У Бога и полынь сладка: Рассказы и очерки — Александр Богатырёв

Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви ИС Р18-814-0497

Предисловие

Давно знаю Александра Богатырева, радуюсь за его многостороннюю одаренность. Прекрасный сценарист, режиссер, он еще и замечательный писатель. От традиций русской классики он унаследовал главную ее мысль — спасение человека в его вере. Вере в Бога, прежде всего. И отсюда производные: любовь к Отечеству, сострадание и милосердие. И предыдущие его книги «Ведро незабудок», «Чудо — дело тихое» и та, что вы держите в руках, — все о нашей любимой России, ее людях.

Богатырев обладает уникальным даром располагать к себе сердца и души людей. Сколько судеб открылось ему в жизни и сколько их пришло на страницы его книг! Старые и молодые, плохие и хорошие, здесь живущие или за границей, счастливые и несчастные, прошлое и настоящее — все и всё интересно ему, а в силу его дарования, становится интересно и нам. И о ком бы он ни рассказывал, всегда следует явный или подразумеваемый вывод: главное дело человека, живущего на земле, — его забота о спасении души.

Читая, теряешь ощущение страниц и строчек. Они уступают место живым картинам описываемой жизни. Видимо, это от кино. Это, конечно, огромное достоинство прозы — ее, если можно так выразиться, зрелищность. Мы и сами становимся душевно богаче, когда узнаем новых героев, их судьбы, переживания. А таковые в книге Александра Богатырева — в каждом рассказе.

Эта книга нам как друг и спутник на жизненном пути.

Владимир Крупин

Рассказы

Фёдоровы деньги

Дед Федор, церковный сторож восьмидесяти пяти лет отроду, живет тихо в маленькой сторожке. Никто его и не видит по зиме. Выйдет в сарай дров взять, да и назад. Иногда тюкнет топором раз-другой, раскалывая толстую дровину, — вот и весь звук, и снова тишина.

Как он живет в своей избенке в одно оконце — никто не знает. А если бы кто заглянул к нему в четыре часа утра, то увидел бы, как зажигается тусклый свет в запорошенном окне. С полчаса в сторожке никакого признака человеческого пребывания, потом слышится громкое копошение, перемежающееся хриплыми охами, а потом уж недолгое шарканье в два-три шага до порога. Слышится скрип открываемой внутренней, в сени, двери, два шарка в сенях и стук наружной двери. После чего на крыльце показывается высокая сгорбленная фигура.

В левой руке у деда Федора лопата. Ступая с крыльца, он опирается на нее. Сделав по свежему снегу три шага до дорожки, ведущей от ворот с калиткой до храма, дед Федор по-военному разворачивается кругом. Даже пятками валенок прихлопывает, а лопатой выписывает в воздухе непростую фигуру, что-то вроде ружейного артикула «на плечо!» и «к ноге!».

Дорожку очищает он так: сначала к храму, затем обратно до калитки, а потом уж разгребает свой двухаршинный «хвост» от дорожки до сторожки. Работает он медленно, не разгибаясь, а дело идет быстро, будто само по себе делается. На часах еще и пяти нет, а у него уже и снег убран, и паперть обметена. И не важно, будет служба или нет, много снегу выпало или мало. А если совсем за ночь не нападало, все равно побредет с веником мести крыльцо — такое у деда Федора трудовое правило.

Летом он дорожку не подметает. Нравятся ему и сосновые хвоинки, и пучки сухой травы, и всякая лесная шелуха на плотно утоптанной земле. «Чего лес мести?!» — огрызнется он недовольно на замечание чистоплотной свечницы Агафьи. Той дай волю, так она бы домоткаными дорожками всю землю выстлала.

А вот если попадется окурок, конфетная обертка или газеты клочок, тут старому сторожу напоминать не надо. Далеко увидит, добредет и поднимет.

Летом в его хозяйстве сору немало, особенно в кладбищенской части, между старых могил. Более полувека тут никого не хоронят. Памятников осталось мало. Все давнишние, мраморные да из гранита. Кресты на них сбиты. Большинство дорогих памятников и плит давно растащили. Деревянные кресты либо сгнили, либо лежат на могилах трухлявыми остатками. Остались одни могильные холмики, на которых как только сходит снег, усаживаются, словно грачи на пашне, местные мужики. Сидят, винцо попивают. Когда тихо, а когда рассорятся; иной раз и до драки дойдет. Если службы нет, Федор с ними не связывается, но если во время службы загалдят, усмиряет их бесстрашно (пьяницы и побить могут). Но не было случая, чтобы не угомонились. К вечеру от этих гулянок остается на могилах яичная шелуха, рыбьи головы да серебристые ошметки от плавленых сырков. Все это Федор подбирает вместе с пустыми бутылками.

Злые языки говорят, что навару ему от сдачи бутылок — на многие сотни. Разговоров у пьяниц о его деньгах много, некоторые буйные головы вслух мечтают пошерстить его хозяйство: вспороть матрац да под половицы заглянуть. Ведь не мог он за столько лет не накопить больших денег.

За сторожевую службу ему положили шестьдесят целковых, хата даровая. В последнее время наладился дед плести корзины из прутьев и сосновой щепы. Продает их: какие — за три рубля, а те, что побольше, — и за пятерку. Прибыток немалый: плетет много. А бутылки, а сено… О сене особая статья…

Нет, тут, что ни говори, а денег должно быть много. Один скажет: десять тысяч, другой — двадцать. Третий и того больше загнет.

— Главное — он их не тратит. В магазине кроме крупы, хлеба да постного масла, ничего не покупает. А ест, как воробей, — на червонец в месяц. И картошка своя.

— Во-во, еще и картошку государству сдает, — завершит подсчет федоровских денег четвертый. — Нет, ребята, у него не меньше пятидесяти тысяч.

— Он еще и милостыню собирает, — соврет кто-нибудь, уж совсем разгорячившись от арифметики, но такого тут же оборвут. Все знают: Федор никогда никого ни о чем не попросит. Сам даст. Хоть и слывет скупердяем, попросишь стакан или хлеба — даст. На закуску еще и банку консервов принесет — чтобы натощак совсем не сдурели. А вот денег на вино не проси — ни за что не даст.

Говорить-то о Федоровых деньгах говорят, но отважиться на разбойное дело не смеют. Многие поминают добром его трех сыновей, погибших на войне, — были лучшими работниками на лесопильном заводе. Помнят и его покойную старуху Прокофьевну, добрейшую душу. После войны городские сиротки стайками вились вокруг нее. И ласку получат, и угощение, какое в доме найдется. Двоих сирот они с дедом, тогда еще крепким и не старым мужиком, усыновили. Помнят земляки богатыря Федора, скорого и на работу и на веселье. Даже не забыли, что пришел с Первой мировой с двумя Георгиями. Всё помнят, только вспоминать недосуг.

Резко оборвал со всеми Федор. Знакомства теперь не водит ни с кем: сам ни к кому не ходит и к себе в сторожку не пускает. Дом свой — двужирный[1], добротный, на большую семью, им же самим срубленный — отдал многодетной вдове. Только пол-огорода за собой оставил — сажает картошку да морковь с капустой.

* * *

Быстро пролетела жизнь… Дочь его приемная за офицера вышла и где-то по стране колесит. Давно писать перестала, а как уехала, так и не навестила ни разу. К матери приемной ластилась, а вот его боялась. Он после трех похоронок угрюмым стал, тосковал по сыновьям. Видно, сиротке с ним плохо было. Ей бы ласки, а он — то в работе, то в запое. После смерти жены пил сорок дней, потом — как отрезало.

А сына своего приемного, Колю, полюбил он крепко. Выбрал его в детском доме за сходство с младшим, Григорием. Ни на час не оставлял его, с собой таскал повсюду, да и дотаскался — мастером сделал по плотницкой части и к вину пристрастил.

Очень он любил тихое сиденье с Колей после работы. Сядут у верстака, только стружки с опилками стряхнут на пол, разольют вино по стаканам, молчком и выпьют. Иной раз не по одной бутылке. Могли так насколько часов молча просидеть. Потом встанут, Федор троекратно поцелует Колю в щеки, пригнет его голову и прижмет к сердцу, да и всплакнет. Никто в целом свете не знал о его ласке — всегда запершись сидели. И Коля его целует. Гладит по голове, целует и «папой» зовет. Так до самой армии, как овечка кроткая, везде за названым отцом хвостиком бегал.

Ну а как из армии пришел — мужик мужиком, воин. И уж ему не до отцовских ласк. Даже стыдиться стал Федора и папой больше не называл. А пил так же часто, но не с Федором, а с дружками.

Страшно переживал эту перемену Федор, как самое неблагодарное предательство. И хотя утешал себя: «Что ему, молодому, со стариком якшаться?! У него свои молодые интересы, свои друзья, свои забавы», — свыкнуться с тем, что потерял сына, не мог. Понимал, что и родные дети разлетаются во все концы, но о Коле ему грезилось другое. Любил он его и жалел. И был он для него «сиротинкой на весь свет одинокой». А в сиротстве человек не должен отталкивать того, кто полюбил его как родного сына.

Нет, не было в этом правды. Знал Федор человеческое сердце. Две войны прошел и мирное лихолетье, да такое, что в войну легче было. Всякое видел: и геройские дела, и предательство, и любовь, и злобу людскую. Но тут что-то не складывалось. Не мог ни понять, ни принять Колиной измены… Пробовал он поговорить с ним, но до главного не добирались. То какой-то пьяный рык вместо ответа, то сопенье. Однажды не смог сдержаться — погнал из дому пьяного пасынка, да еще ногой наподдал, чтобы катился подальше. В тот же день Николай магазин взломал. И взял-то лишь бутылку белоголовой. Выпил ее да тут же и уснул на полу в дверях…

Судили его строго. То ли указ какой вышел, то ли местное начальство приказало судьям засудить его, чтобы другим неповадно было, только вина у него вышла по всем статьям, вплоть до подрыва оборонной мощи страны: что-то там от военторга числилось, да после Колиного куража не обнаружилось.

И зажил с тех пор его приемный сын в лагерях. Посидит, выйдет, напьется, начудит — опять на нары. Зла-то особого в нем не прибавилось, только трезвому ему жить стало, как с большого похмелья: ни смысла не видит, ни удовольствия. Дружки его сказывали, что в лагерях ему даже спокойнее, чем на воле. То ли свыкся, то ли порчу на него кто навел. Как стал Федора сторониться — и вправду, будто в нем хворь какая-то угнездилась. После второго выхода на свободу он уже и появляться у Федора не стал.

И вдруг получает Федор письмо: пишет Николай, что за последний кураж дали ему три года, и уж по выходе непременно приедет к нему. Пить он завязал и решил с прошлым покончить: «нельзя больше позорить старика-отца». Так и написал: «отца». И еще: «хочу по-человечески с отцом пожить, чтобы согреть его старость».

Прочитал Федор письмо и неделю ходил как пьяный. Вот и дождался радости. А потом вдруг, словно в прорубь свалился — похолодел весь: «А что если он ластится из корысти, из-за дома да еще из-за чего-нибудь? Дом-то пока на Федоре записан, а вдова так живет, гостьей. Помру — на улице окажется, никто ведь она ему».

С той поры муторно стало Федору. Как тут разобраться? И раньше не понимал он своего Колю, и сейчас. Да и что он о нем знает?.. Чужая душа — потемки. Воистину потемки. Вот и в его душе темно стало от этих мыслей.

Долго терзался Федор. Потом сам себе сказал: «Чего голову и душу надрывать?! И так скоро помру, надоть бы ему чего-нибудь оставить. И Анне-вдове с ребятней тоже надо. Отпишу Коле заднюю горенку, туда и ход можно отдельный прорубить. Ведь не захочет, чтоб его Анна беспокоила. Там и печку сложить можно. Ему одному хватит горенки, остальное — Анне. А если корысть удумал и просто так отца дразнит, то это его грех, мне-то что. Буду думать, что и вправду образумился. Сам уже почти старик. Может же он вспомнить отроческое житье свое со мной да восхотеть его наново?..». Так и порешил Федор и стал деньки считать до Колиного возвращения. Сходил в контору к нотариусу, отписал дом, как надумал, и успокоился.

* * *

Соседи помнили о Федоре всякое. И как пил да гулял, как жену свою кроткую бивал. Та, бывало, и не вскрикнет, чтоб кто ее позору не вызнал. Но да разве от соседского глазу скроешь что?! Всё знали соседи. Как калымил ночами в свои короткие отпуска. Брался за любую работу, ничем не гнушался, потому как и работу любил, и до копейки был жаден. И до того прижимал порою копейку, что и домой на прокорм не давал, и жене выговаривал, что та много на падчерицу тратит. Помнили люди, как ходил он к Матрене на дровяной склад и живал у нее неделями. Долга соседская память, вот только хранит то, что похуже. Соседи друг с дружкой отсудачили да и перестали о нем вспоминать. А в первое время, когда еще не прошло изумление от его перемены, только и разговоров было, что о нем.

Несколько лет по смерти жены жил он один в своем доме. А когда на окраине, у речных порогов, сгорело сразу пятнадцать домов, пошел на пепелище и вернулся со вдовой-погорелицей да четырьмя ее мальчонками. Видно, выбрал ее из-за имени — женка-то его тоже Анной была. Думали, возьмет за себя по вдовству. Она и крепка, и честна, и мать хорошая, и хозяйка на зависть. Соседи гадали: распишется или так жить станут? Время идет, детишки в окнах мелькают, Анна в огороде старается, а Федор и на глаза не показывается. А потом узнали, что нанялся он, то ли сторожем, то ли дворником в церковь. Чего угодно ждали от него, но только не этого.

Набожным Федор сроду не был, и вдруг — работник при церкви! Правда, после жениной смерти он присмирел: бросил пить, и за усадьбу выходил только в магазин. Думали, отчудит и вернется, будут с Анной по-человечески жить.

Вот только уж больно много ребятни у нее. Как жить с чужими? Старшие двое уже женились и жен в дом привели, и детей наплодили. Трудно будет ему разобраться с Анной, да с детьми ее, да с внуками…

Федор показывался в своем доме по весне, зимой не приходил. Вскопает огород, посадит картошку — и его не видно, пока окучивать пора не придет.

И как понять человека? Любого спроси — каждый скажет: «Скуп Федор». А тут дом с усадьбой отдал! Пока у Анны дети малы были, на всех копал и сажал, а как подросли, отделил себе землю да на себя одного стал огородничать. Долго ждал народ разгадки — в чем его корысть? Может быть, втайне и жил он с Анной? Ему хоть и было под семьдесят, а такого работника и среди сорокалетних не найти.

* * *

Кем только не работал за свою жизнь Федор! И плотничал, и лес валил, и на зверя в море ходил, и за треской на Мурман, и на Грумант[2] за гусями и гагачьим пухом. Но больше всего любил Федор косить траву. А косил он необычным манером: замах короткий и с каким-то нырком, да и пятка у косы как-то вихлялась. Со стороны казалось — неумелый косец, а посмотришь — стерня с ноготок от земли. Да такая ровная! Всю поляну обкосит, словно побреет.

С самого детства не было ему равных косцов. Правда, нынче на весь городок один Федор и косит. А и чего косить-то? Лет двадцать тому было у них в округе около тысячи коров, а теперь три, да коз с десяток, да овец не более. Уж и разрешили держать, а не бросился народ.

Но и с покосами беда. Пустыри все давно застроили пятиэтажками, набережную бетоном залили. В парке хоть и не гуляет никто, а косить не велят. Да и не пойдешь в парк косить — далек больно, и ноги не те. Только и осталось у Федора угодий гектаров пять: на кладбище, подле церкви полянка, за алтарной частью лоскуток, полоска до аэродрома, да и сам аэродром по краям полосы. Самолеты стали летать редко, осталось два маршрута для «кукурузников». Коси сколько хочешь — никому не помеха.

Сначала он обкашивал могильные холмики, потом поляну, а дальше — тюкал помаленьку до аэродрома. Пока аэродром обкосит, на кладбище уж снова трава поднимется. Так три раза за лето и обойдет свои покосы. Сена наметывал стогов десять. Два отдавал старухам, остальные продавал молодым хозяйкам по пятидесяти рублей за стог.

* * *

Утром девятнадцатого июня проснулся Федор с тяжелым сердцем. Ночью долго не мог уснуть, а когда, наконец, задремал, в зыбком, тонком сне увидел покойницу-жену. Она плакала и укоряла его за то, что сгубил он Николушку. Что-то жалостное и непонятное говорила о себе.

Сон был цветной. Стояла она на зеленой лужайке, покрытой желтыми цветами. За спиной ее ярко светило солнце — ярче настоящего, но смотреть на него было не больно. Только Федору отчего-то стало страшно. Сердце заныло, совесть заговорила в нем, будто зверь какой изнутри стал грызть. Он стал смотреть на солнце, и «зверь» отпустил. Сердце заполнила радость, а Анна заплакала: не слушает он ее жалоб. Смотрит на него с тоской и грустью, и взгляд ее такой родной и знакомый. Вздохнула Анна каким-то долгим вздохом. Федор испугался — так человеку и вздыхать нельзя, уж больно долго, никакого духу не хватит. Анна закончила вздох, поглядела на него с жалостью, да и говорит: «Все бы тебе, дураку, веселиться». Федор обиделся и проснулся.

— Отчего же — дурак? — проворчал он. — И какое тут веселье?! — Он с трудом приподнялся, опустил на пол ноги, попав в расхлябанные валенки со срезанными голяшками. — Выдумает всякое. Давно без веселья живу. А вот про Колю верно — моя вина…

Долго не мог успокоиться Федор. И чай пил без удовольствия, и молитвенное правило утреннее прочел без внимания, отчего еще больше расстроился, а потом и придумать не мог, чем бы тревогу заглушить. Вспомнил, что через день у него именины. Батюшка обещал службу отслужить, хоть и не воскресный день был на Федора Стратилата. Агафья-свечница угощенье задаст… Ох, надо бы подготовиться, как должно…

Федор вышел на крыльцо, перекрестился на храм, поглядел на сумрачное небо, на качающиеся под сильным ветром верхушки сосен, на гомонящих грачей. Было сыро и холодно.

— Никак нет лета, — вздохнул Федор. — Косить уж скоро, а погоды нет. И трава мала, да и сохнуть по мокру не станет…

Он вытащил косу, стукнул по лезвию несколько раз молотком, хотя и не было никакой нужды — коса была отбита хорошо. Зайдя за сторожку, Федор в несколько взмахов уложил островок крапивы со сниткой, сел на бревно и стал смотреть на шмеля, сердито гудевшего над желтым цветком одуванчика.

С аэродрома донесся гул мотора. Несколько раз грозно взревел и затих. «Не полетит, — подумал Федор. — И куда по такому шелонику[3] лететь?..». Он поддал носком сапога срезанную траву. «Супу что ли сварить с крапивы?».

В это время его позвала Агафья. Он слышал ее шаги и стук в дверь. Отвечать не хотелась. Он подумал отсидеться за сторожкой, пока не уйдет. «Вздор, поди, какой обмалакивать станет. Что изготовить на именины, спросит… или еще что пустое…».

Но Агафья снова позвала его громко и даже сердито. «Видно, случилось что», — подумал Федор и отозвался.

— Да ступай скорее, батюшка кличет. Открывай храм, дароносица нужна, — говорила она скоро и тревожно.

— Почто? — спросил Федор, и кряхтя поднялся с бревна.

— Маланья воскресла. За батюшкой прислала, приобщиться просит.

— Как воскресла?! — рассердился Федор. — Что языком хлябать — знать, не померла.

— Померла. Ввечеру померла в больнице. А утром проснулась.

— Коль проснулась, какая смерть?

— Говорят тебе, померла. Врач сказал: смерть была. Особая — клуническа, иль как — не знаю. Говорят, с нее, бывает, отходят.

— Не знаю такой. С того света не вертаются.

— Да Маланья сроду непоседой была. Видно, не усидела там, отпросилась. Или не приняли без исповеди.

— Отпросилась… Клянчить она горазда! Что хошь выпросит, — проворчал Федор.

Он взял ключи, они поспешили к церкви, где их ждал отец Игнатий. Федор открыл ризницу, снарядил батюшку. Отец Игнатий был встревожен не меньше Агафьи. Та балаболила без умолку, просила объяснить, что это за «ненастоящая» смерть, от которой просыпаются. Батюшка сказал, что называется она «клинической» по-научному.

— Если проснулась, значит, еще не совсем конец, — сказал он и скорым шагом припустил вниз по тропе. Приказал ждать его часа через два.

— Это понятно, что еще не конец, — сказал Федор и побрел в сторожку укрыться от Агафьиного беспокойства. Та, видно, решила, что до батюшкиного возвращения Федор побудет с ней, и наладилась рассказывать о смертях своих кумовьев да сродников. Федор, не глядя на нее, буркнул «прости» и побрел к себе. В сторожку Агафье ходу не было — только там он и мог посидеть в тишине.

Жилье свое Федор любил. Все, что нужно, под рукой. Справа от двери стояла узкая железная койка. В углу две иконы: Богоматерь Феодоровская и Федор Стратилат. Под ними — всегда зажженная лампада. Во всю противоположную стену — печь и широкая лавка. Между койкой и лавкой — стол под маленьким оконцем. На правой половине стола — книги и три тетради. В тетрадях он делал выписки наиболее понравившихся ему мыслей из Евангелия и книг святых отцов. На левой, «трапезной», половине стола — берестяная, им самим сделанная, хлебница да никогда не убиравшаяся посуда: глубокая миска, алюминиевые кружка, ложка и вилка. Слева от двери — три гвоздя с висевшими на них фуфайкой, старым пиджаком и льняным полотенцем. Под лавкой — два ведра с водой и чемодан из фанеры с рубашками да бельем. У стола — табурет. Вот и все хозяйство. Держал он его в чистоте. Пол мыл каждую неделю, а подметал по два раза на дню. Были в его избушке и маленькие сени. Там он держал инструмент и сосновые чурки.

Отвязавшись от Агафьи, он занес в горницу (так он называл свою комнатенку) две чурки и стал откалывать большим ножом щепу. Потом принялся ладить из щепы корзину.

Разные мысли лезли в голову. То о Николае подумает, то о жене. Вспомнил и мать свою, и отца, умершего, когда ему не было и семи лет. Вспомнил и сыновей своих. Сначала взрослых парней, а потом — когда были они малышами голопузыми. Как провожал их на фронт. Первенца своего вспомнил — Ивана. Как не знал он, что с ним делать, и радовался, и стеснялся чего-то, и как не мог усидеть дома и подался на все лето на Мурман на промысел…

И вдруг вспомнил толстого англичанина — капитана лесовоза. Ясно всплыло из полувекового забытья гордое лицо с надменным взглядом. Длинный тонкий нос, рыжие густые бакенбарды и короткая трубка, пыхавшая терпким до одури табачным духом.

Мужики грузли английскую баржу лесом, а их жены отвозили с баржи на берег на лодках гвозди. Время было голодное, англичане знали это — стали бросать нашим бабам в лодки орехи, шоколад, конфеты. Даже котелки с супом спустили и жестянку с ветчиной. Бабы не удержались — набросились на еду. Едят, стыда не зная, да хвалят английских моряков, пока мужики не оттащили их да не всыпали им на глазах у команды. Те загалдели, глазами зыркают, а капитан их ноздри раздул, кричит: «Дикар, не смет бит женщина!».

Тут Федор и прыгнул на борт, хотел за «дикаря» поучить басурманина. Мужики еле оттащили его… Слава Богу, никто не настучал, а то загремел бы Федор в тюрьму за подрыв международного сотрудничества. Позже он узнал, что бригадир хотел донести на него, да испугался, что накажут всю бригаду и его самого в первую очередь за то, что не доглядел и допустил конфликт.

Дома Федор отыгрался на жене за обиду. Потом уж пожалел. Да и как бабам удержаться было с голодухи?! Да еще такое угощенье. Они про шоколад с царского времени не слыхали. А мужикам тогда очень оскорбительным показалось, что их жены на заморское без гордости набросились…

Потом замелькали новые лица. Знакомые и давно забытые. Грозно взглянул на него инспектор Бдонин, который хотел посадить его за семгу. Даже жаром обдало. Он вспомнил, как Бдонин забирал у него новую сеть и грозился отправить его в сибирские дали. Больно хлестнула обида на бригадира Рябова, крепко обсчитавшего его после сезонного лова. Думал, бригада заступится, но никто не стал начальнику перечить. Дико ему было видеть, как сломался помор, попуская неправду. Хотя и поморов было на тот сезон у них не более трети.

И всё лезли из глубин памяти старые обиды. Он старался отогнать их, но они продолжали вылезать. Сколько лет прошло! Все давно забыто, ан нет: тревога росла, и уже работа не могла отвлечь от нее.

Федор отложил корзинное донце, встал на колени и закрыл глаза. Он перекрестился, но молитва не шла — не мог вспомнить ни одной. Голова гудела, сердце билось тяжело и неровно. И вдруг он подумал, что все это неспроста: и жена приходила во сне, и ее укоры за Колю, и старые обиды…

«Неужто конец?!»… Что-то липкое заливало голову. Он тряхнул головой, оперся одной рукой о кровать, другой о табурет и тяжело поднялся. Переступив вялыми ногами порог, качнулся всем телом, падая на наружную дверь, но в последний момент удержался. Свежий сосновый воздух ворвался в грудь. Ему показалось, что он не дышит, а грудь сама распахнула какие-то створки. Больно резанула прохлада, и вдруг полегчало, будто горящую одежду скинул с себя. Он медленно вздохнул, и, держась за дверной косяк, опустился, сел на ступеньку, опершись спиной о раскрытую дверь. В голове у него посветлело, приятное кружение уносило липкую пелену.

Сердце неровно подрагивало. Федор силился понять: в голове или в сердце поселилась какая-то новая мысль. А может, не мысль, а знание чего-то верного, что произойдет с ним? Стоило лишь немного напрячься, и стало бы ясно, что это. И он напрягался. Что-то подобное произошло утром, когда просыпался. Но лишь скользнуло и ушло. А всплыли забытые обиды. И вдруг он понял, в чем дело, и сам себе тихо сказал, словно изнутри диктор по радио: «Я помру. Скоро. Может, сей момент. Надо бы успеть покаяться. Вот и обиды… Так то ж другие сотворили, а надо свое вспомнить и осудить». И от этого знания ему стало легко. Так вот почему всякая чушь в голову лезла!

А вспоминать надо: как других обижал, как жену в гроб свел, как Колю испортил вином, как с чужими женами жил… Да мало ли что натворил! Федор приготовился вспоминать, но в голове, словно кто лампочку загасил, освещавшую темную кладовку с залежами собственного окаянства.

Он сидел, часто моргая и напряженно шмыгая носом. Напрягался так, что сперло дыхание, но вспомнить не мог ничего кроме птичьего взмаха безвольных пьяных рук падающего от его пинка Николая…

На минуту выглянуло солнце. Слабой искоркой блеснула на тропе крупная песчинка. Черный грач заводной игрушкой подскочил к самым ногам Федора и, склонив головку, посмотрел на него круглым лукавым глазом. Федор плюнул на птицу и отвернулся.

* * *

Когда вернулся отец Игнатий, Федор уже без особого труда добрел до храма. Ему хотелось расспросить про Маланью, но язык не поворачивался. Агафья куда-то запропастилась. Батюшка молчал и, видимо, хотел поскорее уйти, пока та не вернулась. Запирая храм, Федор все же отважился и спросил:

— Жива-то?

Батюшка молча кивнул головой.

— Надо бы и мне исповедаться, — сказал Федор и не договорил, отец Игнатий упредил его:

— Послезавтра. Готовься.

Он простился со сторожем и зашагал не к калитке, а в дальний угол кладбища, где был широкий разлом в ограде. Федор смотрел ему вслед и думал, что надо остановить его и упросить исповедать его прямо сейчас, не откладывая. «Доживу ли я до послезавтра?..». Он смотрел на удаляющуюся спину священника, а видел какое-то сизое дерево, качающееся и расплывающееся вдоль ограды.

Через минуту прибежала Агафья. Стала заполонено рассказывать о том, как ее не пустили в больницу, что Маланья слаба и помрет непременно. Федор слушал, силясь понять, отчего ей так весело. Но Агафья вдруг высморкалась и зарыдала. Федор мазнул ее шершавой ладонью по спине: «Ну-ну, женка». Хотел еще сказать что-то утешительное, но не собрался и медленно побрел к себе.

Он сварил себе супу из крапивы и снитки, нехотя похлебал горькое варево, ковырнул в банке «Частик в томатном соусе», но есть не стал. Выпил чаю с ржаным сухарем и лег на кровать.

Болели ноги, сухо жгло в животе, ломило поясницу, но он приказал себе о болях не думать. Закрыл глаза и попытался уснуть, но сон не шел. Мелькали перед внутренним взором лица родных и давно позабытых людей, какие-то дома, деревья. Била по воде огромная семга, громко хрипела подстреленная им белуха, затарахтел мотор, угрюмо, с укоризной глядели на него глаза Николая. «Эх, Коля-Коля, — вздохнул Федор. — Как же быть, коли помру и не свидимся. Письмо б написал тебе, да не горазд я. Да и чего писать? Был бы рядом, попросил бы простить да слова бы путные нашел… А то и не нашел бы. Горазды мы друг дружку учить, а сами-то по-человечески и прожить не можем. Сам-то прожил свиньей. И зачем мне такой срок дан? Восемьдесят пять годов — шутка ли! Во всем районе — только бабки-сверстницы, да и тех немного. Мои-то дружки — уж десять годов, как последнего проводил на тот свет. И почто дольше всех небо коптю. Однако, родила ж меня мать, на добро наставила… Ох, тяжело помирать, страшно. Дело небывалое… Бедный человек, однако. В молодости от блуда да всяких страстей не знаешь, куда деваться, а в старости — одни болезни. А может, еще потяну до Колькиного возврата? Может, померещилось, мало ли чего не бывает. Может, предчувствие, а, может, наваждение какое… Срок никому не ведом. Надо и помыслы таковые гнать, дальше жить, Колю ждать. Сказано: задняя забывай, вперед стремись[4]».

Федор привстал с кровати, прислонился спиной к стене. От резкого движения в глазах поплыли сиреневые круги. Он прерывисто вздохнул и поскреб в затылке: «Ишь, чешется — либо битым быть, либо облают крепко. Искушение… А ведь наладился дело делать…».

Федор поднял недоделанную корзину, повертел ее, отложил к стенке и вспомнил, что кончилась щепа. Он неожиданно легко поднялся и вышел наружу. Сосновые чурки лежали в сарае отдельной поленицей. Он выбрал три подходящие и решил больше не брать, чтобы не захламлять избу.

Выйдя из сарая, он увидел человека с походной заплечной сумкой. Тот кланялся ему и молча подходил ближе. Федор сощурил глаза, пытаясь разглядеть незнакомца.

— Не узнаю, — сказал он. — Чего накланиваешься?

Человек поздоровался и стал извиняться, долго объяснял что-то. Федор слушал, но никак не мог понять, чего тот хочет.

— Не возьму в толк, надоть-то чего? — спросил он недовольно.

— Мне бы кипяточку. Не волнуйтесь, заварка у меня есть. С утра голова болит, а чаю негде выпить. У меня, как с утра не выпью крепкого чаю, голова болит. Может, позволите кипяточку… да компанию составите? У меня и пироги есть домашние, и печенье…

— Погоди, — прервал его Федор. — Тебе чаю што ль сварить?

— Ну да. Собственно, не чаю, а только кипятку, заварка у меня своя. В аэропорту нет буфета.

Федор с минуту помолчал.

— Где ты там аэропорт увидел? Изба, и та гнилая.

Очень уж некстати был этот человек. Да и как ему чай сделать? Вскипятить и занести? Так у него и кружки нет. И оставлять на дворе неловко. Своих-то он никого к себе не пускал. Да никто и не стремился, знали его закон. А как быть с приезжим человеком? Странноприимство оказывать должен, придется в дом пустить.

— А в чем проблема? — удивился гость. — Воды нет? Так я схожу. Печку растопить?

Федор кашлянул и коротко ответил:

— Не то.

— Что не то? — не понял гость.

— У меня чайник электрический. Давай, заходи…

Он открыл дверь и впустил гостя вперед. Тот недоуменно пожал плечами и переступил через порог.

Пока Федор наливал в чайник воду, вставлял расшатанную вилку в розетку, гость выкладывал из сумки на стол припасы, рассказывая про то, как не отважился идти просить в пятиэтажки, а пошел наудачу к частным домам через кладбище, да по дороге к нему первому и обратился.

Федор смахнул со стола на пол пролитую воду и сел на кровать.

— Садись, пригласил он. — Хошь на лавку, хошь рядом со мной, а то — вон табурет.

Гость сел на скамью и улыбнулся.

— Погода нелетная, отложили до утра.

— Да, дует крепко. Куда — лететь?!

Гость подумал, что его спрашивают, куда он летит, и стал рассказывать, кто он, куда и зачем летит и что дня через два-три вернется и полетит обратно домой в Молдавию.

— Далеко тебя занесло, — кивнул Федор. — Как, говоришь, тебя зовут-то?

— Дмитрий.

— А годков тебе сколько? — спросил Федор скорее для порядка, чем из интереса. Коль впустил, неудобно пнем сидеть, надо и разговор поддержать.

— Двадцать пять, — охотно ответил Дмитрий. — Это моя первая командировка. Понимаете, и наши пишут, что много они заколачивают. И от ваших было письмо — всё недовольны. Шутка ли — за сезон по семь тысяч привозят!

— Ты про что? — не понял Федор.

— Я вам объясняю: наши из Молдавии строят в этом колхозе клуб. В прошлом году построили коровник. Заработали по пять и по семь тысяч. Поступили жалобы, вот я и еду разбирать на месте.

— А-а-а, — протянул Федор, — ты, значит, по этот части…

Он шмыгнул носом, нахмурился и замолчал. Милицию и всяких инспекторов Федор не жаловал. Дмитрий заметил реакцию хозяина и смутился. Он что-то хотел объяснить, но запнулся и тоже замолчал. Так они просидели минуты две. Слышно было, как хрипело у Федора в груди. Тихо зашумел чайник.

— Закипел, — нарушил молчание Дмитрий.

Федор не ответил.

— А почему вы замолчали? Я вас обидел? — виновато спросил гость.

— Чем обидел? — буркнул Федор. — Я гомонить не горазд. Чего рот открытым держать?! В избе, вот, дверь отворить — изба и выстудится.

— Вы замолчали, когда узнали, что я еду с инспекцией.

— Полно толковать, — отрезал Федор. — Я свое отговорил. А хочешь знать мое слово, так знай: нету порядку ни в чем. Разве это дело? Заезжие тысячи получают, а своим заработать не дают. Что, наши мужики хуже ваших дом срубят?

— Такой закон, — сказал Дмитрий и сочувственно посмотрел на Федора. — Местные получают свою зарплату, а дополнительных договоров заключать с ними нельзя. — Федор махнул рукой и поднял крышку чайника. Легкое облачко пара вырвалось наружу. Из носика чайника выплыло плотное кольцо, а за ним тонкая струя пара.

— Готов, — сказал Федор и вытащил из ящика стола заварной чайник, старую фаянсовую чашку и латунную, со многими зарубками ложку.

— Заваривай, пей, а мне надоть выйти…

Он медленно побрел к церкви, ругая себя за то, что ввязался в разговор. «Надо же было подвернуться этому парню…».

Он остановился у паперти. На ближних могилах уже заседали три группы. Услыхав шаги, пьяницы стали прятать бутылку, но, увидев сторожа, успокоились и продолжили разливать.

— Со своими нынче стаканами ходят, — удивился Федор. — Даже пьяницам теперь не нужон. Вот, ведь, и податься некуда.

Он повернул назад и вдруг подумал, что зря осердился на парня. «Тот смирный и вежливый. Да и чего законы облаивать. Не нами писаны — не нам и менять. Да и все, видать, для русского человека ко спасению устроено. Большие деньги — большие соблазны. Только балует народ, да не знает, как себя утешить с ними, погаными. В них ли радость?..». Он вспомнил о своей прежней страсти к деньгам и решил: «Безотменно надоть с парнем поласковей». И вдруг ему пришла на ум поразившая его мысль: «А что если он с инспекцией к Коле когда поедет?! Да мало ли что, возьмут и пошлют. Кто их, инспекторов, знает?! К нам же заслали. Надо бы потолковать с ним. Он, вон, молод. Краснеет — знать, не закаменела душа».

Когда Федор вернулся в сторожку, гость раскладывал на бумаге бутерброды с колбасой и сыром, половину макового рулета и домашнее печенье разной формы: сердечком, ромбом, плетеной косичкой.

— Это вам, — сказал Дмитрий и стал наливать хозяину чай в вымытую чашку.

— Эт ты с собой бери, в дороге сгодится. Вишь, какие у нас тут рестораны. А мне сие не по зубам, разве что полбулки оставь.

Дмитрий стал уговаривать взять все, но Федор решительно отказался.

— Ты, вот, на меня не серчай. Я о своем печалуюсь, а на тебя чего мне серчать? Ты человек государственный, при исполнении. Если хочешь, оставайся тут, до утра коротай. Гостиница у нас малая, сплошь занята морскими людьми. Так что смотри… Тебе кровать, а я на лавке лягу.

Дмитрий стал отказываться. Сказал, что попробует счастья в гостинице, хотя ему интересно было бы со старым человеком поговорить.

— А мне что говорить?! Такое скажу, пустое… или недовольствовать будешь. У меня толк особой, я по-своему разумею о всем. Тебе и интересу не будет, у тебя жизнь своя.

Но Дмитрий поблагодарил за приглашение и объявил, что остается, только попросил разрешения ночевать на лавке.

— Это ты зря. Тебе сон нужон, а я нынче почти без сна живу. Да и отосплюсь вволю, мне вскорости долгой сон предстоит.

Но Дмитрий объявил, что ляжет на лавке, и тут же лег на нее, примериваясь.

— Отличное ложе. Сон у меня нормальный, я и на полу могу лечь.

Федор перестал перечить и подумал: «Чего это я оставляю его? Лучше бы шел себе, только хлопот да разговоров с ним. Молчать получше бы было… Надобно нынче мне молча пожить». Но вслух не сказал ничего. «Что это? Корысть? Надежда на то, что этот человек поможет отыскать Николая? Ну а найдет — не он же Колю увидит. А этому человеку и дела-то до Коли нет. И что он ему скажет? Видел, мол, твоего отца… Ну и что? Мало ли кто меня видел. Э, пустое все. А может, мне просто страшно оставаться одному? И чего страшиться, давно своего часа жду. Не уйти от него. Надо бы одному остаться, подготовиться чтобы достойно… А вдруг неспроста он мне послан? Ведь никто за семнадцать лет не бывал в моей келье… Знать, неспроста. Бывает ведь под видом путника и явится кто. Всяко бывает».

Федор посмотрел на своего гостя внимательно: глаза светлые, добрые, сам молодой и гладкий. «Врет, поди, что начальник», — подумал Федор и твердо решил, что этот путник не простой. Пока он рассматривал гостя, тот рассказывал ему о себе, стараясь развеять подозрительность хозяина.

Видно, ему нужно было объяснить что-то важное и для самого себя, и для этого старика, с которым свела его судьба. Он видел, как того задело известие о цели его командировки. Люди боятся всяких проверок, ведь после них и под суд отдают. Он и сам чувствовал себя неуверенно: какой из него начальник… После юридического факультета он по распределению попал на службу. Он, будто бы оправдываясь, начал рассказывать этому угрюмому старому человеку о своей мечте — бескорыстно служить Отечеству, пока не исчезнут нечестные люди, пока не отпадет нужда в наказании и контроле, пока все не станут счастливыми, с чистыми душами, пока… пока не перестанут на могилах водку пить! «Вот она — любовь к отеческим гробам, о которой говорил Пушкин»… Дмитрий говорил горячо, словно старался убедить себя в своей правоте.

Федор слушал его, мало понимая смысл того, о чем тот говорит и почему так горячится: «Пушкин-то что худого для инспектора сотворил?..». И вдруг что-то дрогнуло в его сердце. «Вот бы так Николушка посидел со мной да потолковал о своей мечте. И о чем он мечтает? А у него, старого, что за мечта? Да и чего мечтать…». Он безнадежно вздохнул. Дмитрий запнулся и удивленно посмотрел на него — по щекам старика текли слезы.

— Это я так, о своем, — вздохнул Федор. — Хороший ты человек… Только возможно ли это? Куда же они подеваются, нечестные?

— Исчезнут, — убежденно ответил Дмитрий. — Мы так организуем жизнь, что им не будет места.

— Дай Бог, — вздохнул Федор.

— А почему вы не верите этому?

— Да я ведь без малого девять десятков землю топчу. Вон как ноги распухли. Всякое видел…

Федор задумался: «Говорить ли? Пусть помечтает. Что мне его бередить, чего душу чужую мутить. Пусть себе…».

— Ну скажите, — настаивал Дмитрий.

— Эх, — вздохнул Федор. — Да как ее, жизнь-то, организуешь? Нешто это ручей? Его перекроешь — он через край польется, коли дырку не провертеть… Вор-то не должность такая, чтоб под начальством ходить да приказа ждать. Ты ему как дорогу ни загораживай, какой закон ни придумай — свою хитрость найдет, чтоб обойти его. Потому как вор. Это ведь сердце, душа у него воровская. Душу надо лечить, а не ловушки на вора ладить. Чем ловчее ловушка, тем вор искусней. Карманников переловишь, — начальство заворует. Да оно и так ворует. Плох человек, больна у него совесть, как его от воровства удержишь?

— Что же вы предлагаете?

— Ничего я, паря, не предлагаю. Не нами свет заведен — не нам его и переделывать. Я так… Сказал, что на ум взбрело. Может, у тебя какой секрет найден, так я за тебя порадуюсь.

Дмитрий беспокойно передвинулся по лавке.

— Но ведь надо же что-то делать. Распустился народ, все-все тащат.

— Долго в скудости жили. То одно, то другое, то раскулачили, то война. А и то подумать: много ли надо? Подумаешь — так ничего и не надо. Обуты, одеты, не голодаем…

Дмитрий покачал головой.

— Логика у вас странная. Так рассуждать — сидели бы в каменном веке.

— Зачем?

— Ну а как же? Если человеку ничего не нужно, и сидел бы он себе на печи, ни в космос бы не полетели, ни открытий научных не сделали.

Федор вздохнул и еще раз пожалел, что заговорил.

— Разве не так? — настаивал Дмитрий.

— Может, и так, — Федор ткнул себя в грудь и выпалил. — Вот он, космос. Сюда бы почаще летать, вот где порядку нет.

— Я об одном, а вы о другом, — Дмитрий покачал головой. — Все одно… Да ведь все нужно. Можно и мир познавать, и себя совершенствовать.

— Можно и потерять…

— Так нельзя этого допустить! — чуть не закричал Дмитрий.

— Нельзя, — кивнул Федор.

— Значит, мы понимаем друг друга?

— Кто его знает, — вздохнул Федор. — Я, вон, себя понять не могу, а тебя как мне понять? Вижу, душа у тебя копошится, ответов ищет. Только там ли они?

— А где же?

— Каждому свой путь, — уклончиво ответил Федор.

— А все же? Вы свой нашли?

— Не ведомо мне. Коль столь годов хожу — значит своим путем, на чужой не заступил.

Федору показалось, что со стены над печкой смотрят на него с фотографий жена с Николаем, но никаких фотографий там не было.

— А коли заступал на чужой путь, то ломал тех, кто по нему шел, — тихо добавил он. — За что и ответ собираюсь держать.

— Я не понимаю вас. Вы что-то говорите и не договариваете, — взволнованно проговорил Дмитрий. — Знаете, случайные беседы бывают очень полезны. Однажды я говорил с одним человеком о войне. Он рассказывал совсем не так, как в кино и книгах. Ничего особенного, очень просто, откровенно и очень по-доброму и по-человечески. Совсем непривычно. И я много понял…

— Я, может, скоро помру, — прервал его Федор.

— Ну что вы…

— А то. Помру я. А ни ума не набрался, ни долгов своих не отдал. Ты вот, чужие доходы судить собираешься, а я со своими не рассчитался, вот что страшно. Такая, вот, бухгалтерия.

Они оба замолкли. Слышно было, как скрипели под сильным ветром сосны. Надорванный кусок толя хлопал по крыше сарая. Кто-то пробежал по дорожке, топая и тяжело дыша. Раздался чей-то пьяный вскрик. Сильный порыв ветра налетел с завыванием и глухим свистом. Неожиданно погасла лампада — за разговором Федор забыл подлить масла. Дело несложное, налить масла да зажечь фитиль, но Федор сильно огорчился. Ватный жгутик прогорел до основания, и он принялся негнущимися пальцами скручивать новый, думая о том, что непременно нужно спровадить гостя и прочитать вечернее правило. Но было неловко просить его уйти. Федор кряхтел, собирался с духом, а потом выпалил:

— Мне тут часок одному побыть надоть, погулял бы ты, а?

Дмитрий с готовностью поднялся, и Федору опять стало неловко — снова обидел парня.

— Ты не спеши, приходи потом и ложись. Я уж тогда толковать не стану, коли надоть чего, ты сейчас спрашивай.

Гость помялся.

— Вообще-то я о многом хотел спросить, многое мне интересно.

Федор неопределенно помычал.

— А давно вы здесь работаете?

— Годов семнадцать.

— А в церковь всю жизнь ходили?

— Нет… Вообще не ходил, и сейчас-то не всегда заглядываю.

Федор сам не понял, отчего соврал парню — воскресных служб он никогда не пропускал.

— Значит, просто так сторожите? Объект и только?

Федор недовольно кашлянул, но ничего не сказал.

— А до этого чем занимались? — продолжал расспрос Дмитрий.

— Всяко было…

— Значит, вы просто подрабатываете к пенсии? — не унимался гость.

— Да какая же тут приработка?! Сторожу да мету… Себе в радость. При деле, опять же.

— Но за деньги?

— Да что тебе за дело до моих денег? — вспылил Федор.

Дмитрий смутился.

— Простите. Я сначала подумал о вас одно, потом… другое. Вы мне кажетесь очень интересным человеком. Я хочу понять. Долгая жизнь. Время было тяжелое, и революция, и война. Теперь до старости трудитесь и без денег.

— Да чего тебе понимать? Какая разница — за деньги, без денег! Это ты со своими молдаванами решай, а я уж свое порешил.

— Не понял.

— На что деньги? Ни жену не выкупить с того света, ни сына из тюрьмы… У меня сейчас другие беды.

— Какие?

— Топчусь на месте, росту никакого. Мира нет на сердце, одно утеснение…

Дмитрий осторожно присел на скамью.

— Какого роста?

— Никакого нет. Человек завсегда должон расти. И младенец растет, и начальник вверх стремится. А и старикам, и всякому возрасту свой рост надобен, иначе нельзя — беда иначе. Подвигаться надобно…

— Я не понимаю вас, — тихо сказал Дмитрий. — Чего вы от себя хотите?

— Подвига — просто сказал Федор.

— Подвига? Хотите героем стать?

— Может, даст Бог, пострадать придется. А то ни на что не гожусь. О грехах толком не молюсь, не каюсь — так, как бревно сухое…

Дмитрий слушал старика, затаив дыхание. Федор резко прервал монолог, вздохнул и, махнув рукой в сторону двери, тихо приказал:

— Ступай, погуляй часок.

Оставшись один, Федор принялся читать вечернее правило. Перекрестился широким крестом, поклонился в пояс и стал проговаривать про себя выученные наизусть слова молитвы. Он клал крестное знамение истово, тыкал с силой себя в лоб, словно призывая непослушную голову пробудиться для светлых мыслей. По плечам он бил сложенными троеперстно пальцами, норовя попасть туда, где в молодости красовались на его погонах унтерские лычки. Но не мог привести сердце в молитвенное состояние, опять лезли откуда-то воспоминания. На сей раз он вспомнил свое служение в Восточной Пруссии. Но не страшный бой, в котором был ранен в грудь, а пышнотелую Эльзу — дочь хуторянина, к которой бегало полвзвода. «Эх, да что же это за срамота! Никакого покаяния. Вспоминаю без сокрушения сердечного, наоборот, с усладой. Хоть оторви голову, да выбрось вместе с сердцем!».

Когда вернулся Дмитрий, он уже лежал под ветхим суконным одеялом.

— Постели фуфайку да пинжаком накиньсь, — приказал гостю и повернулся к стене.

Он досадовал и на гостя, и на себя: «Ишь, ему интересно! В одно ухо вошло, в другое вышло — и весь интерес. А мне смущение. Болтун старый. И молитва не пошла».

Федор понимал, что не в госте дело, а свои грехи не давали ему покоя, но не знал, что делать и как настроиться на покаянный лад. «Может, оттого и пустил парня, что не могу, яко подобает, покаяться?..».

Утром он не подал виду, что не спит, говорить с гостем не хотелось. А тот встал тихо, чтобы не потревожить его, надел башмаки, вылил в чашку оставшуюся с вечера заварку, немного добавил холодной воды из чайника и залпом выпил. Потом он что-то написал на клочке бумаги, выложил из сумки пакет и положил его на стол, рядом с молитвословом. Ступая на цыпочках, он подошел к двери, тихо открыл ее и неслышно ступил в сени. Звякнул засов, проскрипела наружная уверь. Некоторое время было слышно, как хрустит под ногами песок, насыпанный Федором третьего дня. Потом все стихло. «Славный парень, боится разбудить. Доброе сердце, не окаменеть бы, гоняясь за мазуриками…».

Был шестой час. Федор лежал, не вставая, без мыслей, без радости. Даже тревога ушла. «Словно куль с ватой, — подумал он. — Надо бы встать». — Ветер стих, громко чирикали воробьи. Грачей не было слышно. «Распогодилось. Должно, улетит… Чего он там намаракал?».

Федор поднес к глазам бумажку, подвинулся к окну, прочел, написанное ровным почерком: «Спасибо за гостеприимство. Желаю вам доброго здоровья и долгих лет». «Долгих, — вздохнул Федор, — куды дольше!». Рядом с молитвословом лежали пять рублей. «За пятерку он бы три дня в гостинице постоял. Добрейшая душа, надоть на их заказать сорокоуст о его здравии». В пакете лежал пирог-медовик и конфеты «Мишка на Севере».

Федор растрогался и всплакнул. Развернул конфету, но есть не стал. «Мишка-Мишка, скоро деду крышка», — прошептал Федор и вытер тыльной стороной ладони слезы.

* * *

День шел как обычно. Федор обмел паперть, подобрал на могилах мусор и две порожние бутылки из-под портвейна. Доделал корзину. Принялся, было, читать Псалтырь, но глаза скользили по строчкам, а ничего не складывалось, словно читать разучился — бежит буквенное плетение, узор и только, а в голову не входит. Федор вздохнул, отложил книгу и стал думать о Маланье.

Вражда у них была давняя. В молодости он хотел жениться на ней, но она не пошла за него. Он женился на ее подруге Анне, и Маланья с той поры ни разу не зашла в их дом. С Анной встречалась у себя, а его никогда не приглашала. Знала о Федоре все, ну и с соседями своими знаниями щедро делилась. Болтать она всегда была великая охотница. А сейчас, когда, казалось бы, и рассказать о Федоре нечего, либо осудит его (то не так сделал или не туда чего поставил), а коли он и на глаза не показывается, примется его старые грехи поминать да всякий раз и закончит: «Слава Богу, не вышла за него. Он бы и меня в могилу вогнал, а детей споил». И хотя Федор всякий раз сам попрекал себя тем же, но одно дело самому себя ругать, а другое — со стороны услышать. Сердился он на Маланью крепко.

В полдень прибежала Агафья, вызвала его наружу и стала рассказывать, что Маланья рыдает и говорит всем, что Федора хочет увидеть. А к ней-то не пускают никого.

— А нужен ты ей, повиниться хочет, — выпалила она. — Забыла вчерась покаяться, что тебя все злила да наговаривала всяко… Вот.

— Я зла не держу, — смутился Федор. — Вот только о ней думал. Ну, пойдем, сходим? Скажу ей, успокою. И на мне грех — обижал ее.

— Да не пускают-то к ней, говорю. Мне все нянечка Михеевна докладает.

— Ну, так пусть Михеевна ее на мой счет успокоит.

— Вот ведь… хорошо, — согласилась Агафья и, не раздумывая, побежала вниз в больницу. «Бегает чисто овца непорожняя», — усмехнулся Федор, глядя как Агафья, смешно семеня подкашивающимися толстыми ногами, сбегает вниз по угору.

Не успела Агафья скрыться за дощатым забором ближайшего палисада, как перед Федором возникла новая фигура — незнакомый мужичок в рваном клеенчатом плаще, мятых рабочих штанах и новых кедах. Он настороженно смотрел на Федора маленькими глазками. Федор взглянул на него и тут же отвел взгляд. Он увидел мутные водянистые круги с черными дырами зрачков, и ему показалось, что он заглянул в бездонную яму. Федор решил, что это пьянчужка из новых, и пошел в избу за стаканом. Он прикрыл за собой дверь, но дверь тут же отворилась. Такого прежде не было, пьяницы закон знали: сторожево жилье — запретная для них зона.

Незнакомец не только вошел, но еще и задвинул за собой засов. Федор сердито поглядел на вошедшего, не зная, обругать его или вытолкать из сторожки без слов. Пока он решал, что предпринять, незваный гость скинул плащ, оказавшись в грязной футболке. Он быстрым движением вытащил из штанов, подвязанных бельевой веревкой, мятый конверт и молча протянул его Федору.

Федор, с трудом сдерживая гнев, взял конверт, — и сразу понял, что в нем. Он сел на кровать, с трудом превозмогая боль в сердце. Неожиданно сильное чувство гнева и страха лишило его сил. Он часто дышал, голова стала подрагивать, крупная испарина выступила по всему лицу.

Человек смотрел на него, не мигая, и ничего не говорил. Потом он быстрым обезьяньим движением приподнял лежащую на ведре фанерку, зачерпнул кружкой воду и протянул хозяину.

Федор долго, судорожно глотал, но получалось вхолостую, вода в кружке не убывала.

— Вот, прохудился, однако, совсем, — пробормотал он.

Пришелец привстал, отобрал у Федора кружку, и, взяв ее за дно, резко наклонил ее. Вода плеснулась Федору в рот, мимо рта по ватнику, пролилась на колени. Федор жадно сглатывал воду, шумно сопел и далеко выпячивал губу. На сей раз кое-что проглотить удалось.

Гость налил вторую кружку, но Федор замотал головой, отвернулся и вытащил из незаклеенного конверта письмо. Узнав Колину руку, хрипло спросил:

— Как он там?

— Нормально, — ответил гость. — На УДО тянет. Может, скоро увидишь. Или не увидишь, — добавил он сощурившись.

Голос у него был резкий, с какими-то истерическими женскими взлетами.

— Куда тянет? — не понял Федор.

— Условно-досрочное. Раньше срока могут выпустить.

— Когда? — обрадовался Федор. Знать, сон вещий. И все воспоминания и тревога — к возвращению Коли. — Когда ждать-то его?

— Кто знает? Может, к октябрьским. Ты давай читай, не тяни.

Федор положил письмо на стол и наклонился, разглядывая знакомые каракули. Он испугался, что не сможет прочитать его, как не сумел давеча читать Псалтырь. Читал он, слава Богу, в свои годы, без очков. И сейчас буквы без труда складывались в слова.

Коля писал: «Дорогой отец! Много писать не могу. У меня все хорошо. Может быть, скоро увидимся. Дружок мой Володя расскажет тебе все. Ты ему дай за письмо двадцать пять рублей и еще тысячу. Я ему должен. Вернусь — отработаю и отдам. А если ему не дашь, мне будет плохо, может, совсем не свидимся. Прости меня. Твой сын Коля».

Федор прочел письмо, пожевал губами, вздохнул, прочел еще раз, разгладил листок рукой и снова перечитал. «Вон оно что! Деньги. Значит, и “папа”, и “твой сын” все ради денег. Так я, старый дурень, и думал… Деньги…».

Федор закрыл глаза и долго сидел, покачиваясь всем телом. Гость, прищурившись, наблюдал за ним. Он сидел, сгорбившись, настороженно высунув голову из высоко поднятых плеч, и был похож на сову, готовую броситься на зазевавшуюся мышь.

— За что он тебе столько должен? — наконец спросил Федор.

— Тебе дела нет. Прочитал — гони, — отрезал человек.

— Ты ж дружок ему. Отвечай отцу!

— Там все сказано, — «дружок» передернул плечами: то ли боксер перед противником, то ли иззябшийся воробей.

— Не говоришь — и у меня разговор короток: нет у меня денег. За письмо дам, сколько сказано, а тысячи нет.

«Дружок» еще больше сощурился и медленно процедил:

— Там все написано: худо будет Кольке. Он сказал, что ты жмот, и можешь не дать, и что денег у тебя много. Смотри… Лучше дай!

Федор почувствовал, что задыхается от гнева. Ему хотелось броситься на этого тщедушного человека и задушить его, силы бы хватило. Но вдруг стало страшно за Николая. «Проиграл или ляпнул дружкам про его “тысячи”…».

— Завтра у меня именины, — пробормотал Федор.

Язык ворочался с трудом. Во рту было сухо. Он поднялся и набрал воды. Выпил на этот раз всю кружку в несколько глотков и, глядя на перекатывающуюся по дну серповидную длинную каплю, закончил:

— Мне батюшка даст восемьдесят пять рублей, я тебе их отдам.

— А остальные? Слышь, отец, не торгуйся, мне ночью на поезд. Тебе полдня сроку, где хочешь ищи. Занимай, отнимай, из чулка доставай — не мое дело. Ночью срок.

Он бесцеремонно отодвинул старика к печи и прыгнул на кровать, по-кошачьи перевернувшись в воздухе. Сбросив на пол кеды, он поелозил спиной по кровати, посучил по одеялу короткими кривыми ногами и, радостно взвизгнув, потянулся.

Что-то странное произошло с его лицом. Федор не сразу понял, что это улыбка. Детской радостью сверкнули глаза — на федоровской кровати лежал мальчишка, набегавшийся, уставший от долгих шалостей, наконец получивший возможность отдохнуть от собственной неугомонности. «Вот ведь, и его мать родила. Сопляк, а страху нагоняет». Но в тот же миг мальчишечье лицо сморщилось и помрачнело, словно молоко подернулось складками желтой пенки. Гость хмуро посмотрел на хозяина и, резко вскинув подбородок, заклокотал:

— Давай, батя, шукай. Не тяни кота… — он выдал долгую матерную тираду, шмыгнул носом и отвернулся к стене.

* * *

Песок скрипел под ногами Федора, часто стучал по сухому телеграфному столбу дятел, низко пролетел к аэродрому четырехкрылый кукурузник. Медленно плыло над головой большое белое облако, похожее на руину храма с овальным проемом посередине, сквозь который широким раструбом бил солнечный луч. Он ярко высветил золотистые стволы сосен с янтарными подтеками живицы, зеленые могильные холмики и трех мужиков. Двое сидели на могилах, а третий громко балагурил, стоя на длинных хлипких ногах, то склоняясь к приятелям, то выпрямляясь неестественно резко. Руки его ходили ходуном, и был он похож на заводного паяца, пляшущего в огромном прозрачном конусе, заполненном огненным золотым эфиром. «И что мы за народ! На могилах скачем! Ни страху, ни уважения к предкам», — сокрушался Федор.

На стакане в руке сидевшего на могиле мужика сверкнул солнечный зайчик. Такой яркий, что Федор зажмурился. «Не успел осудить, как мне, дураку, вразумление. В собственном глазу бревна не вижу. Пора бы вынуть, сколько лет на могиле жены не был». Похоронили ее вместе с его матерью в деревне, да и остались ли хоть холмики на могилах — деревни и следа нет…

Он остановился около двух уцелевших надгробий из черного мрамора. Были они одинаковыми, гладко отполированными, со множеством сколов и странным ажурным навершием — подобием готического свода, из которого торчали обрубки арматуры. На них крепились когда-то кресты. На одном памятнике было выбито: «Надворный советник Ярцев Михаил Варсонофиевич». На другом: «Жена надворного советника Ярцева Домна Моисеевна». «Кто такие? И за что им такая честь? Почти все перебито, а эти памятники стоят. Знать, хорошие люди, вот Господь и сохранил. А может, и нехорошие… Может, за имя женино не сломали, в честь индустриализации. А то “стукнули” бы, что “домну” ломают, и припаяли бы за вредительство!».

Федор усмехнулся и стал следить за белой капустницей, порхавшей над могилами. Она пролетела между черных камней и, скача по воздуху, устремилась вверх, скоро затерявшись в сосновых ветвях.

Федор прошел по кладбищу против своего обычного покосного хода и стал спускаться вниз, к реке. Деревянный тротуар резким пришаркивающим стуком далеко оповестил о его походе. Чья-то кудлатая голова высунулась и тут же исчезла за высоким забором. Звонко засмеялся ребенок, протарахтел за углом мотоцикл.

Переходя дорогу, Федор пропустил автобус, отсалютовавший ему клубом густого сизого дыма. Незнакомая молодая женщина поздоровалась с ним и прошла мимо, опустив низко голову. Пробежал мальчишка, гоня перед собой облепленную грязью камазовскую покрышку.

Перед домом бывшего купца Мясоедова Федор остановился и несколько раз машинально поерзал ногой, подняв пыль. На этом месте семьдесят лет назад он нашел золотой империал. О своей находке он никому не сказал и пять лет держал монету в старом валенке. Несколько раз на дню он любовался своим сокровищем, прячась от матери на повети. Золотая монета приятно холодила ладонь, тускло посверкивал бородатый профиль императора. Кружилась голова от мысли о том, что на этот желтый кружок можно купить все, что душе угодно. Однажды вернувшись с покоса, он узнал, что мать отдала его детские валенки вместе с заячьей шубкой какой-то нищенке…

Потом была глиняная свинья с кривой дырой на спине. В эту свинью он бросал копейки и плотно сложенные рубли. Свинья дожила до сберкнижки, радуя его постоянной прибавкой веса и глухим звяканьем при потряхивании. С каким сладострастием саданул он ей по спине отцовским кузнечным молотом! На изрядную кучку из бумажных и металлических денег он водрузил самый большой осколок — половину свиной головы с красным пятачком и кривым желтым клыком, торчавшим из отбитой пасти. А потом он долго жалел, что разбил копилку, и даже собрался вылепить такую же, но не сумел…

А после смерти жены им овладела невыносимая тоска. Он вдруг почувствовал себя той самой свиньей, набитой деньгами. От каждого шага звенела в нем медь и шуршали бумажки, сильные рези терзали живот. Сколько жутких ночей провел он, катаясь по кровати с закушенной зубами подушкой, с ужасом прислушиваясь к грозному хрюканью, вырывавшемуся из глубин сотрясавшегося живота. Чьи-то грубые пальцы мусолили бумажки, перебирали монеты, рассовывая их по кишкам. Он не мог рассказать о своих болях, боясь, что его сочтут сумасшедшим. Да и сам он не был уверен, что не потерял рассудок… Вот тогда-то он и пришел в церковь. Батюшка сказал, что его надо отчитывать, только сам он не возьмется. Власти не позволяют отчитывать.

А нужно Федору порвать со старой жизнью. Победить грех сребролюбия. Совершить какую-нибудь очень большую жертву, тогда, Господь, возможно, и исцелит его.

Федор послушался: отдал свой дом вдове-погорелице Анне и перебрался в церковную сторожку. Не прошло и недели, как боли в животе и нутряное хрюканье прекратились.

Подойдя к своему дому, Федор остановился и, оглянувшись по сторонам, приладился глазом к дыре в заборе. По двору семенила младшая Аннина внучка. Подошла к корыту и наклонилась, ухватившись за борт, смешно задрав голую попку.

В огороде был завидный порядок. Федор удивленно посмотрел на окученную картошку: «Надо же, и мою окучила!». Ровные бороздки бежали вдоль забора в дальний угол к колодцу. Федор посмотрел на колодезное колесо (таких теперь ни у кого в городе не осталось) и почувствовал зуд в руках. Ему захотелось погладить этот большой, отполированный за целое столетие деревянный круг, крутануть его, вытащить тяжелое ведро и упасть лицом в ледяную вкуснющую воду. Эх, какая вода у него! Первые годы жизни в сторожке он нет-нет да и сходит с ведерком к родному колодцу. Тосковал не по дому, а по воде.

Федор пошамкал пересохшими губами и решил войти во двор. Но в это время из избы вышла босая Анна. Она молча подняла на руки внучку, звонко поцеловала ее в щеку и усадила рядом с собой на скамейку. Но та не хотела сидеть и все норовила сползти на землю. Федор постоял несколько минут, отвернулся и побрел прочь.

* * *

В больнице его никто не остановил. Он прошел мимо старух в синих байковых халатах, режущихся в «дурака», заглянул в раскрытую дверь какой-то палаты. Там сидела женщина в таком же байковом халате с газетой в руках. Она поглядела на него поверх очков и отложила газету.

— Вам кого? — спросила она и поднялась с табурета.

— Маланью, — ответил Федор. — Помирающую, — добавил он для ясности.

Женщина вышла в коридор и кивком пригласила его следовать за собой. Старухи оторвались от карт и с любопытством уставились на посетителя.

В палате, в которую его ввели, стояли четыре кровати. Сначала Федор ничего не понял — кровати были пусты. Женщина показала на ту, что стояла у окна, и вышла, осторожно прикрыв за собой дверь. Федор подошел вплотную к кровати и тут только увидел голову Маланьи. Он скользнул глазами по плоско лежащему одеялу, силясь понять, куда же подевалось тело. Через несколько мгновений у Маланьи дрогнули веки, медленно открылись глаза.

Федор придвинул ногой поближе к изголовью табурет и тяжело опустился на него.

— Спасибо, что пришел, — голос Маланьи был слабый, но чистый.

— Ну, как ты? — спросил Федор и положил руку на торчавший из-под одеяла матрац.

— Прости меня, Федор, — веки закрылись, и из правого глаза выкатилась большая круглая слеза. Федор смотрел, как слеза юркнула вниз по щеке, оставив темную полоску на иссохшей белой коже.

— Бог простит, а я и подавно, — сказал он и, взяв с перекладины полотенце, осторожно промокнул Маланьину щеку.

Та с благодарностью посмотрела на Федора:

— Я ведь тебя любила. Всю жизнь.

Федор от неожиданности закашлялся:

— Ну, девка, какая такая любовь?

— Не знала, что ты такой упрямый. Думала, походишь, еще попросишь, позовешь за себя. Я ж была девка нецелованная, надо было скромность выказать, чтоб не бежать по первому зову. А ты раз — и женился. Да еще и на подружке моей.

Федор изумленно посмотрел в подернутые белесой пеленой глаза умирающей:

— Дак чего ж ты… Ну, девка.

Он замахал обеими руками и, чуть не поперхнувшись, выпалил:

— Чего о том теперь толковать, о другом теперь думай.

— Моя вина, — всхлипнула Маланья.

— Да и не без моей.

— Кругом дура. Вся жизнь наперекосяк, ничего хорошего не видела, ни за кого не хотела выходить.

— А со мной еще хуже бы было, я ведь не подарок.

— Может, со мной другим бы был…

— Да что ты, слыханное ли дело, — начал сердиться Федор. — Раньше не могла сказать?!

— Нельзя, у вас детки…

— Так до детков.

— До детков обида жила… И потом обида.

— Ну, знаешь, — Федор привстал и тут же снова сел. — Ты за этим меня позвала?

— Повиниться хотела.

— Ну, дак повинилась, а теперь молчи. На пороге уже… а все глупое городишь. Разве можно? Кака теперь любовь?

— Хотела, чтоб ты знал. Ой, Федор, страшно-то как…

— Ничего. От этого не уйти. А чего жалеть?! От тебя, вон, и не осталось ничего…

Он подумал, что странно как-то утешает, и добавил:

— Я за тобой, долго не задержусь.

Маланья помолчала, голова ее стала легонько подрагивать.

— Икону-то Николая Угодника — Николке твоему, я Агафье наказала.

— Спасибо на том.

Маланья беззвучно плакала. Левый глаз был закрыт, а из правого выкатывались частые бусины слез.

— Сами, сами во всем виноваты, — сокрушенно вздохнул Федор. Нечего ни на людей, ни на жизнь пенять. Все беды сами себе натворили, и некого винить… — он снова мазнул полотенцем по Маланьиной щеке.

— Родителей не почитали, вот и нам от детей то же. Ты не горюй, у тебя хоть сирот не будет. Сирот оставлять плохо, а и неблагодарных детей — тоже радость не велика.

Он подумал, что вовсе не о том говорит с бездетной старухой, махнул рукой и почувствовал, что и по его щеке бежит жаркая струйка.

* * *

Он не помнил, как дошел до берега, сколько просидел, глядя на бесшумно текущую реку. Он любил это место. Справа река широкой водой входила в море, вдали у грузовой пристани стояли длинные баржи-лесовозы. По бонам бежал с багром на плече сплотчик. Пронзительно прогудел катер и, описав дугу, быстро поплыл к пристани.

Федор вспомнил о деньгах, которые ждал Николкин дружок, и принялся подсчитывать, сколько сможет собрать до осени. Сено, картошка да корзины… Получалось так, что тысяча набиралась. «Велю ему в сентябре приехать», — успокоился Федор и решил, что пора домой, но идти не хотелось.

Краешек солнца скрылся за кромкой горизонта, по морю и по реке разлилось багряное зарево. Пылающие облака, казалось, норовили прыгнуть вслед за солнцем в море. Золотисто-кровавые всполохи побежали от моря вверх по реке до того самого места, где сидел Федор. Через полчаса небесный багрянец постепенно начал гаснуть. Вода потемнела и уже слева вверху чернела маслянисто и грозно. «Ишь, наладился до осени собирать. А сколько мне жить-то осталось? С утра помирать собрался, да и к вечеру не передумал. Надоть вслед за Маланьей идти, чтоб не спужалась одна. Вот ей и будет со мной загробная свадьба…».

* * *

В то время, когда Федор подсчитывал будущую выручку, на кладбище проходили другие подсчеты. Федоров постоялец, разбуженный криками, быстро определил, что гуляют не без напитка. Через несколько минут он сидел посреди гуляк с наполненным до краев стаканом. Мужики щедро угощали его, расспрашивали о Николае. Местный Николкин дружок, Ленька Дранов, тыкал гостю в нос просмоленный большой палец и запальчиво выкрикивал:

— Колька — во! Во — парень!

Потом он погрозил кулаком в сторону сторожки:

— Если бы не старый хрыч, мы бы сейчас с ним тут сидели.

И заходили под старыми кладбищенскими соснами рассказы о Федоровской скупости и о его несметных тысячах. Гость слушал молча, а когда Ленька, распаляясь, крикнул «Сто тысяч!», коротко спросил:

— Где?

— Что — где? — не понял Ленька.

— Где он их держит.

— Известно, где. В матраце.

— А может, под полом или в печке, — добавил другой Николаев приятель.

Гость громко скрипнул зубами и в два глотка осушил стакан.

* * *

Утром Агафья спешила поздравить Федора с именинами.

Дверь сторожки была распахнута, на крыльце валялись осколки кирпича и куски грязной серой ваты. Половые доски разворочены, на месте печки груда кирпичей, растерзанный матрац брошен на пол.

На кровати лежал Федор. Лицо его было покойно и даже торжественно. На правом виске темнела небольшая, с пятак, ссадина.

* * *

Похоронить Федора позволили здесь же, на старом кладбище, неподалеку от его сторожки. Хоронить его пришел весь город. Много было зевак, не знавших его. Их привлек слух об убийстве из-за больших денег.

После отпевания и краткой литии у могилы долго стояли молча. Никто не плакал, речей не было. И только тогда, когда уже собирались опускать гроб, Анна, которой Федор отписал дом, тихо сказала:

— Не было у него никаких денег. Все погорельцам отдал, я и раздала их.

Потом добавила Агафья:

— Он и жалования не брал. У него закон был: пока носят ноги, кормиться от рук своих. Что за корзины выручал, на то и жил.

Никого эта весть и не удивила. Получилось, будто об этом все знали.

А когда стали засыпать могилу, вдруг заволновались птицы. Сотни грачей поднялись над кладбищем. Со стороны аэродрома прилетела огромная стая. Птицы носились, громко крича, над верхушками сосен. Несколько грачей подрались из-за места на высокой сосне над самой могилой.

Агафья испуганно закрестилась, приговаривая:

— Его птица. Стратилат грачами богат. Ишь как его провожают.

Потом добавила (народ-то нецерковный):

— Федор Стратилат нонче. Именинник наш Федор, на Стратилата родился. — Но и это объяснение мало кто из народа понял.

Агафья накануне вечером напекла блинов и сварила две огромные кастрюли киселя. Тем и помянули тут же. Потом, после того, как разошелся народ, посидели с батюшкой. Помянули и кутьей, и полным обедом.

Батюшка был грустным. В конце даже всплакнул:

— Я ведь его не исповедал. А он просился, чувствовал, что уйдет. На мне грех, буду поминать сугубо.

Вечером постоянные участники кладбищенских радений помянули Федора по заведенному обычаю. Человек двадцать расселись на густо поросших травой могилах рядом с новой, голой. Пили долго, молча. Кто-то все время хрипло вздыхал, кто-то заметил, что не у кого теперь и стакан попросить. Кто-то сказал, что некому будет траву косить… В конце «поминок» стали бить Леньку Дранова — того Колинова дружка, который рассказал убийце о Федоровых тысячах. Били не зло, но усердно. Избитого оставили на Федоровой могиле. К утру Ленька оправился и побрел домой.

А еще через два дня на Федоровой могиле появился крест — большой восьмиконечный. Агафья сказывала, что накануне ночью видела Леньку. Будто бы, он тащил на спине что-то большое. Но что — не разглядела.

1986 г.

Бедный Славик

— Какие же мы папуасы! — громко произнес пожилой мужчина, умильно разглядывая двойняшек, подбежавших к сидевшей рядом с ним женщине. Они были в одинаковых розовых платьицах и белых шляпках.

— Бабушка, мы уже причастились и запивочки выпили, — сообщили они хором.

— Почему это мы папуасы? — обиделась бабушка и сердито посмотрела на соседа-грубияна.

— Да не мы и не ваши красавицы, — заторопился тот успокоить ее. — Это ведь счастье — иметь таких девочек. С детства в церкви, причащаются…

В это время из храма выбежало не менее полусотни детей. Одна за другой выходили молодые мамы с грудными детьми на руках.

— Я смотрю на ваших девочек и на этих деток, — продолжал нарушитель бабушкиного спокойствия, — и думаю: «До какой дикости мы дошли, что депутатам и правительству приходится принимать закон о запрещении называть детей непотребными… нет, не именами, а сатанинскими кличками. Это кем нужно быть, чтобы назвать младенца Люцифером или Демоном! Какими-то “хобитами” называют, “треками”, набором цифр…

— Конечно, это ужасно, — вздохнула бабушка. — Но и раньше дикости было немало. Называли же детей и Днепрогэсами, и Магнитками, и Отюшминальдами[5]. У нас в санатории Вилен[6] был, Рэм[7] и даже Тракторина Кондратьевна. Царство им Небесное! Хорошие были люди, а как их в церкви поминать?

— Это хоть и от бескультурья, но все же раньше давали имена в честь великих людей и трудовых подвигов и достижений. А сейчас — в честь нечистой силы.

Бабушка печально улыбнулась:

— Вы правы. Но по причине узаконенного безбожия у каждого поколения была, как вы выразились, своя папуасность, да простят меня жители Папуа и Новой Гвинеи.

— Я тоже прошу у них прощения.

— И у меня есть своя история, из этой же области. Раньше на побережье от Туапсе до Адлера был всего один храм. Вот этот, сочинский, Михаила Архангела. А сейчас на этом пространстве около сорока церквей, не считая часовен. Меня в этом храме крестили в пять лет. Я все помню. Была война, и его только что открыли. Народ бросился крестить детей. Двадцать лет негде было крестить. Бабушки привели внуков и внучек. Сами-то они были крещены до разорения церквей. Мужчины на фронте. Я помню огромную толпу пожилых женщин и детей. Среди них было только два старика. Крестили большими группами. Я помню, как батюшка кадил, и я оказалась в облаке. Сквозь него падал широкий луч света, и мне казалось, что я на Небе.

Моя бабушка меня потом иногда водила в церковь, и я причащалась. А уже когда в школу пошла, не до церкви было. Отец погиб на войне, мать сначала молилась об его упокоении, а потом перестала. Времена изменились, на верующих косо смотрели. Мама в санатории работала, и замполит ей прямо сказал: «Еще раз в церкви тебя увидят — уволю». Бабушка умерла, водить в храм стало некому… Так я и росла.

Потом молодость, институт, работа, замужество. Жила без Бога, но когда сыночек родился, понесла его крестить, сюда же, в Михаило-Архангельский храм. Когда метрику выписывали, записали его Русланом. Я с детства почему-то это имя полюбила. Сказку пушкинскую «Руслан и Людмила» сто раз перечитывала. Крестной матерью была моя подруга Надежда. Меня не пустили в храм, я ждала во дворе. Когда сыночка вынесли, я к нему, как к Русланчику обращаюсь, а Надежда говорит: «Батюшка сказал, нет такого имени в святцах. Он крещен Славиком». Ну, Славик так Славик, а только и я, и все звали сыночка Русланчиком. Я ведь его ни разу потом в церковь не водила. Окрестила — и забыла дорогу в храм.

И вот мой Русланчик закончил консерваторию, взяли его в хороший оркестр скрипачом. Как-то вечером звонит мне: «Мама, я стал ходить в церковь. Как меня зовут по-православному? А то батюшка говорит, что нет такого имени — Руслан». А я и не знаю. Спрашиваю Надежду: «С каким именем его крестили?». Говорит: «Славик». А какой Славик? Есть и Вячеслав, и Ярослав, и Владислав, и Святослав… Звоню сыну, говорю, не знаю толком. Он к своему духовнику: «Мама не помнит». Тот узнал, что Русланчик родился десятого сентября, говорит: «Ближайший святой — Александр Невский». И стал его причащать как Александра. Я этого не знала. Он в Москве, я в Сочи, а потом вообще в Германию уехал. Здесь ему копейки платили, а там — сами знаете: в Европе в хороших оркестрах и заработки хорошие. Живет в своем доме, всего вдоволь. Только грустит очень. В нашу церковь ездит по воскресеньям за пятьдесят километров. Просит жену вернуться в Россию, а та — ни в какую…

А я после того с ним разговора тоже стала в храм ходить. Вспомнила, как мне хорошо было в детстве в церкви. И будто вернулась в родной дом. Духовник у меня появился. Рассказала я ему эту историю со Славиком. Спрашиваю: «Мне-то как о нем молиться? Какое имя в записках писать?». Батюшка говорит, самый близкий Славик к его дню рождения — Владислав. Был такой князь, кажется, сербский. Его день седьмого октября. Стала я праздновать этот день. Накануне звоню сыну, говорю: «Слава Богу, теперь знаю точно, какой ты Славик. Ты Владислав, и именины у тебя завтра — седьмого октября. Поздравляю!». А он: «А я уже почти год себя Александром Невским считаю». «Посчитал — и будет. Теперь точно установили, что ты Владислав. Он тоже князем был. Только не нашим, а сербским».

Вот такие мы были папуасы: ничего о вере не знали. И даже имени своего толком не могли выяснить. А что с моим сынком самое смешное, так это то, что в Германии он со своим именем (по паспорту) намучился. Когда спрашивают, как его зовут, отвечает — «Руслан». А ему говорят: «Знаем, что русский. Звать-то тебя как?». А по-немецки «Русланд» значит «Россия». Вот немцы и думают, что он им сообщает, что русский.

2016 г.

Панечка

УЗИ показало, что будет девочка. Девочку и ждали. Бабушки с обеих сторон задарили Валентину детской одеждой на год вперед. Слава Богу, не на два и не на три! Если распашонки и ползунки для младенцев одинаковы и для девочек и для мальчиков, то кофточки и шапочки с вышитыми бабочками и цветочками определенно предназначались для дочери.

Но родился мальчик. Как там УЗИ не разглядело будущего защитника Родины — не известно. Говорят, такое случается нередко. Но известно одно: отец новорожденного, Виталий, даже не пытался скрыть радость перед женой, собственной матерью и тещей. Те мечтали о девочке, и это служило поводом для ссор и бесконечных выяснений отношений с женской половиной семьи. А поскольку мужскую половину представлял лишь Виталий (мать его была разведена, а теща вдовой), то появление еще одного представителя сильного пола отец воспринял как пополнение в виду грядущих битв.

Битвы не заставили себя ждать. Начались они с выбора имени. Мальчик родился девятого августа, в день памяти великомученика и целителя Пантелеймона. Для отца было ясно, как назвать сына. Но жена с тещей не просто воспротивились, а стали называть его Сашенькой, в честь отца Валентины и покойного мужа тещи. Мать Виталия не возражала. В честь бросившего ее супруга она внука ни за что бы не назвала. Женская солидарность возобладала: Саша так Саша. Ну не Пантелеймон же!

— Где ты видел Пантелеймонов?! — гневливо увещевала Виталия теща. — Во всем городе не сыщешь. Он же не монах!

— Да его в школе задразнят, — вторила ей Валентина. — Будут обзывать Пантелей-Бармалей. Или еще хуже.

— Куда уж хуже? С чего ты взяла, что его будут дразнить? Может быть, он будет самым уважаемым в классе, и никто не додумается до твоей дразнилки, — возмущался отец.

— Ты что, забыл? В школе у всех были клички. Фамилии переделывали. А уж на такое имя дразнилку даже ленивый придумает: «Пантелей, пивка налей». Или: «Пантелей, заберись на мавзолей».

— Не знал я за тобой такого поэтического таланта. Почему тебе глупости приходят на ум?! Наоборот, будут говорить «Пантелей — всех смелей». Или: «Пантелей, кровь за Господа пролей!». Он же назван в честь великомученика.

— Еще не назван, — огрызнулась Валентина и притихла.

От последней придумки мужа ей стало не по себе. Особенно когда он сказал, что не только браки совершаются на небесах, но и имена даются не нами, а святыми, в день памяти которых родился ребенок. Валентина знала точно, что их с Виталием брак свершился на небе. Она много лет молилась Николаю Угоднику о даровании ей верующего мужа: верного, любящего, непьющего, работящего. Такого и послал ей великий угодник Божий. Подруги ей завидовали. Даже у матери не было причин быть недовольной зятем. А уж она-то каждое его действие, как говорится, рассматривала под микроскопом. И вдруг такая жаркая ссора!

Теща заявила Виталию, что он фанатик, не думающий о будущем сына, и что если он не желает почтить память ее покойного мужа, назвав его именем внука, то она больше не переступит порога их квартиры и никогда не станет им помогать.

Своего покойного тестя Виталий никогда не видел по причине того, что тот ушел в мир иной задолго до знакомства с Валентиной. Тещино упрямство и постоянное вмешательство в его семейную жизнь он выносил с трудом, поэтому не очень испугался обещанной перспективы. Теща же исполнить угрозу не торопилась. Она постоянно находилась при внуке и демонстративно сюсюкала: «Ах ты мой Сашуля, Сашенька, мой красавчик ненаглядный. Твой злой папка хочет тебя назвать каким-то “пантюхом”. Ну как ты его будешь называть ласково, уменьшительно? Пантя?», — торжествующе вопрошала она, грозно глядя на зятя.

Теща нередко оставалась у них ночевать. Выносить это было непросто. Валентина сначала обрадовалась возможности отдохнуть и даже иногда вечером сбегать к подругам. Но вскоре и она стала тяготиться постоянными укорами матери. Все-то она делала не так, как положено: и кормила неправильно, и пеленала плохо, ни стерильности в доме, ни порядка… Мать не позволила крестить внука до сорокового дня, придумывала всякие отговорки: то жара стоит африканская, то какую-то эпидемию объявили, то батюшка, которого она почитала больше прочих, ушел в отпуск.

Наконец Виталий не выдержал. Теще было приказано не появляться в их доме до Рождества (почему до Рождества, он и сам не понял). Валентину же в ближайшее воскресенье он подвел к их общему духовнику и рассказал о ее нежелании назвать сына Пантелеймоном. Батюшка с недоумением выслушал рассказ Валентины о будущих дразнилках, улыбнулся и перебил ее: «Меня тоже дразнили. И били всем классом за то, что я с матерью ходил в церковь. Если будут дразнить твоего Пантелеймона, пусть постоит за имя своего великого святого. Ты, мать, убоялася, иде же не бе страх[8]. Ступай с Богом и благословляю поскорее крестить наследника».

Виталий подумал, что разногласие преодолено, но не тут-то было. На Валентину что-то нашло. Она объявила это благословение «частным мнением» и сказала, что покрестит сына в другом храме: «Никакого Пантелеймона.

Только Александр». Виталий не знал, что предпринять. Хороша православная подруга жизни! Не только воля мужа, но и благословение священника ничего для нее не значат. Он и лаской пытался ее урезонить и строгостью:

— Что теперь, расходиться из-за твоего упрямства?!

— Разводись, если хочешь! Это твоя идея. А я только хочу уберечь сына от издевательств. Дети такие жестокие! Ты что, не видишь, что с каждым годом становится все хуже и хуже?! Пусть хоть из-за имени его не будут мучить.

Виталий покачал головой:

— Ну и ну. Ты как глупая Эльза из немецкой сказки. Несла молоко и размечталась о будущем сыночке. Испугалась того, что он заболеет и умрет, споткнулась, пролила молоко и рыдает о сыночке, которого нет, а может и не будет.

— Ах, я глупая?! Ну и разводись, если ты такой умный!

Не известно, чем бы закончилась эта ссора, если бы их сын не заплакал. Сначала он просто хныкал, но вскоре стал кричать и никак не мог успокоиться. У ребенка поднялась температура. В десять вечера — тридцать девять, в полночь — сорок. Вызвали «скорую помощь». Врач долго осматривал маленькое тельце, заглянул в горло, прослушал легкие. Сделал какой-то укол. Сказал: «Не уверен, что поможет. Возможно, это какая-то инфекция. Если до утра не станет легче, вызывайте неотложку и везите в больницу».

— Это ты накаркал со своей немецкой Эльзой, — разрыдалась Валентина.

Она стала обзванивать подруг, нет ли у них какого-нибудь замечательного врача. Такого ни у кого не нашлось. Были лишь знакомые молодые — недавние выпускники медицинских институтов без особой практики.

Виталий оставил жену у телефона, а сам зажег свечу и стал молиться. Иконостас у них был скромный: венчальные иконы Спасителя и Богородичная Казанская, да несколько маленьких бумажных иконок: «Всецарицу» привез ему с Афона приятель, ее он всегда носил с собой в нагрудном кармане, Николая Угодника привез тот же приятель из паломнической поездки в Бари. Была у Виталия и иконка целителя Пантелеймона. Он стал читать акафист Казанской и прислонил к ее иконе иконку великомученика Пантелеймона. Читал он вслух, но негромко. В соседней комнате был слышен голос Валентины. Потом она замолчала, и раздались громкие рыдания. Он никак не мог сосредоточиться на словах молитвы. По нескольку раз перечитывал одно и то же место. Закончив акафист, Виталий долго стоял, про себя повторяя: «Пресвятая Богородица, исцели нашего сына».

Догоравшая свеча отбрасывала тень на иконы. На маленькой иконке, да еще и в полумраке, трудно было разглядеть лик святого, но Виталию показалось, что целитель Пантелеймон смотрит на него печально и с укором.

— Исцели нашего сына Пантелеймона, Матушка Царица Небесная! — проговорил он в полный голос.

В этот момент свеча погасла. Виталий взял новую свечу и иконку Пантелеймона. Поставив их на пеленальный столик рядом с кроваткой сына, зажег свечу и опустился на колени. Вдруг услышал, как за его спиной рухнула на пол Валентина. Он испугался, что та потеряла сознание, но нет — жена стояла на коленях с низко опущенной головой и тихо всхлипывала.

Их сын прерывисто дышал и жалобно постанывал. Виталий несколько минут прислушивался к его дыханию, потом поднялся с колен, склонился над кроваткой и пощупал взмокшую от пота головку. Ему показалось, что она уже не такая горячая. Он перекрестился и сделал несколько земных поклонов. Валентина последовала его примеру и вдруг неожиданно прильнула к нему и быстро проговорила: «Молись, молись Пантелеймону. Он тебя услышит».

Виталий сделал еще один земной поклон. Оглянулся на жену. Та смотрела на него с отчаянием и мольбой. Так смотрят только на того, кто может действительно помочь. Виталий тяжело вздохнул. Он почувствовал сильнейшее напряжение всего своего существа: еще минута — и душа выпорхнет из тела. Говорят, что хирурги, делая операцию на сердце, не находят в нем души. Он же ощутил ее трепетное биение и в сердце, и в голове, и во всем теле и подумал, что Господь услышал его молитву и исцелит сына, но его, Виталия, заберет к Себе. Он еле устоял на ногах и с трудом произнес:

— Молись вместе со мной. Повторяй: «Господи помилуй нас, грешных! Святой велико-мучениче и целителю Пантелеймоне, прости нас за то, что оскорбили тебя неверием»…

Валентина все повторила вслед за мужем. Виталий посмотрел на нее с тревогой и продолжил:

— «Оскорбили тебя неверием и нежеланием дать твое имя нашему сыну».

Он снова остановился и посмотрел на жену. Валентина и эти слова повторила без запинания.

— «Исцели нашего сына Пантелеймона».

Валентина повторила и, как показалось Виталию, произнесла имя того, кому молилась, с особой горячностью.

Виталий не смог сдержаться. Он прижал к груди голову Валентины и стал целовать ее в лоб, приговаривая: «Умница. Умная головка. Эта головка все понимает».

Валентина плакала. Виталий тоже не мог сдержать слез. Он почувствовал, что больше не может стоять. Ноги его подкосились, и он упал на диван. Жена села рядом. Он обнял ее за плечи и с горячей уверенностью произнес:

— Все будет хорошо. Целитель Пантелеймон исцелит нашего… Панечку.

— Вот ты и придумал, как его ласково называть, — Валентина улыбнулась и посмотрела на него, как прежде кротко, с любовью.

Они долго сидели, обнявшись, прислушиваясь к дыханию сына. Оно с каждой минутой становилось все тише и ровнее. Слушали, боясь пошевелиться. Внезапно Валентина вскочила и вскрикнула: «Он перестал дышать!». Виталий тоже поднялся и подошел к кроватке. Сынок лежал с высвобожденными из пеленок ручками, смотрел вверх и улыбался во весь рот. Валентина потрогала головку и зарыдала:

— Нет температуры! Жара нет!

— Только не говори, что это укол сделал.

Виталий погладил жену по голове, словно маленькую девочку, сделавшую что-то очень хорошее, перекрестился и медленно с чувством произнес:

— Благодарим Тебя, Господи! Благодарим тебя, святой великомученик и целитель Пантелеймон! — Потом взял жену за руку. — Ну посмотри на нашего сынка — какой же он Саша?!

— Да, — всхлипнула Валентина. — Чистый Пантелеймон.

2016 г.

Крестники

У меня есть крестники — семилетняя Маша и Леня пяти лет. Они живут в Сочи. Видимся мы редко по причине того, что живу я в Петербурге, но по приезде в Сочи первым делом знакомлюсь с их последними подвигами и высказываниями на самые разные темы. Я не устаю удивляться умению этих детей рассуждать и видеть то, что скрыто от взрослого человека.

У Маши два брата: Леша и Коля. Скоро будет еще либо братик, либо сестричка. Мама не расспрашивает докторов о поле будущего ребенка: «Кого Бог подарит, того и будем любить». А в семье Маши все очень любят друг друга. По воскресеньям всей семьей ходят в церковь и причащаются. Вернувшись домой, дети на некоторое время оставляют шалости и беганье по участку. Мама, папа или Маша читают книжки и ведут беседы о празднике и о том, что слышали на проповеди. Живут они в своем доме на краю леса, где до поздней осени собирают грибы. В их саду растут персики, яблоки, орехи и хурма. Есть даже несколько чайных кустов. Папа — большой мастер приготовления чая. За чаем в их доме часто собираются гости. Перед чаепитием или трапезой все молятся. Если по какой-то причине начинают молиться без Коли, то из детской или из ванной раздается громкий плач — Коля врывается в столовую и требует помолиться снова. Молитва — его любимое занятие. Если он чем-то расстроен и безутешно плачет, успокоить его можно только предложением помолиться.

В одно из воскресений, оставшись одни, дети сначала поговорили на церковные темы, потом стали рассуждать о жизни. Маше очень не нравится то, что называют «современной музыкой» — рок и всякое ритмическое буханье. Но по дороге из храма приходится это слышать. Маша говорит: «Такую музыку сочиняют злые люди. А красивую — добрые. А самое красивое — это то, как поют птички. Они высоко в небе, и слышат, как поют Ангелы. И сами стараются — получается у них красиво».

Леша, большой любитель машин, откладывает в сторону желтый самосвал и старается поддержать беседу: «Машины хорошие, они все умеют. Это водители плохие — плохо водят, поэтому сталкиваются и людей давят».

Двухлетний Коля слушает и молчит. Маша долго смотрит на него и спрашивает: «А что ты помнишь о своем детстве?». Коля не отвечает. Тогда Маша обращается к Леше: «А как ты думаешь, почему мы едим ненормальное?» — это гости накануне ругали генно-модифицированные продукты и всякие вредные добавки. Леша долго сопит, потом, нахмурившись, выдает: «Нужно уметь драться, чтобы защитить хороших людей. Нужно кулаками, а лучше — танком. Пойду попрошу папу купить танк». Маша на это замечает: «Леша у нас хороший, но у него так много машин. Зачем тебе еще танк?». Потом с неудовольствием смотрит на молчуна Колю и, покачав головой, добавляет: «О плохих говорить не будем». Неожиданно вскакивает: «Какой ужас! Посмотрите, как муравьи дерутся. Это они телевизора насмотрелись про войну и теперь воюют друг с другом». Леша, поглядев на муравьиную битву, произносит: «Пойдем спать, а то опять есть захочу».

Подходит мама с ножницами: «Давай, Леша, ногти стричь, а то у тебя уже не ногти, а когти». «Это потому, что я орел». Сначала сын капризничает, потом все же подставляет руки.

Когда с ногтями покончено, Маша предлагает пойти помолиться: «Давайте добавим молитву: “Пусть злые станут добрыми и попадут к Богу!”». Братья согласны. Мама ведет детей в детскую, поддерживая обеими руками живот. Маша озабоченно спрашивает: «Тебе больно? Давай, я возьму твою боль». Мама улыбается, Маша прижимается ухом к мамину животу и серьезно говорит: «Кто там? Мы тебя ждем. Меня зовут Маша, Лешу зовут Лешей, Колю Колей, папу папой, маму мамой. А как тебя зовут? Выходи скорее, мы тебя окрестим и будем играть. У нас все хорошие и все крещеные. Даже бабушка с дедушкой, хоть они и живут далеко».

Леня у мамы один. Хотя не совсем, есть еще старшая сестра, но она взрослая и живет самостоятельно в другом городе.

В одно из воскресений Леня внимательно слушал проповедь о том, как нужно бережно относиться к ближним. А когда батюшка, обращаясь к детям, заговорил о том, что непослушание разбивает сердца их мам, Леня шмыгнул носом и стал обоими кулачками тереть глаза. Выйдя из храма, он бросился на шею маме и разрыдался: «Мамочка, я не знал, что разбиваю тебе сердце. Я думал, что просто шалю. Прости меня! Давай мириться!». Мама погладила его по голове, поцеловала и захватила мизинцем его мизинец: «Мирись, мирись, мирись…». Леня не дал ей договорить: «Да не мизинчиком надо мириться, а душой!».

Однажды Леня сообщил маме: «Время от времени я впадаю в задумчивость по поводу смысла жизни». «Ну и в чем же он?» — засмеялась мама. «В том, чтобы ты не смеялась. Дело серьезное…».

Молитвы Леня произносит по-церковно-славянски, но некоторые слова, смысл которых ему не ясен, изменяет. Однажды мама спросила его: «Почему ты произносишь “хлеб наш насушенный”? Нужно говорить “насущный”». «Потому, что хлеб у нас всегда есть, а нужно еще насушить, чтобы получился насушенный — сухари, значит. Это если голод начнется».

У Лениной мамы есть сестра Галина. Леня очень любит свою тетю. У тети Гали какие-то особые отношения со всякой живой тварью. Ее шустренькая кошка Мурка очень ловко ловила птичек. Галина очень огорчалась и строго приказывала Мурке перестать их ловить. Но Мурка не слушалась. И вот, по мере того как Галина стала воцерковляться и молиться, что-то начало происходить с Муркой: через некоторое время она не только перестала охотиться за птичками, но даже стала позволять им склевывать крошки из своей миски. Тетя с восторгом рассказала Лене об этом чудесном исправлении своей кошки. Леня немного подумал и сказал: «То ли она уже старая, то ли поняла, что убийство — смертный грех».

В прошлом году в бочке для полива, куда Галина собирала дождевую воду, завелась древесная лягушка. Лето было засушливое, и вода скоро высохла. Тогда хозяйка стала подливать для лягушки водопроводную воду. Та радостно застрекотала, словно хотела поблагодарить за спасение, и стрекотала без умолку. Но когда Галина прикрикивала на нее: «Перестань! Не мешай молиться!», лягушка затихала и не издавала ни звука, пока ее благодетельница не заканчивала молитву. На это Леня заметил: «Сначала она по-лягушачьи молилась, а теперь поняла, что молитва доброй тети Гали для Бога важнее. И Бог лягушку за это уважает и сделает так, чтобы у нее всегда была вода в бочке».

2016 г.

Не ходи в астрал, красна-девица

Прошлым летом мой друг Василий в одном монастыре обратил внимание на паломников, отличавшихся от прочих, — сорокалетнего отца с очень красивой дочерью лет пятнадцати. В девушке была какая-то поразительная неотмирность. Она походила на старорежимную барышню, приехавшую на богомолье после какой-то беды. Больше всего поражали большие карие глаза. Она либо опускала их и смотрела под ноги, либо смотрела поверх голов куда-то вдаль. В этих глазах была тревога и ожидание чего-то, что должно случиться с минуты на минуту. Отец и дочь каждое утро приходили на литургию, и девочка на каждой службе причащалась. Потом она вместе с несколькими девушками шла на послушание на кухню.

На третий день пребывания в монастыре Василий отважился и заговорил с отцом этой девушки. Звали его Андреем. У них нашлось много общего. Оба были отставными офицерами и оба пытались найти приличную работу, не связанную с торговлей и охранным делом. Василий предложил новому знакомому прогуляться к источнику. Тот согласился. И, поскольку оба не так давно стали воцерковляться, нашлось немало тем, общих для новоначальных православных.

Через час они почувствовали симпатию друг к другу, и Василий рассказал о своих сложных отношениях с сыном. Он рассчитывал, что и Андрей расскажет, как сложились его отношения с дочерью. Тот выслушал Василия и грустно произнес: «Безумные мы люди. Господь дал нам детей, а мы не обращаем на них внимания. С младенцами еще возимся, да и то предпочитаем телевизор или общение с друзьями. Думаем, что это дело матерей — заниматься детьми, а у них и работа, и хозяйство, и кухня. И мать вместо того, чтобы все отложить и посидеть с ребенком, сует тому планшет или ноутбук: “Займись, детка”. Вот они и дозанимались… Если бы мы пришли к Богу лет двадцать назад…». Он немного помолчал, а потом рассказал, что произошло с его дочерью Светланой.

Живут они в Москве. В школе у Светланы не было подруг. Она дружила с мальчиками-одноклассниками. После уроков они собирались в квартире самого «крутого» парня, некоего Паши. Родители Паши были состоятельными людьми. Приходили они домой поздно. Квартира была большая, холодильник всегда наполнен деликатесами. Друзья охотно сокращали их запасы, после чего начинали медитировать. Шесть мальчиков и Света рассаживались в позе лотоса на большом мягком ковре в гостиной и послушно выполняли приказания Паши. Тот отыскивал в интернете всякие оккультные сайты и ночи напролет читал все подряд о путешествиях души в астральных мирах.

Однажды он обнаружил в интернете описание какой-то новой очень эффективной японской техники выхода в астрал и, выполнив все предписания, действительно куда-то «вышел». Вернее, он никуда не уходил, а оставался в своей гостиной, а вот душа его куда-то улетела. Сначала он пролетал сквозь мрачный коридор и почувствовал страх, но, поборов его, оказался в светлом пространстве, заполненном мягкими облаками. Он купался в лучах странного света, а какие-то бесплотные существа, похожие на тени, постоянно менявшие окраску, ласкали его и напевали непонятные слова, отчего становилось легко и радостно. Он не понимал, как долго это продолжалось. Закончилось все стремительным полетом с замиранием сердца от невероятной скорости. Очнулся он не в позе лотоса, а лежа на спине с прижатыми к подбородку коленями. Так он сгруппировывался, когда делал сальто на занятиях в секции гимнастики. И почему-то ему стало очень тревожно, словно от ожидания большой беды.

Но на следующий день Паше захотелось вновь испытать пережитые ощущения. И во второй раз все произошло, как в первый. После этого он предложил друзьям-одноклассникам присоединиться к нему. Те согласились — Паша давно стал для них непререкаемым авторитетом и источником новых знаний о жизни. Друзья и музыку (если это можно назвать музыкой) слушали лишь ту, которая нравилась Паше. И в компьютерные игры играли в те, которые он находил в интернете и в специальных рассылках. И даже одевались так, как он велел им одеваться. Мальчикам он дарил свои вещи, а Свете покупал особые джинсы и ботинки. Денег у него всегда было много. Родители щедро одаривали своего, как им казалось, гениального ребенка.

Паша, и вправду, отличался от своих сверстников. Учился отлично, был музыкален: играл на пианино и на всевозможных флейтах. Кроме того, писал стихи и был первым спортсменом в школе. Отцу нравилось то, что он интересуется всякими новинками — и техническими и литературными. Даже увлечение сына восточной мистикой было ему в радость. Далеко не у каждого из коллег были такие талантливые наследники. Родители знали, что после уроков к их Паше приходили друзья. Они навели справки. Узнали, что все из приличных семей, и среди них не было наркоманов и любителей выпить. А частые посиделки выглядели как дружеское общение ребят, склонных к интеллектуальным поискам. Это даже заслуживало похвал, особенно на фоне того, что творилось в других компаниях их сверстников.

Но вскоре Пашина мать заметила, что с сыном стало твориться что-то необъяснимое. Он стал плохо учиться, забросил музыку и спорт, часто грубил, когда мать задавала ему вопросы о том, что с ним происходит. Она никогда не видела его таким раздражительным. Что-то произошло с его лицом. Особенно пугали ее глаза сына. Они словно остекленели. Паша мог часами сидеть, не двигаясь, уставившись в одну точку. На предложение сходить к их знакомому врачу Паша ответил таким взрывом ярости, что матери стало понятно: без серьезного врачебного вмешательства уже не обойтись.

Для начала она решила развлечь его. На весенние каникулы отец купил тур на Канары. Ему удалось взять отпуск на десять дней. Двадцатого марта Паше должно было исполниться шестнадцать лет, а двадцать первого они улетали в экзотическое путешествие. На день рождения пригласили друзей — тех самых, с кем он постоянно проводил время после уроков.

Но герой торжества неожиданно для родителей лететь на Канары отказался. Для него стало дорогим другое путешествие. А в последний месяц, когда выходы в астрал стали коллективными, все, что происходило в обычной жизни, потеряло всяческий интерес. Интересно было лишь то, что переживала его душа в иной реальности. Оказалось, что загадочный мир, куда он научил выходить своих друзей, открывался по-разному. Почти всех поначалу охватывал страх. Но Паша сказал, что и ему было в первый раз страшно, и дал совет: «Нужно мысленно разбежаться и перепрыгнуть через этот барьер». Ребята послушались. Всем показалось, что они слышат голос, приказывающий подчиняться Паше, потому что он «избранный» и ему открыты многие тайны.

«Перепрыгнув барьер», они оказались в каком-то странном пространстве, наполненном черно-серыми тенями, почувствовали тошноту, и им снова стало страшно. Но, к их общему удивлению, на следующий день почему-то захотелось вернуться в это пространство. Во второй сеанс было уже не так страшно. Они увидели лучи света, разгоняющие серую мглу, разноцветные тени и что-то бесформенное, но очень приятное. Если в первый раз никто не слышал никаких звуков, то во второй звуки появились. Это были ритмичные удары по железу. Троих встретили, как утверждал Паша, «ангелы». Они были похожи на очень красивых людей и утверждали, что призваны охранять своих новых друзей и что мальчиков ждут грандиозные события, а происходить они будут в дни рождения каждого из них.

Ребята потом могли часами делиться впечатлениями о том, что они чувствовали и видели. Очень скоро все перестали понимать, что испытали сами, а что усвоили из рассказов других участников. И почему-то всем становилось плохо от возвращения в реальный мир, особенно от общения с родителями и всеми, кто мешал им уходить от тоски окружавшей их действительности. К родителям же все мальчики стали испытывать чувство непреодолимой ненависти.

Света же по-прежнему любила своих родителей. Она слушала других и ничего не говорила, не веря тому, что рассказывали друзья, потому что ничего, кроме смущения и страха, не испытывала.

Но еще больше она боялась показаться трусихой. Сначала ей казалось, что это оттого, что она не подчинялась приказаниям Паши. Но когда она, преодолевая страх, выполнила их, то почувствовала, что летит сквозь какой-то тоннель, и увидела и странный свет, о котором говорили мальчишки, и какое-то полупрозрачное существо с красивым лицом. Но свет был не теплым и ласковым, а каким-то синим и холодным. Красивое лицо приблизилось к ней так, что она почувствовала, что тонет в его огромных глазах, и услышала голос: «Это не полет. Для настоящего полета нужно прыгнуть с крыши. Тогда ты сразу увидишь красоту, о которой даже не мечтала, и почувствуешь восторг от полета свободной души». Она испугалась, машинально перекрестилась и вскрикнула: «Господи, помоги!». Красивое лицо вдруг превратилось в морду страшного чудовища и лопнуло, словно мыльный пузырь. В тот же миг мальчишки бросились на нее с исказившимися от злобы лицами: «Что ты наделала! Ты все испортила. Тебя мало убить!». Света испугалась, что они и вправду убьют ее, но Паша остановил их.

Она не помнила, как выбралась на улицу, как вернулась домой. Голова у нее кружилась и раскалывалась от боли. Света сказала матери, что ей нужно отдохнуть, и заперлась в своей комнате. Она решила больше не приходить к Паше. Но был канун его дня рождения, и подарок уже был приготовлен.

Света не поняла, что произошло: уснула ли она, или потеряла сознание. Она почувствовала, что летит вниз. Какие-то монстры кружили вокруг нее. Грозились растерзать за непослушание. Они больно били ее по лицу перепончатыми крыльями, визжали и хохотали. От сильных ударов было больно ушам. Она хотела перекреститься, но тело было сковано так, что не могла даже пальцем пошевелить. Когда Света пришла в себя, то услышала стук в дверь и голос матери: «Открой скорее!». Отперев дверь, девочка с трудом удержалась на ногах. Мать подхватила ее и, усадив обратно на кровать, проговорила: «Паша умер. Отец его только что звонил. Просит тебя прийти к ним».

Света, однако, никуда не пошла. Целую неделю пролежала в постели не вставая. А потом не могла ходить в школу. Чувствовала сильную слабость. Что-то произошло с памятью. Она ничего не могла запомнить. Врачи не понимали, что это за болезнь. Решили, что все произошло на нервной почве, и посоветовали родителям отвезти дочь на Кавказские Воды или в Карловы Вары.

А потом произошло невероятное. Ее пятеро друзей — те, с которыми она выходила в астрал, стали погибать один за другим. И происходило это в дни их рождения. Двое прыгнули с крыши, один попал под машину, о двоих последних говорили, что они стали жертвами маньяка. Найти убийцу не удалось. У всех шестнадцатилетие пришлось на апрель. Последнего хоронили второго мая. Света родилась в августе. Решили срочно увезти ее на юг — к бабушке. Бабушка была верующей. Она и Свету, пока та была маленькой, водила в храм и учила молиться. «Именно это и спасло ее, — закончил Андрей. — Она ведь инстинктивно обратилась к Богу, когда попала в лапы беса. Из глубины души выплыло то, чему учила бабушка».

Он немного помолчал, а потом продолжил: «Эти ребята стали приходить к ней с того света. Их никто, кроме нее, не видит, а она и видит, и говорит с ними. Показывали ее психиатрам, те предложили поместить ее в клинику. Но мы не стали этого делать. Слава Богу, у жены одна сотрудница — верующая и очень мудрая женщина, она посоветовала свозить Свету в Боровский монастырь к отцу Власию, а нам срочно начать ходить в храм и просить Бога исцелить дочь. И не ждать никакого чуда, пока мы не изменим свою жизнь.

Я всегда был большим скептиком и к верующим относился как к темным, отсталым людям. Над матерью своей подшучивал и даже богохульствовал. Но вот случилась беда, и что-то щелкнуло в душе. Все обычные методы испробовали — не помогло. К кому обратиться? Только к Богу и осталось. Жена после поездки в Боровск стала регулярно ходить в храм. Отец Власий хворал, и к нему не удалось попасть, но нам один иеромонах рассказал про этот монастырь и что нужно как можно чаще причащаться. Вот мы и исполняем его благословение. Очень боялись двенадцатого августа — дня Светиного рождения. Но сегодня уже семнадцатое — и она жива. И никто ей больше не является. Ждем Преображения Господня. Надеемся на то, что и Света наша преобразится. Пробудем в монастыре до Успения, а там, даст Бог, решим, что делать. Может, останется трудницей или послушницей. Возвращаться в Москву страшно.

Вот, нам показывают по телевизору, как дети заканчивают жизнь самоубийством, а назвать истинную причину никто не может и не хочет. Тут одного батюшку пригласили на конференцию, посвященную теме детского самоубийства. Он слушал-слушал, а потом не выдержал и сказал все, что думал о предложенных большими учеными методах борьбы с этой бедой: “Не психиатров нужно мобилизовать, и не конференции устраивать. С бесами никаким психиатрам не справиться. А нужно ходить в церковь и воспитывать детей в страхе Божием и любить их. Но не так, как сейчас принято: задаривать дорогими подарками и рассказывать о каких-то правах ребенка. У них одно право — быть послушными и исполнять евангельские заповеди. А с бесами борются только молитвою и постом”.

Что тут началось! Да какие бесы?! Что вы средневековые глупости нам рассказываете. Детей зомбируют — нужно закрывать оккультные сайты, и для тех, кто склоняет детей к самоубийству, вводить смертную казнь.

Пришлось батюшке покинуть это замечательное мероприятие. На прощание он им сказал: “Вот и борись с самоубийством с такими педагогами и учеными. Ничего хорошего не нужно ждать, пока мы не поймем, что только верою можно спасти наших детей. И не только детей, а всю Россию”».

Василий уехал на следующий день. На прощание он предложил Андрею устроить свою конференцию — собрать верующих людей: педагогов, журналистов, психологов и рассказать о том, что произошло с его дочерью. Может быть, с помощью нравственных сотрудников СМИ удастся достучаться до окаменелых сердец. Нужно понять, что наши дети брошены на заклание. И что больше всего их убивает наше равнодушие и неумение по-настоящему их любить.

Они обменялись телефонами и адресами. «А знаете, — неожиданно сказал Андрей, — вчера Света в первый раз за четыре месяца улыбнулась. Я спел ей: “Не ходи в астрал, красна девица. Не найдешь ты там сладку ягоду. Горьку ягоду там сорвешь. Горьку ягоду смерти лютыя”»…

2016 г.

Берегите ауру

В последние годы осень я проводил в Сочи. Утро обычно начиналось пением птиц и… матерной бранью соседей. Это означало, что они приступили к ежедневной трудовой вахте: очистке медных и алюминиевых проводов от обмотки и переборке деталей раскуроченных холодильников и всяких бытовых приборов, найденных на помойке. Делали они это под окнами нашего дома, в садике, разбитом на несколько индивидуальных участков. Участок ценителей цветного металла принадлежал семидесятипятилетнему отставному электрику Вове, а подельниками его были семидесятилетний водопроводчик Эдик и тридцатилетний Митя — человек без определенных занятий. Никто их не звал по имени-отчеству, несмотря на солидный возраст двоих членов этой трудовой бригады. И никто не пытался их урезонивать, когда они уж слишком громко начинали материться. А все потому, что люди они для нашего и соседнего дома были незаменимые, поскольку у всех постоянно что-то текло и протекало, перегорало и гасло. Без водопроводчика и электрика в нынешней жизни никак! А люди этих ценнейших профессий, как известно, без табуированной лексики обходятся редко.

В прошлом году я сидел на кухне у открытого окна и пытался понять, как долго продлится утренняя содержательная беседа, и удастся ли мне поработать. Матерная брань выбивает меня из колеи надолго. А ведь после их утреней трудовой посиделки предстоит еще вечерний сеанс «расслабляющего отдыха»…

Вот они разбирают металл «по жанрам». Судя по сердитым эскападам, его немного. Скоро Вова с Митей поедут его сдавать, а Эдик пойдет на свою водопроводную шабашку. А уж потом, обремененные пока не известным мне количеством бутылок, сядут под нехитрую закусь и крепкие словеса опустошать их. Ну что ж, надо торопиться. Я открываю ноутбук и пытаюсь закончить начатый накануне рассказ. Но не тут-то было…

— Ну что, раздраконил? — послышался голос Мити.

В ответ раздалась долгая матерная тирада, от которой я вздрогнул.

Беда в том, что люди они хорошие. Придут на помощь по первому зову. И берут за свои труды в три раза меньше, чем их штатные жэковские коллеги.

Сидят они, окруженные забором из кустов благородного лавра, в беседке под спеющим виноградом. Рядом пальма, олеандр и дерево мушмулы. Поодаль — платан и магнолия. Над головой поют птички. На соседском участке цветут розы. Рай, да и только! Ан нет, не до красот моим героям. И к морю они со времен перестройки не спускались. Предпочли горький напиток и еще более горькие словеса…

Я вдруг начинаю разбирать услышанную только что фразу. Понятно, что «раздраконил» означает «растерзал, разорвал» и к занятиям по освобождению проволоки от крепкой обмотки имеет отношение. Но корень-то — «дракон»… Почему — дракон? Это у китайцев драконы, а нам бы медведя помянуть. Но нет! Не говорят русские люди «размедведил» или, на худой конец, «разволчил»…

Но мое филологическое умствование продолжалось недолго. Они что-то опять не поделили, разбирая очередную порцию металла. Стали кричать и грязно ругаться. Похоже, напиток раздобыли с утра. Ах да, я же вчера расплатился за починку кухонного крана.

Не выдерживаю и решаю спуститься и попытаться урезонить их. Но как? Что я им скажу — «Прекратите материться»? Может быть, о том, что сначала было Слово и Слово было у Бога и Слово было Бог[9]? Или о том, что мир создан Словом, а они его своими словесами убивают? Или о чистой словесной жертве — хвале Господу Богу, вместо которой они приносят словесную жертву бесам?.. Ну нет — нельзя нарываться на богохульство. А может быть, рассказать им о научных опытах, доказывающих разрушительную силу сквернословия? Например, о профессоре Московского университета Горячеве и его теоретических и практических работах, показывающих, что происходит с телом человека на клеточном уровне. Пожалуй, они будут в восторге от сообщения о том, что их хромосомы с раннего утра подверглись мощному разрушительному воздействию. Особенно обрадуются семидесятилетние мужчины известию о том, что мат убивает репродуктивную функцию и негативно влияет на генетический аппарат потомства. Да, призывом пожалеть свои хромосомы их не проймешь. И о Боге не стоит говорить, и о науке. Хотя о некоторых опытах рассказать, как интересные истории, можно попробовать.

Подхожу к честной компании. Так и есть: выпивают и одновременно сортируют железяки. Увидели меня и замахали руками: «Санек, подходи, выпей с нами». Начинаю занудно объяснять, что здоровье не позволяет. Ссылаюсь на последние показания МРТ и УЗИ. Аббревиатуры эти им известны. Начинаю без всяческой разминки рассказывать о том, что задолго до создания этих чудных агрегатов их земляк-кубанец Семен Кир лиан изобрел аппарат, фотографирующий энергетическую оболочку человеческого тела. С его помощью делали снимок пациента перед началом ампутации ноги, а потом того же человека после операции. И в первом и во втором случаях энергетический контур тела оставался неизменным. Ноги нет, а ее контур оставался, и только через некоторое время исчезал. Так вот, сейчас на аналогичном аппарате делают уже цветные снимки людей в разном состоянии. У спокойных, добрых людей окраска энергетической оболочки розоватая или светло-голубая, а у разгневанных и матерящихся — багровая и черно-коричневая. Да еще во время матерной брани из нее вырываются энергетические пучки. Это означает, что оболочка истончается, а дойдя до определенного предела, человек погибает.

Слушали меня внимательно, не перебивали. Когда я закончил, Эдик покачал головой:

— Я об этом слыхал. Это индусы зовут аурой.

Он важно посмотрел на Вову, дескать, могу умную беседу поддержать. Но тот громко засмеялся:

— Хватит заливать! Я бы уже двадцать раз сдох. Я ведь с детства матерюсь.

— Значит, оболочка у вас толстая и вы ее постоянно восстанавливаете добрыми делами.

За правильность моего аргумента не ручаюсь. Эта догадка была импровизацией. Хотелось убедить собеседника, сказав ему что-нибудь приятное. Я понимаю, что, используя материальные доводы в разговорах о духовных явлениях, можно крепко согрешить против истины. Да и тема и повод для разговора были уж очень далеки от духовности. Я не стал использовать аргументы, понятные людям церковным. Ну как их убедить? Напугать, что ли?..

Я стал говорить о смерти, о том, что мы за каждое слово ответим, о том, что материться, когда в доме живут преимущественно пожилые женщины, молодые девушки и дети, непозволительно. Собеседники мои морщились. Митя молчал, Вова ворчал, но Эдик, державший все это время в руке недопитый стакан, выпил и проговорил:

— Конечно, ты прав. Но мы ведь материмся, как дышим. Это не ругань, это разговор у нас такой. Но ты, того, когда мы разойдемся, кричи с балкона. Если и не перестанем, то будем тише…

— А чо нам смерть, — вдруг хмуро произнес Вова. — Чо мы хорошего видим? Я смерти не боюсь. Каждый день одно и то же. Одна тоска…

Ну как ему рассказать о Том, Кто может утешить? Ведь он пьян и может начать богохульствовать… Да и Митя вдруг встрепенулся:

— Хорош, дядь Саш. Не пьешь, так нечего душу бередить.

Эдик гукнул на молодого собутыльника и обратился ко мне с грустной улыбкой:

— Ты тут все на Бога намекаешь, что Он нас накажет. А я тебе скажу, что меня Господь пожалеет. Я одну заповедь хорошо исполнил: не собирал сокровищ на земле — все пропивал.

Дружки его засмеялись:

— И мы тоже.

Я попрощался и пошел к морю, невольно продолжая в душе разговор. И аргументы находились…

Я шел мимо рощи магнолий и камфорных деревьев, в конце которой доживали свой век огромные пробковые дубы. Они засыхали, кора с них без всякой нужды была сорвана от корней и на высоту поднятой руки.

* * *

Прошел год. В этом году мой приезд начался с визита к вдове Вовы — Владимира Семеновича. Он скончался в конце мая. Вдова долго рассказывала мне о трудностях жизни с пьяницей, но все же без него жизнь ее стала совсем безрадостной. Она сокрушалась о том, что ей трудно о нем молиться. Он, хоть и крещеный, но Бога не признавал. Хорошо хоть ей не мешал ходить в храм. Я, как мог, пытался ее утешить.

— Он ведь перед самой смертью зубы вставил. Хорошие, белые-белые. Втихаря от меня копил на зубы.

Она всхлипнула:

— А Митька-то через неделю после моего помер. В день рождения — тридцать два исполнилось. Ох уж эта водка! А Эдик то ли испугался, то ли за ум взялся без дружков — пьет меньше. Валя, жена его, говорит, что материться перестал. Он для связки после каждого слова матюк вставлял, а теперь говорит, что какую-то «ауру» нужно беречь. Ходит, про себя чего-то шепчет. Валя боится, что совсем свихнется…

2015 г.

«Внучка Мичурина»

Валентину Белову прозвали «внучкой Мичурина». Она слывет лучшей огородницей не только в своем селе. К ней приезжают и из других сел и даже из района — кто посмотреть на ее чудо-овощи, кто за советом, но большинство — за семенами. Из ее семян помидоры растут в открытом грунте. И это в Тверской губернии, где не у всякого и в теплицах вызревают! А у нее зреют. Валентина никакого чуда в этом не видит. Семена достались ей от бабушки. Никаких магазинных она не признает.

Казалось бы, еще совсем недавно все старались запасаться собственными семенами, и вдруг пошло поветрие — стали уповать на новые сорта, особенно на заморские. Уж у них и урожайность выше, и будто бы какие-то микроэлементы неслыханные содержат. А на поверку вышло, что они рассчитаны на один сезон. Те, кто оставлял огурцы или помидоры на семена, оставались без огурцов и помидоров. А если что и вырастало, то ни хваленой урожайности, ни устойчивости к болезням. Одна беда с ними — каждый год изволь покупать новые. Через несколько лет во всей округе только у Валентины и сохранились годные для наших широт семена. Она не скупится, раздает легко, но на весь район не напасешься.

А какая у Валентины капуста! Кочаны по полметра в диаметре. А морковь! А тыквы! Из ее тыкв можно и карету для Золушки смастерить. У нее и сливы пяти сортов, и черешни по нескольку ведер собирает. Жимолость привезла ее мать с Дальнего Востока, груши — брат с Кубани. И все прижилось. Как она южные фрукты районирует — загадка. Соседи ей завидуют, некоторые даже колдуньей называют. Не понимают, как без колдовства можно такое сотворить. Когда у Валентины спрашивают, в чем секрет ее необыкновенного успеха, она только смеется: «Я ничего не делаю. Только сажаю, а растит Господь». — «Ты, наверное, слово какое-то петушиное знаешь?». — «Мое слово: “Господи, помилуй! Господи, помоги!”. Перед посадкой помолюсь, обойду сад и огород трижды, покроплю святой водой — вот и весь секрет». Соседи не верят: либо удобрения какие-то фирменные использует, либо все же подколдовывает.

Однажды стоит Валентина в церкви на службе, и вдруг вбегает в храм соседка Пахомовна: «Беги скорей! У тебя в огороде две коровы пасутся, весь твой урожай сожрут». Побежали они к Валентининому дому. Благо дело бежать недалеко — за углом и дом. И вправду, в огороде две коровы. Ходят по грядкам и спокойно своими длинными языками скашивают все, что над землей зеленеет. Знакомые коровы — красивые, ухоженные. Хозяйка их, Елена, напротив живет. Посмотрела Валентина, а от ранней капусты только пеньки кочерыжковые торчат. А морковные грядки — так те прямо до самой земли подстрижены — ни одной травиночки-ботвиночки, и так ровненько.

Валентина стоит и смеется. Пахомовна испугалась — уж не тронулась ли умом с горя?! Время трудное, тут без капусты и моркови до следующего года оставаться…

— Ты чего смеешься?

А Валентина сквозь смех отвечает:

— Недаром говорят: «будто корова языком слизала». Смотри, как ровно подстригли.

Коров с огорода прогнали. Те и не сопротивлялись, вышли чинно. Два раза мыкнули: то ли в благодарность, то ли с упреком, что не дали им до конца огород прибрать. На следующее утро коровьина хозяйка Елена прибежала улаживать конфликт. Предлагает деньги за потраву, просит к участковому не идти и заявлений не писать.

— Успокойся, — говорит Валентина. — Мы сами виноваты. Дети на речку убежали и калитку не закрыли. А у коровы в чем вина? Ей кормиться надо, чтобы тебя с твоим семейством прокормить. Не пойду я ни к какому участковому, и денег мне твоих не надо.

Пахомовна слушает Валентину, делает большие глаза, крутит пальцем у виска и что-то про себя проговаривает: дескать, от денег-то не отказывайся. Но Валентина обнимает Елену и завершает объяснение:

— Бог дал, Бог взял. Проживем, у меня картошки и других овощей навалом. — И провожает обеих соседок. У калитки пришлось чуть не силой выставлять Пахомовну. Уж больно ей хочется остаться и уговорить «глупую бабу» взять заслуженную компенсацию.

Разговоров о глупости Валентины хватило на два месяца. Судачило все село, волновались и стар и млад. Пахомовна объявила, что Валентина давно чокнулась — на кухне молитвы поет да за все Бога благодарит.

— Конечно, чокнутая! Все время улыбается. Всех «родненькими» называет. А какая она мне родня?! — поддержала Пахомовну угрюмая Константиновна. Ее-то уж никто улыбающейся не видел. С ней поздороваешься — не ответит. Отвернется и мимо пройдет, будто и не слыхала.

Другие женщины тоже увидели в ласковом со всеми обхождении признак умственного расстройства. А про то, что она все время молитвы поет, говорили с недоумением: «Ну кто сейчас поет?! Сейчас только в телевизоре поют. А про что поет — не разобрать. Одно слово — блаженная».

Мужчины не отставали от своих жен. Смеялись над простотой Валентины. Даже уговаривали ее мужа проучить ее. Морковь с капустой — не главное, а главное — она прохудила семейный бюджет, а стало быть, лишила законного супруга возможности кутнуть с друзьями. Но муж только отмахнулся: «Огород — ее департамент, я в него не влезаю».

Потрава произошла в конце июля. Валентина с той поры в тот угол и не заглядывала. Огород у нее большой — пятьдесят соток. Капустные и морковные грядки за сараем и от остального огорода отделены сплошной стеной садовой ежевики. Туда и ходить, коль все пропало, нет нужды. В конце сентября пошла Валентина перекопать тот участок на зиму… и ахнула. Из капустных пеньков выросли новые кочаны — крепкие и размером не меньше, чем в предыдущие годы. А морковь… Морковь у Валентины всегда была замечательной, но такой крупной и сочной никогда не вырастало.

И опять все село разволновалось. Одни уверяли, что никогда из кочерыжных пеньков новая капуста не вырастет и что Валентина все заново посадила, другие поговаривали о чуде. Угрюмая Константиновна злобно заявила:

— Дуракам Бог помогает.

— Не дуракам, а блаженным, — вздохнула Пахомовна.

2016 г.

Чудачка

Послушал я как-то проповедь одного батюшки об «обливанцах» — тех, кого крестят неполным погружением. Он всерьез утверждал, что такое крещение недействительно. На это одна молодая прихожанка заметила: «Я читала, что капля святой воды море освящает. А еще, когда крещение происходит в пустыне, можно и песком покрестить». Батюшка сильно рассердился. Долго говорил о необходимости послушания и закончил, подобно известному начальнику: «Церковь — не место для дебатов. Сказано, нужно креститься полным погружением — значит, надо так и поступать».

Его рассуждения напомнили мне историю крещения родственницы моего друга. Звали ее Екатериной Антоновной, и была она кандидатом каких-то точных наук. Человек во всех смыслах хороший — добрая, отзывчивая, всегда придет на помощь и даже денег даст тем, кто их не всегда возвращает. И ученый замечательный, и педагог превосходный. Жила она в трехкомнатной квартире с отцом, матерью, сестрой, ее мужем и дочерью. Спала в проходной комнате вместе с племянницей. К лекциям готовилась на кухне, когда все спали.

Но было одно обстоятельство, которое делало общение с ней очень непростым. Она ежедневно подолгу терзала сотрудников рассказами о своих мучениях в жизни с родственниками: «Полвека прожила, а угла своего не имею». К концу рабочего дня она могла разрыдаться в предвосхищении возвращения в родной дом и встречи с родственниками, которые, кстати, ее искренне любили, что вскоре и доказали. Коллеги ее жалели, утешали, как могли.

И вдруг в день ее пятидесятилетия родственники дарят ей квартиру. Все обрадовались за нее, но только сама Екатерина Антоновна осталась по-прежнему недовольна судьбой. Теперь она часами мучила коллег рассказами о своем одиночестве: «Я сижу одна в четырех стенах, а они там все вместе пьют чай». Тут уж не знали, как ее утешить.

Когда ее коллега Галина Дмитриевна Ушкова узнала, что она некрещеная, то посоветовала покреститься, сказав, что крещеные люди пребывают с Богом и не испытывают одиночества. Та послушалась, и через месяц новокрещеная раба Божия Екатерина объявила, что действительно больше не чувствует одиночества, потому что стала «дочерью Божией». «Как это?» — удивились коллеги. «А так! Меня Сам Бог крестил! Я пошла креститься, конечно, в церковь. Сшила себе белую крестильную рубашку. Думала, что окунут в купель. А меня сверху побрызгали, да на ноги немного воды полили — и все Крещение. Я расстроилась. Иду из церкви и думаю: “Крещеная я или некрещеная. Может, только голову и ноги окрестили, а все остальное, как и прежде?.. Посмотрела я на небо и говорю: “Господи, как мне понять, вправду ли я крещеная?”. И тут вдруг загремел гром, и начался такой ливень… Я только по телевизору видела подобное в фильме о тропиках. В одну секунду промокла до нитки. То, что священник не доделал, Сам Господь свершил. Так что я теперь не просто крещеная, а крещеная Самим Господом Богом!».

Ну что тут скажешь?! Никто ничего и не сказал. От одиночества Екатерина Антоновна исцелилась, но уж как-то чересчур. И теперь на радостях учит всех, как жить по-божески. Представления у нее о Христовом учении невелики, но усердие превосходит все мыслимые и немыслимые меры. Результатом ее «проповедей» стал уход с работы двух ведущих сотрудников. А женская половина лаборатории, как только начинается очередная «проповедь», выбегает покурить. А ведь до этого в табакокурении уличены не были…

2016 г.

Достояние Твое

В Покровский монастырь я приехал по приглашению настоятеля. Его родной брат решил, что публикация о трудном положении обители в глубинке средней полосы может привлечь внимание (простите за выражение) спонсоров. Но сам игумен мнения своего брата не разделил. Сразу заявил: «Ни меня, ни братию не называть настоящими именами. И монастырь не называть. И не только район, но даже губернию. Благодетели могут не появиться, а товарищи из всяких проверяющих органов точно нагрянут. И в первую очередь из районного отдела образования».

Дело в том, что монастырь, хоть и не богат, но все же организовал приют для мальчиков — местных сирот. Есть даже три московских отрока — сыновья педагогов, перебравшихся сюда из столицы в поисках спасительной жизни. Чиновники от образования сразу же проявили «бдительность» и приказали приют закрыть — нашли нелепые причины. Мытье полов в спальне оказалось «эксплуатацией детского труда». А то, что ребят не пускают в соседнее село на дискотеку, оказывается, является «нарушением права на досуг». Такие предметы, как «Закон Божий» и «История Православной Церкви», по утверждению чиновников, не могут быть официально утверждены. И вообще, «религиозникам» давать лицензию на педагогическую деятельность нельзя. Заповеди Божии и «жизнь во всяком благочестии и чистоте» вне закона, а развратительные программы — это то, что надо современным отрокам и отроковицам.

В районе проводили пилотный проект сексуального воспитания. В результате одна девочка попала в психиатрическую больницу. Узнав о тонкостях супружеской жизни, она возненавидела родителей. Нервные срывы были даже у мальчишек. Раньше только хулиганы рассказывали «про это», и то друг другу, а не девчонкам, а теперь взрослые дяди и тети… Как тут не свихнуться?! Было несколько изнасилований. Юные насильники объяснили: «Это мы выполняли домашнее задание»…

Чтобы сохранить приют, пришлось прибегнуть к заступничеству высокого московского начальства. Районные аргусы угомонились, но никто не знает, как надолго.

«Поэтому, — вздохнул отец игумен, — о монастырском приюте лучше не писать. Да и вообще, что можно рассказать о монастырской жизни? Старцев пока нет, чудеса не происходят. Молимся, трудимся, уповаем на милость Божию. Нужно ли писать о том, что у нас всего три монаха да два послушника? Что спонсор наш успел храм построить и тут же разорился. Вернее, его разорили. Что педагоги у нас работают во славу Божию, да еще некоторые и деньгами помогают, когда совсем туго приходится, и друзей своих просят нам помочь? Что хозяйственных хлопот больше, чем молитвы, что чувствуем великое духовное бессилие… Надо ли об этом писать? И кому нужны наши слезы?..

А пиши лучше о трудниках. Что ни персона — то персонаж. Так что я тебя поселю не в гостевом доме, а с трудниками, чтобы узнал жизнь, так сказать, изнутри. Послушаний не дам, твое послушание — писать. Наблюдай жизнь и отображай в любых красках. У нас одно время больше половины послушников были товарищи, отсидевшие в тюрьмах. Возвращаться им из тюрем некуда. Родители либо померли, либо они их никогда не знали — воспитывались в детских домах. Жены, как правило, не дожидаются своих героев.

На работу их не берут. А мы не можем отказать. Во-первых, помним о разбойнике благоразумном, во-вторых, рабочих рук у нас не хватает. Правда, работники из них, по большей части, аховые, но попадаются и хорошие. Сейчас один на ферме работает — большой специалист, с образованием ветеринарным. К нему и из села народ приходит, никому не отказывает. Незаменимый, ценный кадр. С него и начни свой рассказ. Он сейчас грибными заготовками занимается, сходи с ним в лес».

Я послушался игумена и на следующий день после утренней дойки мы с трудником, ветеринаром Виталием, отправились в лес по грибы. Никогда в жизни я не был на такой «грибалке»: за полтора часа набрали двести семьдесят белых. В основном это был улов моего нового приятеля. Я с тоской смотрел на крепенькие подберезовики — приказано было брать только белые. В лесу мы молчали. Да и не поговоришь, когда твой спутник постоянно бегает в разные стороны, то и дело наклоняясь над очередным грибом. Но на обратном пути Виталий рассказал мне о том, как оказался в монастыре.

В перестроечные годы он был зоотехником крупного колхоза с двумя тысячами коров. Колхоз, как и повсюду в России, стали разваливать. Имущество разворовали, землю раздали по паям. У председателя и главного агронома оказалась половина всех угодий.

Председатель велел только что закупленных коров элитных пород, как тогда выражались, пустить «под нож», на мясо. Никакие уговоры Виталия не делать этого не подействовали. Были возможности сохранить стадо и выжить в тех неимоверно трудных условиях, но председателю срочно понадобились деньги. Живые коровы были не нужны, а нужны были живые деньги. У народа денег не оказалось, а у торговцев мясом нашлись.

Поняв, что коров ему не спасти, Виталий написал письмо в прокуратуру. Результатом стал арест не председателя, а его. И дали ему семь лет строгого режима за «расхищение социалистической собственности». Уже и собственности такой не было, но статью эту ему подверстали.

Когда он вернулся из лагеря, мать напомнила ему о старом долге: в армии он чудом выбрался из горящей бронемашины. Она долго упрашивала его поехать с ней за тридцать верст в ближайшую церковь — поблагодарить Бога за то, что остался жив и в армии и в тюрьме, и благословиться на начало новой жизни по христианским заповедям. Но он не поехал с ней и пустился во все тяжкие: пил, развлекался с блудницами. Мать ему сказала: «Это ты не из-за коров осужден, а за грехи. Молись. Живи, как положено христианину, а то будет тебе еще большее наказание». В прошлом году он похоронил родительницу и приехал в монастырь исполнить ее наказ.

О лагерных страданиях рассказывать он не стал, но о том, что произошло с теми, кто его посадил, поведал. Зарезать коров председателю приказали районные начальники. Одного из них застрелили на охоте. Другой разбился насмерть в новеньком автомобиле. У третьего сын повесился. Сам председатель после инсульта потерял дар речи. Только мычит. Так что деньги, полученные за бедных буренок, не принесли им радости.

На следующий день Виталий познакомил меня со своими приятелями. Им он сказал, что я столичный писатель, пишу о церковных людях и о том, как современный человек приходит к Богу. Из тех, кто познал вкус лагерной баланды, только один рассказал, как стал рецидивистом. Остальные хмуро отнекивались. Они по опыту знали, что любое слово может быть истолковано против них. Заповедь лагерного «исихаста» — «за каждое слово ответишь» приятели Виталия блюли строго. Я даже позавидовал такому умению «хранить молчание устам своим». А рецидивист, тщедушный Данилка, оказался жертвой. Правда, мало кто из «отсидентов» понимает и соглашается с тем, что был осужден за дело. Все сетуют на несправедливость судей и рассказывают истории о том, как их кто-то «подставил». Но Даниилку действительно подставили.

Он был инвалидом детства. До восемнадцати лет жил в приюте для умственно отсталых. Потом ему дали комнату в коммунальной квартире. Там жила тридцатилетняя вдовушка. Она соблазнила нецелованного юнца, заставила его жениться на себе, а сразу же после свадьбы познакомила его со своим сожителем — вором и убийцей. Тот угрозами заставил Данилку взять на себя вину за несколько квартирных ограблений. Это был первый срок.

Выйдя на свободу, он не смог попасть в свою комнату — там уже жил его обидчик. Он стал бродяжничать и очень скоро опять оказался за решеткой. Поняв, что имеют дело с дурачком, доблестные блюстители порядка навесили на него сразу несколько «висяков» — нераскрытых дел. Самым страшным было убийство. Заступиться за Данилку было некому, себя на суде он защитить не смог. Правда, адвокату удалось построить линию защиты так, что умственная отсталость смягчила приговор. После второй посадки его произвели в рецидивисты, а такой публике нет никакого доверия, и всякая встреча с человеком с резиновой дубинкой заканчивалась печально. После очередного приобщения к изыскам лагерной кухни Даниилка решил остаться на всю жизнь при монастыре.

Поверить в то, что этот тщедушный, запуганный человек с непомерно длинной худой шеей — опасный рецидивист, можно лишь при наличии патологической фантазии. Однако такие фантазеры нашлись даже среди монастырских трудников. И не только бывший милиционер Геннадий, но и отставной семинарист Дмитрий, с которым меня поселили, говорили что-то уклончивое про «дым без огня».

Трудники жили в комнатах по несколько человек. Жить вдвоем — большая привилегия, но шесть дней в обществе хмурого соседа, не здоровающегося и не отвечающего на вопросы, — испытание не из легких. Спрашивать, чем он недоволен и почему не отвечает на мои приветствия, я не стал. Ясно, что прекращение спокойной жизни в одиночестве пришлось ему не по вкусу. Я попробовал подсказать ему, что такое элементарная вежливость. Когда мне на третий вечер позвонила дочь и попросила рассказать об одной нашей знакомой православной даме, я сказал, что она вменяема и хорошо воспитана. Всегда первой здоровается, никто ее не видел хмурой и озлобленной. Говорил я достаточно громко, так, чтобы слышал мой сосед. Тот слушал и явно понял мой намек. Он сидел, прикрыв глаза, и ухмылялся.

Был еще один человек, дававший понять, что не хочет со мной иметь дела. Это пасечник. На мои приветствия он отворачивался и проходил мимо. Из двадцати труд ников общаться со мной захотела половина. Но у большинства из них было много общего в судьбах: пьющие родители, никогда не проявлявшие интереса к своим чадам, улица с мастерами втягивать юнцов в опасные забавы, ранние наркотики — всё, как по написанной злодейской рукой партитуре.

На третий вечер после ужина и общего вечернего молитвенного правила десять трудников сели на скамейки, придвинутые к стене трапезной. Расспрашивать мне их не пришлось, сами стали рассказывать. Первым начал осетин Володя.

— Я жил последние двадцать лет в Москве. И квартира была, и дети выучились, стали хорошо зарабатывать. И сын, и дочь себе квартиры купили, семьи завели. А у нас с женой всякое взаимопонимание пропало — на каждое слово огрызается, «пилит» с утра до вчера. Я стал угрюмым, раздражался ото всего. На душе постоянный черный день, не вижу я никакого смысла в своей жизни.

Жили мы на Юго-Западе. Иду я в конце июля из метро, слышу — колокола в церкви звонят. А церковь старинная, красивая, и народ толпой идет. И мне захотелось. Захожу. Все с праздником друг друга поздравляют. А это был день святого князя Владимира. Я всю службу отстоял. Ничего не понимал, но очень мне хорошо сделалось. Весь мрак из сердца вышел, и так радостно… Думаю, какое это счастье, вот так быть на службе в храме Божием с людьми, которые знают тебя и любят. А я не христианин. Надо, думаю, срочно креститься.

После службы подошел к батюшке. Говорю: «Окрестите меня». А он: «Приходи завтра. Сегодня праздник». Я ему: «Вот, ради праздника и окрестите. Я завтра, может быть, помру или жену убью». Он даже испугался: «Ради этого не крестятся». Я говорю: «Крестятся. Покрещусь и стану, как ваши прихожане, и уже ничего плохого не сделаю». Его на трапезу зовут, а он целый час со мной проговорил, все объяснил: и про то, как Господь за нас распался, и про Таинства, и про то, как мне жить дальше без греха. Я мало что тогда понял, но так сильно почувствовал, что если не крещусь прямо тогда, то сердце разорвется. Был как чумной. Может, оттого что я кавказец, батюшка уделил мне столько времени.

В общем, крестил он меня с именем Владимир. А так я Казбек. Подарил молитвослов, катехизис и кучу книг. Я теперь кое-что понимаю. И он мне посоветовал пожить при монастыре, чтобы понять, что такое вера православная. Вот я и стараюсь.

Потом заговорил Сергей.

— Я из Ростовской области. Родители у меня верующие, и в храм я с детства ходил. У нас в Старочеркасском монастыре был схиархимандрит Модест. Мы к нему с матерью приехали, он сказал ей, что у нее два сына (и имена назвал), сказал, что один будет до ее смерти при ней, а другой станет сектантом и уедет далеко. Отец Модест предсказал ей, что она станет монахиней, а муж монахом и священником. И внук будет священником. Вот так все и вышло. Отец иеромонах, мать монахиня. Я с ней, старший брат в Москве — свидетель Иеговы. А мой сын в школе, мечтает о священстве…

Я пока сюда, к матери, не приехал, много всего начудил. Был кандидатом в мастера спорта по боксу. В девяностых спортсмены дружно пошли в бандиты — рэкет и всякое такое. Не стану рассказывать, Господь меня вразумил и остановил. А все мои братки — кто в тюрьме, кто в земле.

Женился я по любви. Ей вообще было шестнадцать, когда мы стали вместе жить. Родила она в семнадцать, поженились через три года. Я закончил мореходку, ходил в загранку. А моя женушка завела себе дружков. Я когда узнал, решил развестись, она говорит: «А что делать, когда тебя по полгода нет? Я молодая…». Все молодые, но не все блудницы. Я решил пойти на жертву: расстаться с морем и остаться с ней. Может, вразумится, да и сына жаль.

Списался на берег. Каких только работ не переделал! Думал, будем жить семьей, и она исправится. Куда там! Изменяла мне открыто. Ну, я и ушел. Взял сына — он захотел в приют при монастыре. Устроили его. Мать моя здесь, на всяких послушаниях, а я на коровнике. Втроем в одном монастыре. Когда я мальцом был, у нас пол двора без отцов росли, а сейчас пошла мода на отцов-одиночек. Что с бабами сделалось?!

На последнюю фразу народ отреагировал бурно: стали ругать своих жен-изменщиц и женщин вообще, как биологический вид.

Последним рассказал о своей жизни пастух Геннадий.

— К Богу я шел очень трудно. Несколько раз умирал, Господь меня исцелял, но я долго не понимал, как и Кто не давал мне умереть. Много раз Господь посылал мне разные знаки.

Когда мне было три года, с отцом что-то случилось. Он подозревал, что мать изменяет ему и что я не его ребенок, и решил нас убить. Взял гвоздодер и — по черепу сначала матери, потом мне. Вышел в соседнюю комнату и застрелился из охотничьего ружья. Но мы выжили, нам сложные операции сделали.

Потом в четыре года я провалился в прорубь. Помню, как пытался вылезти на лед, но он ломался. Вдруг вижу старичка. Я его сразу узнал, потому что у бабушки висела икона Николая Угодника. Он мне говорит: «Потерпи, сейчас тебя женщина спасет». И действительно, прибежала с берега женщина и вытащила меня. Потом, оказалось, что это сестра моего будущего отчима.

Когда мать вышла за него, то стали они пьянствовать. Пили каждый день. Я его ненавидел. Учился я плохо. Убегал с уроков и прятался в церкви. Наверх забирался в башню и там сидел. А на первом этаже храма был спортивный зал, а в алтаре сделали туалет. За храмом было кладбище, там, говорят, много священников и верующих расстреляли и закопали. А мальчишки выкапывали черепа и играли ими в футбол. Я не мог этого терпеть и плакал. Говорил им: «Ведь это человеческие головы, а вы их ногами пинаете». Так меня за это били.

Потом эти мальчишки плохо кончили: кто-то спился, кто-то в тюрьме, друг друга поубивали. Много было ужасного… В церкви они всякие гадости делали. Один парень сел на подоконник и стал на гармошке играть и петь похабные частушки. И про попов и, даже… не могу говорить об этом. Так он после этого «концерта» попал под КамАЗ — его так раздавило, что отскребали от асфальта.

Отчим меня сильно порол за двойки и за прогулы. И я все мечтал, как отомщу ему, но ничего не мог придумать. А он как-то раз принес в дом старинную икону Богородицы. Копал соседу яму под фундамент и нашел большой сверток. И он мне, чуть что: «Смотри, Богородица тебя накажет!». Сам — пьяница пропойный, а туда же — Богородицей пугать. И я уже и икону эту стал ненавидеть, думал, все беды из-за нее.

Взяли меня в армию, на флот, но прослужил я только полгода. Комиссовали из-за травмы, что в детстве получил. У меня и боли начались головные, и голова кружилась постоянно. Ну какой из меня матрос?! А я как-то дневалил и нашел в тумбочке газету, а в ней написано, что колдуны часто наводят порчу через иконы, особенно, если их в земле нашли. Я тогда ничего не понимал, ну и подумал, что и нашу икону колдуны испортили.

Мать ведь до отчима не пила, всегда была со мной ласковая, а как он появился — как будто меня и вовсе нет. Она была инженером на заводе, а отчим — энергетиком. Когда я пришел из армии, то его уже с работы за пьянку выгнали, и мать на какой-то простой должности работала, где-то на складе. Вижу, погибают они. А отчим мне водку предлагал, еще когда я был в первом классе. И все время зазывал. Иногда я с тоски тоже с ними выпивал. А потом помирал, четыре раза меня привозили в реанимацию.

Думаю, надо мне эту икону уничтожить. Все из-за нее — навела порчу на нашу семью. А икона, как я задумал ее уничтожить, начала мироточить. Я не понимал, что это миро. Капли появляются и одеколоном пахнут. Я их стираю, а они снова появляются. Я уж мыл ее с хозяйственным мылом, а на другой день икона снова в каплях. Я думаю: точно, заколдованная. Вот такой был дурак. А тут я еще прочитал про то, как Зоя станцевала с иконой Николая Чудотворца и окаменела. Думаю, если Бог есть, он покажет Себя.

Взял я эту икону, включил тяжелый рок и стал с ней танцевать — вихляться и дергаться по-всякому. Целый час крутился — ничего, не каменею. Тогда решил я ее сжечь, но спичек не нашел. Пошел в туалет (у нас был деревенский во дворе, выгребная яма) и бросил икону в дыру. Иду обратно и чувствую, ноги стали как чугунные, еле поднялся на второй этаж. Ночью начался такой ураган, какого я больше в жизни не видел: ветер воет, молнии, гром страшный. Слышу стук, как бы каблуков. А у матери таких туфель, чтобы так стучали, нет. И голос матери слышу: «Молодец, что сделал так с иконой!». Я знаю, что это не мать, и мне так страшно стало! А через некоторое время стук стал удаляться, а вскоре и мать пришла, и сразу спрашивает: «Где икона?». Я сказал, где. Она пьяная пришла, только всплакнула, а утром рассказала отчиму. Он пошел в туалет, но иконы не увидел. А через час-другой туалет развалился, как карточный домик. После этого случая у матери с отчимом пошли ссоры (а я ведь мечтал, чтобы они разошлись), и он куда-то уехал.

А я стал со своим другом черной магией заниматься — всякие заклинания и ритуалы бесовские совершали, не хочу и вспоминать. Со мной девушки не дружили — погуляют вечерок, а на второй отказывают. А мне очень нравилась одна красивая парикмахерша, за ней сотни парней бегали. Я ее приворожил — полюбила она меня. Понял я, что во мне появилась сила. Теперь-то понятно, кто мне ее дал, а тогда я обрадовался. Все желания мои стали исполняться. А потом, вместо радости, навалилась на меня тоска. Стал я йогой заниматься — как будто полегчало, но ненадолго.

Поехал я как-то к бабушке, матери отца, а она верующая. Посмотрела на меня и говорит: «На тебе какой-то тяжелый грех». Она про икону не знала; живет она далеко в деревне, мать ей про то не рассказала, да и не ездила она к ней вообще — за новым мужем была. Я у этой бабушки только в детстве подолгу жил, и она меня в храм-то водила. Помню, как все и батюшка меня жалели как сына самоубийцы… Бабушка говорит, должно быть, грех отца не дает тебе покою. Стала она меня уговаривать пойти в церковь.

Я спорить не стал, только с ней не пошел, а пошел один. Захожу, а там середина службы. Встал я у иконы Николая Угодника, посмотрел на него и вспомнил, как он меня из проруби спас. И вдруг как на меня нахлынет… Что-то теплое и такое, будто в сладкий сон стал проваливаться — такой покой влился в сердце, вся черная муть, которая меня крутила, исчезла. Когда я потом батюшке стал про это рассказывать, он говорит: «Это благодать». Я еле на ногах устоял. Сел у стены с бабульками. Дождался конца службы, подошел к батюшке. А его и упрашивать не надо, чтобы он со мной поговорил. Рассказал я ему про икону и про то, как девок привораживал, и как отчима ненавидел и убить его хотел — про все рассказал. Он мне перво-наперво велел бежать икону ту вытаскивать. Я и побежал, только ничего не нашел. Я потом прочитал про чудотворные иконы, как они перелетали из Византии в Россию. Подумал, может, и моя не утопла, а улетела и не осквернилась.

Сказал батюшке про свою догадку. Он только вздохнул и наложил на меня епитимью.

Я у него четыре года во славу Божию проработал — и дворником, и сторожем, и плотником, и на всякой работе. На четвертый год он меня в алтарники определил, но ненадолго. Захотелось мне по святым местам походить. Он меня благословил, я и поехал.

Начал с Питера, с Ксении Блаженной. Батюшка велел мне прочитать ей акафист и трижды обойти часовню. Я отстоял в часовне молебен, панихиду, а потом уже акафист прочитал. Сходил, приложился к Смоленской иконе. Гляжу — а это такая, как та… Ну, та самая. Я и не знал, что она была Смоленская. Поплакал я, попросил у Матери Божией прощения. Долго стоял. А когда дошел до метро, идет мне навстречу Ксения блаженная, как на иконе, в длинной юбке и телогрейке, хотя был август и не холодно. Сначала подумал, что это галлюцинация. Спрашиваю Ксеньюшку: «За что мне такая милость? Ведь я такой грешник. И черной магией занимался, и блудил много, и всякого зла натворил». А она мне говорит, что Господь попустил такое зло. Иногда нужно сильно упасть, чтобы понять, что пропадаешь… и раскаяться. И еще сказала, чтобы я навсегда был в церкви. На простых работах: прислуживать при храме или быть трудником в монастыре — это мой путь. А у входа в метро навалилась толпа, и я потерял ее. Уже в вагоне смотрю, а она напротив меня стоит. И говорит, что мне нужно сразу же ехать в Псково-Печерский монастырь. И еще сказала, что у меня денег мало, как раз на дорогу в одну сторону. И по имени меня назвала и Ангела в дорогу пожелала. Денег действительно оказалось только на автобусный билет до Печор.

Я там несколько месяцев потрудился. Игумен меня благословил и денег дал на дорогу домой. Я съездил, с матерью поговорил. Она, слава Богу, выправляться стала — пьет меньше и в храм иногда ходит. Не знаю, сколько в этом монастыре пробуду, но надо будет решиться на какой-то серьезный выбор — остановиться где-то навсегда. Вот, жду воли Божией.

Во время этого рассказа один из трудников постоянно ерзал и тяжело вздыхал, а когда Геннадий закончил, усмехнулся: «Хватит заливать. То ему Николай Угодник является, то Ксения блаженная. Я вот никаких икон в сортире не топил, а мне никто не является. Конечно, когда по башке гвоздодером выпишут, кто угодно явиться может. А вообще-то, тебя самого нужно было в сортире утопить, а не святых тебе посылать». Геннадий начал горячо доказывать, что святые ему действительно являлись, а потом внезапно осекся и тихо проговорил: «Можешь думать, что это мои глюки, но я знаю только одно — что никому мы, кроме Бога, не нужны». Собеседники кивнули головами, и три голоса хором произнесли: «Вот это точно».

Перед отъездом я подробно рассказал игумену о своем «улове». Услыхав в моем пересказе истории пастуха Геннадия, он удивленно покачал головой: «Не знал я за ним таких подвигов. Вот как ко всему этому относиться? Может, сочинил половину, а может, и нет. То, что зэки рассказывают, дели наполовину, а то и больше. Они все жертвы судебного произвола. А вот Данилку действительно обидели. Больше никого не расспрашивай: ничего путного не услышишь. Хозяева самых страшных биографий разъехались. Пожил бы с месяцок, можно было бы вторые “Записки из мертвого дома” собрать.

Истории попадаются драматичнейшие. Был тут у нас доцент, специалист по Достоевскому. Он жену из ревности топором, как Раскольников старушку-процентщицу… Ну чистый литературовед. Топора в городской квартире не нашлось, так он на стройке его украл и обратно вернул окровавленный. Бедных строителей перетрясли: доцент-то женины сережки с колечком золотым рядом с топором примостил, а следователю сказал, что украдено драгоценностей на миллионы. Кого-то вроде Данилки посадили, но потом доцента совесть замучила, пошел сдаваться… Да, много еще всякого можно рассказать.

Какого только человеческого материала я не перевидал. Порой выхожу благословлять народ: “Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое”… Смотрю на это достояние, и плакать хочется. Господи, вот что Тебе оставлено. Богатые и начальствующие как-то без Тебя обходятся, а если и приходят в храм постоять со свечкой на Пасху, так это у них просто тусовка такая. А нам — вот эта публика: больные, нищие да разбойники, о которых я молюсь, чтобы они стали разбойниками благоразумными[10]. Как мы выберемся из этой ямы? Как избавимся от наших бед? Как вразумимся? Как победим торжествующее зло? Только чуда Божия приходится ждать.

Я, вот, так рассуждаю: у государства и у каждого человека должна быть цель и должен быть образ победы, без этого жизнь бессмысленна. Государство празднует победу над фашизмом — у него победа уже состоялась. Мы же постоянно трудимся ради нашей грядущей победы: боремся с самым страшным врагом — врагом рода человеческого (не к ночи будь помянут). И образ нашей победы — образ Христа, победившего мир. Но победы нет без войны, а война — она никогда не кончается. Богатеи ведут войну с теми, кто хочет отобрать у них отнятое у народа. Коммунисты вспоминают ленинский лозунг “Грабь награбленное!” и мечтают о новой революции. Революция, конечно, нужна, но это должна быть Великая Нравственная Революция. Победитель любой другой революции непременно унаследует пороки того, кого победил. А мы — активные деятели нравственной революции. Вот и ты, о чем бы ни писал, имей перед собой образ этой победы».

На том и порешили. Я получил игуменское благословение и пообещал никогда не покидать рядов пламенных революционеров правды Христовой.

Уезжал я на следующее утро. Проститься со мной пришло несколько человек. Мы обнялись и троекратно расцеловались с Данилкой. Он шепнул мне: «Молись обо мне. В следующий раз привези конфет шоколадных. Давно я шоколадных конфет не ел». С остальными я прощался по-светски — рукопожатием. Угрюмый пасечник сунул мне литровую банку меда, что-то буркнул и побрел в сторону пасеки. А мужичок в залатанной телогрейке (я с ним и не говорил ни разу) протянул мне флажок из каких-то синтетических ниток. На синем фоне он изобразил коричневый храм о пяти куполах. «Это я еще на зоне сделал», — шепнул он заговорщицки, кивнул несколько раз головой, удерживая мою руку, что-то собираясь добавить, да так и не добавил.

Когда машина тронулась, подбежал мой сосед, протянул заламинированную иконку Пресвятой Троицы, поклонился поясно, сказал «простите» и… улыбнулся.

2016 г.

Пасхальный подарок

Олег Буланов в начале девяностых окончил художественное училище и несколько лет жил случайными заработками. Однажды его однокурсник предложил ему поучаствовать в восстановлении сельского храма. Трудился он и каменщиком, и штукатуром, а потом еще написал фреску — Ветхозаветную Троицу. Храм был Троицкий, и в тот год исполнялось двести пятьдесят лет со дня его освящения. Торопились успеть закончить работы к юбилею. Времени оставалось мало, и пришлось трудиться с раннего утра и до ночи.

На торжества приехал правящий архиерей. Он остался всем доволен. Особенно ему понравилась фреска. После беседы с Олегом владыка предложил ему рукоположиться. В епархии открывали новые храмы, а священников не хватало. К тому же охотников ехать в дальние села нашлось немного. Олег согласился. Он давно хотел стать священником, но считал себя недостойным.

И вот, в 1992 году его рукоположили во иерея. Сорок дней в кафедральном соборе он «обучался у престола» у старейшего епархиального протоиерея. После этого его направили в глухое село Покровское. Первую службу молодой священник служил как раз на Покров. Воспринял он это как добрый знак.

Народу на престольный праздник пришло немного, а потом по воскресным дням — пять, иногда семь старушек ходили. Они — и хор, и свечницы, и уборщицы. Пели, что называется, «обиход девятого гласа», да так жалобно, что отец Олег боялся, что кто-нибудь помрет тут же в храме. Все попытки матушки регентовать были решительно пресечены. Пришлось ради мира уступить старожилам.

Восьмидесятилетняя баба Дуся, не побывавшая замужем, была алтарницей. Она и при прежнем батюшке алтарничала. Службу она знала хорошо, и отец Олег нередко обращался к ней за советом. Она охотно подсказывала ему, готовила книги и клала закладки в нужные места. Когда он забывал, что нужно кадить, она молча протягивала ему дымящееся кадило. Ей нравилось быть наставницей молодого священника, но при нем она и виду не подавала, что его можно упрекнуть в плохом знании службы. Зато ее подруги, Маланья и Зинаида, чуть что, вздыхали и грустно произносили: «А вот отец Афанасий делал или говорил то-то…». Дальше шло повествование о том, как поступал в аналогичной ситуации священник, служивший перед отцом Олегом.

Прихожанки присматривались к молодому священнику и нередко демонстрировали верность своему прежнему настоятелю. Отец Олег не обижался. Ему даже нравилось проявление подобной любви. «Будут ли они обо мне так же говорить священнику, который придет после меня?..».

В первую зиму ему и жене с двухгодовалым сыном Алешей пришлось туго. Денег в церкви не было. Старушки пенсию получали либо с опозданием в несколько месяцев, либо вообще не получали. Колхоз, в котором они проработали всю жизнь, развалили. Мужчины разъехались по городам. Оставшиеся с бабушками внуки отбирали у своих прародительниц пенсии и все пропивали. Жили селяне с огородов да грибами и ягодами. В некогда большом селе в триста дворов на зиму оставалось пятнадцать пенсионерок. Только у двоих были мужья, остальные вдовствовали, а баба Дуся — в девицах.

Помогать отцу Олегу было некому. Отец его умер рано, а мать жила на пенсию. У жены Елены такая же ситуация. Свой первый Новый год на приходе они отпраздновали картошкой, солеными огурцами и мочеными яблоками. Но в Рождество на канун принесли шанежки местной выпечки, кусок сала, десяток яиц, бутылку подсолнечного масла и литровую банку сметаны. Большего и ждать было нельзя. На все село из живности оставались одна корова, три козы да несколько поросят. Даже кур держали только две старушки.

Однокурсник отца Олега, узнав о бедственном положении старого друга, прислал немного денег. Он и сам бедствовал вместе со всей страной. Деньги деньгами, а вот купить на них можно было в местном магазине только печенье да маринованную свеклу. В конце января завезли в село десять мешков риса. К счастью, матушка Елена оказалась в тот момент в магазине. Продавщице было лень распаковывать мешки и продавать рис на вес: знала, что и так разберут. Елене помогли вынести и положить на санки пятидесятикилограммовый мешок. Она довезла поклажу до дома, а поднять на крыльцо нет сил. Села она на ступеньку и плачет. Такой и нашел ее отец Олег. Это был единственный случай, когда матушка проявила слабость. А до этого держалась стойко. Не роптала и даже мужа утешала, видя, что тот переживает от того, что не может облегчить ей жизнь.

А было ей, городской женщине, ой как непросто: воду из колодца носить, печь топить, стирать в корыте, а полоскать в проруби… Но рядом был любимый муж, а главное — у них обоих была горячая вера. Они с отцом Олегом с самого начала знали, что будут трудности и искушения, и были готовы к ним. Елена видела, что женщины, которым она годилась во внучки, видят в ней особое существо и, хотя и присматривались к каждому ее шагу, относились к ней с уважением. Если сначала ей помогала только баба Дуся, то после Рождества все воцерковленные старушки наперебой предлагали то с сыном посидеть, то сделать что-нибудь по хозяйству. А то вдруг принесут соленых грибов или кастрюлю щей из крошева — так здесь называли квашеную капусту.

В тот год в Великий пост поститься было просто — никаких соблазнов по кулинарной части. Отец Олег служил часто и в будние дни. Никто на эти службы не ходил. Они молились вдвоем с бабой Дусей. Особенно любил отец Олег литургии преждеосвященных даров. Никакими личными просьбами, кроме как о здравии и спасении душ своих домашних, он Господа не донимал, а о своих пасомых молился с особым усердием. Просил Бога умягчить злые сердца молодых людей, обижавших стариков, о даровании им веры и страха Божия, о здравии телесном и духовном немощных селян, оставивших на колхозных полях молодость и здоровье. Правда, все-таки была у него личная просьба: дать сил не впасть в уныние. А унывать было от чего. Вот только времени на уныние оставалось немного.

Работам в храме не было конца: его вернули Церкви лишь за полтора года до назначения отца Олега. Его предшественник успел заделать огромную дыру в стене на северной стороне. Коммунисты в свое время устроили в храме ремонтные мастерские, и через эту дыру въезжали трактора и грузовые машины. Нужно было срочно чинить протекавшую во многих местах крышу, оштукатурить стены, поменять оконные рамы, настелить полы… Одним словом — начать и кончить.

С крышей повезло — ее отремонтировали военные из расположенной неподалеку части. Но как только закончили кровельные работы, пришел приказ о расформировании этой части. Денег на дальнейшие работы не было, и отец Олег занялся благоукрашением. В свободное от служб и треб время он писал иконы и потихоньку, к великому неудовольствию бабушек, избавлялся от местных храмовых «красот»: домотканых дорожек и всевозможных рюшечек из фольги, обрамлявших литографии, вставленные в плохонькие рамки. Но зато с каким восторгом принимали старушки написанную им икону Покрова Божией Матери! Это был настоящий праздник — у них появилась храмовая икона. Прихожанки плакали и говорили, что Сама Царица Небесная посетила Свой дом.

Неожиданно на Пасху отец Олег получил в подарок корову. Это баба Дуся упросила своего племянника, добывавшего нефть на севере Тюменского края, помочь батюшке. С этого момента жизнь решительно изменилась. Матушка научилась доить молоко. Из него приготовляла сметану, масло и творог. Сынок Алешенька, переживший полугодовую кормовую скудость, повеселел, стал на глазах поправляться. Отец Олег с матушкой от коровьих даров тоже почувствовали себя поздоровевшими. Хлопот прибавилось, но это были радостные хлопоты.

В июле отец Олег стал заготавливать на зиму сено. Неожиданно обнаружился в нем талант косца. Конкурентов у него не было. Поля непаханые, травы много. Для коровы — раздолье. А корова-то не совсем обычная — во весь лоб у нее белел крест. Это все отметили: звездочки часто бывают, а крест, да еще правильной формы… Назвали ее Крестушкой. Летом Крестушка за три дойки давала двадцать пять литров. А уж какая умница: и на имя свое отзывалась, и команды понимала. Матушку полюбила: ходила за ней, как собачка.

А в середине августа Крестушку украли. Пошел отец Олег в поле: колышек, к которому ее привязывали, на месте, а самой коровы нет. Как увели среди бела дня, да так, что никто не заметил?! На дорогу ее не выгоняли, через село не прогоняли. Разве что в лес увели, а там, через лес, либо в соседние деревни, либо на дорогу. А по дороге на грузовике увози куда хочешь. Искать было бесполезно. В милицию отец Олег обращаться не стал, а баба Дуся обошла соседние деревни, расспрашивая, не видел ли кто коровы с белым крестом на лбу. Но никто такой коровы не видел.

Народу летом в селе прибавилось изрядно. В отпуск приехали к своим старикам сыновья да дочери со своими семьями. Оказалось, что в летний сезон в селе немало дачников. И не только из областного центра, но даже из Москвы. Многие городские приходили на службу. Даже певчая объявилась — студентка Московской консерватории. Прибавились требы: крестить детей приезжали дачники из соседних деревень. Матушка решила, что теперь можно купить новую корову, но отец Олег все деньги потратил на строительные материалы и, чтобы успеть до холодов, начал штукатурить стены. На сей раз матушка не сдержалась и в сердцах произнесла: «Мог бы и о нас с детьми подумать. Никуда бы стены не убежали…». Оказалось, что она непраздна, и в январе у Алеши появится, как ей мечталось, сестричка. Отец Олег обнял свою терпеливую подругу жизни и уверенно пообещал: «Будет у нас и корова, и все, что потребно для жизни. Все даст Господь, если мы будем прежде всего думать о Нем и трудиться Ему».

Вторая зима прошла, не в пример первой, намного легче. Они и картошки заготовили, и грибов с ягодами собрали изрядно.

Осенью в двух соседних деревнях поселились семьи вышедших на пенсию мурманских рыбаков. Несколько мурманчан с женами стали регулярно посещать воскресные богослужения. У них были машины, и они охотно отвозили батюшку на требы. Видя усердие отца Олега и его безденежье, они уговорили бывших земляков начать помогать ему. В церковной кружке появились суммы до тех пор не виданные. Время от времени батюшке приносили копченую рыбу. Благодетелями были отставные рыбаки Николай и Георгий, которым присылали рыбу оставшиеся в Мурманске сослуживцы. Они начали бескорыстно помогать батюшке штукатурить стены и выполнять разные храмовые работы. Георгий оказался хорошим электриком. За собственный кошт поменял электропроводку и даже установил телефон и сигнализацию. Ничего ценного в храме не было, но в то время церкви грабили часто, и разбойники могли соблазниться иконами, написанными отцом Олегом.

Тридцатого января повезли матушку Елену в районную больницу. Она, как и мечтала, родила девочку: исполнила то, что пообещала, а супруг-то нет — так и не приобрел коровы. Ремонтные работы не позволяли скопить нужную сумму. Была у него и отговорка: «Какое молоко зимой?! Зимой коров запускают до отёла, и их не доят». Эту мудрость подсказала ему баба Дуся. Сам-то он этого не знал. А жене пообещал, что к лету у нее будет корова.

В середине марта Георгий попросил отца Олега пособоровать жену мурманчанина Андрея, жившего вдали от своих собратьев на хуторе. Тот был хозяйственным мужиком. Даже пчел завел. Переехал он в деревню раньше всех. За ним и потянулись друзья. В Бога он не верил, но не противился тому, чтобы священник приехал к захворавшей супруге. Отец Олег ее пособоровал, заодно освятил дом, после чего, во время предложенного хозяином угощения, подвергся серьезной атеистической атаке. На вопросы батюшка отвечал спокойно, хотя тот горячился и по мере разговора все больше и больше раздражался. Под конец старый рыбак сник и как-то печально признался, что несколько раз во время сильных штормов обращался к Богу с просьбой оставить его в живых: «Молиться-то я молился, но все это от страха. А веры все равно нет. Никак не могу понять, почему Бог допускает столько зла».

Отец Олег вздохнул: «Вера — это дар Божий. Без Бога в Бога не уверуешь. А вы уже верующий, коль в море молились. Вам теперь, как тому евангельскому отцу больного сына, нужно сказать: Верую Господи, помоги неверию моему[11]. Конечно, если бы не было вечной жизни и со смертью бы для человека все прекращалось, то тогда можно было бы упрекать Создателя. Но смерть — это просто переход в вечность, где душа человека получает воздаяние за все содеянное в земной жизни. На земле мы сдаем экзамен на вечную жизнь. И тот, кто страдал, будет утешен, а тот, кто причинял страдания другим, — наказан. Зло творит не Господь, а человек. А Господь долго терпит и злодеев — ждет их исправления и всячески подсказывает, что нужно прекращать грешить. Для этого Бог даровал человеку совесть. Мы только задумываем что-нибудь непотребное, а совесть уже начинает обличать».

Отец Олег говорил долго, боясь, что его рассуждения не убедят собеседника. Но тот слушал внимательно и ни разу его не перебил. Закончив монолог, батюшка улыбнулся: «Рыбакам непозволительно не верить в Бога. Ведь Господь избрал своими апостолами именно рыбаков. А первым апостолом был ваш тезка, Андрей. Поэтому он и зовется Первозванным».

«А ты — призванный в одиннадцатом часу[12],— показал знание Евангелия присутствовавший на беседе и до того молчавший Георгий, — Только ты не перво-, а последнезванный». Андрей не понял своего приятеля и признался, что Евангелия не читал. Батюшка пообещал ему Евангелие подарить.

Когда они шли по двору к машине, раздалось жалобное мычание. Отец Олег стал хвалить хозяина: «Местные коров не держат, а приезжий и пасеку завел, и корову. У меня тоже корова была. Молока давала много. Умница, красавица: на лбу белый крест. Кто-то соблазнился и украл нашу Крестушку».

А дальше произошло следующее. Георгий отвез батюшку домой и сразу же вернулся к приятелю: «Откуда у тебя корова?». «Генка-алкаш продал. Сказал, что кум на север подался, корову девать некуда».

Пошли к Генке. Тот был в изрядном подпитии. Отпирался он недолго. Вид рассерженных крепких мужиков произвел на него впечатление. Он признался, но тут же начал, что называется, «давить на жалость»: «Да чтоб она сдохла, эта корова! Я ж ее для Маринки… Думал, не бросит меня, будет коровой заниматься. А она все равно ушла. Я из-за этой коровы ногу вывихнул, руку сломал. Забодала она меня!».

Пасха в тот год пришлась на первое мая. Народ гулял до десятого. И на эти десять дней в село к старикам приехало много народу. Даже из Мурманска объявились гости. Храм на пасхальной службе был переполнен. Матушке удалось уговорить старушек в тот день не петь. Певчие нашлись: у пяти мурманчанок оказались хорошие голоса, а две из них уже имели опыт пения в церкви. Приехала и консерваторская барышня, так что хор получился на славу.

На крестный ход вышли мужья певчих в стихарях, с хоругвями и иконами. Но как только крестоходцы стали спускаться с высокого крыльца, послышалось громкое мычание. Пегая корова вбежала за ограду. Народ остановился. Батюшка обратился к хоругвеносцам с просьбой найти кого-нибудь, кто бы вывел непрошенную гостью. Несколько человек направились к корове, размахивая руками: «Пошла, пошла отсюда!». Неожиданно матушка Елена воскликнула: «Крестушка!» — и сбежала с крыльца. Крестушка таким радостным мычанием встретила свою бывшую хозяйку, что любой, кого бы в этот миг ни спросили, есть ли у животных душа и разумение, ответил бы: «Конечно, есть!».

К рогам Крестушки был привязан небольшой мешочек. Развязав тесемку, матушка обнаружила пасхальную открытку и записку о здравии Андрея с супругой, детьми и внуками. Жирным фломастером было написано имя «заблудшего и многогрешного» Геннадия. Крестушка лизнула матушкину руку и громко замычала. Кто-то произнес: «Всякое дыхание да хвалит Господа!». А батюшка приказал продолжить крестный ход и громко запел: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ…». Все дружно подхватили: «И сущим во гробех живот даровав!».

2016 г.

Утешение

Отец Симеон (Нестеренко)[13] — последний глинский старец. Он известен как большой молитвенник, к которому еще при жизни обращались тысячи людей. Приходят с просьбами и молитвами и после его ухода в мир иной. Я написал книгу «Чудо — дело тихое» и продолжаю собирать свидетельства о его помощи тем, кто к нему молитвенно обращается с просьбами о помощи в разных бедственных обстоятельствах.

Батюшка Симеон похоронен в Сочи рядом с храмом Георгия Победоносца. Через два года после кончины усердием одного из его духовных чад над могилой возведена часовня во имя преподобного Симеона Столпника. В часовне постоянно несут дежурство батюшкины чада, которые просят приходящих оставлять в книге записей свидетельства о том, как отец Симеон отозвался на их просьбы.

Недавно я прочитал, о чем в книге пишут. Люди благодарят батюшку и кратко объясняют, за что благодарят. В основном, это исцеления. Есть случаи исцеления и от неизлечимых болезней. Благодарят за установление мира в семье, за возвращение бросившего жену и детей мужа, за излечение от пьянства, за поступление в вуз. Но в этих изъявлениях благодарности нет деталей. Многие случаи можно объяснить везением или простым совпадением, я же ищу свидетельства явной помощи по батюшкиным молитвам, поэтому без деталей не обойтись. Нужна, так сказать, драматургия, а люди чаще просто сердечно благодарят за помощь. А вот в личной беседе детали и возникают.

Людмиле Архиповне Семеновой, дежурящей в часовне, одна женщина рассказала, как отец Симеон очень скоро откликнулся на ее просьбу. Они с мужем приехали из другого города на олимпийскую стройку. Мужу дали хорошую работу и поселили их в просторной трехкомнатной квартире. Пять лет они горя не знали. Правда, работы было много. Иногда муж приходил со службы за полночь. Закончилась стройка. Его тут же уволили и приказали освободить квартиру. Они не знали, что им дали временное служебное жилье. Говорили, что в собственность и навсегда. Ордера не дали, но обещали дать. Они и не беспокоили начальство. Думали, муж на хорошем счету: начальство им не нахвалится, ставили его в пример другим работникам, премии давали. Оказалось, зря не беспокоили. Закончилось строительство, начальство уехало в Москву. А уже другая организация, распоряжавшаяся имуществом, потребовала освободить квартиру. Куда деваться? Квартиру, из которой они уехали в Сочи, продали. Деньги вложили в ремонт и новую мебель.

Почти целый год они снимали жилье и искали работу. Проживали оставшиеся средства. Почти ничего не осталось. Хождение по высоким кабинетам ни к чему не привело. Ни работы, ни жилья никто не предложил. Советовали обращаться к тем, кто их пригласил в Сочи. Потеряв всякую надежду на князи и на сыны человеческие[14], пришли просить помощи у батюшки. Муж-то только на Пасху и ходил в храм, а тут встал на колени, прижался головой к надгробию отца Симеона и полчаса не вставал. Молился горячо и, видно, пообещал батюшке исправить жизнь и служить Господу. После этого стал каждый день ходить в храм. И вот через две недели приезжает к ним большой чин из Краснодара и вручает ордер на двухкомнатную квартиру в самом центре города и приказ о зачислении мужа на работу еще лучшую, чем прежняя.

В часовню, где похоронен отец Симеон, поначалу приходили лишь его чада и местные жители, а теперь приезжают из разных городов и весей. Этого немощного старца, которого многие годы возили на инвалидной коляске, хоронили два архиерея и около двадцати священников. Духовные чада говорят о том, что при жизни батюшки к нему не всегда можно было попасть — он постоянно болел и не мог никого принимать. А теперь в часовне многие искренне обращающиеся к нему получают утешение и помощь.

2016 г.

Прежде подумай, потом проси

Ох, как скоро отец Симеон отзывается на просьбы! Только нужно четко знать, чего у него просишь, а то можно получить неожиданное вразумление.

Меня привела в часовню, где похоронен батюшка, подруга. Период у меня был сложный: с мужем развелась, дочь уехала в Петербург поступать в университет. Времени свободного после работы много, и такая тоска на меня навалилась! Мне посоветовали ходить в церковь, и я стала стараться ходить в храм по воскресеньям.

Однажды во сне вижу священника: он смотрит на меня как-то искоса, будто чего-то от меня ждет, а я того, чего он ждет от меня, не делаю. Мне стало стыдно, хотела попросить прощения и оправдаться, но проснулась. Очень захотелось узнать, кто этот священник. В интернете нашла фотографии нескольких старцев, но того, кто мне приснился, не нашла. А все мои знакомые тогда говорили о святителе Луке (Войно-Ясенецком) и преподобном Серафиме Вырицком. Я почему-то подумала, что в моем сне был батюшка Серафим.

Я помаленьку стала воцерковляться, и захотелось делать что-нибудь доброе и нужное людям. Узнала о сестричестве при храме в честь иконы «Всех скорбящих Радость» и вступила в него. Мы ходили и в роддом, и в разные отделения. Помогали как медсестры и санитарки, а заодно утешали больных, рассказывали им о Боге, приносили Евангелия и разные духовные книги. Я решила пойти в самое трудное отделение — онкологическое. Перед этим подруга говорит: «Пойдем к отцу Симеону, благословимся. Попроси у него помощи в твоих делах». А я думаю: как же я пойду к какому-то священнику, когда у меня есть свой, отец Александр. Оказывается, отец Симеон уже умер и похоронен в часовне, а к нему люди ходят и просят у него помощи, и он многим помогает.

Пришли мы с подругой. Я как вошла в эту часовню, сразу увидела большую фотографию, прислоненную к кресту на надгробии. Я даже вскрикнула — так это же он мне приснился! Думаю: о чем же его попросить? И как-то стыдно обращаться к нему с просьбой. Мы и так на всех службах: «Подай, Господи!» да «Подай, Господи!».

А я очень не люблю просить. Со мной даже такой случай был. Приехал к нам в город один старенький священник, все к нему побежали.

Он идет и всех благословляет. Подошел ко мне. Я стою, поклонилась ему. Он берет мои руки и складывает ладошка на ладошку. Я руки отдернула: думала, что это он мне их так сложил, чтобы я милостыню попросила. Он снова берет меня за руки, а я снова их отдергиваю. Батюшка улыбнулся и говорит: «Откуда ты такая строптивая?». А я от волнения забыла, как наш храм называется. Говорю: «Из деревянной церкви». Батюшка засмеялся: «И церковь у тебя деревянная, и руки деревянные. Пойди, спроси в своей деревянной церкви, как нужно брать благословение». Сказал, перекрестил меня и пошел дальше. А все смеются…

Я с детства очень не люблю просьбами беспокоить, а тут нужно у отца Симеона чего-нибудь попросить, иначе зачем пришла? У меня ведь все есть: сама я жива-здорова, мама болела, но выздоровела, дочка в институт поступила. Думала-думала я и говорю тихо: «Батюшка Симеон, укрепи меня в вере. Покажи, действительно ли я уверовала, или это очередное мое увлечение». А я до этого чем только не увлекалась: и философия всякая, и йога, и буддизм…

Постояла, помолилась, прочитала про себя все, какие знала, молитвы, поцеловала крест и портрет батюшки Симеона и пошла в отделение. На мне — форма нашего сестричества, на платке красный крест. Посмотрела на себя в зеркало — чистая сестра милосердия времен Первой мировой войны. Даже (прости меня Господи за тщеславие) понравилась сама себе. Только вошла в отделение — бежит прямо на меня мужик с перекошенным от злобы лицом, да как стал меня бить и кричать: «Что вы тут шастаете, инфекцию разносите! Бога проповедуете — а Его нет!», — всякие богохульные слова, их и произносить страшно… И больно так бьет, все старается по лицу. Я опешила — что делать? И вдруг подумала: «Просила показать, уверовала ли, вот и терпи за Христа». И так мне стало радостно: сподобилась за Христа пострадать.

Я терплю, а он орет, как резаный. Медсестры подбежали, врач подошел. Мужики из больных оттащили его. Один шепчет: «Уходите отсюда. Это отставной полковник КГБ. Лучше не связывайтесь». Я, пока они с полковником переговаривались, забежала в какую-то палату. Думаю, не уходить же? Надо же о вере с народом говорить. Только не дали, врач приказал удалиться: «Тут нельзя устраивать скандалы — люди больны, многие неизлечимо, нельзя их волновать». Пришлось уйти. Обидно, конечно, что не дали до конца долг выполнить. А на сердце такая радость, хоть пой во весь голос! Я и пела в душе: «Спаси Господи, люди Твоя!». Пела и благодарила Бога за то, что дал пострадать за Него. А отца Симеона — за то, что выполнил мою просьбу, да так скоро.

2016 г.

Сказано: не клянись

Отец Симеон во время грузино-абхазского конфликта был вынужден уехать из Гуд ауты. Он поселился с несколькими монахинями на окраине Сочи. Жили они в небольшом домике. Со временем удалось пристроить комнату для батюшки.

Однажды я приехал к нему с приятелем, но отец Симеон плохо себя чувствовал после очередного инсульта и никого не принимал. Во дворе за столом сидело несколько человек. Нас тоже пригласили. Рядом со мной сидел человек в армейской форме. Он пожал мне руку и представился: «Борис».

Борис привез какие-то гостинцы для батюшки из Абхазии и уже собирался ехать обратно. Выяснилось, что после Сухуми он едет в монастырь в селе Дранда, а потом в горы.

Об этом монастыре я знал. Я читал книгу отца Валентина Свенцицкого «Граждане неба», и у меня зародилось желание повторить его маршрут и написать о современных монахах, подвизающихся в горах Кавказа. Я рассказал об этом Борису и сказал: «Хорошо бы снять о них фильм». Борис тут же предложил мне поехать с ним в Сухуми. Я с радостью согласился, и мы сразу же отправились на его «вездеходе» — переделанном «под нечто» армейском УАЗе.

При всей неказистости экстерьера, машина «летела», обгоняя фирменные джипы. Шофер Борис был опытный. Вел с какой-то ухарской легкостью, словно сидел не за баранкой, а на лихом коне. (Он был казачьим подъесаулом.) Всю дорогу до Сухуми рассказывал, как оказался у батюшки Симеона. Тот благословил его помогать монахам. Теперь он регулярно отвозит в горы продукты и все необходимое для зимовки. В зимнюю пору из-за большого снега нет никакой возможности добраться до их келий.

А к отцу Симеону Борис попал от большой беды: пришлось участвовать в боях во время грузино-абхазского конфликта. Его дом и вся часть города, в которой он жил, оказались в зоне боев. Хочешь не хочешь, а пришлось взять в руки оружие. Борис был егерем и одним из лучших на всем побережье охотников, так что к нему организаторы обороны пришли в первый же день. Отказываться было нельзя: нужно защищать семью, свой дом и свой город. Пришлось пережить страшные испытания. О них он не стал рассказывать. Только после окончания войны сразу же поехал к отцу Симеону исповедоваться. При батюшке дал обет Богу никогда больше не убивать — ни людей, ни животных. Батюшка отпустил ему грехи и строго сказал, что нарушать этот обет нельзя ни при каких обстоятельствах: «Даже если будут тебя убивать, ты не убивай. И помни, что ты не мне дал обещание, а Господу Богу». С тех пор Борис не брал в руки оружия. Автомат сдал, а охотничье ружье забросил на чердак. «Теперь у меня другая охота — охота душу спасти», — закончил он свой рассказ.

До Сухуми мы добрались к полуночи. Переночевали, а утром съездили в Команы, где посетили действующий храм и источник, забивший на месте казни святого мученика Василиска. Когда-то, в пятом веке, по пути в Команы скончался сосланный в эти края святитель Иоанн Златоуст. Неподалеку находится место третьего обретения честной главы святого Иоанна Крестителя.

На службу мы не успели. Помолились в церкви у каменного гроба, в котором покоилось тело Иоанна Златоуста до того, как его перевезли в Константинополь, окунулись в источнике и отправились обратно в Сухуми. Неожиданно наши планы расстроились: кто-то позвонил Борису, и ему пришлось срочно на несколько дней отправиться по делам. Больше я его не видел.

Приехав на следующий год в Сочи, узнал, что Борис погиб. Командир казачьего подразделения, к которому он был приписан, приказал ему убить оленя и кабана для приема приехавшего из Москвы большого начальника. Борис отказался и откровенно сказал, что дал обет Богу никого больше не убивать. На что командир съязвил: «У тебя обет, а у нас обед. Без мяса высоких гостей не принимают». Борис долго отказывался, но у старших по званию разговор с подчиненными короток: «Это приказ, а с Господом Богом мы как-нибудь разберемся».

Выхода не было, и Борис решил слукавить: самому не стрелять, а поставить самострел — выстрел произойдет, когда зверь заденет за веревку. Дескать, охотник на курок не нажимал, олень сам нарвался. Закрепил он ружья, натянул веревки на тропах, по которым ходят звери, и утром пошел проверять. Дошел до заветного места — и получил пулю. Как это произошло, никто не знает. И никто не мог поверить в то, что при всей своей опытности Борис мог так оплошать. Умер он от потери крови.

Теперь о нем молятся и монахи, кому он помогал, и сослуживцы, и все, кто его знал. Помнят о Борисе как о добром христианине. А его историю рассказывают как грозное напоминание о том, как опасно нарушать данные Богу обеты.

2015 г.

Назовут тебя Ангелиной

Престольный праздник удался. За литургией благочинный отец Никифор вручил отцу настоятелю орден преподобного Сергия Радонежского и Патриаршую грамоту. Прихожане один за другим выходили на солею с букетами и признаниями в любви к батюшке Алексию и рассказами о том, как его стараниями был возрожден старинный храм, пребывавший в мерзости запустения[15] почти целый век. Трапеза прошла как никогда весело.

Радостно было всем. Вспоминали веселые истории о борьбе с уполномоченным по делам религий. Особенно развеселила всех пересказанная старостой ставшая церковным фольклором история о том, как отец Алексий спас уполномоченного от неминуемой смерти.

В 1989 году этот облеченный большими антихристанскими полномочиями муж пришел в храм и стал кричать на батюшку и членов двадцатки: «Какой вам храм! Его сносить надо, а не восстанавливать. А вам перестать приставать к властям с дурацкими инициативами. Все ведь знают, что Бога нет!». На что отец Алексий со словами: «Не позволю в храме богохульствовать!» — схватил уполномоченного под руку и потащил его к выходу. В ту же секунду в то место, где неистовствовал кощунник, упал кирпич.

— Не кирпич, а плинфа, — поправил старосту хозяин известной строительной фирмы.

— Да хоть и плинфа, а ведь прибила бы насмерть.

Это уполномоченный понял. И хотя возмущенно визжал, когда батюшка тащил его, но когда увидел, что свалилось бы ему на голову, присмирел и вообще больше в храме не показывался. «Говорят, что он вразуми лея и что его даже отпели после кончины» — завершила рассказ староста.

Вспомнили о том, сколько грузовиков мусора вывезли из храма. Вспомнили труды первых прихожан и предложили тост за их здравие. Ушедших в мир иной помянули, а присутствовавшим на трапезе старейшим прихожанкам Нине Ивановне и Софье Петровне пропели «Многая лета!». Ветеранки поблагодарили за память, но потом, глядя вслед дорогим автомашинам, уезжавшим по окончании трапезы, Нина Ивановна скорбно произнесла:

— Никому-то мы не нужны. Хоть бы из вежливости предложили подвезти до метро.

Софья Петровна вздохнула, но жаловаться не стала:

— Да у них же у всех дела. Сегодня будний день, рабочее время…

— Рабочее, — проворчала Нина Ивановна. — Работнички… Нахватали миллионов. На какой такой работе можно такие деньги зарабатывать. Мы, вот, одного стажу — пятьдесят лет. И до сих пор без дела не сидим. Без нас ведь ни одно дело не обходилось. И готовить, и мусор выносить, и раствор на леса поднимать, и по всяким поручениям по всей Москве раскатывать. Всё ведь делали. Обидно, что сейчас про нас забыли.

— Да кто же тебя забыл?! Тебе и многолетие спели. Батюшка даже в проповедях наши труды вспоминает. Нам и медали вручили. Чем же ты недовольна?

— А тем, что не при деле мы. Без нас решают, без нас делают.

— Да что нам решать-то? Когда на простых работах наши руки были нужны, мы и решали, как что половчее сделать. А сейчас проблемы нам неведомые. Надо их с властями решать. Надо храм расписывать. С нами, что ли, советоваться, как храм расписывать?! Там специалисты да таланты нужны.

— Да, вот только теперь и делов, что больную Шурку навестить да передать кому чего.

— Ты радуйся, что теперь тебе дают легкие поручения. Силы-то уже не те. Теперь у нас другое служение.

— Да какое служение?! Пустяки одни. За весь месяц батюшка только и поручил письмо передать Светлане Степановне для внука. Он в тюрьме сидит.

— Радуйся. Может, это письмо его к покаянию приведет, может, он в Бога уверует…

— Что ты все заладила «радуйся». Скорбно мне, а ты — радуйся.

— Ну, тогда слушай про мое поручение. На прошлой неделе вижу я сон. Будто сижу я в дивном саду за столом с красивыми, счастливыми людьми. На столе — цветы и фрукты невиданные. Аромат — не передать. До сих пор его чувствую. Все такие радостные. А неподалеку за грязным столом, на котором ни цветов, ни фруктов, сидит грустная женщина. Я ей говорю: «Что вы там одна сидите? Идите к нам». А она: «Не могу. Я при жизни в церковь не ходила. И хоть против церкви ничего плохого не делала, но не признавала ее. И все Таинства не признавала. И священников не уважала. Думала, что они народ дурачат. А теперь мне очень плохо. Я не могу быть с теми, кто Бога любил». Я говорю: «Могу ли я вам чем-нибудь помочь?». «Можете. Скажите моей дочери, что я очень страдаю. Только ее молитвы и помогут мне. И чтобы она меня заочно отпела и заказывала панихиды. По воскресеньям ходила бы в храм и подавала записки о моем упокоении. Пусть поспешит с отпеванием. Скоро сорок дней, как я преставилась». Говорит: «Зовут меня Лидией, а дочь — Ириной». И называет адрес.

Я просыпаюсь, а в голове этот адрес: и улица, и дом, и квартира. А это Зеленоград. Думаю: приснится же такое! Целый день, чтобы ни делала, у меня в голове этот адрес. Память у меня слабая, не помню, что мне пять минут назад сказали, а тут вертится этот адрес.

Пошла я на следующее утро к батюшке. Рассказала ему сон, а он говорит: «Поезжай». Шутка ли, надо до Москвы доехать, потом через всю Москву, да еще и до Зеленограда. Это на целый день путешествие. Делать нечего — благословение получила. Поехала. Добралась с приключениями: то сердце заболит, то электричку на полчаса на запасной путь отправили, то ноги затекли. Думаю, хоть бы у внука попросила посмотреть в интернете, есть ли вообще такой адрес. Да и как объяснить, зачем приехала? Скажут: «Бабка умом тронулась — на том свете побывала».

В общем, добралась. И улица на месте, и дом стоит, и квартира на последнем этаже. Звоню в дверь. Выходит огромный мужик в трусах и с сигаретой: «Вам кого, мамаша?». Я думаю, что ему сказать. Боюсь, пошлет он меня подальше. Извинилась, спрашиваю: «Не живет ли здесь Ирина?». «Живет», — говорит. Ничего не спрашивает, пинает дверь ногой. Я захожу. В кухне сидит женщина, лет пятидесяти. Лицо строгое, глаза холодные. У меня даже сердце зашлось. Как ей сказать? Может, имя совпало? Спрашиваю: «Вашу маму Лидией звали?». Кивает головой. Я снова спрашиваю: «Лидией?». «Ну, Лидией. Я же ответила». Хотя не ответила, а только кивнула. Она смотрит на меня подозрительно. Ну, я внутренне помолилась. «Господи, помоги!». Говорю: «Вашей маме очень плохо». Она смотрит на меня, как на дурочку: «Да мы ее месяц как закопали». — «Я знаю, что она умерла. Так ей там, куда ее душа попала, плохо». — «Какая душа? Я ни в какую душу не верю. И в Бога я не верю».

Тут она совсем разошлась. Кричать стала: «Ходят тут всякие. Выпишут имена в домовой книге и начинают народ разводить на деньги. Щас скажете, что она у вас миллион одолжила». — «Ничего она у меня не одалживала. И никаких денег мне не нужно. Я увидела ее во сне, и она назвала мне ваше имя и адрес, по которому вы живете». — «Вы что, работали с ней?». — «Нет. Я вообще ее никогда не видела. Я же вам говорю, что увидела ее во сне и пришла к вам рассказать, о чем она меня попросила». — «Да как вы могли ее во сне увидеть, если вы ее в жизни не видели?». — «Не знаю. Видно, так Господу было угодно, чтобы я нашла вас и передала просьбу вашей матери». — «Да как это возможно? Какой Господь?».

Разволновалась она страшно. Я прошу ее успокоиться. Говорю, что Господь необъяснимым образом может любого человека послать другому на помощь. Объясняю, что покойникам можно помочь только молитвой. И слово в слово передаю то, что ее мать просила и чтобы она поспешила с отпеванием. А от себя добавила: если она чем-то сильно ее обидела (может, в сердцах, при ссоре, смерти ей пожелала или прокляла ее), то нужно сугубо молиться.

Хорошо бы какие-то жертвы принести: сироткам помочь или за старыми и немощными поухаживать, как за матерью.

А она вдруг как зарыдает! И куда ее строгость девалась?! Лицо сморщилось, как у девчонки. Слезы текут, и она сквозь слезы: «Я мужа своего, Коленьку, бросила, чтобы вон с этим, кто вам открыл, жить. А она умоляла Колю не оставлять. А я ей тогда и не помню, что наговорила. Да… И “будь ты проклята” сказала. Коля с горя спился, мама умерла. А я теперь свое семейное счастье хлебаю. Вы видели мое сокровище — чистый кабан. Ест ведрами, а по ночам…». Она махнула рукой и вздохнула: «Я ведь из-за этой его страсти Коленьку бросила».

Тут вернулся ее избранник. Она вытерла слезы, и мы вышли с ней из квартиры. Она попросила меня повторить, что надо в церкви делать. Что и как заказать, как молиться. А я, слава Богу, взяла с собой молитвослов. А там и молитвы за умерших, и все, что надо новоначальным. Подарила ей молитвослов, объяснила, что у любого батюшки можно спросить, как ей матушку ее отмаливать. Так она, эта строгая женщина, руки мне целовала. Спустилась со мной с пятого этажа и в комнатных тапочках шла со мной до остановки. Благодарила и обещала завтра же заказать отпевание и впредь молиться о матери. Вот такая история.

— И к чему ты клонишь? Я же грущу, что мы на приходе не нужны.

— Еще как нужны! Я обо всем рассказала батюшке. Меня ведь тоже мысли о том, что мы ему теперь не нужны, мучили. А он и говорит: «Радуйтесь. У меня молодые помощники появились. А если у меня к вам нет никаких поручений, так теперь Сам Господь дает вам поручения и посылает вас с вестями. “Ангел” — это же посланник. Вот теперь и вы посланница. Так что постригайтесь в монахини с именем Ангелина. А в схиме будете Гавриилой».

Софья Петровна засмеялась. Нина Ивановна покачала головой, немного постояла, глядя вверх, и тоже засмеялась.

— Ну, теперь и я буду ждать особого поручения. Только сподоблюсь ли…

Подруги обнялись, расцеловались и тихо побрели в сторону метро.

2015 г.

Есть о чём плакать

В последнее время воскресные трапезы стали проходить тихо — не было былого праздничного настроения, когда большинство участников застолья выражали радость от возможности пообщаться с батюшкой и прихожанами, делились добрыми новостями, поздравляли именинников и молодоженов, рассказывали о паломничествах на Святую Землю и в знаменитые русские монастыри. С наступлением весны стали поднимать темы одна тревожнее другой: о ювенальной юстиции, о необходимости собирания подписей под призывом запретить в России аборты, вновь заговорили об электронном концлагере, в который нас загоняют всякими ухищрениями. А совсем недавно заговорили о войне: о начавшейся «битве народов» вблизи долины Армагеддон, которую должен прекратить антихрист.

Отец Антоний пытался успокоить паству советами молиться и ничего не бояться: «Живите свято, и Господь отдалит сроки исполнения пророчеств о конце света. Исполняйте заповеди — вот что от нас требуется, а пророчествовать о приходе антихриста — пустое занятие. Не пугать надо, а поддерживать друг друга и укрепляться в вере».

И вдруг на проповеди во время литургии батюшка горячо и с большим сокрушением заговорил о том, что Россия захлебывается в крови убиенных во чреве детей. Все знали, почему он завел разговор об этой беде: дочь одной из постоянных прихожанок накануне сделала аборт. Батюшка очень любил эту девушку. Он был ее крестным, бывал в их доме почти на всех семейных торжествах, причащал на дому, когда та болела, год назад венчал. Было видно, что он переживает эту беду как личное горе.

Перед едой помолились и в полном молчании приступили к трапезе. У всех было такое чувство, будто в соседней комнате стоит гроб с покойником. Когда подали чай, отец Антоний вздохнул и, глядя в чашку, словно пытаясь разгадать, что же ему налили, тихо заговорил:

— Мне вчера рассказали историю о молодой маме. Приехала она из провинциального городка на зимнюю олимпиаду поработать со спортсменами. Ну и поработала…

По вечерам веселье — гуляли, выпивали. Она и не поняла, как все произошло… Была юна, неопытна, и поняла, что беременна только на четвертом месяце. Пошла в больницу делать аборт, а ей говорят: «Поздно. На таких сроках не делаем». Она в ужасе. Больше всего боялась мать огорчить. Сама выросла без отца.

Стала она спрашивать подруг: нет ли знакомых врачей, кто бы это сделал. А у одной подруги был шустрый приятель, знал полгорода, был повсюду вхож. Он с радостью отозвался. Говорит: «У меня есть такой мастер, сделает без боли — через день на дискотеку пойдешь. Давай сорок тысяч». А где их взять? Она ведь без работы, живет у подруги, время от времени нянчит почасово чужих детей, денег только на еду. Упросила дальнюю родственницу, та ей прислала двадцать тысяч. С трудом набрала еще столько же, отдала деньги и ждет вызова. День ждет, другой — неделя прошла. Звонит своему благодетелю, а дозвониться не может — он уж и телефон сменил.

Погоревала она, погоревала, попроклинала обманщика. Денег жалко, рожать страшно, деваться некуда. Пришла в храм — стоит, рыдает. Подошла к ней Марина Прокофьевна, вы все ее знаете. Узнала в чем дело, пригласила к себе: муж недавно умер, дети в Москве. Взяла она эту барышню, а та оказалась благодарной девицей — стала ей по дому помогать. Пока живот был небольшой, подрабатывала нянькой.

В конце концов, родила. И что же? Мать ее не только не прокляла, а не нарадуется внуку. Приехала к Марине Прокофьвне, и теперь они не могут ребеночка поделить — кому с ним гулять. А о матери молодой и говорить нечего, таких счастливых матерей, как эта Леночка, я давно не видел… Вина у нас нет, но давайте выпьем компота за здоровье того жулика, который обманул ее и не устроил ей аборт.

Все засмеялись, стали чокаться стаканами с компотом, но скоро снова затихли. Отец Антоний оглядел притихших женщин:

— Сегодня и мужчин нет на трапезе. Даже вездесущий староста Семеныч куда-то убежал. Не иначе как для того, чтобы не участвовать в этом разговоре. А сижу я среди двенадцати барышень. И, наверно, почти всем есть о чем посокрушаться.

Все как-то хором вздохнули, а Татьяна Матвеевна даже всплакнула:

— Конечно, есть в чем покаяться. Я вот тоже свою дочурку… На УЗИ было видно, что девочка… Я уж каялась, и до самой смерти буду каяться. По ночам плачу. Колька мой на Дальнем Востоке, а я одна…

— Так ведь нам голову заморочили. Никто не говорил, что аборт — это убийство. Говорили: «Прерывание беременности. Вырезать — все равно что доброкачественную опухоль удалить», — тихо проговорила семидесятилетняя Галина Ивановна.

— Так и сейчас говорят. Молоденьких школьниц сначала развратят, а потом чуть ли не насильно на аборт оправляют.

— Это они специально, для фетальной терапии — омолаживаются, людоеды.

— А вы знаете моего брата, отца Георгия? — обратилась к батюшке Анастасия Петровна.

Отец Антоний кивнул:

— Знаю. Прекрасный священник.

— Так наша мама, когда была им беременна, с трудом отбилась от родственников — все приказывали ей сделать аборт. Жили бедно после войны. «Нечего нищету разводить» — вот ведь как рассуждали. Но мама устояла, а ведь совсем молоденькая была. А теперь брат за тех, кто маму уговаривал сделать аборт, молится.

— Да, а скольких Пушкиных да Ломоносовых не родилось из-за этих проклятых абортов!

Отец Антоний не прерывал говоривших. Он внимательно смотрел на своих духовных чад — разволновались они чрезвычайно, некоторые перешептывались друг с дружкой, другие обращались ко всем присутствовавшим. Он знал об этом страшном грехе, ведь они регулярно исповедовались у него. Но три прихожанки из сидевших двенадцати никогда в нем не каялись. Возможно, они сделали это в каком-нибудь монастыре — это были любительницы паломнических поездок, одна из них постоянно советует ездить в монастыри для генеральной исповеди, а, возможно, у этих женщин не было необходимости каяться в грехе чадоубийства.

Отец Антоний прокашлялся — все сразу умолкли.

— Вот что, мои дорогие. Тему я поднял, конечно, не застольную. Да и рожать большинству из вас, похоже, не придется. Простите! Но, поскольку вы постоянно говорите о конце света (а никто не знает ни дня, ни часа наступления его[16]), то от разговоров переходите к делу: кайтесь, усильте молитву и сделайте все возможное, чтобы ваши родные, близкие, знакомые и не знакомые вам женщины не делали абортов. Творите добрые дела, и да поможет вам Бог!

Батюшка поднялся, запели молитву «Благодарим Тя, Христе Боже наш…». Батюшка попрощался, благословил всех, а оставшиеся женщины дружно решили начать добрые дела с Леночки, о которой рассказал батюшка. Собрали денег и пошли домой за детской одеждой. Внуки выросли. Слава Богу, нашлось кому отдать.

2015 г.

Быть ли нам, братие, вкупе?

Еще и год столетнего юбилея революции не наступил, а уже пошли словесные баталии. И не только на телевидении. В лаборатории, где работал Антон Петрович Мартынов, два сотрудника даже подрались. Один назвал октябрьский переворот «великой октябрьской революцией», другой — «катастрофой, каких свет не видывал». Да и женское население разделилось на два лагеря. Так что гражданская война до сих пор не утихла.

А ведь тридцать лет назад ничего подобного не было. Ну пошучивали в свое время над Хрущевым, обзывали «кукурузником». Про Брежнева анекдоты украдкой рассказывали. Все разделяли отношение к генсекам как к комическим персонажам, но не разделялись на враждующие группы. А чтобы про пролетарскую революцию что-нибудь плохое сказать или усомниться в ее необходимости — такое могли позволить себе немногие. Народ знал, что есть диссиденты, критикующие строй и самое революцию, но их отправляли в тюрьмы или психушки, и они не портили общей атмосферы. А теперь…

Сто лет прошло, а такое впечатление, будто революция на прошлой неделе совершилась. Хоть на работу не ходи. А может и вправду не ходить? Хватит, наработался. Антону Петровичу уж без двух семьдесят. Держат его как ценного специалиста, а то бы уж давно во дворе с пенсионерами в домино играл.

Мартынов налил себе чаю, намазал на хлеб толстым слоем арахисовую пасту и тяжело вздохнул. К этому американскому продукту он давно пристрастился. Беда, не всегда в магазине бывает. Но когда бывает, то закупает коробками. Вкусная штука это арахисовое масло. Да и других съестных изысков появилось немало. Дожили: коммунистов нет, а заморских вкусностей навалом — только плати. Слава Богу, денег хватает. Избаловался на старости лет.

А было время, когда и сливочному маслу был рад. Помнит Антон Петрович пустые полки да как унижался перед соседом — зав-складом продовольственных товаров, чтоб тот ему к праздничку копченой колбаски да красной рыбки подкинул. А сейчас хорошо живем. Можно про революцию и не вспоминать. Да кто ж ее помнит-то через сто лет?! Только по книжкам составляют мнение да по рассказам родных. А книжки такие разные… Ох уж эти книжки… Да…

А ведь у него есть свой октябрь. Правда, не столько его, сколько его деда. Тот бывало, как напьется, так кричит на всю округу: «Да я Зимний брал!». И это не пьяная похвальба, а чистая правда. Вот только штурм его был далеко не таким, как в фильме Эйзенштейна. Но об этом дед рассказал Мартынову только перед самой смертью.

Родители отвозили Антона в деревню к деду и бабушке на все лето. Деда своего он не любил. В детстве боялся, а взрослым стеснялся. Тот обижал бабушку. А бабушку Мартынов очень любил и скорбел оттого, что не мог окоротить деда, когда тот расходился по пьяному делу. Уж больно был старик могучим и гневливым. Он и в семьдесят лет не уступал молодым. Антону всегда было и страшно, и противно смотреть на его перекошенное от гнева вечно красное и потное лицо. А когда дед замахивался на бабушку, Антон готов был его растерзать. Правда, дед хоть и замахивался, но никогда жену не бил.

Пьяным он был невыносим. Ругал всех подряд: и жену, и сына с невесткой, и единственного внука. А в последние годы стал ругать и власть. Прежде-то побаивался. Но когда власть вместе с ним одряхлела, мог часами перебирать фамилии бывших коммунистических начальников, давая им самые неожиданные характеристики. То вдруг начнет Маленкова[17] хвалить и проклинать Хрущева, то вспомнит какого-то комиссара тридцатых годов и начнет его чихвостить. Но современных начальников не поминал. Лишь о Косыгине[18] говорил с почтением.

Сколько себя помнил Антон, дед всегда либо что-то мастерил, либо сидел под абажуром с развернутой газетой. Прожил он восемьдесят семь лет и был самым старым долгожителем в районе. Его часто приглашали в райцентр на торжества по случаю революционного праздника как участника штурма Зимнего. Дед сидел в президиуме и даже иногда рассказывал о том, как происходило это замечательное событие. Правда, в редакции, почерпнутой из чужих мемуаров.

Когда ему перевалило за восемьдесят, к его похвальбе насчет Зимнего прибавилась неожиданно другая: «Да меня сам царь наградил!». И это он произносил только в изрядном подпитии, грозно размахивая над головой серебряной столовой ложкой. Эту ложку Антон Петрович помнил с детства. Дед всегда пользовался ею. После обеда тщательно облизывал и засовывал в задубевший от времени бархатный чехол. На черенке этой ложки были выгравированы корона и вензель. После дедовой смерти Мартынов выяснил, что это вензель Александра Третьего. Какой царь и по какому случаю он выбрал столь странную награду, выяснилось незадолго до перехода «награжденного» в вечность.

В последнюю неделю перед смертью дед резко изменился. Стал плаксивым и ласковым. Вызвал к себе из Питера внука и попросил его позвать попа. Это было настолько неожиданно, что Антон Петрович решил, что старик лишился рассудка. Ведь, подвыпив, тот часто пел богохульные частушки с матерными словами и откровенной похабщиной. Но дед слезно умолял его скорее ехать за священником и даже встал перед ним на колени. Это уже было выше понимания.

Осуществить, как показалось Мартынову, «старческую блажь» было сложно. Ближайшая церковь находилась в районном центре. Священник был один на всю округу и ехать за тридцать верст отказывался. Тому было много причин, а главная — постоянные угрозы уполномоченного лишить регистрации. Ехать без разрешения на дальнюю требу запрещалось, но когда Антон Петрович сказал, что дед брал Зимний и теперь хочет перед смертью покаяться, священник быстро собрался, и они покатили на мартыновском «москвиче» по раскисшей от долгих дождей грунтовке.

Всю дорогу священник говорил о Царской семье и о Государе-императоре Николае Александровиче не как о злобном тиране, расстрелявшем демонстрацию девятого января девятьсот пятого года, а как о кротком и мудром правителе, скромном и благочестивом. О его реформах и стараниях улучшить жизнь простых людей. О его дружной семье и больном наследнике. И, наконец, о зверской расправе в подвале Ипатьевского дома. Антон Петрович был смущен. Хотя он давно не верил в то, что слышал о царе в своем пионерском детстве и комсомольской юности, но с такой откровенной любовью к Государю встретился впервые.

Его поразило то, как преобразился после исповеди и причастия его собственный дед. И если Мартынов с раздражением реагировал на голос деда, обретший какую-то неприятную плаксивую и просительную интонацию, то после отъезда священника не верил своим ушам: дед заговорил ровным спокойным и даже приятным голосом. А когда он попросил внука посидеть у его постели (дед уже почти не вставал с нее) и стал ему рассказывать о том, почему пригласил священника, Андрей Петрович совсем растерялся.

Он помнил этот потрясший его единственный за всю жизнь откровенный разговор с дедом, словно это произошло накануне, а не тридцать лет назад. И хотя многие детали уже забылись, но главное теперь не сотрется из памяти никогда.

Дед рассказал ему о том, что дезертировал с фронта и добрался с несколькими дружками до Петрограда. Нужно было торопиться ехать дальше домой: все говорили, что землю расхватывают мужики, и дед боялся не успеть к разделу. Но в Петрограде пришлось задержаться. Они встретили однополчанина — такого же дезертира, и тот потащил их к Смольному, что-то рассказывая о том, как хорошо быть солдатом революции. В ту же ночь эта революция и совершилась. Им выдали винтовки, и они побрели куда-то в ночи, смеясь и лузгая семечки. Говорили: «Идем брать царский дворец».

На Дворцовой площади ускорили шаг, но не побежали. Никаких пулеметных очередей, лишь несколько хлопков одиночных выстрелов. Потом за штабелем дров дед увидел, как высвобождают из шинелей каких-то девиц для известной цели, но останавливаться не стал, а побежал вслед за дружками на второй этаж. Там у него сильно схватило брюхо. Но нужник не потребовался — несколько матросов со смехом опорожнялись в высокие вазы, дед последовал их примеру. Матросы стали стрелять по картинам. Дед тоже за компанию выстрелил и хотел бежать за матросами дальше, но дружки повлекли его вниз: «Там вино разбирают». Они побежали за оравой солдат, кричащих: «Ужо попьем мы царского винца!». По дороге забежали в посудную кладовую. Дед прихватил на ходу несколько дюжин столовых ложек и ножей, перевязанных атласной лентой. Вилки брать не стал, но прихватил изрядно мелких ложек, лежавших россыпью. Этим добром он набил заплечный мешок поверх кисета с махоркой и куска сала, завернутого в холстину.

Забежал в винный подвал. Пол был залит вином, стекло разбитых бутылок хрустело под сапогами. Толчея была страшная. Штопоров солдаты не держали, отбивали горлышки и пили из бутылок. Пили жадно, спеша выпить как можно больше. Дед так и не распробовал вкуса вин. Спешил вместе со всеми.

Народ все прибывал, перли с обеих сторон. Кто-то падал. Упавших не оттаскивали, боясь, что, выйдя наружу, не смогут попасть обратно. Через тела перешагивали или просто на них наступали. Дед выпил из горла две бутылки мадеры, прихватил с собой еще четыре и сам не помнил, как выбрался на площадь.

Там лежало множество тел, но не героически павших за пролетарское дело, а потерявших от перепоя способность стоять на ногах. Кое-как он перебрался через один мост, потом другой. Нашел подвал, в котором ночевал с дружками, и провалился в долгий тяжелый сон. Дружки его так и не объявились.

Проснувшись, он побрел на Николаевский вокзал, чтобы поскорее уехать домой. Идти через Дворцовую площадь побоялся. Услышал, как два господина говорили о том, что ночью дезертиры разгромили Зимний дворец, но скоро в город придет армия, наведет порядок и перевешает всех негодяев. Он перешел Неву по Троицкому мосту, подальше от Зимнего. К его удивлению, и на Литейном, и на Невском были открыты все рестораны. Народ веселился, будто ничего не произошло. Это убедило его в правоте услышанного о скором наведении порядка. Быть повешенным не хотелось, и дед поспешил на вокзал. На вокзале тоже не было никакой паники, поезда ходили по расписанию. Паника и полное расстройство жизни начались позже…

Землю дед успел получить, но потом горько пожалел об этом. В первый же год весь урожай хлеба забрали по продразверстке. Как они с бабкой выжили — ведомо одному Господу Богу и ленинградскому торгсину[19], куда он время от времени свозил столовое серебро. Ребеночек же, их первенец, помер. А в голод тридцатых годов померли еще двое сыновей. Остался лишь отец Антона Петровича, Петр, 1924 года рождения. Попала их семья и под раскулачивание.

Так что любить деду советскую власть было не за что. Он всю жизнь боялся и лгал. И пил от страшного утеснения души и от того, что жил, никогда не испытывая радости. О том, что на жене срывал зло, горько жалел, в чем и покаялся. Он пережил ее на семь лет. Два последних года она лежала парализованная, и он ухаживал за ней лучше любой сиделки. А на похоронах не мог совладать с собой и разрыдался, как младенец.

О судьбе украденного серебра особый сказ. Половину ложек и ножей дед сдал в голодуху в питерский торгсин. А вторую половину засунул в старые валенки. Когда началась война, в деревню уже в ноябре сорок первого пришли немцы. В их избе поселился майор-австриец, до войны бывший школьным учителем. Он был добродушным и совсем не походил на злодея-фашиста: делился с хозяевами консервами и галетами. Немного говорил по-русски и постоянно шутил и смеялся над своими шутками.

Понимали его с трудом, но усвоили одно — он из армейских частей, и его скоро отправят на фронт, а придет к ним зондеркоманда. С ней придется туго, что вскоре и подтвердилось. Зондеровцы грабили и издевались над беззащитными женщинами и стариками. Расстреляли троих, обвинив их в связи с партизанами.

Но это было позже, когда майора действительно отправили на фронт под Волхов. А до отправки майор от сильных морозов чуть не отморозил себе ноги. Он попросил у деда его старый ватник и валенки, валявшиеся на чердаке. Бабка, как только поняла, что он просит, полезла на чердак, и через мгновение валенки с каким-то подозрительно тяжелым стуком упали на пол. Дед только охнул. Из валенок вывалились завернутые в холстину царские ножи и ложки. Майор развернул свертки и обомлел — в нищей избе такое сокровище! Пришлось деду рассказать о его происхождении. Майор долго молчал. Потом что-то выговаривал, смешав русские слова с немецкими, из чего выходило, что ложки ценны не из-за серебра, а потому, что они царские и за них можно много получить на аукционе, что он и сделает после войны. Деда как вора нужно наказать, но он, в качестве наказания, заберет у него половину украденного. Остальное оставит на бедность, да еще отблагодарит за валенки и фуфайку.

Майор сдержал слово и двадцать пятого декабря, в католическое Рождество, вручил деду огромную посылку, полученную из дома. В ней были помимо копченых колбас и кофе шевиотовый костюм, лакированные ботинки из мягкой кожи, три шелковые рубашки, запонки и два галстука. Для бабушки родные майора прислали теплый платок, французские духи и дюжину шелковых чулок. Чулки она так ни разу и не надела, а напихивала в них луковицы и подвешивала на стену подальше от печки. Дед полученные наряды упаковал в рогожу и спрятал на сеновале. Оставшееся серебро долго прятали и перепрятывали, но сменившие майора бандиты из зондеркоманды нашли его. Чудом уцелела лишь одна ложка, которую дед и произвел в «царскую награду».

Австрийский костюм зондеровцы не нашли. Дед долго не решался надевать его, ведь таких костюмов не было ни у председателя колхоза, ни у районных начальников. После войны наряды перекочевали из хлева в шифоньер, изготовленный самим дедом. Он время от времени надевал костюм и важно прохаживался перед женой, косясь на свое отражение в зеркале, но на улицу впервые вышел во всем великолепии австрийской моды начала сороковых годов лишь тогда, когда его сын, отец Антона, вернулся из Польши. Он там восстанавливал силезские угольные шахты. Костюм вместе с бабкиным платком были объявлены сыновним подарком. Этот «сыновний подарок» дед берег до самой смерти. Носил его он аккуратно и только по праздникам, а в будние дни ходил в залатанных штанах и фуфайке. Костюм, обильно обсыпанный нафталином, отправлялся обратно в шифоньер, а дед два раза на дню проверял, не завелась ли моль.

Жену свою дед гонял, как ему казалось, за дело: не мог простить ей потери царского серебра. Но когда та ему замечала: «А тогда бы не ходил ты петухом в австрийском наряде», натужно кряхтел, подыскивая нужные для отповеди слова, и, не найдя их, замахивался на бабку тяжелым кулаком. Бабка притворно вскрикивала, зная, что он ее не ударит, а дед разжимал кулак и досадливо махал рукой. Антон Петрович не раз наблюдал подобные сцены, не понимая сути происходившего. И только услыхав предсмертный рассказ деда, вспомнил о них.

В австрийском костюме деда и похоронили. Хоронили его торжественно, как ветерана труда и революции. Оказывается, он в сорок шесть лет просился на фронт, но его не взяли из-за грыжи и болезни сердца. Но даже с больным сердцем и пристрастием к горячительным напиткам он дожил почти до девяноста. У могилы говорили о том, какой он был замечательный работник, как помогал соседским вдовам. Ничего этого внук не знал. Он с удивлением смотрел на медали на красных подушечках. Награды были за трудовые заслуги и юбилейные. Надо же! Дед никогда не хвастал ими. Серебряной ложкой хвастал, а медалями — нет. Особенно удивил его рассказ районного энергетического начальника. Тот рассказал, как во время проведения электричества в их деревню шестеро рабочих несли столб, а товарищ Мартынов остановил их, взвалил столб на плечи и нес его чуть ли не километр до места установки, приговаривая: «Нечего звания русского мужика позорить». А ведь ему тогда было под семьдесят. Вот тебе и больное сердце.

А еще Антон Петрович вспомнил, как на обратном пути в район священник, принявший исповедь у его деда, говорил: «Давно я такой горячей исповеди не слышал. Будем молиться, чтобы Господь простил его и упокоил его душу в селениях праведных».

Эту историю Мартынов вспомнил по дороге в институт. Он боялся, что споры о революции продолжатся и что его непременно вовлекут в них. Опасения его сбылись. В обеденный перерыв стали обсуждать увиденную накануне телепередачу с главными балагурами от политики и снова со страстной горячностью стали отстаивать противоположные мнения. Начальник отдела робко попросил прекратить будоражащие и отвлекающие от работы разговоры. Его не послушались, и он вскоре удалился, сославшись на то, что его вызывает к себе директор. Вслед за ним вышли покурить сотрудники, считавшие революцию благом для России. Леночка Красильникова (по единодушному мнению — самая красивая девушка института) обворожительно улыбнулась Антону Петровичу и тихо спросила: «А вы что думаете об октябре семнадцатого?». Мартынов для чего-то полез в нагрудный карман и, ничего в нем не обнаружив, так же тихо проговорил: «Мой дед был крестьянин. Отец — горный инженер. Я — кандидат наук и сотрудник одного из лучших институтов России. Не знаю, кем бы я был, если бы не эта революция…».

Что тут началось! Сначала робкий Трофимов заявил, что цари никогда не мешали талантам. «Один Ломоносов — ярчайший пример!». Со всех сторон начали вспоминать: одни — имена изобретателей-самоучек, другие — то, как тем мешали внедрить их изобретения. «Ползунов изобрел паровой двигатель, а все знают Джеймса Уатта. Братья Черепановы смастерили паровоз, а кто о них заграницей знает?!». Кто-то проворчал: «Это все немцы нас, русских, зажимали». Ему ответили: «Нашему брату не надо никаких немцев — сами друг дружку поедом едим и не даем хода талантам». «А лампочка, а телеграф, а радио Попова?». «Да кто же спорит, что мы талантливы. И дело не во власти! Мы при любой власти талантливы».

В спор вступили главные знатоки истории и тайные монархисты. Всегда подтянутый и предельно корректный кандидат наук Семенов поднял палец, после чего, к удивлению Мартынова, все сразу замолчали. Слегка растягивая слова, он произнес:

— Мой прапрадед начал воевать в Кавказскую кампанию простым солдатом, а кончил генералом. Получил дворянство. Его сын тоже дослужился до генерала. А его внук, мой дед, был расстрелян только за то, что был генеральским сыном. А был он даже не офицером, а школьным учителем, добровольно уехавшим в деревню учить крестьянских детей.

— Знаменитый Евдокимов[20] тоже начал простым солдатом, а получил не только генеральский чин, но еще и графский титул, — добавил приятель Семенова Лиходеев.

— А мой дедушка, — томно проговорила Леночка, — тоже был учителем гимназии. И он мог каждый год с семьей ездить на отдых в Ниццу. А я на свою кандидатскую зарплату могу себе позволить отдых лишь на «южном побережье» Обводного канала.

Все засмеялись. Семенов снова поднял палец.

— Деды, как известно, разные бывают. У одних они были белые, у большинства — красные. Но был человек, поднявшийся над их схваткой. Это наш Государь Николай Александрович. Он не убежал за границу, не возглавил войну против собственного народа, а взошел на Голгофу и принес себя в жертву со своим семейством. Он отдал жизнь и за белых и за красных. Вот и нам нужно быть выше политических страстей. Нельзя поддаваться на провокации. Нас снова хотят разделить и натравить друг на друга.

— А революция не могла не произойти, — вступил в разговор до тех пор молчавший инженер Трофимов. — Государя предали высший свет, генералитет и так называемое «образованное общество». Что вы хотите, когда в Дворянском собрании во время концертов собирали деньги на революцию. И давали! Смеясь и хихикая, давали. Говорить о любви к Отечеству и Государю стало неприличным. Над царем смеялись чиновники, студенты, гимназисты. Конечно, можно было и власть применить, но это дало бы незначительный эффект и ненадолго. Все бы только обозлились и объединились в ненависти к царю. А когда мера предательства, отступления и беззакония превзошла определенный предел, то вылился кровавый гной из тела больной России. Вот и вся революция…

После этих двух монологов наступила тишина. Но ее снова нарушила Леночка, обратившись к самой пожилой сотруднице, Тамаре Васильевне. Та сидела в стороне от всех и напряженно всматривалась в монитор своего компьютера.

— А что вы думаете по поводу великой октябрьской?

Тамара Васильевна повернулась к спорщикам, вздохнула и печально проговорила:

— Мне так надоел советский исторический лубок, что принимать всерьез антисоветский нет сил. История наша так сложна, так объемна, трагична и, вместе с тем, такая героическая, что невозможно определить, где Промысл Божий, а где Божье попущение.

Все зашушукались, кто-то хихикнул, а Семенов одобрительно кивнул:

— Мне тут пришла на ум аллегория. В любых семьях бывают ссоры. Их можно загасить, а можно раздуть и довести до развода. Россия до поры до времени жила единой семьей, разделение на сословия не нарушало единения народа в предстоянии перед Богом. И как только расшатали эту духовную скрепу, все посыпалось. А сейчас, когда ликвидировали сословия, когда все перемешалось… Вот у Лиходеева бабушка дворянка, а дед простой донской казак. Что нам выяснять? За сто лет образовалось новое общество. Переплавились сословия, сплелись воедино. Теперь надо не вспоминать то, что произошло сто лет назад — уж ни участников, ни свидетелей не осталось… Не разделяться нужно, не выяснять отношения потомков тех, кто смертельно разодрался и погубил Россию, а объединяться. Но не вокруг вздорных идей и веры в экономику, а на высокой основе. У нас нет другого выхода, как осознать это и быть едиными во Христе.

— Опять Христос?! А как же быть с мусульманами? — раздраженно заметила Ниночка Кац.

Но тут Антон Петрович поднялся и, не дослушав вновь разгоревшегося спора, вышел. Он и не подозревал, что его коллеги настолько религиозны и могут дискутировать не хуже участников телевизионных политических шоу. Про своего деда и то, как тот перед смертью вернулся ко Христу, он решил коллегам не рассказывать.

2017 г.

«Мститель»

В июне 1945 года Аня Стогова служила переводчицей в санитарном отделе штаба армии, осуществлявшей административное управление Берлином. Офицеры санитарного отдела объезжали лазареты, в которых советские врачи лечили раненых немецких военных. Они выясняли, какие требовались медикаменты, как обстоят дела со снабжением продуктами и какие есть бытовые нужды. Ане приходилось переводить беседы наших офицеров с немецкими ранеными.

Она смотрела на изможденные лица тех, кого пламенно ненавидела все годы войны, и не могла поверить в то, что эти люди с жалобным выражением глаз — те самые фашисты, которые считали русских недочеловеками и оставили в руинах ее страну. Эти люди бомбили города, хладнокровно убивали людей, оставили сиротами миллионы детей. Во время обходов немцы часто хватали ее за руки и быстро проговаривали одно и то же: что они никого не убивали, что ненавидели Гитлера и рады, что Красная армия покончила с нацистским режимом. Но некоторые смотрели на нее зло и никогда не вступали в разговоры. Уходила она из лазаретов с тяжелым сердцем.

Было начало лета. Тепло. В садах поспела черешня. И совершенно не верилось в то, что полтора месяца назад в нескольких километрах от городка, где расположился их штаб и где уцелело множество красивых домов, разрывались снаряды и шла одна из самых страшных в истории человечества битв — битва за Берлин.

Аня невольно любовалась утопавшими в зелени садов домами. Их фасады были украшены причудливой лепниной. Некоторые походили на громоздкие сундуки с нелепыми вычурными накладками. Они свидетельствовали о богатстве хозяев, но выглядели угрюмо и безвкусно. Большинство домов удивляло не только изяществом архитектуры, но и какой-то непередаваемой веселостью. В них разместились офицеры штаба.

Где питались офицеры, Аня не знала, но к их шоферам и солдатам технических служб каждый день в час пополудни приезжала полевая кухня. Ее мгновенно окружали солдаты. Они с шутками-прибаутками (отчего же не веселиться, ведь война кончилась!) подставляли свои котелки. Пожилой солдат, не разделяя их веселости, молча накладывал большим черпаком в котелки духовитую еду. Запах американской тушенки разносился далеко, забивая запахи цветов, во множестве растущих возле каждого дома и на огромной клумбе посреди площади. Молодые солдаты почтительно называли своего кормильца «дядей Мишей», хвалили его стряпню и с аппетитом быстро с ней расправлялись.

Запах тушенки проникал через закрытые окна Аниного кабинета. По нему она определяла время обеденного перерыва и отрывалась от очередного документа. Переместившись к окну, она наблюдала одну и ту же картину: дядя Миша раздает еду, солдаты, смеясь, устраиваются на скамейках вокруг аккуратного газона или прямо на траве, а как только последний солдат покидает место кормления, к кухне подходит красивый мальчик лет восьми-девяти. Аня знает, что это сын полка Коля. Больше она о нем ничего не знает. Одет он в офицерский френч с портупеей. На нем хромовые сапоги и солдатская пилотка. Аня давно наблюдает за ним, но ни разу не видела его улыбающимся. У этого маленького солдатика были глаза старика, пережившего большое горе. Такое выражение неизбывной скорби она видела в глазах матерей, потерявших вместе с сыновьями желание жить.

Как только солдаты уходят с площади, дядя Миша оставляет в котле черпак, что-то говорит Коле, придвигает вплотную к кухонному колесу ящик из-под снарядов и уходит. Коля встает на ящик, поворачивает голову в сторону примыкающей к площади рощицы и поднимает левую руку. Через минуту возле кухни возникает оборванная фигура. Это немецкий мальчишка — Колин ровесник. Коля накладывает ему в принесенную посудину солдатскую кашу, и мальчишка исчезает. Коля снова подает знак, и возле кухни появляется новая фигура, еще более оборванная. Получив еду, новый проситель шмыгает в кусты жасмина, а на его месте оказывается очередной. Ане не видно, как немецкие мальчишки перебегают от рощицы к кухне и бегут обратно. Но ей хорошо видны печальные глаза Коли. Время от времени он с опаской посматривает на двери штаба: не выходит ли кто из наших офицеров? Но никто не выйдет. Все офицеры знают, чем он занимается, и никто не потревожит его. Аня видела, как накануне один из офицеров, глядя украдкой на то, как Коля кормит своих немецких сверстников, вытер слезу. Он же и рассказал ей о том, как Коля появился в их части.

Дядя Миша — Михаил Иванович Буневич — Колин дед. Когда наша армия освобождала Белоруссию, их полк оказался неподалеку от села, где жила его семья. Командование знало, что, отступая, немцы в этом селе сожгли дома вместе с жителями. Командир полка сам привез дядю Мишу, чтобы тот узнал о судьбе своей семьи. И он узнал от сестры, жившей в соседней деревне. Его зять ушел в партизаны и погиб незадолго до прихода Красной армии. Жену и дочь немцы сожгли вместе с домом. Выжил лишь Коля. Он спрятался в скирде соломы. Из своего укрытия Коля видел, как немецкие солдаты поджигают из огнеметов дома и стреляют в тех, кому удавалось выбрать-с я из огня. Он слышал крики матери и бабушки. Слышал, как ревела их корова. Больше он ничего не слышал. Он долго лежал без сознания, а когда выполз из своего убежища, то его подобрала и унесла к себе сестра деда, искавшая на пожарище своего двоюродного внука. Деду не пришлось долго просить командира взять Колю в полк, и они вместе с внуком дошли до Берлина.

Аня распахнула окно. Запахи жаркого лета ворвались в комнату. Она видела, как Коля постучал черпаком по пустому котлу, спрыгнул с чурбака и быстро побежал к дому, в котором жил вместе с дедом. Потом она посмотрела вниз и увидела голову в немецкой пилотке. Ее малолетний обладатель вскинул испуганный взгляд на Аню и быстро завел за спину руку с котелком. Снова пахнуло американской тушенкой.

2016 г.

Тайная литургия на Соловках

В восьмидесятых годах в Петербурге (а тогда — Ленинграде) в квартире одной благочестивой женщины собирались прихожане Свято-Троицкого храма Александро-Невской Лавры и церкви во имя апостола и евангелиста Иоанна Богослова при Духовной академии и семинарии. Звали женщину Татьяной, и жила она на Невском проспекте, в полукилометре от Лавры.

Вместе с прихожанами в ее квартире бывали семинаристы и студенты академии. По воскресным дням здесь после трапезы (ее уже тогда называли «агапой»[21]) проходили беседы на духовные темы. Это были негласные курсы катехизации. Катехизировали мирян священники и студенты Духовной академии. Одним из них был небезызвестный Георгий Кочетков.

Проводили они беседы интересно, с сердечным горением. Эта квартира была не единственным местом их проповедей. Они миссионерствовали даже в кафе на Невском, которое в народе называли «Сайгоном». Там собиралась питерская богема, фарцовщики, студенты театрального института и университета, люди без определенных занятий, но с вполне определенно выраженной нелюбовью к советской власти.

Несколько раз в эту квартиру приходил Борис Гребенщиков с эффектными девушками и членами его группы «Аквариум». Как-то Гребенщиков появился с американским студентом-пресвитерианцем. Тот потом приходил в этот дом всякий раз, когда приезжал в Россию. Посещали этот «духовный центр» и католики-мадьяры. Через полгода они уезжали к себе на родину православными. Американец, насколько я помню, православным официально не стал, потому что его отец был главой пресвитерианской Церкви какого-то штата. Но через несколько лет в их молитвенных домах появились русские иконы, и пасомые его отца стали потихоньку избавляться от многих протестантских заблуждений.

Бывали там и греки, служившие в Храме Гроба Господня, и послушник отца Софрония (Сахарова). С его помощью несколько человек сподобились посещения монастыря в Эссексе, который основал и где был до последнего дня настоятелем схиархимандрит Софроний.

Прошло более тридцати лет. Из посещавших этот дом несколько человек стали архиереями (двое — митрополитами), не менее двадцати священниками (белыми и монашествующими). Сама хозяйка теперь монахиня, сын ее — священник, дочь — жена иконописца и многочадная мать. А те, кто остались светскими людьми, тоже стали заметными деятелями, служащими на ниве христианского просвещения и культуры.

Недавно я встретил бывшего студента университета Сергея — частого посетителя этого дома. Теперь он не Сергей, а архимандрит Зосима. Он рассказал много интересного о том, как сложилась его судьба.

Окончив университет, он уехал в город, где его отец, будучи профессором и доктором химических наук, разрабатывал новые промышленные технологии. Сергей сразу же получил должность начальника лаборатории, в которой под его началом трудилось пятьдесят человек. Он открыто ходил в церковь, что сразу же было замечено соответствующими товарищами. Эти товарищи вызвали его в свою контору и настоятельно потребовали, чтобы он прекратил эти хождения, иначе ему придется расстаться с занимаемой должностью — советский человек не может быть отрицательным примером для подчиненных.

Тогда Сергей вспомнил о беседе с отцом. Еще будучи студентом, он спросил его: «Если я вдруг стану священником, как ты к этому отнесешься?». Тот мрачно ответил: «Я скажу тебе “большое спасибо” за то, что ты преподнес мне такой “подарок”. Я от тебя не ожидал, что ты лишишь меня работы в моих преклонных летах. Я не смогу заниматься научной деятельностью: в нашей стране все построено на идеологии. Если ученый не атеист и не смог воспитать своего сына в атеизме, значит ему не место в советской науке». Сергей счел недопустимым подводить отца.

На пятом курсе он познакомился с архиепископом Новосибирским и Барнаульским Гедеоном (Докукиным). Тот предложил ему приехать в Новосибирск, обещал постричь его в монахи и дать один из лучших храмов, чтобы он мог проповедовать и использовать университетское образование с пользой для священнического служения. Только просил не получать диплом университета, поскольку тогда ему не позволят стать священником. О родителях он велел не беспокоиться: они впоследствии оценят его поступок и придут к вере. Но его духовник, игумен Адриан (Кирсанов) из Псково-Печерского монастыря, приказал окончить университет и получить диплом. Что предпринять? Ослушаться архиерея — страшно, но духовник, который говорит не от себя, а по наитию свыше, настаивал на том, что нужно обязательно получить высшее образование: «А когда получишь диплом, к тому времени и владыка Гедеон будет служить уже где-нибудь в другом месте, и никто тебя в Новосибирске не примет». Так и случилось: владыка Гедеон потом стал митрополитом Ставропольским.

После беседы с представителями компетентных органов Сергею пришлось расстаться с работой и уехать из города, чтобы у отца не было проблем. Перебрался он в Иваново. Попал на прием к епископу Ивановскому и Кинешемскому Амвросию (Щурову). Тот взял его в духовные чада и вскорости постриг в монашество с именем Зосима и рукоположил сначала во иеродиакона, а потом и иеромонаха. Было это очень сложно, и сам владыка не был уверен, что власти дадут ему санкции на рукоположение. Но Господь управил.

Произошло это в 1986 году, а спустя некоторое время один ленинградский семинарист предложил Зосиме поехать на Соловки — отслужить там первую с момента разгрома монастыря литургию: «Ты ведь Зосима. Кому, как не тебе, послужить твоему святому?! Попроси своего правящего архиерея благословить тебя. Представляешь, какое великое дело можно сделать — литургия там, где советская власть устроила концлагерь особого назначения СЛОН, где было расстреляно и замучено много тысяч людей: священников, архиереев, простых мирян… А мы бы с тобой впервые за семьдесят лет взяли бы и отслужили литургию. Священник ведь обязан каждый день служить. Известный тебе митрополит, даже если ехал в лес, то брал с собой требный чемоданчик. Там у него были Чаша, дискос, вино и просфоры. Он служил Божественную литургию сам, чтобы причащаться каждый день. А мы ведь этого не делаем. А на Соловках послужим в экстремальных условиях, хотя бы ради прощения нашего нерадения».

Эта идея захватила отца Зосиму, и он попросил у епископа Амвросия позволения поехать на Соловки. Тот очень удивился: «Ведь могут донести: это уголовное дело — совершение богослужения в публичном месте без регистрации уполномоченного по делам религий. И ты не только в тюрьму попадешь, но и меня подведешь! Я тебя рукоположил, постриг, а ты, как антисоветчик, выбрался на Соловки, там служишь литургию, никем не разрешенную. Это очень плохо кончится…».

Зосима много раз возобновлял этот разговор. Говорил о том, что стыдно бояться. Стыдно перед Богом и соловецкими мучениками — они столько претерпели, а мы не можем одолеть страх перед возможным наказанием. А может и не будет никакого наказания. Господь все устроит. А если даже его станут наказывать, то он ни за что не подведет своего архиерея. Скажет, что все устроил самочинно, не предупредив его.

И когда, после нескольких попыток, Зосима решил, что нарушит архиерейское «неблагословение», сам владыка Амвросий вернулся к этой теме: «Конечно, если бы ты послужил там литургию так, чтобы никто не узнал… Так, тайнообразующе, вы бы поехали со своим другом семинаристом и никому бы об этом не говорили, и даже мне не надо об этом знать. Зачем лишнее говорить? Везде есть уши…». А потом, немного помолчав, добавил: «Но если бы вы послужили, то ничего плохого бы и не было. Помянул бы ты всех безвинно убиенных. Сколько людей погибло в этом страшном лагере… Хорошо бы их помянуть!». В словах владыки было такое глубокое сочувствие жертвам большевистского террора, но ему, пережившему страшные годы, конечно же нельзя было откровенно выражать своих чувств. Тогда еще обстановка в стране не предполагала, что для Церкви наступят свободные времена.

Уезжая на Соловки, Зосима попросил у владыки Амвросия благословения на экскурсию на Соловки. Но того неожиданно смутило то, что монаху придется ехать в штатской одежде: «Как ты поедешь? Я всегда тебя благословлял везде ходить в подряснике. А если в подряснике поедешь, то привлечешь к себе внимание, и вся твоя затея провалится. Никто не позволит тебе ходить по Соловкам в монашеском одеянии». Зосима пообещал взять старенький подрясник, ничем не отличающийся от рабочего халата. «А как вы думаете служить? Если найдут у тебя в багаже церковные сосуды, ты будешь сразу же арестован. Если священник едет с потиром, значит, он едет для того, чтобы служить. А служить ты не имеешь права». Все же он благословил неугомонного монаха. На прощанье несколько раз повторил: «Блюдите, како опасно ходите»[22].

Из Архангельска на Соловки Зосима прилетел на самолете. Был он в светской одежде, но длинные волосы и длинная борода выдавали в нем священника. Как только он вошел во двор монастыря, к нему подошла женщина и спросила: «Вы — батюшка?». Позже он узнал, что это была хранительница музея Соловков, но тогда подумал: «Наверное, она из КГБ», и растерялся, не зная, что ответить. Но она сразу попыталась успокоить его: «Не подумайте, что я из КГБ. Я — главный хранитель музея Ольга Шапошник. Может быть, вы здесь литургию отслужите?». Зосима представился и сказал, что он, собственно, для этого и приехал на Соловки.

Семинарист, который был автором этой затеи, должен был приехать на Соловки немного раньше, но хотел перед службой посетить остров Анзер и посмотреть на то, что осталось от Анзерского скита. Он должен был привезти служебные сосуды. Еще не будучи семинаристом, он приобрел и антиминс царского времени. И хотя мирским людям нельзя ни иметь такие вещи, ни прикасаться к ним, но это все у него было. Он обещал их привезти и сказал, что если все это найдут, то ничего с ним не сделают: он ведь не священник. Просто скажет, что он верующий человек и семинарист, а эти святыни всегда возит с собой. Объяснение это было не убедительно, но попасться в руки властей семинаристу было более безопасно, чем священнику. В тот день, да и в последующие, на море была большая буря, и семинарист никак не мог перебраться на главный Соловецкий остров. Пришлось ему несколько дней провести на Анзере. Но случилось это по Промыслу Божию.

Зосима остановился не в гостинице, а в семье Ольги Шапошник. Муж ее, Владимир, — художник и специалист по мозаике. И он, и его жена были людьми крепкой веры, но мало церковными, поскольку до ближайшего действующего храма нужно было плыть на корабле всю ночь или лететь на самолете. Они до поздней ночи проговорили на духовные темы. Сразу же стало понятно, что этим людям можно довериться, Чистые, умные, деятельные, но ни молитв не знают, ни службы, да и петь не умеют. С семинаристом было бы другое дело — он бы и пел и читал, а Зосима служил. Ольга сказала, что приведет несколько человек, которые никогда не были на православной литургии, но очень хотят исповедаться и причаститься. Им можно полностью довериться: «С ними мы и будем петь. А то, что ни текстов молитв, ни напевов не знаем, не беда. Бог поможет». Видеть такое рвение и уверенность в помощи Божией было отрадно, но волноваться Зосима не перестал.

Рано утром они втроем отправились в фонды музея — там посторонних не бывает. Это было огромное помещение, в котором хранилось множество церковной утвари и облачений. Зосима обратил внимание на лежащие вместе старинные фелонь, епитрахиль и поручи, но когда он развернул поручи, то увидел, что их края какого-то бурого цвета и от них отслаиваются темные чешуйки. Ольга объяснила — это запекшаяся кровь. Зосима подумал, что в этом облачении, должно быть, был убит священник во время совершения богослужения.

Он с трепетом надел поручи, пролежавшие семьдесят лет в небрежении. Все эти годы невозможно было представить, что здесь когда-нибудь совершится Божественная литургия. И вот теперь он дерзает возродить этот поруганный, превращенный в музей храм. Нашлось все нужное для службы: подрясник, подризник, фелонь, поручи — все части облачения. В витрине обнаружили Чашу. Это была очень красивая Чаша. Как сказала Ольга, она была сделана самими заключенными из числа священников и епископов. Антиминсов же было не меньше полусотни. Они лежали друг на друге и были покрыты толстым слоем пыли. Зосима огорчился: «Вы бы их хоть чем-нибудь прикрыли, ведь это большая святыня!». На что Ольга сказала: «Я хоть и хранительница этого музея, но знаю, что миряне не могут прикасаться к антиминсу, и не у кого было брать благословения».

Зосима взял один из антиминсов, который потом и послужил в качестве престола при совершении литургии. Поскольку обещанного семинаристом вина не было, пришлось воспользоваться ординарным кагором, взятым на всякий случай для приготовления запивки. Качество его было неважное, да вино еще и забродило, но это выяснилось только тогда, когда стали причащаться. Просфор не было, купили ржаной серого цвета хлеб — другого хлеба на Соловках не нашлось. Поскольку не было престола, пришлось освятить канцелярский стол «аки сам престол». Все священные сосуды были осквернены. Нужно было прочесть соответствующие молитвы и освятить воду и сосуды.

Да еще нужно было исповедовать людей. А пришли пятьдесят человек вместо обещанных нескольких. Зосима подумал, что при таком количестве людей никакая тайна не может сохраниться, и он непременно попадет в тюрьму. Шутка ли: причастить пятьдесят человек за тайным богослужением в Соловецком концлагере! Да еще и при пособничестве должностных лиц этого музея. Это же злостное антисоветское действие. Помимо этого было еще чисто церковное нарушение: богослужение на территории другого епископа должно совершаться только с ведома и по разрешению этого епископа. В то время епископом Архангельским был владыка Исидор (Кириченко), ныне митрополит Екатеринодарский и Кубанский. Зосима не мог его посетить и испросить благословения. Да если бы и смог посетить, то благословения никогда бы не получил — Церковь была не свободна, архиерей не имел права давать такие разрешения.

На все приготовления и исповедь потребовалось не менее трех или даже четырех часов. И вот началась служба с пением и чтением по книгам, хранившимся в музее. Через несколько минут Зосима подумал, что долго не выдержит такого мучительного испытания. Он никогда в жизни не слышал подобного разноголосия и душераздирающих жалобных воплей. Должно быть, так в аду звучат стоны грешников. Вот, задумывал великое дело, а получилось нечто очень похожее на бесчиние. И действенна ли эта служба?! Но вскоре решил, что Господь не спросит с них строго, ведь эти люди с риском лишиться работы, а вместе с ней и жилья, пришли, чтобы восславить Господа и соединиться с Ним в Таинстве Причащения. А то, что вместо славословия раздаются стоны, так и понятно: почти все пришли на церковную службу в первый раз в жизни, в первый раз произносят славянские глаголы, и голоса их дрожат от чрезвычайного старания и волнения. Да и место это не для стройного пения. До партеса ли, когда все кругом полито кровью! Даже поручи, в которых он служит!..

Отец Зосима хотел, чтобы эта служба мистическим образом была началом возобновления монастыря. Тогда никому и в голову не приходило, что пройдет еще несколько лет — и все в стране изменится, и монастырь вновь откроют, и не придется таиться и бояться, что тебя застигнут за тайной службой и накажут по всей строгости советского безбожного закона.

Когда все причастились и отец Зосима залил в Чашу теплоту, произошло нечто необъяснимое: Чаша начала деформироваться. Зосиме показалось, что она расплавляется и через мгновение потечет вместе с Кровью Христовою сквозь руки. Чаша стала терять форму, гнулась, словно сделанная из пластилина. Края оплавились, ножка не слушалась, и Чашу нельзя было поставить.

Зосима не верил своим глазам: будучи химиком по образованию, он знал, что есть только один единственный металл с очень низкой температурой плавления — сплав Вуда. Был даже такой фокус: брали стакан с чаем, размешивали в нем сахар ложкой, сделанной из этого сплава, и ложка на глазах исчезала. Расплавившийся металл оставался на дне, как капли ртути, и не был виден. Но в данном случае было что-то другое. Откуда мог на зоне в советское время в Соловецком лагере особого назначения появиться сплав Вуда? Зосима подумал, что, может быть, Господь показал, ему, что тот недостойно совершил Божественную литургию. Или, возможно, все, что здесь произошло, является духовным преступлением?

Страх пронзил сердце, и в этот момент раздались страшные крики и удары в запертую дверь. Кто-то хрипло кричал: «Немедленно откройте, мы знаем, что здесь происходит!». Зосима подумал, что кто-то из присутствовавших на литургии сказал о том, что в музее будет совершаться Божественная служба, и теперь ворвется КГБ, Зосиму арестуют, и всем будет очень плохо, потому что они — участники запрещенного властями действия. Больше всего в этот момент мучила мысль о том, что он подвел своего владыку. Что делать?

Обращаясь ко всем, он тихо сказал: «Нам надо не признаваться, что мы служили литургию». А как не признаваться? В комнате пахло ладаном — Зосима кадил усердно, после его каждения казалось, что всех покрыло благодатное облако. Тогда Ольга схватила баллончик с дихлофосом и стала все опрыскивать со словами: «Мы скажем, что травили здесь клопов и тараканов». Запах дихлофоса быстро забил запах ладана. Все богослужебные предметы были спрятаны. Единственное, что невозможно было убрать, это Чаша с Христовыми Телом и Кровью. Зосима хотел поставить ее на стул с полкой под сиденьем, но побоялся пролить Святые Дары. А если бы и не пролил, то его могли арестовать, и тогда бы остались не потребленными Святые Дары. Обжигая губы и язык, Зосима стал потреблять Дары, радуясь, что Чаша все-таки не расплавилась в руках и Тело и Кровь Христовы не растеклись по полу. Когда он закончил замывание Чаши, грохот усилился до такой степени, что казалось, еще секунда и дверь выбьют ногами. Сотрудники музея пошли открывать, а Зосима быстро протер Чашу полотенцем, засунул его в карман и успел снять и упаковать подрясник.

В комнату ворвались несколько человек с криками:

— Мы знаем, для чего вы здесь собрались: вы молитесь!

Ольга спокойно возразила:

— Я как главный хранитель музея взяла на себя смелость показать то, что находится в запасниках. Многие сотрудники здесь никогда не были.

— Да кто тебе дал такое право?! В запасники музея запрещено пускать посторонних людей. А это что за поп?

Самый главный крикун встал напротив отца Зосимы и с ненавистью уставился на него:

— Вы — священник?

Зосима молчал. Он не знал, что ответить. Если бы сказал, что не священник, то это бы было отречением от сана.

— А почему тут такая вонь?!

Ольга невозмутимо объяснила, что пришлось протравить все дихлофосом, потому что развелось много клопов и тараканов, а это угроза для предметов хранения. Зосима поспешил на выручку:

— Я химик, закончил университет в Ленинграде, и до последнего времени работал начальником химической лаборатории. Это я предложил обработать здесь все дихлофосом.

Главный крикун посмотрел на него ошалело:

— Вы — начальник химической лаборатории, с бородой и такими волосами?!

— Да, я всегда, даже в университете, ходил с длинными волосами.

— А вы что — верующий?

Зосима помолчал немного, вздохнул и, глядя вопрошавшему в глаза, сказал:

— Знаете, в нашем обществе религия является частным делом, и конституция гарантирует каждому человеку свободу совести. Простите, а кто вы такие, и почему вас интересуют мои убеждения?

Он не стал дожидаться ответа и пошел к выходу. Никто его не остановил, не арестовал.

Вечером появился семинарист. Он был в крайнем раздражении и набросился на Зосиму с упреками:

— Почему вы отслужили литургию без меня? Ведь я привез просфоры, вино, антиминс, Чашу?

— Тебя не было. А шторм мог продолжаться еще долго. Все необходимое нашлось в музее.

Эти объяснения еще больше вывели семинариста из себя. Он начал кричать:

— Это ужасное безобразие! Когда мы вернемся на материк, я сразу отведу тебя в КГБ и скажу, что ты — поп, заставил меня, семинариста, привезти на Соловки все, чтобы совершать богослужение. И об этом знал твой архиерей, епископ Амвросий, и его выкинут с кафедры со скандалом. В тюрьму он не попадет, в тюрьму сядешь ты!

Зосима не верил своим ушам. В семинарии его спутника знали как смелого человека. Тот всегда открыто говорил о преступлениях большевиков, о новомучениках и царственных страстотерпцах. Смущало только то, что он не стал рукополагаться, и несколько лет по окончании семинарии болтался без дела. Оказывается, он был провокатором и сотрудником спецслужб, и когда предлагал отслужить литургию на Соловках, то заранее все оговорил со своими коллегами. Очевидно, они должны были во время службы застать молящихся врасплох, а его задачей было подтвердить, что Зосима священник, самочинно устроивший эту службу. И тогда бы дерзкого попа посадили в тюрьму минимум на пять-семь лет. Но задержка на Анзере спутала все карты, оттого он и злился.

Назад пришлось возвращаться вместе, в одной каюте — у них были заранее взяты билеты на теплоход до Архангельска. Плыли ночью. Зосима пожелал соседу спокойной ночи, на что тот ответил:

— Покойной ночи, только ты не доедешь до Архангельска.

— В каком смысле?

— А в том смысле, что этой ночью я тебя убью, а тело твое выброшу в иллюминатор. Никто тебя не найдет. Кому нужен поп?

Семинарист отвернулся и захрапел. Зосима уснуть не мог всю ночь. Вспоминал о том, как они познакомились и сблизились. Как тот рассказывал ему некрасивые истории из своей жизни. Он вел себя как провокатор: всегда предавал друзей. Зосима не мог понять, почему тот хочет дружить с ним, и все ждал, когда же и его постигнет участь этих друзей. Вот и дождался. Он пожалел о том, что рассказывал ему о своих собственных духовных падениях, которые случились в студенческую пору. Тогда он еще не был крещен и вел себя как большинство студентов: ходил в пивные бары, курил, вел богемную жизнь.

Но Зосиму никто в иллюминатор не выбросил. Его не арестовали ни в Архангельске, ни в Иваново, не вызвали в КГБ, и он продолжил служение. Но провокатор все же отомстил ему, вылив на него ушаты грязи: грехи молодости, о которых ему рассказал Зосима, перемешал с вымыслами. Эта клевета долгие годы преследовала Зосиму.

Но он вспоминает обо всем случившемся на Соловках с великой радостью и благодарит Бога за то, что Он сподобил его отслужить первую за семьдесят лет литургию на месте страданий многих новомучеников. Пережитые страхи тоже послужили ко благу. К своему служению Зосима стал относиться с большим трепетом. Всегда тщательно готовится к богослужению и, сознавая свое недостоинство, с глубоким чувством переживает совершение Бескровной Жертвы. Стал лучше понимать людей и научился отличать истинных друзей от мнимых. Слава Богу, не стал недоверчивым, видящим в каждом человеке коварного недоброжелателя, но приобрел необходимую для священника осторожность. Совершая богослужение, часто вспоминает эту литургию на Соловках и поражается своему дерзновению. На такое можно было решиться только будучи молодым и неискушенным жизнью. Он просит Господа простить за возможные ошибки, но утешается тем, что для многих из пятидесяти участников того памятного богослужения их первое причастие на тайной литургии стало поворотным моментом в жизни. Почти все они воцерковились.

2015 г.

У Бога и полынь сладка

После череды виноградников, персиковых садов и бескрайней бахчи с полосатыми арбузами и желтыми дынями открылась долина, в конце которой возвышался холм, увенчанный высоким храмом. Золотые купола его горели в лучах закатного солнца. Подъезжали мы к нему через поселок Ильич, названный в честь самого пламенного христоненавистника и сокрушителя церквей. Назвали поселение не по имени-фамилии, а задушевно, как обращаются к добродушному соседу, просто по отчеству — Ильич.

От Ильича до храма девятнадцать верст. Освящен он во имя Живоначальной Троицы. Это самый высокий храм на юге России. Высота его — шестьдесят два метра. Для тех, кто приплывает к нам по Азовскому морю, Россия начинается с Троицкого храма. Стоит он на древней земле, о которой писали Гомер и Страбон. В десятом и одиннадцатом веках это были земли самого богатого русского княжества — Тмутараканского. Где-то на его севере состоялась описанная в летописях битва тмутараканского князя Мстислава с косожским князем Редедей.

Есть сведения о том, что в этих местах существовали два монастыря. Теперь монастырская жизнь возобновляется на Патриаршем подворье. На его территории и находится этот храм. В скором будущем здесь планируется создание Духовного центра с семинарией, образовательным, паломническим, миссионерским и прочими отделами. О великом будущем, ожидающем подворье, насельники говорят с осторожностью: «Если будущее будет, и Бог даст, то тогда… А пока только планы и непростая жизнь».

У подворья большое хозяйство и большая нехватка рабочих рук. Много земли, техники, есть винный заводик, где производится кагор. Те, кто познакомился с его достоинствами, теперь служат литургию на этом кагоре и не хотят никаких других вин.

Часть земли отдана фермерам, занимающимся бахчевыми культурами. В день моего приезда во двор вкатили целую телегу дынь. Разбирать их стали не только трудники, но и соседи, живущие рядом с храмом, но в храме не появлявшиеся. Я решил пошутить — обратился к высокому молодому человеку, несшему две дыни: «Любите сладкую жизнь?». Тот улыбнулся: «У Бога все сладкое. И полынь не горчит». Три недели, проведенные на подворье, подтвердили это многомудрое суждение. Я не пропустил ни одной литургии, ни одного вечернего правила, отстоял половину вечерних служб и сподобился вкусить сладости, о которой мне поведал первый встреченный труд ник.

Если о будущем здесь говорить не решаются, то о прошедшем рассказывают с удовольствием. Об особой благодати этого места говорил старец Свято-Троицкой Сергиевой Лавры архимандрит Наум (Байбородин). Это по его молитвам собрались его духовные чада и построили грандиозный храм всего лишь за четыре года.

Один из старейших монахов монастыря, работавший на стройке простым рабочим, показал мне фотографии, отражающие все этапы возведения храма: «Представляете, только на один метр кладки уходило шестьдесят тысяч кирпичей. Бетон заливали вручную. Господь явным образом руководил и помогал нам. А дружба и любовь у всех была такая — не могу без слез вспоминать. Молю Бога, чтобы еще хоть раз в жизни такое испытать». Потом он рассказал, как во время установки на куполе креста приезжий архимандрит сказал: «Этот храм — чудо Божие. Ждите многих чудес». И на следующий день трудник Евгений, упавший с тридцатиметровой высоты, остался невредим и нечего не сломал себе. Это было первое чудо. «А потом пошли каждодневные. Мы их уже воспринимаем как закономерность. Живем под Покровом Божией Матери, где Ангелам заповедано хранить нас на путях наших».

Храм действительно чудесный. В два этажа. Служба пока ведется только на первом. Три престола. Амвон такой, что священникам и дьяконам, проходящим с каждением, требуется немало времени, чтобы пройти в оба конца. Меня потряс хор. Мужественные красивые голоса. Но когда я увидел певчих и регента, не мог поверить: это были двенадцати — четырнадцатилетние отроки. Регент Иван на мой вопрос: «Где он учился регентскому искусству?» — ответил: «Дома и в церкви. Отец у меня регент и священник. Я с детства на клиросе. Сестра моя стала ре-гентовать с двенадцати лет, и я потихоньку научился». Удивительно — за три недели, когда на долгих монастырских службах руководил хором Иван, все проходило без каких-либо сбоев. Есть еще и женский хор из сестер, живущих в кельях по соседству с подворьем. Сестры тоже поют красиво и молитвенно.

Благодать чувствуется и за пределами храма. В ста метрах начинается обрыв, а с него открывается живописный вид. Широкая, до самого горизонта, синяя гладь Азовского моря, а под обрывом холмистая долина, покрытая разноцветными пятнами: голубое — небольшое озерцо, желто-серые — выжженная трава, темно-коричневые — деревья и кусты боярышника, заросли ежевики и всевозможных колючек. Серебрятся кроны дикой маслины. Ярко зеленеют кустики, похожие на молодые туи.

Когда я стал спускаться по тропе через заросли боярышника, мне показалось, что я иду не к морю, а к Иордану. Деревца боярышника со скрученными от сильного ветра раскидистыми ветвями похожи на акации, растущие на Святой Земле. Повсюду на покрытых желтой пылью склонах темнели норы. Небольшие — змеиные, побольше — каких-то грызунов, а довольно широкие — лазы в жилища неведомых зверей. Пастух Вадим, с которым я познакомился в первый же день, рассказал, что видел огромного енота величиной с овчарку.

Я енотов не видел, змей тоже. А вот птиц увидел немало. В один из вечеров из высокой травы совсем рядом с тропой вылетело сначала два фазана, а через несколько шагов еще одна пара. Много сорок. Два раза видел белых цапель. О чайках, разумеется, и говорить не приходится. Их, как и положено над морем, несметные стаи. В этих местах нерестилища. Раньше поселок Приазовский назывался «Вольные Рыбаки». Сейчас рыбаков не видно. Рыбачат только чайки и бакланы. Чайки постоянно дерутся с теми, кто выхватывает из воды рыбку. Вместо того чтобы самим нырять, несколько птиц с криками гоняются за удачливой рыбачкой, норовя на лету выхватить у нее из клюва добычу. Когда чайки сбиваются в плотную стаю и начинают вразнобой летать по кругу, кажется, что это серебристое живое облако. Особенно красиво это кружение при закатном солнце.

В первых числах сентября каждый вечер я наблюдал за стаями птиц, улетавшими в сторону Черного моря. Казалось, они спешат за уходящим к горизонту солнцем, чтобы не остаться в темноте. Птицы потянулись на юг — стало быть, скоро наступят холода. Но утром те же птицы летели в обратном направлении: уже не высоко в небе, а над морем почти у самой воды, словно хотели, чтобы никто не заметил их возвращения. Это были бакланы. Они никуда не улетают, а остаются зимовать вдоль всего черноморского побережья. Слава Богу, тревога оказалась ложной: холода не наступили.

Послушание мне дали щадящее, и на него уходило немного времени. Работать в жару на солнцепеке я не мог из-за давления, но зато перед вечерней службой имел возможность совершать прогулки к морю и обратно.

Если идти с моря вверх по холму, то сначала появляется золотой купол и крест. Идешь к подворью и видишь, как Троицкий храм словно вырастает плавно из земли: виден все больше и больше, пока не поднимается в полную меру.

Вдоль тропы, петлявшей по склону холма, под сводом ветвей боярышника прятались от солнца коровы. Однажды пастух Вадим окликнул меня и неожиданно изрек: «Чувствуете, как сильно пахнет полынь? Это запах моего детства. А бабушка моя говорила, что судьба моя будет горькой, как полынь. Вот и напророчествовала». Он ухмыльнулся и ударил кнутом по сапогу. Корова, стоявшая рядом с ним, вздрогнула всем телом и на всякий случай метнулась в сторону. Пастух явно ждал моих расспросов о его горькой судьбе, но я извинился, пробормотал первые пришедшие на ум фразы о том, что все наладится, коль скоро он в монастыре, пожелал ему здравия и спасения и поспешил на службу. Запах полыни был действительно сильным и горьким. Ее здесь целые заросли.

По будням на службах были в основном свои: монахи, трудники да несколько благочестивых сельчан. Зато по воскресным дням храм был переполнен. В первое воскресенье я увидел старого знакомого. Он инженер-дорожник. Окончив строительство дорог и тоннелей на Красной Поляне, перевелся в Тамань и строит Крымскую переправу. С ним было несколько коллег. У храма стояло десятка три автомобилей не только с кубанскими номерами, но и многих регионов России. Самый дальний — тюменский. Я спросил хозяина тюменского авто, откуда он знает об этой обители. «Ничего о ней не знаю. Просто переправился из Крыма и еще на пароме увидел высокую церковь. Решил заехать посмотреть».

После службы народ расходился неохотно. Стояли группами по нескольку человек, задавали вопросы монахам. В некоторых группах возникали споры. Длинноволосый странник в холщовой рубахе и рваных сандалиях просвещал собравшихся вокруг него пожилых женщин: «Ждем конца света, а свет давно кончился. Перегорела лампочка Ильича. Живем во мраке. Духовном. Будет беда. Мы ведь без беды никуда. Без беды нам Бог не нужен. У нас без беды одна беда». Я отметил смысловые и стилистические достоинства этого короткого монолога и захотел познакомиться с его автором. Но тут, как назло, меня оттеснили какие-то люди и стали задавать «серьезные» вопросы. Первым был: «Где тут у вас дворец Патриарха?». Пока я им рассказывал о том, что здесь нет никаких хором, что подворье — это не поместье с дворцом, что монахи вместе с трудниками живут в единственном доме, какая-то женщина вывела странника из плотного окружения и увела его, скорее всего, к инокиням на трапезу.

По вечерам, после ужина и вечернего правила до отбоя оставалось больше часа. Некоторые труд ники, узнав, что я записываю истории о том, как люди приходят к Богу, сами подходили ко мне и рассказывали о своих путях. Кто-то не хотел рассказывать при свидетелях, стесняясь говорить о своем уголовном прошлом, но многие сообщали такие подробности из своей окаянной жизни, что мне приходилось просить их остановиться и дальше не продолжать.

На третий вечер наших посиделок пришел иеродиакон Кирилл. Слушать он никого не стал — спешил в коровник опробовать новый накануне привезенный механизм — но рассказал следующее.

— У моих родителей было двенадцать детей. Апостолами их не назовешь — все, кроме меня, безбожники, хотя все крещеные. Я их и так, и эдак вразумляю — ни в какую. «Ты, — говорят — чокнутый. Иди проповедуй в другом месте!». Я уж и друзей моих, священников, к ним посылал — все без толку. Ни священников, ни меня, иеродиакона, не слушают.

Не знаю как вас, а меня к Богу привела кошечка Смуглянка. Я работал водителем автобуса на междугородних линиях. В девяностых годах верующие стали из нашего автопарка автобусы заказывать для паломнических поездок. И почти всегда меня посылали — знали, что жена у меня в храм ходит. Она верует, а мне ее вера была «по барабану». Я ей не мешал ходить, а самому и в голову не приходило пойти с ней. А как стал я по монастырям народ возить, что-то в душе зашевелилось: храмы красивые, пение тоже замечательное, трогательное, не то что современная музыка.

Я с собой часто внучка брал в такие поездки. И вот в Наровчатовском монастыре он стал во дворе после службы играть с кошечкой. А она такая ласковая: и ластится к нему, и мурлыкает, и на руки залезла — лижет его и урчит. Сразу видно, что в монастыре воспитывалась. Полюбила моего Сашу. А он: «Дедушка, давай возьмем ее». Я сначала отказывался. Смотрю, мать-игуменья подходит. Видит такую про меж них любовь и говорит: «Забирайте, у нас еще пять ее братьев и сестер остается. Если нужно кому, в хорошие руки отдадим».

Взяли мы эту кошечку, назвали Смуглянкой — она почти черненькая. Саша с ней неразлучный, даже спит с ней. И вдруг пропадает Смуглянка, а она в хлеву под крышей в проводах электрических запуталась — убило ее током…

Саша горевал страшно. Тогда я поехал в монастырь и попросил у матушки-игуменьи сестричку нашей Смуглянки. Она мне дала. Саша обрадовался: она и похожа и такая же ласковая, как Смуглянка. Мы ей имя нашей любимицы сохранили.

Но у нее был стригущий лишай — маленькое пятнышко, его и не заметили. А заметили, когда он оказался уже на Сашиной голове — пятно с трехкопеечную монету. В школе спрашивают: «Что это?». Мы и сказали. Директор велел лечиться и не ходить в школу, чтобы никого не заразить. Чего мы только не делали, сколько всяких мазей перепробовали — ничего не помогает.

Нанял я Саше репетитора. Она деньги берет, а уж как занималась — одному Богу известно. Только когда внучок вылечился (сосед его дегтем быстро от лишая освободил) и пришел в школу, выяснилось, что он сильно отстал и не может догнать. Директор приказал его исключить из школы. А куда деваться? Мы просим оставить его на второй год, а он — ни в какую… Наверное, во все школы позвонил, только не берут Сашу никуда. Надо же дальше учиться — идти в пятый класс.

Рассказал я про нашу беду матушке-игуменье, как из-за ее кошечки жизнь внуку ломают. А она: «Не сломают, мы его в приют монастырский устроим, там педагоги отличные. Догонит, а еще и перегонит!». Он действительно быстро нагнал и стал хорошо учиться.

А я, когда внука выгнали из школы, по просьбе жены съездил к отцу Науму, рассказал ему все про себя, про жену. Ну и про внучка, как его кошечка отметила. А он мне говорит: «Что ты, до седых волос дожил, и веры в тебе нет! Поезжай в поселок Приазовский, там храм строится — будешь на подворье работать, там всякие специалисты нужны. И для внука там школа очень хорошая». А я коров люблю, да и всякую скотину. Всю жизнь при коровах. Жена услыхала и говорит, что всю жизнь мечтала при монастыре пожить.

Переехали мы: жена и дочка с сыном — нашим внуком. И дочке работа нашлась — она бухгалтер. Жена, к сожалению, сильно болела. Я за ней ухаживал, и она мне про веру лучше всяких богословов рассказывала. Когда она умерла, отец Наум благословил меня постричься в монахи, а через год и рукополагаться. Поступил я на старости лет в семинарию. Уже закончил. Вот так я и стал монахом и иеродиаконом. А если бы не кошечка, может, до сего дня баранку бы крутил или в земле сырой лежал…

Иеродиакон вздохнул:

— Не знаю, подойдет ли моя история. Может, вам нужны чудеса, а я тут с кошечкой… Вы уж простите.

Я стал благодарить его, уверяя, что его рассказ меня вполне устроил.

— Ну, тогда будьте здоровы.

Он поднялся и быстро зашагал в сторону коровника.

На подворье коров пасут посменно два пастуха — Вадим и Назарий. За два дня до отъезда я встретил Назария. Поговорив с ним, я в очередной раз убедился в том, что по внешности нельзя судить. Далеко не всегда она отражает душу человека.

Пастух Назарий — двухметровый пятидесятилетний мужчина с длинной бородой лопатой, крупным широким лицом и сломанным приплюснутым носом — внешность человека, не понаслышке знакомого с житьем «вдали от шума городского». Смотрит исподлобья, склонив голову набок, как бы прислушиваясь: что там о нем говорят тихим шепотом. Кажется, в любой момент может встрепенуться и ударить без предупреждения. Но вот он улыбается на ваше замечание о том, что у него ловко получается обходиться с коровами, и вы видите большого ребенка, обрадованного похвалой взрослого.

Я наблюдал за тем, как он спокойно спустился с крутого холма, когда коровы, кем-то или чем-то потревоженные, стали метаться и скакать, обгоняя друг дружку. А потом медленно поднимался по дороге, ведущей к храму, не обращая внимания на коров. Те некоторое время постояли у подножия холма, попробовали подкрепиться полынью, но вскоре оставили это занятие и побрели вслед за своим пастырем.

Я рассказал ему, как выглядела со стороны эта сцена, и назвал его пастырем добрым[23], чей глас знают, правда, не овцы, а «животные» покрупнее. Тут его детская улыбка растянулась, что называется, от уха до уха.

— Голос-то мой они знают, но чего мне их звать? Они и так всегда идут за мной, — уверенно проговорил Назарий и неожиданно начал монолог, раскрашенный метафорами и интересными умозаключениями, чего я от него никак не ожидал.

— Я коров очень полюбил. Восьмой год пасу. Хорошее это дело. Ходишь за ними или сидишь и природой любуешься, размышления всякие приходят в голову. Чего только не передумаешь и о себе, и о людях, рядом с которыми живешь. В себя поглядишь — всю свою гадость увидишь. Я люблю думать о том, что мешает мне в рай попасть. А в рай очень хочется. Я к бесам не хочу. Их в этой жизни столько повидал… тех, кто во плоти и на двух ногах.

А коровы не только молоком здоровья прибавляют, но и доброте учат. Я хоть и с кнутом — замахнуться могу на ослушниц, но не стегаю. Сам я завожусь с пол-оборота, а они меня спокойствию учат. Гляди, какие они спокойные.

Я хоть и деревенский, но коров не пас. Одно время работал электриком на ферме. Смотрел, как доярки их матом обкладывают, кричат на них, бьют. А потом говорят, что плохо доятся. А они просто не хотят жестоким бабам молоко отдавать. Я им говорю: «Кончайте материться и не кричите на коров». Подойду, поглажу, скажу: «Какая ты, Зорька, умница да красавица». Возьму аппарат и надою целое ведро. Доярки злятся. Но некоторые вывод сделали.

Я доброту люблю. Не сразу полюбил. Так-то я злой, а когда к Богу пришел, понял, что надо быть добрым и всех любить. Господь ведь — это любовь. И нам надо подтягиваться, любовь проявлять. А Господь вразумляет по-всякому. И через коров тоже.

Я в селе пасечнику удивлялся. Раздает мед в банках бесплатно. Почему? Он не отвечал, а потом и сказал, что пчелы, чем больше меду раздашь, тем больше на следующий год дадут. Это они не сами, конечно, докумекали. Так Господь нам показывает, чтобы мы были щедрыми. Сам будешь отдавать, и тебе во сто крат больше дадут. Смотри на пчел и учись. И на коров. У них тоже: покормишь хорошо, погладишь, скажешь слово ласковое — они больше молока дадут. А с матом — мат и получишь: будет корова хуже козы. От мата и цветы вянут… У меня был в общежитии цветок. Соседи матерились — и он завял.

Я всегда стараюсь людям что-нибудь приятное сделать. Сделаю людям, люди мне сделают, и Господь не оставит. Только не все это понимают. Я у нас в поликлинике конфеты все время врачам и медсестрам приносил. Они думали, я любовь от них потребую, а я говорю, что это просто так. Мне врачи вообще не нужны. И я трачу деньги на конфеты, чтобы не тратить деньги на лекарства. Господь мне за это здоровье пошлет. И так послал. Я любого двадцатилетнего завалю. И в работе обгоню… Они смеются. Не понимают, что добрыми делами мы себя от всяких бед защищаем. Они, хоть и медицинские работницы, а на уме — одно. Думали, я им байки сказываю, чтобы соблазнить… Но я уже понял, что такое грех.

Я с бабами по молодости много грешил, а потом захотел найти хорошую женщину и жениться. Пришел в церковь, принес две трехлитровые банки меда: молись, батюшка, чтоб я жену нашел. Полгода прошло — никакой невесты не видно. А батюшка дает мне записку с адресом — поезжай к старцу. Поехал. Он меня поисповедовал и сказал: «Не надо тебе жены. Иди в монастырь». Я и пошел в трудники. Восьмой год учусь у коров уму-разуму.

Это спасительные животные. А хитрые… Я тоже хитрый. Кто кого перехитрит — посмотрим. Иногда до смешного доходит. Гоню их, а они по тропке к одному дому. Там то одно, то другое разложено — овощи всякие. Раз увидели разложенные помидоры, подошли и съели. Хозяйка кричит, волнуется — жалко ей помидоров. Я говорю: «Это монастырские коровы. Они подумали, что это поминальный столик и приняли вашу жертву. Так они ваших усопших родственников по-своему “помянули”. Их благодарить надо, а не кричать».

Люди нынче не понимают того, что раньше любая деревенская бабка знала, для чего нужна Церковь, зачем надо жить по заповедям. Хотя бы для того, чтобы понять, для чего ты живешь, и что с тобой после смерти будет, как жизнь свою устроить. Никто внутрь себя глядеть не хочет. Думают, надо деньги зарабатывать, образование получить. И опять ради денег. Сестры мои получили, по два института окончили. Живут в довольстве, мягко спят да сладко едят. Дома построили, машины у них, а что толку… Бога не знают, и знать не хотят. Я, вот, двоечник и хулиган, а пришел к Богу. Не говорю, что образование не нужно. Не нужно такое, за которым только деньги проглядываются. Ты такое образование прими, чтобы образ Божий в тебе образовался.

Так закончил свой монолог монастырский пастух Назарий. Увидев, как пегая корова направилась к открытой калитке, он вскрикнул: «Стой, Ева! Ты куда?!» — и побежал отгонять ее.

После вечерних служб я выходил к обрыву и подолгу всматривался в темную даль невидимого моря, от края и до края заполненного гирляндой огней. Это корабли, стоявшие на рейде в ожидании лоцманской проводки. Ночью кажется, что это не вереница кораблей, а противоположный берег реки с фонарями на набережной и домами с зажженными окнами. В бездонном небе ярко посверкивали разновеликие звезды, одиночной россыпью и собранные в созвездия. Через весь небосвод тянулся запыленный белесым туманом Млечный Путь. Я подолгу стоял запрокинув голову, вглядываясь в ночное небо: огромное, неохватное, потрясающее… Иногда его прочерчивали падающие звезды, медленно проплывали огоньки спутников. Тишину ночи время от времени разрывали тревожные вскрики ночных птиц.

В последнюю ночь я особенно долго стоял у обрыва и почувствовал, как душа сама начала молиться. Это была молитва без слов. Душа сама знала, что и как поведать Тому, Кто призвал ее из небытия.

Послышались чьи-то шаги. Это был пастух, не сумевший рассказать мне о своей горькой судьбе. Он поздоровался и несколько минут стоял молча. Потом вздохнул и тихо проговорил: «Сердце переполняется красотой.

Кажется, что меня вставили в какую-то картину, и я стал ее частью. Звездное небо, морской простор с огнями на кораблях. Они, как усиленное отражение звезд. Я часто стою здесь, любуюсь и боюсь, что прыгну вниз. Меня всегда высота притягивала».

Я не ожидал от него такой поэтичности, но мне вдруг стало страшно. А что, если и вправду прыгнет? Он и я в двух шагах от пропасти. Над нами звездное небо, и ни души. Если он это действительно задумал, нужно удержать его. Но как? Как найти нужные слова? Такие, чтобы они исходили из сердца, источающего любовь. Только собственной сердечной любовью можно отогреть чужую оледенелую душу. Но в моем сердце не было этой любви. Оно все больше наполнялось страхом. А вдруг захочет для компании и меня прихватить? Одно резкое движение — и… Небо вдруг стало грозной декорацией к начинающейся трагедии. Я отступил от края на несколько шагов. Он, должно быть, почувствовал, что со мной происходит, и грустно усмехнулся: «Пойдемте домой. Через десять минут отбой». Возвращались мы молча, осторожно ступая по мягкой пыли тропы. Мне показалось, что мой спутник шел на цыпочках.

Утром я уехал.

2016 г.

Очерки

О чём в бане говорят

Давненько я не был в общественной бане. А с нового года возобновил прерванный на многие годы ритуал. Почему ритуал? А потому, что баня для русского человека — не просто мытье. Это — что для римлянина термы, где в приятных беседах можно провести целый день. А у нас посещение бани имеет некие элементы «ритуального» омовения, после которого в дружеской компании можно предаться обильному пивопитию. Во всяком случае, так было. Нынче же я не испытал и не увидел ничего подобного. И в простыни (скромное подобие римских тог) постсоветские граждане не рядятся. И разговоров о политике не слышно. И шутки с прибаутками исчезли как жанр. И пивных компаний не наблюдалось.

Царила какая-то угрюмость и полное нежелание общаться с соседями. Только и разговору в парилке: «Поддать?» — «Поддай!» или «Не надо. И так жарко». Старые знакомые — банные завсегдатаи — еще чего-то друг дружке время от времени втолковывают, но общего веселого гула нет как нет. Может оттого, что, как говорил великий дипломат Горчаков: «Россия сосредотачивается»[24], а посему и рядовой гражданин — посетитель бани сосредотачивается вместе с Родиной. Но кураж определенно пропал. И хожу я теперь в баню без всякого удовольствия, исключительно в медицинских видах.

Может быть, в люксах и другой колорит. Не знаю, не бывал. Но в самом демократичном классе — общественном — никакой лихости и душевного подъема я за четыре «ходки» не заметил. И что совсем меня огорчило, из тридцати-сорока посетителей ни на ком нет нательных крестов. Но в последний раз все же на одном заметил.

Он быстро выскочил вслед за мной в предбанник и стал объяснять свою прыткость: «Гриппа боюсь. Народу много, а у меня внучок родился, вчера крестили». Логики в выскакивании в холодный предбанник в чем мать родила, чтобы избежать заражения гриппом, не много. И простыть можно, и возвращаться к народу все равно придется. Но разговор о внуке я решил поддержать. Лицо этого человека мне показалось знакомым. А на вопрос: «Где я мог его видеть?» — тот радостно сообщил, что служит швейцаром при ресторане. Он назвал ресторан, и я тут же вспомнил и его, и его коллег. Мимо этого ресторана я прохожу каждый день. При коммунистах он считался чуть ли не самым модным. В нем барышни в перьях отплясывали канкан, а попасть туда можно было либо по блату, либо за изрядную мзду коллегам моего собеседника. В прежние времена швейцаров я не замечал, но нынче они стоят при дверях в одеждах русского народного человека: в широких штанах, заправленных в сапоги, красных косоворотках и огромных картузах с искусственными розами, приклеенными к околышку. В этом одеянии они подбегают к автобусам с иностранными туристами и с поклонами и «битте-плиз» провожают гостей в недра своего заведения.

В народе ресторан, в котором служил мой собеседник, пользовался славой борделя, но мой собеседник поспешил развеять народные домыслы и сообщил следующее.

— Никакого разврата у нас нет. При коммунистах, правда, был человек, который большим начальникам поставлял девиц. Но это были не наши девушки, а слух ходил о нас. Недавно пришел один туркмен. Толстый — видно, богатый. На пальцах перстни огромные, золотые. Спрашивает у меня: «Девушки у вас хорошие?». Говорю: «Отличные!». Через полчаса прибегает ко мне администратор: «Чего ты ему про девок сказал? Он требует. Где хочешь, доставай!». Что делать? А у нас там парень работает. У него друг таксист, занимается этим делом. Привез он красотку. Угомонили туркмена.

А мне этим делом грех заниматься. И в голову не придет! Я человек верующий. Четверговым огнем кресты выжег и у себя на стуле, и на вешалке, и на стойке — везде. Четверговый огонь — большая сила, здорово охраняет. У других всякие неприятности бывают, а у меня никаких. Да и девушки у нас все верующие. Этим делом не занимаются. Если и не ходят в церковь регулярно, то всегда свечку зайдут поставить, меня иногда просят записки передать. Так что у нас с этим делом чисто.

Рассказчик мой вдруг мелко задрожал, поежился и заторопился: «Простите. Замерз». Было и вправду холодно. Он протянул мне руку и пообещал через неделю увидеться. До беседы о внуке и о том, как прошло его крещение, дело не дошло, но рассказ о царящем в его заведении благочестии меня потряс. Глядя на витрину этого ресторана с огромным коллективным портретом длинноногих красоток в перьях, трудно их в этом заподозрить. А вот поди ж ты…

Вечером я рассказал о своем путешествии и разговоре со швейцаром своему другу — страстному любителю русской бани. Он все жалуется, что ничего не понимает в том, что происходит в мире. Ходит только в церковь и в баню. Не успел я закончить рассказ о том, как изменилась банная атмосфера, как он перебил меня: «Не в ту баню ходишь! Ходи на Достоевского в Ямские. Там, как и пятьдесят лет назад, все прекрасно. Народ веселый. Все радостные, как на празднике. И про политику не боятся говорить, и шутки остроумные. Ты неправ. Все прекрасно!».

Вот оно как! Значит, разделение общества затронуло и бывшую «территорию свободы». Там ведь, в бане, генерала от водопроводчика не отличить. В одних банях теперь собираются мрачные персонажи, в других, где по-прежнему можно почувствовать братское единение и народную солидарность, — веселый народ.

Есть все же в бане определенная загадка. Стоило моему приятелю, который утверждал, что ничего ни в жизни, ни в политике не понимает, рассказать о том, как изменилась атмосфера в бане, как он встрепенулся и стал все понимать. «Все прекрасно», — говорит. В правильной бане смывается все с народного тела. Выходит, зря я какие-то выводы пытаюсь делать. Это не он, а я ничего в современной жизни не понимаю. Схожу-ка я, пожалуй, в Ямские бани, порадуюсь вместе с народом, послушаю, что о политике говорят — может и пойму чего.

2016 г.

Время буйного цветения пшеницы и плевел

Вторую неделю пытаюсь написать статью о Валаамском фестивале православного пения «Просветитель», никак не могу найти нужную тональность. У исполнителей духовных песнопений с тональностью было все в порядке, а вот у меня в двух попытках получилось фальшиво. Вновь и вновь перебираю в памяти увиденное и услышанное на Валааме. Фестиваль здесь проводится уже в третий раз. Мне посчастливилось побывать и на первом. Он состоялся в 2015 году — в год тысячелетия преставления равноапостольного великого князя Владимира, и был посвящен прославлению в русском церковно-певческом наследии, в духовной музыке и фольклорной памяти нашего народа этого угодника Божия, просветившего святым Крещением Русскую землю. В этом году выступления хоров были объединены темой духовного роста и пути человека к Богу.

Я увидел символический путь к Богу в нашем плавании на теплоходе «Санкт-Петербург» по Неве и Ладожскому озеру: из мира страстей и соблазнов по бурному морю житейскому в обитель мира, молитвы и душевного покоя. Стоя на корабельной палубе, я долго смотрел на небо, невольно вспоминая лермонтовские строки: «В небесах торжественно и чудно…»[25]. На горизонте медленно плыли небольшие перистые облака. В лучах закатного солнца они горели расплавленным золотом и походили на крылья Ангелов. А над облаками повисла большая сиреневая туча, по ее краям пробегали огненные змейки.

«Жду ль чего, мечтаю ли о чем…»[26]. И ждал, и мечтал. И ожидания мои оправдались. Как и на первом фестивале, исполненные разными хорами песнопения рождали в душе чувство тихой радости и ощущение приобщения к чему-то торжественному и надмирному. Душа сама начинала молиться без слов. А я, словно наблюдая со стороны то, что в ней происходило, говорил про себя: «Господи, помилуй! Не покидай меня, и да не оставит меня как можно дольше эта радость!».

Концерты, проходившие в Спасо-Преображенском соборе по окончании службы, я воспринимал как продолжение литургии, как агапэ — трапезу любви, выраженную в звуках. Трудно было отдать предпочтение какому-то одному хору, но все же несравненная Дивна Любоевич и грузинский ансамбль «Басиани» принимались публикой с особым восторгом.

У каждого хора была своя логика построения концертной программы. Когда во время концерта под названием «Вещие птицы Святой Руси» ансамбль древнерусской духовной музыки «Сирин» закончил на высокой торжественной ноте петь духовный стих «Слава в Вышних Богу», казалось, что это было эффектное завершение выступления. Но певчие продолжили: исполнили «Заповеди блаженств». Мне показалось, что руководитель что-то не додумал и смазал удачную концовку. Но вдруг что-то произошло с голосами певцов — они зазвучали нежным звоном. Казалось, что это не голоса людей, а нежная музыка Небес, въяве показавшая красоту пения горних сфер.

Выступавший перед «Сирином» мужской хор «Древнерусский распев» представил песнопения XVI и XVII веков. Этот хор дал представление о сдержанной, мужественной манере исполнения знаменного распева, строчного пения[27] и демественного многоголосия[28]. А праздничный хор Свято-Елизаветинского монастыря под управлением монахини Иулиании (Денисовой) создал атмосферу истинного праздника. Перед ним выступил четырнадцатилетний киприот Николас Карагиоргис. Этот греческий юноша исполнил византийские распевы.

Я люблю церковное пение греков, но в этот раз сделал неожиданное наблюдение. По-гречески «нэ» означает «да». И если мы поем «Да воскреснет Бог!», «Да исправится молитва моя» начиная с «да», многие молитвы греки начинают с «нэ». Для русского уха эта отрицательная частица в начале нескольких песнопений звучит не очень утверждающе. Не как молитва Богу, а, скорее, как плач по утраченному Константинополю. И вот после нескольких «нэ» раздалось радостное пение наших минских друзей…

Вот уж воистину праздничный хор, подлинное торжество Православия! Матушка Иулиания была такая радостная и легкая. Мне даже показалось, что после очередного взмаха рук она взлетит под купол храма.

О руках особый сказ. Некоторые руководители хоров дирижировали энергично, а вот то, что происходило с руками Ольги Байгуловой, руководившей ансамблем «Сирин» во время пения «Блаженств», никак нельзя назвать дирижированием. Медленное поднятие рук ладонями кверху было подобно испрашиванию благословения у Господа. Само корнесловие объясняет, что «руководитель» это тот, кто рукой водит, как бы вытягивая из хористов музыкальную нить. Чтобы понять, церковный это хор или светский, иногда достаточно посмотреть на руки того, кто им управляет, и станет ясно: если руководитель — то церковный, а если дирижер — то светский.

Помимо коллективов из разных городов России на Валаам приехали участники из Сербии, Кипра, Белоруссии, Грузии и Армении. По прошествии нескольких дней их пение сплелось в моей памяти в единый венок и вспоминается, как дивная музыкальная мозаика, сложенная из ярких звуковых фрагментов.

Профессиональным музыкантам и специалистам в области древних церковных песнопений будут смешны рассуждения любителя, толком не знающего профессиональных терминов, о том, чему они посвятили жизнь. Разумеется, профессионалы о фестивале напишут, «яко подобает». Журналисты расскажут по порядку о том, кто и что исполнил. Я же попробую рассказать о впечатлении простого паломника и размышлениях, возникших у меня на Валааме и по возвращении в Петербург. Подсказку к тому, как нужно относиться к пению, дала мне руководитель хора «Мелоди» Дивна Любоевич: «Я не рассуждаю о пении, я просто пою». Ну уж если Дивна Любоевич, чей неповторимый голос много лет радует православный мир, не берется рассуждать о песенном искусстве, то мне не стоит пытаться это делать. Перескажу то, что услышал от участников фестиваля.

Концертные программы исполнялись на Певческом поле в специально сооруженном для фестиваля и увенчанном иконой просветителя Земли Русской павильоне. Перед очередным выступлением на двух больших экранах появлялись руководители хоров с кратким комментарием к тому, что будет исполнено. Эти объяснения были интересны и познавательны. Особенно рассуждения о знаменном распеве, многоголосии, утраченных древних традициях. Некоторые суждения были глубоки и афористичны. Говорили о том, что православная духовность, попав на народную почву, преобразила ее.

Продюсер камерного хора Армении «Ховер» Арман Падарян увидел особую промыслительную связь между просветителем Земли Русской великим князем Владимиром и Григорием просветителем — основателем Армянской Церкви. А фестиваль, под общим именем «Просветитель», назвал великим объединительным событием в духовной жизни наших народов: «У нас разные культуры, но когда поем, мы едины в Боге. Когда поем, усмиряем дурные качества души. В высоком искусстве человек преображается. Пение может заставить человека сокрушаться о грехах. В пении он как бы уплывает в другой мир и сам становится духовным инструментом, издающим дивные звуки».

А руководитель хора «Ховер» Сона Ованнисян добавила: «Истинно духовное пение связано с особенным состоянием души. Человек может петь красиво, но не духовно. У нас жила чета: муж был очень образованным и пел на староармянском языке. Жена его — совсем не интеллектуалка, но пела очень красиво, как итальянская примадонна. О них говорили: она поет хорошо, но неправильно, а он — плохо, но правильно. Потому, что он пел духовно, а она душевно. У него была поражавшая слушателей работа души. Он произносил слова по-особенному, делал неожиданные акценты. И люди плакали, когда слушали его. Они чувствовали, что их души становится чище».

Солист грузинского ансамбля «Басиани» Бату Ломинадзе, рассуждая о впечатлениях от поездки на Валаам, сказал, что все время чувствовал себя под защитой Сергия и Германа Валаамских: «Остров. Вокруг вода. Ни машин, ни городской суеты, никаких соблазнов современного мира. Душа отдыхает. А пение помогает сохранить чистоту помыслов и защищает от наплыва греховных мыслей. И я чувствую, как дух музыки связывает меня с предками — теми, кто сочинил песнопения, которые мы исполняем».

Участники и гости фестиваля приплыли на Валаам двадцать восьмого июля, в день празднования памяти великого князя Владимира, и отправились на службу во Владимирский скит. Подходя к храму, я услышал пение и подумал, что поют греки. Но пели не греки, а валаамские монахи. Это был особый валаамский распев, очень похожий на греческий.

Войдя в храм, я вдруг почувствовал необыкновенную радость. Такое я переживал в первые годы своего воцерковления в Пюхтицком монастыре, Троице-Сергиевой Лавре и в Печорах. Позже — на Афоне. Войдя в светлый храм, я увидел огромный хорос[29], низкий двухъярусный мраморный иконостас, на южной стене — сцены крещения народа великим князем Владимиром, на северной — сонм русских святых. В этих сюжетах заключен тысячелетний путь России от Крещения до духовных плодов — подвигов русских святых. И такое возникло чувство духовного родства России с Византией и со всем человечеством! Захотелось всех обнять: ведь мы действительно братья и сестры — все произошли от Адама и праматери Евы… И вдруг стоявший рядом участник нашего праздника стал шептать на ухо про слишком яркие фрески, написанные акриловыми красками. «Да и фресками-то их не назовешь. Просто перенесли на стену иконы вместо фресковой живописи. И то, что поют, никакой не валаамский распев. Так не пели на Валааме в девятнадцатом веке и раньше. Это сочинение иеродиакона Германа (Рябцева). Он соединил знаменный распев с исоном — долго тянущимся нижним голосом. Так поют в современной Греции. Греки утверждают, что так пели и в Византии. Но и это неправда…».

После услышанного от переживаемой радости не осталось и следа. Вместо молитвы — смущение и даже стыд за свою безграмотность и провинциальную восторженность. Стоял и до конца службы рассматривал акриловые росписи, и безуспешно пытался определить, чего больше в валаамском распеве — знаменного элемента или исона. А потом этот господин оказался рядом со мной в автобусе и всю дорогу яростно разоблачал партес[30]: «Итальянщина, перемешанная с цыганским романсом». Ах, как права Дивна Любоевич! Нужно не рассуждать, а петь. Жаль, что услыхал я эту простую истину в последний день. А нашему брату следует не раскладывать пение на составляющие элементы, а слушать и молиться. Дать душе свободно радоваться и приходить в восторг. Она сама знает, как себя вести, когда звуки песнопений приводят в движение сокровенные струны, да так, что и невольные слезы прольешь.

Я, правда, не доходил до такой степени умиления, но видел женщин, утирающих глаза. А малоцерковные люди (очевидно, из числа туристов) и в храме, и на Певческом поле кричали: «Браво!». А это значит, что хоть они и не знают, как себя нужно вести в храме, но имеют живую душу, несмотря на то, что ее калечат «антимузыкой»: адским скрежетом, грохотом и воплями. И неправда, когда нам говорят, что современная жизнь должна проходить под современные рваные ритмы и что уже никого не волнует ни классика, ни народные и церковные песнопения. Просто у нас отняли красоту народных мелодий, заполнив эфир акустической долбежкой.

Можно было бы многое исправить, если бы государство не поддерживало хулиганов от музыки, живописи и литературы и отдавало бы Дворцовую и Красную площади не рок-группам, а лучшим хорам, возрождающим русское традиционное пение. Устроителям фестиваля нужно подумать не только о «просвещении» монахов на Валааме (они и так просвещены), а о наших гражданах, приезжающих в обе столицы знакомиться с русской культурой: знаменитыми музеями, памятниками, местами, где происходили великие исторические события. Если бы люди попали на концерты фестиваля «Просветитель» на одной из главных площадей Москвы или Санкт-Петербурга, то определенно бы просветились светом Христовым. И тогда бы и шедевры архитектуры заиграли как грандиозный фон, на котором проходит замечательное культурное событие.

Сейчас много говорят о патриотическом воспитании. Но речи эти сопровождаются чужими песнями. Станет ли юный призывник хорошим воином, если всю жизнь провел в звуковой среде потенциального противника? Станет ли воевать с теми, кто «подарил» ему рэп, рок и прочий музыкальный хлам? Это не праздный вопрос. Недавно на пляже военного санатория я рассматривал курортную «форму» наших офицеров. Только на нескольких были майки с портретом президента и двуглавым орлом. Практически на всех красовались надписи на английском языке. В лучшем случае они рекламировали сигареты «Marlboro» и какой-то американский ширпотреб. Но в основном это были пошлые или двусмысленные тексты или неведомые русскому человеку аббревиатуры. Больше всего меня умилил пожилой хозяин майки с призывом хипарей-пацифистов: «Занимайся любовью, а не воюй». Я пытался представить, как он рассказывает подчиненным о долге защитника Родины и о готовности отдать за нее жизнь.

Виноват, но эти грустные мысли одолели меня после концерта, состоявшегося в Спасо-Преображенском храме. А навеяла их милая барышня лет десяти, стоявшая передо мной с планшетом в руках. На ее майке было написано по-английски: «Все, что тебе нужно, — это любовь мальчика с красивыми глазами». Стояла она спиной к алтарю, быстро тыкая пальцами в свою электронную игрушку, а ее бабушка в это время довольно громко болтала с соседкой. Если эта девочка доживет до зрелого возраста и ее спросят о впечатлении от поездки на Валаам, то она, очевидно, расскажет, как славно поиграла в компьютерную игру. И вряд ли вспомнит, что играла под звуки церковных песнопений. А рядом с ней стояли девочки и мальчики, слушавшие хоры с вдохновенными лицами. И я подумал, что кто-нибудь из них в свое время напишет об этих незабываемых днях на Валааме, как Пришвин, Шмелев или Никифоров-Волгин…

К счастью, огорчительных моментов было немного. Туристы, сменявшие друг друга, вели себя пристойно и оставались бы слушать долго, если бы не плотный график посещения скитов, отстоящих друг от друга на приличном расстоянии. Большинство теплоходов привозили туристов лишь на один день.

На Певческом поле были заняты не только все стулья, но и большие пространства позади счастливых обладателей посадочных мест. Народ стоял в проходах, многие сидели на газонах. Поскольку были задействованы усилители, то слушали пение и на изрядном отдалении от сцены. Во время исполнения многих песнопений я чувствовал духовное единение и с певчими, и со всеми присутствовавшими слушателями, словно наши души соприкасались. А ведь это и было проявлением любви, самой высокой любви, которую мы только способны переживать на земле.

Да простят меня те, кто читает эти строки, но для дальнейшего повествования я избрал жанр «велия ворчания» или «плача Адама по утерянному Раю».

Раю, мой Раю, Валааме, мой Валааме… Да и как не плакать, когда после фестиваля, на котором в течение трех дней слушаешь пение, настраивающее на покаянные чувства и мысли о Вечном, тебе приходится по пути домой проходить через толпу участников иного фестиваля — любителей техники «Harley-Davidson» с сотнями урчащих и ревущих мотоциклов, с сидящими на них людьми обоего пола в кожаных куртках с черепами и всякой сатанинской символикой. Наши и иностранные люди бродили вокруг Екатерининского сада и Александрийского театра под грохот скачущих по эстраде крикунов с гитарами. А на другой сцене женщина в трико телесного цвета (под обнаженную), держась за шест, изображала стриптиз-танец, выделывая неприличные телодвижения. Публике нравилось.

Трудно возвращаться из мира воплощенного идеала жизни по Христовым заповедям в мир, где всуе мятутся языки[31]. По чьей-то воле Александринский театр вынужден терпеть неприличное соседство, а ведь он помнит другую публику: великих артистов и еще более великих зрителей, таких, как Пушкин, Гоголь и весь цвет отечественной культуры. Тут же и матушка Екатерина в окружении государственных мужей (и одной дамы — княгини Дашковой) — созидателей Великой России. Правда, Государыня императрица оборотилась спиной к происходившему непотребству.

Где я? Почему повсюду надписи на английском? Дома ли я, в России или на реках Вавилонских, после вод Валаамских? Како воспою песнь Господню на земли чуждей[32]? Я брел мимо магазинов, кафе и ресторанов, из которых раздавалось громкое бумбумбукание, вбивавшее в уши и душу акустические гвозди. Такое же неслось из проезжавших автомобилей. После Валаама все казалось нереальным, словно попал на съемочную площадку, на которой вот-вот начнут снимать фильм с гонками и перестрелками.

Странно идти по культурной столице России, только что вернувшись с Валаама. Странно видеть одеяния людей, идущих навстречу. С некоторых пор и по Петербургу гуляют, как на юге: в шортах и ничего не прикрывающих майках. На многих согражданах на руках и ногах татуировки с мортальными образами. Странно слышать громкие и резкие звуки города. Они врываются и пытаются заглушить звучащие в душе умиротворяющие звуки церковных песнопений. От этой агрессивной акустической атаки начинаю ощущать физическую боль. И это бедные мои современники называют музыкой! Иду и невольно вспоминаю духовный стих, исполненный ансамблем «Сирин»:

Что тебе надо, грешный человече?..

Ничегошеньки на свете мне не надо,

Ни злата, ни серебра,

Ни златого одеяния.

Только и надо грешну человеку

Один сажень земельки да четыре досоньки.

Есть термин, выражающий надежду на то, что погрязшие в страстях молодые люди, повзрослев, исправятся — «перебесятся». Это очень точный термин. Только сфера беснования на наших глазах с потрясающей скоростью расширяется. И захватывает она, к сожалению, не только молодых людей.

Выдающийся нейролингвист Татьяна Черниговская как-то сказала: «Без человека музыка Моцарта — просто колебание воздуха». А если нет музыки, но есть очень громкое колебание воздуха, значит, нет человека. Надеюсь, что этот силлогизм не соответствует действительности, и Валаамский фестиваль тому подтверждение.

Ломоносов, предсказавший многое из того, что свершилось с Россией и ее наукой, видя пагубную страсть своих современников к новизне и всему заморскому, сказал: «И старое скоро назад возвратится, ежели оно нового лучше»[33]. Я верю Михаилу Васильевичу: и богатства России приросли Сибирью, и «быстрых разумом Невтонов»[34] Российская земля рождает. И надеюсь, что по милости Божией, благодаря подвижникам, рассказывающим о великой православной культуре наших предков, мы увидим подлинное возрождение России.

2017 г.

Размышления о некоторых фильмах фестиваля «Радонеж» на фоне апокалипсиса

Ох и не люблю я этого Джойса. Как только начнут мысли скакать — сразу его вспоминаю вместе с его «потоком сознания». Станешь рассуждать о чем-нибудь высоком, а поток сознания тут как тут. Смывает все напрочь, и от устремленности в горние выси ничего не остается. Понятно, что это враг рода человеческого, а не Джеймс Джойс крадет высокие мысли и подсовывает дурные. Скачут мысли, как блохи, перепрыгивая с предмета на предмет, бери и записывай их — вот тебе и «поток сознания».

Вольно, однако, знаменитым писателям изобретать творческие методы. Нам, русским литераторам, Джойс не указ. У нас задолго до него граф Лев Николаевич Толстой в «Истории вчерашнего дня» этот метод испробовал. И Розанов нечто подобное выдавал. А вот закрепилось у мировой общественности за ирландским товарищем первенство — и ничего не поделаешь. Может, от обиды за наших первостатейных авторов и злюсь я на Джойса…

Ну что ж, поток так поток. А вот меня этот поток увлек далеко от изначально намеченного предмета разговора. А хотел я рассказать о фильмах, присланных на фестиваль «Радонеж». Отсматривал я их в богоспасаемом граде Сочи, прозванном с некоторых пор «южной столицей». Я, правда, никакой столичности не чувствую. Маршруты мои пролегают вдали от «встреч на высоком уровне»: море да храмы Божии. О встречах здесь президентов и премьеров я узнаю из телевизора да по пробкам. Когда высокое начальство проезжает по Курортному проспекту — единственной магистрали, проходящей вдоль моря через весь город, движение останавливают. Называют это «спецпроездом». Пока он совершается, я во время невольного ожидания в автобусе с трудом удерживаю свой поток сознания в границах дозволенного русла. А тут придумал, как его укрощать: сижу и обдумываю увиденные до спецпроезда фильмы. Прислали мне их с полсотни, да еще дюжину телепрограмм.

Интересные нынче фильмы. И такой удивительный получился срез русской жизни! Тут тебе и Владимир Красное Солнышко, и рассказ о семье на фоне истории с купленными до революции часами, и духовная жизнь с монастырями, монахами да монахинями, батюшками, мудрыми благочестивыми прихожанами, казаками с их стараниями наладить традиционную жизнь в степном краю, фильмы о сердобольных людях, посвятивших себя заботе об инвалидах, о корреспондентах военных и гражданских с репортажами о всех сферах человеческой деятельности. Много новой хроники времен Первой мировой войны, называемой прежде Отечественной; и последняя Отечественная представлена хроникой, раньше не использованной. Молодцы, коллеги! Растет и мастерство, и охват тем.

Размышляю я о фильмах не только в общественном транспорте. Есть еще одно замечательное место — море. А нынче созерцание безкрайних водных просторов в сочетании с отсмотренными фильмами и политической ситуацией навевает невеселые мысли. Отсюда до турецкого берега всего лишь четыре часа ходу на катере на подводных крыльях. До мест, где бомбит наша авиация игиловских разбойников, ближе, чем до Москвы. Да и до Святой Земли, о которой прислано несколько фильмов, тоже недалече. Сняли фильм о своей земле и абхазы. А уж до Абхазии отсюда пол сотни верст.

Гляжу я на необъятный простор моря и неба, и фрагменты десятков фильмов складываются сами собой в общую картину. И сотни монологов, диалогов и всевозможных планов сливаются воедино в потоке моего сознания.

Вообще-то, в небо очень полезно смотреть. В Петербурге не посмотришь. Иногда месяцами лежит оно тяжелым серым валенком на крышах, а когда вдруг выглянет солнце, в моем тесном переулке становится светлее, да и только. Самого светила все равно не видать. Нужно бежать полверсты до Фонтанки. А тут сиди себе на берегу Понта Эвксинского[35], по которому и до Константинополя, и до Эллады, и до Святой Земли проплыть можно (если с турками конфликта не приключится), да смотри сквозь прищур на солнышко. Красота!

А в радужном ореоле проплывает перед мысленным взором Александр Николаевич Крутов с рассказом о семи городах Апокалипсиса. Не всякий богослов дерзал раскрывать тайну этой «запечатанной» книги. А наш Александр Николаевич не убоялся. Не берусь судить, насколько ему удалось раскрыть ее (на то она и тайна, чтобы тайною оставаться), но получилось интересно. Походил я вместе с рассказчиком по развалинам некогда великих городов. Во времена апостола Иоанна Богослова христианский мир был по сравнению с нынешним временем невелик. Семь упомянутых в Апокалипсисе городов были известны всей Ойкумене своим богатством и могуществом, и обращенные к их Церквам слова теперь воспринимаются как призыв ко всем христианам к покаянию и жизни по заповедям Христовым. А эпоха наша, со всеобщей жаждой богатства, где правят банкиры и менялы — служители «золотого тельца» и мертвых дел, названа «Сардисской эпохой», по имени города Сардис, разбогатевшего на торговле и обмене денег. В Сардисе жил «купавшийся» в золоте легендарный богач Крёз. Его имя стало нарицательным.

Трудно представить прежнюю красоту и богатство на месте, где теперь пасутся козы и ездят на ослах деревенские турки. Но «так проходит мирская слава». Не услышали христиане обращенных к ним слов апостола Иоанна, не оставили своих греховных страстей — и сами погибли, и города их превратились в груды камней, среди которых бродят толпы людей в шортах. Это европейские туристы. Им, очевидно, и в голову не приходит, что это к ним обращены апостольские слова о том, что они богаты, но жалки, нищи и слепы, не холодные и не горячие.

Не стала объединенная Европа семьей народов, а превратилась в общий рынок, где человек, освободившийся от ига Христова[36], потерял истинную свободу. Он отказался от упоминания имени Христова в общеевропейской конституции, а в некоторых странах в учебных заведениях уже запрещают слово «Рождество». Теперь там, как еще совсем недавно у нас, празднуют не Рождество, а Новый год. Бредут европейцы по широкой дороге в сторону высоких колонн храма Артемиды, некогда поражавшего приезжавших в Эфес купцов, туда, где две тысячи лет назад с криками: «Велика Артемида Эфесская!» бросилась толпа избивать апостола Павла[37]. Но наш Вергилий — Александр Николаевич не пошел широкой дорогой вслед за европейцами, а по узкой тропе направился к развалинам христианского храма.

Прошли мы с ним и по развалинам Пергама, где, по слову апостола Иоанна, находился престол сатаны. Здесь нам напомнили, что идея усыпальницы Ленина навеяна именно этим престолом. Вышло нечто среднее между вавилонским зиккуратом и пергамским престолом.

Печальна участь Пергама, Эфеса, Смирны, Сардиса, Лаодикии и Фиатиры. Над ними довольно скоро исполнились грозные пророчества. Они были разрушены и обезлюдели за духовную омертвелость и разврат. Лишь Филадельфия была сохранена за верность Господу. Это был единственный город в Турции, где многочисленное «стадо Христово» смогло упастись до двадцатого века.

А вот по развалинам Эфеса идет герой фильма Вячеслава Орехова «Тринадцатый» Валентин Курбатов с рассказом об апостоле Павле. Эфесские мудрецы почитали Платона первейшим философом. Но вот пришел Павел не с человеческим мудрованием, а с Истиной, открытой Самим Богом, и заявил, что эллинское мудрование — ничто по сравнению с Правдой Христовой: «Петр витийствует, и Платон умолче…»[38]. А вскоре там, где все подчинялось культу Артемиды, возникает христианская община — та самая Церковь, одна из семи церквей Апокалипсиса, к которой обращается апостол Иоанн Богослов.

Вслед за Курбатовым «идет» по монитору моего ноутбука Аркадий Мамонтов с рассказом о Георгии Победоносце. И Мамонтов оказался на Святой Земле. А тут еще и фильм о Хевроне, и Евгений Крылов с «Альфой и Омегой» — попыткой рассуждения о судьбе мира на фоне главных христианских святынь. Хорошая собралась на Святой Земле компания. И далеко не случайно. Чувствуют авторы, что в грозных событиях, разворачивающихся на наших глазах на Ближнем Востоке, свершаются Суды Божии и что истинный смысл происходящего можно понять только через призму Апокалипсиса. Странно видеть, как в бесконечных телевизионных политических дебатах одни и те же авторы переходят из программы в программу, споря о деталях, даже не пытаясь увидеть мистическую сторону расширяющейся войны. Когда в одной из передач Наталья Нарочницкая попыталась заговорить о ней, громогласный Доренко перебил ее, заявив о том, что все участники передачи — бывшие марксисты. «Никакой мистики!» — пробасил он и погрозил пальцем. Бедной Нарочницкой до конца передачи так и не дали слова. А на нашем фестивале православные авторы все только с христианских позиций и видят.

Смотрю я на закатное небо и вижу в багровом зареве причудливые нагромождения облаков. Плывут они, клубясь и наползая друг на друга, с турецкой стороны, принимая всевозможные очертания. В них можно и всадников Апокалипсиса увидеть… Можно и тревожную фразу услыхать: «Война всегда рядом. Либо холодная, либо горячая» — это голос режиссера Валерия Тимощенко. Он в своем фильме «Не стреляйте в оператора!» рассказал о бесстрашии наших репортеров, работающих в «горячих точках». Точек этих все больше и больше. Вместе с ними растет и число гибнущих героев-операторов.

Закат гаснет. Края облаков, словно погасшие угли, чернеют на фоне темнеющего неба. Чайки парами, поодиночке и целыми стаями летят из абхазского края на запад вслед за скрывшимся за кромкой моря солнцем. Кажется, что летят они из последних сил, устало махая крыльями, чтобы догнать свет. Так не хочется им оказаться во мраке. И мне не хочется — иду по горе домой, чтобы увидеть очередной репортаж с сирийских фронтов и пожелать здравия нашим бесстрашным воинам, операторам и корреспондентам.

Посмотрел. Ну что ж — Апокалипсис в прямом эфире… Фестивальные фильмы, прямые телевизионные репортажи, сама жизнь говорят о том, как все сливается в потоке охватившего мир безумия. Похоже, нет надежды ни на какие саммиты и толковища глав государств и первейших дипломатов. Не надейтеся на князи, на сыны человеческие, в нихже несть спасения[39]. Только усиленная молитва и может остановить сползание в бездну.

Помоги, Господи! Воздвигни мужей силы — великих молитвенников и заступников. А мы в силу таланта будем творить свою «киномолитву», поддерживая слабеющих духом, помогая обрести надежду. Надежду во Христе! Не убояться ужасов «битвы конца». Ведь за ней придет Сам Господь, о чем мы молимся каждый день: «Да приидет Царствие Твое!». Ей, гряди, Господи![40]

2015 г.

Уроки Крестограда

В Ставрополе, где в девятнадцатом веке находилась кафедра епископа Кавказского Игнатия Брянчанинова, мне посчастливилось провести неделю в обществе тамошних жителей, помнящих слова святителя: «Отступление попущено Богом: не покусись остановить его немощной рукою твоей. Устранись, охранись от него сам, и этого с тебя достаточно»[41].

Поездка в любое место нашей необъятной Родины может стать познавательной и дать пищу для размышлений. Многое зависит от того, кто проведет тебя по кругам посещаемого места. Мне с Вергилием повезло: ставрополец Сергей Баранов показал мне, как живет истинная Россия — та, которая никогда не умирала и не умрет до скончания века.

Северный Кавказ — непростой регион. Но не о его проблемах рассказывали мне люди, живущие по христианским заповедям. Они не сообщают друг другу последние новости о великих казнокрадах и скором крахе всего и вся, не пугают слухами о новой революции, гражданской войне, а затем и мировой бойне, а просто, не пытаясь «остановить немощной рукой» сползание мира в кошмары апокалипсиса, молятся, честно трудятся, заботятся о своих семьях, любят ближних и стараются помочь всем, кто нуждается в помощи.

С Сергеем мы познакомились в монастыре. Его сосед по келье дал ему сборник моих рассказов «Ведро незабудок» и сказал: «Кстати, автор сейчас здесь». Прочитав несколько рассказов, Сергей предложил мне приехать в Ставрополь на встречу с читателями — любителями православной литературы. Я поблагодарил. Уверенности в том, что, действительно последует приглашение, не было. Люди часто говорят всякие любезности, а потом в суете многотрудных будней быстро забывают даже о том, чего искренно желали. Но на сей раз этого не произошло — Сергей вскоре подтвердил приглашение. Несколько раз мы перезванивались, поздравляя друг друга с праздниками, а после Светлой седмицы я отправился в Ставрополь.

Этот город когда-то называли «вратами Кавказа», но через эти врата сегодня на Кавказ не ездят. Стоит Ставрополь в стороне от железной дороги к Кавказским Минеральным Водам и известным горнолыжным курортам. Наши современники знают о нем немного — например, то, что здесь проводятся всевозможные конференции, что город признан лучшим в России по благоустройству. А вот в девятнадцатом веке о нем знали больше. В Ставрополе бывали Пушкин, Лермонтов, Толстой и многие другие писатели и деятели культуры. Великий полководец Суворов руководил постройкой крепости, с которой и начался город. Это была одна из восьми крепостей Азово-Моздокской линии укреплений. Возведенная на горе посреди степи, она стала мощным форпостом на юге России.

Город не случайно был назван Ставрополем. В переводе с греческого это Крестоград. При закладке крепости казаки Хопёрского полка обнаружили в земле большой каменный крест, он стал первым памятником нового города. По одной из версий, это и объясняет выбор наименования города. Само название «Град Креста» обязывает его жителей быть верными христианами. В годы безбожного правления, когда старались вытравить в народе саму память об орудии нашего спасения, город был переименован в Ворошиловск, и даже на памятнике Суворову крест ордена Святого Георгия наполовину прикрыт лацканом мундира так, что вместо креста видна рогулька из двух лучей.

Сейчас иное дело — вдоль дорог множество поклонных крестов. Есть даже памятник георгиевскому кресту. Воздвигнут монумент сестре милосердия Римме Ивановой — единственной женщине в России, награжденной офицерским орденом Святого Георгия. Во время Первой мировой войны (тогда ее называли Отечественной) сестра милосердия Римма Иванова, находясь на передовой, остановила бегство наших солдат и увлекла их в контратаку, закончившуюся полным разгромом врага.

В последние два десятилетия в Ставрополе восстанавливают и заново строят храмы. В черте города есть женский монастырь, а в нескольких километрах от города — мужской. На службах много молодых людей, и именно тема воспитания молодежи стала основной во время моих встреч с кадетами, студентами, художниками, писателями и прихожанами нескольких церквей. Когда в монастыре в честь иконы Богородицы «Всех скорбящих Радость» после разговора о трудностях, с которыми столкнулся наш народ, меня спросили: «Что же делать?» — я рассказал о ставропольцах, с которыми меня познакомили сразу же по приезде. Они давно нашли ответ на этот роковой вопрос, воспитывая молодых людей в христианском духе на вековых традициях русской армии.

Аркадий Дранец, полковник запаса и успешный деловой человек, возглавил фонд «Меценаты — детям» и создал православно-воспитательный центр «Адмирал». Когда десять лет назад он обратился к оптинскому схиархимандриту Илию (Ноздрину) с просьбой благословить его на самое нужное служение, тот сказал: «Хочешь служить — служи детям». С этого благословения и началось создание центра. Уже построены два храма, детский сад вместе с начальной школой. На главной площади на высокой колонне вознесся златокрылый Архангел Михаил, а неподалеку стоит памятник адмиралу Федору Ушакову. За ним — галерея с бюстами двенадцати русских адмиралов: от петровского Апраксина до советского Кузнецова. Здесь говорят: «Наши воспитанники живут под крылом Архангела и под защитой адмиралов». По обе стороны от флотской композиции разбит парк с несколькими тысячами деревьев. На пятнадцати гектарах планируется разместить двадцать объектов. Уже строятся медицинский комплекс, гимназия для девочек «Милосердие» и гимназия для мальчиков «Гардемарин». Ничего подобного нет во всей России.

Все сделано и делается с поразительным размахом и с хорошим вкусом. Дети получают воспитание в окружении прекрасно организованного пространства, в интерьерах, созданных талантливыми дизайнерами. Спортивные занятия проходят и в помещении, и на открытых площадках. Есть бассейн, скоро начнут строительство стадиона. Причем занимаются спортом на территории комплекса не только воспитанники центра, но и молодые люди, живущие по соседству. Таким образом, Аркадий Дранец решает проблему досуга и воспитания местной молодежи: «Эти уже не будут пить и не станут наркоманами».

Здесь чувствуется понимание того, что нужно все делать на века и красиво. Даже колонна, на которой установлена скульптура Архангела Михаила, не обычная — она была найдена в одной из московских художественных мастерских. Это — чудом сохранившаяся колонна взорванного в 1931 году храма Христа Спасителя. Не случаен выбор небесного покровителя центра — прославленного адмирала праведного воина Федора Ушакова. Для воспитания юных граждан России, желающих посвятить жизнь воинскому служению, очень важен пример его героической и благочестивой жизни. Жизни, в которой счастливо совместились подвиги не знавшего поражений великого воина царя земного и благочестие великого воина Царя Небесного.

Удивительно то, что из степного Ставрополья в военно-морские силы призывается больше молодых людей, чем из других областей России. И даже количество моряков-ставропольцев, получивших звание Героя Советского Союза, самое высокое в стране. Здесь шутят: «Любовь к морю у нас в крови. Ведь когда-то здесь было Сарматское море».

Многие воспитанники центра «Адмирал» мечтают о службе на флоте. Возможно, кто-то станет и священником. Сейчас здесь помимо действующих церквей строится храм во имя Николая Угодника и заложен храм во имя великомученика и Победоносца Георгия. В основание этого храма положен камень со святой горы Афон, его привез настоятель афонского монастыря Ксенофонт архимандрит Алексий (Мандзирис). Духовному воспитанию в центре «Адмирал» уделяют первостепенное внимание. Здесь регулярно совершают литургию и служат молебны, сюда привозили мощи святого великомученика и Победоносца Георгия и блаженной Матроны Московской.

Часть воспитанников поступит в президентский кадетский корпус, где кадеты следуют традициям дореволюционных корпусов. Правда, как мне показалось, в тепличных условиях: здесь нет казарм, воспитанники живут по два человека в комнате. В столовой — шведский стол, можно выбирать из нескольких блюд. Классы прекрасно оснащены современной техникой. Территория огромная, с аллеями и цветочными клумбами. Чистота идеальная. Есть стадион, плац для строевых занятий, библиотека, большой актовый зал… Одним словом, для учебы и досуга есть все необходимое. Заместитель начальника корпуса по воспитательной работе рассказал, что к ним приходит очень много детей с компьютерной зависимостью. Психологи в разных странах не знают, что с ней делать. «А в нашем корпусе от этой беды избавляются очень быстро. Ребята загружены учебой, спортом, военным делом, и им просто некогда сидеть у компьютера».

Побывали мы еще у одного человека, который знает, что делать. Николай Жмайло, отставной десантник, организовал центр по подготовке молодых людей к службе в армии. Назвал он его «Витязи». Вместо современных тренажеров здесь используют всевозможные подручные средства. Оказывается, на простом дереве можно организовать тренировку, какой ни в одном фитнес-клубе на десяти тренажерах не устроить. Ребята ловко взбирались на самый верх, подтягиваясь и переворачиваясь на ветвях, прыгали вниз. Потом показали несколько упражнений: брали полутораметровые бревна и ловко вращали их. При этом нехитром занятии задействованы практически все мышцы. Мальчишки забирались вверх по канату, переворачивались и, спускаясь вниз головой, показали, как можно стрелять из самой неудобной позы. Ребята преодолевали препятствия, показывали различные способы выживания. При помощи деревянной рогатины и длинного шеста соорудили блок и передвигали неподъемную бетонную плиту.

Николай рассказал, как в прошлом феврале ему позвонил ставропольский атаман и сказал, что приехала делегация американских спецназовцев, «очень крутых парней», они просят показать, как тренируют казаков: «А нам и показать нечего. Выручай!». Николай выручил: поставил рядом с двухметровым американцем десятилетнего парнишку, дал им обоим по топору и предложил соревнование — кто быстрее срубит дерево. Для этого был поставлен вертикально столб, и нужно было его подрубить «под корень». Американец, лихо размахивая топором, довольно скоро справился с задачей и, по-голливудски улыбаясь, уступил место мальчишке. А тот проделал это в три раза быстрее. Десантник продолжал улыбаться, но как-то кисло. Николай рассказал гостям о преимуществах топора: «Бензопилу в разведку не возьмешь. А топором можно сделать все». В подтверждение этих слов другой мальчишка за несколько минут изготовил топором ложку. Тут уж стали удивленно улыбаться все спецназовцы. А когда из дома выскочили в одних трусах семь отроков и прыгнули в замерзший пруд, улыбки у американцев мгновенно исчезли. Ребята плавали, разгребая льдины, и, смеясь, приглашали гостей присоединиться к ним. Спецназовцы прыгать в пруд не стали, а, поежившись в своих меховых куртках, пошли в дом пить чай. Для мальчишек же была натоплена баня, куда они и побежали.

Николай занялся воспитанием детей без государственной поддержки: «Когда перестройщики стали разваливать армию и кричать на всех углах, что патриотизм — это прибежище для негодяев, я решил показать, что это не так. Страна гибла. До верхов не докричаться. Остановить этого я не мог, но знал, что могу на своем месте (да и каждый может) делать нужные дела. Я видел, как спивается и гибнет от наркотиков молодежь. Куда-то исчезла работа, заняться нечем. Я собрал ребят и предложил им свою программу. Это и спорт, и приобретение различных специальностей и навыков. Они у нас и автомобиль могут водить, и с парашютом прыгать, и в огороде работают, и за скотиной ухаживают. Все делается с молитвой. Регулярно ходят в церковь. Священники проводят катехизаторские занятия. Для армии и для жизни готовятся люди, для которых старый армейский девиз: “Сам погибай, а товарища выручай” — не пустой звук. Это же христианская заповедь о любви к ближнему. Так что мы готовим не просто будущих солдат, а воинов Христовых».

Меня поразило то, что там, где проводится военная подготовка, совершенно отсутствует «милитаристский дух». Наоборот, все было легко, мирно, празднично и даже весело. Чувствовалось, что воспитатель любит своих воспитанников, и те отвечают ему взаимностью. А задор и лихость, с которыми молодые люди занимаются подготовкой к военной службе, у них в крови. Ведь их предки — казаки и воины, пришедшие в эти края вместе с Суворовым.

В центре «Витязь» даже животные дружат. Нас рассмешило то, как козел по кличке Бабло ни на шаг не отходил от своей подружки, свиньи Бубы, показывая, что готов защитить ее от любого, кого заподозрит в недобрых намерениях. Кстати сказать, кличку свою он получил за то, что съел выпавшую у кого-то из кармана сторублевую купюру.

Веселых эпизодов можно вспомнить немало…

В монастыре в честь иконы Богородицы «Всех Скорбящих Радость» не знали, как уговорить любителей шашлыков и дикой музыки не устраивать пикников рядом с монастырем. Тогда наместник провел к воротам динамик и стал включать записи чтения Псалтири — теперь и за версту не увидишь дыма над мангалами.

После встречи с местными художниками Сергей, у которого я жил все эти дни, предложил прогуляться с несколькими друзьями по городу. Ставрополь утопал в цветах: цвели вишни, каштаны, повсюду, даже у хрущевских пятиэтажек, — клумбы с тюльпанами, ирисами и нарциссами. Мы зашли в кафедральный собор, обошли вершину холма — ту самую, где находилась городская крепость. (Правда, от нее осталось лишь несколько фрагментов стены.) Прошли к смотровой площадке мимо огромного памятника солдату в буденовке и пирамиды из бетонных плит (так изобразили палатку Суворова). Посмотрели на открывшиеся дали с полями и зелеными рощами и пошли к низкому домику, в котором останавливался Пушкин.

В нашей компании находился правнучатый племянник Лермонтова — Владимир Соколов-Лермонтов. Он стал рассказывать о приезде Пушкина в Ставрополь, а в это время за калиткой из железных прутьев показалась женщина, как выяснилось, нынешняя хозяйка дома. Она с тревогой наблюдала за нами и прислушивалась к нашему разговору. Через несколько минут она позвала нас и стала слезно упрашивать помочь ей поскорее расстаться с «историческим местом»: «Для вас эта развалюха — памятник истории и культуры, а для меня — наказание. Жить невозможно: все рушится, сыплется, зимой не протопить. Всякие комиссии приезжают, обещают отремонтировать и сделать чуть ли не музей, а мне дать квартиру. Уезжают — и ни слуху, ни духу. Сделайте что-нибудь. Помогите русской женщине. У меня прадед — цыганский барон Чернышев. У него хор свой был. Прабабка — грузинская княжна. Были у меня в роду и чеченцы, и армяне. Кого только не было. Я — Тамара. Запомните мое имя. Помогите!».

Я, как мог, объяснил, что мы в чины не выводим и пенсий не даем. Единственное, что можем сделать, — пожелать ей доброго здравия и написать рассказ о ее бедственном положении. Да еще о том, как женщина, в жилах которой течет кровь многих кавказских народов, считает себя русской. Она, сама того не подозревая, преподала урок того, как разрешить национальную проблему. Ведь были времена, когда все народы Российской Империи считали себя русскими.

В тот же вечер я получил еще один урок: как разрешить проблему деления народа на богатых и бедных. В книжном магазине «Ковчег» собрались друзья — православные книголюбы, люди разного достатка, но одного духа. Они занимаются организацией просветительских мероприятий, помогают нуждающимся людям. Делают это без шума и похвальбы. А ведь они, как и Аркадий Дранец, могли бы употребить свои деньги на всякие увеселения и поездки в экзотические страны.

Еще через день мы навестили Александру Младенову. Трудно представить более трагичную судьбу. Она потеряла двух мужей, один за другим умерли три сына. Живет в доме в одну комнату с дочкой и внуком. А когда-то в нем жили еще и муж, и сыновья. Притом муж был управляющим трестом Главболгарстрой. Когда в округе стали воздвигать дворцы начальники меньшего, чем у мужа, ранга, Александра Васильевна спросила: «Почему у нас нет приличного жилища?». На что муж ответил: «Если бы я стал делать то, что они творят, то потерял бы тебя». Он знал, что говорил, — с взяточником она бы не смогла жить.

Поразительно то, что после таких утрат она нашла в себе силы продолжать жить и трудиться. А трудиться приходится немало: нужно прокормить внука и дочь, которой бывший муж не платит алиментов. Живут они своим хозяйством: большой огород и куры. Держали коров, но теперь нет ни сил, ни здоровья. А, между тем, она выращивает картошку для Иоанно-Марьинского монастыря. Регулярно отвозит монахиням плоды трудов своих. Те живут более чем скромно на территории психиатрической больницы, где с невероятными трудностями удалось отвоевать и отремонтировать несколько развалившихся зданий некогда процветавшего монастыря. Храм не отдают, и приходится служить в домовой церкви. Но бедное житие преизобильно покрывается душевным богатством. Матушки радушны и хлебосольны. Несмотря на собственную скудость, содержат приютских детей и немощных пожилых людей.

О радушии ставропольцев — особый сказ. Мой хозяин Сергей и его жена Лариса не только отменно кормили и предоставили мне второй этаж их дома, где я мог спокойно работать в немногие оставшиеся не занятыми встречами часы, но еще и организовали поездку в Архыз. Это в двухстах километрах от Ставрополя. Там на скале запечатлен лик Спасителя. Он очень похож на известный образ Спаса Синайского. История его создания мало объяснима. Говорят, будто от сильной молнии обрушилась часть скалы и на срезе обнаружили лик Христа. Ученые так и не пришли к единому мнению: нерукотворный он или написан красками. Если это дело рук художника, то непонятно, как он его писал на отвесной скале и для кого. Найден он случайно, и взобраться к нему раньше можно было лишь отчаянным скалолазам. Сейчас можно подняться к этому образу по металлической лестнице. Желающих помолиться здесь немало. Постоянно приезжают автобусы с паломниками и экскурсантами.

А напротив, за рекой Большой Зеленчук, находятся три храма десятого века. Рядом с одним из них мы увидели цветущее вишневое дерево. Издали оно казалось огромным белоснежным, без единого темного пятнышка букетом. Словно цветы из райского сада — символ Горнего мира — опустились на землю.

Один из храмов — действующий. Здесь состоялось крещение алан. На Северном Кавказе, особенно на Черноморском побережье, немало древних христианских храмов. Но нынешние политики и «исповедники политкорректности» не позволяют напоминать о том, что предки многих народов Северного Кавказа были крещены. И если искать корни и всерьез говорить о вере отцов, то нужно знать об этом. К сожалению, некоторые «искатели корней» умышленно не замечают свидетельств о христианском прошлом своих народов и с радостью «находят корни» в язычестве.

Трудно не замечать трагичности событий, происходящих в России и во всем мире. Но относиться к ним можно по-разному. Ставропольские витязи, использующие любые подручные предметы для тренировки мускул и навыков выживания, подсказали мне мысль о том, что нужно ко всем трудным обстоятельствам относиться как к тренажерам, на которых «укрепляются мышцы души», делая ее бесстрашной и неуязвимой для греха.

Еще перед отъездом из Петербурга в Ставрополь я навестил приятельницу. Она сказала, что стала прикупать крупу на случай войны. А в Ставрополе я познакомился с женщиной с двумя образованиями. Она поступила на четвертом десятке лет в медицинский колледж, чтобы, если начнется война, стать хорошей сестрой милосердия. Такой, как ее землячка, — георгиевский кавалер Римма Иванова.

2015 г.

От Бога не отдыхают

Третьего февраля 2017 года исполнилось десять лет со дня кончины протоиерея Василия Ермакова[42]. В этот день на его могиле с утра до вечера служили панихиды священники храма во имя преподобного Серафима Саровского, в котором батюшка был настоятелем до последнего вздоха, многие клирики Санкт-Петербургской епархии, священники из разных городов и весей. В день преставления отца Василия приезжают почтить его память сотни духовных чад со всех концов России. На Серафимовском кладбище народ долго не расходится. Потом все перебираются в дом культуры у Нарвской заставы, где ежегодно проводится вечер памяти любимого пастыря. В переполненном зале не только его духовные чада, но и те, кто не был на его службах, а узнал о нем из документальных фильмов и книг.

При жизни батюшки в Серафимовском храме можно было увидеть такую картину: у Казанской иконы Божией Матери молится народная артистка Нина Усатова. В тесной кухоньке, примыкающей к алтарю, батюшка беседует с народным артистом России Сергеем Маковецким. У крыльца поджидает отца Василия группа офицеров Военно-морского флота во главе с адмиралом. Поодаль, в толпе гражданского люда, — армейские офицеры. На тропинке, ведущей от храма к церковному дому, и стар и млад стоят плотными рядами, так что невозможно пройти.

Отец Василий приезжал в храм очень рано (только в последние годы — незадолго до начала службы) и принимал народ, пока хватало сил. Кто только не приходил к нему! Его чадами были капитан первого ранга Владимир Багрянцев и офицеры печально известной подводной лодки «Курск», видные ученые, пожилые прихожанки, окормлявшиеся у него более полувека, молоденькие студентки, кадеты, нахимовцы, православные из Америки, Израиля, многих европейских стран. Мои друзья, чинившие крышу храма, видели, как ранним утром весной 2003 года шел на беседу к батюшке тогдашний петербургский губернатор Владимир Яковлев.

В праздничные дни в церкви собиралось такое количество молящихся, что некоторые люди, впервые попавшие на службу в Серафимовский храм, приходили в изумление. Один профессиональный архитектор из Голландии утверждал, что столько людей не могут вместиться в таком маленьком помещении. После службы он долго считал выходивших из храма богомольцев. Дойдя до пятисот, утомился и прекратил: «Этот храм и для сотни мал». После этой считалки он не удивился, что оба его сына приняли Православие. Младший, Эрик, был крещен с именем Георгий и вскоре принял священный сан. Из него получился многочадный и вполне русский батюшка. Служит он в России. (С трудом убежал из родной Голландии, когда деятели ювенальной юстиции хотели отобрать у него детей.)

Есть много свидетельств о чудесной помощи отца Василия не только при жизни, но и после его перехода в вечность. Я не стану рассказывать об этих чудесах. Об учителе судят по его ученикам. Многие из тех, кого отец Василий привел к Богу, стали священниками и продолжили пастырский подвиг своего духовника.

Об одном из таких чад, протоиерее Сергии Филимонове, хочется рассказать особо. Он не только священник, но еще и доктор медицинских наук, профессор Первого медицинского института, практикующий врач. Путь его к священству был очень непростым. Он написал о нем в книге «Воспоминания и размышления». Свой жизненный путь автор рассматривает в свете постижения Божьего Промысла о себе самом и о людях, с которыми пришлось пройти многие испытания. Несколько глав посвящены размышлениям о священстве.

Путь к Богу будущего отца Сергия начался во время его учебы в Военно-медицинской академии. Молодой курсант часто задумывался о смысле жизни. Обрел он его в православном христианстве. Идеал бескорыстного служения был близок ему с раннего детства, пример такого служения он видел в жизни собственных родителей. Его колыбелью стала карета «скорой помощи», в которой работала его мать. Ребенка не с кем было оставить, и она возила его с собой на вызовы. Отец — военный врач, многие годы прослуживший в горячих точках — в Афганистане и Африке. Вопрос о выборе профессии определился уже в детстве, а позже решимость продолжить дело родителей обрела твердую христианскую основу.

С первых дней врачебной практики отец Сергий следовал незыблемым принципам, в основу которых легла заповедь о любви к ближнему. Он откровенно признается в том, что без соблюдения этой заповеди невозможно стать настоящим врачом. Но соблюсти ее трудно. Помимо профессиональных проблем врачу нередко приходится сталкиваться с грубостью, неблагодарностью, недоверием, а иногда и откровенной ненавистью. Порою приходится напрячь все душевные силы, чтобы разглядеть в ненавидящем тебя человеке образ Божий и возлюбить его. Молодой военный врач Сергей Филимонов служил на флоте, а когда горе-реформаторы принялись разваливать армию, стал гражданским врачом. Он не мог и представить себе, какие жестокие бои ему придется выдержать.

Военным врачом он был в мирное время, а как только «вступил на капитанский мостик корабля спасения», христоненавистники объявили ему настоящую войну. Бесовские «торпедные атаки» продолжались много лет, пока он служил литургии в больницах, а особенно, когда приступил к строительству храма в честь Державной иконы Божией Матери. Теперь, когда домовые церкви есть почти в каждой больнице, трудно представить, с чем пришлось столкнуться первопроходцам. После векового официального безбожия больничное начальство искренне не понимало, для чего нужна церковь. Но даже когда отцу Сергию удавалось уговорить начальство выделить помещение и наладить в нем регулярное богослужение, возникали проблемы. В одной из больниц ему предоставили проходную комнату над моргом. Сверху были палаты с больными, снизу — ушедшие в мир иной. Иногда во время службы через домовую церковь проезжала каталка с трупом. А в другой больнице в конце литургии при выносе Святой Чаши и окроплении святой водой в коридоре стали дико кричать и метаться пациенты. Врачи не знали, как их успокоить. То, что это беснование, они, в силу атеистического воспитания, не могли понять. Отца Сергия обвинили в том, что своими «религиозными действиями» он нарушает спокойствие больных. Церковь была закрыта.

Священником он решил стать после прочтения книги об архиепископе Крымском Луке (Войно-Ясенецком). Но решил далеко не сразу. Подвиг этого святого врача произвел на него неизгладимое впечатление. Он понял, что быть только врачом для него уже недостаточно. Хотя и работал он в нескольких клиниках, что называется, на износ. Книгу об архиепископе Луке дал ему духовник, отец Василий Лесняк. Он же предельно деликатно стал помогать Сергею взрастить в собственном сердце сокровенное желание послужить Богу в качестве священника. Во всем, что стало происходить в его жизни с момента воцерковления, просматривалась очевидная помощь Божия. Прежде всего, в том, как Господь бережно передавал его с рук на руки духовникам.

После кончины отца Василия Лесняка его духовником стал архимандрит Псково-Печерского монастыря Пантелеймон (Борисенко). Но и он вскоре скончался. По совету старца архимандрита Иоанна (Крестьянкина) священник Сергий обратился к отцу Василию Ермакову с просьбой взять его в духовные чада. Тот после краткой беседы ответил в свойственной ему манере: «Берем».

С той поры иерей Сергий не расставался со своим духовным отцом вплоть до последней в жизни отца Василия литургии в Казанском соборе. Отец Василий, совершенно обессиленный, в полуобморочном состоянии, сидя, выслушивал молитвы. Отец Сергий видел, что это предынсультное состояние и что батюшка может умереть в любую минуту. Но отец Василий, превозмогая боль, неожиданно поднялся, подошел к престолу и вместе со всеми священниками причастился. Это было лишь врачу понятное чудо: не Кто иной, как Господь, дал силы Своему верному служителю. Для отца Сергия это стало уроком того, как трепетно нужно относиться к причастию, и уверением в том, что для любящих Бога нет большей радости, чем приобщение Святых Таин и что ради этого Самим Богом «нарушается естества чин».

Отец Сергий обращался к своему духовнику за советом по всем вопросам. А проблем, с которыми пришлось столкнуться, было немало. И всякий раз он получал верные советы и благословения на задуманные дела. Он и сам не мог понять, как ему удавалось при огромной врачебной нагрузке служить в храме, учиться и закончить семинарию, а затем и Духовную академию, одновременно с научной и педагогической деятельностью строить храм, защитить сначала кандидатскую, а потом и докторскую диссертации. Помимо этого отец Сергий проделал огромную работу по организации в Петербурге Общества православных врачей. Это было одно из первых в России подобных объединений. Без помощи Божией и молитв духовника было бы невозможно совершить и десятой доли того, что сделано.

Особая проблема для отца Сергия — участие врача в деле спасения человека. Как познать меру дозволенного медицинского вмешательства? Он понимал, что для некоторых больных исцеление телесное может оказаться далеко не полезным, что болезнь для них — это горькое лекарство, которое Господь дает для исцеления и спасения души. Но как применить это понимание во врачебной деятельности, когда нужно строго выполнять то, что предписано правилами? Как убедить неверующего человека в том, что ему нужно не столько больничное лечение, сколько изменение жизни — покаяние и соблюдение заповедей Христовых? Разумеется, это непросто. Но отцу Сергию во многих случаях удается. И молодые врачи, которым он передает свои знания, явственно видят, как на деле реализуется то, чему учит их профессор, Сергей Владимирович Филимонов. Они прекрасно понимают, что имеют дело с духовным лицом, строго следующим высоким принципам. Их профессор обходителен и ласков и с больными и с коллегами. Примечательно, что на кафедре он работает с доцентом Владимиром Николаевичем Филимоновым — своим родным отцом.

Многие пациенты отмечают, что атмосфера в клинике не похожа на ту, с которой, к сожалению, приходится сталкиваться во многих лечебных заведениях. Но далеко не все понимают, в чем причина. Отец Сергий утверждает, что присутствие христиан в рабочих коллективах имеет огромное значение. Благодать Божия, почивающая на них, удерживает сообщества от разложения. И не надо отчаиваться, что таких сообществ немного. Чем меньше в мире христиан, тем изобильнее изливается благодать на оставшихся. Ведь заповедано «малому стаду» не бояться[43], поскольку христиане и в меньшинстве удерживают умножившееся зло.

Своим прихожанам отец Сергий постоянно говорит о том, что самая большая беда — теплохладность, потому что теплохладным диавол не даст сделать добра. Добро могут делать только пламенные. Поспешности суеты и зла нужно противопоставить быстроту и пылкость осуществления добра. Быстрое раскаяние в грехах, быстрое прощение согрешивших против нас, быстрый отклик на всякую просьбу, быстрое подаяние ближним всего, что может вывести их из беды. Быстро замечать и вещественные и духовные нужды, быстро проявлять решимость противостать любому проявлению зла. Горячность веры, любви и надежды — это навык мгновенно возносить сердце и все естество свое к Богу, предаваясь в Его святую волю, благодарить и славословить Его за все и во всякое время.

Об одной из главных наших бед отец Сергий говорит: «Многие видят в Церкви требы, но не видят Бога. Хотят исцелиться от болезней, пьянства и наркомании, а Бога не ищут и о вечной жизни не думают. Живут лишь земным, временным и не думают о смысле и цели жизни. Вечная жизнь — продолжение земной. Человек не уходит пустым. Что накопил, что приумножил, как распорядился данным Богом талантом, то и унес в вечность, чтобы продолжить раскрывать накопленное в земной жизни. Мы не выбираем себе талантов. Бог Сам вложил их в нас для исполнения Своего плана. История — это канва бытия Божия во времени. Человек обязан искать свое призвание в жизни и реализовывать способности во славу Божию и для пользы людей».

Когда я слушаю проповеди отца Сергия, читаю его размышления о сути веры и думаю о его трудах, невольно вспоминаю нашего общего духовного отца, протоиерея Василия Ермакова, видевшего смысл жизни в достижении святости. Его замечательный афоризм: «От Бога не отдыхают» — стал девизом жизни отца Сергия Филимонова.

2016 г.

Татьянин день

Была у нас замечательная компания. В студенческие годы встречались часто, но чем дальше отодвигалась дата окончания университета, тем реже мы собирались. Татьянин день отмечали всегда. Кто такая Татьяна и почему студенческий праздник пришелся на день ее памяти, никто толком не знал. У нас было пять Татьян, собирались всегда у одной.

Посиделки были поначалу веселые, шумные, с возлияниями (иногда изрядными). А беседы… Ну о чем мы говорили во время застолий? Шутки, анекдоты да сплетни об общих знакомых — тех, кого не было за столом. И, конечно, комментарии по поводу очередных «подвигов» властей. С годами веселье стало как-то угасать, народ становился все угрюмее, а шутки все злее. Но кулинарные достоинства хозяек, принимавших друзей, продолжали оставаться выше всяких похвал, так что расходились все сытые и с надеждой так же попировать через год.

И вдруг ежегодные празднования прекратились. Самая радушная хозяйка, у кого собирались чаще, чем у прочих именинниц, имела неосторожность приветствовать возвращение Крыма России. Этого оказалось достаточно, чтобы многолетняя дружба в одночасье была забыта. Некогда добродушные образованные люди оказались приверженцами невероятно радикальных взглядов. Мои рассуждения о том, что мы можем повторить подвиги столетней давности интеллигентов, накликавших революцию, были восприняты как жалкие бредни недоумка, отказавшегося от светлых идей безбрежного либерализма. Отношения прекратились.

Признаюсь, терять друзей больно. Особенно тогда, когда они отправляют тебя в лагерь своего политического противника. Прошло два года без традиционной встречи в Татьянин день, но недавно я был неожиданно утешен самым невероятным образом. Мой друг, отец Михаил Преображенский, пригласил меня поучаствовать в освящении квартиры его прихожанки Татьяны Равтопуло. Историю влюбленности ее деда, офицера Эриванского полка, в Великую княжну Татьяну Николаевну я знал от одного из организаторов дворянского собрания, Зураба Чавчавадзе. Борис Равтопуло в пятидесятые годы прошлого века нашел семью Чавчавадзе в далекой казахстанской ссылке и был у них частым гостем. Его история такова.

В начале празднования в Эриванском полку трехсотлетия Дома Романовых Борис Равтопуло пригласил Великую княжну Татьяну на танец, а в конце бала дерзнул пригласить ее еще и во второй раз. Это было не принято, поскольку офицеров в полку много и не все удостоились чести танцевать с ней. Но Борис не мог удержаться. Он влюбился в царскую дочь и в душе поклялся быть ее верным рыцарем и до конца своих дней больше ни с кем не танцевать. Он долго не верил в гибель Царской семьи, а потом много лет не мог забыть о своей клятве и не решался заводить семью. С Татьяной Николаевной он встречался и после бала.

Об этом я узнал во время трапезы после освящения квартиры его внучки. В квартире явно чувствовалось дыхание благодати. На иконной полке рядом с образами стояла фотография Великой княжны Татьяны. И все невольно почувствовали присутствие в доме этой святой именинницы. О подробностях ее служения во время Великой войны рассказал один из гостей, Юрий Шмелев — царскосельский краевед и автор книги о больнице, в которой императрица Александра Федоровна устроила первый лазарет. В нем она прослужила в качестве сестры милосердия и операционной сестры два с половиной года. Вместе с ней трудились и Великие княжны Ольга и Татьяна. Мария и Анастасия были слишком малы и приходили в лазарет, расположенный в Федоровском городке, поддержать раненых офицеров. Лазаретов, открытых их Августейшей матерью было восемьдесят семь. Трудно поверить в эту цифру, но она верна. Поразительно то, что офицерский лазарет стараниями императрицы был открыт уже через две недели после начала войны, и Великие княжны вместе с их Августейшей матерью сразу же приступили к обслуживанию раненых.

Борис Равтопуло приезжал в Царское Село к своему отчиму — флигель-адъютанту Его Императорского Величества полковнику Льву Силаеву и всякий раз приходил в лазарет, где трудились великие княжны. Там в двух палатах лежали офицеры Эриванского полка. Сохранилось несколько фотографий Бориса с Татьяной Николаевной. Он помогал ей перематывать бинты, изготавливать перевязочные пакеты, приносил лекарства. Об их встречах есть немало записей и в дневнике Великой княжны Татьяны. Она оказалась самой талантливой, ответственной и бесстрашной из сестер.

Прежде чем приступить к работе в лазарете, главный врач, княжна Вера Гедройц, первая в мире женщина-хирург, долго испытывала молодых великих княжон. Ведь даже далеко не все мужчины могут видеть открытые раны и присутствовать при ампутации рук и ног. Царские дочери до войны жили обособленно и совершенно не знали жизни. И вдруг такие испытания! Татьяна выдержала их, и стала прекрасной сестрой. Она вместе с матерью и тридцатью девушками параллельно с работой училась на курсах сестер милосердия. Занятия проходили каждый день в лазарете, во дворце и на даче Анны Вырубовой. А потом два с половиной года Татьяна безропотно несла тяжелейший крест ухода за ранеными.

Юрий Григорьевич рассказал много интересного о «демократичности» Государыни императрицы. Она терпеливо сносила заявления княжны Гедройц о своих политических взглядах: «Я левее Государственной Думы». А когда врач Доломанов подал в отставку из-за вступления в левую партию, Государыня не приняла ее. Тогда он признался, что у него жена еврейка. Александра Федоровна сказала: «Ну и что! Пусть приходит в лазарет и работает. Ваша работа меня устраивает».

Я знал о том, что Государыня Александра Федоровна вместе с дочерьми были хорошими сестрами милосердия, но не знал деталей. Оказаться в день памяти святой мученицы Татианы в доме Татьяны, названной дедом в честь Великой княжны, с которой он дружил и был влюблен, — это большой подарок.

Как эта трапеза не походила на наши многолетние «татьяниноденские» застолья! Вместо сплетен и соревнований острословов — радостная беседа в духе братской любви. Именно радостная. И отец Михаил с такой любовью, просто и мудро отвечал на вопросы гостей, что всем стало легко. А поначалу вопросы задавали робко, извиняясь за свое невежество. Почти все гости впервые присутствовали на освящении квартиры. Только двое подпевали батюшке. Казалось, что и креститься стеснялись. И вдруг словно благодатное облако покрыло всех. Никакого следа первоначальной скованности. А потом супруги Шмелевы запели. Да так красиво! И песни — не чета нынешним: мелодичные, нежные. Мне стало стыдно. Я этих песен не знал. Да в нашей компании никто и не пел. Напевность народная, традиционная, но в стилистике текстов чувствовалось, что сложены они не в позапрошлом веке. И вдруг Юрий Григорьевич запел песню из фильма «Весна на Заречной улице» про заводскую проходную, что вывела в люди. Оказалось, что для него это не метафора. Он тридцать пять лет проходил через проходную Ижорского завода, где служил инженером-конструктором, и абсолютно уверен в том, что именно эта проходная вывела его в люди. Вот ведь какая история! Патриот родного завода воспел подвиг Государыни императрицы и великих княжон. Он нежно любит внучку царского гвардейского офицера, а она считает его родным человеком. Сама Татьяна Равтопуло — советский майор медицинской службы. Пятнадцать лет провела в войсках на Крайнем Севере, а сейчас лечит гражданскую братию. Сидят они за столом вместе с православным священником — и так всем хорошо…

А в это время мои бывшие друзья — те, с которыми я прежде праздновал Татьянин день, разгуливают по городу с плакатами: «Не отдадим РПЦ Исаакиевский собор!». Бедные…

2017 г.

Ад достоин всяческого посмеяния

Недавно мне пришлось принять участие в небольшой конференции, посвященной вопросам воспитания. Докладчики были и светские ученые, и священнослужители. Говорили правильные и глубокие вещи, но ушел я в сильном смущении. Знаю по опыту, что и методики новые не очень работают, да и желающих их применять немного. Но в некоторых православных гимназиях все же получается.

Есть немало замечательных педагогов, которые не только дают прекрасные знания, но еще и прививают христианские ценности своим воспитанникам. Верующие родители еще имеют возможности найти заведение, в котором детям дадут приличное образование и понимание того, как устроен мир и как в нем жить, чтобы обрести спасение. Но что произойдет с детьми, когда они выйдут во взрослую жизнь, где все построено на отрицании христианских заповедей?

А что делать с основным корпусом российских школ, где школьники зачастую остаются безграмотными до выпускного класса, да еще и получают массу сомнительных сведений о жизни и безнравственные установки, калечащие души? Чиновники из Министерства образования по-прежнему продолжают отстаивать необходимость сохранения ЕГЭ — этой нелепой угадайки, при которой ученики напрочь теряют способность логически мыслить и грамотно излагать то, что и мыслями с трудом можно назвать. По-прежнему в разных районах России проталкивают пилотные программы, развращающие юношей, отроков и даже детей.

Мы как-то несерьезно относимся к тому, что произошло с нами и нашими детьми за последнюю четверть века. Называем миллионы молодых людей «потерянным» поколением и продолжаем жить так, будто не это самое поколение идет нам на смену. В этом «потерянном» поколении людей, сохранивших чистоту и желающих посвятить свои жизни бескорыстному и многотрудному служению Родине, невероятно мало. А большинство «потерявшихся» когда-нибудь демократическим путем займет властные структуры и продолжит плодить себе подобных и вести страну к катастрофе.

Сейчас даже формулировать суть беды позволяют только на православных конференциях. Попытки обсуждения на общероссийском уровне в корне пресекаются криками: «Не смейте! Это неполиткорректно!». И мы уступаем развратителям и людям, мечтающим превратить русский народ в послушных вассалов тех, кто ненавидит Христа или стыдится своего европейского христианского прошлого. (Уступаем мы, разумеется, из политкорректных соображений.)

Так что же делать во взрослой жизни молодым людям, воспитанным в христианских добродетелях, при нашем телевидении, кино и театре? Как уберечь их от шквала пошлой болтовни, бесконечных сериалов о жизни бандитов, «ментов» и распутных женщин, сцен насилия и низкопробного юмора? Ведь молодые люди склонны подражать киногероям. «Делая жизнь» с тех, кто ежедневно входит в их жизнь через телеэкраны, они рано или поздно пополняют ряды преступников и людей не способных отличить дурное от хорошего.

До недавнего времени передовые люди в России — писатели, ученые, общественные деятели — разрабатывали идеи, способствовавшие просвещению народа, облегчению его жизни и повышению нравственных устоев. Тем же были озабочены и русские государи. Императрица Екатерина Великая считала, что театр — это школа народной нравственности. Простой люд, правда, в эрмитажный театр не очень-то пускали, но идеи поставленных в нем пьес быстро становились достоянием общественности и проникали в народ. Телевизоров не было, а передовые идеи распространялись и усваивались невероятно быстро. Так что же произошло с современными деятелями культуры? Почему они сознательно убивают традиции и нравственные идеалы, воспитывая невежественных потребителей заморских товаров и разрекламированных низкопробных псевдохудожественных поделок? Когда же найдется «мальчик», который крикнет: «Король-то голый!»?

Остается загадкой, почему современный человек, привыкший отрицать все и вся, принял так называемое «современное» искусство. Его и современным-то назвать язык не поворачивается. Более века продолжается поиск «новых» театральных форм. Но происходит бесконечный повтор найденных в первые десятилетия XX века «приемчиков»: нагромождение нелепых конструкций, не имеющих отношения к содержанию пьесы (или полное отсутствие декораций), суета и беготня по сцене и по залу с воплями и нечленораздельным прокрикиванием текстов. То герои начинают раскатывать по сцене на велосипедах или мотоциклах, то исполнять перебежки с курбетами и лазанием по стенам… Примеров таких «находок» — тьма. Вся эта клоунада совершенно не мотивированна. Но ценители (сиречь оценщики-профессионалы) приходят в восторг от найденных «новых способов раскрытия смыслов». При этом никто даже не пытается дать логическое объяснение происходящему на сцене.

СМИ по-прежнему интересуют только кошмарные истории и протестные акции. Они превратились в хроникеров апокалипсиса: войны и военных слухов, землетрясения и голод по местам[44]. В наши жилища по нескольку раз на дню врываются через экран маньяки и злодеи всякого рода. Ничего созидательного и утешительного. А ведь в жизни так много героического и поучительного. Что мешает теледеятелям, не скрывая негативного, давать примеры позитивные? Народ устал от бесконечных передач о плохом. Душа тоскует по идеалу, по светлому и высокому. Километровые очереди на выставку художника Серова свидетельствуют об этом. Мои друзья, преподаватели университета, рассказывают, с каким вниманием и радостью слушают студенты лекции по истории России, Православия, церковного искусства. Если педагоги говорят аргументированно и интересно, то в сердцах молодых людей возникает отклик, и они воспринимают материал с большим интересом.

Совершенно очевидно, что молодежи не хватает позитива. Ей онтологически свойственны поиски идеалов. Как говорили в недавнем прошлом словами Маяковского, они ищут «делать жизнь с кого»[45]. Кто герой нашего времени? Проведя вечер у телевизора, придешь к выводу, что это бандиты и распутницы… Конечно, у человека есть замечательный «орган» — совесть и внутреннее сердечное понимание того, что хорошо, и что — плохо. Но если изо дня в день получать огромную дозу нравственной грязи, то очень сложно не запачкаться. У молодых людей желание самоутверждения в крови. А поскольку у них еще и стадное чувство развито очень сильно, то даже одного усвоившего безнравственные принципы достаточно, чтобы заразить многих.

Душа по природе христианка. Она жаждет чистоты и правды и хочет питаться не гнилью, а здоровой пищей. И если мы ищем в магазинах натуральные продукты для пищи телесной, то почему же мы позволяем питать наши души падалью?

Педагоги просто обязаны уметь указать правильные векторы и духовные ориентиры. И если горе-реформаторы отказались от идеологии и даже закрепили этот отказ в конституции, то нам нужно сделать так, чтобы народ знал о духовных идеалах Руси. Жизнь без идеалов невозможна. Она превращается в бессмысленное существование с единственной целью — потреблять и брать от жизни все! Многие назовут мои рассуждения благоглупостью, невозможной к исполнению. Конечно, трудно любить ближнего, когда он отнимает у тебя то, что тебе самому нужно. Да и где взять любовь, когда в сердце пустота и гуляет ледяной сквозняк?

Христиане знают, что Источником любви является Христос. И если ребенок с раннего детства не припадает к этому Источнику, то в отрочестве и юности это сделать гораздо сложнее. Теперь отцам привить детям что-нибудь благородное и отвратить их от пагубных страстей и привычек невероятно сложно. Мы видим, как силен дух противоречия, особенно у юных. И не вчера возникла проблема отцов и детей. Сейчас же она усугубилась многократно. Ситуация доходит до абсурда.

Все прекрасно знают о вреде табакокурения, а число курящих, несмотря на антиникотиновую пропаганду, только растет. И в основном за счет юных. В Сочи по всему городу были развешены плакаты и растяжки с надписью: «Сочи — город некурящих». Так теперь чуть ли не под каждой пальмой стоят молодые люди с сигаретами. И почти все — девушки. В Петербурге я постоянно подсчитываю соотношение курящих на ходу мужчин и женщин. На неполный километр от моего дома до Владимирской площади соотношение в среднем десять к одному в пользу барышень. Никто им не говорит о вреде курения и о том, что выпускающая на ходу струю дыма девушка выглядит вульгарно. Но я убедился в том, что можно добиться определенного успеха, если вместо нотации девушки (с юношами я проделывать это не пробовал) услышат призыв покончить с курением в виде шутки. Я придумал такую: «Не кури, красавица, а то нос отвалится!». Две трети смеются и говорят, что бросают. Одна треть проходит мимо, обдав меня презрительным взглядом. Со смеющимися и склонными слушать, продолжаю в зависимости от ситуации. О последствиях в виде онкологических заболеваний, ранних инсультов и инфарктов говорить почти бесполезно. О хворях будущих детей — тоже малоэффективно. Как сказал поэт: «В неродившихся потомках нет мне братьев и врагов»[46]. А вот что-нибудь парадоксальное может сработать. Например: «Каждая пачка сигарет — это несколько пуль в сердце русского солдата, потому что вся табачная промышленность принадлежит американцам».

Однажды я подошел к группе студенток, извинился и сказал: «Барышни, я провожу кастинг (это слово теперь все молодые знают). Мне нужна девушка на роль младшей дочери Змея-Горыныча. Только нужно выпускать изо рта не только дым, но еще и огонь. Есть желающие попробовать?». Пожелали почти все. А дальше произошла такая беседа:

— Это будет спецэффект?

— Нет. Набираете в рот керосин, дуете, а мы подожжем.

— Так ведь можно обжечься.

— Можно. Но тогда компенсация.

— А сколько?

— Сто рублей.

— Мало. А почему только сто, а не тысяча?

— А за тысячу будете?

Несколько девушек закричали: «Будем!», остальные пожимали плечами и бормотали что-то нечленораздельное.

— Вот видите, как вредно курить. Это, барышни, от никотина люди глупеют настолько, что не могут отличить розыгрыш от правды. Так что бросайте курить!

Реакция была разной. Кто-то засмеялся, кто-то обиженно ворчал. Несколько девушек закричали:

— Мы давно решили бросить!

— Ну, Бог вам в помощь!

Моя однокурсница, профессор университета, тоже уверена, что вразумить молодых людей можно не призывами и нотациями, а высмеиванием порока. Недавно, выходя из подъезда, она столкнулась с компанией молодых людей. Единственный в этой компании юноша что-то рассказывал, громко матерясь, а девушки с интересом слушали, никак не реагируя на его брань. Моя приятельница остановилась и с грустью произнесла: «Ну, разве можно так громко портить воздух?!». Реакция была неожиданной. Девушки тут же назвали «своим именем» того, кто портит воздух. Молодой человек потерял дар речи. Он покраснел и был настолько обескуражен, что не смог найти подходящих слов, чтобы как-то «отбить» обидные слова. Он-то чувствовал себя героем, а тут такой обидный приговор. Смех и девичьи голоса были слышны долго. А начни мадам профессор стыдить наглеца, так и он бы стал грубить, да и подруги его могли к нему присоединиться.

Так что методики методиками, но педагогам все же нужно научиться методам борьбы с духом противоречия. Я предлагаю тем, кто овладел ими, поделиться опытом. Можно открыть специальную рубрику в газете. Или объявить широкую дискуссию о том, как выработать у молодежи защитную реакцию на все пагубное и отвратительное и как помочь молодым людям найти светлые идеалы и направить их творческие силы в созидательное русло.

2016 г.

Примечания

1

Двужирный (двужильный) дом — деревянный дом с двумя жилыми этажами, обогреваемыми печами. Здесь и далее примеч. ред.

2

Грумант — поморское название архипелага Шпицберген.

3

Шелоник — юго-западный ветер, дующий из устья реки Шелонь на Ильменском озере.

4

Ср.: Флп. 3, 13.

5

От «Отто Юльевич Шмидт на льдине».

6

От «владимир ленин».

7

От «революция, энгельс, маркс».

8

Ср.: Пс. 13, 5.

9

Ср.: Ин. 1, 1.

10

См.: Лк. 23, 39–43.

11

Ср.: Мк. 9, 24.

12

См.: Мф. 20, 1-16.

13

Схиархимандрит Симеон (Нестеренко; 1920–2010) — подвижник, опытный и строгий духовник, прозорливец. После закрытия Глинской пустыни поселился в абхазском городе Гудаута. Вокруг него сложилась община из духовных чад. В разгар войны в Абхазии он был вынужден переехать из Гудауты в поселок Верхний Юрт под Сочи, где проживал до своей кончины.

14

Ср.: Пс. 145, 3.

15

Ср.: Мф. 24, 15–16.

16

См.: Мл. 13, 32.

17

Маленков Г.М. — советский государственный и партийный деятель, негласный преемник И.В. Сталина.

18

Косыгин А.Н. — советский государственный и партийный деятель, Председатель Совета министров СССР с 1964 по 1980 гг.

19

Торгсин (Всесоюзное отделение по торговле с иностранцами) — советская организация, занимавшаяся обслуживанием гостей из-за рубежа и советских граждан, имеющих валютные ценности; действовала с 1930 по 1936 гг.

20

Евдокимов Н.И. — русский генерал, выдающийся военачальник времен покорения Кавказа.

21

Агапа — общая трапеза христиан первых веков, называемая «вечерей любви». Агапы устраивались христианами в воспоминание Тайной Вечери, на которой Спаситель установил Таинство Евхаристии.

22

Ср.: Еф. 5, 15.

23

См.: Ин. 10, 11–16.

24

Из депеши A.M. Горчакова, разосланной в 1856 году в российские посольства за границей. В ней были изложены основные принципы внешней политики Российской империи после поражения России в Крымской войне 1853–1856 гг.

25

Лермонтов М.Ю. «Выхожу один я на дорогу…» // Сочинения. T. 1. М., 1988. С. 222–223.

26

Там же.

27

Строчное пение — традиция русского многоголосного церковного пения, развившаяся на основе знаменного распева в XVI в.

28

Демественное пение — певческая традиция, возникшая в последней четверти XV в. одновременно с новой редакцией знаменного распева и с путевым распевом.

29

Хорос — наиболее древняя форма паникадила, основного храмового светильника.

30

Партес — многоголосное хоровое пение, сменившее в XVI в. одноголосное (знаменное) пение.

31

См.: Пс. 2, 1.

32

Ср.: Пс. 136, 4.

33

Ломоносов М.В. Суд Российских письмен, перед разумом и обычаем от грамматики представленных // Полное собрание сочинений. T. 7. M.; Л., 1952. С. 382.

34

Ломоносов М.В. Ода на день восшествия на всероссийский престол ее величества государыни императрицы Елисаветы Петровны 1747 года. Там же. T. 8. М.; Л., 1959. С. 206.

35

Понт Эвксинский — одно из древних греческих названий Черного моря.

36

См.: Мф.: 11, 30.

37

См.: Деян. 19, 23–40.

38

Ср.: Петр витийствует и Платон умолче; учит Павел, Пифагор постыдеся; прочий апостольский богословяй собор, еллинское мертвое вещание погребает. // Постная Триодь, седмица, четверток утро, трипеснец господина Феодора, гл. 6, п. 9.

39

Пс. 145, 3.

40

Ср.: Откр. 22, 20.

41

Игнатий Брянчанинов, свт. Отечник // Полное собрание творений святителя Игнатия Брянчанинова. T. VI. M., 2004. С. 494.

42

Протоиерей Василий Ермаков (1927–2007) — один из самых известных и авторитетных петербургских священников последних десятилетий.

43

См.: Лк. 12, 32.

44

См.: Мк. 13, 3-13.

45

Маяковский В. Хорошо! // Полное собрание сочинений. T. 8. M., 1958. С. 319.

46

Черный С. Потомки // Стихотворения. Л., 1960. С. 657.

Content

У Бога и полынь сладка: Рассказы и очерки — Александр Богатырёв

Предисловие

Рассказы

Фёдоровы деньги

Бедный Славик

Панечка

Крестники

Не ходи в астрал, красна-девица

Берегите ауру

«Внучка Мичурина»

Чудачка

Достояние Твое

Пасхальный подарок

Утешение

Прежде подумай, потом проси

Сказано: не клянись

Назовут тебя Ангелиной

Есть о чём плакать

Быть ли нам, братие, вкупе?

«Мститель»

Тайная литургия на Соловках

У Бога и полынь сладка

Очерки

О чём в бане говорят

Время буйного цветения пшеницы и плевел

Размышления о некоторых фильмах фестиваля «Радонеж» на фоне апокалипсиса

Уроки Крестограда

От Бога не отдыхают

Татьянин день

Ад достоин всяческого посмеяния

Примечания