенности удачного гешефта.

– Мадам, ваш взгляд упал на синенькие, и это правильно! Что значит не хотели покупать? Сегодня не хочите, а завтра уже поздно. Другим бы промолчала, но вам скажу с полной симпатией, берите вот эти. Нет, не те, что ви сейчас буровите глазами. Эти вчерашние, но только между нами. За ваш приятный вид и умный взгляд, что в наше время большая редкость, отдаю за четыре рубля, и расстаемся в трепетном оживлении. Не хочите, как хочите! Тогда зачем тут ходить и отрывать на себя время! Но если передумаете и вернетесь, я вам отдам за три пятьдесят с пучком зелени в придачу.

– Известь! Известь гашеная, каменная, пушонка! Подходи, покупай, квартиру освежай! При жаре густой – способ простой! Хату побелил – на год забыл!

Добравшись до хозяйственных рядов, Эмма покупку лакокрасочных средств взяла в свои руки.

– Посмотрю я, толку от вас никакого, поэтому уже молчите и не мешайте.

Эмаль нашли выгодно и сразу, а с известью пришлось повозиться.

– Жиночка, берите известочку. Выбелите хатку, как яичко будет блестеть.

– Да какое уж там яичко! – подхватила разговор Эмма. – Одни камни, а не известка. Пока домой дотянешь, руки отвалятся, а побелишь – стены пятнами пойдут или, того хуже, пузырями, если неправильно загасишь. Вон у вас сколько камней в «сметане».

– А вы пушонку берите. Легче нести, и мусору никакого. Плеснете водички, размешаете – и выводи узоры на здоровье, сколько вздумается. У меня знатная красочка, и кисточки рогожные на зависть каждому вяжу. Вот, гляньте, здеся узелочек оставляю хитрый. Когда обшоркается, потянете за кончик и повыше ей «талию» затянете. Перевяжете по новой и пользуйте юбочку сколько хочите, пока из нее мини не сделаете. Правда, подрезать край нужно будет для ровности. Пакетик синьки не забудьте купить. У меня французская. Это вам не у барыг заезжих. Здесь товар качественный. Место мое на рынке постоянное, и неприятностев не хочу. Берете, значит. Какие понятливые люди с самого утра! Вот вам за это трафаретку узорную за полцены, и разойдемся без сдачи. Желаю легкого ремонта и долгих лет жизни в свеженькой квартирке! – пожелала на прощанье торговка.

Привоз дамы покидали нагруженные и раздраженные от того, что приходилось то и дело лавировать средь грязных луж, облюбовавших выбоины рыночной площади. Как бы ни старались дворники убирать и смывать водой остатки раздавленных за день продуктов, они все равно напоминали о себе въедливым запахом гнили, витавшим повсюду. На выходе с рынка Гала решила попить, а заодно и передохнуть. Пока они с Эммой покупали квас, к бочке подошел мужчина. Одной рукой он придерживал ремни баяна, висевшего на плече, а другой вел за собой слепого молодого человека лет двадцати пяти. Одет он был в видавшую виды гимнастерку с медалью на груди и широкие холщовые брюки, висящие на нем как на вешалке. Штаны были явно на пару размеров велики, отчего еще больше подчеркивали неестественную худобу парня. Гала отошла в сторонку, чтобы не загораживать проход незрячему, но поводырь и не собирался идти дальше. Он огляделся по сторонам и, найдя место весьма удачным, обосновался рядом с квасной бочкой, предварительно поставив у ног пустую консервную банку. Прохожие с интересом поглядывали на слепого, понимающе кивали и бросали мелочь. Дождавшись сбора слушателей, баянист проиграл вступление, и молодой человек запел:

На деревне вечер. За деревней ветер,

Шепчется озерный молодой камыш.

Если бы тебя я в этот вечер встретил!

Где же ты, желанная, почему молчишь?

Пел он спокойно и так проникновенно, что ни у одной женщины не оставалось сомнения, что эта песня посвящается именно ей. Эмма слушала любимую песню как завороженная и не заметила, что уже после первого куплета начала подпевать. Молодой человек улыбнулся и одобрительно кивнул в ее сторону. Стеснительность Эммы враз улетучилась, и она запела в полный голос. Даже торопливые прохожие замедляли ход не в силах отказать себе в удовольствии послушать. Последний куплет пропели на два голоса. Толпа громко захлопала в ладоши, и мелочь щедро полетела в жестянку.

– Василь, кто со мной пел? – поинтересовался юноша.

Баянист бросил взгляд на косоглазую Эмму и без тени сомнения соврал:

– Молодая и очень даже симпатичная.

– Девушка, – обратился певец в ту сторону, откуда слышал голос, – как вас зовут?

– Эмма. Я живу здесь недалеко.

– А меня Эраст. У вас замечательный голос.

– Знаю, все так говорят.

– Не откажите, спойте со мной еще что-нибудь.

– Не откажу. Галина Борисовна, мы же не торопимся?

– Уже нет. Продолжайте, продолжайте. Я получаю удовольствие от вашего дуэта.

– Вы знаете «Разговорчивый минер»?

– Конечно, но вы тогда мужские слова пойте, а я женские. Так интереснее будет.

– Договорились. Могу я вас за руку взять? Не бойтесь, так лучше чувствуешь партнера.

Эмма нерешительно протянула руку Эрасту, и баянист растянул меха.

Был готов к отплытью катер,

на посту стоял минер,

Через борт с подружкой Катей

вел секретный разговор:

«Разрешите обратиться,

я сменюсь после ноля,

Предлагаю прокатиться

там, где минные поля».

Сомневается дивчина:

«Страшно с вами там идти,

От любви или от мины

не взорваться бы в пути», —

подхватила Эмма.

Отвечает он с обидой:

«Ваши страхи мне смешны,

Мины нам, специалистам,

абсолютно не страшны.

Правда, кой-кого взрывает,

ну да нам не привыкать,

Двух смертей ведь не бывает,

а одной не миновать».

Духом девушка поникла,

глядя в моря синеву:

«Я взрываться не привыкла,

я уж лучше поживу».

«Я все мины знаю лично, —

вновь минер ей говорит. —

Вот идет товарищ мичман,

он вам тоже подтвердит».

Только мичман очень круто

прекратил дальнейший спор:

«Получите двое суток,

разговорчивый минер».

Войдя в роль, Эмма притопывала в такт музыке, кокетничала, подергивала плечиком и, прикрывая рот рукой, отмахивалась от «ухажера». К концу исполнения она театрально закатила и без того косые глаза и погрозила «разговорчивому минеру» пальцем. Публика громко аплодировала и от души смеялась. Желающим попить квасу ничего не оставалось, как ждать окончания концерта.

«Это судьба, – думала Гала, глядя на дуэт. – Идеальное совпадение. Зрячий навряд ли на ней женится, а тут, если она не будет дурой, гарантия успеха. Нельзя упускать такой шанс. Буду не я, если Эммина судьба не сделает крутой поворот в сторону семейного счастья».

– Извините, но нам нужно идти! – демонстративно громко произнесла Галина Борисовна.

Зрители, видя, что концерт подошел к концу, стали упрашивать спеть еще что-нибудь, и в банку вновь полетела мелочь.

– Товарищи, поймите и нас! Мы торопимся!

– Галина Борисовна, ви идите, а я потом догоню.

– Он тебе понравился? – шепотом спросила Гала.

– Очень.

– В таком случае делай то, что я тебе говорю.

– Тогда зачем уходить?

– Чтобы быть вместе.

– Так не бывает. Ви что-то путаетесь от жары. Попейте еще квасу, – тянула время Эмма.

– Уважаемая, вы мама этого ангела? – с неподдельным интересом спросил баянист.

– Нет, но она мне дорога, как дочь.

– Позвольте ей с нами попеть. Срывается хороший заработок.

– У меня есть другое предложение.

– Какое?

– Спойте на бис, а потом поговорим.

После песни «Жди меня, и я вернусь» публика нехотя стала расходиться.

– Мадам, у вас было предложение. Хотите нас заказать на вечер?

– Почти угадали. Скажите, сколько вы зарабатываете?

– Немного, – ответил Эраст. – Хватает, чтобы не быть голодными и переночевать в Доме колхозника.

– Так вы неместные.

– Какой там! – махнул рукой Василь. – Вот, домой фронтового дружка подвязался доставить. А куда везти? Кто бы знал! Родные у него погибли, а он ослеп после ранения – получите, пожалуйста.

– Война, – понимающе кивнула Гала. – Вы очень благородный человек. Не бросили товарища. Вижу ваше доброе сердце и наверняка знаю, что не откажете двум слабым женщинам помочь донести сумки.

– Выступление вы нам сорвали, придется искать другой заработок, – вздохнул Василь. – Показывайте дорогу.

Гала решила не останавливаться на достигнутом и, дойдя до дома, предложила обед, во время которого рассказала печальную историю пожара и объем работ, который предстояло выполнить за три дня.

– Василь, ну скажите, что вы не торопитесь! – жалостливо попросила она.

– Это как посмотреть.

– Так посмотрите и помогите Эмме побелить. Об оплате не беспокойтесь. Обещаю, останетесь довольны. Вы даже не представляете, как нам, женщинам, нужны сильные мужские руки!

– Не знаю, какой толк вам будет от меня, но мой друг большой мастер делать ремонты, – пошутил Эраст.

– Вот и замечательно!

Трудно сказать, кто больше всех был рад этой встрече. Эмма, словно бабочка, порхала по кухне. Она успевала белить, отмывать пол от извести, пока та не успела подсохнуть, и смеяться, как девчонка, всякий раз, когда Эраст рассказывал забавные истории. Василь смастерил из газеты шапку и принялся за побелку потолка. Гала тоже не осталась в стороне от бурной трудовой деятельности и решила выкрасить подгоревшее окно.

– Галина Борисовна, ви бы уже сели и не трепыхались раньше времени, а то еще что-нибудь отчебучите.

– Эммочка, понимаю, что намекаете на возраст, но я хочу работать. Да-да, представьте себе! – участливо произнесла Гала, размешивая краску.

– Идите, посидите с Эрастом на свежем воздухе, а мы без вас справимся. Вот увидите, будет лучше, чем вы привыкли.

Галина Борисовна благодарно взглянула на Эмму и хотела уже согласиться, как в этот момент из-под щетки Василя брызнула известь и попала ей в глаза. Вскрикнув от боли, Гала дернула рукой, и стоявшая на подоконнике банка перевернулась. Пол, стены, а главное, парчовые пантолеты были безнадежно испорчены. От рези в глазах Гала беспомощно бегала в поисках воды, размазывая по полу голубую эмаль.

– Василий, я щас, а вы держите ее! – закричала Эмма. – Она нам загадит не только кухню, но и всю квартиру. Вот непутевая! Актриса, она и есть актриса!

После оказания первой медицинской помощи Галу вывели на свежий воздух и попросили Эраста приглядеть за взбалмошной особой, пока кухня вновь не будет пригодна для побелки.

– Эраст, мальчик мой, как я вас понимаю! Можно сказать, мы сейчас с вами на равных. Ничего не вижу! Абсолютно ничего! – жаловалась Гала, накладывая холодный компресс на глаза.

– Все, хозяйка! – отрапортовал Василь, вытирая руки.

– Что «все»? Неужели уже побелили?

– Какой там! Только краску собрали. Теперь нужно две банки покупать: для окна и для пола.

– И тут ущерб. Василий, я не в состоянии сейчас куда-либо идти. Хотя если вы будете так любезны…

Гала медленно встала и с вытянутыми руками, на ощупь, пошла в комнату Менделя, где под матрацем хранила все свои сбережения. Кое-как отсчитав нужную сумму и объяснив, что и где покупать, она пошла на свежий воздух. Василь с радостью засобирался на рынок и зачем-то прихватил с собой баян.

– Не расстаюсь с ним, – пояснил он. – Привычка! Эраст, не скучай, скоро приду.

Скоро Василь не пришел. Не пришел он вечером и на следующий день. Более того, после его ухода обнаружилась пропажа Галиных сбережений. Эмме ничего не оставалось, как забрать Эраста к себе. Хотя, положа руку на сердце, она была безмерно рада свалившемуся на нее счастью. Жених ей приглянулся с первого взгляда, а вернее – с первой ноты.

Гала сидела в галерее и горевала о пропаже денег. Слишком уж дорого ей стоило Эммино счастье.

– Притомились, тетенька? – ехидно спросил Сава.

– Исключительно от жизни и людского хамства, Савелий Лазаревич.

– Жизнь – штука сложная, если вы до сегодняшнего дня об этом не знали.

– Прекратите шуточки, не до вас сейчас.

– Есть что-то, о чем я сегодня еще не знаю?

– У меня украли деньги, – еле слышно произнесла Гала и взглянула на Саву красными опухшими глазами.

– Да ну! Не может быть! Все дни жили без происшествий, а тут – на тебе! Как неожиданно! Вы, тетенька, прям наш оберег, как я посмотрю.

– Это еще почему?

– Да потому! Если бы не у вас украли, то наверняка бы у нас. А так – все целехонько! – похлопал себя по грудному карману Савелий.

– Вы носите все деньги с собой?

– Ну уж нет! После случая с подушками я руководствуюсь лозунгом «Брось кубышку – заведи сберкнижку!».

– И то верно, – тяжело вздохнула Гала. – Уважаемый зять, надеюсь, вы не откажете мне в чашке горячего чая?

– Не вопрос. Понимаю ваш язык грусти всей душой и приношу глубокие соболезнования. Если чай вам помогает, то у нас его еще есть.

Виноградная улитка медленно ползла по плющу, распластав брюхо расклешенной юбкой. Увенчанная желто-коричневой полосатой раковиной, она двигалась неспешно, с королевским величием. Мягкая, едва заметная волна пробегала по влажной подошве моллюска и подталкивала переднюю часть тела, заставляя его перемещаться на несколько миллиметров вперед. Она вытягивала голову, забавно топорщила рожки-антенны с едва заметными черными глазками на кончиках стебельков и замирала от легкого дуновения ветра, пытаясь почувствовать и понять, что ждет ее впереди.

«При ее медлительности нужно быть очень осторожной, чтобы остаться в живых, – думала Гала, глядя на грациозную брюхоногую красавицу. – Даже это безмозглое существо имеет свой дом и возможность укрыться при первой же опасности. А у меня! Даже не подумала, что люди, которых любезно пригласили в дом и накормили, могут так непорядочно поступить. Это наказание за мою доверчивость. Красавец-мундштук украла Быковская. Сбережения одномоментно перекочевали к бродяге Василю. А дальше что? Что у меня осталось? Хотя…»

Как ни странно, ночью Гала спала крепко и так зычно храпела, что даже большая пуховая подушка Мирав не спасала Менделя от всепроникающей звуковой волны. Помучившись до полуночи, он вытащил торчащее из перины перо и пощекотал теткины ноздри. Чихнув пару раз, она перевернулась на другой бок и уже через несколько минут спала как ни в чем не бывало. Дребезжащий звук заполнял все пространство небольшой комнатушки. Казалось, витиеватые трели отлетали от стен, как мячики, и падали не куда придется, а именно на голову Менделю. Измученный храпом, он решил зажимать тетке нос всякий раз, когда звук переходил все допустимые нормы. На рассвете голосистый петух семьи Соловейчик разбудил первых певчих птиц, а с ними и Галу. Наконец-то в комнате воцарилась тишина, и Мендель получил возможность спокойно поспать хотя бы пару часов.

Утром, взглянув в зеркало, Гала нашла себя немного помятой и с легкой синевой на кончике носа. «Дело дрянь, – думала она, постукивая пальцами по щекам. – Это все от нервов. Нужно больше уделять себе внимания».

После завтрака она привела себя в порядок, густо припудрила посиневший нос и, прихватив с собой кофр с курительной трубкой, отправилась в лавку к старому Хаиму.

– Мадам, я могу быть вам полезен? – вежливо поинтересовался седовласый антиквар.

– По крайней мере я на это рассчитываю.

– Тогда внимательно слушаю вас правым ухом, потому что левое немного загрустило от недостатка интересных предложений. Показывайте, с чем пожаловали.

Гала извлекла из сумки полированный футляр.

– Так-с, что мы имеем в чреве этой красоты? Хотя, судя по надписи «Сastello», я уже могу делать вид, что догадался.

– Сразу скажу, это курительная трубка, и очень дорогая.

– Мадам хочет меня немножечко обидеть или уже начала торговаться?

– Мадам предупреждает, что знает цену того, что принесла.

– Могу я краешком глаза взглянуть на предмет?

– Можете даже потрогать, если вас заинтересует.

– За интерес мы поговорим позже, а сейчас я сделаю безразличный вид и спрошу, сколько вы хочите за сей предмет?

– Три тысячи.

– Вы назвали цену, я от души посмеялся, а теперь поговорим серьезно. Триста рублей, и расстаемся в полном удовольствии.

Гала с безразличным видом пододвинула к себе футляр, давая понять, что разговор закончен.

– Пятьсот.

Гала закрыла крышку.

– Шестьсот, вы меня режете без ножа.

Гала накинула на замок крючок.

– Семьсот, и перестаньте издеваться. У меня слабое сердце, – произнес Хаим, вытирая пот cо лба.

– Товарищ Зильберман, я ошиблась, приняв вас за умного человека.

– Неужели хотите семьсот пятьдесят! Вы решили сделать себе хорошее настроение и навсегда испортить мое.

– Взгляните на завитки и игру волокон. «Птичий глаз» вам ни о чем не говорит?

– Мадам понимает в распилах бриара? Тогда начинается другой разговор. С этой минуты все изменилось! Если бы вы знали, как я не люблю дилетантов! Хотите знать, почему мой гешефт идет чуточку лучше, чем у Баруха? Да потому что поговорить с приятным человеком тоже стоит денег. Я плачу немножечко больше, и они возвращаются всегда ко мне. А что Барух! Сходите и убедитесь. Он жаден до денег так же, как и на пару лишних слов. Сейчас вы оставите трубку мне и придете через два с половиной дня. Нет, лучше через три. Я знаю только одного человека, кто может по достоинству оценить сей предмет. Мне понадобится время, чтобы с ним связаться, мадам Галина.

– Вы назвали меня по имени, хотя я не представлялась, – заволновалась Гала.

– Мадам, старый Хаим прожил долгую жизнь. Он знает все и чуточку больше. Приходите через три дня, – спокойно и уверенно повторил антиквар, провожая к выходу посетительницу.

Тяжелая дубовая дверь бесшумно закрылась, медный колокольчик пронзительно звякнул на прощанье, и в это мгновение на небе сошлись звезды в редкой комбинации, которая случается раз в жизни и далеко не у всех.

* * *

Не успела дверная пружина унять свою дрожь, как в лавку решительно вошла маленькая толстая женщина в клетчатом платье цвета фуксии. Она быстро окинула взглядом товары и лишь потом посмотрела на продавца.

– Мадам, вам таки надо или просто интересуетесь?

– Интерес имею, но боюсь прогадать. Уж и не знаю, оцените ли вы по достоинству мою вещицу.

– Мадам, поверьте, вам будет приятно.

Быковская чуть ли не с головой нырнула в сумку, но из-за обилия хлама не смогла найти желаемое. Не задумываясь, она вывалила содержимое на прилавок. Сетку, носовой платок, кошелек, стеклянную банку и газету она тут же зашвырнула обратно в ридикюль, чем значительно облегчила поиски принесенной вещицы. За ними последовали баночка пудры, складной ножичек, помада, связка ключей, расческа и круглые очки в роговой оправе. После сортировки на столе осталась лежать связка цветных карандашей, перемотанных резинкой от велосипедной камеры.

– Вот, специально между карандашами положила. Уберегла, так сказать, вещицу от физической порчи. Сами знаете, как в трамваях ездить. А так надежнее, да и не украдет никто.

Быковская ловко подцепила резинку толстыми пальцами и извлекла из связки мундштук, украшенный по краю серебряной ажурной сеточкой с вкраплениями из драгоценных камней.

– Прелестная вещица, – не скрывая восхищения произнес антиквар, – а главное – редкая!

– А я зря говорила? – затряслась от радости Вита.

– И что вы за нее хочете?

– Вы первый предлагайте.

– Понимаете, очень часто цена предмета зависит от его истории, – начал издалека Зильберман. – Сколько ему лет и как он вам достался? Наверное, это семейная реликвия, передающаяся из поколения в поколение?

– Именно так все и было до сегодняшнего дня, – взволнованно ответила Вита, обмахивая себя носовым платком. – От деда – отцу, от отца – сыну.

– Мадам, он же женский!

– Конечно, – без тени смущения подтвердила Вита. – Распоряжались мужчины, а женщины любезно пользовались. Тяжелое время настало в нашей семье, уважаемый, поэтому приходится расставаться с дорогими сердцу вещами.

– Пятьдесят рублей вас устроит?

– Уже пожалела, что зашла к вам.

– А вы на какую сумму рассчитывали?

– Не меньше трехсот!

– Тогда восемьдесят.

– У вас мине делается скучно. Прогуляюсь до других. Наверняка больше дадут.

– Хорошо, сто пятьдесят, и пять минут ожидания. В лавке нет таких денег. Придется у соседа занять. Времена, как вы мудро заметили, настали тяжелые.

– Тогда двести, и готова ждать хоть десять минут.

Зильберман на секунду задумался.

– Я передумал покупать мундштук, несмотря на то что вещь редкая и очень достойная.

– Почему?

– Она не принадлежит вам. Где вы ее взяли?

– Какая нахальства! Это же надо честной женщине делать в глаза намеки! По-вашему, я воровка? У меня от таких слов прям срыв психики, бессовестный ви человек! Ноги моей больше здесь не будет! – кричала Вита, решительно продвигаясь к выходу.

– Никуда вы не уйдете, пока не скажете правды, – спокойно произнес Хаим, запирая дверь на ключ. – Гриша, сынок, приготовься сходить до телефона, скоро будет надо. Мадам, в вашем распоряжении пара минут. Вы говорите, откуда взяли сей предмэт, и мы расстаемся в симпатии и легком оживлении психики.

– По какому праву ви меня подозреваете?

– Советую не делать мне нэрвы. Я знаю этот мундштук, как родной. Скажу больше, много лет назад, я продал его одному солидному человеку, имя которого вы сами не захотите услышать. Вейз мир, как вы вляпались, не успев написать завещание!

– Зачем ви меня пугаете, мине уже и так плохо! Било бы из-за чего такой кипиш поднимать! Забирайте свой поганый мундштюк и ехайте до портнихи на Преображенскую. Вот, на листочке адрес остался. Пускай она и рассказывает, откудова у нее взялась такая дорогая вешчь. Тоже, наверное, украла.

Вита трясущимися руками наконец-то отыскала в сумке помятую бумажку и швырнула на прилавок.

– От всего чистого сердца! Забирайте и не делайте мине красное лицо. У миня и без вас переходный возраст! С этой минуты ви забыли миня, я вас тоже не помню. И шоб ви с сегодняшнего дня видели только одним глазом и то через телескоп. Разрешите пройти до виходу, а то мине в животе нехорошо. Щас случится, а вам оно надо?

* * *

Впервые за много дней солнце не обжигало. Казалось, оно устало само от себя и именно сегодня не прочь было понежиться средь пушистых облаков, утопая в них, словно в перинах. С моря дул прохладный ветерок, и Гала решила прогуляться. Она медленно брела по набережной и с удовольствием рассматривала многолюдный пляж, пестреющий от разноцветных купальных костюмов, шляп, тряпичных подстилок, мячей и корзин с провизией. Плешивая бездомная собака с закрученным каралькой хвостом семенила рядом. Иногда она обгоняла Галу, забегала в кусты в поисках пищи, прочесывала их и, не найдя ничего, выныривала из колючей зелени и снова путалась под ногами, словно никуда и не отлучалась. В очередной раз, когда попытка найти пищу не принесла успеха, Гала сжалилась над псиной и решила поделиться пончиком, купленным в кондитерской неподалеку от антикварной лавки. Услышав шелест бумаги, дворняга моментально насторожилась и устремила умный, всепонимающий взгляд на промасленный кулек, жадно втягивая ноздрями аромат ванили.

– Ешь, животина бездомная, – приговаривала Гала, отламывая кусок. – Думаешь, не знаю, как живется, когда никому не нужен? Даже молодых бросают, а про старых и говорить не приходится. Обидно. Понимаешь, сейчас именно та пора, когда есть мудрость, терпение, желание любить, и главное – все это хочется кому-нибудь продемонстрировать, а сверху тебе говорят, что все уже было, и глупо еще раз рассчитывать на выигрышный лотерейный билет. Перед возрастом, мой друг, все бессильны, как перед надвигающимся штормом. В молодости отсутствие таланта частенько заменяется красотой, и даже в глупости есть особое очарование. Любой недостаток с легкостью превращается в пикантную женскую слабость и приносит прекрасные дивиденды. Разве сейчас я могу себе это позволить? Могу. Да, могу, и не смотри на меня так. Мои года, как выдержанное вино. Оно переиграло и уже не порвет «меха», в которые его когда-то залил винодел. В нем такой вкусовой букет и эфир, что только мастер сможет оценить содержимое по достоинству. Да-да, собачка моя дорогая. Не торопись и тщательно пережевывай пищу.

Псина проглотила последний кусок и улеглась, давая понять, что разговор закончен.

– Отдыхай, – с пониманием произнесла Гала. – Вздремнуть после обеда не возбраняется даже животным. Благодарю за душевную беседу. Можешь гордиться, ты первый, кто слышал от меня подобные откровения. Боже мой, неужели старость добралась и до меня? Прочь! Прочь грустные мысли! Все будет хорошо и даже лучше. Мой лотерейный билет наверняка уже отпечатали в типографии, просто его сейчас не на что купить, но на днях я обязательно это сделаю.

Пес почесал лапой за ухом, покусал бок в надежде поймать надоедливую блоху и, завалившись на бок, захрапел.

* * *

В этот вечер Сава возвращался домой не один. На короткой толстой веревке он вел маленькую белоснежную козочку. Животина послушно плелась рядом и даже не пыталась оказывать сопротивление, словно поход по городу был для нее обычной ежедневной прогулкой. Изящные копытца, как рассыпанные бусинки, звонко стучали по булыжной мостовой, привлекая любопытные взгляды прохожих. Не успела странная пара зайти во двор, как из окна послышалось:

– Савелий Лазаревич, вы прям с дамой!

– Начинается… – недовольно пробурчал Сава.

– Я только хотела сказать, что она прэлесть, а вы грубиян. И прекратите так сильно тянуть животное. Ведете себя как балабуст.

– Сара Моисеевна, если вы когда-нибудь помрете и на том свете будет окно, вы и там преуспеете в подглядывании и подслушивании.

– Тогда лопните от избытка удовольствий, а я больше не скажу вам ни слова!

Не успел Сава привязать козу к ручке сарая и отвернуться, как она боднула хозяина в зад.

– Вот, значит, как ты отвечаешь на человеческую доброту! – возмутился Сава, потирая травмированное место. – Можно сказать, спас тебя от голодной смерти, а мне рог в спину?

– Так вам и надо, черствый вы человек. Если уж животное не хочет вас терпеть, значит, я была права.

– Кто-то обещал замолчать.

– А я передумала.

– Тьфу на вас! Не можете вы порадоваться за чужую удачу.

– Могу, уважаемый сосед. Какая удача, что с этого дня геморрой вам не грозит! – крикнула напоследок Сара Моисеевна и закрыла окно.

– Савелий, как вы додумались купить козу? – поинтересовалась Гала.

– Ну как же! Сами же просили, чтобы я присмотрел в подарок Мирав что-нибудь приятное и теплое. Для души, одним словом.

– Сава, я имела в виду совсем другое! Хотя… Наверное, вы угадали с подарком. Мирочке будет приятно. Чертовски хороша собой козочка и очень темпераментна, как я посмотрю. Предлагаю назвать ее Кармен.

– Выбрали же имечко, – проворчал Савелий. – За что вы ее так?

– Исключительно за красоту и коварство.

– Все вы женщины такие. Даже в козе ваша сущность норовит исподтишка мужчинам шпильку воткнуть.

– Уважаемый зять, если я еще что-нибудь понимаю в жизни, то именно такие женщины и будоражат ваше сознание. Мирав вам неинтересна в силу своей простоты и покорности. Вам стерва нужна.

– С чего это вы взяли?

– Не будем далеко ходить. Фирке, ее родной сестре, палец в рот не клади. Ты ей слово, она тебе – два. Почти никогда с вами не соглашается, смело говорит, что думает, и вы ее ой как уважаете и ставите жене в пример.

– Есть такое.

– А чем она лучше? Красивее? Нет. Может быть, умнее? Снова нет, если мне память не изменяет, мудрость тоже с годами не коснулась ее бестолковой головы. Все дело в отпоре, который она с легкостью может дать. Она заставляет себя уважать и с ней считаться. Женщина не должна быть легкой добычей для мужчин. Ее начинают ценить только после сражения. Ее нужно завоевывать. Знаете, чем хороши стервозы? Они держат мужчин в тонусе, не дают расслабиться. Она может быть грубовата, резка, может отвергать попытки ухаживания, а потом раз – и мягкая кошечка. Мужчина ставит ее благосклонность себе в заслугу и парит на седьмом небе от мнимого успеха. А женщина позволяет ему так думать. Дорогой зять, у меня большой опыт, и я точно знаю, что мужчинами нужно слегка пренебрегать. Только тогда вы начинаете нас ценить и хотеть. Обязательно научу Мирку правилам совместного проживания.

– Прекратить подрывные разговорчики! Жена должна знать свое место.

– Как она смогла прожить с вами столько лет! Бедная Мирочка! Она же была красавица, хохотушка, а теперь глубоко несчастна! Неужели вы не замечаете?

– Поосторожней с выражениями. Мне Мирав ничего такого не говорила.

– Как сказать?! Она же знает, что ее мнение для вас ничего не стоит. Вы самодур!

– Но-но!

– Да, именно так! Вы не переносите, если кто-то думает иначе. Мирав вас терпит только ради Менделя. А за что вас любить? Может быть, вы красавец? Нет. Может быть, добрый и ласковый? Снова мимо! Может быть, вы занимаете высокий пост, и ей за это нужно вас уважать? И тут мимо кассы. Да, кстати, иногда самодуров терпят за деньги, но в этом случае вы должны быть щедры и тратить на жену большие средства. Только с ними любой абсурд может выглядеть благородной миссией, и то недолго. А теперь, дорогой зять, я пойду посижу на свежем воздухе, а вы тем временем заварите свежий чай. И прошу, не подавайте мне в грубой чашке. Люблю пить из тонкого фарфора. В нем особенный аромат напитка, красота, игра цвета и даже некая интеллигентность, которую вы всю жизнь презираете. Хотя кому я объясняю! Вам не дано это понять. Надеюсь, после того что было сказано, я могу рассчитывать на кипяток с щепоткой заварки?

Сава растерянно глядел на тетку, не зная, как себя вести в такой непривычной для него ситуации. Он даже и мысли не допускал, что в собственном доме может услышать подобное.

«Ты смотри, – думал он, – маленькая, в чем только душа держится, а боевая, как Зямин петух. И что с ней теперь делать? Она же мне весь мужской авторитет подорвет и Мирку научит сопротивляться. Тут обмозговать нужно. Нельзя с плеча рубить. Что она там про меня говорила? «Самодур». Вот стерва старая! «Мирав меня не любит». Откудова ей про любовь нашу знать? У нее самой этих любовей было на пальцах не пересчитать, и где сейчас все? А наша – крепкая, социалистическая, так сказать, здоровая, на дружбе построенная. Хотя кое в чем она права. Строг я с женой, да и внимания совсем не уделяю. Они же, глупые бабы, любят там всякие вздохи с амурами и фантазиями, а через них не всегда могут правильно разглядеть внутреннюю мужскую сущность. Деньги им подавай! За деньги любая ласкова будет, а ты полюби просто так, за душу и отношение честное. Я же не изменяю ей и капитал каждый месяц стараюсь приумножить. Много ль без денег сделаешь! Сава плохой! Вот ремонт к приходу жены с теткой сорганизовали. Хорошо хоть самому тратиться не пришлось. Честно сказать, молодец Гала! Хоть и блажная, но с ней в разведку можно пойти. Выкрутится из любой ситуации. Сейчас вон что выделывает, а в молодости какова стервоза была! Уважаю. Пусть живет. Хлесткая, но капля справедливости в ее словах есть».

– Вот, тетенька, и чай ваш заварился, – вполне дружелюбно произнес Савелий, поднося Гале кипяток с заварочным чайником.

– Спасибо, дружок, – нарочито вежливо ответила Галина Борисовна, – поставьте на стол и идите. Мне нужно побыть одной. После всех потрясений за последнее время прям душевный кризис.

– Кризис у нас в стране, тетенька. После войны случается такое, да будет вам известно. А у вас так… Легкий бардак с временными трудностями. Через пару дней и следа не останется. Уж поверьте, знаю, что говорю. Вы того… Не переживайте и выше нос. Все у нас всех будет хорошо. Да, забыл спросить. Вы козу доить умеете?

Гала посмотрела на зятя удивленным взглядом.

– Ну не умеете, так и скажите, – растерянно произнес Сава. – Зачем мине пантомимы устраивать? Я же понимаю, что вы в пансионах животноводство не изучали. Так, на всякий случай спросил. Сам подою, а вы отдыхайте.

Вооружившись ведром и краюхой хлеба, Сава под пристальными взглядами любопытных соседей отправился осваивать приемы дойки. Несмотря на свое козье происхождение, животина оказалась умна и до такой степени обаятельна, что с первого же дня влюбила в себя всех жителей двора.

* * *

После серьезного разговора с зятем настроение у Галы было прескверное. Очень хотелось курить и хоть с кем-то поговорить по душам. Коза жалобно блеяла, куры беспокойно кудахтали, а Яшка, пренебрегая элементарными правилами игры на скрипке, разучивал новый этюд под неусыпным контролем отца. Он жутко фальшивил, «перетягивал» ноты и с грустью смотрел во двор, где играли друзья. От хаотичного потока звуков и криков Гале сделалось совсем дурно, и она уже было собралась зайти в дом, как во дворе показался незнакомец. Увидев ее, он попросил разрешения набрать холодной воды.

– Пейте и умывайтесь сколько вам будет угодно. Это то немногое, за что в наше время еще не нужно платить.

Мужчина неспешно достал из сумки фляжку, вылил остатки теплой воды себе на руки и попытался налить свежей, но, как оказалось, качать и одновременно наполнять сосуд с узким горлышком было делом нелегким. Изрядно намучившись, он не вытерпел и окликнул Яшку, который только и ждал, чтобы кто-нибудь избавил его от занятий музыкой. Не раздумывая ни минуты, юный гений с радостью отложил инструмент в сторону и пулей вылетел во двор.

Брызги разлеталась во все стороны, обильно орошая непросыхающую землю и ботинки незнакомца, а Яшка все качал и качал. Мужчина с радостью зачерпывал пригоршнями ледяную воду и плескал на лицо, фырча от удовольствия.

– Вот спасибо тебе, сынок! Уважил так уважил. Звать-то тебя как?

– Яшкой.

– А меня дядей Натаном. Будем знакомы! Я тут краем уха слышал, как ты на скрипке играешь.

– Да ну ее, гадость эдакую! Сил моих нет смычком по струнам пилить, а родители все равно заставляют.

– Э-э-э, брат, дело – дрянь.

– Еще какая дрянь! Прям руки трясутся после занятий.

– От злости или усталости?

– От всего сразу. Я говорил маме, что согласен играть на пианино, как Рэйзел, а она хочет, чтобы нашему дедушке было приятно.

– Он музыкант?

– Уже нет, но когда был жив, то делал это весело.

– Вон оно как! Стало быть, не любишь скрипку?

– Чего ее любить, она же неживая?

– Не скажи, она начинает жить с момента подбора древесины, с первой выструганной детали. Будущий звук зависит от того, с каким настроением мастер берется за работу, сколько времени и души вкладывает в изготовление скрипки. Она все чувствует и без любви не поет. Знаешь, где делали самые лучшие инструменты? В Кремоне. Есть такой город в Италии. Кремонские мастера имели свой секрет в производстве и никому его не раскрывали. Вот у тебя какая скрипка?

– Обычная, лакированная.

– Могу взглянуть?

– А вы понимаете?

– Немного.

– Папа, – крикнул Яшка отцу, – бросьте скрипку! Тут незнакомый дяденька хочет посмотреть!

– Я тебе сброшу! – ухмыльнулся Зиновий. – Она же не бумажный самолетик, чтобы с высоты запускать. Это солидная вещчь, сынок, требующая уважительного обращения. Щас сам принесу.

«Незнакомый дяденька» аккуратно принял инструмент из рук Зиновия и внимательно осмотрел со всех сторон.

– Неплохо сделан, но даже человеку далекому от музыки понятно, что он велик для девятилетнего мальчишки. Теперь ясно, почему твои руки трясутся после занятий.

– Так она дедушкина, а другой у нас нет.

– Четвертушку бы тебе или половинку.

Натан плавно провел по струнам смычком и одобрительно кивнул.

– Очень даже ничего, только нужно немного настроить.

Вначале он ослабил струну «ля» и лишь потом начал поднимать строй, плавно подкручивая колок и прислушиваясь к звучанию. Получив желаемый тон, Натан проверил оставшиеся три, всякий раз соединяя их с «ля» и слушая чистоту интервала.

– Никогда не подтягивай струну, не ослабив ее предварительно. Натяжение должно быть плавным, без надрыва. Железные рвутся, а натуральные и подавно. Подстроил, легонечко коснись смычком, послушай. Идет вибрация – значит нечистый интервал. Подкрути еще немного, но очень осторожно. Знаешь, из чего делаются струны?

– Неа.

– Из овечьих кишок. Их очищают от жира, скручивают до нужной толщины и сушат, поэтому скрипку нужно хранить подальше от сырости. Ничего, со временем научишься правильно обращаться. А теперь послушай, на что можно ориентироваться при настройке.

Натан заиграл гимн Советского Союза. От неожиданности Савелий прекратил доить козу и встал по стойке смирно, крепко сжимая в руке ведро с молоком.

– Узнал мелодию? Вот, по первым нотам гимна и определяй чистоту кварты. Понял?

– Понял, – серьезно ответил Яшка. – А вы еще что-нибудь сыграть можете?

Мужчина задумался на пару секунд и вновь положил скрипку на плечо. Нежно, как к женщине, он прижался щекой к подбороднику и коснулся струн смычком. Нервной дрожью отозвались туго натянутые нити, запели протяжно и грустно. И было в этой музыке что-то магическое, проникающее до самых глубин подсознания. Словно прохладная родниковая вода, омывала она настрадавшиеся души, наполняя их чистотой и покоем. Она рассказывала о радости и печали, любви и разлуке, скитаниях и долгожданных встречах. Пальцы сжимали струны, и звуки с легкостью взлетали до небес, но уже через мгновение музыкант возвращал их на грешную землю. Заскучавшая скрипка с удовольствием повиновалась вдохновению мастера. Звуки соединялись с воздушной волной, заполняли собой скрипичное чрево и с радостью разбивались о сухую поверхность древесины. От удара они становились еще красивее и звонче. Страдая от боли, они вырывались на волю сквозь тонкие извилистые полоски эфы, лаская слух ничего не подозревающих слушателей.

– Наконец-то дождались! – послышалось из окна напротив. – Мужчина, ви наш спаситель! Сколько раз я ему говорила, что скрипка не для того, чтобы скрипеть. На ней нужно играть. Быстрее покупайте инструмэнт и уносите домой. Обрадуйте наконец-то, соседей. Все равно толку никакого не будет от этих занятий. У ребенка нет ни слуха, ни терпения. Если бы ви видели, как он держит руку во время игры! Взгляните и содрогнитесь!

– Сара Моисеевна, перестаньте мальчику поганить жизнь, – вступилась Дебора. – Прям проехались танком по его судьбе и отбили желание заниматься.

– Чтобы отбить, нужно хоть немного иметь.

– Так оно было, а после сегодня – уже большой вопрос!

– Вопрос будет еще больше, когда ви узнаете, что носит Яшенька в футляре из-под скрипоцки.

– Не может быть! Вы на что намекиваете?

– Всего лишь на кеды со спортивными штанами. Хочите, спросите сами. Только ви его не ругайте. Это же мальчик, что с него взять.

– Сынок?.. – только и смог произнести Зяма.

– Да… – признался Яшка.

– Вместо музыки ты ходишь играть в футбол? А где двенадцать рублей для оплаты занятий?

– Папа, не делайте себе сердце. Они тихо лежат в коробочке на прежнем месте. Я их сразу складываю обратно.

– Замечательно честный мальчик! Пара теплых слов, и я уже изменила себе мнение. Будет из него толк! – разулыбалась тетя Сара. – Прям от сердца отлегло. Конечно, до Додика Ойстраха ему навряд ли дотянуть, но Паганини вполне может случиться.

Натан с интересом слушал добродушную перебранку соседей и, дождавшись паузы, засобирался уходить.

– Запишите мой адрес на всякий случай, – обратился он к Яшкиным родителям, – и загляните ко мне, если мальчонка не передумает заниматься музыкой. Я постараюсь подобрать ему подходящую скрипку.

– А вы учитель? – поинтересовался Зиновий.

– Я был им, но когда понял, что делать инструменты намного интереснее, стал скрипичным мастером.

* * *

На следующий день Мендель отправился в больницу за матерью. Немного подумав, Гала решила составить компанию племяннику. Ей не терпелось порадовать Мирав рассказами о переменах в доме, произошедших за время ее отсутствия. Хотелось поскорее увидеть счастливые глаза, когда она узнает о ремонте квартиры и новой тюлевой занавеске, пошитой Эммой в благодарность за обретенное семейное счастье.

«Интересно, что скажет Мирав, узнав про Савин подарок? – думала Гала, торопливо размазывая крем на лице. – Наверное, обрадуется. Хлопот с козой прибавится, но и выгода налицо. Ежедневные три литра молока – это не только каши, но и творог с сыром. После операции ей нужно поправляться, и свежий продукт будет очень кстати. Мендель тоже ждет не дождется возвращения матери. Навел порядок в своей комнате, перетер влажной тряпкой книги на этажерке, лампу настольную с регулируемым плафоном со степендии купил. Нет, даже не сомневаюсь, Мирочка будет счастлива».

* * *

– Мирочка, ми вас уже не знаю как заждались! – радостно воскликнула Сара Моисеевна, увидев возвращающихся соседей. – Наслышана, прошло все удачно. Красиво соперировали, зашили, но сколько переживаний от этого «красиво»! Отдыхайте после дороги, а вечерком выходите поговорить. Галиночка Борисовна, чуть не забыла! Пока все отсутствовали по уважительной причине, вас домогался какой-то мужчина. Какой? Молодой и очень симпатишный. Он даже цветы принес. Много. На столике у входа лежат. Я ему сказала, чтобы прикрыл от солнца мокрой газэткой. Не перестаю на вас восхищаться!

Остаток дня Галу не покидало прекрасное настроение. Как и предполагалось, ремонт произвел на Мирав неизгладимое впечатление. Она то и дело заходила на кухню, садилась на стул и с удовольствием рассматривала трафаретные цветочки под ровной полоской голубой филенки, потом подходила к окну и поправляла складки на пышной тюлевой занавеске. О козе даже и говорить было нечего. Обоюдная любовь охватила ту и другую с первого взгляда и первой хлебной корочки. Сава в этот вечер был внимателен как никогда и даже выпил сто грамм за здоровье уважаемой жены. Мендель не отходил от матери ни на шаг и светился от счастья.

«Всегда знала, что у меня хорошие муж и сын, но иногда нужно немного заболеть, чтобы понять, как к тебе относятся родные», – сделала для себя вывод Мирав. Она очень гордилась мудрой мыслью и искренне считала, что без прочитанных журналов она бы никогда до этого не додумалась. Польза от литературы была налицо, и уверенность в необходимости самообразования еще больше засела в ее подсознании.

Гала пребывала в приятной неге. Ее нешуточно взволновал букет белых гвоздик, принесенный каким-то таинственным молодым человеком. Раньше этому факту она даже не придала бы большого значения, но сейчас… Кто мог передать цветы, пожелав остаться неизвестным? Забытые чувства вновь всколыхнули душу, наполнив ее легким волнением и радостью. Интрига будоражила кровь, стимулировала фантазии. Гала лихорадочно перебирала в голове все возможные варианты, но ни один из них не подходил под столь щедрый жест. «Дворник Захар! – осенило Галу. – В последнее время он очень внимателен и проявляет нешуточный интерес. Ну уж нет, только этого мне не хватало. Сава решил искупить свою вину за хамское поведение? Он жмот и столько цветов никогда не купит. Александр Владимирович? Вполне возможно. Человек он интеллигентный, но навряд ли располагает лишними деньгами, чтобы позволить себе подобную роскошь, да и разница в возрасте немалая. Ладно, не буду мучиться в догадках, подожду. Обычно такие поступки не бывают одноразовыми. Если появился поклонник, он обязательно даст о себе знать в ближайшее время».

После ужина все занялись своими делами. Мирав прилегла на диван с книгой в руках. Маленькой указкой, сделанной из фантика шоколадной конфеты, она медленно водила по строчкам, тихо проговаривая слова и вдумываясь всякий раз в смысл прочитанного. Сава, увидев жену за столь необычным для нее занятием, отложил газету в сторону и с интересом уставился на супругу. Через несколько минут он не выдержал и с подозрением спросил:

– Ну как, интересно?

– Очень, – коротко ответила она, не отрывая взгляда от страницы.

– О чем книга?

– О любви.

– Ну-ну. Женская, стало быть, со вздохами и легкомысленными кружевными бантами.

– Про банты здесь тоже пишут, но они не какие-нибудь там буржуйские. Они все на женах декабристов. Сава, как они сильно любили своих мужей! Прям так любили, что отправились за ними на каторгу в Сибирь.

– Тогда одобряю выбранную тему, – только и смог сказать Савелий.

Наскоро просмотрев газету, он вырезал статью с цитатами вождя и вложил ее в большую серую папку, которую завел с того дня, когда Гала по незнанию выбросила в туалет всю подборку за последние месяцы.

– Так-то оно надежнее, – довольно произнес он, втискивая папку между учебниками Менделя.

Чтобы подшивка легко заняла свое почетное место среди научной литературы, пришлось переставить парочку книг на другую полку. Оставшись довольным от найденного решения, Сава решил пойти перекурить, но тут его взгляд упал на маленькую брошюрку «Скорняжное дело». Первым желанием было отправить справочник на место, но вспомнив, что пересыпанные солью крысиные шкурки вот уже несколько месяцев лежат в ведре и дожидаются выделки, прихватил ее с собой и уселся в гостиной изучать процесс мездрения.

Вечером, как и договаривались, Гала с Мирав вышли во двор. Жара спала, с моря дул прохладный ветер, и можно было спокойно поболтать на скамеечке под старым платаном.

– Мирочка, какую страшилу ви перенесли за эту неделю! Я как о вас вспоминала, так сразу хотелось глубоко страдать от неизвестности. Ну теперь все хорошо, и можно начинать счастливо жить.

– Сара Моисеевна, я же за эти дни столько слез выплакала, столько мыслей поганых в голове перебрала, что подумать страшно. И главное – сон перед этим снился, как будто я на деревянной кровати лежу забинтованная, а неподалеку от меня мама моя покойная. Кровать широкая, а она говорит, мол, двигайся, доца, к мине поближе. И так нежно рукой манит. А я смотрю на нее, и страх сковал. Сама думаю, отчего вдруг боязно, ведь не кто-нибудь, а мама зовет. Потом взяла и побежала от испугу. Проснулась в холодном поту и поняла, что сон нехороший. Пошла через несколько дней к врачу и вот тебе, здрасте пожалуйста.

– И пускай ученые говорят, чего хочут. Есть что-то сильно неизведанное, которое нас предупреждает, – продолжила тетя Сара. – Помню: незадолго до войны помыла я полы в доме и уселась на лестнице ноги в тазу обмывать. Я раньше завсегда босиком пол мыла. Так вот, села я, посмотрела на небо, а там… как в кино. Люди по небу идут. Много людей, и все в одну сторону направляются, скот гонят, чемоданы несут, телеги груженые едут, и огонь с дымом кругом. Картина складывается: вроде как люди от беды спасаются. Я Семена стала звать, чтобы он мог на своем зрении убедиться в правильности того, что мине видится, а он, аспид эдакий, как плохая корова, когда ее доят, в уборной в это самое время сидел, запором мучился. Кстати, ви, Мирочка, козочку свою уже пробовали доить?

– Нет еще. Руку нельзя напрягать.

– Замечательная у вас козочка, красавица белоснежная, и рожки смешные и востренькие. Ох, как она ими Саву в зад боднула, будь он неладен! Так вот, о чем это я говорила? Пока Сема пришел, все уже давно исчезло. Я тогда расстроилась и ничего ему про небесное явление не сказала. Боялась, что не поверит или, того хуже, за сумасшедшую примет. Рассказала только тогда, когда война с фрицами началась. Ну а там уже не до смеха. Поверил без одного сомнительного слова. Вот так.

– И у вас, значит, предсказание в жизни случалось, – тяжело вздохнула Мирав. – Раньше, говорят, их больше было, а сейчас очень редко. Это, наверное, от того, что люди перестали в церковь ходить. Ох, кто бы мине предсказал, когда наш Мендель женится. Я ещче и от этого сильно расстраивалась. Думала, помру и не увижу, как он в дом невесту приведет. Лежу, плачу, а перед глазами картина, как он заходит во двор с умной, страшной и в круглых очках.

– Мирочка, с чего ты взяла, что он обязательно слеповатую и страшную приведет, – заступилась за Менделя Гала.

– А какую ещче! Кто на него позарится! Он же всю стипендию на комсомольские взносы сдает, а за девушками ухаживать надо, тратиться, цветочки с мороженкой покупать. Кому такое счастье достанется? С евоным-то мозгом трудно жить: в голове только формулы с микроскопами. О чем он с красивой разговаривать будет? Загляните к нему в тетрадку и сделайте себе мнение. Хоть бы какой поганый рисунок от скуки нарисовал! Все биологические, и ни одного про любовь.

– Сарочка! – позвал жену Семен. – Иди ужинать! Я уже все приготовил!

Сара Моисеевна нехотя встала со скамейки и медленно пошла домой. После пары шагов она обернулась:

– Ви слышали? Он приготовил! Вся женская работа по дому в течение дня моментально меркнет от «я все уже приготовил». И за что ми только любим мужчин? Иду, Семочка, иду!

Ночь в семье Ватман, если не считать Галиного храпа, прошла относительно спокойно. В последнее время Мендель опросил немалую часть знакомых и собрал богатый материал на тему борьбы с храпунами. Почти каждую ночь он проверял эффективность различных методов и понял, что ни один из них не дает хорошего результата. Зажим носа не был панацеей, да и синева от сдавления портила тетке внешний вид. Посаженное на капельку канцелярского клея перышко давало кратковременное затишье храпа. Оно щекотало ноздрю, заставляя Галу неистово чесать нос и чихать по многу раз. Проснувшись от раздражения, она шла закрывать окно, думая, что коварная простуда подбирается к ее хрупкому организму. С исчезновением уличных шумов храп становился еще невыносимее, и Мендель, окончательно измучившись, забирал одеяло с подушкой и уходил спать на кухню. Единственным более или менее действенным методом оказались маленькие камушки, которые он подкладывал ночью под простыню. При повороте на бок они подкатывались под тело и вызывали неудобство сразу же, как тетка ложилась на спину. Конечно, неспокойный сон отражался на внешнем виде родственницы и расчесанный до красноты нос тоже не красил, но жертва была необходима, как воздух, вода и крепкий сон.

Легкая разбитость после сна не нарушала Галиного распорядка, и утренние посиделки в галерее продолжались несмотря ни на что. Привычно восседая на венском стуле, она наслаждалась тишиной раннего утра и восхищалась тем, как восходящее солнце робко заглядывало в арку. Этой робости хватало ненадолго. Закрепившись на отвоеванной у ночи территории, оно разрасталось, как на дрожжах, и уже через несколько минут заполняло собой все арочное пространство, упираясь округлым горящим телом в холодный каменный свод, который на удивление идеально подходил под размеры светила. В этот день ничто не нарушало привычной процедуры восхода, и яркий солнечный свет уже вторгся в темное царство двора, как в конце тоннеля показался белый силуэт с косой. Казалось, он не идет, а плывет в потоке света.

«Это за мной смерть пришла, – промелькнуло в голове у Галы. – Никогда бы не подумала, что она будет настолько эффектна, да еще и с огромным букетом. Наверное, артисты умирают именно так. Цветы – это справедливо и даже естественно. К обычным людям можно и без них, а к нам, отдавшим всю свою жизнь сцене, нужно являться красиво. Жаль, аплодисментов не слышно».

– Вижу, ви уже миня ждете на своем привычном месте, – раздался до боли знакомый голос. – А я вам цветы несу, несравненная мадам!

Пустым безразличным взглядом Гала смотрела на мужчину и не говорила ни слова. Отсутствие ответной реакции немного насторожило подошедшего, и он похлопал в ладоши, чтобы привлечь к себе внимание.

«Вот и аплодисменты. Только жидкие какие-то. Неужели за всю жизнь не заслужила оваций?»

– Цветы, говорю, примите!

– Спасибо, очень тронута. Не ожидала такого ухода, – монотонно произнесла Галина Борисовна.

– Ухаживать я не шибко умею, но раз подвернулся случай, то розочки с утра – в самый раз.

Гала медленно протянула руки к букету и укололась об острый шип. Вздрогнув от боли, она пришла в себя. Перед ней в светлом фартуке, с метлой и цветами стоял Захар. «Вот что бывает от плохого сна и недосыпания. Нужно срочно заняться собой, а то недолго в желтый дом угодить», – подумала она.

– Иду двор убирать, а тут солидный мужчина мине букет в руки тычет, мол, снеси артистке Полонской. Я сразу про вас вздогадался. Всю жисть на должности работаю, и никогда ещче в этот двор цветов не носили, пока ви не появились. У вас, что ли, такая фамилия?

– Это мой сценический псевдоним.

– Получается, фамилия у вас ненатуральная? Подозрительно.

– Артистам разрешается.

– Вот все у вас не как у нормальных людей. Фамилии придуманные, и ход мыслей ваш извилистый и непонятный для простого рабочего человека. Примите флору, как говорится, и распишитесь в получении.

– Захар, от кого цветы?

– А я почем знаю! Он мине не докладывался и даже рубель дал, чтобы лишнего не рассказывал.

– А я, голубчик, грешным делом подумала, что это вы за мной решили поухаживать.

– Скажете тоже! Здесь же розочек на половину моей зарплаты. Я ещче из ума не выжил, чтобы так на женщин тратиться.

– Похоже, вы правы. Только сумасшедшие и влюбленные способны на подобные поступки.

– Вы щас прям как в фильме сказали. Я недавно картину про любовь смотрел, так там дамочка одна глаза в небо закатывала и точно такие же речи произносила. Одно вам слово – артисты. Все одинаково, и не поймешь, где у вас жисть, а где кино.

* * *

Галу удручало реальное положение вещей. «Дожилась, – думала она, – уже начала продавать память! Зачем только поспешила подарить трубку Саве? Какая недальновидность! Узнает о моем поступке, вообще перестанет уважать. Одно радует, он ею почти не пользовался. Если что, так и скажу в оправдание. Ладно, не буду себя терзать, все равно другого выхода нет. Сегодня нужно попроще одеться, а лучше – победнее. Кто прилично выглядит, тому много не предложат. Никаких румян, чернения бровей и накрашенных губ! Легкая синева под глазами – показатель глубоких душевных переживаний и даже страданий. Элемент жалости должен всегда присутствовать в таких делах. Тфу, смотреть на себя противно. В гроб краше кладут. Нужно хоть газовый платочек на шею повязать».

Гала не торопясь шла по улице и смотрела по сторонам. Почти каждый шестой дом был уничтожен войной. Разбитые окна уныло глядели на прохожих сквозь торчащие осколки стекол, оторванные балконы безжизненно свисали на прутьях железных арматур, угрожая обрушиться в любой момент от малейшего сотрясения. Разрушенные стены когда-то элитного жилья безмолвно демонстрировали утраченную мощь и надежность, обнажая колонны, печные изразцы и потолочную лепнину, чудом сохранившуюся после авианалетов. И только разорванные листы кровельного железа, болтаясь и гремя во время сильного ветра, напоминали жителям города о том, что это еще не смерть, а всего лишь контузия, которая обязательно пройдет, если начать своевременное «лечение». Из-за нехватки рабочих рук и низкой оплаты труда город медленно «заживлял свои раны». Быстро восстанавливались промышленные предприятия, санатории, школы, а еще быстрее красные уголки с лекториями.

Во время оккупации румыны взялись приводить город в порядок и начали, ни больше ни меньше, с переименования Екатерининской улицы в улицу имени Адольфа Гитлера, а Еврейскую – в Муссолини. Одессе пророчилась роль «Черноморской жемчужины». Камень из полуразрушенных жилых домов забирался для восстановления наиболее интересных захватчику объектов, поэтому здание на углу Большой Арнаутской и Белинского, как и многие другие, было разобрано до основания. Жилым домам ничего не оставалось, как терпеливо ждать помощи от военнопленных и молодежных строительных отрядов. Нехватку кранов заменяли всемогущие человеческие руки, поднимающие лебедками любые тяжести на любую высоту. И не было ничего невозможного для граждан СССР, потому что каждое восстановленное и заново отстроенное здание – это еще один шаг на встречу с коммунизмом и светлым будущим. Возвращающиеся с фронта и эвакуации жители, видя предстоящие объемы работ, не позволяли себе долго горевать на развалинах, а, засучив рукава, шли осваивать строительные профессии. Грузовики со стройматериалами носились по улицам, растаскивая на колесах котлованную грязь, и по накатанным глиняным дорожкам можно было легко определить приоритетные городские объекты. Работа кипела круглыми сутками. «Майна!» – то и дело слышалось отовсюду. Гала с завистью смотрела на громкоголосых молодых ребят, отстраивающих себе новую счастливую жизнь, которая обязательно наступит не позднее следующей пятилетки.

– Уважаемая, не подскажете, где здесь больница? Ребеночек жаром третий день страдает.

Гала вздрогнула от неожиданности. Перед ней стояла красавица цыганка в длинной пестрой юбке и светлой блузе с рюшами на груди. В одной руке она держала грудного младенца ангельского вида, спящего безмятежным детским сном, а в другой – цветной кружевной веер, которым то и дело отгоняла от ребенка надоедливых мух.

– Подскажу. Идите до перекрестка и поверните направо. Через метров сто на противоположной стороне улицы увидите большое серое здание. Это и будет больница.

– Спасибо тебе, милая! – вкрадчиво произнесла цыганка. – Дай я тебе погадаю за доброту твою безграничную. Расскажу, что было, что ждет тебя и чем сердце успокоится.

– У меня нет денег, поэтому твое гадание не пробьет брешь в моем светлом будущем, – пошутила Гала.

– Мне денег не нужно, золотая моя, просто так погадаю. Дай пару копеечек, начну говорить, а дальше сама решай.

Гала порылась в сумочке и протянула десять копеек.

– Этого достаточно?

При виде денег цыганка довольно улыбнулась.

– Конечно достаточно, яхонтовая моя, – ласково затараторила она, забирая монетку. – Расскажу, что случилось, от чего твое сердце тоскует, откуда радость придет нежданная. Только подожди минуточку.

Цыганка наклонилась вперед и ловко забросила малыша за спину. За ним последовал широкий платок с кистями. Отработанными движениями она быстро привязала ребенка к своему телу и вновь затараторила, словно боялась потерять клиента:

– Слушай меня, милая. Есть тот, кто тебя любит всю жизнь, но ты об этом даже не догадываешься. Большие препятствия стоят у вас на пути, но их обойти можно.

– Каким образом?

– Пока не вижу. Нужна бумажная денежка. Есть у тебя? Только учти, сейчас обманывать нельзя. Не думай, мне чужого не нужно. Монетку в бумажку завернуть положено, изумрудная моя.

Гала нащупала в сумке кошелек и, не доставая его, извлекла первую попавшуюся купюру. Цыганка со словами «кручу-верчу, беды отвести хочу» с быстротой молнии закатала гривенник в банкноту, потом дунула на денежный клубочек три раза, который тут же исчез, словно никогда его и не было.

«Ловко», – подумала Гала, глядя на разворачивающееся шоу.

– Знаю, ночей не спишь, о любви утерянной думаешь, чувствах нерастраченных, а одного не ведаешь, что прежде чем найти, нужно потерять.

– Может, ты и права.

– Еще как права, брильянтовая моя. Порча на тебе давно, соперницей сделанная, оттого и страдаешь. Отогнать одиночество берусь, но без ветра бумажного не получится. Доставай самую крупную бумажку. Она у тебя скомканная в кошельке лежит.

Гала, не задумываясь полезла в сумку и достала «Одесский вестник».

– Вот, – протянула она газету гадалке.

– Не то, милая, ой, не то! Даже не знаешь, какие трудности тебя ждут, если порчу не снять, – запричитала цыганка, видя, как клиентка «срывается с удочки».

– Знаю, драгоценная моя, – взяла инициативу в свои руки Гала. – Без трудностей давно уже народ не живет. Вот, почитай. В газетке про них много написано. Я, брильянтовая моя, лучше тебя знаю, что у меня было. Могу и про твои беды сказать. Была у тебя любовь красивая да страстная, но вышла ты за нелюбимого. Нарожала ему детишек и маешься. Муж-лентяй сидит дома, а тебя заставляет людей обманывать и ждет, когда ты с деньгами и продуктами вернешься. А если не принесешь, так быть тебе битой и не обласканной ночью. Но не о ласках мужа мечтаешь ты ночами, а о ласках любимого, к которому бегаешь ночами темными, смерти не боясь.

– Откуда знаешь?

– Молодая ты, отчаянная и красивая, а глаза не горят от счастья. Ой, не горят!

После услышанных слов цыганку словно подменили. Напор и разговорчивость враз улетучились, а взгляд стал тусклым и безжизненным, словно у бездомной собаки. Взглянув с сожалением на клиентку, она ухмыльнулась и пошла прочь.

– И не проси деньги отдать! – не оборачиваясь, прокричала она Галине. – Не верну. Иди, куда шла, да поторапливайся. Заждалось тебя счастье!

* * *

Лавка с узкой неприметной дверью находилась на цокольном этаже трехэтажного дома. Никаких ярких вывесок и завлекающих товаров на витрине, лишь только небольшая табличка с надписью: «Хаим Зильберман. Ювелир-специалист принимает заказы на изготовление чеканных, граверных работ, починку всевозможных антикварных изделий, а также покупает ювелирные изделия по выгодной для клиента цене». Казалось, хозяин не стремился рекламировать свою деятельность и специально выбрал невзрачный полуподвал, скрывающий от посторонних глаз не только предметы старины и искусства, но и клиентов, часто желающих оставаться неузнанными.

Гала зашла в лавку. Колокольчик весело звякнул, и жесткая пружина вернула дубовую дверь в исходное положение. В помещении был полумрак, и требовалось несколько секунд, чтобы после яркого солнца глаза вновь начали видеть. Заметив Галу, Хаим оставил клиента рассматривать товар и поспешил за прилавок.

– Рад видеть мадам Галину! Ви зашли, и в моей скромной лавке стало светлее. Уверяю, от вашей грусти не останется следа, когда ви узнаете. Нам есть чему таки сегодня удивиться. Будете потом ещче не раз вспоминать добрым словом старого Хаима. На чем ми закончили разговор в прошлый раз?

– Мы не сошлись в цене, и вы попросили зайти через три дня.

– Правильно. Хаим обесчал, и Хаим сделал, хотя мог тихо промолчать. Ви все-таки настаиваете на продаже трубки?

– Вы не представляете, как мне тяжело это делать, но сложившиеся обстоятельства заставляют.

– Жизнь – вещчь непредсказуемая. Иногда чтобы обрести, нужно потерять.

– Это дежавю или я начинаю сходить с ума? То же самое мне сказала цыганка несколько минут назад. Прошу, не говорите загадками.

– Загадки были три дня назад, ну а сейчас взгляните сюда… – Хаим шустро нырнул под прилавок и тут же вновь появился с бархатной подушечкой, на которой красовался красавец мундштук. – Узнаете это предмет?

– Откуда он у вас? – только и смогла вымолвить Гала.

– Ви не ответили на мой вопрос. Это ваша вещчь?

– Конечно, моя. Его у меня украли две недели назад.

– Ви портниха?

– Нет, но именно этой толстой противной тетке я имела неосторожность пошить платье.

– Может быть, расскажете, как он вам достался?

– Господин Зильберман, много лет назад этот мундштук и трубку мне подарил поклонник. Его звали Давид Багратуни. Между прочим, из древнего армянского рода. Если бы вы знали, как он за мной ухаживал! Какие письма писал! Как сейчас помню: «…взоры ваши подают мне надежду на то, что любовь, вспыхнувшая во мне от вашей красоты, не напрасно пылает с той минуты, как я вас увидел, несравненная Галина. Не отнимайте у меня надежду и будьте благосклонны к безумцу, готовому бросить все к вашим ногам ради любви. И какой бы неприступной ни была возведенная вами крепость, я все равно найду в ней ворота с калиткой под названием брак», – не задумываясь соврала Гала, цитируя слова из какой-то пьесы. – А какие дарил подарки! Какие дарил, вы и сами видите. С ним никогда не было скучно. Ради меня он совершал безрассудные поступки, о которых судачил весь город, называя их «неприличными вольностями» и «пороками безрассудства». Но! К тому времени мы были уже достаточно взрослыми, чтобы не обращать внимания на общественное мнение и оставаться счастливыми. А потом он исчез так же внезапно, как и появился. Я и сегодня его люблю и все бы отдала, чтобы иметь хоть крупицу былой радости. Что с ним случилось? Куда он пропал? – Гала замолчала и утерла кружевным платком набежавшую слезу. – Господин Зильберман, вы разбередили мою душу, которой и так нелегко в последние дни. Кстати, я тут с вами разоткровенничалась и даже не спросила, откуда вам известно, что этот мундштук принадлежал мне?

– А теперь моя очередь рассказывать, – с удовольствием произнес антиквар, хитро поглядывая на Галу. – После того как ви закрыли в лавке дверь, ее открыла одна интересная мадам, очень похожая на ту, которая бессовестно ходит в пошитом вами платье. Она принесла сдавать мундштук и пыталась обмануть, утверждая, что он всегда принадлежал ее семье. Зачем мине говорить таких глупостев, когда я сам его делал для господина Багратуни! Хаим ещче не выжил из ума, чтобы не узнать свою работу. Это же штучный товар! Извините на минуточку, но ваш покорный слуга имел честь потрудиться на фабрике золотых и серебряных изделий самого Фаберже! Так вот, когда я прижал ее, извините, в другом смысле слова, она созналась и дала ваш адрес. А сейчас я с удовольствием возвращаю мундштук законной хозяйке, чему безгранично рад.

– Хаим, вы растрогали меня еще больше. Вот уж правду говорят, что никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Вы не представляете, как я вам благодарна! Я уже думала, что навсегда лишилась вещи, которая мне дорога как память. И что мне теперь делать с трубкой после такого поворота событий?

– Продайте ее мне, – раздался голос из глубины торгового зала.

Гала обернулась и увидела невысокого мужчину лет шестидесяти пяти. Одет он был в дорогой светлый костюм, прекрасно сидящий на нем несмотря на выпирающий живот. Благородная седина и золотое пенсне придавали ему вид солидного и благополучного человека.

«Чтоб я сдохла, если это не Давид Багратуни, – в ужасе подумала Гала. – Это же надо было, единственный раз в жизни одеться невесть во что и тут же встретить любовь всей жизни. Это хуже провала премьеры».

– Давид, – только и смогла вымолвить Гала и уже было хотела «сделаться без чувств», но передумала и, не ожидая сама от себя, выпалила: – И как ты мог столько времени жить без меня?

– Разве можно не любить такую женщину! – рассмеялся Хаим, видя, как Гала из грустной и немощной в одно мгновение превратилась в сгусток темперамента и обаяния. Ее глаза засветились озорным блеском, от которого она враз помолодела на добрый десяток лет.

– Галочка, роза моя ненаглядная! Какой жить! Я дышать без тебя не мог все эти годы! Как только узнал про тебя, так сразу же гвоздики белые передал, потом с розами рано утром приходил, дворнику отдавал.

– Додик, если бы ты знал, как мне было плохо без тебя даже замужем. Почему ты исчез так надолго? Что произошло?

– Идем скорее куда-нибудь, я тебе все по дороге расскажу.

Отблагодарив по достоинству старого Хаима, влюбленные отправились в коммерческий ресторан. До него они не дошли по причине Галиного каприза. Как настоящая женщина, она не могла себе позволить плохо выглядеть, особенно в такой день. Оставив Давида сидеть на скамейке, «роза ненаглядная» побежала домой так быстро, насколько это было возможным в ее возрасте. Трясущимися от радости руками она сделала все, от чего отказалась утром, и уже через полчаса предстала во всей красе перед Давидом. Увидев ее в элегантном платье, накрашенной и с припудренным носиком, он только и смог, что цокнуть языком и покачать головой.

– Птичка райская! Больше себя тебя люблю. Отойди еще раз в сторонку, смотреть на красоту хочу.

Гала послушно отошла на пару шагов и кокетливо отставила ножку, потом передумала, махнула в его сторону сумочкой и демонстративно пошла прочь.

– Звезда моя блестящая! Как я тебя такую люблю! Непокорная, как и раньше. Стой! Стой, тебе говорю, моя фея! – кричал Давид Гале вдогонку.

* * *

Поздняя любовь. И кто только дал ей такое определение? Поздняя, потому что уже поздно? Ерунда! Поздняя любовь – это гармония, обрамленная нежностью, это конец одиночеству и начало новых отношений, это последний подарок судьбы на финишной прямой, обновляющий дух и тело. В такие моменты качество жизни, независимо от материального достатка, возрастает в несколько раз, острота желаний достигает своего апогея, и счастье накрывает влюбленных мощной эмоциональной волной. Глубоко ошибаются те, кто думает, что любовь с пламенной страстью обходят стороной пожилых людей.

Со дня встречи с Давидом жизнь Галы вновь обрела смысл. Неведомые доселе чувства приводили ее в замешательство. В молодости она часто влюблялась, но то, что происходило сейчас, радовало и одновременно огорчало. Борьба духовного с телесным не давала ей покоя. И как можно спокойно жить, когда душа хочет петь и волноваться, мечтать и улетать в небеса от одного лишь ласкового взгляда, а морщины на руках и лице предательски напоминают о возрасте. Хотя все не так драматично, как кажется.

«Столько лет в одном размере! – успокаивала себя Гала, смотрясь в зеркало. – Золотой запас! Ну кто еще в моем возрасте так выглядит! Конечно, есть женщины красивее и моложе. Но! Если умело себя преподнести: очень даже «ничего». Додик тоже уже не Аполлон. Солидный животик, легкая одышка при ходьбе. Ах, паразит, он даже в таком виде красавец!»

Взвесив все «за» и «против», Гала решила больше не думать о возрасте, тем более что она и сейчас волновала Давида не меньше, чем в молодости. Он восхищался ею с первого дня знакомства. В отличие от других с ним не нужно было кокетничать, многозначительно прищуривать глаза, склонять голову и отводить в сторону томный взгляд, случайно дотрагиваться до руки и вкрадчиво произносить: «Ой, простите, я не хотела». Давиду было достаточно одной улыбки, благодаря которой у Галы появлялась трогательная ямочка на правой щеке. Он называл ее «поцелуем ангела» и всякий раз вздыхал от умиления. А как он ухаживал! В него нельзя было не влюбиться!

Познакомились они в ресторане, куда после спектакля Гала зашла поужинать с одной из своих знакомых. Неподалеку сидел Давид с друзьями и что-то увлеченно обсуждал. Увидев привлекательных дам, он оценивающе посмотрел на ту и другую, и через несколько минут официант принес очаровательным соседкам свежую малину со взбитыми сливками. В знак благодарности Галина удивленно приподняла бровки и слегка улыбнулась. От этого «слегка» сердце Давида застучало в бешенном ритме, а перед глазами поплыл текст всего лишь с одним словом «пропал…». Легкий кивок головы он незамедлительно расценил как согласие мадам принять его ухаживания. Когда очаровательные незнакомки засобирались уходить, Давид приказал своему извозчику развезти их по домам и обязательно запомнить адрес интересующей его особы. Уже утром в гостиной у Галы стоял шикарный букет белых орхидей.

Давид с превеликим удовольствием баловал ее подарками, водил в рестораны и оплачивал наряды у модисток. Благо, заказы на строительство дорог поступали регулярно, да и фабрика сундучно-чемоданных изделий не простаивала без работы. Гала снисходительно принимала ухаживания богатого молодого дворянина и была счастлива.

– Доца, – говорила Галина мать, – запомни, что тебе скажет твоя неглупая мама. Ты ничего ему не должна кроме любви. Он хоть и армянин, но ничем не отличается от других мужчин. Шобы будоражить интерес к своей особе, нужно меньше жрать, не утруждать себя работой, следить за фигурой и никогда не посягать на его свободу. Только при соблюдении этих правил есть большая вероятность стать богатой вдовой.

Гала и без мамашиных советов всегда следила за собой и никогда не пыталась подмять Давида под себя. Изолировать от друзей, как это делало большинство истеричных женщин, тоже не входило в ее обольстительные планы. Ни одной минуты она не сомневалась, что вытянула счастливый лотерейный билет, и уже начала строить планы на будущее, как любимый внезапно исчез в неизвестном направлении. Поначалу она страдала, ожидая его возвращения, но через пару лет окончательно потеряла надежду и вышла замуж. И вот сейчас, когда бо́льшая часть жизни прожита, а каждый день приближает к глубокой старости, судьба вновь преподнесла подарок. Для Галы любовь открылась абсолютно с другой стороны. Впервые хотелось отдавать, а не получать, заботиться, а не принимать снисходительно ухаживания. Хотелось расходовать долгожданное счастье с пониманием и мудростью, смакуя и наслаждаясь им каждый день.

* * *

С момента встречи Галы с Давидом жизнь в доме Ватманов изменилась до неузнаваемости. Видя произошедшие с теткой перемены, Мирав с еще большим энтузиазмом погрузилась в самообразование. Теперь, приходя с работы, она быстро готовила ужин и садилась за чтение. Поначалу Саве нравилось стремление жены к знаниям, но уже через пару недель, не найдя утром на стуле выглаженной рубахи с трусами, он понял, что образование не идет на пользу и вносит определенный дискомфорт. Более того, оно ломает привычный семейный уклад, создает угрозу потери авторитетного влияния над супругой. Все бы ничего, но вместе с книгами в доме стали появляться брошюры на тему «О роли женщины в семье». Самое неприятное произошло, когда Мирав отказала в близости, сославшись на усталость после тяжелого рабочего дня. Перелистывая лежащие на столе брошюры, Сава наткнулся на агитационную картинку с подписью «Долой безобразников по женской линии! Парней-жеребцов зажмем в дисциплине!». Первый раз в жизни глава семьи засомневался в правильности пролетарского подхода к семейному вопросу.

– Еще немного, и в театр начнем вместе ходить, – вырвалось из уст Савелия после просмотра просветительных книжиц.

– Твои слова да Богу в уши! – подхватила Мирав с ехидной улыбочкой.

Как в воду глядел Савелий. Уже на следующей неделе Мендель, видя, с каким интересом и усердием мать читает книги, с радостью отдал ей свою контрамарку в театр, выданную ему комитетом комсомола за хорошую учебу. Вначале Мирав засомневалась в успешности данного мероприятия, но подумав, что нет предела совершенству, решила поближе познакомиться и с этим видом искусства. День похода жены в храм Мельпомены стал для Савелия роковым во всех отношениях. Придя с работы и не застав супруги дома, он даже не стал ужинать, а сразу же отправился доить козу, которая блаженно орала от голода и боли в распирающем вымени. После дойки, испив парного молока, злой и голодный, он уселся в галерее поджидать жену из театра. В одиннадцатом часу вечера воодушевленная Мирав не зашла, а буквально влетела во двор. Ей очень хотелось поделиться своими впечатлениями от просмотра спектакля, рассказать о красивой и роковой любви главных героев, но увидев суровое лицо мужа, она сникла. Чувствуя назревающий скандал, Мирав вспомнила Галин наказ не заискивать перед мужем, а наоборот – постараться первой нанести решительный удар.

– Ну и где же мы так долго пропадали? – начал зудеть Савелий. – Ни стыда, ни совести! Кому скажи – засмеют. Я понимаю, сходила бы утром на спектакль и к обеду домой, а то по ночам болтается и нет дела до того, что коза орет громче Яшкиной скрипки, муж с сыном голодные…

Мирав терпеливо выслушала претензии мужа. Видя, что прекрасный вечер безнадежно испорчен, она набралась храбрости и произнесла речь, от которой Саву слегка парализовало на несколько секунд.

– Поцелуй меня в зад, дорогой муж! Культура – превыше всего! Не заставишь меня вернуться к прошлой забитой жизни! А Кармен меня простит за задержку дойки, когда узнает, что я на ее оперу ходила. Теперь я знаю, почему тетя ей такое имя подобрала. Шибко боевая цыганка в спектакле была – вылитая наша козочка. За прочитанную лекцию прошу не благодарить. Понимаю, сама когда-то темная была и в операх понятия не представляла.

– Мирочка, свершилось! Мои вам аплодисменты и пожелание вечного счастья в культурной и общественной жизни! Долой пережитки прошлого! Щоб ви, уважаемый сосед, всю оставшуюся жизнь вот так на стуле тихо с подойником в руках сидели в ожидании жены. Ой, ви слышали сейчас щелчок? Жаль. Это, уважаемый сосед, серебряный нимб, горящий холодным лунным светом над вашей головой, лопнул. И ничего мине в ответ не говорите, все равно я вас уже не услышу, – выпалила на одном дыхании тетя Сара и закрыла окно.

– Тьфу, бабы дуры! Несут невесть что. Ты посмотри, прям лезут друг за дружку заступаться, и мужья им уже не указ, – выругался Савелий и, погрозив пальцем в сторону Сариного окна, зашел в квартиру.

Мирав ликовала. Первый раз в жизни она дала отпор мужу, и ей ничего за это не было. Правильно говорила тетка Гала: «Нельзя молчать и терпеть». Оказывается, нужно разговаривать спокойно и уверенно, а еще – нельзя показывать, что боишься. Почему она сама до этого раньше не додумалась? Столько лет жила, как парализованная, не имея своего мнения, оправдывала хамство и грубость мужа в глазах Менделя, выполняла приказы «повелителя», а он еще больше искал к чему придраться. Самое противное – обязательно находил какую-нибудь мелочь для сброса «пара». «Папа всегда прав!» Как же! Держи карман шире! Наличие штанов еще не дает разрешения угнетать женщину. В книгах так и написано.

* * *

Лето подходило к концу, уводя за собой ранний рассвет и долготу дня. Ночи стали заметно прохладнее, а утро – с влажными капельками хрустальной росы на зелено-желтой траве. Птицы выкормили птенцов, поставили их на крыло и отпустили в самостоятельную жизнь, оставив себе немного времени для линьки и подготовки новых перышек к зиме. Восход солнца уже не сопровождался громким пересвистом заботливых зарянок, да и пронырливые дрозды перестали оглушительно горланить во время поиска пропитания. Найдя на земле ленивую улитку, они уже не торопились улетать в гнездо, а, зажав добычу в клюве, садились на первую попавшуюся ветку и, вздернув хвостик вверх и похлопывая крылышками, то и дело отвешивали поклоны, словно благодарили матушку-землю за преподнесенный дар. В садах ветки фруктовых деревьев ломились от урожая. На склонах долин обильная виноградная лоза терпеливо ждала заботливых рук сборщиков. Южный теплый ветер с радостью вбирал в себя фруктовые запахи, смешивал их в небесной выси и полученным божественным амбре разбавлял въедливые запахи контрабандных духов, витающих по всему побережью. Обманчива осенняя тишина. Природа, впитавшая в себя благодать солнечного лета, не спала. Она наслаждалась своим совершенством и обретенным покоем.

Как и ожидалось, Давид оправдал надежды заботливых родственников и соседей. К концу лета он сделал Гале официальное предложение. Произошло это во время прогулки по берегу моря, когда дневная жара уже спала, и солнце медленно уходило за горизонт.

– Галечка, птичка моя волшебная, – интригующе произнес он, расстилая на песке покрывало, – присаживайся-ложись немножко. Я тебе уставшие ножки разомну, а ты гляди-отдыхай на море.

Гала с удовольствием улеглась на подстилку и протянула уставшие ноги Давиду. Прежде чем начать массировать стопы, он заботливо стряхнул с них песок. Когда очередь дошла до большого пальца правой ноги, Гала почувствовала, как Давид что-то на него надел. Приподняв ногу вверх, она увидела перстень с изумрудом, обрамленный по кругу мелкими бриллиантами.

– Мамино колечко, – нежно произнес он. – Хочу, чтобы ты моей женой стала и носила его всегда.

– На ноге, что ли? – растерялась Галина.

– Зачем на ноге? Это сюрприз такой! На ручке своей носи! Мама немножко полная била: пальцы, как два твоих. Отнесем Хаиму, он меньше сделает. Ты согласна за меня выйти?

– Нет, – безразлично ответила Гала.

– Почему нет? Как нет? – опешил Давид.

– Замужество для меня – очень серьезно, и я не обязана сразу давать согласие. К тому же ты еще не рассказал, почему много лет назад так внезапно исчез. Откуда мне знать, что у тебя в голове на этот раз?

– Хочешь, потом поговорим?

– Нет, сейчас хочу. Муж с женой должны все друг о друге знать. Мне уже не двадцать, и еще одно потрясение я могу не пережить.

– Зачем вечер портить! Смотри какой закат!

– Не отвлекайтесь и не заговаривайте мне зубы, Давид Багратуни.

– Если потом нельзя, то согласен признаться, фея моя добрая. Галечка, я не по своей воле исчез. Я очень-очень тебя любил, а меня в тюрьму посадили.

– За что? – опешила Галина.

– Да совсем ни за что. За десять сантиметров посадили!

– Каких таких десять сантиметров? Ничего не понимаю, выражайся яснее.

– Земляных сантиметров. Ты же знаешь, я занимался дорожным строительством, булыжник укладывал. Так вот там и случилось. Понимаешь, для подсчета стоимости работ сначала нужно померить длину, ширину, туда-сюда, а потом сказать заказчику цену. Всегда все было нормально, пока не попался один принципиальный. Взял и все перемерил. Своим метром перемерил, а потом мой вежливо попросил. Я ему тоже вежливо дал, и он увидел.

– Что увидел?

– Увидел в моем метре не сто, а девяносто сантиметров. И все! Все, звезда моя, судьба сразу разлучила нас.

– А почему ты мне об этом не сказал? Как ты мог за меня решать!

– Побоялся, что ты, красавица благородная, даже видеть меня не захочешь после заключения. Галечка, прости, если сможешь. Я страдал. Так страдал, что потом женился. Хотел тебя забыть, но не смог. Не умею без любви жить. Это как в неволе. Прям умирал каждый день, а к тебе приехать боялся. А когда Хаим сказал, что ты принесла мою трубку сдавать, я сразу понял – плохо тебе. Галечка, представляешь, если бы ты пошла к другому антиквару?

– Додик, yes qez spasum ey[7], – расплакалась Гала.

– Мне послышалось или ты по-армянски сказала? Ты меня ждала? Повтори еще раз.

– Yes qez spasum ey.

– Виучила! Приятное мне хотела сделать, а я к тебе не шел, – заплакал Давид. – Обижайся на меня, дурака эдакого, обижайся. Только не плачь, цыпочка моя. И улибайся немножечко! Нельзя в такой день грустить. Сейчас слезки поцелую, раз-два, и все пройдет. Все гневы с расстройствами отгонять буду до конца дней, если простишь и согласишься за меня выйти. Не томи, говори ответ.

– Давид Багратуни, теперь я согласна. И в знак подтверждения моего согласия разрешаю надеть это красивое кольцо мне на руку. Негоже семейную реликвию на ноге носить.

– Радость моя, а я хочу еще признаться.

– В чем? – настороженно произнесла Галина.

– У меня уже нет столько денег, как раньше.

– Тьфу, дурачок, напугал бедную старушку. Додик, у меня в жизни было все, но это «все» без любви очень быстро превращается в «ничто», поэтому прекрати терзать себя отсутствием солидного жалованья и круглого счета в банке. Много ли нам с тобой сейчас нужно! Лучше помоги даме встать с сырого песка, а то заработаю радикулит, и придется отложить брачную ночь на неопределенный срок.

К свадьбе готовились всем двором. За день до торжественного мероприятия Давид закупил все необходимые продукты и раздал соседям согласно утвержденному списку. По такому случаю тетя Сара не поленилась сходить до резника, чтобы приготовить фаршированные куриные шейки по всем правилам Кашрута. Дебора обещала сварить свой знаменитый наваристый борщ с говяжьей грудинкой. Хана вызвалась испечь сладкие треугольные пирожки с маком и вареньем, а Рэйзел с Марией с удовольствием согласились ей помогать. Выпечка – это единственное, что почти всегда получалось у Ханы. Мирав бросит все силы на фаршированную рыбу. Какое застолье без гефильте фиш! Ароматные клубочки фарша, заключающие в себе всю мудрость и целостность еврейского народа, никого не оставят равнодушным за праздничным столом. Сначала Мирав разрежет свежую рыбу на куски, аккуратно снимет с них шкуру и перекрутит на мясорубке мякоть один, а лучше два раза. Потом сформирует клубочки и каждый заботливо обернет шкуркой. Обязательно на дно кастрюли положит побольше лука с морковью и будет тушить часа три. Потом горячие кусочки она осторожно разложит на праздничном овальном блюде и отнесет в лёдник. А какую горчицу она запарит для рыбы!

В дни предсвадебных хлопот не обошлось без курьеза. Увидев у Савы книгу по выделке шкур, Мирав в ужасе решила, что ее любимице грозит смертельная опасность.

– Не дам козу резать! Решил наказать меня за театр и книги, бесчувственный человек? Если хочешь научиться выделывать шкурки, тренируйся на кроликах или бездомных собаках.

– Уймись, женщина! Не собираюсь я нашу Кармен убивать, да и скорняжную науку я уже освоил, пока ты оперы ходила смотреть. Помнишь, я на крыс капканы ставил? Почти каждый день попадались. Так вот я их сначала по глупости выбрасывал на помойку, а потом эту книжку у алкаша купил. Дай-ка, думаю, поучусь на грызунах шкурки выделывать.

– Тю, гадость эдакую в руки брал! И че с ними делать собираешься?

– Уже сделал, но это пока секрет.

– Придумщик! Все никак от привычки собирать хлам не избавишься.

– Не спеши ругать, женщина. Завтра увидишь и еще хвалить меня будешь.

– Посмотрим-посмотрим, на что хватило фантазии у товарища Ватмана.

* * *

В пятницу утром Давид заехал за невестой на трофейном красавце-кабриолете, взятом напрокат у знакомого генерала. Две огромные фары с блестящей облицовкой радиатора и хромированная надпись «Майбах» произвели неизгладимое впечатление на всех жителей соседних домов. Давид с присущей ему импозантностью не торопясь вышел из машины и романтично взглянул на небо. Шляпа с широкими полями, как у настоящего джентльмена, белая рубаха с распахнутым воротом, красивый костюм, специально пошитый для торжественного случая у Лейба Шмульевича, когда-то работавшего на самого Давида Познянского, владельца мануфактурно-галантерейных складов, смотрелись на нем исключительно. С двумя букетами цветов жених отправился за Галой.

Невеста, вопреки всем ожиданиям, вышла навстречу в скромном бежевом платье, удивительно подчеркивающем все достоинства фигуры. Белые туфли-лодочки прекрасно подходили к торжественному наряду и гармонировали с нежными ромашками, красиво вплетенными в густые волнистые волосы мастером Шерманом. Больше часа корпел он над прической. Закончив работу, Изя остался очень доволен результатом и наотрез отказался от оплаты.

– Мадам Галина, – сказал он, – не обижайте бедного Израила и уберите деньги. Я делал это для вас с большим удовольствием. Не все в мире измеряется банковскими билетами. Если от моей работы вы станете хоть чуточку счастливее, обещайте хотя бы иногда заглядывать ко мне в салон. Нет, не обязательно для прически! Заходите просто так, без всякого повода.

Поступок Израила растрогал Галину Борисовну до глубины души, и ей ничего не оставалось, как пообещать с этого дня делать укладку только у него. В знак благодарности она крепко обняла смущенного Изю и поспешила домой переодеваться.

Увидев Давида с двумя букетами, Гала рассмеялась.

– Даже не сомневалась, что у меня будет выбор.

– Галечка, золотко, я же не знал, какое платье ты наденешь, поэтому принес красные розы и маленькие разноцветные цветочки-пупочки. Знал, захочешь что-нибудь особенное. Утром съездил, насобирал в поле ромашек-мурашек и попросил хорошую женщину сделать еще один красивый букет. Смотри, здесь незабудки голубые, васильки с колокольчиками. Какой хочешь?

– Маленький хочу, собранный с любовью и мыслями обо мне.

– И правильно сделали, Галиночка Борисовна! – одобрила тетя Сара, утирая слезы умиления. – Я бы, конечно, выбрала щикарные розы, но ви у нас женщчина совершенно возвышенная и непредсказуемая. Посмотрите, как он вас любит! Принес аж два букэта с выбором! Прям насквозь знает, чего от вас ожидать! Ехайте уже расписываться, да побыстрее возвращайтесь. К двум часам все будет готово. Ой, засмотрелась на вас красивых и чуть фаршированные шейки не подгорела!

Давид галантно отвел локоть и принял под руку Галу. Веселые и счастливые они отправились к машине. Моргнув большими лупатыми фарами и посигналив несколько раз, «Майбах» умчал счастливую пару в ЗАГС.

К приезду молодых столы ломились от угощений. Родственники Давида готовились к торжеству со всей ответственностью. Лаваш, сыр, тушеные овощи, ароматная зелень, мясо на углях и несколько сортов домашних вин сводили с ума приглашенных. Когда все расселись, первой взяла слово армянская сторона.

– Эта история любви заслуживает того, чтобы о ней рассказать, – начал вступительную речь младший брат жениха. – Много лет мы видели, как страдал без своей возлюбленной Давид, и тяжело вздыхали, глядя, как он грустит. Подобная история уже случалась на земле. Вот как это было. Давным-давно в одном горном селении жила влюбленная молодая пара. Они очень хотели пожениться и решили обменяться кольцами на вершине высокой горы, куда они поднимались несколько дней. Жених так разволновался от чувств, что нечаянно уронил перстень в глубокое ущелье. Своей невесте он велел оставаться и ждать его возвращения. Прошло много лет. Когда жених вернулся, то вместо молодой красавицы увидел морщинистую старуху.

На этих словах Савелий гневно взглянул на оратора:

– Но-но! С выражениями поосторожнее при брачующихся! Конечно, невеста уже не первый цвет, но это единственное, что у нас есть, и в нее шибко влюблен уважаемый жених!

– Но влюбленного юношу не испугали такие перемены, – продолжил брат. – Не отводя влюбленного взгляда, он подошел к совсем немно-о-о-ожечко состарившейся женщине и надел ей на палец обручальное кольцо. В тот же миг она превратилась в молодую красавицу, как наша Галочка. Так давайте поднимем бокалы за исцеляющую силу любви! И пускай новобрачные живут долго и счастливо после всех испытаний, которые пришлось им встретить на жизненном пути!

– Вот это по-нашему, – довольно произнес Савелий. – За такую концовочку грех не выпить.

После пары тостов соседи слегка захмелели и стали чувствовать себя более раскованно перед красноречивыми армянскими родственниками. Семен тоже решился сказать пару слов и вручить подарок виновникам торжества. Как он был хорош и убедителен в своей поздравительной речи!

– Этот тост я хочу произнести в честь прекрасных дам, – начал он. – Давным-давно боги решили создать женщину, но задумались над стройматериалом. Думали-думали, устали и отложили эксперимент до утра. Самый молодой не пошел спать, а взял солнечные лучи, смешал их со свежим морским ветром, добавил несколько капель дождя, чтобы женщина могла иногда чуточку всплакнуть, и только после этого ушел отдыхать. Другой бог тоже решил не откладывать задуманное до утра и добавил в сосуд пение соловья, лебединую грацию и задумчивый лунный свет. Сделав сие, он тоже пошел вздремнуть часок-другой. Подошел третий бог, заглянул в кувшин и решил, что слишком уж идеальная получается женщина. Он взял и добавил туда стрекот сороки, блеск молнии и раскаты грома, чтобы умела проявлять свой гнев при необходимости. Утром, хорошенько взболтнув содержимое, они подарили мужчине созданную женщину. Так выпьем же за дамское очарование и таинственность. Никогда не узнаешь, что хранит в себе женщина, пока ее не послушаешь, как вот эти чудные пластинки, которые мы с Сарочкой хочим подарить новобрачным для прекрасного настроения. А теперь выпьем, уважаемые гости, за наших дам!

От такого тоста Сара пришла в восторг:

– Скажите пожалуйста! И где это ви, уважаемый муж, набрались таких красивых виражений! Первый раз слышу подобное и изумленно трепещу. Семен, как ты мог хранить в себе эту прэлесть столько лет и сейчас так внезапно разразиться?

– Сарочка, сам узнал пару дней назад на базаре. Пока ты курочки покупала, я не терял времени даром и немножко поговорил с продавцом из солнечного Кавказа. Вот оно и получилось.

Вдохновившись пламенными речами, Савелий не выдержал и взял слово:

– Уважаемая Галина Борисовна, тетя моей жены, вы знаете, что мы желаем вам крепкого социалистического счастья так же, как и себе, поэтому у вас нет оснований сомневаться в нашей искренности. А еще мы очень хочим, чтобы, так сказать, любовь и теплые отношения присутствовали между вами до конца дней. И шо вы думаете, это просто слова? Извините! С мыслями о вашем здоровье мы подтверждаем свои намерения делом и дарим от нашей семьи согревающий предмет. В знак моего, так сказать, уважения, позвольте, тетя, накинуть на ваши хрупкие плечики этот редкий и очень прочный мех.

На этих словах Савелий извлек из наволочки свернутую трубочкой горжетку и несколько раз встряхнул, чтобы придать объем слежавшимся ворсинкам. Серый короткий мех с рыжеватыми подпалинами моментально вздыбился и заиграл в лучах уходящего солнца. Серебристая подкладка из атласа, до боли похожая на остаток ткани от платья мадам Быковской, возводила вещь в ранг исключительно благородных предметов дамского туалета. Увидев горжетку на плечах у Галы, все женщины восхищенно ахнули, а дворовый кот Филиппыч, мирно сидящий до этого в ногах у молодых в ожидании случайно свалившегося куска, вдруг подозрительно зафырчал, выгнул спину дугой и убежал с чуждого его пониманию праздника.

– Скажите пожалуйста, мы о Саве думали, а он лучше! – воскликнула Сара Моисеевна.

– Барский подарок, Савелий Лазаревич, – поддержал соседа Зиновий. – Нам за тобой, конечно же, не угнаться, но мы все равно попробуем удивить виновников торжества. Уважаемые Давид и Галина Борисовна, мы люди простые, но в искусствах тоже кое-что понимаем. Примите от нас в подарок щикарную вещь немецкого производства – фарфоровую вазу с завитушками. Хочите, ставьте в нее цветы или складывайте конфеты с пряниками. Все сохранится в лучшем виде, потому как к ней еще крышка прилагается.

После убедительной речи Зиновий торжественно развернул газетку и со словами «из Германиии для торжественных случаев привезена» поставил перед молодоженами ночную вазу. Давид с Галой многозначительно переглянулись и поблагодарили семью Соловейчик за щедрый подарок. Повертев в руках горшок, Давид вынес вердикт:

– С конфетами и пряниками вы, Зиновий, немного погорячились. Столько нам с Галечкой не съесть, ну а цветы в нем будут хорошо смотреться. Правда, золотце?

– Полностью поддерживаю, – подыграла мужу Гала. – Спасибо огромное, Зямочка! Мы всегда будем вас вспоминать и применять ее по прямому назначению.

Александр Владимирович тоже не остался в стороне:

– Мне не дано красиво говорить тосты, как предыдущим ораторам, поэтому просто подарю картину. Я не дал ей название, но когда супруги подберут для нее подходящую пару слов, я с удовольствием напишу их на обратной стороне холста. Надеюсь, для Галины Борисовны с ее утонченной душой это не будет сложным.

Художник сбросил с мольберта покрывало, и гости увидели картину. В лесной чаще, среди густой зелени и цветов, слегка откинувшись на камень, безмятежно спала дева. Струящаяся шелковая накидка ниспадала с безупречного молодого тела, слегка обнажая грудь и ноги. Лицо красавицы было спокойно и счастливо. Ничто не омрачало ее отдыха. В отведенной с небрежной грацией руке, между вторым и третьим пальцами лежала веточка, очень напоминающая Галин мундштук. Венок из полевых цветов завершал нежный образ прелестницы. Во всем чувствовалась гармония. Картина была написана быстрыми, уверенными мазками. Казалось, художник спешил перенести на холст задуманный образ, боясь упустить что-то важное, переполняющее его в момент творчества. Каждый штрих попадал в цель, с точностью отражая характер и настроение мастера.

Гости мельком взглянули на холст, сказали пару сальных шуточек в адрес обнаженной девы и выпили за здоровье жениха и невесты. После тоста Гала подошла к картине.

– Александр Владимирович, дайте, я вас, голубчик, обниму за прекрасную работу. Оценила. Оценила ваше мастерство и умение видеть то, что сокрыто от простых людских глаз. Скажите, после замужества я останусь дамой вашего сердца?

– Галина Борисовна, обижаете! Это навсегда, – улыбаясь ответил художник.

– Тогда напишите на обратной стороне холста «Утомленная в мечтах». И подпись, пожалуйста. Надеюсь, вы помните, когда ее написали?

После сытного ужина и подарков всем захотелось развлечений. В этот вечер выбор музыки был так же разнообразен, как и угощение на столе. Яшка и Рэйзел с радостью меняли пластинки на патефоне и по очереди крутили ручку согласно инструкции, продиктованной тетей Сарой. Гости кружились в вальсе, отплясывали фокстрот и шимми, выпивали, закусывали и снова танцевали без устали, забыв про виновников торжества. Гала с Давидом, уставшие от шума и внимания, пересели на скамейку под старым платаном.

С заходом солнца все немного притомились и, как обычно бывает в такие минуты, расселись группками для задушевных бесед. Воспользовавшись затишьем, Давид попросил друга сыграть на дудуке. Без лишних слов Мигран поставил на стол узкий деревянный футляр и вытащил из него инструмент, очень похожий на флейту. Соединив трубку с тростью[8], он сделал несколько упражнений для губ и заиграл. Удивительная по своей красоте музыка, рожденная в кусочке абрикосового дерева, уже с первых нот заставила всех замолчать. Несмотря на мягкий приглушенный звук, она была эмоциональна и выразительна. Необыкновенная сила таилась в бархатистом тембре этого маленького и хрупкого на вид инструмента. Он трепетал в руках музыканта, завораживал и манил за собой в небесную даль. Немного погодя, как по мановению волшебной палочки, одна за другой начали падать звезды. Казалось, плач дудука разбудил дремавшие в вечности светила, заставил их вспомнить о настрадавшихся за время войны людях и изменить привычный небесный ход. Звезды летели на землю не торопясь, словно заботились о тех, кто в этот момент загадывал самые сокровенные желания. И сей же час на жителей бескрайнего Черноморья снизошло ощущение покоя и умиротворенности.

Эпилог

История одесского дворика подошла к концу. Вы спросите, как сложилась последующая жизнь героев? Весьма неплохо, отвечу я. После свадьбы Гала ушла жить к Давиду и с удовольствием воспитывала его племянницу, ставшую по вине войны сиротой. Нерастраченные материнские чувства она с лихвой вложила в прелестное кареглазое создание и была весьма довольна результатами своего труда. По выходным они всей семьей ходили в кинотеатр, где перед каждым сеансом легендарный Лева Саксонский выделывал на своем барабане «черти шо». И это того стоило!

Семья Соловейчик все-таки заглянула к мастеру за новой скрипкой. От обилия слесарных инструментов Яшка пришел в восторг и спросил разрешения хоть иногда прибегать в мастерскую. Видя искренний интерес ребенка, Натан задумался на секунду и произнес:

– Похоже, мальчик имеет склонность к ручной работе, и мне это нравится. Но! Есть одно условие! Хороший мастер должен уметь играть на скрипке. Придется окончить музыкальную школу, молодой человек.

Яшка нехотя пообещал продолжить занятия. Уже после нескольких дней работы в мастерской он стал с бо́льшим уважением относиться к инструменту. У Натана ему нравилось все: запах древесных стружек, клея с лаком, маленькие, словно игрушечные, рубанки, и главное – все это было аккуратно разложено по своим местам. Он с завидным усердием выполнял кропотливую работу, и учитель не жалел для него похвалы. Он стал-таки скрипичным мастером, скажу я вам, и очень даже хорошим. А привезенные отцом немецкие инструменты ему пригодились все до одного.

Прогноз Мирав по поводу сына не оправдался. Пару лет спустя Мендель женился на красавице Вардо. Девушка была из древнего грузинского рода и училась на последнем курсе консерватории по классу фортепиано. Вопреки ожиданиям Мирав, она была хороша собой и не носила очки. Более того, молодая супруга заставила уважительно к себе относиться всех членов семьи без исключения. Сава так полюбил невестку, что в день рождения внучки Этери без сожаления отдал управдому 40 тысяч рублей за ордер на комнату в коммунальной квартире на восемь семей с одним туалетом. Уже через несколько лет Мендель стал профессором биологии и был назначен заведующим кафедры в один из сибирских институтов.

Салон Израила Шермана процветал до той поры, пока в Одессе не ликвидировали полулегальный частный бизнес, когда-то официально разрешенный городской властью. Непреодолимое стремление одесситов к «гешефту» было невозможно обуздать, поэтому Горком с Обкомом партии еще какое-то время закрывали глаза на этот «беспредел» и даже немножечко его возглавляли. Повторную национализацию Израил перенес стойко, тем более что опыт уже имелся. Социализм социализмом, а всех желающих сделать красивую прическу за умеренную плату учесть невозможно.

Эмма вышла замуж за Эраста и родила ему пятерых детей. По воскресеньям и праздникам они всей семьей ходили в церковь и пели на клиросе. Батюшке нравилось их исполнение, и он всякий раз благодарил Бога, пославшего в храм талантливых прихожан. Даже неверующие специально посещали службу, чтобы послушать «ангельские голоса».

Вечно болеющая тетя Сара пережила своего мужа почти на десять лет и в один прекрасный день, наблюдая за чужой жизнью у раскрытого окна, незаметно перешла в мир иной, оставив жилплощадь внуку.

Что еще? Да все как и везде. Люди работали, любили, женились, рожали детей… Они просто жили.

Об авторе

Елена Роговая родилась в Новосибирске. Живет в Германии, в Дельменхорсте. В настоящее время занимается литературным творчеством, графикой и изготовлением уникальных елочных игрушек. Обаятельные истории Елены Роговой можно сравнить с одесскими анекдотами или рассказами Исаака Бабеля – столько в них юмора и любви к персонажам. Незабываемые интонации, удивительная атмосфера еврейских семей, одесских дворов. Мир прозы Елены Роговой наполнен голосами, запахами, звуками. В этот мир погружаешься с головой и выныриваешь обновленным.

Примечания

1

Гешефт – мелкое предприятие, дело ради барыша (нем., иврит).

2

Мицвот – доброе дело (иврит).

3

Штос – карточная игра.

4

Жирные феи (жарг.) – ростовщики у картежников.

5

Канифас (устар.) – устаревшее название льняной, прочной полосатой ткани.

6

Шаббат – суббота, седьмой день недели, в который Тора предписывает воздерживаться от работы.

7

Я тебя ждала (армянский).

8

Трость – съемный двойной язычок.

Content

Елена Роговая
И здрасте вам через окно!

Мастер Шерман

Тетя Сара знает все!

Гала

Эпилог

Об авторе

Примечания